2. Союз нерушимый. Младенец
Предчувствие ведьмы
Четверг, 09.03.1961, поздний вечер, управление КГБ, Светлогорск
Майор Иванов вошёл в кабинет начальника управления без стука. Его ждали. С нетерпением, от только что закончившейся беседы с Бардиной зависело многое.
– Добрый вечер, Игорь Сергеевич, – поприветствовал майор начальника.
– А он добрый? – вдавив истлевший почти до пальцев окурок сигареты в переполненную пепельницу, недоверчиво спросил полковник.
– Как посмотреть, Игорь Сергеевич, – устало ответил майор, опустившись на стул. – Результаты неоднозначные, но обнадёживающие.
– Даже так? В общих чертах – мы на верном пути?
– Однозначно сказать сложно, но я чувствую, разгадка каким-то образом связана именно с этой учительницей. Обычной учительницей, которая не впадает в истерику при жёстком прессинге, чётко отвечает на все вопросы, пресекая попытки обвинить её хоть в чём-то, моментально бросающейся в атаку на подготовленного офицера, когда её ребёнку начинают угрожать. Как вам такой образ обычной молодой учительницы младших классов?
– Противоречивый образ. Тогда подробнее, пожалуйста!
– При силовом задержании не проявила способностей, то есть не выпала из образа слабой женщины с ребёнком. Но стоило лейтенанту Гвоздеву попытаться отнять у неё ребёнка, как она тотчас вцепилась ему в лицо, едва не повредив глаз.
– И что в этом особенного? Любая мать на её месте поступила бы точно так же!
– Не скажите, Игорь Сергеевич, – не согласился майор. – Она знала, с кем разговаривает. Ей было предъявлено обвинение в тяжком преступлении. Её предупредили, что она может не выйти никогда из этих стен. Любая другая женщина, обычная женщина, уже бы умоляла её отпустить и не трогать ребёнка, соглашаясь делать всё, что угодно, а эта молча кинулась в драку, будто для неё это обычное поведение.
– В состоянии стресса человек проявляет порой совершенно неординарные силу и способности, так что не вижу пока ничего из ряда вон выходящего.
– Соглашусь с вами, Игорь Сергеевич, каждый, в отдельности взятый эпизод, вроде бы укладывается в образ обычной женщины, но в целом, когда вопросы задаются неожиданно, имеют разный контекст и требуют моментальной реакции, она выглядит, как хорошо подготовленный к допросу человек, не раз и не два проходивший подобное на практике, знающий не понаслышке методику допроса. Она вывела из себя двух хорошо подготовленных офицеров, будто специально провоцируя их на открытую агрессию с их стороны. Думаю, обычный человек не решился бы на подобный риск, понимая, что с ним может случиться в подобном случае. А эта... – майор пожевал губу, пытаясь подобрать правильное слово, – учительница была готова к драке. И я, честно говоря, не уверен в исходе, учитывая, в чём именно мы её подозреваем, Игорь Сергеевич!
– Даже так? – дёрнув удивлённо бровями, спросил полковник. – И в чём именно это проявилось? Почему вы решили, что она не тот, за кого себя выдаёт?
– Я заявил, что экспертиза доказала абсолютное совпадение почерка в анонимке, отправленной председателю горисполкома, с её почерком. И пусть мы знаем о существовании этой анонимки только со слов свидетелей, я специально заострил её внимание на том, что эксперты КГБ подтвердили этот факт, то есть спорить с их выводами нет смысла! Как должна на это отреагировать обычная женщина?
– Как минимум задуматься, – предположил полковник. – Потом предложить свою версию!
– Не думала ни мгновения, открестилась моментально, заявив, что такого не может быть и никаких анонимок она не писала!
– Анонимок? – снова удивился полковник.
– Вы тоже обратили на это внимание, – позволил себе лёгкую ухмылку майор. – Мы говорили об одной анонимке, а она заявила, что никаких анонимок не писала, то есть косвенно признала свою причастность и к другим письмам.
– Косвенно. И у нас нет заключения эксперта, к сожалению. Точнее, оно как раз утверждает обратное.
– Игорь Сергеевич, вы же понимаете, она – организатор, а не исполнитель. Неужели не продумала этот момент и не использовала другого человека, чтобы написать эти письма? В данном случае для нас важно, что она знала, анонимок было несколько! А это уже след, согласитесь!
– Хорошо. Пусть это будет след. Но что нам с того? Как мы это можем использовать для вскрытия всей ячейки? Если она настолько опытный агент, нашу слежку для неё заметить не проблема.
– Да, я думал об этом. Нам нужен человек из её круга, который согласится с нами сотрудничать. Такой человек, которому мы однозначно сможем доверять, – поделился мыслями майор. – Мы должны буквально дышать ей в затылок, заглядывать через плечо, быть постоянно рядом с ней, не вызывая никаких подозрений.
– Уже есть кандидатуры?
– Есть два человека, входящих в её ближний круг. Участковый. Вхож в дом, потому что знал родителей Бардиной. Относится к ней уважительно, по-отечески. При этом всегда выполняет приказы руководства, не обсуждая. Не вижу проблем привлечь его к наблюдению за Бардиной и её контактами.
– Хорошо, а второй?
– Учитель истории из той же школы, в которой работает Бардина. Воевал в разведке. Но после войны в 46-м был арестован и отправлен в лагеря по 58 статье. Освобождён по амнистии в 1956 году. Понимает, что значит ссориться с КГБ. Думаю, сможем склонить его на нашу сторону.
– Знаешь, в чём наша проблема, майор? Только что получил из Москвы заключение по всем трём анонимкам. Так вот, эксперты уверены, несмотря на почерк, похожий на женский, сам стиль письма и способ изложения указывает на мужчину в зрелом возрасте, имеющем или имевшем доступ к совершенно секретным документам, которые могли бы позволить сделать столь разноплановые предсказания. Архивист, начитанный, хорошо образованный, не рефлексирующий, излагающий только суть, при этом никак не комментируя и не давая советов. То есть для него не имеет значения, получит он за это награду или нет, только предотвращение катастроф.
– Если честно, с трудом могу себе представить такого человека, – признался майор. – Если предположить, что этот человек сейчас живёт именно в нашем городе, то мы получаем проблему гораздо большего масштаба, чем групповое убийство. С другой стороны, пока что ни один из указанных в письмах фактов не подтвердился. То есть это вполне может быть пустышка, шутка, бред сумасшедшего, начитавшегося фантастических книг. Но, если это провокация, а мы примем всё написанное за чистую монету, будут потрачены огромные деньги, остановлены важные исследования, что пойдёт только на пользу нашим врагам.
– Согласен, доказательств нет, но и сроки пока не подошли. Опять же, не думаю, что кто-то нам доложит, как развивались события и чем они завершились, – задумчиво постучав пальцами по столу, поделился сомнениями полковник. – В такой ситуации, что действие, что бездействие несёт одинаковые риски.
– Игорь Сергеевич, на мой взгляд, мы отдали эти вопросы Москве, и на этом можем пока поставить точку. Искать автора анонимок мы, конечно, будем, но это не столь уж приоритетная задача. А вот групповое убийство – это слишком громкое событие, чтобы отвлекаться на более мелкие дела. Думаю, найдём организатора, где-то рядом будет и автор анонимок. Скорее всего, это многоплановая хорошо продуманная акция по устрашению советских граждан.
Они замолчали, думая каждый о своём. Майору хотелось спать, он с трудом удерживал открытыми, слипающиеся от усталости глаза. Мысли ворочались, как сонные рыбины. Тело наполнилось вялостью и тяжестью. Не хватало ещё уснуть неожиданно, – подумал он, пытаясь хоть как-то взбодриться. – Чёртова Бардина! Сущая ведьма! Вымотала своей упёртостью и принципиальностью. В горком она пойдёт жаловаться. Кому?
Там сейчас одна проблема – кто займёт место первого секретаря? Им ссориться с КГБ не с руки. Пусть нам и запрещено лезть в партийные дела, но ведь при необходимости неприятные факты могут попасть в личное дело кандидата или стать доступными общественности.
Мужика нужно искать, а не за ведьмами гоняться. Умного, хитрого, изворотливого, пристроившегося где-то у всех на виду и при этом совершенно незаметного. Дёргает за ниточки, отдавая приказы своим агентам, запуская цепочки события, на первый взгляд и не связанных друг с другом. Но стоит увидеть картинку целиком, сложить мозаику из кусочков, разбросанных по разным ведомствам, как сразу станет понятно, кто может за всем этим стоять. Но нам кровь из носу нужно найти ведьму!
Полковник смотрел, как его подчинённый борется с усталостью, и прикидывал, хватит ли у того духа поверить в его версию происходящего. Уж очень яркими были детские воспоминания, очень точно ложились на то, что произошло в кабинете начальника ГУВД, когда люди, словно марионетки, ведомые чужой волей, убивают друг друга, не оставляя ни малейших следов следствию. Если сам организатор не присутствовал в этот момент в кабинете, не нажимал на спусковой крючок, значит, нельзя доказать ничем его причастность к убийству. Но, будь та самая Светлана Бардина ведьмой, многое бы сразу встало на свои места. И она должна была как-то проявить свою силу, если бы не видела иного выхода! Именно на это был нацелен весь спектакль с неожиданным задержанием и пристрастным допросом.
– Скажите, Сергей Валентинович, а чем закончился тест на смертельную угрозу? Вы как-то пропустили этот момент в своём докладе.
– Прошу прощения, не пришлось к слову. Если честно, пару раз был готов отдать команду открыть огонь на поражение – в критический момент она собиралась сделать что-то необычное, это чувствовалось. Потом словно срабатывал внутренний предохранитель, и она отказывалась от своих намерений. Но в этот момент мне очень хотелось оказаться подальше от неё, прямо как мороз по коже, настолько жутко становилось.
– Даже так? То есть вы готовы согласиться с моей гипотезой о её, так сказать, неординарной природе?
– Игорь Сергеевич, вы же понимаете, как это будет расценено на самом верху? – осторожно поинтересовался майор. – Да, я не отказываюсь от своих слов, есть в ней нечто несвойственное обычному человеку. Но указывает ли это однозначно на то, что она… ведьма, сказать не решусь, – признался он. – Это не совсем наша епархия, тут должны своё веское слово сказать специалисты. Но какие факты мы им дадим для анализа?
– Понимаю, Сергей Валентинович, но и вы меня поймите – если мы с вами оставим без внимания подобный феномен, нас по головке не погладят! Представляете, что может сделать такой человек, если он проберётся в структуры власти, близкие к первым лицам?
Майору так и хотелось сказать: «Кто ж ему позволит?», но представив на мгновение, что полковник прав хотя бы на долю процента, промолчал. Сейчас сболтнёшь лишнее, а Бардина и на самом деле окажется ведьмой, скажут, препятствовал следствию. Начальник всегда прав! Если он не прав, читай выше!
– Представляю, – покачал он озабоченно головой. – Так будем учителя подключать к наблюдению?
– Будем. Не очень он похож на человека, имеющего доступ к подобным секретам. А вот лагерный опыт подскажет ему правильный выбор. На сегодня, Сергей Валентинович, всё! Отдыхайте! Завтра нам нужно будет поработать ударно, Москва ждёт результатов, а не гипотез.
Он остался в пустом кабинете, прокручивая раз за разом навязчивое воспоминание. Дочка ведьмы. Где она сейчас? Да, Светлана Бардина не выглядит как ведьма в том представлении, как он помнит, но что мешает ей замаскироваться? Ведь та ведьма морочила всем голову, накинув личину молодой и беззащитной учительницы, неспособной никому принести вред. Могла ведь ещё долго жить в их селе, но зачем-то очаровала кузнеца, оторвав его от семьи.
Зачем? Срок пришёл? Даже ведьмы не могут жить вечно. Хотя, что мы знаем о ведьмах, кроме того, что прочитали в сказках? Но после смерти она выглядела совершенной развалиной, не способной зачать и выносить ребёнка. При этом ребёнок был и чем-то походил на ту, молодую учительницу. Куда же ты делась, Серафима? И как снять личину с этой учительницы, если она и в самом деле ведьма?
Но гораздо сильнее его беспокоил другой вопрос: сколько ещё таких вот ведьм на просторах Советского Союза? Сколько вреда они могут принести народу? Как выявлять их заблаговременно и избавляться тем или иным способом, не позволяя ведьминому семени расселяться на просторах страны? Что есть в арсенале самой могущественной службы страны полезного для этой борьбы? И ответ поражал своей однозначностью и циничностью – ничего!
Чтобы лечить болезнь, для начала необходимо признать её наличие. Но религия, как и прочие сказки – опиум для народа, поэтому проще сделать вид, что ничего необычного нигде и никогда не происходит. Если не смотреть под ноги, то не видно рытвин и луж, но вполне вероятно, что именно из-за них попадёшь в неприятную ситуацию. Отрицая Бога, публично принимая только то, что может объяснить наука, люди теряют возможность противостоять злу.
Они беспомощны против тех, кто использует какую-то неизвестную силу. КГБ нечего им противопоставить, кроме неожиданного удара из-за угла, если кто-то или что-то укажет цель. А вдруг ошибка? У инквизиции была хорошая отговорка – Бог разберётся! Но для коммуниста Бога не существует, зато есть закон, через который нужно переступать крайне осторожно.
И непонятно, что в данном случае опаснее – то, что Бардина, возможно, ведьма или то, что она агент вражеской разведки, одним ударом обезглавивший городскую власть. Есть и третий, самый опасный вариант, что она ведьма, которую поставили на службу иностранной разведке. Тогда нужно действовать быстро, жёстко, не обращая внимания на возможные проблемы с законом. Будет надо, обоснуем всё что угодно, – мягко хлопнув ладошкой по столу, принял для себя решение полковник.
Но вопрос с анонимками ломал образ врага, потому что враг всегда приносит вред противнику: разрушает, убивает, выкрадывает, но никак не способствует предотвращению катастроф, работая на пользу противнику. А этот или эта целенаправленно предупреждают, что в конкретное время произойдёт событие, которого можно избежать, если вовремя обратить на него самое пристальное внимание.
Зачем он это делает? От скуки? Или это игра, целью которой является усыпить бдительность КГБ, сформировать образ доверенного агента, к советам которого нужно прислушиваться неукоснительно. Несколько раз он предсказывает правильно! Хотя, откуда нам знать, не его ли люди как раз и организуют те самые события? А потом подсунет некий факт, как возможный, чтобы мы пошли по ложному пути и нанесли сами себе непоправимый вред!
Его уровень для такой задачки слабоват, нужен взгляд сверху с охватом многих, зачастую особо секретных проектов, чтобы понять, когда сообщение полезно, а когда нужно насторожиться и подстраховаться. В любом случае о своих опасениях нужно доложить наверх, чтобы дать аналитикам Центра пищу для размышлений. Им там в Москве виднее, пусть они и принимают решения, а нам бы с убийством в ГУВД разобраться, пока по их душу, решив, что они бездействуют, не прислали проверку из области.
Мысль о том, что вражеский агент может обладать опасными умениями, выходящими за рамки общеизвестных, не давала ему покоя. Нельзя ждать и догонять, нужно бить на упреждение, пока враг считает себя неуязвимым и невидимым. Он задумался, мысленно перебирая полученные факты и собственные подозрения. Поддержки наверху по важному для него вопросу он не получит, поэтому действовать нужно, надеясь исключительно свои силы.
Решительно убрал документы в сейф, закрыл его на ключ, а затем, перед тем, как выключить лампу и покинуть кабинет, записал на листочке: «Запросить в УВД справку по всем знахаркам, целителям и колдунам!!!» Должны же они брать на карандаш всякого рода мошенников, зарабатывающих на людской доверчивости и вере в чудеса. Посадить их сложно, но знать подобный контингент они обязаны. Вдруг среди них найдётся ниточка к кукловоду? Шанс мизерный, но он есть!
Братья по разуму
Пятница, 10.03.1961, утро, Светлогорск
Сон младенца как-то не получился. Не выспался, капризничал, мучительно думая, как оказаться в больнице и поговорить с Ниной наедине. Да, именно с Ниной, потому что язык не поворачивается обращаться к ней иначе, зная, кто именно находится в этой оболочке. Мыслительный процесс упёрся в тупик – нет никакого варианта, при котором мама оставит меня поболтать, а сама в это время терпеливо постоит за закрытыми дверями.
Нет, так-то, учитывая, что она в курсе моего взросления и способности говорить не просто осмысленно, но и разумно, проблем договориться нет. Вот только для Светланы в больнице лежит пробудившаяся от сна Виолетта Николаевна, с которой у меня никаких дел быть не может. Объяснять же ей, что на самом деле это Нина, абсолютно глупая идея.
Если моё неожиданное взросление ещё как-то можно за уши притянуть к тому зелью, которым она меня «вылечила» от уродства, то переселение душ, вообще, за гранью разумного. Так что настроение у меня было не просто паршивым, а отвратительным. Покоя не давала мысль, что следователь уже производит обыск в Нининой квартире и радостно записывает в протокол изъятие стопки сберкнижек на предъявителя.
У выхода из дома нас неожиданно встретил Иннокентий Петрович. По его помятому лицу и тревожному взгляду чувствовалось, ему тоже не спалось, но совершенно по другой причине.
– Светочка, доброе утро, – подскочил он с лавочки. – Вот, решил вас проводить, чтобы ничего не произошло по дороге на работу, – широко улыбнувшись, сообщил он.
Ага. В прошлый раз это нам сильно помогло. Если бы мы немного задержались, замёрз бы насмерть в сугробе защитник.
– Иннокентий Петрович, ну что со мной может случиться? – поджав губки, спросила мама.
Если честно, всё что угодно, но мы ведь храбрые, потому что о многом забыли, а что-то считаем хоть и героическим, но хорошо забытым прошлым.
– Светочка, а вы рубашки захватили? – вопросом на вопрос ответил учитель. – Я бы отдал их и выбросил из памяти эту маету.
– Нет, конечно! Когда бы я их постирала? – удивилась Светлана. – Иннокентий Петрович, всё будет хорошо, – уверенно заявила она. – Пойдёмте? Маша, дай руку дяде Кеше, – приказала она, взяв курс на детский садик.
Сестрёнка с самого утра вела себя необычно тихо и послушно, не заставляя весь мир крутиться вокруг неё. То ли вчерашний день так на неё подействовал, то ли известие, что Нина больше никогда не придёт с ней поиграть, то ли моё утреннее настроение тому виной, но она шла рядом со старым учителем молчаливой тенью, прислушиваясь к разговору мамы и учителя, вздрагивая от неожиданно громких звуков проезжающих машин или громких голосов. Что-то не так с Машкой, чего-то она не того вчера наслушалась и за ночь напридумывала сама себе страшных страхов, о которых взрослый человек никогда не додумается в силу житейского опыта.
– Маша, а что случилось? – не выдержала мама, помогая дочке раздеваться в садике. – Ты чего грустишь?
– Мама, а ты не уйдёшь от нас, как… Нина? – глядя исподлобья, неожиданно спросила сестричка.
Ёшкин-матрёшкин, так вот что у неё в головёнке со вчерашнего вечера кипит? Мы все посчитали, мала ещё, не поняла смысла сказанного, а она прикинула это к себе и поняла, что и с мамой может такое же случиться. Представила и загрустила, не зная, как спросить маму о чём-то подобном. Мама же сама вчера оборвала разговор, начала говорить о другом, думая, что увела мысли дочки на более интересную тему, а оно вон как вылезло.
– Маша, как ты такое могла подумать? – испуганно вскинулась Светлана, осознав, что мучило дочку всё это время. – Никогда! Слышишь? Никогда вас не оставлю! Что бы не произошло, я всегда вернусь и буду с вами рядом, – пообещала она, крепко прижав к себе расплакавшуюся от переполняющих её чувств дочку.
А ещё говорят, что дети не способны понимать чувства взрослых. Ещё как понимают и переживают даже больше, так как внутренних тормозов и того самого житейского опыта, твердящего, что нервные клетки не восстанавливаются, не имеют. Думать нужно, о чём можно, а о чём нельзя рядом с детьми разговаривать. Не стоит вываливать на их неокрепший разум наши взрослые проблемы. А то потом начинаем лечить неврозы и детские страхи, искренне не понимая, откуда же это взялось у родного дитятки.
Чудеса начались, как только мы перешагнули порог яслей – вместе с дежурной няней детей встречала… Виолетта Николаевна. Сидя на стуле, прислонившись к пеленальному столику, она бодро отслеживала прибытие каждого ребёнка, здоровалась с родителями, выслушивала их радостные пожелания здоровья и желала им того же.
Отпустили? Быстро. Так не бывает, если это нормальный пациент и обычная провинциальная больница. Минимум месяц её должны были продержать на реабилитации, чтобы восстановить силу и моторику мышц, убедиться в отсутствии проблем с памятью, а также в относительном здоровье всего организма в целом. Пациент был практически по ту сторону жизни, его уже списали и выжидали время, когда по протоколу дальнейшие действия потеряют смысл.
Но вчера этот полупокойник неожиданно пришёл в себя, а с утра уже заявился на работу. Так не бывает. Это из области фантастики, или… тоже фантастики, но более реальной. Я ведь сам накачал её перед уходом энергией, чтобы она хоть как-то восстановилась. Теперь жди бурю в стакане по поводу того, что пациент столь быстро встал на ноги. Ещё ведь и в газетах пропишут о нашей «спящей красавице», которую поцелуй влюблённого доктора вернул к жизни.
Шутки шутками, но суета в медицинском сообществе по этому поводу будет точно. Не успокоится доктор Вавилов, пока не получит объяснение такому феномену. Обязательно посоветуется со всеми знакомыми врачами, в подробностях описав анамнез заболевания. Особую пикантность внесёт перечень лекарственных препаратов, которые оказали столь чудодейственное влияние на исцеление пациентки. Правда, тут придётся им всем почесать в затылке, ни на ком другом тот же самый набор медикаментов и техник никак не отразился. Прямо чудо какое-то!
И это тоже проблема, потому что чудес в советских больницах не бывает, чудеса у нас проходят совсем по другой епархии, о которой вслух говорить не рекомендуется. Хорошо, если никто не свяжет наш визит с тем самым воскрешением – обычное совпадение! Не было нас там, и думать о нас не нужно, а то слишком много всего накручено вокруг моей мамы, пора бы уже и отдохнуть от событий, уйти в тень, чтобы о нас забыли и выбросили из всех разработок. А сейчас…
– Кто это к нам пришёл? – с улыбкой интересуется Нина… нет, Виолетта Николаевна. – Как спали? Как здоровье?
– Ой, вы уже на работу вышли? – искренне радуется мама. – А я вот Иннокентию Петровичу вчера рассказывала, что вы в себя пришли!
– А я помню вас, – подмигивает вроде как маме заведующая. – Можно сказать, ваш голос меня прямо с того света вывел, – призналась она. – Думала бродить мне и бродить по тем серым далям вечно, а тут слышу, кто-то про мои ясли говорит и… – она замолчала, будто не решаясь сказать, – будто Нина погибла. У меня прямо всё сразу в душе перевернулось, думаю, оставила пост и стразу такое! Хочешь не хочешь, а нужно снова брать дела в руки, пока тут хоть кто-то остался, – пошутила она весело.
Так весело, что у меня аж душа скукожилась, будто от дикого мороза. То ли нафантазировала, то ли и в самом деле что-то такое чувствовала в тот краткий миг, когда душа привыкала к новому вместилищу. Не знающему, что именно происходило, не уловить в голосе нотки ужаса и переживаний от перехода из состояния нежизни к жизни. А вот мне, дважды рождённому, было с чем сравнить.
– Не рано вам на работу? – обеспокоилась мама. – Вчера вы такой слабой были! Я подумала, хорошо, если через месяц в себя придёте.
– Наша медицина умеет творить чудеса, – с плохо скрываемым сарказмом ответила заведующая. – Но вырваться из её цепких лап очень сложно, – пошутила она. – Что-то устала с непривычки, – пожаловалась заведующая. – Пойду в кабинет. Катя, как закончишь приём, зайди ко мне, – распорядилась Виолетта Николаевна перед тем, как распрощаться с мамой.
Ну, да, задача-минимум выполнена, мы увиделись, опознались, взглядами договорились о скорой встрече, можно и передохнуть. То, что она бодрится, слепому видно, удивляет, что её как-то отпустили из больницы в таком состоянии. Скорее всего, устроила им Нинка скандал, заявив, что её место на фронте, ну, в смысле, обязательно нужно вернуться в ясли, пока там всех не поубивали. А что? Война не так уж и давно отгремела, есть ещё в памяти понятие солдатского долга, когда на костылях из госпиталей сбегали, чтобы в родную часть попасть. А тут мирное время! Ну, что с ней случится? Проще её отпустить, чем выслушивать непрерывные нотации.
А я и не обратил внимания, что дежурная нянька сегодня Катерина, во все глаза смотрел на Нинку, прислушивался к ней, пытаясь уловить фальшь или неуверенность. Но нет, всё обычно, всё соответствует образу, хотя много ли я тот самый образ наблюдал? Или она специально поставила сегодня на приём Катю? Интересно, стала ей что-то объяснять или оставила в неведении? Оба варианта имеют риски, не сразу поймёшь, какой для нас с Нинкой выгоднее?
Недолго мучился вопросами. Стоило маме покинуть ясли, как меня уже тащили в кабинет заведующей вместе с ещё тремя карапузами. Ага. Правильно. Ни в жизнь бы такое сам не придумал – заведующая, вернувшись на работу, захотела сама осмотреть всех малышей. А что? Она тут царь и бог в одном лице, что скажет, то и сделают. Хочет осмотреть? Ну, кто ж ей мешать будет? По трое таскать? Да, хоть по шестеро, было бы куда положить карапузов!
Почему несколько за раз? Тут и гадать нечего – чтобы не заострять внимания на ком-то одном. Ну, поговорит она со мной в их присутствии, чем они этому могут помешать? Ничем! Зато конспирация на уровне! Ай да, Нинка, ай да… умница! Интересно, она такой всегда была или смерть ей хитрости добавила?
– Вот мы и свиделись, Лёша, – грустно усмехнулась она, как только убедилась, что няньки удалились и никто не греет уши под дверью.
– Как ты?
– Сложно, – призналась она. – То радуюсь, что снова живая, то завыть в голос хочется, как себя в зеркале увижу!
– Главное, что живая, – постарался приободрить я её. – Нин, вопрос очень важный, извини, но мне нужно в точности знать, где ты хранишь деньги и сберкнижки?
– Тебя только это волнует? – обиделась девушка. – Ты понимаешь, что из-за этих денег меня и убили?
– Понимаю, Нина, но и ты пойми, если сейчас следователь при описи имущества найдёт среди вещей наши с тобой деньги, будет много неприятных вопросов.
– Не найдёт, – уверенно заявила она. – Я ж не совсем дура такие деньжищи дома держать!
Уф-ф-ф, прямо от души отлегло, полегчало несказанно, не совсем пропащая, раз своим умом дошла до такого. Осталось выяснить степень доступности этих денег для Виолетты Николаевны.
– Хорошая новость, – искренне порадовался я. – Тогда второй вопрос, а ты можешь их вытащить?
– Конечно могу, – усмехнулась она, словно заранее готовилась к подобному казусу со сменой тела. – Под твоим матрасом и лежат!
– Ты чо, дура? – не сдержался я, представив, как другая нянька переворачивает тот матрас и становится богаче на несколько тысяч рублей.
Потом на радостях начинает сорить деньгами, покупая всё, о чём так долго мечтала, радуясь жизни на всю сумму, привлекая к себе внимание. Пойдут разговоры, кто-то стукнет, куда надо и на колу мочало, начинай сначала. У милиции появятся вопросы, и опять свет клином сойдётся на странном малыше с волшебными особенностями.
– Лёша, вот только не надо меня учить, куда прятать деньги, – усмехнулась довольная произведённым эффектом Нинка. – Матрасы раз в год вытаскивают на просушивание и всё! Никто туда без нужды соваться не будет! А книжки завёрнуты в провощённую бумагу, так что не промокнут, если что, – подмигнула она.
– Ну, Нина, чуть до инфаркта меня не довела, – выдохнул я с облегчением.
Одной проблемой меньше, уже дышать свободнее стало. Теперь нужно закрыть вопрос с няньками, чтобы лишнего не болтали на допросах у следователя.
– Ты только особо не радуйся, – охладил я её веселье. – Следователь считает, тебя убили не из-за сумки с мелочёвкой, а в деле должны быть серьёзные деньги. Так что жди его сегодня в гости, будет с девками беседовать. Собери их всех сразу, проведи политбеседу на тему, как хорошо работать в тепле и дома, если не болтать лишнего. И как трудно девушке в суровой тайге валить лес, если она по глупости разболтает, что наживались на мальце, продавая всякие жидкости от него бабке. Не было ничего! Сделай это прямо сейчас, Нина, пока следак не проснулся!
Она кивнула задумчиво. Ушла в себя, забыв о том, что в кабинете лежат три карапуза, и вот-вот должны притащить следующую партию. Снова диссонанс с прежней молодой и беззаботной девушкой Ниной и нынешним положением женщины в возрасте, отвечающей за многих людей и кучу детей. Это не карьерный рост, к которому идут годами, попутно приобретая опыт и знания, а прыжок в омут с непредсказуемым результатом.
– Ты время не тяни, – напомнил я о своём существовании. – Ещё тройку прими и собирай собрание. Тревожно мне что-то, – признался я.
Маета какая-то навалилась, усталость, в глазах искры замелькали, дышать стало тяжело и потянуло из меня энергию с бешеной силой, будто я воздушный шар, получивший огромную пробоину оболочки. Да что такое-то, что за напасть такая? Что же меня так колбасит? Сейчас опять до донышка вычерпает какая-то чёрная дыра! Эй, батарейки, подключаемся, срочно!
Нинка, не заметив моего состояния, отдала меня нянькам и занялась следующей партией, активно изображая из себя заботливую заведующую. А мне становилось всё хуже и хуже, будто вампир в меня впился, высасывая вместе с энергией саму жизнь. Батарейки мелькали калейдоскопом, я не успевал их опознавать, как они отключались, передавая эстафетную палочку следующему.
Сквозь стук крови в ушах пробивались странные отголоски: жгут накладывай… передавливай артерию… потуже затягивай… он давно должен был умереть с такой раной… в первую операционную его… быстрее, товарищи… три пулевых ранения, открытый перелом и обширная гематома на затылке… работаем в три бригады… нужна кровь… он почти пустой…
Что это?
Паша, держись… суки, не прощу… товарищ майор, там была засада… Пашка нас всех спас… всю очередь на себя принял…
Паша? Майор? Два дуболома? Паша и Витя? Обоих я зарядил на полную катушку, планируя сделать из них стартовую площадку для проникновения на самый верх власти в КГБ. И сейчас один из них, Павел, лежит на операционном столе, отчаянно борясь за жизнь, и не умирает только потому, что сосёт из меня бешенными темпами «живую воду»?
И сколько я смогу продержаться, отдавая всё, что мне доступно? Это ведь не полноценные батарейки, а всего лишь покупатели кремов. Их много, но с каждого идут крохи энергии. Очень скоро приток закончится и он… нужно срочно рвать канал, иначе он и меня утащит на ту сторону! А так он умрёт, оставив меня в живых. Но это ведь предательство: я отпускаю руку, удерживающую его над бездонной пропастью, забираю единственный спасательный круг, отправляя его прямиком в бездонную тьму, а сам продолжаю наслаждаться солнцем и жизнью. Или всё не так, как подсказывают обострённые страхом смерти чувства?
Он солдат, всегда готовый отдать жизнь за Родину. Это его работа, это его выбор. Если бы не моя помощь, он бы, вообще, не доехал до больницы. Но сейчас он в надёжных руках эскулапов и можно спокойно рвать канал, чтобы я, ребёнок, получил шанс выжить. Это нормально, когда солдат жертвует собой ради спасения жизни ребёнка! И дико, когда происходит наоборот!
Нужно всего лишь отдать команду и прекратить попытки реанимировать труп. Проходили, знаем, что будет. Снова повиснет на мне эта проблема с тем, куда девать душу, наполненную моей энергией! Прямо сейчас рвём канал, и пусть он использует шанс, отдавая накопленный запас энергии на поддержание жизни. Если врачи справятся, отлично! Иначе… я не Бог!
Ну, Лёха, последний шанс выкарабкаться! Чёрт, всё понимаю, но не могу. Так нельзя, потому что ты просто сдохнешь вместе с ним, но и бросить раненного и беспомощного бойца умирать я тоже не могу. Лёха, вспомни, как они издевались над твоей мамой! Собери волю в кулак и… Нет! Ребёнок солдата не обидит! Вдруг это именно тот, кого я обязан спасти даже ценой собственной жизни? Так что, Лёха, пора платить по счетам!
Тянем всё, что можем… ищем любые крохи… если не успеваем, прошу Нинку дать мне доступ к розетке, просто разбив её. Экстренная зарядка. Если других вариантов не будет, придётся использовать последний шанс. На войне, как на войне! И пусть он никогда не узнает, кто его спас, главное, что я даже на том свете буду знать, что сделал всё, от меня зависящее для спасения чьей-то жизни!
Обрыв… обрыв… обрыв… нет контакта… никто больше не тянет энергию… но я не разрывал канал… и энергии ещё достаточно… Он умер? Тогда ждём душу упокоенного Павла. Его обязательно ко мне притянет. Иначе и быть не может. Блин, как больно! Душа болит? Нет… причём тут душа, если болит сломанная нога? Ноет что-то в груди, но уже не так, как в самом начале, когда пули впивались в тело, пробивая и прожигая его насквозь.
Что за хрень? Нет канала, но я чувствую этого самого Павла, как самого себя? И почему так корёжит, если он под наркозом? Или ему не стали делать общий наркоз, раз он всё равно в отключке? Обкололи новокаином и бегом латать всё, что протекает? А сейчас обезболивающее заканчивает своё действие, и пациент одновременно приходит в себя?
Канал! Нужно его срочно рубить, раз уж мои услуги ему больше не нужны. В противном случае прямо сейчас имею шанс сдохнуть от болевого шока, не имея ни малейшего ранения. Но как разорвать то, чего не существует? Я не чувствую связи! Нет ощущения канала, только полное сопряжение двух сознаний, слияние, как у сиамских близнецов.
Хуже! Намного хуже! Ведь у сиамских близнецов были общими какие-то части тела, но два совершенно отдельных сознания. А у меня сейчас в точности наоборот – ни одной общей части тела, зато идеально сросшееся сознание. И, если я настолько хорошо его чувствую, значит, как только он придёт в себя, моё сознание станет доступным ему? Канал! Нужно срочно рубить канал любыми способами!
Используй подобное! Как образовался канал? Ты залил в него чёртову кучу энергии. Ты создал мощный канал, который соединил вас накоротко, чтобы пропустить эту прорву энергии. Канал буквально обнимает вас, и эту картинку ты видел, когда душа Нинки сливалась с телом Виолетты Николаевны. Так что нужно сделать? Забрать свою энергию и отпустить Павла в свободное плавание по воле ветров, течений и готовности врачей спасать его жизнь классическим способом.
Теперь это не бегство с поля боя, раненный доставлен в госпиталь, ему оказана первая помощь, тяжёлая стадия пройдена, я могу с чистой совестью возвращаться на «фронт», забирая с собой всё, что потребовалось для доставки. Логично? Конечно! И чего ждём? Когда боль скрутит тебя в бараний рог?
Тянем… сильнее… это моя энергия… втягиваем… переполнение… сливаем в Нинку… тянем больше… снова избыток… сливаем… В кого сливаем, если ты только что разорвал связь со всеми, кроме Нинки? Ну, что за день такой?
– А-а-а-а-а… а-а-а-а-а… а-а-а-а…
А что делать? Мне нужен тактильный контакт, чтобы слить ещё порцию «живой воды». Катя? Отличный вариант! Заполняем до отказа и снова включаем «насос» на полную катушку… тянем… тян-е-е-м… тяжело идёт… напрягаемся… тужимся… чёрт с ними, с пелёнками, позднее позову, поменяют, а пока тяне-е-е-е-м…
Звон в ушах и ощущение дикого одиночества, будто только что лишился самого близкого и родного человека, с которым жизнь прожил, пуд соли съел, детей крестил и пожар тушил. Тоска, одуряющая сосущая тоска, аж рыдать хочется, заливаясь слезами. И одновременно радость избавления от страшной опасности, будто стрела совсем рядом пролетела, гадюку успел схватить и отбросить в сторону, перепрыгнул ловчую яму с острыми кольями.
Два противоположных чувства сошлись в душе, заставив меня задохнуться и забиться в судорогах. Спокойно, Лёха, держи равновесие, гаси волну, тормози лавину чувств, топи её в рвоте с желчью, отвлекая на физические проблемы. Чёрт, как же неприятно валяться без сил в собственной блевотине и испражнениях, будучи при этом абсолютно счастливым человеком. Вот что мне нравится в этом возрасте, никто меня ругать не будет, потому что всё это совершенно естественно для карапуза моих лет… точнее, месяцев.
И ты, Пашка, держись, мы с тобой теперь, как эти, нет, не кровные братья, потому что рядом на поле боя не стояли, а эти, как их, ага, вспомнил – братья по разуму! И самое главное, что ты об этом никогда не узнаешь и даже не вспомнишь! Очень на это надеюсь!
Друг или враг
Пятница, 10.03.1961, 2-е Главное управление КГБ СССР, Москва
Вызов в Комитет государственной безопасности насторожил Сергея Павловича с первой минуты, сбил привычный график, заставил вспомнить, что мог сделать или сказать в сердцах, чтобы о нём вспомнили в столь не любимом им учреждении. Если бы произошла утечка информации, выявили диверсию или провал по режиму секретности, сообщили бы иначе: срочно, по закрытой связи. А сейчас всё выглядело почти буднично: официальный вызов, пропуск, сопровождение по коридорам и ожидание в приёмной, словно у него было лишнее время.
Специально маринует или действительно занят чем-то важным? – думал Королёв, представляя себе начальника Второго Главного управления КГБ генерал-лейтенанта Грибанова Олега Михайловича. Кроме подготовки полёта Гагарина, намеченного на апрель и согласованного уже, казалось, со всеми мыслимыми и немыслимыми инстанциями, ничего, что могло бы заинтересовать контрразведку, он не видел.
Всё, связанное с КГБ, унаследовавшего от НКВД если не методы, то принципы, Королёв не любил, но принимал, как необходимое зло, понимая, враг не дремлет и готов на любую подлость, лишь бы не дать им реализовать гигантские планы покорения космоса. Но его бесило, когда они свою озабоченность выставляли напоказ, заставляя бессмысленно тратить столь драгоценные время и силы. С другой стороны, открыто возмущаться поведением чекистов он давно отучился.
Сломанная на допросах челюсть до сих пор отзывалась тупой болью в сырую погоду, а при долгих разговорах начинала неприятно тянуть. Организм не забывает такого издевательства над собой. Как и память. Но гордость и обиды пришлось засунуть глубоко и надолго. Его знания понадобились стране. Он работал не покладая рук, пытаясь удержать махину ракетно-космических программ в едином управлении.
Родина, едва не перемоловшая его в лагерную пыль, легко забыла о его проблемах со здоровьем, дала возможность проявить себя во время войны, а теперь требовала невозможного: ракеты, спутники, межконтинентальные носители, полёт человека в космос. И он делал это, привычно не обращая внимания на усталость, недостаток сна, работая на износ, потому что есть такое слово – надо!
Огромная махина программ держалась в значительной степени на его личном контроле и упрямстве. Делегировать полномочия было необходимо, но вместе с полномочиями редко кто соглашался брать на себя ответственность. А она давила, как небо на плечи мифических Атлантов, заставляя при каждом испытательном пуске сжигать миллионы нервных клеток.
И докажи потом, что взрыв на старте или нештатное поведение в полёте, не диверсия и не злой умысел, а всего лишь недочёты, которые трудно выявить за чертёжным столом. Только огневые испытания, только максимальные нагрузки показывают предел сопротивления металла и людей, стоящих за созданием тысяч сложнейших узлов и агрегатов, аналогов которых нет нигде во всём мире.
Каждый старт – будто собственный приговор. Любая авария, любой взрыв, любой отказ автоматики мгновенно переставал быть просто инженерной ошибкой. Это могло стать вопросом государственной измены, поводом для разбирательств, поисков виновных, подозрений в саботаже. И каждый раз нужно доказывать, что люди не боги, имеют право на ошибки, потому что идут по пути неизведанного, практически в темноте, не имея проводника. В таких условиях даже металл испытывал меньшие нагрузки, чем люди.
Кто-то может сказать, русские просто скопировали ФАУ-2, присвоив себе достижения немецких гениев. Но правда заключалась в том, что сами по себе эти достижения особого восторга у Королёва не вызвали. Слишком заморочно, слишком ненадёжно, слишком неудобно для масштабирования, как по количеству изделий, так и по тактико-техническим характеристикам: дальность, грузоподъёмность, управляемость.
Сейчас его ракеты мало чем напоминают первые образцы, собранные по остаткам чертежей, доставшихся советской разведке. И никто в мире не способен повторить то, что создали советские учёные, работающие не за огромные деньги, не по выгодному контракту, а ради того, чтобы никто больше даже не помышлял, что можно напасть на нашу могучую страну. Именно поэтому вызов к начальнику Двойки вызывал тревогу своей неуместностью.
Коротко звякнул телефон. Секретарь снял трубку, выслушал, бросил быстрый взгляд на Королёва и кивнул.
– Сергей Павлович, вас ждут.
Он поднялся. Пиджак неожиданно показался тяжёлым. В висках застучало, будто снова в очередной раз выдернули ночью на допрос. Давно забытое кольнуло память и заставило задавить неуместный страх. Королёв поправил галстук, взял портфель и подошёл к двойным дверям. Первая – массивная, обитая дерматином. Вторая – тяжёлая дубовая.
– Здравствуйте, Сергей Павлович, – не вставая, поприветствовал его Грибанов. – Присаживайтесь! У нас возникли к лично к вам вопросы, – добавил, не спуская взгляда с генерального конструктора.
Широкоплечий, плотный, с тяжёлым лицом человека, привыкшего принимать неприятные решения и не испытывать по этому поводу бессонницы. Глаза внимательные, спокойные. Не холодные – хуже. Рабочие. Сосредоточенные на решении задач без оглядки на личности и человеческие судьбы. Маленькие винтики большой государственной машины, которые должны работать безукоризненно, надёжно, в любое время дня и года, потому что так нужно партии, так нужно стране.
В кабинете находилось ещё человек семь. Некоторых Королёв знал в лицо: руководители подразделений, кураторы режима, сотрудники аналитического направления. Остальные выглядели так, будто знали о нём больше, чем он хотел бы, и готовы были прямо здесь и сейчас вынести приговор, как в своё время поступали пресловутые тройки. Но сегодня не тридцать седьмой, – подумал он с затаённой надеждой.
Королёв молча сел на свободный стул. Если есть, что предъявить об упущениях в части обеспечения полётов, ему скажут, а напрасно сотрясать воздух, заявляя, что ничего подобного быть не может, он не привык. Нет святых среди конструкторов, всегда есть белые пятна и слепые зоны, которые выпадают из расчётов. Кто-то готов подсказать? Отлично! Послушаем и подумаем, реальная это проблема или надуманная.
– Разговор касается подготовки космонавтов.
Голос ровный, без лишних интонаций, без прелюдий и пояснений. Считается, приглашённый в этот кабинет должен дать ответ на любой вопрос, если возникает такая надобность. И никого не интересует ни его здоровье, ни проблемы в семье, ни мысли о том, куда поехать отдохнуть. Винтик. Большой, но винтик.
Грибанов раскрыл лежавшую перед ним папку с красной диагональной полосой.
– У вас на март запланирован цикл испытаний в сурдобарокамере с кандидатом Валентином Бондаренко?
Странный вопрос. И что не так с Бондаренко?
– Да, насколько мне известно, – кивнул Королёв. – А в чём проблема, Олег Михайлович? Рядовое испытание, рутинные процедуры, обычный протокол. Каждый член отряда космонавтов обязан пройти через эту процедуру, чтобы потом, в космосе, не возникло психологических проблем, – на всякий случай повторил он прописные истины.
Собирать столь представительное совещание по столь мелкому поводу было нелепо, значит, вопрос ставится шире. Возможно, под сомнение попала вся программа подобных испытаний? Но зачем? Какое отношение к этой программе имеют сидящие на совещании люди? Понятно, если бы здесь присутствовали медики, интерес которых к состоянию кандидата в условиях полной изоляции вполне обоснован.
Они могли забить тревогу, сделав какие-то далеко идущие выводы, но он бы узнал об этом первым. Медицина никогда не была в ряду приоритетных задач КГБ. Разве что разведка могла принести в клюве что-то новое в аналогичных программах американцев, но как раз их на совещании не было.
Генерал вынул из папки ещё один лист и положил перед собой. Бумага была обычная, машинописная.
– Есть информация, что в самом конце испытаний, точнее, 23 марта, в сурдобарокамере произойдёт нештатный случай и Бондаренко погибнет, – не отрывая взгляда от Королёва, сообщил Грибанов.
– Не совсем понимаю, о чём идёт речь? – стараясь не показать возмущения от абсурдности заявления, ответил Сергей Павлович. – Безопасность у нас на высочайшем уровне. Такие эксперименты проводились многократно. Никаких нештатных ситуаций, за исключением медицинских, не возникало. Если у вас есть какая-то более подробная информация, прошу ей поделиться.
Снова шпионские игры, – мысленно поморщился Королёв. – Под каждым кустом им видятся диверсанты. На каждом объекте тройной кордон охраны из войск КГБ, но всё равно нужно лезть в каждую дырку, чтобы показать свою значимость. Интересно, они хотя бы представляют, что такое сурдобарокамера? Генерал, пока слово выговаривал, два раза споткнулся, а туда же – авария у вас будет, человек погибнет! Как он может погибнуть, находясь под постоянным присмотром?
– Сообщают, что 23 марта 1961 года произойдёт возгорание в среде, наполненной кислородом. Ватка со спиртом упадёт на электроплиту, вспыхнет пожар, загорится костюм. Валентин Бондаренко получит ожоги, несовместимые с жизнью, – генерал отложил в сторону лист бумаги. – Что можете по этому поводу сказать, Сергей Павлович?
На несколько секунд в кабинете воцарилась полная тишина. Даже часы будто стали тикать громче или это снова забили молоточки в висках. Королёв не сразу ответил. Он смотрел на лист, словно пытаясь увидеть там не текст, а человека, написавшего его.
– Простите, Олег Михайлович, а кто это вам пишет?
– Не нам, Сергей Павлович, а вам, – уточнил генерал. – Мы по долгу службы прочитали письмо и заинтересовались, не является ли это провокацией? Скажу сразу, в данный момент нас интересует не столько автор, сколько содержание. Насколько описанное технически возможно?
Он внимательно наблюдал за реакцией конструктора. Королёв невольно поёжился, давно забытое, но до конца не вытравленное чувство внутреннего холода зацепилось за сердце, словно пыталось заморозить его. – К чёрту! Что они понимают в технике? Вот теперь раздражение Королёва стало настоящим. Не показным. Потому что, пока генерал говорил, инженерная часть сознания генерального конструктора уже машинально прокручивала схему эксперимента.
Кислород. Пониженное давление. Электроплитка. Открытая спираль. Чёрт. Он медленно выдохнул. Десятки раз проводили подобные испытания, не обращая ни малейшего внимания на подобную мелочь. Привычную мелочь, потому что повсюду стояли именно такие плитки – простые и удобные в быту. Никто не озаботился, не подумал, что в условиях кислородной среды это может быть смертельно опасным.
– Если последовательность именно такая… то да. При данных параметрах среды возгорание может развиться практически мгновенно.
Взгляды в кабинете заметно оживились. Кто-то сделал пометку в блокноте, словно готовя болванку протокола допроса.
– Значит, технически это не фантазия? – настойчиво уточнил Грибанов.
– Нет.
Королёв сцепил пальцы, стараясь концентрироваться не на эмоциях, а на фактах.
– Но с чего вы взяли, что именно это и произойдёт? – не сдержавшись, резко спросил он. – Мы проводили этот эксперимент десятки раз, не выдерживали люди, но с техникой всё было в порядке! И почему именно 23 марта?
– Сергей Павлович, мы пока не пришли ни к каким выводам, – попытался успокоить разозлившегося главного конструктора генерал. – Сейчас вы подтвердили, что подобное возможно. Именно это мы и хотели услышать!
– Тогда не понимаю, Олег Михайлович, для чего собраны все эти люди?
Раздражение сменялось другим чувством – неприятным, тягучим, потому что теперь история переставала быть абсурдной. К чему они его так старательно подводят, чего хотят добиться? Кто-то решил сместить его с должности генерального конструктора, отправив эту анонимку? На кону безопасность страны, надёжный противовес желающим нанести ядерный удар по СССР, а подковёрные игры даже не думают заканчиваться. Каждый тянет одеяло на себя, не желая понимать простую истину – лучшее враг хорошего.
Если это другое, то почему нельзя было просто подойти и сказать в лицо эту неприятную правду, намекнуть специалистам, отвечающим за проведение испытаний о возможных проблемах. Друг или враг? Свой или чужой? Ему нужно угадать правильный ответ или сразу писать заявление об увольнении? Но кто ж его отпустит с такой должности… живым и свободным?
– Сергей Павлович, – негромко произнёс генерал, – как вы считаете: перед нами провокация против советской космической программы или предупреждение?
Вопрос прозвучал почти буднично, но в кабинете сразу стало напряжённее. Это уже не просто технический вопрос, его плавно подвели к главному: политика, провокация, американцы. Королёв, задумавшись, медленно провёл пальцами по подбородку. Челюсть неприятно ныла. Если это провокация – цель очевидна: задержать подготовку, заставить всё перепроверять, сорвать график и не дать своевременно запустить человека в космос. Американцы действительно многое бы отдали за такую отсрочку.
Но… Почему именно Бондаренко? Почему не основной состав: не Гагарин, не Титов, не Нелюбов? Слишком странный выбор для диверсии. Более того, совершенно бессмысленный, если речь действительно идёт о диверсии или провокации. Выстрел наугад или забота о жизни человека?
– Нет. Не похоже на провокацию, – ещё не до конца разобравшись в собственных сомнениях, наконец произнёс он.
– То есть? – удивился генерал, явно ожидавший другого ответа.
– Тот, кто написал это письмо, понимает предмет. Очень хорошо понимает. Не журналист, не фантазёр, не паникёр.
Он поднял взгляд на Грибанова, заговорил уверенно, будто оказался в привычной инженерной среде, где больше ценились факты и дельные предложения, а не лозунги и чувства.
– На мой взгляд, этот человек не пытается сорвать программу подготовки. Наоборот, он указывает на конкретную проблему, которую можно устранить без остановки всей программы.
В кабинете повисло молчание. Генерал слегка прищурился, будто намекая, что от сказанного сейчас зависит не только судьба космической программы, но и судьба самого генерального конструктора.
– Следовательно?
– Я думаю… нет, я уверен, автор не враг, – ответил Королёв после короткой паузы. – Скорее, человек, крайне заинтересованный в положительном результате, – добавил он, сделав ударение на последних словах.
Грибанов медленно кивнул, будто сравнивая слова Королёва с собственными выводами.
– Тогда предупреждение? Дружественное?
– Да.
Королёв уже мысленно составлял список распоряжений: заменить нагреватель, пересмотреть регламент, отработать экстренную эвакуацию из сурдокамеры, но самое главное – обеспечить космонавта надёжным способом тушения возгораний на борту. В космосе эвакуироваться будет некуда, нужно биться за жизнь всем, что есть под рукой. Но то, что эффективно на Земле, может не сработать в невесомости. Короткое письмо, а столько неожиданно важной работы впереди.
Если письмо правдиво хотя бы в этой части, то только что кто-то подарил им жизнь человека и, возможно, избавил программу от тяжелейшего удара накануне старта. Потому что за каждым кандидатом стоят те, кто не прошёл суровый отбор, а также усилия сотен людей по их подготовке к любым сюрпризам, которые может преподнести космос.
Случись подобное, в Кремле могли бы пересмотреть планы апрельского запуска, решив, что риски превышают политические выгоды. Поэтому письмо пришлось очень кстати даже с учётом того, что ничего в реальности ещё не произошло. Сомнения. Всё и всегда подвергай сомнению. Не соглашайся бездумно, опасаясь гнева начальства, гни свою линию, если сомневаешься в правильности решения. Эта фантазия, предположение, гипотеза, без разницы, как её назвать, имеет несомненную пользу в любом случае. Она заставила его переосмыслить важнейший аспект любого космического полёта – спасение жизни экипажа в критических ситуациях на борту.
Но кто мог прислать подобное предупреждение? Кто-то из инженеров, не решившийся подойти к нему лично? Но как он мог указать конкретный день, когда подобное могло произойти? Или день указан приблизительно? Просто выбран наугад, потому что главное – указать на источник опасности, чтобы спасти жизнь не только Бондаренко, но и многих других ребят. Если не инженер, работающий внутри программы, откуда у него может быть информация о программе подготовки? Да ещё и столь детальная, со знанием конкретного оборудования сурдобарокамеры и состава атмосферы внутри неё! Непонятно. Будем надеяться, эти ребята, что-то нарыли, – подумал Королёв, кинув взгляд на сидящих вкруг стола офицеров КГБ.
– Но это не самое главное, ради чего я вас вызвал на это совещание, – генерал вынул из папки следующий лист и протянул его Королёву. – Почитайте, что пишет тот же человек о запланированном на апрель полёте человека в космос. Кстати, вы уже приняли решение, кто именно будет первым космонавтом СССР?
– Пока нет, – рассеянно ответил Королёв, вчитываясь в прыгающие перед глазами строки послания. – Совещание Государственного комитета назначено на восьмое апреля. Есть несколько кандидатов… постойте, но откуда он это знает?
– Вот и нам с товарищами это стало интересно, – поддержал генерал удивление Королёва. – Может быть, есть предварительное решение? Возможно, вы с кем-то этот вопрос уже обсуждали и выразили уверенность, что кандидатом будет именно Гагарин в силу его каких-то исключительных качеств? Можете вспомнить, с кем именно вы беседовали на эту тему?
– Беседовал? Вопрос поставлен не совсем правильно, Олег Михайлович. Не беседовал, а обсуждал заключение профильной комиссии, оценивающей комплексные показатели первой тройки кандидатов. Гагарин, Титов, Неклюдов. Титов больше подходит на эту роль, но я планирую его для суточного полёта, как более сложного. У Неклюдова, не поверите, фамилия некрасивая! Будто в ракете полетит фамилия, а не хорошо подготовленный человек. Но сам я склоняюсь именно к кандидатуре Гагарина, хотя, повторюсь, всё это пока в стадии обсуждения!
– Но автор послания уверен, что полетит именно Гагарин, – настойчиво подталкивал к размышлениям именно в этом направлении генерал. – При этом он в точности знает, что именно произойдёт на каждом этапе полёта, который ещё не состоялся. Скажите, вы сами могли бы сделать похожие предположения?
– Мы только этим и занимаемся постоянно, – криво усмехнулся Королёв. – Но в этом списке перечислено то, что должно работать как часы. Не может тормозной двигатель проработать меньшее время, чем задано, потому что за этим следит автоматика. Любые датчики проверяют десятки раз, прежде чем поставить на корабль. А вот прямо сейчас, прочитав список проблем, присланный каким-то неизвестным нам экспертом, я должен срочно лететь на Байконур и лично проверить каждый указанный узел, – заявил он. – Понимаете, к чему может привести любая из этих неисправностей? Если, к примеру, прогорит обмазка посадочного модуля, космонавт сгорит заживо! Но эксперт утверждает, что всё будет хорошо.
– Понимаю в меру своей компетенции, – уклончиво ответил генерал. – Ваше мнение не изменилось, Сергей Павлович? Если вы сейчас упрётесь в непреодолимые за оставшееся время сложности, планы придётся корректировать! И вы знаете, как к этому отнесутся в Кремле!
– Товарищ генерал-лейтенант, – сказал Королёв твёрже, чем прежде, – беру на себя ответственность считать данное сообщение полезным. Даже с учётом того, что это всего лишь фантазии автора, могу твёрдо сказать, это очень правильные фантазии или… реальное предсказание, – не очень уверенно закончил свою фразу генеральный конструктор.
Грибанов едва заметно улыбнулся уголком рта.
– Предсказание? Что-то вроде предвидений Вольфа Мессинга?
– Мессинг? Нет, это обычный циркач, а тут вопрос лежит в технической плоскости, человек знает, о чём пишет, поэтому описание такое скупое. Как говорится, умный поймёт, а дураку не объяснишь. Не о вас, товарищи, речь. И всё-таки я могу узнать, кто отправитель этого странного послания?
– Пока этого никто не знает, Сергей Павлович, но вопросом занимаются очень плотно.
– Ну, я, конечно, не специалист в разведке, но можно ведь как-то отследить по всяким там штемпелям, откуда именно отправлено письмо, а там опросить людей, попытаться сузить круг подозреваемых. Нет?
– Нет, Сергей Павлович, вы действительно не специалист, а вот отправитель… Письмо брошено в почтовый ящик в Москве на Казанском вокзале. Представляете, какой там человеческий поток? Но не это самое интересное, – генерал усмехнулся, будто вспомнил что-то смешное. – Письмо было отправлено в адрес главного редактора журнала «Наука и жизнь»! Как вам такой ход?
– Постойте, но тогда в редакции тоже это прочитали? – озаботился Королёв, представив, как информация начнёт растекаться по Москве, обрастая слухами и домыслами.
– Нет, не прочитали, потому что в конверт было вложено другое письмо, в котором получателем указаны вы, написано «лично в руки» и «совершенно секретно». Сами понимаете, такое письмо никто не решится вскрыть. Его передали нам, а уж мы постарались отследить его путь, но увы…
– А к чему такая сложность? Почему нельзя было сразу отправить письмо в мой адрес? Не думаю, чтобы работник почты решился вскрыть конверт!
– Дополнительная степень защиты, – пояснил генерал. – Автор письма не хотел, чтобы отправитель знал конечный адрес получателя. Оригинальное решение и действенное.
– То есть найти этого человека или связаться с ним нет никакой возможности?
– Почему же? Мы не теряем надежды встретиться с ним однажды. Это не единственное послание, и на сегодня нам известно, где именно живёт отправитель. Учитывая, что это не Москва, а небольшой провинциальный городок, шансов найти отправителя существенно больше. Люди работают, Сергей Павлович.
– А другие послания… могу я с ними ознакомиться? – осторожно спросил Королёв, надеясь получить любые подсказки, способные сократить время движения к заветной цели.
– К сожалению, нет. Они относятся к сферам, не имеющим отношения к космосу.
Королёв наклонился чуть вперёд.
– И ещё просьба.
– Слушаю.
– Если, точнее, когда вы найдёте автора… позвольте мне поговорить с ним до того, как им займутся ваши люди.
Он не стал озвучивать возможные перспективы для того, кто вот так с ходу, наплевав на секретность и последствия, предупреждает лично его о проблемах ближайшего будущего, будто они для него уже стали далёким прошлым.
Сам стиль письма не характерен для этого времени, не привык ещё народ к тому, что где-то существует отряд космонавтов, что есть центр подготовки и специальные методики. Всё это относится к категории государственной тайны, потому что идёт гонка не на жизнь, а на смерть за то, кто первым завоюет космос и сможет угрожать своему противнику с небес.
Да он сам является самым большим государственным секретом, а на письме указана его должность и фамилия. А тут некто присылает письмо, используя сложную схему, чтобы помочь своим, но остаться в тени. Человек, обладающий подобными знаниями, должен иметь допуск к высшим секретам государства, а он, со слов генерала, живёт в каком-то провинциальном городке. Странная ситуация, как ни посмотри!
Люди, сидящие за столом, переглянулись. Просьба была слишком дерзкой. Но генерал неожиданно кивнул.
– Посмотрим, Сергей Павлович.
Это могло означать всё что угодно и ничего одновременно. КГБ играет только на одной стороне – на своей, поэтому приходится лишь надеяться, что ему повезёт встретиться с этим неординарным человеком вживую, а не в виде трупа в морге.
– Благодарю, – вздохнув, смирился Королёв.
Грибанов закрыл папку, обвёл взглядом присутствующих, давая им последний шанс задать дополнительные вопросы.
– Вопросов больше нет. Не будем задерживать товарища Королёва. У вас, насколько я понимаю, и без нас работы достаточно.
Поднимаясь, Королёв поймал себя на странной мысли, впервые за долгое время его тревожила не техника, не американцы, не сроки, а человек, которого он никогда не видел. Некто, знающий слишком много о событиях, которые ещё не произошли. И если письмо оказалось правдой хотя бы наполовину, то это означало одно – гонка за космос внезапно перестала быть соревнованием только инженеров и разведок. В игру вошёл кто-то ещё.
Молчание нянек
Пятница, 10.03.1961, утро, ясли, Светлогорск
Вот теперь можно и поорать на полную катушку, чтобы привлечь к себе внимание хоть кого-то, отвлечь от важных дел, собраний и чаепитий. Тут пострадавший на поле боя весь… нет, не в крови, но ощущение точь-в-точь, потому что жить долго и счастливо в таком состоянии не очень хочется.
Ну, слава богу, хоть одна живая душа сподобилась! Люба, если бы ты знала, как я рад тебя видеть! Судя по выражению лица, у тебя строго противоположное мнение? Ну, извини, работа не пряник, чтобы ей наслаждаться. Считай, что спасаешь раненого с поля боя. Может, тебя наградят… потом, если узнают, кому именно ты задницу подтирала и пелёнки меняла. Наверное.
Уф-ф-ф, спасибо тебе, Любаша! И небольшой подарок, учитывая скорую встречу со следователем – заряжаем впрок, чтобы держать руку на пульсе, когда он вызовет девушку на допрос. В активе у меня Катя, Нина и теперь Люба. На этом всё, учитывая, что остальные «батарейки», включая следователя, разряжены в ноль. Я снова полуслепой и полуглухой, рассчитывающий только на себя и своё небольшое окружение, не имеющее доступа к тайнам власти. Обидно каждый раз скатываться к подножию, почувствовав себя на вершине успеха. Только что готов был перевернуть этот мир и вот тебе камень, Сизиф, кати его в гору!
– Люба, где тебя черти носят? – слышу требовательный клич Нинки… Виолетты Николаевны.
Нужно как-то определиться, чтобы случайно не ляпнуть в разговоре с мамой не то имя, а то ведь потом не объяснить, почему я восставшую из мёртвых заведующую называю Ниной. Но и разговаривать с ней, мысленно обращаться к ней, называя её Виолеттой Николаевной, как-то корёжит, словно железом по стеклу. Нужно с Ниной об этом поговорить накоротке, без лишних ушей и, главное, по душам, чтобы понять, а что она сама по этому поводу думает, кем себя ощущает?
А пока суть да дело, нужно послушать, о чём с коллективом будет разговаривать Виолетта Николаевна. Да, здесь никакой ошибки, разговаривать будет именно заведующая, обладающая всеми атрибутами власти, уважения и страха, свойственного любому работнику при виде начальства. Очень надеюсь, она не будет ни о чём говорить в лоб, чтобы не порождать неожиданных мыслей на тему, а откуда заведующая столько знает про их «золотого» мальчика. Опять же, не стоит при этом перегибать палку, настаивая на том, чтобы девки молчали, как рыбы – это вызовет подозрение у следователя, и он обязательно попытается кого-то расколоть, используя милицейские приёмы.
– Вот что, девоньки, – окинув всех присутствующих суровым взглядом, начала разговор заведующая, – Оставила вас всего ничего, а вы тут такого набуровили, что мне теперь людям стыдно в глаза глядеть.
– А что? Мы ничего… она сама… Нинка, вообще, с нами не разговаривала… пусть вон Катька скажет, она же с ней всё время трётся…
– Угу, я не я и корова не моя, – хлопнув в ладоши, остановила шум Виолетта Николаевна. – Меня не касается, кто и с кем у вас разговаривает, а кто курит в сторонке. Вы – коллектив, для наших родителей вы все едины, каждая из вас отвечает за всё, что здесь происходит, передо мной, а я перед законом. И что мне теперь из-за вас в тюрьму садиться? Ну, что молчим?
– Виолетта Николаевна, а вы тут при чём? – подскочила Катя. – Вас же не было! Будут спрашивать с нас, – убеждённо заявила она. – Мы вас не подставим! И не было ничего такого, за что Нину нужно было бы убивать! Ну, вы чего молчите, как в рот воды набрали? Нина для вас всё делала, а вы… – она говорила гневно, надеясь достучаться до совести подруг.
Няньки притихли сразу, ежились, будто в комнате резко похолодало, отводили взгляды. Кто-то уставился в пол, разглядывая давно немытую половицу. Кто-то нервно теребил край халата. Анька закусила губу так сильно, что та побелела. Люба шумно сопела носом, будто собиралась расплакаться, но пока держалась. Никто не хотел смотреть ни на Катю, ни на заведующую, потому что каждая сейчас думала об одном и том же: «А вдруг следователь уже всё знает?»
И ещё о другом, страшном: «А вдруг Нинку убили именно из-за этого?» За что там убивать? За ведро воды после помывки «золотого» мальчика? За бутыль мочи, собранной за день общими усилиями? За высушенные какашки, обладающие неизвестно какими целебными свойствами, потому что проверять на себе действие именно этого ингредиента никто из них не решился. Невинные шалости, превращение отходов в доходы, тоненький денежный ручеёк, скрашивающий серую повседневность.
Всего несколько дней назад они хихикали, пересчитывая принесённые Клавкой мятые рубли, обсуждали, кто что купит к весне, радовались неожиданной «премии», выданной Ниной из тайных «фондов» к празднику, а теперь слово «деньги» вдруг запахло тюрьмой, допросами и этапом куда-нибудь в холодную даль, откуда не возвращаются прежними.
Ну, дело ясное, как деньги получать на халяву, так мы вместе, а тюрьмой запахло, нас тут и рядом не стояло. С другой стороны, это и хорошо, что они стараются выбросить из памяти всё, связанное с Ниной и их неожиданными заработками. Раз уж стараются забыть, стало быть, боятся, что и с ними может случиться нечто подобное, если лишнего сболтнут.
– Сядь, Катя, не в суде, – заведующая махнула рукой. – Пока не в суде! Придёт следователь и начнёт задавать неприятные вопросы, вот тогда и узнаем, кто будет дальше пелёнки менять, а кому доверят рукавицы шить за забором с колючей проволокой. А вы, как думали? – язвительно осведомилась она, увидев возмущение, смешанное со страхом на лицах нянек.
– А какие вопросы? – набралась смелости Люба. – Да что мы такого сделали-то? – её голос задрожал. – Мы ведь не воровки какие… не бандитки… Мы всего-то… – она осеклась на полуслове, наткнувшись на яростный взгляд Аньки.
В комнате будто что-то щёлкнуло. Анька так резко повернула голову в её сторону, что заколка вылетела из волос и звякнула об пол. Катя вытаращилась, не веря, что Люба едва сама всё не выболтала. Даже заведующая на секунду прищурилась, словно пробуя на вкус её оговорку. Люба сглотнула и прикрыла рот ладошкой, понимая, только что чуть собственными руками не накинула всем петлю на шею.
– Что вы такого сделали, спрашиваешь? Ну, сама посуди, Люба, следователь считает, Нину убили из-за денег. Не просто денег, а больших денег. Откуда бандиты могли узнать, что у Нины могут быть такие деньги? Кто им мог об этом разболтать?
Няньки переглянулись. Знает кошка, чьё мясо съела, да сказать боязно.
– Мы точно никому и ничего не говорили, – выкрикнула Анька. – Правда, девоньки?
– Мы же не дуры… мы не болтали… я никому не говорила… не могли они узнать… там и денег-то не так много было…
– Вы себя-то себя слышите? Я вам говорю, что у вас были деньги, а вы сразу же палитесь и подтверждаете, что деньги были! И со следователем будет то же самое, он вас мигом выведет на чистосердечное признание, как вы тут какашками торговали, – бухнула фактом заведующая, словно бросив камень в лужу.
Болото всколыхнулось. Слова про какашки, деньги и следователя упали в сознание девушек тяжело, как булыжник в стоячую воду. Няньки заёрзали, кто-то шумно втянул воздух, будто в комнате внезапно стало душно. Люба машинально прикрыла ладонью серёжки, купленные неделю назад. Анька покосилась на её уши и тут же отвела взгляд, словно впервые задумавшись, взглянув со стороны, откуда у той деньги на обновки. Подруги неожиданно начали смотреть друг на друга совсем иначе: подозрительно, с опаской. С тем мерзким чувством, когда рядом с тобой сидит человек, который, возможно, уже готов тебя сдать ради собственного спасения.
Забегали глазки, значит, прикидывают, сколько успели на мне заработать, большие это деньги или нет. Нужно ли как-то прятать то, что уже успели заработать? А вдруг кто-то начнёт спрашивать, на какие шишы у них новые украшения и наряды? В первый раз, похоже, задумались, что дело-то подсудное, незаконное, ведущее как раз туда, где рукавицы шьют в суровой сибирской тайге. А ведь как радовались халяве, надеялись всю жизнь или хотя бы года три так прожить, как сыр в масле катаясь.
Подозрительно друг на друга косятся, думая, кто мог сдать их расклады заведующей. Только что были подругами не разлей вода, а вот уже и враги на веки вечные, стоило только зарониться мысли, что сидящая рядом с тобой тихушница-закладушница. С виду честная и открытая, а сама только и бегает к заведующей, выслуживается. Придёт следователь, она их всех и сдаст с потрохами.
– Думаете, Клава ушла и про вас забыла? – сделала неожиданный ход Виолетта Николаевна, проявив неожиданное для присутствующих знание темы. – Мне ведь Нина успела рассказать, чья она внучка и куда все ваши сборы с мальца таскала. Чуяла она, добром это не кончится! И где теперь Нина?
Хм-м, неожиданно, но закономерно. Даже я об этом не подумал, сосредоточившись на её бабке и выкинув саму Клаву из расчётов. По правде говоря, она вполне могла отомстить за увольнение, навести бандитов и подставить именно Нину, как главного организатора разрушения её планов на персональное обогащение. Что она им сказала, кого ещё упомянула, не станет ли кто-то ещё жертвой бандитов? Никому не известно, были ли те два урода сами по себе или их послали разобраться с Нинкой? Если есть другие бандиты, значит…
– Очень надеюсь, что все бандиты, которые знали о вашем заработке на младенце, сдохли, – успокоила загрустивших нянек Виолетта Николаевна. – Но следователь для вас даже хуже, чем те бандиты. От бандитов можно откупиться, а следователь будет прессовать, чтобы посадить. У него план, ему дело нужно закрыть и виноватых найти, никому висяки не нужны, а раскрытое дело может и звание поднять, и премию привалить. Так что, девоньки, будет он стараться вас в виноватые записать! И как сделать так, чтобы этого избежать?
Буквально несколько минут тому назад они были настроены к выступлению заведующей скептически, делая вид, что её рассказ, хоть как-то им интересен. Они уже примирились со смертью Нины, приняв, как волю небес, что не они стали жертвой бандитов. Жалели в основном, что начатый по её инициативе бизнес, закончился с увольнением Клавы.
Кто-то считал это увольнение несправедливым, наговором на хорошего человека, который хотел всего-навсего погулять с ребёнком на свежем воздухе. Никто не воспринимал всерьёз слухи, что та собиралась украсть малыша, приносящего деньги всем им. Но сейчас, увидев произошедшее с иной стороны, отчаянно боялись оказаться на месте Нины.
Ещё больше их пугала возможность пострадать практически ни за что. По их разумению, ну, не человека же они убили, не у государства деньги украли. Что такого в их маленьком предприятии по превращению отходов в доходы? Что в этом незаконного? Но есть убитая Нина, есть бандиты и деньги, источник которых будет искать следователь. И от этого не спрятаться, не сделать вид, что тебя это не касается, потому что у следователя есть план.
– Виолетта Николаевна, но мы же не можем молчать, когда следователь начнёт вопросы задавать, – высказала общий вопрос Анька. – Он же не из гестапо, свой, советский милиционер. Мы ведь что-то должны говорить ему?
Ага. Задумались, как себя вести при разговоре, что говорить, а о чём умолчать. Направление мыслей правильное, но в любом коллективе понятие «общее мнение» означает, что каждый думает по-своему, поступает, как бог на душу положит, не думая ни о последствиях этого для других, ни о том, как это скажется на нём самом. Заставить нескольких человек, точнее, женщин одинаково рассказать одну и ту же сказку – задача из категории нерешаемых.
– Конечно, должны, кто бы спорил, – усмехнулась заведующая. – Вот только помните, любимый способ любого следователя, заявить, что остальные уже во всём признались и теперь лично от вас и от того, что скажете вы, зависит, сколько лет вы получите, будет ли наказание реальным или условным.
– Так если они признались, нас ведь всё одно посадят, – всхлипнула Люба, представив, скорее всего, как их всех выводят в кандалах из дверей яслей, а окружающие смотрят на них с осуждением и тычут пальцами, как в хапуг и ворюг. – Ой, мамочка, зачем мы поддались на её уговоры? – запричитала она. – Не жили богато, не надо было и начинать! Всё из-за Нинки, это она нас уговорила, мы ей поверили, а теперь должны в тюрьму идти? Может, свалить всё на Нинку, и они от нас отвяжутся? – с надеждой в глазах предложила Люба.
– Ага, прямо уговаривала она вас, – язвительно произнесла Катя. – Бегала, умоляла, рассказывала, как будете жить богато! Да вы друг другу чуть волосы не вырвали, стараясь урвать от мальца побольше и денег заработать! А она вам говорила, чтобы не болтали, не шумели на стороне, не тратили все деньги сразу! Нина о вас заботилась, всё для вас делала, а как её не стало, так она сразу виноватой во всём сделалась?
– И что из этого? – взвизгнула от избытка чувств Люба. – Нам вместе с ней помирать теперь? Ага, сейчас, разбежались! Ты, может, хочешь, как она сдохнуть, а мне ещё пожить охота! Да, девки? Ну, чего молчите? Или в тюрягу хочется? Свалим всё на Нинку, и следователь от нас отвяжется!
Катя вскочила так резко, что табурет жалобно скрипнул ножками по полу. Лицо её налилось пятнами – от шеи до самых щёк. Она тяжело дышала, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.
– Да вы чего творите-то?! – почти выкрикнула она. – Пока Нинка живая была, все ей в рот заглядывали! Все деньги брали! Все радовались! А теперь удобно стало? Мёртвая ведь не ответит? На неё всё свалить можно?!
Голос у неё сорвался. Не от страха даже, от обиды – настоящей, горькой. Потому что для остальных Нина уже стала проблемой. А для Кати она всё ещё оставалась подругой и человеком, и она готова была накинуться на притихших товарок, чтобы защитить память подруги.
– Ну, ты чего, чего? – прижавшись и пытаясь отодвинуться от Кати подальше, испуганно запричитала Люба. – Я ведь хотела, как лучше для всех! Она ведь уже мёртвая, её в тюрьму не посадят, а нам ещё жить и жить! Ну, вы чего молчите? – снова накинулась она на молчащих нянек, пытаясь перетянуть их на свою сторону. – Я ведь о вас беспокоюсь!
– А мы чего… Нинке всё равно, а нам жить… ничего не делали… пусть всё про Нинку будет… она как-то там деньги на чём-то зарабатывала… а мы и не знаем ничего… валить всё на Нинку…
– Ну-ну, давайте подумаем, что скажет на это следователь, – вклинившись в паузу, предложила заведующая. – Только помним, что это мужик, который нас, баб, знает, как облупленных. В его работе таких бессребреников, которых потом приходилось сажать по тяжким статьям, тьма. И вы ему в подробностях рассказываете, как одна из вас в деньгах купалась, зарабатывая на младенце, покупала себе украшения, наряды, а вы в сторонке стояли и ничего по этому поводу ей не сказали. Более того, даже и не думали поучаствовать в том же самом, потому что вы никогда и никому не завидуете! Так?
– Ну, а если и так? – с вызовом, набычившись и поджав губы, спросила Люба.
– Если так, то он сделает совершенно правильный вывод – вы все, включая и меня, зарабатывали на мальце деньги, организовав незаконную торговлю с использованием служебного положения. И теперь, когда одного из участников вашего предприятия не стало в живых, сваливаете всё на неё. Поэтому он выберет статью о незаконном предпринимательстве группой лиц с максимальным сроком, и мы все вместе дружно поедем осваивать профессию швеи в тайгу или в тундру.
Повисло вязкое молчание, нарушаемая лишь сопением и всхлипываниями нянек, пытающихся принять неизбежное и найти выход из безвыходного положения, в которое они сами же себя и загнали в жажде наживы. Нет, я их не осуждал, ничего опасного для общества они не сделали, просто попытались использовать ситуацию в своих корыстных целях. Но вот желание свалить всё на Нину вызывало брезгливость.
– И что же нам тогда говорить следователю, чтобы не попасть в тюрьму? – первой решилась задать вопрос Анька. – Мы же не знаем, что сказала другая следователю! А вдруг она и в самом деле нас всех уже сдала?
– Если ты ничего не сказала лишнего, то и остальные не дуры, чтобы себе срок зарабатывать, – строго ответила заведующая. – Можно рассказывать, как вы попу ребёнку подмываете, как кашей кормите, кто у кого денег занял до зарплаты, у кого корова сдохла…
– Какая корова? – не выдержала Люба.
– Это фраза такая! Говорите о том, что обычно, – она подчеркнула голосом последнее слово, – происходит в вашей жизни и работе. А всё остальное просто не существует! Не было! Совсем не было! Никогда! И, если кто-то говорит, что такое было, пусть скажет вам это прямо в глаза! Понятно или ещё раз повторить?
– А если они Клавку спросят, и та им всё расскажет? – неожиданно спросила Анька. – Она ведь на всех нас обиженная, может и ляпнуть сдуру!
– Клава? Не думаю, что она станет хоть что-то болтать! Расскажет про то, чем занималась, у следователя вопрос возникнет, а кому она всё это таскала, кто за это вам деньги платил, для чего её бабке это было нужно? Думаете, она так легко свою бабку сдаст? Нет, молчать будет, как рыба, – сделала уверенное заключение заведующая.
Няньки снова загрузились тяжкими переживаниями, пытаясь представить, как будет себя вести Клавка на допросе. Сможет ли удержать обиду, боясь подставить бабку, или сдаст их с потрохами, представляя, как они все рассаживаются по камерам. Но нет, не сходится картинка, судя по просветлевшим лицам девушек. И дело даже не в бабке, ведь и сама Клава участвовала в том же самом деле, точно также, как и они, зарабатывала незаконно деньги. Так что, вылей она ведро помоев на своих же бывших подруг, сама же в тех помоях и захлебнётся.
– А Нину правда за те самые деньги убили? – в наступившей тишине осмелилась спросить Анька. – Клавка, стерва ещё та, может и новых бандитов подговорить, чтобы и нас тоже того…
– Будем надеяться, что советская милиция нас защитит от подобного, – хорошо поставленным излучающим уверенность голосом пообещала Виолетта Николаевна.
– Кто тут милицию поминает всуе?
Голос прозвучал неожиданно близко. Няньки вздрогнули так дружно, будто их током ударило. Люба ойкнула и схватилась за грудь. Анька резко обернулась, широко раскрыв глаза. Катя побледнела и плюхнулась на стул.
В дверях стоял худой жилистый мужчина лет сорока в сером помятом костюме, совершенно непохожий на милиционера. Расстёгнутый ворот рубашки и усталые красные глаза человека, который давно не спал нормально. Улыбался он приветливо. Но глаза при этом оставались совершенно другими – холодными, цепкими, тяжёлыми, неприятно внимательными. Так смотрят люди, привыкшие замечать ложь раньше, чем собеседник успевает открыть рот.
Помяни чёрта, серой запахнет. Едва успели вправить девкам мозги, а следователь уже тут как тут. Теперь многое, если не всё зависит от того, насколько девки прониклись опасностью, грозящей им в случае излишней разговорчивости и желания понравиться следователю, в надежде на снисхождение при вынесении приговора. Не слишком ли напугала их заведующая непрестанным рефреном про шитьё варежек в суровых условиях сибирской тайги? Не сорвёт ли у них крышу при малейшем давлении следователя?
– Вы к кому, мужчина? – неприветливо спросила Нинка.
Да, сейчас это была именно она. Уж следователя-то она узнала сразу и ни малейшей любви к нему не испытывала. Почему-то я чуял эту её неприязнь, как камушек в ботинке, хотя и не мог, вроде бы, читать её мысли и чувства. Ну, не настолько мы слились вместе с этими энергиями, чтобы я испытал то бешеное чувство единения, как с умирающим Павлом. Но сейчас чётко понимал, в её сознании бандиты, убившие её, и следователь, приехавший следом, почему-то соединились в один неприятный ком.
– Я как раз из милиции, – улыбаясь сообщил мужчина. – Следователь прокуратуры Лазейкин Роман Петрович. Изучал дело и понял, что мне настоятельно необходимо поговорить с теми, кто хорошо знал Кувшинову Нину. Не стал отрывать вас от дел и приглашать в прокуратуру, решил сам прогуляться. Так зачем вам понадобилась милиция? – продолжая улыбаться, настойчиво повторил свой вопрос Лазейкин.
– А мы как раз говорили о том, что подобное может повториться, товарищ следователь, – не делая попытки сближения, сухо ответила Нина. – Но я считаю, советская милиция сумеет нас защитить! А вы что скажете? Можем мы, слабые женщины, рассчитывать на мужчин в форме?
– Не только можете, но и должны! Сделаем всё от нас зависящее, чтобы вы могли спокойно жить и работать, – пафосно пообещал следователь. – Но, для этого нам нужна и ваша помощь, девушки!
– Все здесь, – заведующая обвела присутствующих широким жестом. – Можете смело задавать нам любые интересующие вас вопросы, – предложила она.
– Отлично…
– Виолетта Николаевна, – правильно поняв сделанную следователем паузу, подсказала заведующая.
– Так вот, Виолетта Николаевна, у нас так не принято. Буду признателен, если мне предоставят какое-то помещение, где я мог бы поговорить с каждой девушкой отдельно! Достаточно стола и двух стульев, – простодушно улыбнулся следователь, продолжая играть роль рубахи-парня, которому в радость поболтать за жизнь с красивыми девушками.
Вот только в приветливом на первый взгляд тоне уже начали проскальзывать стальные нотки.
***
Время бежит, он ночь не спал, усталость накатывает волнами, а приходится изображать перед какими-то молодухами благожелательность и мягкость. Дело яйца выеденного не стоит, достаточно грохнуть кулаком по столу, и эти дурёхи выложат ему всю изнанку произошедшего с их подругой.
Он с трудом мог представить, из-за каких денег могли бы убить няньку, но и не верил, что два отморозка без всякого умысла подкараулили девку. Нутром чуял, не всё так просто в этом деле, несуразицы лезли из фактов, как иголки из подушечки. Взять хотя бы смерть бандитов! Судмедэксперт не смог определить, что их убило.
«Они умерли своей смертью!»
Ага. Сперва ткнули несколько раз девке ножиком в живот, а потом так этого устыдились, что разом оба и окочурились. Был бы верующим, сказал бы, бог покарал, но где те самые бандиты, а где Бог. Но что-то или кто-то совершенно точно помог им покинуть этот свет в наказание за убийство Кувшиновой. А кто был на месте преступления? Кто сообщил о происшествии? Петрова Анна, нянька из тех же яслей, уверявшая, что младенец ПРИКАЗАЛ ей вызвать Скорую и милицию. Ещё и номер телефона подсказал!
Ненормальная? Когда он увидел её на месте преступления, именно такое чувство его и посетило. Но он списал это на то, что девушка в ступоре. Не каждый сохранит холодный разум, став свидетелем жестокого убийства. Особенно если убитый тебе был хорошо знаком. Трудно поверить, что буквально минуту назад ты с ним разговаривал, шутил, делился планами на будущее, и вдруг всё это словно ластиком стёрли. Был человек и не стало, вычеркнули из жизни.
Хуже того, не просто где-то там, за тридевять земель, это произошло, а почти у тебя на глазах. И ты видишь погибшую, лежащую в луже крови. А рядом с ней скрючились в судорогах бандиты, не проявляя ни малейших признаков жизни. И нож, на светлом песке нож с окровавленным лезвием. Орудие преступления. То, что только что лишило жизни хорошо знакомого тебе человека.
При всём при этом та самая Анна, бледнея и заикаясь, пыталась как-то отвечать на вопросы. А все прочие стразу впадали в ступор, могли только мычать и плакать. И заведующей, которая могла бы подсветить биографию убитой, как назло, не было на работе. Её не так давно увезли прямо с работы в больницу, где она до вчерашнего дня пребывала в коме. Он сразу подумал, что между этими событиями есть связь, но чуйку к делу не пришьёшь, а прямых доказательств нет.
Что-то в этом богоугодном заведении творится странное, выходящее за рамки обыденности, нарушающее законы причинно-следственных связей, прописанных в учебниках по криминалистике. Слишком всё вычурно, будто сделано напоказ, в назидание кому-то. Но, если бы девушку убили, а преступники скрылись, можно было бы их разыскать и расколоть на предмет мотивов убийства. Вот только они умерли по непонятной причине, унеся те самые мотивы с собой в могилу.
Поэтому сейчас нужно кровь из носу получить недостающие факты, чтобы картинка сложилась правильно, в нужном для рапорта об успешном раскрытии ракурсе. Если сама Кувшинова не связана с преступным миром, значит, что-то в ней или её окружении привлекло внимание криминала, ради чего они пошли на крайние меры. И это не тридцать рублей, найденных в кошельке.
Спать хотелось зверски. Не просто прикрыть глаза на пять минут, а рухнуть лицом в стол и провалиться часов на десять без сновидений. В висках ломило так, будто кто-то медленно вкручивал внутрь головы тупые ржавые шурупы. Следователь потёр переносицу и зло, напрочь разрушая с таким трудом создаваемый образ приветливости, посмотрел на женщин.
Тупые и бестолковые бабы, думающие только о том, как бы захомутать мужика, где бы ещё найти денег, и как заставить детей делать уроки. Кухня, уборка, тупые бабские разговоры, непрерывные сплетни, в которых правда так причудливо смешивается с вымыслом, что порой сложно отделить одно от другого.
Без толку. Дело не складывалось. А он ненавидел дела, которые не складываются. В нормальном преступлении всегда есть логика: деньги, ревность, страх, месть. Здесь же логика будто ломалась на глазах. Двое уголовников зарезали няньку. После чего сами сдохли рядом с ней по неизвестной причине. Красота. Хоть в газету пиши про «кару небесную».
С этими точно не заснёшь, но глаза сами слипаются, а открывать их с каждым разом становится всё труднее. Как бы не свалиться во время допроса. Чаю. Нужно попросить горячего сладкого крепкого чаю. И отдельный кабинет, чтобы никто не мешал плавно выводить этих тихушниц на чистую воду. Это только с виду ясли – место добродетели, а копни глубже, там такое найти можно, что воровская малина будет нервно курить в сторонке.
Майор накручивал себя, готовясь к тому, что просто так эти соплячки не сдадутся. Не зря, ой, не зря они до его прихода в тесном кругу поминали советскую милицию. Сговаривались, как врать следователю, чтобы он ни до чего не докопался. А вот хрен вам, девоньки, и не таких кололи!
***
Заведующая помолчала, словно размышляя, куда бы посадить нежданного гостя. Пауза затянулась.
– Можно в комнате отдыха, – неожиданно для всех вылезла с предложением Люба, но осеклась, наткнувшись на недовольный взгляд Виолетты Николаевны.
– Нет. Давайте в моём кабинете, – предложила она следователю. – Там вам будет гораздо удобнее. С кого хотите начать допрос? – сухо поинтересовалась она.
– Ну, почему сразу допрос? – показательно возмутился следователь. – Я пришёл просто поговорить! Хочу понять, каким человеком была Нина Кувшинова? С кем дружила, с кем враждовала? Были ли у неё проблемы в жизни, которыми она с вами делилась? Мы просто поговорим, девушки, – его сухие узкие губы растянулись так, что казалось лицо сейчас лопнет пополам. – Виолетта Николаевна, давайте с вас и начнём, если не возражаете, – предложил он. – Заодно и список сотрудников, которые хоть что-то смогут мне подсказать, напишете!
Ага. Добровольное признание облегчает наказание и увеличивает срок. Всё расскажи и всех причастных сдай, а от следствия тебе будет подарок – пустой фантик без конфетки.
– Пройдёмте, – указав рукой за спину следователю, предложила Нинка. – А вы не бездельничайте! Работа сама себя не сделает!
Они ушли. А мне с кем остаться, кого слушать? Нужно быть в курсе того, что сейчас забурлит среди нянек, чтобы приготовиться к самому негативному сценарию, когда они все разом решат сдать меня следователю. Хотя положив руку на сердце, ответь, Лёха, на простой вопрос – и что ты при этом сможешь сделать? Как и в случае с Нинкой – их разговор ничего мне не даст, потому что использовать полученные сведения для своей защиты я не смогу. Руки коротки в буквальном смысле этого слова.
Но и просто так пребывать в счастливом неведении нельзя, потому что всё, о чём не знаешь, работает против тебя. Нужно как-то столкнуть лбами чекистов и следствие, чтобы их карточный домик надуманных доказательств разрушился в пух и прах. А для этого нужно знать, что они задумали, как собираются действовать, какие у них на руках есть железные аргументы, а что в материалах лишь догадки и фантазии. Поэтому выбираем разговор заведующей со следователем.
– Так кто был в курсе незаконного обогащения Кувшиновой? – как обо всем известном факте спросил следователь, удобно устроившись за столом заведующей.
– Не совсем понимаю вашего вопроса, Роман Петрович, – не выражая эмоций, ответила заведующая. – О каком именно незаконном обогащении Нины Кувшиновой идёт речь?
– А у неё было несколько источников? – продолжая разыгрывать ту же карту, деланно удивился следователь. – Можете рассказывать обо всех по порядку, – разрешил он.
– Не имею ни малейшего представления, о чём идёт речь, Роман Петрович, – позволив себе лёгкую улыбку, – вернула подачу Нина. – Вы могли бы задавать более конкретные вопросы? Из всех источников, как вы говорите, обогащения Нины Кувшиновой, я знаю лишь о её зарплате и премиях, которые выплачиваются не так часто. Так о чём ещё идёт речь?
– Понимаете, Виолетта Николаевна, не будут бандиты брать на гоп-стоп человека с тридцатью рублями в кошельке. Ну, не настолько они голодные, чтобы кидаться на первого встречного. Согласитесь, идти на дело, намереваясь добиваться своего даже угрозой убийства, означает, что у терпилы... простите, у жертвы должны быть с собой солидные деньги. Или, что тоже возможно, она должна была их принести по требованию бандитов. Понимаете, о чём я говорю?
– Понимаю, – кивнула заведующая. – Но таких денег, насколько я знаю жизнь Нины, у неё нет и быть не может. Все когда-то ошибаются. Спутали её с кем-то другим? Или она случайно оказалась не в то время не в том месте?
– Случайно? Нет, не похоже. Эксперты утверждают, нож сперва был у горла, то есть с ней разговаривали и в чём-то убеждали, а лишь потом решились на убийство. То есть у них было время понять, с кем они разговаривают. Убивать же даже случайного свидетеля они бы не стали, потому что это совсем другой срок, вплоть до расстрела. Между ними точно что-то было, вот я и пытаюсь понять, как такая хорошая во всех отношениях девушка могла спутаться с бандитами?
– Боюсь, вы не там ищете, – хмыкнула заведующая. – Нину я знала очень хорошо, не могла она стать одной из них, иметь с ними какие-то дела, не такой она человек.
– Не такой человек, говорите, – хмыкнул в ответ следователь. – А вот наши источники утверждают, что она неоднократно встречалась прежде с теми самыми бандитами – Валет и Корень, известные также, как Семён Валентинович Сапега и Николай Евгеньевич Корнев. Уголовники со стажем, у каждого по две ходки на зону. О чём она могла с ними говорить, с какой целью встречаться?
А вот это неприятная новость. Значит, Валет и Корень не сами по себе к нам подкатили, кто-то их направил на путь обогащения за наш счёт. Неизвестно, в курсе ли тот человек о нашем ультиматуме, но то, что стучит он в органы, ежу понятно.
– Ну, может, парни сами по себе приятные? Нина не замужем, могла себе позволить встречи с мужчинами, – выдвинула предположение заведующая. – Тем более, если мужчина её в ресторан или кафе пригласит, колечко подарит. С мужчинами сейчас сложно, а каждой хочется замуж, – вздохнув, пояснила она.
– Ну-ну, – согласно покивал следователь. – В ресторан – это хорошо, но вот в гаражи, поздним вечером – это, согласитесь, очень странное место для свиданий. Да ещё и сразу с двумя мужиками, – присвистнул он в восхищении. – Не знала, какого выбрать? Пыталась понять, кто из них более рукастый?
– Вот свечку не держала, поэтому за Нину ничего не скажу, – пошла в отказ заведующая. – Что у неё там в планах на личную жизнь было, мне не рассказывала, не посчитала нужным. Если вы в курсе этой встречи, может, расскажете, что они там делали?
– Всему своё время, Виолетта Николаевна, а пока мне интересны ответы на мои вопросы, – жёстко пресёк попытку встречного допроса следователь. – Так чем же таким занималась Кувшинова, что стала интересной для бандитов? Может, у вас в сейфе деньги лежат большие и она с подельниками собиралась ограбить ясли?
– Деньги? В сейфе? Очень смешная шутка, – рассмеялась заведующая. – У меня не то что денег, и сейфа никогда не было. Все бумаги в столе или в шкафу. Что мне скрывать или прятать? Список детишек и данные их родителей? Кому они нужны? За всё платит РОНО, мы только заявки выставляем. Так что поживиться тут, кроме как старыми подгузниками, нечем!
– Скажите, Виолетта Николаевна, а вот Анна Петрова у вас давно работает? – сменил тему следователь.
– Года четыре, если я ничего не путаю.
– Как вы её охарактеризуете?
– Вы и её подозреваете?
– Я всех подозреваю, но не каждого рассматриваю, как преступника! Так что вы можете о ней рассказать?
– Обычная девушка. Старательная. Исполнительная. Всегда имеет собственное мнение по любому вопросу. Нареканий на её работу нет. Она тоже засветилась с уголовниками?
– Нет, – улыбнулся следователь, – пока на неё данных нет. Но это пока, потому что не все источники опрошены, поэтому не стоит расслабляться. А что за ребёнок был у неё на руках, когда она стояла во дворе, обнаружив гибель Кувшиновой?
– Ребёнок? Она была с ребёнком? Не могу сказать, меня не было на тот момент в яслях. Меня только сегодня выписали из больницы, – пояснила она. – Наверное, кто-то из наших детей. А какое это имеет отношение к тому, что произошло?
– Всё может иметь отношение к тому, что произошло! Мне нужны факты, а не ваши вопросы и домыслы, – сорвался следователь, покривившись от головной боли. – За что Кувшинову убили? – рявкнул он, схватив заведующую за руку и дёрнув её на себя. – Хочешь из больницы сразу в камеру загреметь? Быстро, чётко, почему убили Кувшинову? Кто это спланировал? Говори, пока я добрый!
А вот это уже перебор, Роман Петрович! Не стоит так орать на ни в чём не повинную женщину. Получи заряд энергии, чтобы восстановить нашу живительную связь, а то ходишь сам по себе эдаким гоголем! Думаешь, на тебя управы нет? Ошибаешься, Роман Петрович, сильно ошибаешься!
– Руку убрал, – заорала заведующая прямо в лицо следователю. – Поговорить он хотел! Повесткой вызывай и говори сколько влезет! А вот за такое поведение с женщиной ответишь не только по закону, но и перед партией! Ты же коммунист, Роман Петрович?
Следователь хотел было что-то сказать в ответ, но промолчал, отбросив руку заведующей от себя. Красный от злости, кляня себя мысленно за несдержанность, он буравил взглядом сидящую перед ним заведующую, думая, как сгладить конфликт, возникший на ровном месте. Плевать всем, что он не спал ночь, что голова болит, что дело явно тупиковое. Начальству подавай раскрытие и, желательно, быстрое. А тут висяк, откровенный висяк.
– Жаловаться? Ну-ну, попробуйте, Виолетта Николаевна, – с угрозой в голосе ответил следователь. – Неизвестно, чем эта жалоба для вас лично обернётся! Можно ведь проверить вашу работу под микроскопом и такое найти, что на срок точно хватит, – продолжал он нагонять жути. – Если вам больше нечего сказать по сути данного дела, я вас больше не задерживаю!
– Уже уходите? – язвительно осведомилась заведующая. – Это мой кабинет, и у девочек сейчас только один вопрос, почему мы орали друг на друга? Не думаю, что у них возникнет желание поговорить с вами по душам, – усмехнулась презрительно она.
– Даже так? Ну-ну, пока ваша взяла, Виолетта Николаевна, но это только пока! Мы ещё встретимся у меня в кабинете при других обстоятельствах, и тогда…
– Вот как встретимся, тогда и поговорим, – решительно оборвала угрозы следователя заведующая. – А сейчас прошу покинуть ясли и не мешать нам работать! Дети не могут ждать, пока вы удовлетворите своё любопытство!
Следователь покривился, но не стал отвечать. Пристально посмотрел в глаза заведующей, пытаясь надавить авторитетом, но не получил желаемого. Нинка ещё и не такое в своей жизни встречала, так что выдержала битву взглядов с холодной улыбкой на лице.
Только когда хлопнула входная дверь и стихли шаги в коридоре, Нина медленно опустилась на стул. Словно из неё разом вынули стальной стержень, позволявший сдерживать неимоверное давление всё это время. Ещё секунду назад перед следователем сидела строгая заведующая яслями – жёсткая, уверенная, умеющая поставить на место любого грубияна и постоять за себя. А сейчас осталась просто испуганная молодая женщина, которую убили вчера.
Руки дрожали мелко и противно. Платочек в пальцах давно промок насквозь, но она всё равно продолжала бессмысленно мять его, будто это могло хоть как-то помочь удержаться. Страшно. Господи, как же ей было страшно. Следователь знал про бандитов, значит, ниточка ещё тянется, значит, история не закончилась её смертью. Значит, где-то там остались люди, которые будут приходить снова и снова, пока не получат то, что хотят.
А ещё страшнее было другое – она больше не Нина и никогда уже не сможет стать ею до конца жизни. В зеркале теперь чужое лицо. Чужой голос. Чужие руки. И только один человек во всём мире знает правду о том, что произошло на самом деле и кто теперь живёт в этом теле. Точнее… не человек. Или ещё не совсем человек.
Младенец в соседней комнате, который смотрит на этот мир слишком взрослыми глазами. Настолько взрослыми, что невольно закрадывается мысль, а человек ли это? Мысль? В чью голову она закрадывается? Неужели между нами есть какая-то связь, позволяющая напрямую читать мысли друг друга? Но нет, не похоже на прямую речь, только ощущения, смутные образы. Хотя и этого достаточно, чтобы начать путаться в том, чьи чувства прямо сейчас тебя беспокоят. И не расцепиться, не разорвать связь, потому что Нина мне ближе всех на свете, как бы кощунственно это не прозвучало по отношению к маме и Машке.
Семья – главное, что есть в нашей жизни. Опора, точка стабильности, островок в океане хаоса. Именно семья заставляет нас жить, суетиться, творить, защищать, отдавая себя всего этому бесконечному процессу. Да, звучит пафосно и не всегда правдиво, потому что многие воспринимают семью, как источник денег, еды, заботы, ничего не отдавая взамен. Но это справедливо, скорее, к более поздним временам, когда частное возводится на вершину, а общее принижается и обесценивается.
Мама и Маша – близкие люди, ради которых я готов пожертвовать жизнью, отдать им всё, что у меня есть. Звучит странно из уст младенца, но по факту это так. Но я не могу использовать их для борьбы против наших общих врагов, никогда не поручу им отправить послание в Москву, ни за что не посвящу их в тайны своего обогащения. Для этого у меня есть Нина! Да. Цинично. Зато без розовых соплей и оправдательных отговорок. Нина – мой солдат, помощник, главный советник во всех делах, почти равный мне.
Почти, потому что даже ей не готов открыться до конца, рассказать о своей природе и о том мире, из которого пришёл в этот. Признаться, что Союза больше нет, что его продали те самые коммунисты, которые сейчас столь пламенно выступают с высоких трибун, утверждая, что коммунизм не за горами. Те самые, которые гнобят всё передовое, потому что оно не укладывается в прокрустово ложе их представлений о том, что такое правильно.
Поэтому ещё очень долго будет это самое «почти», пока я не пойму, что пройдена точка невозврата, что есть у этой страны будущее. Не обязательно коммунизм, но будущее, как у великой страны, способной изменить историю всего мира. Но что может сделать младенец, запертый в яслях провинциального городка?
Очень мало. И очень много одновременно, потому что капля за каплей нужно выжимать из себя знания, когда-то бывшие обычным увлечением, способом забыться от работы. Вспоминать и оформлять в послания. Искать способ безопасной доставки знаний. Нарабатывать связи через технику «шести рукопожатий», чтобы сократить путь к сознанию ключевых личностей этого времени.
И помнить, постоянно помнить, что ты человек, Лёха, а не вершитель судеб и архитектор будущего. Ты всего лишь мостик между прошлым и будущим, по которому могут пройти как хорошие люди, так и негодяи, смотря в чьи руки попадут переданные тобой знания.
Слепить Франкенштейна
Пятница, 10.03.1961, утро, управление КГБ, Светлогорск
Нельзя отпускать следователя далеко, слишком разозлила его Нинка, ушёл, пыхтя, как паровоз под парами. Нужно понять, что у него есть в загашнике, чтобы припереть её к стенке. Или, если факты не строятся в версию, как он будет выводить заведующую из косвенного свидетеля в подозреваемую. Кто-то ведь должен ответить за это убийство. И явно он не собирается останавливаться на том, чтобы признать виновными бандитов и просто закрыть дело за смертью подозреваемых.
А почему бы и нет, товарищ следователь? Орудие убийства есть? Есть! Отпечатки подозреваемых чёткие? Чёткие. Эксперты подтверждают, что орудие убийства принадлежит подозреваемым? Подтверждают! И что тебе ещё нужно, Роман Петрович? Других дел нет? Нечем утомлённый мозг занять? Пиши заключение и сдавай дело в архив! Нет. Упёртый. Снова открыл дело и терпеливо выписывает факты в столбик, проставляя одному ему понятные закорючки рядом с каждой строчкой.
– Роман Петрович, вам телефонограмма из управления КГБ!
В кабинет следователя без стука влетела полноватая рыжеволосая девица лет двадцати.
– Света, чёрт бы тебя побрал, – вздрогнул следователь, чуть не столкнув со стола стакан с остывшим чаем. – Тебя в детстве учили стучаться в дверь прежде, чем её открывать?
– Так это, Роман Петрович, из КГБ, – распахнув глаза и убрав улыбку с лица, со значением произнесла она, протягивая следователю листок. – Вам нужно срочно там быть, – тараторила она со скоростью пулемёта, – они приказали не задерживаться и взять с собой все материалы по председателю горисполкома.
Следователь поморщился, понимая, что учить манерам поздно, нужно воспринимать Свету, как явление природы, как гром среди ясного неба, как падение метеорита, от которого невозможно увернуться. Она такая, какая есть, и нужно с этим смириться. Если бы не головная боль, он бы и не морщился, но её крик впился в мозг, как горячий гвоздь, не вызвав желания понять и простить.
– Света, оставь телефонограмму и иди, – изо всех сил сдерживаясь, чтобы не наорать на дурёху, раздражённо попросил следователь. – Я сам разберусь, куда и когда мне идти!
И тут же поморщился. Получилось грубее, чем хотелось. Девчонка ведь не виновата, что начальство и комитетчики решили устроить совещание именно сегодня.
Девушка восприняла его гримасу близко к сердцу: обиженно надув губки, сдвинув бровки и набычившись, будто собираясь боднуть противного следователя рожками, скрытыми под рыжими кудряшками. Топнула ножкой, хлопнула листочком об стол и собралась улететь из кабинета, громко хлопнув дверью.
– Стоп, – успел остановить её следователь. – Света, солнце, у тебя есть аспирин? Башка болит, сил нет, – извиняющимся голосом пояснил он.
– Пирамидон есть, – моментально забыв про обиду, сообщила Света.
Она так резко развернулась к двери, что едва не зацепила бедром угол стола. Щёки её порозовели, будто следователь только что похвалил её за что-то очень важное.
– Сейчас принесу!
Девушку словно сквозняком вынесло из кабинета, но дверь при этом она прикрыла осторожно, явно глубоко озаботившись состоянием Романа Петровича. Тот тяжко вздохнул и, взяв листок, оставленный на его столе, начал вчитываться в аккуратные строчки, написанные идеальным почерком.
Ага. К одиннадцати часам быть в управлении… кабинет 312… межпрофильное совещание… групповое убийство… материалы по председателю горисполкома… А что у нас на часах? Десять тридцать пять! Стрелять-колотить, а вчера не судьба было предупредить, что вам совещаться приспичит? Сами не справляетесь, нужно хоть на кого-то свалить это дело?
– Войдите, – недовольно поморщился следователь, услышав осторожный стук в дверь. – Света? Тебе чего?
– Так это… у вас же голова… я пирамидон принесла и водички запить, – пояснила она наличие стакана в левой руке.
– Пирамидон?
Следователь несколько секунд смотрел на таблетку так, словно видел её впервые в жизни. Потом медленно моргнул.
– А... да. Вспомнил.
Похоже, следователь моментально выкинул из головы собственную просьбу, как только взял в руки телефонограмму. Голова работала со сбоями, мысль едва успевала оформиться во что-то сознательное, как следующая, подобно льдине на ледоходе, вздыбливалась, подминая её под себя.
– Ну, да, – терпеливо, держа таблетку и стакан в вытянутых в сторону следователя руках, пояснила Света. – Роман Петрович, выпейте и станет лучше!
– Ага. Вспомнил. Спасибо, Света!
Закинув таблетку в рот, он запил её и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула, то ли дожидаясь, пока она подействует, то ли, снова забыв о присутствии девушки в собственном кабинете. Открыв глаза, он уже потянулся за папкой по делу Кувшиновой, но вместо неё зачем-то взял телефонограмму КГБ и только через несколько секунд понял, что делает не то.
– Ну, как, лучше стало? – осторожно, стараясь не испугать следователя, напомнила о своём присутствии Света.
Она стояла возле двери, теребя край папки, которую так и не вспомнила, зачем взяла с собой.
– А? Да. Лучше. Спасибо. Буквально жизнь спасла, – поспешил он порадовать девушку, понимая, что отчаянно тупит, путая сон с реальностью. – Тут ещё это совещание, будь оно неладно, – пожаловался он. – Эх, Светка, сейчас бы на пляж и понежиться на горячем песочке, – мечтательно потянулся он. – Да нельзя!
– Потому что работы много? – понятливо закивала головой девушка.
– Нет, Светик, потому что март, лёд ещё с реки не сошёл, – одновременно зевая и улыбаясь собственной шутке, ответил следователь.
– Вам бы отдохнуть, Роман Петрович, поспать хоть немного, – заботливо подсказала девушка, готовая подбежать к следователю и убаюкать его подобно младенцу на собственной груди.
Да она же влюбилась в следака! В этого зануду, сухаря, который с уголовными делами разговаривает чаще, чем с женщинами? Ну, Света, сочувствую! Хотя а где ещё девушке мужа искать, как не на работе? Тут он со всех сторон виден, проверен, испытан в разных ситуациях. А на танцульках в клубе, как в лотерее, повезёт не повезёт, с большой долей вероятности, что как раз не повезёт, а пузо натянет.
– Некогда спать, солнце, – отчаянно зевнул следователь, не стесняясь присутствия девушки. – Сама видишь, бежать нужно! Ты это не обижайся, если что, – попросил он, – сама видишь, мозги набекрень, и каждый норовит по башке настучать, – ухмыльнулся он. – Спасибо за таблетку, Света. Ты иди, а то мне собираться нужно, чтобы ещё и от этих не прилетело!
– Может вам помочь? – засияла приветливой улыбкой девушка, готовая горы своротить ради любимого человека. – Могу быстренько чаю крепкого сделать для бодрости, – предложила она.
– Свет, ну, какой чай? Мне через пятнадцать минут нужно быть на совещании, а у меня ещё конь не валялся, – он обвёл рукой папки, разложенные на столе.
Света нахмурилась. Под глазами следователя залегли тёмные круги, а кожа стала какой-то сероватой. Ей вдруг показалось, что если он сейчас закроет глаза, то просто уснёт прямо за столом. Она уже собралась посочувствовать Роману Петровичу, как-то ободрить его, встряхнуть весёлой шуткой или свежей сплетней, коих в коридорах прокуратуры бродит множество, но не решилась, поняв, что следователь снова окунулся с головой в работу.
Вздохнув, девушка испарилась из кабинета, мягко прикрыв дверь. Казалось, позови её сейчас следователь, и она моментально влетит обратно, чтобы исполнить любое его желание. Вот только желание у Романа Петровича было крайне однозначное – собрать дела в кучу и бегом отправиться на улицу Гоголя в дом номер шестнадцать, по адресу городского управления КГБ.
Так, самое время немного вмешаться в ход событий, чтобы направить руку судьбы в правильную сторону, подкинув важные факты, вписывающиеся в версии чекистов. Пора вам, Ерофей Панкратович, послужить Родине... нет, немного не так – послужить доброму делу. Вам теперь всё равно, а мне нужно как-то увести чекистов подальше в сторону от мамы!
Голова… болит всё меньше… бардак… папки… хочется спать… а Светка хороша… папки… нужно собрать всё в кучу… это что такое? Зачем я это подчеркнул? Раскольников… Ерофей Панкратович… библиотекарь… воевал… был в плену… реабилитирован… что-то связанное с тем убийством? Какая-то версия? О чём-то таком говорили на совещании у прокурора города? Возьму с собой, а там посмотрим, вдруг, пригодится?
Ага. Правильно. Обязательно пригодится, Роман Петрович. К бабке не ходи, в нужный момент эта бумажка выстрелит наилучшим образом, ты, главное, не спеши и сам её в нос чекистам не суй. Просто вспомни, о ком там идёт речь и почему это важно.
Следователь оглянулся на закрытую дверь, будто пытаясь вспомнить что-то важное, виляющее хвостом перед самым носом, но остающееся невидимым. Глянул на пустой стакан на столе и смятую бумажку от пирамидона, и вдруг понял, что так и не поблагодарил девушку как следует. Впрочем, времени на это уже не было.
Он сгрёб папки в охапку и поднялся из-за стола. Время поджимало, а опаздывать он не любил. Пусть и не по собственной воле задерживается, а по чьей-то безалаберности, тем не менее он должен быть на месте как штык, точно вовремя, других вариантов просто не существует. Иначе остановится Земля и звёзды сойдут с небес, обрушившись на головы мирным гражданам. Не бегом, но быстрым шагом, чтобы не вспотеть и не благоухать потом в жарко натопленном кабинете. Всё! Ходу!
Совещание не началось в указанное время, хотя Роман Петрович успел войти в кабинет даже на пять минут раньше. Ждали представителя ОБХСС, который, скорее всего, точно так же, как и следователь, получил уведомление в последний момент. Собрались узким кругом, только чекисты, прокуратура, убойный отдел и ОБХСС. Никого из горкома или городских властей не пригласили. Тайна следствия. Нечего выносить сор из избы, пока не принята официальная версия.
Да, по факту первый секретарь горкома партии просто обязан был присутствовать на подобном совещании, посвящённом в том числе и убийству партийного лидера. Но у чекистов было иное мнение, поэтому партию пока не позвали, чтобы разобраться в имеющихся фактах, не приплетая к делу лишнюю и пустопорожнюю болтовню. Партия – наш рулевой, но пусть она рулит там, где можно болтать без опаски для чужих судеб и жизней, а пока между собой должны договориться профессионалы.
К моему великому сожалению Роман Петрович не кинулся ни с кем здороваться за руку. Зашёл в кабинет, представился и сел на указанное начальником управления место. Скорее всего, в первый раз присутствует на подобном совещании, поэтому с любопытством оглядывается, пока есть время, прислушивается к разговорам, стараясь сбросить сонную пелену с сознания.
– Извините, Игорь Сергеевич, но буквально только что узнал об этом совещании, – с порога начал извиняться пухлощёкий майор. – Надеюсь, начали без меня?
– Нет, Андрей Борисович, без вас никак не могли начать, – разрушил его надежды начальник управления. – Нам нужны данные ОБХСС по всем фигурантам группового убийства, – выделив «по всем», жёстко пояснил он. – Садитесь и начнём!
Интересное начало, можно сказать, жизнеутверждающее. Мне показалось или у чекистов уже есть подозрения насчёт нечистых на руку первых лиц города? Понятно теперь, почему не стали звать партию на помощь, не будешь же при исполняющем обязанности первого секретаря копаться в грязном белье погибшего партийного лидера, в открытую показывая факты его корыстолюбия.
– Простите, Игорь Сергеевич, что значит по всем фигурантам? Кого именно вы называете фигурантами? Мне не совсем понятны причины моего присутствия на этом совещании, – подскочил на месте уже успокоившийся было майор.
– Андрей Борисович, наберитесь терпения и сядьте на место, – остудил его пыл главный чекист города. – И вам нарежем пласт работы, мало не покажется, – пообещал он моментально вспотевшему майору.
Это вот они так просто зарядят ОБХСС выяснять подноготную тайной жизни первого секретаря и начальника ГУВД? И кто бы им разрешил, учитывая, что КГБ запрещено лезть в дела партии, а у МВД свои генералы для такого имеются?
– Сегодня утром произошло событие, которое несколько меняет картину произошедшего в кабинете начальника ГУВД, – сухо продолжил полковник. – Наши люди, попытавшись провести обыск у подозреваемого, нарвались на засаду на квартире Григория Рогозы. Неизвестные в ходе огневого контакта были уничтожены. В квартире обнаружен тайник, в котором хранилось более трёхсот тысяч рублей новыми деньгами, а также золотые и серебряные украшения с драгоценными камнями. В этом же тайнике, как утверждают эксперты, ранее лежало оружие, из которого Рогоза расстрелял людей, находившихся в кабинете начальника ГУВД. Есть мнение… – полковник помолчал, подчёркивая многозначительной паузой уровень этого мнения, – что все убитые причастны к незаконным махинациям с целью наживы.
Присутствующие озадаченно переглянулись. Одно дело выдвигать версии о причастности первых лиц города к незаконному обогащению, другое – получить чёткое подтверждение этому из уст сотрудников КГБ. Если заместитель председателя горисполкома хранит в тайнике в собственной квартире такие средства, то сколько же украл у государства его начальник? А далее совершенно естественный в подобной ситуации вопрос: если весь кабинет начальника ГУВД был усыпан деньгами, значит, присутствующие имеют к этому какое-то отношение. И тогда…
В кабинете повисло вязкое молчание. Да, признать председателя горисполкома и его заместителя преступниками можно – должности хлебные, грех не откусить кусок от большого каравая. Тут, действительно, есть, где ОБХСС развернуться, вскрыть те самые махинации, осторожно обходя факты, связанные с участием в этом партийных функционеров и начальника милиции.
Как говорил генеральный прокурор Андрей Вышинский, главное в следственных действиях не выйти на самих… и, помолчав, добавлял, – и себя. Тем более что на совещании нет исполняющих обязанности начальника ГУВД и первого секретаря. Как ОБХСС будет выполнять поручение КГБ, не поставив в известность своего непосредственного начальника?
Брать в разработку партийного лидера и начальника милиции – это из ряда вон выходящее событие. Если чекисты готовы на такое подписаться, то и флаг им в руки, думали все прочие, прикидывая, как сделать так, чтобы их не задела волна возмущения со стороны партийной власти. Мутное дело, грязное, подковёрная игра непонятно в чью пользу. Сидят, переглядываются, мнение придерживают, потому что знают, сразу побегут и заложат с потрохами. Не самые главные в этой стране чекисты с некоторых пор, есть и поглавнее.
А мне интересно, кто это такой шустрый оказался и распотрошил Гришину заначку? Бандиты? Но те не стали бы отбиваться до последнего, понимая, что их будут бить наповал, как куропаток. Сдались бы и привычно отправились на зону. Лучше жизнь за колючкой, чем смерть от пули. Гришины подельники? Что-то мутил он за спиной Городца с очень опасными людьми? Настолько опасными, что предпочли смерть тюремной камере? С кем же ты, Гриша, связался, гад такой? Я ж тебя за тюху-матюху держал, тюфяка безынициативного, а ты, оказывается, крутыми делами мутил и не просто так из жадности в тайнике револьвер снаряжённый держал?
– По предварительным данным все убитые относятся к бандеровскому подполью, организованному освобождёнными по амнистии бывшими ОУНовцами и пособниками фашистов из Западной Украины. Есть версия, что деньги в тайнике использовались для подготовки к убийству партийных и советских работников с целью создания хаоса и паники.
– Разрешите вопрос? – как в школе поднял руку Роман Петрович.
– Говорите, – разрешил полковник.
– Где мы и где бандеровцы? Здесь? За Уралом? Выглядит, честно сказать, бредово. Я понимаю, на Украине, тем более Западной, но в глубине страны! А что именно доказывает их причастность именно к бандеровскому подполью?
– Наличие оружия. Документы. Данные из колонии о статьях и фактах измены, – тотчас ответил майор, сидевший ближе всего к полковнику. – Кроме того, двое из убитых сотрудников милиции также ранее были осуждены за измену родине, но амнистированы и после аннулирования судимости приняты на работу в милицию Светлогорска.
– Простите, но это невозможно, – покачал головой следователь. – Не имеет значения срок давности, амнистия и аннулирование по Указу, важно, что человек был судим и, значит, не может работать в органах.
– Вы невнимательно читали Указ, – попенял следователю майор. – Аннулирование означает, что никакой судимости не было. Она вычёркивается из всех документов. Человек чист перед законом и может занимать любые посты. Обратите внимание на тот факт, что Городец, Пластунец и Нечипорук – выходцы из Западной Украины. Да, у нас нет разделения людей по национальному признаку, но это может быть фактом кумовства, характерного для данного региона.
– Если у вас уже есть факты их причастности к бандеровскому подполью, что вам нужно от нас? – не сдавался Роман Петрович. – Все подозреваемые мертвы. Сегодня ваши люди уничтожили, надеюсь, остатки этого подполья. С какой целью собрано совещание?
Следователь не смог скрыть раздражения от той глупой ситуации, когда их оторвали от дел, чтобы просто уведомить о фактах, не имеющих к их работе никакого отношения. Он вспомнил о деле убитой няньки из детских яслей и поморщился, представляя, какой втык получит от главного прокурора на вечернем совещании из-за отсутствия подвижек в расследовании.
– Мы не уверены, что подполье ликвидировано полностью, – спокойно ответил тот же майор. – Нет организатора, руководителя подполья, резидента вражеской разведки. Все погибшие не более, чем исполнители, несмотря на занимаемые должности. По какой причине от них избавились, предстоит ещё выяснить, а сейчас нам нужно понять, куда уходили деньги, и кто мог быть организатором подполья.
Опять двадцать пять, – раздражённо подумал следователь. – Мы вам зачем? Шпионов ловить? Так это исключительно ваша епархия! Возможно, если бы он нормально выспался, его отношение к совещанию было бы иным, но сейчас говорильня на пустом месте просто бесила, и он никак не мог погасить это бешенство, с трудом сдерживаясь, чтобы не нахамить старшим «братьям».
– Если, по-вашему, у этого подполья был организатор и вы упорно подталкиваете нас к мысли, что среди погибших были состоявшиеся руководители, почему бы одному из них не быть главным? У каждого масса полномочий, возможностей, авторитета, чтобы управлять кем угодно и использовать служебное положение в собственных целях? Чем они вам не угодили на роль организатора?
– Есть факты, выходящие за рамки ваших допусков, товарищи, – попытался объяснить собственную версию майор. – Организатор, по мнению наших аналитиков – мужчина в возрасте, обладающий огромной эрудицией, способный к глубокому анализу и предвидению ситуаций. Он не на виду, о его существовании мало кто знает, связь с ним сложно выявить в силу больших навыков в конспирации. Скорее всего, имеет боевую подготовку, возможно, был в плену, где и был завербован абвером для последующей заброски в СССР и создания подполья.
Следователь впитывал образ врага, как промокашка чернила, отчётливо понимая, что он совсем недавно что-то такое видел или читал. Он поморщился, пытаясь вспомнить, что именно заставило его насторожиться, но в голову почему-то лезло Светкино бедро, едва не врезавшееся в его стол. Её голос зудел в голове, мешая вспомнить нужное. Он уже начал злиться и проклинать зловредную деваху, спутавшие его мысли подобно паутине, но вдруг вспомнил…
Раскольников… Ерофей Панкратович… библиотекарь… начитанный… в возрасте… воевал… был в плену… Где же эта сводка? Он раскрыл одну из принесённых с собой папок и начал быстро перелистывать бумаги, не обращая внимания на удивлённые взгляды присутствующих. Вот! Нашёл!
– Смотрите, – он сунул листок сводки майору, – отчёркнуто карандашом. Раскольников. Не ваш фигурант?
Майор быстро пробежал глазами по записи в сводке и передал листок полковнику.
– Всё, как вы сказали, – не выдержал следователь, надеясь, что на этом можно поставить точку. – По всем параметрам тот самый организатор, но… он погиб. Погиб в тот же день! И это не выглядит как убийство. Водитель действительно был пьян в зюзю. Этот самый Раскольников случайно попал ему под колёса. Так что нет в живых вашего организатора, можно писать в рапорте, бандитское подполье уничтожено в полном составе, – победно заключил он, уже мечтая, как прямо сейчас вырвется с совещания и забежит домой, чтобы поспать хотя бы пару часов.
– Почему вы уверены, что это несчастный случай, а не очередное убийство с целью обрыва ниточек, ведущих к организатору?
В голосе полковника сквозило раздражение. Ему явно не нравилось сказанное следователем. Он рассчитывал поймать и допросить вражеского резидента, а не списывать его со счетов в связи с внезапной смертью. Тем более что данные из сводки выглядят не более, чем случайным совпадением, хотя… Чем чёрт не шутит? Вдруг и на самом деле можно поставить точку в этой непростой ситуации, объявив официальное заключение, что первые лица города героически погибли в схватке с преступниками.
Я не слышал мыслей полковника, но всё это читалось в его задумчивом взгляде, раз за разом пробегавшем по строчкам сводки происшествий за седьмое марта. Очень удобное совпадение. Прямое попадание в цель. Никто не обращает внимания на пожилого библиотекаря, выдающего книги горожанам. Нужно встретиться с агентом или обменяться информацией? Книга – лучший друг разведчика! Даже собственные агенты могут не знать, кто ещё на него работает, потому что нельзя выделить в потоке читателей подобных себе. Книгу взял, книгу сдал, поболтал о прочитанном или молча ушёл, оставив или получив информацию.
Удобно. Но что на это скажет Москва, кровь из носу которой нужен тот, кто отсылает анонимки? Кстати, именно так, через библиотеку, они и могли отправляться в путь. Вот только удобство к делу не пришьёшь, нужно делать обыск в квартире и по месту работы подозреваемого, чтобы найти неопровержимые улики его шпионской деятельности. Только бы там не оказалось сюрпризов, на которые столь изобретателен был Абвер во время войны.
Ну же, полковник, заглатывай наживку! Смотри, какой жирный факт! Не факт, а фактище! Каждое слово в строку! Принял факт, отчитался об уничтожении вражеского подполья и верти дырки на погонах под новые звёздочки! Это же реально круто раскрыть такое громкое дело в столь короткие сроки! Москва будет верещать от счастья и писать кипятком от радости, что в очередной раз удалось оставить с носом вражескую разведку! Не тяни время, полковник, а то у меня самого скоро терпение кончится, и тогда…
Молчит. Думает. Хмурится и не верит.
– Сергей Валентинович, эта фамилия не мелькала в наших разработках? – обратился начальник управления к майору.
– Игорь Сергеевич, впервые слышу, если честно, – нехотя признался тот, переживая, что какой-то следователь быстрее них вышел на организатора.
– Запишите данные и возьмите в разработку, – приказал полковник. – Перетряхните его окружение, выясните, чем дышал, о чём разговаривал с соседями, коллегами по работе, чем увлекался. Просмотрите под микроскопом всё, что получится узнать! Слишком много совпадений, – задумчиво произнёс он, постукивая пальцами по столу. – Такое ощущение, что нас будто подталкивают к этому решению. Я не вас имел в виду, Роман Петрович, – тотчас успокоил он уже начавшего вскипать следователя.
– Нужно постановление на обыск в квартире и по месту работы Раскольникова, – напомнил майор.
– Не вопрос, приносите, подпишу, – отозвался полковник, не прерывая размышлений. – Не пойму, что, но что-то мне в этом Раскольникове не нравится, – признался он. – Сергей Валентинович, жду от вас более полный портрет подозреваемого!
– Надеюсь, к вечеру получим всю, интересующую нас информацию, Игорь Сергеевич, – пообещал майор, вдохновившийся перспективой фиксации факта выявления вражеского резидента.
Пусть и мёртвого, зато резидента! И не имеет значения, как именно он был обезврежен! Мы работали, наши люди искали след, выявили врага, и он был уничтожен – приблизительно так, судя по заблестевшим в предвкушении успеха глазам майора, будет написано в рапорте. За скобки вынесут грузовик и пьяного водителя, оставив только то, что поможет получить новое звание или награду. А следователь, который принёс в клюве важные сведения, пролетевшие мимо их всевидящего ока? Какой следователь? Не было никакого следователя! Он тоже вылетит за скобки рапорта, потому что не в системе, а так, просто присутствовал галочки ради на совещании.
Та-а-а-к, похоже, рыбка заглотила червяка, не заметив в нём стального крючка? Правда, червяком оказался ни в чём не виноватый библиотекарь, но сейчас не до сантиментов, важно, чтобы чекисты пошли по выбранному мной пути! Ай да Лёха, ай да молодец! Не зря старался, не зря сидел в усталых мозгах следователя, практически потеряв связь с реальностью! Теперь можно и расслабиться, выпить кофе, принять ванну! А жизнь-то налаживается! Вот только полковник всё стучит и стучит пальцами по столу, о чём-то напряжённо думая.
– Нет. Что-то не сходится, – делает он неожиданное заключение. – Хотя соглашусь, совпадений с портретом, нарисованным нашими аналитиками, масса. Но не вижу организатора, вижу хорошего библиотекаря. Этот человек всю жизнь прожил на виду. Для такого уровня игры биография слишком прозрачная. Но… – останавливает он жестом пытающегося возразить следователя, – берём в работу. Нельзя исключать ничего, что может навести нас на след организатора! Именно поэтому вы должны ещё раз внимательно изучить дела по убийству, – он кинул взгляд на следователя, – и по движениям денег фигурантов, – он посмотрел на майора ОБХСС. – С вашим руководством свяжутся и объяснят важность поставленной задачи.
И что это сейчас было? На каком основании полковник зарубил такую отличную идею? Что значит «не вижу в нём организатора»? Для таких выводов нужно как минимум изучить его биографию под микроскопом! А он на основании нескольких сухих строчек сводки делает столь далеко идущие выводы? Я, конечно, не чекист, не следователь и даже не Шерлок Холмс, чтобы по кошачьему волосу на лысине убитого изобличать преступника. Но объясните мне, какого чёрта ему не понравилась моя идея с подставой?
Эх, не сработала домашняя заготовка. Не повелись чекисты на библиотекаря. Не быть Раскольникову шпионом. А ведь такую классную историю на него повесил, Дюма удавился бы от зависти! Из простого старичка-библиотекаря слепил резидента вражеской разведки! Факт к факту и фактом погоняет! Идеальное попадание в яблочко с выводами аналитиков и всё насмарку!
Хотя, если подумать, может оно и лучше? Пусть и мёртвый, а ведь честный человек, войну прошёл, был ранен, скорее всего, здоровье потерял на той войне, а потом столько лет работал на благо советских граждан. А я его в грязь, в шпионы записать хотел. Глянут чекисты на его житьё-бытьё и быстро откажутся от моего «подкидыша», заново обратив внимание на маму.
Лёха, в кого ты превращаешься? Цель оправдывает средства? Готов пойти на любую гадость, лишь бы тебе и твоим близким было хорошо? Что? Не нравится? А Нинку вспомни! Ты ведь её в пекло сунул ради своего блага, придумав красивую отмазку, что она твой солдат, а солдаты обязаны умирать, выполняя приказ своего генерала. А кем ты пожертвуешь завтра, кого подставишь, кому испортишь жизнь?
Нет, Лёха, пора тебе к Богу обратиться, покаяться, попросить прощения за грехи, чтобы попытаться заново с чистого листа начать свой путь в этой жизни. Да, так и сделаю, если… решу проблему с чекистами, взявшими след и не желающих смотреть в сторону других кандидатов во враги. А пока остаётся только тихо материться, сквозь все четыре зуба и думать, что я ещё могу сделать для безопасности своей семьи!
Печально, но факт – не получилось слепить из Раскольникова Франкенштейна, пытаясь притянуть факты за уши к удобному для меня решению. А ведь как всё хорошо сложилось! И человечек правильный нашёлся, и умер столь вовремя, и факты приложились к месту, как прямой ответ на запрос чекистов. Ну, почему в жизни всё так несправедливо? Хочешь сделать, как лучше, а получается как всегда! И не надо меня толкать, я сам знаю, когда мне спать и есть! Идите лучше шпионов ловите, товарищ полковник, мать вашу!
– Лёш, ты бы матерился потише, – услышал я негромкий голос Виолетты Николаевны у самого уха, – а то девчонки начнут про тебя сказки рассказывать, а оно тебе надо?
Я настолько ушёл из реальности в слежку за следователем, что это вслух сказал? Беда! Никогда Штирлиц не был так близок к провалу! Не вовремя, совещание ещё не закончено, нельзя терять важную информацию, тратя время на пустую болтовню.
– Угу. Постараюсь, – буркнул я вполголоса, стараясь не потерять связь со следователем. – Не сейчас, Ни… Виолетта Николаевна, я занят. Извини.
Звучит странно для ребёнка, просто лежащего в кроватке. Чем он может быть занят? Перевариванием завтрака? Но ничего, не взбрыкнула, не фыркнула, как это сделала бы прежняя Нинка. Что-то в ней изменилось после смерти и реинкарнации, о чём-то она начала догадываться, но всё ещё не готова задать мучающие её вопросы тому, кто на них ответит. Не сейчас, потому что могу пропустить что-то важное, влияющее на нашу жизнь в самом ближайшем времени.
– Позже подойду, – кивнула заведующая и скрылась с глаз.
Надеюсь, не обиделась на столь бесцеремонное обращение. Но это позже, а пока восстанавливаем связь, готовую прерваться на самом интересном месте.
– Ну, что же, товарищи, подведём итог нашего совещания, – полковник говорил негромко, но решительно, заставляя каждого сосредоточиться на том, что ему нарежут, как задачу. – Майор, к семнадцати часам жду от вас полный расклад движения денег по всем фигурантам с указанием возможных источников этих средств.
– Помилуйте, Игорь Сергеевич, тут работы на пару недель не меньше, – разволновался майор. – Что я вам к вечеру накопаю? Мне придётся весь отдел привлечь к этой работе, а кто мне такое позволит?
– Не волнуйтесь, Андрей Борисович, я свяжусь с исполняющим обязанности начальника ГУВД, вам обеспечат режим наибольшего благоприятствования, – пообещал полковник, делая пометку в блокноте.
Майор выхватил платок и вытер пот с раскрасневшегося от избытка чувств лица. Да уж, не позавидуешь мужику. Столько лет эти прохиндеи крутили свои схемы, и никто не подозревал об этом? Не верю, как сказал бы Станиславский, потому что работали нагло, считая себя неподвластными закону, а то и самим законом для всех прочих.
Ну, кто, будучи в здравом уме, будет подозревать собственного начальника в коррупции? Только полный идиот или беззаветно преданный делу строительства коммунизма… такой же идиот, потому что его тотчас отправят ловить тушканчиков в Кара-Кум или сусликов в Казахстан. И сейчас ему предстоит стать тем самым идиотом, потому что яблочко от яблочка, а зам от начальника недалеко падает, одного поля ягода, с одного поля кормятся.
– Только вы обязательно скажите начальнику, Игорь Сергеевич, что я это должен делать для нашего общего дела, – попросил майор, умоляюще глядя на полковника.
– Теперь с вами, Роман Петрович, – коротко кивнув майору, продолжил начальник управления, – убийство произошло не на пустом месте, что-то ему предшествовало. Соберите показания всех свидетелей, включая тех, кто сам не видел, но что-то слышал, о чём-то догадывался. Да, мы могли бы это сделать сами, но не хотелось бы влезать в вашу епархию, вам там работать привычнее и понятнее. Надеюсь, что к вечернему сбору у вас будет что-то интересное.
Следователь кивнул, даже не делая попыток записать задание, ничем не отличающееся от того, чем он и так занимался.
– У меня аналогичная просьба, Игорь Сергеевич. Чтобы опрашивать сотрудников ГУВД мне понадобится содействие их начальника, – пояснил он.
– Сделаем, – согласился полковник. – Обыск в квартирах и дачах начальника ГУВД и первого секретаря произведём своими силами, вам это вряд ли позволят сделать, – сообщил он, дёрнув губой.
Понятно, что придётся прорываться сквозь препоны, создаваемые исполняющим обязанности первого секретаря горкома, потому что никому не позволено вмешиваться в дела партии. Но дело об убийстве требует расследования, поэтому будут давить на то, что следствию нужны зацепки, понимание причин убийства, а вовсе не доказательные материалы по делу о коррупции в партийных кругах.
– На этом закончим. Всем спасибо и до вечера, – подвёл итог совещания полковник.
Офицеры встали, готовясь покинуть кабинет. Задвигали стулья, собирали бумаги, погружённые в мысли о том, как в столь сжатые сроки решить настолько глобальные задачи.
– А вас, Игорь Сергеевич, и вас, Роман Петрович, попрошу задержаться, – в духе шефа гестапо Мюллера попросил полковник.
Странно, почему именно их? Почему для этого разговора им не нужен майор ОБХСС? Что зацепило чекистов в сказанном следователем, если они не повелись в полной мере на сведения о Раскольникове, как о возможном резиденте вражеской разведки или руководителе местного подполья? Какое-то неприятное сосущее чувство тревоги заставило меня сжаться, будто враг уже проник в ясли и стоит над моей колыбелью, сверля меня ненавидящим взглядом. Одно неверное движение и…
– Ну, что ты такой беспокойный? Все ведь сопят в две дырки и сны видят, а ты ворочаешься, бурчишь, будто капусты наелся!
Блин, ну, нельзя же подкрадываться так тихо к великому магу и властителю чужих сознаний! Так ведь и обделаться можно по полной программе! Или уже? И как после этого заниматься делами? Немедленно поменяйте Джеймсу Бонду пелёнки, ему нужно срочно спасать мир!
Проклятье Кассандры
Пятница, 10.03.1961, утро, Киев, кабинет Щербицкого
За окнами кабинета сияло мартовское солнце. На Крещатике блестели лужи, растаявшие за ночь, а в приёмной без конца звонили телефоны. На длинном столе для совещаний лежали карты Куренёвки, схемы дамб и сводки о переброске строительной техники. Красные флажки отмечали места сосредоточения воинских частей. Щербицкий машинально скользнул взглядом по этим бумагам и отвернулся к окну.
Председатель Совета министров УССР в это солнечное, радующее киевлян неожиданным теплом утро, думал не о погоде, не о треклятой дамбе, спутавшей все планы, и даже не о пресловутой Кассандре, поставившей на кон всю его карьеру. После разговора накоротке с Леонидом Брежневым, летевшем в Днепропетровск и на некоторое время посетившем Киев, в душе остался неприятный осадок. Что-то не то творилось на самом верху, не так идут дела, как это звучит в победных реляциях Никиты Сергеевича.
О каком коммунизме он ведёт речь, если, учитывая осторожные намёки Лёни, роль народных Советов, как реальных ленинских представителей власти, сводится к простому исполнению решений партии. Никто и не думает внедрять в жизнь сталинский план реформы компартии с целью отлучения её от прямой власти. Лучшие из лучших, пример для остальных, кристально чистые и беззаветно преданные делу строительства коммунизма, орден меченосцев, решающие исключительно вопросы идеологии и воспитания человека будущего без вмешательства в экономику – вот достойная цель для партии.
Но превращать партию в новых капиталистов, нещадно эксплуатирующих собственный народ, жирующих за его счёт, обещая, что лет через двадцать-тридцать и остальные смогут вдосталь поесть, это подлость. И Лёня говорил об этом, как о свершившемся факте, не называя, естественно, вещи своими именами. Намёками, образно, приводя доводы о необходимости жёстких мер и экономии на всём ради будущего, не забывая, конечно, о тех, кто стоит во главе. Мозг нужно кормить, чтобы было кому думать о будущем, убеждённо говорил Брежнев, намекая на излишнюю скромность Щербицкого.
То есть для того, чтобы подняться на самый верх власти, нужно забыть о прежних идеалах, принять новую правду и смотреть на окружающих иначе, прикидывая, как их можно использовать в своих целях, не обращая внимания на проблемы народа. Народ, говорил Лёня, пойдёт за тем, кто говорит громко и уверенно, обещает счастливое завтра. И приводил пример с пастухом, который кнутом и собаками помогает стаду двигаться в нужную сторону.
Пока народ занят делом, пока он валится с ног после работы, не думая ни о чём, кроме как пожрать, выпить и уснуть, с ним можно делать всё что угодно. Брежнев по достоинству оценил происходящее у отрогов Бабьего Яра, считая, что для карьеры Щербицкого этот героический порыв народных масс имеет большое значение.
– Володя, ну, что ты всё морщишься, будто уксусу выпил? – хохотнул Брежнев, произнеся здравицу за успехи строителей. – Нормальный ход с этой анонимкой, – подмигнул он, будто намекая, что её написал сам Щербицкий.
– Леонид Ильич…
– Лёня! Дружище, давай без этой официальщины, по-простому, как раньше, – прервал его Брежнев. – Мы ведь одни, – развёл он руками, показывая, что охрана сидит достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора.
– Лёня… кхе-кхе-кхе… извини, что-то в горло попало, – закашлялся Щербицкий, лихорадочно соображая, как построить разговор, чтобы не навредить отношениям с Председателем Президиума Верховного Совета СССР.
Это Брежнев, обладающий реальной властью и силой, может себе позволить говорить что-то подобное, но он не столь уж великая птица, чтобы разговаривать на темы отказа от прежних целей и задач партии. Да и как разговаривать о том, к чему не лежала душа?
– Главное, чтобы не в голову прилетело, – пошутил Брежнев, подцепляя на вилку кусочек сала. – Ты, Володя, смотри по сторонам, подбирай себе в команду правильных людей, которые для тебя сделают всё, что потребуется, тогда и работа будет ладиться, а жизнь только радовать.
Щербицкий упёрся взглядом в накрытый стол, пытаясь понять скрытый смысл сказанного Брежневым. На середине стола стоял тяжёлый хрустальный графинчик с водкой. Рядом белели ломтики сала с розовыми прожилками мяса, лежали кружочки домашней колбасы, поблёскивали маслом маринованные грибы. Щербицкий почти не притронулся к закускам, тогда как Брежнев ел с видимым удовольствием, щедро намазывая на чёрный хлеб горчицу. Леонид Ильич ловко подцепил вилкой груздь, отправил в рот и довольно зажмурился.
– Вот за это я Киев люблю, Володя. В Москве грибов полно, а таких грибов нет. А почему? Потому что в Киеве много правильных людей, которым нужно дать шанс войти в большую политику, – назидательно произнёс Леонид Ильич.
– Вроде как стараюсь так и делать, – согласился Щербицкий, размышляя, о каких именно правильных людях идёт речь. – Вот сейчас на строительстве дамбы всеми работами руководит Стрелецкий Игнат Григорьевич, – вдохновившись начал рассказывать он. – Настоящий коммунист, себя не жалеет, день и ночь на стройке, что не спроси, у него готов ответ! Стройка века, не меньше, а он держит всё в руках! Всё по графику, бетон заливают двадцать четыре часа в сутки! Люди работают на износ, понимая, что стоит на кону. И Стрелецкий в самой гуще этой работы, на острие удара, не жалея ни себя, ни людей!
Пока Щербицкий объяснял ситуацию с дамбой, Брежнев успел расправиться с двумя ломтями сала, тарелкой борща и теперь с интересом рассматривал котлету по-киевски, словно решал государственную задачу, а не насыщался простой снедью, характерной для украинской кухни.
– Твой друг? Чем тебе обязан? – тотчас спросил, хитро прищурившись, Брежнев.
– Нет, не друг, – помотал головой Щербицкий. – А какое это имеет значение, Лёня? Главное, человек на своём месте, знающий, ответственный!
– Не понял ты, Володя, о чём я тебе говорил, – с сожалением хмыкнул Брежнев. – Случись с тобой что-то неприятное, встанет он на твою защиту? Хорошие люди всегда найдутся, Володя. А вот человек, который рискнёт собой ради тебя, – совсем другое дело. Вот скажи, только без болтовни, как ты к Никите относишься?
Ничего себе вопросик, – ошарашенно подумал Щербицкий. – И что он от меня ждёт? Чтобы я ему все карты раскрыл и выдал разочарование в политике Хрущёва? А что потом? Друг ли мне Лёня или просто хороший человек? Сейчас я ему душу открою, а завтра меня отправят руководить совхозами в тундре?
– Молчишь? – по-своему истолковал паузу в разговоре Брежнев. – Вот об этом я и говорю, друзья могут говорить обо всём, не опасаясь предательства. Так ты друг мне, Володя?
– Зачем спрашиваешь, Лёня? Конечно, друг! – поспешил ответить Щербицкий, опасаясь быть понятым превратно. – По поводу Никиты Сергеевича отвечу кратко – курс выбран неверный, опасный, я бы даже сказал, разрушительный. Но что мы с тобой, Лёня, можем с этим сделать? Кто мы и кто Хрущёв? Заикнись мы с тобой об этом, и нас раздавят моментально, пройдутся катком, чтобы и следа мокрого от нас не осталось. Так что вот так за водочкой, да глаза в глаза могу тебе это сказать, а с высокой трибуны не решусь.
– Страшно, Володя? – хмыкнул Брежнев понимающе. – Это правильно! Только дурак ничего не боится и орёт обо всём, что плохо на каждом углу, надеясь, что его кто-то услышит. Не нужно кричать, нужно делать. Каждый день. Каждый на своём месте. Шаг за шагом готовя главное событие.
Он замолчал, испытующе глядя на Щербицкого, пытающегося разгадать шараду под названием «главное событие». Конечно, он догадывался, что речь идёт не просто об изменении курса партии, но и о смене лидера, ведущего народ к коммунизму. Не дело, когда поводырь слеп, глуп и следует за своими амбициями, а не за требованиями времени. Но как именно они собираются менять лидера? По сценарию с убийством Лаврентия Берии?
– И что же я должен делать на своём месте? – пытаясь оттянуть момент необходимости конкретного ответа, спросил Щербицкий. – Надеюсь, не партизанские отряды организовывать, – хмыкнув, якобы пошутил он.
– Володя, за кого ты меня принимаешь? – деланно возмутился Брежнев, продолжая цепко отслеживать настроение собеседника. – Не навреди! Вот главное правило настоящего коммуниста, – ткнул он указательным пальцем в потолок. – Не навреди общему делу! Нашему общему делу, – тотчас уточнил он. – Есть вещи, которые полезно помнить. Не сегодня пригодятся, так завтра. Записывай, Володя. Не для докладов. Для памяти. В политике хорошая память дорогого стоит, – пояснил он. – Придёт время, я у тебя эту папочку заберу, и мы найдём, как её использовать на пользу стране. Но… – он помолчал, мельком осмотрелся по сторонам и продолжил, понизив голос почти до шёпота, – не доверяй никому, пока не убедишься, что это преданный лично тебе человек! Не друг, не соратник, а именно преданный, ещё лучше зависящий от тебя, висящий у тебя на крючке человек! В этом деле нельзя полагаться на случайных людей, потому что выводы по тебе сделают моментально!
– Эх, где ж таких людей найти? – посетовал Щербицкий, осознав, что опираться в таком вопросе ему практически не на кого. – Как думаешь, Лёня, а вот эта Кассандра, надёжный человек? Стоит её разыскать?
Брежнев нахмурился, будто пытаясь понять, что это сейчас было – желание посоветоваться, шутка или розыгрыш? Он искренне считал, что Щербицкий инсценировал анонимку, заставив окружающих втянуться в масштабную стройку, которая, скорее всего, скоро прогремит на всю страну. Рванёт дамба или нет, а лучше, чтобы рванула, его руководящая роль в этом будет оценена по достоинству. И тогда, следуя логике искушённого в аппаратных играх человека, его обязательно должны подтянуть поближе к ЦК КПСС. Чем не значимая цель для любого партийца?
– Володя, только честно, это не твоя задумка?
– В смысле? За кого ты меня принимаешь, Лёня? – возмутился Щербицкий, моментально поняв, о чём именно спрашивает собеседник. – Это реальная анонимка! Мы даже знаем, откуда именно она была отправлена – небольшой городок на Урале! И заметь, КГБ прямо сейчас активно ищет автора этого письма!
– Даже так? – искренне удивился Брежнев. – И откуда он может знать, что нечто подобное может произойти? Не провокация? Столько лет простояла дамба без каких бы то ни было нареканий, а именно сейчас должна рухнуть! Кстати, адресовано было тебе?
– Нет, первому секретарю киевского горкома, но тот сразу отфутболил Подгорному, не решившись принимать решение по существу, – пояснил Щербицкий.
– А Николай Викторович повесил принятие решения на тебя? – уточнил Брежнев.
– Ну, в принципе, на мне вся исполнительная власть, люди, заводы, техника. Как говорится, мне и карты в руки, – пожал плечами Щербицкий.
– Ты меня не услышал, Володя, – пожевав губами, с досадой ответил Брежнев. – Кто именно принял решение, начинать эту стройку века? Чья подпись в приказе?
– Лёня, тут не может быть двух мнений – мне поручили разобраться, я и принял всю ответственность на себя, – как о само собой разумеющемся сообщил Щербицкий. – Если постоянно перекидывать ответственность на других, можно дождаться того, что написанное в письме произойдёт в реальности! И что мы тогда скажем людям? Что всё знали, но не смогли решиться и взять ответственность на себя?
– Сочувствую, Володя, – вздохнул Брежнев, глядя на собеседника, как на уже не существующего человека. – Тебя подставили по полной, – пояснил он суть аппаратной игры, как сам это понимал, как сам привык поступать в подобных ситуациях.
За последние годы он видел слишком много подобных комбинаций. Сначала человеку поручали важное дело, потом незаметно оставляли его единственным ответственным за результат. Затем в игру вступали те, кто по идее должен был обеспечить успех выполнения поручения и начинали саботировать любые заявки и распоряжения, отговариваясь объективными обстоятельствами. Обычная практика из жизни аппаратчика, о которой не в курсе простые люди, уверенные, что страной управляют истинные ленинцы, кристально чистые коммунисты. Наивность народа – часть идеологической работы партии, обеспечивающая его подчинение любым решениям, принятым на Съездах, пусть они и противоречат здравому смыслу.
– Нет никакой Кассандры, это выдумка, предлог, чтобы, зная твой характер, заставить тебя подставиться, – решительно заявил Брежнев.
Щербицкий невольно сжал зубы. А если есть? Если где-то действительно существует человек, заранее знающий о беде?
– Так что успехов тебе, Володя, в твоих начинаниях и, главное, не наделать глупостей, зарабатывая срок. Ты стал опасен для того же Подгорного, поэтому от тебя нужно избавиться любыми путями. Лучший вариант, чтобы ты сам загнал себя в ловушку, и ты прямо сейчас активно этим занимаешься!
В отдельном кабинете столовой Президиума Верховного Совета УССР повисла напряжённая тишина. Щербицкий пытался вспомнить детали разговора с Подгорным, когда он вручал ему полученное письмо. Тогда ему казалось совершенно нормальным, что на нём нет резолюции первого секретаря, поручающей ему разобраться в вопросе и доложить. Было сказано: разберитесь и сделайте всё необходимое! И получается, что он принял это за чистую монету, не почуяв подвоха в словах Подгорного.
Щербицкий почувствовал, как неприятно похолодели ладони, он вдруг понял, что уже несколько секунд машинально мнёт в пальцах салфетку. Тысячи людей сорваны с места, остановлены работы на важнейших объектах столицы Украины, вся техника стянута в Куренёвский район, а по факту городу ничего не угрожает. Пройдёт тринадцатое марта, наступит четырнадцатое и пятнадцатое, доказывая, что дамба в очередной раз подтвердила свою надёжность, оставив в дураках того, кто принял на себя ответственность начать её укрепление.
Напрасно растраченные деньги, выброшенные на ветер человеческие и материальные ресурсы, подорванное доверие к советской власти, всё это гвозди, вколоченные в крышку гроба его карьеры. Как ни странно, но спасти его может только прорванная дамба и, возможно, сдержавшая прорыв конструкция, спешно возводимая прямо сейчас. Хотя, если рассуждать здраво, главное, чтобы прорыв произошёл, всё остальное второстепенно. Погибнут ли при этом люди, пострадает ли техника, не имеет никакого значения, потому что только тогда его действия будут признаны оправданными и оценёнными по достоинству.
Если бы КГБ расстаралось найти эту треклятую Кассандру, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз, понять, что это за человек, кто её надоумил написать подобное и нет ли в планах тех, кто копает под него, чего-то ещё. Всё висит на волоске, и даже Лёня, старый друг, не раз доказавший, что может так называться, не поможет. Случись казус, даже он отойдёт в сторонку, понимая, что с лавиной обвинений ему не справиться. Сражение выигрывают не отдельные солдаты, победу одерживают армии и их полководцы, поэтому судьба отдельно взятого, пусть и дьявольски хорошего, солдата не имеет для сражения никакого значения. Как там сказал Жуков, когда речь зашла о возможных потерях? Бабы ещё нарожают!
Они расстались, обнявшись на прощание, как старые друзья, но Щербицкий уже чувствовал мертвенную холодность, вклинившуюся в их отношения. Он смотрел в окно, не замечая радостного мартовского солнца, думая только о том, рванёт дамба или ему пора собирать вещички, готовясь к переходу на другую должность. В лучшем случае к переходу. В худшем… Он старался не думать, что будет в худшем, хотя воображение услужливо подсовывало пакостные картинки позорной ссылки в тот же Казахстан.
Будь ты проклята, Кассандра, – подумал он. – Всё ведь было хорошо, пока ты не написала своё предсказание.
Сознание отказывалось принять факт, что его личная карьера сейчас кажется ему намного важнее того, что может случиться с людьми и городом. Ещё вчера он был полон пессимизма в отношении анонимки, считая её провокацией, досужим вымыслом, фантазией умалишённого, подвигнувшей их на бессмысленные действия. А сейчас поймал себя на другой, ещё более страшной мысли: сейчас он больше всего на свете хотел, чтобы эта проклятая женщина оказалась права.
Путеводная звезда
Пятница, 10.03.1961, утро, управление КГБ, Светлогорск
Так и хочется сказать, используя всё богатство русского мата: Люба, тебе самой чего не спится? Ну, что ты бродишь по палате призраком коммунизма, мешая нормальным младенцам заниматься важными делами? Сопит, бурчит и что из этого? Кошмар приснился, вот и ворочаюсь! А теперь из-за тебя обделался по полной! Так что, Люба, тебе и убирать последствия собственной неугомонности!
А мне нужно поддерживать связь со Смольным… тьфу на тебя, со следователем, надеясь, что при более тесном контакте они таки решатся пожать руки друг другу. Не дело, когда чекисты пасутся на вольных хлебах, не имея привязки к источнику их проблем. Держи друзей рядом, а врагов ещё ближе, как говорит народная китайская мудрость. Вот только не принято в их кругах ручкаться с чужаками, закрытое сообщество индивидуумов, заточенное на поиск врагов государства.
– Роман Петрович, а для чего вы взяли с собой ту самую сводку, в которой упомянут Раскольников? – задал вопрос полковник, как только за майором закрылась дверь. – Какое отношение Раскольников имеет к вашему расследованию? Вы ведь не просто так выделили его из числа прочих, указанных в той сводке?
Следователь напрягся, впервые задумавшись, почему он это сделал. Обычная сводка, обычные происшествия, пусть и погиб человек, но такое случается повсеместно, потому что водители пьют, а пешеходы не смотрят по сторонам. Но почему-то именно Раскольников заставил его остановить взгляд, присмотреться к сухим строчкам рапорта, подчеркнуть, как важное, чтобы затем прихватить сводку с собой на совещание.
Не случайно прихватил, потому что о чём-то подобном шёл разговор на совещании у главного прокурора города. Но без конкретики. Чем-то этот самый Раскольников или происшествие с ним вызвало раздражение у прокурора. Но он ведь подчеркнул, что тот работал библиотекарем, воевал, был в плену. Зачем?
Взгляд следователя метался по кабинету, отражая причудливый ход размышлений и поиск ответа на простой вопрос. Он сглотнул, пожевал губы, почесал в затылке, пытаясь выгнать сосущую боль из головы. Ничего разумного придумать не удавалось. Случайный порыв, усталость, ошибка? Но ведь подчеркнул, как что-то важное в деле об убийстве первых лиц города.
– Не могу ответить, – признался следователь, поняв, что пауза слишком затянулась. – Мне показалось это важным, а потом… – он снова впал в прострацию, пытаясь вспомнить, когда именно ему пришла в голову идея предъявить Раскольникова, как кандидата на роль резидента. – Вы описали того, кто мог быть организатором убийства, и я вспомнил о Раскольникове, – с облегчением выдохнул он, считая довод убедительным.
Полковник с майором переглянулись.
– Понимаете, Роман Петрович, описание, точнее, выводы наших аналитиков вы услышали исключительно в этом кабинете и прямо сейчас, а вот сводку захватили, будто заранее знали, что она вам понадобится, – обрисовал картинку майор. – Может, вам кто-то посоветовал это сделать? Вы с кем-то обсуждали этот момент? С кем-то разговаривали перед тем, как начать собираться на совещание?
Понятно, что никого, кроме Светочки, следователь вспомнить не мог. Но не приплетать же её к этому случаю, она ведь просто принесла ему таблетку от головы, позаботилась, пожалела. Ляпнешь сейчас про девушку и закрутятся жернова, затянут, перемелют, развеют по ветру остатки репутации хорошего человека, навсегда испортив ему жизнь.
– Что-то об этом Раскольникове упомянули на совещании у главного прокурора города, – выдал следователь информацию, заложенную в его голову ранее. – Говорили об убийстве в ГУВД, потом упомянули Раскольников, вот у меня в мозгах и переклинило, – пояснил он. – Ну а дальше вы сами знаете!
– Понимаете, Роман Петрович, сводку вы увидели утром, а совещание у прокурора было вчера, – как о давно и всем известном факте сообщил майор, коротко переглянувшись с полковником. – Не мог прокурор говорить о Раскольникове, тут вы что-то путаете. Нам нужно понять, с какого момента и по какой причине эта путаница возникла в вашем сознании. Поясню… – майор кинул взгляд на начальника и, дождавшись его кивка, продолжил, – есть вероятность, что в вашем окружении однажды появился человек, который и заложил вам в голову эту идею, которая показалась вам собственной и очень удачной. Возможно, я заостряю на этом особое внимание, что это была женщина, – вкрадчиво уточнил майор, видя, что идея начинает проникать в сознание следователя, заставляя того морщиться.
Хм-м, а им не откажешь в прозорливости, хотя и копают они не в ту сторону. Нет, направление, в принципе, правильное, но персоналии попутаны. С другой стороны, не подозревать же им младенца в подобной чертовщине? Им нужно доказать всем и себе в первую очередь, что именно моя мама является тем самым резидентом или имеет с ним прямую связь. Ежу понятно, что, притащив нас в управление, они пытались её спровоцировать, заставить проявить свои способности, показать, как она может управлять людьми, попав в критическую ситуацию.
Не получилось, но от идеи не отказались и сразу насторожились, осознав, что следователь не сам по себе принял решение подкинуть им версию с Раскольниковым, идеально похожим на портрет, нарисованный их аналитиками. Но следователь никак не контактировал с моей мамой, это легко проверить, пробежавшись по списку его контактов за эти дни. А то, что он пересёкся со мной, никаким образом не связать с его неожиданным и необъяснимым поступком.
– Роман Петрович, не нужно так напрягаться, мы вас ни в чём не подозреваем и ни в чём не обвиняем, – уточнил майор, реагируя на неожиданную мрачность следователя. – Постарайтесь вспомнить, что необычного, выходящего за рамки привычного произошло с вами в последние дни, – попросил он. – Это может быть сущая мелочь, пустяк, ничего не значащий факт, который вы отметили для себя, но пропустили мимо сознания. Закройте глаза, расслабьтесь и пробегитесь мысленно по всем событиям двух прошедших дней!
Следователь откинулся на спинку стула, положив руки на стол, и закрыл глаза. Грудь его мерно вздымалась, плечи опали, щёки обвисли, будто он реально впал в состояние нирваны. Жаль, что сейчас я не могу ему ничего подкинуть, чтобы натолкнуть на нужную для меня идею, это может вызвать подозрения у чекистов, потому что следователь перестанет вести себя естественно. А это только укрепит их в мысли, что он находится под чьим-то контролем.
– Вспомнил, – неожиданно произнёс следователь, открыв глаза. – Был один странный момент, но, думаю, это никак не связано с нашим случаем.
– Не имеет значения, Роман Петрович, что вы думаете по этому поводу, мы сами определим, что имеет для нас значение, а что нет, – мягко уточнил майор, буквально сверля взглядом следователя. – Что именно вы вспомнили?
– Ребёнок, точнее, младенец, – распахнув глаза, будто пытаясь спроецировать картинку на стену, ответил следователь. – Нянька держала на руках младенца. На улице мороз, а младенец в пелёнках. Она утверждала, что именно младенец приказал ей вызвать милицию и скорую. Более того, он напомнил ей номер телефона милиции, который она забыла.
– Роман Петрович, вы ничего не путаете? – скривив губы в недоверчивой ухмылке, спросил майор. – Причём тут младенец? И откуда взялась нянька?
– Рядом с яслями вчера несколькими ударами ножа была убита нянька. Её убийцы были обнаружены рядом с ней мёртвыми без признаков насильственных действий. На улицу выбежала нянька с ребёнком, о которых я и рассказал. Сказанное ей списал на стресс, решил, что со страха у неё, простите за выражение, крыша поехала. Выбросил из головы, а вот сейчас вспомнил.
И зачем? Зачем ты это вспомнил, Роман Петрович? Кто тебя просил вспомнить именно это? Они ведь не пропустят мимо внимания такой горячий факт, как говорящий младенец, напоминающий взрослому человеку номер телефона для вызова милиции. Чёрт!
– Что за младенец? Мальчик или девочка? Кто его родители? – выстрелил вопросами майор, подавшись в сторону следователя, будто гончая, почуявшая запах добычи.
– Откуда ж мне знать? – искренне удивился следователь. – Я опрашивал няньку, а младенцев у нас допрашивать не принято, – ухмыльнулся он, представив нечто подобное.
– Хорошо, – неожиданно легко согласился майор, – фамилию няньки можете назвать?
– Няньки? – поморщился следователь, борясь с ватной тяжестью мыслей. – Анна… Анна… Петрова, да, точно, Петрова, – по-детски обрадовался следователь, справившись с попытками памяти уйти в несознанку. – Мальчик, скорее всего, мальчик, – добавил он, радуясь, что можно не упоминать Светочку.
Майор сделал пометку в блокноте и переглянулся с полковником.
– Скажите, Роман Петрович, а вы прикасались к девушке или… младенцу? – задал неожиданный вопрос полковник. – Случайно или намеренно, – уточнил он.
– Младенца… потрепал за щёчку, – медленно, припоминая, ответил следователь. – А какое это имеет значение? Он же кроха совсем, ему и годика нет!
– Важно, что потрепали, и не будем вдаваться в подробности, – прекратил расспросы полковник, словно утеряв интерес к словам следователя. – Не задерживаю, Роман Петрович! Жду вас на вечернем совещании с полезной информацией!
И это всё? А обняться и по старой русской традиции расцеловаться троекратно? Просто отправите такого ценного для себя свидетеля за дверь, не оставив для меня ни малейшей лазейки? Не повезло – новых контактов не появилось, а вот опасности нарисовались в полный рост. Откуда у полковника идея про то, что для создания контакта нужно прикосновение? Что за дурацкая идея из уст коммуниста и просвещённого человека?
С другой стороны, может, я напрасно нагоняю жути? Что они могут мне предъявить? Мне, младенцу неразумному! Спросят Аньку, думаю, она сама поймёт, что лучше прикинуться дурочкой, чем встревать в непонятную историю. Узнают, кто моя мать, почешут в затылке, пытаясь понять, как связаны эти факты и что им это даёт?
Нет, товарищи чекисты, гнилой номер, не за что зацепиться, если только… не задуматься, почему умерли бандиты. Без признаков насильственной смерти. Просто умерли. Оба два. Сразу, как убили Нинку. Это то странное, на чём не заострил их внимание следователь, хотя вскользь упомянул этот факт. Взяли они это на заметку или пропустили мимо ушей? Не узнаю, пока сами не расскажут в присутствии следователя.
***
Пятница, 10.03.1961, полдень, ясли, Светлогорск
– Да вот он лежит, товарищ майор, – слышу голос Аньки и шаги, уверенно приближающиеся к моей кроватке.
Изобразить крепкий сон? А смысл? Мы ж младенцы такие непосредственные, нам хоть царь, хоть Бог, всё едино – неосознанные мы! Так что лежим, раскрыв любопытные глазёнки во всю ширь, радостно гукаем и пускаем пузыри.
– Бардин Алексей Владимирович, – как по писанному чешет нянька, стараясь во всём угодить опасному гостю. – Мать у него учительница, Светлана Игоревна, если не попутала. И мальчик хороший, и мама у него приличная, – с придыханием рассказывает она.
– Скажите, Анна Тимофеевна…
– Можно просто Аня, – смутилась нянька.
– Аня? Ну, ладно, пусть будет по-вашему, – не стал спорить майор. – Так вот, Аня, вы не замечали за этим мальчиком ничего странного, необычного?
Привет, майор! Старательно делаешь вид, что мы незнакомы или думаешь, я тебя не запомнил? Забыл ароматы, которыми я наполнил допросную? Хочешь, могу исполнить на бис, но смысла не вижу – слишком большое помещение, привычное к подобным запахам. У, гнида чекистская! Так бы и дал в морду за то, как над мамкой измывался, да руки коротки! Но ещё не вечер, земля круглая, на краю встретимся!
– Необычного? Нет. Все они тут обычные, кто больше, кто меньше, мальчики, девочки, спокойные и крикливые. И Лёша обычный мальчик, правда… – она замялась, заставив меня напрячься. – ест, как не в себя, – пожаловалась Анька. – Всем и одной бутылочки хватает, а ему две подавай! А от этого, сами понимаете, писается и какает часто! Ко всем, ну раз, ну два за день подойдёшь, а этому оглоеду по четыре-пять раз пелёнки менять приходится! Сами подумайте, это нормально? Нам ведь не тыщи платят за работу, чтобы мы таким вот засранцам целыми днями задницу подтирали, – тараторила она, как из пулемёта, поливая бедного майора брызгами искреннего возмущения.
Уф-ф-ф, Аня, ну, нельзя же так младенцев пугать, они ведь заиками могут вырасти или логопедами. С другой стороны, хорошо так потроллила майора, принявшего стойку и уже готового вцепиться в добычу всеми зубами.
– Аня, я не такую необычность имел в виду! Вот следователь утверждает, с ваших слов, естественно, что именно этот младенец приказал вам вызвать скорую и милицию, – с нотками раздражения в голосе спросил майор. – Как вы можете это объяснить?
– Кто? Я? А что объяснить?
– Как мог младенец вам что-то приказывать? Вот этот вот карапуз, который и разговаривать-то пока не умеет! Но он вам приказал! Как?
– Приказал? Младенец? Мне? Дурдом какой-то! А кто вам такое сказал? – включив дурочку, с видом озадаченной простушки спросила Анька. – Попутали, наверное? У нас знаете какие болтушки? Чего и не было наизнанку вывернут, такого на честного человека наговорят, что его хоть на каторгу отправляй! Не верьте им, они сами себе не верят, им лишь бы болтать, – снова кинулась в атаку нянька, выплёвывая слова прямо в лицо ошалевшего майора.
– Следователь… когда с вами разговаривал… вы ему сами это сказали… он записал это в протокол… и ещё младенец напомнил вам номер телефона для вызова милиции, – теряя терпение, рявкнул майор. – Почему вы так сказали? Вы намеренно вводили следователя в заблуждение?
– Я? В заблуждение? А откуда Лёша знает номер телефона? Он же маленький! И разговаривать не умеет, – сделав вид, что погрузилась в тяжкие размышления, ответила нянька. – А, вспомнила, у меня тогда от этого убийства всё в голове перепуталось, – радостно сообщила она. – Кто-то рядом был, сказал, а у меня в руках Лёшка, ну, я и подумала, что это он мне сказал!
Вот же артистка, майор уже кипятком писает, а ей всё, как с гуся вода.
– А кто именно вам это сказал… – сдерживаясь из последних сил, попытался сформулировать вопрос майор.
– Не помню, – с сочувствием вздохнула Анька и развела руками. – Я же говорю, всё в голове перепуталось, только и могла думать о том, что Нинка вот только была живая, а вот уже лежит вся мёртвая, – прижав к глазам платочек, горестно всхлипнула она. – Смотрю я на неё, и у меня будто вся жизнь перед глазами промелькнула, – посетовала она. – Подумала, я ведь могла раньше неё выйти из яслей и тогда… ой, мамочки!
– Скажите, Аня, а вы видели, кто убил бандитов? – нервно дёрнув головой, перевёл тему майор, поняв, что про младенца ничего нового не узнает.
– Я? Когда мы с Лёшкой прибежали, они уже мёртвые лежали. Может, следователь? У него же есть пистолет? – кинулась изображать из себя детектива Анька. – Приехал, подкрался и паф-паф-паф, уложил их наповал!
– Нет, это не следователь, – с досадой отмахнулся майор.
– А кто? – с видом святой простоты живо поинтересовалась Анька. – Нинка? А как? А чем? У неё ведь не было пистолета! Хотя, сказать по правде, девка она бедовая! Ежели что не по ней, только уворачивайся, чтобы не прилетело! Потому и без мужика, что они от неё разбегаются в страхе! Дай ей пистолет, она бы всех бандюганов в городе перестреляла! А ещё…
– Нет, не Нинка, то есть не Кувшинова, – процедил майор, глядя на меня будто через прицел, как на врага народа или возможность подобраться к разгадке.
Лежит эдакая лупоглазая ниточка к Светлане Бардиной, пузыри пускает, гугукает, изображая из себя дитя неосмысленное. И нужно всего лишь ухватить эту самую ниточку за кончик и размотать клубок, чтобы понять природу способностей его матери, из-за которых перестреляли столько народу в ГУВД.
– Я могу осмотреть ребёнка? – неожиданно для нас с Анькой спросил майор. – Распеленайте его, – приказал он.
– А вы не заразный? – нахмурилась Анька. – У вас справка есть? Меня заведующая уволит, если я какую заразу в ясли пущу! Вы лучше спросите, что вам нужно, а я отвечу, – предложила она по простоте душевной.
Ой, Анька, не там ты работаешь, на тебя бы в театре поклонники толпами ходили, что ни спектакль, то аншлаг! Так играть простушку, много таланта требуется, учителя хорошие, практика богатая! А это ведь самородок земли русской, талантище!
– Совсем сдурела? Какая ещё справка? Может, тебя в камере закрыть на недельку, чтобы мозги на место встали? – рявкнул майор. – Быстро распеленала! Сам смотреть буду!
Аня, не спорь с чекистом, он не в себе и сейчас крайне важно, чтобы он довёл дело до конца, то есть прикоснулся ко мне. Твоё дело маленькое, тебе сказали, ты сделала! Если заведующая начнёт выговаривать, посылай её… в КГБ.
– Так достаточно? – оставив меня в подгузниках, недовольно спросила Анька. – Или вам и в задницу ему заглянуть нужно?
– Поговори мне ещё, – огрызнулся майор, пытаясь высмотреть во мне что-то особенное. – Что это такое? – спросил он, ткнув куда-то в сторону моего живота.
– Где?
– Ну, вот же, – не прикасаясь, тыкал он пальцем куда-то в пространство.
– Ребёнок. Лёша. Девять месяцев. И он не «что», а «кто»! Это живой человек! Что у вас в школе по русскому языку было, товарищ майор? Двойка?
– Язык не распускай, а то… – не стал он уточнять, что именно сделает с нянькой, и ткнул пальцем прямо в родимые пятна, выстроившиеся в форме звёздочки. – Откуда это у него? Какой-то особый знак? Когда появился? Кто поставил? С какой целью?
– Это родимые пятна! Он такой родился! А кто там озаботился, чтобы они были такими, я не знаю! Нам его сразу таким принесли, – отрезала Анька, намекая, что майор надоел ей с дурацкими вопросами.
Ага, реально дурацкие. Он никогда в жизни родимых пятен не видел? Или считает, что подобное каким-то образом влияет на мою связь с мамой? Типа ведьминского знака? Твою губернию, и этот туда же! С другой стороны, проявив несдержанность, майор стал счастливым обладателем моей метки, так что теперь у меня появилась лазейка в КГБ, через которую, очень надеюсь, смогу прыгнуть немного дальше и выше нашего маленького городка.
Достав из портфеля фотоаппарат, майор сделал несколько снимков: общий план с двух сторон и анфас, отдельно крупным планом родимые пятна. Решил поиграть в Пинкертона или подкинуть работы своим аналитикам, если таковые есть в штате их провинциального управления. В любом случае он должен хоть что-то принести из этого выхода на объект. С меня не убудет, а им развлечение! Всем спасибо, все свободны!
– Могу завернуть ребёнка? – язвительно осведомилась Анька. – Если он простудится, всё на вас свалю, сами с его мамкой разбирайтесь тогда! – пригрозила она.
Майор молча махнул рукой, спрятал фотоаппарат в портфель и ушёл, унося с собой тяжкие думы и мою метку. Ну, с почином, Алексей Владимирович – большое дело сегодня сделали! Теперь можно и отдохнуть, как нормальный младенец, сопя в две дырки! Сделал гадость, на сердце радость! Сделал две, жизнь удалась вполне!
Кстати, а что означает моё родимое пятно? Звезда всегда была особым знаком, а уж появившись на теле человека, делала его избранным, угодным богам, находящимся под их защитой и опекой. Ну, прямо моя история! Есть среди моих знакомых именно такие боги, решившие кинуть меня в крутые переделки, не объяснив правила этой игры. В чём-то прав майор, но сам этого не знает, потому что избрали они путь, ведущий в никуда. С другой стороны, кто я такой, чтобы подсказывать им верное направление?
Путь идущего в неизведанное усыпан не розами, а граблями, и он, идущий, просто обязан наступить на каждую из них, чтобы прочувствовать важность проделанной работы собственным лбом!
***
– И во что ты меня втянул, Лёша? – прервал мои философствования задумчивый голос Аньки, не спешившей заворачивать меня обратно. – Я не дура и память у меня хорошая. Ты разговаривал со мной, как взрослый мужик, когда я Нинку мёртвую увидела! Я ж тогда не в себе была, оцепенела от страха, ни одной мысли в башке, словно сквозняком выдуло! И не сама я на улицу с тобой попёрлась, кто-то меня будто за руки тащил, чтобы я это увидела!
И что ей ответить? Не дура и память хорошая – взрывная смесь в такой ситуации. Уже прикоснулась к тайне, может начать болтать лишнего, если продолжу притворяться младенцем и сделаю вид, что не понимаю, о чём речь идёт. Что за жизнь такая? Только с одной проблемой справлюсь, две других прилетают и каждая хуже прежней вдвое. Ощущение, будто с гидрой многоголовой дерусь, срубая головы одну за другой, а они заново отрастают в большем количестве.
Ну, что ты смотришь на меня, Анька, будто я тебе по жизни должен? Или реально должен? Она ведь прямо сейчас не побоялась красной книжечки с позолоченными словами «Комитет государственной безопасности» на корочке, прикрыла меня, выставив при этом себя полной дурой. Стоит оно того, чтобы принять её в наш тайный орден? В узкий круг друзей, но не тех, с кем можно выпить и закусить, а с кем в разведку идти. Могу ли я ей доверять так, как Нинке? Не проверишь, не узнаешь! А проверишь, рискуешь пропасть вовсе! Куда не кинь, всюду клин!
– Молчишь? – понимающе вздохнула Анька. – Я ведь давно к тебе приглядываюсь, прислушиваюсь, как вы с Нинкой шуры-муры разводите. Вижу, как она с тобой болтает подолгу о чём-то. Значит, есть у вас, ну, была какая-то тайна? Была. Думаешь, я не потяну вместо Нинки? Это со стороны выгляжу простушкой, а на деле лишнего болтать не приучена, – строго сказала она, будто признаваясь, как на духу командиру взвода той самой разведки. – Ты подумай, Лёша, потом скажи или промолчи, я пойму, – совсем тихо попросила она, просто прикрыв меня одеялком, будто понимая, насколько я старше того младенца, каким выгляжу.
– А вдруг бандиты снова придут, Аня? – также тихо спросил я, глядя на неё снизу вверх. – Опасно это. Готова рискнуть? Жалеть потом не будешь? Нину не уберёг, погибла Нина, а ей жить и жить бы. Не боишься вот также однажды умереть молодой?
Молчит. Представляла, скорее всего, как это может быть, но, услышав в реальности, впала в ступор, не веря собственным ушам. Младенец. Карапуз. Разговаривает. По-взрослому. Уже и сама поверила, что показалось ей тогда, действительно кто-то за её спиной сказал всё это, а она приняла за чистую монету, что младенец разговаривает. Но нет, говорит! Разговаривает, как обычный взрослый человек. С ума сойти!
– Нет, не боюсь, – твёрдо, будто всё решив для себя, после долгого молчания ответила Анька. – Надо будет, ужом извернусь, а смерть от себя отведу! И тебя, если будет надобность, собой прикрою, из огня вынесу! Не сомневайся во мне, Лёша, – попросила она, уже решив, кто здесь главный и у кого нужно спрашивать разрешения. – А как так вышло… – она запнулась, пытаясь подобрать правильные слова, – ну, что ты такой взрослый?
Ага. Нинке правды не сказал, а тебе всё выложи. Не те у нас с тобой отношения, Аня, чтобы я перед тобой душу наизнанку выворачивал, раскрывая самые сокровенные тайны. Есть официальная легенда, подходящая для моих девчонок, её и будем придерживаться. Нет, не засланец с Альфы Центавра, попроще, попонятнее, ближе к жизни или… к сказке.
– Не знаю, что со мной произошло, – начал отыгрывать легенду, которую ранее озвучил Нинке, – но я слишком быстро взрослею, Аня. Не телом, но умом!
Помолчал, будто нагнетая важность момента, подчёркивая, как нелегко мне даётся каждое слово правды о себе, потом вздохнул тяжко и продолжил рассказ.
– Помнишь, как я из урода в красавчика перекинулся? – девушка кивнула, не спуская с меня внимательного взгляда. – Тогда мама меня перед сном каким-то зельем заговорённым ополоснула, молитву прочитала, а наутро стал красавчиком. Вот после этого что-то со мной и случилось.
Анька понимающе покивала головой, прикидывая, скорее всего, вру или правду говорю. Нет в ней веры в те самые зелья заговорённые, считает она их обычным мошенничеством. Но как быть с фактом, что младенец за одну ночь лишился страшного уродства, получив в комплекте с красивой мордашкой и новые возможности? Губы кривятся, лоб морщится, не верит, но и сказать об этом не решается.
– Многое знаю и умею, а откуда, не скажу, потому что и не понимаю. Согласен, после того, не значит, вследствие того, – подливаю масла в её огонь сомнений. – Но других вариантов нет! А теперь постарайся отнестись серьёзно к тому, что скажу. Сама видела, что стало с теми, кто к этой тайне прикоснулся – заведующая, Нинка. Всё ещё хочешь стать следующей?
Про заведующую я, конечно, откровенно соврал. С другой стороны, она пусть и рикошетом, но попала в жернова наших проблем. Так что нечто подобное вполне может случиться и с Анькой, решившей потягаться способностями с ней и Нинкой. Лучше показать картинку хуже, чем она есть на самом деле, испугать жёстко, тогда и понятней будет, готов боец или только в мечтах одним махом всех побивахом.
– Но Виолетта Николаевна ведь как-то выздоровела… – задумчиво пробормотала Анька, на ходу прикидывая, что есть в этом факте нечто странное.
Была при смерти. В состоянии комы. Никаких положительных прогнозов. Все с ней мысленно уже распрощались, привыкая к мысли, что в скором времени похоронят. А она внезапно, одним днём пришла в себя и тотчас вышла на работу. Так не бывает, потому что чудеса случаются только в сказках. Но, вернувшись в ясли, заведующая зачастила к тому самому младенцу, с которым так часто общалась… Нинка. А это значит…
Догадалась? Или придумала сама себе очередную сказку? Нет в их сознании понятия души, слишком молоды они, не вбито в них с детства понятие Бога, поэтому смерть для них конечная точка, предел жизни. Умер и никогда больше не сможет вернуться в этот мир, потому что похоронен в гробу глубоко под землёй. Поэтому даже мысли о переселении души в её сознании возникнуть не может.
Но почему заведующая ведёт себя так странно? Она ведь раньше в палатах редко появлялась, было ей, чем заняться, кроме как на младенцев любоваться и пересчитывать кроватки. А чтобы к какому отдельно взятому карапузу воспылать страстью, такого никогда вообще не было. Заведующая мыслит крупными материями, в которых те самые карапузы присутствуют исключительно в количестве и качестве, разделяясь в отчётности на мальчиков и девочек разных возрастных категорий. Отчётность нужна, чтобы планировать питание и содержание, количество персонала, необходимость оснащения всем необходимым для полноценной работы детского учреждения.
– Выздоровела, – подтвердил я, – но не сама и вполне могла уйти за грань, если бы не смерть Нины. – Есть равновесие между жизнью и смертью, уходит один, приходит другой, но чаще это правило нарушается, чем действует.
Напустил тумана, навёл тень на плетень, приплёл мистику с философией ради красного словца. Какая связь между теми, кто уходит и теми, кто возвращается из небытия? Кто решает, что можно вернуть кого-то к жизни, отправив другого на тот свет? А что будет с ней самой, случись ей попасть в серьёзные разборки не на жизнь, а на смерть? Замолвлю ли я за неё словечко перед теми, кто принимает подобные решения?
Пусть думает, что хочет, но раскрывать все тайны сразу не стоит, потому что можно напугать девушку раньше, чем она примет душой своё место в нашем небольшом отряде. Поторопишь, сорвёшь нервы с нарезки, сделаешь хуже ей и себе. Пусть погоняет думы тяжкие, примерит на себя возможные проблемы, задаст нужные вопросы.
– Скажи, Лёша, а вы с Нинкой просто так болтали или по делу? – осторожно спросила Анька, не решаясь задать вопрос о выгоде напрямую.
Похоже, не напугал я её в той мере, чтобы она выкинула эту затею из головы, раз уж о деньгах речь завела. Нужно ей взвесить, стоит ли выгода риска, и можно ли спрыгнуть с поезда на ходу. Что ни говори, но часть тайны уже открыта, кто знает малость, тот сдаст и всё остальное, если сам не рискует при этом пропасть с потрохами.
– По делу говорили. И денег это дело приносит во много раз больше, чем с вашей бабкой, – будто нехотя признался я. – Но сама понимаешь, большие деньги тянут за собой большие проблемы. Поэтому и спрашиваю: не боишься? Обратной дороги не будет, Аня, – предупредил я няньку, намекая, что спрыгнуть с темы не получится. – Если согласишься, то включишься в работу по полной, начнёшь зарабатывать деньги и нести весь груз ответственности, как раньше Нина. Можешь не отвечать сразу, подумай, прикинь, надо оно тебе или нет?
Вопрос задал проформы ради, не нужно быть психологом, чтобы понять – клиент дозрел, готов к сотрудничеству, с таким и поработать можно. Если только осторожно и с ходу в прорубь не окунать, то есть не вываливать на неё все заботы и проблемы.
– А чего думать? Согласна, – с горящими глазами, будто в пропасть прыгнув, ответила Анька. – Что делать нужно? Где кровью расписаться?
Шутит? Ну, добрый знак! Осталось сущая малость – проверить новобранца деньгами и преданностью, чтобы не было потом мучительно больно, когда он расколется на допросе, сливая все детали нашего бизнеса. Нужно сводить её с Катей и заведующей, нарезая ей текущие задачи по мере вхождения в детали.
Нужно ли повышать Катю, пока что пребывающую в уверенности, что вся замечательная идея с кремами целиком и полностью принадлежала Нинке, а меня использовали исключительно для их зарядки? Нет у меня уверенности в её стойкости. Не в том смысле, что сдаст нас Катя при первой возможности или решит кинуть с деньгами. Думаю, ей не так просто будет принять мысль, что карапуз, сосущий палец в кроватке, и есть твой начальник. И что именно от него зависит, сколько денег окажется у тебя в кармане, а также насколько надёжно выстроены все отношения с клиентами и продавцами.
Катя простая, доверчивая, открытая и надёжная, если не ставить её перед смертельным выбором. Выполняя второстепенные задачи, решая простые и понятные вопросы текучки, она будет делать всё возможное, чтобы наш бизнес процветал. И для неё не столь важно, какие деньги она при этом зарабатывает, важнее одобрение, похвала, доброе отношение тех, с кем она в этом самом процессе варится. Идеальный сотрудник, но не боец. Хотя могу и ошибаться, потому что на войне точно такие же вчерашние школьницы показывали чудеса героизма и стойкости, но они сражались за Родину, а тут всего лишь деньги.
Анька слеплена из другого теста – более прямая, более жёсткая, способная на нестандартные решения, если этого требует ситуация. Чтобы её сломать, нужно много сил приложить, и не факт, что будет толк. Вопрос в другом, стоит ли именно сейчас возобновлять торговлю кремами? Или как говорится, дальше Сибири не сошлют? Сколько ни говори «сахар, сахар», чай слаще не станет! Хочешь приручить нового бойца, окунай его в реальную работу с головой и плати так, чтобы он стал твоим душой и телом. Опять же деньги не просто радуют человека, но и делают его частью процесса, который по действующему УПК признаётся преступным деянием.
– Нет у нас договоров, – ухмыльнулся я, – верю на слово. Позови Виолетту Николаевну и иди работай, а мы с ней пошепчемся, какой работой тебя загрузить!
Ушла вдохновлённая, не понимая, что подписалась на жизнь, полную нервов и страха. Деньги очень редко доставляют радость, если ты не можешь их показать открыто, тратить, не опасаясь, что придёт кто-то и спросит – откуда дровишки? Хуже, попросит поделиться, забирая себе практически всё, а тебе оставляя, чтобы не сдох от голода и мог дальше вкалывать с утра до ночи, но теперь, работая на дядю.
Ей радостно, а на меня грусть накатила, депрессия, что совершенно несвойственно младенцам. Сознание стариковское давит тоской безысходности, от того, что за меня в бой идут другие, а я отлёживаюсь в тылу, снимая сливки с общего дела. Ведь так хорошо всё начиналось, нужно было всего лишь заработать немножко денег, чтобы мама с Машкой могли жить по-человечески. А теперь думаю, почему я решил, что деньги принесут им счастье? Они ведь и до меня жили хорошо. Точнее, как все, не выделяясь среди прочих.
Пришёл, увидел, решил, что ты умнее всех? Или это судьба? Так было на кону написано, чтобы вместе со мной в жизни людей, меня окружающих, всё изменилось? Понемногу, по чуть-чуть, маленькими шагами менять ткань настоящего, чтобы изменить будущее? Но сколько нужно изменить в этом времени, чтобы великий Союз не превратился в колосса на глиняных ногах? Не справлюсь… маленький я ещё… раздавит меня безжалостное время… сотрёт в порошок и развеет по ветру…
Сейчас бы напиться вдрызг до зелёных соплей, окунувшись в мутную тину бессознательности, чтобы проснуться поутру с жутким похмельем, мучимый единственным вопросом – и чего это я так надрался вчера? Пытаться и не вспомнить, мечтая только о стакане холодной воды, как самой высшей ценности всей твоей жизни. Но кто ж мне нальёт?
– Что, Лёша, соскучился? – слышу тихий голос Виолетты Николаевны. – И почему мне Аня сказала, что ты меня позвал? Ты с ней разговаривал?
Ага. Разговаривал. И не просто так, Нина. Ты ведь именно это хочешь узнать? Едва сдерживаешься, понимая, что не можешь меня обматерить или дать подзатыльника. Настроение у неё боевое, но сил никаких, поэтому сейчас она больше похожа на котёнка, пытающегося показать себя большим и страшным.
– Да, поговорил. Я решил, нам нужен новый человек в команду, – спокойно ответил я, игнорируя нотки приближающейся истерики в голосе Виолетты Николаевны. – Не тянет Катя на то, чтобы заменить тебя! Согласна?
Кивнула, сдерживая рвущиеся с языка язвительные слова.
– Ты не сможешь со мной работать, как прежде, но… – смешно выставив пухлую ладошку, остановил Нинкины возражения, – в части особо секретных вопросов всё остаётся, как и раньше. Аня и Катя трудятся вместе в части кремов. И да, мы продолжаем эту работу. Постарайся не выделять Аню среди прочих, пусть с ней общается Катя. Но деньги тебе Аня пусть передаёт напрямую, не будем привлекать к этому Катю.
Молчит, приводит мысли в порядок, пытаясь привыкнуть к тому, что той Нины больше нет, а нынешняя спрятана под оболочкой заведующей. Ну, что она может возразить против моих предложений? Ничего, потому что никогда заведующая не контактировала с малышами. Нельзя резко менять картинку, чтобы ни у кого не возникало вопросов и подозрений.
– Готовьте новую партию кремов на зарядку, – приказал я, прервав суету сомнений в голове Нины. – Так нужно, Нина, – позволил себе назвать её прежним именем, намекая, что помню, кто она есть.
Она не Штирлиц, ей нужно хоть с кем-то разделить весь ужас ситуации, в которую её кинула судьба. Пусть и с младенцем, хотя он понимает гораздо больше, чем люди, прожившие годы. Ко мне всегда можно прийти и пожаловаться на жизнь. Всегда, пока мы рядом, пока мы живы!
Охота на ведьм
Пятница, 10.03.1961, управление КГБ, Светлогорск
Майор Иванов, вернувшись из яслей, закрылся в кабинете, чтобы никто не мешал размышлениям. Не принимая на веру версию полковника о том, что Светлана Бардина ведьма или агент, подготовленный специалистами Аненербе, он тщательно просеивал крохи информации, полученной в ходе допросов. Поведение Бардиной вполне укладывалось в рамки психотипа обычной советской девушки, учительницы, матери-одиночки. Не было в ней второго дна или признаков хитрой игры.
Чем больше он узнавал Светлану Бардину, тем меньше понимал настойчивость полковника. Будь она шпионкой, диверсантом, связной – всё выглядело бы куда логичнее. Но полковник словно заранее знал ответ и теперь подгонял под него факты. А это в оперативной работе считалось верным способом угробить любое расследование.
В самые критические моменты Бардина вела себя вполне естественно, не показывая ни малейших признаков специальной подготовки или неких способностей, выходящих за рамки известного науке. Единственное, к чему её можно притянуть, так это к написанию анонимок, хотя она и яростно от этого открещивается. Но кто будет признаваться в подобном грехе, пока ему нож к горлу не приставят? Есть, конечно, спецпрепараты, но после них человек может на всю жизнь остаться овощем. А тут дети…
Странные дети. Точнее, ребёнок, младенец. Выглядит совершенно обычным: гукает, лыбится, пузыри пускает, пелёнки пачкает. Но взгляд! Холодный, оценивающий взгляд умудрённого жизнью человека, раскладывающего по полочкам всё, что говорит при нём противник. Не человек, не случайный встречный, а именно противник, от которого не ждут ничего хорошего. Будь этот младенец постарше, майору пришлось бы постоянно быть настороже, чтобы не пропустить внезапный удар.
Именно это пугало больше всего. Не сам взгляд, а то, что он, опытный оперативник, много лет работавший с людьми, вдруг начинал приписывать грудному ребёнку качества матёрого противника. Ещё месяц назад он поднял бы на смех любого, кто рассказал ему подобную историю, но сейчас в душу закрался неприятный холодок, словно он не видит смертельно опасного врага, находящегося где-то рядом с ним. Хладнокровного, опытного, ничего не боящегося, готового нанести смертельный удар в любой момент. Как в том кабинете... Но нет, бред же! Это просто младенец с необычным взглядом. Вот только холодок в душе не спешил уйти.
Нянька врала. Нагло, безбожно выгораживала младенца, думая, что её спектакль выглядит безукоризненно. Пока они не были знакомы, и он ещё не показал удостоверение, это была одна женщина: молодая, приятная на вид, приветливая, активно воздействующая на незнакомого мужчину женскими чарами. Стоило ему упомянуть о причине своего визита, как тотчас же сменились эмоции, зазвучала тщательно скрываемая фальшь, забегали глазки.
Глаза – зеркало души, косвенный свидетель преступления под названием «клевета, ложь». Если бы нянька вспоминала что-то из реально пережитого, глаза двигались бы вправо или вправо-вверх, моргание не меняло темпа. Но враньё, оно же придумывание, конструирование реальности, требует напряжения фантазии, бросает ресурсы сознания на подбор картинок, максимально похожих на то, что было, но отличающихся от реальности в пользу врущего.
Глаза бегали влево. Нянька постоянно фантазировала, активно маскируя это видом простушки, плохо понимающей заданные ей простые вопросы. Настолько откровенно врать сотруднику КГБ мог либо очень глупый человек, либо тот, кто защищает кого-то жизненно важного для себя любой ценой. Дурой нянька не выглядела. Значит, защищала. Вот только кого? Бардину? Ребёнка? Или собственное спокойствие?
Он не стал акцентировать на этом внимание няньки, изобразив раздражение и злость. Пусть думает, что в КГБ работают тупые и недалёкие дуболомы, которых легко обмануть, соблазнительно улыбнувшись или тряхнув призывно сиськами. Пока противник считает тебя глупцом, самое время собирать важную информацию.
Майор вздохнул, пытаясь понять, что ему дают эти знания. Ну, врёт и что с ней делать? Если малыш и умеет разговаривать, разве это преступление? Феномен, вундеркинд, ребёнок с очень ранним развитием. Говорят, в моменты стресса, душевного напряжения в человеке просыпаются огромные внутренние ресурсы, до того никем не замеченные. Увидел малец смерть, кровь, что-то у него в мозгах полыхнуло на короткое время и всё, потерялось, забылось, стёрлось.
Но взгляд! Этот младенец, казалось, понимал каждое сказанное им слово, оценивал реакцию няньки и делал для себя какие-то далеко идущие выводы, как опытный шахматист, прикидывающий, каким будет следующий ход противника. Гроссмейстер в пелёнках, – хмыкнул неожиданной ассоциации майор. – Может, я лишней жути нагоняю, придумываю то, чего нет на самом деле? Просто у малыша по жизни такой взгляд, родился таким, а я ему приписываю что-то необычное.
Майор вспомнил свои ощущения, когда ткнул пальцем в родимые пятна, образовавшие звёздочку на теле малыша. То ли током, то ли иголкой в палец ткнули. Он поморщился тогда, потом осторожно глянул на подушечку пальца – ранки не было, значит, подумал он тогда, показалось. А сейчас вспомнилось то самое ощущение и снова заныла подушечка пальца, словно напоминая – не показалось.
И ещё одна странность. Стоило няньке заметить его интерес к родимым пятнам, как она сразу засуетилась, принялась поправлять пелёнки, отвлекать разговором, словно боялась, что он станет рассматривать их дальше. Тогда это показалось ему обычной женской суетой, но сейчас выглядело совершенно иначе. Слишком уж быстро она попыталась перевести разговор на что-то другое, яростно отвлекая его внимание от ребёнка. Что именно она защищала? Самого младенца или эти странные пятна? В памяти всплыло её лицо в тот момент, когда он коснулся звёздочки пальцем. Испуг? Тревога? Или ему опять начинает мерещиться то, чего нет?
Хорошо, – размышлял майор, – если защищала, откуда такая преданность именно к этому ребёнку? Нянька не мать. Для неё этот ребёнок должен быть одним из многих, но почему-то она выделила его всех. Вот это не давало покоя больше всего. Нянька защищала младенца так, будто речь шла о её собственном сыне. Даже родные матери порой ведут себя иначе на допросе, понимая, с кем разговаривают и что им грозит за строптивость. А тут чужой ребёнок. С чего бы такая привязанность?
Чертовщина какая-то! И с чем идти к полковнику? И стоит ли его, вообще, посвящать в пришедшие ему в голову мысли? Странная настойчивость полковника в отношении Бардиной, которую кровь из носу нужно было как-то привязать к понятию «ведьма», настораживало. Не стоит ли уведомить об этом руководство области? Вдруг это признак чего-то большего? Не хотелось бы служить под началом человека, у которого с мозгами не всё в порядке.
Майор даже представил, как выглядел бы подобный разговор в областном управлении.
«Товарищ генерал, полковник Пашутин, по всей видимости, сошёл с ума! Ищет ведьму и принуждает нас выполнять его поручения в охоте на неё!»
Звучало настолько нелепо, что впору самому проходить медицинскую комиссию. А если генерал перескажет разговор Пашутину? Тогда служба закончится в тот же день, а у него пока есть большие планы на будущее. Не для того он столько лет тянул лямку, исполняя порой откровенно идиотские приказы, чтобы в одночасье отправиться в Заполярье.
Чекисты призваны ловить шпионов, выявлять диссидентов, защищать существующий строй от покушения на основы. Их учили обнаруживать вражеских агентов, вскрывать агентурные сети, вести контригру, взяв вражеского агента на горячем и принудив его к сотрудничеству. Они боролись с диверсантами, применяя все полученные знания и умения для того, чтобы не дать им осуществить задуманное.
Но никто и никогда не бросал их охотиться на ведьм или колдунов, потому что их не существует с точки зрения науки. Это выдумка, сказка, мистика, навеянная религиозным дурманом. Как можно серьёзно относиться к словам руководителя, отправляющего тебя искать ведьму? И не просто искать, а собирать доказательства причастности человека к подобной деятельности! Бред. Но это бред начальника управления, а не пациента психбольницы!
Да, он делает вид, что полностью поддерживает увлечённость полковника Пашутина охотой на ведьм, но с каждым днём делать это становится всё сложнее, потому что подключаются другие люди, труднее удержать информацию о странном поведении начальника. Скоро об этом заговорят другие, и тогда его вмешательство не будет оценено по достоинству в областном управлении. Нужно сделать всё возможное, чтобы при поиске кандидата на освободившееся место начальника управления вариант был только один. Ему нужно первым озвучить свои сомнения перед областным руководством, иначе пришлют своего человека и быть ему вечным заместителем.
Он не считал себя карьеристом. Просто слишком хорошо понимал правила игры. Если начальник действительно теряет связь с реальностью, его всё равно снимут. Вопрос лишь в том, кто займёт освободившееся кресло. Тот, кто первым заметил проблему, или очередной, присланный сверху варяг.
Но пока это всего лишь слова против слов, потому что нет ни письменных приказов, ни записей прослушки, но свидетельств очевидцев. Одного его голоса в таком деле будет маловато. Вот если бы полковник отдал распоряжение о проверке людей или определённого человека на причастность к тем, кого он называет ведьмами, тогда и сам бог велел сообщить об этом руководству. А пока… Иванов поймал себя на неприятной мысли: он уже несколько минут размышляет не о ведьме, не о Бардиной и даже не о странном младенце. Все его мысли крутились вокруг полковника Пашутина. Это было плохим признаком.
Размышления майора прервала трель телефона. Кому-то не терпелось с ним поговорить.
– Майор Иванов, слушаю.
– Сергей Валентинович, зайдите ко мне, есть разговор, – услышал он голос полковника.
– Слушаюсь, Игорь Сергеевич!
Положив трубку, майор постарался сконцентрироваться и принять решение, что именно из визита в ясли нужно донести до начальника, а о чём лучше умолчать? Иногда выводы, сделанные подчинённым, могут прийтись не по нраву руководству. Поэтому только факты. Сухие факты. Без догадок, предположений и выводов. Тем более без рассуждений о младенце со взглядом взрослого мужика. Потому что стоило произнести такое вслух, и уже непонятно было бы, кого именно следует показывать врачам – полковника или его заместителя.
***
Пятница, 10.03.1961, управление КГБ, кабинет полковника Пашутина, Светлогорск
Собрав в папку рапорты наружного наблюдения за Бардиной, материалы по обыскам в квартирах Рогозы и Раскольникова, майор неспешно двинулся в сторону кабинета полковника, мысленно прогоняя по кругу известные ему факты, чтобы не вспоминать их потом, оказавшись на ковре у начальства.
– Докладывайте, Сергей Валентинович, – не уточняя, с чего следует начать рассказ, приказал полковник. – Есть что-то существенное?
– Пока лишь пустые хлопоты, товарищ полковник, – понимая, что выглядит не слишком успешным, официально ответил Иванов. – Наружка не выявила никаких особых связей у Бардиной: дом – садик – ясли – школа – магазин. Если она и является агентом, то слишком хорошо маскируется.
Полковник не прокомментировал услышанное. Лишь смотрел поверх сцепленных пальцев так внимательно, словно доклад о Бардиной его интересовал не больше прогноза погоды. Иванову вдруг показалось, что начальник не слушает слова вовсе, а лишь ждёт появления какой-то одной, известной только ему детали, будто ожидая от него ответа на тот самый, важный лично для него вопрос.
– Обыск в квартире Раскольникова также не дал никакого результата – обычный человек, обычная квартира, обычные вещи и книги. Опрос людей, знавших его при жизни, не изменил нашего мнения – он не является ни резидентом, ни агентом какой бы то ни было разведки. Пустой номер. Непонятно, зачем следователь Лазейкин столь настойчиво подсовывал нам его данные.
Майор помолчал, ожидая вопросов, но начальник не сделал ни малейшей попытки получить дополнительную информацию ни по Раскольникову, ни по Лазейкину, будто они категорически не вписывались в его представления об истинной подоплёке произошедшего в кабинете начальника городского УВД.
Это настораживало больше всего. Любой другой руководитель уже начал бы задавать вопросы, требовать уточнений, цепляться за фамилии и даты. Но полковник словно заранее вычеркнул Раскольникова из списка возможных ответов. Будто искал не преступника, а подтверждение собственной теории.
– Тайник, выявленный в квартире Григория Рогозы, не содержит шпионских материалов, – продолжил доклад майор. – Деньги, драгоценности, следы хранения оружия. Скорее всего, того самого револьвера, из которого он стрелял в погибших. Как я уже говорил ранее, отклонений в биографии нет, тело в морге соответствует по всем признакам именно тому самому Григорию Рогозе, который родился и вырос в Светлогорске.
И снова полковник промолчал, терпеливо дожидаясь, когда майор дойдёт до интересующей его темы.
– Основная версия произошедшего в кабинете начальника УВД – убийство на почве неприязненных отношений внутри группы, связанной коррупционными интересами. Возможно, побудительной причиной стало психическое расстройство, что и привело к самоубийству Рогозы. Никакой политики, никакой диверсии, обычные бандитские разборки.
– Сергей Валентинович, не забывайтесь, – сухо осадил майора Пашутин. – Убит первый секретарь горкома партии! Если в этом не было политики, тогда мне нужна иная интерпретация событий без выражения «бандитские разборки». Продолжайте!
В голосе полковника не было злости, но именно это и настораживало. Когда Пашутин по-настоящему сердился, он обычно говорил тихо и предельно вежливо. А что ещё ты хочешь от меня услышать, – не показывая раздражения, подумал майор. – Пригласил поговорить, а по сути, разговором даже не пахнет. Ждёт, когда я сам вызовусь отправиться на охоту за ведьмами? Ну-ну, жди, Игорь Сергеевич!
– Если без подобных выражений, то версия будет приблизительно та же, но с формулировкой «неприязненных отношений, возникших между председателем горисполкома и его заместителем, связанных коррупционными интересами. Остальные погибшие были убиты, как свидетели, в состоянии аффекта». Так лучше?
– И не нужно делать вид, что я выкручиваю следствию руки, Сергей Валентинович, – хмыкнул полковник. – Там, – он ткнул пальцем в потолок, – никому не нужны истинные причины произошедшего! Партия должна быть кристально чистой перед народом! Это не лозунг, это приказ, товарищ майор!
Полковник говорил назидательно, не повышая голоса, словно диктуя домашнее задание школьникам или в сотый раз рассказывая прописные истины.
– Посмотрите этот список, Сергей Валентинович, – он вытащил из стола несколько скреплённых между собой листов бумаги и положил их перед майором. – Милиция предоставила список всех, кто в нашем городе оказывает услуги в такой специфической области, как знахарство, целительство, предсказание. Даже не думал, что их так много, но факт говорит сам за себя – услуга востребована. Кроме того, в сводке есть информация о неких продажах специфических товаров, но не указано, с кем эти продажи связаны. Ваша задача – прошерстить людей, указанных в списке, составить их портрет, определить, могут ли они иметь отношение к вопросу управляемого воздействия в инциденте в ГУВД. Задача понятна?
Взгляд машинально скользнул по первым строчкам. Знахарка. Костоправ. Травница. Гадалка. Иванов даже подумал, что полковник решил пошутить. Но лицо начальника оставалось абсолютно серьёзным. Майор отложил листы в сторону, даже не пытаясь далее вчитываться в текст.
– Игорь Сергеевич, я не могу работать по устному приказу, люди меня не поймут, – осторожно произнёс он. – На каком основании и по каким критериям они будут оценивать этих людей? Какие вопросы им задавать? Думаете, моего устного распоряжения для этого будет достаточно? Знахари, целители, гадалки и прочие шарлатаны, какое они имеют отношение к целям работы КГБ?
Иванов чувствовал неприятное раздвоение. Как заместитель начальника управления он обязан был выполнять любой приказ непосредственного руководителя. Как профессионал – понимал, приказ уводит расследование всё дальше от реальности, заставляя напрасно тратить силы, средства, время, в то время как настоящий преступник всё надёжнее прячет улики и запутывает следствие.
– Правильно я понимаю, Сергей Валентинович, что вам нужен приказ за моей подписью? – испытующе глядя на майора, спросил начальник. – И тогда у вас никаких проблем с его исполнением не возникнет?
Полковник смотрел на заместителя почти с сожалением. Умный, опытный оперативник, способный распутать сложнейшую агентурную комбинацию, упрямо отказывался увидеть очевидное. Именно это раздражало Пашутина сильнее любого неповиновения.
– Так точно, товарищ полковник, не возникнет! – с готовностью ответил майор, даже не надеясь в душе, что начальник сам пойдёт в такую примитивную ловушку.
Слишком мутная тема, размыты ориентиры, далеки запросы от целей и задач их ведомства. Все эти шарлатаны извечно кормятся на людских заблуждениях и страхах, не причиняя, обычно, никакого вреда государству, а то и сотрудничая со специальными ведомствами, знающими, чем можно прижать подобную братию. Пример Григория Распутина – исключение, лишь подтверждающее правило. Нет смысла думать, что в их провинциальном городишке мог появиться кто-то ему подобный. Не то время, не те люди.
– Будет вам приказ, Сергей Валентинович, – пообещал полковник. – А сводку заберите и проштудируйте, составьте план операции, который и приложите к приказу.
Майор коротко кивнул, принимая сказанное к сведению. Конечно проштудирует, куда ж он денется с подводной лодки? В этом случае достаточно устного приказа. А вот действовать только по бумажке, которой и можно прикрыть задницу, когда начальству из области прилетят жалобы на их действия.
– Для информации, Сергей Валентинович, чтобы вы не чувствовали себя подпольщиком в тылу врага, – хмыкнув, неожиданно добавил полковник. – Своё видение данного вопроса, включая предположение, что Светлана Бардина является резидентом или специально подготовленным агентом вражеской разведки, я в областное управление отправил. Там же описал свои опасения, что подготовка могла включать технологии, почерпнутые Аненербе из практик шаманов, колдунов, ведьм, в том числе и возможность дистанционного управления людьми.
Майор вздрогнул. Удар был нанесён мастерски, напрочь лишая его возможности выставить своего начальника человеком не от мира сего. Всё это время он успокаивал себя мыслью, что полковник действует втайне, не решаясь вынести свои фантазии за стены управления. Что в случае необходимости можно будет представить происходящее как временное помрачение рассудка. Теперь эта возможность исчезла. Если областное управление получило подобный документ и не последовало немедленной реакции, значит, там либо сочли доводы заслуживающими внимания, либо решили дождаться результатов проверки. В обоих случаях почва уходила из-под ног.
– Услышал вас, Игорь Сергеевич, – стараясь не выдать бушующих в душе эмоций, как можно более сухо ответил майор.
– Свободны, Сергей Валентинович, – улыбнулся полковник. – Приказ получите через час, но работать начинайте немедленно! Москва не хочет ждать ни одной лишней минуты! Им нужны ответы сразу по всем вопросам, Сергей Валентинович, – жёстко проговорил он.
Вот и ты отправляешься ловить ведьм и шаманов, – хмыкнул майор, закрыв за собой дверь кабинета. – Нужно поискать сухую кроличью лапку, серебро, чеснок и крест? Кому расскажешь, примут за шутку.
Но почему-то было совершенно не смешно. Ещё неделю назад подобный приказ вызвал бы у него приступ хохота. Теперь же он всё чаще ловил себя на мысли, что в этой истории кто-то действительно водит их за нос. Вопрос лишь в том, кто именно – ведьма, младенец или собственный начальник. Или тот же, кто заставил Лазейкина подсунуть им старого библиотекаря на роль резидента. И тогда... Майор поёжился, словно мартовский морозец неожиданно пробрался под рубашку. Если и полковника взяли под контроль... стоп, – одёрнул он сам себя, – ты же сам только что считал это бредом! И всё-таки, а если...?
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
