Обложка Багряны ягоды

Багряны ягоды

Xierillae

0% прочитано
Стандартный
Xierillae

Багряны ягоды

Проклятье

— Так ты и есть ведьма?

Нельзя было придумать более немагического места для встречи с ведьмой, чем старый ирландский паб. Во всяком случае, точно не этот, слишком явно напоминающий застенок и подземелье разом. Впрочем, ведьма тоже была какая-то… не ведьминская. Слишком уж простая для знающей Ремесло: полненькая, сутулящаяся и по-подростковому мрачноватая. Всего «колдовского» в ней — черные шмотки (да и те скорее купленные на первой попавшейся рокерской барахолке) да макияж в темных тонах. Ну и косы, может. Нормальная девка такие давно бы отрезала, а у этой, пока сидит, на ладонь не достают до пола.

— Не похожа. Девушка оторвалась от книжки, которую увлеченно читала, хмыкнула, глядя на вампира и скривила насмешливо рот. А после показала в дальний угол, где заседала стайка тощих девиц, всех, как одна, в черных платьицах, в шляпках и с такими длинными когтями, что Росомаха бы нервно, нет, не закурил бы, хихикнул и отошел в сторону. — А они, надо полагать, похожи. — Э-э… скорее больше соответствуют ожиданиям. Ведьма смерила его долгим колючим взглядом. Снова усмехнулась чему-то и громко фыркнула: — Ты сам-то давно в зеркало смотрел? Где же ожидаемый многими юноша бледный со взором горящим? Съел по пути? — Знаешь же, что нет, — проворчал молодой человек и наконец уселся напротив ведьмы. Она кивнула на стоящее пиво, приглашая.

Ситуация, заставившая вампира обратиться за помощью к ведьме, была крайне щекотливой. Не всякому можно доверить свою страшную тайну (а вместе с тем и огромную слабость), чтобы потом не получить осиновый кол в сердце. Агриппина Бжезинская входила в число немногих, кто при всем своем человеконенавистничестве, язвительности и вообще мерзком характере вызывал доверие. Возможно, причина заключалась в ласковом обращении Грáфа, которое он услышал, когда впервые созвонился с ведьмой. Человек с именем Грáфа всегда вызывает доверие. И желание посмеяться, пожалуй.

— Ну рассказывай, отчего вампирье ищет решение проблемы не у своих, а просит помощи ведьмы. Что, лаборатории в онкологичках перестали выдавать результаты? — Нет. Лаборатории в онкологичках, — передразнил, — не заточены под старые проклятья, наложенные мстительными девками. Ведьма присвистнула, отхлебнула из бокала пиво и кивнула, желая услышать полную историю.

***

Ее звали Ягда, говаривали, что отцом ей был какой-то заезжий шляхтич, то ли Аксамицкий, то ли Одоленский — какая-то цветочная фамилия, да какая именно уже не так важно. Матерью же она звала Микалину, старую вдову кузнеца, приходившуюся девке на самом деле родной бабкой. Настоящей матери Ягда не знала вовсе: погулявшая со шляхтичем в Купальницу, та, едва родила дитё, сгинула в глубоких омутах Кшны. Вспоминать утопленницу было не принято, так что очень скоро забылись и имя ее, и лицо.

Если Микалину в родной деревне и двух дальних сёлах любили, то внучку ее сторонились: уж больно горда была. Да и внешностью чужая: не светлокосая и светлоглазая, как многие девки окрест, но с черными, жёсткой проволокой свитыми волосами, темноглазая и не румяная, как все, а бледная, словно мукой обсыпанная. Ягду одиночество не тяготило. То ли она по малым годам не понимала своей беды, то ли рада была, что наособицу вышло жить. Да так оно получилось, что приглянулась она паничу Ольгерду, сыну пана Ганского. Уж ворожка ли помогла молодым людям сблизиться, или пани Наталья со своей желчностью — то не известно, но дружба меж шляхтичем и сироткой день ото дня крепла, а там и переросла во что-то большее. «Стопами матери девка пошла», — вздыхала Микалина, одергивала всё внучку, да Ягда ее слушать не хотела — заглядывалась на Ольгерда и гордилась, что и он на нее заглядывается. И, может, вышло бы что из дружбы этой, да злом все обернулось.

Год перед бедой вышел темный: холодный и сырой. Не ждали ни доброго урожая, ни маточных рожков на ржи, боялись, что за стылой весной и таким же стылым летом ждет только холодная осень, а с ней голод. Вышло иначе. Рожь взошла на диво крепкой, «мать ржи» благословила поля. Хлеба напекли вдоволь…

Пани Наталья к той осени должна была разрешиться еще одним ребенком. Ждала все своего часа, а в повитухи велела позвать в крепость кузнецову вдову с внучкой. Раз уж с желчностью те справились, сладить с родами всяко смогут. Ягда тревожилась. Нет-нет, а что-то нехорошее чудилось ей впереди, беда блазнилась там, где ожидать следовало лишь счастья. Жаловалась все Ольгерду, словно тот помочь мог, то просила разгадать недобрый сон, то прогнать нависшую над деревнями тень. Юноша знай посмеивался — дура, девка, недалекая да темная, какая тень в полдень, что за сон дурной в светлый час? Себе на горе не прислушался. Когда пришло время, в тесную, темную и душную комнату Натальи Ганской набились родственницы от мала до седа так, что едва было можно было протолкнуться. Даже кромешная ночь любопытствующим не стала препоной. Взглядом они жалили в спины Микалину с Ягдой, шипели под руку глупые бабьи советы, а как увидели, что бабка с внучкой омыли руки в тазу с отваром жарини, зашептали испуганно: «Ведьмы! Ведьмы!» Часть тогда прыснула вон, за порог, но большая осталась. Следили за «ведьмами» да молились, чтобы те им худого не сотворили, а сами думать забыли о роженице. Она же плакала, выла от боли, да к вечеру следующего дня совсем выбилась из сил, откинулась на подушки и испустила дух.

Раскланиваться с колдуньями не стали: за волосы выволокли обеих из комнаты, протащили по ступеням да бросили в погреб. Недолго пришлось ждать видевших, что кузнецова вдова с внучкой к нечистой силе обращаются. Кто подглядел, как Ягда посреди поля танцует в полнолуние, доит чужих коров или насылает на овец хвори, кому показалось, что с черным козлом она милуется в сенях, стоит приблизиться полночи. Нашлись и такие, кто в майскую ночь заметил летящего по небу жирного борова, у которого на спине восседала голая ведьма. Вышла гордость Ягды её погибелью. Никто не стал защищать ее от клеветы. Ольгерд хотел, да передумал: как же не колдунья кузнецова внучка, если наперед беду почуяла и недоброе накликала. Обида и злость взяли в нем верх.

Старуху повесили скоро. Хоть и не видел никто, чтобы Микалина водилась с нечистой силой, но каждый считал, что потворствует она во всем злобной своей внучке, а потому виновна и следует ее казнить. Ягде легкой смерти не подарили. Ее выволокли на крепостной двор, где всякий мог поглядеть на ведьму и вдоволь над ней посмеяться. Раздели догола и обрили — все искали колдовскую метку. Ягда молчала. Глядела лишь перед собой гордо и хмурилась. Тогда пан велел ее выпороть кнутом из сыромятной кожи. Сперва Ягда лишь шипела сквозь стиснутые зубы, но вскоре, когда от белой рубахи остались лишь багровые лоскутья, завыла. Сперва тихо, едва поскуливала, а после так, что каждый убедился, как крепка у панского конюшего рука. Но даже так девушка не созналась в колдовстве. Не созналась и когда царапали ее кошкой, и когда стали ей выворачивать руки. Лишь кричала громко, хоть и недолго. Сперва охрипла, а после провалилась в глубокое забытье. Измучила своим упрямством конюшего да и только. К концу дня, когда совсем устали, решили бросить Ягду в реку: всплывет — дьявол помог, выволочь ведьму на берег и сжечь; потонет если, то невиновна была, авось бог приберет…

Связанная по ногам и с вывернутыми руками, она все равно не утонула. Ягда выползла на берег Кшны. Да как выползла, так и рухнула, обратившись лицом к небу. А там из последних сил прокляла всех. Деревни и села наокрест да пана Ганского пообещала уморить самым страшным способом за их жестокость. И к Ольгерду обернуться успела. Улыбнулась зло и предрекла, что не почувствует он за свое предательство больше вкуса еды — все ему будет казаться пеплом; умереть захочет, да не причинит ему ничего вреда, как не старался бы; не узнает он ни отцовства, ни старости; а как крови ее он выпил и доволен остался, так лишь кровь его теперь успокаивать будет, но недолго — как хлебнет он, томимый вечной жаждой, больше наперстка, так огнем его начнет жечь выпитое. И лишь багряные ягоды его вылечат. Прокляла и испустила дух.

Страх перед проклятьем был велик. Останки Ягды сожгли, пепел развеяли вдали от населья, а что не обратилось в пепел, то закопали далеко за погостом, затоптали холмик, чтобы не нашел никто, и только тогда все успокоились.

Обещанное не заставило себя ждать. Как случилась тризна по пани Наталье, так пришла расплата. В корчах посреди отпевания начали падать люди, драть себя на живую ногтями, стенать от невыносимой боли. Пан осел подле могилы жены, закрестился бешено, причитая о пляшущих вокруг него бесах. Ни Ольгерд, ни священник не смогли успокоить испугавшегося пана. Не помогли Ганскому ни свечи за здравие поставленные, ни вода святая, ни молебны. На третий день причастился пан ржаным хлебом (долго было бежать за просвирой) да слабым вином, скорчился в судороге и отдал богу душу. А следом за своим господином один за другим отправились крестьяне, почерневшие от съедающего их заживо огня в членах, от молотящих их по головам бесов да ведьм. Была крепость на Кшне да деревни с селами окрест и не стало ничего…

***

Агриппина сидела напротив, задумчиво проворачивая рукой пустой бокал из-под пива. Молчала она долго, а потом расхохоталась вдруг. Зло и мрачно. На их с Ольгердом столик стали оборачиваться, неодобрительно смотреть и цыкать, но даже это не остановило смех ведьмы. Наконец она отсмеялась, смахнула выступившие слезы, смазав карандаш, посмотрела на вампира и вздохнула:

— Я даже не знаю, кто больший идиот. Твой батюшка, народец ваш или ты сам. Пожалуй, что все вы друг друга стоите. «Мать ржи»… «Бесы пляшут»… «ягоды багряные». Ты знаешь, что маточные рожки — это спорынья, которая, чуть-чуть ошибись с дозировкой, вызывает галлюцинации, конвульсии, гангрену, а потом смерть? Вот и пляшущие бесы с «антониевым огнем». Что до тебя, Ольгерд Ганский, иди-ка сам искать свои багряны ягоды. Хочешь, к «соответствующим ожиданиям» за соседним столиком обратись. Авось, на карточках своих размалеванных нагадают что. Пожалела тебя Ягда. Видят боги, пожалела.

Ведьма поднялась с места, шумно приставила стул и гулко протопала к выходу. Можно было полным торжественности голосом провозгласить, что переговоры провалились.

«Да, Ольгерд, — подумал вампир, — ты в полной ж…»

Примечания:

Грáфа — сокращении имени Аграфена (славянской формы Агриппины). Другим сокращением может служить Горпена или Горпинка. Ворожка — старое название ромашки. Маточные рожки — спорынья, злаковый паразит, поражающий преимущественно рожь. Было время, почитался как "мать ржи" и добрый знак, что, к слову, весьма удивительно. Жаринь — календула.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге