Уютно в аду
Глава 1
«Этой ночью ты ложись поуютней,
В твоём сне не до сна тебе,
Всё плохое наяву пришло.
Отомстить, убежать не получится,
Изменить да накрыть одеялом сознания-
Словами «не было».
Обманись, дурачок, ведь во сне всё проявится!
Сколько не тешь себя — не успокаивай,
Мысли липкие, твоей болью залитые».
Принцесса в замке, ∞.
***
Погода сегодня так себе, прохладно, но терпимо для зимы, главное, ветра нет. По пути в школу я передумал туда идти. Сегодня контрольная, и домашнее задание не выучено. А меня сто процентов спросит эта старая жаба по литературе, хоть моя фамилия и в конце списка. Иногда я справлялся с такими днями легко – списывал или выдирал из учебника страницу, объясняя тем, что не смог подготовиться по такой нелепой причине. Либо съедал грифель от карандаша, запивая раствором с большим количеством йода, чтобы поднялась температура: закосить у доктора потом не было проблемой. Выдумывал, врал на ходу, пропускал урок, сидя в столовой или на подоконнике в холле. Сегодня мне лень. Тем более, в кино второй день уже идет «Комодо». Побродил по городу, дожидаясь, когда откроется кинотеатр. Купил билет на сеанс в двенадцать. Мои «CASIO» показывали десять ноль восемь. В компьютерный клуб идти не хотелось, а время до начала сеанса надо было «убить». «Пойду, прогуляюсь до кофейни, съем чего-нибудь вкусненького».
На душе скребли кошки, но я не стал заострять на этом внимания. Глупые кошки вечно что-то скребут. Все мои дурные занятия рано или поздно всплывали. Я почти всегда к этому готов. Со временем я даже заметил забавную закономерность. Когда думал и переживал, что влетит по полной, по итогу всё сходило с рук. Иногда такое бывает. В смысле, натворил, а потом переживаешь. Скрипя снегом под ногами, весь в думах, двинул дальше.
— Парень постой! — Нутро вздрогнуло, ненавижу, когда так подкрадываются. – Слушай, тут такое дело, у моей девушки сегодня день рождения, а мы с ней вчера поссорились. Можешь букет цветов передать? Она живет вон в том подъезде, в сорок пятой квартире.
— Ну… Ладно, давай. — Беру этот дурацкий букет. Три замученных цветочка. Где он их взял?! Идиот с бледно-слюнявой рожей. С таким букетом прощения не дождешься.
— Спасибо.
«Нахрена оно мне надо?» Забежал в подъезд, поднялся на второй этаж. Входная дверь хлопнула, кто-то зашел следом. Тот самый парень, который попросил передать букет. Остановив меня в пролёте между четвертым и пятым этажами, достал нож.
— Только заори, я тебя пырну и скину вниз. В лицо мне не смотреть! — решеток на окнах не было. Это был пролет последнего этажа в панельном доме. Столкнуть меня вниз проще простого. — Спусти штаны до колен, быстро! — Поднес нож к шее. Меня парализовало. Тогда он сам, не дожидаясь, когда я справлюсь, расстегнул куртку и стянул с меня брюки вместе с трусами.
Он начал насасывать мой маленький член, который втянулся внутрь от ужаса и страха. Насосавшись или испугавшись быть застигнутым врасплох, это чудовище, угрожая ножом, приказало мне ступать на чердак, который, наверное, он заранее вскрыл. На какое-то время (это, полагаю, были секунды) я застыл, как восковая фигура, как будто проходящий мимо шизофреник взглядом заразил меня каталепсией.[1] Мысли застряли в голове, словно мертвые мухи между стёклами — что будет, что было и чем всё это закончится? Парализованность и беспомощность отступили буквально на секунду. Трясущимися руками натянул штаны, сделав полшага вперед, резко бросился под его левую руку, которая преграждала проход к нижней площадке четвертого этажа, рванул вниз. По пуховику чиркнуло острое перо ножа – благо, зимы холодные и на мне тонна одежды. А если бы он воткнул и потянул рычаг назад, я бы повис, как Буратино на крючке. Я бежал вниз, по пути барабаня во все двери, орал, захлебываясь слезами. Из всех дверей на лестничной площадке открылась только одна дверь — кто-то, наверное, испугался моих криков, а, может, жильцы были в это время на работе. На пороге стояла женщина. Я перевалился за порог. Первое, что услышал – лай собаки, которая вскоре вышла из глубины квартиры: немецкая овчарка. Это придало мне спокойствия. Женщина позвонила в милицию и родителям. Менты приехали быстро, рядом был отдел. Меня опросили, составили фоторобот. Лица я не помнил, хоть и смотрел на него в упор. Мать с отцом забрали меня домой. Мне что-то говорили, задавали вопросы. Находясь в анабиозе, я что-то сообщал в ответ. Ругали меня или жалели? Четко помню одно: я не сказал ни слова о том, что происходило в подъезде. После этого случая я вообще перестал кому-то что-то рассказывать. Позже размышлял о случившемся и неизменно приходил к выводу, что всё закончилось удачно. Но в своей голове из того подъезда я так и не смог выбраться.
***
Большой двухэтажный дом на две семьи, разделенный пополам. На той стороне за высокой перегородкой со стеклянным окном, что разделяла наши дворы, слышны голоса соседей. Порой меня посещало желание залезть и посмотреть, как они там живут. На самом деле, мне было интересно просто думать об этом. Свою семью я видел, но не слышал, точнее не хотел слышать. Там нечего было слушать. Слушал я только маму. Все было по-другому, пока она не умерла. Жаль, что это произошло слишком рано, она ушла, а я остался.
Летом так жарко, что не продохнуть. Дом принадлежал деду, но главной в доме была проклятая ведьма – моя бабка, которая, наверное, рассчитывала жить вечно. Взяв рецепт красоты у дьявола, накладывала клубнику со сметаной на лицо. Или огурцы со сметаной. Надеялся только на одно: такие люди долго не живут. И даже дьявол тут не поможет. Была она тварью редкостной. Эта одержимая вставала с петухами — лучи восходящего солнца не представляли для нее опасности. Их с дедом спальня — на втором этаже. Каждое утро она спускалась на первый этаж, брала ведро омолаживающей воды, и шла через внутренний дворик в огород, принимать водные процедуры.
Черные, как растопленная смола, волосы, такие же чернильные глазницы. Округлые черты лица. Многие люди имеют похожее описание. Но когда бабка начинала свои демонические атаки (по-другому я не знаю, как назвать ее срывы на меня и маму), лицо ее искажалось от ненависти, верхняя губа чуть подпрыгивала, как у зверя. Она питалась этим: скандалами и руганью. Сумасшедшая видела в нас что-то бесполезное и никчёмное, то, что следует держать подальше от людей.
— По нему тюрьма плачет! — орала она на весь дом.
Маму она неизменно винила в моем дурном воспитании и том, что все худшие черты характера я унаследовал от нее. Если ей кто-то противоречил, опровергая изрыгаемый бред, могла расплакаться. Дед с отцом никак не реагировали на происходящее. А, может, и реагировали, но в меру. Их попытки оказывались тщетны.
Как мне душно и жарко в собственном теле. Кручусь всю ночь, влажный воздух прилипает к легким, мне его не хватает. Корчу рожу, а что толку. Сплю на балконе, но это не помогает. «Дурацкий бабкин дом. Ненавижу эти ночи, бабку, и еще много чего, что связано с этим домом. Что ж так жарко, а? Скорей бы завтра. Надо уснуть, а как? Интересно, помогают кому-то эти тупейшие советы — посчитать овечек, слоников и прочих зверушек? Что за бред. Свихнешься столько считать. Вся эта бухгалтерия притупляет чувства. Надо подумать о чём-нибудь приятном. Вспомнил, как мама говорила, что надо представить медленно плывущий корабль. Закат, мягкий ветер наполняет паруса, нос судна разрезает невысокие волны. Тоненькие облака лелеют горизонт. Так это оно? Это мое ощущение теплого душевного спокойствия?»
Эх, нет. Тут может помочь только черная пустота. Что-то вроде космоса без посторонних звуков, и даже без Луны и звезд. Отключаешься полностью и тонешь в ней, не сопротивляясь. Вижу, как тонет бабка, мысли, приятные и не очень, овечки, слоники. Гипнотическая чернота съедает всё. На секунду опомнился, но уже поздно, она съела и меня. Слава Богу.
Утро. Старая ведьма, мать папы. Как я ненавижу утро в этом доме. Ненавижу этот дом. Ненавижу ведьму. Ненавижу отца. Дед был нормальный, но он сдался. Ему приходилось принимать сторону ведьмы. Старался казаться нейтральным, понимая, что так нельзя, что всё это плохо. Но с годами справедливость и реальность в нём постепенно угасли. Бабка на самом деле никакими чарами не обладала, может, далёкие предки имели отношение к Сатане. До наших дней дожил только сгусток негативной энергии и психоза. Оболочка человека с черными глазами и чёрными кудрями, наполненная каловой массой, которая извергалась из её рта в адрес матери и меня. Никогда не понимал, за что она нас так ненавидит. Она была типичным энергетическим вампиром, который питался нашей добротой и доверием, нашими страхами. Одно радует, что энергетические вампиры не так долго живут, как настоящие. Для таких полу вампиров шестьдесят лет, я надеюсь, потолок. По моим подсчётам, бабке осталось пять. А я за это время выработаю иммунитет, как Блэйд.
Сегодня солнечный летний день с бабочками и птичками. Тот самый день. Когда выходишь с утра пораньше, везде свежо и тихо, люди ещё не успели поднять пыль своей беготней. Наблюдаешь яркий рисунок сочной зелёной травы, ощущаешь ее запах, что несёт встречный ветер. Обожаю такие деньки, настроение — вышка.
Стою перед домом и мечтаю, как прокачусь на велике по старым местам, а потом схожу до своего друга Димки после обеда. Поеду через любимые дворы, через хлебный — там очень крутой трёхсотметровый спуск. Беру велосипед из сарая, пока домашние спят. Набрав скорость, спускаюсь по тому самому спуску на тормозах. А в голове в это время крутятся одни и те же мысли, как и всегда на этом спуске. «А если откажут тормоза, что делать? Я хочу, чтобы они отказали?» У меня есть несколько вариантов развития этой ситуации. Первый: просто спрыгнуть с велика, разодрав себе руки и ноги, может быть, даже сломав пару костей. Второй самый безобидный, но не менее сложный: сначала уходишь на огромной скорости немного вправо, затем заворачиваешь руль влево, гася скорость на повороте и пикируя в мягкое местечко, типа кустов или придорожной канавы. И, третий – основной, пришёл мне в голову, когда я впервые увидел эту крутую горку. Первые два варианта — моя надуманная фантазия. Ну, а этот уже ждал меня тут. Фишка в том, что не надо крутить педали, летишь, как на мотоцикле. От набранной скорости ветер перехватывает дыхание. Смотришь только вперёд, это так весело. Справа мелькает хлебный киоск, домики, заборы, кусты, лавочки, бельё на верёвках, прохожие. Секунда, и всё это уже за спиной. Тормози!!! Тормоза исправны. Впереди дорога, которая идёт поперёк моему спуску. «Интересно, успею проскочить или попаду под колёса? Неважно. Дальше ещё одна дорога. Там точно без шансов». Пока делаешь что-то дурное, важны лишь секунды безответственности. Они для меня всё, я для них — ничто. Меня это устраивает. Пока я к этому не готов, но знаю, будет сделано много ошибок — не просто так ведьма пророчит.
Возле хлебного киоска небольшая очередь. Хлеб, кстати, люблю есть только с супом, натерев чесноком черную жопку. Сворачиваю на Прохладную улицу. Зову её так, потому что деревья по обе стороны от дороги очень высокие и пушистые. А их кроны, склоняясь друг к другу, создают прохладную тень. Домики на этой улочке, как и их жители, хотят что— то утаить и отсидеться в тени, пока в городке палит полуденное солнце и шныряет полиция. Одноэтажные деревяшки со слегка покосившимся забором. Вижу красивую девчонку, гуляющую на одном и том же месте. А куда ей деться, она сидит в инвалидном кресле. Постоянно провожает меня взглядом огромных синих глаз. Не будь она инвалидкой, я бы занялся с ней любовью. Правда, секса у меня ещё ни разу не было. Хотя пацаны вовсю уже обсуждали свои сношения с девками.
Чуть выше по улице, через дорогу от синеглазой девчонки, стоит невзрачный домик, наполненный отчаянным весельем и безысходностью. Возле дороги перед домом частенько носится чумазая ребятня разного возраста. Детишки, насколько мне известно, не ходят в садик. А самый старший из них не доучился и до пятого класса. Образом жизни они мне напоминают цыган. Но своей светлой кожей и задранными крыльями носа походят больше на евреев.
В конце Прохладной улочки шумный рынок. Палатки, ангары с молочным запахом, от этих упитанных торгашек — доярок всегда, наверное, пахнет коровой. Стоят себе всю жизнь в этих ангарах, пропитались, как печенюшки, забытые и разбухшие в стакане молока. Гоняю по рынку между рядами. Бабульки, тёти, дяди: над головой повис субботний базарный гул. Что тут только не продают. Вижу бабулю, торгующую семечками, прошу попробовать. Улыбаясь, отсыпает чутка. Знает, что не куплю. Еду, не торопясь, рулю одной рукой, другой грызу семки. Нечего тут делать, народу много. Наехал на сандалии в белых носках — хорошо, что у него руки заняты пакетами. Делает шаг ко мне, тряся жирной рожей, блестящей от пота. Выдвигая нижнюю челюсть, что-то рычит. Пячусь назад, подтягивая к себе велик. Мясистая жена вовремя отдергивает его. Прыгаю на велик, сваливаю. «Чего его так трясло? Похоже, сдохнет скоро». Отъехав на приличное расстояние, оборачиваюсь: ни его, ни жены уже не разглядеть в толпе. Еду в магазин посмотреть, не появились ли диски с альбомом «Encore». Альбом уже вышел, но когда появится у нас — неизвестно. После выхода фильма «Восьмая миля», в котором особенно понравилась финальная битва под инструментал трека «MobbDeep», стал слушать кролика (Eminem) ещё больше.
Паркую велик возле высокого крыльца. Оглядываю его с мыслью: «Хоть бы не спёрли!» С одной стороны его прикрывает крыльцо, с другой он виден всем.
— Я быстро. — Говорю на ходу то ли велику, то ли себе самому для успокоения.
Залетаю в отдел налево – это, по местным меркам, Клондайк музыки. Спрашиваю, ответ «Да». Выхожу с улыбкой. Тут же отдел напротив, в нем много всякого очень нужного барахла. Зайду на минутку. Есть почти всё для нормальной жизни: диски с играми для приставки, карточки и наклейки для спортивных журналов, не очень известные книжки, выпущенные малым тиражом самиздат, витрина с электронными часами «Casio». И не вздумайте сравнивать это место с привокзальным киоском. Смотреть на это добро я мог не один десяток минут. Вспоминаю про велик, вылетаю на улицу, сбивая краску со стены дверными ручками. Слышу в спину что-то «доброе» от продавца в свой адрес. Я не виноват, что доводчики не работают. Велик на месте, я спокоен, сую руки в карманы: в правом лежит мелочь, в левом — сигарета, стащенная у деда из пачки. На диск денег не хватит, даже если очень хорошо подумать. Надумать, где честно взять денег — это не про меня. Проще стащить где-нибудь. Мелочи хватит только на пол-литра сока, а после семечек пить охота. «Или, может, пойти в тир пострелять?»
Останавливаюсь у палатки с девушкой в белом чепчике:
— Остался только апельсиновый.
Соглашаюсь, хоть и не очень люблю. Достаёт из холодильника апельсины, разрезает их на две части. И по очереди насаживает на конусообразный предмет под названием соковыжималка «Bosch». В голове крутится образ пластмассового фаллоса. «Жуть как похоже! И по нему сейчас стекает мой будущий сок с мякотью. — Улыбаюсь. — Ну и работёнка! Надеюсь, в конце рабочего дня она не забирает его домой для игр?» Переливает мне всё это дело в пластиковый стакан. Ищу место в теньке, потихоньку размышляя: «Где взять денег на диск? Дома денег не дадут… И чем там занимается Димка? — Делаю большой глоток из стаканчика. — Ууу!!! Кислый, собака!»
От нечего делать добираюсь до заброшенного кинотеатра перекурить в одиночестве. Велик бросаю в кустах, стою, рассматриваю развалины. Проросшая трава в трещинах, спинки деревянных кресел в железном каркасе с давно выломанными сиденьями, огромные колонны в классическом стиле по бокам от главного входа, как на картинках в учебниках по истории — всё, что осталось от старых времён. Могу только представить, как раньше тут было красиво. Телевизоры дома были не у всех, и это культурное место пользовалось популярностью. Представляю, как летом под вечерними фонарями у кассу толпились девчонки в ярких сарафанах и парни в выходных рубашках и брюках. Все рассаживались по своим местам. Оператор включал проектор, и свет экрана освещал застывшие лица в зале…
Черт, опять сигарета сломалась, надо чинить. Высыпаю (где фильтр) остатки табака, вставляю другую половину. Готово. Это хорошо, что дед стал курить «Приму» с фильтром. Раньше этот номер не прошёл бы. Поднимаюсь в будку кинооператора. Там, где раньше была батарея в стене, спрятаны спички. Убираю кирпич: спички на месте, чиркаю, курю. Мне нравится, когда валит дым. «Зачем я вообще курю? Не знаю. Ради дыма. Ради драмы последствий всех моих действий». Мама рассказывала, что, когда я был мелким, мы стояли на остановке с ней, и я внимательно смотрел, как мужики курят. Дождавшись, когда те покидают бычки возле урны, мог легко подобрать и начать курить. Или дома, взяв карандаш, представлял, что это сигарета, и, спрятавшись за шторой, покуривал его.
Выпускаю последние клубы дыма. Топчу бычок сандалией, прячу спички. Лечу по ступенькам через одну. Маленький камешек залетает в дырку сандалии. Стою, трясу ногой, кое-как вываливается. Ненавижу сандалии, больше не надену. Что-то живот крутит и есть совсем не хочется. Хотя, время уже около четырех. С трудом нахожу велик, брошенный в высоких кустах. Кручу педали домой. Не хочется видеть эту морду с рынка. Не хочется видеть и ту крошку в инвалидной коляске, и шизанутых цыган. Да и в смертельно крутую гору я не заеду, если только заползу пешком. Не хочется домой.
Еду обратно другой дорогой, старыми тихими длинными дворами. По обе стороны от меня дома, забытые своими владельцами — не помню людей, входивших или выходивших из них. Но в них явно кто-то есть: вечерами горит тусклый свет, или, может, светится что-то другое. Сквозь деревянный штакетник мелькает стриженная трава, и как бы порядок. Настроение куда-то делось, одно радует, что тут нет людей. Ловлю взглядом трещины в асфальте перед передним колесом. Напоминают грозовые молнии. Только те белые, а эти черные. Глаза прыгают с одной на другую, колесо проглатывает их. Надеюсь, ещё есть время до поворота. Не вижу ничего кроме молний на асфальте.
Картофельные поля, застывшие от засухи. Поеденные колорадским жуком листья. Дождей не было месяца два. Земля превратилась в цемент, расчерченный черными молниями. Налетел холодный ветер. Облака закрыли луну и звезды. Черные стаи воронья высоко кружат над полем, только один летает вблизи, сопровождая меня. Натыкаюсь на длинные трещины шириной с ладонь, местами и больше. Прохожу мимо них, и теплый сквозняк касается голени. Подставляю руку — и вправду тепло. В тишине слышу какой-то шёпот снизу. Стою на четвереньках, опустив голову, всматриваюсь в черную пустоту. Она бесконечна. Вижу в глубине два маленьких огонька. Что там, на дне этих трещин? Черти или гномы? Непонятно. Явно что-то недоброе. От теплого воздуха глаза покрываются сухой плёнкой. Еле проморгавшись, вижу сидящего перед собой ворона, лапы обвязаны белой капроновой нитью. Той самой, что Сашка... Как такое возможно?! Струхнув, я засуетился. Сваливаю отсюда, стараясь не думать о нитке на лапах. Ворон продолжает наблюдать за мной. В ста метрах вижу костёр, рядом шалаш, в нём сидят два сторожа, которых я ни разу не видел. Так же, как не видел, чтобы они приходили сюда. Но при этом знаю о них много. Постоянно пьют, закусывая колорадскими жуками. Внешность у них безликая, смазанные лица цвета небытия. Голосов не разобрать, возможно, параллельно говорит радиоприёмник. Появляются они только ночью. Мне кажется, огоньки на дне трещин — и есть эти сторожа. У них даже есть ружьё, которое иногда висит на входе. Оно им ни к чему, так же, как и шалаш, который служит порталом для проникновения в обыденность жизни. Эти двое и есть что-то недоброе. Они знают обо мне, но молчат. А я, в свою очередь, молчу о них, обходя стороной. Не хочу оказаться тем шёпотом по ту сторону трещины в земле.
Вернувшись в сознание, резко даю руль вправо, — это был мой поворот. Повезло. Машины тут увидишь редко. Но была вероятность улететь в канаву, идущую вдоль дороги, по которой я сейчас еду.
Оказался на прямой к дому. Настроение, как призрачный дух, осталось копией меня позади. Рядом с домом цветёт одинокая липа, разбросав по дороге бледные цветки. Прилипают к колёсам, пахнут сладко. На уроке биологии помню, говорили, что у липы нет родственников среди наших деревьев. Не знаю, что это значит, но будем считать, что ей повезло больше, чем мне. Среди своих я бы оставил только собаку.
Паркую велик за узорной оградой на заднем дворе, через неё видно всё. Калитка не запирается. Захожу через веранду, скинув сандалии, в доме тишина. Крадусь в ванную сполоснуть ноги и слышу голос Лены, новой жены моего отца:
— Обедать будешь?
Я соглашаюсь. Проглатываю тарелку супа. Хватаю чистые носки, надеваю футбольные кеды. Выбегаю через заднюю дверь веранды, дабы не столкнуться с кем-нибудь во внутреннем дворе. Велик на месте.
Димкин дом стоит на возвышенности, как и вся его улица, параллельно нашей. Улицы эти как две ступени для великана из книжек. И благополучность наших семей тоже на разных уровнях. Обхожу свой дом по кругу, куры бегают возле ограды. Во внутреннем дворе слышу голоса, останавливаюсь, иду потихоньку, через глухой забор ничего не видно. Дым ползёт вверх. Отец с дедом топят баню. Поднимаюсь по бетонному мостику на ту самую ступень Димкиной улицы. Высматриваю уродливых лягушек в болотном ручейке, не так-то просто разглядеть их поносный окрас. Поднявшись, оборачиваюсь, меня уже не видно из-за деревьев, смотрю сверху на наш дом. Шевелятся только куры возле дороги, больше никаких признаков жизни. Отвожу взгляд правее. Ни разу еще я не поднялся без того, чтобы не обернуться на стоящий особняком трехэтажный дом. Что-то невидимое отделяет его от реального мира. Даже деревья возле него как будто ярче и пушистей, чем остальные в нашем районе. Высокая тонкая конусообразная крыша с полукруглыми окнами похожа на башню в волшебном замке. Вид у него слегка затёртый, но это только придает тайны. У деда я как-то спрашивал, кто живёт в этом доме. Ответ был: «Какая-то женщина. Ни разу ее не встречал ни на улице, ни в магазине». Иногда я вижу её на длиннющем балконе второго этажа. Молочного цвета волосы рассыпаются по острым плечам. Издалека она напоминает сказочную принцессу.
Иду дальше: по левую сторону десятки гектар футбольных полей срослись воедино. Часть покрылась высокой травой, застилая всё до самого горизонта. Нарушает эту гармонию два строящихся коттеджа.
Нажимая на звонок, стою у высоких ворот. На всякий случай крикнул: «Димаа!». В ответ ни звука. Смотрю на входную дверь, отойдя подальше от ворот. Крыльцо высокое, подвал на уровне первого этажа. Тишина. Наверно опять в город уехал. Никогда он не заходит за мной первый, никогда не предупреждает об отъезде. Если я прихожу, он выходит. Если нет — не вспомнит. У нас мало общих тем для общения. Почти всё время что-то рассказываю я. Он лишь роняет краткие изречения своим манерным голоском, протягивая слова, если хорошее настроение. Но все равно, нам всегда весело. Мне нравится, когда он смеется. Иногда я внимательно разглядываю его лицо: вздернутый нос, аккуратные черты, как у парней на глянцевых страницах журнала. Он хорошо бы вписался в их компанию эгоцентричных льдышек для показа одежды. Скучаю по нему. Иду к футбольному полю: «Может, кто играет?»
Жёлтая монета великана плавно опускается в копилку горизонта. Тут же запустилась бегущая лента моих мыслей о Димке, принцессе с молочными волосами и девчонке в инвалидной коляске. Зачем мне об этом думать? Глупый риторический вопрос ни капли не успокаивает. Чувство тревоги сменяется чувством вины за кашу в голове. Я знаю, где мне будет спокойней всего, но боюсь, примут ли они меня, те два маленьких огонька в асфальтовой трещине.
На футбольном поле бегают наглые, тупые и весёлые ребята. Уличный футбол мне нравится тем, что можно весело причинять кому-то боль и разочарование, толкнув, пнув, отобрав и обманув, конечно же, не умышленно, — все стараются играть по правилам, ну, или делают вид. Единственное место, где я могу расслабиться и забыть обо всём. И мне ничего за это не будет. Увидев меня, пацаны сразу зовут в свою команду. Команда противника поинтересней и постарше. Минут через десять у нас не стало хватать одного игрока. Я играю чаще всего в нападении из-за худобы и умения быстро бегать. Дальний удар очень слаб, поэтому приходится пробираться к воротам. Защитники противника бесятся, потому что счёт сравнялся. На подаче углового, подстраиваясь под мяч, мне в противоход жёстко ставят плечо в спину, голова откидывается, зубы щелкают. Я не обращаю внимания. Но этот пацан явно что-то хочет от меня, бегая всё время поблизости. Принимая пас на своей половине, обманным движением проваливаю деревенщину в пару движений, и ускоряюсь вдоль бровки, оставив всё говно позади. У чужой штрафной бить по воротам не вижу смысла, зная свой «мощный» удар. Ищу своих для передачи. Дёрнув на себя чужого защитника, отдаю своему пас в штрафную. Все же урод догоняет меня и специально делает подкат в ногу со спины, хотя мяча у меня уже нет. Я кривлюсь от боли, приседая на землю, он нависает надо мной, и весь обзор мне перекрывает его деревенский череп с иссохшей натянутой кожей и жёлтыми зубами. Вскочив на ноги, пинаю его в ответ, исполнив лоу-кик. Жаль я не Тонг По из фильма «Кикбоксер», пробивающий с ноги бетонную колонну в раздевалке перед боем. В ответ я сразу же встречаю серию ударов в лицо. Губы разбиваются о зубы, наполняя рот вкусом крови. Я и не хочу защищаться, просто жду, когда покинут голову блудные образы. Его оттаскивают. Меня поздравляют с голевой передачей. Сплюнув, трогаю кончиком языка нижний ряд зубов, — парочка малость шатается. Доигрываю до конца и иду в сторону дома. Сплёвывая всю дорогу, задумываюсь об игре, — неплохо мы их сделали, проигрывая ноль два.
День, остывая, приближается к вечеру, и я вместе с ним, мокрая футболка становится холодной. Возбуждение от игры утихает, лицо и нога болят, потихоньку опухая. «В следующий раз во мне проснётся настоящий Тонг По, и деревенский череп отлетит как бейсбольный мяч за пределы поля. О чём я говорю? Эти деревенские быки намного крепче меня. Тогда просто откушу ему нос! Придётся уехать из этих мест навсегда. Деревенские кроманьонцы мне этого не простят». Жалко, городской квартиры больше нет. Папе пришлось её продать, в ней всё напоминало о маме. Судя по тому, как быстро у меня появилась новая, недолго он мучился. После маминой смерти мысли окончательно запутались, и распутывать их не было никакого желания.
Захожу в дом, снимаю кеды, хромаю в ванную комнату смыть остатки засохшей крови с лица. Прохожу перед телевизором, бабка с Леной смотрят сквозь меня, не замечая ни хромоты, ни разбитого лица. Лена кидает только дежурную фразу:
— Кушать будешь? Баню растопили, сходи, помойся.
— Нет, спасибо не голоден». — Отвечаю инертно в ответ.
Не пойму, что со мной, очень сильно знобит, слабость. Живот надут, словно проглотил жабу, ту, что обитает под мостом канализационного ручья. Умываюсь, в отражении зеркала кожа на лице зеленого цвета. Жаловаться этим двум у телевизора нет смысла. Я весь дрожу, по коже бегут тысячи мурашек. Самое время лечь и уснуть.
Я на своём балконе, я что-то легкое, прозрачное, не существующее. Мысленные сцены сменяют друг друга с быстротой замкнутого круга на спидвее. Постель, со мной девчонка, та, что из инвалидного кресла, голая. Смотрю на её ноги, они атрофированы, прямые кости соединяют выступающие коленные суставы. Несмотря на неприязнь, у меня эрекция. Следующая картинка. Двор принцессы с молочными волосами, напротив меня стоит деревенский пацан тот самый, что докопался на футболе. Обветренная кожа так натянута, что не даёт верхней губе прикрыть инфернальную челюсть. Хочу это исправить. Бью обухом топора ему в лицо, он не сопротивляется. Следующая сцена. Я что-то невесомое. Потеряв гравитацию, я плыву к башне, напоминающей колпак. Это замок принцессы. Приблизившись, смотрю в полукруглое окно мансарды. Угловатые плечи сгорблены. Маленькие бугорки позвонков вертикально бегут по обнаженной спине. Кончики молочных локонов красные. Она жадно ест сырое мясо. Я почему-то уверен, что это мясо того самого пацана, которого я недавно ударил топором по лицу.
Проснувшись весь в поту, чувствую тяжесть своего немощного тела. Значит, это был сон, и я не настолько поехавший, чтобы подобное видеть в своей голове сознательно. Хотя, глянув на часы, понимаю, что спал не больше минуты. Морозит, по ходу температура. «Надо кому-то сказать, а то вдруг сдохну». Для этого надо выбраться с балкона и сползти вниз на первый этаж. Летом очень жарко бывает по ночам, поэтому моя ночлежка — это балкон с ватным матрасом на полу. Пытаюсь встать сначала на колени, держась одной рукой за подоконник. И тут мигом встаю на ноги, делаю два шага к двери, понимая, что времени у меня нет ни секунды. Кисло-сладкая масса просится наружу, часть её уже першит в носу, чуть вытекая через ноздри. Успеваю открыть окно балкона и подаю плотную оранжевую струю, за ней ещё одну и ещё. Краски становятся ярче. Пытаюсь отдышаться, чувствуя, что это не конец. Балкон выходит во внутренний двор. Всё бывшее когда-то моим уже там. Бетонная плитка разукрашена в абстрактном стиле. «Оранжевый, красный, жёлтый», — вылитый Марк Ротко[2]. Динга вылезает из конуры, вынюхивая блевотину. Вижу, нашла для себя что-то вкусненькое.
Опять! Э, хыг, ыы-ЭЭ-АА. Я издаю ужасающие звуки, хватая в промежутках глотки воздуха. Если бы внутри ссохшейся оболочки, которая некогда была моим желудком, что-нибудь оставалось, я бы выблевал всё это наружу. Но, увы. Глаза вылезают из орбит, как у Арнольда Шварценеггера от нехватки кислорода на Марсе в фильме «Вспомнить всё» тысяча девятьсот девяностого года. Псина, подняв морду и поджав хвост, таращится на меня, пережёвывая свой десерт. Я не слышу, как подходит дед. Мозги пульсируют, закладывая посекундно уши. Сделав вдох, прикрываю рот, в ушах что-то булькает.
— По ходу, я отравился.
— Пошли, говорю, умоешься и воды попьешь.
— Да.
— А то наизнанку вывернет.
— Да. – И я, шатаясь, бреду на первый этаж.
У подножья лестницы уже стоит бабка, надменно бормоча что-то себе под нос. Но я слышу только скрип деревянных ступенек под собой. Хрен с ней, пусть бормочет. Во дворе её ждет сюрприз, если конечно Динга всё не вылижет за ночь. Включив в ванной комнате свет, вмиг забываю про своё аморфное состояние, глаза переключаются на две чёрные толстые торпеды, несущиеся в тень под ванну. На юге тараканы и прочие твари огромных размеров. В зеркале вижу бледно-зеленое лицо, кажется, что в нем почти не осталось жизни. Медленно моргаю, и это моя ошибка. Перед глазами подвязанная за лапы капроновой ниткой ворона. Ее пустые глазницы смотрят прямо на меня. Не успеваю испугаться и выпить воды, сковывает надрывный звук из гортани— это желчь.
Утром мои глаза открылись. Этого достаточно, учитывая обезвоживание и слабость изнуренного отравлением организма. Моральная пустота быстро помогает выхватить из памяти рефлексы моих вчерашних действий. Выглянув с балкона, бегаю по двору глазами, ищу следы вчерашней ночи. Никаких следов нет, только засохшая слюна на подоконнике напоминает, что творилось со мной ночью. Во рту так себе вкус. Срочно надо почистить зубы. Время двенадцать часов дня, все собрались за обеденным столом на веранде, благо мой путь в ванную никак не пересекается с ними. Почти не пересекается. Заметив меня, все стихают. Роняю из вонючего рта: «Доброе утро» и исчезаю из поля зрения.
Умываюсь долго, в надежде смыть сегодняшний день со всеми обитателями этого дома. Не хочу обсуждать ни с кем вчерашний день. Бабка начнёт закидывать меня энергетическим говном. Типа, я набухался и приперся с разбитым лицом, заблевав весь двор, и что всё это она давно предсказывала. В таких случаях есть два варианта: отправить в космос своё сознание, пока она не успокоится; либо предоставить кому-то другому выслушать всё за меня. Пойду-ка я спрячусь на своём прохладном балконе, буду слушать музыку, пока всё не уляжется само собой. Возвращаюсь незаметно к себе, за столом уже никого нет. Бабка с Леной убирают посуду за всеми.
— Ну как ты? — На удивление участливо спрашивает Лена.
— Получше, чем вчера.
— Поешь?
— Нет, не хочется.
— Надо, надо. Давай хоть бульончика куриного.
— Хватит с ним сюсюкаться! — Орет с веранды бабка. И как она услышала наш разговор? Наверняка острый слух ей тоже даровал дьявол. — Сначала напьется как свинья, изгадит весь двор, а потом ему еще и бульончика? Обойдется! В следующий раз будет думать, прежде чем водку жрать!
Как всегда в такие моменты обида и злоба смешиваются воедино, создавая в моей голове адскую смесь. Водки я в своей жизни еще ни разу не пробовал, только пиво у Женьки. И то всего пару глотков — гадость оказалась редкостная, пил я ради показухи, чтобы не позориться перед пацанами.
К счастью, бабка не стала продолжать атаку, и Лена, проигнорировав ее слова, ведет меня на кухню. Бульончик оказывается весьма кстати. Кишки шевелятся, становится теплее. Хочу прилечь. Целый день валяюсь на балконе, слушая музыку. В голове какая-то сумятица. Мысли кажутся грязными, но что конкретно меня смущает, не могу разобрать. Скорее всего, я дремлю, а когда просыпаюсь, подолгу не могу вспомнить, что мне снилось, и, в конце концов, бросаю эту затею.
Появились кратковременные приступы голода. Спускаюсь на первый этаж, брожу в тишине по дому. В гараже машины нет, все уехали в магазин. Это я узнаю уже от прабабушки, которая немногословна. Если присмотреться к скрюченным суставам пальцев у нее на руках, сразу становится понятно, что смерть забыла заглянуть в кладовку и прошла мимо. Кожа на лице похожа на кору дерева, только очень мягкую. И её молчание я связываю с тем, что за прожитые годы она устала говорить, или сказала уже всё, что хотела. Застать её можно либо в огороде, либо в кладовке с соленьями. Там она сидит на табуретке, курит «Беломор» и читает маленькие потрепанные книжки в мягком переплёте, некоторые даже без обложек. Эти книжки перечитывались не один десяток раз, и обложки не дожили до наших дней. Мне иногда кажется, что бабуля уже устала жить, и даже зачитанные в труху книжки от нее устали. Наверное, они окончательно рассыплются в прах в день ее смерти. У прабабушка своя комната на первом этаже, но туда я ни разу не заходил. Это вся информация, которой я владею. Мне она нравится молчаливой добротой. Так получается, что мы одни, и она мне говорит целых два предложения. Первое, я уже говорил, что все уехали в магазин, а второе, что заходил какой-то мальчик, спрашивал про меня.
— А что он хотел? Как его звали? Что ты ему сказала? — Раскрыв глаза чуть пошире, обрушиваю на прабабушку шквал вопросов.
— Не знаю. Сказала, что тебе нездоровится, и ты спишь. Передал, чтоб ты поправлялся и ушёл.
— Спасибо. — В ответ чиркают спички, и прабабуля закуривает.
Странно... Никогда не заходил, а тут пришёл, когда мне плохо. Может, между нами ментальная связь. Ага… Нарцисс расцвёл. Задумчивая улыбка. Машинально наливаю себе чая с сухарями и выхожу во двор. Глотаю свежего воздуха, голова слегка идет кругом. Тут же к ногам прибивается Динга, размахивая хвостом. Кое-как устояв, я приседаю за стол во дворе, проливая чай на плитку. Чай — не блевотина, незаметно высохнет. Проверено. Даже вытирать не буду. Довольная морда Динги смеется надо мной или, может, рада видеть. А, может, ждет нового выступления на балконе с безумным, рычащим в агонии зверем, извергающим вкуснятину для неё из своей пасти. В общем, наши хорошие настроения совпадают в эту минуту. Я скармливаю ей все сухари. Во дворе хорошо, белая вата облаков не дает пробиться солнечным лучам. Голова легкая и пустая, как вырезанная тыква на Хэллоуин, и свеча в ней сегодня не горит. Откидываюсь на спинку лавки, пытаюсь расслабиться. Сознание вылетает за пределы моей застывшей оболочки.
Представляю себя Рыбкой Гуппи. Она такая одинокая и маленькая в огромном океане. Я — океан с его необъятным населением живых и не живых существ и веществ. Только океан хорошо и молча взаимодействует со своими обитателями. А человек одинок в нашей реальности. Я — Питер Пэн[3], сбежавший из дома по дымоходу, улетевший навсегда в королевские сады и навечно оставшийся юным. Хотелось бы и мне улететь также, как он, в те времена, когда я совсем маленький, мама еще жива, а ужасный маньяк не преследует меня наяву и во снах. Беспечно радоваться жизни. Если я бы кого и хотел прихватить с собой, так это Димку. Мне кажется, ему бы могло там понравиться.
На той стороне дома звук корейского двигателя разрушает мои грёзы. Сквозная железная дверь, соединяющая внутренний двор и гараж, приоткрыта. Вижу, как открываются ворота, хватаю со стола кружку. Тороплюсь в дом. Поднимаюсь на второй этаж, и тут же на меня обрушивается усталость, но не та, что после футбола. Внутреннее сопротивление ослабевает. Закрываюсь в своей сурдокамере в виде балкона. Хочу опять спрятаться в тени своих галлюцинаций. Я просто живу в них. Наблюдаю. Не надо никому ничего доказывать. Все знают меня. Порой становится страшно, но я почти научился обрывать этот страх, хоть и не могу объяснить, как. А страшно потому, что не я создаю эти образы — не мой мозг, не моё сознание. Называйте, как хотите, но я не имею к этому никакого отношения. Я их вижу, как и тех тварей из трещин в земле. Они делают вид, что не замечают меня. От этой удручающей хроники хочется прилечь, и я проваливаюсь в сон.
Захожу в подъезд. Тёмно-зеленые стены облиты тусклым жёлтым светом одинокой лампочки. Они дают понять, что это мой подъезд, и я в нем живу. Если я в своём подъезде, значит, я иду домой. Прохожу первый этаж. Входная дверь подъезда хлопает, кто-то зашёл почти следом. В таких случаях я ускоряю шаг, ступая аккуратно через ступеньку, чтобы лишний раз не здороваться и не пересекаться с ненужными мне людьми. Второй этаж, слышу нарастающий темп шагов снизу. Боковым зрением замечаю, кто-то гонится за мной. Панический страх глотает меня вмиг. Перед глазами третий этаж, мне надо добежать до звонка и маньяк исчезнет, мне откроют дверь и всё закончится. Вижу дверь. Между нами всего метра два. Ступеньки заканчиваются, пропасть. Хочу прыгнуть и ухватиться за них. Понимаю, что не умею летать. Чудовище уже близко. Всё, конец…
Открываю глаза, делаю глубокий вдох, каждый раз, как последний. Давно мне это не снилось, с тех пор как мы переехали сюда из города. Думал, больше не увижу его. Сижу, размышляю. В следующий раз я обязательно доберусь до двери. Слева есть перила, попробую по ним переползти. Прыгать я уже пробовал много раз. Лучше уж прыгнуть, чем стоять на месте. Или по перилам я тоже пробовал? Это было то чувство, которое я не мог сознательно рассеять. Это чудовище всегда очень близко. Всегда не хватает времени. Посмотрел на запястье. Часы говорили мне, что секунды — лучшее подтверждение тому времени, что подводит к черте. Как банально. Просто надо успеть сделать правильный выбор. Успеть наложить запрет на побуждение к действию. Группа учёных, проводя свои исследования на новейшей, точной аппаратуре, доказали, что мозг опережает сознание на сто-двести миллисекунд. К чему все эти сложные умозаключения? Все равно я живу по ситуации, исходя из обстоятельств. Да и не только я, все. Все, кто не склонен к слепой вере и мечтам наяву: адепты какой-нибудь секты, узнавшие о существовании взрывчатых веществ и загробной жизни, эти обманщики сознательной воли для внешнего наблюдателя. Зато они, возможно, сохранят свою личность в единственном подлинном экземпляре, а я нет. Буду петлять и подстраиваться, принимая положение той плоскости, в которой нахожусь, теша себя иллюзией контроля. Кто прав и чья реальность реальней, не хочу знать.
Пока мысли заполняют мой котелок, я забываю про своё тряпичное состояние, объёмная тишина угнетает издалека. Ничего, как только слабость уйдёт, я вновь буду загорелым и крепеньким. Повеселив самого себя, решаю не унывать. Запрыгиваю в кеды, как ямакаси, бесшумно выхожу из дома. Солнце палит, и хочется выпить чего-нибудь холодненького. Возвращаться в этот адский дом нет желания, по крайней мере, сейчас. По дороге живет баба Тая, зайду к ней попить, если что. Пойду по низкой стороне. Солнце и тень поделили дорогу на две полосы. Держусь той половины, где тени домов и высоких заборов спасают меня. Ноги шагают сами по себе. Та, что припухла, кажется тяжелее другой. Я лишь отрешенно наблюдаю за ними сверху. Дурные собаки рушат моё спокойствие лаем, метаясь по двору и гремя цепями своих рабовладельцев. Странно, там, где висит табличка «Злая собака», на удивление тихо. Может, она настолько злая и голодная, что не тратит силы на лай, а просто молча обгладывает незваных гостей до костей. Выхожу на асфальтированный участок дороги, соединяющий нижнюю часть улицы, где стоит мой дом, дом бабы Таи и с десяток других, которые я прошел. Верхняя улица идет параллельно нижней, на ней стоят дома Димки, жирного придурка Жени и его младшего братца, хабалки Лиды, а также других неизвестных мне людей.
Первым встречает меня симпатичный домик с двухэтажной летней верандой. Четыре дня назад довелось побывать в нём. Нам с Димкой хотелось подымить. Денег в этот день у нас не было. Перебирая все возможные варианты, где бы разжиться или просто стырить сигарет, ничего путного на ум не приходило. Последнее недавно было замечено моим дедом. Имелся вариант с пробабкиным «Беломором», тем самым, что она дымила в кладовке. Но он был так крепок, что после пары затяжек у нас текли сопли ручьем. В Димкином доме никто не курил, но зато денег было в разы больше. На предложение заглянуть в кошелёк старшей сестре, пока я бы её чем-нибудь отвлёк, или матери, пока та занята на кухне, Димка отрицательно мотал головой. Уговоры, что кошелёк матери лежит в прихожей и в нём много одинаковых купюр, и что она не заметит пропажи пары бумажек, не имели успеха.
— Пошли, зайдем к Жене, у него спросим. — Предложил я.
— Пошли.
Родители у него были на работе, так что встретил он нас с замечательным настроением.
– О-о-о, привет, ребята! Как дела? Как жизнь? Че делаете? Пивко, чай, кофе. – Его дружелюбие обольщало лишь секунд на десять, а позже всё вставало на свои места.
***
На здоровом дубе пацаны постарше, друзья и ровесники Жени построили здоровенный, шикарный шалаш. Скорее, это был дом, ведь в нём имелась маленькая железная печка, открытая веранда, мебель и кое-какие инструменты. И оружие, представляете! Нам с Димкой очень нравился этот домик. Поначалу нас пускали при условии, что будем приносить речной камыш, чтобы парни могли делать стрелы для лука. По своей природе ровный, как струна, камыш идеально подходил для их изготовления. Высушиваешь, — сохнет правда очень долго, — нужно соблюдать температуру, чтобы не пересушить. После сушки обрабатываешь наждачной бумагой. И уже потом в полый стебель камыша вкручиваешь стальной наконечник. Это было логово Робин Гудов, кровожадных убийц воронья. Когда я впервые увидел их луки, с точеными рукоятками, покрытыми лаком, подумал, что они их купили. На самом деле, у одного из ребят в доме была своя мастерская, и отец-плотник помогал из пары старых лыж и бруска для рукояти сделать настоящий охотничий лук. В мастерской было множество приспособлений: чего только стоило самодельное устройство для плетения тетивы.
Убийства воронья кем-то поощрялись. Возможно, ребятам даже платили копейкой. В наших краях этих тварей было не просто много, их была тьма. Пацаны рассказали нам, что ворона – злостный наблюдательный хищник, разоряющий гнезда птиц. Помню, Сашка очкастый стрелял по ним с усиленной пневматической винтовки — вороны оккупировали яблоневый сад по соседству. Выдалбливали только спелые яблоки, дырявили теплицы. Никакие акустические, ультразвуковые отпугиватели не помогали, не говоря уже о пугалах. К ветвям яблони белой капроновой нитью Саша подвязывал за лапы пару отстреленных трупов, так эти сообразительные твари перебивали верёвку клювом. Как только он появлялся на крыльце с винтовкой, одна здоровенная ворона взлетала и орала во всё горло, сообщая остальным, что пора сваливать, — при том, что расстояние было около ста метров. Но ни одна особь не дергалась, если Сашка выходил с метлой или с палкой, повторяющей корпус ружья. Наблюдательные твари.
Так вот, в домик можно попасть по приколоченным к стволу дерева брускам, служащим лестницей. Инженерный талант просматривался во всём. Только вот спускаться было крайне неудобно и страшно. Хоть бруски и были правильной толщины, пацаны постоянно срывались, а один конкретно грохнулся, к счастью, обошлось без серьёзных травм. В итоге они притащили откуда-то толстущий канат. Мне он напоминал школьный, что висел под потолком в физкультурном зале. Канат повесили на самую толстую ветку. И всем это облегчало спуск. Один из парней мог даже подняться на одних руках — разряд по спортивной гимнастике ему в этом помогал. Чего не скажешь о толстом Женьке — ему помогал спускаться вниз его жир. Женя продолжал потихоньку сползать по «лестнице». Пацаны стали подкалывать, мол, даже малые не ссут. “Ведь так быстрее и безопасней» — говорили они. Взяв на «слабо», им просто хотелось повеселиться. И нам тоже, не скрою. Женя повис на канате. Вцепился, не разгибая локтей. В глазах — отважный испуг. Было похоже, что он мысленно составляет на скорую руку завещание. Разумно. Мне стало уже не смешно, ведь высота была нешуточная. Женя понимал, что не стоит испытывать судьбу на прочность, и канат в том числе: и ручки могли оторваться, и весь домик мог оторваться от дерева под этим грузом. Вот тут-то я и увидел надменную неприязнь во взгляде. Она была и раньше, просто я не придавал большого значения. Забраться сил обратно уже не было, локти начали разгибаться, а тело поползло вниз. Мышцы на руках быстро забились, пока он висел. Оставшийся пусть он прошел за секунду. Это где-то три этажа. От ладоней ничего не осталось.
— Джонни, как твои мускулистые ладошки? — не сдержались пацаны.
Спустя время к нему прилипло прозвище «резьба по кости».
***
— Жень, дай пару сигарет?
— Да, конечно, заходите, ща всё будет! Дома никого, поднимайтесь на верхнюю веранду, я пиво только прихвачу в холодильнике.
— Да не, нас ждут.
— Чего? Кто вас ждёт? Я что вам бегать буду, как шестерка? Их найти ещё надо. Помню, где-то на веранде вчера бросил.
— Вот ушлёпок жирный. – Поднимаясь наверх, произношу я только для Димкиных ушей.
Свежо. Солнечный свет пробирается через листву деревьев. Сама по себе веранда светлая и просторная: большое расстояние между предметами делает её пустой. И это несмотря на то, что кругом полный бардак: пивные банки, рассыпанная земля рядом с высокими цветами в горшках, старый системный блок, компьютерные диски, кресло-качалка со сваленной на него стопкой журналов.
Сигареты на подоконнике. Я уже двинулся в сторону пачки стащить по-быстрому и свалить. Но как только я ее открываю, башка ушлёпка появляется за перилами винтовой лестницы.
— Положил! Мои! Сигареты! На место! – отрывисто проговаривая, как дрессировщик собаке, орет хозяин дома.
— Я их помог тебе найти.
—Спасибо, но я не слепой. Хотели стащить у меня сигареты? – Волочит Женя свои слоновьи ноги по оставшимся ступенькам.
— Нет.
— Нет, так нет. – Тявкает Женя, заглатывая пиво.
Не припомню, что он нам плел. В итоге, всё свелось к тому, что просто так сигареты мы не получили.
— Я на сигареты заработал, а вам дай, и всё?
«Ага, заработал! Хоть один день ты, интересно, работал?!»
— Отжимайтесь! Заодно, восполните утраченное от курения сигарет здоровье. И повысите иммунитет к респираторным заболеваниям.
«Как заговорил! Нахватался где-то умных слов и лепит подряд, пока не забыл. Идиот».
— Отжимайтесь по сто раз и сиги ваши.
— Ну, ты и мудак, давай сам сделай сначала хотя бы тридцать.
— Кто я? Что ты там сказал? – Еле нащупав свои причиндалы, он угрожающе кривит рожу и дергает за штанину.
Мы не удерживаемся от смеха. Глядя на Женьку, непросто определить, где у него пипетка, а где — пупок.
— Ладно, пиздюки немощные, давайте пятьдесят хотя бы.
Курить хотелось, и за себя я не переживал.
— Тридцать. – Торгуюсь я ради Димки.
— Пятьдесят, и идите в жопу отсюда.
— Ага, в твою, чтоб потеряться без вести. – Громким шёпотом бубню я.
— Что ты сказал? – Делает вид, что не слышал.
— Мы согласны. – Я принимаю позу в упоре лежа, и жирдяй начинает счёт.
— Раз, два, три, четыре, четыре. Туловище ровно держим. Жопы вниз, взгляд перед собой.
Откуда толстый знает, как правильно отжиматься? Спорт он видел разве что по телевизору.
— Тридцать один, ниже. Тридцать один, локти до конца сгибаем.
Димка на пол корпуса впереди, и я замечаю, как дрожат его руки. Через секунду он лежит ничком, повернув голову в мою сторону. Открыв рот, хлопает глазами словно рыба, выброшенная на берег.
— Сорок три. Сорок три, ниже я сказал.
И я тоже падаю.
— Эй, тряпки. Курить они ещё собрались.
— Ты шестьсот сорок восемь раз повторял одно и тоже число.
— Надо было правильно делать.
— Давай нам сигареты, и мы пошли.
— Фиг вам! Договор был пятьдесят. Даже не обсуждается. Раз силёнок не хватает, будем выполнять другое задание.
«Вот ушлёпок. Без сигарет мы отсюда не уйдём, или произойдёт что-то страшное».
— Целуете ботинки, сигареты ваши. Я их только протер, так что не парьтесь.
Стало сложно находиться на этой веранде, она уже не кажется такой просторной из-за моих мыслей. Мы ведь ничего ему не сделали — ни плохого, ни хорошего. Димка дергается с места, я прихватываю его за рукав. Он возвращает свои пол шага назад.
— Иди-ка ты, жирная жаба. Думаешь, мы тут…
— Ты за всех не отвечай. Димка был, вроде, не против. Если не хотите целовать мои чистые ботинки, идите в жопу отсюда, и на прощанье можете чмокнуть меня вот сюда.
Меня как будто замораживает отвращением. Грязное марево мыслей не позволяет увидеть тот момент, когда он спускает штаны и развернувшись, раздвигает булки. В ту же секунду мой кед, будто мяч для регби шнуровкой наружу, влетает между ними. Женёк издает «Хы» и скукоживается от боли. Я толкаю Димку в сторону лестницы, придав ему скорость ветра. В спину прилетает пивная бутылка. Я улыбаюсь: мне точно не больнее, чем кому-то секунду назад.
Да. Вот так вот оно и было. Еще совсем недавно я переживал, что жирный этого просто так не оставит. Типа, как в кино, наймёт исполнителей в виде деревенских мутантов для расправы со мной. И в итоге, пару дней назад получил по зубам, может, это и был кто-то из наёмников. Хотя, вряд ли это было запланировано, ведь я мог легко избежать той стычки на поле. Но все равно не стоит пренебрегать бдительностью. Зря, что ли, читаю детективы. Жирная ядовитая жаба только и ждёт подходящего момента.
Пока я отматываю карусель прошлых событий, мысленно еще раз участвуя в них, глаза уже давным-давно передают другую картинку в черепную коробку. Напротив Димкиного дома на лавке сидят ребята и громко смеются над каждым бурным жестом стоящего перед ними молчаливого рассказчика. Эта игра мне знакома.
— Привет, пацаны! Привет, Маш.
— О, привет. – Почти в голос приветствуют меня ребята.
— Что делаете?
— В крокодила играем, будешь с нами?
— Не, не, не. Я так, вышел проветриться после вчерашней ночи.
— А что вчера было с тобой ночью? – Спрашивает Димка, не получив накануне от прабабушки подробного ответа.
«Переживает что ли?» — Надеюсь про себя.
– Траванулся соком, что на площади продаётся. Полоскало всю ночь.
Толстый Женёк сидит молча, не обращая внимания на моё появление, и не подает вида о недавнем сокращении его дырки до размеров муравьиной какашки, если такие существуют в природе. Прозвучавший вопрос насчёт моего помятого лица от Машки заставляет его невольно покоситься в мою сторону. Не заметив ничего приятного для себя — выбитого глаза или откусанного носа, — быстро отводит взгляд.
— Да так, на футболе животное одно напало, еле выжил.
— Ужас. – Заулыбалась Машка. – Ну, ты ему хоть ответил?
— Сначала нет, а потом вроде да. Ударил его в лицо топором.
— Ага, во сне. – Сохраняя остаток улыбки, скептически согласилась Машка.
— Во сне ударил, а в реале в штанишки наложил. – Стебется рядом стоящий парнишка, в тот день присутствовавший на футболе.
— Ну, ладно, играйте! Пойду домой, попробую поесть. Вечером, как жара спадёт, выйду снова, возможно, полегче уже будет.
Сделав круг по нашим двум улицам, бреду в сторону дома. Вечером надо увидеться с Димкой, поговорить по поводу толстого Жени. Может, он ему уже угрожал или предложил свою дружбу на более выгодных условиях? А, может, ему просто стремно поднимать разборки по такому поводу. Думает, засмеют. Но мы же сами можем всем рассказать. Молчать он нас не просил. Скорее всего, усыпляет бдительность, чтобы потом отомстить по полной. Сто процентов так и есть. Но мы -то готовы ко всему.
Спускаюсь по мостику в сторону дома. Сказочный домик принцессы на месте. Я на него не смотрю, картинка уже в голове. Дома перекусываю. Лена с бабкой смотрят сериал на кухне. Самогонный аппарат деда через свисающую марлю выдает по капельке в трех литровую банку. Поднимаюсь к себе, ложусь на матрас, включаю плеер и проваливаюсь в сон без сновидений.
Открыв глаза, прислушиваюсь к себе. Вроде полегчало. Пора умыться и двигать до Димки. Высовываю голову в окно балкона, лицо обдает теплым воздухом душного вечера. Спускаюсь на первый этаж к родственникам. Обстановка стабильно равнодушная. Перекусив чая с печенюшкой, выхожу на улицу.
До Димки я дохожу за секунду. Так бывает, когда смотришь кино из своих воспоминаний. Подходя к высокой ограде дома, слышу пафосный голос Димки.
— Дим. – Позвал я его.
— Ща, выйду, погоди. – Повезло, не пришлось звонить в звонок.
— Привет.
— Виделись ведь уже. – Подметил Дима.
— Точно, точно. Просто, когда поспишь, как будто новый день начался.
— Че делать будем?
— Не знаю, пошли до центра, прогуляемся. А то я переспал чутка, надо проснуться.
— Пошли.
Мы молча бредем по пыльной дороге. Рынок уже затих, и только несколько запоздалых торгашек собирают непроданные вещички. Девушки с соком сегодня нет на месте. Может, она не одного меня траванула, и кто-то пожаловался ментам?
— Курить будем?
— Что-то не охота, после отравления вообще не тянет. И идти уже перехотелось куда-то. Пошли обратно на лавку рядом с твоим домом. Посидим, расскажешь, как там толстый.
— Возле дома не хочу, там сейчас сестра. Возможно, выйдет на лавочное свидание. А что толстый? Сказал, чтоб мы молчали.
— И всё?
— Ну, да.
— Хотелось бы верить, что это на самом деле «и всё». И сказал он именно тебе — почему-то? Хотя в его заднице побывал мой кед, а не твой. Ладно, забыли. Надеюсь, отстанет.
— Ну да, вроде общается, как ни в чём не бывало. Полезли, на дереве посидим, заодно посмотрим, что за тип к сестре придёт.
— С тобой общается, а на меня косого кидает. Полезли.
Дерево не выбираем, заползаем с трудом, хватаясь за ветви, с сильным страхом перед гравитацией. Грецкий Орех — высокорослое дерево. Молча сидим, не отрывая глаз от обожжённых полей пшеницы — дождей не было давно. Всё это напоминает выжженные химией волосы пожилой женщины: жёлтые, сухие, ломкие. Только парочка недостроенных коттеджей из красного кирпича прерывают мою фантазию. Достаю из кармана маленький мр3-плеер, протягиваю одно ухо Димке. Включаю сборник треков без слов, одни минуса. Лишь так можно весело провести молчание, выдумывая слова только у себя в голове. Переминаясь на ветке, кладу свою ладонь поверх его руки, как будто случайно. Буквально на пару секунд и тут же убираю, незаметно наблюдая за реакцией. Кто-то придаёт этому значение? Да! Тот, кто не равнодушен. Наблюдает и надеется на ответную симпатию. Ну, или хотя бы на то, что их взгляды встретятся.
— Дим, давай поцелуемся?
— Зачем. – Это не вопрос. Это положительный ответ.
— Да так. Ну... У меня есть девочка на примете. Типа, потренироваться.
Его губы твёрдые, что неудивительно для парня. В тоже время, гладкие и приятные на вкус. Дыша через нос, не хочу отрываться от них. Провожу языком по его губам, сохраняя подлинность ощущений. Дима отстраняется. Шорканье по пыльной дороге. Пацан, незаметно проходящий мимо, поднимает пыль, удаляясь от нас. Скорее всего, на свидание. Мы находимся вне поля зрения. Все, уткнувшись в свои заботы, идут по делам. А мы сидим над ними, и ждём чего-то. Наверное, пока задница не начнёт затекать. Пристанище спокойствия именно это место.
— Давай завтра возьмём покрывало и пойдём вон туда. – Вытягивает свою тонкую прямую ручонку Димка, указывая пальцем на поля с высокой травой и недостроенными коттеджами.
— Давай. — С возбужденным запретом соглашаюсь я.
На улице темнеет. После его слов и того, что произошло, не очень-то хочется говорить, думать и соединять мысли. Ощущение того, что произошло, не покидает меня. Эти секунды похоти для меня важнее всего. Я вновь чувствую себя частью обыденного безрассудства, как и в те прогулки на велосипеде по крутому спуску.
Об этом никто не должен знать. Предупредить Димку?Не, о таких вещах никто не рассказывает, выставлю себя дураком. Он же не глупый.
— Я в город в сентябре поеду учиться, в частную школу с уклоном иностранных языков. — прерывает молчание Димка.
— Ничего себе. В новый класс, опять со всеми знакомиться. – Подмечаю я, и тут же скучаю по нему, хотя он сидит рядом.
— Ерунда, родители сказали, что класс маленький. – В своей вальяжной манере отвечает Димка.
Я представляю, что такое частные школы. Там учатся те, у кого есть деньги. Мне становится смешно. Платить деньги, чтобы ходить в школу.
— Клёва. Будешь ходить в чистенькую красивую школу. Где не происходит всякой фигни. И учатся красивые девчонки. — Я рад за него. На девчонок я никогда особо не засматривался, но вот именно моя школа — это тухлое место. — Значит, увидимся следующим летом? — Спросил, чтобы уточнить вернется ли он вообще.
— Да, только это лето еще в самом разгаре. — Я не говорю, что остаюсь здесь.Пусть думает, что я, как обычно, поеду домой как и остальные ребята.
— Дим, пошли по домам, прохладно становится сидеть. – Нахожу предлог свалить поскорей.
— Пошли, делать все равно нефиг.
Спрыгнув с дерева, тороплюсь в сторону дороги. Под ногами звучит сверчок. Нафиг нужны эти насекомые? Оборачиваюсь: Димка шагает уже в сторону дома.
— До завтра. — говорю ему вслед.
— Да, давай.
Естественно, никакой девочки на примете у меня нет.
Дома привычная картина. Умываюсь, закрываю глаза. Душно. Представляю чёрное. Так спокойней, помогает быстрей уснуть.
Одна и та же картинка с разных ракурсов. Это девочка, которой не существует. Всё, что я запомнил, проснувшись — волнистые волосы, округлые линии налитых ягодиц. Лица не было видно, она лежала, прижавшись ко мне в пол оборота, обвивая меня своими ногами. Белая простыня сползла ниже колен. Что это было? Похоже на сон. Я не сразу понял, почему мои трусы мокрые и липкие. Снимаю и отбрасываю подальше. Продолжая по кусочкам собирать подробности сна, гляжу на часы. Время два часа ночи.
За завтраком бабка рассказывает, что к бабе Тае приехал Сашка. Эта новость радует меня, ведь он приезжает не так часто. Саня старше, не в плане возраста. Хотя, возрастом тоже. В плане мозгов. Ведь мозги стареют у всех, а вот взрослеют и набираются опытом не у каждого. Сашка всегда привозит что-то интересное в своей очкастой умной голове. Хотя, порой и утомляет своими рассказами — реальными или прочитанными в книжках. Интересно наблюдать за его попытками поправить носом свои толстые очки. Мне кажется, с помощью них можно без труда рассмотреть все звезды в галактике, или прикрепить к винтовке и стать лучшим снайпером. Ну, и визитная карточка Сани —клетчатая рубашка. Они всегда разные: либо длинный рукав, либо короткий — зависит от погоды. И из разной по плотности ткани. Но всегда в клетку. Вечером надо будет обязательно повидаться. И скорее всего, не я один буду рад его видеть. Когда стемнеет и жара спадёт, повылезают пацаны.
Позавтракав, я беру велик, и кружу по улицам, убивая время. Ощущения и мысли странные. То их просто нет, то выскакивают, как им вздумается. Возникшие образы задвигают сознание на задний план на то время, пока я общаюсь вполголоса с людьми у себя в голове. Как только общение заканчивается, кататься уже не хочется. Хочу поскорей увидеться с Димкой. А вдруг он передумал? Время десять утра. Спит ещё, наверное, и ни о чем не думает. Думаю тут только я, точнее занимаюсь изнеможением, истощением, заблуждением. Какой ужас. Пообещав себе больше не мозгоблудить, задумываюсь. Димка рассказывал, как любил поиграть куклами сестры. И тут же вспоминается девочка из детского сада, которая таскала из дома пацанские игрушки — крутые и дорогие, и все мальчики ей завидовали, просили поиграть. А она никому не давала. И вообще была страшной и с горбатым носом. Ей могли сказать нет и накупить кукол, но родители купили ей человечков, которыми она устраивала вымышленные поединки. Возможно, в дальнейшем её отдадут в секцию единоборств, и она наваляет всем. Уже вижу этот сломанный горбатый нос за бой в чемпионском титуле. Ведь, наверное, это самое главное в жизни — найти своё место. А где моё место? И есть ли оно вообще?
Сочная трава касается ног. Шагая за Димкой, взглядом выискиваю змей и капустянок. Змеи у нас не ядовитые. А капустянки — травоядные. Но все равно наводят ужас одним только видом. Моё воображение делает из них жутких тварей, которые вгрызаются в тело, словно клещи, и оторвать их от себя невозможно. Остается только вырезать. Продолжая разглядывать обстановку, почти не моргаю. Чем дальше уходим, тем трава становится выше. Обернувшись, вижу, что домики стали маленькими.
– Давай искать место, нас уже не видно. — Димке пофиг. Он относится к страшным гадам проще.
Расстилаем покрывало, сразу раздеваемся. До этого мне казалось, что это не я — ни вчера, ни сегодня. Застесняюсь, откажусь в последний момент. Но нет. Мой разум ведет себя неподобающим образом. Закрываю глаза, свет выжигает веки. Прижимаюсь всем телом к Димке и чувствую в этих робких прикосновениях непреодолимую симпатию. Руками ощущаю правильный рисунок его тела. Дотрагиваюсь до его члена своим и понимаю, что на этом всё, с меня хватит. Целую его в губы, после одеваюсь. Он молча повторяет за мной, не проронив ни слова.
Назад идем в тишине. В голове отпечаталась картинка наших голых тел. Договариваемся вечером сходить до Саши. Обнявшись, расходимся по домам. Внутри было как-то НИКАК. Да и не хочется об этом думать. На миг пугаюсь, что эти объятия были прощальными. Грустно улыбаясь, топаю домой. Замок принцессы неподвижен, лишь кроны деревьев плавают по ветру вокруг него. Настроение “Побыть одному”. Обойдя отчий дом по кругу, вхожу через веранду. Скидываю кеды, невидимкой прошмыгнув наверх, только еле слышно скрипнув деревянными ступеньками. Я радуюсь, что никто меня не заметил. Вспоминаю, что я и так невидимка для родственников, и радость утихает. С балкона пытаюсь высмотреть те места, откуда мы только что вернулись. Пытаясь отвлечься, пялюсь вдаль. Как монета в турникете метро, солнце торчит на половину, заливая всё вокруг алой кровью своих лучей. Глаза слезятся, и черные пятна пожирают всё вокруг, как смертельное заболевание. Я не выдерживаю. Закрыв глаза, на ощупь выбираюсь с балкона. Иду в спальню деда и бабки. Ложусь на пол рядом с двуспальной кроватью. Протягиваю руку под кровать, нащупываю дедовское охотничье ружьё, оно всегда тут. Тяжёлый, прохладный кусок металла, обращающий любого на своём пути в ещё более холодный труп. С двумя внешними курками и двумя спусковыми крючками, с тонкой шейкой, как у лебедя, из красного дерева. Не обязательно открывать глаза, чтобы ощутить всю его красоту, отполированную временем. Мне всегда хотелось пострелять. Но я не решался спросить, да и мощная отдача ствола легко могла травмировать мне плечо. До Динги была огромная немецкая овчарка по имени Джэк. В чепрачном окрасе с чёрной спиной и боками, низ окрашен в рыжий. Чёрная маска покрывала благородную морду и уши. Распространенный окрас, но самый красивый из всех стандартов.
Лето. Приехав в очередной раз в гости, вышел во внутренний двор. Джек всегда встречал меня, обтирая бока о ноги, будто был котом. Просто так он никогда не лаял. Только в определённых обстоятельствах, или, когда хотелось, чтобы я с ним поговорил. Пройдясь по двору, заглянул в гараж. Может, в огороде? Открыл калитку, его нигде не было. Вернулся к его будке во дворе, миски были пустые и сухие, как будто давненько в них ничего не клали. Только запах псины доносился из его домика. Чувство тревоги нарастало, пока я шёл выяснить, где Джек. Дед сказал, что его больше нет. Как это произошло, неохотно все же рассказал мне. Обездвиженное тело лежало на дороге неподалёку от дома. Джек тихо скулил, слегка приподняв морду. Дед аккуратно отнёс его в дом, потом повёз к ветеринару. Рентген показал компрессионный перелом, разрыв спинного мозга. «Травмы характерны для ДТП, его сбила машина?» — спросил ветеринар. «Не знаю, нашёл его возле дороги». – Отвечал потерянный дед. По возвращению домой дед вернулся на то самое место. Неподалёку валялась дубина со следами застрявшей шерсти в неотесанной щепке. После операции врач сказал, что надежда на восстановление очень мала, развился паралич конечностей. В позвоночник были вкручены винты и укреплены костным цементом. Так как у животного отсутствовало понимание происходящего, а в его случае нужно обеспечить полный покой, на реабилитацию было решено вернуть Джека домой. Дома дед, как мог, выхаживал беднягу: кормил витаминами; выполнял прописанные упражнения и массажи; возил на физиопроцедуры. Улучшений не было. Дед решил прекратить эти муки и увез Джека далеко в поле. Чтобы не было ни видно, ни слышно этой отчаянной безысходности.
Прикасаясь к ружью, вспоминаю Джека. Такое ощущение, что душа его поселилась внутри. Открыв глаза, упираюсь взглядом в приклад, нижняя часть которого светлее, подобно брюшку животного. Пятна в глазах почти ушли. На улице темнеет. Брожу бесцельно по второму этажу, не найдя ничего интересного, спускаюсь на первый. Запахи с кухни пробуждают чувство голода.
— А скоро будет готово?
— Скоро. — Ответила на удивление миролюбиво бабка. Один случай на миллион, когда она не отчитывает меня, не винит во всех смертных грехах и не желает мне всего самого ужасного, что только есть в мире.
Довольный, усаживаюсь в гостиной перед телеком в ожидании вкуснейшего ужина. За столом говорю, что пойду до бабы Таи, раз Саша приехал. Обуваю кеды. В углу веранды пищит коробка из-под телевизора. Перед выходом тискаю сидящих в ней цыплят. Какие же они классные, эти пушистые комочки. Даже не верится, что из них вырастут туповатые курицы. Хотя эти несчастные птицы, которые никогда не научатся летать, понимают куда больше некоторых человеческих особей.Неудобная истина для потребителей мясных отделов магазина.
Выхожу опять через веранду. На улице хоть глаз выколи. Пока не привык к темноте, вижу не дальше собственного носа. Баба Тая живет на нижней улице, параллельно верхней Димкиной. Я знаю каждую яму по этой дороге, и по лаю собаки могу определить, к какому дому подхожу. Где-то дальше слышится хохот пацанов, подхвативший мои ноги в ожидании веселья. Издали я вижу только как пара белых футболок носится туда-сюда, словно подвешенные в воздухе. В чьих-то руках искрит зажигалка или спички. «Может, костёр подожжём?» — радуюсь я, и ускоряюсь.
— Всем привет! Что делаете?
— В слепую курицу играть будем.
— О! Отлично!
Картина такова. Деревянная лавка, напротив вкопанная на половину огромная труба, рядышком кузов грузовой машины без колёс, окутанный плющом, и детская железная горка. Все эти исторические объекты образовывают полукруг. Обычно на этом месте при свете уличного фонаря и проходит игра в слепую курицу. Курица с завязанными куском тёмной ткани глазами пытается поймать хоть кого-нибудь. Фонарь сегодня не горит, но лунное зеркало отражает всю мощь пылающего солнца.
— Что с фонарём? – Спрашиваю я у всех.
— Не знаем, он и вчера не горел.
Подняв голову, не вижу лампочку. Какие-то придурки, вроде нас, разбили её.
— Жалко, конечно, что не горит, он бы нам не помешал.
— Ща, всё будет! — брякает чем-то металлическим из кузова грузовика младший брат жирного Жени.
— Что будет, Глеб? — Эта фраза меня настораживает.
Сначала из высоких кустов на обочину выкатывается шина примерно с меня ростом. Пассивно петляя, она продолжает свой ход. Следом, запыхавшимися, выползают Димка с нашим жирным другом. Не успев отдышаться, гонятся за колесом, не давая тому завалиться. Прикатив, укладывают между детской горкой и задней частью кузова грузовика.
— Это чтоб проще подниматься в кузов, ну, и для остальных ещё одно место избежать “стоп земли”. — Пояснил брат жирного. Передав Димке консервную банку, наполненную какой-то жидкостью, спрыгивает вниз.
В наших правилах слепой курицы есть ограничения: по земле можно бегать, пока курица не скажет “Стоп земля” три раза. Не успевшие после этого должны замирать на месте. Глеб забирает консервную банку с бензином и ставит на край шины. Чиркнув зажигалкой, банка вспыхивает «вечным» огнём.
— И как мы теперь будем залазить? — тут же спрашивает Димка.
— Как, как? Вот с этой стороны залазить, с противоположного края от банки. Что тут непонятного. Все запомнили, где она стоит. Повязку же все равно не до конца опускаешь и видишь, что творится под ногами! Что придуриваешься? – Умничает маленькая копия Жени, пока ещё не такая толстая.
Становится немного поярче — с одной стороны луна, с другой — банка с горящим бензином, разгоняющим тени деревьев. Мы толпимся в кругу, протягивая кулаки к центру. “Камень, ножницы, бумага” помогают мне стать курицей. Сговорились? Да, ну, нафиг. Димка бы на это никогда не пошёл. Просто не мой день. Я и до этого проигрывал, но не так банально. Закономерность, что поделать. Завязав мне глаза, все разбегаются. Жаль, что фонарь сегодня не светит. Через повязку ни хрена не видно, только маленький островок под ногами. Пацаны это поняли и носятся, не стесняясь. Моя задача поймать. “Стоп земля” мне не помогает, все успевают быстро запрыгнуть, кто на лавку, кто на колесо, и дальше в кузов. На лавке один человек, его нет смысла ловить, рядом горка. Все остальные в кузове. Прикинув, что не все начнут прыгать через борт, жду, что кто-нибудь да побежит мимо меня. Наступаю на покрышку, все оживляются. Кто-то пробегает рядом с моей головой и спрыгивает на колесо. Организм не дает ни шанса на сознательное решение, ни одной секунды, что положена мне между мозговым импульсом и действием. Жгучая боль усаживает меня в первый ряд огненного представления с остальными придурками, наверняка застывшими от интереса к моей агонии. Я ношусь, как спринтер на короткой дистанции, в свете собственных горящих ног. Ору в ужасе. Ору ли я достаточно громко или громко только для себя — не определить. Силовой приём, как в регби, сбивает меня с ног и помогает вернуться обратно. Краски становятся ярче, четче, звуковой вакуум лопается. Я кручусь по земле взад-вперед. В это время Саша пытается сбить пламя клетчатой рубашкой. Война окончена, Саша останавливает этот вьетнамский напалм. Огня больше не видно. Дымок от ног и тишина. Усаживают меня на лавку. Смотрю на этот малиново-алый цвет кожи и не пойму, что больше неприятно сейчас — боль или повсюду поднимающиеся волдыри, похожие на болотные пузыри. Скорую приходится подождать. Пекло в ногах нарастает. Слезы подходят к концу.
***
Больничная палата, солнечный свет едва касается ножек моей койки. Ноги забинтованы, вчерашний день пробегается мурашками по спине. Ровно заправленные одеяла железных кроватей дают понять, что неудачник тут только один. Или везунчик даже в такой ситуации. Я живой, лежу спокойненько в «чистой кроватке» — железной койке с дряхлым ватным матрасом. А мог оказаться записью в амбарной книге морга. Если бы не Сашка, привезли бы в хранилище оставшийся остов моего тела, каркас без деталей.
Да уж, ремонт этой больнице не помешал бы. Верх побелен серым, низ покрашен бледно-синим, окно затянуто пыльным маревом. Воздух в палату поступает через потрескавшийся линолеум, треснутый не от времени. Похоже, что предыдущие обитатели, задыхаясь, рубили его топорами. Это тут я должен пойти на поправку? Сам о себе позаботиться? В глотке пересохло, на столе графин, но стянутые ожогами ноги не дают шевельнуться. Где все? Почему никто не заходит в палату? Где Димка? Где родственники? Губы дрожат, я чувствую, что вот-вот разревусь как девчонка. Мысли путаются, голову заполняет паника. Время в этой палате делает своё дело. Кажется, словно прошла уже целая вечность. Не выдержав, я ору во всю глотку: “Эй, ЕСТЬ ТУТ КТО-НИБУДЬ?!”. Голоса за дверью в прохладном, длинном, бетонном коридоре продолжают шуршать в ушах. Там действительно кто-то есть или они мне только мерещатся? Насколько помню, больница огромная и вряд ли заполнена даже наполовину. Наверное, меня никто не услышит, даже если я буду кричать, пока не сорву голос. Примерно через час в палату заходит медсестра и лечащий врач. Медсестра приступает к перевязке. Все проблемы уходят на второй план после того, как она разрезает узелок на бинте и снимает первые три витка. Кожа отходит вместе с бинтом и марлевой прокладкой, оголяя нутро. Местами похожая на жареную корочку, она остается при мне. По ноге пробираются струйки крови, напоминая червячков. Когда перевязка заканчивается, боль продолжает передергивать тело. Врач говорит, что ожоги третьей степени, но левая нога выглядит получше. Пока надо лежать, позже выдадут костыли. Медсестра добавляет, что скоро привезут обед. День потемнел.
На следующий день всё повторяется. Медсестра колет обезболивающие, а с них дико клонит в сон. Может, оно и к лучшему: пока спишь, не чувствуется боль в ногах и одиночество. Оглядываюсь. На тумбочке возле кровати лежит мой плеер. Значит, кто-то из родственников все-таки заходил? Остаток дня гадаю, кто бы это мог быть. Втайне надеюсь, что это Димка. Попросил плеер для меня у бабки, но так как я спал, просто оставил его здесь и ушел. День потемнел снова, и только когти вороны стучат по водоотливу за окном. Усаживаюсь на край койки, ноги не достают до пола. Теплый ветерок касается пальцев. Мне нужно срочно подойти и посмотреть. Боль кошмарная. Хватаюсь за спинки кроватей, добираюсь до окна, мысли множатся, как опарыши в трупе: «Они сговорились? Зачем они притащили это колесо? Ждали, пока я подойду, чтобы спрыгнуть и опрокинуть банку?» В палате темно, зато карниз залит светом луны. Отлично вижу, что лапы вороны обвязаны белой капроновой ниткой: «Нет, нет, нет, это же труп с дерева, ее нет!» От страха разбиваю кулаком стекло, чтобы столкнуть эту мёртвую ворону вниз и проснуться. Кожа расходится на кулаке — это не сон. Через разбитое окно слышу запах крови. Ворона взлетела высоко, растворяясь в своре воронья, что кружат черной тучей над больницей. Под ногами из черных трещин, слышу тихий голос. Он кажется мне знакомым. Голос доносится как будто из замочной скважины. «Как часто ты желал смерти своим близким? Проклят там и забыт здесь!»
“Надеюсь, вы все сдохнете. А я? Я тоже. Но сначала вы. Почему? Потому что должен это видеть, хочу почувствовать шкурой маленьких паучков под кожей. Их там толпы. Начинают шевелиться, когда человек испытывает эйфорию. Они бы хотели вылететь из меня, наполняя энергией всё остальное. Но без меня они ничтожны. Я им даю корм, позволяя поедать себя изнутри. Эти существа берут своё начало из-под лопаток, пробегая вниз по позвоночнику, поднимаясь обратной волной в нос к опухшей слизистой в гости, забитой гноем. Еще много дел, ещё масса тел. Надо убивать… Справедливости нет…”
Открываю рот, чтобы не задохнуться от собственных соплей. Глаза тяжелеют, стараюсь держать их открытыми. Из черных трещин линолеума веет теплом, снова вижу те самые два огонька. Только те были далеко на сотни метров, а эти совсем близко. Там что-то есть. Он ждет. Огоньки моргают, уставившись на меня. Ноги уже не болят, кожу не тянет. Теперь мне спокойно и уютно. Склоняюсь над голосом. «Ты не один. Я не оставлю тебя. Мы всё исправим».
[1] Каталепсия — симптом двигательного расстройства, патологически длительное сохранение больным приданной ему позы (подобно «восковой фигуре»); обычно наблюдается при кататонической форме шизофрении либо при нарколепсии, когда больной из состояния бодрствования сразу (минуя все фазы медленного сна) переходит в состояние, характерное для парадоксального сна, который сопровождается мышечной атонией.
[2] Марк Ротко – (1903-1970) Американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля. “Оранжевый, красный, жёлтый” - картина художника, написанная в 1961 году. 8 мая 2012 года она была продана на аукционе Christie's за $ 86 882 500.
[3] Питер Пен – мальчик, который не хочет взрослеть. Персонаж сказочных повестей шотландского писателя сэра Дж.М. Барри (1892-1937). Прототипом Питера Пена, вдохновившим писателя, был Майкл Ллуэлин Дэвис (1900-1921), который утонул при загадочных обстоятельствах вместе с близким другом – который, возможно, был его любовником, - незадолго до своего 21-го дня рождения. По другой версии, прототипом был старший брат Барри - Дэвид, который погиб в результате несчастного случая на коньках за день до своего 14-летия. Мать и брат считали его вечным мальчиком.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
