Обложка Биение тьмы

Биение тьмы

Наталья Серая

0% прочитано
Стандартный
Наталья Серая

Биение тьмы

Глава 24

— Как пожелаете, синьор, — Чезаре закатил глаза так демонстративно, что Беккет не удивился бы, услышав стук из глубины его черепа. — Только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Чезаре Контальдо — черноволосый итальянец несколько потасканного вида и сложно определяемого возраста между тридцатью и сорока — и в принципе-то никогда не выглядел особенно довольным жизнью. А с таким выражением лица, как сейчас, — и вовсе будто сошёл с фрески с изображением какого-нибудь великомученика. Чезаре не нравилось всё: нестабильное расписание, в котором приходилось существовать, будучи готовым в любую секунду сорваться с места и лететь на другой конец света. Не нравились люди и нелюди, с которыми приходилось пересекаться. Не нравилось, когда Беккет поручал ему расшифровывать и переписывать свои диктофонные записи, если не успевал делать этого сам. Не нравились долгие простои в аэропортах в бесцельном ожидании и без всякой возможности скрасить время в ближайшем баре (последнее Беккет строжайше запретил под страхом бесповоротного увольнения). В довершение всех бед, при всей своей подчёркнутой мизантропии Чезаре был раздражающе болтлив и не упускал случая озвучить своё чрезвычайно важное мнение практически по любому поводу.

Беккет не питал к нему особой приязни. Чезаре искренне отвечал ему тем же. Но, несмотря на глубокое отвращение к самой идее создания гулей, Беккету был нужен пилот, а Чезаре — работа. За минувшие несколько лет сотрудничества они научились как-то терпеть друг друга. Так что, как бы Чезаре ни выводил Беккета из себя, идея тратить время и силы на поиски кого-то не столь раздражающего казалась гораздо более отталкивающей, нежели перспектива в очередной раз выслушивать бесячую болтовню пилота.

К тому же гули, экзальтированно скачущие вокруг своих хозяев, бесили Беккета куда сильнее. А усомниться в своей преданности, несмотря на скверный характер, Чезаре повода ещё ни разу не давал.

Сейчас же Чезаре выражал свой крайний скепсис по поводу решения Беккета поменять аэропорт прилёта: Лос-Анджелес не принимал рейсы из-за плохой погоды, и Беккет настаивал на вылете в Хемет — в полутора сотнях километров южнее. Аргументы Чезаре были вполне прагматичными: сэкономив время на ожидании, Беккет всё равно потеряет его на дорогу до Лос-Анджелеса, в то время как ему — бедному и несчастному — придётся застрять в ничем не примечательном заштатном городишке, где совершенно нечем развлечься. К тому же ничего не гарантировало, что непогода не затронет и Хемет тоже и по прилёту их не заставят либо нарезать круги над городом, либо перенаправят ещё дальше.

Беккета, скорее, обеспокоило бы, что прибытие частного самолёта в небольшой аэропорт может привлечь ненужное внимание. Но и этот аргумент он по итогу тоже счёл несущественным. Куда важнее было, что задержка даже на пару часов означала наступление рассвета, а значит — потерю целого дня, в то время как ему и без того не удалось уложиться в одни сутки, как он планировал изначально. К тому же безошибочное гангрельское предчувствие, которому Беккет за столетия привык доверять, навязчиво нашёптывало ему, что времени на бесцельное ожидание у него нет.

Визит в библиотеку, ради которого Беккет столь спешно сорвался из Лос-Анджелеса, прошёл не совсем так, как он планировал. Но свои плоды всё равно дал.

Носферату Кристианиус Лайонель — бывший шабашист и один из самых выдающихся ноддистов современных ночей, не успевший разменять и вторую сотню лет, — в отличие от Беккета не искал ни известности, ни признания. Бросив свою стаю и отказавшись от всех дарованных ему Шабашем преференций, он жил затворником, поселившись в Юте, в одной из заброшенных угольных шахт района городов-призраков. Там же он разместил и свою внушительную библиотеку: сухой прохладный воздух тоннелей прекрасно способствовал сохранности бесценных древних книг.

Беккет пересекался с ним несколько раз, когда разыскивал отрывки Книги Нод ещё под началом Аристотеля. Сколько-нибудь благожелательных отношений между ними не сложилось. Открытой конкуренции — к счастью, тоже, так что принять Беккета в своём убежище Лайонель не отказался.

— Кажется, ты не был особенно удивлён, когда я отправил тебе сообщение? — поинтересовался Беккет, после того как они обменялись сухими приветствиями.

— Я, скорее, был бы удивлён, если бы ты не объявился — едва лишь только стало известно об Анкарском Саркофаге, — низкий и чуть дребезжащий голос Кристианиуса был удивительно сильным для его небольшого роста и тщедушного, явно болезненного телосложения.

Он носил большие зеркальные очки с D-образными линзами — настолько огромные, что они больше походили на сноубордическую маску, скрывавшую верхнюю половину лица. По лбу и щекам, не прикрытым стёклами, змеились глубокие язвы, проевшие плоть едва ли не до кости. Губы и подбородок, напротив, выглядели вполне по-человечески, как и чёрные волосы, зачёсанные назад. Но странным в его облике казалось вовсе не это. В последний раз Беккет видел Лайонеля лет пятьдесят назад и не был уверен, что обращал внимание на подобные тонкости. А вот теперь обратил: вся фигура Кристианиуса казалась как будто утончившейся, ссутуленной и словно бы… постаревшей. Насколько данное определение вообще было уместно для бессмертного Сородича.

По долетавшим до Беккета слухам, в своих исследованиях Лайонель наткнулся на нечто такое, что вынудило его оставить Шабаш и изолироваться от всего мира в своих шахтах. И это нечто явно подкосило его, превратив азартного исследователя не просто в затворника, но и в бледную тень самого себя.

— Правда, я не вполне понял, чем именно в этом деле тебе могу быть полезен я, — продолжил Кристианиус.

— Своей бесценной библиотекой, разумеется, — отозвался Беккет. — Мне необходимо перевести некий енохианский текст, и для этого мне требуется взглянуть на отрывок из Книги Нод, который прежде я видел лишь в чужих переводах. А ты, как я знаю, являешься счастливым обладателем оригинала. Это…

— Я знаю, о каком отрывке речь, — Кристианиус кивнул, не дав ему договорить. — Идём. Провожу тебя на нижний уровень.

— И ты даже не спросишь зачем? — Беккет подозрительно прищурился.

— Нет, — Лайонель равнодушно пожал плечами. — Многие знания плодят многие печали. Сам знаешь. Или — узнаешь очень скоро.

До нужного зала на третьем уровне шахты спускались молча. Грузовой лифт шёл медленно, с натужным лязгом — чудо, что вообще работал. Хотя стоило ли удивляться? Конец девятнадцатого века наградил носферату талантом проводить электричество хоть даже в крысиные норы, не говоря уж о некогда обитаемой шахте. А конец двадцатого добавил к этому ещё и высокоскоростной интернет.

Молчание Лайонеля не беспокоило Беккета: тот никогда не отличался особой разговорчивостью, а Беккет, в свою очередь, не особенно стремился делиться с ним сутью своего дела. А когда лифт наконец добрался до нужного уровня и Беккет увидел библиотеку, он и вовсе едва не позабыл о присутствии носферату рядом. Ряды стеллажей уходили в густую, почти осязаемую темноту, которую не в силах был разогнать тусклый свет дежурных ламп. Запах старой бумаги и красок, лежалой пыли и пергамента, выделанного еще до падения Рима, ощущался так остро, что кончики пальцев почти начали зудеть от непреодолимого желания прикоснуться к бесценным древним сокровищам. Боже, он многое отдал бы за то, чтобы провести здесь как минимум пару месяцев, досконально изучая каждую редкую книгу! Но вместо этого у Беккета были лишь считаные часы до рассвета, за которые ему предстояло проделать не самую простую работу.

Лайонель молча поманил его вглубь зала и вскоре остановился перед стойкой, занавешенной плотной тёмной тканью. Под ней обнаружился прозрачный короб — из тех, какие используют в музеях для особо ценных образцов, требующих строгих условий хранения. Под герметично запаянным стеклом лежала небольшая глиняная табличка, испещрённая глифами и слегка отколотая с одного угла.

Беккет не сдержал взволнованного выдоха: он уже был знаком с содержанием этого текста, однако же увидеть столь древний исторический артефакт собственными глазами было равносильно глотку горячей крови против облизывания фотокарточки с её изображением.

— Копировать запрещено, — подал голос Кристианиус. — В остальном — ни в чём себе не отказывай.

И отошёл в тень.

Беккет придвинул к стойке стоящий неподалёку стул — видимо, Лайонель и сам часто изучал эту табличку, — разложил на коленях свои заметки: тщательно переписанные с диктофонной записи фонемы, начерченные от руки таблицы с вариациями смысловых значений, список уже переведённых слов.

«Врата заката». «Отрицание человека». «Обновление мира». Да, всё это он перевёл верно. А вот «сражение неба», судя по всему, следовало трактовать как «небесное воинство» — и это меняло весь контекст предложения. Не «обновление», а «город нового мира». Хм. Город — это уже интересно.

Практически с самого начала своего исследования, когда Беккет логично предположил за прибытием саркофага в Лос-Анджелес не стечение обстоятельств, а чьи-то планы, он не переставал задаваться вопросом: почему был выбран именно этот город? Ведь для того, чтобы затеять масштабную фальсификацию Геенны, логичнее было бы выбрать нечто более древнее и сакральное: Александрию, Иерусалим, Дамаск, Иерихон, в конце концов. Почему город, которому немногим больше двухсот лет? Кажется, теперь Беккет начинал это понимать.

Дальше? «Сах-на’ар» — буквально: «под поверхностью». Но когда это енохианские тексты следовало трактовать буквально?

А это? «Эн-но дав’хгарет». Он точно записал правильно? Потому что если так, то выходит… Ох, чёрт…

— Аристотель де Лоран был прав.

Беккет был настолько отвлечён лихорадочным метанием мыслей, что едва не вздрогнул. Из темноты белёсым огнём сверкали не скрытые под маской глаза Лайонеля: неровные, будто растёкшиеся кляксы свинцовых белил.

— Что, прости?..

— В том, что не позволил тебе перевести и опубликовать тот фрагмент Книги Нод из Каймакли.

— О, так он ещё и гордится этим настолько, что решил сделать достоянием широкой общественности? — Беккет неприязненно дёрнул щекой. — Вот уж не думал, что ему так не хватает драмы, чтобы собирать вокруг себя сочувствующих столь вульгарным способом…

— Нет. Я знаю об этом, потому что хотел прочесть текст сам, — глухо отозвался Лайонель. — Он не позволил.

— Ну ещё бы, — Беккет пренебрежительно фыркнул.

— Но на моё несчастье, я оказался слишком упорным, — Кристианиус качнул головой. — А ещё — не таким баловнем судьбы, как ты: рядом со мной не было никого, кто уберёг бы меня от меня самого.

В его тоне неожиданно промелькнула такая глубокая горечь, что Беккет прикусил язык, не став язвить в ответ на подобный выпад.

— Я выяснил, что у этого фрагмента есть вторая часть, — продолжил Лайонель. — Потратил десятки лет на её поиски. И нашёл.

— Нашёл?.. — Беккет встрепенулся. — О чём в нём говорится? Он у тебя? Я могу взглянуть?!

— Я прочёл его, — он продолжил говорить так, будто не услышал его вопросов. — И лишь тогда понял, от чего Аристотель пытался предостеречь меня. Но понял слишком поздно, — белёсые глаза медленно и вразнобой мигнули в темноте. — Он малкавианин. Его гениальность всегда шла рука об руку с безумием. Его разум сумел пережить тяжесть подобного знания, хотя без потерь ли — мне неведомо. Мне же это откровение оказалось… не по силам. И — нет. Ты не сможешь его увидеть. Я позаботился о том, чтобы никто больше не смог. Я уничтожил его.

— Ты сделал… что?.. — Беккет не поверил своим ушам.

Лайонель продолжал бесстрастно смотреть на него из тени.

— Срань господня, ты серьёзно?! Грёбаный ад! Что там было написано?!

— Что наши ночи сочтены, — носферату пожал плечами.

— И всего-то?! — Беккет готов был зарычать от ярости и разочарования. — Проклятье, да едва ли не половина Книги Нод состоит из этого! Ты хотя бы запомнил текст? Переписал? Ты понимаешь, как всё это важно?!

— Я понимаю, как всё это тщетно, — Лайонель вздохнул — неожиданно почти по-человечески. — Не будет никакой Великой Битвы, о которой грезит Шабаш. И Каин не встанет на защиту верных ему проклятых детей, не станет сражаться с нами плечом к плечу. Мир просто рассыплется на куски. И соберётся заново — уже без нас. Конец будет просто концом — для каждого, кто несёт в себе Зверя, вне зависимости от его убеждений и моральных принципов.

— Дьявол, а даже если и так?! — Беккет вскочил с места так резко, что ручка для заметок звякнула об пол и укатилась в темноту. — Вместо того чтобы искать дальше — ты просто уничтожил его? Просто спрятал свою чёртову голову в песок? Не стал разобраться, как это исправить? После такого открытия?! Чёрт, ты же учёный, Кристиан! Я даже цитировал твои трактовки «Хроники Тайн» в своих комментариях к последнему переизданию! Почему, чёрт тебя дери?!

Лайонель посмотрел на него с усталым безразличием — будто киномеханик, уже в который раз вынужденный пересматривать один и тот же фильм с хорошо известным ему финалом.

— Потому что мир уже летит с обрыва, — тихо отозвался он. — И то, что он ещё не достиг дна, не означает, что он способен остановить падение и полететь обратно вверх. Это означает лишь, что дно очень глубоко.

Беккет промолчал. Медленно опустился обратно на стул, досадуя на собственную вспышку.

Кажется, годы отшельничества не пошли Лайонелю на пользу: он явно был не в себе. Иначе чем ещё объяснить, что даже он — дотошный исследователь и скептик почище Беккета — тоже поддался этой эсхатологической истерии?..

— Я закончу перевод, если не возражаешь, — сдержанно проговорил Беккет, пошарив по полу ладонью в поисках ускакавшей ручки.

— Не смею мешать, — Кристианиус бесстрастно кивнул.

Продолжать работу под его молчаливым взглядом было не особенно комфортно. Так что, как бы Беккету ни хотелось подольше поизучать табличку, он постарался закончить как можно быстрее и распрощался с Лайонелем.

Невозможность незамедлительно вернуться в Лос-Анджелес и перепалка с Чезаре по этому поводу также не добавили Беккету благодушия. Визит к Лайонелю значительно приблизил его к разгадке тайны Анкарского Саркофага, но в то же время оставил странное и тревожное послевкусие. Сказал ли он правду о второй половине диска с енохианскими письменами? В самом ли деле он уничтожил его? Существовал ли он вообще? Если да — то почему Беккет ничего не слышал об этом прежде? Открытия подобного масштаба были редкостью, и сохранить подобное в тайне было практически невозможно. А если нет — то с какой целью солгал?..

Могло ли это быть очередным витком интриг вокруг саркофага? Но кто мог знать или предугадать, что Беккет отправится в Юту? Или же это являлось каким-то сложным планом Аристотеля, решившим сыграть вдолгую и посредством чужих слов выставить себя не предателем, а заботливым наставником?

К чёрту. Беккету было о чём подумать и без всего этого.

Теперь его уверенность в том, что Лос-Анджелес не был случайным городом на пути саркофага, подтверждалась не только смутными подозрениями и показаниями профессора Йоханссона, но и переводом «песни» самого саркофага. Который, в свою очередь, — имел ли он отношение к пророчествам Книги Нод или нет — совершенно точно обладал какой-то силой и собственной волей. Или же волей того, кто был внутри.

Или направлял снаружи?..

Весь полёт до Хемета Беккет не выпускал из рук записи, сопоставляя новые данные с расшифровкой саркофага. Работа прерывалась лишь метеосводками от Чезаре: по громкой связи из кабины тот с явным злорадством: «А я ведь предупреждал, синьор!» — сообщал, что грозовой фронт уже накрыл аэропорт прилёта.

Новенький ноутбук Линнеи, который Беккет предусмотрительно захватил с собой перед вылетом, здорово помогал ему структурировать данные. Кажется, он не предупредил её об этом, но вряд ли она была бы против: оставлять ноутбук рядом с саркофагом, к которому князь всё равно не допустил бы Линнею без отчёта о Шабаше и ключе, было неразумно. Пожалуй, надо будет купить себе такой же: весьма полезная вещь. Или и вовсе оставить себе этот — забрать его с собой вместе с… Кхм. Расшифровка, да.

Беккет ввёл последние переменные в составленный ранее алгоритм — тот самый, что помог им с Линнеей вычислить «замочную скважину» на крышке саркофага. Он ожидал, что трёхмерная модель на экране ноутбука отзовётся, укажет на скрытый механизм или очередной тайник в массиве камня — что-то, что позволит открыть его без ключа или хотя бы даст новую подсказку. Но ничего не произошло.

Он в раздражении откинулся на спинку кресла. Ошибка? В чём? Равнодушно мигающий курсор на экране не спешил дать ему ответ, и Беккет перевёл взгляд на иллюминатор, за которым всё чернее сгущались тучи. Долго смотрел на первые редкие капли на затемнённом стекле. На бледнеющие и различимые лишь обострённым зрением огни далёкого города внизу, которые…

Стоп. Города. «Города нового мира». Чёрт!

Несколькими короткими командами он вызвал цифровую карту Лос-Анджелеса и запустил анализ заново. Томительные секунды ожидания — и программа выдала результат, от которого волосы на затылке зашевелились, словно шерсть на загривке Зверя.

Кажется, все запутанные пути наконец-таки начинали сходиться воедино.

Несколько секунд Беккет просто смотрел в экран, чувствуя, как по горлу поднимается странная смесь из дурного предчувствия и жгучего, почти болезненно закипающего в крови азарта. Он захлопнул ноутбук — резко, со стуком, — и принялся собирать бумаги. План действий уже выстраивался в голове сам собой, холодный и четкий.

Приземлиться, несмотря на ухудшение погоды и мрачные предзнаменования Чезаре, удалось без проблем. Ведь сколько бы этот ворчливый итальянец ни раздражал Беккета, одного у него было не отнять: пилотом он был первоклассным.

Беккет оставил ноутбук и большую часть вещей в самолёте, захватив только свои записи, чтобы остаться максимально налегке: путь до Лос-Анджелеса он намеревался преодолеть в форме волка. Чуть подумав, захватил ещё несколько пакетов крови из неприкосновенного запаса, хранившегося в холодильнике самолёта. Сотня миль бегом — а то и больше, если придётся делать крюки, чтобы никому не попадаться на глаза, — без сомнений потребуют восполнения сил после. А учитывая, куда предстояло направиться дальше, — иметь с собой немного крови про запас и вовсе было не лишним.

Не желая тратить время на проверки документов и оставив Чезаре разбираться с формальностями, Беккет выскользнул в ночь, едва лишь самолёт затормозил на полосе. Ночной ливень скрыл его в тенях, позволив без проблем выйти незамеченным за территорию маленького аэропорта. И когда первые капли коснулись густой шерсти на его спине, а когти вонзились в раскисшую грязь, этого тоже никто не видел.

Беккет бежал, позволив себе почти полностью отдаться чувству свистящего в ушах ветра, хлещущего ливня и влажной вибрации земли под подушечками лап, лишь держа в голове нужное направление. На открытой местности промеж многочисленных ферм приходилось прижиматься к ирригационным каналам и полосам кустарника, чтобы не быть замеченным. В холмистых предгорьях Сан-Хасинто стало проще: каменистые склоны и редкие дубовые рощи давали защиту от чужих глаз, а ветер бил в лоб настолько сильно, что Беккет и вовсе сомневался, что кто-то рискнёт оказаться поблизости в такую погоду.

В районе Риверсайда пришлось сделать большой крюк, обходя зону плотной пригородной застройки по руслам бетонных каналов и заброшенным промышленным окраинам. Когти чиркали по мокрому асфальту, к свежести дождя примешивался запах мазута и бензина.

Ещё час бега — и пейзаж сменился на череду крутых холмов, изрезанных глубокими каньонами. Здесь дождь почти стих, грозовой фронт уходил дальше на юг, оставляя после себя лишь запах влаги и озона в воздухе. Беккет снова сделал крюк, избегая прямого маршрута и выбирая грунтовые тропы.

Когда ночь перевалила к последней четверти и город был уже близко, он позволил себе замедлиться и довериться чутью, чтобы найти Линнею. Вернее, позволил Зверю: не обременённый сомнениями, тот давно уже считал её частью своей гипотетической стаи. И, соответственно, ощущал её присутствие даже на расстоянии — не по запаху, не по оставленным следам, а по незримому натяжению воздуха. По едва уловимому щекочущему покалыванию узнавания в груди.

Вот и теперь Беккет отдал Зверю контроль, предоставляя сильным лапам возможность самим выбирать путь. С оглядкой на здравый смысл, разумеется: окажись Линнея в центре города, он сменил бы ипостась на человеческую ещё на подступах к нему. Но незримый след вёл его на побережье. В то самое место, где не так давно они вдали от чужих глаз устраивали легкомысленный бег наперегонки.

Он увидел её почти сразу, как только спустился к океану. Сидя на камне у воды, она что-то набирала на своём телефоне, и синеватое мерцание экрана выхватывало из темноты её сосредоточенное лицо — единственный островок света среди ноябрьской мглы.

— Если ты рассчитывала на уединённую прогулку, — хрипло выдохнул Беккет, прямо на ходу меняя обличие, — то вынужден тебя разочаровать: я твёрдо решил обречь тебя на свою компанию. И совершенно в этом не раскаиваюсь.

В голове всё ещё немного шумело от быстрого бега, разгорячённая кровь пульсировала в венах быстрее необходимого, мысли с неохотой возвращались от простых — «бежать, настигнуть, присвоить» — к более сложным и рациональным.

Линнея быстро спустила ноги с камня, вставая ему навстречу. И, кажется, совершенно не удивилась столь эффектному появлению. Зато явно обрадовалась. Улыбнулась, когда он приблизился и стиснул её локоть: Зверь, взбудораженный бегом, настойчиво требовал физического подтверждения близости цели.

— Ты в порядке? — Линнея внимательно всмотрелась в его лицо, глядя снизу вверх: кажется, он подошёл слишком близко для обычной беседы. — Выглядишь так, будто тебя преследовали все гончие ада.

И мягким жестом — таким естественным, что по хребту невольно пробежала дрожь, — вытащила опавший лист из его растрепавшихся и чуть влажных волос.

— Скорее, в роли гончей выступал я сам, — хмыкнул Беккет, медленно отпуская её руку. — И да, я в порядке. Ну, почти.

Он быстро рванул застёжку сумки, извлёк из неё медицинский термос, вынул пакет с кровью. Нетерпеливо прокусил край, ощутив яркий привкус металла на языке, и несколькими быстрыми глотками высосал содержимое.

— Вот, теперь лучше, — улыбнулся он в ответ на промелькнувшее в глазах Линнеи беспокойство. — Просто последствия спешки. Но она, поверь, того стоила, — он коротко выдохнул, переводя дух. — Я расшифровал их. Те слова, что ты услышала от саркофага.

— О чём они? — мигом встрепенулась Линнея.

— «Врата заката распахнутся в городе нового мира, осенённого благословением Небесной Царицы и её воинства, но проклятого мертворождением. Под его поверхностью ждёт тьма, взлелеянная теми, кто выбрал её не по праву рождения, а отринув человечность и пожрав сострадание. Врата низвергнутся в эту тьму, и Праотец явит свой суд», — процитировал Беккет на одном дыхании. — Есть мысли?

— Город нового мира… — Линнея взволнованно обхватила себя руками. — Может быть, Нового Света?.. Благословение Небесной Царицы… Девы Марии? Сент-Мэриз-Сити? Хотя причём тут воинство… Ну конечно, воинство! Небесное воинство! Ангелы!

О, как же ему нравился этот лихорадочный огонь в её глазах!

— El Pueblo de Nuestra Señora la Reina de los Ángeles, — кивнул Беккет. — «Город Пресвятой Девы Марии, Царицы Ангелов» — так звучало его изначальное название, данное основателями, испанскими миссионерами. Лос-Анджелес. Саркофаг должен был прибыть именно сюда — кто-то очень тщательно позаботился об этом.

— Те, кто отринул человечность? — она схватывала всё на лету.

— Кто выбрал тьму…

— И пожрал сострадание! — почти выкрикнула Линнея. — Тремер! Тремер, ставшие вампирами при помощи оккультизма и уничтожившие Саулота — символ сострадания!

— Ты догадалась даже быстрее, чем я, — Беккет одобрительно качнул головой.

— Подожди, подожди, а ты пробовал добавить это к нашему алгоритму и…

— О, поверь, это было почти первое, что я сделал. Программа выдала координаты, но на модели саркофага они не имели смысла. Тогда я наложил их на карту города.

— И что получилось?.. — теперь Линнея казалась не просто взволнованной — она была взвинчена, напряжена, будто взведённая пружина.

— На месте, которое указывают координаты, стоит здание, — Беккет чуть прищурился, почти кожей ощущая её искрящееся беспокойство. — Это капелла Тремер. В ней или, скорее, где-то под ней находится нечто, что может дать нам следующий ответ.

Глаза Линнеи ошарашенно расширились. Беккет ожидал, что сейчас она примется задавать вопросы, но вместо этого она неожиданно выпалила:

— Я нашла его!

— Что?..

— Вход в подземелье! Я нашла! Точнее, я так думаю…

— В капелле?! — Беккет изумлённо выдохнул.

— Да! — взволнованно закивала она. Ветер трепал её волосы, хлеща по щекам. — В библиотеке! Я нашла символы на стенах — такие же, как на саркофаге, это было что-то вроде головоломки. Я потянула за нужную книгу и открыла проход!

— Чёрт! — Беккет коротко расхохотался, с болезненным удовольствием позволяя этому тревожному возбуждению захватить и его разум тоже. — У тебя просто потрясающий талант делать всё одновременно и проще, и сложнее! И чертовски увлекательнее! Боже, я даже не удивлюсь, если ты сейчас скажешь, что уже спустилась туда и отменила конец света в одиночку!

— Ну… я хотела, — Линнея заметно смутилась. — Но потом подумала, что, если я сгину там одна — мне даже не с кем будет обсудить увиденное, — она вновь подняла на него глаза, усмехнувшись. — Я просто не могла себе этого позволить.

— И, полагаю, теперь ты предложишь сгинуть там вместе? — он вернул ей усмешку. — Не смею спорить, это куда интереснее! Однако, ты ведь понимаешь, что Тремер — не из тех, кто случайно забывают ключи под ковриком? — Беккет чуть прищурился.

— Я знаю, — Линнея посерьёзнела, зябко запахнув куртку от порывов ночного ветра. — И это было ещё одной причиной, по которой я не рискнула пойти туда сразу. Штраус наверняка спланировал это. Но… теперь, когда ты перевёл песнь саркофага, я уже не так уверена в этом.

— Хм?

— Если верить переведённым словам, саркофаг должен попасть в это место под тремерской капеллой, чтобы «врата» были открыты именно там, верно? — она обхватила себя руками и принялась расхаживать туда-сюда по песку, как всегда делала, когда пыталась собраться с мыслями. — А Штраус вполне недвусмысленно дал понять, что не хочет, чтобы саркофаг был открыт!

— А ты так уверена, что он имеет в виду именно то, что говорит? — хмыкнул Беккет. — Старые интриганы, подобные ему, способны сожрать тебя вместе с костями, а ты даже не поймёшь, в какой именно момент это произошло.

— То есть, по-твоему, это ловушка?

— Разумеется, это ловушка. Или, вероятнее, попытка манипулировать правдой, — Беккет небрежно привалился к камню, на котором прежде сидела Линнея: остывающее после гонки тело немного познабливало — так, будто бы он до сих пор был живым. Возможно, не лишним оказался бы ещё один пакет с кровью. — Как мы уже выяснили, Тремер имеют прямое отношение к саркофагу, а раз так — планы Штрауса могут включать попытку повести нас по ложному следу, учитывая, как близко мы уже подобрались к разгадке. Или, возможно, показать только ту часть правды, что удобна и выгодна именно ему.

Линнея остановилась, глядя на него в упор.

— Но мы ведь всё равно пойдём туда, правда?

— Терпение, как я погляжу, не твоя любимая добродетель, да? — фыркнул он.

— Но ведь и не твоя тоже? — Линнея улыбнулась в ответ.

— Верно. Предпочитаю смертные грехи. Все, кроме уныния, пожалуй, — Беккет подначивающе усмехнулся одним уголком рта. — И — да. Разумеется, мы пойдём туда. Даже если это и в самом деле ловушка — внутри неё может оказаться ключ к истине. Или, напротив, неоспоримые доказательства мистификации. А я считаю себя достаточно умным и опытным исследователем, способным понять, где правда, а где — показная ложь, предназначенная специально для моих глаз. И о тебе я могу сказать то же самое.

— И с чего мы начнём? — она взволнованно облизнула губы, наверняка чуть солоноватые от морских брызг. — Я имею в виду: следует ли нам подыграть Штраусу и изобразить скрытное проникновение? Стоит ли взять с собой… не знаю… оружие? Что-то из оборудования?

— Сомневаюсь, что у нас будет время и возможность заняться подробным 3D-моделированием встреченных артефактов или провести спектрохимический анализ камня стен на разных уровнях, — Беккет хмыкнул. — Как бы то ни было, ты права: стоит хорошенько подготовиться. То, что господин примоген ожидает нас в гости, вовсе не означает, что он выстлал нам красную ковровую дорожку, ведущую к Скрижалям Завета вместе со Священным Граалем в качестве пресс-папье. Скорее уж, он продолжит играть в «достоверность» и в подземелье нас будут поджидать неприятные сюрпризы. Возможно, охрана. Или какие-нибудь защитные заклятья: Тремер обожают обвешивать ими свои логова, словно рождественскую ель — гирляндами. Не то чтобы я жаловался: подземные катакомбы, ловушки кровавых колдунов, сакральные знания, способные запустить конец света — всё это звучит как мой обычный скучный вторник. Тем не менее, мы должны быть готовы к неожиданностям.

Беккет глянул в сторону востока: затянутый сплошной облачностью горизонт без единого проблеска звёзд ещё не начал светлеть, однако обострённое зрение уже улавливало едва различимое изменение оттенка неба с сине-чёрного на чернильно-свинцовый.

— Ночь почти на исходе, — он снова повернулся к Линнее. — Надо перебраться с побережья в… Кстати, а что ты здесь делала?

— Переписывалась с одним типом, который может знать что-то о ключе от саркофага, — её лицо вновь стало предельно сосредоточенным. — А это место выбрала, потому что здесь… спокойно. И проще тянуть время, не опасаясь нарваться на кого-нибудь из соглядатаев князя, на случай если он вдруг захотел бы узнать, как продвигаются мои дела с Шабашем.

— Умно, — Беккет улыбнулся. — Ты пришла сюда пешком?

— Да. Но относительно недалеко есть стоянка такси.

— Тогда поспешим, — Беккет легко поднялся с камня.

Песок влажно захрустел под подошвами его массивных ботинок.

— А этот твой тип… — он дождался, пока Линнея двинется первой, и подстроился под её шаг. — Кто он?

— Один носферату, имеющий отношение одновременно и к Камарилье, и к Анархам, — отозвалась она. — Есть подозрение, что ключ в Чайна-тауне, у Куэй-джин. Но пока сложно сказать, знает ли он что-то на самом деле или напускает на себя многозначительный вид.

— В любом случае — это зацепка, — Беккет одобрительно кивнул. — И, на мой вкус, более вероятная, нежели нахождение ключа у Шабаша. В любом случае, будем решать задачи по мере их поступления. А узнать, что именно мы можем выпустить в мир, на данном этапе видится мне несколько более приоритетным, нежели сам факт открытия.

Песок под их ногами вскоре сменился грунтовкой. По мере удаления от океана ветер становился чуть менее пронизывающим, но всё ещё не стихал, путая волосы и пробираясь под одежду влажным холодом.

— Значит, мы отправимся в капеллу завтра? — спросила Линнея, когда они направились в сторону мерцающих впереди городских огней.

— Да, после заката, — согласился он. — Думаю, в таком деле будет не лишним иметь максимальный запас по времени. Что же касается твоего предыдущего замечания о скрытном проникновении… Хм.

Он чуть нахмурился, задумавшись. Но спустя пару мгновений его губы почти против воли растянулись в дерзкой усмешке.

— Если Штраус ждёт, что мы сыграем по его правилам, то наверняка будет следить, когда мы откроем проход, — он повернулся к Линнее, даже не думая скрывать охватившее его возбуждённое самодовольство от простоты и гениальности пришедшей в голову идеи. — Так давай внесём элемент неожиданности и не будем открывать его.

— То есть? — Линнея недоверчиво сморгнула.

— Развоплощение. Превращение в бесплотный туман. — Ладно, с «простотой» он несколько погорячился. — Возможности проходить сквозь стены это, разумеется, не даёт, но где есть вход — там всегда и щели, сквозь которые можно просочиться.

— Но… я так не умею, — её лицо стало совсем растерянным.

— Значит, я сумею за нас обоих, — он вновь продемонстрировал ей самоуверенную усмешку. — Моей воли хватит на двоих.

— То есть… — глаза Линнеи изумлённо распахнулись. — А разве такое возможно?..

— Ты когда-нибудь задумывалась, почему за всё время нашего знакомства ты ещё не видела меня обнажённым?

— А… — её глаза расширились ещё сильнее, на этот раз уже не от изумления.

— Я имею в виду — в момент превращения в волка и обратно, — пояснил Беккет, неприкрыто наслаждаясь эффектом.

Ну разумеется, он выразился так специально.

— Было бы крайне неудобно, если всякий раз мне приходилось бы раздеваться и не иметь возможности прихватить с собой какие-то мелкие вещи, — с преувеличенной невозмутимостью продолжил он. — Особенно если нужно передвигаться в подобном виде на большие расстояния, как я часто это делаю. Но к счастью для меня, дисциплина перевоплощения позволяет включать в изменяющуюся форму не только тело, но и некоторые предметы. Это не делает меня сильнее или больше, не добавляет каких-либо дополнительных свойств. Даже напротив: отнимает больше сил на поддержание формы с включением чужеродных элементов. Тем не менее доставить критические неудобства не способно. Так почему бы не попытаться проделать подобное и с одной маленькой симпатичной вампиршей, хм?..

— Ну, я всё же несколько больше, чем твоё пальто или сумка… — Линнея с сомнением качнула головой, всё ещё не сумев до конца справиться со своим очаровательным замешательством.

— О, разумеется, есть адекватные пределы, — кивнул Беккет. — Развоплотить и интегрировать в свою форму, скажем, автомобиль у меня вряд ли получится. Но ты… — он окинул её нарочито оценивающим долгим взглядом поверх очков. — Ты гангрел, значит в некотором роде… кхм… «своя». В метафизическом восприятии Зверя, я имею в виду. Это делает задачу выполнимой. Теоретически.

— Но ведь всё равно это будет сложнее, чем в одиночку? — она проницательно прищурилась. — Как это будет происходить? Что потребует от тебя и от меня? Что будет, если не получится?

— Будь это легко — слава моей неуловимости для противников приобрела бы поистине мифические масштабы, — Беккет фыркнул. — Но ты как всегда смотришь в самую суть: даже одиночный переход в форму тумана требует больших затрат сил крови. После мне нужно будет восстановиться. Тебе, вероятно, тоже: хоть я и возьму большую часть процесса на себя, обратный переход потребует координации и от тебя тоже. Я смогу разобрать тебя на части, но воля захотеть собраться обратно в себя будет исключительно твоей.

— А что, я могу не захотеть? — Линнея подозрительно уставилась на него.

— Не знаю, вдруг тебе понравится быть со мной единым целым? — он нарочито провокационно приподнял бровь. — Хотя, признаться, ещё ни одной женщине прежде я не предлагал сделать это столь нетривиальным способом…

— Так что именно нужно будет делать? — на этот раз Линнея не позволила смутить себя очередным неблагопристойным намёком.

Светло-медные радужки её глаз чуть бликовали золотистыми искрами в свете уже близких фонарей, и Беккету вдруг стало несколько не по себе от осознания, что, задавая этот вопрос, она уже согласилась. Без условий и лишних заверений. Просто доверилась ему — так, как он сам уже давно не доверял никому в этом мире.

— Синхронизировать сердце и дыхание, — отозвался он как можно легкомысленнее. — И не паниковать, если что-то вдруг покажется… странным. Остальное я сделаю сам. Тонкости же лучше обсудим завтра: репетиции или пробной попытки всё равно не выйдет, будем действовать сразу наверняка.

— И надеяться, что в случае неудачи наши руки и ноги не будут торчать вперемешку откуда-нибудь из камина Штрауса? — Линнея чуть улыбнулась. — Это было бы крайне неловко.

— О, по возможности я хотел бы избежать подобного исхода, — хмыкнул Беккет. — Это вряд ли понравилось бы хозяину, а я, видишь ли, не слишком люблю, когда кто-нибудь в два раза старше и раз в десять сильнее пытается порвать меня на кровавые ленты. О, погляди: свободная машина. Как раз кстати.

Он указал рукой в сторону стоянки такси рядом с круглосуточным магазином, в дальнем углу которой и в самом деле был припаркован видавший виды старенький «Форд». Таксист — пожилой мужчина с неаккуратными усами — курил, прислонившись к капоту. Заметив приближение потенциальных клиентов, он окинул их меланхоличным взглядом и неспешно поковылял к водительской двери с демонстративной неохотой, чем живо напомнил Беккету Чезаре.

— Рекомендую поохотиться до конца ночи, — Беккет замедлил шаг, а потом и вовсе остановился: обсуждать подобные вещи при таксисте было бы неприемлемо. — Даже настаиваю. Если у тебя есть какие-то запасы донорской крови в пакетах — бери с собой. Это нам понадобится.

— Ты не поедешь со мной? — безошибочно прочла по его тону Линнея.

— Нет. Мне нужно наведаться в моё запасное хранилище и взять некоторые вещи, полезные при штурме всяческих магических подземелий. Это в совершенно противоположной стороне, так что дождусь другую машину.

Он протянул руку и аккуратно расправил отворот её куртки, создавая для посторонних глаз видимость обычной прощающейся парочки.

— Встретимся через час после заката возле Центральной библиотеки, чтобы не засветиться слишком близко к капелле раньше времени, — он чуть улыбнулся и отпустил её куртку.

Проводил её до машины, предупредительно открыл перед ней дверь, подал руку, помогая сесть на заднее сиденье. И вновь ощутил это странное, почти болезненное покалывание где-то в самой глубине своего нутра, когда её пальцы на мгновение мягко стиснули его ладонь.

Такси тронулось, выруливая на шоссе и оставляя после себя лишь красный свет задних фар, размазанный в ночном влажном воздухе.

Беккет набрал номер диспетчерской, вызвал другую машину и принялся ждать, облокотившись о фонарный столб.

Тревога, неприятно скребущая в груди после встречи с Лайонелем, никуда не делась. Но предвкушение новых ответов, новых разгадок, нового риска приглушили её, задвинув на задний план.

Предстоящая ночь в капелле обещала стать любопытным вызовом: прежде он никогда не проверял пределы своей воли на ком-то другом и едва ли мог предположить, насколько трудно это будет. Однако же идею не усложнять и без того рискованную вылазку и отправиться в подземелье одному он даже не рассматривал.

Потому что Линнея была права: сгинуть, не успев разделить волнующее открытие с тем, кто способен оценить его по достоинству, было бы слишком скучно.

Глава 25

К Центральной библиотеке, находившейся на одной из параллельных с капеллой улиц, Беккет пришёл первым. Со вчерашней ночи немного распогодилось, ветер разогнал сплошную облачность, однако городская засветка всё равно не позволяла увидеть в небе ни единой звезды.

Визит в хранилище — арендованный в порту контейнер — прошёл без неожиданностей. Беккет давно уже взял за правило создавать себе такую страховку в городах, куда планировал прибыть на длительный срок: никогда не лишним было иметь запасной плацдарм на случай непредвиденных обстоятельств. Вот и визит в Лос-Анджелес не оказался исключением: благодаря подобной предусмотрительности Беккет не потерял почти никаких критически важных вещей в пожаре, устроенном недоброжелателями в его гостиничном номере.

Если же в каких-то случаях из города приходилось уезжать в спешке — можно было связаться с транспортной компанией и заказать возврат контейнера в нужное место.

Ничего сверхценного или опасного, будь то редкие книги, нестабильные артефакты или какие-либо предметы, за которыми охотились его конкуренты, он подобным способом, разумеется, не хранил. Для подобных вещей служило хорошо защищённое убежище в Лондоне. Но некоторые полезные предметы были и здесь.

В свёртке из просвинцованной резины нашлась чуть потускневшая цепочка из метеоритного железа, некогда обнаруженная Беккетом в одной из заброшенных обсерваторий зороастрийцев в горах Ирана. Не самая приятная вещь, чувствительно фонившая колючим холодом. Но — крайне полезная в качестве «якоря для разума» при посещении мест массовых жертвоприношений, масштабных могильников или иных территорий, где концентрация пролитой крови и испытанных страданий была настолько велика, что вызывала искажение сознания.

Жаль, что её не было у Беккета при себе в подземном некрополе Джованни — с ней атака разъярённых духов могла бы быть не настолько болезненной.

Мешочек с пригоршней глиняных «монет» — занятное изобретение одного знакомого алхимика из слабокровных. Особым образом вмешанная в глину кровь древнего вампира (Беккет предпочёл не уточнять, каким образом алхимик раздобыл её) при раскалывании монеты способна была кратковременно отбить чутьё, внушив присутствие могущественного Сородича рядом. Сгодится и для обмана тремерских ловушек, настроенных на вампирскую кровь.

Несколько магниевых фальшфейеров. Не для освещения, скорее в качестве возможного отвлекающего фактора: яркая вспышка, резкое тепло и шипение могли в критической ситуации отвести глаза как возможной охране, так и той же магической ловушке. Ведь тауматургия — сколь жуткой и непостижимой она ни казалась бы на первый неподготовленный взгляд — в большинстве случаев существовала по законам физики. Ну, или альтернативной физики, применимой к природе Сородичей.

Подвеска из необработанного чёрного турмалина — чтобы скрыть свою ауру от сверхъестественных чувств других Сородичей. Невидимкой, разумеется, не сделает, но создаст некоторые помехи, мешающие восприятию. Подойдёт для Линнеи. За сокрытием собственной ауры придётся следить исключительно силой воли.

Ультразвуковой сканер-дефектоскоп, предназначенный для обнаружения скрытых пустот в стенах — подойдёт для поиска тайных проходов или, наоборот, для создания высокочастотного шума, способного отвлечь потенциальных противников.

Ещё пара резервных пакетов крови — и довольно: ему предстояла приличная перегрузка и без избытка посторонних предметов.

День Беккет провёл там же, в контейнере: для подобных случаев в нём был приготовлен длинный и узкий металлический ящик, запирающийся изнутри. Сомнительное удобство, особенно при его высоком росте, зато можно было не волноваться о солнечном свете.

Долго ждать Линнею не пришлось: она пришла точно к назначенному времени. На плече висела увесистая сумка, из-за неплотно запахнутой куртки виднелись ремни портупеи, довольно эстетично обтягивающие стройную фигуру под грудью.

— А тебе идёт, — заметил Беккет, скользя по ней оценивающим взглядом. — Хотя и вряд ли пригодится.

— Ну, должна же я была хоть что-то взять, — она чуть виновато развела руками. — Мысль о том, что я буду для тебя балластом, усложняющим и без того непростое дело, и так не внушает мне оптимизма.

— О, не говори так, прошу! Я, знаешь ли, намерен чудесно провести время, — усмехнулся он. — И твоему присутствию в этом «чудесно» я намерен отвести далеко не последнюю роль.

Он неспешно двинулся вверх по улице, предлагая ей последовать за ним. Вместе они обогнули здание Центральной библиотеки, смешиваясь с вечерней толпой. Свернули на соседнюю улицу, уже менее многолюдную. Оттуда — в переулок поменьше. И снова — сворачивая, меняя направления, плутая по тёмным городским лабиринтам до тех пор, пока совсем не затерялись в тенях. Возможно, предосторожность была излишней: гангрельское чутьё молчало, не чувствуя слежки или преследования. Но если за их встречей кто-то и наблюдал — это должно было сбить их со следа.

К капелле они вышли по узкому проулку, в котором с трудом разминулись бы двое, идущие друг другу навстречу. Несколько окон капеллы выходило на эту сторону, и Беккет чуть тронул Линнею за локоть, останавливая.

— Вон там, — он кивнул ей на тупик, которым заканчивался проулок меньше чем через сотню шагов: забор из потемневшего штакетника перекрывал путь к строительной площадке, где то ли ремонтировали, то ли сносили соседнее здание. — Подходящее место. Начнём отсюда.

Он двинулся к забору. С лёгкостью сдёрнул верхнюю лагу, потянув весь щит из досок на себя на манер открывающейся двери. Шагнул в образовавшийся проход, скрываясь от глаз любого случайного прохожего, которому пришло бы в голову заглянуть в тёмный тупик.

— Что я должна делать? — нырнувшая следом за ним Линнея неуверенно переступила с ноги на ногу.

— Встань ближе, — Беккет принялся копаться в своей сумке. Пальцы почти обожглись, нащупав холодный металл метеоритной цепочки. — Спиной ко мне.

Линнея шагнула к нему, развернулась.

— Так?

— Прижмись ко мне, — Беккет подался ещё ближе, коснувшись грудью её лопаток. — Это будет… немного странно.

Он сунул ей в карман камешек турмалина. Обвил руками поперёк талии.

— Что это? — Линнея вздрогнула, когда Беккет принялся аккуратно обматывать цепь вокруг её запястья.

— То, что будет нашим якорем, когда не останется других ориентиров.

— Она… холодная, — Линнея поёжилась. — И неприятная.

— В этом и смысл, — Беккет усмехнулся, выдохнув ей в шею. — Когда станет слишком страшно — концентрируйся на этом ощущении. Всё равно что ущипнуть себя во время кошмарного сна, чтобы осознать, что реально, а что нет.

Он вложил цепь в её ладонь. Оставшийся конец намотал на собственную руку. Чуть подумав, переплёл их пальцы — для верности.

Сосредоточился, прислушиваясь к ощущениям.

— «Когда» станет страшно? Не «если», — кажется, Линнея очень старалась, чтобы её голос прозвучал легко и небрежно, но Беккет чувствовал, как напряжены её плечи.

— О, поверь: впервые почувствовать, как твоё тело распадается на атомы, и продолжать осознавать себя, не имея мозга, — это тот ещё незабываемый набор впечатлений! — он хмыкнул. — Но я буду держать тебя.

Он глубоко вдохнул, сосредоточившись на чуть слышном запахе жжёной карамели с лёгким послевкусием полынной горечи. Мягко прижал вторую ладонь к её грудной клетке слева.

— Прикажи сердцу биться. И дыши. Я настроюсь на твой ритм, чтобы мы могли двигаться синхронно, — он опустил подбородок ей на плечо, вслушиваясь в пульсацию вены за её ухом. — Переговариваться в этой форме не получится. Что бы ты ни почувствовала — просто не сопротивляйся. Позволь мне управлять.

Линнея отрывисто кивнула — напряжённая, будто перетянутая струна. Сильнее стиснула их сплетённые пальцы.

Вдох и выдох. Мерное и осознанное движение воздуха по мёртвым лёгким. Запах её кожи и волос. Давление прикосновений.

Беккет прижал её чуть сильнее — пока понятие «прижать» ещё имело физический смысл. А потом все цвета померкли.

Контуры предметов размазались: чёткой оставалась лишь монохромная граница между светом и тенью. Ощущения пропали тоже: ни запахов, ни ветра на коже, ни щекочущего ощущения волос на щеке. Потому что кожи больше не было. И щеки, и волос. И рук, только мгновение назад чувствовавших прикосновение.

Звуки остались. Но ощущались иначе: словно вибрации, воспринимаемые не через слух, а всем существом. Волнами, проходящими сквозь зыбкий дымный сгусток, некогда бывший телом.

Присутствие. Инородная плотность в туманном «нигде». Без чётких границ, без каких-либо ориентиров. Словно восходящий поток горячего воздуха от раскалённого песка пустыни, заставляющий пространство дрожать и искажаться. Как пульсация, едва уловимо не совпадающая с его собственной: так, будто бы за каждым ударом сердца слышалось чуть запаздывающее эхо.

Она.

Рассеянная энергия, ощущаемая всей сущностью, словно бы каждая взвешенная в воздухе частица вдруг обрела собственные вкусовые рецепторы. Отголоски её воли и разума — как статическое электричество, как вибрация нагретого металла на кончике несуществующего языка. Её тревога — привкус свежей ржавчины и холодной ряби, проходящей насквозь. И болезненный холод, колючей проволокой впивающийся в самую сердцевину — развоплощённая цепь, стягивающая их развоплощённые руки.

Двигаться.

Медленно, тяжело, преодолевая сопротивление. Вязко. Нет ни рук, ни ног, ни мышц или костей. Лишь намерение. И — невыносимое напряжение воли, стягивающее дрожащее марево двух разных сущностей в единый контур.

Прикосновение холодных камней, мокрая пыль и бензин. Везде и нигде конкретно. Граница света — поворот. Случайный прохожий — ритм живой крови, смешанной с алкоголем. Кровь. Она нужна. Силы уходят быстро. Но не сейчас, ещё рано. Растянуться, рассеяться сильнее. Не привлекать внимания.

Болезненный толчок. Остро уколовшая изнутри вспышка паники. Сосредоточиться. Сжать сильнее. Стиснуть в кулаке своего разума, не позволяя ни рассеяться, ни вырваться из-под его контроля в подсознательном стремлении собраться обратно. Вдох. Вдох бы помог. Но вдоха больше нет.

Тяжело. Всё равно что держать на весу полное ведро воды, не имея рук. Только вместо материи — чистая метафизика воли. Болезненное напряжение в самом центре его существа. Прикосновение без кожи. Резонанс. Общий. Можно двигаться дальше.

Шершавая стена капеллы. Окно. Сжаться до размера щели в раме. Просачиваться, перетекать. Тишина. Темнота. Никаких отголосков. По ту сторону окна — пусто. Хорошо. Эта форма скверно подходила для того, чтобы сражаться или быстро убегать. Зато ударить или ранить её обычным способом невозможно тоже. Не повод расслабляться.

Темнота коридоров. Дверь в библиотеку. Жужжащая вибрация магии: злая, раздражённая. Словно рой диких пчёл, учуявших чужака, но не способных опознать в призрачной дымке цель для атаки.

Движение вдоль полок. Трудно. Почти мучительно. Если бы у Беккета была голова — она бы закружилась. Если бы было тело — он слышал и чувствовал бы яростное метание Зверя в нём: быстрая потеря энергии вызывала у него панический страх сродни страху перед огнём.

Нужный шкаф. Стена. Холод камня. Щель, едва уловимо тянущая сквозняком. Сжать волю. Сильнее. Не бойся. Мы — дым. Мы — ничто. Мы течём вместе.

Шершавость камня облизывает несуществующую кожу. Холод цепи вгрызается в несуществующее переплетение рук, не позволяя потерять чувство реальности. Силы на исходе. Слишком много. Несоразмерно. Сам воздух — будто чёрная дыра, готовая высосать его досуха. Но он не позволит. Только не сейчас.

Пульс. Давление. Втиснуться, протечь, пронести — словно вырвать руками собственные внутренности и протащить их сквозь игольное ушко. Ещё немного. Ещё…

Удар. Гравитация — коварный хищник, подстерегающий тело, чтобы безжалостно придавить к земле тяжёлой лапой.

Тело. Холод. Боль. Мир вокруг, ещё мгновение назад казавшийся прозрачной вибрацией, схлопнулся удушливой тьмой. Давящая тяжесть и хруст в заново собранных костях. И острое, невыносимое чувство потери — словно самой его сути в одночасье стало вдвое меньше.

А следом — опустошение. И голод. Не просто желание — вопль. Страх и ярость истощённого Зверя, рванувшегося из глубины. Тяжесть тела рядом — так близко, что стоит лишь метнуться вперёд, стоит только выщерить клыки…

Глаза цвета светлой меди. Близко. Клокочущий рык, рождающийся в глотке. Шок на бледном лице. Страшно? Беги. Или останься. Склонись ближе. Ещё немного, чтобы хватило сил дотянуться…

Прикосновение к губам. Жёсткое, неживое. Пластиковая трубка. Инстинкты, взвывшие быстрее, чем мозг успел осознать: кровь. Мгновения взрывного, почти агонизирующего блаженства. Пустой пакет, смявшийся в его когтях в бесформенный комок за какие-то доли секунды.

— Ещё… — хриплое рычание вместо голоса.

Линнея поспешно протянула ему ещё один пакет. Её руки дрожали, но в глазах, отражавших его собственный клыкастый оскал, не было ни тени страха — лишь сосредоточенная решимость.

Второй пакет истаял с той же скоростью, что и предыдущий. И третий тоже. Беккет с трудом заставил себя остановиться на четвёртом, хотя Зверь был всё ещё голоден. И раздражён этим фактом сильнее обычного.

Беккет огляделся. Темнота была настолько густой, что даже обострённое зрение улавливало лишь контуры стен, лестницу, уходящую и вниз, и вверх, и отшлифованные временем и сотнями ног каменные ступени. На них-то Беккет и обнаружил себя сидящим, прислонившись к стене одним плечом. Кажется, ему удалось уйти подальше от входа, прежде чем вернуть себе материальную форму. И хорошо. Конечно, вряд ли из капеллы могли их услышать. Но сторожевые заклинания, которые удалось обмануть при помощи бесплотной формы, от близости материальных объектов могли и поднять тревогу.

В любом случае, у них получилось. Они были внутри.

— На самом деле всё не настолько плохо, как может показаться, — голос Беккета сорвался на шёпот — больше из-за слабости, нежели от намерения не шуметь. Но он всё равно заставил себя улыбнуться, когда Линнея тяжело привалилась к стене рядом с ним с очередным пакетом крови — на этот раз для себя. — Но повторить нечто подобное в ближайшее время я точно не смогу.

— Ты знал, что так будет? — выдохнула она хрипловато.

Глаза бликовали жёлтыми отсветами в темноте. Её ощутимо потряхивало.

— Хм… Скажем так: это весьма логичные последствия. Развоплощение — довольно энергозатратный процесс даже в одиночку. А уж когда пытаешься утянуть вслед за собой другое существо, пусть даже и настолько очаровательное… Впрочем, если тебя не впечатлил столь радикальный опыт объединения тел, существуют ведь и более традиционные альтернативы. Правда, они не помогают просачиваться сквозь стены. Но зато ощущаются не в пример приятнее.

— Да ну тебя, — Линнея фыркнула, убирая в сумку опустевший пакет из-под крови.

Чуть помедлив, принялась аккуратно разматывать витки цепи с его руки. Беккет не двигался, внимательно наблюдая, как её пальцы бережно касаются его запястья со следами впившихся звеньев на коже. Это было почти что слишком. Но останавливать её он не стал.

— Я ведь, кажется, уже предупреждал, что могу и привыкнуть к такой заботе, хм? — губы искривились в привычной саркастичной усмешке. — Сейчас ты как никогда близка к тому, чтобы ощутить на себе всю тяжесть этой угрозы, так и знай!

Линнея лишь беззвучно хмыкнула и поднялась, ничего не ответив. И хорошо. Он не хотел бы развивать эту мысль, способную привести к нежелательным и даже опасным выводам. Например, что ему снова есть что терять.

Беккет поднялся тоже и убрал цепь в сумку.

— Думаю, нам стоит быть тише, — проговорил он, понизив голос до инфразвука — весьма полезная гангрельская способность, когда нужно побеседовать с себе подобным без лишних ушей. — Не стоит забывать, что даже если нашего появления здесь ожидали — явились мы всё равно без приглашения.

Линнея кивнула, и вместе они принялись спускаться по ступеням во тьму.

Лестница уводила вниз довольно резко и, судя по плавным изгибам пролёта, вилась по широкой спирали. Стены, вначале представлявшие собой кладку из тёмного кирпича, довольно быстро сменились серым камнем. Подземелье Тремер уходило прямиком в горную породу, судя по следам резцов на стенах — выдолбленную вручную задолго до изобретения техники или динамита. И это в Лос-Анджелесе, который и городом-то можно называть едва ли сотню лет как!

Тело всё ещё отзывалось неприятной слабостью, в крови пульсировало клокочущее недовольство Зверя, требовавшего чего-то более существенного, нежели холодная жидкость из пластикового мешка. Позже непременно нужно будет поохотиться. Возможно — не один раз, прежде чем удастся полностью восстановить силы.

Чем дальше они продвигались, тем — вопреки логике — суше становился воздух. На стенах не наблюдалось конденсата влаги, не улавливалось ни намёка на запах плесени или сырости. Не было и звуков: ни капающей воды, ни движения воздуха, ни вообще каких-либо признаков чьего-то присутствия. И собственные шаги — неразличимые для любого смертного существа — казались барабанным боем в этой давящей тишине.

А затем лестница оборвалась в пропасть. Так внезапно, что Беккет едва не потерял равновесие, не сразу сообразив, что очутился на тонком металлическом мостике промеж двух бездн. Инстинктивно замер, так что шедшая следом Линнея почти врезалась в его спину. Замерла тоже, безмолвно разделяя его восторженный ужас: их взглядам предстала библиотека. Но не обычные стеллажи и полки. Тайная библиотека Тремер представляла собой вертикальную шахту диаметром в добрых тридцать метров, уходящую вниз подобно бездонному колодцу. Сотни выдолбленных прямо в камне полок пестрели тысячами, десятками тысяч корешков и свитков, выстроенных в безупречные ряды и опоясывающих шахту бесконечной спиралью. Винтовые лестницы вели дальше вниз, во тьму.

— Идём, — шепнул Беккет, делая шаг к перилам.

Они двинулись вниз, спускаясь вдоль полок. В глазах мгновенно зарябило от обилия названий на разных языках, некоторые из них едва ли не заставили Беккета задохнуться.

— «Хроники Пепла»… — голос почти вибрировал от едва сдерживаемого трепета. — Оригинал. Проклятье, это и в самом деле оригинал… А это?..

Коптские свитки, запечатанные в свинцовые тубусы. Полное собрание «Истории Рима» от Тита Ливия — больше сотни томов, в то время как официально найденными считались едва ли пятьдесят. Греческие и латинские манускрипты в массивных окладах с двуглавыми орлами, считавшиеся давно сгинувшими при пожаре в легендарной библиотеке Ивана Грозного. Гримуары с названиями на арамейском диалекте эпохи Второго Храма, кожа на обложках которых до сих пор сохраняла пористую структуру, будто была содрана с живого существа лишь вчера.

— Боже… — он невольно сглотнул. — Если я вдруг начну вести себя как чёртов маньяк-библиофил — просто оттащи меня отсюда за шиворот. Даже если я буду сопротивляться, даже если буду кусаться! Чёрт, это что «Метаморфозы смерти» в самой первой редакции?! Срань господня! Если Максимиллиан Штраус и правда приготовил нам ловушки, то отдаю должное: я охотно готов сломаться уже на этой!

Он протянул руку. Замер, не коснувшись корешка. Отдёрнул. На мгновение зажмурился, тряхнул головой. Проклятье! Уже во второй раз за последнюю пару суток он оказывается в сокровищнице мудрости, но не имеет возможности не только от души покопаться в ней, но и даже мельком взглянуть!

— Боюсь, цена читательских билетов окажется нам не по карману, — тихий выдох Линнеи — хриплый от едва сдерживаемого волнения — вырвал его из зарождающегося водоворота кипящих эмоций.

Беккет на мгновение поджал губы.

— Голос моего здравого смысла ещё ни разу не принимал столь пленительного звучания, — криво усмехнулся он. — Мы идём дальше, разумеется. Но истерические приступы сожаления по этому поводу, которыми я буду изводить себя долгими холодными ночами ближайшую сотню лет, теперь будут и на твоей совести тоже, так и знай!

Они двинулись дальше. Ноги механически переступали со ступени на ступень, в то время как сознание всё ещё металось от полки к полке, будто летучая мышь, оглушённая пароходным гудком.

Спираль лестницы вывела их на широкий ярус, где книжные полки уступили место просторному коридору, уже куда меньше похожему на рукотворный. Скорее он напоминал глубокую подземную трещину: шершавые скалистые стены явно не подвергались обработке, а потолок уходил вверх на десятки футов, теряясь в темноте. Начав анализировать, Беккет пришёл к выводу, что это место может быть одним из побочных ответвлений разлома Сан-Андреас, тянущегося через Лос-Анджелес. Тот, согласно исследованиям геологов, изобиловал пустотами и тоннелями, уходящими на глубину до четырёхсот футов. А геомагнитное напряжение между тектоническими плитами превращало его в точку силы, идеально подходящую для проведения всякого рода магических экспериментов. Не удивительно, что Тремер выбрали подобное место для своего тайного убежища.

Размышляя об этом, Беккет наконец-таки смог хоть немного перевести дух. Повернулся к Линнее, чтобы поделиться своими соображениями. И только теперь внезапно заметил, каким встревоженным выглядело её лицо.

— Здесь никого нет, — едва слышно проговорила она, поймав его взгляд.

— А ты ожидала встречающую делегацию? — Беккет чуть улыбнулся. — Кажется, мы всеми силами старались избежать излишнего внимания. И, хочется верить, преуспели в этом.

— Да, но… Разве это не то место, которым должны пользоваться все представители клана? — резонно возразила она. — Для кого это всё — эти книги, эти огромные пространства?

— Справедливое замечание, — он кивнул. — Но ты недооцениваешь стремление Тремер к пафосу и масштабам: уверен, их штаб-квартира в Вене утрёт нос хоть этому месту, хоть Севильскому кафедральному собору. К тому же мы совершенно точно не одни здесь. Я слышу их. Улавливаю пульсацию. Чувствую запах.

Он на мгновение полуприкрыл глаза, вслушиваясь в незримый гул. Не слухом: кожей, чутьём, вибрацией собственной крови, от которой эхом отражалось чужое присутствие. Глубокий, тяжёлый бас. Резкие неритмичные всплески. Словно шум толпы за плотно закрытой дверью.

— Их много. И молодые, и довольно древние. Старше меня. Старше Штрауса, — Беккет вновь поднял взгляд на Линнею, кажется, обеспокоившуюся ещё сильнее, чем прежде. Не замедляя шага, чуть коснулся плечом её плеча. — Ты наверняка чувствуешь их присутствие тоже, верно? Просто не вполне понимаешь, что значат твои ощущения. Ты ещё научишься. Если, конечно, — губы вздрогнули в нервной усмешке, — вышеупомянутым «древним» не придёт мысль перекрасить эти дивные стены при помощи нашей крови. Так что мой тебе совет: не планируй умирать сегодня. Потому что, во-первых, я категорически против. А во-вторых… Стой.

Он резко взмахнул рукой, замирая.

Прямо перед ними, на уровне груди, воздух едва заметно мерцал, будто бы в нём плавали пылинки, подсвеченные несуществующим солнцем. Но это была не пыль. Тончайшие, как паутина, нити багрового света переплетали коридор, образуя сложную геометрическую сеть, едва уловимо вибрирующую сухим электрическим потрескиванием, от которого Зверь внутри начинал беспокойно поскуливать, словно пёс перед электрошокером.

— Гармонический занавес, — Беккет прищурился, вытягивая руку, но не приближая её слишком сильно. — Подозреваю — настроен на некое подобие пропускной системы «свой-чужой». Возможно, на резонанс исключительно с тремерской кровью. Хм.

— И наша, подозреваю, ему не подойдёт? — Линнея настороженно разглядывала незримую преграду.

— Разумеется нет. Заденешь хоть одну нить — и вся твоя кровь попытается вырваться наружу одновременно. Весьма… неопрятное зрелище, поверь. А ощущения, подозреваю, и того хуже. Ты удивлена?

— Когда ты говорил про ловушки, я представляла что-то вроде нажимных платформ с шипами и вылетающих из стен стрел… Как будто в фильмах про Индиану Джонса, — она нервно отвернулась. — Глупо, да.

— И совсем не глупо, — Беккет мягко усмехнулся. — Ты не представляешь, сколько подобных штук я встречал в египетских гробницах или подземных комплексах ацтеков. Возможно, мы встретим такое и здесь: у Тремер чрезвычайно богатая фантазия в том, что касается всяческих пакостей. Впрочем, — он заговорщицки хмыкнул, — не у них одних.

Он извлёк из сумки мешочек, глухо звякнувший содержимым — словно горстью мелких камней. Развязал горловину. Линнея мгновенно встревожилась ещё сильнее, принялась нервно озираться.

— Да, ты почувствовала верно, — он поймал её взгляд. — Здесь — кровь древних, смешанная с железистой глиной. Ты сейчас ощущаешь именно её, а не чьё-то реальное присутствие. И это нам на руку. Если монеты сумели обмануть твои чувства — смогут провести и охранное заклинание.

Беккет осторожно извлёк два плоских глиняных кругляша.

— Тремер считают себя изобретателями кровавой магии, — чуть подумав, он добавил ещё два и вытянул их на ладони, тут же ощутив, как незримо завибрировал «занавес». — Но эта кровь — она помнит времена, когда их предки ещё не научились рисовать палочки и кружочки на стенах пещер.

Он протянул Линнее вторую руку.

— Держись. И когда я скажу — будь готова бежать во весь опор. Эффект, скорее всего, продлится совсем недолго: ловушка или подчинится, или напротив — отвлечётся на более могущественного «врага». В любом из этих двух вариантов нам надо проскользнуть максимально быстро.

Дождавшись, пока пальцы Линнеи крепко обовьют его ладонь, Беккет резко сжал вторую руку в кулак. Глина сухо хрупнула промеж пальцев, потекла тонкими струйками пыли. Беккет взмахнул рукой и мелкие осколки веером полетели вперёд.

— Сейчас!

Они сорвались с места одновременно. Воздух вокруг заискрился, коснувшаяся невидимых нитей глиняная пыль заставила их вспыхнуть багровым. Пространство внутри занавеса будто превратилось в вязкую смолу. Каждый шаг давался тяжело, словно под водой, но Беккет изо всех сил рвался вперёд, чувствуя, как пальцы Линнеи почти до боли впиваются в его ладонь.

Багровые искры с треском лопались, касаясь их одежды, каждый щелчок отзывался болью в зубах и металлическим привкусом на языке. Беккет уже не бежал — он проламывался, не оборачиваясь, но чуя затылком, как быстро схлопывается, снова зарастает за их спинами пробитая брешь.

Секунда. Другая. Рывок — и они буквально вывалились по ту сторону преграды, по инерции пролетев еще несколько метров. Алая вспышка, протяжный стон — будто звук рвущегося металла — и занавес за их спинами схлопнулся, вновь превратившись в едва заметное мерцание. Тишина, вновь сжавшая их в своих объятиях, показалась оглушительной.

— Идём, — шепнул Беккет и, не отпуская руки, потянул Линнею дальше.

Через полсотни шагов коридор вывел их в просторный, прямо-таки огромный гексагональный зал, расколотый надвое. Расколотый в самом буквальном смысле этих слов: через весь пол и дальнюю стену тянулась колоссальная черная трещина, от которой едва ощутимо, но едко тянуло запахом серы.

— Это что, разлом Сан-Андреас? — даже в чуть слышном шёпоте Линнеи явственно слышалось потрясение. — Не может быть! Он же должен быть минимум в десяти милях северо-восточнее города! Мы не могли пройти под землёй такое расстояние! И почему он так выглядит, будто вот-вот разойдётся по швам?

— Вероятно, это не центральный хребет разлома, а один из его отростков, — предположил Беккет, осматриваясь. Зал и в самом деле представлял собой идеальной формы шестиугольник, в каждой из стен-граней которого, кроме расколотой разломом, обнаружилось по двери. — И что ещё вероятнее — активно расширяющийся. Видишь эти глифы по краям? — он указал рукой. — Это знаки сдерживания. Чтобы он не расползся сильнее, как очевидно.

— Сомнительная защита против тектонических процессов, способных в любой момент разорвать всё это на части, включая их бесценную библиотеку… — Линнея недоверчиво качнула головой. — Не очень-то разумно строить убежище в таком месте.

— Это как раз очень логично для Тремер, — возразил Беккет. — Любая точка напряжения на земной поверхности или под ней, будь то активный разлом, молодые горы, извержение вулкана или ещё что-то в этом духе — это всегда точка сосредоточения энергии. Люди и Сородичи ещё тысячелетия назад научились чувствовать подобные места и использовать их для постройки своих святилищ, храмов или для иных сакральных функций.

— Например, чтобы открывать всякие прóклятые саркофаги для скорейшего наступления конца света? — подхватила его мысль Линнея прежде, чем он сам успел оформить её в голове.

— Именно! Если бы я хотел начать Апокалипсис — я определённо выбрал бы место, подобное этому!

Несмотря на нервозность, не покидавшую его с момента воплощения из тумана, Беккет позволил себе лёгкую усмешку.

— Правда, сомневаюсь, чтобы Тремер преследовали именно эти цели. За века своего существования их клан зарекомендовал себя как прагматичные и хладнокровные исследователи, бестрепетно препарирующие для изучения всё, что иные сочли бы необъяснимым чудом. Впрочем, нельзя исключать вероятности, что обитатель саркофага не желает спрашивать их мнения на этот счёт. Если предположить, что он не только существует, но и в самом деле способен чего-то осознанно желать, разумеется. Ну или же мы просто имеем дело с куда более масштабным клубком интриг, чем я предполагал изначально.

Они подошли чуть ближе. Края базальта казались оплавлеными, хотя никакого жара изнутри не ощущалось. В нескольких местах через разлом вели узкие решётчатые мостики — к дверям на той стороне зала.

Ближайшая же к ним дверь обнаружилась совсем рядом по левой стене: тяжёлое тёмное дерево, идеально начищенная латунь. Беккет внимательно прислушался к собственным ощущениям. На всякий случай раскрошил у порога ещё одну глиняную плашку: будь внутри Сородич или очередное охранное заклинание — он или оно хоть как-то отреагировали бы на фантомную ауру. Но по ту сторону двери по-прежнему было тихо.

С предельной осторожностью Беккет взялся за ручку, потянул. Дверь поддалась неожиданно легко, без единого скрипа. Внутри из взглядам открылся… кабинет. Довольно обычный кабинет, хоть и оформленный в довольно старомодном и несколько вычурном стиле. Пара кресел и софа — словно прямиком из какого-нибудь особняка викторианского аристократа; несколько развешанных по стенам картин — в основном с библейскими сюжетами; огромный, занимающий большую часть пространства стол, обложенный кучей бумаг, писем и книг. Была даже ниша под камин, при более внимательном взгляде оказавшаяся обманкой: мерное неподвижное сияние, исходившее от неё, явно не имело отношения к настоящему огню. Под потолком были развешаны светильники, дававшие ровный белый свет, мало напоминавший электрический. Видимо, здесь тоже не обошлось без тремерской магии.

— Кажется, я уже видела похожую обстановку, — первой подала голос Линнея. — В кабинете Штрауса.

— Вероятно, сейчас мы имеем честь лицезреть второй его уровень.

Беккет осторожно переступил через порог, и Линнея шагнула за ним следом.

Кабинет выглядел так, будто хозяин только что вышел буквально на минутку и вот-вот вернётся: для полноты образа не хватало только недопитого бокала с кровью на столе.

Беккет приблизился к столу, бегло оглядывая лежащие на нём бумаги.

— «Вашу просьбу отозвать весь персонал лаборатории, кроме минимально необходимого, удовлетворяю», — прочёл он вслух с самого верхнего листа. — Хм. Похоже, это ответ на твой вопрос, почему здесь так пусто. «Продолжение линий крови приказываю полностью остановить до выяснения обстоятельств». Подпись — Лорд Ханц Негльхофф.

— Что это значит? — Линнея осторожно заглянула ему через плечо. — «Остановить линии крови» — что это?

— Запрет на Становление новых птенцов. Интересно было бы узнать, по какой причине: Тремер и без того не слишком-то охотно пополняют свои ряды, тщательно выбирая претендентов и готовя их к обращению годами. Но запрет? Причина для подобного должна быть весьма значительной.

Беккет потянулся было к листу, чтобы сдвинуть его и взглянуть на следующий, но помедлил. Вытащил из кармана брюк выкидной нож, выщелкнул лезвие и аккуратно поддел лист самым кончиком острия, сдвигая в сторону.

Ничего не произошло. И этот факт удивил Беккета, пожалуй, даже больше, чем если бы весь стол вспыхнул синим пламенем от одного только прикосновения чужака.

— «Запрос на прибытие наблюдателя отклоняю», — прочла из-за его спины Линнея. — «Не согласованное с князем присутствие Лорда в Лос-Анджелесе Совет Семи считает недопустимым. Впредь попрошу Вас более не обращаться ко мне напрямую: в каком бы затруднительном положении мы ни оказались, это не освобождает Вас от необходимости соблюдать иерархию Пирамиды». Подпись — понтифик Эрмингард фон Хальденслебен. Похоже на… личную переписку?

Линнея окинула ворохи бумаг взглядом. Сосредоточенно прищурилась.

— Думаешь, мы и в самом деле должны были это увидеть? В том смысле, что Штраус намеренно оставил всё это здесь именно для нас?

— Кто знает, — Беккет пожал плечами и сдвинул кончиком ножа ещё один лист. — Возможно, наше скрытное проникновение дало нам немного форы и хозяин не успел прибраться к нашему приходу. Вот это, — он постучал остриём по сломанной сургучной печати, — точно настоящее. При желании можно подделать герб, но — не кровавую подпись, добавленную в сургуч. Я не имел сомнительной чести знать герра понтифика лично, но даже я способен ощутить силу, заложенную в его автограф. Без подобных маленьких «доказательств подлинности» мир Сородичей давно погрузился бы в бюрократический хаос. Тем не менее я всё равно рекомендую относиться ко всему увиденному со здоровой долей скепсиса.

Чуть поколебавшись, он взял следующую бумагу в руки. Пробежался по строкам глазами.

— Кажется, здесь ведутся какие-то исследования свойств крови, — кратко резюмировал он для Линнеи, которая в это время взялась за другой листок. — И, судя по этому ответу — снова от Лорда Негльхоффа, — их результаты чем-то очень не нравятся верхушке Пирамиды.

— Здесь тоже об этом, — отозвалась она, не отрывая взгляда от строк. — Регент из Сан-Франциско пишет Штраусу, что они столкнулись со «схожей проблемой». Что «над теорией о первоисточнике больше не смеются». Описывает два случая внезапного исчезновения сил у Старейшин и ещё три — «странного поведения, не согласующегося с политикой Пирамиды». А это? — она потянулась за следующим листом. — Кажется, это почерк ЛаКруа? «Я уже дал одно разрешение на исследование Анкарского Саркофага постороннему лицу. Превращать свой кабинет в научный симпозиум, а тем более переносить его в “предназначенное ему место”, как выразился один из ваших подчинённых, отправивший мне этот смехотворный запрос, я не намерен. Проследите, чтобы я больше не получал подобных писем. Вы назначены примогеном именно для того, чтобы избавить меня от общения с каждым глупцом, считающим, что у него есть право тратить моё время».

— Запрос на изучение саркофага, направленный через какого-нибудь неофита? Звучит как намеренная пощёчина князю, — Беккет хмыкнул. — Странно видеть, что игрок уровня Штрауса способен на такой грубый ход. Но представить, что кто-то прыгнул через его голову и проявил подобную инициативу без его ведома — и вовсе немыслимо для иерархии Пирамиды. Если только…

Беккет быстро перебрал листы на столе, выудив тот, что изначально лежал сверху.

— «Отозвать весь персонал лаборатории», — вновь прочёл он.

— Думаешь, в рядах Тремер существует какой-то раскол? — уловила связь Линнея.

— Давай посмотрим ещё, — сказал Беккет вместо ответа, непроизвольно сглотнув.

В вопросе Линнеи было что-то… неправильное. И в то же время — наводящее на тревожные мысли. Потому что в рядах Тремер не могло быть раскола. Не могло по определению: все ступени их иерархии — от древних соратников самого Тремера-основателя из Совета Семи и до последнего неофита — были накрепко повязаны между собой Узами крови — лучшим гарантом безусловной преданности. Сила клана, ненавидимого или презираемого иными Сородичами, была в их единстве: никому из членов Пирамиды не могло и в голову прийти обратиться против старшего. Так что же, чёрт возьми, происходило теперь?..

Он перебрал ещё несколько листов. С некоторым недоумением выудил задвинутую в дальний угол бумажной кипы записку с приглашением в какой-то голливудский клуб, пахнущую духами так сильно, что у Беккета появилось фантомное желание чихнуть. Поспешно вернул на место.

— «Предупреждение: Р.М. заподозрен в неблагонадёжности», — прочёл он из следующего заинтересовавшего его документа. — «В своей переписке с ним не раскрывайте реального положения дел о состоянии первичных образцов. Но и ни в коем случае не дайте ему повода думать, что он под подозрением. Мы не знаем, скольких мы уже потеряли. До тех пор, пока мы не ликвидируем первоисточник, проверяйте даже тех, в ком вы уверены». Чёрт, это звучит довольно скверно.

— О каких образцах речь? — Линнея сосредоточенно и с предельной аккуратностью перебирала бумаги на столе. — Здесь ведь должна быть какая-то лаборатория, так?

— В каждой капелле Тремер есть лаборатория. Изучение свойств крови — это фактически их самопровозглашённая религия, — он отложил бумагу обратно на стол. — Меня куда сильнее тревожит это «потеряли». Речь о тех старейшинах, которые внезапно лишаются своих сил? Или у них и в самом деле начались проблемы с лояльностью внутри Пирамиды? Признаться, даже не знаю, какой из этих двух вариантов звучит тревожнее…

Беккет аккуратно сдвинул в сторону стопку товарных чеков на закупку лабораторного оборудования и вынул ещё одно письмо.

— «Официальная позиция Совета Семи остаётся прежней», — прочёл он. — «Инцидент не должен стать достоянием широкой общественности. Не допускайте открытого противостояния Камарильи с Шабашем. Равно как не допускайте и подавления последних. Пока их позиция в городе сильна — у нас есть возможность списывать большую часть аномальных событий на их вредоносную деятельность. Кроме того, есть основания полагать, что Шабаш в данный момент располагает более полными сведениями об инциденте, чем мы. Не давайте им возможности открыто заявить об этом». Чёрт возьми! Если Штраус и в самом деле рассчитывал, что мы найдём всё это, он, вероятно, излишне верит в твою порядочность. Если ЛаКруа увидит хоть что-то из этой переписки… Боже, а вот ещё хлеще: «Связь князя с Куэй-джин подтверждена, но этого недостаточно. Ожидайте более серьёзного просчёта с его стороны и действуйте по протоколу». Похоже на…

— «Будьте готовы к тому, что столкнётесь с саботажем», — взволнованно перебила его Линнея. — Это пишет понтифик Альтена-Берг. «Исключить любые попытки изъятия. Эксперименты с новообращёнными прекратить. Даю разрешение установить приоритет интересов клана над требованиями Камарильи и действовать по своему усмотрению. С этой минуты Вашей главной задачей становится не допустить открытия объекта. Если связь между объектом и первоисточником подтвердится — это будет означать не только что Совет Семи тоже скомпрометирован, но и что в случае открытия мы уже не сможем остановить процесс».

Повисла тяжёлая, ужасающая тишина.

— Могу я взглянуть? — Беккет быстро протянул руку и забрал — почти выхватил — письмо прежде, чем Линнея успела ответить.

Поспешно пробежал строки глазами. И ещё раз. Тронул когтем обломок засохшей печати — сильнее, чем следовало бы, так что кусочек сургуча открошился, красной пылью осыпавшись на стол.

— «Объект» — это саркофаг, — голос Линнеи прозвучал хрипло. — А «первоисточник»…

— Боже, Линнея, — Беккет фыркнул, вкладывая в этой звук весь свой скепсис. — Ты встречала уже столько гнусных манипуляторов, а всё ещё способна с ходу верить в бредовые сказки, когда их так навязчиво суют тебе под нос?

Это прозвучало куда резче, чем он намеревался.

— Но на письме есть печать, — тихо возразила Линнея. — Ты сказал — их невозможно подделать.

Беккет стиснул зубы. Захотелось отпустить какой-нибудь ещё более едкий комментарий, но он сдержался — это было бы недостойно. Он просто взвинчен после ментальной перегрузки в форме тумана, в этом всё дело. Только в этом, а вовсе не в её проклятом умении влезать ему в голову и читать будто в чёртовой книге, как лихорадочно он сейчас ищет причину, по которой написанное может оказаться ложью.

— Вариантов интерпретации столь расплывчатых формулировок может быть сколько угодно, — сухо отозвался он. — Нужно больше контекста. Посмотрим, что ещё здесь есть.

Но больше ничего заслуживающего внимания они в бумагах Штрауса не нашли. Одобренный запрос на принятие в Пирамиду нового неофита; несколько приветственных писем от глав кланов — Беккет слышал краем уха, что Максимиллиан Штраус был назначен примогеном Тремер в Лос-Анджелесе относительно недавно; послание с откровенно хамским требованием «держать свои поганые колдунские лапы подальше от нашей территории» от Анархов (Беккет внутренне усмехнулся, узнавая стиль: кажется, он уже слышал аналогичные выражения от одной эксцентричной дамы из их числа); несколько записок с лаконичными буквами и цифрами на них — не то какой-то шифр, не то шахматная партия по переписке. И — более ничего, что могло бы прояснить или дополнить только что прочитанную ими чертовщину.

Всё это время Беккет не переставал чутко прислушиваться к окружению, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох. Но ничего не происходило. Штраус объявляться не торопился, а отголоски присутствия других Сородичей, которые он ощущал с самого начала, разве что стали чувствоваться на самую малость ближе.

Тем не менее задерживаться не стоило: нужно было как можно скорее осмотреть остальные помещения подземелья, пока его обитатели не почувствовали чужаков так же, как Беккет чувствовал их. А ещё — найти лабораторию, о которой говорилось в письмах: ответы на встревожившие Беккета вопросы, вероятнее всего, следовало искать именно там.

Аккуратно сложив бумаги на столе в том же порядке и положении, что и до их прихода, они покинули кабинет.

Глава 26

За следующей дверью по эту сторону разлома было точно так же тихо. Беккет пожертвовал ещё одной глиняной плашкой, разломав её у порога, но никакой реакции опять не последовало.

Внутри обнаружилось обширное и совершенно пустое помещение. Гладкие, отполированные до блеска базальтовые стены образовывали идеально ровный круг, такой же сияющий гладкостью потолок походил на вогнутую линзу. И лишь линии на полу нарушали это сверкание: будто вытравленные в камне концентрические круги, геометрические сетки напоминали скорее техническую разметку для разграничения рабочих и опасных зон, нежели какие-то магические символы.

— Похоже на… тренировочную площадку? — предположил Беккет, осмотревшись. Воздух здесь казался сухим и неподвижным — будто его тоже отполировали и он застыл, не смея нарушить геометрическое совершенство зала. — Я не видел ничего подобного, но слышал, что у Тремер есть такие — для отработки неофитами тауматургических заклинаний.

Искать в подобном месте было нечего, так что они аккуратно закрыли дверь и двинулись дальше — к одному из решётчатых мостов через исполинскую трещину.

Стоило лишь ступить на металл решётки моста, как Беккет почувствовал лёгкую, едва уловимую, дрожь под ногами. Каждый новый шаг отдавался в висках тяжёлым глухим стуком, несмотря на то, что и он, и Линнея ступали практически бесшумно.

Над разломом было тяжело дышать. Беккет с изумлением поймал себя на этом ощущении: невозможность вдохнуть — несмотря на отсутствие необходимости в этом — вызывала чувство почти панического удушья. Взгляд скользнул в трещину, но, несмотря на совершенное умение видеть в темноте, не достиг дна: неровные стены разлома уходили в непроглядный мрак.

Шедшая рядом с ним Линнея оступилась. Беккет не стал спрашивать, в чём дело, лишь поддержал под локоть и как можно быстрее двинулся вместе с ней к концу моста.

Это явно было скверное место.

— В порядке? — Беккет выпустил локоть Линнеи, когда они наконец оказались на той стороне, и отстранился, чтобы заглянуть в лицо.

— Да, — та мотнула головой. — Просто… Просто надеюсь, что здесь есть другой выход, — она сделала попытку улыбнуться. — Не хотелось бы ещё раз проходить над этой штукой…

За первой дверью, куда они заглянули (предварительно потратив ещё одну глиняную монету, чтобы убедиться в отсутствии нежелательных сюрпризов), обнаружилось нечто вроде колоссальной бойлерной. Сотни труб различного диаметра — от маленьких, не толще коктейльной соломинки, и до огромных, как в котельных электростанций, — разветвлялись, вились по стенам, потолку, проходили насквозь, следуя к другим скрытым от глаз помещениям. Десятки насосов с утробным гулом перегоняли воду и, возможно, не только: в помещении едва уловимо пахло кровью.

Для чего бы ни была предназначена столь внушительная установка, это явно следовало искать в другом месте: там, куда уходили трубы. Ведь если это были артерии и вены — то был и мозг, который они питали.

Следующую дверь открывали с предельной осторожностью: ощущение чужого присутствия, усилившееся после пересечения разлома, подсказывало Беккету, что оставшихся обитателей убежища они обнаружат именно здесь.

Зверь внутри раздражённо скрипел зубами, встревоженный и обозлённый. Настолько, что Беккет вынужден был с неудовольствием признать: он несколько переоценил свои силы. Чувство голода, навязчиво скребущегося в горле, судя по ощущениям было больше психологическим, нежели реальным. Однако от этого не менее острым. Возможно, оставшаяся в их с Линнеей запасе пара пакетов крови могла бы несколько улучшить ситуацию. Но они были последними, а впереди — Беккет был в этом почти уверен — их явно ждало нечто поопаснее пустых залов. И это одновременно и тревожило, и… будоражило. Потому что тот факт, что там Беккет найдёт ответы, перекрывал и оправдывал всё что угодно.

Помещение, открывшееся им за дверью, более всего напоминало предбанник операционной. На вешалке аккуратно висели в ряд белые халаты, по стене расположилось несколько раковин, по другой стояли шкафчики и скамейки — будто в раздевалке, — стеллажи с одноразовыми латексными перчатками и какими-то ещё расходниками явно медицинского назначения. Распашные двустворчатые двери вели дальше, и, шагнув за них, Беккет и Линнея очутились в месте, настолько разительно отличавшемся от всего, что они видели в подземелье, что Беккет непроизвольно замер.

Представший их взглядам огромный зал ослеплял своей белизной и более всего походил на какой-нибудь сверхсекретный исследовательский центр правительства — какими их показывали в современных шпионских фильмах. Белоснежная плитка пола и покрытие стен — бесшовное и глянцевое — отражали свет люминесцентных ламп, превращая пространство в некое подобие хирургической палаты, разросшейся до размеров ангара. Но стоило поднять взгляд, как стерильный морок рассеивался: над головой нависали тяжёлые базальтовые своды природной пещеры.

Слева вдоль стены тянулись бесконечные ряды мониторов, на одних из которых бежали кривые каких-то активностей, на других выстраивались графики, на третьих — производились расчёты. Системные блоки тихо гудели, самописцы монотонно чертили зигзаги на бесконечных лентах бумаги. И вновь — никаких признаков персонала или охраны.

Справа же… Изумлённый выдох Линнеи эхом отозвался в его собственной грудной клетке: всю стену занимали десятки больничных боксов. Или скорее, герметичных витрин с прозрачными перегородками: в каждом кубе шесть на шесть футов, освещённом приглушённым белым светом, находился Сородич. Мужчины, женщины. Кто-то сидел на полу, кто-то забился в угол, кто-то неподвижно стоял, уставившись в белую стену. Некоторые были одеты в подобие больничных рубах по колено, некоторые — в какие-то лохмотья.Виски и запястья большинства из них были облеплены датчиками, по телу тянулись провода и тонкие трубки катетеров, уходящих под кожу. Предплечья некоторых были покрыты длинными глубокими порезами, которые не кровоточили, но и не заживали вопреки вампирской способности к регенерации.

— Зачем они здесь? — едва слышно подала голос Линнея. — Что с ними делают?

Она шагнула к ближайшему боксу раньше, чем Беккет успел предупредительно вскинуть руку. Стоявший за стеклом обитатель — измождённого вида мужчина лет пятидесяти на вид с растрёпанными светлыми волосами — даже не повернул головы в её сторону. Остекленевшие глаза, глубоко запавшие на сером осунувшемся лице, смотрели в пустоту, сухие губы, в кровь искусанные остро торчащими клыками, непрестанно шевелились. Приблизившись тоже, Беккет сосредоточенно прищурился: кажется, мужчина пытался что-то сказать, но — абсолютно беззвучно. Приглядевшись внимательнее, Беккет сумел прочесть по губам:

— Врата уже открыты. Время трещит по швам, — озвучил он, неприятно подивившись охриплости собственного голоса.

— Эти слова были в дневнике Алистера Граута, — Линнея резко повернулась к нему. — Этот человек… то есть вампир — он малкавианин?

Беккет чуть нахмурился. Сжал и вновь разжал кулаки, пытаясь игнорировать внезапно возникшую зудящую болью в когтях: словно давно забытое человеческое ощущение, когда ударишь палец и чувствуешь, что посиневший ноготь вот-вот начнёт сходить слоями.

— Нет, — наконец качнул он головой, с напряжённым вниманием разглядывая измождённое тело. — Он Тремер. Я знаю его. Это Дэмиен Ашту, он был регентом в Новом Орлеане лет двадцать назад. Не самый приятный тип, но… как он тут очутился? И, чёрт, он старше меня по меньшей мере на пару веков, а я… Я не чувствую его как Старейшину.

По правде говоря, Беккет не ощущал его даже как Сородича. Равно как и иных пленников: чужое присутствие, которое он чувствовал с самого момента, как они проникли в подземелье, никуда не делось. Но исходило оно не от пленников. И это было весьма тревожным открытием.

— Либо его здесь морили голодом и он истощён, либо…

— Меркурио рассказывал мне недавно, что один из его клиентов — Старейшина Тремер — внезапно лишился всех сил, — взволнованно перебила Линнея. — И пропал после этого. И что это происходит с Тремер не впервые. То есть они все…

Она потрясённым взглядом окинула длинный пролёт с десятками боксов.

— Нет, — Беккет вновь мотнул головой. — Здесь не только тремеры. Взгляни, — он кивнул на одну из камер, в которой, вжавшись в угол, сидел такой же истощённый, узнаваемый по изуродованным пропорциям тела и лица представитель клана Носферату. — И там.

Он указал рукой дальше, на скорчившегося на полу пленника с ярко-оранжевыми как у совы глазами без склер: когтистые пальцы были покрыты грубой желтоватой кожей, а предплечья почти до локтя — сизыми перьями. Так мог выглядеть только гангрел, который явно был не в ладах со своей сущностью и контролем над ней.

— А этого… знаю уже я, — выдохнула Линнея. — Он из Шабаша.

В её тоне прозвучало нечто такое, что на мгновение промелькнувшая было жалость к гангрелу вмиг сменилась холодным гневом: за этим коротким «знаю» угадывалась пережитая боль и страх. А значит — ублюдок заслужил всего, что с ним произошло.

— Они нас не видят? — вновь подала голос Линнея после некоторого молчания.

Гангрел в боксе таращился в стену, не подавая никаких признаков, что замечает чьё-то присутствие. Равно как и все остальные пленники.

— Возможно, стекло непрозрачное с их стороны, — Беккет удержал себя от желания постучать когтем по перегородке, чтобы проверить это. — Давай взглянем на то, что именно здесь изучали.

Вместе они подошли к мониторам, пестрящим данными. Их было так много, что в глазах почти моментально зарябило от обилия мелькающих цифр и движущихся графиков. Навскидку потребовалось бы никак не меньше десятка сотрудников, чтобы следить за всеми этими данными. Но, похоже, под оставленным в лаборатории «минимально необходимым персоналом» Штраус имел в виду исключительно себя самого.

Вскоре совместными усилиями Беккету и Линнее удалось обнаружить компьютер, служивший для ведения сводных отчётов, а также несколько папок с печатными документами.

— «Уровень регрессии изменяется нестабильными темпами. Это не соответствует ни одному из изначальных прогнозов: сила крови испытуемого № 16 опустилась на пятнадцать процентов в течение десяти ночей со дня всплеска, и ещё на сорок шесть — за последние три ночи», — прочла Линнея. — «Изменений в состоянии испытуемых № 9, 13 и 23 по-прежнему не наблюдается». Кажется, это те исследования крови, о которых говорилось в письмах Штрауса.

— Звучит довольно расплывчато, — Беккет внимательно вгляделся в соседний монитор: кривая на нём выводила график зависимости некоего «расстояния» и «нестабильности контрольного образца».

— А вот это? Взгляни: «Подтверждений тому, что Становление испытуемого № 28 произошло самопроизвольно, не обнаружено. Тем не менее присутствует ряд аномальных показателей. Поколение крови определяется как десятое, однако наблюдаются признаки слабокровных: неявная выраженность кланового проклятья и повышенная резистентность к дневному оцепенению. Примечание: требуется образец крови предполагаемого сира». То есть они здесь изучают и самообратившихся гулей?

— И, похоже, не нашли поводов верить в их якобы самообращение, — заметил Беккет. — Смотри, вот тут интереснее, — он перелистнул страницу пухлой папки. — «Наблюдаются признаки коллективного сознания. Испытуемые группы Т-1 периодически совершают синхронные движения, находясь в изолированных боксах и не видя друг друга. Частота их мозговой активности в такие моменты входит в резонанс с фоновым излучением первоисточника. Переходов из группы Т-0 не зафиксировано. Выявить закономерность между принадлежностью к линии Первого или потомкам иных линий не удалось».

— Ты говорил, что среди Малкавиан давно существовала подобная связь, — проговорила Линнея, чуть нахмурившись.

— Верно. Только здесь речь не о малкавианах, — он показал ей заглавие папки: «Тремер: подозрение на инфицирование». — Кажется, мы обнаружили источник проблем внутри Пирамиды: судя по всему, какой-то их очередной эксперимент пошёл не по плану и запустил какую-то… хм… болезнь? И теперь они отчаянно пытаются это скрыть.

— Но при чём здесь тогда остальные кланы? — Линнея нахмурилась ещё сильнее, сосредоточенно пробегая глазами длинный текстовый файл на мониторе компьютера. — Посмотри сюда: «Группа N-10/14: аномалии». «Испытуемые, получившие Становление менее года назад, проявляют наибольшую частоту отката ранее приобретённых физических особенностей. Испытуемый № 22 — носферату, поколение 12, давность обращения 10 месяцев — продемонстрировал исчезновение таких признаков, как трупный вид кожи и гипертрофированность костно-челюстного отдела. Примечание: окончательная смерть 29.10.2004, дальнейшее наблюдение невозможно. Испытуемый № 24 — гангрел, поколение 11, давность обращения 8 месяцев — исчезновение деформации ушных раковин, изменение цвета радужки с оранжевого на карий».

Беккет невольно скосил взгляд в сторону Линнеи: на какой-то миг ему показалось, что и её сосредоточенно глядящие в текст глаза стали чуть менее жёлтого оттенка. Тут же отвернулся, мысленно чертыхнувшись: глупости, просто мнительность, нервозность и раздражающе яркое освещение играют с ним дурную шутку.

— «Изменения происходят хаотично, без системы. Поколение не влияет на частоту и интенсивность. Требуется создать больше птенцов, чтобы получить необходимую статистическую выборку», — дочитал он за неё.

— Создать?.. — глаза Линнеи неверяще расширились. — Они что, специально обращают людей, чтобы… что? Проводить на них опыты?

— Это последний из фактов, которому я стал бы удивляться, — Беккет дёрнул щекой.

— Но ведь это… ужасно…

— Все Сородичи ужасны. Уверена, что именно сейчас хочешь тратить время на изумление по этому поводу? — его усмешка стала ещё более кривой и совершенно лишённой веселья. — Есть причины для обращения и гораздо хуже.

— Даже не могу представить, — она с усилием помотала головой.

Как будто бы отрицание способно было как-то отменить или сгладить все ужасы и чудовищную несправедливость мира ночи.

— А я, к прискорбию, могу.

Линнея резко вскинула голову, чутко уловив изменения в тоне его голоса. В глазах, ищущих его взгляда, промелькнуло беспокойство.

— Прозвучало так, словно ты лично приложил руку к чему-то подобному, — она сказала это как будто бы полушуткой, но взгляд при этом не терял встревоженной внимательности.

Повисла отчётливая пауза.

Желтоватый свет мониторов касался её лица, посреди стерильно-белого освещения лаборатории придавая коже мягкий, почти живой оттенок. Отражался в глубине медных глаз: таких же пронзительных, как в ночь их первой встречи, когда Линнея убеждённо говорила, что правда не может быть плохой или хорошей. Что правда — это просто правда и ничего больше.

А значит, он не мог солгать. Только не здесь — посреди всей этой грязи, пытаясь выставить себя чем-то лучше и моральнее на фоне вивисекторских методов тремер. Только не перед ней.

— Помнишь, я рассказывал тебе о женщине, которая приколотила к моей груди книгу посредством обломка арматуры? — тон голоса вышел почти бесстрастным. — Её зовут Мари. И она — моё дитя.

В груди шевельнулось болезненное, неприятное чувство при виде того, как шокировано расширились глаза Линнеи.

Но он всё равно продолжил.

— В конце Второй Мировой войны я прибыл в Берлин в поисках уникального документа: в нём было зашифровано местоположение редчайших оккультных книг, считавшихся давно утерянными. Мари была охотницей на вампиров из числа нацистов. Она увела документ буквально у меня из-под носа и сожгла его. Вместе с его прежним обладателем — вампиром-букинистом, моим давним знакомым. После чего принялась насмехаться над моей неудачей. Я был в такой ярости, что убил всех её людей, а ей самой дал Становление — чтобы мне тоже было над чем посмеяться, когда она превратится в то, что ненавидит сильнее всего. А потом просто бросил на произвол судьбы, — Беккет мрачно скривился. — Сперва — со злорадным удовлетворением. Позже — с малодушной надеждой, что её прикончат её же бывшие товарищи и мне не придётся нести ответственность за то, что я натворил. Но этого не произошло.

Он скользнул взглядом по цифрам на мониторе, почти отстранённо наблюдая, как график «регресса деструктивных изменений» медленно ползёт вверх крошечными скачками ломаной линии.

— С тех пор она пытается выследить меня, чтобы отомстить. И иногда ей это даже удаётся, — вновь кривая усмешка. — Что, конечно, крайне неприятно и иногда даже опасно. Но вынужден признать — у неё есть полное право на это. Я поступил недостойно. И рано или поздно мне придётся перестать убегать от этого и исправить тем или иным образом. А поскольку позволять ей убить себя я не намерен, придётся однажды убить её, если она не оставит мне выбора. Отвратительно, правда?

— Правда, — взгляд Линнеи был твёрд, как тысячелетний янтарь, умудрившийся сохранить в своей глубине искру того солнца, под которым он ещё был живой смолой. — Но…

— О, пожалуй, это как раз тот случай, когда не может быть никаких «но», — Беккет качнул головой. — Давай вернёмся к данным, если не возражаешь.

Он с преувеличенным вниманием уткнулся в экран, всей кожей ощущая её пристальный взгляд — тяжёлый, почти осязаемый. Он не хотел видеть, как именно она на него смотрит. Или хотел. Ужасно хотел. Но не был готов принять, даже самому себе отказываясь дать ответ, чего он боится сильнее: осуждения и брезгливости или же понимания.

— Взгляни-ка, здесь ещё кое-что любопытное… — его голос прозвучал суше, чем он планировал. — «Представители других кланов не проявили предрасположенности к инфицированию». Читай дальше.

Линнея подчинилась не сразу. Беккет ещё несколько мгновений чувствовал, как её взгляд очерчивает его профиль. Но так и не решился взглянуть в ответ.

— «Ни при близком контакте, ни при питании, в том числе взаимном», — продолжила Линнея ровным голосом. — «А также при совершении диаблери». Господи…

Беккет наклонился ближе к экрану, желая продолжить чтение, как вдруг один из мониторов вспыхнул красным, кривая графика, озаглавленного как «Активность в секторе О-1», резко поползла вверх.

— Сектор О-1? Подожди, я где-то это видела… — Линнея стремглав бросилась к дальней части стены, лихорадочно метнулась взглядом по мониторам. — Вот!

Её палец указывал на подсвеченный план здания: от шестиугольника в центре, расколотого схематичным разломом, расходились иные помещения — кабинет, тренировочная площадка, бойлерная. За округлым залом, обозначенном на схеме как лаборатория, значился ещё один, вдвое больше: сектор О-1.

— Умница, — коротко, но с чувством похвалил Беккет. — Идём туда.

Они поспешили к противоположному концу лаборатории: арка у дальней стены, которую Беккет изначально принял за какую-то техническую нишу, на самом деле — теперь он видел это чётко — оказалась проходом. Возможно, здесь тоже не обошлось без отводящей глаза тремерской магии. Хотя от кого им было прятаться в собственной лаборатории?

Не дойдя до арки дюжину шагов, Линнея вдруг замедлилась. Коротко оглянулась на боксы с «испытуемыми».

— Что? — Беккет затормозил тоже, наполовину встревоженный, наполовину раздосадованный этой задержкой.

— Они… — Линнея неуверенно запнулась. — Что с ними станет?

— Думаю, об этом логичнее будет спросить Штрауса, — нетерпеливо отмахнулся он. — Идём.

— Но… — Линнея поджала губы. Красные отблески мигающего монитора отражались в её глазах нервными вспышками. — То, как с ними поступают…

— Если не поторопимся выяснить, что за чертовщина тут происходит, — с нами поступят куда хуже, если поймают здесь, уж поверь, — Беккет сжал её локоть — чуть сильнее, чем следовало.

А после не удержался и оглянулся тоже: на какой-то миг ему почудилось, что Дэмиен Ашту провожает его взглядом. Но нет. Просто показалось.

Линнея ничего не ответила. Просто позволила ему, не разжимая руки, увести её дальше.

Арка оказалась не просто проёмом, а коротким зигзагообразным коридором без двери, вырубленным в толще базальта. Стены прохода, облицованные таким же ослепительно белым пластиком, как и в лаборатории, изгибались под острым углом, создавая идеальную оптическую ловушку: со стороны боксов вход казался лишь замысловатым рельефом стены — не удивительно, что они не заметили его сразу.

Но стоило Беккету и Линнее сделать первый шаг внутрь, как окружающий мир изменился. Стерильный гул кондиционеров лаборатории мгновенно отсекся, оставшись за поворотом, а на смену ему пришёл тяжёлый, влажный рокот.

— Слышишь? — выдохнула Линнея тревожным шёпотом.

Он слышал. Слышал шум воды и гул насосов — кажется, неподалёку проходили какие-то трубы из тех, что они видели в бойлерной. Ощущал мелкую вибрацию стен и пола под ногами — словно эхо далёкой грозы, среди едва слышных раскатов которой будто бы улавливался мерный призвук чьего-то пульса.

Ещё один поворот коридора — и белизна панелей резко оборвалась, открывая вид, перед которым даже лаборатория показалась лишь скомканным предисловием.

По двум сторонам колоссального пещерообразного пространства простирались вытянутые открытые водоёмы. Не просто ёмкости — целые бассейны, обрамлённые серебристыми и медными жилами многочисленных труб, уходящих в тёмную воду и теряющихся в её глубине. От воды тянуло холодом и слабым запахом извести, поверхность едва уловимо вибрировала.

В дальней части зала мерцали мониторы, возле которых вновь никого не было. Зато было… нечто.

На постаменте, похожем на пласт застывшей лавы, возвышалась сложная конструкция не меньше пятнадцати футов в диаметре, больше всего похожая на скелет огромного глобуса из множества металлических колец. Или, вернее, на странное сочетание армиллярной сферы и оррери, только вместо макетов небесных тел в крепления на медных кольцах были вставлены прозрачные сосуды, соединённые между собой трубками в какую-то сложную иерархическую систему. Кольца, судя по всему, были способны двигаться друг относительно друга, но сейчас застыли неподвижно.

Зато в сосудах, будто живая, плескалась тёмная кровь.

— Это… — Линнея запнулась, явно пытаясь подобрать слово, способное описать этот жутковатый, но в то же время не лишённый своеобразной элегантности механизм. — Это астрариум?

— Если и так, то показывать он призван отнюдь не астрономическое время.

Беккет не сводил глаз с круглого сосуда в центральной сфере, вдруг с потрясением осознавая: то «присутствие», что он ощущал с самого момента спуска, исходило вовсе не от неуловимых Сородичей, а от этого чудовищного в своей колоссальности аппарата. Кровь в нём и в самом деле жила: бурлила и пузырилась, издавая неприятные чавкающие звуки, словно кого-то пожирали живьём.

Он завороженно шагнул ближе, жадно вглядываясь в хаотичное движение густой алой жидкости. Усилием воли заставил себя перевести взгляд на окружавшие оррери многочисленные мониторы, провода и трубы, пытаясь понять, что именно он сейчас видит перед собой.

Если предыдущее помещение было похоже на биолабораторию, то этот зал больше напоминал исследовательский центр ядерной физики. Осциллографы, детекторы электромагнитного излучения, дозиметры и спектральные анализаторы непрерывно фиксировали данные, мигая вереницей цифр и кривых линий. Многочисленные трубы, тянущиеся из бассейнов, уходили внутрь постамента. Тянулись вверх, разветвляясь трубками поменьше, к медным радиаторам, встроенным в обручи «орбит» — словно бы этой штуке требовалось охлаждение не хуже, чем атомному реактору.

Судя по непрестанному шуму воды, мощные насосы перегоняли её из одного бассейна в другой. Скорее всего, где-то глубже под землёй они сообщались с естественным источником: возможно, подземным озером или — судя по едва заметно закручивающимся на тёмной поверхности воронкам — даже рекой, чей объём воды позволял бассейнам не нагреваться от столь интенсивного использования.

Беккет снова вернулся глазами к мониторам. «Уровень регресса», «деструктивное влияние», «экспонента близости объекта», «первоисточник»… Снова первоисточник. Взгляд против воли вновь вернулся к центральной сфере и шевелящейся алой жидкости в ней. Звук её бульканья казался до странности… неприятным.

— Смотри, здесь диктофон, — привлекла его внимание Линнея, указывая на лежащий на столе неподалёку кассетник — больше и мощнее, чем тот, которым привык пользоваться Беккет, явно предназначенный для стационарного использования.

Линнея щёлкнула кнопкой.

«…сухая математика», — глубокий чуть надтреснутый голос взрезал мерный гул насосов будто нож — ветхую ткань. — «Можно сколько угодно манипулировать фактами, применять двоякие трактовки. Но цифры не умеют лгать. Статистические данные, которые мы извлекали из крови вампиров ещё до того, как сами примкнули к их числу, дают однозначный ответ…».

В запись вклинился какой-то посторонний шум, перекрывая голос.

Беккет нахмурился.

— Перемотай в начало.

Линнея вновь щёлкнула кнопкой, диктофон зажужжал, отматывая плёнку.

Беккет же снова вернулся взглядом к мониторам, быстро пробегая данные глазами. По всему выходило, что загадочный механизм представлял собой колоссальное генеалогическое древо: от старших поколений к младшим. Некоторые образцы из внутренних сфер — как следовало из записей — принадлежали Старейшинам пятого или даже четвёртого поколений. Другие — на внешних дисках — были добавлены совсем недавно. Выстроив их в какую-то сложную взаимозависимую систему, Тремер занимались изучением свойств крови, педантично фиксируя и анализируя, как она слабеет от старших поколений к младшим вплоть до нынешних ночей.

«…Рост давления в сосудах внутреннего круга фиксируется уже четыре ночи подряд. Незначительный, но стабильный», — вновь зазвучал записанный на плёнку голос. — «Также наблюдается слабовыраженный рост температуры во всей системе: реактивы сохраняют кровь стабильной, но повышают опасность детонации, требуется увеличение мощности охладительной установки. Сходные процессы уже наблюдались во времена Первого восстания Анархов и традиционно связываются с возмущениями линии нашей крови в связи с предательством ближайшего ученика Тремера, чьё имя мы больше не упоминаем в наших хрониках. Попытку искать аналогичные причины в нынешней ситуации считаю бессмысленным: чётко выстроенная иерархия Пирамиды не допускает ничего подобного уже многие столетия. Кроме того, расчёты Адель подтверждают: первоисточник реагирует на приближение объекта, известного как “Анкарский Саркофаг”. Все данные зафиксированы в отчёте ОТ-18-07. Продолжаю наблюдение».

Щелчок. Шипение.

— Первоисточник… — Беккет нервным жестом взъерошил волосы, наблюдая, как пальцы Линнеи быстро стучат по клавиатуре компьютера в поисках нужного документа. — Чёрт, неужели они…

«…прямая зависимость теперь более не вызывает сомнений», — перебила его следующая начавшаяся запись. — «Однако же, имел место и некий неподдающийся общей статистике аномальный всплеск: кратковременный скачок термодинамических показателей, после чего система вновь вернулась к стабильным значениям, хоть и несколько завышенным по сравнению с последними измерениями. Инциденты по-прежнему наблюдаются лишь в единичных случаях, а не возрастают лавинообразно, что опровергает предположение некоторых моих коллег о запуске события «G». Однако и в мои расчёты это не укладывается тоже. Все соответствующие записи добавлены в отчёт ОТ-20-10. Продолжаю наблюдение».

Щелчок. Шипение.

— Двадцатое октября, — проговорила Линнея сдавленным от волнения голосом, глядя в записи на экране. — Этим числом обрываются записи в судовом журнале «Элизабет Дейн», помнишь?

Беккет прекрасно помнил.

— Не сходится, — тем не менее мотнул он головой, опровергая не её слова, а вывод, к которому они явно пытались его подтолкнуть. — В тех же записях было указано, что поломка аппаратуры и исчезновения экипажа начались за четыре дня до этого. Если саркофаг и в самом деле был открыт — этот их «аномальный всплеск» должен был произойти раньше и…

«…я не могу найти объективных причин подобному регрессу. Кровь просто теряет энергоёмкость. И если раньше это наблюдалось только в контрольных образцах, то теперь у меня есть уже три зафиксированных случая потери сил Старейшинами. И шесть случаев деградации кровной связи между поколениями, причём два из них — между дитя и сиром, что ранее считалось невозможным. Словно что-то внедрилось в нашу кровь и меняет её свойства. Хорошая новость заключается в том, что все эти изменения коснулись пока лишь нашего клана. Плохая — я всё яснее понимаю причину. А значит, нашим кланом дело не ограничится…».

Беккет на мгновение зажмурился, будто отчаянно пытаясь поймать равновесие. Голос с плёнки продолжал звучать, вплетаясь в общий шум, смешиваясь со стуком пальцев Линнеи по клавишам. С мерзким бульканьем крови в центральной сфере. Гулом насосов, будто бы несколько сменившим тональность.

«…вызовет термодинамический коллапс системы. Я по-прежнему считаю, что деактивация возможна, но два Лорда, участвовавших в расчётах, покончили с собой одновременно в двух разных частях мира и уничтожили все свои записи — теперь я вынужден начинать с нуля. Хороший способ выявления инфицированных. Но очень расточительный. Пирамиде и так уже подрубили колени, нельзя позволить отсечь и голову…»

Беккет осёкся, осознав, что некоторое время уже не слышит клацанья клавиш. Резко обернулся, заметив движение краем глаза.

Линнея, приблизившись к оррери, тянула руку к центральной сфере.

— Эй! — он метнулся к ней и резко перехватил её запястье. — Что ты делаешь?

— Я… — Линнея часто заморгала, будто приходя в себя. — Прости я… Не знаю. Просто он… поёт…

— Он?..

«…Мы так гордились, что встали на путь бессмертия не униженно выспрашивая милости у древних чудовищ, а лишь с помощью собственных знаний и усердия. И мы должны были следовать этому пути…»

— Так же, как саркофаг… — в глазах Линнеи растерянность мешалась со страхом. — Я… я просто слышу его… И он…

— Кто «он»?!

— Саулот, — отозвалась она надломленным шёпотом. — Это его кровь в центральной сфере… Он здесь…

Щелчок. Шипение.

«…Это была ошибка. Но кто я такой, чтобы судить о мудрости нашего Отца-основателя? К тому же я уже не уверен, что это был его выбор. И его собственная воля. То, что мы в своей гордыне сочли началом нашего великого возвышения, на самом деле стало началом нашего конца, отсроченного на восемь веков…»

Беккет выпустил её руку.

— Не прикасайся к этой штуке, — процедил он сквозь зубы.

И не нашёл в себе смелости что-либо ответить на её слова. Потому что он понял это и сам. Догадался ещё в тот момент, когда увидел эту адскую машину, сложив воедино все найденные прежде подсказки. Догадался, но не поверил сам себе.

Щелчок. Шипение.

«…физическое воплощение? Неизвестно. И по большому счёту не так важно: Он и так уже может оказаться в любом из нас. И во всех суммарно. Для меня гораздо интереснее тот факт, какую роль в этом играет сам объект: не просто вместилище, а точно настроенный механизм, который запустится ровно в тот момент, когда получит необходимый для этого импульс. Адель настаивает на близости к первоисточнику: по мере приближения объекта кровь начинала вести себя всё активнее и сейчас, когда их разделяет лишь несколько миль, нагружает систему до такой степени, что я опасаюсь за её целостность. Во избежание детонации я вынужден ещё сильнее снизить температуру, хоть это и замедляет сбор данных…»

Невнятный шум на плёнке. Нарастающий гул.

«…больше склоняюсь к версии, что для запуска объекту необходима энергия разлома. Выбрал ли Он это место, увидев его в разуме кого-то из подконтрольных ему потомков? Или же мы, сами того не подозревая, с самого начала строили это убежище по Его приказу, сразу после освоения Нового Света? Как долго Он влиял на нас? Надеюсь, нам не выпадет шанса это выяснить: мы делаем всё, чтобы объект оставался закрытым».

— Беккет…

«…основания полагать, что после срабатывания механизма сама наша кровь запустит в нас режим саморазрушения. “И сама ночь станет отравой для всех потомков проклятой крови Каина” — как говорится в Книге Нод. Что, разумеется, не имеет никакого отношения к невежественным выкрикам о «конце времён». Это лишь алгоритм, который следует строгой логике. Задача найти способ взять его под контроль была настоящим вызовом. Я и теперь продолжаю считать, что это возможно, учитывая, что…»

Линнея медленно повернула голову и шагнула к оррери, кажется, вновь не осознавая, что делает.

Беккет без церемоний оттащил её, цапнув за пояс брюк. Проклятье, он не должен отвлекаться! Он вот-вот услышит самое важное: что тремеры нашли логическое объяснение, что педантично разложили всю эту чертовщину на химию, электромагнетизм и термодинамику, что Геенна это…

«…сухая математика. Можно сколько угодно манипулировать фактами, применять двоякие трактовки. Но цифры не умеют лгать. Статистические данные, которые мы извлекали из крови вампиров ещё до того, как сами примкнули к их числу, дают однозначный ответ…»

Снова шум. Беккет почувствовал, как леденеет внутри, когда через несколько секунд запись неожиданно продолжилась.

«…пророчества — это не аллегории. Это технические условия эксплуатации нашей крови. Каждое “предзнаменование” — это описание конкретного этапа деградации. И эта деградация уже началась. Не в самоисполняющихся пророчествах. Она началась здесь: в цифрах. В необратимых изменениях показателей. В искажении всего, что являлось фундаментальной частью нашего естества…»

— Нет… — он сам едва смог расслышать свой хриплый шёпот. — Нет, нет, нет. Нет! Этого не может быть!

Линнея, которую он всё ещё держал, судорожно стискивая руку на её поясе, смотрела не него круглыми от потрясения глазами. Её собственные пальцы сжимались на его предплечье, но Беккет едва ли замечал это.

Не может? Чёрта с два! Беккет понял это с самого начала, ещё когда увидел письма в кабинете Штрауса. Он же исследователь, дьявол его дери, приходить к верным выводам даже по обрывочным намёкам — это его лучший чёртов талант. Вот только он отказывался в это верить. Запрещал себе, отчаянно ища опровержения.

И не находил.

Линнея неожиданно встрепенулась. Замерла, словно прислушиваясь. Беккет не стал спрашивать её, в чём дело. На этот раз он слышал и сам: звук, похожий на высокий гул, был вполне реальным. И исходил вовсе не от труб водоснабжения и насосов, а из противоположной части зала — оттуда, где они вошли.

«…мне не слишком нравится стремление Адель пытаться осовременить то, чем мы занимались веками», — сухой голос на записи стал заметно более усталым. — «Но здесь я, пожалуй, вынужден с ней согласиться: назвать наш проект “спидометром” было весьма уместно. Потому что сейчас этот спидометр показывает, что стрелка легла вправо, а тормозов нет».

Звук усиливался, всё явственнее набирая высоту.

— Я… посмотрю, — голос Линнеи дрогнул.

Беккет не ответил. И не остановил, когда она двинулась к выходу. Он должен был дослушать. Проклятье, он должен был…

«…я больше не уверен, является ли наше исследование поиском решения или же лишь частью Его плана. Что дальше? Он пробудит других Допотопных? Призовёт самого Каина? Этого нет в моих цифрах. Я знаю лишь, что обратный отсчёт уже запущен. Как много у нас времени? Я мог бы вычислить это, если…»

Тонкая фигура Линнеи — неожиданно хрупкая по сравнению с давящей огромностью зала — скрылась в узком коридоре. Гул становился сильнее — настолько, что сосуды в оррери начали мелко вибрировать. Кровь в центральной сфере бурлила и лопалась чёрными пузырями.

«…исследования не завершены, но я вынужден прервать их по приказу регента и покинуть лабораторию. Это справедливое требование: никто из нас сейчас не может быть уверен, что исполняет собственную волю. Может, это я, сам того не ведая, саботирую поиск решения? Или же, напротив, я слишком близко подошёл к разгадке и теперь должен быть устранён, как те Лорды, кто покончили с собой?..»

Беккет испытал невольное облегчение, увидев, что Линнея возвращается. Но — лишь на мгновение. Потому что выражение её лица было совершенно противоположным самому понятию облегчения.

— Это испытуемые, — выпалила она, приблизившись. — Они стоят в своих боксах и… поют. На одной ноте в унисон. Всё громче.

Беккет резко обернулся к оррери: сосуды уже не просто вибрировали — они явственно дрожали. Кровь плескалась, пачкая прозрачные стенки бурыми подтёками.

«…я настроил систему на непрерывную фиксацию: это поможет рассчитать, сколько у нас осталось времени. И если есть ли хоть малейший шанс повернуть его вспять…»

Сосуд на третьем от центра диске сферы вдруг лопнул, брызнув осколками. Линнея вскрикнула. Беккет отшатнулся, врезавшись в неё спиной.

«…синхронизированы с отчётом ОТ-10-11. Надеюсь, господин регент сумеет воспользоваться этими данными. Он всегда был для нас оплотом здравомыслия…»

— Отчёт! — Беккет пришёл в себя и бросился к компьютеру. — Я должен увидеть отчёт!

Ещё две колбы взорвались, заставив его отпрянуть от полетевшего в него окровавленного стекла. Один осколок впился ему в руку — так больно, словно был раскалёным. Кровь из сосудов потекла по полу, быстро темнея. Задымилась сама собой.

«…будет иметь значение только в том случае, если для применения всех этих мер будет присутствовать субъект. Но если Он — лишь шёпот в нашей крови…»

Тембр вездесущего гула стремительно взлетел вверх, резанув слух острой болью. Сосуды начали лопаться один за другим, заливая пол кровью — шипящей, будто кислота. Беккет в смятении обернулся на Линнею: та пятилась к стене, испуганно отступая от расползающейся ей под ноги кровавой лужи.

Он сделал было ещё одну попытку добраться до компьютера, но не успел: кровь на полу неожиданно вспыхнула, в мгновение ока объяв всё пламенем.

В нос ударил запах жжёного металла, по глазам стегануло раскалённым хлыстом ослепляющего, панического ужаса: бежать! Огонь расползался по полу, словно лава, неестественный жар плавил всё, чего касался: оборудование, металл, даже камень пола. Беккет отскочил, когда огонь лизнул его ботинки, и заметался в смятении, дезориентированный быстро окружающей его стеной огня. Пламя ревело. Зверь визжал от ужаса. Выворачивал мышцы наизнанку, заставляя их сокращаться в судороге бегства. Выход! Выход в лабораторию ещё не отрезан! Туда!

Беккет рванулся к единственному пути, не перекрытому огнём. Тут же резко затормозил, будто врезавшись в невидимую стену. Линнея… Линнея!

Сжимающееся кольцо огня окружило её с трёх сторон, вынуждая продолжать панически пятиться. Отрезая путь к выходу. За её спиной — стена, по правую руку — бассейн, полыхающий так, словно по его поверхности расплескалась нефть.

Будто в замедленной съёмке Беккет видел, как стекленеет её взгляд, как расширяются зрачки, затапливая глаза животным страхом. Как губы открываются в безмолвном, беспомощном крике, а тело цепенеет, скованное кататоническим ужасом.

Не прорвётся. Не успеет. Не сможет, парализованная безумием загнанного в ловушку Зверя.

Сосуды с кровью продолжали взрываться, сея всё больший хаос.

Собственный Зверь внутри ревел, рвал разум на части, пытаясь перехватить контроль, оглушая все чувства одним-единственным паническим стремлением: бежать, бежать, бежать!!!

И Беккет побежал.

В огонь.

С рычанием — от боли, от ужаса, от бешенства, — длинными звериными прыжками по горящему аду под ногами он вмиг оказался рядом с Линнеей. И, не затормозив инерции, с силой сшиб её с ног. Обхватил руками, закрывая собой, когда они кубарем покатились по пылающему полу. Стиснул, стараясь принимать на себя каждый удар сдирающего кожу невыносимого жара: не учёный-исследователь, не язвительный скептик — дикий зверь на грани безумия от страха и ярости, рычащее чудовище, защищающее себя и своё.

Последний рывок — и они рухнули в воду бассейна: едва ли не такую же раскалённую, как и огонь на поверхности. Беккет мигом извернулся и потащил Линнею вниз — в глубину, в холод, подальше от кипящего наверху пекла.

Снаружи что-то оглушительно рвануло. Пламя на поверхности вспыхнуло белым, и в воду, словно трассирующие снаряды, оставляющие за собой огненный след, посыпались обломки горящего металла и камня. Беккет рванулся было глубже, но в следующий миг его ноги коснулись дна бассейна. Он оттолкнулся, метнувшись к стене, вжал в неё Линнею, вновь закрывая собой и лихорадочно соображая. И почти сразу же ощутил движение воды. Течение. Оглядевшись, заметил в глубине шлюз, перекрытыйогромным вращающимся винтом, засасывающим воду.

Не выпуская Линнею, Беккет направился туда. Выпустил когти и, не раздумывая, с размаху полоснул по работающему винту. Стиснул зубы от боли, когда быстро движущийся металл едва не переломал ему пальцы. Но своего добился: одна лопасть раскололась, кусок металла размером с ладонь быстро пошёл ко дну. Беккет успел перехватить его и с силой вломил обратно в винт, заклинивая вращающиеся лопасти. Металл натужно заскрипел, пытаясь преодолеть сопротивление, но Беккет уже пропихивал Линнею в образовавшуюся прореху между лопастями. Протиснулся следом сам, вновь поймал её и резкими толчками о стены узкой шахты начал продвигать их обоих в кромешную тьму водяного тоннеля.

Но не прошло и полуминуты, как позади оглушительно лязгнуло и загрохотало: видимо, винт всё же смог перемолоть преграду. Мощный поток воды догнал их за секунды. Подхватил, потащил вперёд, немилосердно швыряя в стены. Беккет едва успел вновь втиснуть Линнею в себя, но полностью защитить от ударов в узкой шахте всё равно не мог.

А потом жестокая болтанка в клаустрофобном аду тоннеля оборвалась — так внезапно, что в первый миг это показалось смертью. Давящий поток вдруг разжал свои челюсти, вышвыривая их в ледяную невесомость. Инерция ещё тащила вперёд, но это было уже не стремительное движение, а медленное, вязкое скольжение в ватном безмолвии глубины.

Беккет с усилием заставил ноги двигаться, выталкивая их обоих наверх. Толща воды над ними казалась бесконечной, и в какой-то момент он даже начал сомневаться, что верно определил направление верха. Но затем поверхность всё же разомкнулась над их головами, открывая полуослепшему взгляду гулкую тьму какого-то пустого пространства.

Проморгавшись, Беккет сумел различить неподалёку берег и погрёб в его сторону. Когти скребанули по крошащемуся бетону, когда он сумел зацепиться и рывком вытащить Линнею на твёрдую поверхность. И едва коснувшись земли сам, смог лишь обессиленно рухнуть на спину, бездумно таращась в теряющийся во мраке потолок.

Глава 27

В воздухе пахло старой бетонной пылью и известняком с лёгким привкусом ржавчины. Где-то вдалеке, отражаясь эхом от высоких полоточных сводов, капала вода. Несмотря на огромные размеры, пространство вокруг явно было рукотворным: каким-то заброшенным водоочистным коллектором, частью старой ливнёвки или деривационного тоннеля, выведенного из эксплуатации за ненадобностью.

Линнея рядом с Беккетом пошевелилась, и лишь тогда он вышел из оцепенения, приходя в себя. Тяжело сел, поморщившись от боли: вся правая рука от запястья и до плеча чернела обугленным ожогом. И, судя по адскому жжению, — часть спины тоже.

Он с трудом стянул пальто, частично обгоревшее, тяжёлое от пропитавшей его воды. Вынул из кармана телефон — тот захлебнулся и больше не включался. Дневник промок. Такое случалось не впервые, так что Беккет давно уже взял за правило писать водостойкими чернилами. Можно будет просто высушить. Хотя был ли в этом теперь смысл?..

— Ты… — Линнея потянулась коснуться его обожжённой кисти, но он резко отдёрнул руку, не позволив ей этого.

— Что? Я разве похож на древний манускрипт, который вот-вот рассыплется от времени? Или почему ещё ты на меня так смотришь?

— Просто… — она в замешательстве отвела взгляд. — Спасибо…

— За что? — Беккет дёрнул уголком рта. — По-твоему, у меня был вариант поступить иначе? О, постой-ка, конечно же был. Но только не в пятницу: по пятницам я, видишь ли, люблю вспоминать древние языческие традиции и прыгать через костёр, — его тон вышел куда более ядовитым, чем он планировал. — А мероприятия вроде «спасайся сам и бросай умирать остальных» у меня обычно запланированы на субботу.

Линнея вновь подняла на него широко раскрытые глаза. Пристально смотрела невыносимо долгие несколько секунд. Потом отвернулась, принялась торопливо копаться в своей сумке. Молча протянула ему пакет с кровью. Беккет проглотил содержимое в какие-то доли секунды, даже не почувствовав вкуса. Закрыл глаза, сосредотачиваясь на ожогах, направляя кровь на их заживление. Открыв снова, с досадой и раздражением обнаружил, что те лишь немного посветлели. Мало. Недостаточно.

Не говоря ни слова, Линнея протянула ему ещё один пакет. Последний. И Беккет взял. Ему было слишком паршиво, чтобы изображать джентльмена и отказываться в её пользу.

После второй порции он сумел худо-бедно восстановить целостность кожи. Но дёргающая боль, хоть и притупилась, никуда не ушла. Как и голод, скребущийся промеж рёбер ощетинившейся колючей тварью.

— Я в порядке, — выдохнул он — больше для того, чтобы Линнея перестала смотреть на него с таким невыносимым беспокойством, нежели и в самом деле ощущая хоть малейший намёк на чёртов «порядок».

— В хаотичном?

Беккет оценил её попытку улыбнуться. Но ответить тем же не смог.

— Пойдём, — он потянулся поправить очки и мысленно чертыхнулся, не обнаружив их. — Надо найти выход отсюда.

Безнадёжно испорченное пальто он оставил на краю озера. Ни к чему таскать с собой мокрую неприятную тяжесть. Линнея поступила точно так же со своей курткой, на спине которой виднелись чёткие следы его когтей, оставшиеся когда он сжимал её слишком сильно.

Поиск выхода не блистал особыми вариантами: пространство, где они очутились, было тупиковым, а широкий коридор коллектора уводил лишь в одном направлении. Вода из озера, в которое их выбросил поток, текла в глубь коридора по каналу — так медленно, что временами казалась и вовсе стоячей.

Некоторое время они просто молча шли по крошащемуся бетону, вслушиваясь в перестук капель где-то вдалеке. Холодный и неподвижный воздух неприятно колол сквозь прилипшую к телу мокрую одежду.

— Это всё было правдой? — голос Линнеи, искажённый эхом изогнутых бетонных стен тоннеля, неожиданно показался далёким, будто она была не здесь. Будто бы находилась за сотни лет от него. — Всё, что мы видели там, — правда?

— Почему нет? — Беккет пожал плечами почти небрежно. — Не вижу причин не верить многовековым исследованиям таких дотошных и педантичных учёных, как Тремер. Ты ведь сама видела цифры.

— И… — Линнея помолчала, словно напряжённо собираясь с мыслями. Пряди мокрых волос, облепивших её шею, казались верёвками, вот-вот готовыми затянуться на её светлой коже. — Что мы будем делать с этим?

— С этим?..

— Я имею в виду — с Геенной.

— С чем, прости? — усмешка вновь вышла более язвительной, чем он хотел. И куда более горькой. — Ты всерьёз считаешь, что мы должны с этим что-то делать? Что у нас есть хоть малейший шанс что-то сделать с этим?

— А разве у нас есть варианты? — она повернулась к нему, и недоумение на её лице выглядело вполне искренним.

Настолько, что Беккет почти ненавидел себя за следующие слова. Но всё равно произнёс их вслух:

— Хм, дай-ка подумать. Знаешь, что сделал бы сейчас умный и проницательный учёный?

— И что же?

— Не знаю. Если вдруг встретишь такого — спроси. Потому что это точно не я.

Минута тишины. Другая. Хруст пыли и крошащегося бетона под мокрыми ботинками. Плеск воды. И её взгляд. Её чёртов взгляд, слой за слоем вспарывающий жалкие ошмётки его защиты, обнажающий окровавленный надломленный хребет.

— То есть ты предлагаешь просто смотреть, как мир будет рушиться?..

— Боже, меня даже умиляет, как просто ты об этом говоришь! — он коротко, почти зло рассмеялся. — Как будто это что-то обыденное. Как будто бы несколько часов назад ты точно так же, как и я не была уверена, что все эти мифы — лишь чей-то невежественный безумный бред!

— Мир Сородичей был для меня безумием с самой первой ночи, — в её усмешке тоже послышалась горечь. — Так почему бы и Геенне не оказаться правдой? Это ужасно. Это разрушает все мои прежние представления о мире. Но мы видели правду. И теперь не сможем развидеть её обратно, как бы ни хотелось.

Эхо, раздробившее её слова, прозвучало ещё более гулким и искажённым, чем прежде: коридор вывел их в огромный сводчатый зал с чередой выщербленных кирпичных колонн, поддерживающих высокие потолочные своды. Сверху, будто гильотины, нависали огромные заржавевшие затворы шлюзов. Здесь канал становился глубже и расширялся, впадая в длинный резервуар. Настолько обширный, что бетонный парапет, по которому они шли всё это время, оказывался почти притиснут к покрытой подтёками извести и влажной от конденсата стене.

— О, прошу, ни в чём себе не отказывай, добивая меня унизительной мыслью, что я три сотни лет не видел очевидного! — Беккет дёрнул уголком рта в кривой улыбке. — Мне посыпать голову пеплом для вящего эффекта? Спеть дифирамбы твоей правоте?

Звук собственных шагов по парапету казался раздражающе громким. Зверь нервно метался внутри, хлеща по рёбрам воображаемым хвостом, словно по прутьям слишком тесной для него клетки.

— Дело не в том, кто был прав, а кто нет, — Линнея примирительно подняла руку. — Я ведь не верила в это вместе с тобой. Боже, да меньше полугода назад я подняла бы на смех любого, кто вздумал бы утверждать, что в мире существуют вампиры! Но ведь дело не в том, что именно оказалось правдой. А в том, что мы намерены сделать с этой правдой.

Беккет саркастически фыркнул.

— О, я с предельным вниманием выслушаю все твои предложения по этому поводу! Если тебя не смутят периодические взрывы моего истерического хохота в процессе, разумеется.

Проклятье, он не должен разговаривать с ней подобным образом. Не должен вымещать свой ужас и растерянность на единственной женщине, которой искренне не наплевать на бушующий в его душе хаос. В конце концов, она видела и пережила всё то же самое. И то, как держалась, делало ей честь куда больше, чем ему самому. Но Беккет не знал, как это остановить. Как перестать падать в бездну осознания, что вся его жизнь, всё его проклятое бессмертие были посвящены изучению декораций к чужому спектаклю. Как перестать впиваться когтями в последнюю соломинку, не позволявшую ему окончательно утонуть.

— У меня нет решения, — отозвалась Линнея тихо. Было заметно, что его резкость задела её, хоть она и старалась не подавать вида. — Но мы его найдём.

Беккет отвернулся, преувеличенно внимательно высматривая путь впереди. Чтобы по профессиональной привычке анализировать окружающую обстановку, разумеется. А вовсе не для того, чтобы не видеть, каким чёртовым ничтожеством он отражается сейчас в её глазах.

Ближе к центру зала бетонный парапет расширялся, а ещё дальше густая тьма коллектора, различать что-либо в которой помогало лишь гангрельское зрение, как будто немного светлела. Подняв глаза, Беккет заметил в потолке стальные рамки вентиляционных шахт. Огромные четырёхлопастные вентиляторы в них напоминали гигантские неподвижные кресты. Сквозь лопасти и ржавую решётку просачивалось едва уловимое сияние — призрачное напоминание, что где-то там, бесконечно далеко, всё ещё существует поверхность, ночь и лунный свет.

Никаких лестниц близ шахт не наблюдалось, стены тоннеля были слишком отвесными и гладкими, так что не стоило и думать покинуть коллектор подобным путём. Зато чуть дальше, ближе к выходу из зала — там, где он ветвился тремя чёрными провалами тоннелей, — Беккет заметил возвышающуюся деревянную конструкцию: не то помост, не то настил. Отполированные сотнями ног доски слабо отражали льющееся из одной из шахт в потолке свечение — на удивление не сгнившие и не рассохшиеся, лишь потемневшие от времени. По периметру помоста располагалось несколько массивных ржавых вентилей, уходящих в пол — видимо, раньше это место было какой-то технической площадкой, с которой инженеры управляли открытием и закрытием затворов. Возможно, там найдётся и план коллектора.

— Почему?

— Что? — Линнея озадаченно подняла на него взгляд.

— Почему ты считаешь, что именно мы должны искать решение проблемы, созданной многие тысячелетия назад? Созданной чудовищем, которое способно манипулировать целым кланом даже будучи дохлым вот уже восемь веков? — он старался, чтобы его голос звучал сухо и саркастично, но с каждым новым словом в его тоне всё явственнее проступал надлом. — Почему ты так уверена, что я вообще хочу этого?

— Потому что мы видели правду, — отозвалась она, не задумавшись ни на секунду. — И, возможно, единственные сможем рассказать о ней беспристрастно, учитывая, что отчёты Тремер сгорели, а любой из них может оказаться под влиянием Саулота. Мы ответственны за это.

Мы.

Проклятье.

Она ведь и в самом деле искренне верит в него. В его силу, его интеллект. В то, что он знает, что нужно делать, а если и нет — то непременно придумает. Вот только сейчас эта вера была не поддержкой, а непосильным грузом. Той самой ответственностью, которая безжалостно вгоняла клинья в и без того трещавшее по швам самообладание.

— Ты явно переоцениваешь моё самоотверженное благородство, — невесело хмыкнул он. — Я — не тот, кто умеет спасать мир. Я вообще никого не способен спасти.

— Меня ты спас.

Тихая и твёрдая уверенность её голоса ударила в грудь тяжёлым камнем.

— А перед этим — притащил в логово кровавых колдунов, не раздумывая ни секунды, хоть и прекрасно знал, как опасно это может быть для новообращённой! — вырвавшийся у него смешок больше напоминал хриплый кашель. Он задыхался. Задыхался, не нуждаясь в воздухе. — Великим первооткрывателям истины ведь нужны свидетели, иначе какой к чёрту в этой истине толк, верно?

— Никто меня не тащил, — Линнея нахмурилась, вертикальная складка над её переносицей обозначилась резкой чёрной тенью. — Я пошла, потому что хотела этого. Потому что не могла не пойти. Потому что узнать правду, способную изменить мир, мне важно не меньше, чем для тебя!

— В таком случае, ты выбрала себе скверного напарника: я не меняю мир. Я всего лишь историк, а не чёртов герой.

Ступив на деревянный помост, Беккет остановился, не в силах больше изображать невозмутимую сдержанность.

— Всё, чем я занимался эти столетия, так это тешил свою гордыню, воображая, будто делаю нечто нужное! А попутно разрушал всё, чего касался, — моё вечное и неотступное проклятие! И вот он, мой триумф и апогей: теперь и весь мир летит в преисподнюю! А мне даже некуда сбежать, как я всегда это делаю, потому что, увы, я тоже — часть этого дьявольского сюрреалистического кошмара!

— Не говори так, — Линнея нахмурилась ещё сильнее. — Мир ещё не рухнул. А разрушать или пытаться исправить, бежать или остаться и принять ответственность — это не проклятие. Это выбор. Выбор, который делаешь только ты сам.

Он развернулся к ней так резко, что поток рассечённого воздуха разметал её чуть влажные волосы по плечам.

— Ответственность, да? — он саркастично скривил губы. — Ты в самом деле веришь, что это высокопарное слово имеет надо мной какую-то власть? Веришь, что вот-вот у меня появится план действий, стоит только надавить посильнее?

Пальцы непроизвольно стиснулись на одном из вентилей, похожих на ржавые штурвалы, отчаянно ища опоры.

— Так вот: нет никакого плана. Триста чёртовых лет я искал ответы на неверно заданные вопросы и теперь понятия не имею, что делать дальше. Ни малейшего грёбаного представления, понимаешь ты это?!

— Беккет…

— К чёрту «Беккета»! Он бесполезен! Фиглярская маска, призванная скрыть чёртово бессмысленное ничто под ней! Я — бесполезен!

— Неправда! — Линнея порывисто шагнула ему навстречу. — Беккет, Катберт, да хоть ещё десяток имён — ты значим! Всё, что ты делал, все твои исследования, все поиски — это важно. Ты — важен! Просто потому что ты есть! И пока это так — ты способен что-то изменить!

— А какого дьявола я должен что-то менять?!

Она подняла руку — не то возражая, не то просто желая коснуться. Беккет перехватил её, стиснув предплечье.

— Всё, чего я хотел, — это найти ответы. И знаешь, в чём самый пиздец? Я их не нашёл! Во всём этом дерьме про Геенну нет ни слова о том, откуда мы пришли и в чём смысл нашего жалкого существования! Понимаешь?! — голос то и дело срывался на хрип. — Грёбаный мир закончится, а я так и не выяснил, с чего он начался!

Линнея попыталась отдёрнуть руку, явно желая высвободиться из хватки, но вместо того, чтобы выпустить её, Беккет перехватил и вторую.

— Я получил только проклятый таймер с обратным отсчётом и даже не успел взглянуть на цифры на нём! И мне невыносима мысль, что всё закончится вот так!

Она снова дёрнулась, на этот раз настойчивее, но Беккет не выпускал — так, будто бы она была последней опорой в рушащемся здании его рассудка.

— И не потому что мне жаль этот проклятый мир, о нет. И не из-за тяжести неизбежного конца. А просто потому что я — лицемерный и эгоистичный ублюдок, который не хочет умирать, так и не найдя ответ, зачем жил всё это время!

— Затем, что у тебя была свободная воля! И есть до сих пор! — её глаза кипели расплавленной медью, сверкали диким, яростным огнём в сочащемся сверху слабом свете звёзд. — Свобода делать то, что важно, не ища божественного предназначения, свобода самому выбирать, кто ты и что ты значишь! Это ведь твои слова! Единственная и непреклонная правда, которую ты знаешь!

— Да ничего я не знаю! — он уже почти кричал ей в лицо. — Я больше не знаю, что правильно!

Он бы плакал, если бы мог. Но слёзы — это для тех, у кого осталась хоть капля надежды. У него — больше нет.

— Всё, во что я верил, рассыпалось в прах! Если всё предопределено, если наш конец был предсказан тысячи лет назад, то нет никакой свободы! Всё, что я делал, всё, к чему стремился, чем гордился, оказалось лишь пляской марионетки в руках безразличного кукловода! — Беккет стиснул её запястья ещё крепче, в приступе отчаяния не вполне понимая, что делает. — Во всём, что я из себя представляю, нет никакого смысла, понимаешь?!

— Да ни в чём нет смысла! — Линнея бросила попытки освободиться и тоже перешла на крик. — Ни чёртова смысла, ни справедливости — ничего! Завтра, через год, а может, в следующий миг всё, чем ты являешься, весь привычный тебе мир может рухнуть на хрен, и ты ничего не сможешь с этим сделать! Никак не сможешь предотвратить! И всё, исчезающе малое грёбаное всё, которое только у нас есть, — вот эта секунда! И только от нас зависит, какую ценность ей придать! И это и есть чёртова свобода: выбирать надежду, а не отчаяние, пусть даже на одну треклятую секунду!

— Да за каким дьяволом она нужна?! Зачем обманывать себя надеждой, если она ложная?!

— Да потому что даже ложная надежда лучше, чем никакая!!!

На мгновение между ними повисло молчание. Будто очнувшись, Беккет вдруг обнаружил, что навис над Линнеей, почти касаясь её носа кончиком своего. Почувствовал липкую влагу под пальцами: его когти так сильно впились ей в руки, что ранили до крови. Запах железа щекотнул ноздри. Голодный Зверь внутри заворчал и заворочался, но Беккет остался глух к его желаниям.

У него было своё.

Скользнуть ладонями к лицу. Обхватить, притянуть ближе. Накрыть её губы своими. Отчаянно, горячо, несдержанно. Больше не скрывая, как сильно он нуждается в этом.

Пальцы путаются в волосах, опускаются ниже, принимаясь беспорядочно блуждать по телу: скользя, сжимая, мечась в лихорадочной ласке. Нетерпеливо проникают под одежду в поисках кожи, близости, утешения. Не из страсти, лишь из отчаянного желания почувствовать её под своими руками, почувствовать её реальность. Почувствовать, что он сам всё ещё реален, а не рассыпался на осколки вместе со всем, во что он верил.

Губы несдержанно скользят по её шее, по тонким ключицам, по плечам, пытаясь вкусом её кожи заглушить рвущийся из глубины безмолвный крик. Руки обвивают крепче, каждым прикосновением отчаянно ища подтверждения, что он ещё существует. Потому что мир рушится к чёрту, и это — единственное, что у него ещё есть. А поэтому — притянуть сильнее, прижав телом к перилам помоста. Целовать глубже. Резче, чем следовало бы. Жёстче, чем…

Проклятье, с ней нельзя так. Только не с ней. Она такая хрупкая, она такая уязвимая, она… Она нужна ему. Так сильно, что руки, вцепившиеся в её плечи, почти сводит судорогой. Так остро, что он не может иначе.

Она поймёт. Она не оттолкнёт.

И она не отталкивает. Но… и не отвечает. Она… Замерла. Оцепенела под его руками, словно дикий зверёк, зажатый в капкане. Прямо как тогда, в подземелье Джованни, когда он… Нет, проклятье, нет! Только не сейчас, когда ему так больно, когда она ему так мучительно необходима! Это ведь не то же самое, что он делал тогда, это ведь…

Чёрт… Чёрт!

Он резко остановился. Отчаяние захлестнуло разум шквалом вязкой тьмы, и Беккет едва не потерял равновесие, леденея от осознания: всё разрушено. Всё. Мир полетел в бездну, а он собственными руками доломал то последнее, что у него ещё оставалось.

Нужно отстраниться. Отпустить. Разжать руки. Немедленно. Найти в себе смелость остаться один на один с этой воющей пустотой. Найти в себе смелость посмотреть ей в глаза и увидеть в них… Что?.. Как она теперь посмотрит на него? Со страхом? С отвращением? Как на чудовище. На ничтожество. И будет права.

Ну давай же. Оттолкни сама. Помоги хоть в этом. Разрушь окончательно, не оставив возможности сохранить хотя бы каплю достоинства. Сделай хоть что-нибудь, только не стой вот так, разрывая на части каждой секундой этого жуткого безмолвия.

Он отстраняется медленно, как осуждённый, поднимающийся на казнь. Смотрит на неё — хрупкую, словно утренний лёд, готовый треснуть от любого неосторожного прикосновения. Смотрит на отражение тусклого света в расширенных глазах, пытаясь разглядеть в них то, что разобьёт его безвозвратно. Смотрит, как остекленевшая пелена в её зрачках вдруг трескается, вытесненная лихорадочной вспышкой какого-то острого, непонятного ему перелома. Смотрит, не в силах подобрать слов для царящих в его душе боли и хаоса. И не может, не может разжать дрожащих пальцев на её плечах, словно боится, что, если он сделает это — она просто исчезнет.

Мгновения нескончаемой пытки молчания длятся так долго, что Беккет почти вздрагивает, внезапно ощутив прикосновение к лицу. И цепенеет сам, когда её прохладные пальцы едва ощутимо скользят по его щеке. Когда Линнея вдруг тянется к нему, привставая на носочки. Когда её губы невесомо прижимаются к его виску, к уголку глаза, стирая что-то мокрое. Когда нежно касаются скулы, и щеки, и края челюсти — медленно, будто бы она сама боится своей смелости.

А потом — электрическим разрядом по взведённым нервам — прикосновение губ к губам. Языка к языку. Прикосновение ладоней, скользнувших ему под рубашку — осторожно, но с такой трепетной искренностью, что его собственные руки судорожно стиснутые на её плечах, разжимаются сами собой. Но лишь для того, чтобы переплестись за спиной в объятии — порывистом, импульсивном. Для того, чтобы привлечь ближе. Чтобы целовать в ответ — уже иначе, зная, чувствуя каждым обожжённым нервом: это была не покорность из страха. Не жалость, которой он боялся ещё сильнее.

Это было «я здесь». Это было «мне страшно, но я всё равно выбираю тебя». Это было «я принимаю».

Мягкие изгибы тела под его руками. Шорох влажного шёлка её кожи под кончиками пальцев. Лишняя, ненужная одежда, падающая на землю деталь за деталью — возможно, всё ещё слишком резко, слишком нетерпеливо. Но он больше не останавливает себя, потому что её руки делают то же самое. Потому что её прикосновения ищут его. Жаждут его. Потому что глаза цвета солнечных бликов смотрят так, будто он и в самом деле что-то значит.

Глубокий вдох и долгий выдох в её губы. Дыши со мной. Позволь своему сердцу биться. Позволь моему биться в такт.

Он на мгновение закрывает глаза, сосредотачиваясь на ускоряющемся пульсе. На стремительном движении крови по венам, заставляя её бежать ещё быстрее, чтобы вернуть собственному телу давно утраченное тепло. Хотя бы на время, чтобы сделать собственные прикосновения горячими, чтобы Линнея почувствовала этот жар. Чтобы смогла согреться об него.

Его руки скользят по её телу, будто по бесценному манускрипту, расшифровывая его тайны. Ближе, теснее, кожей к коже. Вслушиваясь в пульс под губами, считывая его языком, скользящим по царапинам от его собственных когтей. Не из желания насытиться, лишь из потребности ощутить её на всех уровнях восприятия.

Деревянный помост и разбросанная одежда: Беккет тянет её вниз за собой, на доски, заскрипевшие под их весом, когда он подминает её под себя. Когда, сдаваясь мучительному нетерпению, соединяет их тела вместе — порывисто, несдержанно. И глотает беззвучный вскрик с её губ, каждым движением и каждым касанием моля: прими, прими таким. С когтями, с клыками, с острыми углами и шрамами. Сломленного, запутавшегося, способного на ошибки. Всё ещё живого даже в смерти.

И слышит безмолвное «да» в каждом ответном порыве навстречу, раз за разом наполняя её собой. Заполняя ею пустоту внутри себя.

Быстрее, сильнее, каждым движением сплетаясь не только телами: прорастая друг в друга импульсами тысяч нервных окончаний, способных чувствовать вопреки всем законам материи и мироустройства.

Кровь в жилах гудит и вибрирует от резонанса. Зверь взвинченно рычит в глубине, Зверь требует её вкуса, жаждет её всю — больше, ещё! И Беккет даёт ему ещё. Но не кровью, а ритмом. Обжигающей полнотой ощущений, электрическим замыканием чувств на грани сенсорной перегрузки. Не прекращая двигаться, касаться, гореть под ответными прикосновениями, он прижимается губами к её шее и обнажает клыки: не кусая, лишь чувствуя пульсацию крови под кожей. Позволяя Зверю убедиться: она здесь. Она моя. Она наша.

Это меньше, чем кровь. Но это больше, чем всё, что было до.

И Зверь соглашается.

Её взгляд обжигает сильнее солнечного света. И это почти невыносимо, но Беккет ни на миг не опускает глаза. Потому что в эту секунду она видит его, видит его всего. Даже не как открытую книгу — как неотредактированный черновик: с исправлениями и кляксами, с вопросами без ответов на полях. С вычеркнутыми словами — яростно, до шрамов и дыр в бумаге, местами скомканной, местами опалённой… И он теряет себя в этом взгляде. И он находит себя, отражаясь в глубине её зрачков.

И пустота и тьма отступают — может, не навсегда, но на этот миг.

Пальцы переплетаются крепче — сильно, почти больно, до побеления костяшек, — чтобы не утонуть в подступающем шквале, заставляющем кровь кипеть и жечься в венах. И ещё лихорадочнее, ещё жарче — до тех пор, пока их общий резонанс не обернёт хаос блаженством, до тех пор, пока ослепляющая экстатическая вспышка не закоротит каждый нерв в теле, разрывая на части, на миллиарды клочков. Пока не соберёт обратно — более целостно, более… правильно.

Сердце по инерции совершило ещё несколько ударов, прежде чем замереть, оставляя их в тишине, нарушаемой лишь редкими всплесками капающей воды. Тишине, в которой больше не нужно было быть кем-то. Достаточно было просто быть.

Беккет уткнулся носом в её шею, выдыхая. Позволяя себе ещё несколько мгновений этого блаженного безмолвия. Он мог бы сказать «спасибо», но это было бы слишком по́шло. Лучше не говорить ничего. Лишь прижать крепче.

Не разжимая объятий, он перекатился на спину, увлекая Линнею за собой, устраивая сверху, на своей груди. Вновь на секунду прикрыл глаза, вслушиваясь в ощущение приятной тяжести, в мягкую щекотку волос, рассыпавшихся по его коже. В прикосновения её пальцев — всё ещё чуть подрагивающих после пережитой бури ощущений.

— Знаешь, никогда прежде я не рассматривал подобное в качестве способа оставить за собой последний аргумент в споре, — потянул он с притворной задумчивостью. — Непростительное упущение, не находишь?

Линнея выразительно фыркнула ему в грудь, и этот звук откликнулся в его остановившемся сердце удивительным теплом. Чуть помедлив, она приподнялась на локте. Вгляделась в его лицо с какой-то незнакомой ему прежде нежностью во взгляде — до того пронзительной, что это почти причиняло боль. Помолчала, словно пробуя на вкус эту новую тишину между ними.

— Так значит, это была дискуссия? — улыбнулась она чуть насмешливо. — И за кем в таком случае осталось решающее слово?

— Ммм… — он изобразил глубокомысленные раздумья. — Пожалуй, у меня недостаточно данных для однозначного вердикта. Для более широкой статистической выборки необходимы полевые испытания в менее экстремальных локациях. Многократные.

Он не удержался от усмешки, видя эту очаровательную озадаченность в её глазах: наполовину смущённую, наполовину… многообещающую.

Боже, он не заслуживает, чтобы на него так смотрели…

Но, чёрт побери, пусть она продолжает.

— И ещё желательно, чтобы мир при этом перестал саморазрушаться, — добавил он, скользя ладонью по её спине, обводя кончиками пальцев светлые полосы шрамов, тянущиеся от плеча до самого запястья. — Первое условие я смогу обеспечить. Со вторым сложнее. Но это ведь не значит, что не стоит и пробовать, хм?

— О, так значит, теперь ты всё-таки собираешься остановить Геенну? — Её смех, мягкий и тёплый, прокатился вибрацией по его коже.

— Я собираюсь продолжать исследования. Если Геенна намерена этому препятствовать — тем хуже для неё, — он фыркнул с наигранным высокомерием. — И, предвосхищая твой возможный следующий вопрос: нет, я не в порядке. Я в полном хаосе. Но это ничего не меняет. Даже если для нас предуготовано печальное окончание — я найду ответы о том, каким было наше начало. И каким может быть будущее, если предположить, что эту машину конца света получится остановить или обмануть. Я узнаю это. Чего бы мне это ни стоило. А если вдруг в процессе этой работы мы наткнёмся не только на Саулота, но ещё и на Каина — просто напомни мне, чтобы я не начал доказывать ему, будто он — всего лишь аллегория.

— Обещаю, — вновь негромко хохотнула Линнея.

Легонько коснулась пальцами его щеки — аккуратно, почти вопросительно, будто проверяя, в самом ли деле у неё теперь есть на это право. Беккет поймал её ладонь и тронул пальцы губами. Ещё как есть.

Он позволил себе ещё несколько секунд этого блаженного бездействия, прежде чем его взгляд скользнул вверх, к вентиляционной решётке. Призрачное сияние над их головами начало едва заметно менять оттенок: луна уходила, уступая место мглистому предрассветному мареву.

— Ну а сейчас, как бы мне ни импонировала мысль провести остаток вечности на этих живописных досках, — он на мгновение стиснул её ладонь крепче, — боюсь, у вращения Земли на этот счёт свои соображения. Ночь подходит к концу, а я получил уже достаточно загара на сегодня.

Он медленно отстранился и помог Линнее подняться. Собрав разбросанные и всё ещё чуть влажные вещи, они оделись и покинули помост, ставший местом их столь внезапной… остановки.

Когда они дошли до конца зала, туда, где проход разветвлялся на три одинаковых тоннеля, Беккет уверенно выбрал правый, ощутив лёгкое дуновение сквозняка из его глубины.

— Как ты думаешь, что именно произошло в том зале с кровавым механизмом? — заговорила Линнея, когда они рука об руку шли по тёмному коридору. — И почему именно в тот момент?

— Не хотелось бы переоценивать нашу значимость, но, судя по тому, что именно наше присутствие спровоцировало этот ад, я бы предположил, что нас пытались… убрать? — Беккет чуть пожал плечами. — Если Саулот может влиять на тремеров, связав их в единую сеть, весьма вероятно, что он может в каком-то смысле и видеть их глазами. Он увидел нас, и ему не понравилось, что кто-то узнал о его планах.

— Но в то же время — Штраус позволил нам это увидеть, — Линнея задумчиво нахмурилась. — Хотел, чтобы мы узнали правду.

— Мы не знаем, чего он на самом деле хотел. — Беккет с сомнением покачал головой. — Да, он вёл исследования и следил за процессом. Возможно, он ещё не оказался под влиянием. Или, напротив, заманил нас туда, надеясь уничтожить. Ты ведь сама видела письма: тот, чьим разумом управляют, не осознаёт этого. Его следует опасаться. В свете последней информации — ни одному из Тремер не стоит доверять.

— Пока Саулот жив.

— Пока? Ты всерьёз веришь, что можно уничтожить допотопное чудовище, которое пережило даже диаблери? — он хмыкнул, но в тоне его не было настоящей насмешки: мысль о том, что Геенна — это лишь сложная конструкция, которая рассыплется, если выбить из-под неё опору, была до наивного заманчивой, но тем не менее не лишённой смысла.

— Не пережило, а явно спланировало! — Линнея веско подняла палец вверх. — Ты ведь и сам высказывал такое предположение. Возможно, теперь фактор внезапности повысит наши шансы?

— Твой оптимизм очарователен, — Беккет усмехнулся. — Но так уж вышло, что твоя голова нравится мне исключительно прикреплённой к телу, и мне крайне не хотелось бы допустить, чтобы какой-нибудь допотопный монстр мимоходом оторвал её. И даже если предположить, что обитатель саркофага находится в торпоре и не разорвёт в клочки любого, кто рискнёт приподнять крышку, — добраться до него, не сдвинув этой самой крышки, невозможно. И что, если именно открытие запустит необратимую реакцию, как предполагали Тремер?

— Тремер не пришли к однозначному выводу, — напомнила Линнея. — Но у них ведь не было доступа к самому саркофагу. А у нас он есть.

— В комплекте с иммуно-резистентным к здравому смыслу князем, которому в любой момент могут наскучить наши научные изыскания, — уничижительно фыркнул Беккет. — А разбитый при помощи отбойного молотка саркофаг, как я сильно подозреваю, может сработать ничуть не хуже, чем открытый цивилизованным способом.

— Если не брать в расчёт вероятность, что он уже был открыт, — Линнея чуть прикусила губу, сосредоточенно нахмурившись. — Возможно, стоит поговорить со Штраусом. Мне в любом случае придётся встречаться с ним, чтобы он дал мне информацию о Шабаше для князя. И мы всё ещё не знаем, где ключ. А учитывая, что тремеры пытаются предотвратить открытие саркофага, возможно, именно они и причастны к его исчезновению?

— Я более чем уверен в этом, — Беккет чуть посторонился, помогая Линнее обойти проломанную ржавую решётку в полу.

Дуновение сквозняка становилось всё более ощутимым, воздух стал чуть заметно теплее: почти неразличимый подъём тоннеля понемногу вёл их выше, явно приближая к поверхности.

— Но ты не пойдёшь к нему одна. Ещё неизвестно, как он отреагирует на стихийные изменения, устроенные нами в его лаборатории.

— Мне придётся, — Линнея покачала головой. — Я не смогу явиться к князю прежде, чем дам ему отчёт по Шабашу. А у нас, думаю, не так много времени, чтобы продолжать проверять его терпение на прочность.

— Я надеюсь, ради этого отчёта ты не собираешься и в самом деле соваться к Шабашу? — Беккет выразительно поднял бровь.

— Разумеется нет. Но тогда…

— ЛаКруа я возьму на себя. Буду удерживать его от чересчур радикальных шагов в отношении столь бесценного археологического экспоната. Заодно буду искать всю возможную информацию по своим источникам, — он поймал её взгляд. — Если Тремер правы в своих расчётах, то у Геенны есть своя система, есть алгоритм, как у математического уравнения. И это будет значить, что ты была права тоже: знамения Геенны — это инструкции, указывающие на поломку. И если так… — Он нашёл её руку в темноте и мягко сжал, вкладывая в этот жест всю свою благодарность за то, что его голос вновь звучит уверенно, произнося: — Мы найдём уязвимость в этой системе. И выведем её из строя.

Её пальцы накрепко переплелись с его, давая незримую опору. Исцеляя мятущуюся в сомнениях душу: может, не полностью — некоторые раны слишком глубоки, чтобы исчезнуть в одночасье, — но достаточно, чтобы не сломаться.

И это не было ответом на главный вопрос его жизни. Не было концом поискам. Но это было тем, ради чего стоило продолжать.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге