Venefica in Auro
Бэкграунд и некоторые сведения
Общие сведения
Роккенджима (прибл. переводится как «Остров шести домов») — вым. остров, который в своё время выкупил и благоустроил основоположник теперешней ветви Уширомий — Киндзо. Располагается где-то в акватории Тихого океана. Ранее был известен как «нехороший» остров Акуджики. Неподалёку от острова была синтоистская часовенка, которую смыло в море во время тайфуна вместе с утёсом. Основную часть острова составляют безлюдные леса, в которых практически нет зверья. Чайки очень любят гнездиться и прилетать на этот остров.
Вид на остров издали
За годы благосостояния, Старик выстроил на острове несколько зданий. Головной особняк, гостевой домик, церковь-часовню, а также вырастил огромный розовый сад.
Особняк, вид спереди
Особняк — главное здание, в котором живут господа. Имеет собственную кухню, котельную, несколько гостиных, личные апартаменты Киндзо и многое другое. Ужин, основная часть обсуждений и действий происходят именно внутри него. Имеет собственный источник электропитания и телефонную линию. Выстроен в западном стиле, очень роскошен как снаружи, так и изнутри.
Гостевой домик
Гостевой домик — домик, предназначенный для размещения гостей и делегаций. Скромнее основного здания, но выдержан в общем стиле. Именно в нём, как правило, размещаются внуки Киндзо, а также слуги и просто гости.
В особняке, в центральном зале возле прихожей, располагается портрет женщины и золотая плита с выбитым на ней текстом Как говорят, на нём изображена или любовница Киндзо, или же та самая Ведьма, о которой судачат слуги. Наверняка того кроме самого Старика никто не знает. Само же послание на плите называют эпитафией и, будто бы даже, Глава семьи пообещал место наследника тому, кто сможет отгадать смысл и загадку послания.
Роккенджимский инцидент (бойня):
Вымышленная газетная заметка
Время действия — с 4 по 6 октября 1986 года, Япония. На семейную встречу ранним утром прибывают Уширомии из тех, кто постоянно не живёт на острове. Ближе к вечеру происходит совет среди прямых наследников Киндзо, на котором выносится вопрос о том, чтобы Клаусс, как человек, который держит управление островом, поделился частью невероятного богатства Старика со своими сёстрами и братом ввиду их нелёгкого финансового положения. На это предложение тот отвечает отказом, мотивируя это тем, что и сам не имеет доступа к большей части средств и вообще не отказался бы от «легендарного» семейного золота. Дискуссия заходит в никуда. В это же время на море разыгрывается самый настоящий шторм с ветром и ливневым дождём, из-за которого морское сообщение с островом становится невозможным. Уширомия Киндзо в этот момент сидит в своей комнате и чего-то или кого-то ожидает, не собираясь ни на минуту нарушать своё уединение ради свидания с детьми.
Во время ужина Уширомии получают письмо зловещего и издевательского содержания, в котором некая Золотая Ведьма указывает на тот факт, что именно ей было обещано наследство, и, как семейный алхимик, одолживший в своё время золото для Киндзо, собирается его забрать вместе с процентами; в качестве доказательства своих слов, она запечатала письмо при помощи восковой печати, оттиск которой можно было сделать только фамильным перстнем, который до того считался во владении Старика как главы семьи.
Дальнейшая цепь событий расходится в зависимости от источников, но неизменным остаётся одно: к утру шестого октября заместо особняка и зданий остаются только горы пыли и руины. Также, есть разные сведения и поступления о том кто мог бы или выжил после всей трагической цепи событий; из некоторых источников известно только о том, что с 4 по 5 октября на Роккенджиме творилась настоящая чертовщина. Кто-то или что-то начал охотиться и постепенно один за другим убивать как господ, так и слуг. Неизвестно, насколько можно доверять имеющимся «Бутылочным посланиям», о которых так любят судачить в определённых кругах, но одно известно точно: эта трагедия, вполне возможно, является одной из самых больших загадок современности.
Корреспондент газеты «Мистика и загадки Японии» Муёку Мария (無翼マリア)
Персонажи (основная информация)
Главные Герои:
Уширомия Баттлер (для простоты звучания Батлер) — 18 лет. Сын Уширомии Рудольфа и Уширомии Асуму. Красные волосы, голубые глаза, носит белый пиджак. На протяжении шести лет не появлялся на острове из-за конфликта со своим отцом: после смерти матери (Асуму), тот немедленно женится на своей давней помощнице и любовнице (Кирие). Батлер со скандалом покидает дом и переезжает к родне по матери (дед и бабка). Однако, спустя шесть лет вынужден был вернуться обратно. Приезжая на остров, рассчитывает снова наладить контакты со своими кузенами и роднёй по отцу. Наглый, эмоциональный и смелый юноша с горячим сердцем. Очень любит шахматы и детективные истории. Питает склонность к тупым и пошловатым шуточкам.
Беатриче — возраст неизвестен. Златовласая и голубоглазая личность, появившаяся на острове в ночь тайфуна. Легенды и байки о ней существовали, конечно, и до того, но больше на уровне слухов, как о некой «Ночной хозяйке особняка и острова». Через Марию передаёт письмо Уширомиям о том, что, согласно договору с Киндзо, она прибыла чтобы забрать золото и свои проценты, но согласна отступиться от них в том случае, если кто-то разгадает загадку эпитафии. В дальнейшем, согласно собственных слов, использует жуткую магию и демонов для того, чтобы совершить церемонию воскрешения из мёртвых через убийства. Может открывать любую, даже запертую на цепочку дверь, закрывать её обратно, и вообще неуязвима ни для какого из видов оружия. Правда, опять-таки с собственных слов, если кто-то сможет доказать, что она человек — станет такой же смертной как и все. Именно её портрет висит в прихожей. Характер мерзкий, недолюбливает людей, имеет слабость к чаю. Полный титул звучит как «Вечная золотая ведьма Беатриче».
Уширомия Киндзо — точный возраст неизвестен, но достаточно преклонный. Патриарх семейства Уширомия. Именно его трудами и стараниями было выстроено поместье да и вообще накоплено семейное состояние; согласно легенде, он умудрился каким-то образом добыть самую настоящую гору золота. Как бы то ни было, из простой марионетки собственного клана он превратился в фигуру, безжалостного бизнесмена, который рвал на части своих конкурентов, поглощал их активы и наращивал влияние и богатство. В официальном браке имел четверых детей: первенца Клаусса, старшую дочь Еву, младшего сына Рудольфа, младшую дочь Розу. На момент начала «Роккенджимского инцидента» уже отошёл от дел, запершись в своём кабинете и никого туда не допускав, кроме врача и доверенных слуг. По слухам, обезумел и занимается тёмным и запретным колдовством. Именно с его подачи повесили картину Ведьмы в прихожей и выбили под ней эпитафию на плите. Причины того остаются невыясненными. Безумец, фаталист и любитель выпить. Именно с его прихоти пошла традиция называть детей европейско-американскими именами.
Уширомия Кирие — седовласая женщина в свои ранние сорок. Вторая супруга Уширомии Рудольфа. Правая рука и советник мужа, мать дочери (Уширомия Энджи). Внешне держится спокойно и холодно; одна из тех редких женщин, которые склонны доверять голосу разума и рассудка, но не чувства. Согласно некоторым слухам, должна была бы быть первой женой Рудольфа, но проиграла схватку Асуму. По той же молве — Рудольфа вполне устраивало «двоеженство» — наличие и официальной жены, и любовницы. История гласит, что они обе оказались беременны в один и тот же срок, рожали в одной больнице, но Асуму дала жизнь Батлеру, в то время как у Кирие родился мёртвый ребёнок. На остров прибывает как сопровождение супруга и «Огневая поддержка» в деле «выбивания» наследства пока ещё не умершего Киндзо. Юрист по образованию, помогает супругу держать на плаву контору по оказанию юридических услуг. Характер ровный и спокойный. Практически не повышает голос и не проявляет эмоций. Говорят, до сих пор не простила ни мужу, ни его первой жене поражения.
Герои второго плана:
Шаннон (Для простоты восприятия Шанон) — 16 лет, слуга, наст. имя — Саё. Живёт на Роккенджиме практически всю жизнь, вместе со своим братом Каноном. Немного неуклюжая, но очень ответственная девушка. Является одной из тех, кто верит и может видеть Ведьму. Согласно слухам, имеет романтические отношения вместе с Джорджем, довольно серьёзные. Характер кроткий, добрый.
Уширомия Джордж — 23 года, сын Уширомии Евы и Хидеёши. Старший среди кузенов. Человек дела и слова, очень серьёзный и собранный юноша, готовый постоять за свои слова. Как говорят, Ева была очень недовольна выбором пассии своего сына, даже попыталась вмешаться, предложить свою альтернативу, на что получила самый резкий и категорический отказ. На остров прибыл, предварительно задумав что-то очень серьёзное.
Уширомия Мария — 9 лет, дочь Уширомии Розы. Капризная и слегка несносная девочка. Называет себя ученицей Ведьмы Беатриче, но этому никто не верит и не придаёт значения. Верит в магию, колдовство, очень любит сладости. Одна из тех, кто может видеть Ведьму. Часто получает за свои капризы от матери. Именно она получает письмо из рук Беатриче.
Персонажи, которые упоминаются в тексте, но не играют прямой роли:
Уширомия Клаусс — старший брат и первенец Киндзо. По праву старшинства управляет особняком.
Уширомия Ева — младшая сестра Клаусса и старшая из сестёр. Властолюбивая и пробивная дама.
Уширомия Рудольф — третий в череде отпрысков Киндзо. Обаятельный и гулящий мужчина. Привык к женскому вниманию.
Уширомия Роза — младшая из детей старика. Слабая, бесхарактерная и довольно несчастная женщина, вынужденная выращивать дочь в одиночку.
Канон — слуга, брат Шанон. В его основной круг задач входит уход за розовым садом.
Уширомия Джессика — дочь Уширомии Клаусса. Эмоциональная и бунтарская по натуре, часто ссорится с отцом и матерью. Старается соответствовать высоким ожиданиям, терпит в том поражение, поэтому в школе старается быть сама собой.
Демон-слуга Беатриче (Ронове) — Демон-дворецкий, один из тех, кто откликнулся на зов Беатриче. Ведёт себя с неоспоримым достоинством, но, в то же время, любит пошутить и подшутить над хозяйкой. Верен ей как никто другой.
Уширомия Асуму — мать Батлера и первая жена Рудольфа. На момент начала сюжета уже шесть лет как мертва.
…И многие другие.
Вступление
Уже спешил к закату день,
Деревьев стала гуще тень,
Свинцом укрыло небеса,
И чаек стихли голоса.
Здесь острова стелилась твердь,
Лесами был покрыт он весь,
Но возвели здесь и дома —
В них собралась одна семья.
Богатством род не обделён,
И особняк прислугой полн,
Но деда лишь заслуга в том:
Всё сделал тот своим трудом.
Он не боялся проиграть:
Безумцу нечего терять.
Поставить деньги ли на кон,
Семью, родных, себя иль дом.
Теперь в вине он век катает,
Родных детей сам презирает,
Заклятья тайные читает,
С той стороны лишь гостью ожидает.
В тот вечер шла упорная борьба,
Схлестнулись за наследство старика:
Два брата, дюжих болтуна,
Коварная сестёр чета.
Владел именьем старший сын,
Пусть дураком в том деле слыл,
В руках семейный капитал хранил,
Да только по ветру его пустил.
К нему цеплялася сестра,
Что Евой названа была.
Хитра, жадна, но не глупа,
С собою мужа привела.
Их крику вторил третий брат,
Развратник, лгун и адвокат.
Кольцо на пальце и жена
Его связали навсегда.
Молчала младшая сестра,
Чай травяной себе пила.
Глядели в пол её глаза,
И денег алкала душа.
И брань лилась грязным ручьём:
О злате шёл там разговор,
Ведь в их семье легенда есть,
Что оное дед спрятал где-то здесь.
Нещадная велась война,
Пусть на словах была она,
Но тайна золота им мрак:
Где, почему и как?
Старик смеётся лишь, хохочет,
Погибель роду он пророчит.
Ступить готов в глубины ада,
Вернулась чтоб к нему родная.
И поздно делать шаг назад,
Уже рулетки бег начат,
Готов был ведьминый наряд,
И золотые бабочки летят…
Батлер
Любви бывает разным плод:
Порой, как желчь, так горек он,
Порой хладит, как будто лёд,
Порой несёт с собою рок.
Но смертным знать и не дано,
Что им Судьбою суждено,
А потому и пьют вино,
Хоть ядовито суть оно.
***
Октябрь — месяц в никуда,
Повсюду бури и шторма,
Но чтить традицию был долг:
Все собрались на остров в срок.
Прекрасен вид цветущей розы,
И нежен её хрупкий стан,
Растущей в ветры иль морозы,
Хоть скоротечен век ея.
Старик любил их очень сильно
И вырастил пред домом сад.
А я, продолжив стих мой длинный,
Об Уширомиях вам расскажу на новый лад.
Семья их очень непростая:
Богаты, властны и сильны.
Их жизнь друг с другом сильно разбросала:
Почти не виделись они,
Но раз в году, в октябрь-месяц,
На все заботы наплевав,
Они должны явиться были,
А с ними вместе — вся семья.
Четыре вышло их, наследных,
Прямых потомков старика,
У каждого своё дитя имелось,
Но незамужняя лишь младшая сестра.
Родился всех первее Клаусс,
И потому владел особняком;
Однако, старший среди внуков
Единственный сын Евы — Джордж.
За ним стояла следом Джесс,
Снискала та себе пацанки честь.
И сколько слёз отец не лил,
Её не мог умерить буйный пыл.
Мария — младшее дитя,
Сестры от меньшей род вела.
Почти десятый год жила,
Капризной очень возросла.
Не ждали уж его сегодня,
А он явиться вдруг решил,
Красноволос, голубоглазый,
Нахален очень и красив.
Болтун в отца, развратника-Рудольфа,
И на плечах, что молоко, пиджак.
А звался просто: братец Батлер.
Умён, пусть кажется простак.
Шесть лет в изгнанье — путь немалый,
Но он в разлуке взрослым стал.
Теперь же, радость близких разделяя,
Назад упущенное время возвращал.
Шесть лет назад вкусил немало горя:
В болезни мать его ушла.
И не прошла неделя, как «другая»
В обитель скорби их зашла.
И рухнули в тот час устои мальчугана,
И честь в его глазах поругана была;
В агонии, с отцом он разругался,
Покинул дом и род, как думал, навсегда.
С тех пор в семье жил материнской,
Разрушив поколений связь.
Но час пришёл, он вновь вернулся,
Хотя не рад тому, не рад.
Теперь отец с иной женою:
Что пепел власы, звалась Кирие;
Как мать — не принял, но сестрою
Поставил внутренне себе.
Предательство не мог забыть,
А осквернение — простить.
И хоть в груди всё режет и болит…
Но улыбайся. Делай вид…
Легенда о Киндзо и Ведьме
Старик оставил детям тайну:
А было злато или нет?
О том скажу одну легенду,
А там, хоть верь, а хоть не верь.
Род Уширомий делал ткани,
Подавно волокно он прял;
Всё развивалось, процветало,
И в Иокогаме их основная ветвь была.
Но волию рулетки всё погибло:
За утро все прядильни исчезли без следа,
Погиб наследник их в землетрясеньи*,
Беда не ходит ведь одна.
Разменною монеткой стал он, Киндзо,
Ничто не делая, он просто плыл,
В нём не нашлось и тени бы величья,
Что позже дед в себе раскрыл.
Всё на войне, на Роккенджиме,
Но как конкретно — нам история молчит.
Что встретил он в лесах дремучих,
И кто его смог изменить?
Однажды он виденье бабочки увидел:
Блестящей, яркой, золотой.
А та девицей вдруг оборотилась
С такой же жёлтою копной волос.
«О чём грустишь ты, храбрый воин?
Причина что твоей тоски?
Помочь тебе мне ты позволишь,
Твой смысл жизни обрести?
Я ведьма, Беатриче золотая,
Живу на острове сим испокон…
Исполню я твои желанья,
Коль дашь короткое согласие своё».
Он замер: сердце в иступленьи
Заколотилось от любви;
А зубы его хрустнули что в них есть мочи,
И он не властен взгляда отвести.
Она была красива, даже больше:
Её цвет глаз что капли волн морских,
Грудь высока и очень, очень пышна,
А кожа снега белизны.
«Чего желаешь от меня ты, смертный, —
Пропел её небесный глас, —
Могу тебя я одарить успехом,
Богатства мира уложить к ногам.
Иль больше ты алкаешь женщин?
Могу тебе устроить всё.
Но есть и плата за услуги ведьмы:
Твоя душа с процентом мне пойдёт».
Не слышал он её остереженье:
Налезла алчность на глаза.
«Хочу тебя и власти я несметной,
Склонится предо мной пусть всяк!..
Будь мне жена! Моя вторая,
Советником служи в делах,
И гору дай же мне из злата,
Моей навеки будь! Любовь моя!»
Её смутило это пожеланье,
Рука с резною трубкой замерла.
Какая же порочная гримаса!..
…А впрочем ведьма тоже непроста.
«Ну что ж, того ты коли хочешь,
Пусть будет ровно так, как ты сказал,
Но знай: помочь ничто тебе не сможет,
Когда платить ты будешь по счетам».
Её уста пускают пышный дым,
Орлом он стал с крылом одним;
Печати древней договор
Ему на теле был зажжён.
С тех пор дед стал богат и властен,
Судьбу взял в руки он свою.
Его как раньше в грязь топтали,
Так он теперь. И нет спасенья никому.
Какая выгода в том Ведьме?
Зачем был нужен этот цирк?
Зачем ей исполнять желанья?
Зачем безумство надо было ей будить?
Она ведь счастья не сыскала:
Второй женой для Киндзо быть.
Жить во плоти, что в сущем рабстве,
Надеяться, когда её он соизволит посетить.
Что стало там? Никто не знает.
Но вот случилось: умерла.
А он, безумству духа потакая,
Пытался магией её достать.
Хотел вернуть назад — не получилось,
Бесплотной тенью лишь осталась та,
Он вновь и вновь предпринимал попытки,
Меняя колдовство и ритуал.
Впервые здесь ему Фортуна изменила:
Со златой ведьмою удача вся ушла.
Но напоследок он собрал все силы:
Так началась дальнейшая игра…
А ведьма лишь ждала процентов,
Платёжный миг его и час,
Тогда явилась бы лишь напоследок,
Да и покинула мир этот навсегда…
***
Любви бывает разным плод:
Порок, Гордыня, Алчность, Ложь.
Сколь часто мы желаем то,
Что нам погибель принесёт!
Один лишь дед беду и знает:
Её предвидит он и ждёт;
Воскреснет Ведьма Золотая,
Взамен возьмёт у Киндзо всё.
Сноски:
* — Имеется в виду разрушительнейшее Великое землетрясение Канто 1921 года, затронувшее особенно сильно Токио и ближайшие города, в том числе и Йокогаму.
Эпитафия и Портрет
Одной из странностей, пожалуй,
Портрет огромный в холле был,
Лик женщины зело прекрасной
Его раскрашивал черты.
Ходили слухи, что то Ведьма
Холсте на сим свой век жила;
И, вход в поместье охраняя,
Второй хозяйкою слыла.
Глаза её с насмешкой воззирали
За каждым, дом кто посетил,
Улыбкой тайной провожая,
Пугало то людей живых.
Напоминаньем о любимой
Для Киндзо вид её служил,
При ней имелся странный камень,
Внизу покойно он стоит.
Слова гуляли чудно и престранно,
Что заложил же в них старик?
Посланье, может, без ответа?
Или проклятье для своей семьи?..
«Дом, ты мой прекрасный дом, Я помню реку с рыбой в нём, О ты, мой гость драгой, Кто держит путь к Земле Златой, Коль хочешь ты туда прийти, Прям по теченью вниз плыви. В конце найдёшь его деревню, И пара в ней тебе укажет берег. На нём же ключ скорей возьми, Что открывает дверь Златой Земли.
Послушай правила мои, В пути тебе что должно соблюсти: В час первый ключ мой изберёт Тех шестерых, что смерть возьмёт; А на второй же разорви Двух голубков, клянутся что в любви. На третий — вспомни обо мне И имя вознеси мое. Четвёртый час придёт — Проткни ты голову насквозь; На пятый ты пронзишь и грудь; Шестой — черёд стал животу; Пробей колено на седьмой, И ногу, после, на восьмой. К девятым сумеркам воскреснет ведьма: Живых поныне здесь и нету. К десятым ты окончишь путь, В Столице злата ляжешь отдохнуть.
Славой мудрый озарён, Ведьмой он же одарён: Четыре дара выбрать сможешь, Какие сам того захочешь. Один — всё золото Земли; Другой — пробудятся от смерти мертвецы; Иной любимую навеки возвращает; Последний же в сон вечный ведьму отправляет.
Покойся с миром, дорогая, Беатриче ты моя золотая».
Смотрел в глаза портрету Батлер,
Обдумывая знаки той плиты.
«Уж верно, очень не напрасно,
Посланье дед мой разместил.
Я слышал, он безумен вовсе,
И даже вдруг провозгласил,
Что он отдаст и власть, и накопленья
Тому, кто эпитафии загадку смог постичь.
Какая глупость несусветна!
Ведь отгадать способен и слуга…
А впрочем, слушать бредни деда —
Вот тут-то будет всем беда!»
Подумав так, он мирно удалился,
Картину в голове сложив.
И потому он ярый взгляд не видел,
Портрет его которым одарил.
«Посмотрим, как заговоришь ты,
Когда мой час настанет здесь,
Когда подует духом замогильным,
И ночью обернётся днесь*».
Сноски:
* — устар. «день».
Джордж и Шанон
А над островом проклятым
Ветры буйные кружат.
Ночь на острове проклятом —
Больше нет пути назад.
Бывает разною любовь,
Её бывает всяким плод,
А чаек крики резко смолкнут,
К трагедии подав аккорд.
И я рассказ вам мой продолжу,
Возьмёт история нам новый поворот:
Узнаём всё теперь о Джордже,
Сыграл он важную здесь роль…
***
Джордж родился славным парнем
Умным, ладным он возрос.
Знал всего весьма немало,
Не любил лишь крепко ложь.
Радость он какая маме,
Гордость — своему отцу.
Но была одна и слабость,
Сердцу что позволил своему.
Был влюблён в служанку-деву,
Что на острове работала, жила.
Неуклюжа, но прилежна,
И в душе весьма добра.
Злилась очень мама Ева:
Как такую страсть принять?!
Дело ж к свадьбе уж летело,
Хоть рычи, а хоть ты плачь.
Слуга, без племени и рода,
Необразованная сирота.
«Глаза б мои бы не глядели!» —
Вопила в иступленьи мать.
Шанон. Вот так служанку звали,
Свой век на Роккенджиме весь вела.
И, пусть она зело стеснялась,
Но был Джордж люб ей. Факт.
И всё бы хорошо сложилось,
Да гвоздь мешал любить один:
Она была в их доме вещью,
Не стали б с человеком стул женить.
«Мы все равны! — кричит Читатель в гневе, —
Как может мебелью быть человек?!»
А я скажу: такая вот дилемма,
Жила у девушки в душе.
Внутри пылает пламнем бездна,
И рвёт сколь сердце от любви,
Как кукла, что познав огонь запретный,
До самых угольков горит.
Она скрывала, как умела,
Что близость эта — тяжела;
И вот, опять идёт ему на встречу,
Дрожит, хотя, до основанья существа…
***
В ту ночь он ей признанье делал,
Вручая перстень золотой.
«Себе пусть воет дальше ветер
А я тебе скажу вот что:
Кольцо к любому пальцу ляжет,
А ты надень его на тот,
Который скажет мне легко и ясно:
А есть ли чувство и Любовь?
Я к ни к чему тебя не принуждаю;
Ты можешь даже отказать.
Любой твой выбор принимаю,
Не заставляй лишь долго ждать».
Она стоит полуживая,
А он — прекрасен и смущён.
Шанон, дрожа, кольцо то принимает,
И Джордж уходит в дом большой.
Она молчит. Молчит беседка.
И воет дальше гром и дождь;
Влюблённая вдохнуть не смела,
Омытая тайфуновой водой.
Но взгляд её упал на розы:
Как сильно гнут к земле тела…
И дева шаг свой дюже робкий
К хозяйке острова взяла.
***
Златая Ведьма Роккенджимы
Любила очень чай попить,
Но в том была одна проблема:
Никто не стал бы ей его варить!
Уже давно никто не видел
Её бесплотный, бестелесный дух,
Глаза и уши люда позакрылись:
Для них она что ветра шум.
На острове с ней говорить могли лишь трое:
Одна из них сама Шанон,
Ещё Мария, незапятнанный ребёнок,
Да брат служанки той — Канон.
Дружила дева с Ведьмой этой,
Ей приносила часто чай,
Одним, видать, повязаны секретом.
Каким? Того никто наверняка не знал.
Людской род презирала Биче:
Отвратен он, ей ненавистен был.
И в чём того болезная причина
Не знала и Шанон сама.
***
А вот и он! Ей хорошо знакомый
Тот дьявольски чудовищный портрет,
Ему молитву, а не Богу,
Она колени преклонит…
«О, Беатриче! Я страдаю,
И сердце рвётся на куски.
Чего хочу — сама не знаю…
Не брось же, в час, прошу, нужды!..
С рожденья я была лишь куклой,
Чужих марионеткой рук.
Запретно было мне высоко чувство,
Но всё равно лелеяла мечту…
Когда-то Батлер дал мне обещанье,
Что заберёт с собой туда,
Где нет ни горя, ни страданья —
В загадочный, зароккенджимский край.
Живу я здесь года свои все,
Все восемнадцать долгих лет.
Ему, любя, поверила что было силы,
А он на шесть годов исчез!
Шесть зим прошло с того момента,
Мучительных, тоскливых зим,
И внутренность моя тихонько тлела,
А уж сейчас — огнём горит.
…Забыл он, может. Я всё помню,
Люблю, страдаю и молчу,
Хоть говорит мне голос тёмный,
Что дурой только чуда жду.
…Я мебель. И должна быть ею.
Но не могу! Я не хочу!
Постигли пусть меня мученья,
Но вижу неба, моря синеву!..
…Теперь же Джордж. Совсем другой он,
Он обещанья все хранит...
Но больно… Как же сердцу больно…
Я не могу любить двоих!
Кошмар воскрес во мне прошедший,
Как в лихорадке голова,
Забыть и отпустить кого-то не могу я,
Душа моя в котле огня.
Зачем запрет я преступила?
Зачем познала я запретный плод?
Ведь человеком не родилась…
Но их люблю обоих!.. Вот и всё!..
О ты, хозяйка Роккенджимы,
Что тысяч лет в себе хранит,
Прошу… меня ты рассуди всю,
Молю всем сердцем ради них!»
Так плакала в отчаяньи служанка,
Смотря на ведьмин молчаливый лик,
Ей на мгновенье показалось даже,
Что цели глас ея достиг…
***
Любви вино не всем сладко,
Кому-то — слишком солоно,
Кому-то — горько как зола,
Кому-то — едкая лишь кислота…
Судьбу можно изменить
«Ну здравствуй, друг ты мой любезный,
Меня ты вроде как звала?»
Раздался звук из тьмы кромешной.
Сверкнула вспышка. Вот она
Со звуком молний, величаво,
Шагает в тёмный, мрачный холл,
На ней сидело то же платье,
Портрет во кое облачён.
Роскошный, мягкий дивный бархат,
Расшитый нитью золотой,
Сплеталась та чудно и разно
В крыла орлиного узор.
Подол багряный из-под верха
Взвивался точно бурный сон,
И волосы златого цвета,
Что розой кто-то заколол.
И на руке — огромный перстень,
Наследнику семьи печать;
В другой — дымная трубка пепла,
Что раскраснелась от огня.
«О, Беатриче, помоги мне! —
К ней бросилась стремглав Шанон, —
Тебе ведь властно даже время!» —
В слезах объяла та её.
Не оттолкнула Беатриче,
Слугу в объятья заключив.
Задумчиво клубу пустила дыма
И стала после говорить:
«Моя родная, силы нету
Ход времени мне вспять пустить,
Тебе я помогу в своих пределах,
Но как — сама себе решишь.
Теперь прошу — неси мне чаю,
Туда, где я его обычно пью.
Беседа будет непростая,
Теперь иди. Я подожду».
***
Подносик с чаем и печеньем
Тащила на этаж Шанон.
И пуще прежнего щемило сердце,
Да тихо брякало кольцо.
Но вот она: обитель Биче,
Ей Киндзо в доме что отвёл,
Она всегда была закрыта,
И не ступал туда никто.
Сейчас же дверь та отворилась,
Пройти ей предлагая вглубь,
Внутри вальяжно восседала Биче,
При ней какой-то непонятный муж.
Усы, парад и фрак — как элегантно,
Дворецкий, словом, на показ,
Высок, красив и очень ладен,
Знакома с ним служанка не была.
«О, Леди, я возьму прибор Ваш,
А вы садитесь вон туда».
Сказал и впрямь как есть всё сделал,
Шанон же села промолчав.
«Прошу тебя я — не стесняйся,
Мне дружба наша дорога,
На демона не обращай вниманья,
Он слишком любит поболтать».
За миг едой стал стол весь крытый.
Казалось: что за чудеса!
Но девушке оно излишне —
Не лезет в горло и куска.
«Скажите, Биче, что мне делать?!
Я вся горю, горю горя,
Не знаю, что с собой поделать...
В твоих руках моя судьба!»
«Прошу тебя я — не кричи ты,
Ещё мой не испорчен слух,
Пока за чаем ты ходила,
Я ухватила дела суть».
«Однако вы добры, хозяйка,
Я прямо вас не узнаю», —
Хихикнул тихо демон шалость,
Себе рукою рот прикрыв.
«Молчи! Проказник ты треклятый,
Себе отрежь свой злой язык!»
«Увы и ах, но пострадайте
От этого лишь только вы».
«Молчи! Совсем тут обнаглел ты,
Мои за годы забытьи,
И потому приказ тебе дам:
Иди себе уже, иди!»
Шанон же, наблюдав за сценой,
Хотела дико хохотнуть.
Хозяйка то заметила. Смущенье
Её окрасило черты.
Как только демон удалился,
Она серьёзный тон взяла:
«Внимай же ведьме Роккенджимы,
Что Вечной прозвана не зря:
Снять шкуру с кошки всякий может,
Не всякий — сделать хорошо,
Судьбу, порой, менять нам сложно,
Но кто сказал, что не дано?
Могу убить ту половину сердца,
Тебе нормально что мешает жить.
Могу убрать я пламень этот,
Заставив боль всю ту забыть».
«А есть… поблагородней средство? —
Тихонько молвила Шанон, —
Мне больно, правда, очень, очень,
Но не хочу губить любовь!»
«Могу иную дать услугу:
Ему не хочешь отомстить?
Уж это с удовольствием подам я блюдо,
Одно лишь слово мне скажи!»
Лицо так стало жутко Беатриче:
Звериный виден был азарт.
Служанка морщит лоб в раздумии тяжёлом,
Сама сидит же, чуть дыша.
«Любая месть! Любого вкуса!
Убить, сломать и снова воскресить!
Иль хочешь если, наш Иуда
К тебе вдруг страстью возгорит?»
Клубу пустила ведьма дыма,
А после голову ладонью подперла:
«Пусть чудо мне свершить нет силы,
Но к многому горазда я».
«Пусть колется оно и жжётся,
Но не хочу я делать то,
Другому что страданьем обернётся,
Ведь пожалею я о том!»
«То говоришь, что ты страдаешь,
А то вдруг хочешь смиловаться и понять?!
Решай скорее! Время тает!
Я не могу столетья ждать!» —
Повысила вдруг голос Биче,
Косясь на древний циферблат
Часов, что приближали полночь,
В углу что комнаты стоят.
«Род ваш людской ничтожен, гадок,
И хуже то — неисправим.
Желаний сам своих не знает,
А требует к ногам весь мир».
«Прошу тебя я, Беатриче,
Одну любовь с меня ты забери», —
Сказала дева тяжко вскоре,
Всё для себя уже решив.
И ведьма страшно подивилась:
«Уверена ль, дражайшая моя?
Забудешь ты, конечно, чувство,
Но можешь потерять себя!»
«Да, стоит, ты моя подруга,
Хоть больно это признавать...
Но разорваться не могу я,
А медлить нам сейчас нельзя.
Я слишком долго отлагала
Решение проблемы сей,
Теперь сполна приму расплату,
За потаканье слабости своей».
Молчала в изумлении Беата,
Вдыхая томно грудью дым.
«Да будет так, моя родная,
Скажи, кого мне только взять?»
«Возьми мою ту часть ты сердца,
Что Батлера надеется и ждёт,
Хоть знаю я, что вскоре пожалею,
Но слишком долго в ней копилась кровь…»
***
Кружатся бабочки и вьются,
Шанон сидит, глаза сомкнув,
А вот её накрыло бурей,
И присосались: соки пьют.
Души нектар в себя вбирают
И светятся, что сотни огоньков,
А Беатриче с грустью воззирает
Да грудью полною поёт:
«Касаюсь роз — те бурно вянут,
Кого ценю — теряю тех в конце концов;
Теперь же стань, Шанон, другая,
Забудь всё горе ты и боль!
Коснусь рукой — цветут и вянут розы,
Дыханье — что могильный яд;
В себя беру твою любовь я,
А ты иди вперёд, свободна и легка!»
Ушла, себя не помнив, дева:
Забыла та несчастье, Ведьму, колдовство.
А слёзы капали всё в след ей,
Ведь расставаться — грустно, нелегко.
«Прощай, подруга, и до встречи,
Увидимся мы в качестве ином.
Теперь Я понесу твой жребий,
И в сердце сохраню Любовь».
Так говорила Биче, плача,
Глядя во сумрачную тень.
«Мне больно… слишком больно, Батлер,
Ответишь ты за это мне».
Когда коснусь я роз — они завянут, Когда направлю взгляд — там горе лишь и смерть; Хотела быть я настоящей ведьмой, Но знала ль я о сути их, цене? Река течёт в родимый дом, Я помню реку с рыбой в нём… Дары избрать мудрейший сможет, Какие сам того захочет. Того, кого ведёт Любовь, Поранить бы никто не смог.
Встреча
Ночь и тайфун, элегья страсти,
Прекрасна и чарует вид,
Быть может, даже, и пугает
Борьба непримиримых сил.
На Роккенджиме скоро полночь —
Тревожно как стучат часы!
Всё в замерло в томленьи чёрном,
Ревёт тайфун лишь и рычит.
Был в гостевом строеньи Батлер,
Перед окном один стоял,
Своим нутром сроднившись с бурей,
И вслух с собою размышлял:
«Случаются на свете бредни:
Письмо от ведьмы! Что за чушь!
Наследство забрала и требует проценты,
Загадку разгадать. Скажите, что творится тут?»
Он вспоминал вечерний ужас,
Попавшее на трапезу письмо,
В котором эта откровенно признавала:
Наследство всё ей отдано!
И даже больше, вспоминала,
Что есть один у Киндзо к ней должок:
Они и всё, что есть в их отчем доме,
Всё в этот счёт как есть пойдёт!
Ещё, смеясь, она писала,
Что хочет с ними поиграть,
Побей лишь Киндзову ты эпитафью,
Тогда отступится отродие назад!
Переполох стоял серьёзный,
Кто и зачем такую глупость написал?
«Детей» подальше отослали
И начали до хрипоты орать.
«Всё в этом деле не нормально, —
Себе под нос он прошептал, —
И то письмо, безумное посланье,
И ведьмин эмиссар — дитя!»
Мари досталась честь такая:
Внести сумятицу, раздор;
Ей не поверили бы даже,
Но на бумаге был «орёл»!
Такой один лишь есть на свете,
Скреплённый красным сургучом,
Кольцом поставленный наследным,
В том усомниться смог никто.
«Ну скажите мне тоже: Ведьмы!
Алхимики, проклятья, колдовство!
Послания из ниоткуда появленье,
Какой-то давний договор!..
Ну не хочу я — не поверю
В рассудка эту суету.
В преданья лет давно ушедших
И прочую мистическую чепуху!
Я докажу, что ничего такого не бывает!
В основе есть наука, трюк.
Фантомами воображения играют,
Потом за чудо это выдают!»
Блеснула в небесах полоса света,
Ударил следом гулкий гром,
И Батлер замер: страх несметный
Его сковал, его обрёл.
Как будто чья-то злая лапа
Когтём по сердцу провела,
Как будто кто-то звонко рассмеялся,
Аж звон пошёл в его ушах.
Окно вдруг распахнулось жутко,
И леденящий внутрь залетел тайфун,
Повисла перед Батлером в окне фигура.
И понял чувством: ведьма тут!
Она смеялась эхом бури,
А взгляд её, что пламень от костра,
«Давай же Батлер, я явилась!
Теперь поверишь ты в меня?»
А он молчит и смотрит в ноги:
Висит! Прям в воздухе висит!
Смотреть и страшно, но не мог он,
Не в силах был глаз отвести.
Мистическая, странная причуда,
Какой, однако, поворот!
Сама собой порхнула в руки,
Да только делать с нею что?..
«Хотя, постой! Видать, я брежу, Иного объясненья нет!» —
И на лицо пришла усмешка,
Собрался он и выпалил в ответ:
«Удачная попытка для горячки,
Меня врасплох поймать и захватить!
Прости, красавица: я в тебя не верю,
А коль иначе — докажи!»
Как исказило ведьму смехом,
От стойкой наглости такой!
«Да ты, смотрю я, очень смелый,
Глупец, перечить коль так смог.
Но нет! Кошмар я настоящий и телесный
А чуда хочешь? На, держи!»
Возникли златы бабочки тут в блеске,
А ветер, странно, вдруг затих.
Бурлят они, и вьются, и кружатся,
И вот пошла уже одна волна;
Нахлынули. В ней Батлер утопает,
Кипит, как океан в тайфун вода.
А вот опять порхают в танце,
Как тело тут же накрывает рой;
Сияют те в златом нектаре
Да канули внезапно в забытьё.
«Хороший очень, знаешь, фокус,
Но только мало мне того!» —
В отчаяньи воскликнул парень,
Как речь по-человечьи смог.
Нахмурилась ответно дева:
«Тебе видней. Я не за тем.
Озвучить я должна предупрежденье,
Пока возможность и желанье есть».
Вираж
Она влетела внутрь плавно
И опустилась на каблук,
Закрылись вслед со треском ставни,
А ведьма выдула клубу.
Её угрозой чуял Батлер,
Хотя отметил: не дурна!
Он говорить сам с ней не решался,
Решил её он слова подождать.
«Послушай ты меня, о смертный,
Сегодня в ночь я шестерых возьму,
Умрут они моею жертвой,
И никого из них не пощажу.
Но то начало этой драмы:
Я всех имею вас в виду;
Ведь таковую я беру оплату,
Не обмануть вам в том судьбу».
«Ты что в конец тут ошалела?!» —
Сорвался Батлер сразу же на крик —
Тебя пристрелим как собаку!»
«Я бы не стала так спешить…
Пойми: вы все сейчас в моея власти,
И даже двери не спасут.
Любую здесь я отпираю, запираю,
Ведь острова хозяйка я…
Он кулаком в неё направил:
Не дал ей речь договорить.
А тот вошёл, как ножик в масло,
Как будто ловишь ты руками дым.
На пол отправила инерция,
А Батлер побелел весь и молчит;
Его же Биче наградила смехом,
И в исступлении хохочет, истерит.
«Сколь не смотрю, а всё забавно,
За родом вашим наблюдать.
Глупцы, непроходимые упрямцы —
Не могут сил понять баланс.
Хоть в темноте, хоть в свете солнца
Я вас настигну и найду.
Мне нет преграды в этом доме:
На шее каждого держу петлю».
«Уж это, тварь, сейчас смекаю», —
Подумал он, сжимая кулаки,
Внутри — дрожит всё и пылает;
Она что локоть — зубы не вонзить!
«И рой моих слуг самых разных
Поможет род ваш извести;
Подвластны демоны мне ада —
Надежды здесь вам нет, увы.
Но есть одно и одолженье,
Что может горести все отвести:
Загадки Киндзо распахните двери,
И я лишусь своих здесь прав и сил.
Но до рассвету есть вам время,
Лишь до шестого октября,
Лишь до него беру я жертву,
Лишь до него могу я проиграть».
И вот она уже и смолкла,
Взгляд в пустоту свой отстранив.
«Спасибо ожидаешь, сволочь,
За то, что всех нас собралась убить?!»
«Не жду я благодарности от человека:
Давно он все приличия забыл.
Обманываете и нарушаете вы слово,
И верите: «Нас Бог простит!»
Её лик искривился в отвращеньи,
Презреньем налились глаза:
«Прошу у Вас тогда прощенья,
Но мне уже идти пора…»
«Куда собралась ты, зараза!
С тобой я не закончил разговор!
Не получилось с первого пусть раза,
Но трюк я разгадаю твой!
Ведьм не бывает! Это знаю!
Такая же ты человек как я!
Зачем тебе сей маскарад — не понимаю,
Но обращу иллюзию твою я в прах!»
Как изменилась Биче резко,
Её не выронила трубку чуть рука,
И хохот всё наполнил дерзкий,
А как зажглись её глаза!
«Ты значит, вызов мне бросаешь?
Каков однако же гордец!
Но я не меньше. Принимаю,
Хоть глупость сделал ты, храбрец!
Тогда мне докажи, что я не ведьма,
И стану смертной я тогда.
Не сможешь — ждёт тебя страданья вечность,
Игрушкой будешь для меня.
Уйду вершить дела-убийства,
А ты подумай, посмотри
И объясни, что только смертный
Мог это сделать-совершить!»
Исчезло ведьмино обличье,
И наступила тишина.
Кузены Батлера возникли:
Привлёк их этот шум и гам.
«Что, Батлер, здесь такое приключилось?» —
Спросил присевши тихо Джордж.
«Кажись, я ведьму здесь увидел,
Не верится хоть только вот.
Наверное, я всё же сбрендил,
Хотя одно я уяснил:
Настали всех для нас проблемы,
И на кону — и честь, и жизнь».
***
Над бурей вознеслася Биче:
Все ветры были нипочём;
И взгляд окинул Роккенджиму,
Покинуть что ей вскоре суждено.
Часы слагают звонко полночь,
То час для нечисти прийти;
Расправит Ведьма крылья что есть мочи,
Свободу чтобы снова обрести.
«Ну что ж тогда, я начинаю.
Хей, демоны, мой слушайте приказ:
Явитесь все ко мне вы с ада,
Настало время вам и час»
И рядом с ней они возникли,
Как долго же пришлось им ждать!
Теперь их ожидает пир великий,
«Все собрались мы здесь сейчас!»
***
Уже давно исчезла тень,
Даёт всем что предметам день,
Темны и чёрны небеса,
В них тают чаек голоса.
Фигуры выстроились в ряд,
Разлит был ненависти яд,
Надет был ведьминый наряд,
Осталось сделать только шаг.
Старик сидит и смотрит в небо:
Он от него погибель ждёт.
Избрал он путь, видать, неверный,
Теперь решать всё будет Чёрт.
Рулетки визг не умолкает,
Она решает шестерых,
К кому же смерть придёт лютая?
И кто останется в живых?..
Стучат часы на Роккенджиме полночь
Стучат часы на Роккенджиме полночь,
На них старик морщинистый глядит,
Вином он смачивает горло,
Пред ним слуга с бутылкою стоит.
«Моя краса ты, Беатриче!..
Я весь дрожу перед свиданием с тобой!
Все на столе стоят фигуры,
Прими же ты воззвание моё!..»
Сверкнула вспышка, дунул ветер,
Идёт вслед них мятежный гром.
«Сыграй со мной, моя родная, в час последний…
Игра идёт! Так сделай ход!»
Стучат часы, считают полночь,
И ставни гулко так дрожат;
Тайфун в права свои вступает
И рвёт на части розовый он сад.
Но розы здесь к всему беспечны…
И вот явилась к балу и она!
Хозяйка дома, Беатриче,
За ней ступал ея слуга.
«О, моя любовь!» — колени преклоняет
Киндзо и сразу к девичьим ногам;
И так стоят, молчат на пару,
В поклоне находились демон и слуга.
«Ну что же ты… теперь доволен?» —
Вопрос насущный ведьма подняла.
«Я счастлив, златая Беата…»
«Тогда садись за стол. Пора играть».
***
Ревел тайфун что было мочи,
Шанон пошла в ночной обход.
Дрожит… трясётся почему-то,
И лампа жгучая в руках её.
А рядом с ней шумят дебаты,
В них каждый свой отринул лик.
Где?.. Куда?.. Что за богатство?!
Так и звучал их эхом крик.
А часики давно за полночь,
И вот и начались здесь кудеса:
Повсюду бабочки блестящие летают,
С них золотая падает пыльца;
Косу свою готовит шинигами*,
Чтоб в срок не подвела она…
Вот седовласая Кирие
Ушла к себе от всех поспать…
А ведьма, двигая фигуру,
Злорадно губы развела…
Сноски:
* — яп. «死神», мифологическое воплощение духа смерти. В данном случае аналогично нашему «Костлявая с косой».
Кирие
В любви единой правды не бывает —
Таков ея завет, закон,
Бегут себе на всех порах на камни,
И только слышен плеск от волн.
Госпожа Кирие — знатного рожденья,
Умна, строга и хороша;
А волосы ея что пепел,
Седая у неё глава.
Случилось так, случайно, может,
Но приглянулся ей гуляющий Рудольф.
Она к нему — её он принял,
И в свите своея ей роль отвёл.
Тогда он был вниманьем не отвергнут
Для самых разных девушек и дам.
Любил он всех! Те за него плутуют,
А Кирие… она, конечно, тоже там.
Но путь другой себе избрала:
Терпеть и ждать, терпеть соблазн…
Пока пред парнем тут и там мелькают крали,
Она его дела в свой оборот взяла.
И жизнь из тени его строит,
К себе старается как может привязать…
Но… перешла дорогу ей другая,
И тут случилась страшная война.
Заря и полночь, свет и темень,
Сошлись в смертельной схватке Асуму и Кирие,
Которой же из них удача улыбнётся?
Которой станется лишь пепел, горечь, смерть?
Заря и полночь, лёд и пламень,
Игра игрой и супротив игры,
И в бой шло всё: от уговоров,
До интриганства, возлежаний с ним.
Тоска ли, горе, ветер, пламя…
Каков же стал для них финал?
Одна в могиле, пусть невеста,
Другая же — пусть запоздалая, жена.
И не препомнить всё дурное,
И не забыть растрату сил,
И помнить всё о гибели ребёнка,
И ничего Рудольфу не простить.
***
«Ты удивлён, противник старый?» —
Прищурилась внезапно Беатрисс.
Пред ней стояло поле шахмат,
Ну а противник ей — старик.
«Закостенел, моя родная…
Но ты всё так же дьявольски умна!» —
Злорадно Киндзо рассмеялся,
Вина бокал поднёс к губам.
«Скажи одно, безумный старец,
Зачем всё это ты наворотил?..
К чему нужны все эти смерти,
Что суждено мне совершить?
Я пред тобой, пусть не живая,
Ещё желаешь что?.. Молчишь?..»
Беата затянула трубку,
Из носа златый дунул дым.
Старик молчит, на деву смотрит;
Бокал допил и после начал говорить:
«Свободы ради всё, свободы.
Твоей, моей, детей моих.
Не принесли добра нам деньги,
И все погибнут из-за них…»
Тайфун ревёт, клокочет ветер,
И дождь идёт сплошной стеной;
А значит… наступила полночь.
И жнец взмахнёт своей косой…
Стучат часы…
Исповедь
Шестое октября. Светало,
И ветер утихал вдали.
Утёс своей могилою избрала
Хозяйка золотой земли.
Она дышала, глядя в море,
Себя не видя в нём притом;
В ней что-то было неспокойно:
Застыло маской кукольной лицо.
«Ну что ж, оно вот и свершилось:
Мой ритуал имел успех.
Как много в доме приключилось…
Теперь постигло воздаянье всех».
Слеза ль блеснула в её взгляде
Иль капля то морской воды?..
Она сильнее трубку сжала,
Чуть дрогнул ея безмятежный лик.
Стучат о камни гулко волны,
В них хмарь небесная видна…
Вздохнула ведьма грудью полно
Да и рассказ с собой сама и начала:
«К тебе молю, Богиня тёмная, ночная*
Услышь же мой ты сбивчивый и кающийся сказ;
Его никто из смертных и не знает.
Послушай же. Не осуждай.
Я ведьма. Беатриче Золотая,
Такой себе я титул приняла;
Мгновения вещей, их жизнь и смерть подвластны,
И потому я Вечной названа была.
Наставница моя носила прежде это имя,
Его прославив на века.
И сколь могущественно доброй Беатриче
Она весь срок свой провела.
Увы! Другая я, о мой учитель,
Совсем иначе жизнь свою жила.
Почти пришёл мне час оплаты,
И более мне нечего желать.
Меня учила ты когда-то
И ведьмовству, и колдовству…
Твою я мудрость только не внимала
И потому я оказалась тут.
Ты говорила: "Будь добрее,
Не обижай убогих и слепых".
Я посмеялась над твоим советом…
Молю теперь лишь об одном: "Прости!"
Ушла потом я в путь по свету,
Желая Истину великую постичь.
И вот однажды, давним летом
Имела бой с священником одним.
Его я обсмеять хотела,
Себя потешить от души.
Но оказался он хитрее:
Меня он изловил и заточил!
Ведь остров был совсем безлюдным,
Зверьё лишь бродит по лесам.
Воздвиг храм на утёсе неприступный,
А на прощанье так сказал:
"Как ты сильна и глупа, ведьма
Напрасно век свой лишь ведёшь.
Так будь же ты на Акушиме* вечно,
Покуда зеркало священное цело!"
Напрасно я ему грозила:
Он твёрдо на своём стоял.
Лишь об одном я послабленьи упросила:
Мне путь к спасенью указать.
"Ну хорошо! Получишь ты свободу,
Исполнишь как желание одно;
Да так, остался что б доволен
Тот человек, его что назовёт".
О, как коварен он, Богиня!
Как знал свой распрезренный род!
Мне не припомнить всех тех имя,
Кто проклинал меня потом!
Я честно им услугу исполняла,
Я честно претворяла их слова…
И всё одним всегда кончалось:
Оказывалась виноватой Я!
…Конечно, это вправду справедливо:
Теперь я жертв своих познала роль.
…Но как противно и невыносимо —
Сносить неблагодарность день за днём!..
…Так проходили годы, лета.
Никто из них мне не хотел помочь.
Желали лишь своих хотелок,
И потому кончалось всё в одно…
…И вот настал черёд и Уширомий…
Зачем я, право, выбрала его?..
Пусть показался мне достойным,
Но вижу я: попутал чёрт!
…Потом случилось и знакомство.
Как, дьявол, был же он жадён! —
Вздохнула грудью Биче томно, —
Но, в общем-то, не так уж плох.
Богатство, Деньги, Сила, Слава —
Работала я, не смыкая глаз.
…И даже плоть свою ему отдала,
Чтоб от огня огонь зачать.
Года прошли, я умираю —
А он лишь требует ещё!
Пусть колдовство нас тёмное связало,
Не покорилась только я!
…Зовёт и плачет, умаляет…
Меня пытался оживить.
Но такова, мой милый, плата:
Не будешь видеть, чувствовать меня!
А он катился всё в безумье:
Смириться с поражением не мог никак.
И вот уже он, старец слабоумный,
Придумал, всё же, как призвать меня.
Но я, скажу, уже свободней:
Часовня потеряла власть…
Как хорошо тогда осколки
Летели от зеркального стекла!
…Но час уже последний пробил:
Тринадцать человек должна убить.
Тогда восстану я из мёртвых,
Чтоб старый, напоследок, мой увидел лик!..»
Молчали ей и ночь, и море,
Согласье в том давая говорить.
Она дышала тяжко очень,
А слёзы всё лились, лились…
Сноски:
* — по народным поверьям существует некая «тёмная Богиня», покровительница колдовства и ведьмовства, собственно к ней и идёт это обращение.
* — Отсылка к «изначальному» названию Роккенджимы, острову Акуджики. «Акушима» — «Злой, дурной остров».
Безумие
Тайфун уходит после ночи,
Стихают вслед и гром, и дождь.
Час ни заката, ни рассвета,
На острове же тихо и светло.
И чаек даже тонет крик вдалёке,
И солнце в небе дало розовую тень,
А женщина стоит вся в крови
И улыбается сама себе.
«Убийца я ль? Иль просто жертва?..» —
Её шепнули вдруг уста.
«Сама себе уже не верю,
Всему, что видели глаза».
Она упала на колени,
Налезли власы на лицо;
Узнать в ней Уширомию Кирие,
Сейчас, пожалуй, нелегко.
В багрянце вся её одёжа,
Рубашка, брюки и пиджак;
Всё от крови столь красно-чёрно,
А с рук так и текла, так и текла!
«Меня убили в жизни трижды,
И это, думаю, в последний раз,
Пускай я ошибалась в жизни сильно,
Но не о чем теперь мне горевать.
Убийца я? Иль всё же жертва?..
Имею ль я на месть права?
Хоть не вернуть назад мне время,
Но будто бы утихла боль моя…
Как злобно ты смеялась, ведьма,
Мечту метнув к моим ногам,
Как смаковала ты, наверно,
Моё отчаянье и крах.
Ты обещала мне вернуть ребёнка,
Взамен взяла моё ты сердце в плен,
Но что, скажи, мне с этой «правды» толку,
Ведь не исцелит слово сердце мне!..
Рудольф… я ненавижу, не прощаю,
За ад, в который скинул ты меня,
За то, что столько лгал ты,
Скажу я, право, смерть не та цена!..
С тебя, ублюдок, поседела,
С тебя, убийца, умерла,
С тебя я сердцем зачерствела,
С тебя безумной стала я!
Убийца я?! О да! О правда!..
И пусть летит потом зола,
За все свои козлиные деянья,
Ответить все должны сполна!»
Она смеялась звонко, громко,
И слёзы капали, впадая в кровь,
Хрипело от натуги горло,
И тело будто бы в конвульсиях трясло.
«О дева Беатрисс… дары твои — коварство!
Как много просишь ты взамен,
Тебе пусть я марионеткой стала,
Но как сейчас покойно мне!..
Как душу ровно омывает
Прохладный, тёплый, добрый бриз,
Моей рукой пусть ты свершила смерти,
Но в них вина на нас двоих!»
***
Ходил по дому одинокий Батлер,
Ища кого-нибудь, кто был живым,
Но лишь холодное молчанье,
Могильный холод лишь и тишь.
Он заходил в распахнутые двери,
Кричал, вопил и звал родных.
Лишь скрип и шум, да ветра свисты,
Да мрак почти полночной темноты.
Там кровь в полу уже застыла,
Там с мясом выбиты замки,
Здесь от стекла лежат осколки,
А здесь холодный Джордж лежит.
Был Батлер жив, но полубледен,
И вот, пройдя весь дом насквозь,
Увидел вдруг он лужу ала-чёрну
И Кирие, в ней находилась что.
«О Батлер, вот же встреча, так же встреча» —
Глаза безумные подняла та.
«Ты… что здесь… такое делаешь?»
«Не видишь? Смерти ожидаю я».
Он подошёл к нея поближе,
И смотрит: во груди дыра.
Почти что внутренности видно,
«Ты удивлён? А я ещё жива».
У ног её ружьё валялось,
Винчестер то охотничий и был,
А женщина хрипит, хохочет,
Пока потоки крови и лились.
«Давай же, Батлер, обними же маму!» —
Та прошептала между тем.
«Иди, иди ко мне же, Батлер!»
«Что сталося с тобою Кирие?!»
«Не понял, что ли? Я убийца,
И только в гибели всех виновата я!»
«А как же… эта… ведьма…»
«Она? Её сюда не надо приплетать.
Пусть говорит себе, хохочет
И призывает колдовство…
Во всём меня винить ты только можешь,
И знай: не смей меня прощать.
Иди же к маме, умоляю, Батлер!
В последний раз тебя мне дай принять!
Я пред тобой и Энджи сильно виновата…
Ах, боги! Как же поздно всё я поняла…»
А он стоит, дрожит, боится,
К нему та потянулась вся.
«О чём, скажи, ты мне бормочешь?
Ведь знаю я, что не моя ты мать…»
Та вздрогнула как будто от удара:
Как будто воздух вышел из нея.
Она обмякла, расстеклась вся,
Прикрыла веками глаза.
«Иди же. Ты ведь ищешь ведьму?» —
Её сказали слабые уста.
«Ещё тебе осталось время,
Что б магия разрушилась ея…»
«А ты?» «А я? А что тебе я?
Иди. Меня не смей, не смей спасать».
Кивает ей, ружьё неспешно поднимает, —
«Коль ищешь ведьму — та на утёс пошла».
Затихла женщина Кирие,
А Батлер руки сжал, ушёл.
И только он ея покинул,
Та глаз раскрыла сразу свой.
«Убийца ль я? Оно наверно…
Как горько. Больно, хладно мне…
И то, что виделось спасеньем,
Лишь обернулось в злобный смех.
Иль жертва я слепого жребня,
Который нас ведёт в любви…
Мне душу ты сломала, ведьма,
И кто теперь меня простит?..»
Так говорила, умирая,
Так говорила, испуская дух,
Та, что всю жизнь страдала
С невыносимых сердца мук.
Уходит в предрассветье Батлер,
Не знает глупый он того,
Что умирать оставил матерь,
Которая могла бы быть родной.
А чаек крик звучит сильнее,
Деревьев возрастает тень,
Безумно любят очень люди,
И нечего поделать с тем.
Покойся же, убийца, жертва,
Любовница и интриганка, мать,
Пускай не знала в жизни счастья,
Попробуй же покой узнать…
Жажда крови и раскаяния
«И вот почти уже и финиш,
Совсем чуть-чуть осталось мне.
Вними же дальше ты, Богиня,
Истории послушай мой конец…»
Смотрела Биче вслед за солнцем,
Его багрянец как всходил,
Земли не скоро луч коснётся,
Но сердце бешеный стучало ритм.
Она бледна, невесела, устала,
Глаза больной имели вид.
Рассказ свой, правда, продолжала:
Его не в силах прекратить.
«Смерть к шестерым явилась в полночь,
Которых жертвой ключ избрал;
Мученья их не длились долго:
Теперь в гостиной пусть висят.
Болтались мёртвыми два брата
Со шеей, вдёрнутой в петлю.
И слуг не избежало наказанье:
Троих старших, врача к ним труп.
Как сильно же они кричали
В агонии своих предсмертных мук!..
Потом живые в обморок впадали,
Увидев мой кровавый труд.
Синюшным стал оттенок кожи,
Торчат на выкате глаза,
Язык, протиснутый сквозь зубы,
И разложенья трупный смрад.
Безумие взяло тогда людишек:
Друг в друге видели врага!
Но я скажу: не их мозгами
Мой замысел коварный отгадать!»
И ведьма раздовольно улыбнулась:
Как Месть была ея сладка.
Но… вот и печаль коснулась:
«Хотя чего болтаю я…
Вопил всех боле этот Батлер,
Мои деянья силясь объяснить;
Не по тебе, скажу, загадка,
Где дверь подпёрта изнутри!
О, Месть… пуста и сколь приятна,
Даря обманчивый свой яд и мёд…
Но гадко. Как же это гадко,
Вскрывать семейное нутро!
Внутри — лишь Страх и Жадность,
А с ними — Зависть и Обман;
Им Смерть — лишь Торжество и Радость,
Хоть умер твой родимый брат…
Двенадцать их. Они сплотились,
Хоть бес им подозрения крутил.
Четыремя винтовками вооружились,
Пусть смехотворен жест сей был.
Им и не знать: мне пули — блохи,
Не поцарапать даже скорлупу;
Могу их выстрелить обратно,
Источнику пальбы всё возвернув.
…Хотя, старик сидел отдельно,
Сидя во комнате своей укрыв;
Он оберег на дверь заделал,
Который не могу я обойти.
Смешно мне: он же был виновник,
Со мною договор он заключил.
Сидит сам в безопасности, любовник,
Пока процент беру с семьи.
Смешно и страшно, и забавно,
Но грянул следуйщего агнца час:
Любовных голубей двух разлучаю,
Пронзая их насквозь сердца!..»
Внезапно стихла Беатриче,
Стараясь дрожь в себе смирить.
«Но Киндзо, почему, скажи мне,
Из всех её должна я умертвить?..»
Так вырвалось отчаянье наружу,
И слёзы брызнули что было сил.
«Похоже, погибают все, кем дорожу я,
И ты, Шанон, одна из них…
Прости меня. Я в власти правил,
Теперь ты с Джорджем мирно спишь…
Рулетки бег пусть начинаю,
Его я не могу остановить.
И снова он, проклятый Батлер!
Не может мирно мёртвых отпустить:
Меня признать не хочешь, как же!
Но не готов ты препарировать своих!
Глупцы кричат, я убиваю,
Разят их семь столбов моих.
И вдруг тела куда-то исчезают.
Ну что, Герой, доволен ты?
На третий час меня и славят,
И проклинают, и винят.
А я, в тайфуне укрываясь,
Несу безумие и страх…»
Она вздохнула, дым пустила,
А свет лишь продолжает прибывать.
«Мне больно от лучей так сильно,
И плоть моя крошится в прах…»
А правда ведь: она старела,
Ссыхалась кожа прямо на глазах;
Полна морщин и мерзких трещин,
Да тело в спазме содрогнулось впополам.
«Страдаю я… цена какая
За глупости прошедшей старины».
Застыла на лице уродская гримаса,
И грянул первый чаек крик.
«Но что потом могло спасти их
От ведьмы острова Роккенджимы?
К девятым сумеркам кошмар воскреснет,
Оставив горы трупов позади…»
«А ну постой-ка, Беатриче!
Так не пойдёт совсем никак!»
И ведьма в изумлении оборотилась:
«Ты выжил?! Как быть может так!..»
Он вышел из тени деревьев,
Ружьё взведённое держа;
Зловещий взгляд и вид зловещий:
«За всех ответишь ты сполна!»
***
Любви плодов мы ожидаем, Но лишь отчёт не отдаём, Что те зело великоразными бывают, И что не всяк из них взойдёт. Кто держит путь к земле златой И по течению плывёт, Деревню понизу найдёт, В ней — пару, бережок с ключом. Пусть шанс один в квадриллион, Ты должен соблюдать закон: Ищи вначале добрый дом, А после реку, с рыбой в нём. Чрез шестерых преступишь трупов, Двоих любовников убьёшь, И славу возвестишь достойным, Чтоб пятерых проткнуть насквозь. Когда воскреснет с мёртвых ведьма, Тогда ты только и поймёшь: Что отыскал себе лишь Смерть ты, Но исправлять минует срок. Дары мудрейшим открывает, Взамен беря свою цену;
И лишь когда поймёшь Любовь, Развеются Иллюзии и Ложь, Сомкнутся вместе берега вдруг, И ты узришь искомое давно. Четыре дара… Боже, правый!.. Когда ты здесь лишь за одним!.. Покойся с миром, дорогая, Любимая, о, дева Беатрисс.
Золотой нокчюрн
И вновь задул зловещий ветер!
И вновь укрыло небеса!
Вновь силы обретает ведьма,
И чаек утихает плач!
С ней смех раздался громогласный:
«Ох, удивил, ох удивил!
Со мной тягаться помышляешь?
Лет тысячу сначала проживи!»
Её сверлил глазами Батлер,
Рукой прицеливая ствол.
«Тебя убью. Всё поняла ты?!
За то, что мой убила дом!»
Сверкают рядом вспышки молний,
Блестит сколь ярко ведьма в них;
Стоит развратно, провокационно.
«Ну насмешил, так насмешил!
Убила Я — оно конечно,
Того не смею отрицать.
А ты, чтоб отвратить те смерти,
Загадку ли пытался разгадать?
“О дом ты мой родной С текущей сквозь него рекой… В час первый ведьмин ключ возьмёт Каких-то шестерых глупцов!..”
Я вам сказала всё понятно,
Что это ваш последний шанс;
Его не поняли вы, ладно,
Меня ж тогда в чём обвинять?»
«Молчи, чумных сил порожденье!
Молчи, проказа старика!
Ты всё равно убила б вне сомнений,
И как тебе могли мы доверять?!»
«Постой! Я, может, и колдунья,
Но слово крепко я держу.
Уж коль раскрыли дверь в безумье —
Сполна заплатите цену!
Я ж просто жребий тёмной воли…
Грехи же все, скажу, от вас!..»
«Свою спасаешь, ведьма, шкуру,
Боишься, значит, ты меня?!»
«Зачем спасать свою скорлупку?
Она лишь тяготит меня…
Но ты не видишь ли свою ошибку:
Пусть виновата. Но не существую я!»
«О чём бормочешь, Беатриче?» —
Вверх бровь его как поднялась.
«Ну как же, говоришь что я убийца,
А ведьм и магьи не бывает у тебя!»
«Тогда поправлюсь: ты не ведьма!
Но ты убийца, человек!
«Сначала докажи мне это,
Потом приму я только смерть».
«Зачем, скажи, мне это делать?!
Тебя я просто пристрелю!»
«Я не советую быть столь поспешным…
Но ладно уж: ловлю, ловлю!..»
Раздался выстрел. Дует ветер,
А Батлер весь белеет и дрожит:
Дыра в главе зияет ведьмы,
Она ж хохочет и стоит!
И вот, как новенькая стала;
Вмиг падает из рук ружьё.
Опал и голову зажал руками:
«Ты что такой ещё за чёрт?!»
«Теперь всё понял, глупый смертный?
Меня не сможешь так убить;
Со мной что хочешь сам ты делай,
Меня оно лишь посмешит.
…но если убедить лишь сможешь,
Что нету колдовских в том сил,
Такой же как и ты я стану тленной,
Мешком из мяса, крови и кости!»
«И что я должен опровергнуть?!» —
С отчаяньем, надеждой выдал крик.
«Ты докажи, что человек лишь
Способен был все преступленья совершить!»
И Батлер вспыхнул что есть ярко,
Рвясь в извращённый этот бой.
«Об этом дне, исчадье ада,
Клянусь, что пожалеешь ты потом!»
«Увы, я вправду пожалею, —
У Биче изнутри мелькнула мысль, —
Не победишь меня, я знаю, А только ухнешь камнем вниз».
***
Слов жарких, пламенных был поединок:
В нём логика пускалась в пляс.
«О шестерых спрошу я слово,
В гостиной что синюшными висят?»
«Двоих птенцов в любви я разлучаю:
Куда потом один из них пропал?»
«Во всём виновен только эгрек!
Незримым, шастал, кровопивца среди нас!»
Но час уже стучал рассветный,
И солнце убивало игры тьмы!
«…и кто же я, скажи, такая?..»
«Лишь бред моих усталых сил!»
Стоит герой и еле дышит,
«Ну что? Теперь всё объяснил?..»
Зело в гримасе исказилась ведьма,
Как смех порвал ея усты!
«Глупец! Ты ничего не понял!
И даже грех посмел забыть…
Не вскроешь Истины ты сердце,
А потому лишь смерть прими!
Прощай, мой Батлер, сайонара*!
Прощай вовеки, мой любимый лжец…
Явитесь! Семь столбов греховных,
Его пронзите! Ваш он весь!»
…как на куски его порвали…
Остался лишь кровавый след.
А ночь ушла. И свет сияет…
И жжёт сильнее всё, больней!
***
О лунный свет, что мне сияет, О бабочек златой ты мой рой… Весь мир теперь лишь птичья клетка! И выхода из бури и нет!
Окрашен кровью подол платья, Разрушен путь до основания домой. Чьё имя ты в ночи восславишь? Кого на помощь себе призовёшь?
И слёзы, что так льются напоследок, И бал глупцов, что время повторит… Ах, я ж ведь золотая ведьма! Сожжёт сердца во пламне что их!..
Время дождик отмеряет, И рвёт тайфун весь розовый сад, Все ужасы в ночи укроет, Мой ненасытный, мой друг ураган!
Глаза хоть выколи, но не узришь, Фигуру что укрыта во мраке, И никогда тебя мы не простим, Пусть пятки мне ты будешь лизать!
Но вот и всё, час мой приходит, Моя память растает как дым. Снова чаек крик возникнет, Но не Любовь, моя, нет не ты!
Пусть на части раскрошится, Сердце что так больно служило, Мир, что мне теперь остался, Буду в нём вовеки одна!
Ведьма всех желания вспомнит — А что самой осталося ей?.. Бесконечные осколки, В которых я потеряюсь на век!..
Сердце бьётся часто-часто,
Свет огня копьём так пронзает,
Ведьма в нём, как на костре пылает,
И иссыхает, прахом на глазах!
Пусть идут собой года,
Но Роккенджима скроет навсегда,
Как горят мечты людские,
И как плодятся без имён лишь кресты!
Ничего там не осталось,
Всё сожрало во век колдовство,
Лишь леса, крик чаек, камни —
Вот и все, кто пережил ночь!
***
Свободу Беатриче ощутила
И взмыла с рвеньем в небеса.
В златую бабочку та обратилась
И над морем исчезла навсегда.
Она была легка, прекрасна,
Неуловима точно мотылёк.
Её ждала страна иная,
И путь туда весьма далёк…
Сноски:
* — яп. «прощай».
Last words
Спокойно спи же, Беатриче, Как спят фигуры вне игры. Никто твой сон не потревожит, Никто его и не прервёт.
Всё повторится. Снова повторится, Ведь так устроен тленный мир: Волшебный ветер пронесётся, И бег тех дней опять начнёт.
Тебе и только посвящаю Слогов и слов сей перезвон. Любимая, хорошая, златая Тебе одной творение моё.
Пусть дверь во тайну не раскрылась, И истина всё так же спит, Игра ведь всё же завершилась, И победитель в ней один…
Я выжила тогда, ещё ребёнком, Меня под утро моряки нашли. Теперь совсем я стала взрослой… И у меня к тебе нет никаких обид.
Я завершаю, завершаю строки, И умолкает мой рассказ. Быть может, что другой «осколок»*, Счастливой сделает тебя…
Сноски:
* — во вселенной «Когда плачут…» под осколком подразумевается похожий, параллельный мир, который может отличаться от исходного. А может и нет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
