Адвокат
Глава 9. БОРЩ
СИЗО в Новоневске было обычным. Как положено: участок местной полиции, старый дом с решётками на окнах, толстые стены, запах сырости и хлорки, камеры, в которых сидели люди, ожидающие суда. Всё как везде. Но Сильен сидел не там. Сильен сидел в другом месте. Которое тоже называлось СИЗО, но по сути им не являлось. Это был бывший отель. Тот самый, который когда-то был гордостью города — трёхэтажный, с колоннами у входа, с лепниной на потолке, с номерами, в которых останавливались приезжие из области, а иногда и из Москвы. Потом отель опустел. Потом его отдали под СИЗО. Но не под настоящее СИЗО, а под то, которое только называлось так. Потому что в настоящем СИЗО были камеры, а здесь были номера. В настоящем СИЗО были нары, а здесь были кровати. В настоящем СИЗО был общий санузел, а здесь был санузел на три номера. В настоящем СИЗО не было телевизора, а здесь он был. В коридоре. Правда, его потом сняли. Но он был.
Макс прошёл через КПП, который раньше был ресепшеном, оставил телефон у женщины, которая раньше была администратором, прошёл через металлодетектор, который запищал, но на него не обратили внимания. Его провели по коридору, где когда-то ходили постояльцы, а теперь ходили конвоиры. Ковровые дорожки вытерлись, люстры погасли, а на стенах остались следы от картин, которые кто-то снял и продал. В комнате для свиданий, которая раньше была рестораном, стояли стол и два стула, а между ними — стеклянная перегородка, за которой сидел Сильен. Сильен выглядел лучше, чем в прошлый раз. Не то чтобы хорошо, но лучше. Щетина была подстрижена, роба была чище, глаза были живее. Он даже улыбнулся, когда увидел Макса.
— Адвокат, — сказал он. — Ты чего такой?
— Какой?
— Помятый. Как будто тебя били.
— Меня и били.
— Кто?
— Не помню.
Сильен засмеялся. Хрипло, коротко. Потом посмотрел на стол. На столе стояла банка. Трёхлитровая, стеклянная, с закрученной крышкой. Внутри было что-то красное, густое, с плавающими кусками свёклы и капусты. Рядом лежал пакет. В пакете было ещё что-то. Пирожки. С мясом. С капустой. С яблоками. Макс купил их по дороге, в ларьке у рынка, где женщина с усталым лицом продавала выпечку, которая пахла так, что у него закрутило живот.
— Это что? — спросил Сильен.
— Борщ, — сказал Макс. — Ты же просил. Я передал через Анну Петровну. Она сварила. Она говорит, что ты просил. Ты же просил?
— Просил.
— Ну вот. — Макс пододвинул банку к стеклу. — Бери. Она старалась. Она говорит, что если ты не съешь, она обидится. А она женщина серьёзная. Она может и скалкой по голове.
Сильен взял банку. Открыл крышку. Пар ударил в лицо. Пахло свёклой, капустой, мясом и чем-то ещё, домашним, тёплым. Он взял ложку, которую ему дали на КПП, и зачерпнул. Первая ложка была горячей. Он обжёгся, но не остановился. Вторая была ещё горячее. Третья — уже нет. Он ел быстро, как будто боялся, что отберут. Макс смотрел на него и улыбался.
— Вкусно? — спросил он.
— Вкусно, — сказал Сильен с полным ртом. — Очень.
— Анна Петровна старалась. Она говорит, что если ты придёшь ещё, она ещё сварит. Но только если ты ей поможешь с рынком. У неё там какие-то проблемы с документами. Она говорит, что ты адвокат, и что ты можешь помочь. А она за это будет тебя кормить. Борщом. И не только. Она ещё пироги делает. С капустой. С яблоками. С мясом. Ты только скажи, какие ты любишь.
Сильен не ответил. Он ел. Он ел и мычал от удовольствия. Он ел так, как будто не ел ничего нормального уже несколько дней. Может, и не ел. Может, в СИЗО кормили не так хорошо, как он говорил. Может, он просто врал, чтобы не расстраивать Макса. Или чтобы не расстраиваться самому. Он доел борщ. Потом взял пирожок. Откусил. Закрыл глаза. Прожевал медленно, как будто это было что-то из ресторана, а не из ларька у рынка. Потом взял второй. Потом третий. Макс смотрел на него и думал о том, что в Москве он бы никогда не принёс борщ в СИЗО. В Москве он бы никогда не сидел в комнате для свиданий в бывшем отеле и не смотрел, как его друг ест из трёхлитровой банки. А здесь — сидел. И смотрел. И это было самое странное, что с ним случалось. И самое честное.
Сильен доел всё. Вытер рот. Откинулся на стуле.
— Спасибо, — сказал он. — Это было вкусно. Давно так не ел.
— Не за что, — сказал Макс. — Я ещё принесу. Если надо.
— Надо, — сказал Сильен. — Обязательно надо. И пирожки тоже. С мясом. И с капустой. И с яблоками. Всё неси. Я всё съем.
— Ладно.
— А теперь слушай. — Сильен наклонился вперёд. — Я тут из-за тебя, вообще-то.
Макс посмотрел на него.
— Из-за меня?
— Из-за тебя. Ну, в большей степени, конечно, из-за Геннадия. Это он взял пистолет. Это он выстрелил. Это он выбросил его в окно. Но пистолет-то был твой. И ты его оставил. В ящике. Где любой мог его взять. Так что — да. И из-за тебя тоже.
Макс молчал. Он не мог возразить. Сильен был прав.
— Я знаю, — сказал он. — Я виноват.
— Да ладно, — Сильен махнул рукой. — Я не в претензии. Я просто говорю. Чтобы ты знал. Но это не главное. Главное — другое.
— Что?
— Мне вот исполняется. — Сильен посмотрел на него. — На днях. Тридцать два годика. И я хочу отметить свою днюху. Как полагается. С борщом. С водкой. С песнями. И ты мне поможешь.
Макс посмотрел на него. Потом на пустую банку. Потом снова на него.
— Ты хочешь, чтобы я организовал тебе день рождения в СИЗО?
— А что такого? — Сильен пожал плечами. — Тут можно. Надо только договориться с Аброхиным. Он тут главный. Он может разрешить. Ну, не официально. Но может. И ты ему скажешь, что это для меня. Он не откажет. Он же меня знает. Он же меня с детства знает. Он же мне как отец. Ну, как дядя. Ну, как старший брат. Ну, короче, ты понял.
— Сильен, — сказал Макс. — А деньги?
— Какие деньги?
— На день рождения. На водку. На песни. На всё. У меня нет денег. Те двести тысяч, которые украли студенты, я так и не нашёл. Ты же знаешь.
Сильен посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся.
— У меня есть деньги, — сказал он.
— Есть?
— Есть. Наличка. Немного. А есть ещё другие. Которые в банке. — Сильен наклонился вперёд. — Я их туда положил. Давно. Думал, что так надёжнее. А теперь банк говорит, что не отдаст. Говорит, что они под арестом. Потому что я под следствием. И пока следствие не закончится, они не могут их вернуть. Но это же бред. Это же мои деньги. Я их заработал. Я их положил. А теперь они говорят, что не отдадут.
Макс смотрел на него. Он уже понимал, к чему тот клонит.
— И что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы ты их забрал. Культурно попросил. У банка. Чтобы они вернули то, что принадлежит мне. Ну, ты же адвокат. Ты умеешь объяснять. Ты умеешь находить слова. Вот и найди.
Макс закрыл глаза. Потом открыл. Потом посмотрел на пустую банку. Потом на Сильена.
— Ладно, — сказал он. — Я попробую.
— Попробуй. Только не «попробуй». Сделай.
— Ладно. Сделаю. — Макс встал. — А контакты? У тебя есть контакты людей, которые могут помочь?
Сильен улыбнулся. Ещё шире. Ещё медленнее.
— Есть, — сказал он. — Сейчас продиктую. И ещё кое-что дам.
Он полез под кровать. Долго шарил. Потом вытащил что-то большое, чёрное, с антенной. Спутниковый телефон. Такой, какие бывают у военных или у геологов. Тяжёлый, как кирпич.
— Держи, — сказал Сильен. — Это тебе. Для связи.
Макс посмотрел на телефон. Потом на Сильена. Потом снова на телефон.
— Что это?
— Спутниковый телефон. Мне мобильник нельзя. Потому что я в СИЗО. А это — можно. Потому что это не мобильник. Это спутниковый. Его не отслеживают. Ну, то есть отслеживают, но не так, как мобильник. Короче, я потратил на него кучу денег. Целую кучу. Так что береги его. Он дорогой. И он мне нужен. Чтобы ты мне звонил. И рассказывал, как дела. И чтобы я знал, что ты не сбежал. И что день рождения будет.
Макс взял телефон. Он был тяжёлый. И холодный. И пах чем-то техническим.
— Ладно, — сказал он. — А контакты?
— Контакты. — Сильен полез под подушку. Достал помятую бумажку. — Вот. Тут трое. Первый — водила. Зовут Гена. Он дальтоник. Но водит хорошо. Правда, иногда путает цвета. Но водит хорошо. Второй — медвежатник. Зовут Коля. Он старый. Но руки у него ещё работают. Третий — химик. Зовут Вася. Он делает всякое. Ну, всякое. Не спрашивай какое. Просто всякое. Они все с банком работали. Потом ушли. Теперь они на пенсии. Но они всё ещё могут. Если попросить.
Макс посмотрел на бумажку. Потом на Сильена. Потом снова на бумажку.
— Это твоя лучшая команда? — спросил он. — Грабители этого города? Дальтоник, старик и химик?
— А что такого? — Сильен пожал плечами. — Они лучшие. Они всё умеют. Просто они старые. И немного странные. Но они лучшие. Я тебе говорю. Я их знаю. Я с ними работал. Они не подведут.
— Ладно, — сказал Макс. — Я позвоню им.
— Позвони, — сказал Сильен. — И не забудь: тридцать два. Не тридцать три. Не тридцать один. Тридцать два. Запомнил?
— Запомнил.
— Вот и молодец. — Сильен улыбнулся. — А теперь иди. Борщ остынет. И телефон не потеряй. Он дорогой. Я его купил на деньги, которые ты у меня украл. Ну, то есть не ты. Студенты. Но всё равно. Ты мне должен.
Макс вышел. Дождь всё ещё шёл. Он стоял на крыльце бывшего отеля, смотрел на телефон, на бумажку с тремя именами. Потом на небо. Потом снова на всё это. И думал о том, что в Москве у него была команда. Юристы. Помощники. Секретари. Люди в костюмах. А здесь у него была команда. Дальтоник. Медвежатник. Химик. И спутниковый телефон, который стоит как чья-то жизнь. И это было самое странное, что с ним случалось. И самое честное. И, может быть, самое правильное.
Он сел в «Ниву» Шаталина — ту самую, которую ему пришлось вернуть после того, как её вытащили из реки. Она была мокрая, грязная, но ездила. Он завёл двигатель. Он чихнул, но завёлся. И Макс поехал. Первый адрес был на окраине, в частном секторе, за рынком. Дом был старый, с покосившимся забором и собакой, которая лаяла на всё, что движется. Макс постучал. Долго никто не открывал. Потом дверь распахнулась, и на пороге появился мужик. Лет пятидесяти, с лицом, как у пекаря, который всю жизнь печёт хлеб, но при этом не ест его. Он был в майке, в тренировочных штанах, и в руке у него была сигарета.
— Чего? — сказал он.
— Гена?
— Ну.
— Я от Сильена.
Гена посмотрел на него. Долго. Потом потушил сигарету. Потом сказал:
— Заходи.
Дом был маленький, но чистый. На стенах фотографии. На полках банки с закрутками. На столе — бутылка пива и какая-то закуска. Гена сел на стул. Макс сел напротив.
— Сильен сказал, что ты водишь, — сказал Макс.
— Вожу, — сказал Гена.
— И что ты дальтоник.
— Дальтоник. — Гена пожал плечами. — Но это не мешает. Я же не цвета различаю. Я дорогу различаю. А дорога — она всегда дорога. Даже если она красная или зелёная. Она всё равно дорога.
Макс посмотрел на него. Потом на бутылку пива. Потом снова на него.
— А если светофор?
— Какой светофор?
— Обычный. Красный, жёлтый, зелёный.
— А. — Гена задумался. — Ну, я обычно еду на тот, который горит. А если он не горит, то я еду на тот, который мигает. А если он не мигает, то я еду на тот, который не горит. Ну, то есть на тот, который потух. Потому что если он потух, значит, он не работает. А если он не работает, значит, можно ехать.
Макс закрыл глаза. Потом открыл. Потом сказал:
— Ладно. А если гаишник?
— Гаишник? — Гена усмехнулся. — Гаишника я вижу. Он же в форме. Форма — она всегда форма. Даже если я не различаю цвет. Я различаю форму. Вот если он в форме, то я останавливаюсь. А если он не в форме, то я не останавливаюсь. Потому что если он не в форме, то он не гаишник. Он просто человек. А человеку я не обязан останавливаться.
Макс посмотрел на него. Долго. Потом сказал:
— Ладно. Ты мне нужен. Для одного дела. Но это опасно. И это незаконно. И если нас поймают, то мы сядем. Все. И ты. И я. И Сильен. Хотя он уже сидит. Но всё равно. Ты согласен?
Гена посмотрел на него. Потом на бутылку пива. Потом снова на него.
— А что делать?
— Водить.
— Куда?
— В банк.
Гена задумался. Долго. Потом сказал:
— А какой банк?
— Провинциальный. Тот, который на площади. Тот, куда все местные авторитеты вкладывались. Тот, который укрепили так, что туда даже мышь не проскочит.
Гена посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся.
— Этот? — сказал он. — Тот самый, который все боятся? Тот самый, который...
— Тот самый, — сказал Макс. — Ты согласен?
— Согласен, — сказал Гена. — Я давно хотел с ними поквитаться. Они мне должны. Они всем должны. Но им никто не может предъявить. А я могу. Ну, то есть не я. А ты. А я — я просто вожу. Хорошо вожу. Даже если не различаю цвета.
Макс кивнул. Потом встал. Потом пошёл к двери. У двери обернулся.
— Гена, — сказал он. — А ты точно водишь хорошо?
— Точно, — сказал Гена. — Я вожу хорошо. Я вожу очень хорошо. Я вожу так, что ты не заметишь, как мы доедем. Ты только скажи, куда. И я довезу. Даже если не туда. Но довезу.
Второй адрес был в другом конце города, в пятиэтажке, на третьем этаже. Квартира была старая, с облупленными стенами и скрипучими полами. Дверь открыл старик. Лет семидесяти, может, больше. Худой, сгорбленный, с руками, которые дрожали. Но глаза у него были острые. Как у хирурга. Или как у медвежатника.
— Коля? — спросил Макс.
— Коля, — сказал старик. — А ты кто?
— Я от Сильена.
Старик посмотрел на него. Долго. Потом отступил в сторону.
— Заходи.
Квартира была маленькая, но чистая. На стенах — фотографии. На полках — книги. На столе — замок. Большой, чугунный, с затейливым механизмом. Старик сел за стол. Взял замок. Взял отмычку. И начал открывать. Медленно, аккуратно, как будто играл на скрипке. Замок щёлкнул. Старик улыбнулся.
— Видишь? — сказал он. — Руки ещё работают.
— Вижу, — сказал Макс. — Сильен сказал, что ты медвежатник.
— Медвежатник, — сказал Коля. — Был. Теперь на пенсии. Но руки ещё работают. И голова ещё работает. И если надо, то я ещё могу. Что надо?
— Банк.
— Какой?
— Провинциальный. Тот, который на площади. Тот, куда все местные авторитеты вкладывались. Тот, который укрепили так, что туда даже мышь не проскочит.
Старик посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся.
— Этот? Тот самый, который все боятся? Тот самый, который...
— Тот самый, — сказал Макс. — Ты согласен?
— Согласен, — сказал Коля. — Я давно хотел с ними поквитаться. Они мне должны. Они всем должны. Но им никто не может предъявить. А я могу. Ну, то есть не я. А ты. А я — я просто открываю. Хорошо открываю. Даже если замок сложный. Даже если он чугунный. Даже если он с секретом. Я его открою. Ты только скажи, какой.
— Ладно, — сказал Макс. — Я скажу.
Третий адрес был за городом, в деревне, в доме, который стоял на отшибе, за забором из сетки-рабицы. Во дворе было полно всякого: банки, склянки, какие-то бутылки, какие-то приборы, какие-то провода. Пахло так, что у Макса заслезились глаза. Дверь открыл мужик. Лет сорока, с лицом, как у профессора, который всю жизнь провёл в лаборатории, но при этом не мылся.
— Вася? — спросил Макс.
— Вася, — сказал мужик. — А ты кто?
— Я от Сильена.
Вася посмотрел на него. Долго. Потом отступил в сторону.
— Заходи.
Дом был похож на склад. На столах — какие-то колбы, какие-то пробирки, какие-то приборы. На стенах — таблицы Менделеева и какие-то схемы. На полу — ящики с надписями, которые Макс не понял. Вася сел на стул. Взял колбу. Посмотрел на неё. Потом на Макса.
— Что надо?
— Банк.
— Какой?
— Провинциальный. Тот, который на площади. Тот, куда все местные авторитеты вкладывались. Тот, который укрепили так, что туда даже мышь не проскочит.
Вася посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся.
— Этот? Тот самый, который все боятся? Тот самый, который...
— Тот самый, — сказал Макс. — Ты согласен?
— Согласен, — сказал Вася. — Я давно хотел с ними поквитаться. Они мне должны. Они всем должны. Но им никто не может предъявить. А я могу. Ну, то есть не я. А ты. А я — я просто делаю всякое. Хорошо делаю. Даже если это опасно. Даже если это незаконно. Даже если это может взорваться. Я делаю. Ты только скажи, что.
— Ладно, — сказал Макс. — Я скажу.
Он вернулся домой к вечеру. Устал так, что не мог идти. Но шёл. Поднялся по лестнице. Открыл дверь. Вошёл в квартиру. Геннадий сидел на диване. Смотрел телевизор. Увидев Макса, он вскочил.
— Вы вернулись!
— Вернулся, — сказал Макс. — Я спать.
Он прошёл в комнату. Упал на диван. Не раздеваясь. Не умываясь. Даже кроссовки не снял. Просто упал. И закрыл глаза. И всё исчезло. Но перед тем, как исчезнуть, он успел подумать о том, что у него есть команда. Дальтоник. Медвежатник. Химик. И спутниковый телефон, который стоит как чья-то жизнь. И это было самое странное, что с ним случалось. И самое честное. И, может быть, самое правильное.
Глава 10
Утро было серым, как и всё в этом городе. Не то чтобы город был плохой — просто он был из тех мест, где небо зимой не поднимается выше крыш, и люди привыкают смотреть вниз, под ноги, потому что вверх смотреть бесполезно. Макс вышел из подъезда и остановился на крыльце, застёгивая куртку. Куртка была чёрная, старая, с молнией, которая работала через раз, и он знал, на каком зубе она заедает, и умел её обходить. Это было одно из тех маленьких знаний, которые накапливаются у человека, живущего в одном месте слишком долго: какая ступенька скрипит, где наледь, какой зуб у молнии пропускает.
Двор был пустой. В центре двора стояла горка, засыпанная снегом, и на горке сидела ворона и смотрела на Макса так, как смотрят существа, у которых нет дел, но есть мнение. Мимо прошёл мужчина с собакой, и собака тянула поводок и нюхала снег, и мужчина шёл, наклонившись вперёд, как идут против ветра. Ветер был не сильный, но настырный, он дул в спину и подталкивал, будто торопил.
Макс пошёл по дороге. Дорога была не асфальтовая, а плиточная, и плитка разошлась, и в швах лежал лёд, и лёд был тёмный, потому что его посыпали песком, но песок уже вмёрз. Он шёл мимо гаражей, и гаражи были ржавые, с воротами, выкрашенными в зелёный, и на воротах были номера, и некоторые номера были закрашены, а другие — написаны заново, и это было похоже на то, как люди пытаются исправить то, что уже испорчено. У одного гаража стоял мужик в телогрейке и курил, и дым шёл изо рта и сразу исчезал, будто его кто-то стирал. Мужик посмотрел на Макса, Макс посмотрел на мужика, и они кивнули друг другу, как кивают те, кто видел друг друга сто раз и ни разу не разговаривал.
Потом была детская площадка. Качели стояли пустые, и на сиденьях был снег, и снег был ровный, нетронутый, и это было грустно, потому что качели — это то, что должно скрипеть, а не стоять в снегу. Рядом была песочница, и в песочнице торчала лопатка, забытая с осени, и она замёрзла в песок, как будто кто-то воткнул её и ушёл навсегда. Макс прошёл мимо и не обернулся. Он вообще не любил оборачиваться. Оборачиваться — это для тех, у кого есть прошлое, которое тянет.
Дорога шла под уклон. Уклон был небольшой, но зимой он становился скользким, и Макс шёл медленно, ставя ногу на всю ступню, как учили когда-то давно, в другой жизни, где учили ходить по льду. По обе стороны дороги стояли дома — пятиэтажки, с балконами, застеклёнными и не застеклёнными, с антеннами и без, с бельём, которое забыли снять и которое висело теперь колом. В одном окне горел свет, и за занавеской двигалась тень, и тень была большая и медленная, и Макс подумал, что это, наверное, старик, который встаёт рано, потому что не может спать. Он не знал, почему подумал именно так. Просто подумал.
Потом был переход. Переход был подземный, и в нём было темно, и лампы горели через одну, и от этого темнота была не сплошной, а полосатой. В переходе сидела женщина с коробкой, и в коробке лежали носки и шарфы, и она ничего не говорила, просто сидела, и рядом с ней стояла табличка, написанная от руки: «Пенсия маленькая, помогите кто чем». Макс прошёл мимо. Он всегда проходил мимо. Не потому, что не хотел помогать, а потому, что не хотел решать — помогать или не помогать, и сколько, и зачем. Решения оставляют след. Он это уже думал сегодня, и он подумал это снова, и это была та же мысль, которая всегда возвращалась в нужный момент, как старый пёс, который знает дорогу домой.
За переходом начинался рынок. Рынок был не настоящий, а такой, где с рук продают всё: китайские куртки, носки, картошку в мешках, солёные огурцы в банках, рыбу, которую привезли неизвестно откуда. Продавцы стояли у ящиков и дышали на руки, и пар от их дыхания поднимался вверх и смешивался с паром от снега, который таял под ногами. Кто-то кричал: «Помидоры, помидоры, последние!» — хотя было видно, что не последние и что они не помидоры, а что-то, что выглядит как помидоры. Макс прошёл мимо рядов, не останавливаясь. Он знал, что если остановишься — начнут предлагать, и надо будет отказываться, а отказываться — это тоже решение.
Магазин был уже видно. Вывеска торчала из стены, как зуб, и на ней было написано «У дома», и буква «У» была отломана и висела на одном гвозде, и от этого слово читалось как «дома», будто магазин был не у дома, а просто дом. Макс посмотрел на вывеску и подумал, что она висит так уже года три, и что он собирается сказать об этом кому-нибудь, и что не скажет. Он спустился по трём ступенькам, стёртым до бетона, взялся за железные перила, холодные даже сквозь перчатки, и толкнул тяжёлую дверь, обитую дерматином.
Дверь хлопнула, как будто обиделась, что её открывают. Внутри пахло смесью: мокрый бетон, стиральный порошок, дешёвая колбаса и что-то ещё, неуловимое, что бывает в подвалах, где хранят овощи и забывают о них. Свет был жёлтый, от ламп дневного света, которые гудели, как большие мухи, и одна из них, та, что над кассой, мигала, и от этого мигания у Макса всегда начинала болеть голова, но он привык. Он привык ко многому.
Он взял тележку. Тележка была кривая, с колесом, которое ехало в сторону, и Макс привык к этому колесу, как привыкают к хромоте. Он научился компенсировать: чуть поворачивал руль вправо, и тележка ехала прямо. Это было просто. Это было даже приятно — знать, как обойти недостаток, который никого, кроме тебя, не касается.
Он шёл между рядами. Ряды были узкие, и полки были низкие, и на полках лежало то, что покупают каждый день: хлеб в целлофане, молоко в пакетах, яйца в картонных коробках, консервы с этикетками, которые выцвели от времени. Макс складывал в тележку то, что нужно: хлеб, молоко, яйца, пачку пельменей, две банки тушёнки, чай, сахар, макароны. Он не смотрел на ценники. Он знал цены наизусть, потому что считал деньги не тогда, когда их тратил, а тогда, когда они у него были. А были они у него не всегда.
В отделе с консервами он остановился. На верхней полке стояла банка с этикеткой, которую он видел впервые, — какая-то новая марка, с ярким рисунком, на котором был нарисован помидор, хотя внутри, судя по надписи, была рыба. Он взял её, повертел в руках, посмотрел на состав, на срок годности, на цену. Цена была на двадцать рублей выше, чем у той банки, которую он брал обычно. Он поставил её обратно. Потом взял снова. Потом поставил. Это была не нерешительность. Это была привычка: он всегда брал то, что проверено, а проверено было немногое. Он двинулся дальше.
В отделе с бытовой химией он долго выбирал стиральный порошок. Два порошка стояли рядом, и один был на десять рублей дороже, и на нём было написано «для цветного белья», а у Макса было не так много цветного белья. Он взял тот, что дешевле. Потом подумал. Потом взял тот, что дороже. Потом поставил обратно и взял дешёвый. Это было не про деньги. Это было про то, что он не любил решать. Решения — это то, что оставляет след, а Макс старался не оставлять следов.
— Помочь чем-нибудь? — спросила девушка-мерчендайзер, проходя мимо с коробкой в руках. У неё было круглое лицо и усталые глаза, и она спросила это так, как спрашивают, когда знают, что ответ будет «нет», но надо спросить, потому что так положено.
— Нет, спасибо, — сказал Макс.
Она кивнула и пошла дальше, и коробка в её руках покачивалась, и на коробке было написано «Салфетки влажные, 100 шт.».
Макс дошёл до отдела с хлебом. Хлеб был свежий, ещё тёплый, и от него шёл пар, и этот пар пах так, как пахнет утро в доме, где живут люди. Макс взял буханку, потом взял ещё одну — чёрный, кирпичиком, — и положил в тележку. Он не знал, зачем ему два хлеба. Он жил один. Но два хлеба — это не один хлеб. Это запас. А запас — это то, что отличает человека, который планирует, от человека, который не планирует.
У кассы он встал в очередь. Очередь была из трёх человек: женщина с ребёнком, мужчина в куртке с надписью «Спорт» и старуха, которая считала мелочь в ладони и пересчитывала её дважды. Женщина с ребёнком покупала молоко и печенье, и ребёнок тянул руки к полке с шоколадками, и женщина говорила: «Не сейчас, потом», и ребёнок не плакал, а просто смотрел, и в его глазах было то терпение, которое бывает у детей, которые уже поняли, что «потом» — это слово, которое ничего не значит.
Мужчина в куртке купил сигареты и зажигалку. Он расплатился, сунул сигареты в карман и вышел, и дверь хлопнула, и дерматин на двери вздрогнул.
Старуха высыпала мелочь на прилавок. Монеты были разные — и новые, блестящие, и старые, потёртые, — и она пересчитывала их, шевеля губами.
— Ещё раз, — сказала она. — А то я сбилась.
Кассирша ждала. Она была молодая, с крашеными волосами и с лицом, которое уже устало от того, что оно видело каждый день. Она не торопила старуху. Она просто стояла и смотрела на монеты, и в её глазах было что-то похожее на сон.
Макс смотрел на полку с жвачкой и ни о чём не думал. Это было хорошее состояние — когда ни о чём не думаешь и знаешь, что через десять минут выйдешь на улицу с пакетом, и пакет будет тяжёлый, и это будет единственная тяжесть за весь день.
Старуха наконец отсчитала мелочь и тоже ушла. Кассирша посмотрела на Макса и сказала:
— Следующий.
Макс выложил продукты на ленту. Хлеб, молоко, яйца, пельмени, тушёнка, чай, сахар, макароны, порошок. Кассирша пробивала их быстро, и пиканье было ровным, как метроном. Макс смотрел на табло, где складывалась сумма, и в голове у него тоже складывалось — не сумма, а то, что он скажет. Он готовился к этому разговору всю дорогу от дома. Он собирался раскрыться — не в смысле «показать, кто он», а в смысле «сказать то, что не говорил». У него была причина. У него была, как ему казалось, причина, и он её репетировал: «Я тут подумал. Мне нужно с вами поговорить. Не здесь. После смены». А дальше — что-то про то, что он видел, и что он знает, и что он может. Он не был уверен, что скажет именно это. Но он был уверен, что скажет.
— С вас тысяча двести сорок три рубля, — сказала кассирша.
Макс достал кошелёк. Кошелёк был старый, кожаный, потёртый, и в нём лежало немного: две тысячи с чем-то, карта, и сложенная пополам купюра, которую он не тратил, потому что она была не про деньги. Он протянул две тысячи.
И тогда в магазин вошли двое.
Они вошли не быстро, а как-то лениво, будто зашли просто посмотреть. Один был в капюшоне, другой в маске — не в такой, как в кино, а в обычной медицинской, синей, которая закрывала рот и нос, но не глаза. И глаза у него были весёлые. Это было самое неприятное — глаза. Потому что человек в маске должен быть страшным, а этот был весёлым, и от этого становилось страшнее.
— Всем стоять, — сказал тот, что в капюшоне. Голос у него был молодой, и он сам, наверное, не верил, что говорит это вслух.
Он достал пистолет. Пистолет был маленький, чёрный, и он держал его так, как держат предмет, который видели только в кино: чуть набок, чуть вверх, будто целился в потолок. Второй, весёлый, достал нож. Нож был кухонный, большой, с деревянной ручкой, и он держал его увереннее, чем первый держал пистолет.
Кассирша подняла руки. Она не закричала. Она, наверное, видела всякое, и это всякое было не таким уж страшным по сравнению с тем, что она видела каждый день.
— Кассу открывай, — сказал тот, что в капюшоне. — Быстро.
Кассирша открыла кассу. Она делала это медленно, но не потому, что боялась, а потому, что не хотела торопиться. Ящик выехал с металлическим звуком, и в ящике лежали деньги — мятые, гладкие, разные.
Тот, что в капюшоне, сунул руку в ящик и выгреб всё, что там было. Он не считал. Он просто сгребал, как сгребают листья, и деньги падали в его карман, и карман оттопыривался.
— Телефон давай, — сказал он кассирше.
Она достала телефон из-под прилавка. Телефон был старый, с треснувшим экраном. Он взял его и сунул в другой карман.
Потом он посмотрел на Макса.
— А ты чё стоишь? — сказал он. — Деньги давай.
Макс посмотрел на него. Потом на пистолет. Потом на нож. Потом снова на пистолет. Пистолет дрожал. И не потому, что тот, кто его держал, был смелым, а потому, что он был не смелым, а испуганным, и от испуганного человека можно ждать чего угодно.
— Ты глухой? — сказал тот, что в капюшоне. — Деньги. Давай.
Макс достал кошелёк. Он открыл его и показал содержимое: две тысячи с чем-то, карта, и сложенная пополам купюра.
— Всё? — спросил тот, что в капюшоне.
— Всё, — сказал Макс.
Тот, что в капюшоне, посмотрел на него, и в глазах у него было что-то, чего Макс не ожидал: не злоба, а какая-то обида, будто Макс его обманул. Он взял две тысячи. Купюру, сложенную пополам, он не взял — то ли не заметил, то ли она ему не понравилась.
— Пошли, — сказал он второму.
Второй, весёлый, посмотрел на полку с шоколадками. Потом на кассиршу. Потом на Макса. Он улыбнулся — не злобно, а как-то по-детски, — и сказал:
— А чё, нормально зашли.
— Пошли, — повторил первый.
Они вышли. Дверь хлопнула. Кассирша опустила руки и сказала:
— Вот суки.
Макс стоял. Он смотрел на дверь. Он думал о том, что мог бы сделать. Он мог бы сделать многое. Он знал, что мог бы. Но он не сделал. И это было не про страх. Это было про то, что он не любил решать. Решения — это то, что оставляет след.
Он вышел на улицу.
Они стояли у мопеда. Мопед был старый, синий, с ободранным боком, и на боку была наклейка с черепом, выцветшая от солнца. Тот, что в капюшоне, уже сидел на нём и заводил. Мотор чихал и глох, и он чихал снова, и на третий раз завёлся, и звук был такой, будто кто-то пилит дерево тупой пилой. Второй, весёлый, стоял рядом и смотрел по сторонам.
И тогда Макс сделал то, чего сам от себя не ожидал.
Он достал пистолет.
Не из кармана куртки, а из тайного кармана — того, который был внутри, под подкладкой, и о котором не знал никто. Пистолет был тяжёлый, короткий, и он лежал у Макса в руке так, как ложатся вещи, которые долго ждали своего часа. Он не думал. Он просто пошёл вперёд.
Рядом стоял байк. Байк был японский, с большим баком и широким рулём, и на нём сидел байкер — в шлеме, с бородой, которая торчала из-под шлема, как мочалка. Байкер смотрел на мопед и на двух парней и, наверное, думал о том же, о чём думал Макс.
— Дай, — сказал Макс.
Байкер посмотрел на него. Потом на пистолет. Потом снова на него.
— Ты чё, серьёзно?
— Дай, — сказал Макс.
— Это мой байк, — сказал байкер. — Я на нём езжу. Я его люблю.
— Я верну, — сказал Макс.
Байкер посмотрел на него ещё раз. Потом на мопед, который уже отъезжал. Потом на пистолет, который смотрел в его сторону, но не прямо, а чуть мимо, как смотрят, когда не хотят стрелять, но могут.
— Ладно, — сказал байкер. — Только не поцарапай.
Он слез. Он не спорил. Он, наверное, был из тех, кто понимает, когда спорить не надо. Макс сел на байк, и байк был тяжёлый, и он не сразу понял, как на нём ехать, но руки вспомнили. Руки всегда помнят.
Он завёл. Мотор взревел, и звук был низкий, тяжёлый, как рычание. Мопед уже отъехал. Макс поехал за ним.
Улица была пустая, потому что суббота, потому что утро, потому что все сидели дома. Мопед ехал быстро, но не очень. Макс ехал быстрее. Ветер бил в лицо, и он не чувствовал холода, потому что холод — это то, что чувствуют те, кто не знает, зачем живёт.
Он выстрелил. Первый выстрел ушёл в воздух. Звук был резкий, как хлопок, и он покатился по улице и вернулся эхом от домов. Второй — в шину. Он не целился. Он просто знал, куда стрелять. Шина лопнула, и мопед вильнул, и тот, что в капюшоне, слетел. Он слетел так, что встать не смог. Он лежал на асфальте и держался за бок, и из-под него растекалось что-то тёмное. Он не двигался. Он потерял сознание — или сделал вид, что потерял, но Максу было всё равно. Один есть.
Второй, весёлый, побежал. Он бежал не в лес, а в переулок — узкий, тёмный, между двумя домами. Он бежал туда, где, как ему казалось, его спасут. И Макс понял: это не просто бегство. Это бегство к месту сбора. У них было место, куда они должны были вернуться. И теперь второй бежал туда, и если дать ему уйти — он уйдёт вместе с деньгами, и с ответами, и с тем, что Макс искал дольше, чем помнил.
Макс слез с байка и пошёл за ним. Он не бежал. Он шёл. Он знал, что догонит.
Переулок был тёмный. В нём пахло мусором и кошками. На стенах были надписи, которые никто не читал, и лужи, которые никто не вытирал. Макс вошёл в него и остановился. Второй стоял в конце переулка, у стены, и смотрел на него. И улыбался. Улыбался, хотя должен был бояться.
— Ну чё, — сказал второй, — догнал?
Макс не ответил. Он сделал шаг вперёд.
И тогда кто-то подошёл к Максу сзади.
Он не услышал шагов. Он вообще ничего не услышал. Он почувствовал только удар — тяжёлый, в затылок, — и мир стал мягким, и тёмным, и далёким.
Он проснулся от того, что рука затекла.
Он лежал на полу. Пол был бетонный, холодный, и он лежал на нём щекой, и щека была мокрая. Он попробовал двинуть рукой и понял, что не может. Рука была привязана. Он попробовал двинуть второй — тоже привязана. Он лежал на спине, и руки его были привязаны к батарее — старой, чугунной, с облупившейся краской, — и батарея была тёплой, и это было единственное тёплое, что было в этой комнате.
Комната была маленькая. Подвал. Стол, стул, окно под потолком с решёткой, и на столе лежали деньги.
Макс посмотрел на деньги. Потом на окно. Потом снова на деньги.
Деньги были разные. Были мятые, были гладкие, были сложенные пополам. И среди них была одна — сложенная пополам, с загнутым углом, — и он узнал её. Не по цвету, не по картинке. По серии. Он всегда смотрел на серии. Это была привычка, которая осталась с тех времён, когда он работал с деньгами и знал, что деньги — это не бумага, а след.
Он прочитал серию. Потом прочитал ещё раз. Потом закрыл глаза.
Это были его деньги. Те самые. Те, которые у него украли — не сегодня, не в магазине, а раньше. Те, которые он искал. Те, из-за которых он вообще оказался в этом городе.
Он открыл глаза и посмотрел на потолок. Потолок был серый, в трещинах, и в трещинах была паутина.
«Ну что ж, — подумал Макс. — Вот и поговорили».
Он не стал дёргаться. Он лежал и смотрел на паутину. Он знал, что за ним придут. Он знал, что разговор будет. Он только не знал, кто придёт — и это было самое интересное.
А деньги лежали на столе, и купюра, сложенная пополам, лежала сверху, и серия её была такой же, как в тот день, когда он её получил.
Глава 11.Булат.
Дверь в подвал открылась, и первое, что Макс почувствовал, — это запах. Не сырости, не бетона, не паутины, которая висела в углах, как седая борода. Запах спиртного. Дешёвого, резкого, того, что пьют не для удовольствия, а для храбрости. И ещё — запах снега, который таял на куртках, и запах пота, и запах молодости, которая ещё не знает, что делает. Молодость всегда пахнет одинаково — потом и уверенностью, которая через минуту может стать страхом.
Они спускались по лестнице, и ступеньки скрипели. Лестница была деревянная, старая, и на ней не хватало двух ступеней — их, видимо, выломали на дрова или на что-то ещё, и вместо них были доски, положенные криво. Кто-то из них споткнулся, и кто-то засмеялся. Смех был нервный, как у тех, кто смеётся, чтобы не бояться.
— Тихо ты, — сказал другой голос. — Он там.
— Да я знаю, что он там, — сказал первый. — Я просто говорю.
— Говори тише.
— Я и говорю тише.
— Ты не говоришь тише. Ты говоришь так же.
— А как я, по-твоему, должен говорить?
— Тише.
— Я говорю тише.
— Нет.
Спор был бессмысленный, как все споры тех, кто не умеет спорить, но очень хочет. Макс слушал их и смотрел в потолок. Потолок был серый, в трещинах, и в трещинах была паутина, и в паутине сидел паук, маленький, чёрный, и он не двигался, будто знал, что его не тронут. Макс подумал, что пауку хорошо. У паука нет проблем. У паука есть паутина, и мухи, и он не должен никому ничего объяснять.
Они вошли. Их было двое. Не студенты. Эти были старше, крепче, с лицами, которые знали, что такое драка, и с руками, которые знали, что такое работа. Один был в чёрной куртке, другой в серой, и у обоих были глаза, которые смотрели на Макса не как на человека, а как на проблему, которую надо решить.
— Ну что, — сказал тот, что в чёрной куртке. — Дождался?
Макс молчал. Он лежал на полу, руки привязаны к батарее, и он смотрел на них снизу вверх, и это было неудобно, но не страшно. Страшно ему не было. Он ещё не понял, почему.
— Ты знаешь, за что ты здесь? — спросил тот, что в серой.
— Догадываюсь, — сказал Макс.
— Ну и?
— Что «ну и»?
— Ты будешь говорить или нет?
— О чём?
Тот, что в чёрной куртке, усмехнулся. Усмешка была не злая и не добрая. Она была такая, будто он уже всё решил и ему было интересно, угадает ли Макс.
— О Селене, — сказал он. — О том, что ты её подставил. О том, что из-за тебя у неё проблемы. О том, что из-за тебя мы все здесь.
Макс посмотрел на него. Потом на второго. Потом снова на первого.
— Я её не подставлял, — сказал он.
— Все так говорят.
— Я не все.
— Это ты сейчас так говоришь. А когда мы тебя немного... — он поискал слово, — когда мы тебя немного разогреем, ты скажешь по-другому.
Он шагнул вперёд. Макс не двинулся. Он смотрел на него и думал о том, что этот человек сейчас ударит его, и что он ничего не сможет сделать, и что это было бы обидно, если бы было в первый раз. Но это был не первый раз. Это был даже не десятый.
И тогда дверь наверху открылась.
— Стоять, — сказал голос.
Тот, что в чёрной куртке, остановился. Он не обернулся. Он просто замер, как будто его кто-то держал за спину.
— Булат, — сказал он. — Мы тут...
— Я вижу, что вы тут, — сказал Булат. Он спускался по лестнице, и ступеньки скрипели под ним, и он не торопился. — Я вижу, что вы тут делаете. И я не говорил вам это делать.
— Ты сказал найти его.
— Я сказал найти его. Я не говорил его пытать.
— Мы не пытаем. Мы разговариваем.
— Это ты называешь разговором? — Булат подошёл к батарее и посмотрел на Макса. Потом на верёвку. Потом на тех двоих. — Развяжите.
— Но...
— Развяжите, я сказал.
Тот, что в серой куртке, достал нож. Он перерезал верёвку — один раз, второй, — и руки Макса упали на пол, и кровь прилила к пальцам, и пальцы закололи так, будто в них вонзились тысячи иголок. Макс сел. Он растёр запястья и посмотрел на Булата.
Булат был старше тех двоих. Намного старше. Он был в чёрной куртке, с короткой стрижкой, с лицом, которое знало больше, чем говорило. Он не смотрел на Макса с злобой. Он смотрел на него с усталостью. Злоба проходит. Усталость остаётся.
— Ну здорово, Максим, — сказал он.
— Здорово, Булат, — сказал Макс.
— Ты знаешь, сколько я тебя искал?
— Не знаю.
— Три недели. Двадцать один день. Я ходил по городу и спрашивал. Я спрашивал у людей, которых не надо спрашивать. Я задавал вопросы, которые не надо задавать. И знаешь, что мне отвечали?
— Что?
— Что тебя видели. Что тебя видели там, где тебя не должно быть. Что ты был с людьми, с которыми тебе не надо быть. И что после того, как тебя видели, у этих людей начались проблемы. У одних — с деньгами. У других — с людьми. У третьих — с ногами.
— С ногами? — переспросил тот, что в серой куртке.
— С ногами, — сказал Булат. — Потому что когда человек много говорит, ему иногда ломают ноги. Не для того, чтобы он не ходил. Для того, чтобы он не говорил. Ноги — это то, что отнимает у человека возможность уйти. А когда человек не может уйти, он начинает думать. А когда он начинает думать, он начинает говорить. А когда он начинает говорить, он говорит то, что не надо.
Он посмотрел на тех двоих.
— Идите наверх. Охраняйте дверь. И если кто-то придёт — не стреляйте. Просто скажите, что здесь никого нет. Поняли?
— Поняли, — сказал тот, что в чёрной куртке.
— Понял, — сказал тот, что в серой, и было видно, что он не понял, но не хочет спорить.
Они поднялись по лестнице, и ступеньки скрипели, и дверь наверху хлопнула. Булат остался. Он сел на стул, который стоял у стены, и стул заскрипел под ним, и скрип был такой, будто стул жаловался на жизнь.
— Ну, — сказал он. — Что скажешь?
— Я тебя не подставлял, — сказал Макс.
— Я знаю.
Макс замолчал.
— Что? — сказал Булат. — Думал, я буду спорить? Я не буду. Я знаю, что ты меня не подставлял. Я знаю, что это всё — совпадение. Я знаю, что ты не виноват. Но это не значит, что ничего не было. Это значит, что было, и что я не знаю, что с этим делать.
Он встал и подошёл к батарее. Он сел на корточки рядом с Максом, и теперь они были на одном уровне, и глаза у Булата были усталые.
— Ты знаешь, что я сделал, когда Селена пришла ко мне? — сказал он. — Я сказал ей: «Я найду его. Я найду его и приведу». Я обещал. А потом я не смог. И знаешь, что было хуже всего? Не то, что я не смог. А то, что я начал думать, что ты не хочешь, чтобы тебя нашли. Что ты сбежал. Что ты сделал что-то, за что тебе стыдно. И я не мог перестать думать об этом. Я думал об этом, когда ложился спать. Я думал об этом, когда просыпался. Я думал об этом, когда пил. И это было хуже, чем если бы ты меня действительно подставил. Потому что если бы ты меня подставил — я бы знал, что делать. А так я не знал.
Макс молчал.
— А теперь ты здесь, — сказал Булат. — И ты не сбежал. И ты не сделал ничего, за что тебе стыдно. И я не знаю, радоваться мне или нет.
Он встал. Подошёл к столу. На столе лежали деньги — те самые, которые принесли студенты. Он взял их в руки. Перебрал, как перебирают карты, и остановился на купюре, сложенной пополам.
— Это твои? — спросил он.
— Мои, — сказал Макс.
— Откуда?
— А тебе зачем?
Булат улыбнулся. Улыбка была не злая и не добрая. Она была такая, будто он уже всё решил и ему было интересно, угадает ли Макс.
— Я тебе скажу, зачем, — сказал он. — Потому что эти деньги — новые. Все до одной. Ни одной потёртой, ни одной старой, ни одной из тех, что ходят по рукам годами. Это не зарплата. Это не сдача. Это не то, что ты нашёл на улице. Это деньги, которые кто-то получил из банка. Или из сейфа. Или из того места, где их считают и записывают серии. И если ты ими где-то расплатишься — а ты будешь ими где-то расплачиваться, потому что деньги для этого и нужны, — то тот, кто их ищет, узнает, что ты ими расплатился. И тогда он придёт. Не ко мне. Не к этим дуракам. К тебе.
Он положил купюру обратно на стол.
— И ещё, — сказал он. — Я знаю, что тебя ищут. Не только я. Селена знает. И те, через кого она спрашивала, тоже знают. А я был одним из тех, через кого она спрашивала. Так что если я тебя найду и не скажу — это будет странно. А если я тебя найду и скажу — это будет плохо для тебя. Так что у нас с тобой, Максим, ситуация.
Макс посмотрел на него.
— И что ты предлагаешь?
Булат взял купюру, сложенную пополам. Посмотрел на неё. Потом посмотрел на Макса.
— Я могу тебе их отдать, — сказал он. — Твои деньги. Те самые, которые у тебя украли. Я могу отдать их тебе прямо сейчас. Но я не советую.
— Почему?
— Потому что они новые. Потому что их ищут. Потому что если ты ими расплатишься, тебя найдут. А те, кто ищет, — они не просто ищут. Они ищут и знают, что ищут. И если они найдут тебя, то найдут и меня. А я не хочу, чтобы меня нашли.
Он положил деньги обратно на стол.
— Есть другой вариант, — сказал он.
— Какой?
— Сжечь.
Макс посмотрел на него.
— Сжечь, — повторил Булат. — Всё до последней купюры. Не здесь. Здесь нельзя. Здесь подвал, здесь стены, здесь люди. Поехали ко мне на дачу. Там печка. Там лес. Там никого нет. Сожжём там. Чтобы никто не нашёл. Чтобы никто не проследил. Чтобы деньги перестали быть деньгами и стали пеплом.
— Это мои деньги, — сказал Макс.
— Да, — сказал Булат. — Это твои деньги. И это единственный способ оставить их у себя.
Он взял купюру, сложенную пополам. Посмотрел на неё. Потом посмотрел на Макса.
— Ну что? — сказал он. — Решай.
Макс смотрел на него. Потом на деньги. Потом на свои руки, которые уже не были привязаны. Он думал о том, что эти деньги были его. Он думал о том, что они значили. Он думал о том, что он искал их дольше, чем помнил. И он думал о том, что Булат прав. Он всегда был прав, этот Булат. Даже когда молчал. Даже когда пил. Даже когда сидел на корточках и смотрел так, будто видел насквозь.
— Поехали, — сказал он.
Булат кивнул. Он встал и протянул Максу руку. Макс взялся за неё, и Булат поднял его, и Макс покачнулся, потому что ноги затекли, и Булат придержал его за плечо.
— Долго я тут? — спросил Макс.
— Часа три. Может, четыре. — Булат посмотрел на часы. — Скоро стемнеет. Надо уходить.
Они поднялись по лестнице. Наверху было холодно, и через открытую дверь было видно двор — серый, засыпанный снегом, с той самой горкой, на которой утром сидела ворона. Ворона улетела. Горка стояла.
Те двое ждали у выхода. Тот, что в чёрной куртке, курил, и дым шёл изо рта и сразу исчезал. Тот, что в серой, сидел на ящике и болтал ногами.
— Мы куда? — спросил он.
— На дачу, — сказал Булат. — Ко мне.
— А мы?
— А вы — домой. И чтобы я вас больше не видел. Ни здесь, ни в магазине, ни где-либо ещё. Поняли?
— Поняли, — сказал тот, что в серой.
— Понял, — сказал тот, что в чёрной, и на этот раз в его голосе не было обиды. Было что-то другое. Что-то похожее на облегчение.
Они ушли. Тот, что в чёрной куртке, шёл, сунув руки в карманы, и его фигура становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла за углом. Тот, что в серой, шёл рядом и что-то говорил, и первый кивал.
Булат подошёл к машине. Машина была старая, тёмно-синяя, с ржавчиной на крыле и с наклейкой на заднем стекле, которая выцвела так, что от неё осталось только слово «СПАСИБО». Он открыл багажник и бросил туда рюкзак с деньгами. Потом открыл заднюю дверь.
— Садись, — сказал он Максу.
Макс сел. Салон был холодный, и сиденье было холодное, и стекло было холодное, и всё было холодное, кроме печки, которая заработала не сразу. Булат завёл мотор, и мотор чихал, как мопед, но на третий раз завёлся, и машина вздрогнула, как будто проснулась.
Они поехали.
Дорога шла через город, и город был серый, и снег на обочинах был грязный, потому что его посыпали песком, но песок уже вмёрз. Мимо проезжали машины, и их фары светили жёлтым, и свет отражался в снегу и становился мягким. Булат молчал. Он смотрел на дорогу и держал руль двумя руками, как держат те, кто не любит неожиданностей.
— Ты знаешь, что самое странное? — сказал Макс.
— Что?
— Я шёл в магазин. Просто в магазин. За хлебом. За молоком. За порошком. Я выбирал порошок, представляешь? Два порошка стояли рядом, и один был на десять рублей дороже, и я не мог решить, какой взять.
Булат усмехнулся.
— И какой взял?
— Дешёвый. Потом дорогой. Потом опять дешёвый.
— Ты всегда так.
— Как?
— Долго решаешь. А потом делаешь то, что сделал бы сразу, если бы не думал.
Макс посмотрел на него.
— Это ты про порошок?
— Я про всё.
Они выехали из города. Дорога стала уже, и по обе стороны пошли деревья — сначала редкие, потом частые, потом сплошная стена, и снег на ветках был белый, чистый, как будто его только что насыпали. В лесу было тихо. Только мотор гудел, и печка шумела, и дворники скрипели по стеклу, хотя снег почти не шёл.
— Булат, — сказал Макс.
— Что?
— Спасибо.
Булат молчал. Потом сказал:
— Не благодари. Я ещё не сделал ничего, за что стоит благодарить.
— Ты меня развязал.
— Это не благодарность. Это... — он подумал, — это гигиена. Нельзя разговаривать с человеком, который привязан к батарее. Это унизительно для обоих.
Макс усмехнулся.
— Ты всегда так говоришь.
— Как?
— Как будто ты не делаешь добро, а просто соблюдаешь правила.
— А это одно и то же, — сказал Булат. — Правила — это то, что придумали люди, чтобы не делать зла. Добро — это то, что получается, когда правила работают.
Они ехали ещё минут двадцать. Дорога виляла, и лес становился всё гуще, и снег становился всё глубже, и машина иногда проваливалась, и Булат прибавлял газу, и машина выбиралась, и снег летел из-под колёс, как белые брызги.
Потом лес кончился, и началось поле. Поле было большое, белое, и на нём стоял дом. Дом был деревянный, с двускатной крышей, с трубой, из которой шёл дым, и с забором, который покосился. У забора стояла собака. Собака была большая, лохматая, и она не лаяла, а просто стояла и смотрела, как машина подъезжает.
— Это твой волк? — спросил Макс.
— Это моя собака, — сказал Булат. — Она просто выглядит как волк.
Он заглушил мотор. Они вышли. Снег был по колено, и идти было тяжело, и собака подошла к Булату и ткнулась мордой ему в руку, и он потрепал её по голове.
— Это Макс, — сказал он собаке. — Он свой.
Собака посмотрела на Макса. Макс посмотрел на собаку. Собака вильнула хвостом — один раз, коротко, как будто поставила галочку.
В доме было тепло. Тепло было от печки, которая стояла в углу и гудела, как большой улей. На стенах висели фотографии — старые, чёрно-белые, с людьми, которых Макс не знал. На столе стояла банка с солёными огурцами и бутылка водки, та же самая, из подвала. Булат достал рюкзак и высыпал деньги на стол. Они легли кучей, и куча была большая.
— Ну что, — сказал Булат. — Жжём?
— Жжём, — сказал Макс.
Булат открыл дверцу печки. Внутри было жарко, и огонь был красный, и угли были красные, и жар шёл такой, что лицо сразу становилось горячим. Булат взял первую купюру и бросил её в огонь. Купюра вспыхнула и свернулась, и стала чёрной, и исчезла.
— Знаешь, — сказал Булат, — я никогда не думал, что буду жечь деньги. Я думал, что буду их тратить. Или копить. Или прятать. Но жечь — это как-то... — он поискал слово, — это как-то слишком честно.
— Честно? — сказал Макс.
— Да. Потому что деньги — это то, что делает людей нечестными. А огонь делает их честными. Огонь не спрашивает, откуда они. Он просто берёт и превращает в пепел. И всё. И нет никаких серий, никаких следов, никаких вопросов.
Он бросил ещё одну купюру. Потом ещё. Потом взял целую пачку и бросил её целиком, и пачка загорелась вся сразу, и огонь стал больше, и в печке загудело, как будто там что-то проснулось.
Макс смотрел на огонь. Он думал о том, что эти деньги были его. Он думал о том, что он искал их дольше, чем помнил. Он думал о том, что где-то есть люди, которые ищут эти деньги, и что они не найдут их никогда. И он думал о том, что это, наверное, самое честное, что он сделал за последние три недели.
— Расскажи мне, — сказал Булат. — Что ты сделал? Почему тебя ищут?
И Макс начал рассказывать.
Он рассказывал, и деньги горели, и огонь был маленький, но упорный, и он съедал купюру за купюрой, и в доме пахло дымом и чем-то ещё — тем, что бывает, когда сгорает то, что было важным. Собака лежала у печки и смотрела на огонь, и в её глазах отражались красные угли, и она не двигалась, будто понимала, что это не её дело.
А за окном шёл снег. Он шёл медленно, крупными хлопьями, и ложился на поле, и поле становилось белым, и дом становился белым, и всё становилось белым, как будто мир решил начать заново.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
