Обложка Мемуары: Уроки Мастеров

Мемуары: Уроки Мастеров

Yuri Fedotov

0% прочитано
Стандартный
Yuri Fedotov

Мемуары: Уроки Мастеров

Глава 1. Штрихи к портрету мастера

Путёвка в профессию

Моя встреча с мастером была предрешена свыше, а началось всё с показа студенческих работ.

Этюд назывался «Арлекин». Пластическая зарисовка с элементами пантомимы, акробатики и жонглирования озадачила моих сокурсников. Мой цирковой опус разительно отличался от этюдов, решённых в бытовом жанре. После показа руководитель курса, почёсывая бородку-эспаньолку, произнёс пророческие слова: «Я думаю, ваша будущая деятельность будет развиваться именно в этой области!»

Прошло несколько лет, и мне, как молодому преподавателю, предложили поехать на стажировку в Ленинград. «Горящая путёвка в профессию» требовала моего немедленного присутствия там.

Через несколько дней я уже шёл по Моховой навстречу своей судьбе. В аспирантуре меня встретили приветливо. Узнав, что я прилетел для оформления документов только на два дня, посетовали на мою недальновидность. В институте шла сессия, и моего куратора застать было нереально. Наконец, созвонившись с кафедрой сценического движения, они узнали, что Кирилл Николаевич Чернозёмов, так звали моего руководителя, находился на экзамене режиссёрского курса профессора Музиля.

Стою у двери с табличкой «Класс профессора А.А. Музиля». Экзамен в самом разгаре: слышу смех, аплодисменты. Жду. Наконец, дверь из класса открывается, и вываливается шумная толпа студентов. Вхожу в класс. Несколько студентов готовят сцену к дальнейшему показу. Слева от сцены уютный столик, за которым сидят несколько преподавателей. Спрашиваю одного из студентов: «Есть ли среди них Чернозёмов?» Тот кивает и, повернувшись к преподавателям, кричит:

— Кирилл Николаевич, вас тут спрашивают!

Ко мне поворачивается человек неопределённого возраста. Чуть склонив голову набок, рассматривает меня. Видя мою нерешительность, встаёт из-за стола и лёгкой походкой направляется ко мне. Я вижу высокого сутуловатого мужчину в клетчатой фланелевой рубашке с оттопыренными карманами брюк. Моё представление о внешнем облике учителя по сценическому движению разваливается на глазах. Тогда я не знал, что К.Н. принадлежал к людям «перевёртышам» — он мог перевоплощаться до неузнаваемости. Его корявое, на первый взгляд, тело менялось прямо на глазах. Если он говорил про Акакия Акакиевича Башмачкина, то тут же становился им. Перед нами стоял маленький, тщедушный человечек, застывший в подобострастном поклоне, с мигающими подслеповатыми глазками и бумагами под мышкой, а через мгновение, из маленького, забитого чиновника, он вдруг перевоплотился в стройного испанского гранда с грациозной походкой и светскими манерами.

Но подобные пластические «метаморфозы» я наблюдал позже, когда стал посещать уроки мастера, а пока мы стояли в коридоре. Я рассказал ему о себе и о цели моего приезда. Выслушав меня, К.Н. предложил следовать за ним.

Он шёл какой-то раскачивающейся, странной походкой, словно ехал на лыжах. Я едва поспевал за ним. Во время непредвиденной остановки я наступил ему на пятку. Покраснев от своей неловкости, извинился, но Кирилл Николаевич никак не отреагировал на это.

После долгого путешествия по узким коридорам института мы поднялись на второй этаж, прошли через класс со шведской стенкой и направились к двери с надписью «Кафедра сценического движения».

— Всю информацию о поступлении получите у секретарши Ирочки, она введёт вас в курс дела, — сказал он и, посмотрев на меня, добавил: — До встречи на экзамене, молодой человек.

Поступающих в ассистентуру-стажировку было четверо. Экзамен принимали три штатных преподавателя кафедры. Короткое, пятнадцатиминутное собеседование перед экзаменом проводил Чернозёмов. Он поразил нас своими познаниями в области сценического движения. Сразу было видно, что перед нами неординарная личность.

Вторую часть экзамена вёл Андрей Петрович Олеванов, напоминающий внешностью библиотечного работника. Он предложил нам выполнить ряд несложных упражнений из учебника Коха. Мы справились с этим заданием легко.

Экзамен, к моему удивлению, прошёл гладко, без единой задоринки. После его завершения мы поняли: нас здесь ждут с распростёртыми объятиями.

Уроки мастера

На стажировке я посещал уроки всех преподавателей кафедры. Мне было интересно понять методику обучения каждого педагога. Уроки К.Н. разительно отличались от уроков других преподавателей. На первый взгляд могло показаться, что его уроки проходят стихийно, но с каждым новым занятием я стал понимать, что это не так.

Главной особенностью его занятий было ощущение абсолютной свободы от какого-либо плана. Казалось, преподаватель ещё не придумал, что он собирается предложить студентам сегодня. Урок мастера начинался ещё до его появления в классе.

Основатель МХАТа К.С. Станиславский говорил: «Театр начинается с вешалки». Уроки К.Н. начинались с предыгры. Уже на подступах к классу, за дверью, можно было услышать голос мастера:

— Здравствуй, здравствуй, милочка, — говорил он кому-то. Или: — Рад видеть тебя, дружок. Позже зайди на кафедру.

После непродолжительного шарканья широко распахивалась дверь в класс, и на пороге возникала сутулая фигура преподавателя. В одной руке он держал легендарную авоську, набитую нотами, рецензиями, отзывами, одним словом, всем тем, что бог послал ему на ту пору. В другой руке был отвратительного вида зонт. Учитель ловким движением «стряхивал» у порога калоши, делал он это только в тех случаях, когда очень спешил. Обычно свои «клоунские атрибуты» он оставлял в гардеробе, под лестницей.

Где сейчас овеянные славой вещи мастера? Сохранил ли их кто-нибудь? А может, они, побитые молью и присыпанные изрядным количеством пыли, валяются где-нибудь на антресолях? Или давно уже «покоятся» на одной из Петербургских свалок?

Когда ж и где, в какой пустыне, Безумец, их забудешь ты? Ах, вещи, вещи! Где вы ныне? Там, где умершие мечты.

Как жаль, что никому не пришло в голову создать «Музей вещей», принадлежащих плеяде легендарных театральных педагогов, работавших в разные годы в институте на Моховой. Жаль, что уже никому не придёт в голову сочинить очередной песенный опус типа:

А в музее Ленина Два пальто простреленных, Два костюма стареньких, Да пара башмаков. Да кепка, да ручка, Да больше НИЧЕГО.

Как было бы здорово прийти в такой музей и увидеть знаменитые калоши и авоську мастера, лицезреть недельный набор джемперов Аркадия Иосифовича Кацмана, незаметно прикоснуться (не дай бог, чтобы кто-то заметил из персонала музея) к расчёске мэтра, которой он тщательно укладывал крашеные волосы на своей гениальной голове. Всласть полюбоваться коллекцией клетчатых фуражек Георгия Александровича Товстоногова. Близко увидеть в тяжёлой оправе, с толстыми стёклами очки, через которые Его театральное величество смотрело на своих подданных.

После короткой эпохи И.Э. Коха, известного спортивного фехтовальщика, в зрелые годы решившего переквалифицироваться в театрального педагога и заведующего кафедрой сценического движения, наступила длительная эпоха Кирилла Чернозёмова, выдающегося преподавателя по пластике. Легендарного педагога знало несколько поколений студентов, аспирантов, актёров, режиссёров и просто людей, интересующихся театром.

Дерзкий и отчаянный дух мастера долго витал в стенах института и его окрестностях. Не было ни одного театра в Ленинграде, где бы не работал К.Н. Он был нарасхват и умел работать в любом качестве: режиссёром по пластике, фехтованию, этикету, балетмейстером и просто драматическим режиссёром своих оригинальных спектаклей. Ему были под силу все жанры, казалось, эпохе Чернозёмова не будет конца.

Но вернёмся в класс. Мы его оставили у порога.

Избавившись от калош, он приветствует студентов и шаркающей походкой направляется на кафедру, здоровается с концертмейстером Еленой Борисовной Фирсовой, старушкой преклонного возраста, выуживает из своей авоськи ноты и вручает ей со словами:

— Извольте посмотреть, баронесса…

Просмотрев ноты, Елена Борисовна давала указания, какую музыку лучше использовать сегодня на уроке. К.Н. никогда не спорил и полностью полагался на её вкус.

Почти каждый урок К.Н. начинался с короткой беседы о профессии актёра и режиссёра. Кафедрой для бесед был рояль. Когда он направлялся к роялю, студенты уже знали: сейчас мастер будет «держать» речь.

Практическая часть условно делилась на две части: в первой студенты повторяли пройденный на прошлом уроке материал, во второй разучивали новые упражнения. Чернозёмов никогда не объяснял, как надо делать упражнение. Он просто выходил на площадку и показывал его. Студенты, стоящие за его спиной, повторяли движения за ним. Это напоминало уроки в балетной школе. В течение дня уроки чередовались: режиссёров телевидения сменяли кукольники, кукольников — актёры музкомедии, а их — режиссёры драмы. Все уроки отличались друг от друга, но на каждом можно было почерпнуть много интересного и поучительного.

Великий трудоголик

Первую неделю обучения в институте я ничего не мог понять. От огромного пластического материала, обрушившегося на меня, я начал паниковать. Стараться быть тенью преподавателя, смотреть на его спину изо дня в день и повторять отточенные до филигранности движения меня раздражало. Меня больше устраивали уроки его коллеги Олеванова, с его умением расщеплять упражнения на части и отрабатывать каждую до автоматизма.

Жизнь показала, что я был неправ. Сухие Олевановские уроки забывались на следующий день, а живые уроки мастера остались в памяти и по сей день, зарядив меня на долгие годы моей преподавательской работы. Моцарт победил Сальери.

К.Н. показывал упражнение целым, каким оно должно быть в идеале, а как студенты достигнут этого образца, его не интересовало. Он знал: талант и трудолюбие подскажут, как этого достичь.

Сам он был великим трудоголиком. Будучи студентом последнего курса, К.Н. сильно простудился и потерял голос. Бытовой голос остался, но для актёрской профессии он не годился. Чернозёмова забраковали, и на актёрской профессии поставили крест. Выпускник был лучшим учеником на курсе профессора Зона, поэтому после такого «приговора» он принял самое активное участие в судьбе талантливого ученика. Зон попросил Ивана Эдмундовича Коха, заведующего кафедрой сценического движения на ту пору, взять Чернозёмова к себе на кафедру преподавателем. Коха удивила просьба его коллеги. Они оба знали, что, несмотря на блистательные актёрские способности студента, у него была проблема с чувством ритма. Сейчас это звучит абсурдно, но тогда это был приговор: преподаватель сценического движения, не имеющий чувства ритма, это нонсенс. Кох из уважения к коллеге взял выпускника к себе в штат и никогда потом не жалел об этом. Кирилл Николаевич стал самым любимым преподавателем мэтра и самым активным исполнителем его творческих планов и задумок. Все теоретические выкладки Коха проходили через послушное пластическое тело его молодого педагога. Уроки были тем полигоном, где теоретические выкладки Коха проверялись практикой.

С самых первых дней работы на кафедре сценического движения Коха удивила нечеловеческая работоспособность молодого преподавателя. Чернозёмов отрабатывал каждое упражнение сотни раз и доводил до совершенства. Такому трудолюбию можно было только позавидовать. Может, поэтому он того же требовал от своих учеников. У него было много последователей, среди них: В. Стржельчик, С. Юрский, Л. Неведомский. Мастер ориентировал своих студентов на профессию. Он часто повторял:

— В театре никто вам разжёвывать не будет! Профессионализм определяется вашей ежедневной работой. Так что, господа актёры, ваше место... на площадке. Ни дня простоя.

Лаборатория мастера

Перед практическим занятием по фехтованию я волновался, как новобранец перед первым боем. Урок проходил на третьем режиссёрском курсе. Придя пораньше в класс, я уселся на стоящий в конце класса диван, в надежде, что, может, пронесёт и К.Н. не заметит меня.

Мастер не любил на своих уроках праздных зрителей, пришедших посмеяться над шутками преподавателя. Войдя в аудиторию, он устремлял взгляд на «партер», выбирал среди сидящих на диване отлынивающих от занятия студентов и выгонял их на площадку.

— Здесь надо учиться. Запоминайте движения телом, — и, аккомпанируя одной рукой на рояле, командовал:

— В шеренгу, обормоты! Оружие к бою! Полметра, как пол-литра. Вперёд!

Меня он какое-то время не замечал, поэтому я с наслаждением наблюдал за ним из зала. Но, увы, это продолжалось недолго. Заслышав мой хрюкающий смех, К.Н. обратился ко мне:

— Профессор, — так он обращался ко мне, — отложите вашу писанину и быстренько присоединяйтесь к нам!

Я поплёлся на «лобное» место и, спрятавшись за спинами студентов, приготовился испить сию чашу до дна.

Впервые с «фехтованием» я познакомился в театральном институте. Помню, как в балетный класс «впорхнул» маленького роста поджарый старик, бывший солист балетного театра. Память сохранила нудные поучительные беседы перед каждым занятием. После третьего урока мы начали скучать. Заметив это, учитель обещал принести шпаги на следующий урок. Шпаги не изменили отношения к этой дисциплине. «Сценическое фехтование» прошло стороной и быстро забылось, как будто его и не было.

В те годы в ЛГИТМиКе практиковались смешанные занятия. Фехтованию учатся в парах. Каждый новый партнёр требует к себе особого внимания. Хорошо, когда это твой сокурсник, фехтовальные возможности которого ты знаешь. А если партнёр тебе незнаком, и ты видишь его в первый раз? Тут задача со многими неизвестными!

Иногда приходили фехтовать с опытными «бойцами» — профессиональными актёрами из театров или преподавателями фехтования из других городов, приехавших для стажировки в институт. Поэтому разнообразие фехтовальных техник привносило сумбур в первые занятия. Учитель понимал, что переучить за несколько коротких встреч невозможно. Он и не пытался этого делать. Мастера подобные особенности смешения техник не смущали. Он достойно выходил из любой ситуации. За короткое время студенты не только успевали выполнить основной фехтовальный тренаж, но и повторить старый и разучить новый материал.

Пока я прятался за спинами студентов, всё шло хорошо. Но когда Чернозёмов предложил в парах вспомнить комбинацию из прошлого урока, я запаниковал, хотя начало было обнадеживающим. Первые 5-6 движений я запомнил и прошёл их без ошибок, остальная часть комбинации у меня вылетела из головы. Мой партнёр стал подсказывать мне. Но поскольку фехтовальная терминология была мне незнакома, я не знал, что надо делать. Тогда мой спаситель, сообразив, в чём проблема, стал показывать мне движения за себя и за меня. К.Н. не вмешивался в педагогический процесс студента и наблюдал за нами из угла класса. После нескольких повторов я добрался до финала композиции.

Мой дебют нисколько не удивил мастера. Он даже похвалил меня за смелость и необычный стиль фехтования и попросил повторить. Вторая попытка была более удачной. Через несколько уроков я почувствовал вкус к фехтованию. Фехтовальные сцены выполнял без ошибок и, тем не менее, перед каждым практическим занятием я всегда волновался, но стоило Учителю войти в класс и произнести первое слово, как волнение сразу же исчезало. Он умел снимать напряжение и скованность как хороший психолог. Всегда находил образное слово, которое было необходимо именно в тот момент. «Встань сюда, поставь руку так. Теперь сделай так, и у тебя сейчас всё срастётся». И действительно, всё срасталось. Да ещё как! Или: «Прижми ступнёй воображаемый шарик, поверни рубильник влево — так удобнее будет. Прыжок назад, постучи ножкой, задвинь сапог назад и замри». Все образные слова и фразы работали, когда студент был в фехтовальном материале. Тогда эти подсказки срабатывали.

К.Н. смотрел на процесс обучения через призму юмора. Саркастический юмор переполнял его. Кто часто с ним общался, отмечал эту особенность мастера и никогда не обижался на его едкие словесные уколы. Как ни странно, это делало обучение радостным и незабываемым. Юмор был неотъемлемой частью процесса обучения. Я тоже ожидал его подтруниваний над собой, но этого не произошло. Видно, Учитель считался с моим «нежным возрастом» и понимал, что ПОКА мой удел — «честная бедность».

Мастер буквально «вбивал» в нас каждую фехтовальную комбинацию. Когда сцена доходила до автоматизма, он принимался работать над драматической частью. «Координация движения и речи — один из самых сложных двигательных навыков в актёрской профессии», — говорил он и приводил пример работы с народным артистом Владимиром Чесноковым, который репетировал роль Сирано де Бержерака в Ленинградском театре им. Пушкина. У актёра не получалась сцена дуэли. Он блистательно читал текст, но когда дело доходило до фехтования, работа останавливалась. Ему не удавалось соединить стихотворный текст с фехтовальными движениями. Ежедневные многочасовые репетиции над небольшим эпизодом помогли актёру освоить непростой речедвигательный навык.

Театральные и киношные задумки отрабатывались им на занятиях сценического движения и фехтования в институте. Помню, приступая к работе над фехтовальными сценами к фильму «Капитан Фракасс», преподаватель активно разрабатывал несколько вариантов фехтовальных этюдов. Это были очень разные по жанру и по фехтовальному материалу сцены. Потом некоторые из них перекочевали в фильм, конечно, не в том виде, как они выполнялись на уроках. Что-то сохранилось от институтской партитуры, но появились и новые движения и элементы. Мастер в этой картине согласился исполнить маленькую роль прописного убийцы. В небольшом эпизоде, в сцене дуэли на улице, он продемонстрировал виртуозное фехтовальное искусство.

К.Н. никогда не останавливался на достигнутом и постоянно экспериментировал, изменяя старый рисунок этюда до неузнаваемости. С годами он переквалифицировался в режиссёра, мог блестяще показывать «зерно» роли. Учитель был мастером короткого, зажигающего показа. Его актёрские амбиции растворялись в многочисленных показах на уроках в театре и кино, где он сумел примерить на себя тысячи ролей. Он обладал широким актёрским диапазоном и мог сыграть любую роль от царевича Проши до Гамлета. Об этом хорошо знали те, кто работал с ним рядом. Свидетельством тому может быть высказывание Георгия Александровича Товстоногова. Когда его спросили, что он думает о Смоктуновском в роли Гамлета, он ответил: «Разве Смоктуновский Гамлет? Вот Кирилл Чернозёмов — это Гамлет!»

Мастер был «гурманом» своего дела и умел «готовить» изумительные театральные блюда, от которых студенты приходили в восторг. Послевкусие от гениальной театральной стряпни оставалось на долгие годы.

Начинающим артистам в театре и ученикам в институте он говорил: «Фехтовать можно научить любого, но сделать из фехтования искусство и получать от работы удовольствие может только одарённый человек. Нет удовольствия от того, что делаешь — нет артиста».

Заключительный экзамен

Пришло время подводить итоги. Для меня это была самая сложная неделя пребывания в ассистентуре. Нам предстояло активно потрудиться в качестве преподавателей по сценическому движению и фехтованию на разных курсах актёрского и режиссёрского отделений. Мы должны были проводить первую половину урока — разминочную, вторую завершали штатные педагоги кафедры. Они же потом и оценивали наше преподавательское мастерство.

Практическая часть уроков давалась нам всем легко, и это понятно, так как все стажёры имели некоторый опыт работы по специальности в своих вузах. Хорошее освоение ленинградской методики преподавания на протяжении всей стажировки сыграло в этом немаловажную роль.

Настал день заключительного экзамена по теории, где решалась судьба наших научных работ. Кафедра должна была решить, имеет ли смысл продолжать работать над ними или остановить по причине научной бесперспективности. Конечно, каждому из нас хотелось продолжать работать дальше. Нам предлагалось доходчиво, за короткий период времени, объяснить экзаменационной комиссии практическую целесообразность научной темы, прочертить ясную перспективу её полезности в театральной педагогической деятельности.

Закончив своё сбивчивое выступление, я ждал от комиссии дополнительных вопросов. Наступила тишина. Видя это, Мастер поправил галстук, который его тяготил, он устал от сегодняшнего экзамена и традиционного чёрного костюма с чёрной удавкой на шее. Ему явно хотелось «залезть» в удобную для него фланелевую рубашку с расстёгнутыми рукавами, скинуть тесные тёмно-коричневые скрипучие ботинки и надеть свои, видавшие виды, «прохоря», но надо было терпеть и соблюдать экзаменационный этикет.

Учитель засопел, посмотрел на своих коллег и с хитрецой спросил меня:

— Перед вами сидят три ведущих преподавателя кафедры сценического движения. Могли бы вы, пользуясь теорией Бернштейна, на которой построена вся ваша научная работа, определить, на каком уровне построения движений каждый из нас работает?

Этим вопросом Мастер ставил меня в неловкое положение, поскольку мне надо было оценивать работу каждого преподавателя, что для стажёра было неэтичным. Конечно, можно было слукавить и, никого не обижая, дать для всех удовлетворяющий ответ, но как это сделать, тогда я не знал. Дипломат из меня был никудышный. И потом, это был заключительный экзамен, и на кону стояла моя научная работа, над которой я работал около двух лет!

Понимая мою нерешительность, К.Н. с теплотой в голосе произнёс:

— Не смущайтесь, профессор. Вы наш коллега, такой же, как и мы, преподаватель. Поэтому можете честно отвечать на вопрос. Я думаю, нам будет очень интересно услышать ваш ответ. Смелее!

В те годы кафедра сценического движения ЛГИТМИКа ориентировалась на научно-методические исследования И.Э. Коха. Последний построил свои методические выкладки на учении Н.А. Бернштейна — создателя «физиологии активности» и уровней построения движений. Двигательный навык по Бернштейну может быть построен благодаря строгой иерархии уровней мозга. Всего их пять. Каждому уровню подвластна своя программа выполнения действий: от примитивных действий до действий на уровне творческого воображения. Актёрская и режиссёрская деятельность выше Уровня «4», поскольку отличительной чертой этих профессий является способность прогнозировать и проектировать свои (актёр) и чужие (режиссёр) действия на будущее. Все специфические акты человеческого поведения Бернштейн адресовал к Уровню «5». Этому уровню предшествуют низшие уровни, на которых строится координация движений, решается логика и последовательность действий. Каждый преподаватель в своей работе проходит через эти уровни, но высшим достижением в его профессии становится Уровень «5».

На каверзный вопрос Мастера надо было дать честный ответ. Я не стал лукавить и ответил прямо:

— С.П. Кузнецов работает на 3 уровне (это был преподаватель по танцу), А.П. Олеванов — на 4 уровне, а вы — на 5 уровне!

Через час мы сидели на кафедре. Кроме К.Н. там никого уже не было. Мастер всех поздравил с окончанием стажировки и пожелал творческих успехов на педагогическом поприще. Пожав каждому руку, он сказал, чтобы мы зашли в аспирантуру и получили удостоверения об окончании учёбы.

Вечером того же дня я уже трясся на полке в поезде, уносящем меня домой. Прошло много лет, но память сохранила «Портрет мастера» и события тех далёких дней. Спасибо ей за это.

Глава 2. Домовой

Даже уйдя из жизни, Аркадий Иосифович остался на Моховой каким-то энергетическим «домовым»: всё время проявляется, выскакивает из каких-то углов, негодуя, машет руками…

Н. Колотова

1

Много лет назад в аудиторию, прозванную несколькими поколениями студентов «квадратиком», вошёл человек неопределённого возраста. На его плечи по-театральному было накинуто тёмно-синее пальто. Чёрный длинный шарф обвивал его шею. В руках он держал изящную кожаную сумочку, с которой никогда не расставался. Звали его Аркадием Иосифовичем Кацманом.

Нас удивил внешний вид преподавателя. Редкие волосы, окрашенные в каштановый цвет, были уложены в художественном беспорядке, а изысканная одежда придавала имидж благополучного человека. Он выгодно отличался от других преподавателей института, с которыми нам приходилось встречаться. Всё, что бы он ни делал, превращалось в театральное шоу. Например, его «маршрут» с кафедры в аудиторию напоминал королевскую процессию.

Перед началом занятия два дежурных, отвечающих за чистоту и подготовку класса к занятиям, спускались с верхнего этажа на кафедру, чтобы доложить о готовности и пригласить руководителя на урок. Выслушав доклад, А.И. вальяжно вставал с кресла, поправлял редкие волосы, брал сумочку и шёл вслед за дежурными.

Обычно у дверей кафедры Кацмана поджидали фанаты. Многих он знал, приветливо здоровался, о чём-то расспрашивал. Потоптавшись у дверей и отдав дань вежливости, Кацман, окинув подслеповатыми глазками ожидавшую его свиту, маленькими шажками семенил к лестнице. Толпа на почтительном расстоянии следовала за ним. Как акулу сопровождают рыбы-прилипалы, так А.И. сопровождали поклонники его таланта.

Аудитория номер 51 находилась на верхнем этаже, в нескольких минутах ходьбы. Для Кацмана путь от кафедры до его театрального храма растягивался на добрых десять минут. «Восхождение» сопровождалось короткими передышками на лестничной площадке. Во время первой остановки он, театрально положив руку на перила и поправив на шее шарфик, тяжело дыша, многозначительно молчал. Свита приостанавливалась тоже, не сводя влюблённых глаз с миниатюрного Аркаши. Через одну-две минуты процессия степенно следовала до следующего «перевала», где А.И. застывал в другой, не менее выразительной театральной позе. Наконец, дойдя до двери аудитории, он останавливался и выслушивал «челобитчиков». Предпочтение отдавалось гостям: пропустив счастливчиков в аудиторию, Кацман извинялся перед остальными, дежурные закрывали дверь, и урок начинался.

2

Его уроки пользовались бешеным успехом, и в этом не было ничего удивительного, поскольку А.И. уже при жизни был легендой ЛГИТМиКа, его знали все театралы города. Большим авторитетом пользовался, пожалуй, только Георгий Александрович Товстоногов. Поговаривали, что не будь Аркаши, так любовно называл его Товстоногов, не было бы и знаменитой книги Георгия Александровича «Зеркало сцены». Утверждали, что львиная доля труда над рукописью принадлежала А.И. Не знаю, кто придумал эту историю. Может, очень ревностный почитатель таланта Кацмана, которому хотелось как можно ближе приблизить своего учителя к гениальному режиссёру, хотя в этом не было никакой необходимости. Все и так знали, что ближе Аркаши у Товстоногова никого не было. А.И. подражал Товстоногову во всём, он даже старался копировать голос своего коллеги. Надо сказать, что делал это он искусно. Разнообразная голосовая партитура его речи, окрашенная в глубокие баритональные тона, завораживающе действовала на студентов. Он говорил удивительно красиво. Товстоногов и Кацман вдвоём образовывали идеальный педагогический дуэт. Это можно было оценить, увидев их вдвоём в действии. Со стороны их содружество можно было бы выразить цитатой Пушкина: «Они сошлись: вода и камень, стихи и проза, лёд и пламень…». Горячий и всегда пульсирующий А.И. и холодный, медлительный Г.А. дополняли друг друга. Удивительный союз продержался до конца их жизни. Они уйдут почти одновременно. Кацман переживёт своего товарища по профессии всего на два месяца.

Товстоногов любил Аркашу и готов был выполнить любой его каприз. Зная необычайный педагогический талант своего друга, он из огромного уважения к нему разрешил поставить спектакль на сцене БДТ. Эксперимент обернулся крахом и сильно травмировал Кацмана. Постановка растянулась на месяцы и потом сошла на нет. Больше он никогда не пытался пробовать себя в качестве режиссёра-постановщика ни в одном театре. Для этого ранимого человека только институт мог быть тем местом, где он чувствовал себя комфортно и полностью мог реализовать свой педагогический талант.

3

В 90-е годы Товстоногов всё реже и реже стал появляться в институте. Когда он уезжал за границу ставить спектакли или был занят в театре, он оставлял свой курс на попечение двух своих верных коллег: А.И. Кацмана и И.Б. Малочевской, которые ревностно выполняли возложенные на них обязанности. Возвращение Товстоногова из дальних странствий всегда было событием не только для его курса, но и для всего института.

О возвращении Товстоногова сообщалось за несколько дней вперёд. Аудиторию драили до блеска. А.И. сам лично руководил генеральной уборкой. Делать это он умел и любил. В день приезда Гоги от группы выделялись два дозорных. Первый дежурил на углу улиц Белинского и Моховой у церквушки святых Симеона и Анны, второй — у входа в институт. Ещё несколько гонцов маячили в районе центральной лестницы, в их обязанности входило с почётом встретить руководителя курса.

В тот день я стоял в вестибюле института и с любопытством наблюдал за суетой у дверей. Товстоногова ждали с минуты на минуту. Накануне просочилась секретная информация: Г.А. хотел перенести встречу с курсом на завтра, но Аркаша уговорил его «заскочить» из аэропорта в институт, ссылаясь на то, что у него для Гоги есть сюрприз.

Дело в том, что впервые А.И. решил отказаться от традиционного студенческого капустника, которым они каждый раз встречали «блудного сына». На сей раз Кацман решил удивить своего соратника досрочным зачётом по режиссуре. Огромная доля в этой работе легла на хрупкие плечи И.Б. Малочевской, которая уже несколько лет работала вторым педагогом у Товстоногова. Много лет спустя она напишет книгу «Режиссёрская школа Товстоногова», в которой будет размышлять о собственном педагогическом опыте обучения и воспитания режиссёров, основанном на богатейшем наследии Г.А. Товстоногова. Внешне хрупкая, она обладала сильной внутренней энергией и, когда надо, умела приспосабливаться к двум мастерам, не теряя своей педагогической индивидуальности. Однако в день приезда Товстоногова И.Б. была на вторых ролях — парадом командовал Кацман.

Вычищенная до блеска аудитория была готова к встрече дорогого гостя. В метрах пяти от сценической площадки стоял стол, накрытый тёмно-зелёной скатертью. К нему были приставлены два стула и кресло. В центре стола стояла хрустальная ваза с конфетами «Барбарис», любимым лакомством Г.А., и пепельница из тёмно-синего стекла.

Когда у церквушки появилась «Волга», первый дозорный незамедлительно дал отмашку и побежал вдогонку за машиной, чтобы успеть на зачёт. У дверей главного входа в институт происходило активное движение. Раздались крики: «Едут!» Несколько человек бросились открывать тяжёлую дверь. За ними потянулись зеваки. Две студентки с цветами протиснулись сквозь толпу, пытаясь выбраться на улицу. Гонец, прыгая через две ступеньки, нёсся на верхний этаж оповестить Кацмана о приезде Товстоногова. Тем временем огромная голова САМОГО уже появилась в проёме двери. Он входил в вестибюль с букетами цветов, направляясь к парадной лестнице.

А у двери аудитории уже стоял улыбающийся А.И. От нетерпения он вскинул вверх руки и маленькими шажками засеменил к Гоге. Коллеги, единомышленники и просто друзья крепко обнялись и троекратно расцеловались. Для полной картины не хватало только хлеба и соли. Наконец, Г.А. вошёл в аудиторию, кивнул присутствующим и уселся в кресло. Полсотни пар глаз с любопытством следили за каждым его движением. Товстоногов выложил из кармана пиджака сигареты «Мальборо» и зажигалку, положил их на стол рядом с пепельницей, развернул конфетку и бросил её в рот. Пока А.И. давал последние распоряжения, Товстоногов смотрел на площадку и о чём-то перешёптывался с И.Б. Зачёт начался после короткого вступительного слова Кацмана, который скорее обращался к Товстоногову, чем к сидящим в аудитории зрителям.

Студенты были перевозбуждены и лезли из кожи, чтобы угодить своему руководителю. В тот день они играли только для самого дорогого им человека — ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА, чем очень огорчали Кацмана. Он вертелся на стуле, морщился, что-то шипел себе под нос. А.И. понимал, что студенты вышли из-под его контроля и играли не так, как хотелось бы ему. Многие, зная горячий характер Кацмана, ожидали остановки зачёта, но присутствие знаменитого режиссёра удерживало его сделать это. У зрителей тоже сместился центр внимания с площадки на Товстоногова. Все присутствующие в аудитории как по команде повернули головы в сторону театрального бога, сидящего за столом и мирно посасывающего конфетку.

Прошло много лет, но я не помню ни одной студенческой работы, показанной на том зачёте, зато помню, что делал Товстоногов в тот день. Он смотрел работы студентов без особого любопытства: не сопел и не крякал, как это случалось с ним, когда было интересно. Нам, сидящим на зачёте, наблюдать за Товстоноговым было интереснее, чем за игрой студентов.

А.И. понимал, что затея с зачётом провалилась. Он мучительно искал выход из создавшегося положения. И нашёл. После нескольких инсценировок Кацман стал чаще посматривать на Г.А. В паузе между очередным показом он наклонился к Товстоногову и что-то зашептал ему. Г.А. кивнул. А.И. выбежал на середину площадки и, обращаясь к аудитории, объявил, что зачёт придётся остановить и перенести на следующий день по причине усталости Товстоногова. В классе наступила тишина. Г.А. встал, положил сигареты и зажигалку в карман, поблагодарил студентов и зрителей и в сопровождении Кацмана вышел из аудитории.

4

Для Кацмана Товстоногов был неприкасаемым авторитетом, и он не мыслил себе, что его можно подвести или быть профессионально ущемлённым перед ним. Я помню и другой урок, где картина была несколько иной, будничной. Обычно на таких уроках главенствовал Г.А. Со стороны это смотрелось, как если бы заведующий кафедрой режиссуры принимает экзамен у своих младших коллег. В таком процессе случались обиды и даже споры с Товстоноговым. И.Б. больше слушала Г.А. и всегда соглашалась, Кацман же горячился и доказывал свою правоту. Товстоногов терпеливо слушал его. Когда стихали эмоциональные трели Кацмана, он тушил сигарету и произносил в нос: «Успокойся, Аркаша». И объяснял своим коллегам, в чём их ошибка.

Аркаша с трудом сдерживался, но как только Гога замолкал, он снова кидался защищать свою позицию. А.И. был неисправимый спорщик. По этой причине часто урок затягивался на неопределённое время. Но, как всегда, в конечном счёте, оказывался прав Г.А. После таких «экзаменов» его коллеги выглядели побитыми и пристыженными, они чувствовали себя неловко перед студентами и понимали, что до САМОГО им ещё далеко.

В те годы Товстоногов часто болел, двигался медленно, но от показов на занятиях всё же не отказывался. К показу он обращался в том случае, когда слова были бессильны. Если уж он выходил на площадку, то надо было смотреть в оба, чтобы не пропустить ни одной детали. Режиссёрские показы Товстоногова запоминались надолго. Кацман же свои объяснения постоянно сопровождал показами, они были неотъемлемой частью его педагогического метода.

Вспоминается репетиция курсового спектакля «Дети солнца» М. Горького. Одна из сцен не получалась. Уже и Малочевская иссякла, и Кацман выдохся, проигрывая по нескольку раз все роли. Один Товстоногов продолжал сидеть молча, наблюдая за своими коллегами. Когда наступила долгая пауза, Г.А. медленно «сполз» с возвышения, на котором стоял стол. Медленно, шарка́я ногами, вышел на площадку, остановился и задумался. Сунул руки в карманы. Обошёл вокруг стола на сцене, мысленно что-то проигрывая, и посмотрел на висящую в углу икону. Подошёл к исполнителю и предложил ему вести диалог, адресуя слова не партнёру по сцене, а иконе. Товстоногов отошёл в сторону, и студенты стали репетировать. И вдруг сцена «задышала», появился нерв и понимание происходящего. «Озарение» этой сцены пришло к Г.А. благодаря активному брожению мыслей Кацмана, который вслух озвучивал десятки вариантов и не мог остановиться на верном решении. Здесь необходимо было присутствие человека с огромным постановочным опытом, коим и стал Товстоногов. Мы стали свидетелями того, как то, о чём говорил Кацман, стало приобретать жизненную основу и материализоваться через игру актёров. Может, именно тогда я серьёзно задумался о разнице профессий педагога театрального института и режиссёра-постановщика, работающего в профессиональном театре.

А.И. был прекрасным педагогом, поэтом своей профессии. Он как никто умел расщеплять процесс освоения актёрского мастерства на мельчайшие элементы и манипулировать ими до бесконечности. Этот процесс чем-то напоминал создание стихов, о котором писал Маяковский. Кацман в совершенстве пользовался методом поэта в обучении профессиональным навыкам. Позже моя догадка получила подтверждение. Началось это с «провала» в БДТ, когда А.И. не сумел довести постановку спектакля до конца, предпочитая учить актёров, а не ставить с ними спектакль. С профессионалами надо было работать иначе, чем со студентами. Именно по этой причине на курсе Товстоногова работали Кацман и Малочевская. Втроём они работали продуктивно и выпустили в театральную жизнь огромную плеяду талантливых актёров и режиссёров. Позже успешную функцию режиссёра-постановщика на курсе Кацмана выполнял Лев Додин, с которым А.И. поставил свои лучшие дипломные спектакли. Они хорошо дополняли друг друга и добивались блестящих результатов. Кацман взрыхлял почву и окучивал, Додин выпалывал лишнее и сохранял самое необходимое.

5

С самого начала работы в институте и до последних дней А.И. занимался переосмыслением системы Станиславского, активно «копал» вглубь, вспахивал, казалось бы, до него уже не раз вспаханное поле. В преподавательской работе он находил что-то новое, свежее и оригинальное, чего, как ему казалось, пропускали его коллеги. Подобным «открытиям» он был неслыханно рад, рассказывал о них, проверял теорию на практике. Курсы повышения квалификации преподавателей были для него исследовательским плацдармом, где он проверял свои теоретические выкладки. Он был поэтом театральной педагогики.

Кацман проводил уроки блистательно. Он был непревзойдённым рассказчиком и мог держать внимание студентов часами. Это были не уроки, а спектакли одного актёра. Я не помню, чтобы на его занятиях было скучно. А.И. умел сложные вещи объяснять простым языком, используя интересные примеры и сравнения. Он, как мудрый пастор, всегда знал, какой пример нужен его прихожанам сегодня. На уроках он был мобилен и собран. Кругозор его был необычайно широк: от искусствоведения и психологии до физики и астрономии, казалось, что не существовало области человеческой деятельности, которой бы он не интересовался. Кацман был эрудитом и часто не мог сдерживать себя, когда сталкивался с невежеством и бездарностью. В такие моменты он был необычайно горяч и резок. Яростные споры и стычки, которые он провоцировал сам, случались на наших занятиях частенько. В такие минуты мы были терпеливыми и с уважением выслушивали его резкие высказывания в наш адрес. Свою позицию на ту или иную проблему он выражал ясно и убедительно. Не любил, когда кто-то пытался опровергнуть его высказывания. Спорить с ним было сложно. Перед тем как с кем-либо вступить в «драку», он расплывался в улыбке, облизывал губы и произносил свою знаменитую фразу: «Простите, извините! Какая пошлость!!!» При этом он отводил свою миниатюрную головку чуть в сторону, как бы отмахиваясь от недостойной мысли, пришедшей в голову студента, и уж потом яростно кидался в спор.

После таких эмоциональных извержений мы понимали, что характер нашего любимого преподавателя — не сахар. А.И. часто говорил нелицеприятные вещи своему собеседнику, но мы не обижались на него и понимали, что это был один из его приёмов в педагогической работе. Он старался спровоцировать спор. Несмотря на его «петушиный» характер, в душе он был очень нежным человеком, любил студентов, знал о них буквально всё и мастерски манипулировал этим даром. А.И. безошибочно распределял студентов на роли в спектаклях, опираясь в своём решении не на внешние данные, а на внутренний мир. Кацман был тонким психологом и умел в каждом ученике пробудить интерес к учёбе, незаметно заставить их трудиться до седьмого пота и от этой изнурительной работы ещё и получать огромное удовольствие. На его уроки шли как на праздник, думая: «Чем же сегодня удивит нас учитель?»

Но мало кто знал, что талантливый и обеспеченный на первый взгляд человек в бытовой жизни был незащищённым и одиноким. Институт был для него домом, в котором жили его друзья, ближе которых у него никого не было. Я не помню ни одного дня, когда А.И. болел. Он всего себя отдавал работе. Ему некогда было думать о здоровье. Лучшим лекарством от всех болезней для него была работа со студентами. Ради них он сжигал себя, требовал от них огромной затраты сил и души, верил, что каждый его ученик найдёт достойное место в театральном мире.

Глава 3. Великий экспериментатор

1

Заведующая курсами повышения квалификации преподавателей, миловидная женщина бальзаковского возраста, загадочно произнесла:

— Позвольте вам сообщить приятное известие: завтра к вам придёт…

— Ревизор! — одновременно выкрикнуло несколько голосов.

Е.В. мило улыбнулась.

— Я думала, что ваш староста… Кстати, а где он? Я что-то не вижу его.

— Так ещё рано, они-с изволят почивать! — пошутил кто-то из-за последнего стола.

— Не томите нас, Елена Викторовна, говорите уж, раз заинтриговали, — пробасил Лерик, любимчик наших женщин.

— Да Рессер к нам придёт, Р-е-с-с-е-р! Староста вчера объявил об этом на уроке Владимирова, — встряла Эллочка, самая молодая на нашем курсе.

— Кто такой? Почему не знаем? — пошутил Лерик.

— Ходить надо на все занятия, тогда и знать будешь, — съязвила Эллочка.

Все сразу загалдели. Е.В. подняла миниатюрную ручку вверх, и в классе наступила тишина.

— Для тех, кто ещё не знает, сообщаю: завтра с утра к вам на занятия придёт Алексей Александрович Рессер — уникальная личность, гордость нашего института. Он будет вести у вас несколько теоретических и практических занятий по теме «Литературный Ленинград».

— Наконец-то, — сказал с выдохом самый старый «студент» наших курсов Рощупкин.

Если честно, то к тому времени мы изрядно подустали от ежедневных уроков А.И. Кацмана. Пришло время, когда пора было внести в наши повседневные занятия что-то новое. Рессер был для нас как раз тем свежим человеком, который мог бы пробудить интерес к урокам.

2

Оказывается, о легендарной личности, имевшей свой режиссёрский курс в институте, ходило множество невероятных слухов. Говорили, что он был первым из преподавателей, кто отказался пускать на свои уроки зрителей, считая, что у каждого мастера есть свои «педагогические секреты», которые не стоит раскрывать зрителю. Несмотря на все увещевания, просьбы и даже приказы ректората, Алексей Александрович был непреклонен. Руководству института не хотелось терять преподавателя такого калибра, и оно поступило мудро, сказав, что понимает Мастера и оставляет за ним право решать все вопросы на вверенном ему курсе, напомнив, однако, что он лишает удовольствия гостей, приехавших со всех уголков страны, присутствовать на его экспериментальных уроках.

Под стать непреклонному руководителю курса были и его ученики, которые боготворили своего мастера. Их часто можно было видеть в маленьком читальном зале институтской библиотеки, где они проводили свободное от занятий время. «Рессерята» были немногословны и методику преподавания своего учителя держали в секрете.

Несмотря на это, какая-то информация всё же просочилась. Многие знали, что Рессер на уроках использовал «нетрадиционную» методику. В институтских кулуарах педагога в шутку величали «Сумасшедшим Реформатором». Алексей Александрович использовал психофизические тренинги зарубежных театральных школ, активно включая в упражнения музыку, свет, шумы и даже гипноз. Гипнозом он владел в совершенстве, и это испытали на себе не только мы, но и артисты, которым посчастливилось работать с ним.

Андрей Толубеев, работавший с Рессером над спектаклем «Поэтические страницы» М. Цветаевой, рассказывал, что на каждом спектакле они с Татьяной Бедовой ощущали огромное гипнотическое воздействие режиссёра на них.

Обычно после первых десяти минут спектакля, в темноте зала незаметно возникала грузная фигура режиссёра. Усевшись на стуле в глубине центрального прохода, он начинал «сверлить» актёров своим взглядом. Толубеев говорил, что они физически ощущали его присутствие на сцене. Казалось, что невидимые нити связывают их с режиссёром. Невидимая рука Алексея Александровича вела их по всему спектаклю. Они не понимали, как это ему удавалось делать?

После занятий его ученики выходили из класса молчаливыми, их лица излучали одухотворённость. Казалось, что они познали какую-то великую тайну, известную только им одним. Студенты других отделений называли их «головастиками». Они читали специальную литературу по списку, приготовленному их руководителем, в котором значилось много книг на иностранных языках. Несколько человек из его немногочисленного класса успешно «баловались» переводами. Сам Рессер владел несколькими языками, и базовый материал для своих тренингов черпал из зарубежных источников. Историю о том, как он стал полиглотом, Алексей Александрович поведал нам на одном из уроков в нашем «квадрате».

3

Когда немцы подошли к Ленинграду, студенты театрального института всем курсом пошли добровольцами в ополчение. В первый же день на передовой их разместили на ночлег в сельском клубе. Под утро началась бомбёжка. Одна из бомб угодила в клуб. Из всех ополченцев в живых осталось несколько человек. Среди них был и Алексей Александрович Рессер. Он получил контузию и серьёзное повреждение черепа — огромная деревянная балка ударила его по голове. В сознание пришёл в госпитале через несколько дней. Полная потеря памяти. Не помнил ни имени, ни фамилии, ни родственников — забыл всё напрочь.

Но Алексей Александрович оказался из породы упорных, несгибаемых людей. Началась фантастическая работа по восстановлению памяти. Для тренировки памяти он пользовался упражнениями из актёрского тренинга и на их базе создавал новые. Когда позволяло здоровье — понемногу читал и затем пересказывал прочитанное. Перед выпиской из госпиталя стал штудировать своих любимых писателей: Достоевского, Гоголя, Пушкина. Обычно читал перед сном одну-две страницы, брал короткий отдых и повторял прочитанное.

Однажды, когда Рессер делал очередной перерыв, он вдруг обратил внимание на то, что, закрыв глаза, внутренним зрением отчётливо видит только что прочитанный текст. Это его удивило. Он решил проверить, может ли он по памяти воспроизвести то, что прочитал несколько минут назад?

Первой, к кому он обратился за помощью, была ночная медсестра, которая охотно откликнулась на его просьбу и согласилась «принять» экзамен. Экзамен был сдан на отлично! Поражённая необычными способностями больного, медсестра обещала завтра доложить об этом доктору.

Утром, когда главврач госпиталя с обходом вошёл в палату, то первым делом направился к кровати Рессера. Не задавая лишних вопросов, сел на стул, взял с тумбочки один из томов Достоевского, открыл первую попавшуюся страницу, ткнул в неё пальцем и передал больному. Алексей Александрович пристально стал смотреть на страницу. Наступила тишина. Через несколько минут он вернул книгу доктору, закрыл глаза и стал читать текст без остановки, монотонно, как молитву. Когда он закончил, наступила долгая пауза. К кровати «приковыляли» несколько любопытных, но доктор не обратил на них никакого внимания. Он пристально смотрел на больного и о чём-то думал. Наконец, перевёл взгляд на тумбочку, взял томик Пушкина, полистал его и спросил, в состоянии ли он ещё раз повторить «экзамен»? Рессер кивнул, хотя чувствовал себя очень усталым — сказалась бессонная ночь.

Отложив томик Пушкина в сторону, доктор попросил медсестру принести из его кабинета «Медицинский справочник». Медсестра быстро вышла из палаты. Ждали её в полной тишине. Всем не терпелось приступить к очередному испытанию необычного пациента.

Взяв в руки толстую книгу, доктор нашёл нужную страницу и поднёс к Рессеру. Медсестра помогала держать книгу. После нескольких минут изучения текста, он поудобнее разместил голову на подушке и закрыл глаза. Доктор взял книгу и приготовился проверять текст. Алексей Александрович, как и в первом случае, стал монотонно бубнить текст. Пространственные медицинские термины чередовались с цифрами, латинскими названиями, рецептами, о которых он не имел никакого представления. Когда он закончил, все уставились на доктора, ожидая, что тот скажет. Врач захлопнул толстый справочник, встал и подошёл к больному, похлопал по лежащим на поверхности одеяла ладоням, сказав, что с «экзаменом» он справился на отлично! Пожелав Алексею Александровичу хорошенько отдохнуть, он продолжил обход.

4

На следующий день главврач встретился с пациентом опять. Он поздравил его с «приобретением» феноменальной памяти, сказав, что это результат сильнейшей травмы черепа, и объяснил, что подобные явления случались в медицинской практике. Доктор рассказал Алексею Александровичу о митрополите Московском Макарии, который отличался необычайным умом, хотя до случая, произошедшего с ним, был очень болезненным и тупым ребёнком. Однажды в семинарии кто-то из его товарищей во время игры проломил ему голову камнем. После этого происшествия способности Макария сделались блестящими. Он стал обладать феноменальной памятью.

В заключение доктор пожелал Рессеру не злоупотреблять подобным тренингом, который может негативно отразиться на его здоровье. Алексей Александрович запомнил совет главврача и старался следовать ему в дальнейшей своей жизни.

Выйдя из госпиталя, он, по мере своих возможностей, продолжил тренировать зрительную память. Началась блокада. Эти годы Алексей Александрович вспоминал с ужасом. Редко рассказывал нам о том времени. Хотя один эпизод всё же поведал, желая отдать дань памяти его любимой собаке, которая в годы блокады сохранила жизнь нескольким человекам.

Когда он готов был расстаться с жизнью и тихо в своей квартире умирал от голода, к нему забрела соседка, до войны работавшая управдомом. Увидев лежащую у кровати полуживую любимую собаку Алексея, она намекнула, что этот бульдог мог бы спасти жизнь нескольким человекам. Рессер не мог решиться на это и готов был умереть, но не предать своего четвероногого друга. Рассказывая дальше, Алексей Александрович, не стесняясь нас, начинал плакать.

На следующий день в его комнату вошло несколько полуживых людей. У одного из них был нож, другой держал тазик. Алексей попытался защитить собаку, из последних сил он слез с кровати, ноги не держали, упал и стал закрывать телом бульдога. Его оттащили. Как убивали его любимую собаку, он не видел. Алексей потерял сознание, когда пришёл в себя, увидел ослепительно белый тазик на полу, наполненный наполовину кровью. Этой кровью его силой поили, и она и сохранила его жизнь.

5

Как только Алексей Александрович вошёл в наш класс, стало ясно — перед нами незаурядная личность. В нём не было ничего от МАСТЕРА, как величали с любовью его ученики. Это был тучный человек с всклокоченными волосами. Он тяжело, со свистом, дышал по-старчески и мямлил губами. В отличие от Аркадия Иосифовича Кацмана, нашего бессменного преподавателя, менявшего свои изысканные «наряды» каждый день, Рессер был одет в просторную, на выпуск, голубую распашонку с большими карманами и светло-серые широкие брюки. На ногах «красовались» дешёвые стоптанные плетёнки. Когда он заговорил и странной походкой направился к столу, я сразу же вспомнил, что этого «дядечку» я встречал в институте раньше. И было это в коридоре у деканата.

Моё внимание тогда привлёк мужчина, который, склонив голову набок, странно передвигался вдоль стены, что-то шепча себе под нос. Он несколько раз останавливался напротив двери деканата, как-то неестественно вскидывал голову вверх, читал объявления на стене, озираясь по сторонам, как это делал профессор Плейшнер в фильме «Семнадцать мгновений весны», идя на явочную квартиру. Выражение его лица менялось постоянно. Он озорно подмигивал проходящим студентам, как старым знакомым.

Занятия с Рессером длились по четыре-пять часов в день. Он очень уставал, но не показывал виду. Чтобы расслабиться и «подзарядиться», органично чередовал чтение стихов и прозы с литературными анекдотами. Знал он их множество. Алексей Александрович был человеком, тонко чувствующим юмор. Он неподражаемо читал литературные анекдоты Даниила Хармса.

Это были восьмидесятые, Хармс тогда был запрещённым писателем, и его произведения распространялись подпольно, часто искажённые от многократного переписывания.

Помню, какой шок мы испытали от первых анекдотов Хармса в исполнении Алексея Александровича. До этого никто из нас не мог себе представить, что о литературных классиках можно писать так смешно, по-гоголевски! Предметом весёлого смеха были имена канонизированных нашей культурой писателей, над которыми смеяться или иронизировать не полагалось. Рессер эти анекдоты назвал «абсурдными».

Видя, что анекдоты пришлись нам по душе, он стал читать их на каждом занятии. Обычно, после двух часов блистательных рассказов о литературном Петербурге и его обитателях, он, выдержав небольшую паузу, как-то неожиданно, по-будничному, начинал:

«Однажды Фёдор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, поймал на улице кота. Ему надо было живого кота для романа «Бедные животные…»

В классе начинали раздаваться редкие смешки.

Рессер мягко, не педалируя, переходил к следующему анекдоту:

«Лев Толстой очень любил детей и писал про них стихи. Стихи эти списывал в отдельную тетрадочку. Однажды после чаю подаёт тетрадь жене: Гляньте, Софи, правда, лучше Пушкина?» — а сам сзади костыль держит…».

Смеялись уже все. Класс наполнялся смехом с каждым новым анекдотом, а уж когда речь заходила о том, как Гоголь переоделся Пушкиным или как Лермонтов хотел у Пушкина жену увести — наша маленькая квадратная комнатка содрогалась от гомерического хохота.

Сейчас, спустя много лет, читая эти анекдоты, я слегка улыбаюсь. Почему мы тогда так смеялись над этими забавными историями? Время было другое. Запретный плод был сладок. Мы были молоды. И, конечно, был тот, кто мастерски умел это преподнести нам.

6

Через неделю нам разрешили присутствовать на уроке Мастера. Стоит рассказать подробнее, почему вдруг Алексей Александрович «раздобрился» и пригласил нас в свои пенаты.

В нашей группе великовозрастных студентов была прелюбопытнейшая особа. Назовём её — дама «Н». Несмотря на свой далеко не молодой возраст, она была наивна как младенец. К концу второго месяца нашего пребывания на курсах от её удивлённых возгласов, восторженных криков и нескончаемых вопросов все изрядно устали. С некоторых пор «милый» голос «Н» стал сильно раздражать большую часть нашей группы, вызывая непонятно откуда взявшуюся агрессию и грубость. Но «простушка», ничего не замечая, продолжала ежедневно донимать своими бесконечными вопросами не только коллег, но и наших уважаемых учителей. Рессер не стал исключением.

Он невзлюбил её сразу же после первого урока, когда она обрушила на него поток вопросов, начинающихся словами: «А, правда, что вы…?» «Н» сразу же выбила его из привычной колеи. План по «захвату» новичков в гипнотический плен мастером тогда с треском провалился. Алексей Александрович так и не сумел построить свою первую встречу с нами. Получился урок вопросов и вялых ответов. По-моему, с таким бесцеремонным напором со стороны «студентки» он столкнулся первый раз в своей жизни.

Надо сказать, что наша любознательная коллега умела мастерски разрушать любую магическую атмосферу. Как ей удавалось делать это, одному Богу известно. Рессер не понимал этого тоже. Это был единственный случай в его педагогической практике, когда он ничего не мог поделать с учеником. В отличие от него — мы знали, в чём кроется причина.

Дело в том, что дама-«почемучка» не поддавалась гипнозу! Когда большая часть великовозрастных студентов распускала губы и уже начинала пускать пузыри, и водить осоловелыми глазами по сторонам, пытаясь понять, что с ними происходит, дама «Н» смотрела на нас с неподдельным удивлением. В такие минуты её начинал одолевать вопросный зуд.

Нельзя сказать, что Алексей Александрович не питал симпатии к любознательным студентам. Нет, к таким ученикам он относился с большим уважением и с удовольствием отвечал на их вопросы. Но здесь он столкнулся с редким случаем, когда вопросы задавались ради самого процесса. Мудрый педагог догадывался, что в прошлой жизни нашей коллеги, может быть, ещё в ранние школьные годы, была заложена жизненная установка — больше задавать вопросов. С годами она переросла в привычку, без которой «Н» просто не могла существовать. Все её вопросы, за редким исключением, не имели никакого полезного значения. Они сыпались как из рога изобилия, мешая сосредоточиться учителю на проведении урока. Со второго занятия он стал намекать ей в тактичной форме, что её вопросы мешают ему вести занятие. Видя, что его «намёки» никак не принимаются во внимание, он стал раздражаться, чего с ним никогда не случалось раньше. Я думаю, в такие моменты Алексей Александрович сам себе не мог объяснить, почему это происходит? Услышав её удивлённый возглас, он начинал потеть и даже заикаться, что случалось с ним крайне редко и только при очень сильном волнении.

Я думаю, надо здесь подробнее рассказать о структуре уроков Алексея Александровича Рессера.

Свои лекции он начинал с коротких цитат из его настольной книги Ч. Ломброзо «Гениальность и помешательство». Потом подключал стихи И. Северянина. Это был его любимый поэт по укачиванию любой аудитории. Таким способом он «настраивал» слушателей на свой рабочий лад.

В тот день, когда Рессер САМ предложил нам посетить его занятие, он был в ударе. У него получалось буквально всё. После «десяти минут полёта» мы были уже «готовы» для восприятия его дальнейшей обширной программы.

Когда в нашей маленькой аудитории наступила мёртвая тишина, изредка нарушаемая посапыванием студентов, убаюканных стихами Северянина, вдруг неожиданно скрипнула дверь, и в проёме показалась голова «любимицы» всего нашего класса. Дама «Н» тихо вошла в комнату, согнулась пополам, как это делают в тёмном зале кинотеатра, и на цыпочках, перед носом Рессера прошмыгнула на своё место за первым столом. Увидев её, Алексей Александрович запнулся на полуслове, несколько раз быстро моргнул и стал смотреть, как великовозрастная ученица обстоятельно располагается на скрипучем стуле. Лицо его сразу как-то вытянулось. Было видно, что появление опоздавшей выбило его из рабочего состояния. Он встряхнулся, как это делает курица, после того, как петух, сделав своё дело, удалился, резко вскинул голову вверх и нараспев продолжил читать стихи Северянина.

Когда класс опять стало заволакивать дурманящими стихотворными кружевами поэта-декадента, и активное посапывание стало переходить в смелое похрапывание, неожиданно в тиши раздался ангельский голосок дамы «Н», который застал мастера врасплох. Рессер закашлялся и как-то по-новому, болезненно, подмигнул с затяжкой. Потом потёр мочку огромного, как пельмень, уха, скорчил кислую физиономию и… замолчал окончательно. Наступила тишина. Убаюканные и разомлевшие от стихов будущие доценты и профессора стали приходить в себя. Некоторые с укоризной смотрели в сторону нарушительницы чудотворного стихотворного гипноза.

Молчание затянулось. Наконец, Алексей Александрович пошевелил губами, как будто пробовал горькую пилюлю на вкус, шумно со свистом втянул воздух в нос, подмигнул и произнёс, что он всегда готов дать подробный ответ на любой и… своевременный вопрос «Н», но только з-а-в-т-р-а-а-а…

Далее Рессер шёпотом сообщил, что завтра в 13:30 он ждёт всех нас в своём классе. Мы знали, что в это время он занимается со своими студентами. Когда после шумной реакции на объявление Алексея Александровича наступила тишина, он, глядя пристально на даму «Н», раздражённо добавил:

— А сегодня, попрошу вас… всех, больше меня не беспокоить никакими вопросами!!!

7

В назначенное время мы стояли у аудитории Рессера. Томились, ждали, когда нам откроют дверь. Наш староста, мягкий интеллигентный человек, для порядка подождал ещё пять минут, и потом несмело постучал. Тут же открылась дверь, и нас впустили в тёмное зашторенное помещение. Входя в «предбанник», мы наткнулись на разбросанный по углам реквизит и костюмы. Когда глаза привыкли к темноте — стали различать силуэты сидящих и лежащих на полу аудитории студентов. Нас шёпотом пригласили в аудиторию и предложили сесть на стулья, расставленные по периметру класса. Разместившись на стульях, мы стали следить за происходящим.

САМ сидел в углу класса у зашторенного окна. Привалившись спиной к стене и закатив глаза, бубнил что-то о цветах, деревьях, голубом небе и щебетании птиц. Особого смысла в этих словах не было, они рождались непроизвольно от музыки и атмосферы, царящей в классе.

Студенты, сидя на полу в «позе Лотоса», монотонно раскачивались под музыку Шнитке и ритм слов педагога. Его импровизационные тексты чередовались короткими стихами. Протяжное бормотание Алексея Александровича, музыка, свет и общая атмосфера стали действовать на нас тоже. Некоторые из студентов вставали, медленно двигались по центру площадки, выражая движениями и жестами эмоциональные ощущения. Кто-то издавал странные гортанные звуки, кто-то подпевал себе. Рессер от стихов перешёл к тихому завыванию под музыку, как будто хотел убаюкать нас. Многие из «наших» попали под гипноз Алексея Александровича так же, как и его студенты, стали раскачиваться на стульях. Наверно, со стороны это смахивало на сеанс группового гипноза. Многие вставали и двигались как в сомнамбулическом сне. Помню, я ощутил незнакомую, пьянящую лёгкость, мной овладела радость публичного одиночества. Мне захотелось встать и что-то делать. Руки непроизвольно поднялись вверх и потянули за собой тело. Я стал медленно кружиться, мурлыча что-то себе под нос и выполнять какие-то движения руками.

Через некоторое время Алексей Александрович утих, музыка незаметно прекратилась. В аудитории стало больше света. Открыли шторы. На улице был прекрасный солнечный день. Все стали осматриваться по сторонам, глядеть друг на друга, перешёптываться. Студенты неторопливо встали, поправляя одежду и откашливаясь, вернулись на свои стулья. Когда все успокоились, наступила тишина. Никто не разговаривал, все сидели молча.

По моим подсчётам, сеанс «медитации» длился около 15–20 минут. Мы поняли, что урок закончился. Было досадно, что нас опять обманули. Всё самое интересное уже было, мы же захватили только концовку урока. Видно, Рессер всегда так заканчивал свои ежедневные занятия со студентами.

Все смотрели на Алексея Александровича, который неподвижно сидел в том же углу класса, изменилось только положение тела: он наклонился вперёд и опустил голову на грудь, тяжело дышал, со свистом втягивая воздух. Наконец, выпрямился, откинул двумя руками со лба растрёпанные волосы, достал из кармана безразмерной распашонки большой платок, обтёр им потное лицо. Поскрипывая зубами, он стал медленно опускаться с небес на «бренную» землю. Все с интересом наблюдали за его трансформацией.

Посидев несколько секунд без движения, он перевёл взгляд своих выпуклых глаз на нас, подмигнул несколько раз и приветливо всем улыбнулся. Сполз со стула, поправил по-хозяйски оконную штору и зажмурился от яркого солнечного света. Поставив свой стул на середину аудитории, тяжело, с кряхтением, сел, соединив ноги «крестиком». Положил руки на колени и тихим голосом стал рассказывать очередные театральные байки.

Длилось это минут пятнадцать. Когда отсмеялся последний человек в классе, наступила тишина. Рессер, как Воланд, посмотрел на свою свиту, состоящую из семи его преданных учеников, и устало произнёс:

— Пора, мои друзья. Занимайтесь своими делами. До свидания! Гостей прошу остаться!

8

Ученики тихо покинули класс. Рессер встал и скрылся в маленькой подсобке. Через несколько минут он появился с большой коробкой в руках и вывалил на пол квадратные листки с фотографиями. Потом, отыскав глазами нашу любознательную даму «Н», сказал:

— Теперь, уважаемая «Н», я постараюсь практически ответить на ваш вчерашний вопрос, касающийся вдохновения. Но прежде чем сделать это, я хотел бы попросить всех вас выполнить небольшое задание, которое я для вас приготовил.

Он поднял одну картонку с пола и продолжил:

— На каждой картонке приклеены две фотографии: верхняя — копия с картины известного художника, нижняя — рисунок душевнобольного пациента, который пытался добросовестно скопировать предложенный ему фотографический оригинал. Сейчас я попрошу каждого подойти сюда и взять по одной картонке.

Выбрав себе по душе фотографии, мы вернулись на свои места и стали внимательно рассматривать их.

— Итак, — продолжил Алексей Александрович, — на каждой картонке нижняя фотография — это работа пациента, скопировавшего предложенную ему картину художника. Сделали они это необычно. Как вы уже заметили, на многих рисунках-копиях человек изображён с деформированными частями тела в фантастических сочетаниях с предметным миром. Обратите внимание на цветовую гамму, она часто отличается от оригинала.

Рессер замолчал и дал нам время на сравнение, потом продолжил:

— Как видите, между копией и оригиналом — дистанция огромного размера, хотя есть несколько копий, где присутствует механическое копирование, но такое случается редко.

Ваша задача состоит в том, чтобы, сличая «подлинник» и «копию», найти как можно больше схожих и отличительных деталей. Постарайтесь дать объяснение каждой детали. Если будет необходимость, то запишите свои соображения на листочек, потом прочитаете написанное.

Мы расползлись по классу и приступили к выполнению необычного задания.

Не знаю, как долго мы «колдовали» над фотографиями. Остановились только тогда, когда услышали голос Рессера:

— Прошу минуту внимания! Я наблюдал за вашей работой и остался очень доволен ею, поскольку задание никого не оставило равнодушным. Все без исключения были увлечены им. Многие почти закончили его и готовы поделиться своими мыслями о проделанной работе. Но… но мы не будем этого делать. Извините, что я схитрил. Предложенное задание было всего лишь поводом заставить вас втянуться в творческий процесс. Не обижайтесь на мою педагогическую хитрость. Я как можно доходчивее хотел ответить на вопрос нашей любознательной дамы, касающийся вопроса вдохновения.

Итак, вдохновение — это не прерогатива творческих личностей. Оно доступно любому человеку и посещает чаще тех, кто больше работает.

Наши успехи на театрально-педагогическом поприще зависят не столько от вдохновения, сколько от жизненного опыта и умения творчески выразить мысли и впечатления через студентов или профессиональных актёров. А вдохновение — это всего лишь искра, которая воспламеняет наше творчество.

Нарисованные копии душевнобольных, сделанные с оригиналов известных художников, тоже плод вдохновения и творчества. Повод к творчеству может явиться извне. Единственное, что надо для творческой личности, это заинтересоваться предстоящей работой, сделать предмет интереса важным и живым.

Многие сегодня испытали это воочию, в том числе и «Н», за которой я с большим интересом наблюдал. Как вы думаете, сколько по времени вы работали над этим заданием?

— Минут 35–40, — ответил наш староста. Большинство согласилось с ним.

— А вот и нет! Один час и двадцать минут! Вы ошиблись почти в два раза! Как думаете, почему подвёл вас внутренний хронометр?

Наступило молчание. Никто не решался прокомментировать этот странный факт.

— Когда вы трудились, ваш внутренний контроллер отключается. Вы были заняты творчеством по-настоящему. Вас всех, несколько минут назад, посетило вдохновение, за интересной работой вы потеряли чувство времени. Вдохновение творит чудеса.

Для примера хочу привести один небольшой эпизод из замечательного фильма Джона Хьюстона «Мулен Руж». Этот фильм о знаменитомтом французском художнике Тулуз-Лотреке.

Когда художника бросает любимая женщина, он возвращается к себе домой и решает покончить жизнь самоубийством. Тулуз-Лотрек закрывает дверь, окна и включает газ. Садится на стул посреди комнаты и в ожидании смерти начинает рассматривать свои картины, развешанные по всем стенам. Вдруг его взгляд останавливается на незаконченной картине, стоящей на мольберте. Какая-то деталь привлекает его внимание. Он встаёт, подходит к картине, берёт кисть и начинает рисовать. Работа увлекает его, ему становится душно, он машинально, не отводя взгляда от полотна, перекрывает газ и открывает окно. Рисование полностью поглощает его. Не замечая времени, художник работает над ней всю ночь и только под утро отходит от мольберта. Картина закончена. Вдохновение остановило смерть.

Небольшая деталь, привлёкшая внимание художника, стала той искрой, которая воспламенила творчество. Но не будь предварительной ежедневной работы, ему не помогла бы никакая искра. Ежедневный труд и огромная заинтересованность предметом вашей работы создают почву для вашего творчества. Так что трудитесь, дорогие коллеги, и вдохновение будет часто посещать вас!

Мы покидали класс с лёгкой душой. Обида на то, что мы так и не увидели начало занятия, — улетучилась. Мы были благодарны за преподнесённый нам Алексеем Александровичем необычный урок.

9

Наступил день, когда размеры нашей маленькой аудитории стали тесны для клокочущего актёрского темперамента Рессера. Его неистовая душа рвалась на улицы и площади, в места «давно минувших дней», где когда-то жили и творили свои бессмертные произведения гениальные поэты и писатели старого Петербурга.

Алексей Александрович приготовил для нас сюрприз.

В пятницу, после окончания его предпоследней лекции, он, как бы невзначай, пригласил наш курс на многочасовую экскурсию на автобусе по городу. От предчувствия предстоящей поездки Алексей Александрович подмигнул и добавил:

— Завтра активно отдыхайте и набирайтесь сил. В воскресенье в 8 утра всех жду у центрального входа. Не опаздывайте. — И боком вышел из класса.

Мы заметили, что, говоря это, Рессер волновался, оно и понятно, последняя экскурсия «Литературный Петербург» была ровно год назад.

Из рассказов его студентов мы знали, что за день до поездки Алексей Александрович начнёт поститься и «настраивать инструмент своей души» на творческий лад. Рессер часто говорил своим ученикам, что муза предпочитает захаживать в гости к голодным, нежели к сытым. Чтобы пришло вдохновение сверху, следует поголодать.

В воскресенье без четверти восемь «сумасшедший автобус» под парами стоял у дверей института. Внутри, рядом с шофёрским креслом, сидел бледный Алексей Александрович. Несмотря на прохладный осенний день, Рессер был одет в свою любимую просторную рубашку-распашонку. Он волновался как перед премьерой.

В «театре на колёсах» был аншлаг. Кроме нашей группы, разместившейся в «партере», на «галёрке» сидели незнакомые нам люди. Видя наши удивлённые лица, незваные «гости» смущённо заулыбались, как бы извиняясь за непрошеное вторжение. Кто им сказал об экскурсии, и как они сумели уговорить Алексея Александровича взять их на борт, никто не знал. Рессер поспешил объясниться, сказав, что это его старинные друзья, которым он никак не мог отказать. Ещё раз извинившись за временные неудобства, Алексей Александрович подмигнул несколько раз, глубоко со свистом вдохнул воздух и произнёс:

— Поехали!

Первая остановка — Аптекарский остров. Как только автобус остановился у Ботанического сада, Алексей Александрович сразу заворковал о своём любимом поэте Александре Блоке, о его сердечных переживаниях, связанных с этим местом. Поэт прожил на острове по трём разным адресам почти 20 лет! Там было написано:

Тихо вечерние тени

В синих ложатся снегах.

Сонмы нестройных видений

Твой потревожили прах.

Блок любил бродить по Ботаническому саду. Его излюбленным местом была «полковая церковь» (Церковь Преображения Господня). Как мы поняли — это была «разминка» Мастера.

С Аптекарского поехали в центр города, по местам Достоевского. Сначала был музей Фёдора Михайловича, потом остановились на Сенной площади. Вышли из автобуса. Рессер, читая наизусть выборочно отрывки из романа «Преступление и наказание», повёл нас по «маршруту» Родиона Раскольникова. Отмерив вместе с нами 730 шагов, о которых писал Достоевский, мы упёрлись в четырёхэтажный старый дом старухи-процентщицы. Задержались в узкой подворотне, Алексей Александрович указал на грязную, еле заметную в темноте дверь бывшей дворницкой, из которой Родион прихватил орудие убийства — топор. Вошли во двор-колодец, где, как мне кажется, и по сей день бродят призраки и слышатся голоса достоевских персонажей. Особая аура петербургских дворов всегда поражала меня, но тогда особенно. Поднялись по лестнице на верхний этаж. Рессер показал нишу, в которой спрятался Раскольников, и красно-коричневую, отличающуюся от всех других, дверь процентщицы, объяснив, что в квартиру мы не попадём, поскольку жильцы к себе никого не пускают, они устали от любопытных и подростков-вандалов, исписавших знаменитые 13 ступеней и стены их этажа.

Возвращаемся на канал Грибоедова, доходим до «Дома Зверкова». Алексей Александрович зачитывает небольшой кусочек из своего любимого произведения Гоголя «Записки сумасшедшего»:

«Этот дом я знаю, — сказал я сам себе. — Это дом Зверкова».

По Грибоедова выходим на Невский. Тут на Алексея Александровича нападает текстовой зуд. Он не пропускает ни одного дома, говорит не умолкая, мы едва успеваем вертеть головами. За время экскурсии к нам пристраивается большая группа любопытствующих, следующих за нами до самого автобуса.

Доходим до Малой Морской, останавливаемся на углу. Рессер говорит:

— Вот здесь, на углу Невского проспекта и Малой Морской, Поприщин услышал разговор двух собачек:

«Собачонка её, не успев вскочить в дверь магазина, осталась на улице. Я знаю эту собачонку. Её зовут Меджи. Не успел я пробыть минуту, как вдруг слышу тоненький голосок: «Здравствуй, Меджи!» Вот тебе на! Кто это говорит?... А возле меня опять раздалось: «Грех тебе, Меджи!» Что за чёрт! Я увидел, что Меджи обнюхалась с собачонкою, шедшей за дамами. «Эге! — сказал я себе, — да полно, не пьян ли я? Только это, кажется, со мною редко случается».

В глубине Малой Морской нас уже ждал наш автобус. Пересекаем Вознесенский проспект и по Почтамтской улице объезжаем по кругу Исаакиевский собор и останавливаемся под окнами пятого номера гостиницы «Астория», бывшей «Англетер». Рессер без вступления, сразу, начинает рассказывать нам поминутно о последнем дне жизни Сергея Есенина.

«В воскресенье, 27 декабря утром Есенин готовился принять ванну. Сторож растопил дровяную колонку. По утверждению Е. Устиновой и В. Эрлиха, поэт передал последнему листок бумаги. Когда Устинова попросила разрешения его прочитать, Есенин в шутливой форме не позволил. По утверждению Эрлиха, на этом листке было кровью написано последнее стихотворение поэта.

Под этим окном, — Алексей Александрович указал на специально окрашенную в ярко-рыжий цвет раму, — Вольф Эрлих, обливаясь слезами, читал предсмертное стихотворение Есенина «До свиданье, друг мой до свиданья».

Около часа длится его поразительный рассказ о последнем дне жизни поэта. Перед тем как покинуть гостиницу, Рессер рассказал о том, как в комнате «Есенина» они с Олегом Борисовым делали несколько дублей для фильма «Рафферти», Алексей Александрович играл роль адвоката. Долгие годы 5-й номер был закрыт, и туда никого не пускали. Борисов и он были из тех немногих, кто не только побывали в «Есенинском», но ещё и снимались в нём.

Актёр он был замечательный. В этой экскурсии он раскрыл весь свой лицедейский арсенал: читал наизусть огромные куски прозы и поэзии, разыгрывал в лицах сцены, пел, если это было необходимо. Алексей Александрович говорил не умолкая, и, если случались паузы, то тут же заполнял их цитатами из его настольной книги: «Гениальность и помешательство».

От усиленного говорения в уголках его рта скапливалась белая взбитая слюна. Видя это, мы неоднократно предлагали Алексею Александровичу воду или сок, но он вежливо отказывался и продолжал «взахлёб» рассказывать нам дальше.

Делал он это удивительно. Рессер говорил «видеорядом», как будто снимал фильм сразу начисто, с одного дубля. Стихи, проза, песни переплетались с парадоксальными сравнениями, сумасшедшими выводами, редкими фактами и яркими примерами. От обилия информации, обрушившейся на нас, мы начали парить в пространстве. Монотонный, с приятной мягкой хрипотцой голос нашего экскурсовода обволакивал нас. Все, кто был в «сумасшедшем автобусе», попали под воздействие ярчайших образов рассказчика.

Через несколько часов словесного прессинга мы начали уставать. Алексей Александрович же — только начинал входить во вкус и набирать обороты. Как опытный капитан, он направлял свой корабль-автобус к неведомым, новым берегам.

От гостиницы «Астория» Рессер повёз нас на Мойку в музей Пушкина, оттуда он начал восстанавливать хронологически дуэльный день поэта. Мы проследовали по маршруту последних остановок поэта, и только потом автобус взял курс на Чёрную речку к месту дуэли Пушкина с Дантесом.

О дуэли Пушкина мы знали со школьной скамьи. Более любознательные могли без труда почерпнуть дополнительные знания об этом предмете из обширных источников, которые щедро предоставили нам поколения пушкинистов. Поэтому трудно было поверить, что Алексей Александрович расскажет нам что-то новое о дуэли поэта. Но он сумел соскрести многолетний нагар от заезженных фактов и представлений о дуэли. Он по крупицам восстановил самые ценные страницы, умышленно выдранные полицейской рукой из истории дуэли. Для нас это было полной неожиданностью, мы увидели трагическое событие под другим углом и другими глазами. Он столкнул сразу несколько пушкиноведческих истолкований и из них вывел свою версию, удивившую нас простотой и новизной. Помню, Алексей Александрович говорил, что Пушкин накануне дуэли находился в безвыходном положении. Цензурные преследования, финансовые трудности предшествовали появлению Дантеса. Конечно, не последнюю роль в деле дуэли сыграла светская клевета. Рессер думал, что Пушкиным в тот момент двигала не ревность, им двигало отвращение, он защищал свой дом и семью.

Свой потрясающий рассказ он закончил словами:

— Как видите, линии каждой версии не пересекаются, в то время как точка их схода — вот она, — и он указал на место дуэли.

— Выстрел, смерть, обелиск.

Потом была последняя лекция. На ней мы всё больше говорили о воскресной экскурсии. Каждый сказал слова благодарности великому педагогу-экспериментатору.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге