Белая крепость
Глава 1. В которой случается невероятное.
Черная карета, поскрипывая рессорами, свернула в узкую улицу. Возница натянул вожжи, останавливая коней. С запяток спрыгнули двое, огляделись настороженно. Один сбросил с упора зазвеневшую пружиной ступеньку. Другой лег перед каретой в грязь.
- Можно выходить, госпожа, - произнес первый.
Дверца кареты приоткрылась. Показался подол платья и легкая ножка в замшевом сапожке опустилась на ступеньку, другая повисла нерешительно над спиной лежащего.
- Можно выходить, - повторил мужчина.
На его локоть легла узкая рука в коричневой перчатке. Сапожок, не коснувшись спины лежащего, прочертил короткую дугу, и девушка в черном широком плаще легко спрыгнула на мостовую.
- Здесь принято наступать на слугу, - прошипел мужчина. – Вы нас выдаете с головой.
- Куда идти?- послышалось из-под капюшона.
- Прошу, госпожа, - произнёс он, вытянул руку. – Нам сюда.
Кучер соскочил на мостовую, скрутил кнут в ладонь и двинулся узким проулком вниз. За ним женщина в плаще, а следом ехавшие на запятках, придерживая хорошо заметные под плащами сабли. С первого взгляда было заметно, что они торопятся. Идущие позади часто оглядывались, будто опасались преследования.
В самом конце улицы возница стукнул трижды рукоятью кнута в неприглядную дощатую дверь с тисовым веночком. Изнутри послышался кашель. Возница, не ожидая приглашения, вошел. Пробыл там недолго, дверь распахнулась и показалась его рука. Девушка подала ему ладонь и скрылась за дверью. Остальные отступили в тень, оглядывая улицу.
В доме было жарко натоплено, трещали дрова, и огонь колыхался по стенам багровыми отблесками. У очага сидела горбатая старуха с крючковатым большим носом в бородавках, седая и безобразная, в цветастом халате. Она заскрипела недовольно:
- Я говорила – не опаздывать! Времени нет. Совсем!
Возница, в свете очага оказавшийся рыжим конопатым парнем, шагнул к двери:
- Удачи, княжна, пусть сладится всё. А мы сдюжим, не сомневайся…
И в глазах его светло-голубых искоркой сверкнула слеза.
- Быстрее переодевайтесь! Быстрее! – скрипела своё старуха.
- Спаси Бог, тебя, Ерёма. Всё сладится, я верю, - произнесла гостья.
Рыжий кивнул и вышел, скрипнул дверью. Старуха растирала в ладонях и бросала в огонь пучки травы. Комната скоро наполнилась едким дымом:
- Тяга сильна, тяга идёт. Ох, ух! Чую, чую! Близка, близка темень! По земле бежит, по воде течёт, по воздуху несётся! Темень близится. Темень!
Гостья сбросила плащ и оказалась совсем молоденькой девушкой с копной темных вьющихся волос и синими глазами.
- Ох, темень близко, чую я, - старуха скакала на одной ноге, припевая своё. – Тяга сильна. Тяга идёт, идёт! Темень близится, вижу! Будет у тебя, дева, суженый, вижу его, вижу! Сила в нём тайная, сила темная!
Сухо хлопнул за дверью выстрел, кто-то закричал, и старуха засуетилась, заохала:
- Темень, темень! - швырнула в огонь несколько снопиков травы и комнату заволокло чадом, так что и огня уже было не различить. – Тяга сильна! Ах! Ух!
За дверью зазвенели сабли, захлопал кнут, дробно посыпались выстрелы.
- Ух! Ах! Отворись протока, – завыла старуха, - подхвати листок, закрути по воде, унеси далёко на брега светлые, потаённые! Уходи! Уносись!
Дверь с грохотом и слетела с петель, выпуская, словно в трубу, густой дым из комнаты. И оказалось, что старуха осталась одна. Она поглядела хитро на вошедшего мужчину в черном плаще с надвинутым на лицо капюшоном и захохотала, заливаясь, показывая ему язык:
- Не успел! Не успел! Бе-бе-бе!
Гость сдвинул капюшон, обнажив длинный узкий нос и холодные бледные глаза:
- Ниварья.
На улице послышался звон и в комнату влетели разом четыре коротких стрелы. Мелькнули стальным оперением и отбросили старуху к стене.
Мужчина прикрыл глаза и повел носом, принюхиваясь чутко, словно зверь:
- Она только что была здесь. След ещё виден. Пускайте за ней пса.
Глава 2.В которой друг бросает друга в разгар кавалеристской атаки.
На белых крепостных стенах тревожно алел закатный свет неба.
- Гусары! Гусары идут! - закричал Олег, подняв саблю.
Сабля была спортивная, с обломанным острием.
- Где? – вытянул шею Вовка.
- Видишь, там? – Олег клинком указал в край пустыря, где кончались черные кусты и виднелся край заснеженной дороги. - Разворачиваются лавой!
Вовка пригляделся, но ничего кроме зелёного “Жигули” с горящими фарами не увидел.
- Точно? – спросил он с сомнением.
- Не видишь? – разгоряченно крикнул Олег. – А крылья у всадников не видишь? А лес поднятых копий?
И вскочил на кромку снежного редута:
- Сомкнуть ряды! Колья ставь!
Вовка был единственным кому команда могла предназначаться и он только сжал крепче толстую палку, служившую ему оружием.
- Чего застыл? – обернулся к нему Олег. – Вперёд редута становись! Пушки – то-о-о-овсь!
Вовка бросил палку и сел в снег.
- Намётом пошли! – вглядывался вперёд Олег. – Уже “ Dalej! (Вперёд! (польск.))” кричат! Слышишь?
- Не слышу, - внятно проговорил Вовка.
- Да как не слышишь? – снова обернулся к нему Олег. – Ты чего?
- Ничего, - буркнул Вовка.
- Пехота, прикрывай редут! – грозно махнул саблей Олег. – Сейчас ударят! Рысью идут, ну!
Вовка вздохнул:
- Никого там нет.
- Что? – поднял брови Олег.
- Надоело, понял? – Вовка поднялся. – И не пехота я тебе…
- Как не пехота? – ахнул такому нарушению дисциплины перед летящей в атаку конницей.
- А так, - неприятно усмехнулся Вовка. - Как дурачки, всё в войнушку играем…
- Это не войнушка! – нахмурился Олег. – А историческая реконструкция!
- С палками, что ли? Вдвоём?
Вовка с неприятной усмешкой принялся деловито отряхивать рукавицами снег с куртки:
- Чего-то выдумываем всё, играемся… люди уже смеются…
- Это, что за люди смеются?
- Наташка… и вообще… все в школе нас дурачками считают…
- Вообще у нас с тобой клуб исторической реконструкции, забыл?
- Ага, из двух человек… клуб, ха-ха…
- Есть ещё Колька, - машинально бросил Олег. – Вот выздоровеет и придёт…
- Да он соврал, что болеет. Сам в кино в Томкой пошел.
- Врёшь!
- Да чего ему врать? Он нас с Наташкой звал. На “Человека-Паука” в три ”Дэ”.
Усмешка не сходила с его губ и здорово раздражала Олега.
- Мы ведь договаривались, - проговорил он подрагивающими от обиды губами. – Соберём оружие, пошьём форму, пищали сделаем, как у стрельцов… будет настоящий клуб! Будет! Главное – начать. А?
Вовка слизнул снег с рукавицы:
- Детство всё это, - вздохнул, - взрослеть пора… уже десятый класс, ей-богу, а всё как дети.
- Да этим и взрослые занимаются!
Вовка совсем язвительно поглядел:
- Вот и этим… взрослым твоим тоже… пора взрослеть. Делом бы занялись, а то игрушки всё… пушечки, сабельки.
И пошёл.
- Ты куда? – ошеломлённо выкрикнул Олег ему в спину.
- Домой, - бросил тот, не обернувшись.
- А гусары? – в голос Олега прорвалась обида. – Атака ведь идёт! Порубят нас!
Вовка махнул рукой. И пошёл дальше.
- Меня ведь убьют! – громче крикнул Олег. – Слышишь?
- Не убьют! – крикнул тот. – Выдумывай меньше!
И обидно рассмеялся.
Олег смотрел ему в спину пока Вовка не скрылся за деревьями. Всё ждал, что тот одумается. И только когда остался один на пустыре, сел на край снежного редута, который вдвоём с другом нагребали полдня.
Оглянулся туда, где только что разворачивалась для атаки грозная хоругвь крылатых гусар. Там ничего уже не было. Только кусты, только снег. Край черной дороги с нечищеными обочинами. Желтый автобус третьего маршрута, такой обыкновенный, что хотелось закрыть глаза и уснуть. Улететь куда-нибудь.
Небо затянули сиреневые сумерки, зажглись в парке фонари. Тянуло влажным весенним ветром. Полетел лёгкий, словно пух, снежок. Автомобили на дороге разъехались куда-то. Было безлюдно и тихо.
Домой идти не хотелось совсем. Едва он представил, что поплетётся сейчас один через тёмные дворы со сломанной саблей в руке, что, как обычно будет пить чай и сядет за компьютер изучать старинное вооружение, и будет всё, как всегда, словно в обыкновенный будничный день, ему стало тошно.
“Буду сидеть, пока не замёрзну”, - решил про себя. – “Друзья, называется” …
И самым обидным было, что он чувствовал – прав был Вовка. В какой-то неприятной и пока неприемлемой части был прав. Получалось, он ушел взрослеть, а Олег остался. Зачем?
С пугающим удовольствием он отметил про себя, что промокшие в сапогах ноги прилично озябли.
- Замёрзну, - проговорил он и расстегнул бесстрашно куртку, - будет знать тогда…
Что будет знать Вовка, когда он замёрзнет, Олег придумать не успел.
Глава 3. В которой происходит совсем непонятное.
В небе над пустырём раскатился дикий вскрик:
- И-и-и-и-и-и!
И прямо в самую серёдку наметённого редута с этим визгом что-то рухнуло так, что снег взвился столбом.
Едва снежная пыль рассеялась оторопевший Олег увидел, что это была темноволосая девушка. Она огляделась и охнула:
- Ну, ничего себе!
- Ничего себе, - повторил машинально Олег.
- Ай! – вскрикнула от испуга девушка.
- Ой! – с перепугу подпрыгнул Олег и съехал с борта редута к самым её ногам.
С минуту они таращились друг на друга. Олег успел разглядеть, что у неё синие большие глаза и девушка очень даже ничего. Только костюм довольно странный - платье средневековое и плащ за спиной до пола, словно она тоже участвовала в исторической реконструкции.
- Привет, - сказал Олег и улыбнулся.
Прямо над ними в небе послышался рёв, как у пикирующего бомбардировщика.
- Это пёс! - взвизгнула девушка и припустила с неожиданной спринтерской скоростью. - Беги!
- Чего? – ахнул Олег.
С оглушительным шлепком в снежный сугроб рухнуло нечто увесистое. Снова весь мир заволокло снежным облаком.
Олег замер, раскрыв рот.
- Беги-и-и! – кричала откуда-то уже издалека девушка.
Олег выставил клинок вперёд, как учили на фехтовании и принялся пятиться. В клубах снежной пыли ворочалось какое-то тёмное пятно, урчало и хрюкало. И вдруг, разрывая снежную завесу с быстротой молнии бросилось на Олега. Едва Олег разглядел его морду, покрытую густой шерстью, четыре маленьких, светящихся яростью глаза, пасть с рядами острых зубов и кривые, козлиные рога, как уже бежал от него быстрее ветра вдоль улицы и кричал от ужаса.
И вдруг провалился в пыльный узкий лаз. Скользнул, будто с горки и вылетел, головой вперед, как торпеда, в кучу тряпья.
- Апчхи! Ап… ап, - пылью забило горло.
За спиной послышался грохот и удивлённый рёв – рогатый, похоже, провалился в ту же дыру, а значит, приближался сейчас со скоростью пушечного ядра. Эта мысль придала Олегу ускорение. Вынырнув из тряпья, Олег бросился в открытую дверь и помчался узким проулком. И скоро выскочил к небольшой площади, где стояла черная, запряженная двойкой унылых лошадей карета. У кареты стоял такой же, как и лошади, унылый мужик с франтоватыми короткими усиками, с массивным ружьем на плече и узкой кривой саблей на боку.
- Стоп, кумпель! (Стой, приятель! (польск.)) – поднял он ему навстречу руку.
Позади в проулке взревел рогатый – его приземление вышло, видимо, не таким мягким, как у Олега. И вне всяких сомнений, злости ему прибавило. Потому объясняться с усачом Олег и не подумал. Набрав скорость, рухнул на бок, проехался по слабому ледку под каретой и дунул дальше.
Мужик крикнул ему вослед:
- Прежештань, бо штрелям! (Остановись, а то буду стрелять(польск.))
И тут же взвыл:
- Матка Бозка! То Демон! Демон!
Хлопнул выстрел, загремело что-то, и усач бросился за Олегом, да так резво, что почти обогнал. Им встретились ещё трое с ружьями.
- То Демон! – прокричал им усач. – Демон!
- Демон! – закричал и Олег, тараща глаза. – Демон!
Стрелки оказались не робкого десятка. Опустились на колено, защелкали курками, пропустили бегущих и грянули залпом.
- Матка Бозка! – заорали слаженно, выхватывая клинки.
Усач вспомнил о своей сабле, развернулся и бросился к ним на помощь. Олег не останавливался, лёгкие ноги сами несли его вперёд. Ему удалось пробежать ещё пару тёмных улиц, прежде чем он окончательно выдохся и уперся ладонями в каменную кладку тупика, глотая воздух с натугой. В голове у него тут и помутилось совсем. Хотелось домой, хотелось понять, что такое происходит. Мужики с ружьями, рогатые собаки… И куда он мог провалиться прямо на выходе из городского парка?
Где-то наверху скрипнула ставня, и его окатили помоями. Так просто, безо всякого повода. С макушки до пят. Олег пригладил волосы и принюхался – кажется, рыбный суп. И, кажется, несвежий. Впрочем, расстроился не то, чтобы очень. Впечатлений и так было достаточно.
Запахнул куртку и побрел. Сыпал легкий снежок. Темные улицы были безлюдны, ни огонька. Олег долго петлял проулками и снова вышел к черной карете. Унылые лошадки спали, опустив головы. Усача не было.
Олег проковылял дальше и вышел к дому, в который, судя по обрывкам воспоминаний, он и провалился из парка. Снег прекратился, тучи разошлись, и серебристая луна осветила выбитую дверь с приколоченным веночком.
Олег вошел. На стене напротив двери висела на стене безобразная старуха, точно такая, какой рисуют в сказках Бабу Ягу – вся из морщин, с провалившимся подбородком, с крючковатым в бородавках носищем. Олег оглядел её без интереса. Прошелся по комнате. Окон нет. Дверь да очаг. Не в трубу же они с рогатым влетели. Или в трубу?
И тут заметил, что старуха со стены следит за ним хитрым красным глазом. И обомлел.
Она вдруг вскинулась, будто сорваться со стены норовила:
- Бе-бе-бе!
Олег от испуга оступился и упал в тряпьё. И пол под ним расступился знакомо - кажется, он снова угодил в тот же узкий лаз. Полетел, зажмурившись, а вслед ему, как в колодце, дробилось эхом старушечье карканье:
- Испугался, бе-бе-бе, испу… гался… гался…бе…бе… бе…
Глава 4. В которой герой сомневается.
Очнулся в своей постели под писк будильника, похожего на повторяющееся далёкое “бе-бе-бе”.
Покряхтывая сел, упираясь руками в спинку кровати. Он всё ещё был одет, как вечером в парке. С волос осыпалась рыбья чешуя. На полу валялась сабля. Постель и одежда оказались в щедрой размазне сажных пятен и рыжей глины.
- Олежка-а, - позвала из коридора привычно мама.
-А? – он быстро прикрылся одеялом и зажмурился.
- Я побежала! Завтрак на столе, пока!
- Пока, - отозвался едва.
Полежал, прислушиваясь к треску замка и удаляющимся шагам. Осторожно откинул одеяло. Не показалось. Одет. Хорошо, что без ботинок. А – нет, ботинки тоже тут.
Почесал лоб. Вспомнил, как был вчера на пустыре с Вовкой. Потом крик и девушка - бум, с неба. Потом собака, которая совсем не собака. Потом… проход через канализацию, что ли… куда ещё можно было провалиться на пустыре… Вечно люки не закрывают. Потом – бабка на стене, её “бе-бе-бе” и… всё, пустота. Ничегошеньки в памяти.
Будильник снова запищал. Олег машинально нащупал кнопку выключения, поднялся и побрёл в ванную.
Поглядел с опаской в зеркало. Оттуда на него смотрел горящими влажными глазами испуганный молодой человек с взлохмаченной шевелюрой, украшенной рыбьими очистками.
Вспомнил, как его облили супом в каком-то проулке.
Олег пустил воду в ванную, скинул перепачканную одежду на пол и забрался под горячий душ. Под ним сразу образовалось мутная жижа стекающей грязи.
Намыливаясь, Олег сто раз, наверное, прокрутил в памяти всё, что случилось с ним вчера. И с каждым разом произошедшее помнилось всё хуже, будто его смывало горячими струями душа.
Одевшись в чистое, Олег решил вдруг, что все его воспоминания могут быть просто реакцией на холод. Хотел замерзнуть – факт! А кто не знает, что замерзающим начинают сниться всякие фантастические вещи? Значит – замерз до умопомрачения. И потом как-то домой всё же добрался. В умопомрачении. Потому и не помнит ничегошеньки.
Эта мысль его немного успокоила. Не то, чтобы совсем. Но другого логичного объяснения он не нашел.
Когда через пять минут Олег вошел в школу, в коридоре ему встретился завуч, Василь Петрович:
- Печегин, - сказал он строго (он всегда говорил строго, даже когда поздравлял на линейке первоклашек с Днём Знаний), - что с тобой? Ты в порядке?
- А что со мной? – пролепетал Олег, ощупывая непослушными пальцами узел галстука.
- Ты в зеркало с утра глядел? Да на тебе лица нет!
Олег посмотрел в своё отражение на стеклянной двери. Лицо было. Бледное пятно с мечущимися, лихорадочно сверкающими глазами.
- Ты не заболел? У тебя не грипп? – ещё строже спросил Василь Петрович (он больше всего боялся эпидемии, так как из-за неё каждый год ниже общерайонных показателей падали посещаемость и успеваемость).
- Нет, - пробормотал Олег, пробираясь вдоль стеночки к своему классу, - не грипп.
А сам подумал:” Точно! Когда грипп, то температура – будь здоров! Вот они оттуда, галлюцинации и лезут! Замёрзнуть всё хотел, ха-ха. Вот и получил”.
- Печегин! – поднял палец завуч. – С вирусом не шути! Немедленно в медпункт!
Под его пристальным взглядом Олег прошел мимо класса к двери с красным крестом.
- Та-ак, - прищурилась на него доктор Людмила Игоревна, едва он переступил порог медпункта, - симулянт?
Олег пожал плечами:
- Меня Василь Петрович прислал.
- Диагноз? – сухо уточнила доктор.
- Говорит, что на мне лица нет.
- Ну-ка, подойди.
Олег подошел. Людмила Игоревна ощупала ему щёки, подбородок, шею. Заглянула в один глаз, потом другой. Оттянула уши и тоже заглянула в них по очереди.
- Типичное отсутствие лица, - проговорила спокойно, - сейчас дадим укольчик, и лицо вернётся, куда денется!
Поднялась и вынула из шкафчика толстый стеклянный шприц:
- Хороший укольчик, эффективный. Правда, больно будет.
- Вы шутите, что ли? – Олег отодвинулся к двери.
- А ты не шутишь? Придумал тоже – лица нет. Здоров, как бык!
Теория с высокой температурой и галлюцинациями рассыпалась на глазах.
- Точно – здоров? – ухватился Олег за последнюю надежду.
- Здоровее не бывает.
- Вы ведь мне даже температуру не измерили, - проговорил он подозрительно.
- Кто тут доктор – ты или я? – рассердилась Людмила Игоревна и спрятала шприц обратно в шкафчик. – Иди, Печегин!
Олег вышел, но сразу же просунул голову обратно в кабинет:
- Людмила Игоревна!
- За уколом вернулся, Печегин? – нахмурилась доктор. – Сейчас оформим!
- А если у меня грипп?
- Нет у тебя гриппа.
- А если в скрытой стадии?
- Я тебя осмотрела. Ты – здоров.
- А вот если вдруг грипп, может человек вдруг – раз, и ничего не помнить?
- Иди, Печегин! На занятия иди!
Глава 5. В которой герой встречает красавицу.
Олег в класс не торопился. Сел на подоконник и вынул из портфеля планшет. Написал в строке поиска: “Потеря памяти и галлюцинации”.
- Ничего, разберёмся, как-нибудь и без докторов, - пробормотал.
И углубился в чтение. Результаты не радовали. Если принять во внимание, что вчера он никаких неразрешенных лекарств не принимал, выходило, что у него прогрессирующая шизофрения в какой-то опасной стадии. Рекомендовалось срочно сдаваться психиатру на стационарное лечение.
- Извините, а где здесь библиотека? - послышалось.
Так как голос был женский, Олег посчитал, что обращаются не к нему. И только когда услышал снова то же самое, поднял глаза. Перед ним стояла та самая девушка, что прилетела вчера на пустырь и вежливо улыбалась.
В голове его все мысли мгновенно улетели, будто сорванные ураганом.
- Не подскажете, это на первом этаже? – уголки её губ поползли вверх, её явно забавляло молчание Олега.
Он кивнул. Смог. Сжал в руках планшет. Красавица склонила голову к плечу:
- А налево или направо?
Олег снова кивнул. Она тихонько засмеялась, так, чтобы не обидеть. Подняла брови:
- Так налево, - указала тоненьким пальчиком, - или в другую сторону?
Олег только смотрел на неё и хлопал ресницами. Красавица улыбнулась ему тепло, будто старому знакомому и проговорила просто:
- Я – Люба.
- А… лег. Олег, - поправился сразу. – Это – Олег, - ткнул себя пальцем в грудь, - Олег. Меня зовут так.
- Я здесь новенькая, - поглядела она доверчиво. – Первый день всего. Расскажешь, как у вас тут живётся?
“Так не бывает”, - очнулся кто-то внутри него. Олег украдкой щипнул себя за колено так больно, что едва не вскочил с подоконника.
- К-конечно, расскажу, - тут Олег вспомнил того испуганного некрасивого молодого человека, который смотрел на него утром из зеркала, и паника захлестнула его на мгновение. Но Олег собрался, как перед прыжком в воду и мужественно продолжил. – Я в десятом “вэ”, а ты?
- Я только приехала. Издалека.
- Не распределили ещё? – подхватил он. – Тоже в десятый?
- В десятый.
- Давай к нам, - воодушевился он. - В “А” одни зануды, в “бэ” двоечники, а у нас – цвет этой школы. Да что там школы – всего города. Вот я, например, президент городского… нет, районного клуба исторической реконструкции “Стопами истории”. Название, конечно, не просто глупое. Оно – очаровательно глупое. Дурацкое, по сути, - Олег чувствовал, что уже не контролирует, что говорит. – Однако, наш губернатор считает его запоминающимся. И с этим трудно не согласиться. Верно?
- Да уж, - Люба вдруг залилась таким чудесным смехом, что у него в груди сердце встрепенулось от мысли, что она, эта красавица, вероятно, кокетничает с ним.
- О, этот мощный старик, покою нам не дает, - Олег чувствовал уже воодушевление, как идущий в бой солдат. – У нас вчера был слёт. Так вот губернатор был, лично. Командовал отрядом артиллеристов. Чудесный старик! На редут забрался, саблей спортивной махал. Как ребёнок, честное слово!
Люба почему-то снова засмеялась и Олега понесло:
- Вот меня от занятий освободили, жду директора школы, нужно кое-какие формальности утрясти, бумаги подписать. Впереди масштабная реконструкция, взятие Парижа, - соврал, не моргнув глазом. – Но и кроме меня, в нашем золотом десятом “ВЭ” одни оригиналы. Как в “Люди Икс”. У каждого своя фишка. А учителя! Что за мощные старцы!
Он глядел в синие искрящиеся глаза и врал напропалую. Придумывал всякие прозвища и одноклассникам, и учителям, слету рассказывал о них целые истории. Потому что отчаянно боялся замолчать. Олег знал, чувствовал, как только замолчит – она уйдёт.
Так и случилось. Олег замолк, набирая воздуха, и с вдруг ужасом понял, что рассказал всё, что знал и что не знал, и даже что-то из фильмов приплёл, кажется. Лихорадочно принялся искать в памяти занятные случаи, и тут увидел, что девушке, кажется, неловко рядом с ним. И что уже началась перемена и одноклассники его все уже в коридоре, и все они смотрят на них с Любой. Вернее, на неё. Как смотрят провинциалы на вошедшую в автобус кинозвезду – в легком замешательстве и глубоком восхищении.
И Олега вдруг снова захватил ступор. Он только пробормотал:
- Вот так, в общем.
И зачем-то протер вспотевшей ладонью экран планшета. Только разводы оставил.
Люба кивнула (ему показалось - снисходительно):
- Спасибо, Олег. Ты так здорово мне всех представил, что мне кажется, я давно здесь учусь.
“Вежливая”, - подумалось ему и стало тоскливо.
- Не за что, - обронил только.
Она, как и ожидалось, посмотрела на часики на запястье:
- Ой, как незаметно время пролетело. Мне пора бежать.
- Да, понимаю, конечно, - Олег глядел в пол, чувствуя себя вдруг некрасивым и неинтересным.
- Здорово было поболтать с тобой, - она сделала шаг назад.
- Да, мне тоже, - кивнул Олег и покраснел зачем-то. – С тобой поболтать здорово.
- Нужно идти…
- Понимаю. Библиотека тут… там, на втором, сразу у лестницы, - снова кивнул.
И она задержалась. Всего на какую-то долю секунды задержалась перед следующим шагом, и Олег понял, что она ждет его слов, и это единственный шанс что-то сказать. Сердце от испуга бухнуло в ребра и, бледнея, Олег промямлил:
- Может, вечером сходим куда-нибудь.
И поднял на неё глаза.
- Давай, - ответила она просто.
Сердце бросилось тарахтеть, словно заяц лапками по пеньку.
- У нас сегодня шесть уроков, - выдохнул. - Давай в четыре на выходе внизу?
- Давай, - улыбнулась она мягко, как старому знакомому и пошла между остолбенелыми одноклассниками по коридору.
Пьянея от ощущения небывалого счастья, Олег глядел ей вслед, а внутри него кто-то продолжал бубнить: “Так не бывает. Не-ет, вре-ошь. Так не бывает”.
Глава 6. В которой герою встречаются загадочные незнакомцы.
Они шли рядом и молчали, даже не смотрели друг на друга. Но Олег чувствовал, что Люба здесь и это уже было чудом. И то хрупкое ощущение невысказанности, ответное тепло, которое иногда чувствуешь без слов – тоже было чудом.
Но Олег, конечно же, всё испортил. Он вспомнил, что это свидание первое, что они совсем незнакомы, но они молчат, и слегка запаниковал, что Люба вдруг подумает о нём, как о нудном и неинтересном типе, и заскучает. И это свидание станет последним.
- Предлагаю игру, - начал Олег нарочито бодро. - Игра называется – ты мне, я тебе. Я говорю что-то о себе, потом ты говоришь что-то о себе.
- Зачем?
- Ну, давай. Будет весело.
- А зачем говорить что-то о себе? – мягко повторила она, прищурившись.
- Ну, ты же не знаешь обо мне ничего. Я не знаю о тебе. Так мы и узнаем…
- А зачем что-то знать?
- Так, э-э-э, обычно люди поступают, - смутился Олег слегка, но зачем-то упрямился. – Чтобы доверять друг другу, наверное.
- А разве без расспросов не ясно, кому можно доверять?
- Конечно, не ясно, - хмыкнул со знанием дела. – Люди ведь разные. Может, он и выглядит, как приличный человек, а сам за спиной бензопилу прячет. Я хочу, чтобы ты, ну… узнала обо мне больше. Чтобы доверять могла.
- А ты разве не чувствуешь, кому можешь доверять? – она глядела внимательно прямо в глаза, и Олег не выдержал её взгляда, отвернулся, посмотрел вдоль улицы в легком замешательстве.
- Ну, как сказать… вообще-то людям доверяю, конечно. В основном доверяю, - заметил он у дверей универсама смуглую женщину в цветастых платках с укутанным в тряпки ребенком на руках.
Люба проследила его взгляд и неожиданно крепко сжала пальцами его запястье:
- Давай перейдем на другую сторону улицы.
- Там переход есть за магазином…
- Давай здесь.
Рука её задрожала, и Олег понял - ей очень важно, чтобы он согласился.
- Хорошо, здесь перейдём, - смело шагнул на дорогу.
Заскрипели тормоза автомобилей и они, не слушая ругани ошалевших водителей, перебежали улицу. На тротуаре разом оглянулись на женщину в платках. Та следила за ними, не отрывая взгляда.
- Тоже боишься цыганок? – улыбнулся ободряюще Олег.
Он чувствовал, как дрожит локоть девушки в его руках и от этого, а ещё от непредвиденного рывка сквозь поток машин, чувствовал себя очень сильным.
- Пойдем туда, - Люба кивнула в обратную сторону.
- Хорошо, пойдём.
Обернулся. Женщина в цветастых одеждах следовала за ними по другой стороне улицы и не спускала с них глаз.
- Но ведь человек может соврать, только чтобы ты ему доверял, - произнесла Люба, будто разговор не прерывался.
- Да, так обычно и бывает, - Олег слегка покраснел, вспомнив, что представился ей президентом районного клуба исторической реконструкции и личным другом губернатора. – Только в разговоре можно понять, врёт или не врет.
- Как? – она поглядела лукаво, и Олег стушевался, словно она подслушала его мысли.
- Собьется, - продолжал краснеть Олег, - запутается…
Люба остановилась внезапно. Посреди тротуара, башней возвышаясь над прохожими, так, что самые высокие из них едва достигали его плеча, стоял черноволосый мужчина, горбоносый, заросший до самых глаз курчавой бородой. В длинном кожаном плаще и тонкой вязаной шапочке, плотно обтянувшей его огромную голову. Он смотрел прямо на них черными, глазами, глубоко посаженными, так что были видны только звериные искорки. Его борода зашевелилась, и среди волос показался ряд желтых, блестящих металлом зубов. Он улыбался.
От этой улыбки мурашки побежали у Олега по спине.
- Ты его знаешь? – спросил он.
- А что это за дом? – голос Любы звучал отстраненно, словно она задумалась о чём-то и не слышала его.
В двух шагах, за кованой решеткой приоткрытых ворот виднелась знакомая колоннада двухэтажного желтого особняка.
- Это краеведческий музей. Я в детстве тут целыми днями пропадал, - и оглянулся на цыганку.
Она стояла на углу и по-прежнему следила за ними.
- Пойдем, посмотрим? - в глазах Любы послышалось любопытство. – Расскажешь мне о городе.
Её предложение Олега смутило и обрадовало. Чтобы красивая девушка на первом свидании попросила сводить её в краеведческий музей, он даже не мог представить. Показалось ему, что она попросту боится цыганку и бородатого, и всего лишь хочет сбежать от них в здание с охраной.
Но Олег только спросил:
- А, ты разве не местная?
- Олег жила здесь когда-то, очень давно, - покачала головой. - Но в музее не была.
- Странно, нас водили в школе на экскурсии. Вас разве нет?
- Я очень давно жила в этом городе, - повторила она. - Идём?
- Идём.
На ступеньках музея Олег обернулся. Бородач стоял в распахнутых воротах и улыбался золотом.
Глава 7. В которой герой бросается на помощь.
Запах в гулком холле остался таким же, как в детстве. Будто запечатали здесь его, как в банке, ещё с тех самых времён, когда Олег пропадал здесь целыми днями. Он вдохнул и зажмурился. И вспомнилось, как взбирался по лестнице, входил, не дыша с трепетом ожидания тайны в музейный зал, а там, за дверями и настоящие сабли, и рыцарские доспехи, и пулемёты с гранатами – всё, что очень хотелось потрогать когда-то, подержать в руках, почувствовать себя сильным, смелым, частью героической истории.
- Слушай, спасибо, что мы сюда пришли, - Олег прищурился от удовольствия. - Я тебе сейчас такое покажу, такое…
И всё же посмотрел в окно. Ни цыганки, ни бородача не было видно и это его успокоило.
Женщина в кассе смотрела телевизор. По её удивлению и смешной суете, когда она искала бланки билетов, Олег понял, что посещают музей не так уж часто.
Он остановился в дверях длинного коридора первого этажа. Вспоминая, как делала это преподавательница истории, проводившая у школьников, экскурсию, поправил воображаемые очки и проговорил с чувством:
- Дорогие дети… ой, дорогая, - слово ему понравилось, и Олег повторил с удовольствием, - дорогая Люба, сейчас вы… ты познакомишься с историей нашего удивительного города от древнейших времен до наших дней, узнаете… узнаешь, как был основан наш город, как строился, как он развивался и … э, что-то там, забыл дальше…
Люба засмеялась:
- А, почему удивительного?
- Не перебивай, а то забуду, - вновь как бы поправил очки и сложил ладони перед грудью. - Проходя по залам нашего музея, ты словно на машине времени пронесёшься сквозь столетия и увидишь, как жили наши далекие предки, чем они занимались, о чем мечтали, - махнул Олег рукой картинно, приглашая. – Так не будем же задерживаться в начале нашего путешествия сквозь время и смело проследуем к экспонатам, этим безмолвным свидетелям былого.
В гулком длинном коридоре они оказались одни. Ни охранников, ни смотрительниц музея, которые в детстве не позволяли ему трогать сабли и ружья не было видно и Олег втайне обрадовался этому. Первый зал, отданный доисторической эпохе, украшало собой чучело мамонта. Небольшого, видимо, подростка. От него жутко пахло веником. По стенам висели портреты обезьян, изображавшие самых древних жителей этих мест, которых уже почему-то называли людьми. Под стеклом лежали обломки камней, принятые археологами за орудия труда по каким-то особым, непонятным признакам.
- Предлагаю не задерживаться, - проговорил Олег, морщась от мамонтового аромата, - здесь не очень интересно.
- Согласна, - кивнула Люба, зажимая пальчиками носик.
Во втором зале в центре на двух ногах стояли чучела приматов. Волосатый примат-мужчина в шкурах с копьём на плече. Рядом с ним, тоже в шкурах не менее волосатая примат-женщина и, самое неприятное – маленький примат-человечек, тоже волосатый, но без шкур. Он казался скорее зверьком, чем ребенком и оттого было не по себе.
- Ну, как дела, пра-пра-пращур? Как успехи в школе? – присел Олег у человечка.
Тот смотрел стеклянными глазками и молчал.
- Пойдем дальше, - проговорила Люба. – Чучела людей, это как-то… бррр…
- Согласен, - Олег осторожно потрепал малыша по голове. – Но они ведь тоже люди. К ним надо по-человечьи.
В третьем зале в тех же позах проживала похожая семейка манекенов, только волос на них было поменьше, а шкур побольше.
- Родственники? – Люба усмехнулась.
- Да-а, на первом этаже, кажется, они все комнаты заняли. Пойдём наверх, может быть там ещё свободно, - предложил Олег.
Поднимаясь по лестнице он уловил кислый привкус металла и оружейного масла в запахах и сердце его забилось чаще. Широкий зал сразу за лестничной площадкой второго этажа сиял навощенным полом, гудели фонари, сияли стекла, прикрывающие экспонаты – ружья, сабли, наконечники копий и боевые секиры, бунчуки, кольчуги и латы, собранные на тряпичных чучелах рыцарские доспехи. Совсем как в детстве, когда приходил сюда и стоял здесь часами, Олег замер на пороге, не дыша.
- Вот жемчужина этого музея, - произнёс торжественно и голос его гулко разошелся коридорами. - Этот зал посвящен героической обороне города зимой тысяча шестьсот тридцать четвертого года.
- Какого? – отозвалась Люба едва слышно.
- Тысяча шестьсот тридцать четвертого, - Олег осматривался, с наслаждением припоминая каждый предмет, каждый зачитанный до дыр и вызубренный наизусть документ. – Эх, сколько же я здесь не был… Наш город очень древний, очень. Плиний старший, древнеримский историк, упоминал о нем, как о граничных вратах в загадочную Гиперборею, неподвластную Риму. Батый, уходя на Польшу, вынужден был задержаться у его стен на три месяца, но так и не взял крепости – единственная, кажется, неудача полководца. И всегда этот город был пограничным. Киевской Руси, Литвы, Польши, России.
Он подошел к стойке с раскрытым фолиантом:
- И в тысяча шестьсот тридцать четвертом году король польский и шведский, великий князь литовский Владислав Четвёртый Ваза после взятия Смоленска отправился по застывшим ещё зимним дорогам с тридцатитысячным войском с целью выйти до весенней распутицы к Москве. Почему и кто заставил изменить короля план кампании по сию пору доподлинно не известно, однако шестнадцатого февраля передовые полки гетмана Гонсевского вышли к трем пополудни к стенам нашего города, но овладеть им сходу не смогли. На следующий день и ещё шесть дней подряд они штурмовали город и бомбардировали его из всех орудий, ядрами чугунными и бомбами горючими, но сломить сопротивление горожан им не удалось. К двадцать четвертому февраля к городу подтянулось всё польско-шведско-литовское войско. И началась осада города, которая продлилась сорок три дня.
На первом этаже музея грохнуло так, что зазвенели тонко стекла стеллажей. Олег глянул на Любу. Она была бледна и глядела на него чуткими, потемневшими глазами.
- Это, наверное, ещё кто-то пришел музей посмотреть. Там пружина тугая, двери не придержали, - проговорил Олег успокаивающе.
- Как… как окончилась осада? – проговорила она, голос её дрожал.
- Не волнуйся ты так. Это же было давно. Очень давно, - повторил Олег успокаивающе, как ребёнку.
Ему подумалось, что она, должно быть, особа очень впечатлительная и, наверняка часто плачет в кинотеатрах над придуманными историями и над добрыми книгами.
- Как осада кончилась? – Люба глядела на него раскрытыми широко глазами.
- Обороной города руководила княжна Любава, дочь князя Фёдора Волконского, ушедшего за месяц до начала осады по призыву Пожарского в собираемое в Можайске русское ополчение. Никто не ожидал, что вместо Москвы поляки двинутся к Белой и застрянут там так надолго. Вот и пришлось пятнадцатилетней княжне Любаве Волконской стать сердцем обороны города. Испробовав всевозможные планы захвата крепости, от подкопов до штурмов, Гонсевский пошел на подлость - тайно ночью его лазутчики проникли в город и выкрали княжну. Утром, на рассвете защитники города увидели с крепостных стен Любаву в чистом поле, привязанной к хвостам двух лошадей. Парламентёры гетмана приказали открыть ворота и не чинить сопротивления, иначе сделают ей прилюдно “размычку”. “Размычка” это когда разрывают лошадьми…
- И дальше… что случилось? – перебила его Люба нетерпеливо.
- Горожане так любили свою княжну, что открыли ворота, только чтобы она не погибла. И все, до единого человека защитники крепости были убиты на глазах Любавы. А затем казнена она сама.
Глаза девушки мгновенно наполнили слёзы и побежали по щекам крупными каплями.
- Но погоди, есть и продолжение этой истории!
- Какое? – поглядела она с надеждой.
- Дороги к этому времени уже развезло распутицей и до Москвы польские войска уже не дошли, - пробормотал Олег, не зная, чем её утешить. – С фланга угрожал им Пожарский с ополчением, и полякам пришлось заключить мир. Так Москва, и вся Россия была спасена гарнизоном нашей маленькой крепости.
Люба беззвучно плакала. Олег смущенно топтался на месте, не зная, что делать:
- Ну, что ты, что ты, - бубнил он, - это ведь это было давно… что ж теперь-то плакать… ничего не поправить...
Хотя, конечно, хотелось поправить. С самого первого дня, когда он только услышал эту историю о погибшей княжне и добрых горожанах.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Кто-то, не задерживаясь у экспонатов, шел к ним с другого крыла здания. Наверное, охранник. Олег оглянулся досадливо и озноб пробежал по спине - почти касаясь плечами дверных проёмов, сквозь здание к ним шёл, размеренно, словно танк, тот самый великан-бородач, что встретился у музея. Люба подняла голову, вскрикнула испуганно, и Олег мгновенно понял, что она давно знает бородача и смертельно боится.
Великан улыбнулся, и улыбка его матово поблескивала в свете фонарей. Олег ощутил острый испуг, и показалось ему, что движения бородача замедлились, приобрели нарочитую тягучесть, словно само это грозное приближение доставляло ему удовольствие. И кошачья грация, и легкость, с которой он двигался, мгновенно убедили Олега, что тот превосходный боец и что сломать любому шею одним движением для него не составит труда.
Олег бросился к высоким дубовым дверям зала, и, проскрипев тугими петлями, захлопнул перед приближающимся бородачом. Прижался спиной плотно и тут же гулкий удар отнял у него дыхание, посыпалась на голову штукатурка – великан плечом врезался в двери. Хватая воздух ртом, Олег потянул со стеллажа тяжелый бердыш, металлической рукоятью воткнул его в кованые тяжелые ручки двери и отступил. В тот же момент новый тяжелый удар потряс здание, угол косяка лопнул, потрескалась стена, осыпалась порошей штукатурка, но дверь устояла.
- Бежим! - Олег схватил руку Любы, и они бросились на лестницу.
Внизу у первой ступеньки стояла цыганка со свёртком ребёнка в руках. Её черные навыкате глаза следили за ними бесстрастно, словно она давно ждала их здесь. Олег непроизвольно попятился, закрывая спиной Любу. Охотница подняла к груди ребенка, одним движением сбросила с него тряпье, и вместо малыша в её руках оказался отливающий сталью арбалет. Четыре коротких стрелы с наконечниками-трезубцами смотрели точно в грудь Олегу.
Он толкнул Любу обратно в зал, но споткнулся и рухнул на спину, и это спасло его – над головой с тихим шелестом скользнуло что-то и с треском врезалось в стену. Кувыркнувшись через голову, Олег мельком заметил торчащее из штукатурки стальное оперение и толкнул ногой дверь на лестницу. Вторую створку заело на полпути и, уже закрывая её, Олег увидел с ужасом, как легко, словно пух на ветру, охотница взлетела, не касаясь ногами пола, на верхнюю площадку и в её арбалете с металлическим звоном встали в пазы новые стрелы.
Зазвенело, крошась, стекло. Закричала тонко Люба. Олег оглянулся и обомлел – чучело рыцаря в доспехах держало её за горло рукой в кованой перчатке над полом, так, что её каблучки болтались в воздухе. Другой рукой чучело поднимало над головой воронёный шестопёр. В одно мгновение Олег бросился на него, перехватывая под локоть. Кованая рука легко оторвалась от чучела, извиваясь в его ладонях, как змея и заехала ему шестопером в бровь. В тот же момент с ударом, потрясшим здание до основания, рухнула на пол дверь, поднимая облако меловой пыли - сквозь это облако светилась золотая усмешка. Щелкнул звонко спуск арбалета у другой двери и, вскрикнув от ледяного приступа ужаса, Олег бросился к Любе.
Они упали вдруг в рыхлый глубокий снег, проваливаясь глубоко. Олег поймал краем глаза бледное лицо Любы и вырвал из латной рукавицы, остававшейся в его руках, шестопер. Вскочил, разворачиваясь в широком замахе туда, где только что был бородач.
Он стоял по пояс в снегу в чистом поле. Далеко-далеко, в догорающем свете вечерней зари темнел черными верхушками сосен лес. Над ним невесомым облаком парили башни крепостной стены.
Ноги Олега подкосились и он опустился в снег. Мысли исчезли, в голове словно родилась черная дыра – ни света, ни отзвука. Надо ним склонились внимательные синие глаза:
- Как ты сделал это, Олег? Как ты смог?
- Что сделал? – едва прошелестел Олег в ответ.
- Они ведь держали нас. Как у тебя получилось?
Он пытался вспомнить, что же произошло, но реальность ускользала от него. Кружились каруселью вокруг и небо, и лес, и глаза. Всё что Олег смог вспомнить и сказать было:
- Я очень испугался за тебя.
Глава 8. В которой герой окончательно сходит с ума.
Прошло немало времени, пока Олег сообразил, что резкие высокие звуки во сне, это не пение птиц, а писк будильника. Он хлопнул по кнопке ладонью, повернулся на бок, собираясь подремать ещё немного, и охнул, так обожгло кожу. Сел резко, пощупал осторожно пальцами голову. Бровь вздулась, её надвое рассекал мягкий рубец, опухоль натекла в веко, и глаз открывался лишь наполовину.
Воспоминания фрагментами поплыли перед глазами. В эту бровь его ударила оторванная у чучела-рыцаря латная рука. Ударила стальным шестопёром семнадцатого века в музее. Этим самым шестопером рука замахнулась на девушку, которая висела над полом в другой руке чучела. А в этот самый момент в них стреляла охотница из стального арбалета. И слишком медленно, как в кино, летела на пол дверь. А в клубах осыпающейся штукатурки висела золотозубая улыбка великана-бородача.
Олег закачался на постели, как от боли. Закрыл глаза, и прижал ладони к лицу. Конец. Никто уже не поможет ему. Ни один врач на этой планете. Полный бред. Бессвязный и больной.
Если проследить события вчерашнего дня в обратном порядке, отмотать, словно на кинопленке, то, абсурдными и невероятными были не только события в музее. Олег должен был бежать к психиатру гораздо раньше. Когда ему привиделась прекрасная девушка, которая сама почему-то подошла к нему. И самое невероятное, что вчера случилось – согласилась пойти с ним на свидание.
С ним! На свидание! Как он мог поверить в это?
Это – шизофрения. Последнее, что он прочитал на планшете вчера, пока болезнь окончательно не взялась за него, были именно эти самые симптомы: “Больной живёт в придуманном мире, разговаривает с несуществующими людьми”. Остаётся добавить: сражается с чучелами рыцарей и ходит на свидание с красавицами.
А ведь он мог остановиться вчера, вовремя обратиться в больницу! Ведь был тот самый первый тревожный звоночек, предупреждение, когда по дороге в школу видел воображаемую девочку, благодарившую его за спасение от рогатого мужичка в шубе… Рогатый мужичок в шубе. Только подумать, что за дурацкое сочетание слов… рогатый мужичок… и в шубе!
И Олег громко засмеялся, понимая, что пропал. Стоит только рассказать кому-нибудь и его упрячут в психушку. Насовсем.
На маленьком диванчике в углу пошевелилось одеяло и пробормотало:
- Я ммм… ещё немножечко посплю, ладно…
Волосы поднялись дыбом на голове Олега. Там кто-то был!
Он бросился к двери и тут же остановился. Что, если это снова ему только кажется? Сейчас он выскочит, закричит, переполошит весь дом, а на диванчике – никого? И что скажет? В моей комнате говорящее одеяло?
Тогда – точно психушка. Мама сама вызовет.
Олег со страхом шагнул от двери и коснулся пальцами уголка одеяла. Сжал осторожно, словно живое существо, которое в любое мгновение может вырваться и улететь. Потянул на себя. Сердце замерло. Край одеяла, скользя послушно, открыл волнистые спутанные темные волосы, ясный лоб, изящные брови, тонкую полоску закрытых глаз, задорный носик и вдруг тонкая ладошка дернула полог, укрывая голову. Послышалось приглушенно:
- М-м-м… ну, ещё немножечко…
- Ага, - машинально произнёс Олег и замер.
В его комнате спала та самая красавица, за которую он вчера дрался с чучелом рыцаря. Болезнь прогрессировала!
В этот момент снова запищал будильник. И, как обычно, мама постучала в двери:
- Олежка! Олежка, вставай!
- А? – только и смог выдохнуть он.
Одеяло пошевелилось, и над его кромкой появились синие, моргающие спросонья глаза.
- Встава-ай! – повторила мама. – В школу опоздаешь!
- Ага, - прохрипел он.
С ужасом он увидел, что девушка собралась что-то сказать. Быстро прижал палец к своим губам, умоляя молчать. Люба закивала понимающе.
- Олежка! – снова послышался голос мамы. – Ты в порядке?
- Да-а-а, - протянул он певуче, - а ка-ак же! В полном!
- Что-то мне твой голос не нравится, - озабоченно проговорила мама. – Дай-ка я на тебя посмотрю…
И ручка дверного замка поползла вниз.
- Нет!
Он ухватился обеими руками за ручку со своей стороны.
- Я в порядке! Правда!
Мама пыталась открыть дверь, но скоро передумала:
- Хорошо. Завтрак на столе, я побежала.
Удаляющиеся шаги.
- И проверь замок в свою комнату, туго открывается! - сказала мама уже из коридора и захлопнула дверь.
Дважды провернулся замок. Олег сел в кресло и обхватил голову ладонями.
- Доброе утро, - улыбнулась ему галлюцинация девушки.
- Доброе, - подтвердил он, хотя был совершенно уверен в обратном.
- Это мама твоя? – просто спросила галлюцинация.
- Мама, - подтвердил он снова, лихорадочно соображая, как быть дальше.
- Болит бровь?
Олег моргнул непослушным веком:
- Болит.
- Спасибо, что спас меня, - проговорила галлюцинация благодарно.
Олег неопределённо махнул рукой. Мол, пустяки.
- Нет, правда, - проникновенно сказала она. - Положение было самое безвыходное. Наверное, сам Сивоус бы не сладил.
Олег только пожал плечами. Вздохнул рассеянно. В голове роились тысячи вопросов, но разговаривать с галлюцинацией вообще было достаточно глупо. А уж спрашивать о собственных странностях и подавно.
Но не выдержал. Кашлянул в кулак и поинтересовался:
- А как ты… тут вот оказалась?
Синие глаза удивлённо моргнули в ответ:
- Ты меня привёл.
- Ах, да, - кивнул он.
Подумал, как же они прошли мимо мамы и уточнил:
- В смысле… э-э, через дверь, по лестнице там… да?
- Протокой, - ответила она односложно и непонятно.
А глаза её приглядывались к нему, и выглядело так, будто он шутит над какими-то очень понятными вещами.
- Точно, - щелкнул он пальцами. – Само собой. Протокой, как же ещё!
И хихикнул глупо.
- Ты… не помнишь, да? – участливо спросила галлюцинация.
- Да нет, что ты. Как ты могла подумать только, - ответил Олег со всей возможной серьёзностью. – Помню, конечно.
Почесал затылок, вздохнул и добавил:
- Но не всё.
- А, что помнишь? – приподнялась она на локте.
- Сначала начинать? – задумался Олег.
- Давай с конца, - подсказала галлюцинация мудро. – Быстрее будет.
- Снег… снегу очень много, крепость за лесом. Кружится, кружится и… всё…
- Верно! Ты меня вывел почти к дому, к летнему стану. А потом снова протока. И мы – здесь.
Он указал пальцем на пол:
- Прямо здесь?
- В этой комнате, - подтвердила она.
“Значит, мама ее не видела”, - с облегчением подумал он. – “Впрочем, вряд ли мама вообще может видеть мои персональные галлюцинации”.
- А потом что? – спросил быстро.
- Что? – переспросила непонимающе.
- Ну… что тут было?
- Ты уснул.
- Сразу?
- Сразу. Рухнул на кровать.
Похоже на правду. Хотя, какая тут может быть правда!
- Выстоять против двух охотников и самого Кукольника непросто. Они – Мастера, и каждый держал нас. Ты, наверное, совсем потерял силы, - проговорила галлюцинация понимающе.
Он только кивнул. Ему стало совершенно ясно - Люба уверена, что ему хорошо известно, что такое “протока” и кто такие “охотники”. И, хотя он совершенно искренне считал её галлюцинацией, потерять то уважение и доверие в её, пусть и воображаемых, но таких прекрасных глазах, ему не хотелось. Хотелось, чтобы она всегда так на него смотрела. И не исчезла никогда.
Посмотрел мельком на будильник и ахнул – первый урок начинался через полчаса.
Вскочил.
- Завтрак на кухне, - принял неожиданно решение, - туалет-ванная у коридора. До пяти никого не будет. А если кто вдруг придёт – прячься.
- Куда прятаться? – округлила глаза.
- В шкаф прячься. Только тихо сиди, ладно?
- Я с тобой! – села, прикрываясь одеялом.
Он упреждающе поднял ладонь:
- Не надо! Там ведь охотники. И этот… Кукошник. Забыла?
Она закивала серьёзно и вновь вскинула на него глаза:
- А, ты куда?
- Мне нужно, - поднял с пола портфель, застегнул. – Протоки проверю. И вообще. Обстановку разведаю.
Она смотрела на него, как на героя. И он вышел тяжёлой мужественной поступью и оглянулся только в дверях, чтобы ещё раз увидеть восхищённый взгляд прекрасной галлюцинации.
Глава 9. В которой герой ищет улики.
Олег понял, что на первый урок опоздал и уже не торопился. Брёл задумчиво, помахивая портфелем. Глядел под ноги.
С точки зрения обычного человека всё выглядело ужасно. Произошедшее было настолько невероятным, что кроме психических отклонений ничем иным не объяснялось. И всё же Олег, как и всякий, наверное, кто заподозрил у себя серьёзную болезнь, сопротивлялся, стараясь найти какие-то доказательства своей нормальности.
А доказательства, как он решил после недолгих размышлений, могли быть только независящими от него. То есть, такими, которые могут подтвердить другие люди. Кроме вымышленных людей, разумеется.
В парке, после того, как ушел Вовка, его никто не видел. Девочка у скамейки с рогатым мужичком в шубе и стрелки в странном городе не в счёт. Утром… утром одноклассники должны были видеть Любу! Олег не мог забыть, как ошарашенно они смотрели на девушку. Но вот припомнить, чтобы кто-то о ней заговорил после, Олег не тоже мог. Даже Вовка ничего не говорил, хотя с этим предателем он и не общался вообще. Обменялись пару паз презрительными взглядами – и всё. Может быть, все смотрели не на Любу, а на него, Олега, потому что он разговаривал сам с собой? Если так, и спросить страшно, видели они вчера девушку или нет. Точно, примут за чокнутого.
Вечером, когда они с Любой гуляли, знакомые не встретились. Потом - музей. Можно поинтересоваться у кассирши, которая продавала билеты. Тут он припомнил, как суетилась женщина в кассе, и заключил нехотя, что и у неё спрашивать нет смысла. Любой бы запаниковал, если бы какой-то парень покупал для себя два билета, говорил “дорогая Люба, я проведу тебе экскурсию” и руками махал! Как ещё скорую не вызвала?
Потом было всё уже невероятное, летающая цыганка - стрелы, золотозубый великан - двери…
Есть! Есть доказательство! Выбитая дверь музейного зала – не могли её быстро починить! Дубовая, толстенная, да её только, чтобы поднять человек шесть надо. И стрелы должны были оставить дыры в стенах!
Олег сорвался с места и долетел к желтому особняку одним спринтерским рывком. Музей работал с девяти и уже пять минут, как должен был открыт, но дверь оказалась заперта. Олег подергал ручку в отчаянии, постучал громко и за стеклом показался невысокий седоусый старичок в чёрной форме охранника.
- Чего барабаним? – поглядел он сквозь толстые очки.
- Посмотреть на мамонта, - проговорил, запыхавшись, Олег, - очень хочется…
- Закрыто, - строго произнес охранник, - ремонт у нас.
- Как? - оторопел Олег. – Зачем?
- Надо, значить, - многозначительно посмотрел старичок и скрылся в коридоре.
- А когда откроется? Когда?! – крикнул Олег ему вослед.
Постучал ещё. Никто не подошел. Видимо, у охранника нашлись более важные дела.
Олег спустился с крыльца и пошел вдоль здания, заглядывая в окна. Ремонтировать могли, как разрушенный вчера великаном зал, так и любое другое помещение. Ответу старичка Олег уже не верил – охранник вполне мог оказаться воображаемым. Или настоящим. Как могли быть воображаемыми или настоящими цыганка с великаном и, главное, Люба. И это зависело сейчас от одной простой вещи – цела ли дверь на втором этаже.
На заднем дворе слышались голоса. Олег выглянул осторожно из-за угла. У черного выхода музея стоял тот самый сутулый старичок-охранник, придерживая ногой дверь на пружине. Неподалёку пыхтел двигателем грузовик с надписью “Срочный ремонт”. Из кузова разгружали ящики строители в оранжевых комбинезонах, беззлобно переругиваясь между собой.
Олег замер. Охранник явно не торопился. Не торопились и строители – неспешно закончили выгрузку и принялись перебирать инструмент в ящиках. Олегу показалось, что прошло полдня, прежде чем охраннику наскучило смотреть он и прикрикнул:
- Ну, долго вы?
- Да, сейчас, - откликнулся один из оранжевых комбинезонов.
Прошло, кажется, ещё пару часов.
- Так сколько ждать-то? – снова спросил охранник.
- Да, сейчас, - односложно отозвались строители.
Охранник сплюнул. Олегу показалось, что так они и простоят тут до ночи, но из открытой двери послышался телефонный звонок. Охранник затоптался на месте, не зная, как поступить, потом подпёр дверь камешком и скрылся в музее.
Олег мысленно досчитал до пяти и, с замирающим сердцем, вышел из-за угла. Стараясь не смотреть на строителей, он самым обыденным шагом прошел мимо в открытую дверь.
Замер и прислушался. Где-то в недрах здания прервалась трель звонка, и знакомый уже голос охранника произнёс:
- Краеведческий музей. Охрана слушает.
Олег на цыпочках прошмыгнул по коридору в другую сторону мимо чучел неандертальцев. Лестница на второй этаж была перегорожена клейкой красной лентой с надписью “Полиция! Не заходить!”. Олег оборвал ленту и взлетел по ступеням, не чуя ног.
И замер на верхней площадке. Зал был разгромлен, в россыпи битого стекла и штукатурки. Посреди на полу лежала двухстворчатая дверь, выбитая великаном. В углу – те самые доспехи, которые напали на Любу.
- Вот так, значит, - прошептал Олег, волнуясь. – Вот как…
На лестнице послышались шаги и ругань строителей. Неслышно, словно мышь, Олег пронесся через залы к другой лестнице, слетел вниз, скинул щеколду двери главного входа и выбежал наружу. На ступеньках он едва не сшиб женщину, вчерашнюю кассиршу.
Олег только сказал ей быстро:
- А что, музей не работает, да?
- Не работает. Вандалы напали, - пожаловалась она. - Лучшую экспозицию разгромили, ироды. Дня три теперь будем восстанавливать, не иначе. А может и неделю.
Улыбаясь до ушей, Олег выскочил за ворота музея и остановился, как вкопанный. Бородатый здоровяк стоял на краю тротуара в десяти шагах и смотрел прямо на него со своей золотой улыбкой. В глазках его светился огонёк звериной радости. Огромные ладони его рук, висящих расслабленно, сжимались в кулаки и разжимались с хрустом суставов.
Олег попятился. Бородач медленно, словно нехотя, покачал головой, не одобряя этого отступления. Олег ещё попятился, и ещё, задевая плечи прохожих, и бородач плавно, словно танк, двинулся за ним.
Развернувшись, Олег побежал размашисто сквозь толпу. За его спиной послышались возмущенные крики и топот. Оглянувшись, Олег увидел с ужасом, что бородач тоже бежит и люди, которых он сбивает, разлетаются, словно тряпичные куклы. В панике Олег выскочил на проезжую часть и рванул между машинами, стараясь не попасть под колеса по диагонали, навстречу ревущим клаксонам и возмущённым лицам. Позади заскрежетали тормоза, хлопнуло глухо и зашипело. Когда Олег обернулся, ему показалось, что улица на мгновение смолкла – колеса груженой витринным стеклом “Газели” развалились домиком, из её смятого капота валил клубами пар. И в этом облаке пара стоял невредимый бородач, словно столб. Он, видимо, застрял между деталями врезавшегося в него грузовичка. В попытке освободиться великан рванул переднюю ось автомобиля вверх отчего “Газель” поднялась на дыбы. Посыпалось, лопаясь громко, стекло, засыпая сверкающими осколками асфальт по всей дороге. Водители одновременно ударили по тормозам и в воздухе прогремели слитные удары столкнувшихся автомобилей.
Олег захохотал победно и вдруг близкий визг покрышек по асфальту заставил его повернуть голову. Близко, так близко, что и вдохнуть не успеть, он увидел сверкающий капот летящего в него грузовика, бледное лицо водителя, и понял, ощутил всем телом, что ещё секунда и его разобьёт в лепёшку многотонная железная машина. Страх пронзил его до кончиков пальцев холодными иглами.
И Олег провалился в узкий проход.
Глава 10. В которой герой попадает в прошлое и узнаёт, что с ним происходит.
- Вставай, вставай герой, - послышался хриплый, словно кашляющий голос.
Олег поднял голову, приглядываясь. Он оказался в полутемном округлом помещении. Стены из белого камня. Закопченный высокий свод освещал потрескивающий факел.
У массивного бревенчатого стола стоял толстый старик в красно-белом одеянии, напоминающем одновременно и пальто и гусарский мундир. Одеяние это подпоясывал широкий ремень, на ремне висела устрашающих размеров кривая сабля в черных ножнах. Старик был совершенно лыс, только на макушке его светилась серебром седая прядь, сплетенная в косицу. Косица эта, за ухо заложенная залихватски, сбегала по его плечу вниз и терялась в длинных белых усах, свисающих уныло, словно у диковинной печальной рыбы.
- Вставай, - повторил старик и снова закашлялся.
Выглядел он весьма благодушно. Олег шестым чувством угадал, что кашель его был на самом деле смехом.
– Дай хоть поглядеть на тебя, каков ты есть, герой, - добавил усач.
И вновь закашлялся-засмеялся.
Олег поднялся. Руки-ноги были целы. Произошедшее не удивило его, даже слегка позабавило. Наверное, он просто устал удивляться. Как в сказочном сне, когда остается только любопытство – что там ещё случится?
- Хо-хо-хо, - хватаясь за бока, засмеялся странный старик. – Уж ты хорош! Хорош!
- Вы тоже ничего, - Олегу хотелось выглядеть вежливым. – Вы кто такой будете?
- Люди зовут меня дядька Сивоус. Так и ты зови.
- Доброго дня, дядька Сивоус, - ему показалось, что “дядька” хорошо подходит к этому колоритному старику. – А я – Олег. Печегин Олег. Не могли бы вы сказать, где я и как тут, собственно, оказался?
- Ты у меня в гостях, Олега. А потому ты тут, что я сделал тягу.
- Тягу? – только и переспросил Олег.
- Ага, тягу. Боялся, что не поймаю тебя опять. А что случиться может, если кто другой поймает – и думать тошно.
- А, зачем меня надо ловить?
Усач широко повел рукой, приглашая.
- Садись, Олег, погутарим, потрапезничаем.
И сам опустился в деревянное кресло с высокой спинкой.
Олег сел напротив.
- Я только позавтракал, спасибо, - произнёс вежливо. – А погутарить не прочь. Чего ж не погутарить?
- А ты парень не промах, - одобрил Сивоус его ответ. – Да и ловок. Ох, ловок! Такого героя ещё поискать! Нет таких у них героев, не сладить им с тобой, верно говорю!
Олег проговорил скромно:
- Да чего я такого сделал? Ничего особенного и не сделал…
- О! – глаза старика зажглись восхищением. – Он ещё спрашивает! Ещё спрашивает!
- Да, - Олег потупился застенчиво и повторил. - Ничего особенного.
- Ты гляди, а? Ничего особенного, говорит. Вы видели, видели такое? - Сивоус всплеснул руками, словно призывал несуществующих зрителей возмутиться его скромностью. – А пса, кто пса увел? И как увёл! Из протоки в протоку, как карась, без следа, без всплеска. И на стрелков его же вывел! Никто ж ещё не уходил. А он – ушел!
У Олега в сознании что-то сдвинулось, будто колесики часов сошлись зубчиками и щелкнули: последних стрелков он видел, когда провалился из парка в странный город. Точнее – когда бежал от рогатого медведя. Если принять, что рогатый медведь это и есть пёс… может, толстый старик и расскажет ему, что такое с ним творится?
- Ну, пса увести, это разве… гм, сложность такая, - решил схитрить Олег.
- Ну-у! - восхищенно выдохнул старикан, - Силён, герой. Силён!
И наклонился к нему, зашептал, глядя доверчиво, словно не стариком был, а мальчишкой, встретившим великого волшебника:
- Как же это у тебя выходит? Как же делается-то, что ты не просто сам в протоки входишь, а с собой и других влечешь? Расскажи, - в уголках зелёных глаз его показалась влага, он добавил с придыханием. – Я, старый ведьмак, жизнь прожил, всякое видел, а не ведал, что так быть может!
В это мгновение он казался таким реальным, живым, что Олег вдруг смутился. Отвернулся, соображая, чтоб такого внятного сказать в ответ. Протоки, о них и Люба говорила… это такие каналы между… между чем? Он говорил, что Олег увел пса протокой… э-э-э…
Щелчок в голове открыл в памяти ощущение узкого лаза, выбросившего его и рогатого медведя в комнату висящей на стене старухи. “Увел пса протоками”. Это и есть – протока? И всё что было вчера и сегодня – между музеем, крепостью и его комнатой – протоки?
Сивоус взвыл внезапно, расчувствовавшись:
- Герой ты наш, надёжа ты ж наша единственная! На тебя только уповаем и Богу молимся, что ты встретился нам, спаситель наш!
Олег коротко на него взглянул, не притворяется ли, но по щекам его, мокрым, морщинистым, текли настоящие крупные слёзы. И эта откровенность в его взгляде, неподдельная надежда и светящаяся радость лишили Олега желания врать. Пока он соображал, что же ответить, Сивоус, продолжая причитать, соскользнул со своего кресла и с костяным стуком бухнулся на колени.
И этим совершенно ошеломил гостя.
- Не знаю, - вырвалось у Олега само собой. – Не знаю я, как получается. Само как-то. Опа-на – и я уже не поймешь где …
Сивоус мгновенно замолк. Смахнул ладонями влагу с лица и тяжело поднялся. Постоял, потирая лоб в задумчивости, словно что-то решал для себя. Проговорил тяжело:
- Эх, жаль…
Прошел к двери, обернулся:
- Пошли, хлопец. Пошли, покажу тебе всё…
Выглядел он теперь усталым и больным, сгорбленным. Кажется, и похудел, убавился ростом. Напуганный этой переменой Олег последовал за ним без слов. Сивоус побрёл впереди и в полумраке узкого коридора Олег видел только его силуэт.
У первого зажженного факела старик остановился, обернулся с искоркой надежды в глазах, но надежда эта скоро померкла, и он лишь повторил тяжело:
- Жаль, хлопец, как жаль...
И в голосе его, впервые за весь разговор, послышалась старческая хрипотца.
- Чего жаль? – переспросил Олег машинально.
Усач покачал головой и пошел вверх по винтовой лестнице, слышался его голос:
- Старый я, совсем старый стал. Не разглядел сразу тебя, не разглядел ведь. Раньше за мной такого не водилось. Думал, великий герой, искусный ведьмак нам в помощь. Не разглядел…
- Что не разглядел? – бежал Олег за ним и пытался в глаза глянуть. – Да скажите вы нормально, что не так-то со мной?
- Не зря говорят – старый, что малый, - бубнил старик своё, и печаль такая в голосе его слышалась, что за сердце брало. - Старый, негожий. Не дай Бог никому дожить до такого. Чтобы дочечка твоя, дочечка любимая, ласточка синеглазая в дальней стороне одна мыкалась, а ты, ночей не спал, да плакал, что помочь ей никак не можешь, ничем не утешишь…
- Вы о Любе, говорите, да? – ахнул Олег с испугом и остановился.
- И как же не плакать, - причитал Сивоус, будто не слышал, - когда сам отправил. Сам своими руками благословил, от беды спасаючи, а сам в большую беду и отправил, как есть, девочку свою.
- Вы – папа Любы, да? – сообразил Олег и побежал за ним, перескакивая через ступеньку.
Следом за Сивоусом Олег выскочил на круглую площадку, прикрытую от ветра каменными зубцами с бойницами. Над головой его на тонком древке трепетал вымпел, зелёное с малиновым полотнище, то разворачивая, то сминая лик Христа Спасителя. Олег вдруг понял, что находится на вершине башни и от страха закружилась голова, дрогнули колени.
- Дядька я её, - проговорил Сивоус, подойдя к бойнице, указал рукой вниз, - как и они все. Папки и мамки её. Бабки и дедки. Братья и сестры.
Олег приблизился с замиранием сердца, ступая осторожно, будто башня могла вот-вот подломиться и опрокинуться. Глянул в узкую бойницу. На площади под башней собрался народ. Мужчины в кафтанах и полушубках, вооруженные ружьями или пиками, саблями и бердышами. Женщины с детьми, седобородые старики и старухи в платках. Горели костры, тут и кашеварили, тут же кто и спал, кто ел, а кто оружие чинил. Жужжала толпа невнятным говором, скрипели ремни, постукивали звонко наковальнями кузницы. С площади разбегались в город узкие улочки. Дома, кое-где прикрытые целыми ещё соломенными крышами, но большей частью с прорехами в небо, черные, погорелые от пушечных бомбардировок, чадили едва заметно. И в гаревом дыму этом гордо держала зелёный купол колоколенка. Олег глядел на неё в тяжелом чувстве узнавания и не мог отделаться от уверенности, что уже стоял так вот, и глядел с высоты на эту зеленоголовую белокаменную церковь.
А Сивоус продолжал глухо:
- Все они, как и Олег, за неё умереть рады, за нашу дочечку. И она за нас. Сказывал Васька-юродивый – придет ворог лютый город жечь, а ключом к городу будет княжна наша Любава. Как услышала она, что люду всему через неё погибель приключится, решила наша ласточка улететь далёко-далёко, где не сыщут её, уйти темными протоками в неведомое. Только чтобы нас всех, бедных, спасти. Деток малых и старух пожалела, а себя пожертвовала.
Сивоус, склонив голову, прошел к другой стене и усы его седые качал ветер:
- Гляди, да не отворачивайся.
Едва сдерживая подступившую вдруг тошноту Олег украдкой глянул через плечо старика за зубцы крепостной стены.
То, что он увидел, оглушило его, словно удар молотом. И он разом сообразил, где находился. У бойницы Николиной башни Белой крепости, что в городском парке. Здесь он простаивал в детстве часами, и глядел вниз, на застроенный серыми пятиэтажками район Подолья, воображая себя полководцем, озирающим вражье войско.
Теперь Подолья не было. Сколько хватало глазу лежало заснеженное поле, заполненное людьми, повозками, лошадьми, шатрами и палатками, подсвеченное до самого горизонта рыжими огнями костров войскового стана. Влажный весенний ветер, проходя сквозь него, дышал ему в лицо тяжелыми запахами лошадиного пота, навоза и пороха, кожи и металла, дыма и золы, кипящего варева и подгоревшего мяса. Трепыхались на этом ветру конские хвосты торчащих высоко над палатками и навесами бунчуков. Хлопали тяжелые стяги и вымпелы. Выше всех вздымалась четырехполосная, красно-белая хоругвь Короля Польского и Шведского, Великого Государя, Царя и Великого Князя всея Руси Владислава Четвертого Вазы.
- Это… что же это? – только пробормотал Олег.
- Это погибель наша, - проговорил тяжело Сивоус. – Некому за нас постоять. Некому заступиться. Думал Олег, что ты, богатырь, за нас встанешь, защитишь. Ошибся я.
Олег промолчал, тяжело дыша. В голове его сошлись все запавшие шестерёнки. Странным стечением обстоятельств Олег оказался в своей детской мечте, в той самой ожившей картинке героической обороны крепости тысяча шестьсот тридцать четвертого. Здесь он мечтал очутиться с того самого мгновения, как прочёл в музейном фолианте о судьбе несчастной княжны и погибших горожан. Как Олег хотел это исправить! Ночами не спал, в секцию фехтования записался и лазал со своей спортивной саблей на Николину башню, воображая себя идущим на спасение княжны героем. Олег мечтал вдохнуть весенний ветер тысяча шестьсот тридцать четвертого, услышать хлопанье хоругви на ветру и спасти обречённых горожан, как мечтает, наверное, каждый мальчишка о сказке, в которой он станет рыцарем без страха и упрека, героем для людей!
- Я могу помочь. Могу, - проговорил Олег твердо.
Старик с прищуром глянул:
- Ты ведь сказал, что не знаешь, как выходит у тебя в протоки нырять.
- Но ведь получается у меня само! – вырвалось у Олега.
- В том-то и дело, что само, - покачал Сивоус головой тяжело. – Кто знает, когда тебе приспичит и как? Куда понесёт? Нет, хлопец, это не помощь будет, одна беда.
Побарабанил он пальцами по эфесу сабли, усы пригладил:
- Вижу Олег силу твою, хлопец. Страх – твоя сила. Страхом протоки открываешь, и ведёт он тебя, он - твой парус. А куда дунет тяга – туда и полетишь. Если враг тебя перехватит – конец нам всем. Сразу – конец.
Олег замотал головой:
- Эти протоки, это всё, ну, нырять там, - проговорил он горячо, - этому ведь можно научиться, верно?
Старик махнул рукой, словно услышал что-то пустяшное, лоб наморщил:
- Гляди какое войско, гляди. Когда тут учиться? Некогда учиться, хлопец, - нахмурился и голову опустил. – Некогда.
И задумался надолго. А Олег вглядывался в него с надеждой, пока старик не поднял на него глаза:
– Помоги последний раз нам, хлопче. Осиротели мы без неё. Будто сердце вырвали. Верни её нам. С ней и дышать легче, и биться веселей. И укрепимся, и, Бог даст, осаду выдюжим до лета, а летом уж там, - он махнул ладонью весело. – Проживем! Воевода возвернётся, Пожарский поможет!
- Как же я могу? Я ведь не умею…
- Я ведь тебя поймал, хлопец? Поймал. Сделаю тягу, как сделал нынче. А ты будь с ней рядом и страху своему волю дай. Так испугайся, чтобы прям, ног не чувствовал. Чтобы не держало тебя ничто и протока раскроется. А ты её только держи крепко, не потеряй, прошу тебя, хлопец, не потеряй в протоке.
Старик сплюнул в свою громадную ладонь, ткнул в неё пальцем, пошептал что-то и Олег почувствовал, как земля ускользает из-под ног, темнеет небо:
- Удачи тебе, хлопец. И держи её крепко…
Глава 11. В которой объясняются некоторые качества охотников, и герой получает задание.
- А, что с охотниками? – вскрикнул Олег, погружаясь в протоку. – Что делать?
- С какими ещё охотниками? – Сивоус отнял палец от ладони.
- Ну, хотя бы с этим здоровенным мужиком…
Погружение замедлилось.
- Что за здоровенный мужик? – озадачился Сивоус.
- Бородатый, черный. Побольше вас будет. И вширь, и в рост. Силищи в нём просто страшное количество. Одной рукой грузовик за колесо – раз!
Сивоус охнул:
- Зубы у него, зубы видел?
- Ага. Желтые, как будто в золотых коронках все. И блестят.
Небо просветлело, протока больше не сжимала Олегу ноги.
- Матерь Божья! – воскликнул Сивоус, и в глазах его показался ужас.
- А-а, – Олег неожиданно для себя обрадовался, что старик тоже боится бородатого громилу, что не один он такой на свете, - так вы, вижу, знакомы?
- Царица Небесная! – ахнул старик, и схватился за свои усы, дернул, будто старался оторвать совсем. – Ох, горе мне, старому, горе немощному. Где ты его видел?
- Возле музея.
- Любава далеко оттуда?
- Ну, прилично, - пожал Олег плечами. – Две остановки на трамвае.
- Ох, Господи, - он прижал ладони к лицу. – Они там уже, уже там…
- Кто – они? – осторожно поинтересовался Олег.
- Хлопец, - посмотрел он на него сквозь пальцы. – Возвращаться тебе надо! Быстрее возвращаться и забирать Любаву, девочку мою. Они её нашли, нашли, вороги…
- Ну, не совсем. Мужик этот, видимо, за мной пришел.
- За тобой?
- Похоже, - Олег вспомнил, как бородач улыбался ему навстречу. – Вроде как меня ждал.
- Зачем ждал? – Сивоус отнял от лица ладони и поглядел на него с подозрением.
- А я знаю? Не успел спросить.
Старик закачался:
- Я знаю, что им нужно. Любаву они ищут, вот что. Тебя выследили, чтобы её найти. А раз тебя искали, - покачал он головой, проговорил задумчиво, - где она не знают они. Пока что не знают…
- А кто такие – они?
Сивоус сморщился как от зубной боли и отвернулся:
- Ой, не спрашивай! Не всё тебе знать надо, хлопец…
Это замечание Олега задело.
- Как это – не надо знать? – в его груди раздулся шарик обиды. – Как это? Меня, значит, гоняют туда-сюда по каким-то протокам все, кому не лень. Какие-то мужики, понимаешь, двери ломают в музеях. Цыганки какие-то летают и стрелами стальными в меня метятся. А мне, значит, не надо знать, кто меня ухлопать хочет?
- Что ты сказал? – Сивоус отшатнулся. – Летает? Стрелами метит? Смуглянка такая, очи чернющие, громадные такие, будто с перепугу выпученные?
- О, вижу, вы и с ней знакомы, - не упустил Олег случая съязвить.
- Дева Пречистая, Богородица, спаси, - перекрестился старик. – Не остави нас в лихую годину!
И повернулся к Олегу:
- Кто ещё там есть?
- Всё. Не считая, конечно, ожившего чучела…
- Что ещё за чучело?
- Ну, вроде пугала. Кукла большая. Как человек, только из тряпок. На него одежду всякую вешают.
Сивоус качнулся, ощупью нашел стену, уперся в неё ладонью:
- Ох, Господи…
- Вам плохо, да? – Олег подступил к нему, представив на мгновение, что тот сейчас упадет, и совсем не понятно, чем можно помочь и, наверное, даже не удержать его, такой он толстый.
- Ничего, хлопчику. Ничего.
Старик потёр грудь ладонью, сотворил пальцами странный знак и вдруг и гул площади, и звуки чужеземного войскового стана померкли. Олег заметил, что контуры крепостных зубцов, строчки каменной кладки поплыли вдруг, как если бы вокруг оказалась прозрачная мутная стена.
- Слушай сюда, - проговорил Сивоус, и голос его загудел торжественно, словно труба. – Видел ты самых страшных людей из тех, что рождались от самого Адама по сию пору на земле нашей. И как ты жив, пока не ведомо, но уж если жив, то знай, что тебе свезло так, как не свезло ещё на земле ни одному человеку. Потому что люди, которых ты мне расписал, люди эти промышляют только тем, что ищут других по приказу. И они в своём деле так преуспели, что считаются самыми-самыми, и нет такой задачи, что они бы выполнить не смогли. Ведь по сию пору ни один человек, что встретился с ними, не мог ещё похвастать, что ушел от них живым и невредимым.
Мороз пробежал по спине Олега, стягивая пупырышками кожу.
- Великан этот, ходят слухи - наполовину медведь, - продолжал Сивоус. - Волосат и дик, говорить не обучен, но любую речь разумеет. И сила в нём неизмеримая, и ярость звериная, и быстр он к тому же и ловок, что человеку не угнаться за ним, и не сладить целой дружине воинов. Говорили ещё, что пришел он в наши земли с турками, был у Глали-бея-паши первым багатуром, да обманул его паша как-то, на верную смерть отправил. А багатур этот хитрость паши разгадал, вернулся, и пашу и всех, кто коварного Глали-бея защитить хотел, порешил, так что сотни две мертвыми насчитали там. С той поры сам себе голова он. Кто платит больше – тому и служит. Где хочет – там живёт. Только и слышно, то в Ковно богатея пополам порванного нашли. То в Кракове со шпиля городской ратуши кого-то снимали. Работы ему хватает на грешной земле, времена нынче лютые, звериные.
Сивоус откашлялся и продолжил:
- Та, что ты цыганкой назвал, сама из дальних мест, из-за гор высоких и чужой нам, неведомой земли, где бродят огромные звери с двумя хвостами и всегда тепло, а дождь идет полгода и днём и ночью. Там, в её земле, тысячи лет князья враждуют друг с другом, и войнами сотрясается земля и льётся кровь веками, что тот дождь. Только не войной чаще решают вражду между собой князья тамошние, а подлым убийством. У них даже цеха мастеровых есть с незапамятных времён, вроде кузнечных или пушечных у нас, которые только этим коварным ремеслом живут. Веками живут, с каждым поколением шибче их приёмы, быстрее удары, хитрее уловки. Тысячелетьями уже служат они князьям, передают свое черное искусство от сына к отцу, от матери к дочке, а женщины почитаются там сильнее мужчин и опаснее многократно, потому как мужику и в голову не придёт такое, что бывает, женщина замыслит. И та, что для тебя цыганка – она последняя и самая искусная из своего тысячелетнего рода.
Олег вспомнил, как взлетела охотница по лестнице, и звон её арбалета вспомнил, и ему стало дурно.
- Значит, они пришли отсюда? – произнёс Олег вяло.
- Верно. Тем они сильны ещё, что входят в протоки, и нет для них преград ни в этом свете, ни во времени.
- Их кто-то нанял, - голос Олега упал. – Убить… меня, да?
Сивоус неожиданно захохотал, и хохотал он долго, поглядывая на него, словно на клоуна:
- Ох, хлопчик, ох-хо-хо…
Отсмеявшись, вытер слёзы ладонью:
- Ты ж сам сказал – отсюда они. Что ж им от тебя-то понадобилось, в твоей-то жизни, а?
- Она в меня стреляла, - попытался защититься Олег.
Глаза старика стали круглыми, как блюдца:
- В тебя? Стрелами?
Олег почувствовал вдруг странную гордость, что его пытались подстрелить.
- Ага, - подтвердил с достоинством.
- Дивны дела твои, Господи, - покрутил старик головой. – И ты увернулся?
“Споткнулся”, – вертелось на языке, но Олег смолчал, спросил только:
– А чучело – кто?
Сивоус сразу потупился и вздохнул:
- Это, хлопчик, самый из них лютый. Сам он не может ходить в протоки, как другие его прихвостни, но способности его самые ужасные и чудные. Он силу имеет управлять всем, до чего сквозь протоку дотянуться может. И чучелом и не чучелом. И оружием, и зверями, и брёвнами. Даже управлять человеком может, если человек пустой или отвлекся ненароком. Такой вроде как спит, а когда опомнится, случается, столько бед натворит, что и подумать бы никогда не смог. И страшен он тем, что не узнан никем, в любом оставаться может и творить, что пожелает, а как время придет – бросает тело и другим властвует издалека, неуязвимо и недосягаемо.
- Ох, ужас, - вырвалось у Олега.
- Верно сказал, - кивнул Сивоус. – Ужас, да и только. Сам не свой человек делается. И может быть с каждым это. С каждым!
И перекрестился старик:
- Храни нас, Пресвятая Богородица!
Ужас сковал Олега. Он собственными глазами видел, что бородач необъяснимо силен, а охотница движется с быстротой молнии и как чучело ожило в музее. Слова Сивоуса ясно поясняли эти чудеса и верилось в них уже безоговорочно, до последней буквы верилось. Так верилось, что показалось ему, как в темноте крепостного прохода, там, куда не светят факелы, незримые, неслышные, крадутся к нему сейчас самые страшные на земле охотники.
Мир померк и поплыл. Сивоус, уже потерявший краски и контуры, превратившийся в серое пятно, шептал едва слышно, и голос его метался эхом в темном туннеле протоки:
- Приведи её… приведи сюда… спаси мою дочечку, заклинаю тебя…
Глава 12. В которой герой попадает в западню.
Мгла рассеялась и Олег без особого удивления увидел потолок и люстру своей комнаты.
- Желтые тюльпа-аны! Вестники разлу-уки! – пели совсем неподалёку.
На будильнике был почти полдень. Олег встал, машинально поправил постель и пошел на голос.
Пели двое. Певица в телевизоре и Люба. Перед ней на разделочной доске горками лежали нашинкованные редиска и зелёный лук.
- Цвета запозда-алой! Утренней звезды, - закинула голову, зажмурилась, вытягивая, – утренней зве-езды-ы!
Открыла глаза и увидела Олега.
- Уже вернулся? – улыбнулась тепло.
- Освоилась? – констатировал Олег с удовольствием.
- Со скуки да с голодухи – всякий освоится. Проверил протоки?
Олег замялся. Вздохнул тяжело.
- Что такое? – встревожилась Люба.
Олег снова вздохнул.
- Что-то случилось?
- Ничего, - выдавил Олег. – Ну, как бы ничего…
Она вытерла руки полотенцем, заглядывала ему в глаза, но молчала. Олег сглотнул комок в горле:
- Тут такое дело… в общем…
- Какое дело? – не выдержала его молчания Люба.
Потер ладони. Решился:
- Слушай, Люба… нам нужно это…
И замолчал. Она спокойно, кажется, даже слишком спокойно повесила на крючок полотенце:
- Что это?
- Ну… ехать надо… или как это назвать, - потёр лоб, - перемещаться, наверное.
- Вот и хорошо, - сказала просто. – Окрошку любишь?
- Люблю, - Олег вздохнул с облегчением.
- Поедим – и в дорогу. У вас хлеб есть?
- Я схожу, - и Олег с облечением прошел в коридор, щелкнул замком, - я быстро…
Олег слетел по лестнице вниз, толкнул с разбегу дверь подъезда, но тут же отпрянул и шмякнулся на спину. Дверь пискнула пружиной и закрылась. Олег сел в углу, прижался спиной к почтовым ящикам. Затаил дыхание и выглянул в щелочку.
На входе во двор в арке ворот стояла охотница и глядела черными глазами прямо на него. Ему стоило серьёзных усилий убедить себя, что видеть его за стальной дверью она не может. Или может?
На полусогнутых подрагивающих ногах, стараясь как можно скорее пробегать мимо окон подъезда, Олег вернулся в квартиру.
- Как ты быстро! – удивилась Люба. – Купил?
Олег без единого слова прошел к окну, дернул шнур, стягивая шторы, и кухня погрузилась в полумрак.
- Там эта, - коротко выдохнул.
Глянул между шторами, но цыганки не увидел.
- Кто? – так же коротко выдохнула Люба.
Олег встал на цыпочки, просматривая двор вглубь:
- Ну, эта. Со стрелами…
И тут увидел охотницу. Она мелкими шажками шла по узкому тротуару, оглядывая внимательно окна. В руках её в тряпичном коконе дремал арбалет.
- Кто со стрелами? – Люба подошла к нему.
И расширил щелку в шторах и ткнул пальцем вниз:
- Эта вот. У синей машины, там…
Люба глянула с любопытством и сразу же побледнела. Подняла на него округлившиеся растерянные глаза.
- Полицию вызвать! – Олег бросился к телефону.
И замер с поднятой трубкой, откуда лился плаксивый гудок. Что сказать полиции? Во дворе бродит женщина-охотница из средневековья? А поведал ему о ней сивоусый старик в тысяча шестьсот тридцать четвертом?
Опустил трубку, щелкнул рычагом. Люба по-прежнему стояла с поварёшкой у окна в полной растерянности.
- Как она нашла нас? - проговорил Олег возмущенно, вернулся к окну, но выглянуть не решился. – Или не нашла ещё…
Потянул край шторы. Охотница, так же мелко ступая, будто боялась поскользнуться, прошла к третьему подъезду.
- Край протоки ищет, - едва слышно проговорила Люба.
Олег мгновенно уловил, о чем она говорит – охотница искала след его перехода от Сивоуса. И залился краской – прав был старик, тысячу раз прав, не зная ничегошеньки о протоках, он вызвался гонять туда-сюда, будто по автомагистралям, по колдовским каналам во времени. И притащил на хвосте охотницу.
- Уходить надо, - пробормотал Олег виновато.
Люба кивнула, бросилась в комнату, вернулась, положила на стол поварёшку и вновь исчезла за дверью. Олег поглядел в кастрюлю окрошки, посыпанной густо зеленью. И тянущее неприятное предчувствие в груди покусывало.
- Готова, - Люба стояла в сапожках и шубке, и смотрела на него доверчиво и от этого взгляда Олег внутренне собрался.
Оттянул едва штору и прилип к стене – охотница стояла перед его подъездом и внимательно оглядывала окна. Если она ищет край протоки, то стоит прямо перед ней и скоро найдёт. А проскользнуть незаметными мимо никак не получится. И через пару минут она может быть здесь. Влетит прямо в окно, что ей стоит…
Если её не отвлечь.
Он бросился к телефону.
- Дежурная часть, - откликнулся вялый женский голос.
- Девушка, у нас во дворе грабят автомобили, - ляпнул первое, что в голову пришло. - Приезжайте скорее, стекла бьют и грабят, среди бела дня…
- Адрес? – по-деловому осведомилась трубка.
- Пушкина, шестнадцать. Женщина в желто-красном платке. Туркменка, наверное, такая смуглая. Восточной внешности, в общем. С ребенком на руках.
- С ребёнком? – уточнила бесстрастно полицейская.
- Ужас, представляете? – ахнул Олег притворно и понял, что переигрывает, но обороты не сбавил. – Ничего уже не боятся.
- Фамилия?
- Печегин Олег.
- Оставайтесь на месте. Наряд выезжает.
Опустил трубку на рычаг. Прошла долгая и неспешная минута.
- Ничего, они скоро, - проговорил Олег успокаивающе.
И выглянул украдкой во двор. Охотница своей утиной походкой лавировала между автомобилями и глядела точно в его окно черными на выкате глазами.
Его будто ветром бросило к двери:
- Уходим!
- Что там? – Люба за ним выскочила на лестницу.
Он зазвенел ключами, промахиваясь мимо замочной скважины:
- Она, кажется, нашла нас…
В низком окне лестничной площадки охотница шла к подъезду.
- Наверх! – махнул Олег рукой.
И побежал, девушка за ним.
- А что там? – задыхаясь на бегу спросила Люба.
- Выход на крышу, - Олег тоже запыхался, но страх гнал его выше и выше, - переберёмся в соседний подъезд.
По зелёной обшарпанной лестнице они поднялись к узкому слуховому окошку, вспугнули разомлевших на солнце голубей. Олег выглянул вполглаза поверх рыжей покатой крыши с серебристыми бляшками льда. Видно было только часть двора, детскую площадку, арку ворот и улицу за ней. Цыганки не было.
- Что там? – прошептала Люба.
- Не видно никого, - так же тихо прошелестел Олег в ответ.
Заметил у ворот коробочку полицейского УАЗика, подмигнул девушке, мол, всё идёт по плану. Но тут заскрипели пружины двери подъезда и воздух качнуло страхом – что, если охотница уже крадется к ним сейчас по ступенькам?
Он вскарабкался на крышу. Встал, раскинув для равновесия руки. УАЗик прокатился вдоль тротуара, скрипнул тормозами. Олег посмотрел вниз и тут же отвел глаза – голова закружилась.
Сухо щелкнула дверца автомобиля.
- Ну, и где она? – послышался голос полицейского.
Значит, охотница уже в подъезде!
- Давай, не бойся, - Олег протянул руку Любе, помог выбраться, - к тому окошку потихонечку…
Прислушался. В подъезде подвывал едва слышно ветер. Ни отзвука шагов, ни дыхания. “Она последняя и самая искусная из своего тысячелетнего рода”, - вспомнилось, и страх подстегнул его. Олег раскинул руки и пошел осторожными, короткими шажками и представлялось ему, как охотница выглядывает за ним на крышу, бесстрастно сбрасывает коротким движением со своего страшного арбалета ткань и все четыре стрелы…
- Гражданочка! Эй, гражданочка! – послышалось со двора.
Олег глянул через плечо. Полицейский с блестящими латунными лычками сержанта махал рукой цыганке, стоящей у детской площадки. Олег хмыкнул довольно, шаркнул ногой неудачно крышу и подтаявший хрупкий ледок скользнул вниз, сбил шапочку снега с карниза и просыпался осколками на припаркованные у дома автомобили.
Сержант задрал голову, прищурился, сделал ладонь козырьком, приглядываясь:
- Эй! А вы там чего делаете на крыше?
Охотница подняла на Олега свои черные глаза и в одно мгновение прыгнула, словно кузнечик, на полицейский УАЗик. Хрустнул под её ногами плафон мигалки. Полетел невесомо на землю платок, открывая стальные ребра арбалета.
- Эй, ты чего, гражданочка? – охнул сержант.
Охотница без видимых усилий взвилась над автомобилем и в легком пируэте оказалась на перекладине уличного фонаря. Так же невесомо, будто танцуя, охотница толкнулась в прыжке о ствол голого тополя и, словно в ночном кошмаре, бесшумно и плавно по крутой дуге, перемахнула на крышу дома и опустилась мягко на решетку телевизионной антенны, так что только развевались её цветные лохмотья.
И замерла.
- Эй! – заорал снизу сержант, дергая непослушный клапан кобуры. – Гражданочка! Ты чего? Ты чего делаешь-то!
Олег побежал, чувствуя, как сгустился вокруг него воздух. Он едва-едва двигался, похожий на увязшую в сиропе муху, а воздух сдавил грудь, и крикнуть сил не оказалось, даже дышать. Олег понял, что пропал, что охотница держит его своей колдовской властью. И вот-вот сорвутся с зацепов зазубренные стрелы, просвистят, вспарывая ветер хищно, и врежутся в него, пробьют насквозь…
Страх взорвался в его груди, ослепляя. Небо померкло, только протянутые встречно руки девушки, и эхо “ не потеряй в протоке… не потеряй”.
И Олег тянулся и тянулся к ней, летел, пока не почувствовал тепло ладони…
Глава 13. В которой герой слышит о себе немало неприятного.
- Ах, ты ж дедуган старый, вон чего ты удумал, - металась по трапезной Николиной башни Люба и в глазах её сверкали молнии. – Тягу он сделал! Силком утащил! Кто просил-то тебя? Кто?
Старик глядел в стену, будто его это не касалось никак. Ус покусывал.
Олегу жалко стало старика.
- Мы договорились, - вставил он. – Там же охотница и этот, бородатый…
- А ты вообще молчи! – Люба остановилась перед ним, сжав кулачки. – Ты что – сказать не мог? Что ж ты не обмолвился даже!
- Ну, гм, - Олег отвел глаза, - дядька сказал, что так надо…
- А сам что ты думал? Дядька ему сказал! – она вновь подступила к Сивоусу. – Ты забыл всё, старый? Забыл, что юродивый сказывал? Память у тебя пропала?
- Негожая он для тебя компания, - проговорил старик, однако на княжну не глядел, будто изучал что-то важное на стене.
- Кто? – прищурилась она.
- Вот этот, - произнёс старик.
И пальцем показал.
- Это я негожий, что ли? – поднялся Олег с обидой.
- Помолчи! – бросила ему Люба, повернулась решительно к Сивоусу. – С чего это ты, старый, мне компанию выбирать взялся?
- У него от страху штаны полны каждый раз. Негожий он тебе в путь, - пробубнил старик упрямо.
- Дядька, вы за что так?! – Олег оторопел от его бесцеремонности.
- Помолчи, хлопец, - обронил старик, повернулся к девушке. – Любава, посуди сама – то я тягу сделал, да поймал. А если бы Кукольник сделал тягу на вас? И поймал? Кто бы сейчас плакал?
- Кукольник был уже там! И Мерхаб был, и Ниварья. И держали они меня, а он, - ткнула в сторону Олега пальцем, - увёл!
- Увёл! - подтвердил Олег гордо.
- Помолчи! – махнула кулачками Люба. – Сядь!
Олег сел.
- Что молчишь, старый? – заглядывала она в лицо старика. – Сказать нечего?
- Он не умеет ничего, - пробормотал тот. – Один раз вышло – в другой раз не случится.
- Но ведь вышло, - вскочил Олег опять.
- Да помолчи ты! – поглядел Сивоус грозно.
- Да как молчать? - возмутился Олег. – Вы же меня обсуждаете! А я здесь, между прочим. И всё слышу!
Ведьмак с княжной переглянулись.
- Иди, хлопчик, погуляй, - проговорил старик.
- Да, сходи пока, - согласилась Люба.
Его самым бессовестным образом выгоняли!
- Куда ж Олег пойду-то? – попытался Олег защититься. – Меня ж не знает тут никто. И я никого. Заблужусь ещё, потеряюсь тут у вас…
- Сходи на Николину башню, не заблукаешь, - отвернулся Сивоус. – Только не высовывайся, а то ляхи собьют.
- Сходи, да, - кивнула Люба. – Только будь осторожнее там. Присядь где-нибудь.
Идти Олегу не хотелось.
- А если увидит меня кто-нибудь? – пустил в ход последний аргумент.
- Никого там нет, - проговорил старик.
- А может, я тут посижу? Я тихо-хонько, - и присел на лавку всем своим видом демонстрируя, как скромно будет себя вести.
- Иди! – выдохнули они хором.
Олег нехотя поплёлся, едва волоча ноги, к винтовой лестнице. Вот она, благодарность. Чуть не погиб из-за них. По крышам бегал. От стрел уходил. А они вот как с ним.
Необразованное и невоспитанное средневековье.
Выбрался на площадку башни, к бойницам подходить не стал. Слишком волнующее, слишком страшное там было кругом – и поле боевое, чужими войсками заполненное, и люди осаждённые, бедой из выгоревших домов на площадь согнанные. Сел спиной к стене. Башня Николина за пятьсот лет почти не изменилась. Зубец один в современности сколот был – говорили, в Великую Отечественную артиллеристского корректировщика из орудия снимали. Да и надписей хулиганских сейчас, в семнадцатом веке, не было ещё: “Тут были мы”, “Выпуск - 2018”.
- Так почему он меня вытащить смог? – послышался совсем неподалёку голос Любы. – Почему?
Олег огляделся. У крайнего зубца поднимался едва заметно дымок – выходила сюда, по всему, вентиляция из трапезной. Олег быстренько улегся на живот ближе, навострил уши.
- Сам он тягу сделать не может, ты понимаешь это? – прогудел в ответ старик. – Куда его понесёт? Куда?
- Не заговаривай мне зубы! – отозвалась Люба. – Отвечай, ведьмак, как он меня вытащить смог?
- Да потому это, что он в тебя втюрился! Потому и тяга!
Олег затаил дыхание.
- С чего ты взял, старый? – прозвучал удивлённый голос княжны.
- Да это ж любому ясно!
- Ничего и не ясно! – отрезала.
- Ой, да что ты такое говоришь! Как он глядит на тебя - видела?
Люба помолчала.
- Как глядит? – спросила едва слышно.
Тут помолчал старик. Проговорил с хрипотцой:
- Э, дочка, погодь… а сама-то не втюрилась в него часом?
Сердце Олега замерло.
- А это ты с чего взял, старый?
После долгой паузы послышалось раздумчивое Сивоуса:
- Я старый да не слепой ещё, дочечка. Вижу кое-что ещё. Различаю…
- А если и втюрилась, что? Тебе, старый, что за дело до того?
Старик покряхтел:
- А то, что… кто любит – слепнет, дочечка. Тому и всё равно, кривой или горбатый. Или мужеством обделённый, страхом живущий, как заяц в поле, пока ноги целы – пока и жив.
Тут Олег обиделся на Сивоуса. Раз и навсегда. Этот жирный старик стал ему противен. Как не стыдно, а?
- Он добрый, - послышался приглушенно голос Любы.
Щелкнуло кресало – Сивоус раскуривал трубку, пропыхтел:
- Заяц волка тож не тронет!
- Он добрый, - повторила Люба. – И смелый.
Старик хмыкнул только, завозился.
- И ты его научишь, - так же твердо и тихо проговорила княжна.
- Учил волк козла овец драть, - опять хмыкнул Сивоус.
- И мы с ним уйдем из города.
- Дочечка! – вскрикнул старик с дрожью в голосе. – Дочечка моя! Ты не чокнулась ли часом? Ум у тебя есть, дочечка? Куда ты уйдешь? Куда?
Молчание. Олег затаил дыхание. Старик в это время, видимо, состязался с княжной взглядами. И, видимо, проиграл.
- Дочечка, не думай даже, что ты! – воскликнул нетерпеливо Сивоус. – Куда ты пойдешь? Да здесь, за этими стенами только и спасение, только здесь и сила наша! А печати мои на что крепость боронят? Сколько тут храбрых хлопцев – отстоим, выдюжим! А там и воевода с Пожарским подойдут! Недолго осталось. Сила войска слабеет, голодают ляхи, наймиты бегут от них, дочечка моя! Пересидим, переждём…
- Меня выкрадут, - проговорила она глухо.
- Да кто тебя выкрадет, да кто посмеет, мы же все за тебя…
- Меня выкрадут, - повторила Люба ещё тише, - и сделают размычку. У Красных ворот.
Тишина.
- А перед размычкой вырежут всех, - едва разборчивое послышалось. – И стариков и детей малых. Потому как вы ворота откроете.
- Где такое значится? – так же негромко спросил старик.
- В летописи твоей.
Шумное пыхтение, из вентиляции повалил густо табачный дым – Сивоус переживал.
- Там, в будущем, значит, летопись моя жива? – просипел после паузы старик.
- Жива, дядька. Я её сразу узнала. В музее лежит, всем известно, что с нами случится.
Скрипнула скамейка.
- А сожгу я летопись, - грозно проговорил старик. – Сожгу!
- И что, дядьку? Это поляков остановит?
Тут за спиной Олега, совсем рядом послышалось деликатное покашливание. Он вскочил, как ужаленный. Прислонившись плечом к стене, чуть поодаль стоял жилистый мужичок лет сорока. Русоголовый, с отливающей рыжим куцей бороденкой, в бесформенной мохнатой шапке, коротеньком одеянии, вроде куртки, кожаных штанах, и в высоких сапогах. Руки он скрестил на груди, сунул ладони в подмышки, будто грел.
- Что, лаются? – спросил он как-то по-домашнему просто и страх Олега улетучился.
- Ага, - только и сказал он в ответ.
- Так они всегда лаются, - сообщил мужичок доверительно. – Сивоус при ней с малолетства в дядьках. Ещё под стол ходила - всё с ним воевала. Сам кто такой будешь?
Пола кафтана чуть качнулась ветром, и Олег увидел, что в руке мужичок держит длинный кривой нож.
- Олег я, - произнёс поспешно, и кровь схлынула с лица. – Мы тут с Сивоусом. С княжной, в общем. Вы спросите, они подтвердят.
- А чей ты будешь, Олег? – так же просто поинтересовался мужичок.
- Печегин я.
- Печегин будешь? – мужичок поглядел куда-то вверх, прищурившись. – Не из слободки? Скорняка Егория сынок?
Олег кивнул, пожал плечами, покачал головой.
- Не скорняка? – поднял тот брови. – А и то верно. У него же только четыре дочки. Запамятовал я.
Он опустил руку с ножом, так, чтобы Олег видел. По зеркальной полоске заточки пробежала солнечная искорка.
- Значит, не здешний ты, - проговорил мужичок с сожалением.
Олег опять пожал плечами:
- Ну, не совсем. Я тут родился. Хотя, - покраснел, - не совсем тут. Ещё не родился, в общем-то…
- О, как! Ты гляди, - закивал мужичок понятливо. – А скоро?
- Что – скоро? – не понял Олег.
- Ну, родины твои? – глядел он с неподдельным интересом.
Олег замялся. Как бы ему пояснить-то попроще…
- Скоро, - не стал вдаваться в подробности.
- Ну, - он подмигнул ему, - позвать не забудь, ага? Кошка - я.
- Что? – не сообразил Олег.
- Кошка. Игнат Кошка, - проговорил он. – Меня всякий знает. Спросишь Кошку – тебя и проводят.
Олег глядел на него во все глаза. Тот самый Игнатий Кошка, богатырь из музейной летописи, подорвавший себя в польском подкопе вместе с сотней готовившихся к штурму вражеских пехотинцев! Вот он. Как живой. Хотя – действительно живой! Ещё живой…
- А пока что я тебя проведу, Олег, - он развел руками. – Раз уж ты сам пришел…
- Не к тебе пришел, - послышалось гулкое, как из бочки, и на площадку с лестницы поднялся Сивоус. – Не с тобой и пойдёт.
Был он опечален чем-то, усы его болтались по ветру, глаза потемнели.
- А-а, так это твой хлопчик? – усмехнулся Кошка и неуловимым движением спрятал нож в складки одеяния. – То-то я смотрю – не в себе он вроде. Бормочет чего-то - рождаться, мол, вот-вот буду. Всё ворожишь, ведьмак?
Старик вздохнул, поглядел на Олега сурово. Проговорил:
- Ты иди, Кошка. И не говори никому про него.
- Лады, ведьмак. А что княжна возвернулась тож помалкивать?
- О ней тож.
- Лады, - Кошка подмигнул Олегу. – Пригласить на родины не забудь! Эх, загуляе-ем...
И легко ступая, исчез с глаз в черной пасти лестничного прохода.
Глава 14. В которой герой узнаёт природу силы.
Сивоус раскуривал трубку долго и тщательно, а как выдохнул дымок, пахнуло не табаком, а разнотравьем, как пахнет старый стожок на осеннем лугу.
- Олег, расскажу тебе о силе твоей. Силе, что носит тебя протоками. Силе, что у тебя на двоих. Силе темной, потаённой.
Он пыхнул ещё, поглядел вдаль:
- Страх – твоя сила. Если скажет кто, что страх – не сила, плюнь ему в очи, потому что он ничего не знает о мире. А мир этот, если к нему приглядеться, сложен Богом с хитрым умыслом. И ничего такого нет, что можно назвать силой или слабостью. Одно перетекает в другое, и что было только что, уже далеко, а чего ещё нет – уже близко.
Старик призадумался надолго, глаза смежил, и казалось, спал.
- Страх – самый изменчивый союзник, - проговорил он, словно очнувшись. – Ведьмаки избегают доверяться страху и Мастеров Страха на этом свете нет. Потому со временем тебе нужно будет искать другую силу, которая сможет вести тебя, и которую ты сможешь оседлать. Однако ж у нас ничего другого нет, а если искать будем - потеряем что есть. И силы, и время.
Ещё одна долгая раздумчивая затяжка.
- Страх – первое, что охраняет дитя, - продолжил старик. - Только оно вылупилось на свет божий, только глаза открыло свои и не понимает ещё, что такое оно видит, а уже боится. Однако в этом страхе нет силы, нет тяги, направления нет. Чего бояться не ясно ему, а значит и куда деваться, двигаться куда. И только когда дитя узнает, что такое тепло и что холод, когда мать возьмет его, накормит сладким молочком, пригреет, приласкает, а потом положит в колыбельку, по делам домашним торопясь – вот тут дитя и кричит, к мамке обратно просится, страшно ему, что одно оно осталось. И страх уже знает тягу, чует от чего ему оттолкнуться, корни обретает в человеке.
Олег подпёр ладонью щеку, стараясь не пропустить ни слова.
- Знание – враг страха. Пока боится дитя, не зная, что мамка рядом, что она не покинула его совсем – орёт, сучит ножками, аж колыбелька трясётся. А как понимает, что мамка его любит и не бросит, – лежит дитя, да с мухами играется. Потому первое правило обращения со страхом – не думать, не знать, не верить ничему. Всё должен ты пускать к самому сердцу своему. Отдаться страху до самых пяток. Так, чтобы и мысли не одной не было, только ужас вселенский. Чтобы ты чуял, что вот миг ещё один – и конец тебе! И чем ужаснее будет твоя кончина представляться, тем сильнее будет тяга, тем сильнее страх и тем легче тебе будет его оседлать.
Дымок рассеялся, сквозь него проявилось лицо старика:
- Но не забывай, что страх – огонь. Ежели долго будешь бояться, просто бояться и ничего не делать, тяги ему не давать, то страх в тебе выгорит без остатка, и сил не останется. Потому ты должен слушать свой страх, ловить его, как запах – едва учуял и сразу слушай, откуда он, лови тягу. Великое искусство в управлении страхом есть не удерживание его или подавление, как делают это горе-герои, что похваляются своей смелостью. А в том, чтобы идти за страхом, заполнить ужасом тело, пустить его благодарно и владеть им. Управлять не страхом, а тягой, вовремя расставляя зеркала и тени. Так чтобы и ты его вёл, и он тебя вёл. Как ветер и парус. И чтобы воля и страх, как дым и ветер, один в одном, видное и скрытое, явное и тайное.
Олегу показалось, что старик забавляется невнятной игрой слов, и брякнул:
- Что за зеркала и тени?
Сивоус покряхтел смущённо, глянул на него сердито, пососал погасшую трубку, поглядел в неё, помял большим пальцем табак:
- Что ж ты, не знаешь, что такое зеркало?
- Ну, знаю, конечно. Стекло непрозрачное, в котором отражение видно. Только к страху это как относится?
Сивоус заискрил пальцем, сунул в трубку, попыхтел дымом и как раскурил, продолжил:
- Приходили к нам по осени цыгане, диковины всякие привозили. И были среди тех диковин зеркала чудные. В одном зеркале толстый тонким кажется, а в другом – словно бочка. В третьем – ножки коротеньки, а голова – что чугунок, - Сивоус усмехнулся, вспоминая.
- Кривые зеркала, - поддакнул Олег со знанием дела. – У нас этого полно. Комнаты смеха из них строят.
- Может и кривые, - согласился старик. – Однако и в жизни много людей видят всё, будто в эти зеркала. И ничего другого знать не хотят, а показываешь им зеркало прямое – они удивляются, как так быть может. И зеркала кривые – кому забава, а кому инструмент. С их помощью любой силой, особенно страхом, управлять очень запросто. Нужно знать только, что такое есть зеркало прямое, а что кривое. Вот, к примеру – кинулся на тебя мужичок с вилами. А мужичок-то на первый взгляд – тощий, кривоногий и едва от слабости не падает. Однако ж вилы у него самые настоящие, острые и проткнуть тебя ему, если даже случайно попадет – раз плюнуть. И нужно тебе, чтобы уберечься, увидеть его не слабым, а будто в то зеркало, где он – богатырь, косая сажень в плечах, а в руках его не вилы, а огнем горящая пика. Чтобы тяга твоего страха усилилась, чтобы ты не слабел перед ним, от слабости врага, а силой наполнился.
- Да у меня с этим нет проблем, - Олег вспомнил, как представлял на крыше, что охотница настраивает свой страшный арбалет перед выстрелом.
И покраснел. Добавил смущенно:
- Вообще-то я всегда думал, что бояться – плохо.
- Однако же все мы боимся. Страх есть в каждом. И лучше управлять тем, что есть, чем искать то, чего нет. Так?
Олег кивнул. И будто тут же примирился с собой, так стало ему спокойно. Ну, боится. Так все боятся. Разве нет?
- Тени - инструмент тонкий, не каждому подвластный. Ведьмакам тени показывают годиков через пять. Когда зеркалами овладеют сполна и сами увидят край своей силы. У нас с тобой, Олега, нет пяти годков на учение. Потому знай, что тени нужны, чтобы страх рассеять, - он махнул рукой, - как я рассеиваю дым этот. Он никуда не делся, однако ж не видно его. Если ворог проведает о силе твоей, а любой ведьмак это учует за версту, потому как у страха свой запах, острый, с душком, - он усмехнулся, – то такой злыдень может постараться окружить тебя страхом, ловушками явными, на каждую из них ты будешь ставить зеркало, силу свою тратить. А надо вовремя испугаться всего сразу, чтобы тягу истинной опасности ощутить. Магия тонкая, не всякому посильная, только это уже и есть тень. Приглушить опасность, но не терять внимательности. Понимаешь меня?
Олег кивнул, хотя, конечно же, ничего не понял:
- Ясно. Зеркало усиливает, тень - рассеивает. Что ж тут неясного?
Старик поглядел на него с жалостью:
- Дурень. Будешь думать, что знаешь всё – вернее всего пропадешь.
Вынул из кармана желтое яблоко:
- Это – стрела с арбалета цыганки. Зеркало!
И без замаха, одними пальцами, швырнул в него.
Лишь на секунду Олег увидел сверкнувшее оперение стальной стрелы. Страх мгновенно опалил его до кончиков ногтей. Олег рванулся было вскочить, но увидел вдруг, что яблоко зависло над столом. Старик тоже застыл с выпрямленными твердо пальцами, как в стоп-кадре. Олег в изумлении подошел к нему. Сивоус не дышал и по-прежнему с прищуром глядел на его стул.
Олег тронул висящее яблоко. Оно застыло, будто впаянное в воздух. Махнул рукой, проверяя, что же его держит – ничего не обнаружилось. Понюхал желтую кожицу – пахло зимней антоновкой. “Чуть с кислинкой”, - подумалось ему.
И Олег надкусил яблоко - смачно так, от души. Тут же убедился, что никакая это не стрела, а вполне себе съедобный фрукт. И хмыкнул. Старик тут же ожил, а яблоко врезалось в кресло, разбрасывая белую мякоть.
Сивоус увидел Олега с полным ртом и захохотал, хватая себя за живот:
- Ой, молодца! Молодца!
Глава 15. В которой герой учится тяге.
Третье яблоко врезалось в бровь, лопнуло, разлетелось на куски, глаза залепило. Олег перехватил саблю в левую руку, смахнул мякоть с лица:
- Ещё разок попробуем, а?
- Хватит, хлопец. Перегорел ты.
Сивоус глядел на него с печалью, которую Олег вынести не мог. Казалось ему, ещё только одно яблоко пролетит мимо его зеркала и старик напрочь откажется заниматься с ним.
- Я в порядке, - поднял с трудом саблю, запястье налилось тяжестью, не гнулось. – Ещё!
- Хватит. Выгорел страх, хлопец. Садись к столу.
- Ну, дядька, ну, ещё разок…
- Садись! – хлопнул тот ладонью по столешнице. – Новый урок начинается.
Олег отер клинок о рукав и опустился на скамейку. И только сейчас он почувствовал, насколько устал, прыгая от воображаемых стрел, заставляя свой страх вспыхивать по любому желанию. Обманывать себя оказалось занятием не из лёгких. Даже подташнивало слегка. И, самое противное - ощущалась полная пустота внутри, как в детстве, когда наревёшься так, что уже и забудешь, зачем ревел.
Старик закурил, как и в начале любого занятия своего особого, соломенного табачку, поглядел в потолок:
- Расскажу Олег тебе, хлопче, о том, что такое тяга. И о том, как её делают. А ты послушаешь, да на ус намотаешь.
- Ладно, - Олег опустил тяжелую голову на ладони и приготовился слушать.
Сивоус помалкивал, пока не надымил изрядно, потом начал:
- Тяга, хлопче, то самое обыкновенное, что на свете есть и что объяснить проще простого, но сделать самому и сделать правильно очень даже трудно. При том главное правило тяги повторить даже распоследний дурень сможет: знать оба конца и встать на дальний.
- Знать оба конца и встать на дальний, - повторил Олег полусонно.
- Вот видишь, - усмехнулся старик, - повторить всякий дурень может. А вот сделать – тут понимание требуется. Большое понимание и опыт.
Он опять запыхтел трубкой. Дым окутал комнату. Олег устроился поудобнее, и закрыл глаза.
- Так вот, хлопче, чтобы ты проще уразумел, что такое тяга, - послышался откуда-то издалека голос Сивоуса, - поясню на примере дымохода. Огонь зажат в тесном горниле, поленья трещат, лопаются, жар внутренний распирает в темнице печной. Там и камни раскалены докрасна, и сам воздух полыхает, не знает, куда ему деться. Так там горячо, будто в пекле, что и мгновения вытерпеть нельзя. Это, хлопче, есть дальний конец тяги дымохода.
Он постучал трубкой о стол, покряхтел, прошуршал шнурком кисета.
- А другой конец, хлопче, в ясном небе, где огни небесные горят вольно. Легко там, прозрачно, сквозно ветры дуют и ничем их не поймать. Облачка невесомые, воля кругом, куда глаз не кинь. Куда бы не летел ты, как звезда, будешь только падать, и падать в его синеву, и нигде не преткнёшься и преграды себе не сыщешь. И чем выше поднимешься, тем скорее самого снега зачерпнёшь, да месяца льдинку морозную тронешь.
“Льдинка месяца”, - подумал Олег с улыбкой, будто сказку добрую слушал. - “Льдинка месяца… красиво”. И представил в черном ночном небе сахаристой лимонной долькой полумесяц, а вокруг звезды-цукаты, будто на праздничном пироге.
- Тяга в дымоходе и есть желание огня из печи уйти в небеса. И тяга эта тем сильнее, чем ближе ты к самому жару, к тому самому дальнему концу тяги. Там, из запертого в темнице пламени начинается тяга. Не зная, что есть для тебя оба конца, ты не увидишь и тягу.
- Угу, - сказал Олег зачем-то.
Старик посмеялся тихо.
- Слушай, да на ус мотай. Тягу в дымоходе представить себе просто. И оба конца тяги тоже. Тут – очаг, а там – небо. Что ж не представить-то? Да и применительно к людям тягу прилепить просто. Глядишь, к примеру – дитя к мамке тянется. Лежит в колыбельке своей, орёт что есть мочи, потому как ему мокро и неуютно там, на дальнем его конце, и больше потому, что видится ему, как он уже мамки, в руках ласковых сытенький урчит. И оттого он заходится в крике. И оттого маманька его летит, всё побросав, к нему. Вот она – тяга. Оба конца известны. И тяга – на дальнем конце.
Олег только улыбнулся тихо: “Этакая тяга нам известна, никакой в ней магии нет”.
- Это та самая магия и есть, - проговорил старик строго, будто спорил с ним. – Потому ты так думаешь сейчас, что не стоишь на дальнем конце. А ежели бы ты оказался сейчас один в колясочке с мокрыми штанами, да без соски, да голодный, ты бы такую тягу дал – не приведи господи. А как мать бы к тебе прилетела, то, думал бы, что это твоя великая магия её и вызвала.
От усталости спорить не хотелось, и Олег только мысленно махнул на старика рукой.
- И не махай на меня! Ты гляди, какой выискался, махает он тут, - возмутился Сивоус. – Я тебе сейчас расскажу, как и почему ты в своих протоках ходил, и что за тяга вела тебя. Пёс, ясное дело, загнал тебя в чужую протоку – страх тебя вывел, хотелось тебе хоть куда, хоть сквозь землю провалиться, только бы сбежать – дело известное. На дальнем конце - смерть, на ближнем – жизнь. После оказывался ты в доме своём – а куда, скажи, тянется всякий, кто уже ничего поделать не может, как не в покой домашний?
- Ну, да, - согласился Олег.
- И только одна тяга у тебя получилась разумная, - продолжил ведьмак. - Когда вы с дочечкой моей едва к нам не вернулись, выскочили на летнем стане нашем, где дочечка моя выросла. Тут не ты её вёл – она тебя вела. Туда тяга её вела.
- Почему? – хмыкнул Олег сквозь сон.
- Почему-почему, - пробурчал он, зевнул. – Любишь ты её, вот почему. Не сам убегал – её уносил. Доверился ты ей, хлопче. Если бы не это, Олег, я бы и не говорил с тобой ни о чем. Швырнул бы обратно и вход запечатал. Вот так вот. Потому как… эх, ладно, хлопец. Спи, раз уж уснул, а я пойду пройдусь. Дел невпроворот.
Послышались лёгкие шаги, и Сивоус вышел. Олег улыбнулся себе. Хорошо, что старик его принял за спящего. До утра бы болтал. А чуть свет опять заставил бы прыгать от яблок, как вчера. Третий день учит, покою не даёт. Ладно бы учил чему-то нужному, как с зеркалами. Забавно получается иногда, даже пару раз куснуть, пока оно летит – старик называет этот приём спиралью. Хуже, когда сядет и начнёт бухтеть непонятное, как про луну-льдинку, отчего в сон клонит, как сейчас вот.
О тяге он мало ещё поговорил. С дымоходом, кажется, всё яснее ясного. С возвращениями из проток прямо домой и подавно. Когда его в каком-то городе рыбьими помоями окатили – вот тогда домой хотелось прямо до скулежа. А вот про Любу он, конечно, наплёл. Ещё как наплёл. Чтобы улететь куда-то, где никогда и не был – это он сам себе противоречит. Первое правило тяги – знать оба конца и встать на дальний. На дальнем Олег, предположим, был. А ближнего не знал! Откуда ему было знать про летний стан, да ещё и в семнадцатом веке расположенный? Получается – правило не работает.
Хотя, если попробовать… это правило… Дальний конец ему ясен предельно – измученный занятиями, обкуренный дурацкой трубкой старика, заблукавший во времени молодой человек, закрытый в башне осажденного города. А ближний конец… У него синие-синие глаза, очерченные смело. В них плещутся зелёные искорки русалки. Изогнутые брови вразлёт.
- А, это ты, Олежка, - проговорила Люба со знакомой сонной хрипотцой. – Опять снишься…
- Ага, - согласился Олег легко.
Он стоял у окна. Где-то в полумраке, совсем недалеко была Люба – он слышал, как она пошевелилась.
- Ну, что у вас там? Получается? – спросила княжна.
- Ничего получается. Нормально так.
- Не замучил тебя Сивоус?
- Не, нормально. Хвалит даже.
- Да, ну? – удивилась она.
- Ага. Спи, Любонька. Спи.
Скрипнула дверь, на пороге показался силуэт Сивоуса и поманил его ладонью. Олег вздохнул. Даже во сне не бывает всё хорошо. Обязательно придёт кто-нибудь и всё испортит. И вышел к Сивоусу из комнаты.
Старик был вне себя:
- Ах, ты, - прошипел он с нажимом, и его ярость обжигала, как близкий огонь. - Так, значит, ты мою науку чтишь? Я тебе о тяге только поведал – и ты к дочечке моей?
Сивоус потянул из ножен свою саблю. Олег следил за ним с сонным спокойствием. Думалось только проснётся ли он, как только ему голову отсекут или будут сниться дальше и похождения отрубленной головы.
А Сивоус вдруг отпустил саблю, придвинулся:
- Хватит дурня валять! Не спишь ты! – и двинул его кулаком в грудь.
Удар был настолько силён, что Олег повалился навзничь. Было неожиданно больно, будто всё действительно происходило не во сне.
Дверь скрипнула, показалось лицо Любы:
- А-а, чего это вы тут? - протянула она сонно. - Всё занимаетесь?
- Занимаемся! – ответили хором Сивоус с Олегом.
- Ну, - она зевнула, прикрыла рот ладошкой, - занимайтесь…
- Ага! – снова откликнулись одновременно.
И поспешили с глаз долой.
Глава 16. В которой король выдвигает ультиматум.
Сивоус не спешил начать урок, дымил без удовольствия – лицо его смурнело с каждой минутой и скоро налилось печалью, морщины углубились, глаза потемнели. Он глядел в пустоту прямо перед собой, недвижный, будто глыба и дрогнул вдруг, будто увидел что-то страшное. Скрипнуло под ним кресло.
- Хлопче, - поднял он глаза, - беда…
Олег только брови поднял. Глаза Сивоуса метались.
- Никуда не денешься, хлопче. Время ушло.
И старик поднялся:
- Иди, хлопче, за мной. Видеть ты должен.
Едва они ступили на лестницу Николиной башни, как послышался приглушенный стенами рев. С каждым шагом по ступеням рев этот прибывал, распадался звуками и скоро Олег понял, что это ревут одновременно сотни людей. И с каждым шагом в нём разрастался страх. Олег понимал, что там, наверное, идёт сражение, вероятно, поляки штурмуют крепость, и воздух густо вспарывают пули, гудят ядра и что люди кричат от единого сильнейшего желания жить.
Потому начал было приотставать.
- Иди, иди, хлопче, - не оглядываясь, приободрил его старик. – Не стреляют там.
Олег покраснел, сжал ладонью эфес сабли – старик опять подслушал его мысли. На вершине башни его качнул ветер, сердце ушло в пятки – чуть ниже, за пропастью городской площади крепостную стену заполняли ополченцы, одетые кто во что: и в рваных кольчугах, и в самодельных панцирях и просто в тулупах, с цепами, косами, копьями, бердышами, колыхавшимися частоколом. Все они, собравшиеся на защиту города мужики, разом выли, почти как звери, глядя на площадку перед Красными Воротами крепости, где стояли на коленях в белых, перепачканных кровью и сажей рубахах десятка два пленённых русских воинов, опутанных верёвками. За пленными, выстроившись дугой, застыли польские гусары, схожие с воинствующими ангелами из-за высоких распахнутых крыльев, трепещущих белым пером по ветру. Кирасы всадников блистали, начищенные шлемы отражали солнце, искрились отточенными наконечниками кавалеристские пики и выглядели они непобедимо и страшно. За строем гусар собралось всё войско польско-литовское - до самого дальнего лога поле двигалось, будто живое, покачивалось шапками и касками, клинками и копьями и поле это ревело так же, как и крепостные стены, только не с отчаянием, а с дикой радостью, с посвистом и гиканьями.
Перед строем гусар, точно позади пленных расположились пятеро всадников. Один, холеный, в шляпе с плюмажем, в сиреневом камзоле и золоченом панцире показался Олегу знакомым – эту величавость, эти рыженькие усики и мушкетерскую бородку он раньше, кажется, где-то видел. По левую руку холёного этого господина знаменоносец скромно держал на стремени белый флаг парламентера. По правую руку другой гордо вздымал четырёхполосную красно-белую хоругвь с зеленым овалом и красно-синим гербом в центре. Поверху и понизу стяга чернели буквы, и Олег скорее угадал, чем увидел: “VLADISLAVS IV. REX. POL:ET. SVEC”.
Это же историческая хоругвь Владислава Четвёртого Вазы, Короля Польского, Великого Князя Литовского и даже три года побывавшего Великим Государем, Царем и Великим Князем всея Руси! Значит это он! Этот господин в панцире и есть король! Настоящий, не из книжки!
В этот момент Владислав Четвертый повернул голову к своему оруженосцу в скромной кирасе. Тот взмахнул над головой белым платком и рев войска затих волнами. Так же волнами смолк гул в боевых ходах крепостных стен. Над осаждённой цитаделью повисла мертвая тишина.
Король Владислав что-то проговорил и перед строем пленных выехал господин без вооружения, видимо, переводчик, в черном камзоле и черной шляпе, отороченной поблескивающим мехом. Олег различил, что он немолод, у него большой угрюмый нос, завитые усики и бородка клинышком. Переводчик набрал в грудь воздуха и выкрикнул высоким, но звучным голосом:
- Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвертый!
Ещё вдохнул и выдал:
- Желает говорить с княжной Волконской!
Ещё вдох:
- Что командует обороной Белой крепости!
По рядам защитников на стенах прошло волнение, однако никто не решился ответить. Носатый невозмутимо повторил:
- Княжна Волконская! – перерыв на вдох. – Король Польский и Литовский Владислав Четвёртый! – вдох. – Желает говорить!
- Ну, так пущай поговорит с кем-то! – послышался ленивый ответ, и Олег узнал голос – Игнат Кошка был это. – Ежели погуторить ему охота!
По крепостным стенам прокатился смешок и затих – ополченцы навострили уши, ожидая, чем ответит переводчик. Тот ничуть не смутился, видимо, привычный был к таким ответам, и выкрикнул так же высоко:
- Пусть выйдет сюда княжна Волконская!
- Недосуг княжне! – с издевкой ответил Кошка. – Сказала – сегодня не подаю!
Ополченцы поддержали его дружным хохотом. Переводчик оглянулся на короля. Оруженосец наклонился к Владиславу Четвертому и король, выслушав его, только холодно кивнул.
- Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвёртый! – выкрикнул переводчик. – Недоволен княжной! Третий раз призывает он к переговорам! И третий раз она отказывает выйти!
- А чего с вами говорить? – Кошка стал бесстрашно между зубцов стены. – Коли кишка тонка у вас противу нас?
Стены крепости ожили гоготом. Переводчик дождался терпеливо пока смех стихнет, продолжил с достоинством:
- Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвертый! Не желает ждать боле! Вот эти русские люди! – он указал рукой на пленных. – Будут казнены один за одним! Ежели княжна не выйдет к переговорам!
Ополченцы на стене разом смолкли.
- Если княжна выйдет к переговорам! – в мертвой тишине продолжил переводчик. - Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвертый! Сохранит им жизни!
Он оглянулся, поймал взгляд Владислава и снова выкрикнул:
- Слово короля!
Защитники крепости замерли. Каждому известно было, что княжна тайно покинула город. А значит – сейчас случится казнь, никто безвинных не спасёт.
Сивоус выдохнул тяжко:
- Вот она. Тяга обратная.
- Где? – не понял Олег, обернулся.
- Так выманивают скрытое. Нельзя не проявиться…
Олег увидел вдруг, как ополченцы на крепостной стене пришли в движение, как они расходятся волнами, как поднимается в их рядах радостный говор - между бойцами бежала, придерживая рвущийся ветром платок Люба. Ещё мгновение и она встала перед польским войском бесстрашно, так же, как и Кошка, на самом краю крепостной стены между зубцами.
- Я – княжна Волконская! – звонкий голос её отразился от камня крепости и ушел далеко в поле, зазвенел в тесноте осажденных площадей города. – Слушаю тебя, Владислав Четвёртый!
Король повернулся к последнему своему провожатому, что скрывал лицо под темным капюшоном и что-то произнёс. Тот едва кивнул, и с этим кивком вдруг ожил горизонт – над серыми полосками весенних лесов поднялись птицы. Мелкие, издалека словно мушки, они скручивались в спирали, сбивались в стаи. Тревожные крики птиц были ещё не слышны, но сердце Олега почему-то дрогнуло предчувствием беды, а Сивоус вскинулся вдруг, глаза его вспыхнули:
- Это Витольд! К ней, хлопче, к ней! Ближе!
Олег посмотрел вниз, на обрывающуюся за стеной пропасть и повернулся было к лестнице, но Сивоус ухватил его за ворот:
- Куда? Привыкай уж…
И с неожиданной силой швырнул его через зубцы башенного бруствера. Олег и ахнуть не успел, как пулей пролетел над площадью. Страх вспыхнул в нём уже перед самым падением на стену, пронизал до пяток и полёт его замедлился, будто за спиной сработал парашют. Олег приземлился за спинами столпившихся вокруг княжны ополченцев. Сивоус оказался рядом:
- Ближе к ней держись, ближе.
Они пробрались между воинами и встали стали позади княжны, так что её платок, повязанный на шее и трепещущий на ветру, шлепал Олега по лбу.
- Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвертый! – послышался близкий выкрик переводчика. – Предлагает тебе почетную сдачу!
- Саблю, хлопец, - прошептал Сивоус, вынул свой огромный клинок, поднял над головой, и Олег немедленно последовал его примеру.
- Какой же почет в сдаче? – звонко крикнула в ответ переводчику Люба.
Сивоус продолжал шептать:
- Гляди в каждого, хлопец. Если глаза почернеют – руби его сразу, сдвинуться не давай! Слышишь, хлопец? Насмерть руби, не думай!
- Слышу, - ответил Олег одними губами, всматриваясь чутко в лица стоящих рядом мужиков, глядящих только вверх, на стоящую перед войском польским девушку.
- Тягу слушай и в глаза гляди, - наставлял Сивоус.
Олег вслушивался так напряженно, как только мог, внутри его будто образовался тончайший хрупкий нерв, готовый лопнуть в любое мгновение.
- Люди твои будут отпущены с миром при сдаче твердыжи и узброеня! – между тем выдал длинно переводчик. – Крепости и оружия! – поправился сразу. – Сражались вы храбро! За это всем будет жизнь! Как было воеводе Смоленскому Шеину!
Глаза ополченцев поблескивали, в ожидании, что скажет княжна.
Олег вдруг ощутил в этой пустоте, будто коснулся его чужой пристальный взгляд и поднял навстречу ему голову. Птицы, поднявшиеся с дальних лесов, собрались над крепостью в тугой воронке, раскручивающейся с неправдоподобной мерностью, беззвучно, будто в страшном сне, свитой в небе в форме человеческого глаза. Душа Олег ушла в пятки. Показалось, будто сверху кто-то неумолимый и могущественный разглядывал сейчас людей в боевом ходу на стене, выискивая свою жертву.
- Воеводу Шеина государь казнил на Москве! – крикнула Люба в ответ королю. – Нам лучше дома помирать – до Москвы идти далёко!
Мужики вокруг загудели одобрительно, хмыкали:
- Дома оно справнее, на что нам в престольную переться за топором…
- Топор он везде одинаков!
- Да и ляху хоть одному вилами ребра пощекотать перед смертью, повеселить, а то уж больно они серьёзный народ. Так, кум?
- Так, кум. Я вчера одному засветил на вылазке по кумполу булавой – так он даже не засмеялся!
- У-ха-ха… о-хо-хо…
Собравшиеся в плотную тучу птицы в пугающей беззвучности вдруг разом бросились вниз, сложив крылья, как одно несокрушимое живое чудовище.
- Сивоус! – только и успел выдохнуть Олег, как старик что-то быстро начертал левой рукой над головой.
Небо над ними вспыхнуло вдруг белыми яркими до рези в глазах вспышками, будто огненное озеро, и стая врезалась в его плещущие искрами молний воды. Сквозь него только перья птиц пронеслись к земле пылающими кометами и осыпались на лицо Олега, на головы ополченцев, на осаждённый город мелким пеплом.
- Хорошо, хлопец, хорошо! – проговорил Сивоус с хрипом, будто задыхался. – Гляди в оба, не сдавайся!
Переводчик польский крикнул так же высоко, как раньше, словно ничего и не случилось перед ним только что в небе:
- Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвертый! Приказывает тебе открыть ворота и сдаться! Иначе эти люди будут казнены!
Голоса стихли. Войска и русские, и польско-литовские, десятки тысяч людей напряженно ждали, что ответит княжна.
- Папа мой из дому уехал! – выкрикнула она звонко. – А уходя не велел открывать никому! Неужто просвещённый монарх, великий и справедливый Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвертый казнит безвинных людей за послушание дочери отцу своему?
Тишина, кажется, в это мгновение сама оглохла. Ополченцы на стенах затаили дыхание.
- Король Польский и Князь Литовский Владислав Четвертый! – послышался после долгой паузы голос переводчика. – Жалует этим людям жизнь!
Глава 17. В которой герой летит на разведку.
- А эта стая… она, - пробормотал Олег, перед глазами застыла уходящая далеко в небо вращающаяся воронка безумных птиц, скрутившихся в огромное, вглядывающееся чутко в осажденный город небесное око. – Невероятно…
Старик махнул на него рукой:
- Стая – то последнее. Дело не хитрое, - он поднялся, прошелся в раздумьи. - Не нашлось среди хлопцев наших пустого человека для дела кровавого. Витольд лесной птицей старался управиться. Взять Любаву, хоть не силой, но хитростью, унести в свой лагерь…
Олег взглянул на Любу украдкой и встретил вопросительный требовательный взгляд:
- Что ещё за стая?
- А ты разве не видела? – удивился Олег ответно.
- Никто не видел, - отозвался Сивоус. – Витольд тень над нами держал. Я говорил тебе – тень может покрыть собой города.
- Ну, я-то всё видел, - вставил Олег с достоинством.
Старик остановился перед ним, глянул оценивающе:
- Удивил ты меня, хлопец, сознаюсь. Может и не такой уж ты олух, каким кажешься.
И дальше пошел, а Олег самым бесстыдным образом покраснел. Эта бесцеремонная манера Сивоуса в любой ситуации унижать не просто раздражала – она бесила.
- Он меня тоже всё время ругает, - проговорила тихо Люба и поглядела с пониманием. – Такой достался дядька.
- Да он просто грубиян, - отозвался Олег с благодарностью, - и невоспитанный тип!
- А может он нас любит и стесняется об этом сказать? - предположила она в ответ.
- И у него на самом деле доброе и чуткое сердце, - подхватил Олег. – Но комплексы не дают ему в этом признаться.
- А, ну, хватит щебетать! – прикрикнул старик.
Сел в своё кресло, поглядел на Олега тяжело и глаза его вдруг вспыхнули изумрудами:
- Rozumieją język polski? (Понимаешь язык польский?(польск.))
- Tak. Rozumiem, (Да. Понимаю(польск.)) - сказал Олег, и челюсть его отвисла. – Jednak tylko, że jest to zrozumiałe. (Правда, только что это понял (польск.)).
- Nie lękajcie się, (Не бойся(польск.)) – глаза Сивоуса сверкали, будто драгоценные камни огранкой. – To jest tylko tymczasowe. Idziesz do obozu wroga, usłyszysz, że nie. (Это только временно. Пойдешь во вражеский лагерь, будешь слушать, что там (польск.))
Олег струхнул, едва представил себе, будто всего на мгновение оказался в открытом поле среди горящих костров чужеземного войскового стана. Глянул на Любу – она ела кашу задумчиво. Не понимала, видимо, иноземного наречия.
- Jednakże, jest to straszny, wujek, (Однако, это же страшно, дядьку(польск.)) – признался Олег. – Może nie warto, а? (Может, не стоит, а? (польск.))
- Сo musisz zrobić, bo tam strach. Możesz wrócić. Inne - nie, (Потому тебе идти, что там страшно. Ты сможешь вернуться. Другие - нет (польск.)) – проговорил старик.
Олег встал и сел опять:
- Dobrze. Treningu w tygodniu i naucz mnie wszystko (Хорошо. Позанимаемся недельку, научите меня всему (польск.)).
И взялся за ложку, показывая, что разговор окончен, и пора бы, наконец, подкрепиться.
- Teraz (Сейчас (польск.)) – старик важно поднялся. – Сhodźmy, Spędzę trochę (Пойдем. Проведу немного (польск.))
Олег встал нехотя, руки его тряслись, но перед Любой показывать свой страх было стыдно, потому он сделал вид, что деловито подтягивает перевязь сабли:
- Parę pistoletów dać? (Пару пистолетов дашь? (польск.))
- Nie dam. I zostaw szablę. Strach – twoja broń (Не дам. И оставь саблю. Страх – твоё оружие (польск.)) – отозвался Сивоус.
Олег расстегнул пряжку перевязи, опустил клинок на стол. И едва отпустил ладонью рукоять, как показался себе невероятно беззащитным, будто заяц в поле под взглядом ястреба. И страх возгорелся в нём дрожащим пламенем.
- Сo trzeba (То, что нужно(польск.)) – кивнул старик и пошел к выходу.
Когда Олег обернулся в дверях, чтобы увидеть глаза Любы, может быть в последний раз, она глядела ему вослед и только тихо сказала:
- Удачи, герой.
Олег поднял вяло руку, прощаясь, и вышел. Что Люба сказала на самом деле “Powodzenia, bohater” и она, и всё понимала от начала и до конца, до него дошло только на лестнице, и грудь его захлестнула радость. Ну, до чего же чудесная девушка!
- А чего мы на башню-то полезли? – браво Олег глянул сверху на далёкие костры войска польско-литовского. – Осмотреться?
Терпкая мартовская ночь залила осаждённый город, небо укрыли тучи, было тепло и ветрено. Пахло дымом, весной и палеными перьями.
- Отсюда ближе, - проговорил странно Сивоус, вытянул вперёд кулак, отставил большой палец, будто прицеливался. – От так будет ладно.
- Что там? – вытянул Олег шею.
- Хоругвь Владислава видишь? – показал пальцем в самый центр ночи Сивоус.
- Не-а, - признался Олег.
- А я вижу. Держись правее хоругви, там королевский шатер.
Цепко схватил Олега обеими руками за пояс, приподнял:
– Удачи, хлопец.
И с неожиданной силой швырнул его в небо. Олег закричал от страха, пробивая низкие облака. Увидел Луну и завис на мгновение, в восхищении разглядывая заоблачные дали, залитые серебристым тихим светом. И тут же пошел вниз. Сообразил, что кричать не нужно, он ведь в разведке и полетел уже беззвучно, вынырнул из облаков над вражеским станом. Понёсся, приглядываясь к земле, над освещёнными всполохами костров палатками и шатрами, конскими хвостами бунчуков, котлами с варевом, высматривая из-под козырька ладони красно-белую хоругвь. И увидел её, уже снижаясь по крутой дуге. Летел Олег точно в край светлой громадины шатра правее хоругви – старик хорошо прицелился. Едва Олегу представилось, что сейчас он врежется в землю, разобьётся в лепёшку, как воздух загустел, будто вода и падение его замедлилось. Олег раскинул руки, пытаясь планировать, как птица, но зацепился за струну растяжки шатра и кувырком влетел в плотный полог. Затих, прислушиваясь.
- Что там, Вацлав? – послышался совсем рядом ленивое.
Олег обнаружил в пологе щелку и заглянул в неё с опаской – прямо перед ним с намыленной для бритья щекой восседал Король Польский и Великий Князь Литовский Владислав Четвертый Ваза. Выглядел он по-домашнему – в меховой накидке и теплом картузе с наушниками, грудь его была укрыта белым от хлопьев пены покрывалом.
В щелочке рядом с королём скоро показался тщедушный человечек с испанской седой бородкой и печальными глазами:
- Это всего лишь ветер, мой король.
- В этой стране всё время ветер, - пробормотал Владислав Четвёртый. – Ночью он так воет, что, кажется, это сотни голодных волков окружили лагерь.
Человечек только вздохнул и взялся за бритву.
- Этот народ - как стая диких волков, - монарх подставил ему небритую щеку. – Они слишком дикие, чтобы могли быть достойны цивилизованной монархии.
- Да, мой король, - подтвердил тот и одним движением бритвы смахнул пену со скулы его величества.
- Эта девчонка, Волконская, она, - король сделал паузу, пока человечек брил его челюсть, продолжил. – Она просто дикарка. Как можно простоволосой, с кое-как повязанным на шее платком стоять перед королём европейской державы?
- Да, мой король, - человечек промыл бритву, короткими верными движениями подравнял усы монарха.
- Она в том же неприглядном виде появилась и перед своим народом, - Владислав Четвертый позволил промокнуть лицо полотенцем с душистой водой, пробубнил под тканью. – Ни одна, пусть даже самая бедная польская аристократка самой захудалой фамилии никогда не позволила бы себе показаться на людях в подобном виде.
Брадобрей поцокал осуждающе языком, убрал надушенное полотенце и принялся складывать свои сверкающие инструменты.
- И всё же в ней что-то есть, - румяный, только что побритый монарх возвёл очи горе. – Что-то такое, - он пощелкал пальцами, - натюрель, как бы это сказать, непосредственное, дикое. Дитя природы. Не зря ты к ней так неравнодушен, магистр.
Олег понял, что в шатре есть третий.
- Спасибо, Вацлав. Отдыхай, мой добрый старик, - король откинулся в кресле.
Брадобрей накинул шубу, поклонился и вышел. Послышались его удаляющиеся шаги, хлюпающие в остывающих лужах.
- Магистр, я пригласил тебя для серьёзного разговора, - повернулся в профиль Владислав Четвёртый и напомнил Олегу свой чеканный двойник на музейных монетах.
- Да, мой король, - послышался тихий шелестящий голос.
- Ты обещал мне лёгкую победу над Белой крепостью, магистр. Если бы не твои пропозиции, наши войска ещё зимой заняли Москву и отдыхали сейчас на зимних квартирах. Вместо этого мы застряли под неизвестным городком и топчемся здесь на смех всему цивилизованному миру. А ведь это ты, именно ты уверил меня, что Белая будет лёгким трофеем. Что воеводы Волконского нет, регулярные войска ушли к Пожарскому, в крепости только работный люд и сопливая дочь воеводы на хозяйстве.
Монарх замолчал. Видимо, ожидал ответа.
- Да, мой король, - покорно прошелестел голос.
- Мы разбили русское войско под Смоленском ещё в начале зимы. Путь на Москву был открыт, и дороги замерзли твёрже мостовых. Но по твоему слову мы пошли к Белой два месяца назад с тридцатитысячным войском, - продолжил с раздражением Владислав Четвёртый. – Сейчас нас всего четырнадцать тысяч, и я не уверен, что столько же будет этим утром – наёмники бегут каждую ночь. В лагере свирепствуют болезни и голод. Для моих верных рыцарей и хлеб с водой – уже лакомство. Даже я, просвещённый европейский монарх, волею Божьей властелин Польши и Литвы, вынужден довольствоваться в день одной только половиной жалкой курицы, которую мои фуражиры ловят в сорока милях от Белой. Потому что ближайшие деревни давно разорены мародерами! Разве это война?
Он снова замолчал, и в шумном дыхании его слышался едва сдерживаемый гнев.
- Да, мой король, - так же тихо ответил магистр. – Это ужасно.
- Ты обещаешь нам сдачу Белой со дня на день. И наше войско теряет попусту время и силы. И эта крепость Белая, которую мы безуспешно и непонятно зачем штурмуем, стоила нам уже шести тысяч жизней! Они обороняются как черти! Устраивают вылазки, захватывают наши знамёна! Впору переименовать эту крепость в Красную, от чрезмерного количества пролитой здесь шляхетской крови!
Видимо, собеседник короля в этот момент позволил себе улыбку, и Владислав Четвёртый вздернул свою бородку надменно:
- Это не смешно! Не смешно!
- Совершенно согласен с вами, мой король, - поспешил отозваться собеседник.
- Мы приняли решение, магистр, - холодным тоном проговорил его величество. - Мы снимаем осаду Белой крепости, пока ещё не стало слишком поздно для всей Смоленской кампании. Пёс с ними, с этими дикарями. Утром мы отправимся на Москву и возьмем её без промедления, пока Пожарский сидит со своими войсками в Можайске. Бояре снова утвердят меня царем. И судьба России будет решена. Она навсегда войдёт в Речь Посполитую. Отныне и довеку!
- Нет, мой король, - послышалось шипение.
- Что?
- Вы не сделаете этого, - проговорил магистр.
- Ты забываешься, - чуть повысил тон монарх. - Как смеешь ты говорить “нет” своему королю!
- Это вы забываетесь, мой король. Забываете, какой ценой досталась нам эта осада! Что стоит на карте!
- На карте стоит судьба государства! – вскликнул монарх, краснея от гнева, свежевыбритые щёки его раздулись. – Нашего государства! И судьба эта должна решаться не здесь! Она будет решаться в Москве!
- Я не позволю вам уйти, - произнёс магистр тихо. - Вы останетесь и возьмёте мне Белую крепость. А я через две недели возьму вам Москву вместе с её боярами. И вы станете царем России, и московская корона будет принадлежать вам отныне и довеку. Обещаю.
В щелке качнулась тень, и Олег увидел голову магистра в черном капюшоне. Это был Витольд Кукольник, тот самый всадник, по чьему единственному кивку дикие птицы поднялись с окрестных лесов.
Король вскочил:
- Ты сошел с ума! Стража!
- Король мой, - прошипел Витольд зловеще, – я даю вам последний шанс…
Послышался топот, шлепок отбрасываемого полога и в щелочке Олег увидел хмурого бородача в панцире и шлеме с обнаженной широкой саблей:
- Ваше величество!
- Хорошо, мой король, - сразу отступился Витольд, почтительно склонил голову. - Воля ваша – закон.
Король сузил глаза, сдерживая гнев, усики его топорщились обиженно:
- Знай своё место, чернокнижник!
- Простите, мой король, - униженно проговорил магистр.
Монарх вытянул брезгливо губы, будто хотел плюнуть в него, однако помедлил, сдерживая гнев, и только надменно махнул ладонью:
- Хорошо. Мы милостивы, а потому прощаем тебя.
В этот самый момент глаза стражника будто залили чернилами. Он дрогнул всем телом, сделал шаг вперёд и вонзил саблю в бок Владислава Четвертого. Монарх дернулся и повалился в кресло. Раскрыл рот, но вскрикнуть не сумел, и только пытался слабой рукой оттолкнуть от себя клинок. Магистр выпустил из рукава кривой нож и ударил стражника. Тот сипло втянул воздух горлом, колени его подломились, и он исчез из виду. Испуганный король с саблей в боку беззвучно ловил ртом воздух и глядел выпученными глазами на магистра.
- Если бы вы были посговорчивее, ничего бы не случилось, - прошелестел Витольд.
Нагнулся к монарху, проговорил мерно:
- Русские дикари напали на лагерь. Подкупили вашу стражу, мой король. Я только что спас вашу жизнь.
Владислав Четвёртый закивал, будто китайский болванчик.
- Вы передадите командование Гонсевскому. А за вашим здоровьем я присмотрю. Вы можете доверять только мне. И никому больше.
Монарх закивал с новой силой.
- Стража! Король ранен! – закричал неожиданно сильным голосом Витольд. – К оружию!
И тут случилось неожиданное. Витольд повернулся прямо к Олегу, лицо его покрывала тень:
– Беги, русский. Беги пока не поздно.
Едва Олег сообразил, что говорит Кукольник с ним и видит его, как рванулся, тычась ногами в упругие растяжки и вывалился спиной в грязь. Над ним хлопала тревожно по ветру красно-белая королевская хоругвь. Витольд темной глыбой высился рядом и его светло-голубые глаза светились в тени капюшона:
- Передай Любаве, что, если на рассвете она не выйдет ко мне, я сделаю всё, чтобы уничтожить Белую крепость. До последнего человека. Ты видел, на что я способен ради неё.
Олег закивал так же часто, как и король только что.
- Беги, - повторил магистр.
И вдруг оказался у костра в тридцати шагах и закричал неожиданно зычным голосом:
- К оружию! Русские атакуют! Король ранен!
Оживший криками лагерь бросился разбирать костры на факелы, рассыпая по ветру искры, взблескивая клинками, стекался огненными реками в сторону монаршего шатра:
- К оружию, панове!
- Русские идут!
- Король ранен!
- В клинки их! Бей в клинки!
Олег втянул голову в плечи и, зайцем петляя между палатками, бросился к далёким огням крепостной стены.
Глава 18. В которой герой блистает красноречием.
- Так всё и было? – Сивоус глядел на него с искренним удивлением.
- Так и было, - подтвердил Олег.
- А не врешь? – прищурился старик.
- Дядька! – проговорила с упрёком Люба, однако, закусила губу. Видно было, что она тоже сомневается. – Олег, расскажи ещё сначала, пожалуйста.
- Да пять раз уже начинал рассказывать, - рассердился тот. – А вы всё закончить не даёте.
Ладошка княжны легла на его локоть, и Олег сразу присмирел.
- Ладно, - согласился, - расскажу ещё раз. Пролетел я, значит, над лагерем и точно в шатер Владислава попал.
- В самый шатер? – переспросил быстро Сивоус.
- Куда кинули, туда и попал, - огрызнулся Олег. - В угол шатра, там такая конструкция, много ткани, короче, - Олег помахал руками, показывая, насколько много в устройстве походного дома лишнего полога. – Вот в нём запутался. И щелочка там…
- А Витольд? – глянул хитро старик.
- Что – Витольд? – сбился Олег.
- Там уже был?
- Там. Наверное, - Олег развел руками. – Сначала я только короля и брадобрея видел.
- Дальше, - вздохнула Люба.
- Лежу, значит. Этот, - Олег продемонстрировал как выглядит, по его мнению, испанская бородка, - бреет короля, а король рассуждает, мол, какие они все дикие…
- Кто – они? – вклинился Сивоус.
- Ну, вы, - Олег поглядел на них. – И княжна у них, говорит, дикая такая, невоспитанная…
Люба покраснела. И Олег тоже покраснел и поспешил исправиться:
- Но, говорит, такая натюрель вся. Красивая, по-французски, значит, - залился краской ещё гуще. – Недаром, говорит, ты, магистр, к ней неровно дышишь…
- Брадобрею говорит? – вновь ожил Сивоус.
- Да нет, - Олег отвёл взгляд. – Кому-то в сторону говорит.
- А там кто?
- Да, не видел я кто там! Дайте досказать, - разозлился Олег.
- Дядька, дайте ему сказать! – повернулась к ведьмаку Люба.
- Да он толком ничего пояснить не может, - вспылил старик, поглядел на них обоих, вздохнул тяжело. – Ладно, давай, что там…
- Ну, добрил его этот с бородкой, - пробубнил Олег обиженно. – И ушел.
- Витольд ушел? – спросил Сивоус быстро.
- Ну, дайте же договорить! – обиделся Олег.
Старик запыхтел, повернулся к нему боком и принялся набивать трубку.
- Так вот, - продолжил Олег, зыркнул на старика, однако, тот сидел с невозмутимым видом. – Так во-от. Где я остановился?
- Брадобрей ушел, - подсказала терпеливо Люба.
- Ну, да. Ушел. Король говорит – я снимаю осаду, идем на Москву. А он ему, магистр, - Олег вспомнил шелестящий голос Витольда и по спине пробежал холодок, – говорит – я вам не позволю.
И опять посмотрел на Сивоуса. Тот сосредоточенно рылся в своем кисете, будто искал там потерянный самоцвет.
- Дальше что? – поторопила княжна.
- Король, понятно, разозлился. И стражу позвал. Прибежал один, значит, с саблей…
- Один всего? - покосился на него Сивоус.
- Один, - подтвердил Олег.
- Почему – один? – уколол старик взглядом.
- Да я почем знаю? – развел Олег руками.
- Дядька, - проговорила с упрёком Люба. – Так мы до утра не дослушаем.
Старик только крякнул досадливо, но промолчал.
- У этого стражника, значит, - уныло продолжил Олег, - глаза чернеют. Ну,как вы говорили.
Старик кивнул, на него не глядя.
- Во-от. И этот стражник без разговоров так запросто берёт и – раз! Короля в бок саблей.
- В левый или в правый бок? – перебил опять старик.
Олег подумал:
- В правый. Ближе к плечу. Вроде несильно, однако, король и пискнуть не смог. Хорошо попало, видать. А магистр тут же ножом – чик!
- Короля? – охнул старик.
- Какого короля? Стражника! Я же объясняю – стражника! – Олег скрестил руки на груди, показывая всем своим видом, что обиделся всерьёз.
Повисла тишина.
- Ты, хлопец, так объясняешь, что мы с шестого раза ничего понять не можем, - примирительно проговорил Сивоус.
- Сначала опять начинать? – Олег набычился.
- Нет уж, - махнул ведьмак трубкой, как бы защищаясь. – Давай дальше.
- У меня же первый раз вот так, - пробормотал Олег виновато. – Прямо на глазах человека живого, можно сказать… а вы всё досказать не даёте…
Сивоус похлопал его по плечу:
- Ладно, ладно. Ты рассказывай дальше, а мы сообразим уж как-нибудь, что и как было на самом деле.
Олег вздохнул и встал:
- Лучше буду показывать. Охранник его, значит, вот так, - продемонстрировал Олег короткий укол. – А король в кресло и давай отмахиваться, - перебежал на другое место и показал, как дёргал рукой Владислав Четвертый. – А магистр вот тут стоял, - Олег снова перебежал. – И стражнику этому – чик! И всё!
Поглядел на них, переводя взгляд то на старика, то на княжну в надежде на понимание. Понимания не было.
- Ладно, хлопче. Молодца, хорошо показал, - подбодрил Сивоус. – Только ты сядь. Так путаницы будет меньше.
- Да, сядь, - попросила Люба.
Олег сел:
- Охранник, конечно – брык! А магистр ближе склонился и говорит королю, мол, русские напали и вас пытались убить.
- Глаза у него какие были? – подался ко ему старик.
- Нормальные, только выпученные.
- У Витольда? – охнул он.
- У короля! У магистра я не видел, он спиной ко мне был.
- А король что?
- Король только кивал, мелко так, мол, согласен.
- Эх, - Сивоус смаху шлепнул трубкой по столу, посыпался табак. – Заклятье на свежей крови! Это крепко, так просто не вывести. Что ещё Витольд говорил?
- Говорит – командовать поставишь Гонсевского.
- Ох, - пуще прежнего расстроился старик. – Хуже и не придумаешь. Страшнее черта этот гетьман. Он в Кремле Московском супротив ополчения стоял, а как ворвались наши хлопцы за стены, так поджог со злыми людишками с разных концов стольный град. Дома простого люда с бабами и детьми, никого не жалел.
Дрожащими пальцами старик набил трубку. Раскурил, наконец, дымом выдохнул:
- И атамана доброго оклеветал, Ляпунова Прокопия, героя нашего. Смуту середь наших войск подмётной грамотой произвёл, потому и удержался. А что в Смоленске на воеводстве творил, изверг… С этим тяжко будет нам сражаться, хлопец…
Ладонь Любы вновь легла на локоть Олега:
- Что дальше было?
- Тут он ко мне поворачивается. Магистр поворачивается, - добавил Олег, предупреждая вопросы старика. – И говорит – беги.
Сивоус выронил трубку на пол:
- Что?
- Магистр сказал мне – беги, давай, русский, - повторил Олег. – А то поздно будет, вот…
- Так, так, - старик пригладил ладонью усы, глядя сквозь него. – Так-так-так…
- И закричал – король ранен, русские в лагере и всё такое прочее, - продолжил Олег, хотя никто уже и не просил продолжать.
- А потом? – машинально спросил Сивоус.
И видно было, что не слушает, глаза его остекленели.
- Потом я выбрался наружу, а Витольд уже там оказался. Стоит надо мной и глаза его светятся в темноте…
- Ой, - только и сказала Люба.
Сивоус промолчал, только усы свои длинные на кулаки намотал.
- И он сказал, - проговорил Олег, что не давало ему покоя, - пусть Любава выйдет ко мне к рассвету из крепости. Иначе я уничтожу Белую. И, говорит, передай, что видел – пусть знает, на что я способен ради неё.
Люба со страхом посмотрела на Сивоуса, а он на неё, и в глазах старика, казалось, так же светился испуг.
- Не верю я, - проговорил Сивоус. – Вот не верю, и всё, хлопец…
А Олег не мог смолчать.
- Люба, - он поглядел на княжну.
- Что? – откликнулась она.
- Почему он сказал – ради неё? – Олег вглядывался в синие глаза с опаской. – И почему – пусть выйдет ко мне?
Она подняла брови, развела руками в недоумении, но так неумело, что Олег уверился – знает она, знает!
- Люба? - его сердце забилось часто-часто в волнении.
- Он мог поставить зеркало, - проговорил Сивоус звучно. – Разыграть тебя мог, хлопче. Запросто мог. Или големов слепил.
Олег вглядывался в лицо Любы, она отводила глаза, и это лишь укрепляло его подозрения.
- Хлопец, вот скажи, - обратился к нему с надеждой в лице Сивоус, ткнул себя в лоб пальцем, - у брадобрея вот тут бородавка была? Красная такая?
- Была, - обронил Олег.
- Эх, - огорчился старик. – Не големы…
- Люба, почему он так сказал? – прошептал Олег.
Она всё же посмотрела на него, в глазах её читался лёгкий упрёк, будто она просила его замолчать, и Олег закусил губу. Показалось ему вдруг, что приблизился к опасной тайне.
- А у короля, - опять обратился старик, - может, заметил, оспин на правой щеке больше, будто дятлом побито, заметил?
- Ага, - отозвался Олег.
- Точно?
- Точно. Он ещё над оспинами этими ус распушил, прикрывает, стесняется, что ли, - проговорил Олег упавшим голосом.
- Ах, ты ж! – проронил в сердцах ведьмак. – Не зеркало. Неужто, правда всё так и было?
И уставился в пустоту расширившимися глазами.
Они молчали долгую минуту, а может и много минут. Люба глядела на Олега так, будто хотела остановить, и в то же время с непонятной ему болью в глазах. И Олег не сдержался.
- Сивоус, - проговорил он. – Почему Кукольник чуть не убил короля ради Любы?
Княжна покачала головой и поглядела так, будто Олег только что сделал непростительную глупость.
- Почему? – переспросил старик, выходя из оцепенения, поднял с пола трубку свою. – Потому что они с Витольдом обручены. Вот почему.
Сердце Олега упало, голова пошла кругом.
- Не может быть, - только и сказал он.
Ему хотелось крикнуть, что она ещё совсем девчонка, но тут же сообразил – в семнадцатом веке за муж выходили лет с двенадцати. Так что она – вполне невеста и у неё по нынешним временам должен быть жених.
Он с надеждой посмотрел на княжну. Люба обожгла его взглядом. И Олег понял, что она действительно – невеста магистра.
- Давно… вы? – вымолвил помертвевшими губами.
- Той весною их обручили, - не замечая моего состояния, проговорил старик обыденно.
“Ну и дурак же ты. Ох, дурак”, - говорил Олегу синий взгляд девушки.
И тут случилось самое страшное. Лицо Любы обрело строгость, как бы осветилось изнутри.
И она произнесла твёрдо:
- С рассветом я уйду к Витольду.
Глава 19. В которой Сивоус принимает трудное решение.
Послышался глухой стук и звонкий щелчок, будто что-то раскололось. Олег не удивился. Он точно знал, что это разбилось на части его сердце. Так больно было в груди. И так горько.
- Дочечка, ты с ума сошла, так? – Сивоус поднял с пола свою глиняную трубку, расколовшуюся на черепки. – Зачем тебе к нему?
- Выхода нет у нас, дядечка, - она с нежностью поглядела на старика. – Людей спасать надо.
- А что – люди? Люди-то что? – пробормотал он, покряхтел, нарисовал пальцами в воздухе пару косых плюсиков и черепки съехались в воздухе, спаялись в трубку, однако бок у неё оказался с дыркой.
- А то, что, если возьмут Белую приступом – всех погубят, дядечка, - в глазах Любы блеснули слёзы.
Ведьмак покачал головой неудовлетворённо, отыскал на полу недостающий кусочек, залепил в трубке дыру и с напускным спокойствием принялся вновь её набивать табачком.
- Ну, и выйдешь ты, - проговорил он, наконец, раздумчиво. – И что?
- Слово возьму с него, что не тронет город, - проворила княжна.
- Да ему это слово, знаешь… где дал, там и взял, - махнул на неё трубкой Сивоус. – Едва воле его подчинишься - сломаешься. К тому он тебя и гнёт. Первое согласие, склонишься хоть раз - свяжешь сама себя. Заморочит, завертит наговорами. А там и не узнаешь, что с городом стало.
- А если я знать буду, что всех под меч пустили по моей глупости? – проговорила Люба и слёзы уже звенели в её голосе.
- Ты не горячись, дочечка. Времени у нас до свету ещё о-хо-хо, - он покосился на колбу песочных часов. – Что-то прикумекаем, как же…
- А что тут кумекать, дядечку, - вздохнула она, складки юбки на коленках разгладила ладонью. – Как не кумекай, а дорога одна.
Тут Олег догадался, что выходить к Витольду она не очень хочет. И приободрился:
- Может, - проговорил Олег робко, - мы уйдем?
Они поглядели на него так, будто только что увидели.
- Ну, уйдем, - закивал Олег. – Протоками. Обратно, ко мне, туда, - и показал, почему-то, на потолок.
Люба поглядела вверх. Покачала головой, и сердце его опять оборвалось:
- П-почему? – пробормотал. – Мы же собирались… готовились мы…
- Ты бы ушел? – поглядела она будто в самую душу. – Если бы знал, что за тебя тысячи невинных погибнут?
- Нет, ну, - Олег кашлянул, прижал ко рту кулак, лихорадочно соображая, но ответа не было, и он только сказал. – Но ведь выходить к Витольду тебе совсем нельзя.
В глазах её показалась тоска:
- Я не могу не выйти. Едва придет рассвет… Другой возможности спасти город не будет. Витольд не уйдет, теперь он в войске главный, король с ним заклятьем связанный.
И они одновременно посмотрели на часы.
- Нет, послушай, - сдаваться Олег не собирался, в голове рождались и рассыпались тысячи вариантов, - выходить ведь нельзя, это ведь… это ведь обратная тяга, да, дядьку?
Старик поднял брови, неопределенно покачал головой.
- Конечно! Он ведь выманивает тебя, Люба, - прозрел Олег. - Он тебя убить хочет!
- Не убьёт, - она поглядела на него, как на маленького.
- С чего ты это взяла? Очень даже запросто, он же зверь, я сам видел, как он стражника, только чик и всё!
- Не убьёт, - уголки губ её опустились в грустной улыбке. – Он меня любит.
- Откуда ты знаешь? – ахнул Олег.
“Знаю”, - ответили её глаза.
- Но ведь я тоже! – вырвалось легко, а “тебя люблю” застряло где-то в гортани.
Ресницы её распахнулись:
- Что?
- Что? – переспросил Олег глупо.
- Ты тоже… что? – она вглядывалась в его глаза.
- А ведь хлопец прав, - проговорил тут Сивоус глухо. – Убьют тебя. Да ещё и вырежут город весь, дочечка.
Олег боялся отпустить её взгляд и уже собрался с духом, чтобы сказать, что давно должен был сказать ей, но старик кашлянул сухо и ресницы её дрогнули, а в следующее мгновение она уже смотрела на своего дядьку:
- Вы увидели, да? Будущее увидели?
Он выпустил дым через ноздри:
- Нет, дочечка, тень кругом. Где ведьмаки скрестно ворожат, там будущего нет. Сама это ты ему сказывала. Про летопись мою.
- Летопись? – переспросила княжна, брови подняла.
- Ты говорила, мол, тебя на рассвете привяжут к коням на размычку, - проговорил старик медленно и пасмурно, будто пояснял что-то непонятливому ребенку. – И что написано об том в моей летописи. Там, - показал трубкой вверх, – куда вы идти собирались.
- Витольд не сделает этого, - покачала Люба головой.
Олег даже позавидовал проклятому Кукольнику. Как же она верит ему…
- И всё ж так написано, - произнёс Сивоус. – Кто знает, как оно там может случиться. Однако ж известно – случится. Может гетьман силу над ним имеет, которая нам и не снилась. Скажет Гонсевский - усечь всех. И усекут. Или ты ему скажешь, что…
- Что? – вздрогнула она.
- А что гордая девушка сказать может нелюбимому, то тебе, дочечка, виднее, - мягко сказал ведьмак.
“Нелюбимому!” – вспыхнуло в душе Олега надеждой.
- Но, если я не выйду, - проговорила Люба слабым голосом. – Он обещал…
- Мало ли, что он обещал, - подмигнул старик ободряюще. - Сказано – пока ты не окажешься на рассвете перед Красными Воротами, крепость Белая устоять должна. Чего б не стряслось на свете. Не будет тебя перед воротами – выдюжим осаду.
- Он ведь своего короля ради этого едва не убил, - тихо добавила она.
- Да хоть черта лысого пусть убивает, - улыбнулся ей Сивоус. – Будет стоять твоя родная Белая. И никуда она не денется. Там, - указал трубкой в потолок, - написано.
Щеки Любы порозовели:
- Будет стоять?
- Будет, дочечка, - он поглядел на песок в часах. – Тебе бы поспать, моя маленькая. Сколь ты сегодня пережила уже. А скоро в дорогу тебе…
- В дорогу? – и вдруг глаза её померкли, она сонно моргнула.
- Так, дочечка. В дальнюю дорогу силы нужны. Кто знает, когда подремать удача случится и случится ли.
Люба зевнула, прикрыв ладошкой губы, поглядела на Олега виновато:
- Пойду. Правда что-то так вдруг спать захотелось, - моргнула тяжело, поднялась. – Белая ведь стоять будет?
- Будет, дочечка…
Она поднялась, сделала два слабых шага и вдруг повалилась прямо в подставленные руки старика. И едва он подхватил её, она уже спала, посапывая чуть слышно.
Ни слова не говоря Сивоус вынес её из комнаты.
Вернулся он скоро сумрачный, меж бровей его залегла изломанная складка озабоченности. Сел к столу и долго сидел без движения, глядя в пол. Потом сказал:
- Соврал я дочечке своей, что Белая без неё выдюжит.
У Олега челюсть отвисла:
- Так значит… Вы же сказали, что летопись… Да и сам я видел! Так всё и написано было!
- Будущее, хлопче, что свечи пламя – трепещется, меняется от любого ветерка, а сквозняком лютым и убито быть может. И решается оно здесь и сейчас. Здесь и сейчас. И нигде боле.
- Но так ведь написано! – перед глазами Олега возникла страница летописи, что с самого раннего детства была в памяти, и он будто прочел. – Учинили ей размычку прилюдно…
Сивоус закрыл лицо руками, посидел, качаясь, будто в глубоком горе. Убрал руки, пригладил усы, поглядел ясно:
- То было раньше, пока ты не вырос, сынку…
И это его мягкое “сынку” взволновало Олега едва не до слёз.
- А как ты вырос, - продолжил он с какой-то искренней нотой в голосе, от которой перехватывало горло, - протоки сменили русла свои и связали нас крепко, так, что никому не развязать. Определило навечно, где для нас будет сей час и что для нас будущее. Потому, как говорил я тебе уже, сынку: в мире то, что было только что - уже далеко, а то, что приходит - того ещё нет. Есть только здесь и сейчас. И это здесь и сейчас в тебе, сынку. Думай об этом, как можно чаще думай, этим сила крепится, этим дух твердеет, этим деются на белом свете все главные подвиги.
- Значит… она не пойдёт к нему, - Олег наполнился радостью, будто воздушный шарик тёплым выдохом. – Она со мной пойдёт, да?
- Поспать тебе надо, сынку, - промолвил он и внезапно зевнул так заразительно, что Олег от души повторил за ним, да так азартно, едва челюсть не вывихнул. - Но пока не уснул, дам я тебе ещё урок, последний.
Глава 20. В которой герою открываются некоторые тактико-технические характеристики мастеров.
Старик посмотрел виновато на Олега:
- Не узнал ты почти ничего, хлопчик. Науку владения не постиг, ни в Мастера, ни даже в Подмастерья тебя не призвать пока. Потому, Олег, расскажу тебе о твоих врагах, чтобы ты знал их силу и слабость, как знают то другие Мастера.
Старик достал трубку, поглядел в неё задумчиво, опустил на стол:
- Первый твой враг – человек-медведь Мерхаб. Он – Мастер ярости. Так же, как и страх, ярость сродни огню. Однако огонь этот не внутренний, как страх, а внешний, как гонимый ветром пожар. Ярость сжигает всё на своём пути. Мерхаб зверь наполовину и ярость живёт в его крови. Когда он сражается, зверь в нём вырывается наружу, себя не помнит. Ярость прямолинейна и жестока, у неё нет пути назад, она никогда не оглядывается. Оружие ярости – удар, натиск, напор. С ней нельзя вступать в прямое столкновение, потому что встречный бой – это ярость. Её легко узнать – она обжигает.
И в этот момент Сивоус вдруг преобразился: грудь его выгнулась колесом, плечи расправились, голова двинулась лбом вперёд, так, будто он Олега собирался забодать. Жилы на шее и висках вздулись, лицо покраснело, а глаза зажглись звериным огнем. От него действительно пахнуло холодное, но обжигающее пламя, так что Олег отшатнулся непроизвольно.
- Чуешь? – прорычал старик так раскатисто, что стены дрогнули.
- Чую, дядька, - отодвинулся Олег слегка.
В то же мгновение старик стал сам собой:
- Теперь ты узнаешь ярость, едва только к тебе возникнет тяга её. Она прямолинейна, и ты всегда, повернувшись к ней лицом, сможешь определить её направление, она будет идти на тебя, как волна. Если ты будешь встречать её лицом, ярость будет пожирать себя. Мерхаб – Мастер, его ярость неисчерпаема и лицом к лицу тебе с ним не сладить. Запомни это.
- Запомню, дядька, - пообещал Олег, сбитый с толку его превращениями.
- Кроме того, Мерхаб наполовину зверь. Его пути – выслеживание и преследование, как у медведя в лесу. Изучает повадки, высматривает следы, идёт по запаху, и лучше его нет охотника на земле. В протоки за жертвой своей он не ныряет, любит творить засады у выходов. Тенью не пользуется – слишком уж гордый для того, чтобы отводить глаза. Едва учуешь его – беги. Силой его не победить.
Олег кивнул. Бородач именно такое желание и вызывал – дать стрекача, да такого, чтоб только пятки сверкали.
- Та охотница с арбалетом, Ниварья – Мастер Тени, - старик опять покосился на свою трубку, продолжил. - Тень всегда холодна, в ней пустота, в ней отсутствие, в ней сокрытое. Ты никогда не увидишь Мастера Тени, пока он не откроется тебе сам. Никогда не почувствуешь идущей от него тяги, как от прямолинейной ярости или тяги обратной, как от Страха. Тяга Тени всегда по спирали, всегда её намерения скрыты. Шаг боевой – только в сторону, только вкруговую, чтобы броском своим не побеспокоить жертву, не испугать. Оружие её: стрелы, летящие ножи – всё, что прямо не связывает Мастера и его цель. Потому что Тень никогда не исчезает, не становится огнём, но собой может покрыть целые города.
Сивоус вновь преобразился. Глаза полуприкрыл, будто задремал, лицо его расслабилось, плечи опустились, руки повисли. Сам он как-то съёжился, ссохся и в одно мгновение из мощного, дородного мужика с пудовыми кулачищами превратился в хилого, на ладан дышащего старика, какого и плечом задеть страшно – не рассыпался бы. Самое удивительное – Олег как-то успокоился внутренне. И вопросы о силе и мастерстве, которыми голова его была набита, испарились вдруг. Подумалось ему с живым интересом, когда же дадут обед и что сегодня приготовят. Про Любу подумалось – как она там, что делает.
- Вот что такое – тень, - проговорил Сивоус тихим надтреснутым голосом.
И Олег вздрогнул от неожиданности – странно, ведь совсем успел о нём позабыть!
- Тень не в том, чтобы стать невидимым, - произнёс он, обретая свой обычный облик. – Тень в том, чтобы не выделяться. Не волновать ни видом своим, ни мыслями чужой тяги. Тогда к врагу можно близко подобраться. Почувствовать Тень трудно. Обнаружить Мастера Тени почти невозможно. Потому как всякая мысль тянется к покою, а тень этот покой дарит, с ней легко, как в жару под дубом – и прохладно и хорошо. Однако ощутить кожей, почуять, что на тебя наводят тень можно. Запомни, что было сейчас, как ты забыл, зачем ты здесь и только мыслями своими занялся – это значит кто-то всё внешнее, все протоки и тяги твои приглушил, чтобы ты его шагов не услышал. И как только это поймешь – беги, беги, хлопче, пока из тени не выйдешь, пока не станешь слышать течение мира, а не свои пустые соображения. Вот только почуешь покой – считай пропал, подстрелит тебя эта Ниварья, как куропатку охотник.
- Ясно, дядька, - Олег вздрогнул, представилось ему, как целится в него охотница, глядя поверх сверкающих стрел черными глазами.
- Не забывай только, что там, где покой – там смерть, - лицо Сивоуса стало суровым. – Это – первое правило Мастера Тени. Повадки её просты. Близко не подойдёт, себя не покажет, если не будет в том обмана – если увидел её не в броске, до выстрела, знай – глаза тебе отводит. Бежать в ловушку вынудить хочет. Или иной умысел таит, ещё хитрее, ведь намерения её - спираль. Уходить от неё нужно той же спиралью, но помни – если Мархаб силён в преследовании в реальности, то Ниварья ищет протоки, чует их следы, и может скользить старыми протоками, чтобы приблизиться к жертве, проходить сквозь них многократно, чтобы выйти позади тебя точно, когда ты не ждёшь.
Олег боялся обернуться, похолодела спина – показалось, что охотница уже смотрит ему в затылок.
- Если ты чуешь её – значит, её там нет, - усмехнулся старик, прочитав его страх безошибочно. – Я не могу тебе обещать, что кроме Мархаба и Ниварьи за вами не отправят других мастеров. Однако, эти двое – самые опасные сейчас. Опаснее их только Витольд. Он – Мастер Кукольник.
Олег хмыкнул. Вот тебе на! Пугали-пугали, а он… этот, как его… Карабас-Барабас!
- В балагане, что ли, кукол показывает? – не скрыл Олег улыбки.
- Ага, - согласился старик покладисто, - в балагане. Весь мир для него – балаган. Всё, что в этом мире – куклы его. Вроде этой.
Скрипнула дверь, открываясь, в комнату заглянул бородатый мужичок в косматой шапке:
- Звал, Сивоус?
- Заходи, Броник, - отозвался старик. - Принимал сегодня уже?
- Ох, и нюх у тебя, - тот прикрыл ладонью рот. – Каплю всего, Сивоус, чего лаяться.
Зрачки Сивоуса вдруг расплескались, заливая глаза в черное. Так же точно потемнели глаза мужичка. Он, неуклюже, бочком, протиснулся в двери и замедленно, словно обдумывал каждое свое движение, приблизился к Олегу. Остановился в двух шагах, глядя на него склонив по-птичьи голову и от его пустого взгляда было не по себе.
- Чего вам? – только и сказал Олег.
Скамья под ним, скрипнув ножками, вдруг поехала, вздыбилась, будто конь, прижимая его к стене. Стол тяжело проскрежетал и легко подпер лавку, так, что Олег охнул, придавленный под ребра - ни сдвинуться, ни даже вдохнуть толком не получалось.
Мужичок медленно вытянул из ножен саблю, улыбаясь отсутствующе, и взмахнул ею над головой. Олег дернулся было, разгоняя страх, но двигался едва-едва, будто сжатый невидимой гигантской ладонью, а клинок, сверкая в свете факелов, падал и падал, целясь острой, зазубренной кромкой в его лоб. В самый последний момент скамейка вскинулась, сбросила Олега на пол, и сабля с глухим чмоканием врезалась в дерево.
В то же мгновение глаза мужичка посветлели, стали как прежде карими, шустрыми, и он, будто только пришел, глянул на старика:
- Так чего звал-то, Сивоус?
- Скажи Кошке, чтобы на Николину башню не пускал никого, - глаза старика позеленели. - Даже княгиню. И саблю не забудь.
- Ух, ты, - удивился тот, выдернул свой клинок из скамейки, Олега заметил. – Хлопец тут у тебя какой-то валяется… А-а, всё ворожишь, ведьмак?
- Сгинь, - бросил Сивоус.
И мужичек сгинул. Просто растворился в воздухе. Как и не было его.
Страдая от боли в помятых ребрах и острого чувства беспомощности, Олег опустил лавку, присел, глядя на старика с оторопью:
- А ты, Сивоус, Мастер чего?
- Я? – старик хмыкнул. – Я – Мастер Печати.
Несмотря на яркую демонстрацию его несомненной мощи это его звание показалось Олегу несерьёзным. Мастер Ярости – круто. Мастер Тени – загадочно. А Кукольник – смешно. И Мастер Печати…
- Как печатная машинка, что ли? – не сдержался Олег съязвить. – Что такое – Печать?
Сивоус нарисовал пальцем колечко прямо перед его лицом - голубенькое, будто детский пластмассовый браслетик.
- Это что – и есть твоя печать, Мастер? Ты вроде фокусника, получается? – не унимался Олег.
Старик сделал губы трубочкой, слегка дунул, искрящееся колечко поплыло невесомо и прилипло к губам Олега. И он вдруг понял, что не может раскрыть рта.
- М-м-м! – только промычал возмущенно. – М! М-м!
Олег кричал, чтобы старик немедленно прекратил свои фокусы. Много чего кричал. Но выходило только мычание. Сивоус досадливо покачал головой, и начертал в воздухе пальцем малиновый, мерцающий, как несправная лампа, плюсик. Этот плюсик, то вспыхивая, то исчезая, как и синее колечко проплыл к Олегу и прилип к губам. И Олег перестал слышать своё мычание.
А Сивоус тут засмеялся довольно, взял в руки свою трубку:
- А теперь - спать.
И Олег тут же уснул.
Глава 21. В которой герой снова попадает в западню.
Сборы были недолгими. От дорожной сумки отказались – когда спину ноша не тянет и шагается легче, так Сивоус сказал.
Пока лопали деревянными ложками исходящую паром кашу, Сивоус наставлял их, строгий и свежий, будто высыпался пару недель:
- Дела ваши неважнецкие, об этом не забывайте. Легче всего было б вам схорониться и пересидеть лихое время, только мир этот так устроен, что тайное всяко явным становится. Я за вами протоку своей печатью закрою, чтобы никто ею не прошел до самого конца осады. Однако же, нет силы, способной протоки заглушить, запечатать совсем. Хоть капля, да просочится – тоски или радости, свяжет тайное с явным, и место укажет. Потому на одном месте, даже самом удобном и безопасном не оставайтесь. Ночлег каждый день новый, его выбирайте загодя, идите к нему ломаной спиралью – у вас только и дел, что перекочевать немного. Тем и живите, ходом, движением, не оглядывайтесь и не возвращайтесь. Если в незнакомом месте заставит судьба остановиться – тень ставить, тягу слушать, спать вполглаза поочерёдно. Себя берегите – кроме вас самих никто вас не побережёт.
Они кивали, переглядывались возбуждённо, будто перед экскурсией в парк и этим неожиданно растрогали старика:
- Деточки мои, - пробубнил он, - какие ж вы ещё деточки, ей же ей…
Помолчал, смахнул тяжёлой ладонью непрошенные слёзы:
- Ходить, я так думаю, недолго вам. Недели две ещё у нас морозцу ночному осталось, а потом и растают дороги. Тогда фуражирам польским совсем тяжко придётся. А значит - начнётся у них голод повальный, зверский. Тяга Гонсевского проста – чтобы на копья его наемники не подняли с голодухи, будет он стараться управиться с Белой пошустрее. Значит, кинется подкопы с зарядами под стены подводить. А пуще того будут с Кукольником стараться тебя, дочечка, выкрасть. Чтоб тобою ворота городские отворить, как в летописи сказано. Это для сих самое первое дело. А потому и пошел я на хитрость…
В комнату вошел парень в холщовой рубахе и луком крашенных коричневых штанах, темноволосый, голубоглазый, остановился у двери, подпер стену плечом:
- Приятного аппетита, - сказал как-то знакомо.
И выглядел знакомо. Олег кивнул и продолжал лопать, присматриваясь, однако никак понять не мог, откуда тот ему может быть известен. А Люба, как голову от каши подняла, так и ложку выронила, на него уставилась:
- Кто такой? – шепнул Олег ей.
Она повернулась к нему и ахнула. Потом опять посмотрела на вошедшего парня. Потом на Сивоуса:
- Голем, дядька?
Тот удовлетворённо подергал себя за усы:
- Неужто похож?
- Вылитый, дядька, - только и проговорила. – Ну, вылитый получился.
Тут за незнакомцем вошла Люба, и от неожиданности Олег кашей поперхнулся, закашлялся. Та Люба, которая ела рядом, хлопнула его от души ладонью по спине. Та, которая вошла, рассмеялась знакомо – звонко так, с ямочками на щеках.
- Это что такое? – пробормотал Олег.
И тут узнал парня, что хитро улыбался у стены – он сам это был. Собственной персоной.
- Это големы ваши, - проговорил гордо Сивоус, довольный произведённым эффектом. – Пока вы спали, я вас остриг чуть, из волоса вырастил. Потому они такие ладные вышли. Кто подойдет, конечно, сообразит, что не люди это. Однако я близко их не покажу - запечатаю в Николиной башне. Будут выглядывать в окна, пусть ворог думает, что вы тут и за вами сюда в башню и лезет. А я их встречу.
Старик махнул големам и те послушно вышли.
- Так думаю я за нос их поводить хоть пару дней, - проговорил старик. – Однако ж не вспоминайте об отдыхе, искать вас будут бессонно, потому, как счет для них теперь на часы пошел.
- А что с ним потом будет, с моим големом? – Олегу пришла в голову чудная мысль. – Можно я его в школу отправлю за себя?
Сивоус поглядел строго:
- Ты лучше о переходе соображай, сынку. Дальний конец знаешь?
Олег призадумался. И страх его ожил вдруг, зажегся, как свеча в пустом фонаре. Ему сейчас придется впервые сознательно открыть протоку и выбрать тягу, чтобы точно попасть в нужное место. Место, которое для него, всё равно, что ветер для сгорающего в очаге пламени. Самое простое…
- Домой, наверное, - пробормотал Олег неуверенно и тут же покраснел, вспомнил, что там, где-то неподалёку ждёт охотница, ходит кругами. И что это то самое место, где охотнику легче всего их перехватить. – Нет, нельзя.
- Верно, сынку, - Сивоус будто слушал его мысли, - ищи другой выход.
Куда бы ему натянуть тягу, куда… Где он чаще всего бывал, где ему комфортно, куда его может потянуть…
В школу? Глупости, туда уж точно не хочется…
В парк? Вспомнился пустырь с одиноким снежным редутом и удаляющаяся спина друга. Нет, неприятно там, зябко.
Какое место в родном городе, в его жизни тянет его, тянуло и тянет…
Закрыл глаза и услышал вдруг размеренный гул где-то над головой, легкий, вибрирующий. Но этот гул был для него ощущением тайны, близости к чему-то важному. И почувствовал запах металла и пыли, немного старой ткани и мастики для натирания полов. И увидел блики на паркете, и тусклые отсветы клинков. И ощутил холод стекла под пальцами, будто вновь, как и тысячи раз в детстве, стоял на цыпочках перед толстой книгой, где неведомый летописец описал подвиг прекрасной и несчастной княжны Волконской, обречённой на смерть вражеским коварством…
- Я знаю дальний конец, Сивоус, - проговорил Олег.
И открыл глаза. Он стоял посреди зала экспозиции краеведческого музея. Гудели лампы дневного света. Пахло металлом и немного мастикой для полов.
За окном разгоралось утро. По проспекту, выдувая кудрявые облачка из выхлопных труб, неслышно скользили автомобили. Выпавший ночью снег лежал от закрытых ворот парка до лестницы входа, за высоким забором хмурые прохожие уже истоптали его на тротуарах в темную кашу.
Олег оглянулся – Люба стояла в двух шагах и качала головой, показывая зажатую в пальцах ложку с прилипшими комочками каши. Олег представил на мгновение, как Сивоус сейчас качает сердито головой, раскуривает свою трубку и, наверняка при этом кроет его почем зря.
И печально улыбнулся Любе, развел руками:
- Прости, так получилось.
- Хорошо получилось, - подмигнула она, облизала быстренько ложку.
- Да уж, - несмотря на удачный первый осознанный переход, было ему слегка неловко за эту внезапность. – Музей, похоже, закрыт пока. Придётся подождать здесь.
Люба покрутила в руках ложку и аккуратненько определила её на стекло стенда с пуговицами и тарелками польского войска:
- Ещё одна реликвия, - проговорила значительно.
Олегу вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль – они заперты совершенно одни сейчас в пустом здании, и никто не сможет ему помешать объяснить ей, что она значит для него. И эта мысль сразу перекрыла в его груди дыхание.
- О, а это же нож Игната Кошки, - прошла вдоль стенда Люба. – Только ручки нет. А это… нет, это я не знаю чьё.
Олег сделал шаг за ней, воздух горел в груди, а она, как ни в чём ни бывало, разглядывала экспонаты и не чувствовала серьёзности момента:
- Это нашего пушкаря Оглобли палаш, он его годов пять тому отвоевал в литовцев. Познакомлю вас, как будет случай. Здоровенный мужик, молчун, слова из него не вытянешь.
Олег мысленно сказал: “Люба, я…”
- О, серёжка моя! – охнула княжна. – Батюшка из Москвы привез. Я вроде бы не теряла ещё. Буду приглядывать, посеется видать…
Олег произнес одними губами беззвучно: “Люба, ты…”
И снова не договорил.
- Люба, - Олег выдохнул едва слышно севшим от волнения голосом.
- А это летопись! – она склонилась над фолиантом. – “Княжна привязана бысть о двух конях противу врат красных на размычку и многия гражане слезы лили на бедную Любаву глядючи, и многия в печали пребывати”.
Олег набрал полную грудь воздуха. Сейчас или никогда!
- Люба, послушай…
- "В то время произвелось сильное волнение в стане польском", - прочла дальше Люба. - "И ужас охватил их великий, бо приближатися к ним рыцарь в сияющих аки солнце ясное доспехах на белом коне восседающий с войском превеликим, сокрушающи всякого, кто не пал ниц пред ними. И бежал ворог, бросая знамена свои, и орудья, и оружье несчитано".
Олег осекся и только слушал с открытым ртом.
- "И освободил рыцарь тот княжну от пут, и вошел с княжной в град Белый, во Врата Красные к великой радости гражан", - Люба окончила чтение, обернулась ко ему, поглядела озадаченно. – Ты ведь говорил, что меня казнят.
Чувствуя легкое головокружение, Олег приблизился к ней, заглянул через плечо с опаской, не снится ли.
- "К великой радости гражан", - прочел в голос.
Люба глядела на него с вопросом.
- Изменилось, - Олег не знал, что сказать, мысли его путались. – Изменилось, представляешь? Была только размычка, ничего больше. Я ведь тут вот с такого вот возраста, и не было ничего такого… Сивоус говорил – будущее, что пламя свечи… Значит, будет какая-то подмога, будет рыцарь… что за рыцарь? Откуда? Да ещё с войском?
В окне Олег увидел краем глаза, как открылась калитка, и во двор музея вошел пожилой сторож, взял в руки фанерную лопату и принялся неспешно очищать дорожку к воротам.
- Уходим, - Олег сообразил, что очень скоро охранник этот войдет в музей.
Поймал теплую ладонь Любы, потянул на лестницу, бормоча:
- Будущее меняется! Рыцарь в сияющих солнцем доспехах! Как же это…
Из дверей первого этажа слышался храп, и Олег остановился, как вкопанный. Переглянулись с Любой. Глаза её глядели с вопросом. Олег пожал плечами. Наверное, ещё один сторож уснул в музее.
- Их двое, - предположил Олег самое правдоподобное. – Значит - двери открыты. Прошмыгнём потихоньку.
На цыпочках, словно тени они проскользнули мимо залов с древними людьми. По мере приближения к выходу храп набирал мощь и оказался по-настоящему богатырским – от вибрации воздуха даже позвякивало стекло стендов. Олег заглянул в доисторический зал. Храпело чучело мамонта. Вернее, так ему показалось, когда Олег увидел возвышающееся чудовище с бивнями. Потом Олег догадался, что сообразительный сторож, судя по всему, поставил раскладушку за мамонтом, чтобы свет ламп не беспокоил его во сне.
Олег обернулся, махнул Любе, притаившейся за неандертальцем. Прижал палец к губам и продемонстрировал, как идти нужно крадучись – на носочках, тихо-тихо. Она кивнула и смешно пошла к выходу мелкими шажками.
Хрустнула замком входная дверь и зазвенела пружинами. В этот момент храп затих. Что-то большое завозилось за мамонтом и около хвоста допотопного животного показалась вдруг голова в растрепанных кудрях торчащей как попало бороды. Голова эта таращилась на них всего мгновение и вдруг расцвела золотозубой улыбкой.
- Бежим! - ахнул Олег во весь голос.
Едва Люба прошмыгнула обратно, как мамонт взлетел в воздух и взрезался в стену, поднял тучу удушливой пыли. Мерхаб прорывался к ним напрямик.
Они понеслись не чуя ног. Уже перед лестницей спину будто обожгло - Олег оглянулся и увидел, как огромный бородач с невероятной скоростью бежит следом. Его ярость вспыхнула в груди Олега ужасом. Он схватил Любу за локоть и скачками понёсся по ступенькам, понимая, что уже опоздал, ещё мгновение, ещё всего секунда, и человек-зверь в одном прыжке снесёт их мощным ударом, протаранит, размажет о стену!
“Он не входит в протоки, любит устраивать засады” – вспомнились наставления Сивоуса.
Протока! Тяга! Что же тяга? Куда?
Тяжелые удары шагов по ступеням, он рядом!
Перед глазами мелькание картинок – где же дальний конец, куда?
Обжигающая вспышка ярости тягой в спину, хриплый рык, острый запах зверя. Олег успел оглянуться на бегу и увидел, как воздух за спиной померк, сдавленный стенками протоки.
Глава 22. В которой герой чувствует себя виноватым.
Они оказались в сырых плотных кустах на склоне холма, усыпанном крупным щебнем и всяческим мусором: пластиковыми и стеклянными бутылками с выцветшими этикетками, рваными журналами и тряпьём. Снег здесь стаял, однако ниже, на обширном пустыре он ещё и не думал темнеть. Пахло смолой, мусором и весной.
- Где… это… мы? – Люба запыхалась после спринтерского рывка по лестнице.
Олег покачал головой неопределённо.
- Нет, ну, - Люба огляделась. – Время твоё вроде, - толкнула носком сапожка пластиковую бутылку, - уже неплохо.
Олег кисло улыбнулся ей в ответ. Поднял голову – на кромке холма высилась железобетонная опора с рыжими чашками изоляторов. Ещё одна дальше, и ещё. И Олег сообразил, что они на железнодорожной насыпи. И почему они именно здесь сообразил.
- Мы за городом, - проговорил смущенно.
- За городом? – произнесла Люба с сомнением. – А зачем мы здесь?
Олег пожал плечами:
- Ушли от Мерхаба.
Она подмигнула:
- Испугался?
Её, казалось, совсем не расстроила внезапная встреча с человеком-медведем. И спешный уход в протоку, судя по всему, показался Любе совершенно логичным завершением такой встречи.
- Совсем чуть-чуть, - усмехнулся Олег. – А ты?
- Ещё как, - она посерьёзнела. – Что он там делал, этот зверюга?
Ответ можно было придумать только один:
- Нас ждал.
- Это понятно. Как он узнал, что мы в музей выйдем? – подняла брови.
- Сивоус говорил, что Мерхаб наполовину зверь. И что он любит устраивать засады у проток. Мы с тобой однажды ушли в музее.
Нужно было крепко подумать. Впрочем, стоит признаться - думать нужно было ещё в Николиной башне. И с ведьмаком посоветоваться и рассказать, как и где он с Мерхабом встречался. Старик бы пояснил, как действовать. А теперь вот Олег, однажды только и сделавший самостоятельно тягу в протоке, вывел княжну прямехонько в засаду зверя. Игра Сивоуса в големов на виду у Кукольника насмарку – знает уже, поди, магистр что они в будущем.
В довершение всех бед они неожиданно вылетели из протоки далеко от города. Здесь Олег давным-давно рубил кусты детской сабелькой – неподалёку бабуля его жила и тут, на склоне железнодорожной насыпи под стук проезжающих поездов ему никто не мешал воображать себя героем. Видимо, тяга к этим местам, к этому запаху шпал и посвисту ветра в проводах жила в нём всю жизнь добрым воспоминанием, и в момент смертельной опасности связалось, как в дымоходе, страшное и доброе, и вот… здравствуй мой любимый заброшенный пустырь.
“И куда я выведу княжну в следующий раз?”, - кусая от стыда губы подумал Олег. – “Детский сад номер тридцать два “Солнышко”, койка у окна? Или лагерь отдыха “Дельфин” под Геленджиком, пятый отряд? На меня можно положиться, да”.
И ещё подумал, как бы о нём написала музейная летопись: “Вот уж взялся спасти княжну Любаву, великий и могучий ведьмак Олег Печегин. «Проведу тебя, красавица», - говорил княжне сокол ясный, - “туда, не знаю куда и будет там с нами то, не знаю, что” …
- Идём? – поглядела на него с вопросом Люба, поёжилась. – Зябковато-о…
- Идём, - Олег поднялся и оглянулся.
Куда?
- Там, - показал прямо, - деревня Сверкуны. У меня там бабуля жила. За железкой река Вишенка. До жилья далеко. Налево – направление на Смоленск. А туда, - махнул рукой, - Белый город наш. И платформа Будино.
И спросить куда идти не у кого. И как поступить верно, чтобы в засаду не попасть. А рядом стоит и от холода подрагивает княжна Волконская и смотрит… доверчиво так смотрит, и становится совсем неудобно.
- Туда! – махнул рукой, подхватил ладонью локоть Любы и принялся взбираться по железнодорожной насыпи, веселея на ходу.
Прав старик – нет ни будущего, ни прошлого. Кто придет и скажет, как правильно? Есть только здесь и сейчас. И дрожащий доверчивый локоть в ладони. И этот дождь. И эта электричка, пролетающая с перестуком колёс, с желтой задорной надписью “Смоляночка” на зелёном боку.
- Была в Смоленске? – остановился Олег, заглядывая в глаза Любы.
- Нет, - покачала она головой.
- А чего так? – рассмеялся безо всякой причины.
Люба улыбнулась в ответ:
- Так Смоленск же польский. Шеин с отцом ходили его воевать, да не совладали…
- Какой же он польский? – хмыкнул Олег злорадно. – Наш Смоленск! Давно – наш. Поехали, покажу?
Люба пожала плечами.
- А что? – Олег распахнул куртку, накинул ей на плечи, подставил лицо дождю. – Нам что терять?
- З-заб-бери, к-куртку, - отталкивалась слабо. – Зам-мерзнешь, дурачок…
И так у неё вышло тепло это “дурачок”, что Олег расправил плечи, подбородок поднял, и холод ему был нипочем:
- Кто? Я замерзну? Никогда!
Прилетевшая электричка протарахтела коротко и заскрипела тормозами, сбрасывая ход. Олег пригляделся: совсем неподалёку неприметно белела на столбе табличка: “О.п. 344 км” и вдоль железной дороги виднелась низкая бетонная платформа.
- Ох, ты! Бежим! – Олег резво рванул к электропоезду, взмахивая азартно руками кричал, чтобы машинист увидел, пожалел.
И машинист действительно деликатно отложил отправление, и едва они ворвались в распахнутые двери, дал длинный унылый гудок и тронул состав. Хохоча на ходу, они прошли в совершенно пустой вагон, выбрали себе лавочку по вкусу и сели, друг против друга.
- Ты же мог протоку открыть, - смеялась Люба, щеки её порозовели, глаза разгорелись.
- Куда? – не сообразил.
- Сюда, - в глазах её Олег прочел то же теплое “дурачок”, - или прямо в Смоленск.
Олег хмыкнул. Приятно было, что она верит в него. Да и сам он сейчас в себя верил.
- Бегать ногами полезно, - развалился на лавочке, руки раскинул. – К тому же протоками нужно пользоваться крайне осторожно.
- Сивоус научил? – прищурилась Люба.
- Сам сообразил.
И они рассмеялись легко. А после улыбнулись друг другу и, смущаясь, синхронно посмотрели в окно.
Глава 23. В которой снова появляются охотники.
Было в вагоне необычно уютно и тепло. И ещё уютнее было от мысли, что там, за окном, брызжет холодный зряшный дождь, пухнет водой талый снег, жирнеет влагой дорожная грязь, а они катятся тонкими струнками серебряных рельсов, в чистоте, не в тесноте и совсем не в обиде.
"...ты забыл, зачем ты здесь и только мыслями своими занялся – это значит кто-то всё внешнее, все протоки и тяги твои приглушил, чтобы ты его шагов не услышал" - внезапно словно кто-то нашептал Олегу на ухо.
Он вскочил и вышел в тамбур, подставляя разгорячённое лицо под струи ветра из двери.
- Олег? - Люба вышла за ним.
- Что? – не обернулся.
- Олег, я, наверное, что-то сказала не так, ты прости…
- Да нет, всё нормально, - усилием растянул губы в улыбке и повернулся к Любе.
За княжной на другом конце вагона закрывалась медленно, будто в кино, дверь и сквозь стекло на него смотрели черные глаза Ниварьи. Они глядели друг на друга долгое-долгое мгновение и вдруг охотница выбросила вперёд руку с арбалетом. Олег едва успел схватить плечи Любы, падая, потянуть за собой на пол, как с хлопком лопнуло стекло и осыпало всё вокруг осколками.
- Что это? – ахнула Люба.
Электричка качнулась, двери едва разошлись, и Олег увидел, что охотница летит к сквозь вагон, перебирая в воздухе ногами, словно на бегу, и в её арбалете выползают новые стрелы. Оглянувшись, Олег понял, что из железного тамбура бежать некуда, что едва он успеет дернуть ручку двери, как охотница выстрелит и всего-то через секунду она будет здесь. И вспомнил - в протоке от Ниварьи не скрыться!
И тут увидел красный нос стоп-крана, подпрыгнул и повис всем весом на рычаге. Захрипел в трубах сжатый воздух и электричка взвыла тормозами. Охотница взбрыкнула в воздухе ногами и врезалась в стену, так что выгнулся подушкой металл. Выброшенные арбалетом стрелы пробили потолок.
Поезд замер. В наступившей вдруг мертвой тишине послышались крики людей.
Олег приподнялся, рискуя получить стальную стрелу навстречу. Охотница лежала под близкой лавочкой. Голова казалась помятым мячом, из-под неё расползалась маслянистая густая лужа. И от её неподвижности Олег уверился – всё, отлеталась Ниварья. И почувствовал непонятную жалость.
- Что там? – послышался шепот Любы.
Олег ощупью нашел её руку, потянул за собой к распахнутой двери в соседний вагон:
- Пойдём, пойдём отсюда…
В следующем вагоне на полу ползала на четвереньках бабка, собирая в корзинку рассыпавшиеся по полу мелкие луковицы. Не сговариваясь, они принялись помогать старушке. В дверях показались машинист в синей форме и полицейские, сержант и ефрейтор, судя по сдвинутым бровям, настроенные весьма решительно:
- Никто не пробегал здесь?
- Нет, - покачали головами они.
- Никого не было, - проскрипела бабка.
- Не уйдут! - заключил машинист и махнул рукой полицейским, словно звал за собой в атаку.
Они ушли, щелкая дверями, переговариваясь громко. Бабулька угостила Олега и Любу пряниками и они, притихшие, сели в самом углу вагона. Олег настороженно поглядывал в тамбур и прислушивался, ожидая выстрелов или криков о помощи, тревожно билось сердце.
Он ругал себя последними словами, что так глупо забыл, что говорил ему Сивоус о Ниварье. Что она ищет края проток и преследует жертву тайно, наводит тень. Что позволил себе расслабиться и осознал теперь, что его болтовня и хихикание, все эти признаки беспечности появились из-за плотной тени, которой окутала их Ниварья, вышедшая по хитрой спирали из протоки Олега от музея к платформе электрички.
И коленки его подрагивали от ужаса, насколько охотница сильна в своем страшном искусстве преследования и от надежды, что с ней покончено навсегда, удивительно-удачным стечением обстоятельств.
Минут через пять вернулись раздосадованные полицейские, молча прошли мимо.
- Что там случилось? - не выдержал Олег, вскочил. – Чего там?
Сержант не обернулся, ефрейтор глянул коротко, бросил брезгливо:
- Хулиганьё и вандалы!
Олег переглянулся с Любой. А как же охотница?
- Пойдём, посмотрим, - предложил Олег, подрагивая слегка от страха.
Люба побледнела и покачала головой:
- А может не надо?
- Пока там машинист, - подбодрил Олег её. – Пойдём. Потом совсем страшно будет.
Она поднялась, подала ему руку, и Олег сжал её холодную ладонь:
- Не бойся, - произнёс непослушными губами. – Держись за мной.
И пошел первым, готовясь представить летящие в него стрелы, чтобы выставить зеркало. И тут же остановился. Глупо идти навстречу охотнице. Может, это она готовит западню, наводит тень, чтобы мы сами вышли под выстрел? Ведь Сивоус говорил – едва услышишь тень, беги, беги без остановки…
Но Олег собственными глазами видел, что охотница сильно разбила голову. Разве можно выжить после такого удара? И сейчас он боится её до чертиков. Даже кажется, что Ниварья за каждой лавочкой, за стеночкой тамбура, за каждым окном, а значит – тени нет? Или это и есть - тень?
Гуськом, мелкими шажками они прошли вагон. Олег выставил перед собой ладонь, как щит – вот сейчас она выпрыгнет! Вот сейчас!
Машинист стоял в тамбуре и в изумлении оглядывал выгнутый металл стенки, куда врезалась в полёте охотница, чесал затылок:
- Не иначе кувалдами поработали!
Олег с опаской заглянул в вагон. Под лавкой, где лежала раньше Ниварья было пусто, только небольшая лужица темной жидкости. Олег отступил, оглядываясь лихорадочно по сторонам, готовый увидеть направленный арбалет.
- А скоро п-поедем? – и зубы его щелкнули предательски.
- Сейчас поедем, - успокоил его машинист, повернул вверх рожок стоп-крана, труба хрюкнула и зашипела. – Новый поезд ведь совсем, а? Спасу от них нет. То разрисуют, то стекла побьют, а теперь с кувалдами ездить уже взялись!
И пошел вдоль состава в свою кабину.
Они бросились следом. Любу Олег подталкивал вперёд и постоянно оглядывался, старался слушать тягу, хотя понимал – бесполезно. Мастер Тени утаит намерение и ударит неожиданно.
За машинистом они прошли в первый вагон. Полицейские сидели на первой лавочке и ели пирожки. Олег с Любой присели неподалёку. Всё-таки у полицейских оружие. Может быть, охотница не станет ввязываться в перестрелку.
- Сейчас поедем, - проговорил Олег успокаивающе.
А сам сжался внутренне.
- Её там нет? – догадалась Люба, расширив глаза.
Олег покачал головой, стараясь слушать до головокружения и пустоту и себя – не появится ли покой, признак тени. Страх оставался с ним. Трепыхалось испуганно сердце, дрожали в его ладони пальчики княжны.
Электричка взвизгнула и дернулась. Покатилась, набирая ход.
Повинуясь неясному позыву, Олег повернул голову и встретился глазами с Ниварьей. Она стояла на холме. Лицо её было залито кровью, в руках блестел арбалет без стрел.
Глава 24. В которой на беглецов совершается нападение.
Электричка выла азартно двигателем на подъёме, вагон покачивался. Полицейские лопали свои пирожки, судя по запаху, с яйцом и луком, переговаривались приглушенно.
“Почему Ниварья отпустила нас?” – билась в голове Олега единственная мысль. Он не сомневался, что охотнице укокошить всех присутствующих в электропоезде, включая добродушных полицейских – раз плюнуть. Даже если в её арбалете закончились стрелы, как она показала ему в окно. Даже раненой – сумела ведь сбежать и на холм взобраться.
Как там Сивоус говорил: “Близко не подойдёт, себя не покажет, если не будет в том обмана – если увидел её не в броске, до выстрела, знай – глаза тебе отводит. Бежать в ловушку вынудить хочет” …
Олег вскочил нервно. Охотница показала ему свою слабость! Не просто так оказалась на виду, а именно в крови и без стрел. Если Ниварья отстала, значит - поезд везёт княжну куда ей нужно!
- Пойдём, - Олег потянул за собой Любу.
- Куда мы? – поднялась она с неохотой.
- Пойдём, пойдём. Надо…
Куда Ниварья их заманивает? Кто там? Мерхаб? Или… сам Кукольник? Сивоус говорил – Витольд протоками не ходит, в этом только Ниварья мастерица. Значит, она и вышла за ними по протоке из музея. Увидела, как они сели в электричку и каким-то образом могла передать своим, где княжну ждать. А электричка – идеальная ловушка! Катится по рельсам и пункта “А” в пункт “Бэ” с запечатанными дверями. Куда они денутся?
Олег остановился у расписания. Село Пречистое миновали. Дальше Клестово было, и Клячино было… Это сколько Ниварье пришлось таиться, пока они болтали! Почему она после такого долгого ожидания всё же напала? Решила, что они уходят? Вот оно что! Пока они сидели смирно, это её устраивало. Она действительно вела их… куда?
Палец Олега прочертил канавку ногтем в мягкой бумаге железнодорожной схемы. Городок Духовщина. Пока железная дорога петляет по деревням и дачным остановочным пунктам шоссе выходит сюда прямиком. Здесь! Кто же там? Успел туда Мерхаб?
-Духовщина, - металлическим голосом проговорил динамик прямо над его головой. – Следующая – Бабино.
Олег ойкнул, раскрыл окно и высунул голову, пытаясь разглядеть или грузную фигуру Мерхаба или цветастые платки Ниварьи, но перрон был совершенно пустым.
Олег сжался, слушая тягу и тень. Ничего не было. Здесь их ждут? Или дальше? Что задумали охотники?
Электричка скрипнула тормозами и остановилась. Прошипели тревожно и грохнули двери.
- Следующая – Бабино, - известила из динамика механическая женщина. – Осторожно – двери закрываются.
- Бежим, - Олег схватил руку Любы и рванулся к выходу.
Выскочил они через закрывающиеся двери. Электричка свистнула и тронулась.
Чистенький одноэтажный вокзальчик в шесть окон. Громко чирикали воробьи, прыгали с ветки на ветку, ходили по перрону важные жирные голуби. Олег ещё прислушался. Огня яростной тяги не слышалось, тень не ощущалась – страх гудел во ему напряжением, будто электрический ток в проводах.
В темном зале ожидания скучали четверо парней. Трое резались в карты, один дремал, закинув руки за голову.
- Там буфет, - Олег показал на дверь. – Если хочешь перекусить…
Люба кивнула и ушла. Олег постоял немного, прислушиваясь. Скрипнула входная дверь и его вновь обожгло тягой так внезапно и крепко, так, что он отскочил. В сумраке зала вошедшего, после яркой вспышки открытого дверного проёма было не различить. Кто-то приближался медленно, похрустывая подошвами. Только в двух шагах в неясном свете окон Олег увидел приближающегося незнакомого парня. Парень глядел пусто, как смотрят марионетки и чучела животных. Зрачки его с каждым шагом пульсировали, то заливая глазные яблоки черным, то вновь собираясь в точку. И от него шла сильная встречная тяга, так что каждая клеточка Олега, кажется, зажглась страхом.
Без единого слова парень потянулся к заднему карману, послышался щелчок. Зрачки его расплескались и парень бросился резким выпадом вперёд. Едва блеснул в свете окон нож, как ужас опалил Олега и нападающий вдруг замер статуей. В новой вспышке ужаса Олег ударил его обеими ладонями в грудь, как бы отталкивая. И мир тут же вновь пришел в движение – парня будто ветром сорвало с земли, мелькнули на фоне светлой штукатурки ноги, и он плашмя врезался в стену.
Тут же вскочили со своих мест все четверо в зале и ни слова не говоря кинулись на Олега. Едва он почуял, что ему конец, что они сейчас прибьют его на месте, как парни застыли восковыми фигурами. Обжигаемый страхом, Олег прыгнул, врезал коленом в грудь ближайшего, самого крупного, что вынул из кармана нож. Следующего он смаху зацепил локтём. Третьего с поднятой с бейсбольной битой толкнул в живот. Последнему, зависшему в прыжке над лавочкой, достался удар кулаком в подбородок, отвесный, будто молотком по шляпке гвоздя.
Олег выдохнул, и парни разом разлетелись в стороны, осыпались на пол будто куклы.
- Там только пирожки и семечки, - вернулась из буфета Люба и застыла с раскрытым ртом.
- Уходим, - едва проговорил Олег непослушными губами.
На площади разворачивался автобус с надписью: “Демидов”. Олег махнул ему, и беглецы забрались в салон.
Автобус хрустнул гармошкой двери и покатил мимо вокзала, мимо красного кирпичного здания с надписью “Интернат” мокрой от дождика дорогой на запад.
Глава 25. В которой беглецы много бегают.
Олег сидел на кресле автобуса ни жив ни мертв. Всё произошло так быстро, что в памяти остались только рваные картинки: черные глаза, отблеск ножа. И пять тел на полу зала ожидания в изломанных нелепых позах.
Это сделал он. Олег победил пятерых вооруженных ножами и битами бандитов. Всего в две секунды. Бам – и всё.
- Что там было? – спросила Люба.
Олег перевёл дыхание. Что там было… Если бы он знал толком, что там было…
Перед глазами, будто в кино, пошли события задом наперёд. Вот парни падают. Вот они взлетают и застывают в атакующих позах. У них черные глаза. Вот входит парень – его глаза наливаются тьмою только перед атакой, немного пульсируют зрачки на ходу.
На перроне Олег не чувствовал тяги. Магистр своим жутким способом подглядывания через пустые глаза скучающих пассажиров, убедился, что беглецов нет в уходящем поезде. И взялся просматривать все тяги в округе. Так и обнаружил их на вокзале. Когда Люба отошла в буфет, магистр решил избавиться от Олега с помощью местных хулиганов.
Получается… получается, что Кукольник должен знать, что они уехали именно этим автобусом! Ведь кто-то видел, не мог не видеть, как они вышли с вокзала и поехали в Демидов.
- Нужно выходить, - проговорил Олег нехотя и поднялся с кресла.
- Опять? – вздохнула Люба.
- Опять, - цепляясь за поручни, Олег прошел к кабине водителя. – Остановите, пожалуйста, здесь.
- Вы ведь до конечной? – хмыкнул он, не поворачивая головы.
- Мы передумали. Остановите, пожалуйста.
- Может, хоть до Закупа довезу? Там магазин есть, кафе, - проговорил неожиданно водитель.
Идея с магазином показалась неплохой. Олег почуял, как его желудок заурчал что-то о бутерброде из черного душистого хлеба, зелени и колбаски, такой розовой, с капельками блестящего жира. А погода за окном показалась предельно мерзкой, так что выходить из теплого салона расхотелось совершенно.
- Давайте до Закупа, - согласился Олег и вернулся на место, сел расслабленно, улыбаясь княжне.
- Передумал? – спросила Люба.
- Чего – передумал? – его занимала в этот момент новая мысль – тарелке с дымящимися паром пельменями с шапочкой сметаны.
- Выходить передумал? – она поглядела странно.
- Выходить? – и в голову его кадр за кадром пошли тусклые, неживые уже картинки драки в Духовщине, выводы о вмешательстве Кукольника и…
Это – тень! Ниварья по близости, она, верно, вышла где-то неподалёку из протоки и глушит страхи!
“Как учуешь тень – беги, беги хлопче”…
Олег подался вперед, вскочил:
- Не могли бы вы побыстрее ехать, - попросил водителя нервно.
- Дак, паря, - он указал на стрелку спидометра, подрагивающую около отметки “шестьдесят”. – Она у меня быстрее не умеет.
- Извините, пожалуйста, - Олегу совсем не хотелось снова оказаться на холоде, но страх перед зазубренными стрелами оказался сильнее. – Не могли бы вы остановить тут.
Водитель ударил по тормозам. Автобус пошел юзом, приткнулся к обочине, лязгнула сердито дверца.
Они выбрались на обочину и автобус покатил по серой ленте дороги. Люба зябко обняла себя за плечи:
- Что теперь?
Олег прислушался. Неподалёку гудела оживлённая автотрасса.
- Слушай, а нам ведь повезло, - Олег улыбнулся. – Это ведь скоростная магистраль “Беларусь”, Москва-Минск. Укатим сейчас – только нас и видели!
На остановке их подхватил рейсовый автобус “Вязьма-Смоленск”. Они забрались в конец салона. Люба, видимо, очень устала. Задремала, едва автобус тронулся. Олег тоже старался уснуть, моргал тяжело, глядел в пробегающие мимо за мокрыми стеклами домишки посёлков, однако натянутая струна нерва не ослабевала. И всё думалось, думалось…
Сколько у них времени? Час, два? Сколько человек может одновременно держать в поле зрения Кукольник? Ниварья уже побывала в электричке, и Витольд просматривает весь транспорт по дороге? Может, и этот автобус?
Как мало ему говорил Сивоус! Вернее, Олег так мало слушал старика. Теперь только описания магических способностей врагов, казавшиеся сказочными и несерьёзными, приобретали жуткий и зловещий смысл. И наведение тени Мастером Ниварьей. И прямолинейная атака Мастера Мерхаба. И казавшееся смешным прозвище “Кукольник”. И даже спираль в четыре витка, что Олег выполнял с яблоками, в повторении с атакующими хулиганами оказалась страшным оружием.
Автобус мягко притормозил. Олег посмотрел вдоль салона – путь преграждал автомобиль патрульно-постовой службы с включенной мигалкой, рассыпающей по мокрому лобовому стеклу синие и красные искры. Открылась дверь автобуса, пахнуло свежим ветром. В автобус вошел инспектор дорожного движения, в форме, желтом жилете и в солнцезащитных очках. Он кивнул водителю, проверил какие-то бумаги и дежурно поглядел в салон. Склонил голову набок, будто умная птица, с его фуражки потекли на погон серебристые струйки дождя.
Вдруг протянул руку и поманил. Олег оглянулся на всякий случай – никого позади не было. И поднял брови в ответ, мол, чего такого? Автоинспектор погрозил пальцем и ещё раз поманил. Олег замешкался – правила дорожного движения, сидя в автобусе, он точно не нарушал. Что же от него нужно полицейскому? Инспектор расстегнул кобуру и вынул пистолет, направил на него ковбойским жестом.
Олег тронул ладонь княжны:
- Люба-а…
- У-у? – поморщилась во сне.
- Нам выходить пора.
- Опять?
- Опять, - Олег поглядел на пистолетный ствол. – Пойдем, Люба…
Он прислушивался, но тяги во взгляде полицейского не было, слышалась пустота. Может быть, их ищут уже из-за драки с хулиганами на вокзале? Там наверняка были камеры наблюдения. Фото Олега разослали всем постам, и вот - арест?
Инспектор сошел по ступенькам вниз, не опуская оружия. Беглецы спустились на обочину. Автобус хлопнул дверцей и отчалил, будто корабль. Полицейский стволом пистолета показал на свой автомобиль.
- Может, хоть скажете, что случилось? – проговорил Олег осторожно.
Автоинспектор только покачал головой. В его зеркальных линзах очков качались два удивлённых лица.
- В-вы, наверняка, ошиблись? – добавил Олег.
В ответ инспектор жестко толкнул его стволом в ребра и снова указал на автомобиль. Проезжавшие мимо автолюбители с интересом пялились в окна, и Олег решил, что Кукольник скоро легко воспользуется одним из них, потому открыл заднюю дверцу, пропустил Любу и забрался сам. Инспектор сунул пистолет в кобуру и опустился в водительское кресло. Щелкнули фиксаторы центрального замка, запечатывая двери.
- Может, хоть скажете, за что задержали? – сделал Олег ещё одну слабую попытку разговорить полицейского.
Тот включил визгливую сирену и повел автомобиль поперёк движения, неестественно прямой, будто кукла.
- Может, договоримся, командир? – Олег слышал, что автоинспекторы всегда клюют на эту фразу.
Люба дернула его за рукав. Проговорила что-то беззвучно. Олег замотал головой, и она склонилась ко ему, прошептала в самое ухо:
- Это голем…
Автомобиль вырвался на свободную полосу и в несколько секунд разогнался до сотни километров в час.
- Да ну, - оторопел Олег и показал на полицейского пальцем. – Этот?
- Да-а…
- Не может быть, - Олег поглядел на мощный затылок невозмутимого инспектора, ведущего машину с уверенностью опытного автогонщика.
Вместо ответа Люба коснулась ноготком шеи полицейского как раз под ровной окантовкой волос. Потянула слегка – посыпались мелкие стальные шайбочки, болтики, шурупы.
- Железный голем, - проговорила княжна. - Такой с любой техникой запросто обращается, металл его слушает...
- Эй, ты! – вскрикнул Олег полицейскому с испугом. – А ну, стой!
Голем услышал его. Повернул голову и потянулся за пистолетом. Кулак Олега от души врезался в его переносицу, хрустнули и повисли на одной дужке очки и Олег ойкнул от испуга – глаз у инспектора не было, в глазницах только бутылочные стеклышки и немного растрепанного скотча. Однако рука полицейского грозно подняла оружие, Олег в панике вцепился в ствол, и пистолет треснул в его руках, осыпался трухой.
- Ничего себе! - вырвалось у Олега.
Он понял, что церемониться с куклой не стоит и, откинувшись в кресле, врезал ему в затылок каблуками. Голова голема отломилась и с глухим стуком упала на баранку, загудел клаксон. Тело, будто ничего не случилось, продолжало рулить и нажимать педали.
- Топорная работа, - оценила Люба крепость голема со знанием дела. – Мне Сивоус в детстве качественных делал.
Олег некоторое время оторопело наблюдал за тем, как управляет автомобилем безголовая кукла. И полез отбирать у голема руль. Перехватить управление уверенно сразу не удалось, и пришлось немного напугать попутных водителей, выписывая на дороге зигзаги под вопли сирены и визг покрышек по асфальту.
После завоевания руля встал вопрос захвата педалей. Стрелка спидометра колыхалась у ста сорока километров в час, шли они в левом ряду, рядом с отбойником и любое нервное движение могло закончиться совсем плохо.
Кое-как Олег протиснулся между сиденьями и сел прямо на колени голема. Кукла шевелила под ним ногами, отжимая педали, а рулил Олег. И едва он коснулся рукой рычага переключения передач, чтобы сбросить скорость, как голем ударил по тормозам. Справа полетели вверх смятые автомобили – Олег с ужасом увидел, что это поперёк движения прорывался к ним огромный и яростный Мерхаб. Олег от испуга крутнул руль, но вместо рычага передач дернул рукоятку тормоза. Автомобиль, будто танк развернулся на месте и остановился.
Вспотевшей ладонью Олег перекинул передачу и врезал каблуками по ботинкам голема. Машина тронулась едва-едва, двигатель взревел. Олег сбросил поспешно тормоз, завизжали покрышки, и, оставляя дымный след, они полетели навстречу движению, пугая водителей воплями сирены. В этот самый момент автомобиль потряс жесткий удар – Мерхаб на излёте прыжка вонзил руку сквозь дверцу багажника, разлохматил обшивку заднего сиденья. Люба вскрикнула, Олег вдавил педаль газа в пол, и дверца с мощным кряканием сорвалась с петель, осталась в руках человека-зверя.
- С дороги! – орал Олег, как сумасшедший, встречным, набирая скорость.
А за ними с оборванной дверцей на руке, как со щитом, бежал Мастер Ярости. Казалось, что вот-вот он снова прыгнет, разорвёт машину и от него уже не уйти, как Олег увидел съезд, бросил автомобиль туда и выжал газ до отказа. Бородач уже летел в броске и грохнулся оземь, взметая в воздух куски раздробленного асфальта. Стрелка спидометра уверенно вышла за сотню, и человек-зверь бросившийся снова в погоню, начал отставать в зеркале заднего вида. Потом остановился, погрозил им вослед кулаком.
- А-а! Не такой ты и крутой! - захохотал Олег.
Оглянулся – Люба слабо улыбалась ему, рукав её куртки, разорванный до половины, топорщился ватой. И Олега бросило в холодный пот – Мерхаб почти дотянулся!
Глава 26. В которой герой читает стихи.
Впереди показался круглый, похожий на стеклянную шайбу придорожный пост автоинспекции с надписью поверху “Смоленск”. Олег выключил мигалку, прижался к обочине и заглушил двигатель. Проехать на разбитом патрульном автомобиле мимо полиции – всё равно что надеть на голову заячьи уши и бегать перед охотниками по лесу.
- Опять выходим, - пробормотал виновато и выбрался из машины.
Голем на переднем сидении всё ещё подрагивал, подкидывал колени, и Олег поторопился закрыть дверцу, чтобы не видеть этого неживого движения.
- Куда? – Люба шмыгнула простужено, накинула капюшон.
Если бы Олег знал.
- Ходом, ходом, - вспомнил слова Сивоуса.
Люба кивнула. Олег аккуратно заправил обрывки ваты в разрыв её рукава - здесь, всего в миллиметре от её кожи ударил коготь человека-медведя. Вспомнился жуткий звон пробиваемой жестянки двери и скрежет срываемых петель. Что если бы он задел, только задел Любу?
И дрогнули коленки.
- Я так за тебя испугался, - пробормотал, обнял её за плечи.
- А я как испугалась, - пробубнила она едва слышно.
Волна нежности захлестнула грудь. Какая же она замечательная, какая маленькая, какая беззащитная…
- Испугалась, да? Бе-бе-бе, - прошептал он.
Люба отстранилась, поглядела на него удивлённо:
- Что ты сказал?
- Испугалась, бе-бе-бе, - повторил. – Меня так бабка напугала. В первой самой протоке моей. И смеялась так вот – бе-бе-бе…
- Носатая? В бородавках? – ахнула Люба.
- Ага, - кивнул. – Страшная, как смерть!
- Так она жива! Жива! – глаза княжны округлились. – Как это было?
Олег рассказал. Про пса и про стрелка, и про бабку, висящую на стене.
А вот о рыбьих помоях умолчал.
- Так её не убили! – Люба подпрыгнула. – Это ведь она! Бабка Ядвига, что меня сюда отправила! Она здесь должна быть!
- Где? – не понял Олег.
- Здесь, в этом времени! Мы с ней должны были встретиться, - она поглядела терпеливо. – Ну, как юродивый сказал, что будет со мной и с крепостью, Сивоус меня к Бабке Ядвиге снарядил. Чтобы помогла мне спрятаться до поры в другом времени.
- Так она сюда должна была в протоку с тобой уйти? – начал соображать Олег.
- Нет, что ты! Она - Мастер Времени. Она никуда не ходит. Она только живёт везде. Вечно живёт. Для неё нет ни прошлого, ни будущего. Только настоящее. И потому она всё ведает. Ведьма она. Баба Яга.
Идея вечно живущей Бабы Яги Олегу не понравилась. Вот красавицы почему-то не удостоились права на вечность. А страшная бабка – пожалуйста.
- Как же я раньше не сообразила, - запрыгала от радости Люба. – Я ведь уже из протоки видела, что её стрелы пробили. А ведь она всегдашняя! Убили её тогдашнюю! А потомашняя она жива! И сейчастная жива, значит!
И вцепилась в его локти:
- Отведи нас к ней! Отведи, Олежка! Она всё знает, она скажет, как нам быть! Когда осада кончится, когда нам домой возвращаться! И как врагов одолеть! Она ведь была всегда, всё видела!
У Олега челюсть отвисла:
- Куда же? Где ж она?
- Она из Витебска! Она всегда там жила! – и поглядела с испугом. – А Витебск есть сейчас?
- Есть. За границей, правда, - Олег посмотрел вдоль магистрали на запад.
- Он и тогда был литовский, - снова запрыгала. – Ну, отведи, Олежка, - повисла у него на шее, как маленькая девочка. – Ну, пожалуйста, ну, миленький…
- Я там не был никогда, - только и пролепетал. – Вернее, был только тогда, ну, когда её убили. Дальний конец надо знать…
И губу закусил. А Люба отпустила его шею, встала печальная рядом:
- Далеко отсюда?
- Да километров сто. Если по прямой, - уныло проговорил Олег.
- Куда идти?
Он махнул рукой в чистое поле. В сторону, как ему казалось, далекого Витебска. Люба энергично перебралась через ограждения и пошла вниз по склону автострады.
- Погоди, погоди! – крикнул Олег вослед. – Может, на автобусе? Или машину поймаем?
Потом вздохнул – ездили уже и на автобусе, и на машине. Лучше уж пешком, подальше от досужих глаз.
Перелез ограждение и побрёл за своей княжной вослед. Ему было невообразимо стыдно, что он не мог донести Любу к мудрой Бабе Яге, что Люба идёт по колено в холодной росе, что она заболела и вообще, за всё, что случилось.
Витебск, Витебск… Как жаль, что Олег там не был никогда. Той ночью, когда провалился в протоку, он видел только узкие тёмные улочки, карету, польских стрелков – всего этого давным-давно нет. Улицы другие, карета откатала своё, а стрелки - отстреляли своё.
- И жаль мне, что я не из Витебска, - пробормотал Олег.
И вспомнил – это строка из стихотворения Рождественского. И что-то в душе шевельнулось, теплое, далекое, будто тяга прошла сквозь него. А что, если…
- Люба! – Олег заторопился, побежал, догоняя княжну.
Она остановилась, губы её посинели от холода, стянулись в ниточку. Олег распахнул плащ, укрыл её полой:
- Люба, хочешь, стихотворение расскажу?
- Что? – поглядела оторопело.
- Стихотворение, это, ну, такое, в рифму слова.
- Я знаю, что такое стихи, - притихла, и Олег чувствовал, как она дрожит. – Просто мне раньше никогда не рассказывали ещё.
Олег вспыхнул, поперхнулся, стесняясь:
- Ну, ты извини, я может, не всё помню. И вообще, мне за выражение всегда тройки.
- Рассказывай, - она закрыла глаза.
Он прокашлялся:
- Это про одного художника. Он жил когда-то в Витебске. И потом всю жизнь хотел туда вернуться. Так хотел… очень хотел, тянулся очень к городу детства своего...
- Ну, рассказывай уже…
Олег набрал в грудь воздуха и начал, чуть заикаясь:
- Начало я не очень помню… что-то там…
Он стар и п-похож на своё одиночество,
Ему рассужд-дать о погоде не хочется.
Он сразу с вопросом: - А Вы не из Витебска?
Пиджак старомодный на лацканах вытерся…
- Нет, не из Витебска.
Долгая пауза.
А после – слова
монотонно и пасмурно:
«— Тружусь и хвораю…
В Венеции выставка…
Так Вы не из Витебска?..»
«— Нет, не из Витебска…»
Он перевёл дыхание. Представлялся ему носатый старик, печальный и растрепанный, похожий на большую добрую птицу, какими бывают только оставшиеся в своём детстве художники.
- Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно…
И нету ни Канн,
ни Лазурного берега,
ни нынешней славы…
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение…
Это место Олегу особенно нравилось, и он, как и Люба, закрыл глаза, чувствуя, как тянет его куда-то за горизонт, в далёкий город детства состарившегося мальчика Марка Шагала:
- Тот Витебск его —
пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит…
«— А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг называет,
Как самое-самое названия улиц:
Смоленская, Замковая…*
Совсем рядом брякнул вдруг резкий звонок, и они открыли глаза. Перед ними стоял красный трамвай, и водитель, молодой парень с неудовольствием смотрел сквозь лобовое стекло. Над водителем значилось: “4. Вакзал - Універсітэт”.
Олег с Любой разом опустили головы – протока выбросила их точно между рельсами. И поспешно отскочили в сторону. Трамвай брякнул ещё раз сердито и прокатился мимо, отсвечивая свежевымытыми боками.
На белой стене приземистого дома с колоннами табличка “Смаленская”. Двуглавая красная церковь, будто поднятые к небу руки - башни-купола с золочеными крестами. Чугунный мостик с витыми перилами над Витьбой-рекою с черными водами. А дальше - будто текущая ртуть тяжелая и медлительная Западная Двина.
Витебск.
Глава 27. В которой герой встречается в Бабой Ягой.
- Нет, а при чём тут университет? – не понял Олег.
- Она сказала, что там работает, - повторила Люба.
- Работает? – хмыкнул он. – В университете? Метлой и ступой?
- Она сказала, что будет меня ждать в двести восемнадцатой аудитории, - добавила Люба.
- Вот как! – ему всё же не верилось, что идёт на встречу с той самой Бабой Ягой из детских мультиков. – Она там живёт?
- Она – Мастер Времени, - вздохнула княжна. – Если она говорит, что будет там – значит будет. Ей всё ведомо. Она же ведьма!
Двести восемнадцатая аудитория оказалась обширным залом со спускающимися амфитеатром партами к обширной кафедре в центре. За столом у школьной широкой доски сидела не сухонькая старушка, какой ему запомнилась баба Яга – высокая женщина в возрасте с тщательно уложенной прической.
- Здравствуй, моя девонька, - неожиданно зычно выкрикнула она, едва они вошли. - Здравствуй, моя ласточка!
И раскрыла для объятий руки. Люба побежала к ней навстречу. Олег опасливо приглядывался к Бабе Яге. Выглядела она, как состоятельная иностранка: с медным заморским загаром и в узких очках в серебряной оправе, в темных джинсах и сером джемпере.
- А-а, вот и наш герой, - протянула Баба Яга ему узкую ладонь, на запястье её покачивался кокетливый золотой браслетик.
Олег боязливо пожал узловатые пальцы с коричневыми острыми ногтями, а она улыбнулась белозубо, будто голливудская кинозвезда.
- А, вы хорошо выглядите, - проговорил Олег вежливо.
- Благодарю за комплимент, мой мальчик. В этом веке достаточно возможностей для женщин скрыть свой возраст. Даже для трехтысячелетней старухи.
- И говорите так складно, - изумился.
Ему казалось, что она, как былинный персонаж, ещё во времена Владимира Ясного Солнышка проказивший в русских лесах, должна болтать на страшной смеси сказочно-старославянского. В крайнем случае бе-бе-кать и непременно цыкать.
Баба Яга убрала улыбку и поглядела с достоинством:
- Я уже больше века здесь преподаю. Не трать время на сомнения. У тебя его почти не осталось.
Олег послушно заткнулся.
- Ты понимаешь, что ты сделал, мальчик мой? – проговорила Баба Яга с улыбкой. - Ты вызвал мертвую тягу третьего порядка. Этот проход по стихотворению о мертвом художнике от мертвого поэта и о мертвом городе прошлого в настоящее. На это способны единицы, если вообще кто-то способен, - взгляд её приобрел строгость. – Но ты, мой мальчик, не собираешься верить в себя, правда?
Олег смутился, не зная, что сказать.
- Ты в меня не веришь, - поджала губы. – И даже в неё. Но очень хочешь верить, да, мой мальчик? Только в неё одну.
Баба Яга повернулась к Любе:
- Подожди в коридоре, ласточка моя. Он будет с тобой всего через пару минут, обещаю.
Едва за Любой закрылась дверь, Баба Яга проговорила:
- У нас совсем мало времени, мой мальчик, так что послушай меня внимательно. Повторить я уже не успею.
Олег повернулся к ней растерянно:
- Но как же она там без меня…
- Послушай меня, - повторила она строго, будто учительница на экзамене. - Жизнь, мой мальчик, это не то, что было. И не то, что будет. Сивоус говорил тебе – здесь и сейчас. Беда твоя в том, мой мальчик, что ты не живёшь. Ты только собираешься жить. Именно поэтому её, - старуха указала темным ногтем на закрывшуюся дверь, - совсем скоро на рассвете привяжут к двум лошадям.
- Но ведь, - вспыхнул Олег, - будет всадник в сияющих доспехах, так в летописи сказано, с войском, он спасёт…
Старуха покачала головой так, что Олег сразу поверил – будущее изменилось.
- Ты всё ещё хочешь, чтобы кто-то за тебя прожил твою жизнь, - проговорила она. – Чтобы кто-то выстоял за тебя. Чтобы кто-то другой, не ты, решил, что делать здесь и сейчас. Тебе так хочется, чтобы Сивоус сказал тебе как поступить. Чтобы я передала, что на самом деле будет. Чтобы Любава догадалась о твоей любви и всё решила сама.
Она поглядела остро:
- Запомни – если ты не повернёшься лицом к своим врагам, ты не сможешь её защитить. А ты ведь этого хочешь?
Кровь схлынула с его щёк:
- Хочу!
Баба Яга вдруг смягчилась, тронула его за плечи, будто собиралась обнять:
- Вот теперь я вижу любовь в тебе, - покачала одобрительно головой. - Любовь, мой мальчик – это жертвенность. Это – вера. Это – мужество. Любовь выведет тебя даже из Царства Мертвых, мой мальчик. Только слушай свою любовь. И когда она хочет что-то сказать – дай ей сказать. И когда она требует действовать – действуй. Не слушай себя – её слушай. А теперь - прощай.
Она с неожиданной силой толкнула его твёрдыми кулачками в грудь, так что Олег не удержался на ногах и упал на спину. В то же мгновение с металлическим свистом зазубренные стрелы врезались в грудь старухи и пригвоздили её к школьной доске. Красное мгновенно пропитало джемпер, покатилось неровными маслянистыми дорожками по опущенным смуглым рукам. Олег ахнул, вскочил на четвереньки и выглянул из-за стола – никого.
- Ещё бы, - прошипел зло. – Мастер Тени…
До двери метров десять. Едва он представил, как вскакивает, и спину его вспарывают блестящие стрелы, время остановилось. Красная капля сорвалась с пальцев старухи и повисла в воздухе. И Олег прыгнул, полетел к двери, краем глаза увидел зависшие в полёте стрелы и охотницу. Она, к ужасу его, не замерла. Летела под потолком зала в какой-то узкой серой трубе, похожей на чулок – труба растягивалась точно там, где была Ниварья и опадала сразу за ней.
Охотница выстрелила в него и сразу ушла в протоку! Вот что это за чулок!
Олег смаху врезался плечом в двери, вывалился в коридор и проехал на боку пару метров по скользкому полу. Над ним, словно манекены в магазине, стояли неподвижно студентки с книжками в руках.
- Люба-а! – закричал Олег во всё горло.
И тут же увидел её, сидящую на подоконнике. И летящую к ней с потолка в полупрозрачном чулке протоки Ниварью с взведённым арбалетом. И прямо с пола, обожженный ужасом, Олег взвился в воздух, подхватил Любу и в одно мгновение они оказались уже на лестничной клетке. Оглянувшись, Олег увидел, как Ниварья вынырнула из протоки, замедленно опустила руку, и её арбалет выплюнул четыре ленивых стрелы. В то же мгновение развернулась новая лента протоки, черной змеёй уходящая сквозь бетонные перекрытия этажом выше, и охотница грациозно нырнула в неё.
Олег бросился против её хода, навстречу стрелам, едва разминувшись с остриями, и дальше гулким холлом с Любой в руках мимо одеревеневших студентов. На входе перемахнул турникеты, вынес плечом дубовую дверь и только тогда оглянулся – где-то выше этажом разворачивалась лента протоки, Ниварья шла привычной спиралью, уходя за угол. И Олег понял, что следующим нырком она должна выйти к центральному входу, как раз туда, где они были.
Он рванул по прямой, как мог быстро и в ушах свистел ветер, когда они вырвались к набережной. Посреди реки двигался беленький теплоходик с красной надписью “Витебск”. Взгляд назад – протока Ниварьи спадала ниже сосен у здания университета, именно там, где Олег её ждал. Значит следующий её шаг – за ними!
Не сбавляя ход Олег прыгнул, оттолкнулся что было сил от перил набережной и перелетел над черной водой на самый нос теплоходика, врезался коленями в бухту буксирных канатов. Руки его разжались, и Люба покатилась по палубе под прикрытие фальшборта.
- Не вставай, - выдохнул Олег. – Она нас… не видит…
- Ух, ты, - только и проговорила княжна. – Я и не знала, что так бывает.
В сливной щели борта виднелся берег с голыми тополями – метров сорок они пролетели в одном прыжке.
- Я и сам… не знал, - признался, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
- Испугался, миленький, - Люба неожиданно погладила его щеку нежной ладошкой.
Олег улыбнулся в ответ:
- Бе-бе-бе, - хмыкнул и вспомнил бегущую по смуглой руке кровь, выдохнул. – Её опять убили. Это ведь понарошку, правда?
И тут же представил, что сейчас баба Яга, вероятно, уже выдергивает из доски стрелы – она вечно жива.
- Ядвига тебе что-то сказала? – поглядела испытующе Люба.
- Ничего особенного, - пробормотал Олег, глаза отвёл. – Всякие наставления. Веди себя хорошо, слушайся старших и прочее…
Не говорить же ей, что будущее вновь изменилось. И что она окажется на размычке из-за него.
- А всё же? – Люба не сводила глаз. - Когда нам можно будет вернуться?
- Не спросил, - покачал головой.
- А когда осаду снимут?
- Тоже не успел спросить, - почувствовал себя совсем неловко.
- Что ж, - взгляд Любы стал растерянным. – Зря, получается, мы её под стрелы подвели опять?
Олег пожал плечами:
- Может и не зря. Подумать надо. А то вот тут у меня, - покрутил пальцем у виска, - так всё завертелось, что и не разобраться.
Глава 28. В которой герой обретает оружие.
Холодало, накрапывал дождь. Люба дрожала и часто уже покашливала. Фонари попадались всё реже и скоро они забрели в нехоженую грязь забытых улочек, где ни огонька не было видно.
И Олег решился забраться на ночлег в один из темных домов – тут их точно никакой Кукольник не обнаружит. След для Мерхаба они сбили прыжком через реку. В протоку не ныряли, а, значит, и Ниварье не оставили знаков.
Первая же калитка, скрипнув несмазанными петлями, пустила беглецов во двор. Они постояли у входа. Казалось, сейчас выйдет к ним хозяин или хозяйка, окликнет зло, или собака залает, но было тихо. Шуршал дождь по кровле. Ветер гонял сквозняками запахи сырости и гнилого дерева.
- Никого тут нет, - шепнул Олег и шагнул решительно вперёд, потянул за собой Любу.
Слева темнела бесформенная туша дома – пахло от неё давно заброшенным жильём. И была в ней та самая пустота, которая пугает в оставленном людьми жилье, будто обиженный домовой пялится в тебя из-под печки громадными своими глазищами.
Слева строение было поменьше, чувствовался запах стружки и золы. Олег нашел двери, закрытые на проволочную закрутку. За дверями была узкая комнатка с дровами и железной печью-баком во всю стену, за следующей дверью темнота беспросветная, ни окошка, ни лампочки – Олег что-то зацепил, это что-то загромыхало, покатилось, обиженно бряцая железом по полу.
- Баня, - сказала за его спиной Люба. – Пахнет знакомо.
Олег принюхался – пряный аромат сушеного берёзового листа и мыла.
- Тут и заночуем, – обрадовался.
Под притолокой нашел коробок спичек, чиркнул – и дрова тут были сухие, и место прилечь было – широченный полок липовый. Повезло!
Дрова быстро занялись, загудела печь уютно. Попили на ужин дождевой воды из ведра и улеглись, укрывшись мокрыми куртками – Люба к стеночке, Олег с краю, за огнём следить. Уснула она сразу, намучилась за день, но спала беспокойно, покашливала. Коснуться ладонью её лба Олег не решился, но казалось ему, что у неё разгорается жар - дышала судорожно.
Сон к нему не шел. Ныло в груди, давила какая-то тяжесть, будто Олег сделал какую-то глупость, которая вот-вот станет известна всем.
Олег слушал, как гудит печь, шуршание дождя по кровле и события этого дня, разворачивались в памяти.
Сменяя друг друга каждый в своем привычном ремесле, охотники гнали их словно зайцев. Пусть они сейчас потеряли след – это не остановит погоню. Всё тайное становится явным. В бане не отсидеться.
Как полиция прочесывает квадраты, точно так же Мерхаб, Ниварья и Кукольник сейчас проходят городом, отмечая для себя оставшиеся белые пятна. Потому с каждой минутой круг поиска сужается.
Охотники идут за ними, дышат в спину тягой… И беглецам остается одно - бежать без оглядки, безостановочно.
Прошел только один долгий-долгий день погони. Люба простудилась, Олег устал. Сейчас они в чужом доме, будто воры. Любой, кто заметит вызовет полицию и опять – погоня. Сколько дней они смогут выдержать?
Даже представить страшно, что будет дальше. Пока им удавалось только чудом выскальзывать из смыкающихся капканов. А если Олег ошибётся? Если бы его нога соскользнула с перил набережной? Если бы они не долетели до пароходика?
Он… не сможет её защитить! Так говорила Мастер Времени, Баба Яга. А она ведает всё. И она сказала – если ты не повернёшься лицом к своим врагам, ты не сможешь её защитить. Это значит… если убегать – Люба погибнет!
Олег сел рывком. Вот что она сказала! Вот чем помогла на самом деле!
Получается… получается он должен дать бой? Невероятной силищи человеку-зверю? Летающей в туннелях-протоках охотнице с арбалетом? И магистру Витольду Кукольнику, который продырявил саблей самого Короля Польского и Литовского?
В груди почему-то возникло странное чувство, незнакомое, холодное.
Сивоус ему наговорил достаточно об охотниках. Значит – ничего больше ему и не нужно, чтобы составить план схватки. Броситься сразу на троих глупо. А разделить эту тройку просто, они слишком разные. Олег сделал это сегодня уже дважды. Ниварья уйдет за протокой. Мерхаб будет сидеть в засаде или бежать по запаху. А вот Кукольник… ладно, с этим разберёмся после.
Значит, Ниварью нужно увести, чтобы не мешала. Мерхаб наверняка ждёт у Бабы Яги. Охотникам известно, что Любу отправила сюда именно она. Значит – там и схватке быть.
Олег поднялся, застегнул куртку. Оставлять Любу было страшно, но он отчетливо понимал, что к ней протоку откроет всегда. А вот брать её с собой на сражение нельзя. И если он не вернётся, выйдет Люба к Бабе Яге. А Мастеру Времени уж известно, что делать надо. Не зря она за это дело взялась пятьсот лет тому назад.
В чернильной темноте Олег миновал две улицы, выбрел к первому фонарю. Здесь дремал в машине таксист. Олег решил сбить след и постучал в окошко:
- К университету подбросишь?
Шофер с готовностью распахнул дверцу:
- Садись!
Когда автомобиль помчался по безлюдному мосту, Олег уже продумал план в тонкостях. Попросил притормозить на автобусной остановке, протянул водителю тысячную:
- Я сейчас исчезну, - уже чувствовалось тепло тяги. – Ты не пугайся.
Шофёр только пожал плечами:
- На здоровье, земляк.
И такси испарилось. Олег стоял в гудящем лампами зале музея, точно перед стендом с летописью Сивоуса. Опустил голову и прочел:
- И освободил рыцарь тот княжну от пут, и вошел с княжной в град Белый, во Врата Красные к великой радости гражан…
Изменилось будущее! Баба Яга говорила, что Олег не сможет уберечь княжну. И он повернулся лицом к врагу, уже повернулся! И снова есть надежда.
Тысячу раз прав был Сивоус – здесь и сейчас. Именно сейчас меняется будущее. И Олег его изменил! Изменил!
За стеклом булатная кавалеристская сабля с наборной рукоятью и литой гардой отсвечивала тускло клинком. Олег осторожно тюкнул кулаком край стенда – стекло со звонким щелчком треснуло и придавило язычок датчика охранной сигнализации. Где-то внизу, в сторожке затренькал обиженно зуммер.
Олег решительно столкнул в стекло в сторону и, затаив дыхание, коснулся сабли, провел пальцем по травленым морщинам булатной стали, плоскому боку плетёного красного шнура темляка.
Как давно он хотел сделать это!
Ладонь легла легко на шершавую наборную рукоять, клинок едва зазвенел, покидая держатели стенда. Был он на удивление лёгким и отточенным, как бритва. Олег сделал шаг, взмахнул саблей – выпад! Клинок азартно вспорол воздух. Защита – шаг сторону – выпад! Свист клинка. Разворот – взмах…
С лестничной площадки раскрыв рот на Олега смотрел пожилой усач в форме охраны. Глаза его, увеличенные толстыми стеклами очков, выглядели огромными, будто он не на шутку изумлён был увидеть мальчишку с саблей в закрытом музее.
Пугать его Олег не собирался. Потому представил себе двухглавую церковь над ртутною рекой, окрашенную в розовый робкий свет зари. Запахло речной водой и далеко-далеко, будто отзвук потерявшегося во времени эха, ударили звоны часов ратуши.
Олег лихо отсалютовал сторожу саблей и шагнул в протоку.
Глава 29. В которой герой принимает бой.
К белому корпусу университета Олег шел на подрагивающих ногах, будто на пружинках, и беспрестанно крутил головой. Саблю он держал под курткой. Темляк плоскими боками плетёного шнура плотно обтягивал запястье.
Олег напряженно слушал тягу. Представлялось ему, что Мерхаб наблюдает за ним из каждого окна, из-за каждого дерева. Чувства обострились настолько, что Олег, кажется, даже ощущал острый запах зверя, слышал мягкую поступь подкрадывающегося охотника, шаги, похожие на тихие толчки сердца. И всё же тяги не было и потому страх прокатывался по ему волнами – враг был совсем рядом, но не показывался.
Холл университета встретил его гулкой пустотой – шли занятия, коридоры обезлюдели. Каждый звук в этой пустоте казался тревожным: едва слышное поскрипывание форточки в кабинете на втором этаже, приглушенный голос лектора, болтовня гардеробщиц, шелест страниц книг.
Широкая лестница с витыми перилами. Двери библиотеки, стенд “Наши преподаватели”. Белозубая улыбка Бабы Яги с цветного фото ректората, подпись – профессор, доктор исторических наук Кощей Ядвига Янусовна. Налево длинный коридор, оттуда доносятся запахи морковного салата и булочек – там буфет. В коридоре направо шушукаются девчонки: “да что ты”… “а он чо”… “ой, да ладно тебе”…
Двенадцать ступеней выше. Приглушенно играет радио в деканате старую песню про “завируху”, шуршит бумагой принтер. Расписание занятий исторического факультета. В двести восемнадцатой аудитории лекция по истории. Лектор – проф., д-р ист. наук Кощей Я. Я.. Из дверной щели слышится её голос:
- Ничего подобного, вопреки поздним убеждениям апостолов, Иисус не утверждал. В этом историческом заблуждении, конечно, большая часть вины самого Иисуса – общался он со своими учениками отнюдь не на общепонятном разговорном языке того времени. Короче - не на албанском ботал, как вы называете это отвратительный интернет-сленг…
По залу одобрительный гул.
Олег потянул на себя двери, заглянул. Баба Яга в кремовом костюме с пышной брошью на лацкане стояла на трибуне кафедры. Она сняла блеснувшие в свете окон очки, проговорила виновато, обращаясь к аудитории:
- Простите, пожалуйста, - и повернулась к двери, прикрыла ладонью микрофон. - Олег, как выйдешь из корпуса посмотри налево.
Едва он вдохнул для вопроса, Яга добавила строго:
- Иди и не мешай мне вести лекцию.
Олег скорым шагом вернулся к входу в здание. Впереди за частоколом голых деревьев набережная. Слева еловая аллея, а дальше парк с развесистыми соснами и кряжистыми тополями. Справа узкая асфальтовая дорожка, проход между зданием университета и крутым берегом реки. Первоклассная ловушка. Если человек-медведь загонит Олега в этот угол, деваться будет некуда - или в реку с обрыва или на стену карабкаться. Мерхаб вне всяких сомнений использует своё преимущество в скорости. Его тактика – рывок. Его стратегия – засада. Именно потому Олег ощущал запах зверя сквозь ароматы сырой земли и свежих почек на дорожках парка – Мерхаб прятался, пропускал его в ловушку!
Нервная улыбка растянула его губы. Спасибо, Баба Яга. Всё по полочкам.
Олег спустился по ступеням, изображая всем своим видом нерешительность. И тяга обнаружила себя – тугой, хлесткий удар ярости опалил ему левый висок. Ладонь на рукояти сабли взмокла, и клинок будто напрягся в руках.
- Не время, - прошептал Олег себе под барабанную дробь пульса. – Не время…
Нарочито медленно повернул голову – Мерхаб стоял у крайней ели в самом начале аллеи. Нападать он не торопился. Видимо, ожидал, что покажется Люба. Полуприкрытый развесистыми ветвями он был едва заметен. И всё же Олег вновь поразился, насколько высок и могуч человек-медведь, будто богатырь с картины.
Олег сделал пару шагов назад. Мерхаб не сдвинулся – видимо, уйти обратно в университет жертве он мог позволить. Хотел дождаться Ниварью, которой прочесать здание короткими протоками раз плюнуть? А может быть она уже летит на помощь человеку-медведю? С обоими точно не справиться. Нужно решаться!
Здесь и сейчас!
Олег выдохнул и побежал, будто стремился к узкой дорожке вдоль реки. Вскинулись разлапистые ветви, рассыпая тучу зелёных игл – черным снарядом Мерхаб вырвался из-под прикрытия сосен и бросился на перехват. Тяга нестерпимо обожгла Олегу затылок. Едва он оглянулся и увидел великана, летящего в прыжке с поднятым над головой мощным кулаком - время остановилось.
Голуби повисли над крышами, волны в реке застыли гребёнкой, ветер затих.
Однако Мерхаб бежал! Не со скоростью летящего автомобиля, как раньше. Всего лишь, как обычный человек, но бежал! Он рвался за жертвой неудержимо и, когда огромный кулак уже завис над его головой, Олег бросился в сторону. Взмахом освободил клинок и, уходя от нового удара, полоснул хлестко протянутую к нему руку. Скачок вправо - Мерхаб не отставал ни на шаг. Его хриплый выдох, выпад и Олег снова размашисто стегнул саблей от души, так что удар отозвался в запястье. Олег сразу же дернулся влево, ломая линию атаки врага, в развороте успел хлестнуть великана. И тут же стальные когти чиркнули обжигающим касанием его спину. Страх взвился в нём, и Олег лихо взлетел на козырёк университетского входа, выставил клинок, встречая атаку.
Мерхаб остался внизу, перед ступенями. Левый рукав его был отсечен у локтя, по сжатому кулаку стекала тёмная жидкость. Правый бок плаща светился прорубленной прорехой. Больше повреждений не было, великан почти невредим!
Спина Олега горела, на пояснице бежало тёплое. Насколько серьёзно он ранен выяснять было некогда – человек-медведь улыбнулся ему золотом и, разбежавшись коротко в три шага, прыгнул, ухватился уцелевшей рукой за край козырька, собирая выбросить мощное тело вверх одним рывком. Бетон под тяжестью его тела подломился и Мерхаб исчез в туче пыли. Олег сразу же прыгнул в середину аллеи, толкнулся о крону ели, соскочил мягко на ноги, развернувшись на лету. Человек-медведь уже бежал ко ему, обжигая отчаянной яростью.
“Не давай ему встречный бой. Потому что встречный бой – это ярость. Это его сила”, - вспомнились наставления Сивоуса.
- Ярость мне и нужна, - процедил Олег сквозь зубы.
И шагнул навстречу бородачу, медленно побежал. Вернее, только колени подкидывал высоко, оставаясь почти на месте. Щерился зло, рычал и саблей грозно махал над головой.
“Встречный бой – это ярость”.
И Мерхаб завелся от такой наглости не на шутку. Тяга ярости была уже настолько сильна, что била, будто струя пожарного гидранта, тугая и жесткая. Она врезалась в Олега и, будто дым под сквозняком, его отбросило в сторону от молниеносного прямого выпада человека-медведя. И Олег почти в полной невесомости опустил размашисто саблю на мощное плечо.
…“пустить свой страх благодарно и владеть им, двигаться с ним” …
Мерхаб вскинулся от боли и ярости. Взревел, разворачиваясь, и тяга его вновь толкнула Олега, он скользнул под выброшенную в ударе руку и клинок опустился на бедро великана.
… “управлять не страхом, а тягой, чтобы и ты его вёл, и он тебя вёл. Как ветер и парус”.
Вскакивая, Олег взрезал длинным жестким движением его плечо и снова ушел от взмаха огромного кулака, отброшенный встречной яростью, будто шлепком ветра.
“ И чтобы была воля твоя и страх твой, как дым и ветер” …
И в тот же момент оказался за спиной человека-медведя. Как дым огибает струю воздуха, так и Олег, поймал ритм движения, скрестно рубанул спину и прыжком вышел из зоны поражения.
“…один в одном, видное и скрытое, явное и тайное”.
Великан рванулся в сторону, чтобы в новом развороте вложить всю мощь в удар, но Олег вновь вычислил направление его движения, его хлещущую безумную ярость и снова огибая его руку, полоснул быстрым режущим ударом.
И тут же его плечо обожгло болью. Олег отпрянул, пролетел метров десять, упал на одно колено, сглатывая рвущееся дыхание. Мерхаб глядел на него, склонив упрямо голову, будто бык. С растрепанной, посечённой в полосы его одежды капала щедро бордовая маслянистая жидкость.
Левое плечо Олега саднило. Он скосил глаз, увидел только разорванную полосу на свитере, от шеи до локтя. Плащ висел на нём тряпкой и только мешал.
Приглядываясь к великану настороженно, Олег стянул рукав с левой руки. Мерхаб с треском лопающейся кожи сбросил свои лохмотья. В прорехах посеченного коричневого свитера его виднелись бугры мышц могучего торса. И едва Олег потянул правый рукав через клинок, как человек-медведь бросился на него молниеносно. Плащ зацепился за гарду и спеленал саблю, потому Олег рванул от него к набережной, дергая безуспешно ткань. Бежал великан, кажется, ещё быстрее чем раньше, будто раны ему никак не мешали. Когда послышался скрежет зубов совсем рядом, Олег выскочил на гранитные ступени набережной, и, оттолкнувшись, что было сил от парапета, взлетел над водой в прыжке. Он пролетел на одном вдохе, болтая ногами, будто бежал, полреки и приземлился на крышу рубки прогулочного катера, ухватившись рукой за радиомачту. Оглянулся и ахнул – Мерхаб летел за ним! Недотянув всего чуть-чуть, великан врезался с металлическим стуком в борт так, что катер накренился и черпнул бортом воды, закричали испуганно пассажиры. Олег едва удержался на крыше, обняв мачту.
Катер заплясал на волне, и едва выровнялся, как по крыше рубки размашисто хлопнула, будто в барабан, ладонь человека-медведя, когти вонзились в сталь. Ещё секунда и сам великан уже стоял в двух шагах от Олега. Выглядел он ужасно – правая рука его висела плетью, лицо было наполовину залито кровью, ногу он волочил, оставляя на белой крыше бордовую маслянистую полосу. И всё же от него шла та самая неугасимая яростная, прямолинейная тяга, как и раньше.
Олег оглянулся – сразу за ним сталь крыши переходила в прозрачный пластик панорамной кровли прогулочной палубы. Сквозь неё снизу глядели испуганные туристы. Некоторые щелкали вспышками фотокамер. Олег сделал шаг назад. Кровля прогнулась, но выдержала. Ещё шаг. Ещё один. Олег отпустил рукоять сабли. Клинок повис на темляке, и Олег отступил ещё, дергая намертво застрявший злополучный плащ.
Человек-медведь ступил за ним на прозрачную крышу, пластик опасно прогнулся под ним, хрустнул, но выдержал. Мерхаб оскалился половиной лица. Олег огляделся беспомощно – позади только бурлящая вода под винтами катера, деваться некуда!
Мерхаб засмеялся вдруг с клекотом, понимая, что победил. И страх пронзил Олега с новой силой. Солнце вдруг скрыла тень. Олег рефлекторно поднял голову и увидел проплывающий мост над ними. И Мерхаб мгновенно оценил обстановку бросился в атаку, раскрыв стальные когти в сумасшедшем рывке. Олег взлетел между смыкающимися когтями и вцепился пальцами в холодные балки моста.
Посмотрел вниз. Под ним проплывал белый катер с изумлёнными туристами. А за катером бурлила под винтами вода Западной Двины. Только была она не черной, как обычно, а бордово-красной.
Мерхаб не вытянул свой последний прыжок и попал под винты катера.
Глава 30. В которой героя спасают.
На мост Олег взобраться не смог. Едва схлынула горячка схватки, раны налились пульсирующей болью. Рваная кожа горела. Онемела спина. Левую руку от плеча до локтя будто прокачали расплавленным свинцом. Пальцы не гнулись, скользили по влажной стали. И он болтался довольно долго на онемевших руках, пытаясь забросить ногу на опору, холодея от мысли о неизбежном падении в ледяную воду.
В конце концов силы оставили его, Олег присмирел, опустил голову, приглядываясь к поверхности реки, соображая, насколько здесь может быть глубоко. И тут ему в очередной раз повезло – под мост медленно вошла жёлтая баржа с мусором, похожая на старую стоптанную калошу. Зажмурившись, Олег разжал пальцы, охнул от страха и, как на крепостной стене когда-то, замедлился в полёте. Скользнул в мягкую пропасть картонных коробок и гниющего тряпья.
Полежал, разглядывая проплывающий над ним мост с рыжими арками конструкций. Пошевелился – кажется, упал удачно, ничего не сломал. Выглянул украдкой – в рубке толкающего баржу буксира бравый капитан в морской фуражке пил чай из красной кружки с булкой вприкуску и глядел мечтательно на берег.
Олег ползком пробрался к борту и свесился с борта баржи в воду. Правую ногу ударило болью – Мерхаб в своем последнем броске успел распороть её от колена до лодыжки глубокими порезами и раны эти в ледяной воде жгли, как огнём. Олег разжал руки и упал в воду, забарахтался, что было сил. Всего метров через десять нащупал ногами дно. Выбрался на берег, запрыгал мелко, согреваясь. Сдернул, наконец, с гарды злополучный плащ, выжал ткань и, как мог плотнее запахнулся, – с реки тянуло могильным холодом. Кричали ему что-то чайки, уныло текла мимо река, пахло тиной и сыростью.
Уход в протоку исключался. Это всё равно, что пригласить за собой охотницу, а встретиться с ней сейчас Олег желания не испытывал. Такси – не вариант. Запачкать кровью салон – увезут прямиком в милицию. Автобус тоже не подходит – там Кукольник легко найдет себе досужие глаза.
Олег спрятал саблю под полой, побрёл вдоль берега, содрогаясь от пронизывающего мокрую одежду ветра. Скоро забрёл в грязь непролазную и, оставляя красные кляксы, выбрался на четвереньках по склону, к заборчикам прибрежных домов. Дорога вышла к оживлённой улице, и он вернулся назад, петляя. И скоро понял, что заблудился.
Прихрамывая прошел обратно к берегу – рана на ноге налилась тупой болью. Оказалось, чем дольше болит, тем меньше остается терпения. Каждое движение теперь давалась с трудом.
Стоило ему вновь углубиться в лабиринт переулков, как Олег почти сразу потерял направление, и остановился на углу. Оказалось, он уже не помнил, откуда пришел и где теперь река, чтобы вернуться и начать сначала.
В голове было совершенно пусто. И эта пустота напугала его. Показалось, что он вот-вот умрёт и осталось ему всего ничего. И в отчаянии Олег чуть не сделал тягу к Любе, но вовремя остановил себя, сообразив, что приведёт Ниварью прямо к ней, погубит только. Не об этом ли предупреждала Баба Яга?
И Олег решил про себя – подыхать буду, но протоку не открою. Прошел до следующего перекрёстка, только чтобы просто идти куда-нибудь. Голова кружилась, перед глазами порхали белые мушки, сначала по одной, потом стайками. Оглянулся – в грязи следы краснели пятнами, как от раздавленных помидоров. Сколько крови в человеке? Литров пять? Пару стаканов осталось в этом проулке. А сколько раньше?
Накатила тошнота. Покачнулся, оглядываясь на перекрёстке. Налево? Или направо?
- Где ты, Любонька, - прошептал пересохшими губами.
И услышал вдруг тихое далёкое пришепётывание:
- Суженый мой… суженый, приходи ко мне…
Олег неосознанно побрёл на голос, и липкая тошнота стихла.
- Суженый мой, ряженый… приходи ко мне…
На углу голос затих, разорванный порывом ветра, но едва ветер успокоился, как послышалось тёплое:
- Суженый мой, ряженый, приходи…
Колени Олега дрожали слабостью. Голова кружилась. Шум листвы, и чириканье воробьёв, и далёкий гул транспорта доносились глухо, как из колодца, только шепоток припевный единственно казался живым:
- Суженый мой, ряженый…
И Олег поплыл на него сквозь воздух, как сквозь воду и боль поутихла, и отчаянье стаяло.
- Суженый мой, приходи ко мне…
Олег вышел к автостраде, летели в тумане выхлопных газов машины, гремели двигателями, а шепоток уже не слышался – чувствовался теплым ветром из арки пешеходного перехода. Цепляясь за перила Олег спустился по ступеням и в гулком тоннеле шепоток ожил:
- Суженый, мой, миленький мой, иди ко мне…
За переходом скверик, и голос потерялся в нём, рассыпавшись меж ветвями, но Олег знал, сердцем чувствовал, куда идти, и на безлюдной аллее голос снова нашел его:
- Приходи ко мне…
Рыжие заборы, разбитые колеёй жирные от влаги дороги, лужи под ногами, стылый ветер.
- Суженый мой…
Скрип чужих ставень, запах близкого дождя.
- Миленький мой…
Знакомая калитка на одной петле, приоткрытая дверь бревенчатой бани. Люба на стояла коленях, лицом в красный угол, сжавшая кулачки до белизны в пальцах, шепчущая:
- Суженый мой, ряженый, приходи ко мне…
Олег навалился плечом на косяк:
- Люба…
Она вскочила тут же, ахнула:
- Олежка!
И плечо подставила, в крови измазалась сразу же.
- Извини, - ему было неловко. – Она всё течёт, не останавливается почему-то…
Люба придержала его, пока Олег опускался на лавочку.
- Вроде должна остановиться, - пробормотал виновато. – А она не останавливается…
- Когти Мерхаба с ядом, - Люба потянула с него плащ. – Крови не унять в тех ранах.
- Были с ядом, - обронил Олег.
- И ум забирает тот яд, - добавила она. – В трёх соснах блудить заставляет…
- Верно, верно, - отозвался Олег едва, припоминая, как уйти с берега не мог.
Люба побледнела, увидев его рассечённое плечо.
- Если бы не твой голос, - выдохнул Олег.
- Я чуяла, что худо тебе, Олежка. Связаны мы.
Попыталась потянуть с него свитер, Олег вскрикнул, зубы стиснул, в глазах потемнело.
- Прости, - она зашептала ему в ухо. – На море-окияне, на острове Буяне, бел-горюч камень, землю жжет, болью пытает, боль забирает…
Олег открыл глаза. Отпустило.
- Ты – ведьма, да? – выдохнул.
- Обычные бабьи заговоры, - отмахнулась. – Я тебя вышептала…
- Вышептала? – не понял Олег.
- Власть бабья – вышептать суженого. И только его одного, - проговорила она странное, погладила по щеке влажной ладонью. – Я травки заварила, раны будем твои заживлять.
И протянула ему деревянный гребень, распутала волосы свои, распустила перед ним, склонила голову покорно:
- Расчеши, миленький. Чтобы сила моя всегда была с тобой…
Олег послушно опустил гребень в шелк её волос, провел рукой, и ладонь его будто налилась электричеством, раскраснелась. А кудри её волнистые распрямились внезапно, только на кончиках остались непослушными вихрами.
- Вот и хорошо, - проговорила она. – Вот и ладно.
Собрала волосы, затянула резинкой в хвостик одним движением:
- А сейчас тебя будем чинить и штопать, Олежка.
Глава 31. В которой герой становится ветром.
Сухой теплый чердак на крыше высотки они нашли случайно. Олег искал место для боя с Ниварьей, его привлекало открытое пространство, чтобы можно было легко издалека различить протоки. И такое место Олег нашел – у моста стояло две башни-высотки. С чердака одной легко просматривалось заречье, излучина Витьбы, и широкий, уходящий вдаль проспект. Открывался чудный вид на утомлённый город, далёкие улицы, дымки кочегарок и деловито ползущие, будто жуки-скарабеи со своими драгоценными катышками, коробочки автомобилей.
Они держались за руки, и Олег слышал, как напряженно подрагивают в его ладони пальчики княжны. Молчали долго, взвешивая каждое мгновение, и с каждым мгновением понимали оба, что отступить нельзя.
- Стрелы у неё покрыты ядом, - произнесла Люба, будто продолжая прерванный разговор. – Едва коснёшься – парализуют.
- Ты говорила, - отозвался Олег.
- Ножи, как и когти Мерхаба оставляют незакрывающиеся раны, - добавила.
- Я помню, - пробормотал виновато.
Раны его почти затянулись от заговоров и травяных отваров, но повязки ещё стягивали ногу и плечо.
- Она может оставлять ловушки, - добавила княжна. – Какие – рассказать некому.
Олег не ответил. Солнце клонилось к закату, приобрело понизу медный отсвет, будто начищенная сковорода, а верх его, нетронутый дымкой, был пока ещё нежно-желтым. Остывал последний весенний день марта.
- Иди, - проговорил Олег тихо. – Иначе я тебя не отпущу совсем.
Она повернулась ко ему, глаза её чутко блестели:
- Я хотела сказать тебе…
И замолчала.
- Что? – выдохнул Олег едва.
Губы её подрагивали, дышала она прерывисто, тонко и молчала.
- Я тоже хотел тебе сказать, - проговорил и замолчал.
- Что? – чутко выдохнула Люба.
Олег с трудом сглотнул комок в горле, глядя в её влажные глаза, и всё же сил сказать не было.
- Иди, Любонька, - пробормотал только. – Иди.
- Мы вместе, - проговорила она.
- Мы вместе, - чуть пожал Олег её ладонь.
Она вышла лёгкой тенью. Прожужжал лифт, грохнул дверцей. Олег дождался, пока фигурка девушки появится на проспекте и пройдёт, уменьшаясь с каждым шагом, растворится в толпе. Распахнул окно и ступил на крышу.
- Люблю я тебя, - проговорил зажатым горлом.
И с разбегу сорвался с крыши. Нырнул в короткую протоку, пронзил весенний воздух, будто игла ткань. Выскочил на шпиле соседней высотки, открытой всем ветрам. Оглянулся – за ним опадал проход, размазываясь дуновением сквозных течений. Следующий шаг – на мост. Олег замер на стальном плафоне фонаря над прохожими, чтобы если кто и отдал глаза Кукольнику – увидел. И, прошивая пространство, пролетел к другой высотке, спрыгнул мягко на загудевшую под ногами кровлю, присел за стенкой вентиляционной трубы. Выглянул в нишу - за ним растянулись в небе три прохода, связанные друг с другом стежками. Пусть ищет конец спирали Мастер Тени, гадает, где он.
С лёгким звоном клинок освободился от спеленавшей его ткани, лёг в руку. Олег опустил плечи. Присел, усмиряя дыхание.
“Тень не в том, чтобы стать невидимым. Тень в том, чтобы не выделяться”.
Железная кровля с рыжинкой ржавчины. Облупившаяся местами коричневая краска. Голубь на антенне косился на него настороженно, и Олег прикрыл глаза.
Вдох… Выдох…
Вместе с ветерком… будто дышит он, не Олег… вдоооох…
“Не волновать ни видом своим, ни мыслями чужой тяги” …
Олег совсем не думал о голубе. И о Ниварье не думал. И даже о Кукольнике… Никого нет в этом мире. Весь мир – только плавные вдохи живущего на крыше ветра.
Вдооох…
“Дать ей литься свободно” …
И Олег – будто уже не Олег, а кто-то чужой и неинтересный. Куда интереснее эта крыша, упругое колыхание кровли. Воздух проходит сквозь его сердце вольно, касается ската крыши, срывается вниз и летит, играя. То разбивается о стены вдребезги, то замирает робко, будто нашкодивший малыш. То врывается в туннели подворотен, сбрасывает шляпы прохожих, надувает колоколами юбки.
Выдох…
Ветер играет струной телеантенны. “Буммм”… “буммм”… “бум, бум”… он подслушал эту мелодию вчера на бульваре у танцующих фонарей, ему смешно, что у него получается ничуть не хуже, чум у них бубнить: “Бумм… буммм”… Голубь садится на плечо Олега, принимается чистить пёрышки, щекочет его ухо касанием пера, а Олег – далеко. Падает с ветром с моста, катается на сквозняках в тоннелях подъездов, от форточки к форточке, посвистывает в замочных скважинах.
Олег чувствует, как воздух совсем рядом уплотняется, будто что-то мешает ему лететь свободно. Приподнимает веки. В двух шагах от него стоит охотница в желтых шелках с красно-коричневыми вышитыми лилиями. За ней опадает вытянутая крутой дугой протока. Ниварья смотрит во двор, повернувшись к нему спиной, и совсем не слышит его присутствия. Это кажется ему забавным.
И Олег приподнимает клинок, легонько цокает сталью о кирпич вентиляционной трубы:
- Привет, Ниварья.
Она мгновенно собирается, будто струна, однако не двигается, и Олег понимает почему – она ловит тягу, как Олег ловил выпад Мерхаба, чтобы стать дымом под ветром, обратить атаку в западню. И, не дождавшись выпада, с коротким шагом за край кровли падает во двор, исчезает с глаз. Тут же входит в протоку, серый чулок разворачивается крутым виражом за угол и там уже резко уходит вверх, чтобы оказаться за спиной Олега.
И Олег срывается с места, вылетает навстречу её спирали, отталкивается ногами о край крыши и падает прямо на летящую охотницу. Взмах сабли и Ниварья слабым движением парирует его арбалетом. Звон стали, и она стреляет почти в упор. Страх обжигает, Олег успевает разбросать зазубренные стрелы клинком, но Ниварья уже за углом. Её протока меняет ход и проходит теперь с той стороны здания вдоль крыши. Она ведь видит его протоки! Как Олег мог забыть?
“Ходом, ходом”!
Олег падает на крышу, перекатывается и бежит, что есть сил вверх по крутому скату. На самом гребне прыгает навстречу уходящей протокой цыганке, срывается вниз, не успевая к атаке, и всё же его клинок цепляет остриём её голень. Олег падает в частокол ветвей тополя, хватается за ствол, а Ниварья уходит нервным зигзагом вниз, приземляется на крышу припаркованного внедорожника - автомобиль пищит обиженно сигнализацией и моргает фарами. Охотница смотрит на Олега пустыми глазами, по её ноге на автомобиль стекает черная жидкость. В пазах её арбалета бесшумно становятся новые стрелы.
“Тяга Тени всегда по спирали, всегда её намерения скрыты”.
Олег толкается ногами о ствол тополя, и Ниварья стреляет. Он ныряет ниже летящих стрел в головокружительном рывке, левой рукой хватается за столб фонаря и, крутнувшись вокруг него, падает на охотницу. Ей остается только вновь подставить арбалет. Она спрыгивает ниже, на капот красной малолитражки и странно медлит, будто ждёт следующего хода, чтобы атаковать. Её следующий шаг не будет прямым, не будет обратным, он будет…
“Шаг боевой – только в сторону, только вкруговую”…
И Олег бросается вправо, точно, когда Ниварья двинулась туда же в протоку, и сабля настигает её локоть. Охотница ныряет влево, подставляя арбалет, и Олег бьёт её оружие саблей наотмашь. Арбалет, зазвенев пружинами, падает из её руки, посылает в небо последние стрелы и, рассыпая паутину трещин, вламывается в стекло внедорожника.
“Оружие её: стрелы, летящие ножи, камни – всё, что не связывает Мастера и его цель”.
Ниварья уходит вертикально на крышу высотки, оглядываясь, из её рукава вылетает желтый шарик и лопается с грохотом, заволакивая воздух плотным рыжим туманом. Олег бросается в сторону, высматривая края протоки, но странный туман уже размыл следы цыганки, окутал крышу, и ни тяги в нём нет ни отзвука, будто он и есть – тень.
“Потому что Тень никогда не исчезает”.
Олег приземляется на кромку крыши. Перед ним только полупрозрачная рыжеватая стена, будто пыль кирпичной крошки. Кажется, вдруг внутри кто-то движется прямо к нему, видятся даже коричневые пятна, схожие с цветами на платье цыганки и Олег хлёстко бьёт саблей пустоту. Едва его клинок проникает в туман, как встречным порывом воздуха, будто Олег рассек невидимую грань, его окутывает удушливая мгла. Олег взлетает, оттолкнувшись, что было сил от железной мембраны кровли, но туман повсюду, он забивает гортань плотно, отнимая дыхание. Всего мгновение и Олег снова видит, как приближается с угрожающей скоростью темный силуэт, в последнем рывке бросается к нему и бьёт саблей наотмашь – его клинок высекает искры из медной обшивки шпиля высотки.
В тот же момент туман рассеивается. Олег висит на флюгере шпиля, охотница чуть ниже с протянутыми ко нему руками, будто собирается поймать, и два гнутых птичьими клювами ножа, выпущенные только что Ниварьей, пробивают его грудь навылет и уходят, сверкая отточенными лезвиями клинков в небо.
Олег молчит оторопело. Ни боли, ни крови. Охотница смотрит на него заворожено своими черными глазами, замирает мир, а Олег срывается с флюгера и, ухватив рукоять сабли обеими руками, смаху, как дровосек, бьёт клинком плечо в желтом шелке. Всхлипнув тяжело, Ниварья камнем падает на крышу, скользит рыжим скатом, оставляя красный жирный след. И слетает во двор, на козырёк крыши подъезда.
Когда Олег опускается рядом, она смотрит на него всё с тем же выражением оторопи. Глаза похожи на две маслины, чернота их подернулась сизой дымкой. Олег смотрит на неё долго, и ему странно неловко, что так всё получилось.
Люба ждёт его в городском парке. Сидит, согнувшись, будто рассматривает носки своих сапожек.
- Представляешь – она попала в меня ножами, - Олег останавливается рядом, ещё разгорячённый схваткой. – И – ничего!
Хлопает себя по груди:
- И совсем ничего!
Люба поднимает на него бледное лицо с заострившимися скулами, глаза её горят:
- Я знаю…
И держится болезненно за грудь, кашляет вдруг, и в уголке её куб показывается кровь.
- Что?! Как! – ахнув, Олег опускается на колени.
- Мы вместе, - говорит она. – Ты помнишь?
- Мы вместе, - понимает он, наконец, смысл сказанного.
Раны на двоих общие. И судьба общая.
Глава 32. В которой за дело берётся Кукольник.
Олег почти не спал. Всю ночь мерзла спина, неприкрытая курткой, но пошевелиться Олег боялся, чтобы не разбудить Любу. Всю ночь Олег слушал её дыхание, горячечный шепот и успокаивал себя, что едва расцветёт, ей станет легче, обязательно станет. А если нет – они обратятся к врачу. Временами Олег проваливался в чуткую дрёму, но часто просыпался, открывал глаза и вглядывался в темноту, пытаясь уловить тягу. И всё же, когда утро окрасило стекла окошек зябким серым цветом, Олег уже не мог лежать, стоял долго у слухового окошка, наблюдая, как солнечный свет ползёт по красным, зелёным, желтым крышам, как вспыхивает он то тут, то там золотыми глазками стёкол.
На крышу рядом с окошком опустился ворон. Проскакал на одной лапке, придерживая себя крылом, как костылём, к ребру крыши и долго пялился вниз, в переулок. Насмотревшись на прохожих, развернулся и проковылял к Олегу. Замер на расстоянии протянутой руки от стекла, словно чучело, без движения.
- Ну? – прошептал Олег. – Чего тебе надо, старичок?
Птица торчала по-прежнему, не шевелясь. Олег видел его неясно сквозь пыльную паутину на стекле и едва смахнул с окна грязь, чтобы рассмотреть - ахнул. Голова ворона была разбита, глаза залиты бурыми сгустками. И хотя ворон был вне всяких сомнений мертв, всё же Олег чувствовал, что птица следила за ним, настороженно приоткрыв клюв, и голова её покачивалась, словно от дыхания.
Олег попятился.
- Люба? – голос его охрип.
Княжна пошевелилась, вздохнула. Ворон за стеклом подпрыгнул и постучал в стекло трижды, размеренно, будто полицейский в двери, уверенный, что хозяева его пустят.
Люба села встревожено:
- Что это?
- Это птица, - закусил Олег губу. – Нам нужно уходить.
- Почему? – Люба ещё не проснулась, как следует, и щурилась на него по-детски.
- Потому, что это стучит мертвая птица, - произнёс Олег монотонно.
Люба вскочила, в её глазах, распахнутых страхом, отражался полукруг вентиляционного окна с темным силуэтом ворона:
- Это Витольд.
Вчера она потеряла много сил, и дышала, кажется с трудом. Олег не нашел, что сказать, как успокоить. Просто накинул на её плечи куртку и взял теплую ладонь княжны в свою:
- Люба, послушай меня. Я больше не хочу, и не хотел, чтобы ты принимала за меня раны. Когда ты сказала – мы вместе, я же не знал, что ты берёшь на себя мою боль…
Она поглядела как-то беззащитно, будто Олег её ударил.
- Мне больно видеть, что тебе плохо из-за меня, - выпалил Олег быстро. – Уж лучше пусть я…
- Хочешь, чтобы мне было больно видеть, как плохо тебе? – она сжала ладонью его локоть. – Я чуть с ума не сошла, когда ты вернулся от Мерхаба…
- Так надо. Я – мужчина. Мне и раны нести, - поглядел в её распахнутые глаза. – Я не выживу, если с тобой что-то…
- И я, - отозвалась она быстро. – И я не выживу. Потому вы вместе. Иначе нельзя.
Олег проклинал себя за то, что бездумно подставил её под удар, повторив священную клятву “мы вместе”, спаявшую их в одно.
- Люба…
- Молчи, - она прикрыла ладонью его губы. – Мы – вместе. Потому что мы так решили. Но ты должен знать. Если захочешь избавиться от меня - скажи трижды “отпускаю”.
- И всё? – прошептал Олег.
- И всё, - так же тихо повторила она, и глаза её расширились от страха.
Олег убрал ладонь княжны со своих губ:
- Не скажу. Мы – вместе.
Ворон вновь трижды постучал в стекло, размеренно, будто метроном. Они дрогнули разом. Прошли по доскам вдоль труб отопления и вентиляции к люку, а мертвая птица поворачивала за ними голову. Олег выглянул на лестничную площадку, прислушался. Где-то далеко внизу в подъезде открыл двери лифт, слышались недовольный голос женщины и цокот каблучков по паркету.
Они спустились с чердака на площадку последнего этажа. Лифт вновь ожил, заскрипели тросы, кнопка вызова горела занятостью.
- Подождём? – поглядел Олег на Любу.
Она кивнула. Ему показалось, что отражение мертвой птицы всё ещё светится в её глазах, и Олег отвел взгляд, смущенный этим видением. Яркая точка глазка торцевой квартиры потемнела, и Олег почувствовал, как озябла вдруг спина тягой - кто-то разглядывал беглецов оттуда внимательно. Олег сжал ладонью рукоять сабли и решительно надавил кнопку звонка. Из-за двери послышалось приглушенное бряканье. Неизвестный продолжал смотреть, тяга лилась морозной струёй.
- Отрывай, - проговорил Олег твёрдо.
Неизвестный помедлил пару секунд и едва Олег вновь потянулся к пятачку звонка, тяга пропала. Олег понял, что Витольд оставил свою куклу.
- Кто там? – послышался тревожный старческий голос из-за двери. – Вы чего там? Безобразите?
Сейчас эта бабка вызовет полицию. Скажет, что Олег ломился к ней, угрожал.
- Давай по лестнице, - Олег поймал ладонь Любы и потащил за собой, едва сдерживаясь, чтобы не побежать.
На площадке этажом ниже стоял белый в черных пятнах пёс, упитанный, с высунутым языком и дружелюбно помахивал коротким хвостиком. Однако стоило Олегу опустить ботинок на последнюю ступеньку, как зверь подобрался, словно перед прыжком и зарычал.
- Тихо-тихо-тихо, - протянул Олег руку, чтобы погладить, - ну, что ты рычишь, собачка, чего ты…
Пёс вскинулся и залаял. В глазах его горело бешенство. Шерсть на загривке поднялась дыбом.
Олег отступил выше, закрывая собой Любу. Пес перестал лаять, теперь только рычал угрожающе. В пасти пузырилась пена.
- Ну, чего ты взъелся на нас, а? – попытался Олег его успокоить. – Мы только пройдём, ничего трогать не будем.
Пёс зарычал громче. Залаял, распаляясь, и пена с его языка полетела на пол, оседая пузыристыми кляксами. Олег взялся за рукоять сабли, но Люба положила ему ладонь на плечо:
- Не надо, Олежка. Это не собачка виновата, ты же знаешь…
- Ладно, уходим мы, уходим, - буркнул Олег псу.
Опасаясь, что на громкий лай выглянут хозяева с ненужными вопросами, беглецы вернулись на площадку выше. Пёс продолжал рычать и ходил внизу, цокая когтями. Лифт, наконец, замолк, щелкнул дверями, и Олег ткнул погасший пятачок кнопки:
- Ничего, сейчас выберемся, сейчас.
Поскрипывая и постукивая в шахте, лифт поднимался, как им показалось, целый час. Глазок торцевой квартиры вновь потемнел в тот самый момент, когда двери лифта открылись. Моргала под потолком лампочка в грязном плафоне. “Вiцебск – чэмпiён” – утверждала надпись поперёк задней стенки.
Олег пропустил Любу вперёд, вошел следом:
- Ничего, ничего, - пробормотал и нажал кнопку первого этажа.
Лифт подумал немного и захлопнул двери.
- Ничего, - повторил Олег.
Лифт захрипел, дрогнул и тронулся. И тут же замер. Не слышалось ни шума электродвигателя, ни рычания пса, ни шума улицы.
Глубокая тишина.
- Застряли, - хмыкнул Олег, стараясь выглядеть как можно спокойнее, но ему представилось вдруг, словно взгляд со стороны, что они висят в узкой шахте на высоте десятков метров в хрупком фанерном ящике.
И паника дрогнула в голосе:
- Это не страшно, надо только…
Ткнул пальцем в кнопку “Вызов”. Ничего не случилось. Ещё раз ткнул, и ещё, и закричал, уже не сдерживаясь:
- Диспетчер! Диспетчер!
- Слушаю, диспетчер, - мгновенно откликнулся динамик хриплым женским голосом.
Олег вздохнул с облегчением и подмигнул Любе.
- Мы тут застряли, - наклонившись, проговорил прорезям в пульте.
- Это который дом? – поинтересовался динамик.
Олег поискал глазами информационную табличку на стене, прочел:
- Комсомольская набережная, дом двадцать, второй подъезд.
В ответ прозвучало что-то неразборчивое.
- Диспетчер. Диспетчер! – Олег щелкал кнопкой вызова. – Уснула, что ли?
В динамике послышался смех, тихое хихиканье на одной ноте, монотонное и неживое, словно смеялась кукла, и от этого смеха стало жутко.
- Диспетчер! Дис! Пет! Чер! – прокричал Олег, касаясь губами пульта.
Погасла лампочка, и беглецы оказались в полной темноте. В тот же момент наверху загудело, послышался хлопок и лифт дрогнул, подался на пару сантиметров вниз. Качнулся и повис криво - казалось, что он вот-вот перевернётся.
- Диспетчер! – закричал Олег, упираясь руками в стенки.
Вспыхнул свет. Люба, едва Олега увидела, вцепилась ладонями в его плечи, и Олег почувствовал, как она дрожит.
- Не бойся, - Олег обнял её одной рукой, продолжая нажимать прерывисто кнопку вызова на пульте, - не бойся, мы сейчас выберемся отсюда…
- Нет, - и пальцы её сильнее сжали его плечи, - нет, он нас уже не отпустит…
- Ну, что ты, - твердил Олег, - сейчас отзовутся, и всё будет хорошо.
- Это Витольд, - шептала Люба, - он взялся за нас, это он…
- Ну, что ты такое говоришь, - Олег мягко обхватил ладонями её лицо, заглянул в глаза, мечущиеся, тревожные, - всё будет хорошо, слышишь?
Вверху звонко лопнул трос. Погасла лампочка, и пол под ногами исчез.
Глава 33. В которой выгорает страх.
Олег ударился коленями, повалился на что-то твёрдое и тут же вскочил на четвереньки.
- Люба-а! – втянул воздух всей грудью.
Она была рядом. Глаза её были закрыты, но она была жива!
Они оказались на чёрной каменной плите с голубым орнаментом из сплетающихся лилий в самом центре обширного колонного зала. Зал был настолько огромен, что и стены его и своды уходили в неоглядную даль, укрытую сумраком. Прямо над ними по неясному свечению угадывался громадный купол. И там, в самой вышине кто-то жил и глядел на них – Олег чувствовал это.
- Где мы? – выдохнул Олег.
- Где мы? Где мы? Где мы? – подхватило, рассыпало эхом, унесло в купол свода.
Вдалеке родился неясный шум, мягкий и угрожающий, словно шипение рассерженной змеи. Олегу представилось вдруг, что это по каменному полу скользит огромный желтоглазый дракон. Он потянул за рукоять саблю, пристёгнутую к подкладке куртки, освободил клинок от матерчатых ножен, выставил острие перед собой. Шум нарастал и шел, казалось, уже отовсюду, будто дракон свивал вокруг кольца.
Олег поднялся, закружился у лежащей княжны, стараясь высмотреть хоть что-то. Скоро уже вибрировал сам воздух. Олег чувствовал его дрожь кожей и страх в нем оживал, разрастался. Сумрак, укрывающий стены, вдруг двинулся к нему, окутывая туманом колонны, и Олег внезапно понял, что это – там двигались тучи злейшего, подвывающего от голода таёжного гнуса. И совсем скоро плотная, будто живая стена насекомых врезалась в него с тонким зудом. Мелкие и твёрдые, словно саранча, насекомые бились в лицо, в глаза, лезли в нос, в рот, ослепляя удушливой волной, и не было ни одной мысли в охватившей Олега животной панике, кроме как – бежать, бежать без оглядки!
Он упал на колени, накрыл лицо полой куртки, а гнус лез за воротник, в рукава, в штанины и жалил, жалил безостановочно, обжигая укусами, сводя с ума. И на самом пике этого безумия налетел морозный ветер, и комариный писк разом стих. Стаял, как не было.
Олег открыл глаза. Люба лежала, свернувшись калачиком, всё так же без сознания. Гнус её не тронул. Руки Олега вспухли волдырями от укусов, и так чесались, что хотелось немедленно содрать с себя кожу лишь избавиться от этой зудящей боли.
- Ничего, - пробормотал Олег и почувствовал, что лицо его так же распухло, как руки, губы ворочались едва.
Ветер гнал по черному мрамору снежинки и они перекатывались с отчётливым звоном, будто стекляшки. В этом легком звоне всплыл новый шум. Олег в панике запахнул лицо курткой, руки спрятал в рукава, испугавшись до дрожи в коленках, что это возвращается гнус. Однако шум дробился теперь на мягкий цокот, будто множество маленьких коготков били по трещинкам каменного пола.
Олег поднял голову - в темноте загорались одна за одной алые искорки. Они множились с пугающей быстротой, десятками, сотнями и скоро всё пространство вокруг оказалось залито вспышками злых огоньков.
И тьма вдруг лопнула, рассыпалась мелкими пищащими брызгами, и эти брызги посыпались на пол - крысы с облезлыми голыми розовыми хвостами заполонили зал живым ковром, только горели маленькие глазки красным. Олег бросился к Любе, подхватил её на руки, а крысы, не замечая их, будто слепые, бежали мимо, карабкались, на его брюки, цеплялись острыми зубами в ботинки. В приступе ужаса Олег подпрыгивал, стряхивал зверьков, топал каблуками. Пока силы не оставили его, и он не замер, выдохшийся.
И крысы исчезли разом, будто их и не было вовсе. Олег опустил княжну на пол, сам завалился рядом, тяжело дыша. Руки и ноги дрожали бессильной мелкой дрожью. Он прижался щекой к холодному мрамору и закрыл глаза.
Камень под ним завибрировал. Олег уловил ухом далёкий слаженный шаг, будто неподалёку шло на парад неведомое войско. Шум этот приближался, уже дорожал не только пол, но и сотрясался воздух.
Олег поднялся на колени, подтягивая к себе саблю за темляк и скоро различил в сумраке приближающиеся человеческие фигуры. Десятки, сотни. Они выступали шеренгами из тьмы, абсолютно одинаковые, словно близнецы, воины с поднятыми над головами длинными мечами шли, переваливаясь с боку на бок, будто детские солдатики. И с вялым уже содроганием сердца Олег понял, что все они неживые. И грохот этот производят гранитные сапоги, которыми многотонные туши каменных големов бьют мрамор пола.
Олег поднял саблю, понимая, что сопротивляться бесполезно, и страха уже не было, будто это чувство выгорело в нём без остатка.
- Мы – вместе, - прошептала Люба.
И Олег с яростью стиснул рукоять сабли.
- Вместе, - отозвался.
Бросился вперед, размахнулся широко и рубанул ближайшего голема по шее. Каменная башка с глухим стуком откололась и покатилась, подскакивая, будто бильярдный шар. Обезглавленная кукла, как ни в чем ни бывало, махнула широким мечом с поразительным проворством, так что Олег едва увернулся. Он отскочил и обрушил удар на гранитное бедро. С сухим кряканьем по ноге голема пробежала трещина. Каменное колено подломилось, и, вплеснув руками, будто человек, истукан повалился на бок.
Олег развернулся волчком и расколол рубящим ударом ногу следующего в голени, за ним слитным движением обрушил еще одного, отломив быстрым выпадом ступню. Безногие истуканы елозили по полу будто заводные игрушки, махали мечами, сбивая своих товарищей в кучу малу, а Олег бросился рубить следующих, как Люба вдруг вскрикнула так пронзительно, что похолодело сердце.
И Олег почувствовал, как что-то в груди мешает ему вдохнуть. Машинально опустил голову – из груди торчал зазубренный черный клинок. Ни боли, ни крови не было. Клинок пошевелился и пропал. В тот же момент резкий удар подсек ноги, и Олег очутился на коленях.
Порывом ветра армия големов рассыпалась в прах. Перед Олегом в клубах оседающей гранитной пыли стоял с черной двухклинковой глефой в руках Магистр Витольд Кукольник.
Глава 34. В которой герой погибает.
Олег не успел вдохнуть, как магистр сдвинулся молниеносно и пронзил его грудь зазубренным клинком глефы. Отчаянно закричала Люба, выгнулась, будто он не Олега – её ранил.
- Она умирает! – вскрикнул вдруг пронзительно Витольд. – Умирает! Отпусти её!
- Что? – ахнул Олег.
- Отпусти! – магистр отбросил в сторону глефу, зазвеневшую клинками по камню, упал на колени перед ним, поднял в мольбе ладони. – Спаси её! Прошу тебя!
- Как?!
- Вы - вместе! Из-за твоих ран она умирает! – указал он пальцем на изогнувшуюся от боли девушку. – Отпусти!
- Отпускаю! – выдохнул Олег, и с этим выдохом по его подбородку потекла кровь. – Отпускаю! Отпускаю!
Княжна вскинулась, будто её ударили. Вдохнула всей грудью воздух и поникла. Бледность схлынула с её щёк, кожа порозовела, лицо разгладилось спокойно. Она спала.
В то же мгновение боль взрезала грудь Олега, и он со стоном повалился на спину.
Кукольник неторопливо поднялся с колен и встал над ним.
- Нет, ну, ты такой болван! – бросил внезапно магистр и захохотал, глядя на Олега. – Ты невероятно предсказуем! Просто невероятно!
Он отсмеялся, вытер влагу с глаз ладонью и, подняв руки, крикнул куполу:
- Я – Кукольник! Слышите, вы? Кукольник!
Голос его раскатился гулко каменными сводами, ожил эхом, будто сотни живых существ, сидящих там, удивлённо и в сомнениях переспрашивали друг у друга:
- Кукольник? Кукольник? Кукольник?
Витольд слушал их с хищной улыбкой. Прищурился удовлетворённо, опустил голову, сказал Олегу почти ласково:
- А, ты – моя кукла. Моя кукла на ниточках страха.
Протянул к нему ладонь и пошевелил пальцами, будто управлял марионеткой. Вздохнул с облегчением и опустил руку:
- Это было чудесно. Хорошая игра, завораживающая, - вновь поднял ладонь, подергал пальцами с улыбкой, признался. – Даже немного жаль, что всё закончилось.
Оглянулся на лежащую княжну:
- А, у нас всё только начинается, моя новая куколка. Всё только начинается.
Магистр вновь повернулся к Олегу:
- Ведь ты даже не знал, что и зачем происходит. Никто не знал. Только я видел все ниточки, – вновь крикнул куполу. - Кукольник!
И там послышалось хлопанье крыльев и согласные крики:
- Кукольник! Кукольник! Кукольник!
- Вот так, - Витольд сжал губы в полоски, поглядел на Олега презрительно. – Я только разыграл дебют. Впереди тонкая игра, но козыри у меня в рукаве, - показал пальцем на Любу. – Дебют был разыгран ради неё. Ты даже не знал, что за сокровище у тебя в руках.
Витольд присел, выпятил брезгливо губы:
- Впрочем, ты бы всё равно не воспользовался ею. Даже если бы знал, что она – ключ к великой силе, к власти над миром. Ты испытал только силу её щита, когда она принимала твои раны. И даже не слыхал, что кого Любава назовет суженым сможет поднять из преисподней несметные полчища мертвых воинов и привести в этот мир. Несметные полчища! К черту короля Владислава, я сам захвачу и Россию, и Европу, весь этот мир, сам! До последнего моря эта земля будет моей!
Он сжал кулаки. На мгновение взгляд его стал жестким. И вновь просветлел:
- Но ты не таков. Я раскусил тебя сразу. И понял, что ты сыграешь на меня. И что она найдёт в тебе того самого. Кого искала давно. И пойдёт за тобой, куда бы ты ни пошел. Потому что ты искренний. Глупый, потому – искренний. И тебе не нужна её сила. Вот что её подкупило. Ведь тебе было бы даже легче, окажись она всего лишь обычной девчонкой. Верно?
Олег вытолкнул языком кровь, но ответить воздуха не нашлось, только булькнул горлом и кивнул.
- Хотя ты появился в моей игре неожиданно, всё же главная партия была сыграна тобой, - Витольд вновь усмехнулся брезгливо. – А ведь я столько сил потратил, чтобы убедить её отца, этого неотёсанного мужика, в том, что люблю его дочь. Пришлось разыграть маленькую партию спасения воеводы Волконского из плена, чтобы он смог довериться мне. Пришлось торчать в Белой крепости целый месяц чтобы подобраться к ней ближе, связать помовкой. И всё же она не верила мне. Никогда не верила. Это женское сердце – причуда природы. Иначе как объяснить, что женщины любят ничтожеств и отвергают настоящих героев.
Он холодно поморщился:
- Немного времени мне потребовалось, чтобы понять очевидное - суженым она меня не назовёт. По своей воле не отдаст мне свою силу.
Витольд поднялся, кончик носа его подрагивал, как у принюхивающейся крысы:
- И я начал новую игру. Убедил Владислава выступить на помощь Гонсевскому к Смоленску. Я провёл войска в обход русских порядков воеводы Шеина и заслужил безграничное доверие короля Владислава, - он поднял ладонь, дергая пальцами. – Моей куклы! И заставил его идти к Белой крепости вместо немедленного натиска на Москву.
Магистр протянул руку. Страшная зазубренная глефа взлетела с пола и легла в его ладонь:
- Белая оборонялась насмерть. Торчать целую вечность под её стенами не входило в мои планы. И я решил ускорить события. Прошептал чокнутому нищему в крепости страшное пророчество, что княжной откроют ворота и всех в городе уничтожат. И что оставаться в крепости ей нельзя. И куклы в Белой крепости зашевелились – тайными ходами отправили Любаву к Бабе Ядвиге. Я почти успел, но Ядвига управилась быстрее. Я отправил за ней в протоку пса, чтобы он выгнал Любаву на моих ловчих. Но тут появился ты, и дело, признаюсь, приняло забавный оборот!
Магистр расхохотался:
- Да, пока страх бросал тебя протоками туда-сюда, пока ты сам не понимал, что такое с тобой, я просчитал тебя до точки. И позволил тебе вывести Любаву ко мне. Потому что сила твоя – твоя слабость. Потому что опасность гонит страх, как ветер гонит дым. И я призвал своих Мастеров, натравил на тебя, чтобы всегда, денно и нощно ты чувствовал опасность. И бежал туда, именно туда, где я тебя жду!
Олег потянулся к сабле, но Витольд легким взмахом глефы отбросил от него клинок. Продолжил размеренно, будто читал лекцию:
- Мои Мастера создавали ту самую смертельную опасность, ту самую остроту, из-за которой Любава и доверилась тебе. Из-за которой и увидела, что ты жертвуешь ради неё жизнью. Из-за которой и пришла за тобой ко мне. Из-за которой и появилась в моих руках та самая ниточка, на которой висит твоя княжна. Любовь. Ах, любовь… Пусть не ко мне, но она, - он сжал ладонь, будто ухватил что-то ценное. – Она – здесь. Я держу её!
И усмехнулся с превосходством:
- Когда Любава очнётся, я скажу, что твоя жизнь зависит от неё. Хороший ход, не правда ли? И она будет служить мне добровольно. Однако это будет потом. После того, как ты умрёшь.
Он сделал мягкий шаг, и глефа в его руках неуловимым движением вспорола со свистом воздух:
- Ты так и не понял природу своей силы. Когда умирает страх – умирает и человек. Бесстрашный – значит мертвый. Всё живое боится. В каждом дыхании, в каждом шаге его сомнение, ожидание, надежда. Запах страха присущ всему живому. И только мертвые лишены его. Только они.
Черный широкий клинок глефы врезался в камень, высекая искры:
- Этим движением я мог отрубить твою руку. Ты почувствовал бы только тупую боль, как от сильного удара палкой, а рука твоя, которой ты привык утирать лицо и держать кружку, эта рука лежала бы сейчас здесь…
Клинок опустился, указывая на каменную плиту с синей лилией:
- И ты смотрел бы на неё совсем недолго. Лишь до тех пор, пока не погасло зрение. Потому что кровь твоя вытекла уже вся без остатка. И ты бы умер. Всего лишь один удар!
Клинок поднялся и разрубил воздух у плеча Олега.
- Что ты чувствуешь? Что?
- Ничего, - вытолкнул Олег сквозь булькающую гортань.
- Тебе не страшно?
- Нет, - покачал он в ответ головой.
Магистр посмотрел на него, прищурившись беззлобно, глаза его горели холодным голубым свечением:
- В этом ваша главная ошибка. Вы забыли обманную природу страха. Кто старается прослыть героем – презирает страх и погибает глупо. Кто способен оседлать страх становится героем. И погибает, только когда страх выгорает без остатка. И только тот, чьё сердце – не пустая скорлупа, выжженная огнём ужаса, только тот может быть воином. Но не ты.
Острие глефы воткнулось в грудь Олега. Боли он не ощутил, даже не удобства не было, и кровь, выступившая из раны, не пугала. Витольд внимательно глядел на него, на тонких черных губах его играла улыбка разочарования:
- Тебе уже не страшно.
Олег не ощущал ни любопытства, ни ужаса, как если бы всё происходило совсем не с ним.
- Не страшно, - признался Олег.
- И не больно, правда?
Олег открыл рот, чтобы ответить, но дыхания не хватило. Он только покачал головой. Не было ни страшно, ни больно. Дышать приходилось мелкими глотками. Однако и это не волновало его.
- Я создал тягу, чтобы ты нырнул в протоку, принёс её мне, - Магистр оглянулся на лежащую княжну и взгляд его вспыхнул белыми искрами. – Но это было не самое интересное, - зрачки его мгновенно расширились, залили чернотой его глаза, как это было у всех, кто сражался за него. – Самое интересное – выжечь врага изнутри, чтобы его сила стала его слабостью. Я подбрасывал тебе новый и новый страх. Я менял его грани и оттенки. Ты был хорош, очень хорош. Поверь, мне было интересно, как не было интересно сражаться давно уже.
Он взялся обеими руками за рукоять оружия и вырвал клинок из раны.
- Прощай, - магистр медленно поднял глефу над головой, и Олег следил за его движением равнодушно.
Что-то невнятное, словно отзвук чужого голоса обеспокоило его внезапно. Олег вспомнил о Любе. И вместо того, чтобы следить за последним взмахом клинка, который упадёт на него через один только миг, Олег посмотрел на девушку – спящую, с поднятым высоко подбородком, заострившимся носиком. Увидел резко очерченные губы. Её брови, выделявшиеся сейчас на бледном лице темными полосками. И вспомнил, что всего через мгновение она окажется во власти Кукольника.
И острая волна горячей нежности залила его опустошенное страхом сердце.
- Люба, - прошептал Олег.
Со свистом в него полетел клинок.
И врезался в каменную плиту, высекая искры.
Глава 35. В которой герой встречает Мастера Вечности.
Олег лежал обездвиженный, даже веки отказались повиноваться, но отчетливо слышал, как кто-то плакал навзрыд. Ещё слышал, как кто-то вздыхал. Как скрипели половицы под тяжёлыми шагами.
- Ну, что ты, дочечка, - бухтел густой бас время от времени одно и то же. – Что убиваться - ничего не поделаешь…
Плач только усиливался. Шаги удалялись, возвращались, и слышался тот же сочувственный говор:
- Ну, что ты, дочечка, что убиваться…
Иногда девичий голос, охрипший от слез, спрашивал:
- Дядька, так сделай же что-нибудь!
- Так что ж я сделаю, - виновато отвечал бас, кряхтел смущённо. – Так я бы ж… так мне ж самому как тяжко… так тяжко, ей-же-ей!
Долгий плач. Треск табака в трубке, сочное пыхтение. И новый вскрик:
- Дядька, помоги ему!
Тяжкие вздохи, печальное:
- Нет его, дочечка. Нет…
- Вот же он!
- Это тело. Только тело его, дочечку…
- Он здесь! – упрямое навзрыд.
- Нет его, - горестный вздох. – Сгорел он. Без остатка сгорел. Вытянул тебя, а сам сгорел, последней искоркой истаял.
Безудержный плач, всхлипы:
- Мы же вместе! Мы… вместе были!
- Отпустил он тебя, дочечка. Отпустил. Так надо было.
- Зачем? Ну, за-ачеем?
Успокаивающее:
- От любви всё, дочечка. Гляди, нет живого места на нём. Посечённый, израненный весь. Видел, как тяжко тебе приходится боль его держать. За тебя испугался, что ты от его ран скончаешься. Пожалел он тебя, дочечка…
- Не-ет! – непокорное.
Пришепётывание кроткое:
- Если б не отпустил, там вам и остаться. Обоим пришлось бы головы сложить. За тебя он всё решил, за тебя и умер…
- Не-е-ет! Не-ет, дядьку!
- Он так решил, дочечка…
- Лучше бы вместе! Там! Но – вместе!
Монотонное, тихое в ответ:
- Нельзя так, дочечка. Сама знаешь, что он сделал. Нельзя иначе было. А по сему - нельзя отвергать…
- Ну, Олег же, дядечка, я же ему гребень протянула, чтобы вместе быть с ним всегда, чтобы делить всё и боль, и жизнь!
И плач взахлёб.
- Так он же тебе эту жизнь и отдал. Чтобы ты жила и за него жила. Нельзя убиваться, долю гневить. Жить надо ведь, жить с благодарностью, что такой парень встретился. Большего никто и сделать не может – как только жизнь свою сжечь во имя другого. В этом сила, дочечка. Сила великая.
Только долгий, затихающий, обессиленный уже плач, будто затухающее пламя свечного огарочка.
Невнятное бормотание:
- Бедная моя… бедная дочечка… поплачь, поплачь, полегчает, право говорю…
Тяжкие всхлипы. Скрип двери, деликатное покашливание и новый голос:
- Ну, так как же, Сивоус…
- Сейчас, хлопцы, сейчас, - бас смягчился. – Дочечка, похоронить мы его должны.
- Нее-ет! – навзрыд.
- Дочечку, мертвым в землю надо. Мучаем мы его, дочечка. Поверь старому…
- Не да-ам! Не-е-ет!
- Упокой усопшим, дочечка, так нужно. Отпусти, отпусти его, как он тебя, дай ему покой.
И снова плач, и крики снова, и монотонные уговоры, и возражения - по кругу, по кругу. И скоро девичий голос обессилел совсем, осип, а бас набрал силу, заговорил убеждённо, с нажимом. Снова скрипнула дверь, и встречно уже сказано было:
- Заходите, хлопцы. Берите.
Всплеск ветра. Горькие дымы пожарищ. Далекая перестрелка, будто россыпь крупы по столу с щелканьем.
- Земля пухом! – встречное.
- Земля пухом ему!
Тихий, уморенный уже плач. Хлопанье хоругвей.
- Погоди, хлопцы, дайте слово сказать, как положено, - тот же бас. – Эх, что ж это, горло перехватывает… хорошим был, хорошим. Да что там – геройским хлопцем был. Если бы не… не он… ох, не могу, хлопцы, не могу, слёзы душат. Опускайте.
И тут Олег впервые почувствовал прикосновение – его положили на что-то мягкое, теплоё.
“Земля ему пухом” …
Чавканье лопаты в грязи и предупреждающее:
- Годи, хлопцы! Дочечка, кинь горсточку, как положено. Отпусти его, дочечка…
Приглушенные всхлипы и что-то едва ощутимое упало на грудь Олега. И он открыл глаза. Над ним стояла Люба, протянув ладонь, испачканную землёй, глядела светлыми, выплаканными глазами. За плечи её придерживал Сивоус. Губы его тряслись, щеки блестели влагой. Стояли ещё люди. И глядели все тускло и печально, как смотрят в могилу.
И тут Олег сообразил – в могилу и смотрят. Умер он. Умер.
Сивоус нагнулся и бросил ему на грудь горсть земли, и эта невесомая горсть толкнула Олега вниз. На вершок всего, но толкнула, будто опоры под ним и не было. Кто-то ещё бросил, ещё, прощаясь, добавляя “земля пухом” и с каждой упавшей горсточкой Олег вязнул в могиле, опускался вглубь, а над ним светлел край земли, серебрился, будто небосвод.
И чем глубже Олег уходил, тем шире виделся он ему этот край, изгибался куполом, изумляя до оторопи. Виделось, как по серому прозрачному своду земли, будто по тонкому стеклу ходят по своим делам люди, бегают кони, катятся телеги. Стоит широко посреди этого землесвода крепость белокаменная, покрыто вкруг неё поле войсками бессчетными. И всем дело есть, и все чем-то заняты - кто пушку порохом набивает, кто ядро тащит, кто саблю точит. И мир этот далёкий кажется несерьёзным, словно детская игрушка с новогодним снегом, которую трясут, вызывая метель в маленьком городке, и с улыбкой наблюдают, как искусственные хлопья покрывают искусственные крыши и дорожки.
И заглядевшись на эту чудную картинку, Олег не заметил сам, как ноги его опустились на твердь.
- Забавно, правда?
Олег обернулся. Рядом стоял худющий, будто скелет, долговязый субъект в чёрном мешковатом плаще. Кожа обтягивала его голову так туго, что казалось она гладким черепом, и в этом черепе сияли огромные ясные глаза.
- Что забавно? – переспросил Олег.
- Всё это. Наверху. Отсюда, - проговорил он раздельно. – Никак не могу привыкнуть. Гляжу и гляжу.
Олег снова поднял голову. В игрушечном городе игрушечные люди расходились по домам, укладывались в узкие постели, ужинали, баюкали детей, целовались и плакали. Игрушечное войско на игрушечном поле осыпало землесвод пятнышками рыжих костров, будто небо звёздами.
“Вечер”, - догадался Олег. – “Там – вечер. Там пахнет золой и порохом. Там кончился ещё один день”.
- Это, как если бы там, наверху, глядеть в летнее звёздное небо, - проговорил худющий. – Не насмотришься, глаза проглядишь, а не насмотришься.
- А здесь не видно звёзд? – пробормотал Олег, с оторопью прислушиваясь к себе.
- Нет, - покачал головой худющий и в глазищах его отражался весь землесвод с каждым человечком. – Звёзд не видно. Здесь люди, как звёзды. Иногда они падают. Как ты.
И вздохнул печально.
- И давно вы тут? – проговорил Олег с сочувствием.
Тот рукой махнул. Мол, не спрашивай. Только сказал:
- Когда-то очень-очень давно я был Мастером Времени. Хорошим мастером, наверное, лучшим. Я изведал все тайны времени. И только одна тайна оставалась для меня – вечность. Покою не давала.
Он улыбнулся печально:
- Оказалось, что время и вечность не существуют вместе. Там, - потянулся подбородком к землесводу, - время. Здесь, - опустил голову, и глаза его отразили серую пустоту, - вечность. Между ними – смерть.
- А, я? – решился на вопрос Олег. – Что – я?
Худющий даже не поглядел на него. Вновь, с улыбкой зачарованного ребенка поднял глаза:
- Если ты здесь, значит ты – с вечностью. А жизнь – там…
Глава 36. В которой происходят события из летописи.
Землесвод померк, лишь костры часовых горели рыжими пятнами, а тьма в царстве вечности не наступила. Те же неясные сумерки, не отбрасывающие тени, так что не понять откуда свет, а видно всё. И так же сумеречно было на душе Олега. Будто приглушили все чувства на время. И времени не было здесь – только ожидание утра.
В сумраке бродили люди - словно призраки выплывали белесые фигуры с темными провалами глаз, бормотали что-то неразборчивое и удалялись неслышно. Пошел бродить и Олег. Оказалось, мир этот был полон людьми. Они сбивались группами и, как правило, в молчании сидели кругом, будто притомившиеся путники у костра. Сколько дней или недель они здесь провели, кто знает – разговоры, видно, все проговорены, слова сказаны. Да и о чем беседовать, когда все в прошлом?
И Олег всё бродил, бродил бесцельно, приглядываясь к землесводу – где утро, где жизнь? Время от времени Олег спотыкался о лежащих брёвнами людей – они пусто глядели вверх, наверное, ждали рассвета. А может быть, просто отчаялись уснуть в бессмысленной пустоте вечности.
Однажды только услышал Олег человеческую речь и, вскинувшись, побежал на голос, пока не различил - говорили по-польски:
- Nie żal nic, panowie. Ani konia, ani miecz. Przykro mi, że moja córka nie będzie więcej (Ничего нежаль, господа. Ни коня, ни саблю. Грустно мне, что доченьку свою не увижу больше (польск.))
И Олег повернул назад - кто знает, что там у них на уме. Хоть мертвые, а все ж враги. Это ему кажется, что делить тут нечего. А у них могут быть свои представления о загробной жизни.
Землесвод просветлел предутрием, обозначились бледно его стеклянные скаты и в царстве мертвых сумрак побелел. Оглядевшись, Олег обнаружил вдруг, что давно уже бродит под вражьим станом, а вокруг него сотни поляков, сидящих кругами, будто они всё ещё там, наверху, расположились гуртами у своих костров. Провожали они Олега беззлобными пустыми взглядами и он поспешил убраться обратно под своды просыпающейся крепости.
Небо над Белой едва подернулось розовым, размазались на нём серым перистые облачка. Там рождался утренний ветерок, играл с хоругвями, закручивал хвосты бунчуков, пробегал улочками крепости, сквозил в ставнях, пробуждая новый день. И Олег загляделся наверх бездумно, позабыв на время, где он и что с ним сталось.
Вдруг землесвод у самой подошвы Николиной башни вспыхнул оранжево и на тот свет просыпались щедро человеческие фигурки. Махонькие поначалу, черненькие, будто семечки, опускались они, вырастали на глазах, тонули в земле, кто покорно руки сложив, а кто и строптиво бултыхаясь, будто в речном потоке. Выделялся среди них один, русоголовый, самый беспокойный. Юлил, взбрыкивал, с другими толкался, кувыркался, и, наконец, шлепнулся задом неподалеку от Олега, лицо в черной копоти задрал к землесводу, рот раскрыл:
- Матерь Божья! Ты гляди-ка чего тут! Ух, ты!
Олег узнал в нем сотника Кошку и обрадовался, будто родного встретил:
- Здорово, Игнат!
- Здорово, хлопец, - отозвался русый, пригляделся ко ему. - Э-э, погоди! Это тебя ж мы вчерась похоронили?
- Ага! - ему отчего-то лестно было, что Кошка помнит, как его хоронил. – Точно - меня!
Игнат вскинул руку и перекрестился:
- Свят, свят…
- Я так рад тебе! - вырвалось у Олега.
Игнат покосился на него сумрачно:
- А Олег, хлопец, что-то не шибко тебе рад.
Олег слегка обиделся:
- Почему это?
- Ты ж помер! – Кошка огляделся. Добавил раздумчиво, – раз я с тобой гуторю, выходит - я тоже помер?
- Ага, помер, - подтвердил Олег и заулыбался ему ободряюще.
Ободрения Игнат не принял, вздохнул печально, и Олег смутился неловкостью момента.
- Ну, и чему ж тут радоваться, – похлопал Кошка себя ладонями озадаченно, будто ощупывал. – Вроде цел. А в самом деле – нет меня. Надо ж!
- Да, я сам привыкнуть не могу, - признался Олег. – И всем тут тоскливо, как я понял.
- А то! – хмыкнул сотник. – Всяко в могиле не весело.
- А там? – Олег поднял глаза к землесводу. - Что там?
- Где? – не понял он.
- Там, - Олег поднял руку к игрушечной крепости. – Как Любава там?
- Княжна? Ничего вроде, здоровёхонька была. Приветов не передавала, уж извини, - Игнат развел руками. – Никто ж такой оказии не ожидал…
- Не ожидал? – не сдержал Олег улыбки.
- А то! - Кошка опять себя ощупал, покрутил головой удивлённо. – Эх-ма, целёхонек!
- Сивоус как?
- Сивоус-то? – Игнат поднялся легко, покачался на носках, проверяя себя. – Да вот же я его только видал. Он как Белую семью печатями закрыл, так с подкопами горя и не знали. А ночью вот будит меня – говорит, давай, Кошка, вставай. Ляхи печать сломали, ход поземный ведут, стену подрывать будут.
Историю эту Олег читал в летописи, на той самой последней странице с размычкой и потому в груди у него захолодело вдруг.
- Мы подкоп выслушали в нишах, нору подвели туда, - продолжил Кошка. – Я, значить, выглядываю - Матерь Божья! Там ляхов этих – тьма! И бочки с порохом подкатывают. Ещё чуток – и под стены подведут. И всем хана. Я тут же, из норы в ближней бочке дыру выхлестнул, чиркнул кресалом. Пых-пых – загорелось. Думаю – сбегу. А оно ка-ак шваркнуло! Не успел, стало быть…
Засмеялся невесело, глянул вверх:
- Хорошо так шваркнуло. От души. Так оно и должно в конце жизни шваркнуть. Так что я доволен! Вона, гляди. До сих пор ляхи сыплются. Отходят, поди, болезные, которых в подкопе завалило.
Олег поднял голову, проследил его взгляд - то по одному, то группами ныряли в землю человеческие фигурки, однако уже не из подножья Белой, а c другой, невидимой ему стороны, скрытой северной стеной.
- Это штурм! - охнул Олег. – Вот что такое… Началось!
- Бормочет чего-то, – как бы про себя отметил Кошка, озабоченно склонился ко ему. – Опять заговариваешься?
- Штурм это, - произнёс Олег, пальцем в землесвод ткнул. – Ты заряды пороховые в подкопе рванул – а этого взрыва поляки ждали сигналом к натиску. Сейчас они на северную стену напирают. Не знают ещё, что прорыв не удался и ворота им открыть некому – все за тобой ушли сюда.
- Да, ну! Штурмуют, правда? – Кошка голову задрал, прищурился. То один глаз прикрыл, то другой, потом сдался. – Ну, хлопец, у тебя и взор орлиный. Я ж отсюда ни черта не разберу…
Олег лишь пальцы сцепил нервно:
- Да ни при чем тут мой взор. Читал я про это. В летописи читал.
- Что за летопись?
- В будущем, - отмахнулся Олег, а сотник глядел с вопросом, пришлось пояснить. - Сивоус написал, как дело было. Про тебя, про штурм, и про, - и закусил губу, размычку вспомнил.
- Как же это? Разве можно написать, как оно было, если – вот оно? – нахмурился Кошка. – Вот только что со мной случилось.
- Ну, в будущем всё, как было известно, - пояснил Олег, теряя терпение. - Помнишь, я говорил, что ещё не родился?
Игнат поглядел на него хитро:
- Нешто так и помер? Не родившись?
- Ой, хватит подначивать, - Олег замахал на него руками. – Верь мне и всё, понял?
- Понял, - Кошка почесал затылок. – Не родился, а умер. Не случилось, а знаешь. Чего ж не понять. Конечно – верю! Как же не верить, когда всё так ясно!
И засмеялся беззлобно, как бы извиняясь.
- Ладно, ладно, - Олег принялся бродить туда-сюда. – Не веришь – не надо! Только к полудню северный бастион взорвут! Как поймут, что подкоп не удался, прорвутся под фланку, выбьют орудиями основание и подведут заряд. И ба-бах! Понял?
- И чего потом?
- Ничего, - оборвал Олег себя.
Игнат, приставив ладонь козырьком, будто его слепило солнце, приглядывался к осыпающимся на тот свет людям:
- Ты гляди, как густо повалили. Опа! Этот в шапке, гляди-ка, - составил ладони рупором. – Савва! Журбин!
- Ась! – откликнулся один из планирующих. – Кошка? Ты?
- Сюда греби!
И человеческая фигурка в длинном зипуне и высокой меховой шапке, будто в реке принялась вымахивать руками, бить ногами пустоту и скоро опустилась неподалёку.
- Савва! – обнял его Игнат. – Кум, ты как тут?
- Дак запросто, - тот едва перевёл дыхание, запыхался. - Ляхи на северный бастион навалились, на стену прорвались, мы их спихнули, а нас ядрами, ядрами…
- Штурмуют, говоришь? – Кошка оглянулся на Олега с подозрением.
- Лезут, гады, будто прорвало, - выругался кум Савва. – Как грохнуло поутру в поле, так что земля села там – и попёрли, как бешеные…
- И чего дальше? – спросил уже у Олега сотник. – Взорвут бастион?
- Взорвут, - отозвался Олег.
- Ох, хлопец! – узнал его Савва. – Ты ж вчера того, мы ж тебя на руках… а княжна как убивалась, так плакала, сердешная…
- И чего? Одолеют нас ляхи? – медленно, с расстановкой произнёс Кошка.
- Не сейчас, - Олег покачал головой. – Там, в проломе, встанут все как один, живой стеной, и бабы, и старики. Не пройдут ляхи.
Вновь прибывший закрутил головой, глядя то на него, то на своего кума:
- Вы чего это тут? Заговариваетесь? Может оно тут со всеми так, а? Вы скажите, а то боязно мне что-то! Или по делу чего лопочете?
- Этот хлопец у Сивоуса читал книгу какую-то, - пояснил нехотя сотник. – Где написано, что с Белой нашей крепостью будет. И с тобой, и со мной.
- Там только про тебя, Игнат, было, - Олег деликатно кашлянул, стараясь не глядеть на Журбина, неудобно перед ним было. – Мол, геройски подорвал поляков, подкоп разрушил…
- Так это ты, кум? – Савва обнял Игната по-братски. – А я гляжу – нет нашего сотника, как бы не убили, уж, думал…
- Погоди, - Кошка придержал родственника. – Ты, хлопец, сказал “не сейчас” потому как ляхи всё ж возьмут нашу белокаменную? Одолеют?
Олег попытался промолчать, но под требовательным взглядом не выдержал:
- Не знаю я. Ну, честно не знаю. Будущее меняется. Всё решается сейчас. Только сейчас.
Игнат бородку разгладил, сел, глядя в землесвод раздумчиво:
- Не сладко там, получается, будет. Раз уж ты правду таишь…
- Меняется будущее, - пробурчал Олег и тоже сел. – Может и сложится всё.
- А может, и не сложится? – переспросил быстро сотник.
Олег вздохнул. Откуда ему знать, что может быть, а чего не может? И вообще – умер Олег, умер. Не смог жить. Не сумел.
- А в летописи-то чего написано было?
- Что княжну выкрадут тайно и выведут поутру на размычку…
Журбин ахнул и кулак закусил.
- А потом изменилось - что появится рыцарь в сияющих доспехах, - продолжил Олег быстро. – Во главе несметного войска. И разбегутся поляки.
- Что за рыцарь такой? – переспросил Кошка.
- Не знаю, - отозвался Олег.
- Как звали хоть? Откуда? – наседал Кошка.
- Да не знаю Олег, не написано было, - пробурчал ему в ответ. – Отстань ты…
- Ты ж читал, не я! Что за войско? Откуда ему тут взяться? Али воевода с Пожарским придут?
- Да не знаю я! – Олег отвернулся.
Замолчали. Сидели долго, думали каждый о своём.
- Ну, лады, - проговорил наконец сотник. – Погодим рыцаря. Поглядим отсюда, как он Белую спасать будет.
И растянулся, руки за голову заложил. Лежал пару минут всего. Вскинулся, закричал:
- Оглобля! Э-ге-гей! Сюда греби! Сюда!
Спустился к нам почернелый от пороховой копоти канонир Оглобля. Сел, руки сложил молча. За ним ещё и ещё ныряли в землю мертвецы, и Кошка высвистывал знакомцев – скоро друг за дружкой навалило человек сто, а может и все двести. Самые пронырливые принялись по тому свету шнырять, родственников искать, новостями делиться. Собрали давнишних, ещё с первых штурмов, под тысячу мёртвых героев к вечеру набралось.
Скоро пришли на тот свет последние, кто видел, как войско польское поле боя оставляло, возвращаясь в стан свой.
- Как по писаному идёт? – поглядел на него сурово Кошка.
- Пока так, - закусил Олег губу.
Последним из крепости, уже в густых сумерках прилетел Броник. Шмякнулся посреди толпы и лежал без движения. Наверное, мертвого изображал.
- А ты чего припозднился? – захохотал первым Игнат. – С лежанки упал, да башку расшиб, чего ли?
Его поддержали дружным смехом погибшие на штурме. Броник деловито встал, отряхнулся и важно поднял голову:
- А, ничего. Зарезали меня.
Смех схлынул.
- Это кто ж сподобился? – в полной тишине спросил Кошка.
- Да, я и не видал, - признался Броник, вздохнул кротко. – Зевнул только, чую – а в груди у меня остро так, и больно – мочи нет. И раз - я уже тут.
- А где тебя так-то? – отозвался Журбин участливо.
Броник только рукой махнул:
- Да на часах я стоял, у покоев княжны нашей.
- Что ж с княжиней?
- Не знаю…
Кошка повернул к Олегу бледное заострившееся лицо:
- Как по писаному, да, хлопец?
Глава 37. В которой будущее снова меняется.
В плотных сумерках тысяча мертвецов глядели на остывающий пожарами землесвод. Там, на этом неуютном свете, в сажном ветру плакали сейчас их вдовы и матери. Стонали от боли раненные и покалеченные в сражении. Остывали почернелые жерла орудий. И где-то там сейчас Любу лазутчики несли к Витольду Кукольнику в шатер.
Закусив губу Олег до белых мушек в глазах вглядывался вверх, пытаясь хоть что-то увидеть в черноте ночи, высматривая любое шевеление, любой огонёчек. Что там, что с ней? Как она там? Кулаки сжимались от мыслей, что с ней может статься, но тут же Олег успокаивал себя – Витольду известно, что силой княжны не завладеть без её согласия. Будет уговаривать, хитрить. Ясно, чем кончатся его старания – не сдастся она, вызовет гнев магистра и будет с рассветом обречена на казнь. Какие муки ей вытерпеть суждено? Как дождаться ей чудесного спасения? Как же дожить ей до утра?
Как дожить ему?
Обхватив себя руками, Олег принялся расхаживать взад-вперёд, поглядывая наверх ежесекундно – не близится ли рассвет? Не видятся ли огни несметной армии, идущей под командованием неведомого рыцаря на помощь? Войско польско-литовское занимало станом своим половину землесвода, чтобы такой орде противостоять у рыцаря должно быть тоже рать немалая, воинов тысячи. Ночью двигаться должны, чтобы к заре успеть – не могут появиться сразу и ниоткуда.
Этой мыслью Олег поделился с Кошкой. Игнат скомандовал своей сотне рассыпаться цепочками, как можно дальше, чтобы загодя увидеть приближение светлого рыцаря. И, потирая деятельно руки, Игнат устраивал время от времени переклички, передавая от одного дозорного к другому запросы. Олег же сам был готов бегать между ними, лишь бы первым увидеть передовые отряды спасителей.
Однако время шло, а спасения не было. Дозоры неизменно отвечали на вскрики сотника надоевшее “нетути”. А землесвод взялся бледнеть и чем ярче, тем шире разрастался ужас Олега. Он уже и помыслить не мог о будущем, как изменилось оно, ведь растянувшиеся на несколько верст цепочки наблюдающих давно должны были заметить приближающуюся армию. Но армии не было.
Не было!
Над землесводом в светлеющем небе потянулись гонимые ветром хвосты неугасающих пожарищ города. Уже и облачка проступили то тут, то там белой ватой. И справа скат землесвода подернулся нежно-розовым, предвещая восход.
- Что же, хлопец? – подошел к нему Кошка, вглядываясь чутко. – Где ж твой рыцарь?
Олег промолчал, глядя с замиранием сердца на неумолимый рассвет. И в рассеянном пока свечении видно было, как войско польское вдруг пришло в движение. Оставляя свои биваки и шатры, воины стягивались к майдану перед Красными воротами Белой крепости, строились, будто для атаки рядами. Стягивались туда же конники, брели вразброд канониры, оставляя свои пушки в тылу. Будто не на бой шли, а на праздник.
И Олег ахнул, когда перед ними появилась тонкая фигурка меж двух белых коней.
- Спроси ещё, - попросил он Игната. – Спроси дозоры…
- Нет войска! – отозвались с запада, им вторили с востока. – Нетути!
Внутри Олега что-то оборвалось. Стало так нестерпимо горячо под сердцем, что он пошатнулся, прижал ладони к груди. Кошка поддержал его, подбежал кто-то ещё. Перед глазами была только хрупкая, обреченная на смерть девушка у ворот непокорной крепости.
Будущее снова изменилось.
Олег прокусил губу, кровь потекла по подбородку, по шее, и её горячее движение отрезвило его внезапно.
Воздух уплотнился вдруг. Мгновения оплавились, спеклись и время остановилось. Мир вдруг придвинулся к Олегу, каждым звуком, каждым пустым вздохом окружавших его мертвецов, дробью бьющей в землю капели с крыш осаждённой крепости. И сам край земли, грань того света оказалась близкой, тяжкой, будто держал Олег её на своих плечах. И Олег оказался в одном единственном мгновении.
Поднял ладонь и мир дрогнул от этого простого движения. Послышался неясный гул, будто рокот дальней грозы – это отозвался вибрацией землесвод. И от его ощутимой дрожи на этом свете посыпались по щекам белокаменной крепости мелкие камешки. Тревожась, оступались лошади гусар и просвеченные утренним солнцем крылья всадников затрепетали на ветру. Перекрестились суеверно пропахшие порохом седоусые канониры.
Вся тяжесть землесвода легла в ладонь Олега. Он прислушался кожей к её стеклянному холоду. И ощутил вдруг, что посреди бранного поля, у позиции осадной артиллерии крепость землесвода истончилась, разбухла весенней влагой. Там пробивает себе путь к людям родник.
Олег потянул к нему руку. Воздух дрогнул, как живой. По блестящему матово скату землесклона пробежала змейкой серебристая трещинка и краешек лопнул вдруг. Зазвенел осколками льда, осыпался сверкающими хрусталиками.
И в лица мертвецов ударил ветер. Живой ветер весны.
- Слушайте, - собственный голос Олегу показался чужим. - Слушайте меня!
Мертвецы повернули к нему головы.
- Там, - ткнул Олег пальцем в землесвод. – Сейчас откроют ворота. И поляки всех вырежут. Всех!
Он почувствовал идущую сквозь него дрожь силы:
- Не будет никакого рыцаря! Не на кого надеяться, слышите?
Они глядели на него темными провалами глаз.
- Мы спасем Белую. Вы идёте за мной?
Тишина стояла мертвая.
- Вы идёте?
- Как же мы выйдем, - послышался слабый голос Журбина. – Мы ж померли…
- А больше никого нет! Все померли! – закричал Олег. – Здесь и сейчас есть только мы! И ничего другого не будет! Только здесь и сейчас!
- Веди, - отозвался вдруг молчун Оглобля.
И все разом ожили, закричали:
– Веди! Веди нас! Веди, хлопец!
Кошка, срывая голос, отдавал приказания дозорам собраться в строй. На возбуждённые крики сбегались мертвые, разбредшиеся ночью по тому свету, узнавали в чем дело и кричали пуще прежних:
- Веди нас! Веди!
Олег ступил на воздух, как на твердь, и воздух выдержал.
- Czekać, dobry wiedźmin! (Подожди, добрый ведьмак (польск.)), – послышалось внезапно.
Олег узнал тот самый голос, что сокрушался этой ночью по своей дочечке и обернулся. За спинами защитников Белой плотными шеренгами стояли мертвые поляки, было их так много, что дальние ряды скрывал сумрак – много больше защитников крепости.
- Wolne nas, dobry wiedźmin, - проговорил тот же, бледный гусар в сверкающих латах. – Nie zostawiaj do śmierci życia dusz (Освободи нас, добрый ведьмак. Не оставляй в смерти живые души(польск.)).
- Ага, - выступил вперёд Кошка. – Щас, разбежалися. Вы на воле опять за сабли схватитесь. Не пущать их!
- Погоди, Игнат, - Олег подошел к гусару.
Тот глядел прямо, не моргая:
- Обещаем не воевать, - промолвил внятно серыми губами. – Домой пусти нас, добрый ведьмак.
- Гладко стелют ляхи, да жестко спать, - встал к плечу Олега Кошка. – Не верь им, хлопец.
Гусар побледнел в полотно:
- Прошем, пана. Не за нас, за детей наших…
- Во-во, - хмыкнул сотник. – Все они так! Как на коне – так “в сабли”! А как сбили с коня – деток пожалей…
- Хорошо, - проговорил Олег. – Пойдёте первыми.
- Ты что! – ахнул Кошка. – Ты же ляхов не знаешь! Обманут! Как пить дать – обманут!
- Пойдёте первыми, - повторил Олег, глядя в глаза гусара. – И всем скажете – идёт за вами великий ведьмак и могучее войско. Кто останется, и меч против подымет – умрёт смертью лютой. Так что сам в ад проситься будет.
Гусар улыбнулся краешками губ, стянул с себя латы и протянул ему:
- Так и скажем. И скажем також, что из того ада нас вывел великий ведьмак на добро.
И поклонился:
- Прими зброю. Всё, что есть у меня.
И ближайшие к нему один за одним принялись сбрасывать броню, оставаясь только в белых рубахах, собирались за гусаром в строй.
И пошли на небо.
- Зря ты их пустил, - буркнул Кошка. – Они со своими встретятся, скажут, что нас всего тысяча – и за клинки!
- Не схватятся, - ответил Олег. – Кто один раз умер, тот знает, что жизнь – это всего лишь “здесь и сейчас”.
Глава 38. В которой появляется рыцарь в сияющих доспехах.
Пока строй поляков поднимался к пролому в землесводе, Олег накинул на плечи ремни сверкающих лат гусара:
- Затяни, Игнат, - стыдно было признаться, что не знает, как управиться с тяжёлым доспехом.
Кошка лишнего спрашивать не стал. Приладил на нём броню, подтянул где надо, своим махнул:
- Облачайся, паря! Чтобы все сияли, как воинство небесное!
Налокотник Олега тронул высоченный Оглобля:
- Пушки там, - и указал наверх, где возле пролома в землесводе покоились оставленные польскими канонирами орудия.
- Вижу, - отозвался Олег.
- Они в сабли пойдут, - добавил канонир.
- Встретим атаку ядрами, - кивнул согласно Олег.
Вспомнил, что так они с Вовкой готовились встретить атаку воображаемой кавалерии на пустыре. Кажется, давным-давно. В другой жизни.
- Как выйдем – пушки берём! Слышали, хлопцы? Всем к орудиям! – Кошка хлопнул по плечу Оглоблю. – А ты голова, пушкарь!
- Одни лёгкие пушки берём, - выдавил тот, поглядел сурово. – И вперёд себя катим, катим…
- Голова! – выдохнул сотник. – За пушками они в нас и ударить побоятся! Ну, Оглобля, тебя в воеводы! Нас тысяча всего – этим вот макаром, может и вытянем!
Воскресшие поляки высыпались темной крупой на белое поле и нестройными рядами кинулись к своим. В рядах войска, застывшего подковой у крепости, замешательство длилось совсем недолго. Полки взялись спешно перестраиваться, перекраивая фланги, готовясь, видимо, к отражению атаки неведомого врага. Но перестроение не завершилось – в боевых порядках признали бегущих и фронт рассыпался. Поначалу выгнулся навстречу, разбрасывая шапки радостно. А потом, едва первая волна воскресших врезалась в плотные ряды, сломался и хлынул в панике на запад, к смоленскому тракту.
- Всё, хлопцы, - проговорил Кошка, затягивая доспех. – Отгутарились. Ежели мы сей же час не ударим дружно – вернутся они. Так что, хлопцы – действуем, как Бог даст. Но – грозно и без пощады!
- Я к пушкам, - упрямо проговорил Оглобля и шагнул на воздух.
- Кум! Журбин! – крикнул сотник, подтягивая трофейные наручи, и двинулся наверх за пушкарём. – Держись c Оглоблей! С тобой полусотня!
- Понял, куме! – послышалось где-то неподалёку. – Оська, Скорик, Антипка! За мной с хлопцами.
- А мне самому пробиваться, - пробормотал Олег. – Так быстрее выйдет.
Над заснеженным полем гулял ветер, и каждый, кто возвращался на этот свет, у разлома замирал, хлебал воздух полной грудью. И ветер этот принёс лошадиное ржание, дробный топот копыт, захлёбывающийся медный позыв трубы и далёкое “Uciszcie się! (Молчать! (польск.))” – сверкая латами, от белых стен крепости разворачивалась шагом в боевые порядки хоругвь крылатых гусар.
- Ты гляди! Не убёгли, - поставил козырьком ладонь Броник. – Не испужались великого ведьмака.
- К орудиям, - выкрикнул, срывая голос Кошка. – Заряжай!
- Ядра оставь, картечь бей! – басовитый крик Оглобли. – Пороху по дробу ровно сыпь!
Полусотня Журбина бросилась разворачивать пушки. Заскрипели лафеты, ударили слаженно киянки, выводя орудия на прямую наводку, жерлами в приближающийся конный строй. Трещали мешки с порохом, глухо бились в стволы пыжи.
- Пики, пики брать! – командовал пехотой Кошка. - Лапоть, Шмель, Кирюха – в копья, борони пушкарей!
- Без меня справитесь? – оглянулся Олег на сотника.
- А ты куда? – охнул он.
- За Любавой.
- Что ты, хлопец! Не пройдёшь!
- Пройду! – крикнул Олег ему, и знал, что обязательно пройдёт.
Вот только выдержат ли они против слаженной атаки гусар?
Пехота взялась стаскивать к позиции длинные жерди, которыми поляки защищали батарею от внезапной вылазки кавалерии. Жерди эти вострились тут же топорами и саблями, втыкались под углом в сторону неприятеля, и скоро узкий снежный редут ощетинился частоколом.
- Ниже, ниже держи. Куды задираешь! – ругался на пехоту Оглобля, кулаками тряс. – Ты выстрел прикрываешь!
- С нами давай, хлопец, - весело выкрикнул ему Кошка. – Щас они своё “далей” заорут, рысью пойдут...
- Dalej! (Вперёд! (польск.)) – взвился выкрик, и хоругвь гусарская ускорилась, набирая ход для атаки, задрожал едва-едва от ударов копыт землесвод.
- Фитили жечь! – оглушил басом тут же Оглобля.
Защелкали кресала, высекая искры на паклю фитилей, потянуло дымком.
- Эх, пики наши коротковаты, - пробормотал Игнат. – У них-то в шесть локтей, в пупок целятся сходу…
Олег оттолкнулся что было сил от земли, перелетел частокол ощетинившихся навстречу всадникам копий и встал в полусотне шагов от редута. Поддел носком ноги тяжелое древко с брошенным кем-то знаменем – белый лев на золотом поле, поднял над головой. Чтобы видели гусары его прыжок, чтобы поняли – не врали им отпущенные с миром, есть среди русичей великий ведьмак. Чтобы остановили атаку, ушли с миром.
- Хлопец! Хлопец, не дури, - сорванным горлом проскрипел Кошка позади. – Воротись, хлопец!
- Воротись, погоди, пока сомкнутся – и вдарим, - послышался спокойный голос Оглобли. – Картечь своих найдёт…
- Ściśnijcie kolano z kolanem! (Сомкнуть ряды! (польск.) ) – выкрикнул звонко польский ротмистр и гусары стянулись ближе друг к другу, колено в колено, готовясь к тарану позиций.
- Уходи, хлопец! Хлопец, вернись! – взвился голос сотника. – Мы же в тебя картечью!
- Szable na temblaki! (Сабли на темляк! (польск.)) – прозвучала команда.
- В пики идут! – крик Кошки. – То-овьсь! На упо-ор!
- Ниже! Ниже острия, хлопцы! – ухнул Олобля. – Не закрывай обстрелу!
Олег закричал в сердцах и ударил комлем древка землю. Землесвод отозвался гулом, словно бубен, завибрировал. Вздрогнул воздух, будто от удара грозы. Кони первых атакующих встали вдруг на дыбы, ряды смешались, послышалось ржание, крики, ругань, отчаянные вопли ротмистра:
- Ściśnijcie kolano z kolanem! Ściśnijcie kolano z kolanem! (Сомкнуть ряды! (польск.) )
Опытным гусарам удалось удержать коней от свалки, и лава выровнялась, полетела вперёд с новой силой.
- Złóżcie kopie! (Пики к бою! (польск.)) – взвыл ротмистр.
Лес поднятых над кавалеристской лавой пик с трепещущими по ветру вымпелами опустились к лошадиным головам, и хоругвь с гиканьем бросилась в полный галоп. Засвистели по ветру пером плотные крылья, будто это спускались с неба гигантские боевые птицы.
Олег оглянулся:
- Держитесь, мужики!
И, размахнувшись широко, ударил в землю снова. От его удара пробежала, змеясь черная трещина по землесводу навстречу коннице и с грохотом взрыва распахнулась тёмным провалом. Первые ряды летящего строя посыпались вниз, на тот свет, словно игрушечные. Кони перед пропастью сбрасывали седоков, взвивались на дыбы, оскальзывались копытами. Последние ряды бросили пики в ужасе, и россыпью полетели по заснеженному полю кто куда, уже не помышляя об атаке.
- Ура-а! – слаженно грянули русичи.
Олег, оттолкнувшись легко, запрыгнул в седло потерявшего седока коня, ударил пятками в бока, прижимаясь к холке, пришептывая успокаивающее:
- Не бойся. Не бойся меня…
И конь послушался, бросился с рыси в галоп, вздымая тучи снега, к белокаменной крепости, где у Красных ворот, между двумя белыми лошадьми блистая синими глазами, стояла непокорно подняв голову княжна Любава.
Перед нею застыли десять черных фигур в балахонах, с надвинутыми на лица капюшонами. Каждый сжимал в руках сверкающую лезвиями двустороннюю глефу Магистра Кукольника.
- Я ждал тебя, - поднял голову первый, и по его подбородку посыпался песок.
- Я знал, что ты придешь, - проговорил второй, роняя с каждым словом изо рта мутные льдинки.
- Ты задержался, - прозвенел медно голосом, будто труба гусарской хоругви третий.
- И едва всё не испортил опять, - проскрипел, будто старое дерево следующий.
- Войско, что ты вывел из мертвых - будет моим, - тяжело пролаял каменной глоткой пятый.
- Они не ушли далеко, - лицо шестого было не разглядеть – только ветер.
- Ты назвал себя великим, - прокашлял огнём седьмой.
- Ты сам их предал, - проскрежетал сталью восьмой.
- Едва только я убью тебя, - пробулькал горлом девятый и подбородок его окрасился кровью.
- Они станут моими, - послышался голос Витольда.
И разом все десять бросились в атаку. Олег выхватил из ножен седла легкую саблю-карабелу и слетел вниз. Зазвенела, встречаясь, сталь, острие глефы свистнуло у самого уха, но в прыжке Олег круговым размашистым движением рубанул капюшон ближнего и балахон будто потерял опору – голем ветра исчез.
Тут же выпад глефы проскрежетавшей о панцирь Олега. Шаг, прыжок и удар с силой отдался в кисть – деревянный голем, рассеченный надвое с сухим скрипом развалился пополам.
Взмах, удар, полет и снова удар – теперь под ударом сабли лопнул ледяной голем, осыпался ломко.
Удар в наручь, шаг вскользь на противоходе, и медный истукан, продырявленный уколом в грудь, упал на колени. Прозвенел, будто лопнувший таз.
Назад, вниз, прыжок в развороте и под клинком треснула ткань – неужели попал в Кукольника? И тут же ответный выпад, вращающиеся мельницами глефы, и снова прыжок. Под ударом лопнула голова глиняного голема, осыпалась черепками.
Скрежет металла – панцирь выдержал, и встречно разрубив древко глефы вторым ударом, Олег разбил плечо стального голема.
Развернувшись в приседе, ударил в близкое бедро, и каменный истукан с подломившейся ноги повалился на бок.
И тут же в лицо Олегу ударила вспышка огня. Он едва отшатнулся, как острия двух глеф одновременно чиркнули воздух у самого горла. Толкнув землю ногами, Олег на взлете, перевернувшись через голову, оказался за спиной в балахоне, ударил наискось и снова увидел кровь. Вспышка огня ослепила, кувырок, удар в пустоту и навстречу ощутимому толчку в панцирь Олег отправил быстрый выпад саблей. В ладонь снова брызнуло горячим, присед, выпад – кровяной голем завалился на спину, сдуваясь.
И снова всплеск пламени – подкатился снизу, взрезал круговым беспощадным ударом колени и огненный голем рухнул лицом в снег, зашипел, словно уголёк.
И – никого. Десять фигур на снегу. Олег дважды видел кровь – неужели попал?
Где Кукольник?
Вскрик Любы. В замедленном движении черная глефа, летящая в одного из коней и Олег вдруг понял – опоздал! Ещё только мгновение, всего одно только и раненный конь рванёт ремни!
Олег швырнул свою саблю изо всех сил, на последнем надрыве нерва. В то же мгновение глефа ударила в бедро левого коня, и он бросился в длинном скачке вперёд.
И унёс за собой в поле рассечённые саблей ремни.
Оглянувшись, Олег увидел тускнеющий взгляд Кукольника из-под капюшона. Магистр смотрел на него долгим-долгим, будто застывшим во времени взглядом и глаза его бледные скоро остекленели, точно глаза куклы.
Олег подхватил на руки Любу, разрывая, словно нити, спутавшие её ремни:
- Мы – вместе? – заглянул в синие глаза.
Она нежно обняла его:
- Мы - вместе.
В произведении используется фрагмент стихотворения Роберта Рождественского “Марк Шагал”.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
