Обложка Однажды в воскресенье

Однажды в воскресенье

Артём Добровольский

0% прочитано
Стандартный
Артём Добровольский

Однажды в воскресенье

Морок

«В её маленьком теле гостила Душа…» Я был старше её, она была хороша. Я любил ее, она любила летать по ночам. И во многом — т.д. И во многом — т.п. А во многом вдруг нет; кроме полетов во сне, любила она их наяву. А вот здорово было бы, говорила она, держась за меня худой детской ручкой на набережной, где ветер утолял свою страсть её рыжими волосами, — вот здорово было бы, если б ты оказался наследным принцем. Ты б получил наследство, большое, в Америке, и оно было бы наше. Всё-всё, до последней копеечки. До последнего сантика, или как они у них там. Да. А потом бы ты умер. Я бы горько плакала и носила тебе цветы на могилу. А потом бы Господи сжалился и послал мне другого принца, уже настоящего, молодого и красивого. И стали бы мы с ним жить-поживать и добраааа наживаааать — распевала она, кружась и придерживая платье, а ветер тщился задуть костёр на её голове.

«И все вокруг говорили - чем не муж и жена...» И родились у нас разнояйцовые близнецы, что стало возможным сразу после того, как я оказался наследным принцем. Умер родственник во Флориде, очень далёкий и очень богатый — дом, другой, ферма с крокодилами... Девочка и мальчик. Экзема и Казус. «Боже, — зажимала она носик, глядя на красных сморщенных младенцев. — Как по-животному устроен мир! Это не мои. Эти дети у тебя не от меня. Разве могут у моих детей быть плебейские лица? Нужно как-то компенсировать, хотя бы хорошими именами». Я не возражал. Я любил её, она любила летать по ночам.

Шли годы. Годы всегда идут.

«А потом, поутру, она клялась...» Вот здесь небольшое расхождение. Не клялась. Однажды поутру раздалось негромкое «Я полюбила».

— Кого же?

— Он — командарм!

Коричневая черно-белая фотография девять на двенадцать. Боевая машина с длинным мужественным стволом, подле — командарм и надпись: «Командующий такой-то Танковой Армией товарищ такой-то». Запомнилось: по ногам генерала стекали жирные лампасы, будто жилы, набрякшие ещё не пролитой им за Родину кровью.

— Какой настоящий мужчина!

— О, да. Но иногда он совсем как ребёнок. Поверь, за этой внешней бронёй скрыто нежное и обидчивое сердце...

Она напевала. Она танцевала. Я любил её, она любила командарма. И летать по ночам.

— Тогда, может, к нему? — вспотев висками, совершил я подвиг.

— Ха-ха, к нему. Ну конечно, к нему! Ну что за вопрос, конечно к нему! Да. Я знала, что ты так поступишь. Ты милый, милый. Я буду тебя навещать. Или хотя бы письма. Но постой. Это как — к нему? Что ты, собственно, имеешь в виду?

— Я имею в виду... развод... и ваше счастливое супружество, — корчась, совершил я ещё один подвиг.

— Ха-ха, развод. Ну конечно, развод. Ну что за вопрос, конечно развод! Да. Но пока не сейчас. Развод — это слишком неожиданно. Все эти... материальные вопросы... Их же надо решать. Давай пока оставим всё как есть.

«Он прощал, но ночью за окном темно

И она улетала все равно.

....

И три дня и три ночи он не спал и не ел.

Он сидел у окна и на небо глядел...»

А на четвёртый день она позвонила в дверь.

— Дорогой, ну какая всё ерунда! Надеюсь, ты не воспринял всерьёз?.. Детки, привет! Сейчас мы с папой пройдём в спальню, а вы не будете нам мешать. Целый час! Нет, два!!

Любящего человека обмануть легко, вагинальную сухость я списал на волнение. Через полчаса любви она отпросилась на пару минут из моих объятий — сварить нам кофе. Не бывает любви без комфорта — в этом была она вся. Или в чём-то очень схожем.

Забывшись, я долго лежал на спине и смотрел в потолок счастливыми глазами. «Папа, ты спишь?» — маленькая Экзема забежала в спальню, я едва успел прикрыть срам.

— Нет. А где мама?

— Мама ушла.

После недолгого выяснения обстоятельств стало очевидно, что мамин уход сулит неприятности: из кармана моей куртки в коридоре исчезли ключи от входной двери и мобильник. Я снял трубку стационарного телефона — он был мёртв.

— Мы в западне, — обратился я к детям. — Пока ещё не ясен мотив, но...

— Но всё давно ясно, папа. Посмотри в окно, — отвечали мне дети.

За окном, на другом берегу реки, напротив Нашей набережной зеленела боевая машина с длинным мужественным стволом, смотревшим мне прямо в глаза, и гордо торчал человек из башни.

— Командарм? — догадался я вслух.

— Да, — просто сказал Казус повзрослевшим голосом.

— Чего же он ждёт?

— Маму.

— Но зачем?

— Она покажет ему в какие окна стрелять.

А окна у нас были высоко, не выпрыгнуть. Поймать такси и добраться до противоположного берега — вопрос одного часа. Минус те полчаса, что уже прошли. Итого —

— У нас тридцать минут чтобы открыть дверь. Так давайте же не терять время. Слушайте меня внимательно, дети мои. Ты, Казус, сейчас пойдёшь в коридор и постараешься отыскать на антресолях мою старую добрую болгарку. Найдётся дело и для девочек. Ты, Экземочка, пойдёшь в гостиную и перевернёшь вверх дном все ящики, кажется где-то должен быть комплект запасных ключей. Ну а я поспешу на балкон отгребать барахло с пожарного люка, вдруг успею...

Первым справился с задачей Казус. Но оказалось, что мама, уходя, не забыла вырубить предохранители на лестничной клетке — электричества не было. Найдя и опробовав три негодных ключа, Экзема подбежала к окну и с испугом вскрикнула:

— Папа, папа! Дядя командарм уже шевельнул башней!

— Это значит, что сейчас будет бабах. Совсем не страшно, просто очень громко. Чтоб не заложило ушки, мы посидим все вместе под бабушкиной кроватью. А ну, кто быстрее?!

Под старой двуспальной койкой Казус тронул меня за рукав и шёпотом спросил:

— А зачем мы сюда залезли, пап? Ведь дело не в ушках, правда? Ты можешь сказать мне, я уже большой.

— Кровать из железа, — уныло ответил я. — Есть маленький шанс, что это спасёт нас, и плиты перекрытия, падая, не перебьют нам хребты.

Мой большой сын заплакал. Я погладил его по голове и вылез из-под кровати. Хотелось выкурить последнюю сигарету. Прошёл в коридор, залез в карман куртки. Вместе с пачкой Мальборо нащупал ключи.

— И мобильник там же, поищи получше! — крикнула она от плиты сквозь масляно-сковородный треск.

— Ты где-то была? — растерянно спросил я, заходя в ароматную кухню.

— Нигде.

— Опять летала по ночам?

— Ты грезишь, — улыбнулась она.

— К счастью, да, — согласился я и проснулся.

.

Побег в страну свиданий

Ты толкаешь её в бок и сипишь в ухо: «Слышь, Ксюх, я тут тебе пожрать оставил... Ну?.. Будешь иль нет?.. Бля, я щас сам схаваю. Кому говорю, сука? Щас сам схаваю. Ну, как хочешь, дело хозяйское. Я тебя предупредил. Всё, пиздец, я хаваю!»

Однако, не хаваешь. Аккуратно прячешь полиэтиленовый пакет с харчём в тёмный и тёплый уголок под трубу, что в самом конце подвала — пусть полежит. В пакете огрызок огурца и кусок любительской колбасы; колбаса уже немного воняет, но до вечера ещё сгодится. А уж к вечеру-то эта прошмандовка обязательно проснётся. Как проснётся — пусть похавает, ей надо. Ты б, конечно, и сам не возражал, но ей нужнее. Чешуйчатыми как ножки грибов пальцами ты гладишь паклю её волос, бормочешь: «Бля, Ксюха... Это пиздец... Это просто пиздец... Нахуя, а?.. Ну нахуя, а?..»

Время идёт, но Ксюха не просыпается. Решаешь поспать и ты. Для пущего сна добиваешь бутылку той дряни, что сосватал вам вчера Игорёк за полтинник. Говно говном, но по шарам бьёт нормально. С последним глотком, уже валясь на тряпьё подле Ксюхи, ты вдруг чувствуешь... фффууупссс!!..

И ветер беспечно играет твоими волосами, тяжёлыми и густыми как прежде. Ленивой походкой молодого барса ты бредёшь по серой ленте шоссе в вечернее никуда. Рыжими чернилами забрызгало горизонт упавшее за него солнце, и золотые блики ещё дрожат на изнанке листьев, что нежно полощут в темнеющем воздухе придорожные липы. От радости, от превкушения безмерного счастья ты готов то плясать, то плакать. Впереди, в далёкой и тёплой мгле, где дорога исчезает из виду, вдруг вспыхивает крохотное пятнышко. Светлая точка приближается, растёт, распускается цветком, превращается в белое платье... это она! Это она, твоя молодая возлюбленная, бредёт навстречу тебе из вечернего ниоткуда. Ты проводишь с ней уже не первую ночь — встречаясь на закате, прощаешься на рассвете — и каждая ваша ночь — один маленький истошный крик.

«Привет. Куда сегодня пойдём?» — небрежно спрашиваешь ты, обнимая её одной рукою за талию, а другой поднося к губам её пальцы. И она отвечает «не знаю», немножко краснея и пряча глаза. И как всегда вы идёте не зная куда, просто вдоль ночного шоссе, а придорожные липы по бокам от вас тихо сплетничают завистливым шёпотом. Проходит время блаженства, наступает утро, и небо, выздоравливая от звёздной ветрянки, светло пустеет над вашими головами.

«Пора просыпаться», — сжав её руку в своих ладонях, с горечью произносишь ты. Печально кивая в ответ, обычно она соглашается. Но сегодня, пристально посмотрев на тебя и улыбнувшись, твоя возлюбленная качает головой: «Мы больше не будем просыпаться. Никогда-никогда. И никогда не настанет утро. Посмотри на небо — опять звёзды!» И точно: едва занявшись, рассвет оборачивается поздним вечером, а звёздная сыпь покрывает небосвод гуще прежнего. Не веря своему счастью, ты хватаешь её на руки, и души ваши, терпко сплетаясь, растворяются в вечности.

А менты, зажимая носы, всё тыкают ваши тела дубинами, стараясь перевернуть на спину.

— Да ладно те, Сань, пошли отсудова нахуй. Вызовем труповоз, да и все дела. Подумаешь, два сраных бомжа.

— Ща, погоди... Я хочу на рыло им взглянуть... Не те ли это, что в розыске... Ну-ка, светани фонариком... Да не, вроде не те... Ишь, как лыбятся-то, падлы... Тьфу, бля!.. Ладно, пошли.

.

Цветик-одноцветик

Я — девочка Женя, у которой собака скушала все баранки: две с маком — для папы, две с тмином — для мамы, и одну маленькую розовую бараночку — для Павлика.

Я шла и переживала. А потом думаю: да и бог с ними.

Зашла в придорожный ресторан, присела у стойки, заказала пива. Бармен, одетый в странную и длинную куртку, смотрел на мою четырнадцатилетнюю грудь похотливыми глазами. Мне было в общем-то всё равно, нехорошо мне как-то было. За окном посвистывал ветер и ползали обрывки газет, изредка проезжали машины — ресторан-то был у дороги. Просёлочная такая, в общем, дорога, по бокам деревья, накрапывал дождь.

Распахнулась дверь, с улицы вошёл мальчик. Совсем маленький, как Павлик. А может, это и был Павлик. Малыш встревожено посмотрел на нас; сначала на меня, потом на бармена. Посмотрел и сказал:

— А Мурзик зачем-то лёг и уснул, прямо посреди шоссе. Я его всё утро искал, а он, оказывается, тут лежит.

— Где? — недовольно спросил бармен, подходя к окну.

— Да вон там! Прям там, куда вы смотрите.

— Блядь, — тихо разглядел что-то бармен.

— Я его хотел разбудить, но он не просыпается. Помогите мне его домой оттащить. Я тут рядом с бабушкой живу. А то он тяжёлый… Пожалуйста…

И взгляд такой, знаете. Когда ребёнок просит.

— Кхм. Мальчик, сколько ж тебе лет? — начал тупить мужик.

— Четыре.

— Четыре? И ты до сих пор не знаешь, что…

— Постойте, — перебила я. — Зачем ему что-то знать? Не надо, — и, обращаясь к мальчику: — Ступай, милый. Мурзик уже проснулся и ждёт тебя.

Мальчик вышел. Бармен недобро взглянул на меня и покрутил у виска пальцем. Я допила пиво, отодвинула бокал в сторону. Вытащила из-за пазухи цветик-одноцветик, недолго повертела его в пальцах и оторвала единственный, черный лепесток.

Ты лети-лети лепесток, через запад на восток,

Через север, через юг, возвращайся, сделав круг,

Лишь коснешься ты земли — быть по-моему вели!

Хочу, чтоб время вернулось вспять, и чтоб кот Мурзик избежал своей участи!

И всё стало так, как и было. Мальчик исчез, а мой бокал вновь наполнился пивом. По-прежнему дул за окном жёлтый ветер, и бармен разглядывал мое тело. Вдруг звякнул дверной колокольчик, и на пороге возникло существо из сказки: большой полосатый кот, обутый в кирзовые сапоги. Зашёл, заказал пива. Благодарно кивнул мне. Я ждала, что следом за котом появится и его хозяин, но больше никто не появился.

— Постойте, — с беспокойством сказала я. — А где же мальчик?

— А был ли мальчик? — хихикнул бармен; он стоял возле окна, что-то разглядывая, и по лицу его ползали разноцветные блики, как будто там, на улице что-то мигало синим и красным цветом, как обычно мигают огни «Скорой помощи».

— Нет! — в ужасе догадалась я. — Не такою ценою, слышишь, не такою…

И полезла в карман за цветком, что вернулся вспять вместе с временем.

Ты лети-лети лепесток, через запад на восток,

Через север, через юг, возвращайся, сделав круг,

Лишь коснешься ты земли — быть по-моему вели!

Хочу, чтоб время вернулось вспять, и все остались целыми и невредимыми!

Но лепесток не отрывался, он стал словно каменный, он словно прирос.

— Ты слишком много хочешь, подруга, — объяснил бармен, снимая с себя куртку. Под курткой у него были большие черные крылья.

— Почему?..

— Потому что кто-то пойдёт со мной. Потому что так не бывает — чтоб совсем никто. Поняла?

И столько было грубого холода в его словах, что я, четырнадцатилетняя девочка, горько заплакала. От обиды, от ужаса и от бессилия помочь.

— Ладно, не скули, — всё так же грубо сказал мужчина, но теперь это была какая-то другая, тёплая грубость…

Он взял из моих рук цветок и отошёл с ним в угол. Что-то еле слышно пробормотал и с хрустом оторвал лепесток. Вернувшись, потрепал меня по щеке: — Не дрейфь, всё путём.

Мы вышли на улицу. Ветер унялся, перестал моросить дождь, и солнце — солнце светило ласковым светом. Навстречу мне бежал мальчик, за ним трусил Мурзик, оба живёхонькие. От радости я не могла сказать и слова… лишь молча обнимала их, а они — меня…

А бармен, расправляя крылья, медленно направлялся к разбитой вдребезги легковой машине, что дымилась неподалеку у фонарного столба.

— Ой. Что это там? Пойдём посмотрим, — предложил Павлик.

А может, это был и не Павлик. В любом случае, я сказала ему нет. Просто взяла за ручку и повела домой. Ну да, кто-то должен пойти с барменом. Но зачем ребёнку на это смотреть…

Ну и всё, в общем-то.

.

Глядя на картину

Сначала было слово, в виде гиперлинка. «Снег в Буживале». Снег – хорошо. Но Буживаль звучит незнакомо, странно, и оттого не слишком приятно. Мимолётная ассоциация с бужениной. Тем временем Буживаль — предместье Парижа. Мало я знаю о Париже, ещё меньше о его предместьях. А уж о предместьях Парижа столетней давности! Всё туже затягивается в голове моей гайка заочного неприятия — она у нас есть такая, вы же знаете. Но вот, собственно, картина, в новом окне браузера. Но вот картина, и — щёлк! — гайка срывается с резьбы, и оживают пыльные шестерни моего сознания. А я ведь когда-то жил в этом Буживале, вы знаете.

Я жил на третьем этаже кирпичного дома — того, что справа. И больше нигде. Нигде и никогда. Я там родился, вырос и умер семидесятилетним стариком. Когда я был младенцем, моя молодая мать пела мне прекрасные картавые песенки, покачивая скрипучую кроватку, поперёк которой висели на резиночке деревянные игрушки. Я часто ссался; мать ругалась, вытаскивала меня из кроватки, клала на стол, меняла бельё. По мокрым ногам сквозило ветерком — в доме было холодновато, несмотря на очаг... да, там был очаг, полукруглый, с оранжевой кучей углей — когда топили. Топили не всегда; дрова стоят денег, а жили мы, конечно же, небогато. Отец работал плотником, уставал, приходя домой спрашивал: ну что, дармоеды? По-своему, он, конечно, любил — и жену, и меня, ребенка своего единственного, больше Бог не дал... А потом они с матерью умерли, и остался я в шестнадцать один. Домовладелец желал меня выгнать, однако не выгнал: я вовремя устроился разносчиком газет за двадцать франков в месяц, которых вполне хватало на квартиру и скромный харч.

Я рано стал философом. В свой выходной, проснувшись поутру и глядя из постели в сизое зимнее небо сквозь черные молнии тополиных сучьев у себя за окном, я часто думал: нахуя оно всё? Вот это всё, что есть вокруг. Вот эта ажурная наледь на стёклах, этот извечный таинственный скрежет на чердаке (кто там — коты, голуби?), зачем мне холод комнаты вместо тепла постели, зачем мне надо куда-то идти, и зачем вообще по улице ходят люди, и зачем по ней ходит рыжая дочка прачки, что живёт в конце квартала под вывеской «Стираем, крахмалим, гладим». И зачем у этой дочки такое... такое лицо. И сама она такая — тоже зачем... По молодости философия часто успокаивалась рукоблудством.

А иногда — нет. И чем дальше с возрастом — тем всё больше нет. И всё больше зимою, когда мир становился особенно бессмысленным. Год за годом всё чаще, всё интенсивнее находил я себя на приснеженной улице, без шапки, в пальто нараспашку, медленно озирающимся по сторонам: нахуя оно всё? Вот этот ужасный желтый сарай с клетчатыми пятнами дранки в тех местах, где отвалилась штукатарка. Вот этот серый особнячок, полный псевдоуюта и псевдосчастья; кого вы хотите обмануть? Вот это небо. Вы видите это небо. Разве нужно о нём говорить? И разве возможно? И этот дом... да-да, тот самый. Самое страшное в нем то, что он такой же, как двадцать лет назад. И эта квартира на третьем этаже, пустая и тёмная. И этот стол посреди комнаты. И эта недопитая бутылка на нём. И это окно рядом с ним. И этот человек, что стоит на улице. Этот я. И этот снег у меня под ногами — зачем это всё?..

И самое больное — зачем... зачем эта рыжая баба в конце квартала. Зачем она такая, постаревшая, полная, со взрослыми уже детьми. Зачем так?..

* * *

Не даёт мне покоя дилетант Вламинк своей гениальностью... Не даёт, гад. А другие фовисты во главе с дурацким Матиссом мне мимо.

.

Однажды в воскресенье

Мне кажется, что я когда-то жил на седьмом этаже людского термитника, в одном из тех мест, где огромные общие кухни воняют старухами, а по грязным стенам вьётся открытая электропроводка; где соседское имущество со звоном падает вам на голову в кривых, вечно тёмных коридорах — велосипеды, корыта, ведра; проще говоря, в коммуналке.

За мною числилась небольшая комната с небольшим окном, выходившим в небольшой, закрытый с четырёх сторон двор. Я ходил на службу, зарабатывал небольшие деньги, прилежно оплачивал квадратные метры и услуги — газ, воду. А также показания мохнатого пылью электрического счётчика, что жужжал в вечно тёмном коридоре рядом с моей дверью. Были соседи. Кажется, евреи: громко не разговаривали, почти не пили, называли друг друга на вы, и лишь смотрели по сторонам внимательными чёрными глазами.

И было радио — громкое. А также мир, труд и прочее, много прочего. И был, конечно же, страх, у всех. Он приходил в черепа как к себе домой — без спросу, когда ему вздумается, чаще по вечерам. А в свете дня он стеснялся своей уродливой рожи, появлялся редко и ненадолго, преимущественно в пасмурную, дождливую погоду… И вот мне кажется, что я был там.

И вот мне кажется, что ясным июльским воскресением, бездельничая в своей комнате, я высунулся из открытого окна, и медленной прерывистой спиралью мой взгляд заскользил по коробке из стен во двор — на дно глубокого серого колодца — цепляясь за щербатые кирпичи и отдыхая на ощерившихся рухлядью балконах. Туда же направляло золотой свой клин высокое полуденное солнце — редчайший гость, заглядывавший к нам лишь в самое спелое время года.

Страха нет, не его пора, и я весь праздное любопытство. Взгляд совершает отвесное путешествие, вкручиваясь неторопливым винтом в нижележащее. Шестой уже пройден, пятый этаж, квартира с левого боку, балкон — три пары загаженных голубями лыж, два ящика пустых молочных бутылок и одни развалины детской коляски; какая, если вдуматься, гармония чисел, какой стройный ряд: три, два, один… Ноль? Будет ли ноль? О да, он есть. Он там, внутри, за давно не мытыми стёклами. В квартире уже полгода как никого нет.

Но вот и четвёртый. Балконная дверь приоткрыта, любительское фортепиано наносит из трёхэтажной глубины уколы моему слуху — вы помните, я на седьмом. «Соль диез, Боренька, соль диез!» — раздраженно произносит женский голос, и палец кудрявого подростка (я его знаю) решительно высекает из клавиш ноту повыше; нота вырывается из старого… Студебеккера? Смит & Вессона? Обер Штурман Зингера?.. Унд Кайзера? За незнанием здесь будет уместно какое-нибудь красивое обобщение. Скажем вот как: нота вырывается из Старого Немецкого Инструмента, из самого струнного его сердца, и летит в небеса, чтобы ранить по пути мне сердце — зачёркнуто — слух, лишь долю секунды поплутав на вылете в нательном белье, что сушится после стирки на двух толстых верёвках… Опять гармония чисел? Одна нота, две верёвки. Для гармонии нужно что-либо ещё, равное трём. Надо бы посчитать бельё.

Нет-нет, не надо. Падай, мой взгляд, падай дальше, сойти с ума не пришло ещё время. Этаж номер три. Круглое одутловатое лицо, словно прилипшее к окну со стороны интерьера. Это лицо фигурирует в страшных сказках народов мира, особенно славянских — лицо алкоголика. Чёрная Перчатка и Красный Гроб на Колёсиках сущая ерунда по сравнению с Бледным Лицом. Нет ничего страшнее, трагичнее и тягостнее, чем Бледное Лицо, когда у него кончается весь смысл жизни и деньги. В этих случаях оно впадает в жутковатый анабиоз, оно садится у окна, подпирает ладонью щёку и начинает смотреть в пространство — ждать, когда смысл появится снова. Самое зловещее в том, что он всегда появляется. Падай, мой взгляд, падай. Внизу ещё два этажа: второй и первый.

Впрочем, их нужно проскочить: два первых этажа сплошная казёнщина — одинаковые занавески, типичные, как будто бы декоративные решётки… Но вот в самом низу, на дне двора — там чудо. Там детская песочница — яркое пятно, намазанное солнцем на сыром асфальте. Хочу, хочу туда! Там грузовик и кукла, совсем как всамделишные: у грузовика стеклянные окна и опрокидывающийся кузов, а у куклы на затылке два банта и косицы кренделем между ними. Ещё она закрывает глаза и пищит «мама», если её нагнуть. Если её нагнуть. Если её нагнуть.

Что может быть естественней и в своём роде даже чище, чем размышления о нагнутой кукле… и как контрастно, как гадко и резко, когда размышления эти насильственно прерываются! Две шляпы, видите ли. Две шляпы. Два человека в июле в двух шляпах — это не просто странно, поверьте. Это опасно, особенно если две шляпы заходят в ваш дом, а вы — обитатель одной из двух ещё заселённых квартир. Это опасно. Вы, как мужчина, в таких случаях начинаете думать: что делать? Вспоминаете о револьвере, если он у вас есть и спрятан на антресолях. Можно успеть достать. В шляпы стрелять бессмысленно, но можно в себя — это, всё-таки, какой-никакой выход. Можно попробовать прикинуться сумасшедшим — это тоже какой-никакой выход. Есть и ещё пара-тройка никаких выходов, но выхода реального — его нет; ведь шляпы уже поздоровались с вашим взглядом, шляпы знают: вы здесь, на седьмом этаже, и нет вокруг вас чёрных лестниц. Но. Если вы сильны своим духом, вы можете отправить за ним своё тело. Это не просто какой-никакой выход. Это — какой-никакой Поступок.

В семиэтажной дали мой дух нагибает куклу. Ему хорошо и радостно от младенческой своей эрекции, и нет ему дела до губительных шляп, что исчезли в подъезде. Эй. Я иду. То есть, я-то давно уже там. Ко мне идёт моё тело. Проворной ящерицей, зеленоглазым вампиром вылезает оно из окна и парит аккуратно вниз… Этаж номер пять. Лыжи, бутылки, коляска. Вася — ты ведь был Вася? — ты помнишь, как всё оно было? Как пришли люди в шляпах, и Люда — жена была Люда? — громко заплакала, а вместе с нею заплакал ваш первенец и последенец, что лежал вот в этой самой коляске, и тогда уже не особенно новой. Как ты попросил её — Люду? — выйти на кухню, очень мужественно попросил и очень вовремя: едва она вышла, ты потерял два зуба, вполне буквально. Один закатился за шкаф, а второй — вон он, оказывается, на подоконнике, до сих пор лежит, весь коричневый. А потом — помнишь? — тебя уводили по лестнице вниз, Люда рыдала сверху, а ты кричал ей: «Не плась! Я фкоро фернусь!», но сев в машину, заплакал и сам, потому что знал, что всё это, конечно, хуйня, и никуда ты не вернёшься… да и не к кому будет. Помнишь?

Соль диез, Боря, ёб твою мать, соль диез!.. Что ты делаешь до сих пор за своим Немецким Инструментом? Куда смотрит внимательными чёрными глазами твоя мама тётя Соня? Ведь это очень, Боря, опасно. Ведь можно было уехать! Говорят, в Одессе за хабар до сих пор можно сесть на заграничный пароход! На что вы таки рассчитываете? На то, что у революции ваша национальность? Да, но у неё наш, русский характер. пиздец настанет всем, Боря. Сегодня мы с тобой одной крови, мы не в ладах с сапогами: мы не умеем их носить, не умеем их лизать и не умеем ими бить в лицо. Но самое страшное — мы не умеем их вовремя услышать. Прощай, Боря. Вряд ли нам доведётся встретиться на том свете: всезнающий фольклор утверждает, что нам с тобой уготованы разные котлы.

Здравствуйте, Матвей Кузьмич. Я просто пролечу тут мимо, вы не тревожьтесь. Сидите как и сидели, происходящее совершенно вас не касается. Вам совершенно ни к чему волноваться, вас попросту никто не заметит. А если даже заметят, то козырнут и скажут: честь и почёт старому путиловцу! И выстрелят из нагана три раза в воздух. И привяжут к груди вашей алый бант. Плывут пароходы — салют Кузьмичу! Плывут самолёты — салют Кузьмичу! А пройдут пионеры… А ну-ка вас нахуй, вот и земля.

Ветер. Прохладный, шипучий как лимонад ветер. Играет её короткой юбкой, задирает, показывает белый шёлк трусов, я смущаюсь. Увязая по колено в песчаных барханах, подхожу к незнакомке, галантно киваю и спрашиваю:

— Простите, как ваше имя?

— Кукла. А ваше?

Химическая синева её глаз ничуть не пугает, наоборот, мне кажется, что ближе и роднее этого существа у меня нет никого во всём мире, и существо это нужно срочно спасать. Спасаться самому и спасать её. Однако — странное дело — я вовсе не помню своего имени.

— Мое имя… Вы знаете, сейчас это неважно, сейчас нам нужно бежать.

Она кивает золотой головой, и я бросаюсь к грузовику, рву дверь, та не подаётся, я рву её снова и снова, но без толку: дверь заперта на замок. Нужно ломать, нужно как-то её ломать, и в пиджаке, во внутреннем кармане пиджака у меня к счастью находится нечто для этой цели пригодное — труба, железная труба, размером и формой напоминающая автомобильную монтировку. Я приседаю на корточки, подсовываю железку под дверь, налегаю на неё изо всех сил, сжимаю до крови зубы, но тщетно. «А ну-ка отойди, дай-ка мне вот это попробовать!» — слышу я над своей головой, и не успеваю отойти, как в области замка раздаётся скрежет, и дверь, наконец, распахивается, выпуская наружу поток ослепительного света. Некоторое время я обретаю зрение, затем вскакиваю на ноги и забегаю внутрь. Егоров уже там.

— Ушёл, сука, — расстроенно говорит Егоров, пряча табельный и оглядывая пустую комнату.

— Нее, товарищ командир, не ушёл, — улыбаюсь я, заглядывая за надутую ветром занавеску. — Вон он, голубчик, внизу, весь туточки. Ишь, как песочницу-то уделал, гад. Как вот теперь в ней детям пролетариев играть? У, сволочь.

— Блядь, этого мне только не хватало! — выглядывает вслед за мною в окно Егоров. — Я как жопой чуял, не надо мне было на сегодня билеты в кино брать. Опять Нинка обидится.

— Да вы ещё, может, успеете!

— Да где уж. Пока теперь всю хуйню оформишь… Иди-ка вызови дохтуров, пусть приедут напишут что надо… Блядь, Нинка с говном сожрёт!

Доктора не торопятся. Уже почти час мы сидим и ждём докторов, а их всё нет. Время от времени подходим к окну покурить. Жильцы толпятся вокруг песочницы, глазеют. Это, конечно же, непорядок, и Егоров, конечно, может послать меня вниз стоять и отгонять всех оттудова нахуй, но он, я знаю, этого не сделает. Егоров хороший командир, солдата почём зря гонять никогда не станет, мы вместе с ним воевали в гражданскую. Теперь он расстроен и молча барабанит пальцами по столу, а я от нечего делать читаю буржуйскую тетрадочку, что валялась на этом столе, когда мы вошли.

— Семён Петрович, — спрашиваю я, — а что такое термитник?

— Термитник? — хмурит брови Егоров. — Это… как тебе сказать. Это, знаешь, по-разному можно понимать. Ты прочитай-ка что там написано.

— Мне кажется… что я… что я когда-то жил на се… на седьмом этаже… лю… дского термитника. Во.

— Ясно. Короче, это такое место, где всякая деклассированная сволота собирается. Понял?

— Так точно.

— Вот и заебись. Иди-ка крикни тем мудакам внизу, чтоб не толпились, а то привлечём как свидетелей.

Я подхожу к окну, отдёргиваю занавеску, и медленной прерывистой спиралью мой взгляд скользит по коробке из стен во двор — на дно глубокого серого колодца — цепляясь за щербатые кирпичи и отдыхая на ощерившихся рухлядью балконах. Туда же направляет золотой свой клин высокое полуденное солнце — редчайший гость, заглядывающий к нам лишь в самое спелое время года.

.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге