Обложка Хозяин Волшебной Лавки. Том 7

Хозяин Волшебной Лавки. Том 7

Юрий Розин

0% прочитано
Стандартный
Юрий Розин

Хозяин Волшебной Лавки. Том 7

Глава 1

Хозяин Волшебной Лавки. Том 7

Утка удалась. Сема томил ее с яблоками с четырех часов дня, мясо сходило с кости от одного касания вилки, и по столовой плыл дух печеного яблока с медом. Егор Навский положил себе третью порцию, не дожидаясь предложения, и подтянул блюдо с расстегаями ближе к своей тарелке.

— Недурно, — сообщил он с набитым ртом. — Хотя в столице утку делают иначе. У Гаспара ужин на двоих обходится в тысяч пятнадцать с вином, а записываться надо за месяц вперед. Тебе, впрочем, это ни к чему, все равно не хватит денег.

Ел он быстро и жадно. Бокал осушал раньше, чем остальные успевали поднять свои, и наливал себе сам, не глядя, сколько осталось другим. На манжете модного сюртука уже темнело пятно соуса, но он его не замечал.

Устюгов сидел напротив него с прямой спиной и за весь ужин ни разу не откинулся на спинку стула. Свою порцию он разобрал ножом на ровные мелкие кубики. Четыре из них съел, остальное отодвинул к краю тарелки.

— Пересушено, — уронил он, ни к кому не обращаясь.

Розового полусладкого у меня не было, разумеется, так что ему налили белого. Устюгов поднес бокал к носу, понюхал, подержал на весу и вернул на скатерть.

— Отвратительно. — Он отодвинул бокал на ладонь от себя. — Воды. Кипяченой, остывшей до комнатной температуры.

Ася принесла воду. Прежде чем сделать глоток, он посмотрел стакан на просвет.

[Милый, а хочешь, я ему в этот бокал… нет, стой, лучше стул! У его стула ножка рассохлась. Одно движение, и глава жемчуга сидит на полу!]

«Нет».

[Ножка сама рассохлась, я даже почти не помогала…]

«Лада. Нет».

Варя подняла свой бокал и предложила выпить за знакомство. Навский, не дослушав, опрокинул свой в горло и снова потянулся к бутылке. Устюгов к бокалу с водой даже не притронулся. Мы Варю поддержали, но при виде реакции парочки гостей улыбнулась она так старательно, что у меня заныло под ребром.

— А чего ты вообще в этой дыре сидишь? — Навский обвел вилкой столовую вместе со всем городом за окнами. — Изумруд на пальце, а торгуешь грелками. Перебрался бы в столицу. Или денег не хватает?

— Мне нравится Грозов.

— Нравится, — фыркнул он. — Нравится, когда выбора нет. Грибы, кстати, лесные?

— Лесные. Сема собирал, на Взморье.

— Оно и чувствуется. В столице подают парниковые, ровненькие, один к одному. А эти кривые какие-то. — Он подцепил сразу три и отправил в рот.

Сема, ставивший на стол хлеб в новой корзинке, задержал руки над корзинкой. Я видел его затылок: уши медленно наливались красным. Корзинку он опустил на стол очень бережно и ушел на кухню ровным шагом.

— Слушай, лавочник. — Навский ткнул в мою сторону вилкой с наколотым расстегаем. — А сколько твоя лавка приносит? Ну, в месяц.

— Не жалуюсь.

Устюгов повернул голову.

— Сколько покупателей в день?

— Бывает до пятидесяти.

Пальцы его шевельнулись в перчатке, будто перебрали костяшки счетов.

— Здание твое или арендуешь?

— Мое.

— Зимой торговля проседает?

— Напротив. С октября по январь лучшие месяцы.

Он чуть наклонил голову, принимая ответ, и вернулся к своей тарелке. Это были единственные вопросы по делу за весь ужин.

Навский вдруг захохотал чему-то своему, поперхнулся, откашлялся кусками салата прямо на скатерть. Повернулся ко мне.

— А сам ты вообще откуда взялся? Учился где? Родители кто?

— Родителей нет.

— Сдохли, что ли? — Он даже жевать не перестал. — Как давно?

За столом стало очень тихо. Сема, менявший блюда, замер с подносом на полушаге. Ася смотрела на Навского не мигая. Варя под столом нашла мою руку и сжала.

— Давно, — сказал я ровно.

Отвечать подробнее я не собирался.

— Понятно. Безродный. — Навский потерял к теме интерес и вернулся к утке. — Расстегаи у тебя, кстати, ничего. Тесто грубовато, у моего повара тоньше выходит, но есть можно. — Он взял четвертый.

— Как вам гостиница, господа? — спросил я. — Надолго ли вы в Грозов?

— А ты чего меня допрашиваешь? — Навский поднял бровь. — Смотри-ка. Он еще и спрашивает. Гостиница, кстати, дрянь. Лучшая, называется. Полотенца жесткие, прислуга в глаза смотрит. Я за этаж плачу восемь тысяч в сутки: за такие деньги пусть в пол смотрят.

Устюгов не ответил вовсе. Он посмотрел сквозь стакан с водой на пламя свечи и поставил его на место.

— Давно ли вы носите Грани? — попробовал я с другого края.

— Носим и носим, — отмахнулся Навский. — Тебе-то что.

— В столице, говорят, перестраивают набережную, — попробовал я в третий раз, решив, что этот будет последним. — Правда?

— Тебе-то что? — повторил он, не поднимая головы от тарелки. — Ты там не бываешь и не будешь.

О себе, впрочем, Навский говорил охотно, сам, без всяких вопросов.

— Я в том месяце на медведя ходил, — сообщил он, наливая себе. — С одним ножом. — Он похлопал себя по груди, где под сорочкой чуть светился топаз. — Медведь, кстати, был против.

— Медведя выкупили у зверинца, — уронил Устюгов.

— Врешь! — Навский вскинулся так, что звякнули приборы. — Тот медведь был дикий! Дикий, понял⁈

Устюгов не ответил.

Варя снова попробовала спасти разговор и повернулась к Устюгову:

— Говорят, галерея Санина в столице переехала в новое здание на набережной. Вы, наверное, видели? У нас в агентстве только о ней и разговоров.

— Видел. — Устюгов помолчал. — Смотреть там не на что. Собрание провинциального уровня. Вам бы понравилось.

Варя опустила глаза к тарелке. На кухне глухо стукнуло что-то тяжелое, и я мысленно попросил Сему беречь посуду.

[Милый, у меня есть сквозняк. Хороший, погребной. Могу подать обоим за шиворот.]

«Терпим, Лад. Надо».

К этому времени я уже составил представление об обоих. И самым в каком-то смысле даже удивительным было то, что они не притворялись, не играли и не пытались вывести нас.

Они просто были вот такими, всю жизнь, с любыми людьми, и по-другому не умели. В край избалованные детки. Я видел примерно таких и не

С очередным блюдом Навский снова разделался раньше всех и, отвалившись на стуле, развернулся к Варе всем корпусом.

— А ты у нас вообще кто? Что-то я не понял. Прислуга за стол не садится.

— Варвара Ростовцева. — Варя держала спину очень прямо. — Я работаю в выставочном агентстве Щербатова.

— Я вам Варю представлял, — добавил я. — Мы встречаемся.

— Ростовцева? Графская, что ли? — Он присвистнул. — Графская дочка работает. Рома, ты слышал? — Он захохотал. — И сколько же тебе там платят, графская дочка?

— Достаточно.

— Я своим горничным плачу по тридцать тысяч в месяц, — доверительно сообщил Навский. — И они у меня не работают, а служат. Чувствуешь разницу? Хочешь, устрою?

— Варвара Дмитриевна — моя девушка, — повторил я с небольшим нажимом. — Прошу помнить об этом до конца ужина.

— Девушка? — Навский перевел взгляд с нее на меня и обратно, будто не услышал с первого раза. — Ладно. — И тут же, без перехода, повернулся к Асе, ставившей на стол сыры: — А ты, выходит, свободная. Продавщица? С такими… глазами, — он сально усмехнулся, — за прилавком пропадать расточительство. Поехали в столицу. Одену тебя как княжну, у меня и не такие приживались.

— Спасибо, — ровно сказала Ася. — Мне и здесь хорошо.

— Смотри, какая гордая, — восхитился Навский.

— Провинциальная гордость, — уронил Устюгов в пространство. — Ничего не стоит.

— Ты подумай, — не отставал Навский. — Предложение до утра действует. Мы в гостинице «Легат» сняли целый этаж. Спросишь Навского, тебя проводят.

— Я запомнила, — сказала Ася. — Спрашивать не стану.

Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.

[Ася, девочка, дыши. Я с тобой.]

Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:

— Эй. Вина.

Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.

Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.

— Твой повар подает справа, — заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. — Это в Грозове считается приличным?

— Это считается приличным у меня дома, — ответил я. — И Сема не мой повар.

Он поправил перчатку и промолчал.

[Милый, да Семушка ему сейчас так подаст, что… Ох. Молчу. Молчу-молчу.]

Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.

— Столичный?

— Местный. С фермы под Ольховкой.

— Заметно.

[Ферма под Ольховкой, между прочим, лучший сыр на весь уезд делает! Милый, скажи ему!]

«Не скажу».

К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.

Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.

Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.

[Милый, можно, я его током? Малюсеньким.]

«Нельзя».

[У тебя все нельзя. Скучный ты сегодня.]

«Потерпи, родная. Недолго осталось».

— В столице, я слышала, поставили новую оперу, — начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. — «Полынь», кажется…

— Провальная постановка, — сказал Устюгов. — Я ушел после первого акта.

— А я после буфета! — захохотал Навский.

Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.

— Все хорошо, — шепнул я. — Уже скоро.

При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.

— Свечи оплывают на скатерть, — сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. — В приличных домах ставят манжеты.

— Учтем, — сказала Ася.

— Что привело вас в Грозов, господа? — спросил я. — Кроме желания посмотреть на меня.

Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.

— Когда будет что сказать, тебе скажут.

— За столом о делах не говорят, — поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. — Даже за таким.

— Тогда не о делах, — согласился я. — Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?

Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.

— Не твоя забота, — сказал он.

— Наливай лучше, — Навский подвинул свой бокал Асе. — Чего это наливать перестали?

Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».

Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.

[Милый. Я долго держалась. У меня под Навским половица. Я ее чуть-чуть, на вдохе…]

«Нет».

[Тогда солонку. Солонку-то можно? Она сама упадет, честное слово…]

«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».

[Осадок у меня уже, милый. Полные стены осадка.]

Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.

Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров.

Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.

Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:

— Десерт. Меренговый рулет. — И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: — Я его для хороших людей пек.

Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.

Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.

— Съедобно, — произнес он наконец. — Не ожидал.

Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.

Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.

— Вот это, я понимаю!.. Это столичный уровень, честно. Нет, вру. В столице так не делают. — Он облизнул ложечку. — Одного не хватает. Чтобы такую вкусноту мне подавала красивая девушка. — Он отодвинулся от стола и похлопал себя по колену, глядя на Асю. — Иди сюда. Садись, покормишь меня с ложечки. Не обижу, рука у меня щедрая.

Сема встал. Он поднялся молча, во весь рост, и под ним скрипнула половица.

— СЛУШАЙ, ТЫ!.. — начал он с угрозой, и вилка в его кулаке смялась в трубочку.

— Тебе стоило бы надевать на своих шавок намордники, — ровно и негромко сказал мне Устюгов. — Хотя бы когда сажаешь их за стол.

— Зачем вы так говорите⁈ — воскликнула Варя.

— Заткнись, девка, — бросил Навский, не поворачивая головы.

Вот тут я уже не выдержал. Но гнев у меня был не горячий, а тихий и очень ясный.

[Милый?..]

«Сейчас, родная. Я сам».

— Сема, — попросил я. — Сядь, пожалуйста. Все хорошо.

Сема сел. Смятую вилку он положил рядом с тарелкой, и Навский покосился на нее с проснувшимся интересом.

— Раз уж вечер вопросов у нас не задался, — сказал я, — позвольте, скажу сам. Вы у меня в гостях третий час и весь вечер смотрите на моих близких как на мебель. Что же. Мебель подаст вам зеркало. Начну с вас, Егор.

— Чего? — Навский нахмурился, так и не донеся ложечку с десертом до рта. — Ты как заговорил, лавочник? Да я…

— Тихо.

Я не повышал голоса, но стеклянные дверцы буфета за спиной Аси коротко, предупреждающе звякнули в унисон. Навский осекся и непонимающе моргнул.

— Сколько сейчас на вас артефактов? Очищающие, вытрезвляющие, разгоняющие кровь, глушащие ломку, сгоняющие вес, снотворные, бодрящие… Вам ведь нет и тридцати, а вы уже разваливаетесь от всего того, что творите с собой. Снимите эту сбрую, и через год вас будут кормить с ложечки. Лишь потому, что без денег вы ничем не способны заинтересовать ни женщин, ни вообще кого-либо.

Презрительная ухмылка Навского сползла. Лицо пошло красными пятнами. Он с силой оперся ладонями о край стола, подаваясь вперед, чтобы встать.

— Да ты белены объелся, урод! Я тебя в порошок со…

«Лада. Прижми».

Стул под Навским жалобно хрустнул. Воздух вокруг него внезапно уплотнился, навалившись на плечи невидимой свинцовой тяжестью. Егор охнул, с размаху оседая обратно на сиденье.

— Сидеть, — так же ровно продолжил я. — Вы хватаетесь за кулон всякий раз, когда об этом вспоминаете. Вы знаете, что без ресурсов Грани вы быстро превратитесь в груду плоти и костей.

Навский тяжело, со свистом задышал, дергая воротник модной сорочки.

— Заткнись… Рома, ты слышишь, что этот безродный несет⁈

Устюгов не шевельнулся. Он смотрел на багровеющего спутника с холодной, почти брезгливой отстраненностью. Вступаться он явно не собирался.

— Вас никто никогда не любил, Егор, — я не дал ему вставить и слова, загоняя правду под кожу, как иглы. — Вы смертельно боитесь остаться один. И оттого возите с собой человека, которому вы противны, потому что без него вы захлебнетесь в таком экзистенциальном ужасе, что я не хочу даже пытаться представить.

Устюгов неожиданно хмыкнул, глядя на тупое непонимание на лице Навского.

— Теперь вы, Роман, — я повернулся к нему.

Устюгов едва заметно подобрался. Подбородок взлетел на волос выше.

— Вы весь вечер проверяете нас. Я сперва принял это за брезгливость, но за этим фасадом кроется такой же страх. Вы боитесь живого до дрожи. Спросите любого честного целителя, как называется ваше отвращение к нормальной еде. Он назовет. Расстройство пищевого поведения. И отвращение к самому себе.

— Вы забываетесь, — голос Устюгова был тихим, но в нем зазвенел лед. Пальцы в перчатке сжались в кулак, и над скатертью потянуло морозцем агрессивной маны. — Я не позволю…

«Лада. Сквозняк».

Резкий порыв ветра из ниоткуда ударил Устюгову в лицо, мгновенно сдувая искры его магии и задувая свечи на столе. Тени метнулись по углам столовой.

— Это мой дом. И здесь я решаю, что позволять, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы объявили себя судьей вкуса. Так вот вам правда: у вас его нет. И скажу еще одну правду: над вами смеются. В каретах по дороге домой. В ресторанах. Вы купили себе судейское кресло, но вы в нем просто шут.

Пальцы в перчатке легли на край стола.

— Я допускаю, что вы умнее Егора, — продолжил я, не повышая голоса. — Но в глубине души вы оба прекрасно понимаете финал: вас ждет тотальное, всепоглощающее одиночество. Вы можете кичиться своими шестыми рангами и властью, но без ваших денег вы — просто пустота.

Я отодвинул стул и медленно поднялся.

— За этим столом к вам, возможно, впервые в жизни отнеслись по-человечески, не из страха и не за плату. Вы ответили гнилью. А гнили в моем доме не место. Пошли вон.

Стало так тихо, что было слышно, как оплывает воск на столе. Я мысленно попросил Ладу отпустить их. Давление, придавливающее гостей к стульям, исчезло.

Полагаю, ничего подобного им не говорили никогда: желающих не находилось, а те, у кого нашлись бы слова, слишком дорожили своим положением.

Этой секунды свободы

— Да ты… — Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. — Ты знаешь, кто я⁈ Да я тебя вместе с твоим сараем!..

— Знаю, — отрезал я. — И я только что сказал, кто вы. А теперь убирайтесь.

Навский взревел, рванув ворот сорочки. Топазовый кулон вспыхнул у него на груди, и на столовую обрушилась мощь шестого ранга.

Пламя свечей легло набок, посуда поехала по скатерти, Варя ухватилась за край стола. Давление шло волной, тяжелой и неумелой: так не бьют, так пугают.

— Почувствовал⁈ — Голос его пошел вверх. — Это шестой ранг, лавочник! А ты у нас какой? Третий⁈ Понял теперь, с кем ты…

«Лада».

[Можно, милый? Правда?]

«Можно. Но не убей и не покалечь».

Я действительно третьего ранга. Но я был в своей вотчине, и после расширения Лавка стала куда сильнее.

Лавка вдохнула. Иначе не скажешь: стены и стеклянная крыша разом потянули в себя воздух, свет ламп просел до янтарного, и вся мана, которую копило в себе это здание, обрушилась на Навского.

Его вдавило в пол. Кулон засветился сквозь сорочку, качая в хозяина силу, и потому Навский устоял: шестой ранг есть шестой ранг, даже нарощенный. Но его собственное давление погасло разом, будто его и не было.

Он ухватился за спинку стула, колени его подогнулись, по лицу покатился пот. Держался он, надо отдать должное, молча и на ногах. Только глаза у него сделались большие и совсем растерянные.

Устюгов поднялся, опираясь о стол пальцами в перчатках. Лавка перевела часть тяжести и на него: он покачнулся и стал белее скатерти.

— Ты пожалеешь о том, как ты с нами обращаешься, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Обещаю.

— Я с вами никак не обращаюсь. — Я отодвинул стул и поднялся. — Я показываю мусору, что он — мусор. Позолота на обертке конфетки не делает фантик ценным. А место мусора известно: в урне. А теперь вон из моего дома.

Из-за стола они выбирались уже без прежних поз. Навский шел к лестнице первым, опираясь о стены, и через плечо поливал меня не переводя дыхания:

— Лавочник! Плесень подзаборная! Да я твой клоповник по бревну раскатаю! Тебя сожрут, понял⁈ Сожрут и не подавятся! Ты у меня по миру пойдешь, ты у меня!..

Мана Лавки провожала их до самого низа. В зале ноги Устюгова подломились. Он попытался выпрямиться, не смог и остаток пути до дверей прополз на четвереньках. Навский на него не оглянулся: он рвал дверной засов.

У крыльца их ждала лакированная карета, и кучер, продремавший весь вечер на козлах, спешно откидывал подножку. Навский втолкнул Устюгова внутрь, обернулся с подножки и крикнул на всю пустую вечернюю улицу:

— Ты об этом жестоко пожалеешь! Слышишь, лавочник⁈ Жестоко!

Дверца хлопнула, и кучер стегнул лошадей.

Я закрыл дверь и задвинул засов. Постоял, привалившись лбом к прохладному косяку. Вздох вышел длинным.

[Милый. Я хорошо держалась? Скажи, что я хорошо держалась. Почти целый ужин!]

«Ты держалась прекрасно, родная. Спасибо».

По лестнице спустились ребята. Первым Сема, за ним Ася; Варя шла последней, очень бледная. Ася оглядела запертую дверь и меня.

— Похоже, у нас проблемы?

Я кивнул.

— Да. И, кажется, очень большие.

Глава 2

Инспектор пришел на следующее утро, к открытию.

Я как раз разбирал с посетительницей амулет от сырости: почтенная дама принесла семейную вещицу, которая перестала сушить погреб. Колокольчик звякнул, в зал вошел мундир МОЛОТа, и дама засобиралась так поспешно, что оставила на прилавке перчатку.

— Инспектор Круглов, — представился гость и развернул предписание. — Поступила жалоба на незарегистрированные артефактные воздействия. Анонимная.

[Суток не прошло, милый. Нет, ты оцени: суток не прошло! Столичные господа, а ведут себя мелочно как деревенские бабки!]

«Веди себя прилично, родная».

Осмотр занял час с четвертью. Круглов ходил вдоль полок с казенным прибором, а Лавка была со служивым до того любезна, что двери отворялись перед ним сами, а свет над витринами теплел там, куда он смотрел.

«Не переигрывай».

[Я гостеприимная. Пусть в отчете так и напишет: гостеприимная.]

В отчете он написал иначе: «никаких нарушений не обнаружено». Расписался, козырнул и ушел, а перчатку, забытую дамой, я отложил под прилавок: вернется.

Через день явилась гильдейская ревизия. Ревизор, сухой человек с папкой, начал с обвинительной ноты:

— Предъявите записи по скупке за последний квартал, и сразу говорю, что…

Ася выложила перед ним подшивку. Следом вторую, следом третью, по месяцам и с закладками. Ревизор полистал, сбился с ноты и дальше спрашивал уже очень уважительно.

— Приходите еще, — ровно ответила Ася, и я не взялся бы сказать, чего в этом было больше: вежливости или угрозы.

Вскоре пришла налоговая, а следом, по новой жалобе, снова Круглов. Он поздоровался уже как знакомый, осмотр провел от двери, не расчехляя прибора, и у порога, понизив голос, сказал:

— Вы поймите правильно, Петр Алексеевич. Жалобы не отрабатывать не имеем права.

— Понимаю, — сказал я. — Служба.

[Бедный. Неужели завтра опять пришлют? Давай я ему в следующий раз чаю согрею? Раз уж он у нас теперь вместо клиентов.]

«Вот этого не надо».

Шутка была из горьких. Клиенты при виде мундира в зале разворачивались от дверей, и вскоре это стало происходить уже слишком часто. Вечером я сел за счетную книгу и подвел черту: выручка за пять дней упала на пятнадцать процентов по сравнению с прошлой неделей.

— Люди боятся, — сказала Ася, заглянув через плечо. — Ладно раз или два, но так часто служивые к добру не ходят, это у всех с детства.

— Переживем, — сказал я и закрыл книгу.

* * *

Кондрат Савельевич пришел сам, лично, хотя мог бы отделаться письмом.

Он поставлял мне шлифовальные пасты, калиброванную проволоку кристаллической стали, чистую медь и еще несколько десятков наименований материалов с самой зимы, и за это время я привык к его манере: входить шумно и с порога ругать дороги. Сегодня он вошел тихо и руки не подал. Стоял у прилавка, мял шапку и смотрел куда-то в столешницу.

— Петр Алексеевич… Вы это… Заказ ваш я не повезу. И дальше не смогу. Обстоятельства.

— Какие, Кондрат Савельевич?

— Обстоятельства, — повторил он, и по тому, как он это выговорил, было ясно:

За весь разговор он ни разу не помянул дороги. Человек, у которого осенняя распутица ходила в любимых врагах, сегодня не заметил ее вовсе.

Дожимать я не стал. Человеку и без меня явно было тошно.

— Дело ваше, неволить не стану. А когда обстоятельства кончатся, заказ мой останется в силе. Запишите его на «когда-нибудь».

Он поднял глаза, хотел что-то сказать, не сказал и вышел, забыв попрощаться.

Назавтра почта принесла письмо от второго поставщика: вежливое и гладкое. Ссылался он на «пересмотр торговых обязательств». Я прочитал его вслух, за завтраком, чтобы не пересказывать каждому отдельно.

— На них явно надавили, — вздохнул я в итоге. — Кто-то прошелся по моим поставщикам с кошельком и кулаком.

[Пасты нам хватит недели на три, милый. Проволоки на две. Флюс кончится первым. Ты только не расстраивайся, у нас еще есть, где все это брать.]

Конечно, брать было где. Как-то же мы работали до этих поставщиков. Но это явно обещало быть дольше, дороже и, скорее всего, не так удобно.

И первым последствия этого почувствовал даже не я, а заказчик. Господин со сломанной музыкальной шкатулкой пришел за ответом и мне пришлось его огорчить.

— К концу месяца, — сказал я.

— Так долго? Вы же говорили, работы на пару дней!

— Работы действительно на пару дней. Но поставка с довольно редкими материалами, на которую я рассчитывал, отменилась. Поэтому мне придется искать их по сломанным артефактам на барахолках, а это, к сожалению, не быстро.

Он ушел, унося с собой недоумение.

Вскоре об отказе работать со мной сообщили еще три человека.

Торговля продолжалась в относительно нормальном темпе, если не считать, опять же, ревизий и проверок. Но в перечень моих услуг уже давно входила не только купля и продажа, но я также и занимался ремонтом и восстановлением артефактов, что мне приносили.

Причем это не было, как в самом начале моей работы в этом мире и в Лавке, чисто восстановление контуров. Мне приносили поеденные временем, искореженные, иногда почти буквально разломанные напополам приборы, для восстановления которых нужны были запчасти, определенные материалы, пайки, заготовки и так далее и тому подобное.

И хотя у меня в мастерской уже накопилось немало запаса, я не мог заранее скопить буквально все. Что-то было очень ходово, и кончалось каждый раз буквально за несколько дней, хотя я каждый раз заказывал чуть больше, чем в предыдущий. Что-то было, наоборот, настолько редко, что закупать это заранее не было никакого смысла, только переводить деньги и место на складе.

Но при этом и то, и другое могло быть крайне сложно найти просто в магазинах. Потому я так активно искал поставщиков, и хотя я никогда не складывал яйца в одну корзину и за редким исключением заказывал одни и те же материалы минимум у двух человек, потеря сразу пяти источников действительно очень сильно ударила по этой стороне работы.

Пришлось в спешке разыскивать новые источники необходимых материалов. Как минимум те заказы, что я уже взял, нужно было закончить кровь из носу, а значит, как я и говорил господину со шкатулкой, вполне вероятно, мне пришлось бы покупать сломанные или старые артефакты ради того чтобы разбирать их на запчасти, что всегда резало мне сердце.

Но в процессе поиска новых источников поставок для того, чтобы заменить «серебро», я, совершенно неожиданно для себя, нашел «золото». Фаддея Кузьмича Павского.

Лавочка его пряталась на окраине, в переулке за угольными складами: полвека мелочи для мастеровых, от винтов до реактивов. Сам Фаддей Кузьмич оказался мне по плечо, кряжистый, с бородой лопатой. Морщины у его глаз лежали будто ласково: щурился он, похоже, всю жизнь.

Про меня он знал. И про мои дела, как неожиданно выяснилось, тоже.

Прежде всякого дела он усадил меня на табурет и налил чаю: чай был с травами, сушки каменные, и разговор пошел сам собой.

— Приходили тут, — сообщил он, отвешивая мне небольшой моток проволоки из кварцевой стали. — Спрашивали, нет ли за мной долгов, не нужна ли помощь. Говорили про вас, вежливо, но так, с подтекстом, просили не работать с вами. А я им говорю: милые, я полвека без кредитов и всяких помощников торгую, и с кем работать буду решать только сам. И в общем выставил их.

— И они ушли?

— Отчего же, не сразу ушли. Сперва постояли. — Он огладил бороду. — Я им еще пасту шлифовальную предлагал, по случаю. Не взяли. Несерьезный народ.

Он хохотнул в бороду. Потом, подумав, добавил к свертку с проволокой несколько брусочков явно хорошей чистой меди.

— Это сверх. Возьмите, возьмите. У вас, похоже, из-за этих сволочей сейчас дела не лучшим образом идут, грех мне не поддержать товарища-лавочника. А эти… пущай угрожают, и не таких повидали! — он погрозил кулаком куда-то в пространство.

Я положил на прилавок денег сверх стоимости заказа, потому что не мог никак не ответить на такое отношение.

— Не отказывайтесь, Фаддей Кузьмич. За риск.

Он посмотрел на деньги, потом на меня, и ласковые морщины его сложились в рисунок обиды.

— За риск берут те, кто боится. Уберите, не позорьте старика.

Он отсчитал сдачу, подумал и отодвинул мне обратно еще две купюры.

— Скидка. За то, что зашли к старику ногами, а не запиской.

Спорить с ним было все равно что торговаться с печкой: тепло и бесполезно. Уже в дверях он сказал мне в спину, между делом, выуживая из кармана сушку:

— Вы, Петр Алексеевич, не думайте про город плохо. Куплены не все. Мастера мастеров в беде не бросают.

Я шел назад и Грозов впервые за неделю показался мне действительно приветливым.

[Этот старичок почти как ты, милый. Такой же добрый и понимающий.]

* * *

Очередной вечер застал нас всех на кухне: Сема ставил опару на завтра, Ася сводила приходную тетрадь, мы с Варей пили чай и мешали обоим. Тут и принесли почту: два письма разом, и оба, как выяснилось, стоили того, чтобы читать их вслух. Только Азалия ушла спать пораньше.

Первое досталось Семе. Он вскрыл конверт за кухонным столом, пробежал глазами, поперхнулся и начал читать сначала, вслух и с выражением:

— «Милостивый государь Семен Григорьевич! Наслышаны о вашем поварском даровании…» Ничего себе! «…и имеем честь предложить вам место старшего повара в столичном ресторане „Гранатовый зал“. Жалованье двадцать пять тысяч рублей в месяц, подъемные

[Это я с тобой не всегда справляюсь.]

— Сколько-сколько они обещают? — Варя отставила чашку.

— Двадцать пять тысяч! — Сема сиял, как самовар. — Слышала, Хозяюшка? Меня в столицу зовут!

— Быстро же они тебя распробовали, — подсчитала Ася. — За один ужин. Который ты им, между прочим, готовил бесплатно. Варя, а у тебя что?

Варя уже читала свое. Письмо было составлено умно: столичное выставочное агентство, место распорядителя экспозиций, оклад тоже более чем достойный, и целый абзац о «безукоризненном вкусе, которому тесно в провинциальном агентстве». Слово «провинциальном» Варя произнесла почти с издевкой.

— Щербатов у них, оказывается, провинциальное агентство. Показать ему, что ли. То-то посмеется.

Она дочитала, и на лице ее гордость держалась ровно до того момента, пока она не взглянула на дату.

— Числа совпадают, — сказала она совсем другим голосом. — День в день с Семиным.

— Вот так, значит, решили до меня дотянуться? — хмыкнул я. — Переманивая моих людей? Они, похоже, действительно искренне верят, что все на свете держится на деньгах.

— То есть нас купить решили. — Сема положил письмо на стол и разгладил ладонью. — Меня. Из этого дома.

Сема помолчал. Потом потянулся за ручкой.

— Ответ писать буду.

Первый черновик Ася отобрала у него на середине и прочла про себя, шевеля бровями.

— Это отправлять нельзя. За такое привлекают.

— А ты вычеркни лишнее!

— Тут придется вычеркнуть все, кроме «милостивый государь». И то с натяжкой.

Второй черновик вышел печатным, но стыдным. Сема зачитал его сам, с выражением:

— «Милостивый государь! Предложение ваше получил и трижды перечитал, ибо с первого раза не поверил, что взрослые люди…»

— Стоп, — сказала Ася.

— Это самое мягкое место!

— Вот именно.

Третий вышел почти приличным: Ася прошлась по нему, вычеркивая «лучшие» места с каменным лицом, а Сема стонал над каждой потерей, как над пересоленным бульоном.

[Еще впишите про то, что переманивать из-под родной крыши подло! И что у них там в столице сквозняки! И половицы скрипят! Уж я-то знаю, у меня тетка… то есть я слышала!]

— Лада, у тебя не может быть тетки, — давясь смехом, выговорила Варя.

[Тогда впишите про рулет! Что у нас меренговый рулет, а у них небось одни профитроли!]

— Профитроли это вкусно.

[Не в этом доме, Варенька. Не в этом доме!]

Итоговый вариант получился в три строки, вежливый до звона. Я забрал его, перечитал и внизу, под Семиной подписью, приписал от себя одну:

«Со своей стороны подтверждаю: повар предложение обдумал за домашним обедом, чем вопрос и решился. П. А. Воронов».

Конверт запечатали торжественно. Сема лично придавил сургуч перстеньком с петухом, который откопал на первом этаже в числе мелочевки.

— Это, что, твой герб? — уже не сдерживаясь захохотала Ася.

— По-моему, солидно.

[Это не петух, это феникс!.. Хотя нет. Петух. Но выглядит гордо.]

— Пусть знают, — сказал он с достоинством.

Ужинали в тот вечер по-праздничному: Сема, в отместку неизвестному ресторатору, приготовил то, чего, по его убеждению, ни в одном Гранатовом зале не подадут: драники со сметаной и лесными грибами.

— За деньги такое не готовят, — объяснил он, раскладывая по тарелкам. — Только даром.

Возражать никто не стал: с полным ртом было неудобно.

Варя своему агентству ответила коротко и профессионально, без сургуча и петухов. Но конверт, я заметил, заклеивала с тем же удовольствием.

* * *

Гербовая бумага пришла через два дня, в пакете с сургучом посерьезнее нашего.

Столичный патентный дом, от имени доверителя, каковой пожелал остаться неназванным, оспаривал мое право на два приема работы, которые я запатентовал еще весной: холодную пайку накопителей и протяжку контура по живой нити.

К претензии прилагалось заключение эксперта, некоего профессора Аренского, на шести листах, с оборотами вроде «заимствование методологической основы».

Я прочитал все это дважды. Потом отложил и посмотрел на свет: бумага была плотная, дорогая.

[Пахнет дорогим юристом, милый.]

По существу претензия была совершенной фикцией. Приемы я разработал лично и подал патенты по всем правилам, там было не прикопаться. Но скорее всего это было не важно, потому что, похоже, меня в любом случае ждали бы месяца судебных тяжб.

Оба приема я перестал использовать в тот же день. Формально я мог работать дальше хоть до решения, но дарить противнику строчку «продолжал спорные работы во время разбирательства» я не собирался.

Двум заказчикам пришлось отказать, потому что их артефакты иначе было не починить так, как они того заслуживали. И это были первые отказы, которые я произнес сам, своим голосом, в своей лавке.

Мне нужен был кто-то, кто хорошо разбирался в этих бумагах. Сам я понимал в бюрократии, конечно, но явно не на том уровне, чтобы соперничать с нанятыми Навским и Устюговым юристами.

У меня были знакомые адвокаты, и у меня было, у кого узнать еще контакты, но услуги таких специалистов были в любом случае не дешевы, и это обещало стать еще одной статьей расходов.

Оставив лавку на Асю, я отправился по знакомым. Такие вопросы лучше было обсуждать лично. Закончил разъезды уже затемно и, так как последний адрес был всего кварталах в пяти от лавки, решил пройтись, чтобы проветрить голову.

Двигаясь в сторону набережной, я свернул в небольшой проулок за скобяными рядами, чтобы не идти по ремонтируемому тротуару, через грязь и лужи. Вечер был сырой, фонарей в проулке не было, но я уже знал тут каждую выбоину и даже в темноте шел в его сторону вполне уверенно.

Уже на входе перстень, который я в последние дни носил на пальце постоянно, не для функционала, а скорее для какого-то спокойствия или, возможно, чтобы напоминать самому себе, ради чего идет вся эта невидимая война, кольнул: впереди работал чужой артефакт.

Ровный, глухой фон, который я сразу узнал: такой дают глушилки магии казенного образца. В темном проулке глушилке было взяться решительно неоткуда.

Я остановился, не дойдя до поворота метров десять. И уже хотел развернуться, когда из-за поворота, поняв, что я дальше не иду, вышли двое. Еще двое неожиданно отклеились от стены за моей спиной. Их я

[Милый, я уже зову Сему!]

«Немного поздновато, Лад. Но давай, конечно, будет не лишним».

[Он уже обувается!]

А тем временем горловина мешка, в которую я не полез, закрывалась надо мной сама.

— Слыш, парень, закурить не найдется? — спросил передний, поигрывая чем-то коротким и тяжелым.

Глава 3

Четверо. У переднего в кулаке короткая дубинка с налитым концом, у второго под курткой фонила глушилка. Это явно был их козырь, но я о нем уже знал.

Отвечать я не стал: берег дыхание. Щит поставил раньше, чем он договорил, потом бросил вспышку под ноги передним, а подсечку телекинезом послал назад, веером по щиколоткам.

Дубинка свистнула мимо виска: щит смазал переднему замах. Сзади охнули и загремели: двое, судя по звуку, легли, но начали быстро подниматься. Глушилка сожрала ману на один удар сердца, потом перстень вернул мне контроль. Казенный образец на казенные контуры и был рассчитан. А потом перстень продавил ее, как каблук продавливает лед на луже.

Дальше все было очень быстро и очень некрасиво. Я рванул в разрыв между передними, и почти проскочил, но «почти» в таких делах не считалось: дубинка достала меня поперек ребер, а кулак приложился к скуле.

Мир мигнул. Я не упал: удержался о стену, оттолкнулся, выправился и побежал, по иронии, прямо туда, где была расставлена изначально ловушка.

Проулок закачался. Дыхания хватило на десять шагов, дальше я бежал уже без него, дышал коротко, самым верхом легких, потому что глубже не получалось.

Бежать было невозможно, но и не бежать было нельзя. При этом что-то в правом боку что-то сместилось и резало на каждом вдохе, ноги вязли, проулок не кончался.

Сзади топотали, я не позволял себе тратить силы на то, чтобы оборачиваться. Я вывалился на Скобяную, в фонари и вечернюю толпу у трактира, пробежал еще десяток шагов по инерции и встал, держась за афишную тумбу.

Вот тут боль меня и догнала. Вся разом.

— Сударь, вам дурно? — спросили сбоку.

— Споткнулся, — сказал я.

Мне не поверили, но и не пристали.

[Милый! Сема уже бежит! ]

— Немного поздно, — выговорил я, наконец, позволив себе обернуться и не обнаружив никого. — Они сбежали, как только я добрался до людного места. Пускай попытается их догнать, но это явно было не просто хулиганье.

[ Он сказал, что проверит улицы и проулок и, если ничего не найдет, то сразу к тебе. ]

— Давайте…

[ Ты выдержишь? ]

— Я не маленький мальчик, потерплю, не переживай.

Вскоре меня нашел Сема, так никого и не поймавший, опирающегося о все ту же афишу, и помог добраться до Лавки. Сама Лада всю дорогу говорила со мной. Про ужин, который стынет без меня. Про ставню на третьем этаже, которую слишком активно расшатывает ветер. Что угодно, лишь бы я отвечал. И я отвечал, через слово, но отвечал. Потому что ей это было нужно больше, чем мне.

[Вот и дом, милый. Вот и приехали. Я тут.]

Внутрь я вошел на своих ногах, и лучше бы, наверное, не входил: в глазах своих, уже, разумеется, ждавших меня зале, я увидел себя со стороны очень четко.

Заплывающий глаз, кровь из рассеченной брови. Руку я прижимал к боку. Бывало, конечно, куда хуже, совсем недавно Сема едва не умер как минимум, но это было совершенно другое дело и это понимали. Нападение было совершенно другим делом.

Первой отмерла Ася.

— Сема, за целителем. Квартальная лечебница, скажешь, что перелом. Варя, воду и полотенца. Азалия, аптечка. Ты: сесть. Сюда.

Меня усадили и раздели до пояса. Бок уже цвел: широкая багровая полоса поперек ребер. Варя рвала полотенце на ленты и на бок старалась не смотреть, но у нее не получалось, она смотрела и белела.

— Кто в итоге? — очень тихо спросил Сема от двери.

— Четверо. Наемные. Не самые сильные ребята, но явно были готовы ко встрече с магом, взяли глушилку маны. Благо, недооценили меня, иначе черт знает, чем бы все закончилось.

— Это очень интересно, — оборвала Ася, — но, Сема, целитель!

— Да!

Добежал он, по-моему, быстрее, чем доехал бы извозчик, и вернулся с целителем едва ли не на руках. Целитель из квартальной лечебницы, немолодой и невозмутимый, прощупал бок, посветил артефактной пластиной и вынес вердикт:

— Перелом ребра. Чистый, без осколков, скажите спасибо. Где-то наполовину сращу сейчас, остальное доделает время: недели три. Тяжелого не поднимать. Не смеяться.

— Не смеяться? — переспросила Варя.

— Ну, тут насколько получится, — пояснил целитель с усмешкой и защелкнул саквояж.

Проводив его, мы остались в зале впятером, не считая Лавки.

— Значит, так, — сказал я. — С этого дня поодиночке по вечерам не ходит никто. Девушек провожает Сема, меня провожает Ася, либо наоборот, кто сумеет.

Возражений не было. Было понимающее молчание.

* * *

Жаров приехал наутро, сам. Выслушал все дважды, записал приметы четверых и отдельно, подробно, глушилки.

— Казенный образец. — Он потер переносицу. — По идее зацепка должна быть неплохой, но их списывают со складов не первый год. Сложно сказать, кто и где ее получил без каких-либо иных примет.

— А заказчик сидит в столице и пьет кофе, — сказала подошедшая Ася со злостью.

Жаров лишь пожал плечами. Связать эти все ситуации с Навским и Устюговым было невозможно, они уже вернулись в Екатеринград. Марк уехал злой и деловитый разом.

Отлеживаться именно в горизонтальном положении мне выпало ровно день: на второй я уже сидел в комнате отдыха, обложенный подушками, и наблюдал, как вокруг меня разворачивается госпиталь.

Сема принес «лечебное»: бульон в супнице размером с барабан, к нему печеное «для костей», а к печеному, на всякий случай, еще жаркое. Порции тут были такие, что не факт, что сам Сема бы справился, но аргумент было железобетонный: «в самый раз, вы же раненый».

Варя вела прием настоек по часам: две склянки до еды, одна после, и попробуй перепутай. Пахли они по-разному, а на вкус были одинаково лечебными: гадость гадостью, зато от души.

Ася просто висела над душой, то и дело спрашивая, как я себя чувствую. Было видно, что она хочет помочь, но просто не понимает как, и мается этим.

Азалия вернулась из города с гостинцем: связка пряников и свежий столичный журнал,

— Читать вам вредно сейчас, — сообщила она, усаживаясь рядом. — А картинки смотреть можно. Вот, извольте: моды осеннего сезона.

— Я похож на человека, которому нужны моды осеннего сезона?

— Вы похожи на человека, которому нужно лежать и не спорить. Вот, слушайте: «Столичные франты этой осенью носят жилеты цвета бордо». У вас есть жилет цвета бордо?

— Судя по картинке, таких жилетов у меня в принципе нет, не было и никогда не будет.

— М-да. Столица явно от вас отстала.

Лавка натопила комнату так, что впору было устраивать парилку, и на все просьбы прекратить отвечала, что сломанным костям и раненным людям положено тепло, а кто не раненый, тот пусть терпит.

[ Ох, случись это в моих стенах, я бы им… я бы их… Ходят тут потом всякие с дубьем по чужим проулкам!]

Добил меня Сема, взявшийся рассказывать, как бегал за целителем.

— Лечу, значит, а поперек тротуара тачка зеленщика. Перепрыгиваю, значит, а зеленщик мне вслед про совесть кричит и весь квартал слушает. А я что? Бегу обратно, уже с целителем, — судя по этому моменту выходило, что Сема действительно тащил его в руках как ребенка. Верилось в это с большим трудом, хотя это объяснило бы его взъерошенный и чуть ошеломленный вид. — Гляжу: тачка стоит поперек всего тротуара. Реванша ждет!

Я представил себе зеленщика, наблюдающего эту картину бегущего на него с целителем в руках Семы, и засмеялся в голос.

Тут же охнул и согнулся, и четыре человека разом подскочили ко мне с четырех сторон, и лица у всех были такие, что я, отдышавшись, засмеялся снова: уже над ними. Теперь охали они, хором, на меня.

— Целитель запретил! — грозно напомнила Ася.

— Тогда не смешите.

— Никто не смешил!

Спорить я не стал: сил не было.

* * *

Осип Маркович, галантерейщик из дома напротив, зашел к нам через день, под предлогом амулета от моли.

Моль его, положим, и вправду одолевала, но амулет он выбирал минут двадцать: перепробовал три штуки, каждую нюхал и зачем-то прикладывал к уху, а под конец спросил, не линяют ли. На дверь он при этом поглядывал чаще, чем на товар, и разговорился только тогда, когда зал опустел.

— Петр Алексеевич, тут такое дело… Ко мне вчера приходили. Покупатели. Дом хотят купить, весь, с лавкой и жильем. Цену дали сразу хорошую, не торговались ни рубля. Задаток предлагали, пятьдесят тысяч, вот прямо на стол выложили, только подпиши.

— И сколько дали за дом?

— Два с половиной. — Он развел руками. — А красная цена ему два, я же знаю, я в нем сорок лет живу. Когда мне переплачивают такую сумму не глядя, я, Петр Алексеевич, не радуюсь. Я пугаюсь.

— И вы?

— Я взял время подумать. — Он понизил голос. — Только вот что: они не одни ходят. К Свечниковым приходили, к пекарю, к вдове Ильиной. По всей нашей стороне улицы. Бумаги вроде все на разных людей, а повадка одна. И знаете, что странно? Им явно все равно, что покупать. Пекарню, галантерею, жилой дом. Будто не дома им нужны вовсе.

Я поблагодарил его и продал амулет со скидкой. Вечером, когда я подошел к окну: у дома напротив, у того самого, галантерейного, двое в партикулярном как раз мерили шагами фасад, и третий записывал за ними в книжечку.

[Я их вижу, милый. Это тоже явно не простые ребята. Что им надо, интересно? ]

«Пока не знаю, родная».

Догадок у меня было несколько, и все крайне плохие, но догадка не знание, а пугать своих я не собирался раньше времени.

Так что пока я просто стоял у окна и смотрел, как через улицу, от галантерейного дома, отъезжает телега с вещами: Осип Маркович времени на «подумать» потратил немного. Поравнявшись с моей витриной, он придержал лошадь и поклонился мне с телеги.

* * *

Вечер начинался как все последние вечера этой осады: я сидел в мастерской над чужим браслетом, ребро ныло, но я уже привык, как и мои домашние, а Лавка вполголоса вела мне вечернюю сводку.

[Сема на углу Садовой, у лотка с орехами. Варя выходит от Щербатова через десять минут . Ася ее встретит . Дождь собирается, милый, а она опять без зонта , но я сказала Асе взять свой. ]

После проулка такая вот перекличка стала у нас ритуалом. Я быстро привык к этим сводкам, как привыкают к тиканью часов, и, похоже, напрасно привык.

[Вышла. Идет к углу. Сема… Сема, а ты куда? Мальчишка какой-то, записку сует… Да что за записка, тебе в другую сторону!]

Я отложил браслет.

[Экипаж у тротуара, закрытый, шторки глухие. Выходят двое, подскакивают … ВАРЯ!]

Дальше все происходило в двух местах разом: на Садовой и у меня в ушах.

[Хватают! Двое, тащат к дверце! Сема, БРОСЬ мальчишку ! ВАРЯ, ВАРЮ спасай! Варя, молодец, продолжай вырываться! ]

Я стоял посреди мастерской, вцепившись в верстак. До Садовой было двадцать минут самым быстрым извозчиком. Я не мог ничего: только слушать.

[Варенька, умница, держись за дверцу! Кричи! Громче кричи, тебе можно! Сема близко, он бежит! .]

Она кричала. Мне казалось, что даже отсюда, через брошь, было слышно, как она кричала, и билась так, что двое взрослых мужчин не могли запихнуть ее в экипаж вторую… третью… четвертую секунду. А я стоял у верстака и считал их вместе с ней.

[СЕМА ЗДЕСЬ ! ]

Чем стал Сема после поглощения жизненной силы и освоения управления ей я знал очень условно и, хотя ничего не видел своими глазами, Лавка более чем красочно передала.

Хруст. Короткий мужской вой. Удар о мостовую, тяжелый, как падение шкафа. Снова хруст, уже другой: дерево дубинки сломалось вместе с рукой, которая ее держала.

[О ни в жилет ах , милый, в боев ых жилет ах , а толку… Второй лег. Третий на козлах, уходит, бросил своих и уходит! Экипаж наемный, со стоянки у вокзала, номер я запомнила. Варя цела. Варя цела, слышишь? Цела!]

Я услышал. И только тогда заметил, что все это время не дышал: ребро напомнило.

Дальше Лавка вела репортаж уже спокойнее, с мстительным удовольствием комментатора. Народ сбегался на крик. Сема сидел

Варя, которую трясло, распоряжалась: этого держите, за стражей бегите, вот вы, да, вы, чего стоите. Голос ее срывался, но команды выходили ясные.

[Умница моя. Я ей говорю: дыши, я рядом. А она мне: погоди, Ладушка, я занята.]

Стража забрала обоих. Молодой урядник записывал за Варей, и Лавка пересказывала мне их разговор дословно.

«Стало быть, схватили и тащили. А вы?»

«А я орала и не давала себя схватить».

«Так и запишем: оказала сопротивление… А этот, который их… э-э…»

«Семен, — сказала Варя. — Семен Федотов».

При задержанных нашлись заряженные дубинки, глушащий амулет поновее того, что был в проулке, и два боевых жилета, похожих на тот, что Жаров выдавал мне для дела с собакой-монстром у Залесского. Было очевидно, что у шпаны подобного быть не может.

Домой их привел не извозчик: пришли пешком, вдвоем, сквозь весь вечерний город, и я не стал спрашивать почему.

Варя переступила порог, сделала два шага и остановилась. Держалась она до этого момента, но, когда увидела меня, ее прорвало. Она бросилась мне на грудь, плача, и я мог лишь обнять ее, походя отметив, что синяки на запястьях уже начали наливаться краской, что рукав был порван по шву, что на пальце сорван ноготь.

Я обнял ее так осторожно, как позволяло ребро, и так крепко, как было нужно. Сема за ее спиной стащил шапку и вытер ею лицо, хотя на улице дождя не было.

— Все, — сказал я ей в макушку. — Все. Ты дома.

— Я им дверцу не дала закрыть, — сообщила она мне в плечо, всхлипнув. — Ладушка сказала держаться, я и держалась.

— Я слышал. Ты молодец. Ты умница.

Ася уже несла воду и мазь от синяков, на ходу распорядившись Азалии про горячий чай с чем покрепче, у Семы было лицо человека, которого лучше сегодня ни о чем не спрашивать, и только Лавка сказала то, о чем молчали все:

[ Как же я жалею, что не могу дотянуться до них , милый.]

Когда Варю отпоили, я сел напротив нее и сказал то, что решил еще у верстака, между «хватают» и «Сема здесь»:

— Переезжай ко мне. К нам. Сегодня.

— Хорошо, — сказала Варя.

— Вот так просто? — не поверил я. — Я речь готовил.

— Речь можешь оставить себе.

И только потом, шепотом, добавила:

— Я боялась, ты никогда не позовешь.

Спали мы в ту ночь плохо. Варя лежала рядом, на моем плече, и я по дыханию слышал, что она не спит. Я понимал, что сейчас не могу уже ничего сказать или сделать, что сейчас должен просто быть рядом и обнимать ее крепко-крепко, но, похоже, собеседница для нее все-таки нашлась.

Часа в два она заговорила вслух, вполголоса, глядя в потолок.

— Ладушка. А ты меня с самого начала слышишь? Ну, вот так, всегда?

Пауза. Ответа я не слышал: Лавка говорила ей одной.

— А почему тогда молчала, пока я… А. Ну да. Логично.

Пауза.

— Слушай, а тебе не скучно ночью? Все спят, а ты?

Пауза, долгая.

— Ничего себе. Каждую ночь? А я думала, ты тоже как-то… отключаешься.

Пауза.

— Тогда я буду иногда с тобой разговаривать. По ночам. Хочешь?

Пауза, и Варя тихо засмеялась чему-то, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить меня. Я честно закрыл глаза.

— Да ладно?.. И он ничего не заметил?

Пауза.

— А Сема знает, что ты его коржи ночью… А. Ну, значит, теперь знаю я. Страшная ты женщина, Ладушка.

Пауза.

— Комнату? Мне? Погоди, а зачем мне комната, я же теперь… — Варя запнулась и, по-моему, покраснела: в темноте не видно, но пауза была краснеющая. — Ну, на всякий случай пусть будет.

Пауза.

— И шкаф?.. Ладушка, ты меня балуешь.

Я спросил по своему каналу:

«О чем разговор, родная?»

[Не подслушивай.]

«Я лежу рядом».

[А ты спи , не лежи . Это дело женское.]

— … нет, ну сегодня я испугалась, конечно, — говорила тем временем Варя потолку. — Только знаешь, чего больше испугалась? Не этих. А что вот это все… — она повела рукой, и в жесте поместились и комната, и дом, и, кажется, я, — … что я это все могла больше не увидеть. Глупо, да?

Пауза.

— Спасибо, что была со мной. Там, в ухе. Я как голос твой услышала, так сразу… ну… перестала быть одна.

Пауза.

— А он?.. Да не притворяется он, спит. Я по дыханию слышу… Что значит «а я лучше слышу»? Ну все, все, сдаюсь.

Пауза, короткая.

— Нет. Знаешь, а я, пожалуй, не против.

Пауза совсем длинная. Что ей ответила Лавка, я скорее всего не узнаю никогда, но я не был против. Но Варя вздохнула по-другому, легче, повернулась, устроилась щекой на моем плече и уснула на середине какой-то последней, уже сонной фразы.

Свет ночника, которого и так почти не было, сошел на нет.

[Спи, милый. Обоим вам сп окойной ночи .]

«Дело женское?»

[Не твоего ума. Спи.]

Я уснул, улыбаясь, и ребро мне почти не мешало.

Глава 4

Утро вышло такое, что в него захотелось переехать насовсем.

На кухне было не протолкнуться в самом буквальном смысле: три на четыре метра, и в них Сема у печи, Ася с чайником, Варя с кофейником и я, зашедший, как выяснилось, зря. Меня развернули в столовую с формулировкой «раненым у печи не место».

— Мне три недели это слушать?

— Две с половиной, — уточнила Ася. — Иди-иди.

Сема никого к сковородам не подпускал, оборону держал локтями и спиной, и пахло из-за его обороны так, что сама собой начинала вырабатываться слюна. С грядок он заранее принес корзину зелени и редиску, а уже под самую готовку набрал других овощей.

Азалия вышла к столу последней, прекрасная даже в утреннем беспорядке, оглядела толчею и заняла место с немного даже забавной с учетом того, сколько она у нас уже жила, неловкостью. Кофе Варя налила ей первой: у них это было уже отработано.

Жаров пришел к самому столу: по делу, но дело уместилось в три фразы. После инцидента с попыткой похищения Вари пост у лавки выставлен, двое стражников, смена в полночь. Дальше

— У вас всегда так? — спросил он, обозревая стол.

— Это Сема еще сдерживается, — сказала Варя.

— Я не сдерживаюсь, я соизмеряю, — отозвался Сема от печи и поставил на стол кастрюлю, которую следовало бы соизмерить с ротой.

Жаров ел именно так, как человек, у которого дома никто не готовит: молча, сосредоточенно и с накопившейся благодарностью.

— Я к вам с постом еще зайду, — пообещал он между делом. — Проверить.

За столом было тесно: локоть к локтю, и передай масло, и куда ты столько кладешь, и Семин голос поверх всех. Я смотрел на это и ел, и слушал, и думал, что тесно — это неправильное слово. Полно. Вот правильное.

[Полный дом, милый.]

Голос у Лавки был теплее печки, и она, очевидно, думала о том же, о чем думал я.

[Я об этом мечтала знаешь сколько? Все спальни заняты. Все стулья заняты. Кухня не справляется!]

— Кухня справляется! — возмутился Сема, которому она, очевидно, сказала то же самое.

— С чем справляется? — не понял Жаров.

— Со всем, — хором ответили Ася и Варя.

Ася поставила чашку, оглядела стол, всех нас в тесноте и сказала то, что, наверное, вертелось у каждого:

— Смешно выходит. Получается, в чем-то спасибо господам столичным: без них Варя бы еще год стеснялась переехать.

— Это Петя виноват, что меня так долго не звал! — начала Варя, покраснела и уткнулась в кофе.

Смеялись все, кроме меня: мне было нельзя. Я улыбался с закрытым ртом и берег ребро, и Жаров, глядя на меня, зачем-то делал то же самое.

* * *

Стройка началась на рассвете, вся сразу, как по команде. Собственно, скорее всего по команде она и началась.

Я проснулся от грохота: на выкупленных домах, на всех разом, вставали леса. К полудню улицу с двух сторон перегородили щитами с надписью «Проход закрыт, ведутся работы», у третьего подхода развезли телегами грязь, и лавка оказалась внутри кольца оцепления. Вот зачем скупали улицу. Чтобы не появилось возмущений у владельцев.

Рабочие были обычные, из артелей: им платили, они стучали. Один, помоложе, каждое утро здоровался со мной через щит, воровато оглянувшись на десятника. Злиться на них было не за что, и мстить не за что, так что я запретил себе и остальным даже это маленькое удовольствие.

Клиентов стало можно считать по пальцам. Прорвавшийся к нам в среду господин отряхивал брюки от известки и высказывался минут пять, не повторяясь:

— Это не улица, это фортификация! Щиты! Обход в три квартала! Там доски через грязь, и по доскам очередь, потому что доска одна! Я к вам, Петр Алексеевич, как в крепость прорывался!

— Осадное положение, оно самое, — подтвердил я. — Чаю?

— Чаю, — сдался он.

Купил он в итоге на двести рублей, а высказался на всю тысячу.

Тонкую работу пришлось перенести на ночь: с рассвета до темноты дом дрожал от ударов, и держать резец ровно было невозможно, даже несмотря на то что Лавка частично глушила грохот и вибрации. Но ночь есть ночь: я стал спать в лучшем случае по пять часов в сутки, да и то по частям.

В середине октября я сел считать убытки.

[Выручка четверть от сентябрьской, милый. Постоянные еще ходят, но случайных нет совсем. Запасов и денег хватит до зимы. Дальше…]

— Дальше придется просто распродавать товары по дешевке, лишь бы был оборот.

[Я не хочу распродажу. Мы столько эти товары собирали!.. ]

— Я тоже не хочу. Значит, до распродажи надо успеть что-то поменять.

Самое паршивое в этой арифметике было не в цифрах. В прежних моих войнах я знал, куда бить в ответ: Виктора, Савельева. А эти двое уехали в столицу сразу после ужина, и с тех пор меня били исключительно их руки: наемные, купленные, подставные.

Рук было много, хозяева далеко. А вся моя сила была здесь, в этом городе.

[Мы обороняемся, милый.]

— Я так не привык. И привыкать не собираюсь.

[У тебя уже есть мысль ? ]

— Есть. Сырая. Дозреет, скажу тебе первой.

[Уж пожалуйста.]

Но прежде чем я что-либо решил, привалило еще плохих новостей.

Варя вернулась с работы в четверг, раньше времени, и по ее лицу я все понял еще до первого слова.

— Меня сократили. — Она положила на прилавок папку со своими эскизами. — За неделю у Щербатова отозвали три контракта. Торговый дом, ювелиры и мебельные. Все три заказчика извинялись. У всех троих «изменились обстоятельства». Щербатов вызвал меня первой, потому что все уже понимают, из-за кого это, хотя никто не говорит вслух. Щербаков тоже извинялся. Чуть не плакал.

— А ты?

— А я его утешала. — Она усмехнулась криво. — Смешно. Меня увольняют, я же и утешаю.

Вечером того же дня с теми же новостями пришла Азалия: у музея внезапно кончились попечительские деньги на ее зал, выставку свернули, хранителя-консультанта поблагодарили за труды в выражениях, к которым не подкопаешься.

— Формулировка безупречная, — сказала Ася с холодным восхищением, изучая официальную бумагу. — «В связи с изменением концепции экспозиционной политики». Я бы сама лучше не написала. Чувствуется рука.

А в субботу приехал Николай. И первое, что я увидел в окно: он вышел из экипажа не один. С ним были двое сопровождающих, спокойных и незаметных, встали у дверей снаружи, рядом со стражниками от Жарова.

— Охрана, — сказал он, перехватив мой взгляд, и поставил на прилавок ящик вина. — Не смотри так. Им, кстати, выносить ничего не надо, не положено на службе. И да, я теперь езжу с охраной. А это, кстати, вам, за счет тех, кто пытался меня нагнуть.

Гнули его всерьез. Двум его виноторговцам перекрыли поставки, арендодателю «Черного льва» сделали предложение о продаже здания, щедрое: от таких не отказываются.

— И что арендодатель?

— Отказался. — Николай усмехнулся. — Потому что за час до их визита здание купил я. Не планировал, но пришлось: недвижимость нынче дорожает, ты заметил?

Он рассказывал легко, со вкусом, но я видел то, что под легкостью: усталость и настороженность человека, который держит удар не первую неделю. Он не был беззаботен. Он именно держался, всерьез, с расчетом каждого шага. Но держался так, что

— Тяжело? — спросил я прямо.

— Тяжело, — так же прямо ответил он. — У них связи, каких я не видел. Но, Петр, все будет в порядке. Обо мне тебе волноваться точно не стоит. Так что береги Варю.

— Конечно. Как там Лара, кстати? Мы с этим всем совершенно забыли про нее.

— Она переехала ко мне после того как Варю чуть не украли. В ее квартире сейчас пусто.

— Даже не знаю, стоит ли тебя с этим поздравлять, — вздохнул я.

Он разлил вино по бокалам, себе на палец, мне на два.

— Совет хочешь? Ты, как и я, не сможешь ударить в ответ, к сожалению. Но в твоих силах сделать так, чтобы работать против тебя стало слишком громко и дорого, чтобы самими атаками на тебя они начали вредить самим себе. Это не самый приятный и лучший выход из ситуации, но, по сути, единственный, на какой мы сейчас способны.

Я повертел бокал.

— Это я, пожалуй, сумею устроить. Нужна только возможность.

— Устрой, иначе придется и дальше терпеть.

Терпеть я больше не собирался. Потому что по мне самому больше не били. Били по всем, кто рядом: по Варе, по ее месту, по Азалиному музею, по Николаевой конторе. Стены Лавки они пробить не могли, и потому били всюду, куда стены не доставали.

А через два дня я увидел, как из этого пепла растет трава.

Началось с того, что Варя вышла в торговые залы с блокнотом. Ходила она по ним час, агентским шагом, что-то меряя швейным метром, и к обеду на прилавке лежали три листа эскизов.

— Вот. Свет отсюда и отсюда, товар группами, а не рядами. Витрина у входа: не «что есть», а «что мы умеем». У вас лавка стоит как склад, а должна стоять как выставка. Простите. Наболело.

[Как склад⁈ Милая моя, да у меня каждая полка…]

— Ладушка, у тебя каждая полка чудо, — согласилась Варя. — Просто чудо надо уметь показать.

Лавка обиделась минуты на полторы. Потом полка у окна, скрипнув, сама начала потихоньку переползать на ладонь влево, точно по Вариному эскизу. Процесс этот был не быстрый, но в моменте мы вроде как никуда не торопились.

[Так?]

— Так. А теперь витрину… да! Ладушка, да ты лучший монтажник, с которым я работала!

[Я знаю. Двигай дальше свой карандаш, милая, я вошла во вкус.]

Дело пошло: Варя чертила, Лавка двигала, и к вечеру зал номер один было не узнать. Товар встал группами не по полкам, а будто пятнами: дорожное к дорожному, домашнее к домашнему, и хотя изначально я был настроен, признаться, довольно скептически, оценил нововведение, внесшее некую естественность в строгое распределение полок.

Азалия тем временем взялась за дело с другой стороны: музейной. Она прошла вдоль товара с лупой, медленно, полка за полкой, и возле некоторых товаров останавливалась со словами вроде:

— Петр, а вы знаете, что это мастерская братьев Стуловых? Клеймо на внутренней кромке, полустертое. Их работ после пожара тридцать девятого года осталось десятка два. Это большая редкость, на самом деле, ценители, если узнают, заплатят раз в пять-шесть от рыночной цены, что у вас тут указана.

— Я все-таки артефактами торгую, а не реликвиями, — попытался я поначалу спорить.

— Вещи с историей нельзя продавать просто как вещи! — наставительно произнесла Азалия. — История делает ценность не меньше, чем широкий функционал и высокое качество. Я ведь не предлагаю на все товары ценники переделывать, приплюсовывая за каждый малейший интересный факт. Просто выделите отдельный стеллаж или витрину под самое уникальное, уверена, она будет пользоваться большим спросом. И это никакой не обман, если вы хотели заявить это, я честно говорю, если вещь обычная, то обычная.

Подумав, я не стал отказываться. В этом была очевидная логика. К тому же, раз уж Азалия больше не работала в музее, ее можно было сделать консультантом лавки по особым артефактам, чтобы клиенты не возмущались и не спрашивали о том, почему некоторые товары в разы дороже, чем по идее должны быть.

Через час на прилавке скопилось уже около десятка «особых» товаров, к концу дня их было уже около сорока.

— Вот эти пластины резал одноглазый Мирон, я его руку знаю по трем музейным вещам. Шесть тысяч рублей минимум, и я еще спрошу у коллег… — Она осеклась. — У бывших коллег.

— У коллег, — сказал я. — Музей вас уволил, да, но, уверен, лично вы заручились за месяцы работы там такой поддержкой, что вам любой поможет с любым вопросом, несмотря ни на какие увольнения.

Она посмотрела на меня поверх лупы и впервые за день широко улыбнулась.

К ночи у них с Варей был готов план на все три зала и, раз уж клиентов было раз-два и обчелся, никто не был против заняться небольшой перестановкой. Правда, на стыке двух планов они неожиданно сцепились.

— Историю вещи надо давать крупно, это же главное!

— Крупный ярлык убивает витрину. Нужно писать мелко и только самое важное.

— Мелко никто не прочтет!

— К ярлыку наклонятся. К вещи, которая того стоит, всегда наклоняются.

Карандаш переходил из рук в руки над планом, как знамя. Сема принес им обеим по куску пирога, оценил накал, поставил тарелки на дальний край прилавка и отступил, не встревая. Это был человек, который прожил в этом доме достаточно, чтобы отличать ссору от работы.

В итоге сошлись на том, что ярлыки будут небольшими, не слишком отличающимися от обычных, но к любой «особой» вещи должна будет прилагаться специальная брошюрка с полным описанием.

Первый ярлык нового образца Азалия выписала для шкатулки Стуловых, и Сема прочел его вслух, с чувством, как афишу:

— «Мастерская братьев Стуловых, до пожара тридцать девятого года. Сохранившихся работ: около двадцати».

[ И правда звучит сразу дороже .]

Я слушал их и тоже благоразумно помалкивал. В любом случае, к сожалению, ни одно из этих новшеств не могло бы восстановить нам прежний поток клиентов, но то, что девочки были при деле после потери работы, определенно меня радовало.

* * *

Про людей, которые ходили по кварталу с расспросами, мне рассказал постоянный клиент: между делом, выбирая грелку для теплицы.

— Занятные типы, Петр Алексеевич. Ходят по старикам и расспрашивают про ваш дом: кто строил, что

[Милый. Они рыщут по моему прошлому. Мне это не нравится. Мне это очень не нравится.]

— Пусть рыщут, — сказал я, когда клиент ушёл. — Что они найдут? Единственный человек помимо нас, кто знает о тебе правду — это Покровитель. Но я очень сильно сомневаюсь, что Навский или Устюгов смогут до него добраться. А в остальном… Что дом волшебный? Это и так всем известно. Что строил Апостофин? Это в архиве лежит, бери и читай. А тебя саму, родная, по архивам не найти.

И действительно, через полторы недели расспросы стихли сами: копатели уперлись в общеизвестное и уехали. Лавка выдохнула.

* * *

Наверх, в обсерваторию, я поднялся за тишиной, а нашел Сему.

Он сидел в темноте, в кресле у телескопа, и на звук моих шагов не обернулся: узнал по походке. Над стеклянной крышей стояло чистое, вымытое ночным холодом октября небо, и стройка, щиты и вся осада остались где-то не здесь: ниже уровня звезд.

— Не спится? — спросил я, устраиваясь во втором кресле.

— Не спится. — Он помолчал. — Петр Алексеевич, я все про тот вечер думаю. Когда Варю чуть не похитили.

— Сема…

— Нет, вы послушайте. Меня так просто развели той запиской, я едва не поверил. Если бы Хозяюшка не крикнула, Варю, возможно, действительно бы забрали. Понимаете?

Видно было: он носил это в себе и никак не мог отпустить.

— Понимаю, — сказал я. — Теперь послушай меня. Они подготовились и продумали все: экипаж, дурман, жилеты, глушилку, мальчишку с запиской. Одного они продумать не смогли: что рядом с ней окажешься ты. Понимаешь? Даже если бы ты не успел, это была бы не твоя вина. Но ты успел. Успел и отбил Варю. Не помню, сколько раз я говорил тебе спасибо, но скажу еще раз: Спасибо тебе за это огромное.

Сема молчал, глядя в небо.

— А если в следующий раз не успею и что-нибудь случится с Азалией? Или Асей?

— Ну, Ася сама с кем хочешь случится. К тому же мы теперь все вместе. Ездим везде минимум вдвоем и только днем. У дверей строит охрана. Лада на чеку. Да, это не самое комфортное, что можно придумать, но ничего подобного уже не повторится.

— А если что-нибудь другое?

— Мы будем готовы. И на этот раз используем появление тех, кого пошлет та парочка, против них самих. Николай дал мне хороший совет. И я собираюсь им воспользоваться. Так что прекращай себя мучить.

— Хорошо, Петр Алексеевич, — улыбнулся Сема. — Я постараюсь. Спасибо, мне полегчало.

Мы посидели молча. Небо над крышей медленно поворачивалось. Сема, поерзав, придвинулся к телескопу.

— А вон та, красноватая, это что?

— Планета. Соседняя. Хочешь, наведу?

Я навел, и минут десять было слышно только, как он дышит у окуляра.

— Ничего себе, — сказал он наконец. — Здоровая. И висит же. Мамке, кстати, напишу: не поверит, что я планету другую видел. Она у меня считает, небось, что выше колокольни смотреть нечего.

— Напиши. И про теплицу напиши, про которую ты меня спросить хочешь и все никак не решаешься.

Сема оторвался от окуляра.

— Хозяюшка выдала?

— Она та еще сплетница.

[ Эй! ]

— Так что, можно теплицу? Я хотел под всякие травки для специй, специальную такую, высокую. Если что, я пойму, конечно, сейчас с продажами тяжело должно быть.

— Напиши мне сколько будет все стоить с доставкой и семенами, какие ты хочешь, я подумаю.

— Спасибо, Петр Алексеевич! — только в такие моменты я вспоминал, что в девятнадцать лет он, по большому счету, еще был ребенком, пусть уже и наполовину взрослым.

— Не за что, — улыбнулся я, позволив себе снять маску двадцати четырех лет.

* * *

Ночь на двадцать третье октября была у меня рабочей, как и всегда. Я сидел в мастерской над чужим ожерельем: тонкая протяжка, работа для тихих часов. Ребро напоминало о себе уже вполголоса, стройка за окнами спала, и во всем квартале не было других звуков, кроме моего резца и ветра в лесах соседних зданий. До рассвета оставалось часа четыре, когда Лавка сказала серьезным голосом произнесла:

[Милый. Стражников у дверей вырубили четверо неизвестных .]

— Рассказывай подробности, — тут же подобрался я. — Настало время сделать эту войну настолько громкой, насколько это только возможно.

Глава 5

[Подошли сзади, из-за лесов. Двое стражников уже лежат у поста. Живые: дышат ровно, сердца я слышу. Их оглушили и уложили рядком, даже шапки подобрали. Тихо, милый, очень тихо сработано.]

Я уже шел через мастерскую, на ходу стягивая фартук.

[Четверо. Идут вдоль щитов к пандусу, к воротам склада. У них железо. И канистры, милый. Я слышу, как внутри плещет.]

Канистры. Вот, значит, чем кончается, когда убытки не помогают.

[Я запираюсь. Ворота им не взять, пусть скребутся хоть до…]

— Подожди.

Я вышел в первый зал, темный и пустой, и мысль додумывалась уже на ходу, между дверью мастерской и прилавком. Не пустить означало, что они поскребутся и уйдут.

Останутся двое оглушенных стражников, испорченный замок и попытка, из которой не выйдет ни дела, ни суда. А следующую канистру принесут не сюда. Ее принесут туда, где нет стен Лавки: к дому Лары, к зданию «Черного Льва», да хоть к Фаддею Кузьмичу в его переулок.

Эти четверо снаружи были первым за месяц случаем, когда война сама пришла ко мне в руки, и запереться значило отказаться от боя, отдав врагу инициативу в следующей атаке.

— Родная. Открой им ворота.

Тишина в ответ была такая, что я почти услышал плеск в канистрах сквозь стену.

[Ты просишь меня пустить ОГОНЬ. В МЕНЯ.]

— Я прошу тебя выбрать, где и что у нас сгорит. Сегодня выбираем мы: полупустой склад. Не откроем: завтра будут выбирать они. Их надо взять не у ворот с канистрами. Их

[Это отвратительная идея, милый… Ладно. Склад. Только склад. К жилым стенам огонь не подойдет, это мое условие, и не проси о большем.]

— Принято. Я бы и не попросил.

[И я делаю это не потому, что согласна, а потому, что ты прав.]

— Знаю, родная. Спасибо.

Снаружи, у пандуса, заскреблось: пробовали замок. Времени оставалось совсем немного, чтобы Лавка могла изобразить тугой, но одолимый запор.

— Пока не пускай их, надо спасти со склада то, что не должно сгореть.

[Минуты три им дам. Больше подозрительно, меньше стыдно: подумают, что у меня замки плохие.]

Я был уже в третьем зале, у смежной со складом стены, надевая на палец перстень. А дальше мы начали то, что можно было назвать «экстренной разгрузкой»

Через проемы из темноты склада поплыло и летело все ценное, что там еще оставалось. Ящики с накопителями шли первыми: их я вел сам, по одному, доводя до пола.

Свертки и короба Лавка швыряла пачками, по пять-семь, воздух в проеме почти гудел от их лета. Сундук с латунной фурнитурой мы взяли вдвоем: она подняла, я развернул в проеме боком, иначе не проходил.

Груз ложился на пол залов без порядка и последовательности, грудами между стеллажами. Не аккуратно, просто быстро. Что-то звякало, что-то катилось, один короб Лавка поймала над самым полом.

[Посуда!.. Уф. Целая.]

Параллельно я сделал еще одно дело: достал из жилетного кармана сигнальный жетон, медный кругляш с рубчатым краем, который Жаров вручил мне после Садовой со словами «на самый крайний случай».

Я сжал его в кулаке до щелчка. Где-то в городе, у Жарова под подушкой или где он его держит, сейчас нагрелся и завибрировал парный.

— Передай Семе с Асей спуститься вниз, только тихо. Варе и Азалии скажи не высовываться, от окон отойти.

Дом проснулся быстро, почти мгновенно и, судя по словам Лавки, без единого лишнего вопроса. Сверху донеслось только Варино «а мы?». В комнате она, правда, отказалась оставаться. Сказала, что подождет на лестнице.

Сема спустился первым, в фартуке поверх рубахи, будто в броне. Ася сбежала следом, собранная, с холодными глазами, и молча встала в углу.

[Склад теперь почти пуст, милый. Все, что было жалко, мы перекидали.]

— Открывай и ворота и закрой дверь в зал.

Замок у пандуса сдался с натужным, очень убедительным скрипом. Лавка сыграла роль отлично.

[Вошли. Четверо. Фонарь притушенный, идут гуськом… Удивились. Старший говорит: «Пусто как. Съехали, что ли». Второй ему: «Нам-то что. Льем и уходим». Голоса нервные, милый. Торопятся.]

«Пусть».

[Разливают. По стеллажам льют, по полу, вонь такая, что я бы чихнула, будь чем. Ужас, на что я подписалась?..]

— Я тут. Я с тобой.

Сема встал у двери, что вела со склада. Ася подобралась в углу второго зала. Я встал с другой стороны. Ребро заныло в предвкушении, хотя целитель, приходивший позавчера, сказал, что всё успешно срослось.

[Подожгли.]

Слово упало, как нож. Я поймал себя на том, что дышу через раз. Сквозь дверь быстро потянуло гарью, вскоре послышался звук, которого я надеялся никогда не слышать: мягкий, растущий гул огня в замкнутом пространстве.

«Запирай их!»

Грохот. Ворота склада захлопнулись. Лавка перестала играть и стала тем, чем была всегда: крепостью. Только теперь осаждающие были заперты не снаружи, а внутри, наедине с делом своих рук, наедине с пламенем.

[Огонь в узде. Стенам больно, но терпимо. Я не позволю пламени разгуляться, но буду поддерживать его горение. А вот этим четверым…]

В дверь ударили, видимо, намереваясь вскрыть. Сначала аккуратно, потом сильнее, чаще, уже махнув рукой на осторожность. Сквозь гул огня прорезался крик: поджигатели ругались в четыре глотки, материли Лавку, нас и своих нанимателей. Кто-то начал бить в ворота чем-то тяжелым, но это было все равно что пытаться выбить плечом кусок стены. Ворота держали удар, не удостаивая ответом.

— Держишь?

[Держу. Огню тесно, и он злится. Ничего: пусть в дыму и пламени поучатся манерам.]

— Когда начнут задыхаться, впусти их в зал. Трупы нам не нужны.

[Можно я их чуть побольше помучаю, буду отводить дым от лиц?]

— Можно.

Спохватившись, Лавка забыла мне напомнить, занятая пожаром, я вставил в глаз монокль. Буквально через стены с ним я, конечно, не мог видеть, но Лавка, поняв, чего я добивался, показала мне как бы проекцию происходящего на складе.

Дым им Лавка отводила от лиц, как и обещала, задыхаться им она не давала. Но все остальное: рыжие отсветы, жар, запертые выходы и собственные канистры под ногами: оставалось при них.

— Хватит, — сказал я через минуту, когда проклятья и угрозы превратились в мольбы. — Выпускай.

[Еще полминутки.]

— Родная.

[Ладно.]

Дверь из склада в зал распахнулась, и они вывалились к нам прямо под ноги: кашляющие, полуслепые от дыма, в саже и разлитой ими же горючке.

Первого Сема принял прямо из дверного проема: взял за плечи, развернул и уложил, аккуратно, как мешок с мукой, правда напоследок припечатав в челюсть с такой силой, что по полу покатились зубы. Тот, похоже, даже не понял, что случилось: только что была дверь и спасение, а вот уже пол и темнота перед глазами.

Второй кинулся было в темноту зала, но тут же был остановлен вспыхнувшим перед носом сине-зеленым пламенем. Когда у него вспыхнули волосы и он в панике заметался по залу, Ася использовала какое-то моментальное колдовство, вероятно, из арсенала гримуара Аглаи, и поджигатель просто выключился, рухнув в пол носом, кажется, расквасив его просто в лепешку. После чего был пнут в бок телекинетическим ударом Лизы, висевшей на стене в первом зале и до сих пор не способной как-либо поучаствовать в наших операциях.

Третий устремился на меня. Но на своей территории, внутри Лавки, с ее поддержкой, я был сильнее даже Аси, и не собирался отказывать себе в удовольствии хоть немного выпустить пар. Телекинез подбросил его вверх, впечатав спиной в потолок, а когда он упал с четырех метров, успев лишь в последний момент выставить руки, чтобы не убиться, я впечатал его лоб в пол с отчетливо

Четвертый, видимо, тот, который пытался выбить ворота, выскочил в зал последним, и ему не повезло больше всех. Ему предстояло получить и от Семы, и от Аси, и от меня. Увидев своих товарищей, растянувшихся на полу, он быстро все просчитал и хотел было рвануть обратно в огонь, но Лавка захлопнула дверь у него перед носом.

Вязали их молча. Ася затягивала узлы с почти кровожадной улыбкой.

— Господа поджигатели, — сказал я, когда все четверо были посажены рядком на пол у прилавка и приведены в чувства. — Стражников у поста вы оглушили зря. Поджог — это статья. Поджог с нападением на обитателей дома — это серьезная статья. Поджог с нападением на стражу при исполнении — это уже судьба.

[Жаров подъезжает. Двое верхом впереди, следом наряд. Быстро он.]

— Теперь надо изобразить, что мы активно горим, — сказал я своим. — Убедительно горим.

Дальше был спектакль, и играли мы его честно, до седьмого пота.

Ведра, песок, багры: все было настоящим. Воду черпали из технического туалета, цепочка выстроилась через весь первый зал: я у проема, за мной Сема, дальше Варя с Азалией, слетевшие вниз, едва Лавка сняла запрет.

Азалия таскала ведра в тонких ночных перчатках, которые надевала, вроде как, чтобы лучше впитался нанесенный под них крем: снять их она то ли забыла, то ли не сочла нужным, и зрелище это было по-своему великолепное.

Огонь на складе отступал ровно с той скоростью, с какой его могли бы давить люди без спецоборудования, и Лавка дирижировала его отступлением так, что комар носа не подточил бы.

Где-то в середине процесса к нам пристроились оба очнувшихся стражника: с гудящими головами, злые на весь свет и на себя в особенности, они работали за четверых, отрабатывая свой позор.

К тому моменту, когда пламя умерло, я был в саже по брови, ладони горели от ведерных дужек, и усталость в теле была самая неподдельная: руки у меня тряслись уже без всякой игры.

Жаров вошел в зал, оглядел четверых связанных, груды спасенного добра, дымящийся проем склада и нас.

— Все живы?

— Живы-живы, — кивнул я. — И со всем уже закончили, но все равно спасибо, что явился так быстро.

Он достал из кармана и подкинул на ладони парный моему жетону кругляш. — Я, когда говорил про крайний случай, надеялся, что он никогда не наступит. А вон как вышло. Но вы молодцы, что взяли их на месте. — Он присел на корточки перед четверкой, и голос у него стал до угрожающего вкрадчивый. — Ну что, орлы. Поджог, нападение на стражу при исполнении. Кто первый начнет рассказывать, тому я лично… нет, обещать не буду. Но запомню.

Орлы начали тут же рассказывать все четверо разом, перебивая и топя друг друга. Жаров слушал этот хор с широкой улыбкой, и я, ловя обрывки рассказа, тоже довольно ухмылялся, уже предвкушая последствия.

Тем временем начало светать. Я вышел на крыльцо: пахло гарью, мокрой золой и почему-то свежим хлебом: Сема, пережив ночь, первым делом затопил печь, видимо, чтобы успокоиться.

У угла здания поил чаем двух смущенных стражников. В небо из ворот еще валил пар, видимый даже из-за угла, стоило посмотреть вверх. Я знал, что частично это была инсценировка от Лавки, чтобы все выглядело более театрально, но также прекрасно понимал, что пожар в ее стенах никак не мог обойтись для нее без последствий.

[Милый.]

— Да, родная.

[Мы хорошо горим?]

— Мы прекрасно горим, — согласился я, стирая сажу со стекол очков. — Лучший пожар, какой я видел.

Утро мы встретили черные, как трубочисты, но настроение в доме было до странного не траурное.

Разбирали ночную переброску всем составом. Залы номер два и три были завалены товарами, и раскопки шли с перекличкой:

— Нашел ящик с самоварными накопителями! Целый!

— А у меня три банки глазури… две банки глазури.

— Помянем, — прогудел Сема. — Хорошая была глазурь. Лимонная.

Потери подсчитали к полудню: впопыхах мы с Лавкой уничтожили где-то процентов пятнадцать-двадцать товаров общей стоимостью тысяч на тридцать. Плюс сгоревший склад, где не оставалось ничего особо ценного, но из-за объема мы потеряли еще около сорока тысяч.

Итого семьдесят тысяч, которые я сам слил в трубу ради громких заголовков.

Спасенное добро расставляли по полкам залов, и полки на глазах переполнялись: товар кое-где даже вставал вторым рядом. Варя, неделю назад выстроившая залы «по-выставочному», ходила между этим изобилием со страдальческим лицом.

— Ладушка, а склад ты скоро сможешь восстановить?..

[Не скоро, милая. Мне его заново почти что растить: стены прогорели, я их закрыла и буду перестраивать. Двери туда закрою и пока не буду открывать. Засыпать, как во время расширения, не буду, но мне понадобится около недели.]

Так мы и зажили: Лавка, набитая, как сундук перед переездом, закрытые двери склада, за которыми день и ночь шла тихая невидимая стройка, и странное, непривычное чувство, что самое худшее уже случилось.

Следствие тем временем шло со скоростью, которой я от казенной машины не ожидал. Жаров явно постарался.

Четверо запели еще до полудня первого дня: нападение на стражу, повисшее на них сверх заказа, развязало языки лучше любых уговоров, и своя шкура оказалась дороже шкуры заказчика.

Ниточка от них потянулась к некоему Хмелеву. Того взяли на третий день, на вокзале, с билетом до столицы. Жаров рассказывал мне об этом за чаем.

— Хмелев — явно человек Навского. Это знают все, кто хоть немного вертится в той среде. Но этого, к сожалению, нет ни в одной бумаге: жалованья он от Навского не получает, в штате не числится, поручений письменных не имеет, и в целом никаких контактов между ними официально нет. На допросе молчит, как рыба об лед. Сядет он один в итоге.

— А Навский? — спросил я.

— А Навский в столице. — Жаров пожал плечами. — Против него ничего нет.

Однако, это не значило, что для парочки глав Граней всё снова собиралось пройти без последствий. Газеты занялись всем остальным, и с аппетитом.

«Ночной поджог на Тихом канале». «Нападение на стражей порядка». «Злоумышленники схвачены на месте преступления». Благодаря связям, моим и Николая, про нас писали сочувственно и с подробностями, часто наполовину выдуманными.

Я, если верить одному листку, тушил пожар «голыми руками, презрев опасность», а Сема и вовсе «вынес

Но в данном случае я лишь поддерживал такие преувеличения и, собственно, сам их активно плодил. То, что я не собирался опускаться до уровня Навского и Устюгова, не означало, что я был ангелом.

Лара, заглянувшая с корзиной винограда «пострадавшим от злодейства», доложила и салонную сводку: в гостиных Грозова историю не без ее участия пересказывали в нашу пользу, с вариациями от героических до слезливых. И всякий, кто недавно крутил носом на «лавочника», теперь припоминал, что всегда был о нем высокого мнения.

Город развернулся к нам за одну неделю. У лавки, месяц простоявшей в осадной тишине, снова стало людно: шли смотреть на дом, который не смогли сжечь, шли сочувствовать, шли просто поглазеть, а поглазев, что-нибудь покупали. Стройка вокруг присмирела: заказчику лесов и щитов стало не до фортификации, и даже грохот по утрам сделался жиже.

И только одно имя не прозвучало нигде. Ни в показаниях четверых, ни в бумагах Хмелева, ни в газетных намеках, ни в салонных пересудах, которые доносила Лара.

Устюгова не было. Нигде, ни следа, ни тени: человек, начавший эту войну в ночь после ужина, прошел через нее, не коснувшись ни одной бумаги.

— Заметь, — сказал я Лавке, откладывая последнюю газету. — Навского город вычислил по одному Хмелеву. А второго как не было.

[Второй и страшнее, милый.]

— Да уж.

* * *

Через день после ареста Хмелева у лавки сменилась охрана. Вместо двух стражников заступили двое из МОЛОТа: боевые артефакторы, немногословные, с тяжелыми кобурами и в таких же, как у Марка, куртках, и по тому, как они с первого дня расположились, было ясно, что Жаров очень постарался, выбивая их на пост у Лавки.

— Постоят у вас до весны, — сказал Жаров. — Не спорь, Петр. Мне так спокойнее, и тебе работать.

Я не спорил. Мне действительно было пора работать, и об этом предстоял разговор. Его я начал ночью, с той, с кого начинались все мои решения.

Мы сидели вдвоем в мастерской. Считали вслух, не торопясь, и выходило все довольно печально.

— Смотри, что получается, родная. Осада спала, торговля оживает. Но даже к зиме мы не вернемся к прежним оборотам. После пожара они скорее всего залягут на дно на какое-то время и перестанут предпринимать новые шаги, но старые никуда не делись. И этого очевидно мало.

[Мало для открытия якоря.]

— Точно. В нынешнем темпе мы не успеем накопить на следующее большое расширение. Торговля кормит дом и кормит хорошо, но для тебя этого недостаточно.

[И что ты намерен делать?]

— Придется зарабатывать деньги и другой работой. Варю и Азалию уволили, к тому же я бы в любом случае не согласился бы отпускать их из лавки надолго, так что с клиентами есть, кому общаться. А значит я смогу зарабатывать деньги и другой работой. Выездной, как раньше. Частные заказы, сложные случаи.

[Я помню, чем кончился прошлый твой выезд без меня. Сломанным ребром он кончился.]

— У дверей стоят двое с казенными перстнями, дом полон народу, и я буду брать с собой Асю или Сему, а то и обоих сразу. С таким прикрытием даже маг шестого ранга не сможет со мной быстро справиться.

Она помолчала. Свет в мастерской качнулся: раз, другой, как дыхание.

[Хорошо. Но у меня условия. Часы не снимаешь никогда. Маршруты мне заранее. Первые заказы в черте города. И Сему всегда с собой. Ася, конечно, колдунья, но Сема сможет в случае чего просто закинуть тебя на плечо и сбежать, а она — нет.]

— Договорились, — улыбнулся я.

[Не улыбайся мне тут!]

— И не думал. Кстати, раз уж мы стали широко известны благодаря пожару и газетам, я подумывал немного сменить формат.

[В каком смысле?]

— Ну до сих пор все наши частные заказы были скорее спонтанными одолжениями. К нам приходили знакомые или от знакомых, и спрашивали, не поможем ли мы с тем или иным делом. Это, конечно, было тоже неплохо, но если я собираюсь заняться этим всерьез, нужен более систематический подход.

[Хочешь открыть артефактно-детективное агентство?]

— Это был бы перебор, — хмыкнул я, — Но как минимум можно начать с подачи объявления в те же газеты.

[Думаешь, это сработает?]

Я улыбнулся.

— Думаю, что ты не просто так не Лавка Артефактов, а Лавка Чудес.

Глава 6

Семейный совет я собрал на следующий день, за ужином, и заготовленную речь мне опять не дали сказать дальше второй фразы.

— Я возвращаюсь к выездной работе. С ноября беру частные заказы…

— Один вы не поедете, — сказал Сема так, что стало ясно: это не начало обсуждения, а его итог.

— Я и не собирался, — улыбнулся я. — Не волнуйся.

Он положил на стол ладони, очень серьезный, ну или пытающийся казаться таковым.

— Я с вами. Инструмент носить, за спиной смотреть. Готовить в дороге, если путь длинный.

— Да куда я без тебя денусь?

— Вот-вот.

— И я собираюсь подать объявление в газету. «Лавка чудес» дает рекламу.

[А что писать будем?]

Писали все вместе, и это было отдельное сражение. Посередине стола лежал лист, вокруг сидело шесть мнений, считая Лавку. Первый залп дала Ася.

— Пишем коротко и по делу. «Артефакты: ремонт, оценка, розыск. Дорого, потому что честно. Кому не нравится: чините сами». Все.

— Ася, это не объявление, это вызов на дуэль, — сказала Варя.

— А чем плохо? Запомнят. И придут: из любопытства.

Сема тем временем сопел над своим листом и наконец огласил:

— «Сломался амулет? Бабушкины часы молчат? Не горюйте, а приходите: почините вещь, попьете чаю, угостим пирогами. „Лавка чудес“ на Тихом канале».

[ВОТ! Вот это правильно! Про тепло правильно, про пироги правильно! Сему слушайте! И добавить, что у нас уютно и что мы никого чужим не оставляем!..]

— Это объявление, а не признание в любви, — простонала Варя.

[А почему не признание⁈ Мы что, стесняемся?]

Азалия, единственная, кто не слышал Лавку, и из-за кого нам приходилось держать

— Господа, вы упускаете главное. Вот, читайте: «Лавка чудес: артефакты с историей и подтвержденным происхождением. Атрибуция, оценка, консультации хранителя». Солидно. Внушает.

— А это слишком официально и пафосно, — сказала Варя.

Варя забрала карандаш и работала с четырьмя листами разом, я попытался внести профессиональную ноту:

— Друзья, в объявлении должны быть услуги, адрес и… ‐ начал было я.

— Петь, не мешай, — не поднимая головы, сказала Варя. — Ты артефактор отличный, но это реклама. У каждого свое ремесло.

— Но ты ведь понимаешь, что утверждать финальный вариант все равно мне? — хмыкнул я.

Варя подняла на меня взгляд, горящий пламенем вызова.

— То есть если мой вариант тебе не понравится, ты его забракуешь?

— Я скажу тебе, что мне не нравится, и мы подумаем, как это исправить.

— Точно? — она прищурилась, не до конца понятно, что именно уточняя.

— Точно.

— Вы ходите по тонкому льду, Петр Воронов, — проговорила она медленно. — И вас спасает только то, что вы еще не до конца выздоровели.

— Я тебя тоже люблю, моя хорошая.

Итог родился к обеду и не понравился никому настолько равномерно, что был признан идеальным:

«Есть проблема с артефактом? Не знаете, что делать? Приходите в „Лавку чудес“ на Тихом канале: починим, оценим, разыщем и объясним. Вещи с историей, работа с гарантией, чай с пирогами. Осторожно: у нас уютно».

— «Осторожно: у нас уютно» это очень хорошо, — сказала Варя, состроив одобрительную мину.

[Это мы с Семой придумали!]

Объявление ушло почти во все газеты и должно было провисеть минимум неделю. Я не стал жадничать, на фоне ажиотажа вокруг пожара эффект должен был быть наибольшим.

На следующий день утром газеты вышли в тираж, и колокольчик над дверью звякнул буквально через час.

На пороге стоял господин в дорожном пальто, держа саквояж на отлете. Из саквояжа тикало.

— По объявлению, — сказал он, поднимая и показывая газету, что держал второй рукой. — Вот. — Саквояж лег на прилавок, господин отступил на шаг. — Объясните мне, что происходит. Я покупал дорожные часы, а они… показывают какую-то бредятину, честно слово!

Тиканье из саквояжа сбилось, помолчало и продолжило в другом ритме.

[Милый. Это действительно любопытно.]

Я расстегнул саквояж. Первый шаг в войне против Навского и Устюгова был сделан. И может быть не сегодня, не завтра и даже не через месяц, но однажды они очень сильно пожалеют, что решили пойти против меня и моих близких.

* * *

До закрытия оставалось около часа, и я разбирал у прилавка коробку с мелочью на оценку, когда колокольчик сорвался в захлебывающийся звон. В Лавку влетел молодой человек в распахнутом пальто, зацепил плечом стойку с тростями, поймал ее, не глядя, подскочил ко мне и вцепился в прилавок обеими руками.

— Вы Воронов? Умоляю, едемте. Сейчас же. Экипаж у крыльца, я заплачу сколько скажете.

— Куда едемте? — спросила Ася от стеллажа.

— Ко мне. Тут недалеко, за Мельничной заставой. — Он сглотнул и посмотрел на меня. — Едемте, ради всего. Это… это просто не объяснить! Это ужас какой-то, я с ума сойду!

— Успокойтесь и расскажите мне, в чем дело.

Он замотал головой.

— Вы мне не поверите. Пока своими глазами не увидите, не поверите.

[Милый, у него руки ходуном. Что бы там ни было, для него это не шутки.]

Человек был максимально на взводе, и вытягивать из него подробности через силу я не стал.

— Сема, собирайся. Ася, Лавка на тебе.

— Ужин в печи, — отозвался Сема, уже стягивая фартук. — Дойдет сам, только заслонку не трогайте.

— Не трону я твою заслонку, — сказала Ася. — Каждый раз одно и то же. Идите уже.

Я снял с крючка зимнее пальто, и через пять минут мы выезжали с набережной.

В экипаже я попробовал зайти с простого.

— Как вас зовут?

— Вячеслав. — Он сидел, стиснув ладони между колен. — Торговля скобяным и хозяйственным товаром.

— Вы молодо выглядите для владельца бизнеса. Не обижайтесь, это скорее комплимент.

— Дело отцовское, я принял его по наследству, — на упоминании отца он вздрогнул. — Три лабаза, склад у пристани.

— Отец отошел от дел?

— Отец умер. — Вячеслав отвернулся к окну. — От болезни. Четвертый год пошел. Кажется…

— Расскажите, когда это началось, чем бы оно ни было?

— Да сегодня! — воскликнул он. — Я вернулся с работы, хотел еще посмотреть кое-какие бумаги, поднялся в кабинет, открыл… — Он передернул плечами. — Нет, вы мне не поверите. Ни за что не поверите, если не увидите сами.

— Можете поверить мне, я видел куда больше странного, чем вы можете представить.

— Нет-нет-нет! Вы сочтете меня за сумасшедшего!

— Ладно-ладно, — я поднял руки, сдаваясь. — Только не нервничайте еще больше. Мы уже едем к вам, все будет в порядке.

Больше он до самых ворот не сказал ни слова, и я не настаивал: все и так обещало показаться само.

[Что же там такое? Мне уже не терпится посмотреть!]

«Скоро узнаем».

Экипаж встал у кованых ворот, когда небо уже окончательно окрасилось в черный. В середине декабря это, конечно, не означало особо поздний час, но тем не менее.

За воротами открылся двор с палисадником и каменный двухэтажный дом с крыльцом под навесом. По дороге Вячеслав обмолвился про поместье, но от поместья тут было на одно название: добротный купеческий дом, каких на окраинах Грозова десятки.

В доме стояла тишина. Слуг то ли не было, то ли Вячеслав всех распустил. Он пропустил нас вперед еще на крыльце, а в прихожей и вовсе пристроился за спину Семы и выглядывал из-за его руки.

— Наверх, — попросил он придушенно. — Прошу вас. Сами увидите.

По лестнице он поднимался последним, держась за перила. Я шел первым. Наверху показался коридор с ковровой дорожкой и рядом дверей.

— Направо… Теперь прямо, до конца. Вон та дверь, напротив окна. — Он сглотнул. — Откройте. Я не могу.

Я взялся за ручку. Сема без команды встал у меня за плечом, и я толкнул дверь.

За дверью оказался кабинет, обставленный со вкусом и без лишнего шика: шкафы

— Добрый вечер, господа. — Он отложил лист и посмотрел на нас с легким удивлением. — Слава, ты не предупреждал, что ждешь гостей. Представь нас, будь любезен.

— Видите? — просипел Вячеслав за нашими спинами. — Видите же?.. скажите, что видите!

Договорить он не смог: издал тонкий звук и осел бы на пол, не подставь Сема ему локоть.

Смотрел я при этом не на него, а на хозяина кабинета. Сходство было такое, что гадать не приходилось: тот же лоб, та же тяжесть подбородка, только морщин больше и виски седые. Отец. Тот самый, умерший четвертый год назад.

В этом мире уже скоро должен был подойти к концу мой второй год, но покойников, читающих деловую переписку, я в нем до сих пор не встречал.

Зато я увидел кое-что другое. Фоновое чувство маны, с третьим рангом ставшее постоянным, а с помощью перстня невероятно точным, тянуло вверх: над потолком кабинета, аккурат над столом, ровным пятном выделялся работающий артефакт.

Я скользнул по «хозяину кабинета» тонким вниманием перстня. Свет лампы ложился на него правильно, воротничок дышал в такт словам. Прекрасная работа: живая картинка в полный рост, посаженная за настоящий стол. Но это очевидно был не человек, а лишь его иллюзия.

«Под потолком прибор, за столом проекция. Отвечает вживую, значит, на том конце сидит человек. И лицо на нем, готов спорить, чужое: прибор одевает его во внешность покойного».

[Переговорный иллюзион, милый. Мы уже находили один, давным-давно, на речном вокзале. Ох, кажется, будто это было в другой жизни. Только над этим поработали: чужую внешность поверх собеседника иллюзионы вроде как рисовать не умели. Какая же мерзкая шутка.]

«Вот и я так думаю».

— Так что же, Слава? — Мужчина за столом сложил руки поверх бумаг. — Кто твои гости?

— Прошу простить за поздний час, — сказал я, пока Вячеслав хватал воздух ртом. — Воронов, страховое дело. Ваш сын заказал опись имущества, вот, обходим дом.

— Опись? — Он нахмурился. — Слава, отчего я узнаю об этом последним? И что ты держишь людей на пороге: вели подать чаю, время позднее, господа с дороги.

Отвечать Вячеслав не был способен, да этого и не требовалось. Я уже услышал все, что хотел: собеседник держал разговор легко, без заминок. На том конце сидел кто-то очень неглупый.

Но разгадывать шутку при шутнике было бы недальновидно.

— А я прошу прощения, вы?

— Я? — он очень натурально сыграл возмущение. — Семен Семенович, отец Вячеслава и хозяин дома. А кто спрашивает? Назовитесь!

Я отступил на полшага, наткнулся спиной на кресло у двери и позволил голосу сорваться:

— Вон! Все вон отсюда, быстро!

Я вытолкал Вячеслава в коридор, Сема шагнул следом, и я прикрыл дверь, не прощаясь.

[Очень убедительно, милый. Я бы поверила.]

Вячеслав трясся у стены.

— Вы… вы видели? Скажите, что видели! Это же он. Это отец! Живой!

— Видел, — шепнул я. — Тихо. Это не ваш отец. Где у вас чердак?

— При чем тут… — Он осекся под моим взглядом и показал дрожащим пальцем в дальний конец коридора. — Там. Люк за карнизом, нужно потянуть за шнур.

Шнур висел за складкой гардины, неприметный, в цвет стены. Потянув, я откинул из потолка лесенку. Наверху, под самой крышей, пахло пылью и холодом. Сема подсадил Вячеслава, забрался сам и пригнулся под стропилами.

Прибор стоял над кабинетом, чуть поднятый над полом и прикрученный к балке струбцинами: ящик мореного дерева с латунными горловинами линз, глядящими вниз. От ящика ощутимо тянуло рабочей маной.

Я повел над крышкой ладонью с перстнем: в родное плетение контуров был врезан посторонний блок. Швы этой врезки царапали восприятие, как заусенцы на полировке. Кустарная работа, хотя и довольно умелая.

— Что это? — прошептал Вячеслав.

— Переговорный иллюзион. — Я присел рядом с прибором. — Редкая вещь, штучная. Работает парой: второй такой же стоит сейчас где-то в городе, и перед ним сидит живой человек. Прибор передает его сюда, в ваш кабинет, а по дороге одевает в чужую внешность. В вашем случае в отцовскую.

Вячеслав слушал, приоткрыв рот. Осознание доходило до него медленно, зато целиком: бледность сошла, а пальцы сжались в кулаки.

— То есть… это розыгрыш? Да я его… да я…

— Тише. — Я придержал его за локоть. — Вдруг услышит. Сейчас мы узнаем, кто это у нас такой веселый.

Чехол, похожий на портсигар, я с некоторых пор возил на выезды в нагрудном кармане. Внутри, на бархатной подкладке, спал мотылек. На моей ладони он ожил, развернул крылья, и жемчужина между ними налилась розовым.

— Красивый, как всегда, — вздохнул Сема.

— И работящий. — Я поднес мотылька к прибору. — Связь живая, след жирный. Возьмет.

Мотылек снялся с ладони, очертил над ящиком круг и вылетел в слуховое окно. Я проводил его взглядом до соседней крыши.

— Так, Вячеслав. Теперь ваша часть работы. Мы уходим, а вы остаетесь. Спуститесь на первый этаж и гремите: посудой, дверями, чем хотите. Наверх не поднимайтесь. Можете ругать нас в голос: сбежали, мол, помощнички, бросили одного. Чем громче и обиднее, тем лучше.

— Зачем это?

— Затем, чтобы человек на том конце сидел на месте и продолжал играть свой спектакль, ожидая, что вы можете вернуться в кабинет.

— А если он… — Вячеслав покосился на люк. — Если он спустится?

— Не спустится. Ему из кабинета ходу нет. — Я показал на струбцины. — Гремите смело. Оборвет связь, и искать его придется куда дольше.

— А вы куда?

— А мы, — я отряхнул колени, — нанесем ответный визит вашему батюшке.

Мотылек ждал нас за воротами, вычерчивая круги под фонарем. Стоило нам выйти, он снялся с места и потянул вдоль улицы, невысоко, вровень с карнизами. На перекрестках он придерживался, присаживался на водосток и ждал, пока мы нагоним.

След вел обратно к городу, но не к центру, а вбок, в сторону товарной станции. Фонари здесь стояли реже, улицы сузились, и шаги Семы отдавались в тишине на весь квартал. Через полчаса хода мотылек свернул в последний раз и завис у подъезда старого жилого дома в четыре этажа: штукатурка в потеках, водосток перекошен, в окнах

Дверь подъезда была двустворчатая и заперта изнутри. Я тронул ее ладонью, потом дернул, оценивая: два шпингалета, верхний и нижний, никакой магии. Но время шло к полуночи, и ждать случайного жильца можно было до утра.

Телекинез по сравнению с первым рангом стал сильнее в разы, к тому же перстень давал ему невероятную точность. Я прикрыл глаза, нащупал холодные язычки металла за досками и повел. Нижний шпингалет вышел из гнезда мягко, верхний уперся, поскрипел и сдался. Створка приоткрылась сама.

— А это ничего, что мы так? — вполголоса спросил Сема.

— Это нехорошо, — честно сказал я. — Но человек в этом доме явно поступает куда хуже.

Вторая жизнь вообще активно обогащала меня навыками, которыми первая похвастаться не могла.

Лестница была темная и пахла кошками. Мотылек вел вверх, пролет за пролетом, до самого последнего этажа, и уселся на косяк крайней двери под скошенным потолком: дальше начиналась крыша.

Из-под двери пробивалась полоска света и слышался голос, уверенный и неспешный, только не мужской, а женский.

Я присел к замку.

Замок оказался под стать шпингалетам: простая личинка, ни контура, ни сюрприза. Работать пришлось вслепую, по одному ощущению металла сквозь ману, и с непривычки взмокла спина. Но пара минут, три осторожных поворота язычка, и дверь отошла без звука. Петли, по счастью, здесь смазывать не ленились.

Квартирка за ней была крошечная, в одно помещение: кровать у стены, раковина в углу, за фанерной перегородкой угадывался туалет. В другом углу стоял стол, а на столе размещался он: второй иллюзион, ящик мореного дерева, близнец чердачного, только линзы его глядели не в пол, а на сидящую перед ним девушку.

Девушка сидела к нам спиной, худенькая, в домашней кофте. Голову ее закрывал колпак из латуни и кожи, спускавшийся на глаза, от затылка к ящику тянулся гибкий рукав. Говорила она в полный голос, солидно и неспешно, и от этой солидности в исполнении тонких девичьих плеч меня брал смех.

— … а помощничков своих гони в шею, слышишь? — вещала она размеренным начальственным баском. — Хороши помощнички: чуть что, так бегом с лестницы, только пятки сверкали. И запомни, Слава: дело отцовское разбазаривать не смей. Я ведь все вижу, все…

[Личный экран, милый. Аксессуар к иллюзиону: рисует собеседников прямо перед глазами. Но только живых, неживое он не передает. Комнату она не видела ни разу, а вот вас троих разглядела как на ладони.]

Вот, значит, как. Кабинета она не видела, но отыгрывала чтение бумаг и в целом роль вела, надо признать, отменно. Я пересек комнату в три тихих шага и аккуратно хлопнул ее по плечу.

Она взвилась со стула так, что колпак слетел сам, и завизжала, прижавшись спиной к стене. Где-то за полгорода отсюда, в кабинете за зеленой лампой, солидный седой хозяин дома сейчас должен был точно так же взвиться со своего места и завизжать на весь дом тонким голоском. Я очень надеялся, что Вячеслав это видел, хотя и понимал, что скорее всего это не так.

— Тише, тише. — Я поднял открытые ладони. — Мы не грабители и не стража. Меня зовут Петр Воронов, я артефактор с Тихого канала. А это Сема, мой помощник. Мы пришли от Вячеслава. От человека, для которого вы уже несколько часов играете роль покойного отца. Ничего не хотите сказать нам? Покаяться?

Она смотрела на нас, вжавшись в стену, и грудь ее ходила часто, как после бега. Потом взгляд ее метнулся к двери, оценил Сему, заполнявшего собой весь проем, и погас.

— Вы… вы — Воронов?

— Собственной персоной.

— Он говорил, что вы придете.

— Кто?

— Виктор Морозов.

Глава 7

Она вытянула из-за отворота рукава записку, сложенную вчетверо, и протянула мне, держа за самый уголок. Бумага была дорогая, плотная. Почерк ровный, без единой помарки, и я узнал его прежде, чем дочитал первую строку.

Я прочитал до конца. Вернулся к началу и прочитал еще раз, медленнее.

Потом сложил листок по старым сгибам и убрал во внутренний карман.

— Ступайте домой, — сказал я девушке. — Вас никто не тронет. Вячеславу я скажу, что квартира была пуста, когда мы сюда пришли.

* * *

Кабинет князя Грозова оказался настоящим рабочим местом, а не приемной залой: стол темного дуба под синим сукном да шкафы с папками до потолка. У окна стоял отдельный столик с картой губернии, утыканной флажками.

Хозяин кабинета сидел напротив меня, и я, шедший сюда увидеть вельможу, увидел спортсмена: крупного, широкого в плечах. Аккуратная борода, спокойные светлые глаза. Он сидел прямо и легко, без всякого усилия держать спину. Выдавала его только тяжелая печатка, снятая с пальца: он вертел ее в руке, и камень постукивал о сукно.

— Я задам этот вопрос один раз, господин Воронов. — Голос был ровный. — Откуда вам известно об этом моем деле?

— Я не могу ответить, ваша светлость.

— Плохое начало.

— Знаю. И все же не могу. Если я назову имя, человек, от которого я получил сведения, окажется под ударом. Речь возможно пойдет о его жизни, не о неудобствах. Так что я пришел не торговать этим именем. Я пришел сделать вам предложение.

— Правда? — печатка легла на сукно и застыла. — Излагайте.

— Вам нужен артефакт. Я берусь его создать. Взамен прошу одного: чтобы у людей, которые в последнее время докучают моему делу, не осталось в Грозове ни связей, ни опоры.

Князь смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом откинулся на спинку кресла.

— То есть вы прознали о беде в моей семье, пришли ко мне в дом и предлагаете купить вашу услугу? — голос не поднялся ни на тон, но я почти физически ощутил его гнев. — У этого есть название, господин Воронов. Шантаж. А для шантажистов в Грозове стоит казенный дом, и я лично могу устроить вам туда экскурсию. Долгую.

[Милый, не отвечай резкостью. Говори о себе, не о нем.]

«Знаю, моя хорошая».

— Ваша светлость. Позвольте, я расскажу, как эта сделка выглядит с моей стороны.

Он не ответил. Я счел это разрешением.

— Уже почти два месяца назад на меня напали. Четверо наемных бугаев с армейской глушилкой маны. Я отделался сломанным ребром, и это было явно дешево: могли убить. Потом среди бела дня, на Садовой, двое пытались затащить

Пальцы его остановились.

— «Лавка чудес», — сказал он медленно. — Постойте. Голограф моей тети, Марии Петровны. Вещь, за которую в этом городе не взялся ни один мастер. Лука Фомич докладывал: починил хозяин «Лавки чудес» с Тихого канала. Это были вы?

— Да, это была моя работа.

— Вот как. — Он побарабанил пальцами по сукну, и убрал руку. — Признаюсь, это меняет тон разговора, господин Воронов. Но не его суть. Что именно вам известно?

Все, что я знал, я знал из письма Морозова. И пересказал так, как получил: полно, ничего не придерживая.

— Ваша супруга начала терять зрение около двух лет назад. Это не тайна, об этом говорил весь город. Полгода назад врачи поставили диагноз: сухотка зрительного нерва. Причина в опухоли, там, куда не дотянется ни один хирург. Лучшие столичные целители разводили руками. К нынешнему дню княгиня почти слепа.

— За исключением точного диагноза пока вы пересказываете газеты.

— Дальше я знаю и то, чего в газетах нет. Например то, что вы искали. Вы поняли, что ни магия, ни колдовство не вернут ей зрение и что надежда осталась одна: артефакторика. По вашему слову подняли архивы, наши и соседних стран. И нашли. Незавершенный чертеж мастера Деннева, семидесятилетней давности, под названием «Око».

Князь взял печатку со стола и надел на палец.

— Продолжайте.

— Артефакт, который должен не помогать глазу, а быть глазом. Вы показывали чертеж разным мастерам, но никто не взялся: вещь не достроена, сложность запредельная, соединение с живым человеком не решено вовсе, а в основу, на место хрусталика, нужен лиарит, камень, который почти не встречается. Вам отказали все. И вы с княгиней… — я запнулся, но договорил, — смирились.

В кабинете стало очень тихо.

— Меня в число тех мастеров не позвали, — сказал я. — Моя репутация для таких приглашений пока мала. Поэтому я пришел сам.

Князь поднялся, отошел к окну и постоял спиной ко мне. Когда он обернулся, лицо у него было прежнее, ровное, только голос сел на полтона.

— Я не афишировал поиски. О них знало меньше десяти человек, не считая тех мастеров, ну и, разумеется, тех, кто участвовал в поисках. — Он вернулся за стол. — Хорошо. Допустим, вы знаете. Голограф был славной работой, не спорю. Но голограф, господин Воронов, и «Око» — вещи очень разные. Вы не правы в одном: за «Око» брались. Пытались его расчитать, создать прототип хотя бы. Безуспешно. Почему вы сможете?

— Для остальных это был просто заказ: тяжелый, рискованный, в случае неудачи бьющий по имени. — Я подался вперед. — А для меня это — практически условие жизни. Те, кто взялся за меня, не остановятся. Пожар их отпугнул, но они вернутся, я знаю это так же твердо, как свое ремесло. И когда они вернутся, я хочу воевать с ними, а не гадать, кто и когда в моем родном городе может напасть на меня или моих родных. Мне не нужна ваша помощь в этой войне, ваша светлость. Мне нужен тыл. Остальное я сделаю сам.

Он вдруг усмехнулся, коротко, в бороду.

— Сам, значит. — Он покачал головой. — А вы игрок, господин Воронов. Ладно. Мои условия. Вы получите копию чертежа. Я даю три месяца: в эти три месяца ни одна собака в Грозове не тронет ни вас, ни ваших людей, ни вашу торговлю. Через три месяца вы покажете мне прогресс. Не готовую вещь, конечно, я не ребенок. Будет прогресс, будет и новый срок. — Он положил обе ладони на сукно. — Но также запомните. Полгода назад я похоронил надежду. Мне это далось дорого, ей еще дороже, но мы справились и научились жить дальше. Сегодня вы эту надежду выкопали. Если окажется, что зря, я вам этого не спущу.

— Я понял, ваша светлость. И благодарен вам за доверие, которое пока ничем не заслужил.

— Не благодарите. — Он поднялся, и я следом. — Оправдайте.

Руки он мне не подал…

[Милый. Ты только что пообещал вернуть слепой женщине глаза. Я с тобой до последнего контура, но, пожалуйста, давай мы это потянем.]

В Лавку я вернулся к сумеркам. Зал уже закрыли, наверху, в комнате отдыха, горели лампы и стоял чай, и рассказ мой занял от силы десять минут: сделка заключена, у нас три месяца тишины.

— Мне все это не нравится, — сказала Ася. Она стояла у буфета, скрестив руки. — Не князь, я имею в виду. Морозов. Мы действуем по плану человека, который… который нам враг. Был врагом, по крайней мере. Я даже не знаю, как правильно сказать, и это само по себе плохо. Петя, почему мы ему верим?

— Мы не ему верим. Мы верим доводам из его письма. Которые никак не получится трактовать двояко.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Хорошо, — сказала наконец. — Но если этот план начнет пахнуть ловушкой, я буду требовать остановки. И спорить со мной будет бесполезно.

— Принято.

— Ладно. — Сема подался вперед, и стул под ним пискнул. — Сделка есть. Дальше что?

— Дальше Москов, — вздохнул я.

Тишина вышла короткая, но выразительная.

Москов — вариация Москвы этого мира. Второй по величине город империи. И если Новоград был центром торговли, то Москов был главным политическим руслом, по которому в империю и из империи двигались соглашения, союзы и ультиматумы, по большому счету, во все точки планеты.

Однако этот город не был столицей, в чём заключалось главное отличие. Екатеринград располагался значительно дальше на восток, и туда добираться было гораздо дольше.

С этими мыслями выложил на стол блокнот.

— По информации Морозова, лиарит можно достать только там. И там же вроде как единственное место, где мы с ним сумеем встретиться так, чтобы об этом не узнали Навский, Устюгов и компания.

— Сегодня

— Значит, Новый год встретим в Москове.

Слово повисело над столом. Варя опустила глаза в блокнот, который машинально придвинула к себе, и принялась выравнивать карандаш по его краю.

— А если наоборот? — спросила Ася. — Сначала чертежи, материалы, а в Москов уже в январе?

— Я об этом думал всю обратную дорогу от князя. Не выходит. — Я раскрыл блокнот на середине, испещренной пометками. — Смотрите. Основные схемы я уже прошел. Вещь собирается вокруг лиарита: он стоит на месте хрусталика, от его свойств пляшет вся оптическая часть, а я этого камня не держал в руках ни разу. Без него любой мой расчет превращается в гадание. Остальные материалы соберу за пару дней, ничего особо редкого в списке нет. И главное. Три месяца звучит щедро, но для такой вещи это очень мало. По первым прикидкам, на одни контуры уйдет не один десяток попыток, прежде чем они лягут идеально, а каждая попытка это часы работы. Каждый день, который мы просидим в ожидании, я потом не верну.

— То есть выбора на самом деле нет, — подытожила Азалия.

— К сожалению, — кивнул я. — Вопрос по сути лишь в том, кто едет со мной.

— Я, — сказали Ася и Сема одновременно.

— Я тоже, — сказала Варя.

— И я, пожалуй, могла бы быть полезной, — начала Азалия. — В Москове превосходные архивы…

— Стоп. — Я поднял ладонь. — Все не поедут. Князь купил нам три месяца тишины, и эти три месяца Лавка должна как можно активнее торговать, а не стоять с замком на двери. Мы и так очень сильно просели за осень. И в зале нужны минимум двое.

— Тогда я остаюсь, — легко сказала Азалия. — Мне, признаться, и уезжать не особо хотелось.

— Ася или Сема должны ехать обязательно, — продолжал я. — Для подстраховки. А лучше оба: дорога дальняя, город чужой.

— Понятно, — ровно сказала Варя. — Двое в зале это Азалия и я. — Она выпрямилась и положила карандаш точно по краю блокнота. — Я остаюсь. Раз надо для дела. На новый год отправь мне письмо, только обязательно…

— Не надо, — сказал я с улыбкой.

— Что не надо?

— Жертвовать собой не надо. По дороге от князя я заехал к Николаю и Ларе. Она согласилась помочь с торговлей. Раз она все равно живет у Николая и ее квартира стоит закрытой, приемов никаких.

Варя смотрела на меня секунды три. Потом отодвинула блокнот и сгребла меня в охапку.

— Ты!.. — Дальше слова у нее кончились, и она просто стиснула меня так, что ребро вежливо напомнило о себе.

[Осторожнее с мастером, милая, он у нас еще не до конца целый!]

— Я еду в Москов! — сообщила Варя куда-то в мое плечо, всем сразу.

— Едешь, — подтвердил я. — Только выпусти меня, дышать хочется.

— Москов, — мечтательно сказал Сема. — Говорят, там пекут калачи размером с колесо.

— Я тут за всем присмотрю, — пообещала Азалия, шаря по карманам, вероятно, в поиске очков. — Все будет в лучшем виде.

«Лад, ты ведь?..»

[Присмотрю за обеими, конечно, не переживай, милый.]

— Собираться начинаем сегодня, выезд завтра с утра, — сказал я. — И, Азалия. На вас с Ларой остается не просто торговля. На вас остается весь дом.

Азалия кивнула, серьезно, без улыбки.

— Справимся.

Сборы заняли весь вечер и утро.

Инструмент я укладывал сам: плоский несессер, походный набор резцов, камертон. Чертеж «Ока» в тубусе с гербовой печатью я завернул в клеенку, поверх в холст и уложил на самое дно: самая ценная бумага на данный момент в этом доме поедет в максимальной безопасности.

Сема таскал вниз ящики и корзины, Варя укладывала теплую одежду, Ася шла следом со списком и вычеркивала.

— Тулупы. Валенки. Печка каретная… Сема, зачем третья корзина?

— Это не мне. Это нам. Девять дней пути, Ась. Люди в дороге едят.

— Давай по честному, ты ведь сам почти все съешь. И хватит уже этого так стесняться, все знают, что ты сейчас за четверых ешь и это никого не смущает.

— Ну… ладно, — Сема смущенно потер затылок. — Но я не буду против поделиться!

— Я знаю.

Хоня проинспектировал каждый ящик, устраиваясь сверху ровно на то время, пока ящик был всем нужен, а к обеду перебрался на прилавок: оставался он на хозяйстве, при Азалии, и, судя по посадке, к обязанностям уже приступил.

Жаров пришел к полудню, по моей записке. Выслушал про внезапную командировку, кивнул.

— Москов, значит. Надолго? — спросил он.

— Как пойдет. Думаю, не меньше месяца. Марк, просьба. Пока нас нет, приглядывай за Азалией и Ларой. Лавка теперь на них двоих.

— Буду заходить почаще. — Он вырвал листок из своей книжки, написал и положил на прилавок. — У лавки дежурят люди МОЛОТа, но если вдруг что-то случится, оставь им мою метку.

— Уже, — кивнул я.

— Ну и нечего волноваться тогда. — Он покосился на Азалию, которая уже перекладывала по-своему книгу учета. — Да, волноваться не стоит… не стоит…

Зашла Лара, посмотреть хозяйство до открытия. По залам она прошла медленно, трогая полки кончиками пальцев, у витрины с особыми вещами остановилась.

— Николай сказал: продавать активно и подороже, а у тебя какие наставления, Петь?

— В целом я не против, — хмыкнул я, — только ничего никому не впаривай.

— Ты за кого меня принимаешь⁈ — наигранно возмутилась она.

Выезжать собрались около часа, в больших четырехместных санях. У порога я задержался последним.

[Езжай, милый. И не смей там работать ночами напролет: Ася мне доложит, даже если ты будешь «забывать» часы.]

— У тебя везде глаза.

[У меня везде родные люди. Это лучше.]

По свежему снегу полозья пошли легко. Грозов проплыл мимо заставы дымами и колокольнями, и дорога застелилась вперед, белая, укатанная.

Полозья шли по накату зимнего тракта, лошадей на станциях меняли без задержек. За первый день мы прошли больше ста километров. Мороз стоял крепкий, но сухой.

Под овчинами, с каретной печкой в ногах, ехалось сносно, а местами и хорошо: Варя дремала

Я работал. Блокнот держал на коленях, пока хватало света, а на станциях расстилал кальки прямо на столах. Схемы Деннева поддавались туго: мастер писал их для себя, своими условными знаками, и половину обозначений приходилось не читать, а разгадывать.

К третьему дню у меня набрался словарь из сорока двух его значков и первая связная страница расчетов. Без лиарита сильно больше я бы не смог вытянуть, но, раз его не было, можно было по крайней мере попытаться просчитать разные варианты развития событий, чем я и собирался заняться дальше.

[Тридцать девятый значок все-таки не фильтр, милый. Посмотри, как он стоит на четвертом листе: всегда после узла, никогда до.]

— Молодец. Развязка, а не фильтр.

[Мы молодцы.]

Вечера на станциях выходили короткие. Ужинали вместе, потом Ася с Варей садились за карты, на вторую ночь к ним втянули Сему, а на третью меня, оторвав от блокнота в шесть рук. Играли в дурака на желания.

Маячки работали исправно, и Лавка была с нами весь путь: будила Сему на станциях и вела с Варей какие-то свои разговоры, от которых та таинственно замолкала при моем приближении.

— Заговор? — спросил я на третий день.

— Подарки обсуждаем, — честно ответила Варя. — Тебе нельзя.

На третий вечер встали на ночлег в большом селе, на постоялом дворе при тракте. Внизу, в общем зале, было тепло и людно от проезжего и ямщицкого народа, над столами стоял пар от щей.

Нам накрыли в углу. Я ел, не отрываясь от блокнота, прислоненного к кувшину, и в разговор вступал невпопад.

— Петь, тебе капусты? — спросила Варя.

— Нет, это слишком большой шаг… — пробормотал я, спохватившись только через пару секунд. — Прости. Да, можно.

К столу подошли. Шаги я слышал краем уха, но головы не поднял: мало ли кто ходит в общем зале.

— Доброго вечера, господа.

За нашим столом стало очень тихо. Ася замерла с ложкой на весу. Сема медленно, очень медленно положил обе руки на столешницу. Я поднял голову и нахмурился.

Возле нашего стола, с шапкой в руке, стоял Виктор Морозов.

— Добрый вечер, — сказал я и закрыл блокнот. — Вы рано, Виктор Петрович.

— Добрый вечер, Петр Алексеевич, — кивнул он. — Ну, что, готовы к ограблению?

Глава 8

Слово повисело над столом вместе с паром от щей.

— Какому еще ограблению? — спросил Сема, не убирая рук со столешницы.

— Виктор Петрович, вероятно, шутит, — сказал я, понимая, что никакой шуткой там и не пахнет. — Юмор у него всегда был… своеобразный.

— Считайте, что пошутил. — Виктор взял свободный стул от соседнего стола, развернул и подсел к нам, не дожидаясь приглашения. — Не помешаю?

— Вы уже, — сказала Ася.

— Я вижу, мне тут не рады. Это справедливо.

— Рады это не то слово, которым я бы описала свои чувства. — Ася говорила негромко, спокойно, и от этой ровности было холоднее, чем от крика. — У вас крепкие нервы вот так просто к нам садиться.

— Крепче, чем хотелось бы. — Виктор положил шапку на край стола. — И все-таки я здесь по вопросу, а не мириться. Я приехал по делу, о котором вы уже знаете, — сказал он. — И приехал один. Если угодно, могу показать руки.

— Стоп. — Я положил ладонь на стол, обрывая Асю, у которой уже собралось что сказать. — Ребята. Продолжайте ужинать. Мы скоро вернемся. Виктор. Наверх. У меня есть номер и есть вопросы. — Я поднялся. — Идемте.

Он поднялся без слова, взял шапку со стола и пошел за мной к лестнице.

Ступени были крутые, стертые посередине до блеска. Пока мы поднимались, я складывал в голове то, что уже знал из письма, которое пять дней назад вручила мне девушка.

Виктор писал коротко и по существу. Он знал, в каком я положении. Знал про Ложу, знал про Навского с Устюговым. Знал он и то, что тем двоим известна наша с ним прошлогодняя война, и что через посредников они уже предлагали ему встать против меня заодно. Он отказался. Не из симпатии, в письме это было сказано прямо: я был нужен ему живым, потому что только я открою кабинет Апостофина в стенах Лавки. Не зная, кому в Грозове можно верить, и не желая, чтобы связь между нами заметили, он разложил для меня несколько приманок, и одну я проглотил: перепуганный клиент Вячеслав был его работой. А поскольку ему требовалось, чтобы я не просто уцелел, но и вскрыл кабинет как можно скорее, он и предложил помощь.

Все это я держал в голове, поднимаясь по крутой лестнице за человеком, которого еще год назад с удовольствием сдал бы страже. Остальное он изложил в письме тоже, и оно меня в целом устраивало: и то, что он не тронет никого из моих, пока я работаю, и то, что расходы он берет на себя.

Не устраивало одно: я по-прежнему не знал, где в Москове взять лиарит. Про это в письме не было ни слова, только обещание сказать при встрече, с глазу на глаз. И это было подозрительно, особенно с учетом его слов про ограбление.

Коридор наверху был низкий, с чадящей лампой в дальнем конце. Я отпер свою дверь и пропустил Виктора вперед. Зажег свечу, мы сели на два стула друг против друга.

— Где лиарит? — спросил я.

Виктор чуть приподнял брови.

— Мне нравится ваш подход. Без предисловий. — Он положил шапку на колено. — Лиарит вставлен как украшение в корону, которую несколько столетий назад французский король поднес нашему тогдашнему царю. Корона сейчас в государственном историческом музее.

— Слиток лунного серебра мне продали, — сказал я. — Корону из государственного музея мне не продаст никто. И не подарит.

— Именно поэтому я и сказал про ограбление.

[Милый.]

— Значит, внизу вы правда не шутили. — Я отодвинулся от стола. — Нет. На этом разговор можно заканчивать. Я артефактор, а не медвежатник.

— Я и не предлагаю красть корону. За нее нас из-под земли достанут, я не безумец. — Он подался вперед. — Но лиарит в

— Если меня возьмут в московском музее, князь не станет меня выручать. Он от меня отречется первым, и будет прав.

— Если возьмут. — Виктор пожал плечами. — Но не возьмут.

— Даже если брать только камень, пропажу увидят. Музей это не чердак. Хватятся, поднимут стражу.

Вместо ответа Виктор сунул руку в карман, достал что-то и положил на стол между нами. В свете свечи вспыхнул крупный изумруд, ограненный, тяжелый.

Я взял его. Камень лег в ладонь холодной каплей.

— Без наполнения маной лиарит от изумруда почти не отличить, — сказал Виктор. — Собственно, потому что лиарит и есть изумруд. Обычный изумруд, который тысячи лет пролежал там, где земля сама сочилась маной. Вы подмените один камень другим, огранив мой под нужную форму, и никто, кроме мастера с манощупом, не увидит разницы. — Он выпрямился. — И еще. Сегодня двадцатое декабря. Главный зал музея каждый год готовят к празднику, а корону на это время сносят в тайник. Хранилище это стерегут крепко, но проще, чем парадный зал. Лучшего окна не будет до следующей зимы.

Я держал изумруд на ладони и смотрел не на него, а на Виктора. Это было слишком просто.

[Милый, камень настоящий. Такими не разбрасываются просто так. Он тебе что-то недоговаривает.]

«Согласен, Лад».

Камень такого размера должен был стоить целое состояние. Год назад он был готов развалить мое дело, а теперь привез с собой камень ценой в целую улицу? Серьезно?

— Хорошо, — сказал я и положил изумруд обратно на стол. — Допустим, подмена меня устраивает. Чисто, без крови. Но я не сделаю ни шагу, Виктор, пока вы не скажете мне правду. Настоящую. Зачем вам это все. Такие деньги, такой риск, такая спешка. Скажете, и мы поедем в тот музей. Не скажете, и я лучше потрачу полгода на поиски второго лиарита.

Виктор откинулся на стуле.

— Я же написал вам. Мне нужен кабинет Апостофина. Разве этого мало? Всякий делец на моем месте…

Я встал.

— Не хотите говорить, дело ваше. Мы разворачиваемся. Завтра поедем обратно в Грозов, буду искать лиарит другими путями. Спокойной ночи.

Я взял свечу и пошел к двери.

— Лене стало хуже.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Два приступа за последний месяц. — Голос за спиной изменился, из ровного стал сухим, будто по нему провели наждаком. — Тяжелых. Первый ночью, второй среди бела дня, прямо при мне. Я держал ее за руку и чувствовал, как она уходит. Ее откачали, стабилизировали, но… — он запнулся, и в этой запинке было больше, чем во всем письме, — целители сходятся на одном. Год. Может быть, два, если очень повезет. А может быть всего лишь до весны…

Я обернулся. Виктор сидел, глядя не на меня, а в стол. Год назад он казался мне машиной для достижения целей, холодной и точной. Сейчас за столом сидел уставший человек, которому некуда было деть свою беду.

— Панацея Апостофина, ради которой я столько лет рыл землю, может лежать в двух шагах. В его кабинете, в вашей Лавке. За дверью, которую я не могу открыть, а вы не хотите. И пока я торгуюсь с вами о камнях, время идет. Ее время. — Он вдруг выпрямился, и голос снова выровнялся, вернулся в деловое русло, будто он сам себя одернул и застыдился сказанного. — Впрочем, это уже сантименты. Факт в том, что я заплачу за скорость чем угодно. Изумрудом. Чертежом. Собственной шкурой. Мне нужна ваша Лавка, которая растет так быстро, как только может. Вот и весь мотив, Петр Алексеевич. Довольны?

Я вернулся, поставил свечу и сел напротив. И долго смотрел ему в глаза, ловя то, что человек почти не умеет подделывать. Виктор смотрел в ответ, устало и прямо, и я ему поверил. Или почти поверил, возможно.

— Знаете, в чем разница между нами, Виктор? — сказал я наконец. — Я никогда не отказываю в помощи людям, которым она нужна. Никогда. Начни вы сегодня не с приманок, не с изумруда, а вот с этого, с сестры, я бы не стал ни торговаться, ни разыгрывать вашу беду себе на пользу. Я бы просто помог.

Виктор коротко отмахнулся, как отгоняют муху. Он подобрал изумруд, повертел и снова положил на стол, теперь ближе к моему краю.

— Если возьмете, значит, мы договорились.

— Договорились. — Я взял камень. — Но условия ставлю я. Мои люди в деле участвуют только там, где я скажу, и уходят по первому моему слову, если что-то пойдет не так.

— Как угодно. — Виктору, кажется, было все равно, лишь бы я сказал «да». — Что дальше?

— Дальше мы едем в Москов вместе. Я хочу своими глазами увидеть этот музей, прежде чем решу, лезть в него или нет. И если я увижу, что дело безнадежно, я разворачиваюсь, потому что из тюрьмы я не помогу не княгине, ни вашей сестре, ни себе самому. Это честно?

— Честно. — Он поднялся, взял шапку. — Вы увидите музей. И вы согласитесь, Петр Алексеевич. Не потому что я вас уговорю, а потому что вы уже все решили.

[А он не дурак, милый. Мы, конечно, то всегда знали, но тем не менее.]

Я не ответил. Отчасти потому, что отвечать было нечего.

* * *

В Москов мы въехали на шестой день пути, к вечеру.

Огромный по местным меркам, тут, если верить справочникам, жило около семисот-восьмисот тысяч человек. Он не был прямо похож на Москву Земли, по крайней мере не так, как Грозов походил на Питер. Тут было куда больше восточных мотивов из-за того, что через Москов шла торговля с арабскими странами.

Тем не менее я увидел еще издали кремлевские зубцы над рекой, увидел как будто бы знакомые улицы, парки и проспекты. В Москве я бывал не часто, и больше по делам, так что не ощущал того же родства, что было в Грозове, но я все равно снова испытал то самое странное чувство узнавания незнакомого, коробящее и щемящее одновременно.

Заселились мы в большие меблированные комнаты на тихой улице у Замоскворечья: несколько комнат под одним замком, взятые на всех сразу. Так было и

Наутро мы пошли в музей.

Государственный исторический занимал целый дворец на площади, внутри было людно и тепло уже почти по-праздничному. Мы ходили от витрины к витрине, охали, где полагалось охать, а я работал перстнем, тихо, не поднимая руки.

Музей был защищен по последнему слову артефакторного ремесла. Под каждой значимой витриной находился весовой контур. Поверх лежала манная сеть, реагирующая на любую магию. По залам были расставлены датчики движения. А на дверных проемах стояли рамки, считывающие ману входящего и всех артефактов при нем, реагируя на слишком мощные вещицы.

Я задержался у одной такой рамки, изображая интерес к лепнине над дверью. Перстень позволял замаскировать себя самого в кокон из пустоты, но с чем-то крупным тот же трюк я бы уже не провернул. Значит, рамки надо будет либо обходить, либо гасить.

Задачка была явно не из простых.

— Красиво, правда? — сказал я вслух Варе, кивая на витрину, мимо которой шел смотритель. — Я про оклад. Работа тонкая.

— Очень, — согласилась Варя, подыгрывая, и добавила тише, одними губами: — Ты все запоминаешь?

— Все.

Центральный зал, где должна была встать новогодняя ель, еще был закрыт. Все шло ровно так, как обещал Виктор: главный экспонат снесли в хранилище до праздника.

Это было хорошей новостью и плохой разом.

Хорошей, потому что в хранилище не было толп и дверных рамок, и глаз там было куда меньше. Плохой, потому что теперь я не мог увидеть корону вблизи. А увидеть ее мне было нужно позарез.

Виктор подготовился и нашел несколько светописей коллекции, в том числе и тех, где была запечатлена корона. Но толку было мало. Светопись, даже хорошая, это не то, что я привык держать в руках в прошлой жизни: не резкая карточка, где виден каждый волосок.

Разобрать по нему точную огранку камня было невозможно. Хуже того, лиарит на короне не был главным. Он сидел не спереди, среди крупных самоцветов, а сзади, на затылочной дуге, а снимали корону, понятно, почти всегда с лица.

Заранее выточить изумруд было невозможно. Огранка того, чтоо предоставлял Виктор, была явно похожа, но точную форму я узнаю только когда возьму корону в руки, в хранилище ночью.

И доводить подмену до ума придется там же, что было далеко не просто даже для профессионального ювелира. Я, конечно, тоже в этом понимал немало, часы с драгоценными камнями были моими очень частыми гостями, к тому же артефакты и магия должны были помочь ускорить процесс, но это все равно обещало быть очень непросто. А еще для этого нужен был особый инструмент, которого у меня не было.

Виктор, однако, сказал, что об инструментах уже тоже позаботился.

* * *

Нужный человек пришел следующим вечером, в сумерках.

Он был немолод, сильно за шестьдесят, сухой и опрятный, в неприметном сером пальто. Лицо тоже было неброское и усталое. В руках он нес две крупные кожаные сумки.

— Знакомьтесь, — сказал Виктор. — Шершень.

Варя, сидевшая у окна, застыла.

— Шершень, — повторила она тихо. — Тот самый? Который…

Она осеклась, а потом все-таки договорила, глядя на старика во все глаза:

— Лет тридцать орудовал один вор. Драгоценности, только самые дорогие, только самые невозможные. Россия, Франция, Италия, Англия, его даже за океаном, в Конфедеративных Штатах, поминали. И его так и не поймали ни разу. И подписывался он всегда одинаково, оставлял на месте засушенную осу. Шершень.

Старик выслушал это с вежливым, чуть скучающим вниманием.

— Барышня начиталась газет, — сказал он мягко. — Газеты много чего пишут. Куда я могу это все поставить?

Стол ему показали и он начал выставлять на него принесенное, по одному предмету, аккуратно. Плоский футляр с отмычками тонкой работы. Моток шнура, легкого и прочного на вид. Круглую коробочку, в которой, судя по тому, как он с ней обращался, было что-то хрупкое.

И, в числе прочего, кожаный чехол, а в нем, когда он раскрыл, оказался портативный ювелирный аппарат для огранки. Дополнительно к нему шел набор инструментов: крохотные тиски и лупы, боры и круги. Все ухоженное, все блестящее.

— Вот этим, — Виктор кивнул на набор, — вы и выточите камень.

Я присел и осмотрел набор. Инструмент был хорош: таким действительно можно было справиться, если руки на месте.

— Инструмент годится, — сказал я. — Спасибо.

— Не мне, — отозвался старик. — Я его просто принес.

— И еще одно, Петр Алексеевич, — отведя меня в сторону, Виктор сказал это ровно, но я по тону понял, что сейчас будет то, что мне не понравится. — Шершень идет с нами. В музей.

Я медленно повернулся к нему.

— Нет.

— Да. — Виктор не отвел глаз. — Он принес свой инструмент, свои отмычки и свое умение. Отправить его теперь домой означает одно из двух: либо он заберет все свои примочки и мы останемся без половины снаряжения, либо, что хуже, обидится и пойдет в ближайший участок. — Он выдержал паузу. — И, к слову, порадуйтесь. Изначально в деле должны были участвовать еще двое его знакомых, того же ремесла. Мне стоило труда убедить его, что их заменят ваши люди. Так что один Шершень это уже подарок.

[Милый, старик мне не нравится. Но врет Виктор или нет, а логика в его словах есть. Такого лучше держать при себе, чем за спиной.]

Я посмотрел на Шершня. Тот сидел смирно, сложив руки на коленях, и разглядывал нас с легким любопытством, без всякой тревоги. Человек, которого тридцать лет не могли поймать множество стран, тревоги не выказывал никогда, надо думать.

— Хорошо, — сказал я. — Он идет с нами. Вы можете обещать, что он ничего сам не украдет?

— Обещаю, — согласился старик прежде Виктора. Слух у него оказался неожиданно острым, но мне не было ни капельки неловко. — Я свою задачу знаю, молодой человек. Открыть, провести, вывести. Все.

На «молодом человеке» я мысленно усмехнулся. В этом теле мне не было и двадцати пяти, но по-настоящему я был заметно старше Шершня.

Следующие три дня мы активно готовились. За окном стоял предпраздничный Москов, а внутри, за задернутыми шторами, на столе лежал план хранилища, и мы, четверо приличных людей, один преступный гений и один профессиональный вор, готовились в него залезть.

Я почти не

Ася готовилась по-своему. Она ходила по рынкам и колдовским лавкам Москова, скупая дополнительный припас к тому, что уже взяла с собой. Сема и Варя в целом были не у дел, но старательно изучали схемы и план.

План им троим, конечно, не понравился, как и мне. Но, как и я, они понимали, что иначе было никак, потому пришлось смириться.

Вечером последнего дня, когда план был проговорен по десятому разу и каждый знал свой шаг, Варя вдруг отложила карандаш.

— А ведь Новый год на носу, — сказала она. — Люди елки наряжают. А мы…

— Мы им ничего не испортим, — сказал Виктор. — Возьмем одну зеленую стекляшку с затылка короны, и все. Никто и не заметит.

Я поморщился.

— Я не про то. — Она подошла и села рядом со мной. — Я про то, что встретим мы праздник, кажется, совсем не так, как загадывали.

— Если все пройдет как надо, то на Новый год я приглашу вас всех в лучший ресторан Москова, отпраздновать успех, — хмыкнул Виктор.

Тридцатого корону должны были вернуть в парадный зал: к празднику, на витрину, под весовой контур и манную сеть. Сегодня было двадцать девятое.

Другого шанса не будет.

Собрались мы молча, без суеты. Я проверил ювелирный набор и футляр с инструментом. Изумруд Виктора лежал в замшевом кармашке у самого сердца. Ася разложила свое по потайным карманам, Сема надел темное. Шершень ждал внизу, у черного хода.

[Идите. И возвращайтесь. Все.]

И мы вышли в морозную темноту предновогоднего Москова.

Глава 9

Государственный музей ночью был не тот, что днем. Днем это был дворец, полный света, толп и золоченой лепнины. Сейчас над площадью стояла темная громада без единого огня в окнах, и только над парадным крыльцом висел, как положено, дежурный магический фонарь, роняя на снег желтое пятно.

Мы зашли со двора. Шершень вел, я держался за ним, следом Ася и Сема, Виктор замыкал. Старик двигался в темноте бесшумно и ни разу даже под ноги не посмотрел, хотя снег скрывал колдобины и выщерблины брусчатки, будто ходил этим двором каждую ночь тридцать лет подряд.

Черный ход прятался в глухом углу, между дровяным навесом и оградой. Обычная служебная дверь, окованная понизу железом, с тяжелым висячим замком.

[Милый, я с тобой. Варя там наверху места себе не находит, я ее поддерживаю как могу, но ты уж вернись целым.]

«Вернусь».

От угла дровяного навеса, шагах в двадцати, стояла караульная будка, и в ней теплился свет. Оттуда дверь черного хода была видна как на ладони.

Я тронул Асю за локоть и показал глазами. Она уже смотрела туда сама.

— Вижу, — шепнула она. — Двое. Дай мне полминуты.

Она сняла варежку, развела пальцы и закрыла глаза. Губы у нее шевелились без звука. Вдруг мороз возле нее словно сгустился, я почувствовал это затылком, коротким сквозняком по коже. В будке караульный, который не дремал, поднял голову, обвел двор глазами и посмотрел прямо на нас. И не увидел.

Взгляд его прошел по двери черного хода, по пятерым людям под навесом, по Семе, который один был размером с меня и Виктора вместе, и заскользил дальше, к воротам, будто там было что-то поинтереснее. Караульный зевнул и отвернулся.

— Готово, — выдохнула Ася, натягивая варежку. — Пока я держу, они нас не видят.

Мы рысцой перебежали двор и Шершень сел на корточках у замка. В руках у него были две тонкие стальные полоски, он ввел их в скважину неторопливо, ни звяканья, ни скрежета.

— На холоде пружина лучше поддается, — заметил он вполголоса, ни к кому не обращаясь.

Замок открылся с мягким двойным щелчком. Шершень снял дужку, придержал ее, чтобы не стукнула, и потянул дверь на себя. Петли были смазаны.

— Прошу, — сказал старик и отступил в сторону.

Мы вошли по одному. Внутри было темно и пахло пылью, мастикой и холодным камнем. Ася переступила порог последней и только тогда открыла глаза до конца.

— Отпустила, — сказала она тихо. — Дверь закрыта, из будки нас теперь не видно.

Мы стояли в служебном коридоре. Узкий и низкий, без окон, он уходил в темноту в обе стороны. Я достал фонарь, приоткрыл заслонку на палец и пустил вперед узкую полосу света. Виктор рядом светил своим фонарем в другую сторону.

— Обход по этому крылу только что прошел, — сказал он негромко. — Следующий через сорок минут. Нам вон туда, до конца, потом налево и вниз.

Я ему верил в одном: свою работу он сделал на отлично. Виктор знал этот музей по чертежам и планам лучше многих его смотрителей, знал, где кто ходит и в котором часу. Правда, в остальном он был мало полезен, но и это уже было мягко говоря немало.

Мы двинулись. Шли гуськом: Шершень впереди, я за ним с фонарем, и я гасил заслонку всякий раз, когда коридор впереди открывался в новое пространство.

Дважды нам попадались проемы, из которых просматривался соседний зал, и оба раза Ася, не останавливаясь, вела ладонью по воздуху, и оба раза я чувствовал тот же короткий сквозняк по коже. Живой души мы так и не встретили, но я знал, что если бы встретили, встречный посмотрел бы сквозь нас.

[Милый, справа за стеной кто-то есть. Дышит. Я слышу через твои уши.]

Я поднял кулак, и вся цепочка встала. За стеной, в соседнем помещении, действительно кто-то грузно ворочался и вздыхал. Потом скрипнул стул, шаги протопали от нас, и хлопнула далекая дверь.

— Сторожка, — одними губами сказал Виктор. — Это ночной смотритель. Он до утра оттуда не выйдет, если его не тревожить.

— Вот и не будем, — также тихо ответил я.

Дверь, обитая железными полосами, с большим врезным замком.

Внутренние помещения, где находилось в том числе и хранилище.

Шершень оглядел дверь и хмыкнул с чем-то вроде уважения.

— Вот это уже разговор, — сказал он. — Тут работы на четверть часа, не меньше. Кто-нибудь, посветите мне ровно.

Сема шагнул вперед и взял у меня фонарь, держа его так, чтобы узкая полоса ложилась старику

Замок поддавался тяжело. Шершень провозился над ним не четверть часа, а добрых двадцать пять минут, до следующего обхода оставалось от силы десять, и под конец на лбу у него, несмотря на холод, выступила испарина.

Но он ни разу не заторопился и ни разу не выругался. Наконец что-то в глубине двери провернулось и старик выпрямился, разминая пальцы.

— Открыто, — сказал он просто.

Дверь пошла внутрь. За ней была тьма, плотнее коридорной, и оттуда потянуло совсем уже мертвым, музейным холодом. Почти сразу за дверью обнаружилась пологая лестница вниз с сейчас поднятой в вертикальное положение площадкой подъемника.

Мы спустились на пролет ниже. Здесь потолки были ниже, стены пустее, воздух холоднее. Прошли вперед, завернули за угол и дошли до массивной двери в середине еще одного длинного коридора. Это была дверь в хранилище, но тут Шершень уже мог работать без спешки. Верхнюю дверь мы закрыли за собой, а вниз, сюда, охрана обычно не спускалась.

Пока он работал, я расставил остальных.

— Виктор. Ваш пост будет здесь. — Я показал ему на угол коридора, откуда просматривался весь подход к лестнице наверх. — Стойте тут и смотрите. Это все, что от вас нужно.

Виктор посмотрел на угол, потом на меня. Что-то в его лице дрогнуло, но он кивнул.

— Я, значит, на шухере? — сказал он.

— Кто-то же должен, — согласился я.

Шершень закончил еще минут за двадцать, и мы вошли в хранилище. Оно оказалось длинной комнатой со сводчатым потолком, заставленной стеллажами и глухими шкафами. На праздник сюда снесли половину парадной экспозиции: в коробах и ящиках, переложенное ватой, лежало то, что весь год стояло под стеклом в залах.

Я вел приоткрытым фонарем по рядам, и из темноты выступали то бронзовый бок какой-то чаши, то угол потемневшей картины, то связка старинных грамот.

У дальней стены стоял приземистый железный сейф, старый, но крепкий, с одной массивной дверцей и наборным замком. В нем и должна была лежать корона, если верить Виктору.

— Вот он, — сказал я.

Шершень подошел, оглядел сейф и уважительно поджал губы.

— Хорошая работа, столичная. Механику я вскрою, тут ничего хитрого. — Он покосился на меня. — А вот что там намешано по вашей части, молодой человек, это уже вам смотреть.

Я снял перчатку, повернул перстень камнем к ладони, приложил к дверце. По замку сейфа для меня проступил рисунок.

Замок был двойной. Поверх обычной механики, которую брался вскрыть Шершень, по дверце шел магический контур, простой на первый взгляд: по сути просто держатель, чтобы дверца не открылась без нужного ключа. Я повел взглядом дальше, вглубь, разбирая узор.

— Ася. Прикрой, — сказал я тихо.

Она встала у меня за плечом и завела руки за спину, будто спрятала их от холода. Я не увидел, что она сделала, но почувствовал: воздух в комнате чуть загустел, и та тонкая пелена наверху, которую я боялся задеть перстнем, датчик магии, слегка провисла.

— Держу, — сказала Ася. — Работай.

Я вернулся к замку и стал разбирать его слой за слоем. Работа была не быстрая. Мастер, ставивший этот замок, знал свое дело и наложил контуры внахлест, один поверх другого, так что распутывать их приходилось осторожно, не спеша, чтобы не спутать держатель с механикой и не дернуть лишнего.

Я вел взглядом от скважины вглубь, в самую толщу дверцы, и рисунок мало-помалу разбирался. А под ними, вплетенный в самую подложку так, что виден был не сразу, лежал еще один контур. Не запор.

Сигнал. Тонкая нить, протянутая от дверцы куда-то в стену и дальше, к караулке. И я увидел его на мгновение позже, чем нужно.

— Шершень, стоп! — выдохнул я.

Но старик уже тронул механику, самую малость, пробуя ход. Сдвинулась одна пластина. Нить дернулась, и по хранилищу прошел короткий звук: одна чистая нота, высокая и тонкая, будто где-то тронули струну. В следующий миг я накрыл контур маной и задавил его, но нота уже прозвучала, и еще секунду висела под сводом, тая.

[Твою-то мать!]

Все замерли.

Сема бесшумно опустил заслонку фонаря до конца, и тьма стала полной. Я слышал, как рядом едва дышит Ася, как за дверью, в коридоре, затаил дыхание Виктор.

Мы стояли в черноте, каждый там, где его застала нота, и ждали. Холод хранилища заползал под одежду, но шевельнуться, чтобы согреться, никто не смел.

Прошла минута. Потом другая. Где-то далеко, за несколькими стенами, скрипнула дверь, простучали ленивые шаги, и мужской голос буркнул что-то другому голосу. Слов я не разобрал. Второй голос ответил так же лениво. Шаги потоптались и стихли.

Я перевел дух. Похоже, охранники решили, что это сбой системы.

— Подождем еще, — прошептал я в темноту. — На всякий случай.

Мы простояли впотьмах еще минуты три, пока тишина не стала совсем ровной. Потом я тронул Сему за рукав, и он приоткрыл фонарь снова.

— Теперь начисто, — сказал я. — Шершень, руки от дверцы, пока не скажу.

На этот раз я снял сигнальный контур целиком, распустил его нить до самой стены и убедился, что он мертв и молчит. Только после этого кивнул старику. Механику он добрал за десять минут, легко, будто разминаясь после долгой двери хранилища. Замок сдал, и тяжелая дверца пошла в сторону.

Внутри, помимо еще пары вещиц, на бархатной подушке, лежала корона.

Я взял ее в руки. Она была тяжелее, чем я представлял. Спереди горели крупные самоцветы, старой ступенчатой огранки. А сзади, на затылочной дуге, сидел он: неприметный зеленый камень, каких на короне было еще с десяток. Лиарит.

Я поднес перстень ближе и в последний короткий раз пустил его в дело, проверяя корону и камень. Ася за плечом снова придержала сеть. Все было нормально, никаких сигналок на самой реликвии не было. Можно было начать гранить принесенный изумруд.

Огранка была старая, уже нигде так не резали, но это не значило, что я не смог бы повторить. Только нужно было время.

Сема уже раскладывал у стены походный стол Шершня. Я сел, придвинул фонарь, оставив от него узкую щель, и начал доставать из чехла инструмент. Ася чертила на полу знаки для ритуала колдовства, которое должно было скрыть звук работы ювелирной машинки.

Краем глаза я заметил, как Шершень отошел в сторону, к раскрытым коробам,

Резать камень вот так, в максимально кустарных условиях, лишь при свете семиного фонаря, без права на ошибку и с жестким таймингом, потому что мы не могли возиться до утра, было совсем иным опытом.

Но я знал, что должен справиться. Изумруд Виктора я зажал в тисках, включил машинку, получив отмашку от Аси, и приступил к работе.

Первые грани легли легко. Я снимал материал, сверяясь с оригиналом: восемь сверху, шесть снизу, косой скос на площадке. Изумруд был действительно прекрасен, по чистоте превосходя даже Грань из перстня, и отлично слушался инструмента. За три дня тренировки на бериллах я набил руку, вспомнив старые времена, и теперь работал почти на ощупь.

Я дышал ровно, касался камня мягко и даже нежно, и время перестало для меня существовать: остались только зеленая капля в тисках, узкая полоса света да мерное шорканье бора.

Тишина в хранилище воцарилась почти абсолютная. Сема замер у двери, огромный и неподвижный, наша страховка на случай непредвиденных обстоятельств. Ася сидела на перевернутом ящике, положив руки на колени, и через равные промежутки прикрывала глаза: она держала сеть невнимания и слушала подходы. Шершень устроился поодаль и, кажется, дремал, хотя я не поручился бы, что он спит по-настоящему. Виктор стоял на своем посту, в углу у двери, и я видел из хранилища его спину и локоть.

[Красиво режешь, милый. Я смотрю и любуюсь. Только не гони. Успеешь.]

«Знаю. Не гоню».

Час прошел незаметно. Я снял верхнюю коронку, вывел рундист, взялся за низ. Дело шло к тому, что через час с небольшим у меня будет второй камень, неотличимый от первого для всякого, кроме мастера с манощупом.

И тут Виктор сошел с поста. Я услышал, как он сделал шаг, и поднял голову.

— Виктор, — сказал я негромко, не отрываясь от камня. — Куда?

— Разомну ноги. Гляну западный коридор заодно, раз уж стою без дела.

— Вы не без дела. Вы на посту. Вернитесь на место.

Он остановился, но не вернулся. В полутьме я видел, как он пожал плечами.

— Петр Алексеевич, при всем уважении. Толку с меня тут ровно ноль, и мы оба это знаем. Обход прошел двадцать минут назад, их не будет еще двадцать, и в эту часть они все равно не заглядывают. А если они сюда и спустятся, нам в любом случае конец, со мной или без меня. Я тут просто стою и грею угол. — Голос у него был ровный, чуть скучающий. — Не истерите и занимайтесь своим делом. Я через десять минут вернусь.

И ушел в темноту, прежде чем я успел ответить. Ася открыла глаза и посмотрела ему вслед, потом на меня.

— Пусть идет, — сказала она тихо. — Меньше народу над душой.

Я промолчал и вернулся к камню. Спорить с уходящим было поздно. Но это мне очень сильно не понравилось, и не потому, что Виктор нарушил правила.

Минут пять было тихо. Я довел скос, перешел к соседней грани, поймал ритм. И вот на этом ритме, когда руки жили сами, а голова наполовину отключилась, Лавка сказала мне в ухо:

[Милый. По лестнице идут.]

Я поднял глаза. Черт, надо было сказать Семе встать на место Виктора, пока того нет… а так никто не подал сигнал вовремя!

— Ася, — выдохнул я.

— Слышу.

Она вскинулась с ящика, метнулась к двери и прижала ладони к косяку. Губы ее задвигались. Но я видел ее лицо в щели фонаря и понял по нему, что дело худо.

[Милый, она говорит мне, чтоб я тебе передала. Она не успевает разогнать невнимание как надо. Шанс, что сработает, невелик, и все зависит больше от того человека, что придет. Если он силен умом, то заметит, несмотря на колдовство.]

«Понял».

— Сема, дверь!

Тот тут же подскочил к двери на какой-то буквально нечеловеческой скорости и с совершенно неожиданной для такого огромного тела грацией, и затворил ее совершенно беззвучно. Я заметил на лице увидевшего это Шершня ошарашенное выражение.

Худшее выглядело так. Караульный спускался по лестнице, проходит коридор и подходит к хранилищу. В двери было окошко, забранное мутным стеклом, но сквозь него, если подойти вплотную и всмотреться, даже без света фонаря можно было различить мою фигуру.

Мы с Шершнем почти одновременно рванули в стороны и спрятались за коробами. Так нас будет незаметно от двери. Но машинка осталась на месте, я не мог так быстро собрать весь инструмент. Если охранник войдет внутрь и посветит по сторонам фонарем, он скорее всего заметит то, чего тут быть не должно.

Сема прижался к стене у двери, чтобы его тоже не было видно в окошко. Опустил руки и чуть согнул колени. Я знал эту его позу.

Если караульный откроет дверь, Сема схватит его раньше, чем тот успеет вдохнуть для крика. Но это будет означать связанного человека в углу и конец всей нашей чистой работе.

Шаги дошли до нижней ступени, прошли по коридору, за угол. Замерли у двери хранилища. По стене над моей головой прошелся луч фонаря, которым охранник светил в окошко.

Я слышал, как он дышит и как поскрипывает под ним половица, когда он переминается. Сердце у меня билось гулко и медленно, отдаваясь в кончиках пальцев.

Половица скрипнула еще раз. Караульный кашлянул, провел лучом еще раз, лениво, поверху. Ему скорее всего было холодно и не хотелось соваться носом в темное хранилище посреди ночи. Он потоптался, зевнул так, что я услышал, как хрустнула у него челюсть, развернулся и пошел прочь.

Ася отлепилась от косяка, села прямо на пол, спиной к двери, и провела ладонью по лицу.

— Пронесло, — сказала она хрипло.

Виктор вернулся минут через десять, когда все уже было тихо. Он заглянул в хранилище, поглядел на нас и, кажется, что-то почувствовал.

— Что-то было? — спросил он.

Я поднял на него глаза. Мне многое хотелось ему сказать, но сейчас было не время:

— Ничего. Идите на пост.

Он постоял, потом молча пошел в свой угол. Я вернулся к камню. Следующий час грани ложились без приключений. В конце концов я вынул изумруд из тисков, поднес к щели фонаря и повертел.

Форма его идеально повторяла форму лиарита в короне.

— Готов, — сказал я.

Подмена заняла меньше времени, чем все, что ей предшествовало.

Я нашел на затылочной дуге гнездо

Обжал лапки, проверил посадку. Готовый камень сел плотно и ровно и в желтом свете фонаря ничем не отличался от собратьев.

[Не отличить, милый. Совсем. Ты молодец.]

Я положил корону обратно в сейф, на бархат, ровно как она лежала. Закрыл дверцу, вернул на место механику. И, что было важнее всего, заново протянул сигнальный контур, ту самую нить, что чуть нас не выдала, восстановил ее от дверцы до стены и оживил.

Теперь сейф был заперт и охранялся так же, как до нас. Утром смотритель откроет его, вынесет корону в зал, поставит под стекло, и никому в голову не придет, что зеленая стекляшка на затылке уже не та.

— Все, — сказал я, поднимаясь и разминая спину. — Уходим. Сема, инструмент.

Сема начал сворачивать походный стол. Ася отлепилась от стены. поднялась с пола. Шершень возник из темноты бесшумно, готовый идти. И в эту самую минуту, когда работа была сделана и оставалось только уйти, за дверью, на лестнице, раздались шаги. Не одни. Несколько.

Глава 10

Я застыл.

[Милый, их трое. Идут сюда, прямо к хранилищу.]

Через окошко в двери лег свет, яркий, служебный. Немолодой, начальственный голос распоряжался, двое помоложе поддакивали.

— … перенос в семь, стало быть, встаем в шесть, а корону я хочу осмотреть сам, при вас, чтобы потом вопросов не было, — говорил старший.

Хранитель. Он пришел проверить корону перед утренним переносом в зал, пришел не один, а с караулом, на несколько часов раньше, чем должен был. Наш чистый уход через тот же черный ход был отрезан начисто: хранитель с людьми стоял в коридоре, ровно между нами и лестницей.

Виктор, оказавшийся уже в хранилище, побелел и посмотрел на меня. Ася напряглась. Невнимание работало на случайных взглядах, но если мы окажемся в одном помещении с целями колдовства, это уже не поможет. Сема замер. Все смотрели на меня и ждали, что я скажу, потому что сказать было нечего: план кончился.

Но у меня был свой план, помимо того, что дал Виктор. Еще днем, когда мы ходили по музею как публика, я, ощупывая здание маной, приметил в дальнем конце подвального этажа низкую дверцу: ход для угля с поверхности, сохранившийся с тех времен, когда тут все отапливалось не артефактами. И еще тогда, дома, я попросил Асю приготовить одну ворожбу заранее и держать наготове.

— Мы уйдем через угольную шахту, — сказал я тихо, но так, чтобы услышали все. — Сейчас выскакиваем из хранилища и рвем к дальнему концу коридора, прочь от них. Ася, гаси свет.

Ася не переспросила. Она вскинула обе руки, и я почувствовал, как по крылу прокатилась знакомая волна. Магические фонари в коридоре, в караулке, на лестнице, фонари в руках у спускающихся — все разом мигнули и погасли.

— Что за… — начал старший голос, уже без начальственности. — Что с фонарями? Эй! Свет! Никому не двигаться, стойте где стоите!

Они так стояли, растерянные, тыкаясь в темноте, а мы уже двигались. Сема сгреб инструмент под мышку, второй рукой нашел мое плечо и я повел, потому что в этой тьме я видел через перстень структуру помещения лучше всех остальных. Ася держалась за Сему, Шершень за Асю, Виктор замыкал.

Перстнем я видел все хранилище, как днем. Видел короб у стены, тот самый, над которым склонялся Шершень. Видел и самого Шершня, скользящего к выходу, и на поясе у него, под полой, маленькую плоскую барсетку с застегнутой пуговицей.

Я не стал ничего говорить. Я собрал волю в тонкую нить и потянул.

Пуговка на барсетке тихо выскользнула из петли. Ожерелье приподнялось, выползло из-под кожаного клапана, поплыло в темноте через все хранилище, ровно и медленно, чтобы не звякнуть, и легло обратно в свой короб. Аккуратничать я не стал, разберутся, не было времени.

Шершень шел к выходу и ничего не почувствовал, магом он не был.

Мы выскользнули из хранилища, при том что хранитель и его сопровождающие уже завернули за угол, и поспешили в дальний угол. Вскрывать заржавевшую дверцу было слишком долго, что отмычками, что телекинезом, поэтому Сема просто смял пальцами замок.

Дверь оглушительно скрипнула в тишине коридора.

— Кто там⁈ — тут же донесся из темноты явно испуганный голос.

Мы заползли в довольно широкий зев угольной шахты, я не забыл захлопнуть дверцу за нами, на этот раз постаравшись телекинезом «смазать» петли. Мы проползли до самого конца и наконец наверху показалась тоненькая полоска света, пробивавшаяся через снег, лежащий на щели между створками люка, закрывавшими шахту.

— Сем, поднимешь меня? — спросил я шепотом.

— Давайте, — кивнул он, после чего буквально посадил меня к себе на плечи, а затем в один прыжок подскочил почти на пять метров и зафиксировался, упершись руками и ногами в стенки враспор.

Створки оказались у меня над головой всего в метре. С такой дистанции открыть шпингалет на них и распахнуть створки было раз плюнуть. После чего я, глубоко дыша, применил телекинез на самого себя и плавно поднялся с плеч Семы, подлетел сантиметров на двадцать и этого хватило, чтобы уцепиться за край люка.

— Давай за остальными! — скомандовал я, подтягиваясь и выбираясь в ночь.

Повторять Семе было не нужно. Он исчез в шахте, появившись через полминуты сначала с Асей на закорках, также зафиксировавшись в шахте.

Я помог ей выбраться и Сема снова исчез, а в следующий раз подпрыгнул уже так сильно, что буквально вылетел из шахты, держа при этом Виктора и Шершня, плотно прижав их обоих к груди.

Шершень, поставленный на землю, посмотрел на Сему с искренним шоком в глазах, а вот Виктор лишь довольно засмеялся. Ему такой аттракцион явно понравился.

Люк был заперт обратно на шпингалет и мы рванули прочь с территории музея. И только остановившись после пяти кварталов и так и не услышав со стороны музея каких-либо сирен, я позволил себе поверить, что мы ушли.

Ася стянула варежки и подышала на пальцы. Сема опустил на снег мешок с инструментом и привалился к стене лабаза, как гора, которой дали наконец постоять.

— Ну и работенка, — выдохнул он.

— Тише радуйся, — сказала Ася, но и у нее в голосе отпустило.

Виктор молчал, глядя назад, на темную громаду музея за крышами. Все были живы, все были целы, и лиарит лежал у меня за пазухой, теплый от моего тепла.

[Милый, я уже сказала Варе, что вы вышли и все хорошо. Она там ревет и смеется разом, велела вам всем немедленно домой. Слышишь? Немедленно.]

«Слышу. Идем».

Тут я увидел то, ради чего стоило досмотреть эту ночь до конца.

Шершень стоял чуть в стороне, отряхивая с пальто угольную пыль, и вдруг замер. Взгляд его упал на собственный пояс, на барсетку, у которой откинулся клапан и болталась расстегнутая пуговица.

Старик нахмурился, тронул клапан пальцем и, не веря, откинул его совсем. Сунул внутрь два пальца. Пошарил. Вынул руку. Барсетка была очевидно пуста.

Я смотрел, как это доходит до него. Как старое, вежливое, скучающее лицо на миг делается другим: злым и почти звериным, лицом человека, которого обыграли в его собственной игре.

Он буквально вывернул барсетку, ощупал ее изнутри, будто ожерелье могло провалиться за подкладку. Его там не было. Выпрямился, поднял глаза и обвел ими нас: Асю, Сему, меня. Дольше всего задержался на мне.

Я посмотрел в ответ, выдержал некоторую паузу, после чего улыбнулся и пожал плечами. Он бы все равно понял, кто виноват, так что я не мог отказать себе в удовольствии.

Шершень не сказал ничего. Он не мог. Сказать хоть слово значило признать вслух, что он нарушил обещание, что давал Виктору, своему нанимателю. Он медленно застегнул пустую барсетку, разгладил пальто и снова стал прежним: вежливым и старым, ко всему на свете безразличным.

— Славная выдалась ночка, — сказал он ровно, ни к кому. — Давно так не работал.

— И не говорите, — сказал я.

Больше между нами об этом не было ни слова. Ни тогда, ни после.

[Так ему и надо, милый.]

Сани стояли в нескольких кварталах, мы почти подошли к ним и уже видели издалека. И возница, из викторовых людей, дремал на облучке. Я шел в хвосте группы, внимательно следя за Виктором и перекинутой через его плечо тонкой папкой на ремешке. Папкой, которую до того он нес сложенной во внутреннем кармане.

Судя по тому, как она развевалась на малейшем ветру, внутри не могло быть ничего тяжелого. Складывалось ощущение, что она и вовсе пуста, и я не ощущал внутри ничего необычного.

Мало ли, вдруг ему просто было неудобно ее нести внутри пальто. С другой стороны, зачем вообще он ее взял с собой на дело, где по плану мы не собирались ничего выносить?

Ну нет, я должен был разобраться. Вообще существовало просто огромное количество видов магии помимо телекинеза. Но эта была самая простая, самая универсальная и самая разносторонняя, идеально подходила под управление через перстень и была незаменима в моей работе артефактора, так что я не собирался практиковаться в чем-либо ином.

И сам телекинез у меня уже был отточен достаточно, чтобы даже за несколько метров аккуратно отомкнуть замочек на папке и распахнуть ее. На снег посыпались листы. Явно совершенно обычные, бумага была чисто-белой, без следа воздействия времени.

Но, присмотревшись, я понял, что это были не его записи и не какие-то планы. Это были копии с какого-то древнего талмуда. Он снял копировальной линейкой десятки страниц с какой-то старой книги: плотный старинный шрифт в два столбца, схемы на полях.

В углу каждого листа стоял оттиск: маленький герб, щит, рассеченный надвое, в верхней половине раскрытая книга, в нижней скрещенные ключ и перо. А на страницах шли номера. Я успел прочесть некоторые, прежде чем листы поспешно исчезли в его сумке: со сто четырнадцатой по сто семнадцатую и еще с двести тридцать первой по двести тридцать пятую.

Я подошел к нему, застегивавшему застежку на папке.

— Западный коридор, значит, — сказал я. — Ноги разминали?

Виктор поднял глаза и посмотрел на меня в упор.

— Я ничего не украл, Петр Алексеевич, — сказал он спокойно. — Книга стоит на своей полке, целая, до последней страницы. Копия не кража. А чем я занимался те десять минут, вас не касается. Дело мы сделали, камень у вас. Все на этом.

— Ваш пост в это время пустовал. Нас едва не взяли.

— Но не взяли же. — Он поправил лямку сумки. — Едемте. Холодно.

Я не стал спорить. Он был по-своему прав в одном: книгу он и вправду оставил на полке, а копия не кража. Но пока шел, я держал перед глазами то, что успел увидеть. Герб и номера страниц.

Я не знал, что это за книга. Не знал, что за герб и чей. Не знал, зачем человеку, который клялся, что ему нужна только растущая Лавка ради умирающей сестры, лезть посреди чужого ограбления в книжное хранилище музея и снимать копии со старинного тома. Было ли там про панацею Апостофина, еще про какой метод исцеления, или это было совсем с этим не связано?

Но я твердо знал одно: рано или поздно я это выясню.

Мы сели в сани, забились под овчины, и возница тронул. Полозья пошли по свежему снегу, темный музей поплыл назад и скрылся за поворотом крыш.

Виктор сидел напротив, отвернувшись, и сумку с копиями держал, прижав к себе. Впереди была теплая комната, где не спала Варя, был лиарит у меня за пазухой, была работа, ради которой все это затевалось.

Над Московом падал снег. Через два дня должен был наступить Новый год.

* * *

Утро тридцатого декабря застало нас в чужих комнатах, невыспавшихся и злых. Вернулись мы под самое утро, повалились кто где, и три часа рваного сна не поправили ничего. Но надо было спуститься к завтраку, любыми средствами поддерживая легенду об обычных туристах.

Шершня среди нас уже не было. Он ушел ночью, тихо, как делал всё. Просто к утру его вещей в комнате не оказалось. Забрал он и свой ювелирный набор, и отмычки, и все прочее, что принес.

— Ушел, — сказал Сема, оглядев пустой угол. — Даже не попрощался.

— А что бы мы друг другу сказали? — отозвалась Ася от окна. — Спасибо, что чуть не подставил нас, украв то ожерелье?

Я им обо всем, разумеется, рассказал. Я налил себе холодного чаю из вчерашнего чайника

— Он не станет доносить, — сказал я, на случай, если кто-то переживает. — Не сможет. Донести на нас значит донести на себя, а на такое он не пойдет.

— Но зло он затаить может, — сказала Варя тихо. Она сидела на краю кровати, обхватив колени.

— Такие не прощают, — согласился я. — Мести от него ждать можно. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. — Я пожал плечами. — Пусть. Все, что мне дорого, лежит в Лавке, а в Лавку не влезет ни один вор в мире.

[Пусть только сунется, милый. Я его так встречу, что он Шершнем перестанет зваться, останется в лучшем случае Пчелка.]

Я усмехнулся про себя и не ответил.

С Шершнем было все ясно. С Виктором было хуже.

Он сидел у окна, вместе с нами в комнате, но одновременно за стеной из тех листов, что выпали из его сумки. Он соврал нам, куда уходил в самую опасную минуту, не потрудился извиниться, а на прямой вопрос ответил, что это не наше дело. После такого о том, чтобы встретить с ним вместе Новый год, не могло быть и речи.

— Я предлагаю просто съехать, — сказала Ася, понизив голос, чтобы не слышали в дальней комнате. — Сегодня же. Забрать свое, найти другие комнаты, а лучше сразу на тракт. И больше никогда его не видеть.

— Я за, — сказал Сема.

— И я, — сказала Варя.

Я думал так же и уже собирался кивнуть, когда из дверей дальней комнаты, не поднимая головы от книги, подал голос сам Виктор.

— Плохая мысль, — сказал он ровно. — Съезжать под самый праздник, наспех? Мы до сих пор не знаем, сочли ли ту взломанную дверцу, звук ее открытия или криво брошенное ожерелье достаточным доказательством проникновения. И если сочли, то ко всем, кто будет вести себя хоть немного подозрительно, могут начать присматриваться.

Это было немного параноидально, но, стоило признать, он был прав.

— Тогда так, — сказал я. — Досидим до Нового года, как все приличные приезжие. Отпразднуем, порознь. А второго или третьего числа разъедемся. Скучно, обыкновенно.

— Обещаю не докучать вам обществом, — фыркнул Виктор.

— По рукам, — сказал я, не подавая руки. — Сидим до праздника.

Я обвел глазами своих. Варя куталась в плед и смотрела в пол, Сема хмурился, Ася держала лицо, но я видел, что и ей это все не по нутру. Сегодня они явно были не в состоянии выйти нормально на улицу, так что нам предстояло провести весь день в номере.

— Сегодня отдыхаем, — сказал я вместо своих настоящих мыслей. — День перекантуемся, а там видно будет.

День тянулся медленно и тяжело.

Хуже всех держались Варя и Сема. Оба они были люди по природе честные, законопослушные, из тех, кто переходит улицу на положенном месте и в чужом доме не берет лишнего сахара без спросу. Хотя в процессе проникновения Сема держался как кремень, теперь, оказавшись в спокойной обстановке, он расклеился. К полудню они извелись оба.

— А замки мы точно все за собой заперли? — спросил Сема в третий раз, меряя комнату из угла в угол. — Дверь черного хода. Мы же навесили дужку снаружи. Или не навесили?

— Навесил, Сема.

— А вдруг она соскочила.

— Не соскочила.

Сема походил еще и сел, но через минуту вскочил опять.

— А отпечатки с помощью маны снимут? — сказал он. — Я слышал, это сейчас новомодный способ.

— Все были в перчатках, — сказал я, не отрываясь от своего занятия. — Кроме меня у сейфа, но там я все подтер, не переживай.

— А если кто видел, как мы выходили из проулка? Дворник какой-нибудь. Ранний. Он нас запомнит, опишет…

— Сема, — сказала Ася устало. — Во-первых, мы были в масках. А если будешь и дальше так, ты сам себя доведешь до того, что пойдешь и сдашься, лишь бы кончилось.

Варя молчала, но молчала не спокойнее. Она сидела в кресле с книгой, но за час не перевернула ни страницы, а только все ниже сползала в кресло и все крепче куталась в плед, будто хотела в нем спрятаться.

Ася держалась увереннее. Она с малых лет росла в ковене, откуда потом бежала, и несколько лет прожила с оглядкой, привыкнув к тому, что за ней могут прийти в любую минуту.

Страх был ей знаком давно и не валил ее с ног, как действовал сейчас на Сему с Варей. Но и в ней это сидело: она чаще обычного подходила к окну и смотрела вниз, на улицу, и пальцы у нее нет-нет да и принимались перебирать бахрому на скатерти.

[Милый, они себя съедят. Дай я попробую их занять, а то к вечеру мы получим двух готовых висельников.]

«Пробуй. Хуже не будет».

Виктор в этой общей маете был как утес в непогоду. Он ушел в дальнюю комнату.

В полдень позвонил вниз и заказал себе обед в комнату, один прибор, ничего не спросив у нас. Ел в одиночестве, за отдельным столом, и это было не грубостью даже, а просто его способом сказать, что он теперь сам по себе.

Я его не осуждал. По правде, я и сам держался похоже. Мне, конечно, тоже не слишком нравилось то, что мы сделали, но я был слишком стар внутренне, чтобы терзать себя всеми этими мыслями про «а вдруг?», да и совесть моя в целом была чиста.

К тому же мне было чем себя занять. Лиарит, ради которого все затевалось, лежал теперь у меня в ладони, и я мог наконец взяться за него всерьез. Я расчистил себе стол у окна, разложил инструмент, блокнот и приступил к тому, о чем мечтал всю дорогу: к тому, чтобы понять этот камень.

Работал я так. Брал лиарит, подавал в него перстнем понемногу маны и смотрел, что делается со светом, проходящим сквозь него. При малой мане камень оставался просто зеленым стеклышком.

Но стоило прибавить, и он начинал вести себя странно: свет, входивший в него прямо, выходил смещенным, будто камень становился линзой. Я прибавлял еще, и смещение росло. Я записывал показатели, отмечал, где зависимость шла ровно, а где вдруг ломалась скачком.

И всякий раз, получив новую строчку, я лез в блокнот и вычеркивал одну из

За этим делом я полностью забывал и про стражу, и про Виктора, и про все на свете, и это было лучшее, что могло со мной случиться в такой день.

К обеду я оторвался от дела ровно настолько, чтобы позвонить вниз и заказать еды на всех нас, отдельно от Виктора. Платил за все, к слову, по-прежнему он, деньги на комнаты и на стол были его, но меня это не смущало нисколько: он втянул нас в это дело, ему и кормить. Заказал я много и хорошо, надеясь, что горячее приведет ребят в чувство.

Не привело. Варя от еды отказалась наотрез, сказала, что кусок не лезет. Сема поглядел на судки, вздохнул и тоже отставил. А Сема, отказывающийся от еды, это было зрелище, какого я на своем веку не видел. Ел я с Асей вдвоем, и мы старались есть с аппетитом, за всех, чтобы хоть видом показать, что жизнь продолжается.

После обеда Ася взялась за дело всерьез. Она согнала Варю с Семой с их насестов, усадила за стол и достала колоду карт.

— Играем, — сказала она тоном, не допускающим отказа. — В дурака.

Сема присоединился почти с энтузиазмом, Варя поддалась не сразу, но поддалась. Лавка тоже вступила в игру по-своему: она шептала то одному, то другому через маячки, подсказывая, с чего пойти, и оба всякий раз попадались, потому что советы ее были нарочно дурными, и это всех очень смешило.

[Сема, ходи с дамы, не прогадаешь!]

— С дамы так с дамы, — говорил Сема и тут же оставался с этой дамой на руках, битый.

Благо, что Виктор из другой комнаты, не мог адекватно услышать с кем мы разговариваем. Потому мы и не сильно переживали на этот счёт.

[Ой. Ну, значит, я перепутала. С кем не бывает.]

— Хозяюшка, ты меня уже третий раз топишь! — шипел Сема.

[Я учусь, Сема. Дай срок, буду обыгрывать всех.]

Понемногу за этой игрой лица у обоих начали оттаивать. Варя пару раз даже засмеялась, и смех этот был еще нервный, дерганый, но живой.

А потом в дверь гулко постучали.

Глава 11

Стук был самый обыкновенный, гостиничный, но Сема подскочил со стула так, что стул отлетел к стене, а Варя вцепилась в край стола обеими руками, и лицо у нее сделалось белое.

— Это за нами, — прошептала она. — Все. Нашли.

Сема уже развернулся к двери, набычившись, готовый то ли драться, то ли, наоборот, поднять руки и выйти без сопротивления.

— Обед, — сказал я, не вставая. — Виктору. Он заказывал.

За дверью и правда стоял коридорный с подносом. Он поставил судки на столик, поклонился и ушел, ничего не заметив, а Сема еще с минуту стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и приходил в себя.

— Тьфу на тебя, — сказал он двери. — Чуть не помер.

Такое за день повторилось дважды. Второй раз стучала горничная, менять полотенца, и на этот раз подскочила уже Варя, а Сема успел ее удержать за плечо, сам бледный. Мы посмеялись потом над собой, но смех был через силу.

К вечеру, однако, паника пошла на убыль, и не потому, что мы кого-то в чем-то убедили, а по причине куда более простой: люди не могут бояться вечно. Страх, как и все, изнашивается, а мы к тому же не спали больше суток.

Часам к девяти Варю начало клонить в сон прямо за картами, и она клевала носом над своими червями. Сема зевал во весь рот.

— Все, — сказала Ася, откладывая колоду. — По кроватям. Оба. Утро вечера мудренее.

Уговаривать не пришлось. Мы с Асей развели их по комнатам, как-то само собой поменявшись. Я подоткнул Семе одеяло, как маленькому, и он это не только стерпел, но даже как будто расслабился больше что говорило о том, до чего он вымотался.

Варя уснула раньше, чем Ася договорила слова про кровати, прямо в кресле, и мы перенесли ее в постель вдвоем, стараясь не разбудить. Во сне лицо у нее наконец разгладилось, и вся дневная измена сошла с него, будто ее и не было.

[Спит. Слава Магии . Милый, я за нее боялась больше, чем за всех вас в том музее. Она не для такого создана.]

«Знаю, родная. Знаю».

— Петр Алексеевич, — пробормотал Сема уже сквозь сон. — А завтра лучше будет?

— Лучше, Сема. Спи.

Ася постояла в дверях, оглядела притихшие комнаты и потерла глаза.

— Я тоже лягу, — сказала она. — Сил нет. А ты?

— Посижу еще немного, — сказал я. — Не хочется пока.

Она посмотрела на меня внимательно, потом на дверь дальней комнаты, где все еще горел свет и сидел Виктор, и, кажется, поняла.

— Не сиди долго, — сказала она тихо. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она ушла к себе, и в комнатах стало тихо, только уже похрапывал Сема. Я налил себе остывшего чаю и пошел к Виктору. Он поднял на меня глаза, когда я вошел, и снова опустил их в книгу.

— Если вы читать мне мораль, Петр Алексеевич, то я устал, — сказал он. — И день был длинный.

— Не мораль. — Я поставил свою чашку на его стол и сел напротив, без приглашения. — Просто посидеть.

Он ничего не ответил, но и не прогнал. Я сидел молча, пил чай, смотрел в темное окно, за которым падал снег, и не торопил разговора. Виктор перевернул страницу, потом другую, потом отложил книгу.

Я не любил этого человека. В прошлом году он причинил мне и моим много зла, а вчера соврал в глаза и чуть не погубил всех нас своей отлучкой. Но я не мог отказать ему в уме, в упорстве, в той страшной прямоте, с какой он шел к своей цели через что угодно.

И я ему сочувствовал, чего уж там. Потому мне хотелось понять, что за человек сидит передо мной. Что его таким сделало.

— Расскажите мне про Лену, — попросил я.

Виктор поднял голову резко.

— Мы теперь, значит,

— Я просто спросил.

Он смотрел на меня, ожидая подвоха, но такового не было. И это его, кажется, обезоружило больше всякого напора. Он отвел глаза, помолчал, а потом вздохнул, и в этом вздохе вышел весь его сегодняшний холод.

— У моих родителей долго не было детей, — сказал он глухо. — Очень долго. Обоим уже были за тридцать, когда родился я, и меня они ждали чуть ли не десять лет. А Лену не ждали вовсе. Она родилась, когда отцу было сорок семь, а матери сорок три. Максимально поздний ребенок. Совершенно нежданный. Все врачи говорили матери, что поздно, что не выносит, но она выносила.

Он повертел в пальцах карандаш, которым разгадывал давеча кроссворд.

— Чтобы осознать дальнейшую историю, нужно понимать, какой у нас был дом, — продолжил он. — Брак у родителей был договорной. Они друг друга не любили. Никогда. Жили вежливо, но порознь, каждый в своей половине, и я рос между ними, как в холодном коридоре, где из обеих дверей тянет сквозняком. А потом родилась Лена, и все переменилось.

Голос у него дрогнул, чуть-чуть, он сам это услышал и на секунду сжал зубы.

— Ее сочли чудом. Двое немолодых людей вдруг получили дочь. И они в ней растворились оба. Не полюбили друг друга, нет, на это они были уже не способны. Но холод ушел. Впервые за всю мою жизнь в доме стало тепло, и тепло это принесла она, крохотная, в одеялке. — Он усмехнулся, невесело. — Мне было двенадцать, когда она родилась. Другой на моем месте, возможно, заревновал бы: был единственным, стал старшим при новой любимице. Но я ее благодарил. Про себя, конечно, кому такое скажешь вслух. Я благодарил эту девочку за то, что она сделала с моими родителями и с моим домом, за то тепло, которого я до нее не знал.

Он помолчал. И снова заговорил:

— Я нянчил ее сам. Носил на руках, вставал к ней ночами, учил ходить, учил говорить. Меня в шутку даже иногда звали ее вторым папой, а не братом. Соседи смеялись: вон Морозов-младший со своим ребенком гуляет. А я не спорил. Она и была мой ребенок тоже. — Он поднял на меня глаза, и в них не было теперь ни холода, ни насмешки, одна голая усталость. — А потом она заболела. Обычная детская хворь, ангина, каких сотни. Только дала осложнение на сердце. И все пошло под откос. Врачи, целители, один за другим, и все разводили руками. И вот я здесь. Ворую камни из музеев с человеком, который меня терпеть не может, лишь бы выгадать ей год. Или два.

Он замолчал и стал смотреть в окно.

— Мне все равно, Петр, — сказал он ровно, будто ставя точку. — Мне все равно, что она будет обо мне думать, если я ее вытащу. Пусть думает что хочет. Пусть боится меня, пусть стыдится. Лишь бы жила.

Я вздохнул.

Передо мной сидел не тот расчетливый враг, которого я привык видеть. Передо мной сидел мальчишка. Двадцати пяти лет, всего на год старше того тела, в котором жил я.

Озлобленный на весь белый свет за то, что тот отнимал у него единственного человека, которого он по-настоящему любил. И этот мальчишка успел уже так себя переломить, что говорил о собственной душе как о разменной монете.

— Дело ведь не только в Лене, — сказал я тихо.

— В ком же еще?

— В вас. — Я поставил чашку. — Спасти ее это благо, Виктор. Настоящее, чистое благо, и я вас за это не осужу никогда, что бы вы ни делали. Я и сам, будь у меня такая сестра, пошел бы за ней хоть в музей, хоть в преисподнюю. Но подумайте вот о чем. Если вы ради нее искорежите себя до неузнаваемости, изолжетесь, изворуетесь, изнасилуете собственную совесть, то к тому дню, когда она встанет на ноги, вы будете уже не тем братом, что нянчил ее и благодарил за тепло. Вы будете кем-то другим. И когда лгать, воровать и предавать станет уже не нужно, а нужно будет любить ее, вы поймете, что больше не можете это делать так, как могли когда-то.

Виктор дернулся, будто я задел больное.

— Ты не понял, что я сказал? — Он перешел на «ты», сам того не заметив, и голос его сорвался. — Мне плевать, как она будет мной разочарована! Плевать, что будет со мной! Ты слышишь? Со мной пусть будет что угодно, лишь бы она жила!

Я покачал головой.

— Ты убедил себя в этом. Потому что иначе было невозможно. Иначе ты бы не выдержал. Но ни одному человеку на свете не может быть все равно на самого себя, как бы он себя ни уговаривал. Я понимаю, что это выбор без выбора, не спорю. Я только прошу тебя попробовать хоть иногда задуматься о том, что будет с тобой. Ты еще так молод, Виктор. Прожить остаток жизни в презрении к самому себе — это ужасная участь.

Он не ответил. Он сидел, отвернувшись к окну, и в свете лампы я видел, как ходят у него желваки.

Я поднялся.

— Спокойной ночи, — сказал я. — Спасибо, что рассказал мне.

И пошел к себе, оставив его одного с его книгой, его снегом за окном и его выбором без выбора.

* * *

На следующий день все проснулись уже в куда более спокойном состоянии. Первый, самый острый момент стресса прошел, и даже Варя выглядела вполне нормально и спокойно, что уж говорить об остальных.

Виктор, вставший последним, правда, судя по всему, лег спать сильно позже меня, и впервые на моей памяти выглядел не безупречно представительно, а был чуть припухший и помятый. Тем не менее, пока мы завтракали, он почти полчаса мылся в душе, и вышел уже почти таким, как мы все привыкли.

Сегодня смысла оставаться в номере уже не было никакого, да и, судя по утренней газете, принесенной вместе с завтраком, никакого ажиотажа вокруг ограбления музея в Москове не поднялось.

Пока что не стоило сбрасывать со счетов вариант с тихим расследованием соответствующих служб. Но такие тихие расследования по умолчанию были менее масштабны, так что мы, вроде как ничем особо не отличившиеся, вряд ли должны были привлечь лишнее внимание.

Да и обидно было бы

Никто не был против, хотя Варя все-таки немного напряглась после слов про выход в город. Виктор, впрочем, на мои слова вообще никак не отреагировал, а сел обратно на свое вчерашнее место дочитывать другие статьи газеты.

Застегнув пуговицы сорочки и взяв в руки ленту галстука, я зацепился за него взглядом. Постоял полминуты, подумал, а потом подошел к нему и встал, закрыв свет от люстры.

— А вы чего сидите? Я, что, не ясно сказал про общие сборы?

— Ты серьезно? — он поднял на меня взгляд, слишком уставший даже для того, чтобы соблюдать приличия. — Вчерашний разговор не значит, что мы вдруг стали друзьями. Даже близко.

— Согласен, — кивнул я. — Твои методы, тайные мотивы, характер и поведение все еще не вызывают у меня ни капли восторга. Но, во-первых, я был бы жутким циником, если бы после сказанного не попытался хотя бы направить тебя в более правильную сторону. А во-вторых, сегодня все-таки последний день старого года. Наши разногласия явно не настолько серьезны, чтобы я позволил тебе встречать такой праздник в одиночестве, наедине с тяжелыми мыслями.

Он помолчал несколько долгих секунд, после чего просто пожал плечами, встал и пошел одеваться.

[ Иногда даже я поражаюсь тому, каким ты бываешь добрым. Не думаешь, что это перебор и он этого не заслуживает? ]

«Ну, во-первых, после встречи с Навским и Устюговым я могу четко сказать, что Виктор еще нормальный. Во-вторых, день только начинается и, если мы поймем, что он действительно этого не заслуживает, будет не поздно отозвать мое приглашение и отметить без него. А в-третьих… я слишком многое видел, чтобы искренне считать, что человек не заслуживает второго шанса, и слишком долго жил, чтобы не найти в себе силы переступить через недовольство и претензии. Ну и в конце концов, как я и сказал, сегодня новый год. День чудес».

[ Варе и остальным твоя идея не нравится. Они вас слышали. ]

«Передай, что все под мою ответственность. Сейчас около двенадцати, если до шести Виктор покажет, что неисправим, я позволю им всем вместе послать его куда подальше».

[ Варя согласна. Сема тоже. Ася… согласилась с уловием что если что она подпалит ему фрак. ]

«Я не против».

Из гостиницы мы вышли впятером, и напряжение прямо-таки витало в воздухе. Тем не менее, когда мы добрались до центральной площади и нас закружила кутерьма предновогоднего празднества, про Виктора ребята быстро забыли. Вокруг было слишком много интересного, чтобы тратить внимание и силы на обиды.

Местный кремль стоял на том же месте, что и в моем мире, и был очень похож по размерам, однако он не был краснокирпичным. Стена и башни сверкали белоснежным камнем, видимо, отчищенным к празднику. Потому и главная площадь называлась не Красной, а просто Большой.

Тем не менее размах гуляния, расставленные по площади палатки в каких-то бесконечных количествах, выступающие скоморохи, укротители пламени, шпагоглотатели, канатоходцы, дресированные медведи и прочая цирковая публика, огромная ель высотой метров в двадцать, полностью с подножия до верхушки украшенная шарами и гирляндами, запах свежей выпечки, мяса и горячего вина — все это живо напоминало мой мир.

Несколько раз меня будто бы даже переносило лет на пятнадцать назад, когда мы с Катей приехали на праздники к Марине и ее мужу в столицу, поехали в новогоднюю ночь в центр и я, еще не настолько старый и дряхлый, катал тогда еще совсем маленького Федю у себя на закорках, а он радостно смеялся, хлопал меня ладошками по шапке и пальцем, будто капитан корабля, указывал курс.

Сейчас был еще день и гуляния только начинались, хотя мангалы и печки уже качегарили на полную, а к запаху корицу примешивались ароматы каких-то восточных трав, но я снова был со своей семьей. И с той же улыбкой наблюдал за тем, как Ася выигрывает для Семы плюшевого мишку в тире, как Варя с восторгом, даже чуть постанывая от удовольствия, поглощает восточные сладости в меду, которые я купил ей в ларьке, отстояв десятиминутную очередь, как Сема неожиданно оказывается окружен толпой детишек, наперебой просящих, чтобы он и их тоже подкинул, а группа шокированных родителей с ужасом наблюдает за тем, как хохочущий великан швыряет их отпрысков метров на пять-семь в воздух…

Виктор не пытался портить нам настроение, просто ходил чуть поодаль, беря себе то горячий бутерброд, то сахарное яблоко, тоже, возможно, наслаждаясь атмосферой, но в очень сдержанном и будто бы стыдливом стиле. Когда мои ребята в какой-то момент ушли вперед, радостно между собой о чем-то общаясь, я чуть отстал от них и поравнялся с Виктором.

— Ты ведь знаешь, что не предашь свою сестру, если порадуешься и получишь удовольствие?

— Это первый новый год за последние десять лет, что я провожу не за рабочим столом, — задумчиво произнес он, откусывая яблоко. — Отчасти, возможно, ты прав. Но еще я, похоже, просто забыл, как веселиться.

— Представь, что она рядом и что вы веселитесь вместе.

Он бросил на меня полный невысказанных эмоций взгляд.

— Это такая изощренная месть за ложь? Ты вообще понимаешь, насколько болезненна даже мысль о подобном?

Перед глазами, во вспышке ярмарочной шутихи на секунду проступило лицо Кати.

— Поверь, я понимаю тебя куда больше, чем ты сам можешь даже подумать.

Он хотел было ответить что-то резкое, но, кажется, что-то в моей интонации заставило его замолчать на половине слова.

— Снова это… — Виктор был не из тех, кто не позволяет себе говорить то, что думает. — Это какая-то магия? Я полночи пытался понять, почему так запросто тебе все рассказал, стоило тебе попросить. Я знаю, что ты теперь маг, к тому же наследник Грани. Что за уловки?

Что примечательно, он не выглядел недовольным или озлобленным, скорее ему было просто любопытно.

— Никакой магии, — покачал я головой. — Дело и правда в том, что я тебя понимаю. Только и всего.

— Как это приторно, — поморщился он, выкидывая в мусор недоеденную половину яблока. — Ты своим клиентам то же самое говоришь всегда? На простаков и идиотов должно отлично работать.

— Немного поздновато покрываться колючками, не думаешь? — хмыкнул

На этот раз он молчал почти минуту и я видел, как на его лице сменяется множество эмоций, от неверия и гнева до тоски и раскаяния. В конце концов он спросил.

— Кого… кого ты потерял?

— Свою первую любовь. Она умерла после долгой болезни. Я до сих пор время от времени вижу ее в Варе и ничего не могу с собой поделать.

— Я… — он запнулся. — Я с какого-то момента начал избегать детей. Они все…

Очень долгая пауза.

— Понимаю.

— Ей бы здесь понравилось.

— Порадуйся за нее тоже. За себя и за нее. Пока есть надежда, это куда проще.

— Попробую.

— Ну и славно. С наступающим, Виктор?

— С наступающим, Петр.

Глава 12

С площади мы ушли уже часа в четыре. Пошли просто так, без цели, вдоль набережной и дальше, куда выведет улица. Я держал Виктора рядом с собой, а не позади всех, и первые кварталы разговор тянул сам.

— Что здесь стоит смотреть тому, кто приехал на неделю? — интересовался я.

— Смотря на что вы готовы тратить деньги. — Виктор кивнул на ряд лавок с расписными ставнями. — Вот сюда не заходите. Приезжему тут накинут вдвое, и еще спасибо скажите, что не втрое. За углом, у мостика, то же самое продают по честной цене. Из настоящего в городе хороши купеческие ряды за рекой.

— А куда приличный человек идет есть? — спросил Сема.

— В трактир «Медведь» на Ордынке. Половину столичных ресторанов держат люди, которые сами едят в «Медведе».

— А калачи там есть?

— Калачи я не ем, не в курсе. Я лично когда тут бываю, беру открытые пироги у бабки на углу Пятницкой, она печет с фермерским сыром.

Сема посмотрел на меня.

— А с ним все в порядке? — сообщил он вполголоса. — Он мне так нормально ответил…

— Я всегда отвечаю нормально и честно, когда мне это ничего не стоит, — сказал Виктор, не оборачиваясь. — Это самая дешевая из моих привычек.

На повороте к церкви Варя остановилась перед фасадом со старой скульптурой в нише и спросила, знает ли он, чья работа.

— Школа Ратмира, но не сам Ратмир. Ученик. Складки сделаны правильно, но руки не его: у Ратмира пальцы короче, чем положено анатомически, он этим грешил всю жизнь.

— Ратмир не грешил. Это его манера.

— Манера, которую он не мог исправить и сам это всегда говорил, называется грехом, Варвара Дмитриевна. Иначе у каждого сапожника манера.

Она открыла рот, закрыла и посмотрела на нишу еще раз, внимательно, на руки.

— Пальцы и правда короче, — сказала она наконец, очень недовольным голосом.

— Я не сказал, что ученик хуже, — уточнил Виктор.

Спорили они еще два квартала, и к чайной на углу Варя уже смотрела на Виктора чуть другими глазами.

Ася держалась дольше. За чаем она сказала ему всего несколько фраз, и каждая была проверкой. Виктор отвечал все также предельно честно, с вызовом и отчасти даже с наглостью, но при этом с огромным знанием и искренним интересом к множеству тем. Стоило признать, для его возраста он был поразительно эрудирован.

К ночи он заговорил первым, чего я от него не ждал вовсе. Мы шли по узкой улице за рынком, и он сказал, что десять лет назад здесь стояли одни скобяные ряды, а теперь сплошь ювелирные вывески.

— И что это значит? — спросил Сема.

— Что город богатеет, — сказала Варя.

— Что город перестает делать вещи, — сказал Виктор. — Скобяные ряды кормили тех, кто работает руками. Ювелирные кормят тех, кто уже все заработал.

— В Грозове, — сказала Ася, — за десять лет скобяных рядов стало больше, хотя там рост экономики тоже на лицо. Дело не в городе, а в том, кто в нем сидит наверху.

Виктор повернулся к ней.

— Вот это уже разговор, — сказал он.

Договорить они не успели: Сема увидел лоток с горячими пирогами и повел всех туда, и спор остался незаконченным.

У лотка Сема с Виктором застряли, заспорив из-за начинки. Варя придержала меня за рукав, и мы отстали на шаг вместе с Асей.

— Он невыносимый, — сказала Варя тихо. — Но что-то в нем изменилось по сравнению со вчера.

— Он считает, что во всем прав, и беда в том, что почти всегда так и есть, — сказала Ася, фыркнув. — Я бы предпочла, чтобы он ошибался почаще.

Варя помолчала.

— Петь, а он правда думает, что мы после Грозова его простим?

— Он ни о чем таком не думает, — сказал я. — Ему нужна Лена. Все остальное он терпит, и нас в том числе.

Сема принес всем по пирогу. Виктор от своего откусил и сказал, что с капустой все-таки вчерашние.

Уже в десятом часу, у витрины с часами, где я застрял, Ася вдруг сказала себе под нос:

— А фрак-то я так и не подпалила.

— Какой фрак? — переспросил Виктор.

— Не важно, — сказала Ася и махнула рукой.

К полуночи мы вернулись на Большую площадь. Она была уже не та, что днем. Толпа стояла плотно, от края до края, гул шел ровный и густой, а над ним, метров на двадцать вверх, горела ель. Но Сема шел первым, и толпа раздавалась перед ним сама.

У лотка под башней разливали горячее вино в деревянные стаканы. Стаканы были толстые, шершавые, с обугленным ободком от чужих губ, и вино в них не остывало долго. Варя взяла свой обеими руками.

Часы на башне пробили без четверти. Сема раздал стаканы, себе взял последний и тут же чуть не выронил, когда сзади в него уперлась чья-то спина.

— Держи крепче, — сказала Ася.

— Да я держу, держу…

В последние минуты гул на площади просел, и стало слышно, как потрескивают фонарики на ели. Первый удар курантов пришел сверху, с башни, и толпа вздрогнула. Мы сдвинули стаканы. Варя поцеловала меня на четвертом ударе, Сема на шестом попытался обнять всех разом и почти сумел.

— С Новым годом, Виктор, — сказала Ася на десятом.

— С

Двенадцатый удар растаял над площадью, и площадь взорвалась гулом оваций и воплями.

Гуляли еще часа два. Сема где-то в толпе выменял свою шапку на пряничного медведя размером с Хоню и ходил с непокрытой головой, держа медведя под мышкой.

— Ты его есть будешь? — спросила Варя.

— Я его маме повезу.

— Он до Новограда не доедет.

— Доедет. Я его в корзину, в самый низ.

— В корзине к утру ничего не останется, — сказала Ася. — Я тебя знаю.

— Тогда съем сейчас, — решил Сема, признавая ее правоту и укусил медведя за голову.

Виктор к тому времени купил себе третье сахарное яблоко и ел его, глядя на ель.

Извозчика мы взяли у края площади. Варя уснула у меня на плече, едва сани тронулись, и до Замоскворечья не проснулась. В комнаты я внес ее на руках, а Сема нес ее ботинки.

Дом уснул быстро. Я погасил лампу, лег и сказал в темноту:

«Спокойной ночи, родная».

[Спокойной ночи, милый. Знаешь, что я хотела сказать тебе весь день? Я так рада, что хозяином стал именно ты.]

Я ничего не ответил. Положил часы на тумбочку, перевернулся, обнял Варю и тоже очень быстро заснул.

Отъезд мы решили отложить. Это предложила Варя за завтраком второго числа, глядя не на меня, а в чашку: раз уж все успокоилось, глупо было уехать, не посмотрев города. Виктор сказал, что ему в любом случае нужна неделя на здешние дела. Я не возражал.

Порядок установился сам собой. Виктор с утра уходил с папкой бумаг в банк или по делам и возвращался к ужину. Девушки уходили в город гулять. А мы с Семой обходили лавки.

Поставщиков нужно было искать, поскольку Навский и Устюгов сильно попортили мне цепь поставок, и Москов для этого подходил лучше любого другого города империи: здесь торговали всем, что можно было положить в ящик и отправить санями. Сема нес мой портфель с деловыми бумагами.

Заводить новые знакомства и наводить мосты оказалось довольно просто. Возможность вести дела с Грозовым мало кого отталкивала. Однако вскоре стало понятно, что все далеко не так просто.

Лавка инструментов на Пятницкой была сорок какой-то по счету, что мы посетили за эти дни. Хозяин, немолодой, с лупой на шнурке, показал мне резцы восточного стиля, о которых в Грозове я мог только мечтать, и мы уже перешли к ценам, когда он спросил, куда отправлять.

— В Грозов. Воронову, на набережную Тихого канала.

Он опустил лупу.

— Воронову, — повторил он. — Из Грозова?

— Именно.

— Вы — Петр Воронов?

— Я.

— Прошу простить, Петр Алексеевич. — Он отодвинул резцы к себе. — Отправить не смогу. Вы, как я слышал, перешли дорогу столичным господам, довольно влиятельным и обидчивым. Я человек маленький. Поймите правильно.

Я вздохнул, разводя руками.

— Понимаю, право, разумеется, ваше. Резцы у вас в любом случае превосходные.

— Спасибо. — Он помолчал. — Через год, может быть.

Я не спорил.

[Милый, это уже третий. Не верится, что эта парочка портит тебе дела даже в другом городе.]

«Ничего не поделаешь. Пойдем дальше».

Дальше была лавка реактивов в подвале на Ордынке, и хозяин ее, рыжий и веселый, по фамилии Клюев, о Воронове из Грозова не слышал вовсе. Он взвесил мне пробные брусочки флюса, показал шлифовальную пасту двух сортов и, когда я назвал адрес, только переспросил, как пишется, «Тихий канал» или «Тихого канала».

— Первый заказ на пробу, — сказал я. — Флюс, пасты обоих сортов, кварцевая проволока, по описи. С доставкой в Грозов.

Он посчитал на бумажке.

— Четыре тысячи двести с доставкой. Если пойдет, дальше дам скидку на объем.

— Договорились.

Мы ударили по рукам, и я заплатил вперед.

По дороге домой Сема спросил, не боюсь ли я, что и этот, узнав побольше, откажется.

— Даже если из десяти таких девять откажутся, — сказал я. — Останется один. С ним уже можно будет работать.

Остальное время, что не бродил по городу, я сидел у окна над расчетами. Лиарит в оправе на столе и блокнот с кальками; за три дня у меня набралось четыре схемы, которые не рассыпались при первой же проверке.

На третью ночь Варя подошла сзади и поставила рядом с блокнотом чашку. Чай был горячий, а часы на тумбочке показывали второй час.

— Ася велела передать, что Ладушка все видит.

— Ладушка все видит и без Аси.

— Тогда я скажу от себя. — Она положила ладони мне на плечи. — Ты обещал не сидеть ночами.

— Я обещал не сидеть напролет. Еще даже двух нет.

— Это было бы справедливо для человека, который спит один. Если собираешься трудиться и дальше, то в спальню сегодня не приходи.

Я повернулся к ней. Было видно, что она не по-настоящему злится, и недовольство было очевидно.

[Милый, я бы на твоем месте сдалась. Она права, и я права, а ты нет. Двое против одного.]

Я закрыл блокнот. Лиарит убрал в карман, кальки сложил в портфель. Спустя пятнадцать минут я уже лежал в кровати. Варя дождалась, пока я лягу, и погасила лампу, подбираясь мне под бок.

* * *

Об ограблении музея газеты по-прежнему молчали, и в четвертый вечер Ася, читая «Московские ведомости», сказала:

— Кажется все. Пронесло по-настоящему.

Никто ей не возразил.

Но вечером шестого января мы вернулись с прогулки все вчетвером. Сема отпер дверь своим ключом. Замок повернулся как обычно…

Подушки с дивана лежали на полу, распоротые, и пух из них разнесло по всей комнате. Матрасы в спальнях были вспороты крест-накрест. Ящики комода стояли на полу вверх дном.

Варино синее платье, то самое, в котором она встречала Новый год, было разрезано от ворота до подола и брошено на кровать. Асины склянки, все до одной, лежали разбитыми в углу, и от них тянуло горькой смесью трав. Семина корзина, сплетенная лично его матушкой, была разломана на прутья, а сверху лежало письмо Марфы Ильинишны, разорванное пополам.

Мой несессер нашелся на столе. Кто-то открыл его и переломал каждый резец о край столешницы, аккуратно, один за другим. Плоскогубцы были свернуты набок, отвертки сточены будто о наждачку.

Сейф в стене стоял открытым, дверца висела на одной петле. Пустой.

Я сунул руку под

— Главное цело, — сказал я. — Остальное просто вещи.

— Просто вещи, — повторила Варя и подняла с кровати половину платья.

— Замок цел, — сказала Ася. Она стояла у двери и смотрела на скважину. — Ни царапины.

Я подошел к сейфу. Наборный замок был не сорван, а аккуратно открыт: диски стояли на нужных цифрах, будто хозяин отпер его сам. Дверцу выломали уже потом, из злости, когда внутри не нашлось того, что искали.

— Это явно не стража с обыском, — сказал Сема.

— Шершень, — предположила Ася.

Никто не стал с ней спорить.

— Похоже, ему воровская честь не позволила на нас донести, — сказал Сема тихо, в никуда. — Но поиметь что-нибудь с нас в отместку он все-таки решил.

Он подошел к окну и проверил шпингалеты. Оба были закрыты изнутри.

[Милый. У меня, если что, все в порядке. А вещи вы купите.]

«Купим, конечно».

Мы разбирали вещи в поисках чего-нибудь целого. Варя складывала лоскуты стопкой на подоконнике. Сема выносил пух горстями в ведро и возвращался за новой горстью. Ася собирала осколки в газету и перебирала их, пока не убедилась, что целой склянки нет ни одной. Целыми оказались лишь Семины валенки и Варин гребень, закатившийся под кровать.

Сема сложил две половины письма на столе, край к краю, вздохнул, нахмурился.

— Это уже просто ублюдство, — выдавил он, убирая половинки письма себе в карман. — А казался таким спокойным.

— В тихом омуте, — сказал я. — Ничего, главное что с самими твоими родителями все хорошо.

Виктор вернулся в девятом часу.

Он вошел, остановился на пороге и оглядел комнату один раз, от двери до окна. Секунды две он не двигался. Потом молча прошел мимо нас к себе, в дальнюю комнату, и закрыл дверь.

Спустя минуту из-за двери донесся крик. Не какое-то слово, а просто звук, злой и короткий, и следом удар, будто кулаком по дереву. Я вошел без стука и прикрыл за собой дверь: остальным это слышать было ни к чему.

Виктор стоял над тумбочкой у кровати. Верхний ящик был выдвинут до отказа и обуглен изнутри так, что дерево ушло в черноту. На дне ящика лежал пепел, серый и легкий, в нем осталось несколько белых недогоревших клочков. На одном я увидел край оттиска: половину щита и уголок раскрытой книги.

[Его копии, милый.]

«Вижу».

— Я его прикончу, — сказал Виктор сквозь зубы, не поворачивая головы. — Найду и прикончу.

— Что было в тех бумагах, Виктор?

Он молчал. Я ждал.

— Ладно, все равно уже сгорело, — сказал он наконец. Голос выровнялся, но по нему словно провели наждаком. — Это страницы из одного труда по целительным колдовским практикам. Книга лежит в музейном книгохранилище, и ее не выдадут никому: три года подряд я подавал прошения и получал отказ за отказом. Я знал, на каких страницах то, что мне нужно, и снял их линейкой, пока ты резал камень. Там описаны способы, которыми старые колдуны лечили тело через особые ритуалы. Не сердце, вообще тело, целиком. Я не знал, поможет ли это Лене. Да и никто не знал: колдунов, которые это умели, нет уже лет двести. Но я обязан был попробовать.

[Милый. Такие ритуалы стоят колдуну годов жизни, ты помнишь Василису? Кому он собирался это поручить?]

Я не стал спрашивать. Ответ, скорее всего, был «кому угодно», и я не хотел его слышать.

— Почему ты не сказал сразу?

Он усмехнулся, тяжело, одним углом рта.

— Тогда мы еще не были приятелями.

Я посмотрел на пепел. Потом на него.

— Ты серьезно про «прикончу»?

Он кивнул. Не сразу, но кивнул.

— Это не выход, — сказал я. — Есть другой способ с ним расквитаться. Сдать его властям.

— Не за что. — Виктор наконец повернулся ко мне. — Следов он здесь не оставил, можешь не искать, он профи. А ожерелье из музея ты сам ему вынести не позволил, это я уже понял. На нем ничего нет, Петр. Обвинить его можно только в том, в чем мы виноваты вместе с ним.

— Знаешь, — сказал я, — для человека, который только что собирался убивать, ты рассуждаешь слишком честными категориями.

Мы вышли обратно в гостиную. Ася, Сема и Варя стояли там, дожидаясь нас. Судя по лицам, Лавка пересказала им если не весь диалог, то по крайней мере его часть.

— Варь, что ты знаешь про этого Шершня? — спросил я.

— Он ни разу не попадался с поличным, хотя вроде как следователи были в курсе, кто он, — задумчиво произнесла она. — Он точно был москович, и, кажется, крал все те произведения искусства не столько для того чтобы продать их и наживиться, сколько чтобы доказать свое мастерство. Что-то из украденных им вещей потом всплыло на рынках искусства, но больше восьмидесяти процентов просто исчезло. А потом всюду начали активно вводить артефактные меры безопасности, с которыми Шершень, похоже, ладил очень туго, и он просто исчез. Видимо решил, что дальше рисковать слишком опасно.

Я задумчиво потер подбородок.

— Ты уверен, что это тот самый? — повернулся я к Виктору.

— Практически, — кивнул он. — Нас свел один мой знакомый из Новограда, и ему я вполне верю, а он был уверен, что это действительно тот самый Шершень. Да и ты сам видел, насколько он был умел с замками и прочими механическими системами.

— Да, это явно уровень искусства, — хмыкнул я. — Хотя возраст, кажется, взял свое.

— А какая разница, тот это Шершень или не тот? — спросил Сема.

— Разница в том, что, если Варина информация правдива, то есть шанс, что все те украденные предметы искусства все еще у Шершня и он хранит их где-то, где никто не знает. Если мы отыщем их и свяжем с ним… — я усмехнулся. — Насколько я помню, на кражу предметов культурного наследия нет сроков давности?

— Нет, нету, — кровожадно осклабился Виктор.

Глава 13

Утром седьмого числа я разделил силы за завтраком.

— Мы с Варей и Семой идем в городской

— А мы? — спросила Ася.

— А вы с Виктором должны пойти выяснить, где живет Шершень. — Я посмотрел на Виктора. — Думаю, у тебя есть такая возможность?

Виктор ровно кивнул.

— Есть. Мой знакомый из Новограда не общался с Шершнем напрямую, он передал мое послание через одного посредника. Я подсмотрел его адрес, так что знаю, откуда начать.

— Не думаю, что ты имел право так делать, — вздохнул я, уже не особо удивляясь. — Посредники по идее должны быть неприкасаемы.

— Я перестраховался и подглядел. — Он пожал плечами. — Привычка.

— Скверная привычка.

— Возможно. Но сегодня она нам пригодится.

Крыть было нечем. Я вздохнул и отдал Асе последние распоряжения: в квартиру не лезть, разговаривать через дверь, по возможности не жечь дом.

— По возможности, — согласилась Ася.

* * *

Городской архив Москова занимал бывший таможенный склад: потолки в два этажа, стеллажи до самого верха, запах пыли и клея. Варе эта работа была явно очень интересна. Она за четверть часа выяснила у служителя, где лежат подшивки уголовной хроники, заказала сразу двенадцать годовых томов и расставила нас по местам: Сема таскал и открывал, я читал и выписывал, она сверяла годы и города.

— Ищем осу, — сказала она. — Про кражи писали по-разному, по крайней мере пока не придумали ему псевдоним, но осу, думаю, поминали всегда. Это его подпись, по ней и пойдем.

Дело двигалось. К полудню на моем листе стояли пометки о девяти кражах за первые десять лет: два музея, три частных собрания, ювелирный дом, банковское хранилище и две выставки. Пока что только в Российской Империи. Везде одно и то же: замки открыты, а не сломаны, охрана ничего не слышала, на месте пропажи сухая оса.

— А зачем оса? — спросил Сема, заглядывая через мое плечо. — Это же улика.

— Это не улика, — сказала Варя, не поднимая головы от подшивки. — Это подпись. Что-то вроде вызова: «Это сделал я, и вы меня все равно не найдете». Художники так метят работы.

— Воры, — поправил Сема.

— Для него это, боюсь, одно и то же.

[Милый. Они пришли.]

Я замер и стал слушать.

Лавка вела мне рассказ через Асин маячок, вполголоса, как читают вслух у постели. Доходный дом на Мещанской, четвертый этаж, дверь, обитая клеенкой. Виктор постучал. За дверью долго шаркали, потом дверь приоткрылась на цепочку, и в щели появилось лицо.

[Морда криминальная, милый. Лицом я бы это не назвала. Смотрит на них, будто они ему должны.]

Дальше я повторял про себя то, что узнавал от Лады. И представлял в голове картину.

«Чего надо?» — спросила морда.

«Поговорить о человеке по прозвищу Шершень», — сказал Виктор.

«Не знаю таких. — Пауза, взгляд сверху вниз, сквозь щель это было особенно удивительно. — А вот кто вы такие, я выясню к вечеру. У меня, чтоб вы понимали, знакомства. Я людям поставляю, вам такие люди во сне не снились. Одно мое слово, и вас в этом городе будут собирать по частям. Барышню может быть на день попозже», — он ухмыльнулся.

«Мы заплатим за сведения», — ровно сказал Виктор.

«Я не против продать, но вы не выглядите, как те, кому это по карману. Идите, у кого попроще спрашивайте».

[Ася молчит. Виктор улыбается. Честно скажу, мне чуть-чуть нравится, как он улыбается.]

«Хорошо, — сказал Виктор. — Тогда я передам Мостовому, что вы заняты».

Тишина в щели продержалась секунды две. Потом дверь захлопнулась, и за ней загрохотало: связной бежал к окну.

Цепочку Ася сожгла, не прикасаясь к двери. Дверь распахнулась от толчка, и поперек комнаты, между связным и окном, встала стена огня, от пола до потолка, ровная, как занавес. Ни одна занавеска не занялась. Пламя стояло и ждало.

Связной сел на пол там, где его застало пламя

— Господа. Господа, я же не знал! Я же не со зла. Спрашивайте что хотите!

[Они его пальцем не тронули, милый. Он сам все. Виктор спрашивает, Ася огонь подводит на полшага, когда тот мнется. Работают, будто всю жизнь вдвоем людей допрашивали.]

Я записывал за Лавкой на обратной стороне своего листа. Как выходят на Шершня, где старик бывает, как расплачивает и так далее. И главное: где Шершень живет. Рождественская улица, дом семь, второй этаж, квартира окнами на улицу.

«Только не говорите ему, что от меня были проблемы! Умоляю. Он же не человек. Он же…»

[Он заплакал, милый. Виктор попрощался. Ася погасила стену и сказала, что даже жалко, что не пришлось никого поджигать.]

— Уверен, она для сохранения образа.

Я отложил карандаш и посмотрел на свои руки. Итак, наглец, который грозил собрать нас по частям, сломался от одной фамилии. Про новоградского знакомого Виктора я не знал ничего, но, очевидно, это был не просто делец с деньгами.

— Петр Алексеевич, — Сема поставил передо мной очередной том, — я нашел про Шершня еще. Тут двадцать лет назад про него целый разворот.

Мы читали до вечера. Варя нашла заметку о том, как в Генуе Шершень унес камею прямо с выставки, открытой для публики, и никто не увидел момента. Сема нашел портрет: полицейская гравюра, молодое узкое лицо, ничего общего с нынешним стариком, кроме спокойных глаз.

Служитель уже гремел ключами и гасил лампы над дальними стеллажами, когда я перевернул страницу тридцатипятилетней давности, повел пальцем по строчкам и остановился.

— Нашел!

* * *

Утром восьмого января Виктор поднялся раньше всех, выпил кофе стоя и надел пальто.

— Вернусь к вечеру, как договаривались.

Сема остался при Варе, а мы с Асей отправились на Рождественскую.

Дом семь оказался крепким четырехэтажным домом со швейцаром в подъезде и чистым двором: не богатство, но достаток. Мы прошли мимо по другой стороне, и я на ходу потянулся перстнем ко второму этажу.

И уперся в глухоту. Не в пустоту, а именно в глухоту: квартира не читалась вовсе, будто вместо нее в доме стоял кусок скалы.

— Экран, — сказал я. — Квартира закрыта от магии.

Ася на ходу сняла варежку, повела пальцами и спрятала руку обратно.

— И от колдовства тоже. Такое стоит очень дорого

— Он, похоже, ждал мести. И закрылся заранее, еще до проникновения к нам.

Ставни на втором этаже были закрыты все до одной. Дома он, нет ли, понять было нельзя, и свои трофеи такой человек дома держать не станет. Но другой ниточки у нас не было. Оставалось ждать.

Идеальное место для поста нашлось напротив: дом чуть выше, с покатой крышей и чердачной дверью с последнего пролета лестницы. Замок на дверце зарос ржавчиной так, что дужка прикипела к корпусу: сюда явно не поднимались годами, и беспокоить нас было некому. Я открыл его телекинезом и мы поднялись.

С крыши подъезд дома семь лежал как на ладони. Мы устроились за парапетом, на старых досках, и приготовились ждать.

Через час я перестал чувствовать пальцы на ногах. Ася раскрыла ладонь, и над ней встал лепесток огня. Она двигала его между нами, как двигают лампу, и огонь шел за ее рукой без единого рывка. После тетрадей Аглаи ее пламя стало другим, куда более послушным.

Но лепестка на двоих не хватало, а больше использовать не стоило, могли заметить с улицы. Я спустился и в двух кварталах нашел скобяную лавку. Походная печка стояла в углу, на ней спал кот.

— Труба в комплекте, — сказал хозяин, снимая кота. — Дрова можно взять у соседа.

— Возьму печку, а еще котелок и несколько мисок и ложек.

— На рыбалку собрались? — Он покосился в замерзшее окно.

— Вроде того.

— Ну, клева вам.

Протащить все это на крышу через небольшую дверцу не получилось бы, так что я со двора поднял печку на крышу телекинезом, медленно, вдоль глухой стены, пока Ася следила за улицей. Вязанки поехали следом, одна за другой.

— Со стороны это выглядит очень странно, — сообщила Ася, принимая печку через парапет. — Хорошо, что двор глухой.

Через полчаса печка гудела, снег вокруг нее подтаял кольцом, и жизнь сделалась переносимой. Но день шел, в дом Шершня входили и выходили люди, которых, чтобы не заглядывать через парапет и не обнаруживать себя, я ловил перстнем, а его самого так и не было.

В шестом часу зажглись фонари. Кухарки несли корзины. К дому семь подъехал возчик с дровами. Ставни на втором этаже не шевельнулись ни разу.

— Может, его и нет дома, — сказала Ася к ужину.

— Может.

Шершня мы увидели где-то в девятом часу. Он шел по своей стороне улицы, я сразу узнал его походку. Мы осторожно подобрались к краю крыши и выглянули. К сожалению, хотя с такой дистанции я и мог примерно определить образ человека: его рост, вес, походку и все такое, более тонкое сканирование было невозможно, слишком маленькая была цель, по сравнению, например, с той же квартирой.

— На нем амулеты, — тихо сказала Ася. Она смотрела на него поверх парапета, не мигая. — Много, и все дорогие. Такие глушат и тонкую работу, мое внимание он даже не заметит, и прямую. Огонь они будут есть, пока сами не рассыплются пеплом.

— То есть он подготовил не только квартиру.

— Ага.

Шершень скрылся в подъезде. Мы остались ждать: если выйдет, пойдем за ним. Он не вышел. Улица опустела, печка съела все свои дрова, и к одиннадцати мы окоченели так, что Ася прятала руки в рукава по локоть, а я разучился шевелить лицом. Я уже решил снимать пост до утра, когда у подъезда появился человек.

Мы снова выглянули, вглядываясь в него под фонарем у входа. В дом семь, к швейцару и чистому двору, шел оборванец. Пальто на нем было рваное по подолу, шапка чужая, размера на два больше, штаны дырявые. Вся эта одежда не могла греть даже в оттепель, не то что в такой мороз.

— Это не жилец, — сказал я. — И не гость жильцов. Это гость Шершня, почти наверняка.

Оборванец пробыл внутри двадцать минут. Потом дверь выпустила его, и он заспешил прочь, засунув руки под мышки.

Мы накрыли печку рогожей и спустились следом.

Гость не петлял и не проверялся, вряд ли был профи. Он просто шел, быстро и прямо, через ночной город, и город менялся у него под ногами: фонари становились реже, потом кончились совсем, мостовая перешла в накат, накат в колеи.

Мы держались в сотне метров. Ася вполсилы вела невнимание на него и редких встречных: припозднившийся мастеровой скользнул по нам глазами и не увидел, двое у кабака не повернули голов.

Один раз оборванец остановился, и мы вросли в забор, но он всего лишь перематывал тряпку на сапоге. Через час с лишним он привел нас на дальний край трущоб, туда, где дома были уже не общими и каменными, а частными и деревянными. Хотя это и домами-то назвать язык не поворачивался.

Он вошел в маленький домик в один этаж. Мы встали за сараем напротив и стали ждать света в окнах. Света не было. Две минуты, пять. Окна оставались черными. И наружу он явно никак не выбирался.

— Пойдем внутрь, — сказал я.

Дверь оказалась не заперта. Внутри была одна комната: печь, топчан, стол, ни одной личной и обжитой вещи. И ни одного человека. Окна закрыты изнутри, щеколды в инее, их не открывали с осени.

Я прошел комнату перстнем: пусто. Ни мерцания, ни контура.

Пол был из широкой доски, серый от времени. Я посветил вдоль него фонарем, низко, от стены, и в двух шагах от печи увидел то, что искал: четыре доски были чуть другого оттенка. Я прошел по ним, аккуратно топнул: звук тот же, что везде, никакой пустоты под ногой. Тот, кто это делал, знал, что пол могут простукивать.

— Здесь.

Ася встала рядом и раскрыла ладонь.

— Взорвать?

— Рано. Дай просто пламя. И держи его плотным.

Она свела огонь в шар размером с яблоко. Я взял его телекинезом, и это оказалось трудней всего, что я делал за последнее время: огонь не имеет края, его нельзя ухватить, его можно только сжимать со всех сторон сразу.

Первая игла расплылась, не дойдя до пола. Вторая ушла в доску на палец левее, чем надо, и оставила черную борозду.

— Плотнее, — попросил я сквозь зубы.

— Куда уж плотнее… Держу.

С третьего раза игла легла куда надо: тонкая, не толще спицы, белая на острие. Я повел ее вдоль стыка, туда, где по моей прикидке

Люк поднялся за край, тяжелый, на прожженных петлях. Под ним открылась лестница, и она уходила куда глубже, чем положено погребу: я насчитал двадцать ступеней, прежде чем фонарь уперся в поворот.

Мы спускались тихо. За поворотом было еще столько же ступеней, и снизу впервые донесся звук: возня, стук дерева о дерево и глухая ругань вполголоса. Внизу показалась дверь, и человек за ней был в двух шагах.

Я показал Асе: ты огонь, я руки. Она кивнула. Я толкнул дверь.

Помещение было маленькое, в четыре шага, с земляным полом. Посередине стоял раскрытый длинный ящик, рядом холщовый мешок, и оборванец, стоя на коленях, перекладывал из ящика в мешок оружие.

Я успел увидеть два пистолета, винтовку с коротким стволом и серые пластины бронежилетов, а потом между ним и дверью встал огонь. Руки я телекинезом прижал к бокам так, что мешок упал.

Вязали его его же веревками, моток лежал тут же, на крышке ящика. Он не сопротивлялся: обвис и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу.

Я присел у ящика. Пистолеты были армейского образца, ухоженные, винтовка новее пистолетов, жилеты тоже очень качественные. Значит, вот каким должен был быть следующий ход.

Тридцать лет без единого силового дела, и вдруг ящик оружия. Похоже, Шершень увидел в музее, на что способны Сема и Ася, и приготовился к настоящей битве.

Дело было явно не в лиарите. Скорее в том, что у него из-под носа впервые в жизни увели добычу. Это было личное.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— И… Илья.

Надо же. Я мысленно попросил прощения у нашего Ильи.

— Рассказывай, Илья. Все и по порядку.

Ася повела ладонью, и пламя у двери качнулось так выразительно, что Илья заговорил и уже не останавливался.

— Я курьер! Я только курьер, вот честное слово! Мне сказали: сходи по адресу, получи указания, забери мешок с этим всем, оставь где велено. Все! Я даже не знал, что тут будет, мне самому страшно до чертиков стало, когда я эти пушки увидел! Я в жизни ни в кого не стрелял!

— Указания, — сказал я. — Слово в слово. Что тебе сказали? Куда доставить оружие?

Мешок Илья должен был не отдать кому-то на руки, а оставить в условленном месте, в заброшенном почтовом ящике на углу Костомаровского переулка, этой же ночью. Мешок заберут в пять утра.

— Кто заберет?

— Не знаю. Мне велели оставить и уйти. Я и собирался…

— Верю. В пять утра, говоришь.

— Ну, до пяти в смысле.

Ася наклонилась к нему, и Илья вжался в ящик.

— А если бы тебя попросили стрелять из оружия, что ты тащил? — спросила она. — За хорошие деньги.

— Я… — Он сглотнул. — Я бы не стал. Наверное. Барышня, я дров наколоть могу, я грузчиком могу, я…

— Сиди уж, грузчик, — сказала Ася и выпрямилась.

Мы оставили его в подполе, связанного, спиной к ящику. Я проверил узлы дважды, ослабил тот, что пережимал запястье, и поставил рядом ковш с водой.

— За тобой придут, — сказал я. — Не завтра, но придут. Сиди тихо, и все у тебя кончится лучше, чем могло.

— А… а кто придет?

— Кому надо, тот и придет.

Он закивал так, будто ему пообещали помилование. Люк мы опустили на место; без петель он лег криво.

Почтовый ящик на Костомаровском был старый, жестяной, с дверцей на ключе и прорезью, забитой снегом. Ася открыла дверцу по-своему, без ключа. Внутрь, на ржавое дно, я положил две вещи. Асин маячок, теплый кругляш, который она сняла с шеи и подержала напоследок в кулаке. И записку на листке из блокнота:

«Ты хотел украсть наше, мы украли твое».

Глава 14

— Теперь Лада меня не видит, — сказала Ася, глядя на закрытую дверцу.

— Значит, ходим парой.

[Уходите парой. И идите спать. Вам вставать через три часа, чтобы сюда успеть к пяти.]

До гостиницы мы добрались во втором часу. И я уснул раньше, чем донес голову до подушки.

А без четверти пять мы уже сидели по местам. Сема с Виктором стояли в подворотне наискосок от почтового ящика, а мы с Асей и Варей вернулись на крышу: одну Варю я в гостинице не оставил бы, а смотреть отсюда было на что. Печка под рогожей дожила до утра, и Варя, в тулупе поверх пальто, села к ней, как садятся к камину.

Виктор про ящик знал только половину: что ночью мы нашли курьера Шершня и оставили в условленном месте записку. Записку я, честно говоря, писал больше для Виктора, чем для людей Шершня: ему нужно было видеть в этой ночи понятный ход. Про маячок и про то, кто будет говорить, он не знал ничего.

Человек появился в девять минут шестого. Обычный, в тулупе, с лицом, замотанным шарфом. Он подошел к ящику, отпер дверцу своим ключом и замер. Лавка увидела и это.

[Стоит, милый. Смотрит внутрь. Мешка нет, а он смотрит так, будто мешок появится, если смотреть дольше.]

Человек взял записку, развернул, прочитал. Потом взял маячок и поднес к глазам.

И тогда Лавка заговорила.

Она не умела подражать чужим голосам, но умела менять свой, и сейчас она опустила его так низко, как только могла. Из маячка, прямо в руке у человека, раздался бас, неестественный, нечеловечески ровный:

[Передай хозяину. Миллион рублей. Или все, что он прятал тридцать лет, сгорит до последней вещи. Сроку три дня.]

Тот же бас она проецировала нам. Я услышал его у себя в голове, увидел, как у Вари округлились глаза, и мне пришлось уткнуться в рукав, потому что смеяться на посту было нельзя, а не смеяться было невозможно.

Лавка, моя Лавка, которая называла меня милым и переживала из-за подгоревших пирогов, сейчас говорила голосом подземного чудовища и явно получала от этого удовольствие.

Для нас она говорила обычным голосом:

[А что? По-моему, убедительно. Я репетировала.]

— Лада, — хихикнула Варя. — Скажи, что еще ты репетировала?

[Тебе не скажу, ты смеяться будешь.]

— Я уже смеюсь!

Ася удержала лицо, но и у нее дрожали плечи.

У

[Морозов спрашивает: «У вас всех так с утра?» Сема говорит: «Ага». Морозов отодвинулся на шаг, милый. По-моему, он решил, что мы что-то в воду себе добавляем!]

Я сдался и от души просмеялся в рукав до конца.

Человек у ящика тем временем сунул маячок за пазуху, огляделся и почти побежал к перекрестку, где дремал ночной извозчик. Сема двинулся было следом, но я велел не ходить: спугнем, а маячок при нем, Лавка доведет его сама. Так что Сема и Виктор пошли к Рождественской спокойным шагом.

Извозчик довез человека за четверть часа. Человек нырнул в подъезд дома семь.

Маячок ехал у него за пазухой и прекрасно передавал Лавке звук и картинку из его глаз: лестница, три коротких удара в дверь, лязг замков, много замков, четыре или пять.

[Докладывает. Про пустой ящик, про записку. Читает записку вслух… Тихо стало. Достал маячок, смог пробить глушилки — я постаралась. Говорит: «Оно разговаривает». Передает Шершню. Тот берет. Спрашивает, слышно ли его. Похоже, решил, что это какой-то переговорный артефакт.]

[Тот, у кого твое добро. Миллион. Три дня.]— Лавка снова транслировала свой бас.

Пауза была длинной.

[Спрашивает, как я нашла его тайник. Я не отвечаю, милый, как ты и говорил. Говорит снова, уже своему. Приказывает сбегать до остальных, предупредить. А потом, цитирую: «пойти на Лиственную улицу и проверить рычаг».]

— Схрон, — Ася уже поднималась, стряхивая с колен снег. — Рычаг на Лиственной. Это он, Петя. Надо успеть раньше курьера.

— Стой. — Я поймал ее за рукав. — Слишком просто. Этот человек тридцать лет прятал добычу от полиции пяти стран. Он не пошлет к ней шестерку с поручением через десять минут после угрозы. Рычаг это что-то другое. И нам лучше узнать, что именно. Пусть дойдет.

Ася постояла, выдохнула через нос и села обратно.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Человек выскочил на улицу, без шарфа, взмыленный, и побежал.

«Сема, — передал я через Лавку. — Веди его. Не трогай, пока он не встретится и не поговорит со всеми, с кем должен и не доберется до Лиственной. У рычага бери: вырубить, связать, спрятать. Веревка при тебе?»

[Говорит, веревка при нем, а Морозова он отправляет к вам.]

Виктор поднялся на крышу через двадцать минут, и ему явно не нравилось быть единственным зрителем спектакля без программки. Но объяснять ему что-либо из принципов работы Лавки я не собирался.

К этому времени девушки развели в котелке суп: Варя еще с вечера принесла в судке крепкий бульон, а теперь грела его на печке, покрошив туда хлеб. Пахло на всю крышу.

— Петр, — сказал Виктор, садясь на доски. — Я хочу понимать, что происходит. Ящик пуст. Твой повар смеется непонятно над чем, потом мы отпускаем человека Шершня, а теперь он просто отправляет меня сюда без объяснений. Все идет по плану?

— Все идет по плану.

— А по какому плану?

— Это секрет.

Виктор посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и сел на еще один раскладной стул.

— Ладно, видимо, это справедливость. Поверю тебе на слово.

— И правильно сделаешь, — согласился я. — Ешь суп. День будет длинным.

Он взял миску. Ел молча, и с каждой ложкой взвода в нем становилось меньше: не потому, что он поверил, а потому, что горячее в мороз примиряет человека со многим.

— Хороший бульон, — сказал он наконец Варе.

— Семин, — сказала Варя. — Я только разогрела.

— Разумеется, — сказал Виктор с непонятной интонацией и стал есть дальше.

Доев, он отставил миску, посмотрел на печку, на рогожу, и покачал головой.

— Знаешь, что самое странное, Петр? Вы устроились на чужой крыше, как на даче. Суп. Стульчики. Варежки сушатся. Вам правда настолько плевать, что Шершень разгромил наш номер?

— Дело не в том, что нам плевать, — погрозила Виктору пальцем Ася.

— Тогда в чем?

— В том, что за почти два года, что я знакома с Петром, я поняла, что, если ситуация позволяет отнестись к ней без стресса, нужно делать именно это, потому что жизнь одна и нервы не восстанавливаются.

Я искренне похлопал Асе. Она и правда многому у меня научилась.

— Засада, в которой людям плохо, кончается раньше, чем нужно, если это, конечно, не какие-нибудь военные, — добавил я. — Кто-нибудь замерзнет, обозлится, начнет торопить. А нам, возможно, сидеть тут не один день. Если бы не нужно было прятаться, я бы еще и гирлянды сюда протащил для атмосферы. А вот пледики захватить точно можно. И не забывай про суп.

Виктор откинулся на парапет.

— В банковском деле это называют длинной позицией. Большинство прогорает не потому, что ошиблись в расчете, а потому, что не досидели.

— И часто ты досиживал?

— Чаще, чем мои конкуренты. — Он помолчал. — Поэтому меня и не любят.

— Тебя не поэтому не любят, — сказала Варя, помешивая в котелке, и Виктор неожиданно хмыкнул.

Пока мы ели суп и философствовали, Сема работал. Лавка вела мне его линию вполголоса, и я складывал картину из ее коротких фраз. Человек добежал до трактира у рынка и нырнул внутрь. Сема встал снаружи, у коновязи, между двумя лошадьми.

[Стоит нюхает, милый. Говорит, там блины жарят. Говорит, что за такое дежурство полагается надбавка блинами. Я записала.]

Через десять минут человек вышел, а в дверях за его спиной мелькнуло чужое лицо, которое Сема запомнил: широкое, со шрамом через бровь.

А дальше была Лиственная: улица тихая, с одной стороны дровяные склады за высокими заборами, с другой два жилых дома с темными окнами. Человек прошел ее всю, свернул в подворотню между складом и крайним домом и пошел вглубь, туда, куда не доставал даже отсвет с улицы.

У дальнего угла, где стена встречалась с водосточной трубой, он остановился, стянул рукавицу зубами и запустил голую руку в щель за трубой, по самое плечо.

Дотянуться он не успел. Сема вырос за его спиной без единого звука, и через три секунды человек лежал в снегу, связанный по локтям, с собственной варежкой во рту вместо кляпа.

[Сема шарит в щели… Говорит: там

«Дергай».

[Дернул. Говорит: «Ничего не бахнуло». Стоит слушает. Тихо. Совсем тихо, милый, я через него слушаю: ни звука.]

«Ничего страшного. Пусть избавится от человека Шершня и возвращается к нам».

Груз Сема отнес на плече, дворами, к ближайшему отделению стражи, и там мне оставалось только поверить Лавке на слово, потому что описать это она толком не смогла: пустой проулок, три Семиных шага, сверток у крыльца, и Семы уже нет. Городовой, вышедший на скрип снега, нашел у порога связанного человека с варежкой во рту.

К десяти Сема вернулся к Рождественской и поднялся к нам.

Трое пришли к полудню.

Они подошли к дому номер семь порознь, с разницей в минуту, но вошли друг за другом, и по тому, как каждый оглядел улицу перед дверью, было ясно две вещи: во-первых, это явно не просто мастеровые. Но с другой стороны, они также явно не были профи.

О чем говорили наверху, мы не узнали: маячок остался лежать там, где Шершень его бросил. Но через полчаса трое вышли и разошлись в три стороны.

— Разбираем, — сказал я, поднимаясь и на ходу прикидывая пары. — Ася, твой мелкий. Сема, армяк. Мне последний. Варя, вы с Виктором остаетесь.

«Лада, с них глаз не спускай».

Я посмотрел на Варю.

— Тебе будет спокойно тут? — уточнил я.

— Конечно.

— Если что…

— Петь. — Она отобрала у меня пустую миску. — Я не сахарная, и за себя постою если что. Идите уже.

Мой оказался самым скучным. Он шел ровно, не оглядываясь, до самого Земляного вала, и я шел за ним квартал за кварталом, прикидывая место. У людных перекрестков брать было нельзя, у стражи на виду тем более.

В итоге место нашлось само: безлюдный проезд вдоль стены, двести метров без единой подворотни. Там он споткнулся на ровном месте: невидимая подножка выбила у него шаг, воротник его же пальто рванулся назад и вниз, а руки прижало к бокам раньше, чем он понял, что падает. Я подошел, когда он уже лежал, глядя в небо не понимающим взглядом.

Я связал его его же кушаком, проверил карманы: нож, полсотни рублей мятыми бумажками, пара золотых колец, явно краденных. До отделения стражи его пришлось нести телекинезом по параллельному проулку, придерживая за шиворот, как несут кота, и со стороны, надеюсь, этого не видел никто.

У Аси вышло тише. Ее мелкий был дерганый и оглядывался через каждые двадцать шагов, но невнимание держало его слепым: он посмотрел на Асю четыре раза и четыре раза не увидел.

Она вела его, не приближаясь, до самых бань, а когда он свернул в глухой тупик, чтобы пробраться через дыру в заборе и срезать дворами, вошла следом. Чтобы он не увидел ее лицо, она окружила его стеной огня, пригрозив спалить, если закричит, а потом за пару минут нарисовала прямо на снегу пальцем грубый круг ритуала. Ее пятого ранга оказалось более чем достаточно, чтобы сработало и это и мелкий рухнул на землю, вырубившись.

Как сработал Сема, отдавший Асе свой маячок, я не знал, но был уверен, что он справится также чисто. Так что к часу дня уже все трое должны были лежать каждый у своего отделения стражи, в разных концах города. По дороге назад Ася догнала меня на перекрестке.

— А если за ними ничего нет? Если их отпустят?

— Задержат для дачи показаний в любом случае: связанный человек у крыльца это происшествие. Но вообще… — я почесал голову под шапкой. — Шершень собирал явно наспех. Люди, которых можно быстро нанять на такое дело, чистыми на руку не бывают. У каждого что-нибудь да найдется. В любом случае несколько дней мы выиграли, а больше и не надо.

[Милый, доложу про крышу, раз ты спросить стесняешься. У них там все цивильно. Разговаривают про искусство.]

Сема даже без маячка вернулся первым и до нашего прихода успел съесть все, что оставалось в котелке. Я поднялся после Аси и застал картину: Варя отчитывает Сему за котелок, Сема кается с полным ртом, а Виктор наблюдает за этим поверх кроссворда с лицом человека, который решил больше ничему не удивляться.

Вскоре мы снова сидели у печки все шестеро, считая Лавку.

— Четверо за один день, — сказал Виктор, откладывая кроссворд. — У него остался кто-нибудь?

— Вряд ли.

— Тогда что он будет делать?

— Ничего. — Я подбросил в печку полено. — В том и штука. Ему ничего не осталось делать. Только думать. И теперь начинается самая приятная часть. Для нас, разумеется.

— В каком смысле?

— Смотрите, что у него сейчас есть, — сказал я, когда все расселись. — Записка и тишина. Курьер не вернулся. Трое, которых он созвал утром, разошлись по поручениям и пропали. Ни один не выйдет на связь, потому что все четверо сидят у стражи. Естественно, он подозревает, что это мы. Но даже так, подтвердить, что угроза пустая, некому. Проверить, целы ли вещи, можно только одним способом: добравшись до схрона. Схрон он прятал так, что его никогда не нашли. Но именно поэтому он должен будет пойти туда. Не сегодня, конечно. Он будет держаться, он умеет ждать. Вот только ждать в засаде, понимая, что все идет по твоему плану и ждать, когда у тебя, может быть, уже ничего не осталось, это разные вещи. Страх за коллекцию будет есть его часами. И в конце концов он не выдержит. Он уже сейчас в тихой панике.

— Откуда ты знаешь? — спросил Виктор. — Ты говоришь так, будто стоял у него за плечом.

— Считай, что у меня хороший слух.

Виктор посмотрел на меня, на Асю, на хихикнувшего Сему, махнул рукой и снова достал сложенную газету с недорешенным кроссвордом.

Мы дежурили сменами, по двое, тасуя составы, чтобы никому не было ни скучно, ни обидно. Я расписал очередность на листке, и листок повесили на спинку одного из стульев.

Виктор на своей смене молчал, решал кроссворд и записывал что-то на полях. Я заглянул через плечо: это оказались не слова, а числа, столбики чисел с процентами.

— Московское отделение, — сказал он, не оборачиваясь. — Раз уж я все равно сижу.

Ася с Семой на общей смене поспорили о том, можно ли жарить хлеб на колдовском огне. Выяснили, что можно,

— Переводите продукты.

— Мы ставим опыт.

— Опыт удался. Вывод: нельзя.

На вторую ночь пошел снег, мелкий и бесконечный. Печка тихо шипела, рогожа побелела, дом семь стоял напротив темной коробкой, и ставни его не открылись ни разу.

Шершень терпел. Сутки. Полтора дня. Я представлял себе, как он сидит там, в экранированной квартире, среди своих замков, и гоняет в голове одни и те же мысли, потому что других просто нет. К исходу вторых суток я начал прикидывать, через сколько нужно будет покупать новые дровишки, но тут выяснилось, что считал я зря.

Он вышел в третьем часу ночи, на нашей с Асей смене.

[Милый! Идет. И слушай… он взял меня с собой. Я еду у него в кармане!]

Вести его было не нужно. Маячок покачивался у него в кармане и рассказывал сам, куда тот идет. Я поднял Сему через его маячок, Сема поднял остальных; Виктору сказали одно слово: пора.

Для начала Шершень пошел на Лиственную.

[Та подворотня. Стоит. Рука в щели… Нашел рычаг. Рычаг опущен, милый. Он его не трогает. Просто держит на нем руку.]

— Что он делает?

[Ничего. Стоит и смотрит в одну точку. Долго уже. Я не слышу, что он чувствует, через маячок так нельзя. Но стоит он очень неподвижно.]

Ну, что еще мог чувствовать? Рычаг, который он оставлял поднятым, был опущен. Кто-то нашел дернул его. Для Шершня это могло значить одно: угроза из железки не блеф.

— Он готов, — сказал я Асе. — В идеальной кондиции.

Дальше старик уже не берегся. Он пошел через ночной город быстрым шагом, то и дело срываясь на бег, срезал дворами, и Лавка едва успевала называть повороты. Его путь лежал почти на другой конец Москова и кончился там, где я не ждал: у кладбищенской ограды.

Спасское кладбище.

Глава 15

Он прошел ворота через пролом в ограде и остановился в глубине, у могилы под гранитной плитой.

[Плита, милый. Она сдвинута. Не отвалена, а отъехала в сторону, на ладонь. Он этого ждал… нет, не ждал. Он на нее смотрит так же, как на рычаг смотрел.]

Вот что делал рычаг на Лиственной. За полгорода отсюда он отпирал камень: сдвигал плиту, открывал ход. Проверка рычага была проверкой замка. И замок оказался открыт.

Мы взяли последние два квартала бегом. Сема догнал нас у пролома, за ним, отстав на минуту, спешили Виктор с Варей.

Плита была сдвинута уже во всю ширину. Под ней, там, где полагалось быть гробу, черным колодцем уходила вниз каменная лестница, и снизу, из глубины, слабел удаляющийся свет.

— За ним, — сказал я. — Сема первый.

Лестница была узкой, в одного человека, и глубокой: ступени шли и шли. Свет внизу дернулся, замер, и темноту распорола вспышка.

Шершень стрелял вверх по лестнице из мана-пистолета, и в каменной трубе каждый выстрел бил по ушам, как молот. Но Ася уже держала перед Семой огонь: косой полог пламени, в котором разряды вязли, теряли цвет и доходили до Семы бледными, обессиленными. Они рвались о его плечи искрами, и Сема даже не сбился с шага.

Ему понадобилось четыре секунды. На пятой он смял старика, мягко, как заворачивают хрупкое, вдавил в лестницу и вынул из его пальцев пистолет.

Мы спустились следом, и последней сошла Варя, держась за плечо Виктора. Лестница здесь расширялась в площадку перед низкой дверью, окованной железом. Дальше Шершень уйти не успел.

Фонарь Виктора осветил пролет: Шершень сидел на ступенях, прислоненный спиной к стене, и смотрел на нас снизу вверх. Мана-пистолет Сема держал стволом вниз, на отлете.

Старик дышал тяжело, но лицо было по-прежнему спокойное. Он посмотрел на свои связанные руки, потом на дверь за своей спиной. И засмеялся. Негромко, скрипуче, качая головой, и смеялся долго, секунд десять, пока смех не перешел в кашель, а кашель в тишину.

— Ожерелье, — сказал он. — Я ведь из-за него пошел. Столько лет в завязке, и все спокойно, все хорошо. А про это ожерелье я думал еще тогда, в прежней жизни. Примеривался к нему дважды, но решил, что уже не стоит. Но когда мне сказали, что дело будет в этом самом музее… — Он развел связанными руками, насколько позволяла веревка. — Не смог отказать себе. В моем возрасте уже нельзя ничего хотеть, молодой человек. Это туманит голову. — Он посмотрел на Сему, потом на Асю, потом на меня, и в глазах у него был не страх, а почти уважительный интерес. — Чисто сработано, признаю. Хотя в молодости я бы в такую ловушку не попал, честное слово. Старый стал. Чутье стачивается, как зубы, этого не чувствуешь, пока не откусишь не то.

— Ты закончил? — спросил Виктор.

— Почти. — Шершень перевел на него взгляд и улыбнулся почти ласково. — Осталось напомнить господам то, что господа и так знают. Сдать меня вы не можете. В ту секунду, когда меня возьмет стража, я расскажу все. Мне терять нечего: мои года мне досидеть не получится в любом случае. А вот вам… Меня проверят, вас проверят, и корону проверят, хотя бы для порядка. Так что развязывайте, и разойдемся. Сойдемся на ничьей.

Виктор шевельнулся у меня за плечом, и я почувствовал, не оборачиваясь: он ждал этого момента с той самой ночи, когда стоял над обгоревшей тумбочкой. Я присел на ступеньку напротив, чтобы наши глаза оказались вровень.

— Мы это знаем, — сказал я. — Поэтому русским вас никто сдавать и не собирался. Мы с первого дня искали, кому вас отдать.

Он перестал улыбаться.

— Три дня назад мы сидели в городском архиве, — продолжал я. — Поднимали все ваши дела. Разные города, разные страны, музеи, осы на бархате. И в самых старых подшивках с новостями из Франции, нашлось одно дело, которое меня очень заинтересовало. Сокровищница Тюильри. Ночь приема в честь русского посольства. Голубой алмаз из коронных регалий, шестьдесят карат, граненный лилией. Утром на бархате пустой витрины лежала оса. Дело не закрыто до сих пор: его переоткрывают каждые пять лет, и награда в двести тысяч франков за вашу голову висит по сей день.

Шершень сидел неподвижно, и только пальцы его

— А позавчера утром, — сказал я, — пока вы договаривались о нападении на наш экипаж, Виктор ходил решать один важный вопрос во французское консульство в Москове. И договорился. Французы получат вас. Вместе с Лилией, которую мы наверняка найдем за этой вот дверью. А взамен они не задают ни одного вопроса: ни как вас нашли, ни кто нашел, ни что вы делали в этом городе. И вывозят вас из страны самым скорым маршрутом, какой есть у консульства. Вы не увидите ни одного русского мундира, Шершень. Вам будет некому рассказывать про музей, ваше слово поедет с вами во Францию. Там оно не нужно никому. Там всем нужны только вы, чтобы расквитаться за унижение национального достоинства. Поднимай его, — сказал я Семе.

Сема взял старика под локоть и поставил на ноги так, будто поднимал стул. Мы спустились последние четыре ступени и встали перед дверью. Стальная, в две створки.

— Поищи у него ключи, — сказал я.

Сема обшарил пальто. Ключ нашелся во внутреннем кармане, крупный, на стальном кольце. А рядом с ключом, в том же кармане, лежал теплый латунный кругляш на шнурке.

— Мой, — сказала Ася и протянула ладонь.

[Ася! Наконец-то. Ты не представляешь, как скучно было ехать в этом кармане.]

Ася спрятала маячок под воротник и ничего не ответила, но лицо у нее стало другое.

Ключ повернулся в скважине легко, два оборота, но дверь не сдвинулась. Потому что рядом со скважиной в стали сидел второй замок: десять колец с цифрами, утопленных в корпус заподлицо.

Шершень засмеялся.

— Десять цифр, молодой человек. Десять миллиардов сочетаний. Будете подбирать тысячу лет. А силой… — он кивнул на Сему, — сталь в ладонь толщиной. Даже этот монстр не выбьет.

Сема примерился плечом, я остановил его рукой. Приложил ладонь с перстнем к стали, поверх колец. Металл был холодный и явно очень прочный, но в нем не было ни грамма магии. Так что я пошел сквозь него телекинезом: мимо корпуса, мимо оси, к первому кольцу.

— Я вас понимаю, — сказал я старику. — Правда понимаю. Механика — это нечто поистине чудесное. Особенно когда механизм сделан на совесть, с пониманием дела и того ради чего трудится мастер. Но прогресс не спрашивает, что нам нравится. За последние годы артефакты разошлись по всем дверям, от банков до курятников, и магия подтянулась следом, чтобы им соответствовать. Сегодня чистую механику можно ставить только на те двери, которые не жалко.

Кольцо сидело на храповике, и деление на нем было одно правильное из десяти; я повернул кольцо, и где-то в глубине, под пальцами, отозвался щелчок, который слышал только я.

Второе кольцо. Третье. Ладонь лежала неподвижно, только пальцы едва шевелились, и по виску у меня текло. Шестое кольцо чуть заело, я вернулся, подобрал заново.

Лукавил я, конечно. Без перстня этот фокус не дался бы и магу шестого ранга: слишком тонко и слишком глубоко за стальным листом. Но тезис свой я считал верным и готов был повторить его на любом суде мастеров. И сам я всегда старался идти в ногу со временем, что в прошлом мире, что в этом.

А еще это был отдельный, ни с чем не сравнимый способ помучить Шершня: не пыткой, не угрозой, а тем, что у него на глазах ломается то, во что он верил всю жизнь.

Шершень перестал улыбаться. Он не смотрел мне в лицо. Он смотрел на мою ладонь.

Десятый щелчок был громче остальных: язык замка ушел в корпус, и дверь чуть подалась вперед сама, под собственной тяжестью.

— Прошу, — сказал я и толкнул створку.

За дверью был зал. Квадратный, шагов двадцать в каждую сторону, с высоким потолком, поддерживаемым несколькими колоннами, и по всему залу рядами стояли постаменты.

А на них лежали вещи. Украшения в раскрытых футлярах, оружие на подставках, свитки в стеклянных трубках, что-то в мехах, что-то в бархате. Фонарь Виктора выхватывал их по одной.

А посреди зала, между постаментами, стояла карета. Целиком, с колесами, с гербом на дверце, с облучком. Я обошел ее кругом. Потом посмотрел на дверь, в которую мы вошли, на ширину лестницы, снова на карету.

— Ни за что не расскажу, как ее сюда протащил, — сказал Шершень у меня за спиной. Его чуть высокомерный голос почти вернулся. — Хоть режьте.

— Да как-то и не особо хотелось, — фыркнула Ася.

Варя прошла вдоль рядов и замерла у одного из постаментов. Потом она сказала очень тихо:

— Петя, это та самая.

Лилия лежала под стеклянным колпаком, на черном бархате. Голубой камень размером с грецкий орех, граненный в шесть лепестков, и в свете фонаря он был не голубой, а синий.

Я снял колпак, взял камень двумя пальцами, подобрал на соседнем постаменте пустой футляр с бархатным ложем и уложил Лилию туда. Крышка закрылась с тихим щелчком.

— Тридцать пять лет, — сказал Виктор. Он стоял у кареты, руки в карманах, и смотрел не на камень, а на старика. — За такую вещь можно было купить половину этого города.

Он преувеличивал для драматизма, конечно, но стоимость Лилии и правда должна была исчисляться в сотнях миллионов рублей.

— За такую вещь нельзя купить ничего, — сказал Шершень зло. — В этом и смысл.

Мы продолжили осмотр. Зал был квадратный, и в правой от входа стене темнел проход. Мы прошли его втроем: я, Сема и Ася, с фонарем. Через несколько метров коридор уперся в еще одну дверь.

Массивная створка из темного металла, от пола до свода. По поверхности шел рельеф: львиная голова, гривастая, с открытой пастью, вырезанная так, что каждый волос гривы казался настоящим. А посередине, под дверной ручкой и тяжелым запором, виднелась замочная скважина, огромная, с мою ладонь.

Я потянулся к ней перстнем и уперся в стену. Не в экран, как на квартире, где глухота была ровная и мертвая. Здесь стена была живая, плотная, и она отодвинула меня, как отодвигают ребенка от печки, бережно, но неумолимо.

— Что это? — спросил я Шершня, обернувшись через плечо.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Она тут была, когда я нашел это место. Что за ней, не знаю тоже. Я пробовал открыть ее тридцать лет. Тонко, грубо, кислотой, порохом.

— Без ключа, — сказал я, глядя на скважину, — тут, скорее всего, никак.

— Дайте я попробую, — сказал Сема, кажется, до сих пор уязвленный словами Шершня.

Он отодвинул нас, примерился и ударил. Дверь не дрогнула. Ни звука, ни вибрации, будто он ударил в огромную скалу. Сема отступил, тряся кистью, и Ася посмотрела на него с укором.

[Мальчик мой, ты бы еще лбом попробовал.]

На этом схрон, собственно, кончился. Шершень, конечно, был очень известным вором, но он не был чудотворцем, чтобы наворовать сотни предметов искусства. Я вернулся в зал, взял футляр с Лилией:

— Сема, Виктор. Вы ведете его во французское консульство вместе с камнем. Встретимся в номере.

Виктор кивнул. Сема взял старика под локоть. Мы поднялись той же лестницей. Над плитой, в черном небе, уже не было ни одной звезды: шел снег.

* * *

Отделение стражи стояло на нашем пути, в трех кварталах от кладбища. У крыльца висел жестяной ящик для заявлений. Я на ходу вырвал из блокнота лист, написал адрес домика в трущобах, добавил две строки про подпол, связанного человека и ящик с оружием, сложил и опустил в прорезь.

Илья-курьер, конечно, был не лучшим человеком, но остаться в подполе неизвестно на сколько он не заслужил.

Музей ночью стоял такой же тихой громадой, как в ночь дела, и над парадным крыльцом горел тот же дежурный фонарь, и на этот раз мы подошли прямо под него. На крыльце стояли двое в шинелях, и в вестибюле за стеклом мелькал третий.

— Музей закрыт, — сказал первый, не дав мне открыть рта. — Приемные часы с десяти.

— Мне нужен директор.

— Директор спит. Завтра с десяти.

— Это важно, уверен, он меня выслушает. Передайте ему, что найдено хранилище украденных Шершнем сокровищ. Дело срочное.

Охранники переглянулись. Второй посмотрел на меня еще раз, внимательно, на Варю, на Асю.

— Ждите, — сказал он и ушел внутрь.

Первый остался стоять, положив руку на рукоять, и смотрел на нас так, будто мы могли унести крыльцо. Варя переступала с ноги на ногу, Ася смотрела на фонарь.

Директор сбежал по лестнице через четыре минуты. Он был в домашних туфлях и в накинутом на плечи пальто поверх халата, с растрепанными седыми волосами, и первые его слова были не «здравствуйте» и не «кто вы», а:

— Где схрон?

— На Спасском кладбище, — сказал я. — Под надгробием. Мы можем показать.

Он выдохнул, провел рукой по лицу и как будто впервые нас увидел.

— Сколько там? Много?

— Полный зал. Я, кстати, Петр Воронов, мастер-артефактор из Грозова. Варвара Дмитриевна Ростовцева, искусствовед. Ефросинья, моя помощница.

— Простите. Простите великодушно, я… Лебедев, Владимир Сергеевич.

Он поклонился всем троим, поклон вышел неловкий. Охранник у двери стоял теперь навытяжку и смотрел в стену.

— Расскажите. Нет, сначала пройдемте, здесь холод, а мне надо одеться для дороги.

Я рассказал ему, стоя в вестибюле, ту версию, которая была удобна нам: гуляли по кладбищу, увидели сдвинутую плиту, спустились, нашли тайник, Варвара Дмитриевна узнала вещи из опубликованного списка похищенного, и мы поспешили сюда. Но ему, похоже, в целом было плевать. Его интересовало только то, что там лежит.

Он дернул шнур колокольчика, и на звон явился заспанный служитель; директор отправил его бегом за стражей, с запиской, которую написал на подоконнике, не садясь.

Половину прибывших велел ставить на посты по залам, по двое на зал, остальных забрал с собой. Старшему поста наказал никого в музей не впускать до его возвращения, «хоть бы и с бумагой от губернатора».

Второму служителю, появившемуся следом, приказал взять извозчика и поднять с постели Михаила Павловича, старшего хранителя, «с описью Шершня, скажи ему, с полной описью, он поймет».

Третьему приказал подать сани, две пары, к парадному. Пока он распоряжался, в вестибюле одну за другой зажгли лампы.

[Милый. Сема докладывает: Шершня у них приняли. У ворот консульства их ждали, вопросов не задали. Старика и коробочку утащили сразу, во двор, а Сему с Морозовым вежливо попросили идти домой.]

* * *

К кладбищу мы подъехали на трех санях, и стража оцепила могилу раньше, чем мы успели вылезти. Михаил Павлович Крылов приехал последним: пожилой, в бобровой шубе, из-под которой торчала ночная рубаха, с толстой папкой под мышкой.

Директор вошел в зал первым и остановился на пороге. Крылов вошел за ним и уронил папку.

Следующие несколько минут два немолодых человека ходили между постаментами будто дети в магазине конфет, и Крылов, подобрав папку, водил пальцем по описи и называл вещи, а директор поправлял его.

— Тридцать первый. Тридцать первый, Владимир Сергеевич, это же генуэзская камея, восемьдесят четвертый год!

— Восемьдесят третий. И глядите, кубок Апраксиных.

— Сорок девятый номер, чернь, эмаль, все на месте…

— Это не сорок девятый, — сказала Варя, не удержавшись. — Это пятьдесят второй. Сорок девятый с гранатами по ободу, а тут бирюза.

Крылов посмотрел на нее поверх очков, потом в опись, потом снова на нее.

— Пятьдесят второй, — согласился он и посмотрел на Варю так, как я видел, что смотрят на коллег.

Они дошли до оружия, и Крылов замолчал, потому что говорить уже не мог: только тыкал пальцем в опись и в подставку, в опись и в подставку. Директор снял со стойки саблю в ножнах, подержал, положил обратно и вытер глаза рукавом шубы.

Карету директор обошел трижды, и каждый раз останавливался у герба на дверце.

— Господин Воронов, — сказал он, и голос у него сорвался. — Вы понимаете, что вы сделали? Столько лет… Я не знаю, как вас благодарить. Я не знаю, как вас благодарить, барышни.

— Владимир Сергеевич, тут еще, — позвал Крылов от дальней стены. Он стоял у пустого колпака на черном бархате. — Что здесь стояло?

— Колпак был пуст, — сказал я. — Мы так его и нашли.

Варя молчала. Крылов пробормотал, что по описи что-то не сходится, и пошел дальше.

В коридор к львиной двери директор заглянул, разумеется, тоже. Подергал ручку, посмотрел на пасть и скважину, нахмурился и велел страже поставить у двери отдельный пост.

Перевозку он организовал за четверть часа. Стража носила из саней ящики и вату, Крылов сидел у входа на перевернутом футляре и записывал каждую вещь на выносе, директор стоял над ним и проверял, что записано.

— Господин Воронов, — сказал директор, подходя к нам, когда был объявлен перерыв. — Сожалею, но я попрошу вас удалиться. Как-никак это, вы понимаете, место преступления, сейчас сюда приедет следственная часть, и вам лучше… Я свяжусь с вами. Обязательно. Где вы остановились?

Я назвал гостиницу. Он записал.

Следователи пришли на следующий день, в третьем часу.

Глава 16

Коридорный постучал и сказал через дверь, что к господам пришли из следственной части. Я сказал, что сейчас открою, и не открыл.

Варя стояла у окна и была белая. Сема встал со стула, сел и снова встал. Ася смотрела на меня, Виктор смотрел на дверь.

— Слушайте меня, — сказал я негромко. — Все, но в основном вы двое. Бояться нечего. Мы не просто поймали преступника, которого тридцать лет не могла поймать полиция пяти стран. Мы возместили музею лиарит. С такими процентами, каких ни один банк не даст.

Виктор на слове «банк» коротко хмыкнул.

Кажется, им еще что-то добавила Лавка, потому что Варя выпрямилась и бледность с нее сошла, и Сема тоже выдохнул и сел окончательно. Я не знал, как долго будет действовать на них этот «допинг», но моментом надо было пользоваться.

— Открывай, — кивнула Ася.

Их было двое. Старший, Соколов Дмитрий, как он представился, был лет сорока на вид, в штатском, вежливый, с внимательными глазами. Второй, помоложе, не назвался вовсе, сел в углу и раскрыл папку.

— Господа, я не отниму много времени, — сказал Соколов. — Вчера ночью вы сообщили директору Государственного исторического музея о находке. Расскажите, как она произошла.

Я рассказал то же, что директору. Гуляли по городу, дошли до Спасского кладбища, увидели сдвинутую плиту. Спустились посмотреть. Нашли тайник. Госпожа Ростовцева узнала вещи по списку похищенного, который печатали газеты. Поспешили к директору.

— Вы гуляли по кладбищу. Ночью.

— Именно так. Мы приезжие. Из Грозова. Нам сказали, что старое кладбище стоит посмотреть. Днем не вышло.

— А плита? Как вы поняли, что она сдвинута? Ночью, в снег. Кто из вас это заметил?

— Петр Алексеевич. Он мастер, у него глаз на такие вещи.

— Мастер-артефактор, — Соколов заглянул в папку. — Из Грозова. И что мастер-артефактор делает в Москове в январе, в самый разгар торгов?

— Ищет поставщиков, — спокойно ответил я. — И отдыхает. Одно другому не мешает.

— Отдыхает на кладбищах.

— Где придется.

Были еще вопросы, и немало. Но, очевидно, что отвечали мы на них заранее обговоренными ответами. Было очевидно, что все это ложь. Но попробуй еще доказать это, когда все свидетели против нас — это преступники, которые к тому же не видели лиц.

— Господин Воронов, — сказал в итоге Соколов, вставая. — Я буду откровенен. Я знаю, что это все хрень и что вы ведете какую-то очень странную, непонятную мне пока что игру. Но обвинить мне вас не в чем и задерживать не за что. Тем не менее, пока идет следствие по этому делу, пожалуйста, не покидайте Москов. Ни вы, ни ваши друзья.

— Разумеется, — кивнул я. — Мы всегда рады помочь следствию.

— Ага, конечно. Всего доброго, господа. Барышни.

Дверь закрылась. Мы молчали, пока шаги не стихли на лестнице. Потом выдохнули все разом, и Сема сполз со стула на пол.

— Он вернется, — сказал Виктор.

— Вернется, — согласился я. — Но не сегодня.

* * *

Записку принесли около семи вечера. Гербовая бумага музея, размашистый почерк: директор просил пожаловать сегодня же, в любой час, и заранее благодарил.

Поехали все, Виктор тоже. Сема по дороге спросил, дадут ли есть. Ася ответила, что в музеях не кормят, и ошиблась.

Лебедев встретил нас в вестибюле сам. Он был гладко выбрит, в сюртуке и в туфлях, и от вчерашнего человека в нем осталось только сияние энтузиазма. Он повел нас в приемную, усадил, распорядился о чае и сел напротив.

— Прежде всего, — сказал он, — как вас приняла следственная часть? Не давили? Я знаю, что к вам должны были кого-то отправить.

— Следователь был очень вежлив, — кивнул я.

— Хорошо. Я в любом случае похлопочу, чтобы вас не прессовали. У меня там есть знакомые, не переживайте. Я им объясню, что если бы не вы, они бы искали этот схрон еще двадцать лет. — Он помолчал и посмотрел на меня прямо. — Я не глупый человек, Петр Алексеевич. Наткнуться случайно на коллекцию Шершня нельзя. Так не бывает. Но я скажу вам, что я думаю. Люди, которые решили отдать все эти сокровища музею и даже не потребовать никакой награды за информацию, корысти не имеют. А значит, это хорошие люди. Честные. Порядочные.

Ася рядом со мной кусала губу, стараясь не захихикать. Ирония происходящего явно показалась ей просто уморительной.

[Она сейчас лопнет, милый. Скажи ему спасибо и уведи ее.]

— Спасибо, Владимир Сергеевич, — сказал я.

— И еще одно. Я попрошу вас не уезжать еще хотя бы дня два. Не подумайте ничего дурного! Только для того, чтобы музей успел приготовить достойное вознаграждение. Я умею быть благодарным, поверьте.

Мы переглянулись. Сема открыл рот, и Варя незаметно наступила ему на ногу.

Чай допили. Я слушал и думал о своем.

— Владимир Сергеевич, — сказал я, когда он замолчал. — Могу я поговорить с вами наедине?

Все посмотрели на меня. Варя удивленно, Виктор с прищуром, Сема с полным ртом печенья.

— Возвращайтесь в номер, — сказал я своим. — Отдыхайте. Я скоро.

Ася встала первой, и остальные встали за ней. Директор проводил их до дверей приемной, вернулся и жестом пригласил меня наверх.

Кабинет был на последнем этаже, в конце коридора: книги до потолка, стол под лампой, и в боковой стене дверь в жилую половину, откуда, видимо, он вчера сбегал к нам в одном халате и пальто. Он усадил меня в кресло, сам сел за стол, сложил руки перед собой и посмотрел на меня с любопытством.

— Так о чем вы хотели поговорить, Петр Алексеевич?

* * *

Из кабинета я вышел через четверть часа.

— О чем говорили? — спросила Варя, когда я вернулся в

— О деле. Итог будет виден через день-другой, не раньше.

Она посмотрела на меня внимательно и переспрашивать не стала.

Два дня мы просидели в гостинице. Соколов просил не уезжать, Лебедев просил того же, и мы не уезжали. Если точнее, то просидели мы с Виктором, занятые каждый своей работой, а девочки и Сема вроде как неплохо проводили время, гуляя и посещая разные интересные места города.

Утром третьего дня коридорный принес конверт с гербом музея. Директор просил пожаловать к полудню, форма одежды парадная, вход строго по карточкам, которых в конверте лежало пять.

Одевались долго. Варя достала из сундука новое, на днях купленное выходное платье и полчаса отпаривала его над тазом с кипятком. Ася надела темное, без единой брошки. Сема втиснулся в новый сюртук, купленный тоже тут, в Москове. Сюртук жал в плечах, и Сема постоянно дергал ими, как птичка. Как огромная птичка вроде страуса. Виктор уже ждал нас в холле, в своем идеальном сюртуке, и первым делом посмотрел на карточки у меня в руке, словно пересчитал.

У музея на крыльце стоял служитель в ливрее и сверял карточки со списком. За ним в вестибюле уже было тесно: сюртуки и меха, а между ними люди с ящиками на ремнях через плечо — светописцами. Один уже стоял на стремянке у колонны и снимал вестибюль сверху.

Лебедев стоял у дверей зала в парадном сюртуке с лентой через плечо, Крылов при нем с папкой. Директор увидел нас издали и показал глазами: проходите. Нас провели.

Выставочный зал собрали за двое суток. Постаменты были те же, что стояли под землей, только бархат на них лежал новый, темно-зеленый, и вдоль стен выстроились витрины, явно снятые с других залов: на одной еще держался старый ярлык, перечеркнутый рукой Крылова.

А в центре, на невысоком помосте, стояла карета. Собранная заново, с колесами, с гербом на дверце, начищенным так, что он ловил каждую вспышку.

Лебедев поднялся за кафедру, поставленную у помоста, и зал стих.

— Господа. Дамы. — Он положил ладони на кафедру. — Многие годы мы считали набор уникальных сокровищ, украденных подлым вором по прозвищу Шершень потерянным навсегда. Сегодня он перед вами. — Он обвел зал рукой. — Музей благодарит стражу Москова, следственную часть и тех людей, которым мы обязаны больше всех. О них я скажу отдельно и чуть позже. А теперь прошу вас: смотрите. Наслаждайтесь. Больше никогда в жизни вы не увидите все эти предметы вместе.

Ударили вспышки, сразу с трех сторон. Сема отступил от них на шаг, задел плечом постамент с кубком, и постамент качнулся. Сема поймал его обеими руками раньше, чем кто-то успел ахнуть, и стоял так, держа, пока не убедился, что тот стоит сам.

Гости разошлись по залу. Варя ушла к витрине с камеями и стояла там, чуть наклонившись, любуясь. Ася встала у стены, спиной к вспышкам, попивая из бокала. Виктор быстро оказался втянут в разговор с двумя господами.

Разговоры вокруг шли вполголоса, и я не подслушивал, но слышал. Пожилой господин у витрины с оружием говорил соседу:

— Половину этого через месяц увезут чужие посольства.

— Это правильно, — согласился сосед. — Это все все-таки не наше. Но очень обидно.

— Обидно, — согласился первый.

Где-то через час гости и репортеры собрались у кафедры, и Лебедев вышел к ним.

— Начнем наш раунд интервью, после чего будет небольшой банкет и потом вы сможете еще пару часов полюбоваться коллекцией. Теперь по одному, господа. Я никуда не тороплюсь, и вы не торопитесь. «Ведомости»?

— Что будет с коллекцией после закрытия дела, Владимир Сергеевич?

— Она разъедется. — Лебедев не стал делать паузы. — То, что принадлежит чужим странам, вернется в свои государства, через посольства и по описи. Часть предметов принадлежит императорскому дому и уйдет в столицу. Перстень рода Милославских поедет в Новоград, к князю, и я надеюсь передать его лично.

— И сколько останется музею?

— Куда меньше половины. Но я счастлив и этим. — Он поднял палец. — Чужое надо отдавать, господа. Иначе мы ничем не лучше того, кто это украл.

— Где Шершень, Владимир Сергеевич?

— Это вопрос к следственной части. Меня интересуют ценности, а не люди, которые их берут. «Курьер»?

Вопросов было еще с десяток, и на все он отвечал коротко, умело и с удовольствием, и перебивать себя не давал. Потом поднял руку.

— А теперь я попрошу подойти ко мне людей, которым музей обязан всем, что вы здесь видите, — его рука указала на нас пятерых, стоящих чуть в стороне.

Я обернулся к своим.

Ася покачала головой и сделала шаг назад. Сема стоял красный до ушей и не двигался, явно стеснялся камер.

— Иди один, — сказала Варя мне негромко. — Это не для нас. Это для Лады.

Я пошел. Рядом, не спрашивая, пошел Виктор, на ходу поправляя манжету.

[Разумеется. Куда же без него.]

Лебедев пожал мне руку, потом Виктору, и держал руки долго, чтобы успели снять.

— От имени музея, — сказал он в зал. — От имени мэрии Москова. И, не побоюсь этих слов, от имени всей Российской империи: благодарю. А теперь я объявлю награды для наших героев!

Зал ударил в ладоши. Вспышки били одна за другой.

Виктор стоял рядом, улыбаясь в объективы, и, не поворачивая головы, сказал уголком рта:

— Я собирался просить свое сам. Теперь он всучит нам какую-нибудь дрянь и назовет наградой.

Я промолчал.

— Музей умеет быть благодарным, — говорил Лебедев. — Первое. Господам Воронову и Морозову музей предоставляет бессрочный доступ к своим архивам для исследовательской работы. Без ограничений по числу посещений.

Виктор повернул голову. Улыбка для светописцев у него на лице осталась, а глаза стали другие.

— Не стоит благодарности, — сказал я, не глядя на него.

Он закрыл рот.

— И второе, — сказал Лебедев и повернулся к залу всем телом. — Господа, в Грозове, на Тихом канале, стоит дом. Ему уже больше ста лет. В Москове этот дом знают, как и во всей Империи, потому что его построил Сергей Михайлович Апостофин. Архимаг империи, величайший артефактор. Это имя, которое знает каждый гимназист. Лавка чудес осталась единственной его работой, которую можно потрогать руками. Единственной, господа. Вдумайтесь.

Репортеры записывали. Лебедев подождал, пока запишут.

— Дом пережил своего создателя на столетие. Он менял хозяев, и я не стану судить

В паузах репортеры ждали с карандашами наготове.

— И потому, — сказал Лебедев, — на правах главы Государственного исторического музея я выдвигаю Лавку чудес мастера Апостофина кандидатом в объекты культурного и национального наследия империи. А при одобрении ходатайства буду просить утвердить мастера Петра Алексеевича Воронова хранителем наследия.

Вспышки. Аплодисменты. Кто-то в задних рядах сказал «браво», и его поддержали.

Виктор отступил на полшага мне за спину, улыбнулся мне картинной улыбкой и дважды, беззвучно, хлопнул ладонью о ладонь.

Я стоял и улыбался в объективы, а думал о другом.

Такие ходатайства могли не одобрять годами. Это знали все, и Лебедев знал лучше всех. Но кандидат становится кандидатом в день выдвижения, и с этого дня ему по закону полагались как минимум две вещи: особая статья за порчу здания для вандалов и казенное пособие на содержание здания.

Но главное было в другом. Императрица была известна заботой о старине, вероятно, потому что ей самой уже было под девяносто: любой кто хоть немного разбирался в вопросе, мог сказать, что Елизавета Четвертая любит историю больше, чем свой двор.

И потому в угоду ей все, что случается с объектами наследия, пресса разбирает с огромным аппетитом, а если пахнет скандалом, то и вовсе накидывается как стая чаек на рыбу. К тому же хранителя наследия принято считать человеком, которого не трогают из-за покровительства короны; ни одна бумага этого не обещает, но так принято.

Еще раз, кандидат пока только кандидат. Но даже так, внимание прессы мне и Лавке теперь обеспечено. И любой удар Навского и Устюгова по Лавке пойдет на первую полосу.

[Милый. Милый, ты слышал? Наследие. Я наследие. Я так и знала, что когда-нибудь это скажут вслух, но не думала, что при тебе!]

Лебедев еще раз пожал нам руки. Человек со стремянки попросил повернуться к нему, и я повернулся. Виктор рядом улыбнулся в объектив ровно и широко.

* * *

Соколов пришел вечером, когда Сема уже расставлял на столе ужин из трактира. Постучал коридорный, за ним в дверях встал следователь с тем же помощником.

— Я не задержу, господа. Дело о находке закрыто. Улик против присутствующих нет, музей ходатайствовал, следственная часть возражений не имеет. — Он произнес это ровным тоном, но «не имеет» далось ему заметно тяжелее остального. — Можете ехать куда угодно.

— Благодарю, Дмитрий Иванович.

— Не за что. — Он посмотрел на стол, потом на Асю. — Если человек по прозвищу Шершень когда-нибудь объявится, я к вам приду и спрошу снова.

— Как вам будет угодно.

Он кивнул барышням и вышел. Помощник закрыл папку, в которую за два визита так ничего и не записал, и вышел следом.

Шаги стихли. Ася выдохнула, Варя рассмеялась.

— Выезжаем завтра, — сказал я. — И так тут уже просидели заметно дольше положенного, и сделали куда больше запланированного. Хватит пока что.

— Я остаюсь, — сказал Виктор. — Меня ждет архив.

— Знаю. Удачи.

* * *

Карету подали к восьми. Кучер уже сидел на козлах, и лошади дышали паром. Сема грузил корзины.

— Печку в ноги, — говорил он кучеру. — Не в багаж. В ноги.

— В ногах она дымить будет.

— Она не дымит. Она артефактная.

— Все они не дымят, пока не задымят.

Сема поставил печку в ноги, и кучер махнул рукой. Виктор вышел провожать без шапки, в одном сюртуке, и стоял у крыльца, пока грузили. Снег садился ему на волосы, он не стряхивал.

Я протянул ему руку. Он пожал.

— В Грозове дверь Лавки открыта, — сказал я. — Приезжай в гости, Виктор.

— Подумаю.

— Подумай.

Сема пожал ему руку двумя своими; Виктор поморщился и стерпел.

— Берегите себя, — сказала Варя.

— И вы, Варвара Дмитриевна.

Ася кивнула ему, и он кивнул в ответ. Он остался стоять во дворе, руки в карманах, и стоял, пока карета не въехала в арку.

Москов уходил прочь за окнами. Ася смотрела на проплывающие мимо городские пейзажи.

— Я ему не доверяю, — сказала она, не оборачиваясь.

— И правильно.

Она обернулась.

— Правильно?

— Доверять ему целиком не стоит. Он сам еще не решил, кто он. — Я поправил овчину у Вари на коленях. — Но недоверие и оценка человека это разные вещи, Ася. Виктор не дурной человек.

— Он нас… — Она не договорила и махнула рукой.

— Я помню. — кивнул я. — Но ему выпало испытать жуткую боль в возрасте, когда с ней не знаешь, что делать. И рядом не оказалось никого, кто помог бы разобраться. Вот он и разбирался сам, как умел.

— Ты его оправдываешь.

— Я его понимаю. И объясняю тебе.

Варя, не открывая глаз, сказала:

— Я не была с ним особо знакома в Грозове, знала больше по вашим рассказам, и на деле он и правда оказался лучше, чем я представляла. Если бы еще не эта его беспардонность…

Обратный путь прошел без происшествий. Девять дней, и ни одного интересного события. Впрочем, я не жаловался. У меня было, чем заняться, лиарит сам себя не рассчитал бы

Лошадей на станциях меняли без задержек, мороз держался сухой. Под овчинами, с печкой в ногах, ехалось даже комфортно. Когда на девятый день за окном пошли знакомые крыши, Варя, дремавшая, привалившись к моему плечу, проснулась сама, без толчка.

— Приехали?

— Почти, моя хорошая.

К Лавке подъехали в сумерках. Набережная Тихого канала лежала под снегом, канал стоял подо льдом, и у наших дверей, как месяц назад, стояли двое в шинелях. Они посмотрели на карету, потом на меня, вылезавшего первым, и один узнал и козырнул.

— С возвращением, господин Воронов.

— Спасибо. Тихо было?

— Тихо. Кроме кота.

Я не стал уточнять и толкнул дверь.

Хоня спрыгнул с прилавка и пошел навстречу, задрав хвост. Дошел до Семы и уселся ему на сапог.

В зале были обе: Лара за прилавком, Азалия у книги учета. Лара вышла из-за прилавка и обняла Варю, потом меня. Асю, которая обниматься не любила, она обняла тоже, и Ася стерпела. Азалия подняла голову и сказала «здравствуйте», и сразу:

— Книгу учета я переписала. По датам, а не по полкам. Так удобнее, вы разберетесь.

— Разберусь, наверное.

— Ну как? — спросила Лара. — Как Москов?

— Долго, — ответила Варя.

— Холодно, — сказал Сема.

— Как обычно, — добавила Ася.

Лара посмотрела на них по очереди и дальше спрашивать не стала.

— А у вас?

— Все ровно. — Она вернулась за прилавок, будто отчитывалась с рабочего места. — Покупатели ходят. Конец декабря был хороший, перед праздниками брали и мелочь, и не мелочь. Январь потише. Никаких чудес, Петр, но и провалов никаких.

— Спасибо вам обеим.

— Нам было не сложно и иногда даже интересно, — сказала Азалия, не поднимая головы.

Варя понесла вещи наверх. Я пошел по залу.

Полки поредели. Очень заметно. Витрины стояли заполненные от силы на треть. Стеллажи склада тоже стояли наполовину пустые, коробки от Боброва кончились до последней.

— Закупки не делали?

— Не делали. — Лара сказала это твердо. — Без тебя решать, что покупать, а что нет, мы не рискнули. Деньги не наши.

— И правильно, — сказала Азалия.

В восемь Лара ушла, затянув шаль.

— Завтра зайду, — сказала она с порога. — Не вздумай без меня ничего рассказывать про Москов.

Дверь закрылась за ней с мелодичным звоном. Азалия поднялась к себе. Я остался в зале один.

[Они хорошо держали дом, милый. Лара по вечерам со мной даже разговаривала. Ну, не прям со мной, просто с домом.]

Пост у дверей сменился, и новые двое козырнули через стекло. Варя была на кухне с Семой.

— Почему не сказала, что начинаешь терять силы? — спросил я вслух.

[Это не так страшно. Я живу маной артефактов, и из-за того, что девочки не закупали новых, мана начала иссякать. Но это не беда. Я не больна. Не в опасности. Мне просто нужны полные полки.]

— Значит, закупки, — сказал я. — Крупные. Вопрос только в том…

[Что поставщики после ноября не вернулись? Да уж… Эти двое упырей ничего нового не делали после пожара, но и того, что они уже нагородили, хватило.]

— Значит, будем по старинке ходить на аукционы, — пожал я плечами. — Только и всего.

* * *

Утром почти сразу после открытия в дверь постучали.

На крыльце стоял мальчишка лет десяти, в чужой шапке, с мокрым снегом на плечах, и держал конверт двумя руками. Кремовая бумага, знакомый почерк. Я дал ему монету, он сунул ее за щеку и сбежал по ступеням.

Покровитель вышел на связь спустя почти год.

Глава 17

Я сел за стол и прочел вслух, целиком, как читал все его письма.

'Мастер. Мне известно, что полки у вас пусты, а поставщики глухи. Денег не предлагаю, вы их не возьмете. Предлагаю сведения и небольшое дополнение.

Через полторы недели в Грозов приходит торговый флот Иберийского королевства. Капитан флота там не главный. Главный там маркиз Родриго де Мендоса: меценат, друг покойного короля, отец фаворитки нынешнего. В Иберии он зовется советником министра торговли. Такой должности не существует, но ни одно торговое соглашение королевства без него не подписывается.

Король послал его расположить императрицу и увести ее взгляд от Британии, с которой после прошлогоднего дела с бейнбриджскими соснами и совместной ловли сепаратистов империя сдружилась теснее, чем Иберии хотелось бы.

В Грозове маркиз пробудет несколько дней. Бал в его честь у князя и скачки на ипподроме, которых он не пропускает ни в одной стране. Также он без ума от диковинок, особенно русских, а с теми, кто ему по нраву, он теплый и щедрый человек.

Впечатлите его подарком, и, если разыграете все правильно, Лавка получит свой канал поставок из Иберии, до которого не дотянется ни одна столичная рука.

Прилагаю два приглашения на бал. Чем впечатлять, решать уже вам'.

Подписи не было, как и всегда. Я положил приглашения на стол: плотные, с гербом князя, на два лица.

[Опять он. Опять помогает, и опять я не знаю, чем это кончится.]

Ася кивнула.

— Ну? — сказала Варя.

— Что «ну»?

— Идем на бал. — Она положила ладонь на приглашения. — Петя, нам надо это сделать. Иберийские вещи в Грозове очень мало кто продает.

— До срока, поставленного князем меньше двух месяцев, — сказала Ася. — Десять дней на подарок, Варь. Петру может не хватить времени на все.

— Да, — кивнул я. — Ибериец уплывет. Князь останется. Между ними и выбирать нечего.

— К тому же, даже если все выйдет, — вставил свое Сема, — первая поставка придет когда?

— Через несколько недель в лучшем случае, — сказал я. — А то и через полтора-два месяца. Море, таможня, их порядки.

— А полки ждать не могут, — сказала Ася.

Я потер переносицу.

— Но это действительно рынок, до которого не дотянутся ни Навский, ни Устюгов. Я не знаю, что важнее. Надо подумать.

Никто не возразил.

Аукцион я отложил. Ушел в мастерскую и развернул чертеж, чтобы собраться с мыслями. До обеда просидел над оптической частью, после обеда вернулся к ней же, и дважды поймал себя на том, что смотрю не в чертеж, а в стену.

Вечером Ася заглянула в дверь. И спросила:

— Решил?

— Нет.

Она кивнула и ушла.

[Это твой выбор, милый, как минимум потому что над артефактом трудиться тебе. Я не подскажу. Я бы и хотела, но не стану. А сейчас иди спать.]

Утро еще не рассвело до конца, когда я услышал с набережной шум: колеса по снегу и чей-то голос, командующий «левее».

[Милый. У нас гости. Много.]

Я сунул ноги в туфли, накинул халат и вышел на крыльцо.

Вдоль канала, одна за другой, стояли пять грузовых карет. Крытых и тяжелых, на широких полозьях. От

— Ничего, все в порядке, — сказал я. — Отбой, господа.

Они разошлись, не убирая рук с рукоятей.

— Воронову Петру Алексеевичу, — сказал кучер и протянул конверт. — От господина Морозова. Велено передать в руки и дождаться указаний.

Дорогая бумага, ровный почерк без помарок. Я вскрыл его тут же, на крыльце, не уходя с мороза.

'Петр.

Я задержусь в Москове. Архив оказался богаче, чем я рассчитывал: там книг на месяцы, и уехать сейчас я не могу.

Поскольку я заинтересован в том, чтобы все двери Лавки открылись как можно скорее, отправляю тебе то, что удалось за неделю собрать по знакомым и должникам. Сорт не обещаю. Но количество тоже важно.

А двое столичных умников пусть удавятся.

В. М.'

Между первым куском и вторым он оставил пустоту больше, чем, пожалуй, стоило бы. И я живо увидел его: сидит за столом, написал про архив, и рука сама уже хотела начать писать, что в гости, стало быть, не скоро, и что он просит прощения. Но потом он смущается и резко переходит к деловой части. Так ли было, я не знал. Но картинка мне понравилась, и я усмехнулся.

— Что там? — спросила Ася с порога, стоя в накинутом пальто.

— Подарок.

Я спустился к первой карете и откинул полог. Ящики до самого верха, поверх них свертки в рогоже. Перстень отозвался: мана слабая, бытовая, ни одной вещи, которая была бы реально ценной. Во второй и третьей было то же самое. В четвертой нашлись две или три вещи посильнее, пятая снова была забита мелочью до верха.

Из четвертой я вынул сам, не дожидаясь разгрузки, сверток, который отозвался громче прочих: настольная лампа под зеленым колпаком, с накопителем в основании и контуром, который я узнал бы и без перстня, добротная работа.

[Пусть мелочь, милый. Пусть. Лишь бы много. А ты посмотри, сколько тут.]

— К воротам склада, — сказал я кучеру. — По одной. Первая заезжает, разгружается, выезжает, следующая.

— Понял.

— Сема! — крикнул я в дом.

Сема вышел через минуту, в одной рубахе.

Первая карета въехала на пандус и встала в воротах склада. Ворота мы распахнули на всю ширину. Я носил с кучерами; Сема носил один за троих и не замечал, что кучера на него косятся. Ящики шли на стеллажи, а свертки в рогоже откладывались отдельно, на разбор.

В зале за столом сели Ася, Варя и Азалия: Ася брала вещь и называла, что это и что делает, Варя записывала в книгу и вешала ярлык. Азалия отсортировывала по важности и ценности.

Хоня ходил по ящикам. Забирался на каждый, который стоял на дороге, и ехал на нем до стеллажа. Кучера обходили его стороной, а младший, совсем мальчишка, спросил у Семы, кусается ли.

— Нет, — ответил Сема. — Если не злить.

Мальчишка отошел на два шага и больше к Хоне не приближался.

Жаров пришел около полудня, в шинели нараспашку, поздороваться. Увидел кареты на набережной и Сему с двумя ящиками. Поднял брови.

— Это что?

— Подарок от Морозова.

— От какого Морозова?

— От того самого.

Он еще постоял. Потом шинель отправилась на гвоздь у ворот, и взял у меня из рук ящик.

— Ты в Москове что-то натворил, — сказал он.

— Искал поставщиков.

— Ага. — Он поставил ящик на стеллаж. — Я читал газету. Схрон Шершня, мастер из Грозова с помощниками. Кандидат в наследие. Расскажешь, что там было на самом деле?

— Когда-нибудь.

Завтрак Сема выставил, когда первая карета опустела: успел между ящиками. Причем, судя по количеству тарелок, не только на нас, но и на кучеров. Те остолбенели.

— Стынет, — сказал Сема, — садитесь.

Сели на ящики перед столом из ящиков. Ели с удовольствием и энтузиазмом, что дает только тяжелый труд. Хлеб они поскладывали в карманы, и Сема сделал вид, что не видит.

— А добавки можно? — спросил один из них.

— Можно.

Разгрузка закончилась к часу, а вот сортировали мы это все добро до самого вечера. Поужинали. И еще через час склад, наконец, стоял полный до потолка, и стеллажи в залах мы заставили полностью.

[Как приятно ощущать все эти артефакты! Сорт низкий, вещи скучные, половина из них вообще ни на что не годна, но их столько, что я сыта. Я давно такого не ощущала. Про товар можно не думать, думаю, до весны минимум, как ни торгуй!]

Я постоял в дверях склада. Спина болела, но в голове было легко.

В мастерской горела одна лампа. Чертеж Ока лежал развернутым на столе, придавленный по углам гирьками. Лиарит в замшевом кармашке грел мне грудь под рубашкой. Я сел. Руки легли на стол, глаза на чертеж.

Дом молчал. После целого дня грохота и голосов в нем стояла полная тишина. Только наверху Сема уронил что-то тяжелое. Лавка молчала тоже. Не спала, ждала.

[Ты не работаешь?]

— Не работаю.

[Тогда иди спать.]

— Сейчас.

Я вынул из-под рубашки замшевый кармашек, развязал и вытряхнул лиарит на ладонь. При лампе он был зеленым стеклышком, красивым, но и только. Я поднес его к самому огню и посмотрел сквозь: огонь остался огнем, ни на волос не сдвинулся. Без маны камень ничего не умел. Я убрал его обратно и завязал тесемку.

Иберийцу нужна диковинка. Русская, чтобы удивить. А на столе передо мной лежал чертеж вещи, какой нет ни у кого на свете, потому что ее еще не существовало.

С одной стороны Ася была права: между иберийцем за морем и князем здесь, в Грозове, выбирать нечего. Но кто сказал, что обязательно было нужно выбирать?

Я придвинул лист и взял карандаш. Остановился с карандашом над бумагой, и посидел так, пока не понял, что улыбаюсь.

Два проекта. Или один.

— Как думаешь, получится, если мы…

* * *

Извозчик остановился у княжеского подъезда в начале восьмого. Служитель в ливрейной тужурке откинул подножку раньше, чем я потянулся к дверце.

Перед крыльцом горели два фонаря на чугунных столбах, снег между ними был расчищен до камня, а вдоль ограды тянулась вереница саней и карет. Кучера топтались возле лошадей, дыша в рукавицы.

Варя вышла и взяла меня под

У дверей второй служитель держал лист. Я подал ему обе карточки. Он сверил герб с гербом, фамилию с фамилией, глянул на Варю, потом на меня, вернул одну карточку и отступил в сторону.

— Гардероб направо, господа. Зал наверху, по лестнице.

В гардеробе с нас сняли шубы. Варя осталась в темно-синем платье с открытыми плечами, купленном на прошлой неделе взамен того, что осталось в московской гостинице. Она проверила прическу в зеркале, аккуратно, одними пальцами.

— Ну как я? — спросила она, не оборачиваясь.

— Сногсшибательно.

— Дурак.

Лестница была широкая, с ковром, прижатым к ступеням медными прутьями. Наверху двери в зал были раскрыты, оттуда лился свет.

[Часы на месте, брошь на месте. Я с вами, милые. И вообще, я на балах еще не бывала, так что постарайтесь посмотреть все и везде.]

Зал оказался выше, чем я ждал: два яруса окон с колоннами между ними, под потолком люстры с магическими свечами, ровными, без дрожи. В дальнем конце возвышение в три ступени, за ним двустворчатые двери во внутренние покои, закрытые.

Вдоль левой стены буфет с белыми скатертями, лакеи за ним пока только расставляли бокалы. Людей было уже много, пар семьдесят, они ходили парами и тройками, а музыка из угла в гуле голосов угадывалась только по смычкам.

Варя остановилась в дверях.

— Петя, — сказала она тихо. — Это Ланские. Оба. А там Оболенская с дочерью. Они у отца бывали…

— И что?

— Ничего. — Она сжала рукав еще раз. — Просто я тут… Посмотри на них, такие шикарные! А я… простушка какая-то.

Я повернулся к ней.

— Ты здесь самая красивая. Это первое. Второе: ты не простая. Ты естественная. Это разные вещи, Варя. За это я тебя и полюбил. В том числе за это.

Она покраснела.

[Варечка, он прав, и я это подтверждаю. А про платье я тебе еще утром говорила: очень к лицу.]

Варя чуть повернула голову к броши на плече и прошептала слова благодарности. Ментально общаться с Лавкой она вообще не любила.

Хозяева еще не вышли, двери за возвышением оставались закрытыми, гости просто разговаривали, переходя от группы к группе. Я не торопился никуда.

— Петр Алексеевич! Вот кого не ждал!

Граф Вяземский спешил ко мне от колонны, раскинув руки, потом взял мою ладонь в обе свои. За год он не изменился, только стало чуть больше седины у висков.

— Евгений Павлович. Здравствуйте, — вежливо отозвался я.

— Пойдемте, я вас представлю. — Он повел нас к своей компании, не выпуская моего локтя. — Аркадий Ильич Лунин, сосед мой по уезду, с супругой. Капитан второго ранга Пахомский, в отставке. Господа, это Петр Алексеевич Воронов, мастер-артефактор. Мой дом ему обязан. Не буду говорить чем, дело семейное, но обязан.

— Варвара Дмитриевна Ростовцева, — сказал я, представляя Варю.

Лунин, седоватый, с длинным лицом, поклонился Варе. Пахомский был плотный, обветренный, фрак на нем был как чужой.

— Ростовцева? — Лунина, маленькая, живая, вгляделась в Варю. — Дмитрия Андреевича дочь?

— Да, — сказала Варя.

— Мы встречались. Вы были девочкой, я вас не узнала бы. Аркаша, помнишь, в поместье, лет пятнадцать назад? Вы тогда на террасе лепили из глины.

Варя улыбнулась и не ответила. Она еще не решила, куда деть руки.

— Мы тут обсуждаем Иберию, — сказал Вяземский, — раз уж встречаем гостя оттуда. Вы бывали там, Петр Алексеевич?

— Не довелось.

— А мы третью зиму ездим на Коста-Серену, — сказала Лунина. — Аркаша не выносит наш январь. Это к югу от Барсино, полдня по берегу. Море, скалы, а в январе там цветут мандарины. Мандарины, господа. В январе.

— Просто невероятно красиво, — подтвердил Лунин. — И пахнут просто волшебно.

— В Барсино я стоял два месяца, — сказал Пахомский. — Порт хороший, глубокий.

— А в Вальдеспаде кто-нибудь был? — спросил я. — Мне недавно принесли артефактный клинок оттуда. Невероятно тонкая работа, я просто влюбился.

Пахомский оживился и хлопнул себя по боку, где полагалось бы висеть кортику.

— У меня кортик оттуда. Двадцать лет ношу, чернь как в первый день. Я спрашивал мастера, как они это делают. Он мне сказал: секрет.

— Так и должно быть, — сказал я, покивав.

Варя молчала. Стояла у моего плеча, смотрела на меня, а я говорил с Пахомовым про сталь и краем глаза следил за ней.

— А в Магерите вы были? — спросила она вдруг у Луниной. — В королевском собрании?

— Дважды. Аркаша меня туда силком водил. Я, признаться, не прямо фанатка.

— Что вы! Там ведь старые иберийские мастера, которых больше нигде нет! Я видела только гравюры. Правда, что там портреты писали со всеми недостатками, с бородавками, с косыми глазами, и король это терпел?

— Кстати, да! — Лунина хихикнула. — Видела там такой портрет: король с собакой, и собака написана лучше, чем король, честное слово!

Они обе засмеялись.

— Я бы там осталась ночевать, — мечтательно вздохнула Варя.

— Вас бы выгнали еще до обеда. Они закрываются в два.

— Почему так рано?

— У них сиеста. С двух до пяти. А потом уже поздно для музеев.

— Я бы не выдержала так жить. Куда по вечерам ходить?

— По ресторанам, разве что. Кофе там такой, что все, кажется, прощаешь.

Пахомский засмеялся и закивал, подтверждая.

— А едят там что?

Все трое ответили разом, но я разобрал только про сыр и про вино из бурдюка.

Я глядел на нее. Она уже забыла про всю нервозность и просто наслаждалась беседой.

[Ну вот. А ты волновался. Я вот не волновалась.]

«Ты волновалась».

[Самую малость.]

Вскоре Вяземский увел Пахомского к кому-то знакомому, а мы отошли к другой группе: чиновник из губернского правления с женой, оба бывали в Гиспалисе. Потом еще одна компания, там разбирали, во что одеваются иберийские дамы…

Прошел почти час. Варя тронула меня за локоть.

— Вон та дама, у окна, в сером. Она уже трижды на нас посмотрела. Пойдем к ней?

— Пойдем, — кивнул я, заулыбавшись.

Но стоило нам направиться в их сторону, как на весь зал громко объявили:

— Его сиятельство князь Андрей Семенович Грозов! Ее сиятельство

Двери за возвышением раскрылись. Князь вышел первым, крупный, в черном, с аккуратной бородой. Под руку он вел жену.

Княгиня была высокая, в темно-зеленом, с гладко убранными волосами. Глаза у нее закрывала лента, широкая, по всей длине расшитая бисером, темным по темному. Бисер ловил свет люстр.

Гости начали выстраиваться в очередь. Это была та часть вечера, которую пропустить нельзя. Я повел Варю в очередь, ближе к хвосту.

— Лента, — сказала Варя очень тихо. — Ты видел?

— Видел.

— Это же… Петя, это так печально.

— Согласен.

— У тебя ведь получится сделать для нее Око?

— Я буду очень стараться.

Очередь двигалась медленно. Князь пожимал руки, княгиня протягивала свою для пожатий и поцелуев. Наконец, дошло до нас. Князь узнал меня, но в лице у него ничего не изменилось.

— Господин Воронов.

— Ваша светлость, — кивнул я.

— Как ваш проект?

Он сказал это ровно, без нажима на слово. Жене он, стало быть, не говорил. Ждал, пока будет что сказать, чтобы не обнадеживать раньше времени.

— Движется, ваша светлость. Сегодня вы это увидите сами.

— Сегодня?

— Сегодня.

Он помолчал секунду, но потом коротко кивнул.

— Ваша светлость, — сказал я княгине. — Петр Воронов, артефактор. Позвольте представить: Варвара Дмитриевна Ростовцева. Моя любовь.

Княгиня повернула лицо к Варе.

— Любовь, — повторила она с улыбкой. — Не невеста?

— Пока не невеста, ваша светлость, — сказал я. — Я ещё не делал предложения.

Внутри я вздохнул.

Варя рядом молчала.

— У вас хороший голос, Варвара Дмитриевна, — сказала княгиня. — Я теперь слышу людей лучше, чем видела. По голосу вы мне кажетесь прекрасной девушкой. Господин Воронов, не упустите ее.

— Не упущу, ваша светлость.

Мы отошли. За нами уже называли себя следующие.

Варя молчала шагов десять. Потом сказала, не глядя на меня:

— Ты не обязан торопиться. Я серьезно.

Я ничего не ответил. Взял ее за плечи, притянул к себе, прямо здесь, среди гостей. Поцеловал в лоб.

— Прости меня. Я за делами так и не подумал, каково тебе в этом вопросе.

Она знала, что до нее я любил другую. Без подробностей о том, где это было и как, разумеется. Но ей хватало, чтобы понимать, почему следующий шаг мне дается с таким трудом. Но, если честно, по большей части дело было проще: я попросту был занят по горло.

— Варя. Я…

— Его сиятельство маркиз Родриго де Мендоса! — вновь прогремело на весь зал.

Глава 18

Я закрыл рот.

Хвост очереди дернулся. Те, кто не успел к князю, разом шагнули вперед, кто-то наступил кому-то на подол. В очереди зашипели.

Князь поднял руку. И обратился ко всем:

— Господа. Сегодня в этом доме главный человек не я. Протокол оставим на другой раз.

Он сошел с возвышения вместе с княгиней и пошел через зал к парадным дверям. Гости расступались.

Мендоса вошел с улицы, с мороза, в распахнутой шубе, которую тут же принял лакей. Ему было около шестидесяти. Держался он очень прямо, вперед него двигался очень крупный нос. Но первым, на что я обратил внимание, были глаза: они успели пройти по залу, пока он делал два шага, а к князю вернулись, уже все увидев.

За ним следовали трое: молодой человек с папкой, второй постарше, с пустыми руками, чьи глаза ходили по дверям и окнам, а не по гостям, и третий, широкий, в темном сюртуке, державшийся у самого плеча маркиза.

— Ваша светлость. — Мендоса поклонился князю первым. По-русски он говорил чисто, только гласные тянул чуть дольше нужного. — Благодарю за честь. Ваша светлость, — это уже княгине, и он взял ее руку и наклонился к ней. — Родриго де Мендоса. Я много слышал о вас.

— Добро пожаловать в Грозов, маркиз, — сказал князь. — Позвольте, я познакомлю вас с моими гостями.

И они пошли по залу втроем. Гости теперь уже не выстраивались. Они оставались там, где были, группами, а хозяева с маркизом подходили от группы к группе. Несколько господ все-таки попытались подойти и построиться в затылок друг другу, но к ним тут же подошел лакей, что-то сказал вполголоса. Они разошлись по сторонам.

Я неторопливо подошел к Вяземскому.

— Евгений Павлович, почему так? Очередь была, и очереди нет.

— Иберийский протокол, — сказал он. — Князь ради маркиза перешел на него. У них официальный дипломат, будь он хоть герцог, хоть барон, считается ровней любому дворянину принимающей стороны, всем сразу. Это нужно чтобы не плодить неудобных ситуаций. У нас граф, у них граф, а весят они по-разному, в каждой стране свое. Один раз поставишь их герцога выше нашего князя, и на десять лет спор. А так проще: все равны, и точка.

— И поэтому нельзя очередью?

— Именно. Очередь означает, что тот, к кому подходят, выше тех, кто подходит. А он не выше. Он равен. Поэтому они с князем как бы просто ходят и общаются.

— Разумно, — сказал я. — Даже очень.

Мендоса по ходу движения также принимал подарки. Маркиз открывал коробки, свертки, чехлы и прочее тут же, при всех, разглядывал, говорил несколько слов и передавал молодому человеку с папкой, а тот передавал дальше, туда, где у стены уже росла стопка.

Купец первой гильдии поднес ему шкатулку с самоцветами; Мендоса поднял крышку, повернул шкатулку к свету, сказал купцу что-то, отчего тот покраснел от удовольствия. Крышку закрыл. На все ушло меньше минуты.

Процесс этот был не быстрый, так что мы с Варей снова пошли по компаниям. Но разговор теперь везде был один.

— Говорят, он год содержал оружейника из Вальдеспады, — говорил Лунин. — Тот разорился, Мендоса платил за мастерскую, за дом, за все.

— Он сам его и разорил, — сказал чиновник из правления. — Оружейник отказался ставить его клеймо. Через полгода ни мастерской, ни дома.

— Откуда вы знаете?

— От консула. Он у нас обедал в четверг.

— В молодости была дуэль, — сказала дама в сером, к которой Варя хотела подойти. — Из-за женщины. Он убил человека.

— Не было дуэли, — сказал ее муж. — Был суд. Тот человек проиграл ему процесс и застрелился. Это разные вещи.

— Для вдовы разница небольшая.

— В Барсино англичане торговали верфь,

— Откуда сведения, капитан? — спросил я.

— Сам стоял в Барсино в ту зиму. Весь порт об этом говорил.

Я слушал. Лесть откладывал направо, клевету налево. Посередине оставалось немного.

Мендоса явно умел быть добрым, это было видно и без слухов, по тому, как он держал руку княгини. Доброта была настоящая.

Но при этом он был львом. Старым, седеющим, но с целыми зубами. История с оружейником, если из нее вычесть половину, говорила ровно об этом: он щедр, пока ему отвечают тем же, но отказа не прощает.

В молодости он, кажется, был жестче и дрался чем придется, но возраст смягчил его снаружи и дал ему манеры. Тем не менее внутри он скорее всего остался тем же, и, если его разочаровать всерьез, он покажет, что там внутри.

Я подумал о князе. Окажись на месте князя в тот декабрьский день, когда я предложил ему создать Око, этот человек, он не дослушал бы меня до конца. При первом слове о том, чего я знать не мог, он указал бы мне на дверь. Или и вовсе отправил бы за решетку.

Значит, с ним можно было общаться только прямо. Без игр, без недосказанностей.

Наконец, они дошли до нас. Князь остановился, княгиня рядом, Мендоса на полшага впереди них обоих.

— Маркиз, это господин Воронов, мастер-артефактор. Он занят для меня одним проектом. С ним госпожа Ростовцева.

— Сеньора. — Мендоса поклонился Варе. — Вы украшение этого вечера, и я говорю это не из вежливости. Господин Воронов.

Он протянул руку, и я ее пожал. Рука была сухая и твердая. Взгляд прошел по мне, задержался на секунду и пошел дальше, к следующей группе. Манеры были безупречны, но мы были для него просто очередными гостями этого вечера.

Отпускать его я, однако, просто так не собирался. Достал из кармана плоскую коробку темного дерева и открыл ее, презентуя Мендосе.

На черном бархате лежал монокуляр. Трубка длиной с палец, латунная, а вокруг нее и по ободу, который надевался на голову, шла роспись: белая эмаль по металлу, а по белому синим и красным сплетались травы и птицы, ни одна не повторялась.

Финифти в этом мире не существовало, я взял ее из другой жизни и переложил на латунь, как умел. В результате сформировался очень странный парадокс: вещь была очевидно «русской», но при этом не заезженной диковинкой.

Гости рядом вытянули шеи.

— Это подзорная трубка, маркиз, — сказал я. — Мне сказали, что вы любите скачки. А зрение с возрастом подводит всех, я это знаю по себе лучше, чем можно подумать. Обод надевается на голову, так что руки свободны. Выбираете глазом лошадь, и трубка будет ее держать, если не мотать головой слишком сильно. Приближение и отдаление выполняется тоже глазом: подняли бровь, ближе, опустили, дальше. Картинка при этом не дрожит. Освоите не сразу, но быстро.

Князь поднял на меня взгляд с вопросом. Я кивнул, коротко, один раз. Он правильно понял. Это был первый прототип на дороге к тому, чего он ждал. Княгиня повернула голову на мой голос и слушала про трубку с той же улыбкой, что и про все остальное.

Мендоса взял монокуляр из коробки. Молодой человек с папкой шагнул вперед принять его, но маркиз, не глядя, отвел его руку.

Надел обод на голову. Приложил глаз к трубке. Повел глазом по залу. Повернулся, ведя кого-то взглядом через весь зал. По его лицу я понял: трубка работает.

— Так, — сказал он себе под нос. Поднял бровь. Опустил. И перешёл на испанский: — Так. ¡Qué interesante, piénsalo!

Я знал эту фразу: «Как интересно, только подумайте!».

Он снял обод, повернул трубку к люстре и стал разглядывать роспись, близко, почти касаясь носом эмали.

— Сами делали? — сразу спросил он.

— Сам.

— И роспись?

— И роспись.

— Maravilloso, maravilloso, — говорил он, что переводилось как «чудесно-чудесно». — Такого узора я не встречал ни у вас, ни у нас. Откуда он?

— Из головы, маркиз. Я хотел, чтобы вы ощутили русский колорит, но чтобы это не было чем-то приевшимся.

— Вам удалось. Это хорошая работа, господин Воронов. Очень хорошая. — Он повернул трубку еще раз. — Это то, над чем вы работаете для князя?

— Не совсем.

— Не совсем? — повторил он и перевел глаза на князя. Князь не изменился в лице.

Мендоса опустил трубку в коробку, но ее из рук не выпустил.

— У меня есть друзья, — продолжил он. — Старики, вроде меня, которые ходят на скачки и ничего не видят дальше первого столба. Не согласитесь ли вы сделать еще парочку таких? Я бы их подарил своим друзьям.

Вот этот момент.

— Маркиз, — сказал я. — Для вас мне не жаль было бы сделать и десяток в подарок. Но, если говорить о долгосрочном сотрудничестве, а я хотел бы говорить именно о нем, разумнее остальные не дарить, а продать. Цена будет честная.

Чиновник из правления открыл рот и не закрыл.

Мендоса засмеялся. Громко, запрокинув голову. Лакей с подносом оглянулся на этот смех через ползала.

— Продать? ¡Bravo, jovencito, muy valiente! — Это означало: «Браво, молодой человек — очень смело!». — Что же, вы правы, господин Воронов. Подарок стоит ровно столько, сколько стоит, и на этом кончается. А дело с обоюдной выгодой дороже любого подарка и никогда не кончается. Я покупаю. Десять штук. Через полтора месяца, самое большее два, я вернусь из столицы и отплыву домой. Успеете?

— Успею.

Я сказал это сразу, не считая. Сделать десять трубок по готовой схеме было в разы проще, чем сделать первую. Об иберийских товарах для Лавки я не сказал ничего. Обещание сотрудничества я уже получил. Довесить к нему ввоз можно потом, а не посреди зала, где на нас смотрят три сотни человек и князь.

— Успеете, — сказал Мендоса и добавил, что верит мне: — Te creo. — Он передал коробку молодому человеку с папкой, и тот принял ее двумя руками. — Мы еще поговорим, господин Воронов. Сеньора.

— Маркиз, — сказала Варя.

Князь повел его дальше. Княгиня, проходя мимо, чуть повернула голову в мою сторону. Что она услышала в моем голосе, я не понял.

Через минут двадцать официальная часть кончилась.

Мендоса ходил тоже. Свита оставалась поодаль, только широкий в темном сюртуке не отставал от него ни на шаг. Мы с Варей взяли по бокалу. Я успел выпить полглотка, когда Мендоса подошел к нам сам. Секретарь остался у колонны.

— Господин Воронов. Позвольте вопрос. Князь представил вас как мастера. Не как дворянина. А здесь, насколько я понимаю, все дворяне.

— Я не дворянин, маркиз. Я хозяин лавки. Артефакты, починка, кое-что свое.

— И как хозяин лавки попадает на такой вечер?

— За два года у человека, если он работает честно, качественно и изобретательно, набираются знакомства. У меня их набралось достаточно, чтобы кто-то прислал мне приглашение.

— Кто-то? — повторил Мендоса.

— Кто-то.

Он усмехнулся, не настаивая.

— Что же, всего два года, и у вас в кармане вещь, которой нет ни у кого. Вы это заслужили, господин Воронов. Приглашение, я имею в виду. И вот что я вам скажу. Если у вас найдется еще что-нибудь вашего изобретения, я буду рад это увидеть. Разумеется, — он поднял бокал, — на взаимовыгодной основе. ¡Tú a mí, yo a ti!

Он засмеялся снова, и на этот раз я засмеялся вместе с ним.

Ближе к полуночи князь поднялся на возвышение и постучал ножом по бокалу. Музыка смолкла.

— Господа. Я не мастер речей, вы это знаете. Скажу коротко. Сегодня в моем доме гость, которого ждет столица, но первым получил его Грозов. Я не собираюсь его отдавать раньше срока. За маркиза де Мендосу. За Иберию. За то, чтобы наши корабли ходили друг к другу чаще.

Зал поднял бокалы. Мендоса поднялся на ступень рядом с князем и поднял свой.

— Ваша светлость. Господа. Я скажу еще короче. Меня принимали во многих домах. В этом доме мне впервые за долгую дорогу захотелось остаться. За хозяина. За хозяйку. — Он повернулся к креслу у окна и поклонился княгине. — И я, разумеется, не могу позволить этому вечеру закончиться, не чокнувшись с каждым из вас.

Он сошел в зал и двинулся по кругу, от группы к группе, с каждым касался бокалом и говорил два-три слова. Широкий в сюртуке следовал за ним. Дошел до нас.

— Господин Воронов. Сеньора.

Бокалы коснулись. Стекло звякнуло, и мой взгляд упал на его бокал.

Шампанское в нем было то же, что и у меня: та же пена, тот же цвет. Только не совсем тот. У меня в бокале вино было соломенное, а у него на волос темнее, к золоту.

Мендоса пошел дальше.

Я остался с бокалом в руке, глядя ему в спину. Показалось? Свет от люстр, толщина стекла, вино из другой бутылки. Все это, конечно, могло быть. Но за шестьдесят лет за верстаком я научился одному: если глаз что-то заметил, значит это как минимум надо перепроверить.

Я сунул руку в жилетный карман, достал перстень и надел на палец, камнем внутрь, чтобы не привлекать внимания.

Чувство маны обострилось разом. Люстры, накопители в них, амулеты на гостях, все это пошло ко мне волной. Я отсек лишнее. Но бокал Мендосы был уже далеко, шагов за тридцать, в толпе. На таком расстоянии я не ощущал ничего.

— Подожди меня здесь, — сказал я Варе. — Я быстро.

— Что случилось?

— Пока не знаю.

Я пошел к князю. Преследовать Медосу в толпе было глупо, а круг замкнется там, где начался. Я пробирался через толпу боком, извиняясь. Люди пропускали меня, не понимая, куда я тороплюсь, когда все стоят на месте.

Мендоса вернулся к возвышению раньше меня. Он подошел к князю, они коснулись бокалами. Оба подняли их, глядя друг на друга.

Я протолкнулся еще на два шага и ощутил.

В его бокале была нить. Тончайшая, тоньше волоса, свернутая в вине так плотно. Маны в ней хватило бы на искру, не больше, но она была.

Час назад, когда мы жали друг другу руки, я тоже видел его бокал, но ничего не заметил. Значит, это не его снадобье от хмеля или что-то подобное, не то, что он сам велел себе налить.

Ошибись я сейчас, и заказу конец. Но я не мог рисковать чужой жизнью ради выгоды. Я сделал шаг через первый ряд гостей, потом второй к Мендосе и князю, вытянул руку и выбил бокал из руки маркиза прежде, чем он поднес его к губам.

Бокал ударился о ступень и разлетелся. Вино брызнуло на паркет.

Меня тут же взяли за плечи сзади и швырнули на пол. Широкий в сюртуке навалился на спину, кто-то второй прижал колено к затылку.

— Держать, — сказал князь над моей головой.

Голос был ровный. Этот голос я помнил по кабинету, и помнил, что за ним могло последовать.

— Что это значит? — Мендоса говорил медленно, и русский язык у него сделался хуже. — Ваша светлость, я хотел бы понять.

— Я тоже хотел бы понять, маркиз. Но не сейчас. Господин Воронов испортил лучший момент вечера. Я велю его увести, и мы продолжим. С вашего позволения.

Мендоса помолчал.

— Нет, — сказал он. — Спросите его. Déjenlo hablar. Я хочу услышать.

Колено с затылка убрали. Меня подняли на колени. Я поднял голову.

— Ваша светлость. Маркиз. В бокале была мана. Тонкая нить, свернутая в вине. Я не знаю, что это. Может быть, вообще ничего. Тогда я прошу прощения за испорченный тост. Но допустить хотя бы возможность, что маркиза отравят у вас в доме, я не мог.

Мендоса смотрел на меня сверху, и лицо у него переменилось. Князь разглядывал лужу под моими коленями.

— Мана в бокале, — сказал он. — Господин Воронов, вокруг маркиза три мага, и еще двое моих. Ни один из них ничего не ощутил.

— Я знаю, ваша светлость.

— И тем не менее вы ощутили.

— Да.

Он молчал. Потом повернулся к лакею.

— Собрать все, что на полу. Вино, осколки, все до капли. Артефактную службу сюда. Пусть проверят, и я хочу знать результат в кратчайшие сроки. — Он повернулся к широкому в сюртуке. — Господина Воронова и его даму в малую гостиную. Под охрану. До результата.

Варя протолкнулась

Малая гостиная оказалась комнатой в два окна, с диваном, двумя креслами и незажженным камином. Дверь закрыли снаружи. За дверью двое переговаривались вполголоса. Я снял перстень и убрал в карман.

— Ты все сделал правильно, — сказала Варя.

— Я знаю.

— Нет, ты послушай. Ты все сделал правильно. Даже если там ничего нет.

— Я знаю, Варя. Я сделал бы это снова, и я это сказал.

— А если там ничего нет?

— Тогда я извинюсь еще раз и сделаю маркизу десять трубок бесплатно.

[Не может у тебя обойтись без происшествий. Эх…]

— Нашим уже рассказала?

[Конечно. Ася хотела ехать сюда, просто я ее отговорила. Сема тоже хотел. Его отговорить было труднее.]

Варя засмеялась. Тихо, чтобы не слышали за дверью.

— Что он сказал?

[Что если Петра тут будут держать всю ночь, то он привезет ужин.]

Мы сидели на диване и ждали. Она положила голову мне на плечо. Прошел час, может, больше: на свои часы я не глядел, а других в комнате не искал.

Наконец в дверь постучали, и она открылась.

— Господин Воронов. Госпожа Ростовцева. Его светлость ждет вас в кабинете.

Кабинет был тот же, что в декабре, только за окном была ночь, и лампы горели все, какие были. Стол под синим сукном, шкафы, столик с картой в флажках. Ничего не изменилось.

Мендоса сидел в кресле у стола. Улыбка сошла с лица, без нее нос стал крупнее, а глаза глубже.

Перед князем на сукне поблескивала склянка с мутной жидкостью, рядом лист с печатью.

— Садитесь, — сказал князь.

Мы сели.

— Я буду краток. В бокале был яд. — Он тронул склянку пальцем. — Не смертельный, но опасный. В возрасте маркиза, если бы он выпил бокал полностью…

— А в Иберии иначе не пьют, — хмыкнул Мендоса.

— Этот сон мог стать комой, и врачи не поручились бы за исход. Цвет, вкус и запах были скрыты магией. Скрыты хорошо. Трое магов рядом с маркизом и двое моих ничего не почуяли.

— Хорошо, но не идеально.

Князь долго разглядывал меня.

Мендоса встал. Он подошел ко мне. Я поднялся ему навстречу.

— Господин Воронов. — Он пожал мою руку и не выпустил ее. — Я обязан вам если не жизнью, то здоровьем и репутацией. Это не слова. Я ведь не говорю таких слов. Я запомню. Gracias de todo corazón.

В слова на испанском он вложил благодарность от всего сердца.

— Я рад, что не ошибся, маркиз. Лишь этому.

— Я тоже рад.

— Господин Воронов, — сказал князь. — Меня интересует вопрос. Пять магов пятого ранга не ощутили в бокале ничего. Вы ощутили. Как?

Я думал над этим ответом всю дорогу от гостиной до кабинета.

— Это мой дар, ваша светлость. Единственный, если по совести. Я чувствую ману острее, чем большинство магов. Я с этим родился, и на этом держится все мое ремесло.

Он помолчал. Мендоса смотрел на князя, князь на меня. Потом князь взял со стола лист с печатью, сложил его вдвое и убрал в ящик.

— Кто это сделал, мы будем искать. Вас это уже не касается. — Он встал. — Господин Воронов, я благодарю вас. Вы свободны, оба. Карета будет ждать.

— Спасибо, ваша светлость.

Мендоса проводил меня до двери кабинета. У двери он сказал, тихо, только мне:

— Десять трубок, господин Воронов. Срок тот же. Заплачу вдвое.

— Цена будет та же, маркиз. Я не наживаюсь на спасении жизней.

Он задержал на мне взгляд. Улыбка вернулась на лицо, не вся, половина.

[Милый. Он тебя проверял. Ты прошел.]

«Я знаю».

Княжеская карета довезла нас до Тихого канала за четверть часа. Набережная лежала под снегом, канал подо льдом. У наших дверей двое в шинелях повернули головы на карету с гербом. Один узнал меня и козырнул.

— Поздно вы, господин Воронов.

— Поздно.

Я толкнул дверь.

* * *

— Даже записки не прислали, — сказала Ася и положила ложку. — Ни строчки. Человек спас иностранного маркиза посреди княжеского дома, а ему потом «вы свободны, карета ждет».

Столовая по утрам была самой светлой комнатой в доме: окно на канал, стол под скатертью, шесть стульев, из которых занято пять, и Хоня на шестом, с передними лапами на краю стола. Ася сидела ко мне лицом, с ложкой, которой она размахивала больше, чем ела.

— Хотя бы письмо прислали бы, — сказала Варя. — Что, так сложно? Три дня прошло!

— Забудьте, — отмахнулся я. — Мало ли что.

Азалия, которая до сих пор молча резала хлеб, подняла глаза.

— Он всегда так. Спасет, отмахнется и пойдет работать. Я это проходила с музеем. Не трогайте его, он не изменится.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Хлеб берите.

Я взял хлеб.

— Мне сегодня к Зое, — сказал я. — Для Ока нужен генератор. Маленький, таких в открытой продаже не найдешь. Если у нее нет, придется делать самому, а это еще время… эх.

— Я с вами, — сказал Сема. Он доел, вытер рот и пошел за шапкой, не дожидаясь ответа.

Хоня проводил его взглядом и придвинул лапу к моей тарелке.

На двери «Грозовой силы» висела табличка «Закрыто». Шторка на стекле был задернута.

Я остановился на крыльце. Полдень, вторник. Но у Зои закрыто.

— Может, решила сделать себе выходной? — сказал Сема.

— Она трудоголичка, — покачал я головой. — Однажды работала с температурой сорок.

Я постучал. Подождал. Постучал еще раз, громче, костяшками по стеклу.

За шторкой что-то сдвинулось. Потом угол шторки отогнулся, и в щели показалась половина лица: глаз, бровь, прядь волос.

— Закрыто, Петр. Я приболела.

Голос был не больной, но и не ее обычный. Такой голос у девушки я вполне мог узнать.

[Милый, она плакала. Только что.]

Глава 19

— Зоя, — сказал я в стекло. — Если у вас что-то случилось, вы можете мне это сказать. Просто сказать. А я постараюсь помочь.

Щель закрылась. Прошло секунд пять, может, десять. Сема переступил с ноги на ногу.

Щелкнул засов. Дверь открылась.

Зоя стояла на пороге в рабочем сером платье с закатанными рукавами. Глаза у нее были

— Что случилось? — спросил я.

Она вздохнула, длинно, и отступила в сторону.

— Заходите. Оба.

Я шагнул через порог и остановился.

Полки были пустые. Все. Длинные стеллажи по обеим стенам, где раньше в два ряда стояли накопители, от малых, с кулак, до заводских, метровой высоты, теперь показывали голое дерево. На полу остались светлые квадраты там, где годами стояли ящики, и полосы от их волочения к двери.

— Садитесь, — указала Зоя. — Стулья остались. Хотя бы. Стулья ему оказались не нужны.

Мы сели у конторки. Зоя села за нее, на свое место, и положила руки на столешницу ладонями вниз.

— Кому «ему»? — спросил я.

— Долгая история.

— У нас есть время.

— У меня нет. — Она обвела глазами пустые полки. — Ладно. Начну с самого начала. Родители мои разошлись давно. Мне было двенадцать. Отец уехал в столицу, там у него новая семья. Нам с матерью оставил квартиру и вот это здание, — она обвела рукой зал, — тут была его контора, он торговал медью. После его ухода мать помогала мне всем, чем могла. Институт, первый товар, вывеска. Но дом так и остался оформлен на нее. Так вышло, я не переоформляла, зачем?

— И что здание?

— Здание продают. — Она сказала это ровно. — Она продает.

— Зачем?

— Затем, что два года назад она нашла себе человека. Павел Захаров. Промышленник, у него ткацкая фабрика за рекой. Я радовалась за них. Правда радовалась, Петр, она столько лет была одна. Осенью они поженились.

— И?

— И уже на следующий день после свадьбы он начал наводить порядок. «Женщина должна быть при муже». «Женщина не должна заниматься накопителями, это не женское дело, это грязь и техника». «Женщина в двадцать девять лет без мужа, это позор для семьи», — она пародировала кого-то явно крайне неприятного. — «Так что закрывай лавку, Зоя, и ищи мужа, пока еще есть кому тебя брать».

— Что вы ему сказали? — спросил Сема.

— Ничего. Я его всерьез не принимала. Дело идет, я сама себя кормлю, что он мне сделает? — Она сжала пальцы. — А он ничего и не стал мне делать. Он пошел к матери и убедил, что дочери будет лучше без лавки. Что мужчины на лавочницу с накопителями не смотрят. Что я сама не понимаю своего несчастья. И мать «ради дочери» надумала продавать дом.

Сема ударил кулаком по конторке.

— Сем, спокойно, — остудил я его.

— Это же… — Он не нашел слова. — Это же ваш дом. Ваш! Как так можно?

— Можно, — сказала Зоя. — Здание ее. Она вправе.

Я молчал, думая. Это не было похоже на наши обычные дела. Закон не был нарушен. Ни один артефакт не шалил, ни одна печать не была подделана. Был лишь упертый мужлан и доверчивая женщина.

— За сколько выставили? — спросил я.

— Тридцать пять миллионов.

Сема присвистнул.

— Это центр, здесь самые дорогие дома в городе. Всё-таки историческое наследие, — объяснила Зоя. — Покупатель найдется почти наверняка за неделю. У меня свободных денег… — она усмехнулась, — на десятую часть. Если продать все, что есть, на пятую. Дело идет хорошо, Петр. Но не настолько.

— С матерью вы говорили?

— А как вы думаете? — Она уставилась на меня. — Три раза. Четыре. Я ей говорила все, что можно сказать. Знаете, что она отвечает? «Паша думает, что так правильно». «Паше виднее». «Паша в таких делах разбирается, Зоенька, а ты нет». Как будто ее подменили. Я до нее явно не достучусь, что бы ни сказала.

— Может, попробовать еще раз? — спросил Сема. — При нас?

— А что изменится? И времени нет. Здание уже на торгах.

Я перебрал в уме, у кого можно занять. Список получился короткий и почти весь уже перечеркнутый. Летом, когда я активно занялся торговлей, я вытряс «долги» тем или иным образом из всех, кого мог. А после ужина с Навским и Устюговым две трети тех, кто дал бы раньше, теперь при встрече смотрели мимо. Даже если мы с Зоей сложимся, не хватит и на половину.

— Банк? — спросил я. — Кредит под дело?

— Ходила. — Зоя пожала плечами. — Такую сумму они дают, но не за неделю.

— Под залог?

— Под залог чего, Петр? Товара? Товара нет. Здания? Здание не мое.

— Понятно…

— Вот и им понятно. Нужны проверки, поручители, оценка. Месяц, самое малое. А через месяц здесь уже будет нотариус. Или аптека.

— Тогда надо переехать, — сказал Сема. — Снять зал. На аренду-то у вас хватит, вы сами сказали, дело идет.

Зоя усмехнулась. Криво, одной стороной.

— Хватит. Я бы и переехала, Сема. Будь у меня чем торговать.

Я не сразу понял.

— Товар разве не на складе? Я думал, вы все перевезли из-за торгов.

— Перевезли. — Она кивнула на светлые квадраты на полу. — Только не я. Павел. Позавчера, среди дня. Пришел с четырьмя грузчиками и подводой, и вынес все. До последнего накопителя. Увез на склад своей фабрики.

— Это кража, — сказал я.

— Я ему так и сказала. Он сказал: я готовлю здание к продаже, покупателю нужны пустые помещения, ничего страшного, подержу пока у себя. Я сказала: заявлю в стражу. Он усмехнулся. — Зоя сделала паузу. — Сказал: «Попробуй». Здание принадлежит матери. Он ее муж. Товар мой, да. Но если стража спросит, зачем он вывез чужой товар, он просто скажет: помогаю падчерице с переездом. Здание продается, торговать в нем все равно нельзя, я как родной человек перевез ее вещи к себе на хранение и верну, как только она найдет новое помещение. Любой в это поверит. А держать мои товары он сможет сколько захочет. Год. Два.

Она замолчала.

[Милый, я таких знаю. Они не злые. Они просто уверены, что все вокруг их дураки.]

Я молчал. У меня было Око, срок князя, десять трубок Мендосе. У меня было полно своего. Но передо мной сидела Зоя, которая далеко не раз выручала меня, и ни разу не спросила зачем.

«Лада. Ты потеснишься?»

[Милый, я ждала, когда ты спросишь. Конечно.]

— Зоя, — сказал я. — Переезжайте ко мне. Со

Она подняла голову.

— Спасибо. Правда, спасибо. — Она улыбнулась, и улыбка вышла лучше, чем усмешка. — Но вы разве не слушали? Мне нечем торговать.

— Это не проблема. Мы просто украдем ваши накопители и генераторы у этого Павла обратно, — начал я, и Сема повернулся ко мне всем телом. — Они ваши. Он их вывез без спроса, мы их тоже вывезем без спроса. Тем более что мне все равно нужен генератор, который есть только у вас.

Она молчала секунду. Две. Потом что-то в ней распрямилось, и она вскочила, так что стул отъехал к стене.

— Да! — сказала она. — К черту Пашу! Я заберу свое! Все до последнего винта!

— Наконец-то, — сказал Сема.

— Что «наконец-то»?

— Наконец-то вы на себя похожи. А то я испугался.

Зоя оглядела его, меня, пустые полки.

— Пальто, — сказала она. — Где мое пальто? Едем!

В Лавке нас уже ждали, Лада рассказала девочкам, что произошло. Варя с Азалией занялись Зоей, хотя она и нашла в себе силы поднять бунт, эта первая вспышка подутихла и она снова расклеилась.

— Зоя, — сказал я. — Адрес фабрики.

— Заречная, за мостом, третий переулок. Ткацкая фабрика Захарова, там вывеска.

— Сема, Ася. Едем смотреть.

— Смотреть? — спросила Ася.

— Смотреть. Пока только смотреть.

— Ясно, — сказала она и пошла за курткой.

— А я? — спросила Зоя.

— А вы остаетесь. Вас там могут узнать, нас нет. Варя, напои ее чаем.

— Уже, — сказала Варя и взяла Зою под локоть.

Фабрика Захарова была на Заречной стороне, за мостом, и найти ее было легко: над воротами висела вывеска с фамилией, читаемой с конца переулка, а из трубы за забором шел дым.

Забор был дощатый, в полтора человеческих роста, с воротами на две створки. У ворот будка, в которой сидел сторож: пожилой, в тулупе, с газетой. Больше ничего. Ни собак, ни второго сторожа, ни сигнальных нитей на створках, я проверил на ходу.

— Ничего серьезного, — сказал Сема.

— Фабрика, — сказал я. — Кто туда полезет.

Мы обошли забор по переулку и свернули в подворотню между двумя складами. Здесь снег никто не чистил, и на нем отпечатались только кошачьи следы.

— Сема, — сказал я, — подсадишь?

Он присел без слов, я встал ему на одно плечо, Ася на другое, он выпрямился, придерживая нас, и мы поднялись над забором на две головы.

За забором открывался двор: утоптанный снег, штабели ящиков под навесом, длинное кирпичное здание с рядом окон и у бокового торца, шагах в сорока от нас, приоткрытые двери, похоже, на склад, и грузовая карета с поднятым задком.

У дверей стояли трое.

Одного я узнал сразу, по описанию Зои. Толстый, с залысинами, в расстегнутой шубе на меху, он стоял, опираясь на костыль, и говорил, не глядя на собеседников. Двое других были обычные: пальто, шапки, один с папкой под мышкой.

— Он? — шепнула Ася.

— Он.

О чем они говорили, до нас не долетало.

Из дверей вышли двое грузчиков. Они несли ящик, длинный, короткими шагами, он явно был тяжелый. Уже перед самой каретой они остановились, поставили ящик, чтобы размять руки. В итоге ящик ушел в задок, карета качнулась на рессорах.

Павел протянул руку. Тот, что с папкой, пожал ее. Второй пожал тоже. Они сели в карету, задок закрыли, возница тронул, и карета покатила к воротам. Сторож вышел из будки открыть створки.

Павел постоял, глядя ей вслед, и ушел в двери.

— Он продает, — сказала Ася сквозь зубы, — ее артефакты. Я его спалю. Прямо сейчас, вместе с костылем!

— Ася, нет.

— Петр…

— Нет. — Я взял ее за запястье, уже горячее от готового вырваться пламени. — Это не наши методы. Возвращаемся. Мы видели все, что нужно.

Ася выдохнула через нос. Но руку остудила.

— Слезаем, — сказал я.

Сема присел, мы спрыгнули в снег. Он потер плечи.

* * *

Зоя выслушала до конца, не перебивая. Сидела в кресле в комнате отдыха и до последнего слова Аси не двигалась. Потом встала.

— Ублюдок! — Она прорычала это так, что даже невозмутимый Хоня, пришедший туда, где была толпа и интересность, спрыгнул с полки и ушел. — Продает мой товар! Все, Петр. Теперь я точно донесу. Распоряжаться моим имуществом он не имеет права, ни по какому договору, ни по какой бумаге.

— Не имеет, — согласился я.

— Значит, идем в стражу.

— И что вы им скажете?

— Что он продает мое!

— Он может сказать, что продал лишь свое. У него на складе ведь лежит и его товар, и ваш, кто разберет, что было в том ящике. К тому же наши с Асей показания мягко говоря не особо легитимны. — Я сел напротив. — Если он еще не распродал все, он почти гарантированно вывернется. Скажет: падчерица в расстройстве, здание продается, она на меня зла, вот и наговаривает. Истеричка. С него станется. И стража ему поверит, потому что он промышленник с фабрикой, а вы, уж простите, женщина без чего-либо за душой.

Зоя молчала.

— А даже если не вывернется, что ему будет? Штраф? Он его заплатит из ваших же денег. Для таких людей штраф не наказание, — объяснил я.

— И что мне делать?

— Лишить его того, что он ценит больше всего: денег, самоуважения или контроля над женой. — Я пожал плечами. — Всего сразу, если получится.

Зоя вскинула подбородок, и в ней поднялось что-то кровожадное. Она это почувствовала тоже и вдруг остановилась.

— Только, — сказала она, — только если это не навредит маме. Он ее задурил. Она не понимает, что делает. Я не хочу, чтобы она хоть как-то пострадала.

— Конечно, — кивнул я. — Более того, если все пойдет как надо, она с большой вероятностью бросит его первой.

— Как?

— Чуть позже. Сначала вопрос. — Я наклонился вперед. — Что вам важнее: здание вашей лавки или чтобы Павел получил по заслугам?

Зоя задумалась. По-настоящему, надолго. Варя молчала, Ася молчала, Сема у двери молчал.

— Дело, — сказала Зоя наконец. — Мне важно мое дело. Здание — это стены.

— Хорошо. — Я откинулся в кресле. — В таком случае, Зоя: согласитесь ли вы стать невестой Виктора Морозова?

* * *

Дом, где жила теперь мать Зои с мужем, был на Прудовой: трехэтажный, с лепниной под окнами, квартира Захаровых была на втором. Мы поднялись по лестнице, и Зоя остановилась перед дверью.

— Петр…

— Виктор, — поправил я.

— Виктор. — Она вздохнула. — Я не умею играть.

— Вам не надо играть. Вам надо молчать и смотреть в тарелку. Все остальное сделаю я.

Она позвонила.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, невысокая, полная, с мягким лицом, в домашнем платье с передником. Она увидела Зою, и рот у нее приоткрылся.

— Зоенька?

— Здравствуй, мама.

— Ты… — Татьяна Сергеевна взялась за косяк. — Ты пришла?

— Пришла. Мириться. — Зоя выговорила это, глядя матери в лицо. — И познакомить тебя. Мама, это Виктор Морозов. Мой жених.

Татьяна перевела глаза на меня. На светлые волосы, на черный сюртук. Мы подготовились перед этим визитом.

— Жених, — повторила она.

— Виктор Петрович Морозов, — сказал я и слегка наклонил голову.

За ее спиной в прихожую вышел Павел. Вблизи он был еще толще: шея переходила сразу в затылок. Костыль он держал под мышкой, не опираясь. Он увидел Зою, и лицо у него сложилось в недовольство. Но потом он осмыслил фамилию.

— Морозов? — Он оглядел меня еще раз. — Из тех Морозовых? Банк?

— Из тех.

Недовольство сошло с его лица. Он шагнул вперед, перекладывая костыль в другую руку, и протянул мне ладонь.

— Павел Фомич Захаров. Что же вы на пороге! Таня, что ты стоишь, проси в дом. Проходите, Виктор Петрович, проходите. Вот сюда, налево, в гостиную. Зоя, что ж ты не предупредила!

— Я хотела сделать сюрприз, — сказала Зоя.

— Сюрприз удался! — Павел засмеялся. — Проходите.

В гостиной все было, что называется, дорого-богато: тяжелые портьеры, много бархата, на стенах картины в золоченых рамах, на буфете часы под колпаком, а между ними, на видном месте, фарфоровая собака.

Я обвел все это взглядом медленно, так, чтобы было заметно.

— Уютно, — сказал я. — Портьеры, надо полагать, местной работы?

— Местной, — ответил Павел. — Лучшая мастерская в Грозове.

— Я так и понял. Выглядит крайне безвкусно.

Он улыбнулся.

— А картины? — спросил я.

— Картины с аукциона. Таня выбирала.

— Сударыня выбирала. — Я повернулся к Татьяне. — Это заметно. Женщины лучше мужчин чувствуют цвета. Во всем остальном мужчины, конечно, лучше, но тут сложно спорить.

Татьяна открыла рот и закрыла. Павел засмеялся снова.

— Виктор Петрович шутит. Садитесь, садитесь. Тань, накрой что-нибудь. Быстро, — указал он ей.

Пока Татьяна собирала на стол, Павел усадил меня в кресло, сам сел напротив, Зоя примостилась на краешке дивана и сложила руки на коленях.

— Давно ли вы знакомы с Зоей? — спросил Павел.

— Достаточно. Она поставляет моему банку накопители. Точнее, поставляла. — Я помолчал. — Скоро перестанет.

— Разумеется, — закивал Павел. — Замужней женщине не пристало.

— Вы это понимаете. Приятно. Не все понимают.

Я разглядывал фарфоровую собаку. Павел проследил за моим взглядом.

— Подарок, — сказал он. — От компаньона.

— Компаньон вас, видимо, недолюбливает. Как и вы сами.

Он открыл рот, закрыл его, и я увидел, как под щеками у него ходят желваки. Потом он засмеялся в третий раз, короче, чем в первые два.

Внутри у меня было тепло. Это было довольно грязное удовольствие, но, так как это было частью игры, я не сдерживался.

Обед собрали за четверть часа: щи, пирог с капустой, холодная телятина, соленья, водка в графине. Татьяна расставляла тарелки, не поднимая глаз.

— Хорошие щи, — сказал я ей. Это было правдой.

Она чуть кивнула.

Павел ел быстро, наклоняясь к тарелке, с хлебом в кулаке. Я положил ложку.

— Павел Фомич. Позвольте вопрос. В вашем доме принято есть, наклоняясь к тарелке, как хряк, или это по случаю гостей?

Он замер с хлебом.

— Я… по-простому. Мы люди невысокие.

— Я это вижу. Я спрашиваю, потому что Зое предстоит жить моем доме. И я бы не хотел, чтобы ее привычки происходили отсюда. — Я взял ложку. — Впрочем, ее я перевоспитаю.

Павел положил хлеб.

— Виктор Петрович… вы, я вижу, человек строгих правил.

— Единственно верных.

— Это… это хорошо. — Он налил себе. — Расскажите, какие у вас планы? На свадьбу, на жизнь. Тань, сядь. Виктор Петрович рассказывает.

Татьяна села на край стула.

Я вздохнул. Удовольствие закончилось. Теперь мне предстояло говорить то, отчего меня откровенно мутило, когда я это придумывал.

Глава 20

— Планы простые, — сказал я. — После свадьбы Зоя переезжает в мой дом. Из дома она выходить не будет. Без моего разрешения, я имею в виду. Прислуга есть, магазины ей ни к чему, подруги тем более.

— Подруги? — тихо спросила Татьяна.

— У замужней женщины не должно быть подруг, сударыня. У нее есть муж. Все остальное отвлекает. — Я отпил из стакана. — Далее. Дети. Я хочу не меньше пяти. И желательно поскорее, потому что Зое двадцать девять, а после тридцати женщина, будем говорить прямо, становится неликвидной.

Зоя смотрела в тарелку и не поднимала глаз.

Татьяна побелела.

— Далее, — сказал я. — Скажу сразу, чтобы потом не было разговоров. У меня есть еще одна кандидатка. В невесты. Она сейчас в столице. Мы с Зоей, разумеется, поженимся, я человек слова, но встречаться с той я не перестану. Это не должно никого удивлять.

— Как… — Татьяна произнесла это почти шепотом. — Как вы можете о таком думать? Так прямо? При ней?

— А что в этом такого? — Я изобразил недоумение, самое искреннее, какое мог. — Уверен, Павел Фомич в этом вопросе со мной согласен. Мужчина обеспечивает, мужчина решает. Какая разница, что думает Зоя? Мужчина знает лучше.

Павел кивал с улыбкой. Только на упоминании «кандидатки» он замер, но, думаю, не потому, что ему претила идея измены. Скорее ему не понравилось, что я сказал это вот так вслух, при столе.

[Милый. Она смотрит не на

Я перевел взгляд. Татьяна сидела, повернув голову к мужу, и смотрела на его кивки.

Это работало и, как бы мне ни было мерзко, нужно было продолжать.

— Виктор Петрович, — сказала она и встала. — Я вас прошу… Это моя дочь. Вы не можете так о ней говорить.

— Могу, — сказал я. — И буду. И скажу еще одно, раз уж мы заговорили откровенно. С таким отношением ко мне, сударыня, в вашем доме, я, скорее всего, буду против того, чтобы Зоя с вами виделась после свадьбы. Мне не нужны в семье такие разговоры.

Татьяна выпрямилась.

— Зоя, — сказала она. — Зоенька. Я против. Я против, чтобы ты за него выходила. Слышишь? Я не позволю.

Зоя подняла голову от тарелки. Медленно. И развела руками.

— Мама. Ты все мне твердила: найди мужа, найди мужа, найди хоть какого. Я нашла. Такого же, как ты себе нашла.

Она не врала, когда говорила, что не умела играть, но в этих словах, полных желчи, горечи, злобы и боли, игры не было ни на грамм.

Татьяна открыла рот, и ничего не сказала. Я встал.

— Так, — произнес я. — Я вижу, как ко мне относятся в этом доме. Я думал, что иду в семью, а попал на допрос. Свадьбу, я думаю, лучше отменить. Зоя, я ухожу.

Позади загремел стул: Павел вскочил, костыль стукнул о паркет.

— Виктор Петрович! Виктор Петрович, постойте! Танюша не так выразилась, она женщина, она разволновалась. Постойте, я вас прошу. Это недоразумение. Я вам объясню…

Я остановился в дверях гостиной, не оборачиваясь.

— Что вы мне объясните?

— Что она не то имела в виду. Что мы очень рады. Очень! Это же честь, Виктор Петрович, для нашей семьи. Вы не думайте на нее, она отойдет, я с ней поговорю.

— Поговорите? — Я повернулся к нему вполоборота. — Хорошо. Я согласен пообщаться с вами лично. Но говорить о делах здесь, при женщинах, я не буду. Если хотите, встретимся отдельно. Вдвоем.

— Конечно! Конечно, вдвоем. Я зайду в банк завтра же…

— Нет. — Я покачал головой. — Не в банк. Если мы все-таки станем семьей, Павел Фомич, я хочу выразить уважение тестю. Я приду к вам. На фабрику. Завтра.

Он растерялся, потом просиял.

— Завтра. Буду ждать. С утра, с самого утра.

— Договорились. Зоя. Собирайся. Мы уходим.

Зоя встала, взяла пальто и пошла за мной, не глядя на мать.

Татьяна осталась стоять у стола.

На улице я прошел десять шагов, свернул за угол и остановился. Тяжело выдохнул, поднял глаза к потемневшему небу.

— Зоя. Простите меня. За все, что я там наговорил.

— Это ведь было не то, что вы на самом деле думаете?

— Конечно нет, тьфу! — я нагнулся, взял горсть снега и стал тереть им язык. Снег был чистый и холодный настолько, что язык онемел на второй горсти. — Отвратительно!

— Что вы делаете?

— Мою рот.

— Петр…

— Помогает. Честно.

Она смотрела на меня, потом фыркнула. Один раз, коротко. Потом еще раз.

— Вы иногда такой странный.

— Вы не первая, кто мне это говорит.

Она кивнула и замолчала. Стояла, засунув руки в рукава, и было видно, что ей было плохо. Но и правда не из-за меня.

— Это было нужно, — наконец сказала она себе. — Это было нужно, и это сработало. Все. Едем домой.

* * *

Контора фабрики Захарова находилась в нескольких кварталах: две комнаты, в первой конторщик за высоким столом, во второй хозяин.

Павел встретил меня в дверях. Он шел ко мне через первую комнату, не опираясь на костыль, а неся его, и на лице у него было столько радушия, что мне стало тошно.

— Виктор Петрович! Прошу, прошу. Сюда, ко мне. Федор, чаю. Нет, не чаю. Федор, ты знаешь.

Федор кивнул и исчез.

Кабинет вмещал письменный стол, два кресла для посетителей и шкаф с образцами ткани. Павел усадил меня, сел сам, и первое, что сделал, это стал извиняться.

— Виктор Петрович, за вчерашнее. Я вам как мужчина мужчине. Танюша погорячилась. Она женщина, у нее нервы, дочь пришла, тут любая мать… Я с ней поговорил. Она все поняла. Она очень сожалеет.

— Сожалеет?

— Очень! Она просила передать…

— Хорошо.

Я откинулся в кресле, и он выдохнул. Федор внес поднос: графин, две рюмки, лимон. Павел налил.

— За знакомство. По-настоящему.

Я взял рюмку и поставил обратно.

— Знаете, Павел Фомич. Ваша жена, это ладно. Мало ли что бабе взбредет. Женщина сказала, женщина забыла. Меня не это напрягает.

Он замер с рюмкой на полпути.

— А что?

— Что вы позволили ей это сказать. При мне. При госте. Мужчина, который не держит жену в послушании, это не мужчина. Мужчина должен контролировать все, что в его доме. Жену, дочь, прислугу, кошку. Иначе какой он хозяин?

Павел поставил рюмку.

— Виктор Петрович, я вас уверяю, дома я хозяин. Это она… это случай. Первый раз. Она вообще тихая, вы бы поглядели. Что я скажу, то и делает. А вчера, ну, дочь, растерялась. Больше такого не будет, даю слово.

— Слово.

— Слово!

— Хорошо. — Я повернул рюмку на столе, за ножку. — И все-таки, Павел Фомич, я не уверен, что жениться на Зое разумно.

Он подался вперед так, что кресло скрипнуло.

— Виктор Петрович! Помилуйте! Зоя, это же… она умница, она работящая, она вам будет… вы же сами вчера убедились, тихая, скромная. Это же лучшая партия, что для нее, что… — он осекся, — что для вашей семьи, я имею в виду, породниться…

— Дело не в Зое.

— А в ком?

— В вас.

Он замолчал.

— Если нам с вами предстоит стать одной семьей, мне нужна уверенность, что вы в состоянии контролировать свое окружение. Свою жену, свой дом, свои деньги. Вчера я в этом усомнился. — Я сложил руки. — Я навел справки, прежде чем свататься. Вы, надо полагать, понимаете, что человек моего положения не делает предложений вслепую. Здание, где была лавка Зои, выставлено на торги. Тридцать пять миллионов. Так?

— Так.

— Куда пойдут деньги?

— Деньги… — Он потер залысину. — Ну, Танюша хотела положить в банк. В ваш, кстати, в Морозовский. Под

— Татьяна хотела?

Я сказал это негромко. Он остановился.

— Татьяна хотела, — повторил я. — Павел Фомич. Вы только что дали мне слово, что дома хозяин вы. И тут же сообщаете, что ваша жена решает, куда положить тридцать пять миллионов. Как это понимать?

— Это… это здание ее, я думал…

— Здание ее. Деньги ваши. Все деньги в доме — это деньги мужчины, иначе зачем он? — Я наклонился к нему. — К тому же деньги в банке под процент — это мертвый груз, это стабильность для слабаков и идиотов. Я банкир, я знаю, что говорю. Процент съедят цены, остаток съест время. Деньги должны работать. Их вкладывают в дело. В живое дело, которое растет.

Павел кивал. Часто.

— Вы правы, — сказал он. — Вы совершенно правы, Виктор Петрович. В дело. Я и сам о таком думал. Только… в какое? У меня фабрика, но фабрика… это сложно масштабировать быстро. Может, у вас есть какие-то идеи? Я готов прислушаться к вам, раз уж мы породнимся.

Я помолчал, будто взвешивая, стоит ли ему говорить.

— Есть одна. Не для всех. «Черный Лев». Перевозки. Слышали?

— Слышал! Ростовцевы. Большая фирма.

— Большая и растет. Мы, Морозовы, держим там долю. Сейчас они берут новых партнеров под расширение. Тридцать пять миллионов, это пакет, с которым вы войдете туда партнером.

— Крупным партнером, — проговорил Павел. Глаза у него сделались круглые.

— Если успеете. Прием ограничен.

— Успею! Виктор Петрович, я… это же… — Он привстал. — Куда идти? К кому?

— К Николаю Ростовцеву, разумеется. Скажете, от меня. Он поймет.

— От вас. Конечно. — Он сел, встал снова. — Господи. Я вам так благодарен…

— Одно условие. — Я поднял палец. — Татьяне ни слова.

— Ни слова, — сказал он. — А… почему?

— Потому что это не ее дело. И не ее деньги. Она вышла за вас, Павел Фомич. Ее деньги стали вашими в ту минуту, когда она подписала бумаги. Вы ведь подписывали бумаги?

— Подписывали. — Он усмехнулся, коротко, как для своих. — Я не дурак.

— Я вижу. — Я встал. — Тогда мы договорились.

Он вскочил, схватил мою руку двумя своими и тряс ее, пока я не забрал.

— Спасибо. Виктор Петрович. Спасибо. Я это не забуду.

— Не забудете, — согласился я.

Федор открыл мне дверь.

* * *

Ночью фабрика была черная, только в будке у ворот горел фонарь, и в его свете было видно, как сторож клюет носом над газетой.

Мы подошли с подворотни, с той же, откуда смотрели через забор. Ася шла первой.

— Он не спит, — шепнула она. — Дремлет.

— Усыпи.

Она подняла ладонь, в воздухе запахло маной. Сторож зевнул, зевнул еще раз, положил голову на газету и задышал ровно. Ася опустила руку.

Сема снял воротину с крюка, потом вторую, после чего отправился за каретой. Мы с Асей прошли двор до боковой стены.

Замок на дверях склада был магический, но простенький. Я присел перед ним с инструментом, и не прошло и пяти минут, как затвор щелкнул.

— Быстро, — сказала Ася.

— Мастерство не пропьешь.

Внутри, за дверью, лежало то, что раньше занимало полки у Зои. Ящики стояли в три яруса, между ними торчали заводские огромные накопители, укрытые рогожей.

— Ее, — сказала Ася. — Все ее. Вон клеймо.

— Грузим.

Сема уже подвез первую телегу к самым дверям, за второй, пока он таскал тяжести, отправился я. Чтобы не палить свет в фонарях, Ася подсвечивала ему под ноги пламенем. Сема носил, без особого труда поднимая даже тяжеленные, в две-три сотни килограммов ящики. Я как мог помогал телекинезом.

За час склад опустел. Я закрыл дверь, запер замок, мы выехали наружу, после чего Сема вернул воротины на место. Сторож спал.

Дорога через мост, вдоль канала, к нашим дверям. Пост у дверей повернул головы, узнал Сему на козлах и отвернулся. Еще часа полтора заняла разгрузка, пока что не в торговый зал, а на склад.

[Ох. Ох, милый! Сколько тут! Какое все… тяжелое! Милый, я прошу расширения. Прямо сейчас. Мне есть куда, я чувствую!]

«Не сейчас».

[Почему?]

«Потому что это не наше. Это Зоино. Мы его вернули ей. Если Зоя согласится в итоге к нам переехать — тогда вернемся к этому вопросу, а пока что терпи».

Лада помолчала.

[Ты прав. Мне обидно, но ты прав. Ладно. Подожду. Я умею ждать, ты знаешь.]

«Знаю».

Зоя в Лавке в ту ночь не ночевала. Она ушла к себе на квартиру еще с вечера, по моему слову: если Павел утром хватится товара, он должен найти падчерицу дома.

И действительно, на следующей день около полудня она приехала с новостями:

— Он приходил.

— И что?

Зоя стянула перчатки.

— Требует, чтобы я подала заявление в стражу. Кража, конечно, у него на складе, но товар мой и заявлять должна я, у него на эти ящики никаких бумаг нет.

— И что вы?

— Я сказала, как договорились. — Она заложила руки за спину и произнесла, копируя себя вчерашнюю, тихую, с глазами в тарелку: — «Павел, мне уже все равно. Я выхожу за Виктора. Виктору мои накопители не нужны. Хотите их вернуть, ищите сами».

— А он?

— Ушел. Хлопнул дверью и ушел. Это было так приятно! — Зоя посмотрела на меня. — Это ведь победа? Первая?

— Первая, — кивнул я, — и не единственна.

Сема вышел со склада, поманив Зою.

— А тут все ваше.

Зоя подошла к складу, заглянула внутрь и минуту стояла молча.

— Спасибо, — сказала она. Потом повернулась ко мне. — Показывайте ваше Око. Я хочу видеть, куда встанет мой генератор.

Генератор был с орешек, в латунном корпусе, с двумя выводами.

Зоя принесла его из одного из ящиков и положила мне на верстак, а потом мы часов пять изучали Око, я показывал свои наработки, а она очень по делу критиковала.

* * *

Через три дня здание, где раньше располагалась «Грозовая сила», продали. Зоя принесла газету с объявлением, положила на прилавок и долго стояла молча. Как бы она ни храбрилась, ей, очевидно, был дорог этот дом.

Еще через два дня пришел Николай.

— Захаров приходил, — сказал он

— Отлично, — кивнул я.

— Еще как. — Николай снял шапку. — Деньги фирме не помешают, мы хотим наладить поставки в Москов.

* * *

А еще через день Зоя приехала снова. И на этот раз не одна.

Татьяна Сергеевна вошла за дочерью в зал и остановилась у первой витрины, не зная, куда деть руки. Глаза у нее были красные. На левой скуле, под глазом, горел синяк, свежий, синий с желтизной по краю, который она пыталась прикрыть прядью.

Я увидел его и ощутил, как внутри поднимается злость.

— Варя, — сказал я ровно. — Проводи Татьяну Сергеевну и Зою в мой кабинет, пожалуйста.

При виде меня Татьяна застыла.

— Вы…

— Петр Воронов, — сказал я. — Артефактор. Хозяин этой лавки. Татьяна Сергеевна, мне нужно сказать вам несколько вещей, и первая из них: простите меня. За то представление и за все, что я говорил у вас в доме. За каждое слово. Я не Морозов, я не жених Зои, и я не думаю ни одной из тех гадостей. Мы с Зоей сыграли это, чтобы вы со стороны посмотрели на человека, за которого вышли. А теперь, пожалуйста, пройдемте наверх, нам есть, что обсудить.

Сема ушел за продуктами час назад и должен был вернуться уже скоро. Нельзя было позволить ему увидеть Татьяну в таком состоянии без некоторой подготовительной работы. Если бы он увидел эту скулу, Павла Фомича собирали бы потом по частям, в буквальном смысле, и я бы, боюсь, никак не смог бы ему помешать.

Мы втроем зашли в кабинет и я закрыл дверь. Зоя усадила маму на стул и села сама. Татьяна молчала долго. Потом вздохнула.

— Я поняла, — сказала она. — То, что вы хотели показать, когда он начал кивать и улыбаться в ответ на все те гадости. Я поняла: он тоже так думает. Про Зою. И про меня. А я не замечала. Два года. Действительно слепая.

— Вы не слепая. Вас обманывали.

— Это одно и то же, когда тебе пятьдесят. — Она тронула скулу и убрала руку. — Вчера я спросила, положил ли он деньги в банк. Мы так договорились, в банк, под процент, на нашу старость и Зое. А он засмеялся. Сказал: «какой банк, деньги в деле, я теперь партнер в „Черном Льве“». Меня будто обухом по голове ударили. Я спросила, как это, не спросив меня. А он сказал, что спрашивать не обязан. Что я его жена, и что у меня на эти деньги никаких прав нет, а у него есть. И что если я еще раз… — Она замолчала. — Мы поругались. И он меня ударил. Я, конечно, наивная дура, но в этот момент даже я поняла, за кого вышла.

Зоя протянула руку и положила ее на ладонь матери.

— Простите, — сказал я. — Еще раз. Это случилось из-за нашего спектакля.

— Не вы меня били, — сказала Татьяна. — И спросила бы я все равно, рано или поздно. — Она повернулась к дочери. — Я разглядела, какой он. Поздно, но разглядела. Только это ничего не меняет, Петр Алексеевич. Вы не знаете. Мы подписали брачный договор. Перед свадьбой. Паша сказал, так принято у деловых людей. По нему я не имею прав на его имущество. А он на мое имеет.

— Я знаю, — сказал я.

Она подняла брови.

— Во-первых, он мне сам сказал, а во-вторых, я этого ожидал. Оттого и спросил у вас, — я повернулся к Зое, — что вам важнее: дом или месть Павлу. — Я развел руками. — Здание не вернуть, это правда. При разводе вам полагается, если я правильно считаю, четырнадцать миллионов. Не считая остального.

— Четырнадцать, — сказала Татьяна. — Из тридцати пяти. А еще четырнадцать он положит себе в карман, как плату за то, что я была такой дурой.

— Не положит, — покачал я головой.

— В смысле?

Я наклонился вперед.

— «Черный Лев», в который он вложил деньги, принадлежит Николаю Ростовцеву, брату моей девушки, той девушки, что проводила вас наверх. Николай — мой хороший друг. Когда Павел пришел к нему, Николай убедил его не просто вложить деньги в фирму, а купить невозвратные акции. Партнерский пакет. Забрать эти деньги обратно он теперь не может: за досрочный выход из сделки Павел будет вынужден заплатить не только комиссию с денег, но и конский штраф. Надо внимательнее читать договор, что подписываешь.

Татьяна смотрела на меня круглыми глазами.

— А значит, четырнадцать миллионов при разводе ему придется выплатить вам из своих денег. Фабрика, дом, сбережения. — Я откинулся в кресле. — И я совсем не уверен, что у Павла Фомича есть четырнадцать миллионов в ближнем доступе. А после того как я познакомлю вас со знакомым юристом, он не сможет отложить выплаты, ему придется рассчитываться здесь и сейчас.

Глава 21

Секунду было тихо.

Потом Татьяна засмеялась.

Она смеялась долго. Сначала тихо, прикрыв рот рукой, потом громче, потом уже не прикрывая, откинувшись в кресле, и слезы у нее текли по щекам, по синяку, и она их не вытирала. Зоя держала ее за плечо.

Наконец она вытерла глаза передником, повернулась к дочери.

— Зоя. Знаешь, что я тебе скажу? Я теперь даже жалею, что ты не выходишь за Петра Алексеевича.

— Мама.

— Я шучу, ты прекрасно понимаешь. И еще скажу. Эти четырнадцать миллионов, когда он их выплатит, а он выплатит, я заберу все до копейки, и все отдам тебе. За то, какой я была дурой.

— Мама, не надо…

— Надо. Молчи.

Зоя замолчала. Я дал им минуту.

— Татьяна Сергеевна, — сказал я. — Раз уж мы заговорили о зданиях. У меня к Зое есть предложение. Деловое. — Я повернулся к Зое. — Вы теперь можете снять любое помещение в городе. Но я снова предлагаю вам зал здесь, у меня. Без аренды. Совсем.

— Петр, это…

— Дослушайте. Это выгодно нам обоим. Вы не платите. А мой дом… — я выбрал слова, — мой дом волшебный, вы знаете, весь город знает. Он растет. Растет от артефактов, которые через него проходят. Чем

Зоя посмотрела на мать.

Татьяна покачала головой.

— На меня не смотри. Я уже и так набедокурила, попытавшись решать за тебя. Хватит. Ты вправе решать сама. Ты всегда была вправе.

Зоя молчала недолго.

— Согласна, — сказала она. — Прямо с завтра.

— С завтра, — сказал я и встал. — Это надо отметить. Прямо сейчас. Варя!

— Что отмечаем? — спросила Варя с порога.

— Соседку, — сказал я.

— И развод, — сказала Татьяна.

* * *

Павел Фомич Захаров вышел из конторы в десятом часу вечера.

Мы ждали у забора, в тени. Я в сюртуке, с волосами, которые Ася утром подкрасила еще раз, Сема рядом, в тулупе, с руками в карманах.

Павел увидел меня, когда до нас оставалось три шага. Остановился. Открыл рот.

— Виктор Пет…

— Молчите, — сказал я. — Я не для того пришел, чтобы вас слушать. Вы позволили жене уйти из дома. Вы позволили ей подать на развод. И, как я слышал, вы еще и будете ей платить. Человек, который так распоряжается тем, что ему принадлежит, мне не нужен. Помолвку с Зоей я расторгаю. Считайте, что ее не было и что мы с вами не знакомы.

— Виктор Петрович, я…

— Я сказал: молчите. Вы заслуживаете только одного. — Я повернул голову. — Сема. Давай. Только аккуратно.

— Насколько аккуратно?

— Чтобы потом встал.

Сема вынул руки из карманов и подошел к Павлу. Тот попятился, не понимая, поднял костыль.

Сема отвел костыль в сторону и ударил. Ладонью, открытой, наотмашь, по щеке.

Звук был такой, что эхо разнеслось по улице. Павел оторвался от земли, пролетел два шага и рухнул в сугроб у забора, а костыль остался у Семы в руке.

Я подошел, оглядел его сверху.

— Я не мафия, Павел Фомич, — сказал я. — Но иногда око за око бывает более чем уместно.

* * *

До поставленного князем срока оставалось немного, меньше трех недель. Так что я, отдав лавку на откуп девушкам, которых теперь было подавляющее большинство в Лавке, считая ее саму, с головой погрузился в работу.

За временем не следил, за тем, чтобы поесть, отдохнуть или поспать — тоже. Обо всем мне напоминала Варя, и я старался слушаться, потому что еще по прошлой жизни знал последствия такого вот упорного труда, причем как для меня самого, так и для моих близких.

Зоя мне помогла немного с частью, касающейся генератора и энергопровода, но это была одна из самых незначительных проблем, что мне нужно было решить. И хотя ответы на многие вопросы находились просто по ходу работы, кое-какие темы становились настоящей головной болью.

Самым сложным была прямая связь между Оком и мозгом. Артефактов, влияющих на разум, было на самом деле более чем достаточно, но таких, что работали бы по принципу постоянно обратной связи — единицы, и даже из этих единиц большая часть была мне мало полезна, так как не отвечала критериям скорости обработки информации, ширины канала передачи, чувствительности…

Расширившаяся библиотека Лавки стала настоящим спасением, но даже в ней я не мог отыскать некоторых вещей, так что зачастил в городскую библиотеку, выписывая оттуда буквально десятки книг.

Я знал, что, если предоставлю князю даже не до конца работающий прототип, он даст мне еще время. Скорее всего он даст столько, сколько нужно, и в теории, если бы я «вежливо» попрошу бы, даже выдаст мне финансирование. Надежда и отчаяние были порой очень жестоки.

Но даже если не брать в расчет то, что я не собирался злоупотреблять его семейной трагедией, моей целью было сдать ему рабочее Око. Максимум, на который я согласился с самим собой — это недоработки вроде неидеальной подстройки фокуса, а также несовершенства конструкции: слишком большое для комфортного ношения, не особо элегантное, с торчащими проводками — это все было вполне приемлемыми погрешностями. Но само Око должно было работать, и работать исправно.

Причин для такой одержимости было три. Во-первых, это был личный вызов. Да, за два года, что я пробыл в этом мире, я успел запатентовать несколько методов артефактной работы, создать немало уникальных устройств, даже оживить механического кота, и любой, кто хоть немного понимал в том, насколько сложен Хоня, не упускал шанса им восхититься. Это все не считая работы с уже существующими и подчас также более чем удивительными вещами.

Но Око воплощало в себе все то, чего я хотел достичь, как артефактор. Невероятный проект, сочетающий множество разных сфер и технологий, начиная от оптики и заканчивая соединением мозг-артефакт.

В прошлой жизни я стал одним из лучших часовщиков страны, а то и планеты. Если бы я не свернул обширную практику из-за Кати, к своей смерти в семьдесят восемь я, возможно, превратился бы почти в легенду для тех, кто в курсе. Это не было пустым хвастовством, на самом деле это были даже не мои слова.

Но, если говорить откровенно, в широком смысле в часах не было ничего сложного. Да, для того, чтобы выстроить схему шестеренок, пружин и маховиков такую, которая бы не только идеально отсчитывала секунды, но и была бы эстетична, изящна и восхитительно проста, нужен был редкий гений.

Механизмы разных фирм могли различаться совсем незначительно, потому что за века база была настолько отточена, что там было просто нечего изобретать. Но я бы за секунду отличил механизм «Ролекс» от механизма «Патек Филип» без каких-либо дополнительных подсказок, потому что их создавали разные мастера, с разным характером, разными идеалами, принципами, мировоззрением.

Для того, кто понимал в этом мало, подобное могло показаться глупостью. Какая разница, например, мужчина создает механизм или женщина? Но я знал, что разница была. И она решала очень многое.

Тем не менее, как бы это не умаляло мое собственное призвание, часы оставались всего лишь часами. А артефакты… их основа была столь же точна, стройна и изящна, как я привык, потому для освоения того, на что у других уходят десятилетия, мне понадобились лишь месяцы.

Но эта основа могла становиться настолько многогранной, насколько мастер был готов ей позволить. Часы, оружие, аппарат для чтения мыслей, авторучка, карета, изящный кулон, пыточный стол, плита для готовки самых восхитительных блюд… да что говорить, Лавка ведь тоже была артефактом!

Око, конечно, не смогло

Но я воспринимал его как первый шаг на своем пути к истинной артефакторике, такой, как я видел ее в своем разуме, такой, к которой хотел стремиться, такой, какую хотел однажды постичь.

Вторая причина была чуть более приземленной, хотя куда более человечной. Княгиня, как я убедился на приеме в честь Мендосы, ничего не знала о нашем с князем соглашении.

Однако испытание прототипа Ока было в любом случае невозможно без ее участия. Заставить импульсы от Ока перекрыть импульсы от реальных глаз было бы в разы сложнее, поэтому испытать его на зрячем человеке не получилось бы.

А это значит, что мне придется объяснить ей, что я задумал, объяснить, что у меня есть метод вернуть ей возможность видеть. После такого показать ей только сырую наработку, которая, например, показывала бы лишь размытую игру света и тени, раздразнить ее подобными обещаниями, было бы куда более жестоко, чем не показывать ничего.

После того, как я покажу князю и княгине свое Око, даже если после этого я заберу его для некоторых доработок, они должны будут остаться с мыслью: «Это реально и беда отступила!», а не с сомнениями: «Получится ли у него? Сколько нам ждать? Как скоро она сможет видеть, и сможет ли? Не обманывает ли он?»

Я знал о чем говорил. Кате раза два или даже три говорили, что болезнь, кажется, отступила, но «нужно подождать несколько месяцев, чтобы убедиться наверняка». «Кажется»? Отвратительное слово. Эти месяцы превращались для нас в настоящую пытку.

Я считал дни до повторного приема, когда срок приближался, начинал считать уже часы, часто вообще ничем не мог заниматься. Все думал: «Неужели этот кошмар действительно закончился? Возможно ли такое на самом деле?» А потом мы приходили ко врачу, ей делали повторные анализы и звучало это вечное «нам жаль».

Допустить, чтобы из-за меня через нечто подобное проходили другие люди? Ни за что на свете.

Последняя причина же была уже совсем приземленной и прагматичной. Создание Ока за столь краткий срок дала бы князю понять, что я — не просто очередной артефактор. И дело тут было даже не в таланте, а в определенном уровне.

Сейчас мое чистое мастерство уже, пожалуй, было сравнимо с Грачевым, одним из максимум десятка артефакторов высшего класса в Грозове, а в каких-то вопросах и превосходило его. Он еще мог утереть мне нос благодаря наработанному опыту и обширным знаниям, но с технической точки зрения я уже оставил его позади.

Да, некоторую, и далеко не малую часть моего преимущества давали такие уникальные штуки, как перстень Изумрудной Грани, камертон и монокль Апостофина, Лунная Чернильница, а также помощь Лавки. Но даже у меня не повернулся бы язык сказать, что это преимущество нечестное. У каждого были свои трюки и хитрости.

Так что сейчас я уже мог по праву считать себя одним из, пожалуй, в худшем случае сотни лучших артефакторов страны, а скорее я находился ближе к пятидесятому или даже тридцатому месту. Очень условная градация, но тем не менее.

С другой стороны, моя репутация и слава, как артефактора, оставались далеко позади. Петра Воронова знали в основном как хозяина Лавки Чудес или же как человека, способного помочь в решении сложных и щепетильных проблем. Статус артефактора был в лучшем случае на третьем месте. И это меня ни капли не устраивало.

Нет, я был не против того, что Лавка или моя частная практика добавляли мне известности, это всегда было неплохо. Но, даже если опустить мои личные амбиции, было очевидно, какой статус из трех: лавочник/торговец, частный артефактный детектив, назовем это так, либо же мастер-артефактор — был наиболее ценим и важен в обществе.

А статус, как бы это ни было цинично, был мне необходим. Борьба с Устюговым и Навским была лишь верхушкой айсберга. Куда важнее были выборы, или как там это делалось, в главы Грани, до которых по словам старейшин оставалось в лучшем случае два года.

Я понимал прекрасно: хотя те трое и предупредили меня, они не были моими друзьями. Если я провалю проверку и не получу одобрение действующих членов Изумрудной Грани, моя смерть станет вопросом времени.

Навский и Устюгов были заносчивыми, высокомерными, злопамятными сволочами. Я не обольщался: они возобновят свои нападки и, если мы ничего не предпримем, затишье, выигранное дело с пожаром, обратится куда более серьезной, чем была до того, бурей. У этой парочки ведь будет более трех месяцев на подготовку.

Но, как бы там ни было, для них это была просто мелочная месть. От того, что они расправятся со мной, ни тому, ни другому не станет лучше. Все, что их будет ждать — это недолгое удовлетворение, они забудут обо мне уже через пару дней.

А вот трое старейшин были совсем иными. Моя смерть и правильно разыгранные для того, что перстень достался кому-то из них карты будут означать, что победитель получит в свою власть всю Грань, а это статус, сравнимый с теми же Навским и Устюговым, статус князя. Ради такого они не остановятся ни перед чем.

В целом я шел неплохо. Знакомства со множеством дворян, более-менее примирение с Виктором, который в Грозове был очень серьезным человеком, дело бейнбриджских сосен, за которое я получил медаль, спасение Мендосы, за которое, правда, мне так ничего и не перепало, но тем не менее.

Но если я хотел получить гарантии того, что стану главой Грани на тех выборах, этого было мало. И настолько серьезная помощь князю Грозову в данном контексте была более чем ценным активом.

Даже если мы с ним уже договорились, что никаких реальных наград кроме «крышевания» Лавки мне за Око не перепадет, сам факт создания Ока, который, разумеется, никто и не подумает скрывать, даст моей репутации, как артефактора, невероятный толчок.

А это новые связи, новые заказы, новые ресурсы и возможности.

Однако чтобы это все свершилось и имело максимальный эффект, Око нужно было создать сразу без задержек. «Он создал артефакт, за который до него никто не брался!» или «Он создал артефакт, за который до него никто не брался, всего за три месяца!» — разница, конечно, не прямо критическая, но она была.

Потому я и не

Из-за этого она на меня немного дулась. Как девушка, которая купила себе новое платье и попросила своего молодого человека его оценить, но тот, слишком занятый делами, отмахнулся, сказав: «Пока не могу, дорогая, давай потом, ладно?» Благо, она была достаточно разумна, чтобы это никак не сказывалось на ее помощи во время моей работы.

Но вот, наступил вечер пятнадцатого марта. До срока, поставленного князем, осталось два дня. И я, наконец, откинулся на спинке своего стула в мастерской, глядя на готовый прототип Ока.

Я долго думал, как воплотить его технически. Что-то на глазу вроде окуляра, что я подарил Мендосе, может быть на лбу или прямо на голове. Если бы это было что-то для мужчины, я бы, наверное, не стал так заморачиваться, но княгиня была слишком изящной и утонченной, так что мне не хотелось портить ее облик, лепя ей на голову нечто несуразное.

В итоге я пришел к форме чего-то вроде заколки для волос. Очень большой заколки, которую предполагалось закрепить на голове сбоку, чтобы объектив чуть выглядывал из-за виска. Модель-пустышку я попросил примерить Варю, и хотя это все еще выглядело немного громоздко, пожалуй, если подобрать прическу и аксессуары, Око даже вполне можно было не заметить сразу.

От основного корпуса отходила накладка на глазницу на коротком проводе. Чтобы сигналы передавались с минимальными помехами и задержкой, я счел разумным поместить приемник и передатчик как можно ближе к родным нервным окончаниям глаза, но как раз накладка отлично пряталась за, например, такой же лентой, какой были закрыты глаза княгини на приеме.

Внутри были спрятаны лиарит, генератор от Зои, настроечные линзы, а также структуры из меди, стали, серебра и дерева, в которые были помещены в общем счете где-то полтора километра магических контуров, свернутых в такой клубок, что, если бы я не был создателем, разобраться в устройстве без бессонной ночи и бутылки чего-нибудь крепкого вряд ли было бы возможно.

Как я и ожидал, Око стало одним из сложнейших артефактов, что я вообще держал в руках, и точно самым сложным из всех, что я создавал или чинил.

При этом главная проблема была в том, что, хотя я все проверил и перепроверил буквально раз сто, проверить, действительно ли Око работало, я не мог. Нужен был человек с серьезными проблемами со зрением.

Более того, найти и нанять для тестом какого-нибудь случайного слепого тоже было нельзя. Контуры, отвечающие за связь Ока с мозгом, были очень тонки и сложны. Стоило «настроить» Око под одного человека, и другой уже не смог бы им воспользоваться. А времени на то, чтобы создать второй такой же контур, у меня уже не оставалось.

Я был уверен в том, что с Оком княгиня сможет видеть. Вопрос был в том, что именно и насколько четко. Проверять это, однако, она уже будет сама.

Отправив в княжеский дворец сообщение о том, что у меня все готово и я приду с Оком послезавтра, я поднялся к себе в комнату, завалился на кровать и проспал кряду двадцать два часа, проснувшись только следующим вечером.

А на следующий день, приодевшись, побрившись и получив напутствия от всех домашних, отправился в княжеский дворец.

Глава 22

В приемной меня не оставили. Лакей забрал пальто, второй, постарше, повел наверх и ни разу не обернулся проверить, иду ли я следом: велено было вести сразу.

[Смотри, как торопится. Тебя тут ждут, милый, очень ждут.]

В кабинете было четверо. Князь ждал у стола, печатку он снял положил на сукно камнем вверх. Княгиню посадили на стул у окна, она была в похожей ленте с бисером.

У стены, между шкафами, поставил сумку сухой человек в темном сюртуке без единого украшения, и по сумке и по сюртуку было понятно, что это целитель. Четвертым был невысокий, полный человек с папкой под мышкой, в сюртуке, застегнутом на все пуговицы до самого горла.

— Господин Воронов, — сказал князь. — Сергей Наумович Пестов, мой помощник. Это Игорь Павлович, целитель нашей семьи. При них можно говорить все свободно.

— Ваше сиятельство. Ваше сиятельство. Сергей Наумович. Игорь Павлович.

Княгиня повернула голову на мои шаги раньше, чем я заговорил. Пальцы у нее на коленях собрали ткань платья в две горсти.

— Вы принесли? — спросила она, не дождавшись конца приветствия.

Футляр я открыл на столе и поставил Око на сукно перед князем.

— Принес. Корпус временный, ваше сиятельство. Если вам будет удобнее другая форма или другое крепление, я переделаю его за пару недель. Но внутри все на месте и работать будет и в этом виде.

— Форму обсудим потом, — сказал князь. — Приступайте.

— Тогда прошу вас сесть прямо и повернуть голову ко мне. Ленту придется снять.

Княгиня подняла руки к затылку и развязала узел сама. Без ленты лицо у нее оказалось моложе, чем я его помнил с бала. Глаза были открыты, серые, обращенные мимо меня в стену за моим плечом. Я раздвинул волосы над правым виском, поставил корпус, защелкнул зажим и проверил пальцем, сидит ли он крепко.

— Сейчас возможно, будет немного больно.

— Надолго?

— Несколько секунд.

Накладку я подвел к глазнице и закрыл ею глаз. Контур фиксации схватился с первого раза: я убрал руку, накладка не сдвинулась.

Корпус над виском торчал заметно, провод к накладке лег по скуле, и прятать все это было пока нечем.

— Не больно, — сказала княгиня. — Только холодно.

Я достал из жилетного кармана перстень, надел его камнем внутрь и положил пальцы на корпус. С перстнем клубок контуров внутри Ока стал виден весь, узел за узлом.

Первые минуты настройки никак не проявлялись внешне, а четыре человека в комнате следили за моими руками, и все явно нервничали. Поэтому, чтобы как-то сгладить атмосферу, пришлось говорить.

— Самое трудное было не в оптике, ваше сиятельство. Оптику за меня рассчитал мастер Деннев семьдесят лет назад. Трудное было связать прибор с головой напрямую, чтобы он отдавал картинку и тут же получал от

— Вы говорите о нем, как о чем-то живом, — сказал Пестов.

— С артефактами нельзя иначе, если хочешь получить достойный результат, — улыбнулся я. — Второе, что нужно знать: контуры связи ложатся под одного человека. Сейчас они лягут под вас, ваше сиятельство, и другому это Око уже не подойдет.

— А если они не лягут?

— Тогда я простою здесь дольше, чем рассчитывал.

— Не отвлекайтесь, наверное, — сказал князь чуть раздраженно.

[Он на тебя не смотрит, милый. Только на нее.]

Я кивнул и замолчал. Прошло минут пять. Я вел настройку по корпусу сверху вниз, узел за узлом. Княгиня не шевелилась, руки ее так и оставались на коленях.

— Ох, — сказала она вдруг.

— Что? — князь не сдвинулся с места, но ладонь его легла на сукно рядом с печаткой.

— Светлее. Вот здесь светлее, а здесь… темнее. Это окно? Нет. Не знаю. Светлое и темное, и между ними край.

— Пока что это ничего конкретного, — сказал я. — Но дальше, ваше сиятельство, прошу вас ловить каждый сдвиг и называть его. Особенно если станет хуже. Хуже для меня важнее, чем лучше.

— Хуже важнее?

— Хуже показывает, куда я пошел не туда.

Я достал и раскрыл перед собой блокнот с таблицами: колонки, номера узлов, стрелки. После каждого шага я сверялся с ним.

— Тусклее, — сказала княгиня. — Было ярче.

Последний узел я вернул на прежнее место и взял соседний.

— Расплылось. Все одно пятно, — через пару минут.

Вернул. Взял следующий. Еще через минуту:

— По краям темнеет. Края черные, но в середине… Андрей, там окно. Это окно, справа от меня. Я вижу!

— Окно, — сказал князь.

Целитель у стены переступил с ноги на ногу. Пестов раскрыл папку и что-то записал.

— Опять тусклее. Нет, вернулось. Теперь темное посередине. Это… ты стоишь у стола? Андрей, это ты?

— Я.

Князь не сдвинулся ни на шаг, только убрал ладонь с сукна и опустил обе руки вдоль тела.

— Края чернеют, — сказала княгиня через минуту. — Нет, отпустило. Стойте. Стойте, не трогайте.

Она подняла руку перед лицом, растопырив пальцы, и повернула ее ладонью к себе, потом тыльной стороной.

— Рука. Моя рука. Я вижу пальцы. Один, два, три, четыре… пять. Пять! Пять пальцев!

Она засмеялась, рука дрогнула.

Спустя минут пятнадцать я остановился. Дальнейшая настройка приводила лишь к ухудшению. Если я понял комментарии княгини достаточно точно, сейчас Око давало ей картинку, примерно эквивалентную стандартным земным минус четырем.

На всякий случай я прошел еще раз по всем настроечным узлам, минимальными шагами, но комментарии княгини были везде одинаковыми:

— Хуже.

— Хуже.

— Плывет.

Все, это был предел. Я снял пальцы с корпуса.

— Дальше пока никуда, — сказал я. Досаду в голосе я прятать не стал. — На сегодня, по крайней мере. Дальше любая подстройка портит то, что есть. Если вы позволите мне приходить и работать с Оком еще две-три недели, я, по своей прикидке, прибавлю еще немного. Идеального зрения добиться не получится, но вблизи вы сможете читать, и в целом все станет вполне различимо, хотя и будто в тумане.

Князь не переменил позы: стоял прямо, руки вдоль тела. После моих слов он вдохнул, глубоко и с задержкой, и по этому вдоху стало ясно: все эти минуты он почти не дышал. Лицо у него не двигалось. Двигалась только борода, когда он сглатывал.

— Отойдите, господин Воронов, — сказал он. Голос был ровный. — Игорь, осмотрите ее сиятельство.

Я отошел к столику с картой. Правильно: сначала проверить, потом радоваться.

Целитель поднял сумку, подошел к княгине и взял ее за запястье. Подержал. Положил ладони ей на виски, поверх корпуса не касаясь, потом на затылок.

— Голова болит, кружится? — спрашивал он.

— Нет.

— Дурнота?

— Нет.

— Глаз под накладкой горячий?

— Холодный, — она засмеялась. — Но это скорее приятная прохлада. Будто компресс.

Целитель заглянул ей во второй глаз, отогнув веко, пощупал шею под челюстью, отступил на шаг и повернулся к князю.

— Ничего постороннего или подозрительного не замечаю, ваше сиятельство. Пульс ровный, тепло не поднялось, ток крови к голове не изменился. Прибор по ней никак не бьет. Здорова в той же мере, что полчаса назад.

[Здорова. Ты слышал, милый? Здорова и видит. Ох, я сейчас…]

Князь шагнул от стола. Четыре шага до окна он прошел так, что целитель успел только убрать сумку с дороги, и опустился перед женой на одно колено, взяв ее руки в свои.

— Андрей, — сказала княгиня. Она высвободила одну руку и положила ему на лицо. — Я тебя вижу. У тебя отросла борода. Я забыла, какая у тебя густая борода.

— Дашенька…

Больше он сказать не смог. Он прижался лбом к ее ладони, и плечи у него пошли вниз. Плакали оба: она беззвучно, он с хрипом на вдохе, который старался спрятать и не мог.

Я разглядывал карту губернии. Флажков было густо вдоль тракта и реже к северу. Пестов прижал папку к груди и поднял глаза к потолку. Целитель отвернулся к шкафам и делал вид, что читает корешки.

Потом князь поднялся, помог встать жене, и они сели на диван у стены, рядом, держась за руки. Он провел ладонью по лицу, один раз, сверху вниз. Пауза длилась долго.

— Сергей Наумович, — сказал князь. — Готовьте приказ.

— Слушаю, ваше сиятельство.

Пестов положил папку на стол и раскрыл ее.

— Господин Воронов сделал за три месяца полностью рабочий артефакт, хотя я ожидал лишь базовые наработки. Он вернул зрение княгине. Он же на балу спас маркиза де Мендосу от отравления, что проглядели и наши, и иберийские маги. За первое ему было обещано одно покровительство, за второе он не получил ничего. Это непозволительно мало. Поэтому я жалую господину Воронову титул кавалера.

[Милый! Ничего себе!]

Грубо говоря, дворянские титулы начинались с барона. Но для тех, кто был в теме, существовали и еще две ступени ниже: кавалер и баронет. Кавалер — низший из дворянских титулов, личный, по наследству не передавался и земель

Что это значило, я помнил очень хорошо.

Во-первых, неприкосновенность: арестовывать меня, вести под стражей, сажать в камеру без железных улик больше не имели права, а судить теперь могли лишь на дворянском суде.

Во-вторых, тем, что менялось, была торговля. До сих пор я не имел права торговать крупным оптом на суммы больше миллиона. Для каждой такой сделки нужно было писать в купечество и переносить это все с гильдейскими взносами, гильдейским надзором и гильдейскими же сроками. Теперь на это не было ограничений.

Землю я теперь мог выкупать в личное пользование, тогда как для простолюдинов чисто технически любая покупка земли считалась просто бессрочной арендой со всеми вытекающими.

Плюс разные социальные бонусы вроде доступа в частные лицеи для детей, возможность именоваться при дворе и все в таком духе. Но даже без этого всего, сам статус дворянина означал возвышение и признание от самой Империи.

Сглотнул я громко и спохватился: молчу слишком долго.

— Ваше сиятельство. Это больше, чем я мог рассчитывать. Благодарю вас.

Я поклонился. Князь кивнул мне, не глядя, глядя на жену.

— Ваше сиятельство, позвольте, — сказал Пестов. Папка под его рукой закрылась. — Это нонсенс. Титул не жалуется в порядке разовой благодарности. Оснований для скорого пожалования три: военная заслуга, спасение жизни вашего сиятельства или особы государевой фамилии, либо дело государственной важности. Вне этих оснований требуется выслуга, обычно не менее пяти-десяти лет. Господин Воронов ведет свою деятельность всего год!

Про год он вряд ли ошибался, скорее просто считал то, что попадало в бумаги князя, и там точкой отсчета у него были, надо думать, бейнбриджские сосны. Все, что было у меня до сосен, для его папки не существовало.

Он сказал «год» и посмотрел при этом на меня, а не на князя. Я увидел в его глазах зависть, мелкую, даже мелочную, я бы сказал.

— Сергей Наумович, — сказал князь. — Это не закон. Это обычай.

— Обычай сложился…

— Господин Воронов за год сделал Око, вытащил Мендосу и завел знакомства, каких у иных нет к пятидесяти. Кавалера он более чем выслужил. Честно говоря, я дал бы ему и баронета: детей у него все равно нет, разницы сейчас никакой. Но через ступень не жалуют, это уже как раз закон.

— Но это будет прецедент, ваше сиятельство! Завтра придут другие.

— Пусть приходят. Кто покажет мне такое же, получит то же. Пишите указ.

Пестов сел, придвинул папку и взял перо. Больше он не поднимал головы.

— Бумаги получите на днях, — сказал мне князь. — Как часто вы сможете приходить к Оку?

— Хоть каждый день. Утром, как позавтракаю, если ее сиятельству это удобно.

— Каждый день? — переспросила княгиня. — Вы успеете? У вас же лавка.

— Успею. У меня достаточно помощников.

— Тогда удобно, — она повернула ко мне голову, и корпус Ока над виском поймал свет из окна. — Приходите, Петр Алексеевич, буду вас ждать. Спасибо вам огромное.

Князь встал и подал мне руку. Я пожал ее.

В моем прошлом дворянство кончилось за тридцать лет до моего рождения, и в этой жизни тех, кого называли дворянами, я подсознательно воспринимал просто как богатых людей при власти с немаленькими привилегиями. По сути олигархи.

Теперь дворянином становился я сам, и что мне с этим делать, я так и не решил до самых дверей Лавки.

[Ты всю дорогу молчишь. Заходи, милый. Тебя ждут.]

Колокольчик над дверью еще звенел, а в зале все уже бросили дела. Ася за прилавком отложила книгу. Сема поднял с пола ящик и поставил его туда же, откуда взял. Варя у витрины замерла с ярлыком в руке. Азалия с нижней ступени лестницы, с очками на лбу, подняла голову, а Хоня на прилавке повернул ко мне оба уха. Из дверей своего зала вышла Зоя и встала, скрестив руки.

С Лавкой мы уговорились еще утром: что бы она ни увидела через часы, домашним она не говорит ни слова, рассказываю я. Слово она сдержала.

[Говори же. Я больше не могу молчать!]

— Ну? — сказала Варя.

— Все сработало, — сказал я. — Княгиня обрела зрение.

Сема выдохнул так, что ящик под его рукой скрипнул. Варя положила ярлык на витрину, промахнулась, ярлык упал на пол.

— Генератор? — Зоя не сдвинулась с места.

— Ваш генератор прекрасно работает без каких-либо перебоев.

Пальто я снял и повесил на крюк, только после этого сказал остальное.

— Но это не все. За Око и за Мендосу разом князь жалует мне кавалера.

Тишина.

— Кава… — начал Сема. — Это что?

— Дворянство, Сема, — сказала Варя. — Петя теперь будет дворянином.

Она подошла, взяла меня за руку, подтянула к себе и поцеловала.

— Дворянин? — Ася положила книгу на прилавок. — Ты? Кто бы мог подумать.

— Я.

— Поздравляю, — сказала Зоя. — Значит, теперь я снимаю торговый зал у дворянина? Не зазнаешься? Не отменишь обещание про отсутствие арендной платы?

— Ни в коем случае.

[Милый! Мой милый, ох, дворянин, я знала, я всегда знала, что ты сможешь! Как я рада отпраздновать это со всеми вами!]

— Это идея! Надо отметить, — сказал Сема. — Прямо сейчас. Время как раз уже к обеду идет.

— Николая с Ларой надо позвать, — сказала Варя.

— И Жарова.

— Тогда я на кухню, — Сема уже шел к двери. — Мне нужно будет часа два.

Сема пробежал вверх по лестнице и почти сразу оттуда донесся стук крышки о плиту.

Пост у дверей был на месте. Двое в шинелях разом повернулись, когда я вышел на крыльцо: колокольчик дошел и до них.

— Господа, — сказал я. — Передайте Жарову, что у нас сегодня обед и его ждут к часу.

— Передадим, — сказал тот, что повыше. — Праздник, Петр Алексеевич?

— Да. Есть что отметить.

Второй козырнул. Я вернулся в зал.

Варя и Ася уже надевали пальто, готовые ехать за Николаем и Ларой.

Столовой распоряжалась Азалия.

— Нас будет девять, — сказала она, стоя в дверях и считая стулья. — А стульев в столовой шесть. Петр Алексеевич, в комнате отдыха есть пара стульев, Зоя, в зале табурет. Принесете?

— Конечно.

На стулья Хоня забирался в

[Тарелок с синей каймой восемь, а одна без каймы. Без каймы дай Жарову, милый, он не заметит.]

— Заметит.

[Ничего, ему не принципиально.]

Азалия расставила приборы, пересчитала, поменяла две вилки местами и снова пересчитала.

Стук на кухне сменился шипением, потом шикарным запахом. Через час я отодвинул занавеску: у подъезда остановилась карета, из нее вышли девочки, а потом и Николай и Лара с корзиной в руках.

Лара, не сняв пальто, сунула корзину мне в руки.

— Пирог. Я его из печи достала, когда Варя прибежала, как раз, думаю, к столу пойдет!

— Дворянин, — сказал Николай и пожал мне руку. — Хорошо. Теперь ты более достоин моей сестры.

— Коля!

— Варюш, я же шучу! Эй! Эй! Не драться!..

Еще через минут пятнадцать от моста, руки в карманах куртки, подошел Жаров.

— Поздравляю, — сказал Жаров, когда я рассказал ему повод. — Я только на час, дела, но тост обязательно подниму ради такого дела.

Финальные штрихи на столе наводили уже все. Сема выносил с кухни блюда и ставил их туда, куда показывала Азалия. Варя тут же переставляла. Лара ушла на кухню к Семе, и оттуда донеслось, что соус надо было снимать раньше, а в ответ, что соус именно такой, какой и должен быть, и что двоим шефам на кухне не место.

Николай принес бутылки со склада, Ася нарезала хлеб, Зоя разливала компот из больших банок. Жарова припахали раскладывать на тарелках колбасы и сыры. Хоня с подоконника следил за пирогом.

Сели. Я во главе, спиной к буфету. Варя справа, за ней Николай и Лара. Слева Ася, Сема, дальше Азалия и Зоя. Жаров сел напротив меня, у окна, и Хоня с подоконника перебрался ему на спинку стула.

— Бумаги когда получишь? — спросил Николай.

— На днях, по идее.

— Петр Алексеевич теперь ваше сиятельство? — спросил Сема, и Ася ткнула его в бок.

— Нет, — сказала Варя. — Кавалеров не титулуют. Просто господин Воронов или кавалер Воронов.

— А ты тогда? — спросил Сема.

— А я дочь графа, Сема. Я и так дворянка.

— А, — сказал Сема. — Точно, я и забыл.

Посмеялись.

Я оглядел их всех разом: девять человек за столом, кот на спинке стула и дом вокруг. У меня и правда была очень большая семья.

Николай встал первым и поднял бокал.

— За Петра, — сказал он. — За нового дворянина. Чтобы дальше росло все: дело, дом и чин.

Встали остальные. Сема встал так, что стул за ним упал; Ася подняла.

[За тебя, милый.]

— Ура!

Глава 23

Якорь у Кауниссаари мы бросили засветло и светло было потом всю ночь. Солнце село в воду наполовину, зацепилось за нее красным краем на севере и дальше не пошло; небо над ним так и не потемнело.

Яхту Николай снял в грозовском яхт-клубе на полторы недели, с экипажем: одиннадцать метров палубы, два паруса, каюты внизу, по сторонам от коридора, где двое расходились боком, и камбуз на две конфорки.

Нас на этих одиннадцати метрах было тринадцать: десять своих, капитан Вяльцев, сухой человек с выгоревшей бородой, да двое матросов, местный Ахти и грозовский Гриша.

Ели без особого комфорта, почти все — руками, но зато с невероятным уютом. Сема выносил с камбуза по одной миске все, что давали две конфорки: копченую салаку, купленную утром в Орлице, картошку в мундире, хлеб, огурцы. Миски ходили по рукам с носа на корму и обратно, Гриша передавал кружки. Николай открыл вино. Капитан от кружки отказался.

— На якоре тоже вахта, — сказал он. — Пейте, я посмотрю.

Азалия сидела на носу, спиной к форштагу, с кружкой в руках и, как всегда, очками на лбу, в праздничном платье, сияющая от удовольствия. Именинница. Двадцать второго июня, то есть сегодня, ей исполнялось двадцать восемь. Об этом она нам сказала несколько месяцев назад, между делом, и потом удивилась, что запомнили.

Поздравляли по одному, подходили, чокались.

— С днем рождения, — сказала Зоя. — Подарок будет тебя ждать дома. Здесь, боюсь, он утонет.

— Что за подарок?

— Тяжелый.

Илья подошел после Зои и мялся, пока Азалия не подняла голову.

— Азалия. Э. С днем рождения. Я вам сделал… вот.

Он протянул ей коробочку. Внутри был фонарик на накопителе, его собственной сборки, с ремешком на запястье.

— Чтобы очки искать, — сказал Илья и покраснел до ушей.

— А они где? — Азалия хлопнула себя по голове, нашла очки на лбу и засмеялась. — Спасибо, Илья. Это очень кстати.

Лара поздравила от леера, которого не отпускала четвертый день, бледная, с мокрым платком на шее. Сказала два слова и снова повернулась к воде. Николай придерживал ее за локоть. Бедная, кто же знал.

Варя подарила рисунок: Азалия на носу, глядящая вдаль. Азалия разглядывала себя долго и затем крепко обняла Варю.

Жаров подошел последним. Он остановился перед ней, помолчал, потом взял ее за руку, наклонился, чуть неуклюже поцеловал.

— С днем рождения, Лия.

— Спасибо, Марк, — сказала Азалия и перевела взгляд мимо него, на берег.

[Милый. Они такие смешные! Даже более неловкие, чем Лара с Николаем поначалу!]

Сема рядом со мной открыл рот; я наступил ему на ногу.

Семины волосы были еще сырыми. Днем, на подходе к острову, Жаров взял его на слабо, сказав ему, что в такую воду он точно не полезет, слишком холодная, и Сема, разумеется, полез. Выбирался он по трапу долго, а потом сидел и стучал зубами из своей каюты так, что было слышно в коридоре. Ничего удивительного. Хотя погода стояла теплая, вода в Финском заливе не прогрелась и до плюс пятнадцати, Ахти мерил.

Плавание, кстати, было скорее не развлекательное, а спортивное, обещанное Асе еще год назад. За четыре дня каждый успел многое узнать о том, как ходить под парусом, о снастях, ветре и течениях, и это было вечной темой для разговоров. О том, как Илья в первый день не удержал шкот и веревка ушла из рук, оставив вздувшийся ожог. О том, что у Николая набились мозоли, каких не было от вожжей. О том, что Сема один раз буквально порвал толстый канат, крепивший парус, и капитан

— Завтра я на руле, — сказала Ася капитану.

— Завтра шхеры, — сказал капитан.

— Я знаю.

— В шхерах посмотрим.

— А куда мы завтра вообще? — спросил Илья.

— В Пеллинки, — сказал я. — Ночуем на якоре, там порта тоже нет. Потом Борго на пару часов и вечером Гельсингфорс.

— О! Я знаю! Это столица края?

— Она самая.

Ветер к ночи сел совсем. Вода у борта стала гладкой, в ней, если перегнуться, было видно небо. Лара первой ушла вниз, Николай за ней. Зоя ушла следом. Илья потоптался и ушел на корму к Ахти слушать про камни, матрос оказался заядлым коллекционером разных редких пород и минералов. Азалия осталась в кокпите, Жаров сел рядом, с другого края банки, и между ними завязался тихий и, кажется, довольно интимный разговор.

Варя взяла пледы. Мы пошли на нос.

Нос яхты в белую ночь: форштаг, свернутый кливер, два пледа и мы на них. Впереди, на горизонте, горели огни, редкие и желтые, берег или чужая стоянка, а между ними и нами лежала вода без единой морщины. Снасти постукивали о мачту.

— Когда у Лары пройдет? — спросила Варя.

— Ты у меня спрашиваешь?

— Ты же все знаешь.

— На третий-четвертый день обычно проходит. Так что будем надеяться, что скоро.

— Она ест только сухари. Бедняжечка…

— На обратном пути ветер будет в спину, качать станет по-другому. Может, ей от этого станет легче.

— Может, и хуже.

— Может, хуже.

Я вздохнул, замолчав и глядя на горизонт. Из синевы сами собой всплывали события прошедших месяцев.

Титул сделал то, что должен был. Не сразу и не сам по себе, но дела с марта пошли вверх; к июню это было четко видно уже по книге записей, а не по ощущению.

Слава мастера, сделавшего Око, разошлась по Грозову быстрее, чем я успел ее заметить, и следом за ней слух о титуле: дворянство за год деятельности, такого никто не помнил. И это работало.

С апреля ко мне несколько раз приходили с заказами, которые в городе называли невыполнимыми. Я брался не за все, но среди тех, которые все-таки принял, невыполнимых не оказалось, и ничего сложнее Ока тоже. Так что за весну я сделал четыре новые вещи, и каждая ушла заказчику за более чем внушительную сумму.

Аристократы, которым я угодил, привели других аристократов, расширив мой список влиятельных и богатых клиентов. К тому же две крупные поставки пришли из Иберии, одна за другой и в Лавку повалили люди, которые были ценителями тамошних культуры, стиля и видения, но не могли по тем или иным причинам поехать за артефактами в саму Иберию.

С переездом Зои, с ее товаром и покупателями, Лавка пересчитала свои запасы и сказала мне, что до следующего внешнего расширения осталась половина пути. Прошлое мы копили, получается, даже дольше; это, если быть оптимистами, могло случиться до конца года.

Внутри она уже расширилась несколько раз: прибавила торговый зал, раздвинула склад с мастерской, вырастила на втором этаже тренировочный зал, которому Сема обрадовался больше, чем всему остальному вместе, а еще холодную кладовую под продукты и третью ванную комнату.

А еще разблокировала две новые способности, куда более сложные и невероятные, чем маячки или телекинез. Первую я назвал домашней зоной отдыха: внутри стен Лавка теперь ускоряла восстановление всего, что в человеке можно восстановить: раны затягивались быстрее, усталость сходила за ночь, тревога и страх за сутки. Ася после бессонной ночи над одним проклятым сундуком была по-настоящему поражена результатом. «Так не бывает», сказала она.

Вторую способность я назвал мастерской на выезде. В обмен на мою ману вокруг меня на полметра разворачивалось пространство, в котором Лавка действовала как у себя дома: телекинез, рабочий монокль, полное понимание вещи у меня в руках.

Тем не менее на выездах это меняло все. По сути, я избавился от главной своей «слабости» — невозможности использовать Лавку в качестве помощника.

Предел был один: много сил она через этот пятачок передать не могла, и мага высокого ранга я в такой мастерской не подавил бы. То, что она сотворила с Навским и Устюговым у себя в стенах, снаружи ей не по силам.

Эти двое, кстати, за три месяца активно показались трижды. В апреле Лавку пытались вскрыть ночью, разумеется, не смогли. В мае ее подожгли второй раз, теперь снаружи, колдовским ритуалом с набережной, но это снова не сработало, Лавка была в буквальном смысле крепостью.

А в начале июня на нас с Асей напали на улице, и уже не какая-то шпана, а вооруженный отряд, сходу открывший огонь из артефактных пистолетов. Спасло нас то, что после апрельского взлома я выкупил у МОЛОТа, использовав знакомство с Жаровым, а также новый дворянский титул, несколько тонких жилетов того же образца, какой Жаров выдавал мне когда-то ради дела Залесского с механическим псом.

Под одеждой они не угадывались, а удар на себя брали магией, причем не только в грудь, но и в любую часть тела, и я потребовал, чтобы из дома без такого никто не выходил. Ася долго ворчала, но ей пришлось согласиться с тем, что это было правильное решение, когда бронежилет буквально раскалился, едва сдержав поток магических зарядов.

Убийц мы взяли в итоге. Когда у них кончились патроны, это оказалось не сложно. Покушение получилось доказанным, с уликами и признанием, снова получило крупный резонанс в СМИ, опять же благодаря моим стараниям, и князь, узнав, пришел в настоящую ярость.

Вскоре от него вышло полуофициальное заявление, в котором он предупреждал всех, кто посмеет в будущем покуситься на меня, моих близких или мою Лавку в его городе, о страшных последствиях вне зависимости от статуса и возможностей. С тех пор нас не трогали.

Давить столичная парочка, однако, не перестала. Навский и Устюгов по-прежнему жали на поставщиков и клиентов и те, кто боялся, уходили пачками. Зона влияния и связи росли в разы медленнее, чем могли бы. Зато оставшиеся были проверены страхом, и на каждого из них я мог рассчитывать.

— Ты замолчал, — сказала Варя.

— Думал.

— О чем?

— О том, какая ты красивая.

— Врунишка, — улыбнулась она, привстав и чмокнув меня в небритую четвертый день щеку.

Потом

Каюта у нас была носовая, треугольная. Варя разделась под пледом и легла, отвернувшись к переборке.

— Не сиди долго, — сказала она в стену и почти сразу уснула.

— Не буду.

Я вытянул из-под койки свою сумку, расстегнул боковой карман и нащупал в нем маленькую шкатулку. Открывать не стал. Проверил, что на месте, застегнул карман обратно.

[На месте, милый. Я бы сказала, если бы куда-то делось, не просто так ведь ты маячок на него повесил.]

Я кивнул, задвинул сумку под койку, погасил лампу и лег.

* * *

Утром снялись с якоря и пошли шхерами — между мелкими скалистыми островками у побережья. Ветер был встречный, галсы — повороты, чтобы всегда ловить ветер, короткие, от камня к камню. Я сидел на шкоте правого борта, Сема на левом, Николай с Ильей на баке перекладывали кливер, Гриша лежал на носу головой к воде.

Шхеры здесь тянулись сплошь: гранитные лбы, обкатанные водой, по одной-две сосне на каждом, и между лбами создавались протоки, в которых ветер менялся на каждом повороте. Капитан командовал, я травил свой шкот, Сема выбирал свой, и яхта ложилась на другой галс, теряя ход и снова набирая.

— Мне обещали, — сказала Ася, подходя к капитану.

Капитан оглядел камни справа, камни слева, Асю. Потом снял руку с румпеля.

— Берите. Я буду рядом.

Ася взялась за румпель обеими руками; капитан тут же встал у нее за плечом.

— Право.

— Держу.

— Право, говорю. Еще. Одерживай.

— Я одерживаю.

— Не так остро. Вы ее на ветер ставите.

— Она сама на ветер идет.

— Она никуда сама не идет!

Впереди показалось сужение: два камня, черных, мокрых, между ними проход шириной в две яхты. Капитан взялся за поручень кокпита. Гриша на носу поднял руку, сигнализируя внимание.

Ася повела яхту мимо середины прохода, ближе к левому камню, где вода была темнее, и на полкорпуса раньше, чем я бы решился, переложила румпель. Капитан дернулся, чтобы схватить за него, но не успел. Правый камень прошел по борту в двух метрах. Гриша опустил руку.

— Чисто, — сказал он.

— Я молодец? — спросила Ася с победоносной улыбкой, не оборачиваясь.

— Вы очень рискованная девушка, — сказал капитан. — Я мог остаться без яхты.

— Яхта целая.

— Пока.

— Ну тогда может быть пока-пока? — Ася с некоторым раздражением повернула к нему голову на секунду.

Сема на своем шкоте не сказал ничего, только выбрал его на ладонь туже, чем нужно, и следил за Асей, пока Николай на баке не хмыкнул.

— На борту старший я, девушка, — сказал капитан.

— Кто ведет? — спросила Ася.

— Ведете вы. Но отвечаю я.

— Тогда не мешайте вести.

— Ася, — сказал я строго.

— Что?

— Ты знаешь, что.

Она помолчала, потом нахмуренные брови расправились и морщина пропала со лба.

— Ладно. Прошу прощения, меня немного занесло. — Прозвучала она искренне.

— Принимается, — кивнул капитан уже тоже без злобы.

Но на следующем сужении он все-таки положил руку поверх ее руки.

— Здесь поведу я.

— Я обещаю не лихачить.

— Не спорьте.

— Ладно… — протянула Ася, отдавая румпель. — Но тогда вечером в Пеллинки завожу я.

— Нет.

— Тогда завтра в Борго.

— В Борго посмотрим.

К вечеру ветер сел, а с воды поднялся туман. Он пришел с юга полосой, накрыл острова один за другим и оставил нам два корпуса видимости: нос яхты, серая вода, белое марево.

Капитан сходил вниз и завел двигатель. Спустили парусу, пошли самым малым. Ахти встал на нос с шестом. На вахте были мы с Николаем, Жаров вылез на палубу и сел у мачты, остальные оставались внизу. Из люка тянуло теплом и голосом Семы, который что-то рассказывал Ларе.

— По карте до бухты миля, — сказал капитан. — Пойдем по времени.

Шли молча. Николай на баке, я у борта. Вода под бортом была черная и шла мимо так медленно, что казалось, стоим.

— Камень! — крикнул Ахти.

Из белого впереди вырос островок: целый берег, серый, с соснами наверху, и до него оставалось меньше, чем должно было быть. Сильно меньше.

Капитан положил руль до упора. Яхта пошла в поворот тяжело, движитель не давал хода для маневра. Ахти уперся шестом в скалу, которая была уже рядом с носом. Николай схватил второй шест и уперся тоже. Я вцепился в ванты. Камень полз вдоль борта, ближе, ближе, и потом отстал.

Прошли. Под килем не скребнуло.

— Стоп, — сказал капитан. — Стоп машина. Постоим минутку.

Мы встали посреди белого ничего. Жаров у мачты не двинулся с места, только руку с колена убрал. Из люка высунулась Ася.

— Что было?

— Остров, — сказал Николай.

— Где?

— Где-то там.

Она поглядела на серую стену в трех метрах от борта и промолчала.

Капитан достал карту, посветил на нее фонарем; палец его ходил по ней кругами. Впереди в Пеллинки камней вроде как должно было быть еще больше, и идти вслепую он не собирался.

Я подошел к борту, взял перстень из кармана и надел, после чего развернул телекинетическую сеть обратной связи, которая должна была работать по принципу эхолота.

Впереди, где Ахти светил, показалась гряда, идущая слева направо. Проход был за ней, левее курса, метров на десять, а дальше чисто.

— Левее, — сказал я капитану. — Десять метров. Там гряда поперек, за ней уже должно стать полегче.

Он перевел взгляд с меня на воду.

— Откуда знаете?

— Вижу.

Секунду он молчал. Потом переложил руль.

— Малый вперед. Ахти, смотри внимательно.

Мы прошли гряду левее, по чистой воде, и я вел капитана, называя ему повороты за два корпуса до них. Через полчаса белое поредело. Мы встали на якорь в бухте, которую капитан нашел на карте только тогда, когда мы в ней уже оказались. Он ругался вполголоса на туман, на карту и на тех, кто ее рисовал.

Я снял перстень. Руки у меня чуть дрожали, и я сунул их в карманы, чтобы никто не разглядел.

Туман ушел к полуночи и бухта открылась вся: низкие острова, сосны, вода гладкая и светлая, а в трехстах метрах от нас островок, голый,

Мы с Варей взяли якорную вахту. Она устроилась на банке с чаем, я на палубе спиной к мачте, и в тишине было слышно, где у борта плеснула рыба.

Утром ветер зашел в корму и мы двинули вперед. До Борго дошли за три часа. Лара вышла на палубу, села на корме, на солнце, и принялась разглядывать берег. Ей явно было лучше. Николай принес ей сухарей.

Борго открылся с воды россыпью красного: деревянные амбары вдоль реки, все одного цвета, дальше по холму крыши старого города и белая колокольня наверху. Капитан подвел нас к пристани.

— Стоянка два часа, — сказал он. — Потом отбываем.

Мы сошли на землю.

Сема ждал этих двух часов с Орлицы. Список у него был готов с ночи, на два листа, и первым делом потащил нас за продуктами.

Рынок был на площади за амбарами. Сема прошел его по рядам, от края, с каждым торговцем общаясь по-своему. Рыбу он взял у старухи, которая сама к нему вышла из-за прилавка. Хлеб у финна, с которым говорил на пальцах, за картошку торговался так, что продавец в конце концов засмеялся и отдал в довесок полкило морковки. Гриша нес две корзины, Ахти мешок на плече, и оба ходили к яхте трижды, чтобы убрать покупки в холодильник или буфеты.

Капитан пришел на рынок на второй час и остановился перед Семой, с шоком в глазах глядя ему под ноги.

— Это куда?

— На яхту.

— На какую яхту?

— На нашу яхту.

— Я не повезу эту бочку! Что если у нас будет осадка выше положенного?

— Это селедка.

— Это бочка селедки.

— Бочонок.

— Селедка в бочонке! Какая вообще разница⁈

Договаривался Николай. Он отвел капитана на шаг, сказал ему несколько слов слова, капитан перевел взгляд на бочонок, хмыкнул и махнул рукой.

— Что ты ему сказал? — удивился Сема подобной краткости разборки.

— Что если будет перевес, то мы возьмем бочонок, а тебя оставим тут.

Бочонок поехал на носу, принайтованный к кнехту. Сема, к его удаче, тоже остался на борту.

Лара на рынке купила себе яблоко и съела его целиком, стоя посреди площади. Николай следил за каждым куском.

Отошли от пристани ровно через два часа. Ветер оставался попутным, яхта шла ровно, на шкотах делать было нечего.

Гельсингфорс открылся к вечеру. Сначала острова, низкие и голые, с фортами на дальних, потом гавань между ними, и над гаванью город на скалах: серый камень, белые дома вдоль набережной и белый собор над всем этим, с зеленым куполом, в который упиралось низкое солнце.

[Красиво, милый. Я таких городов не видела. Посмотри на собор еще раз, я хочу запомнить.]

Все уже были на палубе. Азалия встала у мачты, Жаров рядом с ней, приобняв за плечо. Сема с Асей на носу, у бочонка. Лара на корме, живая, с румянцем, и Николай отпустил ее локоть. Зоя разглядывала портовые краны. Илья задрал голову к собору.

Капитан подвел нас к причалу яхт-клуба, Ахти прыгнул на стенку с концом, Гриша подал второй, и яхта ткнулась кранцами в дерево.

— Стоим, — сказал капитан громким уверенным голосом, явно повторяя эти слова уже не в первый и не в десятый раз. — Гельсингфорс. У вас есть время до завтрашнего дня, насладитесь. Это прекрасный, живописный и очень мирный город.

— Ага, прекрасный, — передразнил проходящий мимо нас по пирсу к своей яхте мужчина. — И живописный тоже. А вот насчет мирного я бы не был так уверен.

— Почему это? — поинтересовался Жаров.

Мужчина остановился, оглядел нас.

— Потому что два месяца назад у нас объявился маньяк! Вот так-то!

Глава 24

Больше яхтсмен ничего не сказал. Махнул рукой, поправил на плече свернутый парус и пошел по пирсу к своей лодке. Жаров проводил его взглядом до мачт.

Ужинать пошли на Эспланаду. Николай выбрал павильон в конце аллеи: стеклянный, с террасой под липами, внутри белые скатерти. Стол на десятерых нам собрали из трех, сдвинув их у самого окна.

За стеклом была аллея. По ней гуляли парами и катили коляски, в раковине эстрады оркестр настраивал инструменты. Небо над липами было светлое, хотя часы показывали десятый час.

Подошел официант, длинный, лет сорока, с зачесанными назад волосами. Заговорил он раньше, чем мы открыли карту.

— Из Грозова? На яхте? Тогда вы у нас вовремя. У нас сейчас весело.

— Маньяк? — спросил Жаров, явно заинтересованный с профессиональной точки зрения.

— Уже знаете! Ну конечно, знаете, про него весь залив знает. Два месяца, господа. Два месяца он по домам ходит, и хоть бы кто его увидел.

Он принял заказ, унес карты, вернулся с хлебом и графином и продолжил с того места, где оставил.

— Полсотни домов за это время. Даже больше полусотни, я на прошлой неделе вычитал в газете. Появляется ночью, разумеется, но не когда хозяева уезжают. Все домашние дома, все спят, а утром встают, и в квартире все вверх дном! Ящики выдвинуты, платья по полу, книги с полок, шкатулки открыты!

— И никто не просыпается? — спросила Лара.

— Ни в одном доме, барышня! — он явно был рад, что мы поддерживаем беседу. — Ни хозяева, ни прислуга, ни даже собаки!

— А берет он что?

Ася спросила это без особого интереса, отламывая хлеб.

— В том-то и дело. Ничего. Ни ложки серебряной, ни колечка. Все на месте, только раскидано.

— Так. Ночью лезет в дом. Ничего не берет. Ничего не ломает. И зачем?

— Вот и весь город спрашивает, зачем. Он не за вещами приходит, барышня. Он приходит смотреть! Ходит по комнатам и смотрит, как люди спят. Одна дама говорила, что проснулась утром, а одеяло на ней поправлено.

Лара положила вилку и взяла Николая за рукав.

— Коля. А тут в гостинице номера запираются?

— Запираются, конечно, ты чего? И я запру.

— Коля, я серьезно.

— И я серьезно.

— А входит он как? — спросил Сема. — Через дверь?

— Никто не знает. Замки целые. У одной дамы спальня была на четвертом этаже, в доме над обрывом, а он и туда как-то залез!

— Артефакт, — сказала Зоя. — Наверняка артефакт. Про это что-нибудь говорили? Стража, газеты, кто-нибудь?

— Нет, про артефакты ничего не

Азалия в это время была занята потолком павильона, где по карнизу тянулся лепной виноград. В ответ на очередной комментарий официанта она вздрогнула и наклонилась к Жарову, переспросить, тот вполголоса повторил про четвертый этаж.

— Да-да. Четвертый…

И снова подняла голову к винограду. Жаров вздохнул и налил ей воды.

Принесли рыбу, запеченную целиком в глиняных лотках, и картошку с укропом. Но лично мой мозг уже оказался занят новой загадкой. Это, кажется, было уже неизлечимо.

Пятьдесят домов, и ни в одном ничего не взято. Вор, который ничего не берет, это не вор. А кто тогда?

— А что стража объявляла? — спросил я, когда официант принес второй графин.

— Да ничего почти не объявляла, официально если, — махнул рукой тот. — Один раз, в газете. Что просят граждан проявлять бдительность и что существование злоумышленника… как там было… не подтверждено. Вот так и написали.

— А заявляли кто? Хозяева домов? Отцы семейств? — Жаров тоже явно был заинтригован.

— Барышни в основном. Молодые. Одна на нашей улице живет, про нее газета три дня подряд писала, интервью у нее брали. Так она потом по аллее ходила, будто ее в театр на первую роль взяли.

— Довольная?

— Довольная, да. А что вы так смотрите?

— Ничего. Думаю.

Жаров отложил нож. Здесь он был никто, отпускник с чужой яхты, без жетона и без права задавать вопросы всерьез, но детектива из человека было не вывести.

— Что надумал? — спросил я.

— Смотрите, как это было на мой взгляд, — сказал Жаров и повернулся к официанту всем корпусом. — Кто-то один залез. Один раз, может два или три, два месяца назад. Про него написали газеты, загадка, таинственность, острая тема. Кому-то захотелось тоже попасть в газеты, например той же барышне с интервью, она разбросала все ночью сама и вызвала стражу на «маньяка». Когда про нее начали писать, соседке захотелось того же, и вот у нее ночью тоже кто-то был, и вещи, конечно, разбросал. Потом третьей. Десятой. Настоящий, может, и ходил еще пару раз, только теперь его среди сорока выдуманных не отличить. Стража это понимает, поэтому и написала «не подтверждено».

— Так вы думаете, его нет?

— Я думаю, что он не неуловимый трюкач, а просто извращенец, вокруг которого накрутили слухов.

Официант почесал затылок.

— А ведь похоже на правду куда больше, чем-то, что я вам тут понарассказал… эх… а такая была интересная история.

Сема засмеялся первым, за ним Лара, потом официант, хотя несколько минут назад он явно пытался нагнать на нас жути разговорами про поправленное одеяло.

— К нам он точно не полезет, — сказала Ася, с улыбкой пихнув Сему в бок. — Ты храпишь. Он в окно заглянет и обратно уйдет.

Сема хмыкнул.

Где-то через полчаса Николай попросил счет. Я потянулся за бумажником, он отвел мою руку.

— Яхту ты фрахтовал, так что позволь.

Я позволил. На террасе оркестр заиграл вальс, и мы вышли под липы.

[Ой, милый, а мне понравилось, как Марк все по полочкам разложил. Но ко мне бы такой все равно не вошел. Я бы его еще в передней встретила и спросила, зачем пожаловал, а может и Лизе на растерзание отдала бы.]

Темнеть тем временем не собиралось. Солнце ушло за крыши, но небо осталось желтым на севере и голубым над головой, фонари на аллее горели почти зря, тени были по-вечернему длинные.

Всей компанией, не спеша, разбившись на пары и тройки, мы прошли аллею до конца. Прохожие оборачивались на Сему с Азалииным зонтом на плече и на Лару, которая заливисто смеялась над всеми шутками, что мы рассказывали, благодаря опыту десятков и сотен званых вечеров умудряясь слышать и слушать сразу несколько разговоров.

Аллея вывела на площадь у гавани. Торговые ряды на ночь были сложены в штабеля под брезентом, посреди площади высился обелиск из серого гранита, а за ним стояла темная вода и яхты у стенки, среди них наша, с бочонком на носу.

— Утром надо будет успеть сюда, — сказал Сема. — Рыбный ряд с шести открывается. Мне Ахти сказал.

— Сема. У нас селедки на месяц благодаря тебе!

— Селедка это селедка. А тут копченая.

Илья остановился перед обелиском и задрал голову.

— А это в честь кого?

— В честь селедки, — хмыкнула Ася.

Сема чуть смущенно потупил взгляд, после чего протянул свою длиннющую руку и ущипнул Асю за попу. Та взвизгнула и набросилась на него с кулачками. Мы пошли дальше под всеобщий смех.

От площади поднималась лестница, широкая, в полсотни ступеней, до самого собора. Вблизи он оказался выше, чем казался из гавани, а ступени под ним были стерты посередине до блеска.

Мы поднялись. Сверху открылись крыши, красные и серые вперемешку, а за крышами залив с островами и с нашей гаванью внизу, с мачтами частоколом.

Жаров подвел Азалию к парапету, встал рядом, рассчитывая вместе насладиться видом.

Азалия наклонилась к парапету, где стык плит был залит свинцом.

— Это привозной гранит, — сказала она. — Здесь такого не бывает. Смотри, шов какой чистый, это работа…

Она оборвала фразу, подняла голову и увидела широкую, но чуть вымученную улыбку Жарова.

— Ой. Гавань. Да. Очень красиво, правда.

Чтобы как-то сгладить момент, она пододвинулась к нему поближе, и Марк, довольный, прижал ее к себе, обхватив руками талию.

Со стороны мы, наверное, выглядели неплохо. Десять человек, которым хорошо друг с другом, в городе, где их никто не знает.

С холма спустились другой улицей, к набережной. Там открылся Свеаборг: острова в устье гавани, низкие, с крепостными стенами вдоль воды и с сигнальной башней на дальнем. Между нами и крепостью, на голой скале, маяк, старый, приземистый, с огнем наверху, белым, без дрожи.

— Вот это стоит посмотреть, — сказала Зоя. — Я про него читала. Ему полтора века и все это время он горит без накопителя, без масла, без ничего. Мастера никто не помнит, он даже клейма не оставил. Город его дважды разбирал.

— И что? — спросил Илья.

— Снимали купол, лезли внутрь. Внутри ничего. Огонь и камень. Ставили купол обратно.

Илья присвистнул.

— А ты что-то видишь? — спросила Ася у меня.

Я достал перстень из жилетного кармана и надел. С такого расстояния что-то разобрать было очень сложно, но я заметил, что мана в районе

Я примерно описал увиденное Лавке.

[Он, похоже, пьет из моря, милый. Действительно очень редкая конструкция.]

Перстень я не снял, наслаждаясь этим странным зрелищем курсирующей и словно бурлящей маны. Николай достал часы.

— Капитан хотел выйти рано. Идем.

Впереди был переход через залив, открытая вода на весь день, и капитан хотел пройти ее по свету.

Гостиница была в квартале от набережной: четыре этажа, желтая штукатурка, швейцар в дверях, который нас, кажется, ждал.

Номера Николай снял на одном этаже, пять подряд по коридору: нам с Варей угловой, ему с Ларой соседний, дальше Ася с Семой, потом Азалия с Зоей, и в конце Илья и Жаровым. Коридор был длинный, с ковровой дорожкой до конца и с лампами через одну дверь. Лара, проходя, подергала свою дверь, убедилась, что замок есть, пожелала всем спокойной ночи.

Номер был большой, с окном на улицу, где так и не стемнело. Кровать, комод у стены, два кресла, на комоде кувшин. Сумки мы поставили у комода, Варя достала из своей платье на завтра и повесила на спинку кресла, я положил часы на тумбочку.

Перстень остался на пальце. Я повертел его и оставил.

— Ты его не снял, — сказала Варя.

— Не снял.

— А говорил, что не веришь.

— Не верю. Но пусть побудет.

Варя засмеялась в подушку. Я погасил лампу.

* * *

Проснулся я оттого, что меня будто тянет вниз. Сон был густой, странный. И сквозь него, тонко, на самой границе, я ощущал через перстень чужую ману. Кто-то очень аккуратно накрыл комнату сном и прорваться через него оказалось невероятно тяжело.

Я собрал ману в ладони. Много не получалось, магия сна давила на самое умение собирать энергию. Первое кольцо, которое я повел от себя по комнате, разошлось на локоть и рассыпалось. Второе дошло до Вари. Она вздохнула во сне и повернулась ко мне.

Еще несколько всплесков разогнали-таки сон, но через стены не проходили, слишком были слабы. Я открыл глаза.

Комната была серая, свет из окна падал полосой на пол, и полоса была засыпана нашими вещами. Обе сумки раскрыты, а то, что в них было, разбросано до кресел: рубашки, Варин гребень, мои чертежные карандаши россыпью, платье с кресла на полу. У комода, спиной ко мне, стоял человек в темном, с чем-то на голове и рылся в верхнем ящике.

Маны в нем не было. Никакой, ни крупицы. Обычный человек, спиной ко мне, в трех шагах.

Так что я без труда взял его телекинезом, оторвал от комода и посадил у стены под окном. Он дернулся один раз, сообразил, что ноги не слушаются, и замер.

— Сиди, — сказал я, взяв часы в руку.

[Милый! Милый, ты меня слышишь? Ох. Слышишь. Я ощутила, что с тобой что-то не так. Ты живой?]

— Живой, — сказал я вполголоса. — Потом.

На голове у него была маска, черная, вязаная, с прорезями. Я снял ее тем же телекинезом, тяжело, отгоняя остатки сна, вставая с кровати.

Под маской оказался парень. Лет девятнадцати-двадцати, светлые волосы, ни усов, ни шрамов, подбородок еще совсем круглый, почти детский. На выпускника училища он был похож, а не на вора.

Злости во мне не нашлось, только удивление. «Маньяк», «извращенец», проникший в пятьдесят квартир… а у стены сидит вот это?

— Ты кто? — спросил я.

Он открыл рот и закрыл.

— Это ты, который по домам ходит?

Он снова моргнул и не ответил.

Варя приподнялась на локте, увидела пол, сумки, человека у стены и натянула одеяло до подбородка.

— Петя. Кто это?

— Не знаю пока.

— Это… он? Который маньяк?

— Он.

— Я не маньяк! — выдал парень.

— А, так ты все-таки говорящий? — улыбнулся я. Он вообще не выглядел угрожающе ни в каком из смыслов. — Тогда может быть скажешь что-нибудь в свое оправдание?

Перстень показывал, что сон никуда не делся. Он висел на комнате по-прежнему, и, кажется, на этаже тоже, только нас с Варей он больше не брал. Парень у стены переводил взгляд с меня на Варю и обратно.

— Простите, — сказал он наконец. — Простите, пожалуйста. Я не… я ничего не взял, вы посмотрите, я никогда ничего не беру. Простите. Я сейчас все соберу, честное слово, только отпустите, не доносите на меня страже, я…

— Я тебя не выдам, — сказал я.

— Простите…

— Я тебя не сдам страже. Слышишь? Но только если ты честно расскажешь, кто ты и зачем все это устроил.

Он выдохнул, длинно; плечи у него опустились. Я отпустил телекинез, он остался сидеть сам, обхватив колени, которые торчали выше подбородка.

— Зачем ты это делаешь?

— Я… сначала это не так было. В первый раз. Я к ней залез. К Инге. Она меня бросила, весной, и у нее тогда уже был другой, я потом узнал, и я хотел… я не знаю, что я хотел. Что-нибудь ей сломать. Разбить.

— И сломал?

— Нет. Я залез ночью, они спали благодаря артефакту. Оба. А я стоял в комнате и выбирал, что разбить. Там зеркало было, ваза, ее рисунки на стене в рамах. Час стоял думал. И не смог.

— Прямо час? — переспросила Варя.

— Ну нет… долго в общем. Не решился в итоге. Просто открыл шкаф и стал вещи на пол кидать. Чтобы хоть что-то сделать. Потом еще, еще… А потом комод открыл, один из ящиков, а там под одеждой письма. Его письма. Не ей. Другой девушке, в столицу. Прям такие… пошлые.

Он уткнулся подбородком в колени.

— Мне стало так противно. Я все оставил и ушел через окно и всю ночь ходил. Хотел эту штуку выбросить в гавань, честно. А через два дня в «Утреннем листке» появилась заметка. Маленькая. Про ночного гостя, который ничего не украл. И в конце: «Хозяйка, разбирая раскиданное, обнаружила письма неверного жениха и в тот же день указала ему на дверь».

— И тебе понравилось?

— Мне стало… легче. Я подумал: она же не знала. Она бы вышла за него и не знала. А теперь знает.

— Как тебя зовут?

— Петр.

Варя, которая уже сидела на кровати, поджав ноги, обернулась ко мне.

— Петр?

— Петр Ланге. А что?

— Ничего, — сказал

[Ой. Ну нет, милый, у меня один Петр, а этот пусть будет как-нибудь иначе.]

Я встал, поднял с пола Варино платье и повесил обратно на кресло. Варя слезла с кровати и начала собирать свое: гребень, шпильки, книгу, которую он вытряхнул из ее сумки вместе с закладками.

— Дальше, — сказал я, продолжая уборку.

— Дальше я решил, что раз так вышло… Я стал ходить к другим. К тем, у кого, как мне казалось, тоже что-то есть. Я готовился. Смотрел, кто с кем живет, кто куда ходит, кто к кому. Это не сложно, если есть время, а у меня… его много. И, когда думал, что достаточно, влезал. Никто не просыпался. Никогда.

— Находил, что искал?

— Не всегда. Иногда ничего, и я просто раскидывал вещи и уходил. Но иногда да. Письма. Счета из гостиниц. Один раз второе обручальное кольцо в кармане сюртука. Пять раз находил.

— Из пятидесяти? Плохо готовился, что я могу сказать.

— Нет! Я не ко всем этим визитам причастен. На мне раз пятнадцать, остальное они сами. Я читал и не понимал, кто это ходит, там про такие дома писали, где я и близко не был.

Варя перестала собирать и села на край кровати с гребнем в руке.

— Грустно. Понятно, что изменщики заслужили, но пять разрушенных семей…

— Три раза было наоборот. Я заходил, а там… там ничего плохого не было. Наоборот, я находил письма, где они еще друг другу писали разные милости, старые фотографии, один раз детский рисунок, он в книге лежал забытый, я его на стол положил. И через некоторое время я ловил хозяев тех домов в куда более близком друг к другу состоянию, чем до того. Гуляли вместе, целовались там, все такое. Мне кажется, если бы они не нашли того, что я нашел и разбросал, этого бы не произошло.

— А разбрасывать зачем? Положил бы на стол то, что нашел, и все.

— Тогда они бы поняли, что это как бы намеренно. А так… кто-то залез, все раскидал, и они сами нашли. Случайно. Как будто само.

Сумка моя была собрана, все в ней на местах. Я закрыл ее и сел в кресло напротив него.

— Слушай, это конечно все очень интересно и благородно, но это не метод.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты сейчас думаешь, что пять разводов и три сохраненных семьи это счет в твою пользу. Но это чужие семьи. Ты в них залез и решил за них. Да и сам метод мягко говоря такой себе.

Он опустил голову ниже.

— А к нам ты зачем залез? — спросила Варя. — Мы приезжие. Ты не мог за нами следить долго.

Он молчал.

— Ты ведь про нас ничего не знаешь, — кивнул я.

— Я вас видел, — сказал он тихо. — Сегодня вечером. На площади. Вы шли, в компании, все время смеялись. Я потом за вами до собора дошел.

— И что?

Он поднял голову и тут же опустил. Пальцы у него мяли край вязаной маски, которую я бросил рядом с ним на пол.

— И что? — повторил я с чуть большим нажимом.

— Мне стало завидно! — выкрикнул он. — Понятно⁈ Завидно! Я смотрел на вас, и мне хотелось… чтобы у вас тоже что-нибудь было. Хоть что-нибудь. У меня никогда ничего не получалось. Никогда. Ни с девушками, ни с местом, ни с домом, ни с чем. А вам было так хорошо, всем десятерым, и я подумал: не может такого быть! Так не бывает. У кого-то из них точно что-то есть. Письма, или долги, или еще какие скелеты в шкафу.

Он замолчал и стал дышать ртом.

— Когда я находил грязь, — сказал он уже тихо, — у таких, как вы… у красивых, у веселых… мне было хорошо. Я за справедливость, честно. Но мне было хорошо.

Вот теперь я ему поверил. Повернулся к Варе.

Она на коленях у комода, там, куда свет из окна не доставал, шарила рукой под ним. Достала шкатулку, маленькую, из темного дерева. Осталась на коленях с ней в ладони.

Открывать она не стала. Посмотрела на шкатулку, потом на меня. Объяснять мне не пришлось.

Я подошел, взял шкатулку у нее из руки и, не оборачиваясь к стене, сказал:

— У нас ты бы ничего не нашел. Хоть до утра ищи. Мы и правда счастливы. И будем ещё счастливее, вот увидишь.

Опустился на одно колено, открыл шкатулку.

— Варя. Ты выйдешь за меня?

От авторов:

Дорогие читатели, седьмой том подошел к концу. Хотим поблагодарить Вас за поддержку в комментариях и лайки, для нас это очень важно. Хорошая мотивация дальше продолжать историю каждый день.

Кстати, узнать ответ Вари можно по ссылке ниже:

https://author.today/reader/651212/6232566

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Хозяин Волшебной Лавки. Том 7

Спасибо за чтение

Вернуться к книге