Обложка Бесконечное Лето: Танец Игрока Redux - Том третий!

Бесконечное Лето: Танец Игрока Redux - Том третий!

Пророк26, Алексей Алфёров

0% прочитано
Стандартный
Пророк26, Алексей Алфёров

Бесконечное Лето: Танец Игрока Redux - Том третий!

Глава 5. По разные стороны двери

Интерлюдия. Шурик.

В медпункте Барного лагеря Виола заканчивала перевязывать Пивовару затылок. Старик то и дело тянулся проверить, что там под повязкой. Два раза она молча убрала его руку, на третий заметно потеряла терпение.

— Если ещё раз полезешь туда пальцами, я тебя привяжу к кушетке. И никакого пива до утра, у тебя после удара и так достаточно причин видеть мир в двойном экземпляре.

— Доктор, — обиженно пробормотал Пивовар, — я ведь не первый раз живу. Может, моему организму уже давно нужен особый подход?

— Именно поэтому я удивляюсь, что ты до сих пор не научился беречь голову.

Красная Алиса не выдержала и прыснула. Шурик тоже улыбнулся, хотя от смеха тут же отозвалась боль в виске. Пока Виола бранила Пивовара, всё казалось почти обыкновенным: медпункт, ворчливая врач, пациент, который никак не хочет лечиться. Шурик проверил телефон Санька, убедился, что аппарат на месте, и рассказал о словах Джонни. При упоминании катакомб старик перестал ерничать.

— В катакомбы, значит. Сколько ни ходил туда, всё равно всякий раз надеюсь, что в этот раз не придётся.

Алиса хотела спросить почему, но промолчала. В коридоре раздался топот. В медпункт ворвался молодой Семён, один из людей Джонни.

— Соловей явился! — выпалил он, едва переведя дыхание. — Со своими. Джонни держит их у стойки, но долго не продержится. Велел вам уходить через чёрный вход. Говорит, сейчас начнут всех обыскивать.

Виола посмотрела на Пивовара, затем на дверь. — Ну вот, отдых закончился. Только попробуй сейчас изображать бессмертного. Отправлю назад и сама прибью.

— Я тоже рад был увидеться, — ответил старик и осторожно встал.

Через чёрный выход они пробрались между подсобками и, пригибаясь за кустами, добрались до старого корпуса. С крыши капала вода, доски под ногами неприятно скрипели. Шурик нашёл люк и принялся поднимать крышку. Та поддалась только после того, как Пивовар, забыв о запрете Виолы, взялся за край вместе с ним. Из темноты пахнуло сыростью. Старик сразу побледнел, и Шурик на всякий случай попросил его не делать резких движений.

Перед спуском старик остановился. Алиса заметила, как он смотрит в тёмный проём, не двигаясь.

— Мы ведь спешим, — сказала она мягче обычного. — Что с тобой?

— Не люблю возвращаться туда, где однажды потерял кое-что важное, — признался Пивовар. — Особенно когда точно знаю: назад уже не заберу.

Шурик не стал расспрашивать. Он включил фонарь и первым спустился вниз. Ступени дрожали под ногами, воздух становился холоднее с каждым метром. Позади Алиса помогала Пивовару, ворча на ржавые перила.

Первый коридор был наполовину завален. Доски прижали дверь, косяк перекосило, сверху опасно свисала балка. Шурик присел и попросил Алису направить фонарь чуть ниже. Если выдернуть не ту доску, завал может поехать прямо на них. Пивовар остался позади, прислушиваясь к шагам наверху. После удара по голове он держался молодцом, но по тому, как тяжело дышал, было ясно: долго так не протянет.

— Подожди, не вырывай доску целиком, — сказал Шурик Алисе, когда та потянулась к выступающему гвоздю. — Если верхняя балка держится на ней, нам потом придётся искать другую дверь. Лучше поддеть снизу и сдвинуть в сторону.

— Ты даже разрушенное здание собираешься ремонтировать? — усмехнулась она. — Давай скорее, пока наши новые знакомые не решили, что мы утащили у них весь бар.

— Если торопиться, они найдут нас под завалом. И тогда Пивовару придётся рассказывать Виоле, что у нас вообще нет инстинкта самосохранения.

Старик сделал вид, что обиделся.

— Я бы сказал красивее: прекрасные молодые люди решили подружиться с архитектурой и немного не рассчитали сил. Виоле такая формулировка понравится. По крайней мере, прежде чем меня прибить, она успеет дослушать.

За дверью Шурик нашёл перевёрнутую парту, груду старых стульев и карту эвакуации, почерневшую от сырости. Он осторожно развернул её на полу. В знакомой ему версии корпуса коридор заканчивался глухой стеной. На этой схеме за стеной была ещё одна лестница вниз. Подпись почти стёрлась, но сам проход читался отчётливо.

— Ещё один вариант шахт? — спросила Алиса, наклоняясь через плечо.

— Похоже на другой выход к шахтам. Но план старый. Стены могли перестроить, проходы завалить. — Шурик наклонил лист к свету. — Надо посмотреть, куда идут трубы. Их, в отличие от коридоров, обычно не переносят просто ради удобства.

Пивовар кашлянул, привлекая внимание.

— Пока вы разглядываете бумажки, я хотел бы узнать простую вещь. Юля действительно придёт, если мы громко назовём её имя? Или мы тут собираемся призывать духа санитарными правилами?

Алиса пожала плечами.

— В моём лагере она могла неожиданно появиться рядом с едой. Не понимаю, откуда узнавала, что в кармане лежит конфета. Но когда специально искала её, будто проваливалась под землю.

— Именно поэтому её нельзя просто позвать, — сказал Шурик. — Нам нужно найти место, где она чувствует себя безопасно. Старый корпус, шахты, подземные ходы. И не пытаться сразу хватать её с вопросами.

Пивовар сжал ремень сумки так крепко, что костяшки побелели. Шурик заметил это и не стал сразу спрашивать. Со вчерашнего вечера старик слишком часто смеялся в те моменты, когда ему было не до смеха. Сейчас, казалось, у него не осталось сил и на это.

— Ты ведь знаком с ней ближе, чем говоришь?

— Знаком, — признал он. — Но знание ещё не означает, что она захочет меня видеть. У нас с ней слишком много общего прошлого. И часть его, поверь, мне хотелось бы забыть.

Шурик аккуратно свернул карту. Он уже собирался спросить, что именно произошло, но увидел взгляд Пивовара и не стал. Если старик всё-таки решился идти за Юлей, значит, ему пришлось перебороть не только страх перед Советом.

Шахта уходила всё глубже. Со стен капала вода, под подошвами хрустела известь. Шурик светил вперёд, Алиса оглядывалась на поворотах. Пивовар замыкал их маленькую колонну и дышал всё тяжелее. После удара по голове лестницы давались ему плохо. Он несколько раз останавливался, делая вид, что рассматривает стену, но на предложение передохнуть лишь махнул рукой.

На первой развилке Шурик заметил в стене небольшой железный люк. Из-под него тянуло холодом, а рядом были процарапаны буквы, похожие на техническую маркировку. Он присел, стал рассматривать их и неожиданно обнаружил, что одна царапина сравнительно свежая. Значит, здесь недавно кто-то проходил. Не обязательно Юля, но и не заброшенная память о столетней стройке.

— Сюда заглядывали, — сказал он, указывая на следы. — Причём уже после того, как здание перестали обслуживать. Видите грязь? На полу должны были остаться отпечатки, если тот, кто проходил, был обут.

Алиса присела рядом. У стены действительно виднелся след маленькой ступни. Без ботинка. Она взглянула на Шурика, и оба поняли, что искать теперь есть смысл.

Пивовар некоторое время смотрел на след. Потом перевёл фонарь выше, к коридору, и негромко произнёс:

— Если это она, не пугайте. Я сначала поговорю сам. Обещаю, что не задержу вас надолго. Только дайте нам возможность не начинать с угроз.

Алиса уже собралась возразить, но посмотрела на Пивовара и промолчала. Дальше они ступали тише. Шурик перехватил фонарь, стараясь держать луч у самого пола. Если за поворотом действительно Юля, трое взрослых с оружием и ослепительным светом вряд ли покажутся ей дружелюбной компанией.

У поворота Шурик остановился. В дальнем конце коридора послышался шорох. Все трое замерли. Затем из темноты показались светящиеся глаза, кошачьи уши и тонкий хвост.

В темноте стояла Юля. Платье у неё было порвано по подолу, колени грязные, уши прижаты. Она смотрела на пришельцев с таким недоверием, что Шурик опустил фонарь ещё ниже, лишь бы не светить ей в глаза.

— Юля, подожди. Мы не собираемся тебя ловить. — Шурик опустил фонарь. — Генда увёл нашего друга. Нам сказали, что ты знаешь переходы, которых нет на картах. Может, хотя бы выслушаешь? Если не сможешь помочь, мы не станем тебя заставлять.

— Не могу, — прошептала Юля и сделала шаг назад. — Я правда не могу. Не просите меня об этом.

— Да ты же даже не знаешь, о чём мы попросим! — сорвалась Алиса. Увидев, как девочка прижала уши, она осеклась, но было поздно.

Юля зашипела, резко пригнувшись. Шурик поднял ладонь, прося Алису остановиться. Но Пивовар уже вышел из-за их спин.

— Довольно. Дайте нам две минуты. Мы с ней давно друг друга знаем.

Юля застыла, узнав голос. Хвост медленно опустился, пальцы перестали цепляться за края платья. Она смотрела на Пивовара долго, почти мучительно, словно боялась ошибиться. Когда заговорила, голос дрогнул.

— Ты всё-таки пришёл, — сказала она Пивовару.

— Пришёл. И на этот раз хочу поговорить нормально. Не кричать и не искать виноватого.

Они ушли в боковой тоннель. Шурик с Алисой остались у ржавой трубы. Вода отмеряла каплями секунды, и вскоре этот звук начал действовать Шурику на нервы. Алиса присела на ящик, осторожно расправила больное плечо и взглянула туда, где скрылись двое.

— Что между ними было? Он смотрел на неё так, будто встретил человека с могилы.

— Не знаю. И не хочу сейчас фантазировать. У каждого здесь есть истории, которые не помещаются в пять минут. Может, хотя бы их двоих оставим без допроса?

Алиса достала два бутерброда и молча протянула один Шурику. Он взял и только тогда вспомнил, что почти ничего не ел с утра. Хлеб оказался жёстким, колбаса тёплой и совершенно невкусной. Всё равно он съел до крошки: после двух драк и поисков друга даже такой перекус возвращал ощущение, что тело ещё принадлежит ему.

* * *

От лица Санька.

Очнулся я на мокрой траве. Перед глазами стояли сосны и бледное небо. Попробовал приподняться, но в голове загудело так, будто туда засунули работающий трансформатор. Последним помнил скамейку, Пивовара рядом и пальцы Генды на своём запястье. Руку он стиснул крепко, сволочь. Даже сейчас чувствовалось.

Замечательно. Решил десять минут посидеть в тишине, а очнулся чёрт знает где. С моей удачей осталось дождаться вожатой, которая принесёт расписание работ и объявит, что за опоздание на линейку полагается расстрел.

— Если собираешься нападать, сначала перекури, — раздался знакомый голос.

Генда прислонился к дереву, целый и невозмутимый. Мою пачку «Мальборо» уже успел прибрать к рукам и курил так спокойно, будто мы встретились по договорённости, а не после похищения. Я первым делом проверил карманы. Пусто. Ещё один повод не бросаться на него бездумно: оружия он мне не оставил.

— Сигареты верни. И расскажи, куда ты меня притащил. — Я поднялся, пережидая головокружение. — После Лены мне очень трудно делать вид, что это просто очередная твоя шутка. Так что говори по делу.

Он не усмехнулся. Не выдал ни одной привычной колкости. Вот это мне понравилось ещё меньше: обычно Генда получал удовольствие даже от чужих угроз, а теперь смотрел так, будто заранее приготовился к тому, что я его возненавижу сильнее.

— Я привёл тебя к началу, Александр. Не к началу твоей истории, а к тому месту, где многое здесь впервые пошло не так. И прежде чем ты начнёшь предъявлять мне счёт, я хочу показать, чья это была работа.

— Предлагаешь коллективную экскурсию по виноватым? Хорошо. Только учти: твоя фамилия из списка не исчезнет, даже если первым окажется кто-нибудь другой.

Он коротко кивнул. — Я и не прошу вычёркивать. Но после просмотра мы должны поговорить о Борисе.

— Кто такой Борис?

— Мой брат.

Я не сразу нашёлся с ответом. «Мой брат». Два обыкновенных слова. Выходило, у этого ублюдка когда-то тоже были родные, семейные ссоры, праздники, разговоры за кухонным столом. Глупо, но мне почему-то трудно было совместить такую жизнь с человеком, который распоряжался чужими смертями. Конечно, родня не выдаёт индульгенцию. Просто впервые я задумался, кем он был до плаща и всех этих представлений.

Генда заметил моё недоверие. — Я понимаю, как это звучит. Но тебе нужны ответы, а мне нужен человек, которого система не воспринимает как собственную фигуру. Только такой сможет добраться до него.

— Сначала покажешь всё, что знаешь. А потом будем решать, нужно ли мне помогать человеку, который превратил мои отношения в эксперимент.

Генда повёл меня через лес. Я запоминал повороты и на ходу проверял карманы: ножей нет, телефона тоже. Всё осталось у столовой. Хотелось верить, что Шурик уже подобрал вещи и соображает, где меня искать. И ещё очень хотелось, чтобы он не бросился следом один. После Лены сама мысль о новой потере отзывалась тошнотой.

Первым делом я заметил листья. Тени веток шевелились, а сами листья висели неподвижно. Коснулся коры, провёл ногтем: настоящая, шершавая, заноза в пальце вполне настоящая. Только воздух вокруг был какой-то мёртвый. Словно кто-то остановил старую запись, а нам позволил пройти внутрь кадра.

— Перед нами воспоминание, — объяснил Генда. — Не совсем моё. В систему попали и чужие записи. Люди здесь могут говорить, двигаться, даже смотреть на тебя, но происходящее не изменится от того, что ты вмешаешься.

— Удобно. Можно показывать только нужные фрагменты и уверять, что именно так всё и было.

— Поэтому смотри внимательно и сомневайся. Только не отрицай то, что увидишь, из одного желания спорить со мной.

Мы вышли на поляну. За изгородью стоял небольшой лагерь. Два ряда домиков и один старый деревянный корпус, тот самый, который я привык видеть заброшенным. На фасаде выцвела надпись «Совёнок».

Так вот как всё начиналось. Обычный лагерь: домики, деревянный корпус, забор, выцветшая вывеска. Никаких вооружённых Семёнов, памятников и автобусов, которые бросают людей в чужую жизнь. Я даже представил, как кто-то однажды приехал сюда работать и обрадовался тихому месту среди сосен. Интересно, в какой момент это место перестало быть лагерем и стало ловушкой.

Глава 6. Люди за декорациями

Поначалу я решил, что пионеры просто чудят. Мальчишка поднял мяч, уронил и тут же нагнулся снова. С тем же выражением лица, тем же движением руки. У дверей столовой девочка выходила на крыльцо и возвращалась обратно. На третьем повторе по спине пошёл холодок. В моём «Совёнке» тоже хватало странностей, но здесь никто даже не пытался изображать обычную жизнь.

— Пробный запуск, — сказал Генда, заметив мой взгляд. — Борис проверял, сможет ли мир повторять одни и те же обстоятельства, меняя подробности. Когда меня сюда привезли, пионеры примерно так и вели себя. Не особо похоже на живой лагерь, да?

Из корпуса вышли двое. Плотный мужчина в костюме двигался уверенно, даже не оглядываясь на других. Рядом шёл худощавый парень в очках, с папкой под мышкой. Я хотел спросить Генду, кто они, но тот приложил палец к губам.

Плотного мужчину звали Борис, парня с папкой — Василий Дятлов. Они рассуждали о лагере так, будто вокруг стояли не люди, а оборудование. Не «девочка вышла из столовой», а «объект завершил маршрут». Борис распределял задачи между тремя версиями: устойчивой, опытной и той, которую можно перезапускать ради наблюдений. Я слушал и то и дело поглядывал на дверь. Девочка продолжала выходить и возвращаться. Никто из учёных на неё больше не смотрел.

Дятлов раскрыл папку с печатью «СПСГ» и принялся говорить об отчётах. Из их слов выходило, что Союз в этой временной линии не распался, а перетряхивал государственное устройство и к двухтысячным запутал ведомства так, что закрытый проект легко прятался среди десятков других. Борис раздражённо отмахивался от политики: ему требовались деньги и доступ к оборудованию. Я слушал вполуха. Куда больше меня занимало, как в такой бумажной неразберихе никому не пришло в голову спросить, что делают с живыми детьми.

Я нахмурился. То, что они рассказывали об истории страны, никак не совпадало с моими воспоминаниями. Генда уже не раз намекал, что сюда попадают люди из разных временных линий, но слышать такие подробности из уст учёных было неприятнее. Получалось, даже календарю здесь нельзя доверять. Я посмотрел на Дятлова, который буднично листал бумаги, словно и не замечал этой несуразицы.

— А СПСГ что означает? — спросил я.

— Полную расшифровку я даже не вспомню, — ответил Генда. — Борис менял названия вместе с начальством. Суть в другом: он хотел наблюдать, как люди принимают решения, когда обстоятельства повторяются. Лагерь подходил для этого лучше всего. Почему он выбрал именно пионерский, я так и не выяснил.

— Потому что ребёнка проще убедить выполнять роль, если вокруг знакомые правила? — предположил я.

— Возможно. — Генда посмотрел на мальчишку с мячом. — Страшнее другое: мы сами быстро привыкли говорить о них как о материале. Поначалу я ещё спрашивал, не больно ли им и понимают ли они, что происходит. Потом перестал. Не потому, что получил ответ. Мне просто стало удобнее его не слышать.

«Материал». Хорошее слово для тех, кто не хочет смотреть человеку в глаза. Лена погибла совсем недавно, и я снова услышал то же оправдание, только в научной упаковке. Мне захотелось спросить Бориса, как он записал бы её в свой отчёт. Или моё горе тоже посчитал бы полезным результатом.

— Проект одобрила партия? — переспросил я Генду. — В каком мире они это делали? У меня за спиной осталась совсем другая история страны.

— Ты опять сравниваешь всё со своей историей, — сказал Генда. — А здесь люди прибывали из разных временных линий. С их датами и странами. Ты ещё увидишь. Сейчас послушай лучше, что Борис говорит о моих исследованиях. Он пользовался ими, даже не поставив меня в известность.

Дятлов спросил, когда приедет приглашённый специалист. Борис усмехнулся и сказал, что тот пока ничего не знает о настоящей работе. Я хотел спросить, кого он имеет в виду, но Генда рядом вдруг замолчал. По дорожке к корпусу подъехал старый ЛиАЗ, остановился и заскрипел дверями.

Из автобуса вышел молодой мужчина в очках и плаще. Он поправил сумку на плече, оглядел здания и нахмурился, явно ожидая увидеть совсем другое место. Когда повернулся к нам лицом, я остановился. Это был Генда. Без плаща хозяина лагеря, без привычной ухмылки. Просто усталый человек после долгой дороги.

— Ты был приглашённым специалистом, — сказал я. — И брат заранее понимал, что ты попадаешь в ловушку.

Генда кивнул. — Он использовал мои работы по подпространствам, а потом решил, что автор исследования не обязан знать, куда его применяют.

Борис встретил младшего брата объятиями, пожал ему руку, похлопал по плечу. Молодой Генда сначала даже улыбнулся. Потом из-за деревьев выбежала маленькая девочка, и он оборвал разговор на полуслове.

— Папа! Ты меня нашёл!

Молодой Генда опустился на колени и обнял её так крепко, что девочка захихикала и стала вырываться. Отстранил, торопливо проверил руки, лицо, колени, словно искал раны. Звали её Оля. Она снова повисла на отцовской шее, а он лишь теперь позволил себе выдохнуть. Похоже, до этой встречи всерьёз боялся её не найти.

Я украдкой взглянул на Генду, стоявшего рядом со мной. Он смотрел только на дочь и даже не делал вид, что контролирует происходящее. Я впервые заметил, какой он старый.

Непрошеным воспоминанием всплыла семейная фотография: мама улыбается, отец держит меня на руках, тётя поправляет выбившуюся прядь. В детстве я был уверен, что взрослые знают ответы на всё. Позже выяснилось: они просто лучше умеют делать спокойное лицо, когда сами ничего не понимают. Молодой Генда сейчас именно так и улыбался дочери.

Оля устроила настоящий спор у лагерного киоска. За стеклом лежала деревянная лошадка, которую она вчера нашла возле корпуса. Продавщица требовала талоны, девочка возмущалась: она ведь не собиралась покупать собственную находку, а хотела вернуть её на место! Пионерка одинаково улыбалась и повторяла одну фразу. На третий раз я и сам едва не ударил кулаком по прилавку.

Молодой Генда подошёл на шум и попытался объяснить дочери, почему продавщица отвечает заученными словами. Оля вспыхнула: «Но она же нас слышит!» Отец осёкся. Только сейчас, кажется, понял, как звучат его объяснения для человека за прилавком. Он извинился перед продавщицей, потом попросил дочь ещё раз спокойно сказать, зачем ей игрушка.

— Можно я заберу лошадку? Она не моя, и я хочу вернуть её туда, где нашла.

Продавщица замерла. Улыбка осталась, но заученные слова оборвались на полуслове. Она посмотрела на лошадку, на девочку, снова на игрушку, а потом медленно придвинула её по прилавку. Оля схватила находку и умчалась, довольная тем, что взрослые наконец поняли простую вещь. Генда остался стоять с открытым ртом. Я бы, пожалуй, тоже растерялся.

— Она изменила поведение персонажа обычной просьбой? — спросил я.

— Тогда я тоже решил, что случайность. Дятлов говорил об адаптивных ответах и прочей ерунде. Но Оля продолжала разговаривать с пионерами как с людьми. Не объясняла им, что они неправильные, просто просила или спорила. А они иногда отвечали так, что даже Василий переставал писать.

Я задержался у киоска. Продавщица смотрела на пустое место, где только что лежала лошадка, и тихо шевелила губами. Будто ещё раз повторяла услышанную просьбу. Когда другой пионер попросил воды, она вздрогнула и выдала привычный ответ. Но едва он отошёл, снова повернулась к прилавку. Почему-то именно этот взгляд запомнился мне сильнее всех объяснений Генды.

— Ты видел это? — спросил я Генду. — Она запомнила разговор. По крайней мере, на время. А вы продолжали называть таких людей декорациями.

— Тогда я ещё не понимал разницу между сложным поведением и собственным решением. Позднее было удобнее делать вид, что этой разницы вообще нет.

Оля понесла лошадку через поляну. У сарая мальчишка без остановки перекладывал камни из одного ящика в другой. Она остановилась, спросила, зачем он это делает, и услышала привычное «велели». Тогда предложила помочь, чтобы быстрее закончить. Они вдвоём таскали камни, и сначала мальчишка только испуганно следил, как она нарушает порядок. Потом засмеялся. Оля вытерла лоб рукавом и объявила, что завтра они построят из камней что-нибудь полезное.

— Я тогда гордился Олей, — сказал Генда. — Думал, она умеет делать их живыми. А ведь она просто обращалась с ними так, как с любыми детьми. Ждала ответа, сердилась, если не отвечали, помогала, когда просили. Это я потом придумал красивые объяснения.

Хотелось гордо заявить, что сам я никогда не видел в пионерах набор ролей. Не вышло. Сколько раз я решал за них заранее? Алиса грубит, потому что обязана быть рыжей хулиганкой. Лена молчит, значит, ничего не хочет. Ульяна шалит, стало быть, серьёзного разговора от неё не дождёшься. Было неприятно признавать, как часто удобная догадка заменяла мне разговор с живым человеком.

Мы проходили мимо кухни, когда Оля увидела миску яблок. Взяла одно, разломила пополам и отдала отцу большую часть. Маленький кусочек припрятала для кошки у ограды. Генда попытался объяснить, что никаких кошек здесь по плану нет. Оля посмотрела на него как на сумасшедшего: раз она кошку видела, зачем папа спорит?

— И была? — спросил я.

Генда задумался.

— Да. На следующий день обнаружили следы. Борис говорил о неучтённых параметрах среды. Дятлов предложил вычистить их при сбросе. А Оля несколько часов сидела у ограды и звала кота, не понимая, почему он не приходит.

Мне захотелось остановить запись и спросить, почему никто из взрослых не слушал ребёнка. Лошадка, кошка, мальчишка с камнями. Для Оли всё это существовало по-настоящему. Генда смотрел на дочь и, кажется, тоже понимал, чего тогда не заметил. Я впервые не стал говорить ему об этом.

Оля прибежала к отцу с грязными коленками и липкими от яблока пальцами. Уселась рядом и начала наперебой рассказывать, что они с мальчишкой завтра будут строить из камней. Генда предложил помочь и стал поправлять ей волосы, выбившиеся из-под заколки. Она увернулась, сказала, что уже большая, но всё равно прижалась к нему плечом.

Я смотрел на отца и дочь и злился. Не на их счастье. Просто я уже знал, чем всё кончится, а они ещё могли ругаться из-за лошадки, делить яблоко и смеяться. После Лены такие минуты было особенно тяжело видеть. Я теперь слишком хорошо понимал, что последним может оказаться не великий разговор, а самый обыкновенный вечер.

— Ты мог увести её из проекта, — сказал я. — Даже если брат запретил тебе выход, можно было попытаться попросить других. Показать, что у ребёнка здесь появляются привязанности, которых вы не умеете контролировать.

Генда опустил глаза.

— Я говорил с Борисом. Он обещал, что это безопасно. Мне хотелось верить ему, потому что иначе пришлось бы признать: я привёл дочь туда, где не могу её защитить.

Оля завязала шнурок, схватила отца за руку и потащила к сцене. Генда рядом со мной невольно шагнул следом за собственной молодой версией, но тут же остановился. Прикоснуться всё равно было нельзя. Он смотрел на дочь, пока она не скрылась за декорациями. Мне на секунду стало его жалко. Потом я вспомнил, что он сделал с её памятью после.

— Она ведь не знала, что это эксперимент? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Для неё это была смена в необычном лагере. Она любила деревья, животных, музыку. Иногда могла часами рассматривать жука или забывала, что уже завтракала. Я боялся за неё во внешнем мире, а здесь убедил себя, что всё под контролем.

— И Борис пользовался этим. Пока ты был занят дочерью, он проверял, насколько легко заставить пионеров играть роли.

Генда не ответил. В воспоминании он как раз пытался что-то объяснить Борису, указывая на дочь. Тот выслушал, кивнул и перевёл разговор на расписание испытаний. Звук в этом месте пропал, но по лицу молодого Генды было видно, что ответа он не получил.

— У неё были особенности развития, — сказал Генда после долгой паузы. — Люди часто замечали сначала их, а уже потом саму Олю. Я привык защищать дочь от чужих взглядов, от жалости, от советов, как её «исправить». А Борис увидел ещё одну удобную переменную для опыта. И я слишком поздно понял, что тоже позволил ему так на неё смотреть.

Мне захотелось сказать какую-нибудь гадость про его брата. Вместо этого я спросил, почему Генда не забрал Олю и не ушёл сразу.

— Мы не знали, как выйти. Василий тогда уверял, что переход обратно откроют после испытаний. У меня не было ни доступа, ни нормальной связи с внешним миром. Я надеялся, что смогу удержать дочь рядом и дождаться конца работ.

На площади Борис с Дятловым обсуждали очередной запуск. Звук то пропадал, то возвращался, и до меня долетали обрывки: копия лагеря готова, третью версию собираются гонять по кругу, основной доступ останется у нескольких исследователей. Я старался запомнить каждое слово. Генда рядом молчал слишком уж старательно именно тогда, когда дело касалось прав доступа.

— Ты сейчас показываешь мне не просто историю своей семьи, — сказал я. — Ты хочешь, чтобы я нашёл Бориса. Почему не можешь добраться до него сам?

Ответа про Бориса я не получил. Молодой Генда всё ещё разговаривал с братом, а я, раз уж нас заставили смотреть этот спектакль, спросил о памяти. Почему Шурик вдруг стал помнить повторения, тогда как остальные продолжали жить по расписанию? Генда сперва отмахнулся, затем объяснил: циклы наслаивались, у некоторых оставались обрывки прежних недель. У большинства это происходило после десятков сбросов, но бывали исключения, которые ставили в тупик даже создателей.

— Слишком рано проснувшиеся часто оставались загадкой даже для меня, — признал он. — Я могу подтолкнуть память у отдельного человека, если знаю, где она закрыта. С Семёном я проделал это осознанно. А вот Лена и Шурик… Их пробуждение оказалось неожиданностью. Особенно твоего Шурика, который запомнил двадцать восемь повторов и сумел связать их в одну историю.

— То есть ты действительно вмешался в память Семёна? — спросил я. — А потом наблюдал, как он сходил с ума и убивал тех, кто не мог понять, почему он ведёт себя именно так?

— Я не предсказывал весь исход, — ответил Генда.

— Но создал условия. Очень удобная формула. Ты не несёшь ответственность за то, что не смог рассчитать последствия, хотя сам поставил эксперимент.

Он промолчал. Я продолжил:

— И что насчёт самих Семёнов? Пивовар говорит о реальной жизни, а другие копии помнят почти те же вещи. Вы действительно клонировали человека?

Генда долго подбирал слова. Большинству пионеров, по его словам, задавали роли и придумывали биографии. С Семёнами поступили иначе: скопировали память одного настоящего человека, слегка изменили её и начали создавать новые варианты. Дальше каждый жил собственной жизнью внутри циклов. Выходило, что чужими могли быть начальные воспоминания, но страх, боль, привязанности и выборы становились вполне своими.

Я вспомнил Пивовара. Всё, что он рассказывал о жизни снаружи, могло достаться ему вместе с чужой памятью. Представил, как скажу ему об этом в лицо, и стало гадко. Тот, кто прикрывал нас у ворот и шутил с Алисой, не становился ненастоящим только оттого, что кто-то когда-то скопировал исходные данные.

— Значит, даже если на старте вы дали им общую биографию, дальше они перестали быть одинаковыми, — сказал я. — Лорд и Пивовар — лучшее доказательство.

Генда чуть заметно кивнул.

Я снова увидел в памяти автобус 410. Девочка в капюшоне на соседнем сиденье, молчаливый водитель. Генда подтвердил, что просил Дятлова организовать мой переход. Но стоило спросить про второго пассажира, как он нахмурился: по его сведениям, я должен был ехать один. Я ничего не сказал о Юле. Если даже Генда чего-то здесь не знал, эту зацепку лучше было пока оставить при себе.

— Борис оставил мне только локальные права, — продолжил Генда. — Могу менять кое-что внутри лагерей, но к управляющему контуру не подпускают. Сколько ни искал обход, система отказывала. А ты пришёл извне. На тебя мои ограничения, возможно, не действуют.

— Значит, всё, что случилось со мной, Леной и Шуриком, было тренировкой для твоей мести?

Генда не ответил сразу. — Частью. Остальное вышло из-под контроля.

«Частью». Одним словом он превратил смерть Лены в побочный результат. Я почувствовал, как свело пальцы. Хотелось ударить его, но здесь это было бы столь же бесполезно, как крушить экран с записью. Я заставил себя смотреть дальше. Нужны были ответы, а не очередная сцена, где Генда заранее знает правила, а мне остаётся злиться.

Глава 7. Репетиция

На следующий день молодому Генде поручили быть вожатым. Пионеры услышали распоряжения взрослого и принялись выполнять их с такой серьёзностью, что он сперва растерялся. Один мальчишка отсалютовал неправильно сложенной ладонью. Оля захихикала, а отец улыбнулся ей так, словно они действительно приехали на обычную смену.

Дятлов наблюдал за этим с интересом экспериментатора. Он предложил поставить спектакль, чтобы проверить, насколько сложный сценарий могут исполнить ранние версии пионеров. Генда сначала отказался. Потом Оля попросила разрешения помочь, и отец уступил: им обоим нужно было чем-то занять время, пока Борис не открывал дорогу обратно.

В библиотеке Оля устроилась возле отца, прижимая к боку плюшевого котика. Он читал, а она останавливала его на каждом незнакомом слове и требовала изобразить голос очередного героя. Генда начинал снова, не сердясь. Стоявший рядом со мной взрослый Генда тоже смотрел на девочку. Я никак не мог совместить этого терпеливого отца с тем, кто устраивал казни на площади. И оттого злился ещё сильнее: значит, когда-то он всё-таки умел быть другим.

— Ты ведь тогда был нормальным отцом, — сказал я.

— Тогда я ещё верил, что всё можно исправить, — ответил Генда. — И не привык считать чужую боль частью допустимого результата.

На эстраде пионеры повторяли реплики слишком старательно. Паузы получались одинаковыми, руки поднимались одновременно, улыбки появлялись будто по команде. Молодой Генда объяснял, показывал, просил начать сначала. Оля хлопала каждому, кто вдруг ошибался или отходил от общей схемы, и удивлялась, почему взрослые этому не радуются.

Наконец она не выдержала, спрыгнула со сцены и подбежала к пионерке с застывшей улыбкой. Показала, как надо сердиться: сдвинула брови, надула губы, скрестила руки. Пионерка послушно повторила, но улыбаться не перестала. Оля закатила глаза и попробовала снова. На третий раз она сама начала хмуриться уже по-настоящему, так её это задело.

Молодой Генда уже шагнул к дочери, намереваясь убрать её со сцены, но остановился. Пионерка вдруг перестала улыбаться и недовольно поджала губы. Оля ахнула, обняла её за пояс и кинулась к отцу хвастаться. Тот подхватил девочку на руки и расхохотался, впервые за всю репетицию совершенно искренне. Дятлов в это время торопливо заполнял новую строку в блокноте.

— Вот о чём я и говорю, — тихо сказал Генда возле меня. — Дети иногда замечают не то, что ищет исследователь. Борис видел в этом хороший результат обучения. А я тогда подумал: если она способна научить созданного человека проявлять чувства, значит, у этих людей ещё есть шанс перестать быть инструментами.

— А потом ты сам стал называть их куклами, — напомнил я.

Генда стиснул зубы. — Да. А потом я сам начал называть их куклами. Сначала потому, что Борис всё твердил: это только программы. Потом потому, что с «программами» можно делать то, чего с людьми не сделаешь. Удобно, правда?

Запись на миг дрогнула и показала подготовку, которая происходила несколькими часами раньше. Дятлов разложил листы, где даже поворот головы актёра был расписан по секундам. Оля долго разглядывала их и спросила, зачем вообще нужен спектакль, если никто ничего не может придумать сам. Василий принялся объяснять про воспроизводимость, но девочка наморщила нос. По её виду было ясно: убедить её не удалось.

— Но если все будут двигаться одинаково, никто не заметит, что они танцуют, — сказала она. — Это же просто ходьба по кругу. Можно я покажу им, как люди танцуют, когда хотят?

Дятлов попытался возразить, но молодой Генда неожиданно поддержал дочь. Он попросил разрешения хотя бы одну репетицию провести без жёсткой последовательности. Василий отмахнулся: результат не попадёт в отчёт, если его нельзя воспроизвести. Генда ответил, что тогда отчёт не покажет самого интересного: как персонажи реагируют на незапланированное движение партнёра.

Оля поставила пионеров парами, велела взяться за руки и запуталась уже на второй паре. Один мальчишка выставил руки, словно собирался толкнуть шкаф; девочка напротив шагнула не туда и едва не опрокинула стул. Оля расхохоталась и стала отбивать ритм ладонями. Через минуту сцена двигалась кое-как, зато у кого-то впервые получалось рассердиться, кто-то прятал смущённую улыбку. Неловкий танец выглядел живее любой безупречной репетиции.

— Система не должна позволять им самостоятельно переставлять шаги, — пробормотал он молодому Генде. — Мы заложили восемь вариантов, а сейчас наблюдаем как минимум двенадцатый. Если они продолжат менять последовательность, анализ станет невозможен.

— Или у тебя появятся новые данные, — предложил Генда. — Неужели ты заранее решил, какие результаты имеют право существовать?

Мне нравилось смотреть, как молодой Генда спорит с Дятловым. Хотелось даже поверить, что этот человек ещё сумеет остановить брата. Но рядом стоял тот самый Генда, который видел бойню собственными глазами и не мешал ей. Я спросил, когда он перестал защищать такие маленькие проявления воли. Он не назвал даты. Сказал, что однажды промолчал. Потом ещё раз. А позже уже не замечал, когда мог вмешаться.

Пионерка с красным галстуком внезапно отказалась танцевать со своим партнёром. Оля растерялась. Девочка сердито объяснила, что мальчик наступил ей на ногу и даже не извинился. Дятлов потянулся остановить репетицию, но Генда попросил подождать. Оля выслушала обоих, предложила мальчику извиниться, а девочке самой выбрать, с кем она хочет танцевать. Та помедлила и указала на молчаливого паренька у края сцены. Он так покраснел, что я невольно усмехнулся.

— Она выбрала, — сказал я. — Не потому, что по сценарию пришло её время, а потому, что захотела.

— Тогда я тоже говорил себе: она выбрала, — признался Генда. — Борис отвечал, что выбор лишь усложнённая имитация, которую надо изучить. Очень удобная теория. Можно смотреть на чужую радость и боль, записывать результат и ни разу не спросить себя, не обязан ли ты перед этими людьми хоть чем-нибудь.

Ужин после репетиции стал настоящим событием. Оля усадила всех за длинный стол, потребовала, чтобы мальчики не толкались, а девочки перестали прятать хлеб для позднего перекуса. Повариха принесла компот, разлила по кружкам и сама осталась рядом. Никто не приказал ей садиться. Она просто устала стоять и выбрала свободный стул. Дятлов заметил это, пометил что-то в блокноте и явно собирался попросить её вернуться за раздачу. Но молодой Генда отвлёк его вопросом, и повариха успела доесть свой хлеб.

Я смотрел на них и думал о сбросе. Все эти мелкие вещи: отказ от танца, случайная обида, повариха, впервые севшая поесть со всеми, чужая улыбка. Для Бориса всё это, наверное, просто записи в отчёте. А люди прожили целый день. Неважно, сколько раз он потом нажмёт кнопку, этот день у них уже был.

После репетиции Оля попросила у отца семейную фотографию. Он достал потёртый снимок, и девочка сразу ткнула пальцем в мальчишку у края: «Вот Саша!» Я непроизвольно подался ближе. На фотографии лица расплывались, углы были заломлены. Вроде ничего знакомого. И всё же имя зацепилось за какое-то старое, давно запертое воспоминание.

— С кем она сейчас разговаривает? — спросил я Генду, чувствуя странное напряжение.

— С собственным отцом, — ответил он, не поворачиваясь. — О доме. О тех, кого она оставила за пределами лагеря.

Оля спросила, когда они увидят родных. Генда пообещал, что скоро. Она тут же потребовала не забыть деревянную лошадку для Саши. Он улыбнулся, согласился и убрал фотографию. Я продолжал смотреть туда, где она только что была. Слишком знакомое имя, слишком знакомая обстановка. Уговорил себя не придумывать лишнего.

Вечером Оля сидела с отцом на ступеньках и обнимала плюшевого котика. Сперва расспрашивала о спектакле, потом о девочке с непонятной улыбкой. И вдруг спросила, почему папа каждый день обещает, что они скоро уедут, а автобус всё не приезжает. Молодой Генда открыл рот, но ничего не сказал. Поправил ей волосы за ухом, пообещал, что сделает всё возможное. Девочка кивнула, не слишком довольная ответом.

Мне показалось, что на этом месте он хотел сказать ей правду. Но либо не нашёл слов, либо испугался услышать её вопрос «почему».

Я вспомнил Лену. Перед гибелью она говорила о простых вещах: не командуй, не решай за других, не превращайся в чудовище. Я готов был спорить до хрипоты. А теперь видел отца, который даже не может объяснить ребёнку, почему они не едут домой. Иногда одно невыполненное обещание остаётся с человеком надолго, особенно если потом уже некому объяснять, что ты не хотел обмануть.

Дятлов передал Борису результаты. Тот пробежал глазами страницы, поставил пару отметок и распорядился готовить сброс. На Олю, которая сидела в трёх шагах и теребила лапу плюшевого кота, даже не взглянул. Она могла бы спросить, что будет завтра. Но Борис уже разговаривал с техником, словно девочки рядом не существовало.

У забора Борис с Дятловым обсуждали запуск. Через несколько дней систему предстояло сбросить. Один упомянул ректора, который поддерживал прибор за пределами этой области. Другой уточнил, что без него лагеря, возможно, продолжат работать, но проход наружу может закрыться. Их заботило не то, как объяснить это застрявшим людям, а исправность установки.

— Значит, нужен был прибор, — пробормотал я. — Не только программа, но и внешний механизм. Ректор, Борис, Дятлов. Список подозреваемых растёт.

Генда стоял рядом, наблюдая за дочерью. — Ты всё ещё не понимаешь, почему я ненавижу брата.

— Я понимаю, что он сделал. Но ненависть не объясняет, зачем ты превратил в заложников всех остальных. Ты мог показать мне это без крови на площади.

Генда резко повернулся ко мне. На секунду лицо стало прежним, злым и надменным. Он явно хотел ответить, что я ничего не понимаю. Но посмотрел на Олю, стиснул губы и отвернулся. Уж лучше бы накричал. Так я хотя бы знал бы, с кем разговариваю.

Спектакль закончился. Оля подбежала к отцу, взахлёб рассказывая, как один пионер наконец произнёс слова «как настоящий». Молодой Генда поднял её, и она обхватила его шею. Борис на другом конце площади уже отдавал распоряжения техникам. Эти два человека стояли всего в нескольких шагах друг от друга, но смотрели на совершенно разные вещи.

— Вы тогда знали, что завтра начнётся сброс? — спросил я.

— Нет. Я думал, у нас ещё есть время. Хотел вечером попросить Бориса отпустить Олю, даже если меня самого оставят в проекте. Я решил, что брат может быть жесток ко мне, но не к ребёнку.

— И ошибся.

Генда только кивнул. Я заметил, что у него дрожат пальцы, и вдруг понял: он знает следующую сцену до последнего слова. А я нет. И чем сильнее темнело вокруг, тем меньше мне хотелось её видеть.

Глава 8. Падение

Утреннее солнце выглядело неправильным: белёсый круг за дымкой, ни птиц, ни ветра. Молодой Генда вышел из домика, ведя Олю за руку, и замер. Путь к воротам перекрыли пионеры. Стояли ровной цепью, плечо к плечу. Девочка почувствовала, как напряглась рука отца, и крепче стиснула его пальцы.

— Что происходит? — спросил молодой Генда. — Почему вы окружили домик? Здесь ребёнок.

Борис произнёс речь о завершении проекта. Поблагодарил брата за работу, перечислил его заслуги и сухо сообщил, что дальнейшее участие больше не требуется. Каждое слово будто заранее отрепетировал. Я ждал, что он хотя бы посмотрит на племянницу. Но Оля для него, похоже, уже стала закрытым пунктом отчёта.

Я взглянул на Генду рядом с собой. Тот слушал знакомую речь, словно каждый раз она задевала его в новом месте. Я спросил, не пытался ли он после этого взломать запрет. Он усмехнулся без веселья: пытался тысячами способов, поэтому и потребовался человек извне.

Молодой Генда прижал дочь к боку. Борис махнул рукой, и пионеры одновременно двинулись к ним. Никто не сердился, никто не кричал. Они просто сокращали расстояние, как им велели.

Молодой Генда сорвался с места, почти взвалив Олю на руки. Ветки били его по лицу, девочка плакала, прижимая котика к груди. Он обещал найти выход, просил потерпеть ещё немножко, повторял, что всё будет хорошо. Я слышал, как сбивается дыхание. И как он раз за разом произносит слова, в которые сам уже не верит, лишь бы дочь перестала бояться.

Он не успел даже вскрикнуть.

Под ногами разверзлась яма. Генда сорвался вниз, ударился о склон и ненадолго потерял сознание. Очнувшись, он увидел Олю у себя на руках. Из-под её одежды торчал ржавый металлический штырь. Девочка всё ещё держала плюшевого котика. Генда попробовал подняться с ней на руках, сорвался, попробовал снова. Только после третьей попытки понял, что даже сам толком не может встать. Тогда закричал, зовя кого-нибудь на помощь.

Я сделал шаг к краю прежде, чем вспомнил, что нахожусь внутри записи. Генда остановил меня голосом, даже не обернувшись.

— Здесь ничего не изменить, Александр. Я пытался. Самый первый раз пытался даже вырвать кусок этой памяти из системы. Она всё равно возвращалась.

Молодой Генда зажал рану ладонью. Кровь проступала между пальцами. Он звал дочь, пытался заставить её посмотреть на него. Наверху появился Борис и осторожно заглянул вниз, словно проверял глубину ямы после неудачного испытания.

Тяжелее всего было слушать молодого Генду. Сначала он разговаривал с дочерью почти спокойно: «Смотри на папу. Вот так. Молодец». Оторвал от рубашки полосу ткани, прижал к ране, попытался уложить Олю поудобнее. Потом голос начал ломаться. Он спрашивал, больно ли ей, хотя всё видел по её лицу, уговаривал не закрывать глаза, обещал показать настоящего кота. А когда она стала отвечать всё тише, перестал подбирать слова и только звал её по имени.

Я слишком хорошо знал эту суету. Когда рядом умирает близкий, цепляешься за любое действие: перевязать, позвать врача, повернуть на бок, приказать дышать. И продолжаешь даже тогда, когда уже понимаешь, что ничего не помогает. Стоит остановить руки хоть на секунду, и придётся признать то, чего принять невозможно.

— У тебя ведь была способность перемещаться, — спросил я Генду, стоявшего рядом. — Почему ты не вынес её отсюда? Ты же потом переносил себя через лагеря как хотел.

— Тогда не было никаких способностей. Я был обычным человеком. Меня оставили вместе с ней на дне ямы и заблокировали выход. Всё, что пришло позже, появилось слишком поздно.

Нынешний Генда не отрывал глаз от ямы. Пальцы левой руки сжимались и разжимались, будто он всё ещё держал окровавленную ткань. Хотелось напомнить ему каждую чужую смерть, к которой он приложил руку. Но внизу, в этой записи, был отец, теряющий дочь. Жалость к нему не отменяла ненависти к тому, кем он стал. Мне пришлось признать, что оба чувства могут существовать одновременно.

Оля попросила воды. Молодой Генда торопливо обшарил карманы, оглядел дно ямы, даже проверил влажную землю у стен. Ничего. Наверху Борис стоял рядом с Дятловым. Василий смотрел в прибор и называл цифры, а Борис спрашивал, сколько осталось до перезапуска. Я всё ждал, что хоть один из них спустит флягу. Никто даже не предложил.

— Дай ей воды! — крикнул молодой Генда брату. — Если хочешь наказать меня, наказывай. Она здесь при чём? Ты же знаешь её с рождения. Вы с ней вместе ходили по парку. Она называла тебя дядей Борей!

Борис ответил сверху, даже не опустившись на колени: личные привязанности не должны мешать процедуре, участие ребёнка в эксперименте оформлено. «Оформлено». Я мысленно повторил слово и почувствовал злость. Как будто ребёнка сдали по накладной вместе с оборудованием и теперь можно списать при поломке.

Оля услышала его голос и спросила, почему дядя Боря сердится. Молодой Генда замолчал. Потом начал рассказывать, как они выберутся, как дома будут играть, как он покажет ей настоящих животных. Она спросила про кота. Про того, для которого оставляла кусочек яблока. Генда кивнул, пообещал и тут же попросил её не закрывать глаза.

Я отвернулся. Глупо, конечно: от моего взгляда запись не изменится. Но я вспомнил Лену и понял, что не выдерживаю ещё одних последних минут. Тогда я тоже говорил слишком много. Всё пытался подобрать слова, будто от этого хоть что-то зависит.

Я вспомнил наш с Леной домик. Книгу на кровати. Вечер, когда она попросила посидеть рядом, а я отмахнулся: устал, хочу побыть один. Она отвернулась к стене, больше ничего не сказала. Позже мы помирились, это правда. Но сейчас из всех воспоминаний лез именно этот пустяк. Если бы мне вернули один час, я бы не искал Генду и не пытался ничего переиграть. Просто сел бы на край кровати рядом с ней.

Генда увидел, что я отвернулся, и не полез с утешениями. Сказал только, что долго пытался найти в этой записи хотя бы секунду, когда всё ещё можно было исправить. Пересматривал, искал ошибку, придумывал новые способы. Я слушал и вспоминал, сколько раз сам прокручивал последние слова Лены. Наверное, мы оба знали, что ничего этим не изменим.

— И поэтому ты решил ломать других? — спросил я. — Раз тебе не дали переиграть собственную трагедию, можно устраивать чужие? Каким образом это должно было вернуть дочь?

Он долго молчал.

— Сначала я верил, что смогу вернуть её, если разберусь в устройстве системы, — сказал он. — Потом искал Олю среди тысяч вариантов. Каждая новая копия обещала хоть что-нибудь знакомое, и каждый раз оказывалась не той. — Он с трудом сглотнул. — Когда понял, что не могу вернуть прошлое, уже не умел остановиться. Я знаю, что это не оправдание. Но другой правды у меня нет.

Я посмотрел в яму. Молодой Генда держал дочь, Борис продолжал говорить с Дятловым о приборах. Никто из них ещё не знал, кем станет Оля после этой катастрофы, сколько циклов проведёт в шахтах и сколько раз её назовут чудовищем. Но я уже видел Юлю. Даже если она появилась из Оли, за все эти годы она успела прожить собственную жизнь, обрести свои привычки и страхи. Нельзя вернуть ребёнка, просто объявив всё, что было с ним после, ошибкой.

— Я хочу встретиться с ней, — сказал я. — Но не для того, чтобы выполнить твою месть. Мне нужно узнать, чего хочет она сама.

Генда молчал. На секунду я заметил у него в глазах надежду и разозлился ещё сильнее. Он снова ждал, что решение за него примет кто-то другой. Внизу Оля уже почти не двигалась. Молодой Генда всё повторял её имя. Наверху Борис продолжал разговаривать с Дятловым о приборе.

Несколько тонких светлых полос потянулись вдоль стен ямы. Дятлов проверил прибор, и Борис поднял руку, словно собирался отдать ещё один приказ. Я понял, что самое страшное в этой записи ещё не закончилось.

— Перезапуск ещё не готов, — сказал он. — Но я могу сохранить часть структуры ребёнка. Полностью восстановить её не получится.

— Не трогай её! — закричал молодой Генда.

Борис отдал команду. По телу Оли поползли голубоватые квадраты, словно изображение распадалось на отдельные кусочки. Котик выскользнул из пальцев и исчез. Я решил, что всё кончено. Но через миг у молодого Генды на руках лежала девочка с кошачьими ушами и хвостом. Она судорожно вдохнула, раскрыла глаза и потянулась к отцу.

Юля.

В животе болезненно свело. Вспомнил нашу первую встречу с Юлей: как оттолкнул её, как потом угрожал, потому что не понимал, кто она. Мне казалось, это очередная странность «Совёнка». А она, возможно, каждый раз пыталась найти хоть одного взрослого, который выслушает её, не шарахаясь от ушей и хвоста.

Генда возле меня не двигался. Когда девочка на записи сказала «папа», у него дрогнули губы. Молодой Генда сначала прижал её к себе, потом отстранился. Всматривался в новое лицо всё дольше, словно пытался найти в нём знакомые черты и злился, когда находил. Юля снова протянула руки, но он отшатнулся.

— Ты не моя дочь! — выкрикнул он. — Оли больше нет. Ты... ты то, что он сделал вместо неё!

Юля сползла с его колен на траву. Она не заплакала. Только смотрела на отца с растерянным ожиданием, будто ещё надеялась, что он сейчас перестанет кричать. Но Генда ударил её, поднялся и ушёл. Я рванулся за ним, хотя прекрасно знал, что это запись. Пожалеть человека, только что потерявшего дочь, было возможно. Простить ему удар по ребёнку, который продолжал звать его папой, нет.

— Ты бросил её, — сказал я нынешнему Генде. — Борис сделал ужасную вещь. Но ударил Юлю ты сам.

Он резко повернулся. — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, за всё время ни разу не вспоминал её глаза? После смерти жены, после предательства брата, после этой ямы я уже не понимал, где настоящий человек, а где подделка. И принял худшее решение из возможных.

— Тогда не выдавай свою месть за заботу о ней.

Генда заговорил о жене, погибшей в авиакатастрофе, о брате, о разрушенной семье и племяннике, которого считал мёртвым. Сначала торопился, словно если выговорит всё разом, ему станет легче. Потом сбился, замолчал на середине фразы и прикрыл лицо ладонью. Я не перебивал. Но и не собирался превращать его признание в прощение: боль объясняет многое, только не отменяет сделанного.

— Мне нужен Борис, — закончил он. — Ты можешь добраться до него. Если откажешься, я найду способ заставить.

— Теперь ты хотя бы перестал притворяться, что предлагаешь выбор.

Он исчез прежде, чем я успел сказать что-нибудь ещё. Я остался внутри записи. Молодой Генда сидел под деревом и повторял имя Бориса, добавляя к нему фамилию, которую я слишком хорошо знал.

Генадич.

У меня подкосились ноги. Я присел прямо на землю, пытаясь собрать обрывки: старый альбом, разговоры взрослых, из комнаты после которых меня отправляли играть, фамилия, слишком знакомая, чтобы быть совпадением. Исчезнувший родственник с дочерью. Имя отца. Чем больше я вспоминал, тем отчётливее складывалась картина, которую хотелось тут же разорвать.

Нет. Не может быть. Я знал этого человека с детства совсем другим. Не мог он превратиться в Генду, который стоит на площади и решает, кому жить. Я повторял про себя «не может» и отлично понимал, что это ничего не доказывает.

Но слишком многое совпало.

Я провёл ладонью по лицу и обнаружил, что плачу. Тихо выругался. Даже придумал начало какой-то злой шутки, но она не сложилась. Сидел на земле, смотрел в никуда и пытался понять, что теперь делать с человеком, которого ненавидел, если когда-то он был частью моего дома.

Глава 9. Старая обида

Интерлюдия. Шурик.

В катакомбах стало заметно холоднее. Шурик прислонился к сырой стене и снова проверил телефон, хотя за последние десять минут на экране не изменилось ни символа. Алиса доела бутерброд, посмотрела на сумку Пивовара и выразительно приподняла брови. Шурик покачал головой раньше, чем она успела открыть рот.

— Даже не думай. Если там осталось пиво, оно сейчас пригодится скорее как антисептик. И ты ведь только что ругалась на старика за выпивку.

— Я и сейчас ругаюсь, — сказала она. — Просто проверяю, насколько ты последовательный зануда.

— Последовательный. И ещё я не хочу, чтобы мы снова влипли в засаду по собственной дурости. Одного Барного лагеря на сегодня хватит.

Алиса уже приготовила колкость, но повязка на плече сползла, и она принялась возиться с ней одной рукой. Шурик потянулся помочь; девушка вскинула на него взгляд, от которого он сразу передумал. Они посидели молча, слушая капли за стеной. Вдруг Алиса спросила, что он собирается делать, если Юля действительно покажет дорогу к Саньку.

— Найду Санька. Заберу его. А потом попробую выяснить, можно ли вообще вытащить нас всех из этой системы, — сказал он. — Только сейчас мне совсем не хочется планировать ещё одну войну.

— Вот и правильно. А то ты смотришь на каждый новый вопрос так, будто его можно победить количеством схем.

Шурик вынул блокнот, повертел в руках и вернул обратно. После смерти Электроника он пытался восстановить тот бой по минутам. Чертил стрелки, записывал расстояния, искал момент, когда мог бы поступить иначе. Получилась подробная схема, на которой Серёга всё равно погибал. Шурик ненавидел этот лист, но выбросить не мог.

В боковом тоннеле Пивовар стоял напротив Юли. Вблизи она казалась совсем маленькой: худые плечи, босые ноги, грязное платье. Только взгляд был уставшим, слишком взрослым. Старик открыл рот, хотел пошутить, но передумал. С такого разговора не стоило начинать со своей обычной бравады.

— Ты всё ещё сердишься? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Иногда кажется, что да. Потом вспоминаю тебя другим, и уже не понимаю, на кого именно должна сердиться.

Пивовар потёр лицо обеими ладонями. — Помнишь, как я сюда приходил и орал, что во всём виновата ты? Требовал дорогу, объяснения, обещания. Мне было страшно. Я хотел найти виноватого, чтобы хоть на кого-то злиться, и выбрал тебя. — Он помолчал. — Прости, Юль. Мне стыдно. Давно стыдно, просто я до сих пор был слишком упрям, чтобы сказать.

Юля вцепилась в подол платья. — Ты говорил, что я знаю выход. А я правда не знала. Иногда в голове что-то появляется, будто кусочек сна. Я пытаюсь вспомнить дальше, и всё пропадает. А если очень стараюсь, мне даже слова трудно говорить. Ты думал, что я молчу нарочно.

— Я больше не буду требовать ответа, которого у тебя нет. Но сейчас Генда забрал нашего друга. Этот человек помог мне пережить то, что я давно перестал считать возможным. Не хочу оставлять его одного.

Юля подняла глаза. — Ты изменился. Раньше ты бы сказал, что всё вернётся после следующей недели, а значит, спешить некуда.

— Раньше я много чего говорил, — признался Пивовар. — За семь тысяч циклов можно наговорить столько глупостей, что уже не помнишь, перед кем за какую извиняться.

Юля долго смотрела на него, словно сравнивала с кем-то, кого помнила раньше. Потом осторожно села на сухой камень у трубы и подобрала под себя ноги. Хвост обвился вокруг щиколоток. Пивовар остался стоять, пока она сама не указала ему место рядом.

— Ты в прошлый раз сказал, что больше не придёшь, — напомнила она. — А потом снова пришёл, только другой. Я не всегда понимаю, кто из вас помнит, о чём мы договорились. У вас одинаковые лица, а слова разные.

Юля осторожно подвинулась, освобождая ему место, и не стала поднимать глаза.

— Я сам всё путаю, — сказал старик, садясь на указанный камень. Между ними он оставил небольшое расстояние. — Помню разговоры, которых у тебя будто бы не было. А ты порой злишься на меня за то, чего я не помню. Я списывал всё на копии и сбросы. Очень удобно. Только ты-то от этого не переставала обижаться.

Юля провела пальцем по камню, оставляя грязный след. Нарисовала два кривых круга, соединила их чертой и посмотрела на старика. Он не сразу понял, о чём она спрашивает, и не стал притворяться, что понял.

— А если вы все копии, кому тогда верить? Может, надо верить тому, кто сейчас сидит передо мной?

— Думаю, тому, кто сейчас перед тобой, — ответил Пивовар. — Я не знаю, жил ли когда-нибудь вне лагеря. Может, моё прошлое целиком придумали. Но это не кто-то из других Семёнов кричал на тебя сегодня. Это я. И извиняюсь я, потому что больше не хочу приходить сюда как враг.

— Ты раньше тоже обещал, — заметила Юля.

Пивовар не стал спорить. Просто положил сумку между ними и достал флягу с сухарями. Юля едва заметно принюхалась. Он заметил, конечно, но не подал виду и лишь отломил себе кусок, чтобы ей было проще решиться.

— Сухари хочешь? Только они не сладкие, а нормальные, для дороги. И не надо делать вид, будто ты вообще никогда не ешь обычную еду. Я тебя слишком давно знаю.

Юля взяла два сухаря. Первый откусила сразу, второй долго вертела в пальцах, собирая крошки ногтем. Пивовар демонстративно смотрел в коридор. Далёкие голоса Шурика и Алисы здесь превращались в невнятный гул. Девочка доела, стряхнула крошки с подола и заговорила первой.

— Мне нельзя идти туда, куда вы хотите, — сказала она наконец. — Есть места, которые открываются только тем, кого зовут. Я один раз попробовала войти без разрешения и потом долго не могла найти дорогу обратно. Не хочу снова.

Пивовар насторожился.

— Это из-за Генды? Он тебе запрещает?

— Не совсем. — Юля прижала уши. — Иногда я слышу Генду. Иногда другие голоса, которых не знаю. Бывает, идёшь вдоль стены, а там вдруг проход. Но как только пытаешься запомнить дорогу для кого-то, всё меняется. Я ведь тоже могу потеряться. — Она сжала сухарь. — А все думают, раз я с хвостом, значит, знаю здесь каждый угол.

Пивовар вспомнил, как в первых циклах часами искал её у старого корпуса. Каждый раз лестница оказывалась не там, где он её запомнил. Тогда старик злился и считал, что Юля нарочно водит его за нос. Сейчас он посмотрел на девочку, которая боялась собственных переходов, и впервые увидел в этом не хитрость, а страх.

— Значит, мы не будем требовать карту, — сказал он. — Покажешь дорогу настолько, насколько можешь. Остальное Шурик попробует проверить приборами. А если почувствуешь, что место тебя не пускает, сразу скажи. Не надо доказывать нам, какая ты особенная.

Юля подняла на него глаза. Пивовар не требовал доказательств, не просил ещё раз попробовать опасный проход. Просто ждал, пока она сама решит. Девочка понемногу ослабила хватку на подоле. От такой непривычной свободы, кажется, ей было даже немного не по себе.

— А если я передумаю и не пойду?

— Тогда мы будем искать другой способ. Я, конечно, стану ругаться, но это моя обычная манера. На тебя за отказ злиться не собираюсь.

Она улыбнулась совсем слабо, поднялась и отряхнула ладони. Потом неожиданно подошла ближе и легонько стукнула его кулаком по колену.

— Ты сейчас говоришь не так, как раньше. Когда ругаешься, я тебя узнаю лучше.

Пивовар фыркнул.

— Вот так и живём, — проворчал Пивовар. — Семь тысяч циклов учился красиво разговаривать, а узнают меня всё равно по ворчанию. Пошли к остальным. Сама расскажешь, на что согласна.

На развилке Юля остановилась, коснулась трещины в стене. Воздух у её пальцев едва заметно дрогнул. Пивовар увидел это, но даже не спросил, что она сделала. Девочка обернулась, будто ждала привычного расспроса, и удивлённо приподняла уши.

— Не надо ничего показывать прямо сейчас, — сказал Пивовар. — Ты уже помогла. — Юля удивлённо моргнула, словно ждала продолжения. Но старик просто пошёл рядом с ней, не требуя ни объяснений, ни благодарности.

— Я знаю путь, — сказала Юля. — Но он ведёт в место, где Генда показывает старые записи. Там не всё по-настоящему, зато некоторые воспоминания могут ранить сильнее настоящего. И если он уже начал, ваш друг, возможно, увидел то, чего видеть не хотел.

Пивовар задумался. — Ты сама хочешь с нами идти?

— Пока не знаю. Я могу указать вход. Дальше решайте сами.

— Этого достаточно. И, Юля… я рад, что ты меня выслушала.

Они вернулись к остальным. Алиса заметила, что Юля больше не прижимает уши, а Пивовар наконец расправил плечи. Хотела что-то съязвить, но посмотрела на девочку и промолчала. Шурик сделал вид, что ничего необычного не произошло.

— Она поможет, — сказал Пивовар. — Только сначала надо разобраться, чем мы вообще располагаем. И не надо надеяться, что у Генды найдётся удобная табличка «Санёк здесь».

— Мы и без таблички попробуем, — ответил Шурик, доставая телефон. — Тем более кое-что у нас уже есть.

Они устроились на сухом участке тоннеля. Алиса прислушивалась к коридору, Юля стояла возле стены, а Пивовар склонился над экраном телефона так серьёзно, что Шурик не удержался от вопроса:

— Ты разбираешься в современных телефонах? — удивился Шурик.

— Всякое видел. У нас время идёт наперекосяк, а любопытство ещё никто не отменял. Даже телефоны из будущего попадались. Но обычная вещь лагеря подчиняется его правилам. А эта... — Пивовар осторожно повернул аппарат к свету. — Будто её вообще не приглашали играть по сценарию. И хозяин у неё один.

В заметках на телефоне оставалась странная строка: то появлялась, то исчезала. Время от времени вспыхивал значок сети, которой здесь по всем законам физики быть не могло. Шурик ввёл несколько пробных символов, но они тут же стёрлись. Он замер. В обычной программе это назвали бы ошибкой. В этой ошибка могла привести не к зависанию, а к чьей-нибудь смерти.

— Такое чувство, будто приложение ждёт не текст, а команду, — сказал он. — Причём не от меня. Устройство признаёт владельца, но отвергает остальных.

— Значит, ты нашёл след, — сказала Алиса. — Только теперь у нас ещё одна причина вернуть Санька раньше Генды. А то пока мы разгадываем телефон, он нам всем подготовит новый конец света.

Шурик сохранил всё, что успел увидеть, и убрал телефон в чехол. Юля подошла ближе. На миг её взгляд зацепился за последние символы на экране. Девочка вздрогнула так заметно, что Пивовар сразу шагнул к ней, но остановился, не желая пугать.

— Ты знаешь, что это? — спросил Пивовар.

— Не всё, — ответила она. — Но название сети похоже на то, что я слышала раньше. ПЛС-1. Пожалуйста, не вводите ничего наугад. Некоторые вещи нельзя будет вернуть.

Шурик застыл с телефоном в руках. Обычно он первым делом проверял догадку и только потом вспоминал об осторожности. Сейчас перед глазами возник тот мальчишка со списком погибших. Шурик медленно убрал палец от экрана. Впервые за день он порадовался тому, что не успел ничего нажать.

Глава 10. Тот, у кого нет копии

Интерлюдия. Шурик.

Пока Шурик возился с телефоном, Пивовар неожиданно заговорил о собственной памяти. Раньше мог часами рассказывать о квартире, работе, знакомых улицах. Но несколько раз он выбирался туда, что считал внешним миром, и каждый раз замечал новые несостыковки. Дом оказывался не на том месте. Знакомые повторяли одни и те же жесты. Однажды улица, по которой он будто бы ходил всю жизнь, просто закончилась пустырём. Он сказал это почти буднично, но пальцы у него крепко держали ремень сумки.

— Будто мне выдали биографию, а я решил, что прожил её сам, — сказал старик. — Сначала злился. Потом пытался вспомнить хотя бы одну вещь, которая точно принадлежала мне. И чем дальше, тем больше сомневался.

Алиса перестала поправлять лямку сумки и посмотрела на него. — Ну и что? Допустим, память тебе скопировали. Но пинать врагов у ворот никто за тебя не приходил. И со мной сейчас споришь именно ты, а не какая-то запись.

Пивовар усмехнулся. — Спасибо, рыжая. Не ожидал, что именно ты скажешь что-нибудь разумное.

— Следующий раз не скажу, если продолжишь выделываться.

Шурик пролистал записи. В разных лагерях встречались свои Семёны, Лены, Алисы, Электроники, даже другие Шурики. У одних отличались привычки, других было не узнать. А Генду, Юлю и Санька он встречал только в единственном экземпляре. Наверняка где-нибудь могла найтись исключающая всё это копия, но пока наблюдение было слишком устойчивым, чтобы его отбросить.

— Не говорю, что доказал это для всех миров, — предупредил Шурик. — Мы видели лишь часть системы. Но Генда, Юля и Санёк, похоже, не копируются при каждом запуске лагеря. Возможно, они пришли извне или связаны с ним иначе. Тогда у них могут быть другие права и другая память.

Юля вздрогнула на слове «внешние». Пивовар сразу заметил это. Наклонился, стараясь заглянуть ей в лицо, но девочка отвернулась.

— Если тебя что-то пугает, скажи. Не обязательно рассказывать больше, чем можешь.

— Вы подошли слишком близко, — тихо ответила Юля. — И меня пугает, что вы всё ещё хотите разобрать мир, как сломанную игрушку. Здесь некоторые вещи прячутся даже от тех, кто живёт дольше остальных. Я не всё знаю, Шурик. Правда.

Шурик задумчиво опустил телефон. — Может, поэтому Санёк сумел принести свою вещь снаружи, а Пивовар получил только её копию. Если устройство несёт какой-то внешний идентификатор, оно и станет ключом. Не мы. Он сам.

Они присели в боковом ответвлении шахты. Пока Шурик исследовал телефон, Алиса с Пивоваром устроились на перевёрнутом ящике. Фонарь высвечивал старые надписи: имена, даты, просьбы о помощи. Где-то буквы осыпались вместе со штукатуркой, где-то были выцарапаны совсем недавно. В углу повторялись одни инициалы, только даты менялись. Пивовар долго рассматривал их, прежде чем позвать Алису.

— Видишь? Человек приходил сюда снова и снова. Может, один, может, разные копии. Писал одинаковое имя, потому что ему требовалось доказать хотя бы самому себе, что он где-то был.

— И чего добился? — спросила Алиса. — Стена вся в его каракулях, а он, возможно, давно исчез.

— Не знаю. Может, нашёл выход. Может, просто перестал приходить. Но когда начинаешь сомневаться, что существуешь отдельно от чужого сценария, иногда хочется оставить хоть такую метку.

Алиса коснулась выцарапанных букв и тут же одёрнула руку: штукатурка посыпалась под пальцами. Где-то наверняка существовала другая Алиса, с такой же рыжей головой и гитарой. Мысль неприятно царапала. Ей хотелось верить, что даже если они встретятся, друг друга узнают не по сценарию, а по тому, как прожили свои дни.

— А я бы ничего не писала, — сказала она. — Найду хорошую гитару, сыграю что-нибудь такое, чтобы людям запомнилось. Вот и вся метка. Не на стене, а в тех, кто слушал.

Пивовар усмехнулся.

— Красиво. Только тебя бы сначала заставить доиграть без драки. Ты же половину концертов заканчиваешь тем, что кому-нибудь угрожаешь.

— Значит, запомнят ещё лучше.

Пивовар украдкой посмотрел на Шурика. Тот, ссутулившись, изучал телефон и всё поправлял очки. Для него разговор о копиях был не отвлечённой теорией. Что, если однажды выяснится, что память Серёги тоже началась с чужой заготовки? Старик помедлил. Спросить напрямую было неловко, но оставлять мысль недосказанной ещё хуже.

— Шурик, — окликнул Пивовар. — Если выяснится, что я действительно никогда не жил снаружи, это что-нибудь изменит? Для тебя, например.

Шурик снял очки, протёр их краем рубашки, хотя стёкла были чистыми. Сразу вспомнил Серёгу. Даже если у того существовали десятки копий, ни одна сейчас не сидела рядом и не спорила с ним из-за схемы. Он вздохнул и посмотрел на Пивовара.

— Возможно, изменится история твоих воспоминаний, — сказал Шурик. — Но ведь я своими глазами видел, как ты вытаскивал раненых, прикрывал меня у ворот и чуть не угробил себя ради нас. Этого не записали тебе в голову заранее. Так зачем мне твоя метрика, чтобы понимать, кто ты?

— А если я снова появлюсь в другом лагере и ничего не вспомню?

— Тогда там будет другой Пивовар. Возможно, очень похожий. Но ты пока здесь. И если хочешь, чтобы тебя считали собой, лучше сам не своди собственную жизнь к серии чужих повторов.

Пивовар отвернулся к стене, будто захотел ещё раз прочесть надписи. Бутылка лежала под рукой, но он не потянулся к ней. Алиса заметила и впервые не стала отпускать шутку. Через минуту старик кашлянул и попросил Шурика наконец показать, что там на телефоне.

На экране часть строк была скрыта, остальные состояли из номеров версий, дат и непонятных идентификаторов. Шурик уже собирался закрыть меню, когда заметил странность: внешний источник отмечался активным даже после того, как Генда получил свои возможности. Значит, кто-то выше Генды до сих пор сохранял связь с системой. Или сам прибор, запустивший её, так и остался включённым.

— Я пока не утверждаю, что это прямой доступ, — предупредил он. — Может быть, обычный диагностический канал. Но кто-то из внешних администраторов оставил его открытым. Причём уже после того, как Генда начал раздавать способности.

— Тогда почему Генда не закрыл? — спросила Алиса.

— Или не знал о нём. Или не мог. В обоих случаях это объясняет, почему он интересовался именно телефоном. Возможно, устройство несёт признак, по которому система узнаёт пришедшего извне человека.

Пивовар осторожно взял аппарат, посмотрел на своё отражение в погасшей части экрана и вернул.

— Забавно. Всю жизнь думал, что главное — найти выход из лагеря. Теперь оказывается, что ещё надо понять, кто имеет право пройти через него. Никогда не любил бюрократию, даже цифровую.

Шурик спрятал улыбку. Находка могла оказаться важной, но радоваться не получалось. Он представил Санька с доступом к управлению целой системой и невольно сжал телефон. После гибели Лены друг стал тише, меньше спорил, порой отвечал невпопад. Шурик слишком хорошо знал его, чтобы путать такую тишину со спокойствием.

— Когда найдём Санька, я должен быть рядом, — сказал он. — Не для того, чтобы указывать ему, как жить. Просто если появится возможность изменить весь мир одной командой, кто-то обязан спросить, что будет с людьми внутри.

Алиса положила ладонь на рукоять ножа и посмотрела на него без улыбки.

— Спрашивай. Я поддержу. Только лучше заранее договоримся: если ему станет совсем плохо, мы не позволим превратить эту боль в приговор для остальных.

Пивовар посмотрел сначала на Алису, потом на Шурика и кивнул. Они не собирались бросать Санька. Но только теперь, когда речь зашла о власти над чужими жизнями, сумели вслух договориться: потеря друга не даёт человеку права причинять боль остальным. Даже если этот человек им дорог.

— Поэтому надо поспешить, — сказала Алиса. — Я вообще не собираюсь ещё сутки просиживать под землёй, пока Санёк слушает лекции Генды.

Пивовар встал и протянул Юле руку. Та поколебалась, потом вложила в неё маленькую ладонь. Шурик ещё раз напомнил всем держаться рядом. Алиса проверила нож, спрятала обратно и встала ближе к старику. Юля закрыла глаза. Вдоль стены пошли едва заметные волны, и на секунду Шурику показалось, что земля уходит из-под ног.

Переход ударил ярким белым светом. Несколько секунд они ничего не видели, только чувствовали, как кто-то крепко держит их за руки. Потом под ногами появилась твёрдая земля. Перед ними стоял заброшенный лагерь: покосившиеся домики, большой корпус и обгоревшая сцена. Ни шумной площади, ни привычных аллей. От всего места пахло влажным деревом и старой гарью.

Неподалёку, прямо на сырой земле, стоял на коленях Санёк.

Санёк стоял на коленях, низко опустив голову. Алиса остановилась первой. Она привыкла видеть его злым, язвительным, временами невыносимо упрямым. Даже после гибели Лены он держался за злость, будто та не давала ему рассыпаться. Теперь перед ними был человек, у которого, похоже, кончились силы даже на это.

— Сань! — окликнул Шурик и бросился к нему.

Санёк поднял голову. На щеках блестели мокрые дорожки, и он не сразу понял, что на него смотрят. Перевёл взгляд с Шурика на Алису, потом на Пивовара. На Юле задержался дольше. Девочка сделала шаг назад, а он осторожно отвёл глаза, чтобы не пугать её пристальным взглядом.

— Долго добирались, — произнёс он хрипло. — Я уже решил, что Генда запер вас где-нибудь отдельно.

Шурик уже открыл рот для привычной колкости и не произнёс ни слова. Просто присел рядом, достал телефон и два ножа. Санёк взял вещи медленно. Когда пальцы коснулись красного галстука на рукояти, Шурик отвернулся и стал поправлять ремень рюкзака, давая другу хотя бы несколько секунд без посторонних глаз.

— Ты в порядке? — спросила Алиса. — Только не ври, что всё отлично. У тебя лицо человека, которому показали что-то очень плохое.

— Показали, — ответил Санёк. — И рассказывать придётся долго. Но сначала мне нужен телефон.

Юля притихла и смотрела куда-то за корпус. Пивовар заметил, но не стал её тормошить. Шурик тем временем открыл блокнот в телефоне Санька и показал ему странную строку внизу экрана.

— Мы думаем, что это управляющий интерфейс. Без тебя он ничего не принимает. Рядом появляется название сети ПЛС-1. Я не знаю, можно ли доверять тому, что показывает приложение, но это явно не обычная заметка.

Санёк провёл пальцем по строке. Борис, Дятлов, третий лагерь, ограничения Генды: всё увиденное в записи складывалось в неприятно понятную схему. Телефон, похоже, оставался единственной вещью, которую система не смогла полностью подчинить. Он сжал аппарат. Впервые после похищения в руках было не только доказательство чужих преступлений, но и возможность что-то сделать. Именно это настораживало Шурика сильнее всего.

— Мне нужна минута, — сказал он. — И прошу всех не подходить к экрану, пока я проверяю одну вещь.

— Это не взорвёт нас? — насторожился Пивовар.

— Если бы знал, сказал бы. Но я не собираюсь нажимать всё подряд, как в дешёвой игре. Сначала проверю, какие команды система вообще принимает и под каким именем видит меня.

Санёк нажал на первую строку. Она исчезла. Вторая выдала предупреждение. На третьей экран мигнул и потребовал подтвердить идентификатор. Он убрал палец. Даже Пивовар, до этого переступавший с ноги на ногу, замер.

Всё выглядело подозрительно легко: найди нужный лагерь, достань телефон, получи ключ от мира. Но поля содержали сведения, которых обычная заметка знать не могла: точное время прибытия Санька, отметку о внешнем пользователе, данные о входе. Санёк прочёл строки дважды. Каждая новая цифра увеличивала соблазн нажать дальше, и он упрямо заставлял себя держать руки неподвижно.

— Не спеши, — попросил Шурик. — Если система привязана к внешнему идентификатору, она должна убедиться, что перед ней именно ты, а не персонаж с похожим именем. И неизвестно, сколько попыток нам оставили.

— Понял, — ответил Санёк. — Сейчас попробую проверить запрос, не отправляя подтверждение. Если связь отвечает, значит, хотя бы ещё не отрезала нас от интерфейса.

На чёрном экране появилась одна короткая строка. Ни красивых значков, ни анимаций. Санёк долго смотрел на неё, потом попросил всех отойти. Пивовар сдвинулся ровно на шаг. Отступать дальше старик явно не собирался.

— Я рядом, — сказал старик. — На этот раз никуда тебя одного не отпустим.

Санёк коротко кивнул. Шурик отметил это с тревожным облегчением: друг не выгнал остальных, не обвинил их в недоверии, не попытался остаться с опасной вещью один на один. Потом на экране возникло новое предупреждение, и лицо Санька побелело. Шурик снова почувствовал, как поднимается знакомый страх: неужели они всё-таки опоздали?

Телефон засветился холодным голубым светом. Появился список уровней доступа; часть из них Генде явно не принадлежала. Шурик едва удержался, чтобы не сунуться поближе и не начать расспрашивать. Санёк стоял очень тихо, не моргая. Сейчас даже один окрик мог заставить его дёрнуть рукой.

Санёк медленно поднял голову. — Теперь я понимаю, почему меня сюда привели. И почему они ошиблись с выбором человека.

За деревьями хрустнула ветка. Из тени вышел Генда. Он увидел Юлю, Алису, Пивовара и Шурика, собравшихся возле Санька, и остановился. Взгляд его тут же переместился на телефон.

Улыбка на его лице исчезла.

Глава 11. Имя под маской

Генда замер, едва увидел мой телефон. За всё время знакомства я видел у него и довольную, и презрительную, и бешеную физиономию. Такой не было. Он смотрел на экран, забыв даже про очки, сползшие на нос. Страх Генда скрывать не умел. Просто прежде ему почти не приходилось бояться.

— Что ты сделал? — спросил он. — Я ведь показывал тебе прошлое не для того, чтобы ты лез в управляющий контур.

— А для чего ты меня сюда тащил? — Я не выключил экран, только опустил руку. — Чтобы я нашёл Бориса, прибил его, а потом получил от тебя благодарность за помощь семейному бизнесу? Ты хотел сделать из меня инструмент, Генда. Только инструмент, как видишь, умеет читать.

Шурик встал чуть сбоку, так, чтобы видеть и меня, и Генду. Алиса с Пивоваром держались позади. Юля прижалась к стене корпуса, тревожно поводя ушами. Я заметил её взгляд и едва не осёкся. Ведь сейчас мы снова обсуждали её жизнь как часть чьей-то семейной войны. Но отступать уже не хотел.

— Александр, — произнёс Генда, — ты можешь ошибиться. Эти команды не предназначены для обычного пользователя. Если сбросишь защиту, весь лагерь…

— Знаю. Развалится, перезапустится, поглотит нас. Ты уже достаточно пугал меня последствиями. Давай начнём с более простого вопроса. Борис, твой брат, как назывался полностью?

Генда нахмурился. — Зачем тебе имя? Тебе уже известно, что именно он здесь устроил.

— Потому что я хочу убедиться, что не собрал ложную историю из красивой записи и твоих воспоминаний. Ты в ней то говоришь правду, то умалчиваешь самое важное. Назови фамилию.

— Генадич, — ответил он после паузы. — Борис Генадич. Что это меняет?

Меня передёрнуло. Эту фамилию я видел не в игре и не в записях Генды, а в старых семейных документах. После исчезновения родных папки годами пролежали в коробках. Я всё обещал себе разобрать их и всякий раз находил дело поважнее. А теперь фамилия прозвучала посреди заброшенного лагеря, и стало ясно, от чего я всё время убегал.

В памяти всплыл альбом. На выцветшей фотографии мужчина в очках держал девочку, а та тянулась ко мне через стол, смеясь. Мужчину я называл дядей Гришей. После семейных бед альбом исчез куда-то вместе с остальными вещами. Я почти перестал вспоминать этих людей. До сегодняшнего дня.

До автобуса 410 в моей квартире не было ни одной семейной фотографии на виду. Я объяснял это себе просто: не люблю захламлять стены. Сейчас вдруг стало понятно, почему на самом деле ни разу не достал альбом из коробок. Смотреть на людей, которых больше нельзя спросить ни о чём, было тяжелее, чем делать вид, что прошлое не имеет значения.

Шурик переступил с ноги на ногу и отвёл взгляд. Он явно понимал, что оказался свидетелем чего-то слишком личного. Алиса молчала и почти не дышала. Пивовар следил за Гендой так внимательно, словно боялся, что тот ещё раз попробует исчезнуть при первой неудобной реплике.

Вспомнилась кухня. Кто-то из взрослых говорил, что дядя Гриша изучает необычные пространства и постоянно ссорится с братом Борисом. Я тогда таскал со стола печенье и слушал вполуха: взрослые вечно о чём-то спорили. Потом дядя перестал приходить. Его имя в разговорах звучало всё реже, пока и вовсе не исчезло.

— А ты помнишь, как удивился, когда я назвал тебя Икари, хотя ты мне не представлялся? — спросил я.

— Помню, — Генда раздражённо поправил очки. — Мне не понравилось, что ты знаешь имя, которое я взял после смерти жены. Но при чём здесь это?

— Дома была фотография, — сказал я. — И рассказы про дядю, который занимался наукой и исчез вместе с дочерью. Я был маленьким, ты выглядел иначе. И фамилия у тебя тогда была другая. — Я заставил себя посмотреть ему прямо в лицо. — Но я тебя помню, Григорий.

Пивовар опустил бутылку на землю. Шурик резко обернулся ко мне, Алиса даже не попыталась пошутить. Я видел всё это краем глаза, но не мог оторваться от лица Генды.

— Назови своё прежнее имя, — сказал я. — Не то, что ты поставил на памятнике. То, с которым родился.

Он молчал. Потом вдруг усмехнулся, но без привычной уверенности. — Ты слишком далеко зашёл, Александр. Дятлов должен был привести внешнего человека, не связанного с моим прошлым. Я бы узнал, если бы…

— Дятлов вытащил меня из другого мира, — перебил я. — И в автобусе я был не один. Помнишь девочку в капюшоне? Нет, ты её, конечно, не видел. А я видел. Она сидела рядом и почти всю дорогу молчала.

Юля шагнула вперёд. Голос дрожал, зато слова прозвучали отчётливо. — Это я сидела в автобусе. В капюшоне. Помню окно, соседнее сиденье и тебя, Саша. Хотела спросить, куда нас везут. А потом всё перепуталось. Я долго думала, что это сон.

Генда с трудом вдохнул. — Оля?.. Нет, это невозможно. Ты не могла…

— Я не спрашиваю, что тебе кажется невозможным, — сказал я. — Ты сообщил Борису, что из нашей семьи никого не осталось. Он в ответ сказал тебе то же самое. И вы оба приняли слова другого за истину, потому что так было удобнее продолжать ненавидеть.

— Ты говоришь так, будто был там, — тихо произнёс Генда.

— Я был дома, когда все исчезали один за другим. Вот чего ты не видел. Мама пропала, отец после этого словно перестал замечать меня. Ты ушёл с Олей, потом пропал и он. Остались чужие разговоры о несчастьях и люди, которые советовали мне держаться. — Голос сорвался. — Ты хотел услышать историю человека снаружи? Вот она. Я вырос среди вещей, про которые никто не хотел рассказывать правду.

Я прикрыл глаза. Руки тряслись, как тогда, в детстве, когда стоял перед шкафом с документами и не знал, где теперь мои родители. Делал вид, что справлюсь, потому что иначе пришлось бы признаться, что мне страшно. Тогда спросить было некого. Сейчас передо мной стоял человек, который мог ответить на часть вопросов, но доверять ему я уже не умел.

— Меня зовут Александр Борисович Генадич, — произнёс я медленно. — Твой племянник, Григорий.

Генда пошатнулся. Очки съехали, но он не заметил. Вглядывался в меня так, будто пытался увидеть за взрослым лицом того мальчишку, которого помнил. Я приготовил ещё несколько злых слов. Но в горле застряло самое простое: почему ты не пришёл за мной?

— Саша? — спросил он так тихо, что даже Алиса не сразу расслышала. — Ты жив? Мне сказали, что Борис забрал тебя с собой. Потом, что ты погиб. Я видел бумаги…

— Значит, он соврал. Не первый раз, судя по твоему рассказу.

Генда опустился на колени. Я столько раз представлял, как он будет просить пощады, отвечать за Лену, за остальных. Теперь он сидел передо мной, потерянный и совершенно непохожий на хозяина лагеря. А легче не становилось. Мне даже захотелось снова его разозлить, лишь бы он вернул привычную наглую рожу и не заставлял меня жалеть человека, которого я ненавидел.

Воспоминания полезли одно за другим: скрип калитки после дождя, криво прибитая полка для обуви, мамин крик из кухни, смех за столом. Я пытался удержать хоть одну подробность, но стоило вспомнить Олю, всё путалось. Девочка с фотографии и Юля, прожившая столько лет в шахтах, никак не укладывались в одну простую историю. Наверное, потому, что простой она никогда и не была.

И вдруг вспомнил самого Генду. Когда-то он помогал нам чинить дверной замок и долго спорил с отцом о том, как правильно ставить защёлку. Принёс мне коробку с железными деталями и сказал, что я соберу из них что угодно, если наберусь терпения. Я тогда половину растерял за первый же вечер. Странно, что именно об этом подумал сейчас.

— Ты бывал у нас дома, — проговорил я. — Спорил с отцом о технике, приносил мне всякую мелочь, обещал научить собирать из деталей полезные вещи. А потом исчез. Мне никто не объяснил, куда делся дядя, который вчера ещё чинил наш замок. Ты хоть раз подумал, что я тебя буду искать?

Генда поднял взгляд. У него был вид человека, которому только что задали вопрос на чужом языке. Ни привычной издёвки, ни ответа, заготовленного на три хода вперёд.

— Я думал, что если исчезну, Борис оставит вас в покое. К тому времени он уже использовал семью для своих проектов. Я не хотел, чтобы ты попал сюда.

— Прекрасно сработало, — сказал я. — Особенно та часть, где ты сам затащил меня в лагерь и начал проверять, сколько я выдержу. Очень по-семейному. Даже не знаю, стоит ли благодарить за заботу.

Его лицо дёрнулось.

— Когда я увидел тебя впервые, то не узнал, — проговорил он. — В документах на прибывшего значились другие возраст, имя и биография. Борис сделал всё, чтобы я не связал тебя с семьёй. Позже я начал подозревать, но... — Он не закончил. — Уже произошло слишком многое.

— Слишком поздно было сказать правду? — перебил я. — Для издевательств время находилось. Для очередных испытаний тоже. А для простого разговора со мной почему-то нет.

Я слышал, что кричу, и не мог остановиться. Хотел ударить его, заставить вспомнить Лену, Шурика, Юлю, всех погибших. И одновременно боялся следующей фразы: вдруг он расскажет о семье что-нибудь такое, после чего даже старые фотографии станут чужими? Сколько всего в моей жизни было случайностью, а сколько подбирали заранее?

Шурик молча следил за телефоном. Наш семейный разговор он не прерывал, зато всё время поглядывал на открытый интерфейс. Я знал этот его взгляд: Шурик уже прикидывал, что произойдёт, если я сейчас сгоряча нажму не туда.

— Сань, — сказал он наконец, — я не лезу в ваши семейные дела. Но помни: он может говорить правду и всё равно быть виноватым. И я бы очень хотел проверить всё по данным, а не по его словам. Особенно сейчас.

— Согласен, — ответил я. — Ты слышал, что он сказал про мою биографию? Если Борис её подменил, где настоящие записи? Я хочу увидеть хотя бы подтверждение того, что Григорий Икари существовал до проекта. И что моя семья не стала ещё одной нарисованной декорацией.

Генда назвал адрес старого дома. Потом вспомнил, как мама ругала меня за разбитые колени, и спросил о фотографии, где Оля тянулась ко мне с игрушкой. Я помнил всё. Каждая подробность подтверждала родство, но ни одна не делала разговор легче. Хотелось одновременно заткнуть его и потребовать рассказать ещё.

— Ты хочешь доказать, что мы семья, — сказал я. — Только доказательство родства не делает твоё поведение менее мерзким. Я не знаю, осталось ли во мне что-нибудь от того мальчишки, которого ты помнишь. Но он точно не попросил бы тебя превратить его друзей в расходный материал.

Генда опустил голову.

Алиса, до сих пор стоявшая в стороне, наконец заговорила. Она не пыталась казаться мягкой.

— Вот что меня бесит, — сказала Алиса, обращаясь к Генде. — Вы, взрослые, любите рассказывать, как вам было тяжело. И вроде после этого все должны понять. А с теми, кого вы успели покалечить, что делать? Им-то где новую неделю взять?

Пивовар молчал. Он смотрел на Генду и крепко держал бутылку за горлышко. На одну секунду Шурику даже показалось, что старик сейчас замахнётся. Но Пивовар только поставил её на землю, очень осторожно, и отошёл на шаг.

Юля приблизилась ещё немного. Имя Бориса явно что-то в ней задевало, но она не вступала в спор. Смотрела то на Генду, то на меня. В какой-то момент она тихо произнесла «Саша» и тут же прикусила губу, словно испугалась, что ошиблась.

— Нам надо поговорить с Юлей, — сказал я. — Без приказов и твоих подсказок. Если у неё действительно есть связь с Олей, она должна узнать правду так, как сможет её принять. Не в виде ещё одного испытания.

Я сильнее сжал телефон. В меню по-прежнему светилась строка доступа. Одного нажатия хватило бы, чтобы заставить Генду отвечать, показывать записи или, возможно, вообще исчезнуть. Соблазн был страшный. Потом я вспомнил Лену и её просьбу не распоряжаться чужими жизнями. Разжал пальцы. Вот насколько легко оказывается стать человеком, который считает себя вправе решать за всех.

Я убрал телефон в карман. Генде я не поверил ни на слово. Но разговаривать о собственной семье, держа наготове кнопку, способную стереть собеседника, было мерзко знакомым. Я уже видел, к чему приводит такая уверенность в своём праве.

Шурик сделал шаг ко мне. — Сань, я не понимаю только одного. Почему телефон принял команды? Одного имени недостаточно для полного доступа. Система должна была проверить ещё что-то.

— Проверила, — ответил я. — В телефоне остались сведения, которых Борис, видимо, не ожидал увидеть у живого человека из нашей семьи. Может, сам привязал их к своим исследованиям, может, Дятлов что-то подстроил. Пока не знаю. Но одно ясно: у Генды прав меньше, чем у меня. И это вовсе не значит, что я понимаю, как ими пользоваться.

Телефон коротко мигнул. Наверху экрана появилась строка с именем действующего администратора. Генда прочёл её и вдруг замолчал. Он поднял руку, словно собираясь открыть переход, но остановился на полпути.

Впервые за всё наше знакомство он не мог просто исчезнуть, когда разговор переставал ему нравиться. Я смотрел на его неподвижную руку и не испытывал ни радости, ни облегчения. Только понимал: теперь ошибиться могу уже я.

Глава 12. Цена свободы

Юля стояла перед нами, переводя взгляд с Генды на меня. Я начал рассказывать о записи. О маленькой Оле с плюшевым котом, о репетициях, о том, как отец искал её в лагере. Пока говорил об обычных днях, ещё получалось смотреть ей в глаза. На словах о яме голос сел. Я замолчал, но Юля сама попросила продолжать. Пришлось рассказать и про Бориса, и про перезапуск, и про то, что случилось после. Только называть всё это «экспериментом» у меня не повернулся язык.

Поначалу она слушала с недоверием. Потом закрыла лицо ладонями и пошатнулась. Пивовар оказался рядом первым, подставил плечо. Я тоже шагнул к ней, но остановился. Юля слишком долго слышала от взрослых, кто она и кем должна быть. Сейчас мне хотелось хотя бы не повторить их ошибку и дать ей самой решить, что делать с услышанным.

— Оля... — начал я и запнулся. — Не знаю, хочешь ли ты, чтобы я тебя так называл. Но дома у тебя было это имя. Ты моя двоюродная сестра.

Она подняла глаза. — Я помню фотографию. Маленькую комнату. Кто-то держит меня за руки, а рядом мальчик… Ты? Саша?

Я кивнул. Юля бросилась мне на шею так неожиданно, что я едва удержался на ногах. Вцепилась в куртку, уткнулась лицом в грудь. Я обнял её, сперва неловко, потом крепче. Девочка дрожала. Перед глазами стояла старая фотография: Оля тянется через стол к мальчишке, который ещё не знает, что потеряет свою семью. На несколько секунд я и правда забыл о Генде.

Юля заговорила торопливо, сбиваясь и перескакивая с одного воспоминания на другое. Комната с книгами, большое окно, запах мыла, папино кресло. Иногда она сама себя останавливала: «Нет, подожди, кажется, не так». Я не поправлял. Даже если часть картинок когда-то вложили ей в память, сейчас она вспоминала их со слезами и радостью. Мне было важнее, что она пытается рассказать, чем точность каждой мелочи.

— Ты был не такой, — сказала Юля, чуть отстранившись. — Раньше не смотрел на всех сердито. Помню, отдал мне машинку, хотя сам хотел играть. А сейчас будто ждёшь, что тебя обязательно обманут. — Она нахмурилась. — Тебя здесь сильно обижали?

Я взял её за руку. Ладонь была тёплая, почти обычная, только ногти тонкие и острые. Сжимал осторожно, словно она могла снова исчезнуть от неловкого движения. И тут вспомнил, как держал Лену за запястье. На секунду захотелось отпустить Юлю, чтобы не спутать две совсем разные потери. Вместо этого я просто ослабил хватку.

— Ты помнишь машинку, — сказал я. — А что ещё? Только не пытайся угадать правильный ответ. Если не знаешь, лучше скажи прямо.

Юля присела на камень и стала вспоминать кухню, сладкие булочки, зелёные занавески и тёмную лестницу в подвале. Тут я уже не выдержал и сам начал подсказывать: у тёти внизу стояли банки с соленьями, а ступенька посередине скрипела. Оля всегда требовала, чтобы я шёл впереди. Только потом сама же убегала первой, стоило чему-нибудь грохнуть.

— Там страшно было, — сказала Юля. — Не потому, что кто-то сидел внизу. Просто темно. Ты смеялся, а потом сам испугался, когда упала банка.

— Я не испугался, — автоматически возразил я и тут же понял, насколько глупо прозвучало. — Ладно, испугался. Но банку ты тогда и уронила.

Юля рассмеялась, а потом удивилась собственному смеху и закрыла рот ладонью. Пивовар улыбался так широко, что я впервые не захотел отпустить по его адресу колкость. Алиса отвернулась к деревьям и подозрительно часто моргала. Шурик изучал телефон с таким усердием, будто в эту секунду там открылись все тайны системы. Никто не хотел мешать нашей неловкой, невозможной встрече.

— А потом я проснулась в месте, где всё было незнакомым, — продолжила Юля. — Иногда я думала, что всегда была такой. Иногда мне снились руки без когтей и обычные волосы. Когда спрашивала Генду, он сердился. Или говорил, что мне лучше играть в лесу и не мешать.

Генда открыл рот, собираясь вмешаться. Я вскинул руку, желая его остановить, и тут же увидел, как Юля прижала уши. Опустил ладонь. Она опять оказалась между взрослыми, которым нужно было доказать свою правоту. Я присел, чтобы говорить с ней на одном уровне.

— Рассказывай только то, что сама хочешь. Я не собираюсь тебя допрашивать, Юль. Хочу понять, что с тобой произошло. И могу ли я чем-нибудь помочь, не сделав ещё хуже.

— А ты можешь сделать меня обратно Олей?

Я замер. До этого представлял, как мы найдём команду и вернём Оле человеческое тело. Но о том, чего захочет сама Юля, толком не думал. Она смотрела мне в глаза и ждала ответа. Если неверно нажать кнопку, мог исчезнуть не только хвост. Могла исчезнуть девочка, которая столько циклов училась жить именно такой. У меня впервые по-настоящему похолодели руки от страха перед собственным телефоном.

— Не знаю, — сказал я. — Может, здесь есть способ вернуть тебе прежнюю внешность. Но я не хочу рисковать тобой ради картинки из нашего альбома. Сначала нужно понять, что произойдёт с твоей памятью и с тобой самой. Если вообще что-то делать, решать будем вместе.

Юля посмотрела на отца. Он отвёл глаза и снова принялся поправлять очки. Девочка чуть приподнялась с камня, будто ожидала, что тот наконец подойдёт. Но Генда остался стоять. Я ненавидел его за эту неподвижность и одновременно понимал: сколько бы я ни говорил, его голос не заменю.

— Я иногда думала, что он меня не любит, — сказала она, глядя себе под ноги. — Если бы любил, забрал бы из шахт. Или хотя бы спросил, как я живу. Он приходил, смотрел на меня, а потом уходил. Будто ждал кого-то другого.

Я промолчал. Очень хотелось объяснить, что Генда плохой отец и она имеет право злиться. Только Юля и без меня знала, каково это: ждать его возле шахт. Ей нужен был ответ от него, а не очередной мой приговор.

Пивовар присел возле неё и молча предложил сухарь. Юля отказалась, но осталась сидеть рядом. Алиса спросила, не хочет ли она пройтись, пока здесь разбираются со всеми этими семейными тайнами. Девочка покачала головой. Ей, кажется, впервые разрешили остаться там, где она сама хочет.

На телефоне Шурик нашёл предупреждение о привязке Юли к старому циклу и сразу позвал меня в сторону. Разрыв связи мог повредить текущую личность; восстановление не гарантировалось. Он показал строку пальцем, не произнеся сначала ни слова. Я перечитал трижды. В голове застряло именно «не гарантировалось». Слишком знакомые слова для человека, которому уже обещали вернуть потерянное.

— Мы слишком мало знаем, — сказал Шурик. — Одно неправильное действие может стереть её. И ты даже не поймёшь, что уничтожил, пока не станет поздно. Давай разбираться в коде, хоть всю жизнь. Но не проверять догадки на ней.

Я кивнул. В тот момент был с ним согласен. Правда. Только после смерти Лены во мне поселилась отвратительная привычка: когда становилось страшно, хотелось немедленно сделать что-нибудь решительное. Действие давало иллюзию контроля. Ждать, слушать возражения и признавать, что ответа нет, было куда тяжелее. Особенно когда рядом плакал только что найденный родной человек.

Юля попросила телефон. Я поднёс экран ближе, не выпуская аппарат из рук. Девочка долго смотрела на цифры и спросила, почему там вместо её имени какие-то версии и идентификаторы. Пивовар выругался и сказал, что Борису не помешало бы самому пожить с номером вместо имени. Юля улыбнулась, но потом снова коснулась экрана кончиком пальца. Будто пыталась отыскать среди этих строк хоть что-то своё.

— Если вы найдёте выход, — спросила она, — вы возьмёте меня с собой? Даже если я останусь такой?

Я посмотрел на остальных. Никто не возражал взять Юлю с собой. Шурик, правда, не мог обещать, что выход вообще пропустит её. Я сказал, что мы станем искать дорогу, на которой она останется собой. Юля кивнула и поверила. От этого доверия у меня стало тепло и страшно одновременно. Только позже я понял, как много тогда наобещал, ещё не имея ни единого проверенного решения.

Я попытался усмехнуться, но вышло плохо. Хотелось отпустить какую-нибудь привычную колкость про нашу удачу, однако Юля смотрела слишком серьёзно. Я просто присел рядом с ней. На этот раз молча.

Юля долго молчала, потом повернулась к Генде. — Папа раньше читал мне сказки. Когда не спалось, садился рядом, пока я не усну. Почему потом перестал? — Её голос стал совсем тихим. — Я что-то сделала не так?

Пивовар отвёл глаза. Алиса потёрла переносицу и резко сказала, что отвечать сейчас должен Генда. Не она, не я и не очередной учёный. Отец. Он долго молчал, потом признался: испугался, не смог принять новую внешность дочери и прогнал её. Она ничем не была виновата. Генда попросил прощения. Юля выслушала, не поднимая ушей. Ближе не подошла и ответа ему пока не дала.

Мне хотелось остановить день на этом месте. Мы встретились, вспомнили кухню и машинку, Генда наконец произнёс слова, которые должен был сказать давным-давно. Можно было убрать нож и искать выход. Но в голове уже вертелась другая мысль: что будет после следующего сброса? Юля опять забудет нас? Опять окажется в шахтах? Чем дольше я смотрел на неё, тем сильнее страх превращался в нетерпение. Я называл это заботой, чтобы не замечать разницы.

— Папа, — позвала она, повернувшись к Генде. — Ты меня узнаёшь теперь?

Генда заплакал. Смотрел на дочь, открывал рот и снова закрывал. Она чуть подалась к нему, словно собиралась сама преодолеть оставшиеся несколько шагов, но не решилась. Я заметил, как её хвост напряжённо обвился вокруг ноги. Отец был рядом и всё ещё казался ей чужим. Меня вдруг захлестнуло злое желание сделать так, чтобы ей больше не пришлось ждать.

Я вытащил нож Генды. Не знаю, хотел ли сначала лишь проверить его свойства или уже искал оправдание тому, что собирался сделать. Пивовар увидел лезвие и сразу перестал улыбаться.

— Санёк, убери, — попросил он, и впервые я услышал в его голосе не раздражение, а настоящий страх. — Слишком рано принимать окончательные решения. Она только что нашла семью. Дай ей поговорить с отцом. Дай нам хотя бы разобраться, что делает эта штука.

— Это не обычный нож, — ответил я. — Он обрывает привязку к циклу. Если связь держит её здесь, может, именно так её получится отпустить. Чтобы больше не просыпалась в шахтах, где все её забывают.

Шурик шагнул ближе. — Ты не знаешь, что будет после. Мы видели, как исчезли Семён и Лорд. Они не вернулись, но это не доказательство свободы. Это доказательство того, что их больше нет рядом. Не путай одно с другим, пожалуйста.

Он был прав. Я слышал каждое слово. И всё равно смотрел на Юлю и представлял её одну среди мокрых стен, с памятью, которая в очередной раз рассыпалась после сброса. В голове уже сложилась удобная цепочка: не вмешаюсь сейчас, значит, позволю повторить всё сначала. Эта мысль избавляла меня от необходимости ждать ответа, которого я боялся не получить.

Юля смотрела на лезвие, не понимая, почему все вдруг замолчали. — Если я исчезну, — спросила она, — меня больше не отправят туда, где все забывают обо мне?

— Может быть, — ответил я и сам услышал, как жалко прозвучало это «может быть». — Я не знаю, что находится за удалением. Никто не знает. Но, возможно, там хотя бы не будет новых циклов.

— Тогда почему ты держишь нож? — спросила Юля. Не сердито. Просто не могла понять, зачем я взял в руки то, чего сам боюсь.

Я не нашёл ответа. Перед глазами встала Лена. На площади я клялся, что не превращусь в Лорда, не стану причинять боль ради собственного представления о правильном. И вот стоял перед Юлей с ножом, подбирая для себя благородное объяснение. От стыда свело горло. Руку следовало опустить немедленно. Почему-то я продолжал держать лезвие перед собой.

Генда поднял голову. — Не смей, Саша. Можешь ненавидеть меня, можешь ненавидеть Бориса. Но Юля ни в чём не виновата. Оставь нож.

— А ты сделал, — ответил я. — И продолжал делать, когда знал, что это за место. Каждый раз, когда видел её в лесу и называл ошибкой, ты повторял то, что произошло у ямы.

— Знаю, — прошептал Генда. — И хочу хоть теперь попытаться исправить. Не отнимай у неё возможность решить самой. Я уже сделал это однажды.

Я ненавидел его за то, что именно сейчас он сумел сказать правильные слова. И ненавидел себя за то, что уже не хотел им верить.

Надо было отдать нож Шурику. Или хотя бы положить на землю. Попросить ещё одну проверку, дождаться, пока Юля успокоится. Она была жива, стояла передо мной и никуда не исчезала. Возможностей остановиться было столько, что потом я вспоминал каждую. И всё равно в ту минуту почему-то думал лишь о времени, которого у нас якобы не оставалось.

Юля снова заплакала. Спросила, можно ли хоть как-то прекратить повторы. Я услышал не вопрос, а собственный страх: вдруг я не успею её спасти? Внутри всё сжалось от бессилия. Мне хотелось хоть раз победить этот проклятый мир одним окончательным действием. Я решил за неё, что знаю ответ, хотя секунду назад признался в обратном.

Я сделал шаг. Видел, как Шурик тянется ко мне, как Пивовар раскрывает рот, но остановиться уже не захотел. Ударил ножом Юлю в грудь. В ту же секунду понял, что сделал, и захотел невозможного: вернуть руку назад, туда, где она ещё не двигалась.

Юля вздрогнула и посмотрела на меня удивлённо. Без злости, просто не понимая, почему боль пришла от человека, которого она только что назвала братом. Ноги подкосились, я подхватил её. Она коснулась моей щеки. Губы чуть шевельнулись, кажется, сказала «Саша». Я наклонился ближе, но повторить она уже не смогла.

Она исчезала у меня на руках. Сначала край платья, потом пальцы, волосы, лицо. Голубые квадраты вспыхивали и гасли. Я прижимал её к себе крепче, хотя руки уже проходили сквозь распадающееся изображение. Потом не осталось ничего. Я сидел на земле, обнимая пустоту. Ни одна строка телефона не сообщала, где теперь Юля. Я не знал, освободил ли её от циклов или убил окончательно. Самое страшное заключалось в том, что незнание не помешало мне ударить.

Генда закричал и бросился ко мне. Его остановила невидимая преграда. Пивовар ударил меня в лицо, и сработала защита телефона: старика отбросило в траву. Шурик кинулся к нему. Алиса стояла неподвижно. Смотрела так, будто не могла совместить знакомого Санька с человеком, который несколько секунд назад держал в руках нож.

— Ты говорил, что не станешь Лордом, — произнесла она. Голос был тихим, почти чужим. — А теперь даже не спросил Юлю, хочет ли она умирать.

— Она хотела выйти, — сказал я. Фраза вырвалась сама, как последняя попытка спрятаться за чужими словами. Я уже слышал, насколько чудовищно это звучит, но всё-таки договорил. — Она сама спрашивала...

— Спрашивала, можно ли выйти, — перебил Шурик. Он помог Пивовару сесть, но ко мне не подошёл. — Не просила тебя её убивать. Ты получил доступ к системе, а решил, что вместе с ним получил право распоряжаться человеком. Это разные вещи, Санёк.

Я смотрел на нож. Другой, с красным галстуком Лены, по-прежнему висел за поясом. Я вспомнил её слова о боли, которой нельзя оправдывать чужую смерть. Помнил их дословно. И всё равно нашёл способ убедить себя, что на этот раз всё иначе. От этой мысли меня едва не вывернуло.

Генда сидел на земле, глядя туда, где исчезла Юля. В записи после гибели Оли у него был почти такой же взгляд. Тогда он не смог принять девочку с кошачьими ушами и оттолкнул её. Сегодня она исчезла снова, и на этот раз он даже не успел взять её за руку. Я хотел обвинить его во всём, лишь бы не смотреть на собственный нож.

— Ты хотел, чтобы я отомстил Борису, — проговорил я. — Но ты сам столько раз выбирал месть вместо людей. После смерти жены, после истории с Олей, после всего, что случилось с семьёй. Ты построил из лагерей место для чужих страданий. — Я слышал, как жалко пытаюсь переложить вину, и всё равно не мог остановиться. — Ты ничем не лучше тех, кого ненавидишь.

Он медленно поднял голову. — А ты, Саша? Ты думаешь, что оказался лучше меня?

Я открыл рот для ответа и не смог произнести ни слова. Он не оправдал себя этим вопросом. Просто попал в единственное место, где мне нечем было защищаться.

Я открыл меню, нашёл права Генды и отозвал их. Он вскинул руку, привычным жестом пытаясь раскрыть переход. Ничего. Попробовал ещё раз, резко, с отчаянием. Только тогда посмотрел на меня. Я видел перед собой человека, которого впервые оставили без возможности сбежать из неприятного разговора.

— Я не стану тебя убивать, — сказал я. — Не потому, что простил. И даже не потому, что лучше тебя. Просто не хочу, чтобы после Юли ещё одна смерть стала для меня способом не отвечать на вопросы. Живи с тем, что сделал. Без доступа, без спектаклей, без возможности прятаться за кодом.

Я открыл переход в область за пределами сети лагерей, насколько позволяли настройки, и запретил обратный доступ. Куда именно он ведёт, я не знал. Генда поднялся, долго смотрел на пустое место передо мной, где исчезла Юля, а потом повернулся к переходу. Я не торопил. От этого его шаги казались ещё тяжелее.

— Прости, — произнёс он едва слышно. — Не знаю, кому именно я это сейчас говорю. Наверное, всем, кого уже не смогу услышать.

Переход схлопнулся, оставив запах озона. Я повернулся к друзьям. Совсем недавно они шли через вооружённый лагерь, чтобы вытащить меня из рук Генды. А теперь стояли поодаль, и никто не хотел подходить. Мне впервые было нечего требовать от них.

Я сделал шаг к Пивовару. Он сразу отступил, придерживая ушибленный бок. Даже поднять на меня глаза ему, кажется, было тяжело.

— Не подходи, Санёк. Я сейчас даже смотреть на тебя не могу. Мы за тобой шли, потому что ты свой. А ты решил, что код даёт тебе право распоряжаться чужими жизнями. — Старик судорожно вдохнул. — Юлю ведь не спросил. И не вздумай потом говорить, что она сама так захотела.

— Знаю, — ответил я. Хотел добавить ещё что-нибудь. Но любое следующее слово прозвучало бы попыткой оправдаться.

Алиса стояла у дерева, сминая край рубашки. Рукав был мокрым: она то и дело вытирала им глаза, словно сердилась на слёзы не меньше, чем на меня. Наконец подошла ближе, но не ко мне, а к Шурику. Убедилась, что Пивовар может стоять, и только после этого обернулась.

— Ты хоть понимаешь, что сделал? — спросила она. — Мы с Советом воевали потому, что они обращались с людьми как с вещами. А ты получил доступ и в ту же минуту решил, что можешь выбирать за других. Только не начинай объяснять, что это было необходимо. Я больше не хочу слышать такие слова.

Шурик поднял телефон, упавший в траву, и протянул мне. Рука дрожала, но он держал аппарат крепко. Не попытался отобрать его или затеять драку. Это было страшнее: он просто ждал, когда я возьму вещь, которой только что воспользовался.

— Я останусь рядом, пока мы не выйдем, — сказал он. — Не потому, что согласен с тобой. Я просто не хочу ещё одной ошибки, которой уже нельзя будет исправить. Прежде чем запускать новую команду, покажешь её мне. И на этот раз выслушаешь ответ.

Дальше мы проверяли команды вместе. Шурик выписывал на бумагу то, что можно отключить: создание новых лагерей, маршруты между областями, права внешних администраторов. Я показывал экран до каждого действия. Один запрос предупредил, что изолированные циклы могут оказаться невосстановимыми. Мы долго молчали над этой строкой. Раньше я бы назвал её очередной помехой. Теперь не имел права.

— Ты уверен, что хочешь выключить всё? — спросил Шурик.

— Нет. Я уверен только в том, что нельзя оставлять Борису возможность без конца копировать людей. Остальное надо трогать осторожно. Если можно остановить новые запуски, не стирая существующие лагеря, так и поступим.

Мы выбрали самый узкий вариант: запретить новые копии и закрыть доступ снаружи, сохранив существующие области. Шурик проверил параметры несколько раз. Я всё время хотел поторопить его и каждый раз заставлял себя молчать. Больше не собирался выдавать нетерпение за уверенность.

Пивовар стоял в стороне. Не предлагал советов, не шутил. Но и не уходил. Я старался не смотреть на него слишком часто, чтобы не заметить момент, когда он всё-таки отвернётся от нас окончательно.

— Что будет с лагерями? — спросил Шурик после долгой паузы.

— Если ничего не сделать, Борис или Дятлов найдут способ снова забрать управление. Надо остановить копирование и закрыть цикл. Не знаю, что переживёт этот сброс, поэтому сначала попробую вывести нас наружу.

Пивовар поднялся с земли. — Если ты снова начнёшь решать за всех, я тебя остановлю, даже если придётся разбить эту чёртову штуку у тебя в руках. Предупреждаю заранее.

Я кивнул. Это был самый честный ответ, который он мог мне дать.

Шурик попросил ещё минуту. На схеме, возникшей под основным меню, оставалось несколько светлых отметок. Они не были похожи на наши привычные лагеря: вместо названий стояли номера, длинные цепочки символов и даты последних обращений. Возле одной записи мигал значок ошибки. Я невольно потянулся закрыть окно, но Шурик остановил мою руку. Не коснулся, просто произнёс моё имя так, что я вспомнил его предупреждение о Юле.

— Посмотри внимательнее. Это не мусорные записи. Здесь, похоже, перечислены области, которые сейчас не отвечают на запросы. Если мы закроем общий канал, они останутся отрезанными от остальных. Может, там никого нет. А может, люди ждут, когда кто-нибудь откроет дверь.

Я смотрел на номера и пытался увидеть за ними людей. Не получалось. Перед глазами была только кнопка выхода. Хотелось нажать её, услышать гул двигателя и оказаться на улице, где не существует Генды, Бориса и этих проклятых циклов. От желания стало противно. Только что я убил Юлю, уверяя себя, что ей будет лучше, и теперь снова тянулся к самому удобному решению.

Алиса подошла с потрёпанным блокнотом. Уголки страниц были замяты, на обложке засохла грязь. Она раскрыла его передо мной. Имена были записаны разными почерками, рядом с некоторыми стояли крестики, рядом с другими — короткие пометки. Я узнал листок мальчишки, который ещё утром составлял список у штаба. Алиса попросила посмотреть на эти строчки, прежде чем мы что-нибудь отключим.

— Это ребята, которые дрались с Советом. Роклис просила сохранить список. Ты сейчас закроешь переходы, а я даже не знаю, кто из них ещё жив. Мы так торопились победить, что почти не спросили, куда все потом денутся. — Алиса задержала палец на одном имени. — Если мы уйдём и бросим их, просто скажи прямо. Только не обещай, что всё обязательно устроится.

Я узнал несколько имён. Парень, который подавал патроны у разрушенного корпуса. Девушка, помогавшая таскать раненых. Люди, которым я даже «спасибо» не успел сказать. Они стояли рядом, когда было страшно, а теперь их судьбы оказались где-то за строками с номерами областей. Я попробовал вспомнить лица всех по очереди и не смог. От этого стало ещё хуже.

— Не могу обещать, — ответил я. — По отметкам нельзя понять, где находятся люди. Если есть способ оставить лагеря существовать без постоянного сброса, выберу его. Но связь с ними мы можем потерять. Может, навсегда. И я не стану врать, что обязательно вернусь за каждым. У меня больше нет права раздавать такие обещания.

Алиса закрыла блокнот. Я приготовился слушать очередную ругань, но она спросила только, почему мы не можем вывести всех, если для себя нашли автобус. Шурик показал ей маршрут на экране и объяснил, что он привязан к внешним идентификаторам. Для других людей такой двери пока не существует. Алиса слушала, не перебивая. Это оказалось тяжелее крика.

— То есть мы выходим через дверь, — подвела итог Алиса, — а остальные остаются в комнатах, ключи от которых мы бросаем в реку. Красиво придумали.

Пивовар подошёл и долго разбирал имена. Я ждал привычной шутки, но он остановился на пустой строке и провёл по ней пальцем. Сказал, что за тысячи циклов оставил позади слишком много людей, чьих имён даже не удосужился узнать. И теперь, если мы не можем их вывести, хотя бы не надо делать вид, что они никогда не существовали.

— Не будем строить из себя спасителей, — проговорил Пивовар. — Выбрались сами — хорошо. Не стёрли тех, кто остался, — уже лучше. Но запишите и то, что сделали, и то, чего не смогли. Память у нас у всех дырявая, а красивые легенды про собственный подвиг заводятся подозрительно быстро.

Шурик нашёл команду сохранения списка изолированных областей в памяти телефона. Я сперва хотел отказаться: ещё один архив, ещё одно напоминание о том, чего мы не сумели исправить. Потом вспомнил Юлю. Как просто было объявить её «ошибкой» и решить, будто имя ничего не меняет. Я попросил сохранить всё, что удастся.

— Это не обещание вернуться, — предупредил он. — И тем более не гарантия, что мы когда-нибудь сможем помочь. Просто теперь у нас будет доказательство, что эти лагеря существовали.

— Значит, хоть с этого и начнём, — ответил я.

Алиса убрала блокнот за пазуху. Перед тем как отойти, посмотрела на меня так, что я приготовился к разговору о Юле. Но она только попросила не забывать имена тех, кто останется здесь. Я собирался съязвить и не смог. Сказал, что постараюсь. Она кивнула, но по лицу было ясно: одного обещания ей мало.

Солнце опускалось, и сквозь разбитое окно на пол легла длинная светлая полоса. Она задела край парты и жестяную кружку. Почему-то вспомнилось, как Лена однажды попросила меня не хлопать дверью: у неё болела голова. Я тогда отшутился и пообещал быть тише. Сейчас отдал бы всё на свете, чтобы ещё раз услышать эту обычную просьбу.

Кнопка выхода не изменилась. Обычная строка среди десятков других, никакой надписи о цене. За спиной стояли Шурик, Алиса и Пивовар. Никто меня не простил, и я не мог этого требовать. Но теперь хотя бы слышал их возражения и не делал вид, что один здесь понимаю, как правильно.

На экране появилась схема выхода. Автобус 410 обозначался как транспортный маршрут между областью лагеря и внешним контуром. Я активировал его, предварительно показав Шурику каждый шаг. Он проверил то, что мог, и молча согласился.

Небо над корпусом побледнело. Деревья расплылись, дорожки потеряли чёткость, будто кто-то начал менять декорации посреди спектакля. На площадке появился автобус 410. Я открыл двери и пропустил остальных вперёд. Поднялся последним, стараясь не смотреть туда, где исчезла Юля. Никто не улыбался. Никто не произнёс слова «победа».

Правильно делали.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге