В Самайн
Aen Elle
«…Я приду однажды и навсегда согрею, и плющом зелёным лягу тебе под ноги.
Ядовитым, правда…»
© Дарёна Хэйл
Хэйо-хэйо!
Седлайте коней, выпускайте псов!
Этой ночью оставьте надежду на сладкий сон
все,
закрывшие ставни,
дрожащие взаперти.
В путь, за визгом свирелей —
считаю до девяти!
Облака под копытами мнутся с морозным хрустом.
Вечер сизые сумерки с крепким настоем грусти
на поля проливает, и дождь выстывает в снег.
Кинова́рные косы под па́ру плащам карминным.
Ожерелья — рубины меж спелых плодов рябины —
лунный свет растворяют в прожорливой глубине.
Ты стоишь у моста — непричёсана и боса́ —
не боясь неприветливый взгляд в небеса бросать.
Зареберье то млеет, то бьётся щеглом в горсти.
— Дочь людская, спасайся, к воротам стремглав лети,
закрывай, да тяжёлый засов опускай скорее.
Не по силам тебе, малахольная, злое бремя —
там, под крышей молись, на порог рассыпая соль.
Мне ж не сложно окольным путём проскакать с Охотой —
без труда неблагие добычу себе находят,
год покоя меняя на пару шальных часов.
— Запах тлена и роз, будто шлейф, за твоей спиной.
Проникая под кожу невыбродившим вином,
обрекаешь забыть и вину, и печаль утрат.
А на прошлый Самайн не вернулись отец и брат…
Мне б не выдать и взором огонь, что бежит по венам —
в нём расплавлюсь свечой, леденея одновременно.
Пальцы стиснут запястье, с браслета впитают яд.
Неудобно в седле — на дороге полночной двое,
но погибель, возлюбленный враг, не делю с тобою.
Кто-то должен Охоту вести —
отчего́ не я?
Dhu Seidhe
«О, в этом мире только я брожу по дорогам, где в пыли валяются мертвые жаворонки. Вот что ты сделала со мной»
© Леонид Енгибаров
В лабиринте замшелые стены и тишина.
Ты у входа. Стоишь — перетянутая струна:
только тронь, и порвётся со звуком не громче стона.
Шаг. Ещё. Пульс за сотню от треска под каблуком.
Ощущение странное — будто маршрут знаком.
Пламя факелов чадных в зрачковых тоннелях тонет.
И внезапно на грани, где мрак переходит в свет —
словно соткан из воздуха — призрачный силуэт
постепенно густеет, плотнеет, встаёт напротив.
Стылой гладью глубоких прозрачных лесных озёр
проморозит до дрожи пустой безразличный взор
глаз, в которых безумие с мудростью рядом бродит.
Из кармана достанет, протянет дары в горсти —
приглашая остаться до пятницы погостить —
черепа незадачливых слётков и гроздь рябины.
Говорит: «Погляди, ведь красиво! Побудем тут,
я из хрупких осенних сокровищ пока сплету
пару брачных браслетов — себе и своей любимой.
Сара-Сара, всё будет уютно и не спеша:
пёстрый кот подкрадётся и бросит к ногам мыша́,
на колени запрыгнет, доверчиво замурлычет.
Дом пропахнет корицей и тыквенным пирогом,
кресло мягким велюром обнимет тебя с боков…
Что ещё там велит непутёвый людской обычай?»
Угадает мечты, заплетёт полотно из снов,
сложит песни из самых прекрасных тонов и слов —
неболтливый, любезный, улыбчивый осторожный.
Вдруг отбросишь сомнения, вложишь ладонь в ладонь —
выпьешь ложь, что острее и слаще хмельных медов.
Сара, глупая девочка, холодом стали в ножнах
неблагой прикоснётся, оставит навек печать.
Ты проснёшься однажды, и тянущая печаль
позовёт за порог, на тропу из совиных перьев.
Ночь беззвёздно укроет, следы заметёт метель.
И, пугая прохожих в безжалостной темноте,
ветер весело хлопнет незапертой в спешке дверью.
в Самайн
Господин мой, шагну за порог в неблагую полночь
лунным светом с туманом студёные воды полнить.
Не пытайся следить — там, у ветреной переправы,
страж не делит прохожих на праведных и неправых.
Ты, возлюбленный мой, недозревшим вином под кожей
пузыришься, впустила однажды неосторожно.
Расскажи, как случилось — презренная из презренных,
осквернённая многими, стала твоей вселенной?
Не она на холодном железе чертила руны,
чтобы в сече клинок не подвёл, не ударил втуне.
Ни слезы, ни молитвы, ни жертвенной птичьей крови
на алтарь Многоликой… Лишь холодом
васильковым
обжигают глаза. Косы русые — словно петли.
А когда-то сердца наши общую песню пели...
Не желаешь меня. Злая тяжесть браслетов брачных
будто требует: «мсти! пусть же будет позор оплачен!»
Не уснуть… Навестить бы в час волка её покои,
нож наточен… Да разве смогу совершить такое,
от которого болью тебе зареберье скрутит?
Оттого-то, родимый, и выбор сейчас не труден.
У реки дотлевает кострище, бросает искры,
с диким свистом Охота пропащие души ищет —
жду в рубахе льняной и в венке из цветов осота…
Стерегись, господин мой — в темнейшее время года
за калитку не выходи.
К ней иди.
вересковый сон
Влажный вереск, что когда-то звал медвяным ароматом,
привкус крови, холод стали ржой и солью напитали
Слышишь, Кэйлин?
Шёпот павших
над рекой,
поляной,
пашней —
из безвременья столетий в мир пришедший — носит ветер.
Cailleach, песенные ритмы приведут на место битвы.
Глухо звякнет под лопатой че́рен тёмного агата.
От земли и прелых листьев sgian dubh лезвие очистишь,
сложишь чашу из ладони, остриём с нажимом тронешь.
Отопьют из свежей раны восемь знаков пиктограммы,
что до срока ожидали искры ведьминого дара.
И замрёшь, прикроешь веки…
Силуэты,
силуэты,
звон клинков и крики боли…
Ты беззвучно молишь, молишь,
чертишь в воздухе печати гладкой чёрной рукоятью.
Вдруг закружит буревеем.
Всё смелее и смелее — полузримых, невесомых —
под невнятный вой и гомон,
вой волынок и карниксов
растворяешь в небе низком
не изведавших победы,
бесприютных,
неотпетых.
Отпускаешь на свободу
ждавших
годы,
годы,
годы.
Кэйлин, взгляд твой стекленеет. Закрывай глаза, на дне их
ночь запишет всех ушедших.
Спи.
А вереск шепчет,
шепчет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
