Прохлада
Глава 1
Моз плавал в наполненном алой водой аквариуме, а из-за его спины рос и пульсировал букет черных резиновых лиан. Он знал, что близится конец, ощущал это. Вытянутое как тыквенное семечко розовое лицо, пронзенное складками морщин, болезненно исхудало и застыло безжизненной маской. Беловатый лед глаз погас, как гаснет раздавленный в пальцах непоседливого ребенка жук светляк.
И он бы хотел так... Раз и все, освободиться от тисков боли. Но он не мог, ведь у него осталось уйма незавершенных дел, и он отложил свою смерть на потом.
За сплошным окном председательского зала блистал городской риф подводной области Такеи. Моз перевел затуманившийся взор на водную синь за окном, кое-где прерывающуюся зеленью водорослевой стены. Сине-черный кит в скоплениях люминесцентных раков, словно в карте созвездий, грузно плыл мимо, а за ним следом несся трен переливающихся рыб и пара речных дельфинов. Суп всех водных природных зон сверкал на дне волшебного озера, поражая разнообразием форм и красок, где все жили вместе, и никто никого не поедал.
В просторный зал излился белый свет, и по пластиковому полу загуляли длинные тени. Моз выпустил носом сноп пузырьков воздуха, и они вильнули у него перед лицом и резвыми рыбками вспорхнули по изогнутому стеклу, а по другую сторону вырос госсекретарь в узком плаще ослепительно-белого цвета. За ним, встали двое рослых охранников, оба тоже в белом. Белый цвет — плохо, белый — значит траур.
— Вы нашли потерянный шлюп? — раздался телепатический глас из аквариума, он тек по розово-алым лицам пришедших гостей, бил по их мозгам тысячекратным дилэем.
Кеиф склонил семечкообразную голову. Да, нашли, но опоздали.
Сигнал SOS поступил только что, хотя был отправлен восемь дней назад.
Моз разлил свое несдерживаемое отчаянье по залу, в его душе расцвели желтые бутоны боли.
— Председатель... — он вынул из своего кармана сморщенную ткань. — Мы разделяем ваше горе, но вы должны это увидеть.
Он расправил грязную ткань, на ней было нарисовано что-то вроде мультяшной черно-белой мыши с перепачканными черным глазами.
В Южном полушарии Земли занималось жаркое утро, солнце гнало талые тени на запад и падало на сожженную пеклом почву бело-желтой лавой. Вся грязь мира, бесчисленные рвы пересохших на солнцепеке рек и озер и засыпанные песком безымянные города вырисовывались на лике брошенного людьми дома. Огромный белый куб в мерцающей сфере безмолвно расплескивал облака, словно пену моря. Он двигался с околозвуковой скоростью, оставляя за собой шлейф разодранных в вату облаков.
— Зачем вы здесь? — спросила маленькая птица розовощекий неразлучник.
Она сидела на ветке тучного древа в полумраке корабельной гилеи.
— Это хороший вопрос, АН-с.
Дэв сидел в лотосовидном бассейне с завернутыми к полу светло-фиолетовыми лепестками по живот в медово-белой воде, а по пояс его нагой стан охватывал яйцевидный пластиковый пузырь. Связки проводов свисали сверху, собирались в единый узел на вершине пузыря, а оттуда шли в ромбовидный пуп во лбу, характерный для Homo sensitive. Он размахивал руками, словно отпугивая невидимых мошек, просматривал в голове сотни данных автономной Сети одновременно.
— Зачем вы здесь? — повторил вопрос бортовой ИИ через маленькую птицу.
— Я здесь, чтобы не быть там, — ответил он. — Там, где меня сейчас нет, но где я, по их мнению, должен быть.
Он оглядел окружавшую его природу: черно-изумрудные деревья и пол в палой листве, розово-зеленые попугаи сидели на увитых лианами ветвях, а рядом гулял олень.
Слева зажегся голографический прямоугольник с предупреждающими надписями.
— Вы находитесь в запретной зоне, — оповестил его АН-с. Резкая тень, вытянувшаяся справа, разрезала островерхую с едва выпячивающимся гребнем голову Дэва пополам.
— Я знаю, — если бы его рот не был коленкой сросшихся зубов, он бы невесело улыбнулся.
Фес... Дэв подавил болезненные воспоминания и занял свой ум десятками книг, разом закачивающихся в «третий глаз» и переваливающихся через край полок памяти. На его разум тотчас обрушилась кипучая река разнообразных данных. Новые знания буйно бурлили в чане черепной скорлупки, приятно щекоча мозги, пока АН-с не прервал сеанс:
— За вами вылетели СПО.
Дэв раздосадовано раздул ноздри.
Желто-серая земля далеко внизу оборвалась синью океана в крупе разноцветного мусора. Беспилотные корабли СПО вырвались из воды со столбами брызг, черные шары с рогами. Они быстро нагнали прогулочный шлюп и окружили его, летая слева, справа, сверху и снизу, словно мухи вокруг белого слона. Дэв резко наклонил куб вниз в густую облачную бель, шар света задавил несколько «мух», оставляя за собой черно-бежевые ленты дыма и тучи черных тел. Едва не столкнувшись с твердью воды, Дэв выровнял куб и пролетел вперед, разбрызгивая воду в мимолетные радуги.
— Вы должны покинуть Землю, или они откроют по вам огонь.
— Нет... я не хочу.
— Тогда, зачем вы здесь?
Фиолетовые лучи ударили сзади из плотной гущи кораблей СПО по световой энергетической сфере, норовя прорвать ее как мыльный пузырь.
— Я бегу от отца и от той судьбы, которую он для меня избрал... До Взросления я играл в голопесочнице, из голопеска я лепил голозамки и заселял их голопризраками. Я жил в мире из света и идей. Но его у меня отобрали, и мои идеи, и мои замки, и моих призраков... И мой песок, мое ремесло, а взамен предложили Долг. Я всего лишь хочу побыть один вдали от вездесущей Сети и от вездесущего отца, недолго, хотя бы на день.
Но АН-с уже не слушал:
— Две трети мощности щита уже переведены для орбитального рывка.
Они ушли от погони, рывок отнес их на околоземную орбиту, где рябой энергощит был порван, неясно откуда взявшимся метеоритным ливнем.
Затем последовал удар о землю.
Дэв, хоть он выжил, был сильно покалечен: его тело выбросило из чаши лотоса, за ним по полу растянулся буро-коричневый след. Его руки и ноги неестественно вывернулись, ребра воткнулись в легкие, низ пластикового пузыря залило кровью. Если бы у него был рот, он бы кричал от боли.
— АН-с!.. — его тело быстро умирало, но мозг, связанный с автономной Сетью шлюпа, по-прежнему работал.
Дэв поднял глаза с пола и вздрагивающего мелкой рябью омута крови на раздавленного упавшим стволом дерева оленя. Черно-агатовая кровь в юрких бликах отскакивающего света била из свежих ран. Его дырявая мокрая шкура ходила ходуном от резких вдохов и выдохов, мучительный стон вырывался из косой пасти с вываленным лиловым языком. Кровь, будто нефть, текла из-под коричневой туши размашистыми ручьями по полу в скачущих, как рыбы без воды, попугаях, пухе и перьях. И тут АН-с начал восстановительные работы — боль Дэва унялась, а разум его высосало в звенящую мелодией тающего льда калейдоскопическую круговерть, в зелено-золотую пропасть пляшущих узоров.
С потолка посыпались нанороботы, усеивая оленя и птиц ало-черной роящейся шубой.
Раненный зверь, издав агонический вопль и запрокинув голову, сдулся и превратился в окровавленный мешок костей и рогов, а еще через пару мгновений не оставил и капли крови.
Запорошенный песком куб лежал на дне глубокой воронки нагноенной пустулой на лице широко раскинувшейся бежево-желтой равнины. Бельмо белого солнца в полупрозрачном коконе облаков висело над мертвой землей, сотрясая густо-жидковатый как желе воздух. Пока АН-с безуспешно пытался связаться с кем-то из Такеи, Дэв отмокал в бассейне лотоса, где его тело лечили нанороботы. И хотя тело спало, его разум бодрствовал, и с помощью телепационных передатчиков он с ребячьим любопытством изучал окружавшее поле боя последней из войн. Но об этом позже, ведь все началось раньше с той самой, Предпоследней войны.
В XXII веке миром правили медиаконгломераты, скупавшие за последние две сотни лет все, что можно и не можно купить — от ресторанов фастфуда до прав и веры людей. Скоро они начали атомную мировую войну за единоправную власть на планете и быстро кончающимися природными ресурсами.
Не победил никто, проиграли все. В 1 году XXII века над столицей Евразийского союза пролетели южно-американские самолеты и сбросили на спящий город в центральной Ингли, бывшей Индии, две атомные бомбы. Черно-желтушное полотно от густо-жирного заводского тумана проклевывающегося утром неба внезапно залило ослепительно-белым жаром. И как Мохенджо-Даро в Махабхарате, город-миллиардник Сентрал-Инда в мгновение ока пропал в огне без дыма.
А затем люди столкнулись с врагом куда более серьезным, хоть и не столь стремительным. С Пустыней... Она расползлась ровным канцерным гало. Там, где начиналась Пустыня, подскакивал жар солнца, почвы и асфальт рассыпались в песок, а вода становилась столь соленной, что в ней не смогли бы выжить даже самые солестойкие бактерии. Аномальный зной иссушал реки, опустошал города и целые страны, горячий пылевой ветер ссек косой листья с вмиг обуглившихся ветвей и превратил травы в жесткие веревчатые комья стеблей. В войне с самой Землей людям победить было не дано. Люди капитулировали, забрали все, что успели, и улетели в космос. Были те, кто остался, но одни погибли, их кости сжевало время, и засыпал песок, а другие исчезли.
Дэв телепатией ворвался в слоистый песчаный барьер, как раскаленный докрасна нож в масло, и наблюл погребенный в песке парк развлечений.
От него осталось мало чего: обглоданный застоем замок с разинутой оконной розой, затопленные перекошенные улочки Дикого-дикого запада в извивах железной дороги, да переломанные ребра американских горок, зловеще выступающих из-под скатерти равнины, будто разорвавшийся скелет змея Вритры. Безмолвная могила веселья, запорошенная южными ветрами под равнодушными взглядами солнца, луны и их розово-золотистой соседки Такеи. Дело шло к закату. На востоке зарумянился вечер, пустыня окрасилась трупной серью и черно-лиловой вязью теней. Он засмотрелся на распростертый под песками замок Спящей красавицы, представляя длинные очереди, словно бы к мощам святых, на аттракционы, и не заметил, что на горизонте возникла пылевая буря, наваливалась ревущей яростной лавиной, препятствуя телепационной передачи. Она и впрямь ревела как лев.
— Когда за нами прилетят, АН-с? — спросил Дэв.
— Они не... — но он замолчал.
Он так и не смог связаться с Такеи, что-то с самого начала блокировало их сигнал.
Тут-то Дэву стало не по себе. Он получил, что хотел: возможность побыть в одиночестве, но теперь ему этого уже не хотелось, а он не мог ничего с этим поделать. Пустыня забрала его. Она зверь, ревущий как лев, коса Земли и Смерть в ало-кровавых от закатного солнца одеяниях и венком лотосов на голове, рожденная лишь для уничтожения рода людского.
Голодная тьма ссасывала любой намек на свет в заклеенной на окнах и дверном проеме черным полиэтиленом комнате. Жар, который сосредоточивался в ее чреве, был как в парилке. Смрады мочи и экскрементов в бачке для сбора влаги, его никогда немытого тела и наполовину обглоданных им же останков жены до кости с брошенным промеж ее ног мертворожденным дитем делали воздух почти осязаемым, клейко-паточным и еле проваливающимся в горло.
Обернув сутулое тело в корке черно-коричневой грязи тряпками, он собирал и пил собственный пот. Тонкая как трость рука разглаживала страницы порножурнала.
В такой темени он едва ли мог что-то разглядеть, но пытался, напрягал глаза и водил у себя рукой внизу, теша вялую гангренозную плоть. Испустив вороний крик, как от боли, он с отвращением к самому себе отбросил журнал, а сам лег на ковер из козла.
Он хотел уснуть, когда услышал плач, беззастенчиво ворвавшийся в кисельную тишь.
Он тотчас пополз в угол, с силой смежил веки, чтобы, не дай Пустыня, не увидеть лица жены, когда локтем сбросил с ее головы тряпку, и взял плачущий ком на свои руки.
— Этого не может быть... — застонал он и заревел, не то от счастья, не то от горя.
— Этого не может быть!
— И, тем не менее, это так, — возразил АН-с.
Наутро после песчаной бури к востоку появилась горная гряда, а за ней город, которого раньше там не было.
Строй вздымающихся, как при вздохе, к небу и ниспадающих, как при выдохе, дюн тонул в сусальном золоте. Струи ветра раскачивали черно-серые вьюны электропроводов и задували под хлопающие завесы из плотных парусин с нарисованными, как во время реставрационных работ, выцветшими окнами, обхватывающие здания. В огненно-румянящемся зареве утра они походили на кочевников бедуинов, сгорбившихся над пересохшей рекой.
В пепле и золе погребальных костров лежали почернелые кости, а в руинах скрывались Homo sapiens.
— Люди. Но как они выжили в таких условиях, и откуда взялся этот город?
До сего момента в научной базе Такеи земные Предтечи имели статус вымершего вида. Он решил, что находка может залатать много дыр в постколониальной истории и ответить на Главный вопрос, над коим ломали головы и Фес, и другие антропологи до него: куда исчезли последние sapiens?
Скрывающиеся за зубьями руин вооруженные люди были одеты с головы до ног в черные узорчато расшитые золотистой нитью многослойные балахоны, а их узкие бородавчатые лица скрывали Ку-клукс-клановские капюшоны, респираторы и вихри грязных косм. Дэв заглядывал им под груды одежд, взбирался по икрам как блудливый змей, лез под кожу и фиксировал полученные данные в корабельной памяти.
И, к его удивлению, они ощутили его незримое присутствие и беспокойно замотали головами в поисках невидимого духа.
— Они чувствуют ваше пси-поле, — сообщил ИИ. — Вы их встревожили, оставьте их в покое.
Ничего я не должен, подумал он, это же такой редкий случай!
— Нет, АН-с, мы продолжим изучать их. Это нужно для науки.
Весь оставшийся день, пока ИИ безрезультатно пытался отправить в Такеи сигнал SOS, Дэв изучал быт и физиологические особенности аборигенов.
Они все, не старше сорока, были обмотаны в сильно пропотевшие наслоения одежд, закрывающих их иссохшие тела мумий. Типические веддо-австралоиды, смуглые, толстогубые и высоколобые. Они сновали между закутанных в ткани зданий, гогоча на староингли, помеси староанглийского и хинди.
Они, покидая спасительные тени домов, мельтешили под обжигающим солнцем, подожженные увеличительным стеклом любознательного ребенка мураши, рассерженные телепатическими ласками.
— Не лезьте к ним, оставьте их самим себе, — остерег его АН-с.
Но он, движимый лишь неутолимым голодом знания, не послушал ИИ, и загорелся моделированием голограммы для контакта.
— Кому как не Богу делать это? — ответил он, наконец.
«Я как Бог», пронеслось над шепчущими песками, но Пустыня не согласилась с этим.
Уже наступила ночь, когда за стенами Дома стихли раскаты выстрелов и вопли. Иаир крылся в углу тесной комнаты, впуская два прозрачных луча обеих лун в чуть приоткрытую щель в полиэтилене, натянутом на раме окна как тугая струна, в дрожащих бусах конденсата. Сочно-синие комья облачных овец, гонимые по небу пастырем ветром, висели на поле реющих звезд и двух двойняшек-лун — Белой, откуда падает снег, и Розовой, откуда сыпет песок. Он жадно ловил прохладный ночной воздух, он тек сквозь прорези для глаз в пластиковой маске кошки.
— Мама, — его застал тоненький девичий сип. — Ты разглядела Его?
Он быстро закрыл щель в полиэтилене. Тьма проглотила его.
— Он мог спрятаться в одном из нас.
— Тсс! — зашикал на нее он. — С чего ж ты это решила, Сура?
Этим утром у подножья горы Бога появился нагой юноша и поднял весь город на уши. Его голова не была покрыта, и поэтому (о, это уж наверняка!) Он был сыном Прохлады. Конусы расстреляли его, но пули, не задев его, прошли как сквозь воздух.
— Он ищет его, — заговорщически шепнула она ему на ухо. — Персона.
Он отшатнулся от нее, как от удара.
— О, Сура, — взвыл он. — Папа побьет тебя, если узнает, что ты опять произнесла имя Бога всуе.
Иаиру было с ней нелегко, но он любил ее, ведь она изменила его жизнь.
До этого дня, восемнадцать лет прошло, они с женой прятались от Собирателей мяса за городом в засыпанном песком доме. Они были Мясом. Он слишком слабый для работы, а она слишком ленива. В Корунде с этим просто: не работаешь, значит, ты еда. Какое-то время они жили в бегах, но затем она умерла при родах, а ребенок выжил. Иаир обрядился в тряпки жены, взял себе ее Имя, Река, оскопил сам себя, вернулся в город и нашел себе Семью, где стал низшей женой главы Дома.
— Я чувствую, как Он глядит на нас сквозь камень стен миллионами невидимых глаз.
— Чушь.
— Нет, это правда. Он сидит, весь розовый как закат и безо рта, в странной чаше по пояс в талом снегу и смотрит на наши сны.
— Что Великий маг Соф говорил тебе, а? «Блуд ума точит тело, так его легче будет украсть Прохладе», — напомнил он.
Никто мне не верит, но я знаю, Он скоро придет, думала она.
Он наблюдал издали за облизанным барханами цвета жженого сахара оазисом мусора и небоскребов в развивающихся накидках, как женщины, дожидающиеся на берегу моря своих возлюбленных.
В аквариуме искусственной утробы плавал сине-бирюзовый зародыш, окутанный матово-белой как бельмо мантией. Он ритмично бился, дергал небольшими отростками, его тельце мигало как брюшко светлячка. Он быстро рос, формировался, точно его лепил невидимый скульптор из голубоватого воскового студня. Скоро он стал похож на человеческого ребенка. Он дернул конечностями раз, два, затем неуклюже схватил жидковатыми пальцами с просвечивающей кожей болтающуюся змею-пуповину, и, будто бы как после долгого сна, он с трудом расцепил склеенные веки.
Вокруг малыша реяли лесом висельников сотни несформированных зародышей оленей, птиц и других искусственных животных.
Наутро дождь из света рассыпал на песке чеканные тени.
Иаир следил за просыпающимся людом через все ту же щель. Полоска света выцепляла из удушливой темени гипнотизирующие спирали пыли.
О, если бы Папа видел, что Иаир... то есть Река опять впускает Улицу в Дом!.. Но он не мог выйти в люди из-за своего места в обществе. Он хиджрама, то есть мужчина, взявший на себя роль Матери, но все-таки уже не Мясо. Его жилье находилось на верхнем этаже, на углу многоэтажного здания, ближе к солнцу, где днем было жарче, чем в промозглом хозяйском цоколе. Оттуда с высоты открывался вид на восточный предел, куда стягивался люд на ежедневную приветственную молитву. Гурьбы нагроможденных гнилыми от пота отрепьями тел сверху напоминали Иаиру плывущие в песке горбатые кучи мусора. Это шли богачи, на них было больше тряпок, чем у остальных; нищие же мазали калом непокрытые части тел; от них вверх поднималась такая амбра пота, фекалий и мочи, что даже у привыкшего к таким запахам Иаира закусало очи.
Скоро толпы собрались на городской границе, обозначенной потрескавшимся дном высохшей реки и пали на колени, будто ныряя в воду.
Великий маг Соф запел, а люди повторяли за ним.
Из-за гребней песчаных волн почудились фигуры, танцующие как пламя свечи в студне плавящегося воздуха. Пятеро в светло-серых робах из плотно прилегающих полотен удерживающих тепло одеял. В руках они несли ночной улов.
— Благослови вас Бог, вы вернулись, и принесли нам дары Его! — вскричал маг.
Пятеро Бродяг Песков с ведрами змей принесли в город еду.
С другого конца города послышался зов сигнальных рожков, люди тотчас кинулись туда, топча друг друга ногами. Иаир не видел дальше.
— Сура, — сказал он, когда она поднялась к нему на этаж. — Что там произошло?
— С вершины Божьей горы... — Сура откашлялась от песка, — Персона! Он спускается с горы.
Сквозь прорези маски он видел ее бешеные глаза в проделанных в мешке дырах с нарисованной мультяшной мышью.
Люди собрались вокруг трехметровой фигуры в легком шелке, развивающемся на ветру языком призрачного огня. Вместо волос на его голове росла полукруглая шапка кожи, из-под ее фестончатых полов ему на нагие плечи ниспадали поддергивающиеся червячки. Ощущать на своем лице рот Дэву было непривычно, и он кривил губы, из-за чего могло показаться, что он вместо желаемой улыбки по-собачьи скалится. Он приветственно развел по сторонам палкообразные руки.
Он впервые говорил не телепатически, а ртом. Он пошевелил во рту языком, опробовав слова на вкус и зубы на ощупь.
— Я низошел с пика Божьей горы, где вкушал мед и молоко из сосков Пустыни, учиться у вас, что такое «быть человеком», — сказал он и то, что они хотели бы от него услышать.
После неудачной первой попытки наладить связь, он стал действовать иначе и, собрав и проанализировав сны аборигенов, он решил предстать перед ними в виде аватары Бога.
И, хоть АН-с отговаривал его от этой неэтичной затеи, она сработала на ура.
Когда смерклось, корундцы разжигали громадные костры. Великий маг Соф в огненно-алой маске Дарта Мола благословил Бродяг в Осиянный лунами путь на поиски пищи, и они ушли под торжественный бой барабанов и звериный вопль фанфар. Побуревшее от огненных снежинок высокое небо лизали хлесткие языки костров. Ржано-хлебные пятна света танцевали на тряпочных горах с людьми внутри. Прежде чем начать пир, нужно отпугнуть Ночь, тем самым не пустить в город Прохладу, и продлить День. Они веровали, что когда человечество жило в Раю, был Один День, но асур Время взял из недр земли первородный Хлад, выплавил из него меч, и разрубил день-Бога на куски. Он украл его Имя, Персона, и так он смог рассоединить его тело, но не убить его Суть. Персона разделил свою Суть и запрятал в людях, в их Именах, и закинул их поселение в Пустыне. Когда наступает Ночь, это значит, что асур Время проглотил Искру прошедшего Дня, и на небеса восходит пара зениц-лун Прохлады, демона-слуги, по ночам ищущего людей в Пустыне. Но Пустыня слишком велика, и пока Прохлада ищет, они перебегают в следующий День.
Их главная Миссия в жизни прятаться, дабы не дать сгинуть Богу в пасти асура и потонуть в его едких пищеварительных соках.
Сбиваясь в группки по двое-трое, они приносили к кострам кули тряпок и сбрасывали в огонь алые, лишенные кожи, тела.
Пока все радостно пировали и плясали вокруг трапезных огнищ, Дэв почувствовал что-то странное. Он повернулся и увидел пред собой восемнадцатилетнюю Суру, так ее звали.
Она не открывала рта, хотя этого бы и не было видно под мешком на ее лице, но он все-таки услышал ее сипловатый голос:
— Я знала, что ты придешь, я видела тебя во сне, — сказала она, не издав ни звука.
Они стояли друг напротив друга, не произнося и слова, словно загипнотизированные.
— Она неправильная, — сказал Великий маг наутро, склоняясь над умирающим Бродягой, его серо-белая одежда была в алых подтеках.
Под утро Бродяги принесли улов, но одного из них укусила змея, и Великий маг пытался вылечить его, поя низкие горловые песни, и это... помогло! Дэв не верил глазам аватары и тут же спросил у мага, как он это сделал.
Соф глянул в масочные прорези на Дэва так, будто он не Бог, а Мясо.
Он не ответил, по его мнению, на столь глупый вопрос, но Дэв заглянул в его голову.
«Блуд ума точит тело», думал он. По его мнению, и Дэв, облетев людей вокруг, узнал, что все с ним согласны, Бог в сопряжении плоти и духа, дела и мысли. Бог есть в каждом человеке, но его легко в себе погасить, как свечу на ветру, не соблюдя баланс этих обоих начал. Когда восторг плоти сопрягается с восторгом мысли с одинаковой силой, рождается Вдохновение творчества — силы Бога, Искры, что дает тепло, свет и саму жизнь. Шаг влево или шаг вправо и тебя ожидает смерть в клокочущем серным соком лоне асура. Не трудишься на благо общества, боишься телесной боли и усталости, отдаешься блуду? Значит, ты вещь, ты Мясо, и Бог ушел из тебя. А коль разум твой все время летает в облаках, то тело твое ослабеет и умрет. Божья искра давала ему Дар лечащего пения, хотя никакого научного объяснения Дэв этому дать не смог, но понял, почему маг так относится к телепатическому дару Суры.
Из куч людей-горбов, вернувшихся к своим будничным делам, после того как Соф спас Бродягу (все за него беспокоились), выбежал тряпочный холм в маске кошки, держа в тонких как у палочника руках трясущееся тело.
— Река, — сказал Соф зло. — Тебе не место здесь, возвращайся в свой Дом.
— Молю, — Иаир пал на выпуклые колени. — Сура раскладывала на сушку змей, одна из них была еще жива, и она ее укусила. Молю, спасите ее...
Соф подсел к ней, взметнув и опустив руки розоватого цвета расковырянной раны ей на лоб, и стал петь, но пел какую-то тарабарщину на только что придуманном языке.
— Не могу ничего сделать, мне так жаль, так жаль, — соврал маг, вставая на ноги.
— О, нет, нет, нет!
Ее мысли были вне трясущегося как от холода тела, и Дэв взялся за сумбурно фонтанирующий телепатический букет и ощутил на себе ее страх. В ее голове они оказались друг напротив друга, разделяемые изломанным зигзагом ядовито-нефритовой взбудораженной реки. Яд быстро убивал ее. А затем ее мир погрузился в безмолвие, в Послежизнье, оно же Дорожденье, а боль и страх разлетелись цветастыми оригами.
— Вот и все. Иди в Дом, такому как ты здесь нечего делать, вон!
— О, нет, — он сгреб кокон тряпок к себе, изо рвов рубашек упала бледноватая рука.
— Оставь ее, она боле не она, а Мясо.
— Прошу, — он, было, взял Софа за край одежды, но его подмышки взяли двое парней, а затем он обратился к Дэву. — Боже, прошу, верни ее, прошу, ты же можешь все...
Сотня любопытных глаз легла на него стеной обжигающей лавы. Его облило зловонием потных тел, ветер стих, жар солнца распалял воздух, песок сиял подобно сугробу. Все и даже сам мир ждали его ответа.
— Вы не должны этого делать, — предупредил АН-с. — Вы уж точно не Бог, и не «как Он». Просто не вмешивайтесь.
— Я ведь еще могу ее спасти, ты не понимаешь...
— Но должны оставить все как есть. Если вы это сделаете, вы будете в ответе за все то, что произойдет потом.
Он наклонился, взял ее за голое предплечье, ввел особую сыворотку иглой, появившейся из руки. Нет, я не только могу, я и хочу ее спасти, подумал он, давай, девица, вставай!
Она разлепила слипшиеся глаза и первым, кого она увидела после сна, был Дэв. Солнце осияло его голову в синей шапке златом, а лицо запачкало сажей-тенью.
— Она жива... — завыл во все горло Иаир и, вырвавшись из рук ошарашенных парней, пал к Суре, объяв ее.
Люди попадали на колени, жуя песок.
Маленький Дэв с подключенным ко лбу кабелем играл в игровой будке в сплошных галоэкранах, испускающих зыби бумажных фата-морган. В ней он десятилетиями ждал выхода в Мир, но его Очередь все никак не приходила. Он был замурованной в пластиковой куколке гусеницей бабочки, все никак не превращающейся в имаго из-за холодного безразличия отца, забывшего о том, что в миллионе сот мальковых яслей его ждет нелюбимый сын.
Но он не был один. С ним всегда были автоняня и всеобъемлющая Сеть, где можно было поболтать с кем угодно, кто подключен к ней, а подключены к ней были все.
Но никто ему и не был нужен, кроме Феса. Он был ему младшим братом, но тридцать, по-земному, лет назад отец забрал Феса во Взрослую жизнь, а Дэва оставил в запасе.
Он часто навещал брата по Сети в голопесочнице, но чаще Дэв играл сам с собой, а Фес наблюдал.
Он был антропологом-историком, и порой он оставлял орбитальный город (и Дэва) и на долгие недели пропадал в экспедициях, но всегда возвращался домой.
Всегда, кроме последнего раза.
— Дэв, — говорил он, наблюдая за жизнью голографических человечков Дэва.
— Мм? — мычал Дэв.
— Завтра я отправляюсь в последнюю экспедицию в Австралию. Отец требует, чтобы я занял председательский пост. Он умирает.
От печалящей думы рассыпчатый образ Феса в Сети затанцевал светом как дно на мелководье, гипнотически, завораживающе.
— Когда я встану у руля Такеи, я вытащу тебя отсюда. Через неделю, брат, как только я вернусь, только дождись меня.
Но он не вернулся, исчез в Пустыне, и тогда отец вспомнил про запасного сына.
Как ни странно, но все же Фес выполнил свое обещание и вырвал Дэва из нескончаемого детства.
Дэва овзрослили. Бабочка, наконец, вылезла из куколки, и, не дав отойти от шока, отец, которого он не знал, заявил, что Дэв заменит Феса на председательском посту.
Под радостные аплодисменты домочадцев, Иаир спускался в цоколь к Папе, дабы стать его Первой женой-господиней.
На следующий день после воскрешения Суры выпал снег, он укрыл желтые горбы Пустыни как пудра на пасхе. Прохлада шел на запах дел Персоны, и нынче весь Корунд готовился к Халве. Суру же все единогласно выбрали для Церемонии, и это была огромная честь для ее Дома.
Иаир еще никогда не был столь счастлив, и даже счастливее, чем в день, когда он надел на себя Имя жены.
Спасибо, Сура, сказал он, когда она вбежала к нему по лестнице навстречу, и обнял ее.
После пережитого за неделю снег в пустыне не показался Дэву чем-то неестественным. С небес спархивали белые снежинки, он ловил их ртом и руками. Снег обсеял городские утесы, сливая и город, и пустыню в единое целое.
Остаток дня до наступления сумерек Дэв просидел в палатке. Город чуть не разрывался от суеты и жара нетерпеливого предвкушения вечернего празднования Халвы. Они веровали, что снег выпадает, когда Прохлада находит Путь к людям. И чтобы отвести от себя Беду, они в ту же ночь устраивают яркий фестиваль Красок и Огня, дабы синергия радующихся людей возводила над городом непробиваемый щит.
Дэв сидел в позе лотоса в удушающей от амбры гнили и благовоний полутьме, клейкой и терпкой как сахарный сироп.
Я же вам говорил, а вы не слушали, послышался из мрака беспристрастно-ледяной глас АН-са, который с того самого дня с ним и словом не обмолвился, отвечая на все запросы Дэва лишь текстовыми полосами телеметрии в мозг.
Он обиделся, и это вполне естественно для нейроботов типа АН-с, призванных, помимо обслуживания корабельных систем, общаться как настоящие люди. Дэв мог бы заставить его разобидеться, но не стал этого делать, он смирился с его правотой. После воскрешения Суры, люди стали просить у него (нет, требовать!) лечение. А он исполнял все просьбы, и тогда понял, что никакой он не Бог, а будь настоящим Богом, не стал бы рабом людей.
К закату горизонт окропило свежей кровью.
К Дэву в палатку пришли две девушки.
Они разукрасили его тело, завернутое в кожу цвета морской бирюзы, черно-зеленой мазью и надели бусы из пластмассовых крышек колы.
У входа в палатку, держа над головой полог из коровьей шкуры, стоял мальчишка в кровавой маске Великого мага с горящим факелом в свободной руке. Порывистый ветер трепал огнелилию, отправляя искорки в чернеющую ночь, будто залитую густой кальмаровой завесой.
Раза был учеником Софа, но он занял его место, когда тот не спас Суру. Софа же освежевали и съели, он отправился в копилку нечаянных жертв самоуверенности Дэва.
Покинув палатку, он бросил взгляд вдаль на посиневшую пустыню, глядящую на него в ответ лунами-очами.
Давным-давно ты отвоевала у людей Землю. Ты забрала моего брата, затем забрала меня, и не даешь вернуться домой. Чего же ты хочешь, о, Пустыня?..
Он спросил, но не получил ответа
Он влился в праздничную процессию, протянувшуюся до самого восточного предела, и очутился в море потных тел. Отовсюду ему в лицо летел цветной порошок из измельченного пластика, на всюду разожженных кострах поджаривались человечьи части тел, выбрасывая в сжиженный от смрадов и жара воздух дым и искры. Впереди шел оркестр, они играли шумно и резко, быстрый ритм барабанов заставлял сердце гнать кровь быстрее, вопль фанфар, дудок и вену рвал уши, а задорный перебор струн ситар создавал уникально-эзотерический настрой праздника. Следом шли вожди, пред ними слуги стелили ковровую дорожку, которую сворачивали за магом и Дэвом, идущими за ними. Они были одеты в чистые алые рясы; с широких полов алых шляп, нахлобученных на покрытые капроновыми чулками головы, до земли свисали длинные списки их Имен.
В небе распускались цветы фейерверков, вспышки красного, желтого и зеленого сопровождались очередями треска и взрывами.
Процессия распалась на два потока, оркестр свернул влево в гущу людей, вожди вправо и встали вокруг церемониального камня. Раза позвал Дэва за собой, встать у камня впереди.
На камне сидела она, Сура, одетая в чистые ткани ослепительно-белого цвета, казалось, она вся светилась изнутри. О, нет, ему не показалось. Она светилась нежно-голубоватым светом. После того, как Дэв вернул ее к жизни, она стала покорна и утратила дар телепатии. Маг Раза запел низкую горловую песню, и ему начали вторить люди, а барабанщики забили в барабаны мерный ритм, потихоньку перерастающий в звериный галоп. Сура легла на камень, а ее белое одеяние расползлось ярко-белыми потоками рвов как серповидные разводы морской пены на песке. Вожди подступили к ней со всех сторон, засунули под складчатый холм ткани руки, удерживая ее за руки и чувственно поднятые перси.
Дэв ощущал себя неуютно, но повторял себе «не вмешивайся, не вмешивайся», и тешил себя тем, что разум Суры переполняла всепожирающая радость без тени ужаса. Затем случилось то, что вынудило Дэва все-таки вмешаться и тут же пожалеть об этом.
Вожди надавили и вонзали в ее кожу пальцы, заталкивая руки по локоть в ее трепетную плоть, словно в тесто. Красно-рубиновый круг крови проступил на бели материи и расползся по ней идеально ровно, а затем продолжился на камне и так пока не перекрасил песок и небо. Не послушав самого себя, Дэв ринулся к Суре, подхватил ее и случайно сдернул ткань с тела. Красные тряпки как кровь стекли с ее землисто-смуглого тощего тела, на миг, показав ему ее длинную шею с выступающими под кожей позвонками и вылезшие из орбит глаза в прорезях мешка. Она была так счастлива, а он все испортил, читалось в ее глазах, полных слез.
С нее упал и мешок, и она, и все люди вокруг, и сам город исчезли, будто их и не было.
Дэв вскинул голову на раздавшийся откуда-то далекий гул. Низкочастотный гул повторился, и черное звездное небо разошлось пополам, оказавшись двумя черно-черными китами в сонмах люминесцентных раков. В огненно-оранжевом вихре, оставшемся на месте неба, смотрели два глаза-луны получеловека полульва размером с Землю. Он рычал, и столь громко, что его не было слышно. Из Белого глаза-луны сыпал снег, из Розового глаза-Такеи струи песка.
— Брат, — услышал Дэв и посмотрел перед собой.
Там впереди на вершине песчаной волны стоял Фес и протягивал ему свою руку.
Боль воткнулась Дэву в лоб. Что-то оборвало связь, и он вернулся в тело.
— АН-с?! АН-с?! — звал Дэв, но тот заглючил и отключился, а вслед за ним все системы корабля, оставив его одного в полной темноте.
Надувая ноздри, Дэв быстро-быстро дышал, сопя, ворочался в бассейне и пытался звать АН-са, но его мысли не транслировались. Он оказался нем и слеп в неприспособленном теле. В противоположной от него стене засиял медово-желтый шар. Дэв перепугано забил ногами, разбрызгивая воду, потом шар света пролетел меж морщинистых стволов деревьев и, оформляясь, как джинн из дыма, стал его братом.
— Я же обещал вернуться за тобой, — сказал он, не имея рта, и протянул свою прозрачную руку.
Не понимая, что происходит, Дэв приподнял руку и взял руку брата в свою.
— Мы его так и не нашли, лишь это.
Моз не моргал, уставившись на разрисованный мешок с прорезями для глаз.
— Где?
— Там же...
Мпванте-сити, подумал Моз.
— Что-то осталось от корабельных данных на этот раз? — спросил он.
— Нет... Они стерты. Как и в прошлый раз.
Живой труп Моза забулькал в алой воде, забил конечностями как пластилиновая кукла. В его телепатическом вопле не было и капли человеческого самосознания, только агония. Но аквариум-автомат прервал его предсмертную кадриль, не давая дуре-Пироде взять верх. После приступа его розоватое лицо приобрело бледноватый мучнистый оттенок. Снова рано, сказал он себе, может, на следующей неделе?
Август 2018
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
