Обложка Грибник

Грибник

Анастасия Дорожкина

0% прочитано
Стандартный
Анастасия Дорожкина

Грибник

Лаврентий и бабка Варвара

Маленькая лесная деревушка купалась в солнечном свете, будто сам лес каждое утро дарил ей немного своего тепла.

Она пряталась среди высоких сосен, белоствольных берёз и старых елей. Деревья стояли так близко друг к другу, что издалека деревушка казалась зелёным островком посреди бескрайнего лесного моря.

Летом здесь пахло смолой, душистой травой, грибами и прогретой землёй. После дождя воздух становился особенно свежим, а с ветвей ещё долго падали тяжёлые прозрачные капли.

По утрам над крышами домов плавал туман. Он медленно спускался с лесных склонов, обволакивал огороды, прятал за собой тропинки и серебрился в первых солнечных лучах. Иногда казалось, будто деревушка просыпается прямо в облаках.

А вечером лес становился совсем другим.

Сосны темнели, в их верхушках шумел ветер, где-то далеко ухала сова, а в кустах потрескивали сухие веточки. Из лесной чащи доносились шорохи и осторожные шаги невидимых зверей.

Лесные жители частенько заглядывали в деревню.

Ежи, белки и совы и вовсе считали её своим законным владением.

Белки скакали по крышам, таскали с чердаков забытые орехи, ежи деловито шуршали в огородах, а совы по вечерам усаживались на старых яблонях и строго наблюдали за всем происходящим.

Жители давно к ним привыкли.

Кто-нибудь обязательно оставлял у крыльца миску молока, горсть орехов или кусочек хлеба.

А уж если среди ночи лесной уж забирался в прохладный кувшин с молоком, никто особенно не удивлялся.

Такова была лесная, деревенская жизнь.

На самом краю деревушки, почти там, где последние дома уступали место лесу, стоял маленький деревянный домик.

В нём и жили мы с бабкой Варварой.

Дом был старенький, но крепкий. Низкие окна смотрели прямо на лес, стены пахли сосновыми досками, а над крыльцом висела связка сухих трав.

Рядом находился небольшой огород. Там росли лук, морковь, картошка, горох и, конечно же, капуста.

За домом начиналась узкая тропинка, которая убегала между соснами к лесному ручью. По ней я часто ходил за водой или просто бродил, когда хотелось побыть одному.

У крыльца стояла лавка, сделанная ещё неизвестно, когда. На ней бабка Варвара любила сидеть вечерами, чистить картошку и смотреть, как солнце медленно исчезает за лесом.

А я в это время обычно где-нибудь неподалёку что-нибудь мастерил, чинил или просто придумывал очередную вещицу.

Меня зовут Лаврентий.

Так назвала меня моя бабка Варвара.

Почему именно Лаврентий — она сама уже не помнит.

— Красивое имя, — говорит. — Значит, так тому и будем звать!

Родителей у меня от рождения не было.

Я их никогда не видел.

Бабка Варвара утверждает, что однажды нашла меня прямо на грядке с капустой.

— Как нашла? — спрашивал я.

— А вот так! Лежал себе среди капусты.

— И что, прямо маленький?

— А каким ещё ты должен был быть?

Каждое лето у нас на огороде вырастали две большие капустные грядки.

На какой именно она меня обнаружила, бабка тоже давно забыла.

Но, по-моему, это неважно.

Главное — нашла.

И с тех пор мы живём вместе.

Дружно!

Бабка Варвара у меня женщина особенная.

Невысокая, крепкая, с натруженными руками и таким взглядом, что иногда мне кажется: если она посмотрит на дерево, оно само решит вырасти ровнее.

На голове у неё почти всегда был старенький платок, завязанный крепким узлом под подбородком.

Когда бабка сердится, она поправляет его и говорит:

— Лаврентий!

И одного этого слова мне обычно хватает, чтобы понять: пора прекращать шалости.

А ещё бабка ходила по дому так быстро, будто у неё в сутках было не двадцать четыре часа, а двенадцать.

То печь затопит, то воду принесёт, то бельё развесит, то в огород побежит.

И всё успевала.

Особенно она любила меня кормить.

Бабка кормила меня так, будто мы с ней медведи и заранее откладываем запас жира на зиму.

— Ешь, Лаврентий!

— Я уже ел.

— Это когда же?

— Недавно.

— Недавно — это не считается.

— А если я больше не хочу?

— Захочешь.

И ведь права оказывалась.

Я несколько раз пытался с ней спорить, но потом понял: с бабкой Варварой спорить бесполезно.

Пришлось идти на хитрость.

Стоило бабке отвернуться, как я выкидывал кашу за окно или отодвигал доску в полу и высыпал её туда.

Но однажды бабка всё обнаружила.

После этого она целыми днями проветривала дом, белила стены снова и снова и долго стеснялась приглашать гостей.

Запах стоял такой, что даже мыши временно переселились к соседям.

А я говорил:

— Это наш Домовой забывает мыться.

Бабка смотрела на меня, прищурив глаза.

— Ах, Домовой, Домовой!

И однажды утром поставила передо мной ещё большую миску каши.

С тех пор о Домовом с ней я больше не спорил.

Я ей воду из колодца носил, зимой дрова из леса привозил, помогал копать огород, чинил забор и не забывал закрывать сарай.

А она хоть и ворчала, но никогда по-настоящему не сердилась.

Ну разве не мировая бабка?

Правда, была у неё одна слабость.

Праздники.

В такие дни она становилась таинственной.

Сначала долго делала вид, что занята.

Потом оглядывалась по сторонам, подходила к своему старому чулану и доставала связку ключей.

С самым серьёзным видом отпирала замок.

Долго возилась с дверцей, будто за ней хранится государственная тайна.

А потом выходила с пригоршней конфет.

Вкусных.

Очень вкусных!

Иногда я думаю, что именно ради этих конфет я и ждал праздников.

Но бабке, конечно, об этом не говорил.

А то ещё решила бы, что меня мало кормит.

Вообще-то бабка у меня была добрая.

Очень.

Просто характер у неё суровый, хозяйственный.

Если я утром проспал, она открывала дверь и говорила:

— Вставай, Лаврентий! Солнце уже лес обошло, а ты всё под одеялом лежишь!

Если я ленюсь:

— Руки у тебя для чего?

Если я грущу:

— Хватит сидеть. Пойдём лучше чай пить.

Она никогда не спрашивала меня, почему я молчу.

Просто садилась рядом.

И почему-то после этого становилось легче.

Иногда вечерами мы сидели на крыльце.

Бабка смотрела на лес, а я — на неё.

Мне нравилось смотреть, как она щурится от закатного солнца, как ветер шевелит край её платка, как она тихо вздыхает, будто вспоминает что-то далёкое.

Однажды я спросил:

— Бабушка, а ты меня правда на капустной грядке нашла?

Она долго молчала.

Потом улыбнулась.

— Правда.

— А как я там появился?

— Да пришёл и стал меня ждать.

Я засмеялся.

А бабка вдруг отворачивалась к лесу.

И мне казалось, что глаза у неё становились влажными.

Тогда я думал: может быть, история про капусту — не вся правда.

Но спрашивать не стал.

Некоторые вещи человек должен узнать сам.

Вот такая у нас семья.

Правильная.

Добрая.

Немного странная.

Но мне нравится.

Я тогда ещё решил, когда вырасту то обязательно заберу бабку Варвару с собой.

Что ей одной прозябать?

Будет жить под моим присмотром.

Правда, подозреваю, что даже тогда она будет командовать.

— Лаврентий, дрова принеси!

— Бабушка, я уже взрослый человек!

— Вот и принеси как взрослый.

И ведь принесу, потому что это моя бабка!

Моя семья!

Мой дом!

А пока я живу здесь — среди леса, зверей, солнечных полян, капустных грядок и бабкиных конфет.

Но однажды всё изменилось.

Это случилось в конце осени.

С утра лес стоял необычно тихий. Ни белок на крышах, ни сов на яблонях. Даже ветер будто куда-то исчез.

Я собирался идти за дровами, когда вдруг услышал из леса странный звук.

Три коротких удара.

Тук.

Тук.

Тук.

Я остановился.

Потом звук повторился.

Тук.

Тук.

Тук.

Я посмотрел на бабку Варвару.

Она стояла у окна и почему-то была очень бледной.

— Бабушка, ты слышала?

Она не ответила.

Только крепче сжала в руках старый платок.

— Лаврентий, — тихо сказала она, — сегодня в лес не ходи.

— Почему?

Бабка посмотрела на меня так, как никогда прежде.

— Потому что лес зовёт.

Я хотел рассмеяться, но не смог.

За окном между соснами вдруг мелькнула тёмная фигура.

А потом исчезла.

Бабка Варвара быстро задёрнула занавеску.

— Что это было? — спросил я.

Она долго молчала.

И наконец произнесла:

— Похоже, пришло время тебе узнать, откуда ты взялся.

Я замер.

За окном снова зашумел лес.

И в тот день я узнал: история о капустной грядке была выдумкой.

А наш маленький домик на краю деревни хранил тайну, о которой бабка Варвара молчала много лет.

Встреча

В дверь постучали уже ночью. Три раза. Не громко, но так, что бабка Варвара сразу проснулась. Я лежал на полатях и уже почти заснул. В избе было темно, только из печной заслонки пробивалась тонкая красная полоска света. За окном шумел ветер, время от времени потрескивала старая изгородь, а где-то далеко, за огородами, выла собака. Бабка поднялась. — Кого это ещё нелёгкая носит? Она накинула на плечи старый платок и подошла к двери. Некоторое время стояла молча, прислушиваясь. Потом спросила: — Кто там? Ответа не было. Только снова постучали. На этот раз один раз. Бабка медленно отодвинула засов и приоткрыла дверь. На пороге стоял человек. Я увидел его и сразу понял: не наш. Весь в дорожной грязи. Шапка сбилась набок, рубаха потемнела от пота и пыли, сапоги были залеплены тяжёлой глиной. Лицо худое, осунувшееся, заросшее щетиной. На щеке темнела старая царапина. Он тяжело дышал, словно шёл много часов без остановки. А потом сделал шаг через порог и буквально ввалился в избу. Бабка отшатнулась. — Батюшки... Она быстро закрыла дверь и задвинула засов. Пришлый прислонился к стене. От него пахло дорогой, дымом, махоркой и почему-то свежими огурцами — точно так пахло сено возле дальнего огорода после дождя. Я лежал на полатях и смотрел на него из темноты. Он мне сразу не понравился. Старый. Грязный. Чужой. И главное — пришёл ночью, когда порядочные люди уже спят. А мне очень хотелось спать. Бабка подошла к нему ближе. — Ну чего пришёл? Спрятаться надумал? Человек покачал головой. — Нет. Голос у него был хриплый, усталый. — Тогда чего? Он молчал. Потом поднял глаза. — На сына глазком глянуть. Бабка будто окаменела. — На сына? — На него. — И где же ты раньше то был? Пришлый отвернулся. Бабка смотрела на него всё внимательнее.

— Егор. Бабка резко побледнела. Я тогда ещё не понимал почему. — Егор... — повторила она тихо. — Значит, всё-таки вернулся. Он посмотрел на неё. — Я не вернулся, Варвара. Я только пришёл один раз. — После стольких лет? — После стольких. Бабка перекрестилась. — А мы уж думали, что тебя и на свете нет. Егор усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Иногда и лучше, когда думают, что тебя нет. Я приподнялся на локте. Теперь мне уже было не до сна. Бабка заметила это и сердито посмотрела на меня. — Лежи. Я притворился, что снова укладываюсь. Но глаза не закрыл. Егор медленно снял шапку и положил её на лавку. — На сына посмотреть пришёл, говоришь... — пробормотала бабка. — А сам откуда? Он помолчал. — Издалека. — С каторги? Егор не ответил. — Я спрашиваю: с каторги? Он поднял глаза. — Да. В избе стало тихо. Даже огонь в печи будто притих. — А сбежал зачем? — Потому что там оставаться не мог. Больше бабка не спрашивала. Я лежал неподвижно, стараясь понять хоть что-нибудь. Егор сидел на лавке, опустив руки между коленями. На вид он казался старше своих лет. Не от возраста. От того, что слишком много всего уже осталось у него за спиной. Бабка вдруг спросила: — А Крамов? Егор поднял голову. — Что Крамов? — Ты ведь к нему пойдёшь? Он кивнул. — В лес. Я знал это имя. У нас в деревне про Крамова говорили шёпотом. Когда-то он был барином, потом исчез, ушёл в лес. Собрал вокруг себя таких же лихих людей. Говорили, что они живут где-то в чащобе, сами по себе. Кого-то грабили, кого-то пугали, а иногда люди пропадали. По вечерам взрослые говорили о них возле печи, когда думали, что дети спят. Мне тогда казалось, что Крамов живёт прямо за нашим лесом и каждую ночь смотрит на деревню из темноты. Бабка покачала головой. — Так я и думала. Не путёвый ты человек, Егор. — Возможно. — Ещё и сына решил втянуть? Он резко посмотрел на неё. — Нет. Впервые его голос стал твёрдым. — Его я не трону. — Тогда зачем пришёл? Егор долго молчал. Потом сказал: — Потому что завтра меня здесь уже может не быть. Бабка отвернулась. — А может, зря ты с каторги сбежал? Егор посмотрел на неё. — Нет. — И куда теперь? Он надел шапку. — В лес. — К Крамову? — Да. — А если не вернёшься? Егор замер у двери. — Поэтому и пришёл. Бабка ничего не ответила. Егор медленно повернулся к полатям. Прямо на меня. И впервые я увидел его глаза. Усталые. Красные от бессонницы. И какие-то очень печальные. Он долго смотрел, будто хотел запомнить моё лицо. Потом подошёл ближе. Я уже не притворялся спящим. Мы смотрели друг на друга. Он едва слышно сказал: — Лаврентий... Бабка стояла позади него и молчала. Егор протянул руку, будто хотел коснуться моего плеча, но остановился. — Подрос, — прошептал он. Я не знал, что ответить. И тогда он сказал: — Ты меня, конечно, не помнишь. Я покачал головой. — Нет. Он едва заметно улыбнулся. — И хорошо. Бабка вдруг резко спросила: — А если он узнает? Егор не обернулся. — Когда-нибудь узнает. — А если узнает от тебя? Он посмотрел на меня ещё раз. — Не от меня. После этих слов он пошёл к двери. Бабка схватила его за рукав. — Егор... Он остановился. — Что? — Почему ты раньше не пришёл? Несколько секунд он молчал. А потом ответил: — Потому что всё это время меня искали. Бабка медленно отпустила его. Егор снял засов. В дверь ворвался холодный ночной воздух. Он уже переступал порог, когда вдруг обернулся. — Варвара. — Чего? — Если со мной что-нибудь случится... Он посмотрел на меня. — Скажи ему, что отец его не бросал. И вышел. Дверь закрылась. Я долго слышал его шаги во дворе. Потом они стихли. Я повернулся к бабке. — Ба... Она стояла у двери, прижав ладонь к груди. — Ба, а кто это был? Она не ответила. — Он мой отец? Бабка закрыла глаза. И только после долгого молчания сказала: — Ложись спать. Но я уже не мог заснуть. Потому что впервые в жизни понял одну простую вещь: иногда человек приходит в твою жизнь всего на несколько минут — а потом всю оставшуюся жизнь ты пытаешься понять, зачем он приходил. А утром, когда я проснулся, Егора уже не было. Только на подоконнике лежал маленький медный крестик. И я точно знал, что вечером его там не было.

Тайна красного заката

Краснокудрый закат медленно расплылся по всему небу, словно кто-то невидимый опрокинул над землёй огромную чашу с расплавленным золотом и алой краской. Облака вспыхнули медью, по их краям пробежали багряные искорки, а дальняя полоса небосклона стала такой красной, будто там, за краем земли, разгорался невиданный пожар.

Я стоял посреди двора, задрав голову, и не мог оторвать глаз от этого дивного зрелища.

Казалось мне, что в закате спрятана какая-то великая небесная тайна. Может, там, за красными облаками, живёт сам хозяин неба? А может, солнце каждый вечер уходит в дальние края, где его ждут другие люди, невиданные звери и земли, о которых никто в нашей деревне даже не слыхивал?

Я долго смотрел вверх и удивлялся.

Почему это закат такой высокий, что до него никаким шестом не достать, а сам он маленький-маленький? И отчего звёзды, которые вот-вот покажутся на небе, будто бы живут рядом с ним, а я, хоть и вытянусь во весь свой семилетний рост, всё равно останусь внизу, на земле?

Несправедливо, прямо сказать!

Вот если бы мне выдали длиннющий шест, да ещё приставили к нему лестницу, я бы непременно попробовал дотянуться до самого края неба. Уж там-то я бы выяснил, отчего солнце краснеет к вечеру, куда оно прячется на ночь и кто зажигает звёзды. А то живёшь себе, живёшь, а главных вещей никто тебе объяснить толком не может!

Бабка, к примеру, знала всё про хозяйство: когда корову доить, как тесто ставить, где картошку окучивать и отчего у курицы яйца вдруг перестали нестись. А вот про закат я её никогда не спрашивал. Вдруг да и она не знает?

Я ещё раз поглядел на красное небо. Закат будто улыбался мне издалека, манил за собой и обещал открыть что-то такое, от чего у человека даже дыхание перехватит.

И тут меня осенила мысль.

Раз уж я не могу добраться до неба ногами, так, может, получится добраться до него рисунком?

Во дворе уже тянуло вечерней прохладой. Из трубы нашей избы поднимался тоненький дымок, за плетнём кудахтали куры, а от соседского двора доносилось мычание коровы. Бабка, должно быть, возилась с ужином, и никто не обращал на меня внимания.

Я шмыгнул в избу.

В печи ещё тлели угли. Я осторожно, двумя пальцами, вытащил один остывающий уголёк, подул на него, чтобы стряхнуть серый пепел, и огляделся в поисках подходящего места.

Белая печь стояла посреди избы, большая, гладкая, чистенькая. На ней так хорошо было бы изобразить закат! Белизна её напоминала мне чистое полотно, а уголёк казался настоящим художническим инструментом. Правда, красной краски у меня не было, но разве это беда? Самое главное — нарисовать небо, а уж краски как-нибудь потом отыщутся.

Я присел на корточки и принялся за работу.

Сначала вывел большую дугу. Потом пририсовал к ней облака, одно длиннее другого. Внизу наметил землю, а посередине — солнце, которое вот-вот должно было скрыться за горизонтом. Чтобы закат получился совсем как настоящий, я провёл от солнца несколько длинных лучей и добавил вокруг него облака, похожие на кудри.

Получилось, на мой взгляд, замечательно!

Я отступил на шаг, полюбовался и решил, что не хватает чего-то важного. Закат ведь не просто красный круг. Он ещё и тайну хранит. Значит, надо было нарисовать дорогу, которая ведёт прямо к солнцу. Пусть кто-нибудь потом попробует пройти по ней и узнать, что там, за краем света!

Я снова взялся за уголёк.

Так увлёкся, что перестал замечать всё вокруг. Ни скрипа половиц, ни звона посуды, ни даже того, как за окном окончательно смерклось. Передо мной было только небо, и я старался перенести на белую печь всё, что видел во дворе.

— Это что ж ты такое вытворяешь, заноза в сердце моём?!

От бабкиного голоса я едва не выронил уголёк.

Обернулся — а она стоит в дверях, уперев руки в бока. На голове платок съехал набок, губы поджаты, а глаза так и сверкают. Видно, успела разглядеть моё художество целиком.

— Рисую закат! — радостно объявил я и даже рукой показал на своё произведение. — Вон, смотри, солнце за землю садится. А это облака. А здесь дорога к небу.

Бабка перевела взгляд с меня на печь.

— Закат, говоришь?

— Он самый!

— А на печи-то зачем?

Я даже растерялся. Вопрос показался мне совершенно непонятным.

— А где же ещё? — возмутился я. — На небе высоко, до него не достать. На земле грязно. А печь белая, чистая, и места сколько хочешь!

— Да нигде не надо было! — выпалила бабка. — Совсем, что ли, ума лишился? Я её белила, белила, старалась, чтобы в избе красота была, а ты мне тут угольком малюешь!

— Так я же не каракули рисую, — попробовал я защититься. — Я красоту делаю!

— Красоту он делает! — Бабка всплеснула руками. — Ну погоди у меня, художник! Я тебе сейчас такую красоту покажу, что до самого утра запомнишь!

Я поглядел на печь, потом на бабку и подумал, что взрослые люди порой удивительно непоследовательны. Когда я ничего не делаю, они говорят, что я бездельник. А когда занимаюсь настоящим делом, так ещё и сердятся.

Вот поди их разбери!

Я уже приготовился выслушивать дальнейшие наставления, как вдруг за бабкиной спиной появился незнакомый человек.

Он вошёл тихо, почти неслышно, и остановился у порога. На нём была военная форма, потемневшая от дорожной пыли. Ремень туго охватывал талию, сапоги были высокими, а на плечах лежала усталость долгого пути. Из-под фуражки виднелись тёмные волосы, лицо его было обветрено, а взгляд — спокойный и внимательный.

Он не сразу заговорил. Сначала поздоровался с бабкой, затем посмотрел на меня, потом перевёл глаза на белую печь.

Я невольно спрятал уголёк за спину.

Военный подошёл поближе и принялся разглядывать мой рисунок. Долго молчал, словно пытался понять, что именно я хотел изобразить. Я стоял перед ним настороженно, ожидая, что сейчас он тоже скажет про печь, про грязь и про то, что у мальчишек руки должны быть заняты чем-нибудь полезным.

Но незнакомец вдруг улыбнулся.

— Это ты сам нарисовал?

— Сам, — ответил я, настороженно косясь на бабку. — А что?

— А почему именно закат?

Я удивился ещё больше. До сих пор взрослые спрашивали только, зачем я рисую, а этот человек поинтересовался, что я хотел сказать своим рисунком.

— Потому что он красивый, — объяснил я. — И потому что я не знаю, какая у него тайна.

Военный чуть наклонил голову.

— Тайна?

— Ну да! Солнце ведь каждый вечер куда-то уходит. А звёзды появляются. И всё это высоко-высоко. Я вот думаю: почему небо такое большое, а мы такие маленькие? И почему оно не падает на землю? И кто там, за закатом, живёт?

Я говорил всё быстрее, боясь, что меня перебьют. Мне хотелось объяснить незнакомцу всё, о чём я думал, — и про солнце, и про звёзды, и про дорогу, которую я нарисовал к самому краю земли.

Он слушал внимательно, не усмехаясь и не перебивая. А потом снял с плеча дорожную сумку, поставил её на лавку и принялся что-то искать.

Наконец достал чистый лист бумаги и простой графитовый карандаш.

Бумага была белая, гладкая, такая приятная на вид, что я невольно вытянул шею. А карандаш показался мне настоящим сокровищем. Никогда прежде у меня не было собственного карандаша, которым можно было бы рисовать сколько захочется.

Военный подошёл ко мне и протянул оба предмета.

— Вот, держи. Здесь можно рисовать. И печь останется целой, и твой закат никуда не денется.

Я осторожно принял подарок, будто мне вручили что-то необыкновенно ценное.

— А мне можно весь лист изрисовать?

— Весь, — ответил он. — Если хватит фантазии.

— А если не хватит?

— Тогда посмотришь на небо ещё раз.

Я поднял на него глаза.

— А вы тоже рисуете?

— Когда-то пробовал.

— И закаты рисовали?

— И закаты. И реки. И людей. Да много чего.

— А до неба добрались? — спросил я совершенно серьёзно.

Военный рассмеялся. Смех у него был негромкий, добрый, совсем не такой, каким смеялись соседские мужики, когда я задавал им вопросы.

— Нет, парень. До неба я пока не добрался.

— Вот и я не могу, — вздохнул я. — А очень хочется.

Он посмотрел на меня с каким-то особенным выражением, словно за моими словами увидел нечто большее, чем детское любопытство.

Я крепче сжал карандаш. И посмотрел на свой рисунок на печи. Теперь он уже не казался мне таким уж совершенным. Там не было ни настоящей красноты заката, ни золотистого света, ни тех тонких облаков, которые ветер растягивал над деревней. Но мне вдруг захотелось нарисовать всё это заново — на бумаге, чтобы ни одна деталь не потерялась.

Бабка всё ещё стояла у дверей, сердито поджав губы. Однако ругаться больше не спешила. Может, внимание военного к моему рисунку ее немного остудило, а может, она просто решила отложить расправу до другого раза.

Я же уже ничего вокруг не замечал.

Сел за стол, разгладил лист ладонью и осторожно поставил карандаш на бумагу. Сначала провёл линию горизонта. Затем нарисовал солнце, большое и круглое, а вокруг него — облака, раскинувшиеся по всему небосклону. Потом добавил нашу деревню: крыши изб, тонкую полоску реки, дальние деревья и дорогу, убегающую за холмы.

И вдруг понял, что на бумаге можно поместить целый мир.

Не только тот, который видишь глазами, но и тот, который живёт у тебя внутри.

За окном догорал настоящий закат. Красные облака постепенно темнели, уступая место ночной мгле, а над крышей соседней избы уже загорелась первая звезда. Я поднял голову, посмотрел на неё, а потом снова склонился над листом.

Тайна неба по-прежнему оставалась неразгаданной.

Но теперь я знал, как ее разгадать..

И, пожалуй, это было самое замечательное, что случилось со мной в моей жизни..

Кругосветное путешествие на плоту

Лето выдалось тёплым и щедрым. С утра до вечера над деревней Красновой стояло высокое голубое небо, а по огородам разносился запах нагретой земли, укропа и созревающих яблок. В садах тяжело наливались плоды, в траве стрекотали кузнечики, а над рекой Калкой лениво кружили стрекозы. Казалось, сама природа приглашала отправиться подальше от дома, навстречу неизвестному.

Детская душа моя требовала приключений. Я с радостью осознавал, что мир огромен, что за каждым лесом, каждой рекой и каждой дорогой скрывается что-то новое. И ведь необязательно всю жизнь просидеть в одной деревне! Где-то существуют другие города, страны, моря, горы и люди, о которых мы даже не имеем представления.

Именно тогда мы с Васькой и Колькой решили совершить кругосветное путешествие. Собственно, решение было принято окончательно и бесповоротно. Оставалось только подготовиться.

— Ну что нам эта Краснова? — рассуждали мы.— А Калка? Разве это весь мир? Вот отправимся в путешествие, посмотрим, как люди живут в других странах, а потом вернёмся. Будет что рассказать! Правда, каким образом мы собирались добраться до других стран, никто толком не объяснял. Но это обстоятельство нас совершенно не смущало. Главное — начать. План был простым: дождаться удобного момента, незаметно покинуть дома и встретиться у переправы на Калке.

Там нас уже ждал главный транспорт — плот, который мы сооружали несколько дней. Работали с энтузиазмом. Подбирали подходящие брёвна, связывали их верёвками, укрепляли поперечинами. Получилось сооружение не особенно изящное, зато вполне внушительное на вид. Во всяком случае, нам казалось, что оно выдержит не только троих путешественников, но и все необходимые припасы. Плот мы укрыли еловыми ветками возле речной переправы. Со стороны он почти не был заметен среди прибрежной растительности. При необходимости его можно было быстро освободить от укрытия и спустить на воду. С продовольствием тоже разобрались заранее. В лесу, неподалёку от условленного места, устроили небольшой тайник. Туда мы уже отнёс сухари, соль и картошку. Остальное, по нашим расчётам, должна была предоставить сама природа. Река накормит рыбой, лес — грибами и ягодами. А если повезёт, можно будет найти что-нибудь ещё. Птиц в округе водилось видимо-невидимо, но о том, что поймать птицу гораздо сложнее, чем заметить её на ветке, мы предпочитали не задумываться. О зиме никто даже не вспомнил.

Зачем? Мы же не навсегда отправляемся! Туда, сюда — и вернёмся. Посмотрим мир, приобретём опыт, повзрослеем, так сказать, в дороге. Главное — успеть управиться прежде, чем мамки наши да бабка Варвара обнаружат пропажу. Впрочем, до мировых морей было ещё далеко. Предстояло выдержать первое и, пожалуй, самое сложное испытание — незаметно выбраться из собственного дома. Сухари и картошку я уже спрятал в лесу. Плот ждал своего часа. Васька с Колькой, вероятно, тоже готовились к назначенному путешествию. Оставалось только уйти. Но тут вмешалось одно совершенно непредвиденное обстоятельство — я проголодался. А ведь какой побег без хорошего завтрака?

В животе уже настойчиво напоминали о себе голодные силы, и мысли о далёких странах на некоторое время уступили место куда более насущным желаниям. Вот бы сейчас кусок сыра, горсть свежего творога или крынку холодного молока! И я решил заглянуть в погреб. Погреб у нас был старый, с земляными стенами и прохладным воздухом.

Даже в самую сильную летнюю жару там сохранялась приятная прохлада. Пахло влажной землёй, деревянными полками, овощами и домашними заготовками. В погреб спускались по нескольким ступенькам. Внизу стояли глиняные горшки, кадушки с огурцами и соленьями. А в дальнем углу хранились молочные продукты. Всё это хозяйство было устроено с расчётом на то, чтобы продукты подольше оставались свежими. Принесёшь из дома крынку молока, и кусок сыра, оставишь в погребе — и они становится холодным, словно из настоящего ледника.

Спустившись вниз, я заметил кувшин с молоком. Вот оно, настоящее сокровище! Но рядом с кувшином сидела жаба. Большая, толстая, неподвижная. Она расположилась возле молока с таким видом, словно именно ей принадлежало всё погребное хозяйство. Я достал спичку и чиркнул о коробок. Вспыхнул маленький огонёк, осветив полки и земляные стены. Посмотрел я на кувшин, а рядом — жаба. Кожа у неё блестела и переливалась в свете спички, будто её действительно маслом намазали. Сидит, понимаешь, и никуда не собирается.

Я шикнул:— Кыш! А она даже не шелохнулась.

Тут мне показалось, что жаба присматривается к кувшину и, чего доброго, сама собралась в молоко залезть.

Вот ведь какая хозяйственная! Видимо, решила проконтролировать запасы. Но я тоже был не промах .Подвинул её рукой в сторону, взял кувшин и основательно приложился. Выпил, наверное, половину. Молоко было холодным, свежим, с приятным домашним вкусом. Закрыл кувшин и поставил на место. Однако на этом история не закончилась. Не успел я толком отвернуться, как жаба снова оказалась возле кувшина. Прыгнула, устроилась на прежнем месте и продолжила своё дежурство. Вот ведь настырная! Я посмотрел на неё, потом на полки и решил, что раз уж пришёл, надо использовать возможность. Набрал творога, сколько смог, насовал его за пазуху, набил карманы и приготовился к отступлению. Жаба осталась при своём. Возможно, она действительно считала себя полноправной хозяйкой погреба. Во всяком случае, держалась весьма уверенно. А я тем временем уже думал о другом. Впереди ждало путешествие! Васька, Колька, плот, спрятанные припасы и целый огромный мир, который только и ожидал, когда мы наконец-то отправимся его открывать.

Я выбрался из погреба, осторожно прикрыл за собой дверь и направился к выходу. В карманах лежал творог, за пазухой тоже кое-что имелось.

С продовольствием на первое время можно было считать вопрос решённым. Оставалось только не попасться на глаза бабке Варваре .Мы были готовы покорять мир.

Так нам казалось.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге