Обложка Архитектор падения

Архитектор падения

Crépitement

0% прочитано
Стандартный
Crépitement

Архитектор падения

Глава 11. "Те, кто за чертой."

Дамиан.

Прошло ещё несколько дней, которые слились в одну сплошную, серую и морозную полосу. Костры мы жгли без остановки, до хрипа споря за каждое сухое полено, но бесконечно сидеть в этом овраге было нельзя — лагерь медленно, но верно вымерзал и голодал. В итоге я принял решение, от которого у половины патруля волосы встали дыбом: пора выходить. Пора срываться с места и пробиваться обратно, к руинам старого лагеря.

Конечно, риски были просто запредельными, и я прекрасно это понимал. Но оставаться в овраге дальше означало добровольно подписать себе смертный приговор. Роботы, как и говорила Хаски, уже закончили утюжить пепелище нашего лагеря и двинулись дальше — их поисковые алгоритмы заставили машины выйти в лес. Твари начали медленно, но неотвратимо исследовать чащу, прочёсывая квадрат за квадратом и наступая прямо вглубь нашего укрытия. Нас зажимали в тиски. Сидеть на месте и ждать, пока поисковые модели наткнутся на овраг и пустят живые тела на биоток для своих ёбаных генераторов, было нельзя. Нужно было двигаться наперерез. Если мы доберёмся до края леса и выйдём к руинам, которые роботы уже обследовали и покинули, то, дай бог, снова окажемся хоть в какой-то безопасности.

Чего мне стоило продавить это решение — отдельная история. Эти несколько дней превратились для меня в персональный ад. Я переспорил, кажется, с половиной лагеря. Обстановка накалялась до такой степени, что патрульные едва не хватались за оружие. Южане орали, что я веду их на убой, люди Кевина бледнели и упрямо качали головами, а кто-то доказывал, что мы не дотащим раненых. Я стоял посреди этого человеческого улья и часами, сорванным голосом, ломал сопротивление сотен испуганных людей, которые вцепились в свои холодные кочки как в последний оплот спасения. Кто-то был яростно за, требуя движения, большинство — панически против.

В итоге этот спор я выиграл. Ну как выиграл… Я просто рявкнул, напомнив всем, кто здесь, блядь, главный сектора и на ком лежит ответственность за их шкуры. Моё слово осталось последним, и лагерь, пусть и с глухим, трусливым ропотом, но подчинился. Сборы начались на рассвете.

Всю ночь перед выходом я, разумеется, не сомкнул глаз. Пока лагерь спал, укрывшись остатками тепла от прогорающих костров, я до самого рассвета мерил шагами овраг, лихорадочно замышляя, что да как нам делать, как правильно наступать и как организовать этот марш-бросок без лишних потерь. В голове крутились бесконечные схемы. Нам нужно было выстроить колонну так, чтобы в случае внезапного удара нас не раскатали в блин за первые пару минут. Я до боли в висках просчитывал, кто должен идти первым в авангарде, расчищая путь и проверяя тропы, кого зажать в середину, чтобы прикрыть самых слабых, и кто пойдёт вторым эшелоном, замыкая это шествие и удерживая тылы. Ошибиться было нельзя — любая заминка на марше стоила бы десятков жизней, и этот груз давил на плечи похлеще любого бронежилета.

Часа в три ночи, когда холод становится совсем невыносимым, а угли нашего костра почти стираются в серый пепел, со стороны лагеря раздаётся тихий шорох. Я резко оборачиваюсь, на автомате положив ладонь на рукоять пистолета, но в темноте показывается Лия. Она зябко поводит плечами, кутаясь в куртку, аккуратно подходит ближе и присаживается на самый край бревна.

— Ты чего не спишь? — едва слышно спрашивает она, преданно заглядывая мне в лицо. — Ночь на дворе, Дамиан.

Я тяжело выдыхаю, убирая руку от оружия, и устало тру переносицу:

— Работы много, Лия. Схемы проверяю, план готовлю на завтра. Мы ведь выезжаем на рассвете… точнее, выходим. Нужно всё до мелочей обдумать: как строй пойдёт, кто кого прикрывает, куда наступать. Это не шутки, Лия, это очень важно, всё слишком серьёзно. У нас люди измотаны — кто-то голодный, кто-то холодный, раненые еле дышат. Всем нужно как-то встать на ноги, всем нужно как-то дойти через этот чёртов бурелом. А путь огромный. У меня от этих расчётов уже просто каша в голове какая-то.

Лия внимательно слушает, подвигаясь на бревне чуть ближе, и на её лице проскакивает искреннее, мягкое беспокойство. Правда, за этой заботой мгновенно начинает сквозить её привычное желание подольститься.

— Ну, может, тогда перенесём выход? — тихо лепечет она, накрывая своими холодными пальцами мою руку. — Дамиан, нельзя так себя нагружать, ты же с ног валишься. Ты у нас самый главный, пойми. Если с тобой что-то случится, без тебя ведь весь этот лагерь просто распадётся за пару часов. Ты единственный, кто нас держит.

Я хмуро смотрю на её ладонь, чувствуя, как внутри закипает глухое утомление.

— Лия, давай без этого, а? — вздыхаю я, осторожно высвобождая пальцы. — Зачем тебе всё это сейчас? Иди спать. Куда тебя вообще чёрт понёс посреди ночи сюда садиться, ещё и разговоры эти со мной вести?

— Дамиан, я беспокоюсь о тебе, вообще-то. Имею я право просто попереживать за человека, который мне дорог?

И в эту секунду она медленно подаётся вперёд. Сидя на бревне, Лия наклоняется ко мне, её лицо оказывается слишком близко, дыхание обжигает губы, и я отчётливо вижу, что она тянется не за тем, чем нужно. Напряжение между нами подскакивает до предела. В башке на долю секунды вспыхивает вчерашняя шальная мысль — девчонка красивая, миловидная, хочет быть со мной. Но командирский контроль и дурацкое внутреннее отторжение срабатывают быстрее. Психологический барьер встаёт глухой стеной. Не время, не место, и вообще всё это сейчас кажется какой-то фальшивой, неуместной хуйнёй.

Я резко, но аккуратно одёргиваю голову назад, ломая её порыв, и сухо отстраняюсь:

— Лия, не сейчас. Перестань.

На её лице на мгновение проскакивает тень ошалелой досады, но она быстро берёт себя в руки и испуганно поджимает губы. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал максимально твёрдо, как приказ:

— Иди спать. Ложись на лапник, скоро подъём. Там уже точно не до разговоров будет.

Только вот маска покорной овечки с неё слетает окончательно. Лия замирает, пристально, тяжело всматриваясь в моё лицо, и её взгляд становится колючим. Она криво, недобро усмехается и мгновенно меняет тон на едкий, сочащийся чистой ревностью:

— Это из-за той голубоглазой, да? — выплёвывает она, и в её тихом голосе сквозит натуральный яд. — Как там её… Скай, Кай… я без понятия. Хаски ты её зовёшь, правильно? Надо же, уже и кличку ей личную придумал, молодец какой. Из-за неё, да? Из-за неё ты меня постоянно на расстоянии вытянутой руки держишь, даже поцеловать себя нормально не даёшь? Из-за этой высокомерной, блядь, лабораторной подстилки?! Думаешь, раз она из своего здания технического вылезла, так теперь лучше всех нас, обычных людей? И бегаешь вокруг неё как послушный пёс! Молодец какой!

— Ты спятила, Лия? — хмуро ору я на неё шёпотом, чтобы не разбудить патрульных. — Какая, блядь, Скай?! С ума сошла? Мы работаем вместе, она патрульная! С чего ты это вообще взяла? Я на неё лишний раз даже не смотрю, она мне нахрен не сдалась. Я тут с тобой в обнимку всё это время сидел, пока ты выла у меня на плече. Совсем уже крыша поехала от страха?

Я тяжело, шумно выдыхаю через нос, растирая ладонью затылок. Внутри всё клокочет от раздражения — нашёл, блядь, время для бабских разборок посреди леса. Машу рукой в сторону лагеря, возвращая голосу жёсткий командирский тон:

— Ой, всё, ладно. Завязывай с этим бредом и иди спать. Нам вставать через пару часов, пощади мои нервы. Иди.

Лия медленно поднимается с бревна. Вся её недавняя агрессия и грязная ревность испаряются за секунду — она снова натягивает на себя привычный образ милой, покладистой девочки. Оправляет куртку и смотрит на меня, резко меняя голос на нежный, добрый и тихий:

— Ладно, извини… Это я так, не специально. Спокойной ночи, Дамиан.

Она разворачивается и тихими, лёгкими шагами уходит обратно к спящему лагерю, растворяясь в сером полумраке. Я остаюсь у остывающего костра один, тупо глядя на пепел. До самого рассвета я так и не смыкаю глаз, лихорадочно прокручивая в голове маршруты и схемы. В голове звенящая пустота от бессонницы, но раскисать некогда.

Когда леденящий октябрьский туман начинает медленно подыматься над землёй, окрашивая верхушки елей в тускло-серый цвет, я наконец поднимаюсь с бревна. Пора. Шагаю к месту, где устроились на ночлег мои патрульные. Три человека, на которых держится весь этот сектор, спят на примятом лапнике прямо под защитой поваленного ствола дерева.

Я останавливаюсь рядом и пару секунд молча смотрю на них сверху.

Шон, как всегда, умудряется спать в до невозможности дурацкой и смешной позе. Этот оптимист свернулся каким-то нелепым узлом, задрав одну ногу чуть ли не к подбородку, подмял под голову собственную ладонь и забавно приоткрыл рот, тихонько посапывая. Он то и дело смешно подёргивает губами во сне. Рядом с ним, засунув руки глубоко в карманы куртки, где нащупывается рукоять полицейского пистолета, устроился Майкл. Он спит спокойно, уткнувшись носом в воротник. Сейчас он просто мирно досматривает последние сны перед тяжёлым днём.

Я перекатываю взгляд чуть в сторону и замечаю Хаски.

Скай лежит на самом краю настила, подальше от парней. Растрёпанные каштановые волосы разметались по сухому мху, а бледное, тонкое лицо застыло в утреннем полумраке. Я замираю, рассматривая её, и ловлю себя на странной мысли. Во сне она выглядит совсем не так, как днём. Намного добрее, что ли. Без этой своей вечной, ядовитой и ледяной маски высокомерия. Губы расслаблены, на лбу нет привычной презрительной складки, а длинные ресницы подрагивают. Прямо сейчас, без своих колючих неоновых глаз и едких подколок, Хаски кажется просто живой девчонкой. Такой, которая может радоваться, грустить или эмоционировать хотя бы как-то по-человечески, а не функционировать как бездушный кремниевый процессор из Chronos Core.

Но я быстро одёргиваю себя, вспоминая ночной бред Лии. Ещё не хватало мне тут стоять и рассматривать патрульных на рассвете. Наклоняюсь пониже и резко, со всей силы хлопаю в ладоши прямо над их головами:

— А ну подъём, блядь! Встаём, патруль! Рассвет на дворе, у нас через час марш-бросок. Живо, живо, на том свете отоспитесь!

От моего хлопка реакция следует мгновенно, но у каждого — своя.

Майкл, как и положено человеку с военным прошлым, подскакивает буквально за долю секунды. Рефлексы срабатывают раньше, чем он успевает окончательно продрать глаза: он уже на ногах, напряжённый, правая рука намертво сжимает рукоять полицейского пистолета в кармане куртки. Оглядывается по сторонам, быстро соображает, что тревога учебная, и выдыхает, качая головой.

Шон же даже ухом не ведёт — продолжает сладко посапывать, всё так же закинув ногу чуть ли не к подбородку. Майкл устало усмехается, наклоняется и пару раз ощутимо тормошит его за плечо:

— Вставай, соня, подъём! Проспишь всю войну.

Он кое-как разлепляет глаза, смешно моргает, пытаясь распутать свои затёкшие конечности, и с кряхтением поднимается с лапника.

А вот Хаски реагирует на мой ор на удивление спокойно. Никакого резкого рывка или паники. Она просто медленно, до невозможности устало открывает глаза. Утренняя мягкость мгновенно испаряется, сменяясь привычной ледяной пустотой. Скай тяжело, обречённо вздыхает — с таким видом, будто её уже десять раз за утро заставили перетаскать мешки с картошкой, а теперь, сука, снова не дают отдохнуть. Она неторопливо садится, потирая затёкшую шею, и начинает вяло собирать свои скудные пожитки.

— Так, хорош копошиться, — бросаю я, оглядывая парней. — Майкл, Шон, дуйте в лагерь. Поднимайте людей, будите блок Кевина, Рика и этих из Южного сектора. Через сорок минут все должны стоять на ногах и быть готовы к выходу. Выполнять.

Парни коротко кивают и быстрым шагом уходят в серый туман будить спящий улей.

Хаски к этому моменту уже успевает подняться. Она стоит, недовольно нахмурившись и засунув руки в карманы куртки, провожает парней взглядом, а потом переводит свои колючие глаза на меня. Спрашивает абсолютно спокойно, но с явным подвохом в голосе:

— А чё ты меня никого будить не отправляешь, Шакал? Я чё, особенная какая-то?

Я усмехаюсь, глядя на её недовольную физиономию, и спокойно пожимаю плечами:

— А ты что, пошла бы? Ты ведь вроде как людей на дух не переносишь. Послал бы я тебя туда — ты бы вместо того, чтобы поднимать всех, просто стояла в сторонке и ждала, пока они сами проснутся. С твоим-то талантом к общению мы бы до вечера не вышли.

Хаски смотрит на меня в упор и внезапно спокойно, с лёгким, ядовитым прищуром улыбается. В её голосе сразу проскальзывает знакомая едкая нотка:

— Ну, в какой-то мере да, спорить не буду. Только вот вопрос: а почему ты сам тогда не пошёл? Ты же у нас, Шакал, парень общительный. Вон, с людьми и обнимаешься у костра, и то, и сё… — она делает крошечную паузу, бросая на меня красноречивый взгляд, в котором я мгновенно считываю намёк на вчерашнюю сцену. — Прямо образцовый командир. Правда, кроме как раздавать команды да тыкать пальцем с указаниями, ты, я смотрю, больше ничего особо и не делаешь.

Я чувствую, как внутри снова закипает глухое раздражение от её вечных подколок, но сдерживаюсь, не желая тратить утренние силы на пустую грызню.

— Ты мне сейчас на полном серьёзе предлагаешь пойти и в одиночку будить весь лагерь? Пока Майкл с Шоном расталкивают сектора, мне нужно проверить периметр, сверить маршрут и проследить, чтобы эта орава не разбрелась по кустам при выходе.

Хаски лениво поводит плечом, всё так же удерживая на лице свою спокойную ухмылку:

— Ну, если ты, конечно, хочешь, чтобы все восемьсот человек подняли себя на ноги только через час, а то и через полтора — тогда окей, стой тут и дальше изображай великого стратега. Но если в твоей голове осталось хоть что-то разумное, то ты прямо сейчас можешь пойти и помочь своим товарищам. Чем быстрее мы поднимем эту толпу, тем быстрее свалим из этого леса и доберёмся в наш настоящий лагерь.

Я пару секунд молча смотрю на неё, скрипя зубами от осознания того, что эта колючая, как всегда, абсолютно права. Спорить с логикой бесполезно, тем более когда время работает против нас.

— Ладно, — глухо роняю я, переводя дух. — Раз ты у нас такая умная и не любишь лишнюю суету, останешься здесь. Проверишь весь этот квадрат, обойдёшь периметр вокруг оврага и проследишь, чтобы мы тут никого не забыли и не оставили никаких вещей. Заодно глянешь за мисс Рут, ей нужно помочь собраться без лишней тряски. Справишься без взаимодействия с толпой?

Хаски коротко кивает, пряча руки глубже в карманы куртки, и лениво ухмыляется в ответ.

Я разворачиваюсь и быстрым шагом иду в сторону спящего лагеря. Пока продираюсь сквозь утренний туман и ветки, в голове начинают крутиться паршивые, неприятные мысли. Какого хрена вообще происходит? Я только что, по сути, прогнулся под её слова. Послушался девчонку и побежал выполнять её предложение, как рядовой на побегушках. Кто я такой, и кто такая она, если брать чисто текущую ситуацию? Понятно, что я не собираюсь цепляться за наши старые ярлыки из прошлой жизни до киберапокалипсиса — сейчас мир перевернулся, и прошлые заслуги никому не интересны. Я и сам всегда говорю людям, что в этом мире мы все на равных. Но по факту-то командир здесь я. Я тащу на себе этот ёбаный груз. И, честно говоря, какой-то я так себе командир. Постоянно сам себе перечу, то приказы раздаю, то несу какую-то нелепую чушь, за которую потом самому стыдно. Хотя, чему удивляться… В школе по родному языку и литературе у меня вечно болтались двойки с тройками. В аттестате еле-еле тройбаны натянули, потому что я был тем ещё бездельником. А когда повзрослел и пошёл крутить гайки в автомастерскую, красиво формулировать мысли мне и подавно не требовалось. Там руками работать надо было, а не языком чесать.

Отбросив это самокопание, я наконец выхожу на основную поляну, где уже вовсю кипит утренняя возня. В полумраке сразу замечаю Майкла и Шона, которые как раз закончили расталкивать ближайшие ряды.

— Парни, давайте, ускоряйтесь, — бросаю я на ходу, подходя ближе. — Идите сразу в Южный сектор, будите тех балбесов. Рика уже подняли?

— Да, он со своими уже просыпается, — отзывается Майкл, поправляя воротник куртки, пока рядом с ним сонно потягивается Шон.

— Хорошо. Двигайте к южанам, и без церемоний.

Парни кивают и уходят в чащу. Я же направляюсь прямо к участку дозора, где Рик уже вовсю распихивает своих бойцов. Подхожу к нему, коротко киваю в знак приветствия и сразу перехожу к делу:

— Рик, как только твои полностью прочухаются, бери всю свою команду и идите поднимать остальные сектора в центральной части. Нужно поставить всех на ноги максимально быстро. Пора выдвигаться.

Рик коротко кивает в ответ и тут же начинает расталкивать своих бойцов. Я разворачиваюсь и ухожу в сторону остальных секторов.

Иду недолго, от силы минут восемь. Люди всё-таки держатся впритык друг к другу, никто по этому лесу разбредаться не станет — в наших условиях это как минимум неразумно и смертельно опасно. Через эти восемь минут я наконец достигаю расположения Восточного сектора.

Сразу выцепляю взглядом их главного. Имени его я, честно говоря, не помню — то ли Марк, то ли Макс, не суть. Парень совсем молодой, лет двадцати двух, не больше. Высокий, худощавый, в затёртой до дыр ветровке не по сезону, с растрёпанными светлыми волосами и вечно напряжённым, дёрганым взглядом, будто он каждую секунду ждёт удара в спину.

— Доброе утро, чё как? — бросаю я, подходя ближе и здороваясь коротким кивком. — Вы чё по жертвам за эти дни?

Парень устало трёт заспанное лицо, шумно выдыхает в холодный воздух и начинает глухо отчитываться:

— Да хреново всё. Около восьмидесяти человек у нас ещё при штурме пропали без вести, так и не вышли. Десять здесь легли — кто от холода не вывез, кто просто от истощения. И ещё двое вчера пропали в лесу, когда наши ходили искать хоть какую-то еду. Тупо с концами.

Я хмуро киваю, переваривая цифры. В голове сразу всплывают вчерашние потеряшки из Южного сектора. Те балбесы ведь тоже ушли в лес и умудрились заблудиться. Я тогда отправил их же товарищей на поиски, и, слава богу, ближе к ночи они всё-таки нашлись. Притащили их в лагерь ледяных насквозь, губы синие, трясёт всех, но живых. Самое главное, что не пропали с концами. Я даже отдал им тогда остатки наших ягод. Всё-таки, хоть у меня и есть к этим южанам определённая неприязнь из-за их же собственной тупости, они в первую очередь люди. А я здесь главный, так что поддержать их было единственно правильным решением.

— Ну, у нас похожая ситуация, — глухо отзываюсь я, возвращаясь к разговору. — Ладно, слушай сюда: сейчас мы максимум через час должны уже выдвинуться отсюда обратно к руинам. Так что давай, буди своих людей. Мои уже потихоньку просыпаются, медлить нельзя.

Главный Восточного замирает. Хоть я здесь и тащу на себе роль лидера, смотрит он на меня с явным недоверием и пару секунд молча переваривает услышанное, хмуро обдумывая ситуацию. Наконец он подаётся чуть вперёд и негромко спрашивает:

— А роботы что там, как? Нас на открытом месте не размажут?

— У меня в отряде есть человек, который во всём этом разбирается, — спокойно отвечаю я, не вдаваясь в лишние подробности. — Бывшая работница того самого центра.

У светловолосого глаза сразу расширяются от искреннего шока:

— Ух ты, нихуя себе… Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — киваю я. — Она всё чётко подрассчитала: по алгоритмам этих машин сегодня они уже должны закончить с руинами и выйти обратно в лес прочёсывать территорию. Так что, если мы здесь засидимся, следующий штурм придётся отражать прямо в этом овраге. Хотя насчёт "отражать" я, честно говоря, сильно сомневаюсь. Поэтому давайте так: максимум час вам даю на сборы. Выходим все вместе, единой колонной. Те, кто отстанет — ищут нас потом сами, ждать никого не будем. Надо двигаться максимально быстро. Я, конечно, понимаю, что люди вымотаны, раненые, то-сё, но тем не менее — это наш шанс.

Парень пару секунд смотрит в землю, а потом тяжело выдыхает и кивает:

— Хорошо. Понял тебя.

Он поднимает на меня усталый взгляд, и на его измотанном лице появляется слабая, но искренняя усмешка:

— И спасибо тебе, серьёзно. Ты прямо как главный всего лагеря себя ведёшь, вот честное слово. И порядок наводишь, и маршрут тянешь. Ты чё, всю ночь вообще не спал, всё это выдумывал? Вон какие мешки под глазами. Я бы так не смог, честно. Я уже сам измотался до предела, хотя по факту до всего этого кошмара был директором крупного ресторана. Вроде бы и люди у меня свои в подчинении были, и управлять умел, но здесь… здесь всё в разы тяжелее.

Я криво ухмыляюсь, потирая затёкшую шею, и спокойно пожимаю плечами:

— Да. Но кто, если не я?

Худощавый коротко кивает, и я, попрощавшись кивком, сразу разворачиваюсь и иду к расположению Западного сектора.

Нахожу их главного довольно быстро. Это коренастый мужчина лет пятидесяти — с густой проседью в коротко стриженных волосах, обветренным, покрытым глубокими морщинами лицом и тяжёлым, цепким взглядом человека, который в прошлой жизни явно привык пахать руками на какой-нибудь стройке или заводе.

Разговор с ним проходит по точно такому же сценарию, без лишних соплей. Потери у Западного поменьше, чем у восточных, но погибших и раненых всё равно до хрена. По запасам еды и воды у них полный ноль, всё выгребли под чистую, пропавших вроде бы нет, хотя в такой неразберихе попробуй уследи. Я быстро раскладываю ему ситуацию с роботами, ставлю жёсткий тайминг на сборы и, получив его хмурое согласие, направляюсь обратно.

Спустя примерно полчаса я возвращаюсь в свой Северный сектор.

На поляне уже вовсю кипит настоящий муравейник. Люди потихоньку приходят в себя, собирают жалкие пожитки: кто-то тихо плачет от страха и холода, кто-то нервно орёт на соседей из-за тесноты, а бойцы патруля уже вовсю щёлкают магазинами, проверяя оружие. Вдали мелькает фигура Майкла — он там уже вовсю тормошит последних сонь, поднимая людей на ноги. Откуда-то с другого края оврага доносится громкий, звонкий голос Шона, который тоже кого-то активно расталкивает и подбадривает.

Я останавливаюсь на краю поляны и начинаю быстро сканировать сектор глазами, пытаясь выцепить в этой толпе Хаски. Она мне сейчас нужна в первую очередь. Мне необходимо хотя бы ей одной заранее пояснить весь распорядок: кто где стоит в колонне и как мы будем двигаться. Она всё-таки девушка разумная, соображает быстро, с ней проще всего выстроить эту схему без лишних вопросов.

Но не успеваю я заметить её каштановую макушку в толпе, как сбоку ко мне лёгкой походкой подходит Лия.

— Доброе утро, Дамиан, — мягко говорит она, останавливаясь совсем близко. — Ты как, спал всё-таки в эту ночь?

Я даже не опускаю на неё глаз. Продолжаю внимательно сканировать толпу на поляне: мне нужно быстро сопоставить, кто уже окончательно проснулся, кто пойдёт в первых рядах, а кого придётся зажать в середину. В голове приходится на ходу перестраивать ночную схему и напрягать память, чтобы не упустить ни одной детали.

— Нет, — сухо бросаю я, продолжая считать людей.

— Ну, Дамиан… ну я же просила тебя, — в её голосе снова прорезаются эти приторно-заботливые нотки. — Как ты вообще держишься? А если тебе плохо станет прямо по дороге? А если ты сознание потеряешь? Бывают же эти… сонные обмороки от переутомления! А вдруг что-то такое случится прямо на марше?

Я тяжело вздыхаю, на секунду притормаживая взгляд на толпе:

— Такого вообще не бывает, Лия. Не выдумывай ерунды.

Я наконец поворачиваю к ней голову и смотрю прямо и тяжело, чтобы закрыть эту тему раз и навсегда:

— И тем более я только что ходил к главным остальных двух секторов. Никто, понимаешь, вообще никто из них даже не задумывался о том, как нам отсюда выбираться. У каждого свои проблемы, свои заботы и свой бардак. Каждый думает исключительно о своём секторе, а мне приходится думать о всех нас сразу. Поэтому я просто обязан был этим заняться сегодня ночью. Потому что иначе мы тут проторчим ровно до того момента, как нас найдут роботы, и второй штурм мы уже просто не отразим.

Лия поджимает губы, пристально смотрит на меня и через пару секунд меняет тактику, снова пытаясь пробить мою отстранённость:

— Кстати, представляешь, меня сегодня так будили грубо… Я, честно, даже испугаться успела.

Я снова опускаю на неё тяжёлый взгляд. Проигнорировать такое нельзя — за порядок в лагере отвечаю всё-таки я, и беспредела допускать не собираюсь. Спрашиваю сухо и строго по делу:

— Кто будил-то? Лицо разглядела?

— Да кто-то, знаешь, из тех пацанов… — Лия жалобно поводит плечами, опуская глаза. — С того костра, у которого я вчера вечером сначала сидела. Там вот один ко мне приставал сильно, вот это как раз был он. Возможно, я ещё и из-за этого так сильно испугалась, когда он меня за плечо дёрнул.

Я молча киваю, ставя в голове мысленную галочку разобраться с этими умниками позже, если доберёмся до руин живыми, и тут же снова отворачиваюсь к толпе. Время поджимает, а мне всё ещё нужно выстроить эту проклятую колонну.

Лия, по всей видимости, искренне не понимает, с чего вдруг на неё свалился такой ледяной душ после вчерашних посиделок у огня. Она замирает на пару секунд, переваривая мой пофигизм, а затем осторожно делает шаг ближе и говорит чуть тише, с явной надеждой в голосе:

— Дамиан, я понимаю, конечно, ты сейчас очень сильно занят… Но я же с тобой, да, вместе пойду? Просто со всеми остальными мне так некомфортно и страшно, а рядом с тобой я себя чувствую в полной безопасности всегда.

Я опять опускаю на неё взгляд и пару секунд молча смотрю ей прямо в глаза, взвешивая в голове, куда вообще её пристроить, чтобы не путалась под ногами во время марша.

И как бы Лия этого ни хотела, как бы сильно мне самому ни хотелось попробовать что-то другое, кроме вечных указаний, тактических схем и работы на износ… Сейчас — нельзя. Какой бы хорошей, красивой, миловидной и заботливой она ни была, сейчас просто нельзя. На кону стоит слишком много жизней. Вот если доберёмся до руин живыми, тогда и можно будет попробовать. А сейчас — нет.

Я делаю глубокий вдох, окончательно запирая все лишние мысли на замок, и отвечаю максимально твёрдо, без тени мягкости в голосе:

— Нет, Лия. Ты пойдёшь в самой середине колонны. Вместе с теми людьми, которые, как и ты, не умеют ни обороняться, ни держать оружие в руках — с теми, кто в нашей ситуации в какой-то мере беспомощен.

— Но почему, Дамиан? А ты сам где будешь идти? Почему я не могу пойти рядом с тобой?

Я тяжело выдыхаю, окончательно теряя остатки утреннего терпения, и начинаю раскладывать ей весь расклад сухо и жёстко, как на военном инструктаже:

— Потому что я буду идти замыкающим в самом конце, вместе с Хаски — ну, то есть со Скай, голубоглазой этой, помнишь, да? С ней. Прикрывать спины всем вам. Сразу перед нами пойдёт половина бойцов с Южного сектора, которые умеют патрулировать и держать оружие в руках. В самом авангарде, впереди всей колонны, пойдут Майкл и Шон — на них я сейчас надеюсь больше всего. С ними же пойдёт Рик со своими ребятами. Сразу позади них встанет оставшаяся треть южан, которые способны обороняться — то есть две трети пойдут в хвосте с нами. А вот все остальные, кто как раз-таки как ты, пойдут в самом центре вытянутой, вертикальной колонной. С обеих сторон, по флангам, вас в плотное кольцо возьмут патрульные с Севера, Западного и Восточного секторов — те, кто реально умеет воевать и держать оборону. Так понятно?

Лия слушает весь этот тактический расклад, недовольно поджав губы, а потом снова начинает гнуть свою линию, жалобно сводя брови:

— Ну… а вдруг в этой толпе ко мне опять начнут приставать? Я вообще не понимаю, почему ко мне постоянно все пристают, даже вот в таких военных ситуациях!

Вот тут мои нервы, натянутые до предела после бессонной ночи, окончательно сдают.

— Да потому что не надо было себя так провокационно вести с самого начала, Лия! Не надо было таскаться по палаткам ещё в старом лагере и заниматься там не пойми чем! Всё, Лия, я всё сказал. Иди.

Она замирает, широко распахнув глаза. По её лицу мгновенно пробегает тень стыда и ошалелости — она прекрасно понимает, что я бью в самую точку. Об этих её прошлых похождениях уже давно знает добрая половина лагеря, и строить из себя святую сейчас просто глупо. Лия сглатывает, опуская взгляд, но всё-таки пытается слабо оправдаться:

— Ну… потому что ты понимаешь, что ты всегда был холоден ко мне, Дамиан… А я просто…

— Это не оправдывается, Лия, понимаешь? — жёстко обрываю я её на полуслове, не давая развести очередную драму. — Никак не оправдывается. Всё, разговор окончен.

Лия молча поджимает губы и, опустив глаза, уходит вглубь толпы, растворяясь среди остальных.

Минут через пятнадцать на основной поляне наконец собираются все четыре сектора. Людей — огромное, подавляющее количество. До всей этой катастрофы нас было почти две тысячи — 1987 человек, если быть точным. Сейчас, после всех штурмов и ледяных ночей в лесу, в живых осталось около тысячи, максимум тысяча сто человек. Но даже эта толпа в густой чаще кажется просто бесконечной.

Вокруг стоит такой дикий гвалт, что закладывает уши. Никакого единства нет и в помине. Кто-то истошно кричит, пытаясь перекричать соседей, кто-то навзрыд рыдает, кто-то срывается на визг и ссорится за место в строю. Патрульные из всех секторов бегают вдоль рядов, пытаясь хоть как-то угомонить эту ораву, но люди ведут себя как перепуганные школьники — шум огромный, никто не может умолкнуть ни на секунду. Паника делает своё дело.

Слава богу, под чутким руководством патрульных толпа всё-таки начинает перестраиваться, и все встают ровно так, как я и распределил. В авангард выдвигаются Майкл, Шон и ребята Рика, слабые и раненые сбиваются в плотную вертикальную колонну в центре, а по флангам их прикрывают бойцы с оружием.

Я обвожу взглядом этот притихший человеческий улей и начинаю громко вбивать им в головы главные правила марша:

— Слушать меня внимательно! Повторять дважды не буду. Идём максимально тихо и быстро. Если по пути натыкаемся на роботов — не сбиваемся в кучу, а сразу рассыпаемся в разные стороны. Но каждый из вас обязан намертво запомнить одно правило: куда бы вы ни убежали, как только поймёте, что оторвались далеко — меняете направление, обходите опасный квадрат стороной и бежите строго на восток! Все бежим в восточном направлении, чтобы мы рано или поздно смогли снова стянуться в одну точку и встретиться. Это всем ясно?!

По толпе прокатывается глухой, нестройный гул согласия.

— Дальше! Смотрим строго под ноги. Если кто-то спотыкается — задние сразу кричат и притормаживают, чтобы мы сами друг друга здесь не затоптали в панике. И теперь самое жёсткое, но придётся объяснить именно так, потому что мы живём в таких реалиях: если кому-то по дороге станет плохо, если кто-то падает и умирает от голода или истощения — не смотрим, не тормозим и никому не помогаем. Иначе мы останемся здесь навечно. Пока кто-то кого-то притормозит, пока вы все эти смерти там обозначите и оплачете, мы успеем уже тридцать раз этим гулом роботов к себе призвать, ещё и в лесу до самой ночи проторчим и никуда не дойдём. Нам нужно дойти строго до вечера, все это понимают?!

Я делаю короткую паузу, вглядываясь в побледневшие лица людей, и добиваю последнюю, но самую важную установку:

— При этом тем, кто ещё жив, но слаб — мы помогаем! Как бы вам ни было страшно, как бы вам ни было противно держать под руку, я не знаю, какую-нибудь бабушку или раненого, которых вы считаете слабыми или неприятными для касания — мне плевать, что у вас там в головах. Мы помогаем. Кто не помогает — тот не входит в наш состав и наш лагерь, а значит, вылетает из строя и выживает дальше в одиночку. Все мы понимаем: здесь мы все едины, и вытащить друг друга сможем только вместе. И последнее: если кто-то отстаёт или не тянет темп — мы никого не ждём, догоняете потом сами. Всё! Встали, подтянулись — и пошли!

Я разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь в самый хвост колонны, где у кромки оврага уже ждёт Хаски, чтобы занять наше место замыкающих.

Я занимаю своё место в самом хвосте колонны рядом с Хаски, и наша огромная, растянутая на сотни метров процессия наконец трогается с места. В самом начале откуда-то спереди доносится приглушённый окрик кого-то из авангарда: "Под ноги смотрим, лишний раз не хрустим! Если разговариваем, то только шёпотом!".

Идём мы, вопреки моим мрачным ожиданиям, вполне нормальным темпом — не плетёмся как черепахи, но и не срываемся на бег. Двигаемся максимально тихо. Октябрьский мороз никуда не делся и по-прежнему щиплет лицо, но на самом деле паника и глухой животный страх внутри разгоняют кровь и добавляют теплоты, поэтому холод как таковой сейчас не очень-то и чувствуется. Впереди, в гуще толпы, изредка слышится едва уловимый шёпот: кто-то тихонько переговаривается, кто-то на ходу успокаивает идущего рядом, шипя сквозь зубы: "Не трясись ты, всё будет нормально, дойдём". Люди стараются делать это на самой грани слышимости. Похоже, до многих всё-таки дошла вся серьёзность момента, а у кого мозги ещё не включились от шока — за тех работает инстинкт самосохранения.

Мы с Хаски замыкаем строй, шагая бок о бок. Она ожидаемо молчит. Никакого отчёта о том, как прошёл осмотр оврага и всё ли в порядке с мисс Рут, от неё, разумеется, не поступает — просто идёт, засунув руки в карманы куртки, и хладнокровно смотрит себе под ноги. Впрочем, другого я от неё и не ждал.

Так мы шагаем в глухой тишине. Напряжение давит на виски, и вся колонна нервно крутит головами, постоянно сканируя взглядами тёмную чащу по сторонам. Но пока что вокруг пусто — ни единого металлического отблеска, ни звука чужих приводов. От этой монотонной ходьбы становится даже как-то скучно, и тяжёлая тишина начинает откровенно давить.

Я кошусь на идущую рядом Скай и, не выдержав этой гробовой атмосферы, нарушаю молчание первым:

— Слушай, Хаски… А ты почему вообще всех подряд так ненавидишь? Ты пытаешься таким образом выделиться, показаться людям какой-то загадочной и интересной, или что? Почему ты вечно строишь из себя такую… якобы особенную?

Хаски сначала молчит. Идёт рядом, чеканя шаг по хрустящей земле, и по её каменному профилю кажется, будто я только что сморозил откровенную чушь собачью, недостойную даже простого кивка. Но спустя несколько секунд до неё всё-таки доходит суть моего вопроса. Она медленно поднимает взгляд — не на меня, а куда-то вперёд, в спины бесконечной, колышущейся толпы, перестав наконец сверлить глазами собственные ботинки.

Говорит она абсолютно спокойно. В её голосе нет ни капли обиды, подросткового бунта или желания задеть. Звучит так, словно она уже давно переварила этот груз, отпустила его и теперь просто констатирует сухой, выверенный факт:

— Я не пытаюсь показаться какой-то особенной, Шакал. Вообще. Мне это ни к чему, да и сама по себе я не особенная. Я самый обычный человек, просто видевший этот мир и людей с совсем иной, изнаночной стороны. Судьба это или нет — я не знаю, да и не верю я во всю эту чушь. Всё в жизни зависит исключительно от тебя самой. И всё моё прошлое зависело только от меня, от моих собственных решений, вот только обернулось это в итоге совсем не так, как должно было. Хотя, знаешь… говорят ведь, что случайности не случайны. Может быть, в этом бардаке и есть какой-то свой кривой смысл.

Она делает короткую паузу, продолжая ровно смотреть сквозь идущих впереди людей, и в её тихом тоне проступает ледяная, бескомпромиссная ясность:

— Я пережила слишком много такого ужаса, о котором здешние даже в кошмарах не догадываются. Почему именно на мою долю выпало столько этой грязи, почему я осталась свидетельницей самой крайней людской жестокости и бесчеловечности — я без понятия. Не знаю, почему я почти не встречала искренней доброты… А может, и встречала, просто в какой-то момент разучилась её замечать, потому что мозг привык видеть только угрозу. Наверное, всё это напрямую взаимосвязано с тем, что делает меня сильнее. Возможно, это так. А может, я просто научилась видеть то, чего обычные люди в упор не замечают, и именно это знание спасёт меня в будущем — я не знаю.

Хаски на секунду криво, едва слышно хмыкает, продолжая сверлить взглядом спины идущих впереди людей, а потом переводит тему так резко и хладнокровно, что я даже немного напрягаюсь:

— Вот возьми ту же Лию. Сейчас ты станешь к ней ближе — возможно, между вами даже что-то и получится. Но Лия сама по себе… Может быть, конечно, мне это только кажется, и всё, что я сейчас говорю, — это буквально бред, но она гнилой человек, Шакал. Наверняка гнилой. Может быть, она намного хуже, чем кажется со стороны, и намного хуже, чем тебе о ней известно. Лагерю ведь известно только то, что она таскалась по парням и, скорее всего, занималась там тем, чем обычно занимаются девочки, которым едва исполнилось восемнадцать, или те, кто в шестнадцать уже рожает детей и остаётся на улице совсем одна. Не знаю, может, у неё просто характер такой, а может, это её настоящее призвание — кто знает, может, до всего этого кошмара она мечтала зарабатывать огромные деньги исключительно тем, что продаёт свою наготу на камеру. Я без понятия, и меня это, честно говоря, даже не интересует.

Она делает крошечную паузу, позволяя своим словам повиснуть в морозном воздухе, и добивает с ледяной расчётливостью:

— Но в будущем она может просто взять и хладнокровно подставить тебя. Может выжить за счёт твоей собственной жизни, даже не моргнув глазом. Хотя головой она прекрасно понимает, что сама по себе не значит ровным счётом ничего по сравнению с твоими знаниями, с физической силой Майкла, с вашими характерами… Впрочем, ваши характеры я не вижу и видеть не хочу, мне это просто не нужно. Но одно я усвоила чётко: моя жизнь теперь будет зависеть исключительно от меня самой. Я не собираюсь ни от кого зависеть, повторять прошлый кошмар и снова подставляться под чужую подлость. Я не вижу смысла тратить себя на это стадо. Когда ты один — всё зависит только от тебя, а не от того, в какой момент такие, как Лия, решат тебя сдать ради собственной шкуры.

После этих слов между нами повисает долгая, тяжёлая пауза. Мы проходим ещё несколько десятков метров в абсолютной тишине, нарушаемой только глухим шарканьем сотен ног по прелой листве. Наконец Хаски чуть поворачивает голову в мою сторону и добавляет уже совсем тихо, почти нейтрально:

— Ты не подумай, я сейчас не пытаюсь к тебе приблизиться или открываться. Просто ты, может быть, разумный и сможешь всё это обдумать и понять. Я не ненавижу людей. Просто понять это сложно.

"У машин Chronos Core всё предельно честно: их алгоритм настроен на уничтожение, и они этого не скрывают. А вот у людей сбой в прошивке происходит куда тише — прямо за твоей спиной, под маской заботы и сладких слов".

Глава 12. "Глубина вдоха."

Дамиан.

Вечер незаметно подкрадывается к лесу, окрашивая верхушки высоких сосен и елей в тяжёлые, багрово-оранжевые тона. Закат сегодня по-настоящему красивый, но какой-то тревожный: солнце медленно тонет за горизонтом, разливая по серому небу густые полосы алого и фиолетового, словно свежая ссадина. Вместе с уходящим светом на чащу обрушивается резкая, пронизывающая вечерняя прохлада. Теперь она атакует тело по-настоящему жестоко. Адреналин и утренняя паника окончательно выветрились из крови, а за весь этот долгий, изнурительный путь мы так ни разу и не услышали ни единого металлического лязга — поисковых машин на маршруте не оказалось. Страх отступил, и ледяной октябрьский воздух сразу же начал пробирать до самых костей, заставляя пальцы дубеть в карманах. Вот теперь и думай, радоваться тишине или плакать.

С Хаски мы больше не проронили ни слова. Так и шли бок о бок в самом хвосте колонны в полном, вязком молчании. Но её высказывание — непривычно долгое и откровенное для такой закрытой, колючей персоны — намертво засело у меня в голове. Я всю оставшуюся дорогу пытался переварить услышанное, но смысл сказанного до меня всё равно толком не доходил. То ли пробирающий до костей холод так тупил мысли, то ли я просто слишком приземлённый человек для всей этой глубокой философии, но в моей голове это никак не укладывалось. Я не винил её за прошлое и не злился, я просто искренне не понимал. Как можно заявлять, что ты не пытаешься казаться особенной и не ненавидишь людей, но при этом вести себя так демонстративно отстранённо и провоцировать окружающих каждым своим высказыванием? Для меня всё это до сих пор выглядело как какая-то странная, сложная показуха, за которой она прячет обычную гордость. Я крутил эти мысли так и сяк, но логики так и не находил.

Со временем общая атмосфера в колонне заметно меняется. Голоса людей становятся громче, а надрывный плач звучит всё реже и постепенно почти сходит на нет. К вечеру я различаю тихие, загнанные всхлипы буквально от пары человек, а спустя ещё какое-то время остаётся только один, совсем едва слышный. Самые слабые и напуганные уже перестали трястись от животного ужаса и просто сбились в плотную, бредущую по инерции кучу — острая паника окончательно отступила, уступив место глухой, выматывающей усталости.

Но на смену страху закономерно приходит и раздражение. Из середины строя начинают доноситься тяжёлые стоны и недовольное бубнение о том, что сил больше нет. К вечеру не выдерживают даже некоторые патрульные — начинают откровенно ныть, что мы тащимся целый день без остановки: вышли на рассвете, уже закат на дворе, а конца и края этому лесу не видно. Кто-то из толпы нервно возмущается, в ту ли сторону мы вообще идём и не заблудились ли в этих соснах.

Я уже собираюсь рявкнуть из хвоста колонны, чтобы заткнуть этот балаган, но меня опережает Майкл. Из авангарда доносится его жёсткий, сдержанный, но достаточно громкий, чтобы услышала вся толпа, голос:

— Идём мы в правильном направлении, всё давно подрассчитано, так что нечего здесь сомневаться! Пока вы досматривали свои десятые сны, кое-кто всю ночь глаз не сомкнул, чтобы вы до дома добрались. И вы сейчас слюни распускаете. А этот человек, к слову, прямо сейчас идёт здесь наравне со всеми! Всё, отставить нытьё! С таким настроем мы далеко не уйдём. Скоро прибудем, осталось немного.

Толпа после его отповеди заметно притихает, и колонна снова ускоряет шаг, молча продавливая последние километры лесной чащи.

Про себя я с глухой теплотой благодарю Майкла. Не в первый раз он меня так выручает и подстраховывает, и главное — делает это просто так, без всяких просьб о помощи и лишних приказов. Он словно заранее чувствует, когда пора вмешаться и разрядить обстановку. Порой мне кажется, что Майкл понимает меня даже лучше Шона — а ведь Шон, на секунду, мой лучший друг. Нет, Шон тоже отличный парень, я его дико ценю, и он всегда старается на полную катушку, просто местами немного не догоняет. Видимо, в школе был таким же бездельником, как и я. Ну да не суть.

Идущая рядом Хаски на всю эту сцену лишь недовольно цыкает языком и раздражённо закатывает глаза. По её каменному лицу сразу понятно, что весь этот людской балаган с нытьём и последующим успокоением кажется ей просто пределом тупости. Она буквально вся сжимается от глухого раздражения — видимо, поведение толпы её откровенно бесит. Хотя, кто её знает, может быть, даже сам жест Майкла она посчитала дешёвой показухой для толпы. Вникать в её очередные заскоки у меня сейчас нет ни сил, ни желания.

Мы продолжаем идти. Спустя ещё минут сорок — а может, и целый час — густые, мрачные заросли наконец начинают редеть. Впереди, в багровых отблесках уходящего заката начинает проглядывать наша огромная опушка, изредка утыканная уцелевшими елями и соснами. Почти на месте.

Наконец мы выходим из густой чащи на открытое пространство, и первые несколько секунд я вообще не понимаю, куда именно мы вышли — вокруг одно сплошное, перепаханное до неузнаваемости месиво. Но, судя по всему, на территории Восточного сектора. Ребята с Восточного же, которые всю дорогу держались по левую сторону строя, начинают потихоньку расхаживаться по сторонам: пока что неуверенно, понемногу, присматриваясь к деталям. Но, видимо, всё-таки узнают свои родные земли, несмотря на то, что сейчас те выглядят совершенно чужими.

И как только люди окончательно ориентируются, наша огромная, монолитная колонна начинает потихоньку распадаться. Восточные первыми пробиваются сквозь общую толпу, уходя на свой участок. Следом за ними оживают и остальные: люди, поняв, где примерно находятся их границы, начинают расходиться по своим зонам. Парни с Западного сектора тоже собираются в группу — им добираться дальше всех, поэтому они коротко кивают мне в знак благодарности, прощаются и уходят налево, осматривать свои собственные руины.

На поляне быстро становится просторнее. Правда, южане никуда не уходят — так и продолжают стоять сбившейся, растерянной кучей посреди опушки. Без своего главаря они даже не знают, куда себя деть, и явно ждут от меня чёткого распоряжения.

Я в свою очередь быстро осматриваюсь по сторонам и перевожу взгляд на Рика, который стоит неподалёку и сам вопросительно смотрит на меня, ожидая указаний. Киваю ему, подзывая ближе, и говорю негромко, но твёрдо:

— Рик, слушай сюда. Давай ты попробуешь временно прокомандовать Южным сектором. Я сейчас на тебя полагаюсь. Своих ребят из патруля я туда отправить не могу, они мне здесь позарез нужны, сам понимаешь. А ты у нас человек сильный и надёжный. Давай ты этим займёшься. Оставаться спать можешь по-прежнему у нас в секторе, тебя никто не выгоняет, но сейчас им нужно помочь. Поруководи там немного, помоги людям расположиться, разберись, кто где будет ночевать, и оцени обстановку на их участке. Справишься?

Рик смотрит на меня пару секунд молча, и я отчётливо вижу, как в его глазах вспыхивает живой, довольный блеск — ему явно польстило такое назначение. Он коротко, уверенно кивает, оборачивается и машет рукой своим бойцам из дозора, призывая их в помощь.

— Так, Южный сектор, все за мной! Не отставать, двигаем! — громко бросает Рик вперёд, взмахом руки увлекая за собой растерянную толпу.

Южане тут же оживляются, подхватывают свои пожитки и послушно тянутся следом за ним в сторону своего разрушенного лагеря.

На опушке наконец остаёмся только мы. Я покидаю хвост бывшей колонны, выхожу вперёд на открытое место и пару раз громко, отрывисто хлопаю в ладоши, чтобы привлечь внимание оставшихся людей:

— Северный сектор, внимание! Все за мной, не растягиваемся. Двигаем домой!

Я разворачиваюсь и сам встаю во главе этой процессии, ведя своих людей вперёд. Вся наша орава — человек триста с копейками, всё, что осталось от некогда четырёхсот бойцов и гражданских нашего сектора, — тяжело вздыхает и послушно трогается следом за мной. Более сотни человек мы потеряли за эти дни: кто-то лёг ещё при первом прорыве машин, кого-то добил ледяной ветер в овраге, а кто-то так и сгинул в лесной чаще при отступлении.

Мы сворачиваем чуть левее, огибая почерневшие от гари кусты, и начинаем путь к нашему участку. Шагать впереди, задавая темп и чувствуя за спиной дыхание трёх сотен измотанных людей, куда тяжелее, чем замыкать строй. Под ногами хрустит прихваченная вечерним морозцем земля, а с каждым метром привычный лесной запах хвои и прелой листвы всё сильнее перебивает едкая, удушливая вонь горелого пластика, прогорклого машинного масла и ещё чего-то приторного, от чего заранее начинает сводить челюсти.

Толпа за моей спиной постепенно затихает — даже те, кто ещё пару минут назад бубнил от усталости, теперь идут молча, инстинктивно втягивая головы в плечи. Никто не знает, что именно мы увидим, когда выйдем из-за поворота.

Идти недалеко — границы секторов в нашем общем лагере лежат совсем рядом, рукой подать. Пока Майкл и Шон на ходу придерживают строй сбоку и сзади, чтобы никто не отстал в сумерках, я так и иду впереди один.

Буквально через пару минут обгоревший кустарник расступается, и мы наконец выходим на территорию родного Северного сектора.

За моей спиной толпа моментально сбавляет шаг и рассыпается по краю поляны. Кто-то впереди откровенно охуевает от увиденного, инстинктивно прикрывая рот ладонью и роняя скудные пожитки прямо в грязь; кто-то просто замирает на месте, глядя на это с немым, леденящим ужасом, а кто-то стоит с совершенно пустым, остекленевшим взглядом — за эти дни у людей уже просто не осталось сил на эмоции. Я и сам замираю на пару секунд, медленно обводя взглядом это пепелище, и не чувствую внутри ровным счётом ничего. Ни шока, ни злости, ни отчаяния. Я был к этому готов. За эти бессонные ночи я уже прокрутил в голове все самые худшие сценарии, и этот — просто один из них, самый предсказуемый.

Картина перед глазами открывается мрачная. От нашего скудного быта не осталось вообще ничего. Кривой навес полевой кухни, который мы на скорую руку сбили из подручных жердей и куска брезента, обрушился и выгорел почти дотла — чёрные, обугленные палки торчат из земли, словно обломанные рёбра. Место для готовки еды тоже сгорело: обычные лесные пеньки, на которых сидели люди, и пара кривых, наспех сколоченных из досок столов перевёрнуты, раздавлены тяжёлыми приводами машин и превращены в щепки, а в воздухе до сих пор тянет холодной золой. Наши палатки, которые мы с таким трудом добыли с окраин города и берегли на вес золота, разорваны в клочья, их грязные полотнища вмёрзли в перепаханную гусеницами землю. Повсюду валяются покорёженные металлические баки, треснувшие пластиковые контейнеры и растоптанные личные вещи.

Я делаю глубокий вдох и медленно иду вперёд, вглубь нашего разрушенного сектора, чтобы своими глазами оценить весь масштаб этого погрома. Приказа держаться за мной никто не давал, поэтому люди на поляне ведут себя по-разному: кто-то так и остаётся стоять в оцепенении, кто-то тяжело и молча расходится по своим бывшим участкам, чтобы проверить, уцелело ли хоть что-то, а пара человек просто бредёт следом за мной. Но настроение у всех одно — люди уже далеко не радостные. Паника паникой была, усталость усталостью, но вот такое увиденное после долгого пути вгоняет в глухой, давящий шок абсолютно каждого.

Справа, у самой кромки леса, дотлевают остатки нашей полевой кухни. Отсюда сразу открывается вид на общую жилую зону, где раньше тянулись бесконечные, плотные ряды палаток стариков, одиночек и остальных жителей сектора. Сейчас на их месте — одно сплошное месиво из перепаханной земли, обломанных колышков и разорванной в лохмотья ткани. Чуть поодаль виднеется остов моей собственной палатки — самой большой в секторе, где у меня стоял небольшой столик, за которым я вечно корпел над списками, расчётами и планами. Сейчас от неё осталась только груда покорёженных дуг. Но я искренне надеюсь, что стол и бумаги уцелели. Очень надеюсь.

Я прохожу чуть дальше. Следующая зона — наша импровизированная примерочная, куда мы когда-то притащили два старых, побитых временем шифоньера и треснувшее ростовое зеркало. Здесь хранились поношенные вещи, которые мы выдавали новичкам или тем, у кого одежда окончательно расползалась по швам, а старое тряпьё пускали на заплатки для брезента. Теперь шифоньеры опрокинуты и разворочены, вещи втоптаны в чёрную землю и перемешаны с золой, а зеркало разлетелось на тысячи мелких осколков, тускло поблёскивающих в багровых отблесках заката. Я на секунду замираю, глядя на этот поваленный деревянный короб — в голове мгновенно всплывает жуткий кадр из дня атаки, когда мы вытаскивали из-под этого самого шифоньера и россыпи острых осколков придавленную мисс Рут.

Чуть левее темнеют натоптанные спуски к реке, где раньше одни рыбачили, а другие мылись, но сейчас там стоит мёртвая, звенящая тишина.

Я шагаю ещё глубже, в сторону семейного участка. От их небольшого кострища не осталось даже углей — всё разметало, а редкие семейные палатки превратились в бесформенные кучи тряпья. Дальше виднеются остатки нашей медицинской части, где разноцветные, выцветшие пологи — зелёные, синие, какие только смогли когда-то раздобыть — теперь чернеют от копоти и грязи.

И вот здесь, на границе между семейным участком и разбитыми медицинскими палатками, я резко останавливаюсь. К горлу мгновенно подкатывает холодный, тошнотворный ком.

На земле лежат тела тех, кто не успел добежать до леса во время штурма. Я сразу узнаю двоих парней из хозчасти и пожилого мужика из жилого ряда, но выглядят они так, что у меня по спине пробегает ледяная дрожь.

Машины Chronos Core не просто убили их — они выкачали из них всё до последней капли. Тела выглядят пугающе, неестественно иссушенными изнутри, словно старые мумии, пролежавшие в пустыне сотню лет. Кожа стала мертвенно-серой, впавшей и бумажной — она буквально обтягивает кости и рёбра, не оставляя ни намёка на живую влагу или мышечный объём. Лица искажены в последней, беззвучной судороге, губы почернели и потрескались, а под тонкой, обескровленной кожей на шее и руках проступают тёмные, пустые нити высохших сосудов. Ни лужи крови вокруг, ни разорванной одежды — роботы просто подключились, вытянули весь биоток и выжали из клеток все рибосомы и органику для своих генераторов, оставив после себя пустые, лёгкие, как сухая трава, оболочки.

Кто-то из подошедших сзади парней громко сглатывает, резко отворачивается, сгибается пополам и его начинает мучительно выворачивать прямо в грязь. Я сам с трудом сдерживаю спазм, чувствуя, как в висках глухо стучит кровь. Одно дело — слушать сухие лекции Скай у костра в лесу, и совсем другое — увидеть этот кошмар собственными глазами.

Сзади слышится мягкий, почти бесшумный хруст ветки под чьей-то подошвой. Кто-то подходит ближе, останавливаясь в паре шагов за моим плечом, и подаёт голос. Оборачиваться даже не нужно. Вспомни одно — вот и оно.

— Ну что, увидел теперь своими глазами, как выглядит результат разработки наших новейших моделей? — спокойно спрашивает она, глядя поверх моего плеча на иссушенные оболочки. — Знакомься: это работа линейки Bio-Reaper X7.

Я молчу. Стою как вкопанный, не в силах отвести взгляд от этого жуткого зрелища. Горло словно перехватило тугим жгутом, слова даются с трудом, продираясь сквозь глухой шок:

— Они… настолько людей изуродовали… Они как будто бы высосали из них вообще всё до последней капли.

Позади слышится короткий, сухой выдох — она явно соглашается с моими словами.

— Ну да. Они так и работают, — в её голосе нет ни капли сочувствия, только привычная, выверенная отстранённость специалиста. — Это высокотехнологичные автономные машины, одни из самых мощных, совершенных и дорогих разработок Chronos Core. Мы за эту био-экстракцию даже главную мировую премию в области робототехники и биоинженерии сорвали в прошлом году. Выпускали такие модели всего несколько городов, и наш — в самом большом количестве. Так что представь сам, насколько плотно эта дрянь здесь осела. В других городах их в разы меньше, поэтому уровень смертельной опасности именно в нашем районе вследствие киберапокалипсиса куда выше, чем где-либо ещё. Ну это так, к слову.

Я пару секунд молчу, чувствуя, как внутри всё закипает от этого её замороженного, бездушного тона. Наконец я резко оборачиваюсь к ней через плечо, не выдерживая и всплескивая руками, а изо рта вырывается горький, совсем не радостный смешок:

— Ты говоришь об этом так спокойно… Как будто бы ты, знаешь, этих людей сама и убила. Как будто бы они провинились перед тобой в чём-то, и ты им просто мстишь. Ну, я не знаю… — голос у меня срывается от захлёстывающих эмоций, нервы на пределе.

Хаски даже не моргает. Она медленно скрещивает руки на груди, продолжая смотреть не на меня, а прямо на иссушенные тела перед нами, и отвечает всё тем же ровным, глухим голосом:

— Смертей я повидала за свою жизнь предостаточно. Начиная с закрытых испытаний и заканчивая тем, что я сама лично находилась в главном здании Chronos Core, когда оно сложилось в стопку, как карточный домик. Я сама видела самых первых жертв. Сама лично видела, как умирает чья-то маленькая дочка. Я сама лично видела, как людей расплющивает огромной стеклянной стеной, которая рухнула одной из первых и потянула за собой разрушение всего корпуса. Я са…

Она собирается продолжать, перечисляя этот ад с пугающим спокойствием, но я не выдерживаю. Резко вытягиваю руку вперёд, прерывая её на полуслове, а второй ладонью сжимаю собственное горло, потому что к нему снова подкатывает душный, тошнотворный ком от этих картин:

— Всё, прекрати. Я понял. Всё, вопросов ноль.

Хаски замолкает. Уголки её губ едва заметно дёргаются в кривой, совсем не доброй усмешке — мол, как скажешь, — но больше она не произносит ни слова.

А я так и стою на месте, уставившись себе под ноги, куда угодно, лишь бы только не поднимать глаза на эти высохшие оболочки. Внутри всё скрутило глухим, ледяным оцепенением. Шок не отпускает: я не могу заставить себя двинуться с места и не хочу идти дальше вглубь лагеря, чтобы рассматривать всё остальное, потому что прекрасно понимаю — дальше таких жертв будет ещё больше.

Проходит минуты две или три в этой звенящей, вязкой тишине. Сзади снова слышны тяжёлые, уверенные шаги, и прямо рядом со мной останавливается Майкл. Он бросает короткий, тяжёлый взгляд на тела, потом переводит глаза на меня и негромко спрашивает:

— Ну, как ты?

— Не начинай, Майкл, — глухо обрываю я, так и не поднимая взгляда от земли.

Майкл с пониманием кивает, не лезя в душу, и сразу переводит разговор в рабочее русло, понизив голос:

— Понял. Ну, что прикажешь делать? Люди вымотаны до предела, все спать хотят, с ног валятся, а мы тут даже землю ещё не разгребли от этого месива. Что ты предлагаешь?

Я молчу какое-то мгновение, сжимая челюсти так, что сводит скулы, а потом тяжело выдыхаю:

— А что ещё нам делать? Собирай всех патрульных, кто ещё держится на ногах, и поднимай остальных из лагеря — всех, кто вообще способен двигаться, без разницы, парней или девушек, сейчас не время делиться. Нужно собирать мёртвых и относить их подальше в лес, чтобы к утру похоронить. Перед этим снимаем с них всю уцелевшую одежду. Если целое — раздадим тем, кто замерзает; если совсем тряпьё — пойдёт на заплатки для брезента и палаток, чтобы хоть как-то залатать дыры и люди могли где-то спать. Параллельно нужно разгребать завалы и копаться в этих углях — может быть, что-то из припасов или вещей да сохранилось. Может, во всей этой мрачной картине ещё остался хоть какой-то проблеск… Я не знаю, но проверять надо.

— Ты сейчас серьёзно, Дамиан? Ладно, люди просто уставшие до смерти — это ещё полбеды, перетерпят. Но ты сейчас заставляешь напуганных и шокированных смотреть, касаться и, блядь, раздевать мёртвых?!

Я резко поворачиваюсь к нему всем корпусом, не выдерживая и заметно повышая голос, в котором звенит глухое отчаяние:

— А что ты мне предлагаешь, Майкл?! Заставлять и приказывать людям ложиться спать прямо на эту холодную, голую землю вперемешку с мёртвыми?! От них даже тепла не наберёшься, если в обнимку лечь!

Сзади раздаётся короткий, сухой смешок. Хаски, так и стоявшая в паре шагов за моей спиной, подаёт голос с ледяной усмешкой:

— Это звучит по-настоящему отвратно, Дамиан.

Я снова отворачиваюсь от Майкла, уставившись куда-то вперёд, лишь бы только не цепляться взглядом за лежащих на земле людей, и спрашиваю уже гораздо спокойнее, ровным тоном:

— Где Шон-то?

Майкл тяжело вздыхает, качая головой:

— Да он там... за кустами чистится. Посмотрел на то, на что лучше бы не смотреть.

Я глухо кашляю, машинально потирая саднящее горло ладонью:

— Угу, я сам тут чуть не прочистился. Думаю, сейчас у нас многие желудок себе вывернут. Еды и так нет нихуя, ещё и… Ладно. Всё.

Делаю короткий выдох, собираясь с мыслями, и киваю ему в сторону основной поляны:

— Иди собирай людей, я сейчас догоню тебя, всё разгребём вместе. И да, позови ко мне Шона, как только он там прочистится — обсудить нужно, что да как делаем дальше.

Майкл коротко кивает и быстро уходит в сторону поляны, оставляя меня одного. Когда я через пару секунд машинально оборачиваюсь через плечо — позади уже вообще никого нет. Хаски тоже ушла, растворившись в сгущающихся сумерках так же бесшумно и неожиданно, как и появилась.

Я стою совсем один, и в голове у меня такая густая, вязкая каша, что хоть волком вой. Я вообще не понимаю, что делать дальше. Честно говоря, я уже несколько месяцев как не понимаю, что делать и куда вести этих людей. Меня это паршивое чувство полной беспомощности уже просто заебало.

Но самое хреновое в том, что я не могу даже никому об этом сказать. Ни Майклу, ни Шону, ни тем более остальным. Стоит мне хоть раз дать слабину, показать, что я выдохся и сам не знаю ответа — я мгновенно потеряю в их глазах вид главного, человека, который способен хоть что-то тянуть на своём горбу. А если я разочарую людей и отниму у них веру в то, что их командир сильный и знает путь, они просто потеряют последнюю надежду. Надежду на будущую жизнь, надежду на выживание — и в конце концов окончательно сойдут с ума. Да, они и так постепенно сходят с ума от этого кошмара, но сейчас это происходит хотя бы медленно. А узнай они, что я сам на грани — они все тронутся рассудком мгновенно. И что я тогда буду делать с тремя сотнями безумцев в одном разрушенном лагере? Хотя... я и сам скоро таким стану, господи…

Спустя пару минут тишину нарушают громкие, отчётливые шаги — абсолютно в стиле Шона, который даже в полной темноте умудряется топать так, словно вокруг нет никакой опасности. Он подходит вплотную, останавливается рядом и негромко, с лёгкой хрипотцой спрашивает:

— Ну что ты? Как сам? Чего звал?

Я продолжаю смотреть вперёд, в густую темноту, даже не поворачивая головы:

— Так подумай сам, Шон. Где мы людей спать уложим? Почти все палатки сгорели или разорваны в хлам. Да, мы сейчас начнём разгребать этот бардак, может быть, что-то целое да откопаем, но из всех ста восьмидесяти штук, что у нас были, выжило от силы пятьдесят-шестьдесят. Куда мы триста человек расположим? По пять человек в каждую, чтобы они там друг на друге спали вповалку, или что? На голую землю их тоже не положишь — к утру замёрзнут насмерть. И куда их девать? Вообще без понятия. Хотя, учитывая, что им сейчас придётся разгребать мертвецов в таком виде, многие ночью, наверное, и сами не уснут…

Шон тяжело вздыхает, качая головой:

— Ой, Дамиан, ну я-то откуда знаю? Ты-то здесь главный, а...

— Да я знаю! Знаю, что главный! Знаю, что должен на себе всё тянуть, знаю, что должен знать ответ, куда и кого вести, но я не знаю! Я вообще без понятия, понимаешь?! Я до сих пор не понимаю, какого хрена избрали именно меня! Почему не тебя? Почему не Майкла?! Он бывший армеец, он до сих пор носит камуфляжную форму, по нему с первого взгляда ясно и понятно, что он столько всего прошёл, что у него в голове порядок и чёткая дисциплина, что он собранный, реально хороший и надёжный человек! Почему я то?! Я что, выгляжу как-то пафосно?! Тогда ткни мне пальцем в ту часть тела, где я выгляжу пафосно! Я с людьми-то никогда в жизни не работал, в школе толком не учился, пахал автомехаником, где мне от клиентов, кроме как сухо поздороваться, вообще ничего не нужно было — да и то я постоянно молчал, игнорировал всех и гайки крутил! Куда меня понесло?! Почему я?! Ты вон постоянно улыбаешься, ты оптимистичный, к тебе люди тянутся… Почему выбрали даже не тебя?!

Я замолкаю, тяжело дыша на холодном воздухе и чувствуя, как от этого срыва в груди всё равно не становится легче.

Шон даже не вздрагивает. Он стоит совершенно спокойно, и в его глазах нет ни капли удивления — похоже, он уже давно всё это про меня понимал и просто ждал, когда меня наконец прорвёт. Шон мягко смотрит на меня в полумраке и отвечает спокойно, без лишнего пафоса, но на удивление твёрдо:

— Ну ладно тебе, не накручивай. Просто люди в тебе уже успели убедиться на деле. Ещё в самый первый месяц ты себя показал так, как никто другой. Ты ведь всё это завёл, ты создал наш сектор. Я даже не побоюсь сказать — ты создал весь этот лагерь. Ты всех собрал по кускам, ты искал людей в том аду, ты не бросил ни одного, ты за каждым наблюдал и каждого прикрывал. Людям в такой ситуации больше всего нужны не вечная оптимистичность, не армейская собранность и не умение чётко слушаться приказов, а понимание другого человека. Ты всем этим занялся с самого первого дня. Ты создатель этого лагеря, условно говоря. Да, потом толпа разрослась, люди разделились на четыре сектора, кто-то там стал главным на своих участках, но собрал-то и поднял всё это с нуля именно ты. В этот лес больше половины всех выживших привёл лично ты. Скай привёл ты, меня привёл ты, Майкла привёл ты, Рика привёл ты — да практически всех наших привёл сюда именно ты. Единицы только тех, кто сам потом набрёл на нас в чаще.

Он делает короткую паузу, чуть ближе подходя ко мне, и добавляет уже совсем тихо, но максимально серьёзно:

— И главное — ты сделал всё это не потому, что так было надо, и не потому, что рассчитывал что-то за это получить. А потому что в тебе есть настоящая человечность, Дамиан — то, чего напрочь нет во многих людях даже здесь, в нашем Северном секторе. Ты делал это просто потому, что так чувствовал, может быть, чувствовал внутренний долг — понимал, что нельзя бросать в беде никого, кто бы это ни был: старик, ребёнок или подросток, от которого вроде как и пользы-то никакой нет — хотя вон те же Тоби с Тайлером реально стараются, но сейчас не суть. Поэтому ты здесь главный. И только поэтому. Ну и в остальном ты себя реально круто показываешь — продолжаешь оставаться человеком и не сходишь с ума, что вообще-то вполне свойственно в этом кошмаре. Люди надеются на тебя, и люди тебя по-настоящему ценят.

Я слушаю его, и внутри постепенно отпускает. Когда лучший друг говорит такие вещи, ты кожей чувствуешь, что это не дежурная попытка тебя приободрить и не пустая лесть, чтобы заткнуть твою истерику. В такие моменты, когда тяжесть груза начинает ломать позвоночник, искреннее признание от близкого человека действует как глоток кислорода: оно возвращает опору под ногами, снимает внутренний зажим и напоминает, зачем ты вообще всё это тянешь.

Я шумно выдыхаю, окончательно сбрасывая с плеч этот ледяной ступор, и протягиваю Шону руку. Мы сталкиваемся ладонями в крепком братском хлопке, притягиваемся друг к другу на секунду и пару раз по-мужски хлопаем один другого по спине.

— Ну, спасибо тебе, правда, — тихо говорю я, чувствуя, как в груди становится заметно теплее и легче.

— Да за что спасибо-то? Факты говорю, — просто отвечает Шон, чуть улыбаясь в темноте.

Я отстраняюсь, криво хмыкаю и киваю в сторону основной поляны, откуда уже отдалённо доносится командный голос Майкла, который, судя по всему, уже успел построить всех способных двигаться людей в ряд:

— Ладно, факты фактами, а делать-то что будем? Я тебя ведь позвал, чтобы ты со мной головой поработал. Вон, слышу, Майкл там уже всех в строй согнал.

Шон на пару секунд задумывается, потирая подбородок, а потом начинает раскладывать мысли просто и по делу, в своём духе:

— Смотри. Сейчас вообще никому спать не даём, пока не разгребём этот бардак — пусть люди работают, заодно согреются и дурные мысли из головы выбьют. Все уцелевшие палатки сносим в одну кучу, натягиваем между ними куски брезента и тряпья, которое сейчас соберём, чтобы получились общие закрытые навесы. В первую очередь укладываем туда стариков, мисс Рут и самых слабых. Остальные улягутся плотно друг к другу на лапник и настилы из сухих веток под общими тентами — так хотя бы не замёрзнем. С едой сложнее: сейчас пошарим по завалам, может, пара ящиков с консервами уцелела, но надолго этого точно не хватит. С рассветом сразу отправляем народ на реку с удочками — пока вода совсем льдом не схватилась, нужно выловить всё, что сможем. Плюс пару групп пустим по краю леса за последними ягодами и кореньями. Ну а с одеждой ты сам всё правильно решил: сейчас снимем всё пригодное, раздадим тем, кто дрожит, остальное пустим на латание дыр.

Я слушаю его и чувствую, как в голове наконец-то выстраивается чёткий, понятный план вместо прежней каши. Шон прав на все сто.

— И чего ты раньше дураком притворялся? Вон ведь как соображаешь, когда захочешь.

Шон криво ухмыляется в ответ, пожимая плечами:

— Никем я не притворялся. Это единичный случай — просто что-то в голову, видимо, ударило.

Мы оба коротко усмехаемся и расходимся в разные стороны, чтобы наконец влиться в общую работу.

Впереди нас ждёт тяжёлая, бесконечная ночь. Я прекрасно знаю, что легко не будет. Моментами будет до жути противно, отвратительно и тошнотворно. Моментами будет накрывать такое глухое отчаяние, что захочется просто сесть в грязь и выть. Но мы всё равно продолжим работать и разгребать этот ад. Потому что люди видят мои старания и искренне верят в них. А значит, как бы тяжело ни было, что-то у меня всё-таки получается.

«Мы вернулись домой. Дома больше нет — есть только холодная земля, зола и сотни уставших глаз, которые смотрят на меня в темноте. И этого вполне достаточно, чтобы заставить себя сделать следующий шаг».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге