Свадебный переполох
Глава 1
Двери торжественного зала распахнулись точно в назначенную минуту. Гости уже заняли места вдоль ковровой дорожки.
Оркестр, спрятанный за резной золочёной решёткой, начал свадебный марш — уверенный, медный, не допускающий ни сомнений, ни отступления. Звук поднялся под своды Дворца бракосочетания, отразился от мраморных стен, хрустальных люстр и высоких зеркал, удвоился, утроился и сделался величественнее самого события.
В зал вступили Лидия Петровна Стадная и Вадим Сергеевич Ладов.
Они шли медленно, как было положено.
Лидочка держала жениха под руку и смотрела прямо перед собой. Улыбка — достаточно светлая, но не легкомысленная. Это выражение она отрабатывала перед зеркалом несколько вечеров подряд, сначала одна, затем при участии матери и тёти. Тётя признала третий вариант наиболее достойным и посоветовала добавить в глаза «больше осознания исторического момента».
И вот теперь «исторический момент» наступил.
Белоснежное платье Лидочки мягко скользило по красной ковровой дорожке. Оно оказалось даже пышнее, чем в примерочной — многослойный подол занимал почти весь проход. Фата, закреплённая под лакированным сооружением из тёмно-каштановых волос, тянулась вниз до пояса. На груди и рукавах мерцали искусственные жемчужины, одобренные Комитетом праздничной эстетики для торжеств высшей категории.
Жених тоже был безупречен. Высокий, гладко выбритый, в чёрном костюме с атласными лацканами, он выглядел именно так, как должен был выглядеть молодой инженер-проектировщик, вступающий в семейную жизнь с одобрения родителей, трудового коллектива и районного Отдела семейного благополучия. На лацкане белела гвоздика. Волосы были уложены с аккуратным боковым пробором. Каждый шаг совпадал с тактом марша.
Лидочка ощущала под пальцами твёрдую ткань его рукава, преисполняясь спокойного достоинства. Вадим был надёжным. Не тем легкомысленным молодым человеком, который мог забыть кольца, опоздать к регистрации или позволить себе лишнюю рюмку перед церемонией. Он заранее проверил документы, согласовал маршрут автомобилей, лично пересчитал места в ресторане и дважды позвонил распорядительнице, чтобы уточнить продолжительность официальной фотосъёмки. С таким мужем жизнь обещала быть устроенной.
По обе стороны дорожки стояли родители молодых.
Отец невесты держался с той суровой торжественностью, какую обычно сохранял для заседаний правления и похорон заслуженных работников. Мать уже плакала, но делала это красиво: не морщила лица, не всхлипывала и промокала уголки глаз маленьким кружевным платком, не задевая тушь.
Родители жениха держались сдержаннее. Мать Вадима улыбалась, словно принимала давно ожидаемое административное решение. Отец, заместитель главного инженера Управления городских магистралей, время от времени кивал знакомым и незаметно проверял, все ли оценили качество костюма сына.
Три Лидочкины подруги стояли рядом, хотя распорядительница велела им соблюдать дистанцию. Элеонора растягивала губы особенно широко и смотрела на невесту с заговорщическим выражением. После недавнего приключения в парковой аллее все трое казались Лидочке не просто подругами, а соучастницами тайны, пусть тайна эта и умещалась в одну сигарету «Аврора».
Женщины заулыбались сразу и дружно. Мужчины в тёмных костюмах вытянули шеи. Фотограф, присевший у первой колонны, поймал молодых в объектив и ослепил их вспышкой.
Чуть впереди остальных гостей стояла тётя. Она прибыла заблаговременно, чтобы лично оценить подготовку к торжеству.
В отличие от остальных, она не спешила разглядывать зал. Ей здесь всё было знакомо. Чиновница присутствовала на открытиях, награждениях, юбилеях, торжественных приёмах и однажды даже заседала в комиссии, рассматривавшей вопрос о недостаточной нравственной выразительности свадебных интерьеров Центрального района. Ещё при входе тётя бросила быстрый взгляд на люстры, цветочные композиции и золочёный герб над столом регистратора. В целом оформление её удовлетворило. Торжественный зал Дворца бракосочетания был рассчитан на то, чтобы всякий входящий немедленно ощущал значение семьи для общественного устройства Нео-Авроры.
В центре дальней стены возвышалась золотая лира с серпом и молотом. Над ней горела пятиконечная звезда, а по сторонам расходились декоративные солнечные лучи. Под гербом стоял длинный светлый стол, за которым ожидала молодых государственная регистраторша.
Она была женщиной лет сорока пяти, высокой, полной и торжественно красивой. Её кремовое платье напоминало одновременно вечерний наряд и ведомственную форму.
Регистраторша смотрела на приближающуюся пару с профессиональной теплотой. За годы службы она соединила более четырёх тысяч граждан и давно научилась одинаково доброжелательно улыбаться счастливым и испуганным, равнодушным и слегка нетрезвым молодожёнам.
Оркестр продолжал играть.
У колонны всхлипнула бабушка Вадима. Кто-то из дальних родственниц прошептал:
— Какая красавица…
— Платье из Дома моды номер два!
— Вот умеют же!
Фотограф снова поднял аппарат.
Вадим почувствовал, что Лидочка сильнее сжала его руку.
— Не волнуйся, — едва слышно произнёс он, не переставая улыбаться.
— Я не волнуюсь.
— У тебя ладонь какая-то холодная.
— Это перчатка.
Вадим коротко посмотрел на неё. Лидочка продолжала смотреть вперёд.
Она действительно волновалась, но волнение было приятным. Ей казалось, что все находившиеся в зале женщины смотрят на неё с завистью, а мужчины — с одобрением. В эту минуту она находилась в самом центре своего правильно организованного мира. Впереди ждали подписи, кольца, поцелуй и ресторан. После ресторана — гостиничный номер для молодожёнов. Затем южный курорт. Потом квартира, которую обещали выделить через управление отца Вадима.
Дальше жизнь представлялась длинной, светлой и хорошо обставленной: новая мебель, воскресные обеды, фотографии детей в одинаковых костюмчиках, семейные праздники, повышение мужа, собственный сервиз за стеклянными дверцами шкафа.
Ей вдруг захотелось посмотреть на Вадима.
Он был красив. По крайней мере, сегодня. Чёрный костюм делал его плечи шире, а серьёзное выражение лица придавало зрелость. Лидочка подумала, что подруги всё-таки завидуют ей сильнее, чем показывают.
Вадим почувствовал взгляд Лидочки и улыбнулся. Улыбка получилась правильной, предназначенной одновременно для невесты, гостей и фотографа.
Они подошли к белой черте, проведённой перед столом регистратора, и остановились.
Оркестр завершил марш мощным аккордом. Последняя нота ещё несколько секунд дрожала под потолком. Затем зал погрузился в торжественную тишину.
Слышно было, как кто-то сзади шаркнул стулом. Как мать Лидочки вдохнула через нос. Как фотограф сменил положение.
Регистраторша поднялась.
— Дорогие товарищи, родные и близкие, — начала она глубоким, поставленным голосом. — Сегодня под сводами Дворца бракосочетания мы стали свидетелями рождения новой семьи.
Лидочка томно опустила ресницы. Так было красивее.
— Семья в Нео-Авроре является не только союзом двух любящих сердец, но и добровольным содружеством граждан, принимающих на себя высокую ответственность друг перед другом, перед будущими поколениями и перед нашим государством.
Тётя первой одобрительно кивнула. Несколько гостей последовали её примеру.
— Вадим Сергеевич и Лидия Петровна, — продолжала регистраторша, — сегодняшний день станет началом вашего общего пути. Отныне ваши радости будут умножаться, трудности — делиться, а каждый прожитый вместе год укреплять нравственное и общественное значение вашего союза.
Вадим стоял прямо. Он слышал эту речь на свадьбах друзей и родственников, но теперь слова звучали иначе — весомее. Ему нравилось, что их семейная жизнь с самого начала была описана ясными и достойными формулировками. В них не оставалось ничего неопределённого.
Регистраторша перевела взгляд с жениха на невесту.
— Любовь даёт человеку счастье. Ответственность делает это счастье прочным. Верность сохраняет его. А семья превращает личное чувство в созидательную силу общества.
Тётя снова важно кивнула.
Фраза была хорошая. Её можно было использовать в выступлении на предстоящем заседании комиссии.
Где-то далеко, под полом, негромко звякнул металл. Никто не обратил внимания. Дворец был старым зданием, несмотря на мрамор, позолоту и ежегодное обновление фасада. В его подвалах проходили отопительные трубы, работали насосы и хранились сложенные декорации прежних лет.
Регистраторша продолжала:
— Прежде чем ваш союз будет удостоверен государством, я прошу вас перед лицом родных и близких подтвердить добровольность и искренность принятого решения.
Лидочка почувствовала, как внутри всё приятно сжалось. Вот оно. Тот самый вопрос. Тот самый ответ. Тот самый миг, который фотограф сохранит в семейном альбоме.
Под белой лакированной туфлей невесты едва заметно дрогнул пол. Люстра задрожала подвесками.
Регистраторша удивлённо подняла глаза к потолку, но свет не погас. Оркестранты за решёткой тоже переглянулись и тут же снова опустили взгляды к нотам.
— Вадим Сергеевич, — торжественно произнесла регистраторша. — Является ли ваше решение вступить в брак с Лидией Петровной свободным, добровольным и обдуманным?
Вадим посмотрел на Лидочку.
Она улыбалась ему — молодая, нарядная, сияющая, совершенно уверенная в том, что он сейчас скажет.
— Да, — твёрдо ответил Вадим.
Регистраторша повернулась к невесте, но не успела повторить вопрос.
— Да! — звонко выпалила Лидочка.
Мать Лидочки снова промокнула глаза. Подруги тихонько засмеялись. Тётя удовлетворённо улыбнулась.
Гости зааплодировали.
Регистраторша дождалась, пока аплодисменты стихнут, опустилась за стол и раскрыла актовую книгу.
А внизу, под залом, уже происходило то, о чём никто из присутствующих не подозревал.
Всё началось ещё до того, как распахнулись двери торжественного зала.
Внутри деревянного ящика было темно. Подвальной, густой, пыльной темнотой, наполненной запахом прелого дерева, плесени и давно забытых вещей.
Панкушка лежала на боку, прижатая к выцветшей красной ткани. Шершавая деревянная стенка касалась её лица.
Сначала она не чувствовала тела. Был только сквозняк, тянувший через щели в досках, и ватная тяжесть, не позволявшая пошевелиться. Потом из этой тяжести начали проступать отдельные ощущения: затёкшая рука, судорога в ноге, что-то острое под рёбрами, волосы, прилипшие к губам.
Она открыла глаза. Ничего не изменилось.
Панкушка долго смотрела в темноту, не понимая, где находится. Мысли медленно ворочались в голове. Они всплывали откуда-то из глубины, едва достигали сознания и снова тонули.
Она попробовала вдохнуть. Воздух вошёл внутрь сухим холодком, но облегчения не принёс. Сердце не билось.
Панкушка ещё не знала, что это должно её напугать. Она подняла руку. Пальцы наткнулись на крышку и медленно провели по шероховатой древесине. Ногти царапнули по доскам.
Откуда-то сверху донёсся приглушённый гул голосов. Панкушка затаилась. Потом упёрлась обеими ладонями в крышку и толкнула. Старые, иссохшие доски треснули. В образовавшуюся щель проникла тонкая полоса тусклого света.
Рука задрожала и подломилась. Подавшаяся было вверх крышка снова опустилась, ударив её по лбу. Несколько секунд Панкушка лежала неподвижно.
Внутри было пусто. Это был не просто голод. Голод она когда-то знала — это слово сохранилось вместе с далёким воспоминанием о тепле, запахе дешёвого кофе и чьём-то смехе. Сейчас пустота находилась глубже желудка. Она тянула из костей, выедала мышцы, сжимала нутро до одной тупой необходимости.
Нужно было что-то найти. Что-то мягкое. Тёплое. Живое.
На самом дне мутного сознания возник образ: серовато-розовая влажная масса, скрытая под костью. Панкушка провела сухим языком по зубам. Она ещё не могла назвать увиденное даже мысленно. Слов не было. Но тело уже знало: это правильная пища. То единственное, способное наполнить пустоту и вернуть силу.
Она снова упёрла руки в крышку. На этот раз локти выдержали. Панкушка толкнула крышку, сбросила её на пол и осторожно выглянула наружу. Перевалилась через борт ящика. Опрокинув его, упала на бетонные плиты пола и осталась лежать, прижавшись к ним щекой.
Рядом валялся перевёрнутый деревянный короб. На его боку белела облупившаяся надпись:
ДЕКОРАТИВНЫЕ ГОЛУБИ. 24 ШТ.
Панкушка долго взирала на буквы, не понимая их смысла.
Потом приподнялась.
Вокруг постепенно проступили очертания подвала. Трубы под потолком. Шкаф с сорванной дверцей. Искусственные цветы, сваленные в мешки. Три манекена без голов, облачённые в пожелтевшие свадебные платья. Фанерная арка с наклеенными золотыми кольцами. Пыльные транспаранты, свёрнутые текстом внутрь.
Панкушка села.
Чёрные пряди упали на лицо. Она откинула их резким движением, сама удивившись тому, что рука послушалась.
Её одежда была порвана и покрыта пылью. Кожаная косуха с металлическими заклёпками. Футболка под ней слиплась на боку от какой-то старой тёмной грязи. Цепь на поясе звякнула. Этот звук что-то задел в памяти. Яркий свет. Грохот музыки. Подвал — но вроде другой. Чьи-то грубые руки. Запах горелой резины. Короткий женский крик.
Панкушка зажмурилась. Воспоминание распалось прежде, чем она успела за него ухватиться.
Она не знала, как оказалась здесь. Не знала, сколько пролежала в ящике. Не знала собственного имени. Но тело помнило её. Память жила в посадке головы, в привычке сжимать пальцы, в цепях, тяжёлых ботинках, чёрных волосах с малиновыми прядями. Жила в едва заметной усмешке, которая сама появилась на губах, когда Панкушка увидела своё отражение в осколке зеркала. Из мутного стекла на неё смотрело зелёное лицо. Щёки были исцарапаны. По виску тянулись тонкие багровые прожилки, глаза оставались живыми, ясными.
Альфа-зомби наклонилась ближе. Отражение повторило движение. Она подняла руку и коснулась щеки. Кожа была холодной, но сохраняла упругость. Губы раздвинулись, показав очень крепкие зубы. Она не узнала себя, но лицо ей понравилось.
Где-то наверху зазвучал оркестр. Музыка проникала сквозь бетон приглушёнными ударами. Медные инструменты, барабан, тяжёлый стройный ритм. За ними скрывалось другое: движение множества ног, скрип стульев, голоса, тепло десятков собравшихся тел.
Живые!
Она прислушалась. Сначала ощущался общий гул. Беспорядочная дрожь, проходившая сквозь потолок, трубы и стены. Потом Панкушка различила отдельные удары.
Тук. Тук. Тук-тук-тук.
Одни сердца бились спокойно. Другие ускорялись от волнения. Где-то наверху женщина плакала, и её пульс то сбивался, то снова входил в ритм.
Альфа-зомби втянула воздух через ноздри. Запахи были едва уловимыми, призрачными... Духи. Пот. Вино. Горячая кожа. Лак для волос. Цветы. Ткань, нагретая человеческими телами. И под всем этим — кровь. Много крови. Она текла по сосудам, толкалась в висках, наполняла шеи и лица. Но кровь была не главным. За ней, под волосами и костями, находилось то, чего требовала пустота.
Панкушка хищно улыбнулась. Она схватилась за край дряхлого шкафа, подтянула себя вверх и осталась стоять, широко расставив ноги. Подвал заплясал перед глазами. Всё потемнело. Колени дрожали.
Альфа-зомби прижалась плечом к стене. Сил было мало. Настолько мало, что даже неподвижность причиняла боль. Что-то внутри словно медленно гасло, расходуя последние остатки накопленной энергии. Нужно было идти. Сейчас, пока ноги ещё как-то слушались.
Панкушка двинулась вперёд, касаясь стены ладонью. С каждым шагом тело вспоминало себя. Сначала движения были неровными и чужими. Потом выправились плечи, колени перестали подгибаться, пальцы плотнее прижались к покрашенной облупившейся краской стене.
Голод помогал. Он вытягивал её наверх, как верёвка.
В конце помещения обнаружилась тяжёлая служебная дверь. Панкушка толкнула её, но створка не поддалась. Она навалилась плечом. За дверью что-то звякнуло. Замок. Заперто.
Отступила на полшага. Из памяти всплыло движение — короткое, резкое, уверенное. Альфа-зомби треснула ногой рядом с замком.
Первый удар лишь сотряс дверь. Второй вырвал замок из рассохшегося деревянного косяка. Дверь распахнулась в узкий технический коридор. Панкушка задержалась на пороге. Она не помнила, откуда знала, как надо бить.
Коридор был освещён редкими жёлтыми лампами. По одной стене шли трубы, по другой тянулись двери с табличками:
ТЕХНИЧЕСКИЙ ИНВЕНТАРЬ.
АРХИВ.
ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.
Сверху доносился глубокий женский голос. Слова были неразборчивы, но голос звучал уверенно и торжественно.
Альфа-зомби слушала не его. Она слушала сердца. Два молодых пульса находились ближе других. Один бился ровно и сильно. Второй — быстро, взволнованно, торопливо. Этот второй привлекал её сильнее.
Панкушка двинулась по коридору. На повороте показалась лестница. Двадцать две ступени, и она почему-то знала это ещё до того, как начала подниматься.
За первой площадкой гул голосов сделался отчётливее. За второй запах живых стал почти осязаемым. Он обволакивал лицо, проникал в рот, заставлял ныть зубы и нутро.
Панкушка остановилась и прижала ладонь к животу. Пустота скрутилась внутри. Перед глазами возникла кость, хрустнувшая в мощных челюстях, как ореховая скорлупа. Тёплая мякоть под ней. Жадное облегчение после первого укуса.
Она выдохнула сквозь зубы:
— М-моз…
Голос оказался хриплым и чужим. Панкушка прислушалась к собственному произношению.
— Мозги.
Слово вернулось.
Вместе с ним пришло достаточно ясное знание. Наверху были мозги!
Она продолжила подниматься. За лестницей находилась ещё одна служебная дверь. Из-под неё падала полоса золотистого света. Рядом висело небольшое зеркало, предназначенное, вероятно, для работников Дворца.
Панкушка мельком посмотрела в него.
Зелёная кожа. Спутанные хвосты. Малиновая прядь прилипла ко лбу. На щеке всё ещё белела пыль.
Она стёрла её тыльной стороной ладони. Движение получилось кокетливым.
За дверью открылся светлый служебный коридор, застеленный ковролином. На стенах висели фотографии образцовых семей. Мужчины, женщины и дети улыбались из золочёных рам.
Панкушка плелась мимо них, мимоходом рассматривая каждый портрет. Ни одно лицо ничего ей не напомнило. Из зала всё ощутимие доносился пульс — молодой, сильный, переполненный волнением. Тот самый, который она почувствовала ещё в подвале.
Альфа-зомби подошла к высоким двустворчатым дверям, прикрытым тяжёлой красной портьерой. С каждым шагом музыка живых тел становилась громче. Сердца стучали повсюду: за дверями, у стен, на возвышении. Некоторые были старыми и тяжёлыми, другие — молодыми и быстрыми. Но тот замечательный пульс бился особенно ясно. Его толчки отдавались в груди, шее и висках под высокой причёской. Там, под белыми кружевами и слоями лака для волос, скрывалось то, чего требовала пустота. Голова пахла розами и шампанским.
Панкушка стояла перед дверью.
За дверью женщина торжественно произносила:
— Прошу молодых поставить подписи в актовой книге.
На губах альфа-зомби появился оскал. Она толкнула створку и оказалась за тяжёлой красной портьерой. Отсюда зал был виден узкой полосой. Вот она! Белое платье. Цветы. Приглашённые, выстроившиеся вокруг двух особенно ярких, особенно молодых сердец. Гости оживлённо переговаривались, ожидая завершения регистрации.
Молодым подали документы. Вадим расписался первым. Затем Лидочка схватила ручку. Она вывела свою новую подпись медленно и старательно — ту самую, которую несколько недель репетировала в тетради. Регистраторша приняла документы и торжественно поднялась.
— В соответствии с законами Нео-Авроры ваш брак зарегистрирован. Отныне вы — муж и жена. Позвольте от имени государства, ваших родных и всех присутствующих пожелать вам…
Лидочка уже повернулась к фотографу.
— А теперь у герба? — шёпотом уточнила она.
В этот момент портьера за её спиной шевельнулась. Панкушка вышла в зал.
Первой её заметила тётя. Она нахмурилась, оскорблённая несоблюдением установленной формы одежды.
— Девушка, — строго произнесла она, — вы из обслуживающего персонала?
Панкушка посмотрела на неё, затем перевела на невесту ясный, голодный взгляд.
Лидочка обернулась на альфа-зомби.
Глаза Панкушки и Лидочки встретились. От этого пронзительного взгляда новоиспечённая жена вздрогнула всем телом. Даже её внезапный визг под сводами Дворца бракосочетания прозвучал торжественно — будто и его заранее предусмотрели в сценарии церемонии.
В следующий миг Панкушка метнулась ей за спину. Зелёная рука ухватила Лидочку за высокую причёску, сминая локоны и срывая шпильки. Жертва взвизгнула, выгнулась и обеими руками вцепилась в рукав мужа.
— Вадик!
Вадим толкнул Панкушку в плечо. На одно краткое мгновение показалось, что он попытается отбить Лидочку, вырвать её из лап альфа-зомби или хотя бы удержать.
Потом он увидел зелёное лицо, красивые голодные глаза и необычайно широко раскрывшийся рот Панкушки.
Пальцы Лидочки сжали его рукав ещё сильнее. Вадим резко выдернул руку.
— А как же фотографии?.. — проныла Лидочка, всё ещё не понимая окончательности происходящего. — Я же ещё не улыбнулась у герба…
Череп сухо захрустел под зубами альфа-зомби. Хруп. Хрясь. Сухой треск перешёл во влажное бульканье. Алые брызги оросили снежно-белую фату, жемчужный лиф и пышную многослойную юбку. Несколько тёмных капель долетели до золотой лиры над столом регистраторши.
Лидочка ещё несколько раз тонко взвизгнула, беспомощно размахивая руками. Затем стремительно побледнела, обмякла и повисла в руках своей новой знакомой.
Панкушка жадно проглотила тёплое лакомство и слабость сразу отступила сразу. Тепло растеклось по холодному липкому телу, ноги перестали подгибаться. Мир сделался ярче, звуки — яснее, а десятки бьющихся вокруг сердец зазвучали особенно отчётливо.
Вместе с силой возвращались слова. Они вспыхивали в голове одно за другим, соединялись в выражения, интонации и обрывки старых шуток. Панкушка ещё не вспомнила, кем была, но уже вспомнила, как разговаривать.
Жертва была ей больше не интересна. Панкушка ослабила хватку и грубо оттолкнула мёртвое тело обеими руками. Лидочка, словно дохлый свадебный голубь, рухнула ей под ноги.
Вадим, гости и государственная регистраторша застыли. Никто не знал, что предпринять и как вообще полагалось поступать в подобных нестандартных случаях. В зале, где ещё минуту назад торжественно утверждалась новая ячейка общества, повисла пауза, не соответствовавшая ни одному регламенту. По лицу регистраторши было видно, что она лихорадочно пытается определить юридическое положение случившегося. Подписи были поставлены. Запись в актовой книге произведена. Брак официально зарегистрирован. Однако поздравительная речь не завершена, обмен кольцами не состоялся, а государственный поцелуй молодожёнов так и не был продемонстрирован присутствующим.
Следовало ли считать церемонию законченной? И полагалось ли выдать свидетельство вдовцу прямо сейчас?
Первым пришёл в себя Вадим. Он посмотрел на Панкушку. Потом на свою неподвижную жену у её ног. Затем опустил глаза на свой костюм. На белой сорочке, гвоздике и атласном лацкане семейное счастье впервые проявилось в неутверждённой форме — в виде крови и частиц мозга его избранницы.
Вадим отступил. Столкнулся спиной со стулом, едва не упал, развернулся и стремительно бросился к выходу. По дороге он оттолкнул пожилую родственницу, задел фотографа и перепрыгнул через упавший вазон. Вид его был стремительным, малодушным и до обидного живым.
— Виктор! — оскорблённо возопила мать Лидочки, повернувшись к мужу. — Он бросил нашу дочь в самый нелёгкий момент!
Гости наконец завопили и бессмысленно заметались по залу. Одни ринулись к главным дверям, которые тут же заблокировались автоматической антивандальной системой, другие почему-то побежали в противоположную сторону. Охваченная истерией толпа опрокидывала мебель, ломала декор и металась по залу превратившемуся в ловушку.
Тётя-чиновница стояла окаменело. Она смотрела то на Панкушку, то на тело Лидочки с кровавой дырой в голове, и в её лице ужас боролся с искренним возмущением по поводу недопустимого поведения в государственном учреждении.
— Девушка! — наконец выкрикнула она. — Немедленно прекратите!
Панкушка повернулась к ней всем корпусом. Тётя осеклась.
Тем временем тело Лидочки затряслось на полу. Сначала задёргалась рука. Затем белая туфля несколько раз ударила по ковровой дорожке. Спина с хрустом выгнулась, пальцы скрючились и вцепились в ковролин. Кожа молодой жены быстро утратила розовый цвет и стала мертвенно-серой, с гнилостным зеленоватым оттенком. На шее проступили чёрные сосуды. Ногти посерели. Изуродованная голова дёрнулась набок.
Лидочка неуклюже села, вытянув перед собой руки. Белые пустые глаза распахнулись и злобно уставились на гостей. Фата съехала набок. В высокой причёске зияла рваная кровавая рана. Среди спутанных локонов торчали обломки шпилек и белели окровавленные осколки кости.
Рот открылся в голодном рычащем оскале.
— Мозгииии!
— Давай, вставай! — захохотала Панкушка, глядя на зашевелившуюся бывшую комсомольскую активистку. — Жена из тебя не получилась, но свадебный банкет отменять не будем!
Она радостно взвизгнула и набросилась на ближайшего гостя. Мужчина успел выставить перед собой огромный подарочный букет. Панкушка одним ударом смяла цветы, переломав стебли, и повалила мужчину на пол.
Лидочка тем временем с трудом поднялась. Одна нога плохо слушалась, поэтому зомби двигалась неровно, слегка подпрыгивая и волоча её за собой. Пышное платье мешало идти и цеплялось за опрокинутые стулья. Фата трепыхалась за спиной грязным окровавленным шлейфом.
В углу зала, тесно прижавшись друг к другу, дрожали три её подруги. Элеонора всё ещё сжимала в руке букет. Владлена и Искра вцепились друг в друга и смотрели на бывшую приятельницу широко раскрытыми глазами.
Над их головами сияла надпись:
КРЕПКИЙ БРАК — СИЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО.
Лидочка двинулась к ним, вытянув скрюченные пальцы.
— Мозгииии…
Подруги обречённо завизжали.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
