Обложка Жёлтое небо

Жёлтое небо

Хан Батон

0% прочитано
Стандартный
Хан Батон

Жёлтое небо

Глава 1

Дорогой читатель, этот рассказ — моя фантазия, не более. Все герои, их слова и поступки родились в воображении и живут только на этих страницах. В тексте нет ни намёка на реальные лица, а в моих намерениях — ни капли злости. Пусть эта история будет лишь поводом улыбнуться или задуматься.Жанр: Альтернативная реальность, Боевая фантастика. Место действие: Крым [Крым в огне Гражданской войны: 1917-1920 гг]

Он умер под лязг трамвая на мокром асфальте — и открыл глаза под рваный грохот, которого не слышал никогда.

Небо было не серое, а жёлтое, как старая марля. Пахло мокрой известью, солью и чем-то сладковатым. В трёх шагах от него лежала опрокинутая тачка с рассыпанными яблоками. Дальше — белёный забор с пулевой оспой. За забором — дом с выбитыми ставнями. На стене — выцветший плакат с двуглавым орлом, залепленный поверх красной тряпкой.

— Лёшка, ты чё, оглох? — из-за забора высунулся парень в папахе, с грязным бинтом через лоб. — Подъём, сейчас «товарищи» будут шуровать. Бежи в балку.

Он не знал, кто такой Лёшка. Язык сам ответил:

— А где наши?

— Какие наши? Ты, брат, видать, контуженный. Наши — которые с погонами. Вчера ушли. — Парень сплюнул. — Ты не думай, ты в Симферополе. Вчера красные взяли вокзал. Скоро здесь будут.

Имя «Симферополь» ничего не объяснило. Он помнил другой город — с небоскрёбами, с рекламой на крышах, с женщиной в жёлтом плаще, которая не успела перейти дорогу. Здесь же женщина в чёрном платке тащила за руку девочку и не оглядывалась.

Он встал. Ноги дрожали. На нём — чужая телогрейка, наган без кобуры, на поясе — подсумок с тремя патронами. Тело помнило, как держать оружие. Чужое тело.

Парень в папахе уже бежал. Он побежал следом — не потому что понял, а потому что оставаться было страшнее.

Балка оказалась сухой промоиной за окраиной. Там жалось человек двадцать — старики, две бабы с детьми, мальчишка с костылём. У некоторых винтовки. Все смотрели на дорогу.

Дорога дымилась.

Из пыльного марша выдвигались всадники — нестройно, в расстёгнутых шинелях, с примкнутыми штыками. За ними полз броневик с черепом на борту. На броневике стоял матрос в бескозырке «Революция» и держал у рта жестяной рупор.

— Офицерьё! — орал рупор. — Сдавай оружие! Комиссар Крымской республики обещает жизнь!

Старик рядом перекрестился и сказал тихо:

— Слащёв сказывал — не обещают они жизни. Врёт комиссар.

Всадники взяли в кольцо. Мальчишка с костылём уронил винтовку. Матрос на броневике махнул рукой.

Выстрел — короткий, как кашель. Мальчишка упал навзничь, не охнув. Баба закричала. Крик её тут же стих — ударили из пулемёта поверх голов.

— Кто не с нами — тот труп! — орал рупор. — Выходи по одному!

Люди зашевелились, как муравьи в разорённой куче. Он тоже шагнул — не зная, куда. Чужая рука схватила за ворот.

— Стой, дурак. — Бинтованный парень смотрел белыми от страха глазами. — Живым уйдёшь — через неделю сам в такую же цепь встанешь. А мёртвым… — Он не договорил. — Ты вроде стрелять умеешь. У тебя наган.

— Я не…

— Ты мёртвый уже, — парень почти обрадовался. — Ты мёртвый, а я — живой. Пока. Дай наган.

Он не отдал. Вместо этого снял с пояса подсумок — три патрона — и сунул парню.

— Покажи, как снять с предохранителя.

Парень глянул уважительно:

— Вон там, рычажок. С предохранителя — вниз. Целишься — не дыши. И не думай, что он человек. Он — мишень.

Брошевик рыкнул, полез из люка второй матрос — с гранатой. Надо было решать: бежать в балку, где женщины, или стрелять. Он побежал — не в балку, а вдоль забора, туда, где мелькала папаха Бинтованного.

Три выстрела — три быстрых, как в тире. Тише, чем в тире. Матрос с гранатой завалился боком, броневик зачихал. Всадники замешкались. Кто-то закричал: «Обходи!»

— Лёшка! — заорали из балки. — Живой?!

Он не ответил. В ушах звенело. Он впервые убил — и не почувствовал ничего, кроме досады, что патронов осталось семь.

Отряд — остатки белого эскадрона — подобрал их к вечеру. Командовал штабс-капитан с лицом, изрезанным шрамами, как географическая карта. Он глядел на Алексея долго.

— Из каких будешь? Фамилия?

— Не помню. — Это было правдой. — Очнулся сегодня. В Симферополе.

Штабс-капитан сплюнул:

— Симферополь — ихний. Завтра уйдём за Сиваш. Кто не хочет — оставайтесь, комиссар перевоспитает. Ты, — кивнул на наган, — не из идейных. Такие опаснее. Иди во второй взвод, к Грекову.

Греков — усатый ефрейтор с руками-окороками — выдал обоймы и сказал:

— Первое правило: не смотри в глаза тем, кого режешь. Второе — не считай. Третье — не надейся, что завтра будет легче. Будет хуже.

Дальше дни слиплись в одну мутную ленту. Оборона перешейков. Гнилая соль на губах. Трупы лошадей, вмерзшие в ил. Атака — он бежал и стрелял, не помня, куда. Ночью — крысы в землянке. Один раз он вытащил из-под обломков девочку — та только всхлипнула и отвернулась. Он дал ей сухарь. Греков хмыкнул:

— Добрый. Долго не живут.

Через неделю их осталось одиннадцать. Штабс-капитан застрелился в блиндаже — не вынес безнадёги. Пришёл приказ: прорываться к морю, грузиться на баржу. Баржу разнесло первым же снарядом.

Он стоял по грудь в ледяной воде и держал над головой наган. Рядом — Бинтованный, без папахи, с разорванным плечом.

— Ты зачем остался? — спросил Алексей.

— А куда мне? — Бинтованный улыбнулся одним ртом. — У меня там дочка. Ей семь. Может, не доберутся.

Вода обжигала. Сзади наплывали красные — без криков, деловито, как рыбаки на утреннем лове. Бинтованный вдруг схватил его за руку:

— Слушай. Ты не Лёшка. Я понял ещё там, в балке. Ты вообще не отсюда. Ты не умеешь ненавидеть — только притворяешься. Но если выживешь — не забывай, что ты притворяешься. Забудешь — станешь.

Снаряд упал в двадцати саженях. Когда вода осела, Бинтованного не было — только кровавая муть.

Алексей выполз на берег уже ночью. На обгоревшем берегу лежали винтовки, одеяла, обрывки бумаг. Догорала баржа. В темноте кто-то стонал — редко, как часы.

Он снял с убитого полушубок, закурил — впервые в этом мире — и понял, что дрожит. Не от холода. От мысли, что завтра, может быть, привыкнет. Что через месяц будет считать мишенью любого, кто в чужой форме. Что через год — если повезёт выжить — станет смотреть на людей и видеть только угрозу.

Он вынул наган, взвёл курок — медленно, как учили — и сунул ствол не в рот, а под левое ребро. Там, где болело сильнее всего.

— Не сейчас, — сказал вслух. — Дай мне год. Если через год не вспомню, как пахнут яблоки без гари — тогда.

Встал. Пошёл вдоль воды — туда, где на горизонте угадывался другой берег. Может, Турция. Может, Константинополь. Может, просто другой кусок того же ада.

Позади — далеко, в степи — затарахтел пулемёт. Птица сорвалась с камыша и ушла в море.

Если хочешь, могу написать рассказ в другом сеттинге — например, в осаждённом Петрограде 1921 года или в альтернативном Севастополе 1942-го — или продолжить историю Алексея через год.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге