Обложка Умелица и Старьёвщик

Умелица и Старьёвщик

Анна Агатова

0% прочитано
Стандартный
Анна Агатова

Умелица и Старьёвщик

Умелица и Старьёвщик

Пигаша радовалась и боялась одновременно: в том большом и светлом, что она давно уже замечала в нумен, сегодня она четко увидела фигуру, которая как будто махала ей руками. Если она правильно всё рассмотрела, конечно. И если она не ошибается… Как же хотелось, чтобы она не ошибалась, как хотелось!

Мама именно так всё и описывала: далёкий свет, который всё ближе. Сначала непонятно и не веришь, а потом — вот он, самый лучший к’опушь на свете! А ей, Пигаше, так не хватает кого-то рядом, кого-то родного и близкого…

Задумавшись, Пигаша даже не заметила, как сделала последние шаги из нумен. И будто провалилась в грохот, крики и проклятья. Среагировала мгновенно — упала и, накрыв голову руками, откатилась в сторону, под защиту высоких кустов. Сверху послышался крик звёздаря:

— Pr’achs’a kopusha! Begi pr’achc’a!

Тут же совсем рядом послышался топот тяжелых ботинок и грохот вонючего технического монстра. Что-то грохнуло прямо над головой, и Пигашу обсыпало землёй. Она, как всегда, не поняла ни слова из крика звёздаря, кроме, разве что, kopusha, но притаилась в своём ненадёжном убежище. Копуша — так их звали чужаки, хотя какая сложность правильно сказать «к’опушь», Пигаша не понимала.

Звёздари появились у них не так давно — мама рассказывала о своих смутных детских воспоминаниях, когда их ещё не было. Про них говорили, что пришли они с далёких звёзд. Наверное, поэтому у них были непривычно низкие и вибрирующие голоса, и от этого странного звука чувствительные щетинки на спине вставали дыбом, и в общем-то понимать, о чём они кричат, было не обязательно.

Вот и сейчас Пигаша просто замерла и крепче вжалась в землю, хотя… Что-то было не так, происходило что-то странное. Она ещё раз ощутила себя изнутри, и безгубый рот её растянулся в улыбке — охвостье не дрожало.

Звёздари часто прокатывались вот так через их поселение — с грохотом и криками, ломая и круша всё вокруг. Тут ничего сделать было нельзя, только переждать. И Пигаша по привычке ждала, ждала момента потише, чтобы сделать стремительное движение и прошмыгнуть к своему полуразрушенному дому, но теперь вот замерла. Она почувствовала что-то странное, какое-то новое ощущение внутри, которое казалось одновременно и смешным, и удивительным.

Впрочем, разобраться она не успела — кто-то тронул её мех около щиколотки, и Пигаша не вздрогнула только чудом. Она чуть повернула голову и скосила глаза, чтобы посмотреть, кому чуть не стукнула пяткой в нос. Старьёвщик. Хм.

Его буроватый мех тоже был присыпан землёй, но он улыбался, отчего его зубы поблескивали. Старьёвщик снова провел рукой по меху на её ноге, только теперь дольше и намного выше. Пигаша удивлённо приоткрыла рот, не забывая, впрочем, прижиматься к земле.

Улыбка Старьёвщика стала другой. Пигаша не могла бы сказать какой именно: довольной? Удовлетворённой? Просто какой-то другой, и он весело щелкнул языком и тут же качнул головой, будто звал за собой. Пигаша всё смотрела на него, приоткрыв рот. И когда Старьёвщик и в самом деле пополз в сторону, всё такая же изумленная двинулась за ним следом.

Каких-то семь-восемь движений, и через засыпанный листвой люк они провалились под землю. Пигаша встала на ноги и, удивляясь тому, как ловко была спрятана эта нора, принялась отряхивать свой белый мех от налипшего мусора. «Идем-идём, Умелица», — бормотал Старьёвщик, двигаясь вглубь хода. Его фигура укоротилась, и Пигаша догадалась, что этому к’опушу пришлось согнуться, чтобы не задевать головой неаккуратный земляной потолок. А ещё он то и дело оглядывался на неё — снова в полутьме поблескивала его улыбка и слова «идём-идём» было лучше слышно.

На самом деле этого не старого ещё к’опушь звали Пронти, но сам себя он называл только так — Старьёвщиком. Он вообще всем придумывал прозвища. Вот и ей придумал. Пигаше не нравилось, когда её называли Умелицей. Само слово «умелица» ей казалось глупым и неприятным. Приятным было сегодняшнее воспоминание о нумен, о том, что она там поняла, и об этом стоило бы подумать в тиши и одиночестве, чтобы определить, что уже точно настала пора радоваться, а потому встреча со Старьёвщиком Пронти была сейчас совсем лишней.

Но Пронти был полезным к’опушем, потому что скупал артефакты Древних, которые собирали все в их поселении и, насколько понимала Пигаша, во всех других поселениях — тоже. Потом он продавал Верхним их добычу, и это помогало всем выжить.

Мама и папа, пока были живы, много рассказывали Пигаше о Древних. Это были очень умные и могучие существа, которые умели создавать чудеса с помощью артефактов, но что-то случилось, и даже могучих Древних не стало. Остались только они, к’опушь. Были они то ли очень далёкими предками этих умных и могучих, то ли ещё как-то связаны с ними, но обладали умением находить артефакты той давней цивилизации.

Кто такие Верхние, Пигаша представляла слабо — сами они в поселении никогда не появлялись, а Пронти рассказывал, что сами они артефактов видеть не могут, искать не умеют и потому готовы щедро платить, что для к’опушь становилось возможностью выжить. Вот и всё, что она знала. А если вспомнить привычку Пронти давать всем прозвища, вообще ничего не было понятно.

Особенно Пигаше не нравилось и даже казалось глупым называть вещи древней цивилизации таким нелепым словом, как «блестяшки». Это в обычном мире они казались чем-то незначительным, вроде слабо поблескивающих камешков. В нумен же, где всё имело истинный облик, это были части устройств, каких-то машин и при… при… Пигаша всё время забывала это слово. А, да, при-бо-ров, приборов Древних.

Пигаша не могла бы вспомнить, когда сама выучила слово артефакты. Казалось, что оно с ней всегда. Так называли их мама и папа, так они назывались в книгах Древних, которых им троим посчастливилось найти в нумен. Хотя у как раз Древних это были не просто артефакты, а у каждого отдельное, своё собственное имя. Но Пигаша не считала, что это клички, это были имена — это раз. А два — Древним могли называть свои творения как угодно, потому что они их создатели.

А три — сегодня ей хотелось подумать о том, что она видела в нумен, и идти за Пронти не хотелось, ведь он наверняка поинтересуется её добычей. Но не идти она не могла — Пронти вел её не куда-нибудь, а в свою нору, да ещё и показал тайный ход, о котором никто не знал, а это великая честь. Отказаться идти за ним значило бы оскорбить это гостеприимство. Этому Пигашу учили её родители, и, храня о них память, она сейчас шла туда, куда её вели.

***

Внутри домика у Пронти оказалось очень богато и светло, и у Пигаши снова приоткрылся рот — впечатления заполнили и переполнили её. Пронти, видя, как гостью впечатлил его дом, разулыбался, сел у стола и указал Пигаше на место напротив.

— Ну что, Умелица, покажешь, что ты нашла сегодня? — сказал ласково.

Пигаша, чуть наклонив голову набок, внимательно оглядела Пронти одним глазом. Моргнула. Он привёл её в свою нору, в своё убежище, которое не принято показывать никому, кроме близких, и спрашивает о её добыче? Пронти снисходительно улыбнулся. Чуть наклонясь вперёд, будто рассказывал большой секрет, поведал:

— Ну, а как? Ты же Умелица, лучше всех собираешь блестяшки! — И засмеялся, напомнив Пигаше отца. Отец умел так весело смеяться, что все вокруг тоже хохотали. — Ты всегда с добычей, радуешь Старьёвщика, блестященькая моя!

От слова «блестященькая» у Пигаши во рту стало кисло, и она облизнулась самым кончиком языка, чтобы гостеприимный хозяин не счёл это хамством и не обиделся. Сделав вид, что ей очень любопытно осмотреться, не ответила и снова принялась оглядываться.

Домик, как и у всех, располагался под землёй, точнее, под руинами старого, наземного дома. Уже многие годы никто из их народа не отстраивал свои наземные дома — не было смысла: варварские набеги звёздарей разрушали всё, созданное умелыми руками к’опушь. Эти чужестранцы были огромными, каждый выше не только Пигаши, но даже намного-намного выше её покойного отца. И, конечно, такие громадины не оставляли шанса небольшим уютным домикам к’опушь из вьющихся растений. Наверное, они их даже не замечали. Но Пигаше так даже больше нравилось — теперь на поверхности было множество зарослей, где удобно прятаться.

Дом Пронти тревожил Пигашу, она смотрела на всё вокруг и никак не могла понять, отчего охвостье дрожит, а чувствительные щетинки на спине вздыбились. Да, высокая, очень-очень светлая нора, будто окно во весь потолок, хотя потолок был темным, земляным. Какие-то светлые колонны, мебель, которую Пигаше не только видеть, но даже воображать не доводилось, в углу что-то светилось особенно ярко.

— А сделай нам напитка, Умелица, — всё с той же улыбкой проговорил Пронти, и Пигаша, вся в своих тревожных мыслях, пошла к плите. Согреть воды для горячего напитка — это возможность не глядеть на Пронти, а рассмотреть что там такое блестит на полу или хотя бы понять, как устроен очаг и, возможно, наконец, разобраться, что её так тревожит.

У неё тоже был очаг. Его устраивал ещё её отец, а потом мать улучшала его артефактами, принесёнными из нумен, и учила Пигашу на будущее. Но здесь… Здесь всё было таким странным, таким необычным, а то, что она заметила в корзинке, лежавшей на полу, вовсе выбило из неё дыхание. Пигаша застыла над плитой, пытаясь справиться с собой.

— Ах, моя Умелица! Я сейчас всё тебе покажу! — радостно подскочил из-за стола Пронти, расценив её неподвижность по-своему. Обхватив своей рукой пальцы Пигаши, показал, как зажечь нагревательный камень.

Отходя, потерся плечом о её плечо.

Пигаша остолбенела теперь уже от его жеста и быстро-быстро перебирала в голове что это такое могло бы значить, и от догадки у неё опять приоткрылся рот. Так вели себя родители, их красивые тонкогубые рты чуть растягивались в нежных улыбках, при этом круглые выпуклые глаза слегка прикрывались веками. Пигаша помнила это из детства, и очень любила эти воспоминания, потому что от них веяло любовью и теплом семьи, которой у неё теперь не было. Только прикосновения Пронти не будили в ней желания потереться в ответ, улыбнуться или прикрыть глаза.

Она приготовила горячий напиток, пребывая в странном оцепенении от мешанины мыслей. И когда поставила кувшин на стол, не глянула на Пронти, а молча села на прежнее место.

— Умелица моя! Ты приготовила мне напиток? Ах-ах! — восхитился мужчина слишком уж восторженно.

Пигаша досадливо клацнула зубами, закрывая рот, — он словил её! Воспользовался её растерянностью, и она практически закончила ритуал брачного согласия, подав ему горячий напиток на его же стол! Прикрыв третьим веком глаза, Пмгаша наклонила голову, плотно переплела пальцы, зажала их между коленями, спрятав в белом пушистом меху.

— Твой отец говорил мне: «Старьёвщик, друг мой, ты самый надёжный в нашей общине к’опушь. Если нас с женой не станет, присмотри за нашей девочкой», — Пронти сделал большой глоток горячего напитка из своей чаши, да так, что Пигаша услышала, как у него булькнуло в животе. Пронти горестно сморщился и, с сожалением качая головой, продолжил: — Я не могу отказать в просьбе старому другу, нет. Девочка моя, зову тебя к себе. Перебирайся, Умелица, в мой дом.

И протянул ей свою чашу, чтобы закончить ритуал брачевания.

Пигаша ещё несколько мгновений посидела, глядя на мех, в котором утонули её сомкнутые пальцы. Она разбирала мысли по одной, словно нетронутые заросли по стеблю.

Сначала подумала о том, что её мать часто смеялась над молчаливостью отца и даже говорила: «Умирать будешь — никого не позовешь, да?»

Потом подумалось о том, что отец всегда напоминал, что это они, папа, мама и Пигаша, могут входить в нумен и видят артефакты как они есть, а остальные жители к’опушь их поселка потеряли способность бывать в нумен и видят только «блестяшки». И что не нужно никому об этом говорить — это может когда-нибудь спасти ей жизнь. Потому и в нумен нужно заходить не из любого места посёлка, а лучше, как все, на месте старых Врат, построенных ещё Древними. «Но я же могу!» — обижалась маленькая Пигаша. «Вот и не надо хвастать. Не дразни тех, кто не умеет», — ласково смотрела на неё мама.

Потом вспомнилось, что папа вообще-то из другого посёлка. И встретились они с мамой в нумен. Она так же видела, как день ото дня к ней приближается что-то сияющее, и когда стало понятно, что это другой к’опушь, мама уже знала, что он — её судьба. И когда они встретились в нумен, он пришел сюда, в их посёлок. А пришлый к’опушь, да ещё и такой молчун, как её отец, вряд ли обзаведется друзьями.

Ещё пришла мысль о том, что именно Пронти рассказал Пигаше о смерти родителей от звёздарей. И том, что тогда, много лет назад, рассказав, он повернулся и ушёл, будто тогда её отец не был другом и не просил присмотреть за дочерью. Ещё — что платил Пронти за «блестяшки» часто не обменными монетками, а, к примеру, какими-то другими товарами, которые тоже у кого-то выменивал. Пусть это были полезные вещи, но их настоящей цены никто не знал. И при встрече у водоёма, женщины-к’опушь часто сетовали на то, что Старьёвщик, верно, обманывает.

В последнюю очередь подумалось, что последнее время Пронти почти постоянно встречал её у старых Врат, при выходе из нумен, и тут же просил показать, что «его Умелица» нашла сегодня. И Пигаша совсем не сразу догадалась кое-что прятать для себя, а не отдавать всё подчистую. Ведь её собственный дом нужно было улучшать, как учила её мама — встраивать артефакты в стены, пол и мебель, чтобы было в холода тепло или из крана, например, текла вода.

— Так что же ты сегодня нашла, Умелица моя? — проговорил Пронти мягко, вкрадчиво.

Пигаша, не поднимая глаз, медленно, нехотя вытащила из кармана свою сегодняшнюю находку и положила на стол. Рука Пронти скользнула к руке Пигаши, будто невзначай коснулась чувствительных перепонок между её пальцами, а потом схватила блестяшку.

Пигаша едва сдержала дрожь неприязни, побыстрее спрятала руки под стол и крепко сжала пальцы — не хочет она смотреть на Пронти, лучше вспомнит то большое и светлое, что видела сегодня в нумен.

На самом деле она видела это уже давно, точно, как рассказывала мама, но сегодня оно приблизилось настолько, что Пигаша рассмотрела в свечении силуэт. И этот силуэт махал руками — то ли подавал ей какие-то знаки, то ли от кого-то отбивался. Хотя последнее вряд ли, потому что вокруг него ровным полукругом стояли высокие неплотные тени, явно защищавшие его. Пигаша точно знала, что такими тенями кажутся звёздари, если смотреть на них из нумен. И если они защищали… Догадка поразила её: так вот почему ей не было сегодня страшно и не дрожало охвостье!

— Ах, как замечательно! — воскликнул Пронти, вырывая Пигашу из её мыслей и воспоминаний. — Это же Соль Жизни, девочка моя блестящая!

Пигаша непонимающе нахмурилась.

— Может, соль земли? — перепросила с сомнением.

Соль земли — это она ещё могла понять, что-то важное, что-то ценное для всего народа. Но соль жизни?.. Это — как её, Пигашу, назвать Умелицей, а артефакты — блестяшками.

— Нет-нет! Это Соль Жизни! — радостно говорил Пронти и смотрел сияющими глазами. — Это замечательная блестяшка, которая показывает, сколько у любого существа осталось Соли Жизни!

Пронти даже вскочил от восторга, подпрыгнул, кинулся обнимать Пигашу и тереться сухим носом о белый пух на её макушке. Она резко отстранилась, а потом и встала, чтобы не дать этому к’опушу прикасаться к себе.

Какая такая Соль Жизни?

Сегодня в нумен она искала специальный шнур, чтобы соединить очаг в доме и солнечную плошку, ловящую тепло, которую уже давно установила на высоком дереве. Шнур она нашла и спрятала под одеждой, обмотав вокруг себя. А небольшой приборчик, которым можно было регулировать тепло, например, от очага, и выставлять подачу тепла на определённое время, прятать не стала. Приборчик был хоть и очень полезный, но неисправный — в нём не хватало некоторых деталей. Их придётся очень долго искать, значит, регулировать тепло будет можно не скоро, значит, и не жалко отдать.

И вот этот неисправный приборчик показывал сколько осталось какой-то непонятно «соли жизни»?

Когда-то мама учила: чтобы увидеть истинное, сначала нужно закрыть эти глаза и открыть другие, которые внутри, которыми видишь нумен. И Пигаша сделала, как учила мама — закрыла эти глаза и открыла другие.

Домик Пронти, оказывается, был светлым, сиял, потому, что был забит артефактами под самую крышу, впрочем, и потолок тоже был плотно ими утыкан. Вот только… Пигаша присмотрелась внимательнее. Большинство артефактов бездействовали, просто светясь в нумен, а те, что были рабочими, соединялись зачастую с тем, к чему не имели никакого отношения. Например, в очаге были артефакты, усиливающие любую погоду, выравнивающие огромные площади (зачем?), перемешивающие любое вещество до однородности. Изумленная, Пигаша оглянулась и в углу возле очага отчетливо рассмотрела Кристалл Перехода.

Она знала о нём почти всё: как он выглядит, какого размера и формы, сколько весит, что может перебрасывать любой материальный объект на немыслимо далёкие расстояния. Отец мечтал, что, когда он найдёт его, они все вместе пустятся путешествовать по их огромной планете. И когда он говорил об этом, его глаза блестели, и у мамы начинали блестеть, и она улыбалась и терлась плечом о его плечо, и Пигаша чувствовала себя парящей на облаках любви и счастья.

А ещё Пигаша помнила, что незадолго до смерти отец, радостный, взбудораженный, рассказывал, что кое-что обнаружил в нумен, и, кажется, скоро их мечта осуществится.

— …тебе плохо? — донеслось до Пигаши сквозь легкую дымку, как бывает в нумен, и кто-то дотронулся до её руки.

Она повернулась и в ужасе отшатнулась. На том месте, где сидел Пронти, высилась гора темноты. Она клокотала и булькала, вспучиваясь и опадая, будто под скользким наружным слоем перекатывались и лопались шары густой мерзости. Черный отросток, который оставил след на пальцах Пигаши, теперь втягивался обратно. Она нервно сглотнула — мама всегда учила её обходить чёрные пятна в нумен. «Измажешься — не отмыть», — с горечью говорила она. А тут не просто пятно, а целая гора с неё высотой.

Пигаша вскочила и отступила. И моргнула, меняя тот взгляд на этот. Перед ней опять был Пронти, он что-то говорил и снова тянул к ней руку. Но Пигаша не стала ничего слушать, отмахнулась и только спросила, бросив взгляд в сторону Кристалла Перехода:

— А там у тебя что?

— А, ты заметила, да? — обрадовался Пронти. Он подбежал к широкой корзинке, что стояла на полу, и поднял её: — Я сюда всё не нужное, мусор всякий сбрасываю. А корзинка волшебная, она всё проглатывает, всё до крошки! Ничего не остаётся! Видишь, какие у меня чудеса? Оставайся!

Пигаша ещё раз посмотрела на Пронти, суетящегося с корзинкой, на дне которой лежал Кристалл Перехода, и с горечью и болью в сердце думала о том, как бездарно используется такой артефакт.

А потом, когда она отступила ещё на шаг от к’опушь, который так измазался, что сам превратился в дыру, её озарила другая мысль: а что, если звёздари не убивали её родителей?

— А скажи, Пронти, что значат слова: «Pr’achs’a kopusha! Begi pr’achc’a!»? — вспомнила она то, что сегодня услышала, выйдя из нумен, и повторила уже на своём языке: — Прьачсьа к’опуша, бьеги прьачьсья.

— А… Ну… — задумчиво протянул Пронти, — это звёздари. Требовали, чтобы ты ушла, скрылась с глаз.

Пигаша только усмехнулась. Значит, они кричали ей, чтобы ушла. Предупреждали об опасности? И, глянув на Пронти, передёрнувшись от отвращения, закрыла эти глаза, открыла другие, а потом сделала шаг в нумен, туда, где снова светилась фигура, окруженная тенями совсем не страшных звёздарей.

Фигура, заметив её, приветственно замахала руками и, кажется, даже подпрыгнула на месте от радости. Значит, у неё теперь тоже будет самый родный и близкий к’опушь, который никогда не станет давать ей клички и с которым они будут без слов понимать друг друга. Пигаша ещё не видела его лица и не рассмотрела цвет шерстки, но ей уже хотелось потереться о его мягкую макушку носом и нежно улыбнуться.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге