Архитектор плоти
Глава 22. Мастерская
Выжидать больше было нельзя. Пророк ушёл, и сколько его продержат у слива, не знал никто.
Кассиан придвинулся к Ильве и сказал ей:
— Сними двоих у чанов, только тихо. Потом возвращайся сюда.
Она кивнула и ушла к железной лестнице. Кассиан перебрался к её верху и следил за Ильвой оттуда.
Двое так и стояли у дальнего чана спиной к проходу и скребли ткань. Первый низко склонился над чаном, и шея сзади у него была открыта. Ильва подошла со спины, зажала ему рот ладонью и вогнала нож под затылок, снизу вверх.
Он обмяк сразу, и она уложила его так тихо, что второй ничего не услышал. Он повернулся, только когда она уже стояла у него за плечом, и нож вошёл ему в глаз по самую рукоять. Ильва подхватила его за ворот, выдернула нож и опустила тело рядом с первым.
Потом она поднялась по лестнице к Кассиану, на ходу вытирая нож о штанину.
Вместе они прошли на балкон. Кассиан отвёл Бастена от пролома в перилах и сказал обоим шёпотом:
— Спускаемся по боковой лестнице. Ильва, встанешь на нижних ступенях и выстрелишь в того, на кого я покажу. Бастен, ты бьёшь по залу. Начни с тех троих у идола, пока они сидят кучно.
— Понял. Подготовлю огненный шар, так что дай мне немного времени.
Лестница выходила в зал за рядами прилавков. Кассиан шёл по ней первым, быстро, стараясь издавать как можно меньше шума. На середине пути Бастен остановился и вытянул руку над пролётом. В двух шагах от его ладони затлела рыжая точка и стала расти.
Сначала огонь клубился, как пламя в печи, потом стал стягиваться в ровный шар, и чем плотнее он становился, тем светлее делалась его середина. Жар от него шёл такой, что Кассиан чувствовал его затылком уже внизу, а Бастен стоял, щурясь на свой шар сквозь прижатые веки, и по виску у него тёк пот. Свет ложился на стену за лестницей, но внизу его так и не заметили: в зале и без того горело два десятка ламп, а те, что сидели у миски, не поднимали глаз.
Пятеро внизу их не ждали. Трое сидели на корточках у идола, вокруг миски, куда стекала кровь со свежих рук, и макали в неё пальцы, а потом облизывали, по очереди, неторопливо, как обмакивают хлеб в общую подливу. Четвёртый ходил вдоль ламп с кувшином и подливал жир. Новенький, с шипом, стоял отдельно и разглядывал своё предплечье, поворачивая его к огню то одним боком, то другим.
Кассиан сошёл на пол и оглянулся. Шар перед Бастеном сжался до размера человеческой головы и светился почти белым. Кассиан показал Ильве на того, что с кувшином, и кивнул обоим. Тетива хлопнула у него над головой, с нижней ступени, и болт вошёл мутанту в щёку и вышел под ухом.
Кувшин выпал у него из рук, и жир потёк по полу широкой лужей. Сам он не упал и даже не вскрикнул, будто такая мелочь уже не могла причинить ему боль. Он вырвал болт из щеки вместе с куском мяса и пошёл к ним, не прибавляя шага.
Трое у миски вскочили, и в этот миг Бастен толкнул ладонью вперёд. Шар сорвался с места и с низким гулом прошёл над рядами прилавков: воздух за ним дрожал от жара. Взорвался он в нескольких шагах от миски, с ближней стороны.
Грохнуло так, что с потолка посыпалась пыль, а у Кассиана заложило уши. Миску опрокинуло и забрызгало кровью основание идола, но сам идол огонь не тронул, только опалил жаром. Ближнего к миске взрыв накрыл почти в упор. Левую руку ему оторвало у плеча, кожу с лица и груди сорвало клочьями вместе с мясом, обнажив белые рёбра, а самого его швырнуло спиной о каменный прилавок.
Встал он уже горящим, от ног до волос, и из обрубка плеча хлестала тёмная кровь. Коренастый стоял у него за спиной, и сосед принял на себя почти всё. Его самого отбросило головой на камни. Пластина на груди почернела от копоти, рубаха затлела, но по кости огонь не пошёл, и он остался лежать.
Третья, женщина, успела нырнуть за соседний ряд, и от каменного угла только брызнула крошка. Она тут же выскочила и побежала на Кассиана.
Кассиан пошёл ей навстречу по проходу между рядами и на ходу показал Ильве клинком на того, что с дырой в щеке.
Руки у женщины были длиннее, чем положено, с лишним суставом выше кисти, и била она ими, как плетьми, сверху, с двух сторон сразу. Одну руку он принял на клинок, и чёрная сталь перерубила её выше локтя, брызнув кровью на камень. Второй она достала его по голове, костяшками в висок, и в ухе зазвенело.
Он не отступил, шагнул вплотную и рубанул поперёк живота, низко, так что клинок прошёл до хребта и наружу вывалились заплывшие жиром и кровью петли кишок. Она осела на пол, судорожно зажимая живот культёй и пальцами уцелевшей руки, пытаясь втолкнуть выпавшее обратно в себя, и смотрела на него снизу вверх влажными, ничего не понимающими глазами, пока он не добил её вторым ударом под челюсть.
Кровь брызнула ему на лицо, горячая и липкая. Зубы перестали ныть.
Ламповый тем временем шёл вдоль прилавков к лестнице. Ильва бросила разряженный арбалет на ступень, соскочила на пол, нырнула в соседний ряд, пропустила его мимо и вышла в проход у него за спиной. Нож полоснул по горлу от уха до уха, глубоко, до хряща, и из перерезанной сонной артерии ударил фонтанчик тёмной крови. Она отскочила.
Он не остановился. Кровь била у него из шеи толчками, на шаг вперёд, и на каждом толчке его всё больше тянуло вниз. Так он одолел шагов шесть. Одна рука у него то и дело поднималась и махала, будто он кого-то звал. Потом ноги у него подломились, и он лёг лицом на камни.
Горящий бежал к лестнице, на Бастена. Он не сбивал с себя огонь и не кричал, только тянул уцелевшую руку, и с него летели клочья обугленной, сочащейся сукровицей кожи. Запахло палёными волосами, жжёным мясом и растопленным жиром. Бастен сошёл с последней ступени, встал за торец прилавка и ударил его в лицо короткой струёй огня — белой посередине. Горящий ослеп, налетел на каменный угол и упал, а Бастен жёг его на полу, пока череп не обуглился до кости и ноги не перестали дёргаться.
Новенький сам двинулся к Кассиану. Он удивлённо улыбался и неспеша нёс руку с шипом перед собой, как несут подарок. Ударил он неумело, тычком, всем телом. Шип скрежетнул по нагруднику и ушёл в сторону. Кассиан взял его за эту руку, вывернул и всадил клинок под рёбра, снизу вверх, до самой гарды, и провернул. Внутри захлюпало.
Парень посмотрел вниз, потом на Кассиана. Улыбка никуда не делась, только из угла рта густо поползла пенистая кровь. Он с трудом разлепил губы.
— А мне говорили, это только начало…
Кассиан высвободил клинок, с влажным чавканьем вытащив его из плоти, и парень упал на бок, поджав коленки к животу.
Коренастый к этому времени уже поднялся и мотал головой. Он содрал с себя тлеющую рубаху и направился к лестнице. Там Ильва, подобрав со ступени арбалет, присела и торопливо натягивала рычаг. Кассиан успел перехватить его в проходе между рядами.
Коренастый был ниже Кассиана и шире, и вся грудь у него, от горла до пупка, была закрыта сплошной костяной пластиной, жёлтой и бугристой, как старый зуб. Такие же пластины сидели на плечах и на внешней стороне предплечий, а над бровями лоб у него бугрился костью.
Ниже пояса кости не было, только рваные окровавленные штаны. Двигался он иначе, чем остальные: держал руки у лица и следил за ногами Кассиана, а на меч будто и не глядел. Драться этот умел ещё до того, как ему что-то вкололи.
Похоже, не ниже второго ранга.
Кассиан рубанул в шею. Тот опустил подбородок и поднял плечо — клинок ударил в кость, соскользнул и оставил на ней белую борозду. Коренастый ответил кулаком в лицо, коротко, без замаха. Кассиан успел отклониться, и кулак прошёл у виска, чиркнув по скуле. Второй удар пришёлся в бок, но Кассиан принял его на клинок, и сталь лязгнула о костяную пластину.
Сзади щёлкнул арбалет. Болт ударил коренастому в лоб, в костяной нарост над бровью, и отлетел, оставив белую щербину и каплю крови. Кассиан сделал шаг назад.
— Бастен, ноги!
Струя огня ударила по ногам, и штаны у коренастого вспыхнули. Тот на миг опустил глаза.
Кассиан поднял клинок к шее, высоко, и руки того пошли вверх, закрывать голову. Тогда Кассиан ударил вниз. Чёрная сталь вошла ему в бедро над коленом, спереди, и прошла до кости, разорвав сухожилия. Нога подломилась, брызнув фонтанчиком крови. Он упал на колено и выбросил руку к прилавку, чтобы не завалиться совсем, и под этой рукой открылась подмышка, где пластина кончалась.
Кассиан ударил туда, наискось вверх, через рёбра к сердцу, и провернул клинок.
Коренастый захрипел, заходясь пеной, и осел. Кассиан выдернул клинок и ударил снова — по шее, по плечу, по пластине, пока та не треснула. Он рубил дальше, и ему было хорошо. С каждым ударом из головы уходила оставшаяся тяжесть, которую он носил тринадцать дней, плечи становились лёгкими, и хотелось одного: чтобы под клинком оставалось что-нибудь ещё, живое и сопротивляющееся.
— Зориан, хватит! Он уже мёртвый!
Голос Ильвы он услышал не сразу. Он уже занёс клинок и понял, что хочет ударить, и хочет этого сильнее, чем когда-либо хотел есть, даже в самые голодные приютские времена. Он заставил себя успокоиться и оценить ситуацию. Женщина с распоротым животом, ламповый с перерезанным горлом, горящий, парень с шипом, этот. Пятеро из пяти, и все лежат в лужах собственной крови.
Только тогда руки опустились.
Ильва стояла в пяти шагах, с ножом, с которого капала кровь, и места между ними было ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть отскочить. Бастен у лестницы вынул из сумки склянку, сорвал зубами пробку и выпил одним глотком. Руки у него тряслись: шар и три струи подряд выжали его, видно, почти досуха.
Голова у Кассиана была ясная и пустая, как давно уже не бывало.
— Ильва, заряди арбалет и иди за мной. Бастен, ты замыкаешь. Быстрее, пока алхимик не ушёл.
Боковой проход, куда Сухой увёл девушку, был узкий и чистый, с вымытым полом. Вдоль стены в три ряда тянулись полки, уставленные банками. В банках были руки, разложенные по размеру, от самых маленьких, с ямочками на костяшках, до мужских, и к каждой ниткой была привязана бирка с цифрами.
Крайняя слева банка была совсем маленькая, детская. Раствор был мутный и слабо светился, как налёт на ткани у чанов, а в некоторых пальцы медленно сжимались и разжимались в густой жиже, как пальцы спящего.
Кассиан прошёл мимо них, не замедляя шага. Бастен за его спиной тяжело дышал ртом, сдерживая рвоту.
В конце прохода была дверь, тяжёлая, сбитая из толстых досок. За ней было тихо. Из-под неё тянуло тем же, чем из горлышка ампулы, только так густо, что у Кассиана сводило скулы. Под этим запахом был ещё один, звериный, с сильным привкусом мочи и дерьма.
Взрыв и бой в зале алхимик слышал наверняка. Значит, ждёт.
Кассиан обернулся к своим.
— Я вхожу первым, беру алхимика на себя. Ильва, за мной. Бастен, замыкаешь и ждёшь команды.
— Понял, — отозвался Бастен, а Ильва молча кивнула.
Дверь была заперта изнутри. Кассиан ударил в неё ногой у засова, и засов вырвало вместе с куском косяка и щепой.
Мастерская была светлой. Под потолком висели три магические белые лампы. У стен стояли полки со склянками и клетки с толстыми прутьями, а посередине стоял длинный стол. На столе лежала девушка из зала, со вскрытым до черноты боком, из которого сочилась сукровица, и к ране у неё была наполовину пришита чужая рука.
Сухой стоял за дальним концом стола, лицом к двери. Левая ладонь у него уже светилась голубым светом, и на пальцах проступал иней, а правой он держался за железный рычаг на стене. От рычага под потолком тянулась тяга к клеткам у входа.
Кассиан пошёл на него сразу, вдоль стола. С порога щёлкнул арбалет. Болт остановился в ладони от лица Сухого, будто влетел в невидимое стекло, и упал на стол, а у него на груди, на шнурке, вспыхнул и погас маленький оберег.
Сухой дёрнул рычаг. Дверь клетки у самого входа с лязгом отъехала, и из неё вылезло то, что там сидело. Когда-то оно было человеком, большим. Теперь оно ходило на четырёх, и вместо кистей у него были костяные шипы длиной в предплечье, изъеденные кислотой. Оно пошло на Ильву и Бастена.
— Бастен, жги! — крикнул Кассиан, не оборачиваясь.
До Сухого Кассиану оставалось три шага, когда тот выбросил вперёд светящуюся ладонь.
Удара Кассиан почти не увидел. С ладони сорвалась глыба льда величиной с голову и ударила его в грудь. Нагрудник выдержал, лёд разлетелся о чёрную сталь крошкой. Пластина не поддалась, но удар прошёл сквозь неё всей тяжестью — два ребра слева хрустнули разом, и от боли перехватило дыхание. Обычного человека такой удар размазал бы по стене; Кассиан устоял на ногах, но грудь словно стянуло обручем.
Он попробовал вдохнуть — и не смог. Отпустило только через миг, и дышалось теперь коротко, верхом груди.
Сухой видел, что лёд не остановил Кассиана. Свет на его ладони медленно рассеивался, и он уже снимал с полки склянку.
У двери визжала тварь. Ильва поднырнула под костяной шип и вогнала ей нож в глазницу: тварь мотнулась, но не упала. Бастен жёг её в бок короткими струями, пригибая огонь к полу, чтобы не задеть своих.
Кассиан выпрямился. Меч он не выронил. До Сухого было шагов шесть. Сколько тому нужно на новое заклинание, Кассиан не знал и ждать не собирался.
Кассиан рванул. Сухой бросил склянку.
Стекло лопнуло о край нагрудника, у самой ключицы. Едкая жидкость плеснула вверх, на незащищенную шею, на левое плечо под ремнем, на челюсть до самого уха. Мгновение она была просто холодной.
Потом кожа зашипела.
Кислота въедалась в живое мясо и шла вглубь, слой за слоем. Кожа на шее вздулась пузырями, побелела и полезла лоскутами, обнажая розовое мясо и жилы. Запахло палёным мясом, его собственным. Брызги попали в левый глаз, и веки спазматически захлопнулись, запечатав жгучую боль и слёзы. Кассиан закричал во всё горло. Крик рванул треснувшие рёбра, и колено безвольно ударилось о каменный пол.
Встать. Упадёшь, и он бросит вторую.
Сухой отступал вдоль полок и тянулся правой рукой за следующей склянкой, а на левой ладони снова нарастал толстый слой смертоносного света.
Кассиан поднялся и пошёл дальше, с одним слепым глазом, дыша коротко, верхом груди. Вторая склянка пролетела у его головы и разбилась о прутья соседней клетки, обдав их брызгами. На последнем шаге Сухой поднял левую ладонь, то ли ударить, то ли закрыться, и из неё навстречу клинку выросли ледяные шипы, тонкие и короткие. Клинок сломал их, прошил ладонь насквозь, между средними пальцами, и вошёл в шею под челюстью. Кассиан довернул кисть и рванул клинок вбок, перерубая позвонки.
Голова повисла на тонком лоскуте кожи, лоскут лопнул, и она упала, тяжело ударившись о край длинного стола, и откатилась под него, оставляя за собой влажный след. Тело сразу осело у стены ровно, почти аккуратно, как, видно, Сухой делал всё при жизни. На остекленевшем мёртвом лице застыл профессиональный интерес. Страха на нём так и не появилось.
Кислота продолжала разъедать кожу. Кассиан подумал о фляге, и она легла ему в ладонь из кольца. Он вылил её целиком на обожжённую шею и лицо и зарычал сквозь сжатые зубы: вода разбавила и разогнала кислоту по свежим ранам, и на миг жгло вдвое сильнее, до потемнения в глазах. Он глянул на дверь: тварь лежала на пороге и не двигалась, залитая кровью, а Ильва стояла на ногах. Фляги не хватило. У стола нашлось полное ведро с грязной водой, из которого Сухой, видно, мыл пол после опытов.
Кассиан стащил зубами левую перчатку, сунул голову в грязную ведерную воду по самую шею и растопыренными пальцами держал левый глаз открытым, не выныривая, пока в груди не кончился воздух и лёгкие не начало жечь. Потом окунулся ещё раз и плеснул горстью на обгоревшее плечо под ремнем. Жечь стало ровнее, но кислота проела кожу глубоко, и шея под пальцами была скользкой, рыхлой и мягкой. Левый глаз открывался только узкой щёлкой, и в этой щёлке всё плыло белёсым мутным туманом.
У двери было тихо. Тварь на пороге ещё дымилась, чёрная от хребта до пояса, с ножом Ильвы в глазнице по самую рукоять. Бастен стоял над ней и тряс обожжёнными, сочащимися сукровицей пальцами. Ильва держалась за прутья ближней клетки, тяжело опираясь на них. Правая штанина у неё насквозь промокла от тёмной крови, от бедра до самого сапога, и над коленом в ноге зияла рваная дыра, в которую свободно прошёл бы большой палец.
Она сорвала с пояса пузырёк с зельем, сковырнула зубами восковую пробку и жадно выпила всё до капли в три судорожных глотка. Потом оторвала от испорченной рубахи длинную полосу и туго-туго перетянула бедро выше дыры, затягивая узел зубами.
Кассиан подошёл к ним, прижимая руку к левому боку.
— Ильва, что с ногой?
— Шип прошёл навылет, но кость, кажется, цела. Идти смогу, а бежать вряд ли.
— Бастен, а ты как?
— Пальцы обжёг, но на один-два раза огня ещё хватит, — сквозь зубы ответил Бастен.
В клетках было четверо.
Трое были уже не людьми и не понимали, что на них смотрят. Один мерно и тупо бился лбом о железные прутья, разбивая его в кровь. У другого из спины торчали две лишние ноги, тонкие, детские, и судорожно перебирали в воздухе. Третий лежал лицом в угол к стене, и бок у него поднимался слишком часто и мелко.
Четвёртый сидел ровно на полу и тупо смотрел на Ильву.
В левом ухе у него было железное кольцо, какие носили люди Мары. Лицо ему Сухой почти не тронул, только начисто выбрил голову. Своих рук у него не осталось вовсе. Вместо них к бокам, под рёбра, по две с каждой стороны, были намертво пришиты чужие: верхняя пара мужская, тёмная, в густом волосе, а нижняя женская, тонкая, с остатками дешёвой краски на ногтях. Все четыре руки непрерывно двигались сами по себе. Они трогали холодные прутья, грязный пол, друг друга, а он сидел неподвижно и будто не замечал их.
— Иль.
Голос у него был сиплый, сорванный до хрипоты.
— Хенк... — выдохнула Ильва, и в её голосе впервые прозвучало что-то живое.
Хенк опустил тяжёлый взгляд на чужие пришитые руки у себя на рёбрах.
— Нижняя пара — от одной девчонки. Из тех, кого взяли вместе со мной. — Он говорил медленно, будто проверял каждое слово. — Верхние не знаю чьи.
Женские пальцы с облезлым лаком на ногтях шевельнулись у него на рёбрах, сползли ниже и погладили колено. Хенк не посмотрел вниз. Он смотрел только на Ильву.
— Иль. Убей меня. Пока я ещё понимаю, что это я. Пока не начал думать, что это тоже я.
Ильва выдернула окровавленный нож из глазницы мёртвой твари и шагнула к клетке. Нож поднялся, замер и дрогнул.
Кассиан молча отвёл её плечо в сторону. Упираться она не стала, безвольно опустив руки. Он просунул клинок между частыми прутьями, и Хенк сам послушно наклонил голову вперёд и закрыл глаза. Чёрная сталь вошла точно в основание черепа без сопротивления. Четыре чужие руки резко дёрнулись разом и безвольно повисли плетьми.
Троих в остальных клетках он убил так же быстро, не раздумывая, сквозь прутья. Ильва, хромая, безмолвно заглянула каждому в мёртвое лицо. Больше ни у кого не было знакомых колец в ушах.
Хенк был из опытных бойцов второго ранга, значит, камень в нём точно был. Ильва стояла рядом, тяжело дыша, и вскрывать мертвеца у неё на глазах Кассиан не стал.
Изуродованная девушка на длинном столе всё это время не сводила с них глаз. Пришитая чужая рука судорожно сжимала край стола, а когда Кассиан подошёл ближе, её собственные пальцы без ногтей разжались и потянулись к нему в беззвучной мольбе. Чужая ладонь уже полностью приросла к краю раны на боку: там, где хирургический шов был закончен, обрывки кожи сошлись и порозовели, как на заживающей ране недельной давности.
Горло у неё было прошито толстой ниткой поперёк, и голоса у неё не было, только сиплый воздух со свистом выходил через нос. Унести её отсюда живой было нельзя: предстоял путь по яме и лестнице, с Ильвой на одной простреленной ноге и с пророком, возвращающимся в главный ход.
Она смотрела на чёрный окровавленный меч, потом прямо ему в лицо, и по этим широко раскрытым глазам нельзя было понять, просит она избавить её от мучений или смертельно боится.
Он сделал это так же быстро и милосердно, как с Хенком, и глаза она закрыть не успела.
— Если у слива всё кончилось, пророк уже идёт назад, — глухо бросил Бастен от самой двери.
— Знаю, поэтому уходим быстро, не задерживаясь. Готовь свой чёртов огонь, но поджигай, только когда я скажу. Ильва, вырежи камень из твари на пороге и смотри проход.
Камень из груди Сухого Кассиан вырезал ножом прямо на полу, у стены, торопясь и почти не видя левым глазом. Камень сидел глубоко под грудиной и светился сквозь кровь ровным белым светом. Следом в кольцо ушли пенал с пояса Сухого с пятью пузырьками без надписей, железный футляр со шприцем и шесть толстых тетрадей из железного ящика под полкой.
Одну тетрадь Кассиан успел раскрыть на один судорожный вдох. На изнанке обложки тем же аккуратным писарским почерком, что и всё остальное, было выведено: «Мастер Вракс ошибся во мне. Когда он увидит это, он примет меня обратно». Имя Вракс Кассиан уже отчётливо слышал от старого Таля.
Ниже шли ровные столбцы: дата, сколько миллилитров влито, сколько дней субъект прожил в муках, и в самом последнем столбце почти напротив каждого имени стояло одно короткое слово: «яма». С грязного пола он сгрёб рассыпанные хирургические иглы, изогнутые крючки и пилки в кожаную скатку, свалив их как попало, даже не разбирая по узким гнёздам. Последним в кольцо отправился тяжёлый стеклянный штатив со склянками, в которых жидкость светилась гораздо гуще, чем в отстойных чанах.
Ильва за это время ловко вскрыла тушу мутанта и достала камень, чуть более тусклый.
Кассиан повернулся к Бастену.
— Бастен, поджигай к чертям.
Бастен присел у нижних полок и плотно приложил ладонь к деревянному полу. Когда он её резко отнял, на досках остался ярко-рыжий тлеющий знак размером с кулак, и его края начали медленно, но неумолимо гаснуть, расползаясь к центру.
— Когда этот огненный край дойдет ровно до середины, здесь полыхнёт по-настоящему. Стеклянные склянки начнут взрываться от жара одна за другой, и дальше сплошной огонь пойдёт сам. У нас есть от силы минут десять, не больше.
Ильва стояла у дверного проёма вполоборота, глядя в проход с банками, и напряженно слушала. Вдруг она резко повернула голову.
Сквозь звон в ухе и собственное тяжёлое, хриплое дыхание Кассиан услышал это даже позже неё. Оттуда, из глубин главного тёмного хода, по каменному полу кто-то тяжело волочил железо, и исступленно кричали сразу несколько человеческих голосов.
— Идут, — сказала Ильва.
Глава 23. Третья рука
— Сколько их?
Ильва слушала ещё два вдоха.
— Цепь тащит один, и он тяжёлый. С ним ещё трое. Остальные идут на цепи.
Пророк возвращался раньше, чем обещала Мара, и возвращался не с пустыми руками. Восемь её людей должны были пошуметь у слива и отойти. Судя по крикам, отошли не все.
Кассиан надел перчатку обратно и посмотрел на знак у полок. Рыжий край отступил к середине едва на ноготь.
Выход отсюда был один: по проходу с банками в зал, через зал к боковой лестнице, по ней на балкон и дальше мимо чанов. Главный ход, которым шёл пророк, открывался в тот же зал. Остаться в мастерской значило дождаться либо его, либо огня.
До лестницы надо успеть раньше него.
— Уходим сейчас. Я впереди, Ильва за мной. Бастен, подхватишь её, если нога откажет. В зале не останавливаемся.
Ильва сунула ему в ладонь камень шипастой твари, ещё липкий от крови.
— Убери к себе. Мне сейчас нужны обе руки.
Камень ушёл в кольцо.
Проход с банками они прошли быстро, насколько позволяла её нога. Ильва шла, вцепившись Бастену в плечо, и на каждом шаге правой ногой коротко выдыхала сквозь зубы, а за ней по чистому полу тянулась цепочка красных капель.
У Кассиана на каждом вдохе в левом боку сходились и расходились обломки двух рёбер, и дышать он старался верхом груди. Левый глаз после кислоты так и не открылся до конца, и всё, что было слева, он видел как сквозь мутное стекло. Левая рука поднималась до пояса и выше не шла.
Лязг цепи стал громче, а потом вдруг оборвался.
У выхода из прохода Кассиан остановился и выглянул.
Зал лежал перед ним в длину. Слева, в десяти шагах, стоял идол, и под ним в луже разлитого жира ещё горели лампы. Каменные прилавки шли вдоль зала четырьмя рядами, от идола до самого главного хода, а между идолом и торцами рядов оставался поперечный проход шириной в три шага. Он вёл через всю ширину зала к боковой лестнице на балкон, и до лестницы было шагов тридцать. Справа, в дальнем конце, чернел главный ход.
Пророк стоял в двадцати шагах от хода, над женщиной, которую Кассиан разрубил первой.
Цепь он бросил у входа. На ней сидели трое, прямо на полу, сбившись в кучу: крючья были продеты им под ключицы, и встать, не разодрав себе плечи, не мог ни один. У одного, с железным кольцом в ухе, не было кисти, и обрубок ему перетянули ремнём, чтобы дожил. Рядом с ними у самого прохода топтался мокрый с сетью.
Пророк опустился на колено и положил ладонь женщине на лоб. Потом встал, перешёл к тому, кто сгорел, и сделал то же самое, хотя тело ещё дымилось. Он не кричал. Он обходил своих мёртвых, как обходят спящих детей, и каждого трогал.
Двое, что вернулись с ним, стояли у него за спиной и нюхали воздух.
Сейчас, пока он занят мёртвыми.
Кассиан показал рукой на лестницу и пошёл по поперечному проходу, пригнувшись ниже прилавков. Под сапогами чавкал жир из опрокинутого кувшина. Идол остался позади, и они миновали торец второго ряда, когда с другого конца зала закричали.
— Ильва! Иль, мы здесь! Спаси нас!
Это был тот, что без кисти. Он увидел её между прилавками и кричал ей, как кричат своим, не думая, кто ещё это услышит.
Пророк поднял голову.
Он не побежал. Он посмотрел через весь зал на Кассиана, на клинок в его руке, на проход, из которого они вышли, и сказал двоим что-то короткое.
Те сорвались с места.
Бежали они по-разному. Первый бежал как собака, длинными скачками, прямо по прилавкам: руки у него были вдвое длиннее ног, и на локтях торчали костяные шипы, загнутые назад. Второй, тяжёлый, ломился по проходу между вторым и третьим рядом, и голова у него сидела в костяном воротнике, наросшем от плеч до ушей.
До лестницы оставалось пятнадцать шагов. С ногой Ильвы это было втрое дольше, чем требовалось этим двоим, чтобы пересечь зал, а на ступенях их ударили бы в спину.
— Держим позицию. Спиной к торцу прилавка. Бастен, Ильва. Длинный ваш.
Сам он встал там, где проход между рядами выходил в поперечный. Прилавки здесь были по пояс, из цельного камня, и между ними оставалось два шага. Тяжёлому придётся выбежать прямо на него.
Кассиан смотрел, как тот бежит. Воротник закрывал ему шею и затылок, лоб тоже был в кости, а лицо он прятал, наклонив голову, как бык. Встречать такого остриём было некуда. Открытыми оставались ноги, и остановиться сразу такая туша не могла. Значит, надо пропустить его мимо себя справа, со стороны меча и зрячего глаза, и подрезать под коленом, когда он пролетит.
Тяжёлый вылетел из прохода, и Кассиан шагнул влево.
Левая нога встала в жир. Подошва поехала на ладонь, не больше, но удар уже шёл, и клинок пришёлся выше, чем он метил: вместо жил под коленом чёрная сталь распорола тяжёлому бедро снаружи, глубоко, но ногу не отняла. Тот даже не сбился с шага. Уйти с дороги до конца Кассиан на скользкой ноге не успел, и тяжёлый на бегу зацепил его плечом в правое плечо. Его развернуло и бросило левым боком на каменный торец прилавка.
Рёбра сдвинулись. Кассиан закричал и сложился пополам, и на два удара сердца в зале не осталось ничего, кроме этого бока.
Тяжёлый проехал по жиру до самой стены, упёрся в неё руками и развернулся. Второй раз он разгоняться не стал. Он подошёл в два шага, пока Кассиан разгибался, поймал обеими руками его правое запястье, поверх наруча, и всем весом прижал его спиной к торцу прилавка. Меч оказался зажат между ними, остриём в сторону. Потом тяжёлый откинул голову и ударил лбом.
Кассиан успел опустить подбородок, и кость пришлась ему в лоб, мимо переносицы. В голове вспыхнуло белым. Тяжёлый откинулся для второго удара.
Руки у него заняты. Обе.
Колено в чёрной стали вошло тяжёлому в пах. Тот хрюкнул и просел, но запястье не выпустил. Кассиан ударил коленом ещё раз, туда же, и поднял левую руку, насколько она шла. До лица она не доставала. Зато тяжёлый просел, и лицо опустилось само. Большой палец латной перчатки нашёл глаз под костяной бровью и вошёл в него до сустава.
Тяжёлый завыл и запрокинул голову, уходя от пальца. Под подбородком, между краями воротника, открылась полоса мягкой кожи шириной в три пальца.
Правое запястье всё ещё держали две чужие руки. Размахнуться он не мог. Размахиваться было и не нужно: он был сильнее, и здесь это наконец пригодилось. Кассиан довернул кисть остриём вверх и выпрямил руку, толкаясь ногами от пола, и рука с мечом пошла вверх вместе с двумя, которые на ней висели. В боку хрустнуло. Остриё вошло тяжёлому под подбородок, прошло язык и нёбо и остановилось, уперевшись изнутри в кость лба.
Руки на запястье разжались. Тяжёлый повис на клинке, и Кассиан стряхнул его на пол.
За спиной ревел огонь, и кто-то кричал.
Длиннорукого Бастен встретил в прыжке: пламя накрыло тому грудь и правую руку. Остановить прыжок огонь не мог. Длиннорукий упал на Бастена уже горящим, сбил его с ног, и локоть с шипом прошёл магу по животу, от бедра к пупку.
Арбалет Ильвы щёлкнул с двух шагов. Болт вошёл длиннорукому в ухо и засел там наполовину. Тот мотнул головой, бросил Бастена и повернулся к ней. Длинная рука подсекла ей ноги, Ильва упала на раненое бедро и закричала. Длиннорукий навис над ней, горящий, с болтом в голове, а она обеими руками держала нож у него под челюстью, и он сам насаживался на клинок, потому что хотел дотянуться до её лица.
До них было четыре шага. Кассиан прошёл их, держась левой рукой за бок, и рубанул длиннорукого сверху по шее. Первый удар перерубил мясо и встал в позвонках. Второй прошёл их.
Ильва спихнула с себя тело и села, хлопая ладонью по тлеющему рукаву.
Бастен сидел у прилавка и держал живот обеими руками. Между пальцами у него проступали кишки, и он заправлял их обратно, деловито, как заправляют рубаху. Лицо у него было белое и мокрое.
— Ёбаная работа, ёбаный заказ. Нахер я вообще в это ввязался.
Ответить ему никто не успел.
Пророк шёл по тому же проходу, которым бежал тяжёлый. Шёл он шагом и на ходу вытирал ладони о бёдра, и торопиться ему было незачем: с такими ранами до лестницы они бы уже не добежали. Вблизи он оказался больше, чем выглядел с балкона, и Кассиан смотрел ему в середину груди. От него пахло каналом, потом и свежей кровью.
Он остановился в пяти шагах, там, где проход между рядами выходил в поперечный, и оглядел их по очереди. На тяжёлого, у которого из-под подбородка ещё вытекала кровь, он смотрел дольше, чем на живых.
— Пятеро здесь и двое у воды. Теперь эти двое. И Второй — раз вы оттуда вышли.
Голос был тот же, что на проповеди, негромкий и усталый.
— Он считает руки, вы знали? За каждую, что вы у Него отняли, вы отдадите свою. Мести в этом нет, один счёт.
— Смотри свои собственные не потеряй, урод. — Злобно процедил Бастен.
До него было пять шагов. За спиной, слева, Ильва, сидя на полу, взводила арбалет, и рычаг шёл у неё туго. Бастен уже не встанет. До лестницы было пятнадцать шагов, и один, без этих двоих, Кассиан бы их пробежал. Только лезть по ступеням с таким верзилой за спиной было то же самое, что вскрыть себя самому.
Значит, здесь.
Первым успел Бастен.
Вставать он не стал. Он отнял от живота одну руку, мокрую по запястье, и выдал всё, что в нём оставалось. Огонь ударил пророку в грудь и в лицо, белый посередине, и держался три вдоха. Жар дошёл до Кассиана и стянул ожог на шее так, что он зашипел сквозь зубы.
Пророк скрестил предплечья перед лицом, гребнями наружу, и пошёл через огонь на Бастена.
Лучшего мига быть не могло. Обе руки у пророка были подняты, лицо закрыто, живот открыт. Кассиан шагнул вперёд и вправо, мимо огня, и ударил снизу, под рёбра.
Удара, что пришел слева, он не увидел. Третья рука упала из-за правого плеча пророка, сверху, отбила клинок ладонью в сторону, как отводят ветку, и тем же движением толкнула Кассиана в грудь. Его отнесло на три шага и приложило спиной о прилавок. Он сполз на пол с открытым ртом и никак не мог вдохнуть.
Оттуда он всё и видел.
Пророк вышел из огня. Волос на голове у него больше не было, кожа на предплечьях между гребнями почернела и лопнула, и из трещин текла сукровица. Шага он не замедлил. Две руки взяли Бастена за плечи и подняли с пола, легко, как поднимают ребёнка. Огонь у мага кончился, и он только смотрел.
— Ты сжёг Его детей.
Бастен улыбнулся и плюнул ему в лицо.
— Жаль что не поджарил тебя.
Третья рука вошла Бастену в распоротый живот, пальцами вверх, под рёбра. Бастен закричал тонко, не своим голосом. Рука упёрлась изнутри, две другие потянули плечи назад, и грудь у него раскрылась снизу, от живота к горлу, с треском, как раскрывают печёную рыбу. Рёбра разошлись в стороны, и всё, что было внутри, вывалилось пророку на ноги.
Бастен был жив ещё два или три удара сердца. Он смотрел вниз, на себя, и губы у него шевелились, будто он что-то пересчитывал.
Пророк разжал руки, и тело упало.
В тот же миг с пола щёлкнул арбалет Ильвы. Болт шёл пророку в глаз, но тот даже не повернул головы — левое предплечье поднялось на пол-ладони, и наконечник со стуком застрял в жёлтом костяном гребне. Ильва отбросила пустой арбалет и потянулась к ножу на бедре.
Кассиан наконец вдохнул. Воздух вошёл с болью, но вошёл. Он встал, держась за прилавок, и поднял меч.
Пока пророк обламывал древко болта о гребень и разворачивался к нему, у Кассиана было два вдоха, и он потратил их на то, чтобы смотреть.
Стоял пророк широко и прямо, всей ступнёй, и за всё время не сделал ни шага назад. Две передние руки он держал перед собой, гребнями наружу, как держат два щита. Третья лежала на правом плече и ждала. Била она сверху и только с одной стороны, справа от него, то есть слева от Кассиана, как раз там, где он почти ничего не видел. Зато после удара ей надо было вернуться за плечо, и на это уходил целый вдох. Пока она шла назад, правый бок пророка под ней оставался открыт: передняя правая рука держала щит перед грудью и вниз не успевала.
Выманить третью. Войти под неё. Бить в бок.
Только входить придётся слева, вслепую, и сломанными рёбрами вперёд.
Кассиан ударил первым, длинно, сверху в голову, и вложил в удар ровно столько, чтобы в него поверили. Оба гребня поднялись навстречу. Клинок лязгнул по кости и выбил из неё жёлтую крошку. Над правым плечом пророка шевельнулась рука.
Ждать, пока она завершит удар, Кассиан не стал. Он нырнул влево и вниз, под то место, откуда она падала, и ладонь с буграми прошла у него над затылком, задев волосы. В боку рвануло так, что в глазах побелело. Правый бок пророка был прямо перед ним, широкий, как дверь, и на выходе из нырка Кассиан рубанул в него снизу вверх, под самую подмышку передней руки, туда, где у человека нет ничего, кроме кожи и рёбер.
Чёрная сталь вошла на два пальца и встала.
На человеке этот удар дошёл бы до хребта. Здесь клинок увяз в мясе, плотном, как сырая глина, и упёрся в ребро, которое не подалось. Кассиан успел подумать, что точно так же нож Ильвы встал в его собственном боку.
Пророк посмотрел вниз, на клинок у себя в боку, и кивнул.
— Быстрый.
Локоть передней руки пошёл назад и вниз, коротко, гребнем. Удар пришёлся в левый наплечник. Сталь не прогнулась, но ключица под ней хрустнула, и левая рука, которая и так едва поднималась, повисла совсем. Кассиан выдернул клинок и отшатнулся, и тут вернулась третья.
На этот раз она ударила открытой ладонью, прямо, в середину нагрудника.
Чёрная сталь, на которой зверь второго ранга не оставил ни одной вмятины, прогнулась внутрь. Четыре бугра выдавили в ней четыре ямки, ровно в ряд. Кассиана оторвало от пола, пронесло через проход и ударило спиной о каменный торец прилавка. В груди сломалось ещё что-то. Он сполз на камень, крича тонко, с присвистом, потому что на настоящий крик не хватало воздуха.
Пророк на него даже не посмотрел. После такого удара люди не вставали — Терн в подвале Мары лежал с точно такими же четырьмя ямками на вмятой груди. Пророк повернулся туда, где у стены сидела Ильва.
А Кассиан упёрся правой рукой с мечом в пол и встал.
Во рту была кровь, в пробитом лёгком хлюпало, но ноги держали.
Пророк остановился на полушаге и медленно повернул к нему голову. Он смотрел на четыре вмятины в чёрной стали, потом на руку Кассиана, где не светилось ни искры ауры, потом на его шею над воротом. Там, где кислота Сухого разъела кожу до мяса, рана уже стягивалась плотной бурой плёнкой.
Лицо у пророка изменилось. Он втянул носом воздух, длинно и глубоко, как тянули те двое у входа.
— В тебе нет маны, — сказал он тихо, будто проверял сбившийся счёт. — Совсем нет. А удар ты держишь, и вода Второго тебя не взяла.
Он шагнул обратно к Кассиану, забыв про Ильву. Та осталась у торца прилавка и, зажав нож в зубах, на одних локтях поползла в тень между рядами, заходя ему за спину.
Пророк её не слышал. Он смотрел только на Кассиана.
— В тебе Его вода стоит тихо, как в глубоком чане. Только Второй тебя не трогал. Кто тебя переделал, брат?
Кассиан не ответил. Он шагнул навстречу и ударил с плеча, в шею.
На этот раз пророк не пытался его убить. Два предплечья с гребнями приняли клинок в вилку и отвели вбок, а передняя левая рука пошла вперёд открытой ладонью, в плечо, сбивая Кассиана со стойки. Кассиан удержался на ногах, полоснул снизу по животу — сталь прочертила по коже неглубокую красную линию, — и тут все три руки заработали разом.
Драться одной рукой против трёх, когда противника не берёт сталь, было нечем. Первый удар гребнем отбросил меч в сторону, второй пришёлся по сломанной ключице так, что перед глазами поплыли чёрные пятна, а третья рука сверху намертво прижала правое запястье Кассиана с мечом к каменному полу.
Пророк шагнул вплотную и левой ладонью надавил ему на пробитую грудь, уложив спиной на плиты и придавив сверху всем своим весом. Сталь наруча под третьей рукой заскрипела, а клинок остался лежать плашмя на камне.
Правая рука пророка, мокрая от крови Бастена, легла Кассиану на лицо.
Большой палец оттянул ему нижнее веко на зрячем глазу, как оттягивают лошади, а два других пальца влезли в угол рта и повернули голову к свету ламп.
— Тише. Тише. Дай я на тебя посмотрю.
Пророк наклонился совсем близко, всматриваясь в его дёсны и скулы.
— Зубы свои. Кожа своя. Ни одного шва. Мы шьём по кускам, и половина гниёт до утра, а тебя слепили начисто, без единой нитки. Какому богу ты служишь, брат? Скажи мне. Я не стану тебя ломать, я только посмотрю, как ты собран внутри.
Воздуха под его весом не было. Края зала потемнели и поползли к середине. В боку скрипело, в груди булькало, левая рука лежала вдоль тела мёртвым грузом, и где-то очень далеко голова считала: четыре ребра, ключица, ещё ударов десять сердца, и он потеряет сознание.
То, что он выпустил в зале, вернулось. Не накопленное — разбуженное, и держать его было нечем. Рёбра, ключица, пробитое лёгкое, левая рука, лежавшая вдоль тела мёртвым грузом: тело, на котором всё это тринадцать дней держалось, было разбито. Во рту лежали два чужих пальца, и от них пахло кровью.
Додумать он не успел.
Что случилось в следующий миг, он узнал по вкусу. Между зубами хрустнуло, как хрустит куриный хрящ, только толще, рот залило горячей кровью, и на языке остались два пальца, откушенные по второй сустав.
Пророк закричал. Это был первый громкий звук, который Кассиан от него услышал, и последний, который он услышал вообще: дальше звуки кончились. Вес с груди пропал — пророк отшатнулся, отдёргивая правую руку. Кассиан перекатился через прилавок и встал на ноги по ту сторону.
Пальцы он выплюнул.
В зале стояла тишина. Те трое на цепи у входа разевали рты, жир в лампах горел, а из-за угла соседнего ряда на него смотрела Ильва с ножом в руке. Лицо у Кассиана было в чужой крови до самых глаз, губы разъехались в оскале, и на миг он повернул голову на её движение. Ильва замерла и подалась назад, к камню, хотя пророк стоял совсем в другой стороне.
Но она была на полу и не мешала, а пророк стоял впереди.
Цвета ушли тоже. Остался пророк, очень чёткий, до каждой трещины на обожжённой коже, и на нём два места, которые светились, как окна в тёмном доме: голова и живот.
Своя голова осталась при нём. Она знала, что левая рука не работает, что четыре ребра сломаны и что с одним глазом нельзя идти на того, кто бьёт слева. Всё это она говорила ясно и по порядку, но слушать её было некому.
Он перепрыгнул прилавок.
Дальше он помнил кусками. Клинок бил в гребень, и от гребня летела жёлтая крошка. Клинок бил снова, быстрее, чем он умел, справа, слева, в голову, в колено, и каждый удар шёл в полную силу, как будто рёбра у него были целы. Пророк принимал их на предплечья. На четвёртом ударе он отступил на шаг, на шестом ещё на один. Голова это отметила: за весь бой он пятился впервые.
Телу было всё равно. Оно хотело в живот. Оно полезло под гребни, вплотную, туда, где длинный клинок только мешает, ударило лбом в лицо, вцепилось зубами в предплечье, в чёрную лопнувшую кожу между гребнями, и рвануло.
Вот тогда пророк перестал его беречь.
Кулак со свежими обрубками пришёл справа, в лицо. Скула хрустнула, рот наполнился осколками зубов, зрячий глаз залило кровью. Тело этого не заметило. Гребень левого предплечья прошёл поперёк левой руки Кассиана, выше щитка на локте, там, где не было стали, и распорол её до кости: Кассиан видел, как мясо разошлось и в глубине мелькнула белая кость. Боли не было. Тело попробовало ударить этой рукой, рука не поднялась, и оно попробовало ещё раз.
Третья рука поймала клинок.
Она взяла его прямо за лезвие, костяными буграми ладони, и чёрная сталь, которой он разрубал людей пополам, застряла в этой ладони, как в тисках. Колено пророка вошло ему под нагрудник, в живот. Воздух вышел весь. Кассиан упал на колени, и изо рта у него полилась кровь пополам с желчью.
Тело рвало меч на себя. Меч не шёл.
Пророк стоял над ним. С его правой руки, с обрубков, капало Кассиану на лицо. Он поднял оба кулака над головой и свёл их вместе.
— Руки я тебе пришью другие. Ноги тоже. Мне нужно только то, что у тебя внутри.
Слов Кассиан не слышал, он прочитал их по губам. Голова поняла, куда придётся удар: в плечи, сверху, чтобы сломать всё, на чём держатся руки. Она поняла и то, что тело из-под него не уйдёт. Уходить оно не умело. Оно тянуло меч.
Кулаки пошли вниз и остановились.
Пророк дёрнулся всем телом и повернул голову назад, через правое плечо.
За его спиной висела Ильва. Она выбралась из прохода между рядами, подтянулась на руках по его поясу и теперь держалась обеими ладонями за рукоять ножа, всем своим небольшим весом, а клинок по самую гарду сидел у пророка под лопаткой, там, где из спины росла третья рука.
Пальцы на мече разжались.
Третья рука ушла назад, за спину, коротко, как прихлопывают комара. А тело Кассиана уже вставало с колен, потому что меч был свободен, а перед ним была голова, повёрнутая вбок, с открытым левым виском.
Удар пошёл сверху и наискось, одной правой, со всей силой, что в нём ещё была.
Пророк успел только качнуть головой. Клинок, который шёл в висок, прошёл вскользь: срезал ухо, срезал под ним кусок черепа с кожей, размером в полладони, и ушёл вниз, в плечо, где застрял в мясе у самой шеи. Срезанное повисло на лоскуте кожи и шлёпнуло пророка по щеке. В прорези белела кость — толстая, в два пальца, толще человеческой, — а посередине, где сталь прошла глубже, сквозь кровь проступала серая, мокрая оболочка. До самого мозга клинок не дошёл.
Он не упал.
Звук вернулся в тот же миг, весь сразу, и первым, что Кассиан услышал, был хруст. Третья рука достала Ильву. Удар пришёлся ей в грудь, предплечьем, её подняло, пронесло через проход и бросило на каменный угол последнего прилавка, в шести шагах от лестницы. Левая голень переломилась на этом углу, как палка о колено. Ильва закричала так, что те трое на цепи замолчали.
Пророк повернул голову обратно.
Половина лица у него была залита кровью. Кровь шла из-под лоскута широко, толчками, и стекала по шее на грудь. Он поднял правую руку, ту, что без двух пальцев, и потрогал место, где было ухо. Потрогал ещё раз и посмотрел на окровавленную ладонь.
Потом он заревел.
Голоса, которым он проповедовал, больше не было. Ревело что-то большое и тупое, без слов, и вместе с рёвом на Кассиана пошли обе передние руки, уже без щитов и без расчёта, широко, как машут цепями. Беречь его пророк перестал совсем.
Первый замах тело пропустило над собой. Оно вырвало клинок из плеча, нырнуло под правую руку пророка и оказалось у него за спиной раньше, чем тот развернулся. Сзади не было ни гребней, ни бугров. Под правым коленом шли две жилы толщиной в палец, и чёрная сталь прошла через обе, до кости.
Нога под пророком подломилась. Он рухнул на правое колено, и пол дрогнул.
Тело встало у него за спиной и подняло меч над шеей. Голова успела подумать, что сейчас всё кончится, и удивиться, что это вообще возможно.
Про третью руку она забыла.
Третья рука росла из спины, и спину она стерегла. С ножом Ильвы в плече, залитая кровью до локтя, она ударила назад не глядя, поймала Кассиана за край нагрудника у горла и швырнула через плечо пророка, через торец прилавка, в стену.
В стену он вошёл затылком, спиной и плечом сразу.
Стало черно. Потом в черноте появилась боль, и по ней он понял, что жив.
Боль была везде, и вся настоящая. Рёбра, четыре или пять. Левая рука, раскрытая до кости, из которой ровно и сильно текла кровь. Ключица. Скула. Шея, с которой содрало стянувшуюся после кислоты корку. Каждую из этих болей он чувствовал отдельно и мог назвать. Совсем недавно он не чувствовал ни одной.
Тишина ушла, цвета вернулись, и два светящихся окна на пророке погасли.
Как не вовремя.
Он лежал под стеной, в поперечном проходе, ближе к идолу. Меч вылетел из руки при ударе и лежал в двух шагах. Лестница была в другом конце прохода, шагах в двадцати, и между ним и лестницей вставал пророк.
Поднимаясь, он держался передней правой рукой за прилавок. Правая нога болталась от колена и ступню ставила боком. Срезанный лоскут всё так же висел у щеки. На Кассиана он не оглянулся. Он смотрел туда, где кричала Ильва.
Она ползла к лестнице. Ползла на локтях, спиной вперёд, волоча обе ноги, и за ней по камню шла широкая красная полоса. На ходу она зубами выдернула пробку из второго пузырька, половину выпила и половину пролила на подбородок. До первой ступени ей оставалось шага четыре.
Пророк пошёл к ней. Шёл он медленно, приволакивая ногу, от одного торца прилавка к другому, и снова говорил тихо, тем же добрым голосом, только слова теперь выходили невнятно, вместе с кровью.
— Левая рука у тебя хорошая, сестра. Левую я оставлю. А правую… правую придётся заменить.
Кассиан прикидывал.
Встать он мог. Поднять меч мог, одной правой. Дойти до пророка мог тоже, и на этом расчёт заканчивался. Спину тому стерегла третья рука, а две передние, даже без пальцев и с разрубленным плечом, были сильнее его обеих. Удар в голову был лучшим, что он нанес в этом бою, и пророк после него ходил и разговаривал. Ещё один пропущенный удар в грудь, и рёбра войдут в лёгкое.
А ещё один срыв — и это будет бой до конца, где они, скорее всего, умрут оба, разрывая друг друга, как бешеные собаки.
Убить его здесь значило не выйти отсюда. Можно было только уйти, и уйти мимо него.
Сначала встать.
Он подумал о камне твари, который отдала ему в мастерской Ильва, и тот лёг в ладонь, ещё липкий от чужой крови. Кассиан сжал кулак. Латная перчатка сомкнулась, под пальцами хрустнуло, как орех, и он ссыпал крошку в рот, прямо в кровь, и проглотил. На разбитых зубах она отдавала ржавым железом.
Тепло пошло от желудка почти сразу. Его было немного, как от одного глотка горячего на морозе, и до ран оно не дошло. Раны закроются потом, если будет потом. До ног оно дошло. Этого хватило, чтобы подняться по стене и сделать два шага до меча.
Пророк был к нему спиной, в семи шагах. На этой спине, под правой лопаткой, торчала рукоять ножа, а третья рука висела вдоль хребта и мелко дрожала.
Подойти к этой спине с мечом значило подойти к третьей руке. Кассиан перехватил рукоять, как перехватывают короткое копьё, отвёл руку за голову и метнул клинок всем телом, с шагом. На этом шаге в боку у него что-то окончательно разошлось, и он закричал вместе с броском.
Третья рука успела. Она вскинулась навстречу раскрытой ладонью, как ловила всё, что летело в эту спину. Только с ножом в плече она поднялась не до конца и сжаться не успела. Клинок пробил ладонь между буграми, протащил её за собой и вошёл пророку в спину левее хребта, на две ладони, прибив руку к рёбрам.
Пророка бросило вперёд, грудью на торец прилавка. Он захрипел и сполз на колени.
Кассиан побежал.
Бежал он вдоль самой стены, по дальнему краю прохода, в трёх шагах от пророка. Передняя рука махнула от прилавка наугад, на звук шагов, и гребень прошёл у Кассиана за спиной, совсем рядом с лопатками. Ильва увидела его и перестала ползти. Останавливаться он не стал и говорить ничего не стал. Он нагнулся на бегу, взял её правой рукой за ремень и вскинул на правое плечо, на наплечник, животом вниз.
Сломанная голень мотнулась и согнулась там, где сгибаться ей было нечем. Ильва закричала ему в спину и ударила кулаком по стали, раз и другой.
Ступеней было двадцать две. На каждой в боку у него тёрлось и хлюпало, левая рука болталась и билась о стену, и кровь с неё текла на камень. На двенадцатой он упал на колено, и Ильва закричала опять.
Внизу грохнуло.
Из прохода с банками в зал ударил огонь, длинным рыжим языком, с осколками стекла и горящими щепками полок, и лёг прямо под идолом, в жир из опрокинутого кувшина. Пламя побежало по луже к каркасу, вверх по жердям, и старые сухие руки стали вспыхивать одна за другой. Две нижние, свежие, только шипели и чернели, не загораясь. Запахло палёным волосом и ногтями.
Кассиан встал с колена и полез дальше.
Огонь шёл от идола вдоль прилавков, по жиру, по тряпью, по телам, в сторону главного хода. Там кричали те трое на цепи. Лампы вдоль прилавков лопались одна за другой, и горящий жир брызгал на камни. Мокрого с сетью рядом с ними уже не было. Человек с кольцом в ухе больше не звал Ильву по имени. Он просто кричал, на одной ноте, и дёргал цепь, и крюк ходил у него под ключицей.
Ильва висела у Кассиана на плече вниз головой и видела их. Бить его по спине она перестала.
На балконе, у пролома в перилах, он обернулся.
Идол горел целиком. Десять рук стояли в огне чёрным веером, и пальцы на них скрючивались от жара, как живые. Пророк дополз до него. Он стоял перед своим богом на коленях, с чёрной сталью в спине и рукой, прибитой к рёбрам, и голыми ладонями сбивал пламя с нижних рук, с одной за другой, а они рассыпались у него в ладонях углями.
Наконец он перестал. Он повернул голову, медленно, всей шеей, и посмотрел вверх, на балкон. Половина лица у него была измазана кровью и копотью, а у щеки качался лоскут. Глаз на этой половине нашёл Кассиана сразу, будто знал, где искать.
Пророк не кричал и ничего не говорил. Он смотрел и запоминал — так запоминают долг.
Потом между ними встал дым.
Глава 24. Расчёт
Жар от проглоченного камня кончился в галерее у чанов.
Ушёл он разом, будто в животе погасили угли, и на его месте остался ледяной ком. Ноги сразу сделались ватными, а на середине шага Кассиана повело вбок, к крайнему чану.
Он удержался, только шире переставив правую ногу. В левом боку под нагрудником глухо скрипнули обломки рёбер, и рот сразу налился тёплой слюной пополам с кровью.
Ильва висела у него на правом плече, животом на наплечнике, и на каждом его шаге глухо стонала сквозь сжатые зубы. Сломанная левая голень болталась ниже колена, а из пробитого правого бедра поверх сбившейся перевязки снова текла кровь. Она пропитала штанину, стекала по кожаному ремню и капала Кассиану на грудь и на шею, прямо на обожжённое мясо.
У дальнего чана в полумраке лежали двое, которых Ильва зарезала перед боем. Светящийся налёт на натянутой ткани бледно отражался в их открытых глазах.
Кассиан прошёл мимо них в проход к яме, и здесь его вывернуло.
Он едва успел опуститься на правое колено у края провала, придерживая Ильву локтем, чтобы она не свалилась вниз, на груду безруких тел. Из горла толчками пошла тёмная кровь вперемешку с желчью и мелкой серой крошкой камня, которая драла ободранное нёбо. С каждым спазмом сломанные рёбра впивались в лёгкое, в груди хлюпало, и перед единственным зрячим глазом расплывались белые круги.
Когда спазмы кончились, он остался стоять на колене, тяжело опираясь ладонью о камень. Снизу, из провала, тянуло трупной жижей, но этот запах был слабым. Настоящий запах шёл сверху — от его собственного плеча.
Горячая, свежая кровь Ильвы пахла в двух пальцах от его лица.
Камень твари дал ману, чтобы поднять ноги в зале, но расход за бой был слишком велик. Этого хватило только на силы и на то, чтобы придержать кровь, а не стянуть края ран. Вместо заживления мана разбудила голод. Во рту ещё стоял вкус откушенных пальцев пророка, зубы свело до ломоты в скулах, а дыхание само собой стало глубоким и редким.
В зале у идола срыв оборвало ударом о стену, но давление не ушло полностью — оно снова копилось под черепом, подогретое чужой кровью на его шее.
Голова знала, что до выхода осталось пройти подвалы с отпечатками ладоней, мёртвую улицу и длинную лестницу. А тело знало только то, что на правом плече лежит живое, тёплое мясо, которое не может убежать.
Пальцы его правой руки на поясе Ильвы сжались сильнее, вдавливая ремень в её живот. Он перестал подниматься и замер над ямой.
Ильва тоже затихла.
Она висела вниз головой, но по тому, как закаменела его спина и как он перестал дышать, поняла всё раньше, чем он шевельнулся. Её рука медленно потянулась к бедру, вытащила из ножен второй длинный нож и перенесла его вперёд.
Плоская, холодная сталь легла Кассиану под челюсть, прямо на мокрую от сукровицы шею, где пророк содрал корку с кислотного ожога. Остриё упёрлось чуть ниже уха. Давить она не стала — только прижала лезвие.
— Зориан, — тихо позвала она. Голос у неё был тонкий от боли, но рука не дрожала.
Холод металла на открытом мясе дошёл до головы раньше голоса и выдернул её из глухой вязкой тишины, как боль после удара о стену в зале. Обычным ножом с его плеча она его не прикончит — только пустит кровь и сорвёт тело. Но пока сталь жгла ободранную кожу, голова оставалась на месте и слышала себя.
Кассиан сплюнул на пол кровь и хрипло выдохнул:
— Держи плашмя, не убирай. Только не дёргайся, а то тело ответит быстрее, чем я опомнюсь.
Ильва ничего не ответила, только чуть плотнее прижала плоскую сторону клинка к его коже.
Он поднялся с колена и пошёл через проломы в подвалах, мимо рядов бурых ладоней на стене. Левая рука со сломанной ключицей висела вдоль бока мёртвой плетью и на каждом шаге билась о край набедренника, оставляя на камнях позади редкие капли.
На погребённой улице, напротив окна с двумя пыльными мисками, правая нога зацепилась за выступ породы. Кассиан рухнул на колено. Сломанная голень Ильвы мотнулась и ударилась о край каменной ступени крыльца. Ильва захлебнулась криком, вжавшись лбом ему в спину, и лезвие под его челюстью сдвинулось, прочертив по ожогу тонкую горячую линию.
Кассиан замер, глядя в серую пыль под ногами и слушая, как часто бьётся её сердце сквозь нагрудник. На тёплую полоску крови тело тут же дёрнулось, пальцы на её поясе свело до треска кожи, но нож не ушёл глубже. Через три вдоха он разжал хватку и снова встал.
Лестницу к старому водяному баку он считал по ступеням, потому что больше держать голову было нечем. На повороте, где в камне зияла дыра, он упал во второй раз, привалившись правым плечом к мокрой стене. Ильва уже не кричала — только мелко тряслась и скулила сквозь зубы, но нож от его шеи так и не убрала.
За ржавым листом железа в стенке бака было тихо и холодно. Пахло известью, навозом и мёрзлым мясом из ледников. Небо между крышами боен едва начинало сереть перед утренним гудком.
У пролома, присев на корточки за каменным углом, ждали двое парней Мары с короткими мечами и кольцами в левых ушах. Увидев, как из дыры выбирается человек в прогнутой, залитой кровью чёрной стали, один из них дёрнулся было навстречу, но на середине шага остановился.
Лицо у Кассиана от скулы до воротника стянуло багровой коркой и чужой кровью, левый глаз заплыл белёсой мутью, а правый смотрел так, что второй парень молча потянул напарника за рукав назад.
Нож ушёл от шеи Кассиана, только когда он остановился у стены бака. Ильва со звоном выронила клинок на мёрзлую мостовую.
— Заберите её. Ногу только не дёргайте, там кость пополам.
Двое подошли сбоку, стараясь не приближаться к нему со стороны правой руки, осторожно приняли Ильву с его плеча и уложили на старый брезент. От потери веса его качнуло, и пришлось упереться латной перчаткой в стенку бака.
Старший из парней заглянул в тёмный пролом за его спиной.
— А Бастен где? И наши, кого он уволок? Нас Мара сюда послала, как мы со слива добежали — там двоих сразу положили, трое сдались, одного на бегу достали. Только мы с Ульвом ушли.
Кассиан выпрямился, заслоняя собой пролом. Молчал он дольше, чем нужно.
— Мне плевать, что у вас произошло. Вы провалили задачу и подставили нас. Не задавай вопросов, на которые и сам знаешь ответ.
Ильва лежала на брезенте, бледная, с закушенной до крови губой, и смотрела, как он поднимает с камней её нож и суёт ей в ножны на левом бедре. Ни один из двоих больше не задал ни одного вопроса. Они подхватили брезент с двух концов и быстро понесли её переулками к рынку, пока не ударил гудок и улицы не заполнились рабочей сменой.
Кассиан пошёл в другую сторону, держась теней под нависающими ярусами.
До своей каморки он добирался почти час, останавливаясь в каждом тёмном проходе, чтобы переждать кашель. Когда он наконец задвинул дубовый засов изнутри и привалился к двери спиной, ноги под ним подогнулись сами.
Снимать чёрную сталь одной рукой пришлось долго. Пряжки на левом боку были залиты запекшейся кровью и не поддавались: два ремня он просто срезал ножом у самой застёжки. Когда нагрудник со стуком упал на пол, Кассиан долго сидел на краю тюфяка, не решаясь вздохнуть глубже. Вся левая сторона груди от ключицы до пояса представляла собой сплошной сине-чёрный отёк, в котором при малейшем движении перекатывались сломанные кости.
Рубаха присохла к рассечённой левой руке и к шее. Отмачивать её водой из ведра он не стал — разрезал ножом по шву и стянул через правое плечо.
В кольце оставалось три людских камня второго ранга, снятых с охраны «Глубины». Кассиан достал один, положил на край стола, разбил рукоятью ножа на мелкие куски и сжевал всё до последней крошки, запив тухловатой водой из кружки.
На этот раз тепло пошло гуще и ровнее, чем в зале от камня твари. Оно разлилось от желудка к груди, обожгло сломанную ключицу и потянуло края глубокой раны на левом предплечье. Кассиан лёг на спину прямо поверх тюфяка, положив распухшую левую руку вдоль тела, и сжал зубы.
В груди глухо щёлкнуло раз, потом другой — кости вставали на место медленно и тяжело, выжимая из лба холодный пот, но боль постепенно менялась: из острой и рвущей становилась тупой, ноющей, с какой уже можно было спать.
Проспал он сутки.
Проснувшись, Кассиан медленно сел, дошёл до узкой бойницы и в полоске серого утреннего света осмотрел ключицу и верх груди, а потом ощупал шею под челюстью и лицо.
Левый глаз уже видел контуры стола и двери, только свет в нём всё ещё двоился. Скула села на место, но язык всё так же натыкался на острые сколы зубов. А вот кожа на шее и ключице, куда попала склянка Сухого, была совсем не такой, какой бывала после обычных ран.
Там, где пророк не содрал корку, ожог не оставил ни волдырей, ни стянутых рубцов. Края раны будто впитали светящийся концентрат вместе с его собственной кровью и затянулись гладкой, чуть сероватой кожей. Кассиан надавил на неё ногтем большого пальца — кожа под челюстью почти не промялась, плотная и жёсткая, как подошва сапога.
Он достал из-под тюфяка листы Мейры и обломок грифеля. Правая рука слушалась плохо, буквы ползли вбок.
Записал он коротко: двадцатые сутки, срыв в зале длился меньше минуты и против пророка не помог. Тело лезло напролом под три руки, не уклоняясь, и без удара Ильвы в спину он бы там остался. Ниже, подумав, дописал ещё одну строку: на обратном пути после камня давление вернулось от запаха крови на плече, голову вернули её голос и холод стали на ожоге.
В самом низу страницы он поставил точку и вывел отдельно: «Бастен. Маг огня, второй ранг». Зачем написал, он и сам не знал — в книгах «Глубины» напротив таких ставили одно слово, а здесь ставить его было некому.
Весь этот день он пролежал на тюфяке. К полудню голод скрутил живот так, что свело челюсти, но спускаться на рынок без рубахи и с перебитым боком было незачем. Он дождался, пока на лестнице скрипнут шаги хозяйки, приоткрыл дверь на ширину плеча и сунул вдове две серебряных — за сырую печень, кусок мяса, хлеб и любую простую рубаху без дыр, чтобы не тратить время на торг. Вдова, привыкшая, что постоялец платит вперёд и разговоров не любит, через час молча оставила узел у порога.
К утру двадцать вторых суток, после двух дней сна и мяса, ключица срослась настолько, что левая рука снова поднималась до груди, а разрез над локтем стянулся в толстый багровый шов. При глубоком вдохе в левом боку ещё кололо, но кости больше не расходились.
Кассиан сменил пропитанный кровью бинт на правом предплечье, натянул принесённую вдовой рубаху и надел поверх помятый нагрудник из чёрной стали, наскоро связав обрезанные ремни узлами. Прогнутая внутрь сталь неприятно упёрлась в ещё ноющие рёбра. Сверху он запахнул плащ так, чтобы четырёх вмятин на груди не было видно с улицы.
На рынке у лавки Мары было тихо. Жестяные весы над дверью покачивались на сквозняке, а ступенька у порога, на которой обычно торчал Нико, пустовала.
За железной решёткой горела лампа. Мара сидела за стойкой над раскрытой книгой, но перо лежало в стороне, сухое. Лицо у неё было серое, а под глазами залегли тёмные тени.
Увидев Кассиана перед окошком, она долго смотрела на гладкий сероватый след ожога с тонкой красной чертой поперёк, уходивший от его скулы под воротник рубахи, потом встала и без лишних слов открыла боковую дверцу.
В узком проходе за решёткой пахло лампадным маслом и сырым камнем. Во двор к смятой плите она его не повела — остановилась прямо здесь, прислонившись бедром к запертому ящику с весами.
Она смотрела мимо его плеча на полки.
— Восемь человек я отправила к сливу. Трое убиты, трое у него на цепи, двое вернулись. С тобой шли двое: Бастен убит, Ильва тяжело ранена. Семь потерь за ночь, Зориан.
Кассиан прислонился плечом к стене. Стоять ему стоило дороже, чем он хотел показать.
— Твои восемь не удержали его у слива. Он вернулся слишком рано и перекрыл нам выход. Они не смогли его даже ранить.
— Их дело было отвлечь и задержать, они и не должны были ранить его.
— Они не справились. Мы положили пятерых в зале, потом взяли мастерскую. Алхимик был мёртв до того, как пророк вернулся. Быстрее было некуда.
Мара помолчала. В голосе её впервые за весь разговор что-то дрогнуло:
— Я посылала их отвлечь, а не умирать. Они сделали, что могли.
Кассиан шагнул к ней.
— Мы сделали свою часть. Даже больше, чем должны были. Если ищешь виноватого, это не я.
Мара долго смотрела на него, потом коротко кивнула.
— Ладно. Алхимик мёртв. Это главное.
— Да. Голову я ему отрубил лично. Мастерскую и зал с идолом Бастен спалил — там все склянки рванули. Новых уродов они больше не наштампуют.
— Знаю, Ильва уже рассказала, что было в мастерской.
Потом она перевела взгляд на его грудь, где под распахнувшимся краем плаща чернели четыре круглые вмятины в стали, точно такие же, как на синей груди Терна в мясном подвале.
— Она сказала, что пророк был тяжело ранен, но я не успела расспросить подробнее.
— У него нет двух пальцев на правой руке. Срезано левое ухо вместе с куском черепа, почти до мозгов. Перерезаны жилы под правым коленом. Под лопаткой в третьей руке остался нож Ильвы, а выше я прибил эту руку к рёбрам своим мечом. Когда мы уходили по балкону, он полз на коленях к горящему идолу и тушил его ладонями.
Мара помолчала, прикидывая его слова на своих внутренних весах, и тяжело выдохнула.
— Сомневаюсь, что он сдох. Такое говно в огне так просто не сгорит. А без алхимика он вдвое злее теперь будет. И ваши лица он явно запомнил.
— Значит, будет искать. Это уже моя забота.
— На рынок он не сунется: тут людно и стража у подъёмников. А вдоль канала и в глухих переулках по ночам ходи с оглядкой. У него уши по всем стокам сидят, сеточники за грош родную мать продадут.
Она повернулась к стойке, отперла нижний железный ящик и выложила на доску тяжёлый кожаный мешочек. Развязала шнурок и высыпала камни на ткань.
Один камень был крупный, величиной с голубиное яйцо, ровного молочно-белого цвета, без единой мутной жилки внутри — чистый камень зверя третьего ранга. Рядом легли пять камней поменьше, второго ранга, тусклее, но тоже чистые.
— Моё слово твёрдое. Камень третьего ранга и пять второго. И то, что вынесли из мастерской. Уговаривались делить с Бастеном и Ильвой, но Бастену теперь без надобности.
Кассиан взял с ткани камень третьего ранга и один второго. Четыре оставшихся придвинул пальцем обратно к Маре.
— Это доля Ильвы. Вещи из мастерской я оставлю себе — они мне нужны.
— Передам. Она вчера через мальчишку у Лойда про твой клинок узнавала. Сказала, меч ты из-за неё внизу бросил.
Кассиан убрал камни в кольцо.
— Это не совсем так. Но если она хочет считать, что я это сделал из-за неё, — пусть считает. Мне без разницы.
Мара посмотрела на него устало.
— Не прибедняйся. Ты ей жизнь спас.
Кассиан задумался и кивнул.
— Ещё работа у тебя есть?
— Пока нет. Мне сперва людей набрать надо взамен тех, кого у слива положили, иначе соседи к концу недели сунутся на нашу территорию. Как будет новое крупное дело, я сообщу.
— Не затягивай.
Кассиан вышел обратно на рынок.
Утро уже раскачало ряды: от мясных столов тянуло сырым жиром, а носильщики переругивались у подъёмника. Под плащом помятая чёрная сталь давила на левый бок, на поясе болталась пустая петля от меча, а в Подгороде остался живой трёхрукий, который запомнил его лицо.
Зато в кольце прибавилось два камня третьего ранга — чистый от Мары и мутный, вырезанный из груди алхимика. Там же лежали шесть его исписанных тетрадей, в которых упоминался мастер Вракс.
Потери вышли тяжёлыми, но расчёт сходился. Кассиан запахнул плащ плотнее, проверил глазами переулок за спиной и свернул в сторону Кислого канала.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
