Обложка Ахилес штурмует этот прикрасный мир

Ахилес штурмует этот прикрасный мир

Зигур

0% прочитано
Стандартный
Зигур

Ахилес штурмует этот прикрасный мир

Глава 33

Глава 33

На следующее утро мы поднялись с первыми лучами солнца — розовыми, слишком яркими, нарисованными, как и всё в этом мире. Я вылез из пещеры первым, потянулся, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашнего боя и долгого перехода, и огляделся. Берег был пуст, море — всё такое же синее, с идеально ровными волнами, а солнце поднималось из-за горизонта медленно, словно кто-то тянул его за ниточку.

Медея вышла следом, уже успевшая привести себя в порядок — насколько это было возможно в нарисованном мире. Её волосы были аккуратно заплетены, а на лице застыло выражение сосредоточенности.

— Попробуй свои чары, — сказал я, кивнув в сторону леса. — Может, найдёшь людей или хотя бы следы.

Она закрыла глаза и сосредоточилась. Я почувствовал, как от неё расходится волна магии — слабая, неуверенная. Через несколько секунд она открыла глаза и покачала головой.

— Не работает, — сказала она, и в голосе послышалось раздражение. — Все следящие и разведывательные чары сильно шалят из-за иного магического фона. Подстроить их под нынешний фон — это дело не на один месяц. С боевыми заклинаниями всё проще и одновременно сложнее — они продолжают работать, но требуют в полтора, а то и в два раза больше сил. По крайней мере, по моим ощущениям.

— А я никаких изменений в ауре не вижу, — сказал я, прислушиваясь к себе. — Моё подобие ветра работает так же, как и раньше.

— Значит, твоя сила иного происхождения по отношению к магии, — задумчиво протянула Медея. — И местный магический фон никак на твои силы не влияет. Может, поэтому он и не подстраивается под твои силы.

Я кивнул, хотя особого смысла в её словах не нашёл. Аура есть аура. Главное — работает.

Мы двинулись вдоль берега, потом свернули в лес. Деревья здесь были такими же нарисованными — с идеально круглыми кронами, ровными стволами и листьями, которые не шевелились на ветру, а просто покачивались, как декорации. Я шёл впереди, прокладывая путь через заросли, и то и дело поглядывал по сторонам, надеясь заметить хоть какие-то признаки людей — тропу, дым, следы ног. Но лес был пуст.

К закату мы наконец увидели город. Он был довольно далеко — его очертания виднелись на горизонте, размытые и бледные, как будто нарисованные карандашом. Стены, башни, крыши — всё это было таким же ярким и чётким, как и всё вокруг.

— Ну наконец-то, — выдохнул я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Хоть что-то.

— Далеко ещё, — сказала Медея, всматриваясь в горизонт. — До темноты не дойдём.

— Значит, заночуем здесь, — решил я, останавливаясь на поляне. — А утром двинемся дальше.

Мы разбили небольшой привал — без костра, чтобы не привлекать внимания. Медея устроилась на траве, подложив под голову свой плащ, а я сел у дерева, прислонившись спиной к стволу. Копьё положил рядом, так, чтобы можно было схватить в любой момент.

— Первым караулю я, — сказал я. — Разбужу тебя через пару часов.

Медея кивнула, и через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. Я остался сидеть, глядя в темноту леса, и слушая, как где-то вдалеке шумит море.

Ночь в этом мире была такой же нарисованной — слишком тёмной, с огромной луной, которая висела на небе, как фонарь. Звёзды были слишком яркими, слишком ровными, и я поймал себя на мысли, что они не мерцают, а просто горят, как лампочки.

Я просидел так около часа, всматриваясь в темноту и прислушиваясь к каждому звуку. Лес был тихим — слишком тихим. Ни сверчков, ни сов, ни ветра в кронах. Только море шумело вдалеке, и это было единственное, что напоминало о реальности.

А затем я услышал шаги. Лёгкие, осторожные, но явно не человеческие — слишком частые, слишком ритмичные. Я схватил копьё и поднялся, вглядываясь в темноту.

Из-за деревьев показались силуэты. Маленькие, не выше пояса, с длинными ушами и большими глазами, которые светились в темноте, как фонарики. Они двигались цепочкой, осторожно ступая по траве, и я заметил, что у каждого в руках было что-то вроде копий — маленьких, но острых.

— Медея, — тихо позвал я, не отводя взгляда от силуэтов. — Просыпайся.

Она вскинулась мгновенно, схватившись за плащ, и через секунду уже стояла рядом, глядя в ту же сторону.

— Что это? — прошептала она.

— Не знаю, — ответил я. — Но они идут сюда.

Силуэты приближались. Я сжал копьё крепче, готовясь к бою, но в последний момент они остановились. Один из них — самый маленький, с ярко-зелёными глазами, — вышел вперёд и поднял копьё.

— Кто вы такие? — спросил он. Голос был тонким, но в нём слышалась уверенность. — И что вы делаете в наших землях?

Я переглянулся с Медеей. Она чуть заметно пожала плечами.

— Мы путники, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ищем дорогу к городу. Мы не ищем проблем.

Маленький силуэт — теперь я разглядел, что это был кто-то вроде гнома или домового, с длинной бородой и остроконечной шапкой, — опустил копьё и что-то сказал своим. Те переглянулись, и я заметил, как напряжение немного спало.

— Путники, значит, — протянул он. — Что ж, идёмте. Но если вы что-то задумали — мы вас предупреждаем, будет вам плохо.

Он развернулся и зашагал в сторону, противоположную от города. Это было довольно подозрительно — я ожидал, что нас поведут к стенам, а не от них. Но он не выказывал никакой агрессии, и я решил, что рискнуть и пойти за этим нечто всё же стоило. Всё равно ночевать в чистом поле, под открытым небом, особого удовольствия не доставляло.

Мы пошли за ними. Отряд двигался быстро и уверенно, и я заметил, что они то и дело оглядываются на нас — не враждебно, скорее настороженно. Я держал копьё в руке, но не поднимал его. Медея шла рядом, и я чувствовал, как она напряжена.

Через час мы пришли к небольшой деревушке. Она была уютной, как иллюстрация из детской книжки — маленькие домики с круглыми крышами, окна с резными ставнями, фонарики на столбах. В свете факелов я увидел, что наши провожатые отличались двумя цветами — синим и красным. И, присмотревшись, понял, что они вовсе не гномы. Они были похожи на чертят — маленькие, ростом едва ли семьдесят сантиметров, с острыми ушками и большими глазами. На тех, кого мы видели в лесу, была какая-то камуфляжная одежда, но здесь, в деревне, они носили яркие туники и колпаки.

— Эм, да… — протянул я, оглядывая толпу красных и синих чертят. — Ну и компания.

Главарь — тот самый, с зелёными глазами, — повернулся к нам.

— Вы можете остаться здесь на ночь, — сказал он. — Утром Бобо покажет вам дорогу, которая быстрее доведёт до города людей. Хотя я бы вам не советовал идти в тот город сейчас. Там идёт война. Аполлон со своими верующими собирается штурмовать город Гермеса и его последователей.

Я слушал с интересом, отмечая про себя, что этот мир явно опять построен на греческих мотивах. И тут, в отличие от первого мира, боги действительно есть. Это было важно. Это меняло всё.

— Тогда мы лучше прислушаемся к вашему совету и поедем в другой город, — сказала Медея, и в её голосе не было ни капли сомнения.

Главарь кивнул, словно ожидал такого ответа.

— Разумно, — сказал он. — Война богов — не дело смертных. Даже таких… необычных, как вы.

Он оглядел нас с ног до головы, и я понял, что он заметил и наши странные, слишком гладкие лица, и нашу одежду, которая не вписывалась в этот мир. Но он ничего не сказал. Только махнул рукой, приглашая следовать за ним.

— Бобо проводит вас к дому для гостей, — сказал он. — Утром он разбудит вас и покажет дорогу.

Мы двинулись за Бобо — маленьким синим чертёнком с забавными ушами и деловым видом. Он шёл впереди, семеня короткими ножками, и то и дело оглядывался, проверяя, идём ли мы за ним.

— Спасибо, — сказал я, когда мы подошли к небольшому домику. — Мы это ценим.

Бобо кивнул и, не сказав ни слова, убежал. Я открыл дверь и вошёл внутрь. Домик был маленьким, но уютным — две кровати, стол, несколько стульев, очаг в углу. На столе стояли кувшин с водой и тарелка с фруктами.

— Ну что ж, — сказал я, опуская копьё у стены. — По крайней мере, у нас есть крыша над головой.

Медея кивнула, но в её глазах всё ещё читалась тревога.

— Война богов, — сказала она тихо. — Это… плохо.

— Почему? — спросил я, садясь на кровать.

— Потому что в таких войнах смертные всегда страдают первыми, — ответила она. — И потому что боги этого мира могут быть такими же опасными, как наш змей. А может, и опаснее.

Я задумался над её словами. Она была права. Если в этом мире есть боги, и они воюют друг с другом, то нам лучше держаться от них подальше. По крайней мере, пока мы не поймём, как вернуться домой.

— Ладно, — сказал я. — Утром решим, что делать. А сейчас — спать.

Она кивнула и улеглась на кровать. Я остался сидеть, глядя на огонь в очаге, и думал о том, что этот мир, каким бы мультяшным он ни казался, может оказаться куда опаснее, чем мы думали.

---

На следующее утро приставленные к нам с вечера чертята показали тропу к соседнему городу. Если идти по ней, сказали они, через неделю-две мы окажемся в городе под названием Омес. И, что важнее, этому городу покровительствует сама богиня Гестия. Место считалось нейтральной зоной — ни смертные, ни бессмертные там особо не шалили. По крайней мере, очень сильно. Всё же Гестия — уважаемая богиня, пусть и далеко не самая сильная из всех. Её авторитет держал город в мире.

Я слушал и кивал, а сам прикидывал расклад. Места эти выглядели как хорошие для поселения, но вот только такому, как я, — который, кроме как воевать, делать ничего не умел, — там было откровенно нечего ловить. Максимум, я мог устроиться учить стражу. И то, если повезёт. Особой силы у города не было, и держался он лишь на авторитете Гестии. Так что перекантоваться там на месяц-другой, узнавая о мире, было можно. А дальше — куда глаза глядят.

И, скорее всего, там мы и расстанемся с Медеей.

Я покосился на неё. Она шла рядом, глядя вперёд, и на её лице не было ни тени сомнения. Но я-то понимал: вряд ли она решит идти за мной непонятно куда. Да и с чего бы? Этот вопрос ещё не решён, и его нужно будет как-то поднимать. Хотя, честно говоря, я сильно сомневался, что она прониклась ко мне настолько сильными чувствами, чтобы идти за мной буквально в никуда.

— О чём задумался? — спросила она, и я понял, что молчу уже довольно долго.

— Да так, — сказал я, пожав плечами. — Думаю, что делать в Омесе. Учить стражу, например. Или устроиться куда-нибудь. Я же, кроме как махать копьём, ничего не умею.

Она хмыкнула.

— Не прибедняйся. Ты умеешь не только махать копьём. Ты умеешь выживать. Это тоже навык.

— Спасибо, — усмехнулся я. — Утешила.

— А что ты хотел? — она посмотрела на меня с лёгкой иронией. — В этом мире, где боги воюют друг с другом, умение выживать — это самое ценное. Так что не прибедняйся.

Я задумался над её словами. Она была права. В этом мире, где боги воюют, а чудовища вылезают из земли, умение выживать действительно было важнее, чем умение махать копьём. Хотя и то, и другое не помешает.

— Ладно, — сказал я. — Тогда план такой: доходим до Омеса, устраиваемся на месяц-другой, узнаём, что здесь к чему, и решаем, что делать дальше.

— А потом? — спросила она, и в её голосе послышалось что-то, чего я не ожидал. Надежда? Или просто любопытство?

— А потом — по крайней мере, я поеду куда глаза глядят, — сказал я. — Но сначала наша задача — дойти до Омеса.

Медея как-то задумчиво кивнула и странно покосилась на меня, что-то начав высматривать на моём лице. Я сделал вид, что не заметил, но внутри что-то ёкнуло. Этот взгляд я уже видел раньше — когда она что-то просчитывала. И, честно говоря, мне это не нравилось. Слишком уж она была умна, чтобы просто так смотреть.

Мы шли по тропе, никого не трогали, как вдруг наткнулись на отряд солдат. Тридцать всадников — я успел пересчитать их, прежде чем они заметили нас. И, судя по тому, как они пришпорили коней и поскакали в нашу сторону, доставая оружие, они не собирались вести переговоры.

Медея не стала мешкать. Её пальцы вспыхнули голубым, и молнии — яркие, злые — сорвались с них, полетели в сторону всадников. Одна ударила в первого, и я услышал треск, запахло палёным. Второй разряд — ещё один всадник вылетел из седла. Я вскинул руку, чувствуя, как аура собирается в ладони, и отправил вперёд воздушные лезвия — невидимые, смертоносные. Они рассекли воздух с тихим свистом, и двое всадников рухнули на землю, их кони заржали и шарахнулись в стороны.

Мы сократили отряд почти наполовину, прежде чем они поняли, с кем связались. Оставшиеся — человек пятнадцать — резко осадили коней. Я видел, как они переглядываются, как в их глазах мелькает страх. Один из них, видимо, командир, что-то крикнул, и отряд развернулся, уходя прочь.

— Бегут, — сказал я, опуская руку.

— Умные, — отозвалась Медея, и в её голосе не было ни капли сожаления.

Мы подошли к телам убитых. Я присел на корточки, начиная обшаривать первого. Сухпайки, фляги, какие-то мелочи — всё шло в ход. Медея занималась тем же, и я заметил, как она ловко вытаскивает из сумки убитого небольшой кошель с монетами.

— Смотри-ка, — сказал я, поднимая ещё один кошель. — Не бедные ребята.

— Наёмники, — ответила она, не поднимая головы. — У них всегда есть чем поживиться.

Я кивнул, собирая всё ценное — оружие, доспехи, деньги. Не самое приятное занятие, но в нашем положении грех отказываться. К тому же, если они напали первыми, то пусть не жалуются.

Закончив с телами, я огляделся. Два коня, которые шарахнулись в стороны во время боя, стояли неподалёку, испуганно косясь на нас. Я подошёл к ближайшему, поймал за узду и погладил по морде.

— Ну что, красавец, — сказал я. — Пойдёшь с нами?

Конь фыркнул, но не отстранился. Медея подошла ко второму и тоже взяла его под уздцы.

— Теперь мы хоть не пешком, — сказала она.

— Ага, — я усмехнулся, забираясь в седло. — И это уже неплохо.

Она тоже села на коня, и мы двинулись дальше по тропе, оставляя позади тела и разбросанное оружие. Ветер трепал волосы, и я чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Мы живы. У нас есть кони. И у нас есть цель. Пока что этого было достаточно.

Глава 34

Глава 34

Через пару дней пути мы вышли на небольшую деревушку.

Дома были низкие, крытые соломой, с покосившимися заборами и крошечными огородами, где росло что-то корнеплодное и чахлое, доживавшее свой век под серым небом. Всё это выглядело бы почти мирно — если бы не одно «но».

Нас встретили.

Они стояли у своих домов — молча, неподвижно, и я сразу заметил, как напряглись их плечи, стоило нам показаться на дороге. В чьих-то руках были вилы, в чьих-то — топор, а один старик держал рогатину, которая, судя по виду, видела ещё его деда. На лицах читалось много всего, но больше всего — готовность стоять на смерть. Не просто страх. Именно решимость. Такая, когда человек уже понимает, что терять ему нечего, и готов дорого продать свою жизнь.

— Эм, да… — протянул я, осаживая коня. — Кажется, нас тут не ждали.

Медея ничего не сказала, но я заметил, как её пальцы скользнули к поясу, где висел небольшой кинжал. Она тоже почувствовала это напряжение. Она всегда чувствовала его первой.

Как потом выяснилось, дело было в том, что три дня назад тут проходил отряд солдат. Они отобрали еду, выгребли все запасы — даже то, что было припрятано на зиму, — и изнасиловали женщин. Тех, кто пытался сопротивляться, избили. А одного мужика, который вступился за жену, зарубили на месте, у всех на глазах. И, увидев нас — двоих всадников с оружием, — жители решили, что мы пришли за тем же. Забрать еду. Увести девок. Их можно было понять. После такого любой чужак с оружием вызывал только страх и ненависть.

Я поднял руки, показывая, что не собираюсь хвататься за копьё.

— Мы не солдаты, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Мы путники. И мы готовы заплатить за еду и ночлег. Золотом.

Слова про золото подействовали. Я увидел, как некоторые переглянулись, как опустились вилы и топоры — не до конца, но хотя бы перестали смотреть на нас как на врагов.

Староста — старик по имени Хику, сгорбленный, с седой бородой и усталыми глазами, в которых читалась какая-то древняя, неизбывная печаль, — вышел вперёд. Он долго смотрел на нас, потом на монету, которую я достал из кошеля, и наконец кивнул.

— Одна золотая за ночлег и провиант, — сказал он, и голос его был хриплым, как скрип несмазанной телеги. — Идёмте.

Он повёл нас к небольшому домику на краю деревни. Дверь была выбита — висела на одной петле, покосившись внутрь. Окна затянуты бычьим пузырём, потемневшим от времени, а внутри царил полумрак, в котором пахло сыростью, пылью и чем-то ещё — тяжёлым, застоявшимся. Я заметил на полу тёмные пятна. Кровь, которую никто не удосужился отмыть. И понял, что здесь, в принципе, могло произойти.

— Жену и дочь бывшего хозяина дома увели солдаты, — сказал Хику, не глядя на нас. — А он попытался их защитить. И был зарублен на месте.

Он замолчал, и я увидел, как его пальцы сжались в кулак. Медея тоже молчала, и я чувствовал, как она напряглась — плечи стали каменными, а дыхание сделалось тише.

— Не беспокойтесь, — сказал я, бросив последний взгляд на старосту. — Мы вам не доставим проблем.

Хику поднял на меня глаза, и в них было что-то, чего я не ожидал увидеть. Надежда. Или, может, просто усталость.

— Благодарю вас за милость, — сказал он тихо.

Он развернулся и ушёл, оставив нас одних.

Я вошёл в дом и осмотрелся. Внутри было пусто — только стол, пара стульев, да какая-то пародия на кровать в углу. На столе стояла глиняная чашка, наполовину наполненная водой. Я взял её, покрутил в руках и поставил обратно. Вода была мутной, с плавающими пылинками.

Кровать представляла собой деревянный настил, на который накидали сена, чтобы было чуть мягче. Слегка лучше, чем спать на земле, но требовать многого от деревни в таких ебенях, которая до войны вообще никому не была нужна, было бы глупо.

Я уселся на край кровати. Сено зашуршало подо мной. Медея села рядом, и я почувствовал, как её плечо коснулось моего.

Она как-то заинтересованно окинула меня взглядом.

— Что-то не так? — спросил я, смотря на неё.

— Нет, ничего, — сказала она, слегка улыбнувшись.

Я приподнял бровь.

— Ну, знаешь… — она помолчала, словно подбирая слова. — Раньше я никогда не ночевала не в стенах дворца. Никогда не стирала свою одежду в реке. Не ела впроголодь. До того, как мы с тобой угодили в этот странный мир.

Она сказала это с лёгкой улыбкой, но в глазах была не только улыбка. Там было что-то ещё. То ли растерянность, то ли удивление от самой себя.

— И как тебе? — спросил я, не удержавшись от усмешки.

— Странно, — ответила она честно. — Но… не так ужасно, как я думала.

Я хотел что-то сказать, как-то подбодрить её, но закрыл рот, увидев её улыбку. Кривоватую — уголок губ чуть приподнят, а в глазах пляшут искры азарта.

Я криво улыбнулся в ответ и улёгся на кровати — если эту груду сена под тонким покрывалом можно было так назвать. Сено зашуршало под спиной, и я почувствовал, как несколько травинок впились в шею.

Неожиданно на мой живот уселась Медея.

Я даже не успел сообразить, как она так быстро переместилась, — только почувствовал тяжесть её тела и тепло сквозь тонкую ткань туники. Она пристально смотрела мне в глаза, и в её взгляде было что-то, чего я раньше не видел. Что-то, что было очень похоже на игривость. Или, может, это и была игривость, но какая-то новая, незнакомая мне до сих пор.

— Что-то не так, Медея? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё уже начинало закипать.

— Нет, ничего такого, — сказала она, ещё раз лукаво мне улыбнувшись. На этот раз улыбка была более кривой, что ли.

И сразу же впилась мне в губы.

Её язык скользнул в мой рот, и я от удивления замер. Не то чтобы я не ожидал — так-то от кого я обманываю, я вообще не ожидал такого от Медеи. Она целовала меня очень жадно и активно, и её язык двигался у меня во рту с такой уверенностью, что я на мгновение просто позволил ей вести, замерев в ступоре.

Но я быстро взял себя в руки. Мои ладони легли на её попку — упругую, тёплую, — и я начал активно тискать, чувствуя, как она выгибается от прикосновений. Медея тут же отстранилась, и её дыхание сбилось. Губы блестели от влаги, глаза потемнели от желания.

Она начала быстро снимать свои алые одежды. Ткань зашуршала, скользнула с плеч, обнажая гладкую кожу. Я смотрел, как она раздевается, и чувствовал, как внутри всё нарастает — это напряжение, это ожидание. А затем и сам начал раздеваться, стягивая тунику через голову, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи.

Сено под нами шуршало, где-то за окном кричала ночная птица, и в этом полумраке, в этом чужом мире, где мы были одни, всё казалось каким-то нереальным. Но её руки уже тянулись ко мне, а мои — к ней, и это было реальнее всего остального.

---

Алая ткань упала на пол, и в тусклом свете, что сочился сквозь бычий пузырь, её тело показалось вырезанным из тёплого воска. Тонкая талия, перехваченная тенью, тяжёлые от дыхания груди, плоский живот и тёмный треугольник внизу — всё это было так близко, что у меня перехватило горло.

Медея не прикрывалась. Ни рукой, ни ладонью — ничего. Она стояла на коленях надо мной, сбросив последнюю ткань, и смотрела на меня сверху вниз так, словно ждала, что я сделаю дальше. И в этом взгляде была не только страсть. В нём была и робость, задвинутая далеко, в самый угол, и упрямство, которым она эту робость давила.

Я сел, обхватил её за талию и притянул к себе. Она охнула — коротко, почти беззвучно, — когда мои губы нашли её шею. Я целовал её медленно, спускаясь от мочки к ключице, и чувствовал, как под кожей бьётся её пульс — часто-часто, как у пойманной птицы. Пальцы скользнули по её спине, по позвонкам, вниз, и Медея выгнулась, вцепившись мне в плечи.

— Медленно, — выдохнула она мне в ухо. — Пожалуйста. Медленно.

— Как скажешь.

Я уложил её на сено, и она тут же утонула в нём, разметав волосы тёмным ореолом. Сено хрустело под ней, кололось, но она, казалось, не замечала. Её груди мягко распластались, соски затвердели от прохлады и от прикосновений воздуха, и я накрыл одну ладонью, сжал, ощущая, как она подаётся мне навстречу. Большим пальцем провёл по соску — и Медея втянула воздух сквозь зубы, а её бёдра дёрнулись сами собой.

Я наклонился и взял сосок в рот.

Она вскрикнула — громче, чем ожидала, — и тут же прикусила губу, словно спохватившись, что нас могут услышать. Но здесь, за тонкими досками, всем было плевать. Я посасывал, играл языком, и она начала тихо, беспомощно постанывать, вцепившись одной рукой в мои волосы, а другой — в сено. Её ноги разошлись сами, без команды, и я почувствовал коленом, какая она горячая там, внизу.

Второй сосок получил то же — и её спина выгнулась дугой.

— Хватит… — прошептала она. — Хватит, я не выдержу.

Я поднял голову.

— Мы только начали.

— Знаю, — она прикусила губу. — Но у меня всё… там… уже.

Я усмехнулся и опустил руку ей между ног.

Она была мокрая. Не просто влажная — мокрая так, что мои пальцы сразу скользнули, без усилия, будто по маслу. Медея вскрикнула и сжала бёдра, рефлекторно, потом заставила себя их развести снова. Я провёл пальцами по створкам, размазывая влагу, и она застонала так, что в этом стоне было уже не смущение, а настоящая мука.

— Ты когда-нибудь трогала себя? — спросил я тихо.

— Да, — выдохнула она, не открывая глаз. — Пальцами. Иногда. Ночью.

— И как? Хорошо было?

— Не так. — Она открыла глаза, и в них была темнота. — Совсем не так.

Я нашёл её клитор — маленькую твёрдую горошину, — и она дёрнулась всем телом, будто от удара током.

— Вот тут?

— Да… — простонала она. — Да, тут, только не сильно, о-ох…

Я не сильно. Кружил вокруг, надавливал, отпускал, снова кружил — и смотрел, как она тает. Как разъезжаются её бёдра, как вздрагивает живот, как из неё вытекает новая влага, стекая по промежности на сено. Мой средний палец осторожно надавил на вход — только надавил, не входя, — и Медея задержала дыхание, вся напряглась.

— Больно? — спросил я.

— Нет. Странно. Как будто… хочется внутрь.

— Тогда можно?

Она кивнула, быстро, не глядя на меня. И я вошёл — одним пальцем, медленно, до второй фаланги.

Она была тесная. Тесная так, что палец обхватило со всех сторон, сжало. Медея тихо охнула, и в этом звуке была и боль, и облегчение. Я не двигался, давая ей привыкнуть, и только клитор не переставал гладить большим пальцем.

— Дыши, — сказал я. — Просто дыши.

Она послушалась. Вдох, выдох, ещё вдох — и постепенно её мышцы обмякли вокруг моего пальца. Тогда я начал двигать им — медленно, плавно, задевая верхнюю стенку, где у неё, судя по всему, было особенно чувствительно. Медея застонала в голос, уже не сдерживаясь, и подалась бёдрами мне навстречу.

— Ещё, — попросила она хрипло. — Ещё, пожалуйста.

Я добавил второй палец.

Она вскрикнула и выгнулась, но не отпрянула. Второй вошёл с нажимом, растягивая, и она вцепилась мне в запястье — не отталкивая, а держась. Сено под ней было уже смято в кашу, ноги разведены так широко, что в паху у неё натягивалась тонкая жилка.

Я трахал её пальцами, и с каждым движением из неё вытекало всё больше соков, и звук был такой мокрый, такой откровенный, что даже мне становилось не по себе от того, насколько это горячо. Большой палец продолжал кружить по клитору, и её стоны сделались выше, чаще, срываясь почти в писк.

— Я сейчас… — выдохнула она. — Я сейчас, кажется…

И тут я убрал руку.

Она распахнула глаза — потрясённо, возмущённо, — и я рассмеялся, глядя на её лицо.

— Какого… — начала она.

— Ты ещё не кончила по-настоящему, — сказал я, развязывая штаны. — Сейчас кончишь.

Освободившись от ткани, мой член встал тяжело, качнулся, и Медея уставилась на него так, как будто видела впервые. Может, и правда смотрела так внимательно впервые. Она потянулась и обхватила его ладонью — неумело, слишком крепко, — и я выдохнул сквозь зубы.

— Не так сильно, — поправил я, накрыв её руку своей. — Вот так. Мягче.

Она прикусила губу и повела ладонью — уже мягче, уже правильно, — и от этого простого движения по мне прошла волна. Я смотрел, как её тонкие пальцы скользят по стволу, как на головке собирается влага, и понимал, что если это продолжится долго, кончу ей в руку, как мальчишка.

— Ложись, — сказал я, и она легла, не споря.

Я устроился между её ног. Взял себя в руку, провёл головкой по её створкам — по мокрым, разбухшим от возбуждения губам, — и Медея вздрогнула, когда твёрдое прошлось по клитору.

— Смотри на меня, — сказал я. — Если будет слишком больно — скажи, и я остановлюсь. Поняла?

— Поняла, — прошептала она.

Я приставил головку к её входу и надавил.

Сначала ничего не происходило. Плоть упиралась, сопротивлялась, слишком тесная, слишком тугая. Медея дышала часто и мелко, и я видел, как она старается расслабиться и не может. Тогда я наклонился, поцеловал её — долго, глубоко, — и рукой снова начал ласкать клитор.

Она растаяла. Размякла под поцелуем, разошлась в бёдрах, и в этот момент я толкнулся сильнее.

Головка вошла.

Медея вскрикнула мне в рот, и её ногти впились мне в спину так, что остались бы следы. Она была узкая — узкая до безумия, — и её мышцы сжимали головку со всех сторон, стискивали. Я замер, давая ей привыкнуть.

— Больно? — спросил я.

— Жжёт, — выдохнула она, и глаза у неё были влажные. — Но… не так, как я думала. Не ужасно. Просто очень… много.

— Много — это нормально.

— Да, — она сглотнула. — Давай дальше.

Я толкнулся ещё — и встретил сопротивление. Тонкая преграда внутри поддалась не сразу, а потом лопнула, и Медея ойкнула, коротко и остро, вцепившись в меня.

— Всё? — спросила она.

— Всё, — сказал я. — Теперь только легче.

И это была правда. Я вошёл до конца, и её тело, поняв, что деваться некуда, начало понемногу сдаваться. Напряжение уходило из неё волнами — сначала из бёдер, потом из живота, потом из рук. Я лежал в ней неподвижно и целовал её лицо: щёки, виски, закрытые веки, мокрые ресницы. Гладил по бокам, по груди, успокаивающе, как пугливую лошадь.

— Говори со мной, — попросила она через минуту.

— Ты у меня красивая, — сказал я. — Ты вся дрожишь, а внутри такая тугая, что с ума сойти можно.

— И всё? — она усмехнулась, криво, сквозь сбитое дыхание.

— И всё. Пока.

Она сама шевельнула бёдрами — осторожно, пробуя. И застонала от того, как это отозвалось. Я подхватил её движение, вытащил почти до конца и толкнулся обратно — медленно, плавно, глубоко.

Медея застонала в голос.

Я начал двигаться. Не спеша, размеренно, как обещал. Каждый толчок был долгим, и каждый заканчивался тем, что я входил до предела, упираясь в её лоно, и её дыхание срывалось. Постепенно стоны её стали глубже, в них появилась та самая нотка, которую ни с чем не спутаешь, — когда уже не от боли, а от того, что хочется ещё.

Сено под нами хрустело и шуршало. Внутри у неё было мокро и горячо, и с каждым движением слышался этот звук — чавкающий, влажный, — от которого у меня самого срывало крышу.

— Быстрее, — попросила она вдруг.

— Уверена?

— Быстрее, — повторила она, и в голосе была уже не робость, а требование.

Я ускорился.

И вот тут всё изменилось. Темп сбил остатки осторожности. Медея выгнулась, закинула ноги мне на поясницу — сама, не я её просил, — и от этого я стал входить глубже, чем прежде. Она вскрикивала на каждом толчке, уже не сдерживаясь совсем, и её груди подпрыгивали в такт, и на шее выступила испарина.

— Вот так? — выдохнул я.

— Да… да, вот так, только не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся…

Я и не собирался.

Одна её рука упала на мою спину, скользнула вниз, к ягодицам, и она вцепилась в них, подтягивая меня к себе. Глаза у неё были открыты — огромные, чёрные, — и она смотрела мне в лицо так, будто пыталась запомнить всё до последней черты.

— Ты внутри меня, — сказала она вдруг, ошеломлённо, как будто только сейчас поняла это по-настоящему.

— Да.

— Это… — она сбилась, толчок выбил слова. — Это правда я?

— Правда ты.

Её мышцы сжались вокруг меня, сильно, и я едва не сорвался. Пришлось прикусить губу и сбавить темп, чтобы не опозориться. Медея заметила.

— Ты тоже на грани? — спросила она, и в этом вопросе было столько самодовольства, что я рассмеялся, хотя дышал как загнанный.

— Уже давно.

— Тогда не сдерживайся.

— Рано. Ты ещё не кончила.

— Я почти… — она запнулась. — Почти.

Я опустил руку между нами, нашёл пальцами клитор, и Медея вскрикнула так, что наверняка разбудила полдеревни. Мне было плевать.

Я трахал её жёстко, уже без всякой нежности, и одновременно тёр клитор — и смотрел, как её лицо ломается, как раскрываются губы, как из горла вырывается хрип. Она была на самом краю, за секунду до, и я почувствовал это всем телом, всей ладонью — как клитор дёргается, как всё внутри неё сжимается в тугой комок.

— Ну же, — сказал я. — Давай. Кончи.

Её выгнуло дугой.

Она закричала — громко, без стеснения, — и её мышцы сжались вокруг меня так сильно, так ритмично, что меня прошибло от макушки до пят. Волна шла через неё долго, она всё сжималась и сжималась, а потом обмякла вся, разом, и только дышала, всхлипывая.

Я вытащил — почти успел, — и кончил на её живот, на сено, на её пальцы, которые она не успела убрать.

Некоторое время мы лежали молча. Медея смотрела в потолок и дышала, как после долгого бега. Потом повернула голову, и на лице у неё была улыбка — счастливая, глупая и очень усталая.

— И это, — сказала она, — ты называл «не так ужасно»?

— А что?

— А то, что я теперь вообще не понимаю, как жила без этого.

Я приподнялся на локте, вытер ей живот первым, что попалось под руку — кажется, собственной рубахой, — и поцеловал её в висок.

— Тогда придётся повторять, — сказал я.

— Придётся, — согласилась она и придвинулась ближе, устраиваясь у меня под боком. — Много раз.

Сено под нами было смято в труху, где-то сквозь щели в стене тянуло холодом, и вода в глиняной чашке на столе отстоялась и стала почти прозрачной.

Медея уже спала, а я лежал и слушал, как она дышит, — и думал, что в этом мире, где за окном ходят отряды, убивающие мужиков за попытку защитить жену, есть всё-таки вещи, которые никакие солдаты у нас не отберут.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге