Боевой континент: наследие мёртвых душ
Том I. Разлом над Днестром. Глава 1: Ночь без звёзд.
Осень в Тирасполе кралась тихо, как тень забытого обещания, укутывая город в плащ из пожелтевших листьев и пронизывающего холода. Деревья вдоль Днестра, словно древние стражи, тянули обнажённые ветви к безжалостному небу, где тучи сгущались, как неразрешённые вопросы, готовясь разразиться то ли дождём, то ли чем-то хуже. Ветер с реки нёс дыхание сырости, проникая сквозь грубую ткань формы, заставляя кожу Николая покрываться мурашками, словно воспоминаниями о давно ушедшем тепле. Он стоял на посту у контрольно-пропускного пункта, опираясь на ржавый металлический барьер, который стонал под его весом, эхом отзываясь на глухую тишину ночи. Граница здесь была не просто чертой на карте — она пульсировала, как живая артерия, разделяющая миры: с одной стороны Молдова с её тихими, сонными полями, с другой — Украина с холмами, укрытыми тенью лесов, а посередине — узкая полоса ничейной земли. Там трава, высокая и упрямая, шептала секреты ветру, скрывая следы тех, кто осмеливался пересечь невидимую грань, тех, кто искал лучшей доли или бежал от прошлого.
Фонари на вышках отбрасывали золотисто-жёлтый свет, дрожащий, как пламя свечи в бурю, создавая танец теней на потрескавшемся асфальте. Эти тени казались привидениями минувших дней, что кружили в безмолвном вальсе, напоминая о тех, кто когда-то стоял здесь, под этим же небом. Запах солярки от гудящего генератора висел в воздухе тяжёлым пологом, сплетаясь с ароматом влажной земли и далёким, еле уловимым дымом от деревенских костров, что мерцали на горизонте, как упавшие на землю звёзды. Бронежилет давил на плечи Николая, словно бремя невысказанных сожалений — тяжёлый, неумолимый, но неизбежный якорь в этом мире границ и ожиданий. Он поправил ремень автомата, ощущая, как пот стынет под формой, превращаясь в ледяную корку, и обвёл взглядом окрестности. Будка КПП маячила чуть поодаль, её окна теплились слабым лампочным светом, но внутри царила тишина — немая спутница этой ночи, где даже мысли казались слишком громкими, нарушая хрупкое равновесие. Николай подумал: “Ещё один час, и смена. Но что изменится? Завтра то же самое — тишина, холод, вечное бдение над пустотой.” Внутренний голос, тот, что шептал в глубинах души по ночам, отозвался эхом, безжалостно точным: “Потому что больше ничего нет. Выбор — это мираж в пустыне, а служба — единственная река, по которой ты плывёшь, не зная берегов.”
Николаю было двадцать шесть. Возраст, когда у одних жизнь только начиналась, а у других уже начинала повторяться. Он служил прапорщиком пограничной службы, и форма была на нём почти восемь лет — сначала срочная, потом контракт, год за годом, без резких поворотов и громких решений. За это время граница перестала быть местом службы и стала чем-то вроде постоянного фона существования, как шум крови в ушах или собственное дыхание — ты перестаёшь замечать его, пока оно не сбивается.
Воспоминания нахлынули, как осенний ливень, внезапный и неумолимый. Всё началось в детстве, в той маленькой квартире на окраине Тирасполя, где стены были тонкими, как пергамент старой книги, и соседские голоса просачивались сквозь них, словно шепот призраков. Комната, освещённая единственной лампочкой под потолком, пахла борщом и отцовскими сигаретами — ароматом дома, который был одновременно убежищем и клеткой. Николай помнил, как сидел на потрёпанном ковре, играя с деревянными солдатиками, вырезанными отцом из обломков досок. Те солдатики маршировали по воображаемым полям, побеждая невидимых врагов, и в те моменты мир казался бесконечным приключением. Летом они с друзьями бегали к Днестру, где река искрилась под солнцем, как расплавленное серебро, и они плескались в воде, ловя рыбу голыми руками, смеясь над своими неудачами. “Мир — как эта река, Коля, — говорил отец, сидя на берегу с удочкой, его голос был низким и спокойным, как течение. — Течёт, петляет, но всегда находит путь.” Но осенью, когда листья падали, как слёзы неба, детство окрашивалось в тона меланхолии: дождь барабанил по подоконнику, мать шила заплаты на одежду, а отец рассказывал истории — не сказки, а правду, пропитанную дымом и кровью.
Отец был ветераном, тенью войны, что не отпускала его даже в мирное время. Он служил в девяностых, когда Приднестровье горело в огне конфликта, и его глаза, серые, как осеннее небо, хранили отблески тех дней. “Война — это не героизм, сынок, — шептал он по вечерам, попыхивая сигаретой у окна, пока мать хлопотала на кухне, нарезая хлеб тонкими ломтями, чтобы хватило на всех. — Это грязь, страх и потери. Я стоял на баррикадах у Дубоссар, где пули свистели, как осы, и земля дрожала от взрывов. Товарищи падали рядом, и ты не знал, выживешь ли сам. Но мы держались — за дом, за своих.” Николай слушал, затаив дыхание, представляя отца молодым, с ружьём в руках, под небом, разрываемым вспышками. Одна история особенно врезалась в память: ночь в окопе, когда снаряд разорвался рядом, осыпав землёй и осколками. Отец потерял друга — парня по имени Сергей, который мечтал о семье. “Он умер у меня на руках, — говорил отец, голос дрожа, как лист на ветру. — И в тот момент я понял: война крадёт не только жизни, но и души выживших.” Другая ночь — засада в лесу недалеко от Бендер, где туман скрывал врага, а каждый шорох мог быть последним. Отец рассказывал, как они отражали атаку, стреляя вслепую в тьму, и как на рассвете поле было усеяно телами, как осенними листьями. “Мы выиграли ту битву, — вздыхал он, — но потеряли часть себя. Война учит ценить мир, Коля, но цена слишком высока.” Эти рассказы сеяли в Николае семена — не страха, а долга. “Армия учит дисциплине, — повторял отец. — Там ты станешь мужчиной, научишься стоять за своё.” Николай тогда был подростком, полным грёз: хотел стать инженером, возводить мосты через Днестр, связывая разрозненные берега в единое целое. Он рисовал эскизы в тетради — изящные арки из бетона и стали, по которым потекут реки людей, машин, надежд. “Мосты соединяют, отец, — спорил он иногда. — А война разделяет.” Но отец качал головой, и в его глазах мелькала тень былой скорби: “Мир хрупок, сын. Иногда нужно охранять границы, чтобы мосты не рухнули.”
Реальность, однако, была суровой, как зимний мороз. Школа закончилась с оценками, что не сияли, как звёзды, а институт в Кишинёве манил, но отпугивал ценой — стипендия таяла, как снег весной, не покрывая даже половины расходов. Родители еле сводили концы с концами: мать на фабрике шила формы, отец на стройке таскал кирпичи, и вечерами они сидели за столом, подсчитывая копейки под тусклой лампой. “Иди в армию, — посоветовал отец однажды, глядя в опустевшую тарелку, глаза его затуманены усталостью. — Там кормят, одевают, платят. А потом — увидишь мир за границей.” Николай согласился, не из жажды приключений, а из необходимости — как река, что течёт по руслу, вырытому судьбой. Срочная служба в Приднестровье стала испытанием: марши под ливнем, где грязь чавкала под ботинками, чистка оружия в холодных казармах, где воздух был густ от пота и металла, и ночи, когда хотелось кричать от усталости, но учишься молчать. “Это не жизнь, — думал он, лёжа на койке, вслушиваясь в храп товарищей в темноте. — Это выживание, шаг за шагом, как отец на войне.” После срочки — контракт на границе. Прапорщик пограничного подразделения, стабильная зарплата, паёк, форма — всё выглядело надёжно, почти успокаивающе, как бетонная плита, уложенная поверх сомнений. “Хорошие деньги, стабильность,” — сказал командир, хлопнув по плечу. Николай кивнул, подписал, потому что дома ждала мать, теперь одна после смерти отца — инфаркт, внезапный, как выстрел в тишине, два года назад. Она смотрела на него глазами, полными тихой надежды: “Ты наша опора, Коля. Без тебя…” И он стал опорой — присылал деньги, звонил по выходным, но внутри росла пустота, как трещина в старом мосту, что вот-вот рухнет.
А любовь? Анна, с каштановыми волосами, что вились, как лозы у реки, и улыбкой, что рассеивала серый туман дней. Они гуляли вдоль Днестра, держась за руки, строя замки из слов: она — учительницей, он — инженером. “Представь, Коля, — говорила она, её голос звенел, как серебряный колокольчик, — я буду учить детей. А ты построишь мост, такой, чтобы по нему могли идти и цапли, и танки!” Николай улыбался, чувствуя, как его мечта обретает новую силу в её глазах. “Мы будем вместе, Аня, — обещал он, сжимая её ладонь. — Мой мост будет вести прямо к твоему дому.” Это было не просто обещание, а клятва, сотканная из солнечных дней, смеха и запаха полевых цветов. Он помнил тот день, когда они впервые поцеловались на берегу Днестра, среди зарослей дикой мяты. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые и золотые тона, и мир вокруг словно замедлил ход. Её губы были мягкими, как лепестки розы, и в этом поцелуе была вся нежность мира, вся надежда на будущее. Он чувствовал, как сердце бьётся в унисон с её, и в тот момент казалось, что нет ничего важнее этой любви, этого мира, который они строят вдвоём. Но после школы она уехала в Кишинёв, на учёбу, и письма, сначала полные тепла, как летнее солнце, потом редели, как осенние листья, а потом и вовсе угасли. “Я нашла кого-то,” — написала в последнем, и Николай прочитал это на посту, под тем же жёлтым фонарём, чувствуя, как сердце сжимается, как кулак в гневе. “Зачем цепляться за прошлое? — подумал он теперь, глядя в бездонную тьму. — Оно как эта граница: разделяет сердца, но не исцеляет ран.”
Его единственными близкими друзьями остались те, кто служил с ним. Сергей, сын директора местной школы, всегда полный энтузиазма и шуток, который мог разрядить любую напряжённую обстановку. “Колян, ты чего такой мрачный? — говорил он, хлопая по плечу. — Думаешь о не сделанном мосте? Забудь! У нас тут тоже своя стройка века: охраняем рубежи Родины! А вечером — пиво и баня, вот это настоящий отдых!” С ним часто бывал Витя — тихий, рассудительный парень, который, в отличие от Сергея, всегда находил в себе силы для серьёзного разговора. “Коля, помнишь, как мы с тобой мечтали уехать в Москву, когда школу закончили? — говорил Витя, когда они сидели вдвоём в пустой столовой после ужина. — Ты — строить, я — учиться. А теперь ты здесь, а я… тоже здесь. Серёга всё время шутит, а ты думаешь. Наверное, каждый из нас несёт свою ношу.” Николай кивал. Он ценил их дружбу, но она не могла заполнить ту пустоту, что образовалась внутри.
Он вспомнил тот день, когда они с Сергеем и Витей, ещё совсем мальчишками, сидели на берегу Днестра. Солнце играло бликами на воде, воздух был наполнен запахом нагретой земли и цветущей дикой мяты. Они только что закончили строить свой собственный “мост” — хитроумную конструкцию из веток и камней, которая, по их замыслу, должна была перекинуть их на другой берег. Был жаркий летний день, небо было бездонно-голубое, и казалось, что впереди — целая вечность. Сергей, как всегда, был полон энергии. “Смотрите! — воскликнул он, указывая на старую, полуразрушенную вышку на украинской стороне. — Если мы туда заберёмся, мы будем видеть мир! Весь мир!” Витя, более осторожный, наморщил лоб: “Там же граница, Серёга. Опасно.” Но Николай, увлечённый идеей, уже представлял. “А что, если мы сможем построить такой мост, что сможем проходить туда-обратно, не замечая границ? Мосты ведь для этого и нужны, чтобы соединять, а не разделять!” Они спорили, смеялись, строили планы, которые казались такими же незыблемыми, как сам Днестр. Николай тогда чувствовал себя настоящим инженером будущего, способным перекроить мир по своему усмотрению. Он помнил, как Анна, случайно оказавшаяся неподалёку, подошла к ним, привлечённая их шумом. Она слушала их, улыбаясь, и её глаза были полны света. “Я верю в вас, — сказала она, обращаясь к Николаю. — Ты сможешь построить самый лучший мост на свете.” Этот момент, полный надежды, света и веры, был для него как маяк в тумане. Но реальность оказалась куда более прозаичной. Мосты, которые строил Николай, были не из стали, а из долга и рутины.
Для своих двадцати шести он чувствовал себя старше — не телом, а чем-то глубже. Годы службы не делали человека мудрее, они учили ждать, молчать и не задавать лишних вопросов. Граница не ломала людей сразу — она стирала их постепенно.
Ветер усилился, завывая в проводах над головой, словно плач забытой души, потерянной в лабиринте времён. Николай поёжился, ощущая, как холод пробирает до самых корней, как мороз, что сковывает реку зимой. Граница здесь была поэзией одиночества: Днестр петлял внизу, его воды чёрные, как чернила судьбы, отражая лишь бездну. По ту сторону, в Украине, силуэты холмов таяли в тумане, укрытые лесом, где иногда мерцали огни — отблески далёких жизней. С этой стороны — ровное поле, усеянное колючей проволокой, как шипами розы, и табличками: “Стой! Граница!” — предупреждениями, что эхом отзывались в душе. Николай часто стоял здесь часами, вглядываясь в пустоту, размышляя о хрупкости линий. “Что, если перешагнуть? — шептала мысль, как ветер в листве. — Стать тенью в чужом мире? Но куда приведёт этот шаг — в свободу или в бездну?” Он вспомнил недавний случай: неделю назад поймали юношу с рюкзаком сигарет. “Я просто хотел жить лучше,” — прошептал тот, пока его вели в будку. Николай подумал: “А кто не хочет? Но границы держат нас, как корни — дерево.”
Небо над головой раскинулось бесконечным колодцем, поглощающим мысли, как бездна — свет. Николай прищурился, вглядываясь в тьму, где ночь сгущалась, как чернила в пергаменте. Что-то в этой ночи таило загадку — не просто холод, а предчувствие, как шёпот бури перед грозой. Тишина была слишком плотной, ветер слишком настойчивым, а пустота внутри — океаном, где тонули все якоря. “Может, усталость, — подумал он. — Шесть часов бдения, и разум плетёт паутину иллюзий.” Но ощущение росло, как волна на реке: мир затаил дыхание, ожидая разрыва. Он тряхнул головой, отгоняя видения. Обычная ночь на границе. Ничего больше. И всё же, в этой бездне, он ощущал взгляд — невидимый, но пронизывающий, как луч из тьмы, устремлённый в самую суть души.
Николай не ведал, что эта ночь — лишь затишье перед бурей, что его прошлое, его мечты и его долг — лишь холст, на котором будет разыграна трагедия и триумф другого мира. Он просто стоял, ощущая холод, одиночество и утрату себя — когда ты уже не солдат, не сын, не мечтатель, а лишь тень на пороге миров, где прошлое шепчет, а будущее молчит. Время текло, как река внизу, неспешно, неумолимо, и Николай ждал — сам не зная чего, — пока ночь обволакивала его, как древний плащ, сотканный из воспоминаний и теней.
Глава 2. Холод пограничной тишины
Холод не отступал, он лишь менял свою форму. Если до этого он был колючим и пронизывающим, то теперь стал густым и обволакивающим, словно туман, проникающий в каждую клетку, в каждый уголок души. Смена караула всегда была похожа на негласный ритуал – передача бремени, которое никто не смел нарушить суетой. Николай уже почти час стоял, уперевшись на барьер, впитывая в себя эту тишину, когда из сумрака, чуть поодаль от освещённого квадрата КПП, показалась фигура. Шаги были глухими, размеренными, будто человек слился с самой землёй, и только по едва уловимому силуэту Николай понял, что это Чепель.
Старшина Чепель был воплощением этой границы – потрёпанный, но несокрушимый, словно старая казарма, пережившая не одну зиму. Его форма, хоть и выцветшая на локтях и коленях, сидела на нём безупречно, без единой складки, словно вторая кожа. Это была та дисциплина, что въелась в человека до мозга костей, став частью его естества. Чепель был сухощав, даже жилист, с лицом, изрезанным сетью морщин, каждая из которых, казалось, рассказывала свою историю. Кожа его была дубленой ветрами и солнцем, тёмной, словно старая кожанка. Глаза, цвета пожухлой травы, смотрели остро и цепко, но в их глубине таилась усталость, столь же древняя, как сам Днестр. На висках серебрились пряди седины, придавая ему вид бывалого волка, что видел слишком много рассветов. Короткая стрижка «под машинку» подчёркивала резкие черты лица и сильный, почти каменный подбородок. Он держал автомат, как продолжение руки, без видимого усилия, но с уверенностью хищника, который точно знает, что его оружие – часть его самого. При каждом движении его тела, казалось, слышался еле уловимый скрип старой, хорошо смазанной стали. Звание старшины было накрепко пришито к его погонам, как и к его душе, определяя его место в этом пограничном мире.
Чепель подошёл почти бесшумно, остановившись рядом с Николаем, и так же молча, как и появился, уставился в темноту поля. Ветер слегка шевелил его воротник, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Не было ни приветствия, ни даже кивка – только совместное созерцание пустоты, которая, казалось, тянулась от горизонта до горизонта, поглощая все звуки и мысли. Наконец, Чепель оттолкнулся от барьера, словно проверяя его прочность, и раздался глухой металлический скрежет.
— Опять в пустоту смотришь, Николай? — Его голос был низким, чуть хриплым, словно прокуренным годами, но с какой-то скрытой мелодией, которая выдавала в нём человека, умеющего слушать и думать. Слова его были отрывистыми, но каждое из них несло вес. — Или ищешь что-то там, чего здесь нет? Лучшего мира, может быть?
Николай медленно выдохнул. Холодный воздух обжёг лёгкие, заставляя мышцы скул напрячься. — Просто думаю, товарищ старшина. Обо всём. О том, что было и что будет. О том, что могло бы быть. Чепель усмехнулся, но усмешка эта была горькой, словно привкус пепла, оставшегося после давно сгоревшей надежды. — «Что было»… — протянул он, и в его голосе прозвучала нотка, будто он пробует на вкус это слово, изучает его на предмет обмана. — Это то, что нас сюда и привело, парень. А «что будет»… — он махнул рукой в сторону тёмных полей, где ничего не менялось веками. — Там только то же самое, что и сейчас. Смена декораций, не более. Те же ветры, те же ночи, та же, мать её, тишина.
Он вытащил из кармана мятую пачку сигарет «Прима», извлёк одну и предложил Николаю. Тот покачал головой. Чепель прикурил сам, поднеся к лицу огонек зажигалки, который на мгновение выхватил из темноты его изрезанное лицо, подчеркнув каждую морщину. Запах дешёвого табака смешался с соляркой от гудящего генератора и влажным воздухом, создавая знакомый и до тошноты привычный фон этой пограничной ночи.
— Знаешь, я ведь не всегда по ту сторону проволоки стоял, — Чепель начал говорить, глядя на тлеющий кончик сигареты, словно в нём видел отражение своего прошлого. Он говорил медленно, обдумывая каждое слово, как будто извлекая его из дальнего ящика памяти. — Была у меня жизнь. Город. Завод, как у многих. Судостроительный. Мог из железа конфетку сделать, как сейчас помню. Думал я, знаешь ли, о стахановских рекордах, о Новом Мире, который мы строим. Руки, Коля, они ведь у меня из правильного места росли. Токарь я был высшего разряда. Гордился своим делом, каждым винтиком, каждым сварочным швом. Думал, построю что-то великое, что переживет меня. Корабли, что поплывут далеко…
Николай слушал, не перебивая. В нём оживало воспоминание о собственных мечтах – о мостах, об Анне, об инженере, способном изменять мир. Он вдруг ощутил странную, щемящую связь с этим человеком, который казался таким далёким и чужим. Слова Чепеля были как эхо его собственных неосуществлённых грёз. Отец всегда говорил, что труд облагораживает, что настоящее дело – это основа жизни. Чепель, видимо, чувствовал то же самое, до того, как его мир рухнул.
— А потом… — Чепель сделал глубокую затяжку, дым вырвался из его ноздрей, как пар из старого паровоза. — Потом Союз рассыпался. И всё, что я строил, всё, во что верил, оказалось никому не нужным. Мой завод, моя гордость – всё пошло на металлолом. Закрыли. Людей на улицу. И я, со своими «золотыми руками», оказался на помойке истории. Вчерашний герой труда – сегодня никто. Неприкаянный.
Он отвернулся от Николая, глядя куда-то вдаль, в сторону холмов, где мерцали далёкие огни молдавских деревень. Его взгляд был пуст, но одновременно полон тяжести. — Пробовал я тогда уехать. Куда только не тянул. В Россию, в Европу, даже на север ездил, вахтами. Думал, там мои руки пригодятся. Ага. В лучшем случае — подсобником. В худшем — на улице, спать под мостом, как бомж. Тогда и понял: нигде я не нужен, кроме как здесь. Здесь хоть понятно, кто я. Солдат. Сторож этой черты, что ничего не отделяет, кроме надежды. Мой дом, Коля, теперь там, где я несу службу. А дома больше нет.
Николай ощутил, как холод пробирается под бронежилет, но уже не от ветра, а от слов Чепеля, проникающих в самую суть. Его собственная история, его потерянная Анна, его мать, которая теперь осталась одна после смерти отца – всё это отзывалось глухой болью в груди. Он вспомнил отца, его слова о войне и границах, о том, что нужно стоять за своё. Но Чепель говорил о границе не как о защите, а как о неизбежности.
— А я, — тихо начал Николай, словно произнося признание. — Я думал, армия – это путь. Чтобы стать кем-то. Чтобы стоять за своё. Отец говорил, что здесь становятся мужчинами. Чепель усмехнулся, выпуская кольцо дыма, которое тут же разорвал ветер. — Путь, говоришь? Путь, Николай, он всегда ведёт куда-то. А здесь… здесь кольцо. Ходишь по кругу. Каждый день одно и то же. Тишина. Холод. И пустота в душе, что не даёт умереть. Понимаешь? Потому что если ты её чувствуешь, значит, ты ещё живой. Она – твой якорь в этом болоте бессмысленности.
Он замолчал, погрузившись в собственные мысли, будто рассматривая в уме каждый прожитый день. Николай вдруг осознал, что Чепель – это не просто усталый старшина. Это человек, который выжил после смерти своего мира, и теперь его существование стало продолжением этой смерти, её безмолвным эхом на границе. Отец Николая нашёл смысл в защите своего дома, в суровой реальности войны, которая давала чёткие цели. Чепель нашёл иной смысл – в бесконечном, неизменном дежурстве. Смирение. Мрачное, тяжёлое, как камень на дне реки.
— У меня ведь тоже была… — начал Николай, но запнулся. Говорить об Анне, о мечтах о мостах этому человеку казалось неуместным, почти святотатством. Слишком личное для этого отстранённого мира. Чепель уловил его замешательство, и уголки его губ дрогнули в подобии понимающей улыбки. — Была, знаю. У каждого здесь была своя «была». Она нас и кормит. И не даёт сойти с ума от этой скуки смертной. Ты думаешь, почему здесь люди остаются? Не из-за денег. Деньги – это так, приманка для дураков и тех, кому нечего терять. Мы здесь потому, что здесь нам не нужно притворяться. Не нужно выбирать. Граница выбирает за нас. Она нас принимает такими, какие мы есть – сломанными, одинокими, с пустыми взглядами. А ты пытался куда-то уйти от неё, от этой границы?
Николай вспомнил свои подростковые мечты, потом – университет в Кишинёве, который так и не стал реальностью, и, наконец, тоску по Анне, которая уехала. Все его попытки прорваться за границы своей судьбы разбились о реальность. — Пытался. Не получилось, — признался он. — Вот видишь. Она крепко держит. Как могила. — Чепель бросил окурок, растоптав его ботинком, и поднял взгляд на беззвёздное небо. — Служил я и в других местах, Коля. Погорячее. В Чечне, на Донбассе. Там хоть знаешь, зачем стреляешь, зачем рискуешь головой. Там враг чёткий. А здесь… здесь ты стреляешь в тишину. Чтобы она не оглушила. И в себя стреляешь, по чуть-чуть. Каждый день.
Они снова погрузились в молчание, более плотное и значимое, чем любой диалог. Шёпот ветра в проводах стал громче, гул генератора – монотоннее, убаюкивающий, как колыбельная забвения. Слова Чепеля осели в душе Николая тяжёлым осадком, усилив его собственное ощущение безысходности. Его отец говорил о долге, о защите своего. Чепель говорил о принятии бессмысленности. Разница была огромной, но результат один – они оба здесь, на границе, сторожат пустоту, каждый со своим прошлым, похороненным под тяжестью настоящего.
— Ладно, философ, — Чепель похлопал Николая по плечу, и в этом жесте не было ни теплоты, ни отстранённости, лишь привычка, отработанная годами. — Смена твоя. Иди. А я посмотрю, что там твои мёртвые души нашептали ветру. Послушаю их сказки. Может, что-то новенькое расскажут. Николай кивнул, перевешивая автомат удобнее. Холод проникал уже не только под форму, но и в самую суть его существа. Он был не просто уставшим солдатом на посту, он был частью этой холодной, безмолвной границы. Он был Николаем, но в словах Чепеля и в отражении беззвёздного неба он чувствовал, как тает его собственная идентичность, уступая место чему-то более древнему, более пустому. Он был просто ещё одной тенью в этой беззвездной ночи.
Он направился к будке КПП, оставляя Чепеля одного в этой обволакивающей тишине. За спиной он слышал лишь шелест ветра и отдалённый, почти неслышный гул генератора – вечные спутники этой ночи, этой границы, этого холода пограничной тишины. Он нёс в себе не только усталость, но и новую, острую тоску по дому, которого, возможно, уже не существовало, и понимание того, что, возможно, этот дом никогда и не был его настоящим прибежищем.
Глава 3. Черный импульс
Николай шёл к будке КПП, его шаги отдавались глухим эхом в промозглой тишине. Слова Чепеля, словно холодные капли, оседали в его сознании. «Граница выбирает за нас». Эта фраза цеплялась за каждое воспоминание, за каждый упущенный шанс, за каждую несбывшуюся мечту. Он нёс в себе не только усталость после смены, но и странное, почти осязаемое ощущение, что его собственная жизнь — всего лишь одна из тех теней, что кружатся по треснувшему асфальту под жёлтым светом фонарей. Николай сбросил бронежилет, почувствовав мгновенное, но обманчивое облегчение. Груз спал с плеч, но не с души. Он устало сел на жёсткую лавку, прислонившись к холодной стене. В будке царил полумрак, слабый свет от единственной лампочки едва пробивался сквозь закопчённый плафон, лишь усиливая ощущение заброшенности.
Через маленькое, грязное окошко он видел Чепеля, неподвижно стоящего на посту, словно высеченного из камня. Тот продолжал смотреть в поле, в ту же бездонную тьму, которую Николай наблюдал на протяжении всей своей смены. Небо было плотно затянуто тучами, скрывавшими даже самые далёкие звёзды. Эта беззвёздная чернота давила, стирала границы между небом и землёй, превращая всё вокруг в одну сплошную, беспросветную массу. Только фонари КПП да редкие огни где-то на молдавской стороне нарушали этот всепоглощающий мрак. В этой пустоте даже ветер, обычно такой назойливый, казался теперь затихшим, словно прислушиваясь к чему-то, чего Николай ещё не слышал. Он поёжился. Холод, казалось, теперь исходил изнутри, из его костей, и никакая горячая кружка чая, стоявшая на столе, не могла его согреть.
Вдруг, в самой гуще этой абсолютной черноты, высоко над украинскими холмами, там, где только что была лишь монотонная серость туч, что-то произошло. Это было не яркое пятно, не молния, не отблеск далёкого пожара. Это было мерцание. Неуловимое, мимолётное, как моргание глаза, но абсолютно нехарактерное для этого неба. Оно появилось и исчезло за долю секунды, оставив после себя лишь лёгкое, едва заметное ощущение белизны. Как будто кто-то далеко-далеко, в самом сердце ночи, на мгновение включил и тут же выключил крохотный фонарик, направленный прямо сюда. Цвет… белый, как снег. Но не снег, что тает, а снег, что горит холодным, беззвучным огнём. И абсолютно никакой зелени, никакой естественной игры цвета. Просто чистый, неземной белый на фоне абсолютной черноты.
Николай моргнул, протёр глаза. Усталость. Недосып. Часы монотонного бдения, когда каждый шорох кажется событием. Разум играет злые шутки. Он взглянул на Чепеля. Тот стоял так же неподвижно, его силуэт был словно приклеен к фону ночи. Николай подумал, что старшина, должно быть, ничего не заметил. Что это было лишь его, Николая, персональное видение, предвестник начинающейся бессонницы. Но затем, спустя несколько долгих секунд, Чепель медленно, почти незаметно, повернул голову. Его взгляд скользнул по небу, задержался на том самом месте, где только что мелькнуло белое пятно, а затем вернулся к Николаю, пронзив его через грязное стекло.
Николай встал, чувствуя, как внутри нарастает смутная тревога. Что-то в этом взгляде, в этой еле заметной задержке, говорило о том, что он не ошибся. Он открыл дверь и вышел на холодный воздух. Ветер снова усилился, завывая в проводах, словно невидимый хор, предрекающий что-то недоброе.
— Видел? — Голос Чепеля прозвучал так же тихо, как шёпот ветра, но в нём не было обычного равнодушия. Только вопрос, чистый и незамутнённый, без попытки рационализации. Николай сглотнул. Сердце забилось чуть быстрее. — Что это было, товарищ старшина? Показалось, наверное. Усталость. Чепель медленно покачал головой. Его глаза, обычно тусклые, теперь светились какой-то внутренней, тревожной энергией. — Мне не показалось. И тебе, Николай, тоже. Не знаю, что это. Но такого я здесь не видел. Ни разу. А видел я, поверь, всякое. И дожди огненные, и кометы, что падали, как камни. Но это… это другое.
В этот момент, словно в ответ на их слова, мерцание повторилось. Чуть ярче, чуть дольше, чем в первый раз. Снова белый, ослепительно-снежный цвет, вырвавшийся из бездны, как рваная рана на абсолютно чёрном полотне. Оно пульсировало, словно живое сердце, а затем вновь исчезло, растворившись, не оставив и следа. И снова никакого намёка на зелень или другие естественные оттенки – только этот потусторонний белый, появляющийся из ниоткуда и уходящий в никуда.
Николай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было не просто нервное напряжение, а первобытный страх перед неизвестным, перед тем, что выпадает из привычного порядка вещей. Его мир, такой прочный, такой предсказуемый в своей монотонности, только что дрогнул. Он вспомнил слова отца о хрупкости мира, о границах, которые нужно охранять. Но как охранять границы от того, что приходит из ниоткуда и исчезает в никуда, оставляя после себя лишь ощущение нереальности?
Чепель сжал автомат сильнее. Звук этот, едва слышимый, прорезал тишину, как предупреждение. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало глубокую задумчивость, граничащую с тревогой. — Импульс, — тихо произнес он, словно давая имя чему-то, что только что родилось. — Чёрный импульс. — Чёрный? Но он же… белый? — голос Николая дрогнул. — Цвет здесь ни при чём. Он из черноты вышел. Из самой её глубины. И в неё же вернулся. — Чепель снова уставился в небо, на то место, где исчез свет. — Что бы это ни было, оно не отсюда. И это… плохо. Очень плохо.
Николай посмотрел на него, и впервые за долгое время в его глазах исчезла привычная апатия. Он видел не просто старшину, а человека, который вдруг стал свидетелем чего-то, что выходит за рамки его опыта. Чепеля, который, несмотря на всю свою усталость и цинизм, всё ещё мог быть поражён. В его глазах отражалось то же беспокойство, что росло и в душе Николая. Одиночество, которое они оба несли, теперь стало ещё глубже, но к нему примешалось новое, тревожное чувство — ощущение, что они не просто стоят на границе, а на пороге чего-то неведомого.
Ветер пронзительно свистел, разнося с собой эхо этого необъяснимого явления. Николай чувствовал, как земля под ногами, обычно такая твёрдая и надёжная, слегка подрагивает, как лист на ветру. Нет, это не земля. Это он сам. Его мир, его понимание реальности, только что получило трещину. Беззвездная ночь стала ещё более холодной, ещё более пугающей. Она таила в себе не просто отсутствие света, а предвестие чего-то, что может поглотить весь свет. И холод пограничной тишины теперь был пропитан ожиданием. Ожиданием того, что этот чёрный импульс, этот белый, как снег, свет, обязательно вернётся. И в следующий раз, возможно, не исчезнет так быстро.
Глава 4. Остановка времени
Николай так и не сомкнул глаз. Тревожный импульс в небе оставил после себя невидимый след, который висел в воздухе тяжелее тумана. Он лежал на жесткой койке в будке, глядя в потолок, где единственная лампочка отбрасывала слабый, дрожащий свет. Каждое дерево за окном, каждая тень на стене, казалось, затаило дыхание. Он чувствовал, как напряжение нарастает, словно сжимающаяся пружина, готовая вот-вот выстрелить. Кружка с остывшим чаем стояла на столе нетронутой. Желания пить не было. Было лишь предчувствие. Смена Чепеля затянулась, но Николай не удивился. Он понимал, что старшина, так же как и он, чувствует это необъяснимое давление, эту незримую угрозу. Тишина казалась теперь не просто отсутствием звука, а активной, поглощающей силой. Она вибрировала, предвещая что-то более глубокое, чем просто изменение погоды.
Через некоторое время Чепель сам вошёл в будку. Его лицо было бледнее обычного, а глаза, обычно такие цепкие, теперь смотрели куда-то сквозь Николая, словно видели что-то, что было не под силу обычному зрению. Он подошёл к столу, налил себе из термоса остатки остывшего чая и выпил его залпом, не морщась. Не говоря ни слова, он присел на край стола, автомат лежал поперёк коленей. Он просто смотрел в окно, в ту же темноту, из которой недавно вырвался чёрный импульс. Его вид был необычайно напряжённым, даже для него, всегда собранного и невозмутимого. Николай видел, как под кожей на его скулах играют желваки, выдавая глубокое внутреннее напряжение, которое он так старательно скрывал.
На улице вновь поднялся ветер, но его вой теперь был не просто порывами, а каким-то странным, нарастающим гулом, который, казалось, шёл не снаружи, а изнутри самой земли. Он проникал в кости, заставляя вибрировать зубы. Затем, без предупреждения, это произошло снова.
Из той же точки на небе, над украинскими холмами, вырвался свет. Но на этот раз он был не просто мерцанием. Это был столп. Прямой, ослепительный, белый, как снег, и настолько яркий, что ночная тьма вокруг него казалась ещё чернее. Он устремился вверх, прямо в тучи, словно невидимая рука пронзила небесный свод. Этот свет был холодным, пронизывающим, от него не исходило тепла, только чистая, концентрированная энергия, которая, казалось, выжигала всё вокруг. Николай почувствовал, как его зрачки сжимаются, пытаясь защититься от нестерпимой яркости. Он ощутил, как его желудок скрутило в тугой узел. Это было не просто "показалось", это было несомненным, реальным вторжением.
Затем мир вокруг них вздрогнул. Не от взрыва, не от толчка, а от внезапного, оглушительного молчания. Гул генератора, который был фоном их существования последние несколько часов, исчез. Звук завывающего ветра оборвался. Даже скрип барьера, когда он сам непроизвольно толкнул его ногой, замер, не успев закончиться. Вся окружающая реальность стала неестественно неподвижной. Николай поднял взгляд на Чепеля. Старшина сидел, застыв в той же позе, его рука сжимала чашку, но пар, который ещё мгновение назад поднимался от чая, теперь не двигался. Капли, стекавшие по грязному стеклу окна, зависли, превратившись в хрустальные бусины. Пылинки, танцующие в луче лампы, остановились в воздухе.
Мир вокруг них замер.
Николай попытался пошевелиться. Его собственное тело повиновалось, но каждое движение казалось чудовищно медленным, тягучим, как будто он продирался сквозь густой кисель. Он ощутил, как холод пронзает его тело, словно тысячи иголок впиваются в кожу. Ужас охватил его, холодный и липкий. Его мозг отказывался принимать происходящее. Это было невозможно. Он видел это своими глазами, но разум кричал: "Этого не может быть!" Дыхание перехватило. Глаза Чепеля были распахнуты, но в них не было живого движения. Замерший взгляд был устремлён прямо в столп света, который теперь не мерцал, а горел ровным, потусторонним сиянием.
Николай подошёл к Чепелю, его ноги двигались неестественно тяжело. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча старшины. Кожа Чепеля была холодной, как мрамор, и жёсткой, словно напряжённой до предела. Он попытался позвать его, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Отчаяние начало нарастать, давя на грудь, как бетонная плита. Чувство полной беспомощности перед этим явлением было ошеломляющим. Он был здесь один, совершенно один в этом застывшем мире, наблюдая, как сама ткань реальности разрывается на части. Его сознание начало паниковать, искать лазейку, объяснение, но ничего не находил, кроме чистого, первобытного страха. Он вспомнил рассказы отца о войне, о моментах, когда пуля пролетала мимо, и время замедлялось, но это было другое. Это не было замедлением – это была полная остановка.
Чепель, тем временем, оставался неподвижным. Его глаза, устремлённые на белый столп, были широко раскрыты. В них Николай не увидел паники. Вместо этого там читалась мрачная сосредоточенность, граничащая с фатализмом. Он всегда был готов ко всему, ко всем грязям и ужасам мира. Он видел войну, видел смерть, видел, как разрушаются привычные уклады. Но это… это выходило за рамки даже его обширного опыта. Его мозг, привыкший к чётким алгоритмам и действиям, сейчас судорожно пытался найти соответствие, но пустота была полна. Он не кричал, не метался. Его внутренняя реакция была более глубокой – это было глубочайшее потрясение, которое, однако, он встречал с той же стоической суровостью, что и всё остальное в своей жизни. Это было нечто, что нельзя было победить, нельзя было предсказать, нельзя было даже понять. Только принять. В его глазах отражалась не боязнь, а осознание абсолютной бессилия перед этой новой, всемогущей силой. И это осознание было для него, человека привыкшего контролировать свою реальность, самым страшным ударом.
Николай посмотрел на его застывшее лицо, потом на свой собственный силуэт в окне, искажённый и бледный. Он видел, как его собственное отражение замерло, пытаясь осознать, что происходит. В этот момент он остро почувствовал, насколько малым и ничтожным он является. Все его мечты о мостах, все его переживания о потерянной любви, все его мысли о долге – всё это казалось таким далёким и бессмысленным перед лицом этой неизвестной силы, которая остановила само время. Будка КПП, мир за окном, даже сам Чепель – всё превратилось в декорации какого-то жуткого, немого спектакля. Его тело дрожало, но не от холода, а от той бездны непонимания, что открылась перед ним.
Белый столп света продолжал гореть, пульсируя, но не расширяясь, не меняясь, словно некая вечная, неподвижная сущность. В этом свете не было обещания, только холодная, отстранённая власть. Николай не знал, сколько времени он простоял так, охваченный паникой и оцепенением. Секунды слились с минутами, минуты с часами в этом замороженном миге. Его ощущения были обострены до предела: он чувствовал каждый волосок на руке, каждое биение своего сердца, но мир вокруг оставался абсолютно неподвижным. Он был живым среди неживого, движущимся среди застывшего. И это было невыносимо. Он чувствовал, как его собственное сознание начинает рваться, как нить, натянутая до предела.
Глава 5. Голос из бездны
Николай вышел из будки КПП, и ночь обступила его со всех сторон, плотная, как вата, холодная, как дыхание смерти. Белый столп света продолжал гореть в небе, неподвижный, пульсирующий ровным, неестественным сиянием, которое не слепило, но проникало в самую глубину сознания, оставляя после себя странное ощущение пустоты, словно кто-то выскреб из души всё, что в ней было, и оставил только голые стены. Он сделал несколько шагов по потрескавшемуся асфальту, и каждый шаг отдавался глухим эхом, которое тут же гасло, не находя отклика в застывшем мире. Всё вокруг замерло в неестественной, пугающей неподвижности: фонари на вышках горели ровным жёлтым светом, но их лучи не дрожали, не играли тенями, просто висели в воздухе, как застывшие струи воды; колючая проволока, обычно подрагивающая от малейшего ветерка, сейчас казалась нарисованной; даже генератор, который ещё недавно надрывно гудел, разрывая тишину своим монотонным рычанием, теперь молчал, и в этом молчании было что-то неестественное, противоестественное, словно у мира вырвали голосовые связки.
Николай поднял голову к небу, к этому белому столпу, и попытался разглядеть в нём хоть что-то знакомое, хоть какую-то зацепку за реальность. Но столп был абсолютно однородным, ровным, как шов на теле мироздания, и от этого становилось ещё страшнее. Он не расширялся, не сужался, не мерцал — просто висел в небе, как вечный укор всему живому. Николай опустил взгляд на поле, на ту сторону, где застыли украинские холмы, и увидел птиц, зависших в воздухе — десятки, может быть, сотни птиц, которые ещё мгновение назад (сколько мгновений прошло? час? день? вечность?) летели куда-то по своим птичьим делам, а теперь висели в небе, как экспонаты в музее неестественности. Одна из них, большая цапля, застыла прямо над Днестром, распластав крылья в широком полёте, и Николай мог разглядеть каждое перо, каждый изгиб её длинной шеи, каждый блик света на её глазах, которые смотрели в никуда, не мигая, не видя.
Он вернулся в будку. Чепель сидел там же, где и был, — на краю стола, с автоматом на коленях, с пустой кружкой в руке. Его лицо, обычно живое, подвижное, с вечной игрой желваков на скулах, сейчас казалось высеченным из камня. Глаза были открыты, смотрели прямо перед собой, и в них не было ни страха, ни удивления, ни даже обычной старшинской настороженности. Только абсолютная, непроницаемая пустота. Николай подошёл к нему, присел на корточки, заглянул в эти глаза. Они не моргали. Зрачки были расширены, но реагировали на свет — Николай провёл ладонью перед лицом Чепеля, и тень от руки скользнула по его зрачкам, заставив их чуть сузиться. Живой. Тело жило, дышало, сердце билось, но сознание… сознание ушло куда-то глубоко внутрь, в те тёмные углы, куда обычный человек не заглядывает даже в страшных снах.
Николай протянул руку и осторожно коснулся его плеча. Тёплое. Живое. Он чувствовал под пальцами грубую ткань формы, тепло человеческого тела, даже лёгкое, едва уловимое движение грудной клетки — Чепель дышал, медленно, ровно, как спящий, которому снится самый глубокий сон в его жизни. Николай прижал пальцы к его шее, нащупал сонную артерию. Пульс был — ровный, спокойный, без сбоев. Чепель не умер. Он просто… застыл. Как и всё вокруг. Как птицы в небе, как фары машин на трассе, как сам Днестр, что остановил своё течение, превратившись в чёрное зеркало, отражающее беззвёздное небо.
— Живой, — прошептал Николай, и этот шёпот прозвучал глухо, приглушённо, словно он говорил в плотную подушку, словно сам воздух стал вязким и не пропускал звуки. — Просто… не здесь.
Он отошёл от Чепеля, сел на лавку у стены, обхватил голову руками. Мысли путались, скакали, как бешеные, не в силах найти опору в этой обезумевшей реальности. Что происходит? Почему он один двигается? Почему Чепель, и птицы, и весь мир замерли, а он — нет? Он вспомнил слова отца о войне, о тех мгновениях, когда время растягивалось, и пуля летела целую вечность, но это было другое. Там время замедлялось для одного человека, для его восприятия. А здесь оно остановилось для всех. Кроме него.
Сколько это продолжалось? Минуты? Часы? Дни? Он потерял счёт времени. Солнце не вставало, ночь не уходила — просто висела над ним бесконечным, беззвёздным покрывалом. Белый свет пульсировал в небе, но не менялся, не приближался, не удалялся. Тишина давила так, что уши закладывало, и Николай слышал только собственное дыхание, собственное сердцебиение, собственный страх, который рос в груди, как опухоль, заполняя собой всё пространство, где раньше были надежда, память, любовь — всё то, что делало его человеком.
И тогда он услышал это.
Сначала — далёкий гул, похожий на шум моря в ракушке, которую он прижимал к уху в детстве, лёжа на тёплом песке у Днестра, пока мать загорала на берегу, а отец ловил рыбу и рассказывал бесконечные истории о войне и мире, о жизни и смерти. Потом гул стал громче, в нём проступили отдельные звуки — шёпоты, вздохи, обрывки слов на незнакомых языках, стоны, которые, казалось, исходили из самой земли. А затем, сквозь этот хаотичный хор, проступил один голос — чистый, ровный, лишённый эмоций, но в то же время странно знакомый, будто Николай слышал его когда-то во сне, в том глубоком, забытом сне, где стираются границы между явью и вымыслом.
— Ты слышишь мёртвых? — спросил голос. Он звучал одновременно близко и бесконечно далеко, словно говоривший находился на дне глубокого колодца и в то же время сидел рядом, касаясь губами уха Николая.
Николай вздрогнул, резво вскочил с лавки, вглядываясь в полумрак будки. Тени на стенах застыли в своём вечном танце. Чепель сидел неподвижно. В будке никого не было. Только белый свет лился из окна, заливая всё вокруг призрачным, неживым сиянием.
— Кто здесь? — крикнул Николай, и голос сорвался на хрип. Он прокашлялся, чувствуя, как пересохло в горле, как язык прилипает к нёбу. — Выходи!
— Я не могу выйти, — ответил голос, и в нём послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка, горькая, как полынь, усталая, как сам этот мир. — Я везде, где есть грань между жизнью и смертью. А сейчас, Николай, ты стоишь прямо на этой грани. Ты чувствуешь её под ногами? Она дрожит. Она готова порваться.
Николай опустил взгляд. Пол под его ботинками был твёрдым, бетонным, обычным — он даже наступил на него сильнее, проверяя, не провалится ли. Но когда он прислушался к своим ощущениям, к тому глубинному чутью, которое есть у каждого человека, но которое редко когда просыпается, то понял, что голос прав. Где-то глубоко, на уровне интуиции, он чувствовал эту зыбкость, эту шаткость, словно он стоял не на земле, а на тонком льду, под которым чернела бездна, и лёд этот трещал, расходился мелкими трещинами, готовый вот-вот провалиться.
— Кто ты? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, хотя внутри всё дрожало от страха и непонимания. — И почему я тебя слышу?
— Меня зовут Элекс, — голос помедлил, словно давая Николаю время осознать это имя, впитать его в себя, как земля впитывает влагу после долгой засухи. — Когда-то я был человеком. Потом — воином. Потом — духом, привязанным к Престолу Мёртвых Душ. А теперь я просто голос, который ждал этого момента тысячу лет. Я ждал тебя, Николай.
— Меня? — Николай недоверчиво усмехнулся, хотя внутри всё похолодело от этих слов. — Ты обознался. Я простой солдат. Сторожу границу в забытой богом дыре. Ничего особенного. Во мне нет ничего, что стоило бы ждать тысячу лет.
— В том-то и дело, — ответил Элекс, и в его голосе прозвучала глубокая, вековая усталость, смешанная с чем-то похожим на сочувствие. — Особенные не подходят. Они слишком громкие, слишком заметные, слишком наполненные собой. Их видно издалека, их слышно за версту, и грань обходит их стороной, потому что они не оставляют ей места. А ты — тихий. Ты — пустой. В тебе столько боли, столько одиночества, столько невысказанных сожалений, что грань сама потянулась к тебе, как вода к корням, как пламя к сухой траве. Ты не искал этого. Ты не хотел этого. Оно само тебя нашло. И теперь у тебя нет выбора, кроме как принять.
Николай почувствовал, как холодок пробежал по спине, поднимаясь от поясницы к затылку, заставляя волосы на голове шевелиться. Слова Элекса попадали в самую суть, в то, что он сам чувствовал годами, но не мог выразить словами, не мог даже признаться себе в этом. Пустота внутри. Тишина, которую ничем не заполнить. Граница, которую он нёс в себе задолго до того, как надел форму и встал на пост у этой реки.
— Что происходит? — спросил он, глядя на белый свет за окном, на этот неестественный столп, разрывающий ночное небо. — Почему всё замерло? Почему я один двигаюсь? Что это за свет?
— Это разлом, — объяснил Элекс, и голос его стал тише, словно он боялся, что его услышат те, кто спит в этой застывшей тишине. — Грань между мирами истончилась до предела. То, что ты видишь, — это её пульс, её дыхание перед тем, как она порвётся окончательно. Время здесь остановилось, потому что оно больше не властно над этим местом. Ваш мир замер, чтобы я успел достучаться до тебя. Чтобы ты успел услышать и понять, прежде чем сделаешь шаг.
— Шаг? — переспросил Николай. — Куда?
— Туда, — Элекс мысленно указал на белый свет. — В мир, который ждёт тебя. В мир, где правят духи и боевые искусства, где люди сражаются с небом и землёй, где кольца силы определяют судьбу, а смерть — лишь начало пути. Ты станешь частью этого мира, Николай. Ты получишь новое имя. Ты обретёшь силу, о которой не смел мечтать. И ты потеряешь всё, что успеешь полюбить.
Николай молчал долго. Слишком долго для обычного разговора. Он смотрел на Чепеля, на его застывшее, но живое лицо, на ровное дыхание, на пульсирующую жилку на шее. Потом перевёл взгляд на окно, на белую колонну света, на застывших птиц в небе, на чёрную гладь Днестра, остановившего своё течение.
— А они? — спросил он наконец, кивая на Чепеля. — Они останутся здесь? С ними всё будет хорошо?
— Да, — ответил Элекс, и в его голосе Николай уловил нотку одобрения — словно старый учитель, проверяющий ученика, остался доволен его вопросом. — Когда разлом схлопнется, время вернётся. Для них не пройдёт ни секунды. Они даже не заметят, что ты исчез. Для них ты просто пропадёшь в один миг, растворишься, как утренний туман. Будут искать, напишут в сводках, мать будет плакать. Но ты не умрёшь, Николай. Ты просто перейдёшь. А однажды — вернёшься. Вернёшься, чтобы защитить их. Когда придёт настоящая тьма.
— Настоящая тьма? — переспросил Николай, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Что это значит?
— Кхтон, — голос Элекса дрогнул, впервые проявив эмоцию, похожую на страх, на тот древний, первобытный ужас, который испытывает любое живое существо перед лицом неминуемой гибели. — Древний хаос, запертый между мирами в незапамятные времена. Он ждёт. Он всегда ждёт. И однажды он вырвется. Тогда твой мир и мой столкнутся, и только ты, Николай, только ты сможешь их спасти. Потому что ты будешь единственным, кто стоит на обеих сторонах. Единственным, кто помнит.
Николай закрыл глаза. Мысли путались, страх сжимал сердце ледяной рукой, но где-то глубоко внутри, под слоями усталости, отчаяния, боли и пустоты, зажглась крошечная искра. Искра любопытства. Искра надежды. Искра чего-то, что он не испытывал уже много лет, с тех пор, как умер отец, с тех пор, как уехала Анна, с тех пор, как он понял, что мосты через Днестр ему не строить, а строить ему только свою жизнь, день за днём, час за часом, минута за минутой, в этом бесконечном, бессмысленном дежурстве на границе, которая ничего не охраняет, кроме его собственного одиночества.
Что, если этот голос не врёт? Что, если там, по ту сторону белого света, действительно есть что-то большее, чем эта бесконечная ночь, этот холод, эта пустота, это медленное умирание заживо?
— Почему я? — спросил он, открывая глаза и впиваясь взглядом в белый столп. — Почему именно я? Почему не Чепель? Он прошёл войну, он видел смерть, он сильнее меня. Почему не кто-то другой?
— Потому что грань не смотрит на силу, — ответил Элекс, и в его голосе зазвучала та особенная, спокойная мудрость, которая приходит только с тысячелетиями опыта. — Она смотрит на пустоту. На ту дыру внутри, которую можно заполнить чем-то новым. Чепель цельный. Он сломан, да, но он знает, кто он. Он солдат, и это наполняет его до краёв. А ты… ты не знаешь. Ты никогда не знал. Ты искал себя в строительстве, в любви, в долге, в памяти об отце — и не нашёл. Твоя пустота идеальна, Николай. Она как чистый лист. И грань выбрала тебя, потому что на этом листе можно написать новую историю. Я просто успел первым. Другие тоже придут. Но я буду рядом. Я буду твоим голосом, когда ты забудешь, кто ты. Я буду твоей памятью, когда тьма попытается стереть тебя.
Николай молчал долго, очень долго. Смотрел на Чепеля, на его спокойное, застывшее лицо. Подошёл к нему, положил руку на плечо, сжал. Плечо было тёплым, живым, родным. Потом наклонился и тихо, одними губами, прошептал в самое ухо:
— Я вернусь, Чепель. Жди.
Выпрямился, повернулся к окну, к белому свету, и сделал шаг вперёд, к двери. Вышел на улицу, в этот застывший, ледяной мир, и поднял голову к небу. Белый столп пульсировал ровно, спокойно, как сердце великана, уснувшего в глубине мироздания. Вокруг него, на самом краю неба, Николай заметил то, чего не видел раньше — тонкие, едва заметные трещины, расходящиеся в разные стороны, как паутина на разбитом стекле. Они мерцали, переливались всеми цветами, которые только можно было вообразить, и в них чувствовалось что-то… живое. Что-то, что дышало, ждало, готовилось.
— Скоро, — сказал Элекс, и голос его звучал теперь отовсюду — из воздуха, из земли, из самого света. — Скоро грань порвётся. Ты увидишь то, чего не видел никто из живущих. Не бойся. Я буду с тобой.
— Я не боюсь, — ответил Николай, и, как ни странно, это было правдой. Страх ушёл, растворился в этой белой пульсации, в этом ожидании чего-то огромного, неведомого, неизбежного. Осталась только пустота. Та самая пустота, о которой говорил Элекс. И в этой пустоте, как семя в мёрзлой земле, ждало своего часа что-то новое.
Он стоял посреди застывшего мира, смотрел на разрывающееся небо и ждал. Ждал, когда время сорвётся с цепи, когда реальность лопнет, как мыльный пузырь, и он провалится в бездну, чтобы родиться заново. Чепель остался в будке — живой, тёплый, дышащий, готовый проснуться в то самое мгновение, когда Николай исчезнет, и даже не заметить, что прошла вечность. Птицы висели в небе. Днестр застыл чёрным зеркалом. Мир ждал. И Николай ждал вместе с ним.
Глава 6. Разорванное небо
Николай стоял посреди застывшего мира, и время текло сквозь него одного, как вода сквозь пальцы утопленника — медленно, неумолимо, оставляя после себя лишь холод и ощущение неизбежности. Белый столп света по-прежнему горел в небе, ровный, пульсирующий, но теперь вокруг него происходило что-то новое, что-то, отчего сердце Николая сжалось в тугой, болезненный комок, а дыхание перехватило, словно невидимая рука сдавила горло.
Трещины, которые он заметил раньше на самом краю неба, стали шире. Они разрастались прямо на глазах, расходясь от белого столпа во все стороны, как паутина на разбитом лобовом стекле грузовика, попавшего в аварию. Но это было не просто стекло — это было само небо, сама ткань реальности, которая трескалась, лопалась, разрывалась на части, обнажая то, что находилось по ту сторону. И то, что находилось там, за гранью, не поддавалось описанию.
Николай сделал шаг вперёд, потом ещё один, не в силах оторвать взгляда от этого зрелища. Его ноги двигались сами собой, не слушаясь сознания, которое кричало: "Беги! Прячься! Не смотри туда!" Но смотреть было необходимо. Это было сильнее его, сильнее инстинкта самосохранения, сильнее всего, что он знал о мире и о себе. Он должен был видеть.
Трещины пульсировали. Они не были просто разрывами — они дышали, как живые, расширяясь и сужаясь в каком-то чудовищном, неестественном ритме, который, казалось, задавался биением сердца самого мироздания. Из них лился свет — не белый, как от столпа, а какой-то иной, невозможный, состоящий из всех цветов сразу и ни одного одновременно. Этот свет не освещал — он проникал, впитывался в кожу, в глаза, в мозг, оставляя после себя странное ощущение, будто мир вокруг стал чужим, ненастоящим, декорацией, которую в любой момент могут свернуть и убрать.
Николай поднял голову выше, пытаясь разглядеть, что там, за трещинами, и замер. Потому что в самой большой из них, в той, что шла вертикально от столпа вверх, уходя в бесконечность, он увидел это.
Зрачок.
Огромный, нечеловеческий глаз смотрел на него из разрыва. Вернее, не на него — сквозь него. Сквозь его тело, его душу, его прошлое и будущее. Этот глаз был вертикальным, как у змеи, но в нём не было ни змеиной холодности, ни хищного блеска — в нём была только бездна. Бесконечная, абсолютная, всепоглощающая бездна, в которой тонули все мысли, все чувства, все воспоминания, всё, что делало Николая Николаем.
Зрачок пульсировал в такт трещинам, расширяясь и сужаясь, и в этом движении было что-то первобытное, древнее, существовавшее задолго до того, как первый человек поднял голову к небу и назвал его небом. Николай чувствовал, как его сознание тает под этим взглядом, как стираются границы между "я" и "не-я", между жизнью и смертью, между этим миром и тем, что ждал по ту сторону.
— Не смотри в него, — раздался голос Элекса, и в нём впервые прозвучала тревога, почти паника. — Отведи взгляд, Николай! Если ты увидишь его полностью, ты потеряешь себя навсегда!
Николай попытался отвернуться, но мышцы шеи не слушались. Глаз затягивал, гипнотизировал, приковывал к себе, как свет фонаря приковывает ночную бабочку, обречённую сгореть в его пламени. Он чувствовал, как его собственные глаза начинают болеть, как слёзы текут по щекам, замерзая на лету, превращаясь в ледяные дорожки на коже. Но отвести взгляд не мог.
Трещины тем временем росли. Теперь они покрывали уже половину неба, превращая ночной свод в чудовищную мозаику, в которой куски привычной реальности перемежались с кусками чего-то иного, нездешнего, невозможного. В некоторых разрывах Николай видел вспышки странных цветов, которых нет в природе — фиолетовых, горящих изнутри; зелёных, ядовитых, как слюна бешеного зверя; синих, глубоких, как океанские впадины, куда не проникает свет. В других мелькали силуэты — неясные, расплывчатые, но определённо живые, движущиеся, ползущие, летящие, стремящиеся к этой стороне, к его миру, к нему.
Ветер, замерший на долгие часы, вдруг вернулся. Но это был не прежний ветер, пахнущий сыростью и осенней листвой. Этот ветер нёс запах гари, озона и чего-то сладковато-тошнотворного, как от разлагающейся плоти, хотя вокруг не было ни одного мёртвого тела. Он завывал в трещинах, вырываясь из них, как дыхание из разорванной груди, и этот вой проникал в самое нутро, заставляя зубы вибрировать, а кости — ныть глухой, тянущей болью.
Николай наконец смог отвести взгляд от зрачка и посмотрел вниз, на землю. Она тоже менялась. В тех местах, куда падал свет из трещин, трава начинала светиться бледно-голубым, неестественным сиянием, а потом — истлевала, превращаясь в пепел, который тут же подхватывал ветер и уносил в разрывы неба. Колючая проволока на границе плавилась, стекала на землю горячими каплями металла, которые застывали причудливыми формами, похожими на застывшие крики. Асфальт под ногами Николая пошёл рябью, как вода, в которую бросили камень, и в этой ряби отражалось не небо, а что-то другое — чужие миры, чужие звёзды, чужие судьбы.
— Что происходит? — прошептал Николай, и его голос прозвучал так тихо, так жалко, так по-человечески в этом разрывающемся на части мире, что он сам испугался этого звука. — Что это?
— Это грань, — ответил Элекс, и голос его звучал теперь отовсюду — из трещин, из ветра, из самой земли. — Она рвётся. Тот, кто заперт между мирами, пробуждается. Его сила просачивается сквозь разрывы, меняя всё, к чему прикасается. Твой мир уже никогда не будет прежним, Николай. Но это только начало.
— Кто он? — спросил Николай, глядя на зрачок, который теперь пульсировал чаще, словно в нетерпении. — Кто там, за этой трещиной?
— Кхтон, — голос Элекса дрогнул, сломался, как сухая ветка под ногой. — Древний хаос, пожирающий миры. Боги когда-то запечатали его, но печать слабеет. И сейчас, когда грань истончилась, он пытается прорваться. Но не сюда. Не в твой мир. Пока нет. Он прорывается в мой мир. Туда, куда ты должен попасть.
Николай не понял до конца, но спрашивать не стал. Не было времени. Трещины росли с чудовищной скоростью, сливались друг с другом, превращая небо в одну огромную рану, из которой хлестал свет, звук, запах, сама реальность, истекающая кровью мироздания. Вертикальная трещина со зрачком стала главной — она поглощала остальные, расширялась, росла, и теперь глаз, смотревший из неё, занимал уже треть неба.
Это был не просто глаз. Это был портал. Дверь. Врата между мирами.
Николай почувствовал, как его тело начинает вибрировать в унисон с пульсацией трещины. Каждая клетка, каждая молекула отзывалась на этот ритм, и в этом отклике было что-то знакомое, родное, словно он всегда знал этот ритм, просто забыл, просто не слышал за шумом повседневности.
— Он чувствует тебя, — сказал Элекс, и в его голосе появилось благоговение, смешанное со страхом. — Кхтон чувствует твою пустоту. Ты привлекаешь его, Николай. Ты как маяк в океане тьмы. Поэтому грань выбрала тебя. Поэтому я пришёл к тебе. Потому что если ты попадёшь к нему, если он поглотит тебя до того, как я успею тебя научить, — всё погибнет. Оба мира погибнут.
Николай хотел ответить, но не смог. Ветер стал таким сильным, что сбивал с ног, прижимал к земле, заставлял цепляться за всё, что попадётся под руку. Он ухватился за остатки барьера, который ещё не расплавился, и почувствовал, как металл вибрирует, гудит, поёт какую-то древнюю, страшную песню на языке, которого он не знал, но понимал каждой клеткой своего тела.
Небо над ним разверзлось окончательно. Вертикальная трещина раскрылась, как веко, и зрачок исчез, растворился в этом раскрытии, уступив место чему-то иному. Там, за разрывом, Николай увидел мир.
Это был не его мир. Там были горы, парящие в воздухе, и реки, текущие вверх, и леса, в которых деревья светились изнутри мягким, золотистым светом. Там были города с башнями до небес, и храмы, уходящие шпилями в облака, и армии, марширующие по небу, как по земле. Там была красота, от которой захватывало дух, и величие, перед которым хотелось пасть ниц, и сила, которую невозможно было даже представить.
А по краям этого мира, по самым границам видимости, клубилась тьма. Она наползала медленно, неумолимо, пожирая свет, пожирая красоту, пожирая само существование. И в этой тьме Николай снова увидел глаза — тысячи, миллионы глаз, смотрящих на него, ждущих его, зовущих его.
— Там твой путь, — сказал Элекс. — И там твоя судьба. Скоро грань схлопнется, и ты провалишься туда. Я буду рядом. Я научу тебя. Я проведу тебя через все круги, через все потери, через всю боль. Но запомни, Николай, запомни сейчас, пока ты ещё можешь думать: ты не должен бояться. Страх — это то, что Кхтон ест. Страх — это его пища. Будь пустым. Как тогда, когда грань выбрала тебя. Пустота — твоё оружие. Пустота — твоя защита.
Николай кивнул, хотя не был уверен, что понял. Он смотрел на разорванное небо, на этот чудовищный, величественный, невозможный пролом в реальности, и чувствовал, как его собственное "я" тает, растворяется, уступая место чему-то новому. Он больше не был Николаем, солдатом, сыном, неудачником, мечтателем. Он становился чем-то иным. Чем-то, что родится заново по ту сторону.
Трещина пульсировала в последний раз, и свет, лившийся из неё, стал нестерпимым. Николай зажмурился, но даже сквозь закрытые веки видел это сияние, проникающее в самый мозг, в самую душу, в самую глубину его пустоты.
— Готовься, — услышал он голос Элекса сквозь грохот рушащейся реальности. — Следующее, что ты почувствуешь, — падение. Не бойся его. Падение — это рождение.
Николай открыл глаза и в последний раз посмотрел на свой мир. На застывшую будку КПП, где сидел Чепель, живой, тёплый, дышащий, ждущий рассвета, который никогда не наступит в его личной реальности. На чёрный Днестр, остановивший своё течение. На застывших птиц в небе. На всё, что он знал и любил, и что теперь оставалось там, далеко, по ту сторону разрыва.
Потом земля под его ногами провалилась, и он полетел в бездну, унося с собой последний образ: разорванное небо, вертикальная трещина, похожая на зрачок древнего бога, и тьму, ждущую его по ту сторону.
Глава 7. Падение сквозь пустоту
Николай падал.
Это не было падением в привычном смысле слова — не тем стремительным, захватывающим дух полётом, когда ветер свистит в ушах, а земля стремительно приближается, грозя разбить тело в лепёшку. Это было что-то иное, невозможное, не поддающееся описанию на том скудном языке, которым он владел. Это было падение сквозь само понятие падения, сквозь пространство, которое не было пространством, и время, которое не было временем.
Он не чувствовал своего тела. Вернее, он чувствовал его, но как-то отдельно, словно наблюдал со стороны за этим странным объектом, который когда-то называл собой. Руки, ноги, туловище — всё это существовало, но связь между ними и сознанием стала какой-то призрачной, необязательной, словно он управлял марионеткой, нити к которой вот-вот оборвутся. Он попытался пошевелить пальцами — и почувствовал, как они двигаются, но это движение не имело значения, не влияло ни на что в этой пустоте, где не было верха и низа, где нельзя было ни за что уцепиться, ни от чего оттолкнуться.
Вокруг него была пустота. Не чёрная, не белая, не серая — никакая. Пустота, которая не имела цвета, потому что цвет — это свойство света, а света здесь не было. Пустота, которая не имела звука, потому что звук — это колебание воздуха, а воздуха здесь не было. Пустота, которая не имела запаха, вкуса, температуры — ничего, кроме самого себя, кроме своего абсолютного, всепоглощающего отсутствия.
Николай попытался закричать, но звук не родился. Его голосовые связки вибрировали, горло сжималось, лёгкие выталкивали воздух — но воздух не выходил наружу, потому что не было никакого "наружу", была только пустота, которая поглощала всё, не оставляя следа. Он чувствовал, как его крик остаётся внутри него, мечется по закоулкам сознания, бьётся в черепную коробку, требуя выхода, и не находит его.
— Не кричи, — раздался голос Элекса, и в этом голосе не было ниоткуда — он просто был, звучал прямо в голове, минуя уши, минуя любые органы чувств, которые здесь всё равно не работали. — Здесь нечему слышать тебя. Трать силы на то, что имеет значение.
Николай хотел ответить, хотел спросить, что происходит, куда он падает, сколько это будет продолжаться, но понял, что для вопроса тоже нужны голос и воздух. Вместо этого он просто подумал, изо всех сил, направляя мысль туда, откуда, как ему казалось, исходил голос Элекса:
— Где я? Что это?
— Ты между, — ответил Элекс, и в его голосе послышалась та особая, усталая мудрость, которая приходит только к тем, кто проделал этот путь не раз и не два. — Между мирами. Между жизнями. Между тем, кем ты был, и тем, кем станешь. Это переход. Чистилище. Пустота. Называй как хочешь. Главное — не бойся. Страх здесь материален. Если испугаешься по-настоящему, страх может стать тобой.
Николай попытался осмыслить эти слова, но мысли в пустоте текли иначе — медленнее, тягучее, словно патока. Каждая мысль требовала усилия, каждое осознание давалось с трудом, как больному после тяжёлой операции, который учится заново двигать пальцами. Он попытался вспомнить, что было до падения, — и увидел разорванное небо, вертикальную трещину, похожую на зрачок, застывший мир, Чепеля в будке КПП, цаплю над Днестром. Всё это было здесь, в его памяти, но казалось таким далёким, таким нереальным, словно происходило не с ним, а с кем-то другим, кого он когда-то знал, но давно потерял из виду.
— Я умру? — спросил он мысленно, и в этом вопросе не было страха — только любопытство, только желание понять, что с ним будет дальше.
— Нет, — ответил Элекс. — Ты уже умер. Там, в том мире, ты исчез. Для них ты мёртв. Но здесь, в пустоте, смерть не имеет власти. Здесь ты можешь стать чем угодно. Вопрос только в том, чем ты захочешь стать.
Николай замолчал, переваривая это. Он падал (двигался? плыл? существовал?) в пустоте, и постепенно, очень медленно, его чувства начали возвращаться. Не те чувства, к которым он привык — зрение, слух, обоняние, — а что-то иное, глубинное, почти забытое, словно воспоминание о том, как он чувствовал мир в младенчестве, когда ещё не умел разделять себя и окружающее.
Он почувствовал холод. Не тот холод, что пробирает до костей осенней ночью на границе, а холод иного рода — холод бесконечности, холод абсолютного отсутствия, холод пустоты, которая была здесь единственной реальностью. Этот холод проникал не под кожу, а в самую душу, в те уголки сознания, куда обычно не добирается ни жара, ни стужа. Он заполнял пустоту внутри Николая той самой пустотой, которая была снаружи, и в этом заполнении было что-то пугающее и одновременно успокаивающее — как будто он наконец нашёл место, где ему не нужно притворяться, не нужно бороться, не нужно быть кем-то, кроме самого себя.
Потом пришло ощущение движения. Он действительно падал — медленно, бесконечно медленно, но неумолимо, как камень, брошенный в бездонный колодец. Вокруг него проплывали (или он проплывал мимо них?) какие-то образы, тени, видения — настолько смутные, что он не мог разобрать, что это. Иногда ему казалось, что он видит лица — знакомые? чужие? — но стоило присмотреться, как они исчезали, растворялись, уступая место новым, столь же неясным и мимолётным.
— Что это? — спросил он, указывая мыслью на эти видения.
— Души, — ответил Элекс. — Те, кто застрял между мирами. Те, кто не смог уйти до конца. Те, кто ждёт. Как и ты сейчас. Но ты не застрянешь. Я проведу тебя.
Николай всмотрелся в одно из лиц, которое показалось ему почти знакомым, и вдруг понял — это был отец. Молодой, каким он был на фотографиях до войны, с ясными глазами и открытой улыбкой, которую Николай помнил только по рассказам матери. Отец смотрел на него сквозь пустоту, и в этом взгляде не было ни узнавания, ни приветствия — только бесконечная, всепрощающая пустота.
— Папа? — мысль вырвалась сама собой, без контроля, без фильтра.
Но лицо уже исчезло, растворилось, смешалось с другими такими же призрачными видениями, и Николай остался один в пустоте, сжимая в себе это мимолётное видение, как сжимают в кулаке горсть пепла, надеясь, что из него снова вырастет дерево.
— Он не здесь, — мягко сказал Элекс. — То, что ты видел, — лишь тень. Отражение твоей памяти. Души, которые застряли, не помнят себя. Они просто есть. Как камни. Как ветер. Как пустота. Твой отец ушёл правильно. Не ищи его здесь.
Николай молчал. Падение продолжалось. Теперь он чувствовал не только холод, но и время — то самое время, которое остановилось в его мире, здесь текло, но как-то странно, неравномерно, то ускоряясь до бесконечности, то замедляясь до полной остановки. Иногда ему казалось, что он падает уже вечность, иногда — что прошла всего секунда. Он потерял счёт этим ощущениям, смешал их в одну кашу, в которой не осталось ничего, кроме чистого, неприкрытого существования.
— Расскажи мне, — попросил он наконец, когда падение стало привычным, почти естественным состоянием, и пустота перестала пугать, превратившись в фон, в декорацию, в неизбежность. — Расскажи, куда я лечу. Что там? Что за мир?
— Мир под названием Доуло, — начал Элекс, и в его голосе появились нотки, похожие на ностальгию. — Континент духов. Место, где люди сражаются с небом и землёй, где каждый ребёнок мечтает стать мастером духа, а каждый мастер — достичь вершины, стать богом, обрести бессмертие. Красивый мир. Жестокий мир. Мир, который я любил и потерял.
— Как ты его потерял? — спросил Николай.
Элекс помедлил с ответом. В пустоте эта пауза растянулась на бесконечность, и Николай уже подумал, что ответа не будет, когда голос снова зазвучал:
— Так же, как ты теряешь свой мир сейчас. Через разлом. Через Кхтона. Он пришёл не сразу. Сначала были знаки — как тот свет, что ты видел. Потом — прорывы. Потом — война. Мы сражались, мы верили, что победим. Но Кхтона нельзя победить. Его можно только запечатать. И то — ценой всего.
Николай представил себе эту войну — богов и героев против древнего хаоса, битву, от которой содрогаются миры, и вздрогнул. Его собственное существование, его тоска по дому, его несбывшиеся мечты — всё это показалось таким мелким, таким незначительным перед лицом того, что ждало впереди.
— Почему я? — спросил он снова, и в этом вопросе была не гордыня, не желание возвыситься, а чистое, искреннее недоумение. — Почему ты выбрал именно меня? Я ничего не умею. Я никто.
— Ты слушаешь, — ответил Элекс. — Это уже больше, чем умеют многие. Ты пуст — и это не оскорбление, а факт. В тебе нет гордости, нет амбиций, нет желания власти. Ты сломлен жизнью, но не сломлен до конца. В тебе есть стержень, Николай, — тот самый, что заставлял тебя вставать каждый день и идти на пост, даже когда всё внутри кричало: "Оставь, убеги, спрячься". Ты не сдался. Ты просто плыл по течению, но не утонул. Это и есть то, что нужно. Сопротивление без борьбы. Принятие без капитуляции.
Николай попытался осмыслить эти слова, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Слишком много всего навалилось на него за последние часы (дни? годы?). Слишком много информации, слишком много страха, слишком много нового. Он чувствовал, как его сознание устало борется с реальностью, как оно хочет просто отключиться, заснуть, забыться, исчезнуть в этой пустоте навсегда.
— Не смей, — голос Элекса стал резким, почти жёстким. — Не смей закрываться. Здесь, в пустоте, если ты заснёшь, ты не проснёшься. Ты станешь одним из тех лиц, что проплывают мимо. Тенью без памяти, без имени, без будущего. Держись. Смотри. Чувствуй. Дыши, даже если нечем дышать.
Николай заставил себя открыть глаза (были ли у него сейчас глаза? имело ли это значение?). Вокруг по-прежнему была пустота, но теперь в ней появились изменения — едва заметные, почти неуловимые, но определённо присутствующие. Вдали, там, куда он падал, забрезжил свет. Не тот белый, ослепительный свет, что разорвал небо над Днестром, а мягкий, тёплый, золотистый, похожий на свет далёкого костра в ночном поле.
— Что это? — спросил он, чувствуя, как внутри загорается надежда.
— Твой новый дом, — ответил Элекс. — Континент Доуло. Мир духов. Мы почти на месте.
Падение ускорилось. Пустота вокруг начала меняться, наполняться красками, звуками, запахами. Николай чувствовал, как к нему возвращается тело — настоящее, живое, тяжёлое, с руками и ногами, с сердцем, бьющимся в груди, с лёгкими, требующими воздуха. Он вдохнул — и впервые за долгое время почувствовал вкус воздуха. Он пах лесом, травой, цветами и чем-то ещё — неуловимым, чужим, но не пугающим, а манящим.
Внизу, под ним, проступила земля. Леса, горы, реки — всё это стремительно приближалось, и Николай понял, что сейчас, через мгновение, он коснётся её. Что это падание, длившееся целую вечность, наконец закончится.
— Приготовься, — сказал Элекс. — Будет больно. Но ты выдержишь. Ты должен выдержать.
Николай закрыл глаза (теперь у него точно были глаза) и приготовился к удару.
Земля встретила его.
Глава 8. Пробуждение
Сознание возвращалось не рывком — оно просачивалось, как вода сквозь песок, медленно, неумолимо, заполняя собой пустоту, которая ещё мгновение назад казалась вечной. Первым пришло ощущение тяжести. Не той давящей, ломающей тяжести, что прижимает к земле во время урагана, а иной — глубокой, внутренней, словно каждая клетка тела налилась свинцом и требовала времени, чтобы вспомнить, как быть лёгкой.
Николай попытался открыть глаза, но веки не слушались. Они были слишком тяжёлыми, слишком чужими, словно принадлежали не ему. Он попробовал пошевелить пальцами — и почувствовал, как где-то далеко, на самом краю сознания, что-то дрогнуло, отозвалось слабым, едва уловимым движением. Это движение было неправильным. Не его. Пальцы шевельнулись не так, как он привык, не с той амплитудой, не с той силой. Они были чужими.
Страх кольнул где-то в груди, но тут же отступил, смытый волной усталости, которая накатывала откуда-то изнутри, из самых глубин этого нового, незнакомого тела. Николай попытался вспомнить, что было до этого момента, — и память отозвалась охотно, но как-то отстранённо, словно показывала кино о чужой жизни. Белый столп. Разорванное небо. Падение сквозь пустоту. Голос Элекса, звучащий в голове. Всё это было здесь, внутри него, но казалось таким далёким, почти нереальным, словно случилось с кем-то другим, а ему лишь рассказали об этом.
Запах ударил первым — резкий, металлический, тошнотворно-сладковатый. Запах крови. Он был везде — в воздухе, в траве, в самой земле, на которой лежало это чужое тело. Николай почувствовал, как желудок сжимается, как к горлу подкатывает тошнота, и эта реакция была настолько физиологической, настолько неконтролируемой, что он наконец смог разлепить веки.
Свет ударил в глаза — не ослепительный, как от белого столпа, а мягкий, рассеянный, пробивающийся сквозь полог листвы. Надо ним был лес. Не тот лес, что рос вдоль Днестра, — это было что-то иное, чуждое, незнакомое. Деревья тянулись вверх на десятки метров, их стволы были толстыми, в несколько обхватов, а кора имела странный, синеватый оттенок, словно их поливали медным купоросом. Листья — огромные, размером с ладонь взрослого человека, — шевелились на ветру, создавая причудливую игру света и тени. В воздухе висели споры, похожие на мелкую пыльцу, они искрились в солнечных лучах, делая атмосферу почти сказочной, нереальной.
Николай попытался приподняться, и тело отозвалось резкой, пронзающей болью в боку. Он вскрикнул — и услышал тонкий, почти детский голос, сорвавшийся на всхлип. Этот голос принадлежал ему, но звучал абсолютно чуждо, неправильно, словно кто-то другой использовал его голосовые связки.
Он опустил взгляд вниз и замер.
Тело, в котором он лежал, было маленьким. Детским. Худые руки с тонкими пальцами, покрытые царапинами и ссадинами, торчали из рукавов грубой, домотканой рубахи, пропитанной кровью. Ноги — босые, грязные, в синяках — неестественно вытянулись на траве. Грудь, прикрытая рваной тканью, вздымалась и опускалась слишком часто, слишком слабо, как у зверька, попавшего в капкан.
Николай снова закричал — и снова услышал этот чужой, детский голос, полный ужаса и непонимания. Он попытался вскочить, но тело не слушалось, ноги подкосились, и он рухнул на колени, прямо в траву, в кровь, которая натекла откуда-то сбоку.
И тогда он увидел его.
Рядом, всего в двух шагах, лежал мужчина. Он был мёртв — это читалось сразу, без сомнений, с той страшной очевидностью, которую Николай научился распознавать ещё на границе, когда видел тела тех, кто пытался пересечь её нелегально и не дошёл. Грудь мужчины была разворочена, словно в неё вонзилось что-то огромное, острое, безжалостное. Кровь — тёмная, почти чёрная, — пропитала землю на метр вокруг, впиталась в траву, в корни, в самую почву. Глаза мужчины были открыты, смотрели в небо, в этот чудесный, сияющий полог леса, и в них застыло то самое выражение, которое Николай видел у умирающих, — смесь боли, удивления и тихого, безнадёжного прощания с миром.
— Нет, — прошептал Николай чужими, детскими губами. — Нет, нет, нет...
Он попытался отползти, но руки скользили по траве, по крови, по мокрой земле, и каждое движение давалось с чудовищным трудом, словно это тело весило тонну, словно оно было не его, а чужим, тяжёлым, неподъёмным грузом, который он должен был тащить на себе.
— Тише, — раздался голос.
Он был внутри. Прямо в голове, в самой глубине сознания, куда не добираются обычные звуки. Спокойный, ровный, чуть усталый — голос Элекса.
Николай замер, вслушиваясь в этот голос, как вслушиваются в сигнал спасателей, когда тонут в ледяной воде.
— Тише, — повторил Элекс. — Ты в безопасности. Ну, насколько это вообще возможно в твоём положении.
— Где я? — мысль вырвалась сама собой, без контроля, паническая, сбивчивая. — Что это? Почему я... почему я такой?
— Ты в мире Доуло, — ответил Элекс, и в его голосе появились те нотки, которые Николай уже начал узнавать, — нотки терпеливого учителя, объясняющего ученику прописные истины. — А такой ты потому, что твоё тело осталось там, в твоём мире. Здесь ты получил новое. Это тело мальчика по имени Бран. Оно было свободно.
— Свободно? — не понял Николай. — Что значит — свободно?
— Его прежний хозяин умер, — спокойно, без тени эмоций ответил Элекс. — Тот, кого ты видишь рядом. Его отец.
Николай снова посмотрел на мёртвого мужчину. На развороченную грудь, на застывшие глаза, на руку, всё ещё сжимающую какой-то амулет, висящий на шее. Мальчик. Бран. Это тело принадлежало сыну этого человека.
— Я не... — начал Николай, но Элекс перебил:
— Ты не убивал его. Ты не занимал тело насильно. Оно было пусто. Дух мальчика ушёл следом за отцом. Не выдержал разрыва. Такое бывает в этом мире — слишком сильная привязка, слишком глубокая связь. Когда отец погиб, сын не смог жить. Его душа просто... растворилась. А твоя оказалась рядом. Грань схлопнулась, и ты провалился прямо сюда, в это тело. Как ключ в замок.
Николай молчал, переваривая услышанное. Он сидел на коленях в траве, пропитанной кровью чужого отца, в теле чужого мёртвого мальчика, в чужом, незнакомом мире, и чувствовал, как реальность уходит из-под ног, как сознание начинает плыть, цепляясь за последние остатки здравого смысла.
— Зачем? — спросил он наконец, и в этом вопросе не было ни злости, ни обиды — только чистое, абсолютное непонимание. — Зачем всё это? Почему я не мог остаться там? Почему я должен быть здесь, в этом теле, с этим... — он кивнул на труп, — с этим?
— Потому что выбора не было, — ответил Элекс. — Ни у тебя. Ни у меня. Ни у этого мальчика. Грань выбрала тебя. Пустота выбрала тебя. Кхтон выбрал тебя. А я просто оказался рядом, чтобы попытаться направить. Ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать, можешь отказаться говорить. Это ничего не изменит. Ты здесь. Ты жив. И теперь тебе придётся жить дальше.
Николай закрыл глаза. Слёзы — чужие, детские, солёные, — потекли по щекам, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя на коже светлые дорожки. Он плакал по своей прошлой жизни, по матери, которая осталась там, по Чепелю, который так и не узнает, что с ним случилось, по Анне, по несбывшимся мечтам, по всему, что он потерял в тот момент, когда белый столп прорвал небо над Днестром.
— Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть Браном. Я хочу домой.
— Знаю, — голос Элекса стал мягче, почти человеческим. — Знаю, мальчик. Я тоже когда-то хотел домой. Но дома больше нет. Есть только путь вперёд. И ты пройдёшь его. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Потому что пустота внутри тебя — это не проклятие, а дар. Потому что ты нужен этому миру. И своему — тоже. Когда-нибудь.
Николай открыл глаза и посмотрел на труп мужчины. На его застывшее лицо, на котором замерло последнее выражение — ужас, боль и отчаянная попытка защитить того, кто был рядом. Сына. Брана. Тело, в котором сейчас находился Николай.
— Как его звали? — спросил он тихо.
— Я не знаю, — ответил Элекс. — Это был простой охотник. Жил в деревне неподалёку. Вёл сына в город, чтобы показать мастеру духов. На них напал зверь. Отец погиб, защищая сына. Но сын не выдержал. Сердце остановилось от страха и боли. Такое бывает.
Николай протянул руку и осторожно коснулся лица мёртвого. Кожа была холодной, но ещё не окоченевшей. Смерть случилась недавно — может быть, час назад, может быть, меньше.
— Прости, — сказал он шёпотом. — Прости, что я занял его место. Прости, что не смог спасти тебя. Прости, что я здесь, а ты... ты там.
— Он не слышит, — мягко сказал Элекс. — Но если бы слышал, он был бы рад. Потому что его сын жив. Пусть не тот, пусть другой, но жив. Это всё, что имеет значение для отца.
Николай помолчал, потом вытер слёзы грязной ладонью и попытался встать. На этот раз тело слушалось лучше — видимо, первые попытки уже проложили нейронные связи, и теперь движения становились более осознанными, более управляемыми. Он поднялся на ноги, пошатнулся, ухватился за ствол ближайшего дерева — кора была шершавой, тёплой, необычно мягкой на ощупь, — и огляделся.
Лес вокруг был прекрасен и страшен одновременно. Он жил своей жизнью, полной звуков, запахов, движений. Где-то вдали кричали птицы (или не птицы — кто знает, какие твари водятся в этом мире?), ветер шелестел листвой, пахло прелью, цветами и всё той же кровью, которая пропитала землю рядом с ним.
— Что мне делать? — спросил Николай. — Куда идти?
— Похорони отца, — ответил Элекс. — Это первое, что должен сделать сын. Потом найдёшь дорогу к деревне. Тебя там ждут. Не знают, что случилось, но ждут.
— А если они поймут, что я не он? — Николай посмотрел на свои тонкие, детские руки. — Если они спросят что-то, чего я не знаю?
— Ты узнаешь, — спокойно сказал Элекс. — Память тела осталась. Она не твоя, но ты сможешь к ней подключиться. Со временем. А пока... просто молчи. Скажи, что ударился головой. Что ничего не помнишь после нападения. В этом мире такое случается — травмы, потеря памяти. Тебе поверят.
Николай кивнул. Потом опустился на колени рядом с телом мужчины и начал рыть яму. Голыми руками, потому что лопаты не было, а использовать что-то другое он не догадался. Земля поддавалась легко — мягкая, лесная, пропитанная влагой. Он копал и плакал, и не мог остановиться, и не знал, оплакивает ли он этого чужого человека, или свою потерянную жизнь, или всё сразу.
Элекс молчал. Только когда яма стала достаточно глубокой, чтобы принять тело, он тихо сказал:
— Ты принял его имя. Ты похоронил его отца. Теперь ты — Бран. Не Николай. Не тот солдат с границы. Ты новый человек в новом мире. Запомни это.
Николай — теперь Бран — кивнул и столкнул тело в яму. Потом засыпал его землёй, утрамбовал, положил сверху несколько камней, чтобы звери не потревожили. Долго стоял над этим импровизированным холмиком, не зная, что сказать, потому что не знал ни имени этого человека, ни молитв этого мира.
— Прощай, — сказал он наконец. — Кем бы ты ни был. Спасибо, что защищал своего сына. Я попробую быть достойным его тела.
Повернулся и пошёл туда, куда, как подсказывала память тела (она действительно начала просыпаться, тихими, робкими сигналами), вела дорога к деревне.
Лес вокруг дышал, жил, шептал свои тайны, и Бран шёл вперёд, чувствуя, как прошлое тает за спиной, а будущее встаёт перед ним, огромное, страшное и неизбежное, как сама судьба.
Глава 9. Имя Бран
Дорога к деревне заняла больше времени, чем ожидал Бран. Ноги — короткие, детские, непривычные к долгой ходьбе — быстро устали, и ему приходилось останавливаться каждые несколько минут, чтобы перевести дыхание. Лес вокруг жил своей жизнью, полной звуков и движений, которые то пугали, то завораживали. Где-то в глубине ухали неведомые птицы, ветер шелестел синеватой листвой, а иногда, в редкие моменты тишины, слышался отдалённый рёв — низкий, вибрирующий, от которого земля, казалось, дрожала под ногами.
— Не бойся, — сказал Элекс, появляясь в сознании Брана как тихий, успокаивающий голос. — Звери чувствуют духовную силу. Твоё тело пока слабо, ты не представляешь для них интереса. А крупные хищники редко подходят близко к человеческим поселениям.
— Откуда ты знаешь? — мысленно спросил Бран, спотыкаясь о корень и едва удерживая равновесие.
— Я жил здесь, — ответил Элекс, и в его голосе послышалась горечь. — Очень давно. Мир изменился, но не настолько. Люди всегда селятся рядом с водой, всегда метят территорию, всегда отпугивают зверей огнём и шумом. Это не меняется никогда.
Бран шёл дальше, стараясь дышать ровно. Тело начало подчиняться лучше — видимо, мозг постепенно осваивал новые нейронные связи, память мышц просыпалась, и движения становились всё более естественными. Иногда ему казалось, что он чувствует отголоски чужих воспоминаний — мелькающие образы, обрывки звуков, запахов, — но они были слишком смутными, слишком мимолётными, чтобы за них уцепиться. Просто тени на стене сознания.
Когда лес начал редеть, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в густые, багровые тона. Бран вышел на опушку и увидел внизу, в небольшой долине, деревню. Она была непохожа ни на одно поселение, которое он видел в своём мире. Дома — низкие, приземистые, с крышами из тёмной, почти чёрной соломы — стояли не ровными рядами, а как-то хаотично, словно выросли из земли сами собой. Между ними вились тропинки, кое-где горели огни — не электрические, а живые, костровые, отбрасывающие пляшущие тени на стены. Запах дыма доносился даже сюда, смешиваясь с ароматами леса и вечерней прохлады.
Бран помедлил на краю опушки, вглядываясь в эту картину. Где-то там, среди этих огней, его ждали люди, которые знали Брана — настоящего Брана, мальчика, чьё тело он теперь занимал. Люди, которые увидят чужака в знакомой оболочке. Люди, которые могут почувствовать неладное.
— Они не почувствуют, — сказал Элекс, читая его мысли. — Для них ты — Бран. Твоя душа в его теле создаёт то же духовное излучение, что и его собственная. Ты неотличим. Если только сам не выдашь себя.
— А если я не знаю чего-то, что знал он? — спросил Бран, не двигаясь с места.
— Скажешь, что ударился головой, — терпеливо повторил Элекс. — Потеря памяти — не редкость после такого потрясения. Особенно для ребёнка. Тебе поверят. Особенно когда увидят, что ты не помнишь даже собственного отца.
Бран вздрогнул при упоминании отца. Мёртвое лицо мужчины с развороченной грудью всё ещё стояло перед глазами, и он знал, что эта картина будет преследовать его ещё долго. Может быть, всегда.
— Идём, — сказал он сам себе и шагнул вниз по склону.
Дорога в деревню заняла ещё полчаса. Когда Бран подошёл к первым домам, солнце уже почти село, и тьма сгущалась быстро, как это бывает только в южных широтах. Огоньки в окнах стали ярче, и откуда-то доносился запах готовящейся еды — простой, деревенской, но такой вкусной, что у Брана засосало под ложечкой. Он понял, что не ел… сколько? Он потерял счёт времени. Казалось, прошла вечность с того момента, как он пил остывший чай в будке КПП.
Первая женщина, которую он встретил, нёсшая воду от колодца, уронила ведро, когда увидела его.
— Бран?! — закричала она, и в этом крике смешались ужас, облегчение и неверие. — Бран, мальчик мой, ты жив?!
Она бросилась к нему, схватила за плечи, вгляделась в лицо, и Бран увидел, как её глаза наполняются слезами. Он молчал, не зная, что сказать, боясь сделать ошибку.
— А где… где твой отец? — спросила женщина, и в её голосе уже звучал страх. — Где Хельг?
Хельг. Имя отца. Бран запомнил его, вцепился в него, как утопающий в соломинку. Он опустил голову и промолчал. Женщина поняла всё без слов. Её лицо исказилось, слёзы потекли сильнее, но она не закричала, не зарыдала в голос — только прижала Брана к себе, к своей мягкой, тёплой груди, пахнущей молоком и потом, и замерла так на мгновение.
— Пойдём, — сказала она, взяв его за руку. — Пойдём в дом. Ты, наверное, голодный. И холодный. И напуганный. Пойдём.
Бран позволил вести себя. Женщина что-то крикнула соседям, и через несколько минут вокруг них собралась толпа — человек десять, все смотрели на него с тревогой и надеждой, все задавали вопросы, на которые он не знал ответов. Кто-то принёс тёплое одеяло и накинул на плечи. Кто-то сунул в руки кружку с тёплым, сладковатым питьём, от которого пахло травами. Кто-то гладил по голове, причитая.
Бран молчал. Он просто сидел на лавке у костра, разведённого посреди улицы, сжимал в руках кружку и смотрел в огонь. Люди говорили вокруг, обсуждали, что случилось, куда пропал Хельг, почему мальчик один, но он не слушал. Он был где-то далеко, в той пустоте, из которой только что выбрался, и не мог найти сил вернуться полностью.
— Он в шоке, — сказал кто-то. — Надо дать ему время.
— А может, позвать старосту? — предложил другой.
— И мастера духов, — добавил третий. — Вдруг он ранен духовно?
Элекс в сознании Брана усмехнулся.
— Мастер духов, — повторил он иронично. — В такой деревне? Смешно. Здесь максимум — пара человек с одним кольцом, и те травницы да охотники.
Бран не ответил. Он просто сидел и смотрел в огонь, чувствуя, как тепло проникает в промёрзшее тело, как расслабляются мышцы, как уходит напряжение. И вместе с ним уходит Николай. Тот человек, который стоял на границе, мечтал о мостах, любил Анну, слушал рассказы отца о войне. Он таял, растворялся в этом тепле, в этом новом теле, в этом новом мире.
— Не сопротивляйся, — тихо сказал Элекс. — Это нормально. Ты должен отпустить прошлое, чтобы принять настоящее. Не забыть, но отпустить. Николай умер там, на границе. Теперь ты — Бран.
— Бран, — повторил он вслух, впервые пробуя это имя на вкус.
Люди вокруг замолчали, обернулись к нему.
— Что, мальчик? — спросила та женщина, что встретила его первой. — Что ты сказал?
— Меня зовут Бран, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я Бран. А Николая больше нет.
Женщина не поняла этих слов, но что-то в его взгляде заставило её вздрогнуть и перекреститься каким-то странным, незнакомым жестом.
— Ты дома, мальчик, — сказала она мягко. — Ты дома. Всё будет хорошо.
Бран кивнул, сделал глоток из кружки — питьё оказалось мятным, с медом и ещё какими-то травами — и снова уставился в огонь. Внутри него, в самом центре пустоты, зажглась крошечная искра. Не надежда, нет. Просто осознание. Принятие.
Он здесь. Он выжил. Он будет жить дальше.
Как Бран.
Ночь опустилась на деревню, укрывая её тёмным, беззвёздным покрывалом, и Бран впервые за долгое время (вечность?) почувствовал, что может уснуть. Не провалиться в беспамятство, не потерять сознание от истощения, а просто уснуть — как спят живые люди, уставшие после долгого дня.
Он закрыл глаза и позволил тьме принять его.
Глава 10. Два пробужденных духа
Сон пришёл неожиданно и не принёс облегчения. Бран провалился в темноту, но это была не та спасительная пустота, что дарит отдых измученному телу, — это была иная тьма, густая, вязкая, полная голосов, которые шептали на незнакомых языках, образов, которые мелькали и исчезали, не успев оформиться, и странного, тянущего чувства, будто его сознание медленно, но верно высасывают из тела через невидимую трубку.
Он метался в этой тьме, пытаясь проснуться, но тело не слушалось, веки не открывались, и только когда голоса стали невыносимо громкими, а тьма — почти осязаемой, Бран почувствовал, как проваливается ещё глубже.
И вдруг всё исчезло.
Тишина стала абсолютной. Тьма сменилась мягким, рассеянным светом, который, казалось, исходил ниоткуда и одновременно ото всюду. Бран открыл глаза (во сне? наяву? он уже перестал понимать) и обнаружил, что стоит на поверхности бескрайней, спокойной воды. Она была настолько прозрачной, что в глубине, далеко внизу, угадывались какие-то тени, но разглядеть их не получалось — они ускользали, стоило только сосредоточиться.
— Добро пожаловать назад, — раздался голос Элекса, и Бран обернулся.
Элекс стоял в нескольких шагах — такой же, как в прошлый раз: высокий, усталый, с глазами, в которых отражалась вечность. Только теперь он выглядел чуть более реальным, чуть более плотным, словно его присутствие в этом пространстве укреплялось с каждым новым визитом Брана.
— Где мы? — спросил Бран, оглядывая бескрайнюю гладь. — Это снова моё духовное море?
— Да, — кивнул Элекс. — И теперь, когда твоё тело наконец уснуло по-настоящему, мы можем поговорить без спешки. Без страха, без паники. Просто поговорить.
Бран опустил взгляд на свои ноги — они стояли на воде, не проваливаясь, не создавая ряби. Отражения не было — только чистая глубина.
— Я принял имя, — сказал он тихо. — Сказал им, что меня зовут Бран. Что Николая больше нет.
— Я слышал, — ответил Элекс. — Ты сделал правильный выбор. Имена имеют силу в этом мире. Приняв имя, ты принял и судьбу, которая с ним связана. Теперь ты действительно Бран.
Бран помолчал, вглядываясь в глубину под ногами. Там, далеко внизу, что-то шевелилось — огромное, тёмное, но пока не угрожающее.
— Что там? — спросил он, указывая вниз.
— Это твои боевые духи, — спокойно ответил Элекс, и Бран почувствовал, как сердце пропустило удар. — Точнее, их тени. Сами они ещё не проснулись, но уже здесь. Ждут.
— Боевые духи? — переспросил Бран. — У меня их два?
— Да, — Элекс слегка улыбнулся — впервые за всё время их знакомства. — И это большая редкость. Но ещё большая редкость — то, что они родственные. Почти неотличимые по сути, но разные по проявлению. Как близнецы, рождённые от одной матери.
Он сделал жест рукой, и вода под ними расступилась, явив взору Брана то, что скрывалось в глубине. Бран невольно отшатнулся — зрелище было завораживающим и пугающим одновременно.
Там, в толще воды, парили два объекта. Один напоминал трон — массивный, тёмный, вырезанный из камня, которого не существует в природе. От него исходило ощущение тяжести, незыблемости, вечности. Вокруг трона кружились тени — сотни, тысячи теней, похожих на человеческие силуэты, и каждая, казалось, что-то шептала, что-то просила, на что-то жаловалась.
Второй объект был иным — врата. Огромная арка, сложенная из того же неведомого материала, что и трон, но внутри неё клубилась не тьма, а свет — переливающийся, живой, манящий. Врата были приоткрыты, и в щель между створами пробивалось сияние, которое, казалось, звало куда-то, обещало что-то.
— Престол Мёртвых Душ, — сказал Элекс, указывая на трон. — И Врата Мёртвых Душ, — он перевёл руку на арку. — Твои боевые духи. Родственные, но разные. Один судит, другой пропускает. Один помнит, другой выбирает. Один держит, другой отпускает.
Бран смотрел на эти образы, и внутри него поднималось странное чувство — смесь страха, благоговения и какого-то смутного узнавания. Будто он всегда знал, что они здесь, просто забыл, просто не хотел вспоминать.
— Что они делают? — спросил он, не отрывая взгляда от видения.
— Они — часть тебя, — объяснил Элекс. — Твоя сила. Твоя судьба. Твоё проклятие. Престол даёт тебе власть над мёртвыми — не в смысле управления ими, как марионетками, а в смысле связи. Ты будешь слышать их, чувствовать их, понимать их. Иногда — судить их. Иногда — прощать. Иногда — использовать их память как оружие.
Он помолчал, давая Брану переварить информацию, потом продолжил:
— Врата дают тебе возможность перехода. Ты сможешь открывать проходы туда, где есть смерть. Призывать тех, кто ушёл, но не до конца. Видеть границу между мирами и иногда — пересекать её. Но цена всегда будет разной. Врата не любят, когда их используют без нужды.
Бран молчал, вглядываясь в образы. Трон пульсировал ровным, тяжёлым светом, врата мерцали, и в этом мерцании угадывался какой-то ритм, похожий на биение сердца.
— Почему они такие? — спросил он наконец. — Почему именно трон и врата?
— Потому что ты — пустой, — ответил Элекс. — Ты пришёл из другого мира, неся в себе пустоту, которую нечем было заполнить. Эта пустота стала идеальной формой для того, что не имеет формы. Трон и Врата — это не предметы. Это концепции. Идеи. Они обрели форму в твоём сознании потому, что ты смог их вместить.
Бран сделал шаг вперёд, ближе к краю, откуда открывался вид на духов. Вода под ногами не шелохнулась.
— И что теперь? — спросил он. — Что я должен делать?
— Ничего, — удивил его Элекс. — Пока ничего. Твои духи спят. Они пробудятся, когда придёт время. Когда ты будешь готов. Или когда обстоятельства заставят. Но я рассказываю тебе о них сейчас, чтобы ты знал. Чтобы не боялся, когда они проснутся.
— А они проснутся? — Бран посмотрел на Элекса. — Когда?
— Скоро, — ответил тот. — Грань, через которую ты прошёл, оставила след. И Кхтон, который следит за тобой, тоже не дремлет. Твои духи почувствуют это. Им придётся проснуться раньше, чем ты будешь готов. Такова наша реальность.
Бран снова посмотрел в глубину. Трон и Врата медленно вращались, их тени играли в толще воды, и в этом движении было что-то завораживающее, почти гипнотическое.
— Ты сказал, они родственные, — вспомнил Бран. — Что это значит?
Элекс подошёл ближе, встал рядом, тоже глядя вниз.
— Это значит, что они неразрывно связаны. То, что делает один, отражается на другом. Их сила — общая. Их кольца — тоже. Когда ты получишь первое кольцо, оно будет принадлежать обоим духам сразу. Но даст разные умения для каждого. Так бывает редко. Обычно даже у обладателей двух духов кольца отдельные. У тебя — иначе.
— Почему?
— Потому что они — две стороны одной сути. Престол и Врата — это не два разных духа. Это один дух, разделённый надвое. Как зеркало и отражение. Как вопрос и ответ. Как жизнь и смерть. Они не могут существовать друг без друга. И ты — тот, кто их соединяет.
Бран почувствовал, как голова начинает кружиться от этой информации. Слишком много, слишком быстро, слишком непонятно.
— Я ничего не понимаю, — признался он. — Я простой солдат, Элекс. Я строил мечты о мостах, а не о тронах и вратах. Я не готов к этому.
— Никто не готов, — мягко сказал Элекс. — Те, кто готовятся, обычно умирают первыми. Потому что жизнь — это не экзамен, к которому можно подготовиться. Жизнь — это река, в которую прыгают с разбегу. Ты уже прыгнул. Теперь просто плыви. А я буду рядом, чтобы указывать путь, когда тьма станет слишком густой.
Они замолчали, глядя, как в глубине медленно кружатся образы двух великих сущностей, которые теперь навсегда стали частью Брана.
— Первое кольцо, — сказал Бран после долгой паузы. — Как я его получу?
— Скоро узнаешь, — ответил Элекс. — Оно придёт к тебе само. И источником его станет тот, кого ты потерял. Тот, чья память для тебя священна. Твой отец.
Бран вздрогнул.
— Мой отец? — переспросил он, не сразу понимая, о ком речь. — Но мой отец... он умер в моём мире. Два года назад.
— Я говорю не о том отце, — тихо сказал Элекс. — Я говорю об отце этого тела. О Хельге, которого ты похоронил сегодня. Его душа ещё рядом. Она не ушла до конца, потому что он умер, защищая сына. Такая смерть оставляет след. И этот след станет твоим первым кольцом.
Бран почувствовал, как к горлу подступает ком. Мужчина с развороченной грудью, застывшие глаза, рука, сжимающая амулет... Он думал о нём как о чужом, как о случайном мертвеце, чьё место он занял. А теперь оказывается, что этот человек станет частью его силы.
— Я не имею права, — прошептал Бран. — Я чужой. Я занял тело его сына. Я не могу брать ещё и его душу.
— Ты не берёшь, — возразил Элекс. — Она сама приходит. Потому что видит в тебе продолжение. Потому что ты похоронил его. Потому что ты принял имя Бран. Для него ты теперь — сын. И его дар — это благословение, а не кража. Прими его с благодарностью.
Бран закрыл глаза. Слёзы снова потекли по щекам — здесь, в духовном море, они были невидимы, растворялись в этом странном пространстве, но он чувствовал их солёный вкус.
— Я не хочу, чтобы меня жалели, — сказал он. — Я не хочу, чтобы мёртвые кормили меня своей силой.
— Тогда умри, — резко ответил Элекс. — Прямо сейчас. Откажись от дара, и твоё тело умрёт от истощения, потому что у него не хватит сил жить без поддержки духа. Или беги от своей судьбы, и Кхтон найдёт тебя, и ты станешь его игрушкой. Или прими то, что дают, и живи. Выбор за тобой. Но помни: мёртвые не прощают тех, кто презирает их дары.
Бран молчал долго. Очень долго. Вода под ногами застыла в идеальной глади, образы в глубине перестали вращаться, словно сам мир затаил дыхание в ожидании его решения.
Наконец он открыл глаза и посмотрел на Элекса.
— Хорошо, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я приму. Что мне делать?
Элекс кивнул, и в его взгляде мелькнуло одобрение.
— Ждать, — ответил он. — Скоро придёт время. А пока — просыпайся. Тебе нужно есть, пить и привыкать к новому телу. Силы придут потом. А знание уже с тобой.
Он щёлкнул пальцами, и мир вокруг начал таять, растворяться, превращаясь в ту самую тьму, из которой Бран пришёл сюда. Но на этот раз тьма была мягкой, уютной, как одеяло, и Бран позволил ей унести себя в настоящий, живительный сон — без голосов, без видений, без страха.
А на самой границе сознания, уже исчезая, он услышал тихий шёпот:
— Спи, Бран. Спи, сынок. Я буду рядом.
И это был не голос Элекса.
Глава 11. Престол мёртвых душ
Бран проснулся от холода.
Не того осеннего, что пробирал до костей на границе, а иного — глубокого, пронизывающего, будто кто-то разорвал грудь и впустил туда ледяной ветер прямо в обнажённое сердце. Он лежал на узкой лавке, укрытый грубым шерстяным одеялом, которое пахло дымом, травами и чуть сладковатым потом чужого дома — чужого запаха, чужой жизни, чужой матери. За тонкой деревянной стеной слышались приглушённые голоса — женский плач, низкий говор мужчин, шаги, скрип половиц. Запах еды — густой, мясной, домашний — пробивался сквозь щели, но аппетита не было. Только пустота. Та самая, знакомая, которая жила в нём с тех пор, как умер отец в его мире, и которая теперь стала такой огромной, такой невыносимой, что казалось — ещё чуть-чуть, и она разорвёт его изнутри, оставив от него лишь пустую оболочку.
Он сел, медленно, осторожно, проверяя, слушается ли тело. Оно слушалось лучше, чем вчера. Руки уже не дрожали так сильно, ноги не казались чужими. Но память тела — та, что принадлежала прежнему Брану — начала просыпаться, и от этого становилось ещё хуже. Он знал, где стоит кувшин с водой. Знал, как открыть дверь. Знал, что женщину, которая вчера прижимала его к груди, зовут Лира, и что она всегда оставляла на столе кусок хлеба с мёдом, если сын возвращался поздно. Знал, как она гладила его по голове, когда он был маленьким, как пела колыбельные, как плакала, когда отец уходил на охоту.
Но это знание было чужим. Как будто кто-то вложил в его голову чужую жизнь и заставил проживать её заново, заставил чувствовать чужую любовь, чужую боль, чужую тоску.
Бран встал, подошёл к маленькому окну, затянутому бычьим пузырём вместо стекла. Сквозь мутную плёнку виднелся двор: несколько кур копошились в пыли, рядом стоял старый сарай, из трубы дома поднимался дым. Обычное утро. Обычная деревенская жизнь.
Только для Брана это утро было первым настоящим в новом мире. И последним в старом. Последним утром Николая.
Он положил ладонь на грудь, туда, где сердце билось ровно, но чуть быстрее обычного. Под пальцами ощущалось тепло — не обычное тепло тела, а что-то иное. Как будто внутри, за рёбрами, горел маленький, тлеющий уголёк. И этот уголёк вдруг вспыхнул.
Бран задохнулся.
Сначала пришла тяжесть. Медленная, нарастающая, как будто кто-то невидимый медленно опускал на плечи каменную плиту — сначала лёгкую, потом всё тяжелее, пока она стала невыносимой. Но это была не обычная тяжесть — она была живой. Она дышала. Она помнила. Тысячи голосов — тихих, шёпотом, как шелест листьев осенью — хлынули в голову. Не слова, а чувства: боль, сожаление, любовь, гнев, страх, покой. Всё смешалось в один огромный хор, и этот хор был невыносимо громким, невыносимо близким, невыносимо родным.
Бран упал на колени. Он не кричал — у него просто не было воздуха. Он прижал ладони к груди, словно пытаясь удержать то, что рвалось наружу. И тогда слёзы прорвались — не просто потекли, а хлынули, как из разорванной плотины, горячие, обжигающие, солёные, почти кровавые. Он плакал навзрыд, по-детски, безудержно, всхлипывая и задыхаясь, как будто все слёзы, которые он сдерживал всю жизнь, наконец вырвались наружу разом.
Он плакал по матери — одинокой, ждущей сына, которого больше нет, и он видел её лицо, слышал её голос, чувствовал её руки, которые больше никогда не обнимут его. Слёзы текли по щекам, жгли кожу, капали на пол, и каждая капля была криком: «Мама… прости… я не вернусь… я не смогу…»
Плакал по Чепелю — старому напарнику, который остался стоять на посту и смотреть в небо, не зная, что его друг исчез навсегда, и Бран чувствовал его усталую руку на плече, его хриплый смех, его молчаливую заботу. Слёзы жгли глаза сильнее: «Чепель… ты там один… прости, что бросил… прости, что не сказал…»
Плакал по Анне — той, что когда-то держала его за руку у Днестра и обещала будущее, которого теперь никогда не будет, и он ощущал вкус её губ, запах её волос, тепло её ладони. Слёзы текли ручьями: «Анна… я любил тебя… я всё ещё люблю…»
Плакал по отцу — тому, настоящему, который умер два года назад и оставил его одного с этой пустотой, и Бран видел его глаза, слышал его голос, чувствовал его руку на голове. Слёзы стали почти чёрными от боли: «Папа… ты был прав… я не смог стать мужчиной… я не смог ничего… прости…»
Плакал по всем мостам, которые он так и не построил, по всем мечтам, которые умерли вместе с ним на той границе. Плакал по себе — тому Николаю, который думал, что его жизнь — это просто бесконечная смена караулов, а оказалось, что это была всего лишь подготовка к этой невыносимой, разрывающей душу боли.
Слёзы жгли кожу, как кислота. Они текли ручьями, капали на земляной пол, оставляли мокрые пятна, и каждая капля была криком. Криком, который он не мог выпустить наружу иначе. Криком, который наконец-то нашёл выход. Он задыхался от них, всхлипывал, как ребёнок, потерявший всё, что любил, и не понимал, почему мир продолжает существовать, когда внутри него всё уже умерло.
Престол Мёртвых Душ.
Он почувствовал его. Не как образ — как живое существо. Трон стоял внутри него, огромный, тёмный, незыблемый. От него исходила тяжесть веков, боль тысячелетий, память всех, кто когда-либо умер. И эта память была невыносимо тяжёлой. Бран чувствовал каждую смерть — каждую пулю, каждый удар ножа, каждый последний вздох матери над умирающим ребёнком, каждый крик солдата на поле боя. Всё это хлынуло в него разом, и он задыхался под этим грузом, чувствуя, как сердце сжимается, как лёгкие отказываются дышать, как слёзы жгут глаза ещё сильнее.
А потом пришло второе.
Лёгкость.
Как будто внутри открылась дверь, и сквозь неё хлынул свежий ветер. Ветер, который нёс не холод, а обещание. Обещание перехода. Обещание, что можно уйти. Обещание, что можно вернуться.
Врата Мёртвых Душ.
Они были живыми. Они дышали. Они звали.
Бран почувствовал, как обе сущности — Престол и Врата — одновременно потянулись к нему, как два голодных зверя, почуявших добычу. Но это не было нападением. Это было узнаванием. Они увидели в нём пустоту. И эту пустоту они захотели заполнить.
Он вскрикнул — тихо, почти беззвучно — и упал на пол, прижав ладони к груди. Боль была острой, но не разрушительной. Это была боль рождения. Боль, когда что-то внутри тебя разрывается, чтобы дать место чему-то новому. Боль, когда ты теряешь себя и одновременно находишь.
— Дыши, — сказал Элекс. Голос был мягким, но твёрдым, как рука, которая держит за плечо, не давая упасть. — Не сопротивляйся. Позволь им выйти. Они не причинят вреда. Они — часть тебя.
Бран дышал. Глубоко. Медленно. Со всхлипами. Слёзы продолжали течь — теперь уже не только от боли прошлого, но и от этой новой, невыносимой близости. С каждым вдохом Престол становился тяжелее, а Врата — легче. Они балансировали друг друга, как две чаши весов, и Бран был тем стержнем, на котором эти чаши держались.
В какой-то момент он почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло — тихо, но отчётливо, как замок, который наконец открылся после долгих лет.
И тогда они вышли.
Не полностью. Не в полной силе. Но достаточно, чтобы Бран увидел.
В центре комнаты, прямо над земляным полом, возникли два образа — прозрачные, призрачные, но реальные. Трон — тёмный, массивный, окружённый тысячами теней, которые шептались, молились, плакали. И Врата — высокая арка, в которой клубился свет, манящий, зовущий, обещающий.
Бран смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Они были прекрасны. Они были страшны. Они были его.
Слёзы текли по щекам, капали на пол, и каждая капля казалась тяжелее предыдущей. Он плакал — уже не только по прошлому, но и по этим душам, которые теперь жили в нём. По их боли. По их надежде. По их прощанию. По тому, что они доверили ему свою память. По тому, что он — чужак, занявший чужое тело, — теперь стал их хранителем.
— Элекс… — прошептал он, голос дрожал, срывался. — Это… это слишком. Я не могу… я не выдержу… столько боли… столько всего… Как мне жить с этим? Как мне дышать, когда внутри меня кричат тысячи мёртвых?
Элекс появился рядом — не как образ, а как присутствие, тёплое, усталое, но твёрдое. Он не касался Брана, но Бран чувствовал его рядом, как старшего брата, который стоит за спиной и не даёт упасть.
— Ты выдержишь, — сказал Элекс тихо. — Потому что уже выдержал. Ты прошёл через грань. Ты упал сквозь пустоту. Ты похоронил человека, которого даже не знал, и принял его имя. Ты плачешь сейчас — и это правильно. Плачь. Пусть слёзы вымоют часть этой боли. Но не тони в них. Не позволяй им стать тобой.
Бран всхлипнул громче, уткнулся лбом в ладони.
— Я не хотел… — прошептал он. — Я не хотел быть здесь… не хотел брать чужую жизнь… чужую боль… чужую смерть… Почему именно я? Почему я должен нести всё это? Я же никто… я был никем… я просто стоял на посту и смотрел в темноту…
Элекс помолчал. Долго. Словно сам собирался с силами, чтобы ответить.
— Потому что ты смог, — наконец сказал он. — Потому что в тебе есть место. В тебе есть пустота, которую другие заполняют гордостью, страхом, властью, ненавистью. А ты — нет. Ты просто пуст. И эта пустота — не слабость. Это сила. Она позволяет тебе вместить то, что другие не могут. Ты не крадёшь их боль. Ты даёшь ей голос. Ты даёшь им покой. Ты — тот, кто слышит. Тот, кто помнит. Тот, кто не отворачивается.
Бран поднял голову. Слёзы всё ещё текли, но теперь медленнее, как будто часть груза уже вышла наружу.
— А если я сломаюсь? — спросил он шёпотом. — Если не выдержу? Если эта тяжесть раздавит меня? Если я не смогу жить с этим криком внутри?
— Тогда я буду рядом, — ответил Элекс, и в его голосе впервые прозвучала настоящая теплота. — Я не оставлю тебя. Я пройду с тобой через всё. Через слёзы. Через боль. Через страх. Через смерть. Через всё, что придёт. Ты не один, Бран. Никогда больше не будешь один.
Бран смотрел на него — на это присутствие, на эту тень, которая стала единственным, что связывало его с прошлым и настоящим. И вдруг понял, что Элекс тоже плачет. Не слезами — у него не было глаз. Но в его голосе, в его молчании, в его присутствии была та же боль, та же тоска, та же невыносимая тяжесть веков.
— Ты тоже… — прошептал Бран. — Ты тоже несёшь это?
— Да, — ответил Элекс. — Тысячу лет. И буду нести дальше. Пока ты не станешь сильнее меня. Пока ты не сможешь нести сам.
Бран закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими — не только болью, но и чем-то ещё. Благодарностью. Принятием. Решимостью.
— Тогда… — сказал он тихо, но твёрдо. — Тогда я не сломаюсь. Я выдержу. Ради них. Ради тебя. Ради… себя.
Образы трона и врат замерли в воздухе, словно услышали. Тени вокруг трона затихли. Свет в воротах стал мягче, теплее.
Бран медленно поднялся с колен. Образы духов не исчезли — они остались, паря в воздухе, но стали тише, спокойнее, словно поняли, что их хозяин принял их.
Он подошёл к двери, открыл её и вышел на улицу.
Солнце уже встало. Деревня просыпалась. Люди здоровались, курицы кудахтали, кто-то колол дрова. Обычное утро. Обычная жизнь.
Только Бран теперь знал, что внутри него живут две великие сущности. И что эта жизнь — только начало.
Он посмотрел на свои ладони. На левой — багровые прожилки Врат уже стали ярче, чётче, пульсировали в такт сердцу. На правой — лёгкий, почти незаметный отпечаток трона, как будто кто-то прижал к коже холодный камень и оставил след навсегда.
— Что дальше? — спросил он мысленно, и голос его дрогнул.
— Дальше — жить, — ответил Элекс. — Учиться. Расти. Становиться сильнее. Пока ты не будешь готов встретить то, что ждёт впереди.
Бран кивнул.
Он был готов.
Или почти готов.
Потому что внутри него уже шептались мёртвые. И этот шёпот становился всё громче. Всё роднее. Всё невыносимее.
Он сделал шаг вперёд — и впервые почувствовал, как Престол внутри него слегка качнулся, словно кивая в ответ. Словно говоря: «Мы с тобой. Мы всегда будем с тобой».
И Бран пошёл дальше — маленький мальчик в чужом мире, с двумя великими духами в груди и с пустотой, которая наконец начала заполняться.
Не светом. Не надеждой. А памятью мёртвых.
Глава 12. Врата, скрытые в тени
Бран стоял посреди двора, и солнце, только что поднявшееся над крышами, било прямо в глаза, заставляя щуриться и отворачиваться. Но свет, который горел внутри него, был сильнее любого солнечного — мягкий, серебристо-золотистый, он струился откуда-то из-под рёбер, из самой глубины груди, и этот свет был живым. Он дышал. Он пульсировал в такт сердцу, и с каждым ударом Бран чувствовал, как тонкая, едва уловимая нить тянется от него куда-то вдаль, за горизонт, за лес, за границы этого мира — туда, где клубилась тьма, полная голосов и теней.
Он поднял левую руку и долго смотрел на ладонь. Багровые прожилки, появившиеся вчера, стали ярче, чётче, они ветвились под кожей, как корни древнего дерева, и пульсировали в такт дыханию — медленно, ровно, успокаивающе. Это не было больно. Это было странно — видеть, как твоя собственная кожа меняется, как на ней проступают знаки, которых не было раньше, знаки, которые словно всегда были там, просто спали, ждали своего часа.
— Врата, — прошептал Бран, пробуя это слово на вкус. — Врата Мёртвых Душ.
— Они просыпаются, — отозвался Элекс из глубины сознания. Голос его звучал тихо, почти благоговейно, как у человека, который видит чудо и не смеет дышать громко, чтобы не спугнуть его. — Не полностью. Пока лишь касаются тебя. Пробуют на прочность. Смотрят, достоин ли ты.
— А я достоин? — спросил Бран, не отрывая взгляда от пульсирующих линий на ладони.
— Покажешь, — ответил Элекс. — Не мне. Им.
Бран опустил руку и огляделся. Двор жил своей обычной утренней жизнью: куры копошились в пыли у забора, где-то за сараем мычала корова, из трубы соседнего дома вился дымок, пахнущий берёзой и чем-то съестным. Обычное утро. Обычная деревня. Обычные люди, которые не знают, что рядом с ними стоит мальчик, внутри которого открываются врата в иные миры.
Лира вышла из дома, неся в руках миску с кашей. Увидела Брана, замершего посреди двора, и на мгновение в её глазах мелькнула тревога — та особенная, материнская тревога, которая чувствует, когда с ребёнком что-то не так, даже если ребёнок молчит и стоит смирно.
— Бран? — позвала она тихо. — Ты чего там застыл? Иди завтракать.
Он обернулся на её голос, и внутри кольнуло — остро, болезненно, но не страданием, а чем-то иным. Чем-то, что он не мог назвать. Она смотрела на него с любовью — на того, кого считала своим сыном. А он был чужим. Вором. Самозванцем. И всё же, когда он смотрел на неё, в груди разливалось тепло. Не его тепло. Чужое. То, что осталось от настоящего Брана.
— Иду, — ответил он и медленно пошёл к дому, чувствуя, как Врата внутри него тихо пульсируют, словно напоминая: «Мы здесь. Мы всегда здесь».
Завтрак прошёл в молчании. Лира то и дело поглядывала на него, подкладывала хлеб, подвигала миску ближе, но не спрашивала. Женщины в этом мире, кажется, умели ждать. Умели не давить, когда видели, что ребёнок ещё не готов говорить. Бран ел кашу — густую, с кусочками мяса и какими-то травами, придававшими ей горьковатый привкус, — и чувствовал, как силы возвращаются. Тело, измученное вчерашним днём, наконец получало то, что ему было нужно: еду, тепло, покой.
После завтрака он вышел во двор снова. На этот раз — целенаправленно. Ему нужно было понять. Понять, что такое Врата. Как они работают. Что они могут дать. И что потребуют взамен.
Он сел на траву у забора, там же, где вчера, закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Элекс учил его этому в духовном море, и теперь Бран пытался применить знание наяву. Вдох. Выдох. Медленно. Глубоко. Не думать ни о чём. Просто быть.
И Врата отозвались.
Они не открылись широко, как вчера, когда он видел тень Хельга. Они лишь приоткрылись — на самую малость, на толщину волоса, — но этого хватило, чтобы Бран почувствовал. За этой тонкой гранью было что-то огромное. Что-то живое. Что-то, что дышало в унисон с ним.
Он потянулся к этому ощущению — и вдруг понял, что может видеть.
Не глазами — чем-то иным. Третьим глазом, внутренним зрением, которое открылось только сейчас. Он видел тени. Множество теней, которые клубились вокруг него, вокруг деревни, вокруг всего мира. Они были везде. В траве, в воздухе, в стенах домов, в стволах деревьев. Тени умерших. Тех, кто ушёл, но не до конца. Тех, чья память ещё держалась за этот мир тонкими, почти невидимыми нитями.
Бран затаил дыхание. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это видение. Тени двигались медленно, плавно, как водоросли в толще воды. Они не замечали его — или делали вид, что не замечают. Просто существовали в своём мире, параллельном этому, касающемся этого в тысячах точек.
— Ты видишь их, — сказал Элекс, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. — Врата дают тебе это зрение. Ты можешь видеть мёртвых, которые ещё не ушли. Которые застряли между.
— Их так много, — прошептал Бран, не открывая глаз. — Повсюду.
— Это мир, где смерть — не редкость, — ответил Элекс. — Люди умирают молодыми. От болезней, от зверей, от рук врагов. Многие не успевают попрощаться. Не успевают закончить дела. Их души остаются здесь, привязанные к местам, где они жили, любили, страдали. Они ждут. Иногда годами. Иногда веками.
— Чего они ждут?
— Того, кто сможет их отпустить, — тихо сказал Элекс. — Того, кто услышит. Того, кто поможет им перейти.
Бран открыл глаза. Видение исчезло, но ощущение осталось — тёплое, щемящее, странное. Он посмотрел на свою левую руку. Прожилки пульсировали чуть быстрее, чем раньше, словно Врата тоже видели то, что видел он, и откликались на это.
— Я должен помогать им? — спросил он.
— Не сейчас, — ответил Элекс. — Сначала ты должен научиться не сгореть сам. Помощь другим требует силы. Много силы. Если ты начнёшь сейчас, ты просто исчезнешь. Растворишься в их боли. Станешь одним из них.
Бран кивнул. Он понимал. Где-то глубоко, на уровне инстинкта, он чувствовал, что это правда. Что Врата — это не игрушка. Не дар, который можно использовать бездумно. Это ответственность. И цена ошибки — он сам.
День тянулся медленно. Бран помогал Лире по хозяйству — носил воду, колол дрова (маленьким топориком, который едва удерживал в руках), кормил кур. Делал всё, что делал бы настоящий Бран, если бы был жив. И с каждым часом, с каждым движением память тела становилась всё ближе, всё роднее. Он уже не думал, где что лежит. Он просто знал. Знал, что вода в колодце кончается быстро, и нужно носить экономно. Знал, что куры любят, когда им бросают зерно с руки, а не просто сыплют в кормушку. Знал, что Лира всегда ставит свечку в маленьком углу дома, где висит грубо нарисованная икона какого-то местного бога.
К вечеру он так устал, что едва дополз до лавки. Тело ныло, руки дрожали, но внутри было спокойно. Впервые за долгое время — спокойно. Как будто он наконец нашёл место, где можно просто быть. Не бороться. Не убегать. Не притворяться.
Он лёг, укрылся одеялом и закрыл глаза. За стеной слышался тихий голос Лиры — она молилась. Слова были незнакомыми, но мелодия убаюкивала, уносила в сон, мягкий и тёплый, как материнские объятия.
И в этом сне Врата открылись снова.
Но теперь — иначе. Не как видение, не как образ. Они стали местом. Пространством, в котором Бран оказался. Он стоял перед огромной аркой, сложенной из камня, которого не существует в природе. Чёрного, с серебристыми прожилками, пульсирующего в такт его сердцу. Врата были приоткрыты — ровно настолько, чтобы он мог видеть, что за ними.
Там была тьма. Но не пустая. Живая. В ней клубились тени — тысячи, миллионы теней, и каждая тянулась к нему, каждая что-то шептала, каждая просила. Не агрессивно, не требовательно. Просто просила. О внимании. О памяти. О прощении.
Бран сделал шаг вперёд.
— Не входи, — раздался голос Элекса. — Ты не готов.
— Я знаю, — ответил Бран. — Я просто смотрю.
Он смотрел долго. Вглядывался в каждую тень, пытаясь разглядеть лица. Некоторые были знакомы — мелькали обрывками воспоминаний, которые оставила ему память тела. Другие — чужие, далёкие, но от этого не менее живые. И во всех них была одна общая черта: незавершённость. Они ушли, не успев. Не договорив. Не простив. Не попрощавшись.
— Им больно, — прошептал Бран.
— Им одиноко, — поправил Элекс. — Боль проходит. Одиночество — нет.
Бран почувствовал, как слёзы снова подступают. Но теперь они были другими — не отчаянием, не жалостью к себе, а чем-то иным. Состраданием. Он чувствовал их боль как свою. Их одиночество как своё. И в этом чувстве было что-то правильное. Что-то, что говорило: «Ты на верном пути».
Врата дрогнули — и закрылись. Мягко, но настойчиво. Сон начал таять, уступая место пробуждению.
Бран открыл глаза.
В комнате было темно. За стеной всё ещё слышалось тихое дыхание Лиры — она спала. Где-то далеко прокричала ночная птица. Ветер шелестел листвой за окном.
Он посмотрел на левую руку. Прожилки пульсировали ровно, спокойно. Как сердце. Как дыхание. Как сама жизнь.
— Ты видел их, — сказал Элекс. — Ты понял их. Это первый шаг.
— Что дальше? — спросил Бран шёпотом.
— Дальше — жить, — ответил Элекс. — Учиться. Ждать. Когда придёт время, ты получишь первое кольцо. И тогда начнётся настоящий путь.
Бран кивнул в темноту и закрыл глаза.
Сон пришёл сразу — глубокий, без сновидений, без теней. Только покой. Только отдых. Только тишина, в которой можно было наконец просто быть.
А Врата внутри него тихо пульсировали, охраняя этот покой.
Глава 13. Серое кольцо
Ночь опустилась на деревню тихо, как падает снег — беззвучно, невесомо, но неумолимо. Бран лежал на своей лавке, укрытый грубым шерстяным одеялом, и смотрел в потолок, где плясали тени от маленькой масляной лампы, которую Лира забыла погасить перед сном. Тени двигались медленно, лениво, как сонные рыбы в тёмной воде, и Бран следил за ними невидящим взглядом, потому что всё его внимание было обращено внутрь.
Там, в глубине, что-то происходило.
Престол Мёртвых Душ, который до сих пор стоял в его духовном море как тяжёлая, незыблемая громада, вдруг начал меняться. Он не двигался с места, но от него исходили волны — тёплые, почти живые, и каждая волна приносила с собой образы, звуки, запахи. Бран видел лица — сотни, тысячи лиц, проплывающих перед внутренним взором, как кадры старой киноплёнки. Он слышал голоса — шёпот, вздохи, обрывки молитв, последние слова, которые люди говорят перед смертью. Он чувствовал запахи — больниц, полей сражений, старых домов, где кто-то умирал в своей постели, окружённый любящими родственниками.
Всё это смешивалось в один огромный, невыносимый коктейль, от которого кружилась голова и сжималось сердце. Но Бран не сопротивлялся. Он позволял этому течь сквозь себя, как вода течёт сквозь сито, оставляя на сетке только самое важное, самое чистое.
— Он близко, — сказал Элекс тихо, и в его голосе не было вопроса — только утверждение, смешанное с чем-то похожим на благоговение. — Дух отца этого тела. Он ждёт.
Бран не ответил. Он уже чувствовал это. Среди тысяч чужих лиц, среди тысяч чужих голосов одно лицо было родным. Один голос — знакомым. Хельг. Охотник, погибший в лесу, защищая сына. Человек, чью могилу Бран выкопал своими руками. Чью смерть он оплакал, сам не зная почему.
И теперь этот человек звал его.
Бран сел на лавке. Сердце билось ровно, но внутри разливалось странное тепло — не жар, не холод, а что-то среднее, серое, как предрассветный туман над Днестром. Он встал, бесшумно, как тень, прошёл мимо спящей Лиры, открыл дверь и вышел во двор.
Ночь была безлунной, но не тёмной — небо над деревней светилось миллионами звёзд, таких ярких, каких Бран никогда не видел в своём мире. Они висели низко, почти касаясь крыш, и их свет заливал всё вокруг мягким, серебристым сиянием. В этом свете деревья казались призрачными, тени — живыми, а сам воздух — густым, как кисель, в котором можно утонуть.
Бран прошёл через двор, миновал сарай, вышел на тропинку, ведущую к лесу. Ноги несли его сами — память тела знала эту дорогу лучше, чем он сам. Каждый поворот, каждый камень, каждое дерево были знакомы до боли, до дрожи, до слёз, которые снова подступали к глазам.
Лес встретил его тишиной. Не пустой — живой. В ней слышалось дыхание ночных зверей, шорох листьев под лапками мелких тварей, далёкий крик птицы, которой не спится. Но главное — в ней слышался голос. Тот самый, единственный, который Бран ждал, сам не зная об этом.
Он шёл долго. Минуты превращались в часы, часы — в вечность. Но Бран не чувствовал усталости. Тело двигалось легко, почти невесомо, как будто его несла какая-то внешняя сила. И только когда деревья расступились, открывая небольшую поляну, он остановился.
Здесь.
Он узнал это место. Не по памяти тела — по чему-то иному. По запаху крови, который всё ещё витал в воздухе, несмотря на прошедшие дни. По примятой траве, на которой лежало тело. По холмику свежей земли, который он сам насыпал вчера.
Могила Хельга.
Бран опустился на колени перед этим холмиком и замер. В голове не было мыслей. Только пустота. Та самая, знакомая пустота, которая жила в нём с детства, которая привела его на границу, которая позволила ему выжить в падении сквозь миры. Теперь эта пустота наполнялась чем-то новым. Чем-то тёплым. Чем-то живым.
— Ты пришёл, — раздался голос.
Он не был громким. Он не был даже слышимым в обычном смысле — он звучал прямо в голове, в сердце, в каждой клетке тела. Голос Хельга.
Бран поднял голову и увидел его.
Тень стояла в двух шагах от могилы — прозрачная, почти невидимая при свете звёзд, но от этого не менее реальная. Она не имела чётких очертаний — скорее угадывалась, чем виделась. Но Бран знал: это он. Тот, кто погиб здесь. Тот, кто отдал жизнь за сына.
— Ты не мой сын, — сказала тень. Голос её был спокойным, без осуждения, без гнева. Только констатация факта.
— Знаю, — ответил Бран. Голос дрогнул, сорвался. — Прости.
— За что? — тень сделала шаг ближе. Бран почувствовал холод, но не тот, что пугает, — тот, что очищает. — Ты не убивал меня. Ты не крал его тело. Ты просто оказался рядом, когда оно стало пустым. Судьба.
— Я чувствую его, — прошептал Бран, прижимая руку к груди. — Твоего сына. Его память. Его любовь к тебе. Она здесь, внутри меня. Она жжёт.
— Это хорошо, — тень Хельга словно улыбнулась — Бран не видел, но чувствовал. — Значит, он не ушёл совсем. Значит, часть его живёт в тебе. Ты не просто занял его тело. Ты принял его душу. Это большая честь.
Бран молчал. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, живые. Он не вытирал их. Пусть текут. Они имеют право.
— Я не знаю, как жить дальше, — признался он. — Я чужой в этом мире. Я ничего не умею. Я боюсь.
— Знаю, — ответил Хельг. — Я видел твой страх. Я видел твою боль. Я видел, как ты плакал надо мной, хотя не знал меня. Ты хороший человек, Николай.
Бран вздрогнул. Услышать своё настоящее имя здесь, в этом чужом мире, из уст мёртвого охотника — это было сильнее, чем любое потрясение.
— Ты знаешь моё имя? — прошептал он.
— Я знаю больше, чем ты думаешь, — ответил Хельг. — Смерть открывает глаза. Я видел твой мир. Видел твою границу. Видел твою мать, которая ждёт тебя и не дождётся. Видел твоего отца, который умер два года назад. Видел девушку, которую ты любил. Видел всё.
Бран закрыл глаза. Картины прошлого хлынули с новой силой — мать, отец, Анна, Чепель, бесконечные ночи на посту, холод, одиночество, пустота. Всё это было здесь, внутри него, и теперь кто-то другой видел это, знал это, понимал это.
— Мне жаль, — сказал Хельг. — Жаль, что твоя жизнь была такой тяжёлой. Жаль, что ты потерял всё. Но теперь ты здесь. И у тебя есть шанс начать заново.
— Я не хочу начинать заново, — всхлипнул Бран. — Я хочу вернуться. Хочу к маме. Хочу к отцу. Хочу...
— Нельзя, — перебил Хельг мягко, но твёрдо. — Там тебя больше нет. Ты умер для того мира. Но ты родился для этого. И я хочу помочь тебе.
Бран открыл глаза и посмотрел на тень. Она стала плотнее, реальнее, словно набирала силу от его внимания.
— Как? — спросил он.
— Я отдам тебе то, что осталось от меня, — ответил Хельг. — Мою силу. Мою память. Мою любовь. Это станет твоим первым кольцом. Оно будет серым — цветом памяти, цветом прощания, цветом начала.
— Я не могу, — Бран покачал головой. — Это слишком. Я не заслужил.
— Не тебе решать, — улыбнулась тень. — Я уже решил. Ты похоронил меня. Ты плакал надо мной. Ты принял имя моего сына. Для меня ты — Бран. Мой сын. И я хочу, чтобы ты жил. Жил за нас обоих.
Бран почувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как будто открывается дверь, которую он пытался запереть. Как будто ломается стена, которую он строил годами. Тепло хлынуло в грудь — горячее, живое, почти невыносимое. И вместе с ним пришли образы.
Он увидел Хельга молодым — стройным, сильным охотником, который впервые взял в руки лук и понял, что это его призвание. Увидел, как он встретил Лиру — худенькую девушку с косами, которая улыбнулась ему у колодца, и сердце его остановилось на мгновение. Увидел свадьбу — скромную, деревенскую, но такую счастливую. Увидел рождение сына — маленького, сморщенного, кричащего комочка, которого Хельг взял на руки и впервые в жизни заплакал от радости.
Увидел, как он учил Брана ходить, говорить, держать ложку. Как носил его на плечах по этой самой тропинке. Как показывал ему лес, учил различать следы зверей, слушать ветер, читать звёзды. Как любил его — без памяти, без остатка, всем сердцем.
Увидел тот день, когда на них напал зверь. Огромный, чёрный, с горящими глазами. Как Хельг заслонил собой сына. Как принял удар, предназначенный маленькому Брану. Как упал на траву, чувствуя, как жизнь утекает из него вместе с кровью. Как в последнюю секунду посмотрел на сына и прошептал: «Живи. Живи, сынок».
И увидел, как маленький Бран умер следом. Сердце не выдержало. Слишком сильная связь. Слишком большая любовь. Он просто перестал дышать — тихо, без крика, без борьбы. Ушёл за отцом.
Бран рыдал. Громко, навзрыд, не сдерживаясь. Он рыдал по Хельгу, которого не знал, но теперь чувствовал как отца. По маленькому Брану, чьё тело теперь носил. По этой любви, такой огромной, такой чистой, такой невозможной в мире, где он жил раньше. По всему, что потерял и что обрёл.
Тень Хельга подошла ближе. Протянула прозрачную руку и коснулась его груди — туда, где билось сердце.
— Прими, — сказала она. — Прими мой дар. И живи.
И тогда это случилось.
Бран почувствовал, как что-то формируется внутри него. Не больно — скорее щекотно, как будто кто-то вязал кружево из его собственной души. Тысячи нитей — серых, серебристых, почти невидимых — сплетались в его груди, в его духовном море, создавая форму.
А потом свет вырвался наружу.
Бран замер, чувствуя, как его тело окутывает мягкое серое сияние. Оно исходило из самой глубины его существа, из того места, где Престол и Врата ждали этого момента. Свет был тёплым, живым, он не обжигал — он ласкал, укутывал, обещал.
И в этом свете, прямо перед ним, начало формироваться кольцо.
Оно появилось не на запястье — оно возникло в воздухе, паря перед его грудью, медленно вращаясь вокруг своей оси. Серое, матовое, тёплое. Оно пульсировало в такт его сердцу, и от него исходило ощущение древности, мудрости, любви.
Первое кольцо. Кольцо духа.
Бран смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Оно было прекрасно. Оно было страшно. Оно было его.
— Кольца духа всегда являются вокруг тела, — раздался голос Элекса, тихий, почти благоговейный. — Они не на запястье, не на шее — они парят, окружая мастера, как нимб окружает святого. Каждое кольцо — это год жизни существа, чью душу ты принял. Твоё первое кольцо — серое. Такого цвета нет у обычных мастеров. Серый — цвет памяти, цвет прощания, цвет начала. Ты особенный, Бран.
Кольцо медленно подплыло ближе и начало вращаться вокруг тела Брана — сначала медленно, потом быстрее, описывая идеальную окружность на уровне груди. Оно светилось мягким, приглушённым светом, и в этом свете Бран видел тени — тысячи теней, которые тянулись к нему, благодарили, прощались.
— Я чувствую их, — прошептал Бран. — Всех, кто ушёл. Всех, кто не успел попрощаться. Они здесь.
— Они всегда будут здесь, — ответил Элекс. — Ты — их голос. Их память. Их надежда.
Кольцо завершило свой круг и замерло, остановившись прямо перед лицом Брана. Оно пульсировало ровно, спокойно, как сердце спящего ребёнка. А потом, медленно, начало таять, растворяться в воздухе, уходя внутрь, в духовное море, где Престол и Врата ждали его.
Бран закрыл глаза и заглянул внутрь себя.
Там, в духовном море, произошли изменения. Престол Мёртвых Душ теперь был окружён серым сиянием — мягким, тёплым, живым. Тени вокруг трона — тысячи призрачных фигур — замерли, а потом одна из них отделилась и подошла к Престолу. Бран узнал Хельга. Тот кивнул ему — спокойно, благодарно — и растворился в сером свете, став частью трона.
В то же мгновение Врата Мёртвых Душ дрогнули. Они приоткрылись чуть шире, чем раньше, и из них хлынул поток образов. Бран увидел прощания — тысячи прощаний, которые люди не успели сказать друг другу. Матери, оплакивающие детей. Дети, потерявшие родителей. Солдаты, умирающие вдали от дома. Влюблённые, разлучённые смертью.
И среди них — прощание Хельга с Браном. Последний взгляд отца на сына. Последняя мысль: «Прости, что не уберёг». Последнее желание: «Живи».
Бран открыл глаза.
Он стоял на коленях перед могилой, и первые лучи солнца уже золотили верхушки деревьев. Ночь кончилась. Начался новый день.
Он медленно поднялся на ноги. Тело чувствовалось иначе — легче, сильнее, словно сбросило многолетний груз. Он поднял руки, рассматривая их — обычные детские руки, покрытые царапинами и ссадинами. Никаких следов кольца на запястье. Конечно. Кольца не носят на теле — они окружают его, когда мастер призывает свою силу.
Бран закрыл глаза и сосредоточился. Мысленно он позвал свою силу — и почувствовал, как внутри отозвались Престол и Врата. А потом, повинуясь его воле, серое кольцо появилось снова.
Оно вырвалось из его груди мягким серым светом и начало вращаться вокруг тела — медленно, величаво, описывая идеальный круг на уровне пояса. Бран смотрел на него, заворожённый этой красотой. Серый свет окутывал его, как туман, тёплый и живой, и в этом свете он чувствовал присутствие Хельга — спокойное, благодарное, любящее.
— Я чувствую тебя, — прошептал Бран. — Ты здесь. Со мной.
Кольцо пульсировало в ответ — раз, другой, третий. А потом, медленно, исчезло, растворившись в воздухе, уйдя обратно в духовное море до следующего раза.
— Теперь ты можешь чувствовать их, — сказал Элекс. Голос его звучал устало, но счастливо — как у человека, который увидел, что ученик сделал первый настоящий шаг. — Тех, кто связан с тобой кровью или судьбой. Тех, чья память стала частью тебя. Престол даст тебе умение «Печать Родовой Памяти». Ты будешь ощущать эмоции и последние решения умерших, связанных с тобой. А Врата дадут умение «Шёпот Прощания» — краткий контакт с ещё не ушедшей душой. Последние слова. Последние обещания.
Бран кивнул. Он закрыл глаза и сосредоточился на этом новом ощущении — и сразу почувствовал. Лира — в доме, просыпается, тревожится, ищет его взглядом, хотя он далеко. Её любовь — огромная, тёплая, живая. Память о Хельге — острая, болезненная, но светлая. И что-то ещё. Что-то далёкое, почти неразличимое, на самой грани восприятия.
Мать. Та, что осталась в другом мире. Он почувствовал её слёзы, её отчаяние, её надежду. Она ждала его. Всё ещё ждала.
Слёзы снова потекли по щекам, но теперь это были слёзы благодарности. За то, что он может чувствовать. За то, что он не один. За то, что Хельг отдал ему этот дар.
— Спасибо, — прошептал Бран, глядя на могилу. — Спасибо за всё. Я не подведу тебя. Я буду жить. За нас обоих.
Тень не ответила. Но ветер, пробежавший по верхушкам деревьев, принёс с собой запах леса, дыма и чего-то ещё — тёплого, родного, как отцовская рука на плече.
Бран встал, отряхнул колени и пошёл обратно в деревню. Солнце поднималось всё выше, заливая мир золотым светом. Внутри него, в духовном море, пульсировало серое кольцо — первое кольцо, кольцо памяти, кольцо прощания, кольцо начала. Оно не было на запястье — оно было везде. В каждой клетке его тела, в каждом ударе сердца, в каждом вздохе.
Оно было частью его.
Впереди была жизнь. Долгая, трудная, полная потерь и обретений. И Бран был готов к ней.
Потому что теперь он знал: мёртвые не уходят полностью. Они остаются в тех, кто их помнит. Они дают силу тем, кто готов её принять. И они всегда будут рядом — тихим шёпотом в сердце, тёплым светом в груди, серым кольцом, вращающимся вокруг тела, когда наступает время вспомнить.
Глава 14. Первый шёпот душ
Бран вернулся в деревню, когда солнце уже полностью поднялось над горизонтом, заливая мир золотистым, тёплым светом, который так не вязался с тем, что он пережил этой ночью. Ноги несли его сами, но в голове царил странный, звенящий сумбур — смесь усталости, облегчения, страха и какого-то нового, незнакомого чувства, которое он не мог назвать. Это чувство было похоже на тепло, разлитое по венам, на лёгкость, с которой двигалось тело, на странную уверенность, что всё будет хорошо, даже когда вокруг рушится мир.
Он вошёл во двор и сразу увидел Лиру. Она стояла на крыльце, вцепившись руками в косяк двери, и смотрела на него с таким выражением, от которого у Брана сжалось сердце. В этом взгляде было всё: страх, облегчение, надежда, отчаяние, любовь. Та самая любовь, которую он теперь чувствовал не просто как наблюдатель, а как часть себя — благодаря серому кольцу, благодаря Хельгу, благодаря той связи, что возникла между ними этой ночью.
— Бран! — крикнула Лира и бросилась к нему. Она схватила его за плечи, прижала к себе, и он почувствовал, как её тело дрожит от беззвучных рыданий. — Где ты был?! Я обыскалась! Я думала… я думала, ты тоже… как Хельг…
— Я в порядке, мама, — сказал Бран, и эти слова вырвались сами собой, без усилия, без фальши. Потому что в этот момент, прижимаясь к этой женщине, чувствуя её тепло и страх, он действительно чувствовал себя её сыном. — Я просто ходил… попрощаться.
Лира отстранилась, посмотрела на него заплаканными глазами. В них мелькнуло понимание — не полное, но достаточное, чтобы принять.
— Ты был на могиле? — спросила она тихо.
Бран кивнул.
— Всю ночь?
— Всю ночь, — соврал он, но эта ложь была во благо. Не рассказывать же ей о духах, о кольцах, о мёртвых, которые шепчут в его голове. Не сейчас. Может быть, даже никогда.
Лира вздохнула, вытерла слёзы и взяла его за руку.
— Пойдём в дом. Ты, наверное, замёрз и проголодался. Я согрею воду, умоешься. А потом позавтракаем.
Бран позволил увести себя. Внутри дома было тепло, пахло хлебом и травами. Он сел на лавку у стола и смотрел, как Лира хлопочет у печи, раздувая угли, ставя воду, нарезая хлеб. В её движениях была такая привычная, успокаивающая размеренность, что Бран вдруг почувствовал, как веки тяжелеют. Сон навалился внезапно, как мешок с песком, и он даже не заметил, как провалился в темноту, уронив голову на руки.
Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо.
— Бран, — голос Лиры звучал встревоженно. — Бран, проснись. Ты кричал во сне.
Он открыл глаза. В комнате было темно — вечер. За окном сгущались сумерки, и только слабый свет масляной лампы освещал лицо Лиры, бледное, испуганное.
— Кричал? — переспросил Бран, пытаясь вспомнить сон. Но воспоминания ускользали, оставляя после себя только смутную тревогу и ощущение, что во сне он был не один.
— Да, — Лира присела рядом, погладила его по голове. — Кричал на каком-то чужом языке. Я не поняла ни слова. Тебе приснился кошмар?
— Наверное, — Бран потёр лицо ладонями. — Я не помню.
— Это после того, как ты увидел… после того, как Хельг… — Лира замолчала, не в силах произнести это вслух.
— Наверное, — повторил Бран.
Он посмотрел на свои руки. Обычные детские руки. Но внутри, в духовном море, серое кольцо пульсировало чуть быстрее обычного. Словно тоже видело сны. Словно тоже помнило что-то, чего не помнил Бран.
— Иди умойся, — сказала Лира, вставая. — Я разогрею ужин. Тебе нужно поесть.
Бран кивнул, поднялся и вышел во двор. У колодца он зачерпнул воды, плеснул в лицо. Холод отрезвил, прогнал остатки сна. Он стоял, смотрел на своё отражение в тёмной воде колодца — и вдруг услышал.
Шёпот.
Тихий, едва различимый, словно ветер шелестел листвой. Но ветра не было. Бран замер, прислушиваясь. Шёпот доносился откуда-то снизу, из глубины колодца. Или не из колодца — отовсюду.
— Помоги…
Бран отшатнулся, едва не упав. Сердце забилось где-то в горле. Он огляделся — двор был пуст, только куры копошились в пыли да где-то за сараем мычала корова. Никого.
— Ты слышишь их, — раздался голос Элекса, спокойный, даже будничный. — Это твой дар. И твоё проклятие.
— Кто это? — прошептал Бран, всё ещё не в силах унять дрожь.
— Те, кто ушёл, но не до конца, — ответил Элекс. — Помнишь, я говорил тебе? В этом мире много душ, которые застряли между. Они ждут. А теперь, когда у тебя есть кольцо, ты можешь их слышать.
— Я не хочу, — Бран покачал головой. — Я не хочу их слышать. Это… это страшно.
— Страшно будет потом, — в голосе Элекса послышалась усмешка. — Когда они научатся не просто шептать, а говорить. Когда начнут просить. Требовать. Умолять. Вот тогда ты поймёшь, что такое настоящий страх.
Бран закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Шёпот не исчез — он стал тише, но не пропал совсем. Где-то на грани восприятия, как далёкий шум моря, он звучал постоянно.
— Что им нужно? — спросил он.
— Разное, — ответил Элекс. — Одним — чтобы их вспомнили. Другим — чтобы отпустили. Третьим — чтобы отомстили за них. Четвёртым — чтобы просто выслушали. Ты — их единственный шанс быть услышанными. Они будут тянуться к тебе. Всегда.
Бран открыл глаза. Мир вокруг не изменился. Тот же двор, те же куры, тот же закат. Но теперь он знал, что этот мир населён не только живыми. Что рядом с ним, в двух шагах, в каждом углу, в каждой тени, есть те, кого он раньше не замечал.
— Я справлюсь, — сказал он, и эти слова прозвучали твёрже, чем он ожидал.
— Посмотрим, — философски заметил Элекс.
Ужин прошёл в молчании. Лира то и дело поглядывала на Брана с тревогой, но не спрашивала. Она словно чувствовала, что с сыном происходит что-то, чего она не может понять, и боялась прикоснуться к этому своими вопросами.
После ужина Бран вышел во двор и сел на траву, прислонившись спиной к тёплому бревенчатому срубу колодца. Закрыл глаза и попытался сосредоточиться на шёпоте. Теперь, когда первый страх прошёл, он мог различать в нём отдельные голоса.
Женщина. Старая, судя по голосу. Она повторяла одно и то же: «Где мои дети? Я потеряла их. Помоги найти». Снова и снова, как заведённая.
Мужчина. Молодой. Его голос звучал отрывисто, зло: «Я не успел сказать ей. Не успел. Если увидишь её, передай…» И обрывался, не договорив.
Ребёнок. Маленький, лет пяти. Он просто плакал. Без слов, без просьб. Только плач, от которого у Брана сжималось сердце.
— Почему они не уходят? — спросил он шёпотом.
— Потому что не могут, — ответил Элекс. — Сильная привязанность. Незаконченные дела. Внезапная смерть. Много причин. Обычно души уходят сами, если их никто не держит. Но эти… эти застряли.
— Я могу им помочь?
— Можешь, — согласился Элекс. — Но не сейчас. Сначала ты должен научиться не тонуть в их голосах. Иначе они утащат тебя за собой.
Бран кивнул. Он слушал шёпот ещё долго, вглядываясь в темнеющее небо, где одна за другой зажигались звёзды. Каждая звезда, казалось, была чьей-то душой, ушедшей правильно. А те, что остались внизу, в этом мире, — они были как тени, не находящие покоя.
Ночью ему снова снились сны. Но теперь это были не его сны — чужие. Он видел глазами старой женщины, которая искала детей, потерянных во время нападения зверей много лет назад. Чувствовал отчаяние молодого охотника, погибшего от копья собрата во время ссоры. Слышал плач ребёнка, замёрзшего в лесу, когда заблудился и не нашёл дорогу домой.
Он просыпался несколько раз, обливаясь потом, и каждый раз шёпот становился громче. Казалось, души чувствовали, что он их слышит, и тянулись к нему, надеясь на помощь, на внимание, на прощение.
Под утро Бран не выдержал. Он встал, оделся и вышел во двор. Ночь была звёздной, тихой. Шёпот стих — или он просто привык к нему настолько, что перестал замечать.
Он сел на траву и закрыл глаза. В духовном море было спокойно. Престол стоял, окутанный серым сиянием, тени вокруг него замерли в молчаливом ожидании. Врата были приоткрыты — из них лился мягкий, успокаивающий свет.
— Они ждут, — сказал Элекс тихо. — Все они. Тысячи. Миллионы. И каждый надеется, что ты услышишь именно его.
— Я не могу помочь всем сразу, — прошептал Бран.
— Никто и не просит, — ответил Элекс. — Помогай по одному. Когда сможешь. Когда будешь готов. Главное — не закрывайся. Не делай вид, что их нет. Они есть. И ты — их единственная надежда.
Бран кивнул. Он сидел так до рассвета, слушая тишину, в которой, если прислушаться, всегда слышался шёпот. И постепенно этот шёпот перестал пугать. Он стал частью мира. Частью его самого.
Когда солнце поднялось, Бран встал, отряхнул одежду и пошёл в дом. Лира уже проснулась и хлопотала у печи. Увидев его, улыбнулась — той особенной, материнской улыбкой, которая говорит: «Я люблю тебя, что бы ни случилось».
— Ты рано встал, — сказала она.
— Не спалось, — ответил Бран. — Вышел подышать.
Он сел за стол, взял кусок хлеба. Шёпот в голове не исчез — он стал тише, привычнее, почти незаметным. Где-то далеко плакал ребёнок. Где-то старуха искала своих детей. Где-то молодой охотник не мог договорить последние слова.
Бран жевал хлеб и смотрел в окно на просыпающуюся деревню. Жизнь продолжалась. Его жизнь. В этом мире. С этим даром. С этим проклятием.
— Я справлюсь, — повторил он про себя, и шёпот на мгновение стих, словно услышав и поверив.
Глава 15. Искажённый зверь
Дни в деревне текли медленно, как вода в мелком ручье — незаметно, но неумолимо. Бран привыкал к новому ритму: вставать с рассветом, помогать Лире по хозяйству, носить воду, колоть дрова, кормить кур, чинить забор. Руки, ещё детские, быстро покрывались мозолями, кожа грубела, а память тела делала каждое действие привычным, почти автоматическим. Он уже не думал, где что лежит, как открывается дверь в погреб или как правильно держать топор, чтобы не ушибить себя. Всё это делалось само собой, как дыхание. Но внутри, под этой внешней обыденностью, росло новое ощущение — серое кольцо пульсировало всё сильнее, и шёпот душ становился фоном его жизни, как далёкий шум реки, к которому привыкаешь, но никогда не перестаёшь слышать.
Он научился различать отдельные голоса в этом хоре. Иногда просыпался посреди ночи оттого, что кто-то плакал внутри него. . Иногда — тихое, почти ласковое прощание матери с дочерью. Эти голоса не требовали ничего — они просто были. И Бран слушал. Не потому, что хотел, а потому, что не мог не слушать. Кольцо не давало выбора. Оно заставляло слышать.
Лира замечала, что с ним что-то происходит. Она не спрашивала прямо — просто чаще гладила его по голове, чаще оставляла лишний кусок хлеба с мёдом, чаще смотрела на него долгим, тревожным взглядом. Однажды вечером, когда они сидели у очага, она вдруг сказала:
— Ты стал другим, Бран. С тех пор, как… с тех пор, как вернулся из леса. Ты смотришь куда-то сквозь меня. Как будто видишь что-то, чего я не вижу.
Бран опустил глаза в миску с похлёбкой. Он не знал, что ответить. Сказать правду? Что он слышит мёртвых? Что внутри него живёт память тысяч ушедших? Что он чувствует их боль, как свою?
— Я просто… скучаю по отцу, — ответил он наконец, и это была полуправда. Самая безопасная.
Лира вздохнула, погладила его по волосам.
— Я тоже скучаю. Каждый день. Но ты… ты должен жить дальше. Ради него. Ради меня.
Бран кивнул. Он хотел сказать ей, что старается. Что каждый день борется с желанием просто лечь и не вставать. Что каждый день слушает шёпот, который напоминает ему, что жизнь — это не только боль, но и долг. Но слова застревали в горле.
На следующий день всё изменилось.
Утро началось как обычно — Бран пошёл к колодцу за водой. Небо было серым, низким, тяжёлым, как будто кто-то накрыл деревню мокрым одеялом. В воздухе висел запах дождя, который ещё не начался, но уже чувствовался в каждом вдохе. Бран опустил ведро в колодец, услышал всплеск, начал тянуть верёвку — и вдруг замер.
Шёпот.
Не тот привычный, тихий, фоновый шёпот, к которому он уже почти привык. Этот был громче. Резче. Злее.
Он поднял голову и посмотрел в сторону леса.
Там, на опушке, стоял зверь.
Сначала Бран подумал, что это волк. Большой, чёрный, с горящими глазами. Но потом понял — нет. Это не волк. Это было нечто иное. Тело зверя дрожало, как будто его трясло изнутри. Шерсть стояла дыбом, местами облезла, обнажая розовую, воспалённую кожу. Глаза горели неестественно ярко — жёлтым, почти белым светом. Пасть была приоткрыта, и из неё капала чёрная слюна, шипящая на земле, как кислота. Зверь смотрел прямо на Брана — и в этом взгляде не было голода. В нём была боль. Безумная, невыносимая боль.
Бран почувствовал, как серое кольцо внутри него вспыхнуло — резко, горячо, как будто кто-то ударил по нему молотом. Шёпот в голове стал криком.
«Помоги… помоги… убей… убей меня…»
Это был не один голос. Это были десятки. Сотни. Голоса тех, кого этот зверь убил. Тех, кого он разорвал, загрыз, задушил. Их души застряли внутри него, не смогли уйти, потому что смерть была слишком внезапной, слишком жестокой. Они кричали, умоляли, требовали освобождения.
Бран попятился. Ведро выпало из рук, вода выплеснулась на землю.
Зверь шагнул вперёд.
И тогда раздался голос Элекса — не в голове, а прямо перед ним, чёткий, громкий, как удар колокола в тишине.
— Стой! Не беги! — крикнул Элекс.
Бран повернулся — и увидел его.
Элекс стоял в двух шагах, высокий, худой, в длинном сером плаще, который колыхался, хотя ветра не было. Лицо его было усталым, изборождённым морщинами, но глаза горели — не страхом, не жалостью, а холодной, сосредоточенной решимостью. Впервые за всё время он проявился не как голос, не как тень в сознании — он стоял здесь, в реальном мире, и воздух вокруг него дрожал, как от жара костра.
— Это искажённый, — сказал Элекс, и его голос был низким, твёрдым, но в нём дрожала боль. — Зверь, который стал тюрьмой для душ. Они не могут уйти. Он не может умереть. Он будет убивать снова и снова, пока кто-то не разорвёт эту связь. А теперь он увидел тебя. Он почувствовал кольцо. Он знает, что ты можешь его освободить. И он ненавидит тебя за это.
Бран смотрел на Элекса, не в силах отвести взгляд. Тот выглядел старше, чем казался в духовном море — седые пряди в волосах, глубокие морщины вокруг глаз, руки, покрытые старыми шрамами, которые Бран никогда раньше не замечал. Но в нём была сила — не грубая, не звериная, а спокойная, древняя, как сама земля.
— Я не могу… — прошептал Бран, голос дрожал. — Я ребёнок. У меня нет силы. Я боюсь.
Элекс шагнул к нему, положил руку на плечо — и Бран почувствовал это касание: твёрдое, реальное, холодное, как металл, но тёплое, как отцовская ладонь.
— Ты не ребёнок, — сказал Элекс, и в голосе его была такая твёрдость, что Бран невольно выпрямился. — Ты хранитель. Ты уже освободил одного — помнишь? Ты уже знаешь, как это делается. Ты просто забыл, что можешь. Но я помню. Я видел, как ты плакал над могилой Хельга. Как ты просил прощения у мёртвых. Как ты принимал их боль. Ты можешь, Бран. Ты должен.
Зверь зарычал — низко, утробно, и этот рык был полон боли, ярости, отчаяния. Он сделал шаг вперёд, земля под его лапами задымилась от чёрной слюны.
Элекс поднял руку — и воздух вокруг него задрожал. Из его ладони вырвался серый свет — тот же цвет, что и кольцо Брана, но ярче, чище, холоднее. Свет превратился в длинный клинок — не металлический, а сотканный из теней и воспоминаний.
— Держись за мной, — сказал Элекс. — Дыши. Сосредоточься на Вратах. Открой их. Я задержу его.
Зверь прыгнул.
Элекс встретил его ударом клинка — серый свет врезался в чёрную шкуру, и зверь завыл, отшатнулся. Но не отступил. Он бросился снова, быстрее, яростнее. Элекс двигался с грацией, которой Бран никогда в нём не подозревал — каждый удар был точен, каждый шаг выверен, каждый блок отражал атаку зверя, не давая ему приблизиться к Брану.
— Открывай Врата! — крикнул Элекс, отбрасывая очередную атаку. — Быстрее! Он чувствует тебя! Он знает, что ты можешь его освободить! Он ненавидит тебя за это! Он будет рвать тебя на куски!
Бран стоял за спиной Элекса, чувствуя, как внутри него нарастает давление. Врата пульсировали, требовали открыть их шире. Он закрыл глаза, сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. Он представлял арку — огромную, чёрную, с серебристыми прожилками. Он чувствовал, как она открывается — медленно, тяжело, с сопротивлением. Каждый сантиметр стоил ему усилий, каждый сантиметр вытягивал силы из тела.
— Не сдавайся! — крикнул Элекс, блокируя удар лапы. Клинок треснул, свет на нём потускнел. — Ты думаешь, я учил тебя, чтобы ты сдался на первом же настоящем испытании? Ты — не ребёнок! Ты — хранитель! Открой Врата! Сейчас!
Бран стиснул зубы. Он чувствовал, как силы уходят — ноги дрожат, руки немеют, зрение мутнеет. Но он не останавливался. Он тянул, тянул, тянул — и Врата открылись. Шире. Ещё шире.
Свет хлынул наружу — серебристый, ослепительный, чистый. Он окутал зверя, окутал тени вокруг него. Тени потянулись к этому свету, как мотыльки к огню. Одна за другой они исчезали — растворялись, уходили, отпускали. С каждым исчезнувшим шёпот в голове Брана становился тише. Боль зверя — меньше.
Элекс шагнул вперёд, в самый центр света. Клинок в его руке вспыхнул ярче, чем когда-либо. Он вонзил его в землю перед зверем — и из точки удара пошла волна серого света, как круги по воде. Волна прошла сквозь зверя, и тот завыл — протяжно, отчаянно. Но в этом вое уже не было ярости. Только облегчение.
— Иди! — крикнул Элекс, и голос его дрогнул от напряжения. — Иди дальше! Ты свободен! Отпусти их! Отпусти себя!
Последняя тень растворилась.
Зверь рухнул на землю. Тело его задрожало, сжалось, стало меньше. Шерсть начала опадать, обнажая обычную волчью шкуру. Глаза потухли, стали обычными, звериными. Он посмотрел на Брана — долго, внимательно — и тихо заскулил, как щенок. А потом умер. Просто перестал дышать.
Тишина.
Элекс опустил клинок. Свет погас. Он повернулся к Брану — лицо его было бледным, глаза ввалились, но в них горела гордость.
— Ты сделал это, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Ты освободил их. Всех.
Бран стоял на коленях, тяжело дыша. Слёзы текли по щекам — не от страха, не от боли. От облегчения. От понимания. От благодарности.
— Ты сражался за меня, — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты чуть не умер… из-за меня…
Элекс опустился на одно колено рядом с ним, положил руку на плечо — и Бран почувствовал, как эта рука дрожит.
— Я не умер, — сказал Элекс, и в голосе его была такая усталость, такая нежность, что Бран едва не расплакался снова. — Я не могу умереть, пока ты жив. Я обещал тебе. Помнишь? Я сказал: «Я буду рядом. Всегда». И я держу слово. Даже если это будет стоить мне всего.
Бран посмотрел на него — на эти усталые глаза, на эти морщины, на эти шрамы.
— Почему ты делаешь это? — спросил он шёпотом. — Почему ты не оставишь меня? Я… я никто. Я слабый. Я боюсь. Я плачу. Почему ты веришь в меня?
Элекс улыбнулся — грустно, тепло, как улыбается человек, который видел слишком много боли, но всё ещё умеет любить.
— Потому что я видел тебя на той границе, — ответил он. — Я видел, как ты стоял и смотрел в темноту, не зная, что будет дальше. Я видел, как ты упал сквозь пустоту и не сломался. Я видел, как ты похоронил Хельга своими руками и плакал над ним, хотя не знал его. Я видел, как ты принял кольцо — не потому, что хотел силы, а потому, что хотел помочь. Ты не никто, Бран. Ты — тот, кто помнит. Тот, кто любит. Тот, кто не отворачивается. И я горжусь тобой. Горжусь так сильно, что готов сражаться за тебя до конца.
Бран всхлипнул. Слёзы текли по щекам — горячие, живые, настоящие.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо… что ты со мной.
Элекс кивнул. В его глазах блестели слёзы — невидимые, но Бран чувствовал их.
— Всегда, — сказал он. — Всегда.
Он встал, помог Брану подняться. Клинок исчез, растворившись в воздухе.
Бран посмотрел на мёртвого волка. На зверя, который был тюрьмой для душ. На зверя, которого они освободили вместе.
Он положил руку на ещё тёплую шкуру.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что пришёл. Спасибо, что позволил помочь.
Он не знал, слышит ли волк. Но чувствовал — слышит.
Потом встал и пошёл к дому.
Лира стояла на пороге. Увидела его, увидела волка, лежащего на земле, и побледнела.
— Бран… — прошептала она, голос дрожал. — Что случилось? Ты весь в крови… ты ранен?
Бран посмотрел на себя — действительно, на руках и одежде была чёрная слюна зверя, смешанная с грязью и кровью из мелких царапин. Он покачал головой.
— Нет, мама. Это не моя кровь. Это… зверь. Он пришёл. И ушёл.
Лира шагнула к нему, схватила за руки, осмотрела их, потом лицо, потом плечи — быстро, лихорадочно, как будто боялась, что он исчезнет прямо у неё на глазах.
— Ты мог погибнуть, — сказала она, и голос её сорвался. — Ты мог… как Хельг… Бран, почему ты пошёл туда один? Почему не позвал меня? Я бы… я бы…
Она замолчала, прижала его к себе, крепко, до боли. Бран почувствовал, как она дрожит — не от холода, а от страха, который она сдерживала весь день.
— Я боялась, — прошептала она ему в волосы. — Я стояла у окна и видела, как ты идёшь к колодцу. А потом увидела его. Я хотела бежать за тобой, но ноги не слушались. Я стояла и молилась. Молилась, чтобы ты вернулся. Чтобы ты не умер. Чтобы я не потеряла ещё одного… я не выдержу, Бран. Я не выдержу, если потеряю тебя тоже. Ты — всё, что у меня осталось. Ты — мой сын. Мой единственный сын. Я не могу… я не могу потерять тебя… пожалуйста… не уходи больше один… не оставляй меня… я не выдержу…
Бран обнял её в ответ — крепко, как мог. Он чувствовал её слёзы на своей макушке. Чувствовал её сердце, которое билось так быстро, так отчаянно. Чувствовал её страх — тот же страх, который жил в нём самом, когда он думал о матери из своего мира. Эта параллель разрывала его изнутри.
— Я вернулся, — сказал он тихо, голос дрожал. — Я здесь. Я не уйду. Обещаю.
Лира отстранилась, посмотрела ему в глаза — долго, внимательно, как будто искала в них правду.
— Ты изменился, — сказала она наконец, голос всё ещё дрожал. — Не только снаружи. Внутри. Я вижу это. Ты стал… сильнее. Но и… дальше. Как будто часть тебя осталась там, в лесу. Или ушла куда-то, куда я не могу дойти. Бран… сынок… скажи мне правду. Что с тобой происходит? Я чувствую, что ты уходишь от меня. Не телом — душой. Я боюсь… боюсь, что однажды ты уйдёшь совсем. И я останусь одна. Как после Хельга. Как после того, как потеряла всё.
Бран опустил взгляд. Он не знал, как объяснить. Как сказать, что часть него действительно ушла — туда, где живут мёртвые, где открываются Врата, где звучит шёпот. Как сказать, что он теперь слышит то, чего она никогда не услышит. Как сказать, что он боится того же самого — что однажды он уйдёт, и она останется одна.
— Я… я тоже боюсь, — прошептал он наконец. — Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что подведу тебя. Боюсь, что стану тем, кого ты не узнаешь. Но я не хочу уходить. Я хочу остаться. Хочу быть твоим сыном. Хочу, чтобы ты не боялась. Я… я постараюсь. Обещаю.
Лира снова обняла его — на этот раз мягче, нежнее. Она гладила его по спине, как маленького ребёнка, как будто могла защитить его от всего мира.
— Ты уже мой сын, — прошептала она. — Ты всегда им был. И всегда будешь. Что бы ни случилось. Что бы ты ни видел. Что бы ты ни слышал. Ты — мой. И я твоя. Всегда.
Бран уткнулся лицом в её плечо. Он чувствовал запах её волос — травяной, тёплый, родной. И впервые за долгое время почувствовал, что может дышать свободно.
Он вернулся. Он жив. Он не один. С серым кольцом в груди. С первым освобождением душ. С Элексом, который сражался за него. С Лирой, которая ждала его и любила его. С силой, которая уже не пугала. А стала частью него.
Глава 16. Кровь на траве
Ночь после битвы не принесла покоя.
Бран лежал на своей лавке, укрытый одеялом, и смотрел в потолок невидящими глазами. Тело ныло от усталости, каждый мускул напоминал о себе тупой, тянущей болью, но заснуть не получалось. Стоило закрыть глаза — и перед внутренним взором вставал зверь. Его жёлтые глаза, полные боли и безумия. Чёрная слюна, капающая на землю и шипящая, как кислота. Тени, вырывающиеся из него, когда Врата открылись. И Элекс — стоящий между ними, с клинком из серого света, готовый умереть.
Бран перевернулся на бок, поджал колени к груди. В углу комнаты тихо посапывала Лира — она уснула только под утро, обессиленная слезами и пережитым страхом. Её дыхание было неровным, иногда прерывалось всхлипами во сне — видно, кошмары не отпускали и её.
— Не спишь? — раздался тихий голос Элекса.
Бран вздрогнул, но не от страха — от неожиданности. Элекс снова был только голосом, но теперь этот голос звучал иначе. В нём появилась теплота, которой раньше не было. Как будто битва сломала какую-то стену между ними.
— Не могу, — прошептал Бран в ответ, чтобы не разбудить Лиру. — Каждый раз, как закрываю глаза, вижу его.
— Это нормально, — сказал Элекс. — Первая битва всегда оставляет след. Даже если ты не сражался сам — ты открыл Врата, ты освободил души. Ты был частью этого. Кровь на твоих руках — не та, что льётся из ран, но она есть. И она останется с тобой навсегда.
Бран посмотрел на свои ладони. В темноте они казались обычными — детскими, чистыми. Но он знал, что Элекс прав. Где-то глубоко внутри, на уровне души, на них была кровь. Не зверя — тех душ, что он выпустил. Тех, что кричали и умоляли о свободе.
— Я убил его, — прошептал Бран. — Зверя. Я убил.
— Ты освободил его, — поправил Элекс. — Это разные вещи. Убийство — это когда ты отнимаешь жизнь у того, кто хочет жить. Освобождение — когда ты даёшь покой тому, кто страдает. Зверь хотел умереть. Он был тюрьмой, которая давно сгнила изнутри. Ты просто открыл дверь.
— Но я чувствую… — Бран замолчал, подбирая слова. — Я чувствую тяжесть. Как будто что-то легло на плечи. Не больно, но… давит.
— Это души, — ответил Элекс. — Те, что были внутри зверя. Они ушли, но часть их благодарности осталась с тобой. Это не проклятие — это дар. Они будут помнить тебя. И когда-нибудь, если ты попросишь, они придут на помощь.
Бран закрыл глаза. В темноте, под веками, снова всплыл образ зверя. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё — лица. Десятки, сотни лиц, проплывающих мимо, улыбающихся, кивающих, исчезающих в серебристом свете. Они были благодарны. Они были свободны.
— Спи, — сказал Элекс мягко. — Завтра будет новый день. И новая жизнь. Ты сделал первый настоящий шаг, Бран. Теперь ты не просто мальчик, в котором живут духи. Ты — хранитель, который начал свой путь.
Бран не ответил. Он просто лежал, слушая дыхание Лиры, слушая тишину, в которой больше не было шёпота — только покой. И постепенно, сам не заметив как, провалился в сон.
Проснулся он от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Вскочил резко, испуганно — и замер. Лира сидела за столом, смотрела на него с тревогой и нежностью одновременно. Перед ней стояла миска с кашей и кружка с молоком.
— Доброе утро, сынок, — сказала она тихо. — Ты спал долго. Я не стала будить.
Бран потёр глаза, сел. Тело всё ещё ныло, но уже не так сильно. Он посмотрел на свои руки — чистые. Никаких следов вчерашнего кошмара.
— Сколько времени? — спросил он хрипло.
— Полдень уже, — ответила Лира. — Я сходила к старосте, сказала, что ты приболел. Он разрешил сегодня не выходить на работы. Отдохни.
Бран кивнул, взял кружку с молоком. Пил медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Лира смотрела на него, и в её взгляде было что-то, отчего у Брана сжималось сердце.
— Бран, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я хочу спросить тебя кое-что. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. Но я должна спросить.
Он поднял на неё глаза. В них была готовность — ко всему.
— Вчера… когда ты был там, у колодца… я видела, — Лира сглотнула, сцепила руки на коленях. — Я видела свет. Серый, странный. И… и тень рядом с тобой. Человека, которого я не знаю. Он был высокий, в плаще. И он сражался с этим зверем. Бран… кто это был?
Бран замер. Кружка застыла в руках на полпути ко рту. Он смотрел на Лиру и не знал, что ответить. Сказать правду? Что рядом с ним живёт дух тысячелетнего воина? Что этот дух говорит с ним в голове и учит его управлять силами мёртвых? Что он сам — не её сын, а чужак, занявший тело её погибшего ребёнка?
Лира ждала. В её глазах не было страха — только любовь и тревога. Та самая материнская тревога, которая чувствует, когда с ребёнком происходит что-то, чего она не может понять.
— Это… это мой друг, — сказал Бран наконец. Голос его звучал тихо, но твёрдо. — Он помогает мне. Учит меня. Он… он был со мной всё это время, с тех пор, как я вернулся из леса.
Лира молчала долго. Потом медленно кивнула.
— Я так и думала, — сказала она. — Я чувствовала, что ты не один. Что рядом с тобой кто-то есть. Не злой — добрый. Тот, кто заботится о тебе. Я боялась спрашивать, потому что… потому что боялась, что это прозвучит как безумие. Но после вчерашнего… я не могу молчать.
Она встала, подошла к Брану, села рядом на лавку. Взяла его руки в свои.
— Я не знаю, что с тобой происходит, — сказала она тихо. — Не знаю, кто этот человек и откуда он взялся. Но я знаю одно: ты мой сын. И что бы ни случилось, что бы ты ни нёс в себе, я буду с тобой. Всегда. Потому что ты — моя кровь. Моё сердце. Моя жизнь.
Бран почувствовал, как к горлу подступает ком. Слёзы защипали глаза, но он сдержал их — изо всех сил.
— Я… я тоже тебя люблю, мама, — прошептал он, и эти слова вырвались сами, без контроля, из самой глубины души.
Лира обняла его, прижала к себе. И Бран позволил себе на мгновение забыть обо всём — о кольцах, о духах, о мёртвых, о долге. Просто быть ребёнком в объятиях матери, которая любит его несмотря ни на что.
После обеда он вышел во двор. Солнце стояло высоко, заливая всё вокруг тёплым, золотистым светом. Бран подошёл к колодцу — тому самому, где вчера всё случилось. Земля вокруг была чёрной, выжженной, трава пожухла и свернулась. Никаких следов зверя — тело, видно, убрали деревенские, пока он спал. Но запах… запах гари и чего-то сладковатого, тошнотворного — всё ещё висел в воздухе.
Он опустился на колени, коснулся рукой чёрной земли. Пальцы тут же испачкались в саже. Бран смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тошнота.
— Это пройдёт, — раздался голос Элекса. — Запах, следы, память — всё пройдёт. Но земля здесь будет долго помнить. Она впитала кровь и страдания.
— Я убил, — снова сказал Бран, и теперь в его голосе звучала не констатация, а вопрос. — Даже если ты говоришь, что освободил — я всё равно убил. Я чувствую это здесь, — он прижал руку к груди. — Тяжесть. Как камень.
— Это правильно, — ответил Элекс. — Тот, кто убивает и не чувствует ничего — уже не человек. Он становится зверем. Хуже зверя. Ты чувствуешь — значит, ты жив. Значит, ты человек. Запомни это чувство, Бран. Не дай ему уйти. Оно будет напоминать тебе, что сила — это не игрушка. Что каждое твоё действие имеет цену. И что цена эта — всегда чья-то жизнь.
Бран кивнул, всё ещё глядя на чёрную землю. Потом встал, отряхнул колени.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь — жить дальше, — сказал Элекс. — Помогать Лире. Расти. Учиться. Скоро придёт время покинуть эту деревню. Твой путь лежит дальше — в город, в академию, к другим мастерам духа. Но пока — живи. Дыши. Люби. Ты это заслужил.
Бран повернулся и пошёл обратно к дому. На пороге стояла Лира, смотрела на него с той же тревогой и нежностью. Увидела чёрные следы на его ладонях — и ничего не сказала. Только взяла за руку и повела в дом, мыть.
Вода была холодной, но Бран не чувствовал холода. Он смотрел, как чёрная сажа смывается с пальцев, утекает в деревянное корыто, и думал о том, что это — только начало. Что впереди будет ещё много таких пятен. Что кровь — не только та, что льётся из ран, но и та, что остаётся на душе, — будет сопровождать его всю жизнь.
Но рядом была Лира. Был Элекс. Была сила, которая теперь не пугала, а звала вперёд. И Бран был готов идти. Даже если дорога будет вымощена костями и полита слезами. Потому что теперь он знал: он не один. И никогда больше не будет один.
Глава 17. Трон из пепла
Бран лежал на своей лавке, укрытый одеялом, которое Лира заботливо подоткнула под него перед тем, как уйти спать, и смотрел в потолок, где тени от маленькой масляной лампы, которую она оставила гореть «на всякий случай», медленно ползали, как усталые рыбы в тёмной воде. Тело ныло от усталости, каждый мускул напоминал о себе тупой, тянущей болью, но заснуть не получалось. Стоило закрыть глаза — и перед внутренним взором вставал зверь: его жёлтые глаза, полные боли и безумия, чёрная слюна, капающая на землю и шипящая, как кислота, тени, вырывающиеся из него, когда Врата открылись, и Элекс — стоящий между ними, с клинком из серого света, готовый умереть. Он перевернулся на бок, поджал колени к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от самого себя, но тишина дома только усиливала внутренний шум: дыхание Лиры в соседней комнате было неровным, иногда прерывалось всхлипами во сне — видно, кошмары не отпускали и её, — и этот звук был единственным, что связывало его с реальностью, с теплом, с жизнью, которую он боялся потерять.
В углу комнаты тихо потрескивала лампа, масло в ней почти выгорело, и свет становился всё слабее, дрожащим, как будто и он устал от этого дня. Бран смотрел на этот свет и чувствовал, как внутри него что-то меняется, как будто после битвы с искажённым зверем в нём открылась новая дверь — не та, что Врата, не та, что Престол, а какая-то другая, глубже, темнее, и из этой двери медленно поднимался дым — не обычный дым, а серый, плотный, пахнущий пеплом и старыми кострами, и этот дым заполнял его духовное море, клубился вокруг Престола, который теперь казался не просто каменным троном, а чем-то живым, дышащим, покрытым слоем пепла, как будто кто-то давно сжёг на нём тысячи жизней и оставил только этот серый налёт. Он закрыл глаза и позволил этому дыму войти в него, позволяя ему осесть на лёгких, на сердце, на костях, и почувствовал, как Престол внутри него дрогнул, качнулся, словно старый дуб под сильным ветром, и из пепла начали проступать очертания — сначала смутные, потом всё чётче, и Бран увидел, как трон покрывается тонкими трещинами, из которых сочится серый свет, и в этом свете проступают лица — тысячи лиц, тех самых, что он освободил сегодня, тех, что кричали и умоляли, тех, что теперь смотрели на него с благодарностью, с покоем, с чем-то похожим на гордость.
Одно из этих лиц было особенно близким — лицо Хельга, спокойное, усталое, но светлое, и Хельг смотрел на него долго, молча, а потом сказал голосом, который был одновременно его собственным и чужим: «Ты сделал это, сынок. Ты освободил их. Теперь они с тобой. Теперь они часть тебя. Теперь ты не просто носишь их память — ты несёшь их силу. И эта сила родилась из пепла. Из того, что осталось после огня. Из того, что сгорело, но не исчезло. Трон из пепла — это не проклятие. Это напоминание. Напоминание о том, что всё сгорает. Но из пепла рождается новое. Ты — это новое. Ты — тот, кто поднимается из того, что другие оставили позади. Не бойся этого пепла. Он твой. Он тёплый. Он живой». Бран почувствовал, как слёзы текут по щекам — не от боли, не от страха, а от чего-то большего, от понимания, что он не просто выжил, не просто освободил души, а стал чем-то большим, чем был вчера, и эта мысль была такой тяжёлой и такой светлой одновременно, что он едва не задохнулся, но потом вдохнул глубоко, чувствуя, как пепел оседает внутри него, как серый дым становится частью его дыхания, частью его крови, частью его костей.
Он понял — это не конец, это начало, это его новая правда, его новая сила, его новый трон, который родился из пепла вчерашнего дня, и он будет сидеть на этом троне, даже если он будет жечь, даже если он будет колоть, даже если он будет напоминать ему о каждой смерти, о каждом прощании, о каждом потерянном слове, потому что теперь он знает — пепел не убивает, пепел учит, пепел помнит, пепел живёт, и он будет жить вместе с ним, будет нести его, будет дышать им, будет смотреть на мир через эту серую дымку, потому что в этой дымке есть свет, есть тепло, есть лица тех, кто ушёл, но остался с ним, и он не один, он никогда больше не будет один, потому что за ним идут тысячи, и они смотрят, и они ждут, и они верят, и он не имеет права их подвести, даже если это будет стоить ему всего, даже если это будет стоить ему себя, потому что он уже не просто мальчик, не просто хранитель — он трон из пепла, он память из огня, он надежда из того, что другие считали концом, и он будет сидеть на этом троне, будет смотреть на мир, будет слушать шёпот, будет нести боль, будет нести любовь, будет идти дальше, даже если дорога будет залита кровью, даже если трава под ногами будет красной, даже если небо над головой будет чёрным, потому что где-то там, за этим чёрным небом, есть свет, и он знает, что этот свет ждёт его, ждёт их всех, и он приведёт их туда, даже если сам останется в темноте навсегда.
Когда эта мысль наконец улеглась в нём, как пепел улегся на троне, Бран открыл глаза, увидел, как лампа догорает, как тени на потолке становятся гуще, и почувствовал, как внутри него что-то успокаивается, как будто трон из пепла наконец нашёл своё место, как будто он наконец принял его, и он улыбнулся — тихо, устало, но искренне — и прошептал в темноту: «Я готов. Я здесь. Я несу». И шёпот в ответ стал тише, мягче, почти ласковым, как будто тысячи голосов сказали ему одновременно: «Мы знаем. Мы с тобой. Мы верим». И Бран закрыл глаза, и впервые за долгое время заснул без кошмаров, без страха, без боли — только с тихим, серым теплом в груди, которое теперь было не грузом, а крыльями, и он знал, что завтра будет новый день, новые голоса, новая боль, новая любовь, и он встретит всё это лицом к лицу, потому что теперь он не просто выживает — он живёт, и живёт за них всех, и это уже не ноша, а предназначение, и он будет нести его до конца, даже если конец будет далёким, даже если конец будет страшным, даже если конца не будет вовсе, потому что трон из пепла не разрушается, он только становится сильнее с каждым новым слоем, с каждой новой смертью, с каждой новой жизнью, и Бран был готов стать этим троном, был готов стать этим пеплом, был готов стать этим светом в темноте, потому что теперь он знал — свет рождается не из ничего, а из того, что сгорело, и он будет гореть, будет сгорать, будет превращаться в пепел, но будет продолжать светить, пока есть хоть один, кто смотрит на него и верит, что тьма когда-нибудь кончится.
Глава 18. Давление мёртвой энергии
Солнце уже поднялось высоко, когда Бран наконец открыл глаза. Сон, глубокий и без сновидений, отпускал его неохотно, оставляя после себя странную пустоту в голове и тяжесть во всём теле. Он попытался сесть — и понял, что не может. Каждая мышца, каждая косточка, каждая клетка этого маленького, детского тела словно налилась свинцом. Руки лежали вдоль тела тяжёлыми, чужими бревнами, ноги не слушались, даже шевельнуть пальцами стоило невероятных усилий.
— Тише, — раздался голос Элекса, тихий, почти ласковый. — Не дёргайся. Лежи.
Бран хотел ответить, но губы едва шевельнулись, с них сорвался только тихий, сиплый стон. Во рту было сухо, как в пустыне, язык прилип к нёбу, а в горле стоял противный, металлический привкус, от которого хотелось выплюнуть всё, что было внутри, но внутри ничего не было.
— Ты перегрузил себя, — продолжал Элекс. — Вчера ты открыл Врата шире, чем когда-либо. Ты выпустил не одну душу — десятки. И каждая из них прошла через тебя. Через твоё тело, твой дух, твою душу. Ты стал мостом между мирами. А мосты, знаешь ли, изнашиваются.
Бран зажмурился. Воспоминания о вчерашнем дне нахлынули резко, болезненно — зверь, серый свет, крики душ, Элекс с клинком, Лира на пороге. Всё это смешалось в один огромный, невыносимый комок, который давил на грудь, мешал дышать.
— Я умираю? — прошептал он, едва шевеля губами.
— Нет, — Элекс усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, только усталая нежность. — Ты просто расплачиваешься. Каждая сила имеет цену. Ты открыл Врата — и мёртвая энергия хлынула через тебя. Часть её осталась. Она осела в твоём теле, в твоём духовном море, в каждой твоей клетке. Теперь она ищет выход, но не может найти, потому что ты не знаешь, как ей управлять. Это давление. И оно будет расти.
— Как… как мне с этим справиться? — Бран с трудом разлепил веки, посмотрел на свои руки. Они были бледными, почти прозрачными, и дрожали мелкой, едва заметной дрожью.
— Научиться, — коротко ответил Элекс. — Научиться выпускать её постепенно. Научиться использовать её, не сжигая себя. Научиться быть тем, кто ты есть. Хранителем. А для начала — просто лежи и отдыхай. Тело само знает, как исцеляться. Оно умнее тебя.
Бран хотел возразить, но не успел. Дверь скрипнула, и в комнату вошла Лира. Увидев, что он проснулся, она всплеснула руками и бросилась к нему.
— Бран! Мальчик мой! Ты очнулся! — она опустилась на колени рядом с лавкой, прижала ладонь к его лбу. — Горячий… Но не так, как вчера. Вчера ты горел, как в огне. Я думала… я думала, ты…
Она не договорила, всхлипнула, прижалась губами к его виску. Бран чувствовал, как её слёзы капают ему на щеку, тёплые, живые, настоящие.
— Я в порядке, мама, — прошептал он. — Просто устал.
— Устал? — Лира отстранилась, посмотрела на него с болью и нежностью. — Ты трое суток пролежал без сознания, сынок. Трое суток! Я уже не знала, что думать. Знахарка приходила, травы поила, молитвы читала. А ты всё лежал и лежал, и дышал, но не просыпался. Я боялась, что ты уйдёшь вслед за Хельгом.
Бран замер. Трое суток? Он пролежал трое суток? А ему казалось — прошла всего одна ночь. Он посмотрел на свои руки — бледные, дрожащие, но живые. На Лиру — с красными от слёз глазами, с осунувшимся лицом. Она не спала трое суток, ухаживая за ним.
— Прости, — выдохнул он.
— За что? — Лира покачала головой. — Ты здесь. Ты жив. Это главное. А теперь лежи, не двигайся. Я принесу бульон, ты должен поесть. Силы нужны.
Она ушла, а Бран закрыл глаза и позвал:
— Элекс… почему я не чувствовал времени? Мне казалось, прошла ночь.
— Ты был в духовном море, — ответил Элекс. — Тело спало, а дух… дух переваривал то, что случилось. Мёртвая энергия не просто вошла в тебя. Она начала менять твою сущность. Ты становишься чем-то большим, чем человек. Это требует времени. И боли.
— Я чувствую его, — прошептал Бран. — Давление. Как будто внутри меня кто-то давит на стены. Хочет вырваться. Это больно.
— Знаю, — голос Элекса стал тише. — Я тоже это чувствую. Мы связаны, Бран. Твоя боль — моя боль. И это давление скоро станет твоим постоянным спутником. Оно будет расти с каждым новым кольцом, с каждым новым освобождённым духом. Ты должен научиться жить с ним. Научиться дышать сквозь него. Научиться не давить в ответ, а принимать. Как река принимает дождь. Как земля принимает семена.
Бран молчал, впитывая эти слова. Внутри действительно давило — тяжело, глухо, неотвязно. Как будто кто-то невидимый сидел у него на груди и медленно, методично наваливался всем весом.
Вернулась Лира с миской горячего бульона. Села рядом, начала кормить его с ложки, как маленького. Бран не сопротивлялся — сил не было даже на это. Бульон был тёплым, солёным, пах курицей и травами, и с каждым глотком Бран чувствовал, как тело понемногу оживает.
— Спасибо, мама, — сказал он, когда миска опустела.
Лира улыбнулась сквозь слёзы, погладила его по щеке.
— Отдыхай, сынок. Я рядом.
Она ушла, а Бран снова закрыл глаза. Давление внутри не исчезло — оно осталось, но теперь, когда он не боролся с ним, когда просто лежал и дышал, оно стало чуть слабее. Или он просто привыкал.
— Ты учишься, — одобрительно сказал Элекс. — Медленно, но учишься.
— А ты? — спросил Бран. — Ты как? Ты же сражался. Ты мог пострадать.
— Я — дух, — ответил Элекс, и в голосе его снова появилась та усталая усмешка, которую Бран уже начал узнавать. — Меня не так легко ранить. Но да… я тоже устал. Этот бой отнял у меня много сил. Мне нужно время, чтобы восстановиться. Но я буду рядом. Всегда.
Бран кивнул, хотя знал, что Элекс не видит этого жеста. Он просто лежал, чувствуя, как давление внутри пульсирует в такт сердцу — тяжело, глухо, но уже не так страшно.
— Элекс… — позвал он через некоторое время.
— Да?
— Это всегда будет так? Каждый раз, когда я буду открывать Врата или использовать Престол, я буду потом лежать без сознания и чувствовать эту тяжесть?
— Нет, — ответил Элекс. — Ты будешь учиться. Твоё тело и дух будут крепнуть. Ты научишься пропускать энергию через себя, не задерживая её. Научишься выпускать её, не сжигая себя. Научишься быть мостом, который не разрушается. Но на это нужно время. И практика. И боль.
— Я готов, — сказал Бран, и эти слова прозвучали тихо, но твёрдо.
— Знаю, — ответил Элекс. — Потому и учу тебя.
Бран закрыл глаза. Давление внутри не исчезло, но теперь оно стало привычным, почти родным. Как дыхание. Как сердцебиение. Как голос Элекса в голове.
И он заснул — на этот раз обычным, человеческим сном, без видений, без голосов, без боли. Только покой. Только отдых. Только тишина, в которой можно было наконец просто быть.
А за стеной, во дворе, ветер шевелил листву, куры копошились в пыли, и Лира тихо молилась у иконы, благодаря богов за то, что сын жив, и прося у них сил для него.
И где-то глубоко внутри Брана, в самом центре его духовного моря, трон из пепла пульсировал в такт его дыханию, готовый к новым испытаниям.
Глава 19. Шёпот тысячи теней
Ночь опустилась на деревню внезапно, как падает топор палача — без предупреждения, без пощады, без надежды на отсрочку. Бран лежал на своей лавке, чувствуя, как давление внутри него пульсирует в такт сердцу — тяжело, глухо, неотвязно, как будто кто-то невидимый сидел у него на груди и медленно, методично наваливался всем весом, не давая дышать, не давая думать, не давая забыться спасительным сном. День прошёл в тяжёлой полудрёме, прерываемой только приходами Лиры — она поила его бульоном, поправляла одеяло, гладила по голове и смотрела на него с такой тревогой, от которой у Брана сжималось сердце, но он не мог даже улыбнуться ей в ответ — сил не было. Давление внутри росло, и теперь, когда за окном сгустилась тьма, оно стало почти невыносимым, как будто стены его духовного моря готовы были рухнуть под напором чего-то огромного, древнего, неумолимого.
— Элекс, — позвал он шёпотом, но ответа не было.
Впервые за всё время Элекс молчал. В голове Брана была только пустота — не та, спасительная, к которой он привык, а другая, звенящая, холодная, как зимнее небо над замёрзшей рекой. Элекс ушёл. Или не мог ответить. Или просто молчал, наблюдая. Бран не знал. И это незнание было страшнее любого давления.
Он попытался сесть, но тело не слушалось — руки дрожали мелкой, противной дрожью, ноги казались чужими, ватными, не способными удержать даже собственный вес. Тогда он просто закрыл глаза и попытался дышать. Глубоко. Медленно. Как учил Элекс. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Считать. Дышать. Не думать о том, что внутри. Но внутри было темно. И в этой темноте они начали просыпаться.
Сначала шёпот был едва слышным — как далёкий шум дождя, как шелест листвы за окном, как дыхание спящего ребёнка. Но потом он стал громче. Настойчивее. Ближе. Бран слышал отдельные голоса — женские, мужские, детские, старческие, все сразу, перебивающие друг друга, зовущие, умоляющие, требующие. Они не говорили на понятном языке — они говорили на языке боли, на языке страха, на языке последних мгновений жизни, когда уже нет слов, есть только крик, застывший в горле и не находящий выхода.
Бран зажал уши ладонями, но шёпот не стихал — он звучал внутри, в самой глубине сознания, куда не добраться руками, не заткнуть ватой, не заглушить криком. Голоса становились громче, и в них начали проступать лица — нечёткие, размытые, как акварель, на которую пролили воду, но живые, настоящие, с глазами, полными слёз, с ртами, раскрытыми в беззвучном крике, с руками, тянущимися к нему отовсюду — из стен, из потолка, из темноты за окном. Они были везде. Тени. Тысячи теней.
Они выползали из углов комнаты, просачивались сквозь щели в стенах, поднимались из-под пола, падали с потолка. Они были разными — одни почти прозрачные, едва заметные, другие плотные, почти чёрные, третьи светились слабым, болезненным светом, как гнилушки в лесу. Они двигались медленно, тягуче, как смола, но неумолимо, приближаясь к его лавке, к его телу, к его душе.
— Нет, — прошептал Бран, и голос его сорвался. — Нет, уйдите. Я не могу. Я не готов. Уйдите.
Но они не уходили. Они приближались, и с каждым их шагом давление внутри становилось сильнее, тяжесть на груди — невыносимее, дыхание — короче. Бран чувствовал, как его лёгкие сжимаются, как сердце бьётся где-то в горле, как кровь стучит в висках, готовая прорваться наружу.
Первая тень коснулась его.
Она была холодной. Не просто холодной — ледяной, как сама смерть. Но в этом холоде не было пустоты — в нём была боль. Вся боль, которую эта тень носила в себе, пока была жива. Вся боль, которая не дала ей уйти. Вся боль, которую она принесла с собой в этот мир и оставила здесь, как проклятие.
Бран закричал.
Он не слышал своего крика — шёпот теней заглушал всё. Но чувствовал, как горло рвётся от напряжения, как связки натягиваются до предела, как воздух выходит из лёгких и не возвращается. Он задыхался. Тени давили на грудь, на живот, на горло, на глаза. Они заползали в рот, в нос, в уши. Они были везде — внутри и снаружи, не оставляя места для воздуха, для света, для жизни.
— Элекс! — закричал он мысленно, в последней отчаянной попытке. — Элекс, помоги!
Тишина. Только шёпот. Тысячи голосов, шепчущих его имя. Не Бран — Николай. Они знали его настоящее имя. Они звали его так, как звала мать, как звал отец, как звала Анна в те далёкие, счастливые дни на берегу Днестра.
— Николай…
— Николай, вернись…
— Николай, мы ждём…
— Николай, нам холодно…
— Николай, нам страшно…
— Николай, нам больно…
— Помоги…
— Помоги…
— Помоги…
Бран бился в этом шёпоте, как муха в паутине, и каждое движение только сильнее запутывало его, только глубже погружало в эту трясину из голосов и теней. Он чувствовал, как его сознание тает, как стираются границы между сном и явью, между жизнью и смертью, между этим миром и тем, откуда пришли эти тени. Ещё немного — и он растворится в них, станет одним из них, ещё одной тенью, шепчущей имя того, кто придёт после.
— Николай…
— Николай, останься…
— Николай, будь с нами…
— Николай, не уходи…
И вдруг — свет.
Он не был ярким, не был ослепительным. Он был серым — тем самым серым, который Бран видел в своём духовном море, который окружал Престол, который струился из Врат. Этот свет пробился сквозь шёпот, сквозь тени, сквозь тьму, заполнившую комнату, и Бран увидел в нём лицо.
Элекс.
Он стоял посреди этого хаоса, окружённый серым сиянием, и смотрел на Брана спокойно, твёрдо, без страха. Тени отшатнулись от него, как от огня, но не исчезли — жались по углам, шипели, тянули свои призрачные руки, но не смели приблизиться.
— Ты видишь их, — сказал Элекс, и голос его прозвучал не как вопрос, а как утверждение. — Всех. Каждую душу, которая застряла здесь. Они пришли к тебе, потому что чувствуют твою силу. Потому что знают — ты можешь их услышать. Ты можешь им помочь. Ты можешь их отпустить.
— Я не могу, — прошептал Бран, и голос его дрожал. — Их слишком много. Они… они давят. Я задыхаюсь.
— Ты не задыхаешься, — спокойно ответил Элекс. — Ты учишься дышать в новом мире. Смотри на них. Не отворачивайся. Они не враги. Они — те, кому ты нужен. Смотри.
Бран заставил себя открыть глаза и посмотреть на тени. Не сквозь них — на них. На каждую отдельно.
Вот женщина с младенцем на руках. Она умерла в родах, и ребёнок умер вместе с ней. Они держались друг за друга, не желая расставаться даже после смерти. И теперь стояли в углу, смотрели на Брана, и в их глазах была не угроза — мольба.
Вот старик с клюкой. Он умер в одиночестве, в холодной избе, и никто не пришёл попрощаться с ним. Он ждал, ждал годами, что кто-то вспомнит его, назовёт по имени, скажет, что он был не зря. И теперь тянул к Брану свои прозрачные руки.
Вот мальчик, чуть старше Брана. Он утонул в реке прошлым летом, и тело его так и не нашли. Мать до сих пор ждала его, выходила на берег каждый вечер и звала. А он стоял здесь, в этом углу, и не мог уйти, потому что не мог оставить её одну.
Вот воин в доспехах, погибший в битве много лет назад. Он не знал, что битва давно кончилась, что его враги мертвы, что мир изменился. Он всё ещё сражался, всё ещё ждал приказа, всё ещё не мог сложить оружие.
Их было тысячи. И каждый смотрел на Брана, и в каждом взгляде была одна и та же просьба: «Помоги. Услышь. Отпусти. Или останься с нами».
— Они зовут тебя, — сказал Элекс. — Каждая душа, которую ты освободил, оставила след. Теперь другие знают о тебе. Они придут. Все, кто застрял. Все, кто не может уйти. Они будут тянуться к тебе, просить, умолять, иногда требовать. Это твоя ноша. И твой дар.
— Я не выдержу, — прошептал Бран. — Их слишком много.
— Выдержишь, — твёрдо сказал Элекс. — Потому что ты не один. Я с тобой. И они — они не враги. Они — твоя сила. Каждый, кого ты отпустишь, станет частью тебя. Каждый оставит в тебе частицу света. И этот свет будет гореть в тебе, пока ты жив.
Бран смотрел на тени, и постепенно страх отступал. Он всё ещё чувствовал давление, всё ещё задыхался, всё ещё хотел закричать и убежать. Но теперь в этом давлении было что-то ещё — тепло. Благодарность тех, кого он уже отпустил. Они были здесь, среди этих теней, и они помогали ему не сойти с ума.
— Что мне делать? — спросил он.
— Ничего, — ответил Элекс. — Просто будь. Просто дыши. Просто знай, что они здесь. Не пытайся всех отпустить сразу. Это невозможно. Но и не прогоняй их. Они имеют право быть услышанными. Ты — тот, кто может их услышать. Этого достаточно.
Бран кивнул. Он закрыл глаза — не от страха, а чтобы лучше чувствовать. Шёпот не исчез, но перестал быть врагом. Он стал фоном, как шум дождя, как шелест листвы, как далёкий голос реки. Тени всё ещё были рядом, но теперь они не давили — они просто были. Как часть мира. Как часть его самого.
— Спасибо, — прошептал он, и не знал, кому говорит — Элексу, теням, или всем сразу.
Элекс не ответил, но Бран почувствовал его присутствие — тёплое, спокойное, надёжное. Как рука на плече. Как обещание, что всё будет хорошо.
Утро наступило незаметно. Бран открыл глаза и увидел солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях. В комнате было тихо и пусто. Ни теней, ни шёпота — только запах свежего хлеба из кухни и тихое пение птиц за окном.
Он сел на лавке. Тело слушалось лучше — руки почти не дрожали, голова была ясной. Давление внутри не исчезло совсем, но стало привычным, почти родным. Как дыхание. Как сердцебиение.
Вошла Лира. Увидела, что он сидит, и замерла на пороге, прижав руки к груди.
— Бран… ты…
— Я в порядке, мама, — сказал он, и впервые за долгое время это не было ложью.
Лира бросилась к нему, обняла, прижала к себе. Бран чувствовал, как она дрожит, как слёзы текут по её щекам, и обнимал её в ответ — крепко, как мог.
— Я так боялась, — шептала она. — Так боялась, что ты не проснёшься. Что ты уйдёшь. Что я останусь одна.
— Я здесь, — ответил он. — Я не уйду. Обещаю.
Она отстранилась, посмотрела на него заплаканными глазами.
— Ты такой бледный. Ты ел? Ты спал? Ты…
— Мама, — перебил он мягко. — Я в порядке. Правда.
Она всхлипнула, вытерла слёзы и кивнула.
— Тогда иди завтракать. Я сварила кашу с мёдом. Твою любимую.
Бран улыбнулся и встал. Ноги держали твёрдо.
Он пошёл за ней на кухню, чувствуя, как за спиной, в углах комнаты, всё ещё дрожат тени — тихие, безмолвные, ждущие. Но теперь они не пугали. Они были частью его мира. Частью его жизни. Частью того, кем он становился.
И это было нормально.
Глава 20. Путь в Шрек
Утро после ночи теней встретило Брана непривычной тишиной. Не той гулкой, ватной тишиной, что давила на уши после кошмаров, а спокойной, умиротворённой, какой бывает только после долгой грозы, когда тучи наконец расходятся и солнце золотит мокрые крыши. Он сидел на лавке у окна, укутанный в одеяло, которое Лира накинула ему на плечи, и смотрел, как двор просыпается — куры деловито копошились в пыли, где-то за сараем мычала корова, соседка уже вышла к колодцу с коромыслом. Обычное утро. Обычная жизнь. Но внутри Брана всё было иначе.
Тени не исчезли. Они ушли, но не насовсем — отступили в углы, в тень, на границу восприятия, и теперь просто ждали. Бран чувствовал их присутствие каждой клеткой тела — тихое, терпеливое, почти ласковое. Они больше не давили, не шептали в голос, не тянули руки. Они просто были рядом, как стая безмолвных стражей, и в этом молчаливом присутствии было что-то успокаивающее, как будто он больше никогда не будет один.
— Ты чувствуешь их, — раздался голос Элекса, и на этот раз в нём не было вопроса — только удовлетворение. — Они приняли тебя. Ты стал для них не просто проводником — ты стал домом. Местом, где можно отдохнуть, пока не придёт время уйти.
Бран кивнул, не открывая глаз. Он научился слушать этот голос, не вздрагивая, не боясь. Элекс стал частью его мира, такой же естественной, как дыхание.
— Сколько их? — спросил он тихо.
— Много, — ответил Элекс. — Больше, чем ты можешь представить. Мир Доуло стар, и за тысячелетия здесь накопилось столько боли, столько незаконченных дел, столько душ, застрявших между, что их не сосчитать. Но ты не должен нести всех сразу. Ты будешь помогать тем, кто придёт. По одному. По два. Как сможешь.
— А если я не справлюсь?
— Справишься, — в голосе Элекса появилась твёрдость. — Потому что выбора нет. Ты уже часть этого мира. Твоя сила растёт с каждым освобождённым духом. И твоя ответственность — тоже. Это путь хранителя. Ты не просил его, но ты его получил. Теперь остаётся только идти.
Бран открыл глаза и посмотрел в окно. За деревней, на горизонте, виднелись синие холмы, за которыми, как говорили деревенские, лежала большая дорога, ведущая в города, к академиям, к настоящей жизни. Туда, где мастера духа сражаются, учатся, становятся сильнее. Туда, где он мог бы научиться управлять тем, что в нём живёт.
— Шрек, — сказал он вслух, пробуя это слово на вкус. — Академия Шрек. Ты говорил о ней.
— Да, — отозвался Элекс. — Лучшая академия на континенте. Там ты сможешь научиться контролировать свою силу. Там встретишь тех, кто поймёт тебя. Там начнётся настоящий путь.
— Как туда попасть?
— Дорога долгая, — ответил Элекс. — Сначала нужно добраться до города Тяньдоу. Это столица империи Небесного Доу. Там есть представители академии, которые проводят отбор. Если покажешь себя — получишь шанс.
Бран молчал, глядя на горизонт. Мысли путались, сталкивались, разбегались. Оставить Лиру. Оставить дом, который только начал становиться родным. Уйти в неизвестность, где ждут опасности, враги, испытания. Или остаться здесь, прятаться от своего дара, слушать шёпот теней и надеяться, что они не станут громче?
— Ты знаешь, что выберешь, — тихо сказал Элекс. — Ты уже выбрал. Просто боишься признаться.
— Я не боюсь, — ответил Бран, и в голосе его впервые прозвучала твёрдость. — Я просто… не знаю, как сказать ей.
Элекс молчал. Это было его способом сказать: «Это твой разговор. Я буду рядом, но говорить будешь ты».
Бран встал, поправил одеяло, которое сползло с плеч, и пошёл на кухню. Лира стояла у печи, помешивала кашу в чугунке, и её спина была такой родной, такой знакомой, что у Брана сжалось сердце. Она обернулась на его шаги, улыбнулась, но улыбка тут же погасла, когда она увидела его лицо.
— Что случилось, сынок? — спросила она, откладывая ложку. — Ты такой серьёзный. Опять кошмары?
— Нет, мама, — Бран подошёл ближе, сел за стол. — Кошмаров больше нет. Но мне нужно… мне нужно поговорить с тобой. О важном.
Лира замерла на мгновение, потом медленно опустилась на лавку напротив него, сложила руки на коленях. В её глазах была тревога, но и готовность — та особая материнская готовность принять всё, что скажет ребёнок, даже если это разорвёт ей сердце.
— Я слушаю, — сказала она тихо.
Бран молчал, собираясь с мыслями. Как сказать ей? Как объяснить, что она не его настоящая мать, но стала для него роднее всех? Как рассказать о духах, о кольцах, о тенях, которые теперь живут в нём? Как попросить отпустить его в мир, полный опасностей, когда она только что похоронила мужа и едва не потеряла сына?
— Ты помнишь, что я говорил тебе о друге, который помогает мне? — начал он осторожно. — О том, кого ты видела у колодца?
Лира кивнула, не сводя с него глаз.
— Его зовут Элекс, — продолжал Бран. — Он… он не совсем человек. Он дух. Древний дух, который живёт во мне. Он был воином тысячу лет назад, а теперь помогает мне. Учит меня.
Лира побледнела, но не перебивала. Только руки её сильнее сжались на коленях.
— После того, как погиб отец, — Бран сглотнул ком в горле, — со мной случилось что-то странное. Я… я изменился. Во мне проснулась сила. Сила, которая позволяет мне видеть мёртвых, слышать их, помогать им уйти. Тот зверь, что напал на меня… он был не просто зверем. Он был тюрьмой для душ. И я… я освободил их. С помощью Элекса.
Лира молчала долго. Так долго, что Бран начал бояться — не сошла ли она с ума от его слов, не считает ли его безумным, не проклинает ли за то, что он не её сын, а чужак, занявший тело её ребёнка. Но потом она медленно выдохнула, и в этом выдохе было не отчаяние, а принятие.
— Я знала, — сказала она тихо. — Знала, что с тобой что-то не так. Что ты стал другим. Не хуже — другим. Я думала… думала, что это после смерти Хельга, после того, как ты чуть не погиб. Но теперь понимаю. Это всегда было в тебе. Просто ждало своего часа.
— Ты не злишься? — прошептал Бран, и голос его дрогнул. — Ты не боишься меня?
Лира встала, подошла к нему, села рядом, обняла за плечи, прижала к себе.
— Глупый, — сказала она, и в голосе её были слёзы. — Ты мой сын. Не важно, какая сила в тебе живёт. Не важно, откуда ты пришёл. Ты мой. И я буду любить тебя всегда. Что бы ни случилось.
Бран уткнулся лицом в её плечо, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Он не стеснялся их — это были слёзы облегчения, благодарности, любви. Она знала. Она приняла. Она не отвернулась.
— Мне нужно уйти, мама, — прошептал он, наконец произнося то, что тяжелее всего. — Мне нужно в академию Шрек. Там меня научат управлять этой силой. Там я смогу стать тем, кем должен быть. Если я останусь здесь… тени будут приходить снова. И однажды я не справлюсь. Я могу навредить тебе. Навредить деревне. Я не хочу…
— Тш-ш-ш, — Лира погладила его по голове, как маленького. — Тише, сынок. Я понимаю. Правда понимаю. Ты должен идти своим путём. Так же, как Хельг должен был идти на охоту, даже зная, что может не вернуться. Так же, как я должна была отпустить его каждый раз, когда он брал лук. Такова наша доля — любить и отпускать.
Бран поднял на неё глаза, мокрые от слёз.
— Ты отпустишь меня?
Лира посмотрела на него долго-долго, и в этом взгляде было всё: боль, любовь, страх, надежда, гордость.
— Отпущу, — сказала она наконец. — Но не одного. Я пойду с тобой.
Бран замер.
— Что?
— Я пойду с тобой, — повторила Лира, и в голосе её появилась та твёрдость, которую Бран раньше в ней не замечал. — Ты ещё ребёнок, даже если в тебе живут древние духи. Дорога до города долгая и опасная. Я не отпущу тебя одного. Мы пойдём вместе.
— Но деревня… хозяйство… — растерянно пробормотал Бран.
— Деревня никуда не денется, — отрезала Лира. — Соседи присмотрят за домом. А хозяйство… я всегда мечтала увидеть большие города. Хельг обещал свозить меня, да не успел. Теперь ты — моя единственная семья. И я буду рядом, пока могу.
Бран смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, от духов, не то, от кольца — простое, человеческое тепло, которое бывает только у тех, кого любят по-настоящему.
— Спасибо, мама, — прошептал он.
— Не за что, сынок, — ответила она, вытирая его слёзы. — А теперь давай завтракать. У нас много дел, если мы собираемся в путь.
День пролетел как один миг. Лира собирала вещи — немного еды, тёплую одежду, деньги, которые копила годами, небольшой амулет, оставшийся от Хельга. Бран помогал ей, но мысли его были далеко. Он думал о дороге, об академии, о том, что ждёт впереди.
Вечером, когда стемнело, он вышел во двор и сел на траву, глядя на звёзды. Элекс молчал, но Бран чувствовал его присутствие — тёплое, спокойное, надёжное.
— Я боюсь, — признался он. — Не дороги. Не академии. А того, что могу не справиться. Что подведу её. Что она пострадает из-за меня.
— Это нормально, — ответил Элекс. — Страх — не слабость. Слабость — когда страх управляет тобой. А ты, Бран, уже сделал первый шаг. Ты принял решение. Ты идёшь вперёд, несмотря на страх. Это и есть храбрость.
— А если я ошибаюсь?
— Тогда будешь исправлять, — просто сказал Элекс. — Жизнь — это не прямая дорога. Это лес, в котором много тропинок. Ты можешь свернуть не туда, можешь заблудиться, можешь упасть. Но пока ты идёшь — ты жив. А если остановишься — умрёшь. Выбор прост.
Бран усмехнулся, покачал головой.
— У тебя на всё есть ответ.
— Тысяча лет жизни даёт некоторый опыт, — в голосе Элекса послышалась усмешка. — Но не обольщайся. Я тоже ошибаюсь. Просто учусь на своих ошибках быстрее, чем ты.
Они замолчали, глядя на звёзды. Где-то вдалеке прокричала ночная птица. В доме горел свет — Лира всё ещё хлопотала, проверяя, всё ли взяли, не забыли ли чего.
— Спасибо, — сказал Бран тихо. — За то, что ты есть.
— Не за что, — ответил Элекс. — Я здесь не просто так. Я здесь, потому что должен быть. И пока ты нуждаешься во мне — я буду рядом.
Утром они вышли затемно. Лира заперла дом, повесила ключ на гвоздь под крышей — там, где всегда вешали соседи, чтобы могли зайти, проверить, приглядеть. Бран стоял рядом с небольшим узелком, в котором лежали самые необходимые вещи, и смотрел на деревню, которая за эту короткую неделю стала ему почти родной.
— Не оборачивайся, — сказала Лира тихо. — Если обернёшься — захочешь остаться. Иди вперёд, сынок. Там твоя дорога.
Бран кивнул и шагнул на тропинку, ведущую к лесу.
За спиной оставался дом, где его любили. Впереди ждал мир, полный опасностей и чудес. И где-то в этом мире была академия Шрек, которая должна была стать его новым домом.
Лира шла рядом, и её рука лежала на его плече — тёплая, живая, настоящая. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.
— Элекс, — позвал он мысленно.
— Да?
— Мы идём.
— Я знаю, — ответил Элекс, и в голосе его была улыбка. — Я всегда знаю.
Солнце поднималось над горизонтом, золотя верхушки деревьев. Впереди была дорога. Длинная, трудная, полная испытаний. Но Бран больше не боялся.
Потому что теперь он знал: он не один. И никогда больше не будет один.
Том II: Девятка Шреков. Глава 21. Дорога через духовный лес
Они вышли затемно, когда первые лучи солнца ещё только золотили горизонт, а роса тяжело лежала на траве, заставляя её клониться к земле, как в молитве. Деревня осталась за спиной — тихая, сонная, укутанная в предутренний туман, который поднимался от реки и стелился по низинам, делая знакомые с детства (чужого детства, но теперь такого родного) очертания домов и сараев призрачными, почти нереальными. Бран шёл первым, маленькая фигурка в грубой дорожной одежде, с узелком за плечами, и старался не оборачиваться, как велела Лира, но всё равно украдкой бросал взгляды назад, впитывая в себя этот образ — последний образ дома, который он покидал, зная, что вернётся сюда не скоро, а может быть, и никогда. Где-то в глубине его духовного моря тихо пульсировало серое кольцо, и вместе с его пульсацией приходили ощущения — тёплые, почти ласковые, как будто души, что теперь жили в нём, тоже прощались с этим местом, тоже чувствовали этот момент как рубеж, как начало чего-то нового и неизбежного.
Лира шла рядом, чуть позади, и её присутствие было как якорь — тёплое, живое, настоящее. Она несла большой мешок с припасами, который то и дело перекладывала с плеча на плечо, но не жаловалась, не просила остановиться. Только иногда, когда тропинка становилась совсем узкой и корни деревьев вылезали из земли, как щупальца спящих чудовищ, она брала Брана за руку и вела его, обходя опасные места, и в этом прикосновении было столько заботы, столько любви, что у него каждый раз сжималось сердце. Он не заслуживал этой любви. Он был чужим, самозванцем, вором, занявшим тело её мёртвого сына. Но когда её пальцы смыкались вокруг его ладони, все эти мысли исчезали, таяли, как утренний туман под лучами поднимающегося солнца, и оставалось только одно — чувство дома, чувство защиты, чувство матери, которое он не знал, что так отчаянно искал всю свою жизнь, даже тогда, когда был Николаем, стоял на холодной границе и смотрел в беззвёздное небо, думая, что одиночество — это единственное, что ему осталось.
Тропинка вела их через поле, уже убранное, с пожухлой стернёй, которая хрустела под ногами, как старые кости, и Бран невольно вздрагивал каждый раз, когда этот хруст напоминал ему о том, что под землёй, под этой стернёй, под этой травой, лежат те, кто когда-то жил, дышал, любил, страдал и умер, и теперь их останки стали частью почвы, частью этого поля, частью этого мира, который он только начинал познавать. Он чувствовал их — не так явно, как тех теней, что приходили к нему ночью, но смутно, на пределе восприятия, как далёкий шум моря, который слышишь, только если очень прислушаться. Это были не те души, что застряли между мирами, — это были просто остатки, эхо, воспоминания, которые сама земля хранила в себе, как старый альбом с выцветшими фотографиями. И это знание — что мир Доуло буквально пропитан смертью, что каждый клочок земли здесь хранит чью-то боль, чью-то память, чью-то жизнь, — это знание давило на него, но не разрушало, а скорее укрепляло, как будто он сам становился частью этой земли, частью этой памяти, частью этой бесконечной цепи жизней и смертей, которая тянулась здесь тысячелетиями.
К полудню они достигли опушки леса. Бран остановился, вглядываясь в зелёную стену, которая вырастала перед ними, как живое существо, как древний страж, охраняющий вход в иной мир. Это был не тот лес, через который он проходил, когда шёл к деревне в первый раз. Тот был молодым, светлым, почти дружелюбным — с редкими деревьями, с мягкой травой, с тропинками, протоптанными охотниками и сборщиками трав. Этот лес был другим. Он был старым. Древним. Таким древним, что сам воздух здесь казался густым, насыщенным, как старый мёд, который хранили в погребе десятки лет. Деревья поднимались к небу на такую высоту, что их вершины терялись в облаках, и Брану приходилось запрокидывать голову, чтобы увидеть, где кончаются стволы и начинаются кроны.
Стволы были толщиной в несколько обхватов, их кора имела странный, синевато-зелёный оттенок, и на ней росли мхи — не обычные, зелёные, а светящиеся бледно-голубым светом, который был виден даже днём, особенно в тени, где солнечные лучи не могли его заглушить.
Лира тоже остановилась, переводя дыхание, и Бран видел, как её лицо меняется, как в глазах появляется сначала восхищение, а потом — страх. Она была деревенской женщиной, всю жизнь прожившей в маленьком поселении у опушки молодого леса, и такие деревья, такой лес она слышала только из рассказов охотников, которые иногда забредали в эти края и возвращались с глазами, полными ужаса и благоговения.
— Духовный лес, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Настоящий духовный лес. Я думала, это просто легенды. Что такие места остались только в сказках, которые старики рассказывают детям у костра. Но это… это правда. Он существует.
— Он существует, — подтвердил Бран, и в его голосе тоже была дрожь, но не от страха — от предвкушения. Где-то глубоко внутри него серое кольцо пульсировало чаще, быстрее, как будто чувствовало, что здесь, в этом лесу, есть то, что ему нужно. То, что ждёт его. То, что станет следующим шагом на его пути.
Элекс молчал. Но Бран чувствовал его присутствие — напряжённое, настороженное, готовое в любой момент выступить вперёд, защитить, предупредить. Это молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Будь осторожен. Здесь опасно. Но здесь же — твоё будущее».
— Нам нужно идти, — сказал Бран, беря Лиру за руку. — Дорога через лес займёт несколько дней, если верить картам, которые дал староста. Если пойдём быстро и не будем останавливаться без нужды, к вечеру третьего дня выйдем к тракту, ведущему в Тяньдоу. А там уже рукой подать до города.
Лира кивнула, сжала его ладонь в ответ, и они шагнули в лес.
Первые шаги были самыми трудными. Свет, который снаружи казался таким ярким, таким тёплым, здесь, под пологом леса, становился приглушённым, рассеянным, почти мистическим. Солнечные лучи пробивались сквозь листву редкими золотыми копьями, и в каждом таком луче танцевали пылинки — не обычные, а светящиеся, переливающиеся всеми цветами радуги, как будто сам воздух здесь был наполнен крошечными драгоценными камнями. Запахи ошеломляли — они накатывали волнами, сменяя друг друга, смешиваясь, создавая немыслимые букеты, от которых кружилась голова и хотелось дышать глубже, вбирая в себя этот лес, эту жизнь, эту магию. Пахло мокрой корой, прелыми листьями, цветами, которых Бран никогда не видел и названий не знал, грибами, которые росли прямо на стволах деревьев, светясь в темноте бледно-жёлтым светом, и ещё чем-то — неуловимым, почти нереальным, тем, что можно было бы назвать запахом самой жизни, если бы жизнь могла пахнуть.
Звуки тоже были другими. Здесь не было тишины в привычном понимании — лес был полон шорохов, шелестов, птичьих криков, звериного рычания где-то вдалеке, но всё это звучало как-то иначе, чем в обычном лесу. Каждый звук был отчётливым, чистым, как капля росы на листе, и в то же время они сливались в единую симфонию, которая не заглушала, а скорее подчёркивала величие этого места. Бран слышал, как где-то высоко, в кронах деревьев, перекликаются птицы с голосами, похожими на звон серебряных колокольчиков; как в подлеске возятся мелкие зверьки, шурша опавшей листвой; как далеко-далеко, может быть, в самом сердце леса, раздаётся низкий, вибрирующий рёв — то ли зверя, то ли самого леса, дышащего полной грудью.
И ощущения. Бран никогда не думал, что воздух может быть таким — плотным, почти осязаемым, как тёплая вода, в которой плывёшь, не прилагая усилий. Каждый шаг давался легко, несмотря на усталость, и каждый вдох наполнял лёгкие не просто кислородом, а чем-то большим — энергией, силой, жизнью. Он чувствовал, как его тело откликается на эту энергию, как мускулы становятся сильнее, как уходит усталость, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с жаром или холодом. Это было тепло жизни. Тепло самого леса, который принимал их, впускал в себя, позволял идти по своим тропам.
Лира, кажется, чувствовала то же самое. Она шла молча, но лицо её постепенно менялось — страх уходил, уступая место удивлению, а потом и восхищению. Она останавливалась у каждого особенно красивого дерева, у каждого светящегося мха, у каждого необычного цветка, и Бран ждал её терпеливо, понимая, что для неё это путешествие — не просто дорога, а чудо, которое она, может быть, никогда больше не увидит.
К вечеру первого дня они нашли небольшую поляну, окружённую со всех сторон гигантскими папоротниками, листья которых были выше человеческого роста. В центре поляны лежал плоский камень, поросший тем же светящимся мхом, и Бран решил, что это хорошее место для ночлега — достаточно открытое, чтобы видеть приближающуюся опасность, и достаточно защищённое, чтобы не замёрзнуть ночью. Лира разожгла маленький костёр из сухих веток, которые насобирала вокруг, и вскоре запах дыма смешался с запахами леса, создавая тот особый, уютный аромат, который бывает только у ночных костров в диких местах.
Они сидели у огня, ели сушёное мясо и пресные лепёшки, которые Лира взяла с собой, и молчали. Каждый думал о своём. Бран — о том, что ждёт впереди, о тенях, которые стали тише, но не исчезли, о сером кольце, которое пульсировало в такт его сердцу, о голосе Элекса, который молчал весь день, но присутствие которого чувствовалось постоянно. Лира — о муже, о прошлом, о том, правильно ли она поступает, уводя сына в неизвестность, о страхе за будущее, который не отпускал, но и не мешал идти вперёд.
— Бран, — сказала она наконец, когда костёр прогорел почти до углей, и только красные искры ещё тлели в темноте. — Тот друг, о котором ты говорил… Элекс. Он сейчас здесь?
Бран замер. Он не ожидал этого вопроса, хотя, наверное, должен был. Лира была матерью — настоящей, любящей, заботливой. Она не могла не думать о том, кто живёт в её сыне, кто учит его, кто защищает его. И она имела право знать.
— Он всегда здесь, мама, — ответил Бран тихо. — Он часть меня. Но он не говорит постоянно. Только когда нужно. Или когда я сам прошу.
— Он может… выйти? Поговорить со мной? — Лира смотрела на него с надеждой и страхом одновременно. — Я хочу поблагодарить его. За то, что защищал тебя. За то, что был рядом, когда меня не было.
Бран закрыл глаза и позвал мысленно:
— Элекс. Ты слышишь? Она хочет поговорить с тобой. Ты можешь… показаться?
Тишина длилась долго. Так долго, что Бран уже решил — Элекс не ответит, не захочет, не сможет. Но потом воздух рядом с костром дрогнул, заколебался, как марево над горячей дорогой, и из этого марева начал проступать силуэт.
Лира ахнула, прижала руки к груди, но не отшатнулась. Она смотрела во все глаза, как из пустоты рождается человек — высокий, худой, в длинном сером плаще, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, в которых светилась вечность. Элекс стоял перед ней — не призрак, не тень, а почти живой, почти реальный, только лёгкая прозрачность краёв и едва заметное свечение выдавали в нём духа.
— Здравствуй, Лира, — сказал он, и голос его звучал мягко, устало, но с какой-то глубокой, древней теплотой. — Я много слышал о тебе. От Брана. И от тех, кто живёт в нём.
Лира молчала, не в силах произнести ни слова. Только смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы — не страха, а благодарности, удивления, потрясения.
— Ты… ты настоящий, — прошептала она наконец. — Я думала… я боялась, что Бран выдумал тебя. Что его разум не выдержал смерти отца и создал… создал друга. Но ты… ты есть. Ты здесь.
— Я здесь, — подтвердил Элекс. — И я не выдумка. Я был человеком тысячу лет назад. Потом стал воином. Потом — духом. А теперь я — часть Брана. Его учитель. Его защитник. Его друг.
Лира встала, сделала шаг к нему, протянула руку — и замерла, не решаясь коснуться. Элекс улыбнулся — грустно, понимающе — и сам шагнул вперёд, взяв её ладонь в свою. Его рука была прохладной, но не ледяной, и Лира почувствовала, как по телу пробегает дрожь — не от холода, а от осознания, что она прикасается к чему-то, что выходит за границы обычного мира.
— Ты боишься, — сказал Элекс, глядя ей в глаза. — За него. За себя. За будущее. Это нормально. Любая мать боялась бы на твоём месте. Но знай, Лира: я не дам ему погибнуть. Я буду с ним до конца. Даже если этот конец наступит для меня. Он — моя последняя надежда. Мой последний ученик. И я сделаю всё, чтобы он выжил. Чтобы он стал тем, кем должен стать.
Лира всхлипнула, сжала его руку обеими ладонями.
— Обещай мне, — прошептала она. — Обещай, что если придётся выбирать — ты спасёшь его. Даже ценой себя. Даже ценой всего. Он… он всё, что у меня есть.
Элекс молчал долго. Потом медленно кивнул.
— Обещаю, — сказал он, и в этом слове была такая сила, такая древняя, нерушимая клятва, что Лира почувствовала — он не обманет. Никогда.
Она отпустила его руку, вытерла слёзы и улыбнулась — впервые за этот долгий, трудный день.
— Спасибо, — сказала она просто. — Спасибо, что ты есть. Что ты с ним. Что ты… что ты не даёшь мне сойти с ума от страха.
— Не за что, — ответил Элекс, и в глазах его блеснули искры — то ли отражение костра, то ли что-то иное, древнее, живое. — Ты сильная женщина, Лира. Сильнее, чем думаешь. И твоя любовь — это то, что держит Брана на плаву. Не забывай этого.
Он сделал шаг назад, и его силуэт начал таять, растворяться в воздухе, становясь всё прозрачнее, пока не исчез совсем. Только лёгкое, едва уловимое свечение ещё мгновение дрожало на том месте, где он стоял, а потом и оно погасло.
Лира долго сидела, глядя на пустоту, потом повернулась к Брану. Тот смотрел на неё с тревогой и надеждой.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Я… я не знаю, — честно ответила она. — Но, кажется, лучше. Намного лучше. Он… он хороший, Бран. Я чувствую это. Он любит тебя. По-настоящему.
— Я знаю, мама, — сказал Бран, и в голосе его была такая уверенность, что Лира невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Я знаю.
Они сидели у костра до глубокой ночи, глядя на звёзды, которые здесь, под пологом леса, были видны не все, но те, что пробивались сквозь листву, казались ярче, ближе, почти осязаемыми. И где-то в глубине леса пели свои песни ночные птицы, и светящиеся мхи на стволах деревьев пульсировали в такт их пению, и Бран чувствовал, как внутри него, в духовном море, тихо вращается серое кольцо, охраняя его сон, охраняя его покой, охраняя его путь.
А Элекс молчал, но его молчание было теплее любых слов. Оно было обещанием. Обещанием, что он будет рядом всегда. Что бы ни случилось. Что бы ни ждало впереди.
Утро второго дня встретило их плотным туманом, который поднимался от земли, как дыхание самого леса — густое, белое, почти осязаемое, оно стелилось по поляне, заволакивало камни, прятало в своей толще папоротники, делало мир маленьким, интимным, ограниченным несколькими метрами видимости. Бран проснулся от холода — одеяло, которое дала ему Лира, промокло от росы и теперь не грело, а только неприятно липло к телу, заставляя ёжиться и поджимать ноги к животу, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Он сел, потёр глаза, огляделся — и замер, поражённый красотой открывшейся картины.
Туман светился. Не метафорически, не поэтически — буквально светился мягким, жемчужно-белым светом, который исходил от каждой капли, от каждого клочка этой белой пелены, и в этом свете деревья, мхи, папоротники, даже собственные руки Брана казались нереальными, призрачными, сотканными из того же света и тумана. Это было завораживающе. Это было страшно. Это было прекрасно.
Лира спала, свернувшись калачиком у потухшего костра, и её лицо во сне было спокойным, почти счастливым — видно, разговор с Элексом успокоил её, дал ей то, в чём она нуждалась больше всего: надежду. Бран не стал будить её — пусть отдохнёт, наберётся сил перед долгой дорогой. Он сам тихо поднялся, отошёл на край поляны, туда, где туман был особенно густым, и замер, вглядываясь в эту белую бездну, чувствуя, как внутри него просыпается что-то древнее, что-то, что знало этот лес задолго до того, как Бран (и Николай) появились на свет.
— Элекс, — позвал он мысленно. — Этот лес… он живой?
— Более чем, — ответил Элекс, и голос его звучал тихо, почти благоговейно. — Это одно из древнейших мест на континенте. Здесь не ступала нога человека тысячу лет — во всяком случае, не ступала без последствий. Духи леса, звери, растения — всё здесь пропитано энергией, которая накапливалась веками. Если бы ты не был тем, кто ты есть, если бы в тебе не жили Престол и Врата, ты бы не продержался здесь и часа. Лес сожрал бы тебя. Переварил. Сделал частью себя.
Бран вздрогнул, но не от страха — от понимания. Он чувствовал это — как лес касается его, ощупывает, пробует на вкус, решает, враг он или друг, свой или чужой. И чувствовал, как в ответ на это касание серое кольцо внутри него пульсирует чаще, ярче, как будто говорит: «Я свой. Я помню. Я несу в себе память тех, кто ушёл. Я — часть этого мира. Прими меня».
— Он принимает тебя, — сказал Элекс, и в голосе его появилось удивление. — Я не ожидал, честно говоря. Древние леса не любят людей. Они помнят, сколько вреда им причинили. Но ты… ты другой. Ты пахнешь смертью, но не той, что убивает, а той, что помнит. Лес это чувствует. И принимает.
Бран кивнул, хотя не был уверен, что до конца понимает. Он просто стоял и смотрел, как туман медленно рассеивается, открывая новые, невиданные прежде чудеса.
Когда лучи солнца наконец пробили толщу тумана и залили поляну золотом, Лира проснулась. Она села, потянулась, огляделась — и её лицо осветилось такой радостью, таким детским восторгом, что Бран невольно улыбнулся. Для неё этот лес был чудом, сказкой, которая стала явью. И он был рад, что она может видеть это, чувствовать это, запоминать это.
— Нам пора, — сказал он, подходя к ней. — Дорога долгая. Нужно идти.
Лира кивнула, быстро собрала вещи, затушила остатки костра — тщательно, по-хозяйски, чтобы не дай бог не случилось пожара — и они снова двинулись в путь.
Второй день был труднее первого. Тропинка, если это можно было назвать тропинкой, то исчезала совсем, то появлялась снова, петляя между деревьями, уводя в стороны, заставляя возвращаться назад и искать новые пути. Несколько раз они попадали в такие заросли, что приходилось буквально продираться сквозь колючие кусты, царапая руки и ноги, оставляя на одежде клочья ткани. Но Бран не жаловался, и Лира не жаловалась — они шли молча, упрямо, шаг за шагом приближаясь к цели.
Лес менялся на глазах. Иногда деревья расступались, открывая небольшие поляны, залитые солнцем, где росли цветы невероятной красоты — с лепестками всех цветов радуги, с запахами, от которых кружилась голова и хотелось петь. Иногда лес сгущался настолько, что даже днём становилось темно, как ночью, и приходилось зажигать факел, чтобы не сбиться с пути. Иногда они выходили к ручьям — с водой такой чистой, что было видно каждый камешек на дне, и Лира каждый раз останавливалась, чтобы напиться и наполнить фляги, потому что вода здесь была не просто водой — она была живой, целебной, как говорили старики в деревне.
На закате второго дня они вышли к огромному озеру, которое лежало в низине, окружённое со всех сторон гигантскими деревьями, чьи корни уходили прямо в воду. Озеро было спокойным, как зеркало, и в нём отражалось небо — такое яркое, такое близкое, что казалось, можно протянуть руку и дотронуться до облаков. На противоположном берегу виднелись развалины — древние, поросшие мхом и лишайником, но всё ещё величественные, всё ещё хранящие следы былого величия.
— Что это? — спросила Лира, вглядываясь в эти руины.
— Храм, — ответил Бран, и сам удивился, откуда это знание пришло к нему. Наверное, память тела. Или Элекс подсказал. — Древний храм. Ему тысячи лет. Люди приходили сюда молиться, просить, жертвовать. Теперь здесь только духи.
— Духи? — Лира вздрогнула, прижалась к Брану. — Там есть духи?
— Есть, — подтвердил он. — Но они не опасны. Они просто… есть. Хранят это место. Ждут.
Лира посмотрела на него с тревогой и восхищением.
— Ты так много знаешь, — сказала она тихо. — Иногда я забываю, что ты мой сын. Ты говоришь как старик. Как тот… Элекс.
Бран усмехнулся, покачал головой.
— Это он говорит через меня иногда. Или память предков. Я сам не всегда понимаю, откуда приходят эти знания.
Они разбили лагерь на берегу озера, у самой воды. Лира разожгла костёр — на этот раз побольше, чтобы отпугивать ночных зверей, хотя Бран чувствовал, что здесь, у этого озера, в тени этого древнего храма, им ничего не угрожает. Лес охранял их. Принимал их. Был им домом на эту ночь.
После ужина, когда звёзды зажглись на небе одна за другой, отражаясь в тёмной воде озера тысячами огоньков, Лира снова заговорила об Элексе.
— Бран, — начала она осторожно. — Тот разговор вчера… я всё думаю о нём. Элекс сказал, что был человеком тысячу лет назад. Что случилось? Как он стал духом?
Бран закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Элекс молчал, но Бран чувствовал — он не против, чтобы этот разговор состоялся. Чтобы Лира знала. Чтобы понимала.
— Он не рассказывал мне всего, — ответил Бран. — Но я знаю, что он был великим воином. Сражался в какой-то страшной войне. Проиграл. Умер. Но не ушёл — остался, чтобы защищать тех, кто придёт после. Он ждал меня тысячу лет, мама. Представляешь? Тысячу лет он ждал, когда появится кто-то, кто сможет принять его силу. И дождался.
Лира молчала долго, глядя на отражения звёзд в воде.
— Тысяча лет, — прошептала она наконец. — Это так долго. Так невыносимо долго — ждать. Одному. Без надежды. Без веры. Только с памятью о том, что было. Я не знаю, смогла бы я.
— Он смог, — сказал Бран. — И теперь он здесь. С нами. Спасибо ему за это.
— Спасибо, Элекс, — сказала Лира громко, глядя в темноту. — Спасибо, что ждал. Спасибо, что нашёл моего сына. Спасибо, что бережёшь его.
Воздух рядом с ней дрогнул — чуть-чуть, едва заметно, и Бран почувствовал, как тепло разливается в груди. Элекс ответил. По-своему. Без слов. Но ответил.
Ночь прошла спокойно. Бран спал крепко, без снов, и проснулся с первыми лучами солнца, чувствуя себя отдохнувшим и сильным, как никогда прежде. Лира уже не спала — сидела на берегу, смотрела на озеро, и лицо её было спокойным, умиротворённым.
— Ты рано встала, — сказал Бран, подходя к ней.
— Не спалось, — ответила она. — Слишком красиво. Не хотелось пропускать ни минуты. Смотри, Бран, как солнце встаёт над этим храмом. Это же чудо. Настоящее чудо.
Бран посмотрел на развалины на том берегу. Солнечные лучи золотили древние камни, и в этом свете они казались не руинами, а живыми, дышащими, готовыми в любой момент восстать из праха и засиять былой красотой.
— Это только начало, мама, — сказал он тихо. — Впереди ещё столько чудес. Столько всего, что мы увидим. Что узнаем. Что почувствуем. Я рад, что ты здесь. Что ты со мной.
Лира обняла его, прижала к себе.
— Я всегда буду с тобой, сынок, — прошептала она. — Всегда. Что бы ни случилось.
Они собрали лагерь и двинулись дальше, оставляя за спиной озеро и древний храм. Впереди был ещё один день пути по лесу, а потом — выход к тракту, к людям, к новой жизни.
И где-то в глубине этого леса, в тени древних деревьев, в шёпоте листвы и пении птиц, Бран чувствовал, как души, что живут в нём, тоже радуются этому путешествию. Тоже ждут нового. Тоже верят в него.
Чуть позже начался дождь.
Не тот привычный дождь, к которому Бран привык в своём мире — с тяжёлыми каплями, с грязью под ногами, с серым небом, давящим на плечи. Этот дождь был другим. Он был тёплым, почти ласковым, и капли его, падая на лицо, не заставляли ёжиться, а наоборот — приносили облегчение, смывали усталость, освежали тело и душу. Дождь шёл не сплошной стеной, а редкими, крупными каплями, которые пробивались сквозь листву и падали на землю, создавая музыку — тихую, успокаивающую, как колыбельная.
Бран шёл, подставив лицо этому дождю, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Серое кольцо пульсировало в такт падающим каплям, и вместе с этой пульсацией приходили видения — не страшные, не давящие, а светлые, почти радостные. Он видел, как этот лес жил тысячи лет назад — каким он был, какие звери бродили по его тропам, какие люди приходили сюда молиться и просить.
Он видел храм на озере в его расцвете — белокаменный, с золотыми куполами, с колоколами, чей звон разносился на многие километры вокруг. Он видел, как духи леса — древние, мудрые, прекрасные — танцевали под этим дождём, радуясь жизни, радуясь дню, радуясь тому, что они есть.
— Ты видишь прошлое, — сказал Элекс, и в голосе его было удивление. — Это новый дар. Раньше ты мог только чувствовать мёртвых, слышать их, отпускать их. Теперь ты можешь видеть то, что было. Память мира открывается тебе.
— Почему? — спросил Бран, не открывая глаз.
— Потому что лес принял тебя, — ответил Элекс. — Потому что ты доказал, что достоин. Потому что в тебе живёт достаточно света, чтобы видеть не только тьму. Это редкий дар, Бран. Очень редкий. Береги его.
Бран кивнул, открыл глаза и посмотрел на Лиру. Она шла чуть поодаль, укрывшись от дождя широким листом лопуха, который сорвала по дороге, и улыбалась — той особенной улыбкой, которая появляется на лице, когда внутри тепло и спокойно, несмотря на любую непогоду.
— Ты как? — спросил он, подходя ближе.
— Хорошо, — ответила она. — Так хорошо, как не было уже давно. Этот лес… он лечит, Бран. Я чувствую это. Всю боль, что копилась годами, всю тоску по Хельгу, весь страх за тебя — всё это становится легче. Как будто кто-то снимает груз с плеч.
— Это духи леса, — сказал Бран. — Они помогают тем, кто приходит с миром. Тем, кто не желает зла.
Лира кивнула, и они пошли дальше, рука об руку, под тёплым дождём, который не кончался, но и не мешал. Наоборот — он делал путь легче, смывая усталость, освежая мысли, даря новые силы.
К полудню дождь прекратился так же внезапно, как начался. Тучи рассеялись, и солнце залило лес таким ярким, таким ослепительным светом, что Брану пришлось зажмуриться на мгновение, привыкая. А когда он открыл глаза — увидел впереди просвет.
Лес кончался.
Они вышли на опушку и замерли, поражённые открывшейся картиной. Перед ними, внизу, в широкой долине, лежал тракт — широкая дорога, вымощенная камнем, по которой двигались люди, повозки, всадники. Тракт вёл к городу — огромному, раскинувшемуся на многие километры, с высокими стенами, с башнями, уходящими в небо, с золотыми куполами храмов, сверкающими на солнце. Город жил своей жизнью — шумной, суетливой, но такой притягательной после дней, проведённых в тишине леса.
— Тяньдоу, — прошептала Лира, и в голосе её был благоговейный трепет. — Столица империи Небесного Доу. Я никогда не думала, что увижу его. Что доживу до этого дня.
— Мы дошли, мама, — сказал Бран, сжимая её руку. — Мы сделали это.
Лира повернулась к нему, и в глазах её стояли слёзы — слёзы радости, слёзы облегчения, слёзы благодарности.
— Спасибо, сынок, — прошептала она. — Спасибо, что взял меня с собой. Спасибо, что не оставил одну. Спасибо за это чудо.
Бран обнял её, прижал к себе. И где-то внутри него, в духовном море, серое кольцо пульсировало ровно, спокойно, довольно. Элекс молчал, но его молчание было теплее любых слов. Оно было обещанием. Обещанием, что впереди — только начало. Что самое главное ещё ждёт. Что дорога только начинается.
Они стояли на опушке леса, глядя на город внизу, на тракт, по которому двигались люди, на небо, такое ясное, такое бесконечное, и чувствовали, как внутри них растёт что-то новое — надежда, вера, уверенность в том, что всё будет хорошо. Потому что они вместе. Потому что они дошли. Потому что впереди была новая жизнь. И они были готовы к ней.
Глава 22. Девочка с холодными глазами
Тракт, ведущий к Тяньдоу, оказался не просто дорогой — он был живым организмом, гигантской артерией, по которой текли люди, повозки, животные, товары, новости, слухи, сама жизнь этой огромной империи. Бран стоял на обочине, прижимаясь к Лире, и чувствовал, как его захлёстывает эта волна — шум, гомон, скрип колёс, крики погонщиков, ржание лошадей, мычание быков, блеяние овец, запахи пота, навоза, жареного мяса с придорожных лотков, пряностей, которые везли купцы из далёких стран, и ещё тысячи других, неуловимых, смешанных в единый, ошеломляющий коктейль, от которого кружилась голова и хотелось зажать нос, но одновременно — вдохнуть глубже, впитать в себя этот новый мир, эту новую жизнь, которая открывалась перед ним.
Он никогда не видел ничего подобного. В его прошлом мире, там, где он был Николаем, тоже были города — большие, шумные, с машинами и огнями, но это было другое. Там цивилизация давила на человека, прижимала к земле асфальтом и бетоном, заставляла чувствовать себя маленьким и ничтожным перед лицом индустрии и прогресса. Здесь же, в этом мире, город был живым — он дышал, он пульсировал, он рос органически, как дерево, как лес, как сам этот тракт, вымощенный камнем, который помнил тысячи ног, тысячи колёс, тысячи судеб, прошедших по нему за тысячелетия.
Лира стояла рядом, и её лицо выражало ту же смесь восторга и ужаса, которую чувствовал Бран. Для неё, деревенской женщины, никогда не покидавшей своей маленькой общины у опушки леса, этот город был чем-то невообразимым — сказкой, мифом, который вдруг обрёл плоть и кровь, и теперь давил на неё всей своей чудовищной, величественной реальностью.
— Бран… — прошептала она, сжимая его руку так крепко, что пальцы побелели. — Бран, это… это слишком. Я не знаю, смогу ли я…
— Сможешь, мама, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя на самом деле. — Мы справимся. Вместе.
Они двинулись по тракту, вливаясь в поток людей, и каждый шаг давался с трудом — не физически, а морально. Нужно было уворачиваться от повозок, пропускать всадников, не наступать на чьи-то ноги, не толкаться, не терять друг друга в этой толпе, которая казалась живым существом, дышащим, движущимся, поглощающим всё на своём пути. Бран цеплялся за руку Лиры, как за спасательный круг, и чувствовал, как его серое кольцо внутри пульсирует чаще — не от страха, а от напряжения, от необходимости быть начеку, от ощущения, что здесь, в этой толпе, среди этих людей, есть те, кто чувствует его так же, как он чувствует их.
Мастера духа.
Он видел их — не сразу, не явно, но постепенно, по мере того как глаза привыкали к новому миру, он начал замечать. Вон тот мужчина в дорогой одежде, с надменным лицом и свёртком под мышкой — вокруг него едва заметно мерцало кольцо, жёлтое, как спелая пшеница, и это мерцание видел только Бран, только его духовное зрение, открывшееся после ночи теней. Вон та женщина в лёгком платье, с корзиной цветов — вокруг неё вращалось зелёное кольцо, мягкое, травяное, и от него исходило ощущение роста, жизни, весны. Вон старик, сидящий у стены с протянутой рукой, — вокруг него было целых три кольца, синих, как глубокое море, и Бран почувствовал, как сердце пропустило удар. Нищий с тремя кольцами? Как такое возможно? Но Элекс молчал, и Бран не решался спросить.
— Не смотри так пристально, — раздался наконец голос Элекса, тихий, предостерегающий. — Мастера духа чувствуют, когда на них смотрят. Особенно такие, как ты. Ты для них — загадка. Ты для них — опасность. Пока ты не научился скрывать свою силу, лучше быть незаметным.
Бран опустил глаза, прижался к Лире, и они пошли дальше, стараясь не выделяться, не привлекать внимания, быть просто двумя деревенскими жителями, впервые попавшими в большой город.
Ворота Тяньдоу были огромны — две гигантские башни из белого камня, соединённые аркой, под которой могли проехать рядом три повозки. На башнях развевались флаги с гербом империи — золотой дракон на синем поле, и этот дракон, казалось, смотрел на всех входящих, оценивал, запоминал, судил.
У ворот стояла стража — десяток воинов в блестящих доспехах, с копьями и мечами, и у каждого из них Бран видел кольца — по одному, по два, а у командира, сурового мужчины со шрамом через всю щёку, целых четыре, тёмно-красных, как запёкшаяся кровь.
— Документы, — рявкнул один из стражников, когда они подошли. — Откуда? Куда? Зачем?
Лира дрожащей рукой протянула бумаги, которые дал староста — простые, деревенские, но с печатью и подписью. Стражник пробежал по ним глазами, хмыкнул, посмотрел на них с высоты своего роста — на Лиру, на Брана, на их убогие узелки и стоптанную обувь.
— Деревенщина, — бросил он кому-то за спиной. — Идут счастья искать в столице. Ну-ну, ищите. Только не воруйте, не буяньте и не лезьте, куда не просят. А то быстро окажетесь в яме, поняли?
— П-поняли, — пролепетала Лира, и Бран чувствовал, как её рука дрожит.
Они прошли ворота, и город распахнулся перед ними во всей своей чудовищной, величественной красе.
Это было невозможно описать словами — это нужно было видеть, чувствовать, впитывать каждой клеткой тела. Узкие улицы, вымощенные булыжником, разбегались в разные стороны, как щупальца спрута, и по каждой из них текла своя жизнь, своя история, своя судьба. Дома здесь были не такими, как в деревне — высокими, в три-четыре этажа, с черепичными крышами, с резными балконами, с цветами в горшках на подоконниках, с вывесками лавок и мастерских, которые кричали, зазывали, обещали. Людей было столько, что Брану казалось — он сейчас задохнётся, растворится в этом море лиц, голосов, запахов, звуков, красок.
— Элекс… — позвал он мысленно, чувствуя, как паника поднимается внутри, готовая захлестнуть его с головой. — Элекс, помоги. Я не могу. Их слишком много. Я не знаю, куда идти. Что делать.
— Тихо, — ответил Элекс, и голос его был спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Дыши. Смотри. Слушай. Ты не один. Я рядом. Мы найдём дорогу. Просто иди за мной.
И Бран пошёл. Не ногами — ноги несли его сами, повинуясь какому-то внутреннему компасу, который вдруг включился в нём. Он шёл, таща за собой Лиру, сворачивал в переулки, выходил на площади, снова нырял в улочки, и постепенно город переставал быть хаосом — он становился картой, живой, дышащей, понятной.
Они вышли к небольшой площади, где работал рынок — не главный, не богатый, а простой, для простых людей. Здесь торговали овощами, фруктами, глиняной посудой, дешёвой одеждой, старыми книгами, всякой всячиной, и воздух здесь пах иначе — проще, роднее, почти как в деревне. Бран остановился у фонтана в центре площади, усадил Лиру на каменный бортик и сам сел рядом, переводя дух.
— Ты как? — спросил он, глядя на неё.
Лира была бледна, руки её дрожали, но в глазах уже не было того ужаса, что охватил её у ворот. Она смотрела на рынок, на людей, на детей, бегающих между рядами, и постепенно лицо её светлело, расслаблялось, становилось спокойнее.
— Я… я не знаю, Бран, — ответила она тихо. — Это так… так много. Я никогда не думала, что мир может быть таким большим. Таким разным. Таким… живым. У нас в деревне все друг друга знают, все друг другу родственники или соседи. А здесь… здесь тысячи людей, и все чужие. Это страшно. Но и… и интересно. Очень интересно.
Бран кивнул, взял её за руку.
— Мы привыкнем, мама. Нам нужно только время. И немного удачи.
— Элекс помог тебе найти дорогу? — спросила Лира, и в глазах её зажглось любопытство.
— Да, — Бран улыбнулся. — Он всегда помогает. Даже когда молчит.
Они сидели у фонтана, глядя на рыночную суету, и постепенно напряжение отпускало их, уступая место усталости и спокойствию. День клонился к вечеру, солнце золотило крыши домов, и где-то вдалеке зазвонили колокола — наверное, в храме, призывая верующих к вечерней молитве.
— Нам нужно найти ночлег, — сказала Лира, вставая. — И еду. И узнать, где эта академия, в которую ты хочешь поступить. Работы много.
— Мы справимся, — повторил Бран, вставая рядом.
Они двинулись дальше, вглубь города, и Бран чувствовал, как внутри него, в духовном море, серое кольцо пульсирует спокойно, ровно, уверенно. Оно знало, что они на правильном пути. Оно знало, что впереди — самое важное.
И оно не ошибалось.
Ночлег они нашли в небольшом постоялом дворе на окраине города, куда их привела старуха, торговавшая зеленью на рынке. Двор назывался «Три рыбы» — в честь трёх золотых карпов, нарисованных на вывеске, которые, судя по облупившейся краске, видели лучшие времена. Хозяин, толстый мужчина с красным лицом и вечно потными ладонями, окинул их оценивающим взглядом, хмыкнул, но комнату дал — маленькую, тесную, с двумя лежаками и окном, выходящим во внутренний двор, где вечно орали петухи и пахло навозом, но зато дёшево и без лишних вопросов.
Лира сразу принялась обустраивать их временное жильё — вытрясла тюфяки, протёрла пыль, разложила вещи. Бран сидел на подоконнике, глядя во двор, и слушал шум города, который доносился сюда приглушённо, как далёкий прибой. Где-то за этими стенами, за этими крышами, за этими улицами ждала его академия — Шрек, место, где он должен был научиться управлять своей силой, место, где его ждали новые друзья и новые враги, место, где начиналась его настоящая жизнь в этом мире.
— Ты волнуешься, — раздался голос Элекса. Не вопрос — утверждение.
— Да, — признался Бран. — Волнуюсь. И боюсь. И не знаю, что делать дальше. Как найти эту академию? Как поступить? Что меня там ждёт?
— Всё узнаешь, — ответил Элекс. — Завтра мы пойдём в центр города. Там есть площадь Собраний, где останавливаются представители академий, набирающие учеников. Шрек — лучшая академия, у них всегда есть люди в столице. Ты просто подойдёшь и скажешь, что хочешь пройти отбор.
— Просто подойду? — Бран усмехнулся. — А если они не захотят меня слушать? Если прогонят? Если скажут, что я слишком мал, слишком слаб, слишком никчёмный?
— Тогда ты докажешь им, что они ошибаются, — спокойно сказал Элекс. — Ты уже проходил это, Бран. Помнишь ночь теней? Помнишь искажённого зверя? Помнишь, как открыл Врата и освободил души? Ты сильнее, чем думаешь. И они это увидят. Даже если не захотят.
Бран замолчал, обдумывая его слова. Где-то внутри, в глубине души, теплилась надежда — маленькая, робкая, но живая. Может быть, Элекс прав. Может быть, он действительно способен на большее, чем сам о себе думает.
Ночь прошла спокойно. Бран спал крепко, без снов, и проснулся с первыми лучами солнца, чувствуя себя отдохнувшим и собранным. Лира уже не спала — сидела на своём лежаке, перебирала вещи, что-то шептала себе под нос, и в её движениях чувствовалась та же тревога, что и у него.
— Сегодня важный день, — сказала она, заметив, что он проснулся. — Я чувствую это. Ты готов, сынок?
— Готов, мама, — ответил Бран, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.
Они позавтракали тем, что осталось от вчерашних припасов — сушёным мясом и лепёшками, запивая водой из фляги, которую Лира наполнила у колодца во дворе. Потом собрались и вышли в город.
Утро в Тяньдоу было совсем не похоже на вечер. Город просыпался медленно, нехотя, как старый пёс, который не хочет вставать с тёплой лежанки. Лавочники открывали ставни, торговцы разворачивали лотки, дворники мели улицы, поднимая тучи пыли, и эта пыль золотилась в лучах утреннего солнца, делая воздух сказочным, почти нереальным. Людей было меньше, чем вчера, и Бран мог идти спокойно, не боясь потеряться в толпе, не цепляясь судорожно за руку Лиры.
Они шли долго, спрашивая дорогу у прохожих, и каждый раз Бран чувствовал на себе взгляды — удивлённые, оценивающие, иногда насмешливые. Двое деревенских, мать и сын, ищущие академию Шрек — это было смешно для горожан, привыкших к тому, что в столицу съезжаются только богатые, только знатные, только те, у кого есть деньги и связи. Но Бран не обращал внимания. Он шёл, и внутри него пульсировало серое кольцо, придавая уверенности, напоминая, что он — не просто деревенский мальчик, а хранитель, носитель древней силы, избранник самой смерти.
Площадь Собраний оказалась огромной — размером с целую деревню, а то и больше. В центре её бил фонтан — не такой, как на рынке, а настоящий, с мраморными статуями драконов, из пастей которых лилась вода, сверкающая на солнце, как жидкое серебро. Вокруг фонтана стояли палатки и шатры — десятки, сотни, всех цветов и размеров, с флагами, с гербами, с вывесками, зазывающими учеников. Люди толпились у этих палаток — молодые, не очень, совсем юные, как Бран, и постарше, и все они чего-то ждали, на что-то надеялись, о чём-то мечтали.
— Шрек, — прошептал Бран, оглядываясь. — Где же Шрек?
— Вон там, — ответил Элекс, и Бран почувствовал мысленный импульс, указывающий направление.
Он повернулся и увидел.
Шатёр академии Шрек был не самым большим, не самым ярким, не самым богатым. Он был скромным, даже суровым — тёмно-синий, с серебряной вышивкой, изображающей дракона и тигра, сражающихся под звёздным небом. У входа стоял человек — высокий, худой, с длинными волосами, собранными в хвост, и с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. На нём была простая одежда, без украшений, но Бран сразу почувствовал — это мастер. Сильный. Очень сильный. Вокруг него пульсировали кольца — шесть, семь? Бран не мог сосчитать, они мелькали слишком быстро, сливаясь в один ослепительный свет.
— Учитель Флендер, — сказал Элекс, и в голосе его появилось уважение. — Один из сильнейших мастеров континента. С ним нужно быть осторожным. Он видит больше, чем кажется.
Бран кивнул, сглотнул ком в горле и шагнул вперёд.
— Ты идёшь? — спросил он Лиру.
— Я подожду здесь, — ответила она, сжимая его руку на прощание. — Иди, сынок. Я верю в тебя.
Бран пошёл к шатру, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют от волнения. Люди расступались перед ним, не глядя, занятые своими делами, своими надеждами, своими мечтами. И никто не обращал внимания на маленького мальчика в простой одежде, который шёл к шатру великой академии, сжимая в кулаке свою судьбу.
Он уже почти дошёл, когда увидел её.
Девочка стояла чуть поодаль, у края фонтана, и смотрела прямо на него. Она была примерно его возраста — может, чуть старше, может, чуть младше, не разобрать. Одета в простую, но дорогую одежду — тёмно-синее платье, расшитое серебряными нитями, волосы цвета воронова крыла, собранные в строгий пучок. Лицо её было бледным, почти прозрачным, и на этом лице выделялись глаза — огромные, тёмные, глубокие, как омуты в лесных озёрах, и такие холодные, что Брану показалось — он чувствует этот холод кожей, даже на расстоянии.
Она смотрела на него — не мигая, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни интереса, ни враждебности, ни любопытства, ни презрения. Была только пустота. Та самая пустота, которую Бран так хорошо знал по себе. Та пустота, которая была в нём, когда он стоял на границе и смотрел в беззвёздное небо. Та пустота, которая привела его сюда, в этот мир, в это тело, в эту жизнь.
Бран замер. Время остановилось. Люди вокруг исчезли, звуки стихли, осталась только она — девочка с холодными глазами, смотрящая на него сквозь толпу, сквозь пространство, сквозь саму реальность.
Их взгляды встретились.
И в этот момент Бран почувствовал, как внутри него что-то щёлкнуло. Серое кольцо пульсировало чаще, быстрее, как будто узнавало что-то, как будто встречало старого друга, как будто говорило: «Она. Это она».
Девочка моргнула — один раз, медленно, как сова, просыпающаяся после долгого дня. Её губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не решилась. Потом она отвернулась и исчезла в толпе, растворилась, как утренний туман, оставив после себя только ощущение холода и пустоты.
Бран стоял, не в силах двинуться с места. Сердце колотилось где-то в ушах. Мысли путались, разбегались, сталкивались. Кто она? Почему она смотрела на него так, будто знает его? Почему он чувствует её до сих пор, даже когда она исчезла?
— Бран, — позвал Элекс, и голос его звучал странно — напряжённо, встревоженно. — Ты видел её?
— Да, — ответил Бран мысленно. — Кто она?
— Не знаю, — признался Элекс. — Но я чувствую в ней что-то… что-то знакомое. Что-то, что связано с тобой. С твоей силой. Будь осторожен, Бран. Эта девочка не простая.
— Я знаю, — прошептал Бран, глядя туда, где она только что стояла. — Я знаю.
Он постоял ещё мгновение, собираясь с мыслями, потом повернулся и пошёл к шатру Шрека. Но образ девочки с холодными глазами остался с ним — отпечатался в памяти, как клеймо, как обещание, как предупреждение.
Он не знал тогда, что эта встреча изменит всё. Что эта девочка станет частью его жизни, его судьбы, его сердца. Что её имя — Серана. И что её холодные глаза однажды согреются теплом, которое он подарит ей.
Но это будет потом.
А пока — он шёл к своей новой жизни, унося в душе этот образ, этот взгляд, эту встречу, которая была без слов, но сказала больше, чем любые слова.
У входа в шатёр Бран остановился, переводя дыхание. Образ девочки всё ещё стоял перед глазами, мешая сосредоточиться, но он заставил себя отогнать его — потом, всё потом. Сейчас нужно было пройти отбор, показать себя, доказать, что он достоин учиться в лучшей академии континента.
Человек у входа — учитель Флендер — смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ни интереса, ни презрения, только спокойная, отстранённая оценка. Бран чувствовал, как его сканируют, как проверяют, как взвешивают на невидимых весах, и внутри него серое кольцо пульсировало тревожно, стараясь стать незаметным, спрятаться, не выдать себя раньше времени.
— Ты хочешь поступить в Шрек? — спросил Флендер. Голос у него был низким, спокойным, но в нём чувствовалась сила — та особая сила, которая не нуждается в крике, чтобы быть услышанной.
— Да, — ответил Бран, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я хочу пройти отбор.
Флендер окинул его взглядом с головы до ног. Оценил одежду, узелок за плечами, стоптанную обувь. Усмехнулся одними уголками губ.
— Деревенский, — сказал он не то спрашивая, не то утверждая.
— Да, — не стал скрывать Бран.
— И сколько тебе лет?
— Десять, — Бран назвал возраст тела, хотя душе его было уже двадцать шесть. Ещё одна ложь, ещё одна маска, ещё одна грань его новой жизни.
Флендер помолчал, глядя на него с тем же непроницаемым выражением. Потом кивнул куда-то в сторону шатра.
— Заходи. Внутри тебя осмотрят. Если есть хоть капля духовной силы — получишь шанс. Если нет — иди домой и не трать наше время.
Бран кивнул, глубоко вздохнул и шагнул внутрь.
В шатре было прохладно и сумрачно. Свет проникал только через полог у входа, создавая причудливую игру теней на стенах и полу. В центре стоял стол, за которым сидел ещё один человек — пожилой, лысый, с длинной седой бородой и умными, проницательными глазами. Перед ним лежал какой-то кристалл — прозрачный, с едва заметным голубоватым свечением.
— Подойди, — сказал старик, и голос его звучал мягко, почти ласково. — Положи руки на кристалл.
Бран подошёл, положил ладони на холодную поверхность. Кристалл отозвался сразу — слабым, едва заметным свечением, которое разлилось по его поверхности, как вода по стеклу. Старик поднял брови, вглядываясь в это свечение.
— Хм, — сказал он. — Духовная сила есть. Слабая, но есть. Это уже неплохо для деревенского. Но одной силы мало. Нужно показать, на что ты способен.
— Я готов, — сказал Бран, хотя внутри всё дрожало.
Старик кивнул кому-то за спиной Брана, и тот услышал, как сзади зашуршало, задвигалось. Обернулся — и увидел, как из темноты выходит зверь.
Не настоящий, нет — призрачный, сотканный из света и теней, но от этого не менее реальный. Волк — огромный, с горящими глазами, с оскаленной пастью, из которой капала призрачная слюна. Он двигался медленно, крадучись, и каждый его шаг отдавался дрожью в воздухе.
— Победи его, — сказал старик спокойно, как будто речь шла о чём-то обыденном. — Или хотя бы продержись минуту. Или не продержись — тогда мы отправим тебя домой в лучшем случае, в больницу — в худшем.
Бран смотрел на зверя, и внутри него серое кольцо пульсировало всё быстрее, всё горячее. Это был не настоящий зверь, не живой — просто иллюзия, просто проверка. Но в этой иллюзии чувствовалась сила — та самая, которой владели мастера, создавая духовные образы для тренировок и испытаний.
— Элекс, — позвал он мысленно. — Что мне делать?
— То, что умеешь, — ответил Элекс. — Открой Врата. Только чуть-чуть. Выпусти немного силы. Не всю — только чтобы показать им, что ты не пустое место. И не бойся. Я рядом.
Бран глубоко вздохнул и закрыл глаза.
Внутри него, в духовном море, Врата дрогнули, приоткрылись. Из них хлынул серый свет — не ослепительный, не яркий, а мягкий, приглушённый, но живой. Этот свет окутал его, защитил, и когда Бран открыл глаза, он увидел, как зверь остановился.
Он смотрел на Брана, и в его призрачных глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или на узнавание. Или на то и другое вместе.
— Иди, — сказал Бран тихо, глядя зверю в глаза. — Ты не настоящий. Ты не должен быть здесь. Иди туда, откуда пришёл.
Зверь замер на мгновение, потом медленно, шаг за шагом, начал отступать. Свет из Врат Брана касался его, и от каждого касания зверь становился всё прозрачнее, всё призрачнее, пока не исчез совсем, растворившись в воздухе, как утренний туман.
Тишина.
Бран открыл глаза и увидел, что старик смотрит на него с выражением, которого он не мог прочитать. Удивление? Подозрение? Интерес?
— Интересно, — сказал старик наконец. — Очень интересно. Ты не победил его, ты… отпустил его. Как ты это сделал?
— Я не знаю, — честно ответил Бран. — Просто… сказал ему уйти. И он ушёл.
Старик покачал головой, что-то записывая в толстую книгу, лежащую перед ним.
— Редкий дар, — пробормотал он. — Очень редкий. Не атакующий, не защитный, а… ментальный? Или что-то другое? Не могу понять. Но это не важно. Ты прошёл, мальчик. Ты принят в Шрек.
Бран почувствовал, как ноги подкашиваются от облегчения. Он принят. Он сделал это. Он сможет учиться, сможет стать сильнее, сможет защитить тех, кто дорог.
— Спасибо, — прошептал он, не зная, кого благодарит — старика, судьбу, Элекса или всех сразу.
— Спасибо скажешь, когда доучишься, — усмехнулся старик. — А теперь иди, найди свою мать. Завтра утром приходи сюда с вещами. Отправляемся в академию.
Бран кивнул, развернулся и почти выбежал из шатра. Наружу, на свет, к Лире, которая ждала его у фонтана, сжимая руки и молясь всем богам, которых знала.
— Мама! — крикнул он, подбегая. — Мама, я прошёл! Я принят!
Лира бросилась к нему, обняла, прижала к себе, и Бран чувствовал, как она плачет — от счастья, от облегчения, от гордости.
— Я знала, — шептала она. — Я знала, что ты справишься. Мой мальчик. Мой храбрый мальчик.
Они стояли у фонтана, обнявшись, и солнце золотило их волосы, и вода в фонтане сверкала, и где-то вдалеке пели птицы, и жизнь была прекрасна.
А где-то в толпе, у края площади, стояла девочка с холодными глазами и смотрела на них. Смотрела долго, внимательно, не мигая. А потом отвернулась и исчезла, растворившись в людском море, как капля в океане.
Бран не видел её. Но чувствовал — где-то глубоко внутри, на границе сознания, там, где живут тени и шёпот душ. Он чувствовал её взгляд — холодный, пронизывающий, но не враждебный. Просто взгляд. Просто наблюдение. Просто обещание, что они встретятся снова.
Глава 23. Экзамен четырех уровней
Утро следующего дня встретило Брана непривычной тишиной. Не той, что бывает в лесу или в деревне на рассвете, а другой — городской, приглушённой, когда даже шум улиц кажется далёким и нереальным, как сон. Он лежал на жёстком тюфяке в своей каморке, смотрел в потолок, где плясали тени от масляной лампы, которую Лира зажгла, чтобы собраться в темноте, и чувствовал, как внутри него всё вибрирует от предвкушения. Сегодня начиналось настоящее. Сегодня он должен был пройти экзамен четырёх уровней — то, о чём вчера вечером, после возвращения с площади Собраний, ему вкратце рассказал Элекс.
— Это не просто проверка, — говорил тогда Элекс, и голос его звучал серьёзно, почти торжественно. — Это отсев. Из сотен претендентов в академию попадают единицы. Четыре уровня — сила, дух, скорость, интеллект. Каждый уровень отсеивает тех, кто не готов. Ты должен показать всё, на что способен. И даже больше.
— А если я не пройду? — спросил Бран, чувствуя, как страх сжимает сердце.
— Пройдёшь, — ответил Элекс. — Потому что я не позволю тебе проиграть. Но помни: я не могу вмешиваться напрямую. Экзамен устроен так, что любая внешняя помощь будет замечена. Ты должен рассчитывать только на себя. На свою силу. На свой дух. На свою память.
Бран кивнул, хотя внутри всё дрожало. Он помнил этот разговор сейчас, лёжа в темноте, и пытался успокоить дыхание, настроиться на предстоящее испытание.
Лира хлопотала рядом — собирала вещи, проверяла, всё ли взято, то и дело поглядывала на него с тревогой и любовью. Она не спала всю ночь — Бран слышал, как она ворочается на своём лежаке, как вздыхает, как шепчет молитвы. Для неё этот день был не менее важен, чем для него. Может быть, даже важнее — потому что она отпускала его в новую жизнь, зная, что может больше не увидеть, не обнять, не защитить.
— Пора, сынок, — сказала она наконец, когда за окном начало светать. — Вставай. Нам нужно идти.
Бран поднялся, быстро оделся, сунул в рот кусок лепёшки, который Лира сунула ему в руку, и они вышли.
Улицы Тяньдоу просыпались медленно, но к тому времени, как они добрались до площади Собраний, город уже гудел, как растревоженный улей. У шатра Шрека собралась толпа — десятки, а может, и сотни людей, молодых и не очень, богатых и бедных, с надеждой и страхом в глазах. Бран прижался к Лире, пробираясь сквозь эту толпу, и чувствовал, как на него смотрят — оценивающе, пренебрежительно, иногда с любопытством. Деревенский мальчик в простой одежде — что он забыл среди этих богатых отпрысков, среди этих аристократов, среди этих претендентов на место в лучшей академии континента?
У входа в шатёр их уже ждали. Флендер стоял на том же месте, что и вчера, скрестив руки на груди, и смотрел на толпу с тем же непроницаемым выражением. Рядом с ним стояло ещё несколько человек — мастера академии, судя по их виду, по кольцам, которые Бран видел внутренним зрением, по той ауре силы, которая окружала их, как пламя окружает свечу.
— Сегодня вы отправитесь в академию, — сказал Флендер, и его голос перекрыл шум толпы, хотя он говорил негромко. — Те, кто прошёл первичный отбор. Но это только начало. В самой академии вас ждёт экзамен четырёх уровней. Сила, дух, скорость, интеллект. Тот, кто пройдёт все четыре, станет учеником Шрека. Остальные… остальные поедут домой.
Толпа загудела — кто-то испуганно, кто-то возбуждённо, кто-то с вызовом. Бран молчал, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Элекс учил его слушать не только ушами, но и нутром, чувствовать правду за словами. И сейчас он чувствовал — Флендер не шутит. Экзамен будет жёстким. Может быть, даже жестоким. Но это единственный путь.
— Построиться! — рявкнул один из мастеров, и толпа задвигалась, выстраиваясь в колонны.
Бран оглянулся на Лиру. Она стояла чуть поодаль, сжимая руки, и в глазах её стояли слёзы. Он подбежал к ней, обнял крепко-крепко, чувствуя, как её сердце колотится где-то рядом.
— Я вернусь, мама, — прошептал он. — Обязательно вернусь. Жди меня.
— Буду ждать, сынок, — ответила она, гладя его по голове дрожащей рукой. — Всегда буду ждать. Иди. Иди и покажи им, кто ты есть.
Бран кивнул, разжал объятия и побежал к колонне, которая уже начинала двигаться к огромным повозкам, запряжённым какими-то странными животными — не лошадьми, нет, а зверями, похожими на огромных ящеров, с длинными шеями и спокойными, умными глазами.
— Духовные звери, — прокомментировал Элекс. — Прирученные. Редкость даже для этого мира. Шрек не жалеет средств на своих учеников.
Бран забрался в повозку вместе с десятком других претендентов, и они тронулись. Город остался позади, потом поля, потом перелески, а потом впереди показались горы — огромные, величественные, с заснеженными вершинами, которые сверкали на солнце, как драгоценные камни.
— Академия Шрек находится в горах, — сказал кто-то из претендентов, видимо, бывалый. — Говорят, её основали семь величайших мастеров континента тысячу лет назад. И с тех пор она выпустила больше сильнейших воинов, чем все остальные академии вместе взятые.
Бран слушал, впитывал, запоминал. Горы приближались, и вместе с ними приближалось его будущее.
Академия Шрек открылась перед ними внезапно, когда повозки миновали узкое ущелье и выбрались на широкое плато, залитое солнцем. Бран ахнул, и рядом с ним ахнули другие — такого они не ожидали увидеть даже в самых смелых мечтах.
Огромный комплекс зданий раскинулся на многие километры — башни из белого камня, уходящие в небо, золотые купола храмов, широкие площади, мощёные мрамором, сады с деревьями невиданной красоты, фонтаны, статуи, арены для тренировок. И над всем этим — гигантский купол из голубой энергии, который пульсировал в такт невидимому сердцу, защищая академию от любых вторжений.
— Защитный барьер, — сказал Элекс. — Седьмого уровня. Пробить его может разве что бог. Но боги сюда не суются — у них хватает ума не связываться с Шреком.
Бран смотрел на это великолепие, и внутри него поднималось что-то большое, светлое, почти болезненное. Он здесь. Он действительно здесь. В месте, где из простого деревенского мальчика могут сделать мастера, способного защитить тех, кто дорог.
Повозки остановились у главных ворот, и претендентов выгрузили на площадь, где уже собрались десятки, если не сотни таких же, как они — молодых людей, приехавших со всего континента, чтобы попытать счастья в Шреке. Бран огляделся, ища знакомые лица, но никого не узнал. Только чужие, настороженные, оценивающие взгляды.
— Слушайте все! — раздался голос, перекрывающий шум толпы.
На высокий помост в центре площади поднялся человек — старик с длинной седой бородой, в мантии, расшитой золотыми драконами. Вокруг него пульсировали кольца — Бран насчитал восемь, но мог ошибиться, потому что от их света слепило глаза.
— Меня зовут Му Энь, я декан академии, — сказал старик, и голос его звучал спокойно, но с такой силой, что каждый услышал его, даже стоящие в самом дальнем углу. — Сегодня вы начнёте экзамен четырёх уровней. Первый уровень — испытание силы. Вы пройдёте на арену, где вас встретят духовные звери первого ранга. Ваша задача — продержаться пять минут. Тот, кто сбежит, упадёт без сознания или попросит пощады, выбывает. Всё понятно?
Толпа загудела — кто-то испуганно, кто-то возбуждённо. Бран молчал, сжимая кулаки.
— Тогда начнём! — крикнул Му Энь и махнул рукой.
Претендентов построили в колонны и повели к огромной арене, которая возвышалась в центре академического комплекса. Арена была размером с футбольное поле, окружённая трибунами, на которых уже сидели зрители — студенты, мастера, гости. Бран чувствовал на себе сотни взглядов, и каждый давил, заставлял ёжиться, хотелось спрятаться, стать невидимкой.
— Не обращай внимания, — сказал Элекс. — Смотри только на зверей. Только на то, что впереди. Остальное не важно.
Бран кивнул, глубоко вздохнул и шагнул на арену вместе с другими претендентами — их было человек двадцать в этой группе. Вокруг, на безопасном расстоянии, уже маячили силуэты зверей — волки, медведи, какие-то рогатые твари, все с горящими глазами, все готовые к атаке.
— Начали! — крикнул кто-то с трибуны, и звери бросились вперёд.
Начался хаос.
Бран не успел даже подумать, как оказался в центре схватки. Мимо него пробегали люди, кричали, падали, отбивались. Кто-то рядом взмахнул мечом, срубив голову волку, но тут же упал, сбитый медведем. Бран уворачивался, прыгал, катился по земле, чувствуя, как когти и зубы проходят в миллиметре от тела. Он не думал — тело двигалось само, память Николая, память солдата, прошедшего не одну схватку, включалась автоматически, спасая там, где сознание не успевало.
— Не открывай Врата! — крикнул Элекс. — Не смей! Здесь слишком много глаз! Просто уворачивайся! Держись!
Бран держался. Минута. Две. Три. Пот заливал глаза, руки дрожали от напряжения, ноги подкашивались. Но он держался, уворачиваясь, уходя, выживая.
На пятой минуте прозвучал сигнал. Звери замерли, а потом растворились в воздухе — иллюзия, просто тренировочная иллюзия. Бран упал на колени, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Он прошёл. Первый уровень был пройден.
После первого уровня дали час отдыха. Бран сидел в тени трибун, пил воду, которую принесла какая-то девушка в форме академии, и пытался унять дрожь в руках. Рядом сидели другие претенденты — кто-то радостный, кто-то подавленный, кто-то уже собирал вещи, потому что не прошёл. Из двадцати человек в его группе выбыло семеро. Семеро не смогли продержаться пять минут.
— Второй уровень — испытание духа, — сказал Элекс. — Здесь всё сложнее. Тебе придётся войти в медитативный транс, где твой дух встретится с иллюзиями, созданными мастерами. Они будут показывать тебе твои страхи, твои слабости, твою боль. Ты должен выдержать. Не сломаться. Не убежать.
Бран кивнул, хотя внутри всё сжималось от страха. Его страхи. Его боль. Он знал, что там будет — мать, оставшаяся в том мире, Чепель, стоящий на посту и не знающий, что друг исчез, Анна, которую он так и не смог забыть, отец, умерший два года назад, и Хельг, чью могилу он вырыл своими руками. Всё это всплывёт, навалится, попытается сломать его.
— Я справлюсь, — сказал он вслух, и сам не знал, кому это говорит — Элексу, себе или всем сразу.
Через час их повели в другое здание — огромный зал с высоким потолком, уставленный рядами подушек для медитации. В центре зала горел огонь — не обычный, а духовный, синий, пульсирующий в такт невидимой музыке.
— Садитесь, — сказал мастер, ведущий испытание. — Закройте глаза. Сосредоточьтесь на дыхании. Иллюзии придут сами. Не сопротивляйтесь им. Просто будьте. И помните: это не реальность. Это только тени.
Бран сел на подушку, закрыл глаза, сделал глубокий вдох. И провалился.
Он стоял на границе. Ночь, холод, запах солярки. Рядом Чепель — живой, настоящий, с сигаретой в зубах.
— Коля, — сказал Чепель. — Ты где пропал? Я тебя обыскался.
— Я… я здесь, — ответил Бран, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я вернулся.
— Вернулся, — усмехнулся Чепель. — А я уж думал, ты того… сгинул. Смена тяжёлая была без тебя.
— Прости, — прошептал Бран. — Прости, что бросил тебя.
Чепель посмотрел на него странно, как-то грустно, и сказал:
— Ты не бросил. Ты ушёл. Это разные вещи. Но я рад, что ты жив. Иди дальше, Коля. А я постою здесь. Мне тут привычно.
Образ растаял, и на его место пришёл другой.
Мать. В их старой квартире, у окна, смотрит куда-то вдаль, и слёзы текут по её щекам.
— Мама, — позвал Бран, подходя ближе. — Мама, я здесь.
Она обернулась, и в её глазах была такая боль, такая тоска, что Бран едва не закричал.
— Коленька, — прошептала она. — Где ты? Я ищу тебя везде. Третий год ищу. А ты не приходишь. Почему ты не приходишь, сынок?
— Я не могу, мама, — Бран всхлипнул. — Я в другом мире. Я… я умер там. Для вас я умер.
— Для меня ты жив, — сказала мать. — Всегда жив. Пока я помню. А я буду помнить всегда. Иди, сынок. Иди своей дорогой. Я подожду. Я умею ждать.
Образ растаял, и Бран остался в темноте. Но это была не пустая темнота — в ней клубились тени, тысячи теней, тех самых, что приходили к нему в ночь после искажённого зверя. Они тянули к нему руки, шептали, звали, просили.
— Помоги…
— Вернись…
— Останься…
— Мы ждём…
Бран зажмурился, сжался в комок, пытаясь не слушать, не видеть, не чувствовать. Но тени были везде — в голове, в сердце, в самой душе.
— Ты не один, — раздался голос Элекса. — Ты никогда не был один. Вспомни, кто ты. Вспомни, зачем ты здесь.
Бран открыл глаза. И увидел.
В центре темноты стоял трон — его трон, Престол Мёртвых Душ. Он был высечен из того же чёрного камня, что и в духовном море, но теперь он был не просто камнем — он был живым, дышащим, покрытым серым пеплом, который мерцал, как звёзды. А на троне сидел он сам — его копия, его двойник, его истинное «я». Сидел и смотрел на него спокойно, без страха, без боли.
— Ты — хранитель, — сказал двойник. — Ты не просто мальчик из другого мира. Ты — тот, кто помнит. Тот, кто несёт. Тот, кто не сдаётся. Тени не враги — они часть тебя. Прими их. И иди дальше.
Бран шагнул к трону. Тени расступались перед ним, давая дорогу, и в их шёпоте теперь слышалась не боль, а надежда. Он подошёл к трону, коснулся его рукой — и почувствовал, как сила вливается в него, тёплая, живая, настоящая.
Он открыл глаза.
Вокруг сидели другие претенденты — кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то лежал без сознания. Мастера ходили между ними, помогая тем, кто не справился. Бран сидел неподвижно, чувствуя, как сердце бьётся ровно и спокойно.
— Ты прошёл, — сказал подошедший мастер, глядя на него с удивлением. — Прошёл второй уровень. И очень быстро. Кто ты, мальчик?
— Бран, — ответил он. — Я просто Бран.
Мастер покачал головой, что-то записал в свиток и пошёл дальше.
Третий уровень назначили на следующий день. Претендентам дали отдохнуть, поесть, выспаться в общежитии академии — просторных комнатах с удобными кроватями, чистыми простынями и даже горячей водой, что было для Брана, привыкшего к деревенскому быту, настоящей роскошью. Но спал он плохо — всё думал о завтрашнем испытании, о том, что его ждёт.
— Третий уровень — скорость, — сказал Элекс, когда они остались одни. — Полоса препятствий. Бег, прыжки, уклонения. Нужно пройти трассу за минимальное время. Здесь я не смогу помочь — только твоё тело, только твоя реакция.
— Я справлюсь, — сказал Бран, хотя внутри всё дрожало.
Утром их выстроили на огромной арене, где уже была развёрнута полоса препятствий — стены, рвы, качающиеся брёвна, ямы с кольями, лабиринты, и всё это на огромной скорости, под наблюдением мастеров, готовых подстраховать, если кто-то сорвётся.
— Задание простое, — сказал Му Энь, появляясь на трибуне. — Добежать от старта до финиша, преодолев все препятствия. Время фиксируется. Тот, кто не уложится в норматив или сойдёт с дистанции, выбывает. Всё понятно?
Претенденты загудели, но быстро затихли под взглядом декана.
Первые забеги Бран смотрел со стороны, запоминая трассу, отмечая опасные места, просчитывая, как лучше бежать, где ускориться, где притормозить. Он видел, как многие срывались, падали, ломали руки и ноги, но мастера тут же подхватывали их, исцеляли и отправляли восвояси — выбывшими.
Когда подошла его очередь, Бран вышел на старт, глубоко вздохнул и сосредоточился. Тело помнило, что такое бег — кроссы на границе, марш-броски с полной выкладкой, беготня от патрулей нарушителей. Но это было другое — здесь нужна была не выносливость, а скорость, реакция, ловкость.
— Начали! — крикнул судья, и Бран рванул вперёд.
Первая стена — высокая, гладкая. Он подпрыгнул, уцепился за верх, подтянулся, перекинул тело — и дальше. Ров с водой — прыжок, ещё прыжок, чуть не сорвался на скользких камнях, но удержал равновесие. Качающиеся брёвна — бежать, не думая, доверяя телу, которое знает, как, которое помнит. Яма с кольями — перепрыгнуть, уцепиться за край, подтянуться, бежать дальше. Лабиринт — не думать, просто бежать, поворачивать, уворачиваться, не сбавляя скорости.
Он бежал, и время исчезло. Осталось только движение, только ритм, только пульс, отдающийся в висках. Лёгкие горели, мышцы ныли, но он бежал, бежал, бежал, пока впереди не показалась финишная черта.
Он пересёк её и упал на колени, тяжело дыша. Рядом тут же оказался мастер, померял пульс, заглянул в глаза.
— Жив? — спросил он.
— Жив, — выдохнул Бран.
— Время — третье среди всех претендентов за сегодня, — сказал мастер, и в голосе его послышалось удивление. — Как ты это сделал, парень? Ты же деревенский, у вас там даже нормальных дорог нет.
— Тело помнит, — ответил Бран, и это была чистая правда. Тело Николая помнило. И это тело, детское, слабое, но послушное, сделало всё, что от него требовалось.
Четвёртый уровень оказался самым неожиданным.
После полосы препятствий Брана и других выживших претендентов отвели в огромную библиотеку — зал с тысячами книг, свитков, карт, манускриптов. Здесь пахло старой бумагой, пылью и чем-то ещё, неуловимым, как сама мудрость.
— Четвёртый уровень — интеллект, — объявил мастер, ведущий испытание. — Вам дадут три задачи. Логические, стратегические, исторические. Решите их — пройдёте. Не решите — уйдёте. Время — один час. Начали!
Бран сел за стол, где уже лежали три свитка. Развернул первый.
Задача была странной: «У тебя есть три сосуда: на восемь литров, на пять литров и на три литра. Как отмерить ровно четыре литра воды?»
Бран усмехнулся. Элементарно. Наполнить восьмилитровый, перелить в пятилитровый — останется три. Опорожнить пятилитровый, перелить в него три из восьмилитрового, снова наполнить восьмилитровый, долить в пятилитровый до краёв — и в восьмилитровом останется ровно четыре. Он быстро записал решение и перешёл ко второму свитку.
Второй был сложнее. Стратегическая задача: «На поле боя две армии. У тебя пять тысяч воинов, у противника — семь. Твои воины лучше обучены, но у противника больше конницы. Как построить войска, чтобы победить?»
Бран задумался. Он не был стратегом, но память Николая хранила рассказы отца о реальных боях, о том, как важна позиция, как использовать местность, как заманивать врага в ловушки. Он начал писать, описывая построение клином, использование флангов, засады в лесу, прикрытие конницы пехотой. Чем дольше писал, тем больше увлекался — и сам не заметил, как исписал целый лист.
Третий свиток оказался историческим. «Опишите основные этапы войны Богов и Демонов, произошедшей три тысячи лет назад. Назовите имена главных участников и причины поражения демонов».
Бран замер. Он не знал этой истории. В памяти тела её не было, Элекс молчал, а времени спрашивать не оставалось. Он лихорадочно перебирал в голове обрывки знаний, которые успел получить за эти дни, но их было слишком мало.
— Элекс, — позвал он отчаянно. — Элекс, помоги!
Тишина.
— Элекс, пожалуйста! Я не знаю этого! Я не могу!
— Ты можешь, — раздался наконец голос, но не Элекса — другой, женский, холодный, как лёд. — Ты знаешь больше, чем думаешь. Просто вспомни, кто ты.
Бран вздрогнул. Он узнал этот голос. Девочка с холодными глазами. Серана.
— Откуда ты? — прошептал он, оглядываясь.
Но вокруг никого не было. Только ряды столов, склонённые головы претендентов и тихий шелест свитков.
Он закрыл глаза и попытался вспомнить. И вдруг — увидел.
Картины проносились перед внутренним взором, как в кино. Битва богов и демонов, небо, разрываемое молниями, земля, усеянная телами, и в центре — трон из пепла, такой же, как у него, но больше, величественнее, страшнее. И голос, говорящий: «Ты — часть этого. Ты — память этого. Ты — хранитель».
Бран открыл глаза и начал писать. Быстро, не думая, не останавливаясь. Слова лились сами, как будто кто-то диктовал их изнутри. Он описал войну, назвал имена, объяснил причины поражения демонов — всё, как будто сам там был, сам видел, сам помнил.
Когда время вышло, он положил свитки на стол и откинулся на спинку стула, чувствуя полное истощение. Рядом сидели другие претенденты — кто-то радостный, кто-то заплаканный, кто-то пустой, как выжатый лимон.
Мастера собрали свитки и унесли их на проверку. Бран ждал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, правильно ли написал, не знал, откуда взялись эти знания, но знал одно — он сделал всё, что мог.
Через полчаса вышел Му Энь. В руках у него был список.
— Те, кого я назову, прошли экзамен четырёх уровней и зачислены в академию Шрек, — сказал он, и голос его звучал торжественно. — Остальные могут собирать вещи.
Он начал читать имена. Бран слушал, затаив дыхание. Имя за именем. Десять. Двадцать. Тридцать. Его имени всё не было.
— …Бран…
Он выдохнул. Прошёл. Он прошёл.
— …и Серана, — закончил Му Энь, и Бран вздрогнул, услышав это имя.
Он огляделся и увидел её. Девочка с холодными глазами стояла в дальнем углу, смотрела прямо на него, и в её взгляде не было ничего — только пустота. Та же пустота, что была в нём самом. Та же пустота, что привела их обоих сюда.
Они встретились глазами, и в этот миг Бран понял — их встреча на площади не была случайной. И этот экзамен, и этот город, и этот мир — всё было не случайно. Они должны были встретиться. Они должны были быть вместе. Хотя он ещё не знал, что это значит.
— Поздравляю, — раздался голос Флендера за спиной. — Ты прошёл. Теперь ты официально претендент на место в Девятке Шреков. Завтра начнутся настоящие испытания. А сегодня — отдыхай. Ты заслужил.
Бран кивнул, но мыслями был уже далеко. Там, где в толпе стояла девочка с холодными глазами, и смотрела на него сквозь пространство, сквозь время, сквозь саму реальность.
— Кто ты? — прошептал он одними губами.
Она не ответила. Только чуть наклонила голову, как будто услышала, и исчезла в толпе, растворилась, как призрак, как сон, как обещание.
— Это Серана, — сказал подошедший мастер, заметив его взгляд. — Странная девочка. Никто не знает, откуда она. Но все знают — она особенная. Её духовная сила… необычная. Как и твоя, кстати. Вы двое — загадка для академии. Посмотрим, что из вас вырастет.
Бран молчал, глядя туда, где только что стояла девочка. И где-то внутри него, в духовном море, серое кольцо пульсировало чаще, быстрее, как будто предчувствуя что-то важное, что-то неизбежное, что-то, что изменит всё.
— Отдыхай, Бран, — сказал Флендер, кладя руку ему на плечо. — Завтра будет трудный день. А послезавтра — ещё труднее. Ты в Шреке. Здесь легко не бывает.
Бран кивнул и пошёл в общежитие, унося с собой образ холодных глаз и тихий, ледяной голос, который шептал ему: «Ты знаешь больше, чем думаешь. Просто вспомни, кто ты».
И он знал — это только начало.
Глава 24. Испытание силы
Бран проснулся задолго до рассвета — не от шума, не от холода, не от чьего-то прикосновения, а от внутреннего толчка, от того самого чувства, которое в его прошлой жизни, жизни Николая, включалось перед опасными выходами на границу, когда нутро знало: сегодня что-то случится. Он открыл глаза и долго лежал неподвижно, глядя в потолок общежитской комнаты, где едва брезжил серый предутренний свет, пробивающийся сквозь узкое окно под самым потолком. Рядом, на соседних койках, спали другие претенденты — те, кто прошёл экзамен четырёх уровней вместе с ним. Бран слышал их дыхание — кто-то посапывал, кто-то всхрапывал во сне, кто-то бормотал что-то неразборчивое, видно, дурной сон мучил. Все они были здесь, все прошли через то же, что и он, и все сейчас готовились к новому дню, новому испытанию, новой битве за право называться учеником Шрека.
Он сел на койке, свесив ноги, и потёр лицо ладонями. Тело ныло после вчерашней полосы препятствий — мышцы, казалось, помнили каждый прыжок, каждый кувырок, каждое падение, и теперь напоминали о себе тупой, тянущей болью, которая должна была пройти только после хорошей разминки. Бран потянулся, хрустнул суставами, встал и подошёл к окну.
Там, за толстым мутным стеклом, просыпалась академия Шрек. Бран впервые видел её в такой ранний час, когда ночь ещё не совсем отступила, а день ещё не вступил в свои права, и это зрелище заворожило его, заставило замереть, впитывая каждую деталь.
Горы, окружавшие плато, на котором стояла академия, были окутаны туманом — не тем жидким, рваным туманом, что стелется по низинам, а плотным, молочно-белым, который лежал на склонах, как пуховое одеяло, укрывая скалы и ущелья от посторонних глаз. Этот туман светился изнутри — неярко, приглушённо, но отчётливо, и Бран понял: это не обычный туман, это духовная энергия, которая поднимается от земли, от древних камней, от самого сердца этого места, пропитанного тысячелетиями тренировок, боёв, смертей и побед. Туман клубился, перетекал, менял очертания, и в его толще Бран видел тени — не те, что пугали его по ночам, а другие, спокойные, величественные, как будто сами духи предков наблюдали за академией, охраняли её покой, благословляли тех, кто пришёл сюда учиться.
Здания академии выступали из этого туманного моря, как корабли — белокаменные, с золотыми крышами, с башнями, уходящими в небо, с арками и колоннадами, которые в предутреннем свете казались не постройками, а частью самого ландшафта, выросшими из горной породы естественно, как деревья в лесу. Бран различал главный корпус с огромным куполом, под которым, как ему рассказали вчера, находился зал собраний и церемоний; тренировочные арены, открытые и закрытые, с трибунами, способными вместить тысячи зрителей; общежития для учеников, разного уровня — от простых, таких как у него, до роскошных, почти дворцовых, для аристократов и богачей; храмы, где мастера молились своим богам перед важными битвами; библиотеку, где он провёл вчера столько часов; и множество других построек, назначения которых он ещё не знал.
Воздух за окном был чист и прозрачен, несмотря на туман — горный воздух, с лёгкой примесью хвои и чего-то ещё, неуловимого, что Бран про себя называл «запахом силы». Он вдыхал его глубоко, чувствуя, как лёгкие наполняются не просто кислородом, а чем-то большим — энергией, которая здесь, казалось, была разлита в самом воздухе, и каждый вдох делал тело чуть сильнее, чуть быстрее, чуть выносливее.
— Не спишь? — раздался голос Элекса, тихий, чуть хриплый со сна — если у духов вообще бывает сон.
— Не могу, — ответил Бран мысленно. — Слишком много мыслей. Слишком много волнения. Сегодня решается всё.
— Не всё, — поправил Элекс. — Сегодня решается только сегодняшний день. Завтра будет новый. И послезавтра. И через год. Ты пришёл сюда не за одним днём, Бран. Ты пришёл за жизнью.
Бран кивнул, хотя внутри всё равно дрожало. Он отошёл от окна, начал одеваться — форма, которую выдали вчера вечером, простая, но добротная, из плотной ткани, с вышитым на груди гербом академии — дракон и тигр, сражающиеся под звёздами. Одежда сидела хорошо, не стесняла движений, и Бран впервые за долгое время почувствовал себя почти своим в этом мире.
В комнате зашевелились другие претенденты — просыпались, потягивались, переговаривались вполголоса. Бран прислушался, впитывая информацию, как губка.
— Слышали, сегодня испытание силы, — говорил один, высокий парень с рыжими волосами и веснушками на носу. — Говорят, будут настоящие звери, не иллюзии. Боевые, тренированные, но настоящие.
— И сколько рангов? — спросил другой, пониже, с тёмными глазами и цепким взглядом.
— Первый, второй, может, третий, — ответил рыжий. — Для нас, новичков, выше третьего не дадут — убьют же сразу. А академии лишние смерти не нужны, репутация.
— Убьют, — хмыкнул третий, толстый парень с добродушным лицом, который, кажется, вообще не волновался. — Не убьют. Мастера рядом, всегда успеют вытащить. Главное — не ссы в штаны и беги, куда скажут.
Кто-то засмеялся, кто-то фыркнул. Бран молчал, дослушивая, запоминая.
— А ты кто? — вдруг обратился к нему рыжий, заметив, что Бран стоит в стороне и слушает. — Ты с нами в группе был вчера? Что-то не припомню.
— Был, — коротко ответил Бран. — На испытании духа рядом с тобой сидел.
— А, точно, — рыжий прищурился. — Ты тот, который быстро прошёл. Мастера на тебя смотрели как-то странно. Ты чего, особенный?
— Нет, — Бран покачал головой. — Просто повезло.
— Ну-ну, — рыжий недоверчиво хмыкнул, но больше вопросов задавать не стал.
Вскоре все оделись, умылись в общем корыте с водой, которая была ледяной, но бодрящей, и вышли во двор, где уже строились другие группы претендентов. Солнце только начало подниматься над горами, золотя верхушки башен, и туман постепенно рассеивался, открывая всё новые и новые детали этого удивительного места.
Бран оглядывался, разглядывая людей вокруг. Здесь были все — от совсем юных, лет семи-восьми, до взрослых, почти тридцатилетних мужчин и женщин. Богатые и бедные, знатные и простые, с надменными лицами и с робкими, уверенные и напуганные. Все они пришли сюда за одним — за силой, за знанием, за возможностью изменить свою жизнь. И все они сегодня будут сражаться за это право.
— Серана, — прошептал Бран, ища глазами ту самую девочку с холодными глазами.
Он нашёл её почти сразу — она стояла отдельно от всех, у края строя, и смотрела куда-то вдаль, на горы, на туман, на восходящее солнце. Лицо её было спокойным, почти отрешённым, и в этом спокойствии чувствовалась такая сила, такая уверенность, что Брану стало не по себе. Она не боялась. Она вообще, кажется, ничего не боялась.
Она словно почувствовала его взгляд — повернула голову, и их глаза встретились. Тот же холод, та же пустота, тот же безмолвный вопрос, на который не было ответа. Серана чуть наклонила голову, как будто спрашивая: «Чего ты хочешь?», и Бран поспешно отвернулся, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Построились! — раздался громкий голос, перекрывающий шум толпы.
На площадь вышел Флендер — всё такой же суровый, непроницаемый, с длинными волосами, собранными в хвост, и с глазами, которые, казалось, видели всё и всех насквозь. За ним шли ещё несколько мастеров — мужчины и женщины, все в форме академии, все с кольцами, пульсирующими вокруг тел, и от этой процессии веяло такой силой, что Бран невольно поёжился.
— Сегодня у вас испытание силы, — сказал Флендер, и его голос разнёсся над площадью, заставляя замолчать даже самых шумных. — Вы пойдёте в ущелье за северной стеной академии. Там, на специальной арене, вас встретят духовные звери. Ваша задача — продержаться против них определённое время. Чем дольше продержитесь, тем выше будет ваша оценка. Те, кто сдастся или будет вынесен мастерами, получат минимальный балл. Те, кто покажет выдающийся результат, будут зачислены в основной состав.
Толпа загудела — кто-то возбуждённо, кто-то испуганно. Бран молчал, впитывая каждое слово.
— Построиться в колонны по десять! — скомандовал Флендер. — Идём к ущелью.
Колонны задвигались, и Бран пошёл вместе со всеми, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Впереди было неизвестность, опасность, битва. И он должен был выдержать.
Дорога к ущелью заняла около часа — сначала по мощёным улицам академии, мимо величественных зданий и зелёных садов, потом по узкой тропе, которая вилась среди скал, поднимаясь всё выше и выше, пока внизу не открылась панорама всего плато, с академией, с лесами, с реками, с далёкими деревнями на горизонте. Бран шёл, стараясь не смотреть вниз — высота всегда вызывала у него лёгкое головокружение, а здесь, на этой тропе, где с одной стороны была скала, а с другой — пропасть, лучше было смотреть только вперёд, на спину впереди идущего.
Ландшафт вокруг менялся на глазах. Зелёные склоны уступали место голым скалам, поросшим лишь редким кустарником и мхами. Воздух становился разрежённее, холоднее, и дышать приходилось глубже, чтобы насытить лёгкие кислородом. Где-то высоко, над головой, кружили птицы — огромные, с размахом крыльев в несколько метров, и Бран слышал, как кто-то из претендентов шепнул: «Духовные орлы. Охраняют академию от вторжений с воздуха».
Наконец тропа расширилась, и они вышли на ровную площадку перед ущельем. Это было место, от которого захватывало дух — не только от красоты, но и от ощущения мощи, древней, первобытной силы, которая, казалось, исходила от самих скал.
Ущелье представляло собой огромную трещину в горах — шириной метров сто и длиной, наверное, с километр. Стены его уходили вверх на сотни метров, почти отвесные, гладкие, как будто отполированные ветрами и временем. На этих стенах росли странные растения — светящиеся мхи, лианы с огромными листьями, цветы невиданной красоты, которые покачивались на ветру, как живые. Дно ущелья было неровным, покрытым валунами, трещинами, небольшими озёрами с прозрачной водой, в которой отражалось небо.
В центре ущелья была устроена арена — ровная площадка, огороженная низким каменным бордюром. Вокруг арены, на естественных каменных выступах, разместились мастера и зрители — те, кто уже прошёл испытания в прошлые годы, те, кто пришёл посмотреть на новичков, те, кто просто хотел увидеть, как рождаются новые легенды.
Бран огляделся, пытаясь оценить масштаб. На арене уже стояли клетки — огромные, из чёрного металла, с толстыми прутьями, за которыми угадывались смутные очертания зверей. Он не видел их чётко, но чувствовал — там, за решёткой, кипит жизнь, злоба, голод, готовые вырваться наружу в любой момент.
— Первая группа — на арену! — крикнул Флендер.
Бран не попал в первую группу — его назвали в третьей, и у него было время понаблюдать, изучить, подготовиться. Он сел на камень у края площадки и смотрел, как его соперники выходят на арену, как мастера открывают клетки, как звери вырываются наружу.
Первая группа продержалась недолго. Четверо из десяти выбыли в первые же минуты — звери, огромные волки с горящими глазами, сбили их с ног, и мастерам пришлось вмешаться, чтобы спасти претендентов от серьёзных травм. Остальные держались дольше, уворачиваясь, отбиваясь, используя всё, что умели. Один парень, высокий и ловкий, сумел даже ранить волка — ударом ноги в голову, от которого зверь отшатнулся и заскулил. Но через пять минут силы кончились, и мастера остановили бой, объявив результаты.
Вторая группа показала себя лучше. Среди них был тот самый рыжий парень из комнаты Брана — он дрался отчаянно, с каким-то звериным азартом, и продержался дольше всех в своей группе. Бран запоминал его движения, его тактику, его ошибки — всё, что могло пригодиться, когда настанет его черёд.
— Третья группа! — крикнул Флендер, и Бран встал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Он спустился на арену вместе с девятью другими претендентами. Среди них он заметил Серану — она стояла чуть поодаль, спокойная, как статуя, и смотрела на клетки с тем же холодным выражением, что и всегда. Бран попытался поймать её взгляд, но она словно не замечала его — смотрела сквозь, мимо, куда-то вдаль.
— Приготовиться! — раздалась команда.
Бран глубоко вздохнул, сосредоточился. Внутри него серое кольцо пульсировало ровно, спокойно, как будто говорило: «Я здесь. Я с тобой. Не бойся».
Клетки открылись.
Из них вырвались звери — не волки, как в первой группе, а что-то другое. Огромные кошки, размером с небольшого быка, с шерстью цвета ночи и глазами, горящими жёлтым огнём. Они двигались бесшумно, плавно, как сама смерть, и от их вида у Брана перехватило дыхание.
— Пантеры! — крикнул кто-то из претендентов. — Духовные пантеры, второй ранг!
Началось.
Бран не думал — тело действовало само, повинуясь памяти, инстинктам, тысячам часов тренировок на границе, где каждая секунда могла стать последней. Он уворачивался от когтей, прыгал, кувыркался, использовал камни как укрытия, не давая пантерам зайти с фланга. Рядом кричали люди, падали, вставали, снова падали. Кто-то уже лежал без сознания, и мастера вытаскивали его с арены.
Одна из пантер выбрала Брана своей целью. Она двигалась быстро, очень быстро, но Бран видел её движения как в замедленной съёмке — не потому, что время замедлялось, а потому, что его тело, его реакция, его опыт были быстрее. Он ушёл в сторону от первого удара, перекатился, вскочил, рванул в сторону, заставляя пантеру гнаться за ним, петлять, тратить силы.
— Умно, — раздался в голове голос Элекса. — Используй местность. Камни. Неровности. Заставь её ошибаться.
Бран слушался. Он бежал к груде валунов, запрыгнул на один, перепрыгнул на другой, третий, заставляя пантеру карабкаться следом, теряя скорость. Потом резко развернулся и прыгнул в сторону, на ровное место, заставляя зверя промахнуться и врезаться в камень.
Пантера взвыла от боли и ярости, но не сдалась — развернулась и снова бросилась на него, быстрее, злее, отчаяннее. Бран уворачивался, уходил, но силы таяли. Ноги дрожали, руки немели, дыхание сбивалось. Он понимал — долго он не продержится.
И тогда он услышал крик.
Не свой — чужой. Тонкий, отчаянный, детский. Бран обернулся и увидел, как одна из пантер сбила с ног маленькую девочку — ту самую, что стояла рядом с ним в строю. Девочка лежала на земле, закрыв голову руками, и пантера уже занесла лапу для последнего удара.
Мастера были далеко. Они не успевали.
Бран не думал. Он просто рванул туда, со всех ног, забыв о своей собственной пантере, забыв об опасности, забыв обо всём. Он влетел в зверя плечом, сбивая его с траектории удара, и они покатились по земле, сцепившись в клубок.
Пантера была огромной, тяжёлой, сильной. Бран чувствовал, как её когти рвут его одежду, как горячее дыхание обжигает лицо, как пасть раскрывается, чтобы сомкнуться на его горле. Он упёрся руками в её грудь, не давая сомкнуть челюсти, и чувствовал, как силы уходят, как мышцы горят, как темнеет в глазах.
— Бран! — закричал кто-то. — Бран, держись!
Но он не мог. Он больше не мог.
И вдруг пантера замерла. Не остановилась — именно замерла, как будто время остановилось для неё одной. Её глаза, только что горевшие яростью, потускнели, стали пустыми, безжизненными. А потом она медленно, очень медленно, отступила. Шаг. Ещё шаг. И ещё.
Бран, тяжело дыша, посмотрел в сторону, откуда исходило это странное воздействие, и увидел Серану.
Она стояла в десяти шагах, вытянув руку в сторону пантеры, и вокруг неё пульсировал холодный, голубоватый свет. Её глаза были широко открыты, и в них не было ничего — только пустота. Та самая пустота, которую Бран так хорошо знал.
Пантера смотрела на неё, и в этом взгляде не было ярости — только страх. Настоящий, животный страх, какой бывает у зверей перед чем-то большим, древним, необъяснимым. Она пятилась, пока не упёрлась в стену клетки, и там замерла, прижав уши и скуля, как нашкодивший щенок.
Серана опустила руку. Свет погас. Она посмотрела на Брана — долго, внимательно, не мигая — и отвернулась, пошла к выходу с арены, туда, где мастера уже спешили к ним с целительными артефактами и заклинаниями.
Бран лежал на земле, чувствуя, как кровь течёт из многочисленных царапин, как болит плечо, которым он сбил пантеру, как всё тело дрожит от перенапряжения. Рядом с ним подняли девочку — она была в порядке, только перепугана до смерти.
— Ты с ума сошёл? — кричал на него подбежавший мастер. — Ты мог погибнуть! Зачем ты полез?
— Она была маленькая, — прошептал Бран, и это было единственное объяснение, которое он мог дать.
Мастер покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Ладно, — сказал он. — Испытание для тебя окончено. Ты продержался достаточно. Иди к целителям. Завтра узнаешь результаты.
Бран кивнул и, пошатываясь, пошёл с арены. Но перед тем как уйти, он обернулся и посмотрел туда, где стояла Серана.
Она смотрела на него. Всё так же холодно, всё так же пусто. Но в этой пустоте Брану показалось, что он видит что-то ещё — искру. Маленькую, едва заметную, но живую.
— Спасибо, — прошептал он одними губами.
Она не ответила. Только чуть заметно кивнула — один раз, почти незаметно — и исчезла в толпе, растворилась, как призрак, как сон, как обещание.
Целительский корпус академии Шрек оказался отдельным зданием — невысоким, приземистым, сложенным из светло-серого камня, с большими окнами, через которые внутрь проникало много света. Внутри пахло травами, маслами и чем-то ещё, сладковатым и пряным, от чего кружилась голова и хотелось спать. Бран лежал на жёсткой кушетке, пока пожилая женщина в белом халате обрабатывала его раны какими-то пахучими мазями, и чувствовал, как боль постепенно уходит, сменяясь приятным теплом, разливающимся по телу.
— Сильно не пострадал, — сказала женщина, заканчивая перевязку. — Царапины, ушибы, небольшое растяжение связок на плече. Дня через три всё заживёт, если будешь соблюдать покой.
— Спасибо, — ответил Бран, хотя слово «покой» в его положении звучало насмешкой.
— Отдыхай пока, — женщина кивнула на соседнюю кушетку, где уже лежали другие пострадавшие. — Через час придёт мастер, скажет, что дальше.
Бран кивнул и закрыл глаза. Мысли путались, скакали, не давая покоя. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент, когда бросился спасать девочку, и не мог понять, что им двигало. Инстинкт? Долг? Или просто память о том, что когда-то, в прошлой жизни, он не успел спасти кого-то важного? Он не знал. Но знал другое — без Серан он бы не выжил. Она остановила пантеру. Она спасла его. Но как? Что это была за сила? Почему зверь испугался её?
— Ты задаёшь правильные вопросы, — раздался голос Элекса, тихий, задумчивый. — Эта девочка… она не простая. То, что я увидел сегодня, подтверждает мои подозрения.
— Какие подозрения? — спросил Бран мысленно.
— Её сила… она холодная. Очень холодная. Не такая, как у обычных мастеров духа. Она похожа на… на силу смерти, Бран. Но не твою. Твоя — серая, тёплая, живая. Её — ледяная, мёртвая, застывшая. Это разные вещи. Но они связаны. Как две стороны одной медали.
— Что это значит?
— Не знаю, — честно признался Элекс. — Но думаю, что скоро узнаем. Она здесь не случайно. И ты здесь не случайно. Судьба свела вас вместе. Для чего-то важного.
Бран замолчал, обдумывая его слова. Серана. Холодная девочка с пустыми глазами. Что она скрывает? Кто она на самом деле?
Через час в целительскую вошёл Флендер. Бран открыл глаза и сел на кушетке, стараясь не морщиться от боли в плече.
— Ты, — Флендер кивнул на него. — Идём со мной.
Бран встал, одёрнул одежду, которую ему дали вместо порванной формы, и вышел за мастером.
Они шли молча по пустым коридорам академии, пока не вышли в небольшой внутренний дворик, засаженный цветами. В центре дворика стояла скамья, на которой сидела Серана. Она смотрела куда-то вдаль, на горы, и не обернулась, когда они подошли.
— Садись, — Флендер указал Брану на скамью рядом с ней. — Поговорите. Вы оба сегодня отличились. Она — силой, ты — глупостью. Но глупость, которая спасла жизнь, иногда ценнее любой силы.
Он развернулся и ушёл, оставив их вдвоём.
Бран сел на скамью, чувствуя себя неловко. Серана сидела рядом, неподвижная, как статуя, и молчала. Прошла минута, другая. Тишина становилась невыносимой.
— Спасибо, — сказал наконец Бран, глядя перед собой. — Ты спасла меня.
— Ты спас её первой, — ответила Серана. Голос у неё был тихий, ровный, без эмоций. — Я только помогла.
— Всё равно спасибо. Без тебя я бы не выжил.
Серана повернула голову и посмотрела на него. Вблизи её глаза казались ещё более странными — не просто тёмными, а бездонными, как колодцы, в которых ничего не отражается. Бран поёжился под этим взглядом, но не отвернулся.
— Ты странный, — сказала она. — Ты не боишься смерти. Я видела это на арене. Ты готов был умереть ради незнакомого человека. Почему?
Бран задумался. Как объяснить ей то, что он сам не до конца понимал? Как рассказать о прошлой жизни, о границе, о долге, о том, что внутри него живут тысячи теней, которые научили его ценить каждую жизнь?
— Не знаю, — ответил он честно. — Просто… не мог иначе. Она была маленькая. Испуганная. Я видел её лицо. И не мог пройти мимо.
Серана молчала долго, глядя на него своими пустыми глазами. Потом кивнула — один раз, чуть заметно.
— Я понимаю, — сказала она. — Ты — как я. Мы оба знаем, что такое смерть. Только ты с ней дружишь, а я… я её боюсь.
— Боишься? — удивился Бран. — Ты же остановила пантеру одной силой воли. Ты не похожа на того, кто боится.
— Сила и страх не исключают друг друга, — ответила Серана. — Я боюсь того, что внутри меня. Того, что я могу сделать. Того, что однажды не смогу контролировать.
Бран смотрел на неё и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает. Она говорила о том же, о чём он сам думал каждую ночь, глядя в потолок и слушая шёпот теней. Она была такой же, как он — другой, странной, пугающей даже для себя самой.
— Я понимаю, — сказал он, и эти слова значили больше, чем любые другие. — Я тоже боюсь того, что внутри меня.
Серана посмотрела на него долго, внимательно, и в её глазах впервые мелькнуло что-то живое — не холод, не пустота, а интерес. Настоящий, человеческий интерес.
— Может быть, — сказала она тихо, — мы сможем помочь друг другу не бояться.
Бран кивнул. И в этот момент, сидя на скамье в маленьком дворике, под синим небом академии Шрек, между ними зародилась связь, которая должна была пройти через огонь, воду, смерть и воскрешение, чтобы стать чем-то большим, чем просто дружба.
— Меня зовут Бран, — сказал он, протягивая руку.
— Я знаю, — ответила Серана, но руку пожала. Её ладонь была холодной, как лёд, но Бран не отдёрнул.
— А я — Серана, — сказала она, и впервые за весь разговор в её голосе появилась едва уловимая теплота. — Будем знакомы.
Они сидели так долго, глядя на горы, на заходящее солнце, на тени, которые удлинялись и таяли в сумерках. И где-то в глубине духовного моря Брана серое кольцо пульсировало ровно, спокойно, довольно. Как будто говорило: «Ты нашёл её. Ты нашёл ту, кто нужна тебе. Теперь всё будет хорошо».
Бран не знал, будет ли хорошо. Но знал одно — он больше не один. И это стоило всех испытаний в мире.
Глава 25. Испытание духа
Утро после испытания силы встретило Брана не рассветом, а глубокой, давящей тишиной, которая, казалось, просачивалась сквозь стены общежития, заполняя каждую клеточку тела тягучим, невыносимым предчувствием. Он лежал на жёсткой койке, глядя в потолок, где играли тени от колышущихся за окном ветвей, и чувствовал, как внутри него, в духовном море, серое кольцо пульсирует не ровно, как обычно, а нервно, тревожно, словно предупреждая: сегодня они увидят. Сегодня тайное станет явным.
Рядом, на соседних койках, спали другие претенденты — те, кто прошёл вчерашнее испытание вместе с ним. Бран слышал их дыхание — ровное, глубокое, без тех кошмаров, что мучили его самого. Они не знали того, что знал он. Не несли в себе той тяжести. Для них сегодняшний день был просто очередным шагом на пути к великой цели. Для Брана — днём, когда маски могут упасть, когда его истинная сущность может вырваться наружу, и тогда всё, что он строил с таким трудом, рухнет в одно мгновение.
Он сел на койке, свесив ноги, и потёр лицо ладонями. Тело почти не болело — целители академии творили чудеса, и уже к вечеру вчерашнего дня раны затянулись, синяки побледнели, мышцы перестали ныть. Но душа... душа ныла, ныла глухо, тягуче, как старая рана, которую бередили каждую ночь, каждый час, каждую минуту.
— Элекс, — позвал он мысленно. — Сегодня они увидят. Я чувствую. Испытание духа в Шреке — это не просто проверка на прочность. Они будут сканировать моё духовное море, мои кольца, моих духов. Они увидят Престол и Врата.
— Увидят, — спокойно ответил Элекс. — Это неизбежно. Но ты не должен бояться. В этом мире два боевых духа — редкость, но не невозможность. Мастера Шрека видели и не такое. Главное — чтобы они не увидели меня. Я спрячусь так глубоко, как только смогу. Для них ты будешь просто мальчиком с редкими духами и странным серым кольцом.
— А если они спросят, откуда оно?
— Скажи правду, — ответил Элекс. — Скажи, что получил его от духа отца. Это не ложь. Хельг действительно стал твоим первым кольцом. Остальное — твоя тайна. И они не имеют права её требовать.
Бран кивнул, хотя уверенности это не прибавило. Он встал, подошёл к окну, раздвинул занавески.
Академия просыпалась в золотистом тумане. Горы на горизонте только начинали розоветь под лучами ещё невидимого солнца, и этот свет, мягкий, нежный, обещающий, казался Брану насмешкой над тем мраком, что ждал его впереди. Он смотрел на башни, на купола, на тренировочные площадки, где уже начинали собираться ранние пташки, и думал о том, как сильно он хочет остаться здесь. Как сильно хочет стать частью этого мира, этой академии, этой новой жизни. И как сильно боится, что сегодня всё это может закончиться.
В комнате зашевелились другие претенденты — просыпались, потягивались, переговаривались вполголоса. Бран прислушался, впитывая информацию, как губка.
— Слышали, сегодня испытание духа, — говорил тот самый рыжий парень, что был в его группе вчера. — Говорят, будут смотреть наши духовные моря. Кольца считать. Духов оценивать.
— А это больно? — спросил кто-то испуганно.
— Не больно, — ответил рыжий. — Но страшно. Представь, что все твои тайны — как на ладони. Каждый страх, каждая слабость, каждая мысль, которую ты прячешь. Мастера увидят всё.
— Тогда тебе бояться нечего, — хмыкнул толстый парень с добродушным лицом. — У тебя там пусто, наверное, кроме мыслей о еде.
Кто-то засмеялся, но смех был нервным, натянутым. Бран молчал, слушая, запоминая.
Через час они построились во внутреннем дворе академии — все претенденты, прошедшие испытание силы. Их было меньше, чем вчера — человек сорок вместо пятидесяти. Бран оглядывал строй, ища знакомые лица. Рыжий был здесь, толстяк был здесь, тот высокий парень, что дрался лучше всех в первой группе, тоже был здесь. И Серана — она стояла чуть поодаль, как всегда отдельно от всех, и смотрела куда-то вдаль, на горы, на небо, на что-то, что видели только её холодные глаза. Сегодня в её взгляде Брану почудилось что-то новое — может быть, интерес, может быть, ожидание. Она словно знала что-то, чего не знали другие.
— Сегодня вы проходите испытание духа, — раздался голос Флендера, и строй мгновенно затих. — Вы пойдёте в Зал Истины, что находится в центральной башне академии. Там, в специальном круге, мастера проведут сканирование вашего духовного моря. Они увидят ваши кольца, ваших боевых духов, вашу истинную силу. Ничего не бойтесь и ничего не скрывайте — любая попытка обмана будет замечена и наказана исключением.
Он обвёл строй взглядом — тяжёлым, пронизывающим, от которого хотелось съёжиться и стать невидимым.
— Помните, — добавил он, — ваша сила — это не то, чего вы достигли, а то, с чем вы родились. Мы не судим за то, что вам дано от рождения. Мы судим за то, как вы это используете. Идите с миром.
Строй загудел, но быстро затих под взглядом мастера.
— За мной! — скомандовал Флендер и двинулся в сторону центральной башни.
Центральная башня академии Шрек возвышалась над всеми остальными постройками, как великан над карликами — огромная, величественная, сложенная из белого камня, который, казалось, светился изнутри мягким, золотистым светом. Бран шёл в толпе претендентов, задрав голову, пытаясь разглядеть вершину, но она терялась где-то в облаках, скрытая от глаз простых смертных. Башня была украшена барельефами, изображающими сцены из истории академии — великие битвы, мудрых мастеров, легендарных учеников, чьи имена гремели на весь континент. Каждая деталь, каждая линия дышала силой, древностью, величием.
Внутри башня оказалась не менее впечатляющей. Огромный холл, вымощенный мраморными плитами, уходил вверх на десятки метров, и где-то там, под самым потолком, парил магический светильник, разгоняющий тени. Стены были расписаны фресками — такими же, как снаружи, только ещё более детальными, ещё более живыми. Бран разглядел на одной из них битву с каким-то чудовищным зверем, на другой — коронацию императора, на третьей — совет богов, спускающихся с небес. От каждого изображения веяло такой мощью, что захватывало дух.
Их провели по широкой лестнице на второй уровень, потом на третий, потом на четвёртый. Бран сбился со счёта, сколько этажей они прошли, когда наконец остановились перед массивными дубовыми дверями, украшенными резьбой, изображающей дракона и тигра — символ академии.
— Зал Истины, — объявил сопровождающий их мастер и распахнул двери.
Внутри зал оказался круглым, с высоким куполообразным потолком, расписанным звёздным небом. В центре зала, на полу, был выложен огромный круг из чёрного камня, разделённый на сектора, каждый из которых был украшен рунами — древними, светящимися слабым голубым светом. Вокруг круга, на возвышениях, сидели мастера — человек десять, все в мантиях, с лицами, скрытыми капюшонами. Бран увидел среди них Му Эня, декана академии, и ещё нескольких, чьи лица показались смутно знакомыми.
— Первая группа — в круг! — раздался голос из-под одного из капюшонов.
Бран снова не попал в первую группу — его назвали в третьей. Он отошёл к стене вместе с другими ожидающими и стал наблюдать.
Первая группа — десять человек — вошла в круг. Мастера подняли руки, и руны на полу засветились ярче. Воздух в зале наполнился гудением — низким, вибрирующим, от которого закладывало уши. Бран видел, как над каждым из претендентов начало формироваться свечение — сначала слабое, едва заметное, потом всё ярче, всё отчётливее.
Кольца.
Одно за другим они проявлялись вокруг тел — жёлтые, зелёные, синие, красные. У кого-то было одно, у кого-то два, у одного парня — целых три, оранжевых, как спелые апельсины. Мастера кивали, что-то записывали в свитки, переглядывались. Потом свечение погасло, и первая группа вышла из круга, бледная, потрясённая, но живая.
Вторая группа повторила то же самое. Бран смотрел, затаив дыхание, запоминал, анализировал. Он видел, как у одного претендента проявились два духа — два звериных силуэта, волк и медведь, парящие над ним. Мастера оживились, зашептались, и Бран понял: два боевых духа — это редкость, это ценность, это шанс.
— Третья группа! — наконец услышал он.
Бран шагнул в круг вместе с девятью другими. Среди них снова была Серана — она вошла спокойно, как будто на прогулку, и встала в центр, не глядя по сторонам. Бран встал рядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Начинаем, — раздался голос Му Эня.
Руны вспыхнули. Гудение наполнило зал. Бран почувствовал, как что-то невидимое касается его — мягко, но настойчиво, проникая внутрь, в самое духовное море. Это не было больно — скорее щекотно, как будто кто-то осторожно перебирал его мысли, его чувства, его память.
А потом он увидел.
Над его головой начало формироваться свечение — серое, мягкое, тёплое. Оно разрасталось, пульсировало, и из него проступили очертания кольца. Одного. Единственного. Серого, как предрассветный туман, как пепел после костра, как память о тех, кого нет.
— Одно кольцо? — удивлённо прошептал кто-то из мастеров. — Всего одно? Но он же прошёл испытание силы...
— Смотрите дальше, — остановил его Му Энь.
И тогда проявились они.
Престол Мёртвых Душ возник слева от Брана — огромный, чёрный, высеченный из камня, которого не существует в природе. Он был покрыт серым пеплом, мерцающим, как звёзды, и вокруг него клубились тени — сотни, тысячи теней, которые шептали, плакали, молились. От Престола веяло такой древностью, такой мощью, что у Брана подкосились ноги.
А справа возникли Врата.
Огромная арка, сложенная из того же неведомого материала, но внутри неё клубился свет — серый, переливающийся, манящий. Врата были приоткрыты, и в щель между створами пробивалось сияние, которое, казалось, звало куда-то, обещало что-то.
В зале воцарилась мёртвая тишина.
Мастера смотрели на эти образы, не в силах вымолвить ни слова. Кто-то из них привстал, кто-то схватился за подлокотники кресла, кто-то просто замер с открытым ртом.
— Два боевых духа... — прошептал наконец Му Энь, и голос его дрогнул. — И каких... Я никогда не видел ничего подобного. Что это за сущности?
— Престол, — ответил Бран, и голос его прозвучал в тишине громко, отчётливо. — И Врата. Престол Мёртвых Душ и Врата Мёртвых Душ.
— Мёртвых душ? — переспросил один из мастеров. — Ты управляешь мёртвыми?
— Я помню их, — поправил Бран. — Я слышу их. Иногда — помогаю им уйти. Престол даёт мне память. Врата — переход.
— А твоё кольцо? — спросил Му Энь, вглядываясь в серое свечение. — Оно одно, но служит обоим духам?
— Да, — кивнул Бран. — Они родственные. Две стороны одной сути. Их сила общая. И кольцо одно на двоих.
— Невероятно, — прошептал мастер, сидящий слева. — Я за тысячу лет практики такого не видел.
— Тысячу? — удивился кто-то. — Ты же не так стар...
— Метафора, — отмахнулся мастер, не сводя глаз с Брана.
Сканирование тем временем продолжалось. Мастера изучали его духов, его кольцо, его силу, и Бран чувствовал каждое их прикосновение — осторожное, почтительное, но настойчивое. Они искали что-то, чего не могли найти, и это их одновременно пугало и завораживало.
— А это что? — вдруг спросил один из мастеров, указывая на какую-то тень в глубине духовного моря Брана.
Бран похолодел. Элекс. Они увидели Элекса.
Но в тот же момент тень дрогнула и исчезла, растворилась, как утренний туман. Мастер наморщил лоб, попытался снова нащупать её, но тщетно — она пропала бесследно.
— Странно, — пробормотал он. — Показалось, наверное.
Бран выдохнул. Элекс спрятался. Он был в безопасности.
— Достаточно, — сказал Му Энь, и руны погасли.
Свечение над Браном исчезло. Престол и Врата растворились в воздухе. Остался только он — маленький мальчик в центре круга, бледный, дрожащий, но не сломленный.
— Ты можешь идти, — сказал Му Энь, и в его голосе Брану послышалось что-то новое — уважение? Страх? Благоговение? — Твоё испытание пройдено. Жди результатов.
Бран кивнул и вышел из круга на негнущихся ногах.
Когда Бран вышел из Зала Истины, его шатало. Не от слабости — от перенапряжения, от того груза, который свалился на него за эти минуты сканирования. Он прислонился к стене в коридоре, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, в ушах стоял звон.
— Ты справился, — раздался голос Элекса, тихий, успокаивающий. — Ты был великолепен.
— Они видели, — прошептал Бран. — Они видели всё.
— Они видели то, что должны были увидеть, — поправил Элекс. — Престол и Врата. Твою силу. Твою уникальность. Они не видели меня. И никогда не увидят, если ты сам не захочешь.
— А если они спросят? Если будут требовать объяснений?
— Тогда ты скажешь, что не знаешь, — ответил Элекс. — Что твои духи — загадка даже для тебя. Это не ложь. Ты действительно многого не знаешь о них. И они не имеют права требовать большего.
Бран кивнул, открыл глаза. Коридор был пуст — остальные претенденты ещё проходили испытание. Только он один стоял здесь, прислонившись к стене, и пытался прийти в себя.
— Бран? — раздался тихий голос.
Он обернулся и увидел Серану. Она стояла в двух шагах, смотрела на него своими холодными глазами, и в них не было того безразличия, что раньше. Было что-то другое — может быть, интерес, может быть, понимание, может быть, даже сочувствие.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — ответил он, хотя это было далеко от правды. — А ты? Ты прошла?
— Да, — Серана кивнула. — У меня один дух. Лунный Обелиск. Холодный, как я. Мастера сказали, это редкость.
— Редкость, — повторил Бран. — У тебя тоже редкость.
— У тебя — больше, — сказала Серана, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на восхищение. — Я видела. Все видели. Два духа. И какие... Они прекрасны. И страшны.
— Ты не боишься? — спросил Бран.
— Нет, — ответила она просто. — Я не боюсь того, что похоже на меня.
Они замолчали, глядя друг на друга. В этом молчании было больше, чем в любых словах. Признание. Понимание. Принятие.
— Пойдём, — сказала Серана, протягивая руку. — Нам нужно вернуться в общежитие. Завтра будет новый день. Новое испытание.
Бран взял её за руку — холодную, как лёд, но живую, настоящую. И они пошли вместе по пустому коридору, по лестнице, вниз, к выходу, к свету.
Солнце уже клонилось к закату, заливая горы багровым и золотым. Академия дышала вечерней прохладой, готовясь к ночи. Где-то вдалеке звонил колокол, призывая к ужину. Где-то смеялись ученики, радуясь прошедшему дню.
А Бран шёл, держа за руку девочку с холодными глазами, и чувствовал, как внутри него, в духовном море, серое кольцо пульсирует ровно, спокойно, уверенно. Престол стоял незыблемо. Врата были закрыты. Тени молчали.
И где-то глубоко внутри, на самой границе сознания, Элекс улыбался.
— Ты нашёл её, — шептал он. — Ты нашёл ту, кто поймёт. Ту, кто примет. Ту, кто будет рядом.
Бран не слышал этих слов, но чувствовал их — теплом в груди, уверенностью в шаге, светом в глазах.
Они шли в закат, и завтрашний день не пугал их. Потому что теперь они были вместе.
Глава 26. Учитель Флендер
Утро после дня отдыха встретило Брана непривычной тишиной. Не той давящей, тревожной тишиной, что предшествует буре, а спокойной, почти ласковой, какой бывает только в горах на рассвете, когда солнце ещё не поднялось, но воздух уже наполняется золотистым светом, обещая новый день, новые надежды, новые открытия. Он лежал на койке в общежитии, глядя в потолок, где играли тени от колышущихся за окном ветвей, и чувствовал, как внутри него, в духовном море, серое кольцо пульсирует ровно, спокойно, уверенно — как будто знает что-то, чего не знает он, как будто готовится к чему-то важному, неизбежному, судьбоносному.
Рядом, на соседних койках, спали другие претенденты — те, кто прошёл все испытания вместе с ним. Бран слышал их дыхание — ровное, глубокое, без тех кошмаров, что мучили его самого в первые ночи в этом мире. Лукан посапывал, уткнувшись носом в подушку, толстяк, которого звали просто Толстяк, всхрапывал во сне, и этот звук был таким домашним, таким уютным, что Бран невольно улыбнулся.
Он сел на койке, свесив ноги, и потёр лицо ладонями. Тело не болело — целители академии творили чудеса, и после всех испытаний он чувствовал себя даже лучше, чем когда приехал сюда. Но душа... душа ждала. Ждала решения, которое должны были объявить сегодня. Ждала вердикта мастеров, который определит его будущее в этом мире.
Завтрак прошёл в привычной суете. Бран сидел за одним столом с Луканом и Толстяком, слушал их бесконечные разговоры о том, кто куда попадёт, кто достоин, а кто нет, и молча жевал кашу. Серана, как обычно, сидела в углу одна, и Бран ловил себя на том, что то и дело поглядывает на неё, проверяя, на месте ли она, всё ли с ней хорошо.
— Бран? — вдруг раздался голос у него за спиной.
Он обернулся и увидел одного из служителей академии — молодого парня в серой форме, с гладким лицом и внимательными глазами.
— Учитель Флендер вызывает тебя в свой кабинет, — сказал служитель. — Сразу после завтрака. Я провожу.
Бран кивнул, чувствуя, как сердце пропускает удар. Флендер вызывает? Зачем? Что-то случилось? Что-то плохое? Или хорошее?
— И ещё, — добавил служитель, понизив голос. — Ту девочку, Серану, тоже вызывают. Она уже ждёт у входа.
Бран быстро доел завтрак, попрощался с Луканом и Толстяком, которые смотрели на него с завистью и любопытством, и вышел во двор.
Серана стояла у входа в столовую, прислонившись к каменной колонне, и смотрела куда-то вдаль, на горы, на небо, на что-то, что видели только её холодные глаза. Сегодня на ней была та же простая одежда, что и всегда — тёмно-синее платье, волосы, собранные в строгий пучок, — но Брану показалось, что она выглядит иначе. Спокойнее? Увереннее? Или это просто игра света?
— Ты тоже? — спросил он, подходя.
— Да, — ответила она, поворачиваясь к нему. — Флендер вызывает нас обоих. Интересно, зачем.
— Узнаем, — Бран пожал плечами, хотя внутри всё дрожало от любопытства и страха.
Служитель ждал их у ворот общежития. Он молча кивнул и повёл их через дворы, мимо тренировочных площадок, мимо садов и фонтанов, мимо статуй великих мастеров прошлого, которые, казалось, провожали их взглядами, высеченными из камня.
Путь к кабинету Флендера оказался долгим и извилистым. Они прошли через главный корпус академии — огромное здание с высокими потолками, расписанными фресками, с мраморными полами, на которых каждый шаг отдавался гулким эхом, с бесконечными коридорами, уходящими в разные стороны, как лабиринт. Бран вертел головой, пытаясь запомнить дорогу, но быстро сбился — слишком много поворотов, слишком много лестниц, слишком много дверей, за которыми угадывалась своя жизнь, свои тайны, свои секреты.
Наконец они остановились перед массивной дубовой дверью, украшенной резьбой, изображающей дракона и тигра — символ академии. Служитель постучал, прислушался, потом открыл дверь и жестом пригласил их войти.
— Учитель Флендер ждёт вас, — сказал он и исчез, растворившись в полумраке коридора.
Кабинет Флендера оказался не таким, как ожидал Бран. Он думал, что увидит нечто суровое, аскетичное, под стать самому мастеру — голые стены, простой стол, минимум вещей. Но реальность превзошла все ожидания.
Комната была огромной — наверное, размером с половину их общежития. Высокий потолок терялся где-то в полумраке, и только магические светильники, парящие под самой крышей, разгоняли тьму, создавая причудливую игру теней на стенах. Стены были сплошь увешаны свитками, картами, древними манускриптами в кожаных переплётах, оружием всех видов и эпох — мечи, копья, луки, топоры, какие-то экзотические клинки, которых Бран никогда не видел. В углах стояли высокие шкафы, доверху заполненные книгами и коробками, и от всего этого богатства пахло старой бумагой, кожей, металлом и ещё чем-то неуловимым — может быть, самой историей, хранящейся в этих стенах.
В центре комнаты стоял огромный стол из тёмного дерева, покрытый сложной резьбой — на ножках были вырезаны сцены битв, на столешнице — карта континента, с городами, реками, горами, отмеченными цветными точками. За столом, в высоком кресле с резной спинкой, сидел Флендер. На нём была не привычная серая форма мастера, а домашняя одежда — длинный тёмно-синий халат, расшитый серебряными нитями, с высоким воротником и широкими рукавами. Волосы, обычно собранные в строгий хвост, были распущены и падали на плечи чёрными, с редкими седыми прядями, волнами. В этом одеянии он казался не суровым учителем, а скорее древним мудрецом, хранителем знаний, учёным, посвятившим жизнь изучению тайн этого мира.
В углу кабинета, на отдельном столике, дымился чайник — изящный, фарфоровый, с нарисованными на нём драконами. Рядом стояли две чашки, такие же изящные, и блюдце с печеньем. Флендер указал на стулья перед столом — такие же резные, как и его кресло, только поменьше.
— Садитесь, — сказал он, и голос его звучал мягче, чем обычно, — почти по-домашнему. — Чай будете?
Бран и Серана переглянулись и молча кивнули. Флендер разлил чай по чашкам — золотистый, ароматный, с запахом трав и мёда. Бран взял чашку в руки, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, и ждал.
Флендер смотрел на них долго, внимательно, как будто видел впервые — или как будто видел их истинную сущность, скрытую от посторонних глаз. В его взгляде не было обычной суровости — только спокойное, мудрое изучение.
— Я вызвал вас двоих, — начал он наконец, отпивая глоток чая, — потому что вы особенные. Не просто талантливые, не просто сильные — особенные. Таких, как вы, в академии Шрек не было за последние... — он задумался, прикидывая в уме, — ...за последние пятьсот лет, пожалуй. Может быть, даже больше.
Бран почувствовал, как сердце пропустило удар. Пятьсот лет? Он посмотрел на Серану — её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Ты, Бран, — продолжал Флендер, — носитель двух легендарных духов, о которых ходят только мифы. Престол и Врата Мёртвых Душ. Твоя сила — память. Ты слышишь мёртвых, ты чувствуешь их, ты помогаешь им уйти. Это дар, который даётся раз в тысячелетие. И он достался тебе.
Он перевёл взгляд на Серану.
— А ты, Серана, — носитель Лунного Обелиска. Духа, который появляется только в те времена, когда мир стоит на грани великих перемен. Твоя сила — холод. Не просто холод, а холод, который может заморозить не только тело, но и душу. Ты можешь останавливать время для своих врагов, заставлять их замирать в ужасе перед тобой.
Серана чуть наклонила голову, принимая эти слова, но ничего не сказала.
— Обычно, — продолжал Флендер, — в академии Шрек формируется группа из семи лучших учеников. Мы называем их «Семёрка Шреков». Это элита, гордость академии, будущие великие мастера континента. Но в этом году... в этом году будет исключение.
Он отставил чашку и посмотрел на них обоих долгим, пронзительным взглядом.
— В этом году будет Девятка Шреков. Девять лучших учеников. И вы двое — первые в этом списке. Не потому, что вы сильнее других — хотя вы действительно сильны. А потому, что вы уникальны. Потому что вы можете стать чем-то большим, чем просто мастера. Вы можете стать легендами.
Бран почувствовал, как мурашки побежали по коже. Девятка Шреков. Он и Серана — первые в списке. Это было слишком, невозможно, невероятно.
— Но помните, — добавил Флендер, и голос его стал твёрже, — уникальность — это не только дар, но и бремя. На вас будут смотреть с завистью, с подозрением, с надеждой. Вас будут испытывать снова и снова, проверять на прочность, искать слабые места. Вы должны быть готовы к этому. Вы должны стать сильнее, чем можете себе представить. Потому что мир, в который вы входите, не прощает слабости.
Он помолчал, давая им время осознать услышанное.
— Завтра будет официальное объявление, — сказал он наконец. — Соберут всех претендентов, объявят состав Девятки. А пока... пока просто знайте. И готовьтесь.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Бран и Серана встали, поклонились — как учил их этикет — и направились к двери.
— Бран, — окликнул его Флендер, когда он уже взялся за ручку. — Твоя мать... Лира. Она ждёт тебя в городе?
— Да, — ответил Бран, оборачиваясь. — В постоялом дворе «Три рыбы».
— Я распоряжусь, чтобы её устроили получше, — сказал Флендер. — Достойную мать достойного ученика негоже держать в ночлежке. И передай ей, что она может навещать тебя раз в месяц. Это право даётся только самым близким.
Бран почувствовал, как к горлу подступает ком. Он кивнул, не в силах говорить, и вышел за дверь.
Коридор, по которому они возвращались, казался теперь другим — не просто путём, а дорогой в новую жизнь. Бран шёл медленно, переваривая услышанное, Серана шла рядом, и их шаги отдавались гулким эхом в пустом пространстве, как будто сама академия аплодировала им, приветствовала их, благословляла.
— Ты как? — спросила Серана, когда они вышли наконец во двор, залитый солнечным светом.
— Не знаю, — честно ответил Бран. — Я... я не ожидал. Думал, может, просто скажут, что прошёл. А тут такое.
— Я ожидала, — спокойно сказала Серана. — После того, что мы показали на испытаниях, это было неизбежно.
— Ты всегда всё знаешь наперёд? — Бран усмехнулся.
— Нет, — ответила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Просто умею считать.
Они вышли на центральную площадь академии. Солнце стояло высоко, заливая всё вокруг золотистым светом. Ученики сновали по своим делам, мастера спешили на лекции, служители тащили какие-то ящики и коробки. Обычная жизнь, обычный день. Только для них двоих этот день стал особенным.
— Твоя мать, — сказала Серана, когда они остановились у фонтана. — Ты её любишь?
— Да, — ответил Бран, и это слово вырвалось само, без раздумий. — Очень. Она... она всё для меня.
— Повезло, — тихо сказала Серана, и в её голосе Бран уловил нотку, которой раньше не слышал. Грусть. Тоску. Боль.
— А твоя? — спросил он осторожно.
— Нет, — ответила Серана, глядя куда-то вдаль. — У меня никого нет. Была когда-то... но это было давно. В другой жизни.
Бран не стал расспрашивать. Он просто протянул руку и взял её ладонь в свою. Холодная, как лёд, но живая. Настоящая.
— Теперь есть я, — сказал он просто. — Мы вместе. Помнишь?
Серана посмотрела на него долгим взглядом, и в её холодных глазах впервые за всё время Бран увидел слёзы. Непролитые, застывшие на самом краю, но слёзы.
— Помню, — ответила она. — И никогда не забуду.
Они стояли так долго, держась за руки, глядя на воду в фонтане, на солнце, на облака, плывущие по небу. И где-то внутри Брана, в духовном море, серое кольцо пульсировало ровно, спокойно, довольно. Престол стоял незыблемо. Врата были закрыты. Тени молчали.
— Завтра объявят, — сказала наконец Серана, отпуская его руку. — Нужно быть готовыми.
— Будем, — ответил Бран.
Они разошлись по своим общежитиям, но каждый унёс с собой частицу другого — тепло рукопожатия, понимание во взгляде, обещание, что они не одни в этом огромном, страшном и прекрасном мире.
А вечером, когда солнце село за горы и звёзды зажглись на небе одна за другой, Бран сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел на луну. Где-то там, в городе, в постоялом дворе «Три рыбы», его ждала Лира. Скоро он увидит её, обнимет, расскажет о том, что случилось. Скоро они снова будут вместе — хотя бы на день, хотя бы на час.
— Элекс, — позвал он мысленно.
— Я здесь, — отозвался голос.
— Ты слышал? Девятка Шреков. Мы с Сераной — первые.
— Слышал, — ответил Элекс, и в его голосе звучала гордость. — Я всегда знал, что ты особенный. Теперь это знают все.
— Что дальше?
— Дальше — учёба, — сказал Элекс. — Тренировки. Рост. Ты будешь становиться сильнее с каждым днём. А когда придёт время — ты встретишь свою судьбу.
— Судьбу?
— Ту, ради которой ты здесь, — ответил Элекс. — Ту, что ждёт тебя впереди. Но не загадывай. Живи сегодняшним днём. Радуйся тому, что есть. Остальное придёт само.
Бран кивнул, хотя знал, что Элекс не видит этого жеста. Он закрыл глаза и позволил сну унести себя в тёплую, уютную тьму, где не было страхов, не было боли, не было одиночества. Только покой. Только надежда. Только обещание завтрашнего дня.
Глава 27. Девять вместо семи
Ночь перед объявлением результатов стала для Брана самой длинной в его новой жизни. Он ворочался на жёсткой койке, прислушиваясь к дыханию спящих товарищей, к далёким крикам ночных птиц за окном, к тихому гулу магических светильников, которые никогда не гасли в коридорах общежития. Мысли путались, скакали, сталкивались, разбегались, не давая покоя ни на минуту. Он снова и снова прокручивал в голове вчерашний разговор с Флендером, каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Девятка Шреков. Он и Серана — первые в списке. Это было слишком огромно, чтобы вместиться в сознание, слишком невероятно, чтобы быть правдой, слишком прекрасно, чтобы не бояться, что это сон и утром всё исчезнет.
Где-то глубоко внутри, в духовном море, серое кольцо пульсировало ровно, спокойно, уверенно, как будто говорило: «Не бойся. Я здесь. Я с тобой». Но даже это не могло полностью унять дрожь в руках и холодок в животе.
Когда за окном начало светать, Бран сдался. Он тихо встал, накинул форму и вышел во двор.
Утро в академии Шрек было особенным временем. Солнце ещё не поднялось над горами, но небо уже светлело, наливаясь сначала бледно-розовым, потом золотистым, потом ярко-оранжевым светом, который разливался по горизонту, как расплавленный металл. Горы, окружавшие плато, казались чёрными силуэтами на этом огненном фоне, и только самые высокие вершины уже ловили первые лучи, зажигая снега на своих склонах алым и пурпурным. Туман, всю ночь лежавший в низинах, начал подниматься, клубиться, таять, открывая всё новые и новые детали этого удивительного места — башни, купола, арки, мосты, лестницы, сады, фонтаны.
Бран стоял на краю пустой площади, вдыхал холодный утренний воздух, пахнущий хвоей, цветами и чем-то ещё — тем особенным запахом, который он про себя называл «запахом силы», — и чувствовал, как постепенно уходит ночная тревога, уступая место спокойной, уверенной решимости. Что бы ни случилось сегодня, он готов. Он прошёл через испытания, через боль, через страх, через отчаяние. Он заслужил право быть здесь. Он заслужил право на эту новую жизнь.
— Не спится? — раздался тихий голос за спиной.
Бран обернулся и увидел Серану. Она стояла в двух шагах, такая же бледная и серьёзная, как всегда, но в её холодных глазах сегодня появилось что-то новое — может быть, волнение, может быть, предвкушение. Она тоже не спала.
— Тебе тоже? — спросил Бран.
— Да, — ответила она, подходя ближе. — Слишком много мыслей. Слишком много ожиданий.
— Ты боишься? — спросил Бран.
— Нет, — Серана покачала головой. — Не боюсь. Просто... не знаю, чего ждать. Я никогда не была частью чего-то большого. Всегда одна. А теперь... теперь нас будет девять.
— Девять, — повторил Бран, пробуя это число на вкус. — Звучит хорошо.
Они стояли молча, глядя, как солнце медленно поднимается над горами, заливая академию золотым светом. Где-то вдалеке зазвонил колокол, призывая к утренней молитве или завтраку. Где-то закричали птицы, просыпаясь в своих гнёздах. Где-то зашумели ученики, выходя из общежитий.
— Пора, — сказала Серана. — Сегодня важный день.
Они вернулись в общежитие, быстро умылись, оделись и пошли в столовую. Завтрак прошёл в напряжённой тишине — все знали, что сегодня объявят результаты, все волновались, все надеялись. Даже болтливый Лукан молчал, уткнувшись в тарелку, и только изредка бросал тревожные взгляды на входную дверь, ожидая вестей.
Вдруг дверь столовой распахнулась, и на пороге появился служитель в серой форме.
— Всем претендентам! — крикнул он. — Через час построение на Центральной площади! Явка обязательна! Опаздывать нельзя!
Столовая взорвалась гулом — заговорили все разом, заспорили, зашумели. Бран посмотрел на Серану, та чуть заметно кивнула: пора.
Центральная площадь академии Шрек находилась в самом сердце комплекса, перед главным корпусом, и была, наверное, самым впечатляющим местом, которое Бран когда-либо видел. Огромная, вымощенная разноцветным камнем, который складывался в замысловатые узоры — драконы, тигры, звёзды, руны, — она могла вместить тысячи человек, и сегодня здесь яблоку негде было упасть.
Каждый камень под ногами, казалось, дышал историей, хранил память о великих событиях, что разворачивались на этом месте столетиями. Бран разглядывал узоры — вот дракон, извивающийся в танце битвы, вот тигр, замерший в прыжке, вот звёзды, рассыпанные по небу, как горсть алмазов, — и чувствовал, как мурашки бегут по коже. Он стоял на земле, по которой ходили легенды, и сам готовился стать частью этой истории.
В центре площади возвышалась трибуна — высокий помост из белого мрамора, украшенный флагами академии и гербами великих кланов. Мрамор был настолько белым, что, казалось, светился изнутри, особенно под лучами утреннего солнца, которые заливали его золотом и пурпуром. По краям помоста стояли массивные колонны, увитые резными лозами — символами роста и силы, — а наверху, на специальных шпилях, развевались знамёна с гербом Шрека: дракон и тигр, замершие в вечной схватке под звёздным небом.
Над трибуной, на магической подвеске, парил огромный экран — прозрачная плёнка, сотканная из чистой энергии, на которой будут отображаться имена и результаты, чтобы все могли видеть. Эта плёнка переливалась всеми цветами радуги, создавая вокруг себя ореол волшебства, и Бран заворожённо смотрел, как по ней пробегают искры, складываясь в причудливые узоры.
Вокруг трибуны, на специальных возвышениях, уже сидели мастера академии — десятки, если не сотни, в мантиях разного цвета, с лицами, скрытыми капюшонами или открытыми, в зависимости от ранга и желания. Бран разглядел среди них Му Эня, декана, в роскошной золотой мантии, расшитой драконами, с длинной седой бородой и умными, проницательными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Рядом с ним сидел Флендер — сегодня в парадной тёмно-синей форме, расшитой серебром, с длинными волосами, собранными в строгий хвост, и с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось, но сегодня в его глазах Бран заметил искру — может быть, гордости, может быть, предвкушения. Другие мастера были ему незнакомы, но от каждого исходила такая аура силы, что Бран невольно поёживался, стоило кому-то из них бросить взгляд в сторону претендентов.
Вокруг площади, на специальных трибунах для учеников, уже собрались сотни студентов академии — старшие курсы, младшие курсы, все, кто хотел увидеть, кто станет новой легендой Шрека. Они шумели, переговаривались, выкрикивали имена тех, за кого болели, и этот гул, многоголосый и мощный, создавал ощущение праздника, великого события, которое войдёт в историю. Бран видел среди них лица разного возраста — от совсем юных, почти детей, до взрослых, убелённых сединой ветеранов, которые, наверное, сами когда-то стояли здесь, внизу, и ждали своего имени.
Претенденты стояли отдельной группой — человек пятьдесят, прошедших все испытания и доживших до этого дня. Бран видел среди них знакомые лица — Лукана, который нервно теребил рыжий чуб, Ма Хунцзюня — Толстяка, который, казалось, вообще не волновался и жевал какую-то лепёшку, припасённую заранее, того высокого парня с тремя кольцами, многих других. Все были бледны, напряжены, взволнованы. Кто-то шептал молитвы, кто-то сжимал кулаки до белых костяшек, кто-то просто стоял, глядя в одну точку, и ждал.
Серана стояла рядом с Браном, и он чувствовал исходящий от неё холод — сильнее обычного, как будто её волнение выплёскивалось наружу этой ледяной аурой. Но он не отстранялся. Наоборот — чуть придвинулся ближе, давая ей понять: я здесь, я с тобой. Их плечи почти соприкасались, и в этом молчаливом контакте было больше поддержки, чем в любых словах.
Наконец на трибуну поднялся Му Энь. Толпа затихла мгновенно, как по команде. Декан обвёл площадь долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде читалась сила, мудрость, величие. Он поднял руку, и даже ветер, казалось, замер в ожидании.
— Ученики, мастера, гости академии! — начал он, и голос его, усиленный магией, разнёсся над площадью, проникая в каждый уголок, в каждое ухо, в каждую душу. — Сегодня великий день. День, когда мы объявляем новый состав элитной группы нашей академии. Те, кого мы назовём сегодня, станут гордостью Шрека, будущими легендами континента, надеждой нашего мира.
Он помолчал, давая этим словам отозваться в сердцах слушателей. Тишина стала абсолютной — даже птицы перестали петь, даже ветер затаил дыхание.
— Обычно мы называем «Семёрку Шреков», — продолжал он. — Но этот год — особенный. В этом году мы нашли не семерых, а девятерых достойных. Девять учеников, которые показали выдающиеся результаты на испытаниях. Девять учеников, чей потенциал превосходит всё, что мы видели за последние столетия. Девять учеников, которые станут Девяткой Шреков!
Толпа взорвалась аплодисментами и криками. Бран чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как руки дрожат, как внутри всё сжимается в тугой комок ожидания.
— Я буду называть имена, — сказал Му Энь, поднимая свиток. — Те, кого назовут, выходят вперёд, к трибуне. Остальные... остальные не отчаиваются. В Шреке есть место для всех, кто готов учиться и расти.
Он развернул свиток, и площадь затаила дыхание.
— Тан Сань! — громко произнёс Му Энь, и его голос разнёсся над площадью.
Из толпы претендентов вышел мальчик — чуть старше Брана, с тёмными волосами и спокойными, уверенными глазами. Он двигался легко, плавно, как будто не шёл, а парил над землёй, и в каждом его движении чувствовалась сила, скрытая, но огромная. На нём была простая одежда, без украшений, но от него веяло такой уверенностью, что Бран невольно залюбовался. Когда Тан Сань вышел вперёд, над его головой на мгновение проявилось свечение — синевато-серебристое, переливающееся, и в этом свечении угадывались очертания изящных лоз, тянущихся к небу. А где-то в глубине, едва заметно, мелькнула тень огромного молота — Молота Безбрежных Небес, второго духа, о котором пока знали немногие.
— Тан Сань, — продолжал Му Энь, зачитывая характеристику. — Уровень — двенадцатый. Боевой дух — Синяя Серебряная Лоза. Уникальный контроль, выдающаяся стратегия. Потенциал — легендарный.
Толпа зааплодировала. Тан Сань поклонился мастерам, и в этом поклоне чувствовалось достоинство, не свойственное его возрасту. Он встал у трибуны, ожидая остальных, и его спокойный взгляд обвёл площадь, словно он уже видел себя частью чего-то большего.
— Сяо У! — назвал следующее имя Му Энь.
Из толпы выпорхнула девочка — невероятно живая, подвижная, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в косу, и огромными глазами, в которых, казалось, плясали чертики. Она двигалась как кошка — грациозно, легко, почти не касаясь земли, и от неё исходила такая энергия, такая жажда жизни, что Бран невольно улыбнулся. Над её головой на миг возник образ пушистого белого кролика — нежного, безобидного на вид, но в его глазах горел тот же озорной огонь, что и у самой Сяо У.
— Уровень — двенадцатый, — объявил Му Энь. — Боевой дух — Белый Пушистый Кролик. Ударная мощь, невероятная скорость. Потенциал — легендарный.
Сяо У подпрыгнула, помахала кому-то в толпе и встала рядом с Тан Санем, который смотрел на неё с тёплой, почти отеческой улыбкой. Она тут же зашептала ему что-то на ухо, и тот едва заметно кивнул.
— Дай Мубай! — продолжал декан.
Вперёд шагнул высокий, крепкий парень, с широкими плечами и волевым лицом. В нём чувствовалась порода — аристократ, потомственный воин, с детства впитывавший силу и уверенность. Он двигался тяжело, но мощно, как молодой тигр, и от него веяло такой силой, что Бран невольно поёжился. Когда Мубай вышел к трибуне, над ним на мгновение возник образ белого тигра — огромного, с горящими глазами, с полосами, которые, казалось, светились изнутри.
— Уровень — двенадцатый, — объявил Му Энь. — Боевой дух — Белый Тигр. Потенциал — легендарный.
Дай Мубай поклонился — коротко, по-военному — и встал рядом с остальными, бросив быстрый взгляд на Тан Саня. В этом взгляде читалось не соперничество, а уважение — пока что.
— Чжу Чжуцин!
Из толпы выскользнула тень — именно так это выглядело. Девочка, почти незаметная, с короткими тёмными волосами и глазами, которые, казалось, видели всё и всех, но сами оставались невидимыми. Она двигалась бесшумно, плавно, как ночной хищник, и от неё веяло такой скрытой опасностью, что Бран невольно затаил дыхание.
Над ней на миг проявилась чёрная пантера — абсолютно чёрная, с глазами, горящими алым, и от этого образа веяло смертью.
— Уровень — двенадцатый, — объявил Му Энь, и в его голосе послышалось особое уважение. — Боевой дух — Чёрная Адская Пантера. Потенциал — легендарный.
Чжу Чжуцин встала рядом с Дай Мубаем, и Бран заметил, как они обменялись быстрыми взглядами — понимающими, почти родственными. Позже он узнает, что они росли вместе, что их семьи связаны, что их духи дополняют друг друга.
— Оскар!
Из толпы вышел мальчик с открытым, добрым лицом и лёгкой улыбкой. Он не был таким впечатляющим, как предыдущие, но в нём чувствовалось что-то тёплое, надёжное, домашнее. От него пахло хлебом и травами — наверное, потому, что он постоянно что-то готовил, экспериментировал с едой. Над его головой не возникло грозного зверя или могущественного оружия — только лёгкое свечение, в котором угадывались очертания кухонной утвари, но в этом свечении чувствовалась особая, редкая сила.
— Уровень — одиннадцатый, — объявил Му Энь. — Боевой дух — Пищевая система. Уникальный продюсер. Потенциал — исключительный.
Оскар поклонился, улыбнулся во весь рот и встал в строй, рядом с Тан Санем, который приветливо кивнул ему.
— Нин Ронрон!
Из толпы выплыла девочка — именно выплыла, потому что иначе это движение нельзя было описать. Она была прекрасна — длинные волосы, нежное лицо, огромные глаза, в которых светилась доброта и какая-то детская наивность. Одета она была в роскошное платье, расшитое цветами, и от неё веяло таким изяществом, такой хрупкостью, что Бран забеспокоился — не сломается ли она от первого же серьёзного испытания. Но когда она вышла вперёд, над ней возник образ — изящная пагода о семи ярусах, каждый из которых светился своим цветом, переливаясь, как драгоценность.
— Уровень — одиннадцатый, — объявил Му Энь. — Боевой дух — Пагода Семи Сокровищ. Вспомогательный контроль, усиление. Потенциал — исключительный.
Нин Ронрон улыбнулась, и от этой улыбки, казалось, стало светлее на всей площади. Она встала рядом с Оскаром, который смотрел на неё с нескрываемым восхищением.
— Ма Хунцзюнь! — назвал Му Энь.
Из толпы вышел толстый парень — тот самый, которого Бран знал как просто Толстяка. Он шёл неуклюже, переваливаясь с боку на бок, но в его глазах горел такой ум, такая хитрость, что Бран понял — за этой внешностью скрывается нечто большее, чем кажется. Когда он вышел вперёд, над ним взметнулось пламя — образ огненного феникса, прекрасного и ужасного одновременно, с крыльями, полыхающими алым и золотым.
— Уровень — одиннадцатый, — объявил Му Энь. — Боевой дух — Огненный Феникс. Дальний огневой бой, мощнейшие атаки. Потенциал — исключительный.
Ма Хунцзюнь — теперь Бран знал, что его зовут именно так, — помахал кому-то в толпе и встал рядом с остальными, бросив быстрый взгляд на Оскара и Нин Ронрон.
Оставалось два имени. Бран чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как руки дрожат, как внутри всё сжимается в тугой комок ожидания. Серана стояла рядом, застывшая, как статуя, и только её дыхание — чуть более частое, чем обычно — выдавало волнение.
— Серана! — произнёс наконец Му Энь.
Серана шагнула вперёд. Она шла медленно, плавно, как будто не касалась земли, и от неё веяло таким холодом, что те, кто стоял близко, невольно расступались, давая дорогу. Её лицо было непроницаемо, глаза смотрели прямо перед собой, и в этом взгляде не было ничего — только пустота. Когда она вышла вперёд, над ней возник образ — огромный обелиск из чистого льда, холодного лунного света, застывшего в камне. От этого образа веяло такой мощью, таким древним холодом, что Бран поёжился, хотя стоял далеко.
— Уровень — одиннадцатый, — объявил Му Энь, и в его голосе прозвучала особая торжественность. — Боевой дух — Лунный Обелиск. Редчайший ледяной тип. Уникальный контроль. Потенциал — легендарный.
Серана поклонилась и встала рядом с остальными, чуть поодаль, как всегда отдельно. Но теперь она была частью Девятки.
— И последний, — сказал Му Энь, заглядывая в свиток. — Бран!
Бран шагнул вперёд. Ноги слушались плохо, перед глазами всё плыло, но он шёл — прямо, твёрдо, как учил его Элекс. Он чувствовал на себе сотни взглядов — любопытных, оценивающих, удивлённых. Кто-то шептался, кто-то указывал на него пальцем. Но он шёл.
Когда он вышел вперёд, над ним проявились два образа сразу. Слева — Престол Мёртвых Душ, чёрный, величественный, покрытый пеплом, вокруг которого клубились тени. Справа — Врата Мёртвых Душ, арка, полная серого света, манящего и пугающего одновременно. Толпа ахнула.
— Уровень — одиннадцатый, — объявил Му Энь, и голос его перекрыл шум. — У Брана два боевых духа. Престол Мёртвых Душ и Врата Мёртвых Душ. Легендарные сущности, о которых ходят только мифы. Его потенциал не поддаётся оценке. Он — уникальный случай в истории академии.
Бран поклонился и встал рядом с Сераной. Теперь они были вместе — все девять. Девятка Шреков.
Когда все девять заняли свои места у трибуны, Му Энь поднял руку, призывая к тишине.
— Теперь позвольте представить вам мастеров, которые будут вести ваши тренировки, — сказал он. — Каждый из них — легенда в своей области. Каждый воспитал не одно поколение великих воинов. Слушайте их, учитесь у них, и вы станете теми, кем должны стать.
Он сделал величественный жест, и с возвышений, где сидели мастера, поднялись несколько фигур. Каждая из них, казалось, источала свою уникальную ауру, и Бран чувствовал, как эта аура давит на него, заставляя дышать глубже, чтобы справиться с волнением.
— Учитель Флендер, — начал Му Энь, указывая на знакомую фигуру в тёмно-синем.
Флендер вышел вперёд, и Бран впервые увидел его так близко в полный рост. Сегодня на нём была парадная форма — тёмно-синий халат, расшитый серебряными нитями, изображающими драконов и тигров в вечной битве. Длинные чёрные волосы, с редкими седыми прядями, были собраны в строгий хвост, открывая высокий лоб и острые, почти хищные черты лица. Его глаза — тёмные, глубокие, с золотыми искрами — обвели Девятку долгим, внимательным взглядом. На поясе у него висел длинный меч в простых ножнах, но Бран почему-то был уверен, что этот меч может разрубить камень одним движением.
— Ваш основной наставник, — продолжал Му Энь. — Он будет вести общую подготовку, тактику, стратегию. Слушайтесь его беспрекословно.
Флендер кивнул Девятке, и в его глазах Бран снова увидел ту искру — гордости, предвкушения, надежды. Этот человек, такой суровый с виду, верил в них. Это было важно.
— Учитель Лю Эрлун, — продолжал Му Энь, указывая на сухую, жилистую женщину, которая поднялась со своего места.
Лю Эрлун была невысокой, но в ней чувствовалась такая сила, что Бран невольно выпрямился под её взглядом. Короткие седые волосы, острый, как лезвие, взгляд, лицо, изрезанное морщинами — каждая из которых, казалось, была картой прожитых лет и выигранных битв. Одета она была в простую тренировочную робу, без всяких украшений, но от неё исходила такая аура, что Брану показалось — она может убить одним пальцем, если захочет.
— Мастер боевых искусств, — объявил Му Энь. — Она научит вас драться так, как не учат нигде. Без духов, без колец — только тело и воля. Те, кто пройдёт её тренировки, станут неуязвимыми в ближнем бою.
Лю Эрлун окинула Девятку взглядом, и Брану показалось, что этот взгляд пронзил его насквозь, оценил, взвесил каждую косточку, каждый мускул, каждую слабость. Она чуть заметно кивнула — то ли одобряя, то ли просто отмечая про себя — и снова села на своё место.
— Учитель Шао Синь, — Му Энь указал на полного, улыбчивого мужчину с красным лицом и добрыми глазами.
Шао Синь поднялся, и от него сразу повеяло теплом и уютом. Он был одет в просторный халат, запачканный чем-то съестным, и от него пахло пряностями так сильно, что этот запах, казалось, перебивал даже магическую ауру площади. Его живот колыхался при каждом движении, а лицо сияло такой добродушной улыбкой, что Бран невольно расслабился.
— Мастер пищевых техник, — объявил Му Энь. — Он научит вас готовить эликсиры и блюда, восстанавливающие силы. Оскар, это твой особый наставник.
Оскар просиял, поклонился Шао Синю, и тот ответил ему тёплой улыбкой, подмигнув так, будто они уже были старыми друзьями.
— Учитель Цинь Мин, — продолжал Му Энь, указывая на строгую женщину в очках.
Цинь Мин поднялась, и Бран почувствовал, как от неё веет холодом знаний — не тем ледяным холодом, что от Серан, а холодом отстранённости, беспристрастности, чистой теории. Высокий лоб, тонкие губы, очки в тонкой оправе, которые, казалось, увеличивали её глаза, делая их ещё более проницательными. Одета она была в строгое тёмное платье, без единого украшения, и в руках держала толстый свиток — наверное, с расписанием лекций.
— Мастер теории и истории, — объявил Му Энь. — Она научит вас понимать мир, в котором вы живёте, знать его законы, его тайны, его опасности.
Цинь Мин кивнула, и её взгляд задержался на Бране чуть дольше, чем на остальных — изучающий, оценивающий, словно она уже прикидывала, сколько лекций понадобится, чтобы объяснить ему природу его духов. Бран поёжился под этим взглядом, но выдержал его.
— И другие мастера, — закончил Му Энь. — Вы познакомитесь с ними в процессе обучения. А теперь — поприветствуйте Девятку Шреков!
Толпа взорвалась аплодисментами и криками. Бран стоял, чувствуя, как внутри всё переполняет — радость, гордость, благодарность, страх, надежда. Рядом стояли его новые товарищи, его команда, его семья на ближайшие годы.
Он посмотрел на Серану — она стояла, застывшая, как статуя, но в её холодных глазах Бран увидел то же, что чувствовал сам. Они сделали это. Они здесь. Они вместе.
После церемонии, когда толпа начала расходиться, а мастера покинули трибуну, Девятка осталась стоять у помоста, не зная, что делать дальше. Они смотрели друг на друга — девять незнакомцев, которых судьба свела вместе, девять разных характеров, девять разных судеб, девять разных сил.
Солнце уже поднялось высоко, заливая площадь тёплым золотистым светом. Где-то вдалеке всё ещё слышались отголоски аплодисментов, но здесь, в этом маленьком кругу, воцарилась особая тишина — тишина первого знакомства, первого узнавания.
Первым заговорил Тан Сань. Он шагнул вперёд, обвёл всех тёплым, дружелюбным взглядом и улыбнулся — открыто, искренне, как улыбаются людям, которым предстоит пройти через многое вместе.
— Ну что, Девятка, — сказал он, и голос его звучал спокойно, уверенно, как у человека, привыкшего быть лидером. — Давайте знакомиться. Я Тан Сань. Можно просто Сань. Рад, что мы будем учиться вместе. Если будут вопросы или проблемы — обращайтесь, постараюсь помочь.
— Я Сяо У! — подпрыгнула девочка с косичками, и её энергия, казалось, заполнила всё пространство вокруг. Я очень рада со всеми познакомиться! Вы такие классные! — она подбежала к каждому, заглядывая в лица, и Бран невольно улыбнулся её непосредственности. Когда она оказалась рядом с ним, то на мгновение замерла, вглядываясь в его глаза. — А ты тот, с мёртвыми духами? — спросила она шёпотом, но так, что все услышали. — Это так... так необычно! Но ты не бойся, я хорошая! Я кусаюсь, только если злят!
Тан Сань мягко отвёл её за плечо, но в его глазах светилась та же теплота.
— Дай Мубай, — коротко представился высокий парень, скрестив руки на груди. В его голосе чувствовалась сила, но не было высокомерия. — Будем на тренировках — посмотрим, кто чего стоит. Но в бою можете на меня рассчитывать.
— Чжу Чжуцин, — прошелестела тень, и Бран едва разглядел её движение. Она стояла рядом с Мубаем, почти сливаясь с его тенью. — Приятно познакомиться. Я больше люблю молчать, но если нужно будет — помогу.
— Оскар! — широко улыбнулся добродушный парень, и от его улыбки, казалось, стало теплее. — Если проголодаетесь — обращайтесь. Я люблю готовить. У меня всегда есть что-нибудь вкусненькое. — Он хитро прищурился. — А если захотите чего-то особенного — скажите, я поэкспериментирую. Мастера говорят, мои блюда могут восстанавливать силы быстрее любых эликсиров.
— Нин Ронрон, — пропела девочка в роскошном платье, и её улыбка осветила всё вокруг. — Очень рада познакомиться с такими замечательными людьми. Надеюсь, мы подружимся. — Она сделала изящный реверанс, и её длинные волосы рассыпались по плечам, как шёлк. — Я, конечно, не боец, но если кого-то нужно поддержать или усилить — я всегда рядом.
— Ма Хунцзюнь, — прогудел толстяк, почёсывая затылок. — Можно просто Толстяк, я привык. Рад познакомиться. — Он хитро прищурился, глядя на Оскара. — Слышал, ты готовишь хорошо. Надеюсь, мы подружимся. Я вообще-то тоже кое-что умею, кроме как огнём плеваться. В разведке, например, полезен.
Очередь дошла до Брана. Он шагнул вперёд, чувствуя на себе любопытные взгляды. Серана стояла рядом, но он знал — сейчас его очередь.
— Бран, — сказал он просто. — Я... я рад, что мы все здесь. Я не очень хорошо говорю, но если что — я рядом. Всегда.
— А расскажи про своих духов! — тут же встрепенулась Сяо У. — Это правда, что они из мёртвых? А они страшные? А показать можешь?
— Сяо У, — снова мягко остановил её Тан Сань. — Не набрасывайся на человека. Успеем ещё и посмотреть, и потренироваться. У каждого из нас есть свои тайны.
Сяо У надула губки, но послушалась. Бран благодарно кивнул Тан Саню.
— А ты? — Дай Мубай повернулся к Серане, стоящей чуть поодаль. — Ты с нами?
Серана подняла на него свои холодные глаза, и Бран увидел, как Мубай невольно поёжился под этим взглядом. Но не отступил, выдержал. В нём чувствовалась порода.
— Серана, — сказала она, и голос её звучал ровно, без эмоций. — Я с вами. Не обещаю, что буду часто говорить. Но в бою не подведу.
— Ледяная девочка, — хмыкнул Ма Хунцзюнь, но в его голосе не было насмешки — только уважение. — Красиво. И страшно. Будешь замораживать нам врагов, а мы их — добивать. Хорошая тактика.
Кто-то засмеялся, и напряжение, висевшее в воздухе, немного спало.
— Значит так, — сказал Тан Сань, оглядывая всех. — Мы теперь команда. Девятка Шреков. Это не просто звание — это ответственность. Мы должны научиться работать вместе, доверять друг другу, прикрывать спины. Это будет непросто, но я верю, что у нас получится.
— А ты у нас главный? — спросил Дай Мубай, и в его голосе прозвучал вызов — но не агрессивный, а скорее проверяющий.
— Если вы не против, — спокойно ответил Тан Сань. — Я готов быть лидером, если нужно. Но если кто-то хочет взять это на себя — я не против. Мы можем решить вместе.
Мубай помолчал, потом кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Ты старше, опытнее. Посмотрим, как пойдёт. Но если что — я всегда готов подстраховать.
— Вот и договорились, — улыбнулся Тан Сань. — А теперь — давайте расходиться. Завтра первый день тренировок. Нужно выспаться. Флендер просто так хвалить не будет — значит, тренировки будут жёсткими.
Девятка начала расходиться, но Бран задержался, глядя на Тан Саня. Тот заметил его взгляд, подошёл ближе.
— Что-то хотел? — спросил он мягко.
— Ничего, — ответил Бран. — Просто... спасибо. За то, что взял на себя это. Я не очень хорошо лажу с людьми. Мне легче с мёртвыми, чем с живыми. А ты... ты умеешь.
Тан Сань посмотрел на него долгим, понимающим взглядом.
— Я тоже не всегда умел, — сказал он тихо. — Но жизнь заставила научиться. Если хочешь — я помогу. И не только я. Смотри, какие они все разные, но в каждом есть что-то хорошее. Сяо У — душа компании, она растопит любой лёд. Оскар — заботливый, как старший брат. Нин Ронрон — добрая, как солнышко. Даже Мубай, при всей его суровости, — надёжный, как скала. Мы справимся. Вместе.
Бран кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— Спасибо, — сказал он ещё раз.
— Не за что, — ответил Тан Сань и улыбнулся. — Мы теперь одна команда. А в команде все друг другу помогают. Иди отдыхай. Завтра будет трудный день.
Он ушёл, уводя с собой Сяо У, которая всё ещё оборачивалась и махала рукой всем сразу.
Бран остался один. Рядом стояла Серана.
— Пойдём, — сказала она. — Завтра трудный день.
Они пошли вместе, как всегда — молча, но чувствуя друг друга. Где-то внутри Брана, в духовном море, серое кольцо пульсировало ровно, спокойно, довольно. Престол стоял незыблемо. Врата были закрыты. Тени молчали.
Девятка Шреков. Теперь это была его семья.
И он был готов.
Глава 28. Первый совместный бой
Следующее утро встретило Брана не рассветом, а резким, пронзительным звуком рога, который разнёсся над общежитием, заставляя всех вскакивать с коек и лихорадочно натягивать форму. Бран открыл глаза и увидел, как Лукан, их сосед по комнате, уже мечется по проходу, пытаясь одновременно застегнуть ремни и не наступить на чьи-то ноги. В коридоре топали десятки ног, кто-то кричал, кто-то смеялся, и вся эта утренняя суета казалась Брану такой живой, такой настоящей, что он невольно улыбнулся, натягивая форму поверх всё ещё чуть ноющего плеча.
— Быстрее, быстрее! — подгонял всех появившийся в дверях служитель. — Девятка Шреков — на тренировочный полигон! Учитель Флендер ждёт!
Бран выскочил во двор и сразу увидел Серану — она стояла у ворот общежития, такая же бледная и спокойная, как всегда, но в её глазах сегодня горел какой-то внутренний огонь, который Бран научился различать. Она ждала его. Это было новое чувство — знать, что кто-то ждёт именно тебя, что ты нужен, что ты не один.
— Пойдём, — сказала она коротко, и они побежали к полигону.
Тренировочный полигон академии Шрек находился в западной части комплекса и представлял собой огромную площадку, размером с футбольное поле, окружённую высокими каменными стенами, на которых были высечены древние руны — защитные, сдерживающие, усиливающие. В центре полигона возвышались скалы — искусственные, созданные магией, но от этого не менее внушительные, — между которыми вились тропинки, прятались пещеры, зияли расщелины. Здесь можно было тренироваться в любых условиях — в горах, в лесу, на равнине, — и каждый уголок этого места был пропитан потом и кровью тысяч учеников, прошедших через него за столетия.
Когда Бран и Серана добежали, остальные семеро уже стояли в строю перед Флендером. Тан Сань — спокойный, сосредоточенный, с лёгкой улыбкой на губах. Сяо У — подпрыгивающая на месте от нетерпения, с глазами, горящими предвкушением. Дай Мубай — суровый, как скала, скрестивший руки на груди. Чжу Чжуцин — почти невидимая в тени Мубая, но её глаза зорко следили за каждым движением вокруг. Оскар — добродушно улыбающийся, но в его взгляде чувствовалась готовность. Нин Ронрон — изящная, как фарфоровая статуэтка, но в её осанке читалась скрытая сила. Ма Хунцзюнь — толстяк, который, казалось, вообще не волновался и жевал какую-то лепёшку, припасённую в кармане.
Бран и Серана встали в строй, и Флендер обвёл их взглядом — тяжёлым, оценивающим, но в глубине его глаз мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Сегодня ваш первый совместный бой, — сказал он без предисловий. — Не на жизнь, а на смерть — не бойтесь, мастера рядом, подстрахуют. Но по-настоящему. Вы будете сражаться с духовным зверем, которого я подготовил специально для вас. Его уровень — примерно двадцатый. Для вас, одиннадцатых-двенадцатых, это серьёзный противник. В одиночку вы бы не справились. Вместе — у вас есть шанс.
Он помолчал, давая этим словам отозваться в их сознании.
— Ваша задача — не убить его, — продолжал Флендер. — Ваша задача — продержаться. Понять, как работают ваши силы вместе. Научиться доверять друг другу. Слушать, видеть, чувствовать тех, кто рядом. Это важнее любой победы.
Он махнул рукой в сторону дальнего конца полигона, где за массивной железной решёткой угадывалось какое-то движение.
— Зверь там, — сказал он. — Через пять минут решётка поднимется. У вас есть время придумать план. Или не придумать — и тогда будете действовать по обстоятельствам. Решать вам.
Он отошёл в сторону, к специальной трибуне для мастеров, где уже сидели Лю Эрлун, Шао Синь и ещё несколько учителей, и скрестил руки на груди, наблюдая.
Девятка переглянулась. Первым заговорил Тан Сань.
— Нам нужно распределить роли, — сказал он быстро, но спокойно. — Я знаю свои способности, но про ваши знаю только в общих чертах. Давайте быстро: кто что умеет?
— Я — ближний бой, — сразу отозвался Дай Мубай. — Белый Тигр даёт силу и скорость. Могу держать удар, могу атаковать.
— Я с ним, — прошелестела Чжу Чжуцин. — Моя Чёрная Адская Пантера — скрытность, внезапные атаки, отвлечение. Могу бить из тени.
— Я тоже ближний, — подпрыгнула Сяо У. — Белый Кролик — это вам не шутки! Я быстрая, манёвренная, могу отвлекать и уворачиваться.
— Я дальний, — прогудел Ма Хунцзюнь, прожевав лепёшку. — Огненный Феникс — мощные огненные атаки. Но мне нужно время и позиция.
— Я поддержка, — улыбнулась Нин Ронрон. — Пагода Семи Сокровищ может усиливать ваши способности, немного восстанавливать силы. Но я сама слабая, меня нужно защищать.
— Я тоже поддержка, — подхватил Оскар. — Пищевая система — могу готовить усилители прямо в бою. Но мне тоже нужно время и защита.
— Я контроль, — сказал Тан Сань. — Синяя Серебряная Лоза — связывание, замедление, ловушки. Могу управлять полем боя. И у меня есть… — он запнулся, — …второй дух, но пока не время.
Все посмотрели на Брана и Серану.
— Я… я не знаю, как это описать, — честно сказал Бран. — Я чувствую мёртвых. Могу призывать тени, могу отпускать души. В бою… наверное, могу пугать, ослаблять, отвлекать. Но я ещё учусь.
— Ты сможешь управлять страхом, — неожиданно сказала Серана, и все обернулись к ней. — Я видела это на испытании силы. Когда ты смотрел на пантеру, она боялась. Не меня — тебя. Ты можешь вселять ужас в живых. Это сильный дар.
Бран удивлённо посмотрел на неё. Она говорила о нём — и говорила правду. Он действительно чувствовал, что может это делать, просто не знал, как объяснить.
— А ты? — спросил Дай Мубай, глядя на Серану.
— Лёд, — коротко ответила она. — Могу замораживать, замедлять, останавливать. Могу создавать барьеры. Могу… — она запнулась, — …делать так, чтобы враги замирали от холода. Не только тела — души.
Тан Сань быстро кивнул, обводя всех взглядом.
— Понял. Значит, так. Мубай, Чжуцин, Сяо У — вы первая линия. Встречаете зверя, сдерживаете, отвлекаете. Ма Хунцзюнь — дальняя поддержка, бьёшь, когда есть возможность. Нин Ронрон и Оскар — в центре, под защитой. Я буду контролировать поле, связывать зверя, создавать ловушки. Бран и Серана — вы рядом с поддержкой, но готовы вмешаться. Бран — если зверь слишком силён, попробуй надавить страхом. Серана — замедляй его, когда он рванёт к нам. Вопросы?
Вопросов не было. Только напряжение, растущее с каждой секундой.
Решётка в дальнем конце полигона начала подниматься.
Зверь, который вырвался из-за решётки, был огромен.
Он напоминал медведя, но размером с небольшой дом, с шерстью, которая, казалась, была сделана из камня — серая, бугристая, с прожилками, похожими на трещины в скале. Глаза его горели жёлтым огнём, из пасти капала слюна, которая, падая на землю, шипела и плавила камни. Когда он ступал, земля дрожала, и каждый его шаг отдавался гулом в груди у Брана.
— Каменный Медведь, — выдохнул Тан Сань, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — Двадцатый уровень. Броня, которая выдерживает удары копий. Сила, способная крушить стены. Держитесь.
Зверь увидел их и заревел — так, что у Брана заложило уши. И бросился вперёд.
Первые секунды превратились в хаос.
Дай Мубай встретил его в лоб — его Белый Тигр проявился вокруг него полупрозрачным силуэтом, и они с зверем столкнулись с такой силой, что воздух вокруг вздрогнул. Мубай отлетел назад, но устоял, вцепившись в шерсть зверя и не давая ему прорваться дальше.
Чжу Чжуцин возникла из тени справа — Чёрная Пантера полоснула когтями по боку зверя, но когти только скользнули по каменной шкуре, оставив едва заметные царапины. Зверь взревел, развернулся, и Чжуцин едва успела отпрыгнуть, растворившись в воздухе.
Сяо У носилась вокруг, как белка, уворачиваясь от огромных лап, и её Белый Кролик то появлялся, то исчезал, сбивая зверя с толку. Она кричала что-то весёлое, но Бран не разбирал слов — только видел, как она рискует каждую секунду.
Ма Хунцзюнь выпустил огненную струю — Феникс взметнулся над его головой, и пламя ударило в морду зверя. Тот зажмурился, отшатнулся, но тут же рванул в сторону, откуда пришла атака, и Толстяк едва успел откатиться, спасаясь от сокрушительного удара лапы.
Тан Сань метался по полю, его Синяя Серебряная Лоза тянулась к зверю, пытаясь опутать лапы, но каменная шкура сбрасывала путы, как сухие ветки. Он кричал что-то Мубаю, показывал направления, пытался управлять этим хаосом, но зверь был слишком быстр, слишком силён, слишком неуязвим.
Нин Ронрон стояла в центре, бледная, как мел, но её Пагода Семи Сокровищ светилась над ней, посылая лучи усиления то Мубаю, то Сяо У, то Ма Хунцзюню. Оскар рядом с ней лихорадочно смешивал какие-то ингредиенты, пытаясь создать усилитель, но времени не хватало, руки дрожали, и он злился на себя.
А Бран стоял и смотрел.
Он видел всё — каждое движение, каждую ошибку, каждую секунду, когда кто-то мог погибнуть. Он видел, как зверь заносит лапу над Сяо У, как Мубай бросается наперерез, как Чжуцин пытается отвлечь, как Тан Сань кричит, как Ма Хунцзюнь выпускает огонь, как Нин Ронрон плачет от страха, но продолжает светить, как Оскар проклинает свою беспомощность.
И вдруг он перестал видеть.
Вместо этого он почувствовал.
Где-то глубоко внутри него серое кольцо пульсировало — быстро, горячо, требовательно. Престол дрогнул. Врата приоткрылись. И из них хлынуло то, что Бран никогда раньше не выпускал — не тени, не шёпот, а сама суть смерти. Холодная. Тёмная. Неотвратимая.
Она ударила в зверя, и тот замер.
Не от холода Серан — от ужаса. Древнего, животного ужаса перед тем, что старше любого хищника, что ждёт в конце каждого пути. Его глаза, горевшие яростью, потускнели, расширились, и он попятился, забыв о нападении, забыв о людях, забыв обо всём.
— Бран! — закричала Серана, и в её голосе впервые прозвучало что-то человеческое — страх за него. — Бран, не надо! Ты сгоришь!
Но он не слышал. Он был там, в этом ужасе, и ужас был им. Он чувствовал, как сила уходит, как тает его собственная жизнь, как тени тянутся к нему, радуясь, приветствуя, зовя.
И тогда вмешались мастера.
Флендер оказался рядом мгновенно — быстрее, чем Бран мог подумать. Его рука легла на плечо Брана, и в этом прикосновении было столько силы, столько контроля, что поток оборвался. Врата захлопнулись. Престол замер. Тени отступили.
— Хватит, — сказал Флендер тихо, но так, что Бран услышал сквозь гул в ушах. — Ты сделал достаточно. Отдыхай.
Бран покачнулся и упал бы, если бы Серана не подхватила его. Её руки были холодными, но в этом холоде не было смерти — только жизнь, только забота, только тепло, спрятанное глубоко внутри.
Зверь тем временем пришёл в себя. Ярость вернулась в его глаза, и он снова бросился вперёд. Но теперь Девятка была готова.
— Нин Ронрон, усиление на Мубая! — крикнул Тан Сань. — Оскар, дай что есть! Ма Хунцзюнь, бей в морду! Чжуцин, справа! Сяо У, уводи влево! Серана, заморозь лапы!
И они сработали.
Слаженно. Быстро. Точно.
Нин Ронрон направила луч Пагоды на Дай Мубая, и тот, почувствовав прилив сил, врезался в зверя с такой мощью, что даже каменная шкура дрогнула. Оскар бросил Мубаю какой-то шарик, и тот, разжевав его, зарычал — его сила удвоилась. Ма Хунцзюнь выпустил огненный шар прямо в морду зверя, ослепляя его. Чжуцин возникла из тени и полоснула по глазам — не убить, но отвлечь. Сяо У носилась вокруг, не давая зверю сосредоточиться. Серана ударила холодом по лапам, и на них начал нарастать лёд, сковывая движения.
А Тан Сань ждал.
Когда зверь замер на секунду, оглушённый, ослеплённый, скованный, он рванул вперёд. Его Синяя Серебряная Лоза обвила шею зверя, затягиваясь, душа, и в этот момент Бран увидел, как над Тан Санем проявился второй дух — Молот Безбрежных Небес, огромный, тяжёлый, с силой, способной крушить горы.
Удар.
Зверь рухнул на колени, оглушённый, но живой. Мастера тут же вмешались — Лю Эрлун одним движением оттеснила Девятку, а Шао Синь набросил на зверя какую-то сеть, от которой тот затих, погрузившись в сон.
Бой закончился.
Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Бран стоял, опираясь на Серану, и смотрел, как мастера уводят усыплённого зверя обратно за решётку.
Его тело дрожало от перенапряжения, в голове гудело, перед глазами всё плыло, но внутри разливалось странное тепло — не то от серого кольца, не то от осознания, что они справились.
Рядом тяжело дышал Дай Мубай — его форма была порвана в нескольких местах, на лице запеклась кровь из рассечённой брови, но в глазах горел такой огонь, такую гордость, что Бран невольно улыбнулся. Мубай посмотрел на него, кивнул — коротко, по-мужски, и в этом кивке было больше уважения, чем в любых словах.
Чжу Чжуцин материализовалась из тени рядом с ним — целая, невредимая, только чуть бледнее обычного. Она молча взяла Мубая за руку, и тот чуть заметно сжал её пальцы. Между ними не было слов — только понимание, только связь, которая крепче любых обещаний.
Сяо У подбежала к Брану первой. Её глаза горели восторгом, косички растрепались, на щеке красовалась ссадина, но она улыбалась так, будто только что выиграла главный приз в своей жизни.
— Бран! — закричала она, подпрыгивая. — Ты видел? Ты видел, как этот медведь от тебя шарахнулся? Это было нечто! Я думала, он сейчас в штаны наложит! А ты такой стоишь, смотришь — и он бежит! Как ты это сделал? Научи меня! Я тоже так хочу!
Бран открыл рот, чтобы ответить, но не успел — Ма Хунцзюнь подошёл и хлопнул его по спине так, что Бран едва не упал.
— Молодец, брат! — прогудел Толстяк. — Страх — это оружие. Я, конечно, огнём лучше, но твой метод тоже хорош. Особенно когда враг большой и страшный. Главное — самому не бояться, да?
— Я… я не знаю, как это вышло, — честно признался Бран. — Просто… почувствовал. И отпустил.
— Значит, будешь учиться контролировать, — подошёл Оскар, протягивая Брану какой-то шарик. — На, съешь. Это восстановитель. Я его прямо в бою сделал, когда понял, что ты перегружаешься. Не очень качественный, но силы немного вернёт.
Бран взял шарик, понюхал — пахло травами и мёдом. Откусил. Вкус был странный — сладкий, горький, кислый одновременно, — но почти сразу по телу разлилось тепло, и дрожь начала утихать.
— Спасибо, — сказал он искренне.
— Не за что, — улыбнулся Оскар. — Мы ж команда. А в команде все друг друга подкармливают. Я вообще люблю готовить, так что если что — обращайтесь.
— Оскар прав, — подошла Нин Ронрон, всё ещё чуть бледная, но улыбающаяся. — Мы команда. И сегодня мы это доказали. Я так боялась, но когда увидела, как вы все сражаетесь, как прикрываете друг друга… я поняла, что мы сможем всё.
Она посмотрела на Брана с таким восхищением, что ему стало неловко.
— Ты был великолепен, Бран, — сказала она мягко. — Такой страшный дар — и ты его используешь, чтобы защищать нас. Это… это благородно.
— Я просто… — начал Бран, но Нин Ронрон покачала головой.
— Не надо скромничать. Ты — часть нашей семьи. И мы все это знаем.
Последним подошёл Тан Сань. Он выглядел уставшим — битва отняла у него много сил, особенно удар Молотом, — но в его глазах светилась та же гордость, что и у остальных.
— Молодец, Бран, — сказал он просто. — Ты спас нас. Без твоего вмешательства мы бы не продержались. Зверь был слишком силён. Но когда ты его остановил… у нас появился шанс. И мы им воспользовались.
— Это вы все, — возразил Бран. — Я просто стоял и смотрел.
— Ты стоял и делал то, что умеешь лучше всех, — поправил Тан Сань. — Вселял страх во врага. Это не менее важно, чем бить или связывать. В бою всё важно. Каждый из нас — часть механизма. И сегодня этот механизм сработал.
Он обвёл взглядом Девятку — уставших, потрёпанных, но живых и счастливых.
— Мы сделали это, — сказал он. — Вместе. Запомните этот день. Это первый шаг. Дальше будет только сложнее.
Сяо У вдруг подпрыгнула и закричала:
— А давайте отметим? Я знаю, где здесь столовая! Оскар, ты же готовишь вкусно? Давай, удиви нас!
Оскар рассмеялся, развёл руками.
— Если мастера отпустят — почему бы и нет? У меня как раз есть пара рецептов, которые я хотел опробовать.
— А мастера отпустят? — с надеждой спросила Сяо У.
Все посмотрели на трибуну, где Флендер и другие учителя о чём-то переговаривались. Флендер, словно почувствовав их взгляды, обернулся и кивнул — один раз, коротко, но вполне определённо.
— Кажется, отпускают, — улыбнулся Тан Сань.
— Ура! — закричала Сяо У и потащила всех к выходу с полигона.
Столовая академии Шрек в этот вечер гудела, как никогда. Девятка заняла большой стол в углу — тот самый, за которым обычно сидели старшие ученики, но сегодня никто не осмелился их прогнать. Слишком громкой была весть о том, как новички справились с Каменным Медведем двадцатого уровня, слишком яркой была их победа, слишком громкими были их имена.
Оскар колдовал над какими-то принесёнными из кухни ингредиентами, что-то смешивал, пробовал, добавлял, и от его стола то и дело разносились умопомрачительные запахи, от которых у всех текли слюнки. Сяо У носилась вокруг, пытаясь утащить кусочек, но Оскар ловко отгонял её ложкой, приговаривая: «Не трогай, не готово!» Сяо У надувала губки, но через минуту снова лезла.
Нин Ронрон сидела рядом с Оскаром, наблюдая за его работой с неподдельным восхищением. Она то и дело задавала вопросы — «А это что?», «А зачем это?», «А можно я попробую?» — и Оскар терпеливо отвечал, явно польщённый таким вниманием. В его глазах загорался особый огонёк, когда он смотрел на неё, и Бран, наблюдая за ними со стороны, вдруг понял, что видит зарождение чего-то тёплого, светлого, настоящего.
Ма Хунцзюнь сидел напротив, уплетая за обе щёки всё, что попадалось под руку, и одновременно рассказывая о своих любимых блюдах.
— А вот мясо, запечённое в углях с травами, — это святое, — вещал он, облизывая пальцы. — Я в детстве сам такое готовил, когда отец брал меня на охоту. Сидишь у костра, палочку с мясом крутишь, а оно такое сочное, такое ароматное… эх, сейчас бы!
— Будет тебе мясо, — пообещал Оскар. — Но сначала — моё фирменное блюдо. Называется «Радужное ассорти». Семь слоёв, каждый — свой вкус, своя текстура, своя польза. Нин Ронрон помогала придумывать названия.
Нин Ронрон засмущалась, опустила глаза, но улыбка не сходила с её лица.
Дай Мубай сидел рядом с Чжу Чжуцин, и они о чём-то тихо переговаривались, почти не касаясь друг друга, но между ними чувствовалась такая глубокая связь, что Брану стало немного завидно. Они знали друг друга давно, росли вместе, их духи дополняли друг друга — Белый Тигр и Чёрная Пантера, сила и тень, свет и тьма. В их отношениях не было нужды в словах — только взгляды, только жесты, только молчаливое понимание.
Тан Сань сидел во главе стола, наблюдая за всеми с лёгкой улыбкой. Он был старше, опытнее, и в нём чувствовалась та особая аура лидера, которая заставляла других прислушиваться, даже когда он молчал. Рядом с ним вертелась Сяо У, то и дело дёргая его за рукав и требуя внимания. Он терпеливо отвечал, гладил её по голове, и в этих жестах было столько тепла, столько заботы, что Бран вдруг понял — они не просто друзья. Они больше. Намного больше.
А Бран сидел рядом с Сераной.
Она, как всегда, молчала, но сегодня в её молчании не было холода. Она сидела близко, почти касаясь его плечом, и Бран чувствовал, как от неё исходит тепло — не то, которым греют, а то, которым понимают. Она смотрела на остальных, на их разговоры, на их смех, на их сближение, и в её глазах впервые появилось что-то, чего Бран никогда раньше не видел — тоска. Тоска по тому, чего у неё никогда не было.
— Ты как? — тихо спросил он, чтобы слышала только она.
— Нормально, — ответила она так же тихо. — Просто… не привыкла. К такому.
— К такому — это к людям?
— К теплу, — сказала она, и это слово прозвучало так неожиданно, так откровенно, что Бран замер. — Я всю жизнь была одна. Холодная. Чужая. А здесь… здесь они не боятся. Не шарахаются. Принимают. Даже когда я замораживаю всё вокруг.
— Ты не холодная, — сказал Бран. — Ты просто другая. Как и я. Как и все мы. Посмотри на них — каждый другой. Сяо У — бешеный кролик, Мубай — суровый тигр, Чжуцин — тень, Оскар — повар, который думает, что еда спасёт мир, Нин Ронрон — принцесса, которая не боится испачкать платье, Толстяк — хитрый лис в теле медведя, Тан Сань — лидер, который не командует, а ведёт. И мы с тобой — те, кто носит в себе то, что другие боятся даже назвать. Мы все разные. И это нормально.
Серана посмотрела на него долгим взглядом, и в её холодных глазах Бран увидел слёзы. Непролитые, спрятанные глубоко внутри, но настоящие.
— Ты прав, — сказала она тихо. — Спасибо.
Он протянул руку и взял её ладонь в свою. Холодная, как лёд. Но живая. Настоящая. Его.
— Радужное ассорти готово! — провозгласил Оскар, водружая на стол огромное блюдо, от которого валил пар и распространялось такое благоухание, что все разом забыли о разговорах.
Сяо У первой вонзила ложку в разноцветные слои, за ней потянулись остальные. Бран тоже взял немного — и едва не зажмурился от удовольствия. Сладкое, солёное, кислое, острое — всё смешивалось в идеальной гармонии, и каждый кусочек, казалось, дарил новое ощущение, новую силу, новую радость.
— Оскар, ты гений! — воскликнул Ма Хунцзюнь, набивая рот. — Я тебя теперь от себя не отпущу!
— Не надейся, — засмеялся Оскар. — Я сам решаю, кого кормить. Но вам, Девятка, всегда буду готовить. Вы это заслужили.
— Заслужили! — подхватила Сяо У. — Мы сегодня такого медведя завалили! Представляете, что дальше будет?
— Дальше будет сложнее, — сказал Тан Сань, но в его голосе не было угрозы, только спокойная уверенность. — Но мы справимся. Вместе.
— Вместе, — эхом отозвались остальные.
Бран смотрел на них — на этих семерых, которые за один день стали для него почти родными, и на Серану рядом, которая стала для него всем, — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, от серого кольца, не то, от духов — простое, человеческое тепло, которое бывает только у тех, кто нашёл своё место в этом мире.
Он нашёл. Они нашли. Девятка Шреков.
Где-то вдалеке, на трибуне для мастеров, Флендер смотрел на них и чуть заметно улыбался. Рядом с ним стояла Лю Эрлун.
— Неплохо для первого раза, — сказала она.
— Неплохо, — согласился Флендер. — Но это только начало. Посмотрим, что из них вырастет.
— Вырастет легенда, — вдруг сказал подошедший Му Энь. — Я чувствую это. В них есть то, что бывает раз в тысячу лет. Огонь. Связь. Доверие. Береги их, Флендер.
— Буду, — коротко ответил Флендер и снова посмотрел на Девятку, которая хохотала над какой-то шуткой Сяо У.
А Бран, сидящий среди них, вдруг почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся и увидел Флендера, смотрящего прямо на него. В этом взгляде не было строгости — только гордость. Гордость за них всех.
Бран улыбнулся и кивнул. Флендер кивнул в ответ.
И в этот момент Бран понял: он дома.
Глава 29. Тань Сан замечает тьму
Бран проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой встревоженное лицо Оскара, который, кажется, уже успел не только одеться, но и принести с собой запах свежей выпечки, плывущий из столовой.
— Бран, ты как? — спросил Оскар, вглядываясь в его лицо. — Ты так крепко спал, что я испугался. Три раза звал — не просыпался.
Бран сел на койке, чувствуя, как всё тело ломит, как будто он не спал, а всю ночь таскал камни. Голова была тяжёлой, в висках стучало, но где-то глубоко внутри, в духовном море, серое кольцо пульсировало ровно, спокойно, как будто ничего особенного не случилось. Вчерашний бой вспоминался урывками — хаос, крики, удар зверя, а потом… потом пустота. Он помнил только, как из него хлынула сила, как тени потянулись к зверю, и как Флендер остановил его, положив руку на плечо.
— Нормально, — ответил он хрипло. — Просто устал.
— Устал он, — проворчал подошедший Ма Хунцзюнь, жующий что-то на ходу. — Ты вчера пол арены перепугал своим «нормально». Я думал, медведь от страха коньки отбросит. Ты как это сделал?
— Не знаю, — честно ответил Бран. — Просто… отпустил.
— Ладно, потом разберётесь, — перебил Оскар. — Вставай давай, завтрак стынет. А у меня сегодня новые булочки с мясом. Специально для тебя испёк, чтобы силы вернуть.
Бран улыбнулся, принимая протянутую руку, и с трудом поднялся. Тело слушалось, но каждое движение отдавалось лёгкой болью в мышцах. Он натянул форму, умылся ледяной водой из общего корыта и вышел во двор.
Утро в академии было тихим и ясным. Солнце только поднялось над горами, заливая плато мягким золотистым светом, в котором каждая травинка, каждый камень, каждая трещинка в мостовой казались драгоценными. Где-то пели птицы, где-то звонил колокол, призывая к утренней молитве, и этот умиротворяющий фон так не вязался с вчерашним хаосом, что Брану показалось — всё это было сном. Но боль в мышцах напоминала: нет, не сном.
Он отошёл чуть в сторону от общежития, к небольшому садику, где росли какие-то диковинные цветы, и сел на скамью, глядя на горы. Мысли путались, но одна из них была особенно навязчивой: что вчера произошло? Почему он не мог контролировать эту силу? И что будет, если в следующий раз Флендер не окажется рядом?
— Ты задаёшь правильные вопросы, — раздался голос Элекса, и Бран чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Давно не слышали друг друга, да?
— Элекс! — мысленно воскликнул Бран. — Ты где был? Я думал, ты… я не знаю… исчез?
— Исчез, — усмехнулся Элекс. — Спрятался, пока мастера смотрели. Вчера, когда ты выпустил силу, они могли заметить меня. Пришлось уйти в самые глубокие слои твоего сознания. Но теперь можно и появиться.
— Ты видел, что было? — спросил Бран. — Я… я не контролировал это.
— Видел, — голос Элекса стал серьёзным. — И хочу тебя одновременно похвалить и поругать. Начну с хорошего: ты инстинктивно использовал силу Престола. Ты не думал, не сомневался — ты просто сделал. Это значит, что твоя связь с духами крепнет, они доверяют тебе, и ты начинаешь доверять им. Зверь отступил не потому, что ты сильнее, а потому, что ты показал ему нечто, что старше любого хищника — саму смерть. Это мощный дар.
Бран молчал, переваривая.
— А теперь плохое, — продолжал Элекс. — Ты чуть не сгорел. Ты открыл Врата слишком широко и выпустил слишком много силы. Если бы Флендер не вмешался, тени могли утащить тебя за собой. Ты бы стал одним из них — безвольным, пустым, мёртвым при жизни. Понимаешь?
— Понимаю, — прошептал Бран. — Но как мне контролировать это? Я не знаю, когда сила вырвется, а когда нет.
— Будешь учиться, — твёрдо сказал Элекс. — Я помогу. Но запомни: страх — твой враг. Когда ты боишься своей силы, она вырывается наружу. Когда ты принимаешь её, она слушается. Ты должен стать хозяином, а не рабом. Иначе однажды ты не сможешь вернуться.
Бран кивнул, хотя знал, что Элекс не видит этого жеста.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть.
— Не за что, — ответил Элекс, и в его голосе прозвучала улыбка. — А теперь иди завтракать. Твои друзья ждут. И знаешь… они действительно твои друзья. Не бойся открываться им. Не всё, конечно, но… достаточно.
Бран встал со скамьи и пошёл в столовую, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от силы, а от этих слов. Он не один. И никогда больше не будет один.
В столовой было шумно и людно. Девятка заняла свой обычный стол в углу — тот самый, который теперь, кажется, признали за ними все, даже старшекурсники. Когда Бран подошёл, его встретили радостными возгласами.
— Бран! — закричала Сяо У, подпрыгивая на месте. — Садись быстрее! Оскар такие булочки сделал! С мясом! С сыром! И с чем-то ещё, я не поняла, но вкусно!
— С секретным ингредиентом, — загадочно улыбнулся Оскар, пододвигая Брану тарелку с румяными булочками. — Ешь, сил набирайся. Ты вчера больше всех выложился.
Бран взял булочку, откусил — и едва не зажмурился от удовольствия. Тёплое тесто таяло во рту, мясо было сочным и пряным, сыр тянулся, и всё это вместе создавало такой взрыв вкуса, что Бран понял: Оскар действительно гений.
— Вкусно? — спросил Оскар с надеждой.
— Очень, — ответил Бран с набитым ртом, и все засмеялись.
— А я вчера так испугалась, когда ты замер, — сказала Нин Ронрон, наливая себе чай. — Ты стоял такой бледный, и глаза… у тебя глаза стали совсем чёрные. Я думала, ты сейчас упадёшь. Хорошо, учитель Флендер подоспел.
— Я сам испугался, — признался Бран. — Не ожидал, что так выйдет.
— Это твоя сила, — подал голос Дай Мубай, отрываясь от своей тарелки. — Ты должен её знать. Мы все должны знать свои силы, чтобы не подвести команду. Вчера мы поняли, что ты можешь останавливать врагов страхом. Это мощно. Но если ты не контролируешь это, ты можешь стать опасен не только для врагов, но и для нас.
— Мубай! — возмутилась Сяо У. — Зачем ты так? Он же свой!
— Я не обижаю, — спокойно ответил Мубай. — Я говорю правду. В бою нельзя прятаться от правды. Если Бран не научится контролировать свой дар, он может навредить нам. Но если научится — мы станем непобедимы.
— Мубай прав, — неожиданно поддержала его Чжу Чжуцин, появляясь из тени. Она сидела так тихо, что Бран забыл о её присутствии. — Сила без контроля — это слабость. Я знаю по себе. Когда я только получила свою Пантеру, я не могла управлять тенями, они тащили меня в свои глубины. Но я научилась. И ты научишься.
— Мы тебе поможем, — добавил Ма Хунцзюнь, дожёвывая булочку. — У меня тоже с Фениксом не сразу сладилось. Он такой горячий, что я чуть дом не спалил. А теперь — красота, огонь слушается.
Бран смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается благодарность. Они не осуждали, не боялись — они принимали. И предлагали помощь.
— Спасибо, — сказал он тихо, но искренне. — Я… я постараюсь.
— Не постараешься, а сделаешь, — поправила Сяо У. — Мы же Девятка! А в Девятке все всё делают вместе. Правильно, Сань?
Она повернулась к Тан Саню, который всё это время молчал, задумчиво глядя на Брана. В его глазах было что-то, чего Бран не мог прочитать — тревога? Интерес? Понимание?
— Правильно, — ответил Тан Сань, и его голос звучал спокойно, но с какой-то особенной ноткой. — Мы команда. И команда должна знать всё о своих членах. Бран, можно тебя после завтрака на пару слов?
Бран кивнул, хотя внутри всё сжалось. О чём он хочет поговорить? О вчерашнем? О его силе? О чём-то ещё?
— Не бойся, — шепнула Серана, сидящая рядом. Она, как всегда, почти не прикасалась к еде, но сегодня в её холодных глазах было что-то тёплое. — Тан Сань хороший. Он не обидит.
— Откуда ты знаешь? — так же тихо спросил Бран.
— Я чувствую, — ответила она. — В нём нет зла. Только забота.
Бран кивнул и доел булочку, стараясь не думать о предстоящем разговоре.
После завтрака Тан Сань увёл Брана в небольшую рощицу за столовой, где росли невысокие деревья с серебристыми листьями, а в центре журчал маленький фонтанчик — искусственный ручей, созданный для медитаций и уединения. Здесь было тихо и спокойно, солнечные лучи пробивались сквозь листву, создавая причудливый узор из света и тени на земле.
Тан Сань сел на каменную скамью у фонтана и жестом пригласил Брана сесть рядом. Некоторое время они молчали, глядя на воду, и это молчание не было тягостным — скорее, подготовкой к важному разговору.
— Ты знаешь, — начал наконец Тан Сань, — я с детства привык наблюдать. Сначала за отцом, потом за мастерами, потом за людьми вокруг. Я научился видеть то, что другие не замечают. И когда я смотрю на тебя, Бран, я вижу… нечто особенное.
Бран напрягся, но промолчал.
— Вчера, когда ты выпустил свою силу, — продолжал Тан Сань, — я почувствовал её. Она… она неживая. То есть не такая, как у нас. Наша сила — от духов, от зверей, от природы. А твоя… она оттуда, — он указал пальцем вниз, на землю. — От мёртвых. Я прав?
— Да, — тихо ответил Бран. — Мои духи — Престол Мёртвых Душ и Врата Мёртвых Душ. Они связаны с тем, что ушло.
— Я так и думал, — кивнул Тан Сань. — И это пугает меня. Не потому, что ты плохой, а потому, что такая сила… она может быть опасна. Для тебя. Для нас. Для всех.
Он повернулся и посмотрел Брану прямо в глаза. В его взгляде не было осуждения — только беспокойство, глубокое, искреннее беспокойство.
— Ты заметил, что когда ты её используешь, твои глаза темнеют? Становятся почти чёрными, как бездна? Я видел это вчера, перед тем как Флендер тебя остановил. И я испугался. Не за себя — за тебя. Потому что мне показалось, что ты уходишь. Что часть тебя остаётся там, с ними.
Бран опустил голову. Слова Тан Саня попали в самую точку. Он сам чувствовал это — как граница между ним и тенями становится тоньше, как его собственная личность начинает таять, когда сила вырывается наружу.
— Я знаю, — прошептал он. — Я чувствую это. И… я боюсь. Боюсь, что однажды не смогу вернуться.
— Не вернёшься? — переспросил Тан Сань. — Куда?
— Сюда, — Бран поднял глаза. — К себе. К вам. К жизни. Иногда мне кажется, что мёртвые зовут меня. Что они хотят, чтобы я стал одним из них. И я не знаю, сколько смогу сопротивляться.
Тан Сань молчал долго, глядя на воду в фонтане. Потом положил руку на плечо Брана — тёплую, твёрдую, надёжную.
— Слушай, — сказал он. — Я не знаю, что это за сила и откуда она взялась. Но я знаю одно: ты здесь, ты живой, ты с нами. И пока ты хочешь оставаться здесь — ты останешься. Потому что мы не дадим тебе уйти. Я не дам.
Он сжал плечо Брана чуть сильнее.
— Ты часть команды. Часть Девятки. А в Девятке все друг за друга. Если тебе станет страшно, если почувствуешь, что проваливаешься — зови. Я приду. Мы все придём. Мы вытащим тебя, даже если придётся лезть в самую бездну.
Бран почувствовал, как глаза защипало. Он не привык к такой заботе, к такому принятию. В его прошлой жизни, жизни Николая, никто не говорил ему таких слов. А здесь… здесь эти слова значили всё.
— Спасибо, — прошептал он. — Тан Сань… спасибо.
— Не за что, — улыбнулся Тан Сань. — Мы же команда. А теперь пойдём, а то Сяо У уже, наверное, обыскалась. Она без нас ни минуты не может.
Они встали и пошли обратно, к столовой, к шуму, к смеху, к жизни. Но в душе Брана осталось что-то важное — уверенность, что он не один. Что есть те, кто примет его любым, даже с его тьмой. И что эта тьма не враг, а часть его, которую можно научиться контролировать.
— Элекс, — позвал он мысленно.
— Я здесь, — отозвался голос.
— Ты слышал?
— Слышал. Этот мальчик… он мудр не по годам. Он станет великим лидером. И хорошим другом. Береги его, Бран.
— Буду, — пообещал Бран.
И они вышли на свет.
Глава 30. Тренировка под дождём
Дождь лил третьи сутки подряд.
Не тот ласковый, тёплый дождь, что напоминал Брану о духовном лесе и о первом путешествии с Лирой, а настоящий горный ливень — холодный, хлесткий, беспощадный, который, казалось, стремился смыть всё живое с этого каменного плато, на котором стояла академия Шрек. Небо затянуло свинцовыми тучами, которые висели так низко, что, казалось, до них можно дотронуться рукой, поднявшись на самую высокую башню. Ветер завывал в ущельях, срывая последние листья с деревьев, и эти листья, мокрые и тяжёлые, прилипали к камням, к стенам, к окнам, создавая ощущение, что сама природа оплакивает что-то, скорбит о чём-то, предупреждает о чём-то.
Бран стоял у окна в общежитии и смотрел, как потоки воды стекают по мутному стеклу, размывая очертания мира снаружи. Три месяца. Три месяца прошло с того дня, как они впервые вышли на полигон и сразились с Каменным Медведем. Три месяца тренировок, взлётов и падений, сближений и споров, побед и поражений. Три месяца, за которые Девятка Шреков из просто отобранных претендентов превратилась в настоящую команду — пока ещё сырую, неопытную, но уже чувствующую друг друга на интуитивном уровне.
За это время многое изменилось.
Тан Сань окончательно утвердился как лидер — не по приказу, а по праву. Его спокойная уверенность, умение видеть ситуацию на несколько шагов вперёд и редкая способность находить подход к каждому члену команды сделали его тем стержнем, вокруг которого вращалась вся Девятка. Даже Дай Мубай, поначалу бросавший вызов, теперь безоговорочно признавал его авторитет, хотя их отношения скорее напоминали уважение равных, чем подчинение.
Сяо У стала душой компании. Её неуёмная энергия, вечные шутки и невероятная, почти звериная ловкость в бою делали её незаменимой в любой схватке. Она могла рассмешить в самый напряжённый момент и первой броситься в атаку, когда это было нужно. Бран часто ловил себя на мысли, что её присутствие делает этот мир светлее, теплее, живее.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин стали его правой и левой рукой в ближнем бою. Их связь, отточенная годами совместных тренировок, теперь дополнялась пониманием тактики Тан Саня. Белый Тигр и Чёрная Адская Пантера действовали как единый механизм — сила и тень, удар и скрытность, свет и тьма.
Оскар за эти три месяца превратился из просто талантливого повара в настоящего мастера пищевых техник. Его блюда теперь не просто восстанавливали силы — они могли временно усиливать определённые характеристики, лечить лёгкие раны и даже влиять на духовное состояние. Нин Ронрон часто помогала ему, и между ними зародилась та особенная, тёплая связь, которую Бран видел, но не мог назвать словами.
Нин Ронрон сама сильно выросла. Её Пагода Семи Сокровищ теперь могла не только усиливать, но и создавать защитные барьеры вокруг самых уязвимых членов команды. Она всё ещё боялась боя, но научилась не показывать этот страх, и её улыбка, такая светлая и добрая, стала для Девятки чем-то вроде талисмана.
Ма Хунцзюнь — Толстяк — оказался не просто огнемётчиком, а хитрым стратегом. Его Огненный Феникс с каждым днём становился всё мощнее, но главное — он научился выбирать момент для удара так, чтобы этот удар был максимально эффективен. К тому же его способность незаметно проникать в расположение врага благодаря своим размерам (кто заподозрит толстяка в шпионаже?) не раз выручала команду на тактических учениях.
Серана… Серана менялась медленнее всех. Она всё так же молчала большую часть времени, всё так же держалась чуть поодаль, но теперь это не было отчуждением — скорее привычкой, которую остальные принимали и уважали. Её ледяная сила росла, и она училась контролировать её так, чтобы не замораживать всё вокруг. Иногда, когда они оставались вдвоём, она позволяла себе улыбнуться — редко, коротко, но Бран запоминал эти улыбки, как самые дорогие подарки.
А сам Бран… он чувствовал, как внутри него нарастает давление. Серое кольцо пульсировало чаще, сильнее, требовательнее. Престол и Врата, дремавшие после того случая с медведем, теперь снова просыпались, и Бран знал — приближается что-то важное. Элекс говорил, что второе кольцо не за горами, что он достиг предела первого уровня и скоро должен будет перешагнуть через него. Но когда это случится, никто не знал.
— Бран! — крикнул кто-то снаружи, и он узнал голос Сяо У. — Ты чего там застыл? Флендер сказал, сегодня тренировка на полигоне, несмотря на дождь! Или ты боишься промокнуть?
Бран усмехнулся, отошёл от окна и вышел во двор.
Дождь встретил его стеной воды. Холодные струи хлестали по лицу, затекали за воротник, но Бран не обращал внимания. За три месяца он привык к таким тренировкам — Флендер не делал скидок на погоду, и они учились сражаться в любых условиях.
На полигоне уже собрались все. Тан Сань разминался, делая плавные движения, от которых его Синяя Серебряная Лоза едва заметно мерцала даже сквозь пелену дождя. Сяо У прыгала на месте, разогреваясь. Дай Мубай стоял неподвижно, как скала, и вода стекала по его широким плечам ручьями. Чжу Чжуцин, как всегда, была почти невидима в тени. Оскар накрывал какие-то припасы водонепроницаемой тканью. Нин Ронрон куталась в плащ, но улыбалась. Ма Хунцзюнь жевал что-то, спрятавшись под навесом. Серана стояла чуть поодаль, и дождь, казалось, обтекал её, не смея касаться.
Флендер появился из-за завесы дождя, как призрак — высокий, худой, в тёмном плаще, который развевался на ветру, но сам он, казалось, не замечал непогоды.
— Сегодня особенная тренировка, — сказал он, и его голос перекрыл шум дождя. — Вы будете сражаться не друг с другом и не со зверями. Вы будете сражаться со стихией. Ваша задача — продержаться на полигоне до темноты, используя все свои навыки, чтобы не замёрзнуть, не выбиться из сил и не потерять боеспособность. Кто сдастся — будет бегать дополнительные круги завтра утром.
Девятка переглянулась. Стихия — это было что-то новое.
— Начали! — скомандовал Флендер и исчез в дожде так же внезапно, как появился.
Первые два часа прошли относительно легко. Девятка разбилась на пары и группы, придумывая упражнения, чтобы не стоять на месте. Дай Мубай и Чжу Чжуцин отрабатывали связки в ближнем бою, их движения были отточены до автоматизма — даже под дождём, даже на скользких камнях они двигались как по сухой земле. Сяо У носилась вокруг, дразня их и заставляя ускоряться. Тан Сань стоял в центре, его Лоза тянулась к каждому, контролируя дистанцию, создавая помехи, уча их чувствовать поле боя.
Оскар и Нин Ронрон устроились под небольшим навесом, который Оскар соорудил из подручных материалов. Нин Ронрон медитировала, восстанавливая силы, а Оскар колдовал над какими-то ингредиентами, создавая тёплые напитки, которые должны были помочь продержаться до вечера. Ма Хунцзюнь периодически выпускал струи огня, согревая замёрзшие руки и заодно проверяя, как его Феникс работает в условиях повышенной влажности.
Бран и Серана держались вместе. Они не разговаривали — в этом не было нужды. Серана создавала вокруг них небольшое ледяное поле, которое не давало дождю заливать глаза, а Бран прикрывал её со спины, готовый в любой момент использовать свою силу, если что-то пойдёт не так. Внутри него пульсация усилилась — кольцо реагировало на холод, на воду, на это странное состояние между небом и землёй.
К четвёртому часу начались проблемы.
Дождь не стихал, а, наоборот, усиливался. Вода затекала везде — под одежду, в обувь, в глаза, в рот. Холод пробирал до костей, несмотря на все усилия Оскара и его тёплые напитки. Руки начали неметь, движения становились скованными, реакция падала.
— Не сдаваться! — крикнул Тан Сань, и его голос прозвучал как приказ, как молитва, как вызов. — Мы Девятка! Мы сильнее любой стихии!
И они продолжили.
Ма Хунцзюнь выпустил огненный шар, который взорвался в воздухе, разогнав дождь на несколько секунд вокруг них. Этого хватило, чтобы перевести дыхание, чтобы увидеть лица друг друга — мокрые, замёрзшие, но упрямые.
— Держимся! — закричала Сяо У и бросилась в атаку на воображаемого врага, её движения были быстрыми, почти незаметными, и дождь, казалось, не мог её остановить.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин встали спина к спине, их духи — Белый Тигр и Чёрная Пантера — проявились сильнее обычного, создавая вокруг них защитный кокон. Они не двигались, просто стояли, принимая на себя основной удар стихии, и их пример вдохновлял остальных.
Оскар и Нин Ронрон работали как единый механизм. Нин Ронрон направляла свою Пагоду на Оскара, усиливая его способности, а Оскар, используя последние запасы, создавал дымовые завесы, которые на мгновение задерживали дождь, давая передышку.
Бран чувствовал, как внутри нарастает давление. Его кольцо пульсировало так сильно, что он едва мог дышать. Ему казалось, что ещё немного — и оно разорвёт его изнутри. Но он держался. Не открывал Врата. Не выпускал тени. Только стоял рядом с Сераной, чувствуя её холод — такой знакомый, такой родной, — и черпал в нём силы.
— Ты близок, — вдруг сказала Серана, не поворачивая головы. — Я чувствую. Твоя сила… она растёт. Она хочет выйти.
— Знаю, — ответил Бран сквозь зубы. — Но не сегодня. Не здесь.
Серана кивнула и создала ещё один ледяной барьер, отсекая наиболее сильные порывы ветра.
К вечеру, когда небо начало темнеть, дождь наконец стих. Тучи разошлись, открывая звёзды — яркие, холодные, бесконечно далёкие. Девятка стояла на полигоне, тяжело дыша, промокшая до нитки, замёрзшая до дрожи, но живая и несломленная.
Флендер появился снова — так же внезапно, как исчезал.
— Хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на одобрение. — Вы справились. Можете идти греться и есть. Завтра — выходной.
Никто не закричал от радости — не было сил. Просто молча, поддерживая друг друга, они пошли к общежитию.
А Бран, шагая рядом с Сераной, чувствовал, как внутри пульсирует кольцо. Оно успокаивалось, но не до конца. Оно ждало. Ждало своего часа.
— Завтра, — прошептал Элекс у него в голове. — Завтра ты будешь готов.
Бран кивнул, никому не видимый в темноте, и пошёл дальше, к теплу, к свету, к новой жизни.
Ночью Бран не мог уснуть.
Он лежал на своей койке, глядя в потолок, где играли тени от магического светильника, и слушал, как дышат его товарищи. Рядом посапывал Лукан, дальше кто-то всхрапывал, где-то в углу бормотал во сне Ма Хунцзюнь — наверное, ему снилась очередная трапеза. Обычные звуки, обычная ночь.
Но внутри Брана всё было необычно.
Кольцо пульсировало с такой силой, что он чувствовал это каждой клеткой тела. Престол и Врата в духовном море светились ярче обычного — серый свет, тёплый и живой, заполнял всё пространство. Тени, обычно молчавшие, шептали — не угрожающе, а скорее предупреждающе: "Готовься. Скоро".
Он тихо встал, накинул форму и вышел во двор.
Ночь была холодной и ясной. Дождь кончился, тучи разошлись, и звёзды сияли на небе так ярко, что казалось, до них можно дотронуться рукой. Горы вокруг академии замерли в молчаливом величии, их вершины серебрились в свете луны, и весь мир казался застывшим, ожидающим чего-то важного.
Бран дошёл до тренировочного полигона — того самого, где днём они сражались со стихией. Сейчас он был пуст и тих, только лужи отражали звёзды, да ветер шелестел в камнях. Бран сел на мокрую скамью, закрыл глаза и попытался успокоить дыхание.
— Не получится, — раздался голос Элекса. — Сегодня не получится успокоиться. Ты на пределе.
— Я знаю, — ответил Бран. — Я чувствую. Оно ждёт.
— Второе кольцо, — подтвердил Элекс. — Ты готов. Твоё тело, твой дух, твоя связь с Престолом и Вратами — всё достигло нужного уровня. Остался последний шаг.
— Какой?
— Принять, — просто сказал Элекс. — Принять, что ты становишься сильнее. Что эта сила изменит тебя. Что после этого шага ты уже не будешь прежним. Второе кольцо — это не просто увеличение силы. Это новый уровень понимания. Ты увидишь мир иначе. Ты услышишь мёртвых иначе. Ты станешь ближе к ним. И дальше от живых.
Бран молчал, глядя на звёзды. Он думал о Лире, оставшейся в городе, о матери в том мире, о Чепеле, о всех, кого потерял. И о тех, кто был рядом сейчас — о Серане, о Тан Сане, о всей Девятке.
— Я не хочу становиться дальше от них, — сказал он тихо.
— Ты и не станешь, — ответил Элекс. — Если не позволишь этому случиться. Сила не отдаляет — она даёт выбор. Ты можешь уйти в неё с головой, стать тенью среди теней. А можешь использовать её, чтобы защищать тех, кто дорог. Выбор всегда за тобой.
Бран кивнул. Где-то вдалеке прокричала ночная птица. Ветер принёс запах мокрой травы и хвои.
— Когда это случится? — спросил он.
— Завтра, — ответил Элекс. — Я чувствую это. Ты войдёшь в состояние, близкое к трансу, и тогда Врата откроются. Но не бойся — я буду рядом.
— А если я не справлюсь?
— Справишься, — твёрдо сказал Элекс. — Ты справлялся с большим. Ты выжил там, где другие умирали. Ты принял имя, которое тебе не принадлежало, и сделал его своим. Ты открыл сердце тем, кто мог тебя предать, и они стали твоей семьёй. Ты справишься и с этим.
Бран почувствовал, как тепло разливается по телу — не от кольца, а от этих слов. От веры Элекса в него.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответил Элекс. — А теперь иди спать. Завтра важный день.
Бран встал, ещё раз посмотрел на звёзды и пошёл обратно в общежитие. Внутри пульсация не утихала, но теперь она не пугала — она была как обещание, как предвкушение, как шаг в новую жизнь.
Он лёг, закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, но полный того особенного покоя, который бывает только перед бурей.
А где-то в духовном море Престол и Врата светились ярче обычного, готовясь к тому, что должно было случиться завтра.
Глава 31. Голос наставника
Бран проснулся от того, что кто-то звал его по имени.
Он сел на койке, прислушиваясь к тишине общежития, но вокруг было спокойно — только ровное дыхание спящих товарищей, только тихий гул магических светильников, только ветер за окном, шелестящий мокрой листвой после вчерашнего дождя. Никто не звал. Но голос продолжал звучать — не снаружи, а внутри, в самой глубине сознания, там, где жили тени и шёпот душ.
— Ты слышишь их, — раздался голос Элекса, и Бран вздрогнул от неожиданности. — Сегодня ты услышишь их лучше, чем когда-либо. Сегодня ты станешь ближе к ним.
Бран закрыл глаза и заглянул в духовное море.
Оно изменилось. Серый туман, обычно спокойный и ровный, теперь клубился, бурлил, как вода в котле перед закипанием. Престол Мёртвых Душ стоял на своём месте, но вокруг него кружились тени — не те, привычные, молчаливые, а новые, более плотные, более живые, с лицами, которые Бран не мог разглядеть, но чувствовал их боль, их тоску, их отчаяние. Врата были приоткрыты шире обычного, и из них лился свет — не серый, а тёмно-серый, почти чёрный, с красноватыми проблесками, пульсирующими в такт его сердцу.
— Что происходит? — спросил Бран, чувствуя, как внутри нарастает давление.
— Ты на пороге, — ответил Элекс. — Второе кольцо ждёт тебя. Но его источник будет иным, чем в первый раз. Тогда ты получил силу от души, близкой тебе по крови, по судьбе, по любви. Теперь ты получишь силу от тех, кого забыли.
— Забыли?
— Тысячи душ, — голос Элекса звучал глухо, торжественно. — Тех, кто погиб в тени, без свидетелей, без памяти, без прощания. Их накопилось много вокруг этого места. Культ, о котором ты ещё не знаешь, приносил жертвы здесь столетиями. Их души не ушли — они застряли между мирами, забытые всеми. И теперь они тянутся к тебе. Потому что ты — тот, кто помнит. Тот, кто может дать им покой.
Бран почувствовал, как холодок пробежал по спине. Тысячи забытых душ. Они звали его, тянулись к нему, и в их зове не было угрозы — только мольба, только надежда, только последний шёпот тех, кого никто не хотел слышать.
— Что я должен делать? — спросил он.
— Ничего, — ответил Элекс. — Просто будь. Просто слушай. Просто прими их. Они сами станут твоим кольцом. Но помни: это кольцо — тёмно-серое, кольцо Забвения. Оно даст тебе силу над теми, кто забыт. Над теми, кто не оставил следа. Над теми, чья смерть не была оплакана. И эта сила будет тяжёлой.
Бран открыл глаза. За окном начинало светать — серый, хмурый рассвет, без солнца, без надежды. Но внутри него горел свет — тёмный, тяжёлый, но живой.
Он встал, оделся и вышел во двор, туда, где ждала его судьба.
Он шёл долго, сам не зная куда. Ноги несли его за пределы академии, по узкой тропе, ведущей в горы, мимо скал и осыпей, мимо древних камней, покрытых мхом, мимо мест, где, казалось, само время остановилось. Солнце так и не показалось — небо оставалось серым, тяжёлым, давящим, и в этом свете мир казался призрачным, нереальным, готовым в любой момент раствориться в тумане.
Бран остановился на небольшой площадке, нависающей над пропастью. Внизу, далеко-далеко, угадывалась долина, скрытая облаками. Ветер здесь был сильным, холодным, он трепал волосы, заставлял щуриться, но Бран не чувствовал холода — только пульсацию внутри, только зов, который становился всё громче, всё настойчивее.
— Они здесь, — сказал Элекс, появляясь рядом — не голосом, а полупрозрачной тенью, почти видимой в этом призрачном свете. — Вокруг тебя. Они ждали этого момента столетиями.
Бран закрыл глаза и позволил себе услышать.
Сначала был только шум — как далёкий прибой, как шелест листвы, как гул толпы в отдалении. Но потом шум начал распадаться на голоса. Тысячи, десятки тысяч голосов — мужских, женских, детских, старческих — все сливались в единый хор, но каждый можно было различить, если вслушаться.
— Помоги…
— Вспомни…
— Мы здесь…
— Нас забыли…
— Мы ждали…
— Ты пришёл…
Бран почувствовал, как слёзы текут по щекам. Это была не его боль — это была их боль, боль забытых, брошенных, никому не нужных. Они умерли в одиночестве, без свидетелей, без молитв, без прощания. Их тела давно истлели, их имена стёрлись из памяти живых, и только здесь, в этом пограничном состоянии, они ещё держались, надеясь, что кто-то когда-нибудь вспомнит.
— Я помню, — прошептал Бран. — Я слышу вас.
И в этот момент Врата внутри него распахнулись.
Не широко, как тогда, с медведем, а плавно, медленно, торжественно. Из них хлынул свет — тёмно-серый, с багровыми прожилками, тяжёлый, как свинец, но живой. Этот свет окутал Брана, проник в каждую клетку его тела, и вместе с ним пришли они.
Тени. Тысячи теней, которые кружились вокруг него, касались его, благодарили. Они не говорили словами — они говорили чувствами, и Бран принимал каждое, не отвергая, не боясь. Он чувствовал их страх перед смертью, их боль от одиночества, их отчаяние от того, что их забыли, и их надежду — ту самую надежду, которая теплилась в них всё это время.
— Прими их, — раздался голос Элекса, тёплый, поддерживающий. — Не отталкивай. Они станут твоей силой. Ты дашь им покой, а они дадут тебе память.
Бран поднял руки, и тени потянулись к ним, обвивая запястья, пальцы, просачиваясь сквозь кожу внутрь. Это не было больно — это было похоже на возвращение домой после долгой разлуки, на встречу с теми, кого любил и потерял.
И тогда кольцо начало формироваться.
Оно появилось не сразу — сначала тёмно-серое сияние вокруг тела, потом сгущение, уплотнение, и наконец — второе кольцо, вращающееся вокруг первого, такое же серое, но темнее, тяжелее, с багровыми искрами, вспыхивающими внутри. Оно пульсировало в ином ритме, чем первое — медленнее, глубже, словно биение сердца великана, спящего в недрах земли.
— Второе кольцо, — торжественно произнёс Элекс. — Кольцо Забвения. Ты принял тех, кого забыли. Теперь они часть тебя.
Бран открыл глаза. Мир вокруг изменился. Он видел тени везде — не только тех, что вошли в него, но и других, ещё оставшихся, ещё ждущих. Они были в скалах, в облаках, в ветре, в каждой капле росы на траве. И они смотрели на него с надеждой.
— Что я теперь могу? — спросил он.
— Многое, — ответил Элекс. — Престол даст тебе умение «Молчаливый Суд». Когда ты направишь его на врага, тот услышит голоса своих жертв. Их шёпот, их проклятия, их боль. Воля врага будет подавлена виной, даже если он считал себя правым. А Врата дадут тебе «Затвор Душ». Ты сможешь разорвать связь противника с его источником силы — с его духом, с его кольцами, с его верой. На время. Но в бою этого времени достаточно.
Бран смотрел на свои руки. На левой ладони, там, где пульсировали прожилки Врат, теперь появился новый узор — замкнутый круг, символ вечности, символ забвения. На правой — имена, которые появлялись и исчезали, стирались и возвращались, память тех, кто вошёл в него.
— Они останутся здесь? — спросил он. — Навсегда?
— Пока ты жив, — ответил Элекс. — А когда ты умрёшь, они уйдут с тобой. Ты дал им покой, но не отпустил — ты принял их в себя. Теперь вы едины.
Бран кивнул. Тяжесть нового кольца давила на плечи, но это была не та тяжесть, что ломает, а та, что укрепляет. Он чувствовал себя старше, мудрее, сильнее. И в то же время — ближе к тем, кого забыли, ближе к смерти, ближе к той грани, которую другие боятся переступать.
— Спасибо, — сказал он теням, кружащимся вокруг. — Я не забуду.
Тени замерли на мгновение, а потом начали таять, растворяться, уходить в его кольцо, в его душу, в его память. Последней исчезла маленькая тень — ребёнок, погибший здесь столетия назад. Она коснулась его щеки, и Бран почувствовал прохладное, лёгкое прикосновение, похожее на поцелуй.
— Спасибо, — прошептал детский голос и растаял.
Бран остался один на краю пропасти, с двумя кольцами, пульсирующими вокруг тела, и с чувством, что он только что перешагнул через что-то очень важное.
— Пойдём, — сказал Элекс. — Тебя ждут.
Бран кивнул и пошёл обратно, в академию, к своим.
Когда Бран вернулся на тренировочный полигон, Девятка уже была в сборе. Солнце так и не вышло, небо оставалось серым, моросил мелкий дождь, но они всё равно тренировались — Тан Сань не позволял погоде диктовать условия.
Первой его заметила Сяо У. Она замерла на полуслове, уставившись на Брана, и её глаза расширились от удивления.
— Бран! — закричала она. — Ты… ты другой! Что случилось?
Все обернулись. Бран подошёл ближе, и они увидели — увидели второе кольцо, пульсирующее вокруг него тёмно-серым светом, увидели изменения в его лице, в его взгляде, в его осанке.
— Я получил второе кольцо, — сказал он просто.
На мгновение воцарилась тишина, а потом все заговорили разом.
— Второе кольцо?! — воскликнул Оскар. — Но ты же только недавно получил первое! Как такое возможно?
— Это дар, — ответил Бран. — Дар тех, кого забыли.
— Забыли? — переспросил Тан Сань, подходя ближе и внимательно вглядываясь в лицо Брана. В его глазах не было страха — только интерес и лёгкое беспокойство. — Расскажешь?
— Потом, — улыбнулся Бран. — Сейчас я просто хочу… быть здесь. С вами.
— Правильно, — прогудел Ма Хунцзюнь, подходя и хлопая Брана по плечу. — Потом расскажешь. А сейчас — давайте тренироваться! У нас новый уровень, надо обкатать!
— Толстяк прав, — кивнул Дай Мубай. — Покажешь, что умеешь?
Бран посмотрел на Серану. Она стояла чуть поодаль, как всегда, но в её холодных глазах сегодня было что-то новое — может быть, гордость, может быть, радость за него.
— Покажу, — сказал Бран.
Тан Сань быстро распределил роли, и они начали спарринг — не всерьёз, а так, чтобы Бран мог опробовать новые способности.
Первый же его удар — нет, не удар, а взгляд, направленный на Дай Мубая, — заставил того замереть. Мубай побледнел, на лбу выступил пот, и он отшатнулся, прижимая руки к груди.
— Что… что это? — выдохнул он. — Я слышал… голоса. Много голосов. Они говорили… говорили о моих ошибках. О моих жертвах.
— Молчаливый Суд, — ответил Бран. — Ты слышишь голоса тех, кого убил или кому не помог. Даже если ты считал себя правым.
Мубай смотрел на него с новым уважением.
— Сильная штука, — сказал он. — Если враг дрогнет — победа наша.
Потом Бран попробовал «Затвор Душ» на Тан Сане. Тот на мгновение потерял связь со своей Синей Серебряной Лозой — дух просто перестал откликаться, и Тан Сань почувствовал себя… обычным. Слабым. Уязвимым.
— Это страшнее, чем голоса, — признался он, когда способность перестала действовать. — Потерять связь с духом в бою — значит умереть. Если ты сможешь делать это с врагами, Бран, ты станешь нашим главным козырем.
— Я не смогу долго, — предупредил Бран. — Это требует много сил.
— Но даже нескольких секунд достаточно, — кивнул Тан Сань. — Мы используем это.
Они тренировались до вечера, и каждый из Девятки по очереди испытал на себе действие новых способностей Брана. Кто-то пугался, кто-то задумывался, кто-то просто удивлялся. Но все поняли одно: Бран стал сильнее. Намного сильнее.
Когда стемнело, они сидели в столовой, уставшие, но довольные. Оскар наготовил гору еды, и все набрасывались на неё, как голодные звери.
— Рассказывай, — попросила Нин Ронрон, когда первый голод был утолён. — Откуда взялось это кольцо? Ты говорил, от забытых?
Бран кивнул и рассказал. О тенях, о забытых душах, о Культе, который приносил жертвы здесь столетиями, о том, как они пришли к нему и он принял их. Говорил спокойно, без пафоса, просто делясь тем, что пережил.
Когда он закончил, воцарилась тишина.
— Ты носишь в себе тысячи душ, — тихо сказала Чжу Чжуцин. — Это… это невероятно.
— И тяжело, — добавила Серана, и все обернулись к ней. Она редко говорила, и каждое её слово имело вес. — Ты чувствуешь их боль?
— Чувствую, — признался Бран. — Но теперь это не давит. Теперь это… часть меня.
— Ты сильный, — сказал Тан Сань. — Сильнее, чем думаешь. И мы будем рядом. Всегда.
— Всегда, — эхом отозвались остальные.
Бран смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Второе кольцо пульсировало ровно, спокойно, в унисон с первым. Тени внутри него молчали, но их молчание было благодарным, спокойным, почти счастливым.
Где-то глубоко внутри Элекс улыбался.
— Ты сделал это, — шепнул он. — Ты стал сильнее. И ты не один.
Бран улыбнулся в ответ — своим друзьям, своей команде, своей семье.
— За Девятку! — вдруг поднял кружку Оскар.
— За Девятку! — подхватили все.
И даже Серана чуть заметно улыбнулась, поднимая свою кружку.
Глава 32. Приоткрытые врата
Ночь после получения второго кольца стала для Брана временем открытий.
Он лежал на своей койке в общежитии, слушая привычное дыхание товарищей, но сон не приходил. Второе кольцо пульсировало в унисон с первым — тёмно-серый свет, тяжёлый и глубокий, растекался по духовному морю, касался Престола, касался Врат, и от каждого касания рождались новые ощущения, новые возможности, новые вопросы.
Бран чувствовал их — забытые души, что стали частью его. Они больше не шептали, не просили, не жаловались. Они просто были рядом, как тихая, невидимая свита, готовая в любой момент откликнуться на его зов. Но сегодня его беспокоило не это.
Сегодня он чувствовал что-то иное.
Где-то далеко, на самой границе восприятия, там, где заканчивалось его духовное море и начиналась пустота, мерцал огонёк. Не серый, не тёмный — живой, тёплый, золотистый. Он пульсировал в ритме, который Бран не мог понять, но который почему-то казался знакомым, почти родным.
— Ты чувствуешь? — раздался голос Элекса, тихий, задумчивый.
— Да, — ответил Бран мысленно. — Что это?
— Не знаю, — честно признался Элекс. — Но это не душа. Не тень. Не дух в привычном понимании. Это… что-то живое. Что-то, что ищет тебя.
— Ищет меня?
— Зовёт, — уточнил Элекс. — Словно знает, что ты можешь ответить. Словно ждало этого момента.
Бран сел на койке, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Зов становился громче, настойчивее. Он не был похож на шёпот забытых душ — в нём не было боли, только ожидание, только надежда, только чистая, животная тоска по чему-то потерянному.
— Я должен пойти, — сказал Бран, вставая.
— Куда? — спросил Элекс.
— Туда, — Бран указал рукой в сторону окна, за которым чернели горы. — Где этот свет.
— Это может быть опасно, — предупредил Элекс. — Ты не знаешь, что там.
— Знаю, — ответил Бран, натягивая форму. — Но если я не пойду, буду жалеть всю жизнь.
Он тихо вышел из общежития, стараясь не разбудить спящих. Ночь была тёплой, безветренной, небо усеяли звёзды, и их свет, холодный и далёкий, заливал двор академии призрачным серебром. Бран быстро прошёл мимо столовой, мимо тренировочных площадок, мимо статуй древних мастеров, и вышел за ворота.
Тропа, ведущая в горы, была едва видна в темноте, но Бран не нуждался в свете — он шёл на зов, который становился всё сильнее с каждым шагом. Второе кольцо пульсировало быстрее, словно подбадривая его, словно говоря: "Правильно, иди, мы с тобой".
Через час ходьбы он оказался на небольшом плато, окружённом скалами. Здесь зов стал невыносимо громким — не звуком, а чувством, вибрацией, пронизывающей всё тело. Бран остановился, оглядываясь.
И тогда он увидел его.
В центре плато, на плоском камне, лежал волк. Огромный, серебристо-белый, с шерстью, которая светилась в темноте мягким, золотистым светом. Он был ранен — бок был разодран, кровь текла на камень, но глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на Брана без страха, без агрессии, только с надеждой.
— Ты… ты звал меня? — прошептал Бран, делая шаг вперёд.
Волк чуть шевельнул хвостом — один раз, словно подтверждая.
— Но кто ты? Откуда ты знаешь меня?
Ответа не было. Только взгляд — пронзительный, понимающий, почти человеческий. И зов, который теперь Бран расшифровал: "Помоги. Я не хочу умирать. Я нужен тебе".
— Элекс, — позвал Бран мысленно. — Что мне делать?
— Он не простой зверь, — ответил Элекс, и в его голосе звучало удивление. — Он… он из твоего мира, Бран. Из того, где ты был Николаем.
Бран замер.
— Что?
— Я чувствую это, — сказал Элекс. — Его душа… она связана с тем миром. С тем местом, где ты жил. Он каким-то образом прошёл через разлом. И теперь он здесь. И он ищет тебя.
Бран опустился на колени рядом с волком. Раненый зверь смотрел на него, и в этом взгляде было столько доверия, столько мольбы, что у Брана сжалось сердце. Он протянул руку, коснулся серебристой шерсти — тёплой, живой, настоящей.
— Ты из моего мира, — прошептал он. — Как ты здесь оказался?
Волк чуть шевельнулся, заскулил от боли. Рана на боку была глубокой — кто-то или что-то полоснуло когтями, оставив рваные края, в которых уже начиналось воспаление. Если не помочь, зверь умрёт.
— Я не знаю, как тебя лечить, — сказал Бран, чувствуя отчаяние. — У меня нет ни навыков, ни знаний…
— У тебя есть Врата, — напомнил Элекс. — И есть второе кольцо. Ты можешь попробовать… принять его.
— Принять? — переспросил Бран. — Как душу?
— Не как душу, — пояснил Элекс. — Как связь. Он жив, Бран. Но если ты откроешь Врата совсем чуть-чуть, если позволишь ему почувствовать тебя, вы сможете установить связь. Не как хозяин и питомец, а как… как родные души. Это спасёт его. Даст ему силу, чтобы выжить.
— А если не получится?
— Тогда он умрёт, — прямо сказал Элекс. — Выбор за тобой.
Бран смотрел в жёлтые глаза волка. В них не было страха — только спокойное принятие. Зверь словно говорил: "Я доверяю тебе. Делай что должен".
Бран закрыл глаза и сосредоточился.
Второе кольцо откликнулось сразу — тёмно-серый свет окутал его, потянулся к Вратам. Врата дрогнули, приоткрылись — чуть-чуть, на толщину волоса. Из них потянулся свет — не тот, что забирает души, а другой, мягкий, золотистый, согревающий.
Этот свет коснулся волка.
Зверь вздрогнул, замер, а потом… потом Бран почувствовал его. Не как мысль, не как голос, а как присутствие — тёплое, живое, доверчивое. Волк открылся ему, позволил войти в свою душу, и в этом не было насилия — только добровольный дар, только желание быть рядом.
Связь установилась.
Бран открыл глаза и увидел, как рана на боку волка начала затягиваться. Медленно, но неуклонно — края смыкались, кровь останавливалась, воспаление спадало. Волк вздохнул глубоко, с облегчением, и лизнул руку Брана шершавым, тёплым языком.
— Получилось, — выдохнул Бран. — Элекс, получилось!
— Я видел, — в голосе Элекса звучала гордость. — Ты сделал то, на что не способен ни один мастер духа. Ты установил связь с живым существом из другого мира через Врата. Это… это невероятно.
— Но как он здесь оказался? — спросил Бран, гладя волка по голове. — Как он прошёл через разлом?
— Возможно, его привела та же сила, что привела тебя, — предположил Элекс. — Возможно, он был частью твоей судьбы в том мире. Теперь вы встретились здесь. Это не случайность.
Волк поднялся, осторожно ступая на заживающую лапу. Он был огромным — Бран доставал ему едва до плеча. Серебристая шерсть переливалась в лунном свете, глаза горели золотом, и во всём его облике чувствовалась древняя, дикая сила.
— У него есть имя? — спросил Элекс.
Бран посмотрел в жёлтые глаза и вдруг понял.
— Ветер, — сказал он. — Я назову тебя Ветер. Потому что ты пришёл издалека, как ветер, и принёс с собой что-то родное.
Волк — Ветер — чуть наклонил голову, принимая имя, и ткнулся носом в ладонь Брана.
— Нам пора возвращаться, — сказал Бран, вставая. — Там нас ждут. И… мне кажется, они будут удивлены.
Ветер тихо зарычал — не угрожающе, а скорее согласно, и пошёл рядом с Браном, как будто всю жизнь только и делал, что ходил рядом с человеком.
Они спускались с гор, и в небе уже начинал брезжить рассвет.
Когда Бран подошёл к воротам академии, солнце уже поднялось над горами, заливая плато золотистым светом. Он надеялся пробраться незаметно, но у ворот его уже ждали.
Вся Девятка стояла в полном составе — Тан Сань, скрестив руки на груди, смотрел на него с лёгкой улыбкой; Сяо У подпрыгивала на месте от нетерпения; Дай Мубай и Чжу Чжуцин стояли рядом, готовые к любым неожиданностям; Оскар и Нин Ронрон держались за руки; Ма Хунцзюнь жевал булочку, но с любопытством косился на приближающегося Брана; Серана, как всегда, стояла чуть поодаль, но в её холодных глазах сегодня было что-то новое — может быть, беспокойство, может быть, радость.
— Бран! — закричала Сяо У, бросаясь к нему. — Ты куда пропал? Мы обыскались! Думали, с тобой что-то случилось! А это кто? — она замерла, увидев огромного волка, идущего рядом с Браном.
Ветер остановился, посмотрел на Сяо У своими жёлтыми глазами и… чихнул.
Сяо У замерла на мгновение, а потом расхохоталась.
— Он чихнул! — закричала она. — Он на меня чихнул! Бран, это твой? Откуда он такой красивый?
— Его зовут Ветер, — сказал Бран, чувствуя, как напряжение отпускает его. — Он… он из моего родного мира. Каким-то образом прошёл через разлом. Я нашёл его раненым в горах и помог ему.
— Помог? — переспросил Тан Сань, подходя ближе. — Как?
Бран помолчал, подбирая слова.
— Через Врата, — признался он. — Я установил с ним связь. Он теперь… часть меня. Как дух, но живой. Не знаю, как объяснить.
— Ты приручил духовного зверя? — удивился Дай Мубай. — Да ещё такого уровня? Он же… он огромный. И сильный. Я чувствую это.
— Не приручил, — покачал головой Бран. — Мы… подружились. Он сам пришёл ко мне.
Ветер, словно подтверждая эти слова, подошёл к Дай Мубаю и ткнулся носом в его плечо. Мубай замер, но не отшатнулся — только смотрел на волка с новым уважением.
— Он тебя признал, — сказала Чжу Чжуцин, появляясь из тени. — Звери так просто не подходят. Он чувствует в тебе силу. И доверяет.
— А можно погладить? — спросила Нин Ронрон, робко протягивая руку.
Ветер посмотрел на неё, чуть склонил голову, а потом ткнулся мордой в её ладонь. Нин Ронрон ахнула от восторга.
— Он мягкий! — закричала она. — И тёплый! И такой красивый!
— Ну, теперь у нас есть талисман, — прогудел Ма Хунцзюнь, дожёвывая булочку. — Симпатичный. Страшный. Наш.
— Он не талисман, — возразил Бран. — Он… он член команды. Если вы не против.
Все переглянулись. Потом Тан Сань шагнул вперёд и положил руку на загривок Ветру. Волк замер, но не сопротивлялся.
— Добро пожаловать в Девятку, Ветер, — сказал Тан Сань торжественно. — Надеюсь, ты любишь мясо. У нас Оскар готовит так, что пальчики оближешь.
Ветер чихнул снова — на этот раз, кажется, одобрительно.
— Значит, решено, — улыбнулся Тан Сань. — А теперь — завтракать. Бран, ты, наверное, голодный после ночных похождений. И Ветру нужно мясо. Много мяса.
— Оскар! — закричала Сяо У, хватая повара за руку. — Пошли, пошли! Накормим волка!
Оскар засмеялся, позволяя утащить себя в столовую. Остальные потянулись за ними, и вскоре Бран остался один — только Серана стояла рядом, как всегда молчаливая, но с тёплым взглядом.
— Ты спас его, — сказала она тихо. — Это хорошо.
— Ты не боишься? — спросил Бран. — Он большой. Страшный.
— Я ничего не боюсь, — ответила Серана, и в её голосе прозвучала улыбка. — А он… он чувствует тебя. Как я. Это значит, он хороший.
Она протянула руку, и Ветер, подошедший к ним, ткнулся носом в её ладонь. Серана чуть заметно улыбнулась — той редкой улыбкой, которую Бран видел всего несколько раз.
— Пойдём, — сказала она. — Завтракать.
Они пошли вместе — Бран, Серана и огромный серебристый волк, который теперь стал частью их семьи.
Где-то глубоко внутри Брана Элекс молчал, но его молчание было тёплым, одобрительным, почти счастливым.
— Ты растёшь, — шепнул он наконец. — И твоя семья растёт.
Бран улыбнулся и шагнул в столовую, где его ждали.
Глава 33. Страх товарищей
Неделя после появления Ветра пролетела как один миг — насыщенная, яркая, полная новых открытий и неожиданных поворотов. Бран просыпался каждое утро с ощущением, что мир вокруг стал чуточку больше, чуточку теплее, чуточку роднее, и в этом была заслуга не только Девятки, но и огромного серебристого волка, который теперь неотступно следовал за ним, как тень, как защитник, как друг, о котором он не смел и мечтать.
Тренировки в эти дни приобрели новое измерение. Флендер, поначалу настороженно отнёсшийся к появлению дикого зверя на территории академии, после первого же совместного занятия сменил гнев на милость. Ветер оказался не просто умным — он был почти разумен, понимал команды с полуслова, чувствовал настроение людей и, что самое удивительное, каким-то невероятным образом взаимодействовал с духовными силами каждого из Девятки.
— Он чувствует нас, — сказал Тан Сань после тренировки, наблюдая, как Ветер кружит вокруг Сяо У, которая визжала от восторга и пыталась забраться ему на спину. — Не просто видит — чувствует. Наши эмоции, нашу силу, наши намерения. Это не обычный зверь, Бран. Он… особенный.
— Я знаю, — ответил Бран, и в его голосе звучала та особенная гордость, которая бывает только у тех, кто нашёл настоящего друга. — Он часть меня. Как будто мы всегда были вместе.
Оскар, как главный поставщик провизии, быстро нашёл с Ветром общий язык. Волк обожал мясо — любое, в любых количествах, и Оскар, ворча для вида, каждый раз подкладывал ему самые лучшие куски. Нин Ронрон, поначалу робевшая перед огромным зверем, через пару дней уже гладила его по голове, прижималась к тёплой шерсти и рассказывала свои секреты, уверенная, что Ветер никому не расскажет.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин относились к волку с уважением, которое у них вызывали только сильные противники. Они чувствовали в нём скрытую мощь, древнюю, почти первобытную, и это заставляло их быть настороже, но не враждебно. Ма Хунцзюнь, как всегда, нашёл практическое применение: Ветер оказался отличным разведчиком, способным бесшумно передвигаться по любой местности и замечать опасность задолго до того, как её замечали люди.
Серана… Серана и Ветер, кажется, понимали друг друга без слов. Она могла сидеть рядом с ним часами, не говоря ни слова, и волк лежал у её ног, положив морду на лапы, и в этом молчании было столько тепла, сколько Бран редко видел в своей ледяной подруге.
— Ему хорошо с тобой, — заметил как-то Бран, застав их в такой идиллии.
— Мне тоже, — ответила Серана, и в её голосе прозвучало что-то, чего Бран никогда раньше не слышал — умиротворение.
Но не всё было так гладко.
Бран замечал, что Нин Ронрон, при всей своей доброте и открытости, иногда бросает на него странные взгляды. Не враждебные — скорее испуганные, настороженные. Особенно после того, как он использовал свои новые способности на тренировках. Молчаливый Суд, даже направленный на воображаемого противника, создавал вокруг такую гнетущую атмосферу, что Нин Ронрон каждый раз бледнела и отворачивалась.
— Ты пугаешь её, — сказал как-то Оскар, когда они остались вдвоём. Он чистил овощи для ужина, а Бран сидел рядом, наблюдая за его работой. — Я вижу. Она старается не показывать, но её трясёт каждый раз, когда ты используешь силу.
— Я знаю, — тихо ответил Бран. — Я чувствую это. Но что я могу сделать? Это часть меня.
— Не прятать, — сказал Оскар, откладывая нож и поворачиваясь к нему. В его глазах была та особенная твёрдость, которая появлялась, когда речь шла о дорогих ему людях. — Не притворяться, что тебя нет. А объяснить. Показать, что ты контролируешь это. Что ты не опасен для нас.
— Ты прав, — вздохнул Бран. — Но… как? Я сам ещё учусь.
— Начни с малого, — посоветовал Оскар. — Поговори с ней. Она добрая, она поймёт.
Бран кивнул, но внутри всё сжималось от страха. Страха, что его отвергнут. Страха, что его сила, которая должна была защищать, станет причиной разрыва.
Следующая тренировка должна была стать обычной — отработка взаимодействия в команде, спарринги, тактические манёвры. Флендер снова устроил им испытание на полигоне, на этот раз усложнив условия: добавил несколько иллюзорных врагов, которые атаковали с разных сторон, и дал задание защищать центральную точку.
Бран занял свою обычную позицию рядом с Сераной и Оскаром, которые отвечали за поддержку. Ветер кружил где-то на периферии, готовый в любой момент прийти на помощь. Всё шло как обычно, пока один из иллюзорных врагов не прорвался слишком близко к Нин Ронрон.
Она вскрикнула, её Пагода Семи Сокровищ на мгновение дрогнула, и Бран, не думая, рванул вперёд. Второе кольцо вспыхнуло, тёмно-серый свет окутал его, и Молчаливый Суд ударил по иллюзии.
Иллюзия исчезла — рассеялась, не выдержав давления. Но вместе с ней исчезло и спокойствие на лице Нин Ронрон.
Она смотрела на Брана широко раскрытыми глазами, и в них был настоящий, неприкрытый ужас. Её губы дрожали, руки тряслись, и она пятилась назад, спотыкаясь о камни.
— Нин Ронрон! — крикнул Оскар, бросаясь к ней. — Что с тобой?
— Он… он… — заикаясь, пролепетала она, указывая на Брана. — Я слышала… голоса… столько боли… столько смерти… оно коснулось меня… оно хотело…
Она не договорила — развернулась и побежала прочь с полигона, оставив всех в недоумении и тревоге.
Оскар рванул за ней, но Бран остановил его жестом.
— Я сам, — сказал он тихо. — Это я виноват.
— Ты не виноват, — возразил Оскар, но в его голосе не было уверенности. — Ты защищал её.
— И напугал до смерти, — горько усмехнулся Бран. — Оставь меня. Я должен поговорить с ней.
Он пошёл в ту сторону, куда убежала Нин Ронрон, чувствуя на себе взгляды остальных. Взгляды, в которых было всё: тревога, сочувствие, непонимание. И только Серана смотрела на него с привычным холодным спокойствием, но в этом спокойствии Бран читал поддержку.
Он нашёл Нин Ронрон в небольшой рощице за столовой — там, где они с Тан Санем разговаривали когда-то. Она сидела на скамье, закрыв лицо руками, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.
— Можно? — тихо спросил Бран, останавливаясь в нескольких шагах.
Она не ответила, но и не прогнала. Бран осторожно подошёл, сел рядом, стараясь не касаться.
— Прости, — сказал он. — Я не хотел тебя пугать.
— Ты не виноват, — глухо ответила она, не поднимая головы. — Это я… я слабая. Я боюсь всего. Боюсь темноты, боюсь боли, боюсь смерти. А твоя сила… она такая… такая настоящая. Она показала мне всё, чего я боюсь.
— Она показала тебе правду, — мягко сказал Бран. — О том, что смерть есть. Что она рядом. Что она ждёт каждого. Но это не значит, что нужно бояться.
— Легко тебе говорить, — всхлипнула Нин Ронрон. — Ты с ней дружишь.
— Не дружу, — покачал головой Бран. — Я просто… помню. Помню тех, кто ушёл. Помню их боль, их страх, их надежду. И эта память не для того, чтобы пугать, а для того, чтобы напоминать: мы живы. Мы можем любить, можем радоваться, можем быть вместе. Пока можем.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — улыбнулся Бран. — И знаешь… если бы я боялся своей силы, я бы никогда не смог её принять. А без неё я бы не смог защитить вас. Не смог бы спасти Ветра. Не смог бы быть здесь.
Нин Ронрон молчала долго, глядя куда-то в сторону, на деревья, на небо, на облака. Потом вытерла слёзы и чуть заметно улыбнулась.
— Ты странный, Бран, — сказала она. — Очень странный. Но… хороший. Я… я постараюсь не бояться. Обещаю.
— Не надо обещать, — ответил он. — Просто будь. А когда страшно — приходи. Я рядом.
Она кивнула и вдруг, неожиданно для себя, обняла его. Крепко, по-детски, доверчиво.
— Спасибо, — прошептала она.
Бран обнял её в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. Где-то на краю сознания Элекс довольно хмыкнул.
— Ты растешь, мальчик, — сказал он. — Не только силой — душой.
Когда они вернулись на полигон, их уже ждали. Вся Девятка стояла в напряжённом молчании, и только Ветер, почуяв приближение Брана, радостно вильнул хвостом и подбежал, ткнувшись носом в ладонь.
— Всё хорошо? — спросил Тан Сань, вглядываясь в лица обоих.
— Всё хорошо, — ответила Нин Ронрон, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала уверенность. — Я просто… испугалась. Но Бран объяснил. И теперь я понимаю.
— Понимаешь что? — осторожно спросил Оскар, подходя ближе.
— Что его сила — не враг, — сказала Нин Ронрон. — Что она часть его. И что без неё он не был бы собой. А мы любим его таким, какой он есть. Правда?
Она обвела взглядом остальных, и те закивали — кто-то уверенно, кто-то чуть смущённо, но все согласно.
— Правда, — твёрдо сказал Тан Сань. — Бран — часть Девятки. Мы принимаем его полностью. Со всеми кольцами, со всеми тенями, со всем, что в нём есть.
— А если тени вырвутся? — вдруг спросил Ма Хунцзюнь, и в его голосе не было насмешки — только искренний вопрос.
— Тогда мы будем рядом, — ответила Серана, и все обернулись к ней. Она говорила редко, но каждое её слово имело вес. — Мы вытащим его. Все вместе.
— Вот именно, — подхватил Оскар. — Мы команда. А в команде все друг за друга. Даже если один из нас немного… мрачный.
Он улыбнулся Брану, и тот улыбнулся в ответ.
— Спасибо, — сказал Бран. — Вам всем.
— Не за что, — ответил за всех Тан Сань. — А теперь — давайте продолжим тренировку. Флендер нас убьёт, если узнает, что мы прохлаждаемся.
Девятка рассмеялась и снова разошлась по позициям. Настроение было лёгким, почти праздничным — как будто тяжёлый груз свалился с плеч.
Бран занял своё место рядом с Сераной и Ветром, чувствуя, как второе кольцо пульсирует ровно, спокойно, без той тревоги, что была раньше. Тени внутри молчали, но их молчание было не пустым, а наполненным — они были довольны, они были спокойны, они были частью его.
— Ты молодец, — сказал Элекс, появляясь в сознании тёплым, одобряющим голосом. — Ты не только получил силу — ты научился с ней жить. И, что важнее, ты научил других не бояться её.
— Это они научили меня, — ответил Бран. — Не бояться себя.
— Может быть, — согласился Элекс. — Но без твоей открытости ничего бы не вышло. Помни это.
Бран кивнул и сосредоточился на тренировке. Впереди был долгий день, полный пота, усталости и новых открытий. Но теперь он знал: что бы ни случилось, он не один.
Ветер, бегущий рядом, тихо зарычал, словно подтверждая эти мысли. Серана, стоящая чуть поодаль, чуть заметно улыбнулась. А Нин Ронрон, поймав его взгляд, помахала рукой и улыбнулась — светло, открыто, без тени страха.
Бран улыбнулся в ответ и побежал дальше, навстречу новому дню, новым испытаниям, новой жизни.
Глава 34. Разговор под луной
Ужин в столовой академии Шрек в этот вечер выдался особенно шумным и весёлым. Девятка заняла свой привычный стол в углу — тот самый, который за три с лишним месяца стал для них почти родным, и теперь никто из других учеников даже не помышлял занять его, даже когда Девятки не было в зале. Оскар, как всегда, превзошёл самого себя: на столе дымились горы ароматных булочек с мясом, в глубоких мисках парило тушёное овощное рагу с пряными травами, а в центре возвышалось огромное блюдо с запечённой целиком тушей молодого кабана, от которой исходил такой умопомрачительный запах, что Ма Хунцзюнь, сидевший напротив, едва не капал слюной на стол.
— Оскар, ты гений! — воскликнул Толстяк, вонзая нож в румяную корочку. — Я женюсь на тебе, когда вырасту!
— Успеешь ещё нажениться, — усмехнулся Оскар, подкладывая еду Нин Ронрон, которая сидела рядом и смущённо улыбалась. — Ешь давай, а то Сяо У всё съест.
— Я не всё! — возмутилась Сяо У, у которой за обе щеки уже летели куски мяса. — Я только пробую!
— Ты только пробуешь уже третью порцию, — хмыкнул Дай Мубай, но в его голосе не было осуждения — только тёплая, почти братская насмешка.
Бран сидел рядом с Сераной, как обычно молчаливой и отстранённой, но сегодня в её холодных глазах было что-то новое — может быть, удовлетворение от того, что все они здесь, вместе, в тепле и сытости, несмотря на все испытания, выпавшие на их долю. Ветер, огромный серебристый волк, лежал у их ног, положив морду на лапы, и изредка поднимал голову, чтобы обнюхать очередное блюдо, которое Оскар ставил на стол. Нин Ронрон то и дело подкладывала ему кусочки, и Ветер благодарно вилял хвостом, стуча им по полу.
— Бран! — вдруг окликнула его Сяо У через весь стол. Голос её звучал необычно — в нём не было привычной беззаботной весёлости, а скорее какая-то затаённая надежда, смешанная с лёгким волнением. — Ты сегодня после ужина занят?
Бран удивлённо поднял глаза. Сяо У редко обращалась к нему с такими вопросами — обычно она была неразлучна с Тан Санем, и всё свободное время проводила с ним, тренируясь или просто болтая, прыгая вокруг него, как солнечный зайчик, не знающий усталости.
— Нет, — ответил он осторожно, чувствуя, как Серана чуть повернула голову в сторону Сяо У. — А что?
— Помоги мне кое с чем, — Сяо У загадочно улыбнулась и подмигнула, но в этом подмигивании не было обычного озорства — скорее тайна, которую она давно хотела, но не решалась доверить. — Тут такое дело… ну, потом скажу. Ты только никуда не уходи после ужина, ладно? И Ветра с собой возьми. Он нам пригодится.
Тан Сань, сидевший рядом с Сяо У и спокойно поглощавший ужин, бросил на неё быстрый, внимательный взгляд. В этом взгляде мелькнуло что-то — понимание, одобрение, может быть, даже благодарность. Он чуть заметно кивнул, словно говоря: «Правильно, пора».
— Хорошо, — согласился Бран, хотя внутри шевельнулось любопытство. Что могло понадобиться Сяо У от него? И почему именно сегодня?
Серана под столом чуть коснулась его руки — короткое, прохладное прикосновение, которое означало: «Я с тобой, даже если меня не будет рядом». Бран благодарно улыбнулся ей одними уголками губ.
После ужина, когда Оскар и Нин Ронрон уединились в кладовой, обсуждая новые рецепты и изредка посмеиваясь над чем-то своим; когда Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, бесшумно растворились в вечерних сумерках, отправившись на свою традиционную совместную тренировку; когда Ма Хунцзюнь, наевшись до отвала, с трудом дополз до общежития, бормоча что-то о «священном праве на сон»; когда Тан Сань с загадочной улыбкой удалился в библиотеку, бросив на прощание многозначительный взгляд, — Сяо У подхватила Брана под руку и потащила его прочь от главных зданий, в сторону, где заканчивались аккуратные дорожки и начинались дикие тропы, уводящие в горы.
— Куда мы идём? — спросил Бран, с трудом поспевая за её быстрыми, почти летящими шагами. Ветер бежал рядом, его серебристая шерсть в сумерках светилась мягким, призрачным светом, и казалось, что они идут не по земле, а по лунной дорожке, проложенной среди камней и травы.
— На холм, — ответила Сяо У, не оборачиваясь. Голос её звучал тихо, но в нём слышалась та особенная, редкая серьёзность, которая появлялась у неё только в самые важные моменты. — Там красиво. Луна сегодня полная, звёзд — тьма. Я люблю туда ходить, когда… когда хочется побыть собой. Настоящей. Или с кем-то, кто поймёт.
Она произнесла последние слова с какой-то особенной интонацией, и Бран почувствовал, как внутри шевельнулось предчувствие: этот вечер будет необычным. Он не ошибался.
Они поднимались в гору по узкой тропе, которую Бран раньше не замечал. Днём её, наверное, и не разглядеть было среди камней и колючих кустов, но сейчас, в прозрачных вечерних сумерках, она проступала отчётливо, словно светилась изнутри — может быть, оттого, что по ней часто ходили, может быть, оттого, что сама луна освещала путь тем, кто искал уединения.
Вокруг них поднимались скалы — причудливые, изрезанные ветрами и временем, поросшие мхом и лишайниками, которые в темноте светились бледно-зелёным, словно крошечные звёзды, упавшие с неба и застрявшие в камнях. Где-то в расщелинах журчала вода — тонкие, едва слышные струйки, падающие с высоты и разбивающиеся о камни тысячами брызг, каждая из которых переливалась в лунном свете, как крошечный алмаз.
Воздух здесь был чист и прозрачен, как горный хрусталь. Он пах хвоей, дикими травами и чем-то ещё — тем особенным, неуловимым запахом свободы, который бывает только высоко в горах, когда внизу остаются все заботы, все тревоги, вся суета мира. Бран дышал глубоко, чувствуя, как этот воздух проникает в самую душу, очищая её от всего, оставляя только главное.
Сяо У шла впереди, и её длинная коса развевалась на ветру, как тёмный стяг. Она не оборачивалась, не говорила — просто вела его за собой, и в этом молчании было столько доверия, столько тайны, что Бран не решался нарушить его вопросами. Ветер бежал рядом, его уши чутко двигались, улавливая каждый звук, но он тоже молчал, только изредка тёрся о ноги Брана, напоминая, что он рядом, что он чувствует всё, что чувствует его хозяин.
Наконец тропа кончилась. Они вышли на небольшую площадку — ровную, поросшую мягкой травой, с одиноким валуном в центре, на котором можно было сидеть, глядя вниз, на долину, на огни академии, на весь мир, раскинувшийся у их ног.
И над ними раскинулось небо.
Оно было бесконечным — таким бесконечным, что захватывало дух и кружилась голова. Миллионы, миллиарды звёзд горели в его глубине, и каждая светила так ярко, что, казалось, до них можно дотронуться рукой, просто протянув ладонь вверх. Они не мерцали здесь, в этом чистом горном воздухе — они горели ровным, холодным, вечным светом, и этот свет заливал всё вокруг, превращая камни, траву, деревья в призрачные, нереальные очертания.
А посередине этого звёздного океана висела луна. Огромная, круглая, полная, она сияла так ярко, что звёзды вокруг неё казались бледнее, мельче, почти незаметными. Её свет был серебристым, чуть голубоватым, и он заливал горы, долину, академию внизу мягким, призрачным сиянием, в котором каждый камень, каждая травинка, каждый лист казались драгоценными, вырезанными из чистого серебра.
— Садись, — сказала Сяо У, опускаясь на траву и жестом приглашая Брана последовать её примеру.
Ветер тут же улёгся рядом с ними, положив голову на лапы, но уши его продолжали чутко двигаться, улавливая каждый звук, готовые в любой момент предупредить об опасности. Он был идеальным стражем для такого разговора.
Некоторое время они молчали, глядя на звёзды, на луну, на мир внизу. Тишина была не тягостной, а уютной, почти домашней — не та, что давит на плечи и заставляет искать слова, а та, что обнимает, успокаивает, позволяет быть собой, не боясь осуждения.
— Красиво, правда? — тихо спросила наконец Сяо У, и в её голосе не было привычной беззаботной весёлости, а только тихая, глубокая грусть, смешанная с благоговением.
— Очень, — ответил Бран, и это было чистой правдой.
— Я люблю это место, — продолжала Сяо У, глядя на луну. — Когда мне тяжело, когда страшно, когда хочется убежать от всего мира — я прихожу сюда. Смотрю на звёзды и думаю, что где-то там, среди них, есть место, где всё хорошо. Где нет боли, нет страха, нет одиночества.
Бран повернулся к ней и увидел, что на её глазах блестят слёзы — не пролитые, застывшие на самом краю, но живые, настоящие.
— Сяо У… — начал он, но она перебила его жестом.
— Бран, — сказала она, и в её голосе впервые за всё время их знакомства не было привычной беззаботности. — Я хочу тебе кое-что рассказать. То, что никто не знает. Кроме Саня. Но ты… ты поймёшь, наверное. Ты особенный. Ты тоже… не совсем такой, как все.
Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде было столько доверия, сколько Бран редко видел в людях.
— Я слушаю, — сказал он тихо.
Сяо У смотрела на луну долго, очень долго, и в её глазах, обычно таких живых и озорных, сейчас отражался серебристый свет и что-то ещё — глубокая, давняя тоска, которую она так тщательно скрывала за своей вечной улыбкой. Казалось, она собирается с духом, перебирает в памяти годы и века, чтобы найти нужные слова.
— Ты знаешь, — начала она тихо, так тихо, что Брану пришлось напрячь слух, чтобы расслышать её сквозь шелест ветра в траве, — я не совсем человек.
Бран замер. Эти слова эхом отозвались в его душе, потому что он сам мог бы сказать то же самое о себе. Не совсем человек. Из другого мира. В чужом теле. Чужой среди живых, но свой среди теней.
— Ты… — начал он, но Сяо У мягко перебила его, положив ладонь на его руку.
— Дай договорить, — попросила она. — Это трудно. Очень трудно. Я никогда никому не рассказывала, кроме Саня. Даже остальным в Девятке не говорила. А ты… ты поймёшь, я знаю. Я чувствую это.
Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и в этом вздохе было столько боли, столько груза, что Бран невольно сжал кулаки.
— Я — зверь духа, Бран. Не просто зверь, а стотысячелетний зверь духа. Я — Белый Пушистый Кролик, и я прожила в этом мире больше ста тысяч лет.
Бран молчал, переваривая услышанное. Внутри него Элекс тихо охнул — кажется, даже он, проживший тысячу лет, был удивлён.
— Это возможно? — мысленно спросил Бран.
— Да, — ответил Элекс. — Звери духа, достигшие ста тысяч лет, могут выбрать — остаться зверем или стать человеком. Но это огромный риск. Они теряют всю свою накопленную силу, становятся слабыми, уязвимыми. Зато получают шанс жить среди людей, любить, расти по-новому. Но немногие решаются на это. Слишком велика цена.
— Ты не представляешь, как это трудно — притворяться человеком каждый день, — продолжала Сяо У, и в её голосе звучала такая горечь, какой Бран никогда в ней не слышал. — Бояться, что кто-то узнает. Бояться, что мастера духа почуют во мне зверя и захотят убить, чтобы получить моё кольцо. Ведь стотысячелетнее кольцо — это мечта любого мастера. Ради него они готовы на всё.
Она замолчала, глядя на свои руки — маленькие, изящные, совсем не похожие на звериные лапы. В лунном свете они казались фарфоровыми, хрупкими, почти нереальными.
— Я родилась в Лесу Звёздного Сражения, — сказала она тихо. — Это огромный лес, где живут тысячи духовных зверей. Там, в самом сердце, обитают самые сильные — те, кто достиг ста тысяч лет и больше. Моя мать была одной из них. И мой отец… отец ушёл в глубины леса, когда я была совсем маленькой. Мать говорила, он хотел стать сильнее, чтобы защитить нас. Но он не вернулся. Так бывает в мире зверей — слабые уходят первыми.
Бран слушал, затаив дыхание. Ветер, лежащий рядом, чуть шевельнул ухом, словно тоже внимал этому рассказу.
— Мы жили вдвоём с матерью на окраине леса, — продолжала Сяо У. — Она берегла меня, учила, защищала. А потом… потом пришли люди.
Её голос дрогнул, сломался, как сухая ветка под ногой.
— Мастера духа. Сильные, очень сильные. Они охотились на зверей, чтобы получить кольца. Мать пыталась защитить меня, заслонила собой… и они убили её. Прямо у меня на глазах. Я помню её последний взгляд — она смотрела на меня и шептала: «Беги, доченька. Живи».
Слёзы текли по щекам Сяо У, но она не вытирала их — позволяла им течь, освобождая боль, которую носила в себе столько лет. Лунный свет делал эти слёзы похожими на расплавленное серебро.
— Я бежала. Бежала так быстро, как только могла, в самую глубину леса, туда, куда люди боялись заходить. Там, в самом сердце Леса Звёздного Сражения, меня нашли они.
— Они? — переспросил Бран, хотя уже догадывался, о ком пойдёт речь.
Сяо У улыбнулась сквозь слёзы — светло, тепло, благодарно.
— Мои названые братья, — сказала она. — Самые сильные звери во всём Лесу Звёздного Сражения. Мы не связаны кровью, но они стали для меня настоящей семьёй.
Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала рассказывать:
— Самый старший — Да Мин. Его настоящее имя — Тяньцин Ниуман, Небесный Лазурный Питон. Он стотысячелетний зверь, и он — настоящий правитель Леса Звёздного Сражения. Ты даже представить себе не можешь, какой он огромный, Бран. Его голова размером с этот холм, а тело такое длинное, что, если он развернётся, можно подумать, что ожила сама гора. У него голова, как у быка, и глаза, которые светятся в темноте, как два солнца. Он спит в озере в центре леса, охраняя покой всех, кто живёт рядом. И у него есть удивительная способность — он может замедлять время вокруг себя. Его называют «Повелитель Замедления». Если ты попадёшь в его поле, каждое твоё движение станет таким медленным, что ты не успеешь даже моргнуть, прежде чем он схватит тебя.
Бран представил себе это чудовище и невольно поёжился. Даже Ветер, лежащий рядом, тихо зарычал, словно тоже впечатлился.
— А второй брат, — продолжала Сяо У, — Эр Мин. Его имя — Тайтань Цзюйюань, Горилла-Титан. Он тоже стотысячелетний зверь. Он не такой огромный, как Да Мин, но сила у него просто чудовищная. Он может одним ударом сокрушить скалу, вырвать с корнем тысячелетнее дерево. И при этом он очень быстрый — для своей массы он двигается так, что глаз не успевает уследить. А ещё у него есть своё поле — он управляет гравитацией. Может сделать тебя в десять раз тяжелее, и ты не сможешь даже пошевелиться. Или, наоборот, облегчить себя, чтобы прыгать на огромные расстояния. И при всём при этом он добрый, очень добрый. Ко мне, во всяком случае.
Она улыбнулась, вспоминая.
— А есть ещё третий, — добавила она, и в её голосе появились особенные, тёплые нотки. — Его зовут Цзыи Шиван, Пурпурный Крылатый Лев. Он не такой древний, как Да Мин и Эр Мин, но тоже стотысячелетний. И он… особенный. У него есть огромные пурпурные крылья, и он может летать быстрее ветра. Его грива переливается всеми оттенками фиолетового, а в темноте она светится, как северное сияние. Он всегда был самым заботливым из них, самым нежным. Когда я была маленькой и плакала по ночам, вспоминая маму, он прижимался ко мне своим тёплым боком, накрывал крылом и мурлыкал, как огромный кот. Это успокаивало меня лучше любых слов.
Сяо У замолчала, и в её глазах появилась такая нежность, что Бран понял: эти трое для неё — не просто друзья, они её настоящая семья, её защита, её корни.
— Мы познакомились, когда я была ещё совсем маленькой, — продолжала она. — Да Мин и Эр Мин уже тогда были сильнейшими в лесу, а Цзыи Шиван только набирал силу. Они часто дразнили меня, дёргали за уши, прятали мою любимую травку. Я злилась, бегала за ними, а они смеялись. А потом я подросла, и они стали меня защищать. Когда мать погибла, я бежала, сама не зная куда, и забежала в самую глубину леса, туда, где даже сильные звери боялись появляться. И там на меня напали. Я была слаба, испугана, не могла защищаться. И вдруг появились они.
Она всхлипнула, вытерла слёзы.
— Все трое. Да Мин выполз из озера, Эр Мин спрыгнул с горы, а Цзыи Шиван спустился с неба на своих огромных крыльях. Они узнали меня, защитили, унесли в безопасное место. И рассказали… рассказали, что видели смерть моей матери. Эр Мин был там, в тени, и видел, как те мастера убили её. Он хотел вмешаться, но не успел. А потом искал меня, чтобы защитить. И нашёл — вместе с Да Мином и Цзыи Шиваном.
Она помолчала, глядя на луну.
— С тех пор они стали моей семьёй. Они охраняли меня, пока я росла, учили, помогали. А когда я решила принять человеческую форму, они не отговаривали — только попросили быть осторожной и обещали, что всегда примут меня обратно, если что-то пойдёт не так. Даже Цзыи Шиван, который больше всех переживал, что я ухожу, сказал: «Лети, сестрёнка. Если будет трудно, знай — в небе всегда есть место для тебя рядом со мной».
— Почему ты решила стать человеком? — тихо спросил Бран, когда она замолчала.
Сяо У долго молчала, глядя на звёзды. В её глазах отражался их холодный, далёкий свет.
— Я хотела узнать, что такое жизнь, — ответила она наконец. — Жизнь не звериная, а человеческая. Смеяться, любить, дружить, страдать — по-настоящему, не инстинктами, а душой. Я смотрела на людей издалека и завидовала им. Они живут так мало, но так ярко. А мы, звери, живём тысячелетиями, но часто просто существуем, не чувствуя по-настоящему. Я хотела чувствовать. Хотела узнать, что такое любовь, что такое дружба, что такое боль потери — не звериная тоска, а человеческая.
Она повернулась к Брану, и в её глазах, мокрых от слёз, горел тот самый огонь, который делал её такой живой, такой настоящей.
— И я не жалею. Встретила Саня, встретила вас всех. Вы — моя семья теперь. Такая же настоящая, как Да Мин, Эр Мин и Цзыи Шиван. Может быть, даже ближе.
Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.
— Ты не расскажешь никому? — спросила она тихо. — Пожалуйста. Если кто-то узнает, что я зверь духа… меня могут убить. Ради кольца. Даже здесь, в академии, есть те, кто не остановится.
— Не расскажу, — твёрдо сказал Бран. — Обещаю.
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она доверилась ему. Рассказала то, что могло стоить ей жизни, если бы попало не в те руки. И это доверие было дороже любых слов.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Потому что я сам не совсем человек.
Сяо У удивлённо посмотрела на него, в её глазах мелькнуло понимание.
— Я знаю, — сказала она просто. — Я чувствую это. Твоя сила… она пахнет смертью, но не той, от которой хочется бежать, а той, что помнит. Ты не отсюда, да?
Бран кивнул. И начал рассказывать.
Бран рассказывал долго. О своём мире, где нет духовной силы, где люди воюют друг с другом не магией, а железом и порохом. О границе, о бесконечных ночах на посту, о холоде, который проникает в самую душу. О Чепеле, о матери, об отце, который умер два года назад от разрыва сердца, так и не дождавшись, когда сын станет тем, кем мечтал. Об Анне, о несбывшихся мечтах, о мостах через Днестр, которые он так и не построил.
И о падении. О разорванном небе, о белом свете, о пустоте, в которой он летел целую вечность. О том, как проснулся в чужом теле, в крови, рядом с мёртвым телом человека, который стал ему почти отцом.
Сяо У слушала, затаив дыхание. Когда он закончил, наступила тишина — такая глубокая, что слышно было, как ветер шелестит травой, как где-то далеко кричит ночная птица, как дышит Ветер, положивший голову Брану на колени.
— Ничего себе, — выдохнула наконец Сяо У. — Ты… ты тоже не отсюда. Ещё более не отсюда, чем я. Я хоть здешняя, хоть и не человек. А ты из другого мира. Из мира, где нет ни духов, ни колец, ни нашей силы.
— Да, — кивнул Бран. — Поэтому я понимаю твой страх. Боязнь, что узнают, что отвергнут, что увидят в тебе не друга, а чужака. Или, хуже того, добычу.
— Но ты же видишь — не отвергли, — улыбнулась Сяо У, и в её улыбке было столько тепла, что Бран невольно улыбнулся в ответ. — Мы все тебя приняли. Со всеми твоими тенями, с твоими кольцами, с твоими мёртвыми душами. Почему? Потому что ты хороший. Потому что ты свой. Потому что ты не боишься быть тем, кто ты есть.
— И ты своя, — ответил Бран. — Для нас ты — Сяо У, наша подруга, часть Девятки. Не важно, что ты родилась кроликом и прожила сто тысяч лет в лесу. Важно то, кто ты сейчас.
Сяо У всхлипнула, вытерла слёзы и вдруг рассмеялась — своим звонким, заразительным смехом, от которого, казалось, даже звёзды на небе заплясали, а луна стала светить ещё ярче.
— Какие же мы с тобой странные, — сказала она. — Один из другого мира, другая — вообще кролик с тремя братьями-чудовищами. А нашли друг друга здесь, в этой академии, среди этих людей. Судьба, да?
— Судьба, — согласился Бран.
— Ты только никому не говори, ладно? — попросила Сяо У, и в её глазах снова мелькнула тревога, но теперь это была не та тревога, что гложет изнутри, а просто напоминание о тайне. — Про меня. Сань знает, теперь ты знаешь. И Ветер, наверное, тоже знает, — она кивнула на волка, который лизнул её руку, словно подтверждая. — Больше никому. Я боюсь… боюсь, что если узнают, то… то всё изменится. Даже Оскар, даже Нин Ронрон — они хорошие, но это слишком большой груз для них. Они могут испугаться.
— Не изменятся, — твёрдо сказал Бран. — Я знаю их. Они примут тебя любой. Но если ты не хочешь — я буду молчать. Обещаю.
Сяо У улыбнулась и вдруг, подавшись вперёд, чмокнула его в щёку — быстро, по-сестрински, тепло, как когда-то, в той, прошлой жизни, его целовала мать, провожая в школу.
— Спасибо, — сказала она. — Ты настоящий друг. Знаешь, а Да Мин, Эр Мин и Цзыи Шиван, наверное, обрадовались бы, узнав, что у меня есть такие друзья. Они всё время беспокоятся за меня, переживают, что я одна среди людей. Да Мин ворчит, что люди — это опасно, что они только и ждут, чтобы содрать с нас шкуру. Эр Мин молчит, но я знаю — он каждую ночь смотрит в сторону человеческих городов и думает, всё ли со мной в порядке. А Цзыи Шиван… он бы, наверное, рассмеялся и сказал: «Я же говорил, сестрёнка, что у тебя всё получится».
Она мечтательно посмотрела на небо.
— Если когда-нибудь попадёшь в Лес Звёздного Сражения — я тебя с ними познакомлю. Они хоть и огромные, и страшные на вид, но добрые. Особенно ко мне. Да Мин покажет тебе озеро, в котором спит, Эр Мин угостит диким мёдом, который собирает в горах, а Цзыи Шиван… он покатает тебя на спине. Летать с ним — это невероятно. Ветер свистит в ушах, облака касаются лица, и кажется, что ты можешь дотронуться до самого неба.
— Обязательно, — улыбнулся Бран, представив эту картину.
Они сидели на холме до глубокой ночи, пока луна не начала клониться к закату, а звёзды не стали бледнеть, предвещая скорый рассвет. Говорили о разном — о тренировках, о друзьях, о мечтах. Сяо У рассказывала о Тан Сане, о том, как он стал для неё самым близким человеком, как она полюбила его — по-настоящему, не по-звериному, а по-человечески, всем сердцем, всей душой, всем своим существом. Бран слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло.
Где-то глубоко внутри Элекс молчал, но его молчание было тёплым, одобрительным, почти счастливым.
— Ты нашёл настоящих друзей, — шепнул он наконец. — Береги их. Такое бывает на этом континенте очень и очень редко.
— Буду, — ответил Бран мысленно.
Когда небо на востоке начало светлеть, окрашивая горизонт в нежные розовые и золотистые тона, они поднялись и пошли обратно. Ветер бежал рядом, его серебристая шерсть светилась в предрассветных сумерках, и казалось, что они идут не по земле, а по облакам, по самому краю сна и яви.
В общежитии было тихо — все уже спали, утомлённые долгим днём. Сяо У остановилась на пороге своей комнаты и обернулась.
— Спокойной ночи, Бран, — шепнула она. — И спасибо. За всё.
— Спокойной ночи, Сяо У.
Она улыбнулась — той самой светлой, тёплой улыбкой, от которой, казалось, становилось светлее даже в темноте — и исчезла за дверью.
А Бран пошёл дальше, к своей койке, к своим мыслям, к своим теням, которые сегодня были особенно тихими, особенно спокойными, особенно благодарными. Ветер улёгся у его ног, положив морду на лапы, и закрыл глаза, но уши его продолжали чутко двигаться, охраняя сон хозяина.
Второе кольцо пульсировало ровно, в унисон с первым. Внутри было тепло и светло, как в ту ночь, когда он впервые почувствовал, что нашёл свой дом.
Где-то в глубине духовного моря тени улыбались.
Глава 35. Лунный обелиск
Утро после разговора с Сяо У на холме встретило Брана непривычным чувством лёгкости. Он проснулся задолго до рассвета, но не от кошмаров и не от давящей тяжести теней, а от какого-то внутреннего тепла, разливающегося по груди. Сяо У доверилась ему. Рассказала то, что могло стоить ей жизни. И в этом доверии было что-то такое, отчего его собственная ноша — тайна его происхождения, тени мёртвых внутри, присутствие Элекса — становилась чуточку легче.
Он лежал на койке, глядя в потолок, где первые лучи солнца уже начинали золотить деревянные балки. Рядом посапывали товарищи — Лукан, как всегда, что-то бормотал во сне, Ма Хунцзюнь всхрапывал так, что, казалось, стены вибрировали. Ветер, устроившийся у двери, чутко поводил ушами, охраняя покой хозяина, но даже его серебристая шерсть в утреннем свете казалась спокойной, умиротворённой.
Бран прислушался к себе. Второе кольцо пульсировало ровно, в унисон с первым. Тени внутри молчали, но это было не пугающее молчание — скорее, тишина удовлетворения, спокойствие тех, кто нашёл свой дом. Где-то глубоко внутри Элекс тоже молчал, но его присутствие ощущалось как тёплая, надёжная опора.
— Не спишь? — раздался шёпот с соседней койки. Лукан, оказывается, тоже проснулся и теперь лежал с открытыми глазами, глядя в тот же потолок.
— Мысли, — коротко ответил Бран.
— О чём?
— О разном. О сегодняшнем дне. Флендер сказал, что теперь у нас будут тренировки с разными учителями. Чжао Уцзы, Лю Эрлун… говорят, они настоящие монстры.
Лукан хмыкнул, садясь на койке и потягиваясь так, что хрустнули суставы. Его рыжие волосы торчали во все стороны, придавая ему вид взъерошенного воробья, но глаза были серьёзными.
— Монстры — это мягко сказано, — ответил он. — Чжао Уцзы, говорят, на тренировках людей в лепёшку раскатывает. А Лю Эрлун вообще огнедышащая дракониха. Смотри, не спали вас там.
Бран усмехнулся, но внутри шевельнулась тревога. Он слышал о методах этих учителей — слухи ходили по академии самые разные, от восторженных до откровенно пугающих.
— Пойдём завтракать, — сказал он, вставая. — Сегодня первый день. Нужно быть готовыми.
В столовой Девятка собралась быстро — все чувствовали важность предстоящего дня. Оскар, как всегда, наготовил гору еды, но даже Ма Хунцзюнь жевал как-то рассеянно, поглядывая на входную дверь. Сяо У сидела рядом с Тан Санем, но то и дело бросала на Брана быстрые взгляды — и в каждом из них читалась благодарность и какая-то новая, окрепшая связь. Бран чуть заметно кивнул ей, давая понять: всё хорошо, я помню, я никому не скажу.
— Слышали новость? — вмешался в разговор Оскар, подкладывая всем добавки. — Говорят, сегодня нас разобьют на группы по учителям. Каждый будет заниматься с разными мастерами, чтобы развивать свои сильные стороны.
— Ага, — кивнул Тан Сань. — Я слышал, что Чжао Уцзы отвечает за физическую подготовку и выносливость. Лю Эрлун — за боевую мощь и агрессию. А Юй Сяоган — за теорию и тактику.
— А Флендер? — спросил Дай Мубай, отрываясь от своей тарелки.
— Флендер будет координировать всё в целом, — ответил Тан Сань. — Он главный стратег.
Серана, сидевшая рядом с Браном, молчала, как всегда, но в её холодных глазах Бран заметил лёгкое волнение. Она редко показывала эмоции, но сегодня что-то было иначе. Может быть, предвкушение, может быть, тревога перед новыми испытаниями.
— Всё будет хорошо, — тихо сказал он ей, так, чтобы слышала только она.
Серана чуть повернула голову, посмотрела на него долгим взглядом и чуть заметно кивнула.
После завтрака они вышли во двор, где уже собрались ученики из разных групп. Флендер стоял на небольшом возвышении, рядом с ним — Чжао Уцзы, Лю Эрлун и Юй Сяоган. Сегодня они выглядели особенно внушительно — даже Юй Сяоган, при всей своей внешней неприметности, излучал какую-то спокойную уверенность, которая заставляла прислушиваться.
— Девятка Шреков, — объявил Флендер, и все разговоры мгновенно стихли. — Сегодня начинается ваша специальная подготовка. Вы будете тренироваться отдельно от остальных, под руководством лучших мастеров академии. Каждый из вас получит то, что нужно именно ему.
Он обвёл взглядом каждого из девяти, и в этом взгляде читалась не просто строгость, а ответственность.
— С этого момента ваша жизнь изменится. Вы будете работать до седьмого пота, до кровавых мозолей, до полного истощения. Но если вы выдержите — станете сильнейшими. Такими, о ком будут слагать легенды.
— Мы готовы, — ответил за всех Тан Сань, и его голос прозвучал твёрдо и уверенно.
— Посмотрим, — усмехнулся Чжао Уцзы, выходя вперёд. — Я поведу первую группу. Со мной пойдут… — он окинул взглядом Девятку и ткнул пальцем в Дай Мубая, Чжу Чжуцин, Сяо У и Тан Саня. — Вы четверо. Остальные — к другим мастерам.
— А я? — спросил Бран.
— Ты, — вмешалась Лю Эрлун, и её голос прозвучал как рык дракона, — пойдёшь со мной. И ты, — она указала на Серану. — И вы, — кивнула Оскару и Нин Ронрон. — Будете учиться контролировать свою силу и защищать слабых.
— А я? — спросил Ма Хунцзюнь.
— Ты идёшь с Юй Сяоганом, — ответил Флендер. — Твоя задача — научиться думать, а не только палить огнём.
Толстяк надулся, но спорить не посмел.
Чжао Уцзы привёл свою группу на специальную площадку, скрытую в скалах за академией. Это было место, которое Бран видел только издалека — ровная каменная поверхность, окружённая высокими скалами, с множеством странных приспособлений: тяжёлые камни, подвешенные на цепях, глубокие ямы, заполненные водой, и какие-то металлические конструкции, назначения которых он не понимал.
— Здесь вы будете учиться выносливости, — сказал Чжао Уцзы, когда они остановились. — Моё главное умение — контроль гравитации. Я буду усиливать её в несколько раз, и вы будете выполнять упражнения. Простые упражнения. Бег, прыжки, отжимания. Но под нагрузкой.
Он усмехнулся, глядя на их лица.
— Кто не выдержит — может уйти. Но тогда о турнире можете забыть. Я не беру слабаков.
— Мы выдержим, — твёрдо сказал Тан Сань.
— Посмотрим.
Чжао Уцзы поднял руку, и Бран почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелее. Даже стоя в стороне, он ощутил это давление — словно невидимая рука прижала его к земле.
— Двойная гравитация, — объявил Чжао Уцзы. — Для начала. Бегом по кругу. Сто кругов. Кто остановится — начнёт сначала.
Тан Сань, Дай Мубай, Чжу Чжуцин и Сяо У побежали. Первые круги давались легко — они были в хорошей форме. Но к десятому кругу дыхание начало сбиваться. К двадцатому — пот заливал глаза. К тридцатому — ноги стали ватными.
— Не останавливаться! — ревел Чжао Уцзы. — Вы думаете, враг будет ждать, пока вы отдохнёте? Нет! Он будет бить! А вы должны уметь бить в ответ, даже когда сил нет!
К пятидесятому кругу Сяо У споткнулась и упала. Тан Сань мгновенно оказался рядом, помогая ей подняться.
— Я сама, — прошептала она, но он не отпустил её руку.
— Вместе, — сказал он, и они побежали дальше, поддерживая друг друга.
Чжао Уцзы смотрел на них, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Хорошо, — сказал он, когда они закончили сотый круг и попадали на землю, тяжело дыша. — Завтра будет тройная гравитация. А послезавтра — четверная. Готовьтесь.
— Мы готовы, — выдохнул Дай Мубай, и в его голосе звучала непоколебимая решимость.
Лю Эрлун привела свою группу на полигон, который Бран уже хорошо знал. Здесь они сражались с Каменным Медведем, здесь тренировались под дождём, здесь каждый камень был пропитан их потом и кровью. Но сегодня всё было иначе.
— Садитесь в круг, — приказала Лю Эрлун, и голос её звучал так, что ослушаться было невозможно.
Бран, Серана, Оскар и Нин Ронрон сели на холодные камни, образуя круг. Лю Эрлун встала в центр, и вокруг неё начал закручиваться воздух — горячий, обжигающий, пахнущий серой и пеплом.
— Мой дух — Огненный Дракон, — сказала она. — Я учу атаковать. Не защищаться, не уклоняться — атаковать. Самый лучший способ выжить в бою — убить врага первым.
Она подняла руку, и из её ладони вырвалось пламя — такое яркое, что Брану пришлось зажмуриться. Когда он открыл глаза, вокруг него горели огненные кольца, очерчивающие границы площадки.
— Ваша задача — сидеть внутри круга и не дать огню коснуться вас, — сказала Лю Эрлун. — Каждый из вас будет использовать свою силу, чтобы защититься. Оскар — создавай барьеры из своей пищи. Нин Ронрон — усиливайте их своей пагодой. Бран — призывай тени, они могут погасить огонь. А ты, — она посмотрела на Серану, — ты будешь гасить пламя своим холодом. Поняли?
— Да, — ответили они хором.
— Начали!
Огонь взметнулся вверх, и Бран почувствовал, как жар обжигает лицо. Он сосредоточился, вызывая тени из второго кольца. Тёмно-серый свет окутал его, и тени потянулись к пламени, гася его, но огонь был слишком силён — они таяли, как воск.
— Сильнее! — крикнула Лю Эрлун. — Ты можешь больше!
Бран стиснул зубы и выпустил ещё больше силы. Тени закружились вокруг него, создавая прохладный кокон, но огонь наступал.
Рядом Оскар, обливаясь потом, лепил какие-то шарики и бросал их в огонь — там, где они падали, пламя на мгновение затухало. Нин Ронрон направила свою Пагоду на него, усиливая его способности, и шарики стали эффективнее.
А Серана…
Она сидела неподвижно, с закрытыми глазами, и от неё исходил такой холод, что Бран чувствовал его даже сквозь жар огня. Вокруг неё формировался ледяной барьер — прозрачный, переливающийся в свете пламени. Огонь наталкивался на него и отступал, не в силах пробить эту стену.
— Хорошо, — сказала Лю Эрлун, останавливая огонь. — Неплохо для первого раза. Но этого мало. Ты, — она указала на Серану, — можешь больше. Я вижу это. Твоя сила глубже, чем ты думаешь. Не бойся выпускать её.
Серана открыла глаза. В них не было страха — только холодное спокойствие.
— Я не боюсь, — сказала она.
— Тогда покажи, — усмехнулась Лю Эрлун. — Завтра продолжим.
Юй Сяоган не повёл Ма Хунцзюня на полигон. Вместо этого они отправились в библиотеку — огромное здание, полное древних свитков, книг и манускриптов. Здесь пахло пылью и мудростью, и каждый уголок, казалось, хранил тайны веков.
— Садись, — сказал Юй Сяоган, указывая на стул перед столом, заваленным свитками. — Будем думать.
Ма Хунцзюнь сел, с недоумением оглядываясь.
— А тренировка? — спросил он.
— Тренировка начнётся, когда ты поймёшь, что делаешь, — ответил Юй Сяоган. — Твой дух — Огненный Феникс. Мощный, но бесполезный без головы. Ты просто палишь огнём куда попало. А враг умный — он увернётся, спрячется, нападёт сзади. И что тогда?
Ма Хунцзюнь задумался.
— Тогда… я снова пальну?
— И промахнёшься, — Юй Сяоган развернул перед ним свиток с изображением поля боя. — Смотри. Здесь ты, здесь враг. Он быстрее тебя. Что будешь делать?
Толстяк смотрел на схему, и на его лбу выступил пот — на этот раз не от жары, а от напряжения мысли.
— Мне нужно… предугадать, куда он побежит?
— Именно, — кивнул Юй Сяоган. — А для этого нужно знать, как он думает, какие у него инстинкты, какие слабые места. Вот чему я буду тебя учить.
Он развернул ещё один свиток, потом ещё. Часы тянулись, а Ма Хунцзюнь сидел, впитывая информацию, как губка.
— Запомни, — сказал Юй Сяоган под конец занятия, — сила без ума — это просто дрова для костра. А ум без силы — это беспомощность. Только вместе они делают воина непобедимым.
Ма Хунцзюнь вышел из библиотеки с совершенно новым взглядом. Впервые в жизни он думал не о том, как бы поесть, а о том, как бы применить полученные знания в бою.
Вечером, после изнурительного дня, Девятка собралась в столовой. Оскар, несмотря на усталость, умудрился приготовить ужин — простой, но сытный. Ма Хунцзюнь, погружённый в свои мысли, жевал рассеянно, что было на него совершенно не похоже. Остальные тоже молчали — каждый переваривал впечатления дня.
После ужина Бран вышел во двор. Ему нужно было побыть одному, чтобы осмыслить всё, что случилось. Но он пробыл в одиночестве недолго — рядом бесшумно появилась Серана.
— Тоже не спится? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — ответила она, вставая рядом.
Некоторое время они молчали, глядя на звёзды. Ночь была тёплой, безветренной, и небо, как вчера, было усыпано миллионами огней. Где-то вдалеке светились окна академии, слышались приглушённые голоса, смех, но здесь, в этом уголке двора, было тихо и спокойно.
— Лю Эрлун права, — вдруг сказала Серана. — Я могу больше. Но я боюсь.
— Чего? — спросил Бран, поворачиваясь к ней.
Серана смотрела на звёзды, и в её глазах отражался их холодный свет.
— Своей силы, — ответила она. — Когда я выпускаю её полностью, я перестаю чувствовать. Всё вокруг становится чужим, далёким, неважным. Только холод. И пустота.
Бран молчал, вспоминая свои собственные страхи. Тени, зовущие его, пустота, грозившая поглотить.
— Я знаю, — сказал он тихо. — У меня тоже так бывает. Когда я открываю Врата слишком широко, я чувствую, как таю. Как становлюсь частью тех, кого призываю.
Серана повернулась к нему. В её глазах впервые за долгое время появилось что-то тёплое.
— Как ты справляешься? — спросила она.
— Помню, что я не один, — ответил Бран. — Помню о вас. О тебе. Это держит.
Она смотрела на него долго, очень долго. Потом чуть заметно улыбнулась — той редкой улыбкой, которую Бран видел всего несколько раз.
— Ты странный, — сказала она. — Ты не боишься меня. Даже когда я холодная.
— Ты не холодная, — ответил он. — Ты просто другая. Как я. Как Сяо У. Как все мы.
Она кивнула, принимая эти слова. Потом посмотрела на небо, где ярче всех сияла луна.
— Мой дух — Лунный Обелиск, — сказала она тихо. — Я никогда не рассказывала, откуда он. Но сегодня… сегодня хочу рассказать тебе.
Бран слушал, затаив дыхание.
— Когда я была маленькой, я жила в храме высоко в горах, — начала Серана. — Там был обелиск из чистого льда, который светился в лунном свете. Жрицы говорили, что в нём заключена сила самой луны. Я приходила к нему каждую ночь, сидела рядом, слушала, как он поёт. А потом… потом храм разрушили. Напали враги, убили всех. Я спряталась за обелиском, и он… он впустил меня в себя. Я стала частью его, а он — частью меня.
Она замолчала, и в её глазах блестели слёзы — такие редкие, такие драгоценные.
— С тех пор я ношу его в себе. Его холод, его силу, его одиночество. Иногда мне кажется, что я не человек, а просто лёд, который научился двигаться.
Бран протянул руку и взял её ладонь в свою. Холодная, как всегда. Но живая. Настоящая.
— Ты человек, — сказал он твёрдо. — Потому что чувствуешь. Потому что боишься. Потому что рядом с тобой тепло, даже когда вокруг лёд.
Она посмотрела на их соединённые руки, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Бран никогда раньше не видел — надежда.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что, — ответил он.
Они стояли так долго, глядя на звёзды, на луну, на мир, который, несмотря ни на что, был прекрасен. Где-то глубоко внутри Брана Элекс молчал, но его молчание было тёплым, одобряющим.
— Ты растешь, — шепнул он наконец. — И не один.
Глава 36. Турнир начинается
Тридцать дней.
Именно столько времени прошло с того момента, как Девятка впервые ступила на тропу специальных тренировок, и каждый из этих дней был наполнен таким количеством событий, боли, пота и открытий, что Брану казалось — прошла целая жизнь. Тридцать дней без выходных, без отдыха, без права на слабость. Тридцать дней, когда они просыпались затемно и засыпали далеко за полночь, когда каждый мускул, каждая косточка, каждая клетка тела кричали от усталости, но они вставали снова и снова, потому что знали — турнир не ждёт.
Чжао Уцзы оказался настоящим чудовищем. Его тренировки под усиленной гравитацией доводили до такого состояния, что после первого же дня Дай Мубай едва дополз до общежития, а Сяо У, обычно неиссякаемый источник энергии, заснула прямо за ужином, уронив голову в тарелку. Но они не сдавались. Каждый день — сотни кругов под двойной, потом тройной, потом четверной гравитацией. Каждый день — отжимания, приседания, прыжки, пока мышцы не начинали гореть огнём. И Чжао Уцзы, стоящий рядом с неизменной усмешкой, только подгонял: «Ещё! Вы можете больше! Враг не будет ждать, пока вы отдохнёте!»
Лю Эрлун, в противовес его грубой физической силе, учила их контролировать свои способности с ювелирной точностью. Оскар под её руководством научился создавать усиливающие эликсиры за считанные секунды, прямо в бою, не теряя концентрации даже в самом центре схватки. Нин Ронрон довела свою Пагоду Семи Сокровищ до такого уровня, что могла усиливать сразу нескольких членов команды одновременно, распределяя энергию с удивительной точностью. А Бран и Серана… они учились балансировать на грани между своей силой и собой.
— Ты должен чувствовать грань, — говорила Лю Эрлун Брану, когда он в очередной раз едва не провалился в тени. — Не переступать её, но и не бояться подойти близко. Только на грани рождается истинная сила.
И Бран учился. Медленно, с кровью и болью, но учился.
Юй Сяоган тем временем превратил Ма Хунцзюня в настоящего стратега. Толстяк, который раньше думал только о еде, теперь проводил часы за изучением тактических схем, анализировал возможные ходы противников, просчитывал варианты развития боя. Он похудел — совсем чуть-чуть, но заметно — и в его глазах появился тот самый огонёк, который отличает думающего бойца от простого исполнителя.
— Огонь Феникса — это хорошо, — говорил Юй Сяоган. — Но огонь, направленный умом, — это смертельно.
А по вечерам, когда тренировки заканчивались, Бран и Серана часто оставались вдвоём. Они не говорили много — слова были не нужны. Просто сидели рядом, глядя на звёзды, и этого было достаточно. Иногда к ним присоединялась Сяо У, и тогда становилось почти тепло — несмотря на холод, исходящий от Серан, несмотря на тени, клубящиеся вокруг Брана. Они были вместе, и это было главным.
И вот настал день, когда Флендер собрал их на центральной площади.
— Тридцать дней, — сказал он, оглядывая Девятку с непривычным для него одобрением. — Вы выдержали. Теперь пришло время показать, чему научились. Сегодня мы отправляемся в столицу империи Небесного Доу, на Турнир Молодых Мастеров Боевого Континента.
— Наконец-то, — выдохнула Сяо У, подпрыгивая на месте. — Я так засиделась!
— Засиделась? — хмыкнул Дай Мубай. — Ты вчера после тренировки едва дышала.
— Это было вчера! А сегодня я готова!
Тан Сань улыбнулся, глядя на неё, и в этой улыбке было столько тепла, сколько Бран редко видел даже у обычных людей.
— Мы готовы, учитель, — сказал он.
Флендер кивнул и махнул рукой в сторону ворот, где уже стояли огромные повозки, запряжённые духовными зверями — теми самыми, на которых они когда-то приехали в академию.
— Тогда в путь. Турнир ждёт.
Дорога до столицы империи Небесного Доу заняла два дня. Два дня, наполненных дорожной пылью, сменяющимися пейзажами и тихими разговорами в повозках. Бран сидел рядом с Сераной, глядя, как за окном проплывают поля, леса, деревни, маленькие городки, и думал о том, как сильно этот мир отличается от того, в котором он родился. Здесь не было машин, не было асфальта, не было электричества — но была магия, были духи, была сила, текущая в крови каждого человека.
Ветер бежал рядом с повозкой, не отставая ни на шаг. Его серебристая шерсть развевалась на ветру, и прохожие, видевшие эту процессию, останавливались и смотрели с удивлением и страхом. Огромный волк, бегущий рядом с учениками Шрека — это было зрелище, которое запоминалось надолго.
В какой-то момент к Брану подсел Тан Сань. Он выглядел спокойным, как всегда, но в его глазах Бран заметил лёгкое напряжение.
— Волнуешься? — спросил Тан Сань.
— Немного, — признался Бран. — А ты?
— Всегда, — ответил Тан Сань. — Волнение — это нормально. Главное — чтобы оно не переросло в страх. Страх сковывает, а волнение заставляет быть осторожным.
— Ты всегда так спокоен?
Тан Сань усмехнулся.
— Только снаружи. Внутри у меня тоже всё кипит. Просто я научился это скрывать.
Он помолчал, глядя в окно.
— Знаешь, Бран, — сказал он вдруг. — Я рад, что ты с нами. Твоя сила… она пугает многих, но она нужна нам. Без тебя мы не были бы Девяткой.
Бран почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не привык к таким словам.
— Спасибо, — ответил он тихо.
Тан Сань кивнул и вернулся на своё место, рядом с Сяо У, которая тут же прижалась к его плечу и задремала.
К вечеру второго дня на горизонте показалась столица.
Это был город, от которого захватывало дух. Огромные белокаменные стены уходили в небо на десятки метров, их венчали золотые башни, на которых развевались флаги империи. За стенами угадывались дворцы, храмы, высокие здания, и всё это сияло в лучах заходящего солнца таким светом, что казалось — сам боги спустились на землю и создали это чудо.
— Небесный Доу, — прошептала Нин Ронрон, прижимаясь к окну. — Я слышала о нём столько историй…
— Теперь увидишь своими глазами, — улыбнулся Оскар.
Повозки въехали в город через главные ворота, и Бран оказался в центре кипящей жизни. Узкие улицы, мощёные камнем, были заполнены людьми — торговцами, мастеровыми, воинами, простыми горожанами. Везде сновали повозки, кричали зазывалы, пахло едой, пряностями, цветами и ещё тысячей запахов, которые смешивались в один огромный, ошеломляющий коктейль.
Они остановились у большого постоялого двора, специально отведённого для участников турнира. Здесь уже было полно народу — ученики из других академий, мастера, организаторы. Все говорили, спорили, обсуждали предстоящие бои.
— Завтра жеребьёвка, — объявил Флендер, когда они собрались в отведённых для них комнатах. — А послезавтра — первый бой. Сегодня отдыхайте, знакомьтесь с обстановкой. Но не расслабляйтесь слишком сильно.
— Мы поняли, — ответил за всех Тан Сань.
Вечером Бран вышел на крышу постоялого двора. Ему нужно было побыть одному, чтобы осмыслить всё, что произошло за эти дни. Город внизу гудел огнями — тысячи фонарей освещали улицы, создавая причудливую игру света и тени. Где-то играла музыка, слышались смех, голоса, крики торговцев. Жизнь кипела, не останавливаясь ни на минуту.
— Не спится? — раздался голос за спиной.
Бран обернулся и увидел Серану. Она стояла в тени, почти невидимая, но он чувствовал её присутствие всегда.
— Тебе тоже? — спросил он.
— Да, — ответила она, подходя ближе. — Слишком много людей. Слишком много шума. Я привыкла к тишине.
Они стояли рядом, глядя на город. Ветер шевелил волосы Серан, и в лунном свете они казались сотканными из серебра.
— Завтра жеребьёвка, — сказал Бран. — Интересно, кто нам попадётся?
— Неважно, — ответила Серана. — Мы справимся с любым.
— Ты так уверена?
— Да, — просто сказала она. — Потому что мы вместе.
Бран посмотрел на неё и впервые за долгое время почувствовал, что страх отступает. Рядом с ней, рядом с Девяткой, он был сильнее, чем мог себе представить.
Где-то внизу, во дворе постоялого двора, Чжао Уцзы и Лю Эрлун о чём-то спорили, но в их споре не было злости — только азарт бывалых бойцов. Юй Сяоган сидел в углу с книгой, но краем глаза наблюдал за учениками из других академий, оценивая потенциальных соперников. Флендер стоял у входа, скрестив руки на груди, и его взгляд, казалось, видел всех и вся насквозь.
— Знаешь, — тихо сказал Бран, — я рад, что попал сюда. В этот мир. В эту академию. К вам.
Серана чуть заметно улыбнулась.
— Я тоже.
Они стояли так до глубокой ночи, глядя на звёзды, на город, на свою судьбу, которая ждала их завтра.
Утро встретило их ярким солнцем и невероятной суетой. Участники турнира собирались на центральной площади столицы, где была установлена огромная арена — временная, но от этого не менее впечатляющая. Трибуны вокруг неё могли вместить десятки тысяч зрителей, и они уже заполнялись людьми, жаждущими зрелищ.
Девятка Шреков шла через толпу, и люди расступались перед ними. Не потому, что боялись — просто чувствовали в них силу, ту особую ауру, которая отличает настоящих бойцов от простых смертных. Бран шёл рядом с Сераной, чувствуя на себе сотни взглядов, и старался не обращать на них внимания.
На площади уже собрались представители всех академий-участниц. Бран насчитал их не меньше двадцати — ученики из Тяньдоу, из других империй, из маленьких школ и огромных академий. Все они были разные — по возрасту, по одежде, по манерам, — но в каждом чувствовалась сила, и это заставляло сердце биться быстрее.
— Смотрите, — шепнул Оскар, указывая на группу учеников в синих мантиях. — Это академия Тяньдоу. Говорят, у них два ученика уже имеют по три кольца.
— Три? — удивился Ма Хунцзюнь. — Это же почти как у нас?
— Почти, — кивнул Тан Сань. — Но у нас есть кое-что, чего нет у них.
— Что?
— Команда.
Флендер оставил их у трибун и отправился к организаторам. Через некоторое время он вернулся со свитком в руках.
— Жеребьёвка начнётся через час, — сообщил он. — Пока можете осмотреться, познакомиться с обстановкой. Но не лезьте в драки.
— Мы не лезем, — улыбнулась Сяо У. — Мы только смотрим.
— Смотрите, — усмехнулся Чжао Уцзы. — Но если кто-то полезет — бейте сразу. Чтобы неповадно было.
Лю Эрлун фыркнула, но спорить не стала.
Бран отошёл чуть в сторону, чтобы лучше рассмотреть арену. Она была огромной — метров сто в диаметре, окружённая защитным барьером, который мерцал голубоватым светом. Вокруг арены, на специальных возвышениях, сидели судьи — старейшие мастера духа, чьи кольца светились так ярко, что слепили глаза.
— Впечатляет? — раздался голос рядом.
Бран обернулся и увидел молодого человека примерно своего возраста, в одежде, расшитой золотом. У него были тёмные волосы, острые черты лица и надменный взгляд, который, впрочем, смягчался лёгкой улыбкой.
— Да, — ответил Бран. — Впечатляет.
— Ты из Шрека? — спросил юноша. — Я слышал о вас. Девятка, а не семёрка. Это что-то новое.
— Мы особенные, — просто ответил Бран.
Юноша рассмеялся.
— Самоуверенность — это хорошо. Посмотрим, что вы покажете на арене. Меня, кстати, зовут Лонг, я из академии Тяньдоу. Мы будем соперниками?
— Может быть, — ответил Бран. — Жеребьёвка покажет.
— Тогда удачи, — Лонг кивнул и ушёл, растворившись в толпе.
— Кто это был? — спросила подошедшая Серана.
— Не знаю, — ответил Бран. — Сказал, что из Тяньдоу.
— Осторожнее с ними, — сказала Серана. — Они сильны.
— Знаю.
Через час началась жеребьёвка. На трибуну поднялся глашатай с огромным свитком, и толпа затихла.
— Первый бой! — объявил он. — Академия Шрек против академии Небесного Меча!
Девятка переглянулась. Тан Сань кивнул.
— Начинается, — сказал он.
После жеребьёвки Девятка вернулась на постоялый двор. Настроение было серьёзным, почти напряжённым. Академия Небесного Меча считалась одной из сильнейших на континенте — их ученики славились скоростью и точностью ударов, а их лидер, как говорили, уже достиг четырнадцатого уровня.
— Не бойтесь, — сказал Тан Сань, когда они собрались в общей комнате. — Мы готовы. Мы тренировались месяц. Мы знаем свои силы и силы друг друга.
— А что, если они окажутся сильнее? — спросил Оскар.
— Тогда мы будем биться до конца, — ответил Дай Мубай. — Как учил Чжао Уцзы. Пока можем стоять — стоим. Пока можем бить — бьём.
— Правильно, — кивнул Толстяк. — И вообще, я с Юй Сяоганом такие схемы разобрал… эти мечники даже не поймут, что их ждёт.
Все немного расслабились. Даже Серана чуть заметно улыбнулась.
Вечером Бран сидел на крыше, глядя на звёзды. Рядом лежал Ветер, положив голову ему на колени. Где-то внизу гудел город, но здесь, наверху, было тихо и спокойно.
— Элекс, — позвал он мысленно.
— Я здесь, — отозвался голос.
— Завтра первый бой. Ты будешь рядом?
— Всегда, — ответил Элекс. — Но вмешиваться не смогу. Ты должен сам.
— Я знаю.
— Ты готов, Бран. Помни: твоя сила — не проклятие, а дар. Используй её мудро.
Бран кивнул, хотя знал, что Элекс не видит этого жеста.
— Спасибо.
— Не за что.
Внизу, во дворе, Чжао Уцзы и Лю Эрлун о чём-то спорили с Флендером. Юй Сяоган сидел в углу с книгой, но Бран знал — он думает о завтрашнем бое, просчитывает варианты. Все они были частью одной команды, одной семьи.
Бран посмотрел на звёзды и улыбнулся. Завтра будет трудный день. Но он был готов.
Рядом с ним бесшумно появилась Серана. Она села рядом, и Ветер переложил голову ей на колени.
— Не спится? — спросил Бран.
— Нет, — ответила она. — Мысли.
— О чём?
— О завтрашнем дне. О тебе. О нас.
Бран взял её руку в свою. Холодная, как всегда. Но живая. Настоящая.
— Мы справимся, — сказал он.
— Знаю, — ответила она.
Они сидели так до глубокой ночи, глядя на звёзды, на город, на свою судьбу. А где-то вдалеке, на арене, уже готовились к завтрашним боям, и воздух дрожал от напряжения.
Турнир начинался.
Глава 37. Первый матч
Утро первого дня турнира встретило столицу империи Небесного Доу ослепительным солнцем и невероятным столпотворением. Центральная площадь, где возвышалась огромная арена, была заполнена до отказа — десятки тысяч зрителей заняли все трибуны, ярусы, специальные ложи, и даже крыши близлежащих зданий пестрели головами любопытствующих. Воздух дрожал от гула голосов, выкриков, смеха, споров — такого скопления людей Бран не видел никогда в жизни, даже в своём прошлом мире, на самых многолюдных городских праздниках.
Арена, сооружённая специально для турнира, представляла собой идеальный круг диаметром в сто метров, окружённый защитным барьером, который мерцал голубоватым светом, переливаясь на солнце, как драгоценный камень. Этот барьер был не просто ограждением — он поглощал избыточную энергию ударов, не давая ей разлететься на трибуны, и одновременно позволял зрителям видеть каждую деталь боя, каждое движение, каждый удар. Вокруг арены, на специальных возвышениях, сидели судьи — старейшие мастера духа со всего континента, чьи кольца светились так ярко, что слепили глаза даже на расстоянии. Бран насчитал среди них по меньшей мере трёх Титулованных Доуло — их фиолетовые и чёрные кольца, вращающиеся вокруг тел, создавали почти мистическое сияние.
Главная трибуна, расположенная в северной части арены, была украшена золотом и пурпуром — цветами императорской фамилии. На ней уже собрались знатнейшие люди империи: герцоги, министры, военачальники, главы великих кланов. В центре, на троне, возвышающемся над остальными, восседал император Небесного Доу — величественный старец с длинной седой бородой, в роскошных золотых одеждах, расшитых драконами. Рядом с ним сидела императрица и наследный принц — молодой человек с надменным лицом и острым взглядом, в котором читалась уверенность в своём величии.
Девятка Шреков стояла в специальном секторе для участников, отгороженном от остальной толпы. Здесь было тесно от других команд — ученики из разных академий переговаривались, разминались, бросали друг на друга оценивающие взгляды. Бран чувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, настороженных, иногда откровенно враждебных. Слухи о Девятке, о двух легендарных духах Брана, о ледяной силе Серан, о необычном составе команды разнеслись по турниру быстрее ветра.
— Смотрите, — шепнул Оскар, указывая на группу учеников в синих мантиях с вышитыми мечами на груди. — Это наша цель. Академия Небесного Меча.
Бран присмотрелся. В группе было восемь человек — семёрка основного состава и один запасной. Все — подтянутые, быстрые, с острыми, как лезвия, чертами лиц. Их лидер — высокий юноша с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, — заметив взгляд Брана, чуть прищурился и хищно улыбнулся.
— Не отвлекайся, — тихо сказала Серана, касаясь руки Брана своим ледяным пальцем. — Они хотят вывести тебя из равновесия.
— Знаю, — ответил Бран, отводя взгляд.
Внезапно гул толпы стих. На трибуну поднялся глашатай — огромный мужчина с зычным голосом, усиленным магией.
— Слушайте все! — пророкотал он, и его голос разнёсся над площадью, проникая в каждый уголок. — Великий турнир молодых мастеров Боевого Континента объявляется открытым! Слово предоставляется его императорскому величеству, владыке Небесного Доу!
Толпа взорвалась аплодисментами и приветственными криками. Император поднялся с трона, и его появление сопровождалось таким всплеском магии, что даже защитный барьер арены дрогнул.
— Дорогие подданные, гости и участники турнира! — начал император, и его голос, усиленный магией, звучал твёрдо и величественно. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы увидеть величайшее зрелище — битву лучших молодых мастеров нашего континента. Тех, кому предстоит вершить судьбы мира в будущем. Тех, кто докажет, что достоин носить гордое звание мастера духа.
Он обвёл взглядом арену, толпу, участников.
— Пусть победит сильнейший! Пусть каждый бой будет честным и зрелищным! Да начнётся турнир!
Толпа снова взорвалась аплодисментами, и под этот гул глашатай объявил первый бой:
— На арену приглашаются команды! Академия Шрек против академии Небесного Меча!
— Пошли, — коротко сказал Тан Сань, и Девятка двинулась к арене.
Когда Девятка ступила на арену, Бран почувствовал, как защитный барьер сомкнулся за их спинами, отсекая внешний мир. Шум толпы стал приглушённым, далёким — осталось только поле боя, только противники, только команда.
Арена под ногами была вымощена каменными плитами — ровными, но с лёгкой шероховатостью, чтобы не скользить. В разных местах были разбросаны искусственные препятствия — невысокие каменные глыбы, деревянные барьеры, небольшие возвышения. Всё это создавало разнообразие ландшафта, позволяя использовать тактические приёмы.
Напротив них, в тридцати метрах, выстроилась академия Небесного Меча. Восемь человек — семёрка в синих мантиях и один, чуть поодаль, запасной. Их лидер, тот самый длинноволосый юноша, вышел вперёд и поклонился — коротко, по-военному.
— Команда Небесного Меча готова! — крикнул он.
Тан Сань шагнул вперёд и поклонился в ответ.
— Девятка Шрека готова!
Судья на возвышении поднял руку.
— Бой! — прозвучал его голос, и защитный барьер вспыхнул ярче, готовый поглотить энергию схватки.
Противники рванули с мест мгновенно.
Первым вырвался вперёд лидер Небесного Меча. Вокруг него вспыхнули кольца — два жёлтых и одно фиолетовое — три кольца, означавшие, что он достиг тридцатого уровня. Его боевой дух проявился в виде огромного светящегося меча, парящего над головой.
— Первое умение, Танец Клинка! — крикнул он, и меч разделился на десятки копий, обрушившихся на Девятку градом светящихся лезвий.
— Защита! — скомандовал Тан Сань.
Нин Ронрон мгновенно активировала свою Пагоду Семи Сокровищ. Вокруг неё вспыхнули все семь ярусов, и лучи света ударили в каждого члена команды.
— Первое умение, Усиление Пагоды! — крикнула она, и все почувствовали, как сила атаки возросла.
Оскар, не теряя ни секунды, активировал своё второе умение, бросив вперёд несколько светящихся шариков.
— Второе умение, Укрепляющий Эликсир! — крикнул он, и члены Девятки ощутили, как защита стала плотнее.
Часть лезвий врезалась в камни, выбивая искры, остальные скользнули по усиленной защите, не причинив вреда.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин рванули в стороны, обходя противников с флангов. Вокруг Мубая вспыхнул Белый Тигр — его кольца засветились ярче.
— Первое умение, Коготь Тигра! — зарычал он, и его руки, покрытые призрачной шкурой тигра, полоснули по одному из мечников.
Тот отскочил, но недостаточно быстро — когти распороли ему рукав и оставили глубокие царапины на предплечье.
— Первое умение, Коготь Тени! — прошелестела Чжу Чжуцин, появляясь из пустоты за спиной другого противника. Её Чёрная Адская Пантера нанесла удар в спину, и мечник вскрикнул, падая на колено.
Но противники не были слабаками. Лидер Небесного Меча, видя, что его команда теряет позиции, активировал второе кольцо.
— Второе умение, Рассекающий Ветер! — закричал он, и вокруг него закрутился вихрь из светящихся лезвий, отбрасывая всех, кто пытался приблизиться.
— Толстяк! — крикнул Тан Сань.
Ма Хунцзюнь, стоящий в тылу, активировал свой Огненный Феникс. Три его кольца вспыхнули огнём.
— Первое умение, Пламя Феникса! — прорычал он, и струя огня ударила в центр вражеского строя, заставляя мечников рассредоточиться.
Юй Сяоган на трибуне, наблюдавший за боем, чуть заметно кивнул.
— Тан Сань выбрал правильную тактику, — пробормотал он себе под нос. — Не дать противнику сосредоточиться, разделить их, бить по одному. Оскар вовремя применил укрепляющий эликсир, Нин Ронрон отлично держит усиление. Но это только начало. Посмотрим, что будет дальше.
Бой набирал обороты. Противники, поняв, что Девятка не так проста, как могло показаться, начали действовать слаженнее. Мечники объединились в тройки, прикрывая друг друга, и их клинки засверкали в воздухе, создавая почти непроницаемую стену. Каждый из них использовал свои умения: кто-то активировал защитные, кто-то атакующие.
— Сяо У, отвлеки их! — крикнул Тан Сань.
Сяо У рванула вперёд с невероятной скоростью, активируя своё второе умение.
— Второе умение, Удар Кролика! — закричала она, обрушив град быстрых ударов на ближайшего мечника.
Тот попытался парировать, но её скорость была выше — она пробила его защиту, и он отлетел, потеряв равновесие.
Остальные мечники попытались окружить её, но Тан Сань был готов.
— Третье умение, Оковы Лозы! — произнёс он, и из-под земли вырвались десятки светящихся стеблей, опутывая двоих противников, не давая им двигаться.
— Сейчас! — крикнул Дай Мубай, и вместе с Чжу Чжуцин они бросились на обездвиженных врагов.
Дай Мубай активировал второе умение.
— Второе умение, Рёв Тигра! — зарычал он, и мощный звуковой удар оглушил одного из мечников, после чего Чжу Чжуцин добила его укусом пантеры.
Ма Хунцзюнь, видя, что враги скучились, активировал третье умение.
— Третье умение, Феникс Пикирует! — прорычал он, и огненная птица, сорвавшись с его рук, обрушилась на оставшихся противников, нанося серьёзный урон.
Лидер Небесного Меча, понимая, что проигрывает, активировал своё третье умение — последний козырь.
— Третье умение, Танец Тысячи Мечей! — закричал он, и вокруг него закружились сотни светящихся клинков, готовых обрушиться на Девятку.
— Бран! — крикнул Тан Сань.
Бран, стоявший рядом с Сераной, активировал своё второе кольцо. Врата внутри него приоткрылись.
— Второе умение, Затвор Душ! — мысленно произнёс он, и связь лидера с его мечом на мгновение прервалась.
Сотни клинков дрогнули и исчезли, лишившись поддержки духа. Лидер замер в растерянности.
— Сейчас, все вместе! — крикнул Тан Сань.
Девятка обрушила на него все свои атаки. Дай Мубай с Когтем Тигра, Чжу Чжуцин с Укусом Пантеры, Сяо У с Танцем Кролика, Ма Хунцзюнь с Пламенем Феникса — всё слилось в один сокрушительный удар.
Лидер упал, не в силах подняться.
Судья поднял руку.
— Победа академии Шрек!
Трибуны взорвались аплодисментами.
Юй Сяоган на трибуне удовлетворённо кивнул.
— Бран вовремя применил Затвор Душ. Это решило исход боя. Хорошая командная работа.
Юй Сяоган наблюдал за боем с трибуны, и его губы шевелились, проговаривая каждое движение, каждое решение, каждую ошибку. Рядом сидели Флендер и Лю Эрлун, тоже внимательно следившие за схваткой, но именно Юй Сяоган, величайший теоретик континента, видел то, что было скрыто от других.
— Тан Сань, — бормотал он, — молодец. Сразу определил слабые места противника. Его Синяя Серебряная Лоза идеально подходит для контроля поля боя. Первое умение использовал для связывания дальних целей, третье — для массового обездвиживания. Но он мог бы активировать второе умение, Серебряный Шип, чтобы нанести больше урона по лидеру.
Он сделал пометку в свитке.
— Сяо У действует отлично, как всегда. Её скорость и манёвренность позволяют ей быть везде одновременно. Второе умение, Удар Кролика, нанесло серьёзный урон, но она слишком увлеклась и чуть не попала под контратаку. Хорошо, что Тан Сань прикрыл её лозами.
Он перевёл взгляд на Брана.
— А Бран… — Юй Сяоган покачал головой. — Он использовал Затвор Душ в самый нужный момент. Спас команду от мощной атаки. Это было идеально. Но посмотрите на него — он уже тяжело дышит. Второе кольцо даёт мощные умения, но требует огромных затрат духовной силы. Ему нужно научиться экономить.
Он записал ещё несколько строк.
— Дай Мубай и Чжу Чжуцин действуют как единое целое. Белый Тигр и Чёрная Пантера — идеальная пара. Они прикрывают друг друга, атакуют с разных сторон, не дают противнику сосредоточиться. Мубай использовал Коготь Тигра и Рёв Тигра, Чжуцин — Коготь Тени и Укус Пантеры. Но в этот раз они слишком поздно подключили вторые умения.
Лю Эрлун, сидевшая рядом, хмыкнула.
— Ты слишком строг к ним. Они только начали.
— Строгость — это то, что сделает их сильнее, — ответил Юй Сяоган. — Посмотри на Оскара. Он вовремя применил Укрепляющий Эликсир, но его первое умение, Усиливающий Шар, мог бы использовать раньше, чтобы повысить атаку Дай Мубая.
— А Нин Ронрон? — спросил Флендер.
— Она великолепна, — неожиданно похвалил Юй Сяоган. — Её Пагода Семи Сокровищ работала без перебоев всё время боя. Она успевала усиливать каждого, кто нуждался, и при этом не теряла позицию. Первое умение, Усиление Пагоды, дало дополнительную мощь атакующим. Её отец, Нин Фэнчжи, может гордиться дочерью.
— А Серана? — Флендер кивнул в сторону ледяной девочки.
— Серана… — Юй Сяоган задумался. — Она использовала только первое умение, Ледяное Дыхание, один раз, чтобы немного замедлить противников. Она явно бережёт силы. Это правильно — её роль в команде не атакующая, а контролирующая. Но в этом бою она могла бы применить Ледяную Стену, чтобы отрезать часть врагов. Возможно, побоялась заблокировать своих.
Он вздохнул.
— Но в целом — отлично. Для первого боя — отлично. Они действовали как команда, прикрывали друг друга, использовали свои сильные стороны. Если так пойдёт дальше, у них есть шанс дойти до финала.
На арене тем временем Девятка покидала поле боя под аплодисменты трибун. Бран шёл, опираясь на плечо Серан — второе кольцо всё ещё пульсировало, напоминая о затраченной силе.
— Ты молодец, — тихо сказала Серана, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на восхищение.
— Ты тоже, — ответил Бран, улыбаясь сквозь усталость.
Когда Девятка вышла с арены, их уже ждали. В специальной зоне для участников собралась целая толпа — родители, наставники, просто зрители, желавшие поздравить победителей.
Первыми к своим бросились Дай Мубай и Чжу Чжуцин. К ним подошли двое — мужчина и женщина в роскошных одеждах, с гордой осанкой и острыми чертами лиц, выдававшими принадлежность к клану Белого Тигра.
— Сын, — сказал мужчина, и его голос звучал сурово, но в глазах читалась гордость. — Ты был великолепен. Твоя мать плакала от радости.
— Отец, — Дай Мубай поклонился, но в его поклоне не было подобострастия — только уважение равного к равному. — Я рад, что вы пришли.
Женщина, стоящая рядом, прижала руки к груди и улыбнулась.
— Чжуцин, девочка моя, — сказала она, и Чжу Чжуцин, обычно молчаливая и скрытная, шагнула в её объятия. — Мы так гордимся тобой.
Нин Ронрон тоже ждала встреча. К ней подошёл высокий, статный мужчина в роскошных одеждах, расшитых семицветными узорами — глава секты Семи Сокровищ, Нин Фэнчжи собственной персоной. Рядом с ним стоял пожилой мужчина с пронзительным взглядом — костяной Доуло Гу Жун, один из сильнейших мастеров континента.
— Папа! — воскликнула Нин Ронрон, бросаясь к отцу. — Ты видел? Видел, как мы сражались?
— Видел, доченька, — улыбнулся Нин Фэнчжи, обнимая её. — Твоя Пагода работала безупречно. Усиление Пагоды — отличное первое умение, ты использовала его вовремя.
Он отпустил дочь и обвёл взглядом Девятку, остановившись на Бране.
— А ты, должно быть, тот самый Бран, о котором Ронрон столько рассказывала, — сказал он, подходя ближе.
Бран замер. Нин Ронрон рассказывала о нём отцу?
— Да, господин, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Нин Фэнчжи смотрел на него долго, внимательно, и в этом взгляде не было враждебности — только изучающий интерес.
— Моя дочь говорит, что ты необычный, — сказал он. — Что твоя сила… не такая, как у других. Я хотел увидеть тебя своими глазами.
Он помолчал.
— И теперь я понимаю, почему она так о тебе говорит. Ты действительно особенный. Твоя аура… она отличается от всего, что я видел.
— Спасибо, господин, — ответил Бран, не зная, что ещё сказать.
Нин Ронрон, подбежавшая к ним, взяла отца под руку.
— Папа, я же говорила! — сказала она. — Бран — наш друг. Он помогал мне, когда я боялась его силы. Он объяснил, что не нужно бояться.
Нин Фэнчжи посмотрел на дочь, потом снова на Брана, и чуть заметно улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Редко встретишь человека, способного понять чужой страх и не использовать его. Ты мне нравишься, Бран. Если когда-нибудь понадобится помощь секты Семи Сокровищ — обращайся.
Бран поклонился, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он не ожидал такого приёма.
— Спасибо, господин.
Когда первая волна поздравлений схлынула, и родители разошлись, уводя своих детей праздновать, Бран почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся и замер.
В тени, у самого выхода с арены, стояла Лира.
Она выглядела… иначе. Не той деревенской женщиной, которая провожала его в академию три месяца назад. На ней было простое, но опрятное платье, волосы убраны под аккуратный платок, и в руках она сжимала маленькую корзинку с чем-то домашним. Но глаза… глаза были те же — тёплые, любящие, полные той самой материнской заботы, которую Бран не надеялся больше увидеть.
— Мама, — выдохнул он и бросился к ней.
Лира раскрыла объятия, и Бран уткнулся лицом в её плечо, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она пахла хлебом, травами и тем особенным, родным запахом, который он помнил ещё с тех первых дней в её доме.
— Сыночек, — шептала она, гладя его по голове. — Мой мальчик. Я так горжусь тобой. Я видела твой бой. Ты был таким сильным, таким храбрым…
— Мама, как ты здесь оказалась? — спросил Бран, отстраняясь и вытирая слёзы. — Я думал, ты в городе…
— Учитель Флендер прислал за мной повозку, — улыбнулась Лира. — Сказал, что такой день нельзя пропустить. Я приехала ещё утром, сидела на трибунах, смотрела, как ты сражаешься. И плакала от гордости.
Она достала из корзинки узелок.
— Вот, я испекла твои любимые пирожки. С мясом, с капустой, с яблоками. Ты же всегда их любил, помнишь?
Бран взял узелок, и в этот момент к ним подошли остальные члены Девятки. Сяо У, увидев Лиру, тут же подскочила.
— Ой! — воскликнула она. — Это ваша мама, Бран? Здравствуйте! Я Сяо У, я подруга вашего сына! Он такой классный, вы не представляете!
Лира улыбнулась, глядя на эту энергичную девочку.
— Здравствуй, милая. Бран много о вас рассказывал в письмах. Спасибо, что вы с ним рядом.
— А это Серана, — представил Бран, указывая на подошедшую девушку. — Моя… мой самый близкий друг.
Серана чуть заметно поклонилась. В её холодных глазах мелькнуло что-то тёплое — для Лиры, для матери её друга.
— Здравствуйте, — тихо сказала она.
Лира посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде было столько мудрости, сколько бывает только у матерей.
— Ты особенная, — сказала она просто. — Я вижу. Спасибо, что бережёшь моего сына.
Серана чуть заметно улыбнулась — той редкой улыбкой, которую Бран видел всего несколько раз.
— Он сам себя бережёт, — ответила она. — Я просто рядом.
— Это самое главное, — кивнула Лира.
Они стояли так, маленькой группой — мать, сын, друзья, — и в этом моменте было столько тепла, сколько не могли дать никакие победы на арене.
Где-то вдалеке снова зашумела толпа — начинался следующий бой. Но для них этот момент принадлежал только им.
— Мама, — сказал Бран, — ты останешься до конца турнира?
— Если позволят, — ответила Лира. — Учитель Флендер сказал, что для меня есть место в гостевом доме.
— Тогда мы ещё увидимся, — улыбнулся Бран.
— Обязательно, сынок.
Они обнялись ещё раз, и Лира ушла, унося с собой тепло, которое согревало Брана даже сквозь холод его теней.
— Хорошая у тебя мать, — тихо сказала Серана, когда они остались одни.
— Да, — ответил Бран. — Хорошая.
Где-то глубоко внутри Элекс молчал, но его молчание было тёплым, одобряющим.
— Ты не один, — шепнул он наконец. — У тебя есть всё, чтобы быть счастливым.
Бран улыбнулся и пошёл к остальным — готовиться к следующим боям, к новой славе, к новой жизни.
Глава 38. Девять как одно
Солнце только начинало подниматься над столицей империи Небесного Доу, заливая золотом крыши дворцов, храмов и бесчисленных домов, когда Бран открыл глаза. Он лежал на жёсткой койке в комнате, отведённой для Девятки, и слушал, как за окном просыпается город — первые крики торговцев, скрип колёс, далёкий звон колоколов. Вчерашний бой всё ещё отдавался в мышцах лёгкой болью, но это была приятная боль — боль победы, боль роста, боль жизни.
Рядом посапывали товарищи. Ма Хунцзюнь, как всегда, всхрапывал так, что, казалось, стены вибрировали. Сяо У, свернувшись калачиком рядом с Тан Санем, что-то бормотала во сне — наверное, дразнила кого-то из воображаемых противников. Оскар и Нин Ронрон спали, прижавшись друг к другу, и в их позах было столько доверия, столько тепла, что Бран невольно улыбнулся.
Ветер, устроившийся у двери, чутко поводил ушами, но не просыпался — знал, что хозяин рядом, что опасности нет. Его серебристая шерсть в утреннем свете казалась сотканной из лунного света.
Бран прислушался к себе. Два его кольца — серое и тёмно-серое — пульсировали ровно, в унисон. Вчерашняя усталость почти прошла — Оскар напоил всех своим Восстанавливающим Эликсиром (третье умение) , и к вечеру силы вернулись. Тени внутри молчали, но это было спокойное молчание, молчание довольных стражей.
— Не спишь? — раздался тихий голос Серан.
Она сидела на подоконнике — Бран даже не заметил, когда она встала. В её холодных глазах отражался рассвет, и это делало их почти тёплыми. Её два жёлтых кольца слабо пульсировали в такт дыханию.
— Не могу, — ответил он, садясь на койке. — Мысли.
— О бое?
— О сегодняшнем дне. Вчера мы победили, но сегодня будет новый противник. И он будет сильнее.
Серана чуть заметно кивнула.
— Всегда будет сильнее, — сказала она. — Пока мы не станем самыми сильными.
— Ты веришь, что мы сможем?
— Да, — просто ответила она. — Потому что мы вместе.
Бран улыбнулся и встал. Пора было собираться.
В общей комнате их уже ждал завтрак — Оскар, несмотря на ранний час, умудрился раздобыть продукты и приготовить нечто невероятное: гору ароматных лепёшек, миску с тушёным мясом, овощи, фрукты и огромный кувшин с травяным настоем, усиленным его первым умением — Усиливающим Шаром , чтобы все набрались сил перед боем.
— Ешьте, ешьте, — подгонял он, раскладывая еду по тарелкам. — Сегодня тяжёлый день. Нужно набраться сил.
— А кто противник? — спросил Ма Хунцзюнь, с энтузиазмом набрасываясь на еду. Его три кольца — два жёлтых и одно фиолетовое — слабо светились, предвкушая битву.
— Академия Пылающего Копья, — ответил вошедший Тан Сань. Он уже успел сходить к организаторам и узнать расписание. На нём тоже было три кольца, и сегодня они пульсировали особенно ярко. — Говорят, у них все семеро — огневики. Специализируются на мощных атаках с дальней дистанции.
— Огонь, — задумчиво произнёс Бран, глядя на Серану. — Твой холод будет кстати. Ледяная Стена может блокировать их пламя.
— Если они успеют атаковать, — вмешался Дай Мубай, чьи три кольца вспыхнули, когда он сжал кулаки. — Огонь — это скорость. Они могут ударить первыми, и тогда нам придётся туго. Мой Рёв Тигра может их оглушить, но нужно подобраться поближе.
— Значит, не дадим им ударить, — твёрдо сказал Тан Сань. — У нас есть план.
Он развернул на столе свиток с изображением арены.
— Смотрите. Нин Ронрон, ты с Оскаром в центре. Твоё Усиление Пагоды (первое умение) поднимет нашу атаку, Защита Пагоды (второе умение) укрепит барьер. Оскар, твой Укрепляющий Эликсир (второе умение) добавит нам выносливости, а Восстанавливающий Эликсир (третье умение) подстрахует, если кто-то получит урон. Дай Мубай и Чжу Чжуцин — вы первая линия. Встречаете их атаки, не даёте приблизиться. Мубай, твоя Тигриная Шкура (третье умение) усилит защиту, Чжуцин, твоё Слияние с Тенью (второе умение) позволит появляться неожиданно. Сяо У и я — подвижная группа. Моё Опутывание Лозой (первое умение) и Оковы Лозы (третье умение) задержат их, Сяо У, твой Танец Кролика (третье умение) позволит атаковать с разных сторон. Ма Хунцзюнь — ты наш ответный огонь. Твоё Пламя Феникса (первое умение) и Огненный Вихрь (второе умение) заставят их маневрировать. Серана, твоя Ледяная Стена (второе умение) станет нашим главным щитом. Бран, ты — наш козырь. Если они собьются в кучу, используешь Затвор Душ (второе умение) , чтобы отрезать их от духовной силы.
— Понял, — кивнул Бран.
— Вопросы?
Вопросов не было. Только решимость.
Арена сегодня выглядела иначе. После вчерашних боёв организаторы внесли изменения — добавили больше препятствий, изменили рельеф, чтобы каждый бой был уникальным. Теперь здесь были не просто каменные плиты, а настоящий ландшафт: холмы, впадины, каменные глыбы, даже небольшой ров с водой, пересекающий поле по диагонали.
Трибуны были заполнены до отказа — вчерашние бои вызвали такой ажиотаж, что сегодня яблоку негде было упасть. Люди сидели на ступенях, стояли в проходах, висели на ограждениях. Воздух дрожал от гула голосов, предвкушения, азарта.
Девятка вышла на арену под оглушительные аплодисменты. Вчерашняя победа сделала их фаворитами — зрители уже успели полюбить эту странную команду, где были и силач, и тень, и огневик, и ледяная девочка, и парень с мёртвыми душами, и огромный волк, следующий за ним по пятам.
Ветер, кстати, тоже был допущен к участию — Флендер как-то умудрился договориться с организаторами, и теперь серебристый зверь официально считался членом команды. Это вызвало немало споров, но после демонстрации его возможностей возражения стихли.
Напротив них выстроилась Академия Пылающего Копья. Семеро парней и девушек в ярко-красных мантиях, с вышитыми на груди золотыми копьями. От них веяло жаром — даже на расстоянии Бран чувствовал это тепло, почти обжигающее. У каждого было по три кольца — два жёлтых и одно фиолетовое.
— Огненные мастера, — пробормотал Оскар. — Ненавижу огонь. От него всё портится.
— Терпи, — усмехнулся Ма Хунцзюнь. — Я тоже огненный, но ты же меня любишь.
— Ты — другое дело. Ты свой.
Судья на возвышении поднял руку.
— Бой! — прозвучал его голос, и защитный барьер вспыхнул ярче.
Противники рванули с мест мгновенно. Их тактика была проста и смертоносна — трое вперёд, двое по флангам, двое в тылу для поддержки.
— Первое умение, Пламенный Заряд! — закричал лидер, и из его рук вырвался огромный шар огня, ударивший в центр Девятки.
— Защита! — скомандовал Тан Сань.
Нин Ронрон мгновенно активировала свою Пагоду Семи Сокровищ. Семь ярусов вспыхнули разноцветным светом.
— Второе умение, Защита Пагоды! — крикнула она, и вокруг Девятки сформировался полупрозрачный щит.
Огненный шар врезался в щит, и тот зазвенел, но выдержал.
— Серана! — крикнул Тан Сань.
Серана вышла вперёд. Вокруг неё закрутился холод — такой сильный, что даже на трибунах зрители поёжились. Её два жёлтых кольца засветились ледяным светом.
— Второе умение, Ледяная Стена! — произнесла она, и перед Девяткой выросла стена из прозрачного льда, отражающая жар вражеских атак.
— Обходим! — закричал лидер Пылающего Копья, и его команда рванула в стороны, пытаясь окружить Девятку.
Но Дай Мубай и Чжу Чжуцин уже были там. Белый Тигр и Чёрная Пантера встретили врагов на флангах.
Мубай активировал своё третье умение.
— Третье умение, Тигриная Шкура! — зарычал он, и его тело покрылось призрачной бронёй, позволяющей выдерживать жар.
— Второе умение, Слияние с Тенью! — прошелестела Чжу Чжуцин, исчезая из виду, чтобы появиться за спиной врага.
— Второе умение, Огненный Щит! — крикнул один из противников, и вокруг него вспыхнуло пламя, отбрасывая Мубая назад.
Но Чжу Чжуцин уже атаковала другого.
— Третье умение, Укус Пантеры! — прошептала она, появляясь из тени, и её атака достигла цели — противник упал на колено.
— Они сильны, — пробормотал Юй Сяоган на трибуне. — Хорошая координация, мощные умения. Но Девятка пока держится. Посмотрим, что будет дальше.
Бой набирал обороты. Противники, поняв, что фронтальная атака не проходит, начали действовать хитрее. Огненные мастера рассредоточились, создавая полукруг, и обрушили на Девятку град пламени — не мощными ударами, а мелкими, но частыми, чтобы измотать защиту.
Нин Ронрон, бледная от напряжения, едва успевала поддерживать Защиту Пагоды (второе умение) . Оскар, стоя рядом, активировал своё второе умение.
— Второе умение, Укрепляющий Эликсир! — крикнул он, бросая светящиеся шарики, которые, впитавшись в кожу союзников, усилили их выносливость.
— Так не пойдёт, — крикнул Тан Сань, оценив обстановку. — Они нас переигрывают в дистанции. Нужно сближаться.
— Но как? — спросил Дай Мубай, активируя Тигриную Шкуру (третье умение) , чтобы выдержать очередную огненную волну. — Они только этого и ждут.
— Серана, — повернулся Тан Сань к ледяной девочке. — Сможешь создать коридор?
Серана посмотрела на поле боя, прикидывая.
— Если Нин Ронрон усилит меня Скоростью Пагоды (третье умение) , то смогу, — ответила она. — Но потом я выдохнусь.
— Нин Ронрон, сделай это! — скомандовал Тан Сань.
Нин Ронрон активировала третье умение.
— Третье умение, Скорость Пагоды! — крикнула она, и луч света ударил в Серану, ускоряя её реакции.
Серана глубоко вздохнула и активировала своё второе умение с новой силой.
— Второе умение, Ледяная Стена! — произнесла она, но вместо одной стены создала целый коридор изо льда, протянувшийся сквозь огненный град к позициям врага.
— Вперёд! — скомандовал Тан Сань.
Девятка рванула по ледяному коридору. Ветер, не отставая ни на шаг, бежал рядом, его серебристая шерсть светилась в свете пламени.
Противники, не ожидавшие такого манёвра, на мгновение растерялись. Этого мгновения хватило.
— Сяо У! — крикнул Тан Сань.
Сяо У, используя свою невероятную скорость, активировала третье умение.
— Третье умение, Танец Кролика! — закричала она, и её удары посыпались на ближайшего противника градом, не давая ему опомниться. Она перемещалась так быстро, что казалось, будто её копии атакуют со всех сторон одновременно.
Тот попытался активировать защиту, но не успел — Сяо У выбила его с поля одним мощным ударом.
— Первый готов! — крикнула она.
— Ма Хунцзюнь! — скомандовал Тан Сань.
Толстяк, который всё это время копил силы, активировал свои умения одно за другим.
— Первое умение, Пламя Феникса! — прорычал он, выпустив огненный шар в одного из врагов. — Второе умение, Огненный Вихрь! — добавил он, и огненный смерч ударил сразу по трём противникам.
Те попытались уклониться, но огонь Ма Хунцзюня, в отличие от их собственного, был не просто пламенем — он был живым, он искал цель. Двое упали, объятые огнём.
— Двое готовы! — крикнул Толстяк, тяжело дыша.
— Осталось четверо, — подсчитал Тан Сань. — Держим строй!
Юй Сяоган на трибуне подался вперёд, его глаза горели.
— Отлично, — пробормотал он. — Тан Сань правильно оценил ситуацию, Серана с усилением Нин Ронрон создала коридор, Сяо У использовала Танец Кролика, Ма Хунцзюнь — комбинацию первого и второго умений. Это идеальная командная работа. Но они ещё не победили. Посмотрим, что будет дальше.
Оставшиеся четверо противников, видя, что трое их товарищей уже выбыли, озверели. Они больше не пытались действовать тактически — они просто обрушили на Девятку всю свою оставшуюся мощь.
Лидер Пылающего Копья активировал своё третье кольцо — последний козырь.
— Третье умение, Огненный Катаклизм! — закричал он, и вся арена взорвалась пламенем.
Жар был невыносимым. Нин Ронрон, стоявшая в центре, вскрикнула и упала на колени — её Пагода, не выдержав нагрузки, погасла. Оскар бросился к ней, прикрывая своим телом, но и он едва держался.
— Серана! — крикнул Бран.
Серана, уже на пределе, собрала последние силы и активировала своё первое умение.
— Первое умение, Ледяное Дыхание! — прошептала она, пытаясь охладить пространство вокруг Нин Ронрон и Оскара.
Но этого было недостаточно. Серана упала — силы покинули её.
— Держись! — Бран подхватил её, чувствуя, как холод её тела смешивается с жаром пламени.
— Бран! — крикнул Тан Сань. — Ты нужен!
Бран понимал. Он аккуратно опустил Серану на землю, рядом с ней тут же оказался Ветер, прикрывая её своим телом.
И тогда Бран встал в полный рост перед огненным ураганом.
Второе кольцо пульсировало так сильно, что, казалось, сейчас разорвёт его. Тени внутри зашевелились, зашептали, закричали — они были готовы.
— Второе умение, Затвор Душ! — произнёс Бран, и Врата внутри него приоткрылись.
Связь лидера Пылающего Копья с его духом на мгновение прервалась. Огненный Катаклизм, лишённый поддержки, начал затухать.
— Что… что это? — прошептал лидер, опуская руки.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Он активировал своё третье умение.
— Третье умение, Оковы Лозы! — произнёс он, и из-под земли вырвались десятки светящихся стеблей, опутывая оставшихся противников.
Дай Мубай, активировав Коготь Тигра (первое умение) , и Чжу Чжуцин, использовавшая Укус Пантеры (третье умение) , бросились на обездвиженных врагов. Сяо У снова применила Танец Кролика (третье умение) , добивая тех, кто ещё пытался сопротивляться.
Через минуту всё было кончено. Четверо противников лежали на арене.
— Победа академии Шрек! — объявил судья.
Трибуны взорвались аплодисментами.
Юй Сяоган медленно выдохнул.
— Бран, — сказал он. — Ты снова нас спас. Затвор Душ — идеальное применение в критический момент. Но ты снова на пределе. Это нужно контролировать. Иначе однажды ты не сможешь вернуться.
Когда Девятка покинула арену, их встретила тишина. Не та тишина, что бывает в пустых залах, а та, что бывает, когда люди просто не могут найти слов. Флендер, Лю Эрлун, Чжао Уцзы и Юй Сяоган стояли в проходе, глядя на своих учеников.
Первым заговорил Чжао Уцзы.
— Вы… вы молодцы, — сказал он, и в его суровом голосе впервые прозвучало что-то похожее на восхищение. — Я думал, мы вас потеряем в том огне, но вы выстояли. Дай Мубай, твоя Тигриная Шкура (третье умение) хорошо держала удар. Чжу Чжуцин, твоё Слияние с Тенью (второе умение) и Укус Пантеры (третье умение) сработали безупречно.
— Это Бран, — прошептала Сяо У, поддерживая обессиленного товарища. — Он снова нас спас. Его Затвор Душ остановил их главную атаку.
Юй Сяоган подошёл к Брану, взял его за запястье, проверяя пульс.
— Ты на пределе, — сказал он. — Ещё одно такое применение — и ты мог не вернуться. Тени… они забирают тебя, Бран. Ты должен научиться дозировать силу.
— Я знаю, — еле слышно ответил Бран. — Но там… там не было выбора.
— Выбор есть всегда, — твёрдо сказал Юй Сяоган. — Но ты сделал правильный. Ты спас команду. За это тебе прощается многое.
Он повернулся к остальным.
— Сяо У, твой Танец Кролика (третье умение) был великолепен, но ты слишком увлеклась и чуть не попала под ответный огонь. В следующий раз будь осторожнее. Тан Сань, твои Оковы Лозы (третье умение) вовремя остановили противников, но ты мог использовать Серебряный Шип (второе умение) , чтобы нанести больше урона лидеру. Оскар, твой Укрепляющий Эликсир (второе умение) спас нас в середине боя, а Восстанавливающий Эликсир (третье умение) пригодится после. Нин Ронрон, ты держала защиту до последнего — молодец.
Нин Ронрон слабо улыбнулась, всё ещё бледная после пережитого.
— Иди отдохни, — мягко добавила Лю Эрлун. — Оскар, займись Браном и Сераной. Им нужно восстановление.
Оскар кивнул и помог Брану дойти до комнаты. Серану, всё ещё без сознания, на руках отнёс Дай Мубай.
В комнате было тихо. Оскар колдовал над своими Восстанавливающими Эликсирами (третье умение) , Нин Ронрон, уже пришедшая в себя, помогала ему. Остальные просто сидели, глядя друг на друга, переживая заново только что закончившийся бой.
Ветер улёгся рядом с Браном, положив голову ему на грудь. Его серебристая шерсть, ещё хранящая запах гари, согревала, успокаивала.
— Ты как? — спросила Сяо У, подходя к Брану.
— Жив, — ответил он, чуть улыбнувшись. — А ты?
— Я? — она усмехнулась. — Я вообще огнеупорная. Но спасибо, что спросил.
Она помолчала, потом вдруг наклонилась и чмокнула его в щёку — быстро, по-сестрински, как тогда на холме.
— За то, что спас нас, — сказала она. — Ты настоящий герой.
Бран смутился, но промолчал.
Через некоторое время пришла в себя Серана. Она открыла глаза, увидела склонившегося над ней Брана и чуть заметно улыбнулась.
— Жива, — сказала она. — Ты меня вытащил?
— Мы вместе, — ответил он. — Мы всегда вместе. Твоя Ледяная Стена дала нам время, а потом ты сбила жар своим Ледяным Дыханием.
Она кивнула и закрыла глаза, позволяя снова провалиться в спасительный сон.
Где-то глубоко внутри Брана Элекс молчал. Но его молчание было тёплым, одобряющим.
— Ты сделал это, — шепнул он наконец. — Вы сделали это. Вы — команда. Каждый использовал свои умения: Тан Сань свои лозы, Сяо У свой танец, Дай Мубай свою силу, Чжу Чжуцин свою тень, Ма Хунцзюнь свой огонь, Оскар свои эликсиры, Нин Ронрон свою пагоду, Серана свой лёд. А ты — свою связь с мёртвыми. Вы — единое целое.
Бран улыбнулся и позволил себе провалиться в сон — без теней, без кошмаров, только с чувством, что он не один.
Глава 39. Взгляд императора
Солнце только начинало подниматься над столицей империи Небесного Доу, заливая золотом крыши дворцов и храмов, когда Бран открыл глаза. Он лежал на жёсткой койке в комнате, отведённой для Девятки, и слушал, как за окном просыпается город — первые крики торговцев, скрип колёс, далёкий звон колоколов. Третий день турнира. Третий бой. Третья возможность доказать, что они чего-то стоят.
Вчерашняя победа над Академией Пылающего Копья далась тяжело — Бран до сих пор чувствовал лёгкую слабость в теле, хотя Оскар напоил всех своими восстанавливающими настоями. Второе кольцо пульсировало ровно, но где-то на грани сознания тени шевелились, напоминая о себе. Они были довольны — они помогли, они защитили, они стали частью победы.
Рядом посапывали товарищи. Ма Хунцзюнь, как всегда, всхрапывал так, что, казалось, стены вибрировали. Сяо У, свернувшись калачиком рядом с Тан Санем, что-то бормотала во сне — наверное, дразнила кого-то из воображаемых противников. Оскар и Нин Ронрон спали, прижавшись друг к другу, и в их позах было столько доверия, столько тепла, что Бран невольно улыбнулся.
Ветер, устроившийся у двери, чутко поводил ушами, но не просыпался — знал, что хозяин рядом, что опасности нет. Его серебристая шерсть в утреннем свете казалась сотканной из лунного света.
— Не спишь? — раздался тихий голос Серан.
Она сидела на подоконнике — Бран даже не заметил, когда она встала. В её холодных глазах отражался рассвет, и это делало их почти тёплыми.
— Не могу, — ответил он, садясь на койке. — Мысли.
— О бое?
— О сегодняшнем дне. Противник — Академия Громового Крыла. Летающий тип. Это не то же самое, что вчерашние огневики.
Серана чуть заметно кивнула.
— Я думала об этом. Мои умения помогут сбить их, если они подлетят слишком низко. Первое — Ледяное Дыхание, чтобы заморозить крылья. Второе — Ледяная Стена, чтобы перекрыть им путь или сбросить с неба.
— А если они будут слишком высоко?
— Тогда твоя очередь, — она посмотрела на него. — Твоё второе умение действует на разум. Им не нужен контакт.
Бран вздохнул.
— Но оно выматывает. Если я использую его на всех семерых сразу, могу отключиться.
— Значит, не на всех сразу, — спокойно ответила Серана. — Мы справимся.
Они помолчали, глядя на город. Где-то вдалеке, над ареной, уже поднимались флаги, готовясь к новому дню боёв.
— Пойдём завтракать, — сказал Бран, вставая. — Оскар, наверное, уже с ума сходит от готовки.
В общей комнате действительно царила атмосфера деловой суеты. Оскар, как всегда, наготовил гору еды — ароматные лепёшки, тушёное мясо, овощи, фрукты, и огромный кувшин с травяным настоем. Ма Хунцзюнь, несмотря на ранний час, уже вовсю уплетал за обе щёки, но сегодня даже он ел без обычного энтузиазма — все понимали, что сегодняшний бой будет особенным.
Тан Сань сидел во главе стола, развернув свиток с изображением арены. Рядом с ним стояла чашка с чаем, но он к ней не притрагивался — все его мысли были заняты тактикой.
— Итак, — сказал он, когда все собрались. — Академия Громового Крыла. У них семь бойцов, у каждого по три кольца. Их духи — птицы: орлы, соколы, ястребы. Главная тактика — атака с воздуха, скорость, мобильность. Они будут стараться держаться на расстоянии, изматывать нас, бить сверху и уклоняться.
— Как будем сбивать? — спросил Дай Мубай.
— У нас есть все необходимые инструменты, — ответил Тан Сань. — Нин Ронрон усилит наши характеристики. Оскар поддержит нас восстанавливающими и укрепляющими эликсирами. Серана своим холодом собьёт их с неба. Ма Хунцзюнь прикроет огнём. Я и Сяо У будем добивать упавших. Дай Мубай и Чжу Чжуцин — наша защита на земле. Бран — наш козырь.
Он посмотрел на каждого.
— Вопросы?
Вопросов не было. Только решимость.
Арена сегодня выглядела особенно торжественно. По краям были установлены дополнительные флаги с гербами империи, на трибунах появилось больше знатных особ, а в центральной ложе, отделанной золотом и пурпуром, уже восседал император Небесного Доу в окружении свиты. Рядом с ним сидел наследный принц и несколько советников, среди которых выделялся один — худощавый, с пронзительными глазами, в котором Бран с удивлением узнал Дугу Бо, советника академии.
Император был стар, но в его осанке чувствовалась сила, накопленная десятилетиями правления. Длинная седая борода, острый взгляд, пальцы, унизанные перстнями с драгоценными камнями — каждый из которых, как говорили, был артефактом огромной силы. Он смотрел на арену с высоты своей ложи, и его взгляд скользил по участникам, оценивая, взвешивая, запоминая.
Девятка вышла на арену под оглушительные аплодисменты. Три дня боёв сделали их любимцами публики — зрители уже знали каждого по имени, скандировали, размахивали флагами. Даже Ветер, идущий рядом с Браном, удостоился отдельных выкриков.
Напротив них, с другой стороны, уже ждала Академия Громового Крыла — семь стройных, поджарых юношей и девушек в светло-голубых мантиях, с вышитыми на груди крыльями. От них веяло лёгкостью, скоростью, ветром. Их лидер, высокий юноша с орлиным профилем, окинул Девятку оценивающим взглядом и чуть заметно усмехнулся.
Судья на возвышении поднял руку.
— Бой! — прозвучал его голос, и защитный барьер вспыхнул ярче.
Противники взмыли в воздух мгновенно. Их духи — орлы, соколы, ястребы — проявились вокруг них светящимися силуэтами, и они начали кружить над ареной, как настоящие хищники, высматривающие добычу. Семь фигур в небе, семь пар крыльев, семь пар глаз, следящих за каждым движением Девятки.
— Не разбегаться! — скомандовал Тан Сань. — Держим строй! Нин Ронрон — усиление!
Нин Ронрон мгновенно активировала свою Пагоду Семи Сокровищ. Три её кольца — два жёлтых и одно фиолетовое — вспыхнули разноцветным светом. Семь ярусов пагоды засветились, и лучи ударили в каждого члена команды.
— Первое умение, Усиление Пагоды! — крикнула она, и все почувствовали, как сила атаки возросла.
— Второе умение, Защита Пагоды! — продолжала она, и вокруг каждого появилось лёгкое защитное свечение, повышающее стойкость.
— Третье умение, Скорость Пагоды! — завершила она, и движения стали заметно быстрее.
Первая атака не заставила себя ждать. Трое противников, сложив крылья, камнем рухнули вниз, целясь в центр Девятки.
— Первое умение, Пикирующий Сокол! — закричал лидер, и его тело, окружённое светящимся силуэтом птицы, врезалось в строй Девятки.
— Уклоняемся! — крикнул Тан Сань, и они рассыпались в стороны.
Дай Мубай, используя усиленную скорость, отскочил влево, Чжу Чжуцин растворилась в тени. Сяо У, быстрее всех, перекувырнулась в воздухе и приземлилась за спиной атакующего.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Серана, стоявшая чуть поодаль, активировала своё первое умение.
— Первое умение, Ледяное Дыхание! — произнесла она, и из её рук вырвалась струя морозного воздуха, ударившая в ближайшего пикировщика.
Тот, не ожидавший такой атаки, попытался увернуться, но ледяной поток настиг его крыло. На глазах у зрителей оно покрылось коркой льда, и противник, потеряв управление, рухнул на землю.
— Первый готов! — крикнула Сяо У, подбегая и легонько коснувшись его — по правилам турнира, касание засчитывалось за выбывание.
Но остальные шестеро уже перестроились. Поняв, что просто пикировать опасно, они поднялись выше и начали комбинировать атаки, обстреливая Девятку с разных сторон воздушными копьями и ветряными лезвиями.
— Второе умение, Ветряной Клинок! — кричали они, и десятки светящихся лезвий дождём обрушивались на Девятку.
— Оскар! — крикнул Тан Сань.
Оскар, стоявший в центре, активировал своё второе умение.
— Второе умение, Укрепляющий Эликсир! — крикнул он, бросая в Дай Мубая и Чжу Чжуцин светящиеся шарики.
Те поймали их на лету, проглотили, и вокруг них возникло лёгкое мерцание — защита усилилась. Ветряные лезвия, попадая по ним, оставляли лишь царапины.
— Сейчас! — скомандовал Тан Сань.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, используя усиление скорости от Нин Ронрон, прыгнули вверх, пытаясь достать замешкавшихся врагов.
— Третье умение, Тигриная Шкура! — зарычал Мубай, активируя защиту перед прыжком, чтобы смягчить возможные контратаки.
— Третье умение, Укус Пантеры! — прошелестела Чжу Чжуцин, появляясь из тени прямо за спиной одного из противников и нанося серию быстрых ударов.
Противник вскрикнул и начал падать. Дай Мубай, используя свою мощь, схватил его за ногу и швырнул на землю, где Сяо У уже ждала с лёгким добивающим касанием.
— Второй и третий готовы! — крикнула она.
Но оставшиеся четверо, видя, что их товарищи выбывают, поднялись ещё выше и приготовили новую атаку.
Оставшиеся четверо противников поняли, что просто атаковать в лоб бесполезно. Они разделились на пары и начали кружить на разных высотах, заставляя Девятку растягиваться.
Один из них, самый быстрый, спикировал к земле, но не стал атаковать, а лишь пронёсся рядом, отвлекая внимание. Второй в этот момент ударил с другой стороны воздушным копьём.
— Третье умение, Воздушное Копьё! — крикнул он, и светящееся копьё едва не задело Оскара.
— Ай! — вскрикнул Оскар, уворачиваясь. — Они целятся в меня!
— Держись! — крикнул Тан Сань. — Ма Хунцзюнь, пора!
Ма Хунцзюнь, который всё это время копил силы, вышел вперёд. Три его кольца — два жёлтых и одно фиолетовое — вспыхнули огнём.
— Первое умение, Пламя Феникса! — прорычал он, и из его рук вырвался огненный шар, ударивший в одного из кружащих противников.
Тот попытался увернуться, но шар был быстрее — он врезался в крыло, и противник, объятый пламенем, рухнул на землю. Судьям пришлось вмешаться, чтобы погасить огонь.
— Четвёртый готов! — крикнул Ма Хунцзюнь.
Но оставшиеся трое, видя, что их товарищи выбывают, озверели. Они поднялись на максимальную высоту, куда не доставали ни огонь, ни лёд, и приготовили самую мощную атаку.
Лидер Громового Крыла активировал своё третье кольцо.
— Третье умение, Штормовой Вихрь! — закричал он, и вокруг него закрутился настоящий ураган, втягивающий в себя воздух, пыль, камни.
Двое других поддержали его своими умениями, и через несколько секунд над ареной сформировался огромный смерч, готовый обрушиться на Девятку.
— Это плохо, — пробормотал Тан Сань. — Нин Ронрон, усиление защиты на максимум!
Нин Ронрон, уже на пределе, активировала своё второе умение снова, вкладывая в него все оставшиеся силы. Защита каждого члена команды возросла, но смерч был слишком силён.
— Оскар! — крикнул Тан Сань.
Оскар, понимая, что нужно действовать, активировал своё третье умение.
— Третье умение, Восстанавливающий Эликсир! — крикнул он, бросая шарики всем членам команды. Те проглотили их и почувствовали прилив сил — усталость отступила, раны начали затягиваться.
Но смерч уже опускался на них.
— Бран! — крикнул Тан Сань. — Пора!
Бран вышел вперёд, поднял голову к небу, где кружили трое противников, и активировал своё второе кольцо.
Второе кольцо вспыхнуло тёмно-серым светом. Тени внутри Брана зашевелились, зашептали, запели. Он не призывал их полностью — только позволил их голосам вырваться наружу, направив их в сознание врагов.
— Второе умение, Молчаливый Суд, — прошептал он.
Шёпот разнёсся над ареной — тихий, но такой пронзительный, что его услышали даже на трибунах. Это были голоса тех, кого забыли, тех, кто умер без прощания, тех, чья боль осталась невыплаканной. Они звучали в головах летающих противников, и те, не ожидавшие такой атаки, замерли в воздухе.
Смерч, лишившись поддержки, начал рассеиваться. Лидер Громового Крыла, бледный как смерть, опустил руки. Он слышал… слышал голоса тех, кого его атаки сбросили с неба, кого он не смог спасти, кто погиб по его вине.
— Что… что это? — прошептал он, и его крылья начали терять силу.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, используя последние силы, прыгнули вверх и добили двух противников. Лидер, всё ещё находящийся под действием умения Брана, даже не пытался защищаться — он просто рухнул на землю, и Сяо У легонько коснулась его, выводя из боя.
Тишина. Только тяжёлое дыхание Девятки и гул трибун, которые медленно осознавали, что только что произошло.
— Победа академии Шрек! — объявил судья.
Трибуны взорвались аплодисментами.
В императорской ложе воцарилась тишина. Император смотрел на Брана, и в его глазах горел странный огонь — не гнев, не одобрение, а глубокий, изучающий интерес.
— Этот мальчик, — сказал он тихо. — Он управляет мёртвыми. Он заставляет врагов слышать голоса их жертв. Это… это необычно. Очень необычно.
— Прикажете присмотреться к нему, ваше величество? — спросил советник.
— Да, — кивнул император. — Присмотритесь. Такой талант… он может пригодиться империи.
Юй Сяоган сидел на трибуне, и его губы шевелились, проговаривая каждое движение, каждое решение, каждый удар. Рядом сидели Флендер, Лю Эрлун и Чжао Уцзы, все внимательно следившие за боем, но именно Юй Сяоган, величайший теоретик континента, видел то, что было скрыто от других.
— Тан Сань снова выбрал правильную тактику, — бормотал он, делая пометки в свитке. — Не дать противнику расчленить строй, держаться вместе, использовать преимущества на земле. Его умения сегодня не понадобились — он сосредоточился на командовании. Это признак зрелого лидера.
Он перевёл взгляд на Нин Ронрон.
— Нин Ронрон использовала все три своих усиливающих умения. Первое увеличило силу атаки, второе — защиту, третье — скорость. Она действовала безупречно, распределяя усиление по всей команде. Без неё они бы не продержались и пяти минут.
— Она молодец, — согласилась Лю Эрлун. — Но ей нужно учиться распределять силы. К концу боя она едва стояла на ногах.
— Это приходит с опытом, — ответил Юй Сяоган.
Он посмотрел на Серану.
— Серана использовала только первое умение — Ледяное Дыхание. Оно сбило одного противника в самом начале, что переломило ход боя. Второе умение она берегла — и правильно. Её роль — контроль, не атака.
— А Ма Хунцзюнь? — спросил Чжао Уцзы.
— Толстяк использовал первое умение — Пламя Феникса, — кивнул Юй Сяоган. — Сбил одного. Мог бы применить второе — Огненный Вихрь — когда противники были на средней высоте, но не стал, понимая, что они слишком далеко. Это признак зрелости — не тратить силы зря.
— Оскар тоже молодец, — добавил он. — Второе умение — Укрепляющий Эликсир — защитил бойцов первой линии от ветряных лезвий. Третье — Восстанавливающий Эликсир — дал им сил перед финальной атакой.
Он перевёл взгляд на Брана.
— А теперь о главном. Бран снова использовал Молчаливый Суд. И снова на пределе своих сил. Посмотрите на него — он едва стоит. Ещё одно такое применение — и он может не вернуться. Но сегодня это было необходимо. Противники готовили смерч, который мог уничтожить их всех. Бран остановил их одним ударом.
— Император заметил его, — тихо сказал Флендер. — Я видел этот взгляд.
— Я тоже, — кивнул Юй Сяоган. — Такие взгляды не бывают пустыми. Бран привлёк внимание сильных мира сего. Это может быть и благословением, и проклятием.
На императорской ложе Дугу Бо, сидевший рядом с троном, наклонился к императору.
— Ваше величество, этот мальчик — Бран. У него два боевых духа: Престол Мёртвых Душ и Врата Мёртвых Душ. Очень редкие, очень странные сущности. Я наблюдал за ним с начала турнира — его сила растёт с каждым боем.
— Два боевых духа, — задумчиво повторил император. — И оба связаны со смертью. Интересно. Очень интересно. Такой талант нельзя оставлять без внимания.
— Прикажете пригласить его во дворец после турнира?
— Посмотрим, — ответил император. — Пусть сначала дойдёт до финала. А там будет видно.
Когда Девятка покинула арену, их встретила тишина. Не та тишина, что бывает в пустых залах, а та, что бывает, когда люди просто не могут найти слов. Флендер, Лю Эрлун, Чжао Уцзы и Юй Сяоган стояли в проходе, глядя на своих учеников.
Первым заговорил Чжао Уцзы.
— Вы… вы молодцы, — сказал он, и в его суровом голосе впервые прозвучало что-то похожее на восхищение. — Я думал, мы вас потеряем в том смерче, но вы выстояли.
— Это Бран, — прошептала Сяо У, поддерживая обессиленного товарища. — Он снова нас спас.
Юй Сяоган подошёл к Брану, взял его за запястье, проверяя пульс.
— Ты на пределе, — сказал он. — Ещё одно такое применение — и ты мог не вернуться. Тени… они забирают тебя, Бран. Ты должен научиться дозировать силу.
— Я знаю, — еле слышно ответил Бран. — Но там… там не было выбора.
— Выбор есть всегда, — твёрдо сказал Юй Сяоган. — Но ты сделал правильный. Ты спас команду. За это тебе прощается многое.
— Иди отдохни, — мягко добавила Лю Эрлун. — Оскар, займись им.
Оскар кивнул и помог Брану дойти до комнаты.
В комнате было тихо. Оскар колдовал над своими настоями, Нин Ронрон, уже пришедшая в себя, помогала ему. Остальные просто сидели, глядя друг на друга, переживая заново только что закончившийся бой.
Ветер улёгся рядом с Браном, положив голову ему на грудь. Его серебристая шерсть, ещё хранящая запах гари, согревала, успокаивала.
— Ты как? — спросила Сяо У, подходя к Брану.
— Жив, — ответил он, чуть улыбнувшись. — А ты?
— Я? — она усмехнулась. — Я вообще неубиваемая. Но спасибо, что спросил.
Она помолчала, потом вдруг наклонилась и чмокнула его в щёку — быстро, по-сестрински, как тогда на холме.
— За то, что спас нас, — сказала она. — Ты настоящий герой.
Бран смутился, но промолчал.
Где-то глубоко внутри Брана Элекс молчал. Но его молчание было тёплым, одобряющим.
— Ты сделал это, — шепнул он наконец. — Вы сделали это. Вы — команда.
Вечером, когда Девятка немного оправилась после боя, Бран вышел во двор постоялого двора. Ему нужно было побыть одному, чтобы осмыслить всё, что произошло за этот день. Но он пробыл в одиночестве недолго — у входа его ждала Лира.
— Мама, — выдохнул он, и усталость, казалось, отступила.
Лира стояла в тени, прижимая к груди корзинку, и улыбалась той самой тёплой, материнской улыбкой, которая согревала Брана даже в самые тёмные моменты.
— Сыночек, — сказала она, подходя и обнимая его. — Я видела твой бой. Ты был великолепен. Но ты так устал…
— Ничего, мама, — ответил Бран, прижимаясь к ней. — Это того стоит.
Они отошли в сторону, к небольшой скамейке в тени деревьев. Лира достала из корзинки пирожки, тёплые, ещё пахнущие домашним уютом.
— Ешь, — сказала она. — Ты сегодня столько сил потратил.
Бран взял пирожок, откусил и зажмурился от удовольствия. Вкус детства, вкус дома, вкус той жизни, которая, казалось, осталась где-то далеко-далеко.
— Мама, — спросил он, жуя. — Как ты? Как ты всё это переносишь? Три дня боёв, крики, кровь…
Лира вздохнула, глядя куда-то вдаль.
— Страшно, — честно ответила она. — Каждый раз, когда ты выходишь на арену, у меня сердце замирает. Я молюсь всем богам, чтобы ты вернулся целым. Когда ты падаешь, когда враги атакуют, когда ты используешь свои силы… я боюсь. Очень боюсь.
Она повернулась к нему, и в её глазах блестели слёзы.
— Но я и горжусь. Ты такой сильный, такой смелый. Ты защищаешь своих друзей, ты сражаешься за правду. Твой отец… он был бы тобой горд. Хельг был бы тобой горд.
Бран молчал, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— Знаешь, — продолжала Лира, — когда ты сегодня использовал свою силу, когда враги замерли в воздухе… я думала, сердце остановится. А когда ты победил, когда они все упали… я плакала от счастья.
— Мама… — прошептал Бран.
— Я знаю, сынок, — она погладила его по голове. — Ты должен это делать. Это твой путь. Я просто хочу, чтобы ты знал: я всегда рядом. Всегда молюсь за тебя. Всегда жду.
— Спасибо, мама, — ответил Бран, и в его голосе звучала такая благодарность, какую он не испытывал никогда в жизни.
Они сидели так долго, пока не стемнело, и звёзды не зажглись на небе. Лира рассказывала о деревне, о соседях, о том, как они следят за домом. Бран слушал, и впервые за долгое время чувствовал себя просто сыном, просто мальчиком, просто человеком.
Когда они прощались, Лира крепко обняла его.
— Береги себя, — сказала она. — И помни: я люблю тебя.
— Я тоже, мама, — ответил Бран. — Очень.
Она ушла, унося с собой тепло, а Бран остался стоять, глядя на звёзды.
Глава 40. Кость из древнего леса
Семь дней. Именно столько времени прошло с того момента, как Девятка впервые ступила на арену Турнира Молодых Мастеров Боевого Континента. Семь дней непрерывных боёв, семь дней пота и крови, семь дней побед, которые следовали одна за другой, как удары молота по наковальне — тяжёлые, неумолимые, не оставляющие сомнений в том, кто здесь сильнейший.
Бран стоял у окна своей комнаты и смотрел на просыпающийся город. Солнце только начинало подниматься над крышами, заливая столицу империи Небесного Доу мягким золотистым светом. Где-то вдалеке уже слышались крики торговцев, скрип колёс, звон колоколов — город готовился к новому дню, к новым боям, к новым зрелищам.
Но сегодня был особенный день. Сегодня заканчивался первый этап турнира, и те, кто прошёл дальше, будут объявлены перед всей столицей. Девятка прошла. Семь боёв — семь побед. Ни одного поражения, ни одного сомнения, ни одной секунды слабости.
— Не спишь? — раздался тихий голос за спиной.
Бран обернулся. Серана сидела на своей койке, уже одетая, и смотрела на него с тем особенным выражением, которое появлялось у неё только в самые важные моменты. За неделю боёв она изменилась — стала чуть увереннее, чуть спокойнее, чуть ближе к остальным. Её лёд больше не отталкивал — он защищал.
— Не могу, — ответил Бран. — Слишком много мыслей. Семь побед… мы сделали это.
— Это только начало, — напомнила Серана, вставая. — Второй этап будет сложнее. Противники будут сильнее, опытнее, хитрее.
— Знаю, — кивнул Бран. — Но сегодня мы можем просто порадоваться.
Она чуть заметно улыбнулась — той редкой улыбкой, которую Бран научился ценить больше всего на свете.
В общей комнате уже собрались все. Оскар, как всегда, наготовил гору еды — за неделю он довёл своё искусство до совершенства. Его первое умение, Усиливающий Шар, теперь создавал шарики, которые не только увеличивали силу, но и восстанавливали энергию. Второе умение, Укрепляющий Эликсир, делал кожу почти неуязвимой для лёгких атак. А третье, Восстанавливающий Эликсир, за неделю спас Девятку не раз и не два.
Нин Ронрон сидела рядом с ним, и её Пагода Семи Сокровищ — три кольца, два жёлтых и одно фиолетовое — мерцала в утреннем свете. За неделю она научилась использовать свои умения с ювелирной точностью: первое — Усиление Пагоды, второе — Защита Пагоды, третье — Скорость Пагоды. Каждое из них могло спасти жизнь в критический момент.
Тан Сань, как всегда, был спокоен и сосредоточен. Его Синяя Серебряная Лоза — три кольца — за неделю показала себя во всей красе. Первое умение, Опутывание Лозой, связывало противников быстрее, чем те успевали моргнуть. Второе, Серебряный Шип, пробивало даже самую крепкую защиту. Третье, Оковы Лозы, позволяло контролировать сразу нескольких врагов.
Сяо У, сидевшая рядом с ним, жевала с обычным энтузиазмом, но в её глазах горел тот же огонь, что и у остальных. Её Белый Пушистый Кролик с тремя кольцами — первое умение Прыжок Кролика, второе Удар Кролика, третье Танец Кролика — за неделю превратил её в настоящий ураган на арене.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели рядом, как всегда неразлучные. Белый Тигр с тремя кольцами — Коготь Тигра, Рёв Тигра, Тигриная Шкура — и Чёрная Адская Пантера с тремя кольцами — Коготь Тени, Слияние с Тенью, Укус Пантеры — за неделю показали, что значит настоящая командная работа.
Ма Хунцзюнь, сидевший в углу, доедал уже третью порцию, но сегодня даже он выглядел серьёзным. Его Огненный Феникс с тремя кольцами — Пламя Феникса, Огненный Вихрь, Феникс Пикирует — за неделю сжёг не одного противника.
— Сегодня важный день, — сказал Тан Сань, когда все собрались. — Мы прошли первый этап. Теперь нас ждёт церемония. Говорят, сам император будет вручать награды лучшим командам.
— Награды? — оживился Ма Хунцзюнь. — Какие?
— Кость из древнего леса, — ответил вошедший Флендер. — Для академии Шрек — особая награда. Кость духа, которая может усилить ваши умения.
Девятка переглянулась. Кость из древнего леса — это было не просто почётно, это было бесценно.
— Собирайтесь, — добавил Флендер. — Через час церемония.
Арена сегодня выглядела иначе. Трибуны были заполнены до отказа — люди пришли не просто смотреть бои, а стать свидетелями исторического момента. В воздухе висело напряжение, смешанное с праздничным возбуждением. Флаги всех академий-участниц развевались на ветру, создавая разноцветное море над головами зрителей.
В центре арены, там, где обычно проходили бои, была установлена высокая трибуна, украшенная золотом и пурпуром — цветами императорской фамилии. На ней уже стояли представители академий, прошедших во второй этап. Девятка Шреков заняла почётное место в первом ряду.
Император Небесного Доу поднялся на трибуну в сопровождении свиты. Сегодня он был в парадных одеждах — золотая мантия, расшитая драконами, корона на голове, скипетр в руке. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул по участникам, задержался на Девятке, на Бране, и в этом взгляде читалось что-то большее, чем просто интерес.
— Дорогие подданные, гости и участники турнира! — начал император, и его голос, усиленный магией, разнёсся над ареной. — Первый этап турнира завершён. Мы увидели великие битвы, великие победы, великие таланты. Те, кто прошёл дальше, доказали, что достойны носить гордое звание мастера духа.
Он обвёл взглядом трибуны, и толпа затихла в ожидании.
— Но сегодня мы собрались не только для того, чтобы объявить результаты, — продолжал император. — Сегодня мы чествуем лучших. Команду, которая показала не просто силу, а единство, стратегию, волю к победе. Команду, которая за семь дней не потерпела ни одного поражения.
Он повернулся к Девятке.
— Академия Шрек и её Девятка!
Трибуны взорвались аплодисментами. Люди кричали, размахивали флагами, выкрикивали имена — Тан Саня, Сяо У, Брана, Сераны. Семь дней боёв сделали их настоящими звёздами.
Император подошёл ближе. Служитель нёс за ним небольшую шкатулку из тёмного дерева, украшенную драгоценными камнями.
— За ваши победы, за вашу доблесть, за вашу честь, — сказал император, — я вручаю вам кость из древнего леса. Реликвию, которая хранилась в императорской сокровищнице сотни лет. Пусть она принесёт вам удачу и силу в следующих этапах.
Он открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежал небольшой обломок кости — серовато-белый, с едва заметным свечением. От него исходила древняя, почти забытая сила, и Бран почувствовал, как его кольца отозвались на эту ауру.
— Это… это невероятно, — прошептал Юй Сяоган, стоящий рядом. — Кость павшего титана. Таких во всём мире осталось единицы.
Тан Сань принял шкатулку с поклоном.
— Благодарим вас, ваше величество. Мы не подведём.
Император кивнул и вернулся на своё место. Церемония продолжалась, но Девятка уже не слушала — все их мысли были заняты костью.
После церемонии Девятка вернулась на постоялый двор. Кость лежала в центре стола, и все смотрели на неё, затаив дыхание. Серовато-белый обломок светился слабым, едва заметным светом, и от него исходило тепло — не физическое, а духовное, древнее, почти забытое.
— Что это? — спросила Сяо У, осторожно касаясь кости пальцем.
— Кость павшего титана, — ответил Юй Сяоган, внимательно изучая реликвию. — Такие существовали тысячи лет назад. Они были огромны — выше гор, сильнее любых зверей духа. Когда они умирали, их кости сохраняли частицу силы. Если правильно использовать такую кость, можно усилить свои умения.
— Как? — спросил Дай Мубай.
— Нужно впитать её энергию в своё духовное море, — объяснил Юй Сяоган. — Но это опасно. Слишком большая сила может уничтожить того, кто не готов.
— Мы готовы, — твёрдо сказал Тан Сань.
— Не все сразу, — покачал головой Юй Сяоган. — Кость одна. Выбрать должен кто-то один. Тот, кому эта сила нужнее всего.
Девятка переглянулась.
— Бран, — вдруг сказала Серана, и все обернулись к ней. — Он больше всех рискует в бою. Его умения выматывают его до предела. Если кто-то и нуждается в усилении, так это он.
— Она права, — кивнул Тан Сань. — Бран, ты согласен?
Бран посмотрел на кость, на своих друзей, на Серану. Внутри него Элекс зашевелился.
— Это шанс, — тихо сказал он. — Но и риск. Такая сила… она может изменить тебя.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран. — Но я готов.
Он протянул руку и коснулся кости.
В тот же миг комната исчезла. Бран провалился в видение — древний лес, гигантские деревья, небо, затянутое тучами, и в центре — огромный титан, умирающий в одиночестве. Его глаза, полные боли, смотрели прямо на Брана.
— Ты… чувствуешь смерть, — прошептал титан голосом, похожим на гром. — Ты — хранитель мёртвых. Прими мою силу. Используй её, чтобы защищать.
Видение исчезло. Бран открыл глаза — кость в его руке потускнела, став обычным серым камнем.
— Ты как? — встревоженно спросила Сяо У.
— Я… я в порядке, — ответил Бран, хотя внутри всё дрожало. — Она во мне.
— Что ты чувствуешь? — спросил Юй Сяоган.
— Силу, — прошептал Бран. — Много силы. Но она пока спит. Нужно время, чтобы пробудить её.
— Отдыхай, — сказал Тан Сань. — Сегодня мы празднуем. Завтра будем думать о будущем.
Вечером Девятка собралась во дворе постоялого двора. Оскар, используя свои умения, приготовил настоящий пир — жареное мясо, ароматные лепёшки, овощи, фрукты, и огромный котёл с травяным настоем, который восстанавливал силы лучше любых эликсиров.
Ма Хунцзюнь, как всегда, уплетал за обе щёки, но сегодня даже он время от времени отрывался от еды, чтобы посмотреть на звёзды и улыбнуться. Семь побед — это было нечто, о чём он даже мечтать не мог.
Сяо У носилась вокруг, дразня всех подряд, но особенно доставалось Тан Саню, который с терпеливой улыбкой отбивался от её наскоков. Нин Ронрон и Оскар сидели рядом, тихо переговариваясь и поглядывая друг на друга с той особенной теплотой, которая появляется только между очень близкими людьми.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались чуть поодаль, но в их молчании не было отчуждённости — только глубокая, нерушимая связь двух хищников, которые знают друг друга лучше, чем самих себя.
Бран сидел рядом с Сераной. Ветер, как всегда, лежал у их ног, положив голову на лапы и довольно жмурясь от тепла костра. Где-то глубоко внутри Брана пульсировала новая сила — кость титана ждала своего часа, но пока молчала, давая ему время привыкнуть.
— Ты как? — тихо спросила Серана.
— Хорошо, — ответил Бран. — Даже не верится, что мы прошли. Семь боёв, семь побед. Месяц назад я даже представить такого не мог.
— Ты заслужил, — просто сказала она. — Мы все заслужили.
Он посмотрел на неё. В свете костра её лицо казалось мягче, теплее, почти живым. Холод, который всегда окружал её, сегодня отступил — или это он просто привык?
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что ты рядом.
Она чуть заметно улыбнулась и положила голову ему на плечо. Ветер, заметив это, одобрительно вильнул хвостом.
Где-то вдалеке слышались смех, музыка, голоса — город праздновал окончание первого этапа турнира. Но здесь, в этом маленьком дворике, было тихо и спокойно. Здесь был их мир, их команда, их семья.
— За Девятку! — вдруг поднял кружку Оскар.
— За Девятку! — подхватили все.
И даже Серана чуть пригубила напиток — для неё это было почти подвигом.
Праздник продолжался до глубокой ночи. Когда костёр почти догорел, а Оскар утащил сонную Нин Ронрон в комнату, Бран решил прогуляться. Ему нужно было побыть одному, чтобы осмыслить всё, что произошло за этот день — кость, видение титана, новую силу, пульсирующую внутри.
Он вышел за ворота постоялого двора и направился к небольшой площади, где днём шумел рынок, а сейчас было тихо и пусто. Ветер бежал рядом, чутко поводя ушами, но опасности не чувствовал.
Ночь была тёплой, безветренной. Луна, почти полная, заливала улицы серебристым светом, в котором каждый камень, каждая травинка, каждая трещина в мостовой казались драгоценными. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса, смех, звон посуды — город не спешил засыпать.
Бран остановился на площади, глядя на луну. И вдруг почувствовал это.
Холод. Не тот, что исходил от Сераны, — тот был живым, почти тёплым. Этот холод был другим — мёртвым, пустым, давящим. Он шёл откуда-то с края площади, из тени, куда не доставал лунный свет.
Бран повернулся и увидел их.
Три фигуры в чёрных балахонах стояли в тени, почти невидимые. Их лиц не было видно — только тёмные провалы капюшонов. Но от них исходила такая аура, что Бран невольно сделал шаг назад. Ветер зарычал, ощетинившись, готовый к атаке.
— Бран, — раздался голос Элекса, резкий, тревожный. — Не смотри на них. Не показывай, что ты их видишь. Уходи. Немедленно.
— Кто это? — мысленно спросил Бран, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Культ Кхтона, — ответил Элекс. — Ты не должен с ними связываться. Не сейчас. Иди к своим. Быстро.
Бран заставил себя отвернуться. Спокойно, не спеша, как будто ничего не заметил, он пошёл обратно к постоялому двору. Ветер шёл рядом, но его шерсть всё ещё стояла дыбом.
На углу, перед тем как скрыться в переулке, Бран не удержался и бросил быстрый взгляд назад.
Фигуры исчезли. Остались только пустота, только холод, который, казалось, въелся в камни.
— Что это было? — прошептал Бран, вбегая во двор.
— Плохие люди, — ответил Элекс. — Очень плохие. Они служат Кхтону. И если они здесь… значит, скоро начнётся.
Бран вбежал в общую комнату, где ещё сидели Тан Сань, Сяо У и Дай Мубай.
— Что случилось? — встревожился Тан Сань, увидев его лицо.
— Ничего, — ответил Бран, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… просто показалось.
Но внутри всё дрожало. Тени Кхтона пришли. И это было только начало.
Глава 41. Черные жрецы
Утро после вручения кости встретило Брана странной, давящей тишиной. Не той спокойной тишиной, что бывает после победы, а иной — тягучей, словно воздух вдруг стал гуще, тяжелее, пропитанный чем-то невидимым, но ощутимым каждой клеткой тела. Он открыл глаза и долго лежал неподвижно, глядя в потолок, где играли тени от утреннего солнца, пробивающегося сквозь щели ставен.
Вчерашняя встреча на площади не выходила из головы. Три фигуры в чёрных балахонах, стоящие в тени, — они не сделали ничего угрожающего, просто стояли и смотрели. Но этот взгляд Бран чувствовал до сих пор — холодный, пустой, словно сама тьма смотрела на него из-под капюшонов.
Ветер, лежавший у двери, вдруг поднял голову и тихо зарычал — негромко, но предупреждающе. Бран посмотрел на него и увидел, что шерсть на загривке волка стоит дыбом.
— Что там? — тихо спросил он, хотя знал, что Ветер не ответит словами.
Волк только повёл ушами в сторону окна и снова зарычал, глубже, тревожнее.
Бран встал, подошёл к окну и осторожно выглянул на улицу. Постоялый двор просыпался — слуги таскали воду, повара готовили завтрак, где-то вдалеке слышались голоса постояльцев. Всё было обычно, всё было спокойно. Но на самом краю его восприятия, там, где заканчивалось зрение и начиналось чутьё, он снова почувствовал тот холод. Тот взгляд.
— Элекс, — мысленно позвал он. — Они здесь?
Тишина длилась долго. Так долго, что Бран уже начал беспокоиться — не оставил ли его наставник снова. Но потом в глубине сознания затеплился знакомый свет, и голос Элекса зазвучал — не сразу, словно тот собирался с мыслями, подбирал слова, которые должны были лечь на душу Брана, как камни на дно реки.
— Они всегда здесь, мальчик мой, — ответил Элекс, и в его голосе Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — не страх, нет, но глубокую, вековую усталость, смешанную с чем-то похожим на сожаление. — Ты когда-нибудь видел, как мотыльки летят на пламя? Они не спрашивают, сгорит ли крыло. Они просто летят, потому что свет — это всё, что они знают.
Бран представил себе этот образ — ночной костёр в лесу, тысячи мотыльков, кружащих в безумном танце, обжигающих крылья, падающих вниз, но снова поднимающихся к свету.
— Я — свет? — спросил он. — Для них?
— Ты — свет, который они ищут, — Элекс замолчал, и Бран почувствовал, как его взгляд — если у духа может быть взгляд — уходит куда-то вдаль, в те времена, когда он сам был живым. — Но не тот свет, что согревает. Тот свет, что манит. Твоя сила, Бран... она как колокол в безмолвии. Каждый удар слышен за сотни лиг. Ты звонил в этот колокол семь раз за семь дней. И те, кто ждал этого звона тысячу лет, наконец услышали.
Бран почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он использовал свою силу — да, часто, возможно, слишком часто. Молчаливый Суд спасал команду, но каждая победа имела цену, о которой он даже не догадывался.
— Кто они? — спросил он. — Эти трое?
— Жрецы. Служители. Рабы, — голос Элекса звучал теперь тише, словно он боялся, что их услышат. — Они называют себя детьми Кхтона. Но Кхтон не отец им. Кхтон — это бездна. А бездна не рождает — она только поглощает.
Он помолчал, и Бран услышал тихий, едва уловимый вздох — или это ветер за окном?
— Их привлекла твоя сила, Бран. Ты слишком часто открывал Врата. Слишком громко звал мёртвых. Они услышали. И теперь они здесь, чтобы... предложить.
— Предложить что?
— Всё, — в голосе Элекса прозвучала горькая усмешка. — И ничего. Они предложат тебе покой. Свободу от страха. Вечность без боли. Но цена... цена будет — ты сам.
Бран молчал, переваривая услышанное. Ветер, словно чувствуя его состояние, подошёл и ткнулся носом в ладонь.
— Что мне делать?
— То же, что делал всегда, — ответил Элекс, и в его голосе впервые за этот разговор появилась теплота. — Жить. Дышать. Быть с теми, кто дорог. Они не могут войти туда, где есть свет, Бран. Они — тени. А тени боятся огня.
Бран посмотрел в окно. Солнце уже поднялось выше, разгоняя утренний туман. Город просыпался, шумел, жил. Где-то внизу уже слышались голоса Девятки — Сяо У смеялась, Оскар что-то ворчал про еду, Ма Хунцзюнь требовал добавки.
— Спасибо, — мысленно сказал он.
— Не за что, мальчик мой, — ответил Элекс. — Просто помни: ночь всегда длиннее всего перед рассветом. Но рассвет приходит всегда. Даже к тем, кто уже забыл, как выглядит солнце.
Бран улыбнулся, отогнал тревогу и пошёл к друзьям.
День выдался солнечным и тёплым — редкая удача для столицы, где в это время года обычно лили дожди. Девятка, пользуясь выходным между этапами турнира, отправилась гулять по городу. Флендер разрешил — после семи дней боёв ученикам нужна была передышка, а столица империи Небесного Доу славилась своими достопримечательностями.
Бран шёл рядом с Сераной, слушая вполуха болтовню Сяо У, которая тащила Тан Саня к очередной лавке с безделушками. Оскар и Нин Ронрон отстали, рассматривая какие-то украшения — Оскар, кажется, подыскивал подарок для своей подруги, но делал вид, что просто интересуется. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались чуть поодаль, но их молчаливое присутствие создавало ощущение защищённости. Ма Хунцзюнь уже успел купить три пирожка и теперь жевал их на ходу, довольно жмурясь.
Ветер бежал рядом с Браном, и прохожие почтительно расступались перед огромным серебристым волком. За неделю турнира жители столицы привыкли к этому зрелищу — волк стал такой же достопримечательностью, как и сама Девятка.
Город жил своей обычной жизнью. Торговцы зазывали покупателей, мастеровые стучали молотками, где-то играла музыка, пахло жареным мясом, свежим хлебом, пряностями и цветами. Всё было обычно, всё было спокойно.
Но Бран чувствовал.
Он не видел их, но знал — они здесь. Где-то среди этой толпы, в тени, куда не доставало солнце, стояли те трое. И смотрели.
— Ты какой-то напряжённый, — заметила Серана, когда они остановились у фонтана.
— Всё нормально, — ответил Бран, но она не поверила.
— Я чувствую холод, — сказала она. — Не мой. Другой. Ты его тоже чувствуешь?
Бран посмотрел на неё. В её глазах, обычно холодных и отстранённых, сейчас горело беспокойство — за него.
— Да, — признался он. — С прошлой ночи. Элекс сказал, что это жрецы. Они следят за мной.
— Жрецы? — Серана нахмурилась. — Какие?
— Культ Кхтона, — тихо ответил Бран. — Они служат хаосу.
Она молчала долго, глядя куда-то вдаль. Потом взяла его за руку — холодную, как всегда, но в этом холоде не было угрозы, только защита.
— Если они подойдут, я их заморожу, — просто сказала она.
Бран улыбнулся. Рядом с ней даже тени казались не такими страшными.
— Пойдём к остальным, — сказал он. — Не хочу, чтобы они волновались.
Они догнали группу как раз в тот момент, когда Сяо У уговорила Тан Саня купить ей забавную деревянную фигурку кролика.
— Смотри, Бран! — закричала она, размахивая игрушкой. — Похоже на меня?
— Очень, — усмехнулся он.
— А где моя фигурка? — надулся Ма Хунцзюнь. — Я тоже хочу!
— Твоя фигурка была бы слишком большой, — хмыкнул Оскар. — Пришлось бы целую лавку покупать.
Все засмеялись. И в этот момент Бран почувствовал это снова — взгляд. Но теперь ближе. Намного ближе.
Он резко обернулся.
На другой стороне улицы, в тени арки, стояли трое в чёрных балахонах. Их лиц не было видно — только тёмные провалы капюшонов. Они не двигались, не делали угрожающих жестов — просто стояли и смотрели.
— Бран? — встревожилась Сяо У, заметив его взгляд. — Ты чего?
— Там, — прошептал он, указывая на арку.
Все обернулись. Но арка была пуста. Только тень, только холод, только лёгкое дуновение ветра, принесшее запах... чего? Пыли? Старых костей? Пустоты?
— Никого нет, — сказал Дай Мубай, нахмурившись.
— Были, — твёрдо ответил Бран. — Я видел.
Тан Сань подошёл ближе, положил руку ему на плечо.
— Расскажешь?
— Потом, — ответил Бран. — Не здесь.
Тан Сань кивнул и повернулся к остальным.
— Возвращаемся. Быстро.
Они вернулись на постоялый двор без приключений, но напряжение, повисшее в воздухе, чувствовали все. Тан Сань увёл Брана в отдельную комнату, и остальные, переглянувшись, последовали за ними — теперь они были командой, и проблемы одного становились проблемами всех.
— Рассказывай, — сказал Тан Сань, когда они расселись.
Бран рассказал всё. О вчерашней встрече на площади. О словах Элекса. О сегодняшнем появлении жрецов в городе. О том, что его сила привлекла их внимание.
Когда он закончил, в комнате повисла тишина.
— Культ Кхтона, — медленно проговорил Тан Сань. — Я слышал о них. Тёмные слухи, странные исчезновения. Никто не знает точно, кто они и откуда.
— Я знаю, — сказал Бран. — Они служат хаосу. Хотят вернуть мир в состояние покоя. Небытия.
— А ты им зачем? — спросил Дай Мубай.
— Моя сила, — ответил Бран. — Я работаю с мёртвыми. Я открываю Врата. Для них я — ключ. Или оружие. Элекс не сказал точно.
— Ты не пойдёшь к ним, — твёрдо заявила Сяо У. — Мы не отдадим тебя.
— Никто и не собирается, — усмехнулся Бран. — Но они не спрашивают разрешения.
— Тогда будем готовы, — подвёл итог Тан Сань. — Нин Ронрон, Оскар — вы смотрите за обстановкой. Дай Мубай, Чжу Чжуцин — охрана по ночам. Сяо У, Ма Хунцзюнь, Серана — вы с Браном днём. Я буду координировать.
— А если они нападут? — спросил Оскар.
— Тогда мы дадим им бой, — ответил Тан Сань. — Мы — Девятка. Мы не сдаёмся.
В этот момент в дверь постучали. Все напряглись. Дай Мубай бесшумно скользнул к выходу, готовый к атаке.
— Кто? — спросил он.
— Флендер, — раздался знакомый голос. — Открывайте.
Дай Мубай открыл дверь. Флендер вошёл, и по его лицу Бран понял — учитель уже знает.
— Я видел их, — сказал Флендер без предисловий. — У арены. Трое в чёрном. Они не приближались, только смотрели. На тебя, Бран.
— Я знаю, — ответил Бран.
— Это плохо, — Флендер нахмурился. — Очень плохо. Культ Кхтона — не те, с кем можно договориться. Они не отступят. Если они заинтересовались тобой, они будут приходить снова и снова.
— Что делать? — спросил Тан Сань.
— Продолжать турнир, — ответил Флендер. — Пока вы на арене, под защитой императора, они не рискнут нападать. Но после... после всё может измениться.
Он посмотрел на Брана долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты готов к этому?
Бран выдержал этот взгляд.
— Я готов.
Ночью Бран не мог уснуть. Он лежал на койке, слушая дыхание товарищей, и думал о том, что сказал Флендер. После турнира всё может измениться. Но изменится ли? Или эти тени будут преследовать его всегда?
— Не спишь? — раздался голос Элекса. Сегодня он звучал иначе — мягче, почти как отец, разговаривающий с сыном перед дальней дорогой.
— Нет, — ответил Бран мысленно. — Думаю.
— О чём?
— О том, что будет после. Они не отступятся, да?
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — тихий, меланхоличный, словно старая пластинка, которую завели в пустой комнате.
— Ты когда-нибудь видел, как падает лист с дерева осенью? — спросил Элекс, и Бран почувствовал, как его взгляд — этот невидимый взгляд — уходит куда-то вдаль, в воспоминания, которым тысяча лет. — Он не спрашивает ветер, куда тот его понесёт. Он просто летит. Иногда — в лужу. Иногда — в костёр. Иногда — в руки ребёнка, который сохранит его в книге на долгие годы.
— Я — лист? — спросил Бран.
— Ты — лист, который уже упал, — ответил Элекс, и в его голосе послышалась улыбка — грустная, как закат над морем. — Ты упал из своего мира в этот. И теперь летишь. А эти люди в чёрном... они не ветер. Они — гравитация. Они хотят притянуть тебя к земле. Закопать в неё. Сделать частью тьмы.
Бран представил этот образ — себя, падающего в бесконечную чёрную яму.
— Но я не хочу во тьму, — сказал он.
— Знаю, — ответил Элекс. — Поэтому ты и летишь дальше. Знаешь, что я понял за тысячу лет, Бран?
— Что?
— Что тьма — это не отсутствие света. Это отсутствие выбора. Когда у тебя есть выбор — ты свободен. Даже если вокруг ночь. Даже если тени тянут руки. Ты можешь выбрать — идти к свету.
Он замолчал, и в этой тишине Бран услышал то, чего не слышал никогда — как будто далёкий, едва уловимый звон колоколов.
— Они придут снова, — продолжал Элекс. — Будут предлагать. Обещать. Угрожать. Но помни: всё, что они могут дать, — это пустота. А пустота уже была в тебе. Ты её заполнил. Друзьями. Любовью. Смыслом.
— Спасибо, — прошептал Бран.
— Не за что, мальчик мой, — ответил Элекс. — Просто живи. И помни: даже в самой тёмной ночи есть звёзды. Даже в самом глубоком колодце есть отражение неба. Ищи его.
Бран закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, без теней, только с чувством, что он не один.
На рассвете Брана разбудил Ветер. Волк стоял у двери, ощетинившись, и тихо рычал — негромко, но предупреждающе. Бран мгновенно проснулся, сел на койке и прислушался.
В коридоре было тихо. Но запах... запах был. Тот самый — пыли, старых костей, пустоты. Он просачивался сквозь щели в двери, заполняя комнату, давя на грудь.
— В чем дело? — сонно пробормотал Лукан с соседней койки.
— Тихо, — шепнул Бран.
Он бесшумно поднялся, подошёл к двери и осторожно выглянул в щель.
В коридоре, у самого выхода, стояла фигура в чёрном балахоне. Один. Тот самый, что был вчера у арки. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел прямо на дверь комнаты Брана.
Не видя, но зная, что за ней — тот, кто ему нужен.
Бран замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ветер рядом зарычал громче.
Фигура постояла ещё мгновение, потом медленно, очень медленно, подняла руку и указала на дверь. Один жест — и растворилась в тени, словно её и не было.
Только запах остался. И холод.
— Они знают, где ты, — раздался голос Элекса. — Теперь они всегда будут знать.
Бран закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно выдохнул.
— Что мне делать? — прошептал он.
— То же, что и всегда, — ответил Элекс. — Жить. Дышать. Быть с теми, кто дорог. Они не войдут сюда, пока ты не впустишь их. А ты не впустишь. Правда?
— Правда, — твёрдо сказал Бран.
Он посмотрел на спящих товарищей, на Ветра, на свои руки, в которых пульсировала сила, и понял: что бы ни ждало впереди, он справится. Потому что он не один.
Утром, когда Девятка собралась за завтраком, Бран рассказал им о ночном госте. Реакция была разной — Сяо У возмущённо заявила, что разберётся с этими "чёрными тряпками", Тан Сань нахмурился и задумался, Серана просто взяла Брана за руку и сжала её — холодно, но надёжно.
— Завтра второй этап, — сказал Флендер, входя в комнату. — Первый бой. Противник — Академия Грозового Пика. Готовьтесь.
— Мы готовы, — ответил за всех Тан Сань.
И Девятка вышла на новый день, новую битву, новую жизнь.
А тени остались за спиной.
Глава 42. Засада в ущелье
Солнце только начинало подниматься над столицей империи Небесного Доу, когда Девятка собралась во дворе постоялого двора. Утро было ясным, тёплым, но Бран чувствовал в воздухе что-то неуловимое — то ли напряжение, то ли ожидание, то ли просто отголосок вчерашней ночи, когда тень в чёрном балахоне стояла у его двери.
— Сегодня важный день, — сказал Флендер, оглядывая своих учеников. — Академия Грозового Пика — сильный противник. Их электрические духи опасны, но вы справитесь. Главное — не дайте им ударить первыми.
— Мы готовы, — ответил Тан Сань, и в его голосе звучала та спокойная уверенность, которая делала его лидером.
— Дорога через горное ущелье короче, — добавил Чжао Уцзы, хмуро глядя на небо. — Объезд через город займёт слишком много времени, можете опоздать к началу. Поедете напрямик.
— А это безопасно? — спросил Оскар, поправляя сумку с эликсирами.
— В горах сейчас тихо, — отрезал Флендер. — Мы проверили. Не выдумывай лишнего.
Бран переглянулся с Сераной. Они оба чувствовали — тишина в горах могла быть обманчивой.
Повозка, запряжённая двумя быстрыми духовными лошадьми, уже ждала у ворот. Девятка забралась внутрь, и они тронулись в путь, оставляя шумный город позади.
Внутри повозки было тесно, но уютно. Сяо У, как всегда, не могла усидеть на месте — она то выглядывала в окно, то дёргала Тан Саня за рукав, то пыталась утащить у Ма Хунцзюня припасённую лепёшку. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели молча, но их молчание было не отстранённым, а внимательным — они следили за дорогой, за обстановкой, за каждым шорохом.
Оскар и Нин Ронрон, как всегда, держались вместе. Оскар что-то тихо рассказывал, Нин Ронрон слушала, улыбаясь, и в этой сцене было столько тепла, что Бран невольно улыбнулся.
Серана сидела рядом с Браном, и её холод, обычно такой ощутимый, сегодня казался почти нежным — она специально сдерживала его, чтобы не мешать другим.
— Ты какой-то напряжённый, — тихо сказала она, касаясь его руки.
— Не нравится мне эта дорога, — ответил Бран. — Слишком тихо. Слишком пусто.
— Флендер сказал, здесь безопасно.
— Флендер не всё знает.
Серана чуть заметно кивнула. Она понимала его без слов.
В этот момент Ветер, бежавший рядом с повозкой, вдруг остановился, поднял голову и тихо зарычал. Не громко, но предупреждающе.
— Тормози! — крикнул Бран вознице, но было поздно.
Повозка резко остановилась, лошади взвизгнули и встали на дыбы. Дорогу перед ними перегораживал огромный камень — его не было здесь пять минут назад. Он словно вырос из земли, преграждая путь.
А из-за камня, из-за скал, из тени, начали появляться фигуры.
Чёрные балахоны. Пустые капюшоны. Тишина.
Их было много — десятка два, не меньше. Они стояли неподвижно, как статуи, и смотрели на повозку.
Или не на повозку. На Брана.
— Девятка, в бой! — крикнул Тан Сань, первым выпрыгивая из повозки.
Остальные рванули за ним.
Первая атака была молниеносной. Жрецы не стали ждать — они просто исчезли, растворились в тенях, и через секунду появились прямо перед Девяткой, словно выросли из земли.
— Первое умение, Опутывание Лозой! — крикнул Тан Сань, и его Синяя Серебряная Лоза рванула вперёд, пытаясь связать ближайших врагов.
Но лозы прошли сквозь них. Жрецы были… не здесь. Только тени, только иллюзии.
— Это призраки! — крикнул Дай Мубай, активируя своё первое умение.
— Первое умение, Коготь Тигра! — зарычал он, и его когти полоснули по воздуху — пусто.
— Нет, — раздался тихий, спокойный голос из тени. — Мы везде. И нигде.
Из темноты выступила фигура — тот самый жрец, что был ночью. Он стоял в нескольких метрах, не приближаясь, и смотрел на Брана из-под капюшона.
— Бран, — сказал он, и его голос звучал ровно, как у врача, сообщающего диагноз. — Ты зря сопротивляешься. Мы не хотим тебе зла. Мы хотим тебе покоя.
— Заткнись! — крикнула Сяо У, активируя своё второе умение.
— Второе умение, Удар Кролика! — закричала она, бросаясь на жреца.
Но он исчез, растворился, и её удар пришёлся в пустоту.
— Серана! — крикнул Тан Сань.
Серана шагнула вперёд, активируя своё первое умение.
— Первое умение, Ледяное Дыхание! — произнесла она, и струя холода ударила по тому месту, где только что стоял жрец.
Лёд покрыл камни, но врага там уже не было.
— Оскар! Нин Ронрон! — продолжал командовать Тан Сань. — Усиление!
Нин Ронрон активировала свою Пагоду Семи Сокровищ. Три её кольца — два жёлтых и одно фиолетовое — вспыхнули разноцветным светом.
— Первое умение, Усиление Пагоды! — крикнула она, и лучи ударили в каждого члена команды, увеличивая их силу атаки.
— Второе умение, Защита Пагоды! — продолжала она, повышая их защиту.
— Третье умение, Скорость Пагоды! — завершила она, делая их движения быстрее.
Оскар, стоя рядом с ней, активировал свои умения.
— Первое умение, Усиливающий Шар! — крикнул он, бросая шарики бойцам первой линии. Те поймали их, проглотили, и сила их ударов удвоилась.
— Второе умение, Укрепляющий Эликсир! — добавил он, повышая их защиту.
Но жрецы не атаковали. Они просто появлялись и исчезали, окружая Девятку, создавая ощущение, что их сотни, тысячи, что они везде.
— Это ловушка, — прошептал Бран, чувствуя, как кость на левой руке начала нагреваться. — Они отвлекают нас.
— Отвлекают от чего? — крикнул Ма Хунцзюнь, активируя своё первое умение.
— Первое умение, Пламя Феникса! — прорычал он, и огненный шар ударил в ближайшую группу теней.
Тени рассеялись, но тут же собрались снова.
— От настоящей атаки, — ответил Бран, и в этот момент земля под ними дрогнула.
Из-под камней, из-под земли, из теней начали подниматься твари — не люди, не звери, нечто среднее. Чёрные, бесформенные, с горящими пустотой глазами. Они были медленными, но их было много.
— Дай Мубай! Чжу Чжуцин! — крикнул Тан Сань. — Встречайте!
Дай Мубай, усиленный Пагодой и эликсирами Оскара, рванул вперёд.
— Третье умение, Тигриная Шкура! — зарычал он, активируя защиту, и врезался в толпу тварей, сокрушая их своим телом.
Чжу Чжуцин, бесшумная и быстрая, скользила между ними, нанося удары из тени.
— Второе умение, Слияние с Тенью! — прошелестела она, исчезая и появляясь за спинами врагов.
— Третье умение, Укус Пантеры! — наносила она серии быстрых ударов, от которых твари рассыпались в прах.
Сяо У, используя усиленную скорость, носилась по полю боя, как вихрь.
— Третье умение, Танец Кролика! — кричала она, и её удары сыпались на врагов градом.
Тан Сань, стоя в центре, активировал свои умения.
— Второе умение, Серебряный Шип! — крикнул он, и его лоза, превратившись в острый шип, пронзила сразу нескольких тварей.
— Третье умение, Оковы Лозы! — добавил он, и лозы опутали целую группу врагов, не давая им двигаться.
Ма Хунцзюнь, видя, что тварей слишком много, активировал своё второе умение.
— Второе умение, Огненный Вихрь! — прорычал он, и вокруг него закрутился огненный смерч, сжигающий всё в радиусе.
Твари визжали, рассыпались, но на их место приходили новые.
— Их слишком много, — крикнул Дай Мубай, тяжело дыша. — Мы не сможем сдержать их вечно.
Бран смотрел на этот хаос, и внутри него росло что-то тёмное, тяжёлое. Кость на левой руке пульсировала всё быстрее, требуя выхода. Тени внутри него шептали, просили, умоляли выпустить их.
— Не сейчас, — раздался голос Элекса, резкий, как удар хлыста. — Если ты откроешь Врата сейчас, они этого и ждут. Они хотят, чтобы ты показал силу. Тогда они узнают, насколько ты опасен.
— Но мы погибнем! — мысленно крикнул Бран.
— Нет, — ответил Элекс, и в его голосе послышалась та особенная, глубокая нота, которая появлялась только когда речь шла о чём-то очень личном. — Потому что ты не один. Посмотри на них.
Бран посмотрел на своих друзей. Они сражались. Уставшие, раненные, но не сдающиеся. Они прикрывали друг друга, кричали, поддерживали, бились.
— Ты видишь? — голос Элекса стал тише, почти шёпотом. — Это и есть твоя сила. Не тени, не Врата, не мёртвые. А они. Живые. Те, кто готов умереть за тебя. И за кого ты готов умереть.
В этот момент твари вдруг остановились. Замерли, как статуи. И из их рядов снова вышли трое в чёрном.
Главный жрец поднял руку, и твари расступились, давая ему дорогу.
— Ты силён, Бран, — сказал он, и его голос звучал спокойно, почти ласково. — Твои друзья сильны. Но ты знаешь, чем это кончится?
— Не смей! — крикнула Сяо У, бросаясь вперёд, но Тан Сань удержал её.
— Пусть говорит, — тихо сказал он. — Мы должны знать.
— Вы все умрёте, — продолжал жрец, обводя взглядом Девятку. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Вопрос только в том, умрёте ли вы с достоинством или станете пищей для тварей хаоса.
— Зачем вы это делаете? — спросил Бран, выступая вперёд.
— Затем, — жрец повернулся к нему, и под капюшоном блеснули глаза — пустые, белые, без зрачков. — Что ты — ключ. Твои Врата могут открыть путь к покою. Ко всему миру. Разве ты не хочешь, чтобы всё закончилось? Чтобы не было больше боли, потерь, страха?
— Я хочу, чтобы мои друзья жили, — твёрдо ответил Бран.
— Твои друзья умрут, — спокойно сказал жрец. — Это неизбежно. Как и ты. Как и все. Но мы можем сделать так, чтобы они не страдали. Чтобы их смерть была быстрой и лёгкой. Ты можешь дать им это.
— Ложь! — крикнул Тан Сань. — Всё, что вы говорите — ложь!
— Правда, — возразил жрец, и в его голосе впервые появилась эмоция — лёгкая, едва уловимая грусть. — Но вы не готовы её принять. Пока нет. Мы подождём.
Он сделал шаг назад, и тени начали сгущаться вокруг него.
— Запомни, Бран, — донеслось из темноты. — Когда придёт время, мы будем рядом. Всегда.
Твари исчезли. Жрецы растворились. Остались только камни, тишина и Девятка, тяжело дышащая после боя.
— Живы? — спросил Тан Сань, оглядывая своих.
— Вроде да, — ответил Оскар, помогая Нин Ронрон подняться. — Но бой… мы пропустили бой.
Все посмотрели на небо. Солнце стояло высоко — полдень давно миновал. Турнир уже начался.
— Надо возвращаться, — сказал Дай Мубай. — Быстро.
Повозка была разбита, лошади исчезли. Пришлось идти пешком, поддерживая друг друга, перевязывая раны на ходу.
Они добрались до городских ворот, когда солнце уже клонилось к закату. Усталые, раненые, но живые. Стража у ворот узнала их и пропустила без вопросов — весть о Девятке Шрека разнеслась по столице после первых побед.
У постоялого двора их уже ждали. Флендер стоял у входа, скрестив руки на груди, и его лицо было мрачнее тучи. Рядом с ним — Чжао Уцзы, Лю Эрлун и Юй Сяоган. Все четверо выглядели так, будто готовились к худшему.
— Где вас носило? — рявкнул Флендер, когда Девятка подошла ближе. — Бой был в полдень! Вы опоздали! Академия Грозового Пика объявлена победителем без боя!
— На нас напали, — устало ответил Тан Сань. — В ущелье. Жрецы Кхтона. Мы едва отбились.
— Жрецы? — переспросила Лю Эрлун, и в её глазах мелькнула тревога. — Те самые?
— Те самые, — кивнул Бран, выходя вперёд. — Они говорили со мной. Сказали, что я — ключ. Что они будут ждать.
Флендер и Юй Сяоган переглянулись.
— Рассказывайте всё, — приказал Флендер. — С самого начала.
Они зашли во двор, сели на скамьи. Оскар раздал всем восстанавливающие эликсиры, и пока Девятка пила, Тан Сань подробно рассказывал о засаде, о тварях, о жрецах, о том, что они говорили.
Когда он закончил, воцарилась тишина.
— Культ Кхтона, — медленно проговорил Юй Сяоган. — Я думал, это просто легенды. Страшилки для детей. Оказывается, они реальны.
— И они охотятся за Браном, — добавила Лю Эрлун. — Из-за его силы.
— Что нам делать? — спросила Сяо У. — Они же не отстанут.
— Не отстанут, — подтвердил Флендер. — Но и не нападут открыто. Пока вы под защитой императора, они не рискнут. Однако турнир… вы его проиграли. Теперь вы не участники.
— Мы можем вернуться в академию, — предложил Тан Сань.
— Нет, — отрезал Флендер. — Дорога назад ещё опаснее. Оставайтесь здесь. Мы усилим охрану. Император должен знать о том, что произошло.
— А как же бой? — тихо спросила Нин Ронрон. — Мы так старались…
— Бой — это не главное, — неожиданно мягко сказал Чжао Уцзы. — Главное, что вы живы. А турнир… что ж, бывает и такое.
— Но мы не проиграли! — воскликнула Сяо У. — Мы просто не успели!
— В турнире это считается поражением, — вздохнул Флендер. — Но вы правы — вы не проиграли в бою. И это важно.
Он посмотрел на Брана.
— Ты как?
— Я в порядке, — ответил Бран, хотя внутри всё дрожало. — Они говорили… про смерть. Про то, что все умрут. Что я не смогу их защитить.
— Они врут, — раздался голос Элекса, тихий, но твёрдый. — Не всей правдой, но врут. Ты сможешь защитить. Потому что ты не один.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран. — Спасибо.
— Отдыхайте, — сказал Флендер. — Завтра решим, что делать дальше.
Девятка разошлась по комнатам. Ночь опустилась на город, тёмная, тихая, но Бран знал — где-то в этой темноте они снова ждут.
Ночью Бран не мог уснуть. Он лежал на койке, глядя в потолок, и думал о словах жреца. "Все умрут". Это было правдой. Но не всей правдой.
— Не спишь? — раздался голос Элекса.
— Нет, — ответил Бран. — Думаю.
— О чём?
— О том, что он сказал. Они правы — все умрут. И я не смогу их защитить вечно.
— Никто не может защитить вечно, — голос Элекса звучал мягко, почти как у отца. — Но ты можешь защитить их сегодня. А завтра — завтра будет новый день.
— А если завтра они нападут снова?
— Ты снова будешь драться. И снова. И снова. Потому что это и есть жизнь, Бран. Не вечность, а каждый миг. Каждый удар сердца. Каждый вздох.
Бран молчал, переваривая эти слова.
— Ты знаешь, почему я прожил тысячу лет? — вдруг спросил Элекс.
— Почему?
— Потому что я не умел отпускать. Я держался за каждый миг, за каждую память, за каждую боль. А они... они хотят, чтобы ты отпустил всё сразу. Чтобы перестал чувствовать. Это не жизнь. Это пустота.
Элекс замолчал, и в этой тишине Бран услышал то, чего не слышал никогда — как будто далёкий, едва уловимый вздох.
— Иди спать, мальчик мой. Завтра будет новый день. И новые битвы. А пока... просто будь.
Бран закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, без теней, только с чувством, что он не один.
А где-то в городе, на тёмных крышах, снова мелькнули чёрные балахоны. Они ждали. Они всегда ждали.
Глава 43. Кровавая ночь
Утро встретило столицу империи Небесного Доу ослепительным солнцем и невероятным шумом. Город жил своей обычной жизнью — торговцы зазывали покупателей, мастеровые стучали молотками, дети бегали по улицам, женщины торговались на рынке, мужчины обсуждали последние новости. Турнир продолжался, и те, кто не попал на трибуны, собирались у специальных экранов, где мастера транслировали ход боёв.
Но для Девятки этот день был другим.
— Мы проиграли, — мрачно сказал Ма Хунцзюнь, ковыряя ложкой в каше. — Даже не сражаясь. Просто… не пришли.
— Это не поражение, — твёрдо ответил Тан Сань. — Это обстоятельства. Мы живы — это главное.
— Но турнир… — вздохнула Нин Ронрон. — Мы так старались.
— Турнир — это не конец света, — вмешался Оскар, подкладывая всем добавки. — Есть вещи поважнее.
Сяо У, обычно неугомонная, сегодня молчала. Она сидела рядом с Тан Санем и просто смотрела в окно, на город, на людей, на жизнь, которая продолжалась, несмотря на то, что они вылетели.
Бран чувствовал, как внутри него копится напряжение. Кость на левой руке пульсировала ровно, но где-то на грани восприятия он слышал тот самый шёпот — не мёртвых, а чего-то иного. Тьмы. Пустоты.
— Они близко, — раздался голос Элекса. — Я чувствую их. Они не ушли. Они ждут.
— Чего? — мысленно спросил Бран.
— Тебя. Или момента. Или просто… зрелища. Кхтон любит смотреть, как его тени танцуют.
— Флендер сказал, под защитой императора мы в безопасности.
— Флендер ошибается, — голос Элекса звучал глухо, как похоронный звон. — Императорская защита — это стены и стража. А они — не стены и не стража. Они — тени. Тени проходят сквозь стены.
Бран посмотрел на друзей. Они пытались делать вид, что всё нормально, но он видел — они тоже напуганы. Просто не показывают.
— Давайте выйдем в город, — вдруг предложила Сяо У. — Проветримся. Посмотрим, как люди живут. А то сидим тут, как в клетке.
— А если они нападут? — спросил Дай Мубай.
— Среди бела дня? На виду у всех? — Сяо У усмехнулась. — Не посмеют.
— Посмеют, — прошептал Элекс. — Им не нужна темнота. Им нужен ты.
— Не знаю, — покачал головой Тан Сань. — Рискованно.
— Мы не можем вечно прятаться, — возразила Сяо У. — Мы — Девятка. Мы не трусы.
Тан Сань посмотрел на Брана. Тот пожал плечами.
— Если они захотят напасть, нападут и здесь. Разницы нет.
— Ладно, — сдался Тан Сань. — Но держимся вместе. Никто не отходит далеко.
Они вышли на улицу, и город накрыл их с головой.
Рынок в центре столицы гудел, как растревоженный улей. Сотни людей толпились между рядами, где торговали всем, чем только можно — овощами и фруктами, мясом и рыбой, тканями и украшениями, амулетами и зельями. Воздух был пропитан запахами пряностей, жареного мяса, свежей выпечки и ещё тысячи ароматов, смешанных в один огромный, пьянящий букет.
Девятка шла медленно, стараясь не растягиваться. Ветер, огромный серебристый волк, привлекал всеобщее внимание, но стража уже привыкла к нему, да и жители столицы за неделю турнира успели узнать Девятку в лицо. Кто-то приветственно махал, кто-то шептался, кто-то просто смотрел с любопытством.
Бран шёл рядом с Сераной, и её холод, обычно такой ощутимый, сегодня казался почти незаметным на фоне солнечного тепла. Но внутри него нарастало странное, тягучее напряжение. Кость на левой руке пульсировала чаще, чем обычно, и он то и дело ловил себя на том, что оглядывается по сторонам.
— Они здесь, — вдруг резко сказал Элекс. — Бран, они здесь. Везде.
Бран замер, вглядываясь в толпу. Сначала он ничего не замечал — лица, спины, головы, обычная рыночная суета. Но потом, приглядевшись, увидел.
В тени навеса, среди торговцев, стояла фигура в чёрном балахоне. Не двигалась, просто стояла и смотрела. Прямо на него.
А за ней, у другого лотка, ещё одна. И ещё. И ещё.
Их были десятки. Они стояли среди обычных людей, и люди не замечали их — проходили мимо, толкали, даже не оборачиваясь. Как будто жрецов не существовало. Но воздух вокруг них дрожал, слегка искажаясь, и Бран заметил, что в тех местах, где стояли чёрные фигуры, даже солнечный свет становился тусклее.
— Тан Сань! — крикнул Бран, но договорить не успел.
Рынок взорвался криками.
Тени вырвались из толпы — не жрецы, а те самые твари, что напали в ущелье. Они возникали из ниоткуда, из щелей между камнями, из тени, которую отбрасывали прилавки. Чёрные, бесформенные, с горящими пустотой глазами, они хватали людей, и кровь — алая, горячая, настоящая — брызнула на мостовую.
— Девятка, в бой! — закричал Тан Сань, и его Синяя Серебряная Лоза взметнулась в воздух, сбивая ближайших тварей.
Нин Ронрон, бледная как смерть, активировала Пагоду Семи Сокровищ. Семь ярусов вспыхнули разноцветным светом, и каждый член команды почувствовал, как силы удвоились — атака, защита, скорость, всё сразу. Оскар, не теряя ни секунды, швырнул свои шарики бойцам первой линии, и те, проглотив их на лету, рванули в бой с утроенной мощью.
Дай Мубай, покрытый призрачной шкурой Белого Тигра, врезался в толпу тварей, сокрушая их одним своим весом. Чжу Чжуцин, бесшумная и быстрая, скользила между ними, появляясь из тени и нанося смертельные удары. Сяо У носилась по рынку, как вихрь, выхватывая детей из-под самых лап чудовищ. Ма Хунцзюнь, стоя на возвышении, обрушивал на тварей огненные шары и вихри пламени, создавая барьер, за которым могли укрыться люди.
Бран и Серана прикрывали тыл. Лёд Сераны замораживал тварей, превращая их в статуи, которые тут же разбивали Дай Мубай или Сяо У. Бран вытаскивал раненых, оттаскивал тех, кто не мог идти, прикрывал бегущих.
Но тварей было слишком много. Они лезли отовсюду, и люди падали один за другим.
Бран чувствовал, как кость на левой руке накаляется. Тени внутри него шевелились, просились наружу. Он сдерживал их из последних сил, но с каждой новой смертью это становилось всё труднее.
— Не сейчас, — шепнул Элекс. — Спасай живых. Если выпустишь тьму сейчас — не факт, что сможешь вернуться.
Но твари не останавливались.
И тогда Бран увидел её.
Девочка лет семи, со светлыми волосами, заплетёнными в две косички. В руках она прижимала к себе тряпичную куклу — самодельную, с вышитыми нитками глазами и смешным красным ртом. Бран видел её минуту назад — она стояла у лотка с пирожками, тянула мать за руку и просила купить "вон тот, с повидлом".
Теперь она висела в лапах твари, и кукла выпала из её рук, покатилась по камням.
— НЕТ! — закричал Бран, бросаясь вперёд.
Но тварь сомкнула когти. Девочка вскрикнула — один раз, коротко, тонко. И затихла.
Тварь отбросила тело в сторону. Оно упало на камни, и светлые волосы смешались с пылью и кровью.
Внутри Брана что-то оборвалось.
Сначала он почувствовал жар. Кость на левой руке раскалилась так, что, казалось, вот-вот прожжёт кожу. Потом — холод. Тот самый, могильный холод, который он чувствовал каждый раз, когда открывал Врата.
А потом тьма внутри него просто… перестала слушаться.
Врата распахнулись сами. Не широко, как раньше, а настежь, до упора, до хруста невидимых петель. И из них хлынуло то, что Бран никогда не выпускал — не тени, не шёпот, а сама суть смерти. Чёрная, ледяная, безжалостная.
Тысячи теней вырвались из его тела и обрушились на тварей, разрывая их в клочья. Твари визжали, рассыпались, но тени не останавливались — они убивали всё, что попадалось на пути, не разбирая, где враг, а где свой.
— Бран! — закричала Сяо У, но её голос потонул в вое теней.
Он не слышал. Он видел только куклу на камнях. Только светлые волосы. Только маленькую руку, безжизненно упавшую в пыль.
— Бран! — голос Элекса ворвался в его сознание, как удар молнии. — Остановись! Ты сгоришь! И их сожжёшь вместе с собой!
— Пусть! — крикнул он вслух. — Пусть всё сгорит, лишь бы их не было!
— Посмотри, что вокруг тебя!
Бран замер. Тени вокруг него заколебались.
Он посмотрел по сторонам.
Люди, которых он спасал, теперь смотрели на него с ужасом. Женщина, которую он вытащил из-под завала, прижимала к себе ребёнка и пятилась назад, и в её глазах был не страх перед тварями — страх перед ним.
— Это ты! — закричал мужчина с окровавленным лицом, тыча в него пальцем. — Ты привёл их! Мы жили спокойно, пока вы не появились! Это из-за тебя они здесь!
— Замолчи! — крикнул кто-то из толпы. — Он спасал нас!
— Спасал? — мужчина сплюнул кровь. — Посмотри, сколько трупов! Если бы их не было, твари бы не пришли!
Крик подхватили другие. Кто-то благодарил, кто-то проклинал, кто-то просто плакал над телами близких. Голоса смешались в один огромный, разрывающий душу хор.
Бран обернулся к Девятке.
Сяо У, всегда такая смелая, отшатнулась. Всего на мгновение. Но он увидел.
— Бран… — голос её дрожал. — Тени… они вышли из тебя. Ты… ты контролировал их?
Она не обвиняла. Она боялась. Боялась за него. И его.
Даже Серана, подошедшая ближе всех, смотрела на него с новым выражением. Не страхом. Чем-то худшим. Сомнением.
— Бран, — тихо сказала она. — Когда ты открыл Врата… ты видел нас? Ты видел, кого убиваешь? Или там была только тьма?
Этот вопрос ударил сильнее любых обвинений.
Бран посмотрел на свои руки. Они были в крови. Не его.
— Вернись, — прошептал Элекс. — Вернись к нам. Ты нужен им живым, а не сгоревшим.
Бран закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И медленно, с огромным трудом, начал закрывать Врата.
Тени нехотя отступали, уползали обратно, в темноту. Кость на руке остывала. Кольца успокаивались.
Когда он открыл глаза, тварей больше не было. Только кровь на камнях, только тела, только тишина, нарушаемая чьими-то рыданиями.
И кукла. Она так и лежала на камнях, рядом с маленькой рукой.
Трое в чёрном стояли на краю площади, не двигаясь. Они не исчезли, как другие. Они смотрели прямо на Брана, и под капюшонами угадывались очертания лиц — или то, что когда-то было лицами.
— Он сломлен, — прошелестел один, и голос его звучал как шорох осенних листьев. — Хорошо.
— Нет, — ответил другой, и в его голосе Бран услышал то, от чего кровь застыла в жилах — удовлетворение. — Он не сломлен. Он выкован. Теперь в нём есть то, что нужно.
— Что? — спросил третий.
— Боль. Вина. Страх перед собой. Искусный клинок куётся из стали, которая помнит огонь. Он запомнит этот день. И когда придёт время — вспомнит, что тьма внутри него сильнее, чем он думал.
Первый жрец чуть склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, что не слышат другие.
— Ритуал можно начинать. Кость на его руке уже почти проснулась. Ещё немного — и она запоёт.
— Не торопись, — ответил второй. — Пусть дозреет. Пусть увидит ещё несколько смертей. Пусть поймёт, что спасти всех невозможно. Тогда он сам придёт к нам.
Они повернулись и начали таять, растворяться в воздухе, но перед тем как исчезнуть совсем, второй жрец — тот, что говорил о клинке — обернулся и посмотрел прямо в глаза Брану.
— Мы никуда не уйдём, хранитель. Мы будем ждать. Всегда. Ты ещё скажешь нам спасибо.
И тени растаяли в утреннем свете.
Они вернулись на постоялый двор, когда солнце уже клонилось к закату. Город гудел — слухи о нападении разнеслись быстрее ветра. Стражники метались по улицам, императорские советники что-то обсуждали, люди запирались в домах.
Девятка шла молча. Никто не говорил ни слова. Каждый переживал случившееся по-своему.
В комнате было тихо. Оскар молча раздавал эликсиры, но даже он не ворчал, не подшучивал. Нин Ронрон сидела, уткнувшись лицом в ладони, и плечи её вздрагивали. Сяо У прижималась к Тан Саню, и в её глазах, обычно таких живых, застыла пустота.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин стояли у окна, глядя на город, и молчали.
Ма Хунцзюнь сидел в углу и даже не ел.
Серана подошла к Брану, села рядом, взяла его за руку. Холодная, как всегда. Но сейчас этот холод был нужен — он отрезвлял, возвращал к реальности.
— Ты не виноват, — тихо сказала она.
— Я открыл Врата, — ответил Бран, глядя в стену. — Я выпустил их. Если бы я не сдержался…
— Ты спас многих, — возразила Серана. — Без тебя погибло бы больше.
— Я не смог спасти всех.
— Никто не может спасти всех.
— Ты видела её? — спросил Бран, и голос его дрогнул. — Маленькую девочку с куклой. Я видел её за минуту до того. Она улыбалась. Просила пирожок.
Серана молчала. Она не знала, что ответить.
В комнату вошёл Флендер. Лицо у него было мрачнее тучи.
— Двадцать семь погибших, — сказал он без предисловий. — Сорок раненых. И это только на рынке. В других частях города тоже были нападения.
Девятка молчала.
— Император в ярости, — продолжал Флендер. — Он требует найти виновных. Но мы знаем, кто это.
— Культ, — выдохнул Тан Сань.
— Культ, — кивнул Флендер. — И они охотятся за Браном.
Все посмотрели на Брана.
— Я знаю, — сказал он. — Они говорили. Что я — ключ. Что они будут ждать.
— Ждать они будут, — жёстко сказал Чжао Уцзы, входя следом. — Но мы не будем ждать. Завтра утром мы уезжаем в академию. Здесь слишком опасно.
— А турнир? — спросил Оскар.
— Турнир окончен для нас, — отрезал Флендер. — Вылет — не главное. Главное — выжить.
В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся служитель.
— Учитель Флендер! Там… там ещё нападение! У восточных ворот! Люди гибнут!
Флендер выругался сквозь зубы и рванул к двери. Чжао Уцзы за ним. Лю Эрлун, молчавшая всё это время, встала и посмотрела на Девятку.
— Сидите здесь. Не выходите. Это приказ.
Она ушла.
В комнате снова стало тихо.
Бран сидел, глядя на свои руки. На них не было крови. Но он чувствовал её — на душе, на сердце, на самой глубине.
— Ты не виноват, — снова раздался голос Элекса. — Ты сделал всё, что мог.
— Я мог сделать больше, — ответил Бран.
— Мог. Но тогда бы ты сгорел. И кто бы защищал их завтра?
Бран молчал.
— Запомни эту ночь, Бран. Запомни этих людей. Но не позволяй вине съесть тебя. Вина — это тоже топливо для тьмы. А ты нужен им живым.
Бран посмотрел на своих друзей. Они были здесь. Живые. Настоящие.
— Я запомню, — прошептал он. — И я защищу их. Чего бы это ни стоило.
Ночь тянулась бесконечно. Каждый звук — шаги на улице, крик ночной птицы, скрип двери — заставлял Девятку вздрагивать и хвататься за оружие. Но больше нападений не было.
К утру город затих. Стражники патрулировали улицы, убирали тела, подсчитывали потери. Император объявил трёхдневный траур.
Девятка собралась во дворе постоялого двора. Повозки уже ждали.
— Едем, — коротко сказал Флендер. — Быстро и молча.
Они забрались в повозки, и процессия тронулась. Город провожал их тишиной — той особенной тишиной, которая бывает после похорон.
У ворот стояла толпа. Люди пришли проститься с погибшими. Кто-то провожал взглядом повозки с ненавистью, кто-то — с благодарностью.
Женщина с перевязанной рукой, та самая, которую Бран вытащил из-под завала, подбежала к повозке и сунула в окно узелок с пирожками.
— Спасибо, — прошептала она, глядя на Брана. — Спасибо, что спас моего малыша. Я… я никогда не забуду.
Бран не знал, что ответить. Он просто кивнул.
Но тут же из толпы выкрикнули:
— Убирайтесь! Из-за вас они пришли! Если бы не вы, все были бы живы!
Крик подхватили другие. Бран опустил голову.
А у самых ворот, на обочине, сидела маленькая девочка. Она держала в руках ту самую куклу — тряпичную, с вышитыми глазами. Куклу, которую Бран видел на камнях рядом с мёртвой девочкой.
— Это её кукла, — тихо сказал кто-то. — Сестры. Они были близнецами. Та, что погибла… она всегда покупала сестре пирожки.
Девочка подняла глаза и посмотрела на Брана. В её взгляде не было ненависти. Только пустота. Та самая пустота, которую Бран так хорошо знал.
— Ты страшный, — прошептала она. — У тебя глаза чёрные были. Я видела.
И отвернулась.
Бран закрыл глаза. Внутри него что-то сжалось в тугой, болезненный комок.
Повозка тронулась. Город остался позади. Впереди были горы, лес, академия. И новая битва.
Серана рядом чуть сжала его руку.
— Ты как? — спросила она.
— Жив, — ответил он. — Пока жив.
— Этого достаточно.
Она положила голову ему на плечо, и Бран закрыл глаза. Впереди был долгий путь.
Кукла всё ещё стояла перед глазами. И маленькая девочка с пустым взглядом.
— Запомни, — тихо сказал Элекс. — Запомни их всех. Но не позволяй памяти сломать тебя. Ты нужен живым.
Бран кивнул.
А где-то позади, на стенах города, вновь мелькнули чёрные балахоны. Они не исчезли — они стояли и смотрели вслед уходящим повозкам, и даже на расстоянии Бран чувствовал их взгляды — тяжёлые, как могильные плиты.
— Он созрел, — прошелестел один. — Кость почти проснулась. Ещё немного боли — и она заговорит с ним.
— Главное — не спугнуть, — ответил второй. — Пусть думает, что мы враги. Пусть боится. Страх — лучший кузнец.
— А если он справится? Если станет сильнее?
Тишина. Потом третий, тот, что молчал всё это время, заговорил — и его голос звучал так, словно доносился из самой бездны.
— Тогда он станет идеальным ключом. Сильным, сломленным, готовым открыть любые Врата. Мы не можем проиграть. Мы уже выиграли в тот момент, когда он впервые заплакал над мёртвым отцом.
Балахоны дрогнули и начали таять, растворяясь в воздухе, и последнее, что услышал бы кто-то, окажись рядом — тихий, довольный смех, от которого стыла кровь в жилах.
Но повозка уже скрылась за поворотом, и ветер унёс этот звук прочь.
Глава 44. Ярость Брана
Повозка мерно покачивалась на ухабах горной дороги, и этот монотонный ритм действовал на Девятку по-разному. Кто-то задремал, измотанный бессонной ночью и пережитым ужасом. Кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, переваривая случившееся. Но в углу повозки, там, где сидел Бран, царила особая тишина — та, которая бывает только рядом с человеком, который ушёл слишком далеко внутрь себя и никак не может найти дорогу обратно.
Серана сидела рядом, не отпуская его руки. Её холод сегодня был почти незаметен — она сдерживала его специально, чтобы не мешать, чтобы просто быть рядом. Ветер, устроившийся у ног Брана, изредка поднимал голову и тыкался носом в его ладонь, словно проверяя, жив ли ещё хозяин, вернулся ли к ним.
За окном проплывали скалы — серые, угрюмые, поросшие редким кустарником и мхами. Небо затянуло тучами, и солнце, ещё утром такое яркое, теперь пряталось за их свинцовыми боками, не желая смотреть на то, что осталось позади. Где-то вдалеке кричали птицы — резко, тревожно, словно и они чувствовали ту тьму, что сгущалась вокруг.
— Ты молчишь уже четвёртый час, — раздался голос Элекса. Он звучал тихо, осторожно, как говорят с раненым зверем, боясь спугнуть. — Это нехорошо, Бран. Молчание — тоже крик. Но его никто не слышит, кроме тебя самого.
— Я не знаю, что говорить, — мысленно ответил Бран. — Слова кончились.
— Слова не кончаются. Кончается желание их произносить. А это опаснее.
Бран промолчал.
— Ты видел их лица. Ты слышал их голоса. Кто-то благодарил, кто-то проклинал. И та девочка с куклой…
— Не надо, — оборвал Бран.
— Надо. Потому что если ты затолкаешь это внутрь, оно вырастет. Станет тем, что будет пожирать тебя изнутри. Я знаю. Я так уже делал. Тысячу лет назад.
Бран почувствовал, как внутри шевельнулось что-то похожее на интерес. Элекс редко говорил о своём прошлом.
— Была битва, — продолжал Элекс, и голос его ушёл куда-то вдаль, в те времена, когда он сам был живым. — Я потерял друга. Хорошего друга. Он прикрывал меня, когда мы отступали, и погиб. Я замолчал. На год. Не говорил ни с кем. Просто сражался, ел, спал и молчал. А когда заговорил… во мне уже ничего не осталось. Только пустота. Я стал идеальным воином. И перестал быть человеком.
Бран слушал, и внутри него что-то оттаивало.
— Не становись пустым, Бран. Тьма внутри тебя — это не пустота. Это память. Это боль. Это любовь, которая не нашла выхода. Не дай ей застыть.
— А что мне делать? — спросил Бран. — С ней? С куклой? С теми, кто проклинал? С теми, кто благодарил?
— Жить. Дышать. Быть с теми, кто рядом. Слова придут потом. Или не придут. Но молчание не должно становиться стеной.
Бран посмотрел на Серану. Она спала, положив голову ему на плечо, и в её лице, обычно таком холодном и отстранённом, сейчас было что-то почти детское, беззащитное.
— Она верит в тебя, — тихо сказал Элекс. — Они все верят. Не потому, что ты сильный. А потому, что ты — ты. Не дай тьме украсть это.
Повозка качнулась сильнее, и Бран выглянул в окно. Дорога сужалась, уходя в ущелье — то самое, где их вчера атаковали. Скалы нависали с обеих сторон, серые, мрачные, и в их тенях снова клубилась та самая тьма, которую Бран уже научился узнавать.
— Они близко, — предупредил Элекс.
— Я знаю, — ответил Бран.
— Тормози! — крикнул Тан Сань вознице, но было поздно.
Повозка влетела в ущелье, и тьма сомкнулась вокруг них, как челюсти огромного зверя. Солнце исчезло, хотя до заката было ещё далеко. Воздух стал холодным, тяжёлым, и каждый вдох отдавался в груди болью.
— Девятка, в бой! — скомандовал Тан Сань, первым выпрыгивая из повозки.
Остальные рванули за ним. Нин Ронрон активировала Пагоду, и разноцветные лучи ударили в каждого, усиливая атаку, защиту, скорость. Оскар, не теряя ни секунды, швырнул свои шарики, и бойцы первой линии, проглотив их, почувствовали, как силы удвоились.
Дай Мубай, покрытый призрачной шкурой Белого Тигра, встал в центре, готовый принять первый удар. Чжу Чжуцин растворилась в тенях — теперь она была везде и нигде, готовая появиться в самый неожиданный момент. Сяо У, используя усиленную скорость, носилась по периметру, выискивая врагов. Ма Хунцзюнь, стоя на возвышении, приготовил огненные шары.
Тан Сань, с Серебряными Лозами наготове, всматривался в темноту.
— Где они? — прошептал он.
И тьма ответила.
Они выползали из трещин в скалах, из теней, из самого воздуха — те самые твари, что напали на рынке. Чёрные, бесформенные, с горящими пустотой глазами. Их было не меньше сотни, и они окружали Девятку со всех сторон.
— В круг! — крикнул Тан Сань. — Нин Ронрон, барьер!
Нин Ронрон, уже бледная от напряжения, активировала третье умение, создавая защитный купол. Твари налетели на него, и барьер зазвенел, но выдержал.
— Долго не продержимся, — крикнула она. — Их слишком много!
— Держись! — ответил Тан Сань. — Серана, лёд! Ма Хунцзюнь, огонь! Бейте по краям!
Серана шагнула вперёд и активировала своё первое умение. Ледяное Дыхание ударило в ближайших тварей, превращая их в статуи. Ма Хунцзюнь обрушил на них огненные шары, и статуи разлетелись осколками.
Но на место павших приходили новые.
— Их бесконечно много, — крикнул Дай Мубай, отбиваясь когтями от наседающих тварей.
— Бран! — крикнул Тан Сань. — Бран, нужна твоя сила!
Бран стоял в центре круга, и внутри него бушевала буря. Кость на левой руке горела огнём. Тени внутри него рвались наружу, требуя выхода, требуя крови, требуя мести за ту девочку, за тех людей, за всё, что они сделали.
— Не сейчас, — предупредил Элекс. — Если ты откроешь Врата сейчас, ты можешь не вернуться. Ты слишком слаб после вчерашнего.
— Они погибнут, — ответил Бран.
— Они погибнут, если ты сорвёшься. Контролируй себя.
— Я не могу!
— Можешь. Ты должен.
Но твари напирали. Барьер Нин Ронрон начал мерцать, теряя прочность.
— Бран! — закричала Сяо У. — Бран, помоги!
И тогда Бран перестал сдерживаться.
Врата распахнулись.
Не широко, не чуть-чуть — настежь, до упора, до хруста невидимых петель. И из них хлынуло то, что Бран сдерживал всю дорогу, всю ночь, весь этот бесконечный день.
Тени. Тысячи, десятки тысяч теней. Они вырывались из его тела, из рук, из глаз, из самого сердца, и обрушивались на тварей, разрывая их в клочья.
Но этого им было мало.
Тени не останавливались на тварях. Они набрасывались на всё, что попадалось на пути — на камни, на скалы, друг на друга. Они убивали всё вокруг, потому что смерть была их единственной целью.
— Бран! — закричала Сяо У, отбиваясь от тени, которая вдруг повернулась против неё. — Бран, остановись!
Но он не слышал. Он видел только красный туман перед глазами. Только кровь. Только смерть. Только ту девочку с куклой, которая снова и снова умирала у него на глазах.
Кость на левой руке горела так, что, казалось, вот-вот расплавит кожу. Второе кольцо пульсировало с бешеной скоростью, и где-то глубоко внутри начало формироваться что-то новое — третье кольцо, чёрное, как сама бездна.
— Бран! — голос Элекса ворвался в его сознание, как удар грома. — Остановись! Ты сгоришь! И их сожжёшь вместе с собой!
— Пусть! — закричал Бран вслух. — Пусть всё сгорит! Они заслужили!
— Кто — они?! Твари? Или твои друзья, которых ты сейчас убьёшь?!
Бран замер. Тени вокруг него заколебались.
Он посмотрел по сторонам.
Сяо У, прикрываясь руками, отбивалась от теней, которые ещё минуту назад были её союзниками. Дай Мубай, используя своё третье умение, пытался защитить Чжу Чжуцин, которую тени загнали в угол. Тан Сань, опутанный собственными лозами, которые сошли с ума под воздействием тьмы, бился в них, пытаясь освободиться. Нин Ронрон и Оскар прижимались друг к другу, и над ними едва теплился остаток барьера. Ма Хунцзюнь, обессиленный, пытался отогнать тени огнём, но они не боялись пламени.
И Серана.
Она стояла прямо перед ним, не двигаясь, не защищаясь. Её лицо было спокойно, но в глазах — в этих холодных, обычно пустых глазах — стояли слёзы.
— Бран, — сказала она тихо, но он услышал сквозь вой теней. — Вернись. Пожалуйста.
Тени замерли.
— Она не боится тебя, — тихо сказал Элекс. — Она боится за тебя. Это разные вещи. Вернись, Бран. Они ждут.
Бран посмотрел на свои руки. Они были в чёрной дымке, в клочьях теней, в пустоте.
— Я не могу, — прошептал он. — Я не знаю как.
— Закрой глаза. Вспомни, кто ты. Ты — не тьма. Ты — тот, кто несёт память. А память — это не только боль. Это ещё и свет.
Бран закрыл глаза.
И вспомнил.
Серана, улыбающаяся той редкой улыбкой, которую он видел всего несколько раз. Сяо У, чмокающая его в щёку на холме и называющая братом. Тан Сань, говорящий: «Твоя сила неживая, но ты живой». Оскар, сующий ему миску с едой и ворчащий: «Жри, мертвяки потом». Нин Ронрон, дарящая платок, «чтобы было чем вытереть кровь, красиво же». Дай Мубай, молча кивающий после тренировки под дождём. Чжу Чжуцин, кладущая руку на плечо и исчезающая в тени. Ма Хунцзюнь, прикрывающий его в бою и говорящий: «Я толстый, меня пули не берут».
И Ветер. Огромный серебристый волк, который сейчас смотрел на него с такой преданностью, с такой верой, что у Брана сжалось сердце.
— Я помню, — прошептал он. — Я помню, кто я.
И начал закрывать Врата.
Тени не хотели уходить. Они бились, вырывались, цеплялись за него, за его боль, за его гнев. Но Бран был сильнее. Медленно, с огромным трудом, с болью, разрывающей каждую клетку тела, он заталкивал их обратно, в темноту, в небытие, откуда они пришли.
Кость на левой руке пульсировала в последний раз и затихла, обессиленная. Второе кольцо перестало бешено вращаться и успокоилось. А третье… третье начало формироваться.
Оно было чёрным. Не тёмно-серым, как второе, не пепельным, как первое — именно чёрным, как обсидиан, как ночь без звёзд, как сама бездна. Оно пульсировало медленно, тяжело, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы.
— Третье кольцо, — выдохнул Тан Сань, глядя на Брана. — Он получил третье кольцо.
— Как? — прошептал Оскар. — Мы же не охотились на зверей…
— Его кольца не от зверей, — тихо сказала Серана. — Они от душ. От тех, кто застрял между мирами.
Бран открыл глаза. Твари исчезли — все до одной. Тени отступили. Остались только скалы, только тишина, только Девятка, смотрящая на него с разными чувствами — страхом, облегчением, благоговением, тревогой.
— Я… я в порядке, — прошептал Бран, хотя это было далеко от правды. Внутри всё горело, тело дрожало, и каждое движение давалось с трудом.
— Врёшь, — сказала Сяо У, подходя ближе. Она была бледна, на лице — ссадины, но в глазах — ни капли страха. Только забота. — Ты чуть не сгорел. Мы чуть не сгорели.
— Простите, — Бран опустил голову. — Я не контролировал.
— Знаем, — кивнул Тан Сань. — Поэтому и не злимся. Но в следующий раз… постарайся не доводить до такого.
— Постараюсь.
Серана подошла и взяла его за руку. Холодная, как всегда. Но сейчас этот холод был нужен — он отрезвлял, возвращал к реальности.
— Ты вернулся, — сказала она. — Это главное.
Бран посмотрел на неё, на остальных, на Ветра, который тёрся о его ноги, и почувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, от духов, не то, от колец — простое, человеческое тепло, которое бывает только у тех, кто знает, что он не один.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не за что, — ответил за всех Тан Сань. — Мы — команда.
Они выбрались из ущелья, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Повозка была разбита, лошади исчезли — то ли разбежались, то ли стали жертвами теней. Пришлось идти пешком, поддерживая друг друга, перевязывая раны на ходу.
Оскар, несмотря на усталость, раздавал свои эликсиры, заставляя всех глотать их, даже когда те кривились от отвращения.
— Пейте, пейте, — ворчал он. — Это восстановит силы. И не жалуйся, Ма Хунцзюнь, я знаю, что горько, но полезно.
Нин Ронрон, бледная после боя, держалась за руку Оскара и тихо улыбалась — той слабой улыбкой, которая бывает у людей, только что переживших страшную опасность.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин шли молча, но их молчание было красноречивее любых слов. Они прикрывали тыл, готовые в любой момент отразить новую атаку.
Сяо У, несмотря на усталость, не замолкала ни на минуту — ругала Брана на чём свет стоит, называла его "самоубийцей" и "дураком", но при этом не отпускала его руку.
Тан Сань шёл впереди, прокладывая путь, и то и дело оглядывался на команду. В его взгляде читалось то, что он не говорил вслух: гордость. Гордость за них всех.
Бран шёл рядом с Сераной, и внутри него пульсировало новое кольцо — чёрное, тяжёлое, но уже не чужое. Оно стало частью его, как первые два, как кость на левой руке, как тени, которые теперь молчали, устав после битвы.
— Ты получил третье кольцо, — раздался голос Элекса, когда они остановились на короткий привал. — Чёрное кольцо Порога. Твои новые умения — «Трон Перехода» и «Порог Без Имени». Первое позволит тебе усиливаться за счёт близких мёртвых, но цена — твои эмоции. Второе — временный призыв существа вне миров. Пользуйся ими осторожно.
— Я понял, — ответил Бран.
— Ты хорошо держался сегодня. Сорвался, но вернулся. Это главное.
— Я чуть не убил их.
— Но не убил. Потому что вспомнил, кто ты. Запомни этот момент. В следующий раз, когда тьма позовёт, вспомни их лица. Своих друзей. Свою семью.
Бран кивнул.
Они дошли до академии уже затемно. Флендер ждал их у ворот, и при виде Девятки его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло.
— Живы, — выдохнул он. — Чудом.
— Нас снова атаковали, — коротко сказал Тан Сань. — В ущелье. Бран получил третье кольцо.
Флендер посмотрел на Брана долгим, тяжёлым взглядом.
— Третье кольцо, — повторил он. — Ты растешь быстрее, чем мы ожидали. Это хорошо и плохо одновременно.
— Почему плохо? — спросил Бран.
— Потому что культ тоже видит твой рост. И будет давить сильнее. Но об этом завтра. Сейчас — отдыхать.
Они вошли в академию, оставляя за спиной ущелье, тени, страх. Впереди были стены Шрека, их комнаты, их койки. И новая битва, которая ждала завтра.
Но сегодня они были вместе. И это было главное.
В комнате, перед тем как заснуть, Бран посмотрел на свои руки. На левой — багровые прожилки Врат и кость, пульсирующая ровно. На правой — размытые письмена Престола. И вокруг тела — три кольца, медленно вращающихся в темноте.
— Ты стал сильнее, — тихо сказал Элекс. — Но помни: сила — это не только дар. Это ещё и ответственность. Не дай ей сломать тебя.
— Не дам, — ответил Бран и закрыл глаза.
Сон пришёл сразу — глубокий, без сновидений, только с чувством, что он не один.
А где-то далеко, в горах, снова мелькнули чёрные балахоны. Они смотрели на огни академии и молчали.
— Он получил третье кольцо, — прошелестел один. — Быстрее, чем мы думали.
— Тем лучше, — ответил второй. — Чем сильнее ключ, тем легче открыть Врата.
— Когда?
— Скоро. Очень скоро. Пусть пока порадуется своей победе.
И тени растаяли в ночи.
Глава 45. Некромант на арене
Солнце только начинало подниматься над горами, заливая плато академии Шрек мягким золотистым светом, когда Бран открыл глаза. Он лежал на своей койке в общежитии, глядя в потолок, где играли тени от колышущихся за окном ветвей, и чувствовал, как внутри него пульсируют три кольца — ровно, спокойно, в унисон друг с другом.
Третье кольцо было особенным. Чёрное, как обсидиан, оно вращалось чуть медленнее первых двух, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы. Бран помнил, как оно появилось — в тот момент, когда он почти потерял контроль, когда тени едва не поглотили его друзей. Цена этого кольца была высока, но оно стало частью его, как и первые два.
Рядом посапывали товарищи. Ма Хунцзюнь, как всегда, всхрапывал так, что, казалось, стены вибрировали. Сяо У, свернувшись калачиком рядом с Тан Санем, что-то бормотала во сне — наверное, дразнила кого-то из воображаемых противников. Оскар и Нин Ронрон спали, прижавшись друг к другу, и в их позах было столько доверия, столько тепла, что Бран невольно улыбнулся.
Ветер, устроившийся у двери, чутко поводил ушами, но не просыпался — знал, что хозяин рядом, что опасности нет. Его серебристая шерсть в утреннем свете казалась сотканной из лунного света.
— Не спишь? — раздался тихий голос Серан.
Она сидела на подоконнике — Бран даже не заметил, когда она встала. В её холодных глазах отражался рассвет, и это делало их почти тёплыми.
— Не могу, — ответил он, садясь на койке. — Мысли.
— О вчерашнем?
— О том, что будет сегодня. Флендер сказал, будут разбирать нападение. Императорские люди приехали.
Серана чуть заметно кивнула.
— Я слышала. Говорят, сам Дугу Бо прибыл. Тот самый советник по ядам.
— Дугу Бо? — переспросил Бран. — Яд?
— Он опасен, — тихо сказала Серана. — Очень опасен. Говорят, его яд может убить даже Титулованного Доуло.
— Она права, — раздался голос Элекса, мрачный, как грозовое небо. — Дугу Бо — не тот, с кем можно шутить. Он стар, мудр и смертоносен. И если он здесь… значит, император настроен серьёзно.
Бран промолчал. Внутри зашевелилась тревога.
В общей столовой уже было шумно. Ученики обсуждали вчерашние события — слухи о нападении на столицу разнеслись быстрее ветра. Кто-то смотрел на Девятку с сочувствием, кто-то — с подозрением, кто-то — с открытой враждебностью.
— Видели их? — шептались за соседним столом. — Говорят, это из-за того некроманта культ напал.
— Тише, они услышат.
— А что слышать? Правда глаза колет.
Бран сжал кулаки, но Серана положила руку ему на плечо.
— Не обращай внимания, — тихо сказала она. — Они не знают, что говорят.
— Она права, — добавил Элекс. — Злые языки — это ветер. Он дует, но не может сдвинуть гору. Будь горой.
Завтрак прошёл в напряжённой тишине. Девятка ела молча, стараясь не обращать внимания на шепотки. Но когда они уже собрались уходить, в столовую вошёл Флендер. Его лицо было мрачнее тучи.
— Бран, — сказал он. — Идём со мной. И ты, Тан Сань. Остальные — ждите здесь.
— Что случилось? — спросил Тан Сань, поднимаясь.
— Дугу Бо прибыл. С императорской свитой. Он будет судить Брана.
— Судить? — возмутилась Сяо У. — За что?
— За связь с культом, — отрезал Флендер. — Идём.
Бран и Тан Сань вышли вслед за Флендером. В коридорах академии было пусто — учеников, видимо, предупредили не высовываться. Только стража у дверей да несколько учителей, провожающих их взглядами.
У входа в главный зал стоял Чжао Уцзы. Его мощная фигура, казалось, загораживала проход, но он молча посторонился, пропуская их.
— Держись, парень, — тихо сказал он Брану. — Что бы ни говорили — мы с тобой.
Бран кивнул и шагнул внутрь.
Зал был полон. На возвышении, в кресле, которое обычно занимал Флендер во время важных собраний, сидел Дугу Бо. Старый советник по ядам выглядел именно так, как описывала его Серана — худощавый, с длинными седыми волосами и острым, как лезвие, взглядом. Его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, напоминали змеиные, и когда он смотрел на Брана, тому казалось, что по спине ползёт холодок.
Рядом с Дугу Бо стояли четверо советников помладше — императорские чиновники в роскошных одеждах, с надменными лицами и перьями в руках, готовые записывать каждое слово. По бокам зала выстроилась стража — десяток воинов в блестящих доспехах, с копьями и мечами, и у каждого из них Бран видел кольца — по три, по четыре, а у командира даже пять, одно жёлтое, два фиолетовых и два чёрных кольца.
По другую сторону зала стояли мастера академии. Лю Эрлун, скрестив руки на груди, смотрела на Дугу Бо с плохо скрываемой ненавистью. Чжао Уцзы, только что вошедший следом, встал рядом с ней, и его мощные кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Юй Сяоган, как всегда, держался чуть поодаль, но его присутствие ощущалось — тихое, но весомое. И Флендер, вставший между Браном и советниками, готовый защищать своего ученика любой ценой.
В центре зала, перед возвышением, остановился Бран. Тан Сань и Флендер — чуть позади, но Бран чувствовал их поддержку, как спиной чувствуют стену.
— Итак, — начал Дугу Бо, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся по залу. — Это и есть тот самый мальчик, о котором столько говорят? Бран, обладатель так называемых "духов мёртвых"?
— Да, — ответил Бран, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.
— Подойди ближе, — приказал Дугу Бо. — Дай мне посмотреть на тебя.
Бран сделал шаг вперёд, потом ещё один. Дугу Бо смотрел на него долго, очень долго, и в его жёлтых глазах плясали какие-то тени. Потом он усмехнулся — криво, неприятно.
— Интересно, — прошипел он. — Очень интересно. В тебе действительно чувствуется что-то… необычное. Что-то, что пахнет смертью.
— Это мои духи, — сказал Бран. — Престол и Врата Мёртвых Душ.
— Я знаю, что это, мальчик, — оборвал его Дугу Бо. — Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. И именно поэтому я здесь.
Он поднялся с кресла и медленно обошёл Брана по кругу, разглядывая его со всех сторон, как разглядывают диковинного зверя.
— Император отправил меня сюда, чтобы я рассудил, — продолжал Дугу Бо. — Твоя сила привлекла культ Кхтона. Люди гибнут. Город в трауре. И многие считают, что виноват в этом ты.
— Это не я! — воскликнул Бран. — Они напали на нас! Они убили людей на рынке! Я защищал!
— Защищал? — Дугу Бо остановился прямо перед ним, и его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, впились в лицо Брана. — Мне донесли, что из тебя вырвалась тьма, которая едва не убила твоих же друзей. Что ты потерял контроль. Что твоя сила опасна для всех вокруг.
— Я вернул контроль, — твёрдо сказал Бран. — Я защитил их.
— Но не всех, — усмехнулся Дугу Бо. — Люди на рынке погибли. Много людей. И это случилось рядом с тобой.
— Это культ…
— Культ, культ, — перебил Дугу Бо. — Все только и говорят, что о культе. Но я вижу мальчика, от которого разит смертью. Мальчика, который притягивает тьму. И я должен решить — оставить его здесь, чтобы он и дальше притягивал беду, или увезти его в столицу, где за ним будут следить днём и ночью.
В зале повисла мёртвая тишина.
Бран почувствовал, как внутри него всё оборвалось. Увезти в столицу? Под стражу? Навсегда?
— Держись, — шепнул Элекс. — Ещё не всё потеряно.
— Я требую, — продолжал Дугу Бо, — чтобы Бран покинул академию. Немедленно. Он будет передан в руки императорской стражи для дальнейшего расследования.
— Нет! — вырвалось у Тан Саня, но Флендер остановил его жестом.
— Уважаемый Дугу Бо, — сказал Флендер, выступая вперёд. — Вы не можете просто так забрать нашего ученика. У вас нет доказательств его вины.
— Доказательств? — Дугу Бо усмехнулся. — Мне не нужны доказательства. Мне нужна безопасность империи. А этот мальчик — угроза.
— Он не угроза, — раздался спокойный, твёрдый голос.
Все обернулись. Юй Сяоган вышел в центр зала и остановился прямо перед Дугу Бо. Его фигура, худощавая и невзрачная, вдруг стала казаться огромной — не физически, а духовно. В нём чувствовалась та сила, которая не нуждается в кольцах и умениях — сила знания, сила правды, сила мудрости.
— Грандмастер, — удивился Дугу Бо. — Вы хотите что-то сказать?
— Хочу, — ответил Юй Сяоган, и его голос, обычно тихий, сейчас звучал так, что каждый угол зала дрожал. — Хочу сказать, что вы ошибаетесь.
— Ошибаюсь? — Дугу Бо прищурился. — Вы смеете мне перечить?
— Смею, — твёрдо сказал Юй Сяоган. — Потому что я тридцать лет изучал духов, кольца, умения. Я написал трактаты, которые читают во всех академиях континента. И я говорю вам: этот мальчик — не угроза. Он — дар.
В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже советники перестали скрипеть перьями.
— Посмотрите на него, — продолжал Юй Сяоган, указывая на Брана. — Он получил свою силу не от убийства, не от охоты, а от согласия душ. Мёртвые сами приходят к нему, потому что доверяют ему. Потому что он — хранитель, а не палач.
Он обвёл взглядом советников, и те опустили глаза.
— Вы говорите, что его сила привлекает культ. Но культ существовал задолго до него. Они ждали своего часа тысячи лет. Бран — не причина. Бран — ключ к их поражению.
— Поражению? — переспросил Дугу Бо, и в его голосе впервые появилась нотка сомнения. — Как?
— Потому что только он может противостоять их тьме, — ответил Юй Сяоган. — Его сила — не проклятие. Это оружие. И если вы заберёте это оружие, вы обречёте себя на гибель.
Он повернулся к Брану и посмотрел ему прямо в глаза.
— Я видел много талантов за свою жизнь. Но такого, как ты — никогда. Твоя сила уникальна. Она пугает — да. Но страх — не причина для изгнания. Страх — причина для защиты.
Он снова обернулся к Дугу Бо.
— Если вы заберёте его, вы сделаете культу подарок. Они получат его без боя. А когда они откроют свои Врата и выпустят хаос на этот мир — вы будете первыми, кого они сожрут.
Дугу Бо молчал долго, очень долго. Его жёлтые глаза смотрели то на Юй Сяогана, то на Брана, то на мастеров, стоящих по краям зала.
— Вы все так думаете? — наконец спросил он.
— Да, — шагнула вперёд Лю Эрлун. — Этот мальчик — наш ученик. Мы отвечаем за него.
— И мы не отдадим его, — добавил Чжао Уцзы, выступая рядом с ней.
Флендер встал плечом к плечу с ними.
— Бран — ученик Шрека, — сказал он твёрдо. — Академия защищает своих учеников. Всегда. Если вы хотите его — вам придётся пройти через всех нас.
Дугу Бо смотрел на них, и в его глазах мелькнуло что-то странное — может быть, уважение, может быть, зависть, может быть, просто удивление.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я не буду забирать его.
Бран выдохнул. Тан Сань сжал его плечо.
— Но, — продолжал Дугу Бо, и его голос снова стал холодным, как лёд, — я останусь здесь. В академии. Буду следить за ним лично. И если что-то случится… если он снова потеряет контроль… я сам приму меры.
— Вы остаётесь? — удивился Флендер.
— Да, — кивнул Дугу Бо. — Император дал мне полномочия. Я буду вашим… гостем. И сторожем этого мальчика.
Он посмотрел на Брана долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты интересен мне, мальчик. Очень интересен. Я хочу понять, что ты такое. И если ты действительно ключ к победе над культом… возможно, мы даже подружимся.
— Возможно, — тихо ответил Бран.
— Посмотрим, — усмехнулся Дугу Бо и вернулся на своё место.
Советники зашелестели бумагами, записывая решение. Стража расслабилась. Напряжение в зале начало спадать.
— Заседание окончено, — объявил Дугу Бо. — Все свободны. Кроме тебя, мальчик, — он кивнул на Тан Саня. — Ты останься. Хочу поговорить с тобой.
Тан Сань удивлённо поднял бровь, но кивнул.
Бран вышел из зала на негнущихся ногах, поддерживаемый Флендером. За спиной остался Дугу Бо, который уже о чём-то тихо говорил с Тан Санем, и в его голосе не было прежней угрозы — только любопытство.
Они вышли из зала, и солнце ударило в глаза, ослепительное после полумрака. Бран щурился, чувствуя, как внутри разливается странное тепло — не от духов, не от колец, а от простого человеческого чувства: он нужен. Его защитили. Он не один.
Во дворе их ждала Девятка. Сяо У, увидев Брана, бросилась к нему и повисла на шее.
— Ты живой! — закричала она. — Мы так волновались! Этот старый змей… если бы он тебя тронул, я бы ему…
— Сяо У, — мягко остановил её подошедший Тан Сань. — Всё хорошо. Он остаётся.
— Остаётся? — переспросила Нин Ронрон. — Дугу Бо? В академии?
— Да, — кивнул Тан Сань. — Будет следить за Браном. Но, кажется… он не так плох, как кажется.
— Не так плох? — возмутился Ма Хунцзюнь. — Он же хотел забрать Брана!
— Хотел, — согласился Тан Сань. — Но Грандмастер его переубедил. И теперь… теперь он заинтересовался. Нами. Браном. Мной.
— Тобой? — удивилась Сяо У.
— Я потом расскажу, — улыбнулся Тан Сань. — Но думаю, мы ещё подружимся.
Оскар подошёл к Брану и сунул ему в руки кружку с травяным настоем.
— Пей, — сказал он. — Это успокаивает нервы. И не спорь.
Бран послушно выпил. Настой был горьковатым, но тёплым, и по телу разлилось приятное тепло.
— Что теперь? — спросил Дай Мубай.
— Теперь — тренировки, — ответил Флендер, выходя к ним. — Культ не отступит. Они будут давить снова и снова. Вы должны быть готовы.
— Мы готовы, — ответил за всех Тан Сань.
— Посмотрим, — усмехнулся Чжао Уцзы. — Сегодня отдых. Завтра — удвоенная нагрузка.
— Удвоенная? — простонал Ма Хунцзюнь. — А поесть дадут?
— Дадут, — усмехнулся Оскар. — Я прослежу.
Девятка рассмеялась, и напряжение последних часов начало спадать.
Бран смотрел на своих друзей, на учителей, на Ветра, который тёрся о его ноги, и чувствовал, как внутри затихает тот холод, который поселился там после нападения на рынке. Он всё ещё помнил куклу, и девочку, и пустой взгляд её сестры. Но теперь рядом с этой памятью было что-то ещё — тепло, поддержка, вера.
— Ты видел, — тихо сказал Элекс. — Сегодня ты был не один. Запомни этот день. Когда тьма снова позовёт, вспомни, сколько людей готовы стоять за тебя.
— Запомню, — ответил Бран.
Они пошли в сторону общежития, и солнце, пробивающееся сквозь облака, золотило их волосы, их лица, их будущее.
Впереди были новые битвы, новые потери, новые победы. Но сегодня они были вместе. И это было главное.
Вечер опустился на академию тихо, как падает снег — беззвучно, невесомо, но неумолимо. Девятка сидела на крыше общежития, глядя на закат. Горы на горизонте горели багровым и золотым, небо переливалось всеми оттенками огня, и в этом великолепии было что-то успокаивающее, вечное, незыблемое.
Бран сидел между Сераной и Сяо У. Ветер, как всегда, лежал у его ног, положив голову на лапы. Остальные развалились кто где — Оскар и Нин Ронрон прижались друг к другу, Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели чуть поодаль, но их молчаливое присутствие создавало ощущение защищённости. Ма Хунцзюнь, доевший уже пятую порцию припасов, довольно жмурился, глядя на небо. Тан Сань, как всегда, сидел в центре, готовый в любой момент подхватить, поддержать, направить.
— Красиво, — тихо сказала Нин Ронрон, глядя на закат.
— Очень, — согласился Оскар.
— Знаете, — вдруг сказала Сяо У, — я думала сегодня, когда этот старый змей говорил… что если бы он решил иначе? Если бы забрал Брана?
— Не забрал бы, — твёрдо сказал Дай Мубай. — Мы бы не дали.
— Но он мог, — настаивала Сяо У. — У него власть, у него сила…
— У него нет главного, — перебил Тан Сань. — У него нет того, что есть у нас.
— Чего?
— Друг друга.
Тишина повисла над крышей, тёплая и уютная.
— Он прав, — раздался голос Элекса, тихий, как шёпот ветра. — Власть и сила — это стены. Их можно разрушить. А то, что вы строите сейчас — это корни. Их не сломать.
— Ты слышал? — спросил Бран, улыбаясь.
— Всегда слышу, мальчик мой. И сегодня я горжусь тобой. Не за силу — за то, что ты не один.
— Я знаю.
Серана чуть сжала его руку.
— О чём ты думаешь? — спросила она.
— О том, что сказал Грандмастер, — ответил Бран. — Что я — ключ. Что могу противостоять культу.
— Можешь, — уверенно сказала она. — Мы поможем.
— Я знаю.
Они сидели так до темноты, пока звёзды не зажглись на небе одна за другой, а луна не поднялась над горами, заливая академию серебристым светом.
Где-то в академии, в отведённых ему покоях, Дугу Бо стоял у окна и смотрел на крышу, где сидела Девятка. Его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас были задумчивы.
— Интересные дети, — пробормотал он. — Очень интересные. Мальчик со змеёй… и мальчик со смертью. Может быть, Грандмастер прав. Может быть, они действительно ключ.
Он усмехнулся сво
им мыслям и отошёл от окна.
— Посмотрим. Время покажет.
А на крыше Бран вдруг обернулся, словно почувствовав чей-то взгляд. Но никого не увидел — только тени, только ночь, только звёзды.
— Что-то не так? — спросила Серана.
— Нет, — ответил он. — Всё хорошо.
И это была правда.
Глава 46. Предупреждение Элекса
Солнце только начинало подниматься над горами, заливая плато академии Шрек мягким золотистым светом, но Бран уже не спал. Он лежал на своей койке, глядя в потолок, где играли тени от колышущихся за окном ветвей, и чувствовал, как внутри него пульсируют три кольца — ровно, но с каким-то новым, тревожным оттенком. Третье кольцо, чёрное, как обсидиан, вращалось чуть медленнее первых двух, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы, которая теперь стала частью его.
Вчерашний день был тяжёлым. Сначала засада в ущелье, потом суд Дугу Бо, потом речь Юй Сяогана, защитившая его. Бран чувствовал себя так, будто пропустил через себя бурю. Но буря не утихла — она только затаилась, ждала своего часа.
Ветер, устроившийся у двери, чутко поводил ушами, но не просыпался — знал, что хозяин рядом, что опасности нет. Его серебристая шерсть в утреннем свете казалась сотканной из лунного света.
— Ты не спал, — раздался голос Элекса. Сегодня он звучал иначе — глубже, тяжелее, словно сам воздух вокруг них налился свинцом.
— Не мог, — мысленно ответил Бран. — Мысли.
— О чём?
— О вчерашнем. О культе. О том, что они сказали. Что я — ключ.
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — медленный, тягучий, словно старый винил, который крутится в пустой комнате.
— Ты когда-нибудь видел, как падает лист с дерева осенью? — спросил Элекс, и Бран почувствовал, как его взгляд — этот невидимый взгляд — уходит куда-то вдаль, в воспоминания, которым тысяча лет. — Он не спрашивает ветер, куда тот его понесёт. Он просто летит. Иногда — в лужу. Иногда — в костёр. Иногда — в руки ребёнка, который сохранит его в книге на долгие годы.
— Я — лист? — спросил Бран.
— Ты — лист, который уже упал, — ответил Элекс, и в его голосе послышалась улыбка — грустная, как закат над пустыней. — Ты упал из своего мира в этот. И теперь летишь. Но ветер, который тебя несёт… он не простой.
— Что ты имеешь в виду?
— Кхтон почувствовал тебя, Бран. Твои Врата, твоя сила, твои кольца — они как колокол в безмолвии. Каждый удар слышен за сотни лиг. Ты звонил в этот колокол много раз. И теперь тот, кто спит в бездне, начал просыпаться.
Бран почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Он знает обо мне?
— Он знает о тебе больше, чем ты сам. Он чувствует твою боль, твой страх, твою силу. И он ждёт. Кхтон не торопится. У него впереди вечность.
— Чего он ждёт?
— Когда ты сам откроешь ему дверь. Когда твоя боль станет такой невыносимой, что ты захочешь покоя любой ценой. Тогда он придёт и предложит тебе выход.
— Я не открою, — твёрдо сказал Бран.
— Сейчас ты так думаешь. Но тьма внутри тебя растёт, Бран. Третье кольцо — это не просто сила. Это ещё и искушение. Каждый раз, открывая Врата, ты становишься ближе к нему. Ближе к границе, за которой может не быть возврата.
Бран молчал, переваривая эти слова. Внутри него третье кольцо пульсировало ровно, но теперь этот пульс казался угрожающим.
— Я не говорю тебе не использовать силу, — продолжал Элекс. — Я говорю: будь осторожен. Помни, кто ты. Помни, зачем ты здесь. Помни, что у тебя есть те, кто готов умереть за тебя. И за кого готов умереть ты. Это твой якорь. Без него ты утонешь в бездне.
— Я помню, — ответил Бран. — Спасибо.
— Не за что, мальчик мой. Просто живи.
Бран закрыл глаза и позволил себе ещё немного полежать в тишине, слушая дыхание товарищей. Потом встал и пошёл умываться.
День начинался.
Тренировочный полигон встретил Девятку привычным холодом и ветром. Небо затянуло тучами, и солнце, ещё утром такое яркое, теперь пряталось за их свинцовыми боками, не желая смотреть на то, что происходило внизу. Где-то вдалеке кричали птицы — резко, тревожно, словно и они чувствовали ту тьму, что сгущалась вокруг.
Флендер стоял в центре полигона, скрестив руки на груди. Рядом с ним — Чжао Уцзы, Лю Эрлун и, что удивительно, Дугу Бо. Старый советник по ядам наблюдал за происходящим со стороны, его жёлтые глаза внимательно следили за каждым движением.
— Сегодня особая тренировка, — объявил Флендер. — Бран получил третье кольцо. Нужно проверить, как оно работает в бою. В паре с ним будет Серана. Остальные — наблюдайте и учитесь.
Бран и Серана вышли в центр полигона. Ветер, как всегда, бежал рядом, но Бран жестом отослал его на край — в этом спарринге волк был не нужен.
— Готов? — спросила Серана, и в её холодных глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.
— Всегда, — ответил Бран.
— Начали! — крикнул Флендер.
Серана атаковала первой. Её первое умение, Ледяное Дыхание, ударило в Брана холодной волной, но он уклонился, используя усиленную скорость от недавней тренировки. Второе умение, Ледяная Стена, выросла перед ним, но Бран, не останавливаясь, прыгнул через неё, чувствуя, как третье кольцо внутри него пульсирует быстрее.
Он попытался использовать своё первое умение — Шёпот Прощания, чтобы отвлечь Серану, но она, казалось, ожидала этого. Её холод отражал тени, не давая им коснуться её сознания.
— Сильнее! — крикнул Чжао Уцзы. — Ты можешь больше!
Бран стиснул зубы и активировал второе умение — Молчаливый Суд. Тени вырвались из него, но не агрессивно, а мягко, обволакивая Серану. Она замерла на мгновение, но тут же её глаза вспыхнули холодным светом, и тени отступили.
— Хорошо, — сказала она. — Но этого мало.
— Третье умение, — прошептал Бран. — Трон Перехода.
Он почувствовал, как внутри него поднимается волна — тёплая, почти живая. Это были души тех, кто был близок ему — Хельг, девочка с рынка, все, кого он помнил. Они давали ему силу, но вместе с ней приходила их боль, их страх, их последние мгновения.
Бран закричал. Не от боли — от переполнявших его эмоций. Тени вокруг него сгустились, и Серана, не ожидавшая такого, отшатнулась.
— Стоп! — крикнул Флендер. — Бран, остановись!
Но Бран не мог. Эмоции захлестнули его с головой. Он видел лица, слышал голоса, чувствовал их смерть, как свою собственную.
— Бран! — голос Элекса ворвался в его сознание, как удар молнии. — Вернись! Ты не можешь утонуть в них! Ты нужен живым!
Бран закрыл глаза и начал дышать. Глубоко. Медленно. Вспоминая себя. Своих друзей. Серану.
Когда он открыл глаза, тени отступили. Серана стояла в двух шагах, и в её глазах была тревога.
— Ты как? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответил Бран. — Это… тяжело.
Дугу Бо, наблюдавший за всем со стороны, медленно подошёл ближе.
— Интересно, — прошипел он. — Очень интересно. Твоя сила растёт, мальчик, но контроль отстаёт. Если так пойдёт дальше, ты можешь стать опаснее любого культиста.
— Я знаю, — тихо ответил Бран.
— Знать мало, — усмехнулся Дугу Бо. — Нужно уметь контролировать. Приходи ко мне вечером. Поговорим.
Он развернулся и ушёл, оставив Брана в недоумении.
— Что ему нужно? — спросила Сяо У, подбегая.
— Не знаю, — ответил Бран. — Но, кажется, он хочет помочь.
— Или проверить, — тихо сказал Элекс. — Но в любом случае, будь осторожен. Дугу Бо не тот, кому можно доверять полностью.
— Я понял.
Тренировка продолжилась, но Бран уже не мог сосредоточиться. Третье кольцо пульсировало внутри, напоминая о себе, и каждый раз, когда он пытался его использовать, эмоции захлёстывали с новой силой.
Вечером Бран отправился в покои Дугу Бо. Они находились в отдельном крыле академии, куда раньше никто из учеников не заходил. Коридор был длинным, тускло освещённым магическими светильниками, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, пропитанный запахом каких-то трав и, как казалось Брану, ядов.
Дверь в покои была приоткрыта. Бран постучал.
— Входи, — раздался шипящий голос Дугу Бо.
Бран вошёл. Комната была большой, но загромождённой странными предметами — колбами с жидкостями, связками сушёных трав, книгами в кожаных переплётах, и в углу, на специальной подставке, лежал огромный скелет какой-то змеи, светящийся в темноте бледно-зелёным светом.
Дугу Бо сидел в кресле, скрестив ноги, и смотрел на Брана своими жёлтыми глазами.
— Садись, — сказал он, указывая на стул напротив.
Бран сел, стараясь не показывать волнения.
— Ты знаешь, почему я здесь? — спросил Дугу Бо.
— Следить за мной, — ответил Бран.
— Верно. Но не только. Император хочет знать, насколько ты опасен. А я хочу знать, насколько ты полезен.
— Полезен?
— Твоя сила, мальчик. Она уникальна. Я изучал яды, проклятия, тёмные искусства много лет. И могу сказать тебе одно: культ Кхтона — это не просто банда фанатиков. Это древняя сила, которая существовала задолго до появления первых империй. И если они выбрали тебя… значит, в тебе есть что-то, что им нужно.
— Элекс говорил мне, — тихо сказал Бран. — Что я — ключ.
— Элекс? — Дугу Бо прищурился. — Твой внутренний голос?
— Да.
— Он прав. Ты — ключ. Но ключ можно использовать по-разному. Можно открыть дверь, а можно сломать замок. Всё зависит от тебя.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на скелет змеи.
— Я видел много сильных мастеров. Многие из них сгорали, не выдержав своей силы. Ты рискуешь стать одним из них.
— Что мне делать? — спросил Бран.
— Учиться контролировать. Не только силу — эмоции. Кхтон питается страхом, болью, отчаянием. Чем сильнее твои чувства, тем легче ему до тебя добраться.
— Как вы это знаете?
Дугу Бо усмехнулся — криво, неприятно.
— Потому что я сам чуть не стал одним из них. Давно. Очень давно. Меня спасла внучка. И моя собственная злость. Но это другая история.
Он поднялся и подошёл к окну, глядя на ночное небо.
— Я буду следить за тобой, Бран. Но не как сторож. Как… наблюдатель. Если ты справишься, ты станешь величайшим мастером этого поколения. Если нет… что ж, я позабочусь, чтобы ты не навредил другим.
— Спасибо, — сказал Бран, не зная, что ещё ответить.
— Не благодари. Просто не подведи.
Бран вышел из покоев Дугу Бо с тяжёлым сердцем. Слова старого советника эхом отдавались в голове, смешиваясь с предупреждениями Элекса.
— Он прав, — тихо сказал Элекс. — Кхтон будет давить на тебя. Чем дальше, тем сильнее. Но ты не один. Помни об этом.
— Помню, — ответил Бран.
Ночь опустилась на академию тихо, как падает снег — беззвучно, невесомо, но неумолимо. Бран сидел на крыше общежития, глядя на звёзды. Ветер, как всегда, лежал у его ног, положив голову на лапы, но сегодня даже он казался напряжённым — уши чутко двигались, улавливая каждый звук.
Внизу, в комнатах, спали товарищи. Бран слышал их дыхание даже отсюда — или ему только казалось. Внутри него пульсировали три кольца, и третье, чёрное, напоминало о себе тяжёлым, ровным биением.
— Ты думаешь о том, что сказал Дугу Бо? — раздался голос Элекса.
— Да, — ответил Бран. — И о том, что ты говорил. О Кхтоне. О том, что он питается страхом.
— Это правда. Кхтон не просто бог хаоса. Он — воплощение всего, что люди пытаются забыть. Страх, боль, отчаяние, вина. Он собирает это, как пчела собирает пыльцу, и превращает в свою силу.
— Значит, чем больше я боюсь, тем сильнее он?
— Не совсем. Страх — это не враг. Страх — это сигнал. Он говорит тебе, что ты жив, что тебе есть что терять. Опасно не бояться. Опасно, когда страх заполняет тебя целиком, когда ты перестаёшь видеть что-то кроме него.
Бран молчал, глядя на звёзды. Где-то далеко, за горами, лежала столица, где погибли люди, где девочка потеряла сестру, где кукла так и осталась лежать на камнях.
— Ты винишь себя за тех, кого не спас, — продолжал Элекс. — Это правильно. Это значит, что ты человек. Но вина не должна становиться твоим хозяином.
— А кем она должна стать?
— Учителем. Каждый раз, когда ты чувствуешь вину, спрашивай себя: что я могу сделать, чтобы это не повторилось? И делай. Это единственный способ превратить тьму в свет.
Бран закрыл глаза. Перед ним снова возникла та девочка с куклой. Её сестра, оставшаяся одна.
— Я не могу вернуть её, — прошептал он.
— Нет. Но ты можешь защитить других. Тех, кто ещё жив. Тех, кто рядом.
Бран посмотрел в сторону общежития, где спали его друзья.
— Я защищу, — твёрдо сказал он.
— Знаю. Потому и говорю с тобой.
Тишина повисла над крышей, тёплая и уютная. Ветер вздохнул во сне. Где-то вдалеке прокричала ночная птица.
— Элекс, — позвал Бран.
— Да?
— Ты боишься Кхтона?
Долгая пауза. Такая долгая, что Бран уже думал, что не получит ответа.
— Боюсь, — наконец сказал Элекс, и в его голосе впервые прозвучала та нота, которую Бран никогда не слышал — настоящий, живой страх. — Я видел, что он делает с теми, кто попадает в его власть. Они перестают быть собой. Они становятся пустыми оболочками, которые помнят только боль. Я не хочу, чтобы ты стал таким.
— Не стану, — пообещал Бран.
— Посмотрим. Но я буду рядом. Всегда.
Они замолчали, глядя на звёзды. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.
Утро встретило Брана ярким солнцем и пением птиц. Ночные страхи отступили, уступив место спокойной решимости. Он встал, умылся, оделся и вышел во двор, где уже собиралась Девятка.
— Выспался? — спросила Сяо У, подбегая.
— Да, — улыбнулся Бран. — А ты?
— Я всегда высыпаюсь, — усмехнулась она. — У меня совесть чистая.
— У кого-то, может, и чистая, — проворчал Ма Хунцзюнь, почёсывая живот. — А у меня после вчерашней тренировки всё болит.
— Терпи, — хлопнул его по плечу Дай Мубай. — Это только начало.
Они пошли в столовую. За завтраком было шумно и весело — Девятка постепенно отходила от пережитых потрясений. Даже Бран, обычно молчаливый, улыбался шуткам Оскара и Сяо У.
После завтрака к ним подошёл Флендер.
— Сегодня у вас свободный день, — сказал он. — Можете отдохнуть, погулять по территории. Но далеко не уходить.
— Ура! — закричала Сяо У. — Пошли купаться на озеро!
— На озеро? — удивился Оскар. — Там же холодно.
— Значит, согреемся! — Сяо У уже тащила Тан Саня за руку.
Девятка отправилась к озеру, расположенному неподалёку от академии. Вода в нём была прозрачной и чистой, а берега поросли мягкой травой и полевыми цветами. Где-то вдалеке виднелись горы, покрытые лесами, и небо отражалось в воде, создавая ощущение бесконечности.
Бран сидел на берегу, глядя на то, как его друзья плещутся в воде. Сяо У брызгалась с Тан Санем, Оскар и Нин Ронрон сидели чуть поодаль, тихо разговаривая, Дай Мубай и Чжу Чжуцин плавали рядом, как два дельфина. Ма Хунцзюнь, оставшийся на берегу, жевал пирожок и довольно жмурился на солнце.
Серана сидела рядом с Браном, и её холод сегодня был почти незаметен — она сдерживала его специально, чтобы не мешать остальным.
— Хорошо здесь, — тихо сказала она.
— Да, — согласился Бран. — Спокойно.
— Ты о чём-то думаешь?
— О том, что сказал Элекс. О Кхтоне. О том, что нужно быть готовым.
— Ты готов?
— Не знаю. Но я постараюсь.
Серана чуть заметно улыбнулась.
— Мы поможем.
— Я знаю.
Они сидели так до вечера, глядя на воду, на небо, на своих друзей. И в этом спокойствии было что-то правильное, что-то, что давало силы двигаться дальше.
— Ты принял правильное решение, — тихо сказал Элекс. — Жить. Дышать. Быть с теми, кто дорог. Это лучшее лекарство от тьмы.
— Спасибо, — ответил Бран.
Вечером, когда они вернулись в академию, Бран долго стоял у окна, глядя на звёзды. Третье кольцо пульсировало ровно, но теперь этот пульс не пугал — он напоминал о том, что он жив, что он силён, что он не один.
Где-то в темноте, за горами, ждал культ. Где-то в бездне просыпался Кхтон. Но здесь, в этой маленькой комнате, в этой академии, в этом мире, у него были друзья. И это было важнее всего.
— Спокойной ночи, Бран, — прошептал Элекс.
— Спокойной ночи, — ответил он и закрыл глаза.
Сон пришёл сразу — глубокий, без сновидений, только с чувством, что завтра будет новый день. И он будет готов.
Глава 47. Тайный зал Шрека
Три дня прошло после разговора с Дугу Бо. Три дня обычной жизни — тренировок, еды, сна, редких минут отдыха на крыше или у озера. Но для Брана эти дни были наполнены особым смыслом. Он чувствовал, как внутри него растёт что-то новое — не сила, нет, а понимание. Понимание того, что мир сложнее, чем кажется, что за каждым углом может ждать тьма, и что только вместе они могут ей противостоять.
Утро четвёртого дня началось с неожиданного визита. Бран только что вернулся с утренней пробежки, когда в дверь их комнаты постучали. Не громко, но настойчиво.
— Войдите, — отозвался Тан Сань, уже одетый и готовый к новому дню.
Дверь открылась, и на пороге появился Флендер. Вид у него был необычный — не суровый, не озабоченный, а какой-то… торжественный, что ли.
— Одевайтесь, — сказал он без предисловий. — Все девятеро. Через полчаса жду вас у главного входа.
— Что случилось? — спросил Дай Мубай, настораживаясь.
— Узнаете, — ответил Флендер и исчез, оставив Девятку в недоумении.
— Что это с ним? — пробормотал Оскар, натягивая форму. — Выглядит так, будто мы на казнь идём.
— Или на тайную церемонию, — задумчиво сказал Тан Сань. — В любом случае, надо идти.
Через полчаса они стояли у главного входа. Флендер уже ждал их, а рядом с ним — Чжао Уцзы, Лю Эрлун и, что удивительно, Юй Сяоган. Все четверо выглядели необычно серьёзными, даже торжественными.
— Следуйте за мной, — коротко сказал Флендер и направился вглубь академии, туда, где Бран ещё никогда не бывал.
Они шли по коридорам, мимо знакомых классов и залов, потом свернули в какой-то неприметный проход, которого Бран раньше не замечал. За ним оказалась лестница, уходящая вниз, в темноту.
— Куда мы? — шепнула Сяо У, прижимаясь к Тан Саню.
— В тайный зал, — ответил Юй Сяоган, не оборачиваясь. — Место, куда попадают только избранные.
Лестница была длинной. Очень длинной. Ступени, высеченные в камне, уходили всё глубже и глубже, и воздух становился тяжелее, прохладнее, пропитанный запахом древности. На стенах горели магические светильники, но их света едва хватало, чтобы разглядеть ступени под ногами.
Бран почувствовал, как внутри него шевельнулись тени. Они не зашептали, как обычно, а словно бы замерли, прислушиваясь к чему-то, что Бран не слышал. Третье кольцо пульсировало быстрее, и от него по телу разливался холод — не тот, что от Серан, а другой, внутренний, древний.
— Ты чувствуешь? — тихо спросил Элекс.
— Да, — мысленно ответил Бран. — Что-то здесь есть. Что-то… живое.
— Не живое. Мёртвое. Но не ушедшее. Здесь много душ. Тех, кто не смог уйти до конца. Они ждут.
— Чего?
— Тебя. Или того, кто сможет их услышать.
Бран поёжился. Даже сквозь одежду он чувствовал этот холод — не физический, а духовный, проникающий в самую душу.
— Сколько ещё? — простонал Ма Хунцзюнь, тяжело дыша.
— Почти пришли, — ответил Чжао Уцзы.
И действительно, через несколько минут лестница кончилась, и они оказались перед массивной каменной дверью. На двери были высечены символы — древние, почти стёршиеся от времени, но всё ещё различимые: дракон, тигр, и какой-то третий знак, которого Бран не узнал.
— Это символы основания Шрека, — тихо сказал Юй Сяоган. — Дракон — сила, тигр — скорость, а третий знак… это память. Память о тех, кто создал эту академию.
Флендер коснулся двери, и та бесшумно открылась, впуская их внутрь.
Когда Бран переступил порог, его накрыло волной. Тысячи голосов зашептали разом — не угрожающе, но требовательно. Они звали, просили, умоляли. Тени внутри него отозвались, закружились, запели. Третье кольцо пульсировало так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.
— Тише, — приказал Элекс, но его голос звучал глухо, словно издалека. — Они не враги. Они просто… хотят, чтобы их услышали.
Бран сделал глубокий вдох и шагнул в зал.
Зал, в который они попали, был огромен. Настолько огромен, что Бран не мог разглядеть его границ — они терялись где-то в темноте, за пределами света, который давали магические светильники. Но дело было не в размерах. Дело было в том, что зал дышал.
Каждый вдох Брана отдавался эхом, которое не затихало, а уходило куда-то вглубь, в темноту, и оттуда возвращалось усиленным, изменённым, чужим. Стены зала были покрыты фресками — такими древними, что краска местами облупилась, но изображения всё ещё можно было разобрать. Однако когда Бран смотрел на них, ему казалось, что фигуры на фресках двигаются. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия, но двигаются.
— Ты видишь? — тихо спросила Серана, касаясь его руки.
— Да, — ответил он, чувствуя, как её холод помогает ему не утонуть в этом море голосов.
Битвы. Великие битвы, в которых участвовали мастера духа. Боги, спускающиеся с небес. Чудовища, выползающие из бездны. И в центре всего — семеро фигур, стоящих плечом к плечу, с кольцами, светящимися вокруг них.
Но когда Бран смотрел на эти фигуры, он слышал их. Не слова — эмоции. Боль, страх, решимость, отчаяние, надежду. Тысячи чувств, вплетённых в древнюю краску, в камень, в сам воздух этого места.
— Семеро основателей Шрека, — сказал Юй Сяоган, проследив за взглядом Брана. — Легендарные мастера, которые создали эту академию тысячу лет назад.
— Тысячу лет? — удивилась Нин Ронрон. — Так давно?
— Да, — кивнул Флендер. — И с тех пор Шрек хранит тайны, о которых не знает никто. Даже императоры.
Он повёл их дальше, вглубь зала. Здесь, на специальных подставках, лежали древние артефакты — оружие, доспехи, свитки в кожаных переплётах, и даже какие-то кости, светящиеся тусклым светом.
— Это останки великих мастеров, — пояснила Лю Эрлун. — Тех, кто погиб, защищая мир от тьмы. Их души давно ушли, но сила осталась в этих костях.
Бран почувствовал, как его кольца отозвались на эти слова. Третье кольцо пульсировало быстрее, словно приветствуя собратьев. Но вместе с этим пришло и другое ощущение — наблюдения. Кто-то смотрел на них из темноты. Не враждебно, но настойчиво.
— Здесь есть те, кто не ушёл, — тихо сказал Элекс. — Они следят. Оценивают. Решают, достойны ли вы.
— Достойны чего? — мысленно спросил Бран.
— Знать правду.
Флендер остановился в центре зала. Свет магических светильников падал на его лицо, и Бран увидел в его глазах то, чего никогда не видел раньше — страх. Настоящий, глубокий страх, который Флендер скрывал за маской суровости все эти годы.
— Мы привели вас сюда не просто так, — сказал он. — Пришло время рассказать вам правду. О культе, о Кхтоне, и о том, почему Бран так важен.
Бран почувствовал, как внутри него всё сжалось. Тени зашептали громче, и он явственно расслышал слово: «Кхтон». Оно прозвучало в десятках голосов одновременно, и от этого звука по коже побежали мурашки.
— Культ Кхтона не просто банда безумцев, — начал Флендер. — Они существовали всегда. Тысячи лет. Их цель — открыть Врата, за которыми спит Кхтон, и выпустить его в наш мир.
— Но зачем? — спросил Оскар. — Что им даст этот хаос?
— Они верят, что Кхтон принесёт покой, — ответил Юй Сяоган. — Что он уничтожит страдания, боль, страх. Что мир станет пустым и тихим. Для них это идеал.
Бран вспомнил слова жрецов: «Мы хотим тебе покоя». Тогда они показались ему просто угрозой. Теперь он понял — для них это было искренним обещанием.
— Но это же безумие, — прошептала Нин Ронрон.
— Для нас — да, — согласился Флендер. — Для них — нет. И они готовы убивать, чтобы достичь своей цели.
Он посмотрел на Брана. И в этом взгляде было столько тяжести, что Брану показалось — на плечи легла каменная плита.
— А ты, Бран, для них — ключ. Твои Врата Мёртвых Душ могут открыть проход туда, куда они не могут добраться сами. Поэтому они охотятся за тобой. Поэтому они не нападают — они ждут, когда ты сам откроешь дверь.
Бран почувствовал, как кровь отлила от лица. Внутри него тени завыли — тоскливо, предупреждающе. Третье кольцо пульсировало так сильно, что он видел его свечение даже сквозь одежду.
— Я не открою, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как из могилы.
— Не сейчас, — кивнул Флендер. — Но они умеют ждать. Они будут давить на тебя, использовать твою боль, твои страхи, твою любовь к близким. Они заставят тебя сделать это. Вопрос только в том, когда.
Бран вспомнил девочку с куклой. Её сестру, смотрящую на него пустыми глазами. Он вспомнил, как тени вырвались из него на рынке, как он едва не убил своих друзей.
— Он прав, — раздался голос Элекса, тихий, как шёпот ветра. — Я видел это. Они делали так раньше. И у них получалось.
— Что нам делать? — спросил Тан Сань, и в его голосе Бран услышал то, что редко слышал — растерянность.
— Готовиться, — ответил Флендер. — Становиться сильнее. Учиться защищать друг друга. И помнить: вы — Девятка. Вместе вы сильнее, чем поодиночке.
Он помолчал, глядя на них долгим, тяжёлым взглядом.
— Запомните этот зал. Запомните тех, кто был до вас. Они тоже сражались с тьмой и победили. Теперь ваша очередь.
После слов Флендера в зале повисла тишина. Каждый из Девятки переваривал услышанное по-своему. Сяо У прижималась к Тан Саню, и в её глазах, обычно таких живых, застыла тревога. Дай Мубай и Чжу Чжуцин стояли молча, но их молчание было напряжённым, готовым в любой момент перерасти в действие.
Оскар обнимал Нин Ронрон, и та тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо. Ма Хунцзюнь, забыв о еде, смотрел на древние фрески с каким-то новым выражением — не страха, а понимания.
Серана, как всегда, держалась рядом с Браном. Её холод сегодня был сильнее обычного — она злилась. Злилась на культ, на Кхтона, на всю эту ситуацию, в которую попал её друг.
— Есть ещё кое-что, — вдруг сказал Юй Сяоган, нарушая тишину. — То, что должен знать Бран. О своей силе.
Бран поднял на него глаза. Внутри него всё ещё звучали голоса теней, но теперь они стали тише — словно прислушивались вместе с ним.
— Твои духи, — продолжал Юй Сяоган. — Престол и Врата Мёртвых Душ. Они не просто редкие — они уникальные. За всю историю этого мира я не встречал упоминаний о таких.
— Я знаю, — тихо сказал Бран. — Элекс говорил мне.
— Элекс, — задумчиво повторил Юй Сяоган. — Твой внутренний голос. Он тоже уникален. Дух, проживший тысячу лет и сохранивший рассудок. Такое случается раз в несколько эпох.
— Он умён, этот Грандмастер, — заметил Элекс. — Очень умён. Слушай его.
— Что я должен знать? — спросил Бран.
Юй Сяоган подошёл к одной из фресок — той, где были изображены семеро основателей. Он указал на фигуру в центре — высокого мужчину с посохом, вокруг которого клубились тени.
— Это Вестон, — сказал он. — Один из основателей. Говорят, его сила была похожа на твою. Он тоже общался с мёртвыми, тоже носил в себе тьму. И он тоже боролся с искушением.
Бран подошёл ближе к фреске. И в тот момент, когда он оказался прямо перед изображением Вестона, голоса в его голове взорвались криком.
Тысячи душ заговорили разом, и в этом хоре Бран отчётливо расслышал одно имя: «Вестон». Оно звучало по-разному — как молитва, как проклятие, как предупреждение. Третье кольцо пульсировало так сильно, что Брану показалось — оно вот-вот разорвёт его руку.
Изображение на фреске ожило. Всего на мгновение, на долю секунды, но Бран увидел, как глаза Вестона повернулись и посмотрели прямо на него. В них была бездна. Та самая бездна, которую он чувствовал в себе.
— Что с ним стало? — спросил Бран, и голос его дрожал.
— Никто не знает, — ответил Флендер. — Он исчез. Просто ушёл однажды и не вернулся. Одни говорят, что он устал от мира и ушёл в бездну. Другие — что он стал частью той тьмы, с которой боролся.
— Не слушай их, — твёрдо сказал Элекс, но его голос тоже дрожал — впервые за всё время. — Ты — не Вестон. У тебя есть то, чего не было у него.
— Что?
— Друзья. Команда. Любовь. Он был один. А ты — нет.
Бран посмотрел на Девятку. Они стояли рядом, готовые поддержать, защитить, умереть за него. И это было важнее любых слов.
— Я не стану тьмой, — сказал он вслух, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.
Юй Сяоган посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.
— Надеюсь, — сказал он. — Потому что если станешь… нам придётся тебя остановить.
— Я знаю, — кивнул Бран. — И если это случится… остановите. Не жалейте.
— Не будем, — твёрдо сказал Дай Мубай. — Но ты не дашь нам этого сделать.
— Почему?
— Потому что ты сильный.
Бран улыбнулся — впервые за этот долгий, тяжёлый день. Но внутри него всё ещё звучали голоса, и глаза Вестона всё ещё стояли перед глазами
После разговора Флендер предложил им остаться в зале и изучить фрески, свитки, артефакты. Девятка разбрелась по залу, каждый нашёл что-то своё. Сяо У заворожённо разглядывала изображения древних битв, Дай Мубай и Чжу Чжуцин изучали старинное оружие, Оскар и Нин Ронрон читали свитки с рецептами древних эликсиров. Ма Хунцзюнь, забыв о еде, рассматривал огромный скелет какого-то зверя, пытаясь понять, что это было.
Бран остался стоять перед фреской Вестона. Он не мог оторваться. Глаза на фреске больше не двигались, но он чувствовал — там, за краской, за камнем, за тысячей лет, кто-то есть. И этот кто-то смотрит на него.
Рядом бесшумно появилась Серана. Она встала чуть позади, не касаясь его, но Бран чувствовал её холод — и это помогало не утонуть.
— Ты видишь то же, что и я? — тихо спросил он.
— Не знаю, — ответила Серана. — Я вижу фреску. Но я чувствую другое.
— Что?
Она помолчала, собираясь с мыслями. Её глаза, обычно холодные и отстранённые, сейчас были прикованы к изображению Вестона.
— Я чувствую холод, — сказала она. — Не такой, как мой. Другой. Он идёт от этой фигуры. Он… он как будто зовёт. Не меня — тебя.
— Меня?
— Да. Эта фреска создана не просто так. Тот, кто её рисовал, знал, что однажды придёт кто-то вроде тебя. И он оставил послание.
— Какое?
Серана повернулась к нему, и в её глазах Бран увидел то, что редко видел — страх. Не за себя — за него.
— Он предупреждает, Бран. Вестон не просто ушёл. Его забрали. Тьма, с которой он боролся, стала им. И теперь она ждёт. Ждёт, когда появится следующий.
Бран почувствовал, как холодок пробежал по спине. Тени внутри него затихли, прислушиваясь.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю, — честно ответила Серана. — Я чувствую. Мой Лунный Обелиск… он связан с чем-то древним. С тем, что старше даже этого зала. И когда я смотрю на эту фреску, он говорит мне: «Осторожно».
— Она права, — тихо сказал Элекс. — В этом зале действительно есть что-то. Что-то, что принадлежало Вестону. И оно ищет нового хозяина.
— Что мне делать? — спросил Бран.
— То же, что и всегда, — ответила Серана. — Быть с нами. Не уходить в тьму. Помнить, кто ты.
Она взяла его за руку. Холодная, как всегда. Но сейчас этот холод был нужен — он возвращал к реальности, не давал утонуть.
— Спасибо, — прошептал Бран.
— Не за что.
Они стояли так долго, глядя на фреску, на Вестона, на его тени. И постепенно голоса в голове Брана стихли, уступив место тишине
Они покинули тайный зал, когда солнце уже клонилось к закату. Подъём по бесконечной лестнице дался тяжело, но никто не жаловался — каждый думал о своём, переваривая увиденное и услышанное.
Наверху их ждал ужин. Оскар, несмотря на усталость, умудрился приготовить что-то невероятное — ароматное мясо, овощи, свежие лепёшки и огромный кувшин с травяным настоем. Девятка ела молча, но это молчание было не тягостным, а тёплым, семейным.
— Знаете, — вдруг сказала Сяо У, отрываясь от еды, — я думала сегодня об этом Вестоне. О том, что он был один. У него не было никого, кто бы его поддержал.
— Поэтому он и ушёл в тьму, — кивнул Тан Сань.
— А у нас есть, — продолжала Сяо У. — Друг у друга. И это главное.
— Она права, — тихо сказал Элекс. — Свет во тьме — это не магия. Это люди, которые рядом.
Бран посмотрел на своих друзей. Сяо У, дожевывающая мясо и уже придумывающая, как бы стащить ещё кусочек. Тан Сань, спокойный и уверенный, как скала. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, неразлучные, как тень и свет. Оскар и Нин Ронрон, прижавшиеся друг к другу. Ма Хунцзюнь, доедающий уже пятую порцию. И Серана, сидящая рядом, с её холодом, который сегодня казался почти тёплым.
— Спасибо, — сказал он вслух.
— За что? — удивилась Сяо У.
— За то, что вы есть.
Она улыбнулась своей обычной, солнечной улыбкой.
— А ты думал, мы куда-то денемся?
После ужина Бран вышел на крышу. Ночь была тёплой, безветренной, звёзды сияли ярко, и луна заливала академию серебристым светом. Ветер, как всегда, был рядом, положив голову ему на колени.
— Тяжёлый день, — сказал Элекс.
— Да, — согласился Бран. — Но нужный.
— Ты узнал много. О культе, о Вестоне, о себе. Что ты теперь чувствуешь?
— Страх, — честно ответил Бран. — И решимость. Я боюсь стать таким, как он. Но я знаю, что не стану. Потому что у меня есть вы.
— Это правильно. Страх без решимости — слабость. Решимость без страха — глупость. А вместе они дают силу.
Бран кивнул, глядя на звёзды.
— Элекс, — позвал он.
— Да?
— Ты веришь, что мы победим?
Долгая пауза. Потом голос Элекса зазвучал снова — тихий, мудрый, как сама вечность.
— Я верю, что вы будете сражаться. А победа… победа придёт, если вы не сдадитесь. Это единственное, что я знаю точно.
— Спасибо.
— Не за что, мальчик мой. Просто живи. И помни: свет во тьме — это вы.
Бран улыбнулся и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая битва. Новая жизнь.
И он будет готов.
Где-то в темноте, за горами, снова мелькнули чёрные балахоны. Они смотрели на огни академии и молчали.
— Он был в тайном зале, — прошелестел один.
— Знает теперь о Вестоне, — ответил второй.
— Это сделает его сильнее или слабее?
— Посмотрим. Но одно я знаю точно: чем больше он знает, тем ближе к нам.
И тени растаяли в ночи.
Но Бран этого уже не слышал. Он спал, и ему снилось, что они с Девяткой стоят плечом к плечу против тьмы, и тьма отступает. Серана рядом, её холод согревает, и в этом сне не было страха — только надежда.
Глава 48. Прикосновение к запретному
Ночь опустилась на академию Шрек тихо, как падает снег — беззвучно, невесомо, но неумолимо. После возвращения из тайного зала Девятка разошлась по комнатам, утомлённая не столько физически, сколько эмоционально. Слишком много информации обрушилось на них за один день: древние фрески, шёпот душ, история Вестона, предупреждения о культе.
Бран лежал на своей койке, глядя в потолок, где играли тени от магического светильника. Ветер, как всегда, устроился у двери, положив голову на лапы, но сегодня даже он не спал — чутко поводил ушами, улавливая каждый звук. Где-то вдалеке скрипнула половица — наверное, кто-то из ночных стражей обходил коридоры. За окном шелестели листья, и этот шелест был единственным звуком, кроме ровного дыхания товарищей.
Рядом посапывали друзья — Ма Хунцзюнь всхрапывал в углу, Сяо У что-то бормотала во сне, прижимаясь к Тан Саню. Обычные звуки, обычная ночь. Но для Брана всё было иначе.
Третье кольцо пульсировало медленно, тяжело, и от него по телу разливался странный холод — не тот, что от Сераны, а другой, внутренний, древний. Где-то глубоко внутри тени шевелились, но не тревожно, а скорее… предупредительно. Они словно знали что-то, чего не знал он.
— Не спишь? — раздался голос Элекса. Сегодня он звучал иначе — тише, более уставшим, словно сам воздух вокруг них налился свинцом.
— Нет, — мысленно ответил Бран. — Думаю о сегодняшнем. О Вестоне. О том, что ты сказал про зал.
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — медленный, тягучий, словно старая пластинка, которую завели в пустой комнате.
— Ты хочешь знать правду, Бран? — спросил Элекс, и в его голосе впервые прозвучала та нота, которую Бран никогда не слышал — настоящая, живая боль. — Не ту, что написана в свитках. Не ту, что рассказывают мастера. А ту, что скрыта в тенях?
— Да, — ответил Бран, чувствуя, как сердце забилось быстрее.
— Тогда закрой глаза. И позволь мне показать тебе сон. Но предупреждаю: это будет нелегко. Ты увидишь то, что я никогда никому не показывал. Даже себе.
Бран закрыл глаза. Ветер рядом тихо заскулил, словно чувствуя, что что-то происходит. Но Бран уже проваливался в темноту, которая была глубже любой ночи.
Сначала была только тьма. Не та, к которой Бран привык — тёплая, живая, полная теней. Эта тьма была другой: холодной, пустой, бесконечной. Она давила на глаза, на уши, на самую душу, и Брану казалось, что он падает в бездонный колодец, из которого нет возврата. Он чувствовал, как холодный воздух обжигает лёгкие, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы немеют от напряжения.
— Не бойся, — раздался голос Элекса, приглушённый, словно издалека. — Это просто переход. Скоро ты увидишь.
И действительно, тьма начала рассеиваться. Проявились очертания — сначала смутные, потом всё чётче. Бран понял, что стоит на вершине холма, откуда открывается вид на огромный город. Город был прекрасен — белокаменные здания, золотые купола, широкие улицы, по которым текли реки людей. Солнце сияло ярко, небо было безоблачным, и в этом мире не было места тьме.
— Это было шесть тысяч лет назад, — тихо сказал Элекс. — Империя Света в расцвете. Моя империя.
— Твоя? — удивился Бран.
— Я был не просто жителем. Я был её надеждой. Её избранником. Её будущим.
Голос Элекса дрогнул, и Бран почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелее, пропитанный горечью.
— Смотри, — сказал Элекс. — Смотри, кем я был.
Картинка изменилась. Теперь Бран видел молодого человека — красивого, статного, с глазами, полными света и веры. Он стоял на площади, и тысячи людей приветствовали его. Рядом с ним стояла девушка — прекрасная, с длинными тёмными волосами и улыбкой, от которой, казалось, становилось светлее.
— Фуло, — прошептал Элекс, и в этом шёпоте была такая боль, что Бран невольно сжался. — Моя невеста. Моя любовь. Моя смерть.
— Что случилось? — спросил Бран.
— Смотри дальше.
Картинка снова изменилась. Теперь молодой Элекс стоял перед огромными воротами, готовый отправиться в путь. Фуло обнимала его, целовала, шептала слова любви. Её глаза блестели от слёз, руки дрожали, когда она прижималась к его груди. «Возвращайся скорее, — прошептала она, и в её голосе звучала такая нежность, что сердце Брана сжалось. — Я буду ждать тебя вечно».
— Я уходил за силой, — голос Элекса звучал глухо, как похоронный звон. — Чтобы стать достойным её. Чтобы принести славу империи. Я не знал, что оставляю её с волками.
— С волками?
— С теми, кто уже точил зубы на мою силу. На мою технику. На мою жизнь.
Картинка поплыла, и Бран увидел странное видение: молодой Элекс, сидящий в пещере, окружённый древними свитками. Его глаза горели огнём открытия, вокруг него клубилась странная энергия — серая, как туман, но живая, пульсирующая. Воздух в пещере был спёртым, пахло древней пылью и чем-то ещё — тем самым запахом, который Бран чувствовал каждый раз, когда открывал Врата.
— Я нашёл её, — прошептал Элекс. — «Панцирь Черепахи». Технику абсолютного предсказания. Она могла видеть будущее, предугадывать любые действия, даже богов. Но цена была высока.
— Какая цена?
— Неопределённость. Ты никогда не знаешь, к чему приведёт твоё предсказание. Оно могло спасти — или уничтожить. И я… я рассказал о ней Фуло. Я не скрывал ничего. Я любил её.
Бран почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он уже догадывался, что будет дальше.
— Она захотела эту силу, — голос Элекса стал тише, почти неслышным. — А я отказался. Сказал, что это слишком опасно. Что я не хочу, чтобы она рисковала. Она тогда улыбнулась — той же улыбкой, что и всегда, — и сказала: «Я понимаю, любимый. Ты прав». Но в её глазах на долю секунды мелькнуло что-то другое. Я не придал этому значения. Я был слеп.
Картинка изменилась в последний раз. Солнечный день, зелёный холм за стенами империи. Трава пахла мёдом и цветами, ветер ласкал кожу. Молодой Элекс и Фуло ехали на одном призывном животном, смеялись, радовались жизни. Фуло обнимала его со спины, щекотала шею волосами, шептала: «Как хорошо, что мы выбрались вдвоём. Я так скучала».
А потом — тени. Десятки фигур в чёрном, окруживших их со всех сторон. Они выходили из-за камней, из тени деревьев, из самой травы, сжимая в руках мечи и копья.
— Я сражался, — прошептал Элекс. — Убивал их одного за другим. Их было много, очень много, но я был сильнее. Я прорвался. Я почти довёз её до стен.
Он рассказывал, и Бран видел это: как молодой Элекс рубил врагов, как кровь брызгала на траву, как он прикрывал собой Фуло, как кричал ей: «Держись, мы почти дома!»
— А потом…
Пауза. Такая долгая, что Бран подумал — Элекс замолчал навсегда.
— Я почувствовал удар. Тонкий, острый, прямо под лопатку. Сначала даже боли не было — только удивление. Я обернулся. Она смотрела на меня. Её глаза… в них не было ненависти. Не было злобы. Только… пустота. И лёгкая, едва заметная улыбка. Та самая, которой она улыбалась мне каждое утро.
Бран замер. Внутри него всё оборвалось.
— «Прости, — сказала она. — Но сила нужна мне больше, чем ты». И толкнула меня. Я упал с животного, покатился по траве, чувствуя, как кровь заливает спину, как яд разъедает тело. А она даже не обернулась. Просто уехала, растворилась вдали, оставив меня умирать.
Картинка начала таять, растворяться, уходить во тьму. Бран успел увидеть только падающее тело молодого Элекса, его руку, тянущуюся вслед уходящей фигуре, и пустое небо над головой.
Тьма снова сомкнулась вокруг Брана, но теперь она была другой — не пустой, а полной боли. Он чувствовал её каждой клеткой тела, хотя это была не его боль. Это была боль Элекса, та, что он носил в себе шесть тысяч лет. Бран ощущал, как холодная земля впивается в спину, как кровь, тёплая и липкая, пропитывает одежду, как каждый вдох даётся с трудом, а в глазах темнеет.
— Я лежал там, — голос Элекса звучал теперь совсем близко, словно он стоял рядом. — Смотрел в небо и думал: вот оно. Конец. И знаешь, я почти обрадовался. Потому что боль была слишком сильной. Не от раны — от предательства.
Бран молчал. Он не знал, что можно сказать в такой момент. Только слушал и чувствовал.
— Я думал, что умру. И, честно говоря, хотел этого. Потому что жить после такого… это было страшнее смерти. Но вместо смерти пришёл он.
Картинка начала проступать снова. Теперь Бран видел тёмный лес, ночь, луну, пробивающуюся сквозь кроны деревьев. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — металлическим, горьковатым. Кровью. На земле лежало тело — молодой Элекс, бледный, окровавленный, едва дышащий. Его грудь едва вздымалась, веки дрожали, но он не мог открыть глаза. А рядом с ним стоял человек.
Он был высоким, в длинном тёмном плаще, с лицом, скрытым в тени. Но Бран узнал бы эти глаза где угодно — они были такими же, как на фреске в тайном зале. Глубокими, печальными, полными знания и боли. В руках он держал светящийся шар, от которого исходило мягкое серое сияние.
— Вестон, — прошептал Элекс. — Он шёл по своим делам. Искал что-то в этом лесу. А нашёл меня. Я уже не дышал, Бран. Сердце останавливалось. Но он не прошёл мимо.
Картинка ожила. Вестон склонился над раненым, приложил руку к его груди, и вокруг неё заклубился серый свет — тот самый, который Бран видел каждый раз, когда открывал Врата. От этого света исходило тепло, и Бран почувствовал, как оно разливается по телу, хотя это было лишь воспоминание.
— Он вытащил меня, — голос Элекса дрогнул. — Не просто перевязал раны — он вытащил мою душу из самой бездны. Я был уже на пороге, Бран. Я видел тот свет, что ждёт в конце. А он вернул меня.
— Почему? — спросил Бран. — Почему он спас тебя?
— Я спросил его об этом потом. Знаешь, что он ответил?
— Что?
— «Потому что я знаю, каково это — когда тебя предают те, кого ты любишь». Он сказал это так просто, так буднично, будто речь шла о погоде. Но в его глазах… в его глазах была такая же пустота, как у Фуло в тот момент. Только другая. Не холодная — сгоревшая.
Бран почувствовал, как мурашки побежали по коже.
— Вестон тоже был предан, — продолжал Элекс. — Не так, как я. Не женщиной. Друзьями. Союзниками. Теми, кому он доверял. Они испугались его силы и продали его тьме. Он никогда не рассказывал подробностей, но я видел его глаза. Они видели такое, что мне и не снилось.
— И он стал…
— Тем, кем стал, — перебил Элекс. — Но до того, как пасть, он спас меня. Дал мне второй шанс. Спрятал, выходил, научил жить дальше. Мы провели вместе год в маленькой хижине в горах. Он учил меня контролировать тьму. Учил не ненавидеть. Учил прощать. А потом… потом он ушёл.
— Ушёл?
— Его тьма стала сильнее. Он понял, что не справится. И ушёл, чтобы не навредить мне. Я искал его потом. Долго. Нашёл только здесь, в этом зале. Уже запечатанного.
Тишина. Такая густая, что Бран слышал, как бьётся его собственное сердце, как ветер шумит за стенами сна, как где-то вдалеке кричит ночная птица.
— Я не смог его спасти, Бран. Я даже не попытался — он не дал. Сказал, что это его путь. Что он должен уйти один. И я… я позволил ему.
— Ты не виноват, — прошептал Бран.
— Знаю, — ответил Элекс. — Но это не облегчает боль. И теперь, глядя на тебя, я вижу его. Вижу, как ты идёшь по тому же пути. И боюсь, что снова не смогу помочь.
Бран хотел ответить, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то горячее, почти обжигающее. Не гнев — решимость.
— Я не Вестон, — твёрдо сказал он. — И ты не оставишь меня. Потому что я не позволю. Потому что у меня есть они. Есть ты. Есть мы.
Тьма вокруг начала светлеть, растворяться, уходить. Бран чувствовал, как возвращается в своё тело, в свою комнату, в свою реальность. Сквозь сон он ощутил, как Ветер ткнулся носом в его руку, проверяя, жив ли хозяин.
— Спи, — тихо сказал Элекс. — Завтра будет новый день. А эту ночь… запомни. Но не позволяй ей сломать тебя.
Бран провалился в сон — без сновидений, без теней, только с чувством, что он узнал что-то очень важное.
Бран проснулся от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Он сел на койке, чувствуя странную лёгкость во всём теле — как будто после долгой болезни, когда жар наконец отступает. Рядом посапывали товарищи, всё было обычно, всё было спокойно. За окном щебетали птицы, пахло свежеиспечённым хлебом из столовой.
Но внутри него что-то изменилось.
Третье кольцо пульсировало ровно, но теперь этот пульс казался почти родным. Тени молчали, но их молчание было не угрожающим, а понимающим. Словно они тоже видели то, что видел он, и разделяли его боль. Бран провёл рукой по груди — там, где у Элекса была рана от кинжала. Конечно, ничего не было, но ощущение осталось.
— Проснулся? — раздался голос Элекса. Сегодня он звучал иначе — спокойнее, ровнее, без той надрывной ноты, что была ночью. В нём чувствовалась усталость, но и какое-то облегчение.
— Да, — мысленно ответил Бран. — Тот сон… это было правдой?
— Каждое слово. Каждое чувство. Каждая капля крови, что я тогда пролил.
Бран молчал, переваривая. Шесть тысяч лет. Предательство любимой. Спасение от Вестона. Потеря спасителя. Он думал о том, как Элекс всё это время носил эту боль в себе, и никто не знал. Даже он, Бран, считавший, что знает своего наставника.
— Элекс, — позвал он. — Ты не обязан был мне это показывать.
— Знаю, — ответил Элекс, и в его голосе послышалась улыбка — грустная, но тёплая. — Но ты должен был знать. Не для того, чтобы жалеть меня. А чтобы понять: я не просто голос в твоей голове. Я живой. Я чувствую. Я ошибаюсь. И я боюсь.
— Чего?
— Что ты повторишь мой путь. Или путь Вестона. Что однажды тьма позовёт тебя громче, чем свет, и ты уйдёшь. А я останусь. Снова.
Бран встал, подошёл к окну. За стеклом просыпалась академия — ученики спешили на завтрак, мастера шли на тренировки, где-то смеялись, где-то спорили. Обычная жизнь, обычный день. Всё было на своих местах, и это успокаивало.
— Не уйду, — твёрдо сказал он. — Обещаю. Но не потому, что я сильнее. А потому, что у меня есть вы. Есть они. Если бы не Девятка, не ты, не Серана… я бы, может, уже давно сдался. Но я не один.
— Это самое главное, что ты понял, — тихо ответил Элекс. — Самое главное.
В дверь постучали, и в комнату влетела Сяо У — растрёпанная, но уже одетая и готовая к новому дню.
— Подъём! — закричала она. — Флендер сказал, сегодня особые тренировки! Дугу Бо будет учить нас ядам! Представляете?
— Ядам? — простонал Ма Хунцзюнь, просыпаясь. — Я лучше поем.
— Яды — это полезно, — философски заметил Оскар, натягивая форму. — Вдруг нас отравят?
— Не каркай, — шикнула на него Нин Ронрон.
Бран улыбнулся, глядя на эту привычную суету. Внутри него, в самой глубине, всё ещё звучали отголоски ночного сна, но они не давили — они напоминали. Напоминали, почему он должен жить и бороться.
— Иди, — тихо сказал Элекс. — Живи. А вечером… вечером поговорим ещё, если захочешь.
— Хочу, — ответил Бран. — Очень хочу.
Тренировка с Дугу Бо оказалась именно такой, как её описывала Сяо У — странной, пугающей и невероятно полезной. Старый советник по ядам устроил им настоящий экзамен: нужно было определить по запаху, цвету и консистенции десятки различных ядов, а потом — что важнее — найти противоядия.
Бран, с его обострённым чутьём на смерть, справлялся лучше других. Он чувствовал яды почти физически — как холод, как жжение, как пульсацию, похожую на биение теней. Когда он брал в руки склянку с тёмной жидкостью, пальцы немели, а в носу появлялся сладковатый, тошнотворный запах. «Цианид», — сказал он, и Дугу Бо одобрительно кивнул.
— Ты способный, мальчик, — заметил старый советник, наблюдая за ним. — Твоя связь со смертью помогает тебе чувствовать то, что убивает. Это редкий дар.
— Спасибо, — ответил Бран, но в голосе его не было радости. Мысли всё ещё возвращались к ночному сну, к боли Элекса, к предательству.
Дугу Бо прищурился, глядя на него своими жёлтыми глазами.
— Ты сегодня другой, — сказал он. — Что-то случилось?
— Ничего, — быстро ответил Бран. — Просто не выспался.
— Не выспался, — повторил Дугу Бо с лёгкой усмешкой. — Ладно, не хочешь говорить — не говори. Но запомни: яды — это не только смерть. Иногда они лечат. И тайны — тоже. Не носи их в себе слишком долго, иначе они отравят тебя изнутри.
Он отошёл, оставив Брана в раздумьях. Слова старого советника странным образом перекликались с тем, что говорил Элекс.
— Он умён, — тихо сказал Элекс. — Очень умён. Но ему нельзя доверять полностью.
— Я знаю, — ответил Бран. — Но сегодня он прав. Твоя тайна… она тяжёлая. Ты носишь её шесть тысяч лет. Как ты выдерживаешь?
— Привык, — вздохнул Элекс. — И потом, у меня не было выбора. А у тебя — есть. Ты можешь делиться с теми, кому доверяешь. Не обязательно всем, но хотя бы с Сераной. Она поймёт.
— Может быть, — задумчиво ответил Бран.
После тренировки Девятка собралась на ужин. Оскар, как всегда, наготовил гору еды, и Ма Хунцзюнь с энтузиазмом набросился на неё, забыв о недавних жалобах.
— Этот Дугу Бо — настоящий монстр, — сказал он с набитым ртом. — Я думал, он нас всех отравит.
— Не отравил бы, — усмехнулась Сяо У. — Мы слишком вкусно пахнем.
— Это ты о себе? — хмыкнул Оскар.
— И о себе тоже!
За столом засмеялись. Бран улыбнулся, но в его улыбке была лёгкая тень. Серана, сидевшая рядом, заметила это. Она ничего не сказала, просто чуть наклонилась к нему, и её холодное плечо коснулось его руки. Этого было достаточно.
Ночью, когда все уснули, Бран снова вышел на крышу. Ночь была тёплой, безветренной, звёзды сияли ярко, и луна заливала академию серебристым светом. Ветер, как всегда, был рядом, положив голову ему на колени. Где-то внизу, в саду, шелестели листья, пахло ночными цветами и сырой землёй.
— Ты хотел поговорить, — раздался голос Элекса.
— Да, — ответил Бран. — О том сне. О Вестоне. О тебе. Я всё думаю… если бы меня предал кто-то из Девятки… я бы не выжил. Я бы просто… сдался.
— Ты сильнее, чем думаешь, — возразил Элекс. — Но дело не в силе. Дело в том, что ты не один. А я тогда был один. Фуло была всем моим миром. Когда она ушла, мир рухнул. А у тебя есть они. И пока они есть, ты выдержишь.
— А ты? Ты выдержал. Без них.
— Я выжил, — поправил Элекс. — Это разные вещи. Выживание — это когда ты просто существуешь, день за днём, год за годом, не зная, зачем. А жизнь… жизнь — это когда есть ради кого просыпаться утром. У тебя это есть. У меня этого не было тысячу лет, пока не появился ты.
Бран почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями.
— Элекс, — сказал он. — Ты не просто выжил. Ты спас меня. Ты учишь меня. Ты веришь в меня. Это… это и есть жизнь. Ты живёшь. Во мне. В том, что ты делаешь.
— Может быть, — тихо ответил Элекс. — Может быть.
Они замолчали, глядя на звёзды. Бран думал о том, что Элекс никогда не показывал своей боли, никогда не жаловался. А теперь, узнав его историю, он чувствовал не жалость — глубокое, настоящее уважение.
— Я не подведу тебя, — твёрдо сказал он. — Я стану сильнее. Я защищу их. И, может быть… когда-нибудь… я помогу тебе найти покой.
— Ты уже помогаешь, — ответил Элекс. — Просто тем, что ты есть.
Когда небо на востоке начало светлеть, окрашивая горизонт в розовые и золотые тона, Бран спустился с крыши. Впереди был новый день, новые тренировки, новые испытания.
Но теперь он знал, что не один. И что его наставник — не просто голос, а живой человек с такой же болью, как у него. И это знание делало его сильнее.
— Спасибо, — тихо сказал Элекс, когда Бран уже засыпал.
— За что? — мысленно спросил он.
— За то, что слушаешь. За то, что веришь. За то, что ты есть.
Бран улыбнулся и провалился в сон — без теней, без кошмаров, только с чувством, что он на правильном пути.
Где-то в темноте, за горами, чёрные балахоны снова смотрели на огни академии. Ветер доносил до них запах ночных цветов и чего-то ещё — того самого, что они искали.
— Он стал сильнее, — прошелестел один.
— Он стал опаснее, — ответил второй.
— Он стал ближе, — закончил третий. — К нам. К правде. К выбору.
И тени растаяли в утреннем свете.
Но Бран этого уже не слышал. Он спал, и ему снилось, что он стоит на вершине горы рядом с Элексом и смотрит на бескрайний мир, который они будут защищать вместе. А рядом с ними — вся Девятка, и Серана, и Ветер, и даже Дугу Бо с его жёлтыми глазами. И в этом не было страха — только покой.
Глава 49. Тень Культа
Солнце только начинало подниматься над горами, заливая плато академии Шрек мягким золотистым светом, но Бран уже не спал. Он лежал на своей койке, глядя в потолок, где играли тени от колышущихся за окном ветвей, и чувствовал, как внутри него пульсируют три кольца — ровно, спокойно, но с каким-то новым, глубоким пониманием.
Ночной сон всё ещё стоял перед глазами. Предательство Фуло, падение Элекса, спасение Вестоном — всё это было не просто историей. Это было частью его наставника, частью того, кто направлял его все эти месяцы. Бран чувствовал, как изменилось его отношение к голосу в голове. Раньше Элекс был мудрым советником, почти божественной фигурой. Теперь он стал человеком. Раненным, уставшим, но живым.
— Не спишь? — раздался голос Элекса. Сегодня он звучал иначе — спокойнее, ровнее, без той надрывной ноты, что была ночью. Но в нём чувствовалась какая-то новая глубина, словно после вчерашнего откровения между ними исчезла последняя стена.
— Не могу, — мысленно ответил Бран. — Всё думаю о том, что ты рассказал.
— Это было давно, — тихо сказал Элекс. — Очень давно. Я почти забыл, как это — вспоминать. Но ты должен был знать.
— Почему ты раньше не рассказывал?
— Боялся, — просто ответил Элекс. — Боялся, что ты посмотришь на меня иначе. Что перестанешь доверять. Что увидишь во мне не наставника, а сломленного старика, который не смог защитить даже себя.
— Я вижу тебя иначе, — честно сказал Бран. — Но не как сломленного. Как того, кто выжил. Как того, кто прошёл через ад и остался человеком.
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — тихий, чуть дрожащий.
— Спасибо, Бран. Это… это больше, чем я заслуживаю.
— Ты заслуживаешь всего, — твёрдо ответил Бран. — И больше.
За окном запели птицы — первые вестники нового дня. Где-то в столовой уже загремели посудой — повара начинали готовить завтрак. Жизнь в академии просыпалась, и этот привычный ритм успокаивал.
— Иди, — сказал Элекс. — Живи сегодняшним днём. Прошлое не изменить, но будущее можно.
Бран кивнул, встал и пошёл умываться.
Завтрак в столовой прошёл в привычной суете. Оскар, как всегда, наготовил гору еды — ароматные лепёшки, тушёное мясо, свежие овощи, и огромный кувшин с травяным настоем. Ма Хунцзюнь, несмотря на ранний час, уже вовсю уплетал за обе щёки, и Нин Ронрон, сидевшая рядом, только качала головой, глядя на него.
— Ты когда-нибудь лопнешь, — заметил Оскар, подкладывая ему добавки.
— Не лопну, — уверенно ответил Толстяк. — У меня метаболизм.
— У тебя бездонная яма, — хмыкнул Дай Мубай.
За столом засмеялись. Сяо У, как всегда, была в центре внимания — она рассказывала какую-то невероятную историю о том, как вчера чуть не отравилась на тренировке Дугу Бо, но вовремя заметила подозрительный запах.
— А ты вообще нюхаешь яды? — спросил Тан Сань с лёгкой улыбкой.
— Я всё нюхаю! — гордо заявила Сяо У. — У меня нюх как у… ну, как у кролика!
— Кролики, кажется, не славятся нюхом, — заметил Оскар.
— Значит, у меня особенный!
Бран улыбался, слушая эту болтовню, но краем глаза заметил, что Серана сегодня особенно молчалива. Она сидела рядом, почти не прикасаясь к еде, и смотрела куда-то в окно, на горы, на небо, на что-то, что видели только её холодные глаза.
— Что-то не так? — тихо спросил он, наклоняясь к ней.
Она повернулась, и в её взгляде Бран увидел то, что редко видел — тревогу.
— Не знаю, — ответила она так же тихо. — Чувствую что-то. Холод. Не мой. Другой.
— Где?
— Везде. Как будто… как будто кто-то смотрит.
Бран нахмурился. Он знал это чувство. Тени внутри него зашевелились, подтверждая.
— Она права, — раздался голос Элекса. — Они здесь. Где-то рядом. Не нападают, но следят.
— Культ? — мысленно спросил Бран.
— Они самые.
После завтрака Флендер объявил, что сегодня у них свободное время — можно отдохнуть, погулять по территории, навестить библиотеку. Девятка разбрелась кто куда. Сяо У утащила Тан Саня к озеру, Дай Мубай и Чжу Чжуцин отправились на тренировку, Оскар и Нин Ронрон — в кладовую за припасами. Ма Хунцзюнь, как всегда, ушёл досыпать.
Бран и Серана остались вдвоём.
— Пойдём посмотрим, — предложил Бран. — Что там, где этот холод.
Серана кивнула.
Они пошли вдоль стены академии, туда, где заканчивались тренировочные площадки и начинались дикие заросли. Ветер бежал рядом, чутко поводя ушами, и его шерсть то и дело вставала дыбом — он тоже чувствовал.
— Здесь, — вдруг сказала Серана, останавливаясь.
Они стояли перед старой каменной стеной, поросшей мхом и плющом. На первый взгляд — ничего особенного. Но когда Бран присмотрелся, он увидел.
На камне, почти скрытый листвой, был вырезан символ. Круг, пересечённый тремя линиями, расходящимися в разные стороны. В центре — точка, глубокая, словно выжженная.
— Это он, — прошептал Бран. — Символ Кхтона.
— Они были здесь, — подтвердил Элекс. — Совсем недавно. Этот знак ещё горячий.
Бран протянул руку, чтобы коснуться камня, но Серана перехватила его запястье.
— Не трогай, — сказала она. — Может быть ловушка.
— Она права, — раздался голос сзади.
Они обернулись. К ним подходил Дугу Бо — медленно, осторожно, его жёлтые глаза были прикованы к символу на стене.
— Знак Культа, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Я видел такие раньше. В древних свитках. Они оставляют их там, где планируют нанести удар.
— Удар? — переспросила Серана.
— Да. Это не просто метка. Это предупреждение. И приглашение.
— Кому? — спросил Бран.
Дугу Бо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Тебе, мальчик. Только тебе.
Они вернулись в главный корпус и доложили Флендеру. Через полчаса у стены собралась вся Девятка и все мастера, что были в академии. Флендер, Лю Эрлун, Чжао Уцзы, Юй Сяоган и Дугу Бо стояли перед символом, изучая его с разных сторон.
— Это определённо знак Кхтона, — сказал Юй Сяоган, поправляя очки. — Я видел его в одном древнем манускрипте. Три линии — три пути, по которым хаос приходит в мир. Круг — бесконечность. Точка в центре — жертва.
— Жертва? — переспросила Сяо У, и в её голосе впервые прозвучал страх.
— Да. Тот, кто станет ключом. Или тот, кого принесут в жертву, чтобы открыть Врата.
Все посмотрели на Брана. Он чувствовал на себе эти взгляды — тревожные, изучающие, испуганные. Только Серана стояла рядом и молчала, но её холод сегодня был особенно силён — она злилась.
— Это мне, — сказал Бран, глядя на символ. — Они хотят, чтобы я знал: они здесь. И не уйдут.
— Он прав, — тихо сказал Элекс. — Это не угроза. Это обещание. Они говорят: «Мы рядом. Мы ждём. Ты наш».
— Что будем делать? — спросил Тан Сань, обращаясь к Флендеру.
— Усилим охрану, — ответил Флендер. — Будем патрулировать территорию днём и ночью. Никто не выходит за пределы академии без сопровождения.
— А если они нападут? — спросил Дай Мубай.
— Тогда мы дадим им бой, — твёрдо сказал Чжао Уцзы. — Они не посмеют сунуться сюда. Слишком много мастеров.
— Не посмеют, — задумчиво повторил Дугу Бо. — Или именно этого и ждут?
Наступила тишина. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одной точке: культ рядом, и они не остановятся.
— Бран, — позвал Юй Сяоган. — Ты чувствуешь что-то особенное? Этот символ… он как-то связан с твоей силой?
Бран закрыл глаза и прислушался к себе. Тени внутри него молчали, но их молчание было напряжённым, словно они ждали команды. Третье кольцо пульсировало ровно, но где-то на грани восприятия он слышал тот самый шёпот — далёкий, едва уловимый.
— Они зовут, — сказал он, открывая глаза. — Не словами. Чувствами. Обещают покой. Обещают, что боль уйдёт.
— И ты? — спросила Лю Эрлун. — Ты слышишь их?
— Слышу. Но не верю.
— Правильно, — одобрительно сказал Элекс. — Не верь. Они лгут. Всегда лгут.
— Мы усилим охрану, — повторил Флендер. — А ты, Бран, будь осторожен. Если что-то почувствуешь — сразу сообщай.
— Хорошо.
Девятка разошлась, но настроение у всех было испорчено. Тень Культа нависла над академией, и даже яркое солнце не могло разогнать этот холод.
Вечером Флендер собрал всех мастеров и Девятку в зале совета. Это была небольшая комната с длинным столом и тяжёлыми дубовыми стульями. На стенах висели карты континента и портреты основателей Шрека. Горели свечи, создавая причудливую игру теней.
— Мы должны решить, что делать, — начал Флендер, когда все расселись. — Культ рядом. Они не нападают, но это лишь вопрос времени.
— Почему они не нападают? — спросил Оскар. — Если они так сильны, почему просто не ворвутся?
— Потому что они не хотят убивать Брана, — ответил Юй Сяоган. — Им нужно, чтобы он сам открыл Врата. Добровольно. Или под воздействием боли и страха.
— Значит, они будут давить, — кивнул Чжао Уцзы. — Психологически. Подсылать тени, пугать, манипулировать.
— Именно, — подтвердил Дугу Бо. — Я видел такое в древних свитках. Они умеют ждать. Могут годами сидеть в тени и ждать, пока жертва созреет.
— Что мы можем сделать? — спросил Тан Сань.
— Укрепить его, — ответила Лю Эрлун. — Чтобы он не сломался. Чтобы знал: он не один.
Все посмотрели на Брана. Он сидел между Сераной и Тан Санем, чувствуя себя маленьким и уязвимым под этими взглядами.
— Я не сломаюсь, — твёрдо сказал он. — Обещаю.
— Не обещай, — мягко сказал Юй Сяоган. — Просто знай, что мы рядом. И что бы ни случилось, мы тебя не оставим.
— Они правы, — тихо сказал Элекс. — Самое главное — не быть одному. Тьма любит одиночество.
После совета Бран вышел на крышу. Ночь была тёплой, звёздной, но в воздухе чувствовалось напряжение. Где-то в темноте, за стенами академии, ждали они.
— Ты волнуешься, — сказал Элекс.
— Да, — признался Бран. — Они близко. Я чувствую их. Как тогда, на рынке.
— Но теперь ты не один. У тебя есть Девятка. Есть мастера. Есть я.
— Этого достаточно?
— Должно быть. Потому что больше ничего нет.
Бран посмотрел на звёзды. Где-то там, в бесконечности, может быть, был ответ. А может, ответ был здесь, в этом мире, в этих людях.
— Я справлюсь, — сказал он. — Мы справимся.
— Верю.
Бран вернулся в комнату, когда все уже спали. Он лёг на койку, закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стоял символ на стене — круг, три линии, точка. Знак того, что хаос близко.
Рядом тихо засопел Ветер, уткнувшись носом ему в ладонь. Это прикосновение, тёплое и живое, немного успокаивало.
— Не спится? — спросил Элекс.
— Нет. Думаю о том, что будет завтра. И послезавтра. И через год.
— Никто не знает, что будет завтра. Даже я, проживший тысячу лет. Но я знаю одно: ты будешь сражаться. И они будут с тобой.
— А если я не выдержу? Если они сломают меня?
— Тогда я буду рядом. Даже в самой глубокой тьме. Потому что я уже был там. И знаю, что оттуда можно вернуться. Если есть зачем.
Бран почувствовал, как тепло разливается по груди. Не от теней — от этих слов.
— Спасибо, Элекс.
— Не за что, мальчик мой. Спи. Завтра будет новый день.
Бран закрыл глаза и позволил сну унести себя. Ему снилось, что он стоит на краю пропасти, а внизу — бесконечная тьма. Но рядом с ним стояли все — Девятка, Элекс, Серана, Ветер. И тьма отступала.
Где-то в темноте, за стенами академии, чёрные балахоны снова смотрели на огни.
— Он не боится, — прошелестел один.
— Он учится, — ответил второй.
— Он становится сильнее, — добавил третий. — Это хорошо. Чем сильнее ключ, тем легче открыть дверь.
— Когда?
— Скоро. Очень скоро. Пусть пока радуется своей силе.
И тени растаяли в ночи.
Глава 50. Проклятые кольца
Солнце поднялось над горами, заливая плато академии Шрек золотистым светом, но Бран проснулся с тяжёлым чувством, которое не проходило даже после умывания ледяной водой. Ночью ему снились обрывки снов — тени, бегущие по стенам, шёпот, повторяющий одно и то же слово: «Ключ… ключ… ключ…». Он просыпался несколько раз, и каждый раз комната казалась ему чужой, словно за время его сна кто-то приходил и менял вещи местами.
Ветер, лежавший у двери, тоже был беспокоен. Его уши то и дело поднимались, ловя звуки, которых Бран не слышал, а шерсть на загривке вздрагивала, словно от холода, хотя утро было тёплым.
— Ты чувствуешь? — раздался голос Элекса. Сегодня он звучал глухо, как из глубокого колодца.
— Да, — мысленно ответил Бран. — Они ближе.
— Не ближе. Они уже здесь. Просто не показываются. Играют в кошки-мышки. Хотят, чтобы ты сломался от ожидания.
— Я не сломаюсь.
— Знаю. Но они будут давить. Ты должен быть готов.
Бран посмотрел на свои руки. Три кольца пульсировали ровно, но третье, чёрное, сегодня казалось тяжелее, словно налилось свинцом. Он провёл пальцем по левой руке, где под кожей пульсировала кость титана. Она тоже реагировала — слабым, едва заметным теплом.
В комнате зашевелились товарищи. Ма Хунцзюнь, как всегда, первым заворочался, потягиваясь и почесывая живот. Сяо У что-то пробормотала во сне и прижалась к Тан Саню, который уже открыл глаза и смотрел в потолок с обычным спокойствием.
— Доброе утро, — сказал он, заметив, что Бран не спит. — Как спалось?
— Нормально, — соврал Бран.
Тан Сань посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Только кивнул.
За завтраком в столовой было шумно и людно, как всегда. Оскар наготовил гору еды, и Ма Хунцзюнь с энтузиазмом набросился на неё, но Бран почти не притрагивался к тарелке. Он сидел, уставившись в одну точку, и краем глаза ловил движение.
Тени. Они двигались по стенам столовой, по полу, по потолку. Но когда он поворачивал голову, чтобы посмотреть прямо, они исчезали, растворялись в солнечном свете. Только на периферии зрения они продолжали свой танец.
— Ты что-то ищешь? — спросила Серана, сидевшая рядом. Её холод сегодня был особенно ощутим — она злилась.
— Нет, — ответил Бран. — Просто кажется.
— Не просто, — тихо сказала она. — Я тоже чувствую. Что-то не так.
— Что именно?
Она покачала головой.
— Не могу объяснить. Воздух другой. Тяжелее. И холод… он не мой.
Бран кивнул. Он понимал.
После завтрака Девятка отправилась на тренировку. Флендер объявил, что сегодня будут отрабатывать командные взаимодействия в усложнённых условиях. Но когда они вышли на полигон, Бран сразу понял — что-то изменилось.
На камнях, там, где вчера не было ничего, сегодня красовался символ. Круг, три линии, точка в центре. Он был вырезан прямо в граните, словно его выжгли огнём.
— Это ещё что? — нахмурился Дай Мубай, подходя ближе.
— Не подходи! — крикнул Дугу Бо, появляясь из-за скалы. Он был бледен, его жёлтые глаза горели тревогой. — Это ловушка. Они здесь были. Ночью.
— Как они прошли? — спросил Чжао Уцзы, сжимая кулаки. — Охрана?
— Охрана ничего не видела, — ответил Дугу Бо. — Потому что они не люди. Они тени.
Бран подошёл к символу, несмотря на предупреждения. Внутри него третье кольцо пульсировало так сильно, что он чувствовал это каждой клеткой тела. Тени внутри зашевелились, зашептали, запели.
— Они оставили послание, — тихо сказал Элекс. — Только для тебя.
— Какое?
— Прикоснись. Узнаешь.
Бран протянул руку и коснулся символа.
Мир вокруг взорвался.
Боль пронзила руку — не физическая, а духовная, словно тысячи игл впились в самую душу. Бран закричал, но крик потонул в шуме, который поднялся вокруг. Тысячи голосов заговорили разом, перебивая друг друга, и в этом хаосе Бран пытался различить хоть что-то.
«Ключ…»
«Боль…»
«Дверь…»
«Ты наш…»
«Приди…»
«Покой…»
Картинки замелькали перед глазами — обрывки видений, слишком быстрые, чтобы их осознать. Вот он стоит на коленях перед чёрным алтарём. Вот Серана падает, пронзённая тьмой. Вот Девятка лежит на камнях, бездыханная. Вот он сам открывает Врата, и из них вырывается нечто огромное, древнее, ужасное.
— Бран! — крикнул кто-то, и голос прорвался сквозь шум.
Чьи-то руки схватили его, оттащили от символа. Видения исчезли, голоса стихли, осталась только боль в руке и тяжесть в груди.
Бран открыл глаза. Над ним склонилась Серана. Её лицо, обычно холодное и спокойное, сейчас было искажено тревогой.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Я… да, — прошептал Бран, хотя это было далеко от правды.
Он посмотрел на свою руку. Там, где он коснулся символа, на коже остался ожог — такой же знак, три линии и круг, только маленький, размером с монету.
— Проклятие, — мрачно сказал Элекс. — Они отметили тебя. Теперь они всегда будут знать, где ты. И смогут посылать видения.
— Что это? — спросил Дугу Бо, подходя и хватая Брана за руку. Он долго рассматривал ожог, потом выругался сквозь зубы. — Метка Кхтона. Я читал о таких. Она не опасна сама по себе, но…
— Но? — переспросил Тан Сань.
— Но через неё они могут влиять на него. Посылать видения, внушать мысли, усиливать страхи. Это их способ сломать жертву изнутри.
Бран смотрел на свою руку. Метка пульсировала в такт с третьим кольцом, и это пульсация отдавалась где-то в глубине сознания, напоминая о себе.
— Можно её снять? — спросила Сяо У.
— Нет, — покачал головой Дугу Бо. — Только если сам Кхтон снимет. Или если Бран станет достаточно сильным, чтобы противостоять.
— Я справлюсь, — твёрдо сказал Бран. — Это просто знак.
Но внутри он чувствовал иначе. Голоса не ушли совсем — они затихли, но остались на грани восприятия, готовые зазвучать снова.
— Ты должен быть осторожен, — предупредил Элекс. — Теперь они будут в твоей голове. Постоянно.
— Я знаю, — ответил Бран.
Они вернулись в академию. Настроение было хуже некуда. Символ на полигоне стёрли, но метка на руке Брана осталась. И вместе с ней — страх перед тем, что будет дальше.
День тянулся бесконечно. Бран пытался заниматься обычными делами — тренировался, разговаривал с друзьями, даже улыбался шуткам Оскара. Но каждую минуту, каждую секунду он чувствовал их. Голоса на грани слышимости. Тени на периферии зрения.
На тренировке, когда он уворачивался от ударов Дай Мубая, ему показалось, что стена за спиной противника покрывается лицами. Десятками лиц, искажённых болью, смотрящих прямо на него. Он моргнул — лица исчезли.
Во время обеда, когда Сяо У рассказывала очередную смешную историю, ему послышался шёпот: «Она умрёт первой». Он резко повернулся, но рядом никого не было. Только ветер за окном.
Вечером, сидя на крыше с Сераной, он почувствовал, как холод, исходящий от неё, стал сильнее. Но вместе с ним пришёл и другой холод — тот, что шёл изнутри, от метки.
— Ты слышишь их? — спросила Серана.
— Да, — признался Бран. — Всё время. Говорят, что вы умрёте. Что я не смогу вас защитить. Что я должен открыть Врата, чтобы всё закончилось.
— И ты веришь?
— Нет. Но они не замолкают.
Серана взяла его за руку. Её холод проник в него, и на мгновение голоса стихли.
— Я буду рядом, — сказала она. — Всегда.
— Она права, — добавил Элекс. — Ты не один. Помни об этом.
Бран кивнул, но внутри страх не уходил. Он знал, что культ только начал свою игру.
Ночью Бран проснулся от холода. Не от того, что приносила Серана, а от другого — могильного, пустого, пробирающего до костей. Он открыл глаза и увидел, что комната изменилась.
Стены были покрыты инеем. Дыхание вырывалось облачками пара. В углах клубилась тьма, живая, дышащая. А в центре комнаты, между койками спящих товарищей, стояла фигура в чёрном балахоне.
Бран хотел закричать, позвать на помощь, но голос пропал. Фигура медленно повернулась к нему. Под капюшоном не было лица — только пустота, глубокая, бесконечная, затягивающая.
— Ты видишь нас, — прошелестел голос, знакомый по снам. — Это хорошо. Значит, ты готов.
— Что вам нужно? — мысленно спросил Бран, понимая, что вслух говорить бесполезно.
— Тебя. Только тебя. Твоя сила растёт. Твои кольца становятся сильнее. Скоро они достигнут предела. И тогда ты сможешь открыть дверь.
— Я не открою.
— Откроешь. Потому что выбора не будет. Потому что твои друзья умрут. Потому что ты поймёшь: покой лучше боли.
Фигура сделала шаг ближе. Холод усилился. Бран чувствовал, как костенеют пальцы, как сердце бьётся всё медленнее.
— Посмотри на них, — прошелестел голос. — На своих друзей. Они спят. Они не знают, что завтра может не наступить. А ты знаешь. И ничего не можешь сделать.
— Ложь, — прошептал Бран, сжимая кулаки. — Я могу. Я буду сражаться.
— Сражайся, — усмехнулась фигура. — Мы не против. Нам даже интересно посмотреть, как долго ты продержишься. А когда устанешь… мы будем ждать.
Фигура начала таять, растворяться в воздухе. Иней на стенах исчез, тьма отступила. Комната снова стала обычной.
Бран сел на койке, тяжело дыша. Рядом заворочался Ветер, поднял голову и тихо зарычал, глядя в угол, где только что стояла фигура.
— Они приходили, — сказал Элекс. — Не во сне. Наяву.
— Я знаю, — ответил Бран. — Я видел.
— Это будет продолжаться. Каждую ночь. Каждый день. Они не отстанут.
— Я знаю.
— И что ты будешь делать?
Бран посмотрел на спящих товарищей. На Серану, которая, даже во сне, казалась готовой защищать его. На Ветра, который уже не спал, а смотрел на него с преданностью.
— Бороться, — ответил он. — Пока могу.
— Этого достаточно.
Утро пришло, как всегда — с солнцем, птицами, шумом проснувшейся академии. Но для Брана оно было другим. Он не спал всю ночь, боясь, что фигура вернётся. Но она не вернулась. Только шёпот на грани слышимости напоминал о том, что она была.
За завтраком он рассказал всё Девятке. О ночном госте, о видениях, о метке, которая пульсировала на руке, не давая забыть о себе.
— Они хотят сломать тебя, — сказал Тан Сань, выслушав. — Психологически. Заставить сомневаться, бояться, ненавидеть.
— Я знаю, — кивнул Бран. — Но как бороться с тем, что в голове?
— Доверять тем, кто рядом, — ответил Элекс. — И помнить, что ты не один.
— Мы с тобой, — твёрдо сказал Дай Мубай. — Что бы ни случилось.
— Всегда, — добавила Сяо У, и в её глазах не было страха — только решимость.
Серана, как всегда, молчала, но её рука лежала на руке Брана, и этого было достаточно.
После завтрака Флендер собрал их в зале совета. Дугу Бо, Юй Сяоган, Лю Эрлун и Чжао Уцзы уже ждали.
— Мы обсудили ситуацию, — начал Флендер. — Культ активизируется. Метка на руке Брана — это не просто знак, это канал связи. Через него они могут влиять на него, посылать видения, усиливать страхи.
— Что мы можем сделать? — спросил Тан Сань.
— Укрепить его дух, — ответил Юй Сяоган. — Тренировками, поддержкой, верой. И… возможно, пришло время рассказать ему больше.
— О чём? — насторожился Бран.
Дугу Бо вышел вперёд и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— О кольцах, мальчик. О том, что они на самом деле значат. Ты думаешь, это просто сила? Нет. Это проклятие. Каждое кольцо — это груз, который ты несёшь. И чем их больше, тем тяжелее ноша.
— Я знаю, — тихо сказал Бран. — Я чувствую это.
— Знать и понимать — разные вещи, — возразил Дугу Бо. — Ты должен понять, что твои кольца — это не просто твоя сила. Это твоя связь с мёртвыми. С теми, кто ушёл. И культ хочет использовать эту связь, чтобы добраться до тебя.
— Он прав, — сказал Элекс. — Твои кольца — это не просто украшения. Это якоря. Они держат тебя в этом мире, но они же притягивают тьму.
— Что мне делать? — спросил Бран.
— Учиться принимать их, — ответил Юй Сяоган. — Не бояться, не ненавидеть, не пытаться избавиться. Принять как часть себя. И тогда они станут твоей силой, а не проклятием.
Бран смотрел на свои руки. Три кольца пульсировали ровно, и теперь он видел в них не только силу, но и ответственность. И боль.
— Я попробую, — сказал он.
Вечером, когда Девятка разошлась по комнатам, Бран снова вышел на крышу. Ночь была тёплой, звёздной, но он знал — они здесь. Всегда здесь.
— Ты стал сильнее сегодня, — сказал Элекс.
— Не чувствую, — признался Бран.
— Не в силе дело. В понимании. Ты понял, что твои кольца — это не оружие. Это часть тебя. И это первый шаг.
Бран посмотрел на звёзды. Где-то там, в бесконечности, ждал ответ. А может, ответ был здесь, в этом мире, в этих людях.
— Я справлюсь, — сказал он. — Мы справимся.
— Верю.
И впервые за долгое время Бран почувствовал, что говорит правду.
Где-то в темноте, за стенами академии, чёрные балахоны смотрели на него и молчали. Они видели его решимость, его веру, его силу. И знали, что это только начало.
— Он растёт, — прошелестел один.
— Он крепнет, — ответил второй.
— Тем интереснее будет его ломать, — закончил третий.
И тени растаяли в ночи.
Но Бран этого не слышал. Он смотрел на звёзды и верил, что всё будет хорошо.
Глава 51. Раненая Серана
Бран проснулся от того, что замерз. Не обычным холодом, который можно прогнать одеялом, а тем, внутренним, могильным, что пробирал до костей и не отпускал даже под тремя слоями шерстяных одеял. Он открыл глаза и понял, что в комнате действительно холодно — дыхание вырывалось облачками пара, а на стёклах окон за ночь вырос иней, сложившийся в причудливые узоры, похожие на разбегающиеся трещины.
— Они были здесь, — раздался голос Элекса, глухой и напряжённый. — Всю ночь. Крутились вокруг, как шакалы. Ты не чувствовал, потому что спал, но я чувствовал. Они касались стен, дышали в окна. Холод, который ты чувствуешь — это их след.
Бран сел на койке, растирая замёрзшие руки. Рядом посапывали товарищи — они, кажется, не замечали холода. Только Ветер, лежавший у двери, поднял голову и тихо зарычал, глядя в угол, где тень была гуще обычного, где, казалось, сама тьма сгустилась в ожидании.
— Что они хотели? — спросил Бран.
— Смотреть. Ждать. Наслаждаться твоим страхом. Они знают, что ты проснулся. Знают, что ты их чувствуешь. Им этого достаточно. Пока.
Бран посмотрел на свою левую руку. Метка Кхтона пульсировала слабым фиолетовым светом, и от неё по телу разливался тот самый холод. Третье кольцо отзывалось вибрацией, словно предупреждая: сегодня что-то случится.
— Надо сказать остальным, — решил Бран и начал будить товарищей.
За завтраком в столовой было шумно, как всегда, но Бран почти не притрагивался к еде. Он сидел, уставившись в тарелку, и краем глаза ловил тени, которые двигались по стенам, не подчиняясь солнцу. Они скользили между учениками, касались спин, исчезали в углах, и никто, кроме него, этого не замечал. Серана, сидевшая рядом, молчала, но её холод сегодня был особенно ощутим — она тоже чувствовала.
— Что-то не так, — тихо сказала она, когда остальные увлеклись спором.
— Всё не так, — ответил Бран. — Они рядом. Я чувствую их кожей.
— Я тоже. И холод… он не мой. Он чужой, липкий, как паутина.
Она протянула руку и коснулась его ладони. Её холод смешался с тем, что шёл от метки, и на мгновение Брану показалось, что он слышит голоса — те же, что шептали ночью: «Ключ… замок… близко… скоро…»
— Они говорят о вас двоих, — предупредил Элекс. — Будьте осторожны. Сегодня что-то случится. Я чувствую это так же ясно, как когда-то чувствовал приближение смерти.
Бран сжал руку Сераны в ответ.
— Что бы ни случилось, — сказал он, — мы вместе.
Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Бран никогда раньше не видел — благодарность.
После завтрака Флендер объявил, что сегодня будут усиленные тренировки за пределами академии — в ущелье, где когда-то уже была засада. Девятка отправилась туда в сопровождении Чжао Уцзы и Лю Эрлун. Дорога заняла около часа, и всё это время Бран не мог избавиться от ощущения, что за ними следят. Тени на скалах двигались, хотя ветра не было. Где-то вдалеке раздавался странный звук — то ли крик птицы, то ли стон, то ли смех.
— Слышали? — спросила Сяо У, оглядываясь.
— Да, — кивнул Тан Сань. — Держимся вместе. Никто не отходит.
Ущелье встретило их тишиной. Слишком тихой, слишком пустой. Даже птицы молчали. Воздух был неподвижен, и в этой неподвижности чувствовалось что-то хищное, затаившееся.
— Не нравится мне это, — пробормотал Дай Мубай, оглядываясь.
— Согласен, — кивнул Тан Сань. — Будьте начеку. Похоже, мы не одни.
Чжао Уцзы и Лю Эрлун тоже выглядели напряжёнными. Они встали по краям поляны, готовые в любой момент вмешаться.
— Начинаем, — скомандовал Чжао Уцзы. — Отрабатываем взаимодействие в условиях ограниченной видимости. Но если что-то пойдёт не так — сразу в круг.
Тренировка началась, но Бран не мог сосредоточиться. Тени на периферии зрения не исчезали, голоса шептали что-то неразборчивое, метка пульсировала всё сильнее, нагревая кожу.
— Они рядом, — повторил Элекс. — Очень близко. Я чувствую их дыхание.
И в этот момент всё началось.
Первыми заметили Чжао Уцзы и Лю Эрлун. Они одновременно развернулись, активируя свои кольца, и закричали:
— В круг! Все в круг! Живо!
Из скал, из-под земли, из теней начали выползать твари — те самые, что нападали в столице. Но теперь их было больше, и двигались они не хаотично, а организованно, словно кто-то управлял ими, словно каждый их шаг был просчитан заранее.
— Строй! — крикнул Тан Сань, и Девятка мгновенно заняла боевые позиции, как учили.
Нин Ронрон активировала Пагоду Семи Сокровищ, и разноцветные лучи ударили в каждого члена команды, усиливая атаку, защиту, скорость. Оскар, не теряя ни секунды, швырнул свои усиливающие шарики бойцам первой линии.
Дай Мубай, покрытый призрачной шкурой Белого Тигра, встал в центре, готовый принять первый удар. Чжу Чжуцин растворилась в тенях, но Бран знал — она рядом, готовая появиться в самый нужный момент. Сяо У, используя усиленную скорость, носилась по периметру, выискивая врагов. Ма Хунцзюнь, стоя на возвышении, приготовил огненные шары, и пламя уже танцевало на его пальцах.
Тан Сань, с Серебряными Лозами наготове, координировал оборону.
— Серана, лёд по левому флангу! Ма Хунцзюнь, огонь по правому! Держим строй, не рассыпаемся!
Серана шагнула вперёд и активировала своё первое умение. Ледяное Дыхание ударило по надвигающимся тварям, превращая их в статуи. Ма Хунцзюнь обрушил на них огненные шары, и статуи разлетелись осколками.
Но твари не кончались. Они лезли отовсюду, и их становилось всё больше. Из каждой трещины в скалах, из каждой тени, из каждой щели выползали новые, с горящими пустотой глазами.
— Они бесконечны! — крикнул Дай Мубай, отбиваясь когтями.
— Нет, — сказала Лю Эрлун, прорываясь к центру. — Кто-то управляет ими. Надо найти источник!
Чжао Уцзы активировал своё умение гравитации, прижимая тварей к земле, но новые уже ползли по телам павших, не обращая внимания на гибель собратьев.
— Бран! — крикнул Тан Сань. — Ты чувствуешь, откуда идёт угроза?
Бран закрыл глаза и прислушался к метке. Она пульсировала, указывая направление — туда, где тени были гуще всего, где стояла скала, за которой, казалось, не было ничего, кроме тьмы.
— Там! — указал он.
Чжао Уцзы и Лю Эрлун рванули к скале. Через мгновение раздался взрыв, и тьма вокруг начала рассеиваться. Твари замедлились, потеряли управление, заметались в разные стороны.
— Получилось! — крикнул Чжао Уцзы, но в этот момент из тени за его спиной выскользнула фигура.
Не тварь. Человек. В чёрном балахоне, но не таком, как у теней-наблюдателей. Этот был другим — на его одежде блестели серебряные нити, образующие сложные символы, пульсирующие в такт с биением сердца Брана. Жрец.
Он не стал атаковать Чжао Уцзы. Он скользнул мимо него, прямо к Девятке, и остановился в нескольких шагах от Брана. Твари расступились перед ним, как вода перед камнем.
— Привет, ключ, — прошелестел голос, знакомый по снам. — Я Жрец Боли. Мы хотели поговорить.
— Убирайся! — крикнул Тан Сань, направляя на него лозы.
Лозы прошли сквозь жреца, как сквозь воздух. Он был здесь и не здесь одновременно, его тело мерцало, словно сотканное из полусгнившей ткани.
— Не торопись, маленький вождь, — усмехнулся жрец. — Я не причиню вреда. Пока. Я только хочу, чтобы ключ понял: сопротивление бесполезно. Ты откроешь Врата. Вопрос только в том, сколько твоих друзей погибнет до этого.
— Никто не погибнет! — крикнул Бран, чувствуя, как внутри закипает ярость.
— Уверен? — жрец наклонил голову, и под капюшоном блеснули глаза — белые, без зрачков, пустые. — Я вижу твоё будущее, ключ. Я вижу, как ты стоишь на коленях. Как твои друзья падают один за другим. Как та, что рядом с тобой, — он кивнул на Серану, — замерзает навсегда. Это не угроза. Это судьба.
— Ложь! — выкрикнул Бран.
— Правда, — спокойно ответил жрец. — Но ты не обязан верить мне сейчас. Время покажет. А пока… прими подарок.
Он поднял руку, и одна из тварей, ещё живая, огромная, с когтями, длинными как кинжалы, рванула прямо на Брана. Он уклонился, но тварь метила не в него — она целила в Оскара, который стоял рядом с Нин Ронрон, прикрывая её своим телом.
— Нет! — закричала Нин Ронрон, закрывая Оскара собой.
Но Серана была быстрее.
Серана прыгнула между ними и тварью, активируя своё второе умение — Ледяную Стену. Стена выросла в последний момент, прозрачная, искрящаяся холодом, но тварь уже врезалась в неё на полной скорости. Раздался треск, и осколки льда брызнули во все стороны, острые, как лезвия.
Один из осколков, самый крупный, вонзился Серан в бок.
Она вскрикнула — коротко, сдавленно — и упала на колени, хватаясь за рану. Кровь — алая, горячая, такая неожиданная для той, кто всегда была холодной — хлынула между пальцев, заливая камни.
— Серана! — закричал Бран, бросаясь к ней.
Жрец Боли исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только тихий смех, эхом разнесшийся по ущелью. Твари тоже начали таять, уползать обратно в тени, оставляя после себя только запах серы и пустоты. Бой закончился так же внезапно, как начался.
— Чёрт! Она истекает кровью! — закричал Ма Хунцзюнь, подбегая. Его лицо, обычно добродушное и спокойное, сейчас было искажено ужасом.
Нин Ронрон всхлипнула, закрывая рот руками. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с пылью и копотью.
— Серана, держись! — крикнул Бран, опускаясь на колени рядом с ней и прижимая руки к ране. Кровь была тёплой, пульсирующей, уходящей. — Оскар! Оскар, быстро!
Оскар уже бежал, на ходу доставая свои эликсиры, пузырьки звенели в его дрожащих руках. Нин Ронрон, бледная как смерть, была рядом, готовая усилить лечение, но её губы тряслись, и она не могла вымолвить ни слова.
— Дай мне посмотреть, — сказал Оскар, отодвигая Брана. Он осмотрел рану, и его лицо стало мрачным, почти серым. — Глубоко. Задела внутренности. Надо срочно в академию, иначе…
Он не договорил, но все поняли.
— Я донесу, — вызвался Дай Мубай, уже нагибаясь.
— Нет! — остановила его Лю Эрлун, подбегая. — Трогать нельзя, осколок может сместиться. Тогда она умрёт здесь, на месте. Нужны носилки, быстро!
Чжао Уцзы уже рубил ветки, его огромные кулаки сминали деревья, как тростинки. Тан Сань отдавал команды, организуя эвакуацию, голос его был твёрдым, но Бран видел, как дрожат его руки. Все действовали быстро, чётко, но Бран почти ничего не слышал. Он смотрел на Серану, на её бледное лицо, на кровь, которая никак не останавливалась, несмотря на все усилия Оскара.
— Не смей, — прошептал он, сжимая её руку. — Не смей уходить.
Она открыла глаза — мутные, но живые — и чуть заметно улыбнулась.
— Я… обещала… — прошептала она.
— Она жива, — тихо сказал Элекс. — Но рана серьёзная. Ей нужна помощь мастера-целителя. И ей нужен ты. Держись.
— Я не могу её потерять, — ответил Бран, и голос его дрогнул.
— Не потеряешь. Она сильнее, чем кажется. Но запомни этот момент. Культ показал, что они могут добраться до тех, кого ты любишь. Это только начало.
Бран сжал кулаки. Внутри него закипала ярость — чёрная, тяжёлая, готовая вырваться наружу. Третье кольцо пульсировало бешено, тени внутри зашевелились, запели, завыли.
— Нет! — резко сказал Элекс. — Не смей. Если ты откроешь Врата сейчас, она умрёт. Ты должен быть сильным. Ради неё. Ради них всех.
Бран заставил себя дышать. Глубоко. Медленно. Считая удары сердца. Тени неохотно отступили, затаились в углах, но Бран знал — они ждут.
Носилки были готовы. Серану осторожно погрузили, стараясь не потревожить рану. Она не кричала, только стиснула зубы и зажмурилась. Процессия двинулась к академии — быстро, но осторожно, каждый шаг мог стать последним.
— Ты идёшь? — спросил Тан Сань, глядя на Брана.
Тот кивнул и пошёл рядом с носилками, не отпуская руки Серан. Её пальцы были холодными, но живыми, и это тепло было важнее всего.
В академии уже знали. Флендер встретил их у ворот и сразу проводил в лазарет, даже не задавая вопросов — его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было серым от напряжения. Там работали лучшие целители — старуха с добрыми глазами и двумя фиолетовыми кольцами, её помощница с зелёным кольцом, и даже Дугу Бо, который, как оказалось, разбирался в лечении не хуже, чем в ядах.
— Все вон, — сказала старуха, едва взглянув на рану. — Кроме тебя, — кивнула она на Оскара. — Будешь подавать эликсиры. И не вздумай упасть в обморок.
Оскар кивнул и остался, хотя руки его тряслись. Остальных выставили за дверь.
Бран стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на закрытую дверь. Внутри всё кипело. Вина, страх, злость — всё смешалось в один огромный, невыносимый комок, который давил на грудь, мешал дышать.
— Она выживет, — сказал Тан Сань, подходя. — Она сильная.
— Я знаю, — ответил Бран, но голос дрожал.
— Это не твоя вина, — добавила Сяо У, прижимаясь к нему. В её глазах блестели слёзы, но она старалась держаться. — Ты не мог знать.
— Я знал, что они рядом. Знал, что что-то случится. И ничего не сделал.
— Что ты мог сделать? — спросил Дай Мубай, и в его голосе звучала та же боль. — Уйти? Спрятаться? Тогда бы они напали на академию. Здесь могло погибнуть больше людей.
— Она права, — тихо сказал Элекс. — Ты не виноват. Но культ добился своего — они посеяли в тебе сомнение. Не дай ему прорасти. Сейчас она нуждается в твоей силе, а не в твоей вине.
Час тянулся бесконечно. Каждая минута казалась вечностью. Сяо У сидела на полу, обхватив колени руками. Дай Мубай мерил шагами коридор, и его тяжёлые шаги отдавались эхом. Чжу Чжуцин, обычно невидимая, стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо. Нин Ронрон плакала, уткнувшись в грудь Оскара, которого выпустили через полчаса — он сделал всё, что мог. Ма Хунцзюнь сидел в углу и даже не ел, просто смотрел в одну точку.
Тан Сань стоял рядом с Браном, молчаливый и спокойный, как скала. Его присутствие, твёрдое и надёжное, немного успокаивало.
Наконец дверь открылась. Вышел Дугу Бо, уставший, но спокойный. Его жёлтые глаза встретились с глазами Брана.
— Жить будет, — сказал он. — Рана тяжёлая, но целители говорят, что через пару недель встанет. Лёд спас её — осколок заморозил края раны, кровотечение было не таким сильным. Ещё немного, и мы бы её потеряли.
Бран выдохнул. Ноги подкосились, и он сполз по стене на пол, закрыв лицо руками.
— Можно к ней?
— Пока нет, спит. Завтра утром. И не смей будить её раньше времени, понял?
Бран кивнул. Этого достаточно.
Ночью он не спал. Сидел в коридоре у двери лазарета, слушая тишину, прерываемую только всхлипами Нин Ронрон и тяжёлым дыханием Ма Хунцзюня. Ветер лежал рядом, положив голову ему на колени, и тихо поскуливал — тоже волновался.
— Она жива, — повторил Элекс. — Ты должен запомнить этот день. Не для того, чтобы винить себя, а чтобы понять: культ будет бить по самому больному. Ты должен быть готов. Ради неё. Ради них.
— Я буду, — ответил Бран. — Я стану сильнее. Ради неё.
Утро пришло тихое, солнечное. Лучи солнца пробивались сквозь окна, золотили стены, и в этом свете даже больничная палата казалась почти уютной. Бран задремал под дверью, и разбудил его мягкий голос целительницы:
— Можешь войти. Она проснулась.
Бран вскочил, чуть не споткнувшись о Ветра, и вбежал в палату. Серана лежала на койке, бледная, перевязанная, но живая. Её глаза, обычно холодные и отстранённые, сейчас смотрели на него с теплом, которого он никогда не видел. Слабая улыбка тронула её губы.
— Жива, — прошептал он, садясь рядом и беря её за руку. Её пальцы были холодными, но живыми, и это тепло было дороже всего на свете.
— Обещала, — ответила она чуть слышно.
— Зачем ты прыгнула? Ты могла погибнуть.
— Ты бы сделал то же самое.
Бран молчал. Она была права.
— Не смей больше так рисковать, — сказал он.
— Не смей винить себя, — ответила она, и в её глазах мелькнуло что-то знакомое — упрямство, которое он так любил.
Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах. Всё, что они не говорили, всё, что боялись произнести вслух — всё было здесь, в этом молчании.
— Она права, — тихо сказал Элекс. — Ты не один. И вы оба нужны друг другу. Помни это.
Бран наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо. Её кожа была прохладной, но живой.
— Спи, — сказал он. — Я буду рядом.
Она закрыла глаза и провалилась в сон — спокойный, без теней, без боли.
Бран вышел из палаты. В коридоре его ждала Девятка. Все были здесь — Тан Сань, Сяо У, Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Оскар, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь. И даже Ветер, который тут же ткнулся носом в его руку, проверяя, всё ли в порядке.
— Жива? — спросила Сяо У, и в её глазах всё ещё блестели слёзы.
— Жива, — ответил Бран. — Будет жить.
— Это хорошо, — сказал Тан Сань, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало облегчение. — А теперь нам нужно поговорить. О культе, о нападении, о том, что делать дальше. Они не остановятся.
— Я готов.
Они пошли в зал совета. Впереди был новый день, новые решения, новые битвы. Но Бран знал одно: пока они вместе, они справятся. Ради Серан. Ради Девятки. Ради всего, что им дорого.
Где-то в темноте, за стенами академии, чёрные балахоны смотрели на лазарет. Их было трое, как всегда, и они молчали, вглядываясь в окна, за которыми горел свет.
— Она жива, — прошелестел один.
— Хорошо, — ответил другой. — Замок нужен нам целым. Ключ без замка бесполезен.
— Ключ сломлен?
— Нет. Но трещина пошла. Ещё немного боли, ещё немного страха — и он сам придёт к нам.
— Ждём.
Тени растаяли в утреннем свете, растворились, не оставив следа.
Но Бран этого не слышал. Он смотрел на своих друзей, собравшихся вокруг него, и знал, что ради них готов на всё. Ради Серан. Ради Девятки. Ради надежды, что они всё-таки смогут победить тьму.
Глава 52. Обещание
Солнце поднялось над горами, заливая академию Шрек золотистым светом, но в лазарете царил полумрак — целители всегда зашторивали окна, чтобы больным было легче спать. Бран сидел у койки Сераны, сжимая её холодную руку в своей, и смотрел, как она дышит. Ровно, спокойно, без той боли, что была вчера. Целители сказали, что кризис миновал, что она будет жить, но Бран всё равно не мог заставить себя уйти.
Ночь он провёл здесь, в кресле, которое притащил из коридора. Спал урывками, просыпаясь от каждого шороха, каждого вздоха. Ветер устроился у двери и тоже не спал — его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, следили за каждым движением в коридоре.
— Ты должен поесть, — раздался голос Элекса. — Она поправится, а ты свалишься раньше неё.
— Не могу, — ответил Бран. — Вдруг проснётся, а меня нет?
— Тогда она подумает, что ты дурак. И будет права.
Бран усмехнулся — впервые за долгое время.
— Элекс, — спросил он тихо. — Почему она прыгнула? Она могла погибнуть.
— Потому что любит тебя. Это не требует объяснений. Это просто есть. Как есть солнце, ветер, дождь.
— Но я не хочу, чтобы она страдала из-за меня.
— А она не страдает. Она делает выбор. Каждый день. Каждую минуту. И этот выбор — быть с тобой, даже если это опасно.
Бран замолчал, глядя на Серану. Её лицо, обычно бледное и холодное, сейчас казалось почти тёплым — может, от света, может, от того, что она просто спала.
В дверь тихо постучали. Вошёл Оскар с подносом, на котором дымилась каша и стояла кружка с травяным настоем.
— Ешь, — сказал он, ставя поднос на тумбочку. — Нин Ронрон сварила. Сказала, что если ты не поешь, она лично придёт и заставит.
— Спасибо, — ответил Бран, беря кружку.
Оскар присел на соседнюю койку и посмотрел на Серану.
— Как она?
— Лучше. Целители сказали, что через пару недель встанет.
— Это хорошо, — вздохнул Оскар. — А то я уже думал… — он не договорил.
— Я тоже, — тихо сказал Бран.
Они помолчали. Потом Оскар встал.
— Флендер собирает всех через час. Говорят, что-то важное. Ты как?
— Я приду.
Оскар кивнул и вышел.
Бран допил настой, поел немного каши и снова взял Серану за руку.
— Иди, — сказал Элекс. — Она не умрёт, пока ты на совете. Я присмотрю.
— Ты же не можешь выходить из меня.
— Могу чувствовать. Если что-то пойдёт не так, я скажу. А сейчас иди. Узнай, что там.
Бран поцеловал Серану в лоб, встал и вышел.
Зал совета был полон. Здесь собрались все мастера академии — Флендер, Лю Эрлун, Чжао Уцзы, Юй Сяоган, Дугу Бо, и даже те, кого Бран видел редко: Ли Юсун, учитель фехтования, Лу Цибинь, мастер ловкости, Шао Синь, учитель выживания. Девятка стояла отдельной группой, все, кроме Серан.
Флендер поднялся, когда все расселись.
— У меня две новости, — сказал он без предисловий. — Одна хорошая, одна… неожиданная. С какой начать?
— С хорошей, — буркнул Чжао Уцзы. — Плохих и так хватает.
— Хорошая: император, узнав о нападении на Девятку и ранении Серан, принял решение допустить нас до финального этапа турнира. Мы возвращаемся.
Девятка оживилась. Сяо У даже подпрыгнула, но Тан Сань жестом остановил её.
— А вторая новость? — спросил он.
Флендер помолчал, глядя на Дугу Бо. Тот сидел с каменным лицом, не поднимая глаз.
— Вторая новость: император приглашает всю академию переехать во дворец на неопределённый срок. Под защиту империи.
Тишина повисла в зале. Такая густая, что слышно было, как потрескивают свечи.
— Переехать? — переспросила Лю Эрлун. — Всей академией? Почему?
— Потому что культ активизировался, — ответил Флендер. — Император считает, что здесь нам может грозить опасность. Во дворце будет безопаснее.
— Кто ему сообщил о нападении? — спросил Тан Сань, и в его голосе послышались стальные нотки.
Все посмотрели на Дугу Бо.
Он медленно поднял голову и встретил их взгляды спокойно, без тени смущения.
— Я, — сказал он. — Я отправлял письма императору с самого начала. Обо всём, что здесь происходит. О нападениях, о культе, о Бране.
— Вы… вы шпионили за нами? — воскликнула Сяо У.
— Я выполнял приказ императора, — ответил Дугу Бо. — Мне было поручено следить за ситуацией и докладывать. И я докладывал.
Чжао Уцзы вскочил, сжимая кулаки.
— Ты… ты всё это время… Мы тебя приняли, а ты…
— Сядь, — спокойно сказал Дугу Бо. — Я не враг. Если бы я хотел навредить, вы бы уже давно были мертвы. Я делал то, что считал правильным.
— Правильным? — Лю Эрлун тоже встала. — Ты ставил нас под удар!
— Я ставил вас под защиту, — возразил Дугу Бо. — Император знает о культе. Он готовит силы. Он хочет, чтобы вы были в безопасности. И да, он хочет, чтобы Бран был под контролем. Но это не предательство — это политика.
— И ты считаешь это нормальным? — спросил Дай Мубай.
— Я считаю это необходимым, — ответил Дугу Бо. — Культ не остановится. Они будут давить снова и снова. Во дворце у нас будет больше шансов выжить.
— А если это ловушка? — спросил Оскар. — Если император сам…?
— Император не связан с культом, — твёрдо сказал Дугу Бо. — Я знаю его много лет. Он хочет защитить своих подданных. И Бран — теперь его подданный.
Все посмотрели на Брана. Тот молчал, переваривая услышанное.
— Он не врёт, — тихо сказал Элекс. — Я чувствую. Он действительно верит, что так будет лучше. Но будь осторожен. Дворцы — это те же клетки, только золотые.
— Что скажешь, Бран? — спросил Тан Сань.
Бран поднял глаза.
— Я хочу, чтобы Серана была в безопасности. Если во дворец — значит во дворец. Но я не хочу, чтобы нами командовали. Мы — Девятка. Мы сами решаем, что делать.
Флендер кивнул.
— Это решено. Мы едем. Все. Готовьтесь к отъезду через три дня.
Бран вернулся в лазарет, когда солнце уже клонилось к закату. Серана не спала — она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
— Ты вернулся, — сказала она, когда он вошёл.
— Да. Как ты?
— Жива. Скучно.
Бран усмехнулся и сел рядом.
— У нас новости. Мы едем во дворец. Император пригласил всю академию под защиту.
— Защиту? — переспросила Серана. — Или под контроль?
— И то, и другое, — честно ответил Бран. — Дугу Бо всё это время писал ему письма. Докладывал обо всём.
Серана молчала долго. Потом чуть заметно улыбнулась.
— Я знала.
— Что?
— Что он не просто так здесь. Такие люди, как он, не бывают просто гостями. У них всегда есть цель.
— И ты молчала?
— Я не знала точно. А говорить без доказательств — глупо.
Бран покачал головой.
— Ты не перестаёшь меня удивлять.
— Это хорошо, — ответила она. — Скучно не будет.
Они помолчали. Потом Серана взяла его за руку.
— Бран, — сказала она тихо. — Обещай мне кое-что.
— Всё, что хочешь.
— Если культ снова нападёт… если я снова окажусь в опасности… не вини себя. Ты делаешь всё, что можешь.
— Но…
— Никаких «но». Ты не бог. Ты не можешь защитить всех. Но ты можешь быть рядом. Этого достаточно.
Бран сжал её руку.
— Обещаю.
— И ещё, — добавила она. — Когда мы поедем во дворец… будь осторожен. Там много глаз. И не все они дружелюбны.
— Ты боишься?
— Я чувствую, — ответила она. — Как тогда, перед нападением. Что-то будет.
Бран кивнул. Он тоже чувствовал.
— Она права, — сказал Элекс. — Дворцы — это змеиные гнёзда. Но вы справитесь. Вы всегда справлялись.
Три дня пролетели как один миг. Девятка собиралась в дорогу, упаковывала вещи, готовилась к переезду. Серана медленно поправлялась — уже могла сидеть, даже делать несколько шагов по комнате, но целители запрещали ей напрягаться.
Оскар каждый день приносил ей свои эликсиры, и она пила, морщась от горечи, но не жалуюсь.
— Терпи, — говорил он. — Это быстрее поставит тебя на ноги.
— Знаю, — отвечала она.
Нин Ронрон приносила ей цветы из оранжереи — яркие, пахнущие летом, и ставила в вазу у койки.
— Чтобы не было грустно, — объясняла она.
Сяо У забегала каждый час, рассказывала последние новости, смешила, дразнила. Даже Ма Хунцзюнь заходил — приносил еду, которую Оскар готовил специально для выздоравливающих, и ворчал, что самому не хватает.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин заходили реже, но когда заходили — стояли молча, и в их молчании было больше поддержки, чем в любых словах.
Тан Сань приходил каждый вечер, садился рядом и просто говорил. О планах, о будущем, о том, что их ждёт. Его спокойный голос действовал успокаивающе.
— Во дворце будет непросто, — говорил он. — Там много аристократов, политиков, интриганов. Но мы — Девятка. Мы справимся.
— Ты всегда так уверен? — спросила однажды Серана.
— Нет, — честно ответил он. — Но я умею это скрывать.
Она чуть заметно улыбнулась.
На третий день, когда всё было готово, Бран сидел у окна в лазарете и смотрел на закат. Серана уже спала — силы возвращались медленно, но верно.
— Ты думаешь о том, что будет? — спросил Элекс.
— Да. Дворец, император, турнир… всё это слишком сложно.
— Сложно, но не невозможно. Ты прошёл через столько всего. Пройдёшь и через это.
— А если они попытаются использовать меня? Как культ?
— Попытаются. Но ты уже не тот мальчик, что пришёл в этот мир. У тебя есть друзья. У тебя есть сила. У тебя есть выбор.
Бран кивнул.
Завтра они уезжали. В новую жизнь, новые испытания, новые битвы.
Но он был готов.
Колонна повозок выехала из ворот академии на рассвете. Солнце только начинало подниматься над горами, золотя верхушки деревьев, и в этом свете академия казалась почти сказочной — белокаменные башни, золотые купола, зелень садов.
Бран сидел в повозке рядом с Сераной. Она была ещё слаба, но настояла, что поедет с остальными, а не останется в лазарете. Целители дали ей целый набор эликсиров, наказав пить их строго по часам, и Оскар вызвался следить за этим.
— Как ты? — спросил Бран.
— Жива, — ответила она. — Уже хорошо.
— Терпи, скоро приедем.
— Я не тороплюсь. В повозке даже удобно.
Она чуть улыбнулась, и Бран понял, что она шутит. Это было добрым знаком.
В других повозках ехали остальные. Сяо У, как всегда, не могла усидеть на месте и то и дело высовывалась, чтобы помахать пролетающим птицам. Тан Сань, сидевший рядом, терпеливо возвращал её на место. Дай Мубай и Чжу Чжуцин молчали, но их молчание было спокойным, почти счастливым. Оскар и Нин Ронрон тихо переговаривались, и в их голосах чувствовалось тепло. Ма Хунцзюнь, как всегда, жевал что-то, припасённое заранее.
Флендер, Чжао Уцзы и Лю Эрлун ехали в головной повозке, обсуждая планы. Дугу Бо сидел отдельно, и никто не знал, о чём он думает.
— Ты простил его? — спросил Элекс.
— Не знаю, — честно ответил Бран. — Он сделал то, что считал правильным. Но это не значит, что я должен это принимать.
— Мудро. Но не держи зла слишком долго. Он может пригодиться.
Бран кивнул.
Дорога вилась между холмов, и вскоре впереди показались столичные стены. Белокаменные, высокие, они вздымались к небу, охраняя покой тысяч людей. Над ними развевались флаги империи — золотой дракон на синем поле.
— Мы почти на месте, — сказала Серана.
— Да, — ответил Бран. — Начинается новый этап.
Она взяла его за руку.
— Мы справимся. Вместе.
Бран сжал её пальцы.
— Вместе.
Колонна въехала в ворота, и город снова принял их в свои объятия. Впереди был дворец, император, турнир. И новая битва.
Где-то в темноте, на стенах, мелькнули тени. Они смотрели на въезжающую колонну и молчали.
— Ключ вернулся, — прошелестел один.
— Замок с ним, — ответил второй.
— Это усложняет задачу.
— Но не делает её невозможной. Мы подождём. Мы умеем ждать.
Тени растаяли, растворились в утреннем свете.
Но Бран этого не видел. Он смотрел на Серану, и этого было достаточно.
Глава 53. Девятка Шреков
Солнце только начинало подниматься над столицей империи Небесного Доу, заливая золотом крыши дворцов и храмов, когда Бран открыл глаза. Он лежал на мягкой кровати с шёлковым балдахином, и первые лучи, пробивающиеся сквозь тяжёлые шторы, рисовали на стенах причудливые узоры. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке слышались размеренные шаги стражи — дворец просыпался, наполняясь деловой суетой, совсем не похожей на привычный шум академии.
Бран сел, потянулся и посмотрел на соседнюю кровать, где спала Серана. Целители разрешили ей покинуть лазарет, но строго-настрого запретили любые нагрузки. Рана ещё давала о себе знать, и она была бледнее обычного, но сегодня в её лице появилось больше жизни — сказывались эликсиры Оскара и забота всей Девятки. Бран чувствовал краем сознания, как изменилось её духовное море после того боя — сила выросла, достигла порога, за которым открывается новое кольцо. Но сейчас было не до того: рана требовала покоя, и получение кольца пришлось бы отложить.
— Ты не спишь? — тихо спросил он.
— Уже нет, — ответила она, открывая глаза. Голос был слабым, но в нём чувствовалась та привычная твёрдость, которую Бран так ценил. — Слишком тихо. В академии всегда был слышен шум тренировок, крики Чжао Уцзы, топот ног.
— Здесь своя музыка, — улыбнулся Бран. — Шаги стражи, звон посуды, птицы. Привыкнешь. Главное, что ты здесь, а не в лазарете. И скоро ты получишь своё третье кольцо. Я чувствую это.
— Когда рана заживёт, — кивнула она. — Сейчас сил едва хватает, чтобы стоять. Но я буду с вами на трибунах. Посмотрю, как вы разделаетесь с Небесным Мечом.
В дверь отчаянно забарабанили, и в комнату влетела Сяо У — растрёпанная, но уже одетая в парадную форму академии, которая сидела на ней как влитая. Её глаза горели таким нетерпением, что, казалось, ещё немного — и она заискрится.
— Подъём! — закричала она так, что, наверное, разбудила всех в радиусе ста метров. — Сегодня великий день! Финальный этап! Мы покажем им всем! Серана, ты как? Может, тебе остаться? Мы без тебя справимся, но ты будешь болеть! Я буду махать тебе с арены!
— Я в порядке, — твёрдо сказала Серана, с трудом поднимаясь. Бран сразу же поддержал её под руку. — Буду смотреть. И болеть за вас. Не смейте проигрывать без меня.
— Вот это дух! — одобрила Сяо У, подпрыгивая. — Оскар уже завтрак готовит! Такой аромат на всё крыло, что даже стража облизывается! Пошли быстрее, а то Ма Хунцзюнь, кажется, уже начал тренировку челюстей!
Бран помог Серане одеться, и они вышли в общую гостиную, которая больше напоминала пиршественный зал. Оскар, как всегда, превзошёл самого себя — стол ломился от яств, но теперь это были не просто лепёшки и мясо, а настоящие деликатесы, которые доставляли императорские повара: запечённые фазаны, фрукты, каких Бран никогда не видел, тончайшие пирожные и огромный чайник с ароматным отваром.
Ма Хунцзюнь, несмотря на ранний час, уже вовсю уплетал за обе щёки, и Нин Ронрон, сидевшая рядом, только качала головой, но с такой тёплой улыбкой, что было ясно — она давно привыкла.
— Сегодня первый бой финального этапа, — начал Тан Сань, когда все расселись. Он выглядел спокойным, как всегда, но Бран, научившийся читать его, видел лёгкое напряжение в том, как он сжимал пальцы. — Противник — академия Небесного Меча. Мы уже встречались с ними в начале турнира, но теперь они будут сильнее. Они готовились, зная, что могут снова выйти на нас.
— Мы тоже готовились, — усмехнулся Дай Мубай, поигрывая мышцами. — И у нас есть преимущество: мы знаем их слабые места. Их лидер слишком полагается на скорость, забывая о защите.
— Не расслабляйтесь, — предупредил Тан Сань. — Они тоже знают наши. Помните, как в прошлый раз они едва не поймали нас в ловушку? Будем действовать по обстановке. Главное — слушать друг друга.
Он обвёл взглядом Девятку, задержался на Бране.
— Ты сегодня главная ударная сила, Бран. Твоё третье кольцо — наш козырь. Но не рискуй без нужды. Если почувствуешь, что теряешь контроль — отходи. Мы прикроем.
— Я понял, — кивнул Бран.
— И ещё, — добавил Тан Сань, понизив голос. — Сегодня на трибунах будет император. И не только он. Говорят, прибыли представители других империй. Так что на нас смотрят не только зрители, но и политики. Одна ошибка — и мы можем получить врагов там, где не ждали.
— Давление, — хмыкнул Дай Мубай. — Люблю давление.
— Ты любишь всё, что можно разбить, — фыркнула Чжу Чжуцин, и это было едва ли не самой длинной её речью за последние дни.
За столом засмеялись. Напряжение немного спало.
После завтрака они вышли во внутренний двор, где их уже ждали императорские экипажи — лёгкие, открытые, запряжённые четвёрками белоснежных лошадей. Воздух был свеж и прозрачен, пахло цветами и утренней росой. Дорога до арены заняла всего несколько минут — арена находилась прямо перед дворцом, огромная, специально построенная для финальных боёв.
Когда они вышли из экипажей, Бран замер, поражённый масштабом. Арена напоминала древний амфитеатр, но в сотни раз больше. Трибуны, уходящие в небо на десятки ярусов, ломились от зрителей. Воздух гудел от криков, аплодисментов, выкриков. Над центральной ложей развевались флаги империи, а в самой ложе, под золотым балдахином, восседал император в окружении свиты.
Серану проводили в специальную ложу для почётных гостей, где она могла сидеть, не напрягаясь. Бран помог ей устроиться поудобнее, укрыл пледом, который захватил Оскар.
— Не волнуйся, — сказала она, сжимая его руку. — Я буду смотреть. И помнить каждое ваше движение.
— Я знаю, — ответил он. — Мы не подведём.
Девятка вышла на арену под оглушительные аплодисменты. Напротив них, с другой стороны, уже строилась академия Небесного Меча — восемь человек в синих мантиях с вышитыми серебряными мечами. Их лидер, тот самый длинноволосый юноша, смотрел на них с холодной усмешкой.
Судья поднял руку.
— Бой! — прозвучал его голос, усиленный магией.
И началось.
Противники рванули с мест мгновенно, и Девятка встретила их слаженным строем. Нин Ронрон, стоявшая в центре, активировала Пагоду Семи Сокровищ, и разноцветные лучи ударили в каждого члена команды. Сила атаки, защита, скорость — всё удвоилось в одно мгновение. Оскар, не теряя ни секунды, швырнул свои усиливающие шарики бойцам первой линии, и те, проглотив их на лету, почувствовали, как их возможности выросли ещё больше.
Дай Мубай, покрытый призрачной шкурой Белого Тигра, встал в центре обороны. Когда первый противник попытался прорваться сквозь строй, Мубай встретил его прямым ударом, от которого тот отлетел на несколько метров. Чжу Чжуцин, бесшумная и быстрая, скользила в тенях, появляясь за спинами врагов и нанося стремительные удары, от которых те не успевали защититься.
Сяо У носилась по полю, как вихрь, её движения были настолько быстры, что глаз едва успевал за ними. Она выбивала мечников одного за другим, используя свою невероятную ловкость. Тан Сань, стоя чуть позади, управлял Синей Серебряной Лозой, которая опутывала ноги противников, не давая им скоординироваться.
Ма Хунцзюнь, заняв позицию на возвышении, обрушивал на врагов огненные шары. Его пламя было настолько жарким, что мечники вынуждены были уклоняться, теряя строй.
На трибунах, в специальной ложе для мастеров, Юй Сяоган внимательно следил за ходом боя. Рядом с ним сидели Флендер и Лю Эрлун.
— Тан Сань правильно выбрал тактику, — пробормотал он, делая пометки в свитке. — Дай Мубай держит центр, Чжу Чжуцин режет фланги, Сяо У сеет хаос. Классическая схема, но они исполняют её безупречно.
— А что скажешь о противнике? — спросил Флендер.
— Они пытаются давить скоростью, но без толку. Девятка слишком хорошо защищена. Нин Ронрон работает идеально — усиление распределено равномерно, никто не выбивается из общего ритма. Оскар вовремя подбрасывает эликсиры. Ма Хунцзюнь держит дистанцию. Им нужен только один точный удар, чтобы переломить ход боя.
Но академия Небесного Меча тоже не была слабаками. Их лидер, видя, что фронтальная атака не проходит, подал сигнал, и мечники изменили тактику. Они разделились на две группы и начали атаковать с разных сторон, заставляя Девятку растягивать строй.
— Умно, — заметил Юй Сяоган. — Они пытаются разорвать оборону. Если Нин Ронрон не сможет усилить всех сразу, могут быть проблемы.
Но Нин Ронрон не подвела. Её Пагода работала без перебоев, и усиление доставалось каждому, даже когда команда вынуждена была рассредоточиться. Тан Сань, заметив манёвр врага, изменил позицию и активировал свои лозы с новой силой, создавая сеть, в которой вязли мечники.
Бран стоял в центре, готовый в любой момент вмешаться. Он видел, как его друзья сражаются, и внутри него росло спокойное понимание: они справятся. Третье кольцо пульсировало ровно, но пока не требовало выхода.
Первый мечник упал, сбитый с ног Сяо У. Второй выбыл после точного удара Дай Мубая. Третий запутался в лозах Тан Саня и был вынужден сдаться. Девятка теснила противника, не оставляя ему шансов.
— Отлично, — прокомментировал Юй Сяоган. — Они не дают врагу перестроиться. Давят, не останавливаясь. Если так пойдёт дальше, бой закончится через несколько минут.
Но лидер Небесного Меча не собирался сдаваться. Он активировал своё третье кольцо, и вокруг него закружился вихрь из светящихся клинков, отбрасывая всех, кто пытался приблизиться.
— Опасно, — нахмурился Юй Сяоган. — Если он ударит по центру, может ранить Нин Ронрон или Оскара.
— Бран! — крикнул Тан Сань, оценив угрозу.
Бран вышел вперёд и активировал своё второе умение. Тени вырвались из него и обрушились на лидера, заставляя его на мгновение замереть — голоса его жертв зазвучали в голове. Этой секунды хватило, чтобы Сяо У подскочила и одним точным ударом выбила его из боя.
Судья поднял руку.
— Победа академии Шрек!
Трибуны взорвались аплодисментами.
Юй Сяоган откинулся на спинку кресла и довольно улыбнулся — насколько вообще мог улыбаться человек с его вечно задумчивым лицом.
— Идеальная командная работа, — сказал он, обращаясь к Флендеру и Лю Эрлун. — Тан Сань грамотно распределил роли, Нин Ронрон обеспечила усиление, Оскар поддержал эликсирами. Дай Мубай и Чжу Чжуцин отработали фланги, Сяо У сделала своё дело, Ма Хунцзюнь держал дистанцию. И Бран… его умение Молчаливый Суд снова решило исход в критический момент.
— Но он снова на пределе, — заметила Лю Эрлун, глядя на Брана, который тяжело дышал, опираясь на плечо подбежавшей Сераны. Та, несмотря на рану, спустилась с трибуны, чтобы поддержать его.
— Это проблема, — согласился Юй Сяоган. — Его сила растёт быстрее, чем контроль. Но сегодня он справился. Он использовал ровно столько, сколько нужно, и не сорвался. Это прогресс.
— Что скажешь о противнике? — спросил Флендер.
— Неплохая школа, но слишком шаблонная. Они не учли, что Девятка умеет адаптироваться. Их лидер сделал ставку на скорость и проиграл. В следующих боях будут более серьёзные соперники. Например, академия Громового Пика или таинственная команда из Империи Тьмы.
— Империя Тьмы? — переспросила Лю Эрлун.
— Слухи, — отмахнулся Юй Сяоган. — Говорят, они используют запрещённые техники. Но пока рано об этом говорить. Сейчас наши ребята заслужили отдых.
На арене Девятка обнималась, радуясь победе. Даже обычно сдержанная Чжу Чжуцин позволила себе лёгкую улыбку. Сяо У скакала вокруг Тан Саня, требуя, чтобы он похвалил её.
— Ты была великолепна, — улыбнулся он, и этого оказалось достаточно, чтобы она засияла.
Бран смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Рядом стояла Серана, всё ещё бледная, но счастливая.
— Ты молодец, — сказала она.
— Мы молодцы, — поправил он.
В этот момент к ним подошёл распорядитель турнира и объявил, что завтра их ждёт следующий бой. Но сегодня можно было расслабиться.
Девятка покинула арену под нескончаемые аплодисменты
Императорский дворец встретил их прохладой и тишиной. После шумной арены, после криков тысяч людей, здесь было почти неестественно спокойно. Слуги бесшумно скользили по коридорам, провожая их в отведённые покои.
Обед устроили в малом зале — не таком огромном, как тронный, но всё равно роскошном. Длинный стол ломился от яств, и Ма Хунцзюнь, забыв о всяком этикете, набросился на еду с таким энтузиазмом, что даже невозмутимые слуги переглядывались.
— Ты бы хоть делал вид, что ты человек, а не бездонная яма, — проворчал Оскар, но сам подкладывал ему добавки.
— А зачем делать вид? — удивился Толстяк с набитым ртом. — Я и есть бездонная яма. И горжусь этим.
Нин Ронрон прыснула, прикрывая рот ладошкой. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, сидели молча, но в их молчании чувствовалось удовлетворение. Тан Сань, сидевший во главе стола, тихо обсуждал с Флендером дальнейшие планы.
Серана, устроившаяся на мягких подушках, почти не притрагивалась к еде, но Бран видел, что ей лучше — на щеках появился слабый румянец, глаза смотрели яснее.
— Тебе нужно поесть, — сказал он, пододвигая тарелку с лёгкими закусками.
— Позже, — ответила она. — Сейчас хочется просто сидеть и смотреть на вас.
— На нас? Мы же всё время рядом.
— Рядом — это не значит видеть. Сегодня на арене вы были… другими. Настоящими воинами.
Бран улыбнулся и взял её за руку.
После обеда Сяо У, неугомонная как всегда, предложила прогуляться по императорскому саду.
— Там такие красивые места! Я видела из окна — фонтаны, статуи, цветы! Ну пожалуйста!
Тан Сань вздохнул, но отказать не смог. Дай Мубай и Чжу Чжуцин отправились с ними, Оскар и Нин Ронрон тоже присоединились. Ма Хунцзюнь, наевшись до отвала, заявил, что ему нужен «послеобеденный сон», и уполз в свою комнату. Серана чувствовала усталость и решила отдохнуть, оставив Брана с остальными.
— Я скоро вернусь, — пообещал он, укрывая её пледом.
— Иди, — улыбнулась она. — Развейся.
Императорский сад оказался ещё красивее, чем описывала Сяо У. Огромный, ухоженный, он поражал разнообразием растений, фонтанов и скульптур. Дорожки, вымощенные разноцветной галькой, вились между клумб, а в центре бил огромный фонтан, извергающий струи воды на высоту нескольких метров.
Сяо У носилась по саду, как ребёнок, заглядывая в каждый уголок, нюхая каждый цветок. Тан Сань шёл за ней с терпеливой улыбкой, готовый в любой момент подхватить, если она споткнётся. Дай Мубай и Чжу Чжуцин держались чуть поодаль, но их присутствие ощущалось как надёжная тень. Оскар и Нин Ронрон тихо переговаривались, сидя на скамейке у фонтана.
Бран шёл чуть позади, наслаждаясь тишиной и красотой. Здесь, среди этой идиллии, почти забывались тревоги последних дней. Почти.
Но где-то на грани восприятия он чувствовал тот самый холод. Едва уловимый, почти незаметный. Он посмотрел на Сяо У — она тоже вдруг замерла, прислушиваясь.
— Ты чувствуешь? — тихо спросил он, подходя ближе.
— Не знаю, — ответила она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала тревога. — Что-то… знакомое. Но не опасное. Скорее… родное.
Она огляделась, но вокруг были только цветы, статуи и мирно гуляющие придворные.
— Наверное, показалось, — пожала плечами Сяо У и снова улыбнулась. — Пошли дальше!
Бран кивнул, но про себя отметил: что-то здесь не так. Или кто-то.
Вечер опустился на дворец тихо, как падает снег. Девятка разошлась по комнатам, утомлённая долгим днём, но Бран не мог уснуть. Он сидел у окна, глядя на звёзды, и думал о том, что случилось днём в саду. Сяо У явно что-то почувствовала. И он тоже.
— Ты прав, — раздался голос Элекса. — Кто-то был рядом. Кто-то очень сильный. Я едва уловил его присутствие, но оно было.
— Кто?
— Не знаю. Но этот кто-то не желал зла. Скорее… наблюдал. Присматривался.
— За нами?
— За Сяо У. Это было направлено на неё.
Бран нахмурился. За Сяо У? Кому могло понадобиться следить за ней?
В дверь тихо постучали. Бран открыл — на пороге стояла Сяо У. Она выглядела необычно серьёзной, без своей вечной улыбки.
— Можно войти?
— Конечно.
Она вошла, села на край кровати и долго молчала, глядя куда-то в сторону.
— Бран, — наконец сказала она. — Ты сегодня в саду тоже чувствовал, да?
— Да. Что-то было.
— Это он, — тихо сказала Сяо У, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала не детская беззаботность, а глубокая, почти взрослая тоска. — Мой брат. Эр Мин.
— Твой брат? — удивился Бран. — Тот самый? Горилла-Титан?
— Да. Он здесь. Я чувствую его. Он пришёл проведать меня. Но не показывается, потому что боится, что его заметят. Он огромный, Бран. Если он появится в человеческом обличье, его всё равно узнают. А если в своём настоящем виде — переполох будет такой, что император прикажет его убить.
— Что же делать?
— Ничего, — вздохнула Сяо У. — Ждать. Он сам выйдет на связь, когда будет безопасно. Может, завтра, может, через неделю. Но я рада, что он здесь. Значит, волнуется за меня.
Она улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которую Бран так любил.
— Ты не расскажешь никому? Пожалуйста. Даже Саню. Пока.
— Обещаю, — сказал Бран.
— Спасибо. Ты настоящий друг.
Она встала и ушла, оставив Брана в раздумьях.
— Интересный поворот, — заметил Элекс. — Старший брат пришёл проведать младшую сестру. Это может быть и опасно, и полезно одновременно.
— Почему опасно?
— Потому что такие, как он, не любят, когда их близким угрожают. А вокруг вас сейчас много угроз. Если он почувствует опасность, может вмешаться. И тогда… последствия будут непредсказуемыми.
Бран кивнул. Он понимал.
Ночь тянулась долго, но сон не шёл. Где-то в темноте, за стенами дворца, огромная горилла ждала момента, чтобы встретиться с сестрой. А Бран ждал нового дня, новых боёв и новой встречи — с тем, кто мог стать либо союзником, либо проблемой.
Утро следующего дня встретило их новостями. Противник на сегодня — академия Громового Пика, те самые летуны, с которыми они уже сражались. Но теперь те были настроены решительнее и, по слухам, подготовили новые тактики.
— Летающие твари, — проворчал Дай Мубай за завтраком. — Ненавижу летающих тварей.
— Зато у нас есть Серана, — напомнил Оскар. — Жаль, она пока не в форме.
— Я справлюсь, — сказала Серана, которая сегодня чувствовала себя заметно лучше. — Не в бою, так в поддержке. Могу дать советы.
— Твои советы дорогого стоят, — улыбнулся Тан Сань. — Но в бой не лезь. Обещай.
— Обещаю.
Девятка вышла на арену под ещё более оглушительные аплодисменты. После вчерашней победы их популярность взлетела до небес. Трибуны скандировали их имена, и даже император, сидевший в своей ложе, одобрительно кивал.
Академия Громового Пика встретила их настороженно. Их лидер, тот самый высокий юноша с орлиным профилем, смотрел на них с плохо скрываемой злостью.
— Они хотят реванша, — заметил Тан Сань. — Не дадим им этого шанса.
Бой начался стремительно. Противники взмыли в воздух, и тут же обрушили на Девятку град воздушных копий. Но Нин Ронрон сработала мгновенно — барьер Пагоды выдержал удар.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Ма Хунцзюнь активировал своё второе умение, и Огненный Вихрь ударил в небо, заставляя летунов рассредоточиться. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, используя усиление, прыгнули вверх, пытаясь достать ближайших врагов. Сяо У носилась по земле, выискивая тех, кто рискнёт снизиться.
Бран, как всегда, стоял в центре, готовый в любой момент вмешаться. Третье кольцо пульсировало ровно, но пока не требовало выхода.
Юй Сяоган на трибуне снова комментировал:
— Дай Мубай слишком далеко отошёл от центра. Если его атакуют с двух сторон, могут сбить. Чжу Чжуцин прикрывает, но этого мало. Тан Сань должен перестроить оборону.
Тан Сань, словно услышав его, подал сигнал, и Дай Мубай с Чжу Чжуцин отступили ближе к центру. Вовремя — двое летунов попытались атаковать с флангов, но наткнулись на стену огня от Ма Хунцзюня и лозы Тан Саня.
— Хорошо, — кивнул Юй Сяоган. — Они учатся.
Бой затягивался. Противники, наученные горьким опытом, не снижались, держась на предельной высоте. Они обстреливали Девятку с безопасного расстояния, выматывая защиту.
— Так не пойдёт, — крикнул Тан Сань. — Бран, можешь достать их?
Бран посмотрел вверх. Летуны были слишком высоко для его теней. Но третье кольцо… оно могло другое.
— Попробую, — ответил он.
Он закрыл глаза и сосредоточился на третьем кольце. Чёрная энергия начала клубиться вокруг него, и он почувствовал, как души внутри него откликаются. Не тени — сами души. Они были готовы помочь.
— Осторожно, — предупредил Элекс. — Ты ещё не до конца контролируешь это умение.
— Знаю. Но выбора нет.
Бран активировал третье умение Престола — Трон Перехода. Он почувствовал, как души, близкие ему, начали отдавать ему свою силу. Вместе с силой пришла их боль, их страх, их последние мгновения. Но Бран принял это, не отгораживаясь.
Он вырос в глазах противников — не физически, а духовно. Его аура стала давящей, тяжёлой. Летуны на мгновение замерли, и этого хватило.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин прыгнули вверх, используя всю свою силу, и сбили двоих. Сяо У подхватила их на земле, не давая подняться. Ма Хунцзюнь обрушил огонь на оставшихся.
Через несколько минут бой был окончен.
— Победа академии Шрек! — объявил судья.
Трибуны сошли с ума.
Бран едва держался на ногах, когда Девятка покидала арену. Третье умение высосало из него почти все силы, но он был доволен — он справился. Он не потерял контроль.
Серана встретила его у выхода, поддерживая, несмотря на собственную слабость.
— Ты сумасшедший, — сказала она, но в её голосе звучала гордость.
— Зато мы победили.
— Мы всегда побеждаем, когда ты не умираешь от перенапряжения.
Он слабо улыбнулся.
Вечером, когда все отдыхали, Сяо У снова пришла к Брану.
— Он здесь, — тихо сказала она. — Эр Мин. Ждёт меня завтра ночью, в том саду, где мы гуляли. Пойдёшь со мной?
— А если опасно?
— Не опасно. Он хочет познакомиться с тобой.
Бран удивился.
— Со мной?
— Да. Я рассказывала ему о тебе в письмах. Он хочет увидеть того, кто стал моим другом.
Бран помолчал, потом кивнул.
— Хорошо. Пойду.
Сяо У улыбнулась — светло, тепло, почти счастливо.
— Спасибо.
Она ушла, а Бран остался сидеть, глядя в окно на звёзды. Завтра будет новый день. Новая встреча. Новый шаг в этой бесконечной игре.
— Интересно, каков он, этот Эр Мин? — задумчиво спросил Элекс.
— Скоро узнаем, — ответил Бран.
Ночь тянулась долго, но он уже не боялся. Рядом были друзья. Рядом была Серана. И где-то там, в темноте, ждал тот, кто мог стать новым союзником — или новой проблемой.
Но это будет завтра. А сегодня они победили.
Глава 54. Турнир империй
Луна стояла высоко над императорским дворцом, заливая сад серебристым светом, когда Бран и Сяо У выскользнули из своих покоев. Ночь была тёплой, безветренной, и каждый звук — шелест листвы, далёкий крик ночной птицы, плеск фонтана — разносился в прозрачном воздухе с неестественной отчётливостью. Сяо У шла впереди, бесшумно ступая по мраморным дорожкам, и Бран поражался, как в этой маленькой, вечно прыгающей девочке может скрываться такая грация хищника.
— Он здесь, — прошептала она, останавливаясь на краю большой поляны, окружённой вековыми дубами. — Чувствуешь?
Бран прислушался к себе. Тени внутри него зашевелились, но не тревожно, а скорее настороженно. Где-то впереди, в самой густой тени, пульсировала огромная, почти невероятная по мощности духовная сила. Она не была враждебной — скорее выжидающей, изучающей. Но её давление чувствовалось физически: воздух вокруг словно сгустился, стал тягучим, как патока.
— Да, — ответил он. — Он там.
Из темноты выступила фигура. Вернее, не выступила — проявилась, словно сама тьма сгустилась и обрела форму. Сначала Бран увидел глаза — огромные, жёлтые, с вертикальными зрачками, горящие в ночи, как два факела. Потом проступили очертания могучего тела, покрытого густой шерстью. Эр Мин был огромен — даже стоя на четырёх лапах, он возвышался над ними, как скала. Каждый мускул под шерстью перекатывался, словно жил своей жизнью, а когти на лапах могли бы разорвать сталь. От него исходил жар — не физический, а энергетический, заставлявший воздух дрожать.
Сяо У, не колеблясь ни секунды, бросилась вперёд и повисла на его шее, обнимая огромную голову.
— Эр Мин! — закричала она, и в её голосе было столько радости, что Бран невольно улыбнулся. — Ты пришёл! Ты правда пришёл!
Титан-обезьяна издал низкий, урчащий звук — не то рык, не то довольное ворчание — и осторожно, словно боясь раздавить, обхватил её своими лапищами. Бран видел, как дрожат его огромные руки от нежности.
— Соскучилась, сестрёнка, — прозвучал голос — низкий, гулкий, словно из глубины земли. Эр Мин говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я тоже скучал.
Он перевёл взгляд на Брана, и жёлтые глаза сузились, изучая. Давление усилилось — Брану показалось, что на плечи легла невидимая тяжесть.
— Это тот, о ком ты писала? Тот, кто пахнет смертью?
— Да, — Сяо У отстранилась и подбежала к Брану, схватив его за руку. — Это Бран. Мой друг. Самый лучший друг после тебя и Да Мина.
Эр Мин долго смотрел на Брана. Тот выдержал взгляд, хотя внутри всё сжималось от давления этой древней, чудовищной силы. Третье кольцо пульсировало быстрее, но Бран успокаивал его, напоминая, что здесь нет вражды.
— Ты не боишься, — наконец сказал Эр Мин. — Это хорошо. Те, кто боятся, обычно лгут. Ты не лжёшь.
Он вдруг начал меняться. Его тело, такое огромное, словно гора, стало сжиматься, уменьшаться, трансформироваться. Шерсть втягивалась, мускулы перестраивались, и через несколько мгновений перед ними стоял уже не гигантский зверь, а высокий, широкоплечий мужчина с длинными чёрными волосами и теми же жёлтыми глазами. Одет он был в простую тёмную одежду, но в каждом его движении чувствовалась та же сила, что и в зверином обличье. Воздух вокруг него всё ещё дрожал, выдавая истинную природу.
— Так лучше, — сказал он, разминая плечи. — В человеческом обличье проще говорить. И меньше шансов, что стража поднимет тревогу. Но сила никуда не делась, — добавил он, заметив взгляд Брана. — Я просто упаковал её в меньший объём.
— Ты умеешь превращаться? — удивился Бран.
— Все древние звери умеют, — ответил Эр Мин. — Вопрос только в том, хотим ли мы этого. Я предпочитаю свою истинную форму, но ради сестры готов потерпеть.
Он подошёл ближе и протянул руку. Бран, не колеблясь, пожал её. Ладонь была твёрдой, горячей, и Бран чувствовал, какая мощь скрыта в этих пальцах — стоило Эр Мину чуть сжать руку, и кости хрустнули бы.
— Сяо У много писала о тебе, — сказал Эр Мин. — О ваших приключениях, о культе, о твоей силе. Я хотел увидеть тебя сам.
— И что скажете?
— Скажу, что ты опасен. — Эр Мин усмехнулся, обнажив клыки. — Но не для нас. Для тех, кто хочет причинить вред сестре. Если ты когда-нибудь предашь её… — он не договорил, но Бран понял.
— Не предам, — твёрдо сказал он.
— Верю, — кивнул Эр Мин. — Потому что иначе ты бы уже не стоял здесь.
Они проговорили почти до рассвета. Эр Мин расспрашивал о культе, о Бране, о том, что происходит при дворе. Он оказался не просто сильным, но и умным, хитрым, понимающим в политике не хуже иного министра.
— Императоры скоро начнут свою игру, — сказал он под конец. — Будьте осторожны. Люди любят использовать таких, как вы, а потом выбрасывать. Я видел это много раз.
— Мы знаем, — ответила Сяо У.
— Я буду рядом, — пообещал Эр Мин. — Если что — зови. Я услышу.
Перед рассветом он исчез, растворившись в темноте, и только лёгкое дуновение ветра напомнило о том, что он был здесь. Давление в воздухе спало, и Бран вдруг понял, как сильно оно давило на него всё это время.
Утро следующего дня встретило столицу небывалым оживлением. Ещё затемно улицы заполнились народом, а к полудню трибуны арены были забиты до отказа так, что яблоку негде было упасть. Причина такого ажиотажа была проста: сегодня на турнир прибывали сразу два императора — правитель Империи Тьмы, чья команда должна была сражаться с Девяткой, и император соседней державы, чьё имя пока держалось в тайне.
Бран стоял у окна своих покоев и смотрел, как по улицам движутся роскошные процессии. Золочёные кареты, сотни гвардейцев в сверкающих доспехах, флаги, развевающиеся на ветру — всё это напоминало скорее парад, чем прибытие политических лидеров. Но в каждом движении чувствовалась скрытая угроза.
— Красиво, — сказала Серана, подходя сзади. Она чувствовала себя уже намного лучше и сегодня даже отказалась от эликсиров Оскара. — И опасно.
— Ты чувствуешь?
— Да. Здесь столько силы… и столько лжи. Каждый из них думает только о своей выгоде.
Бран кивнул. Он тоже чувствовал это — напряжение, витавшее в воздухе, словно перед грозой. Даже птицы в саду притихли.
В императорской ложе, куда Девятку пригласили перед боем, царила атмосфера ледяной вежливости. Император Небесного Доу восседал в центре, справа от него расположился император Империи Тьмы — мрачный, сухой старик с глазами, похожими на две чёрные дыры. Когда он смотрел на Девятку, в его взгляде не было ни злости, ни интереса — только холодное, расчётливое оценивание. Пальцы его правой руки барабанили по подлокотнику трона — единственный жест, выдававший раздражение.
Слева, на троне чуть ниже, сидел тот самый таинственный гость — император соседнего государства, молодой, но с жёстким, волевым лицом. В отличие от Императора Тьмы, он смотрел на Девятку с искренним любопытством, чуть прищурившись, словно пытался разгадать загадку.
Бран ловил на себе их взгляды. Император Тьмы смотрел с холодным интересом, словно оценивая товар — и в этом взгляде чувствовалась угроза, скрытая, но реальная. Соседний император — с лёгким любопытством, смешанным с настороженностью. А их собственный император… в его глазах Бран читал сложную смесь надежды, гордости и тревоги.
— Они все хотят тебя, — тихо сказал Элекс. — Кто-то — как оружие, кто-то — как угрозу, кто-то — как союзника. Будь осторожен.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран.
Внизу, на арене, уже выстроилась команда Империи Тьмы. Семеро бойцов в чёрных одеждах, с бледными лицами и пустыми глазами. От них веяло холодом — не таким, как от Серан, а могильным, кладбищенским. Когда они двигались, казалось, что их шаги не производят звука.
— Они используют тёмные техники, — прошептал Юй Сяоган, подходя к Девятке. Его лицо было бледнее обычного. — Будьте крайне осторожны. Их удары могут ранить не только тело, но и душу.
— Мы справимся, — твёрдо сказал Тан Сань. — Как всегда.
— Нет, — покачал головой Юй Сяоган. — Сегодня не как всегда. Сегодня вы можете проиграть. И это нормально. Главное — выжить и не покалечиться. Я не шучу.
— Мы не проиграем, — упрямо сказал Дай Мубай, но в его голосе впервые за долгое время не было прежней уверенности.
— Посмотрим, — вздохнул Юй Сяоган и отошёл к своей ложе.
Судья поднял руку.
— Бой! — прозвучал его голос.
И началось то, чего никто не ожидал.
Первая же атака Империи Тьмы оказалась сокрушительной. Четверо бойцов синхронно активировали свои умения, и на Девятку обрушилась волна чистой тьмы — не теней, с которыми привык работать Бран, а чего-то иного, липкого, засасывающего, словно сама пустота тянула к себе. Бран почувствовал, как его кольца отозвались на эту атаку — но не радостно, а тревожно. Это было чужое. Враждебное.
— Барьер! — крикнул Тан Сань, но Нин Ронрон, побледнев, покачала головой.
— Не могу… оно проходит сквозь защиту… — её голос сорвался, и Бран увидел, как по её щеке покатилась слеза — не от боли, от бессилия.
Дай Мубай, попытавшийся встретить врага в лоб, был отброшен мощным ударом. Он врезался в стену и сполз по ней, оставляя кровавый след. Чжу Чжуцин, скользнувшая в тень, вылетела оттуда с такой силой, что врезалась в камни — её собственные тени предали её.
— Чжуцин! — закричал Дай Мубай, пытаясь подняться.
Сяо У, несмотря на свою скорость, не могла пробиться сквозь плотный строй противников — каждый её удар вяз в чёрной дымке, не причиняя вреда. Она металась, как птица в клетке, и Бран видел, как в её глазах загорается отчаяние.
Ма Хунцзюнь обрушил на врагов огненные шары, но пламя гасло, едва коснувшись их защиты. Его Феникс бился в агонии, не в силах пробить тьму.
Оскар, пытавшийся поддержать команду эликсирами, сам едва не попал под удар и был вынужден отступить, прикрывая Нин Ронрон. Его руки дрожали — не от страха, от бессилия.
— Держитесь! — крикнул Тан Сань, активируя свои лозы. Но тьма пожирала их, не давая опутать врагов. Лозы вяли на глазах, чернели и рассыпались в прах.
Бран чувствовал, как внутри него закипает ярость. Третье кольцо пульсировало бешено, требуя выхода. Но Элекс предупредил: «Если ты сорвёшься сейчас, вы все погибнете». Он сдерживал себя из последних сил, видя, как его друзья падают один за другим.
На трибунах Юй Сяоган вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.
— Это катастрофа, — прошептал он. — Они не готовы к такому. Их техники… они подавляют саму волю к сопротивлению. Девятка проигрывает. Бран… почему он не вмешивается?
— Есть ли шанс? — спросил Флендер, и в его голосе впервые прозвучала растерянность.
— Только чудо. Или что-то, чего противник не ожидает.
А на арене Девятка отступала под натиском тьмы. Сяо У, получив удар в плечо, упала и не могла подняться — её ноги подкашивались, а в глазах мутилось. Тан Сань, прикрывая её, сам едва держался на ногах, его лозы больше не откликались. Нин Ронрон, обессиленная, рухнула на колени, и её Пагода погасла с жалобным звоном. Оскар закрывал её собой, готовый принять удар.
— Сдавайтесь! — крикнул лидер Империи Тьмы, и в его голосе звучало торжество. — Вы проиграли! Ваши души будут гореть в нашей тьме!
— Нет, — раздался тихий, но твёрдый голос.
Все обернулись.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин стояли рядом, держась за руки. Они были изранены, окровавлены, едва живые. Но вокруг них клубилась странная энергия — не белая, не чёрная, а какая-то серая, пульсирующая в такт их сердцам. Воздух вокруг них начал вибрировать.
— Мы не сдадимся, — сказал Дай Мубай, и его голос звучал глухо, словно из другого мира.
— Никогда, — эхом отозвалась Чжу Чжуцин, и в её глазах, обычно пустых, загорелся огонь.
Их кольца вспыхнули одновременно. Свет ослепил всех на арене. А когда он погас, перед противниками стояло не двое, а одно существо — огромный белый тигр с чёрными полосами, горящими алыми глазами и когтями, из которых сочилась тьма. Но тьма эта была другой — не враждебной, а родной, частью их самих.
— Белый Тигр Ада, — выдохнул Юй Сяоган, вскакивая с места. — Они сделали это! Слияние духов! На таком уровне! Это легенда!
На трибунах император Тьмы резко выпрямился, вцепившись в подлокотники. В его глазах впервые за весь день появилось что-то живое — ярость пополам со страхом. Соседний император, напротив, откинулся на спинку кресла и чуть заметно улыбнулся, словно увидел то, что искал.
Тигр взревел так, что задрожали стены арены. От этого рёва у Брана заложило уши, а противники Империи Тьмы замерли, парализованные ужасом. Тигр бросился вперёд.
То, что произошло дальше, напоминало не бой, а избиение. Белый Тигр Ада, объединивший в себе силу Белого Тигра и Чёрной Адской Пантеры, был неуязвим для тёмных техник. Его когти разрывали защиту противников, как бумагу. Его рёв парализовывал волю. Его скорость была такова, что глаз не успевал следить за движениями — только смазанная полоса, только вспышка, только удар.
Первый боец Империи Тьмы отлетел к стене и потерял сознание, не успев даже вскрикнуть. Второй, попытавшийся контратаковать, был сбит с ног одним ударом лапы — его чёрная аура разлетелась осколками. Третий… четвёртый… пятый…
На трибунах император Тьмы побелел от ярости. Он вскочил с трона, но советник удержал его за рукав, что-то зашептав на ухо. Тот медленно сел, но его пальцы до хруста сжали подлокотники.
— Невозможно! — закричал лидер команды, тот, кто ещё минуту назад торжествовал победу. Теперь он пятился в ужасе, спотыкаясь о тела своих павших товарищей. — Этого не может быть! Мы непобедимы!
Тигр остановился прямо перед ним, нависая огромной тушей. Его алые глаза смотрели прямо в душу, и в этом взгляде не было ни злости, ни торжества — только спокойная, абсолютная уверенность в своей силе.
— Сдавайся, — прозвучал голос — два голоса одновременно, Дай Мубая и Чжу Чжуцин, слившихся воедино. Он звучал так, словно говорила сама стихия.
Лидер рухнул на колени, не в силах больше сопротивляться. Его тьма рассеялась, как дым.
— Сдаюсь…
Тигр замер, а потом начал таять, распадаться на две фигуры. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, обессиленные, едва держались на ногах, но они были живы. Мубай поддерживал Чжуцин, а она — его. Они стояли, шатаясь, но на их лицах были улыбки.
И они победили.
Судья, придя в себя, объявил:
— Победа академии Шрек!
Трибуны взорвались овациями. Люди кричали, плакали, обнимались. То, что они увидели, было не просто боем — это было рождение легенды.
Юй Сяоган медленно опустился в кресло и перевёл дух. Его руки всё ещё дрожали.
— Они сделали это, — прошептал он. — Слияние духов на таком уровне… это легенда. Теперь они станут ещё сильнее. Если выживут, конечно.
В императорской ложе воцарилась тишина. Император Тьмы смотрел на своих поверженных бойцов с каменным лицом, но в его глазах полыхала ярость, которую он едва сдерживал. Его пальцы до сих пор впивались в подлокотники, оставляя в дереве глубокие борозды.
Император Небесного Доу, напротив, едва сдерживал довольную улыбку. Он повернулся к своему соседу и сказал достаточно громко, чтобы тот услышал:
— Похоже, наши юные дарования сегодня превзошли сами себя.
Соседний император, тот, что приехал инкогнито, задумчиво поглаживал подбородок. В его глазах горел не просто интерес — азарт коллекционера, увидевшего редкий экземпляр.
— Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно. Таких бы к себе…
Он осёкся, но советник, стоявший за его спиной, понимающе кивнул.
Вечером, когда Девятка праздновала победу в отведённых покоях, в императорском дворце кипели совсем другие страсти. Советник Лань, тот самый, что встретил их у ворот, стоял перед императором Небесного Доу и докладывал последние новости. Его лицо было бесстрастным, но в глазах поблёскивала та самая хитринка, которая отличала всех придворных интриганов.
— Император Тьмы в ярости, ваше величество. Он требует пересмотра результатов, заявляет, что слияние духов — запрещённая техника. Он кричал на своих советников так, что было слышно в соседних покоях. Говорят, разбил вазу династии Мин.
— Запрещённая? — император усмехнулся, отпивая вино из кубка. — С каких пор? Ни в одном своде правил турнира нет запрета на слияние. Просто никто не мог его выполнить. А эти дети смогли. Пусть дуется.
— Он настаивает на личной встрече с вами. Говорит, что это оскорбление его империи.
— Пусть настаивает. Я не собираюсь идти у него на поводу. У него нет козырей. А что наш таинственный гость?
— Император соседней державы… — Лань понизил голос, — запросил аудиенцию с Девяткой. Особенно его заинтересовал мальчик по имени Бран. Он уже собирает о нём информацию через своих людей.
Император нахмурился.
— Это может быть опасно. Если он переманит их…
— Я предлагаю пока не вмешиваться, — подал голос Дугу Бо, до этого молча стоявший в углу. Он вышел на свет, и его жёлтые глаза блеснули. — Пусть встретятся. Мы будем наблюдать. Если гость попытается что-то предпринять — у нас всегда есть рычаги давления. Например, то, что Девятка сейчас под защитой империи. Любые попытки переманить их будут расценены как враждебный акт. А воевать с нами он пока не готов.
Император задумался, барабаня пальцами по столу. Потом кивнул.
— Хорошо. Действуй, Дугу Бо. Но будь осторожен. Эти дети… они слишком ценны, чтобы их потерять. И слишком опасны, чтобы отдавать их кому-то другому.
Дугу Бо поклонился и вышел. В коридоре он позволил себе лёгкую усмешку. Игра начиналась.
В покоях императора Тьмы царила иная атмосфера. Он метался по комнате, как раненый зверь, сметая всё на своём пути. Ваза, о которой говорил Лань, действительно разбилась — осколки хрустели под ногами.
— Это позор! — шипел он, останавливаясь перед окном и впиваясь пальцами в подоконник. — Мои лучшие бойцы разбиты какой-то кучкой выскочек! Я требую объяснений! Я требую крови!
— Ваше величество, — осторожно начал его советник, низко кланяясь, — возможно, нам стоит пересмотреть нашу тактику. Эти дети… они не просто талантливы. Они уникальны. Особенно тот, с тёмными кольцами. Бран. Наши маги чувствуют в нём огромную силу. Если мы сможем заполучить его…
— Заполучить? — император резко обернулся, и в его глазах блеснул безумный огонь. — Ты предлагаешь похитить его прямо из-под носа у Небесного Доу? Пока он здесь, под защитой императора и этих… этих чудовищ?
— Я предлагаю подумать, ваше величество. У нас есть время. Турнир продолжается. Они будут выходить на арену. Рано или поздно представится случай. А пока… мы можем навести справки. Узнать их слабые места.
Император Тьмы задумчиво посмотрел в окно, на огни дворца напротив.
— Хорошо. Подумаем. Но если представится случай… действуй. И не жалей никого.
Советник поклонился и вышел, а император остался стоять у окна, глядя в темноту. Его пальцы продолжали выбивать дробь по подоконнику.
А в покоях соседнего императора царило спокойствие. Он сидел у камина, перебирая свитки с донесениями, и на его лице играла лёгкая, задумчивая улыбка.
— Что скажешь? — спросил он у своего советника, не поднимая глаз.
— Они сильны, ваше величество. Очень сильны. Особенно эта парочка, что слилась в тигра. Такое слияние на их уровне — это признак невероятной совместимости и доверия. Если они останутся в Небесном Доу, это усилит позиции императора. А он и так слишком силён.
— Значит, надо сделать так, чтобы они ушли к нам, — спокойно ответил император, откладывая свиток. — Но не силой. Доброй волей. Завтра пригласи их на аудиенцию. Посмотрим, что они за люди. И подготовь подарки. Хорошие подарки. Такие, от которых трудно отказаться.
— А если не согласятся?
Император посмотрел на огонь в камине. Пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на угли.
— Тогда будем думать дальше. Но я надеюсь, что они умны. Очень надеюсь.
Советник поклонился и вышел.
Император ещё долго сидел, глядя на огонь.
— Интересные времена наступают, — пробормотал он. — Очень интересные. И эти дети… они могут стать либо нашими лучшими друзьями, либо самыми опасными врагами. Надо выбрать правильно.
На следующее утро Девятку проводили в малую гостиную дворца, где их уже ждал император соседней державы. Он сидел у камина в простом, но дорогом кресле, и в его облике не было ни капли той напыщенности, что отличала других правителей. Одет он был в тёмно-синий халат, расшитый серебряными нитями, но без излишней роскоши. В руке он держал чашку с чаем, и аромат заполнял всю комнату.
— Проходите, садитесь, — приветливо сказал он, указывая на кресла напротив. — Чай? Вино? Что предпочитаете?
— Чай, — ответил за всех Тан Сань, внимательно изучая императора.
Слуги бесшумно наполнили чашки. Чай был необычным — с лёгкой горчинкой и послевкусием, от которого по телу разливалось тепло.
— Я пригласил вас, чтобы познакомиться, — начал он, когда все устроились. — То, что вы показали вчера на арене, впечатляет. Особенно вы, — он кивнул Дай Мубаю и Чжу Чжуцин, которые, несмотря на усталость, держались с достоинством. — Слияние духов на таком уровне — это большая редкость. Я видел такое всего несколько раз в жизни.
— Спасибо, — ответил Дай Мубай, чуть склонив голову.
— Но я хотел поговорить не только об этом. — Император перевёл взгляд на Брана. Его глаза, тёмные и глубокие, словно видели насквозь. — Ты — тот самый мальчик, о котором столько говорят? С духами мёртвых?
— Да, — коротко ответил Бран, чувствуя, как Элекс внутри него насторожился.
— Интересно. Очень интересно. — Император помолчал, глядя на огонь. Пламя отражалось в его глазах, и казалось, что они горят. — Я не буду скрывать: я хочу, чтобы вы перешли под мою защиту. Моя империя богата, сильна и… далека от интриг, которые плетутся здесь. У нас вы будете в безопасности. Я дам вам всё, что пожелаете: ресурсы, знания, защиту. Любые условия.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Но есть одно «но». — Его голос стал чуть жёстче. — Если вы откажетесь, вы станете моими врагами. Не сейчас, не завтра. Но если наши империи когда-нибудь столкнутся… вы будете на той стороне. И я буду вынужден действовать соответственно.
— А как же турнир? — спросил Оскар, стараясь скрыть волнение.
— Турнир — дело временное. А ваша жизнь — долгая. Подумайте. Я не тороплю. У вас есть время до конца турнира.
Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. На прощание он кивнул каждому, задержав взгляд на Бране чуть дольше, чем на остальных.
У выхода он остановился и обернулся.
— И ещё. Будьте осторожны с императором Тьмы. Он не прощает поражений. И у него длинные руки. Очень длинные. Я бы на вашем месте не выходил за пределы дворца без сопровождения.
Девятка вернулась в свои покои в глубокой задумчивости. Предложение было заманчивым — слишком заманчивым. Но что-то в нём настораживало.
— Он прав в одном, — тихо сказал Элекс. — Здесь становится опасно. Но бежать — не значит победить. Ты не беглец, Бран. Ты воин.
— Я знаю, — ответил Бран. — Мы останемся.
— Решать вам. Но помните: вы не одни.
Сяо У подошла к Брану и взяла его за руку.
— Что скажешь? — спросила она.
— Скажу, что мы должны быть умнее их всех, — ответил он. — И сильнее.
Она улыбнулась.
— Это я люблю.
Когда Девятка вернулась в свои покои, за окнами уже давно стемнело. Бран сидел у окна, глядя на звёзды, и думал о словах соседнего императора. Предложение было заманчивым — слишком заманчивым. Безопасность, ресурсы, защита. Но цена… цена была слишком высока.
— Не спишь? — Серана бесшумно подошла и села рядом.
— Думаю.
— О предложении?
— Да. И о том, что будет дальше.
Серана взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия.
— Что бы ты ни решил, я с тобой, — сказала она.
— Я знаю.
— Она права, — тихо сказал Элекс. — Ты не один. И помни: бежать — не значит победить. Но и оставаться слепым — верная смерть.
— Я не слепой, — ответил Бран. — Я вижу их всех. Император Тьмы, который хочет отомстить. Соседний император, который хочет нас купить. Наш император, который хочет нас использовать. И Дугу Бо, который играет в свою игру.
— И что ты видишь?
— Что мы — пешки. Но пешки, которые могут стать ферзями.
Серана чуть заметно улыбнулась.
— Ты учишься.
— Учусь.
В дверь тихо постучали. Вошёл Тан Сань.
— Не спите? — спросил он.
— Думаем, — ответил Бран.
— Хорошо. Потому что нам нужно решить, что делать дальше. Все собрались в гостиной.
Девятка сидела вокруг стола, на котором Оскар разложил чай и лёгкие закуски. Даже Ма Хунцзюнь не ел — просто сидел и слушал.
— Мы должны принять решение, — начал Тан Сань. — Предложение соседнего императора… оно не последнее. Будут и другие. Каждый захочет нас использовать.
— Я знаю, — кивнул Бран. — Но я не хочу быть чьей-то пешкой.
— Никто не хочет, — отозвался Дай Мубай. — Но выбора у нас мало.
— Выбор есть всегда, — неожиданно твёрдо сказала Нин Ронрон. Все удивлённо посмотрели на неё. — Мой отец всегда говорил: «Когда все хотят тебя использовать, значит, ты чего-то стоишь. А когда ты чего-то стоишь, ты можешь выбирать, кому продаться».
— Твой отец мудр, — усмехнулся Тан Сань.
— Он циник, — поправила Нин Ронрон. — Но иногда цинизм полезен.
— Значит, мы не продаёмся, — подвёл итог Бран. — Мы остаёмся собой. Девяткой. И будем играть по своим правилам.
— А если они не примут наши правила? — спросил Оскар.
— Тогда мы заставим их принять.
В комнате повисла тишина. Потом Сяо У вдруг рассмеялась — звонко, радостно, как всегда.
— Вот это я понимаю! — воскликнула она. — Наш Бран! Всегда знала, что ты не простой!
— Я и не простой, — улыбнулся Бран. — Я — часть Девятки.
— Это точно, — прогудел Ма Хунцзюнь, наконец-то принимаясь за еду. — А теперь дайте поесть, а то я от волнения совсем ослаб.
Все рассмеялись. Напряжение спало.
Поздно ночью, когда все разошлись, Бран снова вышел на балкон. Звёзды сияли ярко, луна заливала дворец серебром. Где-то в темноте прятались враги. Где-то ждали союзники. Где-то император Тьмы строил планы мести, перебирая в уме имена своих врагов. Где-то советник Лань плёл интриги, тихо переговариваясь с осведомителями. А где-то, в глубине леса, Эр Мин смотрел на звёзды и ждал, чувствуя, как нарастает напряжение. А здесь, в этой комнате, спали его друзья.
— Ты сделал правильный выбор, — тихо сказал Элекс.
— Я ещё ничего не выбрал.
— Выбрал. Ты выбрал быть собой. Это самое сложное.
Бран кивнул и вернулся в комнату.
Завтра будет новый день. Новая битва. Новая игра.
Глава 55. Союз академий
Две недели пролетели как одно мгновение. Две недели непрерывных боёв, побед и поражений, взлётов и падений. Две недели, за которые Девятка Шреков превратилась из просто талантливой команды в настоящую легенду турнира. После невероятной победы над Империей Тьмы, после того легендарного слияния Белого Тигра Ада, о них заговорили все. Газеты, глашатаи на площадях, придворные сплетники — каждый считал своим долгом обсудить этих удивительных детей, которые раз за разом опровергали все прогнозы и выходили победителями из самых безнадёжных ситуаций.
Бран стоял у окна своих покоев и смотрел, как над столицей встаёт солнце. Этот рассвет был особенным — сегодня последний день турнира. Сегодня решится судьба чемпионского титула. Сегодня Девятка сразится с командой, которая не проиграла ни одного боя за весь турнир и считалась главным фаворитом — Школой Стихий.
Он слышал о них многое. Команда из семи мастеров, каждый из которых владел одной из природных стихий. Огонь, молнии, ветер — их атаки были настолько сокрушительны, что противники просто не успевали ничего противопоставить. Говорили, что их лидер, маг огня по имени Инферно, мог одним ударом испепелить целый отряд. А его правая рука, повелительница ветра Аэра, создавала такие ураганы, что сносила защиту любой команды за считанные секунды.
— Ты волнуешься, — раздался голос Элекса. Сегодня он звучал спокойно, даже немного отстранённо — старый дух словно пытался передать Брану частицу своей вековой мудрости.
— Немного, — признался Бран. — Слишком многое поставлено на карту. Императоры смотрят, культ где-то рядом, Дугу Бо со своими тайнами… Иногда мне кажется, что мы не на турнире, а на поле боя, где каждое наше движение может изменить судьбу мира.
— Так и есть, — ответил Элекс. — Турнир — это только ширма. Настоящая битва происходит за кулисами. Но сегодня вам нужно думать только об одном: о бое. Остальное потом.
Бран кивнул. Он знал, что Элекс прав. Сегодня нельзя отвлекаться.
За спиной послышался лёгкий шорох — Серана проснулась. За эти две недели она полностью восстановилась и даже успела получить своё долгожданное третье кольцо. Церемония была тихой, почти интимной — только Девятка, Флендер и Дугу Бо присутствовали в тайном зале академии, когда Серана впитала силу древнего ледяного духа, найденного в горах. Теперь вокруг неё пульсировали три кольца — два жёлтых и одно новое, фиолетовое, цвет которого говорил о невероятной силе, скрытой в этой хрупкой девочке.
— Ты опять не спал, — сказала она, подходя к окну и вставая рядом. Её плечо коснулось его плеча, и Бран почувствовал привычный холод, который уже давно перестал быть для него чужим.
— Не мог, — ответил он. — Слишком много мыслей.
— О бое?
— О том, что будет после. Императоры, политика, культ… иногда мне кажется, что турнир — это только начало.
— Так и есть, — спокойно ответила Серана. — Но сегодня мы должны победить. Ради себя. Ради Девятки.
Бран повернулся и посмотрел на неё. В её глазах, обычно холодных и отстранённых, сегодня горел тот самый огонь, который делал её такой сильной.
— Ты готова?
— Я готова. Моё третье кольцо ждёт своего часа. Этот Инферно ещё узнает, что такое настоящий холод.
— Не торопись, — улыбнулся Бран. — Прибережём сюрпризы для финала.
В дверь отчаянно забарабанили, и в комнату влетела Сяо У — растрёпанная, но уже одетая в парадную форму, которая за две недели стала ей почти родной.
— Подъём! — закричала она так, что, наверное, разбудила всех в радиусе километра. — Сегодня великий день! Финальный бой! Мы покажем этим стихийным выскочкам, где раки зимуют! Серана, ты с нами? Ты же теперь с новым кольцом! Они даже не поймут, что их заморозило!
— Я с вами, — улыбнулась Серана — той редкой, тёплой улыбкой, которую Бран видел всего несколько раз.
— Вот это дух! — одобрила Сяо У. — Оскар уже завтрак готовит! Такой аромат, что у меня слюнки текут! Пошли быстрее, а то Ма Хунцзюнь, кажется, уже начал тренировку челюстей прямо во сне!
Бран и Серана переглянулись и пошли за ней.
В общей гостиной царила атмосфера деловой суеты. Оскар, как всегда, превзошёл самого себя — стол ломился от яств, и даже невозмутимые слуги, приставленные к ним императором, с удивлением поглядывали на это изобилие. Ма Хунцзюнь, несмотря на ранний час, уже вовсю уплетал за обе щёки, и Нин Ронрон, сидевшая рядом, только качала головой, но с такой тёплой улыбкой, что было ясно — она давно привыкла.
Тан Сань сидел во главе стола, спокойный и сосредоточенный, как всегда. Рядом с ним — Дай Мубай и Чжу Чжуцин, которые после того легендарного слияния стали ещё ближе друг к другу. В их взглядах, которыми они обменивались, читалось что-то новое — не просто доверие, а полное, абсолютное слияние душ.
— Сегодня последний бой, — начал Тан Сань, когда все расселись. — Противник — Школа Стихий. Семеро мастеров, каждый владеет одной из природных сил. Огонь, молнии, ветер. Их атаки разрушительны, и они привыкли побеждать быстро и сокрушительно.
— Мы видели их бои, — кивнул Дай Мубай. — Они действительно сильны. Инферно, их лидер, использует огонь так, что пламя принимает формы живых существ. А эта Аэра… её ветер режет, как тысяча клинков.
— Но у них есть слабость, — добавил Тан Сань. — Они не привыкли к долгим боям. Если мы сможем растянуть схватку, измотать их, они начнут ошибаться.
— А если не начнут? — спросил Оскар.
— Тогда у нас есть Бран и Серана, — улыбнулся Тан Сань. — И наше слияние, — он кивнул Дай Мубаю и Чжу Чжуцин. — Мы справимся.
Он обвёл взглядом каждого, задержался на Бране, на Серане.
— Сегодня мы должны показать всё, на что способны. Не ради императоров, не ради славы — ради себя. Ради того, что мы построили вместе.
— За Девятку! — поднял кружку Оскар.
— За Девятку! — подхватили все.
Арена встретила их оглушительным рёвом десятков тысяч зрителей. Трибуны, уходящие в небо на десятки ярусов, были забиты до отказа. Люди сидели на ступенях, стояли в проходах, висели на ограждениях — каждый хотел увидеть финал, каждый хотел стать свидетелем истории.
Солнце стояло высоко, заливая арену ослепительным светом. Но Бран чувствовал, что где-то в этом свете прячутся тени. Тени, которые следили за каждым их шагом.
На главной трибуне, под золотым балдахином, восседали трое. Император Небесного Доу — спокойный, уверенный, с лёгкой улыбкой на губах. Император Тьмы — мрачный, как грозовая туча, с глазами, в которых горела плохо скрываемая ярость. И соседний император — тот самый, что предлагал им перейти под его защиту, — с задумчивым, изучающим взглядом.
— Все трое здесь, — тихо сказал Элекс. — Смотрят. Оценивают. Ждут.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран. — Пусть смотрят.
Девятка вышла на арену. Напротив них, с другой стороны, уже строилась Школа Стихий. Семеро бойцов в разноцветных одеждах, соответствующих их стихиям. В центре — Инферно, высокий мужчина с огненно-рыжими волосами и глазами, в которых, казалось, горело настоящее пламя. Справа от него — Аэра, стройная женщина с длинными серебристыми волосами, развевающимися даже в полном безветрии. Слева — повелитель молний, сухой, жилистый мужчина с разрядами, играющими на кончиках пальцев.
— Красивая команда, — заметил Тан Сань. — Но мы красивее.
— Скромность — не твоя черта, — усмехнулся Дай Мубай.
— Сегодня можно, — улыбнулся Тан Сань.
Судья поднял руку.
— Бой! — прозвучал его голос, усиленный магией.
И началось.
Первая атака Школы Стихий была сокрушительной. Инферно, не тратя времени на разведку, активировал своё третье умение, и из его рук вырвался огненный дракон, который с рёвом обрушился на Девятку. Одновременно Аэра создала воздушный вихрь, который подхватил пламя, превратив его в огненный ураган чудовищной силы.
— Барьер! — крикнул Тан Сань.
Нин Ронрон сработала мгновенно — её Пагода Семи Сокровищ вспыхнула разноцветным светом, и барьер, усиленный тремя кольцами, выдержал первый удар. Но Бран видел, как побелели её пальцы — нагрузка была колоссальной.
— Оскар! — крикнул Тан Сань.
Оскар, не теряя ни секунды, швырнул свои усиливающие шарики бойцам первой линии. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, проглотив их, почувствовали, как силы удвоились. Их третьи кольца засветились ярче, и они рванули вперёд, пытаясь прорвать строй противника.
Но Школа Стихий не была бы фаворитом, если бы её так легко можно было сломать. Повелитель молний активировал своё второе умение, и с неба обрушился град электрических разрядов, заставляя Дай Мубая и Чжу Чжуцин уклоняться, теряя темп.
— Сяо У! — крикнул Тан Сань.
Сяо У, используя усиленную скорость, рванула в обход, пытаясь зайти с фланга. Но Аэра, почувствовав её движение, создала воздушную стену, отбросившую Сяо У назад.
— Они слишком скоординированы, — пробормотал на трибуне Юй Сяоган. — Тан Сань, что ты придумаешь?
Ма Хунцзюнь, заняв позицию на возвышении, обрушил на врагов свои огненные шары. Но пламя Инферно было сильнее — он просто поглощал атаки Ма Хунцзюня, усиливаясь от них.
— Бесполезно! — крикнул Ма Хунцзюнь. — Он питается огнём!
— Серана! — крикнул Тан Сань.
Серана вышла вперёд и активировала своё третье умение. Фиолетовое кольцо вспыхнуло, и из её рук вырвался Морозный Вихрь — не просто струя холода, а настоящий ледяной ураган, который столкнулся с огненным драконом Инферно. Пар и лёд взметнулись в воздух, застилая всё вокруг.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Бран, используя момент, активировал своё второе умение. Тени вырвались из него и обрушились на Инферно, заставляя его на мгновение замереть — голоса его жертв зазвучали в голове. Но лидер Школы Стихий был силён. Он отшатнулся, но не потерял контроль.
— Дай Мубай! Чжу Чжуцин! — крикнул Тан Сань.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, используя момент, активировали своё слияние. Вокруг них заклубилась серая энергия, и через мгновение перед противником стоял Белый Тигр Ада. Тигр взревел так, что задрожали стены арены, и бросился на Инферно.
Но Аэра и повелитель молний прикрыли своего лидера. Воздушный вихрь и молнии ударили в тигра одновременно, отбрасывая его назад.
— Они сильны! — крикнул Дай Мубай голосом, в котором звучали две тональности сразу.
— Знаю! — ответил Тан Сань. — Но мы тоже!
Он активировал своё третье умение, и Синяя Серебряная Лоза опутала ноги повелителя молний, лишая его манёвренности. Ма Хунцзюнь, видя это, обрушил на него огненный вихрь, не давая возможности освободиться.
Сяо У, используя момент, рванула к Аэре. Её третье умение, Танец Кролика, обрушилось на повелительницу ветра градом ударов, от которых та едва успевала уклоняться.
Бран и Серана, стоя рядом, координировали атаки. Тени и лёд смешивались, создавая зоны, где противник терял ориентацию.
Бой затягивался. Школа Стихий, не привыкшая к долгим схваткам, начала терять темп. Их атаки становились менее скоординированными, дыхание сбивалось.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Бран активировал своё третье умение — Трон Перехода. Он почувствовал, как души внутри него откликаются, отдавая ему свою силу. Вместе с силой пришла их боль, их страх, их последние мгновения. Но Бран принял это, не отгораживаясь.
Его аура стала давящей, тяжёлой. Инферно, почувствовав это, замер на мгновение, и этого хватило.
Серана активировала своё второе умение, и Ледяная Стена выросла прямо перед ним, отрезая от поддержки. Тигр, используя момент, прыгнул и одним ударом выбил Инферно из боя.
Лидер Школы Стихий рухнул на землю без сознания.
Оставшиеся двое, видя это, сдались.
Судья поднял руку.
— Победа академии Шрек! Девятка Шреков — чемпионы турнира!
Бран стоял на арене, тяжело дыша, и смотрел, как его друзья обнимаются, прыгают, кричат от радости. Сяо У скакала вокруг Тан Саня, требуя, чтобы он похвалил её. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, выйдя из слияния, поддерживали друг друга, уставшие, но счастливые. Оскар и Нин Ронрон обнимались, и по щекам Нин Ронрон текли слёзы счастья. Ма Хунцзюнь, забыв о еде, просто стоял и улыбался во весь рот.
Серана подошла к Брану и взяла его за руку.
— Мы сделали это, — сказала она.
На трибунах император Небесного Доу поднялся и зааплодировал. Его примеру последовали все зрители. Император Тьмы, скривившись, тоже встал, но в его глазах горела такая ненависть, что Бран невольно поёжился. Соседний император аплодировал искренне, с лёгкой, задумчивой улыбкой.
— Ты чувствуешь? — тихо спросил Элекс.
— Да, — ответил Бран. — Император Тьмы… он не простит нам этого поражения.
— Не простит. Но сегодня не думай об этом. Сегодня вы победили.
Церемония награждения была пышной и торжественной. Девятке вручили огромный золотой кубок и медали, усыпанные драгоценными камнями. Но для Брана главной наградой были не они, а улыбки друзей и тепло руки Серан.
Вечером во дворце устроили пир в честь победителей. Но Девятка не задержалась там надолго — слишком устали, слишком много эмоций выплеснули за день.
Уже в покоях, когда все разошлись по комнатам, к Брану подошёл слуга и тихо сказал:
— Вас ждут в малой гостиной. Учитель Дугу Бо просил прийти. Только вы.
Бран нахмурился.
— Один?
— Только вы.
— Иди, — сказал Элекс. — Это важно.
Бран кивнул и пошёл.
Малая гостиная находилась в отдалённом крыле дворца, куда редко заходили слуги. Бран шёл по пустым коридорам, освещённым редкими факелами, и чувствовал, как где-то в темноте прячутся тени. Не те, что принадлежали культу — просто тени ночного дворца.
Дверь в гостиную была приоткрыта. Бран вошёл.
Внутри, вокруг небольшого стола, сидели все мастера академии — Флендер, Лю Эрлун, Чжао Уцзы, Юй Сяоган. И Дугу Бо, который стоял у камина, глядя на огонь.
— Садись, — сказал Флендер, указывая на свободное кресло.
Бран сел, чувствуя на себе внимательные взгляды.
— Мы собрали тебя, потому что пришло время говорить открыто, — начал Дугу Бо, не оборачиваясь. — Турнир закончен. Вы победили. Но настоящая война только начинается.
Он повернулся и посмотрел на Брана своими жёлтыми глазами.
— Я служу императору. Это правда. Я докладываю ему обо всём, что происходит. Но это не значит, что я служу его министрам. И уж точно не значит, что я служу тем, кто плетёт интриги за его спиной.
Он сел в кресло напротив Брана и продолжил:
— Император Тьмы не простит вам поражения. Он уже ищет способы отомстить. Соседний император, тот, что предлагал вам перейти под его защиту, тоже не остановится. Он будет искать подходы, давить, уговаривать. А наш император… он хочет использовать вас. Не как врагов, а как оружие.
— Мы не оружие, — твёрдо сказал Бран.
— Знаю, — кивнул Дугу Бо. — Поэтому я здесь. Я хочу помочь вам остаться людьми.
— Зачем? — прямо спросил Бран. — Зачем вам это?
Дугу Бо помолчал, глядя на огонь. Пламя отражалось в его глазах, и Брану показалось, что он видит в них боль.
— Потому что они убили мою внучку, — тихо сказал он. — Культ. Много лет назад. Она была талантливой, красивой, умной. Они пришли ночью, забрали её, а через неделю нашли тело. Без души. Пустое.
Он сжал кулаки.
— Я поклялся уничтожить их. Всех. До одного. И для этого мне нужны вы. Ваша сила, ваша вера, ваша решимость. Вместе мы сможем противостоять им. Вместе мы сможем защитить этот мир.
— Он не врёт, — тихо сказал Элекс. — Его боль настоящая.
— Что мы должны делать? — спросил Бран.
— Пока — ничего, — ответил Дугу Бо. — Отдыхать, восстанавливаться, радоваться победе. Но будьте готовы. Я буду передавать вам информацию. О планах императоров, о перемещениях культа, о тех, кто хочет вам навредить. А вы будете действовать.
— Это опасно, — заметил Флендер. — Если узнают…
— Если узнают, меня казнят, — спокойно сказал Дугу Бо. — Я знаю. И я готов к этому.
— Почему вы рискуете?
— Потому что я уже стар, — усмехнулся Дугу Бо. — А они — будущее. И если я могу помочь им выжить, я помогу. Даже ценой своей жизни.
Бран смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то новое — не страх, не злость, а решимость.
— Мы не подведём вас, — сказал он. — Обещаю.
— Не обещай, — покачал головой Дугу Бо. — Просто делай то, что должен.
Встреча закончилась далеко за полночь. Бран вернулся в свои покои, лёг на кровать и долго смотрел в потолок, думая о том, что сказал Дугу Бо.
— Ты должен быть осторожен, — предупредил Элекс. — Он прав — игра только начинается. И ставки в ней выше, чем на любом турнире.
— Я знаю, — ответил Бран. — Но теперь мы не одни. У нас есть союзник.
— Есть. Но помни: в политике союзники сегодня могут стать врагами завтра.
— Помню.
За стеной тихо спала Серана. Где-то в другой комнате — остальные. А где-то в темноте, за стенами дворца, ждали те, кто хотел их уничтожить.
Но сегодня они победили. И это было главное.
Следующее утро встретило Брана ярким солнцем и пением птиц. После вчерашнего пира и долгой ночной встречи он чувствовал лёгкую усталость, но внутри разливалось странное спокойствие. Турнир закончен. Они победили. Теперь можно было перевести дух.
— Ты уже не спишь? — Серана сидела на подоконнике, глядя на сад. В утреннем свете её лицо казалось почти тёплым.
— Не могу, — ответил Бран, садясь на кровати. — Слишком много мыслей.
— О Дугу Бо?
— О нём тоже. О том, что будет дальше.
— Что бы ни было, мы справимся, — уверенно сказала она. — Мы всегда справлялись.
Бран улыбнулся. С ней рядом даже самые мрачные мысли отступали.
В дверь постучали, и вошёл Тан Сань.
— Доброе утро, — сказал он. — Флендер собирает всех через час. Говорит, что-то важное.
— Опять? — вздохнул Бран.
— Наверное, планы на возвращение, — пожал плечами Тан Сань. — Турнир-то кончился.
За завтраком Девятка обсуждала вчерашний бой, смеялась, вспоминала забавные моменты. Даже Ма Хунцзюнь, доедавший уже третью порцию, участвовал в разговоре, правда, с набитым ртом.
— А помнишь, как Серана своим вихрем чуть не заморозила Инферно? — хохотала Сяо У.
— Я контролировала, — спокойно ответила Серана, но в её глазах мелькнула улыбка.
— А Бран своими тенями! Он так испугался, что чуть не упал!
— Сяо У! — укоризненно сказал Тан Сань, но сам улыбался.
После завтрака Флендер объявил, что они останутся во дворце ещё на несколько дней — император хотел устроить прощальный приём в честь победителей. А потом — возвращение в академию.
— Отдыхайте, — сказал он. — Вы заслужили.
Но Бран знал, что отдых будет недолгим. Где-то в темноте уже собирались тучи, и гроза была неизбежна.
Три дня пролетели как одно мгновение. Приёмы, банкеты, встречи с важными людьми — Девятка купалась в лучах славы. Но Бран чувствовал, что за каждым комплиментом, за каждой улыбкой скрывается что-то другое. Расчёт. Желание использовать.
Император Тьмы уехал на следующий же день после финала, даже не попрощавшись. Поговаривали, что он разбил в своих покоях не одну вазу и кричал так, что было слышно в соседних залах. Соседний император задержался, но перед отъездом снова пригласил Девятку на разговор.
— Я не буду уговаривать, — сказал он, глядя на них с лёгкой улыбкой. — Просто запомните: мои двери всегда открыты для вас. Если здесь станет слишком опасно — приходите. Моя империя богата, и я умею ценить таланты.
Он уехал, оставив после себя лёгкий аромат дорогих духов и ощущение, что они ещё встретятся.
В последний вечер Дугу Бо снова пришёл к Брану.
— Запомни имена, — сказал он, протягивая свиток. — Здесь те, кому нельзя доверять. И те, кто может стать союзниками. Изучи, запомни, уничтожь.
Бран развернул свиток. Там были десятки имён — министры, генералы, торговцы, даже несколько слуг во дворце. И напротив каждого — пометки: «опасен», «нейтрален», «возможный союзник».
— Спасибо, — сказал Бран.
— Не благодари, — покачал головой Дугу Бо. — Просто будь осторожен. Культ не дремлет. И император Тьмы тоже. Они будут ждать своего часа.
Он ушёл, растворившись в темноте коридора, и Бран остался один.
— Ты готов к тому, что будет? — спросил Элекс.
— Готов, — ответил Бран. — Мы готовы.
Утром следующего дня Девятка покидала дворец. Колонна повозок выехала за ворота под крики толпы, провожающей своих героев. Люди бросали цветы, махали руками, выкрикивали имена. Сяо У, высунувшись из повозки, махала в ответ, и её улыбка, казалось, освещала всё вокруг.
Бран сидел рядом с Сераной, сжимая её руку, и смотрел, как столица медленно исчезает за горизонтом. Золотые купола дворца, белые стены, зелёные сады — всё это оставалось позади.
Впереди была академия. Впереди была новая жизнь. И новые битвы.
Но сегодня они возвращались домой.
Серана положила голову ему на плечо и закрыла глаза.
— Я устала, — прошептала она.
— Отдыхай, — ответил Бран. — Я постерегу.
Где-то вдалеке, на стенах города, мелькнули тени. Они смотрели вслед уходящим повозкам, и даже на таком расстоянии от них веяло холодом — не тем, что от Сераны, а могильным, пустым, высасывающим жизнь.
— Ключ уезжает, — прошелестел первый голос, похожий на шелест сухих листьев. — Увозит с собой свою силу. И замок с ним.
— Замок, — эхом отозвался второй, более глубокий, словно из колодца. — Интересно, знает ли она, что её роль не просто защищать? Что она — последняя преграда? Что если она падёт, Врата откроются сами?
— Не знает, — ответил третий, самый тихий, но от этого самый пугающий. — Никто из них не знает. Они думают, что это просто дружба. Просто любовь. Просто команда.
— Глупцы, — прошелестел первый. — Они не понимают, что связаны не чувствами — судьбой. Их нити сплетены в один узел. Если потянуть за одну — затянется другая.
— Жрец Боли будет доволен, — заметил второй. — Его работа принесла плоды. Ключ напуган. Замок ранен. Трещина пошла.
— Но они ещё сильны, — возразил третий. — Слишком сильны. Их слияние… этот Белый Тигр Ада… даже наши тени когда-то не могли пробить его защиту. А теперь эта сила у детей.
— Время, — прошелестел первый. — Нам нужно время. Ключ растёт быстрее, чем мы ожидали. Каждое новое кольцо приближает час.
— Сколько душ сейчас в нём? — спросил второй.
— Сотни тысяч, — ответил третий. — Первое кольцо — память отца. Второе — забытые души Культа. Третье — пограничники. Он даже не представляет, какой груз несёт.
— Когда будет четвёртое… — начал первый.
— Не торопись, — перебил третий. — Пусть растёт. Пусть набирает силу. Пусть думает, что это его оружие. Чем больше душ он соберёт, тем легче будет открыть Врата.
— А замок? — спросил второй.
— Замок тоже растёт. Её третье кольцо… она теперь опаснее, чем мы думали. Но именно поэтому она должна пасть первой.
— Жрец Снов уже готовит для неё сценарий, — усмехнулся первый. — Она увидит такие кошмары, что сама попросит смерти.
— Тише, — вдруг остановил их третий. — Кто-то идёт.
Тени замерли, вглядываясь в темноту. По стене медленно шёл стражник, зевая и почёсываясь. Он прошёл мимо, даже не заметив трёх фигур, стоявших в двух шагах.
— Люди, — презрительно прошелестел первый. — Они не видят даже того, что у них перед носом.
— Зато они чувствуют, — возразил третий. — Их страх, их боль, их отчаяние — это наша пища. И скоро её будет много.
— Когда? — спросил второй.
— Скоро. Очень скоро. Жрец Боли уже готовит новый удар. Жрец Памяти роется в прошлом ключа. А Жрец Снов… он ждёт, когда замок уснёт.
— А мы?
— Мы будем ждать. Как всегда. Мы умеем ждать.
Тишина повисла над стеной. Три тени медленно растаяли, растворились в тумане, и только лёгкий холодок напоминал о том, что они были здесь.
Стражник, проходя мимо, вдруг поёжился и ускорил шаг, сам не понимая почему.
А повозки Девятки уже скрылись за горизонтом, увозя с собой ключ, замок и надежду всего мира.
Которую тени уже начали пожирать.
Глава 56. Испытание командой
Колонна повозок мерно покачивалась на ухабах горной дороги, и этот монотонный ритм действовал на Девятку успокаивающе. После недель, проведённых в шумной столице, после бесконечных банкетов, приёмов и назойливого внимания, возвращение в академию казалось возвращением домой после долгой и опасной войны. Бран сидел в повозке рядом с Сераной, глядя, как за окном проплывают знакомые пейзажи — холмы, покрытые лесами, горные реки, сёла, где жили простые люди, не знавшие ни о турнирах, ни о политических интригах.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, и в этом свете даже самые обычные вещи казались прекрасными. Где-то вдалеке кричали птицы, ветер доносил запах хвои и цветов, и Бран вдруг остро осознал, как сильно он скучал по этому — по простой, спокойной жизни, где не нужно было каждую секунду ждать удара в спину.
— Ты задумался, — тихо сказала Серана, касаясь его руки. Её пальцы были холодными, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия.
— Думаю о том, как всё изменилось, — ответил Бран. — Полгода назад я даже не знал, что такое турнир. А теперь мы чемпионы. И в то же время — мишени.
— Мы всегда были мишенями, — спокойно ответила Серана. — С тех пор, как культ обратил на нас внимание. Просто теперь об этом знает больше людей.
— Она права, — раздался голос Элекса. — Слава привлекает не только друзей, но и врагов. Но она же даёт защиту. Пока вы на виду, культ не рискнёт напасть открыто.
— А если рискнёт? — спросил Бран.
— Тогда вы будете готовы. Вы всегда готовы.
В других повозках ехали остальные. Сяо У, как всегда, не могла усидеть на месте и то и дело высовывалась, чтобы помахать пролетающим птицам или крикнуть что-то ободряющее прохожим. Тан Сань, сидевший рядом, терпеливо возвращал её на место, но в его глазах светилась такая любовь, что Бран невольно улыбался, глядя на них.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе, и в их молчании чувствовалась такая глубокая связь, что слова были просто не нужны. Оскар и Нин Ронрон тихо переговаривались, обсуждая новые рецепты, которые Оскар хотел опробовать по возвращении. Ма Хунцзюнь, доедая припасы, довольно жмурился и изредка вставлял свои пять копеек в разговоры.
— Слышь, Оскар, — прогудел он с набитым ртом. — А сделаешь сегодня праздничный ужин? Ну, в честь победы?
— Сделаю, — усмехнулся Оскар. — Но если ты снова съешь всё за пять минут, я тебя лично буду кормить только травой неделю.
— Жестоко, — вздохнул Толстяк, но в его глазах горел азарт.
Нин Ронрон прыснула, прикрывая рот ладошкой.
— Оскар, не мучай его. Он же умрёт без мяса.
— Пусть умирает, — фыркнул Оскар. — Зато похудеет.
— Я и так красивый! — возмутился Ма Хунцзюнь.
— Красивый, как… как скала, обросшая мхом, — съязвила Сяо У, и все рассмеялись.
Даже Серана чуть заметно улыбнулась.
Бран смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Эти люди стали его семьёй. Его опорой. Его причиной жить и бороться.
— Береги их, — тихо сказал Элекс. — Такое бывает раз в жизни.
— Буду, — ответил Бран.
За окном уже показались знакомые очертания гор, за которыми лежала академия. Ещё несколько часов — и они будут дома.
Академия Шрек встретила их торжественно. У ворот собрались все, кто оставался — ученики, мастера, слуги. Когда повозки въехали на территорию, воздух взорвался криками и аплодисментами. Люди махали руками, бросали цветы, выкрикивали имена.
— Чемпионы! Чемпионы вернулись! — неслось со всех сторон.
Сяо У, не выдержав, выпрыгнула из повозки и побежала вперёд, размахивая руками и крича что-то неразборчивое. Тан Сань вздохнул, но улыбнулся.
— Вечный ребёнок, — сказал он, но в его голосе звучала такая нежность, что Бран понял: для него это лучшее, что есть в жизни.
Девятка вышла из повозок, и толпа окружила их, забрасывая вопросами, поздравлениями, просьбами рассказать о боях. Пришлось потратить почти час, чтобы просто добраться до общежития.
Флендер, стоявший на крыльце, смотрел на них с довольной улыбкой — редкое зрелище для человека, который обычно не позволял себе никаких эмоций.
— Молодцы, — коротко сказал он, когда они подошли. — Отдыхайте сегодня. Завтра — обычные тренировки.
— Ура! — закричала Сяо У. — Тренировки! Я соскучилась!
— Ты с ума сошла? — удивился Ма Хунцзюнь. — Кто скучает по тренировкам?
— Я! — гордо заявила Сяо У. — Там хоть побегать можно, а не сидеть в этих душных дворцах.
— В дворцах не душно, — заметил Оскар. — Там кондиционирование…
— А я не знаю, что такое кондиционирование! Мне нужно бегать!
Все рассмеялись.
Вечером Оскар устроил настоящий пир. Стол ломился от яств, и даже Ма Хунцзюнь, при всём своём аппетите, не мог съесть всё. Рядом с ним сидела Нин Ронрон и подкладывала ему самые вкусные кусочки, за что получала благодарные взгляды.
— Знаете, — сказал Тан Сань, когда первый голод был утолён, — я думал сегодня о том, что мы прошли. Турнир, культ, эти интриги… мы выдержали.
— Потому что мы вместе, — добавил Дай Мубай.
— Именно. Мы — Девятка. И пока мы вместе, нас не сломать.
Все посмотрели на Брана. Он чувствовал на себе их взгляды — тёплые, доверчивые, полные веры.
— Спасибо вам, — тихо сказал он. — За то, что вы есть.
— А ты думал, мы куда-то денемся? — усмехнулась Сяо У. — Мы теперь навечно.
— Навечно, — эхом отозвалась Нин Ронрон.
Бран улыбнулся.
После ужина они вышли во двор. Ночь была тёплой, безветренной, звёзды сияли ярко, и луна заливала академию серебристым светом. Где-то вдалеке слышался шум горной реки, и этот звук успокаивал, навевал мысли о вечном.
— Красиво, — сказала Серана, стоя рядом.
— Очень, — согласился Бран.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.
— О чём?
— О том, что я дома, — ответила она. — У меня никогда не было дома. А теперь есть.
Бран взял её за руку.
— У нас всех теперь есть дом. И друг у друга.
Она чуть заметно улыбнулась.
— Ты прав, — тихо сказал Элекс. — Это и есть главная победа. Не турнир, не слава — а то, что вы есть друг у друга.
Бран кивнул.
Они стояли так долго, глядя на звёзды, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.
Утро следующего дня встретило их привычным распорядком. Подъём, завтрак, построение на полигоне. Но сегодня тренировка была особенной. Флендер объявил, что они будут отрабатывать взаимодействие в экстремальных условиях.
— Вы доказали, что умеете сражаться, — сказал он, оглядывая Девятку. — Теперь нужно доказать, что вы умеете доверять друг другу настолько, чтобы не смотреть за спину.
— Это мы умеем, — уверенно сказал Дай Мубай.
— Посмотрим, — усмехнулся Чжао Уцзы, выходя вперёд. — Сегодня я буду вашим противником. И я не буду сдерживаться.
— Это что, шутка? — побледнел Оскар. — Вы же…
— Я буду бить в полную силу, — перебил Чжао Уцзы. — А вы должны будете защищаться и контратаковать, прикрывая друг друга. Если кто-то дрогнет — проиграете все.
— Жестоко, — заметил Тан Сань, но в его голосе не было страха — только азарт.
— Реально, — ответил Чжао Уцзы. — В бою с культом пощады не будет. Готовьтесь.
Тренировка началась.
Чжао Уцзы, несмотря на свою мощь, двигался с невероятной скоростью. Его удары были сокрушительными, и Девятке приходилось постоянно перестраиваться, чтобы парировать их.
— Левый фланг! — крикнул Тан Сань, и Чжу Чжуцин мгновенно скользнула в тень, появляясь за спиной Чжао Уцзы. Но тот, словно ожидая этого, развернулся и встретил её ударом.
— Нин Ронрон, усиление на неё! — крикнул Тан Сань.
Нин Ронрон активировала Пагоду, и луч ударил в Чжу Чжуцин, удваивая её скорость. Она уклонилась от удара и нанесла ответный, но Чжао Уцзы даже не дрогнул.
— Слабо! — прорычал он. — Бейте сильнее!
— Серана! — крикнул Тан Сань.
Серана активировала своё второе умение, и Ледяная Стена выросла перед Чжао Уцзы, на мгновение задержав его. Этого хватило, чтобы Дай Мубай и Чжу Чжуцин перегруппировались.
— Бран, дави! — крикнул Тан Сань.
Бран активировал своё второе умение, и тени обрушились на Чжао Уцзы. Но тот, будучи мастером высочайшего уровня, лишь усмехнулся.
— Хорошая попытка, — сказал он, стряхивая тени. — Но меня так просто не возьмёшь.
— Ма Хунцзюнь, огонь! — крикнул Тан Сань.
Огненные шары ударили в Чжао Уцзы, но он, используя своё умение гравитации, просто прижал их к земле.
— Сяо У!
Сяо У, используя всю свою скорость, рванула в атаку, нанося серию ударов. Но Чжао Уцзы блокировал каждый, и контратаковал, едва не сбив её с ног.
— Оскар! — крикнул Тан Сань.
Оскар швырнул свои усиливающие шарики, и Девятка, проглотив их, почувствовала прилив сил. Тан Сань активировал свои лозы, опутывая ноги Чжао Уцзы, но тот разорвал их одним движением.
— Неплохо, — сказал он, останавливаясь. — Но вы всё ещё думаете поодиночке. В бою нужно чувствовать друг друга, как единое целое. Когда один атакует — другой прикрывает. Когда один отступает — другой занимает его место. Это называется доверие.
— Мы поняли, — ответил Тан Сань, тяжело дыша.
— Повторим, — усмехнулся Чжао Уцзы. — И так до тех пор, пока не научитесь.
Тренировка продолжалась до вечера. Девятка падала от усталости, но Чжао Уцзы не давал им остановиться ни на минуту. К закату они едва держались на ногах, но в их глазах горел огонь — они чувствовали, как меняются, как становятся сильнее.
— Хорошо, — наконец сказал Чжао Уцзы. — На сегодня хватит. Завтра продолжим.
— Есть, — выдохнула Девятка хором.
Вечером, сидя в столовой, они почти не разговаривали — сил не было. Но в этом молчании чувствовалась такая глубокая связь, что слова были не нужны.
— Ты заметил? — тихо спросил Элекс. — Вы стали ближе. Настоящая команда рождается не в бою, а в таких тренировках, когда каждый отвечает за каждого.
— Заметил, — ответил Бран. — Это… это правильно.
— Правильно, — согласился Элекс. — И опасно.
— Почему?
— Потому что чем ближе вы становитесь, тем больнее будет, если кто-то уйдёт. Но без этого риска нет и настоящей силы.
Бран кивнул. Он понимал.
Ночью Бран не мог уснуть. Он вышел на крышу общежития, сел на край и уставился на звёзды. Мысли путались, скакали, не давая покоя. Тренировка, слова Чжао Уцзы, предупреждения Дугу Бо — всё это смешалось в один огромный, невыносимый комок.
— Не спишь? — раздался голос Элекса.
— Не могу, — ответил Бран. — Слишком много мыслей.
— О чём?
— О том, что сказал Чжао Уцзы. О доверии. О том, что если кто-то из нас уйдёт… это будет невыносимо.
— Будет, — спокойно сказал Элекс. — Я знаю. Я терял близких. Много раз. И каждый раз это было как удар ножом в сердце.
— Как ты выжил?
— Я не выжил, — тихо ответил Элекс. — Я просто продолжал существовать. Ждал смерти. А потом понял, что смерть — не выход. Что нужно жить ради тех, кто остался. Ради памяти.
Бран молчал, переваривая эти слова.
— Ты боишься потерять их, — продолжал Элекс. — Это правильно. Страх — это не слабость. Это напоминание о том, что они тебе дороги. Главное — не дать этому страху парализовать тебя.
— А что делать?
— То же, что и всегда. Жить. Дышать. Сражаться. Быть рядом. Доверять. И помнить: пока ты с ними — они в безопасности. А если придёт время прощаться… ты будешь знать, что сделал всё, что мог.
Бран кивнул.
— Спасибо, Элекс.
— Не за что, мальчик мой. Просто живи.
Они сидели так до рассвета, глядя на звёзды. Где-то внизу, в комнатах, спали его друзья. Его семья. Его опора.
И он был готов защищать их любой ценой.
На следующее утро, когда Девятка собиралась на завтрак, Бран заметил нечто странное. На стене общежития, там, где вчера ничего не было, появился символ. Круг, три линии, точка в центре.
— Смотрите, — сказал он, указывая.
Все обернулись.
— Это знак Кхтона, — побледнела Нин Ронрон.
— Они были здесь, — кивнул Тан Сань. — Ночью. Пока мы спали.
— Они всегда здесь, — тихо сказал Элекс. — Они не уходят. Просто ждут.
— Что делать? — спросил Оскар.
— Доложить Флендеру, — ответил Тан Сань. — И усилить охрану.
— А если они нападут?
— Тогда мы дадим им бой, — твёрдо сказал Дай Мубай. — Мы готовы.
— Готовы, — эхом отозвались остальные.
Бран смотрел на символ, и внутри него закипала злость. Они не оставят их в покое. Никогда.
— Правильно, — сказал Элекс. — Злость — хорошее топливо. Но не дай ей сжечь тебя.
— Не дам, — ответил Бран.
Он подошёл к символу и коснулся его рукой. Метка на его левой руке отозвалась пульсацией, и на мгновение он услышал шёпот: «Скоро… ключ… скоро…»
— Они говорят со мной, — сказал он, оборачиваясь. — Через этот знак.
— Что говорят? — спросила Серана.
— Что скоро. Не знаю, что именно. Но скоро.
— Они готовятся к чему-то большому, — заметил Элекс. — Будьте начеку.
Девятка переглянулась. В их глазах не было страха — только решимость.
— Мы справимся, — сказал Тан Сань. — Всегда справлялись.
И они пошли на завтрак, оставив символ за спиной. Но Бран знал — это только начало.
Вечером, когда тренировки закончились, Девятка собралась в общей гостиной. Оскар, несмотря на усталость, приготовил чай и лёгкие закуски. Сидели молча, каждый думал о своём.
— Знаете, — вдруг сказала Сяо У, нарушая тишину, — я сегодня думала о том, что мы стали настоящей семьёй. Не просто командой — семьёй.
— Это правда, — кивнул Тан Сань. — Мы прошли через столько всего, что стали ближе, чем родственники.
— А у меня никогда не было семьи, — тихо сказал Оскар. — До вас.
— И у меня, — добавила Нин Ронрон.
— У меня была, — сказал Дай Мубай. — Но они… они не понимали меня. А вы понимаете.
— Мы все такие, — усмехнулся Ма Хунцзюнь. — Чудаки на букву «м».
— Это ты о себе? — фыркнула Сяо У.
— И о себе тоже.
Все засмеялись.
Серана, сидевшая рядом с Браном, чуть заметно улыбнулась. Она редко позволяла себе такие эмоции, но сегодня, в кругу друзей, это было позволительно.
— Знаете, что я понял за последнее время? — сказал Бран. — Что настоящая сила не в кольцах, не в умениях, не в духах. Она в вас. В том, что мы вместе.
— Мудрые слова, — одобрил Элекс. — Ты растешь, Бран.
— Спасибо, — ответил он.
— Не за что. Просто помни это.
Ночь опустилась на академию, укрывая её тёплым одеялом темноты. Девятка разошлась по комнатам, унося с собой тепло этого вечера.
Но Бран знал — завтра будет новый день. И новые испытания.
Утро встретило их ярким солнцем и пением птиц. Бран проснулся рано, чувствуя странную лёгкость во всём теле. Вчерашние тревоги отступили, уступив место спокойной уверенности.
— Ты изменился, — заметил Элекс. — Стал спокойнее. Мудрее.
— Наверное, — ответил Бран. — Просто понял, что бояться бесполезно. Нужно действовать.
— Правильно.
За завтраком Девятка обсуждала планы на день. Тренировки, лекции, отдых. Обычная жизнь, которая после турнира казалась почти раем.
— Сегодня у нас теория с Юй Сяоганом, — напомнил Тан Сань. — Он хочет разобрать наши бои и указать на ошибки.
— Ошибки? — удивился Ма Хунцзюнь. — Мы же выиграли.
— Выиграли, но не идеально, — усмехнулся Тан Сань. — Грандмастер всегда найдёт, к чему придраться.
— Это полезно, — заметил Дай Мубай. — Учиться на ошибках.
— Согласен, — кивнул Бран.
После завтрака они отправились в учебный корпус. Юй Сяоган уже ждал их в аудитории, разложив на столе свитки с записями боёв.
— Садитесь, — сказал он. — Будем разбирать ваши ошибки. И их много.
— Начинается, — вздохнул Ма Хунцзюнь, но сел.
Юй Сяоган начал разбор. Он указывал на каждую ошибку, каждое неверное движение, каждую заминку. Говорил жёстко, но справедливо. И Девятка слушала, впитывая каждое слово.
— …а ты, Бран, слишком часто полагаешься на тени, — сказал он под конец. — Они твоя сила, но не забывай, что у тебя есть и другие умения. Третье кольцо, например, ты использовал всего два раза за весь турнир.
— Я боялся потерять контроль, — признался Бран.
— Потерять контроль можно и с тенями, — ответил Юй Сяоган. — Учись управлять всеми своими способностями. Тогда ты станешь по-настоящему сильным.
— Я понял, — кивнул Бран.
Лекция закончилась, и Девятка вышла во двор.
— Ну что, — сказал Тан Сань. — Будем работать над ошибками?
— Будем, — ответили все хором.
И они пошли на полигон, готовые к новым испытаниям.
Где-то в темноте, за стенами академии, тени снова ждали. Но Девятка была готова.
Потому что они были вместе.
Глава 57. Шёпот хаоса
Три дня прошло с тех пор, как Девятка вернулась к обычной жизни в академии. Три дня тренировок, лекций, вечерних посиделок в общей гостиной. Три дня, за которые напряжение после турнира постепенно спало, уступив место привычной рутине. Но это утро началось с неожиданного известия.
Бран проснулся от того, что кто-то отчаянно колотил в дверь. Он открыл глаза и увидел, что Серана уже сидит на кровати, настороженно глядя на дверь.
— Войдите! — крикнул Бран.
Дверь распахнулась, и в комнату влетела Сяо У — растрёпанная, запыхавшаяся, но счастливая.
— Там... там такое! — закричала она, размахивая руками. — К нам приехали! Родители! Многие родители! Нин Ронрон, там её отец и... и два деда! Такие крутые! А у Оскара... у Оскара тоже кто-то приехал! И у Дай Мубая! И у Чжу Чжуцин! А мама Ма Хунцзюня ! Толстяк, кстати, уже плачет от счастья! И Бран, твоя мама здесь!
Последние слова прозвучали как удар грома. Бран замер, не в силах поверить.
— Моя... мама? — переспросил он.
— Да! — подпрыгнула Сяо У. — Лира! Она ждёт тебя внизу! Флендер разрешил! Беги скорее!
Бран вскочил с кровати, на ходу натягивая форму. Серана, видя его состояние, чуть заметно улыбнулась.
— Иди, — сказала она. — Я подожду здесь.
Он выбежал в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мама. Она приехала. Она здесь.
— Ты волнуешься, — раздался голос Элекса, тёплый и понимающий. — Это правильно. Родная кровь всегда отзывается в сердце.
— Я не видел её несколько недель, — ответил Бран, сбегая по лестнице. — С тех пор, как нас выгнали с турнира. Я даже не знал, что она приедет.
— Флендер, видимо, сам пригласил родителей, — предположил Элекс. — После турнира, после всего, что вы пережили... он решил, что вам нужно это тепло.
Во дворе академии царило настоящее столпотворение. Несколько роскошных экипажей стояли у главного входа, вокруг них толпились люди. Бран увидел Нин Ронрон, которая висела на шее у высокого статного мужчины в дорогих одеждах — это был Нин Фэнчжи, глава Школы Семи Сокровищ. Рядом с ним стояли двое пожилых мужчин, от которых исходила такая мощная аура, что Бран невольно замедлил шаг.
— Костяной Доуло Гу Жун, — тихо сказал Элекс. — Один из сильнейших мастеров континента. Его дух — Костяной Дракон. А рядом с ним... Титулованный Доуло Чэнь Синь. Мечник. Его уровень за девяносто.
Бран смотрел на этих легендарных фигур и чувствовал, как от них веет силой — древней, спокойной, почти осязаемой. Гу Жун, сухопарый старик с острыми чертами лица, улыбался, глядя на Нин Ронрон. Чэнь Синь, напротив, стоял с каменным лицом, но в его глазах читалась неподдельная нежность к внучке.
— Дедушка! — кричала Нин Ронрон, обнимая сначала одного, потом другого. — Вы приехали! Вы оба приехали!
— Конечно, приехали, — усмехнулся Гу Жун. — Как мы могли пропустить триумф нашей девочки?
Чуть поодаль стояли родители Дай Мубая — высокий мужчина с властным лицом и красивая женщина, в которой угадывались черты Чжу Чжуцин. Рядом с ними переминался с ноги на ногу сам Дай Мубай, выглядящий непривычно смущённым.
— Мам, ну хватит, — бормотал он, пытаясь увернуться от объятий.
— Сынок, я так горжусь тобой! — женщина не отпускала его. — Твой отец тоже гордится, хоть и не показывает!
Мужчина только хмыкнул, но в его глазах читалось одобрение.
Чжу Чжуцин стояла рядом, и к ней подошла женщина, очень похожая на неё — такие же тонкие черты, такие же глубокие глаза. Они не обнимались, просто стояли рядом, но в этом молчании было столько тепла, сколько не передать словами.
Оскар и Нин Ронрон, вырвавшись от родственников, уже стояли рядом, держась за руки. Нин Фэнчжи посмотрел на них долгим, внимательным взглядом, но ничего не сказал — только чуть заметно кивнул.
Ма Хунцзюнь, заливаясь слезами, обнимал невысокую полную женщину с добрым лицом.
— Мамочка, я так скучал! — ревел он, и это было настолько неожиданно, что даже Сяо У, наблюдавшая за всем со стороны, растроганно шмыгнула носом.
— Сыночек, мой хороший, — гладила она его по голове. — Я видела твои бои. Ты был таким сильным! Настоящий герой!
— Мам, ну хватит, — бормотал Толстяк сквозь слёзы. — Ты меня смущаешь.
А в стороне, чуть поодаль от всей этой суеты, стояла Лира. Она была одета в своё лучшее платье — то самое, в котором болела за Брана на турнире. В руках она держала корзинку, от которой пахло свежей выпечкой. И смотрела прямо на него.
Бран подошёл. Остановился в шаге. Посмотрел в её глаза — тёплые, родные, полные слёз.
— Мама, — выдохнул он.
— Сыночек, — прошептала она и раскрыла объятия.
Он шагнул в них, чувствуя, как слёзы сами текут по щекам. Её руки, такие тёплые, такие знакомые, обнимали его, прижимали к себе, и в этом объятии было всё: и боль разлуки, и радость встречи, и гордость, и любовь.
— Я так скучала, — шептала Лира ему в макушку. — Каждый день. Каждую ночь. Молилась за тебя, думала о тебе.
— Я тоже, мама, — ответил он, и голос его дрожал. — Я тоже.
Они стояли так долго, не в силах разомкнуть объятия. Вокруг кипела жизнь, смеялись, плакали, обнимались, но для них сейчас существовали только они двое.
Наконец Лира отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на него сияющими глазами.
— Какой ты стал! — сказала она. — Возмужал, вырос. Настоящий воин. Я видела твои бои. Каждый. Ты был великолепен.
— Ты была на турнире? — удивился Бран.
Она протянула ему корзинку.
— Вот, испекла твои любимые пирожки. С мясом, с капустой, с яблоками. Помнишь, ты всегда их любил?
Бран взял корзинку, и от этого простого, домашнего жеста у него снова защипало глаза.
— Спасибо, мама, — прошептал он.
Вечером Флендер объявил, что родители могут остаться в академии на несколько дней. Для гостей отвели отдельное крыло, и Лира, узнав, что сможет побыть с сыном подольше, снова расплакалась — но теперь от счастья.
— Флендер разрешил, — сказала она, сидя в комнате Брана и рассматривая его скромные пожитки. — Сказал, что такие матери, как я, заслуживают быть рядом с детьми.
— Ты останешься? — спросил Бран.
— Если ты не против.
— Мама, — он взял её за руку, — ты моя семья. Конечно, я не против.
Они проговорили до глубокой ночи. Лира рассказывала о деревне, о соседях, о том, как они следят за домом. Бран рассказывал о турнире, о друзьях, о Серане.
— Та девочка, — улыбнулась Лира. — С холодными глазами. Ты её любишь?
Бран смутился, но не стал отрицать.
— Да, — просто сказал он.
— Она хорошая, — кивнула Лира. — Я видела, как она на тебя смотрит. Такое не подделаешь. Береги её.
— Буду.
На следующее утро, когда родители отправились осматривать академию в сопровождении Флендера, Девятка собралась на полигоне. Тан Сань, как всегда, был спокоен и сосредоточен, но Бран заметил в его глазах лёгкую тень. За всё это время к нему никто не приехал. Ни отец, ни мать, ни другие родственники.
После тренировки, когда остальные разошлись, Бран подошёл к Тан Саню.
— Можно тебя спросить? — начал он осторожно.
— Конечно, — ответил Тан Сань, и в его голосе не было ни тени обиды или неловкости.
— Твои родители... они не приехали. Почему?
Тан Сань помолчал, глядя куда-то вдаль, на горы, покрытые лесами. Солнце золотило его волосы, делая их почти синими — та самая особенность, которая отличала его от остальных.
— Это долгая история, — наконец сказал он. — Но ты заслуживаешь её знать.
Он сел на скамью, жестом приглашая Брана сесть рядом.
— Мой отец — Тан Хао. Ты, наверное, слышал это имя.
— Титулованный Доуло Безбрежных Небес, — кивнул Бран. — Один из сильнейших мастеров континента.
— Да, — подтвердил Тан Сань. — Но для меня он был просто отцом. Алкоголиком, который почти не выходил из нашего маленького домика в деревне. Я думал, что он сломленный человек. И только потом узнал правду.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Моя мать... её звали А Инь. Она была стотысячелетним духовным зверем — Сине-Серебряной Травой-Императрицей. Они с отцом полюбили друг друга, и она приняла человеческую форму, чтобы быть с ним. Но когда родился я, ей пришлось отдать слишком много энергии. Она превратилась обратно в свою истинную форму — Сине-Серебряную Траву, которая теперь часть меня.
Бран слушал, затаив дыхание.
— Храм Боевого Духа охотился за ней, — продолжал Тан Сань, и в его голосе впервые за всё время появилась горечь. — Они убили её. Ради кольца. Отец пытался защитить, но не смог. С тех пор он живёт с этой болью. Пьёт, чтобы забыть. Но не забывает.
— Прости, — тихо сказал Бран. — Я не знал.
— Откуда ты мог знать? — усмехнулся Тан Сань. — Это не то, о чем рассказывают на каждом углу.
— А Сяо У? Она тоже...
— Знает, — кивнул Тан Сань. — Я рассказал ей давно. Она единственная, кому я доверяю эту тайну. И ты теперь второй.
Бран почувствовал, как внутри разливается тепло. Тан Сань доверился ему. Это было дороже любых слов.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответил Тан Сань. — Мы — Девятка. У нас нет секретов друг от друга.
Они посидели ещё немного, глядя на горы, и Бран думал о том, как много может вынести человек. Тан Сань, потерявший мать, не знавший отцовской любви, вырос и стал тем, кем стал — лидером, стратегом, другом. Это вызывало глубочайшее уважение.
— Он сильный человек, — тихо сказал Элекс. — Такие, как он, не ломаются. Но помни: даже у самых сильных есть раны. Не ковыряй их без нужды.
— Я знаю, — ответил Бран.
Вечером, когда гости разошлись по комнатам, а Девятка собралась в общей гостиной, Бран вдруг почувствовал странный холод. Не тот, что исходил от Серан, — тот был живым, почти тёплым. Этот холод был другим — могильным, пустым, пробирающим до костей.
— Ты чувствуешь? — спросила Серана, глядя на него.
— Да, — ответил он.
Они вышли во двор. Ночь была тёмной, луна спряталась за тучами, и только редкие звёзды освещали пустой полигон. Ветер завывал в кронах деревьев, и в этом вое Брану слышались голоса — знакомые, но чужие одновременно.
— Там, — указала Серана.
На стене общежития, прямо над входом, горел символ. Круг, три линии, точка в центре. Он пульсировал слабым фиолетовым светом, и от него веяло тем самым холодом.
— Кхтон, — прошептал Бран.
Он подошёл ближе. Символ манил его, звал, обещал. Третье кольцо пульсировало быстрее, тени внутри зашевелились, запели.
— Не трогай, — предупредил Элекс. — Это ловушка.
Но Бран уже протянул руку. Его пальцы коснулись холодного камня.
И мир исчез.
Сначала была только тьма. Не та, к которой Бран привык — тёплая, живая, полная теней. Эта тьма была абсолютной. Пустой. В ней не было ничего — ни звука, ни запаха, ни ощущения собственного тела. Только бесконечное, давящее ничто.
А потом зазвучал голос.
Он не был громким. Он не был даже слышимым в привычном смысле — он звучал прямо в сознании, минуя уши, минуя любые органы чувств. Голос был спокойным. Ровным. Лишённым эмоций. И от этого — бесконечно страшным.
— Наконец-то ты пришёл, ключ.
Бран попытался ответить, но понял, что у него нет рта. Нет тела. Нет ничего. Только сознание, парящее в этой пустоте.
— Не пытайся говорить, — продолжал голос. — Я слышу твои мысли. Я слышу твой страх. Я слышу всё, что ты когда-либо думал, чувствовал, помнил.
— Кто ты? — мысленно спросил Бран.
— Ты знаешь кто.
— Кхтон.
— Имя, которое люди дали тому, что не имеет имени. Имя, которым они называют свой страх перед тишиной. Но я не страх. Я — покой. Я — то, что ждёт в конце каждого пути.
Голос не звучал угрожающе. Он не давил, не пугал. Он просто... был. Как есть ветер, дождь, смерть.
— Ты носишь в себе тысячи душ, ключ. Ты даже не представляешь, какой груз на тебе лежит. Но скоро узнаешь.
— Что тебе нужно?
— Нужно? — в голосе впервые появилось что-то похожее на эмоцию — лёгкое, едва уловимое удивление. — Мне ничего не нужно. Я просто есть. Это вы, люди, нуждаетесь во мне. Вы ищете покоя, ищете тишины, ищете забвения. Я даю это.
— Ты хочешь уничтожить мир.
— Уничтожить? — голос стал чуть громче. — Нет, ключ. Я хочу дать миру покой. Всё, что вы создаёте — боль, страдания, потери — этого не будет. Только тишина. Только покой. Разве это не то, чего вы все хотите?
Бран вспомнил лица погибших на рынке. Девочку с куклой. Её сестру, смотрящую на него пустыми глазами.
— Нет, — твёрдо ответил он. — Мы хотим жить. Даже с болью. Даже с потерями.
— Глупый ребёнок, — в голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты ещё молод. Ты ещё не знаешь, что такое настоящая боль. Но узнаешь. Скоро. И тогда ты вспомнишь этот разговор.
— Я никогда не приду к тебе.
— Придёшь. Все приходят. Рано или поздно.
Тьма начала рассеиваться. Голос становился тише, уходя в бесконечность.
— Мы ещё поговорим, ключ. Я подожду. Я умею ждать.
Бран открыл глаза. Он стоял на коленях перед стеной, тяжело дыша. Рядом стояла Серана, держа его за руку, и в её глазах была тревога.
— Ты был там долго, — сказала она. — Несколько минут. Я не могла до тебя достучаться.
— Я говорил с ним, — прошептал Бран. — С Кхтоном.
— Элекс молчал? — спросила Серана.
Бран прислушался к себе. Внутри была только тишина. Элекс не отвечал.
— Он молчит, — сказал Бран, и в его голосе впервые прозвучал страх.
Они вернулись в комнату. Бран сидел на кровати, сжимая голову руками, и пытался достучаться до Элекса. Тщетно. Внутри была только пустота.
— ...Бран?
Голос появился внезапно, как удар молнии. Бран вздрогнул.
— Элекс! Ты здесь!
— Я... я не мог говорить, — голос Элекса звучал глухо, устало. — Когда Кхтон говорил с тобой, он... он заблокировал меня. Я был в ловушке, внутри тебя, но не мог пробиться. Словно меня заперли в самой глубокой темнице.
— Что это было?
— Кхтон, — тихо ответил Элекс. — Он говорил с тобой напрямую. Это огромная честь... и огромная опасность. Он не тратит время на тех, кто ему не нужен.
— Он назвал меня ключом. Сказал, что я приду к нему.
— Он всегда так говорит. Это часть его игры. Он сеет сомнение, страх, надежду на покой. А потом ждёт, когда жертва сломается.
— Я не сломаюсь.
— Знаю. Но он будет давить. Снова и снова. Каждый раз, когда ты будешь слаб, он будет рядом. Ты должен быть готов.
Бран кивнул. Внутри всё ещё дрожал страх, но рядом с ним была решимость.
— Что он показал тебе? — спросила Серана, садясь рядом.
— Ничего. Только тьму. И голос.
— Это хуже, чем видения, — сказал Элекс. — Видения можно отогнать, можно не верить им. А голос... голос остаётся в голове. Он будет звучать снова и снова, даже когда ты не хочешь его слышать.
— Что мне делать?
— То же, что и всегда. Жить. Дышать. Быть с теми, кто дорог. И помнить: ты не один.
Бран посмотрел на Серану. В её глазах была та же решимость, что и в его сердце.
— Мы справимся, — сказала она.
— Да, — ответил он.
На следующее утро Бран проснулся от яркого солнца, бьющего в окно. За стеной слышались голоса — Сяо У что-то кричала, Ма Хунцзюнь ворчал, Оскар звенел посудой. Обычное утро, обычный день.
Но внутри него что-то изменилось.
Голос Кхтона остался в памяти. Не давил, не пугал — просто был. Как напоминание о том, что тьма рядом.
— Ты как? — спросил Элекс.
— Нормально, — ответил Бран. — Думаю о вчерашнем.
— Это пройдёт. Со временем. Но никогда не исчезнет совсем. Такое не исчезает.
— Я знаю.
Он встал, умылся, оделся и вышел в общую гостиную. Там уже собрались все. Лира сидела рядом с Сераной и о чём-то тихо разговаривала. Увидев Брана, она улыбнулась.
— Доброе утро, сынок.
— Доброе, мама.
Сяо У, как всегда, носилась вокруг, дразня Ма Хунцзюня. Тан Сань сидел с чашкой чая, наблюдая за ней с тёплой улыбкой. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе. Оскар и Нин Ронрон тихо переговаривались, и в их голосах чувствовалось то особенное тепло, которое бывает только у очень близких людей.
Бран смотрел на них и чувствовал, как страх отступает. Рядом с ними, с этими людьми, даже голос Кхтона казался далёким и неважным.
— Правильно, — одобрил Элекс. — Это и есть твоя защита. Не тени, не кольца — они.
После завтрака родители начали собираться в обратную дорогу. Прощания были тёплыми, немного грустными, но светлыми. Лира обняла Брана крепко-крепко.
— Я буду приезжать, — пообещала она. — Флендер сказал, что теперь я могу навещать тебя чаще.
— Я буду ждать, мама.
Она уехала, и Бран долго стоял у ворот, глядя вслед удаляющейся повозке. Рядом стояла Серана, и её холод сегодня был особенно тёплым.
— Она хорошая, — сказала Серана.
— Да, — ответил Бран.
Они пошли обратно. Впереди был новый день, новые тренировки, новые испытания.
Где-то в темноте голос Кхтона ждал своего часа. Но сегодня Бран был счастлив.
Вечером, когда солнце село за горы, окрасив небо в багровые тона, Бран вышел на крышу общежития. Ему нужно было побыть одному, чтобы осмыслить всё, что случилось.
— Думаешь о нём? — спросил Элекс.
— О Кхтоне. О том, что он сказал. О том, что будет.
— Никто не знает, что будет. Даже я. Даже боги. Но я знаю одно: ты не один. У тебя есть Девятка. Есть Серана. Есть я.
— Этого достаточно?
— Должно быть. Потому что больше ничего нет.
Бран кивнул.
— Элекс, — спросил он после долгого молчания. — Ты боишься Кхтона?
Долгая пауза.
— Боюсь, — наконец ответил Элекс. — Я видел, что он делает с теми, кто попадает в его власть. Они перестают быть собой. Они становятся пустыми оболочками, которые помнят только боль. Я не хочу, чтобы ты стал таким.
— Не стану.
— Знаю. Потому и говорю с тобой.
Где-то в темноте, за стенами академии, снова мелькнули тени. Они смотрели на огни академии и ждали.
— Он говорил с ключом, — прошелестел один.
— Жрец Боли будет доволен, — ответил второй.
— Ключ напуган. Замок рядом. Трещина растёт.
— Ждём.
Тени растаяли в ночи.
Но Бран этого не видел. Он смотрел на звёзды и думал о том, что завтра будет новый день. И он будет готов.
Глава 58. Первая тень Кхтона
Солнце поднялось над горами, заливая плато академии Шрек золотистым светом, но для Брана это утро не было обычным. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за стеной просыпается жизнь. Голоса товарищей, звон посуды, шаги в коридоре — всё это звучало приглушённо, словно через толстый слой ваты. Вчерашний разговор с Кхтоном всё ещё эхом отдавался в голове, и голос древнего хаоса, спокойный и ровный, нет-нет да всплывал в памяти.
— Ты не спал, — раздался тихий голос Сераны.
Она сидела на подоконнике, как делала это каждое утро, и смотрела на него с тем особенным выражением, которое появлялось у неё только в самые важные моменты. В её холодных глазах сегодня было беспокойство — за него.
— Не мог, — честно ответил Бран. — Всё думал о том, что он сказал.
— Он умеет выбирать слова, — вмешался Элекс. Голос его звучал устало, словно он сам не спал всю ночь. — Кхтон не угрожает. Он обещает покой. Это опаснее любой угрозы.
— Я знаю, — вздохнул Бран, садясь на кровати. — Но от этого не легче.
Серана подошла и села рядом. Её холод, обычно такой ощутимый, сегодня казался почти тёплым — она специально сдерживала его, чтобы не мешать.
— Что ты чувствуешь? — спросила она.
— Пустоту, — ответил Бран. — Не внутри — снаружи. Как будто мир стал чуть меньше, чуть тише. И в этой тишине я слышу его голос.
— Это пройдёт, — сказал Элекс. — Первый контакт всегда оставляет след. Но со временем ты научишься отличать его голос от своих мыслей.
— А если не научусь?
— Научишься. У тебя нет выбора.
За дверью послышался топот — Сяо У, как всегда, неслась по коридору, распугивая всех на своём пути. Через мгновение дверь распахнулась, и она влетела в комнату.
— Подъём! — закричала она. — Завтрак стынет, а Ма Хунцзюнь уже всё сметает! Оскар сказал, что если вы не придёте, он скормит ваши порции Толстяку! А вы знаете, что это значит!
— Что? — улыбнулся Бран, радуясь возможности отвлечься.
— Что вы останетесь голодными! А голодный воин — плохой воин! Так Чжао Уцзы говорит!
Серана чуть заметно улыбнулась.
— Идём, — сказала она, поднимаясь.
За завтраком было шумно и весело. Оскар, как всегда, наготовил гору еды, и Ма Хунцзюнь с энтузиазмом уничтожал её, несмотря на протесты Нин Ронрон, которая пыталась уговорить его есть помедленнее.
— Ты лопнешь, — вздыхала она.
— Не лопну, — уверенно отвечал Толстяк. — У меня тренированный желудок.
— Тренированный желудок — это звучит как приговор, — фыркнула Сяо У.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, сидели молча, но в их молчании чувствовалось спокойствие и уверенность. Тан Сань, сидевший во главе стола, наблюдал за всеми с лёгкой улыбкой.
— Сегодня у нас свободный день, — объявил он, когда первый голод был утолён. — Флендер сказал, что мы заслужили отдых. Можно гулять, тренироваться по желанию, или просто валяться в постели.
— Ура! — закричала Сяо У. — Пошли на озеро!
— На озеро? — переспросил Оскар. — Там же холодно.
— Значит, согреемся! — Сяо У уже тащила Тан Саня за руку.
— Сяо У, дай хотя бы доесть, — вздохнул он, но не сопротивлялся.
Бран смотрел на них и чувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Рядом с этими людьми даже голос Кхтона казался далёким и неважным.
— Правильно, — одобрил Элекс. — Отдыхай. Тебе нужно восстановиться.
— А если он снова заговорит?
— Тогда ты снова услышишь. Но сейчас ты с друзьями. Это твоя защита.
Бран кивнул и доел завтрак.
Озеро находилось в получасе ходьбы от академии, окружённое густым лесом. Вода в нём была настолько прозрачной, что даже на глубине нескольких метров можно было разглядеть каждый камешек на дне. Вокруг росли высокие сосны, и их отражения дрожали в лёгкой ряби, создавая причудливые узоры.
Девятка расположилась на пологом берегу. Сяо У, как только добежала до воды, сразу же разулась и зашла по колено, взвизгивая от холода.
— Холодно! — кричала она. — Но классно! Идите сюда!
— Я лучше на солнышке, — отказался Ма Хунцзюнь, расстилая на траве одеяло и доставая припасы, которые Оскар заботливо упаковал.
— Ты только и делаешь, что ешь, — покачала головой Нин Ронрон, но села рядом.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин устроились чуть поодаль, под большим деревом. Они не разговаривали, просто сидели, глядя на воду, и этого было достаточно.
Тан Сань, сдавшийся под напором Сяо У, тоже зашёл в воду по пояс, и теперь пытался увернуться от брызг, которыми она его осыпала.
— Сяо У, перестань! — кричал он, но в его голосе не было и тени недовольства.
Оскар и Нин Ронрон, оставив Ма Хунцзюня доедать припасы, отошли к кромке воды и о чём-то тихо переговаривались, поглядывая друг на друга с той особенной теплотой, которая бывает только у влюблённых.
Бран и Серана сидели на большом плоском камне, чуть выступающем из воды. Их ноги были погружены в прохладную воду, и Бран чувствовал, как холод, исходящий от Серан, смешивается с прохладой озера, создавая странное, но приятное ощущение.
— Хорошо здесь, — тихо сказала Серана.
— Да, — согласился Бран. — Спокойно.
— Ты думаешь о вчерашнем?
— Пытаюсь не думать. Но он там, — Бран коснулся рукой груди. — Внутри. Как тень.
— Он не внутри, — поправил Элекс. — Он снаружи. Просто оставил след. Но след можно стереть.
— Как?
— Временем. Доверием. Любовью. Всем тем, чего у него нет.
Серана, не слышавшая Элекса, просто смотрела на Брана, и в её взгляде было столько понимания, сколько не могли дать никакие слова.
— Ты справишься, — сказала она. — Я рядом.
Он взял её за руку. Холодная, как всегда. Но живая. Настоящая. Его.
— Знаю.
Вдруг Сяо У, выскочившая из воды, подбежала к ним и плюхнулась рядом, обдав их тучей брызг.
— Вы чего такие серьёзные? — спросила она, отряхиваясь. — Смотрите, какая красота! Солнце, вода, лес! Жить надо весело!
— А ты всегда весела, — улыбнулся Бран.
— А как иначе? — удивилась Сяо У. — Если не веселиться, то можно с ума сойти от всей этой серьёзности. Вон Тан Сань вон какой серьёзный, а со мной оттаивает.
— Ты его отогреваешь? — усмехнулась Серана.
— Ага! Я как маленькое солнышко! — Сяо У раскинула руки, словно пытаясь обнять весь мир.
— Маленькое и очень шумное, — добавил подошедший Тан Сань.
— Зато эффективное! — ничуть не смутилась Сяо У.
Все рассмеялись. Даже Серана чуть заметно улыбнулась.
День пролетел незаметно. Они купались, загорали, играли в какие-то глупые игры, которые придумывала Сяо У. Обедали на берегу тем, что припас Оскар. К вечеру уставшие, но счастливые, они вернулись в академию.
Бран ловил себя на мысли, что за весь день ни разу не вспомнил о голосе Кхтона. Рядом с этими людьми тьма отступала.
— Ты понял? — тихо спросил Элекс, когда они уже ложились спать.
— Понял, — ответил Бран. — Они мой свет.
— Запомни это. Когда снова станет темно.
Ночью Бран проснулся от холода. Не того, что приносила Серана, — тот был живым, почти тёплым. Этот холод был другим — могильным, пустым, пробирающим до костей. Он открыл глаза и понял, что комната изменилась.
Стены покрывал иней. Дыхание вырывалось облачками пара. В углах клубилась тьма, живая, дышащая, пульсирующая в такт его сердцу.
— Они здесь, — тихо сказал Элекс. — Тени Кхтона.
В центре комнаты, между койками спящих товарищей, стояла фигура в чёрном балахоне. Не двигалась, просто стояла и смотрела. Под капюшоном не было лица — только пустота, глубокая, бесконечная, затягивающая.
Бран хотел закричать, позвать на помощь, но голос пропал. Фигура медленно подняла руку и указала на него.
— Ты видишь нас, ключ, — прошелестел голос, знакомый по вчерашнему разговору. — Это хорошо. Значит, ты готов.
— Что вам нужно? — мысленно спросил Бран.
— Мы хотим, чтобы ты знал. Мы рядом. Всегда. Ждём, когда ты созреешь.
— Я не созрею.
— Созреешь. Все созревают. Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько твоих друзей погибнет до этого.
Фигура сделала шаг ближе. Холод усилился. Бран чувствовал, как костенеют пальцы, как сердце бьётся всё медленнее.
— Посмотри на них, — прошелестел голос, указывая на спящих. — Они не знают, что завтра может не наступить. А ты знаешь. И ничего не можешь сделать.
— Ложь, — прошептал Бран, сжимая кулаки. — Я могу. Я буду сражаться.
— Сражайся, — усмехнулась фигура. — Мы не против. Нам даже интересно посмотреть, как долго ты продержишься. А когда устанешь… мы будем ждать.
Фигура начала таять, растворяться в воздухе. Иней на стенах исчез, тьма отступила. Комната снова стала обычной.
Бран сел на койке, тяжело дыша. Рядом заворочалась Серана.
— Бран? — позвала она, просыпаясь. — Что случилось?
— Они были здесь, — ответил он. — Тени.
Серана мгновенно вскочила, оглядываясь. Но комната была пуста.
— Я ничего не чувствую, — сказала она.
— Они ушли, — подтвердил Элекс. — Но они будут возвращаться. Каждую ночь. Каждый день. Пока ты не сломаешься или не станешь сильнее.
— Я не сломаюсь, — твёрдо сказал Бран.
Серана подошла и села рядом, взяла его за руку.
— Я с тобой, — сказала она. — Всегда.
Они сидели так до рассвета, прислушиваясь к каждому звуку. Но тени больше не появлялись.
Утром Бран рассказал всё Девятке. О ночном госте, о словах Кхтона, о тенях, которые преследуют его.
— Они хотят сломать тебя, — сказал Тан Сань, выслушав. — Психологически. Заставить сомневаться, бояться, ненавидеть.
— Я знаю, — кивнул Бран. — Но как бороться с тем, что в голове?
— Доверять тем, кто рядом, — ответил Элекс. — И помнить, что ты не один.
— Мы с тобой, — твёрдо сказал Дай Мубай. — Что бы ни случилось.
— Всегда, — добавила Сяо У, и в её глазах не было страха — только решимость.
— Они сказали, что будут ждать, — напомнил Бран. — Что все мои друзья погибнут.
— Они врут, — уверенно сказала Нин Ронрон. — Культ всегда врёт. Это их оружие.
— Но если они правы? — спросил Оскар, и в его голосе впервые прозвучала тревога.
— Тогда мы докажем, что они ошибаются, — ответил Тан Сань. — Мы — Девятка. Мы сильнее любого пророчества.
Серана, сидевшая рядом с Браном, чуть сжала его руку. Этого было достаточно.
После завтрака Флендер собрал их в зале совета. Юй Сяоган, Лю Эрлун и Чжао Уцзы уже ждали.
— Нам нужно поговорить, — начал Флендер без предисловий. — О культе, о Бране, о том, что будет дальше. Нам нужен план.
— Какой план? — спросил Дай Мубай.
— План защиты, — ответил Юй Сяоган. — Бран должен стать сильнее. Мы все должны стать сильнее. И научиться работать вместе так, чтобы ни одна тень не могла нас разлучить.
— Мы готовы, — сказал Тан Сань.
— Посмотрим, — усмехнулся Чжао Уцзы. — Сегодня будут усиленные тренировки.
— Опять? — простонал Ма Хунцзюнь.
— Опять, — подтвердил Чжао Уцзы. — И не жалуйся.
Полигон встретил их привычным холодом и ветром. Небо затянуло тучами, и солнце, ещё утром такое яркое, теперь пряталось за их свинцовыми боками. Где-то вдалеке кричали птицы — резко, тревожно, словно и они чувствовали ту тьму, что сгущалась вокруг.
Чжао Уцзы, как всегда, стоял в центре, скрестив руки на груди. Рядом с ним — Лю Эрлун, готовая в любой момент вмешаться.
— Сегодня отрабатываем взаимодействие, — объявил Чжао Уцзы. — Вы должны научиться чувствовать друг друга на уровне инстинктов. Чтобы даже во сне знать, что делает твой товарищ.
— Это как? — удивилась Сяо У.
— А вот так.
Чжао Уцзы активировал своё умение гравитации, и на Девятку обрушилась тройная тяжесть. Дышать стало трудно, каждое движение давалось с огромным усилием.
— А теперь — в круг! — крикнул он. — Защищайтесь от воображаемого врага, но не забывайте прикрывать друг друга!
Тренировка была изнурительной. Под тройной гравитацией даже простые движения требовали колоссальных усилий. Но Девятка не сдавалась. Они двигались синхронно, прикрывая друг друга, подсказывая, поддерживая.
К вечеру они едва держались на ногах, но в их глазах горел огонь.
— Хорошо, — сказал Чжао Уцзы. — На сегодня хватит. Завтра будет четверная.
— Четверная? — простонал Ма Хунцзюнь. — Я не выдержу.
— Выдержишь, — усмехнулся Чжао Уцзы. — Ты же толстый, у тебя запас прочности больше.
Все рассмеялись, несмотря на усталость.
Вечером, сидя в столовой, они почти не разговаривали — сил не было. Но в этом молчании чувствовалась такая глубокая связь, что слова были не нужны.
Ночью Бран снова проснулся от холода. Но на этот раз он был готов. Он сел на койке и посмотрел в угол, где сгущалась тьма.
— Выходи, — сказал он.
Из темноты выступила фигура. Та же, что и вчера. Чёрный балахон, пустота под капюшоном.
— Ты стал смелее, ключ, — прошелестел голос. — Это хорошо. Страх без смелости — слабость. Но смелость без страха — глупость.
— Чего ты хочешь?
— Мы хотим, чтобы ты знал: пророчество сбывается. Первая тень уже пала на мир. Скоро начнётся.
— Какое пророчество?
Фигура молчала долго. Потом медленно подняла руку и указала на стену.
— Смотри.
На стене проявился символ. Круг, три линии, точка в центре. Но теперь от него исходил свет — тусклый, фиолетовый, пульсирующий в такт сердцу Брана.
— Это знак того, что грядет. Кхтон просыпается. И ты, ключ, сыграешь в этом главную роль.
— Я не буду играть по вашим правилам.
— Будешь. Потому что выбора нет. Твои друзья умрут. Твой мир сгорит. И только мы можем дать тебе покой.
— Убирайся.
Фигура усмехнулась — тихо, почти неслышно.
— Мы уйдём. Но вернёмся. Всегда возвращаемся.
Она растаяла, растворилась в темноте. Символ на стене погас.
Бран сидел, тяжело дыша. Рядом, проснувшись, сидела Серана.
— Они были снова?
— Да.
— Что хотели?
— Показать пророчество. Сказать, что всё только начинается.
Серана взяла его за руку.
— Мы справимся, — сказала она.
— Знаю.
Утро пришло серое, хмурое. Небо затянули тучи, и моросил мелкий дождь. Бран стоял у окна, глядя на академию, и думал о том, что сказала тень. «Первая тень уже пала на мир».
— Они не врут, — тихо сказал Элекс. — Пророчество существует. Я слышал о нём давно. Оно гласит, что когда ключ достигнет определённой силы, Кхтон сможет прорваться в этот мир.
— И что нам делать?
— То же, что и всегда. Жить. Дышать. Сражаться. Быть с теми, кто дорог.
— Этого достаточно?
— Должно быть. Потому что больше ничего нет.
За спиной послышались шаги. Подошла Серана.
— Завтрак готов, — сказала она. — Оскар зовёт.
Бран кивнул и пошёл за ней.
В столовой было шумно и весело. Сяо У, как всегда, носилась вокруг, дразня Ма Хунцзюня. Тан Сань сидел с чашкой чая, наблюдая за ней с тёплой улыбкой. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе. Оскар и Нин Ронрон тихо переговаривались, и в их голосах чувствовалось то особенное тепло, которое бывает только у очень близких людей.
Бран смотрел на них и чувствовал, как страх отступает. Рядом с ними даже пророчество Кхтона казалось далёким и неважным. Он сел за стол, взял чашку чая и улыбнулся.
— За Девятку, — сказал он.
— За Девятку! — подхватили все.
И даже Серана чуть заметно улыбнулась.
Где-то в темноте, за стенами академии, тени снова ждали. Но сегодня Бран был счастлив.
Глава 59. Чёрное знамение
Бран проснулся от того, что в комнате было темно. Не той мягкой, предрассветной темнотой, когда глаза постепенно привыкают и начинают различать очертания предметов, — а настоящей, глубокой, словно солнце забыло взойти. Он сел на койке, прислушиваясь к тишине, и вдруг понял, что тишина эта неестественная. Не слышно было птиц, которые обычно начинали петь задолго до рассвета. Не слышно было ветра в кронах деревьев. Не слышно было даже обычного утреннего шороха из общей гостиной, где Оскар уже должен был греметь посудой, готовя завтрак.
— Ты чувствуешь? — раздался голос Элекса, тихий, напряжённый.
— Да, — мысленно ответил Бран. — Что-то не так.
Он подошёл к окну и отдёрнул штору. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар.
Небо было чёрным. Не тёмно-синим, не серым, не фиолетовым — именно чёрным, как уголь, как сама бездна. Ни облаков, ни звёзд, ни просветов — просто бесконечная, давящая чернота, нависшая над миром. И в этой черноте, прямо над академией, пульсировали багровые сполохи, похожие на гигантские молнии, но молнии эти били не с неба на землю, а наоборот — снизу вверх, словно сама земля извергала в небо свою ярость.
— Бран? — раздался голос Серан. Она тоже проснулась и теперь стояла рядом, глядя в окно с тем же выражением ужаса. — Что это?
— Не знаю, — ответил он. — Но это не к добру.
В дверь отчаянно забарабанили. Бран открыл — на пороге стояла Сяо У, бледная, с расширенными от страха глазами. Впервые за всё время знакомства Бран видел её такой — без привычной улыбки, без вечной прыти, просто испуганной девочкой.
— Там... там такое... — заикаясь, пролепетала она. — Небо... и молнии... и все уже встали... Флендер сказал собираться в главном зале... скорее...
Они выбежали в коридор. Там уже было полно народу — ученики, мастера, слуги, все в панике, все переглядывались, перешёптывались, никто не понимал, что происходит. Кто-то кричал, что это конец света, кто-то молился, кто-то просто стоял и смотрел в окна на это чёрное небо.
В главном зале уже собрались все мастера академии. Флендер стоял у огромного окна, вглядываясь в темноту. Лю Эрлун и Чжао Уцзы были рядом, готовые к бою. Юй Сяоган сидел за столом, перебирая какие-то свитки, и лицо его было мрачнее тучи.
— Что происходит? — спросил Тан Сань, входя в зал вместе с остальными членами Девятки.
— Мы не знаем, — ответил Флендер, не оборачиваясь. — Это началось около часа назад. Небо почернело мгновенно, словно кто-то выключил солнце.
— Это Кхтон, — тихо сказал Элекс. — Он посылает знак. Предупреждение. Или угрозу.
Бран почувствовал, как метка на его левой руке запульсировала в такт багровым сполохам. Больно, горячо, требовательно.
— Он зовёт тебя, — продолжал Элекс. — Через метку. Через этот ужас. Он хочет, чтобы ты испугался.
— Я не боюсь, — мысленно ответил Бран, но это было не совсем правдой.
В этот момент раздался оглушительный раскат грома. Такого сильного гула Бран не слышал никогда в жизни. Казалось, сами небеса разрывались на части. И вслед за ним — голоса. Тысячи голосов, зашептавших прямо в голове.
— Ключ...
— Ключ...
— Ключ...
Бран зажал уши, но голоса звучали внутри, не снаружи. Они звали его, манили, обещали покой. И среди них был один — тот самый, ровный, спокойный, страшный.
— Слышишь, ключ? Это начало. Только начало.
— Нет! — закричал Бран вслух, и все обернулись к нему.
— Бран? — Серана подбежала, схватила его за руку. — Что с тобой?
— Голоса, — прошептал он. — Я слышу их. Тысячи голосов.
— Он говорит с тобой, — подтвердил Элекс. — Кхтон прорывается. Не физически — ментально. Он хочет сломать тебя изнутри.
— Не дамся, — стиснул зубы Бран.
Но голоса не стихали. Они звучали фоном, как шум дождя, как гул толпы, как далёкий прибой. И в этом шуме Бран различал отдельные слова: «Смерть», «Покой», «Пустота», «Ключ».
— Нам нужно что-то делать, — сказал Юй Сяоган, подходя к Брану. — Если это культ, они готовят что-то масштабное.
— Это не просто культ, — ответил Флендер. — Это сам Кхтон. Он посылает нам знак. Предупреждает, что скоро начнётся.
— Он прав, — подтвердил Элекс. — Я изучал это много лет. Чёрное небо, багровые молнии, голоса в голове. Всё это описано в древних свитках. Это знамение. Первый шаг к открытию Врат.
— Значит, у нас мало времени, — подвёл итог Флендер. — Нужно готовиться.
В этот момент в зал вбежал запыхавшийся ученик.
— Учитель Флендер! Там... на стенах... везде... символы!
Они выбежали во двор. То, что они увидели, заставило даже невозмутимого Флендера побледнеть.
Стены академии, камни, деревья, даже земля — всё было покрыто символами Кхтона. Круги, три линии, точки в центре — они горели тусклым фиолетовым светом, пульсировали в такт багровым молниям, и от них веяло тем самым могильным холодом, который Бран так хорошо знал.
— Сколько их? — прошептал Оскар, оглядываясь.
— Сотни, — ответил Тан Сань. — Тысячи.
— Как они это сделали? — спросил Дай Мубай. — Здесь же охрана, барьеры...
— Тени, — тихо сказал Элекс. — Они не нуждаются в барьерах. Они проходят сквозь всё.
Бран подошёл к ближайшему символу. Тот был вырезан прямо в камне, словно его выжгли кислотой. От него исходило тепло — не физическое, а духовное, пульсирующее в такт его сердцу. Метка на левой руке отозвалась болью.
— Не трогай, — предупредил Элекс. — Они могут быть ловушкой.
— Значит, они теперь здесь, — тихо сказал Тан Сань. — Эти символы — не просто метки. Это маяки. Они позволяют культу видеть нас, слышать нас, чувствовать нас.
— Значит, мы под колпаком? — спросил Ма Хунцзюнь.
— Именно, — кивнул Юй Сяоган, подходя. — Они знают каждое наше движение.
— Что будем делать? — спросила Лю Эрлун, и в её голосе впервые прозвучала растерянность.
— Стирать, — ответил Чжао Уцзы, подходя к ближайшему символу и занося кулак.
— Стой! — крикнул Юй Сяоган, но было поздно.
Кулак Чжао Уцзы опустился на символ. И в тот же миг раздался взрыв. Не громкий, но мощный — ударная волна отбросила Чжао Уцзы на несколько метров, а из символа вырвался сноп фиолетовых искр.
— Не трогайте их! — крикнул Юй Сяоган, помогая Чжао Уцзы подняться. — Они зачарованы! Любое воздействие может активировать их!
— И что нам теперь делать? — спросил Чжао Уцзы, потирая ушибленную руку. — Смотреть, как они тут горят?
— Ждать, — ответил Флендер. — И готовиться. Культ не просто так разбросал эти символы. Они готовят что-то большое. Возможно, ритуал.
— Какой ритуал? — спросила Серана.
— Ритуал открытия Врат, — тихо сказал Юй Сяоган. — Или что-то похуже.
Бран почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он посмотрел на свои руку, на которой пульсировала метка, . Он был центром всего этого. Ключом.
— Не думай об этом сейчас, — сказал Элекс. — Думай о том, как защитить своих.
— Легко сказать, — ответил Бран.
В этот момент из темноты донёсся вой. Протяжный, тоскливый, леденящий душу.
— Волки? — удивился Ма Хунцзюнь. — Откуда здесь волки?
Но Бран узнал этот вой. Он был его.
— Ветер, — выдохнул он.
Из темноты выскочил огромный серебристый волк. Он мчался прямо к Брану, перепрыгивая через символы, не обращая внимания на фиолетовые искры, которые вспыхивали под его лапами. Шерсть его была взлохмачена, бока тяжело вздымались от быстрого бега, а в пасти он сжимал небольшой кожаный мешочек.
— Ветер! — закричал Бран, бросаясь к нему.
Волк добежал, ткнулся мордой ему в грудь, и Бран почувствовал, как по щекам текут слёзы. Он так боялся за него, так переживал, а Ветер всё это время был где-то там, в этой темноте.
— Где ты был? — спросил Бран, обнимая волка за шею. — Целый месяц! Мы обыскались!
Ветер не мог ответить словами, но он протянул Брану мешочек, который держал в зубах. Бран развязал его — внутри были письма. Много писем, исписанных мелким, аккуратным почерком. И внизу каждого стояла подпись — Дугу Бо.
— Он всё это время был в столице, — догадался Элекс. — Дугу Бо использовал его как почтальона. Тайно, чтобы никто не заметил. Носил письма между академией и императорским дворцом.
— Ветер носил письма от Дугу Бо? — удивился Бран.
— Похоже на то, — кивнул подошедший Флендер, беря письма. Он быстро просмотрел их и удовлетворённо кивнул. — Дугу Бо сообщает, что во дворце всё спокойно. Император в курсе событий. Он готовит войска на случай, если культ нападёт на столицу. И передаёт нам свои наблюдения — культ активизируется по всему континенту.
— Почему он не написал нам раньше? — спросил Тан Сань.
— Потому что волк — единственный безопасный способ связи, — ответил Флендер. — Любого курьера могут перехватить. А Ветра не поймать.
Ветер, словно поняв, что его хвалят, гордо поднял голову и лизнул Брана в щёку.
— Прости, что не знали, — виновато сказал Бран, гладя Ветра по голове. — Главное, что ты жив и здоров.
— А где он был всё это время? — спросила Сяо У, подходя и тоже пытаясь погладить волка. Ветер довольно жмурился, подставляя голову под её руки.
— У Дугу Бо в столице, — ответил Флендер. — Жил в его покоях, питался, наверное, лучше любого генерала. А по ночам бегал с донесениями. Волк умён, быстр и незаметен. Идеальный курьер.
— Надо же, — покачал головой Оскар. — А мы думали, он просто убежал в лес.
— В лес? — фыркнул Чжао Уцзы. — Этот зверь — чистокровный дух. Он не будет просто так бегать по лесам. У него есть цель.
Ветер, словно подтверждая его слова, ткнулся носом в руку Брана и тихо зарычал.
— Он говорит, что рад вернуться, — перевёл Элекс. — И что скучал.
— Я тоже скучал, — ответил Бран, обнимая волка.
Несмотря на ужас за окнами, на символы, на голоса в голове, на этом маленьком пятачке было тепло и спокойно. Ветер вернулся. Часть его семьи снова была рядом.
— Теперь нам нужно ответить, — сказал Флендер, протягивая Брану чистый лист и перо. — Напиши Дугу Бо, что у нас всё под контролем. И попроси его держать нас в курсе того, что происходит во дворце.
Бран кивнул и быстро написал несколько строк. Ветер, получив письмо, лизнул его в руку и, не обращая внимания на тьму, умчался обратно, в сторону столицы.
— Надёжный друг, — заметил Элекс. — Таких мало.
— Знаю, — ответил Бран. — И никогда не забуду.
День тянулся бесконечно. Небо оставалось чёрным, багровые молнии продолжали бить в землю, и голоса в голове Брана не стихали ни на минуту. Они шептали, звали, манили, обещали покой. Иногда среди них прорывался тот самый, главный голос — ровный, спокойный, страшный.
— Ты слышишь их до сих пор? — спросил Элекс.
— Да, — ответил Бран. — Они не замолкают. Даже когда я пытаюсь отвлечься.
— Это нормально. Кхтон будет давить, пока ты не сломаешься или не станешь сильнее.
— А если я не стану сильнее?
— Станешь.
Серана была рядом всё время. Она не говорила много, просто сидела рядом, держала за руку, и её холод помогал Брану не утонуть в этом море голосов. Ветер, вернувшийся через несколько часов с новым письмом от Дугу Бо, лежал у его ног, положив голову на лапы, и тихо поскуливал — он чувствовал состояние хозяина и переживал.
Остальные члены Девятки пытались заниматься обычными делами, но у них плохо получалось. Сяо У не прыгала, не смеялась, просто сидела рядом с Тан Санем и смотрела на чёрное небо. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе, но в их молчании чувствовалась тревога. Оскар и Нин Ронрон тихо переговаривались, и в их голосах не было привычного тепла — только страх. Ма Хунцзюнь даже не ел, просто сидел в углу и смотрел в одну точку.
— Так нельзя, — сказал Тан Сань, вставая. — Мы не можем просто сидеть и ждать. Нужно что-то делать.
— Что? — спросил Дай Мубай. — Против этого? Против самого Кхтона?
— Против его теней, — ответил Тан Сань. — Против страха. Против отчаяния. Мы — Девятка. Мы сильнее этого.
Он подошёл к Брану и положил руку ему на плечо.
— Ты слышишь их? — спросил он.
— Да.
— И что они говорят?
— Что я слаб. Что не смогу защитить вас. Что вы все умрёте.
— Они врут, — твёрдо сказал Тан Сань. — Мы здесь. Мы живы. И мы будем с тобой до конца. Запомни это.
Бран посмотрел в его глаза — спокойные, уверенные, твёрдые. И почувствовал, как страх немного отступает.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не за что. Мы — команда.
— Он прав, — сказал Элекс. — Они твоя опора. Не забывай об этом.
В дверь ворвался запыхавшийся ученик.
— Там... на западной стене... новый символ! Огромный! И он... он растёт!
Они выбежали на западную стену. То, что они увидели, заставило кровь застыть в жилах.
Огромный символ Кхтона, в десятки раз больше остальных, пульсировал на каменной кладке. Он был не вырезан — он словно прорастал из камня, расширяясь на глазах. От него исходило такое мощное давление, что даже дышать становилось трудно.
— Он растёт, — прошептал Оскар. — Почему он растёт?
— Потому что Кхтон питается страхом, — ответил Флендер. — Чем больше вы боитесь, тем сильнее становится символ.
— Что делать? — спросила Лю Эрлун, и в её голосе впервые прозвучала растерянность.
— Ничего, — ответил Флендер. — Мы не можем его уничтожить. Мы можем только... не бояться.
— Легко сказать, — пробормотал Ма Хунцзюнь.
Бран подошёл к символу. Метка на его руке пульсировала в унисон с ним, и голоса в голове зазвучали громче. Но он не отступил.
— Я не боюсь тебя, — сказал он, глядя на пульсирующий знак. — Слышишь? Я не боюсь.
Символ на мгновение замер. Потом снова запульсировал, но уже не так интенсивно.
— Он слышит тебя, — удивлённо сказал Элекс. — Твоя решимость влияет на него.
— Значит, будем давить, — усмехнулся Бран. — Всей командой.
Девятка подошла к нему. Встали рядом. Серана взяла его за руку. Тан Сань положил руку на плечо. Сяо У, Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Оскар, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь — все стояли плечом к плечу, глядя на растущий символ.
— Мы не боимся, — сказал Тан Сань.
— Мы вместе, — добавила Сяо У.
— Мы — Девятка, — закончил Бран.
Символ замер. Потом начал медленно тускнеть. Не исчез совсем, но перестал расти.
— Сработало, — выдохнула Лю Эрлун. — Ваша связь сильнее его страха.
— Пока, — тихо сказал Флендер. — Но надолго ли?
Ночью Бран не мог уснуть. Он сидел на крыше общежития, глядя на чёрное небо, и слушал голоса. Они стали тише, но не исчезли. Где-то на грани восприятия они шептали своё, напоминали, звали.
Рядом сидела Серана. Ветер лежал у их ног, положив голову на лапы. Трое — и бесконечная тьма вокруг.
— Ты слышишь их сейчас? — спросила Серана.
— Да. Тише, но слышу.
— Что говорят?
— Что я слаб. Что не справлюсь.
— Врут.
— Знаю. Но от этого не легче.
Серана взяла его за руку. Холодная, как всегда. Но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия.
— Она права, — тихо сказал Элекс. — Они врут. Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем они думают.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я вижу. Ты прошёл через столько всего. Ты выжил там, где другие умирали. Ты принял в себя тысячи душ и не сошёл с ума. Ты нашёл друзей, любовь, семью. Это и есть сила.
Бран молчал, переваривая эти слова.
— Элекс, — спросил он после долгого молчания. — А ты боишься?
— Боюсь, — честно ответил Элекс. — Я боюсь, что не смогу тебя защитить. Что повторю свою ошибку. Что снова потеряю того, кто мне дорог.
Они сидели так до самого утра, глядя на чёрное небо, слушая далёкий шёпот теней и чувствуя, как вместе они сильнее любой тьмы.
Утро должно было наступить, но не наступило. Небо оставалось чёрным, багровые молнии продолжали бить в землю, и голоса не стихали. Но в академии началась новая жизнь — жизнь в осаде.
Ученики занимались тренировками под руководством мастеров. Учителя разрабатывали планы обороны. Ветер регулярно уносил письма в столицу и приносил ответы от Дугу Бо. Волк носился между академией и императорским дворцом, неутомимый, быстрый, преданный, и каждый раз, возвращаясь, приносил не только письма, но и надежду — связь с внешним миром не прервалась.
Девятка тренировалась ещё усерднее, чем раньше. Чжао Уцзы гонял их до седьмого пота, Лю Эрлун учила новым техникам, Юй Сяоган разбирал каждую ошибку. Они становились сильнее с каждым днём.
И в этой тьме, в этом страхе, в этом напряжении они становились ближе. Сяо У больше не прыгала, но чаще улыбалась. Дай Мубай и Чжу Чжуцин стали ещё неразлучнее. Оскар и Нин Ронрон почти не расставались. Ма Хунцзюнь, на удивление, похудел — от переживаний, но шутить не перестал.
Бран боролся с голосами. Серана была рядом. Ветер охранял их сон и носил письма, связывая их с союзником, оставшимся в столице.
— Вы справитесь, — сказал Элекс однажды, когда они снова сидели на крыше. — Я верю в вас.
— А ты? — спросил Бран. — Ты с нами?
— Я всегда с тобой, Бран. До самого конца.
— А что потом?
— Потом? — Элекс усмехнулся. — Потом будет новый день. Всегда бывает новый день. Даже после самой тёмной ночи.
Бран посмотрел на чёрное небо, на багровые молнии, на символы, горящие на стенах.
— Я верю, — сказал он.
И в этой вере была его сила.
Где-то далеко, в столице, Дугу Бо получил очередное письмо, принесённое усталым, но довольным волком. Он развернул его, прочитал и удовлетворённо кивнул.
— Держатся, — пробормотал он. — Молодцы.
Он погладил Ветра по голове, дал ему кусок мяса и прикрепил ответное письмо.
— Лети, — сказал он. — Передай им, что мы скоро будем.
Ветер умчался в темноту, неся с собой надежду.
Глава 60. Предвестник катастрофы
Седьмой день чёрного неба. Бран потерял счёт времени, но Серана, которая всегда чувствовала такие вещи, сказала, что прошла уже неделя. Неделя с тех пор, как мир погрузился в эту бесконечную, давящую темноту. Неделя с тех пор, как багровые молнии перестали бить, но оставили после себя гнетущую тишину. Неделя с тех пор, как голоса в голове Брана превратились из оглушительного хора в тихий, постоянный шёпот, который не исчезал даже во сне.
Бран сидел на подоконнике в своей комнате, глядя на чёрное небо. Оно не изменилось за эти семь дней — такая же беспросветная чернота, без звёзд, без луны, без намёка на рассвет. Где-то в этой темноте, он знал, прятались тени. Они не появлялись после той ночи, когда символ на западной стене перестал расти, но Бран чувствовал их присутствие. Они ждали.
Ветер, подбежавший два дня назад с письмом к Дугу Бо, так до сих пор и не вернулся. Волк устал — за эту неделю он совершил не меньше десятка рейсов в столицу и обратно, принося письма от Дугу Бо и унося ответы. Императорский советник держал их в курсе всех событий: культ активизировался по всему континенту, в разных городах появлялись символы, люди сходили с ума от страха, некоторые кончали жизнь самоубийством, не в силах выдержать этого давления. Но в столице пока было спокойно — император усилил охрану, маги работали круглосуточно, пытаясь создать барьер против тьмы.
— Ты не спал, — раздался голос Элекса. За эту неделю он тоже изменился — стал тише, задумчивее, словно и на него давила эта тьма.
— Не могу, — ответил Бран. — Слишком тихо. После того шума эта тишина... она хуже.
— Это затишье перед бурей, — сказал Элекс. — Кхтон не отступит. Он просто ждёт, когда его тени будут готовы.
— Чего они ждут?
— Тебя. Или момента. Или просто... зрелища. Кхтон любит смотреть, как его жертвы мучаются ожиданием.
Бран провёл рукой по левой руке. Метка пульсировала ровно, спокойно, но Бран знал — это не успокоение. Это ожидание.
За дверью послышались шаги. Вошла Серана, уже одетая, с чашкой горячего чая в руках.
— Пей, — сказала она, протягивая чашку. — Оскар заварил. Говорит, это помогает от голосов.
Бран взял чашку, сделал глоток. Чай был горьковатым, с привкусом трав, которые Оскар добавлял в свои эликсиры. Помогало? Не очень. Но тепло было приятно.
— Сяо У опять рвётся на тренировку, — сказала Серана, садясь рядом. — Говорит, что если сидеть сложа руки, можно сойти с ума.
— Она права, — кивнул Бран. — Движение помогает.
— Ты пойдёшь?
— Позже. Сначала нужно дождаться Ветра.
— Идёт, — сказала Серана, смотря в окно.
Ветер влетел в комнату через несколько минут — запыхавшийся, но довольный. В зубах он держал знакомый кожаный мешочек. Бран погладил его по голове, взял письма и быстро пробежал глазами.
— Что там? — спросила Серана.
— Дугу Бо пишет, что император готовит войска. Они собирают всех мастеров духа, какие есть в столице. Говорят, что культ замечен в нескольких городах к западу от нас.
— К западу? — переспросила Серана. — Это же...
— Да, — кивнул Бран. — Они приближаются.
Флендер собрал всех в зале совета через час. Мастера и Девятка сидели вокруг стола, освещаемые магическими светильниками, которые в этой вечной темноте казались единственным островком света. На лицах у всех было одно и то же выражение — тревога пополам с решимостью.
— У нас новости, — начал Флендер, разворачивая письмо от Дугу Бо. — Культ активизируется. За последние три дня они напали на три города к западу от нас. Жертвы исчисляются сотнями.
— Почему мы ничего не знали? — спросил Чжао Уцзы.
— Потому что связь нарушена, — ответил Флендер. — Только волк может пробиться сквозь тьму. Дугу Бо пишет, что обычные гонцы либо пропадают, либо возвращаются безумными.
— Тени перекрывают пути, — пояснил Элекс, и Бран повторил его слова вслух.
— Значит, мы отрезаны от мира, — подвёл итог Тан Сань.
— Не совсем, — возразил Флендер. — У нас есть Ветер. И у нас есть вы.
— Что мы можем сделать? — спросил Дай Мубай.
— Готовиться, — ответил Юй Сяоган. — Кхтон не просто так разбросал эти символы. Они — маяки. Они позволяют его теням ориентироваться в нашем мире. Чем их больше, тем легче им будет прорваться.
— А если их уничтожить? — спросил Оскар.
— Мы пробовали, — напомнил Чжао Уцзы, потирая руку, которая до сих пор болела после взрыва. — Не выходит.
— Значит, нужно найти другой способ, — сказал Тан Сань.
— Есть способ, — тихо сказал Элекс. — Но он опасен.
— Какой? — спросил Бран.
Все посмотрели на него. За эту неделю они привыкли к тому, что Бран иногда говорит голосом, который звучал не совсем как его собственный, — голосом Элекса.
— Кхтон питается страхом, — продолжал Элекс. — Чем больше люди боятся, тем сильнее становятся символы. Но если страх заменить чем-то другим... верой, надеждой, любовью... символы могут ослабнуть.
— Легко сказать, — вздохнула Лю Эрлун. — Как прикажешь вселять надежду, когда над головой такая тьма?
— Не знаю, — честно ответил Элекс. — Я только указываю путь. Идти по нему должны вы.
В зале повисла тишина. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одной точке: как бороться с тем, что не победить мечом?
— Мы попробуем, — вдруг сказала Нин Ронрон, и все удивлённо посмотрели на неё. — Не знаю как, но попробуем. Мы — Девятка. Мы всегда находили выход.
— Хорошая девочка, — одобрил Элекс. — В ней есть сила.
— Спасибо, — улыбнулась Нин Ронрон, словно услышав комплимент.
— Значит, решено, — подвёл итог Флендер. — Продолжаем тренировки, укрепляем оборону, ждём новостей от Дугу Бо. И... пытаемся не бояться.
— Легко сказать, — буркнул Ма Хунцзюнь, но все сделали вид, что не слышали.
После совета Бран вышел во двор. Ему нужно было побыть одному, чтобы переварить услышанное. Но одиночество в этой темноте было не успокоением, а испытанием. Голоса сразу же зазвучали громче, тени в углах ожили, и даже воздух стал казаться тяжелее.
— Не уходи далеко, — предупредил Элекс. — Здесь опасно.
— Я знаю, — ответил Бран. — Но мне нужно подумать.
Он остановился у западной стены, там, где несколько дней назад пульсировал огромный символ. Теперь он почти погас, только слабое фиолетовое свечение напоминало о том, что он здесь. Бран протянул руку и коснулся камня.
Холод. Пустота. Тишина.
Но в этой тишине он услышал их. Голоса. Тысячи голосов, запертых внутри символа. Они не кричали, не звали — они просто... были. Как эхо далёкой катастрофы.
— Это души, — тихо сказал Элекс. — Те, кого культ принёс в жертву. Они заперты здесь, в этих символах. Как в тюрьме.
— Можно их освободить?
— Не знаю. Может быть, если уничтожить символ... но ты видел, что бывает.
— Значит, они останутся здесь навсегда?
— Пока Кхтон не получит то, что хочет. Тогда они станут частью его армии.
Бран сжал кулаки. Внутри закипала злость — чистая, горячая, живая.
— Я не дам им стать армией.
— Знаю. Потому и говорю с тобой.
Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл обратно. Ветер, который всё это время сидел рядом, поднялся и пошёл следом.
В комнате его ждала Серана.
— Ты был у стены, — сказала она. Не вопрос — утверждение.
— Да.
— Чувствовал?
— Души. Тысячи душ. Запертых.
Серана молчала долго. Потом взяла его за руку.
— Мы освободим их, — сказала она. — Всех.
— Как?
— Не знаю. Но мы найдём способ.
— Она права, — сказал Элекс. — Не сейчас. Но найдёте.
Дни слились в один бесконечный. Чёрное небо не менялось, голоса не стихали, тренировки становились всё изнурительнее. Девятка выкладывалась до предела, словно каждый бой мог стать последним. Чжао Уцзы гонял их до седьмого пота, Лю Эрлун требовала идеального исполнения, Юй Сяоган разбирал каждую ошибку. Они становились сильнее, быстрее, выносливее.
Но страх не уходил.
Сяо У перестала прыгать и смеяться. Она стала тише, задумчивее, и Тан Сань часто ловил её взгляд, устремлённый в чёрное небо. Он ничего не говорил, просто был рядом, и этого хватало.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин тренировались ещё яростнее, оттачивая своё слияние до совершенства. Белый Тигр Ада появлялся всё чаще, и каждый раз это зрелище заставляло даже мастеров замирать в восхищении.
Оскар и Нин Ронрон почти не расставались. Она усиливала его эликсиры своей пагодой, он кормил её самыми вкусными блюдами. В их отношениях чувствовалась такая глубокая связь, что даже в этой тьме они казались островком света.
Ма Хунцзюнь, на удивление, не только не растолстел от стресса, но даже похудел. Он тренировался с таким остервенением, что Чжао Уцзы иногда останавливал его, боясь, что Толстяк себя угробит.
— Ты чего так? — спросил его однажды Бран.
— А чего ждать? — ответил Ма Хунцзюнь. — Если они придут, я должен быть готов. Не хочу подвести вас.
— Не подведёшь.
— Знаю. Но всё равно страшно.
— Всем страшно, — сказал Бран. — Но мы вместе.
— Это да, — усмехнулся Толстяк. — Это помогает.
Ветер продолжал носить письма. Дугу Бо сообщал, что культ приближается. Они уже захватили несколько городов к западу. Люди в панике бегут в столицу. Император готовит войска, но их мало. Мастера духа со всего континента стягиваются к столице, но успеют ли?
— Время на исходе, — сказал Элекс однажды. — Чувствуешь?
— Да, — ответил Бран. — Воздух стал другим. Тяжелее.
— Кхтон готовится. Скоро начнётся.
Ночью Бран проснулся от того, что голоса в голове стихли. Впервые за неделю — полная, абсолютная тишина. Это было так неожиданно, что он сел на койке, прислушиваясь к себе, и не поверил своим ощущениям.
— Бран, — раздался голос Элекса. Тоже тихий, но живой. — Они ушли.
— Почему?
— Не знаю. Но это не к добру.
В комнате было темно. Серана спала на соседней кровати, Ветер лежал у двери. Всё было обычно. Но Бран чувствовал — что-то изменилось.
Он подошёл к окну. Чёрное небо по-прежнему висело над миром, но в нём появилось что-то новое. Там, на самом горизонте, загорелась алая полоса. Тонкая, как лезвие, но яркая, пульсирующая.
— Это Врата, — прошептал Элекс. — Они начинают открываться.
— Но как? Я же ничего не делал!
— Не ты. Культ. Они нашли другой способ. Или просто приблизили момент.
Бран смотрел на алую полосу, и внутри него поднималась волна ужаса. Не за себя — за всех. За Девятку, за Серану, за мать, за этот мир.
— Что нам делать?
— Готовиться. И молиться, если умеешь. Потому что завтра... завтра может не наступить.
Утром — если это можно было назвать утром — Флендер снова собрал всех. Лица у мастеров были мрачные. Они тоже видели алую полосу на горизонте.
— Это начало, — сказал Флендер без предисловий. — Культ открывает Врата. У нас, возможно, несколько дней, а может, и часов.
— Что будем делать? — спросил Дай Мубай.
— Сражаться, — ответил Чжао Уцзы. — До последнего.
— Это самоубийство, — тихо сказал Юй Сяоган. — Против Кхтона у нас нет шансов.
— Есть, — возразил Бран, и все посмотрели на него. — У нас есть мы. Девятка. И все, кто готов сражаться.
— Он прав, — поддержал Элекс. — Кхтона нельзя победить в одиночку. Но вместе... вместе можно попробовать.
— Что ты предлагаешь? — спросил Флендер.
— Идти к Вратам, — ответил Бран. — Пока они не открылись полностью. Остановить культ.
— Это безумие, — покачал головой Юй Сяоган.
— Может быть, — согласился Бран. — Но другого выбора у нас нет.
В зале повисла тишина. Потом Тан Сань встал.
— Я с тобой.
— И я, — поднялась Сяо У.
— Мы тоже, — сказал Дай Мубай, и Чжу Чжуцин кивнула.
— Куда вы, туда и мы, — улыбнулся Оскар, сжимая руку Нин Ронрон.
— Не бросать же вас, — усмехнулся Ма Хунцзюнь.
Серана просто подошла и встала рядом. Этого было достаточно.
Флендер смотрел на них, и в его глазах впервые за много лет появилось что-то похожее на гордость.
— Хорошо, — сказал он. — Идём все.
Они вышли из академии через час. Колонна из учеников, мастеров, слуг, которые решили идти с ними — не ради славы, а ради защиты своих домов. Ветер бежал рядом с Браном, готовый к любым опасностям. В мешочке у него лежало последнее письмо от Дугу Бо: «Держитесь. Я скоро буду с подкреплением».
Алая полоса на горизонте стала шире. Где-то там, за горами, открывались Врата. Где-то там ждала последняя битва.
Бран шёл впереди, рядом с Сераной. Голоса в голове молчали, но это молчание было страшнее любого крика. Он знал — Кхтон ждёт. Ждёт его.
— Ты готов? — спросил Элекс.
— Нет, — честно ответил Бран. — Но другого пути нет.
— Правильно. Это и есть мужество — идти, даже когда не готов.
Они шли в темноту, навстречу своей судьбе. А за спиной оставалась академия — их дом, их убежище, их прошлое. Впереди было будущее. Страшное, неизвестное, но своё.
— Помни, — сказал Элекс. — Ты не один.
— Знаю, — ответил Бран.
И они пошли дальше.
Том III. Тень Кхтона. Глава 61. Охота началась
Три дня.
Три дня они шли сквозь вечные сумерки, под чёрным небом, которое не менялось ни днём, ни ночью. Три дня багровая рана на горизонте становилась всё ближе, всё больше, всё страшнее. Три дня гул в ушах не стихал ни на минуту — низкий, вибрирующий, проникающий в самую душу. Три дня голоса в голове Брана становились всё громче, всё настойчивее, всё требовательнее.
«Ближе…»
«Иди к нам…»
«Ключ…»
«Скоро…»
Бран шёл впереди колонны, рядом с Тан Санем и Флендером. За ними растянулись ученики академии, мастера, добровольцы — те, кто решил идти до конца. Ветер бежал рядом, то и дело оглядываясь на хозяина, словно проверяя, всё ли с ним в порядке. Волк устал не меньше людей — за эти дни он совершил ещё три рейса в столицу и обратно, принося письма от Дугу Бо и унося ответы. Последнее письмо было коротким: «Держитесь. Я скоро. Веду подкрепление».
— Ты как? — спросила Серана, подходя ближе. Её холод сегодня был особенно ощутим — она сдерживала его специально, чтобы не замёрзли ослабевшие товарищи, но напряжение чувствовалось.
— Держусь, — ответил Бран. — Голоса… они стали громче.
— Я знаю. Я тоже их слышу. Иногда.
— Ты?
— Не так, как ты. Но да. Они зовут. Обещают покой.
Бран посмотрел на неё. В её глазах, обычно холодных и отстранённых, сейчас горел тот самый огонь, который делал её такой сильной.
— Не слушай их, — сказал он.
— Не слушаю, — ответила она. — Я слушаю тебя.
Он взял её за руку. Холодная, как всегда. Но живая. Настоящая. Его.
Впереди показался холм. Тан Сань, шедший чуть впереди, поднял руку, приказывая остановиться.
— Смотрите, — сказал он, указывая вперёд.
За холмом открылась долина. Когда-то здесь была деревня — теперь от неё остались только обгоревшие остовы домов, чёрные, как само небо. Над руинами кружили тени — не птицы, не звери, а те самые тени, что Бран видел в своих кошмарах. Они двигались медленно, плавно, словно патрулировали местность. Их было много — десятки, а может, и сотни. Они не замечали отряд, скрытый за холмом, но Бран чувствовал — это лишь вопрос времени.
— Культ, — выдохнул Флендер. — Они здесь.
— Они всегда здесь, — поправил Элекс. — Это их земля теперь. Чувствуешь, как давит воздух? Здесь было жертвоприношение. Недавно.
Бран прислушался к своим ощущениям. Элекс был прав — воздух в долине казался тяжёлым, густым, словно его смешали с пеплом и болью. Метка на левой руке пульсировала в такт кружащим теням.
— Что будем делать? — спросил Дай Мубай, выходя вперёд и вглядываясь в руины. Его кулаки были сжаты, на скулах играли желваки.
— Ждать, — ответил Тан Сань. — До темноты. А потом… посмотрим.
— До темноты? — удивился Ма Хунцзюнь, вытирая пот со лба. — А когда сейчас светло?
Все посмотрели на чёрное небо. Тан Сань усмехнулся одними уголками губ.
— Ты прав. До того, как они нас заметят. Располагаемся вон за тем леском. Выставляем дозорных. Ждём.
Колонна медленно двинулась в обход, стараясь не привлекать внимания теней. Люди ступали осторожно, стараясь не шуметь, но даже так Бран слышал, как под ногами хрустят ветки, как позвякивает снаряжение, как кто-то тихо переговаривается. Обычные звуки похода, но здесь, под этим небом, они казались оглушительными.
Лесок, куда они направились, оказался редким — чахлые деревца, едва достающие до пояса, не могли скрыть целый отряд. Но лучшего убежища не было, и Тан Сань принял единственно верное решение: рассредоточиться, залечь, ждать.
Бран устроился под корнями поваленного дерева. Рядом присела Серана, Ветер лёг с другой стороны, прикрывая их спины. Отсюда открывался вид на долину и руины — идеальная позиция для наблюдения.
— Смотри, — тихо сказал Элекс. — Они собираются.
Бран присмотрелся. Тени, кружившие над руинами, начали спускаться. Они собирались в центре бывшей деревни, там, где когда-то была, наверное, площадь. Сейчас там чернело что-то огромное — не то алтарь, не то просто груда обгоревших камней.
— Что они делают? — прошептал Оскар, подползая ближе. За ним двигались остальные члены Девятки — все хотели видеть.
— Ритуал, — ответил Элекс. — Готовятся к чему-то большому. Может быть, к открытию Врат.
— Как думаешь, сколько их? — спросил Дай Мубай.
— Трудно сказать, — ответил Тан Сань, вглядываясь. — Тени не считаются. А живых… может, несколько десятков.
— Десятков? — удивился Ма Хунцзюнь. — А мы?
— Нас больше, — твёрдо сказал Флендер. — Но они знают местность. И у них есть эти твари.
— И Кхтон за спиной, — добавил Бран тихо, и все посмотрели на него.
— Ты прав, — подтвердил Элекс. — Кхтон здесь. Не физически, но его воля. Он направляет их.
День тянулся бесконечно. Чёрное небо не давало ориентиров, только багровая рана пульсировала на горизонте, отсчитывая время. Бран лежал, глядя на руины, и слушал голоса. Они стали тише, но не исчезли.
«Жди…»
«Скоро…»
«Они придут…»
— Кто придёт? — прошептал он.
— Не знаю, — ответил Элекс. — Но чувствую — что-то готовится.
К вечеру, когда тени стали гуще, а гул в ушах усилился, со стороны долины донёсся звук. Низкий, трубный, похожий на рёв гигантского зверя. Тени заметались, закружились быстрее, и Бран увидел, как из темноты, со стороны разрушенной деревни, начали выходить фигуры.
Не тени — люди. В чёрных балахонах, с факелами в руках. Они шли медленно, торжественно, и их факелы горели багровым пламенем, таким же, как рана на небе.
— Жрецы, — выдохнул Тан Сань. — Настоящие жрецы.
Их было семеро. Семеро в чёрном, с серебряными символами на груди. Они вышли на площадь, встали вокруг алтаря, и начали петь. Песнь была без слов — только низкие, гортанные звуки, от которых у Брана заломило виски.
— Это призыв, — сказал Элекс. — Они зовут Кхтона. Просят его силы.
— Надо что-то делать, — сказал Дай Мубай, поднимаясь.
— Лежать! — рявкнул Чжао Уцзы. — Рано. Ещё не время.
Бран смотрел на жрецов, и внутри него поднималась волна — не страха, не злости, а чего-то нового. Он чувствовал их, чувствовал каждого. Их боль, их веру, их отчаяние. Они не были монстрами. Они были людьми, которые потеряли надежду и нашли её в Кхтоне.
— Не жалей их, — предупредил Элекс. — Они выбрали этот путь сами. И они убьют тебя, не задумываясь.
— Я знаю, — ответил Бран. — Но не могу не чувствовать.
— Это твоя сила и твоё проклятие. Помни об этом.
Песнь стихла. Жрецы замерли, и Бран увидел, как над алтарём начало формироваться что-то. Что-то огромное, тёмное, пульсирующее в такт багровой ране.
— Врата, — прошептал Элекс. — Они пытаются открыть Врата здесь. Прямо сейчас.
— Мы не можем ждать, — сказал Бран, вставая.
— Можем. Должны. Дугу Бо должен подойти.
— А если не подойдёт?
— Тогда мы погибнем. Но я верю, что подойдёт.
Бран сжал кулаки. Третье кольцо пульсировало бешено, требуя выхода. Но он сдержал себя. Лёг обратно. Стал ждать.
Где-то в темноте, за их спинами, двигался отряд Дугу Бо. А впереди, в долине, открывались Врата. И время уходило.
Время текло медленно, тягуче, как патока, которую зимой выставляют на холод. Бран лежал под корнями поваленного дерева, вжимаясь в мёрзлую землю, и чувствовал, как каждый мускул его тела затекает от неподвижности. Ветер, устроившийся рядом, периодически поднимал голову, принюхивался и снова ложился, но уши его оставались настороженными, ловящими каждый звук из долины.
Серана дышала ровно, почти неслышно. Бран знал, что она не спит — её холод, обычно такой ощутимый, сегодня был приглушён, словно она специально сдерживала его, чтобы не выдать их присутствие. Иногда он чувствовал, как её пальцы чуть сжимают его запястье — проверяют, жив ли он ещё, не провалился ли в те голоса, что не стихали ни на минуту.
«Они близко…»
«Ты чувствуешь их страх…»
«Скоро ты присоединишься к нам…»
Бран закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Элекс учил его этой технике давно, ещё в академии, в те времена, когда казалось, что самое страшное позади. Как же он ошибался.
— Ты слышишь их, — раздался голос Элекса. Не вопрос — утверждение, произнесённое тоном человека, который знает ответ, но хочет, чтобы его собеседник признал это сам.
— Да, — мысленно ответил Бран. — Они не замолкают. Даже когда я пытаюсь не слушать.
— Это потому, что они часть тебя теперь, — голос Элекса звучал глухо, словно он говорил из глубокого колодца. — Не враги, не тени — просто эхо тех, кто уже не может говорить. Они не хотят тебе зла, Бран. Они просто… есть.
— Как ты можешь быть таким спокойным? — спросил Бран, и в его мыслях прозвучала нотка раздражения. — Они же внутри меня. Они не замолкают никогда.
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — медленный, тягучий, словно старая пластинка, которую завели в пустой комнате.
— Знаешь, чем отличается мудрец от глупца? — спросил Элекс, и Бран почувствовал, как его взгляд — этот невидимый взгляд — уходит куда-то вдаль, в воспоминания, которым тысяча лет. — Глупец думает, что может заставить мир замолчать. А мудрец понимает, что нужно просто научиться слушать тишину внутри этого шума.
— Красиво сказано, — усмехнулся Бран. — Но не помогает.
— Поможет, — ответил Элекс, и в его голосе послышалась улыбка — грустная, как закат над пустыней. — Когда-нибудь ты поймёшь. А пока просто дыши.
Бран открыл глаза и снова посмотрел на долину.
Там, в руинах, происходило что-то страшное и величественное одновременно. Семеро жрецов, стоявших вокруг алтаря, закончили своё песнопение и теперь замерли в полной неподвижности. Багровое пламя факелов освещало их бледные лица, искажённые экстазом. Над алтарём, сложенным из обгоревших камней, пульсировал сгусток тьмы — не тени, а нечто иное, более плотное, более реальное. Он рос на глазах, втягивая в себя свет, звук, само существование.
— Врата, — прошептал Элекс. — Они действительно пытаются открыть их. Здесь и сейчас.
— Как думаешь, у них получится? — спросил Бран.
— Уже получается. Видишь ту тьму? Это не просто сгусток. Это портал. Ещё немного — и из него начнут выходить твари.
— Мы не можем ждать.
— Можем. Должны. Дугу Бо идёт.
— А если не успеет?
Элекс молчал. И это молчание было страшнее любых слов.
В долине тем временем началось движение. Из сгустка тьмы, пульсирующего над алтарём, начали выходить фигуры. Сначала Бран подумал, что это тени — такие же, как те, что кружили над руинами. Но эти были другими. Они имели форму — смутную, расплывчатую, но форму. Людей? Зверей? Бран не мог понять.
— Твари хаоса, — пояснил Элекс. — Их не существует в нашем мире. Они приходят только тогда, когда грань истончается.
— Как их убить?
— Не знаю. Обычное оружие может не помочь. Нужна духовная сила. Много духовной силы.
Бран посмотрел на свои руки. Три кольца пульсировали ровно, но где-то глубоко внутри зарождалось четвёртое. Он чувствовал его — тяжёлое, тёмное, готовое вырваться наружу.
— Не смей, — резко сказал Элекс. — Не сейчас. Если ты получишь четвёртое кольцо здесь, в этой тьме, ты можешь не выдержать. Слишком много душ. Слишком много боли.
— А если выбора не будет?
— Тогда делай, что должен. Но не раньше.
Справа от Брана послышался лёгкий шорох. Подполз Тан Сань. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас было напряжено до предела.
— Видишь? — спросил он, кивая на долину.
— Да, — ответил Бран. — Твари выходят. Много.
— Сколько у нас времени?
— Часа два, — ответил Элекс, и Бран повторил вслух.
— Два часа, — кивнул Тан Сань. — Значит, успеем. Если Дугу Бо не опоздает.
— А если опоздает?
— Тогда будем драться сами.
Слова Тан Саня звучали твёрдо, но Бран чувствовал, что и он сомневается. Слишком много тварей. Слишком сильная тьма. Слишком мало времени.
Вдруг Ветер, лежавший у ног Брана, поднял голову и тихо зарычал. Негромко, но предупреждающе. Бран проследил за его взглядом и увидел.
Там, на краю долины, откуда они пришли, появилось движение. Не тени — люди. Много людей. Они двигались быстро, слаженно, и в свете багровых факелов Бран разглядел знакомые очертания.
— Дугу Бо, — выдохнул Элекс. — Он успел.
Из темноты выступила фигура. Сухой, жилистый старик с жёлтыми глазами, в длинном тёмном плаще. За его спиной — десятки мастеров духа, вооружённых до зубов. Они рассредоточивались, занимали позиции, готовились к атаке.
Дугу Бо подошёл к Брану, даже не скрываясь. Его лицо было мрачно, но в глазах горел тот самый огонь, который Бран видел у него только раз — когда он рассказывал о своей внучке.
— Мы здесь, — сказал он коротко. — Все, кого успел собрать. Не много, но биться умеют.
— Сколько вас? — спросил Тан Сань.
— Пятьдесят три, — ответил Дугу Бо. — Плюс твои. Итого около сотни.
— Против них? — кивнул Бран на долину, где тварей уже были сотни.
— Против них, — усмехнулся Дугу Бо. — Что, слабо?
Бран посмотрел на него. В жёлтых глазах старика не было страха — только злость. Чистая, горячая, вымороженная годами злость на тех, кто убил его внучку.
— Не слабо, — ответил Бран. — Когда начинаем?
— Подожди, — вмешался Элекс. — Есть кое-что важное.
— Что? — спросил Бран вслух, и Дугу Бо удивлённо поднял бровь.
— Твари, которые выходят из Врат, — продолжал Элекс, — не простые. Они питаются страхом. Чем больше вы боитесь, тем они сильнее. Ваша задача — не дать им этого страха.
— Легко сказать, — пробормотал Дугу Бо, когда Бран пересказал ему слова Элекса.
— Знаю, — ответил Бран. — Но другого выхода нет.
— Есть, — тихо сказал Элекс. — Ты можешь попробовать закрыть Врата своей силой. Но это опасно. Очень опасно.
— Я подумаю, — ответил Бран.
В долине тварей становилось всё больше. Они выходили из сгустка тьмы непрерывным потоком, заполняя руины, расползаясь по окрестностям. Жрецы стояли неподвижно, их лица были обращены к небу, к багровой ране, и они пели — ту же песнь, без слов, от которой у Брана закладывало уши.
— Пора, — сказал Элекс. — Если они откроют Врата полностью, будет поздно.
Бран поднялся. За ним поднялись остальные. Сотня человек против тьмы. Смешно? Возможно. Но другого выбора не было.
— Вперёд, — сказал он.
И они пошли.
Они двинулись вперёд, рассыпавшись цепью, чтобы охватить долину с нескольких сторон. Бран шёл в центре, рядом с Сераной и Ветром. Слева от них растянулись Дай Мубай и Чжу Чжуцин, готовые в любой момент к слиянию. Справа — Тан Сань и Сяо У, прикрывающие друг друга с той особенной синхронностью, которая бывает только у людей, связанных не просто дружбой, а чем-то большим. Оскар и Нин Ронрон держались чуть позади, готовые в любой момент усилить или подлечить. Ма Хунцзюнь, пыхтя, тащил за собой мешок с припасами, но Бран знал — в бою его умения станут одним из главных козырей.
За ними, чуть отставая, двигались мастера, приведённые Дугу Бо. Пятьдесят три человека — бывшие военные, наёмники, даже несколько учителей из других академий. У каждого были свои причины ненавидеть культ. У каждого была своя боль. И сейчас они шли, чтобы превратить эту боль в оружие.
Земля под ногами хрустела — не снег, не лёд, а что-то иное. Бран посмотрел вниз и увидел, что трава под ногами почернела, съёжилась, словно её выжгли изнутри. От неё исходил слабый, тошнотворный запах — запах разложения, запах смерти, запах того, что не должно существовать в живом мире.
— Они отравляют всё вокруг, — тихо сказал Элекс. — Каждая тварь, каждый жрец, каждый символ — это язва на теле мира. Чем дольше они здесь, тем труднее будет залечить эти раны.
— Мы закроем Врата, — ответил Бран, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал.
— Закроете, — согласился Элекс. — Или умрёте, пытаясь. Но выбирать не приходится.
— Ты всегда такой ободряющий?
— Я всегда честный. Это дороже любых иллюзий.
До руин оставалось метров двести, когда твари их заметили. Первыми отреагировали те, что кружили над долиной — они резко изменили траекторию и рванули на встречу отряду. Бран насчитал не меньше трёх десятков — чёрные, бесформенные, с размытыми очертаниями, они неслись по воздуху, издавая тот самый низкий, вибрирующий звук, от которого закладывало уши.
— Воздух! — крикнул Тан Сань, и его голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. — Ма Хунцзюнь, работай!
Толстяк не подвёл. Он рванул вперёд, занимая позицию на небольшом возвышении, и три его кольца — два жёлтых и одно фиолетовое — вспыхнули одновременно. Из его рук вырвался огненный вихрь — второе умение, ударивший прямо в центр летящей стаи. Пламя закрутилось спиралью, втягивая в себя тварей, и те завыли — не от боли, от ярости. Их тела искажались, но не исчезали. Огонь только замедлял их, лишал подвижности, но не мог уничтожить.
— Их нельзя сжечь обычным пламенем, — предупредил Элекс, и Бран почувствовал, как голос наставника дрогнул — впервые за долгое время. — Они не из плоти. Они из страха. Из чистой, концентрированной тьмы.
— Чем их тогда убивать? — крикнул Бран вслух, перекрывая вой тварей.
— Духовной силой. Чистой, без примесей. Той, что идёт от сердца, а не от злости. Или… или светом.
— Светом? — переспросил Бран, но ответа не последовало — Элекс замолчал, погрузившись в какие-то свои, древние воспоминания.
Тем временем твари, оправившись от огненной атаки, снова рванули вперёд. Теперь их было больше — к летающим присоединились те, что выползали из руин. Чёрные, скользкие, с множеством конечностей, они напоминали гигантских насекомых, но Бран знал — это только форма, которую выбрала для них тьма.
— Дай Мубай! Чжу Чжуцин! — крикнул Тан Сань. — Встречайте!
Дай Мубай, покрытый призрачной шкурой Белого Тигра, рванул вперёд, активируя третье умение — Тигриную Шкуру. Его тело стало почти неуязвимым, и он врезался в первую линию тварей, разбрасывая их в стороны. Чжу Чжуцин, бесшумная и быстрая, скользнула в тени, появилась за спиной одной из тварей и нанесла удар своими когтями — третье умение, Укус Пантеры. Тварь взвыла и рассыпалась, но на её место пришли две новые.
— Слишком много, — выдохнул Оскар, стоящий рядом с Нин Ронрон. Его руки дрожали, но он продолжал доставать из мешка свои эликсиры, готовый в любой момент поддержать товарищей.
Нин Ронрон, бледная как мел, активировала Пагоду Семи Сокровищ. Три её кольца вспыхнули разноцветным светом, и лучи ударили в каждого члена Девятки. Первое умение — Усиление Пагоды — удвоило силу атаки. Второе — Защита Пагоды — укрепило их тела. Третье — Скорость Пагоды — сделало движения почти неуловимыми.
— Так держать! — крикнул Тан Сань, активируя свои лозы. Синяя Серебряная Лоза взметнулась в воздух, опутывая сразу нескольких тварей. Его второе умение, Серебряный Шип, пронзил одну из них, и та рассыпалась, но на её место уже лезли новые.
Сяо У носилась по полю боя, как вихрь. Её третье умение, Танец Кролика, позволяло ей появляться сразу в нескольких местах, нанося удары по тварям с разных сторон. Она кричала что-то боевое, но Бран не разбирал слов — только видел, как она мелькает среди тьмы, оставляя за собой следы разрушения.
Ма Хунцзюнь, видя, что огонь не убивает тварей, сменил тактику. Он активировал третье умение — Феникс Пикирует — и огромная огненная птица обрушилась на скопление врагов, разнося их в клочья. На этот раз они не восстанавливались — сила удара была такова, что даже тьма не могла удержать их форму.
— Духовная сила, — повторил Элекс, снова появляясь в сознании Брана. — Смешанная с огнём. Это работает.
Бран понял. Он вышел вперёд, активируя своё второе умение — Молчаливый Суд. Тени вырвались из него, но не для того, чтобы атаковать — чтобы найти слабые места во врагах. Голоса зазвучали громче, но теперь Бран не пытался их заглушить — он слушал. Слушал, что они говорят о тварях, об их природе, об их страхах.
— Они боятся света, — прошептал один голос. — Настоящего света.
— Они не любят чистоту, — добавил другой. — Им нужна боль.
— Они питаются страхом, — зашептали все сразу. — Не дай им страха.
Бран открыл глаза и посмотрел на своих друзей. Они сражались. Уставшие, раненные, но не сдающиеся. Они не боялись. И в этом была их сила.
— Серана! — крикнул он. — Твой лёд!
Серана поняла без слов. Она вышла вперёд и активировала своё третье умение — Морозный Вихрь. Ледяной ураган обрушился на тварей, и те, покрываясь коркой льда, застывали на месте. А потом Ма Хунцзюнь добивал их огнём, и они рассыпались в прах.
— Работает! — закричал Оскар. — Так работает!
Бой кипел уже несколько минут, но тварей не становилось меньше. Они лезли отовсюду — из руин, из-под земли, из самого воздуха. Казалось, этому не будет конца.
— Смотри, — вдруг сказал Элекс. — На жрецов.
Бран посмотрел на алтарь. Семеро в чёрном стояли неподвижно, не обращая внимания на битву. Их лица были обращены к багровой ране на небе, и они пели. Песнь становилась громче, и в такт ей пульсировал сгусток тьмы над алтарём.
— Они не остановятся, пока не откроют Врата, — сказал Элекс. — Их нужно убить. Иначе тварям не будет конца.
— Я понял, — ответил Бран.
Он рванул вперёд, прорываясь сквозь строй тварей. Ветер бежал рядом, отгоняя врагов рычанием и когтями. Серана прикрывала их сзади, замораживая тех, кто пытался напасть со спины. Остальные члены Девятки, поняв замысел Брана, усилили натиск, отвлекая тварей на себя.
До жрецов оставалось метров пятьдесят, когда один из них повернулся. Бран увидел его лицо — молодое, почти красивое, с глазами, полными пустоты. Жрец улыбнулся.
— Иди сюда, ключ, — прошелестел его голос прямо в голове Брана. — Мы ждали тебя.
Бран не остановился. Он бежал, чувствуя, как внутри закипает ярость. Третье кольцо пульсировало бешено, тени завыли, запели, захотели вырваться.
— Не сейчас, — предупредил Элекс. — Держи себя. Ещё не время.
Бран сжал зубы и побежал быстрее.
Бран бежал к алтарю, расталкивая тварей тенями, которые вырывались из его тела с каждым ударом сердца. Ветер нёсся рядом, его серебристая шерсть светилась в багровом сумраке, а когти рвали врагов с такой яростью, что даже тени отступали перед этим древним звериным гневом. Серана прикрывала их сзади, её Морозный Вихрь замораживал тварей, превращая их в ледяные статуи, которые тут же разбивали подоспевшие мастера Дугу Бо.
Но тварей было слишком много. Они лезли из каждой трещины в земле, из каждой тени, из самого воздуха, который, казалось, сгустился в чёрную, липкую массу. Бран чувствовал, как силы начинают покидать его — третье кольцо пульсировало бешено, но тени внутри него устали. Они тоже сражались, тоже гибли, и каждая потеря отдавалась болью где-то в самой глубине души.
— Держись! — крикнул Элекс. — Они уже близко!
Бран поднял голову и увидел их. За спинами Девятки, там, где они оставили основную часть отряда, разворачивалось нечто грандиозное.
Дугу Бо стоял на небольшом возвышении, его жёлтые глаза горели холодным пламенем, а вокруг него пульсировали все девять колец — жёлтые, фиолетовые, чёрные, они вращались с бешеной скоростью, создавая вокруг старого советника кокон из чистой духовной силы. Рядом с ним рассредоточились пятьдесят три мастера, приведённые им из столицы. Они бились с тварями, не давая тем окружить Девятку, и их слаженные действия напоминали хорошо отлаженный механизм.
— Не отступать! — кричал Дугу Бо, и его голос, усиленный духовной силой, перекрывал вой тварей. — Держим строй! Прикрываем детей!
Но главное происходило там, где стояли трое.
Флендер, Юй Сяоган и Лю Эрлун вышли вперёд, отделившись от основного отряда. Они встали треугольником — Флендер в центре, Юй Сяоган слева, Лю Эрлун справа — и Бран, даже на расстоянии, почувствовал, как воздух вокруг них начал меняться.
Флендер, основатель академии, человек, который всю жизнь казался Брану просто строгим учителем, вдруг преобразился. Его кольца — жёлтые, фиолетовые, чёрные — засветились так ярко, что на них было больно смотреть. Рядом с ним Юй Сяоган, всегда казавшийся слабым теоретиком, вдруг распрямился, и в его глазах вспыхнул такой огонь, какого Бран никогда не видел. А Лю Эрлун, обычно сдержанная и спокойная, сейчас напоминала разъярённую драконицу, готовую сжечь всё вокруг.
— Золотой Треугольник, — выдохнул Элекс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто похожее на благоговение. — Я думал, это легенда. Они действительно могут это сделать.
— Что это? — крикнул Бран, уворачиваясь от очередной твари.
— Слияние духов, — ответил Элекс. — Не такое, как у Дай Мубая и Чжу Чжуцин. Это нечто большее. Они трое — Флендер, Юй Сяоган и Лю Эрлун — обладают совместимостью почти в сто процентов. Их слияние создаёт силу, способную противостоять самой тьме.
Бран смотрел, как над тремя учителями начинает формироваться золотое сияние. Оно росло, пульсировало, вбирало в себя свет от их колец, и в этом сиянии Бран увидел очертания огромного дракона. Не тёмного, не огненного — золотого, чистого, светлого.
— Золотой Святой Дракон, — прошептал Элекс. — Легендарное существо, которое, по слухам, могло одним своим присутствием разгонять тьму.
Флендер, Юй Сяоган и Лю Эрлун запели. Не слова — звуки, чистые, пронзительные, уходящие в самое небо. Их голоса сливались в единую гармонию, и в такт этому пению золотой дракон над ними раскрывал крылья.
Твари, кружившие над долиной, вдруг замерли. Они забыли о Девятке, забыли о мастерах Дугу Бо — все их внимание было приковано к этому золотому сиянию. И в их безликих тенях Бран увидел страх. Настоящий, животный страх.
— Сейчас, — сказал Элекс.
Золотой дракон взревел. Этот рёв был не громким — он был всепроникающим. Он проходил сквозь стены, сквозь землю, сквозь саму плоть тварей, и те, кто слышал его, начинали таять. Не разлагаться, не рассыпаться — именно таять, как снег под весенним солнцем.
Свет хлынул из дракона ослепительной волной. Он накрыл долину, накрыл руины, накрыл алтарь, и там, где этот свет касался теней, они исчезали. Просто исчезали, без следа, без крика, будто их никогда и не существовало.
Твари, ещё минуту назад заполнявшие долину, теперь метались в панике. Они пытались спрятаться в трещинах, в тенях, но свет находил их везде. Они визжали, выли, рассыпались, и с каждой погибшей тварью Брану становилось легче дышать.
— Они не могут противостоять свету, — пояснил Элекс. — Они созданы из страха, а страх не выносит чистоты. Смотри.
Бран смотрел. Золотой дракон, расправив крылья, медленно поднимался над долиной. От него исходили волны света, и каждая волна уносила с собой десятки теней. Жрецы у алтаря замерли, их песнь прервалась, и впервые на их лицах Бран увидел не экстаз, а ужас.
— Они боятся! — закричал Оскар, стоявший рядом с Нин Ронрон. — Смотрите, они боятся!
— В атаку! — крикнул Тан Сань, и Девятка рванула вперёд, добивая оставшихся тварей, ослеплённых и дезориентированных светом.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, выйдя из слияния, но поддерживая друг друга, рубили врагов с новой силой. Сяо У, используя свою невероятную скорость, носилась по полю, не оставляя тварям шанса. Ма Хунцзюнь, подпитавшись светом, выпустил огненный вихрь такой мощи, что он сжёг сразу десяток тварей.
Бран чувствовал, как силы возвращаются к нему. Свет дракона не только убивал врагов — он лечил, восстанавливал, давал надежду. Голоса в голове стихли, тени внутри успокоились, и впервые за много дней Бран почувствовал себя почти человеком.
— Это ненадолго, — предупредил Элекс. — Такое слияние требует огромных сил. Они не смогут долго поддерживать дракона.
— Сколько у нас времени? — спросил Бран.
— Минут десять. Может, пятнадцать. Потом они упадут без сил.
— Этого хватит.
Бран посмотрел на алтарь. Жрецы, оправившись от первого шока, снова начали петь. Их голоса звучали тише, прерывистее, но они пытались восстановить контроль над Вратами. Сгусток тьмы над алтарём пульсировал, пытаясь противостоять золотому свету.
— Их нужно остановить, — сказал Элекс. — Если они завершат ритуал, даже дракон не поможет.
Бран кивнул и рванул вперёд. Ветер рядом. Серана за спиной. Остальные прикрывали фланги.
До алтаря оставалось метров двадцать.
Бран бежал к алтарю, и каждый шаг давался с чудовищным трудом. Воздух здесь, в центре долины, стал таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Багровая рана на небе пульсировала прямо над головой, и в такт ей пульсировала метка на левой руке, отзываясь болью в каждой клетке тела. Голоса в голове завывали, требуя остановиться, требуя покоя, требуя смерти.
Ветер бежал рядом, его серебристая шерсть слиплась от пота и крови — своей и чужой. Волк не отставал ни на шаг, готовый прикрыть хозяина любой ценой. Серана, чуть поодаль, замораживала тварей, пытавшихся напасть со спины, но Бран видел — она тоже на пределе. Её третье кольцо пульсировало неровно, с перебоями, и каждый новый Морозный Вихрь давался всё тяжелее.
— Они близко, — выдохнул Элекс. — Жрецы. Они чувствуют тебя.
— Я тоже их чувствую, — ответил Бран, перепрыгивая через груду обломков. — Они… они пахнут пустотой.
— Потому что они пусты. Кхтон забрал у них всё, что было человеческого. Остались только оболочки.
До алтаря оставалось метров пятнадцать, когда Бран увидел, что твари вдруг перестали обращать на него внимание. Они замерли, повернув свои безликие морды к чему-то за спиной Брана. И он услышал это — низкий, вибрирующий гул, который исходил не от Врат, а от земли.
Он обернулся.
Дугу Бо стоял на возвышении, которое ещё минуту назад занимали Флендер, Юй Сяоган и Лю Эрлун. Золотой дракон уже начал тускнеть — силы тройного слияния были на исходе. Но старый советник и не собирался на них полагаться. Вокруг него пульсировали все девять колец — жёлтые, фиолетовые, чёрные, красное, они вращались с такой скоростью, что сливались в одно ослепительное сияние. А над ним, из этого сияния, начало подниматься нечто.
Огромная змея. Не духовная, не призрачная — почти реальная, сотканная из чистой духовной силы и яда. Её чешуя переливалась всеми оттенками зелёного и фиолетового, глаза горели холодным жёлтым светом, таким же, как у самого Дугу Бо. Пасть была приоткрыта, и из неё сочилась дымка, от которой воздух вокруг начинал плавиться.
— Истинное обличие боевого духа, — прошептал Элекс. — Седьмое умение. Он не использовал его пару десятков лет лет.
Дугу Бо поднял руку, и змея послушно наклонила голову, словно прислушиваясь к приказу.
— Жрецы, — прорычал он, и его голос, усиленный духовной силой, разнёсся над долиной. — Вы убили мою внучку. Вы забрали у неё душу. Сегодня я заберу у вас всё.
Змея рванула вперёд. Она не бежала — она плыла по воздуху, оставляя за собой ядовитый шлейф, от которого твари, попадавшие в него, растворялись без следа. Жрецы у алтаря замерли, их песнь прервалась, и на их лицах появилось нечто похожее на страх.
Но Дугу Бо был не один.
Справа от него, из-за спин мастеров, выступила высокая фигура в тёмных одеждах. Бран узнал его — Цзян Лун, Падающий Дьявол Доуло, один из тех, кого Дугу Бо привёл из столицы. Говорили, что он и его брат-близнец были легендами ещё до того, как стали Титулованными. Его боевой дух, Свиток Извивающегося Дракона, был редчайшим артефактом, способным создавать живых существ из чистой энергии .
Седьмое кольцо Цзян Луна вспыхнуло чёрным светом, и над ним начало формироваться Истинное обличие. Огромный дракон, сотканный из свитков и талисманов, расправил крылья и заревел так, что задрожала земля. Из его пасти вырвалась струя чистого света, ударившая прямо в группу тварей, окружавших алтарь.
— Держитесь, дети! — крикнул Цзян Лун, и его голос прозвучал неожиданно молодо для такого старого воина. — Мы ещё не закончили!
Слева от Дугу Бо появилась третья фигура. Женщина с длинными серебристыми волосами, в руках которой была чёрная флейта. Бран не знал её имени, но Элекс прошептал:
— Морская Ведьма Доуло. Её седьмое умение — Истинное обличие Чёрной Флейты. Слушай.
Женщина поднесла флейту к губам и заиграла. Звук был странным — не мелодия, а скорее вибрация, проникающая в самую душу. Вокруг неё начало формироваться сияние, и через мгновение она сама выросла в несколько раз, став прозрачной, почти призрачной, а флейта в её руках превратилась в огромный инструмент, из которого вырывались волны чёрного света .
Эти волны ударили по тварям, и те замерли. Не рассыпались, не исчезли — просто замерли, парализованные звуком, который, казалось, останавливал само время.
— Они дают тебе время, — сказал Элекс. — Беги!
Бран рванул вперёд, уже не оглядываясь. Ветер рядом. Серана за спиной. Остальные члены Девятки, поняв замысел, усилили натиск, отвлекая на себя тех тварей, что ещё могли двигаться.
Змея Дугу Бо обрушилась на алтарь, извергая яд, от которого плавились камни. Дракон Цзян Луна крушил тварей десятками, разнося их в клочья. Музыка Морской Ведьмы парализовала тех, кто пытался приблизиться.
Жрецы закричали. Их песнь прервалась, сгусток тьмы над алтарём замер, перестав пульсировать. Бран видел их лица — искажённые яростью, страхом, отчаянием. Они не ожидали такого отпора.
— Сейчас! — крикнул Элекс. — Бей!
Бран влетел в круг жрецов, активируя третье умение — Трон Перехода. Тысячи душ внутри него откликнулись, отдавая ему свою силу. Вместе с силой пришла их боль, их страх, их последние мгновения. Но Бран принял это, не отгораживаясь.
Он закричал — не от боли, от ярости. И тени вырвались из него, обрушившись на жрецов.
Первый упал, даже не успев защищаться. Второй попытался активировать какое-то умение, но Серана заморозила его на месте. Третий, четвёртый, пятый…
— Остановись! — крикнул Элекс. — Не убивай их всех! Нам нужен живой!
Бран замер, тяжело дыша. Перед ним стояли двое жрецов — те, что выжили. Они смотрели на него с ужасом, и в их глазах Бран видел не веру, не экстаз — только пустоту.
— Врата, — прохрипел он. — Как их закрыть?
Жрецы молчали. Один из них вдруг улыбнулся — криво, страшно.
— Ты опоздал, ключ, — прошелестел его голос. — Ритуал почти завершён. Кхтон идёт.
— Я спрашиваю: как их закрыть?!
— Никак, — ответил жрец. — Теперь только Кхтон решает.
Бран занёс руку для удара, но Элекс остановил его:
— Стой. Он не врёт. Врата уже открываются. Мы не можем их закрыть. Мы можем только… встретить.
Бран посмотрел на багровую рану над головой. Она пульсировала чаще, быстрее, и из неё уже начали выходить новые твари — огромные, уродливые, страшнее прежних.
— Готовься, — тихо сказал Элекс. — Сейчас начнётся.
Бран стоял у алтаря, тяжело дыша, и смотрел, как багровая рана на небе пульсирует всё быстрее, всё яростнее. Из неё уже выходили новые твари — не те, что были раньше, а другие, огромные, с множеством конечностей, с глазами, горящими пустотой. Они не обращали внимания на битву, не атаковали — они просто выходили и замирали, выстраиваясь в гигантские шеренги, готовые к чему-то большему. Воздух вокруг алтаря стал таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Метка на левой руке Брана жгла так, что, казалось, кожа вот-вот расплавится, и каждый удар сердца отдавался пульсирующей болью во всём теле.
Вокруг алтаря кипел бой, но Бран почти не замечал его. Он видел только разлом. Только эту пульсирующую рану в небе, из которой сочилась тьма, густая, как смола, и тягучая, как патока. Она стекала вниз, впитывалась в землю, и там, где она касалась камней, те начинали плавиться, шипеть, превращаться в нечто бесформенное и чёрное.
Дугу Бо, стоя на возвышении, направлял свою змею, которая извергала яд на тварей, но их становилось всё больше. Огромная рептилия, сотканная из чистой духовной силы, металась над полем боя, разнося врагов в клочья, но даже её силы были на исходе — девятое кольцо Дугу Бо пульсировало неровно, с перебоями, и старый советник едва держался на ногах.
Цзян Лун, Падающий Дьявол Доуло, уже не мог поддерживать Истинное обличие своего дракона. Огромный зверь, сотканный из свитков и талисманов, тускнел на глазах, рассыпаясь в воздухе золотыми искрами. Сам Цзян Лун стоял на коленях, опираясь на меч, и его лицо было белее мела. Рядом с ним Морская Ведьма Доуло продолжала играть на своей чёрной флейте, но музыка звучала всё тише, всё прерывистее, и парализующие волны уже не могли сдерживать натиск тварей.
Девятка сражалась в центре долины, и Бран, даже на расстоянии, видел, как они устали. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, выйдя из слияния, едва держались на ногах, прикрывая друг друга спинами. Сяо У, окровавленная, с разорванной одеждой, продолжала носиться между тварями, но её движения стали медленнее, удары — слабее. Тан Сань, его лозы давно исчерпали силу, дрался голыми руками, прикрывая Сяо У, и на его лице застыло выражение холодной решимости. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держали барьер, защищая ослабевших, и Бран видел, как дрожат руки Нин Ронрон, как она кусает губы до крови, чтобы не упасть. Ма Хунцзюнь, выпустив последний огненный шар, бессильно опустил руки и теперь просто стоял, тяжело дыша, глядя на приближающихся врагов.
Флендер, Юй Сяоган и Лю Эрлун лежали без сознания — Золотой Треугольник высосал из них все силы. Их охраняли несколько мастеров Дугу Бо, готовые умереть, но не дать тварям добить учителей. Но и эти мастера уже едва держались — их было слишком мало, а тварей слишком много.
— Всё кончено, — прошептал Элекс, и в его голосе Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — настоящий, живой страх. — Мы проиграли. Врата открываются, и мы не можем их закрыть.
— Нет, — ответил Бран, сжимая кулаки. — Не проиграли.
Он шагнул вперёд, к алтарю, к сгустку тьмы, который уже не пульсировал, а горел ровным, страшным светом. Метка на левой руке жгла так, что, казалось, кожа вот-вот расплавится. Голоса в голове завыли, закричали, запели — они звали его, требовали, умоляли.
— Что ты делаешь? — в голосе Элекса впервые прозвучала паника. — Ты не можешь идти туда! Это самоубийство!
— Я не собираюсь туда идти, — ответил Бран, останавливаясь в нескольких шагах от алтаря. — Я собираюсь закрыть их.
— Чем? Своими руками? Это не работает так!
— Значит, придумаем, как сработает.
Бран смотрел на разлом, и внутри него что-то щёлкало, перестраивалось, искало решение. Тысячи душ внутри него молчали, но он чувствовал их присутствие — они были готовы помочь, готовы отдать последнее, чтобы остановить эту тьму.
— Серана! — крикнул он, не оборачиваясь. — Иди сюда!
Она подбежала через несколько секунд, тяжело дыша, её лицо было бледным, а на губах запеклась кровь. Но глаза горели тем же огнём, что и у Брана.
— Что ты задумал? — спросила она.
— Смотри, — он указал на разлом. — Он пульсирует. Как сердце. У него есть ритм. Если мы ударим одновременно, в такт, может быть, получится его пережать.
— Это безумие, — сказал Элекс. — Ты даже не знаешь, сработает ли это.
— Другого плана у нас всё равно нет, — ответил Бран вслух, чтобы слышала Серана.
Она посмотрела на разлом, прищурилась, словно оценивая расстояние и силу.
— Лёд может заморозить края, — сказала она медленно. — Если я ударю в полную силу, прямо по границе, где тьма встречается с нашим миром… может быть, удастся создать барьер.
— А я ударю тенями, — кивнул Бран. — Не чтобы атаковать, чтобы запечатать. Врата Мёртвых Душ внутри меня… они тоже Врата. Может быть, они откликнутся.
— Если ты откроешь свои Врата сейчас, — предупредил Элекс, — Кхтон может войти в тебя. Ты станешь его ключом навсегда.
— Значит, не открою, — ответил Бран. — Просто… попрошу.
Он закрыл глаза и сосредоточился. Внутри него, в духовном море, Престол Мёртвых Душ стоял на своём месте, окружённый серым туманом. Рядом с ним, чуть поодаль, высились Врата — те самые, через которые он призывал тени, через которые уходили души. Они были закрыты, но Бран чувствовал их присутствие, их силу, их готовность.
— Помогите, — прошептал он. — Не открывайтесь — помогите. Запечатайте эту дыру.
Врата дрогнули. Чуть-чуть, едва заметно. Но Бран понял — они услышали.
Он открыл глаза.
— Давай, — сказал он Серане. — Вместе. На счёт три.
Она кивнула, и вокруг неё начал закручиваться холод. Третье кольцо — фиолетовое — вспыхнуло так ярко, что на него было больно смотреть. Вокруг Серан начал формироваться Морозный Вихрь, но не атакующий, а сжатый, сконцентрированный, направленный в одну точку.
Бран активировал своё третье умение — Трон Перехода. Тысячи душ внутри него откликнулись, отдавая ему свою силу. Вместе с силой пришла их боль, их страх, их последние мгновения. Но Бран принял это, не отгораживаясь. Он направил эту боль, этот страх, эту последнюю волю в свои Врата, и те отозвались — не открываясь, но пульсируя в такт разлому в небе.
— Три, — сказал он.
— Два, — отозвалась Серана.
— Один.
— Сейчас!
Они ударили одновременно. Ледяной вихрь Серан врезался в край разлома, замораживая саму тьму. Тысячи теней из Врат Брана хлынули следом, не атакуя, но заполняя собой пустоту, запечатывая её, как запечатывают рану.
Разлом дрогнул. Из него вырвался крик — нечеловеческий, древний, полный ярости. Бран увидел, как из глубины тьмы начало проступать нечто. Огромное, невообразимое, с глазами, горящими пустотой, с конечностями, которых невозможно было сосчитать, с пастью, способной проглотить целый мир. Кхтон пытался вылезти.
— Держи! — закричала Серана, и её лёд ударил с новой силой.
Бран стиснул зубы и направил в разлом все тени, какие только мог. Врата внутри него загудели, запели, закричали — они отдавали всё, что у них было.
Края разлома начали схлопываться. Медленно, с чудовищным скрипом, но схлопываться. Кхтон заревел — так, что задрожала земля, что у Брана из ушей потекла кровь, что Серана пошатнулась и едва не упала. Но они держали.
— Ещё немного! — крикнул Бран.
Тысячи душ внутри него запели в последний раз. И разлом закрылся.
Тьма исчезла. Багровая рана на небе погасла. Кхтон остался по ту сторону.
Бран упал на колени, тяжело дыша. Серана рухнула рядом, бессильная, но живая.
Вокруг, на долине, затихал бой. Твари, лишившись поддержки, рассыпались в прах. Мастера Дугу Бо добивали последних. Девятка, уставшая, но живая, собиралась вокруг.
— Ты сделал это, — прошептал подбежавший Тан Сань, глядя на чистое небо. — Вы сделали это.
— Мы, — поправил Бран, глядя на Серану.
Она чуть заметно улыбнулась и потеряла сознание.
Тишина, наступившая после закрытия Врат, была оглушительной. Не той звенящей тишиной, что бывает после грозы, когда природа замирает в ожидании, а мёртвой, абсолютной, словно сам мир выдохнул в последний раз и забыл, как вдыхать снова. Бран стоял на коленях, тяжело дыша, и чувствовал, как каждая клетка его тела кричит от перенапряжения. Рядом, без сознания, лежала Серана, её лицо было белым как мел, а губы посинели — последний удар Морозным Вихрем высосал из неё все силы до последней капли.
Вокруг, на долине, затихал бой. Твари, лишившись поддержки Кхтона, рассыпались в прах, и ветер разносил этот прах по всей долине, смешивая с пеплом сгоревших домов и пылью разрушенных камней. Мастера Дугу Бо добивали последних — тех немногих, что ещё пытались сопротивляться, но их было мало, и они падали один за другим под ударами людей, обезумевших от ярости и страха.
Девятка собиралась вокруг алтаря. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, выйдя из слияния, едва держались на ногах, поддерживая друг друга. Сяо У, вся в крови — своей и чужой, — сидела на земле, прислонившись к Тан Саню, и тяжело дышала. Тан Сань, сам едва живой, гладил её по голове, и в его глазах была такая боль, какую Бран видел только раз — когда он рассказывал о своей матери.
Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, сидели прямо на земле, не в силах пошевелиться. Барьер, который Нин Ронрон держала последние полчаса, высосал из неё все силы, и теперь она просто смотрела в одну точку, невидящими глазами. Оскар, обнимая её, что-то шептал — может быть, молитву, может быть, просто слова утешения.
Ма Хунцзюнь, единственный из Девятки, кто ещё мог стоять, бродил по полю боя, собирая раненых и перетаскивая их в относительно безопасное место. Он двигался медленно, с трудом переставляя ноги, но не останавливался — Толстяк знал, что если он сядет, то уже не встанет.
Флендер, Юй Сяоган и Лю Эрлун лежали без сознания там, где их оставили. Золотой Треугольник высосал из них все силы, и теперь они напоминали не великих мастеров, а просто трёх стариков, уставших от жизни. Вокруг них суетились целители, вливая в них эликсиры и читая заклинания, но Бран видел — даже они не знали, очнутся ли учителя.
Дугу Бо, опираясь на Цзян Луна, медленно подошёл к Брану. Старый советник выглядел ужасно — его лицо было серым, глаза ввалились, а руки дрожали мелкой, противной дрожью. Но в этих жёлтых глазах горел огонь — торжество пополам с удивлением.
— Ты сделал это, мальчик, — сказал он, и голос его звучал хрипло, срываясь. — Ты закрыл Врата. Я не думал, что это возможно.
— Я тоже не думал, — честно ответил Бран, чувствуя, как слова даются с трудом. — Серана помогла.
— Она отдала все силы, — тихо сказал Элекс. — Её третье кольцо сейчас почти погасло. Ей нужен отдых. Много отдыха.
— Она выживет? — спросил Бран мысленно.
— Должна. Она сильнее, чем кажется. Но если бы вы промедлили ещё минуту… я не знаю.
Бран посмотрел на Серану. Её грудь едва вздымалась, дыхание было поверхностным, прерывистым. Он взял её за руку — холодную, как всегда, но сейчас этот холод казался почти мёртвым.
— Ты не умрёшь, — прошептал он. — Я не дам.
— Она не умрёт, — подтвердил Элекс. — Но ты должен быть готов к тому, что после такого перенапряжения последствия могут быть… разными.
— Какими?
— Не знаю. Я не встречал магов льда, способных на такое. Возможно, её сила вырастет. А возможно, она никогда не сможет использовать третье кольцо снова.
Бран сжал кулаки. Нет. Этого не будет. Она должна поправиться. Должна.
— Бран, — голос Элекса стал мягче, почти как у отца, разговаривающего с сыном. — Ты должен понять одну вещь. Сегодня вы победили. Но это только начало. Кхтон не простит тебе этого унижения. Он вернётся. И в следующий раз он будет готов.
— Я знаю, — ответил Бран.
— Знать и быть готовым — разные вещи. Ты видел его? Хотя бы краем глаза?
— Да. Он пытался вылезти. Я видел его… глаза.
— Глаза Кхтона, — Элекс усмехнулся — грустно, почти обречённо. — Мало кто может похвастаться, что видел их и остался в живых. Ты теперь в очень избранной компании.
— Я не хочу быть в этой компании, — честно ответил Бран.
— Никто не хочет. Но выбор, как всегда, не за нами.
Подошёл Тан Сань, поддерживая Сяо У. Та едва переставляла ноги, но нашла в себе силы улыбнуться Брану.
— Молодец, — сказала она хрипло. — Я знала, что ты справишься.
— Мы все справились, — ответил Бран. — Ты как?
— Жить буду, — усмехнулась Сяо У. — Надеюсь. Сань говорит, что у меня всего три сломанных ребра и сотрясение. Пустяки.
— Пустяки, — эхом отозвался Тан Сань, и в его голосе Бран услышал ту особую нотку, которая появлялась, когда он говорил о Сяо У. — Для неё пустяки. Для меня — очередной инфаркт.
— Ты слишком много волнуешься, — Сяо У попыталась погладить его по щеке, но рука упала бессильно.
— Я слишком сильно тебя люблю, чтобы не волноваться, — ответил Тан Сань, и это было, наверное, самое откровенное признание, которое Бран слышал от него.
Подошли остальные. Дай Мубай и Чжу Чжуцин — молча, но в их молчании читалась такая глубокая благодарность, что слова были не нужны. Оскар и Нин Ронрон — держась за руки, как два утопающих, которые нашли друг друга в бушующем море. Ма Хунцзюнь — тащивший на плече какого-то раненого бойца, которого он нашёл на поле боя.
— Мы победили? — спросил Оскар, оглядываясь. — В смысле, совсем?
— Сегодня — да, — ответил Бран. — Завтра — посмотрим.
— Звучит обнадёживающе, — вздохнул Оскар, но в его голосе не было страха — только усталость.
— Он прав, — сказал Элекс. — Сегодня вы заслужили отдых. Завтра будет новый день.
Дугу Бо, оставив Цзян Луна, подошёл к ним и сел прямо на землю, рядом с Браном. Старый советник выглядел так, будто готов был умереть прямо здесь, но в его глазах горело удовлетворение.
— Я отправил Ветра с донесением императору, — сказал он. — Волк устал, но донесёт. Надо, чтобы знали: Врата закрыты, угроза отступила. Пока.
— А что с теми, кто погиб? — спросил Бран, оглядывая поле боя, усеянное телами — людей и тварей, перемешавшихся в последней схватке.
— Похороним, — коротко ответил Дугу Бо. — Со всеми почестями. Они заслужили.
— Их много.
— Слишком много, — согласился старый советник. — Но могло быть больше. Намного больше. Если бы не вы… если бы не твоя сила, мальчик, здесь бы сейчас не осталось ничего.
Бран молчал. Он смотрел на поле боя, на разрушенную деревню, на чёрное небо, которое медленно, очень медленно начинало светлеть на востоке. Впервые за много дней там, где должен был вставать рассвет, появилась бледно-серая полоса.
— Рассвет, — прошептал Элекс, и в его голосе Бран услышал удивление. — Я думал, мы его больше не увидим.
— Увидели, — ответил Бран. — Значит, не зря.
— Не зря, — согласился Элекс. — Но запомни этот день, Бран. Запомни цену, которую вы заплатили. Потому что в следующий раз цена будет выше.
— Я знаю.
Бран посмотрел на Серану. Она всё ещё была без сознания, но дышала ровнее, чем минуту назад. Он прижал её к себе, чувствуя, как её холод смешивается с его теплом, создавая то странное, но такое родное ощущение, которое он не променял бы ни на что.
— Спи, — прошептал он. — Я рядом.
Рядом, вокруг, его друзья — его семья — тоже отдыхали, кто как мог. Тан Сань баюкал Сяо У. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели, прижавшись друг к другу. Оскар и Нин Ронрон уснули прямо на земле, обнявшись. Ма Хунцзюнь, наконец-то позволив себе сесть, жевал какой-то сухарь, найденный в кармане, и смотрел на светлеющее небо.
Дугу Бо, закрыв глаза, сидел в позе медитации, восстанавливая силы. Цзян Лун и Морская Ведьма просто лежали на земле, глядя в небо и не веря, что они всё ещё живы.
— Красиво, — тихо сказал Элекс, глядя на рассвет вместе с Браном. — Знаешь, за тысячу лет я видел много рассветов. Но этот — особенный.
— Чем?
— Тем, что мы его заслужили.
Бран кивнул.
Солнце медленно поднималось над горизонтом, разгоняя тьму, которая так долго висела над миром. Лучи его касались разрушенной долины, и в этом свете даже обгоревшие руины казались почти красивыми.
— Элекс, — позвал Бран.
— Да?
— Что теперь?
— Теперь? — Элекс помолчал. — Теперь будет завтра. А завтра будет новый день. Новые битвы. Новые потери. Новые победы.
— Я устал.
— Знаю. Но ты не можешь остановиться. Ты — ключ. Ты — хранитель. Ты — тот, кто должен идти дальше, даже когда нет сил.
— А если я не смогу?
— Сможешь. Потому что у тебя есть ради кого.
Бран посмотрел на Серану, на своих друзей, на учителей, на всех этих людей, которые доверились ему, поверили в него, пошли за ним.
— Ты прав, — сказал он. — Ради них — смогу.
Солнце поднялось выше, заливая долину золотым светом. Где-то вдалеке запели птицы — первые птицы, которых Бран слышал за много дней. Жизнь возвращалась.
— Спи, — тихо сказал Элекс. — Ты заслужил.
Бран закрыл глаза и, прижимая к себе Серану, позволил себе провалиться в сон — без теней, без голосов, без страха. Только покой. Только тишина. Только ощущение, что сегодня они победили.
Где-то в темноте, за краем мира, Кхтон смотрел на закрывшиеся Врата и молчал. Его время ещё не пришло. Но оно придёт.
А здесь, в разрушенной долине, под лучами встающего солнца, спали герои. Спали, чтобы проснуться к новому дню. К новой битве. К новой жизни.
И тьма отступила.
Глава 62. Цена защиты
Солнце медленно поднималось над разрушенной долиной, заливая её золотистым светом, который казался почти неуместным после той тьмы, что ещё несколько часов назад царила здесь. Бран открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Перед ним было чистое, голубое небо — впервые за много недель без единой тучки, без той багровой раны, что пульсировала на горизонте. Оно было таким непривычным, таким… нормальным, что Бран на мгновение забыл, что произошло.
Но тело напомнило. Каждая мышца, каждая косточка, каждая клетка этого измученного тела кричала от боли. Бран попытался пошевелиться и понял, что не может — рядом с ним, прижимаясь к его боку, спала Серана, и даже во сне её лицо оставалось бледным, почти прозрачным. Её дыхание было ровным, но слишком слабым — последняя атака Морозным Вихрем высосала из неё почти все силы.
— Она жива, — раздался голос Элекса, тихий, усталый, но с ноткой облегчения. — Спит. Ей нужно восстановиться.
— Сколько я проспал? — мысленно спросил Бран, осторожно освобождая руку, чтобы не разбудить Серану.
— Несколько часов. Рассвет только что наступил. Ты заслужил отдых, но, боюсь, он будет недолгим.
— Почему?
Вместо ответа Элекс просто позволил Брану почувствовать то, что чувствовал сам. Где-то далеко, на грани восприятия, снова пульсировала та самая тьма. Слабее, чем вчера, но она была там. Она ждала.
— Они не ушли, — сказал Элекс. — Культ. Они отступили, но не исчезли. Они перегруппировываются.
Бран сел, стараясь не делать резких движений. Вокруг, на долине, царила та особенная тишина, которая бывает только после больших битв — не мёртвая, а скорее усталая, наполненная стонами раненых, тихими голосами, шорохом шин и звоном инструментов. Целители суетились между телами, перевязывали, вливали эликсиры, читали заклинания.
Девятка расположилась чуть поодаль, на относительно чистом участке земли. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели, прислонившись друг к другу, и молчали — их лица были серыми от усталости, но в глазах читалась та особая решимость, которая появляется только у тех, кто прошёл через настоящий ад. Сяо У спала, положив голову на колени Тан Саню, и даже во сне её лицо было искажено гримасой боли — рёбра давали о себе знать. Тан Сань, не спавший, видимо, вообще, гладил её по голове и смотрел куда-то вдаль, на разрушенные руины деревни.
Оскар и Нин Ронрон сидели рядом с небольшой походной печкой, которую Оскар умудрился где-то раздобыть. Он варил какие-то эликсиры, то и дело поглядывая на Нин Ронрон, которая, хотя и была бледна, уже пришла в себя и помогала ему, передавая ингредиенты. Ма Хунцзюнь, единственный, кто, кажется, совсем не пострадал, носился по лагерю, помогая целителям таскать раненых. Откуда у Толстяка брались силы, Бран не понимал, но был благодарен.
Флендер, Юй Сяоган и Лю Эрлун лежали в отдельной палатке, которую для них поставили целители. Все трое были без сознания — Золотой Треугольник высосал из них силы до дна. Говорили, что они могут не очнуться ещё несколько дней, а то и недель.
Дугу Бо сидел у небольшого костра, грея руки. Его жёлтые глаза были закрыты, но Бран знал — старый советник не спит, просто восстанавливает силы. Рядом с ним, на подстилке, лежали Цзян Лун и Морская Ведьма — оба были в сознании, но едва двигались после использования Истинного обличия.
— Тебе нужно проверить свои кольца, — сказал Элекс. — После вчерашнего они могли измениться.
Бран закрыл глаза и заглянул в духовное море. Первое кольцо — серое, тёплое — пульсировало ровно, спокойно. Второе — тёмно-серое, пепельное — тоже было в порядке. Но когда Бран коснулся его, он почувствовал что-то новое. В глубине этого кольца, там, где хранились тысячи забытых душ, вдруг проявилась одна — яркая, сильная, непохожая на других.
— Что это? — удивился Элекс. — Я никогда не видел такого.
— Не знаю, — ответил Бран. — Она появилась только что.
— Она… она словно ждёт. Зовёт тебя.
Бран прислушался к этой душе. Она не шептала, не просила, не жаловалась — она просто была, и в её присутствии чувствовалась сила. Огромная, древняя, воинская сила.
— Это душа воина, — вдруг понял Элекс. — Очень сильного воина. Она была среди забытых, но теперь… теперь она пробудилась.
— Почему?
— Потому что ты доказал, что достоин. Вчера, когда ты закрывал Врата, тысячи душ видели твою жертву. Эта душа решила, что ты — тот, за кем стоит идти.
Бран открыл глаза. Второе кольцо на его руке пульсировало чаще, чем обычно, и от него исходило тепло — не то, что от первого, а другое, боевое, зовущее.
— Она ждёт, когда ты призовёшь её, — сказал Элекс. — Но будь осторожен. Такие души требуют платы.
— Какой?
— Не знаю. Узнаешь, когда придёт время.
Где-то вдалеке раздался крик. Бран вскочил, мгновенно забыв об усталости. Крик повторился — это был голос одного из дозорных, которых Дугу Бо выставил на холмах.
— Тревога! — закричал дозорный, сбегая вниз. — Там… там снова твари! Они идут!
— Я же говорил, — вздохнул Элекс. — Они не ушли.
Дугу Бо вскочил, его жёлтые глаза вспыхнули яростью.
— Сколько их? — крикнул он.
— Много! — ответил дозорный, задыхаясь. — Сотни! Они окружают долину!
— Они не нападают, — вдруг сказал Элекс. — Они окружают. Берут в кольцо.
— Зачем? — спросил Бран.
— Хотят взять живьём. Им нужен ты, Бран. Им нужна Серана.
Бран посмотрел на спящую девушку, на своих израненных друзей, на едва живых мастеров. В таком состоянии они не выдержат нового боя.
— Что делать? — спросил он вслух, обращаясь к Дугу Бо.
Старый советник молчал, глядя на холмы, откуда уже начала наползать тьма. В ней, в этой тьме, угадывались силуэты — сотни, тысячи теней, медленно, но неумолимо приближающихся к лагерю.
— Бран, — тихо сказал Элекс. — Пришло время. Призови ту душу. Она может помочь.
— Я не знаю как.
— Знаешь. Просто открой второе кольцо и попроси. Она услышит.
Бран закрыл глаза. Второе кольцо пульсировало в такт его сердцу, и он чувствовал эту душу — яркую, сильную, ждущую.
— Помоги, — прошептал он. — Я не знаю твоего имени, но помоги. Мои друзья в опасности.
Кольцо вспыхнуло. И тьма ответила.
Три кольца Брана — серое, тёмно-серое и чёрное — вращались вокруг его тела с пугающей скоростью, и каждое пульсировало в своём ритме. Но второе кольцо, тёмно-серое, кольцо Забвения, светилось ярче всех. Из него исходило тепло — не то, что греет, а то, что предупреждает: сейчас произойдёт нечто важное.
Бран стоял неподвижно, чувствуя, как из глубины кольца поднимается сила. Она была огромной, древней, нетерпеливой. Та самая душа, что проснулась после закрытия Врат, больше не ждала — она рвалась наружу.
— Она идёт, — тихо сказал Элекс. — Смотри.
Второе кольцо взорвалось светом. Он не был белым, не был золотым — он был пепельным, тёмно-серым, тем самым цветом, который Бран видел каждый раз, когда открывал Врата. Но сейчас этот свет не атаковал, не вырывался хаотично — он собирался, концентрировался, формировал нечто прямо в воздухе перед Браном.
Вокруг закричали. Бран слышал голоса — Дугу Бо выкрикивал какие-то приказы, Тан Сань звал его по имени, Сяо У, проснувшаяся от шума, ахнула. Но он не мог отвлечься. Всё его внимание было приковано к тому, что происходило перед ним.
Свет сгущался. Из пепельного сияния начали проступать очертания. Сначала Бран увидел доспехи — древние, непохожие на те, что носили в этом мире. Тяжёлые латы, покрытые глубокими царапинами и вмятинами, которые могли оставить только мечи и копья врагов. Шлем с высоким гребнем, когда-то, видимо, украшенный плюмажем, теперь измятый и поцарапанный. Плащ, тяжёлый, воинский, развевающийся, хотя вокруг не было ни ветерка.
Потом проявилось тело — мощное, широкоплечее, с руками, которые явно привыкли сжимать меч. Меч появился следом — огромный, двуручный, с лезвием таким широким, что могло разрубить человека пополам одним ударом. Клинок светился тем же пепельным светом, и на нём Бран разглядел письмена — древние, забытые, которых не знал никто из ныне живущих.
И наконец — лицо.
Это было лицо воина. Не юноши, не старика — того возраста, когда сила ещё не ушла, но мудрость уже пришла. Глубокие морщины у глаз — не от старости, от постоянного напряжения, от всматривания в горизонт в поисках врага. Шрам через всю левую щёку, такой глубокий, что, видимо, когда-то разрубил щёку до кости. Короткая седая борода, аккуратно подстриженная — даже после смерти воин следил за собой.
Глаза. Серые, как сталь, холодные, но в их глубине горел огонь. Огонь, который не гаснет даже после смерти. Огонь воина, который не закончил свой бой.
Генерал открыл глаза. Они были пусты — не мертвы, а именно пусты, как у тех, кто уже не принадлежит этому миру. Но когда его взгляд остановился на Бране, в них что-то мелькнуло. Узнавание. Интерес. Одобрение.
— Ты звал меня, мальчик, — произнёс он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца, но с такой силой, что у Брана заложило уши. — Я слышал твой зов сквозь тысячелетия. Я чувствовал твою боль, твой страх, твою решимость. Ты не похож на других, кто носит в себе мёртвых. Ты не рабов ищешь — союзников.
Бран хотел ответить, но слова застряли в горле. Слишком огромным было это присутствие, слишком древним, слишком сильным.
Генерал повернул голову, оглядывая лагерь, раненых, спящую Серану, тени на холмах. Его взгляд задержался на приближающейся тьме, и в нём мелькнуло что-то похожее на презрение.
— Тени Кхтона, — сказал он. — Я встречал их раньше. Три тысячи лет назад они уже пытались прорваться в этот мир. Мы остановили их тогда. Остановим и сейчас.
Он снова посмотрел на Брана.
— Я помогу тебе, мальчик. Но знай цену. Я не тень, не раб. Я воин. Я буду сражаться рядом с тобой, как равный с равным. И когда этот бой закончится, я уйду обратно в твоё кольцо. Но если захочешь, чтобы я остался с тобой насовсем — заплатишь.
— Чем? — спросил Бран, и в его голосе не было страха — только готовность.
— Своей памятью, — ответил генерал, и в его пустых глазах мелькнула тень улыбки. — Каждую битву, каждый миг, проведённый со мной, ты будешь помнить. Но часть твоей собственной памяти будет уходить ко мне. Не вся, не самая важная — поначалу. Но чем дольше я буду с тобой, тем больше ты будешь терять. Таково свойство Забвения, мальчик. Забытые души питаются памятью живых.
Бран замер. Отдать часть памяти? Своих воспоминаний? О матери, которая осталась в деревне? О Серане, о тех мгновениях счастья, которые он так ценил? О Девятке, о каждом дне, проведённом с ними? О своей родной матери, что осталась в Тирасполе? О Чепеле? О границе?
— Не соглашайся, — раздался голос Элекса, резкий, встревоженный. — Это слишком высокая цена. Ты не знаешь, что потеряешь. Может быть, самое дорогое.
— Но без него мы погибнем, — ответил Бран мысленно. — Посмотри на них. Они едва живы. Дугу Бо на пределе, Цзян Лун без сознания, Морская Ведьма едва дышит. Девятка истекает кровью. Серана… она может не проснуться, если тени доберутся до нас.
— Лучше умереть, чем потерять себя, — твёрдо сказал Элекс, но в его голосе Бран услышал сомнение.
— А если смерть — это и есть потеря себя? — спросил Бран. — Если мы погибнем, что останется? Ничего. А если я заплачу памятью, мы выживем. Мы сможем сражаться дальше.
— Ты не знаешь, чем заплатишь.
— Знаю. Тем, что без этого не имело бы значения.
Бран посмотрел в глаза генералу.
— Я согласен, — сказал он вслух.
Генерал кивнул, и в его пустых глазах мелькнуло одобрение.
— Храбрый мальчик, — произнёс он. — Я не ошибся в тебе. Ты действительно достоин носить мою душу.
Он поднял свой огромный меч и повернулся к холмам. Тени уже спускались в долину, и их было так много, что они заслоняли собой горизонт.
— Воины Павшего Легиона! — закричал генерал, и его голос разнёсся над долиной, усиленный эхом тысяч глоток. — Ко мне!
И тьма за его спиной ответила. Из второго кольца Брана, из той самой глубины, где тысячелетиями ждали забытые души, начали выходить воины. Десятки, сотни, тысячи призрачных фигур в таких же древних доспехах, с таким же оружием, с такими же пустыми, но горящими глазами. Они выстраивались за спиной генерала, образуя идеальные боевые порядки, словно и не было этих трёх тысяч лет.
— Три тысячи лет мы ждали этого часа, — произнёс генерал, и его голос звучал торжественно. — Три тысячи лет мы не могли уйти, потому что не выполнили свой долг. Мы клялись защищать этот мир от тьмы. И сегодня мы выполним свою клятву.
Он поднял меч, и призрачная армия замерла в ожидании. Тени на холмах тоже остановились, словно почувствовав эту древнюю, страшную силу.
— Защитим живых! — прозвучал приказ. — И пусть тьма знает: мёртвые не забывают своих клятв!
Призрачные воины рванули вперёд, навстречу теням, и Бран смотрел, как они врезаются во врага. Это не было боем — это было избиение. Призрачные мечи, копья, стрелы пронзали тени, и те рассыпались, не в силах противостоять древней воинской доблести. Воины Павшего Легиона сражались с такой яростью, с такой дисциплиной, с таким презрением к смерти, что тени отступали, не выдерживая натиска.
Генерал Лонг Чэнь стоял рядом с Браном, не двигаясь, просто наблюдая за битвой. Его присутствие было тяжёлым, почти осязаемым, но Бран не чувствовал угрозы — только силу. Огромную, древнюю, надёжную силу.
— Это только начало, мальчик, — сказал он, глядя, как его воины теснят тени. — Тени отступят, но вернутся. Кхтон не простит тебе закрытых Врат. Он будет давить снова и снова. А я… я буду рядом, пока ты платишь цену.
Бран чувствовал, как часть его памяти — какая-то маленькая, неважная — уходит, тает, исчезает. Он пытался вспомнить, что это было, но не мог. Только лёгкая грусть осталась, как эхо давно ушедшего дня.
— Не жалей, — сказал генерал. — Это плата. И она мала по сравнению с тем, что мы сейчас делаем.
— Я знаю, — ответил Бран. — Спасибо.
— Не за что, — усмехнулся генерал. — Мы ещё послужим друг другу.
Он шагнул вперёд, навстречу бою, и Бран остался один, глядя, как призрачная армия гонит тьму прочь от лагеря. Рядом, за его спиной, спала Серана. Вокруг, кто мог, поднимались на ноги, готовые к новому бою.
Тени отступали.
Но Бран знал — это только начало.
Битва длилась недолго — может быть, полчаса, может быть, час. Бран потерял счёт времени, глядя, как призрачные воины Павшего Легиона рвут тени на части. Это было завораживающее зрелище — древние воины, три тысячи лет ждавшие своего часа, наконец-то получили возможность сражаться. Они делали это с такой яростью, с такой страстью, что даже видавшие виды мастера Дугу Бо замирали, глядя на них.
Генерал Лонг Чэнь сражался в первых рядах. Его огромный меч, сотканный из пепельного света, разрубал тени, даже не замедляясь. Каждое его движение было точным, выверенным, смертоносным — три тысячи лет заточения не стёрли его навыков. Он двигался среди врагов, как танцор, как хищник, как сама смерть, и тени отступали перед ним, не в силах противостоять этой древней ярости.
Воины Легиона следовали за ним. Они не кричали, не издавали боевых кличей — они сражались молча, с той особенной дисциплиной, которая бывает только у тех, кто прошёл через сотни битв и остался жив. Их призрачные копья и мечи пронзали тени, и те рассыпались, не оставляя следа.
— Смотри, Бран, — тихо сказал Элекс. — Ты видишь настоящую силу. Не ту, что дают кольца, а ту, что рождается из верности, из долга, из клятвы. Эти воины могли уйти три тысячи лет назад. Но они остались, потому что не выполнили свой долг.
— Почему они не могли уйти? — спросил Бран, не отрывая взгляда от битвы.
— Потому что их клятва была сильнее смерти. Они поклялись защищать этот мир от тьмы. И пока тьма существует, они не могут уйти. Такие души — самые сильные. И самые опасные.
— Опасные?
— Для врагов, — усмехнулся Элекс. — Для тех, кто осмелится нарушить их покой.
Тени отступали. Их становилось всё меньше, они таяли под ударами призрачных воинов, и вскоре от той огромной армии, что окружала лагерь, не осталось ничего. Только чёрный пепел, медленно оседающий на землю, да лёгкий запах серы, напоминающий о том, что здесь только что была битва.
Генерал Лонг Чэнь остановился в центре долины, глядя вслед уходящим теням. Его меч исчез, растворившись в воздухе, и он медленно повернулся к Брану. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало что-то похожее на удовлетворение.
— Тени отступили, — сказал он, подходя ближе. — На этот раз. Но они вернутся. Кхтон не прощает поражений.
— Я знаю, — ответил Бран. — Спасибо вам. Без вас мы бы не справились.
— Не благодари, — покачал головой генерал. — Ты заплатишь за эту помощь. Помни об этом.
Бран почувствовал, как ещё одна часть его памяти — маленькая, незначительная — уходит, тает, исчезает. На этот раз он даже не пытался вспомнить, что это было. Просто принял как должное.
Вокруг начали собираться люди. Дугу Бо, опираясь на посох, подошёл к Брану и долго смотрел на генерала, не веря своим глазам.
— Лонг Чэнь, — прошептал он. — Я читал о тебе в древних свитках. Ты действительно существовал.
— Существовал, — усмехнулся генерал. — И продолжаю существовать. Благодаря этому мальчику.
Он кивнул на Брана, и в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Он не похож на других, — сказал генерал. — В нём есть сила. И есть сердце. Редкое сочетание.
— Это точно, — подошёл Тан Сань, поддерживая Сяо У. Та, хотя и была бледна, нашла в себе силы улыбнуться.
— Ничего себе, — сказала она, разглядывая генерала. — А у вас форма красивая. Древняя. Я такую в книжках видела.
Генерал посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с одобрением.
— Храбрый ребёнок, — сказал он. — В тебе чувствуется настоящий боевой дух. Редкое качество для таких юных.
Сяо У расплылась в довольной улыбке, ничуть не смутившись.
Подошли остальные. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, поддерживая друг друга, молча смотрели на генерала с уважением. Оскар и Нин Ронрон, держась за руки, просто стояли и улыбались — они были живы, и это было главное. Ма Хунцзюнь, тащивший на себе очередного раненого, остановился на секунду, чтобы поглазеть на призрачного воина, и покачал головой.
— Ну и дела, — сказал он. — У нас теперь своя армия призраков. Круто.
— Не армия, — поправил генерал. — Легион. Павший Легион. И мы не призраки. Мы воины, которые ещё не закончили свой бой.
— Как скажете, — пожал плечами Ма Хунцзюнь и потащил раненого дальше.
Генерал повернулся к Брану.
— Я ухожу, мальчик. Силы, что я потратил сегодня, нужно восстановить. Но если позовёшь — я приду. Помни о плате.
— Я помню, — ответил Бран.
Генерал кивнул и начал таять, растворяться в воздухе. Вместе с ним исчезали и воины Легиона, возвращаясь во второе кольцо Брана. Через минуту от огромной армии не осталось и следа — только лёгкое пепельное сияние, быстро гаснущее в утреннем свете.
Бран почувствовал, как второе кольцо вокруг его тела пульсирует ровно, спокойно. Душа генерала вернулась на своё место, готовая к новым битвам.
— Ты сделал правильный выбор, — тихо сказал Элекс. — Цена велика, но жизнь твоих друзей стоит того.
— Я знаю, — ответил Бран. — И я готов платить дальше.
Он повернулся к лагерю, к своим друзьям, к Серане, которая всё ещё спала, но дышала уже ровнее.
— Что теперь? — спросил Тан Сань, подходя.
— Теперь — отдых, — ответил Бран. — А потом — готовиться к следующей битве. Кхтон не отступит.
— Никогда не отступает, — эхом отозвался Элекс. — Но теперь у нас есть союзники, о которых мы даже не подозревали.
Бран посмотрел на свои руки, на кольца, вращающиеся вокруг тела. Второе кольцо пульсировало ровно, но теперь в его глубине чувствовалось присутствие — древнее, сильное, надёжное.
Генерал Лонг Чэнь был с ним.
И это меняло всё.
Солнце поднялось уже высоко, заливая разрушенную долину ярким, почти праздничным светом, который так не вязался с тем, что здесь произошло. Бран сидел рядом с Сераной, не отпуская её руки, и смотрел, как медленно, очень медленно поднимается и опускается её грудь. Дыхание стало ровнее, чем несколько часов назад, но она всё ещё не приходила в себя.
Вокруг лагеря кипела жизнь. Раненых перевязывали, поили эликсирами, укладывали в тени под наскоро сооружёнными навесами. Целители выбивались из сил, но продолжали работать — их было слишком мало, а раненых слишком много. Мастера Дугу Бо, те, кто ещё мог стоять, организовали оборону на случай, если тени вернутся. Но пока было тихо.
Девятка расположилась неподалёку. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, спали прямо на земле, прижавшись друг к другу — их силы были на исходе, но даже во сне они держались вместе. Сяо У, замотанная бинтами, сидела рядом с Тан Санем и тихо поскуливала от боли — сломанные рёбра давали о себе знать, но она терпела, не жалуясь. Тан Сань, сам едва живой, гладил её по голове и что-то тихо шептал.
Оскар и Нин Ронрон сидели у небольшой походной печки. Оскар варил очередную порцию эликсиров, а Нин Ронрон, хотя и была бледна, помогала ему, передавая ингредиенты. Ма Хунцзюнь, единственный, кто, кажется, совсем не пострадал, носился по лагерю, помогая всем подряд — таскал воду, перевязывал раненых, подбадривал уставших.
Дугу Бо сидел у своего костра, глядя на Брана и Серану. Его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас выражали что-то похожее на беспокойство. Рядом с ним, приходя в себя после использования Истинного обличия, лежали Цзян Лун и Морская Ведьма — оба были в сознании, но едва двигались.
— Она скоро очнётся, — тихо сказал Элекс. — Я чувствую. Её тело восстановилось настолько, насколько это возможно без помощи целителей.
— А с ней всё будет хорошо? — спросил Бран мысленно, не отпуская руки Серан.
— Не знаю, — честно ответил Элекс. — Такое перенапряжение не проходит бесследно. Но она молода и сильна. Должно быть, обойдётся.
Бран смотрел на её лицо. Бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами и запёкшейся кровью на губах. Она была прекрасна даже такой — его ледяная девочка, его замок, его всё.
— Серана, — прошептал он. — Пожалуйста, очнись.
Её веки дрогнули. Чуть-чуть, едва заметно. Но Бран заметил.
— Серана!
Она открыла глаза. Медленно, с трудом, словно веки весили тонну. Её взгляд был мутным, расфокусированным, но когда она увидела Брана, в нём мелькнуло что-то тёплое.
— Бран, — прошептала она, и голос её звучал так слабо, что Брану пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Ты жив.
— Я жив, — ответил он, сжимая её руку. — Ты тоже жива. Всё хорошо.
— Врата? — спросила она, пытаясь приподняться.
— Закрыты. Мы закрыли их. Ты помогла.
— Я помню, — прошептала она. — Тени… их было так много… и лёд… я выложилась до конца.
— Ты чуть не убила себя, — сказал Бран, и в его голосе прозвучала та особенная нотка, которая появлялась, когда он очень волновался.
— Зато мы победили, — ответила она и закрыла глаза.
— Нет, не смей! — испугался Бран. — Не уходи снова!
— Не волнуйся, — успокоил Элекс. — Она просто устала. Пусть поспит. Сон сейчас — лучшее лекарство.
Бран выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Она жива. Она будет жить.
Рядом послышались шаги. Подошёл Оскар с кружкой дымящегося эликсира.
— На, — сказал он, протягивая кружку. — Для неё. Когда проснётся, пусть выпьет. Это восстановит силы быстрее.
— Спасибо, — ответил Бран, принимая кружку.
Оскар присел рядом, глядя на Серану.
— Сильная девочка, — сказал он. — Такое перенапряжение не каждый взрослый мастер выдержит. А она держалась до последнего.
— Она всегда держится, — ответил Бран. — Ради нас.
— Знаю, — кивнул Оскар. — Мы все держимся. Ради друг друга.
Они помолчали, глядя на спящую Серану. Где-то в лагере запели — кто-то из мастеров затянул старую воинскую песню, и другие подхватили. Звук был грубым, нестройным, но в нём чувствовалась жизнь, чувствовалась надежда.
— Они поют, — удивлённо сказал Элекс. — После такой битвы, после стольких потерь — они поют.
— Это хорошо? — спросил Бран.
— Это значит, что они не сломлены. Что дух жив. Что Кхтону не удалось их запугать.
Бран кивнул.
Оскар встал, похлопал Брана по плечу и ушёл к своей печке, где его ждала Нин Ронрон. Бран остался один — с Сераной, с Элексом в голове, с тихим пением вдалеке.
— Ты должен отдохнуть, — сказал Элекс. — Ты тоже на пределе.
— Не могу, — ответил Бран. — Вдруг она проснётся, а меня нет?
— Тогда она снова уснёт. А ты свалишься от истощения. Толку от этого не будет.
Бран усмехнулся. Элекс, как всегда, прав.
— Ладно, — сказал он. — Посплю немного. Но если что — разбуди.
— Разбужу.
Бран закрыл глаза, всё ещё держа Серану за руку. Пение вдалеке становилось тише, растворяясь в послеполуденной дымке. Где-то кричали птицы — живые, настоящие, не тени. Жизнь возвращалась в долину.
И в этой жизни было место надежде.
Солнце перевалило за полдень, когда Бран открыл глаза. Он не заметил, как уснул — просто провалился в темноту, убаюканный теплом руки Серан и тихим пением вдали. Сколько он проспал — час, два, три? Он не знал. Но чувствовал себя немного лучше — тело перестало гудеть, мысли прояснились.
Серана всё ещё спала, но её дыхание стало ровным, глубоким, а на щеках появился слабый румянец. Бран осторожно отпустил её руку, поднялся и огляделся.
Лагерь жил своей жизнью. Раненых стало меньше — тех, кто мог идти, уже отправили в тыл, к основным силам. Те, кто оставался, были или слишком тяжелы, или, наоборот, уже шли на поправку. Целители, измотанные до предела, но не сдающиеся, продолжали обходить лежащих, вливая в них эликсиры и читая заклинания.
Девятка расположилась чуть поодаль. Дай Мубай и Чжу Чжуцин уже не спали — сидели, привалясь спинами к большому валуну, и молча смотрели на небо. Сяо У, замотанная бинтами, но уже улыбающаяся, что-то рассказывала Тан Саню, размахивая руками. Тот слушал с терпеливой улыбкой, хотя Бран видел, как он сам едва держится на ногах.
Оскар и Нин Ронрон, как всегда, были вместе. Оскар колдовал над своей походной печкой, а Нин Ронрон, бледная, но живая, подавала ему ингредиенты. Ма Хунцзюнь, на удивление, сидел на месте — видимо, даже его неиссякаемая энергия начала иссякать. Он жевал какой-то сухарь, глядя в одну точку.
Дугу Бо сидел у своего костра, и когда Бран подошёл, поднял на него свои жёлтые глаза.
— Очнулся, — сказал он. Это был не вопрос, а констатация факта.
— Да, — ответил Бран, садясь рядом. — Как наши?
— Выжили, — коротко ответил Дугу Бо. — Твои друзья — молодцы. Особенно та девочка, что заморозила половину долины.
— Серана, — улыбнулся Бран. — Её зовут Серана.
— Я знаю, как её зовут, — фыркнул старый советник. — Я про неё уже столько докладов императору написал, что мог бы книгу издать.
Бран усмехнулся.
— А учителя? — спросил он. — Флендер, Грандмастер, Лю Эрлун?
— Живы, — ответил Дугу Бо. — Но без сознания. Золотой Треугольник высосал их до дна. Целители говорят, что могут не очнуться несколько дней, а то и недель. Но жить будут.
Бран выдохнул с облегчением.
— А тот… воин? — спросил Дугу Бо, и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то похожее на любопытство. — Генерал Лонг Чэнь? Он действительно был здесь?
— Был, — кивнул Бран. — И он спас нас. Без него мы бы не справились.
— Он и сейчас здесь, — тихо сказал Элекс. — В твоём втором кольце. Ждёт.
Бран почувствовал это — присутствие генерала, спокойное, мощное, но не угрожающее. Он спал, восстанавливая силы после битвы.
— Ты призвал его из своего кольца? — спросил Дугу Бо. — Я видел такое только в древних свитках. Считалось, что это невозможно.
— Возможно, — ответил Бран. — Но за это нужно платить.
— Чем?
— Памятью.
Дугу Бо посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.
— И сколько ты уже заплатил?
— Немного. Пока немного. Несколько мелких воспоминаний. Я даже не помню, что это было.
— А когда заплатишь больше?
— Тогда он может стать частью тебя, — вмешался Элекс. — Не физически, а духовно. Его опыт, его сила, его память — всё это смешается с твоим. И ты уже не будешь прежним.
Бран пересказал это Дугу Бо. Тот долго молчал, глядя на огонь.
— Рискованная игра, — наконец сказал он. — Но в нашем положении выбора не было.
— Я знаю.
Они помолчали. Где-то в лагере снова запели — ту же воинскую песню, что и утром. Теперь к ней присоединилось больше голосов, и звучала она увереннее, громче.
— Они поют о победе, — сказал Элекс. — О том, что выжили. Это хорошо.
— А что будет завтра? — спросил Бран.
— Завтра будет новый день, — ответил Элекс. — Кхтон не простит. Он вернётся. И в следующий раз будет готов лучше.
— Значит, мы должны быть готовы лучше.
— Именно.
Дугу Бо, словно услышав их разговор, повернулся к Брану.
— Мы уходим завтра на рассвете, — сказал он. — В столицу. Там безопаснее, чем здесь. Император выделит вам лучших целителей.
— А академия?
— Академия пока останется. Но основные силы мы перебросим в столицу. Там будет легче обороняться.
Бран кивнул. Это имело смысл.
Он встал, чувствуя, как тело протестует против любого движения.
— Пойду к своим, — сказал он.
— Иди, — кивнул Дугу Бо. — И… спасибо тебе, мальчик. За то, что спас нас.
Бран улыбнулся и пошёл к Девятке.
Его встретили улыбками. Сяо У, увидев его, замахала рукой и закричала:
— Бран! Иди сюда! Оскар эликсиры варит, такие вкусные! Ну, не очень вкусные, но полезные!
— Самые вкусные, — проворчал Оскар. — Просто ты не умеешь ценить.
— А я умею! — возразила Сяо У. — Я всё умею!
Тан Сань только покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.
Бран сел рядом с ними, чувствуя, как усталость снова наваливается, но теперь это была не та, смертельная усталость, а просто обычная — после долгого дня, после тяжёлой работы.
— Ты как? — спросил Тан Сань.
— Жив, — ответил Бран. — А вы?
— Живы, — кивнул Тан Сань. — Спасибо тебе. И тому воину.
— Он теперь с нами, — сказал Бран. — В моём кольце. Будет помогать, когда понадобится.
— Хорошо, — улыбнулся Тан Сань. — Чем больше союзников, тем лучше.
— Он прав, — согласился Элекс. — Но помни о плате.
— Я помню, — мысленно ответил Бран.
Он посмотрел на своих друзей. На Сяо У, которая, несмотря на сломанные рёбра, уже строила планы, как они будут праздновать победу. На Тан Саня, который, как всегда, был спокоен и надёжен. На Дай Мубая и Чжу Чжуцин, которые, даже уставшие, держались вместе. На Оскара и Нин Ронрон, которые, кажется, вообще не могли друг без друга. На Ма Хунцзюня, который, несмотря на усталость, нашёл в себе силы пошутить.
И на Серану. Которая спала, но дышала уже ровно, и на её губах застыла лёгкая улыбка.
Глава 63. Кольцо воинского долга
Колонна растянулась на многие лиги, медленно двигаясь по разбитой дороге, ведущей к столице. Раненые, уставшие, но живые — они возвращались домой после битвы, которая могла стать последней. Солнце светило ярко, заливая золотом холмы и перелески, но Бран почти не замечал этой красоты. Всё его внимание было приковано к тому, что происходило внутри него.
Три кольца вращались вокруг его тела — серое, тёмно-серое и чёрное. Но четвёртое уже зарождалось. Бран чувствовал его где-то в глубине духовного моря, там, где Престол Мёртвых Душ возвышался в вечном величии, а Врата пульсировали в такт его сердцебиению. Оно было тяжёлым, тёмным, требовательным. Оно хотело выйти.
Рядом, в повозке, устроенной специально для раненых, лежала Серана. Она уже пришла в себя и даже могла сидеть, опираясь на подушки, которые Оскар натаскал со всего лагеря. Её лицо всё ещё было бледным, но глаза смотрели ясно, и в них не было той пустоты, что пугала Брана в первые часы после её пробуждения.
— Ты опять задумался, — сказала она, касаясь его руки. — Я чувствую это. Твои кольца… они пульсируют сильнее.
— Четвёртое готовится выйти, — ответил Бран, не скрывая. — Я чувствую его. Оно тяжёлое.
— Это из-за генерала?
— Не только. Оно и так должно было появиться. Но теперь… теперь оно связано с ним.
Голос Элекса раздался в голове Брана — ровный, спокойный, как всегда.
— Ты прав, Бран. Четвёртое кольцо сформируется в любом случае. Сила, накопленная тобой за эти месяцы, достигла предела. Но то, как оно сформируется, зависит от тебя.
— Что ты имеешь в виду? — мысленно спросил Бран.
— Если кольцо сформируется само, без участия генерала, ты получишь силу. Но цена, которую ты платишь за его призывы, останется. Каждый раз, призывая его, ты будешь терять память. И с каждым разом — больше.
— А если с его участием?
— Тогда он должен стать частью кольца. Не просто душой, которую ты призываешь, а частью самой структуры твоей силы. Это слияние остановит потерю памяти. Но для этого нужно его согласие.
Бран замолчал, переваривая услышанное. Согласие генерала. Того, кто три тысячи лет ждал своего часа, кто только начал чувствовать себя живым после тысячелетий забвения.
— Он не согласится, — тихо сказал Бран вслух.
— Кто не согласится? — спросила Серана.
— Генерал. Лонг Чэнь. Чтобы перестать терять память, он должен стать частью мо его четвёртого кольца. Навсегда. Не просто душой, которую я призываю, а частью меня.
Серана молчала долго, глядя на проплывающие за окном повозки холмы.
— Ты должен спросить его, — наконец сказала она. — Дать ему выбор. Если он откажется — значит, так тому и быть. Но если согласится…
— Если согласится, я перестану терять воспоминания о вас.
— Значит, ты должен спросить.
Бран кивнул. Она была права.
Повозка мерно покачивалась, убаюкивая раненых. Где-то впереди ехали Дай Мубай и Чжу Чжуцин, охраняя колонну. Сзади тащились повозки с припасами и теми, кто не мог идти. Девятка растянулась по всей колонне — Сяо У и Тан Сань были где-то в середине, Оскар и Нин Ронрон помогали целителям, Ма Хунцзюнь, как всегда, носился между всеми, подбадривая уставших.
Бран закрыл глаза и погрузился в своё духовное море.
Там, в глубине, среди тысяч забытых душ, он нашёл его. Генерал Лонг Чэнь стоял у Престола, глядя на Врата. Его призрачные доспехи тускло мерцали, но в глазах горел всё тот же огонь.
— Ты пришёл, мальчик, — сказал он, не оборачиваясь. — Я чувствую, что четвёртое кольцо близко.
— Да, — ответил Бран. — И мне нужно поговорить с тобой.
Генерал повернулся, и его пустые глаза встретились с глазами Брана.
— Говори.
Бран рассказал всё. О цене, которую он платит за каждый призыв. О том, что четвёртое кольцо сформируется в любом случае. О выборе, который есть у генерала.
— Если ты станешь частью кольца, я перестану терять память. Но ты… ты перестанешь быть собой. Станешь частью меня.
Генерал молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет.
— Я воин, — наконец сказал он. — Три тысячи лет я ждал, чтобы снова сражаться. Я только начал чувствовать себя живым. И ты предлагаешь мне отказаться от этого?
— Я предлагаю тебе выбор, — ответил Бран. — Ты можешь отказаться. Я не буду тебя принуждать.
Генерал снова замолчал, глядя куда-то вдаль, туда, где в духовном море клубились тени забытых душ.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — А пока… не торопись с кольцом. Дай мне время.
Бран кивнул и открыл глаза.
Повозка всё так же покачивалась. Серана смотрела на него с беспокойством.
— Ну что? — спросила она.
— Он сказал, что подумает.
— Это уже хорошо. Значит, не отказал сразу.
Бран взял её за руку и посмотрел в окно на проплывающие мимо холмы.
Впереди была столица. Впереди был новый этап. И четвёртое кольцо, которое ждало своего часа.
Колонна остановилась на ночлег у подножия невысокого холма, поросшего редким кустарником. Вокруг зажглись костры, запахло похлёбкой и травяными настоями, которыми Оскар потчевал всех подряд, невзирая на жалобы. Раненых уложили поближе к теплу, выставили дозорных, и лагерь постепенно затихал, готовясь к ночи.
Бран сидел у отдельного костра, рядом с повозкой, где устроили Серану. Она уже могла сидеть, опираясь на свёрнутые одеяла, и даже съела немного похлёбки, чем несказанно обрадовала Оскара, который тут же принялся варить новый эликсир специально для неё.
— Ты снова уходишь в себя, — сказала Серана, глядя на Брана. — Я чувствую это. Твои кольца пульсируют быстрее.
— Думаю о генерале, — признался Бран. — Он сказал, что подумает. Но я не знаю, сколько это займёт времени. Четвёртое кольцо не ждёт.
— А ты не пробовал поговорить с ним снова? Не в духовном море, а по-человечески?
— Как это — по-человечески?
Серана чуть заметно улыбнулась — той редкой улыбкой, которую Бран так любил.
— Как с живым. Как с воином, которого уважаешь. Не как с душой в кольце, а как с тем, кто может понять.
Бран задумался. Она была права. В прошлый раз он говорил с генералом как с функцией, как с инструментом. А ведь Лонг Чэнь был человеком. Был. И его гордость, его воинская честь никуда не делись.
— Я попробую, — сказал он.
Он закрыл глаза и погрузился в духовное море.
Здесь было тихо. Тысячи забытых душ молчали, чувствуя, что происходит нечто важное. Престол Мёртвых Душ возвышался в центре, окружённый серым туманом, а Врата пульсировали ровно, спокойно, словно ждали.
Генерал Лонг Чэнь сидел у подножия Престола, положив свой огромный меч на колени. Его призрачные доспехи тускло мерцали, а лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало глубокую задумчивость.
— Ты снова здесь, мальчик, — сказал он, не поднимая глаз. — Я чувствую твоё нетерпение. Четвёртое кольцо давит на тебя.
— Да, — ответил Бран, садясь рядом с ним. — Но я пришёл не из-за кольца.
Генерал поднял голову, и в его пустых глазах мелькнуло удивление.
— А из-за чего же?
— Поговорить, — просто сказал Бран. — Не как носитель душ с душой, а как человек с человеком. Ты ведь был человеком. Ты был воином. Ты командовал легионом. Ты терял друзей. Ты знаешь, что такое долг, честь, выбор.
Генерал молчал долго, глядя на Брана с новым выражением. Уже не как на хозяина, а как на равного.
— Ты первый, кто говорит со мной так за три тысячи лет, — наконец сказал он. — Остальные либо боялись, либо приказывали. Ты… ты другой.
— Я просто хочу понять, — ответил Бран. — Почему ты не хочешь стать частью кольца? Не из-за гордости? Из-за страха исчезнуть?
— И из-за того, и из-за другого, — усмехнулся генерал. — Я воин. Я привык сражаться, а не растворяться. Если я стану частью твоего кольца, что останется от меня? От Лонг Чэня, который вёл легионы в бой, который не проиграл ни одной битвы?
— Ты останешься в моей памяти, — сказал Бран. — В моей силе. В каждом ударе, который я нанесу, используя твоё умение. Ты будешь жить во мне.
— Жить в тебе, — повторил генерал. — Как тень. Как воспоминание. Это не жизнь, мальчик.
— Это больше, чем ничего, — тихо ответил Бран. — Больше, чем быть забытым навечно в моём втором кольце. Ты видел тех, других? Тысячи забытых душ, которые даже не помнят своих имён. Они просто есть. Существуют. Ждут неизвестно чего. А ты… ты можешь стать чем-то большим.
Генерал молчал, глядя куда-то вдаль, туда, где в тумане клубились тени забытых.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — Дай мне ещё немного времени.
— Времени нет, — ответил Бран. — Четвёртое кольцо сформируется сегодня ночью. С тобой или без тебя.
Он встал, готовый уходить.
— Но выбор за тобой, генерал. Я не буду тебя принуждать.
И он вышел из духовного моря, оставив Лонг Чэня одного у подножия Престола.
Бран открыл глаза. Рядом сидела Серана, и в её взгляде был вопрос.
— Ну что?
— Сказал, что подумает. Но время на исходе.
— Ты сделал всё, что мог, — ответила она. — Остальное зависит от него.
Бран кивнул и посмотрел на небо. Звёзды начинали загораться одна за другой, и где-то там, в этой бесконечности, решалась его судьба.
Ночь опустилась на лагерь плотным, тёплым покрывалом. Костры горели ярко, отбрасывая пляшущие тени на лица уставших, но живых людей. Где-то вдали перекликались дозорные, проверяя, не приближается ли опасность. Пахло дымом, травяным отваром и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в военных лагерях после битвы, когда смерть отступила, а жизнь продолжается.
Бран сидел у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри него пульсирует четвёртое кольцо. Оно ещё не сформировалось, но уже давило на сознание, требуя выхода, требуя завершения. Три кольца вращались вокруг тела медленно, почти лениво, но Бран знал — это затишье перед бурей.
Рядом, укутанная в одеяла, сидела Серана. Она заметно окрепла за день — эликсиры Оскара творили чудеса, и теперь она могла сидеть прямо, не опираясь на подушки. Её лицо всё ещё было бледным, но в глазах появился тот самый холодный огонь, который Бран так любил.
— Ты снова ушёл в себя, — сказала она, касаясь его руки. — Я чувствую это. Твои кольца… они пульсируют в другом ритме.
— Четвёртое давит, — признался Бран. — Оно хочет выйти. Я едва сдерживаю его.
— А генерал?
— Молчит. Я заходил в духовное море два раза. Он сидит у Престола и смотрит на Врата. Не говорит ни слова.
Серана помолчала, глядя на огонь. Пламя отражалось в её глазах, делая их почти тёплыми.
— Он боится, — сказала она наконец. — Не смерти, не исчезновения. Боится потерять себя. Три тысячи лет он ждал, чтобы снова стать собой, почувствовать себя живым. А теперь ему предлагают отказаться от этого.
— Я понимаю, — ответил Бран. — Но если он не согласится, я буду терять память. Каждый раз, призывая его. Сначала мелочи, потом важное. Потом… потом я могу забыть вас.
— Ты не забудешь, — твёрдо сказала Серана. — Даже если память уйдёт, чувства останутся. Я верю в это.
Бран посмотрел на неё. В её холодных глазах была такая уверенность, что он невольно улыбнулся.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — просто ответила она. — Потому что я тоже могу потерять память. Мой лёд, мои кольца… они тоже требуют платы. Иногда мне кажется, что я забываю что-то важное. Но когда я смотрю на тебя, я помню главное.
Они сидели молча, глядя на огонь. Где-то в лагере запели — тихо, протяжно, какую-то старую песню о воинах, павших в битве, но не забытых. Голоса звучали грустно, но в этой грусти не было отчаяния — только память и уважение.
К ним подошёл Тан Сань. Он выглядел уставшим, но, как всегда, спокойным и уверенным. За ним, чуть поодаль, стояла Сяо У, замотанная бинтами, но уже улыбающаяся.
— Не спите? — спросил Тан Сань, садясь рядом.
— Не можем, — ответил Бран. — Слишком много мыслей.
— О четвёртом кольце?
— Да. И о генерале.
Сяо У подошла ближе и плюхнулась прямо на землю, не обращая внимания на боль в перевязанных рёбрах.
— А чего он думает? — спросила она. — Ты же его спас, дал ему возможность сражаться. А теперь он может стать частью тебя навсегда. Разве это плохо?
— Для него — может быть, плохо, — ответил Бран. — Он воин. Он привык быть самим собой, командовать, принимать решения. А став частью кольца, он потеряет это.
— Но приобретёт другое, — возразил Тан Сань. — Он станет частью чего-то большего. Частью твоей силы, твоих побед. Разве это не достойная цель для воина?
— Не знаю, — честно признался Бран. — Я не могу решать за него.
Сяо У вздохнула и откинулась назад, глядя на звёзды.
— Вот бы все проблемы решались так просто, — сказала она. — Пришёл, поговорил, и готово. А тут… думать надо.
— Жизнь вообще сложная штука, — усмехнулся Тан Сань. — Особенно когда в ней есть такие, как мы.
Они помолчали, глядя на звёзды. Сяо У вдруг ткнула Брана в бок.
— Эй, — сказала она. — А что, если он откажется? Ты правда будешь терять память?
— Правда.
— И что, совсем-совсем? Забудешь нас?
— Не знаю. Может, постепенно. Сначала мелочи, потом важное. Элекс говорит, что это неизбежно.
Сяо У нахмурилась, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Бран никогда раньше не видел — страх. Не за себя, за него.
— Я не хочу, чтобы ты нас забывал, — тихо сказала она. — Ты… ты наш. Ты часть Девятки.
— Я знаю, — ответил Бран. — И я сделаю всё, чтобы этого не случилось.
Он посмотрел на свои руки, на кольца, медленно вращающиеся вокруг тела. Второе кольцо, тёмно-серое, пульсировало чуть быстрее остальных — там, в его глубине, генерал принимал решение.
— Он колеблется, — раздался голос Элекса. — Я чувствую это. Его гордость борется с пониманием, что это может быть его единственным шансом.
— Что ты думаешь? — мысленно спросил Бран.
— Я думаю, что ты должен дать ему время. Не дави. Не уговаривай. Пусть решит сам. Если он согласится, это будет его выбор, а не твоё давление.
— А если не согласится?
— Тогда ты будешь терять память. Но ты справишься. Ты сильный.
Бран кивнул, хотя внутри всё сжималось от этой мысли.
К костру подошли ещё люди. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держась вместе. ты о чём думаешь? — парировал Ма Хунцзюнь. — О прыжках?
— И о прыжках тоже!
Все рассмеялись. Даже Серана чуть заметно улыбнулась.
Бран смотрел на них и чувствовал, как тепло разливается по груди. Эти люди были его семьёй. Его опорой. Его причиной жить и бороться.
Он снова закрыл глаза и погрузился в духовное море.
Там было тихо. Тысячи забытых душ молчали, чувствуя напряжение. Престол Мёртвых Душ возвышался в центре, и у его подножия сидел генерал Лонг Чэнь. Его меч лежал на коленях, а взгляд был устремлён куда-то вдаль.
— Ты снова здесь, мальчик, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я не тороплю, — ответил Бран, садясь рядом. — Просто хочу быть здесь. На случай, если ты захочешь поговорить.
Генерал молчал долго. Потом медленно повернулся и посмотрел на Брана. В его пустых глазах что-то изменилось — появилась та самая искра, которую Бран видел, когда генерал впервые вышел из кольца.
— Ты не похож на других, — сказал он. — Те, кто носил души до тебя, либо приказывали, либо боялись. Ты просто… сидишь рядом.
— Потому что ты не раб, — ответил Бран. — Ты воин. Равный мне.
Генерал усмехнулся — впервые за всё время.
— Равный? Ты, мальчишка, который и живет-то всего ничего, считаешь себя равным мне, прожившему три тысячи лет?
— Не в годах дело, — пожал плечами Бран. — В выборе. Ты выбирал, когда вёл легионы. Я выбираю сейчас. Мы оба знаем цену решений.
Генерал снова замолчал, глядя на Брана с новым интересом.
— Ты действительно веришь в то, что говоришь?
— Верю.
— Тогда ответь мне, мальчик. Если я соглашусь стать частью твоего кольца, что ты будешь помнить обо мне? Кем я буду для тебя?
— Ты будешь моим учителем, — ответил Бран не задумываясь. — Моим наставником в том, что касается войны, чести, долга. Ты будешь тем, кто помог мне спасти друзей. Ты будешь частью меня, но не тенью — союзником.
Генерал смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно кивнул.
— Я подумаю, — сказал он. — Дай мне ещё немного времени.
Бран кивнул и вышел из духовного моря.
Открыв глаза, он увидел, что все смотрят на него. Даже Ма Хунцзюнь перестал жевать.
— Ну что? — спросила Сяо У.
— Думает, — ответил Бран. — Но, кажется, склоняется.
— Это хорошо, — сказал Тан Сань. — Значит, он видит в тебе то, что нужно.
— А что в нём нужно? — удивился Ма Хунцзюнь.
— Уважение, — ответил Тан Сань. — Самое простое и самое редкое.
Бран посмотрел на звёзды. Где-то там, в бесконечности, решалась его судьба. Но здесь, на земле, рядом с ним были те, кто верил в него.
И это было важнее всего.
Ночь перевалила за половину, когда Бран почувствовал это. Сначала лёгкое покалывание в кончиках пальцев, потом тепло, разлившееся по груди, а затем — зов. Не голос, не слово, а именно зов, идущий из самой глубины его духовного моря. Генерал звал его.
Бран открыл глаза. Рядом, привалившись к его плечу, спала Серана. Её дыхание было ровным, спокойным — впервые за много часов без тени боли или напряжения. Он осторожно освободил руку, уложил её поудобнее и встал.
Костёр почти догорел, только красные угли тлели в темноте, отбрасывая слабый свет на спящих вокруг людей. Девятка разбрелась кто где — Сяо У и Тан Сань прижались друг к другу у одного костра, Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе, Оскар и Нин Ронрон спали, обнявшись, даже во сне не размыкая рук. Ма Хунцзюнь, раскинувшись на земле, похрапывал так, что, казалось, земля вибрировала.
Бран отошёл чуть в сторону, туда, где за лагерем начинался пологий склон холма, поросший жёсткой травой. Здесь было тихо, только ветер шелестел в редких кустах да где-то вдалеке ухала ночная птица. Он сел на землю, закрыл глаза и погрузился в себя.
В духовном море что-то изменилось. Тысячи забытых душ, обычно молчаливых и неподвижных, сейчас шевелились, перешёптывались, словно чувствуя приближение чего-то важного. Серый туман, окутывавший Престол Мёртвых Душ, стал гуще, а Врата пульсировали чаще, выбрасывая снопы искр, похожих на падающие звёзды.
Генерал Лонг Чэнь стоял у подножия Престола, положив руку на холодный камень. Его призрачные доспехи светились ярче обычного, а в глазах, обычно пустых, горел огонь — живой, настоящий, нетерпеливый.
— Ты пришёл, мальчик, — сказал он, не оборачиваясь. — Я чувствовал, что ты услышишь.
— Ты звал, — ответил Бран, подходя ближе. — Я не мог не прийти.
Генерал медленно повернулся. В его лице не было прежней отстранённости — только глубокая, выстраданная решимость.
— Я принял решение, — сказал он. — И оно далось мне нелегко. Три тысячи лет я ждал, чтобы снова почувствовать себя живым. Три тысячи лет я мечтал о битве, о ветре в лицо, о звоне мечей. И когда я наконец получил это… когда ты дал мне шанс снова сражаться… я понял, что не хочу терять это снова.
Он замолчал, собираясь с мыслями. Бран не торопил его — просто стоял рядом, готовый принять любое решение.
— Но потом я смотрел на тебя, — продолжал генерал. — На твоих друзей. На то, как вы держитесь друг за друга, как готовы умереть друг за друга. Я видел это когда-то, в своём легионе. И я понял, что если я откажусь, ты потеряешь их. Не сразу, постепенно, но потеряешь. Сначала мелочи, потом важное, потом — их самих.
Его голос дрогнул — впервые за всё время.
— Я не могу допустить этого. Не потому, что ты мой носитель, не потому, что должен. А потому, что я воин. И воин не может смотреть, как гибнет то, что он поклялся защищать.
— Ты не клялся защищать нас, — тихо сказал Бран.
— Я воин, — повторил генерал. — Моя клятва — защищать жизнь от тьмы. И ваша жизнь, жизнь твоих друзей, стоит того, чтобы за неё бороться. Даже ценой себя.
Он подошёл ближе и положил руку на плечо Брана. Призрачная ладонь была холодной, но в этом холоде чувствовалась сила — огромная, древняя, надёжная.
— Я согласен, мальчик. Я стану частью твоего четвёртого кольца. Я отдам тебе свою силу, свою память, свою суть. Но взамен я прошу только одного.
— Чего? — спросил Бран, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Помни меня, — сказал генерал. — Не как имя в свитке, не как легенду из книг. Помни меня как воина, который сражался рядом с тобой. Как того, кто отдал всё, чтобы защитить то, что дорого.
— Обещаю, — ответил Бран, и в его голосе звучала такая сила, что генерал чуть заметно улыбнулся.
— Тогда начнём, — сказал он. — Времени мало. Четвёртое кольцо ждать не будет.
Генерал отступил на шаг и поднял свой огромный меч. Лезвие вспыхнуло пепельным светом, и от него во все стороны пошли волны энергии. Тысячи забытых душ зашептали, запели, закричали — не от боли, от восторга. Они чувствовали, что сейчас произойдёт нечто великое.
— Я, Лонг Чэнь, генерал Павшего Легиона, воин бесконечных битв, добровольно отдаю себя в твою власть, — произнёс он, и голос его звучал торжественно, как клятва. — Я стану частью твоей силы, частью твоей судьбы. Пусть моя память живёт в тебе, пусть моя сила служит тебе, пусть мой меч всегда будет рядом, когда ты вступишь в бой.
Он опустил меч, и тот рассыпался тысячами искр, которые впитались в тело Брана. Бран почувствовал, как что-то огромное, древнее, могучее входит в него, заполняя каждую клетку, каждую косточку, каждую частицу его существа.
Боль была невыносимой. Не физической — духовной. Три тысячи лет памяти, три тысячи лет битв, три тысячи лет ожидания — всё это обрушилось на него разом, грозя раздавить, расплющить, уничтожить.
Бран закричал.
Он кричал, чувствуя, как его собственные воспоминания смешиваются с воспоминаниями генерала. Вот он, молодой воин, впервые берёт в руки меч. Вот он ведёт легион в бой, и тысячи голосов поют ему славу. Вот он стоит на коленях перед телом павшего друга, и слёзы текут по его щекам. Вот он, старый, уставший, но не сломленный, отдаёт последний приказ перед смертью.
Всё это врывалось в него, становясь частью его самого.
А вокруг, в реальном мире, началось то, чего никто не ожидал.
Первой проснулась Серана. Она почувствовала это сквозь сон — всплеск энергии такой силы, что даже её лёд, всегда спокойный, затрепетал. Она вскочила, оглядываясь, и увидела Брана, сидящего на склоне холма. Вокруг него пульсировало сияние — тёмно-серое, почти чёрное, с золотыми искрами, вьющимися вокруг, как живые.
— Бран! — закричала она, бросаясь к нему, но на полпути остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.
Проснулись остальные. Девятка вскочила, хватаясь за оружие, готовясь к бою. Но врага не было — был только Бран, вокруг которого происходило нечто невообразимое.
— Что с ним? — закричала Сяо У, пытаясь пробиться сквозь невидимый барьер.
— Не подходите! — крикнул подбежавший Дугу Бо. Его жёлтые глаза горели в темноте, как два уголька. — Это формирование кольца! Четвёртого кольца! Не вмешивайтесь!
— Но ему больно! — Серана рванулась вперёд, но снова наткнулась на барьер.
— Ему должно быть больно, — твёрдо сказал Дугу Бо. — Такое слияние не проходит бесследно. Он принимает в себя душу трёхтысячелетнего воина. Это меняет его. Навсегда.
Бран кричал, но в этом крике уже не было только боли — в нём слышалась сила, мощь, что-то древнее и новое одновременно. Три кольца вокруг его тела вращались с бешеной скоростью, а четвёртое начало проявляться — сначала как тень, потом как сгусток света, потом как полноценное кольцо, чёрное, как полированный металл, с золотыми прожилками, пульсирующими в такт его сердцу.
Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. Бран открыл глаза.
Они были другими. Не прежними, не тёмными, не пустыми — другими. В их глубине горел огонь, которого раньше не было. Огонь трёх тысяч битв, трёх тысяч лет ожидания, трёх тысяч лет верности долгу.
Он медленно поднялся. Вокруг его тела вращались четыре кольца — серое, тёмно-серое, чёрное и новое, чёрное с золотом. Четвёртое кольцо Воинского Долга.
Барьер исчез. Серана бросилась к нему, обняла, прижалась.
— Ты жив, — прошептала она. — Ты жив.
— Жив, — ответил он, обнимая её в ответ. — И теперь я сильнее.
Он посмотрел на свои руки, на кольца, на друзей, столпившихся вокруг.
— Я помню всё, — сказал он. — И генерала, и его память, и вас. Я ничего не забыл.
— Ты сделал это, — раздался голос Элекса, полный гордости. — Ты не просто получил кольцо — ты обрёл союзника навечно.
Бран улыбнулся и посмотрел на небо. Где-то там, в бесконечности, генерал Лонг Чэнь смотрел на него и улыбался в ответ.
Бран стоял на склоне холма, и четыре кольца медленно вращались вокруг его тела. Серое кольцо Памяти пульсировало ровно, тёплым, уютным светом. Тёмно-серое кольцо Забвения, вместилище тысяч забытых душ, светилось глубже, таинственнее. Чёрное кольцо Порога, полученное в минуту отчаяния, тяжело и величественно вращалось, напоминая о пережитой боли.
И четвёртое — чёрное кольцо Долга, с золотыми прожилками, пульсирующими в такт его сердцу. Оно было иным. В нём чувствовалась не просто сила, а структура, дисциплина, воинский порядок. Тысячи лет опыта, тысячи битв, тысячи жизней, отданных за долг, — всё это теперь было частью его.
Серана всё ещё стояла рядом, не отпуская его руки. Её холод смешивался с его теплом, создавая то странное, но такое родное ощущение, которое он не променял бы ни на что.
— Ты изменился, — тихо сказала она. — Я чувствую это. Твои кольца… они звучат иначе.
— Генерал во мне, — ответил Бран. — Не просто душа в кольце — часть меня. Я чувствую его память, его опыт, его силу. Она не чужая — она теперь моя.
— Это не больно?
— Нет. Странно, но не больно. Как будто всегда так было.
Девятка столпилась вокруг, не решаясь подойти ближе. Даже Сяо У, обычно бесстрашная, стояла чуть поодаль, глядя на Брана с новым выражением — не страха, а благоговения.
— Бран, — позвал Тан Сань, делая шаг вперёд. — Ты как?
— Я в порядке, — ответил Бран, и в его голосе появилась новая, твёрдая нота. — Даже лучше, чем в порядке. Я чувствую… я чувствую, что могу больше.
Он поднял руку, и вокруг неё заклубилась тёмная энергия. Но теперь она была иной — структурированной, послушной, почти живой.
— Четвёртое кольцо дало мне новые умения, — сказал он, обращаясь ко всем. — От Престола — «Приговор Чести». Любой, кто нарушит клятву, получит кратно больший урон от моих атак. От Врат — «Призыв Павших». Я могу призвать спектральный строй солдат, которые будут сражаться с дисциплиной, которой учил меня генерал.
— Призвать армию? — удивился Ма Хунцзюнь, забыв даже о лепёшке, которую держал в руке. — Целую армию?
— Не всю сразу, — улыбнулся Бран. — Но достаточно, чтобы изменить ход битвы.
Он щёлкнул пальцами, и вокруг него начали проявляться призрачные фигуры. Десяток воинов в таких же древних доспехах, как у генерала, с такими же пустыми, но горящими глазами. Они выстроились в идеальную шеренгу, замерли в ожидании приказа.
— Это… это невероятно, — выдохнул Оскар.
— Это только малая часть, — ответил Бран, и воины растворились в воздухе. — Генерал научит меня управлять ими лучше. Теперь у меня есть время учиться.
— Ты больше не будешь терять память? — спросила Сяо У, подходя ближе. В её глазах всё ещё читалось беспокойство.
— Нет, — твёрдо ответил Бран. — Генерал стал частью кольца, а не просто призывной душой. Я больше не буду платить памятью за его силу. Теперь мы — одно целое.
Сяо У выдохнула с облегчением и, забыв о сломанных рёбрах, бросилась ему на шею.
— Вот и хорошо! — закричала она. — А то я уже думала, что придётся каждый день напоминать тебе, кто мы такие!
— Пришлось бы, — усмехнулся Бран, обнимая её в ответ. — Но теперь не придётся.
Подошли остальные. Дай Мубай молча пожал ему руку, и в этом пожатии чувствовалось уважение. Чжу Чжуцин, как всегда, просто стояла рядом, но в её взгляде читалось одобрение. Оскар и Нин Ронрон обняли его по очереди, шепча слова благодарности. Ма Хунцзюнь, недолго думая, сунул ему в руку лепёшку.
— Ешь, — сказал он. — После такого надо восстанавливать силы.
Бран рассмеялся и взял лепёшку.
Тан Сань подошёл последним. Он положил руку на плечо Брана и посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты стал сильнее, — сказал он. — Но главное — ты остался собой. Это важнее любых колец.
— Я знаю, — ответил Бран. — И я никогда не забуду, кому обязан этим.
Они стояли на холме, обнявшись — Девятка, его семья, его опора. Вокруг догорали костры, и первые лучи солнца начинали золотить горизонт. Ночь кончилась. Начинался новый день.
— Ты сделал правильный выбор, — раздался голос Элекса. — Генерал Лонг Чэнь теперь с тобой навсегда. И его сила, его опыт, его честь — теперь твои.
— Я чувствую это, — мысленно ответил Бран. — Он… он как будто всегда был здесь.
— Потому что теперь он здесь. И будет всегда.
Он посмотрел на восток, где разгоралась заря. Солнце медленно поднималось над горизонтом, заливая долину золотым светом. Где-то вдалеке запели птицы — живые, настоящие, не тени. Жизнь возвращалась.
— Нам пора, — сказал Дугу Бо, подходя к ним. — До столицы ещё полдня пути. Император ждёт отчёта.
Колонна начала собираться. Повозки заскрипели, зафыркали лошади, зашумели люди. Девятка заняла свои места, готовая к новому пути.
Бран помог Серане забраться в повозку и сел рядом, сжимая её руку.
— Ты как? — спросил он.
— Хорошо, — ответила она. — Даже лучше, чем хорошо. Ты рядом, мы живы, у тебя новое кольцо. Что ещё нужно?
— Только это, — улыбнулся Бран.
Повозка тронулась, унося их к столице, к новой жизни, к новым испытаниям. Вокруг, на сколько хватало глаз, простирались холмы, покрытые утренней росой, и Бран чувствовал, как внутри него разливается спокойствие.
Четвёртое кольцо пульсировало ровно, в унисон с его сердцем. Генерал Лонг Чэнь был с ним. Друзья были рядом. Впереди была надежда.
И этого было достаточно.
Глава 64. Разрыв
Колонна двигалась медленно, растянувшись по тракту на многие лиги. Утро только начиналось, и первые лучи солнца золотили верхушки холмов, но в воздухе уже чувствовалось что-то неладное. Бран сидел в повозке рядом с Сераной, и его четвёртое кольцо пульсировало чаще обычного — не тревожно, но настороженно, словно предупреждая о грядущем.
За прошедшую ночь он почти привык к присутствию генерала. Память Лонг Чэня не давила, не мешала — она просто была, как второй слой сознания, готовый в любой момент поделиться опытом бесконечных битв. Бран чувствовал, как изменилось его восприятие опасности: теперь он замечал каждую мелочь, каждую потенциальную угрозу, каждый неверный шорох.
— Ты опять настороже, — тихо сказала Серана, сидевшая рядом. Она заметно окрепла за ночь — эликсиры Оскара и её собственное восстановление творили чудеса. В её глазах снова горел тот холодный, но живой огонь, который Бран так любил.
— Четвёртое кольцо даёт не только силу, — ответил Бран. — Генерал научил меня чувствовать опасность. И сейчас я чувствую её. Везде.
— Где именно?
— Не знаю. Но она близко.
Серана посмотрела в окно повозки на проплывающие мимо холмы, поросшие редким кустарником. Всё было тихо, спокойно, даже птицы пели — обычное утро, обычный день.
— Может, тебе просто кажется после всего, что было?
— Может быть, — согласился Бран. — Но я не хочу рисковать.
В голове раздался голос Элекса:
— Ты прав, Бран. Я тоже чувствую это. Они близко. Очень близко.
— Культ?
— Они. И не только тени. Что-то большее готовится.
Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо отозвалось пульсацией, и он услышал в глубине сознания тихий, спокойный голос генерала:
— Воин всегда готов. Ты готов, мальчик?
— Готов, — мысленно ответил Бран.
Повозка вдруг резко остановилась. Снаружи послышались крики, топот, звон оружия. Бран и Серана переглянулись и выскочили наружу.
То, что они увидели, заставило кровь застыть в жилах.
Колонна была атакована. Но не с фронта, не с тыла — отовсюду сразу. Тени вылезали из-под земли, из кустов, из самого воздуха. Сотни, тысячи теней, и среди них — фигуры в чёрных балахонах, жрецы Кхтона, ведущие эту атаку.
— Девятка, ко мне! — закричал Тан Сань, но его голос потонул в шуме битвы.
Бран увидел, как Дай Мубай и Чжу Чжуцин, не успев даже активировать слияние, были отрезаны от основной группы плотной стеной теней. Сяо У, прикрывая Тан Саня, исчезла в клубах тьмы. Оскар и Нин Ронрон, схватившись за руки, пытались пробиться к повозкам с ранеными. Ма Хунцзюнь, размахивая огненными шарами, отбивался от наседающих тварей.
— Бран! — крикнула Серана, и он обернулся.
Прямо на них неслась волна теней, и в её центре стоял жрец — не простой, а тот самый, Жрец Боли, что ранил Серану. Он улыбался — криво, страшно, предвкушающе.
— Он хочет разделить вас, — быстро сказал Элекс. — Не дай им!
Бран активировал четвёртое кольцо. Вокруг него начали проявляться призрачные воины Павшего Легиона, десятки, сотни — они врезались в тени, разнося их в клочья. Но жрец только рассмеялся.
— Глупый мальчик, — прошелестел его голос прямо в голове Брана. — Ты думаешь, это поможет?
Земля под ногами Брана и Сераны разверзлась. Из трещины вырвался столб тьмы, такой плотной, что даже призрачные воины не могли пробить его. Бран схватил Серану за руку, но сила была слишком велика — их разорвало в разные стороны.
— Серана! — закричал Бран, но её уже поглотила тьма.
Он попытался броситься за ней, но новая волна теней отрезала путь. Вокруг был только хаос, только крики, только битва.
— Они разделили вас, — голос Элекса звучал глухо. — Это их цель. Теперь ты один.
— Нет, — ответил Бран, глядя в ту сторону, где исчезла Серана. — Я не один. Она жива. И я найду её.
Четвёртое кольцо пульсировало в такт его сердцу, и голос генерала прозвучал снова:
— Тогда иди, мальчик. Я с тобой.
Бран рванул вперёд, туда, где тьма была гуще всего, туда, где скрылась его ледяная девочка.
Тьма вокруг Брана была настолько густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Она не просто скрывала видимость — она давила на сознание, пытаясь пробиться сквозь защиту, посеять страх, заставить отчаяться. Бран чувствовал, как тени липнут к его коже, как они шепчут, зовут, обещают покой, если он просто остановится, просто сдастся.
— Серана! — снова закричал он, но голос потонул в этом море тьмы. Ответа не было.
Он попытался пробиться вперёд, но тени наваливались с новой силой, отбрасывая назад. Четвёртое кольцо пульсировало, призывая воинов Легиона, но даже они с трудом прорывались сквозь эту плотную, почти осязаемую тьму.
— Не поддавайся панике, — раздался голос Элекса. — Паника — их главное оружие. Она заставляет тебя совершать ошибки.
— Я не могу! — крикнул Бран вслух. — Она там, одна, раненая! А я здесь, и не могу пробиться!
— Ты пробиваешься. Медленно, но верно. Воины расчищают путь. Но тебе нужно успокоиться и думать.
Бран попытался взять себя в руки, но сердце колотилось где-то в горле, а в голове была только одна мысль: Серана.
И вдруг он услышал это.
Голос. Тихий, спокойный, тёплый. Не Элекс, не генерал — другой. Знакомый до боли, до дрожи, до слёз.
— Не торопись, сынок. Паника не поможет.
Бран замер. Тени вокруг на мгновение отступили, словно тоже удивились.
— Хельг? — прошептал он. — Это… это ты?
— Я, сынок, — ответил голос, и в нём звучала та самая отеческая теплота, которую Бран помнил по тем немногим дням, когда жил в теле его сына, когда хоронил его и плакал над могилой. — Я здесь. Я всегда был здесь, в твоём первом кольце. Но только теперь, когда четвёртое кольцо открыло новые грани твоей силы, я могу говорить с тобой.
— Как? Почему?
— Потому что я — одиночка, — пояснил Хельг. — Не как те тысячи душ во втором и третьем кольцах. Я один. И теперь, когда твоя сила выросла, я могу быть не просто памятью, а голосом. Я всегда хотел этого, Бран. Всегда ждал момента, когда смогу помочь тебе.
Бран чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не плакал давно, очень давно, но сейчас не мог сдержаться. Хельг. Отец. Тот, кто стал его первым кольцом, его первой связью с этим миром. Он был здесь. Всё это время.
— Ты поможешь мне найти её? — спросил Бран. — Серану?
— Помогу, — ответил Хельг. — Я чувствую её. Не так, как ты, не через сердце — через связь душ. Твоя любовь к ней оставила след в каждом твоём кольце. Она яркая, тёплая, её невозможно не заметить. Я вижу её след в этой тьме.
— Где она?
— Туда, — мысль Хельга указала направление, чуть левее того, куда рвался Бран. — Там. Не прямо, а с обходом. Они хотят, чтобы ты бежал прямо в ловушку. Но если пойдёшь за мной, обойдёшь их.
Бран не сомневался ни секунды. Он доверился голосу отца — тому, кто дал ему первое кольцо, кто принял его как сына, несмотря на то, что он был чужим в теле его ребёнка.
— Веди, — сказал он.
Воины Легиона, повинуясь его воле, перестроились и двинулись в указанном направлении. Тени напирали, но теперь Бран не обращал на них внимания. Он слушал голос Хельга, который шаг за шагом вёл его сквозь тьму.
— Она жива, — говорил Хельг. — Я чувствую её холод. Он слабее обычного, но не погас. Она держится.
— Не дай ей погаснуть, — прошептал Бран.
— Не дам. Но ты должен торопиться. Они готовят какой-то ритуал. Хотят использовать её как приманку для тебя.
— Я знаю. И я иду.
Тьма начала редеть. Впереди показались очертания скал — узкое ущелье, уходящее вглубь холмов. Именно туда вёл его Хельг.
— Она там, — сказал голос отца. — За этими скалами. Но будь осторожен. Там не только она.
— Кто ещё?
— Жрецы. Трое. И много теней. Они ждут тебя.
Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо пульсировало, призывая воинов, второе гудело тысячами забытых душ, готовых ринуться в бой. Он был готов.
— Спасибо, Хельг, — сказал он. — Я не забуду.
— Ты мой сын, — ответил голос отца. — Я всегда буду с тобой. А теперь иди. Спаси её.
Бран рванул вперёд, в ущелье, где его ждала Серана и новый бой.
Ущелье было узким, с отвесными стенами, уходящими высоко вверх, туда, где даже сквозь тьму пробивались редкие лучи утреннего солнца. Камни под ногами были скользкими от влаги, а воздух — тяжёлым, спёртым, пропитанным тем самым могильным холодом, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Где-то в глубине ущелья пульсировал багровый свет — не такой яркий, как от Врат, но достаточно сильный, чтобы освещать окрестности зловещим, кровавым отливом.
Бран двигался быстро, но осторожно, используя каждую тень, каждую складку местности, чтобы не выдать себя раньше времени. Воины Легиона, призванные четвёртым кольцом, бесшумно скользили следом, готовые в любой момент ринуться в бой. Четыре кольца вокруг его тела пульсировали в унисон — серое, тёмно-серое, чёрное и чёрное с золотом, каждое со своим голосом, со своей силой, со своей памятью.
— Они там, — голос Хельга звучал тихо, но отчётливо, словно отец стоял за плечом и указывал путь. — Я чувствую её холод. Он слабый, едва теплится. Но она жива.
— Держись, — прошептал Бран, сжимая кулаки. — Я иду.
— Не торопись, — вмешался Элекс. — Там не только она. Трое жрецов. Я чувствую их ауру. Сильные. Очень сильные.
— Один из них — Жрец Боли, — добавил генерал Лонг Чэнь, и его голос, глубокий и спокойный, звучал в сознании Брана как приказ командира. — Я встречал таких раньше. Они питаются страхом и болью своих жертв. Чем больше ты будешь бояться за неё, тем сильнее они станут.
— Значит, не буду бояться, — ответил Бран, хотя сердце колотилось где-то в горле.
— Бояться можно, — поправил Хельг. — Это нормально. Главное — не позволить страху управлять тобой. Используй его как топливо, а не как тормоз.
Бран кивнул сам себе и двинулся дальше.
Ущелье расширилось, образуя небольшую круглую площадку, окружённую со всех сторон высокими скалами. В центре этой площадки стоял алтарь — грубо сложенный из камней, покрытый тёмными, почти чёрными пятнами, от которых исходил тошнотворный запах. На алтаре, привязанная цепями, сотканными из чистой тьмы, лежала Серана. Её лицо было бледным, почти прозрачным, глаза закрыты, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что она ещё жива.
Вокруг алтаря стояли трое.
Первого Бран узнал сразу — Жрец Боли, тот самый, что ранил Серану в прошлый раз. Его чёрный балахон был расшит серебряными нитями, изображающими сцены пыток и страданий. Из-под капюшона виднелось лицо — молодое, почти красивое, но с глазами, полными такой пустоты, что становилось страшно.
Второй был выше, массивнее, с руками, покрытыми странными символами, пульсирующими багровым светом. От него исходило ощущение грубой, животной силы — Жрец Плоти, как позже объяснит Элекс.
Третий, самый низкий, стоял чуть поодаль, не двигаясь, не проявляя никаких эмоций. Его балахон был абсолютно чёрным, без единого украшения, и казалось, что он впитывает в себя свет, не отражая ничего. Жрец Тишины — самый опасный из всех.
— Они готовят ритуал, — быстро сказал Элекс. — Хотят использовать её как приманку и как жертву одновременно. Если они завершат, Серана умрёт, а ты получишь такой удар по психике, что можешь не оправиться.
— Не дам им закончить, — ответил Бран, выходя из тени.
Жрецы повернулись к нему одновременно. Жрец Боли улыбнулся — той же кривой, страшной улыбкой, что и в прошлый раз.
— А вот и ключ, — прошелестел он. — Мы ждали тебя. Без тебя ритуал был бы неполным.
— Отпустите её, — сказал Бран, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё кипело.
— Отпустить? — Жрец Боли рассмеялся — тихо, почти ласково. — Зачем? Она — идеальная приманка. Ты пришёл, как миленький. Теперь вы оба будете частью великого жертвоприношения.
— Не слушай его, — раздался голос Хельга. — Он провоцирует тебя. Хочет, чтобы ты сорвался.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран.
— Ты должен действовать быстро, — вмешался генерал. — Трое против одного — плохие шансы. Но у тебя есть мы. И воины Легиона.
— Я знаю, — повторил Бран.
Он поднял руку, и четвёртое кольцо вспыхнуло. Из тьмы за его спиной начали выходить призрачные воины — десятки, сотни, они заполнили ущелье, выстраиваясь в идеальные боевые порядки. Жрецы на мгновение замерли, оценивая угрозу.
— Легион, — усмехнулся Жрец Плоти. — Древняя сила. Но против нас она не устоит.
— Посмотрим, — ответил Бран.
Воины ринулись в атаку.
Воины Павшего Легиона ринулись в атаку с безмолвной яростью, которая бывает только у тех, кто уже однажды умер и не боится смерти. Их призрачные мечи и копья врезались в тьму, разрывая тени на части, заставляя их визжать и рассыпаться. Десятки, сотни призрачных воинов заполнили ущелье, и казалось, что сама древность встала на сторону Брана.
Но жрецы не были простыми противниками.
Жрец Плоти, тот массивный, с пульсирующими символами на руках, шагнул вперёд и ударил кулаком о землю. Ударная волна прокатилась по ущелью, сметая первые ряды воинов, развеивая их в прах. Но на место павших тут же вставали новые — четвёртое кольцо пульсировало, призывая всё новые и новые отряды.
— Их слишком много, — прорычал Жрец Плоти, отбрасывая очередного призрака. — Эта тварь неисчерпаема.
— Не тварь, — поправил Жрец Боли, не двигаясь с места. — Ключ. Он черпает силу из своих колец. Уничтожьте его — и армия исчезнет.
Жрец Тишины, стоявший чуть поодаль, впервые поднял руку. Из его ладони вырвалась волна абсолютной тишины — не звуковой, а духовной, заглушающей всё. Воины Легиона на мгновение замерли, потеряв связь с Браном, и этого мгновения хватило, чтобы тени снова набросились на них.
Бран почувствовал, как связь с четвёртым кольцом ослабла. Генерал внутри него напрягся.
— Он глушит нашу связь, — сказал Лонг Чэнь. — Этот жрец опаснее всех. Если он полностью отрежет тебя от колец, ты останешься один против троих.
— Что делать? — мысленно спросил Бран, продолжая пробиваться вперёд.
— Двигайся, — ответил генерал. — Не давай им времени. Пока ты в движении, им сложнее сконцентрироваться.
— Он прав, — поддержал Хельг. — Ты должен добраться до алтаря. Я чувствую её — она ещё жива, но цепи высасывают из неё силы. Ещё немного — и она не выдержит.
Бран рванул вперёд, используя всю свою скорость, усиленную тенями из второго кольца. Воины Легиона, почувствовав его рывок, перестроились, прикрывая его с флангов. Тени наседали, но призраки держали строй, не давая им прорваться.
Жрец Боли, заметив манёвр Брана, улыбнулся. Он поднял руку, и Бран вдруг почувствовал острую боль в боку — там, где когда-то была ранена Серана. Боль была настолько сильной, что он едва не упал.
— Что это? — закричал он.
— Он использует твою память о её боли против тебя, — быстро объяснил Элекс. — Жрец Боли питается страданиями. Ты помнишь, как она кричала, как истекала кровью — и это делает тебя уязвимым.
— Не смей! — зарычал Бран, сжимая кулаки. — Не смей использовать её!
— А что ты сделаешь, ключ? — усмехнулся Жрец Боли, усиливая давление. Боль становилась невыносимой, перед глазами поплыли круги. — Ты слаб. Твоя любовь к ней — твоя слабость. Мы используем это.
— Нет, — раздался голос Хельга, тёплый, спокойный, как рука на плече. — Не слабость, сынок. Сила. Вспомни, ради чего ты здесь. Вспомни её улыбку, её взгляд, её холод, который согревает тебя. Это не боль — это любовь. Она сильнее любой боли.
Бран замер. Слова отца проникли в самую душу, согревая, укрепляя. Он вспомнил Серану — не раненую, не страдающую, а живую. Её редкую улыбку, её холодные пальцы, сжимающие его руку, её шёпот: «Я с тобой».
Боль отступила.
— Что? — удивился Жрец Боли. — Как ты…
— Я не один, — ответил Бран, поднимая голову. — Со мной те, кто сильнее твоей тьмы.
Он рванул вперёд, и воины Легиона ринулись следом. Тени не выдерживали натиска, рассыпались, и Бран пробивался всё ближе к алтарю, к Серане, к цели.
— Держись, — прошептал он, глядя на её бледное лицо. — Я уже близко.
Жрец Плоти попытался преградить ему путь, но десяток призраков навалились на него, сковывая движения. Жрец Тишины снова поднял руку, готовясь обрушить свою силу, но генерал Лонг Чэнь, вырвавшись из четвёртого кольца, встал между ним и Браном.
— Ты не пройдёшь, — сказал генерал, поднимая свой огромный меч.
— Думаешь, призрак может остановить меня? — усмехнулся Жрец Тишины.
— Не призрак, — ответил генерал. — Воин.
Они схлестнулись в поединке, от которого задрожали стены ущелья.
А Бран бежал к алтарю.
Бран бежал, и каждый шаг давался с чудовищным трудом. Тени наседали со всех сторон, воины Легиона сдерживали их ценой собственного существования, рассыпаясь в прах и тут же возрождаясь вновь. Четвёртое кольцо пульсировало с такой силой, что Бран чувствовал его биение каждой клеткой тела. Генерал Лонг Чэнь сражался с Жрецом Тишины, и их поединок сотрясал само пространство ущелья, высекая искры из скал и заставляя воздух вибрировать.
Впереди, всего в нескольких десятках шагов, возвышался алтарь. Серана лежала на нём неподвижно, и цепи тьмы, опутывающие её руки и ноги, пульсировали в такт её слабому дыханию. Каждый удар сердца отдавался в этих цепях, высасывая из неё силы, превращая её холод в пищу для тьмы.
— Она угасает, — голос Хельга звучал встревоженно, впервые за всё время потеряв своё обычное спокойствие. — Торопись, сынок. Ещё немного — и её душа начнёт отделяться от тела.
— Не дам, — прохрипел Бран, отбрасывая очередную тень ударом тёмной энергии. — Я не дам.
Жрец Плоти, освободившись от наседавших призраков, встал у него на пути. Его массивная фигура заслоняла алтарь, а пульсирующие символы на руках горели багровым светом, готовые обрушить на Брана всю свою мощь.
— Дальше не пройдёшь, ключ, — прорычал он, и его голос звучал как скрежет камней. — Девочка умрёт, а ты будешь смотреть. Это сделает тебя идеальным сосудом для нашего господина.
— Заткнись! — закричал Бран, и четвёртое кольцо вспыхнуло с новой силой.
Из тьмы за его спиной вышли не просто воины — вышли командиры Легиона, те, кого генерал берёг для самого важного момента. Пятеро призрачных фигур в доспехах, украшенных золотом, с мечами, светящимися чистым, белым светом. Они ринулись на Жреца Плоти, и тот, несмотря на всю свою мощь, вынужден был отступить на шаг, отбиваясь от наседающих врагов.
— Сейчас! — крикнул генерал Лонг Чэнь, на мгновение оторвавшись от схватки с Жрецом Тишины. — Беги!
Бран рванул вперёд, не обращая внимания на тени, что впивались в его тело, раздирая одежду и кожу. Он чувствовал боль, но она была далёкой, неважной, не имеющей значения. Всё, что имело значение, было там, на алтаре — его ледяная девочка, его замок, его сердце.
Он добежал. Схватился за цепи, пытаясь разорвать их голыми руками, но тьма обожгла ладони, заставляя отдёрнуться.
— Не так, — быстро сказал Хельг. — Цепи питаются её силой. Если ты будешь рвать их, ты будешь рвать её душу. Нужно перерезать связь между цепями и алтарём.
— Как? — закричал Бран, чувствуя, как отчаяние закипает в груди.
— Твоё второе умение, — подсказал Элекс. — Затвор Душ. Оно разрывает связь с источником силы. Используй его на алтаре.
Бран не раздумывал ни секунды. Он активировал второе умение, направив всю его мощь на груду камней, из которой росли цепи. Тёмно-серое кольцо вспыхнуло, и из него вырвалась волна чистой энергии забвения. Она ударила в алтарь, и тот застонал — не камнем, а живым, страдающим существом. Цепи задрожали, потеряли свою плотность, стали прозрачными, почти невидимыми.
— Ещё! — крикнул Хельг. — Ещё немного!
Бран ударил снова, вкладывая в удар всю свою силу, всю свою любовь, всю свою ярость. Алтарь взорвался. Камни разлетелись в стороны, цепи рассыпались прахом, и Серана, освобождённая, скатилась с обломков прямо в его объятия.
Она была холодной. Слишком холодной, даже для неё. Её лицо было белым как мел, губы посинели, и Бран на мгновение испугался, что опоздал, что она ушла, что он не успел.
Но веки дрогнули. Медленно, с огромным трудом, Серана открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но когда она увидела Брана, в них мелькнуло что-то тёплое.
— Бран… — прошептала она. — Я знала… что ты придёшь.
— Я всегда приду, — ответил он, прижимая её к себе. — Всегда.
— Трогательно, — раздался голос Жреца Боли, и Бран поднял голову.
Трое жрецов стояли на краю площадки, окружённые тенями. Генерал, тяжело дыша, отступил к Брану, встав между ними и алтарём. Воины Легиона, поредевшие, но не сломленные, выстроились вокруг.
— Вы выиграли этот раунд, ключ, — сказал Жрец Боли, и в его голосе не было злости — только спокойное, уверенное обещание. — Но игра только начинается. Мы ещё встретимся.
— Когда её боль снова станет твоей, — добавил Жрец Плоти, и его багровые символы погасли.
— Когда тишина поглотит твой крик, — прошелестел Жрец Тишины.
Они начали таять, растворяться в воздухе, унося с собой тени. Ущелье опустело. Только призрачные воины, только генерал, только Бран с Сераной на руках остались в этой каменной ловушке.
— Они ушли, — выдохнул генерал. — На этот раз.
— Но вернутся, — закончил Элекс. — Всегда возвращаются.
Бран не слушал их. Он смотрел на Серану, которая снова закрыла глаза, но дышала уже ровнее, спокойнее. Она была жива. Он успел.
— Ты молодец, сынок, — тихо сказал Хельг. — Она будет жить. Благодаря тебе.
— Нет, — ответил Бран, прижимая её к себе. — Благодаря нам.
Воины Легиона начали таять, возвращаясь в четвёртое кольцо. Генерал, прежде чем исчезнуть, положил руку на плечо Брана.
— Ты настоящий воин, мальчик. Я горжусь, что стал частью тебя.
Бран кивнул, не в силах говорить. Слишком много эмоций переполняло его.
Ущелье затихло. Только ветер шелестел в скалах, да где-то вдалеке слышались голоса — Девятка искала их, пробивалась сквозь тьму.
— Они идут, — сказал Элекс. — Скоро вы будете вместе.
Бран кивнул, продолжая сжимать Серану в объятиях.
Вместе. Это слово имело сейчас для него самый главный смысл.
Когда тьма поглотила Брана и Серану, унося их в недра ущелья, для остальных членов Девятки всё только начиналось. Тени, до этого сдерживаемые воинами Легиона, хлынули новой волной, сметая всё на своём пути. Призрачные солдаты, оставшиеся без подпитки четвёртого кольца, таяли на глазах, не в силах противостоять этому натиску.
Тан Сань первым понял, что происходит нечто страшное. Он видел, как Бран исчез в столбе тьмы, как Серана закричала и пропала, и рванул было за ними, но тут же был отброшен назад ударом невидимой силы. Когда он поднялся, рядом с ним оказалась Нин Ронрон. Она стояла, прижавшись к скале, бледная, с расширенными от ужаса глазами. Её Пагода Семи Сокровищ едва теплилась, не в силах дать усиление в этой давящей тьме.
— Тан Сань! — воскликнула она, увидев его. — Где остальные? Где Оскар?
— Не знаю, — ответил он, оглядываясь. Стена тьмы отрезала их от остальных, и в этой стене не было ни единой щели. — Мы отрезаны. Надо выбираться.
— Но как? Я не могу сражаться! Я только поддержка!
— Значит, будешь поддерживать меня, — твёрдо сказал Тан Сань, вставая между ней и надвигающимися тенями. Его синие лозы взметнулись в воздух, готовые к бою. — Держись за моей спиной и не отходи. Твоё усиление сейчас нужнее всего.
Нин Ронрон кивнула, собирая остатки сил, и они двинулись вперёд, в неизвестность.
Сяо У и Дай Мубай оказались отрезанными от остальных в тот самый момент, когда тьма разделила их. Сяо У, только что пытавшаяся пробиться к Тан Саню, вдруг обнаружила, что рядом с ней не её любимый, а мощная фигура Дай Мубая. Он стоял, широко расставив ноги, готовый к атаке, и его Белый Тигр рычал где-то в глубине его существа.
— Мубай! — крикнула Сяо У. — Где Тан Сань?
— Не знаю, — ответил он, оглядываясь. Вокруг были только скалы и стена тьмы, отрезавшая путь назад. — Мы отрезаны. Придётся выбираться вдвоём.
— Я готова, — Сяо У тряхнула косичками, хотя в её глазах читалась тревога за Тан Саня. — Прорвёмся.
— Держись рядом, — сказал Дай Мубай, активируя своё третье умение, Тигриную Шкуру. Его тело покрылось призрачной бронёй, и он шагнул вперёд, навстречу теням.
Сяо У, используя свою невероятную скорость, скользнула за ним, готовая в любой момент прийти на помощь.
Ма Хунцзюнь и Чжу Чжуцин оказались в узком каньоне, где даже развернуться было негде. Толстяк пыхтел, выпуская огненные шары во все стороны, но тени были везде — сверху, снизу, из стен. Его третье умение, Феникс Пикирует, раз за разом обрушивалось на врагов, но их становилось только больше.
— Чжуцин! — крикнул он, отбрасывая очередную тварь. — Ты где?
— Здесь, — раздался её тихий голос из тени, и она появилась рядом, бесшумная, как всегда. Её Чёрная Адская Пантера растворилась в темноте, но Чжу Чжуцин была готова к бою. — Нас отрезали. Я не чувствую остальных.
— И что делать?
— Двигаться. Найти выход.
— А если они там? — Ма Хунцзюнь кивнул в сторону, откуда доносился вой теней.
— Значит, пробьёмся, — ответила Чжу Чжуцин, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала решимость. — Ты — огонь, я — тень. Вместе мы сильнее.
— Звучит как план, — усмехнулся Толстяк, выпуская очередной огненный шар. — Пошли.
Они двинулись вперёд, прикрывая друг друга. Огонь и тень — странное сочетание, но в этом хаосе оно работало.
Тан Сань и Нин Ронрон пробивались сквозь тени, и Нин Ронрон, собрав последние силы, активировала свою Пагоду, усиливая Тан Саня насколько могла. Его лозы стали быстрее, сильнее, они опутывали тени, не давая им приблизиться. Но тварей было слишком много, и они отступали медленно, шаг за шагом.
— Держись! — крикнул Тан Сань, отбрасывая очередную тень. — Мы выберемся!
— Я… я стараюсь, — прошептала Нин Ронрон, чувствуя, как силы покидают её.
Сяо У и Дай Мубай сражались яростно. Сяо У, используя свою скорость, отвлекала тени, а Дай Мубай, с его чудовищной силой, разрывал их в клочья. Они двигались синхронно, словно практиковали эту тактику годами, хотя никогда раньше не сражались в паре.
— Неплохо для первого раза, — усмехнулся Дай Мубай, отбрасывая очередную тварь.
— Ты тоже ничего, — ответила Сяо У, уворачиваясь от когтей. — Мы неплохая команда.
Ма Хунцзюнь и Чжу Чжуцин пробивались сквозь тьму, и Толстяк, несмотря на свою неуклюжесть, держался молодцом. Огонь и тень работали идеально: Чжу Чжуцин отвлекала врагов, появляясь из ниоткуда, а Ма Хунцзюнь добивал их огненными шарами.
— Знаешь, — сказал он, отдуваясь, — мы неплохая команда.
— Молчи и стреляй, — ответила Чжу Чжуцин, но в её голосе послышалась лёгкая усмешка.
Оскар бежал, спотыкаясь о камни, чувствуя, как силы покидают его. Он не был бойцом, он был поваром, поддержкой, тем, кто всегда оставался в тылу. А теперь он был один, без защиты, без прикрытия, без Нин Ронрон рядом.
— Нин Ронрон! — закричал он, но голос сорвался.
В ответ раздался смех. Низкий, гортанный, страшный.
Из темноты выступила фигура. Жрец — не тот, что мучил Серану, другой. В его руках пульсировал сгусток чистой силы, и он смотрел на Оскара, как кот на мышь.
— Продюсер, — усмехнулся он. — Самый слабый в вашей команде. И самый ценный. Без тебя они не смогут восстанавливать силы.
— Отстань! — крикнул Оскар, швыряя в него последним эликсиром.
Эликсир взорвался, но жрец даже не пошевелился. Он поднял руку, и сгусток силы ударил прямо в грудь Оскара.
Боль была невыносимой. Не физической — духовной. Оскар чувствовал, как его сознание начинает гаснуть, как силы уходят, как темнота заволакивает глаза.
— Нин Ронрон… — прошептал он, падая на колени.
— Спи, — сказал жрец. — Ты нам живой нужен.
Оскар рухнул лицом в камни и потерял сознание.
Тьма вокруг него начала рассеиваться. Жрец исчез, растворившись в ней, как и не было. Оскар лежал неподвижно, и только слабое дыхание говорило о том, что он ещё жив.
Через несколько минут из темноты выступили фигуры. Дугу Бо, тяжело дыша, опирался на посох. Рядом с ним шли двое мастеров, те, что ещё держались на ногах после битвы.
— Смотрите! — крикнул один из них, указывая на тело.
Дугу Бо подошёл, склонился над Оскаром, проверил пульс.
— Жив, — сказал он. — Без сознания, но жив.
— Что с ним?
— Жрец силы. Опустошил его резервы. Если бы он ударил сильнее, Оскар мог бы умереть. Но они хотят их живыми.
— Зачем?
— Приманка, — ответил Дугу Бо, поднимаясь. — Для Брана. Для Девятки. Они хотят использовать их как рычаг.
Он махнул рукой, и мастера подхватили Оскара, понесли в безопасное место.
— Найди остальных, — приказал Дугу Бо одному из них. — Они где-то здесь. Разбросаны по всей долине. Мы должны собрать их, пока культ не добрался до них.
Мастер кивнул и исчез в темноте.
Дугу Бо посмотрел на небо, где всё ещё пульсировали отголоски битвы.
— Держитесь, дети, — прошептал он. — Мы найдём вас.
Бран сидел на обломках алтаря, прижимая к себе Серану, и чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Холод, исходивший от неё, всё ещё был слабым, но уже не тем могильным, что пугал его в первые минуты после освобождения. Она была жива. Она будет жить.
Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось опустевшее ущелье. Тени исчезли, жрецы растворились, воины Легиона вернулись в четвёртое кольцо. Только чёрный пепел на камнях напоминал о том, что здесь только что кипела битва. Да ещё тишина — неестественная, давящая, полная невысказанных вопросов.
Голос Хельга раздался в голове Брана, тёплый, как отцовская рука на плече:
— Ты молодец, сынок. Ты спас её.
— Мы спасли, — поправил Бран, всё ещё не веря, что всё кончилось.
— Она будет жить, — добавил Элекс. — Ей нужен отдых. Много отдыха. Но кризис миновал.
— А теперь нам нужно подумать об остальных, — вмешался генерал Лонг Чэнь. — Битва не закончена. Твои друзья… они где-то там, в этой тьме.
Бран вздрогнул. В погоне за Сераной он почти забыл об остальных. Девятка. Где они? Что с ними?
Словно в ответ на его мысли, из темноты послышались шаги. Многие шаги, тяжёлые, усталые. Бран напрягся, готовый к новому бою, но из мрака выступили не тени — люди.
Дугу Бо шёл впереди, опираясь на посох, и его жёлтые глаза горели в темноте, как два уголька. За ним, поддерживая друг друга, брели мастера — те немногие, кто выжил в этой мясорубке. А двое из них несли на руках безжизненное тело.
— Оскар! — вскрикнул Бран, узнав рыжие волосы друга.
— Жив, — быстро сказал Дугу Бо, подходя ближе. — Без сознания, но жив. Жрец силы опустошил его резервы. Ему нужен покой.
Бран выдохнул с облегчением, но тут же новая волна тревоги накрыла его.
— А остальные? Где Тан Сань? Сяо У? Дай Мубай? Чжу Чжуцин? Нин Ронрон? Ма Хунцзюнь?
Дугу Бо помолчал, и в этом молчании Бран прочитал ответ, который боялся услышать.
— Мы не знаем, — наконец сказал старый советник. — Тени разделили вас. Когда тьма рассеялась, мы нашли только Оскара. Остальные… они где-то там.
Он махнул рукой в сторону бескрайней долины, раскинувшейся за ущельем.
— Их нужно найти, — Бран попытался встать, но Серана, очнувшаяся от его движения, слабо сжала его руку.
— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста.
— Я должен, — ответил он, глядя в её глаза. — Они моя семья. Как и ты.
— Он прав, — вмешался Элекс. — Но идти сейчас, в темноту, не зная, где они, — самоубийство. Нужно дождаться рассвета и организовать поиски.
— До рассвета может быть поздно, — возразил Бран.
— Ты не знаешь, где они. Ты будешь бродить вслепую, а культ только этого и ждёт. Они хотят, чтобы ты метался в панике, совершал ошибки.
— Он прав, сынок, — поддержал Хельг. — Ты нужен им живым и сильным. А сейчас ты на пределе. Отдохни хотя бы несколько часов.
Бран чувствовал, что они правы, но сердце разрывалось от мысли, что его друзья где-то там, одни, без защиты, без него.
Дугу Бо, словно прочитав его мысли, положил руку ему на плечо.
— Мы найдём их, — сказал он. — Всех. Я уже отправил людей на разведку. Как только рассветёт, начнём прочёсывать долину. А пока… отдыхай. Ты это заслужил.
Бран посмотрел на Серану, на Оскара, на уставших мастеров, на бескрайнюю тьму за ущельем. Выбора не было.
— Хорошо, — сказал он. — До рассвета.
Он уложил Серану поудобнее, прикрыл её своим плащом и сел рядом, прислонившись спиной к холодному камню. Глаза сами закрывались, тело требовало отдыха, и Бран позволил себе провалиться в темноту.
---
Он стоял на берегу реки. Днестр — узнал он сразу, хотя не видел его больше года. Вода была тёмной, почти чёрной в лунном свете, и тихо плескалась у ног, намывая гальку. Пахло сыростью, водорослями и чем-то ещё — тем особенным запахом дома, который не спутаешь ни с чем.
— Коля, — раздался голос за спиной.
Бран обернулся и замер.
Отец стоял в нескольких шагах, в той самой старой куртке, в которой ходил на рыбалку, с вечной сигаретой в зубах. Он выглядел точно так же, как в тот день, когда умер — усталым, но живым, настоящим.
— Папа? — голос Брана дрогнул.
— Ну кто же ещё, — усмехнулся отец, выбрасывая окурок в воду. — Ты чего такой бледный? Опять не спал?
— Я… я не знаю, — растерянно ответил Бран. — Я думал, ты умер.
— Умер, — спокойно сказал отец. — Два года уже. Но ты же знаешь, Коля, мёртвые не уходят совсем. Особенно когда их помнят.
Бран хотел подойти ближе, но ноги будто приросли к земле. Отец смотрел на него с той особенной, отеческой теплотой, которой так не хватало все эти годы.
— Ты стал сильнее, — сказал он. — Я видел. Там, в том мире. Ты держишься молодцом.
— Я стараюсь, — ответил Бран. — Но иногда мне кажется, что я не справлюсь.
— Справишься. Ты мой сын. А мы, Козловы, никогда не сдавались.
Картинка поплыла, растворилась, и Бран оказался в другом месте.
Маленькая кухня в их квартире. Пахло борщом и свежим хлебом. За столом, подперев щёку рукой, сидела мать. Она смотрела в окно, на вечерний город, и в её глазах стояли слёзы.
— Мама, — позвал Бран, подходя ближе.
Она обернулась, и на её лице расцвела улыбка — та самая, которую он помнил с детства.
— Коленька, — прошептала она. — Ты вернулся.
— Я… я не могу вернуться, мама. Я в другом мире.
— Знаю, — кивнула она. — Но ты здесь. Со мной. Хоть во сне.
Она встала, подошла, обняла его. Бран чувствовал тепло её рук, запах её волос, и на глазах выступили слёзы.
— Я скучаю, — прошептал он.
— И я скучаю, сынок. Но ты должен жить там. Ты нужен им.
— А ты?
— А я буду ждать. Всегда.
Картинка снова поплыла, и Бран оказался на набережной. Летний день, солнце, смех. Рядом с ним шла Анна, его бывшая девушка, та, с которой они мечтали о будущем, строили планы, верили в любовь.
— Помнишь это место? — спросила она, улыбаясь. — Мы здесь впервые поцеловались.
— Помню, — ответил Бран, чувствуя, как сердце сжимается от боли и нежности.
— Ты злишься на меня? За то, что ушла?
— Нет, — честно ответил он. — Ты была права. Я не мог дать тебе то, что ты хотела.
— Ты мог, — она остановилась и посмотрела ему в глаза. — Просто мы оба были слишком молоды, чтобы это понять. Но я рада, что ты нашёл своё счастье там. Ту девочку с холодными глазами.
— Серану?
— Да. Она хорошая. Я видела.
— Как ты можешь видеть?
— Сны, Коля. Они многое могут. А теперь прощай. Мне пора.
Она поцеловала его в щёку и исчезла, растворившись в солнечном свете.
Последним пришёл Чепель.
Он стоял на КПП, в той самой будке, где они столько раз несли службу вместе. Курил, щурился на луну, и, казалось, вообще не замечал Брана.
— Чепель, — позвал Бран.
Старшина обернулся, и на его лице появилась та самая кривая усмешка.
— А, Коля. Заблудился? Или просто проведать зашёл?
— Я… я не знаю. Просто увидел тебя во сне.
— Во сне, значит, — Чепель затянулся, выпустил дым. — Ну, бывает. Я тут всё сторожу. Границу, понимаешь, никто не отменял.
— Ты не злишься, что я ушёл?
— Злюсь? — Чепель хмыкнул. — С чего бы? Ты там, где должен быть. А я здесь, где должен быть. Каждый несёт свой пост, Коля. Ты свой несёшь. Я свой.
Он протянул руку и положил на плечо Брана тяжёлую, тёплую ладонь.
— Держись там, парень. И помни: мы все с тобой. Даже когда ты нас не видишь.
Бран открыл глаза.
Над ущельем занимался рассвет. Первые лучи солнца золотили вершины скал, разгоняя остатки тьмы. Рядом, прижимаясь к нему, спала Серана. Где-то неподалёку слышались голоса — Дугу Бо отдавал приказы, готовя людей к поискам.
— Ты видел их, — раздался голос Элекса. — Твоих родных.
— Видел, — ответил Бран, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. — Они сказали, что я на правильном пути.
— Они правы. Ты там, где должен быть.
Бран посмотрел на восток, туда, где вставало солнце. Где-то там, в долине, его друзья ждали помощи.
Он встал, осторожно переложив голову Серан на свёрнутый плащ, и подошёл к Дугу Бо.
— Я готов, — сказал он. — Пошли искать остальных.
Дугу Бо кивнул, и они двинулись в долину, навстречу новому дню, новым битвам и новой надежде.
Глава 65. Лес, полный теней
Солнце медленно поднималось над долиной, разгоняя остатки ночной тьмы, но Бран знал — тени не исчезли полностью. Они отступили, затаились в расщелинах, под камнями, в густых зарослях кустарника, покрывавших склоны холмов. Он чувствовал их присутствие краем сознания — тихое, выжидающее, голодное. Они ждали удобного момента, когда люди устанут, ослабнут, потеряют бдительность. Тогда они снова набросятся, чтобы рвать, убивать, пожирать.
Но сейчас, в эти первые часы рассвета, был небольшой зазор. Тени отступали перед светом, не в силах противостоять ему. Это окно было узким, может быть, в несколько часов, но его нужно было использовать, чтобы найти остальных.
Бран шёл впереди, вглядываясь в серую мглу, всё ещё окутывавшую долину. Четыре кольца вращались вокруг его тела, готовые в любой момент призвать воинов Легиона или обрушить на врага Молчаливый Суд. Но пока было тихо — слишком тихо, чтобы расслабиться.
Серана шла рядом, и это было чудом, которому Бран всё ещё не мог поверить. Она едва держалась на ногах после вчерашнего, но отказалась оставаться в лагере. Её холод был слабым, едва ощутимым, но она шла. Шла, чтобы найти своих друзей, свою семью.
— Ты уверена, что тебе стоит идти? — спросил Бран, в который раз оглядываясь на неё. — Ты ещё слаба.
— Я сильнее, чем кажусь, — ответила она, и в её голосе звучала та самая твёрдость, которую Бран так ценил. — И я не брошу их. Как и ты.
Он хотел возразить, но промолчал. Она была права. Если бы он был на её месте, он бы тоже пошёл.
Вокруг простиралась бескрайняя долина, изрезанная оврагами и каменистыми грядами. Где-то здесь, по словам разведчиков Дугу Бо, видели следы других членов Девятки. Но долина была огромной, а времени — в обрез.
— Ты чувствуешь их? — спросил Элекс.
— Нет, — честно ответил Бран. — Только пустоту.
— Это плохо. Если бы они были близко, ты бы чувствовал их. Ваша связь сильнее обычной.
— Значит, они далеко.
— Или культ блокирует их присутствие.
Бран сжал кулаки. Мысль о том, что друзья могут быть в ловушке, что жрецы снова используют их как приманку, была невыносимой.
Голос Хельга раздался в голове, тёплый, успокаивающий:
— Не торопись, сынок. Они живы. Я чувствую это. Их души горят ярко, даже если ты не можешь их найти. Просто иди. Они рядом.
Бран кивнул и ускорил шаг.
Они шли уже около часа, когда Серана вдруг остановилась. Её лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало напряжение.
— Там, — сказала она, указывая на узкое ущелье, уходящее в глубь холмов. — Я чувствую… что-то. Не тепло, не свет. Движение.
— Она права, — подтвердил генерал Лонг Чэнь. — Я тоже чувствую. Слабый след, но есть.
Бран всмотрелся в темноту ущелья. На первый взгляд там ничего не было — только камни, тени и редкие кусты. Но когда он прислушался к своим кольцам, второе, тёмно-серое, вдруг пульсировало чуть быстрее.
— Там кто-то есть, — сказал он. — Идём.
Они двинулись в ущелье, осторожно, готовые к любой опасности. Тени сгущались по мере того, как они углублялись, и Бран чувствовал, как они липнут к коже, пытаются проникнуть в сознание, посеять страх.
— Не обращай внимания, — сказал Элекс. — Они слабы. Без жрецов они не могут причинить реального вреда.
— Но они могут скрыть то, что мы ищем, — ответил Бран.
— Могут. Но ты сильнее. Просто иди.
Они шли молча, прислушиваясь к каждому шороху. И вдруг Серана снова остановилась.
— Слышишь? — прошептала она.
Бран замер. Вдалеке, за поворотом ущелья, слышались голоса. Тихие, напряжённые, но живые.
— Это они, — сказал Хельг. — Я узнаю их души.
Бран рванул вперёд, забыв об осторожности.
. . .
Сяо У и Дай Мубай шли уже несколько часов, и за это время мир вокруг них изменился до неузнаваемости. Тени, которые ещё недавно наседали со всех сторон, пытаясь разорвать их на части, вдруг отступили. Не исчезли, не растаяли — именно отступили, словно по чьему-то приказу, оставив после себя звенящую, неестественную тишину.
— Они что, сдались? — спросила Сяо У, оглядываясь. Её голос, обычно звонкий и живой, сейчас звучал глухо в этой давящей пустоте.
— Не сдались, — ответил Дай Мубай, вглядываясь в серую мглу, окутавшую долину. — Затаились. Ждут.
— Чего?
— Не знаю. Может, темноты. Может, удобного момента. А может, нас просто загнали в ловушку, и теперь они наблюдают, как мы мечемся.
Сяо У передёрнула плечами. Ей не нравилось это слово — ловушка. Она привыкла к честному бою, к скорости, к ударам, а не к этой тягучей, липкой неизвестности, которая давила со всех сторон, не давая дышать полной грудью.
Они шли по краю небольшого оврага, поросшего чахлым кустарником. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустошь — серая, безжизненная, усыпанная камнями, которые наводили на мысль о древних руинах. Ни деревьев, ни травы, ни даже мха. Только камни, только пыль, только далёкий горизонт, где небо сливалось с землёй в одной мутной, бесцветной дымке.
— Мы идём уже несколько часов, — сказал Дай Мубай, останавливаясь. — Нужно передохнуть.
— Некогда, — возразила Сяо У. — Они ждут.
— Если они ждут, значит, у нас есть время. А если мы выдохнемся сейчас, то не сможем сражаться, когда они нападут.
Сяо У хотела спорить, но ноги сами подкосились. Она опустилась на ближайший камень, чувствуя, как дрожат мышцы после долгого перехода. Дай Мубай сел рядом, положив свой огромный меч на колени.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — ответила Сяо У, но в голосе не было уверенности. — Просто… не понимаю, куда они делись. Тени. Их было так много, а теперь…
— Исчезли, — закончил Дай Мубай. — Это и пугает.
Они замолчали, прислушиваясь к тишине. Где-то далеко, может быть, в нескольких лигах отсюда, ветер гнал облака пыли, и этот едва уловимый шорох был единственным звуком, нарушавшим безмолвие.
— Мубай, — вдруг сказала Сяо У. — Ты думаешь, они живы? Остальные?
Дай Мубай посмотрел на неё. В её глазах, обычно таких живых и весёлых, сейчас застыла такая тоска, что ему стало не по себе.
— Живы, — твёрдо ответил он. — Тан Сань не из тех, кто сдаётся. А Чжу Чжуцин… она переживёт кого угодно.
— А Нин Ронрон? Она же не боец.
— Она с Тан Санем. Он её защитит.
Сяо У кивнула, и в этом кивке было столько веры, что Дай Мубай невольно улыбнулся.
— А Оскар? — спросила она.
— Оскар… — Дай Мубай замялся. — Оскар, наверное, с Дугу Бо. Старый советник не даст его в обиду.
— А Ма Хунцзюнь?
— Толстяк всегда выкручивается, — усмехнулся Дай Мубай. — У него, как у таракана, живучесть нечеловеческая.
Сяо У прыснула, прикрывая рот рукой. Это был первый смех за долгое время, и даже в этой серой пустоте он прозвучал тепло и живо.
— Ты знаешь, — сказала она, — мы с тобой никогда раньше не сражались вместе.
— Знаю, — кивнул Дай Мубай. — Странно, да?
— Странно, — согласилась Сяо У. — Но, наверное, это даже хорошо. Узнать, как это — быть с кем-то другим. Не с теми, к кому привык.
— И как тебе?
Сяо У задумалась.
— Неплохо, — сказала она наконец. — Ты… надёжный. Как скала. За тобой можно спрятаться, когда страшно.
— Я не привык, чтобы за мной прятались, — усмехнулся Дай Мубай. — Обычно я сам нападаю.
— А теперь приходится защищать, — закончила Сяо У. — Это тоже важно. Тан Сань всегда говорит, что настоящая сила не в том, чтобы бить, а в том, чтобы защищать.
Дай Мубай посмотрел на неё с уважением.
— Твой Сань мудр не по годам.
— Он вообще особенный, — тепло сказала Сяо У, и в её голосе прозвучала такая любовь, что даже Дай Мубай, обычно не склонный к сантиментам, почувствовал, как что-то дрогнуло в груди.
— Знаешь, — сказал он, — я рад, что мы нашли друг друга. Вся эта история, культ, битвы… иногда кажется, что всё это слишком тяжело. Но когда вижу вас, нашу команду… понимаю, что это того стоит.
Сяо У улыбнулась — той светлой, открытой улыбкой, которая делала её такой прекрасной.
— Мы найдём их, — сказала она. — Всех.
— Найдём, — кивнул Дай Мубай.
Они посидели ещё немного, собираясь с силами, а потом снова двинулись в путь. Тени не появлялись, но напряжение не спадало. Казалось, сама земля затаила дыхание, ожидая чего-то.
— Слушай, — вдруг сказала Сяо У, останавливаясь.
Дай Мубай замер, прислушиваясь.
Вдалеке, за грядой камней, слышались голоса. Тихие, едва различимые, но живые.
— Там кто-то есть, — прошептал Дай Мубай.
— Может, наши? — с надеждой спросила Сяо У.
— Может, и нет, — ответил он, выходя вперёд. — Держись за мной.
Они двинулись к источнику звука, готовые к бою. Сяо У чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Это могли быть друзья. А могли быть жрецы, устроившие новую ловушку.
Голоса становились громче, отчётливее. Дай Мубай поднял меч, готовый к атаке.
— Приготовься, — сказал он.
Сяо У кивнула, активируя своё третье умение. Танец Кролика закружил её, делая неуловимой для врага.
Они обогнули каменную гряду и замерли.
. . .
Ущелье, в которое они углубились, оказалось длиннее и извилистее, чем казалось снаружи. Стены его поднимались всё выше, смыкаясь над головой так, что узкая полоска неба превращалась в тонкую нить, едва различимую наверху. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырости и чего-то ещё — того самого, могильного запаха, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Где-то в расщелинах скапливалась вода, и её капли, падающие с высоты, разносились по ущелью, как далёкий, неровный пульс.
Серана шла рядом, и каждый её шаг давался с трудом. Бран видел это — как она стискивает зубы, как бледнеет ещё больше, как пальцы сжимают его руку до боли. Но он не предлагал остановиться. Она бы всё равно отказалась.
— Они близко, — сказал Хельг. — Я чувствую их души. Они горят ярче, чем раньше.
— Где? — мысленно спросил Бран, оглядываясь.
— Впереди. За следующим поворотом. Но будь осторожен. Тени здесь гуще.
Бран кивнул и прибавил шаг. Четвёртое кольцо пульсировало, готовое в любой момент призвать воинов Легиона. Второе, тёмно-серое, тихо гудело, напоминая о тысячах забытых душ, которые ждали своего часа.
— Ты слышишь? — вдруг спросила Серана, и в её голосе появилось напряжение.
Бран замер, прислушиваясь. Сначала ничего, только капли, только ветер в расщелинах. А потом — голоса. Тихие, едва различимые, но живые.
— Это они, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Я узнаю их. Воин и девочка с косичками.
— Сяо У и Дай Мубай, — выдохнул Бран. — Они там.
— Не торопись, — предупредил Элекс. — Тени не просто так отступили. Они загнали их в ловушку. И теперь ждут, когда мы попадёмся.
— Мне всё равно, — ответил Бран. — Я иду.
— Я знаю. Потому и говорю: будь готов. Они не отпустят их просто так.
Бран рванул вперёд, увлекая за собой Серану. Она не отставала, хотя дыхание её стало прерывистым, а лицо — почти прозрачным.
Поворот, ещё один, и вот уже голоса стали отчётливее. Бран слышал их — тихие, напряжённые, но живые. Сяо У что-то говорила, Дай Мубай отвечал, и в этих голосах было столько надежды, что у Брана сжалось сердце.
— Они живы, — прошептал он. — Живы.
— Да, — ответил Хельг. — Но они не одни.
Бран замер. Впереди, за очередным поворотом, он чувствовал присутствие — тяжёлое, давящее, знакомое.
— Жрецы, — выдохнула Серана.
— Один, — поправил генерал. — Но сильный. Он ждёт.
— Нас?
— Тебя. Как всегда.
Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо вспыхнуло, готовое к бою.
— Мы прорвёмся, — сказал он. — Вместе.
Серана кивнула, и в её глазах загорелся тот самый холодный огонь, который Бран так любил.
— Вместе, — повторила она.
Они двинулись вперёд, навстречу голосам, навстречу тьме, навстречу новой битве.
. . .
Они обогнули каменную гряду и замерли. Впереди, на небольшой площадке, окружённой со всех сторон высокими скалами, никого не было. Только камни, только пыль, только далёкий шум ветра в расщелинах. Голоса, которые они слышали минуту назад, исчезли, растворились в этой давящей тишине, как не бывало.
Сяо У напряглась, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Дай Мубай, не говоря ни слова, встал перед ней, закрывая своим широким телом от возможной опасности.
— Здесь были, — прошептал он. — Я слышал их. Они были здесь.
— А может, нам показалось? — спросила Сяо У, хотя сама не верила в это.
— Не показалось, — твёрдо сказал Дай Мубай. — Они здесь. Просто… спрятались.
Он огляделся, вглядываясь в каждую тень, в каждую трещину в скалах. Тени были везде — они сгущались в углах, ползали по стенам, клубились у ног, но в них не было жизни. Просто тени, просто темнота, просто пустота.
— Ловушка, — выдохнула Сяо У. — Они заманили нас.
— Значит, надо выбираться, — ответил Дай Мубай, хватая её за руку. — Быстро.
Но было поздно.
Тени ожили. Они хлынули со всех сторон, отрезая путь назад, смыкаясь вокруг площадки плотным, непроницаемым кольцом. Сяо У вскрикнула, активируя своё третье умение, Танец Кролика, но тени были везде, и от них нельзя было уклониться. Дай Мубай, зарычав, активировал Тигриную Шкуру, и его тело покрылось призрачной бронёй, но даже это не могло остановить натиск.
— Держись! — крикнул он, отбрасывая ближайшие тени ударом когтей.
Сяо У, не теряя времени, атаковала, нанося серии быстрых ударов по теням, но они были неуловимы, как дым. Каждый удар проходил сквозь них, не причиняя вреда, а они всё напирали, окружая, сжимая кольцо.
— Их слишком много! — крикнула Сяо У, отступая к Дай Мубаю.
— Знаю! — ответил он, отбиваясь от наседающих теней. — Но мы не сдадимся!
Они сражались, прижавшись спинами друг к другу, отбивая атаки со всех сторон. Сяо У чувствовала, как силы покидают её, как каждое движение даётся с трудом. Дай Мубай, обычно такой мощный и выносливый, тоже начинал задыхаться.
— Если так пойдёт дальше, мы не выдержим, — прошептала Сяо У.
— Выдержим, — ответил Дай Мубай, хотя в его голосе не было уверенности. — Мы должны.
Тени наступали. Их становилось всё больше, они лезли из трещин в скалах, из-под земли, из самого воздуха. Сяо У и Дай Мубай отступали, теснимые к центру площадки, и вскоре оказались прижатыми к высокой скале, откуда не было выхода.
— Это конец, — прошептала Сяо У, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.
— Нет, — ответил Дай Мубай. — Не конец.
Он шагнул вперёд, готовясь принять последний бой, но вдруг тени замерли. Они заколебались, зашептали, завыли, и Сяо У услышала в этом вое что-то знакомое. Голоса. Живые голоса.
— Слышишь? — прошептала она, хватая Дай Мубая за руку.
— Слышу, — ответил он, не веря своим ушам.
Голоса становились громче, отчётливее. Они были близко, совсем близко, и в них не было угрозы — только надежда, только вера, только любовь.
— Это они, — выдохнула Сяо У. — Бран и Серана. Они здесь.
— Или ловушка, — предостерег Дай Мубай, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
Тени расступились, открывая проход. В конце этого прохода, в полумраке ущелья, Сяо У увидела две фигуры. Одну — знакомую, родную, с четырьмя кольцами, вращающимися вокруг тела. Вторую — бледную, едва стоящую на ногах, но живую.
— Бран! — закричала Сяо У, забыв обо всём.
Дай Мубай, не веря своим глазам, спрятал когти.
— Живы, — прошептал он. — Все живы.
Бран бежал по каменному проходу, который расчистили перед ним тени, и не верил своим глазам. Впереди, на небольшой площадке, освещённой тусклым светом, пробивавшимся сквозь расщелины в скалах, стояли Сяо У и Дай Мубай. Живые. Настоящие. Не призраки, не иллюзии, не обман.
— Сяо У! — крикнул он, выбегая на площадку.
Сяо У, забыв о сломанных рёбрах, забыв об усталости, забыв о боли, бросилась ему на шею. Бран обнял её, чувствуя, как дрожит её тело, как бьётся её сердце.
— Ты живой! — закричала она, и в её голосе были слёзы, смех, облегчение. — Ты живой, ты живой!
— Живой, — ответил он, прижимая её к себе. — И вы живы.
Дай Мубай подошёл медленнее, но в его глазах Бран видел то же самое — облегчение, радость, надежду. Они обменялись крепким рукопожатием, и в этом пожатии было больше, чем в любых словах.
— А Серана? — спросил Дай Мубай, оглядываясь.
— Здесь, — раздался тихий голос из-за спины Брана.
Серана, бледная, едва стоящая на ногах, опиралась на камень, пытаясь удержать равновесие. Сяо У тут же бросилась к ней, подхватывая под руку.
— Ты как? — спросила она, вглядываясь в её лицо. — Ты такая бледная!
— Жива, — ответила Серана, чуть заметно улыбнувшись. — Бран спас.
— Конечно спас! — воскликнула Сяо У. — Он же наш Бран!
Они обнялись, и в этом объятии, таком неуклюжем из-за усталости и боли, было столько тепла, что даже Дай Мубай, обычно сдержанный, не удержался от улыбки.
— Что с остальными? — спросил он, когда первая волна эмоций улеглась. — Где Тан Сань? Нин Ронрон? Ма Хунцзюнь? Чжу Чжуцин? Оскар?
— Оскара мы нашли, — ответил Бран, и лицо его помрачнело. — Жрец силы опустошил его резервы. Он без сознания, но жив. Дугу Бо остался с ним в лагере.
— А остальные? — голос Сяо У дрогнул.
— Мы ещё не нашли их, — честно сказал Бран. — Культ разделил вас. Мы искали вас первыми. Теперь нужно найти остальных.
— Мы пойдём с вами, — твёрдо сказал Дай Мубай.
— Нет, — покачал головой Бран. — Вы оба на пределе. Вам нужно в лагерь, к Дугу Бо. Отдохнуть, восстановиться.
— Но…
— Никаких «но», — перебил Бран. — Мы найдём их. Обещаю.
Сяо У хотела спорить, но Дай Мубай положил руку ей на плечо.
— Он прав, — тихо сказал он. — Мы сейчас только обуза. Отдохнём — и сразу в бой.
Сяо У посмотрела на Брана, на Серану, на свои дрожащие руки и кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Но если вы не вернётесь через день, мы пойдём искать вас.
— Вернёмся, — ответил Бран. — Все.
Он обнял её на прощание, и в этом объятии было обещание. Потом пожал руку Дай Мубаю и повернулся к Серане.
— Идём, — сказал он. — Нас ждут.
Серана кивнула, и они двинулись обратно по ущелью, оставляя Сяо У и Дай Мубая позади. Тени, которые ещё недавно угрожали им, расступались перед Браном, не смея приблизиться.
— Они боятся тебя, — заметил генерал Лонг Чэнь. — Твоя сила растёт.
— Они боятся не меня, — ответил Бран. — Они боятся того, что мы можем сделать вместе.
— Это одно и то же, — усмехнулся генерал.
Они шли молча, прислушиваясь к тишине. Впереди были новые поиски, новые опасности, новые битвы. Но теперь, когда Сяо У и Дай Мубай были в безопасности, Бран чувствовал, как тяжесть на душе становится чуть легче.
— Мы найдём их, — сказала Серана, словно прочитав его мысли. — Всех.
— Найдём, — ответил Бран.
И они пошли дальше, навстречу новой надежде.
Они вышли из ущелья, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать остатки ночной тьмы, но в долине всё ещё царил серый, тяжёлый сумрак. Небо над головой было затянуто плотными тучами, и даже лучи утреннего света не могли пробиться сквозь эту пелену, окрашивая всё вокруг в унылые, свинцовые тона. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом гари и той особенной, могильной сыростью, которая остаётся после прохода теней.
Сяо У шла впереди, стараясь не показывать, как ей трудно. Но Бран видел — каждые несколько шагов она спотыкается, дыхание её становится всё более прерывистым, а лицо — бледнее, чем обычно. Она держалась из последних сил, не желая никому быть обузой, не желая замедлять движение. Дай Мубай шёл рядом, готовый в любой момент подхватить её, но Сяо У упрямо отстранялась, кусая губы до крови, чтобы не закричать от боли в сломанных рёбрах.
— Сяо У, — сказал Бран, подходя ближе. — Дай я помогу.
— Я в порядке, — ответила она, но голос её дрогнул, и ноги подкосились.
Она упала бы, если бы Бран не подхватил её в последний момент. Сяо У повисла на его руках, тяжело дыша, и в её глазах, обычно таких живых и весёлых, сейчас стояли слёзы — не от боли, от бессилия.
— Ты не в порядке, — тихо сказал Бран. — И это нормально. Ты прошла через ад, как и все мы. Не надо быть героиней каждую секунду.
— Я… я просто хотела помочь, — прошептала она.
— Ты поможешь, когда восстановишь силы, — ответил Бран, подхватывая её на руки. — А сейчас — отдыхай.
Сяо У хотела возразить, но усталость взяла своё. Она обмякла в его руках, чувствуя, как её тело, наконец, может расслабиться, не боясь новой атаки, не боясь боли. Бран нёс её бережно, как самую большую драгоценность, стараясь не делать резких движений, чтобы не причинить лишней боли её сломанным рёбрам.
Дай Мубай шёл рядом, и в его глазах Бран видел благодарность. Он сам едва держался на ногах — его мощное тело, привыкшее к любым нагрузкам, сейчас требовало отдыха не меньше, чем хрупкая Сяо У. Но он не жаловался, не просил остановиться. Просто шёл, готовый в любой момент прикрыть спину.
Серана, опираясь на руку Брана, двигалась медленно, но упрямо, не позволяя себе отставать. Её холод был слабым, почти неощутимым, но она держалась, и в этом упрямстве было столько силы, сколько не дали бы никакие кольца.
— Ты устал, — сказал Элекс. — Ты тоже на пределе.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран. — Но мы почти у цели.
Лагерь показался впереди неожиданно — несколько палаток, разбитых среди камней, дымок костра, фигуры людей, мечущихся между ранеными. Дугу Бо, завидев их, бросился навстречу, и его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели тревогой.
— Живы! — выдохнул он, помогая Брану уложить Сяо У на импровизированную постель из плащей и одеял. — Все живы.
— Оскар? — спросил Бран, оглядываясь.
— Здесь, — Дугу Бо кивнул в сторону палатки, где лежал Оскар. Его лицо было бледным, почти белым, дыхание — слабым, но ровным. — Всё ещё без сознания, но целители говорят, что кризис миновал. Ему нужен покой.
Бран подошёл, посмотрел на друга. Оскар лежал неподвижно, и только слабое движение груди говорило о том, что он ещё жив. Бран взял его за руку — холодную, безжизненную, но живую.
— Я найду их, — прошептал он. — Всех. Обещаю.
Бран выпустил руку Оскара и повернулся к Дугу Бо.
— Мы должны идти дальше, — сказал он. — Тан Сань, Нин Ронрон, Чжу Чжуцин, Ма Хунцзюнь — они ещё там.
— Вы не пойдёте, — твёрдо сказал Дугу Бо, и в его голосе прозвучала та особая, командирская нотка, которая не терпела возражений. — Посмотри на себя. Ты едва стоишь. Серана на пределе. Дай Мубай и Сяо У вообще не могут сражаться. Если вы пойдёте сейчас, вы просто попадёте в новую ловушку.
— Но они ждут! — возразил Бран. — Они надеются на нас!
— И они дождутся, — ответил Дугу Бо. — Я отправлю разведчиков. Они найдут их. А вы будете отдыхать. Это приказ.
Бран хотел спорить, но тело предательски дрогнуло, и он почувствовал, как ноги подкашиваются. Серана, стоявшая рядом, поддержала его, и в её прикосновении была такая сила, которой не было в ней самой.
— Он прав, — тихо сказала она. — Мы никому не поможем, если упадём.
Бран посмотрел в её глаза — холодные, но живые, полные той самой решимости, которая делала её такой сильной.
— Хорошо, — сдался он. — До вечера. А потом мы идём.
— Идём, — кивнула Серана.
Они сели у костра, и Бран чувствовал, как усталость наваливается на него, как тяжелеют веки, как тело требует отдыха. Рядом устроились Сяо У, укутанная в одеяла, и Дай Мубай, который уснул сразу же, как лёг.
— Спи, — сказал Элекс. — Ты заслужил.
— Не могу, — ответил Бран. — Слишком много мыслей.
— Тогда просто закрой глаза. Пусть тело отдохнёт, даже если разум бодрствует.
Бран послушался. Он закрыл глаза, но не спал — просто сидел, слушая, как дышат его друзья, как потрескивает костёр, как вдалеке перекликаются дозорные. Где-то там, в этой бескрайней долине, его друзья ждали помощи. И он придёт. Обязательно.
Тишина лагеря была той особенной, которая бывает только после тяжёлого боя — не мёртвой, не пустой, а наполненной тихими звуками жизни: потрескиванием углей в костре, приглушёнными голосами целителей, ровным дыханием спящих. Бран сидел у огня, прислонившись спиной к тёплому камню, и чувствовал, как усталость медленно отпускает мышцы, но не отпускает душу. Мысли о тех, кто ещё не нашёлся, жгли изнутри, не давая покоя.
Сяо У спала, укутанная в одеяла, и даже во сне её лицо было напряжённым, а пальцы сжимали край ткани, словно она боялась, что кто-то отнимет это тепло. Дай Мубай сидел рядом, положив голову на согнутую руку, и его мощное тело, обычно такое неутомимое, сейчас казалось беззащитным. Серана, привалившись к плечу Брана, задремала, и её холод, обычно такой ощутимый, стал мягче, почти тёплым.
— Ты должен отдохнуть, — снова сказал Элекс. — Силы нужны для поисков.
— Я отдохну, когда найду их, — мысленно ответил Бран, глядя на догорающий костёр.
— Если ты сейчас свалишься от истощения, ты никого не найдёшь. Твои друзья там, в долине. Они ждут. Но они не ждут, что ты убьёшь себя.
Бран хотел возразить, но вдруг услышал звук — тихий, едва уловимый, но такой знакомый.
Дыхание. Глубокий, прерывистый вздох, словно человек, наконец, выныривает из глубокого сна.
Он открыл глаза и повернулся к палатке, где лежал Оскар.
Рыжие волосы шевельнулись, веки дрогнули. Оскар открыл глаза — мутные, расфокусированные, но живые. Он смотрел в потолок палатки, не понимая, где находится, и его губы шевелились, пытаясь произнести что-то неслышное.
— Оскар, — тихо позвал Бран, подходя и опускаясь на колени рядом.
Глаза Оскара медленно сфокусировались на нём. В них мелькнуло узнавание, потом облегчение, потом — боль.
— Бран, — прошептал он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — Где… где я?
— В лагере, — ответил Бран, беря его за руку. — Ты в безопасности. Дугу Бо нашёл тебя после боя.
— После боя… — Оскар попытался приподняться, но тут же замер, ощутив пустоту внутри. — Я… я ничего не чувствую. Мои кольца…
— Жрец силы опустошил твои резервы, — сказал Бран. — Ты потерял сознание. Но целители говорят, что это временно. Нужно время.
Оскар смотрел на свои руки, на бледную кожу, на дрожащие пальцы, и в его глазах Бран увидел то, что боялся увидеть — страх. Не перед врагом, не перед смертью — перед беспомощностью.
— Я подвёл вас, — прошептал он. — Я не смог… я был слаб…
— Ты не подвёл, — твёрдо сказал Бран. — Ты выстоял. Жрец атаковал тебя, но ты не сдался. Ты жив. Это главное.
— Нин Ронрон… — глаза Оскара расширились. — Где она? Она… она жива?
— Мы ещё не нашли её, — честно ответил Бран. — И Тан Саня, и Чжу Чжуцин, и Ма Хунцзюня. Культ разделил вас. Но мы найдём их. Всех.
— Я должен пойти, — Оскар попытался подняться, но ноги не слушались, и он бессильно опустился на подстилку. — Я должен…
— Ты должен отдыхать, — перебил Бран, мягко, но твёрдо. — Ты не сможешь помочь им, если сам не встанешь на ноги. А мы… мы пойдём.
— А если вы не вернётесь? — в голосе Оскара прозвучала такая боль, что у Брана сжалось сердце.
— Вернёмся, — ответил он. — Всегда возвращаемся.
Оскар смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно кивнул.
— Ты обещаешь? — спросил он.
— Обещаю, — сказал Бран. — Я приведу их. Всех.
— Верь, — прошептал Оскар, и в его глазах снова появилась надежда. — Я буду ждать. И готовиться. Когда вы вернётесь, я поставлю вас на ноги. Самые лучшие эликсиры.
— Жду, — улыбнулся Бран.
Оскар закрыл глаза, и его дыхание стало ровнее, спокойнее. Он уснул, но теперь это был не обморок, не беспамятство — сон, который возвращает силы.
Бран посидел ещё немного, держа его за руку, чувствуя, как пульс становится ровнее, как тепло возвращается в бледную кожу. Потом осторожно отпустил и вышел из палатки.
Костер почти догорел, только красные угли тлели в темноте, отбрасывая слабый свет на спящих. Сяо У и Дай Мубай спали, и даже во сне их лица были спокойнее, чем несколько часов назад. Серана, услышав шаги, открыла глаза.
— Оскар очнулся? — спросила она.
— Да, — ответил Бран. — Он будет жить.
Серана кивнула, и в её глазах мелькнуло облегчение.
— Значит, теперь только четверо.
— Четверо, — согласился Бран. — И мы найдём их.
— Мы идём сейчас?
— Сейчас. Каждая минута может быть на счету.
Серана поднялась, и хотя её лицо всё ещё было бледным, а руки дрожали, в ней чувствовалась та самая стальная воля, которая делала её сильной.
— Я готова, — сказала она.
Бран подошёл к Дугу Бо, который, не спавший, сидел у соседнего костра, глядя на огонь.
— Мы идём, — сказал Бран.
Дугу Бо поднял на него свои жёлтые глаза. В них не было удивления — только понимание.
— Я знал, что ты не успокоишься, — сказал он. — Разведчики вернулись. Видели следы к востоку от лагеря. Там, где скалы образуют природный лабиринт.
— Мы найдём их, — ответил Бран.
— Знаю, — кивнул Дугу Бо. — Поэтому я и не пытаюсь вас остановить. Но будьте осторожны. Культ не просто так разделил вас. Они хотят, чтобы вы разбрелись по одному, чтобы легче было бить.
— Мы не разбредаемся, — ответила Серана, вставая рядом с Браном. — Мы идём вместе.
Дугу Бо посмотрел на них долгим взглядом, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Возвращайтесь, — сказал он. — Все.
— Все, — ответил Бран.
Он повернулся к Серане, взял её за руку, и они двинулись прочь из лагеря, на восток, туда, где в серой дымке угадывались очертания скал.
Позади остались догорающие костры, спящие друзья и обещание, которое нужно было выполнить. Впереди — неизвестность, опасность и те, кто ждал их помощи.
— Ты знаешь, что может случиться, — сказал Элекс. — Культ может устроить новую ловушку.
— Знаю, — мысленно ответил Бран.
— И ты всё равно идёшь?
— Они моя семья. Я не могу их бросить.
— Тогда иди, — голос Элекса стал мягче. — Я с тобой.
— И я, — добавил Хельг. — Мы с тобой, сынок.
— Легион готов, — прозвучал голос генерала Лонг Чэня.
Бран сжал руку Серан и ускорил шаг.
— Мы найдём их, — сказал он.
— Найдём, — ответила она.
Они уходили всё дальше, и лагерь позади них становился всё меньше, пока не растворился в серой дымке окончательно. Впереди была только долина, только скалы, только надежда.
И они шли, чтобы вернуть свою семью.
Глава 66. Жертва толстяка
Серана шла рядом с Браном, и каждый её шаг был выверен, хотя Бран чувствовал, как тяжело ей даётся этот путь. Она не жаловалась, не просила остановиться, только изредка сжимала его руку чуть сильнее, когда особенно острый камень или корень попадались под ноги. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом сером, унылом свете, который заливал долину, но глаза смотрели вперёд с той самой холодной решимостью, которая делала её такой сильной.
Они шли уже около часа, углубляясь всё дальше в восточную часть долины, туда, где, по словам разведчиков Дугу Бо, скалы образовывали причудливый лабиринт из узких проходов и небольших площадок, поросших чахлым кустарником. Воздух здесь был суше, чем в ущелье, но тяжелее, пропитанный запахом пыли и чего-то ещё — того самого, могильного запаха, который Бран научился узнавать за эти месяцы.
— Здесь были тени, — тихо сказал Элекс. — Недавно. Много теней.
— Я чувствую, — мысленно ответил Бран, оглядываясь. — Но сейчас их нет.
— Они отступили. Но не исчезли. Ждут.
Бран кивнул, не замедляя шага. Четыре кольца вокруг его тела вращались медленно, почти лениво, но он знал — стоит только позвать, и они откликнутся. Второе кольцо, тёмно-серое, пульсировало чуть быстрее остальных, словно чувствуя что-то, чего не чувствовал он.
Голос Хельга раздался в голове, тёплый, как отцовская рука на плече:
— Не торопись, сынок. Они живы. Я чувствую их души. Они горят ярко, даже сквозь эту тьму.
— Где? — спросил Бран.
— Там, — мысль Хельга указала направление чуть левее того, куда они шли. — За теми скалами. Но будь осторожен. Там не только они.
Серана, словно почувствовав его напряжение, чуть сжала его руку.
— Ты слышишь их? — спросила она. — Тех, кого мы ищем?
— Не слышу, — ответил Бран. — Но Хельг говорит, что они живы. Что их души горят ярко.
— Хельг? — переспросила Серана, и в её голосе мелькнуло удивление.
— Мой первый дух, — сказал Бран. — Отец этого тела. Он заговорил после того, как я получил четвёртое кольцо. Говорит, что теперь, когда моя сила выросла, он может быть не просто памятью, а голосом.
Серана чуть заметно улыбнулась.
— Это хорошо, — сказала она. — Что он с тобой.
— Да, — согласился Бран. — Это хорошо.
Они двинулись дальше, туда, куда указал Хельг. Скалы вокруг становились всё выше, проходы — уже, и вскоре они оказались в настоящем каменном лабиринте, где каждый поворот мог скрывать опасность.
— Там, — снова сказал Хельг. — За следующим поворотом.
Бран остановился, прислушиваясь. Сначала ничего — только ветер в расщелинах, только далёкий шорох камней. А потом — звуки. Глухие удары, шипение, крики. Звуки битвы.
— Это они, — выдохнул Бран, бросаясь вперёд.
— Там не только они, — предупредил генерал Лонг Чэнь. — Я чувствую присутствие жреца.
— Мне всё равно, — ответил Бран, увлекая за собой Серану. — Мы идём.
Они побежали, и ветер свистел в ушах, и сердце колотилось где-то в горле. За поворотом, за следующим поворотом, звуки становились всё громче, всё отчётливее. И наконец, выскочив на небольшую площадку, окружённую со всех сторон высокими скалами, Бран увидел их.
. . .
Ма Хунцзюнь тяжело дышал, прислонившись спиной к холодной скале, и чувствовал, как каждый мускул его тела кричит от напряжения. Они с Чжу Чжуцин шли уже несколько часов, с тех пор как тьма разделила их с остальными, и за это время Толстяк успел возненавидеть эти серые, безжизненные камни, эту давящую тишину и эти чёртовы тени, которые появлялись из ниоткуда, чтобы снова исчезнуть, оставив после себя только страх и усталость.
Чжу Чжуцин стояла рядом, почти невидимая в полумраке, и её глаза, привыкшие к темноте, зорко следили за каждым движением. Она не жаловалась, не просила остановиться, только изредка подавала короткие, отрывистые команды, которые Толстяк научился понимать без слов. Они сработались за эти часы — огонь и тень, две стихии, которые, казалось, не должны были сочетаться, но в этом аду стали идеальной парой.
— Слышишь? — прошептала Чжу Чжуцин, и её голос, обычно тихий, сейчас звучал напряжённо.
Ма Хунцзюнь замер, прислушиваясь. Сначала ничего — только ветер в расщелинах, только далёкий шорох камней. А потом — шипение. Тихое, едва уловимое, но такое знакомое, что у Толстяка по спине пробежал холодок.
— Они здесь, — выдохнул он.
Тени появились неожиданно, как всегда. Они вылезали из трещин в скалах, из-под камней, из самого воздуха, сгущаясь, формируясь, принимая те самые уродливые, бесформенные очертания, которые Толстяк ненавидел всей душой. Их было много — десятки, может быть, сотни, они заполняли ущелье, окружая их со всех сторон, не оставляя пути к отступлению.
— В круг! — крикнула Чжу Чжуцин, и Ма Хунцзюнь, не раздумывая, встал спиной к спине с ней.
Его три кольца — два жёлтых и одно фиолетовое — вспыхнули огнём, и из рук вырвался первый огненный шар. Пламя ударило в ближайшую группу теней, и те завыли, рассыпаясь, но на их место тут же пришли новые.
Чжу Чжуцин, бесшумная и быстрая, скользнула в тени, появляясь то с одной стороны, то с другой, нанося удары своими когтями, от которых тени визжали и таяли. Но их было слишком много.
— Их не убавляется! — крикнул Толстяк, выпуская очередной огненный шар.
— Держись! — ответила Чжу Чжуцин, и в её голосе впервые за всё время появилась тревога.
Ма Хунцзюнь чувствовал, как силы покидают его. Каждый новый огненный шар давался всё тяжелее, дыхание сбивалось, перед глазами начинало плыть. Он не был бойцом, он был поддержкой, тем, кто всегда оставался в тылу, под прикрытием. А теперь он был здесь, один, сражаясь с тьмой, которая не кончалась.
— Чжуцин! — крикнул он, когда очередная тень полоснула его по руке, оставляя глубокую царапину. — *Надо уходить!
— Нельзя! — ответила она, появляясь рядом и отбрасывая новую волну теней. — Они окружают!
Они сражались, прижавшись спинами, отбивая атаки со всех сторон. Толстяк выпускал огненные шары, Чжу Чжуцин кромсала тени когтями, но их становилось всё больше. Казалось, этому не будет конца.
— Если так пойдёт дальше, мы не выдержим, — прошептал Ма Хунцзюнь, чувствуя, как ноги начинают подкашиваться.
— Выдержим, — твёрдо сказала Чжу Чжуцин, хотя в её голосе не было уверенности. — *Мы должны.
И вдруг тени замерли.
Это произошло так же внезапно, как началось. Они заколебались, зашептали, завыли, и Толстяк услышал в этом вое что-то новое — не угрозу, не ярость, а… страх.
— Что происходит? — прошептал он, оглядываясь.
Тени расступались. Они не исчезали, не таяли — именно расступались, открывая проход в глубину ущелья. И по этому проходу, медленно, торжественно, шёл он.
Жрец. Не тот, что мучил Серану, не тот, что опустошил Оскара — другой. В его руках пульсировал сгусток чистой тьмы, а лицо, скрытое капюшоном, казалось высеченным из камня. От него исходило ощущение силы — древней, страшной, неумолимой.
— Вы хорошо держались, — прошелестел его голос, и в этом шёпоте не было угрозы — только спокойная, уверенная сила. — Но игра окончена.
Ма Хунцзюнь сжал кулаки, готовясь к последнему бою. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, замерла, ожидая момента для атаки.
— Мы не сдадимся, — сказал Толстяк, и в его голосе впервые за долгое время не было шутки — только решимость.
— Сдадитесь, — ответил жрец. — Все сдаются. Рано или поздно.
. . .
Бран и Серана замерли на гребне холма, и мир вокруг них сузился до одной-единственной точки — узкой расщелины внизу, где клубилась тьма. Не просто тьма — живая, дышащая, пульсирующая в такт невидимому сердцу. Она была похожа на рану, открытую на теле земли, и из этой раны сочилась боль, страх, отчаяние. Бран чувствовал это каждой клеткой своего тела — четыре кольца пульсировали в унисон, предупреждая об опасности.
Внизу, в этой кипящей тьме, он едва различал две фигуры. Ма Хунцзюнь стоял, прижавшись спиной к холодной скале, и его огненные шары вырывались из темноты снова и снова, освещая на мгновение лица врагов. Бран видел, как Толстяк тяжело дышит, как его могучие плечи опускаются всё ниже, как каждый новый удар даётся ему с трудом. Рядом, почти невидимая в полумраке, скользила Чжу Чжуцин. Она нападала из теней, появляясь то с одной стороны, то с другой, и её когти оставляли в телах врагов глубокие раны. Но их было слишком много.
— Они не выдержат, — сказала Серана, и в её голосе не было вопроса — только холодная, страшная правда. — Ещё немного — и их сомнут. Толстяк уже на пределе. Чжу Чжуцин теряет скорость.
Бран чувствовал это каждой клеткой своего тела. Тени там, внизу, были не просто толпой — они были армией, организованной, направляемой кем-то сильным. Они двигались не хаотично, а слаженно, как войско, подчиняющееся единой воле. И этот кто-то пока не показывался, но Бран знал — он там. Жрец. Тот, кто ждал удобного момента, чтобы нанести решающий удар.
— Мы должны помочь, — сказал он, и в его голосе звучала та самая решимость, которая появлялась только в самые важные моменты. — Сейчас. Если мы опоздаем ещё на минуту, они погибнут.
— Как? — спросила Серана, и в её глазах мелькнул страх — не за себя, за него. Её пальцы, холодные как лёд, сжали его руку с такой силой, что Бран почувствовал, как кости хрустнули. Она боялась потерять его так же, как он боялся потерять её.
Бран посмотрел на расщелину, на клубящуюся тьму, на две фигуры, которые с каждой секундой становились всё слабее. Четвёртое кольцо пульсировало, готовое выпустить воинов Легиона, второе гудело тысячами забытых душ, третье, чёрное, тяжело вращалось, напоминая о цене, которую он уже заплатил. Но этого было мало. Нужно было больше.
— Я призову Легион, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Воины ударят с флангов, рассекут тени. Мы прорвёмся к ним.
— А если жрец? — снова спросила Серана. Её глаза, холодные и ясные, смотрели на него в упор, и Бран видел в них отражение того самого огня, который делал её такой сильной.
— Тогда я займусь им, — ответил Бран, и в его голосе не было страха. — А ты вытащишь их. Твой лёд может заморозить тени, дать им коридор для отхода.
— Я ещё слаба, — тихо сказала Серана, и впервые за всё время Бран услышал в её голосе неуверенность. — Мой Морозный Вихрь может не сработать в полную силу.
— Сработает, — твёрдо сказал Бран. — Я знаю. Потому что ты сделаешь это для них.
Она молчала долго. Ветер свистел в расщелинах, где-то вдалеке кричали ночные птицы, и в этом крике было что-то тоскливое, предостерегающее. Потом Серана кивнула, и в её глазах загорелся тот самый холодный огонь, который Бран так любил. Она выпрямилась, и даже слабость, казалось, отступила перед этой волей.
— Хорошо, — сказала она. — Я с тобой.
Бран поднял руку, и четвёртое кольцо вспыхнуло. Из тьмы за его спиной начали выходить воины Павшего Легиона. Они появлялись не сразу — сначала как тени, потом как сгустки света, потом как полноценные фигуры в древних доспехах, с таким же оружием, с такими же пустыми, но горящими глазами. Их было много — десятки, сотни, они выстраивались в идеальные боевые порядки, и в этом молчаливом построении чувствовалась такая дисциплина, такая мощь, что даже Серана, привыкшая к силе Брана, замерла на мгновение.
— Легион готов, — раздался голос генерала Лонг Чэня. — Жду твоего приказа, мальчик. Мои воины прорвутся сквозь любую тьму.
— Мы ударим с двух сторон, — сказал Бран, обращаясь к Серане. — Ты с воинами — с левого фланга. Я — с правого. Прорвёмся к ним и вытащим.
— А если тени окружат? — спросила она, и в её голосе мелькнула тень улыбки.
— Не окружат, — ответил Бран. — Мы быстрее.
— Ты стал увереннее, — сказала она.
— Генерал во мне, — усмехнулся Бран. — Пора ему показать себя.
Он поднял руку, и воины Легиона ринулись вниз, в расщелину. Они двигались бесшумно, но от этого их атака казалась ещё страшнее. Тени, занятые Ма Хунцзюнем и Чжу Чжуцин, не ожидали удара с фланга, и первые ряды просто исчезли, сметённые призрачными мечами и копьями.
— Сейчас! — крикнул Бран, и они с Сераной рванули вниз, в самую гущу битвы.
Ветер свистел в ушах, камни летели из-под ног, и сердце колотилось где-то в горле. Бран чувствовал, как тени липнут к нему, пытаясь задержать, остановить, но он был быстрее. Серана бежала рядом, и её холод, обычно такой сдержанный, сейчас вырывался наружу, замораживая всё вокруг.
Они почти достигли края расщелины, когда Бран услышал это. Сначала — тишина. Не та, что бывает в горах, а мёртвая, абсолютная тишина, которая не имеет ничего общего с покоем. Потом — звук. Низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинала ныть метка на левой руке.
— Стой! — крикнул он, хватая Серану за руку.
Они замерли на краю обрыва, и Бран увидел.
Внизу, в расщелине, тени замерли. Они не исчезли, не отступили — просто замерли, как по команде. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, опустил руки, и его огненные шары погасли. Чжу Чжуцин, появившись из тени, встала рядом, готовая к последнему бою.
И тогда из тьмы вышел он.
Жрец был высоким, даже очень высоким — выше любого человека, которого Бран когда-либо видел. Его чёрный балахон был расшит не серебряными нитями, а чем-то иным — бледными, желтоватыми прожилками, похожими на кости. Они складывались в причудливые узоры, изображающие скелеты, позвоночники, черепа, и казалось, что эти изображения движутся, пульсируют в такт его дыханию. На груди, прямо над сердцем, висел амулет — настоящая человеческая кость, выточенная в форме ключа. Она светилась тусклым, фиолетовым светом, и в этом свете чувствовалась древняя, почти забытая сила.
Из-под капюшона не было видно лица — только тьма, глубокая, бесконечная, затягивающая. Но когда он поднял голову, Бран увидел глаза. Они были белыми, без зрачков, и в них не было ничего — ни злобы, ни ярости, ни даже равнодушия. Только пустота. Пустота, которая ждала, чтобы заполниться чужими жизнями.
— Жрец Костей, — выдохнул генерал Лонг Чэнь, и в его голосе Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — настоящий, живой страх. — Я думал, он пал в той битве. Мы похоронили его под обломками храма. Но он выжил.
— Кто это? — спросил Бран, не отрывая взгляда от жреца.
— Самый опасный из всех, — ответил генерал. — Жрецы Боли, Плоти, Снов — они используют силу Кхтона. А Жрец Костей… он пьёт жизнь. Из костей своих жертв он делает амулеты, которые дают ему силу. Чем больше он убивает, тем сильнее становится. Он был главным палачом во времена моей жизни.
— И что он здесь делает?
— Ждёт, — ответил Элекс, и в его голосе Бран услышал ту же тяжесть, что и у генерала. — Он знал, что ты придёшь. Они все знали. И он хочет, чтобы ты видел. Твоя кость, та, что в левой руке, для него — величайшая ценность. Он чувствует её на расстоянии.
Внизу, в расщелине, Жрец Костей поднял руку. И мир вокруг замер.
Тени, которые ещё недавно атаковали Ма Хунцзюня и Чжу Чжуцин, отступили. Не исчезли — именно отступили, уважая силу своего господина. Они сжались в комки, забились в углы, и в их безмолвном страхе Бран увидел то, что должен был увидеть. Даже тьма боится этого существа.
— Вы хорошо держались, — произнёс Жрец Костей, и его голос звучал не так, как у других жрецов. Он не шептал, не шипел — он звучал ровно, спокойно, почти ласково. В нём не было угрозы — была уверенность. Уверенность в том, что всё уже решено. — Двое против сотен. Вы заслужили уважение. Таких, как вы, я обычно оставляю на потом. Вы придаёте моим амулетам особую силу.
— Пошёл ты, — выдохнул Ма Хунцзюнь, и Бран услышал в его голосе ту же упрямую решимость, которая делала Толстяка таким, какой он есть. — Мы не сдадимся. И костей своих ты не получишь.
— Сдадитесь, — ответил жрец. — Все сдаются. Рано или поздно. Разница только в том, сколько боли вы готовы вынести до этого. И сколько костей я смогу собрать с ваших тел.
Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него задрожал. Бран чувствовал это даже на расстоянии — давление, которое давило на сознание, пыталось проникнуть внутрь, посеять страх, заставить бежать. Амулет на его груди пульсировал в такт сердцу, и в этой пульсации Бран чувствовал смерть — не абстрактную, а самую что ни на есть реальную, осязаемую, почти материальную.
— Чжуцин, — сказал Ма Хунцзюнь, и в его голосе появилась новая нота — не страх, а прощание. — Когда я скажу «сейчас», беги. Не оглядывайся. Я задержу его.
— Нет, — ответила Чжу Чжуцин, и в её голосе, обычно тихом и бесстрастном, прозвучала такая сталь, что даже Бран почувствовал её. — Мы вместе. Я не оставлю тебя.
— Вместе, — усмехнулся Жрец Костей, и в его усмешке было что-то древнее, голодное. — Красивые слова. Они придадут особый вкус вашим костям. Я сделаю из них амулет для самого Кхтона.
Он поднял руку, и вокруг его пальцев начала собираться тьма — не та, что была раньше, а чистая, концентрированная, почти живая. Она пульсировала в такт его сердцу, и в этой пульсации Бран чувствовал не просто смерть — он чувствовал, как его собственная кость на левой руке начинает отзываться, пульсировать, звать.
— Сейчас! — крикнул Бран, забыв об осторожности. — Бегите! Мы здесь!
Но было поздно.
Жрец Костей ударил.
. . .
Жрец Костей ударил, и мир вокруг Ма Хунцзюня превратился в агонию. Боль была не физической — она проникала в самую душу, в каждую косточку, в каждую клетку его тела. Ему казалось, что его скелет пытаются вытащить наружу, что каждая кость горит, плавится, ломается. Он закричал, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, чувствуя, как холодная земля впивается в разбитые колени.
— Толстяк! — крикнула Чжу Чжуцин, бросаясь к нему, но жрец поднял руку, и невидимая сила отбросила её назад. Она врезалась в скалу и сползла по ней, оставляя на камне кровавый след.
— Не трогай его, — спокойно сказал Жрец Костей, делая шаг вперёд. Его амулет на груди пульсировал ярче, и в этой пульсации было что-то голодное, хищное. — Сначала я разберу этого. В нём много мяса. Много костей. Кхтон будет доволен.
— Убирайся! — зарычал Ма Хунцзюнь, пытаясь подняться, но тело не слушалось. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом, словно он нёс на себе гору. Он чувствовал, как его собственные кости начинают подчиняться чужой воле, как они гнутся, ломаются, перестраиваются.
Жрец подошёл ближе, и Толстяк увидел его лицо. Оно было молодым, почти красивым — правильные черты, высокие скулы, тонкие губы. Но глаза… глаза были пустыми, белыми, без зрачков, и в них не было ничего человеческого. Только голод. Только жажда костей, крови, жизни.
— Твоя сила впечатляет, — сказал жрец, останавливаясь в нескольких шагах. — Огненный Феникс. Редкий дух. Твои кости будут особенно ценны. Я сделаю из них амулет для самого Верховного Жреца. Он оценит.
— Не подходи! — крикнула Чжу Чжуцин, появляясь из тени за спиной жреца. Её когти, усиленные третьим умением, Укусом Пантеры, полоснули по его спине, раздирая чёрный балахон.
Но жрец даже не пошевелился. Он просто стоял, и на его спине, там, где должны были быть глубокие раны, проступили кости. Не сломанные, не раздробленные — идеальные, белые, гладкие. Они закрыли его, как броня, и когти Чжу Чжуцин скользнули по ним, не причинив вреда.
— Глупая девочка, — усмехнулся жрец, медленно поворачиваясь. — Ты думаешь, твои когти могут повредить кости, которые пережили тысячелетия? Кости, которые пили кровь богов?
Он поднял руку, и из его пальцев вырвались тонкие, острые шипы — настоящие кости, выточенные до остроты лезвий. Они вонзились в плечо Чжу Чжуцин, и она вскрикнула, отлетая назад. Кровь брызнула на камни, и жрец с наслаждением вдохнул её запах.
— Свежая кровь, — прошептал он. — Как давно я не чувствовал этого запаха. Вы, современные мастера, слишком нежны. Ваши кости хрупкие, как стекло. Но в этом есть своя прелесть. Они ломаются так красиво.
— Чжуцин! — Ма Хунцзюнь, собрав последние силы, поднялся. Его три кольца вспыхнули, и из рук вырвался Огненный Вихрь — не обычный, а сконцентрированный, направленный в одну точку. Он ударил прямо в грудь жреца, и тот на мгновение отшатнулся.
— Хорошо, — сказал жрец, стряхивая с себя огонь. — Хорошо! Значит, у тебя ещё есть силы. Тем интереснее будет игра.
Он рванул вперёд, и Ма Хунцзюнь едва успел уклониться от удара костяным клинком, выросшим из руки жреца. Клинок прошёл в сантиметре от его лица, оставляя на щеке глубокую царапину. Кровь потекла по щеке, капая на камни, и Толстяк почувствовал, как его собственные кости отзываются на эту кровь, как они зовут жреца, как хотят вырваться наружу.
— Не смей! — зарычал он, активируя третье умение. Феникс Пикирует обрушился на жреца сверху, и огромная огненная птица ударила его с такой силой, что жрец отлетел к стене.
Но он тут же поднялся, отряхиваясь, и на его лице появилась улыбка — страшная, голодная, предвкушающая.
— Хороший удар, — сказал он. — Но твои силы на исходе. Я чувствую это. Твои кости устали. Они хотят покоя. Дай им покой, толстяк. Дай мне твои кости.
Он поднял руку, и из земли вокруг Ма Хунцзюня начали подниматься кости. Человеческие, звериные, какие-то неведомые, древние — они росли прямо из камней, обвивая ноги Толстяка, сковывая движения. Он пытался вырваться, но кости были сильнее. Они сжимались, давили, ломали.
— Нет! — закричала Чжу Чжуцин, бросаясь вперёд. Она наносила удар за ударом, её когти разрывали кости, но их было слишком много. Они вырастали снова, быстрее, чем она успевала их уничтожать.
— Оставь его, — сказал жрец, и его голос стал ласковым, почти нежным. — Он умрёт. Все вы умрёте. Вопрос только в том, сколько боли вы готовы вынести до этого.
Ма Хунцзюнь чувствовал, как кости сжимаются вокруг его груди, как трещат рёбра, как воздух выходит из лёгких. Он пытался дышать, но не мог. Перед глазами плыли круги, в ушах звенело.
— Прости, — прошептал он, глядя на Чжу Чжуцин, которая билась в костяной клетке, пытаясь пробиться к нему. — Я не смог…
— Не смей! — закричала она. — Не смей сдаваться! Мы выберемся! Мы всегда выбирались!
Жрец подошёл ближе, и его амулет засиял ярче. Он протянул руку к груди Ма Хунцзюня, и Толстяк почувствовал, как его собственные кости начинают подчиняться чужой воле.
— Твои рёбра, — прошептал жрец. — Они будут первыми. Самые крепкие кости в твоём теле. Я сделаю из них ожерелье. Для Кхтона.
Он коснулся груди Толстяка, и Ма Хунцзюнь закричал — от боли, от отчаяния, от бессилия. Чжу Чжуцин рванулась вперёд, но кости держали её крепко.
— Умри! — закричала она, ударяя по костям когтями, но они только сжимались сильнее.
И вдруг жрец замер. Его рука, уже готовая вырвать кости из груди Толстяка, остановилась. Он медленно повернул голову, и на его лице появилось новое выражение — не удивление, не страх, а что-то похожее на уважение.
— А вот и ключ, — сказал он, и в его голосе прозвучала усмешка. — Я ждал тебя.
Сверху, с края расщелины, на жреца обрушилась волна теней. Они ударили его с такой силой, что он отлетел от Ма Хунцзюня, оставляя глубокие борозды в камне. Кости, сковывавшие Толстяка и Чжу Чжуцин, рассыпались в прах.
— Бран! — выдохнул Ма Хунцзюнь, поднимая голову.
На краю обрыва, окутанный тенями, стоял Бран. Рядом с ним, бледная, но твёрдая, как сталь, стояла Серана.
Жрец Костей поднялся, стряхивая с себя тени. Его амулет пульсировал бешено, а на лице застыла улыбка — страшная, голодная, предвкушающая.
— Наконец-то, — прошептал он. — Ключ пришёл к своему замку.
Бран спрыгнул в расщелину, не чувствуя высоты, не чувствуя боли в ногах, не чувствуя ничего, кроме одного — холодной, давящей ненависти к этому существу в чёрном балахоне, которое пыталось вырвать кости из груди его друга. Тени, выпущенные из второго кольца, ещё кружили вокруг жреца, пытаясь сковать его движения, но он стряхивал их, как пыль, и они рассыпались в прах, не в силах причинить вреда.
Серана приземлилась рядом, и её холод ударил по расщелине волной такой силы, что даже воздух, казалось, застыл. Она активировала свой Морозный Вихрь, и ледяной ураган обрушился на жреца, заставляя его отступить на шаг, на два, на три.
— Неплохо, — усмехнулся Жрец Костей, отряхиваясь. На его балахоне, там, где коснулся лёд, образовалась корка, но он сломал её одним движением, и она рассыпалась ледяной пылью. — Ледяная девочка. Твой холод мог бы быть опасен, если бы ты была в полной силе. Но сейчас… сейчас ты только раздражаешь.
Он поднял руку, и из земли вырвалась волна костяных шипов, направленная прямо на Серану. Бран успел выставить барьер из теней, и шипы вонзились в него, но не пробили.
— Серана, назад! — крикнул он, отбрасывая её за спину. — Прикрой Толстяка и Чжу Чжуцин!
— А ты? — спросила она, не двигаясь с места.
— Я задержу его.
— Ты не справишься один!
— Справлюсь, — ответил Бран, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что даже Серана, привыкшая к его сомнениям, не нашла слов для возражения.
Она кивнула и отступила к Ма Хунцзюню и Чжу Чжуцин, которые, тяжело дыша, поднимались на ноги. Толстяк был весь в крови, его лицо было серым, а руки дрожали, но он держался.
— Живы, — выдохнул он, когда Серана подошла. — Живы, чёрт возьми.
— Молчи, — сказала Серана, накладывая на его грудь лёгкую ледяную повязку, чтобы остановить кровь. — Экономь силы. Бран скоро закончит.
— Закончит? — усмехнулся Ма Хунцзюнь, глядя на Брана, который стоял напротив жреца, и четыре его кольца вращались вокруг тела с бешеной скоростью. — Он же… он же не…
— Закончит, — твёрдо сказала Серана. — Он должен.
А в центре расщелины Бран и Жрец Костей стояли друг против друга, и между ними было всего несколько метров. Жрец смотрел на него с любопытством, как смотрят на диковинного зверя, который может быть опасен, но не настолько, чтобы бояться.
— Ключ, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовольствие. — Я чувствую её. Кость. Кость титана. Она поёт в тебе. Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента.
— Отпусти их, — сказал Бран, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — И я дам тебе бой.
— Бой? — жрец рассмеялся — тихо, почти ласково. — Ты думаешь, это будет бой? Нет, ключ. Это будет жертвоприношение. Твоя кость — последняя, что мне нужна для ритуала. Когда я получу её, Врата откроются. Кхтон войдёт в этот мир. И ты, ключ, будешь первым, кто встретит его.
Он поднял руку, и из земли вокруг Брана начали подниматься кости. Человеческие, звериные, какие-то неведомые, древние — они росли прямо из камней, обвивая ноги Брана, сковывая движения. Бран попытался вырваться, но кости были сильнее. Они сжимались, давили, ломали.
— Твоя кость, — прошептал жрец, подходя ближе. — Она зовёт меня. Чувствуешь? Она хочет стать частью великого целого. Отдай её мне. Не сопротивляйся.
Бран чувствовал, как кость на левой руке начинает пульсировать в такт словам жреца. Она нагревалась, светилась, тянулась к нему, и в этой тяге было что-то древнее, почти непреодолимое. Руны на его руке засветились ярче, и Бран услышал голос — не Элекса, не Хельга, не генерала — другой, глубокий, как сама земля, древний, как первые рассветы.
— Он зовёт меня, — сказал голос. — Этот жрец. Он хочет забрать то, что я отдал тебе. Что ты скажешь, хранитель?
— Я не отдам, — мысленно ответил Бран. — Моя сила — моя. Я не позволю никому её забрать.
— Тогда покажи ему, — ответил голос титана. — Покажи, что значит быть хранителем.
Бран закрыл глаза. Четыре кольца вокруг его тела замерли. А потом четвёртое, чёрное с золотом, вспыхнуло так ярко, что даже жрец замер на мгновение, прикрывая лицо рукой.
Левая рука Брана покрылась рунами. Они были древними, каменными, и они светились тёмно-серым светом, пульсирующим в такт его сердцу. Кость внутри руки отозвалась, и Бран почувствовал, как сила, которую он копил с тех пор, как получил этот дар, наконец-то вырывается наружу.
За его спиной начал формироваться силуэт. Сначала — едва заметная тень, потом — очертания, потом — огромная, почти нереальная фигура. Титан. Тот самый, который дал ему эту кость. Он был таким, каким Бран видел его в видении — огромным, величественным, древним. Его глаза горели тем же серым светом, что и руны на руке Брана, и он смотрел на жреца с таким презрением, что даже тот, казалось, почувствовал это.
— Что… — начал жрец, но не успел договорить.
Титан ударил.
Это был не физический удар — это был удар воли, удар древней силы, которая не знала поражений. Земля под ногами жреца дрогнула, и он пошатнулся, пытаясь удержать равновесие. Кости, которые он призвал, рассыпались в прах. Тени, которые его окружали, разбежались, шипя от страха.
А потом Бран открыл глаза.
Вокруг него, за его спиной, стояли воины. Не Легион — другие. Призрачные силуэты древних воинов, тех, кто когда-то сражался вместе с титаном, кто погиб, защищая этот мир. Они были здесь, и они были с ним.
Жрец Костей, впервые за всё время, отступил.
— Наследие Титана, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки — только благоговение и страх. — Ты… ты смог пробудить его.
— Я не отдам свою кость, — сказал Бран, и голос его звучал не его — в нём слышалось эхо древних битв. — Я не отдам своих друзей. Убирайся.
Жрец смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Сегодня ты победил, ключ. Но игра только начинается. Мы ещё встретимся.
Он начал таять, растворяться в воздухе, унося с собой тени. Кости, которые он призвал, рассыпались в прах. Расщелина опустела.
Бран стоял, тяжело дыша, чувствуя, как силы покидают его. Силуэт титана за его спиной медленно таял, воины исчезали, руны на левой руке гасли.
Он упал на колени, и Серана, подбежав, подхватила его.
— Ты сделал это, — прошептала она.
— Мы сделали, — ответил Бран, и в его глазах была улыбка.
Тишина, наступившая после исчезновения Жреца Костей, была оглушительной. Бран стоял на коленях, чувствуя, как силы покидают его, как руны на левой руке медленно гаснут, превращаясь в бледные, едва заметные шрамы. Силуэт титана, ещё минуту назад возвышавшийся за его спиной, растаял, растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкое, едва уловимое тепло, которое быстро развеял холодный ветер, дующий из расщелины.
Серана, поддерживая его, чувствовала, как дрожит его тело — не от страха, от истощения. Он отдал всё, что у него было, чтобы прогнать жреца. Каждый мускул, каждая клетка, каждая капля духовной силы — всё ушло в этот удар. Она сжала его руку, пытаясь передать ему частицу своего холода, который сейчас был нужен не для атаки, а для того, чтобы он не потерял сознание.
— Ты сделал это, — прошептала она. — Он ушёл.
— Ушёл, — эхом отозвался Бран, и в его голосе не было радости — только усталость. — Но он вернётся.
Чжу Чжуцин, прижавшись спиной к скале, тяжело дышала, прижимая руку к раненому плечу. Кровь сочилась сквозь пальцы, но она не обращала на это внимания. Её глаза, привыкшие к темноте, всё ещё шарили по расщелине, ища скрытую угрозу. Тени исчезли, но чувство опасности не отпускало.
— Толстяк, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты как?
Ма Хунцзюнь сидел на камне, прислонившись спиной к холодной скале, и пытался отдышаться. Его лицо было серым, на лбу выступила испарина, а руки, обычно такие сильные, сейчас бессильно лежали на коленях. Каждое движение отдавалось болью в груди, там, где жрец почти вырвал его рёбра. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной.
— Жить буду, — прохрипел он. — Кажется. Этот… этот гад чуть не разобрал меня на запчасти.
— Не шути, — сказала Чжу Чжуцин, и в её голосе, обычно таком тихом и бесстрастном, прозвучала тревога. — Ты чуть не умер.
— А я толстый, — усмехнулся Ма Хунцзюнь. — Меня не так просто убить. У меня запас прочности.
Серана, отпустив Брана, подошла к нему и наложила на грудь ледяную повязку. Холод остановил кровь, притупил боль, и Толстяк благодарно кивнул.
— Спасибо, ледяная. Я твой должник.
— Ничей ты не должник, — ответила Серана, но в её голосе не было обычной холодности. — Просто живи.
Бран, опираясь на руку Сераны, поднялся. Ноги дрожали, перед глазами всё плыло, но он держался. Четвёртое кольцо пульсировало слабо, едва заметно, второе и третье затихли, и только первое, серое, тёплое, продолжало вращаться ровно, напоминая о том, что он ещё жив.
— Нам нужно уходить, — сказал он. — Пока он не вернулся.
— Он ушёл, — возразила Чжу Чжуцин. — Я видела, как он растаял.
— Я тоже видел, — ответил Бран, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, которая появлялась, когда он чувствовал опасность. — Но я чувствую его. Он здесь.
Все замерли. Серана напряглась, и её холод, только что такой сдержанный, вырвался наружу, покрывая землю вокруг тонкой коркой льда. Чжу Чжуцин, забыв о раненом плече, встала в боевую стойку, и её когти снова засветились в полумраке. Ма Хунцзюнь, стиснув зубы, попытался подняться, но ноги не слушались, и он остался сидеть, сжимая кулаки.
— Где? — прошептала Чжу Чжуцин.
— Везде, — ответил Бран, оглядываясь. — Я чувствую его присутствие. Он не ушёл. Он просто… спрятался.
И тогда они услышали это.
Смех. Тихой, едва уловимый, но от этого не менее страшный. Он звучал отовсюду — из стен расщелины, из-под земли, из самого воздуха. Он был везде, и нигде одновременно.
— Вы думали, я ушёл? — прошелестел голос Жреца Костей. — Нет, ключ. Я просто сделал паузу. Мне нужно было увидеть твою силу. Увидеть, на что способен этот дар. И я увидел.
Бран обернулся, пытаясь определить источник звука, но голос был везде.
— Твоя кость прекрасна, — продолжал жрец. — Ты даже не представляешь, какую мощь ты носишь в себе. Титан выбрал тебя не случайно. Но выбор ещё не сделан до конца. Ты должен доказать, что достоин.
— Выходи! — крикнул Бран, и голос его сорвался. — Выходи и сразись со мной!
— Сразиться? — усмехнулся жрец. — Нет, ключ. Не сегодня. Сегодня я только смотрел. А теперь… прими мой прощальный подарок.
Тишина. Такая густая, что Бран слышал, как бьётся его собственное сердце. А потом — удар.
Жрец Костей появился на краю расщелины, прямо над ними. Он стоял на выступе скалы, и его чёрный балахон развевался на ветру, которого не было. Его амулет пульсировал багровым светом, и на лице, наконец-то открытом, застыла улыбка — страшная, голодная, предвкушающая.
— Прощай, ключ, — сказал он, и его голос разнёсся над расщелиной. — Мы ещё встретимся.
Он поднял руку, и из его пальцев вырвался луч чистой, концентрированной тьмы. Он не был направлен на Брана, не на Серану, не на Чжу Чжуцин. Он был направлен на Ма Хунцзюня.
— Нет! — закричала Чжу Чжуцин, бросаясь к Толстяку, но было поздно.
Луч ударил в грудь Ма Хунцзюня с такой силой, что он отлетел к стене и рухнул на камни, оставляя кровавый след. Он не закричал — только выдохнул, и этот выдох был страшнее любого крика.
— Толстяк! — закричал Бран, бросаясь к нему.
Серана, не теряя ни секунды, активировала свой Морозный Вихрь, но жрец уже исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только эхо смеха.
Бран упал на колени рядом с Ма Хунцзюнем. Тот лежал на спине, и его грудь была разорвана — не кровью, а тьмой, которая пульсировала, расползалась, пожирала живую плоть. Его лицо было белым, как бумага, глаза закрыты, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё жив.
— Нет, нет, нет, — шептал Бран, прижимая руки к ране, пытаясь остановить тьму, но она проходила сквозь пальцы, как вода.
Серана, подбежав, наложила лёд, пытаясь заморозить рану, остановить распространение. Чжу Чжуцин, забыв о боли, стояла рядом, и её руки дрожали.
— Держись, Толстяк, — сказала она, и в её голосе впервые за всё время прозвучали слёзы. — Держись, слышишь?
Ма Хунцзюнь открыл глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них теплилась жизнь.
— Простите, — прошептал он. — Я… я подвёл вас.
— Молчи! — крикнул Бран. — Ты не подвёл. Мы вытащим тебя. Ты будешь жить.
— Толстый… — усмехнулся Ма Хунцзюнь, и его губы тронула слабая улыбка. — Я… я толстый. Меня не так просто…
Он не договорил. Его глаза закрылись, и голова бессильно упала на камни.
— Толстяк! — закричал Бран, но Серана, положив руку ему на плечо, остановила его.
— Он жив, — сказала она. — Без сознания, но жив. Лёд остановил тьму. Но нужно срочно в лагерь. Если не доставим его к целителям…
Она не договорила, но все поняли.
Бран, собрав последние силы, поднял Ма Хунцзюня на руки. Толстяк был тяжёлым, но Бран не чувствовал веса. Он чувствовал только одно — его друг умирает, и он должен спасти его.
— Идём, — сказал он.
И они двинулись в обратный путь, оставляя позади расщелину, тени и смех жреца, который всё ещё звучал в их головах.
Они шли долго. Каждый шаг давался с трудом, каждый метр растягивался в бесконечность. Бран нёс Ма Хунцзюня на руках, и его тело, обычно такое тяжёлое и неповоротливое, сейчас казалось пугающе лёгким. Тьма, которую жрец вонзил в грудь Толстяка, пульсировала, пыталась вырваться из ледяной повязки, которую Серана наложила на рану, но лёд держал, сковывая, замораживая, не давая распространяться дальше.
Чжу Чжуцин шла рядом, и её лицо, обычно бесстрастное, сейчас было искажено болью и тревогой. Она не плакала, но Бран видел, как дрожат её руки, как она то и дело сжимает и разжимает кулаки, готовая в любой момент броситься на защиту, если жрец вернётся. Но расщелина оставалась позади, тени не появлялись, и только далёкий, едва уловимый смех всё ещё звучал в голове, напоминая о том, что враг не ушёл — он просто ждёт.
Серана шла с другой стороны, поддерживая Брана, когда его ноги подкашивались, когда силы, и без того на пределе, окончательно покидали его. Она не говорила ни слова — слова были не нужны. Её холод, обычно такой острый и пронизывающий, сейчас стал мягче, почти тёплым, и в этом тепле Бран черпал силы, чтобы идти дальше.
Лагерь показался на горизонте неожиданно — несколько палаток, разбитых среди камней, дымок костра, фигуры людей, мечущихся между ранеными. Бран ускорил шаг, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ещё немного. Ещё несколько метров.
— Помогите! — закричала Чжу Чжуцин, и её голос, обычно тихий и сдержанный, сейчас разнёсся над лагерем, как удар грома. — Помогите! Наш друг ранен!
Из палаток выбежали люди. Дугу Бо, опираясь на посох, появился первым. Его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели тревогой. Он бросился к ним, не обращая внимания на боль в ногах, на усталость, которая, казалось, должна была свалить его с ног.
— Что случилось? — крикнул он, подбегая. — Жрец?
— Жрец Костей, — выдохнул Бран, опуская Ма Хунцзюня на землю. — Он ударил его. Прямо в грудь. Тьма…
Дугу Бо, не теряя ни секунды, склонился над Толстяком. Его руки, покрытые шрамами и морщинами, легли на грудь Ма Хунцзюня, и вокруг них заклубилась духовная сила. Он закрыл глаза, прислушиваясь к пульсу, к дыханию, к тому, что происходило внутри израненного тела.
— Жив, — сказал он, и в его голосе прозвучало облегчение. — Едва, но жив. Лёд остановил тьму. Если бы вы промедлили ещё немного…
Он не договорил. Схватив Ма Хунцзюня на руки, он понёс его в свою палатку, крича на ходу:
— Воды! Чистые бинты! И позовите целителей!
Чжу Чжуцин, забыв о собственной ране, бросилась за ним. Бран попытался подняться, но ноги не слушались, и он опустился на землю, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Серана села рядом, и её холод, такой привычный, сейчас был единственным, что не давало ему провалиться в темноту.
— Отдыхай, — сказала она. — Он в хороших руках.
— Я должен… — начал Бран, но она положила руку ему на плечо.
— Ты ничего не должен. Ты сделал всё, что мог. А теперь отдыхай.
Из палатки Дугу Бо доносились голоса — он что-то кричал, отдавал приказы, ругался. Слышался звон инструментов, шорох бинтов, тяжёлое дыхание. Потом всё стихло.
Через некоторое время из палатки вышел Дугу Бо. Его лицо было серым, руки дрожали, но в глазах горел тот самый огонь, который Бран видел в нём раньше — огонь человека, который умеет бороться.
— Жить будет, — сказал он, опускаясь на камень рядом с Браном. — Рана тяжёлая, но не смертельная. Тьма выжжена, рёбра целы. Ему нужен покой. Много покоя. Но он выживет.
Бран выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое он держал в себе все эти часы, наконец-то отпускает. Серана чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько не могли дать никакие слова.
— Толстяк — крепкий орешек, — сказал он, и в его голосе прозвучала благодарность. — Спасибо, Дугу Бо.
— Не меня благодари, — ответил старый советник, глядя на него своими жёлтыми глазами. — Это ты его вытащил. Твоя сила, твоя воля. Я только помог залатать дыры.
Они помолчали, глядя на палатку, где лежал Ма Хунцзюнь. Где-то в лагере запели — тихо, протяжно, какую-то старую песню о воинах, павших в битве, но не забытых. Голоса звучали грустно, но в этой грусти не было отчаяния — только память и уважение.
Из другой палатки вышли Сяо У и Дай Мубай. Сяо У, хоть и была ещё слаба после вчерашнего, держалась бодро, а Дай Мубай, оправившись, уже успел перевязать свои раны и теперь стоял, опираясь на огромный меч.
— Толстяк? — спросила Сяо У, подбегая.
— Жив, — ответил Бран. — Будет жить.
Она выдохнула с облегчением, и на её глазах выступили слёзы.
— Этот дурак, — прошептала она. — Вечно лезет под удар.
— Он спас Чжу Чжуцин, — сказала Серана. — Держал жреца, пока она пыталась его атаковать. Если бы не он…
— Знаю, — кивнула Сяо У, вытирая глаза. — Он герой. Но дурак.
— Это одно и то же, — усмехнулся Дай Мубай, и все невольно улыбнулись.
Вдруг из другой палатки послышался шорох. Бран обернулся и увидел Оскара. Тот стоял на пороге, опираясь на косяк, бледный, с тёмными кругами под глазами, но живой. Его рыжие волосы, обычно аккуратно причёсанные, сейчас торчали во все стороны, а одежда была измята и испачкана.
— Оскар! — воскликнула Серана, вставая. — Тебе нельзя вставать!
— Я слышал, что Толстяк ранен, — сказал Оскар, и голос его был слабым, но твёрдым. — Где он? Как он?
— Жив, — ответил Бран, подходя к нему. — Дугу Бо сказал, что выживет. Ему нужен покой.
Оскар выдохнул, и в его глазах мелькнуло облегчение.
— Я должен был быть там, — прошептал он. — Я должен был…
— Ты был без сознания, — перебила Серана. — Ты ничего не мог сделать.
— Но я мог бы…
— Ты ничего не мог бы, — твёрдо сказал Бран, глядя ему в глаза. — Жрец силы опустошил твои резервы. Если бы ты был там, ты бы только погиб.
Оскар молчал, и в его глазах Бран видел ту же боль, которую чувствовал сам — боль бессилия, боль вины, боль того, что не смог помочь.
Сяо У, подойдя, положила руку ему на плечо.
— Мы справимся, — сказала она, и в её голосе не было обычной весёлости, только твёрдая уверенность. — Все вместе.
Оскар посмотрел на неё, на Брана, на Серану, и медленно кивнул.
— Тан Сань, — сказал он. — Нин Ронрон. Вы их найдёте?
— Найдём, — ответил Бран. — Обещаю.
— Верю, — сказал Оскар. — Ты всегда держишь слово.
Солнце уже начинало подниматься над горизонтом, когда Бран и Серана собрались в путь. Дугу Бо, вышедший из палатки, протянул им небольшой мешочек.
— Здесь эликсиры, — сказал он. — На случай, если понадобятся. И карта местности. Там, где вы ещё не были, могут быть ловушки.
— Спасибо, — ответил Бран, принимая мешочек.
— И помните, — добавил старый советник, глядя им в глаза. — Культ не прощает поражений. Жрец Костей ушёл, но он вернётся. Будьте осторожны.
— Мы будем, — ответила Серана.
Они пошли, оставляя лагерь позади. Сяо У, Дай Мубай и Оскар стояли у входа в палатку, глядя им вслед. Чжу Чжуцин, выйдя из палатки Дугу Бо, присоединилась к ним. Все они ждали. Все они надеялись.
Бран обернулся в последний раз, посмотрел на своих друзей, на палатки, на дымок костра. И повернулся к новой дороге.
— Найдём их, — сказал он, обращаясь к Серане.
— Найдём, — ответила она.
И они пошли дальше, навстречу новым поискам, новым битвам и новой надежде.
Глава 67. Шёпот из бездны
Солнце поднялось над долиной, когда Бран и Серана покинули лагерь. Первые лучи пробивались сквозь плотные тучи, окрашивая серое небо в бледно-розовые тона, но тепла от них не было. Воздух оставался холодным, сырым, пропитанным запахом гари и той особенной, могильной сыростью, которая остаётся после прохода теней. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя пустошь, усеянная камнями, редкими кустами и чёрными пятнами выжженной земли. Где-то там, за этими холмами, среди скал и расщелин, ждали Тан Сань и Нин Ронрон.
Бран шёл, глядя на карту, которую дал Дугу Бо. Она была старой, потрёпанной, с множеством пометок на полях, сделанных разными почерками. Какие-то места были отмечены красным, какие-то — чёрным, и Бран знал, что эти метки означали места, где видели тени, где проходил культ, где гибли люди. Тропа, которую он выбрал, была отмечена синим — следы, оставленные разведчиками Дугу Бо, которые видели движение в этом направлении.
Серана шла рядом, и её дыхание было ровным, хотя Бран знал, как тяжело ей даётся этот путь. После вчерашнего, после битвы с Жрецом Костей, она должна была отдыхать, лежать, восстанавливать силы. Но она шла. Шла, чтобы найти своих друзей.
— Ты уверен, что мы идём правильно? — спросила она, вглядываясь в карту.
— Не уверен, — честно ответил Бран. — Но это единственная зацепка. Разведчики видели следы к востоку от лагеря. Там, где скалы образуют лабиринт.
— А если это ловушка?
— Тогда мы попадём в неё вместе, — ответил Бран, и в его голосе не было страха.
Они шли молча, прислушиваясь к тишине. Где-то вдалеке кричали птицы — живые, настоящие, не тени. Бран слышал их и чувствовал, как внутри разливается тепло. Жизнь продолжалась. Даже здесь, на этой выжженной земле, под этим серым небом, жизнь продолжалась.
— Ты чувствуешь их? — спросил Элекс. Голос его звучал устало, но спокойно.
— Нет, — ответил Бран. — Только пустоту.
— Это плохо. Если бы они были близко, ты бы чувствовал их. Ваша связь сильнее обычной.
— Значит, они далеко.
— Или культ блокирует их присутствие.
Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо, чёрное с золотом, пульсировало слабо, едва заметно, напоминая о том, что он использовал Наследие Титана и теперь его силы на исходе. Второе и третье кольца затихли, и только первое, серое, тёплое, продолжало вращаться ровно, как сердце.
— Они живы, — сказал голос Хельга, тёплый, как отцовская рука на плече. — Я чувствую их души. Они горят ярко, даже сквозь эту тьму.
— Где? — спросил Бран.
— Там, — мысль Хельга указала направление чуть левее того, куда они шли. — За теми скалами. Но будь осторожен. Там не только они.
Бран остановился, вглядываясь вдаль. Там, на горизонте, высились скалы — серые, мрачные, похожие на окаменевших великанов. Между ними темнели узкие проходы, уходящие вглубь, в неизвестность.
— Туда, — сказал он, указывая.
Серана посмотрела в ту сторону, и её лицо стало напряжённым.
— Я чувствую холод, — сказала она. — Не мой. Другой. Он идёт оттуда.
— Значит, мы идём правильно.
Они двинулись к скалам, и ветер, поднявшийся с востока, принёс с собой запах — не гари, не крови, а чего-то другого, древнего, почти забытого. Запах смерти. Запах того, что ждало их впереди.
— Будь готов, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Там, за этими скалами, начинается их земля.
— Я готов, — ответил Бран.
Они шли дальше, и скалы приближались, вырастая перед ними всё выше, всё мрачнее. Ветер стих, птицы замолкли, и наступила тишина — та самая, мёртвая тишина, которая не имеет ничего общего с покоем.
Серана взяла Брана за руку. Её пальцы были холодными, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия.
Они вошли в лабиринт скал, и тьма сомкнулась за их спинами.
. . .
Тан Сань бежал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в уставших ногах, как лёгкие горят от недостатка воздуха, как сердце колотится где-то в горле. Рука Нин Ронрон, сжимавшая его ладонь, была холодной и влажной, и он знал — она держится из последних сил, не позволяя себе упасть, не позволяя себе сдаться. Вокруг, в этой бесконечной тьме, клубились тени — они не нападали, не преследовали активно, а просто следовали за ними, как стая голодных волков, которые ждут, когда жертва выдохнется.
— Тан Сань, — прошептала Нин Ронрон, и голос её был слабым, едва слышным. — Я… я больше не могу.
— Можешь, — ответил он, сжимая её руку. — Мы почти у цели.
— Какая цель? — спросила она, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Мы бежим уже несколько часов. Они не отстают. Они… они просто ждут, когда мы упадём.
Тан Сань молчал. Он знал, что она права. Тени не нападали — они окружали, следовали, давили, заставляя тратить силы, терять надежду. Они играли с ними, как кошки с мышами, и в этой игре не было шанса на победу. Но у него был план. Он всегда имел план.
— Там, — сказал он, указывая вперёд, туда, где в темноте угадывался тёмный провал. — Пещера. Мы зайдём туда.
— В пещеру? — ужаснулась Нин Ронрон. — Мы же будем там, как в ловушке! Они нас окружат, и тогда…
— Не окружат, — перебил Тан Сань. — Я знаю это место. Разведчики говорили, что там есть выход. Не один. Мы зайдём, запутаем их, а потом выйдем с другой стороны.
— А если выходов нет?
— Тогда мы найдём.
Он не сказал ей правду. Он не сказал, что разведчики, которые нашли эту пещеру, не вернулись. Не сказал, что карта, которую он видел у Дугу Бо, была помечена чёрным крестом — знаком опасности, знаком того, что это место считается гибельным. Не сказал, что у него нет другого выбора. Потому что если они останутся здесь, в этой долине, без укрытия, тени настигнут их. А в пещере… в пещере был хотя бы шанс.
Нин Ронрон посмотрела на него, и в её глазах, даже в этой темноте, он увидел страх. Но она кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я верю тебе.
Они побежали к пещере, и тени, словно почувствовав, что жертва ускользает, ускорились. Они выли, шипели, тянули свои чёрные лапы, пытаясь схватить беглецов за ноги, за руки, за одежду. Нин Ронрон вскрикнула, когда одна из теней коснулась её плеча, и Тан Сань, не думая, рванул её вперёд, едва не упав сам.
— Не останавливайся! — крикнул он. — Беги!
Они влетели в пещеру, и тьма сомкнулась за их спинами. Здесь, внутри, было ещё темнее, чем снаружи. Сырой, холодный воздух пах плесенью, камнем и чем-то ещё — тем самым, могильным запахом, который Тан Сань научился узнавать за эти месяцы. Нин Ронрон, тяжело дыша, прислонилась к стене, и её Пагода Семи Сокровищ, едва теплившаяся, замерцала, давая слабый свет.
— Они… они войдут сюда? — прошептала она.
— Не знаю, — честно ответил Тан Сань, прислушиваясь. — Но, кажется, нет.
Тени замерли у входа. Они клубились, перетекали, накатывали, но не переступали невидимую границу, отделявшую пещеру от внешнего мира. Они ждали. И в этом ожидании было что-то страшное, что-то неизбежное.
— Они нас заперли, — сказала Нин Ронрон, и в её голосе прозвучало понимание. — Они не войдут. Они просто… оставят нас здесь.
— Тогда мы найдём другой выход, — твёрдо сказал Тан Сань. — Идём.
Он взял её за руку, и они двинулись вглубь пещеры. Свет Пагоды освещал лишь небольшой круг перед ними, и тьма вокруг казалась живой, дышащей. Каменные стены были влажными, скользкими, покрытыми какими-то наростами, которые поблёскивали в слабом свете. Где-то вдалеке капала вода, и этот звук, монотонный, нервирующий, разносился по пещере, как удары метронома.
— Тан Сань, — тихо сказала Нин Ронрон. — Я боюсь.
— Я знаю, — ответил он. — Я тоже. Но мы не можем остановиться.
Они шли, и коридор всё сужался, стены смыкались, потолок опускался. Воздух становился тяжелее, спёртым, и дышать было всё труднее. Нин Ронрон то и дело спотыкалась о камни, и Тан Сань поддерживал её, чувствуя, как силы покидают его самого.
— Посмотри, — вдруг сказала она, останавливаясь.
Впереди, в тусклом свете Пагоды, показался широкий проход. Он уходил вниз, в самую глубину пещеры, и оттуда, из этой глубины, доносился странный звук. Не капли воды, не шорох камней — что-то другое. Низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинала ныть голова.
— Что это? — прошептала Нин Ронрон.
— Не знаю, — ответил Тан Сань. — Но выбора у нас нет.
Они вошли в проход, и свет Пагоды, едва теплившийся, вдруг погас.
— Нет! — вскрикнула Нин Ронрон, пытаясь активировать его снова. — Пагода, пожалуйста! Не оставляй меня!
Но Пагода молчала. Её силы, и без того на исходе, иссякли окончательно.
— Темно, — прошептала Нин Ронрон. — Так темно…
— Держись за меня, — сказал Тан Сань, протягивая руку. — Я не отпущу.
Она схватилась за его руку, и они пошли дальше, в полной темноте, ощупывая стены, нащупывая дорогу. Гул становился всё громче, и в этом гуле Тан Сань начал различать что-то ещё. Голоса. Много голосов, тихих, едва слышных, но живых.
— Ты слышишь? — спросила Нин Ронрон, и в её голосе появилась надежда. — Может, там кто-то есть?
— Может быть, — ответил Тан Сань, хотя в глубине души знал, что эти голоса не принадлежат живым.
Они вышли в огромный зал. Света не было, но здесь, в этом зале, тьма была иной — она светилась. Слабым, фиолетовым светом, который исходил откуда-то снизу, из самой глубины земли. И в этом свете Тан Сань увидел их.
Двое.
Они стояли в центре зала, на небольшом возвышении, и их чёрные балахоны, расшитые серебряными нитями, казались в этом фиолетовом свете почти прозрачными. Первый был высоким, худым, с длинными пальцами, которые постоянно двигались, перебирая невидимые нити. Его лицо, открытое, без капюшона, было молодым, почти красивым, но глаза… глаза были пустыми, белыми, без зрачков. В них не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только пустота. Жрец Боли.
Второй был ниже, шире в плечах, и его руки, голые до локтей, были покрыты странными символами, пульсировавшими багровым светом. Он улыбался — широко, по-детски, но в этой улыбке было что-то страшное, что-то голодное. Жрец Плоти.
— Вы пришли, — сказал Жрец Боли, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Мы ждали вас.
Тан Сань шагнул вперёд, закрывая собой Нин Ронрон. Его Синяя Серебряная Лоза взметнулась в воздух, готовая к бою, но он знал — против двоих жрецов у него нет шансов.
— Что вам нужно? — спросил он, и голос его звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.
— Нужно? — переспросил Жрец Плоти, и в его голосе прозвучало удивление. — Нам ничего не нужно. Мы здесь, чтобы предложить.
— Предложить? — переспросила Нин Ронрон, выглядывая из-за спины Тан Саня.
— Да, — ответил Жрец Боли. — Вы сильны. Вы прошли через многое. Вы видели, как мир бросает вас в мясорубку, как использует, как забывает. Мы предлагаем вам выбор. Присоединиться к нам.
— Никогда! — выкрикнул Тан Сань, и его лозы рванули вперёд, но жрецы даже не пошевелились.
— Не торопись, маленький вождь, — усмехнулся Жрец Плоти, лениво отмахиваясь от лоз. — Подумай. Ваш мир жесток. Он использует слабых, уничтожает сильных, забывает тех, кто отдал за него всё. А мы… мы даём покой. Вечный покой. Без боли. Без страха. Без потерь.
— Вы убиваете! — закричала Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала такая боль, что даже жрецы на мгновение замерли. — Вы убиваете людей! Вы разрушаете жизни! Вы…
— Мы освобождаем, — перебил Жрец Боли. — От страданий. От иллюзии, что этот мир стоит спасения. Посмотри на себя. Твоя Пагода — дар твоей семьи. А что они дали тебе? Страх? Ожидание? Ты всю жизнь пытаешься быть достойной, но никогда не чувствуешь, что достаточно хороша.
Нин Ронрон замерла. Слова жреца попали в самую душу, в ту самую боль, которую она прятала за улыбками, за поддержкой, за верой в лучшее.
— Не слушай его! — крикнул Тан Сань, хватая её за руку. — Он лжёт!
— Лжёт? — усмехнулся Жрец Плоти. — Мы никогда не лжём. Мы говорим правду. Твоя мать, Тан Сань. Она была великим зверем. И что с ней сделали? Убили. Ради колец. Твой отец… он сломлен, раздавлен, не может защитить даже себя. А ты? Ты носишь в себе её душу, её силу, и не можешь её защитить. Не можешь даже отомстить.
Тан Сань побледнел. Его лозы, готовые к атаке, опустились, и в его глазах, обычно таких спокойных, мелькнула боль.
— Мы не враги вам, — сказал Жрец Боли, делая шаг вперёд. — Мы просто даём выбор. Присоединяйтесь к нам. Станьте частью чего-то большего. И вы получите покой. Навсегда.
— Никогда, — прошептал Тан Сань, но в его голосе не было прежней уверенности.
— Подумайте, — сказал Жрец Плоти, и его улыбка стала шире. — У вас есть время.
Они исчезли, растворившись в фиолетовом свете, и зал опустел.
Нин Ронрон, не выдержав, опустилась на колени, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Тан Сань стоял рядом, глядя в пустоту, и не знал, что сказать.
— Они правы, — прошептала Нин Ронрон. — Я всегда пытаюсь быть достойной, но никогда не чувствую, что достаточно хороша.
— Ты достаточно хороша, — ответил Тан Сань, опускаясь рядом. — Ты сильнее, чем думаешь.
— А ты? — спросила она, поднимая голову. — Ты… ты тоже веришь, что они правы? О твоей матери? О твоём отце?
Тан Сань молчал долго. Потом медленно покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Они говорят правду, но не всю. Моя мать погибла, но её сила живёт во мне. Она не проклятие — она дар. Мой отец сломлен, но он не сдался. Он живёт, чтобы помнить. А я… я живу, чтобы защищать. И я не оставлю своих друзей. Никогда.
Нин Ронрон смотрела на него, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, появлялась надежда.
— Ты прав, — сказала она. — Мы не сдадимся. Мы вернёмся. Все вместе.
— Все вместе, — повторил Тан Сань, помогая ей подняться. — А теперь… идём. Нас ждут.
Они пошли дальше, вглубь пещеры, не зная, что ждёт их впереди. Но они шли. Потому что другого выбора не было.
. . .
Бран и Серана шли по каменному лабиринту уже не меньше часа, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, пропитаннее запахом сырости и чего-то ещё — того самого, могильного запаха, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Стены скал смыкались над головой, превращая узкий проход в длинный, извилистый коридор, где даже дневной свет, пробивавшийся сквозь расщелины, казался чужим, неестественным. Тени сгущались в углах, клубились у ног, прятались в трещинах, и Бран чувствовал, как они наблюдают, ждут, оценивают.
Серана шла рядом, и её дыхание, ровное и спокойное, было единственным звуком, нарушавшим тишину. Она не жаловалась, не просила остановиться, но Бран видел, как бледнеет её лицо, как руки, свободно висящие вдоль тела, сжимаются в кулаки, когда она делает очередной шаг. После вчерашнего, после битвы с Жрецом Костей, она должна была отдыхать. Но она шла. Шла, чтобы найти друзей.
— Они близко, — раздался голос Хельга. — Я чувствую их души. Они горят ярко, даже сквозь эту тьму.
— Где? — мысленно спросил Бран, оглядываясь.
— Там, — мысль отца указала вперёд, туда, где проход расширялся, образуя небольшую площадку перед тёмным провалом. — За этим поворотом. Но будь осторожен. Там не только они.
Бран остановился, прислушиваясь. Тишина была плотной, тягучей, как старая патока. Ни ветра, ни птиц, ни даже шороха камней. Только его дыхание, только биение сердца, только лёгкий, едва уловимый гул, доносящийся откуда-то из глубины.
— Ты слышишь? — спросила Серана, и в её голосе появилось напряжение.
— Да, — ответил Бран. — Что-то там.
— Это пещера, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Я чувствую её. Она уходит глубоко под землю. Там, внизу, тьма гуще, чем здесь.
— Тан Сань и Нин Ронрон там? — спросил Бран.
— Там, — подтвердил генерал. — И не только они.
Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо, чёрное с золотом, пульсировало слабо, едва заметно, напоминая о том, что он использовал Наследие Титана и теперь его силы на исходе. Второе и третье кольца затихли, и только первое, серое, тёплое, продолжало вращаться ровно, как сердце. Он был слаб. Он знал это. Но выбора не было.
— Идём, — сказал он.
Они двинулись вперёд, и проход расширился, открывая небольшую площадку, усыпанную мелкими камнями. В центре этой площадки, прямо в скале, чернел провал — вход в пещеру. Он был тёмным, глубоким, и из него тянуло холодом — не тем, что от Серан, а другим, могильным, высасывающим жизнь.
— Осторожно, — предупредил Элекс. — Там, внутри, тени. Много теней.
— Я знаю, — ответил Бран, делая шаг вперёд.
И в этот момент тьма вырвалась наружу.
Она хлынула из пещеры, как вода из прорванной плотины — чёрная, густая, живая. Тысячи теней, сотни тысяч, они заполнили площадку, забили проход, отрезая путь назад. Они выли, шипели, тянули свои чёрные лапы, пытаясь схватить, удержать, утащить в глубину.
— Серана! — крикнул Бран, выставляя вперёд руки.
Четвёртое кольцо вспыхнуло, и воины Павшего Легиона вырвались из него, врезаясь в стену теней. Они рубили, кололи, крушили, но теней было слишком много. Они накатывали волнами, сметая призрачных воинов, и те рассыпались в прах, не в силах противостоять этому натиску.
Серана, не теряя ни секунды, активировала свой Морозный Вихрь. Ледяной ураган ударил в самую гущу теней, и те завыли, замерзая, рассыпаясь ледяной крошкой. Но на место павших приходили новые.
— Их слишком много! — крикнула она, отступая к Брану.
— Знаю! — ответил он, призывая новых воинов. — Но мы должны прорваться!
Они сражались, прижавшись спинами друг к другу, и Бран чувствовал, как силы покидают его. Каждый новый призыв давался всё тяжелее, каждое движение — всё медленнее. Четвёртое кольцо пульсировало слабо, едва заметно, и воины Легиона становились всё прозрачнее, всё слабее.
— Ты не сможешь долго держать их, — сказал генерал. — Твои силы на исходе.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран. — Но я не могу остановиться.
— Тогда иди вперёд, — сказал генерал. — Прорывайся. Не жди, пока они окружат.
Бран кивнул и, схватив Серану за руку, рванул вперёд, прямо в стену теней. Воины Легиона, почувствовав его волю, ринулись следом, прикрывая с флангов. Тени выли, хватали, рвали, но Бран не останавливался.
Он влетел в пещеру, увлекая за собой Серану, и тьма сомкнулась за их спинами.
. . .
Тишина, наступившая после исчезновения жрецов, была тяжёлой, давящей, как каменная плита, которую опустили на грудь. Нин Ронрон стояла на коленях, её плечи вздрагивали, и Тан Сань чувствовал, как дрожит её рука, зажатая в его ладони. Пагода Семи Сокровищ, её дух, её гордость, её наследие, молчала, не откликалась, и это молчание было страшнее любых слов. Она слышала то, что сказал Жрец Боли. Она знала, что это правда.
— Нин Ронрон, — тихо сказал Тан Сань, опускаясь рядом с ней на колени. — Не слушай их. Они лгут.
— Не лгут, — прошептала она, и в её голосе не было гнева, только тихая, давно запрятанная боль. — Они сказали правду. Я всю жизнь пытаюсь быть достойной. Достойной отца, достойной своей школы, достойной того, чтобы носить это имя. А внутри… внутри я всегда боюсь. Боюсь, что недостаточно сильна. Боюсь, что подведу. Боюсь, что однажды они поймут, что я просто притворяюсь.
— Ты не притворяешься, — твёрдо сказал Тан Сань. — Ты сражалась рядом с нами. Ты рисковала жизнью. Твоя Пагода спасала нас снова и снова. Это не притворство.
— А если они правы? — Нин Ронрон подняла голову, и в её глазах, мокрых от слёз, Тан Сань увидел то, что редко видел в ней — сомнение. — Если мир действительно не стоит спасения? Если вся эта борьба… бессмысленна?
Тан Сань молчал долго. Он смотрел на неё, на эту хрупкую девочку, которая всегда улыбалась, которая всегда верила в лучшее, которая была светом для всех них. И он знал, что должен найти слова, чтобы вернуть ей эту веру.
— Когда я был маленьким, — начал он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца, — я думал, что мой отец просто слабый, сломленный человек. Я видел, как он пьёт, как смотрит в одну точку, как не замечает меня. Я злился. Думал, что он не любит меня. Что я ему не нужен.
Нин Ронрон смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, пробивалось удивление. Тан Сань никогда не говорил о прошлом. Никогда.
— А потом я узнал правду, — продолжал он. — Узнал, что он был величайшим мастером своего времени. Что он потерял всё — жену, друзей, смысл жизни. Что он сломался, но не сдался. Он живёт. Он помнит. Он ждёт. И когда я понял это, я перестал злиться. Я понял, что настоящая сила — не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы подниматься. Каждый раз. Снова и снова.
— Твой отец… — прошептала Нин Ронрон.
— Он ждёт, — повторил Тан Сань. — И я жду. Мы все ждём, когда этот кошмар закончится. И он закончится. Потому что мы не сдаёмся. Потому что мы верим.
Нин Ронрон смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула.
— Ты прав, — сказала она. — Мы не сдадимся. Мы вернёмся. Все вместе.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, дрожащей. Тан Сань обнял её, и в этом объятии было больше, чем в любых словах.
Вдруг фиолетовый свет, который до этого тускло освещал зал, стал ярче. Он пульсировал, нарастал, и в этой пульсации было что-то живое, дышащее. Тан Сань поднял голову и увидел, что жрецы снова появились. Они стояли на том же месте, что и раньше, и их чёрные балахоны в этом свете казались почти прозрачными.
— Вы сильны, — сказал Жрец Боли, и в его голосе не было насмешки — только уважение. — Мы это видим. Ваша вера друг в друга… это редкость. Но вера не спасёт вас. Никогда не спасала.
— Мы не нуждаемся в спасении, — ответил Тан Сань, вставая и закрывая собой Нин Ронрон.
— Каждый нуждается в спасении, — усмехнулся Жрец Плоти. — Просто не все это признают. Вы думаете, что сражаетесь за правое дело. За мир, за справедливость, за любовь. Но посмотрите вокруг. Что вы видите? Смерть, разрушение, отчаяние. Ваши друзья гибнут один за другим. Ваш мир сгорает. И за что? За иллюзию, что завтра будет лучше?
— Завтра будет лучше, — твёрдо сказала Нин Ронрон, поднимаясь. — Потому что мы сделаем его лучше.
— Сделаете? — Жрец Плоти рассмеялся — тихо, почти ласково. — Как? Своими руками? Своей верой? Своей любовью? Любовь — это слабость, девочка. Она делает вас уязвимыми. Она заставляет вас страдать. Она убивает.
— Без любви нет жизни, — ответил Тан Сань. — Вы этого не понимаете, потому что вы сами пусты. Кхтон забрал у вас всё, что было человеческим. Вы — оболочки. И вы хотите, чтобы мы стали такими же.
— Пусты? — переспросил Жрец Боли, и в его голосе прозвучало удивление. — Мы не пусты. Мы свободны. Свободны от страха, от боли, от потерь. Мы не страдаем, когда умирают наши близкие. Мы не боимся, когда наступает тьма. Мы просто… есть. И мы предлагаем вам ту же свободу.
— Это не свобода, — покачал головой Тан Сань. — Это смерть.
— Смерть — это тоже свобода, — сказал Жрец Плоти. — Вы боитесь её, потому что не знаете, что ждёт за её порогом. А мы знаем. Там — покой. Вечный покой. Без боли. Без страха. Без потерь.
— Я не хочу покоя, — ответила Нин Ронрон, и в её голосе впервые за всё время прозвучала твёрдость. — Я хочу жить. Хочу любить. Хочу бояться. Хочу плакать. Потому что это и есть жизнь. А ваша пустота… она не для меня.
Жрецы переглянулись. В их пустых глазах, казалось, мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, уважение.
— Хорошо, — сказал Жрец Боли. — Мы не будем вас уговаривать. Выбор — за вами. Но помните: когда вы устанете, когда ваши друзья умрут, когда мир сгорит — мы будем ждать. Мы всегда ждём.
Они начали таять, растворяться в фиолетовом свете, и последнее, что услышал Тан Сань, был тихий, едва уловимый шёпот:
— Подумайте о нашем предложении.
Свет погас. Зал снова погрузился в темноту.
Нин Ронрон, не выдержав, опустилась на колени, и её плечи снова затряслись. Тан Сань стоял рядом, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Слова жрецов попали в цель. Они заставили его вспомнить то, что он пытался забыть. Боль матери, которую он никогда не знал. Пустоту отца, который никогда не был рядом. Страх, что он повторит их судьбу.
— Тан Сань, — тихо сказала Нин Ронрон. — Они правы? Мы действительно боремся за иллюзию?
— Нет, — ответил он, но в его голосе не было прежней уверенности.
— Я боюсь, — прошептала она. — Не за себя. За вас. За Брана, за Серану, за Оскара, за всех. Что, если мы проиграем? Что, если они правы?
— Тогда мы проиграем, — сказал Тан Сань, опускаясь рядом. — Но мы проиграем, сражаясь. До конца. Вместе.
Нин Ронрон посмотрела на него, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, появилась надежда.
— Вместе, — повторила она.
Они поднялись, и Тан Сань снова взял её за руку. Впереди, в глубине пещеры, их ждала тьма. Но они шли. Потому что другого выбора не было.
. . .
Пещера встретила их холодом и темнотой. Не той, что была снаружи, где ещё пробивался слабый свет сквозь тучи, а абсолютной, всепоглощающей, которая, казалось, имела вес и плотность. Бран чувствовал, как эта тьма давит на глаза, на уши, на самую душу, как она липнет к коже, пытается проникнуть внутрь, посеять страх, заставить повернуть назад. Рядом, прижимаясь к его плечу, тяжело дышала Серана. Её холод, обычно такой острый и пронизывающий, сейчас был слабым, едва ощутимым — она выложилась в схватке с тенями у входа, и теперь силы покидали её.
— Они здесь, — раздался голос Хельга, тихий, но отчётливый. — Я чувствую их души. Они горят ярко, даже сквозь эту тьму. Твои друзья — там, в глубине.
— Веди, — мысленно ответил Бран, и в его голосе не было страха — только решимость.
Они двинулись вперёд, и узкий проход, по которому они шли, начал расширяться, превращаясь в настоящий коридор с высокими, уходящими вверх сводами. Стены здесь были влажными, покрытыми какими-то наростами, которые поблёскивали в слабом свете, идущем откуда-то снизу. Воздух был спёртым, тяжёлым, и с каждым шагом Бран чувствовал, как нарастает давление — не физическое, духовное, идущее из самой глубины пещеры.
Серана шла рядом, и её рука, сжимавшая его ладонь, была холодной, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия.
— Ты чувствуешь? — спросила она, и в её голосе появилось напряжение.
— Да, — ответил Бран. — Что-то там. Внизу.
— Это жрецы, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Я чувствую их ауру. Их двое. Они ждут.
— Ждут нас?
— Ждут всех. Тебя, твоих друзей, тех, кто уже там. Они заманили их в ловушку. Теперь ждут, когда вы все соберётесь.
— Идём, — сказал он.
Они двинулись дальше, и коридор вывел их в огромный зал. Света здесь было больше — фиолетового, пульсирующего, он исходил откуда-то снизу, из самой глубины земли, и в этом свете Бран увидел их.
Тан Сань и Нин Ронрон стояли в центре зала, прижавшись друг к другу, и их лица были бледными, но живыми. Нин Ронрон плакала, Тан Сань обнимал её, и в этом объятии было столько боли и надежды, что у Брана сжалось сердце.
А напротив них, на небольшом возвышении, стояли двое.
— Бран! — крикнула Нин Ронрон, увидев его. — Ты пришёл!
— Пришёл, — ответил Бран, выходя вперёд. — За вами.
— Как трогательно, — сказал Жрец Боли, и в его голосе не было насмешки — только спокойное, уверенное знание. — Ключ пришёл за своими друзьями. Мы ждали тебя.
— Отпустите их, — сказал Бран, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — И я дам вам бой.
— Бой? — переспросил Жрец Плоти, и в его голосе прозвучало удивление. — Ты думаешь, это будет бой? Ты едва стоишь на ногах. Твоя сила на исходе. Ты не сможешь победить даже одного из нас.
— Попробую, — ответил Бран, и четвёртое кольцо вспыхнуло, призывая последних воинов Легиона.
— Не трать силы, — сказал Жрец Боли. — Мы не будем с тобой сражаться. Не сегодня. Мы только хотели, чтобы ты увидел. Увидел, что твои друзья живы. Увидел, что мы могли бы их убить. Но не сделали этого.
— Почему? — спросила Серана, выходя вперёд. — Почему же вы их до сих пор не убили?
— Чтобы они подумали, — ответил Жрец Плоти, и его улыбка стала шире. — Чтобы подумали о нашем предложении. Мир жесток, девочка. Он использует слабых, уничтожает сильных, забывает тех, кто отдал за него всё. А мы… мы даём покой. Вечный покой. Без боли. Без страха. Без потерь.
— Мы не хотим вашего покоя! — крикнула Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала такая сила, что даже жрецы на мгновение замерли.
— Хорошо, — сказал Жрец Боли. — Мы не будем вас уговаривать. Выбор — за вами.
Они начали таять, растворяться в фиолетовом свете, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот:
— Подумайте о нашем предложении.
Свет погас. Зал снова погрузился в темноту, и только слабое, фиолетовое свечение, исходящее откуда-то из глубины, освещало лица четырёх друзей, которые наконец-то нашли друг друга.
— Живы, — выдохнула Нин Ронрон, бросаясь к Брану. — Вы живы!
— Живы, — ответил он, обнимая её. — И вы живы.
Тан Сань подошёл к Серане, и они обменялись короткими, но красноречивыми взглядами. Война ещё не кончилась, опасность не миновала, но сейчас, в этот момент, они были вместе. И это было главное.
— Нам нужно выбираться, — сказал Тан Сань. — Здесь небезопасно.
— Мы знаем, — ответил Бран, оглядываясь. — Но мы не можем просто так уйти. Там, в глубине… я чувствую что-то. Что-то важное.
— Он прав, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Там, внизу, сила. Древняя сила. И она зовёт.
— Что это? — спросил Бран вслух.
— Не знаю, — ответил генерал. — Но это может быть ключом к пониманию того, что здесь происходит.
— Тогда идём, — сказала Серана, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. — Все вместе.
Они двинулись вглубь пещеры, и каждый шаг давался с трудом. Бран чувствовал, как ноги наливаются свинцом, как каждое движение требует нечеловеческих усилий. Серана шла рядом, и её дыхание было прерывистым, но она не жаловалась, не просила остановиться. Нин Ронрон, поддерживаемая Тан Санем, едва переставляла ноги — Пагода Семи Сокровищ молчала, не давая сил, и она чувствовала себя пустой, выжатой, как лимон.
Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась тьма. Не та, что была снаружи, где ещё пробивался слабый свет сквозь тучи, а абсолютная, всепоглощающая, которая, казалось, имела вес и плотность. Фиолетовое свечение, исходившее откуда-то снизу, из самой глубины земли, было единственным источником света, и оно падало на стены, создавая причудливые, движущиеся тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью.
— Там, — раздался голос Хельга, тихий, едва слышный. — Я слышу их. Голоса.
— Я тоже, — мысленно ответил Бран, и в его голосе появилось напряжение. — Они зовут.
— Не слушай, — предупредил Элекс. — Это ловушка. Они хотят, чтобы вы шли туда.
— Мы и так идём, — ответил Бран. — Выбора нет.
Они шли, и коридор расширялся, превращаясь в огромный зал, своды которого уходили вверх, теряясь в темноте. В центре зала, на небольшом возвышении, стояли двое. Жрец Боли и Жрец Плоти. Их чёрные балахоны в фиолетовом свете казались почти прозрачными, а лица, открытые, без капюшонов, были спокойны, почти безмятежны.
— Вы пришли, — сказал Жрец Боли, и в его голосе не было удивления — только спокойное, уверенное знание. — Мы ждали вас.
— Что вам нужно? — спросил Тан Сань, выходя вперёд, и его Синяя Серебряная Лоза взметнулась в воздух, готовая к бою.
— Нужно? — переспросил Жрец Плоти, и в его голосе прозвучало удивление. — Нам ничего не нужно. Мы просто хотели, чтобы вы увидели.
— Увидели что? — спросила Серана, и в её голосе прозвучала сталь.
— Что вы не одни, — ответил Жрец Боли. — Что мы всегда рядом. Что мы следим за вами. Что мы ждём.
Он улыбнулся — той же страшной, пустой улыбкой, что и раньше, — и начал таять, растворяться в фиолетовом свете. Жрец Плоти последовал за ним.
Свет погас. Зал снова погрузился в темноту.
Бран стоял, чувствуя, как силы покидают его. Ноги дрожали, перед глазами плыло, и он понимал, что ещё немного — и он упадёт. Он сделал шаг к стене, чтобы опереться, чтобы перевести дух, и его рука, скользнув по холодному, влажному камню, коснулась того, чего не должно было быть.
Тепло.
Не живое, не тёплое, как от костра, а другое — пульсирующее, фиолетовое, голодное. Бран отдёрнул руку, но было поздно. Символ, вырезанный в камне, засветился, и его свет, яркий, ослепительный, залил зал, заставляя всех зажмуриться.
А потом зазвучал голос.
Он не был громким. Он не был даже слышимым в привычном смысле — он звучал прямо в сознании, минуя уши, минуя любые органы чувств. Голос был спокойным. Ровным. Лишённым эмоций. И от этого — бесконечно страшным.
— Наконец-то вы пришли. Я ждал.
Бран почувствовал, как левая рука, та, на которой пульсировала кость титана, начинает нагреваться, как метка на его руке отзывается на этот голос, пульсирует в такт. Он попытался оторвать руку от стены, но не смог. Тело не слушалось.
— Кто… кто ты? — прошептал Тан Сань, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал страх.
— Ты знаешь кто. Все вы знаете. Я — то, что ждёт в конце каждого пути. Я — покой. Я — тишина. Я — Кхтон.
Нин Ронрон, стоявшая рядом, вскрикнула и упала на колени, закрывая голову руками. Серана, бледная, но твёрдая, шагнула к Брану, пытаясь оторвать его от стены, но её руки прошли сквозь него, как сквозь воздух.
— Не трогай его! — крикнул Тан Сань, хватая её за плечо. — Это не физическое!
— Умная девочка, — сказал Кхтон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Твой холод… он мог бы быть опасен. Если бы ты была в полной силе. Но сейчас… сейчас ты только наблюдатель.
— Отпусти его! — закричала Серана, и её Морозный Вихрь, слабый, едва заметный, ударил по стене, но символ только засветился ярче.
— Я не держу его. Он сам пришёл. Сам коснулся. Сам открыл дверь.
Бран чувствовал, как голос проникает в него, заполняет каждую клетку, каждую мысль, каждую частицу его существа. Он пытался сопротивляться, но силы были на исходе.
— Что… что ты хочешь? — прошептал он.
— Хочу? — Кхтон усмехнулся — тихо, почти ласково. — Мне ничего не нужно. Я просто есть. Это вы, люди, нуждаетесь во мне. Вы ищете покоя, ищете тишины, ищете забвения. Я даю это.
— Мы не хотим твоего покоя! — крикнул Тан Сань, и его лозы, забыв об осторожности, ударили по символу.
Символ замерцал, и Бран почувствовал, как давление ослабло.
— Сильный, — сказал Кхтон, и в его голосе прозвучало уважение. — Но не сильнее меня.
Свет погас. Голос исчез. Бран упал на колени, тяжело дыша, и Серана, подбежав, подхватила его.
— Ты как? — спросила она, и в её голосе была тревога.
— Жив, — ответил он. — Кажется.
Он поднял голову и увидел, что символ на стене погас, но не исчез. Он был там, вырезанный в камне, и Бран знал — он будет там всегда.
— Нам нужно уходить, — сказал Тан Сань, помогая Нин Ронрон подняться. — Быстро.
Они пошли обратно, оставляя за спиной символ, который пульсировал слабым, фиолетовым светом, и Бран чувствовал, как он зовёт, как он манит, как он обещает покой.
Они вышли из пещеры, и свет — тусклый, серый, но живой — ударил в глаза, заставляя щуриться и прикрывать лица руками. Бран не знал, сколько времени они провели в этой каменной ловушке. Ему казалось, что прошло всего несколько часов, но тело, измученное, обессиленное, подсказывало иное. Каждая мышца, каждая косточка, каждая клетка этого измученного тела кричала от усталости, и даже ветер, коснувшийся лица, казался тяжёлым, давящим.
Серана шла рядом, и её лицо было белым как мел, глаза ввалились, губы потрескались. Она держалась из последних сил, но не жаловалась, не просила остановиться. Нин Ронрон, поддерживаемая Тан Санем, едва переставляла ноги — её Пагода Семи Сокровищ, молчавшая всё это время, так и не откликнулась, и она чувствовала себя пустой, выжатой, как лимон. Тан Сань, обычно такой спокойный и уверенный, сейчас выглядел не лучше — его лицо было серым, глаза покраснели, а руки дрожали.
Они шли молча, и только шорох камней под ногами нарушал тишину. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустошь — серая, безжизненная, усыпанная камнями, которые наводили на мысль о древних руинах. Ни деревьев, ни травы, ни даже мха. Только камни, только пыль, только далёкий горизонт, где небо сливалось с землёй в одной мутной, бесцветной дымке.
— Ты выдержал, — раздался голос Элекса, тихий, усталый, но с ноткой гордости. — Ты сделал это. Вы все сделали.
— Мы живы, — мысленно ответил Бран, и в его голосе не было радости — только облегчение. — Этого достаточно.
— Более чем, — ответил Элекс. — Но сейчас тебе нужно отдыхать. Вам всем.
— Я отдохну, когда мы вернёмся в лагерь.
— Тогда иди. Он уже близко.
Бран поднял голову и увидел вдалеке дымок костра. Лагерь. Они почти дошли.
Тан Сань, заметив его взгляд, ускорил шаг, увлекая за собой Нин Ронрон.
— Ещё немного, — сказал он, и в его голосе появилась надежда. — Мы почти у цели.
Они шли, и лагерь приближался. Вот уже видны палатки, вот фигуры людей, мечущихся между ними, вот дымок костра, такой родной, такой уютный. Бран чувствовал, как силы покидают его, как ноги подкашиваются, но он шёл. Шёл, чтобы вернуться к своим.
Их заметили. Крик радости разнёсся над лагерем, и к ним бросились люди. Первым бежал Дугу Бо, его жёлтые глаза горели тревогой, а лицо, обычно невозмутимое, сейчас было искажено беспокойством.
— Живы! — закричал он, подбегая. — Вы живы!
— Живы, — ответил Бран, и в его голосе прозвучала усталая улыбка.
— Где вы были? — спросил Дугу Бо, вглядываясь в их лица. — Три дня! Мы посылали разведчиков, обыскали всё вокруг, но ничего не нашли! Мы думали, вы пропали!
— Три дня? — переспросила Серана, и в её голосе прозвучало удивление. — Нам казалось, прошло всего несколько часов.
— В пещере время течёт иначе, — сказал Дугу Бо, и его лицо стало серьёзным. — Я слышал о таких местах. Там, где тьма гуще, время теряет смысл. Вы могли быть там день, два, три — и не заметить.
— Мы видели жрецов, — сказал Тан Сань. — Двоих. Жреца Боли и Жреца Плоти. Они заманили нас в пещеру.
— И Кхтона, — добавил Бран, и все замолчали. — Он говорил с нами. Через символ на стене.
Дугу Бо побледнел, но быстро взял себя в руки.
— Потом, — сказал он. — Сначала в лагерь. Вам нужно отдохнуть, поесть, прийти в себя.
Он подхватил Брана под руку, помогая идти, и они двинулись к палаткам.
В лагере их встречали как героев. Сяо У, Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Оскар — все, кто мог стоять, высыпали навстречу. Сяо У, забыв о сломанных рёбрах, бросилась к Тан Саню, повисла на его шее, и в её глазах стояли слёзы.
— Ты живой! — закричала она.
— Живой, — ответил Тан Сань, обнимая её. — И ты жива.
Дай Мубай, подойдя к Брану, молча пожал ему руку. В этом пожатии было больше, чем в любых словах. Чжу Чжуцин, стоявшая рядом, кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Оскар, опираясь на косяк палатки, улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, сколько не могли дать никакие слова.
— Толстяк? — спросил Бран, оглядываясь.
— Жив, — ответил Дугу Бо. — Спит. Ему нужно время. Но он будет жить.
Бран выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое он держал в себе все эти дни, наконец-то отпускает.
Они сидели у костра, и Бран чувствовал, как силы медленно возвращаются к нему. Серана, привалившись к его плечу, задремала, и её дыхание было ровным, спокойным. Нин Ронрон, укутанная в одеяла, тихо переговаривалась с Оскаром, и в их голосах чувствовалось облегчение. Тан Сань, обняв Сяо У, смотрел на огонь, и в его глазах не было тревоги — только покой.
— У нас есть хорошие новости, — сказал Дугу Бо, подходя к костру и садясь рядом.
— Какие? — спросил Бран, открывая глаза.
— Учителя очнулись. Флендер, Грандмастер, Лю Эрлун. Все трое пришли в себя. Они ещё слабы, но будут жить.
Бран выдохнул, чувствуя, как ещё один камень сваливается с души.
— Это не всё, — продолжал Дугу Бо. — Всем остальным из Девятки стало лучше. Сяо У уже почти не хромает, Дай Мубай восстановил силы, Чжу Чжуцин залечила раны. Оскар, — он кивнул в сторону рыжего повара, — хотя и слаб, но уже встаёт. И Толстяк… Толстяк выкарабкается.
— А ещё? — спросила Серана, открывая глаза.
— Ещё прибежал Ветер, — улыбнулся Дугу Бо. — Волк принёс письма от императора.
Он протянул Брану небольшой свёрток, перевязанный кожей. Бран развернул его, пробежал глазами по строчкам, и на его лице появилась улыбка — впервые за долгое время.
— Что там? — спросил Тан Сань.
— Император пишет, что наши семьи в безопасности, — ответил Бран. — Мою мать, мать Толстяка и мать Оскара привезли в столицу. Личная гвардия императора охраняет их. Они в безопасности.
— А мои? — спросил Дай Мубай, подходя ближе.
— Твоя семья в своём замке, — ответил Бран, просматривая письмо. — Император пишет, что они не нуждаются в защите. У них свои стены и своя армия.
— То же самое про семью Нин Ронрон и Чжу Чжуцин, — добавил Дугу Бо. — Школа Семи Сокровищ и клан Чжу достаточно сильны, чтобы защитить себя. А вот семьи попроще… император решил взять их под свою опеку.
— Это хорошо, — сказала Нин Ронрон, и в её голосе прозвучало облегчение. — Я так боялась за них.
— Все боялись, — ответил Дугу Бо. — Но теперь, кажется, самое страшное позади.
— Не совсем, — покачал головой Тан Сань. — Кхтон говорил с нами. Он не отступит. Он будет давить снова и снова.
— Значит, мы будем готовы, — сказал Дай Мубай, и в его голосе не было страха — только решимость.
— Мы всегда готовы, — добавила Сяо У, и в её глазах горел тот самый огонь, который делал её такой сильной.
Бран смотрел на своих друзей, на их лица, на их улыбки, на их веру, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Они прошли через ад, но выстояли. Они потеряли многих, но остались вместе. И теперь, когда самое страшное, казалось, позади, они могли наконец-то перевести дух.
Бран закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — без теней, без голосов, без страха. Только покой. Только тишина. Только ощущение, что они победили.
А где-то в темноте, за стенами лагеря, жрецы смотрели на огни костра и улыбались. Их время ещё не пришло. Но оно придёт.
Глава 68. Ответный удар
Месяц. Тридцать дней, которые пролетели как один миг, но изменили всё. Тридцать дней, за которые Девятка Шреков превратилась из команды, только что выбравшейся из пещеры смерти, в настоящую боевую единицу, способную противостоять самой тьме. Тридцать дней, за которые каждый из них получил четвёртое кольцо — и не просто получил, а обрёл новую силу, новую уверенность, новую связь с теми, кто был рядом.
Императорский дворец в столице Небесного Доу стал их домом. Не тем, временным, куда они приехали на турнир, а настоящим — с отведёнными покоями, с тренировочными площадками, с целителями, которые знали каждого по имени, с прислугой, которая перестала удивляться их странностям. Бран проснулся задолго до рассвета, как и каждое утро за этот месяц, и долго лежал, глядя в потолок, где играли тени от магического светильника.
За стеной, в соседней комнате, спала Серана. Он слышал её дыхание — ровное, спокойное, без той боли, что была в первые дни после возвращения. Её сила вернулась, и теперь она могла заморозить целый зал одним движением. Четвёртое кольцо, фиолетовое, с ледяными узорами, вращалось вокруг неё медленно, величественно, напоминая о том, что она стала сильнее, чем когда-либо.
Бран поднял руку. Четыре кольца — серое, тёмно-серое, чёрное и чёрное с золотом — отозвались лёгкой пульсацией. Они были частью его теперь, как сердце, как лёгкие, как сама жизнь. Первое кольцо — память об отце Хельге, который всё чаще говорил с ним, давая советы, успокаивая, напоминая о том, что он не один. Второе — тысячи забытых душ, которые теперь не давили, не шептали, а просто были, как тихая, надёжная опора. Третье — пограничные души, те, что вошли в него в минуту отчаяния, теперь стали частью его силы, его защиты. И четвёртое — кольцо Воинского Долга, дар генерала Лонг Чэня, который научил его не просто сражаться, а побеждать.
— Ты не спишь, — раздался голос Хельга. Тёплый, спокойный, как отцовская рука на плече. За этот месяц Бран привык к его голосу, привык к тому, что может спросить совета, просто подумав. Это было странно — слышать отца, которого он никогда не знал, но в этой странности было что-то родное, почти домашнее.
— Не могу, — мысленно ответил Бран. — Слишком много мыслей. Сегодня мы начинаем полноценные тренировки. Все вместе. После всего, что было…
— После всего, что было, вы стали сильнее, — перебил Хельг. — Я видел. Вы не те дети, что пришли в этот мир год назад. Вы воины. Настоящие.
— Воины, — повторил Бран, пробуя слово на вкус. — Ты прав. Но иногда мне кажется, что я не готов.
— Никто не готов, сынок. Даже те, кто прожил тысячу лет. Разница только в том, что одни боятся и отступают, а другие боятся и идут вперёд.
Бран улыбнулся. Хельг всегда находил нужные слова.
В дверь постучали, и он услышал голос Сяо У — бодрый, звонкий, неугомонный.
— Подъём! — закричала она. — Флендер сказал, сегодня первые тренировки! Все собираются на главной арене! Оскар уже завтрак готовит! А Ма Хунцзюнь, кажется, уже съел половину!
Бран рассмеялся и встал.
Завтрак в императорском дворце давно перестал быть формальным. Оскар, несмотря на протесты поваров, готовил сам, и его эликсиры, смешанные с обычной едой, стали для Девятки чем-то вроде ритуала. Ма Хунцзюнь, поправившийся, окрепший, уже вовсю уплетал за обе щёки, и Нин Ронрон, сидевшая рядом, только качала головой, но с такой тёплой улыбкой, что было ясно — она давно привыкла.
Сяо У, как всегда, носилась вокруг, дразня всех подряд, но особенно доставалось Тан Саню, который с терпеливой улыбкой отбивался от её наскоков. Его Синяя Серебряная Лоза, усиленная четвёртым кольцом, теперь могла опутать целый отряд, но он предпочитал не использовать её за завтраком — слишком много посуды.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели рядом, и в их молчании чувствовалась такая глубокая связь, что слова были просто не нужны. Они вместе получили четвёртые кольца, и их слияние, Белый Тигр Ада, теперь могло уничтожить даже самых сильных теней.
Чжу Чжуцин, обычно невидимая, сегодня была на удивление заметна. Её четвёртое кольцо, чёрное, с тенями, танцующими по краю, вращалось медленно, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы. Дай Мубай, рядом, сиял золотом Белого Тигра, и его кольца — два жёлтых, одно фиолетовое и одно чёрное — пульсировали в такт её дыханию.
Оскар и Нин Ронрон, как всегда, держались вместе. Его четвёртое кольцо, черное, с золотыми искрами, позволяло создавать эликсиры, которые восстанавливали силы даже после самых тяжёлых боёв. Её Пагода Семи Сокровищ, теперь с четырьмя ярусами, могла усиливать сразу всю команду, не выбиваясь из сил.
Ма Хунцзюнь, доедая очередную порцию, довольно жмурился. Его Огненный Феникс, с четвёртым кольцом, пылал так ярко, что даже стены дворца, казалось, светились изнутри. Он шутил, что теперь его огонь может сжечь любую тьму, и никто не сомневался.
Серана, сидевшая рядом с Браном, почти не прикасалась к еде, но её холод, обычно такой ощутимый, сегодня был сдержан — она специально сдерживала его, чтобы не мешать остальным. Её четвёртое кольцо, чёрное, с ледяными узорами, вращалось медленно, и от него исходила сила, способная заморозить целое озеро.
Бран смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Эти люди стали его семьёй. Его опорой. Его причиной жить и бороться.
После завтрака они вышли на главную арену, где их уже ждали мастера. Флендер, Юй Сяоган, Лю Эрлун, Чжао Уцзы — все были здесь. Они тоже изменились за этот месяц. Флендер, оправившись после Золотого Треугольника, стал спокойнее, увереннее. Юй Сяоган, обычно тихий и задумчивый, теперь чаще улыбался. Лю Эрлун, всегда строгая, позволяла себе короткие шутки. Чжао Уцзы, как всегда, был суров, но в его глазах Бран видел гордость.
— Сегодня первый день полноценных тренировок, — объявил Флендер, оглядывая Девятку. — Вы получили четвёртые кольца. Вы стали сильнее. Но сила без контроля — оружие, которое может ранить своего хозяина. Поэтому сегодня мы будем учиться контролировать.
— Контролировать? — удивилась Сяо У. — Мы и так умеем!
— Умеете, — кивнул Чжао Уцзы. — Но не в полную силу. Сегодня вы будете сражаться не с тенями, не с врагами — с собой. Ваша задача — использовать свои новые умения так, чтобы не навредить ни себе, ни другим.
— Это сложнее, чем кажется, — добавил Юй Сяоган. — Новые кольца дают силу, к которой нужно привыкнуть. Как новый меч, который тяжелее старого. Им нужно научиться владеть.
Тренировки начались.
Главная арена императорского дворца была выстроена из белого камня, который в лучах утреннего солнца казался почти прозрачным, сотканным из света. Трибуны, уходящие в небо на десятки ярусов, пустовали — сегодня здесь не было зрителей, только мастера, только Девятка, только их новые кольца, пульсирующие в такт сердцам. Флендер, стоявший в центре, поднял руку, и воздух вокруг задрожал, наполняясь духовной силой такой плотности, что даже дышать стало труднее. Это был не просто вызов — это было испытание. Испытание на то, насколько глубоко они проросли в свою новую силу, насколько смогли сделать её частью себя.
— Начнём с простого, — сказал он, оглядывая Девятку. В его глазах, обычно таких строгих, сегодня светилось что-то новое — гордость пополам с ожиданием. — Каждый из вас получил четвёртое кольцо. Каждый из вас стал сильнее. Но сила без контроля — это не оружие, это угроза. Вы сами это знаете. Ваша задача — показать, что вы умеете управлять тем, что получили. Не больше, не меньше. Только то, что можете удержать.
Сяо У, не дожидаясь команды, выскочила вперёд. Четыре её кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — засветились, и вокруг неё закружился ветер, поднимая с земли мелкие камешки. Её Белый Пушистый Кролик, дух, который она носила в себе с детства, проявился за её спиной огромным, светящимся силуэтом, и Сяо У, улыбнувшись, прыгнула. Не просто прыгнула — взлетела. Четвёртое умение, Ярость Кролика, удвоило её скорость, и она заметалась по арене, оставляя за собой светящиеся следы, которые складывались в причудливые узоры. Камешки, поднятые ветром, застыли в воздухе, и Сяо У, коснувшись каждого, заставила их рассыпаться в пыль. Её движения были настолько быстрыми, что глаз не успевал следить — только смазанная полоса, только вспышка, только свет.
— Хорошо, — сказал Чжао Уцзы, наблюдая за ней со своей обычной суровой усмешкой. — Но ты слишком много тратишь силы. Четвёртое кольцо — это не игрушка. Если будешь использовать его так же в бою, выдохнешься через минуту. Твоя скорость — это оружие, но только если ты можешь ей управлять, а не она тобой.
— А я и не собираюсь так долго, — усмехнулась Сяо У, приземляясь. Её лицо раскраснелось, на лбу выступила испарина, но глаза горели азартом. — Я быстрая, я быстрее всех. Мне и минуты хватит, чтобы разобраться с любым врагом.
— Быстрая, — согласился Юй Сяоган, поправляя очки. — Но враг тоже может быть быстрым. Учись дозировать. Твоя сила — в точности, а не в количестве. Один точный удар стоит сотни беспорядочных.
Сяо У надулась, но кивнула. Она знала, что они правы.
Следующим вышел Дай Мубай. Его четыре кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — вспыхнули, и воздух вокруг него сгустился, наполняясь тяжестью. Его Белый Тигр проявился за его спиной огромным, рычащим силуэтом, и Дай Мубай, сделав шаг вперёд, ударил. Не в воздух — в землю. Четвёртое умение, Прыжок Тигра, обрушило на арену такую силу, что каменные плиты треснули, разлетаясь в стороны. Ударная волна прокатилась по всей арене, заставляя остальных отступить на шаг, и в центре, там, где коснулась его сила, образовалась глубокая воронка.
— Сильно, — сказал Флендер, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта. — Но слишком грубо. Ты сокрушаешь врага, но забываешь о себе. После такого удара ты сам становишься уязвимым.
— Я и должен быть уязвимым, — ответил Дай Мубай, распрямляясь. — Моя задача — принимать удар, пока остальные наносят его. Если я не выстою, они не успеют.
— Верно, — кивнул Чжао Уцзы. — Но если ты упадёшь после первого же удара, кто будет принимать следующий?
Дай Мубай замолчал, и на его лице появилось выражение задумчивости.
Чжу Чжуцин вышла следом, бесшумная, почти невидимая. Её четыре кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — засветились, и она растворилась в тенях. Не исчезла — растворилась, стала частью темноты, которая, казалось, сгустилась вокруг неё, подчиняясь её воле. Она появилась через мгновение в другом конце арены, и от её удара, Четвёртого умения, Прыжка во Тьме, в камне осталась глубокая трещина, такая же незаметная, как она сама.
— Хорошо, — сказала Лю Эрлун, наблюдая за ней. — Но ты слишком полагаешься на скрытность. Враг, который умеет чувствовать тени, может увидеть тебя раньше, чем ты нанесёшь удар.
— Тогда я ударю раньше, — ответила Чжу Чжуцин, и в её голосе, обычно тихом и бесстрастном, прозвучала сталь.
Ма Хунцзюнь, пыхтя, вышел на арену. Четыре его кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — вспыхнули, и из его рук вырвался не просто огонь, а настоящий огненный дракон. Четвёртое умение, Пылающие Крылья, подняло его в воздух, и он, неуклюжий на земле, в небе стал похож на настоящего феникса. Огонь обжигал, плавил, крушил, и Толстяк, хохоча, носился над ареной, оставляя за собой огненный след.
— Хватит! — крикнул Флендер, и Ма Хунцзюнь, послушно приземлившись, едва не упал. — Ты забыл, что огонь может быть не только оружием, но и защитой. Ты тратишь силы на атаку, но не думаешь о том, что будет, если враг выдержит.
— Не выдержит, — уверенно сказал Ма Хунцзюнь, отдуваясь. — Я жарю их, они горят, все довольны.
— А если не выдержат не они, а ты? — спросил Юй Сяоган. — Если твои силы иссякнут, кто защитит твоих друзей?
Ма Хунцзюнь задумался, и на его обычно беззаботном лице появилось выражение, которого никто раньше не видел — серьёзность.
Оскар и Нин Ронрон вышли вместе. Его четыре кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — вспыхнули, и из его рук полились эликсиры, восстанавливающие силы. Её Пагода Семи Сокровищ, теперь с четырьмя ярусами, засветилась, и каждый член Девятки почувствовал прилив энергии. Они работали слаженно, как единый механизм, и Юй Сяоган, наблюдая за ними, довольно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Вы научились чувствовать друг друга. Но помните: в бою поддержка должна быть не только для своих, но и против врага. Оскар, ты можешь создавать эликсиры, которые ослабляют противника. Нин Ронрон, ты можешь усиливать не только союзников, но и замедлять врага.
— Я… я попробую, — сказала Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала неуверенность.
— Попробуй, — повторил Юй Сяоган. — Ты сильнее, чем думаешь.
Тан Сань вышел на арену последним. Четыре его кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — вспыхнули, и его Синяя Серебряная Лоза, усиленная новым умением, Четвёртым, Синей Сетью, опутала всю арену. Лозы были везде — на земле, в воздухе, на стенах, и они двигались, как живые, подчиняясь его воле. Он мог контролировать каждую, мог ударить сразу по десятку целей, мог создать сеть, из которой невозможно было выбраться.
— Хорошо, — сказал Флендер, и в его голосе прозвучало одобрение. — Но ты забываешь о себе. Твоя лоза — продолжение тебя, но если ты не будешь защищать себя, враг ударит туда, где ты слаб.
— Я знаю, — ответил Тан Сань. — Поэтому я не один.
Он посмотрел на Сяо У, и та, улыбнувшись, кивнула.
Наконец, на арену вышли Бран и Серана. Четыре кольца Брана — серое, тёмно-серое, чёрное и чёрное с золотом — засветились, и воздух вокруг него сгустился, наполняясь тяжестью. Серана, рядом, активировала свои кольца, и холод, исходящий от неё, смешался с его тенями, создавая странное, почти живое облако, которое клубилось вокруг них, готовое в любой момент превратиться в оружие.
— Вместе, — сказал Бран.
— Вместе, — ответила Серана.
Они ударили одновременно, и тени, смешанные со льдом, обрушились на арену, замораживая, уничтожая, сметая всё на своём пути. Мастера, наблюдавшие за ними, отступили на шаг, и даже Флендер, обычно невозмутимый, поднял бровь.
— Сильно, — сказал он. — Но не забывайте, что ваша сила — не только в атаке. Вы должны уметь защищать, уметь отступать, уметь ждать.
— Мы умеем, — ответил Бран. — Мы учились этому весь год.
— Тогда покажите, — сказал Чжао Уцзы, выходя вперёд. — Сегодня вы будете сражаться не с тенями, не с врагами — с нами.
Девятка замерла.
— С вами? — переспросил Оскар, и в его голосе прозвучал страх.
— С нами, — подтвердил Флендер. — Мы не будем сдерживаться. И вы не будете. Это проверка того, чему вы научились.
Тренировка началась.
Чжао Уцзы шагнул вперёд, и земля под его ногами дрогнула. Семь его колец — два жёлтых, два фиолетовых, три чёрных — вспыхнули, и воздух вокруг него стал тяжёлым, давящим, как перед грозой. Его Небесный Сильный Бык, дух, который он нёс в себе всю жизнь, проявился за его спиной огромным, рогатым силуэтом, и он, усмехнувшись, поднял руку.
— Четверная гравитация, — сказал он, и Девятка, как один, почувствовала, как на плечи обрушилась невидимая тяжесть.
Ноги подкосились, дыхание перехватило, и даже Сяо У, обычно такая быстрая, замерла на месте, не в силах пошевелиться. Каждое движение давалось с чудовищным трудом, словно она пыталась бежать по дну океана, где вода сжимала её со всех сторон. Её четвёртое кольцо, чёрное, вспыхнуло, пытаясь противостоять давлению, но даже Ярость Кролика не могла полностью ослабить эту тяжесть.
— Это ещё что? — крикнула она, стиснув зубы, и в её голосе прозвучала не только боль, но и вызов.
— Это начало, — ответил Чжао Уцзы, и в его голосе не было насмешки — только спокойная, уверенная сила человека, который прошёл через такие тренировки, что ему не страшны никакие испытания. — Если вы не можете двигаться под моей гравитацией, как вы собираетесь двигаться под тяжестью Кхтона?
Флендер вышел следом, и его кольца — жёлтые, фиолетовые, чёрные — засветились. Его Четырёхглазая Сова-оборотень проявилась за его спиной, огромная, бесшумная, с глазами, которые, казалось, видели всё и всех насквозь. Он взмахнул рукой, и вокруг арены поднялась стена ветра, плотная, почти осязаемая, отрезавшая Девятку от остального мира. Воздух внутри этой стены стал тяжёлым, спёртым, и каждый вдох давался с трудом.
— Вы думаете, что стали сильнее, — сказал Флендер, и в его голосе не было осуждения — только спокойная, уверенная сила, накопленная десятилетиями. — Но сила без опыта — это просто шум. Сегодня вы узнаете, что значит сражаться с теми, кто прошёл через это раньше.
Лю Эрлун, чьи кольца — жёлтые, фиолетовые, чёрные — засветились ярче всех, вышла вперёд. Её Огненный Дракон, огромный, крылатый, с горящими глазами, взмыл в воздух, и от него исходило такое тепло, что даже на расстоянии казалось, будто кожа плавится. Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то хищное, звериное.
— Уклоняйтесь, — сказала она, и её голос прозвучал как рык. — Если сможете.
Она бросила в Девятку первый огненный шар, и он был не просто огнём — он был живым, дышащим, ищущим цель. Шар рос на лету, втягивая в себя воздух, становясь всё больше, всё горячее, и когда он достиг центра арены, его жар стал почти невыносимым.
Дай Мубай, собрав всю свою силу, шагнул вперёд, принимая удар на себя. Его Тигриная Шкура, усиленная четвёртым кольцом, засветилась золотом, и он выставил руки перед собой, готовясь к удару. Огненный шар ударил в него, и он закричал — от боли, от ярости, от напряжения. Его когти впились в воздух, пытаясь разорвать пламя, но огонь был слишком силён. Он отлетел назад, врезавшись в стену ветра, и сполз по ней, оставляя на камне кровавый след.
— Слишком медленно, — сказал Чжао Уцзы, усиливая гравитацию.
Сяо У, используя свою скорость, попыталась прорваться к Лю Эрлун. Четвёртое умение, Ярость Кролика, удвоило её скорость, и она заметалась по арене, оставляя за собой светящиеся следы. Но под тяжестью гравитации каждое движение давалось с трудом, и Лю Эрлун, даже не глядя, отбросила её огненным хвостом. Сяо У, вскрикнув, упала на колени, и её четвёртое кольцо погасло, не выдержав перенапряжения.
— Слабовато, — сказала Лю Эрлун, и в её голосе прозвучало разочарование. — Вы рассчитываете только на силу, забывая о тактике. Вы думаете, что четвёртые кольца сделают вас непобедимыми? Нет. Они сделали вас сильнее, но не умнее.
Тан Сань, стоявший в центре, оценил обстановку. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были прикованы к учителям, изучая каждое их движение, каждый жест, каждое изменение в ауре. Четыре его кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — пульсировали ровно, и он ждал. Он всегда умел ждать.
Он подал знак. Нин Ронрон, стоявшая рядом, поняла его без слов. Её Пагода Семи Сокровищ, теперь с четырьмя ярусами, вспыхнула, и её усиление, распределённое по всем, ослабило давление гравитации. Первое умение, Усиление Пагоды, удвоило силу атаки каждого. Второе, Защита Пагоды, укрепило их тела. Третье, Скорость Пагоды, сделало движения почти неуловимыми. Четвёртое, Духовное Усиление, ускорило восстановление духовной силы.
Оскар, не теряя ни секунды, швырнул свои эликсиры. Усиливающий Шар, Укрепляющий Эликсир, Восстанавливающий Эликсир, Скоростной Нектар — всё, что у него было, он бросил в бой, и Девятка, проглотив их на лету, почувствовала, как силы возвращаются, как тела становятся легче, как сознание проясняется.
— Сейчас! — крикнул Тан Сань.
Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, появилась за спиной Чжао Уцзы. Её четвёртое умение, Прыжок во Тьме, сделало её почти невидимой, и она занесла когти для удара. Но Чжао Уцзы, даже не оборачиваясь, отбросил её ударом гравитации, и она, вскрикнув, отлетела к стене.
Ма Хунцзюнь, взлетев на своих Пылающих Крыльях, обрушил на учителей огненный дождь. Огненные шары сыпались градом, заставляя учителей уклоняться, но Чжао Уцзы, подняв руку, прижал его к земле.
— Неплохо, — сказал он, и в его голосе прозвучало одобрение. — Но недостаточно.
Дай Мубай, поднявшись, рванул вперёд. Его четвёртое умение, Прыжок Тигра, обрушилось на учителей с такой силой, что даже Чжао Уцзы, привыкший к тяжести, отступил на шаг. Но Лю Эрлун, не дав ему опомниться, ударила огненным хвостом, и Дай Мубай, не выдержав, упал.
Сяо У, используя момент, попыталась прорваться к Лю Эрлун с фланга, но её встретила стена ветра, созданная Флендером. Она билась о неё, как птица о стекло, и вскоре силы покинули её.
Тан Сань, видя, что его команда терпит поражение, активировал четвёртое умение. Синяя Сеть взметнулась в воздух, опутывая учителей, пытаясь сковать их движения. Но Флендер, даже не глядя, разорвал сеть ветром, и она рассыпалась, как паутина.
Бран, стоявший в центре, чувствовал, как силы покидают его. Четвёртое кольцо пульсировало, требуя выхода, но он сдерживал себя. Он знал, что если выпустит Наследие Титана сейчас, то не сможет контролировать его. Серана, рядом, чувствовала то же самое. Её четвёртое кольцо, чёрное, с ледяными узорами, пульсировало в такт его сердцу, и она ждала.
— Вместе, — сказал он.
— Вместе, — ответила она.
Они ударили одновременно. Тени, выпущенные из второго кольца Брана, смешались со льдом Серан, и этот коктейль обрушился на учителей. Чжао Уцзы, удивлённый, ослабил гравитацию, и Девятка, освободившись, бросилась в атаку.
— Хорошо, — сказал Флендер, отбиваясь от лоз Тан Саня, которые снова взметнулись в воздух. — Вы учитесь.
Лю Эрлун, отступая, создала огненный барьер, но Серана, активировав четвёртое умение, Ледяные Копья, пробила его, и льдинки, рассыпавшись, заставили Лю Эрлун укрыться за щитом.
Чжао Уцзы, пытаясь восстановить гравитацию, был атакован Дай Мубаем и Сяо У одновременно, и ему пришлось отступить, чтобы не попасть под удар.
Флендер, видя, что его ученики начинают брать верх, усмехнулся.
— Хватит, — сказал он, и его голос, усиленный духовной силой, разнёсся над ареной. — На сегодня достаточно.
Девятка, измотанная, но живая, опустилась на землю. Сяо У, тяжело дыша, лежала на спине, глядя в небо. Дай Мубай, опираясь на руки, сидел, пытаясь отдышаться. Чжу Чжуцин, выйдя из теней, стояла, опираясь на стену. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах. Ма Хунцзюнь, распластавшись на земле, тяжело дышал, но на его лице была улыбка. Тан Сань, стоя в центре, смотрел на учителей, и в его глазах была благодарность.
Бран, опустившись на колени, чувствовал, как силы покидают его. Серана, рядом, положила руку ему на плечо.
— Ты как? — спросила она.
— Жив, — ответил он. — Кажется.
Чжао Уцзы, подойдя к ним, положил руку на плечо Дай Мубая.
— Неплохо, — сказал он. — Для первого раза.
Лю Эрлун, отряхиваясь, подошла к Сяо У.
— Ты быстрая, — сказала она. — Но тебе нужно учиться думать быстрее.
Сяо У, усмехнувшись, кивнула.
Флендер, стоя в центре, оглядел Девятку.
— Вы проиграли, — сказал он. — Но вы продержались дольше, чем я ожидал. Это значит, что вы растёте. Завтра продолжим.
Девятка, вздохнув, поднялась.
Флендер посмотрел на Брана.
— Ты хорошо держался, — сказал он. — Но ты сдерживал себя. Почему?
— Я боялся, что не смогу контролировать, — честно ответил Бран.
— Боялся, — повторил Флендер. — Это нормально. Но помни: страх — это не враг. Это сигнал. Он говорит тебе, что ты жив. Главное — не дать ему управлять тобой.
Бран кивнул.
— Отдыхайте, — сказал Флендер. — Завтра будет новый день.
Девятка, пошатываясь, двинулась к выходу. Бран, чувствуя, как силы возвращаются к нему, подумал о том, что нужно зайти к матери. Лира ждала его.
Солнце уже клонилось к закату, когда Бран покинул арену. Ноги гудели, руки дрожали, в голове шумело, но внутри, где-то глубоко, в том месте, которое он научился называть духовным морем, было тихо и спокойно. Четыре кольца, вращавшиеся вокруг его тела весь день, наконец успокоились, погрузившись в лёгкую, едва заметную пульсацию. Первое кольцо, серое, тёплое, пульсировало ровнее всех, и Бран чувствовал в этой пульсации что-то знакомое, почти родное.
Он шёл по длинному коридору императорского дворца, и его шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом в мраморных стенах. Свет магических светильников, мягкий, золотистый, падал на пол, создавая причудливые узоры из света и тени. Где-то вдалеке слышались голоса — слуги переговаривались, готовя ужин, где-то смеялись дети придворных, где-то звонили колокола, призывая к вечерней молитве. Обычная жизнь, обычный вечер. Но для Брана этот вечер был особенным.
— Ты идёшь к матери, — раздался голос Хельга. Не вопрос — утверждение. Он звучал тепло, почти как в тот первый раз, когда Бран услышал его после получения четвёртого кольца.
— Да, — мысленно ответил Бран. — Я обещал зайти сегодня. Не был у неё уже несколько дней.
— Она скучает, — сказал Хельг, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая грусть. — Я чувствую это. Даже здесь, в твоём кольце, я чувствую её тоску.
— Ты чувствуешь её?
— Она была моей женой, Бран. Я любил её. Я любил нашего сына. Когда я умер, я думал, что всё кончилось. Что я исчезну, растворюсь, стану частью земли, частью леса, частью того мира, который так любил. Но ты пришёл. Ты дал мне второй шанс. И теперь я вижу её, чувствую её, помню. Даже если она не знает, что я здесь.
Бран остановился у двери, за которой жила Лира. Она была простой, не такой роскошной, как покои императора, но уютной, почти домашней. На двери висела небольшая табличка с её именем, и Бран, глядя на эти буквы, чувствовал, как сердце сжимается от боли и нежности.
— Я расскажу ей, — сказал он вслух. — О тебе.
— Не надо, — быстро ответил Хельг. — Она не поймёт. Она будет плакать, страдать, надеяться на то, чего не может быть.
— Она заслуживает знать.
— Знать что? Что её мёртвый муж говорит со мной через её сына? Что он живёт в кольце, которое ты носишь? Это не утешит её, Бран. Это сделает только больнее.
— Но ты здесь. Ты жив.
— Я не жив, — голос Хельга стал тише, почти шёпотом. — Я память. Я эхо. Я то, что осталось от человека, который любил её. И я не хочу, чтобы она знала. Я хочу, чтобы она жила дальше. Чтобы нашла покой. Чтобы не ждала того, чего не будет.
Бран молчал. Он чувствовал правоту Хельга, но внутри поднималось что-то горячее, почти невыносимое. Она должна знать. Она должна знать, что он не исчез, что он здесь, что он помнит.
— Сынок, — сказал Хельг, и в его голосе прозвучала та самая отеческая теплота, которую Бран помнил по тем немногим дням, когда жил в теле его сына, когда хоронил его и плакал над могилой. — Я знаю, что ты хочешь ей добра. Но иногда добро — это не говорить правду. Иногда добро — это дать человеку жить дальше.
Бран глубоко вздохнул, постучал и вошёл.
Лира сидела у окна, глядя на закат. На ней было простое платье, которое она привезла из деревни, и на коленях лежало вязание, которое она так и не начала. Она обернулась на звук, и на её лице расцвела улыбка — та самая, тёплая, материнская, которая делала её такой прекрасной.
— Бран! — воскликнула она, вставая. — Я уже думала, ты не придёшь. Сегодня были тренировки, я слышала, такие тяжёлые. Ты голоден? Я приготовила твои любимые пирожки. С мясом, с капустой, с яблоками. Помнишь, ты всегда их любил?
Она говорила быстро, будто боялась, что он уйдёт, не дослушав. Бран подошёл, обнял её, и в этом объятии было всё: и боль разлуки, и радость встречи, и тоска по дому, которого больше нет.
— Я скучал, мама, — прошептал он.
— Я тоже, сынок, — ответила она, гладя его по голове. — Каждый день. Каждую ночь. Я молюсь за тебя, за твоих друзей. Я знаю, что вы сражаетесь за всех нас. Я горжусь тобой.
Они сели у окна, и Лира, достав из корзинки пирожки, положила перед ним. Бран взял один, откусил, и знакомый вкус детства наполнил его теплом.
— Мама, — сказал он после долгого молчания. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Лира замерла, и её лицо, только что такое спокойное, стало напряжённым.
— Что случилось? — спросила она. — Ты ранен? Твои друзья?
— Нет, — покачал головой Бран. — Все живы. Все здоровы. Дело не в этом.
Она смотрела на него, и в её глазах была тревога, смешанная с любовью.
— Я слышу голоса, — сказал Бран, и эти слова дались ему тяжелее, чем любой бой, любая битва. — Голоса тех, кто умер. Тех, кто стал частью меня. Моих колец.
Лира побледнела, но не отвела взгляда.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Я чувствовала. Ты изменился после того, как вернулся из леса. Не телом — душой. Ты стал другим. Более… взрослым. Более… тяжёлым.
— Я слышу его, мама, — сказал Бран, и голос его дрогнул. — Хельга.
Лира замерла. Её руки, лежавшие на коленях, сжались, побелели.
— Что? — прошептала она.
— Он здесь, — сказал Бран, касаясь груди, там, где пульсировало первое кольцо. — В моём первом кольце. Он говорит со мной. Он помнит тебя. Он любит тебя.
Слёзы потекли по щекам Лиры. Она не плакала — они просто текли, тихо, беззвучно, как дождь, который не может остановиться.
— Это правда? — спросила она, и в её голосе была надежда, такая хрупкая, такая болезненная. — Ты не выдумал? Не придумал, чтобы утешить меня?
— Нет, мама, — ответил Бран, и его голос был твёрже, чем когда-либо. — Он здесь. Он говорит со мной. И он хочет, чтобы ты знала: он не ушёл. Он ждёт. Он помнит.
Лира смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула.
— Скажи ему… — начала она и замолчала, собираясь с мыслями. — Скажи ему, что я тоже помню. Что я люблю его. Что я буду ждать. Всегда.
— Скажи ей, что я счастлив, — раздался голос Хельга, и в нём Бран услышал слёзы. — Скажи ей, что я горжусь ею. Скажи ей, что она была лучшим, что случилось в моей жизни.
— Он говорит, что счастлив, — сказал Бран, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Он говорит, что гордится тобой. Что ты была лучшим, что случилось в его жизни.
Лира улыбнулась сквозь слёзы, и в этой улыбке было столько тепла, сколько не могли дать никакие слова.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что ты сказал мне. За то, что он здесь. За то, что ты здесь.
Она обняла его, и в этом объятии было всё: и боль, и радость, и надежда.
— Спасибо, сынок, — прошептал Хельг. — Ты сделал её счастливой. Это всё, что я хотел.
Бран сидел с матерью до самой ночи. Они говорили о деревне, о соседях, о том, как живут люди, о будущем. Лира рассказывала, а Бран слушал, и в его голове, где-то на грани сознания, Хельг слушал вместе с ним.
Когда Бран уходил, Лира стояла на пороге, и в её глазах не было слёз — только свет.
— Приходи завтра, — сказала она. — Я испеку новые пирожки.
— Приду, — ответил Бран.
Он шёл по коридору, и впервые за долгое время чувствовал, что груз, который он нёс, стал чуть легче. Хельг был с ним. Лира знала. И это было правильно.
— Спасибо, — снова сказал Хельг.
— Не за что, — ответил Бран.
Следующее утро встретило Девятку непривычной тишиной. Не той тревожной, давящей тишиной, что предшествует буре, а спокойной, почти торжественной, какой бывает только перед важным испытанием. Солнце только начинало подниматься над столицей, заливая императорский дворец золотистым светом, но на главной арене уже собирались ученики и мастера. Флендер, Юй Сяоган, Лю Эрлун и Чжао Уцзы заняли места на трибуне — те самые, откуда они когда-то наблюдали за боями турнира. Сегодня они были не участниками, не противниками — наблюдателями, судьями, наставниками, которые оценивали рост своих учеников.
В центре арены, в полной тишине, стоял Дугу Бо. Его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, сегодня светились странным, почти хищным блеском. На нём был длинный тёмный плащ, скрывавший руки, и только кончики пальцев, унизанные перстнями, виднелись из-под широких рукавов. Семь его колец — два жёлтых, два фиолетовых, три чёрных — вращались вокруг тела медленно, величественно, и от них исходило ощущение древней, почти забытой силы.
— Сегодня у вас особенная тренировка, — сказал Дугу Бо, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над ареной. — По приказу императора, я буду проверять вашу способность противостоять не только силе, но и тому, что убивает незаметно.
Он поднял руку, и из его пальцев вырвалось облако фиолетового дыма. Оно клубилось, росло, заполняло арену, и Девятка, как один, почувствовала, как воздух вокруг стал тяжёлым, едким, пропитанным смертью.
— Яд, — прошептал Оскар, и его лицо побледнело. — Он будет травить нас?
— Учиться противостоять яду, — ответил Дугу Бо, и в его голосе прозвучало одобрение. — Культ Кхтона использует не только тени. Они используют страхи, слабости, отравляют сознание. Мои яды — слабая копия того, что вы можете встретить. Если вы не выдержите этого, вы не выдержите ничего.
На трибуне Юй Сяоган, поправив очки, кивнул.
— Умно, — сказал он, обращаясь к Флендеру. — Дугу Бо прав. Культ использует не только силу, но и психологическое давление. Если они научатся сохранять ясность ума под воздействием яда, они смогут противостоять и более тонким атакам.
— Согласен, — ответил Флендер, не отрывая взгляда от арены. — Но вопрос в том, как долго они продержатся. Яды Дугу Бо не шутка.
На арене Девятка, прижавшись друг к другу, пыталась противостоять натиску. Облако фиолетового дыма окутало их, проникало в лёгкие, в глаза, в каждую пору кожи. Сяо У, первая, почувствовала, как слабеют ноги, как в голове начинает шуметь.
— Не дышать! — крикнул Тан Сань, и его лозы, активированные первым умением, Опутыванием Лозой, попытались создать барьер. Но яд проходил сквозь них, как сквозь воду.
Нин Ронрон, побледнев, активировала Пагоду Семи Сокровищ. Её четвёртое умение, Духовное Усиление, должно было укрепить их защиту, но яд был слишком силён. Она пошатнулась, и Оскар, подхватив её, сунул ей в рот Восстанавливающий Эликсир.
— Держись! — крикнул он, и его руки, обычно такие спокойные, дрожали.
Дай Мубай, активировав Тигриную Шкуру, попытался прорваться сквозь облако, но яд ударил в глаза, и он отступил, моргая. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась найти выход, но тени сами были пропитаны ядом, и она вынырнула, кашляя.
Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, попытался сжечь яд огнём, но фиолетовое облако только росло, питаясь жаром.
— Не работает! — крикнул он, опускаясь на землю. — Он живёт!
Бран, стоявший в центре, чувствовал, как яд проникает в него, как он пытается отравить, ослабить, уничтожить. Четвёртое кольцо пульсировало, но он сдерживал его. Серана, рядом, чувствовала то же самое. Её холод, обычно такой сильный, не мог заморозить яд — он был слишком тонок, слишком жив.
— Он не просто яд, — раздался голос Элекса. — Он живой. Это часть духа Дугу Бо. Ты не можешь убить его. Ты можешь только выдержать.
— Как? — мысленно спросил Бран.
— Терпением. Верой. И тем, что у вас есть.
Бран посмотрел на своих друзей. Они падали, вставали, снова падали, но не сдавались. Сяо У, сжимая зубы, пыталась удержаться на ногах. Дай Мубай, закрыв глаза, стоял, как скала. Чжу Чжуцин, выйдя из теней, держалась за его плечо. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, поддерживали друг друга. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, сжимал кулаки. Тан Сань, стоя в центре, смотрел на Дугу Бо, и в его глазах не было страха — только вызов.
— Вместе, — сказал Бран.
— Вместе, — ответили они.
Они взялись за руки, и их кольца, все четыре у каждого, засветились. Нин Ронрон, собрав последние силы, активировала четвёртое умение, и её Пагода, засветившись ярче, распределила усиление по всей цепи. Оскар, не теряя ни секунды, швырнул свои эликсиры, и они, проглотив их, почувствовали, как силы возвращаются.
Яд отступил. Не исчез — отступил, не в силах пробить их единство.
На трибуне Юй Сяоган кивнул.
— Они поняли, — сказал он. — Яд — это не только физическое отравление. Это отравление духа, разобщение. Они держатся вместе, и это делает их сильнее.
— Но надолго ли? — спросила Лю Эрлун, глядя на арену.
— Надолго, — ответил Флендер. — Если они научатся этому, они научатся всему.
Дугу Бо, наблюдавший за ними, усмехнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Вы выдержали. Но это только начало.
Он поднял руку, и яд, клубившийся вокруг, начал рассеиваться. Воздух стал чище, легче, и Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю.
— Вы слабы, — сказал Дугу Бо, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта. — Но вы живы. Это уже победа.
Он повернулся и, не прощаясь, покинул арену.
На трибуне Юй Сяоган, сделав пометки в свитке, повернулся к Флендеру.
— Они растут, — сказал он. — Быстрее, чем я думал.
— Растут, — согласился Флендер. — Но война только начинается.
Девятка, лежа на камнях, смотрела в небо. Бран, чувствуя, как силы возвращаются к нему, подумал о том, что впереди ещё много таких уроков. Но они справятся. Все вместе.
Бран вернулся в свои покои, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. После тренировки с Дугу Бо тело ныло, в голове шумело, но внутри, в духовном море, было тихо и спокойно. Четыре кольца, вращавшиеся вокруг него весь день, наконец успокоились, погрузившись в лёгкую, едва заметную пульсацию. Он открыл дверь и замер.
На столе, в центре комнаты, лежал конверт. Он был из плотной, дорогой бумаги, запечатанный сургучом, на котором алела печать императорского дома — золотой дракон, свернувшийся кольцом. Бран подошёл, взял конверт в руки, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Письма от императора не приходили просто так. Он сломал печать, развернул лист и пробежал глазами по строчкам, выведенным каллиграфическим почерком.
«Ученику академии Шрек Брану и его матери Лире. Его императорское величество приглашает вас на вечернюю трапезу в малом дворцовом зале. Желание его величества — побеседовать с вами о ваших подвигах и о будущем империи. Прошу вас быть в покоях императора с наступлением вечера. Сопровождение будет ждать вас у входа. С уважением, первый советник императорского двора Линь.»
Бран перечитал письмо дважды, трижды, пытаясь понять, что скрывается за этими вежливыми, но холодными словами. Император звал его. И Лиру. Не Девятку — его и мать. Это было странно, почти пугающе. Он сжал письмо в руке, чувствуя, как бумага хрустит, и вышел в коридор.
Лира ждала его у дверей своих покоев. Она была одета в простое, но опрятное платье, которое привезла из деревни, и в руках держала небольшую корзинку с вышивкой. Увидев Брана, она улыбнулась, но улыбка погасла, когда она заметила его лицо.
— Что случилось, сынок? — спросила она, подходя ближе.
— Нас пригласили к императору, — ответил Бран, протягивая ей письмо. — На ужин.
Лира пробежала глазами по строчкам, и её лицо побледнело.
— Император? — переспросила она, и в её голосе прозвучал страх. — Зачем? Что мы сделали?
— Ничего, мама, — сказал Бран, беря её за руку. — Наверное, просто хочет поговорить. О турнире, о культе, о том, что будет дальше.
— Но почему я? Я же простая деревенская женщина. Я не знаю этикетов, не знаю, как говорить с императорами…
— Ты моя мать, — твёрдо сказал Бран. — Этого достаточно.
Она посмотрела на него, и в её глазах, испуганных, но твёрдых, появилась решимость.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Раз зовут — значит, надо.
Они вышли из покоев, и у входа их уже ждал слуга в ливрее императорского двора. Он молча поклонился и повёл их по длинным коридорам, мимо мраморных статуй и золотых светильников, мимо стражников, которые замирали, провожая их взглядами. Всё здесь дышало величием и древней силой, и Бран чувствовал, как Лира всё сильнее сжимает его руку.
Малый дворцовый зал оказался не таким огромным, как тронный, но не менее роскошным. Стены его были обиты тёмным бархатом, на котором мерцали золотые драконы, а потолок, расписанный сценами из древних мифов, уходил вверх на несколько этажей. В центре стоял длинный стол, накрытый на четверых, и за ним, в креслах с высокими спинками, сидели двое.
Император Небесного Доу был одет в простое, но дорогое платье — тёмно-синий халат, расшитый серебряными нитями, и на голове его не было короны. Он выглядел старше, чем на турнире, усталее, но в его глазах, глубоких и проницательных, горел всё тот же огонь. Рядом с ним, чуть поодаль, сидел Дугу Бо. Его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, сегодня смотрели на Брана с чем-то похожим на уважение.
— Проходите, — сказал император, поднимаясь. Голос его был спокоен, но в нём чувствовалась сила, накопленная десятилетиями. — Садитесь, не стесняйтесь. Сегодня мы не на официальном приёме, а просто за ужином.
Лира, бледная, но держащаяся прямо, поклонилась, и Бран, следуя её примеру, сделал то же самое. Они сели на свободные места, и слуги, бесшумные, как тени, наполнили бокалы.
— Я давно хотел поговорить с тобой, Бран, — сказал император, глядя на него поверх бокала. — И с твоей матерью. Ты — один из самых необычных мастеров, которых я видел за свою жизнь. Твоя сила, твои духи, твоя связь с мёртвыми — всё это вызывает уважение. И страх.
— Страх? — переспросил Бран, чувствуя, как Лира сжала его руку под столом.
— Да, — кивнул император. — Люди боятся того, чего не понимают. Мои советники, мои генералы — они боятся тебя. Они боятся, что ты станешь угрозой для империи. Но я… я вижу другое.
Он отставил бокал и посмотрел на Лиру.
— Вырастить такого сына в одиночку, в глухой деревне, без связей, без защиты — это подвиг, женщина. Я знаю, что ваш муж погиб, защищая его. Я знаю, что вы отдали всё, чтобы он выжил. И я хочу, чтобы вы знали: ваши жертвы не напрасны.
Лира, к удивлению Брана, не заплакала. Она только кивнула, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который он видел в ней, когда она провожала его в академию.
— Я не жду наград, ваше величество, — сказала она, и голос её был твёрд. — Я просто хочу, чтобы мой сын был жив. И счастлив.
Император улыбнулся — редкость, которую Бран видел всего несколько раз.
— Счастлив, — повторил он. — Это то, чего мы все хотим. Но иногда счастье требует жертв.
Он повернулся к Брану.
— Ты знаешь, что культ Кхтона не исчез. Они отступили, но они вернутся. И когда это случится, ты будешь в центре событий. Твоя сила — это ключ. Ключ, который может открыть Врата. Или закрыть их.
— Я знаю, — ответил Бран.
— Дугу Бо рассказал мне о твоём четвёртом кольце, — продолжал император. — О генерале Лонг Чэне, о воинах Легиона. Это великая сила. Но сила, которая требует великой ответственности. Ты готов к этому?
— Я готов, — сказал Бран, и в его голосе не было сомнений.
Император посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл его на Лиру.
— Ваш сын — редкий человек, — сказал он. — Он не ищет власти, не ищет славы. Он просто хочет защитить тех, кого любит. Это то, что отличает героев от простых воинов.
Лира улыбнулась, и в её улыбке была гордость.
— Я всегда знала, что он особенный, — сказала она. — Ещё с тех пор, как он маленьким приносил мне цветы с поля.
Бран почувствовал, как к щекам приливает кровь. Дугу Бо, сидевший рядом, усмехнулся.
— Не смущайся, мальчик, — сказал он. — Твоя мать имеет право гордиться.
Ужин продолжался. Император расспрашивал о деревне, о жизни, о том, как Лира растила сына. Она рассказывала, и в её голосе было столько тепла, что даже холодные стены дворца, казалось, стали уютнее. Дугу Бо, обычно молчаливый, вставлял короткие замечания, и в его глазах, жёлтых, как у змеи, Бран видел уважение.
Когда ужин подошёл к концу, император встал.
— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал он. — Пока я жив, вы под моей защитой. И ваша мать, и ваши друзья. Культ не посмеет тронуть вас в моей столице.
— Спасибо, ваше величество, — сказал Бран, вставая.
— Не благодари, — ответил император. — Просто не подведи.
Они покинули зал, и Лира, вздохнув, оперлась на руку Брана.
— Как всё странно, — сказала она. — Император, дворец, эти разговоры… А я ведь простая деревенская женщина.
— Ты моя мать, — ответил Бран. — Это важнее любых титулов.
Она улыбнулась, и они пошли обратно, оставляя за спиной зал, где умирал закат и начиналась новая ночь.
Луна уже поднялась высоко, заливая императорский дворец серебристым светом, когда Бран и Лира вышли из малого дворцового зала. Свет магических светильников, мягкий, золотистый, падал на мраморные плиты, создавая причудливые узоры из света и тени. Вокруг было тихо — слуги разошлись, стражники, вытянувшись, замерли у дверей, и только где-то вдалеке, в саду, пели ночные птицы, нарушая тишину.
Лира шла, опираясь на руку Брана, и её дыхание было ровным, спокойным. Она молчала, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Бран чувствовал, как её пальцы, тёплые, родные, сжимают его руку, как она старается не показать, как устала, как напугана. Он знал — для неё этот вечер был тяжелее любого боя. Для него тоже.
— Ты как, мама? — спросил он, когда они свернули в коридор, ведущий к её покоям.
— Хорошо, — ответила она, и в её голосе не было привычной бодрости, только усталость. — Просто… всё это так необычно. Император, дворец, эти разговоры о войне, о культе… Я ведь простая деревенская женщина, Бран. Я привыкла к тишине, к полям, к тому, что моя жизнь — это дом, огород, соседи. А здесь… здесь всё чужое. Большое. Страшное.
— Я понимаю, — тихо сказал Бран. — Я тоже привыкал.
Она остановилась, повернулась к нему и посмотрела в глаза. В её взгляде была такая глубина, такая любовь, что у Брана сжалось сердце.
— Ты не бойся за меня, сынок, — сказала она. — Я справлюсь. Я сильная. Я вырастила тебя, не так ли? А ты… ты воин. Ты нужен этому миру. Ты нужен своим друзьям. Не думай обо мне. Делай то, что должен.
— Мама…
— Не спорь, — перебила она, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которую Бран помнил с детства. — Иди. Твои учителя, наверное, ждут. А я… я посплю. Завтра испеку пирожки. Твои любимые.
Она обняла его, и в этом объятии было всё: и боль разлуки, и радость встречи, и гордость, и надежда. Бран прижал её к себе, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Спокойной ночи, мама, — прошептал он.
— Спокойной ночи, сынок, — ответила она.
Она ушла, и Бран долго стоял, глядя на закрывшуюся дверь. Потом повернулся и пошёл к себе.
Коридоры были пусты, и его шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом в мраморных стенах. Свет магических светильников, мягкий, золотистый, падал на пол, создавая причудливые узоры из света и тени. Где-то вдалеке слышались голоса — слуги переговаривались, готовясь ко сну, где-то звенела посуда, где-то смеялись. Обычная жизнь, обычный вечер. Но для Брана этот вечер был особенным.
Он открыл дверь своих покоев и замер.
В комнате, у окна, стояли трое. Флендер, опираясь на подоконник, смотрел на луну, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было задумчивым, почти печальным. Юй Сяоган сидел в кресле, перебирая какие-то свитки, и его пальцы, тонкие, нервные, дрожали. Лю Эрлун, скрестив руки на груди, стояла у стены, и в её глазах, обычно таких спокойных, горел огонь.
— Ты вернулся, — сказал Флендер, не оборачиваясь. — Мы ждали.
— Простите, — ответил Бран, закрывая дверь. — Я не знал, что вы придёте.
— Мы и не собирались, — сказал Юй Сяоган, откладывая свитки. — Но когда узнали, что император пригласил тебя на ужин… захотели узнать, о чём говорили.
— Это был частный разговор, — начал Бран, но Лю Эрлун перебила его.
— Мы не спрашиваем из любопытства, — сказала она, и в её голосе прозвучала та особая, командирская нотка, которая не терпела возражений. — Мы спрашиваем, потому что это важно. Император не приглашает просто так. Никогда.
Бран молчал, собираясь с мыслями. Потом, тяжело вздохнув, рассказал всё. О приглашении, о разговоре, о словах императора, о Дугу Бо, о том, как Лира держалась, как говорила.
Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Флендер, наконец, обернулся, и в его глазах Бран увидел то, чего никогда не видел раньше — уважение.
— Твоя мать — сильная женщина, — сказал он. — Не каждая выдержала бы такой разговор.
— Она всегда была сильной, — ответил Бран.
— Император прав, — сказал Юй Сяоган, вставая. — Твоя сила — это ключ. И то, как ты её используешь, определит судьбу этого мира.
— Я знаю, — ответил Бран.
— Но есть и хорошие новости, — сказала Лю Эрлун, и её голос стал мягче. — Мы нашли зацепку.
Бран замер.
— Зацепку? — переспросил он.
— Да, — кивнул Флендер. — Разведчики донесли, что в горах, к северу от столицы, видели странные огни. И символы. Те самые, что оставляет культ.
— Мы думаем, что там может быть один из их алтарей, — добавил Юй Сяоган. — Или, возможно, что-то более важное. Но чтобы проверить, нужно отправить отряд. И этот отряд — вы.
Бран почувствовал, как сердце забилось быстрее.
— Когда? — спросил он.
— Через месяц, — ответил Флендер. — У вас будет месяц на подготовку. Месяц, который станет самым тяжёлым в вашей жизни.
— Почему? — спросил Бран.
— Потому что вы должны быть готовы ко всему, — сказала Лю Эрлун. — К теням, к жрецам, к Кхтону. Мы будем гонять вас до седьмого пота, до кровавых мозолей, до полного истощения. И если вы выдержите — у вас будет шанс.
— А если нет? — спросил Бран.
— Тогда вы погибнете, — честно ответил Флендер. — Все.
В комнате снова повисла тишина. Бран смотрел на учителей, на их лица, на их глаза, и видел в них не страх, не сомнение — только решимость.
— Мы выдержим, — сказал он.
— Надеюсь, — ответил Флендер.
Они ушли, и Бран остался один. Он сел на кровать, чувствуя, как ноги подкашиваются, как силы покидают его. Голова шумела, в висках стучало, но внутри, в духовном море, было тихо.
— Тяжёлый вечер, — раздался голос Хельга. Тёплый, спокойный, как отцовская рука на плече.
— Тяжёлый, — мысленно ответил Бран.
— Ты хорошо держался, — сказал Хельг. — И твоя мать… она была великолепна.
— Она испугалась, — ответил Бран. — Я видел.
— Испугалась, — согласился Хельг. — Но не сдалась. Это главное.
— Ты знал, что император пригласит нас?
— Знал, — честно ответил Хельг. — Я чувствовал. Такие приглашения не бывают случайными.
— Почему ты не сказал?
— Потому что это должно было случиться. Ты должен был поговорить с императором. Увидеть его. Понять, что он не враг. Что он… такой же, как мы.
— Такой же?
— Он тоже боится, — сказал Хельг. — Боится за свою империю, за своих людей. Он стар, он устал, но он не сдаётся. Как и мы.
Бран молчал, глядя в потолок. Где-то вдалеке, в саду, пели ночные птицы. Где-то в коридорах слышались шаги. Где-то в столице засыпали люди, не зная, что ждёт их впереди.
— Спи, — сказал Хельг. — Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые испытания.
— Я не могу, — ответил Бран. — Слишком много мыслей.
— Тогда закрой глаза, — сказал Хельг. — Пусть тело отдохнёт, даже если разум бодрствует.
Бран послушался. Он закрыл глаза, и в темноте, под веками, начали появляться образы. Лира, стоящая на пороге. Император, смотрящий на него поверх бокала. Флендер, говорящий о смерти. Всё это смешалось в один огромный, невыносимый комок, который давил на грудь, мешал дышать.
— Ты не один, — сказал Хельг. — Я с тобой. Всегда.
— Я знаю, — ответил Бран.
Он лежал так долго, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, как тяжесть становится легче, как мысли успокаиваются. И в какой-то момент, сам не заметив как, он провалился в сон.
Ему снилась Лира. Она стояла на крыльце их деревенского дома, держа в руках корзинку с пирожками, и улыбалась. Рядом, в тени, стоял Хельг. Он не говорил, просто смотрел на неё, и в его глазах была такая любовь, что Бран, проснувшись, долго лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по щекам текут слёзы..
А где-то в столице, в покоях императора, Дугу Бо сидел у окна и смотрел на звёзды. Его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас были задумчивыми, почти печальными.
— Что скажешь? — спросил император, сидящий в кресле напротив.
— Он готов, — ответил Дугу Бо. — Не полностью, но готов. Ещё месяц — и он станет тем, кем должен быть.
— А его друзья?
— Тоже. Они сильны. Сильнее, чем мы думали.
Император кивнул.
— Тогда готовьтесь, — сказал он. — Месяц — это немного. Но, надеюсь, достаточно.
Дугу Бо кивнул и снова посмотрел на звёзды. Где-то там, в темноте, ждала тьма. Но здесь, на земле, ещё горел свет.
Глава 69. Трофей
Месяц пролетел как один миг. Тридцать дней, за которые Девятка Шреков превратилась из команды, только что получившей новые кольца, в настоящую боевую единицу, способную противостоять любой угрозе. Тридцать дней, наполненных потом, кровью, болью и бесконечными тренировками, которые вели лучшие мастера континента. Чжао Уцзы гонял их до седьмого пота, заставляя выдерживать чудовищную гравитацию часами. Лю Эрлун учила их атаковать, не оставляя врагу ни единого шанса. Флендер и Юй Сяоган разрабатывали тактики, которые должны были сработать в самых безнадёжных ситуациях. Дугу Бо травил их своими ядами, приучая организм к сопротивлению. А по ночам, когда тело отказывалось подчиняться, они собирались вместе и просто сидели, чувствуя, как растёт их связь, их доверие, их сила.
И вот этот день настал.
Утро, когда Девятка должна была отправиться в поход, выдалось ясным и холодным. Небо над столицей было чистым, без единой тучки, и солнце, только что поднявшееся над крышами дворцов, заливало площадь перед главными воротами золотистым светом. Но тепла не было — ветер, дующий с севера, приносил с собой запах гари и той особенной, могильной сырости, которая остаётся после прохода теней. Вокруг, насколько хватало глаз, выстроились гвардейцы в парадных мундирах, и их золотые доспехи сверкали так ярко, что на них было больно смотреть.
Площадь перед дворцом была заполнена людьми. Здесь собрались не только ученики академии Шрек и мастера — здесь были все, кто имел отношение к предстоящему походу. Военные советники, генералы, чиновники, слуги — все они пришли посмотреть на тех, кто отправлялся в самое сердце тьмы. Но главными среди этой толпы были те, кто приехал проститься с детьми.
Родители Нин Ронрон приехали ещё накануне. Нин Фэнчжи, глава Секты Семи Сокровищ, стоял рядом с дочерью, и его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, сейчас было напряжённым, почти испуганным. Рядом с ним, чуть позади, стояли двое — Костяной Доуло Гу Жун, сухопарый старик с острыми чертами лица, и Доуло Меча Чэнь Синь, молчаливый мечник, чьи глаза, казалось, видели всё и всех насквозь. Они не говорили, просто смотрели на Нин Ронрон, и в их взглядах было столько любви и гордости, сколько не могли выразить никакие слова.
— Дедушка, — тихо сказала Нин Ронрон, прижимаясь к Гу Жуну. — Я вернусь. Обещаю.
— Вернись, — ответил старик, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. — Вернись, внучка. Мы будем ждать.
Чэнь Синь, молчавший всё это время, положил руку ей на плечо. В его прикосновении не было силы — только тепло. Только вера.
Дай Мубай стоял чуть поодаль, и рядом с ним, обняв его за плечи, стояли его родители. Его отец, император соседней державы, был высоким, статным мужчиной с властным лицом и тяжёлым взглядом. Он не говорил много — императоры не привыкли к долгим прощаниям. Но в его глазах, когда он смотрел на сына, было что-то, чего Дай Мубай никогда не видел раньше. Страх.
— Возвращайся, — коротко сказал он.
— Вернусь, — ответил Дай Мубай.
Мать, красивая женщина с мягкими чертами лица, не скрывала слёз. Она обнимала сына, и её руки, такие тёплые, такие родные, дрожали.
— Береги себя, — шептала она. — Береги себя, сынок.
— Мама, — сказал Дай Мубай, и его голос, обычно такой твёрдый, сейчас был мягким. — Я справлюсь. Мы все справимся.
Чжу Чжуцин стояла в стороне, почти невидимая в тени своего отца. Он был невысоким, плотным мужчиной, и в его глазах, тёмных, глубоких, горел тот же огонь, что и у дочери. Они не обнимались, не говорили — просто стояли рядом, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.
— Возвращайся, — сказал он.
— Вернусь, — ответила она.
Родители Оскара, Ма Хунцзюня и остальных приехать не могли — их семьи были слишком далеко, или слишком бедны, или слишком напуганы. Но император позаботился о них, как обещал. Их матери были в безопасности, под защитой личной гвардии, и это знание грело лучше любых объятий.
Лира стояла рядом с Браном, и её лицо, обычно такое спокойное, сейчас было бледным, почти прозрачным. Она не плакала, не говорила, просто смотрела на сына, и в этом взгляде было всё: и боль разлуки, и гордость, и страх, и надежда.
— Мама, — тихо сказал Бран.
— Я знаю, — ответила она. — Не говори ничего. Я знаю.
Она обняла его, и в этом объятии было столько тепла, сколько не могли дать никакие слова.
В этот момент на трибуну, возвышавшуюся над площадью, поднялся император. Он был в парадных одеждах — золотая мантия, расшитая драконами, корона на голове, скипетр в руке. Его лицо было спокойным, но в глазах, глубоких и проницательных, горел тот самый огонь, который Бран видел на ужине.
— Дорогие подданные, гости, воины! — начал он, и его голос, усиленный магией, разнёсся над площадью. — Сегодня мы провожаем тех, кто отправляется в самое сердце тьмы. Тех, кто будет сражаться с культом Кхтона. Тех, кто защитит наш мир.
Толпа замерла, и в тишине каждое слово императора звучало особенно весомо.
— Я не буду говорить о долге, о чести, о славе, — продолжал он. — Вы и так знаете это. Я скажу только одно: возвращайтесь. Возвращайтесь живыми. Возвращайтесь с победой. Потому что вы — наша надежда. Вы — наше будущее.
Он повернулся к Девятке, и в его глазах, обычно таких холодных, сейчас светилось что-то тёплое, почти человеческое.
— Я горжусь вами, — сказал он. — И я буду ждать вашего возвращения.
Толпа взорвалась аплодисментами.
Аплодисменты стихли, и император, спустившись с трибуны, подошёл к Девятке. Вблизи он казался старше, чем на расстоянии — морщины, которых Бран раньше не замечал, глубокими бороздами прорезали его лицо, а в глазах, таких спокойных и властных, светилась усталость, накопленная годами правления. Но когда он смотрел на молодых воинов, стоявших перед ним, в этой усталости появлялось что-то новое — надежда, смешанная с тревогой.
— Вы знаете, куда идёте, — сказал он, и его голос, обращённый теперь только к ним, звучал тише, но не менее твёрдо. — Дугу Бо передал вам карты, донесения, всё, что мы знаем об этих местах. Но помните: там, куда вы отправляетесь, нет карт, нет донесений. Только тьма. И вы.
Он остановился напротив Тан Саня, глядя ему прямо в глаза.
— Ты — лидер. Ты отвечаешь за них. За каждого. Если кто-то должен будет вернуться, чтобы спасти остальных — это будешь ты.
— Я знаю, ваше величество, — ответил Тан Сань, и его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.
Император кивнул и перевёл взгляд на Дай Мубая.
— Твой отец — правитель, — сказал он. — Он знает, что такое ответственность. И ты знаешь. Твоя задача — держать строй. Чтобы никто не дрогнул.
— Не дрогнут, — ответил Дай Мубай, и в его голосе была такая уверенность, что император чуть заметно улыбнулся.
Он прошёл вдоль строя, останавливаясь перед каждым. Сяо У встретила его взгляд с вызовом, и он, усмехнувшись, сказал:
— Ты — быстрая. Это твоё оружие. Но помни: иногда скорость — это не только атака. Иногда это спасение.
— Я помню, — ответила Сяо У, и её голос, обычно такой звонкий, сейчас был серьёзным.
Чжу Чжуцин, стоявшая чуть поодаль, почти невидимая в тени, услышала:
— Ты — тень. Но даже тень должна возвращаться к свету. Возвращайся.
— Вернусь, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше, чем в любых обещаниях.
Оскару и Нин Ронрон император сказал:
— Вы — сердце этой команды. Без вас они слабее. Берегите друг друга.
— Будем, — ответили они почти одновременно, и в их голосах звучала одна на двоих решимость.
Ма Хунцзюнь, обычно такой шумный и весёлый, стоял молча, и когда император подошёл к нему, сказал:
— Ты — огонь. Но даже огонь иногда нужно сдерживать. Учись.
— Научусь, — ответил Толстяк, и в его голосе впервые за долгое время не было шутки.
Император остановился перед Сераной. Она стояла прямо, бледная, но твёрдая, и её холод, обычно такой сдерживаемый, сегодня вырывался наружу, заставляя воздух вокруг неё дрожать.
— Ты — лед, — сказал император. — Ты можешь заморозить всё вокруг. Но помни: лёд не только убивает. Лёд сохраняет. Береги их.
— Буду, — ответила Серана, и в её голосе не было страха — только холодная, спокойная решимость.
И наконец, он подошёл к Брану. Они смотрели друг на друга долго, очень долго, и Бран чувствовал, как этот взгляд проникает в самую душу, оценивает, взвешивает, решает.
— Ты — ключ, — сказал император, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я не знаю, что ждёт вас там. Но я знаю одно: без тебя они не вернутся. А без них — ты не вернёшься. Помни это.
— Помню, — ответил Бран.
Император кивнул и, повернувшись, поднял руку. На площадь вынесли огромное знамя — золотой дракон на синем поле, символ империи. Оно развевалось на ветру, и в его полотнище, казалось, была заключена вся сила, вся история, вся надежда этого мира.
— Это знамя, — сказал император, — будет с вами. Оно напомнит вам о том, за что вы сражаетесь. О тех, кто ждёт вашего возвращения. О доме.
Он передал знамя Тан Саню, и тот, приняв его, поднял над головой.
— Мы вернёмся, — сказал он, и его голос разнёсся над площадью. — Мы вернёмся с победой.
Толпа снова взорвалась аплодисментами, и в этом гуле Бран слышал крики, слёзы, надежду.
Лира подошла к нему, и в её глазах, мокрых от слёз, светилась та самая гордость, которую он видел в ней, когда она провожала его в академию.
— Береги себя, сынок, — сказала она, и её голос дрожал.
— Береги себя, мама, — ответил он.
Она обняла его, и в этом объятии было всё: и боль разлуки, и радость встречи, и надежда, и вера.
— Я буду ждать, — прошептала она. — Всегда.
— Я вернусь, — ответил он.
Они стояли так долго, не в силах разомкнуть объятия. Вокруг кипела жизнь, кричали, плакали, обнимались, но для них сейчас существовали только они двое.
Когда Лира наконец отпустила его, Бран повернулся к Девятке.
— Пора, — сказал Тан Сань.
Они двинулись к воротам, и толпа расступилась перед ними. Впереди шёл Тан Сань со знаменем, за ним — Дай Мубай и Чжу Чжуцин, потом — Сяо У, Оскар, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь. Серана и Бран замыкали строй.
У ворот их ждали кони — огромные, сильные, готовые к долгому пути. Бран оглянулся в последний раз, посмотрел на мать, на учителей, на императора, на всех этих людей, которые верили в них. И повернулся к дороге.
— Вперёд, — сказал Тан Сань.
И они двинулись, оставляя позади столицу, оставляя дом, оставляя всё, что знали и любили.
Колонна растянулась по тракту на многие лиги, медленно двигаясь на север, туда, где в серой дымке угадывались очертания гор. Там, за этими горами, по словам разведчиков, находились древние руины, где культ Кхтона оставил свои символы, где, возможно, скрывался один из их алтарей. Дорога была долгой, и впереди было много дней пути, но уже сейчас, на первом переходе, Бран чувствовал, как меняется воздух. Он становился тяжелее, суше, пропитаннее запахом гари и той особенной, могильной сырости, которая остаётся после прохода теней.
Они ехали молча, каждый думал о своём. Тан Сань, впереди, держал знамя, и его полотнище, золотой дракон на синем поле, развевалось на ветру, напоминая о том, за что они сражаются. Дай Мубай и Чжу Чжуцин ехали рядом, и в их молчании чувствовалась та особая связь, которая бывает только у тех, кто прошёл через огонь и воду. Сяо У, обычно такая живая и говорливая, сегодня была тиха, и только изредка поглядывала на Тан Саня, словно проверяя, всё ли в порядке. Оскар и Нин Ронрон, как всегда, держались вместе, и их руки, сжимавшие поводья, почти касались. Ма Хунцзюнь, единственный, кто, кажется, совсем не изменился, жевал сушёное мясо, припасённое в дорогу, и довольно жмурился, глядя на проплывающие мимо поля.
Серана ехала рядом с Браном, и её холод, обычно такой ощутимый, сегодня был сдержан — она специально сдерживала его, чтобы не мешать остальным. Её лицо было бледным, но в глазах горел тот самый огонь, который делал её такой сильной.
Они ехали дальше, и солнце, поднимавшееся всё выше, заливало дорогу золотым светом. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались поля, убранные, пустые, и только редкие деревья нарушали эту бескрайнюю пустоту. Где-то вдалеке кричали птицы, где-то мычали коровы, где-то лаяли собаки — обычная жизнь, обычный день. Но для них этот день был особенным.
Впереди, на краю дороги, показалась небольшая деревня. Дома были низкими, приземистыми, с соломенными крышами, и от них пахло дымом и свежим хлебом. Люди, увидев колонну, высыпали на улицу, и в их глазах Бран видел и страх, и надежду. Они знали, кто идёт. Они знали, зачем.
Тан Сань, подняв руку, остановил колонну.
— Привал, — сказал он. — Отдохнём, поедим, напоим лошадей.
Они спешились, и тут же к ним подбежали деревенские. Старуха с корзинкой яблок, мужчина с кувшином молока, дети, разглядывающие воинов с любопытством и восторгом.
— Возьмите, — сказала старуха, протягивая корзинку Брану. — Это вам. В дорогу.
— Спасибо, — ответил он, принимая подарок.
— Вы идёте туда, где тьма, — сказал мужчина, и в его голосе был страх. — Вы вернётесь?
— Вернёмся, — ответил Тан Сань, и в его голосе была такая уверенность, что люди, казалось, поверили.
Они сидели у колодца, ели яблоки, пили молоко, и Бран чувствовал, как силы возвращаются к нему. Серана, привалившись к его плечу, смотрела на детей, которые играли неподалёку, и в её глазах, обычно таких холодных, сейчас было что-то тёплое, почти нежное.
— Ты когда-нибудь хотела детей? — спросил он.
Она посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло удивление.
— Не знаю, — честно ответила она. — Я никогда об этом не думала. Моя жизнь была… другой.
— А теперь?
— Теперь… — она замолчала, собираясь с мыслями. — Теперь я думаю. Иногда.
Бран улыбнулся и взял её за руку.
— У нас будет время подумать, — сказал он. — После того, как всё закончится.
— А если не закончится?
— Закончится, — ответил он. — Должно.
Они сидели так до вечера, глядя, как солнце садится за горизонт, как небо окрашивается в багровые и золотые тона. Потом Тан Сань поднялся, и его голос, спокойный и уверенный, разнёсся над деревней.
— Пора, — сказал он.
Они сели на коней и двинулись дальше, оставляя позади деревню, оставляя людей, оставляя надежду, которую они подарили.
К вечеру третьего дня пути дорога, по которой ехала Девятка, начала меняться. Поля, ещё вчера такие бескрайние и пустые, уступили место холмам, поросшим чахлым кустарником. Земля здесь была другой — серой, выжженной, словно её коснулась чья-то огромная, невидимая рука. Воздух стал тяжелее, и в нём появился тот самый запах, который Бран научился узнавать за эти месяцы — запах гари, тлена и той особенной, могильной сырости, которая остаётся после прохода теней.
Они ехали молча, и даже Сяо У, обычно такая говорливая, сегодня была тиха. Её глаза, всегда такие живые, сейчас были прикованы к горизонту, где в серой дымке угадывались очертания гор. Там, за этими горами, по словам разведчиков, находились древние руины, где культ Кхтона оставил свои символы. Там, возможно, был алтарь.
— Они близко, — раздался голос Хельга, и в нём Бран услышал тревогу. — Я чувствую их. Тени.
— Сколько? — мысленно спросил Бран.
— Много. Больше, чем когда-либо.
Бран сжал поводья. Четыре его кольца — серое, тёмно-серое, чёрное и чёрное с золотом — отозвались лёгкой пульсацией. Они были готовы.
Тан Сань, ехавший впереди, поднял руку. Колонна остановилась.
— Чувствуете? — спросил он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение.
— Да, — ответил Дай Мубай, оглядываясь. — Тишина. Слишком тихо.
И действительно, тишина была неестественной. Не слышно было птиц, не слышно было ветра, даже лошади, обычно такие спокойные, начали беспокоиться, прядая ушами и вздрагивая.
— Они здесь, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Приготовьтесь.
Тени появились неожиданно, как всегда. Они вылезали из-под земли, из-за камней, из самого воздуха, и их было так много, что они заслоняли собой горизонт. Чёрные, бесформенные, с горящими пустотой глазами, они неслись на Девятку, и в их вое было что-то древнее, голодное, неумолимое.
— В круг! — крикнул Тан Сань, и Девятка, как один, заняла боевые позиции.
Нин Ронрон, не теряя ни секунды, активировала Пагоду Семи Сокровищ. Четыре её кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — вспыхнули, и её усиление, распределённое по всем, заставило их почувствовать прилив сил. Первое умение, Усиление Пагоды, удвоило силу атаки каждого. Второе, Защита Пагоды, укрепило их тела. Третье, Скорость Пагоды, сделало движения почти неуловимыми. Четвёртое, Духовное Усиление, ускорило восстановление духовной силы.
Оскар, стоя рядом с ней, швырнул свои эликсиры. Усиливающий Шар, Укрепляющий Эликсир, Восстанавливающий Эликсир, Скоростной Нектар — всё, что у него было, он бросил в бой, и Девятка, проглотив их на лету, почувствовала, как силы возвращаются.
Дай Мубай, активировав Тигриную Шкуру, рванул вперёд. Его четвёртое умение, Прыжок Тигра, обрушилось на первую волну теней с такой силой, что они разлетелись в стороны, не в силах противостоять. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, появилась за спинами врагов, и её когти, усиленные четвёртым умением, Прыжком во Тьме, разрывали тени одну за другой.
Сяо У, используя свою скорость, носилась по полю боя, как вихрь. Её четвёртое умение, Ярость Кролика, удвоило её скорость, и она, появляясь то тут, то там, наносила удары, от которых тени рассыпались в прах.
Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на врагов огненный дождь. Огненные шары сыпались градом, выжигая целые участки земли, и тени, попадавшие под них, исчезали, не оставляя следа.
Тан Сань, стоя в центре, активировал четвёртое умение. Синяя Сеть взметнулась в воздух, опутывая десятки теней сразу, сковывая их движения. Его лозы, усиленные новым умением, были везде — на земле, в воздухе, на стенах, и они двигались, как живые, подчиняясь его воле.
Серана, стоя рядом с Браном, активировала четвёртое умение. Ледяные Копья вырвались из её рук, пронзая тени одну за другой. Её холод, обычно такой сдержанный, сейчас вырывался наружу, замораживая всё вокруг.
Бран, чувствуя, как силы переполняют его, активировал второе умение. Молчаливый Суд обрушился на тени, и те, завыв, заметались, не в силах противостоять голосам забытых душ. Его четвёртое кольцо пульсировало, готовое выпустить воинов Легиона, но он сдерживал себя — пока не нужно.
Тени наступали волнами, но Девятка держалась. Они сражались слаженно, как единый механизм, и Бран чувствовал, как растёт их связь, их доверие, их сила.
— Они отступают, — сказал Элекс.
Бран посмотрел вперёд. Тени, ещё недавно такие многочисленные, начали таять, растворяться в воздухе. Не исчезли, не отступили — именно таяли, как утренний туман, уходя куда-то вглубь, к горам.
— Это только начало, — сказал Тан Сань, опуская лозы. — Они почуяли нас. Мы близко.
— Близко, — подтвердил генерал Лонг Чэнь. — Алтарь там, за горами. Они не пропустят нас без боя.
Девятка, тяжело дыша, смотрела на горы, где в серой дымке угадывались очертания древних руин. Впереди была тьма. Но они были готовы.
Тени отступали, но не исчезали. Они текли по склонам холмов, как чёрная река, уходя всё дальше в горы, и Девятка, не сговариваясь, двинулась за ними. Бран чувствовал, как это неправильно — идти туда, куда ведёт враг, но другого пути не было. Там, в глубине, за этими скалами, ждал алтарь. И если они хотели остановить культ, они должны были добраться до него.
Первый час пути дался легко. Тени не нападали, только уходили, исчезая в расщелинах, прячась в тенях скал, и Бран знал — они ждут. Они выматывают, растягивают, заставляют тратить силы. Дорога становилась всё труднее. Тропа, по которой они шли, была узкой, каменистой, и лошади, испуганные запахом тьмы, то и дело вставали, отказываясь идти дальше. Пришлось спешиться и вести их в поводу.
— Они заманивают нас, — сказал Элекс. — Это ловушка.
— Я знаю, — мысленно ответил Бран. — Но выбора нет.
Серана шла рядом, и её лицо было напряжённым. Она чувствовала то же, что и он — холод, который становился всё сильнее, всё ощутимее. Это был не её холод. Это был холод Кхтона.
— Они близко, — сказала она.
— Знаю.
Второй час пути стал тяжелее. Тени, которые до этого только уходили, начали атаковать. Они выскакивали из-за камней, налетали с флангов, исчезали, появлялись снова. Это было не сражение — это была пытка. Они не пытались убить, только задержать, измотать, вынудить ошибиться.
Дай Мубай, шедший первым, отбивался от них когтями, но тени были везде. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась достать их там, где они прятались, но они ускользали, растворялись, появлялись снова.
Сяо У, используя свою скорость, носилась между ними, нанося удар за ударом, но их было слишком много.
— Бесконечны! — крикнула она, и в её голосе впервые прозвучало отчаяние.
— Нет, — ответил Тан Сань, и его лозы, активированные четвёртым умением, опутали десятки теней сразу. — Они просто… многочисленны.
Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на них огненный дождь, и тени, завыв, отступили. Но ненадолго.
К третьему часу пути они выдохлись. Оскар, раздавая последние эликсиры, тяжело дышал. Нин Ронрон, бледная, держалась за его руку. Даже Сяо У, обычно неутомимая, едва переставляла ноги.
— Надо остановиться, — сказал Тан Сань. — Передохнуть.
— Нельзя, — ответил Бран, глядя вперёд. — Мы близко. Я чувствую.
Они пошли дальше. Солнце, уже клонившееся к закату, окрасило небо в багровые тона, и в этом свете скалы казались кровавыми, зловещими. Тени сгущались, и Бран знал — скоро.
Они вышли на плато, и там, внизу, в долине, увидели его.
Алтарь был огромным. Он был сложен из чёрного камня, который, казалось, впитывал свет, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы. Вокруг алтаря, на небольшом возвышении, стояли трое.
Первого Бран узнал сразу — Жрец Боли, тот самый, что ранил Серану. Его чёрный балахон был расшит серебряными нитями, изображающими сцены пыток и страданий, и его лицо, открытое, без капюшона, было спокойным, почти безмятежным.
Второй был ниже, шире в плечах, и его руки, голые до локтей, были покрыты странными символами, пульсировавшими багровым светом. Он улыбался — широко, по-детски, но в этой улыбке было что-то страшное, что-то голодное. Жрец Плоти.
И третий — Жрец Костей. Он стоял чуть поодаль, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы. Его балахон был расшит бледными, желтоватыми прожилками, похожими на кости, и на груди, прямо над сердцем, висел амулет — настоящая человеческая кость, выточенная в форме ключа.
Они смотрели на Девятку, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только пустота. Только ожидание.
— Они ждут, — сказал генерал Лонг Чэнь.
— Знаю, — ответил Бран. — И мы идём.
Девятка, собрав последние силы, двинулась вниз, к алтарю, к жрецам, к тьме, которая ждала их.
Они спустились в долину, и каждый шаг давался с трудом. Воздух здесь был тяжёлым, почти осязаемым, и в нём чувствовалась та самая, древняя сила, которая была старше любого из них, старше самого мира. Алтарь, сложенный из чёрного камня, возвышался в центре, и от него исходило такое давление, что даже дышать становилось трудно. Три жреца стояли неподвижно, как статуи, и только их пустые, белые глаза следили за каждым движением Девятки.
Бран шёл впереди, чувствуя, как четыре его кольца пульсируют в такт сердцу. Серана рядом, её холод, обычно такой сдерживаемый, вырывался наружу, покрывая землю вокруг тонкой коркой льда. Дай Мубай и Чжу Чжуцин прикрывали фланги, готовые к атаке. Сяо У, напряжённая, как струна, готова была сорваться с места в любой момент. Тан Сань, спокойный и уверенный, держал знамя, и его лозы, едва заметные, вились вокруг ног, готовые в любой момент опутать врага. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, держались в центре, их силы были наготове. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, сжимал кулаки, и огонь уже танцевал на его пальцах.
Жрец Боли, тот, что стоял слева, сделал шаг вперёд. Его лицо, молодое, почти красивое, исказила улыбка — кривая, страшная, полная предвкушения.
— О, снова ты, — сказал он, обращаясь к Серане, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над долиной. — Снова пришла страдать? Я помню твою боль. Она была… вкусной.
Серана, не дрогнув, посмотрела на него. Её лицо, бледное, но твёрдое, не выражало ничего, и только холод вокруг неё стал сильнее.
— Я пришла не страдать, — ответила она, и её голос был спокоен, как лёд. — Я пришла закончить то, что начала.
Жрец Боли рассмеялся — тихо, почти ласково.
— Закончить? — переспросил он. — Ты только начала, девочка. Твоя боль только начинается.
Жрец Плоти, стоявший в центре, шагнул вперёд, и его багровые символы засветились ярче. Он смотрел на Брана, и в его пустых глазах было что-то похожее на уважение.
— А ты, ключ, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Ты вырос. Я чувствую твою силу. Она… впечатляет. Но ты всё ещё слаб. Слаб, как и тогда.
Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо пульсировало, требуя выхода, но он сдерживал себя.
— Я пришёл закончить это, — сказал он. — Здесь и сейчас.
— Закончить? — Жрец Плоти усмехнулся. — Ты даже не представляешь, что здесь начинается, мальчик.
Жрец Костей, стоявший справа, медленно повернулся к Ма Хунцзюню. Его амулет, выточенный из человеческой кости, засветился, и он, наконец, заговорил. Его голос был низким, гортанным, и в нём не было насмешки — только холодная, спокойная уверенность.
— О, толстый, — сказал он, и его губы растянулись в улыбке — страшной, голодной, предвкушающей. — Я с тобой не закончил. Ты, жирная мразь, ещё легко отделался в прошлый раз. Мои кости хотели тебя. Хотели твои рёбра, твой позвоночник, твои пальцы. Но ты ушёл. Ты спрятался за спинами своих друзей. Теперь… теперь я не буду столь снисходительным.
Ма Хунцзюнь, обычно такой весёлый и беззаботный, побледнел. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали, но он не отступил.
— Приходи, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время не было шутки — только сталь. — Посмотрим, кто кого.
Жрецы переглянулись. Жрец Боли улыбнулся, Жрец Плоти кивнул, Жрец Костей шагнул вперёд.
— Тогда начнём, — сказал он.
Бой начался.
Жрец Костей шагнул вперёд, и земля под его ногами дрогнула. Из его рук вырвались костяные шипы, острые, как лезвия, и они летели прямо в Ма Хунцзюня, с такой скоростью, что Толстяк едва успел взлететь на своих Пылающих Крыльях. Шипы вонзились в камень, где он только что стоял, и от них разбежались трещины, глубокие, как раны. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, обрушил на жреца огненный дождь, но кости, покрывавшие его, как броня, выдержали удар.
— Слабый огонь, — усмехнулся Жрец Костей, стряхивая с себя пламя. — Мои кости пережили тысячелетия. Твой огонь — лишь искра.
Он рванул вперёд, и его руки, покрытые костяными наростами, вонзились в землю, поднимая волну шипов, которые летели прямо в Толстяка. Ма Хунцзюнь, уклоняясь, выпустил огненный вихрь, но кости были повсюду. Они росли из земли, из стен, из самого воздуха, и Толстяк, отбиваясь, отступал, теснимый к краю долины.
— Толстяк! — крикнула Чжу Чжуцин, бросаясь к нему, но её путь преградил Жрец Боли.
— Не торопись, девочка, — сказал он, и его голос, шипящий, как у змеи, заставил её замереть на месте. — Ты пойдёшь ко мне. Все вы пойдёте.
Он поднял руку, и Серана, стоявшая рядом, вскрикнула. Боль, та самая, что она чувствовала, когда её ранили, вернулась, ударив с такой силой, что она упала на колени. Жрец Боли улыбнулся, и его глаза, пустые, белые, засветились.
— Я помню твою боль, девочка, — сказал он. — Она была сладкой. Я хочу ещё.
— Не трогай её! — закричал Бран, бросаясь к Серане, но Жрец Плоти встал на его пути.
— Твой противник — я, ключ, — сказал он, и его руки, покрытые символами, засветились. — Посмотрим, на что ты способен без своих теней.
Он ударил, и Бран, выставив руки, попытался заблокировать удар. Но сила жреца была чудовищной. Он отлетел назад, врезавшись в скалу, и из его рта потекла кровь.
— Бран! — закричала Серана, пытаясь подняться, но Жрец Боли снова ударил, и она, закричав, упала.
— Не лезь, девочка, — сказал он. — Сейчас твоя очередь. Скоро.
Тан Сань, оценив обстановку, подал знак. Нин Ронрон, не теряя ни секунды, активировала Пагоду Семи Сокровищ, и её усиление, распределённое по всем, заставило их почувствовать прилив сил. Оскар, швырнув свои эликсиры, попытался поднять упавших, но жрецы не давали им времени.
Дай Мубай, активировав Тигриную Шкуру, рванул к Жрецу Плоти. Его четвёртое умение, Прыжок Тигра, обрушилось на жреца с такой силой, что тот отступил на шаг. Но его руки, покрытые символами, схватили Мубая, и он, закричав, отлетел назад.
— Слаб, — сказал Жрец Плоти, и его голос был спокоен. — Слаб, как и твой друг.
Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, появилась за спиной Жреца Боли, но он, даже не оборачиваясь, отбросил её ударом боли. Она вскрикнула, упала, и из её плеча потекла кровь.
— Не мешай, — сказал Жрец Боли. — Я ещё не закончил с девочкой.
Сяо У, используя свою скорость, попыталась прорваться к Серане, но Жрец Костей, подняв руку, преградил ей путь стеной из костей.
— Ты никуда не пойдёшь, — сказал он, и его голос был холоден. — Сначала толстый, потом ты. Все по очереди.
Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, поднялся. Его лицо было серым, на лбу выступила испарина, но он держался.
— Не лезь к ней, — сказал он, и его голос был твёрже, чем когда-либо. — Твой противник — я.
Он взлетел на Пылающих Крыльях, и его огонь, сконцентрированный, сжатый, ударил прямо в Жреца Костей. Тот, удивлённый, отступил, и Сяо У, проскочив в щель, подхватила Серану.
— Держись! — крикнула она.
Серана, бледная, но твёрдая, поднялась. Её четвёртое кольцо, чёрное, с ледяными узорами, засветилось, и она, взглянув на Жреца Боли, сказала:
— Моя боль — моя сила. Ты не отнимешь её.
Ледяные Копья вырвались из её рук, и Жрец Боли, не ожидавший такого, отступил, пытаясь укрыться за щитом боли. Но Серана была быстрее. Её лёд пронзил его защиту, и он, закричав, упал.
— Неплохо, — сказал он, поднимаясь. — Но этого мало.
Бран, опираясь на руку Тан Саня, поднялся. Его четвёртое кольцо пульсировало, и он, взглянув на Жреца Плоти, сказал:
— Ты хотел увидеть мою силу? Увидишь.
Он активировал четвёртое умение, и воины Павшего Легиона вырвались из его кольца. Они ринулись на Жреца Плоти, и тот, отступая, пытался сбить их с ног, но призраки были везде. Они рубили, кололи, крушили, и жрец, не выдержав, закричал.
— Слишком много! — крикнул он. — Слишком много!
— Это ещё не всё, — ответил Бран.
Он поднял руку, и его левая рука, та, на которой была кость титана, засветилась. Руны, древние, каменные, покрыли её, и земля под ногами жрецов дрогнула.
— Наследие Титана, — прошептал Бран.
Силуэт титана, огромный, древний, вырос за его спиной. Жрецы, увидев его, отступили, и в их пустых глазах впервые появился страх.
— Не может быть, — прошептал Жрец Костей. — Он пробудил его.
Титан ударил. Земля содрогнулась, и жрецы, не выдержав, упали на колени. Тени, окружавшие их, разбежались, и алтарь, треснув, начал разрушаться.
— Уходим! — крикнул Жрец Боли, поднимаясь. — Это не конец!
Они исчезли, растворившись в воздухе, и долина опустела.
Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его.
— Ты сделал это, — прошептала она.
— Мы сделали, — ответил он.
Глава 70. Кровавый след
Тишина, наступившая после исчезновения жрецов, была тяжелее камня. Она давила на уши, на глаза, на самую душу, и Бран, стоя на коленях в центре разрушенного алтаря, чувствовал, как эта тишина проникает в него, заполняя пустоту, которую он так долго учился принимать. Четыре его кольца, ещё недавно пульсировавшие в бешеном ритме, теперь затихли, погрузившись в лёгкую, едва заметную вибрацию, и только первое, серое, тёплое, продолжало своё ровное, спокойное вращение, напоминая о том, что он ещё жив.
Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась долина, и она была мертва. Не пуста — мертва. Трава здесь не росла, птицы не пели, даже ветер, казалось, боялся залетать в это место. Чёрный камень алтаря, треснувший под ударом титана, лежал грудами обломков, и от него исходил тот самый запах, который Бран научился узнавать за эти месяцы — запах гари, тлена и той особенной, могильной сырости, которая остаётся после прохода теней.
Серана, стоявшая рядом, сжимала его руку, и её холод, обычно такой острый и пронизывающий, сейчас был мягче, почти тёплым. Она не говорила ни слова — слова были не нужны. Её присутствие, её дыхание, её пальцы, сжавшие его ладонь, были единственным, что не давало ему провалиться в темноту.
Остальные члены Девятки медленно приходили в себя. Тан Сань, опираясь на знамя, поднялся первым. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но глаза, всегда такие спокойные, уже оценивали обстановку. Дай Мубай, тяжело дыша, сидел на камне, и Чжу Чжуцин, появившись из тени, молча положила руку ему на плечо. Сяо У, обычно такая живая, сидела на земле, обхватив колени руками, и только изредка поглядывала на Тан Саня, проверяя, всё ли в порядке. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах, но уже готовились раздавать эликсиры. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, сидел на обломке алтаря, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым, почти злым.
— Живы, — сказал Тан Сань, и в его голосе прозвучало облегчение. — Все живы.
— Живы, — эхом отозвался Дай Мубай. — Но надолго ли?
Бран поднял голову. Взгляд его упал на алтарь, на чёрные камни, которые ещё недавно были единым целым, а теперь лежали грудами обломков. И на одном из этих обломков, на самом большом, он увидел это.
Кровь. Она была тёмной, почти чёрной, и она не впитывалась в камень, а стекала по нему, оставляя за собой длинный, извилистый след. След, который уходил вглубь долины, туда, где в серой дымке угадывались очертания гор.
— Смотри, — раздался голос Хельга, и в нём Бран услышал тревогу. — Они ранены. Они оставляют след.
— Они хотят, чтобы мы пошли за ними, — ответил Бран, и в его голосе не было вопроса — только утверждение.
— Хотят, — согласился Элекс. — Или не хотят. Но след есть. И мы должны его проверить.
Бран встал, и Серана, почувствовав его движение, поднялась следом.
— Ты видишь? — спросил он, указывая на кровавый след.
Она посмотрела туда, куда он указывал, и её лицо, и без того бледное, стало ещё бледнее.
— Вижу, — ответила она. — Это их кровь?
— Или чья-то ещё, — сказал Тан Сань, подходя. — Но это единственная зацепка. Если они ранены, они могут быть слабы. Мы должны идти.
— Это может быть ловушка, — возразил Дай Мубай. — Они хотят, чтобы мы пошли за ними.
— Может быть, — согласился Тан Сань. — Но другого пути нет.
Они собрались у алтаря, и Бран, глядя на кровавый след, чувствовал, как внутри закипает что-то новое. Не страх, не злость — решимость.
— Идём, — сказал он.
И они пошли.
Дорога вглубь долины была тяжёлой. Камни, острые, скользкие, то и дело выскальзывали из-под ног, и каждый шаг давался с трудом. Воздух становился всё тяжелее, пропитаннее тем самым запахом, и Бран чувствовал, как его кольца начинают пульсировать быстрее, предупреждая об опасности.
— Они близко, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Я чувствую их. Они здесь, в этих горах. Но они ранены. Слабы. Если мы нагоним их сейчас…
— Нагоним, — сказал Бран.
Они шли, и кровавый след, извиваясь, уходил всё дальше, в самую глубину долины. Он был свежим — кровь ещё не успела засохнуть, и Бран знал — они близко.
Впереди показалась расщелина. Узкая, тёмная, она уходила вглубь скалы, и из неё тянуло холодом — не тем, что от Серан, а другим, могильным, высасывающим жизнь.
— Там, — сказал Хельг. — Они там.
Бран остановился, и Девятка, замерев, приготовилась.
— Идём, — сказал он.
И они вошли в расщелину, оставляя позади свет.
Расщелина, в которую они вошли, была не просто трещиной в скале — она была раной. Бран чувствовал это каждой клеткой своего тела, четырьмя кольцами, пульсировавшими в такт его сердцу, всей своей израненной, уставшей, но всё ещё живой душой. Стены её были не просто каменными — они были живыми. Они дышали. Они шептали. И в этом шёпоте, едва уловимом, почти неразличимом, Бран слышал голоса — те самые, что преследовали его с той самой ночи на границе, когда он впервые услышал Элекса.
Вокруг было темно. Не той темнотой, что бывает в пещерах, когда глаза привыкают и начинают различать очертания предметов, — здесь не было ничего, к чему можно было бы привыкнуть. Это была тьма абсолютная, всепоглощающая, которая, казалось, имела вес и плотность. Она давила на глаза, на уши, на самую душу, и каждый шаг давался с чудовищным трудом. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырости, плесени и чего-то ещё — того самого, могильного запаха, который Бран научился узнавать за эти месяцы.
Нин Ронрон, шедшая в центре строя, активировала свою Пагоду Семи Сокровищ. Четыре её яруса вспыхнули разноцветным светом, и этого света хватило, чтобы осветить небольшое пространство вокруг. Но тени, клубившиеся по углам, отступали неохотно, словно свет был им не врагом, а лишь досадной помехой. Стены расщелины были влажными, покрытыми каким-то склизким налётом, и в этом налёте, когда свет касался его, Бран видел движения — медленные, тягучие, словно сама порода скалы была живой.
— Это место пропитано Кхтоном, — тихо сказал Элекс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, что Бран мог назвать только благоговением — смешанным с ужасом. — Он касался этих стен. Дышал этим воздухом. Оставлял здесь частицу себя. Ты чувствуешь, как давит? Это не просто магия. Это древность. Сила, которая старше богов.
— Я чувствую, — мысленно ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — И это… это не похоже на то, что я чувствовал раньше. Это не враг. Это… стихия.
— Стихия, — повторил Элекс, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Да. Кхтон — это не зло. Не в том смысле, как мы понимаем зло. Он — хаос. Он — тишина. Он — то, что было до всего. И он хочет, чтобы всё стало снова таким. Тихим. Пустым. Неподвижным.
Серана, шедшая рядом, вдруг остановилась. Её лицо, освещённое светом Пагоды, было бледным, почти прозрачным, и на нём застыло выражение, которого Бран никогда раньше не видел — не страх, не боль, а что-то похожее на узнавание.
— Ты чувствуешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала та же нота, что и у Элекса. — Они здесь. В стенах. В камнях. Они ждут.
Бран прислушался к своим ощущениям. Тени внутри его колец зашевелились — не тревожно, а скорее настороженно. Они тоже чувствовали. Они тоже знали.
И тогда из тьмы вышли они.
Сначала Бран подумал, что это те же тени, что нападали на них раньше — чёрные, бесформенные, с горящими пустотой глазами. Они вылезали из трещин в скалах, из-под камней, из самого воздуха, и их было так много, что они заполняли расщелину, отрезая путь назад. Но когда они приблизились, Бран понял — это было нечто иное.
Они двигались не хаотично, а слаженно, как войско, подчиняющееся единой воле. Они не нападали сразу, не пытались окружить — они просто стояли, чёрной стеной, и ждали. И в этом ожидании было что-то страшное, что-то неумолимое.
— Смотри, — сказал генерал Лонг Чэнь, и в его голосе Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — напряжение. — Они сливаются.
Бран присмотрелся. Тени, стоявшие в первых рядах, начали меняться. Они тянулись друг к другу, перетекали, сливались, и из этого слияния рождалось нечто новое. Не десятки, не сотни — одна, огромная, плотная, почти осязаемая фигура. Она была выше любого человека, выше любого зверя, и её тело, сотканное из чистой тьмы, было таким плотным, что свет Пагоды, ударяя в него, не проходил сквозь, а отражался, создавая причудливые, мерцающие узоры.
— Это что-то новое, — сказал Элекс, и в его голосе прозвучала тревога. — Они научились. Они поняли, что обычные тени для вас — не угроза. Теперь они будут другими.
— Что делать? — спросил Бран, чувствуя, как внутри закипает адреналин.
— То же, что и всегда, — ответил Элекс. — Сражаться. Но теперь ваши обычные атаки могут не сработать. Эти тени — не просто духи. Они почти плоть. Их можно бить. Их можно рвать. Их можно… убивать.
Тан Сань, оценив обстановку, подал знак. Девятка, как один, заняла боевые позиции. Нин Ронрон, не теряя ни секунды, усилила Пагоду, и её свет стал ярче, чище. Оскар, швырнув свои эликсиры, попытался создать барьер, но тень, огромная, плотная, двинулась вперёд, и барьер треснул, не выдержав её тяжести.
— В атаку! — крикнул Тан Сань.
Дай Мубай, активировав Тигриную Шкуру, рванул вперёд. Его когти, усиленные четвёртым умением, вонзились в тело тени, и она завыла — не от боли, от ярости. Но когти прошли, разорвали, оставили глубокие раны, из которых сочилась тьма, густая, как смола.
— Работает! — крикнул он. — Её можно бить!
Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, появилась за спиной твари, и её когти, такие же острые, как у Мубая, вонзились в её плоть. Тень забилась, завыла, и из неё, как из раненого зверя, хлынула тьма.
Сяо У, используя свою скорость, наносила удар за ударом, и её ноги, усиленные четвёртым умением, оставляли в теле тени глубокие вмятины. Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на неё огненный дождь, и тень, завыв, отступила на шаг.
— Она слабеет! — крикнул Толстяк.
Но тень не сдавалась. Она взревела, и из её тела вырвались десятки новых теней — тех самых, бесформенных, которые тут же набросились на Девятку, пытаясь отвлечь, задержать, измотать.
— Не отвлекайтесь! — крикнул Тан Сань, и его лозы, активированные четвёртым умением, опутали десятки маленьких теней, не давая им приблизиться. — Бейте главную!
Бран, стоявший в центре, чувствовал, как силы покидают его. Четвёртое кольцо пульсировало, требуя выхода, но он сдерживал себя — пока не нужно. Серана, рядом, активировала своё четвёртое умение, и Ледяные Копья, вырвавшись из её рук, вонзились в тело тени, замораживая её, сковывая движения.
— Сейчас! — крикнул Бран.
Он активировал второе умение. Молчаливый Суд обрушился на тень, и она замерла, услышав голоса тех, кого поглотила, тех, кто ждал освобождения. И в этом замирании, в этом мгновенном оцепенении, Девятка нанесла последний удар.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, слившись в Белого Тигра Ада, обрушились на тень с такой силой, что она, завыв, начала рассыпаться. Не таять, не исчезать — именно рассыпаться, как сухая глина, как старая штукатурка, как то, что было живым, но больше не могло держать свою форму.
Тень исчезла. Расщелина опустела. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва.
Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его.
— Ты сделал это, — прошептала она.
— Мы сделали, — ответил он.
Они сидели так, собираясь с силами, и Бран чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что они живы. А впереди, в глубине расщелины, ждал новый бой, новая тьма, новые тени.
— Они знают, что мы идём, — сказал Элекс. — Они будут бросать в нас всё, что у них есть. Но вы справитесь. Вы всегда справлялись.
Бран кивнул и, опираясь на руку Серан, поднялся.
— Идём, — сказал он.
И они пошли дальше, в глубину расщелины, туда, где в серой дымке угадывались очертания нового алтаря.
Они шли дальше, и расщелина постепенно расширялась, превращаясь в настоящий подземный лабиринт. Стены здесь были не такими гладкими, как в начале пути, — они были изрезаны трещинами, испещрены какими-то письменами, которые Бран не мог прочитать, но чувствовал их силу. Эти знаки были древними, гораздо древнее, чем те, что он видел в тайном зале Шрека, и от них исходило то же давящее ощущение, которое он испытывал у алтаря. Свет Пагоды Нин Ронрон, яркий и чистый, здесь казался чужим, почти враждебным, и тени, клубившиеся по углам, отступали от него неохотно, с шипением, похожим на змеиное.
Тан Сань шёл первым, его лозы, едва заметные, вились вокруг ног, готовые в любой момент опутать врага. За ним, прикрывая фланги, двигались Дай Мубай и Чжу Чжуцин. Сяо У, как всегда, носилась по периметру, проверяя каждый поворот, каждую трещину. Оскар и Нин Ронрон держались в центре, их силы были наготове. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, шёл чуть позади, и его руки, покрытые копотью после недавнего боя, всё ещё светились слабым, едва заметным огнём.
Бран и Серана замыкали строй. Она всё ещё была бледна после боя с Жрецом Боли, но держалась твёрдо, и её холод, обычно такой сдерживаемый, сегодня вырывался наружу, заставляя воздух вокруг дрожать. Бран чувствовал, как её пальцы, сжимавшие его руку, были холодными, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия.
— Они близко, — раздался голос Хельга. — Я чувствую их. Они ждут.
— Где? — мысленно спросил Бран.
— Везде, — ответил голос отца, и в нём прозвучала тревога. — Они хотят, чтобы вы разделились. Не поддавайтесь.
Впереди показалось развилка. Четыре прохода, уходящие в разные стороны, и каждый из них был отмечен кровавым следом — тем самым, который они преследовали от разрушенного алтаря. Кровь здесь была свежей, ещё не засохшей, и Бран чувствовал, как она пульсирует, как живая, как манит.
— Это ловушка, — сказал Элекс. — Они хотят, чтобы вы разошлись. Чтобы ослабить вас.
— Мы не пойдём по одному, — ответил Бран вслух.
Тан Сань остановился, оглядывая проходы. Его лицо, освещённое светом Пагоды, было напряжённым.
— Что думаешь? — спросил он, обращаясь к Брану.
— Мы не разделяемся, — твёрдо сказал Бран. — Идём вместе. Выбираем один путь.
— Какой?
Бран закрыл глаза и прислушался к себе. Кольца его пульсировали ровно, спокойно, и только второе, тёмно-серое, слегка вибрировало, указывая направление.
— Направо, — сказал он.
— Почему? — спросил Дай Мубай.
— Потому что там самое сильное сопротивление, — ответил Бран. — А значит, там что-то важное.
— Звучит как безумие, — усмехнулся Ма Хунцзюнь, но в его голосе не было страха — только готовность.
— Мы всегда так делаем, — добавила Сяо У, и в её глазах горел тот самый огонь, который делал её такой сильной.
Они двинулись в правый проход, и свет Пагоды, казалось, стал тусклее, словно сама тьма пыталась погасить его. Стены здесь были другими — не каменными, а какими-то податливыми, почти живыми, и когда Бран касался их, он чувствовал пульсацию, похожую на биение сердца.
— Это не стены, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Это плоть. Кхтон прорастает здесь. Он питается этим местом.
— Как долго это здесь? — спросил Бран.
— Тысячи лет, — ответил генерал. — Может быть, больше.
Они шли, и проход сужался, стены смыкались, и вскоре они оказались в небольшом зале, освещённом тем же тусклым, фиолетовым светом, что и у алтаря. И там, в центре этого зала, их ждали.
Три фигуры. Такие же, как та, что напала на них в расщелине, — огромные, плотные, почти осязаемые. Они стояли неподвижно, и от них исходило такое давление, что даже дышать становилось трудно. А за ними, чуть поодаль, на возвышении из чёрного камня, стоял он.
Жрец Костей. Его лицо, открытое, без капюшона, было бледным, почти белым, и на нём застыла улыбка — страшная, голодная, предвкушающая. Его амулет, выточенный из человеческой кости, пульсировал в такт его сердцу, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы.
— О, толстый, — сказал он, и его голос, низкий, гортанный, разнёсся по залу. — Я знал, что ты придёшь. Я ждал тебя.
Ма Хунцзюнь, обычно такой весёлый и беззаботный, побледнел. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали, но он не отступил.
— Пришёл, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время не было шутки — только сталь. — И не один.
— Вижу, — усмехнулся Жрец Костей. — Все вы здесь. Все, кто хочет умереть. Что ж, я дам вам это.
Он поднял руку, и три фигуры двинулись вперёд.
Бой был жестоким. Эти тени были сильнее той, что напала на них в расщелине, и они двигались не хаотично, а слаженно, как настоящие воины. Они атаковали одновременно, и Девятка, не ожидавшая такого, едва успела построиться.
Дай Мубай, приняв первый удар, отлетел назад, и его Тигриная Шкура, усиленная четвёртым умением, треснула, не выдержав тяжести. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась достать врага с фланга, но тени были везде, и она, вынырнув, едва увернулась от удара.
Сяо У, используя свою скорость, носилась между ними, нанося удар за ударом, но тени были плотными, почти неуязвимыми, и её удары не причиняли им вреда.
— Слишком сильны! — крикнула она, и в её голосе прозвучало отчаяние.
Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на них огненный дождь, но тени, даже объятые пламенем, не останавливались.
— Не помогает! — крикнул он.
Тан Сань, оценив обстановку, подал знак. Нин Ронрон, не теряя ни секунды, активировала Пагоду, и её усиление, распределённое по всем, заставило их почувствовать прилив сил. Оскар, швырнув свои эликсиры, попытался поднять упавших, но тени наступали.
— Вместе! — крикнул Бран.
Они ударили одновременно. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, слившись в Белого Тигра Ада, обрушились на одну из теней с такой силой, что она, завыв, начала рассыпаться. Сяо У и Тан Сань, действуя в паре, уничтожили вторую. Ма Хунцзюнь и Серана, огонь и лёд, добили третью.
Зал опустел. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва.
Жрец Костей, стоявший на возвышении, не двинулся с места. Он смотрел на них, и в его пустых глазах было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — уважение.
— Вы сильны, — сказал он. — Сильнее, чем я думал. Но это ничего не меняет.
— Почему? — спросил Бран, чувствуя, как силы покидают его.
— Потому что вы идёте туда, откуда нет возврата, — ответил Жрец Костей. — Алтарь ждёт вас. Кхтон ждёт вас. И когда вы придёте… вы поймёте, что всё, что вы делали, было напрасно.
Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот:
— Мы ещё встретимся, толстый. Я жду тебя.
Он исчез. Зал опустел.
Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его.
— Ты сделал это, — прошептала она.
— Мы сделали, — ответил он.
Они сидели так, собираясь с силами, и Бран чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что они живы. А впереди, в глубине лабиринта, ждал новый бой, новая тьма, новые тени.
— Они знают, что мы идём, — сказал Элекс. — Они будут бросать в нас всё, что у них есть. Но вы справитесь. Вы всегда справлялись.
Бран кивнул и, опираясь на руку Серан, поднялся.
— Идём, — сказал он.
И они пошли дальше.
Возвращение к развилке далось тяжелее, чем ожидал Бран. Каждый шаг по уже пройденному пути казался длиннее, труднее, словно сама тьма, клубившаяся вокруг, не хотела отпускать их, тянула назад, в тот зал, где они оставили пепел поверженных теней. Ноги гудели, в голове шумело, и только эликсиры Оскара, горькие, обжигающие, помогали держаться. Толстяк раздавал их щедро, не жалея, и Бран, проглотив очередную порцию, чувствовал, как силы медленно возвращаются к нему, как проясняется сознание, как четыре кольца, ещё недавно пульсировавшие в бешеном ритме, начинают успокаиваться.
— Ещё немного, — сказал Оскар, протягивая очередной флакон Серане. — Это последний. Потом придётся экономить.
— Спасибо, — ответила она, и в её голосе, обычно таком холодном, прозвучала благодарность.
— Не за что, — усмехнулся Оскар, хотя его лицо было бледным, а руки дрожали. — Я же ваш повар. А повар всегда должен кормить своих.
Сяо У, приняв свою порцию, сморщилась.
— Горько, — сказала она.
— Зато полезно, — ответил Оскар. — Лучше, чем быть мёртвым.
— Это точно, — вздохнул Ма Хунцзюнь, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не шутка, а усталость.
Они стояли у развилки, и три прохода — два налево, один прямо — смотрели на них чёрными провалами, из которых тянуло холодом и тем самым, могильным запахом, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Кровавые следы, такие же свежие, как и в прошлый раз, уходили в каждый из них, пульсировали, манили, обещали.
— Они ждут, — сказал Элекс. — Все трое.
— Мы идём налево, — сказал Бран, указывая на ближайший левый проход. — Туда, где самое слабое сопротивление.
— Слабое? — переспросил Дай Мубай, и в его голосе прозвучало недоверие.
— Слабое из сильных, — ответил Бран. — Мы должны беречь силы. Впереди ещё бой.
Тан Сань кивнул, и они двинулись в левый проход.
Здесь было темнее, чем в том, по которому они шли раньше. Свет Пагоды Нин Ронрон, яркий и чистый, едва пробивал эту тьму, и казалось, что она, как живая, сгущается вокруг них, пытается задушить, засосать, утащить в свою глубину. Стены были влажными, склизкими, и когда Бран касался их, он чувствовал пульсацию, похожую на биение сердца, но чаще, быстрее, словно это место было не просто живым, а лихорадочным, больным.
— Это плоть, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Плоть Кхтона. Он растёт здесь, питается, набирает силу.
— Как долго это будет продолжаться? — спросил Бран.
— Пока вы не остановите его, — ответил генерал. — Или пока он не поглотит вас.
Они шли, и проход сужался, стены смыкались, и вскоре они оказались в зале — таком же, как в прошлый раз, но больше, темнее, страшнее. Света здесь было ещё меньше, и только фиолетовое свечение, исходящее откуда-то снизу, из самой глубины, освещало три фигуры, стоявшие в центре.
Они были больше тех, что были в прошлый раз. Выше, шире, плотнее. Их тела, сотканные из чистой тьмы, были такими плотными, что казались выкованными из чёрного металла, и от них исходило такое давление, что даже дышать становилось трудно. Они стояли неподвижно, и в их пустых глазах, белых, без зрачков, не было ничего — только ожидание.
А за ними, на возвышении из чёрного камня, стоял он.
Жрец Плоти. Его руки, голые до локтей, были покрыты символами, пульсировавшими багровым светом, и его лицо, открытое, без капюшона, было спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на Девятку, и в его глазах, таких же пустых, как у теней, было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — любопытство.
— Вы пришли, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Я ждал вас. Знал, что вы выберете этот путь.
— Почему? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли.
— Потому что вы сильны, — ответил Жрец Плоти. — И потому что вы хотите проверить себя. Вы хотите знать, на что способны. И я дам вам это.
Он поднял руку, и три фигуры двинулись вперёд.
Бой был страшнее, чем в прошлый раз. Эти тени были не просто сильнее — они были умнее. Они не нападали хаотично, а действовали слаженно, как настоящие воины, прикрывая друг друга, отвлекая, заманивая в ловушки. Они знали слабые места Девятки, знали, куда бить, когда отступать.
Дай Мубай, приняв первый удар, отлетел назад, и его Тигриная Шкура, усиленная четвёртым умением, треснула, не выдержав тяжести. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась достать врага с фланга, но тени были везде, и она, вынырнув, едва увернулась от удара.
Сяо У, используя свою скорость, носилась между ними, нанося удар за ударом, но тени были слишком плотными, и её удары не причиняли им вреда.
— Слишком сильны! — крикнула она, и в её голосе прозвучало отчаяние.
Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на них огненный дождь, но тени, даже объятые пламенем, не останавливались.
— Не помогают! — крикнул он.
Тан Сань, оценив обстановку, подал знак. Нин Ронрон, не теряя ни секунды, активировала Пагоду, и её усиление, распределённое по всем, заставило их почувствовать прилив сил. Оскар, швырнув последние эликсиры, попытался поднять упавших, но тени наступали.
— Вместе! — крикнул Бран.
Они ударили одновременно. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, слившись в Белого Тигра Ада, обрушились на одну из теней с такой силой, что она, завыв, начала рассыпаться. Сяо У и Тан Сань, действуя в паре, уничтожили вторую. Ма Хунцзюнь и Серана, огонь и лёд, добили третью.
Зал опустел. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва.
Жрец Плоти, стоявший на возвышении, не двинулся с места. Он смотрел на них, и в его пустых глазах было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — уважение.
— Вы сильны, — сказал он. — Сильнее, чем я думал. Но это ничего не меняет.
— Почему? — спросил Бран, чувствуя, как силы покидают его.
— Потому что вы идёте туда, откуда нет возврата, — ответил Жрец Плоти. — Алтарь ждёт вас. Кхтон ждёт вас. И когда вы придёте… вы поймёте, что всё, что вы делали, было напрасно.
Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот:
— Мы ещё встретимся, ключ. Я жду тебя.
Он исчез. Зал опустел.
Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его.
— Ты сделал это, — прошептала она.
— Мы сделали, — ответил он.
Они сидели так, собираясь с силами, и Бран чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что они живы. А впереди, в глубине лабиринта, ждал новый бой, новая тьма, новые тени.
— Они знают, что мы идём, — сказал Элекс. — Они будут бросать в нас всё, что у них есть. Но вы справитесь. Вы всегда справлялись.
Бран кивнул и, опираясь на руку Серан, поднялся.
— Идём, — сказал он.
И они пошли обратно к развилке, оставляя за спиной пепел и тишину.
Они вышли к развилке, и тишина, нависшая над ней, была тяжелее, чем в прошлый раз. Бран чувствовал это каждой клеткой своего тела — четыре прохода, два из которых они уже прошли, и два, оставшихся, ждали их, как хищники ждут добычу. Один уходил влево, в ту самую тьму, откуда доносился тот самый, знакомый, леденящий душу холод, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Другой — прямо, в глубину, где, казалось, сама земля дышала, пульсировала, ждала. Кровавые следы, такие же свежие, как и раньше, пульсировали в темноте, и Бран знал — это не кровь жрецов. Это приманка. Это ловушка. Но другого пути не было.
— Он там, — сказал Хельг, и в его голосе прозвучала тревога. — Тот, кто ранил Серану.
— Жрец Боли, — ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
— Он ждёт, — добавил генерал Лонг Чэнь. — Он знает, что вы придёте. Выбирайте.
Бран посмотрел на два оставшихся прохода. Левый манил, звал, обещал. Прямой давил, молчал, ждал. Он закрыл глаза и прислушался к себе. Кольца его пульсировали ровно, спокойно, и только второе, тёмно-серое, слегка вибрировало, указывая направление.
— Налево, — сказал он. — Сначала жрец Боли. Потом — алтарь.
— Почему? — спросил Дай Мубай, и в его голосе прозвучало напряжение.
— Потому что он слабее, — ответил Бран. — И потому что я должен закончить то, что он начал.
Серана, стоявшая рядом, чуть заметно кивнула. Её лицо было бледным, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который Бран так любил.
— Идём, — сказала она.
Они двинулись в последний левый проход, и тьма сомкнулась за их спинами.
Этот проход был другим. Не таким, как те, по которым они шли раньше. Здесь не было стен, покрытых плотью, не было пульсирующих вен, не было могильного запаха. Здесь была только тьма — чистая, абсолютная, всепоглощающая. Свет Пагоды Нин Ронрон, яркий и чистый, здесь казался чужим, почти враждебным, и тени, клубившиеся вокруг, не отступали от него, а тянулись к нему, как мотыльки к огню.
— Здесь что-то не так, — сказал Элекс. — Я не чувствую их. Теней. Они… они везде.
— Что значит «везде»? — спросил Бран.
— Они не прячутся, — ответил Элекс. — Они ждут.
Они шли, и проход расширялся, превращаясь в огромный зал. Здесь не было фиолетового свечения, не было багровых символов — только тьма, такая густая, что казалось, её можно резать ножом. И в центре этой тьмы, на возвышении из чёрного камня, стоял он.
Жрец Боли. Его чёрный балахон был расшит серебряными нитями, изображающими сцены пыток и страданий, и его лицо, открытое, без капюшона, было спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на Девятку, и в его глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание.
— Вы пришли, — сказал он, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над залом. — Я ждал вас. Знал, что вы придёте. Всегда знал.
— Где твои тени? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли.
— Тени? — Жрец Боли усмехнулся. — Они здесь. Везде. Смотри.
Он поднял руку, и тьма вокруг них ожила. Тысячи, десятки тысяч теней вырвались из стен, из пола, из самого воздуха, и они были везде — на потолке, на полу, в каждом углу. Они не были похожи на тех, что нападали раньше, — они были чистыми, первозданными, и от них исходило такое давление, что даже дышать становилось трудно.
— Атакуйте, — сказал Жрец Боли, и в его голосе прозвучало удовольствие.
Тени набросились.
Девятка сражалась, как могла. Дай Мубай, активировав Тигриную Шкуру, отбивался от наседающих теней, но их было слишком много. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась найти выход, но тени были везде. Сяо У, используя свою скорость, носилась по залу, нанося удар за ударом, но тени не кончались. Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на них огненный дождь, но тени, даже объятые пламенем, не исчезали.
— Их слишком много! — крикнула Сяо У, и в её голосе прозвучало отчаяние.
— Не сдавайтесь! — крикнул Тан Сань, и его лозы, активированные четвёртым умением, опутали десятки теней.
Бран, стоявший в центре, чувствовал, как силы покидают его. Тени были везде, они лезли отовсюду, и он понимал — так не победить. Он закрыл глаза, сосредоточился на своём духовном море, на третьем кольце, чёрном, как ночь, и вспомнил, что говорил Элекс: «Твоя сила — не в том, чтобы уничтожать, а в том, чтобы управлять».
— Трон Перехода, — прошептал он.
Третье кольцо вспыхнуло, и из него вырвалась волна — не атакующая, не разрушительная, а управляющая. Она коснулась теней, и те, завыв, начали расщепляться, распадаться на части, терять форму, силу, волю. Они не исчезали — они становились слабыми, маленькими, безобидными.
Тени отступили. Зал опустел. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва.
Жрец Боли, стоявший на возвышении, не двинулся с места. Он смотрел на Брана, и в его пустых глазах было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — одобрение.
— Ты вырос, ключ, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовольствие. — Твоё третье умение стало сильнее. Ты учишься. Ты становишься тем, кем должен быть.
— Я не стану тем, кем вы хотите, — ответил Бран, чувствуя, как силы покидают его.
— Станешь, — сказал Жрец Боли, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Ты уже стал. Ты слышишь мёртвых. Ты носишь их в себе. Ты — их голос. Их судья. Их палач. Ты — ключ.
— Я — хранитель, — ответил Бран.
— Хранитель? — Жрец Боли усмехнулся. — Ты хранишь то, что должно умереть. Ты носишь в себе тысячи душ, которые не могут уйти. Ты — тюрьма, ключ. И ты этого не понимаешь.
— Я понимаю, — ответил Бран. — Я понимаю больше, чем ты думаешь.
— Тогда зачем ты сопротивляешься? — спросил Жрец Боли, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Кхтон даёт покой. Вечный покой. Без боли, без страха, без потерь. Разве ты не хочешь этого? Разве ты не устал?
Бран почувствовал, как его кольца пульсируют в такт словам жреца. Тени внутри него зашевелились, зашептали, запели. Они звали его, манили, обещали покой.
— Не слушай его, — раздался голос Элекса, тихий, но твёрдый.
— Мне приходится, — ответил Бран.
— Тогда ответь ему, — сказал Элекс. — Покажи ему, что ты не один.
Бран поднял голову, и на его лбу вспыхнул свет. Он был ярким, ослепительным, чистым, и он шёл не от колец, не от духов — он шёл от самого сердца, от той части Брана, которая верила, надеялась, любила.
Свет ударил в Жреца Боли, и тот, закричав, отшатнулся. Его балахон задымился, его лицо, обычно такое спокойное, исказилось от боли.
— Что… что это? — закричал он, пытаясь прикрыться руками.
— Это я, — раздался голос Элекса, и он звучал не из головы Брана — он звучал отовсюду. — Это мы. Те, кто не сдаётся. Те, кто выбирает жизнь.
Свет погас. Жрец Боли, тяжело дыша, смотрел на Брана, и в его глазах, пустых, белых, впервые появолсь что-то наподобие страха.
Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот:
— Мы ещё встретимся.
Он исчез. Зал опустел.
Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его.
— Что это было? — спросила она, и в её голосе прозвучало удивление.
— Это был Элекс, — ответил Бран. — Он… он помог.
— Я всегда помогаю, — раздался голос Элекса, и в нём прозвучала улыбка.
Бран улыбнулся и, опираясь на руку Серан, поднялся.
— Идём, — сказал он. — Остался последний путь.
Они вышли к развилке, и Бран вдруг понял, что здесь, в этом месте, время течёт иначе. Не так, как в лагере, когда они возвращались из пещеры, потеряв счёт дням, — там оно тянулось медленно, вязко, как патока. Здесь оно сжалось, спрессовалось в один миг, в один удар сердца, в одно решение, от которого зависело всё. Три прохода они прошли, три испытания выдержали, трижды слышали голоса жрецов, трижды видели, как они тают в воздухе, оставляя после себя только тишину и пепел. Теперь остался последний — тот, что уходил прямо, в самую глубину, где, казалось, сама земля дышала, пульсировала, ждала.
Прямой проход не манил. Он не звал, не шептал, не обещал. Он просто был — чёрный провал в скале, из которого тянуло холодом, но не тем, могильным, что Бран научился узнавать, а другим, чистым, почти забытым. Холодом, который бывает только в горах на рассвете, когда солнце ещё не взошло, но воздух уже наполняется светом. И в этом холоде, в этой тишине, в этом ожидании было что-то такое, от чего сердце замирало и хотелось плакать, хотя причины для слёз не было.
— Там кто-то есть, — сказал Элекс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала неуверенность. — Я чувствую… присутствие. Но не могу понять, кто это. Не чувствую тьмы. Не чувствую силы. Только… пустоту.
— Я тоже, — добавил генерал Лонг Чэнь, и в его голосе прозвучало напряжение. — Это странно. Как будто там ничего нет. Но что-то есть.
— Может, ловушка? — предположил Хельг.
— Может быть, — ответил Элекс. — Но другого пути нет.
Серана, стоявшая рядом, чуть заметно вздрогнула.
— Я боюсь, — прошептала она, и Бран, услышав это, сжал её руку.
— Я рядом, — сказал он. — Мы все рядом.
Она посмотрела на него, и в её глазах, холодных и ясных, мелькнула благодарность.
— Идём, — сказала она.
Они вошли в прямой проход, и тьма, которая должна была сомкнуться за их спинами, не сомкнулась. Она отступила, расступилась, открывая путь. И этот путь был светлым.
Бран не сразу понял, что свет исходит от кристаллов. Они свисали с потолка, огромные, прозрачные, и в каждом из них, казалось, горел маленький, но яркий огонь. Свет их был мягким, тёплым, и он падал на стены, на пол, на лица Девятки, делая их почти нереальными, почти святыми. Кристаллов было много — сотни, тысячи, они тянулись вдаль, насколько хватало глаз, и в этом свете даже тени, которые преследовали их всю дорогу, казались не страшными, а просто тенями.
Зал, в который они вошли, был огромным. Настолько огромным, что Бран не мог разглядеть его стен — они терялись где-то в этой светлой дымке, в этом сиянии, в этом покое. Пол был гладким, как зеркало, и в нём отражались кристаллы, и это отражение уходило вниз, в бесконечность, создавая ощущение, что они идут не по земле, а по небу, по облакам, по самому свету.
И в центре этого зала, на возвышении из того же прозрачного, светящегося камня, стоял он.
Его балахон был белым — белым, как первый снег, как молоко, как свет, льющейся из кристаллов. И этот балахон не скрывал его лица, а открывал, делая его ещё более странным, ещё более чужим. Лицо его было молодым, почти детским, и на нём не было той пустоты, что у других жрецов — в его глазах, тёмных, глубоких, светилась печаль.
Девятка замерла. Никто из них не ожидал этого — не такого зала, не такого света, не такого жреца. Даже Элекс, всегда знавший ответы, молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.
— Кто ты? — спросил Бран, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца.
Жрец не ответил. Он только посмотрел на них — долгим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось закрыть глаза, спрятаться, исчезнуть. И в этом взгляде было что-то такое, что Бран чувствовал, но не мог понять.
— Вы пришли, — наконец сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но слышен был каждому. — Я ждал вас. Знал, что вы придёте.
— Что ты хочешь? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли.
— Я ничего не хочу, — ответил жрец. — Я только показываю. То, что вы забыли. То, что вы боитесь вспомнить. То, что делает вас теми, кто вы есть.
Он поднял руки, и свет кристаллов стал ярче. Он лился отовсюду, проникал в глаза, в душу, в самые потаённые уголки памяти, и Бран, чувствуя, как его сознание начинает плыть, понял — это сон.
Сон пришёл неожиданно, как всегда приходит то, чего боишься больше всего. Бран не почувствовал момента перехода — только свет, тёплый, мягкий, обволакивающий, и вдруг — темнота. Лес. Старый, тёмный, и в нём пахло кровью. Он стоял на поляне, и он был маленьким — маленьким, как тот мальчик, чьё тело он носил, чью память он хранил, чью смерть он оплакивал, не зная, как это случилось. Руки его были тонкими, детскими, одежда — грубой, домотканой, и на щеке засохла кровь — не его, чужая, отцовская.
Он знал это место. Он знал этот лес, эту поляну, этот страх, который сжимал сердце, не давая дышать. Он был здесь когда-то, в другом теле, в другой жизни, когда только учился быть Браном, когда только начинал понимать, что значит носить в себе мёртвых. Но тогда он видел это со стороны, как чужую боль, чужую смерть, чужую память. Теперь он был внутри. Теперь он был тем мальчиком.
Отец был рядом. Бран чувствовал его — тёплый, сильный, живой. Хельг стоял в нескольких шагах, и его рука, тяжёлая, мозолистая, лежала на плече сына, сжимала, защищала. Он был охотником, и он знал этот лес, знал каждую тропу, каждый шорох, каждую опасность. Но сегодня он не заметил главного. Или заметил слишком поздно.
— Не бойся, — сказал Хельг, и его голос был спокойным, но Бран, знавший этот голос, слышал в нём то, что сам мальчик тогда не услышал — страх. — Я рядом.
Мальчик не боялся. Он верил отцу. Он всегда верил.
А потом из леса вышел зверь.
Он был огромным — выше любого зверя, которого Бран видел в этом мире. Его шерсть была чёрной, как ночь, и глаза горели жёлтым огнём, тем самым, что Бран помнил по той, первой битве, когда он только учился быть собой. Искажённый зверь. Тот самый. Который убил Хельга. Который убил сына.
— Беги, — прошептал Хельг, и в этом шёпоте было всё — и приказ, и мольба, и любовь. — Беги, сынок.
Но мальчик не мог бежать. Он смотрел на зверя, и в его глазах, детских, испуганных, была только одна мысль: «Папа, где ты?»
Хельг шагнул вперёд, закрывая собой сына. В его руках был нож — охотничий, острый, но такой маленький по сравнению с когтями зверя. Он не надеялся победить. Он надеялся только на одно — выиграть время. Хотя бы мгновение.
Зверь двинулся вперёд. Медленно, тяжело, и каждый его шаг отдавался в земле, в воздухе, в самом сердце мальчика. Он поднял лапу, огромную, с когтями, длинными, как кинжалы, и мальчик, закрыв глаза, приготовился к удару.
И тогда Хельг прыгнул.
Бран видел это так ясно, как будто сам был там, как будто сам был тем мальчиком, который смотрел, как отец закрывает его собой. Хельг был не таким, как в его воспоминаниях — молодым, сильным, и в его глазах, тёмных, глубоких, была только одна мысль: «Только не он. Только не мой сын».
Когти зверя вошли в Хельга, и он, закричав, упал. Но когти прошли сквозь него — сквозь него и сквозь мальчика, который лежал под ним, прижавшись к земле. Они были слишком длинными, слишком острыми, и они пронзили обоих, соединив их в одном ударе.
Мальчик не закричал. Он только смотрел на отца, который лежал на нём, и в его глазах, угасающих, была только одна мысль: «Папа, прости. Я не смог».
Зверь, подняв лапу, отшвырнул Хельга в сторону. Тело охотника упало на траву, и кровь, тёмная, почти чёрная, потекла из его груди, пропитывая землю, траву, корни деревьев. А зверь наклонился к мальчику, облизал его лицо, и по его щеке, по чёрной, жёсткой щеке, скользнула слеза. Одна. Прозрачная. Солёная.
И в этой слезе было всё — и боль, и страх, и отчаяние, и понимание того, что он не хотел этого, что им управляли, что он был игрушкой в чужих руках, что его тело, его когти, его ярость — всё это было не его. Он был такой же жертвой, как и те, кого убивал.
Мальчик не видел этой слезы. Он уже ничего не видел. Его глаза, широко открытые, смотрели в небо, и в них не было ничего — только пустота. Только тишина. Только покой.
Бран стоял над ним, и он не знал, плакать ему или молчать. Он смотрел на тело мальчика, на тело Хельга, на зверя, который, завыв, исчез в лесу, и чувствовал, как внутри, в духовном море, его первое кольцо пульсирует ровно, спокойно, напоминая о том, что он не один.
— Сынок, — раздался голос Хельга, и он был тихим, почти шёпотом, но Бран слышал его сквозь этот сон, сквозь эту боль, сквозь эту память. — Я здесь. Я всегда здесь.
— Я знаю, — ответил Бран.
Сон не отпускал его. Он уносил его дальше, в другие места, в другие времена, в другие жизни. Бран видел себя маленьким, в той, другой жизни, когда он был Николаем. Видел мать, которая качала его на руках, и отца, который учил его держать ложку. Видел Анну, которая смеялась, и Чепеля, который курил на посту. Видел границу, Днестр, холод, пустоту. Видел, как он падал в свет, как просыпался в лесу, как плакал над могилой.
Он видел всё. Каждую минуту, каждый час, каждый день. И в этом потоке воспоминаний, в этом бесконечном сне, он чувствовал, как его сознание начинает таять, как границы между сном и явью стираются, как он становится тем, кем был, и тем, кем стал, и тем, кем должен быть.
— Бран, — раздался голос Элекса. — Ты слышишь меня?
Он слышал. Но не мог ответить.
— Ты не должен оставаться здесь, — сказал Элекс. — Ты должен вернуться.
Он знал. Но не мог.
— Тогда слушай, — сказал Элекс. — Слушай меня. Только меня.
И Бран слушал.
Голос Элекса был не таким, как всегда. Он не был спокойным, не был мудрым, не был древним. Он был живым. Он был сильным. Он был тем, что держало Брана на этой земле, в этом теле, в этом мире, когда всё остальное тянуло его вниз, в сон, в память, в смерть.
— Ты не тот мальчик, — сказал Элекс. — Ты никогда им не был. Ты — это ты. Ты — это Бран. Ты — это тот, кто выбрал жизнь. Вспомни.
Бран вспомнил. Серану, которая смотрела на него холодными глазами, и улыбку, которую он видел всего несколько раз. Сяо У, которая чмокала его в щёку на холме и называла братом. Тан Саня, который говорил: «Твоя сила неживая, но ты живой». Оскара, который совал ему миску с едой и ворчал: «Жри, мертвяки потом». Нин Ронрон, которая дарила платок, «чтобы было чем вытереть кровь, красиво же». Дай Мубая, который молча кивал после тренировки под дождём. Чжу Чжуцин, которая клала руку на плечо и исчезала в тени. Ма Хунцзюня, который прикрывал его в бою и говорил: «Я толстый, меня пули не берут». И Ветра. Огромного серебристого волка, который смотрел на него с преданностью.
Он вспомнил.
Свет погас. Кристаллы, висевшие над головой, потускнели, и тьма, настоящая, живая, вернулась. Бран открыл глаза. Он лежал на холодном каменном полу, и рядом, тяжело дыша, лежали его друзья.
— Серана, — позвал он.
Она не отвечала.
— Серана! — крикнул он громче.
Она вздрогнула, открыла глаза, и в них, мутных, расфокусированных, Бран увидел страх. Не перед ним — перед тем, что она видела во сне.
— Ты… ты вернулся, — прошептала она.
— Я вернулся, — ответил он. — И ты вернулась. Мы все вернулись.
Он помог ей подняться, и они, шатаясь, подошли к остальным. Тан Сань уже стоял, опираясь на знамя, и его лицо было бледным, но глаза, всегда такие спокойные, уже оценивали обстановку. Дай Мубай, тяжело дыша, сидел на камне, и Чжу Чжуцин, появившись из тени, молча положила руку ему на плечо. Сяо У, обычно такая живая, сидела на земле, обхватив колени руками, и только изредка поглядывала на Тан Саня, проверяя, всё ли в порядке. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, сидел на обломке камня, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым, почти злым.
— Все живы? — спросил Тан Сань.
— Живы, — ответил Бран.
— А жрец?
Бран огляделся. Зал был пуст. Кристаллы, ещё недавно сиявшие так ярко, потускнели, и только слабое, едва заметное свечение напоминало о том, что здесь только что было. Жреца не было. Он исчез, растворился в воздухе, как и те, другие.
— Ушёл, — сказал Бран. — Как и те.
— Это неважно, — сказал Тан Сань. — Мы должны идти. Алтарь близко.
Они двинулись дальше, и проход, по которому они шли, начал расширяться. Света становилось больше, и Бран, привыкший к темноте, щурился, не понимая, откуда он идёт. А потом он увидел выход.
Они вышли наружу, и холод ударил в лицо, заставляя дышать глубже, чаще. Небо над ними было чистым, без единой тучки, и звёзды, такие яркие, такие далёкие, смотрели на них с высоты. Луна, огромная, круглая, заливала всё вокруг серебристым светом, и в этом свете горы, скалы, снег казались почти нереальными, почти сказочными.
Они были у подножия горы. Высокой, белой, уходящей в небо, и где-то там, в этой бесконечной вышине, пряталось то, что они искали.
А внизу, у входа в пещеру, стояли трое.
Жрец Боли, Жрец Плоти, Жрец Костей. Они стояли, не двигаясь, и смотрели на Девятку, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только ожидание.
— Вы пришли, — сказал Жрец Боли, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над долиной. — Мы ждали вас.
— Входите, — добавил Жрец Плоти, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Кхтон ждёт.
— Мы ещё встретимся, — сказал Жрец Костей, и его голос был низким, гортанным, и в нём не было насмешки — только обещание.
Они начали таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот:
— Мы ждём.
Они исчезли. Пещера, чёрная, глубокая, смотрела на них пустым провалом, и из неё тянуло холодом — тем самым, могильным, который Бран научился узнавать за эти месяцы.
— Идём, — сказал Бран.
И они вошли в пещеру.
Глава 71. Алтарь в горах
Шаг, который они сделали, переступив порог пещеры, был шагом в другой мир. Не в тот, где солнце светило, пусть и сквозь тучи, и ветер шелестел в камнях, и даже в этой мёртвой долине ещё теплилась жизнь. Это был мир, где тьма была не отсутствием света, а самостоятельной, живой, дышащей сущностью. Она клубилась вокруг, липла к коже, проникала в лёгкие с каждым вдохом, и Бран чувствовал, как его четыре кольца, только что успокоившиеся после боя, снова начинают пульсировать — ровно, но тревожно, как сердце зверя, почуявшего опасность.
Света здесь не было. Абсолютно. Даже Пагода Нин Ронрон, которая всегда давала хоть какое-то освещение, здесь светила тускло, едва пробивая эту плотную, вязкую тьму. Казалось, что сама тьма впитывала свет, пожирала его, делала слабым и беспомощным. И в этой темноте, в этой тишине, нарушаемой только их дыханием и шорохом шагов, начали звучать голоса.
Сначала они были едва слышны — как шёпот ветра, как шелест листвы, как далёкий звон колоколов. Но чем дальше они углублялись в пещеру, тем громче, настойчивее, требовательнее становились эти голоса. Они не говорили на языке, который можно было понять, — они говорили на языке боли, на языке страха, на языке тех мгновений, когда жизнь покидает тело, а душа ещё не решается уйти.
«Помоги…»
«Спаси…»
«Больно…»
«Холодно…»
«Почему ты не спас нас?»
Бран чувствовал, как эти голоса проникают в него, как они касаются его колец, его духов, его памяти. Первое кольцо, серое, тёплое, отозвалось болью — это были голоса тех, кого он знал, кого он помнил, кого он носил в себе. Второе, тёмно-серое, загудело — тысячи забытых душ зашептали, запели, закричали, узнавая эти голоса. Третье, чёрное, пульсировало в такт, и четвёртое, чёрное с золотом, сжалось, готовое выпустить воинов Легиона.
— Это не враги, — раздался голос Элекса, и он звучал глухо, как из глубокого колодца. — Это эхо. Те, кто погиб здесь. Те, чьи души застряли в этих стенах. Они не нападают — они кричат.
— Что они говорят? — спросил Бран, чувствуя, как его голос дрожит.
— Они просят о помощи, — ответил Элекс. — О покое. О забвении. Но ты не можешь им помочь. Не сейчас. Не здесь.
Серана, шедшая рядом, вздрогнула. Её холод, обычно такой сдержанный, вырвался наружу, заставляя воздух вокруг дрожать.
— Я слышу их, — прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучал страх. — Они зовут меня. Они говорят, что знают меня.
— Не слушай, — сказал Элекс, и Бран повторил его слова вслух.
— Не слушай. Это не они. Это тени. Они хотят, чтобы ты боялась.
Сяо У, шедшая чуть впереди, вдруг остановилась. Её лицо, освещённое тусклым светом Пагоды, было бледным, почти прозрачным, и в глазах, обычно таких живых, застыла пустота.
— Я вижу их, — сказала она, и её голос звучал отстранённо, как у сомнамбулы. — Они здесь. В стенах. В камнях. Они смотрят на нас.
— Не смотри на них, — сказал Тан Сань, подходя и беря её за руку. — Смотри на меня. Только на меня.
Сяо У посмотрела на него, и в её глазах, постепенно, начало возвращаться что-то живое.
— Они… они говорят, что мы умрём здесь, — прошептала она.
— Мы не умрём, — твёрдо сказал Тан Сань. — Мы не можем просто так умереть здесь.
Они шли дальше, и стены пещеры, которые поначалу были просто каменными, начали меняться. На них появились символы. Они были везде — на потолке, на полу, на каждом камне, на каждом выступе. Они были вырезаны глубоко, и в них, казалось, текла какая-то жидкость, чёрная, густая, пульсирующая. Символы были похожи на те, что они видели раньше, — круг, три линии, точка в центре, — но здесь их было больше, и они складывались в целые предложения, в целые истории, в целые молитвы.
— Это язык Кхтона, — сказал генерал Лонг Чэнь, и в его голосе прозвучало благоговение — смешанное с ужасом. — Я видел его раньше. В свитках. В храмах. Он старше любого языка, старше любого народа, старше самого времени.
— Что они означают? — спросил Бран.
— Они означают смерть, — ответил генерал. — Они означают покой. Они означают тишину. Они — слова, которые Кхтон шептал в начале времён, когда мир только рождался, а он уже хотел, чтобы он умер.
Тени, которые до этого только шептали, начали появляться. Они вылезали из трещин в стенах, из-под камней, из самих символов. Они были маленькими, почти незаметными, и они не нападали, как раньше — они просто парили вокруг, касались лиц, волос, рук, и от их прикосновений становилось холодно, и хотелось закрыть глаза и никогда не открывать их снова.
— Не обращайте внимания, — сказал Элекс. — Они слабы. Они не могут причинить вреда. Они только пугают.
— У них получается, — прошептал Ма Хунцзюнь, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым.
Дай Мубай, шедший первым, вдруг остановился. Его рука, покрытая Тигриной Шкурой, сжалась в кулак, и он, зарычав, ударил по стене. Символы на мгновение вспыхнули, и тени, коснувшиеся его, отступили.
— Не трогай их! — крикнул Тан Сань, но было поздно.
Из места, куда ударил Дай Мубай, вырвался сноп фиолетовых искр, и тени, отступившие было, вернулись с новой силой. Они стали больше, плотнее, и они уже не просто парили — они пытались схватить, удержать, утащить.
— Держитесь вместе! — крикнул Бран.
Они прижались друг к другу, и Нин Ронрон, активировав Пагоду, усилила их защиту. Оскар, швырнув свои эликсиры, попытался создать барьер, но тени проходили сквозь него, как сквозь воду.
— Они не физические! — крикнул Оскар. — Я не могу их остановить!
— Тогда не останавливай, — сказал Тан Сань. — Игнорируй.
Они шли дальше, и тени, поняв, что не могут их остановить, отступили. Но голоса не стихали. Они становились всё громче, всё настойчивее, и Бран чувствовал, как они проникают в него, как они начинают менять его, как они начинают стирать грань между реальностью и кошмаром.
Впереди показался пролом. Не проход — пролом, словно кто-то огромный пробил стену, чтобы войти или выйти. Из него тянуло холодом, и в этом холоде, в этой темноте, в этой тишине было что-то такое, от чего сердце замирало и хотелось бежать.
— Там, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Там фрески. Я помню их.
— Что на них? — спросил Бран.
— Всё, — ответил генерал. — История Кхтона. История мира. История того, как он пытался уничтожить всё, и как его останавливали.
Бран посмотрел на своих друзей. Они были бледны, напуганы, но не сломлены.
— Идём, — сказал он.
И они вошли в пролом.
Пролом был не просто комнатой — он был храмом. Не тем, где молятся богам, а тем, где помнят. Помнят всё: каждую битву, каждую смерть, каждое поражение, каждую победу. Стены здесь были не каменными — они были живыми. Они дышали. Они пульсировали в такт невидимому сердцу, и на них, как на гигантском свитке, были вырезаны, выжжены, выписаны сцены, которые Бран не мог понять, но чувствовал каждой клеткой своего тела.
Фрески были огромными. Они тянулись от пола до потолка, от одной стены до другой, и на них были изображены битвы. Не те, что Бран видел в учебниках, не те, о которых рассказывали мастера в академии, — другие. Древние. Первые. Те, что происходили, когда мир был ещё молод, а боги ещё не решили, стоит ли им вмешиваться в дела смертных.
На первой фреске были изображены люди — не мастера духа, не воины, а просто люди, с палками и камнями. Они стояли перед огромной, чёрной тучей, и их лица были искажены страхом. Туча нависала над ними, и из неё тянулись щупальца, чёрные, склизкие, и они хватали людей, утаскивали их в темноту, а те, кто оставался, падали на колени и молились — богам, солнцу, небу, чему угодно, лишь бы это прекратилось.
— Первое нападение, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Кхтон пришёл в этот мир, когда люди ещё не умели пользоваться духовной силой. Он убивал их тысячами. Он питался их страхом. Он рос, становясь всё сильнее, всё больше, всё страшнее.
— Как они выжили? — спросил Бран, не отрывая взгляда от фрески.
— Они не выжили, — ответил генерал. — Те, кто на этой фреске, — мертвы. Все. Но те, кто пришёл после, научились сопротивляться. Они нашли способ запечатывать Кхтона. Не убивать — запечатывать. На время.
Следующая фреска была другой. Здесь уже были мастера духа — в доспехах, с оружием, с кольцами, пульсирующими вокруг тел. Они стояли плечом к плечу, и их было много — сотни, тысячи, и они сражались с той же чёрной тучей, но теперь туча была меньше, слабее. И в центре этой битвы стоял человек — высокий, статный, с длинными белыми волосами и посохом, из которого бил свет.
— Это был первый, кто запечатал Кхтона, — сказал генерал. — Его звали Аратор. Он был не из этого мира. Он пришёл из-за грани, чтобы помочь. И он отдал свою жизнь, чтобы Кхтон не уничтожил всё.
Фрески сменяли одна другую. Бран видел битвы, которые длились десятилетиями, и запечатывания, которые длились веками. Он видел, как Кхтон возвращался снова и снова, и каждый раз его встречали новые герои, новые мастера, новые боги. И каждый раз они побеждали — ценой своих жизней, ценой своих душ, ценой всего, что у них было.
— Это не первый раз, — тихо сказал Тан Сань, и в его голосе прозвучало понимание. — Он нападал раньше. Много раз.
— Да, — ответил генерал. — Каждый раз, когда мир забывал о нём, он возвращался. Каждый раз, когда люди думали, что они в безопасности, он приходил снова. И каждый раз кто-то останавливал его. Но цена становилась всё выше.
Они шли дальше, и фрески становились всё страшнее, всё реалистичнее. Бран видел города, охваченные пламенем, и реки, текущие кровью. Видел детей, которые плакали над телами родителей, и стариков, которые молились о смерти. Видел мастеров, которые падали один за другим, и богов, которые отворачивались от людей, не в силах смотреть на этот ужас.
— Кто делает эти фрески? — спросил Бран, чувствуя, как его голос дрожит. — Кто их создал?
Генерал Лонг Чэнь молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — медленный, тягучий, словно старая пластинка, которую завели в пустой комнате.
— Никто, — ответил генерал. — Они появляются сами. Эта пещера — не просто место. Она — память. Память мира о том, что здесь случилось. Каждая смерть, каждая битва, каждое запечатывание оставляет след. И этот след остаётся здесь навсегда.
— Как такое возможно? — спросил Тан Сань.
— Я не знаю, — ответил генерал. — Но я знаю одно: когда я был здесь в прошлый раз, этих фресок ещё не было. Они появились после. После того, как мы проиграли. После того, как Кхтона запечатали снова. Пещера помнит. Она всегда помнит.
Бран подошёл к одной из фресок, и на ней он увидел знакомые лица. Это были воины, такие же, как те, что он призывал из четвёртого кольца, — Павший Легион. Они стояли на холме, и их было много — тысячи, десятки тысяч, и они сражались с тьмой, которая наступала на них со всех сторон.
— Это мы, — сказал генерал, и в его голосе прозвучала гордость — смешанная с болью. — Три тысячи лет назад. Последняя битва. Мы знали, что проиграем. Но мы не отступили. Мы стояли до конца.
— Что случилось? — спросил Бран.
— Кхтон прорвался, — ответил генерал. — Он убил всех. Всех, кто был на том холме. Всех, кто был в долине. Всех, кто пытался ему помешать. А потом его запечатали боги. Не мы — боги. Мы были просто мясом. Просто щитом. Просто жертвой.
— Но вы выжили, — сказал Бран.
— Нет, — ответил генерал. — Мы умерли. Все. Я умер. Мои воины умерли. Но мы не ушли. Мы остались. Потому что не выполнили свой долг. Потому что не смогли защитить этот мир. Потому что наша клятва была сильнее смерти.
Бран смотрел на фреску, и он видел в ней не просто битву — он видел судьбу. Свою судьбу. Судьбу своих друзей. Судьбу этого мира.
— Ты должен знать, — сказал генерал, — что Кхтона нельзя убить. Его можно только запечатать. И каждый раз, когда его запечатывают, он становится сильнее. Он учится. Он ждёт. Он знает, что рано или поздно кто-то откроет Врата. И тогда он выйдет. И тогда… тогда всё кончится.
— Не кончится, — твёрдо сказал Бран. — Мы остановим его.
— Ты не можешь остановить то, что не имеет конца, — ответил генерал. — Но ты можешь попробовать. И это уже больше, чем сделали мы.
Они пошли дальше, оставляя за спиной фрески, которые помнили всё. И Бран чувствовал, как эти фрески смотрят на него, как они ждут, как они надеются.
— Генерал, — спросил Бран. — Ты веришь, что мы сможем?
— Я верю, — ответил генерал. — Потому что у вас есть то, чего не было у нас.
— Что?
— Дружеская семья, — сказал генерал. — У нас не было этого. Мы были воинами. Мы были солдатами. Мы были легионом. Но мы не были семьёй. А вы — семья. И это сильнее любой магии, любого оружия, любого бога.
Бран посмотрел на своих друзей. Они были бледны, напуганы, но они были здесь. Вместе.
— Идём, — сказал он. — Осталось ещё два зала.
И они двинулись дальше, в глубину пещеры, где ждали новые фрески, новые тайны, новая тьма.
Они переступили порог второго пролома, и воздух здесь стал другим. Не тяжёлым, не спёртым — мёртвым. Абсолютно, бесповоротно мёртвым, как в склепе, который не открывали тысячу лет. Бран чувствовал, как его кольца замирают, как тени внутри затихают, как даже голоса, преследовавшие их всю дорогу, смолкают, не в силах нарушить эту тишину. Здесь не было места для звуков. Здесь не было места для жизни. Здесь было только ожидание.
Зал, в который они вошли, был меньше предыдущего, но выше. Намного выше. Потолок терялся где-то в темноте, и Бран не мог разглядеть его, даже когда запрокидывал голову. Стены здесь были не просто покрыты фресками — они были фресками. Каждый сантиметр камня был вырезан, выжжен, выписан с такой тщательностью, с такой болью, с такой одержимостью, что казалось — тот, кто это создавал, не спал, не ел, не жил, пока не закончил. И закончил ли? Бран чувствовал, что эти фрески всё ещё создаются, всё ещё растут, всё ещё дышат.
Здесь были битвы, которые они уже видели, и битвы, которые им только предстояло увидеть. Здесь были города, которые пали, и города, которые ещё только будут построены. Здесь были лица — тысячи, десятки тысяч лиц, и каждое из них смотрело на Девятку, и в этих взглядах было что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и никогда не открывать их снова.
— Здесь, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос, обычно такой спокойный, дрогнул. — Здесь та фреска. Я помню её. Я видел её перед смертью.
Бран пошёл туда, куда указывал голос генерала, и стены расступались перед ним, открывая путь. Фрески здесь были другими — не такими, как в первом зале. Они были не просто изображениями — они были окнами. Окнами в другие времена, в другие миры, в другие жизни. И в одном из этих окон, в самом конце зала, на самой большой стене, он увидел его.
Кхтон.
Бран думал, что готов. Он видел его раньше — в видениях, в снах, в метафорах и символах. Он слышал его голос, чувствовал его присутствие, знал его силу. Но то, что он увидел сейчас, было не сравнить ни с чем.
Кхтон не был человеком. Он не был зверем. Он не был богом. Он был чем-то, что было до всего. До света, до тьмы, до жизни, до смерти. Его тело не имело формы — оно перетекало, пульсировало, менялось, и в этой изменчивости, в этой неопределённости было что-то первобытное, что-то, от чего разум отказывался понимать, а сердце — принимать.
У него были глаза. Много глаз. Они были везде — на его теле, на его руках, на его крыльях, которых было бесчисленное множество. И каждый из этих глаз смотрел на Брана. Не на Девятку — на Брана. Только на него. В этих глазах не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только пустота. Только тишина. Только обещание покоя.
У него была пасть. Огромная, разверстая, и в ней не было зубов — только тьма, глубокая, бесконечная, затягивающая. Из этой пасти тянулись щупальца, чёрные, склизкие, и они двигались, как змеи, как черви, как что-то, что не должно было существовать в этом мире.
У него были руки. Длинные, тонкие, с пальцами, которых было слишком много, и на каждом пальце — коготь, острый, как лезвие, и из этих когтей сочилась та же тьма, что и из пасти.
А потом он улыбнулся.
Бран не знал, как существо без лица может улыбаться, но он видел эту улыбку. Она была страшной. Не потому, что в ней была угроза — в ней не было ничего. Она была пустой. Она была тихой. Она была обещанием того, что всё, что он любит, всё, что он знает, всё, что он есть, — исчезнет.
— Ты пришёл, ключ, — раздался голос. Не из картины — отовсюду. Из стен, из пола, из потолка, из самого воздуха. Он был ровным, спокойным, лишённым эмоций, и от этого — бесконечно страшным. — Я ждал тебя. Я всегда жду.
— Кто… кто ты? — спросил Бран, и его голос прозвучал жалко, слабо, по-детски.
— Ты знаешь кто, — ответил Кхтон, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я — то, что ждёт в конце каждого пути. Я — покой. Я — тишина. Я — начало и конец. Я — Кхтон.
Серана, стоявшая рядом, вздрогнула. Её холод, обычно такой сдерживаемый, вырвался наружу, но он был слабым, почти незаметным, и Бран понял — она боится. Впервые за всё время он видел её такой.
— Не бойся, девочка, — сказал Кхтон, и его голос обратился к ней. — Ты не умрёшь сегодня. Ты нужна мне живой. Ты — замок. А замки ломают, когда ключ уже вставлен.
Сяо У, стоявшая чуть поодаль, сжала кулаки. Её лицо было бледным, но в глазах горел огонь.
— Не трогай её! — крикнула она, и в её голосе не было страха — только ярость.
— Ты смелая, малышка, — сказал Кхтон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Я помню таких. Они умирали первыми.
Тан Сань шагнул вперёд, закрывая собой Сяо У. Его лозы, активированные, готовые к атаке, замерли.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Хочу? — Кхтон усмехнулся — если можно назвать усмешкой то, что не имело ни звука, ни формы. — Мне ничего не нужно. Это вы, люди, нуждаетесь во мне. Вы ищете покоя, ищете тишины, ищете забвения. Я даю это.
— Мы не хотим твоего покоя! — крикнул Дай Мубай.
— Захочешь, — ответил Кхтон. — Все хотят. Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько боли ты готов вынести до этого.
Чжу Чжуцин, стоявшая в тени, шагнула вперёд, и её голос, обычно тихий и бесстрастный, прозвучал твёрдо.
— Мы выдержим.
— Выдержите? — Кхтон снова усмехнулся. — Вы даже не представляете, что я вам покажу. Что я вам дам. Что я у вас заберу.
Оскар, побледнев, сжал руку Нин Ронрон.
— Не слушайте его, — прошептал он. — Это ложь.
— Ложь? — переспросил Кхтон. — Я никогда не лгу. Я говорю правду. Ту, которую вы боитесь себе признать.
Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, стоял в центре, и его руки, покрытые копотью, дрожали.
— Убирайся! — крикнул он. — Убирайся, чудовище!
— Я не чудовище, толстый, — ответил Кхтон. — Я — освободитель. Я даю то, что вы ищете всю жизнь. Покой. Тишину. Забвение.
— Мы не хотим забывать! — крикнул Бран. — Мы хотим жить!
— Жить? — Кхтон снова усмехнулся. — Вы живёте в боли, в страхе, в потерях. Вы живёте, зная, что всё, что вы любите, умрёт. Вы живёте, зная, что вы сами умрёте. Это не жизнь. Это ожидание смерти.
— Это жизнь, — ответил Бран. — И она стоит того.
Кхтон смотрел на них долго, очень долго. В его глазах, бесчисленных, пустых, не было ничего. Только ожидание.
— Хорошо, — сказал он. — Вы выбрали. Я покажу вам, что ждёт вас. Я покажу вам вашу судьбу.
Он поднял руку — одну из многих — и щёлкнул пальцами. На фреске. Только на фреске.
Но Бран почувствовал этот щелчок. Он отдался в его кольцах, в его костях, в его душе. И мир вокруг него начал таять.
Щелчок пальцев Кхтона отозвался не звуком — он отозвался тишиной. Абсолютной, всепоглощающей тишиной, в которой не было ничего: ни дыхания, ни биения сердца, ни даже шороха одежд. А потом эта тишина взорвалась образами, и Бран, Серана и Нин Ронрон провалились в свои собственные кошмары, в свои собственные смерти, в свои собственные концы.
Бран стоял на холме. Не на том, где когда-то сидел с Сяо У, глядя на звёзды, — на другом, чёрном, выжженном, покрытом пеплом. Небо над ним было красным, как кровь, и из этого неба, из этой красной, пульсирующей тьмы, падал дождь. Не вода — пепел. Он был горячим, и он обжигал кожу, оставляя на ней чёрные, болезненные пятна.
А внизу, в долине, стоял его дом. Не тот, деревенский, где жила Лира, — другой. Тот, где он родился, где вырос, где стал тем, кем был. И этот дом горел.
Бран побежал. Он не чувствовал ног, не чувствовал боли, не чувствовал ничего, кроме ужаса, который сжимал сердце, не давая дышать. Он бежал, и пепел падал на него, и ветер, горячий, сухой, обжигал лицо, и голоса, тысячи голосов, кричали ему: «Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно».
Он вбежал в дом, и там, в гостиной, где они с матерью пили чай, где она читала ему сказки, где она плакала, когда он уходил в академию, стояла она.
Лира.
Она была не одна. Над ней, чёрной тенью, клубилась тьма — та самая, что преследовала их всю дорогу, что вырывалась из колец, что шептала в голове. Но теперь она была не просто тьмой — она была формой. У неё были когти. Длинные, острые, чёрные, и они впились в тело Лиры, разрывая его, раздирая на части, и кровь — алая, горячая, живая — брызнула на стены, на пол, на лицо Брана.
— Мама! — закричал он, бросаясь вперёд, но ноги не слушались. Они приросли к полу, как корни, и он не мог двинуться, не мог помочь, не мог даже закрыть глаза.
Лира смотрела на него. В её глазах, мутных, угасающих, не было страха — только любовь. И боль. И прощание.
— Сынок… — прошептала она, и её голос был тихим, как шорох листьев. — Живи…
Когти сжались. Тело Лиры разорвалось на части, и кровь, горячая, липкая, залила всё вокруг. Бран упал на колени, и его крик, глухой, звериный, разнёсся над долиной, над городом, над миром.
Но Кхтон не закончил.
Он потащил Брана дальше, в академию, в классы, где они тренировались, в залы, где они спали, в столовую, где Оскар готовил свои эликсиры. И там, в этих знакомых местах, умирали те, кто стал его семьёй.
Флендер стоял на коленях в центре арены, и его глаза, всегда такие спокойные, были полны ужаса. Тени, как верёвки, обвили его руки, ноги, голову, и они тянули, тянули, тянули, пока его тело не начало трещать, пока кости не начали ломаться, пока крик, сорвавшийся с его губ, не затих в мёртвой тишине.
Лю Эрлун упала на колени рядом с ним, и её огонь, который никогда не гас, погас, задутый чёрной рукой. Её тело разорвали так же, как тело Флендера, и её кровь смешалась с его кровью на каменных плитах.
Юй Сяоган, стоявший чуть поодаль, даже не пытался сопротивляться. Он смотрел на своих друзей, на свою любовь, на свою жизнь, и в его глазах, всегда таких умных, была только пустота. Тени подхватили его, и он исчез в них, растворился, как дым.
Бран кричал. Он кричал, пока не сорвал голос, пока не захлебнулся кровью, пока не понял, что его никто не слышит. Кхтон стоял над ним, чёрной тучей, и смотрел, и улыбался своей страшной, пустой улыбкой.
— Ты хотел жить, ключ, — сказал он. — Живи. Смотри. Помни.
— Нет! — закричал Бран, но его голос потонул в тишине.
— Бран! — раздался голос Элекса. — Бран, очнись! Это не реальность! Это видение!
Он слышал его. Но не мог ответить.
— Бран! — Элекс кричал громче, но голос его слабел, тонул в тьме. — Ты должен вернуться!
Он не мог. Он не знал как.
— Сынок, — раздался голос Хельга, тихий, почти неслышный. — Ты не один. Мы с тобой.
— Я знаю, — прошептал Бран. — Но я не могу…
— Тогда слушай, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос, всегда такой спокойный, сейчас был твёрдым, как сталь. — Я научу тебя одной технике. Старой. Забытой. Её использовали воины моего легиона, когда тьма пыталась поглотить их души. Она называется «Эхо Клятвы».
— Что… что это? — спросил Бран.
— Вспомни, — сказал генерал. — Вспомни тех, кто с тобой. Вспомни тех, кто верит в тебя. Вспомни тех, ради кого ты сражаешься. Их голоса — твой якорь. Их клятвы — твоя сила.
Бран закрыл глаза. Он вспомнил. Серану, Сяо У, Тан Саня, Оскара, Нин Ронрон, Дай Мубая, Чжу Чжуцин, Ма Хунцзюня и Ветра
Он вспомнил.
Тьма вокруг него начала рассеиваться.
Серана стояла в храме. Не в том, где она выросла, — в другом, старом, заброшенном, где стены были покрыты инеем, а пол — льдом. Здесь пахло смертью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял её сердце биться быстрее.
Она была маленькой. Лет пяти, может, шести. На ней было белое платье, и её руки, тонкие, детские, дрожали от холода. Рядом с ней стояли двое — мужчина и женщина. Её родители.
Они были красивыми. Высокими, стройными, с серебристыми волосами и глазами, которые светились в темноте, как звёзды. Они смотрели на неё, и в их взглядах была любовь. И страх.
— Беги, — сказал отец, и его голос был тихим, но твёрдым. — Беги, дочка. Не оглядывайся.
Серана не понимала. Она смотрела на них, и в её глазах, детских, испуганных, был только один вопрос: «Почему?»
А потом тьма пришла.
Она вырвалась из ниоткуда, из самого воздуха, из стен, из пола, и она была везде. Она схватила родителей, и они, закричав, исчезли в ней, растворились, как дым. А Серана осталась одна.
Она не плакала. Она смотрела на тьму, и в её глазах, холодных, пустых, загорался огонь. Тот самый огонь, который делал её такой сильной.
— Ты хочешь знать, откуда у тебя сила, девочка? — раздался голос Кхтона, и он звучал не извне — изнутри, из самого её сердца.
— От тебя, — ответила Серана, и в её голосе не было страха — только понимание.
— Да, — сказал Кхтон. — Я дал тебе эту силу. Через Лунный Обелиск. Через ту самую глыбу льда, что ты нашла в храме. Я выбрал тебя. Ты — мой замок.
— Я — не твой замок, — ответила Серана. — Я — это я.
— Ты — это я, — усмехнулся Кхтон. — Ты — часть меня. Твоя сила — моя сила. Твой холод — мой холод. И когда придёт время, ты откроешь Врата.
— Никогда, — сказала Серана, и в её голосе прозвучала сталь.
— Увидим, — ответил Кхтон.
Тьма рассеялась, и Серана осталась одна. Но она не плакала. Она сжала кулаки и поклялась, что отомстит.
Нин Ронрон стояла перед Сектой Семи Сокровищ. Это был не тот величественный комплекс, который она знала, — это были руины. Стены, ещё недавно такие высокие, лежали в обломках, и золото, которым они были покрыты, почернело от копоти. Вокруг, насколько хватало глаз, валялись тела — ученики, мастера, слуги. Все они были мертвы.
Она бежала. Бежала к главному залу, туда, где её отец, Нин Фэнчжи, обычно принимал гостей, туда, где её деды, Гу Жун и Чэнь Синь, обучали её владеть Пагодой. Она бежала, и с каждым шагом её сердце сжималось всё сильнее, потому что она знала — она опоздала.
Она вбежала в зал, и там, в центре, стоял он. Кхтон. Не в виде чёрной тучи, не в виде монстра — в виде человека. Высокого, статного, с длинными белыми волосами и глазами, в которых не было ничего. Он держал в руках её отца, и Нин Фэнчжи, обычно такой спокойный и уверенный, сейчас был бледен, как полотно.
— Папа! — закричала Нин Ронрон, бросаясь вперёд, но невидимая стена остановила её.
— Смотри, девочка, — сказал Кхтон, и его голос был спокойным, почти ласковым. — Смотри, что случается с теми, кто сопротивляется.
Он сжал руку, и тело Нин Фэнчжи разорвалось на части. Кровь брызнула на стены, на пол, на лицо Нин Ронрон, и она, закричав, упала на колени.
— Не плачь, — сказал Кхтон, подходя к Гу Жуну и Чэнь Синю, которые стояли на коленях, связанные тенями. — Ты ещё увидишь их. В моём царстве. В царстве тишины.
Он поднял руку, и тени, как верёвки, обвили Гу Жуна. Они тянули, тянули, тянули, пока его тело не начало трещать, пока кости не начали ломаться, пока крик, сорвавшийся с его губ, не затих в мёртвой тишине.
Чэнь Синь смотрел на это, и в его глазах, всегда таких спокойных, была только пустота. Он не кричал. Он не молился. Он просто ждал.
— Ты смелый, старик, — сказал Кхтон. — Я запомню это.
Он щёлкнул пальцами, и тело Чэнь Синя разлетелось на куски.
Нин Ронрон сидела на полу, в крови, в слезах, в отчаянии. Она смотрела на останки своих родных, и в её глазах, обычно таких добрых, загорался огонь. Тот самый огонь, который делал её сильной.
— Ты умрёшь, — прошептала она. — Я убью тебя.
— Убей, — усмехнулся Кхтон. — Если сможешь.
Тьма рассеялась, и Нин Ронрон осталась одна. Но она не плакала. Она сжала кулаки и поклялась, что отомстит.
Видение Тан Саня было не таким, как у других. Оно не было наполнено кровью и криками — оно было тихим. Тихим, как сама смерть. Тихим, как прощание, которое не состоялось. Тихим, как любовь, которую оборвали на полуслове.
Он стоял у подножия горы. Не той, где они сейчас находились, — другой, знакомой по снам, по обрывкам воспоминаний, которые отец никогда не рассказывал, но которые жили в его крови. Гора была высокой, покрытой серебристым лесом, и в этом лесу, в этой тишине, в этом холоде пахло травой — синей, серебряной, той самой, что была его первым духом, его первой силой, его первой памятью о матери.
В небе, нависая над горой, парила фигура. Огромная, ослепительная, с шестью крыльями, такими белыми, что на них было больно смотреть. Ангел. Не тот, о котором рассказывают в храмах, — настоящий, живой, с мечом в руке, с глазами, горящими золотом, и с аурой, от которой замирало сердце. Его звали Цянь Даолю. Верховный жрец Зала Боевой Души, обладатель духа Шестикрылого Ангела, один из сильнейших мастеров континента. Но сейчас он был не собой — его глаза, обычно золотые, были чёрными, как бездна, и в них не было ничего, кроме воли Кхтона.
Тан Сан смотрел на него, и в его груди, там, где билось сердце, разгоралась боль. Он знал, что сейчас произойдёт. Он видел это во сне сотни раз. Но каждый раз, когда это случалось, он не мог отвести взгляд.
Внизу, у подножия горы, стояли двое. Тан Хао — его отец, молодой, сильный, с Молотом Хаотянь в руках, с глазами, полными ярости и отчаяния. И она. А Инь. Сине-Серебряная Императрица, стотысячелетний дух травы, принявшая человеческий облик, чтобы любить, чтобы родить, чтобы умереть. Её волосы, длинные, серебристые, развевались на ветру, и в её глазах, тёмных, глубоких, не было страха — только любовь.
— Уходи, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Уходи, Хао. Забери сына и уходи.
— Я не оставлю тебя! — закричал Тан Хао, и в его голосе была такая боль, что у Тан Саня сжалось сердце.
— Ты должен, — ответила она. — Ради него. Ради нашего сына.
Ангел в небе поднял меч. Свет, исходящий от лезвия, был таким ярким, что Тан Саню пришлось зажмуриться. А когда он открыл глаза, он увидел, как мать отбрасывает отца с младенцем в руках в пещеру, как она закрывает вход серебряной травой, как её тело, прекрасное, живое, начинает таять, превращаясь в ту самую траву, что стала его первым духом.
— Прощай, — прошептала она, и её голос был тихим, как шорох листьев. — Прощай, мой сын. Я люблю тебя.
Ангел ударил. Меч прошёл сквозь её тело, и она, не закричав, упала на колени. Её глаза, ещё секунду назад такие живые, потухли, и из них, как слёзы, потекли серебряные искры. Она не умерла — она стала травой. Синей, серебряной, той самой, что росла у входа в пещеру, той самой, что питала Тан Саня все эти годы.
Тан Сан упал на колени. Его лозы, синие, серебряные, вырвались из рук, и они тянулись к тому месту, где мать исчезла, но не могли достать. Он смотрел на ангела в небе, и в его глазах, всегда таких спокойных, загорался огонь. Тот самый огонь, который делал его сильным.
— Ты убил её, — прошептал он, и его голос был тихим, но твёрдым.
— Не я, — ответил Кхтон, и его голос звучал не извне — изнутри, из самого сердца ангела. — Это сделал ты. Ты и твоя сила. Если бы ты не родился, она бы жила.
— Ложь, — сказал Тан Сан, и его лозы, вырвавшись, ударили в небо, но ангел исчез, растворился в свете, оставив после себя только тишину.
— Ложь? — усмехнулся Кхтон. — Посмотрим.
Сяо У стояла в лесу. Не в том, где она выросла, — в другом, тёмном, мёртвым, где деревья были чёрными, а земля — красной. Здесь пахло кровью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял её сердце биться быстрее. Она знала это место. Она знала, что здесь произошло. И она знала, что сейчас увидит то, что пыталась забыть всю жизнь.
В центре поляны лежал Да Мин. Огромный, величественный, с чешуёй, переливающейся всеми оттенками синего. Лазурный Питон-Бык, стотысячелетний зверь, её старший брат, который защищал её, когда она была маленькой. Он был мёртв. Его тело было разорвано на части, и из его груди, из его глаз, из его пасти текла кровь, чёрная, густая, и она впитывалась в землю, питая этот проклятый лес.
Рядом с ним лежал Эр Мин. Титан-обезьяна, её второй брат, который всегда был таким сильным, таким шумным, таким живым. Он был мёртв. Его голова была отделена от тела, и его глаза, широко открытые, смотрели в небо, и в них не было ничего — только пустота. Только тишина. Только покой.
Чуть поодаль, раскинув крылья, лежал Цзыи Шиван. Пурпурный Крылатый Лев, её младший брат, который всегда был таким заботливым, таким нежным, таким ласковым. Он был мёртв. Его крылья были сломаны, и из них, как из ран, сочилась кровь, фиолетовая, почти чёрная, и она смешивалась с кровью его братьев, создавая на земле огромное, чёрное озеро.
А в центре, на возвышении из черепов, стояла она. Её мать. Стотысячелетний Мягкий Кролик с Изумрудным Мехом, та, кто родила её, кто учила её, кто любила её. Она была жива. Но недолго.
Жрецы стояли вокруг неё, и их лица, скрытые капюшонами, были спокойны, почти безмятежны. Они смотрели на неё, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание.
— Ты сильная, — сказал один из них, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над поляной. — Твоя кровь будет полезна Кхтону.
— Не трогайте её! — закричала Сяо У, бросаясь вперёд, но невидимая стена остановила её.
— Смотри, девочка, — сказал другой жрец, и его голос был низким, гортанным. — Смотри, что случается с теми, кто сопротивляется.
Они подняли руки, и из их пальцев вырвались чёрные щупальца. Они обвили мать, и она, закричав, упала на колени. Её тело, прекрасное, сильное, начало таять, растворяться, превращаться в ту самую траву, что росла вокруг.
— Нет! — закричала Сяо У, и её голос сорвался.
— Да, — ответил жрец. — Да.
Мать исчезла. На её месте осталась только трава, изумрудная, мягкая, и Сяо У, упав на колени, смотрела на неё, и в её глазах, всегда таких живых, застыла пустота.
— Ты умрёшь, — прошептала она. — Я убью вас всех.
— Убей, — усмехнулся жрец. — Если сможешь.
Оскар стоял в кухне. Не в той, где он готовил для Девятки, — в другой, чужой, где стены были из мяса, а пол — из костей. Здесь пахло гнилью, и этот запах, тошнотворный, липкий, заставлял его желудок сжиматься. Он знал это место. Он знал, что здесь произошло. И он знал, что сейчас увидит то, что пытался забыть всю жизнь.
В центре кухни, на огромном, чёрном столе, лежали они. Его эликсиры. Не те, что он создавал с любовью и заботой, — другие, чёрные, пульсирующие, с лицами, искажёнными болью. Они кричали. Они звали его по имени. Они умоляли о помощи.
— Оскар… помоги… больно…
— Оскар… почему ты не спас нас?
— Оскар… мы верили тебе…
Он хотел закрыть уши, но не мог. Его руки, его верные помощники, были привязаны к столу, и он не мог двинуться.
А на стене, напротив, висела картина. Не та, что в прошлом зале, — другая, живая, дышащая. На ней были изображены они. Все. Тан Сань, Сяо У, Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь, Серана, Бран. Их лица были спокойны, почти безмятежны, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание.
— Ты хотел накормить их, — раздался голос Кхтона, и он звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Ты хотел дать им силу. Я дам тебе эту возможность.
Из стены вырвались щупальца. Они схватили эликсиры, чёрные, пульсирующие, и потащили их к картине. Оскар смотрел, как они исчезают в лицах его друзей, как те, кто был нарисован, начинают меняться, превращаясь в чудовищ.
Тан Сань закричал. Его лозы, синие, серебряные, вырвались из его тела, но они были не его — они были чёрными, и они душили его, рвали его на части. Сяо У упала на колени. Её ноги, быстрые, ловкие, были сломаны, и она не могла двинуться. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, обнявшись, сгорали в чёрном пламени. Нин Ронрон, её Пагода, разбитая на куски, валялась у её ног, и она смотрела на Оскара, и в её глазах, всегда таких добрых, была только боль.
— Оскар… — прошептала она. — Почему ты не спас нас?
— Я… я не мог… — прошептал он, и его голос дрожал.
— Ты не хотел, — сказал Кхтон. — Ты всегда думал только о себе. О своих эликсирах. О своей кухне. Ты не заслуживаешь их.
Щупальца сжались. Тела его друзей разорвались на части, и кровь, алая, горячая, брызнула на стены, на пол, на лицо Оскара. Он упал на колени, и его крик, глухой, звериный, разнёсся над кухней, над академией, над миром.
— Ты хотел накормить их, — снова сказал Кхтон. — Ты накормил их. Смертью.
Тьма рассеялась. Оскар остался один. Но он не плакал. Он сжал кулаки и поклялся, что отомстит.
Видение Дай Мубая было не таким, как у других. Оно не было личным — оно было вселенским. Он видел не свою боль — он видел боль целого мира. Мира, который он поклялся защищать. Мира, который он не смог спасти.
Он стоял на балконе своего дворца. Не того, где он вырос, — другого, большего, величественного, с колоннами из белого мрамора и золотыми куполами, уходящими в небо. Это была его империя. Империя Белого Тигра, которую его предки строили тысячу лет. Империя, которой он должен был править. Империя, которая сейчас горела.
Небо было красным. Не от заката — от крови. Она лилась с неба, как дождь, и она была тёплой, липкой, и она падала на его лицо, на его руки, на его доспехи, и он не мог её стереть. Внизу, насколько хватало глаз, простирался город. Огромный, многолюдный, с площадями и храмами, с рынками и садами, с домами, где жили те, кто верил в него, кто надеялся на него, кто любил его. Город был мёртв.
Тени текли по улицам, как чёрная река, и они не щадили никого. Дети падали, не успев закричать. Женщины падали, прикрывая собой младенцев. Старики падали, протягивая руки к небу, к богам, которые не слышали. Мужчины падали, сжимая мечи, которые не могли защитить. И кровь, алая, горячая, текла по мостовым, смешиваясь с грязью, с пеплом, с отчаянием.
Дай Мубай смотрел на это, и в его груди, там, где билось сердце, разгоралась боль. Он хотел бежать, хотел помочь, хотел спасти, но не мог. Его ноги приросли к полу, и он стоял, как статуя, как памятник собственному бессилию.
А потом он увидел их. Своих родителей. Они стояли на площади, в центре города, и вокруг них клубилась тьма. Тысячи, десятки тысяч теней, и они не нападали — они ждали. Они смотрели. Они наслаждались.
— Сынок, — сказала мать, и её голос был тихим, но твёрдым. — Не смотри.
— Я не могу отвернуться, — ответил Дай Мубай, и его голос дрожал.
— Тогда запомни, — сказал отец, и его голос был спокойным, почти безмятежным. — Запомни, что ты должен сделать. Ты должен отомстить.
Тени двинулись. Они обвили родителей, и они, не закричав, упали на колени. Их тела, сильные, красивые, начали трещать, ломаться, разрываться на части. И Дай Мубай смотрел, как их разрывают пополам, как их кровь, тёмная, почти чёрная, заливает площадь, как их глаза, ещё секунду назад такие живые, тускнеют, гаснут, исчезают.
— Нет! — закричал он, и его голос сорвался.
— Да, — ответил Кхтон, и его голос звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Да. Смотри. Помни. И знай: ты не смог их защитить.
Дай Мубай упал на колени. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали. Его лицо, обычно такое спокойное, было искажено болью. Он смотрел на тела своих родителей, на свою империю, на свой народ, и в его глазах, всегда таких твёрдых, застыла пустота.
Видение Чжу Чжуцин было тихим. Тихим, как сама смерть. Тихим, как прощание, которое не состоялось. Тихим, как любовь, которую оборвали на полуслове.
Она стояла в тени. Не в той, что была её убежищем, — в другой, чужой, где тени не прятали, а убивали. Здесь пахло смертью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял её сердце биться быстрее. Она знала это место. Она знала, что здесь произошло. И она знала, что сейчас увидит то, что пыталась забыть всю жизнь.
В центре зала, на возвышении из черепов, стояла её семья. Её отец, невысокий, плотный мужчина, с глазами, которые видели всё. Её мать, красивая женщина с длинными чёрными волосами и улыбкой, которая могла растопить любой лёд. Её братья и сёстры, которых она не видела много лет. Они стояли, не двигаясь, и смотрели на неё, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание.
Тени двинулись. Они обвили её семью, и они, не закричав, упали на колени. Их тела, сильные, красивые, начали трещать, ломаться, разрываться на части. И Чжу Чжуцин смотрела, как её отец падает первым, как его тело разрывают на куски, как его кровь, тёмная, почти чёрная, заливает пол. Как её мать падает второй, как её лицо, ещё секунду назад такое живое, тускнеет, гаснет, исчезает. Как её братья и сёстры падают следом, один за другим, и их крики, глухие, звериные, разрывают тишину.
— Нет! — закричала Чжу Чжуцин, и её голос сорвался.
— Да, — ответил Кхтон, и его голос звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Смотри. Помни. И знай: ты не смогла их защитить.
Чжу Чжуцин упала на колени. Её руки, сжатые в кулаки, дрожали. Её лицо, обычно такое спокойное, было искажено болью. Она смотрела на тела своей семьи, на свою жизнь, на свою боль, и в её глазах, всегда таких пустых, застыла пустота.
Ма Хунцзюнь стоял в академии. Не в той, где они тренировались, — в другой, пустой, тёмной, где стены были покрыты кровью, а пол — костями. Здесь пахло смертью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял его сердце биться быстрее. Он знал это место. Он знал, что здесь произошло. И он знал, что сейчас увидит то, что пытался забыть всю жизнь.
В центре зала, на возвышении из черепов, лежали они. Девятка. Его друзья. Его семья. Они были мертвы. Их тела были разорваны на части, и из их ран, из их глаз, из их ртов текла кровь, и она впитывалась в камень, питая этот проклятый зал.
Тан Сань лежал на спине, и его глаза, всегда такие спокойные, были широко открыты, и в них не было ничего — только пустота. Сяо У лежала рядом, и её косички, которые он так любил дёргать, были оторваны, и её лицо, всегда такое живое, было бледным, как полотно. Дай Мубай и Чжу Чжуцин лежали, обнявшись, и их руки, сжатые в кулаки, были сломаны. Нин Ронрон лежала у его ног, и её Пагода, разбитая на куски, валялась рядом. Оскар лежал у стены, и его эликсиры, разбитые, растоптанные, валялись вокруг.
А в центре, на том месте, где он обычно сидел, стояла она. Серана. Она была жива. Но это было хуже смерти.
— Ты любишь её, толстый, — раздался голос Кхтона, и он звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Я знаю. Я вижу. Ты думал, что скрываешь, но я вижу всё.
— Нет, — прошептал Ма Хунцзюнь, и его голос дрожал. — Не трогай её.
— Смотри, — сказал Кхтон, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Смотри, что случается с теми, кого ты любишь.
Тени обвили Серану, и она, закричав, упала на колени. Её холод, который всегда был её силой, не мог защитить её. Они рвали её одежду, её кожу, её плоть, и она кричала, кричала, кричала, пока её голос не сорвался, пока не захлебнулся кровью, пока не затих.
Ма Хунцзюнь рванулся вперёд, но тени, как верёвки, обвили его, удерживая на месте.
— Смотри, — снова сказал Кхтон. — Смотри, как умирает твоя любовь.
Серана подняла голову. Её глаза, холодные, пустые, смотрели на него, и в них не было ничего — только прощание.
— Толстяк, — прошептала она. — Прости…
Тени сжались. Её тело разорвалось на части, и кровь, алая, горячая, брызнула на стены, на пол, на лицо Ма Хунцзюня. Он упал на колени, и его крик, глухой, звериный, разнёсся над академией, над миром.
— Ты хотел защитить её, — сказал Кхтон. — Ты не смог. Ты никогда не сможешь.
— Я убью тебя, — прошептал Ма Хунцзюнь, и его голос был тихим, но твёрдым.
— Это я уже слышал тысячи, даже миллион раз, — усмехнулся Кхтон.
Тьма рассеялась. Ма Хунцзюнь остался один. Но он не плакал. Он сжал кулаки и поклялся, что отомстит.
Бран очнулся первым. Не потому, что был сильнее — потому, что генерал Лонг Чэнь успел вовремя применить «Эхо Клятвы». Тьма, ещё секунду назад душившая его, отступила, и он, жадно глотая воздух, открыл глаза. Вокруг него, на холодном каменном полу, лежали его друзья. Они были бледны, их лица были искажены болью, и из их глаз, ещё не открытых, текли слёзы. Видения Кхтона не отпускали их.
— Вставай, — раздался голос Элекса. — Ты должен разбудить их.
— Как? — спросил Бран, чувствуя, как его кольца пульсируют в такт сердцу.
— Твоя сила, — ответил Элекс. — Твоя связь с ними. Используй её.
Бран подошёл к Серане. Она лежала на боку, и её лицо было таким бледным, что казалось прозрачным. Он взял её за руку, и его первое кольцо, серое, тёплое, отозвалось пульсацией. Он закрыл глаза и представил их связь — ту, что была между ними, ту, что делала их ключом и замком. И эта связь, тонкая, но прочная, передала его силу ей.
— Проснись, — прошептал он.
Серана вздрогнула, и её глаза, мутные, расфокусированные, открылись. Она посмотрела на него, и в её взгляде, ещё не до конца вернувшемся к реальности, мелькнуло узнавание.
— Бран… — прошептала она. — Ты… ты вернулся.
— Я вернулся, — ответил он. — И ты вернулась. Помоги мне разбудить остальных.
Она кивнула, и они вместе принялись будить друзей. Каждому требовалось своё прикосновение, своё слово, своя связь. Тан Саня разбудила его лоза, которая, почувствовав боль хозяина, сама потянулась к нему. Сяо У разбудила её неугомонная энергия, которая не могла спать долго. Дай Мубая разбудил рёв, который сорвался с его губ, когда он увидел во сне смерть родителей. Чжу Чжуцин разбудила тень, которая коснулась её лица, как рука матери. Оскара разбудил запах эликсиров, которые он держал в кармане. Нин Ронрон разбудила Пагода, которая, даже разбитая во сне, продолжала светиться. Ма Хунцзюня разбудил крик — его собственный, застрявший в горле.
Они стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга. Все были живы. Все были здесь. Но то, что они видели, навсегда осталось в их памяти.
— Мы должны идти, — сказал Тан Сань. — Алтарь близко.
Они двинулись дальше, и коридор, по которому они шли, начал расширяться. Света становилось больше, и Бран, привыкший к темноте, щурился, не понимая, откуда он идёт. А потом они увидели это.
Зал был огромным. Настолько огромным, что его стены терялись где-то в темноте, а потолок уходил вверх, в бесконечность. В центре зала, на возвышении из чёрного камня, стоял алтарь. Он был не таким, как те, что они видели раньше, — он был живым. Он пульсировал, как сердце, и из него, как кровь, текла тьма.
А вокруг алтаря стояли они.
Семеро. Жрецы Кхтона. Их чёрные балахоны, расшитые серебряными нитями, развевались на невидимом ветру, и их лица, скрытые капюшонами, были обращены к Девятке. В центре, чуть впереди остальных, стоял Верховный Жрец.
Он был не похож на других. Его балахон был не чёрным, а фиолетовым — глубоким, насыщенным цветом, напоминающим закатное небо перед самой страшной бурей. Эта ткань, казалось, впитывала свет, но не гасила его, а перерабатывала в нечто иное — в давящую, почти осязаемую ауру власти. На его груди висел амулет — не кость, не камень, а глаз. Настоящий, живой глаз, который смотрел на Девятку, и в его взгляде было что-то такое, от чего хотелось бежать. Вокруг этого глаза, как вены, тянулись фиолетовые прожилки, пульсирующие в такт биению алтаря.
Его лицо было открыто. Оно было старым, но не дряхлым — лицо человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком много потерял, чтобы сожалеть. Глубокие морщины прорезали его щёки и лоб, а глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на Девятку с ледяным спокойствием. В них не было ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия — только абсолютная, бесповоротная уверенность в своей правоте.
— Вы пришли, — сказал Верховный Жрец, и его голос был спокойным, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая сила, что даже воздух вокруг, казалось, замер. — Мы ждали вас. Знали, что вы придёте.
— Что вам нужно? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли.
— Ничего, — ответил Верховный Жрец. — Мы уже получили то, что хотели.
Он поднял руку, и вокруг них заклубилась тьма. Тени, тысячи, десятки тысяч теней, вырвались из алтаря, из стен, из пола, и они были везде.
— Тот ужас, что вы пережили в видениях, — сказал Верховный Жрец, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Кхтон впитал его. Ваши страхи, ваши боли, ваши потери — всё это стало его силой. Скоро он явится. И тогда… тогда всё кончится.
— Мы не дадим ему прийти снова! — крикнул Бран.
— Вы не сможете его остановить, — ответил Верховный Жрец. — Никто не сможет.
Он щёлкнул пальцами, и тени двинулись.
Они набросились на Девятку, и те, не ожидавшие такой атаки, не успели построиться. Тени хватали их, утаскивали в разные стороны, разлучая, разрывая связь. Дай Мубай, закричав, исчез в темноте вместе с Нин Ронрон. Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар были утащены в другой проход. Тан Сань и Чжу Чжуцин исчезли в третьем.
А Бран и Серана остались. Они стояли, прижавшись друг к другу, и перед ними, преграждая путь, стоял Жрец Боли.
— Мы снова встретились, девочка, — сказал он, обращаясь к Серане, и его голос был спокоен, почти ласков. — Ты думала, что победила меня? Ты думала, что я слаб?
— Ты слаб, — ответила Серана, и её холод, вырвавшись, ударил в него.
Жрец Боли даже не пошевелился. Он поднял руку, и боль, та самая, что она чувствовала, когда её ранили, вернулась, ударив с такой силой, что она упала на колени.
— Я специально давал вам себя побеждать, — сказал Жрец Боли, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я хотел, чтобы вы думали, что меня можно легко победить. Чтобы вы расслабились. Чтобы вы поверили в свою силу.
Он шагнул вперёд, и Бран, выставив руки, попытался атаковать его тенями. Но Жрец Боли даже не заметил.
— Твоя сила не работает против меня, ключ, — сказал он. — Я — боль. А боль нельзя победить. Её можно только терпеть.
Он поднял руку, и из его пальцев вырвались чёрные щупальца. Они обвили Брана и Серану, и они, не в силах сопротивляться, упали на колени.
— Теперь вы мои, — сказал Жрец Боли. — И Кхтон скоро явится.
Нин Ронрон и Дай Мубай очнулись в темноте. Вокруг них не было ничего — только холодный каменный пол и далёкий, едва слышный шум воды. А над ними, нависая, стоял он. Жрец Плоти. Его руки, покрытые символами, пульсировали багровым светом, и его лицо, открытое, без капюшона, было спокойным, почти безмятежным.
— Вы пришли, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Я ждал вас.
— Что ты хочешь? — спросил Дай Мубай, пытаясь подняться, но его тело не слушалось.
— Я хочу, чтобы вы смотрели, — ответил Жрец Плоти. — Смотрели, как ваш мир умирает.
Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар очнулись в маленькой комнате. Стены здесь были из плоти, и они пульсировали, как живое сердце. В проходе, загораживая выход, стоял Жрец Костей. Его амулет, выточенный из человеческой кости, светился, и в его глазах, пустых, белых, было что-то такое, от чего хотелось кричать.
— Толстый, — сказал он, обращаясь к Ма Хунцзюню, и его голос был низким, гортанным. — Мы снова встретились. Я обещал, что мы ещё встретимся.
— Отпусти их, — сказал Ма Хунцзюнь, и его голос был тихим, но твёрдым.
— Отпущу, — ответил Жрец Костей. — Когда вы все сдохните.
Тан Сань и Чжу Чжуцин очнулись в комнате, окружённой водой. Она была везде — на стенах, на полу, на потолке, и она пульсировала, как живая. Единственный выход, узкий проход, был загорожен фигурой в чёрном балахоне. Жрец Памяти. Его лицо, скрытое капюшоном, было невидимо, но его глаза, пустые, белые, светились в темноте.
— Вы помните? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Вы помните, как умирали ваши близкие?
— Заткнись! — крикнул Тан Сань, и его лозы, вырвавшись, ударили в него.
Жрец Памяти даже не пошевелился. Он поднял руку, и перед ними, как наяву, возникли образы — их прошлое, их боль, их потери.
— Смотрите, — сказал он. — Смотрите и помните.
Глава 72. Выбор Сераны
Бран и Серана стояли спиной к спине в узкой каменной камере, окружённой стенами, которые, казалось, дышали. Каждый вдох отдавался эхом, каждый выдох становился видимым облачком пара — холод Жреца Боли проникал даже сквозь их защиту. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом железа и старой крови.
Жрец Боли стоял напротив них, не торопясь. Его чёрный балахон, расшитый серебряными нитями, изображающими сцены мучений, слегка колыхался, хотя ветра не было. Лицо его было открыто — молодое, почти красивое, с высокими скулами и тонкими губами. Но глаза… глаза были белыми, без зрачков, и в них плескалась чистая, концентрированная боль.
— Ты думала, что победила меня в прошлый раз, девочка? — голос Жреца Боли был тихим, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая глубина страдания, что у Брана по спине пробежали мурашки. — Ты думала, что твой лёд может остановить то, что питается криками?
Серана не ответила. Её четвёртое кольцо уже светилось холодным, фиолетовым светом, и лёд начал покрывать пол вокруг них тонкой, хрупкой коркой. Бран чувствовал, как её рука, сжимающая его ладонь, дрожит — не от страха, от напряжения. Она уже готовилась отдать всё.
Жрец Боли сделал шаг вперёд. От этого простого движения по камере прокатилась волна боли — невидимая, но ощутимая. Бран почувствовал, как внутри него что-то рвётся: старые раны, старые страхи, старые потери. Он стиснул зубы, активируя второе кольцо. Молчаливый Суд обрушился на Жреца Боли, но тот лишь улыбнулся.
— Твои мёртвые не могут причинить мне вреда, ключ, — сказал он. — Я — боль. Я питаюсь ею. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем вкуснее становишься.
Он поднял руку, и из его пальцев вырвались чёрные нити — тонкие, как паутина, но острые, как иглы. Они полетели к Серане. Бран рванулся вперёд, закрывая её собой, и нити вонзились в его плечо. Боль была мгновенной и невыносимой — она не просто ранила тело, она ранила душу, вытаскивая на поверхность все самые страшные воспоминания: смерть Хельга, холод пограничной ночи, разорванное небо над Днестром, лицо матери, которое он, возможно, никогда больше не увидит.
Бран закричал, но не отступил.
— Отпусти её, — прохрипел он, и его голос был полон ярости. — Если тебе нужна сила — возьми мою.
Жрец Боли рассмеялся — тихо, почти нежно.
— Твоя сила мне не нужна, ключ. Ты — инструмент. А вот она… — он кивнул на Серану, — она — замок. Лунный Обелиск внутри неё — идеальный якорь для ритуала. Я могу забрать его силой. Но это будет больно. Очень больно. Для вас обоих.
Он щёлкнул пальцами, и по всей пещере, по всем проходам, где сейчас сражались остальные члены Девятки, прокатилась волна боли. Бран почувствовал её эхом — крик Сяо У, рычание Дай Мубая, стон Оскара, молчаливую ярость Чжу Чжуцин. Жрец Боли показывал им, что происходит с их друзьями прямо сейчас.
— Выбор простой, — сказал Жрец Боли, и его голос стал ещё тише, ещё ласковее. — Либо вы оба умрёте здесь, и я заберу вашу силу силой, открыв Врата через вашу смерть. Либо девочка добровольно отдаст мне Лунный Обелиск. Ритуал пройдёт чисто. Быстро. Без лишней боли для остальных. Твои друзья выживут. Ты выживешь. А она… она просто уснёт. Навсегда.
Серана сжала руку Брана сильнее. Её пальцы были ледяными.
— Не слушай его, — прошептала она. — Он лжёт.
— Я не лгу, — ответил Жрец Боли. — Я — боль. Я знаю, когда она нужна, а когда — нет. Отдай мне Обелиск, девочка. И твои друзья проживут ещё один день. Ещё один бой. Ещё одну надежду.
Бран почувствовал, как внутри него всё кипит. Четвёртое кольцо требовало выхода, воины Легиона рвались в бой, но он знал — если он атакует сейчас, Жрец Боли просто усилит давление на остальных. Он видел это в его глазах. Жрец не блефовал.
— Бран… — голос Сераны был тихим, но в нём уже звучало решение. — Если я отдам…
— Нет, — отрезал он. — Мы не будем торговаться с ним. Мы найдём другой способ.
Жрец Боли улыбнулся шире.
— Тогда смотри, ключ. Смотри, как умирают твои друзья.
Он поднял руку, и по всей пещере прокатилась новая волна боли — сильнее, глубже. Бран услышал далёкий крик Сяо У, рычание Дай Мубая, стон Ма Хунцзюня. Жрец Боли не убивал их — он медленно ломал их, наслаждаясь каждой секундой.
Серана посмотрела на Брана. В её холодных глазах, обычно таких спокойных, сейчас была решимость, смешанная с отчаянием.
— Бран… — прошептала она. — Я не могу позволить им умереть.
— Мы не позволим, — ответил он, но в его голосе уже звучала трещина.
Жрец Боли ждал. Он знал — выбор всегда приходит. Рано или поздно.
Нин Ронрон и Дай Мубай оказались в каменной темнице, где стены были не из камня, а из живой, пульсирующей плоти. Они дышали. Они сокращались. Они издавали влажные, чавкающие звуки, словно огромный желудок, переваривающий добычу. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным запахом сырого мяса и железа. Каждый вдох оставлял на языке привкус крови.
Дай Мубай стоял, широко расставив ноги, и его тело уже начало дрожать. Жрец Плоти не торопился. Он стоял в центре темницы, массивный, с голыми руками, покрытыми пульсирующими багровыми символами, и просто смотрел. Его улыбка была широкой, почти детской, но в ней не было ничего человеческого — только голод.
— Ты сильный, тигрёнок, — сказал Жрец Плоти, и его голос звучал низко, с влажным, чавкающим оттенком. — Но сила без защиты — просто мясо.
Он щёлкнул пальцами, и тяжесть обрушилась на Дай Мубая. Не гравитация Чжао Уцзы — нечто хуже. Это была тяжесть плоти. Тяжесть собственного тела, которое вдруг стало чужим, слишком тяжёлым, слишком слабым. Ноги Дай Мубая подкосились. Колени ударились о пол с таким звуком, будто кости треснули. Он зарычал, пытаясь подняться, но тело отказывалось подчиняться. Каждый мускул, каждая жилка, каждая кость — всё кричало от боли.
Нин Ронрон бросилась к нему, активируя Пагоду Семи Сокровищ. Четыре яруса вспыхнули, пытаясь дать ему усиление, снять тяжесть, защитить. Но Жрец Плоти только рассмеялся — тихо, почти ласково.
— Ты думаешь, твоя маленькая башня может остановить меня, девочка? Я — плоть. Я — то, из чего сделаны все ваши тела. Я могу сделать так, чтобы твоя пагода почувствовала, что значит быть мясом.
Он поднял руку, и символы на его предплечьях засветились ярче. Нин Ронрон вскрикнула. Её Пагода, обычно такая лёгкая и сияющая, вдруг начала тяжелеть. Ярусы, один за другим, начали трескаться. Золотые и серебряные узоры покрылись чёрными прожилками, словно вены, наполненные гнилой кровью. Пагода дрожала, как живое существо, которому медленно ломают кости.
— Нет… — прошептала Нин Ронрон, пытаясь удержать контроль. — Не смей…
— Смотри, тигрёнок, — обратился Жрец Плоти к Дай Мубаю. — Смотри, как ломается то, что ты пытаешься защитить. Ты всегда был сильным. Всегда был щитом. А теперь смотри, как твой щит трескается у тебя на глазах, и ты ничего не можешь сделать.
Дай Мубай зарычал, пытаясь встать. Его боевой дух уже рвался наружу, но Жрец Плоти только усилил давление. Тяжесть стала такой, что кости Дай Мубая начали скрипеть. Он чувствовал, как его собственное тело предаёт его — мышцы рвутся, суставы трещат, позвоночник гнётся под весом, которого не должно было быть.
Нин Ронрон упала на колени. Её Пагода уже трещала по швам. Один из ярусов раскололся с громким, болезненным хрустом, и из трещины брызнул золотистый свет, смешанный с чёрной, вязкой жидкостью. Она закричала — не от физической боли, а от того, что чувствовала, как часть её самой умирает.
— Пожалуйста… — прошептала она, глядя на Дай Мубая. — Не смотри… не надо…
— Я не оставлю тебя, — прохрипел Дай Мубай, пытаясь ползти к ней, но тело не слушалось. — Никогда…
Жрец Плоти рассмеялся — тихо, почти нежно.
— Как трогательно. Вы готовы умереть друг за друга. Но я не хочу вашей смерти. Я хочу, чтобы вы смотрели, как ломается всё, что вы любите. Как ломается она. Как ломаешься ты. Как ломается весь ваш маленький мир.
В этот момент издалека, сквозь толщу камня, до них донёсся крик. Крик Сераны — полный боли, отчаяния, но всё ещё живой. За ним — голос Брана, яростный, но уже надломленный.
Нин Ронрон и Дай Мубай одновременно подняли головы.
— Они… — прошептала Нин Ронрон. — Они тоже…
— Время на исходе, — сказал Жрец Плоти, и его улыбка стала шире. — Скоро ваш ключ и ваш замок сломаются. А потом придёт очередь всех вас.
Дай Мубай попытался встать ещё раз. Его глаза горели яростью.
— Я… не позволю… — выдавил он, но тело снова предало его, и он рухнул на пол.
Нин Ронрон, дрожа, обняла его, прижимаясь лицом к его плечу.
— Мы не сдадимся… — прошептала она, хотя слёзы уже текли по её щекам. — Мы не сдадимся…
Но в её голосе уже звучало отчаяние. Они слышали крики своих друзей. Они чувствовали, как время утекает. И понимали — их время на исходе.
Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар оказались в комнате, которая больше напоминала склеп, чем темницу. Стены здесь были сложены из человеческих костей — не просто украшены, а полностью построены из них. Позвонки, рёбра, черепа, берцовые кости — всё это было тщательно подогнано друг к другу, образуя жуткий, дышащий узор. Кости слегка пульсировали, словно всё ещё жили своей собственной, мёртвой жизнью. Пол под ногами был скользким от старой крови, а потолок низко нависал, заставляя инстинктивно пригибаться.
Жрец Костей стоял в центре этой костяной клетки. Его балахон был расшит бледными, желтоватыми прожилками, похожими на настоящие кости, а на груди висел амулет — выточенная из человеческого ребра фигурка ключа. Лицо его было открыто: худое, с впалыми щеками и глазами, которые казались двумя пустыми глазницами, хотя в них что-то слабо мерцало.
— Наконец-то, — произнёс он низким, гортанным голосом, в котором слышался скрежет трущихся костей. — Толстый… я так долго ждал тебя.
Ма Хунцзюнь инстинктивно шагнул вперёд, закрывая собой Оскара и Сяо У. Его руки уже начали светиться огнём, но Жрец Костей лишь усмехнулся.
— Не спеши, мясо. Твои кости… они такие крепкие. Такие сочные. Я уже чувствую их вкус.
Он медленно поднял руку, и Ма Хунцзюнь вдруг ощутил, как внутри его тела что-то шевельнулось. Не мышцы — кости. Они начали слегка вибрировать, словно кто-то провёл по ним невидимым смычком. Сначала это было просто неприятное ощущение, но через секунду боль ударила резко и глубоко.
Толстяк зарычал, схватившись за грудь. Его рёбра, сильные и широкие, вдруг начали трещать — тихо, но отчётливо, как сухие ветки под ногами. Каждое движение отдавалось острой, ломящей болью в позвоночнике, в бёдрах, в плечах.
— Что… ты делаешь… — прохрипел он, падая на одно колено.
— Вытягиваю силу из твоих костей, — спокойно ответил Жрец Костей. — Они такие красивые. Такие большие. Из них получится отличный амулет. Может быть, даже два.
Оскар попытался создать эликсир — быстрый, восстанавливающий, тот, что всегда спасал их в бою. Но стоило ему сосредоточиться, как из стен вырвались тонкие костяные нити. Они метнулись к его сумке, к рукам, к пальцам, выхватывая ингредиенты, разрывая пакетики с травами, разбивая флаконы. Оскар закричал, пытаясь защитить свою сумку, но нити были быстрее. Они крали, ломали, рассыпали всё, что он нёс с собой.
— Нет… нет, не надо! — кричал он, падая на колени и пытаясь собрать хотя бы щепотку порошка. — Это всё, что у меня есть!
Сяо У не стала ждать. Она сорвалась с места, активируя Танец Кролика на полную мощь. Её тело стало размытым пятном, она метнулась к Жрецу Костей, пытаясь ударить его в горло, в грудь, в амулет. Но комната была слишком мала. Слишком тесная. Её скорость, всегда бывшая главным оружием, здесь превратилась в проклятие. Она врезалась в стену, отскочила, попыталась развернуться — и снова ударилась о кости, торчащие из пола. Жрец Костей даже не пошевелился. Он просто стоял и смотрел, как она мечется, словно птица в клетке.
— Бесполезно, кролик, — сказал он почти ласково. — Здесь нет места для твоей скорости. Здесь есть место только для боли.
Ма Хунцзюнь закричал громче. Его рёбра уже трещали отчётливо, и каждый вдох отзывался острой, режущей болью. Он пытался подняться, пытался выпустить огонь, но кости внутри него не слушались — они гнулись, ломались, перестраивались под чужой волей.
— Толстый… — прошептала Сяо У, останавливаясь на мгновение. — Держись!
— Я… держусь… — прохрипел Ма Хунцзюнь, но его голос уже сорвался.
В этот момент издалека, сквозь толщу камня, до них донёсся крик Сераны — полный боли, отчаяния, но всё ещё живой. За ним — яростный, надломленный голос Брана.
Сяо У, Толстяк и Оскар одновременно подняли головы.
— Они… — прошептала Сяо У, и в её глазах мелькнул ужас. — Они тоже в беде…
Жрец Костей рассмеялся — тихо, почти нежно.
— Время на исходе, толстый. Твои кости уже почти мои. А твои друзья… они скоро присоединятся к тебе. В виде красивых, белых амулетов.
Ма Хунцзюнь попытался встать ещё раз, но новая волна боли заставила его рухнуть на пол. Оскар, дрожа, пытался собрать хотя бы крошки ингредиентов. Сяо У стояла, сжав кулаки, и понимала — её скорость здесь бесполезна. Комната слишком мала. Жрец слишком силён.
Они слышали крики своих друзей. И понимали — их время на исходе.
Тан Сань и Чжу Чжуцин очнулись в комнате, где не было стен. Только бесконечные зеркала — высокие, тёмные, покрытые тонким слоем инея. Зеркала отражали не их самих, а воспоминания. Каждое зеркало показывало момент из их прошлого, и эти моменты двигались, жили, дышали. Комната была огромной, но одновременно тесной — зеркала стояли так близко, что между ними едва можно было пройти.
В центре, на возвышении из чёрного стекла, стоял Жрец Памяти. Его балахон был тёмно-серым, почти прозрачным, и сквозь ткань просвечивали силуэты — лица, глаза, руки, которые когда-то принадлежали тем, кого он забрал. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном, но когда он повернулся к ним, они увидели, что вместо глаз у него — два зеркальных осколка, в которых отражалось всё, что они когда-либо теряли.
— Вы пришли, — сказал Жрец Памяти. Его голос был тихим, шелестящим, как страницы старой книги. — Я ждал вас. Я всегда жду тех, кто пытается забыть.
Тан Сань встал первым, его лозы уже начали медленно извиваться вокруг рук, готовые к бою. Чжу Чжуцин бесшумно скользнула в тень за его спиной, но здесь даже тени были зеркальными — они отражали её собственное прошлое, заставляя её видеть себя маленькой девочкой, которую семья отправляла в клан Дай, чтобы укрепить союз.
— Что это за место? — спросил Тан Сань, голос его звучал спокойно, но в нём уже чувствовалась сталь.
— Это место, где правда не может лгать, — ответил Жрец Памяти. — Здесь нет иллюзий. Здесь только то, что вы прячете даже от себя.
Он щёлкнул пальцами, и одно из зеркал вспыхнуло ярче остальных. В нём Тан Сань увидел себя маленьким мальчиком, стоящим у постели матери. А Инь лежала бледная, слабая, и её серебряные волосы разметались по подушке. Рядом стоял отец — Тан Хао, ещё не сломленный, но уже с пустотой в глазах.
— Ты не смог её спасти, — прошептал Жрец Памяти. — Ты родился, и она умерла. Если бы тебя не было, она бы жила.
Тан Сань стиснул зубы. Лозы вокруг его рук задрожали.
— Это ложь, — сказал он.
— Это правда, — мягко возразил Жрец. — Ты — причина её смерти. Твоя сила, твоя кровь, твоё существование. Она отдала жизнь, чтобы ты родился. А ты… ты даже не смог отомстить как следует.
Другое зеркало вспыхнуло. В нём Чжу Чжуцин увидела себя в детстве — маленькую девочку в роскошном платье клана Чжу, которую отец отправлял в клан Дай, как подарок. «Ты должна стать сильной, — говорил отец. — Ты должна стать достойной. Если не сможешь — лучше умри».
Чжу Чжуцин отвернулась, но зеркало повернулось следом, заставляя её смотреть.
— Ты всегда была тенью, — прошептал Жрец Памяти. — Тенью своего брата, тенью Дай Мубая, тенью клана. Ты никогда не была собой. Ты всегда была тем, кем тебя сделали другие.
Чжу Чжуцин молча активировала своё умение. Она исчезла в тени, но тени здесь были живыми — они отразили её обратно, заставив увидеть себя в зеркале: одинокую, холодную, всегда на краю, всегда в тени.
Тан Сань шагнул вперёд, его лозы взметнулись, пытаясь разбить зеркала. Но лозы, коснувшись стекла, начали увядать, превращаясь в сухие, чёрные плети.
— Ты не можешь уничтожить память, — сказал Жрец Памяти. — Ты можешь только жить с ней. Или умереть от неё.
Он поднял руки, и все зеркала одновременно вспыхнули. В них появились новые видения — смерть их друзей, падение академии, уничтожение всего, что они любили. Голоса, крики, боль — всё это обрушилось на них одновременно.
Тан Сань упал на одно колено, сжимая голову. Чжу Чжуцин, появившись из тени, стояла рядом, но её руки дрожали.
— Мы… мы не сдадимся, — прошептал Тан Сань, но его голос уже был надломленным.
Жрец Памяти улыбнулся под капюшоном.
— Все говорят так. А потом… потом они просят меня забрать воспоминания. Забрать боль. Забрать всё.
В этот момент издалека, сквозь толщу камня, до них донёсся крик Сераны — полный боли, отчаяния, но всё ещё живой. За ним — яростный, надломленный голос Брана.
Тан Сань и Чжу Чжуцин одновременно подняли головы.
— Они… — прошептал Тан Сань. — Они тоже в беде…
Чжу Чжуцин сжала кулаки. Её глаза, обычно такие холодные, сейчас горели яростью.
— Мы не можем здесь торчать, — сказала она. — Мы должны прорваться.
Жрец Памяти рассмеялся — тихо, почти нежно.
— Попробуйте. Но помните: каждый шаг вперёд будет стоить вам воспоминаний. Каждое сопротивление — новой боли.
Тан Сань встал. Его лозы, несмотря на то, что они увядали, снова начали расти — синие, упрямые, полные жизни.
— Тогда мы заплатим, — сказал он. — Но мы не остановимся.
Чжу Чжуцин шагнула в тень, исчезая из виду, но её голос прозвучал рядом:
— Вместе.
Они двинулись вперёд, сквозь зеркальный лабиринт, где каждое отражение пыталось сломать их. Жрец Памяти смотрел им вслед, и его улыбка становилась всё шире.
— Интересно, сколько вы продержитесь, — прошептал он. — Сколько воспоминаний вы готовы потерять, чтобы спасти друг друга.
Жрец Боли стоял неподвижно, но воздух вокруг него дрожал, словно сама реальность не выдерживала его присутствия. Его белые глаза без зрачков смотрели прямо на Серану, и в этом взгляде не было ни злобы, ни торжества — только холодная, абсолютная уверенность, что всё уже решено. Бран чувствовал, как давление нарастает: невидимые нити боли тянулись от жреца к ним обоим, впиваясь в кожу, в кости, в саму душу. Каждый вдох давался с трудом, каждый удар сердца отдавался острой, режущей болью в груди.
— Время на исходе, — произнёс Жрец Боли тихо, почти ласково, но в его голосе не было тепла. — Я слышу их крики. Твои друзья… они ломаются. Один за другим. Толстый уже почти на грани. Девочка-кролик пытается бежать, но её скорость здесь бесполезна. Лидер и его тень… они всё ещё сопротивляются, но их воля трескается. Скоро они все будут нашими. А потом — твоя очередь, ключ. Ты останешься один. Совсем один.
Бран стиснул зубы так сильно, что почувствовал вкус крови на языке. Его четвёртое кольцо пульсировало бешено, воины Легиона рвались наружу, но он сдерживал их — знал, что если сейчас атакует, Жрец Боли просто усилит давление на остальных. Он видел это в его глазах. Жрец не блефовал. Он наслаждался каждым мгновением их отчаяния.
— Не слушай его, — прохрипел Бран, поворачиваясь к Серане. Его голос дрожал, но в нём была отчаянная решимость. — Он лжёт. Мы прорвёмся. Вместе.
Серана не ответила сразу. Она стояла, глядя на жреца, и её холодные глаза, обычно такие спокойные и отстранённые, сейчас были полны чего-то нового — глубокого, тяжёлого, почти неизбежного. Она медленно повернула голову к Брану, и в этот момент он увидел в её взгляде то, чего боялся больше всего: решение. Решение, которое она уже приняла.
— Бран… — прошептала она, и её голос был тихим, почти нежным. — Я помню… всё.
Она закрыла глаза, и мир вокруг них словно замер. Жрец Боли не мешал — он стоял и смотрел, улыбаясь своей страшной, пустой улыбкой, зная, что сейчас произойдёт то, чего он ждал.
Серана начала вспоминать.
Она видела себя маленькой девочкой в высоком, холодном храме Лунного Обелиска, где стены были из чистого льда, а воздух всегда был наполнен серебристым сиянием луны, даже днём. Её родители стояли рядом — высокие, стройные, с серебристыми волосами и глазами, которые светились в темноте, как звёзды. Отец держал её за руку, а мать гладила по голове.
— Ты особенная, дочка, — шептала мать, и её голос был мягким, как снег. — Лунный Обелиск выбрал тебя. Он поёт только для тебя.
Маленькая Серана подходила к огромному, прозрачному обелиску в центре зала. Он был холодным, но не ледяным — живым. Когда она касалась его ладонью, обелиск отзывался тихой, мелодичной песней, и по её телу разливался холод, который не обжигал, а успокаивал. Она чувствовала, как сила входит в неё — древняя, чистая, лунная. Жрицы храма склонялись перед ней, шепча молитвы. Она была избранной.
Потом были годы обучения. Долгие, холодные ночи, когда она сидела перед обелиском и училась управлять своим даром. Она училась замораживать воду в воздухе, создавать ледяные стены, которые могли выдержать удар тарана, училась превращать свой холод в оружие и в щит. Жрицы учили её не бояться холода, не бояться одиночества, не бояться самой себя.
— Ты — Лунный Обелиск, — говорили они. — Ты — холод, который защищает. Ты — холод, который исцеляет. Ты — холод, который убивает.
Однажды храм разрушили. Враги пришли ночью — тёмные фигуры в чёрных балахонах, с символами Кхтона на груди. Они убивали жриц одну за другой, и кровь текла по ледяному полу, смешиваясь с талой водой. Серана спряталась за обелиском, и он, почувствовав её страх, впустил её в себя. Она стала частью него. Он стал частью неё. Когда враги нашли её, она была уже не девочкой — она была силой. Её первый настоящий удар Ледяным Дыханием заморозил троих нападавших за секунду. Она выжила. Но храм был уничтожен. Родители погибли, защищая её.
Потом был долгий путь. Через несколько империй — через снежные равнины, через горные перевалы, через леса, где тени шептали её имя. Она шла одна, холодная, молчаливая, с обелиском внутри себя. Она искала место, где могла бы стать сильнее. Искала академию, где учат контролировать силу, а не бояться её.
И там, на тракте, ведущем к Тяньдоу, она увидела его.
Мальчика, стоящего у фонтана. Брана.
Их взгляды встретились, и в тот момент что-то щёлкнуло внутри неё. Она почувствовала, что он такой же — другой, пустой, но полный силы. Она отвернулась тогда, но не забыла. Позже, в академии Шрек, когда они впервые заговорили, она поняла — он тот, кто сможет понять её холод. Тот, кто не испугается его.
Тренировки с Девяткой. Первые совместные бои. Первая улыбка Брана, когда он сказал ей, что её холод — не проклятие, а сила. Первое прикосновение его руки, которое было тёплым даже сквозь её лёд. Первая ночь, когда они сидели на крыше и смотрели на звёзды, и она впервые за долгое время почувствовала, что не одна.
— Ты не холодная, — сказал он тогда. — Ты просто другая. Как и я.
Она вспомнила, как её сердце, всегда такое холодное, впервые потеплело. Как она научилась улыбаться — не часто, но искренне. Как она научилась верить, что можно любить, даже если весь мир вокруг — тьма и боль.
Серана открыла глаза.
Жрец Боли смотрел на неё, и его улыбка стала шире.
— Ты вспомнила, — прошептал он. — Хорошо. Теперь ты знаешь, что всё это — сделал и дал тебе Кхтон. Твоя сила, твоя жизнь, твоя любовь — всё это он дал тебе, но воеменно. А теперь… отдай это обратно. Добровольно.
Бран повернулся к ней, его глаза были полны отчаяния.
— Серана, нет… — его голос дрожал. — Не слушай его. Мы найдём другой способ. Пожалуйста… не делай этого. Не оставляй меня.
Он схватил её за плечи, сжимая так сильно, что пальцы побелели.
— Я не могу без тебя, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, сколько она никогда раньше не слышала. — Пожалуйста… останься. Мы справимся. Вместе. Как всегда.
Серана посмотрела на Брана. В её холодных глазах, обычно таких спокойных и отстранённых, сейчас была вся её жизнь — вся боль, вся любовь, вся сила, которую она накопила за эти годы. Она смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую чёрточку его лица, каждый шрам, каждую морщинку, каждую тень, которая падала на его щёки от тусклого, фиолетового света, пробивавшегося сквозь трещины в камне. Она смотрела так, словно прощалась.
— Бран… — прошептала она, и её голос был тихим, почти нежным, но в нём уже звучала та особая, стальная нота, которую он слышал только в самые важные моменты. — Я люблю тебя. Именно поэтому… я должна.
Она отпустила его руку. Её пальцы, всегда такие холодные, скользнули по его ладони в последний раз, и Бран почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Он попытался схватить её снова, но она уже шагнула вперёд, к Жрецу Боли, и между ними словно выросла невидимая стена — стена её воли, её решения, её жертвы.
Жрец Боли смотрел на неё, и его пустые, белые глаза, лишённые зрачков, вдруг вспыхнули. Он улыбнулся — той самой страшной, голодной улыбкой, которая говорила о том, что он получил то, чего ждал. Его чёрный балахон, расшитый серебряными нитями, изображающими сцены пыток и страданий, затрепетал на невидимом ветру, и воздух вокруг него загустел, наполняясь предвкушением.
— Да, девочка, — прошептал он, и его голос был полон торжества. — Иди ко мне. Отдай мне Лунный Обелиск. Отдай мне свою силу. Отдай мне свою душу. Кхтон будет доволен.
Серана не ответила. Она просто стояла, глядя на него, и в её глазах, холодных, спокойных, не было ни страха, ни сомнения — только тихая, абсолютная решимость. Она подняла руки, и вокруг неё начал закручиваться холод. Не тот, который Бран знал — не ледяное дыхание, не морозный вихрь, не стена льда. Это было что-то иное. Что-то, что шло из самой глубины её существа, из того места, где когда-то в маленькой девочке проснулся Лунный Обелиск, из той самой искры, которая зажглась в ней в тот день, когда она коснулась ледяного камня в разрушенном храме.
Её кольца — четыре, такие знакомые, такие родные — начали светиться. Сначала слабо, едва заметно, потом всё ярче, всё интенсивнее. Первое, жёлтое, вспыхнуло золотым светом, и от него по телу Сераны разлилось тепло — необычное для неё, почти чуждое. Второе, тоже жёлтое, отозвалось серебристым сиянием, и в этом свете Бран увидел отражение луны — той самой, под которой она когда-то стояла на крыше академии и смотрела на звёзды. Третье, фиолетовое, засветилось так ярко, что на него стало больно смотреть, и в этом свете Бран услышал песнь — тихую, мелодичную, похожую на ту, что пели жрицы в храме Лунного Обелиска. Четвёртое, чёрное, вспыхнуло последним — тёмным, глубоким светом, который, казалось, впитывал в себя всё остальное, превращая сияние в нечто единое, цельное, неразрывное.
Жрец Боли замер. Его улыбка стала шире, и он протянул руки к Серане, словно хотел принять её дар.
— Да, — прошептал он, и его голос дрожал от предвкушения. — Да, давай. Отдай мне её. Отдай мне всё.
Серана закрыла глаза.
А потом раздался звук.
Сначала Бран подумал, что это лёд — тот самый, который она так часто создавала, трескается под ногами. Но звук был слишком громким, слишком глубоким, слишком всепроникающим. Он шёл не снаружи — изнутри. Из самой Сераны. Он был похож на треск замерзающего озера, когда лёд ломается под тяжестью зимы, на хруст миллиарда кристаллов, разлетающихся в разные стороны, на крик чего-то древнего, что не хотело умирать.
Этот звук нарастал. Он заполнил всю камеру, отражаясь от стен, усиливаясь, превращаясь в настоящий гул, от которого закладывало уши. Бран почувствовал, как его кольца — четыре, такие же, как у неё, — отозвались на этот звук пульсацией, словно они тоже чувствовали боль, которую она сейчас испытывала.
И тогда он увидел.
Кольца Сераны начали умирать.
Не гаснуть — умирать. Первое, жёлтое, дрогнуло, и по нему пошли трещины — тонкие, как паутина, но глубокие, проникающие в самую суть. Свет, который он излучал, начал меркнуть, становясь всё бледнее, всё прозрачнее, пока не превратился в едва заметное, призрачное сияние. А потом кольцо рассыпалось. Не исчезло — именно рассыпалось, как осколки льда, разлетевшись в воздухе тысячами крошечных, сверкающих частиц, которые, падая на каменный пол, звенели, как разбитые колокольчики.
Второе кольцо последовало за первым. Оно не треснуло — оно взорвалось, разлетевшись на миллионы искр, которые на мгновение осветили камеру ослепительным, серебристым светом. В этом свете Бран увидел лицо Серан — бледное, почти прозрачное, но спокойное. Она не кричала. Она не плакала. Она просто стояла и смотрела, как её сила покидает её.
Третье кольцо замерцало, словно пытаясь сопротивляться, удержаться, остаться. Фиолетовый свет, который оно излучало, пульсировал в такт её сердцу, но сердце билось всё слабее, всё реже. И когда пульс замер, кольцо рассыпалось, как сухой лёд, превращаясь в облако холодного тумана, который, клубясь, оседал на пол, на стены, на лицо Брана.
Четвёртое кольцо, чёрное, умирало дольше всех. Оно не трескалось и не взрывалось — оно таяло. Медленно, словно не желая расставаться с той, кто носила его так долго. Оно становилось всё тоньше, всё прозрачнее, пока не превратилось в едва заметную, дрожащую нить. А потом исчезло. Просто исчезло, оставив после себя только лёгкий, едва уловимый запах озона и тишину.
Бран смотрел на это, и он не мог дышать. Он слышал, как Жрец Боли закричал — от ярости, от отчаяния, от понимания того, что его обманули. Но звук его голоса был далёким, приглушённым, словно доносился из-под толщи воды. Всё, что имело значение, было там, перед ним.
Серана стояла на коленях. Её лицо было белым, как мел, глаза закрыты, дыхание — поверхностным, прерывистым. Вокруг неё не было колец. Вокруг неё не было силы. Вокруг неё была только пустота.
Бран упал на колени рядом с ней, обхватил её плечи, прижал к себе.
— Серана… — прошептал он, и его голос сорвался. — Что ты наделала?
Она открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них, сквозь боль и слабость, теплилась искра — маленькая, едва заметная, но живая.
— Я… я не дала ему забрать меня, — прошептала она. — Я… я осталась с тобой.
Жрец Боли закричал снова. Его крик был полон ярости и бессилия. Он хотел получить её силу, хотел использовать её как замок, хотел открыть Врата. А она уничтожила всё. Взорвала изнутри. Не оставила ему ничего.
— Ты… ты заплатишь за это, — прошипел он, и его голос дрожал от ненависти. — Ты заплатишь, девочка.
Серана не ответила. Она только закрыла глаза и провалилась в темноту, оставляя Брана одного с её телом, с её жертвой, с её любовью.
Тишина, наступившая после того, как последнее кольцо Серан рассыпалось ледяной пылью, была оглушительной. Она давила на уши, на глаза, на самую душу, и Бран, стоя на коленях рядом с её телом, чувствовал, как эта тишина проникает в него, заполняя пустоту, которую она оставила. Её лицо было белым, как мел, губы посинели, а дыхание — такое слабое, такое поверхностное — казалось, вот-вот оборвётся. Он сжимал её руку, но не чувствовал привычного холода — только тепло. Тёплое, живое, настоящее. Тепло, которое говорило о том, что она ещё здесь. Что она ещё дышит. Что она ещё борется.
Жрец Боли смотрел на неё, и его пустые, белые глаза, ещё секунду назад полные торжества, теперь горели яростью. Не той, холодной и расчётливой, которую Бран видел раньше, — настоящей, животной, неконтролируемой. Его чёрный балахон, расшитый серебряными нитями, затрепетал, и от него, как от раскалённой печи, начала исходить волна боли — невидимая, но осязаемая, она сжимала воздух, заставляя его дрожать.
— Ты… ты уничтожила их, — прошептал Жрец Боли, и его голос, обычно такой спокойный и ласковый, сейчас дрожал от ненависти. — Ты уничтожила свою силу. Свои кольца. Всё, что делало тебя замком. Ты… ты не имела права.
Он поднял руку, и из его пальцев вырвались чёрные нити — не те, тонкие, как паутина, что ранили Брана раньше, а толстые, пульсирующие, похожие на змей. Они тянулись к Серане, к её беззащитному телу, к её слабому, угасающему дыханию.
— Если я не могу забрать твою силу, — прошипел он, — я заберу твою жизнь. Твоя смерть тоже откроет Врата. Кхтон будет доволен.
Бран не думал. Он просто двигался.
Он вскочил на ноги, заслоняя Серану собой, и его левая рука, та самая, где пульсировала кость титана, вспыхнула. Руны, древние, каменные, покрыли её, и они засветились тёмно-серым светом — таким ярким, что даже Жрец Боли на мгновение зажмурился. За спиной Брана начал формироваться силуэт. Сначала — едва заметная тень, потом — очертания, потом — огромная, почти нереальная фигура. Титан. Тот самый, который дал ему эту кость. Он был таким, каким Бран видел его в видении — огромным, величественным, древним. Его глаза горели тем же серым светом, что и руны на руке Брана, и он смотрел на Жреца Боли с таким презрением, что даже тот, казалось, почувствовал это.
— Наследие Титана, — прошептал Жрец Боли, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Ты… ты снова пробудил его.
Титан ударил. Не физически — он просто шагнул вперёд, и земля под ногами Жреца Боли дрогнула, треснула, разошлась глубокими, тёмными провалами. Чёрные нити, тянувшиеся к Серане, рассыпались в прах, и Жрец Боли, отшатнувшись, прикрылся руками.
— Ты не тронешь её, — сказал Бран, и его голос звучал иначе — в нём слышалось эхо древних битв, эхо титана, эхо всех тех, кто когда-то стоял на границе миров. — Она моя. Я не отдам её тебе.
Жрец Боли смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно опустил руки.
— Хорошо, — сказал он, и его голос снова стал спокойным, почти ласковым. — Сегодня ты победил, ключ. Но игра только начинается. Твоя девочка больше не замок. Она просто… девочка. Слабая. Уязвимая. И ты не сможешь защитить её вечно.
Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот:
— Мы ещё встретимся.
Он исчез. Камера опустела. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва.
Бран опустился на колени рядом с Сераной. Его руки дрожали, и он, не в силах сдержаться, прижал её к себе, чувствуя, как её тело, такое холодное всегда, сейчас было тёплым. Тёплым, как живое. Тёплым, как настоящее. Тёплым, как надежда.
— Серана, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты слышишь меня?
Она не отвечала. Её глаза были закрыты, дыхание — слабым, но ровным. Он прижал ухо к её груди и услышал сердцебиение. Тихое, почти неслышное, но живое.
— Ты жива, — выдохнул он. — Ты жива.
Он сидел рядом с ней, обняв её, и чувствовал, как из его глаз текут слёзы. Не от боли, не от страха — от облегчения. Она была здесь. Она была с ним. И это было главное.
Вокруг, в других камерах, всё ещё шли бои. Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар сражались с Жрецом Костей. Нин Ронрон и Дай Мубай — с Жрецом Плоти. Тан Сань и Чжу Чжуцин — с Жрецом Памяти. Они ещё не знали, что Серана уничтожила свою силу. Они ещё не знали, что Врата не откроются сегодня. Они ещё не знали, что Бран снова спас их — не силой, не оружием, а любовью.
Бран смотрел на Серану, на её бледное, но спокойное лицо, и чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что он не один.
— Она жива, — раздался голос Хельга, тёплый, как отцовская рука на плече. — Ты спас её.
— Она спасла себя, — ответил Бран. — Она спасла всех нас.
— Она сильная, — сказал генерал Лонг Чэнь, и в его голосе прозвучало уважение. — Сильнее, чем я думал.
— Она — замок, — добавил Элекс, и в его голосе прозвучала улыбка. — Но теперь она — не просто замок. Она — человек. И это делает её сильнее.
Бран кивнул и, прижимая Серану к себе, поднял голову к потолку, где в темноте мерцали кристаллы.
— Мы выберемся, — сказал он. — Все. Вместе.
Глава 73. Жертва
Бран не знал, сколько времени прошло. Минуты, часы, вечность — всё смешалось в одно липкое, тягучее ощущение, в котором не было ни начала, ни конца. Он сидел на холодном каменном полу, прижимая к себе Серану, и чувствовал, как её тело, такое хрупкое, такое беззащитное, становится всё тяжелее. Она дышала. Тихо, почти неслышно, но дышала. И этого было достаточно. Воздух вокруг них был холодным, но не таким, как прежде, — не тем живым, пульсирующим холодом, который всегда исходил от неё. Теперь это был просто холод. Пустой. Мёртвый.
Вокруг, в других камерах, бои стихали. Жрецы начали отступать. Они не исчезали — они таяли, растворялись в воздухе, оставляя после себя только тишину и чёрный пепел, медленно оседающий на камни. Бран слышал это краем сознания — далёкие крики, рычание, звон оружия, а потом — тишину. Такую же, как здесь. Такую же, как в его сердце.
Первым пришёл Тан Сань. Он появился из прохода, заваленного обломками, и его лицо, обычно такое спокойное, было бледным, почти прозрачным. Его лозы, ещё недавно такие сильные, теперь безжизненно свисали с плеч, и он, шатаясь, опирался на них, как на посох. Рядом с ним, почти невидимая в тенях, двигалась Чжу Чжуцин. Она не говорила, но Бран видел в её глазах то же, что чувствовал сам — усталость, боль, облегчение. Её тени, всегда такие послушные, сейчас клубились вокруг неё хаотично, словно тоже были ранены.
За ними, через несколько минут, появились остальные. Дай Мубай и Нин Ронрон шли, поддерживая друг друга. Дай Мубай был весь в крови — не своей, чужой, но на его лице застыло выражение такой ярости, что даже тени, казалось, отступали перед ним. Его Белый Тигр, обычно такой гордый и сильный, сейчас едва теплился за его спиной, и его кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное — вращались вокруг его тела медленно, тяжело, словно устали от битвы. Нин Ронрон, бледная, с разбитой Пагодой, едва держалась на ногах, но не жаловалась. Её Пагода Семи Сокровищ, которая когда-то сияла так ярко, сейчас тускло мерцала, и два её яруса были покрыты глубокими трещинами.
Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар вышли последними. Сяо У была бледна, её косички растрепались, и на щеке алела глубокая царапина. Её Белый Пушистый Кролик, обычно такой живой, сейчас казался уставшим, и его уши, всегда торчащие вверх, безвольно свисали. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, опирался на плечо Оскара, и его лицо было серым от боли — рёбра всё ещё болели, а его Огненный Феникс, который когда-то пылал так ярко, сейчас едва теплился за его спиной, и его кольца вращались медленно, с трудом. Оскар, чьи эликсиры были уничтожены, выглядел потерянным, но когда он увидел Брана и Серану, его глаза расширились.
— Бран… — прошептал он, и в его голосе прозвучал страх. — Что с ней?
Все замерли. Они смотрели на Серану, на её бледное, почти прозрачное лицо, на её закрытые глаза, на её слабое, прерывистое дыхание. А потом их взгляды опустились ниже — туда, где вокруг её тела должны были вращаться кольца.
Их не было.
Пустота. Только холодный, серый воздух, только тишина, только ощущение, что чего-то очень важного, очень родного больше нет. Бран чувствовал, как его собственные кольца — четыре, такие же, как у неё когда-то, — пульсируют в унисон, словно оплакивая потерю. Он видел, как в глазах его друзей застывает ужас. Они никогда не видели мастера духа без колец. Никогда не представляли, что это возможно. А теперь смотрели на Серану и понимали — она отдала всё. Всю свою силу. Все свои кольца. Всё, что делало её той, кем она была.
— Она уничтожила свои кольца, — сказал Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Взорвала их. Чтобы Жрец Боли не забрал её силу. Чтобы Врата не открылись.
Тишина повисла над ними, тяжёлая, давящая. Сяо У, не выдержав, закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали, но она не издавала ни звука. Нин Ронрон всхлипнула, прижимаясь к Дай Мубаю, и он, обычно такой сильный и несгибаемый, просто стоял, не в силах её утешить, потому что сам нуждался в утешении. Ма Хунцзюнь, забыв о своей боли, просто стоял и смотрел, и его глаза, всегда такие весёлые, сейчас были пустыми. Оскар опустился на колени, не в силах говорить, и его руки, которые всегда были заняты созданием эликсиров, бессильно лежали на камнях.
Тан Сань подошёл ближе, положил руку на плечо Брана. Его лицо было бледным, но в глазах, всегда таких спокойных, застыла такая боль, которую Бран видел всего несколько раз — когда он рассказывал о своей матери.
— Она жива? — спросил он, и в его голосе не было надежды — только вопрос.
— Жива, — ответил Бран. — Но я не знаю, как долго.
Они стояли вокруг, молча, и смотрели на Серану. На ту, кто всегда была холодной, но согревала их всех. На ту, кто всегда была замком, но открыла себя, чтобы спасти их. На ту, кто сейчас лежала на руках Брана, такая маленькая, такая беззащитная, и дышала.
— Нам нужно выбираться, — сказал Тан Сань, и его голос, наконец, обрёл твёрдость. — Здесь небезопасно. Жрецы могут вернуться.
Бран кивнул и, собрав последние силы, поднял Серану на руки. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Словно тело её уже начало отпускать душу. Он чувствовал, как его кольца пульсируют в такт её слабому сердцебиению, и знал — они тоже чувствуют её потерю. Тени внутри его колец, которые всегда шептали, плакали, молились, сейчас молчали. Они тоже понимали, что случилось что-то непоправимое.
Они двинулись к выходу, оставляя за спиной пещеру, где когда-то хранились воспоминания, где когда-то умирали надежды, где когда-то закончилась сила той, кто была для них всем.
Они шли долго. Каждый шаг давался с трудом, каждый метр растягивался в бесконечность. Бран нёс Серану на руках, и её тело, такое лёгкое, такое хрупкое, казалось, с каждым шагом становилось всё тяжелее. Он чувствовал, как её дыхание, слабое, прерывистое, касается его шеи, как её сердце — тихое, почти неслышное — бьётся в такт его собственному. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась долина, серая, безжизненная, усыпанная камнями, которые наводили на мысль о древних руинах. Небо над ними было чистым, без единой тучки, и звёзды, такие яркие, такие далёкие, смотрели на них с высоты. Луна, огромная, круглая, заливала всё вокруг серебристым светом, и в этом свете горы, скалы, снег казались почти нереальными, почти сказочными.
Позади осталась пещера — чёрный провал в скале, из которого всё ещё тянуло холодом, тем самым, могильным, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Но сейчас этот холод был другим — не враждебным, не пугающим, а просто… пустым. Как и его сердце. Он не оглядывался. Он просто шёл, вперёд, к лагерю, к безопасности, к тем, кто ждал их.
Девятка двигалась молча. Тан Сань шёл впереди, прокладывая путь, и его лозы, ещё недавно такие сильные, теперь безжизненно свисали с плеч. Дай Мубай и Чжу Чжуцин прикрывали тыл, и их лица, обычно такие спокойные, были напряжены. Сяо У, забыв о своих сломанных рёбрах, шла рядом с Браном, готовая в любой момент подхватить, поддержать, помочь. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах, но не отставали. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, опирался на плечо Тан Саня, и его лицо, обычно такое добродушное, было серым от боли.
— Она дышит, — раздался голос Хельга, тихий, почти шёпотом, и в нём Бран услышал тревогу. — Но силы уходят. Ты должен говорить с ней. Сейчас. Пока она ещё может слышать.
— Он прав, — добавил генерал Лонг Чэнь. — Когда душа начинает отделяться от тела, последнее, что уходит — слух. Она слышит тебя, Бран. Даже если кажется, что нет.
Бран посмотрел на Серану. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в свете луны казалось, что она сделана из того самого льда, который когда-то был её силой. Губы посинели, веки дрожали, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что она ещё жива.
— Серана, — прошептал он, и его голос сорвался. — Серана, слышишь меня?
Она не отвечала. Её глаза были закрыты, дыхание — поверхностным, прерывистым. Он уже хотел обратиться к Элексу, спросить, что делать, как вдруг её веки дрогнули.
Медленно, очень медленно, она открыла глаза.
Они были мутными, расфокусированными, и в них не было того холодного огня, который Бран так любил. Только усталость. Только боль. Только прощание.
— Бран… — прошептала она, и её голос был таким тихим, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Ты… ты здесь.
— Я здесь, — ответил он, и его голос дрожал.
Она чуть заметно улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую он видел всего несколько раз.
— Я знаю, — прошептала она.
Девятка, услышав её голос, остановилась. Тан Сань поднял руку, приказывая всем замереть, и они, не сговариваясь, отошли чуть в сторону, оставляя Брана и Серану наедине. Никто не говорил. Никто не мешал. Они просто стояли, глядя на них, и в их глазах была та же боль, что и в сердце Брана.
— Не говори, — сказал Бран, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не говори, что это конец. Мы вытащим тебя. Оскар приготовит эликсиры. Мы найдём целителей. Мы…
— Бран, — перебила она, и её голос, слабый, но твёрдый, заставил его замолчать. — Не надо. Я знаю, что со мной. Мои кольца… их нет. Моя сила… её нет. Я больше не мастер духа. Я просто… девочка.
— Ты не просто девочка, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая боль, что даже Сяо У, стоявшая в стороне, не выдержала и отвернулась. — Ты — Серана. Ты — моя. Ты — наша. И я не отпущу тебя. Никогда.
Она смотрела на него долго, очень долго. В её глазах, мутных, угасающих, было что-то такое, от чего у Брана сжалось сердце.
— Я не жалею, — прошептала она. — Ни о чём. Ни о том, что встретила тебя. Ни о том, что полюбила. Ни о том, что отдала свою силу. Я не жалею.
— Я жалею, — ответил он, и его голос сорвался. — Я жалею, что не смог тебя защитить. Что не смог уберечь. Что позволил тебе…
— Ты не позволил, — перебила она. — Я сама выбрала. И я не жалею.
Она протянула руку, и он, не колеблясь, взял её. Её пальцы были тёплыми. Тёплыми, как никогда. И в этом тепле было всё — и любовь, и прощание, и надежда.
— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Не уходи.
Она не ответила. Её глаза закрылись, и голова бессильно упала на его плечо. Дыхание стало ровнее, но слабее. Она не умерла — она просто уснула. И Бран, прижимая её к себе, чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что он не один.
— *Она жива, — сказал Элекс, и в его голосе прозвучало облегчение. — Но слабеет. Нам нужно в лагерь. Быстрее.
Бран кивнул и, подняв голову, посмотрел на своих друзей.
— Идём, — сказал он. — Нас ждут.
Они двинулись дальше, оставляя за спиной пещеру, оставляя позади тьму, оставляя надежду, которая ещё теплилась в их сердцах.
Они шли, и время вокруг них словно остановилось. Не было ни утра, ни вечера, ни рассвета — только бесконечная, серая лента дороги, уходящая в никуда. Бран не чувствовал ни холода, ни усталости, ни даже тяжести тела Серан, которое он нёс на руках. Он был пустым. Выжженным изнутри. И только одно оставалось в нём живым — надежда. Отчаянная, почти безумная надежда на то, что она откроет глаза. Что её дыхание станет глубже. Что она скажет его имя. Но она молчала. Её грудь едва вздымалась, а веки не дрожали — она просто была там, между жизнью и смертью, и никто не знал, куда качнутся весы.
Его друзья шли следом, но он не видел их. Он чувствовал только её — её тепло, её слабый пульс, её дыхание, которое с каждым часом становилось всё тише. Он не замечал, как они переглядываются, как их лица становятся всё мрачнее, как в их глазах застывает понимание того, чего он не хотел замечать.
Тан Сань, который всегда знал, что делать, сейчас молчал. Он не отдавал приказов, не строил планов. Он просто шёл, и его лозы, когда-то такие сильные, теперь безжизненно волочились по земле, оставляя за ним тонкие, едва заметные борозды. Он чувствовал, что его силы уходят вместе с её жизнью. И это было странно — он не был связан с ней так, как Бран, но её угасание отзывалось в нём глухой, тянущей болью, словно умирала часть его самого.
Чжу Чжуцин, которая всегда была тенью, сейчас стала ещё незаметнее. Она не издавала ни звука, не привлекала внимания, но её глаза, обычно пустые и равнодушные, сейчас следили за каждым движением Брана, за каждым вздохом Серан, за каждым шорохом в темноте. Она ждала. Чего — не знала сама. Может быть, чуда. Может быть, конца.
Дай Мубай сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он был воином. Он привык защищать. Но сейчас он не мог защитить никого. Его сила, его когти, его рёв — всё это было бесполезно против того, что убивало Серану. И это бессилие жгло его изнутри, как огонь, который невозможно потушить.
Нин Ронрон, которая всегда находила слова утешения, сейчас молчала. Она смотрела на Серану и вспоминала, как та впервые улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне. Это было на тренировке, после того как Бран сказал ей, что её холод не проклятие, а сила. Нин Ронрон тогда подумала, что эта девочка, такая замкнутая и суровая, на самом деле просто боится. Боится быть собой. Боится, что её отвергнут. Боится, что её холод оттолкнёт всех, кто попытается приблизиться. А потом Серана перестала бояться. И теперь она умирала.
Сяо У не могла смотреть на Брана. Каждый раз, когда её взгляд падал на его спину, на его напряжённые плечи, на то, как он бережно прижимал к себе Серану, ей хотелось закричать. Не от боли — от бессилия. Она хотела подбежать к нему, обнять, сказать, что он не один. Но знала — сейчас это не поможет. Сейчас никто не мог помочь.
Оскар и Ма Хунцзюнь шли последними. Оскар то и дело касался своей пустой сумки, где раньше хранились эликсиры. Он чувствовал себя бесполезным — его искусство, его рецепты, его руки, которые всегда могли спасти, сейчас были бессильны. Ма Хунцзюнь, несмотря на боль в рёбрах, старался идти ровно, не показывать слабости. Он знал, что Брану сейчас тяжелее, чем всем им вместе взятым. И он хотел быть опорой. Хотя бы просто тем, кто идёт рядом.
— Она слабеет, — раздался голос Элекса, и в нём Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — беспомощность. — Её жизненная сила уходит. Если мы не доберёмся до лагеря в ближайшие часы…
— Доберёмся, — отрезал Бран, и его голос был хриплым, как у человека, который давно не пил воды. — Она дождётся.
— Она дождётся, — эхом отозвался Хельг, но в его голосе не было уверенности — только тихая, обречённая надежда.
Генерал Лонг Чэнь молчал. Он видел много смертей. Тысячи. Десятки тысяч. Он знал, как выглядит конец. И он видел его сейчас — в каждой черте лица Серан, в каждой складочке её бледной кожи, в каждом слабом, едва заметном движении груди. Но он не говорил Брану правду. Потому что правда могла убить его быстрее, чем любая рана.
Они шли. Час за часом. И мир вокруг них становился всё более размытым, нереальным. Бран не замечал, как его друзья начали отставать. Не замечал, как они переглядываются, как шепчутся, как боятся сказать вслух то, что уже поняли. Он был там, в своём мире, где существовали только он и она.
Сяо У остановилась первой. Она взяла Тан Саня за руку, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были холодными.
— Сань, — прошептала она, и её голос дрожал. — Она… она умирает.
Тан Сань обернулся. Он смотрел на Серану, на её бледное лицо, на её закрытые глаза, на её слабое, прерывистое дыхание. И в его глазах, всегда таких спокойных, застыла такая боль, что Сяо У, не выдержав, отвернулась.
— Знаю, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Но Бран… он не понимает.
— Он не хочет понимать, — ответила Сяо У, и её голос сорвался. — Он думает, что она выживет. Что мы её спасём. Что всё будет как раньше. Но я вижу его глаза, Сань. Он знает. Он просто не может принять.
Чжу Чжуцин, появившись из тени, стояла рядом. Её голос, всегда такой тихий, сейчас был почти неслышен.
— Всё не будет как раньше, — сказала она. — Никогда. Её сила ушла. Её кольца уничтожены. Даже если она выживет, она больше не будет мастером духа. Она не сможет сражаться. Не сможет защищать. Не сможет даже использовать свой холод.
Она говорила правду, и эта правда была тяжелее любого удара. Но она знала, что её нужно говорить. Потому что ложь, даже самая добрая, не спасёт. Не поможет. Не вернёт.
Дай Мубай, шедший чуть поодаль, сжал кулаки. Его лицо, обычно такое спокойное, было искажено болью.
— Почему он не понимает? — прошептал он, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Почему он не видит, что она…
— Он видит, — перебила Нин Ронрон, и её голос был тихим, но твёрдым. — Он просто не может принять.
Она смотрела на Брана, и в её глазах, обычно таких добрых, застыла такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Она знала, что такое терять близких. Она знала, что такое смотреть, как они умирают, и ничего не мочь сделать. И она видела в Бране то, что когда-то видела в себе — отрицание. Отчаянное, безнадёжное отрицание.
Ма Хунцзюнь, опираясь на плечо Оскара, смотрел на Серану. Его глаза, всегда такие весёлые, сейчас были пустыми.
— Она была сильной, — прошептал он. — Сильнее всех нас.
— Была, — эхом отозвался Оскар, и его голос дрожал. — Но теперь… теперь она просто…
Он не договорил. Не мог. Его руки, которые всегда были заняты созданием эликсиров, бессильно висели вдоль тела. Он чувствовал себя бесполезным. Он не мог вылечить её. Не мог дать ей сил. Не мог даже облегчить её боль. Он просто стоял и смотрел.
Они шли дальше, и луна, огромная, круглая, заливала их путь серебристым светом. Бран чувствовал, как Серана становится всё тяжелее, как её дыхание — всё тише, всё реже. Он знал, что она умирает. Но он не мог в это поверить. Он не мог позволить себе в это поверить.
Он не заметил, как его друзья начали отставать. Не заметил, как они переглядываются, как шепчутся, как боятся сказать вслух то, что уже поняли. Он был там, в своём мире, где существовали только он и она.
И только когда Сяо У, не выдержав, подбежала к нему и схватила за руку, он остановился.
— Бран, — сказала она, и её голос дрожал. — Бран, посмотри на меня.
Он посмотрел. В её глазах, обычно таких живых, стояли слёзы. Она не плакала — она держалась. Но её губы дрожали, и голос срывался.
— Она умирает, — прошептала Сяо У. — Ты должен… ты должен быть готов.
Бран смотрел на неё, и в его глазах, всегда таких твёрдых, застыла такая боль, что Сяо У, не выдержав, отвернулась. Она не могла смотреть на это. Не могла видеть, как он страдает. Не могла знать, что ничем не может помочь.
— Она не умрёт, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он чувствовал себя на самом деле. — Я не позволю.
— Ты не можешь решать за жизнь, — раздался голос Элекса, тихий, почти шёпотом. — Никто не может.
Бран не ответил. Он повернулся и пошёл дальше, неся на руках ту, кто была для него всем. Его друзья смотрели ему вслед, и в их глазах была одна и та же мысль: «Он ещё не знает. Или не хочет знать. Но скоро… скоро ему придётся».
Они шли. Земля под ногами сменилась несколько раз: острые камни уступили место мелкой, колючей траве, трава — мягкому мху, мох — голой, выжженной земле. Бран не замечал этих перемен. Он не чувствовал, как подошвы его сапог истираются, как ноги немеют от усталости, как спина начинает ныть от долгой, непривычной тяжести. Всё его существо было сосредоточено на одном — на дыхании Серан. Оно было таким слабым, таким тонким, что казалось — ещё мгновение, и оно оборвётся. Но оно не обрывалось. Она держалась. Словно тоже ждала. Словно знала, что ещё не время.
Ветер, который дул им навстречу, постепенно стихал, а потом и вовсе замер, словно природа затаила дыхание вместе с ними. Луна, огромная и круглая, застыла в зените, и её свет, серебристый и холодный, обтекал фигуры идущих, не касаясь их, не согревая, не давая ответов. В этой тишине, в этом безветрии, в этом застывшем времени шаги Девятки звучали особенно громко — тяжёлые, усталые, обречённые.
Бран чувствовал, как её голова, лежащая на его плече, становится всё тяжелее. Он чувствовал, как её пальцы, которые когда-то сжимали его руку с ледяной силой, теперь безжизненно свисают, касаясь его груди. Он чувствовал, как её тело, всегда такое холодное, теперь отдаёт тепло — не то, которым согревают, а то, которым прощаются. И это тепло было страшнее любого холода.
— Бран, — раздался голос Элекса, тихий, почти неслышный, словно он боялся потревожить ту хрупкую тишину, что держала Серану в этом мире. — Она открывает глаза.
Бран замер. Он боялся поверить. Боялся посмотреть вниз и увидеть, что это была ложь, обман, иллюзия. Но он посмотрел.
Её веки дрогнули. Медленно, очень медленно, словно каждое движение давалось ей с нечеловеческим трудом, они приподнялись. И он увидел её глаза. Они были мутными, почти прозрачными, и в них не было того холодного, льдистого блеска, который он так любил. В них была только усталость. Только боль. Только прощание, которое она откладывала до последнего.
— Бран… — прошептала она, и её голос был таким тихим, что ему пришлось наклониться, почти касаясь губами её лба, чтобы расслышать. — Остановись.
— Нет, — ответил он, и его голос дрожал. — Мы почти пришли. Ещё немного. Ты должна держаться.
— Остановись, — повторила она, и в этом тихом, слабом голосе прозвучала такая твёрдость, что Бран, не успев понять, что делает, замер на месте.
Девятка остановилась следом. Тан Сань поднял руку, приказывая всем замереть, и они, не сговариваясь, отошли чуть назад, оставляя Брана и Серану наедине. Никто не говорил. Никто не мешал. Они просто стояли, глядя на них, и в их глазах была та же боль, что и в сердце Брана. Сяо У, не выдержав, отвернулась, прижавшись к плечу Тан Саня. Нин Ронрон закрыла лицо руками. Даже Дай Мубай, всегда такой сильный, опустил голову, не в силах смотреть.
Серана смотрела на Брана. Её глаза, мутные и угасающие, постепенно фокусировались, и в них, словно из глубокого, тёмного колодца, начало пробиваться что-то знакомое, родное. Она смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую чёрточку его лица, каждую морщинку, каждую тень, каждую родинку. Словно готовилась к долгой разлуке.
— Смотри на меня, — прошептала она, и её голос был тихим, но в нём звучала такая сила, что Бран не мог ослушаться. — Только на меня.
Он смотрел. В её глаза. В её лицо. В её губы, которые шевелились, произнося слова, которые он боялся услышать.
— Я знаю, что умираю, — сказала она, и её голос был спокойным, почти будничным, словно она говорила о погоде или о тренировке. — Не перебивай. Не говори, что это не так. Я знаю. Я чувствую.
Он хотел ей ответить, но она покачала головой, и он замолчал.
— Смотри на меня, — повторила она, и в её голосе прозвучала мольба. — Не отводи взгляд. Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой. Не слабой. Не умирающей. А той, кто смотрел на тебя в первый раз. У фонтана. В Тяньдоу.
Он помнил. Он помнил тот день, когда они впервые встретились — холодная девочка с пустыми, холодными глазами, стоящая у фонтана. Он тогда подумал, что она — воплощение одиночества. Что она — зеркало его собственной пустоты. И теперь, глядя на неё, он понимал — она всегда была его отражением. Его вторым «я». Его замком.
— Я люблю тебя, — сказала она, и эти слова, которые она никогда не произносила раньше, прозвучали так просто, так естественно, словно они всегда были у неё на губах, но она боялась их выпустить. — Я люблю тебя, Бран. И я не жалею. Ни о чём. Ни о том, что пошла за тобой в академию. Ни о том, что сражалась рядом. Ни о том, что полюбила. Я не жалею.
Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он только смотрел на неё, чувствуя, как слёзы текут по его щекам, и не мог их остановить. Не хотел.
— Ты — моё тепло, — прошептала она, и её рука, такая слабая, поднялась, чтобы коснуться его лица. Её пальцы, всегда такие холодные, сейчас были тёплыми. Такими тёплыми, какими он никогда их не чувствовал. — Ты согрел меня. Ты научил меня, что холод — это не проклятие. Что я могу любить. Что я могу быть любимой.
Она улыбнулась. Её последняя улыбка была такой светлой, такой тёплой, такой живой, что Бран, не выдержав, прижал её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся рядом с его сердцем — слабо, но всё ещё в унисон.
— Не уходи, — прошептал он в её волосы. — Пожалуйста. Не уходи.
Она не ответила. Её рука, касавшаяся его лица, медленно опустилась. Её дыхание стало тише. Её тело — тяжелее.
А потом холод вернулся. Не тот, живой, пульсирующий холод, который был её силой, а другой — пустой, могильный, беспощадный. Холод смерти, который не спрашивает разрешения.
Бран поднял голову. Он смотрел на её лицо, на её закрытые глаза, на её губы, которые больше не шевелились. И он знал — она ещё здесь. Но она уходит.
— Смотри на меня, — прошептал он, повторяя её слова. — Смотри на меня, Серана. Не закрывай глаза. Пожалуйста. Смотри на меня.
Её веки дрогнули. Медленно, очень медленно, она открыла глаза.
Они смотрели друг на друга. Он — сквозь слёзы. Она — сквозь боль. И в этом взгляде было всё: их первая встреча, их первый бой, их первая ночь под звёздами. Всё, что было, и всё, что могло бы быть.
— Я смотрю, — прошептала она. — Я всегда буду смотреть. Даже оттуда.
Они смотрели друг на друга. Время вокруг них остановилось. Не замерло, не замедлилось — именно остановилось, повинуясь той последней, нечеловеческой воле, которая всегда жила в Серане, даже когда её кольца рассыпались ледяной пылью. Ветер не дул. Луна не двигалась. Даже звёзды, казалось, замерли на своих местах, не смея нарушить этот миг, который был дороже всех миров.
Бран чувствовал, как её пальцы, всё ещё касающиеся его щеки, становятся холоднее. Не тем холодом, который был её силой, — тем, который приходит перед самым концом, когда тело начинает отпускать душу. Он хотел закричать, позвать на помощь, сделать хоть что-то, но знал — бесполезно. Её решение уже принято. Её путь уже выбран. Её судьба уже написана.
— Серана… — прошептал он, и его голос был полон такой боли, что даже камни вокруг, казалось, содрогнулись. — Не надо. Пожалуйста. Не надо.
Она улыбнулась. Её последняя улыбка была такой светлой, такой тёплой, такой нежной, что Бран на мгновение забыл, где они находятся, забыл о пещере, о жрецах, о тьме, которая окружала их. Он видел только её. Только её глаза, в которых не было ни страха, ни сожаления — только любовь. Такая огромная, такая чистая, такая бесконечная, что, казалось, она могла бы заполнить всю пустоту мира.
— Бран, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём звучала такая сила, что он замер, не в силах пошевелиться. — Ты помнишь, что я сказала тебе в первый раз? Когда мы встретились у фонтана?
Он помнил. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на него холодными, пустыми глазами, и в этом взгляде было столько одиночества, столько тоски, столько желания быть понятой, что он не смог отвернуться.
— Ты сказала мне взглядом, — прошептал он. — Ты сказала: «Ты тоже чужой?»
Она кивнула, и в её глазах, угасающих, мелькнула искра — маленькая, едва заметная, но живая.
— А теперь я скажу тебе словами, — прошептала она. — Ты — не чужой. Ты — мой. Ты всегда был моим. С того самого дня, когда наши взгляды встретились.
Она медленно, очень медленно, подняла руку. Её пальцы, дрожащие, слабые, коснулись его губ. Он почувствовал их тепло — последнее тепло, которое она могла ему дать.
— Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — сказала она. — Я не боюсь. Я никогда не боялась. Не тебя. Не тьмы. Не смерти. Я боялась только одного — что ты останешься один. Что ты будешь страдать. Что ты будешь винить себя. Но я не хочу, чтобы ты винил себя. Я сделала этот выбор сама. И я не жалею.
Он не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон. Он только смотрел на неё, чувствуя, как внутри него, в духовном море, что-то начинает меняться. Его четыре кольца, которые всегда пульсировали ровно и спокойно, вдруг забились быстрее, словно почувствовали приближение чего-то нового, чего-то неведомого, чего-то неизбежного.
— Серана, что ты… — начал он, но она приложила палец к его губам, заставляя замолчать.
— Это мой тебе подарок, — прошептала она, и в её голосе прозвучала такая нежность, что у Брана перехватило дыхание. — За то, что ты согрел меня. За то, что ты научил меня любить. За то, что ты был рядом. Всегда.
Она наклонилась вперёд. Её губы коснулись его губ. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как падающий снег, как первый луч солнца после долгой ночи, как шёпот ветра в листве. В нём не было страсти, не было отчаяния, не было прощания — только любовь. Чистая, тихая, вечная.
А потом её голова бессильно упала на его плечо. Её руки, которые ещё мгновение назад обнимали его, безжизненно повисли. Её дыхание, такое слабое, такое тонкое, оборвалось. Не с криком, не со стоном — просто оборвалось, как струна, которая не выдержала натяжения.
Она умерла. Тихо. Спокойно. Без боли. Без страха. Без сожалений.
Бран не закричал. Не заплакал. Он просто сидел, прижимая её к себе, и чувствовал, как её тело, такое тёплое ещё минуту назад, начинает остывать. Он чувствовал, как её сердце, которое билось в унисон с его, замолкает. Он чувствовал, как мир вокруг него рушится, но не мог издать ни звука.
А потом пришло кольцо.
Оно не появилось из ниоткуда — оно выросло из самой глубины его существа, из того места, где жили его духи, его сила, его память. Пятое кольцо. Чёрное с багровыми прожилками. Кольцо Жертвы. Оно пульсировало в такт его сердцу, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — чувства. Её любовь, её боль, её надежду. Она была здесь. Внутри него. Навсегда.
— Она сделала это, — раздался голос Элекса, тихий, почти неслышный, и в нём Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — слёзы. — Она отдала тебе свою душу. Свою силу. Всё, что у неё было.
Бран не ответил. Он сидел на холодной земле, прижимая к себе тело Серан, и чувствовал, как её волосы, всегда такие серебристые, касаются его щеки. Он чувствовал её запах — такой знакомый, такой родной, такой уходящий.
— Она любила тебя, — сказал Хельг, и в его голосе звучала такая боль, что казалось, он сам переживает эту потерю. — Она любила тебя больше жизни. И она отдала эту жизнь, чтобы ты жил.
— Я не хочу жить без неё, — прошептал Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
— Ты должен, — ответил генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ради неё. Ради её жертвы. Ради её любви.
Бран поднял голову. Вокруг него стояли его друзья. Они смотрели на него, и в их глазах была та же боль, что и в его сердце. Сяо У плакала, уткнувшись в плечо Тан Саня. Нин Ронрон закрыла лицо руками. Дай Мубай стоял, сжав кулаки, и его лицо было белым, как мел. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, тихо всхлипывала. Оскар и Ма Хунцзюнь стояли рядом, и их глаза были красными от слёз.
Они не говорили. Они просто стояли, глядя на Брана, и ждали. Чего — не знали сами.
Бран медленно поднялся. Он взял Серану на руки — так же, как нёс её всю дорогу, — и повернулся к своим друзьям. Его лицо было сухим. Он не плакал. Не мог.
— Идём, — сказал он, и его голос был твёрдым, но в нём звучала такая боль, что даже Тан Сань, всегда такой спокойный, отвернулся.
Они пошли. В тишине. В темноте. В скорби, которая не находила выхода. А Бран нёс её на руках, и его пятое кольцо — чёрное с багровыми прожилками — пульсировало в такт его сердцу, напоминая о том, что она всё ещё с ним. Что она всегда будет с ним. Что даже смерть не сможет их разлучить.
— Это мой тебе подарок, — прошептал он, повторяя её слова. — Я сохраню его. Навсегда.
Глава 74. Пустота
Они шли. Три дня. Три бесконечных, серых дня, в которых не было ни солнца, ни луны, ни звёзд — только дорога, уходящая вперёд, и тяжесть, которую Бран нёс на руках. Он не помнил, как они вышли из гор, как пересекли равнину, как миновали последний перевал, за которым открылась столица. Он не помнил, как его друзья менялись местами, предлагая помочь, как он отказывался, каждый раз сжимая пальцы на холодной, остывшей ткани плаща, в который была закутана Серана. Он не помнил, как они останавливались на ночлег, как разводили костры, как кто-то пытался накормить его, напоить, уложить спать. Он ничего не помнил. Только её. Только её лицо, бледное, спокойное, почти живое, если бы не синеватые тени под закрытыми глазами и неподвижная грудь, которая больше никогда не вздымалась от дыхания.
Он нёс её на руках, и это было единственное, что держало его в этом мире. Пока он нёс её — он был с ней. Пока он чувствовал её тяжесть — она была здесь. Пока его руки сжимали её тело — она не уходила окончательно. Он знал, что это иллюзия. Он знал, что она мертва. Он знал, что её душа уже там, за гранью, куда он не мог дотянуться, несмотря на свои кольца, несмотря на свою силу, несмотря на то, что он был ключом. Но он держался за эту иллюзию, как утопающий держится за соломинку, потому что без неё он бы просто рухнул и уже не поднялся.
Девятка шла следом, и их молчание было тяжелее любого крика. Тан Сань, который всегда знал, что сказать, сейчас молчал. Он нёс знамя — золотой дракон на синем поле — и его лозы, когда-то такие сильные, безжизненно свисали с плеч, касаясь земли. Он не оборачивался, не смотрел на Брана, не смотрел на Серану. Он просто шёл, и его лицо, обычно такое спокойное, было застывшей маской, за которой пряталась боль, которую он не мог и не хотел показывать.
Сяо У не плакала. Её слёзы кончились ещё в первый день, когда они вышли из гор, и она, обессиленная, упала на колени посреди дороги, и Тан Сань поднял её, не говоря ни слова, и они пошли дальше. Теперь её глаза были сухими, но в них застыла такая пустота, что, казалось, из них исчезла сама жизнь. Она не прыгала, не смеялась, не дразнила Ма Хунцзюня. Она просто шла, держась за руку Тан Саня, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были холодными, как у той, кого они несли.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин шли рядом, и их молчание было красноречивее любых слов. Дай Мубай сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Его лицо было каменным, но в глазах, в этих глубоких, тёмных глазах, плескалась такая ярость, что казалось, он готов разорвать любого, кто посмотрит на него не так. Чжу Чжуцин, почти невидимая в тенях, не издавала ни звука. Она просто шла рядом, и иногда её рука касалась плеча Дай Мубая — легонько, едва заметно, напоминая, что он не один.
Оскар и Нин Ронрон шли, прижавшись друг к другу. Оскар, чьи эликсиры были уничтожены, выглядел потерянным. Его руки, которые всегда были заняты созданием зелий, бессильно висели вдоль тела, и он то и дело касался пустой сумки, где раньше хранились флаконы. Нин Ронрон, бледная, с разбитой Пагодой, едва держалась на ногах, но не жаловалась. Она смотрела на Брана, на Серану, и в её глазах, обычно таких добрых, застыла такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри.
Ма Хунцзюнь шёл последним, тяжело дыша, опираясь на плечо Оскара. Его рёбра всё ещё болели, но он не жаловался. Он смотрел на Брана, на его спину, на его напряжённые плечи, на то, как он бережно, почти нежно, прижимал к себе Серану, и в его глазах, всегда таких весёлых, застыла пустота.
Они шли, и на третьи сутки, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, впереди показалась столица.
Бран не поднял головы. Он не смотрел на город, который когда-то был для него символом надежды, где он встретил Серану, где они вместе сражались, где она впервые улыбнулась ему — не холодной, не отстранённой улыбкой, а той, тёплой, которая растопила его сердце. Он просто шёл, и его шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом в пустоте, которая теперь была его единственным спутником.
Ворота столицы были открыты. Перед ними, выстроившись в две шеренги, стояли гвардейцы в парадных мундирах. Их золотые доспехи сверкали в лучах заходящего солнца, и они держали копья так ровно, что казались статуями. За их спинами, на стенах, развевались флаги с золотым драконом, и ветер, тёплый, летний, играл с ними, создавая ощущение праздника.
А потом заиграла музыка.
Сначала Бран не понял, что это. Он слышал звуки — трубы, барабаны, фанфары, — но они были далёкими, чужими, словно доносились из другого мира. Он не поднял головы. Он продолжал идти, неся на руках Серану, и его шаги были такими же ровными, такими же тяжёлыми, как и в горах, как и на равнине, как и всю дорогу.
Музыка играла. Она была громкой, торжественной, и в ней звучала победа — та самая, которую они ждали, когда отправлялись в этот поход. Толпа, собравшаяся у ворот, начала аплодировать. Люди кричали, махали руками, бросали цветы. Они не видели, что происходит. Они не знали. Они просто праздновали возвращение героев.
А потом кто-то закричал.
Бран не знал, кто это был. Может быть, женщина из толпы. Может быть, один из гвардейцев. Голос был высоким, пронзительным, и в нём звучал ужас.
— Эта девочка… она мертва!
Музыка стихла. Не сразу — она затихала постепенно, словно музыканты не верили своим ушам, словно надеялись, что это ошибка. Но потом трубы замолкли, барабаны затихли, и наступила тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что, казалось, её можно было резать ножом.
Толпа замерла. Люди, которые ещё секунду назад кричали и аплодировали, теперь стояли, раскрыв рты, и смотрели на Брана, на его ношу, на её бледное лицо, выглядывающее из-под края плаща. Цветы, которые они бросали, падали на землю, и их лепестки, такие яркие, такие живые, казались насмешкой над той, кто никогда больше не увидит солнца.
Гвардейцы опустили копья. Не в атаке — в знак скорби. Их лица, ещё секунду назад такие торжественные, теперь были бледными, и они стояли, не зная, что делать, не зная, что говорить.
Из ворот замка вышли люди.
Первым шёл император. Он был в парадных одеждах — золотая мантия, расшитая драконами, корона на голове, скипетр в руке. Его лицо было спокойным, но в глазах, глубоких и проницательных, Бран увидел то, чего никогда не видел раньше — растерянность. Он не знал, что сказать. Не знал, что делать. Он просто смотрел на Брана, на Серану, и молчал.
За ним шёл Дугу Бо. Его жёлтые глаза, обычно такие холодные и расчётливые, сейчас были полны боли. Он видел смерть. Он знал, как она выглядит. И он видит её сейчас — на лице Сераны, в её неподвижной груди, в её руках, которые когда-то могли заморозить целое озеро. Он остановился в нескольких шагах от Брана и просто стоял, не в силах произнести ни слова.
За ними вышли учителя академии. Флендер был бледен, и его руки, обычно такие уверенные, дрожали. Юй Сяоган, всегда такой спокойный и рассудительный, стоял, опираясь на посох, и его глаза были пустыми. Лю Эрлун, которая никогда не плакала, вытирала слёзы, и её плечи вздрагивали. Чжао Уцзы, всегда такой суровый, стоял, сжав кулаки, и его лицо было серым, как пепел.
А потом из ворот выбежала она.
Лира.
Бран не знал, как она узнала. Может быть, кто-то сказал ей. Может быть, она почувствовала. Может быть, материнское сердце всегда знает, когда её ребёнку больно. Она бежала, расталкивая гвардейцев, не обращая внимания на императора, на Дугу Бо, на учителей. Она бежала к нему, и её лицо, обычно такое спокойное, было искажено ужасом.
— Бран! — закричала она, и её голос сорвался. — Бран, что случилось? Где Серана? Что с ней?
Она подбежала, остановилась в шаге от него, и её глаза, широко открытые, уставились на тело в его руках.
— Мама… — прошептал Бран, и его голос был таким тихим, таким слабым, что она едва расслышала. — Она… она умерла.
Лира не закричала. Не заплакала. Она просто опустилась на колени, и её руки, дрожащие, слабые, потянулись к Серане. Она коснулась её лица, её щеки, её волос, и в этом прикосновении было столько нежности, столько боли, столько прощания, что даже император, стоявший в стороне, отвернулся.
— Боже мой… — прошептала Лира. — Боже мой, девочка… Что же ты сделала с собой?
Она подняла голову и посмотрела на Брана. В её глазах были слёзы, но она не плакала. Она держалась. Ради него.
— Ты нёс её всю дорогу? — спросила она.
— Всю дорогу, — ответил он.
— Дай мне её, — сказала Лира, вставая. — Ты не можешь нести её вечно.
Бран хотел возразить. Хотел сказать, что не отдаст. Хотел крикнуть, что она его, что он сам донесёт, что никто не имеет права касаться её. Но его руки, которые держали Серану три дня, вдруг ослабли. Его колени подкосились. И он, чувствуя, как земля уходит из-под ног, опустился на колени, всё ещё прижимая к себе её тело.
Лира опустилась рядом. Она обняла их обоих — Брана и Серану — и в этом объятии было всё: и боль, и скорбь, и любовь, и надежда, которую никто не мог отнять.
— Я здесь, сынок, — прошептала она. — Я здесь. Ты не один.
Бран закрыл глаза. И впервые за три дня, впервые с тех пор, как она умерла, он позволил себе заплакать.
Когда Бран наконец поднял голову, мир вокруг него казался чужим. Краски поблёкли, звуки приглушились, даже воздух, который он вдыхал, был каким-то пустым, лишённым вкуса и запаха. Он всё ещё сжимал в руках тело Сераны, но теперь его пальцы не дрожали — они одеревенели, как у статуи, выточенной из камня, который забыли оживить. Лира стояла рядом, и её рука, лежавшая на его плече, была единственным тёплым, живым, что осталось в этом мире.
Дугу Бо приблизился бесшумно, как тень, которая не хочет пугать, но должна. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, хранило ту особую, выжженную годами скорбь, которую невозможно подделать. Он не смотрел на Брана как на героя — он смотрел на него как на человека, который только что потерял половину себя.
— Нам нужно уйти с площади, — произнёс он тихо, почти шепотом, но в его голосе не было просьбы — была необходимость. — Люди смотрят. Не из праздного любопытства — из страха. Они видят, что даже герои умирают.
Бран не ответил. Его взгляд был прикован к лицу Серан, к её спокойным, застывшим чертам, к тонким, почти прозрачным векам, за которыми уже не было её холодных, пронзительных глаз.
— Я знаю одно место, — продолжил Дугу Бо, и его голос стал ещё тише. — Комнату, где её тело останется нетронутым. Стены там из древнего льда, который не подвластен времени. Ты сможешь приходить к ней. Когда захочешь.
Лира, стоявшая рядом, почувствовала, как напряжение в плечах сына немного спало. Она знала это чувство — отчаянную потребность удержать, сохранить, не дать исчезнуть окончательно.
— Веди, — сказал Бран, и его голос прозвучал глухо, как у человека, который говорит во сне.
Дугу Бо повернулся и направился к замку. Его шаги были быстрыми, но не суетливыми — он словно боялся, что Бран передумает, растворится в этой толпе, исчезнет вместе со своей ношей. Бран двинулся следом, и Лира пошла рядом, поддерживая его под локоть, хотя сама едва держалась на ногах.
Девятка осталась на площади. Они стояли тесной группой, прижавшись друг к другу, словно пытались согреться в этом внезапно похолодевшем мире. Сяо У смотрела вслед Брану, и её губы беззвучно шевелились, повторяя что-то, похожее на молитву. Тан Сань обнимал её за плечи, и его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было открытым, как рана. Дай Мубай сжимал кулаки так, что костяшки побелели, а Чжу Чжуцин, стоявшая в тени его широкой спины, тихо, едва слышно, всхлипывала. Оскар и Нин Ронрон держались за руки, и их пальцы переплелись так сильно, что, казалось, их невозможно будет разъединить. Ма Хунцзюнь, забыв о боли в рёбрах, просто стоял и смотрел в одну точку, и его лицо было серым, как старая зола.
Учителя академии окружили их, но не мешали. Флендер, чьё лицо после болезни ещё хранило следы усталости, смотрел на ворота замка, за которыми скрылся Бран, и в его глазах, обычно таких строгих, была та самая беспомощность, которая настигает даже самых сильных, когда они понимают, что не могут защитить тех, кого любят. Юй Сяоган стоял чуть поодаль, и его пальцы, тонкие, нервные, перебирали край свитка, который он так и не развернул. Лю Эрлун не скрывала слёз — они текли по её щекам, и она не вытирала их. Чжао Уцзы, обычно такой суровый, что даже тени боялись его, сейчас стоял, опустив голову, и его мощные плечи вздрагивали.
А император, который ещё минуту назад стоял на трибуне, глядя на возвращение героев, теперь исчез. Никто не заметил, когда он ушёл. Просто оглянулись — а его уже не было.
Дугу Бо вёл их по коридорам, которые Бран никогда раньше не видел. Здесь не было парадной роскоши, к которой он успел привыкнуть за время пребывания во дворце. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного камня, грубо обработанного, с неровными краями, и казалось, что они хранят тепло рук тех, кто строил этот замок много веков назад. Магические светильники горели тускло, разгоняя тьму лишь на несколько шагов вперёд, и их свет, жёлтый, дрожащий, создавал на стенах причудливые тени, которые шевелились, словно живые.
В воздухе пахло сыростью и чем-то ещё — древним, забытым, тем, что не имеет названия. Бран чувствовал, как его кольца — пять теперь — пульсируют в такт его шагам, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — ощущения. Её присутствие, которое стало частью его.
На стенах, там, куда падал свет, Бран разглядел фрески. Они были не похожи на те, что он видел в пещере. Здесь не было битв, не было страданий, не было криков. Здесь были портреты. Люди. Мужчины и женщины, старые и молодые, в одеждах разных эпох. Они смотрели с каменных плит спокойно, даже отстранённо, и в их глазах, высеченных рукой безвестного мастера, не было ни боли, ни радости — только память.
— Кто они? — спросил Бран, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца.
— Те, кто служил империи, — ответил Дугу Бо, не оборачиваясь. — Те, кто умер, защищая её. Те, кого не похоронили с почестями, но и не забыли. Их лица здесь. Навсегда.
— А где те, кого забыли? — спросила Лира, и в её голосе прозвучала горечь.
Дугу Бо остановился, повернулся и посмотрел на неё. В его глазах, обычно таких пустых, сейчас было что-то живое — может быть, боль, может быть, понимание.
— Их нет, — сказал он. — Потому что забытых никто не помнит. Даже камни.
Они пошли дальше. Коридор сузился, потолок опустился, и Бран почувствовал, как холод, который раньше был едва ощутим, стал пронизывающим. Он проникал под одежду, впивался в кожу, заставлял зубы стучать, но Бран не обращал на него внимания. Он нёс Серану, и её тело, такое холодное, казалось теперь почти тёплым по сравнению с этим могильным, древним холодом.
Наконец Дугу Бо остановился перед массивной дверью. Она была выкована из металла, которого Бран никогда раньше не видел, — тёмного, с красноватым отливом, словно её ковали в крови. На двери не было ручек, не было замков, только едва заметные линии, складывающиеся в символы, которые Бран уже научился узнавать.
— Это защита, — сказал Дугу Бо, заметив его взгляд. — Не от людей — от тьмы. Кхтон не сможет войти сюда. Даже его тени не проникнут.
Он коснулся двери ладонью, и она бесшумно открылась.
Комната, в которую они вошли, была похожа на склеп. Но не мрачный, не пугающий — скорее торжественный, как храм, где покоятся святые. Стены были из чистого льда, который не таял, не отражал свет, а впитывал его, создавая ощущение, что находишься внутри огромного, застывшего кристалла. Лёд был не гладким — на нём проступали узоры, похожие на иней, на морозные кружева, на те самые кристаллы, которые когда-то были силой Сераны. Казалось, сама комната оплакивала её, покрываясь ледяными слезами.
Пол был из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска, и в нём отражались стены, и этот бесконечный, уходящий в глубину коридор из льда и тьмы создавал ощущение, что комната не имеет конца. В центре, на небольшом возвышении, стояло ложе. Оно было выточено из цельной глыбы льда, прозрачного, как слеза, и такого же холодного. По краям ложа, в ледяных пазах, были вставлены светящиеся кристаллы, и их свет, мягкий, голубоватый, падал на ледяную поверхность, создавая причудливые блики.
Бран подошёл к ложу. Его шаги были тихими, почти неслышными, и каждый из них отдавался болью в его сердце. Он остановился, посмотрел на ледяную поверхность, на её спокойное, застывшее лицо, и понял — это последнее, что он может для неё сделать. Дать ей покой. Хотя бы здесь.
Он осторожно, почти нежно, положил её на лёд. Её тело, такое лёгкое, такое хрупкое, казалось, растворилось в этом ледяном сиянии, стало частью его. Он поправил её волосы, расправил складки плаща, коснулся её щеки. Она была холодной. Холоднее, чем когда-либо. Но этот холод был не живым, не пульсирующим — он был мёртвым. Пустым.
— Спи, — прошептал он. — Я буду рядом!
Лира стояла у входа, прислонившись к косяку. Её лицо было бледным, и она смотрела на сына, на Серану, на ледяное ложе, и в её глазах, тёмных, глубоких, застыла такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Дугу Бо стоял рядом, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но в его глазах, в этих странных, жёлтых главах, которые видели слишком много смертей, сейчас было что-то, чего Бран никогда раньше не замечал — усталость. Не физическая — духовная. Та, которая приходит, когда понимаешь, что не можешь спасти всех.
В дверь тихо постучали.
Все обернулись. На пороге стоял император. Он был один — без свиты, без советников, без гвардейцев. На нём была простая тёмная одежда, без украшений, без знаков власти, и только корона, которую он не снял, напоминала о том, кто он. Он смотрел на Брана, на Серану, на ледяное ложе, и в его глазах, глубоких, проницательных, была та же боль, что и в сердцах всех, кто стоял в этой комнате.
— Лира, могу я войти? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом.
Лира, услышав эти слова, замерла. Она посмотрела на императора, на его корону, на его простое, тёмное одеяние, и не поверила своим ушам. Император спрашивал разрешения? У неё? У простой деревенской женщины?
— Ваше величество… — начала она, но император поднял руку, останавливая её.
— Сегодня я не император, — сказал он, и его голос был тёплым, почти человеческим. — Сегодня я просто человек, который пришёл проститься. Если вы не хотите, чтобы я входил, я уйду.
Лира посмотрела на Брана. Он стоял у ложа, не оборачиваясь, и его плечи были напряжены.
— Пусть войдёт, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
Император шагнул вперёд. Его шаги были тихими, почти неслышными, и каждый из них отдавался болью в его сердце. Он подошёл к ложу, остановился рядом с Браном и посмотрел на Серану. Её лицо было спокойным, почти живым, и в этом спокойствии, в этой тишине, в этом покое было что-то такое, от чего хотелось плакать.
— Я видел её на турнире, — сказал император. — Она сражалась как львица. Не за славу — за друзей. Я тогда подумал: «Вот что значит настоящий воин». И я не ошибся.
Бран молчал. Он не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон.
— Расскажи мне, — попросил император. — Расскажи, что случилось. Всё. С самого начала.
Бран начал рассказывать. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая боль, что даже Дугу Бо, привыкший ко всему, отвернулся. Он рассказывал о пещере, о жрецах, о видениях, о том, как Серана уничтожила свои кольца, чтобы не отдавать их Кхтону, о том, как она умерла у него на руках, о том, как она поцеловала его в последний раз и сказала: «Это мой тебе подарок».
Император слушал. Он не перебивал, не задавал вопросов, не пытался утешить. Он просто слушал, и его лицо, обычно такое спокойное, становилось всё мрачнее.
Когда Бран закончил, в комнате повисла тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что, казалось, её можно было резать ножом.
— Кхтон, — сказал император, и его голос был твёрдым, как сталь. — Он заплатит. Я обещаю тебе, Бран. Он заплатит.
— Как? — спросил Бран, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Как мы можем заставить его заплатить? Он — тьма. Он — пустота. Он — то, что было до всего. Как мы можем победить то, что не имеет формы?
— Не знаю, — честно ответил император. — Но мы найдём способ. Вместе. Ты, твои друзья, мои мастера, мои воины. Мы все. Потому что если мы не найдём — этот мир погибнет. И её жертва будет напрасной.
Бран посмотрел на императора. В его глазах, красных, опухших, мелькнула искра — маленькая, едва заметная, но живая.
— Что вы предлагаете? — спросил он.
— Через несколько дней я соберу совет, — ответил император. — Здесь, в замке. Придут все: твои друзья, учителя академии, мои советники, мои генералы. Мы обсудим, что делать дальше. Мы разработаем план. И мы ударим. Не сейчас — когда будем готовы.
Бран кивнул. Он повернулся к ложу, посмотрел на Серану, на её спокойное, почти живое лицо, и прошептал:
— Я вернусь. Обещаю.
Император положил руку ему на плечо.
Они стояли так долго, глядя на ледяное ложе, на котором покоилась Серана, и в их сердцах, таких разных, но таких похожих, теплилась надежда. Слабая, хрупкая, но живая.
Когда дверь ледяной комнаты закрылась за ними, Бран почувствовал, как холод, который ещё минуту назад сковывал его лёгкие, начал отступать. Не исчезать — отступать, прятаться в самые глубокие уголки его души, откуда его не могло выгнать даже самое яркое солнце. Коридор, по которому они шли, был таким же тёмным и сырым, как и прежде, но теперь его стены, грубые, неровные, казались Брану почти родными. Они видели его горе. Они хранили его тайну. Они не осуждали.
Лира шла рядом, и её шаги, тихие, почти неслышные, отдавались эхом в пустоте. Она не говорила — слова были не нужны. Её рука, лежавшая на его локте, была тёплой и живой, и это тепло, такое простое, такое человеческое, было единственным, что не давало Брану провалиться в ту самую пустоту, которую он теперь носил в себе.
Они вышли на площадь, и ночь уже опустилась на столицу. Луна, огромная, круглая, заливала камни серебристым светом, и в этом свете замок, стены, башни казались призрачными, почти нереальными. Гвардейцы, которые ещё несколько часов назад стояли в парадных мундирах, теперь разошлись. Толпа исчезла. Музыка смолкла. Остались только тишина и холод.
— Бран, — сказала Лира, останавливаясь. Её голос был тихим, но в нём звучала та особая, материнская твёрдость, которую невозможно игнорировать. — Ты должен встретиться со своими друзьями. Они ждут. Они волнуются.
Он не ответил. Он смотрел на камни под ногами, на их неровные края, на трещины, в которых застряли лепестки цветов, брошенных толпой. Лепестки были сухими, мёртвыми, и они напоминали ему о том, что жизнь уходит быстро, а память остаётся.
— Бран, — повторила Лира, и её голос стал твёрже. — Ты не можешь прятаться вечно. Они твоя семья. Они любят тебя. Они хотят помочь.
— Я знаю, — ответил он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я знаю, мама. Просто… дай мне минуту.
Она кивнула и отошла в сторону, оставляя его одного на площади, залитой лунным светом. Бран стоял, чувствуя, как ветер, холодный, ночной, касается его лица, и в этом прикосновении было что-то успокаивающее. Ветер не спрашивал, не требовал, не ждал. Он просто был. Как и его горе.
Он нашёл их у ворот замка. Они сидели на ступенях, тесно прижавшись друг к другу, и в их молчании было больше, чем в любых словах. Тан Сань, обнимавший Сяо У за плечи, поднял голову, когда увидел Брана, и в его глазах, всегда таких спокойных, мелькнуло что-то похожее на облегчение. Сяо У, чьи глаза были красными и опухшими, вскочила на ноги, но не бросилась к нему — она стояла, не зная, что делать, не зная, что сказать.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели чуть поодаль, их плечи касались, и они смотрели на Брана, и в их взглядах была та же боль, что и в его сердце. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, сжимали руки, и их пальцы были сплетены так сильно, что, казалось, их невозможно будет разъединить. Ма Хунцзюнь сидел на нижней ступени, опустив голову, и его плечи вздрагивали.
Бран подошёл к ним, и его шаги были тихими, почти неслышными. Он остановился перед ними, и в этот момент никто не знал, что сказать. Тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.
— Ты как? — спросил наконец Тан Сань, и его голос был тихим, почти шёпотом.
— Всё хорошо, — ответил Бран, и эта фраза прозвучала так пусто, так бессмысленно, что он сам не поверил в него.
Ма Хунцзюнь поднял голову. Его глаза были красными, и на щеках засохли слёзы.
— Теперь нас осталось восемь, — сказал он, и его голос дрожал. — Восьмёрка Шреков.
Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжелее любой боли. Бран чувствовал, как его сердце, которое он считал разбитым, сжалось ещё сильнее. Восемь. Восемь вместо девяти. Пустота, которую оставила Серана, была не просто дырой в их команде — она была дырой в их душах.
— Нет, — сказал Тан Сань, и его голос был твёрдым, как сталь. — Мы останемся Девяткой. Навсегда. В память о ней.
Все повернулись к нему. В его глазах горел огонь — тот самый, который появлялся, когда он принимал решение, от которого не собирался отступать.
— Она была частью нас, — продолжал он. — Она будет частью нас всегда. Мы не вычеркнем её. Мы не забудем её. Мы будем носить её память в наших сердцах, в наших битвах, в наших победах. Девятка Шреков. Навсегда.
Сяо У кивнула, и её губы, дрожащие, сжались в тонкую линию.
— Навсегда, — повторила она.
Оскар сжал руку Нин Ронрон, и они оба кивнули. Дай Мубай и Чжу Чжуцин переглянулись, и в их взглядах было согласие. Ма Хунцзюнь вытер слёзы и кивнул, и его лицо, обычно такое добродушное, стало серьёзным, почти суровым.
Бран смотрел на них, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое. Надежда.
— Спасибо, — прошептал он, и его голос сорвался.
Сяо У подошла к нему. Она взяла его за руку, и её пальцы, такие тёплые, сжали его ладонь.
— Пойдём, — сказала она. — Пойдём к озеру. Там тихо. Там можно поговорить.
Бран не сопротивлялся. Он позволил ей вести себя, и его ноги, которые ещё минуту назад казались чужими, послушно двигались вперёд. Они прошли мимо ворот, мимо стражников, которые молча расступились, пропуская их, мимо фонтана, у которого когда-то впервые встретились взгляды Брана и Сераны, мимо статуй древних героев, которые смотрели на них каменными глазами, не осуждая, не сочувствуя.
Озеро было небольшим, но глубоким. Оно лежало в низине, окружённое старыми, развесистыми ивами, чьи ветви, длинные, тонкие, касались воды, как пальцы, тянущиеся к ушедшему. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражалась луна, огромная, круглая, застывшая в зените. Серебристый свет разливался по поверхности, создавая причудливые узоры, и казалось, что само озеро светится изнутри — мягко, печально, как воспоминание.
Бран сел на берег, на холодную, мокрую траву, и Сяо У опустилась рядом, не отпуская его руки. Они молчали, глядя на воду, и в этой тишине было больше, чем в любых словах.
— Я помню, как она впервые улыбнулась, — сказала наконец Сяо У, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это было после боя, когда мы победили ту команду из Тяньдоу. Она стояла рядом с тобой, и я увидела её улыбку. Не холодную, не отстранённую — настоящую. Я тогда подумала: «Смотри-ка, и у этой ледяной девочки есть сердце».
Бран хотел ответить, что она улыбалась и раньше, но так, чтобы никто не видел, а только он, но не ответил. Он смотрел на воду, и в её отражении, в этих серебристых бликах, он видел лицо Серан. Не мёртвое, не бледное — живое, с тем самым холодным огнём в глазах, который он так любил.
— Она была сильной, — продолжала Сяо У. — Сильнее всех нас. Не потому, что у неё был Лунный Обелиск. А потому, что она умела любить. По-настоящему. Не боялась. Не пряталась.
— Я знаю, — прошептал Бран.
— Она любила тебя, — сказала Сяо У, и её голос дрогнул. — Больше жизни. Больше себя. Ты знал? Мы жили с ней в одной комнате, она часто говорила о тебе.
— Знал, — ответил он.
Они снова замолчали. Ветер, тихий, ночной, шелестел в листве ив, и этот шелест, мягкий, убаюкивающий, казался единственным звуком во всём мире.
За их спинами послышались шаги. Бран не обернулся — он знал, кто это. Только двое могли подойти так тихо, так осторожно, не нарушая тишину.
Юй Сяоган и Лю Эрлун остановились в нескольких шагах от них. Юй Сяоган смотрел на озеро, и его лицо, обычно такое задумчивое, сейчас было спокойным, почти безмятежным. Лю Эрлун, чьи глаза всё ещё были красными, стояла рядом, скрестив руки на груди, и в её позе не было обычной суровости — только усталость и боль.
— Можно? — спросил Юй Сяоган, и его голос был тихим, почти шёпотом.
Бран кивнул.
Они сели на траву — Юй Сяоган чуть поодаль, Лю Эрлун рядом с ним. Сяо У не отпустила руку Брана, и это прикосновение, тёплое, живое, было единственным, что держало его в этом мире.
— Я хотел сказать тебе, Бран, — начал Юй Сяоган, и его голос был тихим, но твёрдым. — Ты не один. Никогда. У тебя есть мы. У тебя есть академия. У тебя есть друзья. У тебя есть даже император, который, как ни странно, оказался человеком с сердцем.
Он помолчал, глядя на луну, и его лицо, освещённое серебристым светом, казалось почти прозрачным.
— Я знаю, что сейчас тебе кажется, что мир рухнул. Что ничего не имеет смысла. Что ты никогда не сможешь улыбнуться, не почувствовав вины. Но это пройдёт. Не сразу. Не скоро. Но пройдёт. Боль не исчезнет — она станет частью тебя. Она будет напоминать тебе о том, что ты жив. Что ты любил. Что ты был любим.
Лю Эрлун, сидевшая рядом, кивнула.
— Она была права, — сказала она, и её голос был хриплым, как у человека, который слишком много плакал. — Она отдала свою силу, чтобы ты мог жить. Не трать её жертву впустую. Живи. Борись. Побеждай. Ради неё.
Бран смотрел на воду, и в его глазах, сухих, горячих, отражалась луна.
— Я постараюсь, — прошептал он.
Юй Сяоган и Лю Эрлун поднялись. Они постояли ещё немного, глядя на озеро, на луну, на Брана, который сидел, не двигаясь, и в их взглядах была та самая боль, которая не уходит, даже когда кажется, что всё уже позади.
— Мы оставим вас, — сказал Юй Сяоган. — Но помни, Бран. Если тебе что-то понадобится — мы рядом. Всегда.
Они ушли, и их шаги, тихие, почти неслышные, растворились в ночной тишине.
Сяо У сжала руку Брана сильнее.
— Они хорошие, — сказала она. — Добрые. Хотя иногда и кажутся суровыми.
— Знаю, — ответил Бран.
Они сидели так долго, глядя на озеро, на луну, на звёзды, которые казались такими близкими, такими яркими, что, казалось, до них можно дотронуться рукой. Ветер стих, и тишина стала абсолютной. Даже ивы, которые ещё минуту назад шелестели листвой, замерли, словно боялись нарушить этот покой.
— Она смотрит на нас, — вдруг сказала Сяо У. — С неба. Я чувствую.
Бран поднял голову. Луна, огромная, круглая, висела прямо над ними, и в её свете, холодном, серебристом, он видел её лицо. Не мёртвое — живое. Улыбающееся.
— Да, — прошептал он. — Смотрит.
Они посидели ещё немного, а потом Сяо У поднялась, потянув Брана за руку.
— Нам нужно спать, — сказала она. — Завтра будет новый день. И мы будем в нём жить. Ради неё.
Бран кивнул. Он поднялся, и его ноги, которые ещё минуту назад казались ватными, теперь держали его твёрдо.
— Ради неё, — повторил он.
Они пошли обратно, к замку, и их шаги, тихие, почти неслышные, отдавались эхом в ночной тишине. Луна освещала им путь, и в её свете, холодном, серебристом, Бран видел её улыбку. Не прощальную — обещающую. Обещающую, что они встретятся снова.
Коридоры замка были пусты, когда Бран, оставив озеро и серебристый свет луны, направился к своей комнате. Ночь уже перевалила за половину, и даже самые стойкие обитатели дворца давно разошлись по своим покоям, убаюканные тишиной и холодом, который, казалось, проникал сквозь стены, напоминая о том, что лето ещё не вступило в свои права. Свет магических светильников, встроенных в стены, был тусклым, приглушённым, и он падал на каменные плиты пола желтоватыми, дрожащими пятнами, создавая причудливые узоры из света и тени.
Бран шёл медленно, не чувствуя ног. Каждый шаг давался с трудом, словно он нёс на себе не только усталость, но и тяжесть всех тех дней, что остались позади. В голове было пусто. Не та пустота, которая приходит после долгой работы, когда мозг просто отключается, давая телу отдохнуть, — та, которая остаётся после потери, когда мысли, чувства, воспоминания смешиваются в один огромный, невыносимый комок, который не получается распутать. Он не думал о Серане. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Каждая попытка вспомнить её лицо, её голос, её холодные пальцы, сжимающие его руку, обжигала его изнутри, и он отшатывался от этой боли, как от огня.
Он остановился перед дверью своей комнаты. Она была такой же, как и прежде, — массивная, дубовая, с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Ничего не изменилось. Но для него всё изменилось. Он толкнул дверь и вошёл.
В комнате было темно. Только луна, пробивавшаяся сквозь неплотно зашторенные окна, заливала пол серебристым светом, и в этом свете Бран увидел его.
Ветер сидел на пороге, у самой двери, и его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, светились в темноте, как два уголька. Он ждал. И когда Бран переступил порог, волк, огромный, серебристый, с шерстью, которая в лунном свете казалась сотканной из лунного сияния, сорвался с места и бросился к нему.
Он не прыгал, не лаял, не скулил. Он просто бежал, и его лапы, мягкие, бесшумные, касались каменных плит, и в этом беге, в этом движении, в этом стремлении быть рядом было столько любви, столько преданности, столько отчаянной надежды, что Бран, не выдержав, опустился на колени.
Ветер ткнулся носом в его грудь, в его плечо, в его щёку. Он облизывал его руки, его лицо, его пальцы, и его язык, тёплый, шершавый, был единственным живым, что осталось в этом мире. Он бегал вокруг Брана, виляя хвостом, и его движения были такими быстрыми, такими нетерпеливыми, что казалось, он пытался сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя».
Бран обнял его, прижал к себе, чувствуя, как его шерсть, мягкая, густая, пахнет лесом, снегом и чем-то ещё — тем особенным, родным запахом, который он так любил. Он не плакал. Слёз не было. Только тишина. Только волк, который лизал его руки, и только луна, которая светила им обоим.
— Ты ждал меня, — прошептал Бран, и его голос был хриплым, как у человека, который давно не пил воды.
Ветер, словно поняв, чуть слышно заскулил и ткнулся носом в его ладонь.
Они сидели так долго, на холодном каменном полу, прижавшись друг к другу, и в этой тишине, в этом молчании, в этом безмолвном понимании было больше, чем в любых словах. Бран гладил Ветра по голове, по его длинным, чутким ушам, по его широкой, мощной спине, и в этих прикосновениях, в этом простом, животном тепле он находил утешение, которого не мог дать никто.
Потом он поднялся, и Ветер, не отставая ни на шаг, пошёл следом. Бран лёг на кровать, не раздеваясь, не снимая сапог, и волк, прыгнув на постель, устроился рядом, положив голову ему на грудь. Его дыхание было тёплым, ровным, и оно, как колыбельная, убаюкивало, успокаивало, обещало, что завтра будет новый день.
Бран закрыл глаза. Он не хотел спать. Он боялся спать. Потому что знал — во сне она придёт. Не живая, не мёртвая — та, которую он потерял. И он не ошибся.
Сон пришёл не сразу. Он крался медленно, осторожно, словно боялся спугнуть ту хрупкую тишину, что держала Брана в этом мире. А потом тьма сомкнулась над ним, и он увидел её.
Она стояла на ледяном поле, окружённая кристаллами, которые светились холодным, фиолетовым светом. Её кольца — четыре, такие знакомые, такие родные — вращались вокруг её тела, и она смотрела на него, и в её глазах, холодных, пустых, была та же любовь, что и в тот момент, когда она умирала.
— Серана… — прошептал он, но она не ответила. Она только улыбнулась — той самой улыбкой, которую он запомнил навсегда, — и подняла руки.
Кольца вспыхнули. Они светились всё ярче, всё интенсивнее, и в этом свете, в этом сиянии, в этом ослепительном великолепии Бран увидел, как они начинают трескаться.
Тонкие, едва заметные трещины побежали по поверхности колец, и из них, как кровь из ран, потекла сила — её сила, её жизнь, её душа. Она не кричала. Она стояла, и её лицо было спокойным, почти безмятежным, и только её глаза, её прекрасные, холодные глаза, смотрели на него, и в них была такая боль, такая любовь, что Бран, не выдержав, закричал.
— Нет! — закричал он, но его голос потонул в этом свете, в этом треске, в этом разрушении. — Не надо! Пожалуйста!
Она не слышала. Или слышала, но не могла остановиться. Кольца рассыпались, превращаясь в тысячи, миллионы ледяных искр, которые закружились вокруг неё, как снежинки в зимнюю вьюгу. А потом она исчезла. Растворилась. Оставив после себя только холод и тишину.
Бран проснулся. Его лицо было мокрым от слёз, и он не знал, когда они появились. Ветер, лежавший рядом, поднял голову и лизнул его щёку, и его язык, тёплый, шершавый, был единственным, что напоминало ему о том, что он ещё жив.
— Спасибо, — прошептал Бран, и волк, словно поняв, ткнулся носом в его ладонь.
Он не пытался заснуть снова. Он просто лежал, глядя в потолок, и слушал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как у человека, который понял, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она закончилась.
А потом наступило утро.
Солнце, ещё не успевшее подняться над крышами замка, заливало комнату мягким, золотистым светом, и в этом свете пылинки, танцующие в воздухе, казались маленькими, живыми существами, которые радовались новому дню. Бран сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами скользят следы от слёз, и встал.
Ветер, не отставая ни на шаг, спрыгнул на пол и пошёл следом.
Бран умылся ледяной водой из кувшина, стоявшего на столе. Вода была холодной, но не той, что напоминала о Серане, — просто холодной, как зима, как снег, как то, что не имеет души. Он вытер лицо, надел чистую рубашку, которую кто-то предусмотрительно оставил на стуле, и вышел в коридор.
Замок просыпался. Слуги бесшумно скользили по коридорам, неся подносы с едой, стражники, сменяясь, передавали посты, и где-то вдалеке, в главном зале, уже слышались голоса. Бран шёл, не разбирая дороги, и Ветер бежал рядом, и его серебристая шерсть в утреннем свете казалась сотканной из лунного сияния.
Они вышли во внутренний двор. Здесь было тихо. Только птицы, проснувшиеся рано, пели свои песни, и ветер, лёгкий, тёплый, шелестел в листве старых деревьев. Бран остановился у фонтана, того самого, у которого они когда-то встретились, и посмотрел на воду. Она была прозрачной, чистой, и в ней отражалось небо — такое ясное, такое бесконечное, что, казалось, не было ему ни конца, ни края.
— Бран, — раздался голос за спиной.
Он обернулся. Дугу Бо стоял в нескольких шагах, и его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было спокойным, почти приветливым. На нём была простая тёмная одежда, без украшений, и только его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, напоминали о том, кто он.
— Вы не спите, — сказал Бран, и его голос был ровным, без эмоций.
— Я вообще мало сплю, — ответил Дугу Бо, подходя ближе. — Привычка. С годами она только укрепляется.
Он остановился рядом с Браном, посмотрел на фонтан, на воду, на небо, и в его глазах, обычно таких пустых, было что-то, чего Бран никогда раньше не замечал — усталость.
— Император хочет послать твоего волка с посланием в Школу Семи Сокровищ, — сказал он, и его голос стал деловым. — К Нин Фэнчжи. Чтобы он с семьёй приехал на совет.
Бран посмотрел на Ветра. Волк, услышав своё имя, насторожил уши и посмотрел на Дугу Бо, словно понимал, о чём идёт речь.
— Он справится, — сказал Бран.
— Я знаю, — кивнул Дугу Бо. — Поэтому я и предложил его. Быстрее любого гонца. И надёжнее.
Он протянул руку, и Бран увидел в ней небольшой, запечатанный свиток.
Ветер, почувствовав, что речь идёт о нём, подошёл ближе и ткнулся носом в руку Брана. Бран погладил его по голове, прикрепил свиток к ошейнику, который волк никогда не снимал, и прошептал:
— Лети. И возвращайся.
Ветер лизнул его в щёку и, не оглядываясь, побежал к воротам. Его серебристая шерсть сверкнула на солнце, и через мгновение он исчез за поворотом.
Из замка вышли они. Девятка. Все, кроме Сераны. Они подошли к Брану и Дугу Бо, и в их глазах была та же боль, что и в его сердце, но уже не острая, не режущая — притуплённая, привычная, как старая рана, которая ноет перед дождём.
— Доброе утро, — сказал Тан Сань, и его голос был тихим, но твёрдым.
— Доброе утро, — ответил Бран.
Дугу Бо обвёл взглядом Девятку, и в его глазах, обычно таких пустых, мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Я хотел поговорить с вами, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — О ваших силах. О вашем будущем. О том, что будет дальше.
Он посмотрел на Нин Ронрон. Её Пагода, когда-то такая сияющая, сейчас тускло мерцала, и два её яруса были покрыты глубокими трещинами. Она чувствовала его взгляд и невольно опустила голову.
— Твоя Пагода, — сказал Дугу Бо, и его голос стал мягче. — Она не разрушена. Она просто… устала. Как и ты. Медитации и тренировки восстановят её. А может быть, даже сделают сильнее.
Нин Ронрон подняла голову. В её глазах, обычно таких добрых, мелькнула надежда.
— Правда? — спросила она, и её голос дрожал.
— Я никогда не лгу, — ответил Дугу Бо, и в его голосе прозвучала усмешка. — По крайней мере, тем, кто мне дорог.
Он повернулся к Оскару. Тот стоял, сжимая в руках пустую сумку, и его лицо было бледным, почти прозрачным.
— У меня есть для тебя кое-что, — сказал Дугу Бо, и он протянул ему небольшой, кожаный мешочек. — Здесь ингредиенты. Самые лучшие. Из императорской сокровищницы. Ты сможешь создать эликсиры, которые помогут вам в следующих боях.
Оскар взял мешочек, развязал его и заглянул внутрь. Его глаза расширились.
— Это же… — начал он, но Дугу Бо поднял руку, останавливая его.
— Не сейчас, — сказал он. — Потом разберёшься.
Он достал из кармана небольшой, прозрачный флакон, в котором лежали цветы — чёрные, с фиолетовыми прожилками, пульсирующие, как живые.
— А это, — сказал он, протягивая флакон Оскару, — ядовитые цветы. Очень редкие. Очень опасные. Из них ты сможешь сделать бомбы с парализующим туманом. Для толпы. Для теней. Для тех, кто не ожидает удара с той стороны, откуда не ждут.
Оскар взял флакон, и его руки дрожали.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не за что, — ответил Дугу Бо. — Ты заслужил.
Он посмотрел на Дай Мубая и Чжу Чжуцин. Они стояли, не двигаясь, и в их глазах была та же боль, что и в сердцах всех, кто был рядом.
— Вы двое, — сказал Дугу Бо, и его голос стал твёрже. — Ваше слияние — это то, что спасло вас в пещере. Развивайте его. Тренируйтесь. Станьте сильнее. Вы — щит и меч этой команды.
Дай Мубай кивнул, и его лицо стало серьёзным. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, чуть заметно кивнула.
Он посмотрел на Сяо У. Она стояла, сжав кулаки, и её глаза, красные, опухшие, горели огнём.
— Ты — скорость, — сказал Дугу Бо. — Ты — неуловимость. Ты — та, кто появляется там, где её не ждут. Не теряй это. И не теряй надежду.
Сяо У ничего не ответила, просто кивнула.
Он посмотрел на Ма Хунцзюня. Тот стоял, тяжело дыша, и его лицо было бледным, но в глазах горел огонь.
— Ты — огонь, — сказал Дугу Бо. — Ты — разрушение. Но ты также — защита. Не забывай об этом.
— Не забуду, — ответил Ма Хунцзюнь.
Он посмотрел на Тан Саня. Тот стоял, спокойный, уверенный, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук.
— Ты — лидер, — сказал Дугу Бо. — Ты — стратег. Ты — тот, кто держит их вместе. Не подведи их.
— Не подведу, — ответил Тан Сань, и в его голосе была такая уверенность, что даже Дугу Бо, привыкший к сильным словам, чуть заметно улыбнулся.
И наконец он посмотрел на Брана. Тот стоял, не двигаясь, и его лицо было пустым, как у человека, который потерял всё.
— Ты — ключ, — сказал Дугу Бо, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты — надежда. Ты — тот, кто откроет Врата или закроет их. Не сдавайся. Не позволяй горю сломать тебя.
— Я не сломаюсь, — ответил Бран, и его голос был твёрдым, хотя в груди всё сжималось от боли.
Дугу Бо кивнул и отошёл в сторону.
— Для остальных сюрпризы будут во время совета, — сказал он. — А пока… идите завтракать. Вас ждут.
Он помолчал и добавил:
— И ещё. Абсолютно все студенты и преподаватели из академии Шрек приглашены в столицу. Мы выделим им место для тренировок. Вы будете не одни.
Девятка переглянулась. В их глазах, уставших, заплаканных, мелькнула искра надежды.
— Спасибо, — сказал Тан Сань за всех.
— Не за что, — ответил Дугу Бо. — Вы это заслужили.
Они пошли в столовую. Коридоры были пусты, и их шаги, тихие, почти неслышные, отдавались эхом. Бран шёл последним, и его мысли были далеко — там, где ледяная комната, где покоилась Серана, где её тело, такое холодное, такое неподвижное, ждало, когда он вернётся.
Столовая была почти пуста. Только несколько слуг, бесшумно скользивших между столами, и повара, которые готовили завтрак. Девятка села за свой обычный стол — тот самый, который они занимали, когда жили во дворце, и на котором когда-то сидела Серана. Никто не занял её место. Оно пустовало, как напоминание о том, кого больше нет.
Оскар, несмотря на усталость, умудрился приготовить завтрак. На столе дымилась каша, лежали свежие лепёшки, стоял кувшин с молоком и чайник с травяным настоем. Но никто не ел. Все смотрели на пустое место, и в их глазах была та же боль, что и в сердце Брана.
— Она бы хотела, чтобы мы ели, — сказала наконец Сяо У, и её голос дрожал. — Она бы сказала: «Не тупи, кролик, ешь, а то сил не будет».
Кто-то усмехнулся — тихо, почти неслышно. Ма Хунцзюнь, не выдержав, взял лепёшку и откусил кусочек.
— Она бы сказала: «Толстый, ты всё съешь, оставь и другим», — прошептал он, и его голос сорвался.
Они ели молча, и в этой тишине, в этом молчании, в этом безмолвном горе было больше, чем в любых словах.
— Дугу Бо прав, — сказал Тан Сань, откладывая ложку. — Нам нужно стать сильнее. Ради неё. Ради тех, кто ещё жив.
— Согласен, — кивнул Дай Мубай. — Мы не можем позволить себе расслабиться.
— А что он сказал про сюрпризы? — спросил Ма Хунцзюнь, жуя лепёшку. — Интересно, что он приготовил.
— Узнаем на совете, — ответил Оскар. — Наверное, что-то важное.
— Надеюсь, это не очередная тренировка с ядами, — вздохнул Ма Хунцзюнь, и все, даже Бран, чуть заметно улыбнулись.
Они сидели так долго, обсуждая слова Дугу Бо, строя планы, надеясь на лучшее. А за окном вставало солнце, и его лучи, золотые, тёплые, заливали столовую, и в этом свете, в этом тепле, в этой надежде было что-то такое, от чего хотелось жить.
Завтрак закончился, но никто не спешил покидать стол. Лепёшки остыли, каша загустела, чай в кувшине стал тёплым, почти холодным, но Девятка сидела, не двигаясь, словно боялась, что если они разойдутся, то что-то важное, что держало их вместе, исчезнет навсегда. Бран смотрел на пустое место, где всегда сидела Серана, и в его голове, пустой, выжженной, возникали обрывки воспоминаний. Вот она сидит, скрестив руки на груди, и её глаза, холодные, отстранённые, следят за тем, как Ма Хунцзюнь уплетает третью порцию. Вот она берёт чашку с чаем, и её пальцы, длинные, тонкие, обхватывают горячий фарфор, и она не чувствует жара. Вот она поворачивается к нему, и в её взгляде, обычно таком пустом, появляется что-то тёплое, что-то, что он видел только тогда, когда они оставались вдвоём.
Тан Сань первым нарушил тишину. Он встал, и его стул, тяжёлый, дубовый, скрипнул по каменному полу. Этот звук, резкий, непривычный, разорвал оцепенение, заставив всех поднять головы.
— Нам нужно идти, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — К учителям. Мы не можем сидеть здесь вечно.
— А что мы им скажем? — спросил Ма Хунцзюнь, и в его голосе, обычно таком весёлом, прозвучала неуверенность. — Что хотим тренироваться? После всего, что случилось?
— Да, — ответил Тан Сань. — Именно это. Мы не можем позволить себе отдыхать. Не сейчас. Не после того, как она…
Он не договорил. Не мог. Но все поняли.
Сяо У встала первой. Её лицо было бледным, на щеках засохли слёзы, но в глазах, красных, опухших, горела решимость.
— Тан Сань прав, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Мы не можем сидеть сложа руки. Мы должны стать сильнее. Ради неё.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин поднялись следом, не говоря ни слова. Их молчание было красноречивее любых обещаний. Оскар и Нин Ронрон, держась за руки, встали последними.
Бран остался сидеть. Он смотрел на пустое место, на котором когда-то сидела Серана, и в его голове, пустой, выжженной, пронеслась мысль: «А она бы пошла?» И он знал ответ. Она бы пошла. Не раздумывая. Не сомневаясь. Она бы встала и сказала: «Хватит ныть. Дело есть дело».
Он поднялся.
— Идём, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он чувствовал себя на самом деле.
Учителя академии находились в малом зале совета. Флендер сидел во главе стола, его лицо, после болезни ещё не до конца восстановившееся, было бледным, а глаза, обычно такие строгие, смотрели куда-то в сторону, на стену, где висела карта континента. Юй Сяоган стоял у окна, сложив руки за спину. Лю Эрлун сидела рядом с Флендером, и её руки, сложенные на столе, были сжаты в кулаки. Чжао Уцзы стоял у двери, скрестив руки на груди, и его лицо, обычно такое суровое, было спокойным, почти безмятежным.
Когда Девятка вошла, все подняли головы. В их взглядах, усталых, измученных, была тревога — не за себя, за них.
— Вы чего? — спросил Чжао Уцзы, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Думали, мы ушли?
— Мы хотим тренироваться, — сказал Тан Сань, и его голос был твёрдым, как сталь. — Сегодня. Сейчас.
Флендер поднял бровь. В его глазах, обычно таких строгих, мелькнуло удивление.
— Вы только что вернулись, — сказал он. — Вы ранены. Вы устали. Вы потеряли… — он запнулся, но быстро взял себя в руки, — …вы потеряли подругу. Вам нужно время. Чтобы прийти в себя. Чтобы оплакать её.
— У нас нет на это времени, — ответил Тан Сань, и в его голосе прозвучала горечь. — Кхтон не будет ждать, пока мы оправимся. Он будет давить. Снова и снова. Мы должны быть готовы.
Лю Эрлун, сидевшая рядом, встала. Её лицо было бледным, но в глазах, красных, опухших, горел огонь.
— Он прав, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Мы не можем позволить себе отдыхать. Не сейчас. Не после того, что случилось.
Флендер посмотрел на Юй Сяогана. Тот, стоявший у окна, чуть заметно кивнул.
— Хорошо, — сказал Флендер, и его голос был тяжёлым, как камень. — Но предупреждаю: мы не будем вас жалеть. Не будем давать поблажек. Вы хотите тренироваться — вы будете тренироваться. До седьмого пота. До кровавых мозолей. До полного истощения.
— Мы готовы, — ответил за всех Тан Сань.
— Посмотрим, — усмехнулся Чжао Уцзы, и в его усмешке не было насмешки — только вызов.
Тренировочный полигон, который им выделили во дворце, находился в западном крыле, за массивными, коваными воротами, которые открывались только по специальному разрешению. Это было огромное, открытое пространство, вымощенное каменными плитами, с высокими стенами, покрытыми рунами, которые светились тусклым, голубоватым светом. В центре полигона, на небольшом возвышении, стояли манекены — не деревянные, а металлические, покрытые царапинами и вмятинами, оставленными поколениями мастеров. Вокруг, на стенах, висело оружие — мечи, копья, луки, топоры, — и от него исходил запах металла и крови.
Солнце уже поднялось высоко, заливая полигон золотистым светом. Но Девятка не замечала этого. Они стояли в центре, тесно прижавшись друг к другу, и в их глазах была та же решимость, что и в сердцах.
— Начнём с разминки, — сказал Чжао Уцзы, выходя вперёд. — Десять кругов вокруг полигона. Бегом. Без остановок.
Они побежали. Сначала быстро, но к пятому кругу дыхание сбилось, ноги стали ватными, в глазах потемнело. Сяо У, которая всегда была быстрее всех, бежала впереди, и её косички, растрепавшиеся, хлестали по спине. Тан Сань бежал рядом с ней. Дай Мубай и Чжу Чжуцин бежали вместе, и их шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались эхом. Оскар и Нин Ронрон бежали, держась за руки. Ма Хунцзюнь бежал последним, тяжело дыша.
Бран бежал, и его ноги, которые ещё минуту назад казались чужими, теперь двигались сами собой, повинуясь инстинкту. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал только пустоту. Ту самую, которая поселилась в его груди после того, как Серана умерла, и которая теперь, казалось, росла с каждым шагом.
— Быстрее! — крикнул Чжао Уцзы, и его голос, усиленный духовной силой, разнёсся над полигоном. — Вы можете быстрее!
Они побежали быстрее. Круги слились в один бесконечный, серый поток, в котором не было ни начала, ни конца. Бран не заметил, как закончилась разминка. Не заметил, как учителя построили их в шеренгу. Не заметил, как Чжао Уцзы начал говорить.
— Сегодня вы будете сражаться друг с другом, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Не бойтесь, мы рядом, подстрахуем. Вы должны забыть о том, что вы друзья. Вы должны видеть только врага.
— Мы не можем, — прошептал Оскар, и его голос дрожал. — Мы не можем сражаться друг с другом. Не сейчас.
— Можете, — ответил Чжао Уцзы, и в его голосе не было жестокости — только необходимость. — Потому что если вы не научитесь сражаться друг с другом, вы не сможете сражаться с Кхтоном. Он будет использовать вашу слабость. Вашу любовь. Вашу дружбу. Он будет давить на неё, пока вы не сломаетесь.
Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжелее любой боли. Бран смотрел на своих друзей, на их бледные лица, на их дрожащие руки, и знал — они не хотят этого. Но они должны.
— Начинаем, — сказал Чжао Уцзы, и его голос был как удар хлыста.
Бой был жестоким. Не потому, что они хотели причинить друг другу боль — потому что они не могли сдержаться. Слишком много эмоций накопилось в них за эти дни, слишком много боли, слишком много гнева, слишком много отчаяния. Они выплёскивали это друг на друга, и в этом хаосе, в этом безумии, в этой ярости было что-то очищающее.
Сяо У атаковала первой. Её скорость, всегда бывшая её главным оружием, сейчас была такой, что глаз не успевал следить. Она металась между ними, как тень, и её удары, быстрые, точные, сыпались на Дай Мубая, который, активировав Тигриную Шкуру, пытался защититься.
— Слишком медленно! — крикнул Чжао Уцзы. — Ты думаешь, Кхтон будет ждать, пока ты соберёшься?
Дай Мубай зарычал и, собрав всю свою силу, ударил. Сяо У едва успела уклониться, и его кулак, тяжёлый, как камень, прошёл в сантиметре от её лица.
— Хорошо! — крикнул Чжао Уцзы. — Так держать!
Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, появилась за спиной Тан Саня. Её когти, острые, как лезвия, вонзились в его лозы, и он, зашипев, отшатнулся.
— Не отвлекайся! — крикнул Чжао Уцзы. — Она везде! Ты должен чувствовать её!
Тан Сань закрыл глаза и сосредоточился. Его лозы, почувствовав его волю, начали расти, опутывая всё вокруг, и Чжу Чжуцин, не ожидавшая такого, попала в ловушку.
— Молодец! — крикнул Чжао Уцзы. — Так держать!
Оскар и Нин Ронрон сражались вместе, как всегда. Оскар, используя новые ингредиенты, которые дал ему Дугу Бо, создавал эликсиры, которые взрывались, ослепляя, оглушая, отвлекая. Нин Ронрон, чья Пагода всё ещё была разбита, не могла усилить его, но она стояла рядом, готовая в любой момент прикрыть его спину.
— Слишком слабо! — крикнул Чжао Уцзы. — Вы должны быть сильнее! Быстрее! Жестче!
Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, выпустил огненный шар, который ударил в землю рядом с Дай Мубаем, заставляя его отступить.
— Неплохо, толстый! — крикнул Чжао Уцзы. — Но ты слишком медленный! Кхтон будет быстрее!
Бран сражался молча. Он не использовал свои кольца — не хотел. Он просто бил. Руками, ногами, головой. Он бил, и в каждом ударе, в каждом движении, в каждом крике была его боль, его отчаяние, его горе.
— Что с тобой? — крикнул Чжао Уцзы, и в его голосе прозвучало раздражение. — Ты можешь сильнее! Где твоя сила? Где твои кольца?
— Я не хочу, — ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
— Ты должен, — сказал Чжао Уцзы, и в его голосе не было жестокости — только необходимость. — Если ты не используешь свою силу, ты потеряешь её. А без неё ты ничто. Твои друзья умрут. И её жертва будет напрасной.
Бран замер. Слова Чжао Уцзы ударили его, как пощёчина. Он смотрел на свои руки, на свои кольца, которые медленно вращались вокруг его тела, и чувствовал, как внутри, в духовном море, что-то начинает меняться. Он поднял голову и посмотрел на своих друзей. Они сражались. Уставшие, раненые, но не сдающиеся. Они не сдавались. И он не должен.
Он активировал свои кольца. Они вспыхнули, и из них вырвалась сила. Не та, что раньше, — новая, тёмная, пульсирующая. Сила, которая родилась из его боли, из его потери, из его любви.
Тени вырвались из второго кольца, обрушившись на воображаемого врага. Воины Легиона, призванные четвёртым кольцом, выстроились в шеренгу, готовые к атаке. Пятое кольцо, чёрное с багровыми прожилками, пульсировало, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — чувства. Её любовь, её боль, её надежду.
— Хорошо! — крикнул Чжао Уцзы, и в его голосе прозвучало одобрение. — Так держать!
Тренировка продолжалась. Час за часом, минута за минутой. Они падали, вставали, снова падали, но не сдавались. Они бились, как звери, как воины, как те, кто потерял всё, но готов бороться за то, что осталось.
Когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, Чжао Уцзы поднял руку.
— Хватит, — сказал он, и его голос был усталым, но довольным. — На сегодня достаточно.
Девятка, измотанная, но живая, опустилась на землю. Сяо У, тяжело дыша, лежала на спине, глядя в небо. Дай Мубай, опираясь на руки, сидел, пытаясь отдышаться. Чжу Чжуцин, появившись из тени, стояла, опираясь на стену. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах. Ма Хунцзюнь, распластавшись на земле, тяжело дышал, но на его лице была улыбка.
Бран стоял в центре, и его кольца медленно вращались вокруг его тела. Он смотрел на своих друзей, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое.
Учителя подошли к ним.
— Неплохо, — сказал Чжао Уцзы. — Для первого раза.
— Неплохо? — переспросил Ма Хунцзюнь, и в его голосе прозвучало возмущение. — Мы же едва не умерли!
— Значит, будете жить, — ответил Чжао Уцзы, и в его голосе прозвучала усмешка.
Флендер подошёл к Брану. Он посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.
— Ты хорошо держался, — сказал он. — Но ты сдерживал себя. Почему?
— Я боялся, что не смогу контролировать, — честно ответил Бран.
— Боялся, — повторил Флендер. — Это нормально. Но помни: страх — это не враг. Это сигнал. Он говорит тебе, что ты жив. Главное — не дать ему управлять тобой.
Бран кивнул.
— Завтра продолжим, — сказал Чжао Уцзы. — А теперь отдыхайте.
Девятка, пошатываясь, двинулась к выходу. Но Юй Сяоган, стоявший чуть поодаль, поднял руку.
— Нин Ронрон, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Останься.
Она остановилась. Её лицо было бледным, в глазах застыл вопрос.
— Я знаю одну технику, — сказал Юй Сяоган, подходя к ней. — Старую, забытую. Она поможет восстановить твою Пагоду быстрее, чем любые тренировки.
— Какую технику? — спросила Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала надежда.
— Медитация на семи ветрах, — ответил Юй Сяоган. — Её использовали жрицы храма Семи Сокровищ много веков назад. Я нашёл упоминания о ней в старых свитках. Если ты готова, я научу тебя.
Нин Ронрон посмотрела на Оскара. Тот сжал её руку, и в его глазах, усталых, но тёплых, была поддержка.
— Иди, — сказал он. — Я подожду.
Она кивнула и пошла за Юй Сяоганом. Их шаги, тихие, почти неслышные, растворились в вечерней тишине.
Девятка разошлась. Сяо У и Тан Сань ушли к озеру, Дай Мубай и Чжу Чжуцин — в свою комнату, Оскар и Ма Хунцзюнь — в столовую, где их уже ждал ужин.
Бран остался один. Он стоял на полигоне, глядя на закат, и чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют в такт его сердцу. И в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал её голос. Не слова — обещание. Обещание, что она вернётся. Что она всегда будет с ним. Что даже смерть не сможет их разлучить.
Вечер опустился на столицу мягко, почти незаметно, как крадущийся зверь, который не хочет спугнуть добычу. Солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив небо в багровые и золотые тона, и только последние его лучи, пробиваясь сквозь плотные, тяжёлые тучи, золотили шпили замка, превращая их в гигантские, горящие свечи. Луна ещё не взошла, но звёзды, первые, самые яркие, уже зажглись на небе, и их свет, холодный, далёкий, падал на камни, на стены, на деревья, создавая причудливые, почти сказочные узоры.
Бран шёл по коридорам замка, и его шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом в пустоте. День был долгим, слишком долгим, и каждая минута его была наполнена болью, потом, кровью и отчаянной попыткой забыться. Тренировка, которая должна была отвлечь, только усилила пустоту внутри. Он сражался, он бил, он кричал, но в конце, когда всё стихло, когда учителя ушли, а друзья разбрелись, он остался один — с собой, с своей болью, с своей памятью. И он понял, что не может больше оставаться один. Не сейчас. Не после того, что случилось.
Он остановился перед дверью покоев Лиры. Она была такой же, как и прежде, — массивная, дубовая, с бронзовой ручкой в виде цветка, который его мать выбрала, когда они только поселились в замке. Он помнил этот день. Помнил, как она радовалась, как улыбалась, как говорила, что никогда не думала, что будет жить в таком месте. А теперь её улыбка погасла, и в её глазах, тёмных, глубоких, застыла такая боль, что он, глядя на неё, чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части.
Он постучал. Тишина. Потом шаги, лёгкие, почти неслышные, и дверь открылась.
Лира стояла на пороге. На ней было простое, тёмное платье, которое она привезла из деревни, и её волосы, с лёгкой проседью, были собраны в пучок. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, и только её глаза, тёмные, глубокие, ещё хранили тот огонь, который всегда помогал ей выживать.
— Бран, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты не спишь?
— Не могу, — ответил он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Можно войти?
Она кивнула и отступила в сторону, пропуская его.
Комната была небольшой, но уютной. В углу горел камин, и его свет, тёплый, золотистый, падал на стены, на пол, на мебель, создавая причудливые, пляшущие тени. На столе, покрытом вышитой скатертью, стоял чайник и две чашки. Пахло травами — мятой, ромашкой, чем-то ещё, сладким, почти неуловимым. Бран сел на стул, и Лира, налив чай, села напротив.
— Как прошла тренировка? — спросила она, и её голос был спокойным, но в нём чувствовалась тревога.
— Тяжело, — честно ответил Бран. — Чжао Уцзы гонял нас до изнеможения. Мы сражались друг с другом. Без правил. Без пощады.
Лира помолчала, глядя на него, и в её глазах, тёмных, глубоких, застыла боль.
— Ты не должен был, — сказала она. — Не после того, что случилось. Вам нужно время. Чтобы прийти в себя.
— У нас нет времени, — ответил Бран, и в его голосе прозвучала горечь. — Кхтон не будет ждать. Он будет давить. Снова и снова. Мы должны быть готовы.
— Ты прав, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но ты не должен забывать о себе. О своём горе. О своей боли. Если ты будешь прятать её внутри, она сожрёт тебя.
Бран молчал. Он знал, что она права. Но он не знал, как быть. Как жить с этой болью. Как дышать. Как двигаться дальше.
— Мама, — сказал он, и его голос дрогнул. — Прогуляйся со мной. Пожалуйста. Я не хочу быть один.
Лира посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в её глазах, тёмных, глубоких, зажёгся тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать.
— Хорошо, — сказала она, вставая. — Пойдём.
Они вышли из замка через боковой выход, который вёл в сад. Этот сад был небольшим, но ухоженным, с аккуратными дорожками, посыпанными белым песком, с фонтанами, которые тихо журчали в вечерней тишине, со статуями древних героев, которые смотрели на них каменными глазами, не осуждая, не сочувствуя. Воздух здесь был прохладным, но не холодным, и пахло цветами — розами, лилиями, жасмином, — и этот запах, сладкий, почти приторный, напоминал о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она закончилась.
Дорожки вились между кустами, и в свете магических светильников, встроенных в каменные столбы, они казались серебристыми, почти нереальными. Луна уже взошла, и её свет, холодный, серебристый, заливал сад, превращая его в сказочное, застывшее царство. Ветер, тихий, почти неслышный, шелестел в листве, и в этом шелесте, в этом шорохе, в этом дыхании ночи было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии.
Бран шёл рядом с Лирой, и её рука, лежавшая на его локте, была тёплой, живой, и это тепло, такое простое, такое человеческое, было единственным, что держало его в этом мире.
Они вышли на центральную аллею, где статуи древних героев стояли в два ряда, и в их каменных глазах, высеченных рукой безвестного мастера, было что-то такое, от чего хотелось плакать. Они видели смерть. Они знали, как она выглядит. И они смотрели на Брана, и в их взглядах, холодных, каменных, было сочувствие.
Впереди показалась фигура. Мужчина, средних лет, в тёмном, строгом костюме, с тростью в руке, шёл медленно, словно наслаждаясь вечерней прохладой. Его лицо было вытянутым, с острыми чертами, глубоко посаженными глазами и тонкими, сжатыми губами. Он был невысоким, но его осанка, прямая, почти надменная, говорила о том, что он привык к власти, к уважению, к тому, что его слушают. Его волосы, тёмные, с проседью, были зачёсаны назад, и в свете луны они казались серебристыми, почти белыми. Он был одет в длинный, тёмный сюртук, расшитый серебряными нитями, и на его груди, на тонкой, золотой цепочке, висела печать — символ его должности.
Ван Линь. Первый советник императора. Тот самый, который когда-то подозревал Брана в опасности для империи, который требовал его изгнания, который считал, что мальчик с мёртвыми душами — угроза для всех. Он остановился, увидев их, и его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение дрогнуло. В его глазах, глубоких, проницательных, мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на любопытство.
— Добрый вечер, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась сила, привыкшая повелевать. — Вы гуляете?
— Добрый вечер, советник, — ответил Бран, и его голос был ровным, спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Моя мать и я… мы решили прогуляться перед сном.
Ван Линь посмотрел на Лиру, и в его глазах, глубоких, проницательных, мелькнуло уважение.
— Вы мать Брана? — спросил он, и его голос стал мягче, почти человеческим.
— Да, — ответила Лира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я Лира.
— Приятно познакомиться, — сказал Ван Линь, и он чуть заметно поклонился. — Я слышал о вас. Ваш сын — настоящий герой.
— Он не герой, — ответила Лира, и в её голосе прозвучала горечь. — Он просто… мой сын.
Ван Линь помолчал, глядя на неё, и в его глазах, глубоких, проницательных, мелькнуло понимание.
— Вы правы, — сказал он. — Он просто ваш сын. Но для империи он — надежда.
Он повернулся к Брану, и его взгляд, острый, изучающий, скользнул по его лицу, по его рукам, по его кольцам, которые медленно вращались вокруг его тела.
— Можно присоединиться? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я тоже люблю гулять по вечерам. Это помогает думать.
Бран посмотрел на Лиру. Та чуть заметно кивнула.
— Конечно, — сказал Бран. — Мы будем рады.
Они пошли втроём, и Ван Линь, оказавшись рядом, не пытался заговорить первым. Он просто шёл, и его шаги, размеренные, спокойные, отдавались эхом в тишине. Бран чувствовал на себе его взгляд — не враждебный, не подозрительный, а изучающий, словно советник пытался понять, кто он такой, что движет им, чего он хочет.
— Вы знаете, — сказал наконец Ван Линь. — Я думал о вас. О том, что вы сделали. О том, чем пожертвовали. И я понял, что ошибался.
— О чём? — спросил Бран, и его голос был ровным, хотя внутри всё сжалось.
— О вас, — ответил Ван Линь, и в его голосе прозвучала горечь. — Я думал, что вы опасны. Что ваша сила — угроза. Что вы используете её, чтобы подчинить себе всех. Но я видел, как вы сражались. Как вы защищали своих друзей. Как вы несли её на руках… — он запнулся, но быстро взял себя в руки, — …и я понял, что ошибался. Вы не угроза. Вы — защита.
Бран молчал. Он не знал, что сказать. Слишком много боли, слишком много горечи, слишком много потерь накопилось в его сердце, чтобы он мог радоваться этим словам.
— Я не герой, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я просто… я просто не мог иначе.
— Это и делает вас героем, — ответил Ван Линь. — Не те, кто ищет славы. А те, кто не может поступить иначе.
Они шли дальше, и луна, огромная, круглая, заливала их путь серебристым светом. Ветер, тихий, почти неслышный, шелестел в листве, и в этом шелесте, в этом шорохе, в этом дыхании ночи было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии.
— Мне жаль, — сказал вдруг Ван Линь, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мне жаль, что случилось с Сераной. Я видел её на турнире. Она была… необычной. Сильной. Храброй.
Бран почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сжал кулаки, но не ответил. Слова застряли в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон.
— Спасибо, — сказала Лира за него, и её голос был тихим, но твёрдым. — Спасибо за ваши слова.
Ван Линь кивнул и остановился.
— Мне пора, — сказал он. — Император ждёт. Но я рад, что мы поговорили. Рад, что понял, что ошибался.
Он повернулся и пошёл обратно, и его шаги, размеренные, спокойные, растворились в вечерней тишине.
Бран и Лира остались одни.
— Он хороший человек, — сказала Лира. — Просто… он боялся. Как и все.
— Знаю, — ответил Бран.
Они постояли ещё немного, глядя на луну, на звёзды, на сад, который в её свете казался призрачным, почти нереальным. А потом Бран взял мать за руку.
— Пойдём, — сказал он. — Я хочу познакомить тебя с моими друзьями. По-настоящему. Не как с героями. Как с семьёй.
Лира улыбнулась, и в её глазах, тёмных, глубоких, зажёгся тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать.
— Пойдём, — сказала она.
Они нашли их в общей гостиной. Тан Сань сидел в кресле, читая книгу, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук. Сяо У сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её глаза, красные, опухшие, были закрыты. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели на диване, и их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, сидели у камина, и их руки были сплетены. Ма Хунцзюнь сидел в углу, жуя лепёшку, и его лицо, обычно такое добродушное, было серьёзным.
Когда Бран и Лира вошли, все подняли головы. В их глазах, усталых, измученных, мелькнуло удивление.
— Это моя мама, — сказал Бран, и его голос был тихим, но твёрдым. — Лира.
Они встали. Сяо У, забыв о своей боли, подбежала первой.
— Здравствуйте! — сказала она, и её голос был хриплым, но тёплым. — Я Сяо У. Я подруга вашего сына. Мы так много о вас слышали!
Лира улыбнулась, и в её глазах, тёмных, глубоких, зажёгся тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать.
— Я тоже много слышала о вас, — сказала она. — Бран рассказывал. Он говорит, что вы — его семья.
— Мы и есть его семья, — сказал Тан Сань, подходя. — Как и вы.
Они обступили её, и Лира, которая никогда не была в таком окружении, не знала, что делать. Но Сяо У взяла её за руку и повела к камину, усадила в кресло, и они начали говорить. О деревне, о жизни, о том, как Бран рос, о том, как он изменился, когда попал в академию.
Бран стоял в стороне, глядя на них, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое. Надежда.
Они говорили долго, до самой ночи, и в этой беседе, в этих вопросах, в этих ответах, в этих улыбках было что-то такое, от чего хотелось жить.
Гостиная, в которой они сидели, постепенно погружалась в тишину. Камин, ещё недавно пылавший ярко, теперь догорал, и его огонь, красный, тлеющий, отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени. За окнами луна, огромная, круглая, уже поднялась высоко, и её свет, холодный, серебристый, заливал комнату, смешиваясь с теплом камина, создавая странное, почти мистическое ощущение. Лира сидела в кресле, и её лицо, освещённое огнём, было спокойным, почти безмятежным. Сяо У, устроившаяся на полу у её ног, положила голову ей на колени, и её глаза, красные, опухшие, были закрыты. Тан Сань сидел рядом, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук, словно охраняя покой. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе, и их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, сидели у окна. Ма Хунцзюнь сидел вдали от всех, доедая последнюю лепёшку.
Бран смотрел на них, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то тёплое. Маленькое, слабое, но живое. Он не знал, как назвать это чувство. Может быть, благодарностью. Может быть, надеждой. Может быть, просто пониманием того, что он не один. Что эти люди, его друзья, его семья, всегда будут рядом. Что они не оставят его. Никогда.
— Я хочу пойти к ней, — сказал он, и его голос, тихий, почти шёпотом, прозвучал в тишине, как удар колокола. — Перед сном. К Серане. Кто хочет пойти со мной?
Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжёлой, давящей, как каменная плита, которую опустили на грудь. Но потом Сяо У открыла глаза, и в них, красных, опухших, зажёгся огонь.
— Я пойду, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым.
— И я, — сказал Тан Сань, и его лозы, почувствовав его волю, зашевелились.
— Мы все пойдём, — сказал Дай Мубай, и Чжу Чжуцин, стоявшая рядом, чуть заметно кивнула.
— Мы не оставим тебя, — сказал Оскар, и Нин Ронрон, сжав его руку, кивнула.
— Я с вами, — сказал Ма Хунцзюнь, поднимаясь.
Лира встала. Её лицо было бледным, но в глазах, тёмных, глубоких, горел тот самый огонь, который всегда помогал ей выживать.
— Извините, я не смогу пойти с вами, я очень устала, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я пойду к себе. Но ты обещай мне, что завтра мы увидимся.
— Обещаю, — ответил Бран.
Она обняла его, и в этом объятии, тёплом, родном, было всё: и боль, и любовь, и надежда, и вера в то, что всё будет хорошо. Потом она повернулась и ушла, и её шаги, тихие, почти неслышные, растворились в вечерней тишине.
Девятка вышла из гостиной. Коридоры были пусты, и их шаги, тяжёлые, усталые, отдавались эхом. Свет магических светильников, встроенных в стены, был тусклым, приглушённым, и он падал на каменные плиты пола желтоватыми, дрожащими пятнами, создавая причудливые узоры из света и тени. Бран шёл первым, и его мысли были далеко — там, где ледяная комната, где покоилась Серана, где её тело, такое холодное, такое неподвижное, ждало, когда он вернётся.
Они спустились в подвал. Здесь было холодно, и этот холод, могильный, пустой, проникал под одежду, впивался в кожу, заставлял зубы стучать. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного камня, грубо обработанного, с неровными краями, и казалось, что они хранят тепло рук тех, кто строил этот замок много веков назад. В воздухе пахло сыростью и чем-то ещё — древним, забытым, тем, что не имеет названия.
Когда они подошли к двери, Бран остановился. Дверь была приоткрыта, и из неё, сквозь щель, пробивался свет — мягкий, голубоватый, холодный. Он толкнул её, и она бесшумно открылась.
В комнате, кроме них, уже были люди.
Когда Девятка вошла, учителя подняли головы. В их взглядах, усталых, измученных, была тревога — не за себя, за них.
— Вы тоже пришли, — сказал Тан Сань, и его голос был тихим, почти шёпотом.
— Мы не могли не прийти, — ответил Флендер, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Она была нашей ученицей. Нашей боевой подругой. Нашей… можно так сказать, дочерью.
Он замолчал, и в его глазах, всегда таких спокойных, блеснули слёзы.
— Она была храброй, — сказала Лю Эрлун, и её голос дрожал. — Она не боялась. Никогда. Даже в конце.
— Она была сильной, — добавил Юй Сяоган, и его голос был тихим, но твёрдым. — Сильнее, чем мы все.
— Она была… она была нашей, — сказал Чжао Уцзы, и в его голосе, всегда таком суровом, прозвучала боль.
Они постояли ещё немного, глядя на Серану, на её спокойное, почти живое лицо, на её руки, сложенные на груди, на её волосы, серебристые, разметавшиеся по ледяному ложу. А потом учителя повернулись и ушли, и их шаги, тяжёлые, усталые, растворились в вечерней тишине.
Девятка осталась одна.
Сяо У подошла первой. Она опустилась на колени перед ложем, и её руки, дрожащие, слабые, коснулись ледяной поверхности. Она не говорила — слова были не нужны. Она просто сидела, глядя на Серану, и в её глазах, красных, опухших, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри.
— Ты была холодной, — прошептала она наконец, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но ты согревала нас. Всех. Ты была… ты была нашей сестрой.
Тан Сань подошёл ближе. Он не спешил. Не потому что не мог — потому что знал: этот шаг нельзя торопить.
— Ты всегда выбирала самый тяжёлый путь, — сказал он наконец. Голос ровный. Почти безэмоциональный. Но именно поэтому — тяжелее. — И ни разу не отступила.
Его пальцы чуть сжались на плече Сяо У.
— Я не знаю, смог бы я так. — Спасибо… что была рядом, когда мы были слабы.
Он чуть склонил голову. Не как воин. Как человек.
Чжу Чжуцин подошла тихо. Настолько тихо, что никто не заметил, когда она оказалась рядом. Она не опустилась на колени. Не протянула руку. Просто стояла. Смотрела. Долго. Очень долго. Потом чуть склонила голову. И ушла.
Оскар подошёл, нервно усмехнувшись.
— Знаешь… — он почесал затылок, явно не находя слов. — я всё думал… что скажу, если вдруг… —Он замолчал. Улыбка исчезла. — А сейчас… вообще ничего не выходит.
Он опустился на корточки, глядя на неё. — Ты всегда ела мои самые странные блюда, — тихо сказал он. — Даже не морщилась. Это было подозрительно. Он хмыкнул. Слабо. — Спасибо… что притворялась. —Голос дрогнул. — Или не притворялась…
Нин Ронрон села рядом с ним. Она не держала осанку. Не была «наследницей клана». Просто девушка. Сломанная.
— Я всегда боялась, — сказала она тихо. — Боялась боли. Боялась проиграть. Боялась быть слабой. — Она посмотрела на Серану. — А ты… ты не боялась ничего. — И я злилась на тебя за это. —скачала она честно, прямо. — Потому что хотела быть такой же. — Её пальцы сжались.— Я всё ещё боюсь, но теперь… я хотя бы понимаю, к чему идти.
Ма Хунцзюнь подошёл последним. Он не опускался сразу. Потоптался на месте, будто не знал, куда деть руки. Потом резко сел на колени.
— Слушай… — начал он грубо. — Я не умею вот это всё, говорить красиво. — Он посмотрел на неё, нахмурившись. — Ты меня бесила, постоянно, но когда ты была рядом… было спокойнее. А потом ты мне начала нравиться. Но я знал, что у нас ничего не выйдет. И я был рад, искренне рад, когда ты призналась Брану в своих чувствах. — Он сглотнул. И больше ничего не сказал.
Они начали уходить. По одному. Без слов. Без оглядки. Потому что если обернуться — можно не уйти.
Бран остался один.
Тишина, которая осталась после них, была другой. Не той, что давит. А той, в которой больше некому говорить.
Он стоял у ледяного ложа, не двигаясь. Смотрел на Серану — долго, не отрываясь, словно пытался запомнить каждую черту, каждую линию её лица, как будто боялся… что забудет.
И от этой мысли внутри стало пусто. Не больно. Хуже. Пусто.
Он сделал шаг вперёд. Медленно, осторожно, как будто мог разбудить её. Его пальцы коснулись льда. Холод ударил сразу — острый, чистый. Он должен был отдёрнуть руку. Но не отдёрнул.
— Ты же говорила… — тихо сказал он. Голос прозвучал странно. Сухо. Чужим. — …что не уйдёшь.
Он замолчал. Слова закончились. Слишком рано.
Он пытался сказать что-то ещё. Хотел. Искал — внутри, в памяти, в боли. Ничего. Только тишина.
Он медленно опустился на колени. Не потому что не мог стоять. Потому что иначе — было невозможно.
Лоб коснулся края ледяного ложа. Глаза закрылись сами.
— Я… — выдохнул он.
И остановился.
Он не мог сказать «прости». Не мог сказать «спасибо». Не мог сказать «прощай». Слова казались… неправильными. Слишком маленькими. Слишком чужими.
Его пальцы сжались на холодной поверхности.
— Я не успел, — сказал он почти беззвучно.
Это было единственное, что осталось. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло. Но слёз не было. Ничего не было. Даже боли. Только усталость. Глубокая, тяжёлая. Как будто он прожил не один день, а целую жизнь — и она закончилась.
Он не заметил, как время пошло дальше. Минуты тянулись, расплывались, исчезали. Мысли гасли. Тело становилось тяжелее. Он просто сидел рядом с ней, держась за лёд, как за последнее, что ещё связывает его с чем-то настоящим.
Когда он закрыл глаза — он не понял. Просто в какой-то момент стало темнее, тише, проще.
Во сне не было ничего. Ни образов. Ни голосов. Ни боли. Даже её , Сераны, — не было. И это… было самым страшным. Потому что там, где раньше была она — теперь была пустота.
Но где-то глубоко, почти на грани, оставалось ощущение. Слабое, почти неуловимое. Что он всё ещё не один.
Утро пришло тихо. Дверь открылась без звука. Они вошли осторожно. Остановились у порога. Никто не сказал ни слова. Бран спал, уткнувшись в край ледяного ложа. Его рука всё ещё лежала на холодной поверхности. Как будто он боялся отпустить. Они переглянулись и остались. Просто сели рядом. Дожидаться, когда Бран проснётся.
Глава 75. Ярость престола
Он проснулся от тишины. Не той, которую можно разорвать криком или заполнить звуками, — мёртвой, абсолютной, как дно глубочайшего колодца, куда не долетает даже эхо. Бран лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог понять, сколько времени прошло. Секунды, минуты, часы — всё смешалось в одно липкое, тягучее ощущение, в котором не было ни начала, ни конца. За окном, сквозь неплотно зашторенные шторы, пробивался тусклый, серый свет — рассвет, который не обещал ничего, кроме нового дня, наполненного той же болью, тем же холодом, той же пустотой.
Он не помнил, как ложился. Не помнил, как разделся, как закрыл глаза, как провалился в темноту. Последнее, что оставалось в его памяти, — это ледяная комната, холод, проникающий сквозь одежду, и лицо Серан, спокойное, почти живое, освещённое голубоватым светом кристаллов. А потом — ничего. Пустота. Провал. Словно кто-то выключил свет, и он, Бран, перестал существовать на несколько часов. Или на несколько дней. Он не знал.
Он медленно сел на кровати, и его тело, тяжёлое, чужое, отозвалось на это движение глухой, ноющей болью в мышцах. Пять колец вращались вокруг него — медленно, почти лениво, но в их пульсации, в этом ровном, назойливом биении, чувствовалось что-то неправильное. Что-то, чего не было раньше. Пятое кольцо, чёрное с багровыми прожилками, пульсировало быстрее остальных, и в этой пульсации, в этом ритме, в этом безмолвном крике он слышал их. Тени. Тысячи теней, которые жили внутри него, которые шептали, плакали, молились, звали. Они не замолкали ни на секунду. Они были всегда. Даже во сне. Если он вообще спал.
Он не помнил, когда спал в последний раз. Не помнил, когда ел, когда пил, когда говорил с друзьями. Всё, что оставалось в его памяти, — это похороны. Тот день, когда земля приняла её тело, а он, Бран, стоял на коленях и читал молитву, которую никто из присутствующих не понимал.
Флэшбэк: Похороны Сераны
Вот они. Стоят на холме за стенами замка. Небо серое, тяжёлое, набрякшее дождём, который так и не решился пролиться. Ветер холодный, пронизывающий, и он треплет одежды, волосы, вырывает слёзы из глаз, но не может вырвать боль из сердец. Гроб простой, деревянный, сколоченный по приказу Брана. Никаких украшений, никакой парчи, никакого золота. Только дерево. Только гвозди. Только земля, которая скоро примет её.
Девятка стоит позади, и в их глазах — недоумение, смешанное с уважением. Они никогда не видели таких похорон. В их мире мёртвых кремировали, или оставляли в склепах, или хоронили в каменных саркофагах. Но чтобы просто яма в земле, деревянный гроб и крест на могиле — такого они не знали. Но они не спрашивали. Они просто стояли и смотрели, как Бран опускается на колени и начинает говорить на языке, которого они не понимали.
Это был язык его мира. Язык, на котором говорила его мать, когда он был маленьким. Язык, на котором молился его отец перед смертью. Язык, на котором он, Бран, не говорил уже много лет, но который помнил каждой клеткой своего тела.
— Отче наш, иже еси на небесех! — начал он, и его голос, хриплый, сорванный, разнёсся над холмом. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое...
Лира стояла рядом, опустив голову. Она не понимала слов, но чувствовала их силу. Она видела, как её сын, её мальчик, который когда-то плакал у неё на руках, стоит на коленях в грязи и прощается с той, кто стала для него всем.
— ...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, — продолжал Бран, и его голос дрожал, но не срывался. — И не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.
Он замолчал. Его руки, грязные, дрожащие, сжали горсть земли, и он, не глядя, бросил её на гроб. Земля упала с глухим, тяжёлым стуком, и этот звук, такой простой, такой человеческий, разорвал тишину.
— Господи, упокой душу усопшей рабы Твоей Сераны, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости ей все грехи вольные и невольные и даруй ей Царствие Небесное.
Он повернулся к девятке и учителям. Его глаза были красными, опухшими, но сухими. Он не плакал. Не мог.
— Бросьте землю, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Каждый. По горсти.
Сяо У подошла первой. Она взяла землю, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были холодными. Она посмотрела на гроб, на Серану, которая лежала внутри, и прошептала:
— Прощай, сестра.
Земля упала. За ней — Нин Ронрон, плачущая, но молчаливая. Потом Оскар, сжимающий руку Нин Ронрон. Потом Дай Мубай и Чжу Чжуцин, держащиеся вместе. Потом Ма Хунцзюнь, тяжело дышащий, но не сдающийся. Потом Тан Сань, чьё лицо было бледным, как полотно.
Учителя подошли следом. Флендер, который никогда не плакал, вытирал слёзы. Юй Сяоган, опирающийся на посох, смотрел на гроб, и в его глазах была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. Лю Эрлун, чьи глаза были красными, бросила землю и отвернулась. Чжао Уцзы, всегда такой суровый, стоял, сжав кулаки, и его лицо было серым, как пепел.
Дугу Бо бросил землю последним. Он не говорил. Не плакал. Просто стоял, глядя на гроб, и в его глазах, жёлтых, с вертикальными зрачками, была такая печаль, что даже ветер, казалось, замер.
Бран поднялся. Он взял лопату и начал закапывать. Не быстро, не медленно — ровно, методично, как делают те, кто хоронит не в первый раз. Земля летела, и каждый ком, падая на деревянную крышку, отдавался эхом в его сердце. Девятка хотела помочь, но он покачал головой.
— Я сам, — сказал он, и в его голосе была такая тяжесть, что никто не посмел возразить.
Когда могила была засыпана, он взял крест — простой, деревянный, сколоченный из двух досок — и вонзил его в землю у изголовья. Он смотрел на него долго, очень долго, и в его голове, пустой, выжженной, проносились обрывки воспоминаний.
Конец флэшбэка
Бран сидел на кровати, и его руки, сжимавшие край одеяла, дрожали. Тени внутри завывали, и этот вой, беззвучный, но такой отчётливый, заполнял его сознание, не давая сосредоточиться, не давая думать, не давая дышать.
— Ты не спал, Бран, — раздался голос Элекса. Тихий, почти шёпотом, но в нём звучала такая тревога, какой Бран никогда раньше не слышал. — Ты вообще перестал спать. Твоё тело отдыхает, но твой разум… он не знает покоя. Он мечется, как зверь в клетке. И тени внутри тебя… они тоже не спят. Они ждут. Они готовятся.
Бран не ответил. Он смотрел в окно, где небо, серое, тяжёлое, набухало дождём, и думал о том, что скоро ему снова придётся встать, умыться, одеться и выйти к людям, которые ждут от него силы, надежды, победы. А у него не было ничего. Только пустота. Только боль. Только тени, которые всё громче шептали, всё настойчивее звали, всё требовательнее умоляли.
— Я не сплю, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я не могу спать. Когда я закрываю глаза, я вижу её. Не живую — мёртвую. Лежащую на льду, в этой проклятой комнате, с этим проклятым крестом над головой. Она смотрит на меня, и в её глазах, холодных, пустых, нет ничего — ни упрёка, ни прощения, ни любви. Только тишина. Только пустота. И я не могу это вынести.
— Ты должен, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты должен вынести это, потому что если ты сломаешься, твои друзья умрут. И её жертва будет напрасной.
— Он прав, сынок, — сказал Хельг, и в его голосе, тёплом, как отцовская рука на плече, звучала боль. — Ты должен жить. Ради неё. Ради них. Ради себя.
— Я не знаю как, — прошептал Бран, и его голос дрожал. — Я не знаю, как жить, когда внутри меня такая пустота. Я не знаю, как дышать, когда каждый вдох напоминает мне о том, что её нет. Я не знаю, как двигаться, когда каждый шаг отдаётся эхом в этой пустоте.
— Ты знаешь, — ответил Элекс. — Ты просто забыл. Ты забыл, что ты не один. Что у тебя есть друзья. Что у тебя есть мать. Что у тебя есть мы. Мы здесь. Мы с тобой. И мы не оставим тебя. Никогда.
Бран закрыл глаза. В его голове, пустой, выжженной, проносились обрывки воспоминаний. Вот Серана стоит на холме, её волосы развеваются на ветру, и она улыбается — не холодной, отстранённой улыбкой, а той, тёплой, которую он видел только тогда, когда они оставались вдвоём. Вот она сжимает его руку, и её пальцы, холодные, как лёд, согревают его сердце. Вот она говорит: «Я успею». И её голос, тихий, почти шёпотом, звучит в его ушах, как клятва. Как обещание. Как прощание.
Он открыл глаза. В комнате было тихо. Только ветер, пробивавшийся сквозь щели в окнах, шелестел шторами, да где-то вдалеке, за стенами замка, кричали птицы — живые, настоящие, не тени. И в этом крике, в этом звуке, в этом дыхании жизни было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии.
Бран встал. Его ноги дрожали, но он стоял. Он подошёл к окну и посмотрел на сад, который в утреннем свете казался призрачным, почти нереальным. Деревья, покрытые инеем, стояли неподвижно, и в их ветвях, в их листве, в их безмолвном ожидании было что-то такое, от чего хотелось плакать.
Он не плакал. Не мог.
— Я пойду, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Пойду к ним. Пойду к девятке. Пойду к учителям. Пойду к тем, кто верит в меня. Пойду к тем, кто ждёт.
— Иди, — сказал Элекс. — Но помни: ты не один. Мы с тобой. Всегда.
Бран кивнул и, накинув рубашку, вышел из комнаты.
Он вышел во двор, и утро встретило его серым, выцветшим небом, затянутым плотной пеленой облаков, которые не пропускали ни лучика солнца. Воздух был сырым, холодным, обещающим затяжной дождь, но дождь всё не начинался, и это застывшее ожидание, это безмолвное «скоро» давило на плечи тяжелее любой ноши. Ветер, порывистый и злой, рвал с деревьев последние листья, и они, жёлтые, мокрые, кружились в воздухе, как тысячи маленьких, умирающих птиц.
Ветер — волк — шёл рядом, и его серебристая шерсть стояла дыбом. Он чувствовал напряжение хозяина, чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное, что-то, что не знает жалости. Он не скулил, не пытался лизнуть руку — он просто шёл, и его жёлтые глаза, внимательные, настороженные, следили за каждым движением Брана. Он был готов. Готов защищать. Готов умереть. Готов следовать за ним даже в бездну.
Бран остановился на пустыре, где когда-то тренировались ученики академии. Здесь пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё — неуловимым, почти забытым. Запахом надежды? Или отчаяния? Он не знал. Он знал только, что его кольца — все пять — пульсируют в унисон его сердцу, и эта пульсация, ровная, неумолимая, напоминает ему, что он — живой. Что он — всё ещё здесь.
— Пятое кольцо требует выхода, — раздался голос генерала Лонг Чэня, и он был глухим, как удар молота по наковальне. — Если ты не дашь ему воли сейчас, оно найдёт выход само. И тогда… тогда оно не будет спрашивать, где твои друзья, а где враги. Оно будет уничтожать всё подряд.
— Сынок, — сказал Хельг, и его голос дрожал. — Ты должен плакать. Если ты не выплачешь боль сейчас, она вырвется наружу огнём. Я знаю это. Я чувствовал это на себе. Боль, которую заталкивают внутрь, становится ядом. А твоя душа и так уже пропитана тьмой. Не добавляй ещё.
— Мы не можем заставить тебя, — добавил Элекс. — Мы можем только говорить. Только просить. Только предупреждать. Выбор за тобой. Всегда.
Бран молчал. Его глаза, сухие, горячие, смотрели куда-то вдаль, где в серой дымке угадывались очертания гор. Там, за этими горами, была пещера, где она умерла. Там, за этими горами, он потерял её. Там, за этими горами, осталась часть его души, которую он никогда не сможет вернуть.
Волк, стоявший рядом, вдруг замер, и его уши, острые, чуткие, повернулись в сторону замка. Бран не оборачивался. Он знал, кто идёт. Девятка. Они всегда приходили. Они не оставляли его одного. Даже когда он просил. Даже когда молчал. Даже когда смотрел на них пустыми, ничего не выражающими глазами.
— Ты не один, — прошептал Элекс. — Помни это.
— Помню, — ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
Тени внутри него завыли. Но он не обращал на них внимания.
Они шли по коридорам замка молча, и в этой тишине, в этом отсутствии слов, в этом безмолвном, тягучем ожидании было что-то такое, от чего хотелось кричать. Бран шёл впереди, и его шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались эхом в каменных стенах. Девятка двигалась следом, и их лица, бледные, осунувшиеся, хранили ту особую, выжженную горем печать, которую не могли стереть ни отдых, ни еда, ни слова утешения. Они не знали, что сказать. Не знали, как помочь. Не знали, как пробиться сквозь эту стену, которую Бран возвёл вокруг себя. И потому они просто шли, держась рядом, готовые в любой момент подхватить, поддержать, удержать, если он упадёт.
В столовой уже было шумно. Слуги бесшумно скользили между столами, разнося подносы с едой, и запах свежего хлеба, жареного мяса и травяных настоев наполнял помещение, смешиваясь с ароматом дыма, который тянулся из камина. За окнами, сквозь мутные стёкла, пробивался тусклый, серый свет, и в этом свете лица людей казались бледными, почти прозрачными, словно они сами стали призраками.
Бран сел на своё обычное место. Пустое. Рядом — место Серан, которое никто никогда больше не займёт. Девятка расселась вокруг, и их взгляды, тревожные, внимательные, скрестились на нём. Он чувствовал эти взгляды, но не отвечал на них. Он смотрел на тарелку, на которой лежала лепёшка, кусок мяса и несколько ломтиков сыра. Еда выглядела аппетитно, но он не чувствовал ни голода, ни вкуса. Он просто знал, что должен есть. Что тело требует пищи. Что если он не будет есть, то ослабнет, а ослабленным он не сможет сражаться. А сражаться нужно было. Ради неё.
Сяо У, сидевшая напротив, сжала кулаки. Её лицо было бледным, на щеках засохли слёзы, но в глазах, красных, опухших, горел огонь.
— Бран, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась та особенная, звенящая напряжённость, которая бывает перед грозой. — Ты как? Мы волнуемся.
— Нормально, — ответил он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
— Ты не выглядишь нормальным, — сказала она, и в её голосе прозвучала боль. — Ты не ешь. Не спишь. Не говоришь. Мы… мы боимся за тебя.
— Не надо, — ответил он, и его голос стал твёрже.
— Не надо чего? — спросил Тан Сань, и его лозы, едва заметные, зашевелились. — Не надо волноваться? Не надо бояться? Не надо пытаться помочь?
— Не надо, — повторил Бран, и он взял лепёшку, откусил кусочек.
Она была пресной. Или горькой. Или сладкой. Он не знал. Он не чувствовал вкуса. Он просто жевал, глотал, делал вид, что ест, потому что знал — если он не будет делать вид, его друзья начнут задавать ещё больше вопросов. А у него не было ответов. Не было сил. Не было желания.
Дай Мубай, сидевший справа, молчал. Он смотрел на Брана, и в его глазах, обычно таких спокойных, была та же боль, что и в сердце каждого из них. Он не знал, что сказать. Не знал, как помочь. Он просто сидел, и его рука, лежавшая на столе, была сжата в кулак.
Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, тоже молчала. Она не говорила — слова были не нужны. Она просто была рядом, и её присутствие, тихое, незаметное, напоминало Брану, что он не один.
Оскар и Нин Ронрон сидели, прижавшись друг к другу. Их руки были сплетены, и их пальцы, дрожащие, сжимали друг друга, словно они боялись, что если разомкнут руки, то потеряют всё, что у них есть.
Ма Хунцзюнь, сидевший в углу, молча жевал лепёшку. Его лицо, обычно такое добродушное, было серьёзным, почти суровым. Он не смотрел на Брана — боялся увидеть то, что не сможет вынести. Но он чувствовал. Все чувствовали.
Тан Сань, сидевший во главе стола, наблюдал. Его глаза, всегда такие спокойные, сейчас были напряжёнными. Он видел, как Бран ест механически, не чувствуя вкуса, как его руки, сжимающие лепёшку, дрожат. Он знал, что что-то происходит. Что-то страшное. Что-то, что они не могут контролировать.
— Бран, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Мы здесь. Мы с тобой. Если тебе нужно что-то сказать — скажи.
Бран не ответил. Он доел лепёшку, запил её глотком чая, который стоял перед ним, и снова уставился в тарелку. Он не смотрел на друзей. Не смотрел на пустое место рядом. Он смотрел в никуда.
И вдруг он замер.
Ложка, которую он держал в руке, звякнула о край тарелки. Этот звук, тихий, металлический, разнёсся по столовой, и все взгляды, и без того прикованные к нему, стали ещё острее.
Бран не двигался. Он смотрел перед собой, в пустоту, и его глаза, сухие, горячие, вдруг расширились.
— Бран? — позвала Сяо У, и её голос дрожал. — Что с тобой?
Он не ответил. Он слышал их.
Голоса. Не Элекса, не генерала, не Хельга. Другие. Тысячи других. Те, кого он освободил. Те, кто стал частью его колец. Они шептали, и их шёпот, тихий, едва слышный, заполнял его сознание, не давая сосредоточиться, не давая думать, не давая дышать.
— Отпусти нас… — шептали они. — Отпусти… или дай нам выйти…
Он узнал этот голос. Тонкий, детский, дрожащий. Голос девочки с куклой. Той самой, которую убили на рынке во время турнира, когда тени Кхтона напали впервые. Он помнил её. Светлые волосы, заплетённые в две косички, большие испуганные глаза и куклу, тряпичную, с вышитыми нитками глазами, которую она сжимала в руках. Он не смог её спасти. Он опоздал. И теперь её душа, её память, её боль жили в нём, в его кольцах, в его тенях.
— Отпусти… — прошептал ещё один голос. Глубокий, мужской, с хрипотцой. Старик, который умер в деревне, когда Бран только попал в этот мир. Он помнил его. Они стояли у колодца, и старик дал ему кружку воды, потому что Бран выглядел уставшим, измученным. Старик улыбнулся ему, сказал: «Держись, парень». А через неделю его нашли мёртвым в его же доме. Сердце не выдержало. Бран не знал тогда, что его душа не ушла. Что она застряла здесь, в этом мире, и ждала, когда он, Бран, сможет её отпустить.
— Отпусти… — шептала женщина. Молодая, красивая, с длинными чёрными волосами и тёмными, печальными глазами. Она была матерью. Она погибла при родах, и её ребёнок не выжил. Её душа, разорванная между любовью и болью, не могла уйти. И она ждала. Ждала, когда кто-то придёт и скажет ей, что всё хорошо. Что они там, где-то там, ждут её.
— Отпусти… — шептали они все сразу. Тысячи, десятки тысяч голосов, сливающихся в один огромный, невыносимый хор. — Отпусти нас… или дай нам выйти… Мы не можем больше ждать… Мы не можем больше молчать… Мы хотим покоя… или смерти… Мы хотим выйти…
Бран зажмурился. Его руки, лежавшие на столе, дрожали. Пять колец пульсировали в такт его сердцу, и пятое, чёрное с багровыми прожилками, пульсировало быстрее всех — как больной зуб, как открытая рана, как крик, который никто не слышал.
— Бран! — закричала Сяо У, вскакивая со своего места. — Бран, что с тобой?!
Он не ответил. Он встал, резко, неловко, опрокинув стул. Стул упал с гулким, тяжёлым стуком, и этот звук, грубый, резкий, разорвал тишину столовой.
— Отпусти… — шептали голоса. — Дай нам выйти…
Он не выдержал.
Он развернулся и, не сказав ни слова, пошёл к выходу. Его шаги были быстрыми, почти бегом, и его кольца вращались вокруг его тела с такой скоростью, что, казалось, вот-вот сорвутся и улетят.
— Бран! — крикнул Тан Сань, вставая. — Стой!
Но Бран не остановился. Он вышел из столовой, и дверь за ним захлопнулась, и этот звук, глухой, тяжёлый, повис в воздухе, как приговор.
Девятка осталась сидеть. Они смотрели на закрытую дверь, и в их глазах, усталых, измученных, была та же боль, что и в сердце Брана. Но они не побежали за ним. Они знали — сейчас ему нужно побыть одному. Сейчас ему нужно услышать не их голоса, а те, что говорили внутри.
Сяо У опустилась на стул, и её плечи вздрагивали.
— Он сломается, — прошептала она, и её голос дрожал. — Я чувствую. Он сломается.
— Не сломается, — ответил Тан Сань, и его голос был тихим, но твёрдым. — Он сильный.
— Сильный? — переспросила Сяо У, и в её голосе прозвучала горечь. — Он не ест, не спит, не говорит. Он носит в себе тысячи мёртвых душ, и они кричат. Я слышу их. Я чувствую их. Они хотят выйти.
— Знаю, — сказал Тан Сань. — Но он не даст. Потому что если они выйдут, все, кого он любит, умрут. А он не позволит этому случиться.
Они замолчали. В столовой было тихо. Только камин потрескивал, да где-то вдалеке, за стенами замка, кричали птицы.
Он выбежал из замка, не разбирая дороги. Коридоры, лестницы, двери — всё мелькало перед глазами, сливаясь в один бесконечный, серый поток, в котором не было ни начала, ни конца. Он не знал, куда бежит. Не знал, зачем. Не знал, что будет, когда остановится. Он просто знал, что не может больше оставаться там, где на него смотрят эти глаза — полные боли, страха, надежды. Глаза его друзей, которые ждали от него ответов, которых у него не было. Глаза его матери, которая видела, как её сын умирает заживо. Глаза учителей, которые понимали, что не могут ему помочь.
Он выскочил во внутренний двор, и холодный, сырой воздух ударил в лицо, заставляя дышать глубже, чаще. Здесь было пусто. Слуги разошлись, гвардейцы сменились, тренировки закончились. Только ветер, порывистый, злой, рвал с деревьев последние листья, и они, жёлтые, мокрые, кружились в воздухе, как тысячи маленьких, умирающих птиц. Луна уже взошла, но небо было затянуто тучами, и её свет, холодный, серебристый, пробивался сквозь них лишь изредка, освещая сад призрачными, дрожащими пятнами.
Бран остановился у стены. Она была старой, сложенной из тёмного, почти чёрного камня, и на её поверхности, выщербленной временем, выступали странные узоры — то ли руны, то ли просто трещины, которые казались письменами забытого языка. Он не знал, почему остановился именно здесь. Ноги принесли его сами. Или тени. Он уже не различал.
Он положил руку на стену. Камень был холодным, шершавым, и этот холод, грубый, настоящий, был единственным, что напоминало ему о том, что он всё ещё существует. Что его тело всё ещё здесь. Что его сердце всё ещё бьётся. Что он всё ещё жив.
И в этот момент его кольца начали вибрировать.
Сначала он не понял, что происходит. Вибрация была слабой, едва заметной, как дрожь земли перед землетрясением, которую чувствуют только звери. Но она росла. Быстро, неумолимо. Она проникала в его руки, в его грудь, в его голову, и он чувствовал, как тени внутри него зашевелились, запели, закричали. Они звали его. Они требовали. Они умоляли.
— Бран, — раздался голос генерала Лонг Чэня, и он был резким, как удар хлыста. — Не здесь. Не сейчас. Твои друзья рядом. Если ты откроешь кольца здесь, они пострадают. Ты пострадаешь. Мы все пострадаем.
— Сынок, — сказал Хельг, и его голос дрожал. — Ты должен уйти. Отойти от стены. Закрыть глаза. Дышать. Только дышать.
Бран не ответил. Он слышал их, но не мог ответить. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон. Он чувствовал, как его руки, прижатые к стене, начинают неметь, как пальцы теряют чувствительность, как кости внутри начинают гнуться под чужой волей. Пять колец пульсировали в такт его сердцу, и пятое пульсировало быстрее всех — как кровоточащая рана, которую никто не может зашить.
— Остановись, — сказал Элекс, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая сила, что, казалось, она должна была пробить любую стену. — Бран, остановись. Ты ещё можешь вернуться. Закрой глаза. Сделай вдох. Выдох. Вспомни, кто ты.
Бран хотел послушаться. Он хотел оторвать руки от стены, отступить, уйти, закрыться в своей комнате, лечь на кровать и провалиться в спасительную темноту. Но он не мог. Тело не слушалось. Руки приросли к камню, как корни. Ноги вросли в землю. Он стоял, как статуя, как памятник самому себе, и чувствовал, как тени внутри него становятся всё громче, всё настойчивее, всё требовательнее.
— Отпусти нас… — шептали они. — Отпусти… или дай нам выйти…
Он узнал эти голоса. Тысячи, десятки тысяч голосов. Те, кого он освободил. Те, кто стал частью его колец. Они не были злыми. Они просто устали. Устали ждать. Устали надеяться. Устали существовать в этой пустоте, между жизнью и смертью, между светом и тьмой, между прошлым и будущим. Они хотели покоя. Или выхода. Или конца. И они верили, что он, Бран, их ключ, их проводник, их спаситель, может дать им это.
— Пожалуйста… — прошептал голос девочки с куклой. — Мы больше не можем… Мы больше не хотим… Помоги нам… Или отпусти…
Бран зажмурился. Его веки дрожали, и из-под них, сквозь неплотно сомкнутые ресницы, просачивались слёзы — не горячие, не солёные, а какие-то пустые, мёртвые, как дождь, который не приносит жизни. Он не плакал. Он не мог. Это были не его слёзы. Это плакали они. Тысячи душ, запертых внутри него. Тысячи жизней, которые он носил в себе, как тяжёлый, невыносимый груз.
— Не слушай их, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты не можешь их отпустить. Не сейчас. Если они выйдут, они уничтожат всё вокруг. Они не контролируют себя. Они не понимают, что творят. Они просто хотят вырваться, как звери из клетки.
— Он прав, — добавил Элекс. — Ты должен сдерживать их. Ради своих друзей. Ради своей матери. Ради всех, кто живёт в этом замке. Если тени вырвутся, они не будут разбирать, где враг, а где друг. Они будут убивать всех подряд.
— Но он не может, — сказал Хельг, и его голос дрожал. — Посмотрите на него. Он на пределе. Ещё немного — и он сорвётся. И тогда…
— Не сорвётся, — перебил Элекс. — Не имеет права.
Бран слышал их, но не мог ответить. Они говорили сквозь него, вокруг него, о нём, но не с ним. Он был уже не здесь. Он был там, внутри, в духовном море, где Престол Мёртвых Душ возвышался в вечном величии, а Врата пульсировали в такт его сердцебиению. Он видел тени, которые клубились вокруг Престола, и их лица — усталые, измученные, полные боли и надежды. Они смотрели на него, и в их глазах, в этих тысячах глаз, было одно желание: свобода.
— Помоги, — прошептал старик, который дал ему воды у колодца. — Мы не можем больше ждать.
— Помоги, — сказала женщина, потерявшая ребёнка. — Мы не можем больше надеяться.
— Помоги, — прошептала девочка с куклой. — Я хочу к маме.
Бран закрыл глаза. Он чувствовал, как его сознание начинает таять, как границы между ним и тенями стираются, как он становится частью их, а они — частью его. Он не сопротивлялся. Не мог. Слишком много боли, слишком много потерь, слишком много отчаяния накопилось в его сердце, чтобы он мог бороться.
И тогда он открыл глаза.
Они были другими. Не сухими, не горячими, не пустыми — чёрными. Абсолютно, беспросветно чёрными, как ночь без звёзд, как бездна, которая смотрит на тебя и ждёт, когда ты сделаешь шаг. В них не было ничего — ни боли, ни страха, ни надежды, ни любви. Только пустота. Только тишина. Только обещание конца.
Он улыбнулся. Не своей улыбкой — чужой. Той, которую он видел на лицах жрецов, когда они смотрели на него в пещере. Страшной, пустой, нечеловеческой.
— Бран, — позвал Элекс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал страх. — Бран, ты слышишь меня?
Он слышал. Но не мог ответить.
— Бран! — закричал генерал Лонг Чэнь.
— Сынок! — закричал Хельг.
Бран не ответил. Его руки, всё ещё прижатые к стене, начали светиться. Пять колец вращались вокруг его тела с такой скоростью, что, казалось, вот-вот сорвутся и улетят. Пятое пульсировало в такт его сердцу, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал только одно слово: «Выходи».
И тени вышли.
Тени не вырвались — они вышли. Плавно, почти неохотно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине, которая вот-вот рухнет. Сначала это были лишь тонкие, едва заметные нити, тянущиеся из его пальцев, из ладоней, прижатых к холодному камню. Они были почти прозрачными, и в сумраке сада их можно было принять за иней, за утренний туман, за игру лунного света. Но они росли. Они набухали, становились плотнее, тяжелее, и в их движении, в их медленном, пульсирующем течении чувствовалась такая древняя, почти забытая сила, что сам воздух вокруг начинал дрожать.
Бран стоял неподвижно. Его руки всё ещё касались стены, но он уже не чувствовал камня — только холод, исходящий изнутри, из самого сердца его силы. Его кольца вращались вокруг тела с пугающей равномерностью, словно подчиняясь единому, безжалостному ритму. Пятое кольцо пульсировало ярче всех, и в его пульсации, в этом ровном, неумолимом биении, было что-то от сердца, которое бьётся в последний раз перед тем, как остановиться навсегда.
Тени выходили не только из рук. Они просачивались из его глаз — из этих чёрных, бездонных глаз, в которых не осталось ничего человеческого. Из его рта, из ноздрей, из ушей. Они выходили из каждой поры его тела, и он не чувствовал боли. Только пустоту. Только холод. Только странное, почти сладостное облегчение от того, что то, что так долго копилось внутри, наконец вырывается наружу.
Первые тени коснулись земли, трава под ними пожухла, почернела, съёжилась, словно от прикосновения невидимого огня. Они не расползались хаотично — они текли, как река, как лава, как что-то живое, что искало выход, искало форму, искало цель. Они заполняли сад, окутывали статуи древних героев, поднимались по стенам, и там, где они проходили, камни покрывались инеем — чёрным, мёртвым инеем, который не таял даже под лучами луны.
Ветер — волк — прибежал и заскулил. Он сделал шаг назад, потом другой, и его хвост поджался, а шерсть на загривке встала дыбом. Он не узнавал хозяина. Вместо знакомого, тёплого запаха, который он знал с первого дня их встречи, от Брана исходила только пустота. Холодная, беспощадная, всепоглощающая пустота. Он пытался уловить знакомые нотки — запах леса, дождя, травы, — но не мог. Там, где раньше была жизнь, теперь была только смерть.
Волк зарычал — не грозно, не предупреждающе, а жалобно, как щенок, потерявший мать. Он не понимал, что происходит. Он знал только, что его хозяин уходит, исчезает, превращается в кого-то другого. И он не знал, как его вернуть.
Бран поднял руку.
Это движение было медленным, почти торжественным, и в нём не было той резкой, отчаянной силы, которая обычно сопровождала его атаки. Оно было плавным, текучим, как танец, как ритуал, как нечто, что существовало задолго до него. Когда его ладонь оказалась на уровне плеча, земля под его ногами дрогнула.
Из-под земли начали подниматься призрачные воины.
Они были не похожи на тех, кого он призывал раньше. Те были Легионом — солдатами, соблюдающими дисциплину, подчиняющимися приказам, знающими своё место. Эти были другими. Более старыми. Более страшными. Их доспехи не блестели — они были тусклыми, потускневшими от времени, покрытыми толстым слоем пыли, которая, казалось, никогда не сотрётся. Их лица не были безликими — они были искажены болью, яростью, отчаянием. Они не были мертвы — они были заперты. Заперты так долго, что забыли, что такое покой.
Они поднимались из земли медленно, как деревья, которые не хотели расти, но были вынуждены подчиниться чужой воле. Их ряды были неровными — кто-то выходил с мечом, кто-то с копьём, кто-то с голыми руками, сжатыми в кулаки. Они не строились, не ждали приказов. Они просто стояли, глядя на Брана, и в их глазах, полных тьмы, была только одна мысль: «Наконец-то».
Элекс закричал.
— Бран! Остановись! Ты выпустишь их всех! Они не вернутся! Ты потеряешь их навсегда! Ты потеряешь себя!
Но Бран не слышал. Он слышал только их — тех, кто выходил из его колец, тех, кто наполнял сад, тех, кто поднимался к небу, закрывая луну. Тысячи голосов, но теперь они не шептали — они пели. Песнь была древней, первобытной, и в ней не было слов — только ощущения. Боль, которую они носили в себе тысячи лет. Надежда, которая никогда не умирала. Ярость, которая копилась, как гной в открытой ране.
— Он не слышит, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос был глухим, как удар молота по наковальне. — Мы потеряли его.
— Не потеряли, — ответил Хельг, и его голос дрожал. — Он ещё здесь. Я чувствую.
— Где? — спросил генерал. — Я вижу только тьму.
— Внутри, — сказал Хельг. — Он там. Он борется.
Бран не боролся. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Эта пустота была такой огромной, такой всепоглощающей, что, казалось, она могла бы заполнить весь мир. И он хотел заполнить её. Чем угодно. Даже тьмой.
Тени продолжали выходить. Они поднимались к небу, и там, наверху, они сливались в одну огромную, чёрную массу, которая медленно, неумолимо закрывала луну. Свет, который ещё минуту назад освещал сад, начал угасать, и мир вокруг погружался во тьму — настоящую, живую, дышащую.
Призрачные воины, вышедшие из земли, начали двигаться. Они не спешили — они просто шли, медленно, тяжело, и их шаги, глухие, как удары сердца, отдавались в земле. Они шли к замку. К людям, которые спали там, ничего не подозревая. К тем, кто верил в Брана. К тем, кто надеялся на него.
— Они идут, — сказал генерал. — Если никто не остановит их, они убьют всех.
— Кто их остановит? — спросил Хельг. — Он единственный, кто мог, а он теперь…
— Не теперь, — перебил Элекс. — Он всё ещё здесь. Я не верю, что он потерян. Я знаю его. Я видел, через что он прошёл. Он вернётся.
— Ты надеешься, — сказал генерал.
— Я верю, — ответил Элекс.
Бран стоял у стены, и его рука всё ещё касалась камня. Его глаза были чёрными, пустыми, но в глубине этой чёрной пустоты, там, где, казалось, уже ничего не осталось, теплилась одна крошечная искра. Маленькая, слабая, почти невидимая. Но она была. Она ждала.
Тени не знали границ. Они текли через сад, перетекали через стены, просачивались сквозь решётки ворот, и там, за пределами замка, где спала столица, начиналась паника. Первыми закричали собаки. Их лай, отчаянный, надрывный, разносился по улицам, заставляя людей просыпаться, хвататься за оружие, выглядывать в окна. За ними закричали дети — те, кто всегда чувствуют опасность раньше взрослых. Потом закричали женщины. Мужчины молчали — они выбегали из домов, сжимая в руках мечи, копья, топоры, и смотрели на небо, которое медленно, неумолимо затягивалось тьмой.
Стража у ворот замка заметила первую тень, когда та уже коснулась стены. Гвардеец, молодой парень из провинции, выкрикнул что-то нечленораздельное и бросился вперёд с копьём наперевес. Копьё прошло сквозь тень, как сквозь воду, и парень, потеряв равновесие, упал на землю. Он не успел подняться — тень накрыла его, и он закричал. Но это был не крик боли — это был крик ужаса. Он не чувствовал, как тень разрывает его плоть, потому что она не трогала плоть. Она трогала душу.
Из замка выбежали они. Девятка. Тан Сань первым вылетел во двор, его лозы уже кружили вокруг рук, готовые опутать любого врага. Но врага, который был перед ним, нельзя было опутать. Тени не имели формы. Они были везде и нигде одновременно. Сяо У выбежала следом, её косички растрепались, и в глазах, ещё не до конца проснувшихся, уже горел огонь. Дай Мубай и Чжу Чжуцин двигались вместе, их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон держались за руки, их пальцы были сплетены так сильно, что, казалось, их невозможно будет разъединить. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, тащил за собой мешок с эликсирами, которые Оскар попросил помочь принести, но его лицо было бледным, а руки дрожали.
Они остановились на краю сада, и то, что они увидели, заставило их замереть. Бран стоял у стены, и его рука всё ещё касалась камня. Вокруг него клубились тени — не те, тонкие и прозрачные, которые они видели раньше, а огромные, плотные, живые. Они выходили из его тела, из его рук, из его глаз, из его рта, и текли по земле, поднимались к небу, заполняли сад. Призрачные воины, древние, страшные, стояли вокруг него неровными рядами, и их глаза, пустые, чёрные, смотрели на Девятку.
Тан Сань сделал шаг вперёд. Его лозы взметнулись, готовые к атаке. Но Дай Мубай схватил его за плечо и остановил.
— Не сейчас, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Если мы атакуем — он может не вернуться.
— Но если мы не атакуем, они нас убьют, — ответил Тан Сань, и в его голосе прозвучала боль.
— Тогда умрём, — сказал Дай Мубай, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. — Но не от его руки. Не сегодня. Не сейчас.
Сяо У не стала ждать. Она шагнула вперёд, и её ноги, быстрые, лёгкие, понесли её к Брану. Она не боялась. Она никогда не боялась. Она бежала к нему, и в её глазах, красных, опухших, горела надежда — последняя надежда на то, что он её узнает, что он остановится, что он вернётся.
Но на полпути она остановилась.
Не потому, что испугалась. Потому что не могла сделать шаг. Воздух перед ней стал плотным, как стена, и от этой стены веяло таким холодом, что даже она, бесстрашная, почувствовала, как её сердце сжимается. Это был не тот холод, который она знала. Не тот, что исходил от Сераны. Это был холод смерти. Абсолютный, беспощадный, всепоглощающий.
— Бран, — прошептала она, и её голос сорвался. — Бран, это я. Сяо У. Ты узнаешь меня?
Бран не ответил. Его глаза, чёрные, как бездна, смотрели сквозь неё, сквозь сад, сквозь замок, сквозь этот мир. Он улыбался — страшно, пусто, не по-человечески. И в этой улыбке, в этом безмолвном оскале, было что-то такое, от чего даже Дай Мубай, привыкший к битвам, отступил на шаг.
Из ворот замка вышли учителя. Флендер, опираясь на посох, шёл первым, и его лицо, обычно такое строгое, было бледным, почти прозрачным. Юй Сяоган шёл рядом. Лю Эрлун, чьи глаза еще не успели нормально разомкнуться после сна, держалась чуть позади, и её руки, сложенные на груди, были сжаты в кулаки. Чжао Уцзы, всегда такой суровый, стоял у стены, и его лицо было серым, как пепел.
Они окружили сад. Не нападали — просто стояли, глядя на Брана, на тени, на призрачных воинов, и ждали. Чего — не знали сами.
Флендер шепнул Юй Сяогану, и его голос был тихим, почти неслышным, но в нём звучала такая тяжесть, что, казалось, она могла бы раздавить любого.
— Если он не вернётся… мы должны будем его остановить.
Юй Сяоган не ответил. Он только кивнул, и его лицо, всегда такое задумчивое, стало мрачным, почти суровым.
В этот момент Бран повернул голову.
Не быстро, не резко — медленно, плавно, как хищник, который почуял добычу. Его глаза, чёрные, пустые, скользнули по Девятке, по учителям, по стражникам, которые стояли у ворот, и в этом взгляде не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только пустота. Только ожидание. Только обещание.
Он улыбнулся шире. Его губы, сухие, потрескавшиеся, раздвинулись, и из его горла вырвался звук — тихий, глухой, похожий на смех, но не живой. Не человеческий.
— Они хотели выйти, — прошептал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я их выпустил. А себя — нет.
Тишина, которая последовала за этими словами, была такой густой, такой тяжёлой, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже ветер, который ещё минуту назад рвал с деревьев последние листья, замер, словно боялся пошевелиться.
Девятка, учителя, стражники стояли, не двигаясь. Все смотрели на Брана, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он потерян».
Глава 76. Бегство
Секунды, которые прошли с того момента, как Бран с пустой улыбкой произнёс слова «Они хотели выйти. Я их выпустил. А себя нет.», растянулись в бесконечность. Тан Сань чувствовал, как время течёт вязко, как смола, и каждое мгновение вмещало в себя целую вечность. Он стоял на краю сада, за спинами Девятки, и смотрел на Брана, который уже не был Браном. Это был кто-то другой — или что-то другое. Тени клубились вокруг него, как живые, и их движение, плавное, почти танцующее, не подчинялось никаким законам природы. Они не просто выходили из него — они жили своей собственной жизнью, дышали, пульсировали, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то первобытное, что-то, от чего кровь стыла в жилах.
Тан Сань не медлил. Он знал, что если промедлить ещё немного, то Брана будет уже не остановить — тени захлестнут его, и он исчезнет навсегда, растворится в той самой пустоте, которую носил в себе. Он шагнул вперёд, и его Синяя Серебряная Лоза, подчиняясь его воле, рванула к Брану. Это было не первое умение — не простое опутывание. Он использовал третье — Оковы Лозы, чтобы охватить Брана сразу со всех сторон, создать вокруг него плотную сеть, которая должна была сжать его, обездвижить, не дать сделать ни шагу.
Лозы взметнулись в воздух. Они были красивыми — синими, серебристыми, почти светящимися в этом сером, предрассветном сумраке. Они росли прямо из его рук, из плеч, из спины, и их движения были такими же точными, такими же выверенными, как и всегда. Тан Сань вкладывал в них всю свою силу, всю свою волю, всю свою надежду. Он не хотел ранить Брана. Он хотел только остановить его.
Но лозы не долетели.
Тени, окружавшие Брана, дрогнули. Не отступили, не расступились — просто дрогнули, словно их коснулся ветер, и этого оказалось достаточно, чтобы отбросить лозы назад. Они не сломались — они просто потеряли направление, закружились в воздухе, как змеи, лишённые цели. Тан Сань почувствовал, как его связь с ними ослабевает, словно кто-то перерезал невидимые нити, которые соединяли его с духом. Он никогда не испытывал такого. Даже в бою с Жрецом Памяти, когда его лозы вяли от прикосновения к зеркалам, он чувствовал сопротивление. Здесь же не было сопротивления — было отсутствие. Пустота. Там, куда он направлял свои лозы, не было ничего, и они терялись в этой пустоте, как в бездонном колодце.
— Что это? — прошептал Оскар, стоявший рядом. Его голос был тихим, почти неслышным, но в нём звучал ужас.
— Это не физическая преграда, — ответил Юй Сяоган, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась та особая напряжённость, которая бывает, когда человек не знает, что делать. — Тени не отталкивают лозы. Они просто… игнорируют их. Как будто лоз не существует.
— Но они существуют! — воскликнул Ма Хунцзюнь. — Я вижу их!
— Видишь, — кивнул Юй Сяоган. — Но тени — нет.
Тан Сань попытался снова. Он активировал четвёртое умение — Синюю Сеть, создав сложное, многослойное плетение, которое должно было накрыть Брана, как сачок накрывает бабочку. Он направил его не прямо на Брана, а вокруг него, пытаясь создать барьер, который бы изолировал его от остального мира. Но тени снова отреагировали. Они не атаковали — они просто расширились, заняли больше пространства, и Синюю Сеть разорвало, как паутину, в которую попал слишком сильный ветер.
Тан Сань отступил на шаг, тяжело дыша. Его лозы безвольно свисали с плеч, и он чувствовал, как его духовная сила, которую он тратил впустую, иссякает. Он посмотрел на свои руки, на свои кольца, и понял — его первый дух бесполезен против того, с чем они столкнулись. Тени не были врагами. Они были стихией. Стихией, которую нельзя было опутать, нельзя было остановить, нельзя было победить.
Дай Мубай, стоявший чуть поодаль, сделал шаг вперёд. Его руки, покрытые призрачной шкурой Белого Тигра, были готовы к атаке. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, уже скользила к Брану с другой стороны. Они не спрашивали разрешения. Они просто знали, что должны защищать.
— Стоять, — сказал Флендер, и его голос, тихий, но властный, заставил их замереть. — Не нападать.
— Но он… — начал Дай Мубай.
— Не нападать, — повторил Чжао Уцзы, и в его голосе была такая же сталь. — Если вы атакуете, он может потерять контроль окончательно. Вы спровоцируете выброс тьмы, и тогда никто из нас не выживет.
— Но мы не можем просто стоять и смотреть! — крикнула Сяо У, и её голос сорвался.
— Можем, — ответил Флендер, и его лицо было спокойным, хотя глаза выдавали боль. — Потому что если мы атакуем, мы потеряем его навсегда. А так… у нас есть шанс.
Тан Сань смотрел на Брана, на его чёрные глаза, на его пустую улыбку, и в его голове, спокойной, всегда такой спокойной, проносились обрывки мыслей. Он вспомнил, что говорил Юй Сяоган на занятиях по тактике: «Если враг неуязвим для одного оружия — смени оружие». Его первый дух был оружием контроля. Он был бесполезен. Значит, нужно было другое оружие.
Он вспомнил о своём втором духе. О Молоте Безбрежных Небес. О силе, которая не знала преград, которая могла сокрушить любую защиту, потому что она была не магией, не духом, а грубой, первобытной мощью.
Он не говорил ни слова. Он просто стоял, и его лицо, обычно такое спокойное, становилось всё твёрже, всё решительнее.
Девятка смотрела на него, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он что-то задумал».
И они ждали.
Тан Сань стоял на краю сада, и его лозы, ещё недавно такие сильные, теперь безжизненно свисали с плеч. Он чувствовал, как его духовная сила, которую он тратил впустую, иссякает, как вода из разбитого кувшина. Но он не мог остановиться. Он не мог позволить себе роскошь сдаться. Потому что если он сдастся, Бран исчезнет. Навсегда.
Он повернулся к Девятке. Его лицо было бледным, но в глазах, всегда таких спокойных, горел огонь — тот самый, который появлялся, когда он принимал решение, от которого не собирался отступать.
— Я должен оглушить его, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Другого выхода нет. Мои лозы бесполезны. Тени игнорируют их. Но Молот… Молот Безбрежных Небес пробьёт любую защиту. Даже эту тьму.
Сяо У, стоявшая рядом, побледнела. Её глаза, красные, опухшие, расширились от ужаса.
— Ты хочешь ударить его? — прошептала она, и её голос дрожал. — Ударить Брана?
— Я хочу его остановить, — ответил Тан Сань, и в его голосе не было жестокости — только необходимость. — Если я не сделаю этого, он убьёт нас всех. А потом убьёт себя. Ты этого хочешь?
Сяо У молчала. Она смотрела на Брана, на его чёрные глаза, на его пустую улыбку, и в её сердце, всегда таком горячем, разгоралась боль.
— Ты уверен, что это сработает? — спросил Дай Мубай, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
— Не уверен, — честно ответил Тан Сань. — Но это единственный шанс.
— А если он не очнётся? — спросила Нин Ронрон, и её голос дрожал. — Если удар окажется слишком сильным?
— Тогда я буду жить с этим, — ответил Тан Сань, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Но я не могу смотреть, как он уничтожает себя.
Они стояли молча, глядя на него, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он прав». И это было страшнее любого удара.
Тан Сань не стал ждать. Он знал, что каждая секунда промедления увеличивает риск. Тени становились всё плотнее, всё темнее, и Бран, стоявший у стены, казалось, растворялся в них, становился частью их. Он поднял руку, и его лозы, повинуясь его воле, снова взметнулись в воздух. Но теперь они были не оружием — они были приманкой.
Он направил их не на Брана, а вокруг него. Они кружили, извивались, создавая иллюзию атаки, и тени, как и ожидалось, отреагировали. Они потянулись к лозам, пытаясь отбросить их, игнорируя всё остальное. И в этот момент, в этот краткий миг, когда тени были заняты, Тан Сань двинулся вперёд.
Он двигался быстро, но бесшумно. Его шаги были лёгкими, как у кошки, и он не сводил глаз с Брана. Он видел его спину, его напряжённые плечи, его руки, всё ещё прижатые к стене. Он видел, как тени клубились вокруг него, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле.
Он подошёл. Он был уже в двух шагах. В одном шаге. Он протянул руку, и его Молот Безбрежных Небес, второй дух, который он так редко использовал, материализовался в его ладони. Он был тяжёлым, древним, и от него исходила сила, которая могла сокрушить любую преграду.
Тан Сань не ударил лезвием. Он ударил рукоятью. Потому что он не хотел убивать. Он хотел только остановить.
Удар пришёлся в затылок. Точный, выверенный, но не смертельный. Бран замер. Его тело, ещё секунду назад такое напряжённое, обмякло. Его глаза, чёрные, пустые, закатились. Он упал, и земля, холодная, мокрая, приняла его, как мать принимает уставшего ребёнка.
Тени, которые были прямо в нём, моментально замерли. Они не исчезли — они просто остановились, как будто время для них тоже остановилось. Они застыли в воздухе, в камнях, в траве, и в этой неподвижности, в этом застывшем ожидании было что-то такое, от чего хотелось кричать.
Девятка бросилась к нему. Сяо У упала на колени рядом, её руки, дрожащие, коснулись его лица. Она искала пульс, дыхание, признаки жизни.
— Он жив, — прошептала она, и её голос дрожал. — Он жив.
Тан Сань стоял над ними, сжимая в руке Молот, и его лицо было бледным, как полотно. Он смотрел на Брана, на его безвольное тело, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри.
— Прости, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости, брат.
Вокруг них затихали тени.
Тишина, которая наступила после того, как тело Брана рухнуло на землю, не была обычной тишиной. Она была плотной, почти осязаемой, и в ней, как в глубоком колодце, застревали даже самые тихие звуки — дыхание Сяо У, всхлипы Нин Ронрон, скрип песка под ногами Дай Мубая. Но самым странным был звук, который не исходил ниоткуда и одновременно отовсюду. Это был звук умирающих теней. Он напоминал треск льда, который ломается под тяжестью весеннего солнца, но более глубокий, более низкий, почти басовитый. Он проникал в уши, в голову, в самую душу, и от него хотелось закрыть уши, спрятаться, убежать. Но никто не двигался. Все стояли, затаив дыхание, и смотрели, как тени начинают умирать.
Первыми исчезли те, что были слабее. Мелкие, недавно вышедшие, они не успели набрать силу, не успели пропитаться его болью, его виной, его отчаянием. Они просто вспыхнули — не огнём, а чем-то обратным огню, чем-то вроде тьмы, которая сжимается в точку и исчезает. Это было похоже на то, как если бы кто-то выдувал свечи, но свечи были чёрными, и их пламя было тьмой. Они исчезали с тихим, едва слышным хлопком, оставляя после себя только лёгкий запах озона — тот самый, который бывает после сильной грозы. Там, где они только что клубились, теперь была только пустота, и в этой пустоте, в этой чистоте, в этом отсутствии было что-то такое, от чего хотелось плакать.
Следом начали умирать те, что были сильнее. Те, что питались его болью. Те, что росли вместе с его виной. Они не исчезали мгновенно — они таяли. Медленно, неохотно, как снег в первый день оттепели, когда солнце ещё не успело набрать силу, но уже посылает свои первые, робкие лучи. Они становились всё прозрачнее, всё бледнее, и в их движении, в их медленном, тягучем угасании было что-то почти красивое. Но красота эта была страшной, потому что она была красотой смерти. Красотой того, что уходит навсегда.
Иней, который они оставляли на камнях, на траве, на деревьях, был не белым — он был чёрным. Чёрным, как уголь, как сажа, как пепел. Он покрывал всё вокруг тонким, хрупким слоем, и там, где он касался живого, живое начинало увядать. Трава чернела, листья скручивались, цветы закрывались, и в этом увядании, в этом медленном, неумолимом умирании было что-то такое, от чего сердце сжималось и хотелось кричать.
Звук, который сопровождал это угасание, был другим. Не хлопком — шипением. Тихой, едва слышной змеиной песней, которая разносилась по саду, проникала в щели, в трещины, в самые потаённые уголки. Он был похож на шёпот, но не человеческий — на шёпот того, что не имеет голоса, но хочет быть услышанным. Он длился долго, очень долго, и, казалось, не кончится никогда.
А потом начали распадаться призрачные воины.
Они стояли вокруг Брана неровными рядами, и их доспехи, тусклые, потускневшие от времени, покрытые толстым слоем пыли, которая, казалось, никогда не сотрётся, начали трескаться. Трещины были тонкими, как паутина, но они росли, ширились, и из них, как из ран, текла тьма. Не та, живая, что была раньше, — мёртвая, густая, как смола. Она стекала на землю, впитывалась в неё, и там, где она касалась камней, те начинали плавиться, превращаясь в чёрную, блестящую массу.
Первыми упали те, кто стоял на краю. Их тела, ещё секунду назад такие твёрдые, такие реальные, начали рассыпаться, как старые статуи, которые простояли тысячу лет под дождём и ветром. Сначала отваливались куски доспехов — тяжело, с глухим, тяжёлым стуком. Потом — куски тел, и их падение было почти бесшумным, потому что они были сделаны из той же тьмы, что и тени. И когда они касались земли, они не разбивались — они растворялись, превращаясь в чёрную, мелкую пыль, которая медленно оседала на траву, на камни, на лица стоящих рядом.
Эта пыль была везде. Она поднималась в воздух, кружилась в нём, и в её движении, в её медленном, плавном танце было что-то гипнотическое. Она была похожа на пепел, но холоднее, тяжелее. Она оседала на одежду, на кожу, на волосы, и там, где она касалась, оставались чёрные, въедливые пятна, которые не смывались водой.
Воины в центре держались дольше. Они были старше, сильнее, и их смерть была мучительнее. Они не просто рассыпались — они кричали. Беззвучно, потому что у них не было голосов, но крик был. Он был в воздухе, в земле, в самом пространстве. Он был тем, что заставляло воздух дрожать, а камни вибрировать. Это был крик тех, кто не хотел уходить. Тех, кто слишком долго ждал, чтобы вернуться. Тех, кто надеялся, что этот раз всё будет по-другому.
Но ничего не было по-другому.
Они умирали, как умирали тысячи лет назад, и их смерть была такой же страшной, такой же пустой, такой же бессмысленной. Они падали один за другим, и каждый раз, когда их тело касалось земли, раздавался глухой, тяжёлый стон — не то чтобы земля оплакивала их, а то, что сама земля уставала от этого вечного возвращения.
Последним упал тот, кто стоял ближе всех к Брану. Он был выше остальных, и его доспехи были богаче — на них ещё можно было разглядеть остатки позолоты, остатки былой славы. Он смотрел на Брана, и в его глазах, пустых, чёрных, было что-то похожее на благодарность. Он не кричал. Он просто стоял, и его тело медленно, очень медленно, превращалось в пыль. Сначала исчезли ноги, потом туловище, потом руки, и только его голова, его лицо, ещё секунду висели в воздухе, глядя на Брана. А потом исчезли и они.
Пыль осела. Тишина стала полной. Даже ветер, который ещё минуту назад рвал с деревьев последние листья, замер, словно боялся пошевелиться.
Девятка стояла, не двигаясь. Они смотрели на Брана, на его бледное, безжизненное лицо, на его руки, которые даже в обмороке были сжаты в кулаки, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он жив. Он ещё здесь. Мы не потеряли его».
Сяо У, стоявшая на коленях рядом, не плакала. Её глаза были сухими, горячими, и она смотрела на Брана. Она взяла его руку, холодную, безжизненную, и сжала её.
— Мы вытащим тебя, — прошептала она. — Мы обязательно вытащим тебя.
Тан Сань стоял над ними, сжимая в руке Молот, и его лицо было бледным, как полотно. Он смотрел на Брана, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри.
— Прости, — прошептал он. — Прости, брат.
Флендер стоял чуть поодаль, опираясь на посох, и его лицо, освещённое тусклым, дрожащим светом магического фонаря, который кто-то из стражников принёс из замка, было серым, как старая зола. Он смотрел на Брана, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас можно было прочитать всё: и боль, и страх, и отчаяние, и надежду, и сомнение. Он не был мастером дипломатии — он был воином. Но сейчас, в эту минуту, он должен был принять решение, от которого зависели жизни всех, кто стоял здесь.
Юй Сяоган, стоявший рядом с ним, молчал. Его пальцы, тонкие, нервные, перебирали край одежды, и в этом жесте, в этой бессознательной, почти болезненной привычке, было что-то такое, от чего хотелось отвести взгляд. Он знал, что скажет Флендер. И он знал, что будет прав.
— Мы не можем оставаться здесь, — наконец произнёс Флендер, и его голос, обычно такой твёрдый, сейчас звучал глухо, как из глубокого колодца. — В замке слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много страха. Каждый слуга, каждый гвардеец, каждый придворный будет смотреть на него с ужасом. Они будут шептаться за его спиной. Они будут бояться его. И этот страх… он будет питать его тени.
— Согласен, — ответил Юй Сяоган, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась твёрдость, которой не хватало Флендеру. — Если мы оставим его здесь, он не восстановится. Он будет чувствовать их взгляды. Он будет слышать их мысли. И это сломает его быстрее, чем любая тьма.
Дай Мубай, стоявший рядом с Браном, сжал кулаки. Его лицо было каменным, но в глазах, в этих глубоких, тёмных глазах, плескалась ярость — не на Брана, на обстоятельства, на себя, на этот мир, который не давал им ни минуты покоя.
— Куда мы его денем? — спросил он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — У нас нет другого убежища. Все наши союзники здесь, в замке. Император, Дугу Бо, вся императорская верхушка… если мы уйдём, мы останемся без защиты.
— Мы не ищем защиты, — ответил Флендер, и его голос стал твёрже. — Мы ищем покоя. Тишины. Места, где нет лишних глаз и ушей. Где он сможет прийти в себя без того, чтобы кто-то смотрел на него с ужасом или жалостью.
Чжао Уцзы, стоявший у стены, оттолкнулся от камня и подошёл ближе. Его лицо было суровым, но в глазах, всегда таких холодных, сейчас было что-то похожее на понимание.
— Есть одно место, — сказал он, и его голос был низким, почти басовитым. — В нескольких лигах от столицы, к северо-востоку, за старым дубовым лесом, есть поляна. Там разбита палатка для разведчиков. Мы используем её, когда нужно скрытно наблюдать за передвижениями культистов. Место тихое, безлюдное. Никто туда не сунется без приказа.
— Там есть еда? Лекарства? — спросил Оскар, и его голос дрожал.
— Всё необходимое заложено на случай экстренной эвакуации, — ответил Чжао Уцзы. — Еда, вода, бинты, лекарства. Даже несколько магических артефактов для защиты. Но желательно взять немного своих припасов, так как нас там будет много.
— Тогда решено, — сказал Флендер, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Мы переносим его туда. Оскар, Толстяк, берите свои припасы еды, зелий.
Никто не возражал. Никто не спрашивал, что будет с замком, с императором, с Девяткой. Все знали, что сейчас главное — спасти Брана. Всё остальное подождёт.
Чжао Уцзы подошёл к Брану, присел на корточки и, не говоря ни слова, подхватил его на плечо. Тело Брана было безвольным, тяжёлым, и Чжао Уцзы, привыкший к тяжестям, на мгновение замер, чувствуя, как холод, исходящий от Брана, проникает сквозь одежду, сквозь кожу, в самую плоть. Он не отступил. Он просто выпрямился и пошёл к воротам.
— Девятка, за мной, — сказал он, не оборачиваясь. — Учителя, прикройте тыл. И не отставайте.
Они двинулись. Тихо, быстро, как тени, которые только что исчезли. Стража у ворот расступалась, не задавая вопросов. Император, если и знал о происходящем, не показывался. Дугу Бо, стоявший у окна своего кабинета, смотрел им вслед и молчал. В его жёлтых глазах, обычно таких пустых, сейчас была такая тоска, что казалось, она вот-вот выплеснется наружу.
Они вышли за пределы замка, и ночь, свежая, влажная, ударила в лица. Воздух был пропитан запахом мокрой земли, прелой листвы и чего-то ещё — того особенного, почти забытого запаха свободы, который бывает только за стенами, за пределами человеческого жилья. Звёзды, которые ещё час назад были закрыты тучами, теперь сияли ярко, и их свет, холодный, серебристый, заливал дорогу, которая вилась между холмов, уходя в темноту.
Впереди был лес. И тишина. И надежда.
Чжао Уцзы шёл первым, и его шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались в земле, как удары молота. Бран висел на его плече, и его тело, безвольное, тяжёлое, казалось, весило втрое больше, чем обычно. Голова Брана свесилась вниз, и его волосы, тёмные, спутанные, касались земли, собирая пыль и мелкие камешки. Его руки болтались в такт шагам, и его пальцы, дрожащие, иногда сжимались в кулак, но в этих судорогах не было силы — только слабость. Только боль. Только отчаяние.
Сяо У шла следом, и её глаза, красные, опухшие, были прикованы к Брану. Она не отводила взгляда. Боялась, что если отведут, он исчезнет. Её ноги, быстрые, лёгкие, почти не касались земли, и она то и дело обгоняла Чжао Уцзы, чтобы заглянуть в лицо Брана, проверить, дышит ли он, жив ли он. Каждый раз, когда она видела, что его грудь поднимается и опускается, она выдыхала с облегчением и снова отступала назад, давая Чжао Уцзы идти.
Тан Сань шёл рядом с ней, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук. Он не говорил — слова были не нужны. Он просто был рядом, и его присутствие, тихое, надёжное, было единственным, что держало Сяо У на ногах. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете звёзд, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин шли за ними, и их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Дай Мубай, высокий, широкоплечий, двигался тяжело, но уверенно, и его глаза, тёмные, глубокие, шарили по сторонам, выискивая угрозу. Чжу Чжуцин, почти невидимая в тенях, скользила рядом, и её шаги были бесшумными, как у кошки. Она не смотрела по сторонам — она чувствовала. Она чувствовала каждое движение ветра, каждый шорох листвы, каждое дыхание ночного зверя.
Оскар и Нин Ронрон шли, держась за руки, и их пальцы, сплетённые, дрожали. Оскар нёс на плече мешок с лекарствами — тем, что осталось после нападения, тем, что удалось собрать в спешке. Его лицо было бледным, и его глаза, обычно такие весёлые, сейчас были пустыми. Нин Ронрон шла рядом, и её Пагода, ещё не восстановившаяся после боя, тускло мерцала, давая немного света. Она не говорила — боялась, что голос сорвётся. Она просто шла, и её шаги, тихие, почти неслышные, сливались с шорохом листвы.
Ма Хунцзюнь шёл последним. Он нёс мешок с едой — сушёное мясо, лепёшки, воду, — и его плечи, широкие, сильные, не чувствовали тяжести. . Он не говорил — слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон.
Лес встретил их тишиной. Не той, что была в саду, — мёртвой, давящей, — а другой, живой, наполненной шорохами и вздохами. Деревья здесь были старыми, их стволы, толстые, покрытые мхом, уходили высоко вверх, и их кроны, переплетаясь, создавали живой, дышащий свод, который пропускал лишь отдельные лучи лунного света. Эти лучи, серебристые, холодные, падали на землю, создавая причудливые, почти сказочные узоры, и в этих узорах, в этом танце света и тени было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии.
Дорога становилась всё уже, всё извилистее. Корни деревьев, толстые, узловатые, вылезали из земли, идти по ним было трудно, и Чжао Уцзы то и дело спотыкался, но не останавливался. Он шёл, и его дыхание, тяжёлое, хриплое, было единственным звуком, нарушавшим тишину леса. Бран на его плече начал бредить.
Сначала это были просто стоны — тихие, едва слышные, похожие на плач. Но потом они превратились в слова. Непонятные, рваные, перемежающиеся всхлипами и вздохами.
— Серана… — прошептал Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Серана, не уходи… Я не могу… я не могу без тебя…
Сяо У вздрогнула и остановилась. Её глаза, красные, опухшие, наполнились слезами, но она не плакала. Она смотрела на Брана, на его бледное, искажённое болью лицо, и в её сердце, всегда таком горячем, разгоралась новая, острая боль.
— Бран, — прошептала она, и её голос сорвался. — Бран, мы здесь. Мы с тобой.
Он не слышал. Его кольца, слабо пульсировали, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то болезненное, что-то, от чего хотелось кричать. Но тени не возвращались. Они исчезли. Осталась только боль.
— Серана… — продолжал бредить Бран. — Прости… я не смог… я не смог тебя защитить…
Тан Сань подошёл ближе и положил руку на плечо Сяо У.
— Не слушай, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Это не он говорит. Это его боль.
— Я знаю, — ответила Сяо У, и её голос дрожал. — Но мне всё равно больно.
Они пошли дальше. Лес становился гуще, и тьма вокруг сгущалась. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, шедшие сзади, то и дело оглядывались, проверяя, не следит ли кто за ними. Но вокруг было пусто. Только деревья, только ветер, только звёзды.
Бран бредил всё сильнее. Его тело, висевшее на плече Чжао Уцзы, иногда содрогалось, и его руки, безжизненные, начинали дёргаться, словно он пытался схватить что-то, что было только в его воображении.
— Не уходи… — шептал он. — Пожалуйста… не уходи…
Чжао Уцзы, не останавливаясь, сказал:
— Мы почти пришли. Ещё немного.
Он говорил это уже в третий раз, и никто ему не верил. Но они шли. Потому что другого выхода не было. Они шли, и в этой тишине, в этом холоде, в этой тьме было что-то такое, от чего хотелось плакать.
Рассвет пришёл неожиданно. Не с яркой, ослепительной вспышкой, не с пением птиц и золотыми лучами, пронзающими тучи, — он пришёл тихо, почти незаметно, как крадущийся зверь. Сначала небо над горизонтом стало светлее, приобрело бледно-сиреневый оттенок, потом розовый, потом золотистый, и этот свет, мягкий, тёплый, начал разгонять тьму, которая так долго держала лес в своих объятиях. Звёзды погасли одна за другой, и только луна, бледная, усталая, ещё висела низко, словно не хотела уходить, не хотела оставлять этот мир без своего холодного, серебристого взгляда.
Лес, который ночью казался враждебным, полным скрытых угроз и невидимых глаз, на рассвете преобразился. Он стал уютным, почти домашним. Стволы деревьев, ещё недавно такие тёмные, почти чёрные, теперь отливали золотом и медью, и их кора, покрытая мхом и лишайниками, казалась бархатной на ощупь. Пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — тем особенным, почти забытым запахом утра, который бывает только в лесу, когда первые лучи солнца касаются верхушек деревьев, а роса ещё не успела испариться.
Они вышли на поляну, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы осветить её всю — от края до края. Поляна была не большой, но и не маленькой — идеальное место для того, чтобы спрятаться от посторонних глаз и в то же время чувствовать себя свободно. Трава здесь была короткой, мягкой, и в ней не было ни единого сорняка — казалось, кто-то заботливо ухаживал за этим местом, вырывал лишнее, подрезал слишком длинное. В центре поляны, под старым, развесистым дубом, стояла палатка.
Она была неброской, серой, сливающейся с окружающим лесом, и только слабый, тёплый свет, пробивавшийся сквозь щели, выдавал её присутствие. Палатка была не новой — её ткань, плотная, брезентовая, была покрыта пятнами и потёртостями, но на ней не было ни одной дыры, ни одного разрыва. По краям, там, где полог соприкасался с землёй, были вшиты тяжёлые свинцовые грузила, чтобы ветер не срывал её. А на самом верху, на небольшом шесте, развевалась тонкая, почти невидимая ленточка — защитный амулет, который разведчики вешали, когда хотели скрыть своё присутствие от духовных зверей.
Чжао Уцзы подошёл к палатке, откинул полог и, пригнувшись, вошёл внутрь. Девятка, замерев у входа, ждала. Они слышали, как он возится внутри, как передвигает какие-то ящики, как что-то падает, как он ругается сквозь зубы. Потом он вышел и кивнул.
— Заносите.
Внутри было тесно, но чисто. Палатка оказалась достаточно просторной, чтобы вместить Брана и ещё несколько человек, но не больше. Пол был застелен оленьими шкурами — мягкими, тёплыми, пахнущими дымом и лесом. В углу, прислонённые к стене, стояли деревянные ящики с надписями: «Еда», «Вода», «Лекарства», «Оружие». На крышках некоторых из них ещё виднелись следы грязи — их не открывали давно, может быть, месяцы, а может быть, годы.
В центре палатки, на небольшом возвышении, стояла походная лежанка — складная, металлическая, с тонким матрацем, набитым сухой травой. Рядом с ней, на табурете, стояла фляга с водой и глиняная кружка. На верёвках, натянутых вдоль стен, висели плащи, полотенца, какие-то тряпки. В углу, на небольшом столике, лежали бинты, мази, порошки — всё, что нужно для оказания первой помощи.
Над лежанкой, на специальном крюке, висел магический кристалл. Он был маленьким, размером с кулак, и его свет, мягкий, голубоватый, разгонял темноту, делая палатку уютной, почти домашней. Его свет не резал глаза, не слепил, а ласкал, успокаивал, обещал, что всё будет хорошо.
Чжао Уцзы осторожно опустил Брана на лежанку. Его тело, безвольное, тяжёлое, казалось, весило втрое больше, чем обычно, и когда оно коснулось матраца, пружины жалобно скрипнули. Бран не открыл глаз. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё жив.
— Мы не можем оставаться здесь все, — сказал Флендер, нарушая тишину. — Кто-то должен вернуться в замок, доложить императору, что случилось. Кто-то должен остаться с Браном.
— Я останусь, — сказала Сяо У, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало.
— И я, — добавил Тан Сань.
— Нет, — сказал Флендер. — Вы оба нужны здесь. Но вы не можете быть здесь постоянно. Вы должны отдыхать. Поэтому мы будем дежурить по очереди.
Он посмотрел на Девятку, на учителей, на Чжао Уцзы, который стоял у лежанки, скрестив руки на груди.
— Я предлагаю разбиться на пары. Каждая пара будет дежурить по четыре часа. Остальные будут отдыхать в замке или здесь, если поместимся.
— Я не уйду, — сказала Сяо У, и её голос дрожал. — Я не могу его оставить.
— Ты должна, — ответил Тан Сань, и его голос был мягким, почти нежным. — Если ты не отдохнёшь, ты свалишься. А ему нужна будет твоя сила. Твоя вера. Твоя любовь.
Сяо У посмотрела на него. В её глазах, красных, опухших, стояли слёзы.
— А если он очнётся, а меня не будет?
— Тогда я скажу ему, что ты вернёшься, — ответил Тан Сань. — Я скажу ему, что ты никогда не оставляла его. Что ты просто пошла отдохнуть, чтобы быть сильнее для него.
Сяо У молчала долго, очень долго. Потом медленно кивнула.
— Хорошо, — прошептала она. — Я вернусь. Я обязательно вернусь.
Она подошла к лежанке, опустилась на колени и взяла Брана за руку. Его пальцы были холодными, безжизненными, но она сжала их, как сжимала всегда, когда хотела сказать ему, что он не один.
— Я вернусь, — повторила она. — Ты слышишь? Я вернусь.
Бран не ответил. Его глаза были закрыты. Его грудь едва вздымалась. Но Сяо У знала — он слышит. Он всегда слышал.
Она встала, вытерла слёзы и, не оглядываясь, вышла из палатки.
Палатка опустела. Девятка, учителя — все ушли, оставив Брана одного в этом тихом, тёплом убежище, которое лес подарил им на несколько часов. Слышно было, как их шаги, тяжёлые, усталые, удаляются по мягкой, влажной траве, как голоса, сначала громкие, взволнованные, становятся всё тише, всё глуше, пока не растворяются окончательно в шорохе листвы и дыхании ветра. Только тогда Тан Сань, сидевший на табурете у входа, позволил себе выдохнуть — долго, медленно, как человек, который нёс непосильную ношу и наконец опустил её на землю.
Он остался один. Не считая Брана, который лежал на походной лежанке, без сознания, но живой. Его грудь медленно, ровно поднималась и опускалась, и в этом движении, в этом ритме, в этом тихом, почти незаметном дыхании было что-то успокаивающее, что-то, что напоминало о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она остановилась.
Тан Сань смотрел на него долго, очень долго. Он видел его лицо — бледное, почти прозрачное, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже после этой ночи. Он видел его руки — тонкие, с выступающими венами, сжатые в кулаки, даже во сне. Он видел его губы — сухие, потрескавшиеся, которые иногда шевелились, будто он пытался что-то сказать, но не мог.
— Я сделал это, чтобы спасти тебя, — наконец произнёс Тан Сань, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая боль, что, казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. — Не ненавидь меня.
Он замолчал, глядя на Брана, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая тоска, что, казалось, она не пройдёт никогда.
— Я знаю, что ты, наверное, не слышишь меня, — продолжил он, и его голос стал ещё тише. — Но мне нужно сказать это. Мне нужно, чтобы ты знал. Я не хотел причинять тебе боль. Я не хотел бить тебя. Но у меня не было выбора. Если бы я не остановил тебя, ты бы уничтожил себя. А может быть, и всех нас.
Он замолчал, и в палатке повисла тишина — не та, давящая, мёртвая, которая была в саду, а другая, живая, наполненная звуками леса: шелестом листьев, далёким криком птицы, тихим, едва слышным журчанием ручья где-то неподалёку.
— Ты сильный, Бран, — сказал Тан Сань. — Сильнее, чем думаешь. Ты прошёл через столько всего, что другой на твоём месте давно бы сломался. А ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. И это… это вызывает уважение.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Но ты не должен замыкаться в себе. Твоя боль — это часть тебя. Твоя вина — это не приговор. Твоя тьма — это не ты. Помни об этом. Пожалуйста.
Он замолчал. Его лозы, едва заметные, зашевелились, словно чувствуя его волнение. Он положил руку на плечо Брана и сжал его — не сильно, просто чтобы напомнить себе, что он здесь, что он жив, что он ещё может вернуться.
— Отдыхай, — прошептал Тан Сань. — Мы будем ждать. Сколько понадобится.
Он откинулся на спинку табурета и закрыл глаза. Он не спал — он слушал. Слушал дыхание Брана. Слушал, как ветер шелестит в листве. Слушал, как птицы, проснувшиеся рано, поют свои песни. За окном (входом в палатку) светало. Лес затихал.
А Брану снился сон.
Он стоял на поляне, и сначала это казалось чем-то неправильным — не из-за страха, а из-за покоя: слишком тихо, слишком тепло, слишком живо для мира, который ещё недавно трещал под напором тьмы; трава под ногами мягкая, воздух пахнет чем-то сладким и почти забытым, небо чистое, невозможное, и солнце не слепит, а словно касается, как будто этот свет предназначен только ему одному — и именно это настораживает сильнее всего, потому что он знает: он не заслуживает этого, не после того, что сделал, не после того, что выпустил наружу, не после того, как позволил им выйти.
И эта мысль только начинает оформляться, как он видит её.
Серана стоит у воды, так же спокойно, как будто ничего не произошло, как будто не было ни пещеры, ни боли, ни её смерти, и сердце срывается в удар, тяжёлый, живой, почти болезненный, и вместе с этим приходит страх — не потерять, а ошибиться, потому что если она здесь, значит это либо ложь, либо что-то, к чему он не готов; он хочет шагнуть, но тело не слушается, хочет позвать, но голос застревает где-то внутри, и это не паника, а тихое, вязкое осознание, что между ними появилась граница, которой раньше не было, и он чувствует её раньше, чем понимает — как холод, как пустоту, как расстояние, которое нельзя пройти.
Он всматривается, и детали начинают ломаться: её тень чуть запаздывает, ветер играет с волосами, но не касается воды, и улыбка — слишком ровная, слишком спокойная, словно она уже приняла всё то, что он сам принять не может.
И тогда он понимает, что если сделает шаг, если дотянется до неё, он принесёт с собой то, что осталось внутри — ту тьму, тот холод, те голоса, и от этой мысли становится по-настоящему страшно, потому что это уже не страх за себя, а страх за неё; он остаётся на месте, как будто это единственное, что ещё может контролировать, и просто смотрит, пытаясь запомнить каждую черту, каждое движение, будто это последний раз.
Серана чуть наклоняет голову, словно слышит его мысли без слов, и её взгляд становится мягче, глубже, проникая куда-то внутрь, туда, где он сам боится смотреть, и в этом взгляде нет ни упрёка, ни боли — только понимание, тихое, почти невыносимое, потому что оно лишает его оправданий; он пытается улыбнуться, и это выходит неровно, с усилием, будто он разучился это делать, но она отвечает — не идеально, не холодно, а живо, с едва заметной дрожью, и в этот момент ему кажется, что всё ещё можно вернуть, что если просто не двигаться, не разрушать это мгновение, оно останется.
Но мир уже начинает расползаться.
Свет тускнеет, воздух тяжелеет, звук воды становится глухим, как будто его уводят назад, вытягивают из этого места, и страх возвращается — уже другой, не потерять её, а потерять это ощущение, эту последнюю связь, которая удерживает его от падения; он цепляется взглядом, пытается удержать хотя бы её глаза, но они размываются, и в последний момент, когда всё уже рушится, она едва заметно качает головой — тихо, почти незаметно, как тогда — и в этом жесте больше смысла, чем в любых словах.
Не сейчас.
И этого хватает, чтобы понять — она не исчезла… но и не вернулась.
Тан Сань, сидевший рядом, открыл глаза и посмотрел на Брана. Он видел эту тень улыбки на его лице — не счастливую, не облегчённую, а странную, надломленную, словно его друг переживал что-то, что было за гранью слов. Он не знал, что снится Брану, но чувствовал — это не просто сон. Это что-то важное. Что-то, что держит его здесь, в этом мире, но при этом не даёт отпустить прошлое.
Он не стал будить. Он просто сидел и ждал.
Глава 77. Тишина в палатке
Рассвет пришёл не как обещание, а как осторожный, почти виноватый шаг света сквозь плотный полог деревьев. Первые лучи солнца, ещё не успевшие набрать силу, пробивались сквозь кроны старых дубов робкими, золотистыми пальцами, касались мокрой от росы травы, заставляли её сверкать тысячами крошечных, дрожащих огоньков, и этот свет, такой живой, такой осторожный, казался почти неуместным в мире, где всё ещё тянулась ночная тень. Палатка, серая, неприметная, сливающаяся с лесом, стояла на поляне, как единственный островок человеческого присутствия в этом огромном, дышащем своей древней жизнью мире. Вокруг неё было тихо. Только ветер, лёгкий, почти невесомый, шелестел в кронах, да где-то вдалеке, на самой границе слышимости, пела птица — не громко, не настойчиво, а словно спрашивая: «Всё ли хорошо? Вернулась ли жизнь?»
Тан Сань сидел на табурете у самого входа в палатку, и его лицо, освещённое утренним светом, было бледным, почти прозрачным. Он не спал всю ночь — его глаза, красные, с тёмными кругами, выдавали эту бессонницу, и его лозы, обычно такие живые, такие подвижные, сейчас безжизненно свисали с плеч, как выцветшие, забытые ленты. Он смотрел на Брана, который лежал на походной лежанке, и его взгляд был тяжёлым, полным такой боли, что, казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. Он всё ещё сжимал в руке Молот — второй дух, который он использовал, чтобы остановить Брана, — и его пальцы, сильные, уверенные, иногда дрожали, когда он вспоминал тот момент, когда рукоять коснулась затылка друга.
За дверью (пологом палатки) послышались шаги. Тан Сань поднял голову, и его лозы, почувствовав движение, чуть шевельнулись, но не взметнулись в боевую готовность — они узнали поступь. Сначала шаги были тяжёлыми, размеренными — это была Лю Эрлун, чья походка всегда выдавала в ней воина, привыкшего к длинным переходам и внезапным атакам. А рядом с ней — лёгкие, почти неслышные, как у кошки, ступающей по мягкой траве. Это была Сяо У.
Полог откинулся, и в палатку вошли две женщины — одна высокая, строгая, с короткими седыми волосами и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки; вторая — маленькая, быстрая, с красными, опухшими глазами и косичками, которые растрепались за ночь, но она даже не пыталась их поправить. Лю Эрлун держала в руках небольшую корзину, накрытую тканью — там была еда, чистая вода, бинты. Сяо У несла только себя и свою боль.
— Как он? — спросила Лю Эрлун, и её голос, обычно такой твёрдый, сейчас был тихим, почти шёпотом, словно она боялась, что громкий звук может навредить.
Тан Сань поднялся. Его ноги затекли от долгого сидения, и он, сделав шаг, чуть пошатнулся, но удержал равновесие.
— Ночь прошла спокойно, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Он не просыпался. Дыхание ровное. Кольца пульсируют слабо, но без изменений.
— Без изменений? — переспросила Сяо У, и в её голосе прозвучала такая тоска, что даже Лю Эрлун, привыкшая к боли, отвела взгляд.
— Без изменений, — повторил Тан Сань, и в его глазах, всегда таких спокойных, мелькнуло что-то, похожее на отчаяние. — Но он жив. Это главное.
Сяо У подошла к лежанке, опустилась на колени и взяла Брана за руку. Его пальцы были холодными, безжизненными, но она сжала их, как сжимала всегда, когда хотела сказать ему, что он не один. Она смотрела на его лицо — бледное, почти прозрачное, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже после этой ночи, — и в её сердце, всегда таком горячем, разгоралась новая, острая боль.
— Я останусь, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты можешь идти.
Тан Сань кивнул. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Он просто повернулся и вышел из палатки, и его шаги, тяжёлые, усталые, растворились в утреннем лесу.
Лю Эрлун поставила корзину на табурет и села рядом, скрестив руки на груди. Она смотрела на Сяо У, на Брана, на их сцепленные руки, и в её глазах, обычно таких строгих, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Она знала, что такое терять близких. Она знала, что такое смотреть, как они умирают, и ничего не мочь сделать. И она видела в Сяо У то, что когда-то видела в себе — отчаяние, смешанное с надеждой, веру, которая не даёт утонуть, и страх, который не даёт дышать.
— Он сильный, — сказала Лю Эрлун, нарушая тишину. — Он выкарабкается.
— Я знаю, — ответила Сяо У, и её голос дрожал. — Но я боюсь. Я боюсь, что он не вернётся. Что он останется там, в этой тьме, с её голосами, с её тенями. И мы… мы не сможем его вытащить.
— Мы вытащим, — твёрдо сказала Лю Эрлун, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что, казалось, она готова была пойти в эту тьму сама, если потребуется. — Мы не оставим его. Ты не оставишь его. Он знает это. Он чувствует это. И это держит его здесь.
Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала рассказывать. О своей молодости, о тех днях, когда она была такой же, как Сяо У, — быстрой, бесстрашной, верящей, что сможет защитить всех. О том, как она потеряла своего первого ученика — мальчика, который был талантливее всех, кого она когда-либо видела, но который не успел, который погиб, защищая своих друзей от бандитов, и она, Лю Эрлун, стояла над его телом и не могла поверить, что не смогла его защитить. О том, как она училась жить с этой болью, как она поняла, что время не лечит, а только притупляет, и что настоящая сила — это не забывать, а помнить и идти дальше.
Сяо У слушала, не отпуская руки Брана. Она смотрела на Лю Эрлун, на её лицо, которое, казалось, высечено из камня, но на котором сейчас, в этом мягком, утреннем свете, проступали морщины — не от старости, а от боли, от каждого потерянного ученика, от каждой невыплаканной слезы.
— Я тоже боялась, что он не вернётся, — продолжала Лю Эрлун, и её голос стал тише. — Я боялась, что потеряю его, как потеряла того мальчика. Но он вернулся. И я поняла, что моя вера в него, моя поддержка, моё присутствие — это то, что помогло ему вернуться.
Сяо У молчала. Она сжимала руку Брана, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были холодными — не от страха, а от того холода, который всё ещё исходил от него, даже после того, как тени угасли.
— Я не хочу его терять, — прошептала она. — Я не могу его потерять. Не после Сераны. Не после всего.
— Ты и не потеряешь, — ответила Лю Эрлун. — Потому что ты его любишь. Потому что ты веришь в него. Потому что ты здесь. И он знает это.
День тянулся медленно. Солнце поднималось всё выше, заливая поляну теплом, и в этом тепле, в этом свете, в этом дыхании жизни было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии. Сяо У не отпускала руку Брана. Она говорила с ним — о прошлом, о будущем, о том, как они вместе победят культ, как они вместе будут жить, как они вместе будут вспоминать Серану. Она говорила, и её голос, тихий, почти шёпотом, был единственным звуком, нарушавшим тишину палатки.
Лю Эрлун иногда выходила наружу, чтобы проверить, не идёт ли кто, чтобы размять ноги, чтобы подышать свежим воздухом. Она видела, как лес живёт своей жизнью — как птицы вьют гнёзда, как белки прыгают по веткам, как ветер шелестит в листве. И в этой жизни, в этом движении, в этом вечном круговороте было что-то такое, что напоминало ей о том, что всё проходит. Всё. Даже боль.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, Лю Эрлун вернулась в палатку. Сяо У сидела на том же месте, и её глаза, красные, опухшие, были прикованы к Брану.
— Ты должна отдохнуть, — сказала Лю Эрлун. — Я посторожу.
— Я не могу, — ответила Сяо У, и её голос дрожал. — Я боюсь, что если я уйду, он… он…
— Он не уйдёт, — перебила Лю Эрлун, и её голос был твёрдым, но мягким. — Он чувствует тебя. Твоё присутствие — это его якорь. Но если ты свалишься от усталости, ты не сможешь быть с ним, когда он очнётся.
Сяо У молчала. Она смотрела на Брана, на его бледное лицо, на его закрытые глаза, и в её сердце, всегда таком горячем, разгоралась новая, острая боль.
— А если он не очнётся? — прошептала она.
— Очнётся, — ответила Лю Эрлун, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что, казалось, она сама в это не верила, но должна была сказать. — Ему нужно время. И вера близких.
Она помолчала, а потом добавила:
— Я останусь здесь. Я буду сидеть рядом. Я буду ждать. А ты поспи. Хотя бы немного.
Сяо У не хотела отходить от него, но знала, что Лю Эрлун права. Она встала, всё ещё держа Брана за руку, и, не выпуская его, наклонилась и поцеловала его в лоб.
— Я буду рядом, — прошептала она. — Ты слышишь? Я рядом.
Она легла на лежанку, которая находилась рядом с лежанкой Брана, смотрела на него некоторое время, затем закрыла глаза и очень быстро уснула.
Лю Эрлун села на табурет, положила руки на колени и стала смотреть на Брана. Она не говорила — слова были не нужны. Она просто была рядом, и её присутствие, тихое, надёжное, было тем, что держало его в этом мире.
Ночь опустилась на лес. Звёзды зажглись одна за другой, и их свет, холодный, серебристый, падал на поляну, на палатку, на спящего Брана. Тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. И в этой тишине, в этом покое, в этом ожидании было что-то такое, от чего хотелось плакать.
Где-то вдалеке, в замке, волк Ветер, серебристый, огромный, беспокойно метался по коридорам. Он чувствовал, что его хозяин жив, но не мог до него добраться — слишком далеко, слишком темно, слишком много препятствий. Он бежал к выходу, но стража останавливала его, и он скулил, и его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, горели тревогой. Он знал — Бран нуждается в нём. И он рвался к нему.
На рассвете замок окутал густой туман, вдобавок ко всему ещё лил дождь. Ветер использовал этот момент и выбежал за пределы замка. Он бежал через лес, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от веток, и его дыхание, тяжёлое, хриплое, было единственным звуком, нарушавшим тишину. Он бежал к Брану
Второе утро на поляне встретило их серым, тяжёлым небом, набрякшим дождём, который так и не решался пролиться. Влажность пропитала воздух, сделала его плотным, почти осязаемым, и каждый вдох отдавался во рту привкусом сырой земли и прелой листвы. Лес молчал — не той пугающей, мёртвой тишиной, которая была в саду, а настороженной, словно природа затаила дыхание, ожидая чего-то важного. Птицы не пели, ветер не шумел, даже кроны деревьев, обычно такие живые, замерли в неподвижности, и только редкие капли, срывающиеся с мокрых листьев, нарушали это безмолвие.
Волк Ветер лежал у входа в палатку, свернувшись клубком, но не спал. Его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, были открыты и внимательны, и он то и дело поводил ушами, улавливая каждый шорох леса. Он прибежал на рассвете, мокрый, уставший, с порезанными о корни лапами, но не скулил, не жаловался — он просто лёг у входа и стал ждать. Он знал, что его хозяин внутри, знал, что он жив, и этого было достаточно. Иногда он поднимал голову и принюхивался, и его ноздри ловили знакомый запах — запах Брана, слабый, но живой. Тогда он успокаивался и снова закрывал глаза, но не спал, а просто ждал.
Сяо У вышла из палатки первой. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, и косички, которые она никогда не распускала, растрепались, словно она провела ночь в беспокойных метаниях. Она была уставшей, но не жаловалась. Она просто стояла у входа, глядя на лес, и в её глазах, красных, опухших, была такая тоска, что, казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри.
Лю Эрлун вышла следом. Она была спокойной, как скала, и её лицо, обычно такое суровое, сейчас было мягче, почти материнским. Она смотрела на Сяо У, и в её глазах, усталых, но твёрдых, было понимание.
— Иди, — сказала Лю Эрлун, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я знаю, что ты хочешь остаться. Но тебе нужно отдохнуть. Смена закончена.
Сяо У молчала. Она смотрела на палатку, на волка, который лежал у входа, на лес, который застыл в ожидании, и в её сердце, всегда таком горячем, разгоралась новая, острая боль. Она подошла к волку, присела на корточки и погладила его по голове. Ветер лизнул её руку, и его язык, тёплый, шершавый, был единственным живым, что оставалось в этом мире.
— Присмотри за ним, — прошептала она. — Я вернусь.
Ветер чуть слышно заскулил, словно обещал.
Сяо У ушла, и её шаги, тихие, почти неслышные, растворились в утреннем лесу. Лю Эрлун постояла ещё немного, глядя ей вслед, потом повернулась и пошла к замку, оставляя поляну и палатку в руках тех, кто должен был сменить их.
Нин Ронрон и Юй Сяоган пришли через час. Они шли медленно, не торопясь, и их шаги, тихие, размеренные, отдавались в земле глухими, усталыми ударами. Нин Ронрон была бледной, почти прозрачной, и её Пагода, когда-то такая сияющая, сейчас тускло мерцала, и четыре её яруса были покрыты глубокими трещинами. Она держалась за руку Юй Сяогана, и её пальцы, тонкие, дрожащие, сжимали его ладонь так сильно, что костяшки побелели.
Юй Сяоган шёл рядом, опираясь на посох, и его лицо, обычно такое задумчивое, было спокойным, почти безмятежным. Он не говорил — слова были не нужны. Он просто был рядом, и его присутствие, тихое, надёжное, было единственным, что держало Нин Ронрон на ногах.
Они подошли к палатке, и Ветер, лежавший у входа, поднял голову. Он посмотрел на них своими жёлтыми глазами, принюхался и снова лёг, положив голову на лапы. Он узнал их. Они были свои.
— Он внутри, — сказал Юй Сяоган, и его голос был тихим, почти шёпотом.
Нин Ронрон кивнула. Она отпустила его руку, откинула полог и вошла внутрь.
В палатке было темно. Свет, пробивавшийся сквозь щели, был тусклым, приглушённым, и в этом свете Бран, лежавший на походной лежанке, казался призрачным, почти нереальным. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё жив.
Нин Ронрон опустилась на колени рядом с лежанкой. Она смотрела на Брана, на его бледное лицо, на его закрытые глаза, и в её сердце, всегда таком добром, разгоралась новая, острая боль. Она вспомнила, как они впервые встретились — она, испуганная, неуверенная, и он, тёмный, молчаливый, но с глазами, в которых теплилась жизнь. Она вспомнила, как он защищал её, как он учил её не бояться, как он верил в неё, даже когда она сама в себя не верила.
— Я здесь, — прошептала она, и её голос дрожал. — Я не оставлю тебя.
Юй Сяоган вошёл следом. Он сел на табурет, положил посох на колени и посмотрел на Нин Ронрон.
— Ты готова? — спросил он.
— Готова, — ответила Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала такая решимость, что, казалось, она готова была свернуть горы.
— Тогда начнём, — сказал Юй Сяоган.
Он начал обучать её. «Медитация на семи ветрах» — древняя техника, которую использовали жрицы храма Семи Сокровищ много веков назад. Он нашёл упоминания о ней в старых свитках, в тех самых, которые он так долго не решался открыть, боясь, что знания окажутся утерянными навсегда. Но они не были утеряны. Они ждали. Ждали того, кто сможет их принять.
— Семь ветров — это семь этапов принятия, — объяснял Юй Сяоган. — Первый ветер — это боль. Ты должна почувствовать её, не отталкивать, не прятаться. Позволить ей пройти сквозь тебя, как ветер проходит сквозь листву.
Нин Ронрон закрыла глаза. Она впустила боль. Она вспомнила Серану — её холодные глаза, её редкие улыбки, её жертву. Она вспомнила, как находилась рядом и смотрела, когда та умирала, как чувствовала, как её сила уходит, как её жизнь тает. Она не отталкивала эту боль. Она принимала её. И в этом принятии, в этом первом, самом трудном шаге, было что-то очищающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии.
— Второй ветер — это гнев, — продолжал Юй Сяоган. — Ты должна позволить себе злиться. На Кхтона. На культ. На себя. На мир, который позволил этому случиться. Не подавляй гнев. Дай ему выйти.
Нин Ронрон позволила. Гнев, который она сдерживала все эти дни, вырвался наружу — не криком, не слезами, а тихим, глухим кипением, которое разливалось по её телу, по её душе, по её Пагоде. Она злилась на Кхтона за то, что он забрал Серану. Злилась на культ за то, что они сделали это возможным. Злилась на себя за то, что не смогла защитить. Злилась на мир, который продолжал существовать, как будто ничего не произошло.
— Третий ветер — это страх, — сказал Юй Сяоган. — Ты должна признать, что боишься. Боишься, что не сможешь восстановить Пагоду. Боишься, что подведёшь друзей. Боишься, что потеряешь ещё кого-то.
Нин Ронрон признала. Она боялась. Боялась, что её Пагода никогда не восстановится, что она останется слабой, бесполезной, обузой. Боялась, что не сможет помочь Брану, что он умрёт, а она ничего не сделает. Боялась, что потеряет Оскара, что потеряет всех, кого любит. Она не отталкивала этот страх. Она принимала его.
И в этом принятии, в этом осознании, в этом тихом, мучительном признании она почувствовала, как её Пагода начинает шевелиться. Трещины на её поверхности, глубокие, чёрные, начали светиться — слабо, едва заметно, но они светились. И этот свет, маленький, робкий, был первым признаком того, что она восстанавливается.
— Четвёртый ветер — это смирение, — продолжал Юй Сяоган, и его голос стал мягче, почти нежным. — Ты должна принять, что не можешь всё контролировать. Что есть вещи, которые от тебя не зависят. Что ты не бог. Ты просто человек.
Нин Ронрон приняла. Она приняла, что не смогла спасти Серану. Приняла, что её Пагода была разрушена. Приняла, что она слаба. И в этом принятии, в этом тихом, мучительном смирении, она почувствовала, как её Пагода начинает восстанавливаться. Трещины становились меньше, глубина — мельче, и свет, который исходил из них, становился всё ярче, всё теплее.
— Пятый ветер — это надежда, — сказал Юй Сяоган. — Ты должна поверить, что всё наладится. Что Бран очнётся. Что вы победите культ. Что Серана не зря пожертвовала собой.
Нин Ронрон поверила. Она поверила, что Бран очнётся. Поверила, что они победят. Поверила, что Серана смотрит на них и верит в них. И в этой вере, в этом тихом, но твёрдом убеждении, она почувствовала, как её Пагода вспыхнула. Ярко, ослепительно, как солнце, которое выходит из-за туч после долгой, затяжной бури.
— Шестой ветер — это любовь, — сказал Юй Сяоган, и его голос дрогнул. — Ты должна любить. Несмотря ни на что. Несмотря на боль, на потери, на страх. Любить тех, кто рядом. Любить тех, кто ушёл. Любить себя.
Нин Ронрон любила. Она любила Брана, который всегда защищал её. Любила Серану, которая научила её не бояться. Любила Оскара, который всегда был рядом. Любила Девятку, которая стала её семьёй. Любила себя — слабую, испуганную, но не сломленную. И в этой любви, в этом тихом, всепоглощающем чувстве, она почувствовала, как её Пагода засияла. Ярко, ослепительно, как никогда раньше.
— Седьмой ветер — это покой, — сказал Юй Сяоган. — Ты должна обрести покой. Внутри себя. В своём сердце. В своей душе.
Нин Ронрон обрела покой. Не окончательный, не абсолютный, а тот, который приходит после бури, когда ветер стихает, а море успокаивается. Она обрела покой в том, что она сделала всё, что могла. В том, что она не сдалась. В том, что она жива.
И когда она открыла глаза, её Пагода сияла. Все ярусы, которые были разрушены, восстановились, и на них, на этих новых, сияющих ярусах, появились узоры — не такие, как раньше, а другие, более сложные, более глубокие. Они переливались всеми цветами радуги, и в этом сиянии, в этом свете, в этом величии было что-то такое, от чего хотелось плакать.
Бран, лежавший на лежанке, вдруг зашевелился. Его кольца, которые до этого пульсировали слабо, едва заметно, начали светиться ярче. Они пульсировали в такт её Пагоде, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то общее, что-то, что связывало их.
Юй Сяоган, сидевший на табурете, подался вперёд.
— Он слышит тебя, — прошептал он, и в его голосе прозвучало изумление. — Он чувствует твою силу. Твою любовь. Твою веру.
Нин Ронрон смотрела на Брана, и в её глазах, мокрых от слёз, была такая надежда, что, казалось, она могла бы заполнить всю пустоту мира.
— Возвращайся, — прошептала она. — Мы ждём тебя.
Бран не открыл глаз. Но его кольца пульсировали ярче.
Вечер опустился на лес. Дождь уже давно закончился и от него не осталось и следа. Солнце, уходя за горизонт, окрасило небо в багровые и золотые тона, и в этом свете, в этом закатном величии, было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии. Нин Ронрон сидела у лежанки, держа Брана за руку, и её Пагода, сияющая, восстановленная, светилась в темноте, как маяк, который указывает путь домой.
Юй Сяоган вышел из палатки, чтобы не мешать. Он стоял у входа, опираясь на посох, и смотрел на звёзды, которые одна за другой зажигались на небе. Ветер, лежавший у его ног, тихо заскулил, и он, наклонившись, погладил его по голове.
— Он вернётся, — сказал Юй Сяоган, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я знаю.
Ветер лизнул его руку, словно соглашаясь.
Ночь прошла спокойно. Бран не просыпался, но его кольца пульсировали ровно, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то живое, что-то, что обещало, что он скоро вернётся.
Нин Ронрон не спала. Она сидела у его постели, держала его за руку и смотрела на его лицо. И в её сердце, всегда таком добром, теплилась надежда.
Третье утро на поляне было хмурым, почти осенним. Небо затянули плотные, серые тучи, которые висели так низко, что, казалось, до них можно дотронуться рукой. Воздух стал тяжелее, пропитанный запахом приближающегося дождя, и каждый вдох отдавался во рту привкусом сырости и старой, прелой листвы. Ветер, ещё вчера такой живой, почти игривый, сегодня стих, замер в ожидании, и только редкие, одинокие капли, срывающиеся с мокрых ветвей, нарушали эту тяжёлую, давящую тишину.
Нин Ронрон вышла из палатки, и её лицо, освещённое тусклым утренним светом, было бледным, но спокойным. Её Пагода, восстановленная после вчерашней медитации, сияла ровным, мягким светом, и четыре её яруса, украшенные новыми, сложными узорами, переливались всеми цветами радуги. Она была уставшей, но не жаловалась. Она просто стояла у входа, глядя на лес, и в её глазах, ещё влажных от недавних слёз, была такая надежда, что, казалось, она могла бы заполнить всю пустоту этого серого, хмурого утра.
Юй Сяоган вышел следом, опираясь на посох. Его лицо было таким же бледным, как и вчера, и его глаза, всегда такие умные, были красными от бессонницы. Он не говорил — слова были не нужны. Он просто положил руку на плечо Нин Ронрон и чуть заметно кивнул, словно говорил: «Ты сделала всё, что могла. Теперь отдыхай».
— Ты вернулась, — раздался голос Юй Сяогана.
Нин Ронрон подняла голову и увидела Сяо У. Она шла медленно, не торопясь, и её лицо, осунувшееся, бледное, было таким же уставшим, как и у всех остальных. Её косички, которые она так и не поправила, растрепались ещё больше, и в её глазах, красных, опухших, была такая тоска, что, казалось, она вот-вот разорвёт её изнутри. Она несла корзину — с едой, с водой, с чистыми бинтами, — и её руки, дрожащие, сжимали её так сильно, что костяшки побелели.
— Он всё ещё без сознания? — спросила Сяо У, и её голос был хриплым, как у человека, который долго плакал.
— Да, — ответила Нин Ронрон, и её голос дрожал. — Но его кольца пульсируют ярче. Он слышит нас. Я знаю.
— Это отличная новость, — радостно сказала Сяо У, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что, казалось, она готова была ждать вечность.
Она вошла в палатку, поставила корзину на табурет и села рядом с Браном.
— Я здесь, — прошептала она. — Я не оставлю тебя.
Нин Ронрон и Юй Сяоган ушли. Их шаги, тихие, почти неслышные, растворились в лесу, и поляна снова погрузилась в тишину. Только волк Ветер, лежавший у входа, чуть шевельнул ухом, провожая их взглядом, и снова закрыл глаза.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин пришли через час. Они шли молча, и их шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались в земле глухими, усталыми ударами. Дай Мубай был бледен, и его лицо, обычно такое спокойное, было напряжённым, почти суровым. Он сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели, и его глаза, тёмные, глубокие, смотрели прямо перед собой, не отвлекаясь ни на что.
Чжу Чжуцин шла рядом, почти невидимая в тенях, и её лицо, скрытое капюшоном, было непроницаемым. Только её глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, выдавали её волнение — они были прикованы к палатке, к тому месту, где лежал Бран.
— Вы пришли, — сказала Сяо У, выходя из палатки. Её глаза были красными, и её голос дрожал.
— Как он? — спросил Дай Мубай, и его голос был глухим, как из глубокого колодца.
— Всё так же, — ответила Сяо У. — Не просыпается. Но его кольца пульсируют ярче. Нин Ронрон сказала, что он слышит нас.
— Значит он скоро очнётся, — сказал Дай Мубай, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что, казалось, он сам в это не верил, но должен был сказать.
— Я надеюсь, — ответила Сяо У. — Я оставлю вас.
Она ушла, и её шаги, тихие, почти неслышные, растворились в лесу.
Они вошли в палатку. Дай Мубай сел на табурет, и его мощные плечи опустились. Чжу Чжуцин села рядом, на оленьи шкуры, и её рука, невесомая, почти незаметная, легла на его колено. Они не говорили. Они просто сидели, и их молчание, тяжёлое, давящее, было красноречивее любых слов.
— Ты боишься? — спросил наконец Дай Мубай.
— Боюсь, — ответила Чжу Чжуцин. — За него. За нас. За то, что будет, если он не очнётся.
— Очнётся, — сказал Дай Мубай, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что, казалось, он пытался убедить не столько её, сколько себя.
— Откуда ты знаешь? — спросила Чжу Чжуцин.
— Потому что он сильный, — ответил Мубай. — Сильнее, чем мы думаем. Он выжил там, где другие умирали. Он выдержал то, что сломало бы любого. Он вернётся.
Чжу Чжуцин молчала. Она смотрела на Брана, на его бледное лицо, на его закрытые глаза, и в её сердце разгоралась новая, острая боль.
— Помнишь, как мы впервые встретились? — спросил Дай Мубай, и его голос стал мягче.
Чжу Чжуцин подняла голову. В её глазах, жёлтых, с вертикальными зрачками, мелькнуло удивление.
— Я был мальчишкой, — продолжал Дай Мубай. — Ты была маленькой девочкой, которую привезли в клан Дай. Ты тогда была такой… замкнутой. Тенью. Я думал, ты меня ненавидишь.
— Я не ненавидела, — ответила Чжу Чжуцин, и её голос дрогнул. — Я просто… боялась. Боялась тебя. Боялась клана. Боялась, что меня снова предадут.
— Кто тебя предал? — спросил Дай Мубай, и в его голосе прозвучала боль.
Чжу Чжуцин молчала долго. Так долго, что Дай Мубай уже начал думать, что она не ответит. Но потом её голос зазвучал снова — тихий, почти неслышный, но в нём звучала боль.
— Моя сестра, — сказала она. — Линь.
Дай Мубай замер. Он смотрел на неё, и в его глазах, тёмных, глубоких, был вопрос, который он боялся задать.
— Линь была старше, — продолжала Чжу Чжуцин, и её голос стал тише. — Она была красивой, сильной, бесстрашной. Я боготворила её. Хотела быть такой, как она. По её инициативе меня и отправили в клан Дай. Я за это её ненавидела, но теперт благодарна. Она была разведчицей клана Чжу. Ей поручили опасное задание — проникнуть в Империю Тьмы, чтобы добыть сведения об их планах. Её схватили.
Она замолчала, и её руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
— Её отвели во дворец императора. Пытали. Требовали выдать информацию о клане и союзниках. Она не сказала ни слова. Ни одного. Даже когда они…
Она не договорила. Не могла.
— Через несколько недель её казнили, — сказала она, и её голос сорвался. — По личному приказу императора Тьмы. Тело так и не вернули.
Дай Мубай положил руку на её плечо. Его ладонь была тяжёлой, тёплой, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах.
— После этого я ненавижу Империю Тьмы, — сказала Чжу Чжуцин, и в её голосе прозвучала такая ненависть, что, казалось, она могла бы сжечь дотла весь мир. — Каждого их солдата, каждого чиновника, самого императора.
Она помолчала, а потом добавила:
— Помнишь их команду на турнире? Я едва сдерживалась, чтобы не убить их всех там, на арене.
— Я помню, — сказал Дай Мубай, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я видел твои глаза. Я знал, что ты сдерживаешься.
— Я боялась, что если начну, то не смогу остановиться, — призналась Чжу Чжуцин. — Я боялась, что стану такой же, как они. Что моя ненависть сожрёт меня.
— Она не сожрёт, — сказал Дай Мубай. — Потому что ты сильная. И потому что ты не одна.
Чжу Чжуцин посмотрела на него. В её глазах, жёлтых, с вертикальными зрачками, стояли слёзы — не пролитые, застывшие на самом краю, но живые.
— Ты всегда был рядом, — сказала она. — Даже когда я отталкивала тебя. Даже когда я молчала. Ты был рядом.
— Потому что я люблю тебя, — сказал Дай Мубай. — Я люблю тебя. И я не оставлю тебя. Никогда.
Они замолчали. В палатке было тихо. Только ветер, пробивавшийся сквозь щели, шелестел пологом, да где-то вдалеке, на самой границе слышимости, пела птица.
Вдруг Бран зашевелился.
Сначала это было едва заметное движение — его пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть дрогнули. Потом его голова повернулась на подушке, и его губы, сухие, потрескавшиеся, шевельнулись, будто он пытался что-то сказать.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин замерли. Они смотрели на Брана, не дыша, боясь спугнуть этот первый, робкий признак жизни.
— Бран? — тихо позвал Дай Мубай, и его голос дрожал.
Бран не ответил. Его глаза были закрыты, дыхание — ровным, поверхностным. Но его кольца, которые до этого пульсировали слабо, вдруг засветились ярче. Они пульсировали в такт его сердцу, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то живое, что-то, что обещало, что он скоро вернётся.
Чжу Чжуцин сжала руку Дай Мубая.
— Он слышит нас, — прошептала она. — Он вернётся.
Дай Мубай кивнул. Он не говорил — слова были не нужны. Он просто смотрел на Брана, и в его глазах, тёмных, глубоких, была надежда.
Они сидели так до самого вечера. Дай Мубай держал Брана за руку, а Чжу Чжуцин сидела рядом, положив голову ему на плечо.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, Бран снова зашевелился. На этот раз сильнее — его голова повернулась, и его губы шевельнулись, произнося что-то нечленораздельное.
— Бран? — снова позвал Дай Мубай.
Бран не ответил. Но его глаза, закрытые, дрогнули. Его ресницы, длинные, тёмные, затрепетали, словно он пытался открыть глаза, но не мог.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин замерли, не дыша. Они смотрели на него, и в их сердцах, таких разных, но таких похожих, теплилась надежда.
Но Бран не проснулся. Его глаза остались закрытыми, дыхание — ровным. Только его кольца пульсировали ярче.
Ночь опустилась на лес. Звёзды зажглись одна за другой, и их свет, холодный, серебристый, падал на поляну, на палатку, на спящего Брана. Тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин не спали. Они сидели у его постели, держа его за руку, и ждали.
Утро четвёртого дня пришло в палатку не как яркое, радостное пробуждение мира, а как тихое, почти виноватое просачивание света сквозь густые кроны старых дубов, которые всё ещё хранили в себе ночную сырость и холод. Солнечные лучи, слабые, бледно-золотистые, пробивались сквозь плотный полог листвы, падали на мокрую от росы траву и превращали каждую каплю в крошечный, дрожащий бриллиант, но даже этот свет казался усталым, словно природа сама не знала, как вести себя в этом месте, где один из них лежал между жизнью и смертью, а остальные пытались удержать его здесь, в этом мире, своими руками, своими голосами, своей любовью. Дай Мубай стоял у входа в палатку, его широкие плечи были напряжены, а лицо, обычно такое твёрдое и уверенное, сейчас казалось высеченным из серого камня — с глубокими тенями под глазами и сжатыми челюстями, которые выдавали ту внутреннюю бурю, которую он старался не выпускать наружу, потому что знал: если он позволит себе хоть на секунду расслабиться, то вся эта боль, вся эта ярость, вся эта беспомощность вырвется наружу, как вода из прорвавшейся плотины, и тогда уже никто не сможет её остановить.
Чжу Чжуцин стояла рядом с ним, почти невидимая в утренних тенях, которые всё ещё цеплялись за края палатки, и её присутствие было таким тихим, таким незаметным, что, казалось, она сама стала частью этого леса — частью его дыхания, его молчания, его ожидания. Её рука лежала на плече Дай Мубая — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём было всё: и поддержка, и понимание, и та безмолвная клятва, которую они дали друг другу давно, ещё в те дни, когда мир казался проще, а потери — далёкими и чужими. Она не говорила. Она просто стояла, и её жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на Брана, лежавшего на лежанке, и в этом взгляде не было слёз — только глубокая, древняя боль, которую она научилась прятать за маской холодного спокойствия, потому что знала: если она позволит себе плакать, то уже не сможет остановиться, а сейчас, именно сейчас, когда Бран лежал между жизнью и смертью, ей нужно было быть сильной, нужно было быть тенью, которая прикрывает спину, которая не даёт упасть, которая остаётся рядом даже тогда, когда слова становятся бессильными.
Ма Хунцзюнь, Оскар и Чжао Уцзы подошли почти одновременно. Толстяк шёл первым, тяжело дыша, с большим мешком на плече, в котором лежали свежие лепёшки, сушёное мясо, фрукты и несколько бутылок с водой — он нёс это всё сам, отказавшись от помощи, потому что хотел почувствовать эту тяжесть, хотел, чтобы его тело устало, чтобы физическая боль хоть немного заглушила ту другую, которая разъедала его изнутри, как кислота. Его лицо, обычно такое круглое, доброе, с вечной улыбкой, сейчас было серым, осунувшимся, и под глазами залегли глубокие тени, которые делали его старше, тяжелее, почти чужим. Он пытался улыбнуться, когда увидел Дай Мубая и Чжу Чжуцин, но улыбка вышла кривой, дрожащей, и он сам это понял, поэтому быстро опустил голову и начал рыться в мешке, чтобы скрыть то, что творилось в его глазах.
Оскар шёл следом, держа в руках небольшой деревянный ящик с эликсирами — те немногие, что удалось восстановить за ночь, те, которые он варил до самого рассвета, не смыкая глаз, потому что знал: если он остановится, если позволит себе подумать о том, что происходит, то просто сломается. Его руки, всегда такие ловкие, такие уверенные, сейчас слегка дрожали, и он то и дело поправлял крышку ящика, словно боялся, что содержимое может выпасть, разбиться, исчезнуть. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах, обычно таких тёплых, сейчас стояла пустота — не та, мёртвая, которая была у Брана, а другая, живая, но полная такой усталости, что казалось, он вот-вот упадёт.
Чжао Уцзы замыкал группу. Он шёл молча, с прямой спиной, с суровым, каменным лицом, но в его глазах, всегда таких холодных и требовательных, сейчас было что-то новое — усталость воина, который видел слишком много смертей, слишком много потерь, слишком много моментов, когда сильные люди ломались, и ничего нельзя было сделать. Он нёс на плече свёрток с защитными артефактами и несколько свитков с рунами, которые он сам нарисовал ночью, чтобы укрепить барьеры вокруг поляны. Он не улыбался. Не говорил лишних слов. Он просто был здесь, и его присутствие, тяжёлое, надёжное, как скала, было тем, что держало всех на ногах.
Дай Мубай кивнул им, когда они подошли.
— Ночь прошла спокойно, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим, но в нём чувствовалась усталость. — Бран шевелился пару раз. Губы двигались, словно пытался что-то сказать. Кольца пульсировали сильнее, чем вчера. Но он не открыл глаз.
Чжу Чжуцин добавила, почти неслышно:
— Он зовёт её. Иногда. Тихо. Как во сне.
Ма Хунцзюнь замер. Его руки, державшие мешок, дрогнули, и он быстро поставил его на землю, чтобы никто не увидел, как они трясутся. Он попытался улыбнуться — своей обычной, широкой, добродушной улыбкой, которая всегда разряжала обстановку, но на этот раз улыбка вышла кривой, болезненной, и он сам это понял, поэтому быстро отвернулся и начал доставать еду, бормоча что-то под нос, чтобы заполнить тишину.
— Я принёс лепёшки, — сказал он, и его голос, обычно такой громкий, такой весёлый, сейчас звучал хрипло, с надрывом. — Свежие. Повара в замке сказали, что это с мёдом и орехами. Серана… она любила такие. Говорила, что они напоминают ей о доме. О том, как мать пекла…
Он замолчал. Голос сорвался. Он стоял, сжимая в руках лепёшку, и его плечи, широкие, сильные, вдруг начали дрожать. Он пытался сдержаться — сжимал челюсти так, что мышцы на лице выступили, но слёзы уже текли по его щекам, горячие, солёные, и он не мог их остановить.
— Чёрт… — прошептал он, и его голос сломался окончательно. — Я не могу… я не могу так… Она была… она была нашей… а мы… мы просто стоим здесь и ждём, когда он проснётся… а если он не проснётся? Если он тоже… если мы потеряем и его…
Оскар, стоявший рядом, молча поставил ящик с эликсирами на землю и обнял Толстяка. Он не говорил ничего — просто обнял его, прижал к себе, и его руки, тонкие, но сильные, дрожали так же сильно, как и у Ма Хунцзюня. Они стояли так, два друга, два брата, которые потеряли сестру и теперь боялись потерять ещё и брата, и в этом молчаливом объятии было больше боли, чем в любых словах.
Чжао Уцзы подошёл ближе. Он не обнимал. Он просто положил свою тяжёлую, мозолистую руку на плечо Ма Хунцзюня и сжал — не сильно, но уверенно, как отец, который хочет сказать сыну, что он здесь, что он не даст упасть.
— Я видел такое, — сказал Чжао Уцзы, и его голос был низким, хриплым, но в нём не было жалости — только понимание. — После больших потерь. После боёв, где мы теряли половину отряда. Люди ломались. Не сразу. Не с криком. А тихо. Внутри. Они переставали есть, переставали спать, переставали говорить. Они просто… уходили в себя. Как Бран сейчас. Но некоторые возвращались. Те, у кого был якорь. Те, у кого были люди, которые не сдавались. Те, кто знал, что их ждут.
Он замолчал, глядя на Брана, и его рука всё ещё лежала на плече Ма Хунцзюня.
— У него есть якорь, — продолжал Чжао Уцзы. — У него есть вы. У него есть мы. У него есть она. Даже мёртвая, она всё ещё держит его здесь. Дайте ему время. Дайте ему тишину. И не теряйте веру. Потому что если вы потеряете веру — он почувствует это. И тогда уже никто не сможет его вытащить.
Ма Хунцзюнь кивнул. Он вытер лицо рукавом, шмыгнул носом и попытался улыбнуться — на этот раз получилось чуть лучше, чуть теплее.
— Я… я просто… — начал он, но голос снова дрогнул. — Она всегда дёргала меня за косичку. Говорила, что я слишком толстый для такого имени. А теперь… теперь её нет. И я… я не знаю, как жить с этим.
Оскар обнял его сильнее.
— Мы тоже не знаем, — прошептал он. — Но мы будем учиться. Вместе.
Чжао Уцзы проверил барьеры. Он прошёл по периметру поляны, касаясь рун, которые были нанесены на деревья и камни, и его пальцы, грубые, мозолистые, оставляли слабый след духовной силы. Барьеры были крепкими. Они держали. Но он знал — если Бран снова сорвётся, если тени вернутся, то эти барьеры могут не выдержать. Он вернулся в палатку, сел на табурет у входа и просто смотрел на Брана.
День тянулся медленно. Ма Хунцзюнь пытался шутить — рассказывал старые истории из академии, вспоминал, как Серана заморозила его эликсиры, как Оскар однажды перепутал ингредиенты и все ходили с синими волосами неделю. Но шутки выходили вымученными, и он сам это понимал, поэтому вскоре замолчал и просто сидел, глядя на Брана, и в его глазах, всегда таких весёлых, сейчас стояла такая боль, что хотелось отвернуться.
Оскар молча разливал эликсиры. Он капал их Брану на губы, на запястья, на лоб — те, что могли восстановить силы, успокоить разум, помочь телу бороться. Он не говорил. Он просто работал. Его руки дрожали, но он не останавливался.
Чжао Уцзы иногда выходил наружу, проверял барьеры, смотрел на лес. Он не говорил много. Но его присутствие было тяжёлым, надёжным, как скала, за которой можно спрятаться от бури.
Ночь пришла тихо. Бран лежал спокойно. Его кольца пульсировали ровно, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то живое, что-то, что обещало, что он скоро вернётся.
Ма Хунцзюнь, Оскар и Чжао Уцзы сидели рядом с ним. Они не спали. Они ждали.
Утро пятого дня в палатке встретило их не ярким, бодрящим светом, который обычно пробуждает надежду в сердце, а мягким, рассеянным сиянием, что пробивалось сквозь плотный полог деревьев, создавая внутри пространства полумрак, в котором каждый предмет казался чуть размытым, чуть нереальным, словно мир вокруг всё ещё колебался между сном и явью, между прошлым, полным потери, и будущим, которое пока не решалось проявить себя полностью. Оскар, Ма Хунцзюнь и Чжао Уцзы стояли у входа, их силуэты в этом приглушённом освещении казались тяжёлыми, почти высеченными из камня усталости, когда полог палатки внезапно откинулся, и внутрь вошли Тан Сань и Флендер — первый шагнул уверенно, но с заметной тяжестью в плечах, его лозы едва заметно шевелились вокруг рук, словно сами чувствовали напряжение момента, а второй вошёл следом, опираясь на посох, его лицо было строгим, но в глазах читалась глубокая, отеческая забота, которая не нуждалась в словах.
Ма Хунцзюнь первым нарушил тишину, его голос, обычно такой громкий, такой полный жизни и шуток, сейчас звучал надломленно, с хрипотцой, которая выдавала, как сильно он сдерживал себя.
— Ночь… она была долгой, очень долгой… — начал он, сжимая в руках пустой мешок. — Бран шевелился несколько раз, не сильно, но заметно — пальцы сжимались, губы двигались, будто он пытался произнести имя, которое мы все боимся услышать снова… его кольца, особенно пятое, пульсировали ярче, чем вчера, словно внутри него что-то боролось, что-то хотело вырваться, но не могло найти дорогу… мы с Оскаром по очереди давали ему эликсиры, те, что удалось восстановить… он глотал, но не просыпался… Чжао Уцзы проверял барьеры каждые пару часов, говорил, что они держат, но если тени вернутся, то… то мы не знаем, что делать…
Оскар стоял рядом, его руки слегка дрожали, и он говорил тихо, почти шёпотом.
— Я добавил в последний отвар корень лунной травы и каплю серебряного нектара… — произнёс он. — Это должно было помочь ему восстановить духовную силу, хоть немного… но… но я видел, как его лицо иногда искажалось, словно он видел что-то внутри себя, что-то, что мы не можем увидеть, и тогда его дыхание становилось прерывистым, и я боялся, что если я отойду хоть на шаг, то потеряю его… мы говорили с ним, даже если он не отвечал, рассказывали ему о том, как все ждут, как Девятка не сдаётся, как Серана… как она бы хотела, чтобы он вернулся… и в эти моменты мне казалось, что его пальцы слегка сжимают мою руку, совсем слабо, но достаточно, чтобы я понял — он слышит…
Чжао Уцзы, стоявший чуть поодаль, молчал дольше всех. Когда он наконец заговорил, его голос был низким, басовитым.
— Он держится, — сказал Чжао Уцзы. — Не так, как мы привыкли видеть в нём силу, а по-другому — тихо, упрямо, как человек, который потерял часть себя, но отказывается отпускать остальное… я видел такое у бойцов после тяжёлых потерь. Они уходили в себя, запирались там, где никто не мог достать. Но некоторые возвращались. Те, у кого был якорь. Мы сделали всё, что могли за эту ночь. Теперь ваша очередь.
Когда Оскар, Ма Хунцзюнь и Чжао Уцзы ушли, в палатке стало тише. Тан Сань сел на табурет у лежанки, Флендер расположился напротив. Некоторое время они молчали, просто глядя на Брана.
— Ты сделал правильно, — наконец произнёс Флендер, и его голос был тихим, но твёрдым. — Удар рукоятью Молота. Ты не убил его. Ты остановил его. Если бы ты не сделал этого, тени бы вырвались полностью, и тогда… тогда мы потеряли бы не только Брана. Мы потеряли бы всех, кто был в замке.
Тан Сань опустил голову. Его руки сжались в кулаки.
— Я ударил его, — прошептал он, и голос дрогнул. — Я поднял Молот на своего брата. На того, кто стоял рядом со мной в самых страшных битвах. На того, кто потерял… её… и я… я ударил его. Что если я сломал его?
Флендер положил руку ему на плечо.
— Ты не сломал его, — сказал Флендер. — Ты спас его. Я видел, как тени выходили из него. Если бы ты не остановил его тогда… мы бы потеряли всех. Ты поступил как лидер. Как брат. И Бран… он знает это. Даже сейчас, в этом сне, он знает.
Тан Сань поднял голову. В его глазах стояли слёзы.
— А если он не простит? — спросил он, и голос сорвался.
— Тогда ты примешь это, — ответил Флендер. — Ты примешь его боль. Ты будешь рядом. Потому что именно так и рождается настоящая семья. Не в лёгкие дни. А в те, когда всё рушится, и ты всё равно остаёшься.
Они замолчали. В палатке было тихо. Только дыхание Брана, ровное, поверхностное, нарушало эту тишину.
День тянулся медленно. Солнце поднималось всё выше, заливая поляну тёплым, золотистым светом. Тан Сань сидел у лежанки, держа Брана за руку, и говорил с ним — тихо, почти шёпотом, рассказывая о прошлом, о тех днях, когда они только познакомились, о том, как Бран впервые улыбнулся, о том, как они вместе сражались, о том, как Серана смотрела на него, и в её глазах была любовь, которая не нуждалась в словах.
Флендер иногда выходил наружу, проверял барьеры, смотрел на лес. Он не говорил много. Но его присутствие, тяжёлое, надёжное, было тем, что держало Тан Саня на ногах.
К середине дня, когда солнце уже стояло высоко, Бран вдруг зашевелился. Сначала это было едва заметное движение — его пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть дрогнули. Потом его голова повернулась на подушке, и его губы, сухие, потрескавшиеся, шевельнулись.
Бран открыл глаза.
Сначала его взгляд был мутным, расфокусированным. Он моргнул несколько раз, пытаясь сосредоточиться. Увидел Тан Саня. Увидел Флендера. И в его глазах, серых, усталых, мелькнуло узнавание.
— …Спасибо… — прошептал он слабым, хриплым голосом. — …за то, что остановил…
Тан Сань сжал его руку.
— Ты бы сделал то же для меня, — ответил он, и голос дрогнул. — Ты бы остановил меня. Потому что мы — братья. Потому что мы — Девятка. И мы не оставляем своих.
Флендер поднёс кружку с водой к губам Брана. Бран пил медленно, с трудом, но жадно.
— Где… — прошептал он. — Где… Серана?
Тишина повисла тяжёлая, давящая.
— Она ушла, — сказал Флендер тихо, но твёрдо. — Но она не оставила тебя. Она внутри тебя. В твоём пятом кольце. В твоей памяти. В твоей любви. Она ждёт, когда ты вернёшься к нам. Полностью.
Бран закрыл глаза. Одна слеза скатилась по его щеке.
Остаток дня Бран просто лежал, приходя в себя. Он не говорил много — силы ещё не вернулись. Но он слушал. Слушал, как Тан Сань рассказывает ему о Девятке, о том, как они ждут его, как они верят в него. Слушал, как Флендер говорит о будущем, о совете, о планах. Слушал, и в его глазах, серых, усталых, постепенно появлялся свет — слабый, робкий, но живой.
Тан Сань сидел рядом, держа его за руку, и в его сердце теплилась надежда.
Флендер стоял у входа в палатку, когда первые лучи солнца, ещё робкие и неуверенные, начали пробиваться сквозь густую листву старых дубов, окрашивая поляну в мягкие, приглушённые тона золота и охры, и в этом свете его лицо, изборождённое глубокими морщинами, которые появились не от возраста, а от бесконечных ночей, проведённых в раздумьях о тех, кого он не смог уберечь, казалось особенно усталым, но в то же время исполненным тихой, непоколебимой решимости. Он держал в руке небольшой свиток, запечатанный простой восковой печатью с символом академии Шрек, и, повернувшись к Ветру, который лежал у его ног, серебристая шерсть которого в утреннем свете отливала лунным блеском, тихо, но твёрдо произнёс: «Беги к замку. Найди учителей и Девятку. Скажи им, что Бран очнулся. Что он жив и в сознании. Пусть приходят. Но не все сразу — пусть приходят по очереди, чтобы не перегружать его. Это важно». Волк поднял голову, его жёлтые глаза с вертикальными зрачками встретились с глазами Флендера, и в этом взгляде было полное понимание, словно животное чувствовало не только слова, но и всю тяжесть момента, всю надежду, которая теплилась в них после долгих дней тьмы. Ветер встал, отряхнулся, и, не издав ни звука, сорвался с места, его мощное тело мелькнуло между деревьями, исчезая в лесу с такой скоростью, что казалось, сама природа расступается перед ним, давая путь к тем, кто ждал этой вести больше всего на свете.
Прошло не больше часа, когда первые шаги послышались на тропе, ведущей к поляне. Сначала пришла Сяо У — она бежала, не жалея сил, её косички растрепались от быстрого движения, а лицо, обычно такое живое и озорное, сейчас было мокрым от слёз, которые она даже не пыталась вытирать, и когда она ворвалась в палатку, её дыхание было прерывистым, а глаза, красные от бессонных ночей, расширились при виде Брана, лежавшего на лежанке с открытыми глазами. Она остановилась на мгновение, словно боялась, что это видение исчезнет, если она сделает ещё шаг, а потом бросилась к нему, упала на колени рядом с лежанкой и обхватила его руками, прижимаясь лицом к его груди, и её плечи задрожали от рыданий, которые она сдерживала все эти дни, но которые теперь вырвались наружу, как река, прорвавшая плотину. «Бран… ты… ты здесь… ты вернулся… я так боялась… так боялась, что ты уйдёшь за ней… что мы потеряем и тебя… не уходи больше, пожалуйста… не оставляй нас… мы не выдержим без тебя…», — шептала она сквозь слёзы, и её голос, обычно такой звонкий и смелый, сейчас был надломленным, полным той детской уязвимости, которую она редко показывала даже самым близким, и в этих словах, в этом дрожащем, прерывистом шепоте было столько любви, столько страха и столько облегчения, что Бран, всё ещё слабый, поднял руку и осторожно положил её на её спину, и это простое прикосновение, это тихое, едва заметное движение заставило Сяо У заплакать ещё сильнее, потому что в нём была жизнь, была теплота, была надежда на то, что всё ещё можно вернуть.
Следом вошёл Дай Мубай, его тяжёлая поступь была слышна даже снаружи, и когда он переступил порог, его широкие плечи заполнили почти весь проём, а лицо, обычно такое гордое и несгибаемое, сейчас было бледным, с тёмными кругами под глазами, которые говорили о том, сколько ночей он провёл без сна, думая о том, как защитить тех, кто остался. Он не бросился к Брану, не обнял его — он просто остановился в двух шагах от лежанки, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах, тёмных и глубоких, как ночное небо, мелькнуло что-то такое, что было больше, чем радость — это было признание, это было уважение, это было тихое, почти братское облегчение. «Ты вернулся», — сказал он низким, чуть хриплым голосом, и эти два слова прозвучали как клятва, как обещание, как то, что он готов был повторить тысячу раз, если потребуется. Чжу Чжуцин вошла следом за ним, почти невидимая в утренних тенях, которые всё ещё цеплялись за края палатки, и её рука, лёгкая и прохладная, коснулась плеча Брана — всего на мгновение, но в этом прикосновении было столько невысказанного, столько той тихой, глубокой преданности, которую она редко показывала открыто, что Бран почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло, и он едва заметно кивнул, не в силах говорить, но понимая всё без слов.
Оскар и Нин Ронрон пришли почти одновременно, их руки были сплетены, как всегда, и когда они вошли, Нин Ронрон не смогла сдержать слёз — они покатились по её щекам, и она, не отпуская руку Оскара, подошла ближе, улыбнулась сквозь них, и её улыбка, дрожащая, но искренняя, была как первый луч солнца после долгой бури. «Ты… ты очнулся… мы так ждали… так боялись…», — прошептала она, и её голос, обычно такой мягкий и добрый, сейчас был полон той хрупкой радости, которая рождается только после настоящего отчаяния. Оскар стоял рядом, его глаза были влажными, и он, не говоря ни слова, протянул Брану маленький флакон с эликсиром, который он приготовил специально для этого момента, и в его жесте, в этой простой, заботливой подаче было столько любви, столько желания помочь, что Бран, всё ещё слабый, едва заметно улыбнулся в ответ.
Ма Хунцзюнь вошёл последним из Девятки, и когда он переступил порог, его лицо, обычно такое круглое и весёлое, сейчас было осунувшимся, но в глазах уже загорался тот самый огонёк, который все так любили. Он попытался пошутить, как всегда, но голос дрогнул на первом же слове: «Ну наконец-то, ты решил проснуться, а то мы уже начали думать, что ты решил поспать подольше, чем все мы вместе взятые…», — сказал он, и его шутка вышла неловкой, но искренней, и в ней, в этой попытке вернуть хоть каплю прежнего тепла, было столько боли и столько надежды, что все невольно улыбнулись, даже сквозь слёзы.
Флендер и остальные учителя пришли чуть позже, их шаги были более размеренными, более тяжёлыми, и когда они вошли, в палатке стало теснее, но никто не жаловался — это была теснота семьи, теснота тех, кто прошёл через огонь и тьму и всё равно остался вместе. Флендер остановился у лежанки, посмотрел на Брана долгим взглядом и кивнул, не говоря ни слова, но в этом кивке было всё — и признание его силы, и облегчение, и тихая гордость за ученика, который не сломался до конца. Юй Сяоган стоял рядом, его посох опирался на стену, и он, глядя на Брана, сказал тихо: «Ты вернулся. Это главное. Остальное… остальное мы восстановим вместе». Лю Эрлун, с красными глазами, но с прямой спиной, просто положила руку на плечо Брана и сжала его, не произнося ни слова, потому что иногда слова бывают лишними, а иногда они просто не могут передать то, что чувствуешь в сердце.
Бран смотрел на них всех — на лица, которые он знал лучше, чем свои собственные, на глаза, полные слёз и надежды, на руки, которые тянулись к нему, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начало зарождаться что-то тёплое, что-то живое, что-то, что напоминало ему о том, зачем он вернулся. Он был слаб, голос его был хриплым и прерывистым, но когда он заговорил, каждое слово давалось ему с трудом, но с такой искренностью, что палатка, казалось, затаила дыхание.
— Спасибо… — прошептал он, и его голос был тихим, но в нём звучала вся та боль, вся та благодарность, вся та любовь, которую он не мог выразить раньше. — Спасибо… что не оставили… что ждали… что верили… я… я думал, что уже не вернусь… но вы… вы были здесь… и это… это держало меня…
Сяо У, всё ещё стоявшая на коленях рядом, обняла его снова, и её слёзы капали на его рубашку, но она улыбалась сквозь них, и эта улыбка, дрожащая, но настоящая, была самым ярким светом в этой палатке. Дай Мубай молча кивнул, его глаза были влажными, но он не отводил взгляда, показывая своей позой, своей силой, что он здесь и никуда не уйдёт. Чжу Чжуцин коснулась его плеча лёгкой, почти невесомой рукой и отошла в тень, но в этой тени она осталась — тихая, незаметная, но всегда рядом. Оскар протянул ему флакон с эликсиром, и его руки дрожали, но улыбка, которая появилась на его лице, была тёплой и искренней. Нин Ронрон улыбнулась сквозь слёзы, её глаза сияли, и она прошептала: «Мы никогда не оставим тебя… никогда». Ма Хунцзюнь, наконец, смог пошутить по-настоящему: «Ну вот, теперь ты обязан нам всем ужином на всю жизнь, понял? И не вздумай опять уходить в тень, а то я сам тебя оттуда вытащу за уши», — сказал он, и его голос, хоть и дрожал, но в нём уже звучал тот самый, знакомый всем юмор, который возвращался медленно, но верно.
День прошёл в тихих разговорах, в поддержке, в тех маленьких жестах, которые говорят больше, чем любые слова. Бран ел медленно, пил воду, которую ему подносили, и с каждой ложкой, с каждым глотком силы возвращались к нему — не сразу, не полностью, но достаточно, чтобы он мог сидеть, чтобы он мог говорить, чтобы он мог смотреть на своих друзей и чувствовать, что он дома. Они рассказывали ему о том, что происходило в замке, о том, как император беспокоился, о том, как Дугу Бо укреплял барьеры, о том, как все ждали вестей. Они не давили на него вопросами о том, что он видел внутри, о тех тенях, о той пустоте — они просто были рядом, и в этом присутствии, в этой тихой, но твёрдой поддержке было всё, что ему было нужно.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие, тёплые тона оранжевого и розового, все начали расходиться, оставляя Брана отдыхать. Последней ушла Сяо У — она осталась дежурить, села рядом с лежанкой, взяла его руку в свою и прошептала: «Я здесь. Спи спокойно. Я никуда не уйду». Бран кивнул, его глаза закрылись, и в этот момент, в этой тишине, в этом тепле её руки, он почувствовал, что впервые за долгое время может по-настоящему отдохнуть.
Утро седьмого дня в палатке началось с того, что воздух внутри стал особенно густым и тяжёлым, словно сама ткань, из которой были сшиты стены убежища, впитала в себя все те невысказанные слова, все те сдержанные слёзы и все те тихие обещания, которые произносились здесь за последние дни, и теперь возвращала их обратно в виде едва уловимого, но давящего ощущения, от которого хотелось либо молчать дальше, либо наконец заговорить в полный голос. Сяо У сидела у лежанки, её спина была слегка согнута от долгого бодрствования, а глаза, красные и опухшие от слёз, которые она позволяла себе только тогда, когда никто не видел, смотрели на Брана с той смесью нежности и страха, которая бывает только у тех, кто уже потерял слишком много и теперь боится потерять последнее, что у них осталось. Её рука всё ещё держала его ладонь — не сильно, но крепко, словно она боялась, что если отпустит хотя бы на мгновение, то он снова ускользнёт куда-то в ту тьму, из которой только начал возвращаться, и в этом простом, почти инстинктивном прикосновении было столько любви, столько отчаяния и столько тихой, упрямой надежды, что казалось, она могла бы удержать его здесь одной лишь силой своего сердца.
Когда полог палатки откинулся, впуская внутрь фигуру Дугу Бо, Сяо У медленно подняла голову, и в её глазах мелькнуло узнавание, смешанное с усталой благодарностью. Дугу Бо вошёл без лишнего шума, его высокая, широкоплечая фигура на мгновение заслонила утренний свет, проникавший сквозь щели, и в этом полумраке его лицо, изборождённое глубокими морщинами, которые появились не от возраста, а от бесконечных лет борьбы с тенями, казалось особенно суровым, но в жёлтых глазах с вертикальными зрачками сегодня читалась не холодная расчётливость, а нечто более глубокое — почти отеческая забота, смешанная с той тяжёлой ответственностью, которую он нёс на своих плечах уже слишком долго. Сяо У встала, не отпуская руку Брана до последнего момента, и её голос, тихий и чуть хриплый от бессонной ночи, прозвучал почти шёпотом:
— Он спал спокойно большую часть времени… просыпался несколько раз, ненадолго… говорил мало, но узнавал меня… его кольца пульсируют ровнее, чем вчера… я… я не хотела уходить, но если вам нужно поговорить с ним наедине…
Дугу Бо кивнул, и в этом кивке было понимание — не формальное, а настоящее, то, которое рождается только между людьми, которые оба знают, что такое сидеть у постели близкого и бояться, что он не проснётся.
— Иди отдохни, девочка, — сказал он мягко, но с той внутренней силой, которая не терпела возражений. — Ты сделала больше, чем могла. Теперь моя очередь побыть рядом.
Сяо У посмотрела на Брана ещё раз, словно пытаясь запомнить каждую черту его лица, каждое движение ресниц, каждое слабое дыхание, а потом, с видимым усилием, отпустила его руку и вышла из палатки, её шаги, лёгкие и почти неслышные, растворились в утреннем лесу, оставляя за собой только лёгкий запах её волос и ту тихую, почти осязаемую тоску, которую она уносила с собой.
Дугу Бо сел на табурет у лежанки, его движения были точными и экономными, как у человека, привыкшего рассчитывать каждое действие, но сегодня в них чувствовалась усталость — не физическая, а та, что накапливается в душе после долгих лет борьбы с тьмой, которая никогда не отступает полностью. Он смотрел на Брана долго, очень долго, и в его жёлтых глазах с вертикальными зрачками мелькнуло что-то очень личное, очень глубокое, то, что он редко позволял себе показывать даже самым близким.
— Император перенёс совет на две недели, — сказал он наконец, и его голос был ровным, но в нём звучала та весомость, которая заставляла слушать даже тех, кто привык не подчиняться никому. — Он понимает, что тебе нужно время. Что всем нам нужно время. Эти две недели мы используем не для праздности, а для восстановления. Для подготовки. Для того, чтобы ты, Бран, смог встать на ноги не только телом, но и духом. Потому что когда совет соберётся, нам понадобится не сломленный ключ, а тот, кто сможет открыть Врата не для Кхтона, а против него.
Бран, лежавший на лежанке, медленно повернул голову. Его глаза, всё ещё серые и усталые, но уже не пустые, смотрели на Дугу Бо с той тихой сосредоточенностью, которая появляется только после того, как человек прошёл через край и вернулся обратно, и в этом взгляде не было страха — только глубокая, почти болезненная решимость. Он попытался приподняться, но силы ещё не вернулись полностью, и он просто кивнул, принимая эту новость, принимая то, что сейчас ему нужно было позволить себе быть слабым, чтобы потом стать сильнее.
— Я буду готов, — прошептал он, и его голос был хриплым, прерывистым, но в нём уже звучала та сталь, которая всегда была частью него, даже в самые тёмные моменты. — Две недели… это время я использую. Я не позволю её жертве быть напрасной. Я не позволю тьме забрать ещё кого-то.
Дугу Бо смотрел на него долго, очень долго, и в его глазах мелькнуло что-то очень редкое — уважение, смешанное с благодарностью. Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, почти интимным, как будто он говорил не с ключом, не с воином, а с человеком, который мог понять ту боль, которую он носил в себе уже много лет.
— Ты помнишь, что я рассказывал тебе когда-то… о своей внучке? — спросил он, и в его голосе прозвучала такая тихая, почти болезненная горечь, что воздух в палатке, казалось, стал тяжелее. — О том, как культисты забрали её у меня. Ты тогда спросил, как всё было. Я не ответил полностью. Не смог. Но сейчас… сейчас, когда ты сам прошёл через это, когда ты сам потерял того, кого любил больше жизни, я расскажу. Без утайки. Потому что ты имеешь право знать, с чем мы имеем дело. Потому что ты имеешь право понять, почему я не остановлюсь, пока последний из них не будет уничтожен.
Бран смотрел на него, не отводя глаз, и в его взгляде не было жалости — только глубокое, уважительное внимание, то самое, которое рождается только между людьми, которые оба познали потерю на самом глубоком уровне.
— Расскажи, — прошептал он, и его голос, хоть и слабый, был твёрдым. — Я хочу знать. Я должен знать.
Дугу Бо кивнул, откинулся на спинку табурета и начал говорить. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась такая глубина боли, такая древняя, выстраданная ярость, что каждое слово казалось высеченным из камня, каждое воспоминание — вырванным из самого сердца.
— Её звали Джейн. Она была моей единственной внучкой. Светлая, умная, с глазами, которые всегда смеялись, даже когда мир вокруг был полон тьмы. Ей было четырнадцать, когда культисты пришли в нашу деревню. Они не искали меня — они искали якорь, артефакт, который мог бы усилить их ритуал. Джейн случайно оказалась рядом. Она пыталась защитить младших детей. Она стояла перед ними, маленькая, хрупкая, но с такой смелостью в глазах, что даже они на мгновение замерли. А потом… потом они схватили её. Не убили сразу. Они хотели, чтобы я увидел. Чтобы я почувствовал. Они привязали её к алтарю в старом храме на окраине деревни. Они резали её медленно, очень медленно, вырезая на коже символы, которые должны были открыть проход для теней. Она кричала. Она звала меня. Она звала мать. Она звала всех, кто мог услышать. А я… я был слишком далеко. Я пришёл, когда всё уже было кончено. Её тело лежало на алтаре, и на лице у неё была не боль — а улыбка. Последняя улыбка. Как будто она знала, что я приду. Как будто она хотела сказать мне, что не сдалась.
Дугу Бо замолчал. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, и в этой тишине, в этой паузе, в этом молчании было столько невыплаканной боли, столько ярости, которую он носил в себе десятилетиями, что воздух в палатке, казалось, стал плотнее. Бран слушал, не прерывая, и в его глазах, серых и усталых, отражалась вся та же боль, которую он сам переживал сейчас, и в этот момент, в этой тихой, почти священной связи между двумя людьми, потерявшими самых дорогих, между ними возникло что-то большее, чем просто уважение — возникло понимание, глубокое, почти кровное, то, которое не требует слов.
— Я нашёл их потом, — продолжил Дугу Бо, и его голос стал ниже, почти рычащим. — Тех, кто это сделал. Я не убил их сразу. Я заставил их почувствовать то же, что чувствовала она. Каждую секунду. Каждую каплю боли. И когда последний из них умер, я понял — этого мало. Потому что Кхтон всё ещё жив. Потому что культ всё ещё существует. Потому что пока он дышит — такие, как Джейн, такие, как Серана, будут умирать. И я не остановлюсь, пока не уничтожу его полностью. Пока не закрою Врата навсегда.
Бран смотрел на него, и в его глазах, в этой серой глубине, загоралась та же решимость, та же тихая, но неумолимая ярость, которая теперь жила в нём рядом с болью.
— Я помогу тебе, — прошептал он. — Я буду готов. Две недели… я использую их. Я вернусь. Полностью. Ради неё. Ради Джейн. Ради всех, кого они забрали.
Дугу Бо кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то очень редкое — уважение, смешанное с благодарностью. Он встал, положил руку на плечо Брана и сжал его — не сильно, но твёрдо, как человек, который передаёт другому часть своей силы.
— Отдыхай. Я вернусь вечером. У меня есть дела в замке — император ждёт отчёта. Но я вернусь. А ты… ты набирайся сил. Нам ещё многое предстоит.
Он ушёл, и его шаги, тяжёлые, но уверенные, растворились в лесу. Бран остался один. Он лежал, глядя на свои кольца, которые медленно вращались вокруг него, и на пустое место рядом — то самое, где когда-то могла бы сидеть Серана, где когда-то могла бы лежать её рука в его руке. Он смотрел на это пустое место, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, теперь жила боль — живая, острая, но уже не убивающая. Он смотрел на кольца, на пятое, чёрное с багровыми прожилками, и шептал, тихо, почти беззвучно, но с такой силой, что эти слова, казалось, могли достичь даже тех, кто ушёл за грань:
— Я обещаю. Я вернусь. Я закончу то, что мы начали. Ради тебя. Ради всех нас.
Через два часа Дугу Бо вернулся, как и обещал. Он вошёл в палатку тихо, но Бран уже спал — глубоко, спокойно, впервые за много дней без кошмаров. Дугу Бо постоял немного, глядя на него, и в его глазах, жёлтых и проницательных, мелькнула тихая, почти отеческая гордость. Он не стал будить. Он просто сел на табурет, положил руки на колени и остался рядом, охраняя этот сон, охраняя эту надежду, охраняя того, кто должен был стать ключом не к разрушению, а к спасению.
Когда Дугу Бо ушёл, в палатке снова стало тихо. Бран лежал с закрытыми глазами, но внутри него, в духовном море, где всё ещё бурлили остатки тьмы, раздались голоса.
— Ты держишься, — сказал Элекс, и в его голосе звучало облегчение, смешанное с гордостью. — Я видел, как ты боролся. Как ты не дал им полностью завладеть тобой. Это было тяжело. Но ты вернулся.
— Ты сильный, сынок, — добавил Хельг, и его голос был тёплым, как отцовская рука на плече. — Боль не уйдёт. Она останется с тобой. Но теперь она не будет тебя ломать. Она будет твоей силой. Как и кольцо, которое она тебе оставила.
— Не забывай, — произнёс генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты не один. Мы здесь. Мы всегда будем здесь. И те, кого ты потерял… они тоже здесь. В тебе. В твоей памяти. В твоей ярости. Используй это. Не дай их жертве стать напрасной.
Бран не ответил вслух. Но внутри, в самой глубине своего существа, он кивнул. Он принял их слова. Он принял их поддержку. И в этот момент, в этой тихой, внутренней тишине, он почувствовал, как что-то внутри него начинает исцеляться — медленно, болезненно, но верно.
Две недели до совета. Две недели до того, как всё изменится. Две недели, чтобы вернуться. Чтобы стать сильнее. Чтобы выполнить обещание.
Глава 78. Голос Сераны (мираж)
Бран открыл глаза в густой, почти осязаемой тишине палатки, где каждый вдох отдавался в ушах так, словно он находился на дне глубокого колодца, вырезанного из самой пустоты. Эта тишина проникала внутрь, заполняя трещины в душе, которые образовались после потери, и делала их ещё глубже, ещё болезненнее. Он лежал неподвижно, чувствуя, как тело превратилось в тяжёлую, неподъёмную массу, где каждая мышца протестовала против малейшего намерения пошевелиться, а в груди разливалась всепоглощающая пустота, будто часть его самого была вырвана с мясом и оставлена где-то там, в том последнем мгновении.
Почему именно она? — думал он, и каждая мысль резала, как нож по открытой ране. — Почему не я? Я должен был защитить её. Я обещал. А вместо этого стоял и смотрел, как она улыбается мне в последний раз, как её глаза наполняются той самой тёплой, спокойной решимостью, которую я так любил. Помню, как она сжимала мою руку, когда мы стояли на краю обрыва после одного из боёв. Её пальцы были холодными от напряжения, но голос — тёплым. «Бран, если однажды мне придётся выбирать между своей жизнью и твоей, я выберу тебя. Без колебаний». Я тогда отшутился, сказал, что мы оба выживем. А она только посмотрела на меня с той тихой улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце. Теперь эти слова вернулись ко мне бумерангом. Она выбрала. И я остался.
Он попытался приподнять руку, и это движение отозвалось острой, тянущей болью в плече и груди. Пальцы лишь слегка дрогнули. В горле пересохло так сильно, что каждый глоток воздуха царапал. Бран лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри раскрывается огромная чёрная пропасть — та самая, которую Серана когда-то заполняла своим присутствием.
Прошёл почти час, когда полог палатки тихо откинулся, и внутрь вошла Сяо У. Она остановилась у входа, собираясь с силами, потом подошла ближе. Её глаза были красными от недавних слёз, но в них горела тихая, упрямая нежность. Сяо У опустилась на колени рядом с лежанкой и осторожно коснулась его лба прохладной ладонью.
— Бран… — прошептала она дрожащим голосом, в котором смешались облегчение, боль и бесконечная забота. — Ты наконец-то проснулся… Я так боялась, что ты снова провалишься в ту тьму и не вернёшься. Не пугай меня больше так, пожалуйста. Я… я уже не знаю, как держаться. Когда я сидела здесь вчера ночью, глядя на тебя, мне казалось, что если ты не откроешь глаза, то и я сломаюсь окончательно. Ты ведь знаешь, как сильно она тебя любила? Как сильно мы все тебя любим?
Сяо У помогла ему сесть, подложив под спину свёрнутые ткани, и начала кормить его тёплым бульоном маленькими ложками.
— Я помню, — продолжила она тихо, — как Серана однажды ночью, когда ты спал после тяжёлого боя, сидела вот так же рядом и гладила тебя по волосам. Её пальцы были такими лёгкими, такими заботливыми. Она сказала мне тогда шёпотом: «Сяо У, если со мной когда-нибудь что-то случится, пообещай, что не дашь ему утонуть в вине и ярости. Он будет винить себя, будет рвать себя на части… но ты не позволяй ему. Потому что он — наше будущее. Он — ключ не только к Вратам, но и к нашему спасению». Я тогда рассмеялась и ответила, что ничего с ней не случится, что вы оба слишком упрямые, чтобы позволить судьбе разлучить вас. А теперь… теперь я здесь и выполняю её просьбу. Но мне так тяжело, Бран. Так тяжело видеть тебя таким… пустым. Скажи мне что-нибудь. Скажи, что ты не собираешься сдаваться. Пожалуйста.
Бран долго молчал, собираясь с силами. Его голос, когда он наконец заговорил, был хриплым и прерывистым.
— Я не знаю, как жить дальше без неё, Сяо У… — произнёс он, и каждое слово давалось с трудом. — Каждый раз, когда я думаю о ней, внутри всё сжимается так, что хочется кричать. Помню, как мы сидели у костра… Она прислонилась ко мне плечом, её волосы пахли дымом и лесными травами. Она тихо сказала: «Знаешь, Бран, даже если весь мир отвернётся от нас, я останусь. Даже если придётся отдать всё, я отдам. Потому что с тобой я чувствую себя живой». А я… я только обнял её крепче и подумал, что никогда не позволю ей уйти. А теперь эти слова эхом возвращаются ко мне каждую ночь. Она отдала всё. Ради меня. И я не смог её остановить. Я чувствую себя виноватым каждую секунду. Если бы я был быстрее, сильнее, умнее… может, она была бы здесь. Может, мы сейчас лежали бы вместе.
Сяо У поставила миску в сторону и взяла его руку в свои ладони, сжимая крепко.
— Ты не виноват, — ответила она твёрдо, хотя голос дрожал. — Она сама выбрала. Она верила в тебя всем сердцем. И теперь эта вера — в тебе. Я вижу, как ты страдаешь. Я сама страдаю так, что иногда не могу дышать. Но мы должны продолжать. Ради неё. Ради всего, за что она боролась. Обещай мне, что хотя бы попробуешь. Обещай, что не уйдёшь вслед за ней.
— Я… обещаю, — прошептал Бран, и в его глазах блеснули слёзы. — Я попробую. Ради неё. Ради тебя. Но это… это так тяжело. Помню, как она смеялась, когда я в первый раз неудачно попытался активировать кольцо и чуть не упал в реку. А теперь… теперь её нет. И я падаю. Каждый день.
Когда Сяо У ненадолго вышла, чтобы принести свежей воды, оставив его одного, это и произошло.
В абсолютной тишине палатки Бран услышал её голос — ясный, живой, знакомый до дрожи.
— Бран… не сдавайся, любимый… Я всё ещё здесь. В тебе. В твоей силе. В твоём сердце… Помни, как мы обещали друг другу никогда не сдаваться…
Он резко дёрнулся, повернул голову так быстро, что в шее хрустнуло, глаза расширились от паники и дикой надежды.
— Серана?! — выкрикнул он хрипло, оглядываясь по сторонам. — Серана, ты здесь?! Ответь мне! Пожалуйста… не уходи снова…
Но ответа не было. Только тишина.
— Нет… нет, этого не может быть… — прошептал он, сжимая виски руками, и его дыхание стало прерывистым. — Ты ушла… Я лично похоронил тебя. Почему я слышу тебя? Почему ты мучаешь меня этой надеждой? Или… или это я сам схожу с ума? Скажи мне правду… Я не выдержу, если это просто моя голова играет со мной злые шутки…
Когда полог откинулся, вошёл Дугу Бо. Он остановился у входа, внимательно глядя на Брана, и в его жёлтых глазах с вертикальными зрачками отразилось понимание — тяжёлое, выстраданное, отеческое.
— Я вижу, что ты не в порядке, — сказал он низким, спокойным голосом, но с глубокой внутренней силой. — Этот взгляд… я знаю его слишком хорошо. Ты услышал что-то, чего нет. Или кого-то.
Бран поднял на него глаза, всё ещё полные смятения.
— Дугу Бо… я слышал её. Только что. Её голос. Она говорила со мной… как будто была здесь, рядом. Я… я схожу с ума?
Дугу Бо медленно подошёл и сел на табурет рядом с лежанкой. Его широкая фигура казалась особенно тяжёлой в этот момент.
— Ты не сходишь с ума, — ответил он тихо, но твёрдо. — Боль делает с нами странные вещи. Она может дать голос тем, кого мы потеряли. Это может быть дар… а может быть и проклятие. Главное — не позволяй этому голосу управлять тобой. Используй его как силу, а не как цепи. Я проходил через это после Джейн. Много ночей я слышал, как она зовёт меня. И каждый раз это разрывало меня заново.
Бран сглотнул, пытаясь успокоить дыхание.
— И как… как вы справились?
Дугу Бо посмотрел в сторону, на мгновение уйдя в свои воспоминания, а потом снова перевёл взгляд на Брана.
— Я не справился полностью. Я просто научился жить с этим. Научился превращать боль в ярость, а ярость — в цель. Послезавтра мы начнём серьёзные тренировки. Не лёгкие упражнения, а настоящую работу. Тело, дух, кольца — всё. Ты должен встать на ноги, Бран. Не ради меня. Не ради императора. Ради неё. Ради того голоса, который ты сейчас слышишь. Пусть он ведёт тебя вперёд, а не назад.
— Я боюсь, что если начну тренироваться… я снова услышу её и сломаюсь посреди упражнения, — честно признался Бран.
— Сломаешься — я подниму, — ответил Дугу Бо без колебаний, и в его голосе прозвучала железная уверенность. — Я буду рядом. Каждый день. Мы пройдём через это вместе. С послезавтрашнего дня начинаются серьёзные тренировки. Ты должен восстановить не только тело, но и дух. Держись, парень. Она смотрит на тебя. Даже если это только в твоей голове — пусть смотрит с гордостью.
Дугу Бо положил тяжёлую руку на плечо Брана, сжал его на мгновение и поднялся.
— Отдыхай сегодня. Завтра будет тяжело. Но ты справишься.
Он кивнул и вышел из палатки, оставив после себя тяжёлую, но поддерживающую тишину.
На третий день воздух в палатке стал особенно тяжёлым и спёртым, словно все невысказанные слова и сдерживаемые рыдания предыдущих суток впитались в саму ткань стен и теперь медленно возвращались обратно, давя на грудь с новой силой. Бран сидел на краю лежанки, чувствуя, как каждый мускул в его теле ноет тупой, изматывающей болью, а внутри всё ещё пульсирует та огромная, чёрная пустота, которая не желала затягиваться. Его руки слегка дрожали, когда он пытался сжать пальцы в кулак, и это простое движение вызывало не только физическую слабость, но и глубокое, почти стыдливое раздражение на самого себя — за то, что тело отказывалось слушаться, за то, что разум то и дело возвращался к тем моментам, когда Серана была рядом и одним своим присутствием давала ему сил больше, чем любые тренировки.
Дугу Бо пришёл рано, его шаги были тяжёлыми и уверенными, полными той внутренней мощи, которая не нуждалась в показухе. Он остановился посреди палатки и посмотрел на Брана долгим, пронизывающим взглядом, в котором не было ни жалости, ни снисхождения — только суровая, почти отеческая требовательность, смешанная с пониманием той бездны, через которую сейчас проходил юноша.
— Вставай, — сказал он спокойно, но тон не терпел возражений. — Сегодня начнём с лёгкого. Тело должно вспомнить, что оно живое. Если будешь лежать дальше — окончательно утонешь в этой тишине.
Бран кивнул, с трудом поднялся и последовал за ним на небольшую расчищенную площадку недалеко от палатки. Тренировка начиналась медленно: простые упражнения на восстановление ци, лёгкие растяжки, базовые стойки и медленное движение энергии по каналам. Каждое движение давалось с огромным трудом. Мышцы дрожали, в висках стучало, а в груди то и дело вспыхивала острая боль, словно кто-то вонзал туда раскалённую иглу при каждом резком вдохе.
Во время одной из стоек, когда Бран пытался удержать равновесие на одной ноге, удерживая поток энергии в ладонях, его тело внезапно предало его. Нога подкосилась, колено ударилось о землю, и он едва не упал лицом вниз. В этот самый момент, когда боль и усталость накрыли его с новой силой, в голове прозвучал голос — ясный, тёплый, до боли знакомый.
— Бран… ты справишься. Я верю в тебя. Вставай… Не позволяй слабости победить. Я рядом.
Голос Сераны был таким чётким, таким живым, что у Брана перехватило дыхание. На мгновение ему показалось, что она действительно стоит за его спиной, улыбается той самой ободряющей улыбкой, которую он так любил. Его концентрация полностью рухнула. Руки задрожали сильнее, поток ци в ладонях рассеялся, и он тяжело осел на землю, тяжело дыша и прижимая ладонь к груди.
Дугу Бо мгновенно оказался рядом. Он схватил Брана за плечо сильной рукой и рывком поднял на ноги, не грубо, но жёстко, по-отечески, без малейшей жалости в движениях.
— Стой! — резко сказал он, голос его прозвучал как удар хлыста. — Не смей уходить в себя прямо посреди упражнения! Я вижу, что ты услышал её. Вижу по твоим глазам. Но если ты сейчас позволишь этому голосу сломать тебя — ты потеряешь не только тело, но и то, что от тебя осталось. Ты хочешь почтить её память или хочешь утонуть в ней? Выбирай сейчас!
Бран стоял, тяжело дыша, с опущенной головой, и в его глазах смешались боль, вина и ярость на самого себя.
— Я… я услышал её так ясно, — прошептал он дрожащим голосом. — Она сказала, что верит в меня… Что она рядом. И на мгновение я поверил. Я подумал, что если обернусь… она будет там. А потом… потом понял, что это не так. И всё внутри рухнуло.
Дугу Бо не отпустил его плечо. Он держал крепко, передавая свою силу через это прикосновение.
— Это нормально, — сказал он уже мягче, но всё ещё твёрдо. — Боль всегда говорит с нами голосами тех, кого мы потеряли. Но ты не должен позволять ей управлять твоим телом во время тренировки. Ты должен научиться слышать её и при этом оставаться здесь, в реальности. Иначе эти две недели пройдут впустую, и на совете ты предстанешь не воином, а тенью самого себя.
Они продолжили тренировку, но уже медленнее. Дугу Бо корректировал каждое движение, иногда поправляя позу Брана своей тяжёлой рукой, иногда просто стоя рядом и наблюдая. К концу дня Бран был полностью вымотан, но в его глазах впервые за долгое время появилось что-то похожее на искру жизни.
Вечером, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, Дугу Бо снова пришёл в палатку. Он сел напротив Брана, и между ними повисла та тяжёлая, но необходимая тишина, которая обычно предшествует важным разговорам.
— Сегодня ты сделал первый настоящий шаг, — начал Дугу Бо низким голосом. — Пусть и болезненный. А теперь послушай меня внимательно. Совет, который скоро соберётся, будет одним из самых важных за последние десятилетия. Уже сейчас по зову императора начали прибывать серьёзные силы. Глава школы Семи Сокровищ Нин Фэнчжи уже прибыл со своими лучшими людьми. Этот человек не просто политик — он один из самых влиятельных мастеров духа на континенте. Его поддержка или нейтралитет могут сильно повлиять на исход.
Дугу Бо сделал паузу, давая Брану время осмыслить.
— Также прибыли Титулованный Доуло Костей Гу Жун и Титулованный Доуло Меча Чэнь Синь, дяди Нина Фэнчжи. Эти двое — легенды. Они редко появляются вместе на публике, в основном они защищают стены школы семи сокровищ, но когда это происходит, даже император считается с их мнением. Кости — это несокрушимая защита, а Меч — это чистое разрушение. Они будут смотреть на тебя очень внимательно. Не как на мальчика, потерявшего любимую, а как на Ключ. Как на человека, от которого зависит, откроются ли Врата в нашу пользу или против нас.
Бран слушал молча, но внутри него всё сжималось. Дугу Бо продолжил, его голос стал ещё серьёзнее:
— Прибыли также представители нескольких других влиятельных школ и кланов. Некоторые из них уже имеют своё мнение о культе Кхтона, некоторые — боятся перемен. На совете будут не только слова поддержки. Будут вопросы. Будут сомнения. Будут те, кто захочет использовать тебя в своих целях. Ты должен быть готов. Не только физически. Ты должен быть собран внутри. Потому что если ты дрогнешь — они это увидят. И тогда вся наша борьба может пойти прахом.
— Я понимаю… — тихо ответил Бран, глядя в одну точку. — Но иногда мне кажется, что я не готов. Что без неё я… неполный.
Дугу Бо наклонился чуть ближе, и в его глазах мелькнуло что-то очень личное.
— Ты никогда не будешь полным в том смысле, в каком был раньше. Но ты можешь стать целым по-другому. Через боль. Через память. Через силу, которую она тебе оставила. Именно поэтому эти тренировки так важны. Именно поэтому я буду жёсток с тобой. Потому что на том совете жалости не будет.
В этот момент в палатку тихо вошла Сяо У. Она ничего не сказала, просто села рядом с Браном и обняла его за плечи. Бран долго молчал, а потом, впервые за эти дни, позволил себе тихо заплакать — не громко, не истерично, а тихо, почти беззвучно, прижимаясь к её плечу. Слёзы текли по щекам, смывая часть той тяжести, которая накопилась внутри.
Сяо У просто держала его, гладя по спине, и в этой тишине, в этом простом объятии было больше поддержки, чем в любых словах.
Дни пятый и шестой принесли с собой новую, более глубокую тяжесть, которая поселилась не только в мышцах и костях Брана, но и в самой сути его существа, словно каждая прожитая секунда без Сераны добавляла невидимый вес к тому бремени, которое он уже нёс. Днём Дугу Бо продолжал вести его через лёгкие, но изматывающие физические тренировки — последовательность медленных движений, удержание стоек, циркуляцию энергии по каналам, где каждое неправильное дыхание вызывало острую боль в груди и голове. Дугу Бо был требователен, его голос звучал жёстко, но в нём всегда присутствовала та скрытая забота, которая не позволяла Брану окончательно сломаться. Однако настоящая, самая тяжёлая работа начиналась ночью, когда тело, изнурённое дневными усилиями, наконец проваливалось в сон, а сознание погружалось в безбрежное пространство духовного моря.
В эту ночь, на пятый день, Бран снова оказался там — в бескрайнем, мерцающем пространстве своего внутреннего мира, где воды духовного моря были тёмными, с серебристыми прожилками, а над ними возвышался огромный, покрытый трещинами Престол Мёртвых Душ. Он стоял на берегу, чувствуя, как холодная энергия обволакивает его ноги, и пытался сосредоточиться на восстановлении ци и контроле над кольцами, особенно над пятым — чёрным с багровыми прожилками, которое пульсировало особенно болезненно.
И тогда она появилась.
Сначала как лёгкое мерцание в воздухе, а потом — как призрачная, полупрозрачная фигура, сотканная из серебристого света и теней. Серана стояла перед ним, такая же, какой он запомнил её в самые светлые моменты — с мягкой, ободряющей улыбкой на губах, с тем самым взглядом, в котором всегда было столько любви и веры. Она медленно подошла ближе, и её призрачная рука поднялась, коснувшись его щеки. Прикосновение было холодным, но удивительно нежным, словно лунный свет, обволакивающий кожу.
— Бран… — произнесла она мягко, и её голос звучал так реально, так близко, что у него перехватило дыхание. — Ты стал сильнее. Я вижу это. Не бойся боли. Она — часть нас.
Бран замер, его сердце бешено заколотилось. Он протянул руки и попытался обнять её, прижать к себе, удержать это видение, этот мираж, который казался таким настоящим. Его пальцы прошли сквозь неё, но на мгновение ему показалось, что он почувствовал тепло её тела.
— Серана… — прошептал он дрожащим голосом, полным отчаяния и надежды. — Не уходи… Пожалуйста, останься. Я не могу без тебя. Я пытаюсь… я тренируюсь каждый день, но каждый раз, когда закрываю глаза, я ищу тебя. Вернись. Хотя бы так. Не исчезай снова…
Призрачная Серана улыбнулась ещё нежнее, её пальцы прошлись по его волосам, и в этом жесте было столько знакомой ласки, что у Брана подкосились ноги. Он упал на колени прямо в духовном море, обхватил руками её талию, пытаясь удержать, не дать раствориться.
— Я здесь, — продолжала она тихо. — Я всегда буду здесь. В твоей силе. В пятом кольце. Используй меня. Не бойся.
Но чем сильнее Бран пытался удержать её, тем быстрее она начала таять. Её фигура стала прозрачнее, улыбка — грустнее. И в этот момент внутри него что-то надломилось окончательно. Сильнейший эмоциональный срыв накрыл его волной — рыдания вырвались из груди, тело начало трястись, а духовное море вокруг забурлило, поднимая высокие чёрные волны. Он кричал, не сдерживаясь, в полный голос, выпуская всю ту боль, которую копил внутри уже много дней.
— Почему ты оставила меня?! — кричал он, слёзы текли по лицу. — Я не просил тебя жертвовать собой! Я хотел прожить жизнь с тобой, а не с твоим призраком! Вернись… пожалуйста… я не могу так… Я ломаюсь каждый раз, когда слышу тебя!
В этот момент в духовном море появились другие фигуры — Элекс, Хельг и генерал Лонг Чэнь. Они материализовались рядом с Престолом, их присутствие было твёрдым и успокаивающим.
— Бран, остановись, — произнёс Элекс твёрдым, но заботливым голосом. — Это не она. Это твоя память. Твоя любовь, принявшая её облик. Если ты будешь пытаться удержать мираж, ты разрушишь себя и своё духовное море.
Хельг подошёл ближе, его фигура излучала отцовскую теплоту.
— Сынок, боль — это не враг. Но если ты будешь цепляться за призрака, как за спасательный круг, ты утонешь. Она оставила тебе силу. Не пытайся вернуть её. Научись нести её в себе.
Генерал Лонг Чэнь стоял чуть поодаль, его осанка была прямой и воинской, голос — строгим, но уважительным.
— Ключ не должен терять контроль. Пятое кольцо — это не только память о ней. Это оружие. Стабилизируй его. Используй её голос как силу, а не как якорь, тянущий тебя на дно.
Бран дрожал, всё ещё стоя на коленях, слёзы продолжали течь, но слова наставников начали проникать сквозь пелену отчаяния. Он медленно разжал руки, позволяя призрачной фигуре Сераны отступить. Мираж улыбнулся ему в последний раз — грустно, но гордо — и начал растворяться.
— Я люблю тебя, — прошептала она напоследок. — Стань тем, кем я верила, что ты можешь стать.
В этот момент Бран почувствовал мощный прорыв. Пятое кольцо вспыхнуло ярче, энергия хлынула по каналам, но цена была высокой — резкая, раскалывающая головная боль пронзила виски, из носа потекла тонкая струйка крови. Духовное море успокоилось, волны улеглись, а Престол засветился чуть ярче.
Когда Бран резко открыл глаза в реальном мире, в палатке было ещё темно. Он тяжело дышал, лицо было мокрым от слёз, а из носа продолжала идти кровь. Рядом сидела Сяо У, которая дёрнулась от его резкого движения и теперь держала его за руку.
— Бран… — тихо сказала она, вытирая ему лицо чистой тканью. — Ты снова был там? Я видела, как ты дрожал во сне…
Он кивнул, не в силах сразу ответить. Внутри него всё ещё звучал голос Сераны, но теперь он был не таким разрушительным. Более далёким. Более… частью него самого.
На седьмой и восьмой день внутри Брана установилась странная, почти хрупкая тишина — не та, что приносит покой, а та, что следует за сильнейшей бурей, когда всё уже разрушено, но воздух ещё дрожит от недавних ударов грома. Дневные тренировки с Дугу Бо становились всё более требовательными, тело постепенно начинало вспоминать прежнюю силу, однако душа оставалась открытой раной, которая кровоточила при каждом воспоминании. Именно в такой момент, ближе к вечеру восьмого дня, полог палатки откинулся, и внутрь вошёл Дугу Бо. За ним следовала Лира.
Дугу Бо остановился у входа, его тяжёлая фигура на мгновение заслонила свет, и он посмотрел на Брана долгим, понимающим взглядом.
— К тебе гостья, — сказал он спокойно. — Вы давно не виделись. Думаю, вам есть о чём поговорить. Я оставлю вас.
Он кивнул Лире и молча вышел, оставив за собой лишь лёгкое колебание воздуха. В палатке повисла тишина, густая и наполненная невысказанным.
Лира стояла неподвижно несколько секунд, словно собираясь с духом. Потом медленно подошла ближе и опустилась на колени рядом с лежанкой Брана. Её глаза были полны такой глубокой, искренней боли, что Бран невольно отвёл взгляд — не потому что не хотел видеть, а потому что эта боль была слишком похожа на его собственную.
— Бран… — тихо начала она, и голос её слегка дрогнул. — Я… я не знала, как прийти раньше. Каждый раз, когда пыталась, мне казалось, что я только сделаю хуже. Но сегодня Дугу Бо сам нашёл меня и сказал, что тебе нужно это. Что тебе нужно поговорить с кем-то, кто знал её не меньше, чем ты.
Бран медленно сел ровнее. Его руки слегка дрожали, когда он посмотрел на неё. В этот момент внутри него снова зазвучал голос — тихий, ласковый, но уже привычно болезненный.
— Она всегда хорошо к тебе относилась… Поговори с ней. Ты можешь.
Он вздрогнул, но постарался не показать этого.
— Мама… — произнёс он хрипло. — Я рад, что ты пришла. Правда. После всего, что произошло… я почти ни с кем не мог говорить по-настоящему. Даже с Сяо У я держу часть себя закрытой. А с тобой… с тобой, наверное, можно.
Лира протянула руку и осторожно накрыла его ладонь своей. Прикосновение было тёплым, материнским, полным той безусловной любви и заботы, которую может дать только мать.
Бран сжал её руку сильнее. Его глаза наполнились влагой.
— Я каждый день думаю о ней, мама, — сказал он низким, дрожащим голосом. — Я виню себя. Каждую секунду. Если бы я был быстрее… если бы я нашёл способ защитить её… она была бы здесь. Она всегда защищала меня. Всегда верила в меня, даже когда я сам в себя не верил.
Лира покачала головой, по её щекам тихо потекли слёзы.
— Не надо так, сынок. Она выбрала сама. Я знаю это. Перед тем последним боем она приходила ко мне в комнату. Мы долго говорили. Она сказала: «Если придётся отдать жизнь, чтобы спасти его — я отдам. Без сожалений. Потому что он — это больше, чем просто человек. Он — надежда». Она любила тебя так сильно, что это пугало даже меня. И она не хотела бы, чтобы ты сейчас разрушал себя виной. Она хотела бы видеть тебя сильным.
В этот момент голос Сераны внутри Брана зазвучал снова — чётче, ближе:
— Она права… Не вини себя. Я ни о чём не жалею.
Бран резко вздрогнул, его дыхание сбилось. Лира заметила это и мягко сжала его руку.
— Что? Ты снова слышишь её? — спросила она тихо, без осуждения.
— Да… — прошептал он. — Она говорит со мной. Иногда подбадривает. Иногда… просто напоминает о том, что было. И я не знаю, благословение это или проклятие. Потому что каждый раз, когда я слышу её, мне хочется бросить всё и просто… уйти за ней.
Лира придвинулась ближе и обняла его. Объятие было крепким, тёплым, материнским — тем самым, которое когда-то защищало его в детстве и которое сейчас пыталось защитить уже повзрослевшего сына от невыносимой боли.
— Это не проклятие, — сказала она ему на ухо. — Это часть тебя. Часть её, которая осталась жить в тебе. Я тоже иногда слышу её голос в своих мыслях. Она была для меня почти как дочь. Той, которая могла прийти ко мне в комнату поздно ночью и просто молча посидеть рядом, положив голову мне на плечо. Я скучаю по ней каждый день. Но я знаю — она бы хотела, чтобы мы продолжали. Чтобы мы стояли плечом к плечу.
Они долго сидели так, обнявшись. Потом Лира помогла Брану встать, и они медленно вышли из палатки. Тихая прогулка по лесной тропинке рядом с лагерем стала для них настоящим лекарством. Они шли медленно, рука об руку, и говорили — о прошлом, о настоящем, о том, что ждёт впереди.
— Помню, как она приезжала ко мне в деревню, — сказала Лира с грустной улыбкой. — Привозила тебе гостинцы, которые я готовила. Садилась со мной на крыльце и рассказывала, какой ты стал сильный. Говорила: «Тётушка Лира, ваш сын — настоящий воин. Но иногда ему нужно просто напоминать, что он не один». А я всегда отвечала ей, что она и есть то самое напоминание.
— Я не знал, что вы так много разговаривали… — прошептал Бран.
— Она много о чём говорила, — ответила Лира. — О будущем. О том, как вы вдвоём построите что-то настоящее после войны. О детях… Она мечтала о тихом доме у реки. Говорила, что хочет научить твоих детей тому же, чему научилась сама — не сдаваться.
Бран остановился. Слёзы снова потекли по его лицу.
— Я хотел этого… — сказал он дрожащим голосом. — Я хотел простой жизни с ней. Чтобы больше не было боёв, культов, Врат… Только мы. А теперь… теперь я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя целым.
Лира повернулась к нему и взяла его лицо в свои ладони — материнским, заботливым жестом.
— Ты не будешь целым так, как раньше. Но ты можешь стать сильнее. И я буду рядом. Как мать. Как та, кто тоже очень сильно любил её. Мы не дадим её жертве пропасть зря. Обещаешь?
— Обещаю… — прошептал Бран.
В этот момент голос Сераны внутри него зазвучал в последний раз за этот вечер — мягко и спокойно:
— Спасибо, что поговорил с ней. Я рада.
Бран закрыл глаза и позволил себе ещё немного поплакать на плече матери. В этот вечер между ними укрепилась глубокая, настоящая связь — связь матери и сына, потерявших самого дорогого человека и теперь решивших нести эту потерю вместе.
Девятый и десятый день стали настоящим испытанием на грани безумия. Тело Брана уже немного окрепло после предыдущих тренировок, но душа продолжала кровоточить, и Дугу Бо решил, что пришло время перейти к действительно тяжёлым спаррингам. Утро девятого дня началось с того, что Дугу Бо привёл Брана на большую расчищенную поляну, где воздух казался особенно плотным и тяжёлым.
— Сегодня будем работать по-настоящему, — сказал Дугу Бо, становясь напротив него. — Никаких лёгких упражнений. Полный контакт. И я хочу, чтобы ты использовал пятое кольцо. То самое, что получено от её жертвы. Покажи, на что способно «Чёрное кольцо Жертвы». Я должен увидеть, как ты с ним работаешь.
Бран кивнул, хотя внутри всё сжалось. Он глубоко вдохнул и активировал пятое кольцо. Чёрное кольцо с багровыми прожилками появилось вокруг его тела и начало медленно вращаться вместе с остальными кольцами, излучая тяжёлую, пульсирующую энергию. Боль от активации была острой, словно кто-то вонзил раскалённые иглы в позвоночник.
Они начали спарринг. Дугу Бо атаковал жёстко, но контролируемо — мощные удары, быстрые перемещения, подавляющее давление ци. Бран защищался, но с каждым обменом ударами в его голове всё громче звучал голос Сераны.
— Бран… используй мою силу. Не бойся, — сначала шептала она мягко.
Но чем глубже Бран погружался в бой, тем сильнее он сознательно вызывал воспоминания о её смерти. Он вспоминал её последнюю улыбку, как её тело обмякло в его руках, как жизнь уходила из неё. Ярость поднималась внутри огромной, неконтролируемой волной.
— Ты мог меня спасти… Почему ты не смог? — вдруг обвиняюще прозвучал её голос, и Бран на мгновение потерял концентрацию.
Дугу Бо воспользовался этим и нанёс мощный удар, от которого Брана отбросило назад. Он быстро встал, но кольца вокруг его тела начали вращаться быстрее и хаотичнее.
— Не отвлекайся! — рявкнул Дугу Бо. — Используй кольцо полностью!
Бран зарычал и глубже активировал пятое кольцо. Сначала проявился Престол — «Печать Самоотречения». Он сознательно пожертвовал частью своей жизненной силы, и вся его фигура вспыхнула тёмной энергией. Затем открылись Врата — «Врата Крови». Багровый свет хлынул из вращающегося кольца, и Бран начал открывать проход, призывая силу мёртвых.
Голос Сераны стал ещё громче, буквально разрывая сознание:
— Да! Используй меня! Я отдала всё ради этого! Не останавливайся!
А через секунду тон резко изменился:
— Но ты же обещал защитить меня… Почему ты открыл Врата слишком поздно?
Бран потерял контроль. Его глаза начали светиться багровым, пятое кольцо вокруг тела закрутилось с бешеной скоростью. Врата в духовном море распахнулись намного шире, чем нужно. Энергия хлынула неуправляемым потоком. Тени мёртвых начали материализовываться вокруг поляны, воздух задрожал, и реальность стала трещать по швам.
— Хватит! — прогремел Дугу Бо.
Он мгновенно сократил дистанцию и ударил Брана открытой ладонью точно в центр груди — мощным, подавляющим ударом, наполненным собственной ци. Этот удар был направлен не на причинение вреда, а на принудительное закрытие каналов. Брана отбросило назад, он упал на колени, кашляя кровью, а кольца вокруг его тела начали замедлять своё хаотичное вращение. Дугу Бо тяжело дышал, стоя над ним.
— Ты едва не открыл Врата полностью, — сказал он жёстко, но с заметной тревогой в голосе. — Ещё чуть-чуть — и ты бы потерял контроль над призывом. Пятое кольцо слишком сильно связано с ней. Ты не должен использовать его через ярость и вину. Только через принятие. Иначе оно сожжёт тебя изнутри раньше, чем это сделает Кхтон.
Бран сидел на земле, тяжело дыша, по его щекам текли слёзы ярости и бессилия.
— Я хотел почувствовать её силу… — прохрипел он. — Я думал, если вспомню тот момент… я стану сильнее. А вместо этого… я чуть не уничтожил всё вокруг.
Вечером, когда Бран вернулся в палатку полностью вымотанный, там уже ждала Сяо У. Она молча помогла ему сесть, вытерла кровь с лица и села рядом, обняв его за плечи.
— Я видела, как ты тренировался сегодня, — тихо сказала она. — Ты снова был на грани. Я боюсь, Бран. Каждый день я боюсь, что ты потеряешь себя.
Бран долго молчал, а потом крепко обнял её в ответ.
— Я клянусь, Сяо У… — сказал он дрожащим, но твёрдым голосом. — Я не позволю этому случиться. Я буду сильнее. Я научусь контролировать это кольцо. Ради неё. Ради всех вас.
Но внутри его головы снова зазвучал голос Сераны — тихий, почти шёпот:
— Ты обещаешь… Но сможешь ли сдержать слово на этот раз?
Бран закрыл глаза, чувствуя, как сомнения впиваются в душу острыми когтями. Разговор с Сяо У продолжался долго — она делилась своими страхами, говорила, как ей тяжело видеть его таким, а он пытался её успокоить. Но голос в голове не умолкал, продолжая сеять семена сомнения даже в самые искренние клятвы.
Одиннадцатый и двенадцатый день стали для Брана временем самого глубокого погружения в себя. Дневные спарринги с Дугу Бо оставались тяжёлыми, но уже не такими разрушительными, как раньше. Тело постепенно привыкало к нагрузкам, однако настоящая работа происходила ночью, когда он погружался в длительную, почти беспрерывную медитацию. В эти часы Бран полностью уходил в духовное море, где проводил долгие часы в работе с кольцами и наследием Мёртвых Душ.
Он сидел в центре палатки в позе глубокой медитации, окружённый медленно вращающимися кольцами. Пятое кольцо — чёрное с багровыми прожилками — вращалось чуть ближе к остальным, пульсируя тяжёлой, живой энергией. С каждым часом медитации мираж Сераны становился всё стабильнее, всё реальнее. Теперь она не появлялась и исчезала, как раньше. Она оставалась рядом надолго, почти как настоящая.
— Бран… — мягко произнесла она, стоя перед ним в духовном море. Её фигура была уже почти плотной, только по краям слегка мерцала серебристым светом. — Когда придёт время совета… что ты скажешь им?
Бран открыл глаза внутри своего внутреннего мира и посмотрел на неё. На этот раз он не бросился обнимать её и не пытался удержать. Он просто смотрел — долго, внимательно, с глубокой, выстраданной нежностью.
— Я скажу им правду, — ответил он тихо. — Что Кхтон — это не просто враг, которого можно отогнать. Что он — угроза всему живому. Что мы больше не можем прятаться за стенами академий и империй, надеясь, что буря пройдёт мимо. Что пришло время открыть Врата не для него, а против него. Но… я боюсь, что без тебя мои слова будут звучать пусто. Что я не смогу передать им всю тяжесть того, через что мы прошли.
Серана улыбнулась той самой знакомой улыбкой, от которой у него когда-то замирало сердце. Она подошла ближе и села напротив него на поверхность духовного моря, словно оно было твёрдым.
— Твои слова никогда не были пустыми, — сказала она спокойно. — Ты всегда говорил от сердца. Даже когда боялся. Особенно когда боялся. Помнишь, как ты впервые рассказал мне о Престоле и Вратах? Ты дрожал, но говорил правду. Именно поэтому я поверила в тебя. Ты донесёшь. Я знаю.
Бран опустил взгляд на вращающиеся вокруг него кольца. Пятое кольцо пульсировало особенно сильно, словно реагируя на её присутствие.
— Я разговариваю с тобой так, будто ты живая, — прошептал он. — И мне уже не страшно. Я… я начинаю понимать. Ты не пытаешься меня мучить. Ты просто… стала частью меня. Твоя память. Твоя сила. Твоя любовь. Это не мираж. Это ты — в том виде, в каком можешь остаться.
Серана протянула руку и коснулась его щеки. На этот раз прикосновение было почти тёплым.
— Наконец-то, — тихо сказала она. — Ты начинаешь принимать. Я не вернусь такой, какой была. Но я никогда и не уходила полностью. Я здесь. В этом кольце. В твоей крови. В твоих решениях. Используй меня правильно, Бран. Не как потерю. Как силу.
В этот момент внутри духовного моря появился Элекс. Он стоял чуть в стороне, в виде неплотного силуэта, и наблюдал за ними с усталой, но тёплой мудростью.
— Мальчик, — произнёс он низким, глубоким голосом. — Подойди.
Бран поднялся и подошёл к своему наставнику. Серана осталась сидеть неподалёку, спокойно наблюдая.
— Я слушаю тебя, Элекс, — сказал Бран.
Элекс посмотрел ему прямо в глаза — долго и проникновенно.
— Ты наконец понял самое важное. Потерю нельзя просто отбросить в сторону. Её нужно принять и сделать своей частью. Многие ломались именно потому, что пытались бежать от боли. Ты же начинаешь превращать потерю в наследие Мёртвых Душ. Это и есть настоящий путь. Нести всех, кого любил. Нести их боль, их мечты, их силу. И идти дальше.
— Но как… как нести её и при этом не сходить с ума? — спросил Бран, и в его голосе всё ещё звучала боль. — Иногда её голос обвиняет меня. Иногда поддерживает. Иногда я просто… хочу, чтобы она замолчала, потому что слишком больно.
— Это нормально, — ответил Элекс. — Боль не исчезнет. Она станет частью тебя, как эти кольца вокруг твоего тела. Главное — чтобы она не управляла тобой. Пусть она закаляет. Пусть делает тебя холоднее и решительнее. Когда придёт время совета, ты должен прийти туда не сломленным юношей, потерявшим любимую. Ты должен прийти как Ключ, который уже прошёл через смерть и вернулся. С её именем на устах и её силой в сердце.
Бран долго молчал. Потом медленно кивнул. В этот момент что-то внутри него действительно сдвинулось. Боль не исчезла, но стала другой — более глубокой, более холодной, более осознанной. Он повернулся к миражу Сераны. Она встала и подошла к нему.
— Я горжусь тобой, — сказала она тихо. — Когда придёт время, говори от всего сердца. А я буду рядом. Невидимая для них, но видимая для тебя.
Бран протянул руку и коснулся её щеки. На этот раз его пальцы не прошли сквозь неё. Они встретили лёгкое сопротивление — тёплое, живое, настоящее.
— Я принимаю тебя, — прошептал он. — Не как призрака. Как часть себя. Спасибо… за всё.
Когда Бран вышел из глубокой медитации, в палатке уже занимался рассвет. Он открыл глаза и медленно встал. Кольца вокруг его тела вращались спокойно и уверенно. В его взгляде больше не было отчаяния. Вместо него появилась холодная, закалённая, почти стальная решимость.
Боль осталась. Но теперь она вела его вперёд.
Тринадцатый и четырнадцатый день этих двух недель стали не просто финалом подготовки, а настоящим переломным моментом, когда всё, что Бран пережил — каждая слеза, каждая ночь без сна, каждая вспышка боли и каждый тихий шёпот миража Сераны — наконец сплелось в нечто цельное, тяжёлое, но уже не разрушающее. Эти дни были наполнены такой плотностью эмоций, такой глубиной внутренних переживаний, что каждый час казался растянутым до предела, словно само время решило дать ему возможность прожить всё до конца, прежде чем наступит завтрашний совет.
Утро тринадцатого дня началось с самой интенсивной и беспощадной тренировки за всё время. Дугу Бо не просто проводил спарринг — он выжимал из Брана последние резервы. Каждый удар, каждое движение требовали полной отдачи. Кольца вокруг тела Брана вращались с такой скоростью, что воздух вокруг него слегка дрожал. Особенно ярко пульсировало пятое кольцо — чёрное с багровыми прожилками, — словно оно чувствовало приближение решающего момента.
— Покажи мне настоящий контроль! — требовал Дугу Бо, нанося мощный удар. — Не позволяй эмоциям управлять кольцами! Ты должен быть хозяином, а не рабом!
Бран защищался и контратаковал, сознательно вызывая воспоминания о Серане, но уже не для того, чтобы утонуть в них, а чтобы использовать их как топливо. Когда он активировал «Печать Самоотречения» и «Врата Крови», вокруг него на короткое мгновение возникли призрачные силуэты павших воинов. На несколько секунд он достиг идеального контроля — все кольца синхронизировались, энергия текла ровно и мощно. Но цена была высокой — тело дрожало от напряжения, а в груди пульсировала острая боль.
После тренировки Бран ушёл в глубокую медитацию. В духовном море он провёл несколько часов, работая с наследием Мёртвых Душ, укрепляя связь со всеми кольцами. Когда он вернулся в реальность, в его глазах уже горела новая, закалённая решимость.
Вечером того же дня в большом центральном шатре состоялась финальная общая встреча всех ключевых союзников. Здесь собрались те, кто завтра должен был стоять плечом к плечу с Браном на императорском совете: Дугу Бо, Сяо У, Тан Сань, несколько старших мастеров духа и представители важных сил. Когда все расселись, Бран медленно поднялся. Впервые за эти две недели он говорил перед ними не как человек, борющийся с горем, а как тот, кто прошёл через него и вышел другим.
Он обвёл взглядом каждого, и его голос, хоть и тихий вначале, постепенно набирал силу. В нём слышались отголоски голоса Сераны — её спокойная уверенность, её вера, её тихая сталь.
— Я знаю, что многие из вас, глядя на меня, видят прежде всего юношу, который потерял самого дорогого человека, — начал Бран, и каждое слово давалось ему с глубоким внутренним усилием. — И это правда. Я потерял. Потерял ту, ради кого был готов на всё. Но эта потеря не сломала меня. Она изменила. Серана не просто ушла. Она оставила мне свою силу, свою веру и своё последнее желание — чтобы мы продолжали бороться. Завтра на совете императора мы будем стоять перед людьми, которые привыкли думать о власти, о балансе, о своих интересах. Мы должны показать им другое. Мы должны показать, что речь идёт не о политике и не о временном союзе. Речь идёт о самом существовании всего, что мы знаем и любим. Кхтон не ведёт переговоров. Он не ищет компромиссов. Он хочет поглотить всё. И если мы не объединимся по-настоящему, всем сердцем, он сделает это.
Бран сделал паузу, собираясь с силами. Его глаза блестели от сдерживаемых эмоций.
— Я не прошу вас верить в меня как в какого-то героя или избранного. Я прошу вас поверить в то, за что мы сражаемся. За тех, кого мы уже потеряли. За тех, кого ещё можем спасти. Я несу в себе память о Серане. Я несу её улыбку, её жертву, её любовь. И я несу её силу. Завтра я буду говорить не только от своего имени. Я буду говорить от имени всех, кто уже не может говорить сам. И я очень надеюсь, что каждый из вас встанет рядом со мной. Потому что только вместе мы сможем открыть Врата не для тьмы, а против неё.
После его речи в шатре долго стояла тишина. Потом Дугу Бо медленно кивнул, а следом за ним — все остальные. В этот момент все почувствовали: Бран действительно вернулся. Не тем же самым, но стал кем-то гораздо большим.
В ночь с тринадцатого на четырнадцатый день они так и сидели у большого костра. Огонь горел ярко, освещая лица тёплым, трепещущим светом. Разговоры текли медленно, но очень глубоко — так, как говорят люди, которые знают, что завтра может всё измениться.
Сяо У сидела рядом с Браном, прижавшись к его плечу, и тихо говорила:
— Сегодня на встрече… ты говорил так, как будто она стояла рядом с тобой. Я слышала её в твоих словах. Её веру. Её силу. Я так горжусь тобой, Бран. Но мне всё равно страшно. Страшно, что завтра всё может пойти не так.
Бран обнял её крепче и ответил низким, спокойным голосом:
— Я тоже боюсь. Но этот страх уже другой. Он не парализует. Он заставляет двигаться вперёд. Я чувствую её рядом. Не как призрака. Как часть себя. И это даёт мне силы.
Дугу Бо, сидевший напротив, протянул руку и положил тяжёлую ладонь на плечо Брана.
— Ты прошёл через то, через что проходят единицы, — сказал он серьёзно. — И ты не просто справился. Ты стал сильнее. Завтра будет тяжело. Там будут те, кто попытается использовать тебя. Те, кто усомнится. Но ты уже готов. Мы все готовы. И мы пойдём с тобой до конца.
Они говорили долго. Вспоминали Серану — её улыбку, её упрямство, её тихую заботу о каждом. Делились страхами, надеждами, воспоминаниями. Каждый вносил в этот вечер свою частичку тепла, свою поддержку, свою веру.
Когда все разошлись спать, Бран остался один. Он поднялся на небольшой холм недалеко от лагеря и встал, глядя в ночное небо. Кольца вокруг его тела вращались медленно и спокойно, особенно ярко светилось пятое.
И тогда она пришла в последний раз за эти две недели.
— Бран… — прозвучал её голос мягко, нежно, с лёгкой грустью прощания. — Ты стал тем, кем я всегда знала, что ты можешь стать. Завтра говори от сердца. Я буду с тобой. Всегда.
Бран закрыл глаза, чувствуя, как по щеке медленно скатилась одинокая горячая слеза.
— Я знаю, — ответил он шёпотом, полным глубокой, выстраданной любви. — Я не подведу тебя. Я закончу то, что мы начали вместе. Я сделаю всё, чтобы твоя жертва не была напрасной. Обещаю. И когда всё закончится… я найду способ сказать тебе спасибо. По-настоящему. Я люблю тебя. Всегда буду любить.
Мираж Сераны улыбнулась ему в последний раз — светло, спокойно, с бесконечной теплотой и гордостью. Потом медленно, очень медленно растворилась в ночном воздухе.
Бран открыл глаза. В них больше не было пустоты и отчаяния. Только глубокая, закалённая в огне боли, непоколебимая решимость.
Две недели закончились.
Завтра — совет императора.
Глава 79. Элекс молчит
Утро пришло в столицу не рассветом, а вспышкой яркого, почти ослепительного света, который пробивался сквозь быстро плывущие по небу облака. Эти облака, лёгкие и стремительные, словно сама природа торопилась куда-то вместе с людьми, то набегали на солнце, погружая город в прохладную, мимолётную тень, то расступались, и тогда свет обрушивался на крыши, на стены, на мостовые с такой силой, что казалось — само небо хочет напомнить: лето в разгаре, жизнь продолжается, несмотря ни на что. В воздухе пахло нагретым камнем, пылью, которую поднимали сотни ног, спешащих к замку, и чем-то ещё — тем особенным, почти забытым запахом, который бывает только в больших городах накануне важных событий. Запахом ожидания.
Бран проснулся не от света — от тишины. Она была неестественной, слишком глубокой для замка, в котором за последние дни собрались сотни людей. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал эту тишину, пытаясь понять, что в ней не так. Потом понял: не было голоса. Элекс молчал. С тех пор, как закончились две недели восстановления, с тех пор, как Бран в последний раз видел мираж Сераны на холме, с тех пор, как Дугу Бо объявил, что совет соберётся сегодня, — Элекс не произнёс ни слова. Бран звал его — мысленно, осторожно, потом настойчивее, — но ответом была только тишина. Даже его присутствие, которое Бран привык ощущать где-то на границе сознания, стало слабее, словно Элекс отошёл куда-то далеко, в самые глубокие слои духовного моря, и не хотел — или не мог — вернуться.
— Он тоже готовится, — сказал Хельг, когда Бран в очередной раз попытался дозваться до наставника. Голос отца звучал спокойно, но в нём чувствовалась тревога. — Совет — это не просто собрание. Там будет столько силы, столько чужих аур, что даже я, находясь внутри тебя, чувствую их приближение. Элекс, наверное, бережёт себя. Или тебя.
— Или боится, — добавил генерал Лонг Чэнь, и в его голосе не было осуждения — только констатация. — Он прожил тысячу лет. Он знает, кто сегодня будет в зале. Возможно, он не хочет, чтобы его присутствие заметили.
Бран не ответил. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа всё ещё хранит следы вчерашней усталости. Тренировки с Дугу Бо вымотали его до предела, но тело, как ни странно, чувствовало себя лучше, чем когда-либо за последние недели. Мышцы ныли, но это была правильная, рабочая боль.
Он встал, подошёл к окну и отдёрнул штору. Яркий солнечный свет ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Облака как раз расступились, и на несколько мгновений весь внутренний двор замка залило золотом — стены, башни, мостовая, всё вспыхнуло, как начищенный до блеска доспех. А потом облака снова сомкнулись, и свет стал мягче, спокойнее, но тепло осталось — летнее, густое, полное жизни.
Бран смотрел вниз и чувствовал, как внутри поднимается странное, почти забытое ощущение. Двор, который ещё вчера был почти пуст — только гвардейцы, слуги да редкие фигуры знакомых мастеров, — сегодня кипел жизнью. Люди текли через ворота сплошным потоком, и Бран, глядя на них сверху, чувствовал, как внутри поднимается странное, почти забытое ощущение. Он уже видел такое — на турнире, когда сотни участников и тысячи зрителей заполнили столицу. Но тогда всё было иначе. Тогда они были просто учениками, просто командой, которая хотела победить. Теперь же каждый из этих людей шёл сюда ради них. Ради него.
Мастера духа — Бран узнавал их по тому, как они двигались, как держали спину, как воздух вокруг них слегка дрожал от невидимой глазу ауры. Они были одеты по-разному: кто-то в дорогих мантиях, расшитых золотом и серебром, кто-то в простых дорожных плащах, потрёпанных долгим путём. Были здесь и те, кто носил доспехи — не парадные, а боевые, покрытые царапинами и вмятинами, оставленными настоящими битвами. Были женщины с посохами и мужчины с мечами, были юноши, которые, возможно, только недавно получили свои первые кольца, и старики, чьи ауры были такими плотными, что даже на расстоянии Бран чувствовал их тяжесть. Они шли — парами, группами, поодиночке, — и все они направлялись к главному входу в замок, где стража проверяла приглашения и пропускала их внутрь.
Ветер, влетевший в открытое окно, был тёплым и пах летом — травой, нагретой землёй, далёкими цветами из императорского сада. Бран глубоко вдохнул, чувствуя, как этот запах проникает в лёгкие, смешиваясь с остатками утренней прохлады. Где-то вдалеке, над крышами города, кружили птицы — ласточки, наверное, — и их крики, тонкие, пронзительные, доносились даже сюда, напоминая о том, что мир за стенами замка всё ещё живёт своей обычной жизнью, не подозревая о том, что сегодня решится его судьба.
— Сколько их? — прошептал Бран, не ожидая ответа.
— Много, — ответил генерал. — Очень много. Я чувствую их ауры даже отсюда. Там есть те, чья сила сравнима с моей. И те, кто сильнее.
Бран смотрел на этот поток, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то новое. Не страх — скорее осознание. Осознание того, что сегодня всё изменится. Что пути назад не будет. Что после этого дня мир, который он знал, станет другим — независимо от того, чем закончится совет.
Он оторвался от окна и начал одеваться. Форма академии Шрек, которую ему принесли накануне, лежала на стуле — тёмно-синяя, с серебряной вышивкой, изображающей дракона и тигра. Она была почти такой же, как та, что он носил на турнире, но на рукавах появились новые знаки — символы всех четырёх стихий и знак империи, который разрешил носить император лично. Бран провёл пальцами по ткани, чувствуя, как она слегка вибрирует от вплетённых в неё защитных рун, и начал одеваться. Каждое движение было медленным, почти ритуальным. Он не торопился. Он знал — когда он выйдет из этой комнаты, начнётся новый этап.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказал он, застёгивая последнюю пуговицу.
Дверь открылась, и на пороге появилась Сяо У. Она была уже одета в такую же форму, и её косички, которые она наконец-то привела в порядок, были аккуратно заплетены. Но глаза — красные, с тёмными кругами — выдавали, что она не спала эту ночь так же, как и он.
— Ты готов? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом.
— Готов, — ответил Бран.
— Тогда идём. Все уже собрались в гостиной. Ждут тебя.
Они вышли в коридор. Замок, обычно такой тихий по утрам, сегодня гудел, как улей. Слуги бегали с подносами, гвардейцы стояли на каждом углу, и их доспехи, начищенные до блеска, отражали солнечный свет, который пробивался сквозь высокие окна. Где-то вдалеке слышались голоса — множество голосов, сливающихся в один непрерывный гул, который проникал сквозь стены и наполнял воздух ощущением надвигающейся бури.
Гостиная, в которой собиралась Девятка, находилась в конце коридора. Когда Бран и Сяо У вошли, все уже были там. Тан Сань стоял у окна, глядя на двор, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели на диване, их плечи касались, и в их молчании было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон стояли у камина — сегодня незажжённого, потому что летняя жара и без того наполняла комнату теплом, — держась за руки, и их пальцы были сплетены так крепко, что, казалось, их невозможно разъединить. Ма Хунцзюнь сидел в кресле, жуя лепёшку, но его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым. Все были здесь. Все, кроме одной.
Пустое место у окна, где всегда стояла Серана, теперь было залито солнечным светом — облака как раз расступились, и золотой луч упал на пол, на стену, на то самое место, где она когда-то стояла, скрестив руки на груди и глядя на мир своими холодными, но такими живыми глазами. Никто не смотрел туда. Но все знали.
Тан Сань обернулся, когда Бран вошёл, и кивнул.
— Все готовы?
— Готовы, — ответил за всех Дай Мубай.
— Тогда идём. Учителя уже ждут внизу.
Они вышли из гостиной и направились к главной лестнице. Солнце снова спряталось за облаками, и коридор погрузился в мягкий, рассеянный свет, в котором лица друзей казались спокойнее, чем были на самом деле. Внизу, в холле, их ждали Флендер, Юй Сяоган, Лю Эрлун, Чжао Уцзы и Дугу Бо. Все пятеро были одеты в парадные одежды, и их лица, обычно такие разные — строгое, задумчивое, суровое, — сейчас были объединены одним выражением: спокойной, уверенной решимостью.
— Девятка в сборе, — сказал Флендер, оглядывая их. — Хорошо. Тогда идём.
Они двинулись через холл, и их шаги, такие разные — тяжёлые, лёгкие, уверенные, осторожные, — сливались в один общий ритм. Впереди были огромные двери, ведущие в главный зал, и за этими дверями уже слышался тот самый гул — гул сотен голосов, сотен аур, сотен судеб, которые сегодня должны были решиться.
Двери открылись.
И Бран шагнул внутрь.
Зал, в который они вошли, не был просто помещением — он был сердцем империи, вырезанным из камня, света и древней, почти осязаемой силы. Высокие своды терялись где-то в полумраке, куда не доставали даже магические светильники, и от этого казалось, что потолка нет вовсе — только бесконечная, уходящая ввысь темнота, в которой, если долго всматриваться, можно было различить слабое, пульсирующее сияние, похожее на биение далёких звёзд. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного камня, отполированного до зеркального блеска, и в этом блеске, в этих глубоких, застывших отражениях, каждый входящий видел себя — но не таким, каким был сейчас, а каким мог бы стать, если бы выбрал иной путь. Это было свойство камня, добытого в Глубинах Бездны много веков назад первыми императорами Тянь Доу, — он не просто отражал свет, он отражал суть. И сейчас, когда солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые окна, падали на эти стены, весь зал наполнялся густым, золотисто-чёрным сиянием, в котором каждое лицо казалось и реальным, и призрачным одновременно.
Вдоль стен, через равные промежутки, стояли массивные колонны из белого мрамора, увитые живыми лозами, которые цвели даже сейчас, посреди лета, и их цветы — тёмно-синие, с серебристыми прожилками — источали тонкий, едва уловимый аромат, от которого мысли становились яснее, а тревога отступала. Эти лозы были посажены ещё в эпоху основания империи, и за тысячу лет они ни разу не увяли, питаясь не водой и не солнцем, а самой духовной силой, которая накапливалась в этом зале поколениями мастеров, советников, императоров. Бран чувствовал эту силу каждой клеткой своего тела — она не давила, не угнетала, а скорее обволакивала, как тёплая вода, проникая сквозь кожу, сквозь мышцы, в самые кости, и где-то глубоко внутри его кольца отзывались на неё лёгкой, почти незаметной пульсацией. Пятое кольцо, чёрное с багровыми прожилками, пульсировало чуть быстрее остальных, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал не голос — ощущение. Тёплое, почти родное. Словно Серана тоже была здесь, в этом зале, среди этих людей, и смотрела на всё теми самыми холодными, но полными любви глазами.
Пол был выложен мозаикой из тысяч крошечных плиток, каждая из которых была своего оттенка — от бледно-голубого до глубокого, почти чёрного индиго, — и все вместе они складывались в гигантское изображение дракона и тигра, застывших в вечной схватке. Этот узор был не просто украшением — он был древней печатью, наложенной на зал первыми императорами Тянь Доу, чтобы сдерживать любые выбросы духовной силы, которые могли бы возникнуть, если бы кто-то из присутствующих потерял контроль. Бран знал об этом из рассказов Юй Сяогана, и теперь, глядя на эту мозаику, он понимал, насколько предусмотрительны были те, кто строил этот дворец. Здесь, в этом зале, даже Титулованный Доуло не мог бы причинить вреда другому — по крайней мере, не выплеском чистой силы. И это осознание, как ни странно, успокаивало.
Над головой, на невидимых нитях, парили флаги. Их были десятки, может быть, сотни — знамёна империй, кланов, великих домов, древних родов, которые существовали на континенте тысячелетиями. Золотой дракон Тянь Доу, главный среди всех, занимал центральное место — его крылья были расправлены, а пасть раскрыта в беззвучном рыке, и от него исходило такое величие, что все остальные флаги, казалось, склонялись перед ним. Серебряный орёл Империи Духа висел чуть ниже, его крылья были сложены, но в изгибе клюва чувствовалась скрытая угроза. Тёмно-синий феникс Западного Королевства, алый пламень Школы Огненного Пути, чёрный цветок на белом поле, скрещённые мечи под короной, волк, воющий на луну — все эти знамёна, собранные здесь, были не просто символами власти. Они были историей. Историей союзов и предательств, войн и перемирий, побед и поражений, которая тянулась через века. И от каждого флага, от каждого знамени исходил свой, уникальный запах — не физический, а духовный, который можно было почувствовать только внутренним зрением: одни пахли железом и кровью, другие — древними книгами и пылью, третьи — лесом, дождём, морем. Всё это смешивалось в один огромный, невыносимый коктейль, от которого кружилась голова и хотелось закрыть глаза, но Бран не закрывал. Он смотрел. Он впитывал. Он запоминал.
Вдоль стен, на многоярусных трибунах, уже собрались люди. Бран не мог сосчитать их всех — слишком много, слишком плотно они сидели, заполняя каждый ярус, каждый проход, каждое свободное место. Здесь были мастера духа, которых он никогда раньше не видел, — сотни, может быть, тысячи, — и от каждого исходила своя, уникальная аура, которая сливалась с аурами других, создавая в воздухе такое плотное, почти осязаемое поле духовной силы, что дышать становилось трудно. Эта сила не была враждебной — она была просто огромной, как океан, который не хочет тебя утопить, но может, если ты забудешь, как плавать. И в этом океане, в этом море аур, были свои течения, свои глубины, свои подводные скалы. Были те, чья сила ощущалась как тёплый, успокаивающий свет — таких было немного, но они были. Были те, чья сила давила, как каменная плита, — эти сидели в основном на верхних ярусах, и их лица, скрытые капюшонами или масками, не выражали ничего. И были те, чья сила пульсировала, как открытая рана, — их было больше всего, и они смотрели на Брана, на Девятку, на учителей с тем самым выражением, которое он уже научился узнавать: любопытство, страх, расчёт.
Бран чувствовал на себе их взгляды. Сотни, тысячи взглядов, которые скрестились на нём в тот момент, когда он переступил порог. Эти взгляды были тяжёлыми, почти физически ощутимыми, и каждый из них нёс в себе что-то своё. Любопытство — кто-то слышал о мальчике с мёртвыми душами и хотел увидеть его своими глазами, убедиться, что слухи не врут. Страх — кто-то боялся его силы, его колец, его связи с Кхтоном, боялся, что он может потерять контроль, как уже было однажды, и тогда никто в этом зале не останется в живых. Расчёт — кто-то уже прикидывал, как можно использовать его в своих целях, как сделать его союзником или, наоборот, как нейтрализовать, если он станет угрозой. Все эти взгляды, все эти мысли, все эти эмоции сливались в один огромный, невыносимый поток, который обрушивался на Брана, пытаясь смять, раздавить, уничтожить. Но он стоял. Он держался. Потому что рядом были они.
Девятка держалась вместе, и это было единственное, что не давало ему упасть. Тан Сань шёл впереди, его спина была прямой, а взгляд — спокойным, но Бран знал, чего ему стоило это спокойствие. Он знал, что внутри Тан Саня сейчас бурлит тот самый холодный, расчётливый гнев, который он научился направлять в нужное русло, но который никогда не исчезал полностью. Дай Мубай и Чжу Чжуцин шли плечом к плечу, и их ауры, такие разные — грубая, звериная сила Белого Тигра и тихая, скользящая тьма Адской Пантеры, — сливались в одну, создавая вокруг них невидимый барьер, который заставлял даже самых любопытных отводить взгляд. Сяо У держалась рядом с Тан Санем, и её глаза, обычно такие живые, сейчас были серьёзными, почти суровыми, но в них, в самой глубине, горел тот самый огонь, который делал её такой сильной. Оскар и Нин Ронрон шли, держась за руки, и их пальцы были сплетены так крепко, что, казалось, их невозможно разъединить, а их ауры — тёплая, золотистая аура поддержки и прохладная, серебристая аура усиления — переплетались, создавая вокруг них мягкое, успокаивающее сияние. Ма Хунцзюнь замыкал строй, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым, а в глазах горел тот самый огонь, который появлялся только перед боем, — огонь Феникса, который сжигает страх и оставляет только решимость.
Учителя шли чуть позади, и их присутствие было как якорь, как скала, за которой можно держаться, когда волны становятся слишком высокими. Флендер, в своём тёмно-синем парадном одеянии, расшитом серебряными драконами, выглядел так, словно сам был частью этого зала — частью его истории, его силы, его древнего, непоколебимого величия. Юй Сяоган, опираясь на посох, смотрел по сторонам, и его глаза, всегда такие умные, такие проницательные, сейчас работали с той скоростью, с какой работает разум стратега, оценивающего поле боя перед решающей битвой. Он уже заметил всё: и то, как распределились силы на трибунах, и то, кто из гостей избегает смотреть в их сторону, и то, кто, наоборот, смотрит слишком пристально. Лю Эрлун шла рядом, и её аура — горячая, почти обжигающая — создавала вокруг неё невидимую стену, которая говорила каждому встречному: «Не подходи». Чжао Уцзы, как всегда, был похож на скалу — неподвижный, массивный, несокрушимый, и его аура, тяжёлая, как сама земля, давила на всех, кто оказывался слишком близко, заставляя их невольно уступать дорогу. Дугу Бо держался чуть в стороне, его жёлтые глаза скользили по залу, оценивая, запоминая, просчитывая. Он был здесь не как учитель — как союзник, как тот, кто знал цену этому совету лучше многих.
Рядом с Дугу Бо стояли ещё двое. Шао Синь — полный, улыбчивый мужчина с красным лицом и добрыми глазами, который когда-то проводил для Девятки тренировки по выживанию. От него исходил слабый, едва уловимый запах трав и свежей выпечки, и, глядя на него, трудно было поверить, что этот человек мог выжить в ледяных пустынях севера и в огненных болотах юга — но именно там он провёл большую часть своей жизни, и именно этому он учил своих студентов: выживать там, где выжить невозможно. Цинь Мин — высокий, худощавый мастер с длинными седыми волосами и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Его глаза, серые, как зимнее небо, смотрели на мир с холодным, аналитическим спокойствием, и в их глубине горел огонь, который не имел ничего общего с теплом, — огонь чистого, незамутнённого интеллекта, способного разложить любую проблему на составные части и найти решение быстрее, чем кто-либо другой. Он преподавал теорию духовной силы и тактику, и его лекции были настолько сложными, что половина студентов засыпала на первых десяти минутах, — но те, кто выдерживал, выходили из академии с таким пониманием законов мироздания, что могли предсказывать действия противника за три хода вперёд.
Все они были здесь — учителя, наставники, те, кто вёл Девятку с самого начала. И глядя на них, Бран чувствовал, как внутри, в той самой пустоте, которую оставила Серана, начинает зарождаться что-то новое. Не надежда — скорее уверенность. Уверенность в том, что они не одни. Что за ними стоит сила, которая не измеряется кольцами и уровнями. Сила, которая рождается из верности, из долга, из любви.
Но были здесь и те, кого Бран не знал.
Первым, на ком остановился его взгляд, был мужчина, стоявший чуть в стороне от основной группы учителей. Ему было около тридцати семи — может, чуть больше, — но в его осанке, в том, как он держал голову, в спокойном, изучающем взгляде тёмных глаз чувствовалось что-то, что отличало его от остальных. Он не суетился, не переговаривался с соседями, не разглядывал зал с любопытством новичка. Он просто стоял, прислонившись плечом к одной из колонн, и смотрел — не на кого-то конкретно, а на весь зал сразу, словно читал его, как открытую книгу. Его тёмные волосы были собраны назад в простой хвост, и в этом хвосте, в том, как небрежно он был завязан, было что-то почти воинское — так обычно носят волосы те, кто привык к долгим переходам и внезапным битвам, и кому некогда заботиться о внешнем виде. Одежда его была скромной — тёмно-синяя мантия без знаков отличия, — но даже без всяких опознавательных знаков от него исходило ощущение спокойной, уверенной силы, которая не нуждается в демонстрации. Эта сила была похожа на глубокую, спокойную воду — она не бурлила, не пенилась, но её глубина ощущалась сразу, как только ты оказывался рядом.
Рядом с ним, лёжа у его ног, расположился волк — огромный, с серебристо-чёрной шерстью, которая в свете магических светильников отливала лунным блеском. Его шерсть была густой и, казалось, слегка светилась изнутри, словно в неё вплели лунный свет — или словно сам зверь был частью ночи, принявшей физическую форму. Волк не спал — его жёлтые глаза были открыты и внимательны, и он, как и его хозяин, смотрел на зал, не проявляя ни страха, ни агрессии. В его взгляде было что-то древнее, почти мудрое, и Бран, встретившись с этим взглядом, на мгновение почувствовал странное родство — словно этот зверь тоже носил в себе частицу тьмы, но не был ею поглощён.
— Это Лин Фэн, — тихо сказал Юй Сяоган, заметив взгляд Брана. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась та особая интонация, которая появлялась у него только тогда, когда он говорил о ком-то, кого действительно уважал. — Преподаватель внешнего двора. Специалист по контролю и поддержке. Недавно вернулся из долгой экспедиции на север — говорят, искал древние руины, связанные с Луной. Его духовный зверь — Лунный волк, видишь? Редкий вид. Очень редкий. Он силён, но держится в тени. Не любит быть в центре внимания. Предпочитает наблюдать. Говорят, он может видеть ауру человека насквозь — не просто чувствовать, а именно видеть, как мы видим цвет или форму.
Бран кивнул, не отрывая взгляда от Лин Фэна. Что-то в этом человеке притягивало его — может быть, та самая спокойная уверенность, которая была сродни уверенности Тан Саня, но другая, более отстранённая. Тан Сань был лидером, который всегда находился в центре, который принимал решения и нёс за них ответственность. Лин Фэн, казалось, был тем, кто предпочитает оставаться на периферии, наблюдать, анализировать — и вмешиваться только тогда, когда это действительно необходимо. И от этого его присутствие ощущалось даже острее, чем присутствие тех, кто стоял на виду.
Лин Фэн словно чувствовал этот взгляд — он повернул голову и посмотрел прямо на Брана. Их взгляды встретились, и на мгновение Брану показалось, что воздух между ними дрогнул. В глазах Лин Фэна не было ни любопытства, ни страха, ни расчёта — только спокойное, изучающее внимание, словно он смотрел не на человека, а на страницу книги, которую собирался прочитать. Лин Фэн не улыбнулся, не кивнул — он просто посмотрел, оценил, запомнил, а потом снова перевёл взгляд на зал. Но этого короткого мгновения хватило, чтобы Бран понял: этот человек — не просто наблюдатель. Он здесь не случайно. И его взгляд, такой спокойный с виду, хранил в себе глубину, которую Бран пока не мог измерить.
— Запомни его, — тихо сказал генерал Лонг Чэнь, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — В нём чувствуется дисциплина. Воинская. Такая бывает только у тех, кто прошёл через настоящие битвы. И не сломался.
Бран хотел ответить, но его взгляд уже скользнул дальше, к следующему незнакомому лицу. Это была женщина — высокая, лет сорока, с серебристыми висками и тяжёлым, почти давящим взглядом тёмных глаз. Она стояла у противоположной стены, скрестив руки на груди, и её поза была такой неподвижной, такой монолитной, что казалось — она не человек, а часть стены, часть самого зала. Её лицо, с резкими, почти мужскими чертами, не выражало ничего — ни интереса, ни скуки, ни тревоги. Только спокойное, абсолютное ожидание. Её аура была плотной, почти осязаемой, и в ней чувствовалось что-то древнее, что-то, что напоминало о земле, о камне, о непоколебимой устойчивости скал, которые стоят тысячелетиями, не замечая ни ветра, ни дождя, ни войн. Эта аура не давила — она просто была, и в этом «бытии» было столько силы, что хотелось отвести взгляд.
Рядом с ней, свернувшись клубком у её ног, лежала черепаха — но не обычная, а огромная, с панцирем, который в свете светильников отливал тёмным металлом, и с глазами, которые смотрели на мир с таким же тяжёлым, оценивающим выражением, как и у её хозяйки. Панцирь черепахи был покрыт глубокими царапинами и вмятинами, и каждая из этих отметин, казалось, хранила историю — удар меча, взрыв, падение с высоты. Но черепаха была жива. И её хозяйка тоже.
— Шэнь Вэй, — снова подсказал Юй Сяоган, проследив за взглядом Брана. — Преподаватель защитных техник. Её духовный зверь — Железная Черепаха. Говорят, она может держать барьер против атаки Титулованного Доуло в течение часа. И она никогда не повышает голос. Никогда. Даже когда её ученики ошибаются. Просто смотрит — и они сами понимают, что сделали не так. Её методы своеобразны. Но те, кто прошёл её обучение, выходят из академии с защитой, которую не пробить ни мечом, ни магией. Она не просто учит ставить барьеры — она учит быть несокрушимым. Изнутри. И это, пожалуй, сложнее, чем любая техника.
Бран почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этой женщине было что-то такое, от чего хотелось стоять ровнее и говорить тише. Он отвёл взгляд — и почти сразу наткнулся на третьего незнакомца.
Это был мужчина — невысокий, с круглым, добродушным лицом, которое, казалось, всегда готово расплыться в улыбке. Он стоял в окружении нескольких молодых мастеров — судя по нашивкам, студентов академии — и что-то им рассказывал, активно жестикулируя, и его голос, хоть и негромкий, был полон такого энтузиазма, что даже стоящие рядом невольно улыбались. Его жесты были быстрыми, точными, и в них чувствовалась та особая, отточенная годами практики лёгкость, которая бывает только у тех, кто привык действовать руками — и действовать быстро. На первый взгляд он казался самым безобидным человеком в этом зале — но Бран уже научился не доверять первому впечатлению. Он присмотрелся и заметил, что воздух вокруг этого человека слегка потрескивает, а его пальцы, когда он жестикулировал, оставляли в воздухе едва заметные следы — тонкие, как паутина, линии электрических разрядов, которые вспыхивали и гасли за долю секунды.
На его плече сидел ястреб — небольшой, с глазами, которые горели чистым, концентрированным светом, и с перьями, которые в свете светильников отливали металлическим блеском. Ястреб не спал — он вертел головой, и его взгляд, острый, как лезвие, скользил по залу, задерживаясь на каждом, кто представлял потенциальную угрозу.
— Вэй Чжун, — сказал Юй Сяоган, и в его голосе прозвучало что-то похожее на усмешку. — Преподаватель атакующих техник. Его духовный зверь — Громовой Ястреб. Если увидишь, что он смеётся, — будь осторожен. Это значит, что он уже всё просчитал и готов к бою. Его ученики выходят из академии с привычкой бить первыми и бить точно. Очень точно. Он учит их не ждать, не сомневаться, не давать врагу ни единого шанса. И, надо сказать, у него это получается.
Бран смотрел на эту троицу — Лин Фэн, Шэнь Вэй, Вэй Чжун — и чувствовал, что они не просто учителя. Они были частью чего-то большего. Частью той самой силы, которую академия Шрек собирала годами, чтобы в нужный момент выставить против тьмы. Каждый из них был уникален — спокойный наблюдатель, несокрушимая защитница, молниеносный атакующий. И то, что они были здесь, сегодня, говорило о многом. О том, что академия не просто поддерживает Девятку — она готова сражаться. До конца.
Юй Сяоган коротко обозначил всех троих, но говорить подробно было не время. Слишком много глаз, слишком много ушей, слишком много тех, кто мог использовать любую информацию в своих целях. Бран понимал это и не задавал лишних вопросов. Он просто запоминал лица, имена, ауры — всё, что могло пригодиться в будущем.
Он оторвал взгляд от незнакомцев и снова оглядел зал. И тут его внимание привлекло отсутствие одного лица. Одного человека, которого он ожидал увидеть среди учителей, но которого не было.
— Учитель Флендер, — тихо спросил Бран, подходя ближе. — А где Му Энь?
Флендер, стоявший чуть впереди, не обернулся. Но его плечи на мгновение напряглись — едва заметно, но Бран, наученный наблюдать за малейшими движениями, заметил это.
— Ушёл, — коротко ответил Флендер. — Давно. Ещё до того, как вы вернулись из первого похода. Собрал вещи и исчез. Никто не знает, куда. Никто не знает, почему. Оставил записку — всего несколько слов: «Я должен найти ответы. Не ищите меня». И всё.
Бран замолчал. Му Энь. Декан академии. Тот самый старик, который принимал у него экзамен — испытание духа, когда Престол и Врата впервые проявились перед всеми. Он помнил его взгляд — острый, пронзительный, который, казалось, видел насквозь, проникал в самую душу и читал там то, чего сам Бран о себе ещё не знал. Он помнил, как Му Энь смотрел на него тогда, в Зале Истины, когда кольца Брана только начинали проявляться, и в этом взгляде было что-то, чего Бран тогда не понял. Что-то, что теперь, спустя месяцы, вдруг обрело смысл. Словно Му Энь знал. Знал, что ждёт Брана. Знал, через что ему придётся пройти. Знал, что однажды он потеряет ту, кого любит, и что эта потеря либо сломает его, либо сделает сильнее. И, возможно, именно поэтому ушёл — чтобы не мешать, чтобы не влиять, чтобы дать событиям идти своим чередом.
— Он был странным, — добавил Флендер. — Всегда. Но он знал больше, чем говорил. Гораздо больше. Иногда мне казалось, что он видит будущее — не в деталях, а в общих чертах, как видят очертания берега сквозь туман. Может быть, когда-нибудь ты узнаешь, куда он ушёл. А может быть, и нет. Он не из тех, кто оставляет следы.
Бран кивнул. Пустота, оставленная отсутствием Му Эня, была маленькой, почти незаметной среди всего этого скопления людей, но она была. Как тихий вопрос, на который пока не было ответа. Как недостающая нота в мелодии, которую никто, кроме него, не слышал.
Он снова посмотрел на зал, на сотни лиц, на море аур, на флаги, колонны, лозы. Чужие взгляды со всего зала продолжали давить на него — любопытство, страх, расчёт. Никто не подходил первым. Никто не решался заговорить. Все ждали. Ждали, когда начнётся совет. Ждали, когда Бран скажет своё слово. Ждали, когда решится их судьба.
И в этот момент, сквозь толпу, к ним начали приближаться трое.
Нин Фэнчжи, глава Школы Семи Сокровищ, двигался сквозь толпу с той особой, врождённой грацией, которая бывает только у людей, привыкших к власти, но не раздавленных ею. Его лицо, обычно такое спокойное, такое уверенное, сегодня было другим — на нём лежала тень, которую Бран сразу узнал. Тень потери. Тень боли. Тень того, что нельзя исправить, но можно принять. Нин Фэнчжи не был воином в том смысле, в каком им был Дай Мубай, — он был лидером, стратегом, человеком, который привык думать на несколько шагов вперёд и просчитывать последствия каждого решения. Но сейчас, глядя на Брана, он не просчитывал. Он просто смотрел — и в этом взгляде было что-то очень человеческое, что-то, что роднило его с Браном больше, чем любые слова.
За ним, чуть позади, шли двое — Гу Жун и Чэнь Синь. Костяной Доуло и Титулованный Доуло Меча. Легенды, о которых Бран слышал ещё в академии, но видел лишь мельком, на турнире. Теперь они были здесь — не как зрители, не как гости, а как союзники. Как семья Нин Ронрон.
Нин Фэнчжи остановился перед Браном. Он не стал говорить долгих речей — он вообще не был человеком, который тратит слова впустую. Каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд были выверены, как ходы в сложной стратегической игре. Но сейчас, в этот момент, он отбросил все свои расчёты. Он просто посмотрел на Брана, и в его глазах, глубоких, тёмных, была такая печаль, что у Брана сжалось сердце.
— Я знаю, что ты потерял, — сказал Нин Фэнчжи, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась такая сила, что, казалось, каждое слово высечено из камня. — Моя дочь рассказала мне. Всё. О пещере, о жрецах, о том, как она… о том, как Серана уничтожила свои кольца. Я не буду говорить тебе пустых слов. Не буду говорить, что всё наладится. Не буду обещать, что боль уйдёт. Ты и сам знаешь, что это не так. Но скажу одно: сегодня, когда будешь говорить перед всеми этими людьми — говори правду. Не ту, которую от тебя ждут. Не ту, которая удобна. Не ту, которая понравится большинству. А ту, которую ты знаешь. Ту, ради которой она отдала жизнь. Только правда имеет вес. Всё остальное — пыль.
Бран молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он не мог говорить. Не сейчас. Слова застревали где-то глубоко внутри, и он знал, что если попытается их произнести, то просто сорвётся. Нин Фэнчжи, казалось, понял это без слов. Он кивнул в ответ — коротко, по-мужски, — и отступил на шаг.
Гу Жун, стоявший рядом, долго смотрел на Брана — изучающе, без тени снисхождения. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было похоже на карту прожитых лет, и в каждой из этих морщин, казалось, хранилась история. История битв, потерь, побед и поражений. Его глаза, тёмные и глубокие, как сама земля, смотрели на Брана так, словно он видел не только его внешность, но и то, что скрывалось внутри — все его страхи, всю его боль, всю его решимость. Наконец он заговорил, и его голос был сухим, как треск ломающихся костей:
— Ты держишься. После всего, что случилось, после того, что ты потерял, — ты всё ещё стоишь на ногах. Это уже что-то. Многие на твоём месте уже сломались бы. Я видел таких. Видел, как они падали и не вставали. Видел, как они теряли себя и становились пустыми оболочками, которые только и могли, что убивать. А ты стоишь. Запомни это.
Чэнь Синь, который всё это время молчал, вдруг шагнул вперёд. Он был ниже Гу Жуна, и его лицо, обычно такое незаметное, такое обыденное, сейчас казалось высеченным из того же камня, что и стены этого зала. В его глазах, спокойных и ясных, не было ни печали, ни радости — только глубокое, почти нечеловеческое понимание. Он смотрел на Брана, и в этом взгляде было что-то такое, от чего все слова, которые Бран когда-либо слышал, казались пустыми и ненужными. Наконец он заговорил, и его голос был тихим, почти без интонации, но каждое слово весило столько, сколько не весили целые речи:
— Сила без потери — просто сила. Ты уже другой. Это видно. Не пытайся быть прежним. Прежнего больше нет. Но тот, кто есть сейчас, — он, возможно, сильнее. Не телом. Не кольцами. А тем, что внутри. Тем, что остаётся, когда всё остальное сгорает.
Он замолчал. И в этой тишине, в этом коротком, но таком глубоком молчании, было больше смысла, чем в любых речах. Потом он повернулся, кивнул Гу Жуну, и они оба направились к Нин Ронрон.
Она стояла чуть поодаль, держась за руку Оскара, и её лицо — бледное, осунувшееся, — хранило следы всех тех ночей, которые она провела без сна, молясь за Брана, за Девятку, за всех, кто был ей дорог. Но когда она увидела, что отец и деды идут к ней, что-то в её лице изменилось. Не улыбка — нет. Что-то более глубокое. Что-то, что было похоже на облегчение. На тихую, спокойную уверенность, что она не одна. Что её семья — и кровная, и обретённая — всегда будет рядом. Гу Жун, подойдя, положил свою тяжёлую, костлявую руку ей на плечо и что-то тихо сказал — Бран не расслышал слов, но увидел, как Нин Ронрон кивнула, и в её глазах, наконец, заблестели слёзы — но это были не те слёзы отчаяния, которые он видел раньше. Это были слёзы благодарности.
Бран смотрел на них, и в этот момент, в этой короткой сцене, он вдруг остро почувствовал то, что чувствовал всегда, но никогда не формулировал словами: сила — это не кольца. Не уровни. Не духи. Сила — это люди, которые стоят рядом. Которые приходят, когда ты падаешь. Которые говорят те слова, которые ты не можешь сказать себе сам. Которые верят в тебя, даже когда ты сам в себя не веришь.
Он оторвал взгляд от Нин Ронрон и её семьи, и в этот момент двери в дальнем конце зала снова открылись.
И вошли они.
Делегация Храма Боевого Духа.
Биби Дун шла впереди. Её походка была плавной, почти царственной, и от неё исходила такая аура, что даже воздух вокруг неё, казалось, сгущался, становился тяжелее. На ней было белое одеяние, расшитое золотом, и каждый стежок, каждая нить, каждый узор на этом одеянии говорили о власти — не той, которую дают по наследству, а той, которую берут сами. Её лицо — прекрасное, с тонкими, почти хрупкими чертами — было спокойным, но в этом спокойствии, в этой ледяной неподвижности таилось что-то такое, от чего у Брана по спине пробежал холодок. Он уже видел это лицо. Видел на турнире, когда она сидела в ложе и смотрела на бои с таким выражением, словно оценивала не бойцов, а инструменты, которые могли бы ей пригодиться. И сейчас это выражение не изменилось.
За ней, на почтительном расстоянии, шли двое. Первый — Хризантема, чьё имя звучало как цветок, но чья аура была похожа на лезвие, скрытое под бархатом. Его лицо, с тонкими, почти женственными чертами, хранило выражение вежливого безразличия, но глаза — холодные, расчётливые — двигались непрерывно, оценивая каждого в зале. Второй — Призрак, чьё присутствие ощущалось как тень, которая следует за тобой, даже когда ты стоишь на свету. Он был высок, и его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но от него исходила такая давящая, удушающая аура, что даже мастера на верхних ярусах, казалось, отодвинулись назад, стараясь оказаться как можно дальше.
А за ними, выстроившись в идеальную линию, шли семеро. Ученики Храма Боевого Духа. Бран не знал их имён, но он чувствовал их ауры — молодые, но уже закалённые, отточенные, как лезвия, которые ещё не обнажили, но готовы обнажить в любой момент. Они шли молча, и их лица, такие же спокойные, как у их лидера, не выражали ничего. Но в их глазах, в этих тёмных, пустых глазах, горел огонь. Огонь веры. Веры в то, что они делают. Веры в то, что их путь — единственно правильный.
Зал замер. Все разговоры стихли. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Тишина, которая наступила, была такой глубокой, такой абсолютной, что в ней можно было услышать биение собственного сердца. Сотни глаз устремились на вошедших, и в этих глазах было всё: страх, уважение, ненависть, любопытство, расчёт. Но никто не произнёс ни слова.
Бран смотрел на Биби Дун, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то новое. Не страх — скорее настороженность. Он знал: эта женщина — не просто лидер одной из сильнейших организаций континента. Она — ключ. Ключ ко многому, что ещё не случилось. И то, как она поведёт себя сегодня, может изменить всё.
Они шли через зал — Биби Дун, Хризантема, Призрак, семеро учеников, — и каждый их шаг отдавался в тишине, которая сгустилась до такой плотности, что, казалось, её можно было резать ножом. Люди на трибунах замерли: кто-то привстал, чтобы лучше видеть, кто-то, наоборот, откинулся назад, стараясь оказаться как можно дальше от этой процессии. Биби Дун двигалась так, словно весь этот зал, все эти сотни мастеров, все эти флаги и колонны были лишь декорацией для её выхода — и, глядя на неё, Бран невольно подумал, что, возможно, так оно и было. Она не смотрела по сторонам. Она смотрела прямо перед собой — туда, где стояла Девятка и учителя.
Но прежде чем она успела приблизиться, Бран услышал звук, от которого его сердце пропустило удар. Это был не крик, не стон — это был тихий, сдавленный выдох, похожий на тот, что издаёт раненый зверь, когда понимает, что охотник уже рядом. Он обернулся. Сяо У стояла в двух шагах позади него, и её лицо — обычно такое живое, такое подвижное — сейчас застыло, превратившись в белую, безжизненную маску. Её глаза, широко открытые, были прикованы к Биби Дун, и в них не было ни страха, ни ненависти — только пустота. Та самая пустота, которую Бран слишком хорошо знал. Пустота, которая приходит, когда видишь перед собой того, кто отнял у тебя всё.
Он мгновенно оказался рядом с ней, взял за руку — её пальцы были ледяными, и она не ответила на прикосновение, словно вообще не чувствовала его.
— Сяо У, — тихо позвал он, наклоняясь к ней. — Что с тобой? Что случилось?
Она не ответила сразу. Её губы дрогнули, и слова, которые она произнесла, были тихими, почти шёпотом, но в них звучала такая боль, что Бран почувствовал, как внутри него всё сжимается.
— Это она, — прошептала Сяо У, и её голос был хриплым, надломленным. — Это она убила мою мать.
Бран замер. Он слышал эту историю. Давно, на холме, под луной, когда Сяо У впервые рассказала ему, кто она на самом деле. Стотысячелетний зверь духа, Белый Пушистый Кролик, принявший человеческую форму. Она говорила о матери — о том, как мастера духа убили её, чтобы получить кольцо. О том, как она бежала в лес. О том, как её нашли братья. Но она никогда не называла имён. Никогда не говорила, кто именно это сделал. И теперь, глядя в её пустые, полные боли глаза, Бран понял. Биби Дун. Верховный понтифик Храма Боевого Духа. Та, кто стояла сейчас в двадцати шагах от них и приближалась с каждым мгновением.
Тан Сань услышал эти слова — он всегда слышал то, что говорила Сяо У, даже когда она шептала. Он шагнул к ней, и его лицо, обычно такое спокойное, такое невозмутимое, на мгновение дрогнуло. Он ничего не сказал — просто встал рядом, положил руку ей на плечо, и в этом простом жесте было всё: и поддержка, и защита, и безмолвное обещание, что он никому не даст её в обиду. Сяо У не обернулась, но её плечи чуть расслабились, и она прижалась к нему, не отрывая взгляда от приближающейся Биби Дун.
Учителя, стоявшие рядом, заметили перемену. Флендер нахмурился, его глаза сузились, и он обменялся быстрым взглядом с Юй Сяоганом — тот едва заметно покачал головой, давая понять, что сейчас не время для вопроса о том, что сейчас произошло. Лю Эрлун, всегда чувствовавшая опасность раньше других, сделала полшага вперёд, и её аура, обычно сдерживаемая, начала разгораться, как пламя, в которое подбросили сухих дров. Чжао Уцзы просто стоял, но его поза изменилась — теперь он был не расслабленным наблюдателем, а воином, готовым к бою в любую секунду. Дугу Бо, чьи жёлтые глаза не упускали ничего, скользнул взглядом по лицу Сяо У, по лицу Биби Дун, и в его глазах мелькнуло понимание — мрачное, тяжёлое, но спокойное.
Биби Дун остановилась в десяти шагах. Её свита — Хризантема, Призрак, семеро учеников — замерла позади неё, как хорошо обученная гвардия. Тишина в зале стала абсолютной. Даже лозы на колоннах, казалось, перестали источать свой аромат.
— Академия Шрек, — произнесла Биби Дун, и её голос, мелодичный, почти ласковый, разнёсся по залу так, что его услышали даже на самых дальних трибунах. В нём не было угрозы — только спокойная, уверенная сила, которая не нуждается в крике, чтобы быть услышанной. — Я давно хотела встретиться с вами. С тех пор, как ваш турнир закончился… неожиданно.
Она сделала ещё шаг вперёд, и её взгляд скользнул по лицам Девятки, по учителям, по Брану. Но задержался он только на одном лице. На лице Сяо У.
— Маленький кролик, — сказала Биби Дун, и её голос стал тише, почти интимным, словно она обращалась не к врагу, а к старой знакомой, с которой её связывало нечто очень личное. — А я всё думала, куда ты спряталась. В академию? В команду? В человеческую форму? Как предусмотрительно.
Сяо У вздрогнула, как от удара. Её пальцы, сжимавшие руку Брана, побелели. Тан Сань, стоявший рядом, не шелохнулся, но его лозы, едва заметные, начали медленно расплетаться вокруг рук, готовые к броску. Биби Дун заметила это — и уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке.
— Не стоит, — сказала она, переводя взгляд на Тан Саня. — Твои лозы здесь бесполезны. Видишь эти узоры на полу? Мозаика, выложенная первыми императорами. Древняя печать, которая не даёт никому в этом зале использовать духовную силу во вред другому. Ты можешь активировать свои кольца, но как только ты направишь их против меня — они просто не сработают. Здесь нельзя драться. Здесь можно только говорить. Так что давайте говорить.
Она снова посмотрела на Сяо У, и её улыбка стала шире — но не теплее. Наоборот, в ней появилось что-то холодное, что-то, от чего у Брана по спине пробежал холодок.
— Расскажи им, маленький кролик, — сказала Биби Дун, и её голос стал громче, так, чтобы его слышали все в зале. — Расскажи этим людям, которые называют себя твоими друзьями, кто ты на самом деле. Расскажи им, что ты не человек. Что ты — стотысячелетний зверь духа, Белый Пушистый Кролик, который принял человеческую форму, чтобы спрятаться среди людей. Расскажи им, как твоя мать, такая же тварь, как и ты, была убита — и правильно сделали, что убили, потому что из неё вышло отличное кольцо.
По залу прокатился шёпот — сотни голосов, смешавшихся в один тревожный, взволнованный гул. Люди на трибунах переглядывались, кто-то привставал, кто-то качал головой. Стотысячелетний зверь духа. Среди них. В человеческой форме. Это было неслыханно. Это было опасно. Это было… невероятно.
Сяо У стояла, не двигаясь. Её лицо было белым, как мел. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на Биби Дун, и в её глазах, таких живых обычно, сейчас была только боль. Боль, которая копилась годами. Боль, которую она никогда никому не показывала.
— Ты убила её, — прошептала Сяо У, и её голос, тихий, дрожащий, был полон такой ярости, что даже Биби Дун на мгновение перестала улыбаться. — Ты убила мою мать. Она не была тварью. Она была добрее и чище, чем ты когда-либо сможешь быть. Она защищала меня. Она любила меня. А ты… ты отняла её у меня. Ради кольца. Ради силы.
Биби Дун смотрела на неё, и в её глазах, холодных и пустых, не было ни капли сожаления.
— Сила — это всё, — сказала она спокойно, почти буднично. — Твоя мать была сильной. Из неё вышло отличное кольцо. Я не жалею. И ты, маленький кролик, тоже станешь отличным кольцом. Когда-нибудь. Когда придёт время.
Тан Сань шагнул вперёд, закрывая собой Сяо У. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который Бран видел всего несколько раз — холодный, расчётливый, полный сдерживаемой ярости. Он смотрел на Биби Дун, и в этом взгляде не было страха — только обещание.
— Весь Храм Боевого Духа, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём звучала такая сталь, что даже Биби Дун, казалось, на мгновение замерла. — Вы все поплатитесь. За всё, что сделали. За каждую жизнь, которую вы отняли. За каждую душу, которую вы сломали. За мою мать. За её мать. За всех, кого вы убили ради колец. Я не забуду. И я не прощу. Когда придёт время — вы ответите. Все.
Биби Дун перевела взгляд на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Она смотрела на Тан Саня так, словно только сейчас по-настоящему заметила его — не просто как одного из учеников, а как того, кто однажды может стать угрозой.
— Сын А Инь, — сказала она, и её голос стал задумчивым. — Я помню твою мать. Она была красива. И сильна. Жаль, что я не успела добраться до неё раньше, чем Цянь Даолю. Из неё вышло бы отличное кольцо. Но, увы, ангел опередил меня.
Тан Сань не ответил. Его лозы, готовые к атаке, дрожали от напряжения, но он знал, что Биби Дун права — мозаика на полу не даст ему использовать силу. Но его взгляд, его поза, само его присутствие говорили громче любых слов: он не отступит. Никогда.
И в этот момент вперёд вышел Дугу Бо.
Он двигался медленно, как человек, который никуда не спешит, потому что знает: время всё равно на его стороне. Его жёлтые глаза, обычно такие холодные и расчётливые, сейчас горели странным, почти гипнотическим светом. Он остановился ровно между Биби Дун и Девяткой, и его фигура, высокая и сухая, как старое дерево, заслонила собой и Сяо У, и Тан Саня, и Брана.
— Биби Дун, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая сила, что даже воздух вокруг, казалось, задрожал. — Ты находишься в императорском дворце. Ты не была приглашена. Ты пришла сюда, чтобы устроить скандал и запугать детей. Но посмотри вокруг. Видишь эти лица? Эти люди — не твои подданные. Они не боятся тебя так, как боятся твои жрецы. Они пришли сюда, чтобы решать судьбу мира, а не слушать твои угрозы. Уходи. Сейчас. Пока я не попросил императора выставить тебя силой.
Биби Дун посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или, может быть, на узнавание. Она знала Дугу Бо. Знала, кто он такой. Знала, на что он способен. И она знала, что он не блефует.
Она уже открыла рот, чтобы ответить, но не успела.
Двери в дальнем конце зала распахнулись, и в зал вошёл он.
Император Тянь Доу.
Он был в парадных одеждах — золотая мантия, расшитая драконами, корона на голове, скипетр в руке. Его лицо было спокойным, но в глазах, глубоких и проницательных, горел тот самый огонь, который Бран видел на ужине, — огонь человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность. Он остановился на пороге, обвёл зал взглядом, и его взгляд, тяжёлый, как сама власть, остановился на Биби Дун.
— Верховный понтифик, — сказал он, и его голос, усиленный магией, разнёсся по залу так, что даже те, кто сидел на самых дальних трибунах, услышали каждое слово. — Вас не приглашали.
Биби Дун повернулась к нему, и на её лице появилась та самая ледяная улыбка, которая не сулила ничего хорошего.
— Ваше величество, — сказала она, и её голос был сладким, как мёд, но холодным, как лёд. — Я пришла, чтобы присутствовать на совете, который решает судьбу континента. Разве я не имею права?
— Не имеете, — ответил император, и его голос был твёрдым, как сталь. — Вы не были приглашены. Ваша организация не признана союзником империи. И ваше присутствие здесь — нарушение протокола. Я требую, чтобы вы покинули зал. Немедленно.
Он поднял руку, и в зал вошли гвардейцы — десяток воинов в золотых доспехах, с копьями и мечами. Они выстроились в две шеренги, и их лица, скрытые шлемами, были непроницаемы.
Биби Дун посмотрела на них, потом на императора, потом снова на Сяо У. И в этот момент, в эту короткую паузу, её взгляд изменился. Он больше не был ни холодным, ни угрожающим. Он был… обещающим. Как будто она говорила: «Мы ещё встретимся. Не здесь. Не сейчас. Но скоро».
Она повернулась и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу. Хризантема и Призрак последовали за ней. Семёрка учеников — за ними. Их шаги, размеренные, спокойные, отдавались эхом в абсолютной тишине зала.
У самых дверей Биби Дун остановилась. Она обернулась — всего на мгновение — и её взгляд, острый, как лезвие, снова нашёл Сяо У. В этом взгляде не было угрозы. Не было злобы. Было обещание. Тихие, невысказанные слова, которые повисли в воздухе, как эхо далёкого грома: «Твоё кольцо будет моим. Когда придёт время. Когда никто не сможет тебя защитить».
Двери закрылись за ней.
Тишина в зале длилась ещё несколько мгновений, а потом взорвалась гулом голосов. Люди на трибунах заговорили все разом, обсуждая увиденное, споря, перешёптываясь. Но Бран не слышал их. Он смотрел на Сяо У, которая всё ещё стояла, не двигаясь, и её лицо, бледное и мокрое от слёз, было обращено к закрытым дверям. Тан Сань обнимал её, и его губы что-то тихо шептали ей на ухо — может быть, слова утешения, может быть, обещания. Бран не знал. Но он знал одно: этот день ещё не закончился. И самое трудное, возможно, только начиналось.
Император поднял руку, и гул голосов, наполнявший зал после ухода делегации Храма Боевого Духа, начал стихать. Не сразу — волнами, как море, которое постепенно успокаивается после шторма. Люди на трибунах переглядывались, но всё реже, всё тише, и наконец наступила тишина — та самая, напряжённая, звенящая тишина, которая бывает только перед началом чего-то очень важного.
— Совет начинается, — произнёс император, и его голос, усиленный магией, разнёсся под сводами зала. — Прошу Академию Шрек занять центральное место.
Флендер кивнул и первым двинулся вперёд. За ним последовали Юй Сяоган, Лю Эрлун, Чжао Уцзы, Дугу Бо. Девятка шла следом — Тан Сань впереди, Сяо У рядом с ним, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки. Дай Мубай и Чжу Чжуцин — плечом к плечу. Оскар и Нин Ронрон — держась за руки. Ма Хунцзюнь — с необычно серьёзным лицом. Бран замыкал строй, чувствуя, как сотни взглядов скрещиваются на нём, прожигая спину, затылок, каждую клетку его тела.
Они вышли в центр зала, туда, где мозаика из дракона и тигра сияла особенно ярко, и остановились. Император, сидевший на троне, обвёл взглядом собравшихся и продолжил:
— Вы все знаете, зачем мы здесь. Культ Кхтона активизировался. Их алтари обнаружены по всему континенту. Их жрецы проникают в города и сёла. Их тени убивают людей. Мы потеряли многих. И сегодня мы должны решить, что делать дальше. Но прежде чем мы перейдём к стратегии, — он сделал паузу, и его взгляд остановился на Бране, — я хочу, чтобы вы услышали того, кто был в самом центре этих событий. Того, кто сражался с жрецами лицом к лицу. Того, чья сила связана с тем, с чем мы боремся.
Он повернулся к Брану.
— Бран. Расскажи нам, что произошло. Всё. С самого начала.
Бран сделал шаг вперёд. Его сердце билось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно. Кольца вокруг его тела вращались медленно, спокойно, и он чувствовал их пульсацию, как чувствуют биение собственного сердца. Он обвёл взглядом зал — сотни лиц, сотни аур, сотни пар глаз, которые смотрели на него с любопытством, со страхом, с расчётом.
— Меня зовут Бран, — начал он, и его голос, хоть и тихий, разнёсся по залу. — Я ученик Академии Шрек. Я ношу в себе Престол Мёртвых Душ и Врата Мёртвых Душ. Моя сила — это сила памяти. Сила тех, кто ушёл. И да, — он сделал паузу, — моя сила связана с Кхтоном. Но не так, как вы думаете.
Он начал рассказывать. О первой встрече с Культом на турнире. О засаде в ущелье. О пещере, где они нашли алтарь. О жрецах. О том, как они сражались. О том, как Серана уничтожила свои кольца. О том, как он потерял её. Его голос был ровным, но в нём звучала такая боль, что даже самые чёрствые из присутствующих отводили взгляд.
Когда он закончил, в зале повисла тишина. Но ненадолго.
— И ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты способен контролировать эту силу? — раздался голос с верхних трибун.
Бран поднял голову. Говоривший был мужчиной средних лет, в дорогой мантии, расшитой золотом. Его лицо было худым, с острыми чертами, а глаза смотрели на Брана с холодным, оценивающим выражением. Бран не знал его имени, но узнал герб на его мантии — Дом Железного Когтя, один из влиятельных кланов севера.
— Я контролирую её сейчас, — ответил Бран.
— Сейчас, — повторил мужчина, и в его голосе прозвучала насмешка. — А что будет завтра? Что будет, когда ты снова потеряешь контроль? Мы слышали, что случилось в замке. Слышали, как из тебя вырвались тени. Слышали, что ты чуть не убил собственных друзей. И ты хочешь, чтобы мы доверили тебе судьбу континента?
— Он не чуть не убил, — резко сказала Сяо У, выступая вперёд. Её глаза всё ещё были красными, но голос звучал твёрдо. — Он защищал нас. Да, он потерял контроль. Да, это было страшно. Но он вернулся. Он справился. И если бы не он, мы бы все погибли в той пещере.
— Девочка-кролик, — усмехнулся мужчина, и в его голосе прозвучало пренебрежение. — Ты сама — не человек. Ты — зверь духа, как нам только что сообщили. Почему мы должны верить твоим словам?
Тан Сань шагнул вперёд, но Бран остановил его жестом.
— Вы правы, — сказал он, глядя прямо на мужчину. — Я потерял контроль. Это случилось. И я не могу обещать, что этого никогда не повторится. Но я могу обещать, что если это случится — мои друзья остановят меня. Как уже останавливали. Потому что я им доверяю. А они доверяют мне. И если вы не готовы довериться мне — доверьтесь хотя бы им.
Мужчина хмыкнул, но ничего не ответил.
Следующий вопрос пришёл с другой стороны зала. На этот раз говорила женщина — пожилая, с длинными седыми волосами и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Её мантия была тёмно-зелёной, с вышитыми листьями — знак Круга Древних, организации, которая изучала историю континента и хранила знания, утерянные веками.
— Ты говоришь, что твоя сила — это сила памяти, — сказала она, и её голос был спокойным, но в нём чувствовался острый, аналитический ум. — Ты говоришь, что носишь в себе души умерших. Скажи мне, мальчик: сколько душ сейчас внутри тебя?
Бран замер. Этот вопрос он не ожидал услышать. Он почувствовал, как внутри него зашевелились тени, и на мгновение ему показалось, что они тоже слушают, тоже ждут ответа.
— Я не знаю точно, — честно ответил он. — Тысячи. Может быть, десятки тысяч. Они — часть меня. Они дают мне силу. Но они же — моя ответственность.
— Ответственность, — повторила женщина, и в её голосе прозвучало сомнение. — Ты несёшь в себе десятки тысяч душ. Ты используешь их силу. И ты называешь это ответственностью? Не является ли это, по сути, рабством? Не порабощаешь ли ты их, заставляя служить тебе?
Бран почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Этот вопрос был как удар ножа — точный, болезненный, попадающий в самую суть его страхов. Он столько раз задавал его себе сам. Столько раз сомневался. Столько раз боялся, что он — не хранитель, а тюремщик.
— Нет, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я не порабощаю их. Они приходят ко мне сами. Те, кто застрял между мирами. Те, кого забыли. Те, кто не может уйти. Я даю им голос. Я даю им покой. Иногда — я даю им возможность сражаться за то, во что они верили при жизни. Это не рабство. Это… служение.
Женщина смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула.
— Хорошо сказано, — произнесла она. — Но помни: служение легко превращается в рабство, если ты перестаёшь спрашивать у тех, кому служишь, хотят ли они этого.
Бран кивнул. Он запомнит эти слова.
Следующий вопрос был грубее. Мужчина с гербом Империи Тьмы — Бран сразу узнал этот герб, чёрное солнце на багровом поле, — поднялся со своего места и, не спрашивая разрешения, заговорил. Его голос был громким, резким, полным неприкрытой враждебности.
— Ты говоришь, что сражался с Культом Кхтона, — сказал он, и в его голосе звучало обвинение. — Но не ты ли сам связан с Кхтоном? Не твоя ли сила — часть его силы? Не ты ли — ключ, который может открыть Врата? Почему мы должны верить, что ты не откроешь их, когда Кхтон предложит тебе что-то, от чего ты не сможешь отказаться?
Бран посмотрел на него. На мгновение в его памяти вспыхнули слова Кхтона — тот самый шёпот в пещере, когда он коснулся символа на стене. «Я — покой. Я — тишина. Я — то, что ждёт в конце каждого пути». Он вспомнил, как этот голос манил его, обещал конец боли, конец страданиям. И он вспомнил, что ответил.
— Кхтон уже предлагал мне это, — сказал Бран, и его голос стал тише, но твёрже. — Он предлагал мне покой. Он предлагал мне избавление от боли. Он предлагал мне перестать чувствовать. И я отказался. Потому что я не хочу покоя. Я хочу жить. Я хочу помнить. Я хочу любить — даже если это причиняет боль.
Он замолчал, а потом добавил, глядя прямо в глаза человеку с гербом Империи Тьмы:
— А что предложил Кхтон вам?
В зале повисла мёртвая тишина. Мужчина побледнел, его руки сжались в кулаки, но он ничего не ответил. Император, сидевший на троне, чуть заметно усмехнулся.
— Достаточно, — сказал он, и его голос разрядил напряжение. — Продолжим.
Но вопросы не закончились. Они сыпались со всех сторон — одни осторожные, другие провокационные, третьи откровенно враждебные. Брана спрашивали о том, как он получил свои кольца. О том, почему его сила отличается от силы других мастеров духа. О том, что он чувствует, когда призывает мёртвых. О том, не боится ли он сам стать одним из них. Он отвечал — спокойно, честно, не скрывая ни страха, ни сомнений. И с каждым ответом он чувствовал, как внутри него нарастает усталость — не физическая, а та, которая приходит, когда ты снова и снова объясняешь то, что сам до конца не понимаешь.
Он мысленно позвал: «Элекс. Помоги мне. Ты нужен мне».
Тишина.
Он позвал снова, громче, настойчивее: «Элекс! Где ты? Почему ты молчишь?»
Ничего. Только пустота. Только холод.
Он закрыл глаза на мгновение и погрузился в духовное море. Там, в глубине, среди серого тумана и клубящихся теней, он увидел его. Элекс стоял в стороне от Престола, и его фигура, обычно такая чёткая, такая реальная, сейчас была размытой, почти прозрачной. Он не двигался. Не говорил. Просто стоял, и его глаза — те самые глаза, в которых Бран привык видеть мудрость и поддержку, — были пустыми. Как будто он смотрел не на Брана, а сквозь него. Как будто он был не здесь.
— Элекс! — крикнул Бран, но его голос в духовном море прозвучал глухо, как сквозь толстый слой воды. — Почему ты молчишь? Ты нужен мне! Скажи что-нибудь!
Элекс не ответил. Его фигура осталась неподвижной.
Бран открыл глаза. В зале продолжали звучать вопросы, но он уже почти не слышал их. Его мысли были заняты одним: почему? Почему Элекс, который всегда был рядом, который всегда поддерживал его, который прошёл с ним через всё, — почему он молчит сейчас, когда Бран нуждается в нём больше всего? Ответа не было. И это молчание было страшнее любых слов.
А вопросы всё шли. Бран отвечал на них, но его голос становился всё тише, всё усталее. Он чувствовал, как силы покидают его, как давление со всех сторон становится невыносимым. Он был на пределе.
И тогда вперёд вышел Флендер.
— Достаточно, — сказал он, и его голос, усиленный духовной силой, перекрыл гул зала. — Вы задали свои вопросы. Вы получили ответы. Бран — не подсудимый. Он — наш ученик. И я не позволю превращать этот совет в судилище.
— Флендер прав, — раздался голос Дугу Бо. Он стоял чуть поодаль, но теперь вышел вперёд и встал рядом с Браном. — Мальчик рассказал вам всё, что вы хотели знать. Он был честен. Он не скрывал ни своих ошибок, ни своих страхов. И если кто-то из вас думает, что смог бы на его месте сделать лучше, — пусть выйдет сюда и скажет это в лицо.
Никто не вышел. Зал молчал.
И тогда заговорил Нин Фэнчжи.
Он поднялся со своего места — неспешно, спокойно, как человек, который не нуждается в том, чтобы привлекать к себе внимание, потому что внимание и так следует за ним. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который Бран видел у него всегда, — огонь стратега, который просчитывает ходы наперёд.
— Я хочу сказать несколько слов, — произнёс он, и его голос, спокойный и ровный, разнёсся по залу. — Не как глава Школы Семи Сокровищ. Не как отец Нин Ронрон. А как человек, который видел этого мальчика в деле.
Он обвёл взглядом зал.
— Вы спрашиваете, можно ли ему доверять. Вы спрашиваете, не опасен ли он. Вы спрашиваете, не откроет ли он Врата для Кхтона. Я отвечу вам. Я слышал, как он сражался на поле боя. Я слышал, как он рисковал жизнью ради своих друзей. Я слышал, как он потерял ту, кого любил, — и не сломался. Это мне рассказала моя дочь, которая сражалась бок о бок с ним и Девяткой. Вы знаете, что такое — потерять любимого человека? Знаете, что такое — держать её тело на руках и понимать, что ты ничего не можешь сделать?
Он замолчал, и в зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают магические светильники.
— Я знаю, — продолжал Нин Фэнчжи, и его голос стал тише. — Моя жена умерла, когда Нин Ронрон была ещё ребёнком. Я держал её за руку, когда она уходила. И я знаю: после такого — либо ломаешься, либо становишься сильнее. Этот мальчик стал сильнее. Ему досталось то, что должно было убить его сразу, — и не убило. Не потому, что он избранный. Не потому, что он особенный. А потому, что он отказался сдаваться. Он отказывался сдаваться снова и снова — даже когда всё было против него.
Он повернулся к Брану и посмотрел ему в глаза.
— Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, сможет ли он закрыть Врата или откроет их. Но я знаю одно: если бы мне пришлось выбирать, кому доверить судьбу этого мира, — я бы выбрал его. Не потому, что он сильнее всех. А потому, что он не сдаётся.
Он замолчал. И зал молчал вместе с ним. Давление, которое висело в воздухе, начало спадать. Люди на трибунах переглядывались, и в их глазах уже не было прежней враждебности. Кто-то кивнул. Кто-то задумался. Кто-то просто смотрел на Брана — и в этом взгляде было что-то новое. Может быть, уважение. Может быть, понимание.
Император, сидевший на троне, поднял руку.
— Вопросы закончены, — объявил он. — Теперь перейдём к стратегии. Прошу советников изложить план действий.
Бран выдохнул. Он чувствовал себя так, словно только что прошёл через ещё одну битву — не с тенями, не с жрецами, а с чем-то гораздо более изматывающим. С недоверием. Со страхом. С сомнением. Но он выстоял. С помощью тех, кто был рядом. Флендера, который встал между ним и обвинителями. Дугу Бо, который бросил вызов всему залу. Нин Фэнчжи, который сказал те слова, которые Бран не мог сказать сам. И он был благодарен. Глубоко, искренне благодарен.
Но где-то в глубине его сознания, в том месте, где всегда звучал голос Элекса, по-прежнему была тишина. И эта тишина пугала его больше, чем все вопросы этого зала вместе взятые.
Император опустил руку, и гул голосов, который снова начал нарастать после речи Нин Фэнчжи, постепенно стих. Люди на трибунах чувствовали: главное ещё впереди. Вопросы, которые они задавали Брану, были лишь началом. Теперь наступало время тех, кто должен был превратить страх и недоверие в план действий. Тех, кто видел картину целиком.
Дугу Бо, который только присел, поднялся со своего места. Он не спешил — как человек, который знает, что слова, сказанные в нужный момент, весят больше, чем самые громкие крики. Его высокая, сухая фигура была знакома каждому в этом зале, но сегодня он выглядел иначе. Не как советник императора, не как мастер ядов, а как человек, который прошёл через тьму и вернулся, чтобы рассказать о ней другим. Его жёлтые глаза, обычно холодные и расчётливые, горели внутренним огнём. Он обвёл зал взглядом, и под этим взглядом даже самые несдержанные замолкали.
— Вы все знаете, кто я, — начал он. — Вы знаете, что я служу императору. Вы знаете, что я изучаю яды, проклятия и тёмные искусства. И вы, возможно, думаете, что я понимаю Кхтона лучше, чем кто-либо здесь.
Он сделал паузу.
— Это не так.
По залу прокатился шёпот. Дугу Бо продолжал, не обращая на него внимания.
— Я изучил сотни свитков. Я провёл тысячи часов в медитациях, пытаясь проникнуть в суть того, с чем мы столкнулись. Я видел жрецов Кхтона в бою. Я стоял рядом с теми, кто сражался с ними, и я видел, как они умирали. Но чем больше я узнаю о Кхтоне, тем яснее понимаю одну вещь: его главное оружие — не тени. Не жрецы. Не твари, которые вылезают из разломов. Его главное оружие — это страх. И разобщение.
Он обвёл зал взглядом.
— Вы все здесь представляете разные кланы, разные академии, разные империи. У каждого из вас есть свои интересы. Свои амбиции. Свои старые обиды. Вы не доверяете друг другу. И вы правы — потому что за последние сто лет вы столько раз предавали друг друга, столько раз воевали между собой, что доверие между вашими домами стало редкостью. Я знаю это. Я видел это. Я сам был частью этого.
Он замолчал, давая словам осесть.
— И Кхтон это знает.
Тишина стала глубже. Дугу Бо продолжал:
— Он не нападает на нас в открытую. Он не выставляет армию против нашей армии. Он действует тоньше. Он сеет страх в деревнях — и соседние кланы, вместо того чтобы помочь, обвиняют друг друга. Он подсылает своих жрецов в города — и люди начинают подозревать собственных соседей. Он заставляет нас бояться друг друга. Потому что разобщённые, мы слабы. А объединённые — мы сила, с которой ему придётся считаться.
Он повысил голос, и его слова зазвенели под сводами зала.
— Я видел, как Девятка Шреков сражалась с жрецами. Я видел, как эти дети — да, дети, — стояли против тьмы, которая заставила бы отступить взрослых мастеров. И я понял: их сила не в кольцах. Не в духах. Не в техниках. Их сила — в том, что они держатся друг за друга. Что они не предают. Что они верят. И именно этого Кхтон боится больше всего. Единства.
Он замолчал. Зал молчал вместе с ним.
Первым нарушил тишину мужчина с гербом Клана Северного Ветра — высокий, с длинными светлыми волосами и холодными голубыми глазами.
— Красивые слова, советник, — сказал он. — Но что вы предлагаете? Забыть все обиды? Простить все предательства? Вы говорите о единстве, но как мы можем доверять тем, кто ещё вчера был нашим врагом?
— Я не предлагаю забыть, — ответил Дугу Бо. — Я предлагаю помнить. Помнить, что было. Но не позволять прошлому диктовать будущее. Вы говорите о предательствах. Но разве Кхтон не предаст вас всех? Разве он пощадит ваши кланы, ваши семьи, ваши земли? Он не спрашивает, кто вы и откуда. Для него вы все — просто пища. Просто материал для его тьмы.
Мужчина замолчал, но по его лицу было видно, что он не убеждён.
Тогда поднялся Ван Линь — первый советник императора. Он был одет в строгий тёмный костюм, его лицо было бледным, а глаза — глубокими и проницательными, как у человека, который привык видеть то, что другие предпочитают не замечать. Он не был воином. Не был мастером духа в том смысле, в каком ими были Дугу Бо или Флендер. Но его оружием был разум, и в этом зале он был не менее опасен, чем любой Титулованный Доуло.
— Позвольте мне добавить, — сказал он, и его голос, тихий, но отчётливый, привлёк всеобщее внимание. — Советник Дугу Бо говорит о единстве. Но я хочу сказать о другом. О том, что каждый из вас теряет прямо сейчас, пока мы здесь говорим.
Он достал из-за пояса несколько свитков и развернул их.
— Это донесения разведчиков. За последний месяц культ Кхтона атаковал семь деревень на границе между вашими территориями. Семь. Вы знаете, сколько людей погибло? Триста сорок два человека. Мужчины. Женщины. Дети. Они не были мастерами духа. Они просто жили. А теперь их нет.
Он посмотрел на представителей кланов, сидевших на трибунах.
— И знаете, что самое страшное? Пока ваши разведчики докладывали вам об этих атаках, пока вы решали, стоит ли вмешиваться, пока вы боялись, что соседний клан использует вашу слабость, — Кхтон продвигался дальше. Он захватывал новые территории. Он ставил новые алтари. Он набирал силу. И чем дольше вы будете колебаться, тем сильнее он станет.
— Но что мы можем сделать? — раздался голос с другой стороны зала. Это была женщина — представительница Гильдии Торговцев, с гербом в виде золотых весов на груди. — Мы не воины. У нас нет армий. Мы торгуем. Мы обеспечиваем континент товарами. Если мы вступим в войну, мы потеряем всё.
— Вы потеряете всё в любом случае, — ответил Ван Линь спокойно. — Если Кхтон победит, не будет ни торговли, ни товаров, ни континента. Будет только тьма. И те, кто думает, что смогут отсидеться за стенами своих лавок, ошибаются. У тьмы нет границ. Она не остановится перед вашими складами. Она не пощадит ваши караваны. Она поглотит всё.
Женщина побледнела и опустилась на своё место.
— Вы говорите так, будто мы уже проиграли, — произнёс кто-то с верхних трибун. Голос был молодым, почти юношеским.
Ван Линь поднял голову и посмотрел туда, откуда донёсся голос.
— Нет, — сказал он. — Я говорю так, будто у нас ещё есть шанс. Но этот шанс уменьшается с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой, которую мы тратим на споры и взаимные обвинения. Я говорю это не для того, чтобы запугать вас. Я говорю это, чтобы вы поняли: время на исходе. И если мы не объединимся сейчас — мы не объединимся никогда.
Он замолчал. В зале снова повисла тишина.
Дугу Бо, стоявший рядом, кивнул и продолжил:
— Вы хотите конкретных предложений. Вот они. Первое: обмен разведданными. Каждый клан, каждая академия, каждая империя должны делиться информацией о передвижениях Культа. Второе: создание общих патрулей. Не отдельных отрядов, которые действуют сами по себе, а совместных сил, которые смогут реагировать на угрозы быстро и эффективно. Третье: координация обороны. Если Кхтон нападёт на одну из ваших территорий, остальные должны прийти на помощь. Не завтра. Не через неделю. А сразу.
— А кто будет командовать этими силами? — спросил представитель Клана Железного Когтя. — Вы? Император?
— Император предлагает создать Военный Совет, — ответил Ван Линь. — В него войдут представители всех крупных сил. Решения будут приниматься голосованием. Никто не получит единоличной власти. Но каждый получит право голоса. И каждый возьмёт на себя ответственность.
— А если мы не согласимся? — раздался голос с другой стороны.
Ван Линь посмотрел на говорившего — это был представитель одного из южных княжеств, известный своим независимым нравом.
— Тогда вы останетесь одни, — сказал он просто. — И когда Кхтон придёт за вами — а он придёт, это лишь вопрос времени, — вы будете сражаться в одиночку. И, скорее всего, проиграете. А мы — те, кто объединился, — будем сражаться вместе. И, возможно, победим.
Он помолчал, а потом добавил:
— Выбор за вами.
Зал загудел. Люди на трибунах начали переговариваться. Кто-то кивал. Кто-то качал головой. Кто-то спорил с соседом. Единства не было — но было понимание. Понимание того, что поодиночке им не выстоять. Что угроза, которую они так долго игнорировали, теперь стоит у порога. Что время на исходе.
Император поднял руку, и гул стих.
— Мы услышали достаточно, — сказал он. — Решения, которые мы должны принять, не могут быть приняты за один день. Слишком много поставлено на карту. Слишком многое нужно обдумать. Поэтому я предлагаю продолжить совет завтра. А сегодня… — он сделал паузу, и на его лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка, — сегодня у нас есть ещё одно дело.
Он повернулся к Девятке.
— Те, кто сражался за нас. Те, кто рисковал жизнью. Те, кто потерял друзей и не сломался. Они заслуживают большего, чем просто слова благодарности.
Он поднялся с трона.
— Завтра мы продолжим говорить о войне. А сегодня — сегодня мы будем говорить о героях.
Император поднялся с трона, и зал замер. Он стоял перед ними — не как правитель, обращающийся к подданным, а как человек, который видел слишком много смертей и не хотел видеть новых. Его лицо, освещённое мягким светом магических светильников, казалось старше, чем обычно, — морщины, которых Бран раньше не замечал, залегли вокруг глаз и рта глубокими складками. Но в его голосе, когда он заговорил, не было ни усталости, ни сомнения.
— Сегодня мы говорили о войне, — начал он. — О тьме, которая угрожает всем нам. О страхе, который она сеет. О жертвах, которые мы уже понесли. Но прежде чем мы продолжим этот разговор завтра, я хочу, чтобы мы вспомнили о тех, кто уже сражается. О тех, кто не ждал приказов, не спрашивал разрешения, не колебался. О тех, кто пошёл в самое сердце тьмы и вернулся — не все, но вернулся.
Он повернулся к Девятке.
— Выйдите вперёд.
Бран переглянулся с Тан Санем. Тот кивнул — коротко, спокойно. Девятка, как всегда, держалась вместе. Восемь фигур — Тан Сань, Сяо У, Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Оскар, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь и Бран — вышли в центр зала и встали перед императором. Пустое место слева от Брана, где всегда стояла Серана, ощущалось почти физически, как незаживающая рана. Но они стояли. Все, кто остался.
Император смотрел на них, и в его глазах, глубоких и проницательных, было что-то, чего Бран никогда раньше не видел. Не жалость — уважение. И печаль.
— Вы остановили ритуал, — сказал император, и его голос разнёсся по залу. — Вы пошли к главному алтарю. Вы сражались с жрецами Кхтона — не с одним, не с двумя, а с целым кругом. Вы видели то, что большинство из присутствующих здесь видели только в кошмарах. И вы не отступили.
Он сделал паузу. Зал молчал.
— Вы потеряли боевую подругу.
Имя Сераны прозвучало в тишине, как удар колокола. Император не стал добавлять ничего — ни титулов, ни эпитетов, ни пустых утешений. Просто имя. Просто пауза после него — короткая, но весомая, в которую вместилось всё: её холодные глаза, её редкая улыбка, её последний поцелуй, её жертва.
— Империя не забывает своих героев, — продолжал император. — Ни живых, ни мёртвых. Сегодня мы не можем вернуть вам то, что вы потеряли. Но мы можем дать вам то, что поможет сражаться дальше.
Он поднял руку, и в зал вошли слуги. Они несли подносы — на каждом лежал небольшой предмет, завёрнутый в тёмный бархат. Но один поднос был другим. Его несли двое — массивный, тяжёлый, закрытый стеклянной витриной. И внутри, на подушке из тёмного бархата, лежал посох.
Император подошёл к первому подносу.
— Тан Сань, — позвал он.
Тан Сань сделал шаг вперёд. Император взял с подноса кость — она была тонкой, изящной, с серебристо-синими прожилками, которые пульсировали в такт дыханию, — и протянул ему.
— Кость Императорской Лозы. Она эволюционировала из древнего растительного титана, который когда-то охранял леса этого континента. Она усилит твои лозы, увеличит радиус их действия и даст тебе способность создавать зону абсолютного контроля на поле боя. Носи её с честью.
Тан Сань принял кость, поклонился и отступил на шаг. Его лицо было спокойным, но Бран видел, как его пальцы, сжимавшие кость, слегка дрожали — не от страха, а от понимания того, что эта вещь значит.
— Сяо У.
Она вышла вперёд. Император протянул ей кость — мягкую, почти полупрозрачную, с розовато-белым свечением, которое пульсировало в такт её шагам.
— Кость Мягкого Кролика. Она усилит твою скорость, твою гибкость, твою регенерацию. И она даст тебе способность становиться неуловимой на короткое время. Ты и так быстра — но с этой костью ты станешь почти невидимой для врага.
Сяо У взяла кость, и на её лице — впервые за этот день — появилась слабая, но искренняя улыбка.
— Дай Мубай.
Он вышел вперёд, и его мощная фигура, казалось, заняла половину зала. Император протянул ему кость — массивную, тяжёлую, с белыми тигриными полосами, которые светились изнутри.
— Кость Белого Тигра. Она усилит твою защиту, твою регенерацию, твою способность выдерживать удары, которые сломали бы любого другого. И она даст тебе способность на короткое время становиться настоящим тигром — бронированным, неудержимым, вселяющим ужас в сердца врагов.
Дай Мубай взял кость и молча поклонился. В его глазах, тёмных и глубоких, горел огонь.
— Чжу Чжуцин.
Она вышла из тени — как всегда, бесшумно, почти незаметно. Император протянул ей кость — тонкую, чёрную, с дымчатой аурой, которая клубилась вокруг неё, как живая.
— Кость Адской Пантеры. Она усилит твою скорость в тенях, снизит затраты на перемещение и даст тебе способность наносить удары, которые не просто ранят, но и замедляют регенерацию врага. Ты — тень. С этой костью ты станешь тенью, которая убивает.
Чжу Чжуцин взяла кость, и на мгновение её пальцы, тонкие и бледные, замерли над ней. Потом она отступила обратно в тень, и только лёгкое колебание воздуха говорило о том, что она всё ещё здесь.
— Оскар.
Он вышел вперёд, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым. Император протянул ему кость — она была странной, почти прозрачной, с зеркальным отливом, который менялся в зависимости от угла зрения.
— Кость Зеркального Отражения. Она усилит твои эликсиры, позволит создавать более сложные комбинации и даст тебе способность создавать временную копию одного из твоих союзников — с большей частью его характеристик. Ты — поддержка. С этой костью ты станешь поддержкой, которая может изменить ход битвы.
Оскар взял кость, и его руки, всегда такие уверенные, дрогнули. Но он справился — кивнул, улыбнулся своей обычной, слегка смущённой улыбкой и отступил на шаг.
— Нин Ронрон.
Она вышла вперёд, и её Пагода, всё ещё покрытая тонкими трещинами, но уже сияющая новым светом, замерцала ярче. Император протянул ей кость — она была украшена семицветными узорами, которые переливались в свете светильников.
— Это осколок Пагоды Сокровищ, её можно использовать как кость духа. Она усилит все твои кольца на пять сотен лет, продлит длительность умений и даст тебе способность создавать многослойный барьер, который сможет поглотить даже самый мощный удар. Ты — наша защита. С этим осколком ты станешь стеной, которую не пробить.
Нин Ронрон взяла осколок, и на её лице, обычно таком мягком, появилось выражение решимости.
— Ма Хунцзюнь.
Толстяк вышел вперёд. Император протянул ему кость — она была алой, с золотыми искрами, и от неё исходило такое тепло, что даже стоящие рядом почувствовали его.
— Кость Пылающего Феникса. Она усилит твой огонь, добавит взрывной эффект к каждой атаке и даст тебе способность наносить удары, которые взрываются внутри цели. Ты — огонь. С этой костью ты станешь пожаром.
Ма Хунцзюнь взял кость и широко улыбнулся — впервые за этот день по-настоящему.
Император сделал паузу. Все в зале знали, что должно было произойти дальше. Знали, что одно место в Девятке пустует. Знали, кому принадлежало это место. И император не обошёл это молчанием.
— Серана, — произнёс он, и его голос дрогнул. — Лунный Обелиск. Она была одной из вас. Она сражалась вместе с вами. Она отдала свою жизнь, чтобы остановить ритуал. И хотя её больше нет с нами, её осколок — Осколок Лунного Обелиска — будет храниться в Академии Шрек как напоминание о её жертве. О её силе. О её любви.
Он повернулся к Брану, и в его глазах мелькнуло что-то очень личное.
— Ты заберёшь его позже. Когда будешь готов.
Бран молча кивнул. Он не мог говорить. Слова застряли в горле.
Император выдержал паузу, а затем повернулся к последнему подносу — тому, что был накрыт стеклянной витриной. Слуги поставили его перед Браном, и император жестом пригласил его подойти.
— Бран, — сказал он, и его голос стал тише, но торжественнее. — Это — Посох Бича Нежити. Он принадлежал одному из основателей Академии Шрек. Его имя было утеряно в веках, но его наследие живо. Этот посох был создан, чтобы повелевать теми, кто уже ушёл за грань. Он выкован из трёх металлов, которые больше не существуют в этом мире, и на его навершии — хрустальный череп, который, говорят, может видеть души. Он ждал своего владельца тысячу лет. И теперь он твой.
Бран шагнул вперёд. Он смотрел на посох сквозь стекло, и его сердце билось где-то в горле. Посох был прекрасен и страшен одновременно. Три металла — один тёмный, почти чёрный, другой серебристый, с лунным отливом, третий золотой, с багровыми прожилками, — сплетались в древке, создавая узор, похожий на вены, по которым течёт невидимая кровь. Хрустальный череп на навершии был выточен с такой точностью, что казался живым, и в его пустых глазницах, когда на них падал свет, вспыхивали искры — слабые, едва заметные, но живые. От посоха исходило ощущение древней, почти забытой силы — той самой, которую Бран чувствовал каждый раз, когда открывал Врата.
Он поднял стеклянную крышку. Его пальцы коснулись древка — и в тот же миг мир вокруг него исчез.
Не физически — духовно. Его сознание на мгновение провалилось в ту самую глубину, где находилось его духовное море, где возвышался Престол Мёртвых Душ и пульсировали Врата. Он увидел их — тени, которые всегда были там, клубящиеся вокруг Престола. Они замерли. Все разом. Как будто что-то — или кто-то — привлекло их внимание.
А потом он увидел его. Элекса.
Фигура наставника, которая всё это время стояла неподвижной, размытой тенью в самой глубине духовного моря, вдруг дрогнула. Не двинулась к Брану — нет. Она повернулась. Медленно, едва заметно, словно пробуждаясь от долгого сна. И её взгляд — если у тени мог быть взгляд — был направлен не на Брана. А на посох. На хрустальный череп, который теперь пульсировал в руке Брана тем же ритмом, что и Врата. Элекс смотрел на него, и в его молчании, в этой неподвижности, в этом едва заметном движении было что-то такое, от чего у Брана перехватило дыхание. Он не понимал, что это значит. Но он чувствовал: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что он пока не мог осознать.
— Бран? — голос императора вернул его в реальность.
Бран моргнул. Он снова стоял в зале, держа в руках посох, и сотни глаз смотрели на него. Он посмотрел на императора и кивнул.
— Спасибо, — сказал он. — Я принимаю этот дар. И я буду достоин его.
Император кивнул в ответ и повернулся к залу.
— Церемония окончена, — объявил он. — Завтра мы продолжим совет. А сегодня — отдыхайте. Вы все заслужили это.
Зал начал пустеть. Люди покидали трибуны, переговариваясь вполголоса. Девятка стояла в центре, всё ещё сжимая в руках полученные кости. Бран чувствовал тяжесть посоха — не физическую, а какую-то иную, древнюю, почти живую. Он посмотрел на хрустальный череп, и ему показалось, что тот смотрит на него в ответ.
— Нужно поглотить кости, — сказал Флендер, подходя к ним. — Это не простые артефакты. Они должны слиться с вашим телом, с вашей духовной силой. Это процесс не быстрый и не лёгкий. Мы отведём вас в подготовленные покои.
Девятка двинулась к выходу. Бран шёл последним, сжимая посох в руке. И где-то глубоко внутри, в духовном море, Элекс всё ещё стоял неподвижно — но теперь его тень была обращена к посоху. И в этой неподвижности, в этом молчании было больше вопросов, чем ответов.
Помещение, в которое их привели, находилось в глубине императорского дворца — не в парадной части, а в той, куда не заходили ни гости, ни придворные, ни даже гвардейцы без особого разрешения. Это была комната без окон, освещённая только магическими светильниками, встроенными в каменные стены, и их свет, мягкий, золотистый, падал на грубый каменный пол, на массивный дубовый стол, на лица собравшихся, делая их почти нереальными, почти призрачными. Воздух здесь был сухим и прохладным, с лёгким запахом старого камня и чего-то ещё — того самого, неуловимого, что бывает только в местах, где хранятся древние артефакты. Запах времени.
Посох лежал на столе. Вне витрины, вне бархата, просто на голом дереве. Три металла, сплетённые в древке, тускло мерцали в свете светильников, и хрустальный череп на навершии, казалось, впитывал этот свет, превращая его в нечто иное — в слабое, пульсирующее сияние, которое то появлялось, то исчезало, словно дыхание спящего существа. Бран стоял рядом, не в силах отвести от него взгляд. Он чувствовал его. Не как оружие — как присутствие. Как будто в комнате, кроме них, был ещё кто-то.
Вокруг стола собрались все, кто имел право здесь находиться. Девятка — все восемь, кто остался. Тан Сань, спокойный и сосредоточенный, стоял напротив Брана, и его глаза, обычно такие непроницаемые, сейчас были прикованы к посоху с тем особым выражением, которое появлялось у него только тогда, когда он сталкивался с чем-то, чего не мог объяснить. Сяо У держалась рядом с ним, её лицо всё ещё хранило следы недавних слёз, но в глазах уже горел интерес. Дай Мубай и Чжу Чжуцин стояли плечом к плечу, их руки почти соприкасались. Оскар и Нин Ронрон сидели на скамье у стены, и их пальцы были сплетены. Ма Хунцзюнь, прислонившись к дверному косяку, хмурился — он не любил древние артефакты, от них у него всегда почему-то болела голова.
Учителя расположились полукругом у стола. Флендер, скрестив руки на груди, смотрел на посох с тем выражением, которое бывает у людей, когда они видят нечто, что должно было остаться в легендах. Юй Сяоган, опираясь на посох — свой, не этот, — изучал артефакт с жадностью учёного, который наткнулся на недостающее звено в своих исследованиях. Лю Эрлун и Чжао Уцзы стояли чуть поодаль, готовые в любой момент вмешаться, если что-то пойдёт не так. Дугу Бо сидел на стуле у изголовья стола, его жёлтые глаза были полузакрыты, но Бран знал — он не спит. Он слушает. Он ждёт. Нин Фэнчжи стоял рядом с ним, и его лицо, обычно такое спокойное, сейчас было задумчивым, почти мрачным.
— Расскажите, что вы знаете, — попросил Бран.
Дугу Бо открыл глаза. Некоторое время он молчал, глядя на посох.
— Немного, — признался он. — Этот посох хранился в императорской сокровищнице больше ста лет. Может быть, дольше. Записи о нём противоречивы. Одни говорят, что он был создан ещё до основания империи. Другие — что его принёс с собой один из первых мастеров Академии Шрек. Сходятся все источники только в одном: его владельца звали Вестон.
Имя упало в тишину, как камень в воду. Бран вздрогнул. Он слышал это имя. Слышал от Элекса — в ту ночь, когда наставник показал ему своё прошлое, когда Бран увидел предательство Фуло и спасение, которое пришло от человека по имени Вестон. Того самого Вестона, который был одним из основателей Шрека. Того, кто обладал силой, похожей на его собственную. Того, кто исчез, ушёл в бездну, стал частью тьмы.
— Вестон, — прошептал Бран, и все взгляды обратились к нему. — Я знаю это имя. Элекс рассказывал мне о нём. Он был одним из основателей Академии Шрек. Он обладал силой, похожей на мою. Он общался с мёртвыми. И он… он не справился. Тьма поглотила его.
В комнате повисла тишина. Нин Фэнчжи, стоявший рядом с Дугу Бо, поднял голову и посмотрел на Брана долгим, изучающим взглядом.
— Ты знаешь о нём больше, чем мы, — сказал он медленно. — Записи, которые сохранились в императорской библиотеке, обрывочны. Вестон был могущественным мастером. Говорят, он мог призывать души одним движением руки. Говорят, он разговаривал с мёртвыми так же легко, как мы разговариваем друг с другом. Но что с ним случилось — никто не знает. Он просто исчез. Его посох остался. Больше ничего.
— Он не просто исчез, — сказал Бран. — Элекс был там. Он видел это. Вестон спас его — вытащил из леса, когда Элекс умирал после предательства. Они провели вместе год в горах. Вестон учил его контролировать тьму. А потом… потом тьма стала сильнее. Он ушёл, чтобы не навредить Элексу. Он сказал, что должен уйти один. И он ушёл. В бездну.
Флендер медленно выдохнул.
— Значит, это правда, — сказал он. — Я слышал легенды о том, что Вестон пал. Но я никогда не думал, что услышу подтверждение от того, кто был там.
— Элекс был там, — повторил Бран. — Он видел это своими глазами. И теперь… теперь этот посох здесь.
Дугу Бо поднялся со своего места. Он подошёл к столу и остановился рядом с Браном, глядя на посох.
— Посох хранился в сокровищнице столетие, — сказал он. — За это время десятки мастеров пытались взять его. Сильные мастера. Титулованные Доуло. Все они чувствовали в нём силу. Все они хотели завладеть ею. Но никто не смог даже прикоснуться к нему без последствий.
— Каких последствий? — спросила Сяо У, и её голос прозвучал тихо, почти испуганно.
— Разных, — ответил Дугу Бо. — У одного мастера отнялась рука на целую неделю. Другой потерял сознание и пролежал в лихорадке месяц. Третий утверждал, что слышал голоса — сотни голосов, которые шептали ему о смерти. Никто не пострадал по-настоящему, но посох ясно давал понять: он не хочет, чтобы его брали. Он ждал кого-то. Кого-то конкретного.
Он повернулся к Брану.
— Ты взял его. Без последствий. Он не оттолкнул тебя. Он не обжёг. Он не наслал на тебя видения. Он просто… принял тебя. Значит, посох выбрал. Значит, он признал в тебе того, кого ждал.
Бран смотрел на посох. Хрустальный череп пульсировал слабым, едва заметным светом, и в этом свете, в этом биении, в этом ритме было что-то такое, от чего у него перехватывало дыхание. Он протянул руку и снова коснулся древка. Три металла — тёмный, серебристый, золотой — были холодными, но не ледяными. Они словно ждали тепла его ладони. И когда его пальцы сомкнулись вокруг посоха, он снова почувствовал это — то самое движение в духовном море.
Он закрыл глаза. Он был там — в сером тумане, среди теней. Престол Мёртвых Душ возвышался перед ним, и Врата пульсировали в такт его сердцу. А в стороне, в той самой глубине, где всё это время стояла неподвижная тень, что-то изменилось. Элекс. Его фигура, которая ещё недавно была размытой, почти прозрачной, стала чуть ближе. Не к Брану — к поверхности. Он всё ещё молчал. Но это было другое молчание. Не то, которое было раньше, — холодное, отстранённое, полное чего-то, чего Бран не мог понять. Это молчание было… ожиданием. Как будто Элекс ждал чего-то. Как будто посох разбудил в нём нечто, что спало очень, очень долго.
Бран открыл глаза. Он не сказал ни слова о том, что увидел. Он просто сжал посох чуть крепче, чувствуя, как древко отзывается на его прикосновение, как хрустальный череп пульсирует в такт его сердцу, как три металла сливаются в его ладони в одно целое.
— Я найду ответы, — сказал он тихо. — О Вестоне. Об Элексе. О том, что случилось тогда. Но сейчас… сейчас у нас есть дела поважнее.
Он поднял голову и обвёл взглядом собравшихся.
— Завтра совет продолжится. Мы должны быть готовы. Все. И этот посох… — он посмотрел на него, чувствуя, как внутри что-то закипает — не ярость, не страх, а странная, холодная решимость, — он поможет нам. Он поможет мне.
Никто не ответил. Но все понимали: что-то изменилось. Что-то, что выходило за пределы их понимания. И это «что-то» только начинало просыпаться.
Ночь опустилась на замок мягко, почти незаметно — летние сумерки долго не хотели уступать место темноте, и даже сейчас, когда звёзды уже зажглись на небе, на западе всё ещё тлела бледно-розовая полоса, словно само солнце не хотело уходить, не хотело оставлять этот мир без своего света. В окнах замка горели огни, но во внутреннем дворе было тихо — гвардейцы, уставшие после долгого дня, несли службу молча, слуги разошлись по своим комнатам, и только редкие фигуры мелькали в переходах, спеша по последним делам перед сном.
Девятка собралась в гостиной — той самой, где они провели столько вечеров за последние недели. Здесь пахло деревом от старой мебели и чуть-чуть — травами от эликсиров Оскара, которые он по привычке расставил на каминной полке. В камине горел огонь — не потому что было холодно, а потому что Сяо У сказала, что «без огня как-то не так», и Ма Хунцзюнь, не дожидаясь возражений, щёлкнул пальцами, и поленья вспыхнули. Теперь он сидел в кресле, вытянув ноги, и жевал лепёшку, которую Оскар испёк буквально час назад — сказал, что после такого дня всем нужно что-то вкусное.
— Ну и денёк, — произнёс Толстяк с набитым ртом, и все невольно усмехнулись. — Сначала этот Храм заявляется, потом совет, потом эти кости… Я, честно говоря, думал, что после награждения мы просто упадём и уснём.
— Ты и так чуть не уснул прямо в зале, — заметила Сяо У, сидевшая на подлокотнике кресла Тан Саня. Её глаза всё ещё были красными, но голос уже звучал почти обычно — с той самой лёгкой насмешливой ноткой, которая всегда появлялась, когда она обращалась к Ма Хунцзюню.
— Я не спал! — возмутился Толстяк. — Я медитировал. С открытыми глазами. Это особая техника.
— Техника «храпящего Феникса», — тихо добавила Чжу Чжуцин, и все, даже Дай Мубай, рассмеялись. Это был негромкий, усталый смех, но он был настоящим.
Тан Сань сидел в кресле у окна, и его лозы, едва заметные, вились вокруг запястья — он всегда так делал, когда о чём-то глубоко задумывался. Сяо У положила голову ему на плечо, и он рассеянно гладил её по волосам.
— Биби Дун, — сказал он негромко, и смех стих. — То, что она явилась сегодня… это не случайно. Она проверяла нас. Проверяла, насколько мы сильны. Насколько мы едины. И она увидела то, что хотела увидеть.
— Что именно? — спросила Нин Ронрон. Она сидела на диване, прижавшись к Оскару.
— Что мы не сломались, — ответил за Тан Саня Дай Мубай. — Она думала, что после потери Сераны мы будем слабы. Что мы разобщены. А вместо этого мы стояли плечом к плечу. И это её напугало.
— Ты думаешь, она испугалась? — с сомнением спросил Оскар.
— Нет, — покачал головой Тан Сань. — Не испугалась. Но она увидела угрозу. Настоящую. И теперь она будет действовать осторожнее. Но и опаснее.
На несколько мгновений в комнате стало тихо. Потрескивали дрова в камине. За окном, в темноте, крикнула какая-то ночная птица.
— Мы справимся, — сказала Сяо У, и её голос прозвучал твёрже, чем она, возможно, сама ожидала. — Мы всегда справлялись. И завтра тоже справимся. А сейчас… сейчас я хочу просто посидеть с вами. Без планов. Без стратегий. Просто… побыть вместе.
И они сидели — долго, может быть, час, может быть, больше. Говорили о том, что случилось за день, вспоминали совет, обсуждали речи Дугу Бо и Нин Фэнчжи, шутили над тем, как Ма Хунцзюнь чуть не подавился лепёшкой, когда Биби Дун вошла в зал. Бран слушал больше, чем говорил. Он сидел в углу дивана, и посох — Посох Бича Нежити — лежал у него на коленях. Он не выпускал его из рук весь вечер. И никто не спрашивал почему.
Когда свечи начали догорать, а разговоры стали тише, Тан Сань поднялся первым.
— Пора, — сказал он. — Кости нужно поглотить. Это требует уединения. Тишины. Времени. Вы все знаете, как это делается.
Они знали. Каждый из них уже видел это — слияние с духовной костью было процессом интимным, требующим концентрации и покоя. Никто не затягивал прощание. Они просто встали, обменялись взглядами — теми самыми, в которых было больше, чем в любых словах, — и разошлись по своим комнатам.
Бран остался в гостиной один. Посох лежал у него на коленях, и хрустальный череп на навершии тускло мерцал в свете угасающего камина. Он смотрел на него долго, очень долго, а потом поднялся и вышел из замка.
Ночь была тёплой и тихой. Звёзды, рассыпанные по небу, сияли ярко, и луна, почти полная, заливала сад серебристым светом. Бран шёл через сад, через задние ворота, по тропинке, которая вела на холм за стенами замка. Он знал эту тропинку. Он ходил по ней столько раз за последние недели, что мог бы пройти её с закрытыми глазами. Она вела к старому дубу. К деревянному кресту. К холмику земли, на котором уже начала пробиваться трава.
Он вышел на вершину холма и остановился. Здесь было тихо — тише, чем где-либо в замке, тише, чем в лесу. Только ветер шелестел в листве старого дуба, и где-то вдалеке, на самой границе слышимости, пел сверчок. Бран опустился на колени перед могилой. Деревянный крест, который он поставил здесь своими руками, слегка покосился — он поправил его, стараясь не потревожить землю. Потом сел рядом, положил посох на колени и просто стал смотреть на звёзды.
Он не говорил ничего. Не молился. Не плакал. Просто сидел, чувствуя, как прохладный ночной ветер касается его лица, как пахнет травой и землёй, как где-то внизу, в замке, спят его друзья. Он думал о Серане — не о её смерти, а о её жизни. О том, как она впервые посмотрела на него у фонтана. О том, как она улыбнулась ему — впервые, робко, неуверенно. О том, как она сказала: «Ты — моё тепло». Он думал о том, что завтра будет новый день, и новые битвы, и новые потери, и новые победы. Но сегодня, сейчас, в эту тишину, он просто был здесь. С ней. С посохом. С самим собой.
И тогда он услышал голос. Не в ушах — в сознании. Тихий, хриплый, но живой.
«Я знаю этот посох».
Бран замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. Он ждал этого голоса целый день. Он звал его, умолял, требовал — и не получал ответа. А теперь, в тишине ночи, у могилы Сераны, Элекс заговорил. Всего одна фраза. Бран ждал продолжения, объяснений, хоть чего-то — но Элекс снова замолчал. Однако это молчание было другим. Не тем, что раньше, — холодным, отстранённым, полным чего-то, чего Бран не мог понять. Это молчание было живым. Оно дышало. Оно обещало: завтра. Завтра ты узнаешь. Завтра я расскажу.
Бран не стал спрашивать. Не стал требовать. Он просто кивнул — едва заметно, для себя, — и сжал посох чуть крепче.
Завтра будут ответы. Сегодня — только это. Тихая ночь, могила Сераны, посох на коленях и одна фраза, которая изменила всё.
Глава 80. Дно
Коридоры императорского дворца были пусты и тихи, когда Девятка расходилась по своим покоям. Магические светильники, встроенные в стены, горели вполсилы, отбрасывая на каменные плиты пола мягкий, золотистый свет, в котором каждая трещинка, каждая неровность, каждый вытертый тысячами ног след казались частью древней, почти забытой истории. За окнами, высокими и узкими, сгущалась ночь — летняя, тёплая, полная звёзд, которые мерцали в темноте, как далёкие маяки, и луна, почти полная, заливала крыши замка серебристым светом, от которого всё вокруг становилось призрачным, почти нереальным. Где-то вдалеке, в саду, пели ночные птицы, и их песня, тихая, мелодичная, доносилась сквозь открытые окна, смешиваясь с шорохом листвы и дыханием ветра.
Они шли молча. Каждый думал о своём, и мысли эти были разными — у кого-то тревожными, у кого-то полными надежды, у кого-то просто усталыми, — но объединяло их одно: все они чувствовали, что этот день изменил что-то важное. Что после него мир уже не будет прежним. Что завтра, когда совет продолжится, им снова придётся стоять перед сотнями глаз и доказывать то, что они и так знали: что они сильны, что они едины, что они не сломлены.
Оскар шёл первым. Его шаги были тихими, почти неслышными, и в его руках, прижатая к груди, лежала Кость Зеркального Отражения — та самая, которую он получил из рук императора несколько часов назад. Она была странной, почти невесомой, и её поверхность, гладкая и прохладная, меняла свой оттенок в зависимости от угла зрения: то становилась прозрачной, как стекло, то отливала серебром, то вдруг вспыхивала радужными искрами, словно внутри неё был заключён маленький, пойманный в ловушку свет. Оскар чувствовал её тепло — не физическое, а какое-то иное, духовное, которое проникало сквозь кожу, сквозь мышцы, в самые кости, и от этого тепла его пальцы слегка дрожали, а сердце билось быстрее обычного. Он не боялся — во всяком случае, не так, как боялся перед битвой. Это был другой страх. Тот, который приходит, когда понимаешь, что сейчас сделаешь шаг, после которого обратной дороги не будет.
Он думал о том, что сказал император, когда вручал ему кость. «Ты — поддержка. С этой костью ты станешь поддержкой, которая может изменить ход битвы». Поддержка. Это слово всегда было для Оскара чем-то тёплым, почти уютным. Он не стремился быть на передовой, не мечтал о славе великого воина. Его сила была в другом — в умении помочь, поддержать, дать другим то, чего им не хватало. Его эликсиры спасали жизни. Его еда согревала души. Он был тем, кто стоял за спинами своих друзей и следил, чтобы они не упали. И он гордился этим. Но сейчас, глядя на кость в своих руках, он вдруг понял, что «поддержка» может означать нечто большее. Нечто, чего он раньше не осознавал. Поддержка — это не только помощь. Это ещё и ответственность. Ответственность за тех, кто идёт в бой. Ответственность за то, чтобы они вернулись живыми. Ответственность за то, чтобы принимать решения, которые могут оказаться… трудными.
Эта мысль кольнула его где-то глубоко внутри, и он отогнал её, не дав оформиться до конца. Сейчас было не время для таких размышлений. Сейчас нужно было сосредоточиться на поглощении кости. Это был процесс, который он проходил уже не в первый раз — каждое кольцо, каждый новый уровень силы требовал от него полной концентрации и покоя, — но сегодня всё было иначе. Сегодня кость была не просто усилителем. Она была чем-то большим. Она была… личной. Как будто её создали специально для него. Как будто она знала о нём то, чего он сам о себе ещё не знал.
Он остановился у двери своих покоев, обернулся и посмотрел на остальных. Тан Сань шёл чуть позади, его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который появлялся только тогда, когда он о чём-то глубоко задумывался. Сяо У держалась рядом с ним, и её рука, лежавшая на его локте, была тёплой и живой, но пальцы слегка подрагивали — она всё ещё не отошла от встречи с Биби Дун. Дай Мубай и Чжу Чжуцин шли плечом к плечу, их ауры, такие разные, сливались в одну, создавая вокруг них невидимый барьер, за которым они были вдвоём, и никто не мог к ним проникнуть. Нин Ронрон шла рядом с Оскаром, и когда он остановился, она тоже остановилась, посмотрела на него своими тёмными, глубокими глазами и чуть заметно улыбнулась.
— Ты как? — спросила она тихо, чтобы слышал только он.
— Нормально, — ответил Оскар, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто… волнительно. Ты же знаешь, как это бывает. Кость есть кость.
— Знаю, — кивнула Нин Ронрон. — Но ты справишься.
Она коснулась его руки — легко, почти невесомо, — и в этом прикосновении было столько тепла, столько веры, что Оскар на мгновение забыл о своём страхе. Он сжал её пальцы в ответ, чувствуя, как от неё исходит слабый, едва уловимый аромат — не духов, не трав, а чего-то другого, того самого, что он всегда чувствовал рядом с ней. Запах уверенности. Запах дома.
— Увидимся утром? — спросила она.
— Обязательно, — ответил он.
Нин Ронрон кивнула и направилась к своей двери, которая находилась чуть дальше по коридору. Её Пагода, всё ещё покрытая тонкими трещинами, но уже сияющая новым, более глубоким светом, парила рядом с ней, и в этом свете, в этом мягком, серебристом сиянии, сама Нин Ронрон казалась почти нереальной, почти сказочной. Оскар смотрел ей вслед несколько секунд, а потом, глубоко вздохнув, открыл свою дверь и вошёл внутрь.
Комната встретила его тишиной и полумраком. Магический светильник на стене горел тускло, едва разгоняя тени по углам, и в этом слабом, дрожащем свете знакомая мебель — кровать, стол, стул, шкаф, — казалась чужой, почти враждебной. Оскар прошёл к центру комнаты, где на полу лежал мягкий ковёр, и сел, скрестив ноги. Кость Зеркального Отражения он положил перед собой, и теперь, глядя на неё, чувствовал, как внутри него нарастает странное, почти болезненное предвкушение.
Он закрыл глаза и начал медитировать. Это было привычно — он делал так каждый раз перед тем, как поглотить новую силу или восстановить её. Дыхание замедлилось, мысли успокоились, и где-то глубоко внутри, в духовном море, его кольца начали отзываться на прикосновение кости. Четыре кольца — два жёлтых, одно фиолетовое, одно чёрное, — вращались вокруг его тела медленно, почти лениво, и в их пульсации, в этом ровном, спокойном биении, было что-то убаюкивающее, что-то, что обещало: всё будет хорошо. Ты справишься.
Он взял кость в руки, поднёс её к груди и начал втягивать её энергию в себя.
Процесс шёл медленно. Кость не хотела поддаваться — она сопротивлялась, цеплялась за свою форму, за свою суть, и Оскару приходилось прилагать усилия, чтобы растворить её, впустить в своё тело, в свою духовную силу. Он чувствовал, как энергия кости течёт по его каналам — сначала тонкой, едва заметной струйкой, потом всё шире, всё мощнее, — и вместе с этой энергией в него входило что-то новое. Какое-то знание. Какое-то понимание. Он не мог сформулировать это словами, но ощущал каждой клеткой своего тела: что-то изменилось. Что-то важное.
Время потеряло смысл. Оскар не знал, сколько прошло — минута, час, вечность. Он просто сидел, втягивая в себя силу, и чувствовал, как его тело становится легче, как его сознание расширяется, как его связь с духовным морем становится глубже. И в какой-то момент, когда последняя частица кости растворилась в нём, он открыл глаза.
В комнате был кто-то ещё.
Оскар замер. Его сердце, только что бившееся ровно и спокойно, вдруг заколотилось где-то в горле. Он не слышал, как открылась дверь. Не чувствовал приближения. Не ощущал чужой ауры. Но в кресле у окна, в нескольких шагах от него, сидел человек.
На нём была мантия. Не чёрная, как у других жрецов, — фиолетовая. Глубокая, насыщенная, цвета закатного неба перед самой страшной бурей. Ткань, казалось, впитывала свет, но не гасила его, а перерабатывала в нечто иное — в давящую, почти осязаемую ауру власти. На груди висел амулет — глаз. Настоящий, живой глаз, который смотрел на Оскара, и в его взгляде было что-то такое, от чего хотелось бежать, но ноги не слушались. Вокруг этого глаза, как вены, тянулись фиолетовые прожилки, пульсирующие в такт биению невидимого сердца.
Лицо человека было открыто. Оно было старым, но не дряхлым — лицо того, кто видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком много потерял, чтобы сожалеть. Глубокие морщины прорезали его щёки и лоб, а глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на Оскара с ледяным спокойствием. В них не было ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия — только абсолютная, бесповоротная уверенность в своей правоте.
Верховный Жрец.
Оскар узнал его. Он видел это лицо в пещере, у алтаря, когда они сражались с тремя жрецами одновременно. Видел, как он стоял в центре, в окружении своих слуг, и смотрел на Девятку с тем же выражением, что и сейчас. Тогда он казался неприступным, почти нереальным. Сейчас, в этой маленькой комнате, в этом тусклом свете, он был слишком реален. Слишком близко.
— Добрый вечер, Оскар, — произнёс Верховный Жрец, и его голос был спокойным, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая сила, что воздух вокруг, казалось, задрожал. — Я давно хотел поговорить с тобой. Наедине. Без посторонних.
Оскар не ответил. Его горло сжалось, и слова застряли где-то внутри, не в силах вырваться наружу. Он смотрел на жреца, на его амулет, на его глаза, и в его голове, обычно такой спокойной, такой рациональной, сейчас был только один вопрос: «Как? Как он вошёл? Почему барьеры не сработали? Почему никто не почувствовал?»
— Ты удивлён, — продолжал Верховный Жрец, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усмешка. — Это понятно. Ты думаешь, что дворец защищён. Что императорские барьеры не пропустят никого из нас. И ты прав. Они действительно не пропускают. Но я не проходил сквозь них. Я пришёл… иначе.
Он сделал паузу, и Оскар почувствовал, как холодок пробежал по его спине.
— Я хотел послать к тебе кого-то из моих жрецов, — сказал Верховный Жрец, и его голос стал задумчивым, почти мечтательным. — Жреца Памяти, например. Он умеет говорить с людьми. Он знает, как найти нужные слова. Но потом я подумал: нет. Этот разговор слишком важен, чтобы доверять его кому-то ещё. Оскар — особенный. Оскар заслуживает личного внимания.
Он наклонился чуть вперёд, и его глаза, тёмные и глубокие, встретились с глазами Оскара.
— Ты ведь знаешь, о чём я хочу поговорить, не так ли?
Оскар молчал. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Он знал. Конечно, знал. О Бране. О его силе. О его срывах. О том, что случилось в замке, когда тени вырвались наружу. О том, что случилось в пещере, когда Серана умерла. Обо всём, что они пережили за эти месяцы.
— Бран, — произнёс Верховный Жрец, и в его устах это имя прозвучало почти нежно, почти ласково. — Твой друг. Твой соратник. Тот, кому ты доверяешь. Тот, ради кого ты готов на всё. Скажи мне, Оскар: ты когда-нибудь задумывался о том, что он может быть опасен?
— Он не опасен, — резко ответил Оскар, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Он наш друг. Он защищает нас. Он сражается за нас.
— Защищает, — повторил Верховный Жрец, и в его голосе прозвучала горечь. — Сражается. Да, это правда. Он защищает. Он сражается. Но скажи мне: сколько раз ты видел, как он теряет контроль? Сколько раз ты стоял рядом и молился, чтобы тени, которые вырываются из него, не убили тебя самого?
Оскар хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что это было правдой. Он видел. Видел в ущелье, когда Бран впервые открыл Врата слишком широко и едва не сжёг их всех. Видел на рынке, когда тени вырвались из него и убивали всех без разбора — и врагов, и друзей. Видел в замке, когда он стоял у стены, и его глаза были чёрными, а из тела выходили древние воины, готовые уничтожить всё живое.
— Ты помнишь, — продолжал Верховный Жрец, глядя на его лицо. — Я вижу это. Ты помнишь каждую секунду. Каждый раз, когда ты боялся не за себя — за него. Каждый раз, когда ты думал: «А что, если в следующий раз он не вернётся?» Ты любишь его, Оскар. Вы все его любите. Но любовь не делает его безопасным. Любовь не закрывает Врата. Любовь не усмиряет тени.
— Он учится контролировать, — сказал Оскар, и его голос дрогнул. — Он становится сильнее. Он справится.
— Справится? — Верховный Жрец слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Ты сам веришь в это? После всего, что случилось? После того, как он потерял Серану? После того, как он чуть не убил вас всех в замке, когда вы пытались его остановить? Ты думаешь, что в следующий раз, когда его боль станет слишком сильной, когда его гнев вырвется наружу, — ты сможешь его удержать?
Оскар молчал. Его руки дрожали. Внутри него что-то сжималось — туго, болезненно, невыносимо. Он хотел закричать, что жрец лжёт, что Бран силён, что они справятся, что они всегда справлялись. Но слова не шли. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, куда он сам боялся заглядывать, он знал: жрец говорит правду. Не всю правду — но достаточно, чтобы посеять сомнение. Достаточно, чтобы заставить его задуматься.
— Я не хочу причинять ему вред, — сказал Верховный Жрец, и его голос стал тише, мягче, почти интимным. — Пойми меня правильно, Оскар. Я не враг тебе. Я не враг Брану. Я служу Кхтону, это правда, но моя цель — не уничтожение. Моя цель — покой. Покой для всех. Для живых и для мёртвых. Для тех, кто страдает. Для тех, кто устал. Бран носит в себе тысячи душ. Тысячи! Ты можешь себе это представить? Каждая из них — это боль, это страх, это незаконченная жизнь. И они все заперты внутри него. Он не может их отпустить. Он не знает как. И от этого он страдает. От этого он срывается. От этого он теряет контроль.
Он помолчал, давая Оскару время осмыслить его слова.
— Я могу помочь ему, — продолжил Верховный Жрец. — Мы можем помочь ему. Не убить — спасти. Мы можем открыть Врата правильно, без боли, без разрушений. Мы можем дать этим душам покой. Мы можем дать Брану покой. Но для этого нам нужна твоя помощь.
— Моя помощь? — переспросил Оскар, и его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом.
— Твоя, — кивнул Верховный Жрец. — Ты — его друг. Ты — тот, кому он доверяет. Ты — тот, кто может быть рядом, когда это случится. Когда придёт время открыть Врата. Мы не просим тебя предавать его. Мы просим тебя помочь ему. Помочь ему сделать то, что он должен сделать. Помочь ему освободиться от этого груза. Разве это не то, чего ты хочешь? Разве ты не хочешь, чтобы он был счастлив? Чтобы он был в безопасности? Чтобы он больше не просыпался по ночам от крика теней внутри него?
Оскар смотрел на жреца, и в его голове, обычно такой ясной, такой рациональной, сейчас был хаос. Он хотел найти в словах жреца ложь, манипуляцию, скрытую угрозу. Но не мог. Потому что жрец говорил о том, о чём он сам думал столько раз. О том, что Бран страдает. О том, что его сила — это не только дар, но и проклятие. О том, что он может не справиться. Что он может сломаться. Что однажды он может стать угрозой для всех, кого любит.
— Я не прошу тебя отвечать сейчас, — сказал Верховный Жрец, поднимаясь. — Я не прошу тебя принимать решение. Просто подумай. Подумай о том, что я сказал. Подумай о Бране. Подумай о своих друзьях. Подумай о том, что будет, если однажды он потеряет контроль — и на этот раз никто не сможет его остановить.
Он шагнул в тень, и его фигура начала таять, растворяться в воздухе.
— Когда придёт время, я снова приду, — донеслось из темноты. — И тогда ты сделаешь свой выбор. А пока… отдыхай. Ты заслужил. И да, поздравляю с приобретением кости духа. Это мощная кость. Удачи, Оскар.
Тишина. Оскар сидел на полу, глядя в пустоту. Кость Зеркального Отражения, которую он поглотил, пульсировала где-то глубоко внутри него, но он не чувствовал её. Он не чувствовал ничего. Только пустоту. Только холод. Только слова жреца, которые всё ещё звучали в его голове, как эхо далёкого грома.
Он не заметил, как прошло время. Не заметил, как в дверь постучали. Не заметил, как вошла Нин Ронрон — она забыла свой платок, или хотела пожелать спокойной ночи, или просто почувствовала, что с ним что-то не так. Она увидела его — бледного, неподвижного, — и бросилась к нему.
— Оскар! Что с тобой? Что случилось?
Он поднял на неё глаза. В них не было слёз. Не было страха. Только растерянность. Только вопрос, на который он не знал ответа.
— Ничего, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Всё хорошо. Просто… устал.
Нин Ронрон смотрела на него, и в её глазах, тёмных и глубоких, была тревога. Она чувствовала: что-то не так. Что-то случилось. Но она не стала спрашивать. Она просто села рядом, взяла его за руку и осталась с ним — до самого утра. А Оскар сидел, глядя в окно, и думал. Думал о Бране. О жреце. О выборе, который ему предстояло сделать. И ответа пока не было.
Утро после совета пришло в замок вместе с запахом свежего хлеба, который тянулся из дворцовой кухни, и первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь высокие стрельчатые окна восточного крыла. Бран проснулся рано — раньше, чем обычно, раньше, чем кто-либо из Девятки, — и долго лежал, глядя в потолок, чувствуя, как утренний свет медленно заполняет комнату, как тени отступают в углы, как мир за окном просыпается, наполняясь звуками: криками птиц, голосами слуг, далёким звоном колоколов. Посох Бича Нежити лежал рядом с кроватью, прислонённый к стене, и Бран, повернув голову, видел, как три металла древка мерцают в утреннем свете, как хрустальный череп на навершии пульсирует слабым, едва заметным светом, словно спящее существо, которое вот-вот проснётся.
Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа всё ещё хранит следы вчерашней усталости, и потянулся за посохом. Его пальцы сомкнулись вокруг древка, и в тот же миг он снова почувствовал это — то самое движение в духовном море, которое он ощутил вчера, когда впервые взял посох в руки. Элекс. Его присутствие, такое знакомое, такое родное, стало чуть ближе. Не на поверхности — нет, до поверхности было ещё далеко, — но уже не в той глубине, где он прятался во время совета. Он был там, в сером тумане, среди теней, и его фигура, всё ещё размытая, всё ещё прозрачная, была обращена к посоху — не к Брану, а именно к посоху, как будто в этом артефакте было что-то, что притягивало его сильнее, чем что-либо другое.
Бран не стал звать его. Он помнил вчерашний день. Помнил, как звал Элекса во время совета — мысленно, отчаянно, — и не получал ответа. Помнил, как это молчание давило на него, как он пытался понять, почему наставник, который всегда был рядом, вдруг исчез, ушёл в тень, стал недосягаем. Но он помнил и другое: две недели восстановления, когда Элекс был с ним — не всегда громко, не всегда явно, но он был. Он помогал ему справляться с миражами Сераны. Он говорил с ним в духовном море. Он поддерживал его, когда боль становилась невыносимой. Он не бросал его. Он просто… замолчал вчера. Именно вчера, когда Бран нуждался в нём больше всего.
Он оделся быстро, без суеты — форма Академии Шрек, та самая, в которой он был вчера на совете, лежала на стуле, и он натянул её, чувствуя, как ткань, усиленная защитными рунами, приятно холодит кожу. Посох он взял с собой — теперь он не расставался с ним ни на минуту, и никто не спрашивал почему. Может быть, потому, что все понимали. А может быть, потому, что боялись услышать ответ.
В коридоре было уже людно. Слуги сновали с подносами, гвардейцы менялись на постах, и где-то вдалеке слышался голос Ма Хунцзюня, который громко требовал завтрак. Бран улыбнулся — впервые за долгое время почти искренне, — и направился в столовую.
Завтрак прошёл быстро и без лишних разговоров. Все были сосредоточены: сегодня должен был продолжиться совет, и хотя основные решения ещё не были приняты, вчерашний день заложил фундамент для того, что должно было произойти сегодня. Девятка сидела за своим обычным столом — тем самым, где всегда было на одно место больше, чем нужно, — и ела молча, обмениваясь короткими фразами. Оскар выглядел бледнее обычного, но когда Нин Ронрон спросила его, всё ли в порядке, он только кивнул и сказал, что процесс поглощения кости был утомительным. Бран заметил этот обмен взглядами, заметил, как пальцы Оскара дрожали, когда он брал чашку с чаем, но не придал этому значения — в конце концов, они все устали.
После завтрака они собрались в холле, чтобы вместе идти в зал совета. Флендер, Юй Сяоган, Лю Эрлун и Чжао Уцзы уже ждали их. Дугу Бо стоял чуть поодаль, его жёлтые глаза были полузакрыты, но Бран знал — он не спит. Он никогда не спал, когда ситуация требовала его внимания.
— Готовы? — спросил Флендер, оглядывая Девятку.
— Готовы, — ответил за всех Тан Сань.
И в этот момент Юй Сяоган сделал шаг вперёд. Его лицо, обычно такое задумчивое, такое отстранённое, сегодня было сосредоточенным, почти напряжённым. Он посмотрел на Брана — долгим, изучающим взглядом, — и сказал:
— Бран, ты на совет не пойдёшь.
Бран замер. Его рука, сжимавшая посох, напряглась.
— Почему? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. Он ждал подвоха. Ждал, что его снова будут допрашивать, снова будут сомневаться, снова будут требовать ответов, которых у него не было. Но причина оказалась иной.
— Потому что у тебя есть другое дело, — ответил Юй Сяоган. — Учитель Лин Фэн хочет с тобой позаниматься. Он видел тебя вчера в зале. Он сказал, что заметил в тебе кое-что — то, что требует отдельного внимания. И он попросил разрешения поработать с тобой лично.
— Лин Фэн? — переспросила Сяо У, и её брови поползли вверх. — Тот самый, с лунным волком?
— Тот самый, — кивнул Юй Сяоган. — Он преподаватель внешнего двора. Специалист по контролю и поддержке. Он редко берёт учеников лично. Но когда он видит что-то… необычное, он делает исключение. Ты — исключение, Бран.
Бран хотел возразить — он должен был быть на совете, он должен был отвечать на вопросы, он должен был защищать то, что они делали, — но прежде чем он успел открыть рот, Флендер поднял руку.
— Совет — это важно, — сказал он. — Но твоя подготовка важнее. Вчера ты сказал всё, что нужно было сказать. Сегодня мы будем обсуждать стратегию. Это технический разговор. Ты нужен там не как оратор, а как символ. А символу не обязательно присутствовать лично. Иди к Лин Фэну. Это приказ.
Бран посмотрел на Тан Саня. Тот чуть заметно кивнул. Потом на Сяо У — она улыбнулась ему, той самой тёплой, ободряющей улыбкой, которая всегда помогала. Потом на остальных — Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Оскар, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь. Все они смотрели на него с доверием. С верой. С надеждой. И он понял: они отпускают его. Не потому, что он не нужен. А потому, что он нужен им сильным.
— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.
Девятка ушла вместе с учителями — их шаги, такие разные, но такие слаженные, растворились в глубине коридора, и Бран остался один. Ну, не совсем один. Юй Сяоган задержался на мгновение, положил руку ему на плечо и сказал:
— Лин Фэн ждёт тебя в восточном тренировочном зале. Иди. И… Бран? — он сделал паузу. — Доверься ему. Он знает, что делает.
Бран кивнул и двинулся в противоположную сторону.
Восточное крыло императорского дворца было тише западного — здесь не было парадных залов, не было тронных комнат, не было шумных гостиных. Здесь были тренировочные залы, библиотеки, комнаты для медитаций и покои мастеров, которые предпочитали уединение суете двора. Коридоры здесь были уже, свет — приглушённее, а воздух — прохладнее, с лёгким запахом старого камня и ладана, который курился где-то в невидимых курильницах. Бран шёл медленно, не торопясь, и его шаги отдавались эхом в пустоте.
И тогда он услышал его.
— Ты не спрашиваешь.
Голос Элекса прозвучал неожиданно — не громко, не резко, а тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте, в этом простом утверждении было столько смысла, что Бран остановился. Он стоял посреди пустого коридора, сжимая посох, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.
— Ты заговорил, — сказал он вслух, не заботясь о том, что кто-то может услышать. — Я уже думал, ты не ответишь. После того, как ты молчал весь вчерашний день. На совете. Я звал тебя — снова и снова, — а ты просто исчез.
— Я должен был молчать.
— Почему?
— В том зале было слишком много глаз. Слишком много силы. Слишком много тех, кто мог почувствовать моё присутствие, если бы я заговорил. Биби Дун. Её жрецы. Даже некоторые из союзников — они не знают обо мне, и им не нужно знать. Если бы я проявил себя там, это могло бы навредить тебе. Совет — не место для духов. Совет — место для живых.
Бран молчал. Он понимал. Он не принимал — не до конца, — но понимал. Элекс всегда знал, что делает. Даже когда его действия казались жестокими, даже когда его молчание казалось предательством, — он всегда знал.
— Ты сказал вчера ночью: «Я знаю этот посох», — произнёс Бран. — Что ты имел в виду?
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже подумал, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — медленный, тягучий, полный той самой древней боли, которую Бран слышал в нём только раз, когда Элекс рассказывал о Вестоне.
— Это посох Вестона. Я расскажу тебе. Но не сейчас. Сейчас ты должен встретиться с Лин Фэном. Он хороший человек. Он поможет тебе. А когда будешь готов… я расскажу всё, без утайки.
Бран кивнул. Он не стал настаивать. Он доверял Элексу. Всегда.
Восточный тренировочный зал оказался небольшим — гораздо меньше тех, к которым Бран привык в Академии Шрек, — но в этом была своя прелесть. Здесь не было трибун, не было зрителей, не было никого, кроме них двоих. Стены были обиты мягкой тканью, поглощающей звук и излишки духовной силы, а пол был устлан циновками из тёмной рисовой соломы, которая приятно пружинила под ногами. Свет проникал сквозь единственное высокое окно, и в его лучах танцевали пылинки, создавая ощущение нереальности, почти сказочности происходящего.
Лин Фэн стоял в центре зала. Он был одет в простую тёмную мантию без знаков отличия — такую же, как вчера, — и его тёмные волосы были собраны назад в небрежный хвост. Рядом с ним, лёжа на циновке, расположился Лунный волк — огромный, серебристо-чёрный, с глазами, которые в полумраке зала горели жёлтым светом. Волк не спал — он смотрел на Брана, и в его взгляде, в этом спокойном, изучающем выражении, было что-то от его хозяина: та же наблюдательность, та же глубина, та же скрытая сила.
— Ты пришёл, — сказал Лин Фэн, и его голос был спокойным, ровным, без тени удивления или приветствия. Просто констатация факта. — Я ждал тебя.
Бран остановился в нескольких шагах от него, всё ещё сжимая посох. Он не знал, чего ожидать. Лин Фэн не был похож на других учителей. В нём не было суровости Чжао Уцзы, не было строгости Флендера, не было задумчивой мудрости Юй Сяогана. Было что-то другое — спокойствие, которое не требовало подтверждения, уверенность, которая не нуждалась в демонстрации. И от этого было не по себе.
— Учитель Лин Фэн, — начал Бран, но тот поднял руку, останавливая его.
— Просто Лин Фэн, — сказал он. — Мы не на официальной церемонии. И ты не мой ученик. Пока.
Он сделал паузу, глядя на Брана тем самым взглядом, который Бран помнил со вчерашнего дня, — спокойным, изучающим, проникающим глубже, чем обычный взгляд.
— Когда я вчера увидел тебя в зале, — продолжал Лин Фэн, — я заметил кое-что. Ты носишь в себе силу, которая старше любого из ныне живущих мастеров. Твои кольца — они не просто кольца. Они — врата. Врата в мир, который большинство людей предпочитает не замечать. И я подумал: этому мальчику нужен учитель, который понимает, что такое тьма. Не абстрактно. Не теоретически. А на практике.
Он сделал шаг вперёд, и его Лунный волк, лежавший на циновке, поднял голову, следя за каждым движением хозяина.
— Расскажи мне, Бран. Каково это — хранить в себе столько мёртвых душ?
Вопрос ударил Брана, как пощёчина. Он ожидал чего угодно — тестов, испытаний, проверки его силы, — но не этого. Не этого простого, прямого вопроса, который проникал в самую суть его существа. Он посмотрел на Лин Фэна, на его спокойное, бесстрастное лицо, и понял: это не праздное любопытство. Это начало урока.
— Тяжело, — ответил он честно. — Они всегда со мной. Я слышу их шёпот. Я чувствую их боль. Их страх. Их надежду. Иногда — их гнев. Они не злые. Они просто… не могут уйти. И я не могу их отпустить. Пока не могу.
— А ты хочешь? — спросил Лин Фэн. — Отпустить их?
Бран замолчал. Этот вопрос был ещё сложнее. Хотел ли он отпустить их? Тысячи душ, которые стали частью его силы? Тех, кто доверился ему? Тех, кто ждал своего часа?
— Я не знаю, — ответил он. — Иногда — да. Иногда мне кажется, что я — тюрьма. Что я держу их против воли. Но иногда… иногда мне кажется, что они — моя семья. Что без них я был бы пуст.
Лин Фэн кивнул — медленно, задумчиво, как будто этот ответ был именно тем, что он ожидал услышать.
— Хорошо, — сказал он. — А теперь покажи мне, чему ты научился за всё это время. Не то, что ты показывал на совете. Не то, что ты показывал своим друзьям. А то, что ты прячешь. То, что ты боишься выпустить.
Бран сжал посох. Его кольца начали вращаться быстрее, отзываясь на вызов. Он чувствовал, как внутри него поднимается сила — та самая, которую он всегда сдерживал, та самая, которую он боялся выпустить после того, что случилось в замке. Но Лин Фэн смотрел на него спокойно, без страха, без напряжения. И это придавало уверенности.
— Хорошо, — сказал Бран.
Он не стал использовать обычные атаки. Он не стал призывать Легион. Он сделал то, что делал всегда, когда хотел показать суть своей силы. Он открыл Врата — чуть-чуть, на толщину волоса, — и позволил теням выйти. Они не атаковали — они просто появились, клубясь вокруг него, создавая вокруг его тела плотную, пульсирующую ауру, в которой можно было разглядеть лица — сотни, тысячи лиц, застывших в безмолвном крике или спокойном ожидании.
Лин Фэн смотрел. Долго. Внимательно. Его Лунный волк поднялся на лапы и сделал шаг вперёд, но не зарычал, не оскалился — просто смотрел, и в его жёлтых глазах было что-то похожее на узнавание.
— Достаточно, — сказал Лин Фэн. — Я вижу. Ты не контролируешь их. Ты сдерживаешь их. Это разные вещи. Контроль — это когда ты можешь направить их туда, куда хочешь. Сдерживание — это когда ты просто не даёшь им вырваться. Ты — плотина. А плотина рано или поздно рушится.
Бран закрыл Врата, и тени исчезли. Он тяжело дышал, чувствуя, как пот стекает по вискам.
— Я знаю, — сказал он. — Я уже… уже рушился.
— Знаю, — ответил Лин Фэн. — Именно поэтому Флендер и Юй Сяоган попросили меня стать твоим личным учителем. Они видят, что ты силён. Но они видят и то, что твоя сила может уничтожить тебя. Я должен научить тебя не сдерживать её, а направлять.
Бран смотрел на него, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то новое. Надежда. Осторожная, робкая, но живая.
— Я готов, — сказал он.
— Тогда начнём, — ответил Лин Фэн.
Тренировка длилась несколько часов. Лин Фэн не использовал грубую силу — он использовал понимание. Он показывал Брану, как чувствовать тени не как врагов, а как продолжение себя. Как направлять их не через страх, а через волю. Как слушать их — и как заставлять их слушать его. Это было нелегко. Несколько раз Бран едва не терял контроль, и тени начинали выходить из-под власти, но Лин Фэн каждый раз останавливал его — спокойно, без крика, без упрёка, — и они начинали заново.
К концу тренировки Бран чувствовал себя выжатым, как лимон. Но впервые за долгое время это была приятная усталость. Усталость, которая говорила о том, что он сделал шаг вперёд.
— На сегодня достаточно, — сказал Лин Фэн, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. — Ты быстро учишься. Это хорошо.
Они сели на циновки — Бран, тяжело дыша, всё ещё сжимая посох, и Лин Фэн, спокойный, как всегда, — и Лунный волк лёг рядом, положив голову на лапы.
— Расскажи мне о себе, — попросил Бран. — О том, кто ты. О том, что ты умеешь. Юй Сяоган говорил, что ты специалист по контролю и поддержке. Но я чувствую, что это не всё.
Лин Фэн посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
— Ты прав, — сказал он. — Это не всё. Я расскажу тебе. Но сначала ответь на один вопрос: почему ты хочешь знать?
Бран задумался. Почему он хотел знать? Потому что этот человек был загадкой. Потому что он смотрел на него так, как никто другой. Потому что в его присутствии Бран чувствовал себя… понятым.
— Потому что вы понимаете, — ответил он. — Вы понимаете, что такое тьма. Не как враг. А как часть себя. И я хочу понять, как вы научились с этим жить.
Лин Фэн чуть заметно усмехнулся.
— Хороший ответ, — сказал он. — Тогда слушай. Я родился в приграничном городе, далеко на юге. Моя семья была бедной. У меня не было связей. Не было покровителей. Не было ничего, кроме желания стать сильнее. Я отправился в путешествие, когда был ещё подростком. Шёл через леса, через горы, через пустыни. Встречал разных людей. Сражался с разными тварями. Учился у всех, кто мог чему-то научить. Мои кольца — это результат договоров с духовными зверями, которых я встречал на своём пути. Лунный Орёл дал мне скорость. Серебряный Лис — иллюзии. Теневая Пантера — скрытность. Мистический Волк — способность призывать стаю. Кровавый Дракон — разрушение. Ящерица Бездны — разрыв пространства.
Он сделал паузу, глядя на своего волка.
— Но моя сила — не только в кольцах. Я посвятил свою жизнь изучению души. Не просто духовной силы — а самой сути того, что делает нас живыми. Я могу видеть ауру человека так же ясно, как ты видишь этот посох. Я могу чувствовать его страх, его боль, его надежду. И я могу помочь ему найти путь — даже когда он сам не знает, куда идти. Именно этому я учу. Именно этому я буду учить тебя.
Бран слушал, затаив дыхание. Он чувствовал, что этот человек — не просто учитель. Он — ключ. Ключ к чему-то очень важному. К тому, что он искал всё это время.
— Я готов учиться, — сказал он.
Лин Фэн кивнул.
— Тогда завтра продолжим. А сейчас — иди. Тебе нужно отдохнуть. И… — он сделал паузу, глядя на посох, — …будь осторожен с этой вещью. В ней скрыта сила, которую даже я не до конца понимаю. Но я чувствую: она связана с тобой. И с тем, кто живёт внутри тебя.
Бран сжал посох. Он не ответил. Но он знал: Лин Фэн прав. И завтра, когда он снова придёт сюда, он узнает больше. О посохе. Об Элексе. О себе.
Совет закончился позже, чем ожидалось. Солнце уже перевалило за полдень, когда двери зала наконец распахнулись и участники начали расходиться — кто-то молча, погружённый в свои мысли, кто-то переговариваясь вполголоса с соседями, кто-то бросая быстрые, оценивающие взгляды на тех, с кем ещё вчера спорил до хрипоты. Бран ждал в коридоре, прислонившись плечом к холодной каменной стене и сжимая посох обеими руками. Он не ходил на совет — Лин Фэн вымотал его до предела, а потом ещё заставил медитировать, — но он хотел встретить Девятку, как только они выйдут. Хотел увидеть их лица. Хотел понять, что произошло за эти часы, пока он учился управлять тенями.
Первым он увидел Тан Саня — тот шёл впереди, как всегда, и его лицо было спокойным, но в глазах, в этих глубоких синих глазах, которые видели слишком много, чтобы удивляться, горел тот самый огонь, который появлялся только после трудных переговоров. За ним, держась за его руку, шла Сяо У — её косички растрепались, а глаза были красными, но она улыбалась, и эта улыбка, пусть и усталая, была искренней. Дай Мубай и Чжу Чжуцин вышли следом — он, как всегда, на полшага впереди, она — тенью за его плечом, и их ауры, переплетённые после вчерашнего поглощения костей, создавали вокруг них невидимый, но ощутимый барьер, который заставлял даже самых любопытных отводить взгляд. Ма Хунцзюнь шёл рядом с ними — его лицо, обычно такое беззаботное, сегодня было серьёзным, но не мрачным, а скорее задумчивым, словно он всё ещё переваривал то, что услышал на совете. Нин Ронрон и Оскар шли последними — она держала его под руку и что-то тихо говорила, но он, казалось, не слушал. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в пустоту, и на лице, обычно таком открытом и добродушном, застыло выражение, которое Бран не мог расшифровать. Не страх — скорее задумчивость. Глубокая, тяжёлая, почти болезненная.
— Как всё прошло? — спросил Бран, отталкиваясь от стены и шагая им навстречу.
Тан Сань остановился и коротко кивнул.
— Лучше, чем вчера. Хуже, чем хотелось бы. Император предложил создать Военный Совет — коалицию всех, кто готов сражаться против Кхтона. Идея хорошая, но кланы спорят о том, кто будет командовать. Каждый тянет одеяло на себя. Но есть прогресс: они хотя бы признали, что угроза реальна. И что поодиночке им не выжить.
— Это уже что-то, — сказал Бран.
— Это только начало, — ответил Тан Сань. — Завтра будет третий день совета. Там будут решать, кто войдёт в Совет и какие полномочия получит. Дугу Бо и Ван Линь предложили создать общие патрули и обмениваться разведданными. Часть кланов согласилась. Часть — пока думает. Но никто не ушёл. Никто не отказался. Это важно.
Они двинулись по коридору в сторону столовой. Бран шёл рядом с Тан Санем, слушая его короткие, точные отчёты, но краем глаза он продолжал наблюдать за Оскаром. Тот плёлся позади, опустив голову, и его рука, которую держала Нин Ронрон, казалась безжизненной. Он не смотрел по сторонам. Не участвовал в разговоре. Просто шёл, как человек, который выполняет механическое действие, но мыслями находится где-то очень далеко.
Столовая встретила их привычным шумом и запахами. Слуги уже расставили блюда — свежий хлеб, тушёное мясо с овощами, несколько видов сыра, фрукты, графины с водой и травяным настоем, — и Девятка заняла свой обычный стол в углу. Тот самый, где всегда было на одно место больше, чем нужно.
Ма Хунцзюнь, усаживаясь на своё место, с энтузиазмом потянулся к блюдам. Его лицо, ещё минуту назад хранившее отпечаток серьёзности, теперь осветилось привычным гастрономическим предвкушением, хотя в глазах всё ещё искрилась тень озабоченности.
— Ну наконец-то! — воскликнул он, накладывая себе еду. — Я уже думал, мы никогда оттуда не выйдем. Эти советники, конечно, мастера говорить — три часа обсуждали, кто за чей счёт будет выставлять дозоры на северных перевалах. А я сидел и мечтал только об одном: о мясе. И о хлебе. И о сыре. И о вон том пироге, который, кажется, с яблоками.
— Ты во время совета думал о еде? — удивилась Сяо У, усаживаясь рядом с Тан Санем.
— А о чём ещё? — искренне изумился Толстяк. — Вопросы стратегии — это к Тан Саню и Дугу Бо. Моё дело — огонь и поддержка. А для огня нужно топливо. Так что я, можно сказать, думал о стратегических запасах.
Все рассмеялись — даже Чжу Чжуцин, которая обычно только чуть заметно улыбалась, позволила себе тихий смешок. Все, кроме Оскара. Он сидел на своём месте, положив руки на колени, и смотрел в тарелку, к которой даже не притронулся. Его порция — тушёное мясо, которое он обычно поглощал с таким же аппетитом, как Ма Хунцзюнь, — остывала, источая тонкий аромат специй, но он, казалось, не замечал этого.
Нин Ронрон, сидевшая рядом с ним, положила свою ладонь поверх его руки и тихо спросила:
— Оскар, ты в порядке? Ты весь день молчишь.
Он вздрогнул — словно её голос вырвал его из какого-то глубокого, тёмного колодца, в который он провалился, — и поднял на неё глаза. В них, в этих тёплых карих глазах, которые всегда смотрели на неё с такой любовью, сейчас было что-то, чего Нин Ронрон никогда раньше не видела. Не страх — нет. Скорее… тень. Тень сомнения. Тень вины. Тень того, что он не мог ей рассказать.
— Я в порядке, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Просто… устал.
Он лгал. И он знал, что она это знает. Она всегда знала, когда он лгал — она чувствовала это по тому, как он отводил взгляд, как его пальцы начинали дрожать, как его голос становился чуть тише, чуть глуше. Но она не стала давить. Она просто сжала его руку крепче и кивнула, давая ему понять: «Я здесь. Я рядом. Когда ты будешь готов — я выслушаю».
Внутренний монолог Оскара в этот момент был похож на бурю, запертую в стеклянном шаре. Он сидел за столом, среди своих друзей, среди своей семьи, и чувствовал себя так, словно между ним и остальными выросла невидимая стена. Он смотрел на Брана — на то, как тот спокойно ест, как обсуждает с Тан Санем детали совета, как иногда касается своего нового посоха, — и думал: «Ты не знаешь. Ты не знаешь, что он приходил ко мне. Что он говорил о тебе. Что он просил меня сделать. Я должен рассказать тебе. Должен. Но если я расскажу — что будет? Ты посмотришь на меня как на предателя. Или, хуже того, ты поверишь ему. Ты поверишь, что ты опасен. Что ты — бомба, которая может взорваться в любой момент. И тогда ты сломаешься. Окончательно. А я не могу этого допустить. Я не могу потерять тебя. Я не могу потерять никого из вас».
Он смотрел на Нин Ронрон — на её нежное лицо, на её глаза, полные тревоги, — и думал: «Она чувствует. Если я расскажу ей — она поймёт. Но если я расскажу ей, она захочет защитить меня. Она пойдёт к Флендеру, к Юй Сяогану, к Дугу Бо. И тогда всё станет явным. И тогда мне придётся выбирать. А я не хочу выбирать. Я не могу выбирать между ними и тобой. Между тобой и Браном. Между Браном и правдой».
Он смотрел на Сяо У — на её растрёпанные косички, на её усталую, но искреннюю улыбку, — и думал: «Она тоже была там. Она видела, как Бран терял контроль. Она слышала голоса, которые вырывались из него. Она боялась. Я видел это в её глазах. Но она никогда не говорила об этом. Никогда не обвиняла его. Она просто… верила. А я? Во что верю я?»
Он смотрел на Тан Саня — на его спокойное, уверенное лицо, на его прямую спину, на его лозы, которые едва заметно вились вокруг запястий, — и думал: «Ты — лидер. Ты всегда знаешь, что делать. Ты ударил Брана, чтобы спасти его. Ты сделал то, на что я никогда не решился бы. Ты сильнее меня. Ты всегда был сильнее. Но даже ты не знаешь, что он приходил. Даже ты не знаешь, что он говорил. И я не могу тебе сказать. Потому что если я скажу тебе — ты начнёшь действовать. А твои действия… они могут разрушить всё».
Он смотрел на Дай Мубая и Чжу Чжуцин — на их молчаливую, нерушимую связь, — и думал: «Вы двое всегда вместе. Всегда. Вы не сомневаетесь. Вы не боитесь. Вы просто… есть друг у друга. А у меня есть Нин Ронрон. И я боюсь её потерять. Боюсь, что если я сделаю неправильный выбор, она отвернётся от меня. Или, хуже того, пострадает из-за меня».
Он смотрел на Ма Хунцзюня — на его круглое, добродушное лицо, на то, как он уплетает уже третью порцию, — и думал: «Ты всегда был самым простым из нас. Самым честным. Ты не умеешь притворяться. Ты не умеешь лгать. Если бы ты знал, что я сейчас чувствую, — ты бы просто хлопнул меня по плечу и сказал: "Не дури, Оскар, мы же команда". И я бы, наверное, рассмеялся. Но я не могу смеяться. Не сейчас».
Он смотрел на пустое место за столом — то самое, где всегда сидела Серана, — и думал: «Ты бы знала, что делать. Ты всегда знала. Ты была холодной, но твоё сердце было горячее, чем у всех нас вместе взятых. Ты отдала жизнь за Брана. За всех нас. И если бы ты была здесь сейчас — что бы ты сказала? Попросила бы меня молчать? Или попросила бы меня говорить? Я не знаю. Я больше ничего не знаю».
— Оскар? — голос Брана вырвал его из этого водоворота мыслей.
Оскар поднял голову. Все смотрели на него — кто-то с тревогой, кто-то с недоумением, кто-то с молчаливой поддержкой. Он понял, что, наверное, просидел так слишком долго — слишком долго молчал, слишком долго смотрел в одну точку, слишком долго не притрагивался к еде.
— Ты точно в порядке? — спросил Бран, и в его голосе, в этих серых глазах, которые видели слишком много смерти, была искренняя забота. — Ты весь день сам не свой.
Оскар открыл рот, чтобы ответить. Слова уже вертелись на языке — слова о ночном госте, о Верховном Жреце, о его тихом, вкрадчивом голосе, который обещал покой и безопасность. Но он не мог их произнести. Они застревали в горле, как кость, которую невозможно проглотить. Он представил, как изменится лицо Брана, когда он услышит правду. Представил, как Нин Ронрон отдёрнет руку. Представил, как Тан Сань посмотрит на него тем самым холодным, оценивающим взглядом, которым он смотрел на врагов. И он не смог.
— Я просто не выспался, — сказал он, и его голос прозвучал почти убедительно. Почти. — Процесс поглощения кости был… он вымотал меня. И потом, мне снились странные сны. Всю ночь. Я почти не спал.
— Сны? — переспросила Сяо У. — Какие сны?
— Не помню, — соврал Оскар. — Просто… обрывки. Тени. Голоса. Ничего конкретного.
Бран кивнул — он понимал, что такое сны, полные теней, — и не стал расспрашивать дальше. Ма Хунцзюнь, который уже доедал третью порцию, хлопнул Оскара по плечу и сказал:
— Это всё от голода. Поешь — и сразу станет легче. Проверено на себе.
Оскар заставил себя улыбнуться и взял ложку. Мясо было холодным, но он жевал его механически, не чувствуя вкуса, просто чтобы отвлечь внимание. Нин Ронрон, сидевшая рядом, не сводила с него глаз, но ничего не говорила. Она знала: он что-то скрывает. Но она также знала: он расскажет ей, когда будет готов. И она ждала.
После обеда, когда Ма Хунцзюнь наконец насытился и откинулся на спинку стула с блаженной улыбкой, а Дай Мубай и Чжу Чжуцин ушли на свою ежедневную совместную тренировку, Сяо У подошла к Брану. Она была не одна — Нин Ронрон стояла рядом, и её лицо, обычно такое мягкое и открытое, сейчас было серьёзным, почти строгим.
— Бран, — сказала Сяо У, и её голос звучал необычно тихо, почти шёпотом. — Можно тебя на пару слов? Нам нужно поговорить. Но не здесь.
Бран посмотрел на неё, потом на Нин Ронрон, потом на Оскара, который всё ещё сидел за столом, ковыряя ложкой остатки еды. Он почувствовал: что-то произошло. Что-то важное.
— Конечно, — ответил он. — Идём.
Они вышли из столовой и направились в сад. Летнее солнце, клонившееся к закату, заливало дорожки мягким золотистым светом, и тени от деревьев, длинные и извилистые, ложились на землю причудливыми узорами. Пахло цветущим жасмином и свежескошенной травой. Где-то вдалеке пели птицы, и их пение, такое мирное, такое обыденное, казалось почти неуместным после всего, что они пережили.
Они дошли до старого фонтана в центре сада — того самого, где Бран когда-то впервые увидел Серану, — и Сяо У остановилась. Она повернулась к нему, и в её глазах, обычно таких живых, сейчас была тревога.
— Дугу Бо сказал нам кое-что перед началом совета, — начала она. — Он не хотел говорить при всех, потому что информация ещё не подтверждена. Но он считает, что мы должны знать.
— Что именно? — спросил Бран, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.
— Ночью была активность, — сказала Нин Ронрон, и её голос, обычно такой мягкий, сейчас звучал твёрдо, как сталь. — Жрецы Кхтона. Неподалёку от столицы. Разведчики заметили их у восточных холмов. Они не нападали — просто стояли и смотрели. А потом исчезли. Дугу Бо считает, что они что-то готовят.
— Или кого-то ждут, — добавила Сяо У, и в её голосе прозвучала та самая нота, которую Бран уже слышал — когда она говорила о Биби Дун. — Они знают, что мы здесь. Знают, что совет собрался. И они хотят, чтобы мы знали: они рядом.
Бран сжал посох. Его кольца начали вращаться быстрее, отзываясь на его тревогу, и он заставил себя дышать ровно. Он не мог позволить теням снова вырваться. Не сейчас. Не здесь.
— Мы будем настороже, — сказал он. — Все. Никто не выходит за пределы замка без сопровождения. И если что-то случится — мы действуем вместе. Как всегда.
Сяо У кивнула, и в её глазах, на мгновение, мелькнуло облегчение. А потом она улыбнулась — той самой тёплой, искренней улыбкой, которая всегда разгоняла тьму вокруг неё.
— Но это не всё, — сказала она, и в её голосе появилась та самая озорная нотка, которую Бран так любил. — У нас есть и хорошие новости. Нин Ронрон, давай.
Нин Ронрон выступила вперёд. Она подняла руки, и её Пагода — та самая, которая ещё недавно была покрыта трещинами и едва теплилась, — появилась над её ладонями. Но теперь она была другой. Не семь ярусов, как раньше, а девять. Девять сияющих этажей, каждый из которых переливался своим цветом — от глубокого синего до ослепительно-золотого. Новые ярусы, восьмой и девятый, светились особенно ярко, и от них исходило такое тепло, что Бран почувствовал его даже на расстоянии.
— Пагода Девяти Сокровищ, — сказала Нин Ронрон, и в её голосе, обычно таком скромном, прозвучала гордость. — Когда я поглощала кость, что-то изменилось. Я почувствовала, как моя сила растёт, как барьеры становятся крепче, как моя связь с пагодой углубляется. А потом… потом появились ещё два яруса. Я не знаю точно, как это работает. Но я чувствую: я могу защищать вас лучше. Мой барьер теперь выдержит даже атаку Титулованного Доуло. И я могу усиливать не только вас, но и себя. Я больше не просто поддержка. Я — защита.
Бран смотрел на неё, и в его груди, там, где ещё недавно была только пустота, разгоралось тепло. Он помнил, как она боялась. Как плакала. Как говорила, что она слабая. А теперь она стояла перед ним — сильная, уверенная, с Пагодой Девяти Сокровищ, которая сияла, как маяк в ночи.
— Это невероятно, — сказал он. — Нин Ронрон… ты даже не представляешь, как это важно. Для всех нас.
Она улыбнулась — той самой мягкой, доброй улыбкой, которая всегда напоминала ему о том, ради чего они сражаются.
— Это ещё не всё, — вмешалась Сяо У. — Смотри.
Она отошла на несколько шагов, чтобы освободить пространство, и вдруг исчезла. Нет, не исчезла — она стала размытой, почти невидимой, и вокруг неё начал закручиваться ветер. Сначала лёгкий, едва заметный, а потом всё сильнее, всё быстрее, и через несколько секунд на месте Сяо У уже кружился небольшой смерч — полупрозрачный, переливающийся в лучах закатного солнца. Он поднимал с земли листья, мелкие камешки, даже капли воды из фонтана, и всё это вращалось вокруг неё, как живое.
Смерч остановился так же внезапно, как начался. Сяо У появилась в его центре — растрёпанная, запыхавшаяся, но счастливая.
— Видел? — спросила она, тяжело дыша. — Я теперь могу не просто быстро бегать. Я могу создавать вихрь. И если враг попадёт в него — он взлетит в воздух. Я пока не могу контролировать это идеально, но Флендер сказал, что с тренировками смогу поднимать даже больших противников. Представляешь? Я — маленький смерч!
Бран невольно улыбнулся. Глядя на неё — на её растрёпанные косички, на её сияющие глаза, на её гордую улыбку, — он на мгновение забыл обо всём. О жрецах. О Кхтоне. О посохе. О тьме, которая всё ещё жила внутри него. Были только они — его друзья. Его семья. И в этот момент он понял: ради них он выдержит всё.
— Ты не маленький смерч, — сказал он. — Ты — ураган.
Сяо У рассмеялась — звонко, искренне, как в старые добрые времена, — и хлопнула его по плечу.
— Ладно, ураган, — сказала она. — Но нам пора возвращаться. День ещё не закончился, а дел у всех полно.
Они пошли обратно к замку. Солнце стояло ещё высоко, заливая сад тёплым послеполуденным светом, и лёгкий ветерок доносил запах цветов и свежей листвы. Бран шёл между Сяо У и Нин Ронрон, чувствуя, как их присутствие — их тепло, их сила, их вера — наполняет его. И где-то глубоко внутри, в духовном море, Элекс тоже чувствовал это. Он всё ещё молчал. Но его молчание было другим. Не отстранённым. Ожидающим.
Когда они вернулись в замок, Оскар всё ещё сидел в столовой. Он был один — только его тарелка с едой и кружка с остывшим чаем составляли ему компанию. Он смотрел в окно, на солнечный день за стеклом, и в его глазах, в этих тёплых карих глазах, застыла такая тоска, что Бран, проходя мимо, остановился.
— Оскар, — позвал он. — Ты идёшь? У нас ещё полно времени до вечера, может, передохнём или займёмся чем?
Оскар вздрогнул, обернулся. На его лице на мгновение мелькнуло что-то — вина? страх? надежда? — но он быстро справился с собой и кивнул.
— Да, — сказал он, вставая. — Я иду.
И они пошли вместе — через залитые солнцем коридоры, впереди у них было ещё много часов этого долгого, трудного, но всё ещё полного жизни дня.
Бран и Оскар вышли из столовой вместе. Это не было запланировано — просто так получилось, что они оказались рядом в дверях, и Бран, заметив, как Оскар замешкался, не зная, куда себя деть, принял решение мгновенно. Он не был мастером тонких психологических ходов, не умел плести кружева из слов, как Тан Сань, и не обладал способностью разряжать обстановку одной шуткой, как Ма Хунцзюнь. Но он видел: его друг страдает. Видел эту тень, которая легла на его лицо после вчерашнего поглощения кости — или, может быть, после чего-то ещё, о чём Оскар не говорил. И он не мог просто пройти мимо.
— Давай прогуляемся, — предложил Бран, когда они оказались в коридоре. Его голос звучал ровно, без напора, без навязчивости — просто предложение, от которого можно отказаться. — Я пол дня просидел в тренировочном зале с Лин Фэном, а потом ждал вас в коридоре. Голова гудит, мышцы ноют. Мне нужно размяться. Составишь компанию?
Оскар посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, в котором на мгновение мелькнуло что-то похожее на подозрение. Он знал, что Бран не просто так зовёт его гулять. Знал, что это попытка поддержать, разговорить, вытащить из того тёмного колодца, в который он сам себя загнал. И часть его — та самая, которая всё ещё верила в дружбу, в команду, в семью, — хотела согласиться. Но другая часть, та, что была отравлена ночным визитом Верховного Жреца, шептала: «Не поддавайся. Ты не заслуживаешь их заботы. Ты уже предал их — пусть не делом, но мыслью. Ты позволил сомнению пустить корни. Ты слушал его. Ты почти согласился».
— Куда пойдём? — спросил Оскар, и его голос прозвучал глухо, но в нём, в самой глубине, Бран уловил искру — слабую, едва заметную, но живую.
— Куда глаза глядят, — ответил Бран. — Может, в город? Ты давно не выходили за пределы замка. Только если ты не против.
Оскар пожал плечами — жест, который мог означать что угодно: и согласие, и безразличие, и усталость. Но он пошёл. Он двинулся рядом с Браном по коридору, и их шаги — один уверенный, с лёгким стуком посоха о каменные плиты, другой тихий, почти неслышный, как будто Оскар боялся потревожить даже воздух, — слились в единый ритм.
Они вышли через боковые ворота замка, миновали стражников, которые узнали их и пропустили без лишних вопросов, и оказались на улицах столицы. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что решается в императорском дворце. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая свой товар — свежие фрукты, ткани, украшения, амулеты. Дети бегали между лотками, играя в догонялки и звонко смеясь. Где-то вдалеке играла музыка — простая, незамысловатая мелодия, которую наигрывал уличный музыкант на каком-то струнном инструменте. Пахло жареным мясом, пряностями, цветами и пылью — тот самый запах большого города, который Бран помнил ещё с турнира, но который теперь, после всего пережитого, казался почти чужим, почти нереальным.
Они шли молча. Бран не торопил Оскара с разговором — он знал, что иногда тишина говорит больше, чем слова. Он просто был рядом, и его присутствие — спокойное, надёжное, как якорь, — было тем, что держало Оскара на плаву, даже когда тот сам не понимал, что тонет. Посох в руке Брана мерно постукивал о мостовую, и этот ритмичный звук, такой простой, такой земной, отчего-то успокаивал. Оскар шёл, опустив голову, и в его мыслях всё ещё крутились обрывки ночного разговора: «Ты знаешь, что с Браном что-то не так. Ты видишь это каждый день. Ты можешь это предотвратить». Но здесь, на залитых солнцем улицах, среди обычных людей, занятых своими обычными делами, эти слова казались далёкими, почти нереальными. Как будто они принадлежали другому миру — миру теней, страха и тьмы, — а здесь, в этом мире, всё ещё было место для света.
Они свернули на небольшую площадь, окружённую старыми домами с черепичными крышами, и в центре которой бил фонтан — не такой величественный, как во дворце, а простой, каменный, с потрескавшимися краями и водой, которая весело журчала, разбиваясь о камни тысячами брызг. Вокруг фонтана стояли скамейки, и на одной из них Бран заметил две знакомые фигуры. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели рядом — он, как всегда, занимал большую часть скамьи своей массивной фигурой, она, как всегда, казалась почти невидимой в его тени, — и о чём-то тихо переговаривались. Вернее, говорил в основном Мубай, а Чжу Чжуцин слушала, кивая или отвечая короткими фразами. Но когда они заметили приближающихся Брана и Оскара, Чжу Чжуцин подняла голову и, к удивлению обоих, заговорила первой.
— Вы тоже решили сбежать из замка? — спросила она, и в её голосе, обычно таком тихом и бесстрастном, прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка тепла. Её глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на Оскара с тем особым выражением, которое бывает у людей, умеющих видеть чужую боль, даже когда она скрыта за маской безразличия.
— Я хотел проветриться, — ответил Бран, останавливаясь. — А Оскар составил мне компанию. А вы?
Дай Мубай хмыкнул и откинулся на спинку скамьи.
— Мы тоже. После совета голова кругом идёт. Столько разговоров, столько споров… Чжуцин предложила пойти в город, развеяться. И, кажется, у нас есть идея.
Он бросил быстрый взгляд на Чжу Чжуцин, и та, чуть заметно кивнув, продолжила:
— Сегодня в «Серебряном павильоне» танцы, — сказала она, и её голос стал чуть громче, увереннее, как будто она давно хотела это предложить, но ждала подходящего момента. — Мы с Мубаем ходим туда иногда, когда выпадает свободный вечер. Там хорошая музыка. Не та, что на дворцовых приёмах — душная, церемонная, где все смотрят на тебя и оценивают каждое движение. А другая — живая, настоящая. Там можно просто… танцевать. Забыться на пару часов. Мы хотели пойти сегодня. И мы были бы рады, если бы вы присоединились.
Она посмотрела на Оскара — прямо, без тени смущения или неловкости, — и добавила:
— Особенно ты, Оскар. Тебе, кажется, это нужнее, чем всем нам.
Оскар вздрогнул. Он не ожидал такого прямого обращения. Чжу Чжуцин редко говорила — она всегда была тенью, всегда держалась в стороне, всегда предпочитала действия словам. Но сейчас, в этот момент, она говорила с ним — именно с ним, — и в её голосе, в её глазах, в её позе было столько спокойной, уверенной заботы, что он на мгновение растерялся. Он открыл рот, чтобы отказаться — сказать, что он не в настроении, что ему нужно отдохнуть, что он не умеет танцевать, — но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, которое ещё не было отравлено сомнением, он хотел пойти. Хотел забыться. Хотел хотя бы на несколько часов перестать думать о Верховном Жреце, о его тихом, вкрадчивом голосе, о его обещаниях, которые звучали так разумно и так страшно одновременно.
— Я… — начал он, но Бран опередил его.
— Мы пойдём, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которая всегда появлялась, когда он принимал решение за кого-то, кто сам не мог его принять. — Правда, Оскар? Это хорошая идея. Нам всем нужно немного… развеяться.
Оскар посмотрел на него — на его спокойное лицо, на его серые глаза, в которых всё ещё жила боль, но уже не та, разрывающая, а тихая, принятая, — и вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Стена, которую он возводил вокруг себя весь день, дала трещину. Маленькую, едва заметную, но достаточную, чтобы сквозь неё пробился лучик света.
— Ладно, — сказал он, и его голос, впервые за этот день, прозвучал почти обычно. — Уговорили. Пойдёмте.
«Серебряный павильон» оказался совсем не таким, каким его представлял Бран. Он ожидал увидеть что-то помпезное, украшенное серебром и хрусталём, с вышколенными официантами и чопорной публикой. Вместо этого они оказались перед двухэтажным зданием с деревянными стенами, выкрашенными в тёмно-синий цвет, и вывеской, на которой серебряной краской был изображён танцующий журавль. Из открытых окон доносилась музыка — не та, уличная, простая, а другая: живая, ритмичная, с переливами струн и глухими ударами барабанов, от которых пол под ногами слегка вибрировал. Вокруг входа толпились люди — молодые пары, компании друзей, несколько одиноких посетителей, — и все они выглядели так, словно пришли сюда не для того, чтобы смотреть, а для того, чтобы быть. Чтобы жить.
Внутри было шумно, но не оглушительно. Свет магических светильников, развешанных под потолком, был приглушённым, золотистым, и он падал на танцующих, создавая причудливые узоры из теней и бликов. В центре зала, на небольшом возвышении, играли музыканты — трое мужчин и две женщины, все в простой одежде, но с таким мастерством в пальцах, что Бран, никогда не считавший себя ценителем музыки, на мгновение замер, вслушиваясь в мелодию. Она была… живой. Она дышала, пульсировала, звала. И танцующие откликались на этот зов: их движения были свободными, раскованными, далёкими от чопорных дворцовых танцев, которые Бран видел на приёмах. Здесь никто не оценивал. Никто не смотрел с осуждением. Здесь просто… танцевали.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин, не теряя времени, направились в центр зала. Бран ожидал, что они будут смотреться неловко — слишком большие, слишком воинственные для такого места, — но он ошибся. Они двигались так, словно танцевали вместе всю жизнь. Мубай, несмотря на свою массивную фигуру, был удивительно грациозен — каждое его движение было точным, выверенным, но не скованным, а свободным, как у хищника, который знает своё тело до последней мышцы. А Чжу Чжуцин… она была прекрасна. Она не танцевала — она скользила, как тень, как дуновение ветра, как лунный свет на воде. Её движения были такими лёгкими, такими неуловимыми, что Бран, глядя на неё, вдруг понял: она не просто ассасин. Она — художник. Художник, чьим холстом было её собственное тело, а красками — движение и ритм. И когда Мубай подхватывал её за талию, поднимал в воздух, вращал, а она, не разрывая зрительного контакта, двигалась вместе с ним, как продолжение его самого, — в этом было что-то завораживающее, что-то, от чего захватывало дух.
Оскар сидел за столом в углу, сжимая в руках кружку с каким-то прохладительным напитком, который им принесли, и смотрел на танцующих. Его лицо, всё ещё бледное, всё ещё хранящее следы внутренней борьбы, постепенно начало меняться. Сначала — едва заметно, уголками губ. Потом — чуть шире, когда Мубай сделал особенно эффектное движение, а Чжу Чжуцин, не удержавшись, тихо рассмеялась — да, именно рассмеялась, и этот смех, такой редкий, такой драгоценный, был слышен даже сквозь музыку. Бран сидел рядом, не говоря ни слова, просто наблюдая. Он видел, как напряжение покидает плечи Оскара. Видел, как его пальцы, до этого судорожно сжимавшие кружку, расслабляются. Видел, как в его глазах, в этих тёплых карих глазах, снова загорается искра — та самая, которая делала его тем Оскаром, которого все знали и любили.
— Она красиво танцует, — сказал Оскар, и в его голосе, впервые за этот день, не было ни глухоты, ни надрыва. Просто констатация факта.
— Чжу Чжуцин? — переспросил Бран.
— Да. Я никогда не видел её такой. Она всегда… в тени. А здесь она — свет.
Бран кивнул. Он тоже это видел. Чжу Чжуцин, которая всегда была тихой, незаметной, которая говорила редко и мало, здесь, в этом зале, среди музыки и танца, вдруг расцвела. Она больше не пряталась за спиной Мубая. Она была собой.
Через некоторое время, когда одна мелодия сменилась другой — более медленной, более плавной, — Чжу Чжуцин, заметив, что Оскар всё ещё сидит за столом, подошла к ним. Её лицо раскраснелось от танца, волосы слегка растрепались, и в свете магических светильников она казалась почти неземной.
— Ты чего сидишь? — спросила она, обращаясь к Оскару. Её голос звучал мягко, но настойчиво. — Мы тебя не для того сюда привели, чтобы ты в углу отсиживался. Идём. Я покажу тебе несколько движений. Это не сложно. Даже Мубай когда-то не умел, а теперь посмотри на него.
Оскар замялся. Его щёки слегка покраснели — то ли от смущения, то ли от того, что в зале действительно было душно.
— Я не умею, — признался он. — Я никогда не танцевал. Ну, кроме как на тренировках, но это другое.
— Вот и научишься, — сказала Чжу Чжуцин и, не дожидаясь ответа, протянула ему руку. — Никто не будет смеяться. Здесь все пришли, чтобы отдыхать, а не судить. Доверься мне.
Оскар посмотрел на её протянутую ладонь — тонкую, изящную, но в то же время сильную, способную удержать коготь Пантеры, — и на мгновение заколебался. А потом, к удивлению Брана и, кажется, к своему собственному, взял её за руку и встал.
Чжу Чжуцин вывела его в центр зала. Мубай, который в этот момент отдыхал у стойки с напитками, заметил это и одобрительно кивнул. Бран остался за столом, наблюдая. Он видел, как Чжу Чжуцин терпеливо, шаг за шагом, показывает Оскару простые движения — шаг вправо, шаг влево, поворот. Видел, как Оскар сначала двигается неловко, скованно, боясь ошибиться, но постепенно, с каждой минутой, его тело начинает расслабляться, а движения становятся более плавными, более естественными. Видел, как на его лице, на этом добром, открытом лице, которое весь день было искажено тенью, появляется улыбка. Сначала робкая, неуверенная. Потом — шире, искреннее. А потом — и смех. Настоящий, живой смех, который Оскар, кажется, сам от себя не ожидал.
Бран смотрел на них — на Чжу Чжуцин, которая, казалось, светилась изнутри, на Оскара, который наконец-то отпустил свою боль хотя бы на мгновение, на Мубая, который с гордостью смотрел на свою пару, — и чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, которую оставила Серана, что-то шевелится. Не заживает — нет, до заживления было ещё далеко, — но перестаёт кровоточить. Он сжимал посох и думал о том, что, возможно, именно ради таких моментов стоит жить. Ради друзей. Ради их улыбок. Ради того, чтобы видеть, как они снова становятся собой после всего, через что прошли.
Вечер пролетел незаметно. Они танцевали — все четверо, — и Бран, который поначалу отказывался, в конце концов тоже вышел в круг, уступив настойчивым уговорам Чжу Чжуцин. Он не танцевал — он просто двигался в такт музыке, позволяя ритму вести себя, и это было… освобождающе. Как будто на несколько часов он сбросил с плеч груз ответственности, груз вины, груз памяти. Просто был. Просто жил.
Когда они наконец вышли из «Серебряного павильона», солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие, насыщенные тона — от оранжевого до тёмно-фиолетового. Улицы стали тише: торговцы сворачивали свои лотки, горожане спешили по домам, и только редкие прохожие ещё бродили по мостовым. В воздухе пахло вечерней прохладой и дымом из печных труб — тем самым запахом, который бывает только летом, когда день уступает место ночи, но ещё не сдаётся окончательно.
Оскар шёл рядом с Браном, и его лицо, всё ещё хранящее следы улыбки, было спокойным. Не безмятежным — нет, тень всё ещё пряталась где-то в глубине его глаз, — но спокойным. Он молчал, но это молчание было другим. Не тем, что давило, а тем, что говорило: «Я в порядке. По крайней мере, сейчас».
— Спасибо, — сказал он вдруг, когда они уже подходили к воротам замка. Его голос был тихим, но искренним.
Бран повернулся к нему.
— За что?
— За то, что вытащил меня, — ответил Оскар. — За то, что не дал сидеть в той столовой и жалеть себя. За то, что… — он замолчал, подбирая слова, — …за то, что ты есть. И за то, что ты веришь в меня. Даже когда я сам в себя не верю.
Бран ответил не сразу. Он смотрел на Оскара — на его усталое, но просветлевшее лицо, — и думал о том, что, возможно, именно в этом и заключается их сила. Не в кольцах. Не в духах. Не в техниках. А в том, что они есть друг у друга. Что они могут вытащить друг друга из любой тьмы — даже из той, которая живёт внутри.
— Мы — Девятка, — сказал он наконец. — Мы всегда верим друг в друга. Даже когда сами в себя не верим. Это и есть наша сила.
Оскар кивнул. Он не стал говорить больше — слова были не нужны. Они прошли через ворота, мимо стражников, которые отдали им честь, и вошли во внутренний двор замка. День заканчивался. Впереди был вечер, а за ним — ночь, которая должна была принести ответы на вопросы, мучившие Брана. Но это будет потом. А сейчас, в этот момент, они просто были вместе. И этого было достаточно.
Ночь опустилась на замок тихо, почти незаметно — так, как опускается летняя ночь, когда день не хочет уступать свои права, но тьма всё равно берёт своё, медленно, неумолимо, словно древняя сила, которая знает: ей не нужно торопиться. Звёзды зажглись на небе одна за другой, и луна, почти полная, поднялась над крышами, заливая внутренний двор серебристым, холодным светом. В воздухе пахло ночными цветами, которые распускались только в темноте, и далёким дымом от костров, которые жгли стражники у ворот.
Бран не спал. Он сидел на балконе своей комнаты, обхватив колени руками, и смотрел на звёзды. Посох лежал рядом, прислонённый к каменным перилам, и хрустальный череп на его навершии пульсировал слабым, едва заметным светом в такт дыханию Брана. Ветер, огромный серебристый волк, лежал рядом, прижавшись тёплым боком к его ноге, и его жёлтые глаза были открыты — он не спал, он чувствовал, что хозяину нужно его присутствие. Иногда волк поднимал голову и тыкался носом в ладонь Брана, словно напоминая: «Я здесь. Я с тобой».
Прошел уже почти месяц с тех пор, как Сераны не стало. Месяц, который растянулся в вечность. Каждый вечер Бран приходил на этот балкон и смотрел на звёзды, словно надеялся, что она тоже смотрит на них оттуда, из-за граней миров. Иногда ему казалось, что он чувствует её присутствие — лёгкое, как дуновение ветра, тёплое, как воспоминание. Но он знал, что это только его воображение. Только его память. Только его боль.
— Элекс, — тихо позвал он, и его голос прозвучал глухо в ночной тишине. — Расскажи мне о Вестоне. По-настоящему. Не то, что ты говорил раньше, в Тайном Зале. Всё. До конца. И о посохе. Почему ты узнал его? Почему он отзывается на меня?
Элекс долго молчал. Так долго, что Бран уже подумал, что сегодня не услышит ответа. Ветер тихо заскулил, словно тоже ждал. Но когда голос наконец зазвучал — не в ушах, а прямо в сознании, в том самом месте, где всегда жил Элекс, — в нём была такая тяжесть, такая древняя, выстраданная боль, что у Брана перехватило дыхание.
— Хорошо. Я расскажу тебе всё. Потому что сейчас… сейчас ты имеешь право знать. И потому что этот посох — он не просто артефакт. Он — часть меня. Часть Вестона. Часть того, что мы оба потеряли.
Бран замер. Он чувствовал, как внутри него, в духовном море, что-то сдвигается. Тени зашевелились, но не агрессивно, не тревожно — скорее, как будто они тоже слушали. Тоже ждали.
— Шесть тысяч лет назад, — начал Элекс, и его голос стал медленным, тягучим, словно он вытягивал каждое слово из самой глубины своей памяти, — я умирал в лесу. Один. С кинжалом в спине и ядом в крови. Женщина, которую я любил больше жизни, предала меня. Фуло. Она улыбнулась мне на прощание и уехала, забрав мою силу и мою веру в людей. Я звал. Не спасения — просто хоть кого-то, кто увидит, что я был. Что я существовал. Что я не хочу уходить вот так — в грязи, в одиночестве, с предательством в сердце.
Бран слушал, затаив дыхание. Он слышал эту историю раньше — в Тайном Зале, когда они стояли перед фреской, — но сейчас, в тишине ночи, под звёздами, с посохом в руках, она звучала иначе. Глубже. Больнее. Как будто Элекс не просто рассказывал — он заново переживал каждое мгновение.
— И меня услышал он. Вестон шёл через тот же лес. Он был уже тогда легендарным. Человеком, которого боялись даже боги. Его Престол Забытых и Врата Последнего Шёпота могли впускать в него души мёртвых, забирать их силу, их воспоминания, их последние мгновения. Но каждая такая сила стоила ему частички себя. Он услышал мой крик души. И пошёл на него.
Элекс сделал паузу, и Бран почувствовал, как в его голосе, в этой древней, бесплотной вибрации, дрогнула нотка — не горечи, а благодарности. Той самой благодарности, которая не умирает даже через тысячелетия.
— Когда он нашёл меня, я уже почти не дышал. Кровь смешалась с грязью, глаза закатились. Он мог пройти мимо. Мог решить, что один умирающий воин — не его дело. Но Вестон встал на колени в грязь, положил руку мне на грудь и… потащил меня обратно. Шесть дней и шесть ночей он не отходил от меня. Он сжигал свою силу, чтобы удержать мою душу в теле. Он впускал в себя мою боль, мою ярость, мои воспоминания о Фуло — и не отпускал. Я видел, как он бледнел, как его глаза становились всё темнее, как тени вокруг него сгущались. Но он не отступил. Когда я наконец открыл глаза, первым, что я увидел, было его лицо — измождённое, с запавшими щеками и лихорадочным блеском в глазах. Он посмотрел на меня и сказал всего одну фразу, которую я никогда не забуду: "Ты звал. Я пришёл"».
Бран почувствовал, как по щекам текут слёзы, хотя он даже не заметил, когда они появились. Он сжимал посох, и ему казалось, что древко слегка вибрирует в ответ — словно сам посох помнил эти слова. Словно он был там, в том лесу, шесть тысяч лет назад.
— С того дня мы стали братьями. Не по крови — по боли. Мы прожили вместе почти год в маленькой хижине высоко в горах. Он учил меня жить после предательства. Учил не ненавидеть. Учил, что тьма внутри — это не враг, а часть тебя, которую нужно понять. Я учил его не тонуть в мёртвых, не позволять им забирать себя целиком. Он был самым сильным и самым одиноким человеком, которого я знал. А потом… он начал ломаться.
Элекс снова замолчал, и Бран почувствовал, как тени внутри него зашевелились. Они знали эту историю. Они были частью её.
— Тени внутри него становились всё громче. Чужие воспоминания, чужая боль, чужая смерть — всё это накапливалось. Он стал просыпаться по ночам с криком, потому что не понимал, где заканчивается он и начинаются те, кого он впустил. Культ Кхтона почувствовал это. Они не нападали. Они шептали. Обещали полную тишину. Полный покой. "Отпусти всё, — говорили они. — Стань пустым. Мы поможем". Вестон боролся. Я видел, как он сражается с самим собой. Как он стоит на коленях в снегу и кричит, чтобы заглушить голоса внутри. Как он плачет кровавыми слезами, потому что уже не помнит, какие воспоминания — его, а какие — чужие.
Бран закрыл глаза. Он видел это — не глазами, а чем-то иным, тем самым внутренним зрением, которое открылось ему, когда он стал хранителем. Он видел человека, стоящего на коленях в снегу, и тени, клубящиеся вокруг него. И он понимал этого человека. Понимал слишком хорошо.
— В одну из самых чёрных ночей он пришёл ко мне. Лицо было серым, глаза — пустыми. "Я не могу больше, — сказал он. — Если я останусь — я убью тебя. Не потому, что захочу. А потому, что перестану понимать, где я, а где они. Я должен уйти". Я умолял. Кричал. Держал его за плечи. Говорил, что мы справимся вместе. Он только улыбнулся — той своей страшной, усталой улыбкой — и сказал: "Ты уже спас меня однажды, брат. Теперь позволь мне спасти тебя. От себя".
Элекс замолчал. Тишина, повисшая в воздухе, была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Ветер тихо заскулил, и Бран погладил его по голове, не отрывая взгляда от звёзд.
— Он ушёл в сторону только строящегося Шрека. Там, в глубине будущего Тайного Зала, Вестон сделал последний шаг. Он открыл Врата шире, чем когда-либо, и впустил в себя всю тьму, которую накопил за жизнь. Чтобы она не вырвалась наружу. Чтобы не уничтожила тех, кого он любил. Он не стал злым. Он просто… перестал быть. Но перед тем, как окончательно раствориться, он пришёл ко мне в последний раз. Он отдал мне этот посох.
Бран вздрогнул. Его пальцы, сжимавшие древко, побелели.
— Он сказал: "Этот посох — не просто оружие. Он — ключ. Он соединяет миры. Он проводит силу, которую человек не должен выдерживать. Я создал его, чтобы открывать проходы туда, куда нет пути живым. Храни его. И когда придёт время — передай тому, кто сможет продолжить мой путь". Он ушёл. А я остался. С посохом. С его памятью. С его болью.
Элекс сделал паузу, и когда он заговорил снова, его голос стал ниже, но в нём появилась странная, тёплая сила — та самая, которую Бран слышал только в самые важные моменты.
— Вестон не исчез полностью. Я чувствую его. Иногда — в Тайном Зале, иногда — в твоих тенях. Он не умер. Он стал частью границы. Частью той самой линии, которую ты охраняешь. И если он смог удержать тьму внутри себя… значит, те, кто ушёл за грань по своей воле, не потеряны навсегда. Их можно вернуть. Не всех. Не всегда. Но тех, кто ушёл с любовью в сердце — можно.
Бран резко поднял голову. Его сердце забилось так сильно, что он почувствовал его в горле.
— Серана… — хрипло прошептал он.
— Да. Она пожертвовала собой не из страха и не из отчаяния. Она сделала это ради тебя. Ради всех вас. Такая жертва оставляет след. Яркий след. И если ты станешь достаточно сильным… если ты научишься по-настоящему управлять Престолом и Вратами… ты сможешь дотянуться до неё. Не как до призрака. Не как до тени. А как до той девушки с холодными глазами, которая однажды согрелась рядом с тобой.
Бран закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Ветер прижался к нему сильнее, и его тёплый язык лизнул щёку Брана, стирая слёзы.
— Я верну её, — прошептал Бран сквозь слёзы. — Я верну её любой ценой.
— Не любой, — мягко поправил Элекс. — Ценой, которую ты сможешь заплатить и остаться собой. Потому что если ты потеряешь себя… она не захочет возвращаться к тому, кем ты станешь. Посох поможет тебе. Он — проводник. Он может открыть путь туда, куда без него не дойти. Но он же — и испытание. Вестон создал его, чтобы проводить силу, которую человек не должен выдерживать. Ты должен научиться выдерживать. Должен стать сильнее, чем он. Должен стать сильнее, чем я.
Элекс замолчал, давая Брану время прочувствовать каждое слово. Где-то вдалеке, за стенами замка, прокричала ночная птица. Ветер в саду шелестел листвой. Звёзды сияли ярко, и их свет, холодный и далёкий, падал на балкон, на посох, на склонённую голову Брана.
— Вот почему я рассказал тебе эту историю, — продолжил Элекс, и в его голосе наконец прозвучала улыбка — тёплая, настоящая. — Не чтобы напугать. А чтобы ты понял: даже после самого глубокого падения остаётся надежда. Вестон упал. Я упал. Но мы оба всё ещё здесь. И Серана… она тоже ещё здесь. Просто ждёт, когда ты станешь достаточно сильным, чтобы протянуть ей руку. А я… я буду рядом. Всегда. Именно поэтому я до сих пор с тобой, мальчик мой.
Бран поднял мокрое от слёз лицо к звёздам. Он сжимал посох обеими руками, и ему казалось, что древко пульсирует в ответ — словно сам Вестон, из глубины веков, говорил ему: «Ты не один. Ты никогда не был один».
— Я стану, — сказал он твёрдо, хотя голос дрожал. — Я стану сильным. Ради неё. Ради всех вас.
— Знаю, — ответил Элекс, и на этот раз в его молчании, которое последовало за этим словом, не было ни отстранённости, ни ожидания. Только покой. Только вера. Только та самая, древняя, непоколебимая уверенность в том, что этот мальчик — его ученик, его наследник, его надежда — справится.
Бран остался на балконе до самого рассвета. Он смотрел, как звёзды медленно гаснут одна за другой, как небо на востоке начинает светлеть, как первые лучи солнца окрашивают крыши замка в золотые и розовые тона. Ветер спал, положив голову ему на колени. Посох лежал рядом, и его хрустальный череп больше не пульсировал — он просто тихо светился, словно тоже отдыхал после долгой, трудной ночи.
Когда Бран наконец поднялся и вошёл в комнату, он чувствовал себя иначе. Не так, как вчера. Не так, как весь этот месяц. Боль не исчезла — она всё ещё была там, в груди, тяжёлая и острая. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Надежда. Осторожная, робкая, но живая. И решимость. Та самая, которая заставляет человека вставать снова и снова, даже когда всё кажется безнадёжным.
Он сел на край кровати, всё ещё сжимая посох, и закрыл глаза. В духовном море было тихо. Тени молчали. Элекс тоже молчал — но это молчание было наполнено присутствием. Бран знал: когда он будет готов, Элекс заговорит снова. Расскажет больше. Научит пользоваться посохом. Покажет путь. Но сейчас, в этот предрассветный час, достаточно было просто знать, что он не один. Что она всё ещё здесь. Что надежда есть.
Завтра будет новый день. Новые тренировки с Лин Фэном. Новые разговоры на совете. Новые угрозы и новые битвы. Но сегодня, сейчас, в эту тишину, он позволил себе просто быть. С посохом. С Ветром. С памятью о ней. С верой в то, что когда-нибудь они снова встретятся.
Глава 81. Правда о Кхтоне
Солнце только начинало подниматься над стенами императорского дворца, когда Бран вышел из своих покоев. Утро было ясным, но не по-летнему прохладным — ветер с востока приносил с собой запах гари и той особенной, могильной сырости, которую Бран научился узнавать за эти месяцы. Он не знал, был ли это реальный запах или только его воображение, но плечи сами собой напряглись, а пальцы, сжимавшие посох, чуть побелели. Где-то глубоко внутри, в духовном море, тени зашевелились, словно тоже чувствовали этот холод, это предчувствие, эту неизбежность, которая висела в воздухе, как затянувшаяся пауза перед грозой.
В коридорах уже было людно. Слуги бесшумно скользили по каменным плитам, неся подносы с завтраком, гвардейцы сменяли посты, и где-то вдалеке слышался голос Ма Хунцзюня, который громко требовал добавки. Бран миновал столовую, не заходя — он уже успел перехватить пару лепёшек у Оскара, который, как всегда, встал раньше всех и колдовал над какими-то новыми эликсирами, — и направился к восточному крылу. На ходу он поймал взгляд Нин Ронрон, которая сидела за столом с чашкой травяного чая. Она улыбнулась ему — тепло, ободряюще, но в её глазах Бран заметил ту же тень, что и у всех последние дни. Тень ожидания. Тень страха. Тень надежды. Он кивнул ей в ответ и ускорил шаг.
Тренировочная площадка, которую ему выделил Лин Фэн, находилась в глубине дворцового сада, за высокой каменной стеной, увитой диким виноградом. Здесь было тихо и пустынно — только ветер шелестел в листьях да где-то вдалеке пели птицы. Бран вышел на расчищенное пространство, вымощенное светлым камнем, и остановился в центре. Посох в его руке чуть заметно пульсировал, и в этой пульсации, в этом ровном, спокойном биении, было что-то живое, почти дыхательное. Он провёл пальцами по древку, отозвались на его прикосновение по-своему: чёрный — холодным, глубоким резонансом, серебристый — лёгкой, почти невесомой вибрацией, золотой — тёплым, пульсирующим теплом, похожим на биение второго сердца.
Он закрыл глаза. Внутри него, в духовном море, было тихо. Тени молчали. Престол Мёртвых Душ возвышался в центре, окутанный серым туманом, и Врата пульсировали ровно, спокойно, в такт его сердцу. Элекс был рядом — Бран чувствовал его присутствие на границе сознания, как чувствуют тепло костра, даже не видя его, даже не слыша треска дров. Это присутствие было привычным, почти родным, но сегодня в нём чувствовалось что-то новое. Что-то, чего Бран не мог назвать. Может быть, волнение. Может быть, решимость. Может быть, просто ожидание того, что должно было случиться.
— Ты готов? — спросил Элекс. Голос его звучал тихо, почти шёпотом, но в нём не было той усталой отстранённости, которая была вчера. Было что-то другое — сосредоточенность. Напряжение. Ожидание.
— Готов, — ответил Бран. Его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжималось от предвкушения.
— Тогда слушай внимательно. То, что я скажу тебе сейчас, важно. — Элекс помолчал, собираясь с мыслями. В этой паузе, в этом молчании, была такая тяжесть, что Бран невольно затаил дыхание. — Посох, который ты держишь, не просто оружие. Он не создан для битвы в том смысле, в каком ты привык сражаться. Он создан для того, что гораздо сложнее и опаснее любого боя.
Элекс говорил медленно, и каждое его слово, казалось, весило больше, чем целые предложения. Бран чувствовал, как внутри него, в духовном море, что-то меняется. Как тени, которые всегда были просто фоном, начинают прислушиваться. Как Престол, который всегда стоял незыблемо, начинает вибрировать в такт словам Элекса. Врата пульсировали быстрее, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то древнее, почти забытое — как будто сами Врата узнавали голос, который рассказывал о том, кто создал этот посох.
— Ты помнишь, я рассказывал тебе о Вестоне, — продолжал Элекс. — О том, как он спас меня в лесу. И о том, что перед уходом он отдал мне этот посох. Я рассказал тебе почти всё. Почти. Но я не рассказал тебе главного.
— Чего? — спросил Бран, чувствуя, как его голос становится хриплым.
— Я не рассказал тебе, зачем он создал этот посох. Он создал его не для того, чтобы сражаться. Он создал его, чтобы не сойти с ума.
Элекс замолчал. Бран чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле.
— Вестон носил в себе тысячи душ. Тысячи голосов. Тысячи жизней, которые не могли уйти. Он был сильным — сильнее любого из нас, сильнее богов, сильнее самой смерти. Но он был один. У него не было друзей, которые могли бы его остановить, когда тени начинали забирать его слишком глубоко. И тогда он создал этот посох.
Бран провёл пальцами по древку, чувствуя, как металл вибрирует в ответ на его прикосновение.
— Он создал его, чтобы перенести часть своей ноши во что-то внешнее. Чтобы не носить всё внутри. Посох стал его вторым сознанием, его хранилищем, его якорем. Он вплетал в него свою память, свою боль, свою силу. Он научился проецировать свой внутренний мир в посох — и там, в этом мире, он мог отпускать души одну за другой, не теряя себя. Посох стал его убежищем. Его тюрьмой. Его спасением.
Бран смотрел на хрустальный череп на навершии. В его пустых глазницах, когда на них падал свет, вспыхивали искры — слабые, едва заметные, но живые. Как будто внутри черепа кто-то смотрел на него в ответ. Он помнил, что говорил о посохе Дугу Бо: «Он ждал своего владельца тысячу лет». И теперь, держа его в руках, Бран чувствовал эту древнюю силу — не как чужую, а как свою собственную, которой он просто не умел пользоваться.
— Когда Вестон ушёл, — продолжал Элекс, — он не взял посох с собой. Он оставил его мне. Сказал, что когда-нибудь придёт тот, кто сможет продолжить его путь. Тот, кто будет носить в себе ту же пустоту, ту же силу, ту же боль. Он сказал: «Храни его. Когда придёт время — передай тому, кто сможет выдержать». Я хранил его тысячу лет. Я ждал. И теперь ты здесь.
Бран сжал посох сильнее. Его пальцы дрожали, но в этой дрожи не было слабости — только напряжение, только сосредоточенность, только решимость.
— Как он работает? — спросил он. — Я чувствую его. Я чувствую, что он живой. Но я не понимаю, как им пользоваться.
— Это не меч, — ответил Элекс. — Это не копьё. Это интерфейс. Он не даёт силу. Он позволяет проводить силу, которую ты уже носишь в себе. Ты открываешь Врата — посох делает их шире. Ты призываешь тени — посох направляет их. Ты слышишь мёртвых — посох позволяет тебе видеть их и говорить с ними. Он не усиливает тебя — он делает тебя тем, кем ты уже являешься, но в большей степени. В полной степени.
Бран закрыл глаза и попытался представить, как это работает. В его духовном море, там, где он всегда чувствовал связь с Престолом и Вратами, что-то изменилось. Раньше он был один — носитель, который открывает проходы и принимает души. Теперь рядом с ним был ещё кто-то. Посох. Он не был отдельным существом — он был продолжением, расширением, проводником. Как будто кто-то поставил линзу перед его собственным внутренним светом, и этот свет стал ярче, чище, острее.
— Первое, чему я научу тебя, — сказал Элекс, — это Спектральный Полуплан.
— Что это? — спросил Бран.
— Это пространство внутри посоха. Место, куда Вестон помещал то, что не мог носить в себе. Он называл его «Спектральным Полупланом» — промежуточным состоянием между жизнью и смертью, между сном и явью, между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Там хранятся души, которые он не мог отпустить. Там хранятся воспоминания, которые он не мог забыть. Там хранится часть его самого. И там, возможно, ты сможешь найти то, что ищешь.
Бран почувствовал, как внутри него всё сжалось. То, что он искал. Серана. Он знал, что она не ушла полностью. Знание о пятом кольце, о том, что её душа стала частью его силы, давало ему надежду. Но надежда — это одно. Возможность увидеть её, поговорить с ней, прикоснуться к ней — это другое. Это было опаснее любой надежды.
— Что мне нужно сделать? — спросил он, и голос его дрогнул.
— Расслабься, — сказал Элекс. — Закрой глаза. Сосредоточься на посохе. Почувствуй его пульс. Он бьётся в такт твоему сердцу. Он всегда бился в такт твоему сердцу, с того момента, как ты впервые взял его в руки. Теперь прислушайся к нему. Не как к оружию — как к продолжению себя.
Бран сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Он сосредоточился на посохе, на его тяжести, на его тепле, на его пульсации. И в этой пульсации, в этом ровном, спокойном биении, он услышал что-то, чего не слышал раньше. Голос. Тихий, далёкий, почти неразличимый. Не Элекс. Не Хельг. Не генерал. Это был другой голос. Голос, который он никогда не слышал, но который, казалось, знал его всю жизнь.
— Ты слышишь его? — спросил Элекс.
— Да, — ответил Бран, и его голос дрожал. — Кто это?
— Это Вестон, — сказал Элекс, и в его голосе, впервые за долгое время, прозвучала боль. — Он оставил часть себя в посохе. Не душу — отголосок. Эхо. Он знал, что однажды придёт тот, кто продолжит его путь. И он хотел, чтобы этот кто-то знал: он не один. Посох — это не просто инструмент. Это наследие. Это обещание. Это голос из прошлого, который говорит тебе: «Ты не ошибся. Ты на правильном пути».
Бран сжал посох сильнее. Его пальцы дрожали.
— Как войти? — повторил он.
— Откройся, — сказал Элекс. — Откройся посоху так же, как открываешься Вратам. Позволь ему войти в тебя. И ты войдёшь в него.
Бран закрыл глаза. Он перестал дышать. Он перестал думать. Он просто был — и посох был с ним. И в этот момент, в этот миг полной, абсолютной тишины, он почувствовал, как мир вокруг него начинает таять. Камни под ногами исчезли. Ветер стих. Свет померк. Остался только он — и посох. И тот голос, который звал его из глубины.
А потом он открыл глаза.
И увидел серый туман.
Серый туман клубился вокруг, плотный, живой, дышащий. Бран стоял на твёрдой поверхности, которая, как он понял, не была землёй — под ногами не было ни камней, ни травы, ни пыли, только ровная, едва заметная гладь, похожая на застывшую воду, в которой отражался бесконечный, мутный горизонт. Он не чувствовал ветра, не слышал звуков, но воздух здесь был насыщенным, почти осязаемым, словно каждая частица его была наполнена чьим-то присутствием.
Он стоял и смотрел, как туман медленно перетекает, создавая причудливые узоры, похожие на лица, которые возникали и исчезали, не успев оформиться до конца. Иногда ему казалось, что он видит силуэты — людей, зверей, каких-то существ, которых он не мог описать, — но стоило ему сосредоточиться, как они таяли, расплывались, превращаясь в пустоту.
— Это место не хранилище, — раздался голос Элекса. Он звучал иначе, чем в реальном мире — глубже, объёмнее, будто отражался от тысячи невидимых стен. — Это переход. Вестон создал его, чтобы не носить тьму в себе.
— Переход куда? — спросил Бран, и его голос прозвучал приглушённо, словно он говорил сквозь толстый слой ваты.
— В любое место, где есть смерть, — ответил Элекс. — Или где она была. Это пространство между. Между жизнью и смертью, между сном и явью, между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Вестон называл его «порогом». Он использовал его, чтобы путешествовать между мирами, не открывая Врата. Он использовал его, чтобы говорить с теми, кто уже ушёл. И он использовал его, чтобы прятать то, что не мог носить в себе.
Бран сделал шаг вперёд. Под его ногой не было звука — только лёгкое колебание тумана, которое разошлось кругами, как рябь на воде. Он чувствовал странную лёгкость в теле, как будто он весил вдвое меньше, чем обычно, и каждое движение давалось без усилий, почти без мысли.
— Чувствуешь? — спросил Элекс.
— Что? — Бран остановился, прислушиваясь к себе.
— Память, — сказал Элекс. — Это место хранит всё, через что прошёл Вестон. Всё, что он видел, слышал, чувствовал. Каждая душа, которую он принял, каждый голос, который он услышал, каждая боль, которую он разделил. Он не мог носить это внутри — он перенёс это сюда. В полуплан. И теперь ты тоже можешь это чувствовать.
Бран закрыл глаза и позволил себе просто быть. И в этот момент, в этой тишине, он почувствовал это. Сначала — смутно, как далёкий звук, который невозможно разобрать. Потом — всё отчётливее, всё ярче.
Он видел поле. Не такое, как в его мире — другое. Трава здесь была серебристой, и ветер, дувший с востока, нёс с собой запах цветов, которых Бран никогда не знал. И на этом поле стояли двое — мужчина и женщина. Они смеялись. Они держались за руки. Они не знали, что этот день станет последним.
Бран открыл глаза. Видение исчезло.
— Что это было? — спросил он, и голос его дрожал.
— Воспоминание, — ответил Элекс. — Не твоё. Вестона. Он видел это тысячи лет назад. Он запомнил это. И он оставил эту память здесь.
— Зачем?
— Чтобы помнить, — сказал Элекс. — Чтобы не забыть, за что он сражался. Чтобы не потерять себя в той тьме, которую носил в себе.
Бран пошёл дальше. Туман расступался перед ним, открывая новые образы. Он видел битвы — древние, с оружием, которого он не знал, с существами, которых он не мог описать. Он видел города, которые горели, и реки, которые текли кровью. Он видел лица — тысячи лиц, — и в каждом из них была своя боль, своя история, своя смерть.
Он остановился, когда увидел её.
Девушка сидела на камне, обхватив колени руками. Волосы у неё были светлыми, почти белыми, и они падали на лицо, скрывая его. Она не двигалась, не дышала — просто сидела, как статуя. Но Бран чувствовал её присутствие. Он знал её.
— Это... — начал он.
— Она была одной из первых, кого он принял, — сказал Элекс. — Её звали Эйра. Она умерла в битве, и её душа не могла уйти. Вестон взял её в себя, чтобы она могла закончить то, что не успела. Но она не хотела уходить. Она хотела остаться. И он позволил ей.
Бран подошёл ближе. Девушка не подняла головы.
— Эйра, — позвал он, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом.
Она медленно подняла голову. Её глаза были пустыми, но не мёртвыми — в них было что-то живое, что-то, что ждало.
— Ты не он, — сказала она, и голос её звучал глухо, как из глубокого колодца. — Ты другой.
— Я Бран, — ответил он. — Я пришёл...
— Ты пришёл искать, — перебила она. — Все, кто приходит сюда, ищут. Он тоже искал. Он искал способ освободить нас. И не нашёл.
— А ты? — спросил Бран. — Ты хочешь уйти?
Эйра смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно покачала головой.
— Я не знаю, — сказала она. — Я была здесь так долго, что забыла, как это — хотеть.
Туман снова сгустился, и видение исчезло. Бран остался один.
— Она одна из многих, — сказал Элекс. — Тех, кто не может уйти. Тех, кто ждёт. Тех, кому нужен голос, который услышит их.
— Я могу помочь ей?
— Не сейчас, — ответил Элекс. — Сначала ты должен научиться не тонуть сам. Этот полуплан — это не просто переход. Это отражение всего, что Вестон носил в себе. Его боль. Его страх. Его любовь. Его надежду. И твоя задача — не потеряться в ней, а научиться идти по ней, как по мосту.
Бран сжал посох. Он чувствовал, как внутри него отзываются тени — не его, а те, что жили в этом месте.
— А она? — спросил он, не уточняя, о ком говорит.
— Ты увидишь её, — сказал Элекс. — Когда будешь готов. Но не сейчас. Сейчас ты должен привыкнуть к этому месту. Понять его. А потом... потом ты сможешь искать.
Бран закрыл глаза. Туман вокруг него начал рассеиваться, и он почувствовал, как мир начинает возвращаться — сначала запах травы, потом шум ветра, потом тепло солнца на лице.
Когда он открыл глаза, он снова стоял на тренировочной площадке. Посох в его руке пульсировал ровно, спокойно.
— Я готов, — сказал он.
— Хорошо, — ответил Элекс. — Но это только начало.
Бран снова закрыл глаза. На этот раз он знал, что делать. Он чувствовал посох в руках — его тяжесть, его пульс, его дыхание. Он сосредоточился на этом ощущении, позволил ему заполнить всё сознание, и мир вокруг снова начал таять. Камни под ногами исчезли. Ветер стих. Свет померк.
А потом он снова стоял в сером тумане.
Полуплан встретил его тишиной. Бран сделал шаг вперёд, и туман расступился перед ним, открывая всё те же бескрайние просторы, всё те же призрачные силуэты, которые появлялись и исчезали, не успев оформиться до конца. Он чувствовал их присутствие — тысячи, десятки тысяч душ, запертых в этом пространстве между жизнью и смертью. Они не говорили, не шептали, не звали. Они просто были. И Бран, идя сквозь этот туман, чувствовал, как они смотрят на него — не глазами, а чем-то иным, тем, что остаётся у тех, кто уже не может видеть.
Он шёл долго. Минуты или часы — он потерял счёт времени. Туман вокруг менял свою плотность, иногда становясь почти прозрачным, иногда сгущаясь до такой степени, что он едва мог разглядеть собственные руки. Он проходил мимо людей, которые стояли неподвижно, как статуи, мимо зверей, которые лежали, свернувшись в клубки, мимо существ, которых он не мог описать, потому что они не принадлежали ни одному миру, который он знал.
Иногда он узнавал лица. Те, кто умер на рынке во время турнира. Та девочка с куклой. Её сестра, которая смотрела на него пустыми глазами. Старик, который дал ему воды у колодца, когда он только попал в этот мир. Все они были здесь, застывшие в своём последнем мгновении, ожидающие того, что никогда не наступит.
— Они не могут уйти, — сказал Элекс, и его голос звучал приглушённо, как из-под воды. — Они застряли между. Вестон не мог отпустить их. И теперь они здесь.
— А я могу? — спросил Бран, останавливаясь рядом с девочкой, которая держала в руках тряпичную куклу.
— Когда-нибудь, — ответил Элекс. — Когда ты научишься контролировать свою силу. Когда ты перестанешь бояться их.
Бран протянул руку, но не коснулся девочки. Она была слишком далёкой, слишком призрачной. Слишком мёртвой.
— Идём, — сказал он и пошёл дальше.
Он искал её. Он чувствовал, что она здесь. Среди всех этих душ, среди всех этих застывших моментов, она была где-то рядом. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела.
Он увидел её издалека. Она стояла спиной к нему, и её силуэт был почти прозрачным, почти растворённым в тумане. Но он узнал её. Он узнал бы её среди тысяч, среди миллионов. Он побежал.
— Серана! — крикнул он, и его голос разорвал тишину.
Она не обернулась. Она стояла неподвижно, как и все остальные, и Бран чувствовал, как внутри него поднимается отчаяние. Он бежал, и его ноги не чувствовали усталости, потому что усталости здесь не было. Был только он и она, и расстояние между ними, которое сокращалось с каждым шагом.
Он добежал. Он остановился в шаге от неё. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и на нём не было никакого выражения. Она смотрела куда-то вдаль, и в её глазах не было ни боли, ни радости, ни надежды. Только пустота.
— Серана, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Это я. Бран. Я пришёл за тобой.
Она не ответила. Она даже не моргнула.
Бран протянул руку. Его пальцы коснулись её плеча — и он почувствовал холод. Не тот, который исходил от неё при жизни, а другой, мёртвый, пустой, проникающий в самую душу. Он не отдёрнул руку. Он сжал её плечо, пытаясь удержать её, пытаясь повернуть к себе.
— Посмотри на меня, — сказал он. — Пожалуйста. Посмотри на меня.
Она не ответила. Но её голова чуть повернулась, и её глаза, пустые и мёртвые, на мгновение встретились с его глазами.
— Ты пришёл, — сказала она, и её голос звучал так же пусто, как и её взгляд. — Ты всегда приходишь.
— Я верну тебя, — сказал Бран. — Я найду способ. Я обещаю.
Она не ответила. Но её рука, тонкая и холодная, медленно поднялась и коснулась его груди.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо меня возвращать.
— Что? — Бран не поверил своим ушам. — Почему?
— Там... — она посмотрела куда-то за его спину, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Бран не мог понять. — Там они. Они ждут. Они не дадут мне уйти.
Бран обернулся.
Сначала он увидел только туман. Серый, плотный, клубящийся. А потом туман начал темнеть. Он сгущался, становился чёрным, почти осязаемым, и из этой тьмы начали проступать фигуры.
Они не были похожи на людей. Они не были похожи ни на что, что Бран когда-либо видел. Они были огромными, бесформенными, их тела состояли из той же тьмы, что и туман, но в этой тьме горели глаза. Глаза, которые смотрели на Брана с голодом, с жаждой, с чем-то, что было старше любого зла.
— Что это? — прошептал Бран.
— Те, кого Вестон запер здесь, — ответил Элекс, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Те, кто не должен был выйти. Те, кого он держал в узде, пока был жив. Но он ушёл. И они ждут. Ждут, когда кто-то ослабит печать.
Тьма поднималась, обволакивая Серану. Она не сопротивлялась. Она просто стояла, глядя на Брана, и в её глазах не было страха — только печаль. Только прощание.
— Нет! — закричал Бран, хватая её за руку. — Я не отдам тебя!
— Бран, остановись! — крикнул Элекс. — Ты не готов! Если ты откроешь Врата здесь, они вырвутся!
— Мне всё равно! — Бран тянул её к себе, но тьма была сильнее. Она обволакивала её, утаскивала в глубину.
— Бран, — сказала Серана, и её голос был тихим, но в нём, впервые за этот разговор, появилось что-то живое. — Не надо. Ты должен жить.
— Я не могу без тебя! — закричал он.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил, которую он не видел с тех пор, как она умерла. И в этой улыбке было всё: и прощание, и любовь, и надежда.
— Ты сможешь, — сказала она. — Я знаю. Ты сильный. Ты справишься.
Одна из фигур в тьме протянула руку. Она была огромной, с длинными пальцами, которые заканчивались когтями. Она тянулась к Серане — но в последний момент изменила направление и потянулась к Брану.
— Уходи! — крикнула Серана, и в её голосе впервые прозвучал страх. — Бран, уходи!
Но он не мог. Он смотрел на эту руку, на эти когти, на эту тьму, и понимал, что не сможет двинуться.
И тогда Элекс ударил.
Не физически — духовно. Бран почувствовал, как его сознание рвут из полуплана, как тело, ещё секунду назад такое лёгкое, становится тяжёлым, как мир вокруг начинает возвращаться. Он видел, как тьма исчезает, как Серана растворяется в тумане, как её лицо, её улыбка, её глаза исчезают в бесконечной серости.
— Нет! — закричал он, но его голос уже не звучал в полуплане.
Бран стоял на коленях, тяжело дыша. Лёгкие горели, хотя он не бежал. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как каждая клетка его тела дрожит от перенапряжения. Посох выпал из его рук и лежал на каменных плитах в нескольких шагах, его хрустальный череп тускло мерцал в утреннем свете, словно тоже пытался прийти в себя после того, что произошло в полуплане. Бран смотрел на него и не мог пошевелиться — руки не слушались, ноги подкашивались, и только бешеный стук сердца напоминал ему о том, что он ещё жив.
— Ты понимаешь, что ты наделал? — Голос Элекса прозвучал не в голове — снаружи. Громкий, резкий, почти чужой.
Бран поднял голову.
Элекс стоял в трёх шагах от него. Он был реален — не голос в сознании, не тень в духовном море, а физическая фигура, сотканная из света и тьмы, пульсирующая, дышащая, живая. На нём была чёрная мантия, расшитая золотыми рунами, которые переливались и двигались, словно живые змеи, и поверх неё — белый плащ с огромным капюшоном, скрывающим лицо. Бран не видел его глаз, не видел его губ, не видел ничего, кроме этой непроницаемой темноты под капюшоном. Но он чувствовал его взгляд. Тяжёлый. Прожигающий. Полный ярости.
— Ты слышишь меня? — Элекс шагнул ближе, и его голос стал громче, жёстче, почти как удар хлыста. — Ты чуть не открыл Врата! Ты чуть не впустил их!
— Я хотел вернуть её! — крикнул Бран в ответ, и его голос сорвался. — Она была там! Я видел её! Я почти коснулся её!
— Ты почти убил себя! — Элекс закричал так, что воздух вокруг дрогнул. — И не только себя! Ты чуть не открыл проход для них! Для тех, кто ждёт за гранью! Для тех, кого Вестон запер там тысячи лет!
— Я не...
— Ты не подумал! — Элекс перебил его, и в его голосе, в этом древнем, усталом голосе, который Бран привык слышать спокойным и мудрым, сейчас звучала такая ярость, что он невольно отшатнулся. — Ты не подумал о том, что будет, если ты откроешь Врата слишком широко! Ты не подумал о том, кто ещё ждёт за ними! Ты видел только её! Только свою боль! А там, за ней, была тьма! Ты видел её?
Бран молчал. Он вспомнил ту дымчатую фигуру, которая тянулась к ним из глубины полуплана. Её глаза, горящие в темноте. Её когти, готовые схватить его. Он вспомнил, как Серана закричала: «Уходи!»
— Ты видел, — сказал Элекс, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты видел её. Ты видел, что она хотела не Серану — она хотела тебя.
— Кто это был? — прошептал Бран, и его голос дрожал. — Кто эта фигура? Что это за тьма? Расскажи мне. Пожалуйста.
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что он не ответит. Потом он медленно покачал головой, и в этом жесте, в этом тихом, почти незаметном движении, было столько боли, столько древней, выстраданной тяжести, что Бран почувствовал, как внутри него что-то сжимается.
— Одна из свиты Кхтона, — сказал Элекс. — Те, кто ждёт, когда Печать ослабнет. Те, кто уже начал просачиваться в этот мир через трещины, которые вы сами создаёте своей борьбой.
— Свита Кхтона? — переспросил Бран. — Кто они? Расскажи мне. Ты должен рассказать мне.
— Не сейчас, — отрезал Элекс. — Ты должен тренироваться дальше. Ты должен научиться контролировать свою силу, прежде чем я отвечу на твои вопросы. Иначе в следующий раз, когда ты откроешь Врата слишком широко, я не смогу тебя вытащить.
— Тогда расскажи мне о Кхтоне! — крикнул Бран, пытаясь встать. Ноги не слушались, и он снова упал на колени. — Кто он? Что он такое? Ты говорил, что знаешь. Что ты видел его. Расскажи мне!
Элекс смотрел на него долго, очень долго. Бран чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, полный чего-то, чего он не мог понять. Может быть, страха. Может быть, сомнения. Может быть, просто древней, выстраданной мудрости, которая знает, что некоторые ответы могут убить быстрее, чем любой враг.
— Хорошо, — сказал Элекс наконец. Его голос стал тише, спокойнее, но в нём всё ещё чувствовалась та же сталь. — Вечером. Когда ты успокоишься. Когда поймёшь, что чуть не сделал. Я расскажу тебе о Кхтоне. Всё, что знаю. Но не сейчас.
Он сделал шаг назад, и его фигура начала таять, становиться прозрачной, растворяться в воздухе. Бран видел, как чёрная мантия с золотыми рунами исчезает, как белый плащ с капюшоном становится всё менее реальным, пока не превращается в лёгкую, едва заметную дымку.
Но прежде чем Элекс исчез полностью, из его фигуры, из того места, где под капюшоном должно было быть лицо, вырвалась тонкая, едва заметная струйка белого света. Она была похожа на луч, на нить, на что-то живое, и она, не колеблясь, устремилась прямо к голове Брана.
Он не успел уклониться. Он даже не понял, что происходит, — свет вошёл в него, проник в самую глубину сознания, и на мгновение Бран почувствовал странное, почти болезненное тепло, разлившееся по всему телу. А потом оно исчезло, оставив после себя только лёгкое, едва заметное головокружение и ощущение, что внутри него что-то изменилось.
Он остался один.
Бран сидел на коленях посреди тренировочной площадки, тяжело дыша, чувствуя, как солнце греет его спину, как ветер касается лица, как мир вокруг продолжает жить своей обычной жизнью. Посох лежал рядом, и его хрустальный череп больше не мерцал — он просто лежал, тусклый и неподвижный.
Бран медленно поднялся. Ноги дрожали, но он держался. Он подошёл к посоху, наклонился и взял его в руки. Древко было холодным, но не ледяным — в нём чувствовалось слабое, едва заметное тепло, как будто посох тоже дышал, тоже восстанавливался после пережитого.
Он посмотрел на небо. Солнце стояло высоко, и облака, лёгкие и пушистые, медленно плыли по голубой глади. Где-то вдалеке пели птицы. Мир был прекрасен. Мир был спокоен. Но Бран знал, что за этой красотой, за этим спокойствием, прячется тьма, которая ждёт своего часа.
— Я не сдамся, — прошептал он, сжимая посох. — Я верну её. Что бы ты ни говорил.
Элекс не ответил.
. . .
Оскар шёл по коридору и в сотый раз прокручивал в голове одну и ту же мысль: он должен сказать Брану. Должен. Ещё с утра, когда они встретились за завтраком, он хотел заговорить, хотел подойти, отвести в сторону и выложить всё — как Верховный Жрец пришёл к нему ночью, что говорил, что обещал, что предлагал. Он даже открыл рот, когда Бран проходил мимо с лепёшкой в руке, но слова застряли где-то в горле, превратились в комок, который он с трудом проглотил. Бран тогда посмотрел на него — мельком, но Оскар почувствовал этот взгляд. В нём было всё: и усталость, и надежда, и та особенная, почти братская теплота, которая всегда появлялась, когда Бран смотрел на кого-то из Девятки. И от этого взгляда Оскару стало так стыдно, что он едва не провалился сквозь землю. Как он мог вообще думать о том, чтобы согласиться? Как он мог слушать этого жреца, этого мерзкого, скользкого типа, который обещал спасти Брана, а на самом деле хотел только одного — использовать его? Использовать их всех.
Но потом, когда Бран ушёл на тренировку с Лин Фэном, а потом — как он слышал — на какую-то дополнительную тренировку с посохом, Оскар снова вернулся к этой мысли. Она не отпускала его. Она сидела в нём, как заноза, как червь, который грыз его изнутри. Он пытался заниматься обычными делами — помогал Оскару на кухне, пробовал новые эликсиры, даже пошутил с Сяо У, когда та заглянула в столовую за добавкой, — но всё это было ненастоящим. Всё это было маской. Он улыбался, а внутри кипело. Он шутил, а в голове звучал голос жреца: «Когда придёт время — ты откроешь дверь».
Оскар свернул в коридор, ведущий к восточному крылу. Здесь было тихо — слуги почти не ходили по этой части дворца, только иногда попадались гвардейцы, которые сменяли посты, да редкие мастера, спешившие в свои покои. Воздух здесь был прохладнее, чем в центральной части, и пахло старым камнем и пылью. Оскар шёл, и его шаги, обычно такие тихие, такие незаметные, сегодня звучали слишком громко, слишком отчётливо, как будто сам дворец хотел, чтобы его услышали.
Он всё ещё не решил, что скажет. Может быть, просто расскажет о визите. Может быть, спросит Брана, как у него дела, как прошла тренировка с посохом, и как бы между делом — небрежно, почти случайно — упомянет, что ночью к нему приходил странный гость. Оскар знал, что это неправильно. Знал, что такие вещи нельзя говорить между делом. Но он не знал, как сказать иначе. Не знал, как посмотреть Брану в глаза и сказать: «Наш враг приходил ко мне и предлагал предать тебя». Он боялся, что Бран посмотрит на него и увидит в его глазах ту самую тень, которая поселилась в нём после той ночи.
Он прошёл мимо небольшого внутреннего сада, где журчал фонтан, и остановился на мгновение, глядя на воду. Она была прозрачной, чистой, и в ней отражалось небо — такое же голубое, как и над головой. Оскар подумал о том, что Серана любила смотреть на воду. Она говорила, что вода успокаивает её, что в ней, в этом бесконечном движении, есть что-то вечное, что-то, что напоминает о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она остановилась. Он не знал, почему вспомнил об этом именно сейчас. Может быть, потому, что он чувствовал себя так же, как она когда-то — холодным, отстранённым, чужим самому себе.
Он двинулся дальше. Коридоры становились всё уже, всё тише. Он уже почти дошёл до тренировочной площадки, когда услышал крики.
Оскар замер. Голоса доносились откуда-то из-за поворота, и они были громкими, резкими, почти яростными. Он узнал один из них — Бран. Второй — чужой. Низкий, древний, полный такой силы, что у Оскара по спине пробежал холодок. Он не мог разобрать слов, но слышал интонации: ярость, обвинение, страх. Он прижался к стене, стараясь ступать как можно тише, и медленно двинулся вперёд.
Он выглянул из-за угла и замер.
Бран стоял на коленях в центре тренировочной площадки. Посох лежал рядом, и его хрустальный череп тускло мерцал в утреннем свете. Бран тяжело дышал, его плечи дрожали, и на лице застыло выражение, которое Оскар не мог прочитать. Он видел Брана в разных состояниях — уставшим, раненным, отчаявшимся, — но никогда таким. Таким... разбитым. Сломленным.
А рядом с ним стояла фигура. Она была высокой, выше любого человека, которого Оскар когда-либо видел.
Оскар вжался в стену, стараясь не дышать. Он не знал, кто это. Не знал, откуда он взялся. Но он слышал, как этот человек кричит на Брана, как его голос, низкий и древний, гремит над площадкой.
— Ты чуть не убил себя! — кричала фигура. — Ты чуть не открыл проход для них! Для тех, кто ждёт за гранью!
Оскар смотрел, как Бран пытается встать, но не может. Как его руки дрожат, как его голос срывается, когда он пытается ответить.
— Я хотел вернуть её! — крикнул Бран. — Она была там! Я видел её!
— Ты видел только свою боль! — ответила фигура. — А там, за ней, была тьма! Ты видел её?
Оскар перестал дышать. Тьма. Он видел еёраньше. Он слышал о ней от Верховного Жреца. Он видел её в своих кошмарах. И теперь он слышал о ней здесь, на этой площадке, из уст этого странного, древнего существа, которое стояло над Браном и кричало на него.
Фигура продолжала говорить. Оскар слышал обрывки: «Кто-то из свиты Кхтона», «ты должен научиться контролировать свою силу», «не сейчас». И в каждой интонации, в каждом слове он чувствовал то, что чувствовал в ту ночь, когда Верховный Жрец сидел в его комнате. Страх. Страх, что Бран не справляется. Страх, что он опасен. Страх, что его нужно остановить.
Он смотрел, как фигура начинает таять, растворяться в воздухе. Как чёрная мантия с золотыми рунами становится всё прозрачнее, как белый плащ исчезает, пока не остаётся только лёгкая, едва заметная дымка, которая тут же развеялась ветром. Бран остался один. Он сидел на коленях посреди площадки, тяжело дыша, сжимая в руках посох, который только что поднял с земли.
Оскар смотрел на него. Смотрел и не мог двинуться. В его голове звучали слова Верховного Жреца: «Бран не контролирует свою силу. Он опасен для себя и для тех, кто рядом. Ты должен помочь нам остановить его». А потом он услышал голос Брана — тихий, почти шёпот, но такой отчаянный, такой полный боли, что Оскар почувствовал, как внутри него что-то сжимается.
— Я не сдамся, — прошептал Бран. — Я верну её. Что бы ты ни говорил.
Оскар стоял за углом, прижавшись к холодной каменной стене, и чувствовал, как его руки, сжатые в кулаки, начинают дрожать. Он смотрел на Брана — на его сломленную фигуру, на его дрожащие плечи, на его голос, который срывался на шёпот, — и в его голове боролись две мысли. Первая: «Он мой друг. Мой брат. Я не могу предать его». Вторая: «Он не контролирует себя. Он опасен. Если я ничего не сделаю, он может уничтожить всех нас».
Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он чувствовал боль, но это была правильная боль. Она напоминала ему о том, что он жив. Что он ещё может выбрать.
Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Он уже почти ушёл, когда его взгляд снова упал на Брана. На его одинокую фигуру, которая стояла посреди площадки, сжимая в руках посох. На его лицо, которое было обращено к небу, к облакам, к солнцу, которое светило так ярко, так безмятежно, как будто ничего не случилось.
Оскар смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно повернулся и пошёл обратно в замок. Его шаги были тяжёлыми, решительными. В его голове больше не было сомнений. Брану нужна помощь.
Он сжал кулаки и ускорил шаг.
. . .
Бран шёл по коридору, и каждый шаг давался ему с трудом. Не потому что он был ранен или болен — просто усталость, накопившаяся за день, навалилась на него всей своей тяжестью, как каменная плита, которую он нёс на плечах слишком долго. Он чувствовал, как мышцы ноют, как голова гудит, как внутри, в духовном море, тени всё ещё шевелятся, успокаиваясь после того, что произошло в полуплане. Посох в его руке был тёплым — не горячим, но живым, словно он тоже восстанавливался, тоже дышал.
Он остановился на мгновение у входа в столовую, вглядываясь в эту картину: Сяо У что-то рассказывала, размахивая руками, и Тан Сань слушал её с терпеливой улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда она была рядом. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, сидели чуть поодаль, их плечи касались, и в этом молчаливом прикосновении было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон держались за руки, и их пальцы были сплетены так крепко, что, казалось, их невозможно разъединить. Ма Хунцзюнь, как всегда, уже уплетал что-то, и его лицо, обычно такое добродушное, было сосредоточенным на еде.
Они были здесь. Все. Его семья.
Бран почувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, которую оставила Серана, начинает зарождаться что-то тёплое. Не надежда — нет. Скорее усталое облегчение. Он подошёл к столу, и Сяо У первой заметила его.
— Бран! — воскликнула она, прерывая свой рассказ. — Ты как? Мы уже думали, ты не придёшь! Оскар говорил, что ты тренируешься с посохом. Как прошло?
Бран сел на своё место — рядом с пустым, которое всегда напоминало о Серане, — и улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но искренней.
— Тяжело, — признался он. — Но я учусь. Элекс... он учит меня. Постепенно.
— Это хорошо, — сказал Тан Сань, и в его голосе, спокойном и ровном, было то, что Бран научился узнавать за эти месяцы: одобрение. — Главное — не торопиться. Тебе нужно восстановиться после всего.
— А совет? — спросил Бран, беря лепёшку с общего блюда. — Как прошёл третий день?
Сяо У подпрыгнула на месте, и её глаза загорелись.
— О! Это было нечто! — воскликнула она. — Сегодня наконец-то решили что-то конкретное! Без этих бесконечных споров, которые тянулись часами!
— Рассказывай, — сказал Бран, откусывая лепёшку.
Тан Сань откинулся на спинку стула и начал рассказывать. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась та особая, спокойная уверенность, которая появлялась только после трудных переговоров.
— Сегодня предложили создать три линии обороны, — начал он. — Первая — внешний периметр. Разведчики и лёгкие отряды, которые будут отслеживать передвижения Культа и предупреждать о приближении теней. Вторая — основные силы. Кланы и академии, которые смогут выставить боевые отряды. Они будут стоять на ключевых направлениях и сдерживать основные атаки. Третья — резерв. Те, кто будет защищать столицу и другие крупные города в случае прорыва.
— Это предложил император? — спросил Бран.
— Нет, — покачал головой Тан Сань. — Это предложил Ван Линь. Первый советник. Он сказал, что если мы будем пытаться защищать всё сразу, мы растянем силы и проиграем везде. Лучше сосредоточиться на ключевых точках и создать систему, которая позволит быстро перебрасывать войска туда, где они нужнее всего.
— А кланы согласились? — спросил Бран.
— Не все, — усмехнулась Сяо У. — Клан Железного Когтя, как всегда, тянул одеяло на себя. Говорили, что их территория — самая важная, что они не могут позволить себе отдавать людей в общий резерв. Но Дугу Бо их быстро осадил.
— Что он сказал? — спросил Бран.
— Он сказал: «Если Кхтон прорвётся, ваша территория станет его территорией. И тогда вам не понадобится резерв — вам понадобится могила», — Сяо У передразнила голос Дугу Бо, и все засмеялись.
— Жёстко, — прокомментировал Ма Хунцзюнь, проглатывая очередной кусок. — Но справедливо. Я бы на их месте тоже задумался.
— И задумались, — сказал Тан Сань. — Клан Железного Когтя согласился выделить треть своих сил в общий резерв. Остальные кланы тоже пошли на уступки. К концу дня мы получили согласие от большинства участников.
— Это не всё, — вмешалась Нин Ронрон. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась гордость. — Мы также договорились о создании совместных тренировочных лагерей. Кланы и академии будут обмениваться учениками и мастерами, чтобы учиться друг у друга. Моя школа согласилась принять первых двадцать учеников из других кланов.
— Это важно, — сказал Дай Мубай, и в его голосе, обычно таком сдержанном, прозвучало одобрение. — Если мы будем знать техники друг друга, нам будет легче сражаться вместе.
— А ещё, — добавила Чжу Чжуцин, и её голос был таким тихим, что все обернулись к ней, — мы договорились о создании общего командования. Не временного, а постоянного. Военный Совет будет работать не только во время кризиса, но и после него.
Бран кивнул, переваривая услышанное. Это было больше, чем он ожидал. За три дня они прошли путь от взаимных обвинений и споров до создания структуры, которая могла бы реально работать. Это было не просто — он знал, сколько боли и старых обид стояло за каждым согласием, за каждой уступкой. Но они сделали это. Они сделали первый шаг.
— А что с императором? — спросил Бран. — Он принял все эти предложения?
— Он поддержал их, — ответил Тан Сань. — Он сказал, что если мы не объединимся сейчас, мы не объединимся никогда. И что он готов вложить ресурсы империи в создание этих структур. Даже если это ослабит его власть в краткосрочной перспективе.
— Это необычно для императора, — заметил Оскар, и Бран заметил, что его голос звучал нормально — без той глухой, напряжённой ноты, которая была вчера. — Обычно правители не любят делиться властью.
— Он понимает, — сказал Тан Сань, — что если Кхтон победит, власти не останется ни у кого. Иногда страх перед общей угрозой делает людей мудрее.
За столом повисла тишина. Каждый думал о своём. Бран смотрел на своих друзей и чувствовал, как усталость медленно отпускает его, уступая место чему-то другому. Не надежде — нет. Скорее спокойной уверенности, что они движутся в правильном направлении.
Он доел лепёшку, допил чай и откинулся на спинку стула. Вокруг кипела жизнь — Сяо У снова что-то рассказывала, Ма Хунцзюнь требовал добавки, Нин Ронрон тихо переговаривалась с Оскаром. Обычный вечер. Обычная жизнь. Но Бран знал, что за этой обычностью прячется нечто большее. То, что должно было случиться сегодня ночью.
— Я пойду, — сказал он, вставая. — Мне нужно отдохнуть. Завтра новый день.
— Спокойной ночи, Бран, — сказала Сяо У, и её голос был тёплым, почти как у сестры.
— Спокойной ночи, — ответил он и направился к выходу.
Но прежде чем он вышел за дверь, он услышал голос Оскара:
— Бран. Подожди.
Он обернулся.
— Мы... мы рады, что ты с нами, — сказал Оскар, и в его голосе, в этом простом, искреннем признании, было что-то такое, от чего Бран почувствовал, как внутри него разливается тепло. — Ты знаешь это, правда?
— Знаю, — ответил Бран, и улыбнулся. — Спасибо.
Он начал уходить, оставляя за спиной свет и тепло. Впереди была ночь. И разговор с Элексом.
Оскар сидел за столом и улыбался. Улыбка выходила лёгкой, естественной, почти привычной — он носил её так долго, что она уже почти не требовала усилий. Он шутил с Сяо У, подкладывал еду Нин Ронрон, даже поспорил с Ма Хунцзюнем о том, чей эликсир лучше восстанавливает силы после тяжёлого дня. Всё было как обычно. Всё было правильно. Никто не смотрел на него с подозрением. Никто не задавал лишних вопросов. И это было самым страшным — как легко оказалось притворяться, когда внутри всё кипело, рвалось, кричало.
Когда Бран встал из-за стола и направился к выходу, Оскар посмотрел ему вслед. Он смотрел, как его друг, его брат, его соратник, с которым они прошли через огонь и воду, выходит из столовой, оставляя за собой пустоту, которую никто не мог заполнить. И в этот момент, в этом коротком, почти незаметном взгляде, Оскар почувствовал, как внутри него всё сжимается.
«Ты не знаешь, что я видел сегодня, Бран, — думал Оскар, глядя на его спину, на его слегка ссутуленные плечи, на посох, который он сжимал в руке. — Ты сказал нам, что тренировался с Элексом. И я думал, что это просто голос в твоей голове, как ты всегда говорил. Но я видел его. Я видел его собственными глазами. Ту фигуру в чёрном и белом, которая кричала на тебя. Это был Элекс. Он вышел из тебя. Он стоял перед тобой и кричал, что ты чуть не открыл Врата. Что ты чуть не впустил их».
Он перевёл взгляд на Нин Ронрон. Она сидела рядом, и её лицо, освещённое мягким светом магических светильников, было спокойным, почти безмятежным. Она улыбалась ему — той тёплой, доверчивой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она смотрела на него. Оскар улыбнулся в ответ, и эта улыбка была такой же естественной, как и все остальные. Но внутри него, там, где никто не мог видеть, что-то разрывалось на части.
«Ты не знаешь, Нин Ронрон, — думал он, глядя в её глаза. — Ты не знаешь, что я собираюсь сделать. Ты думаешь, что я тот же Оскар, который всегда был рядом. Но я уже не тот. Я видел, как его собственный дух кричит на него. Я слышал, как он говорит, что Бран опасен. И я вспомнил слова Верховного Жреца. Он был прав. Бран не справляется. Его нужно остановить, пока не поздно. И если я ничего не сделаю, он может уничтожить всё, что мы любим».
Он сжал её руку — легко, почти невесомо, — и она сжала его пальцы в ответ. Этот жест был таким привычным, таким родным, что Оскар на мгновение почувствовал, как его решимость начинает таять. Он почти открыл рот, чтобы сказать ей правду. Почти прошептал: «Нин Ронрон, я должен тебе кое-что сказать. Мне пришёл жрец. Верховный Жрец. Я видел, как Элекс кричал на Брана. Я знаю, что он опасен». Но он не сказал. Слова застряли в горле, превратившись в комок, который он с трудом проглотил.
Сяо У что-то рассказывала, размахивая руками, и Тан Сань слушал её с той терпеливой улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда она была рядом. Дай Мубай и Чжу Чжуцин сидели, как всегда, чуть поодаль, и их плечи касались, и в этом молчаливом прикосновении было больше, чем в любых словах. Ма Хунцзюнь, как всегда, уже уплетал что-то, и его лицо, обычно такое добродушное, было сосредоточенным на еде. Они были здесь. Все. Его семья.
«Я не хочу этого делать, — думал Оскар, и его руки под столом сжались в кулаки. — Я не хочу предавать его. Я не хочу предавать вас. Но я должен. Я видел, как его собственный дух боится его силы. Я слышал, как он говорит, что Бран не готов. Если я ничего не сделаю, он может погибнуть. Или, что хуже, он может уничтожить всё, что мы любим. Я должен его остановить. Я должен спасти его. Даже если он никогда не простит меня».
Он смотрел на Брана, который уже почти дошёл до двери. Он смотрел на его спину, на его слегка ссутуленные плечи, на посох, который он сжимал в руке. И в его голове, в этой уставшей, разбитой голове, крутилась одна и та же мысль: «Прости меня, Бран. Я делаю это, чтобы спасти тебя».
Бран вышел из столовой, и дверь за ним закрылась. Оскар остался сидеть за столом, улыбаясь, шутя, притворяясь. Он смотрел на своих друзей, на свою семью, и знал — он уже не принадлежит им. Он уже сделал свой выбор.
. . .
Оскар сидел на кровати, обхватив голову руками, и пытался успокоить дыхание. В комнате было темно, только луна, пробивавшаяся сквозь неплотно зашторенные окна, заливала пол серебристым светом, и в этом свете тени в углах казались живыми, подвижными, почти осязаемыми. Он слышал, как бьётся его сердце, как кровь стучит в висках, как где-то вдалеке, за стенами замка, кричат ночные птицы. Мысли крутились в его голове, как бешеные, не давая покоя ни на секунду. Он снова и снова прокручивал в памяти сцену на тренировочной площадке: Бран на коленях, фигура в чёрном и белом, крики, обвинения, страх в голосе Элекса. «Ты чуть не открыл Врата! Ты чуть не впустил их!»
Он знал, что не сможет уснуть. Знал, что должен что-то сделать. Но что? Он не знал.
И тогда он услышал шорох.
Тихий, едва уловимый, почти неразличимый. Оскар замер, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. Шорох повторился — на этот раз ближе. Он медленно повернул голову и посмотрел в угол комнаты.
В кресле у окна сидел Верховный Жрец.
Он был таким же, как в прошлый раз — фиолетовая мантия, глубокий, насыщенный цвет, который, казалось, впитывал свет, и амулет на груди — живой глаз, пульсирующий в такт невидимому сердцу. Его лицо было открытым, старым, изрезанным глубокими морщинами, и его глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на Оскара с ледяным спокойствием.
— Ты не спишь, — сказал Верховный Жрец, и его голос был тихим, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая сила, что воздух вокруг, казалось, задрожал.
— Нет, — ответил Оскар, и его голос прозвучал хрипло, как у человека, который долго молчал. — Я не могу уснуть.
— Я знаю, — сказал Жрец. — Я чувствую твою тревогу. Твой страх. Твою решимость. Ты готов.
Оскар молчал. Он смотрел на Жреца, на его спокойное, непроницаемое лицо, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он знал, что должен сказать. Знал, что должен сделать. Но произнести это вслух было труднее, чем он думал.
— Я готов, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — Я согласен. Брану нужна помощь. Я видел сегодня, как Элекс отчитывал его за то, что он чуть не впустил опасных существ в наш мир.
Верховный Жрец не торопился с ответом. Он смотрел на Оскара долго, очень долго, и в его глазах, в этой тёмной, непроницаемой глубине, было что-то такое, от чего Оскар чувствовал себя маленьким и беззащитным.
— Расскажи мне, — сказал Жрец, и его голос стал мягче, почти интимным. — Расскажи, что ты видел. В подробностях.
Оскар начал рассказывать. Он говорил о том, как пришёл к Брану, чтобы рассказать о визите Жреца, но не успел. О том, как услышал крики. О том, как увидел фигуру в чёрном и белом, которая стояла над Браном и кричала на него. О том, как он понял, что это Элекс — тот самый дух, который всегда был с Браном, который учил его, который помогал ему. И о том, как он услышал слова, которые перевернули всё внутри него: «Ты чуть не открыл Врата! Ты чуть не впустил их!»
Он не видел, как Жрец слушает его. Не видел, как его лицо, старое и непроницаемое, становится ещё более спокойным, ещё более уверенным. Он просто говорил, выплёскивая всё, что накопилось за этот день, за эту ночь, за все эти дни сомнений и страха. Он говорил, и с каждым словом его голос становился твёрже, решительнее. Он говорил, и внутри него крепла убеждённость, что он делает правильно. Что он спасает Брана. Что он спасает всех.
Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Верховный Жрец молчал. Он смотрел на Оскара, и в его глазах, в этой тёмной, непроницаемой глубине, было что-то похожее на одобрение.
— Ты сделал правильный выбор, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась такая сила, что Оскар почувствовал, как внутри него разливается странное, почти болезненное тепло. — Ты видишь то, что другие не хотят видеть. Ты понимаешь то, что другие боятся понять. Бран опасен. Не для нас — для себя. Для вас. Для всего мира. И мы должны помочь ему.
— Как? — спросил Оскар, и его голос дрогнул. — Что я должен делать?
Верховный Жрец поднялся с кресла. Его движения были плавными, почти танцующими, и в них не было ни спешки, ни суеты. Он подошёл к Оскару и остановился перед ним, глядя сверху вниз.
— Когда придёт время, — сказал он, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, — ты откроешь дверь. Всё остальное сделаем мы. Ты просто должен быть рядом. Когда он снова откроет Врата, когда его сила вырвется наружу — ты будешь там. И ты поможешь нам его остановить. Ты поможешь нам его спасти.
Оскар смотрел на него, и в его голове, в этой уставшей, разбитой голове, крутилась одна и та же мысль: «Я делаю это, чтобы спасти тебя, Бран. Я делаю это, чтобы спасти всех нас».
— Я сделаю это, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я помогу вам.
Верховный Жрец кивнул. В его глазах, в этой тёмной, непроницаемой глубине, мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда жди. Когда придёт время — ты узнаешь.
Он шагнул в тень, и его фигура начала таять, растворяться в воздухе, как дым. Через мгновение от него не осталось и следа — только лёгкий, едва уловимый запах, который тут же развеялся.
Оскар остался один. Он сидел на кровати, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, которую он так долго пытался заполнить, наконец наступает тишина. Он сделал выбор. Он принял решение. И теперь он должен был ждать.
Ночь стояла над императорским дворцом тихая и ясная. Звёзды, рассыпанные по небу, сияли ярко, и луна, почти полная, заливала балкон серебристым, холодным светом. Бран сидел на каменных перилах, прислонившись спиной к холодной колонне, и смотрел в ночное небо. Рядом с ним, положив голову на лапы, лежал Ветер — огромный серебристый волк, чья шерсть в лунном свете отливала мягким, призрачным сиянием. Он не спал — его жёлтые глаза, внимательные и спокойные, следили за каждым движением хозяина. Посох лежал рядом, прислонённый к перилам, и его хрустальный череп тускло мерцал в лунном свете, как будто тоже ждал того, что должно было случиться. Где-то вдалеке, на самой границе слышимости, пели ночные птицы. Внутри Брана было тихо. Тени в духовном море затихли, Престол и Врата пульсировали ровно, и только одно чувство — ожидание — заполняло его сознание.
— Ты готов слушать? — раздался голос Элекса. Он звучал тихо, почти шёпотом, но в нём чувствовалась та особая тяжесть, которая появлялась только тогда, когда речь шла о чём-то действительно важном.
— Да, — ответил Бран. — Я готов. Расскажи мне о Кхтоне. Всё, что знаешь.
Элекс помолчал. Долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что он передумал, что снова скажет: «Не сейчас, ты не готов». Но потом голос зазвучал снова — медленный, тягучий, как вода, которая течёт по старому руслу, и в нём была такая древняя, выстраданная мудрость, что Бран невольно затаил дыхание.
— Ты когда-нибудь задумывался о том, что было до всего? — спросил Элекс. — До света, до тьмы, до жизни, до смерти? До того, как боги, духи и миры обрели имена?
— Нет, — честно ответил Бран. — Я никогда об этом не думал.
— А я думал, — сказал Элекс. — Много раз. Потому что ответ на этот вопрос — это ключ к пониманию того, с чем мы боремся.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказ.
— До первого луча света, до того, как появилось понятие «время», до того, как боги, духи и миры обрели имена — существовал Кхтон. Он не был богом. Он не был существом. Он был состоянием. Абсолютной, всепоглощающей, безграничной Пустотой. В ней не было ни верха, ни низа, ни жизни, ни смерти, ни начала, ни конца. Всё, что могло когда-либо появиться, растворялось в нём, не успев родиться. Кхтон не желал и не ненавидел — он просто был.
Бран чувствовал, как внутри него, в духовном море, что-то меняется. Тени зашевелились, и в этом движении, в этом беспокойном, почти живом шевелении, было что-то древнее, почти забытое. Как будто они тоже помнили то время, когда мира не было. Как будто они тоже были частью той Пустоты. Ветер, лежавший рядом, поднял голову и тихо заскулил — не испуганно, скорее вопросительно, словно чувствовал, что в душе хозяина происходит что-то важное. Бран машинально погладил волка по голове, и тот успокоился, снова положив голову на лапы.
— Но в какой-то момент — если к тому, что не имеет времени, применимо слово «момент» — в этой бесконечной Пустоте возникла трещина. Из неё вырвался первый импульс. Не свет, не звук, не материя, а желание быть. Это было первое «да» в царстве вечного «нет». Из этой трещины родились Перворождённые — древнейшие сущности, которые позже назовут богами, титанами и первозданными силами. Они были первыми, кто сказал «да» в царстве вечного «нет».
— Перворождённые, — повторил Бран. — Кто они?
— Среди них выделялись самые могущественные, — продолжал Элекс. — Аратор — Первый Хранитель Грани. Он создал понятие «границы», «формы» и «закона». Именно он первым понял, что Кхтона нельзя уничтожить — его можно только запечатать. Этерна — Владычица Времени и Потока Жизни. Она дала миру понятие «последовательности» и «развития», создав первую реку времени. Ворвекс — Титан Хаоса и Границ. Он был одновременно разрушителем и создателем, тем, кто разрывал старое, чтобы дать место новому. Селеста — Первая Звезда, мать света и порядка. Она зажгла первые солнца и установила законы света и тьмы. Мортис — Владыка Конца и Тишины. Он был тем, кто закрывал циклы, чтобы новые могли начаться.
— И что с ними случилось? — спросил Бран, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение.
Элекс снова замолчал. Когда он заговорил, его голос стал глубже, тяжелее, как будто каждое слово давалось ему с трудом.
— Они пали. Не все сразу — постепенно. Кхтон шептал им: «Вернитесь ко мне. Зачем бороться? Зачем страдать? Всё равно всё вернётся ко мне». Ворвекс пал первым. Хаос внутри него был слишком велик. Он стал первым, кто добровольно открыл трещину в Печати, чтобы «вернуться домой». Его сущность была поглощена Кхтоном, а тело превратилось в первого из Теневых Титанов — огромных, искажённых созданий, которые теперь служат Кхтону. Мортис последовал за ним. Владыка Конца увидел в Кхтоне идеальное завершение всего сущего и стал его правой рукой — Жнецом Тишины. Этерна сопротивлялась дольше всех, но в конце концов сдалась, когда увидела, как её собственные дети — боги времени — начали умирать в бесконечных войнах. Она стала Владычицей Забвения, той, кто стирает память и волю у тех, кого Кхтон хочет сломать. Селеста была последней. Она пыталась удержать свет, но Кхтон показал ей, как её собственные звёзды гаснут одна за другой. Она стала Королевой Падших Светил — той, кто превращает свет в тьму.
Бран почувствовал, как холод пробежал по его спине. Он представил себе этих существ — древних, могущественных, создавших этот мир, — и теперь они были на стороне тьмы. Они были врагами. Ветер, словно чувствуя напряжение хозяина, придвинулся ближе и положил голову ему на колени. Бран сжал пальцы в густой серебристой шерсти, и это простое, тёплое прикосновение помогло ему не утонуть в этой древней, пугающей истории.
— А Аратор? — спросил он. — Что случилось с ним?
— Аратор не пал, — сказал Элекс. — Он был последним, кто остался верным. Он понял, что Кхтона нельзя уничтожить — его можно только запечатать. Он сплёл свою сущность с сущностью Печати, превратив себя в живой якорь. Он вбил своё сердце в самую тонкую точку разлома и запечатал его своей волей и кровью. Так появилась Великая Печать — сложнейшая система миров, барьеров и законов, которая навсегда заперла Кхтона в его изначальном состоянии. Боевой Континент и все остальные миры были созданы как заплаты на теле Пустоты. Аратор не умер. Он растворился в самой Печати. Его сознание стало частью барьера. Иногда, в моменты наибольшей опасности, он может шептать тем, кто несёт в себе достаточно силы и пустоты — тем, кто способен услышать голос Грани.
— И он всё ещё там? — спросил Бран. — В Печати?
— Да, — ответил Элекс. — Он часть её. Он всегда будет частью её. Пока Печать существует, Аратор будет её хранителем.
Бран молчал, переваривая услышанное. Он думал об этих древних существах, о Перворождённых, которые когда-то создали этот мир, а теперь стали его врагами. Он думал об Араторе, который отдал всё, чтобы запечатать Кхтона. Он думал о Кхтоне, о той Пустоте, которая ждала своего часа. Ветер тихо заскулил, и Бран погладил его по голове, чувствуя, как тёплая шерсть успокаивает его, возвращает в реальность.
— А что случилось с остальными Перворождёнными? — спросил он. — С теми, кто пал?
— Они стали его слугами, — ответил Элекс. — Когда Кхтон окончательно прорвётся, когда Великая Печать падёт, они явятся вместе с ним. Как его генералы. Как его армия. Они принесут разрушение не как враги — как те, кто когда-то создавал этот мир, а теперь желает его уничтожить.
Бран сжал посох. Его пальцы побелели от напряжения.
— А Культ? — спросил он. — Откуда они взялись?
— Первые жрецы появились спустя тысячи лет, — сказал Элекс. — Это были мастера духа, которые в своих экспериментах или в момент смертельной опасности случайно пробили тончайшую трещину в Печати и услышали настоящий голос Кхтона. Этот голос не обещал власть. Он не обещал бессмертие. Он обещал освобождение от всего — от боли, от долга, от памяти, от самого себя. И многие сломались. Так родился Культ. Сначала как маленькие тайные кружки безумцев, потом как разветвлённая организация. Они научились использовать забытые души как топливо, открывать временные разломы через массовые жертвоприношения и искать «якоря» — артефакты и сущности, способные стабилизировать проход. И они ищут ключ — существо, в котором достаточно пустоты и силы, чтобы открыть Врата по-настоящему.
Бран почувствовал, как внутри него, в духовном море, что-то дрогнуло. Он знал, кто этот ключ.
— Они нашли его? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— Да, — сказал Элекс. — Они нашли его в тебе.
Бран закрыл глаза. В его голове крутились слова, которые он услышал. Перворождённые. Падшие боги. Аратор. Великая Печать. Культ. Всё это было связано с ним. Всё это вело к нему. Ветер, чувствуя его состояние, тихо лизнул его руку, и Бран, открыв глаза, посмотрел на звёзды.
— И что теперь? — спросил он. — Что мы должны делать?
— Теперь ты должен стать сильнее, — ответил Элекс. — Ты должен научиться контролировать свою силу. Потому что когда Кхтон придёт — а он придёт, — ты будешь тем, кто сможет его остановить. Или тем, кто откроет ему путь. Выбор за тобой.
Бран сжал посох. Он смотрел на звёзды, на бесконечное ночное небо, и чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, которую оставила Серана, начинает зарождаться что-то новое. Решимость. Он должен был стать сильнее. Он должен был научиться контролировать свою силу. Он должен был остановить Кхтона. Ради неё. Ради всех.
— Я сделаю это, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Я стану сильнее. Я остановлю его.
Бран сидел на балконе, всё ещё переваривая услышанное. История Кхтона, падшие Перворождённые, Великая Печать, Аратор — всё это кружилось в его голове, как бешеный водоворот, не давая покоя. Он смотрел на звёзды, и в их холодном, далёком свете ему казалось, что он видит те самые древние сущности, которые когда-то создали этот мир, а теперь ждали своего часа, чтобы уничтожить его. Рядом тихо посапывал Ветер, положив голову ему на колени, и его тёплое, ровное дыхание было единственным, что напоминало Брану о том, что он всё ещё здесь, в реальном мире, а не в той бесконечной, пугающей Пустоте, о которой рассказывал Элекс.
— Значит, Аратор запечатал его, — сказал Бран, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — Он отдал свою жизнь, чтобы Кхтон не прорвался.
— Он отдал больше, чем жизнь, — поправил Элекс. — Он отдал свою суть. Он растворился в Печати, стал её частью. Его больше нет как личности — есть только функция. Он — барьер. Он — стена. И он будет стоять вечно, пока Печать не падёт. А когда она падёт — он станет слугой Кхтона. Как и все Перворождённые.
Бран почувствовал, как холод пробежал по его спине. Мысль о том, что Аратор — этот великий хранитель, который пожертвовал всем, — однажды может стать врагом, была почти невыносимой.
— А если Печать не падёт? — спросил он. — Если мы сможем её укрепить? Если мы сможем остановить Кхтона до того, как он вырвется?
— Ты знаешь ответ, — сказал Элекс, и в его голосе не было осуждения — только усталая, древняя мудрость. — Печать уже трескается. Ты сам это видел. Разломы становятся шире. Культ находит новые способы пробивать барьеры. Всё, что имеет начало, имеет и конец. Даже вечность не вечна.
Бран молчал, глядя на звёзды. В его голове крутились тысячи мыслей, но ни одна из них не давала ответа. Только вопрос, который он боялся задать, но который всё равно рвался наружу.
— А что будет, когда он вырвется? — спросил он наконец. — Что тогда?
Элекс не ответил сразу. В этой паузе, в этом молчании, было больше, чем в любых словах. Он собирался с силами, чтобы сказать правду — ту самую, которую Бран боялся услышать, но которая была неизбежна.
— Тогда мир, который ты знаешь, перестанет существовать, — сказал Элекс. — Не сразу. Не за один день. Но он будет умирать медленно, мучительно, как больной, которого некому лечить. Будут падать города. Будут гаснуть звёзды. Будут умирать боги. А те, кто выживет, будут молить о смерти, потому что жить в мире, который стал частью Пустоты, страшнее, чем умереть.
— А я? — спросил Бран, и его голос дрогнул. — Что будет со мной?
— Ты будешь стоять перед выбором, — ответил Элекс. — Ты будешь тем, кто может открыть Врата. Или закрыть их. Но помни: даже закрывая их, ты можешь не выжить. Кхтон не прощает тех, кто мешает ему. Он будет давить на тебя, ломать тебя, пытаться сделать тебя своим орудием. И если ты сдашься — ты станешь таким же, как те падшие боги. Ты станешь его слугой.
Бран сжал посох. В его груди, там, где ещё недавно была только пустота, начинало зарождаться что-то новое. Не страх. Не надежда. Решимость. Холодная, твёрдая, непоколебимая.
— Я не сдамся, — сказал он. — Я не стану его слугой.
Элекс не ответил. Но Бран почувствовал его присутствие — тёплое, надёжное, как всегда.
И в этот момент, в этот самый миг, когда Бран почти поверил, что всё будет хорошо, мир вокруг него рухнул.
Сначала он услышал это. Гул. Низкий, вибрирующий, как будто сама земля застонала от боли. Он шёл откуда-то сверху, из неба, и он нарастал, становился всё громче, всё мощнее, пока не заполнил всё пространство вокруг. Ветер, лежавший рядом, вскочил на ноги, ощетинился и зарычал — не предупреждающе, а испуганно, как зверь, который чувствует приближение чего-то огромного и неведомого.
Бран поднял голову.
Небо над ним начало трескаться.
Сначала он увидел тонкие, едва заметные линии, расходящиеся от одной точки в центре небосвода. Они были белыми, ослепительно-белыми, и они росли, расширялись, как паутина на разбитом стекле. Земля под ногами Брана дрогнула, и он инстинктивно схватился за перила балкона, чувствуя, как холодный камень вибрирует под его пальцами. Ветер завыл, но этот вой был не ветром — он шёл из самой глубины неба, как крик раненого зверя.
А потом раздался звук.
Он был похож на звон разбивающегося стекла, но в тысячу раз громче, в тысячу раз пронзительнее. Он пронзал уши, проникал в самую душу, заставлял зубы стучать, а сердце — замирать. Бран зажал уши руками, но звук был везде — он шёл изнутри, из самой глубины его существа, как будто трескалась не только небесная твердь, но и его собственная душа.
А потом небо разорвалось.
Линии, которые он видел, слились в одну огромную трещину, которая расколола ночной свод от края до края. И из этой трещины хлынул свет. Он был ослепительным — таким ярким, что Бран на мгновение ослеп. Он зажмурился, но свет проникал сквозь закрытые веки, заливая всё вокруг белизной, которая не имела ничего общего с тем светом, который он знал. Это был свет иного мира.
Когда Бран смог открыть глаза, он увидел это. За разорванным небом, в глубине этой ослепительной трещины, проступали очертания. Он не мог разобрать деталей — слишком ярко, слишком далеко, — но он чувствовал их. Присутствие. Огромное, древнее, величественное. Силу, которая была старше любого мира.
— Что это? — прошептал Бран, и его голос сорвался. — Что это, Элекс?!
— Это царство богов, — сказал Элекс. — Они пришли. Они прорвали грань сами. Не по зову — по своей воле.
Бран смотрел на разорванное небо, на этот ослепительный свет, на эти неясные очертания, и чувствовал, как внутри него всё замирает. Он не знал, что это значит. Не знал, почему боги явились именно сейчас. Но он знал одно: мир уже никогда не будет прежним.
А потом он услышал их.
Звук труб. Они были далёкими, едва слышными, но они были. Они звучали из разорванного неба, из самого царства богов, и в этом звуке, в этой торжественной, величественной мелодии, было что-то такое, от чего Бран чувствовал себя маленьким и ничтожным, как песчинка перед лицом океана.
Трубы звучали всё громче, всё ближе, и в их звуке, в этом древнем, почти забытом зове, Бран слышал одно: «Мы идём. Мы здесь. И вы должны быть готовы».
Бран смотрел на разорванное небо. Свет заливал его лицо, его руки, его посох. Ветер стоял рядом, ощетинившись, но не рычал — он тоже смотрел, и в его жёлтых глазах, в этих древних, почти человеческих глазах, было то же, что и у Брана. Изумление. Страх. Благоговение.
Глава 82. Совет богов
Свет стал ярче. Не постепенно, не мягко, как на рассвете, когда солнце медленно поднимается над горизонтом и заливает мир золотыми лучами. Нет. Этот свет вспыхнул внезапно, как взрыв, как молния, как что-то, что не должно было существовать в этом мире, но существовало, и от этого существования дрожала сама реальность. Он был белым — ослепительно белым, как снег в горах, как первый луч солнца после долгой ночи, как... как что-то, что Бран не мог описать словами, потому что не было в человеческом языке слов для такого света. Он не резал глаза — он проникал в них, в самую глубину, в то место, где живут воспоминания, страхи, надежды. Он заливал всё вокруг — стены замка, крыши домов, улицы города, лица людей, — и в этом свете даже самые привычные вещи казались чужими, нереальными, как будто их вырвали из одного мира и перенесли в другой.
Трубы звучали всё громче. Это не была музыка — это был зов. Древний. Властный. Он шёл из разлома, из той бесконечной белизны, которая разорвала небо, и в этом зове было что-то такое, от чего хотелось одновременно бежать и остаться, закрыть уши и слушать, упасть на колени и встать. Бран чувствовал его каждой клеткой своего тела, каждой косточкой, каждой каплей крови. Зов проникал в него, как вода проникает в песок, как свет проникает в темноту, как смерть проникает в жизнь. И в этом зове, в этой древней, торжественной мелодии, он слышал слова — не на языке людей, не на языке богов, а на каком-то другом языке, который понимал без перевода. «Мы здесь. Мы видим тебя».
Бран стоял на балконе, прижимаясь спиной к холодной каменной колонне, и смотрел вверх. Разлом, который ещё минуту назад был просто трещиной в ночном небе, теперь расширился. Он не выглядел как дверь — он не имел ни створок, ни ручек, ни петель. Это был именно разрыв — рана в ткани реальности, зияющая, пульсирующая, из которой хлестал свет. Края разлома были неровными, рваными, как будто кто-то огромный, невидимый, схватил небесный свод и разодрал его, как раздирают старую ткань, не заботясь о том, что она рвётся неровно. Из этой раны, из этой бесконечной белизны, лился свет — не тот мягкий, тёплый свет луны, который Бран знал, а другой. Холодный. Древний. Божественный.
Вокруг разлома, по его краям, вспыхивали молнии — не обычные, не грозовые, а багровые, фиолетовые, золотые. Они били в разные стороны, но не разрушали ничего — они просто были, как будто сама реальность трещала под напором чего-то, что не должно было существовать в этом мире. Воздух вокруг разлома дрожал, как дрожит воздух над раскалённым песком пустыни, и в этом дрожании Бран видел очертания — смутные, неясные, но живые. Там, за гранью разлома, был другой мир. Мир богов.
И этот мир смотрел на него.
Бран чувствовал этот взгляд. Не глазами — всем своим существом. Тысячи, миллионы, миллиарды глаз смотрели на него из этой бесконечной белизны, и в каждом из этих взглядов было что-то своё — любопытство, осуждение, интерес, безразличие, страх. Он не мог их видеть, но он чувствовал их. Как чувствуют взгляд в темноте, когда не знаешь, кто смотрит, но точно знаешь — смотрят. Этот взгляд давил на него, как каменная плита, как океан, как сама вечность. Он проникал в него, в его мысли, в его чувства, в его память. Бран чувствовал, как этот взгляд касается его колец, его теней, его силы. Как он оценивает. Как он взвешивает. Как он решает.
— Элекс, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Что происходит? Почему они здесь?
Элекс не ответил сразу. В его молчании, в этой паузе, которая длилась, казалось, целую вечность, было что-то такое, от чего Бран почувствовал, как холодок пробегает по спине. Элекс боялся. Элекс, который прошёл через тысячелетия, который видел падение богов и рождение миров, который всегда был спокоен и мудр, — сейчас боялся.
— Они почувствовали, — сказал он наконец, и его голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Твою попытку. Ты почти открыл Врата. Ты почти вернул её. Они увидели это. И они пришли.
— Судить? — спросил Бран.
— Судить. Или уничтожать. Я не знаю — и это самое страшное, что я могу тебе сейчас сказать. За шесть тысяч лет я ни разу не произносил эти слова. Но сейчас я не знаю. Я знаю только одно — они идут. И мы не можем их остановить.
Бран сжал посох. Его пальцы побелели от напряжения, и древко, тёплое, живое, отозвалось на это сжатие лёгкой вибрацией. Хрустальный череп на навершии пульсировал в такт его сердцу, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то успокаивающее, что-то, что говорило: «Ты не один. Я с тобой».
— Я не боюсь, — сказал Бран, хотя это было не совсем правдой. Он боялся. Но он не собирался показывать это.
— И правильно, — раздался голос Хельга, и в нём, в этом тёплом, отцовском голосе, была такая гордость, что у Брана на мгновение перехватило дыхание. — Я никогда не думал, что увижу это. Никогда не думал, что мой сын будет стоять перед лицом богов. Но ты стоишь. И ты не отводишь взгляд. Я горжусь тобой.
— Ты готов, — добавил генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я видел много битв. Я видел много смертей. Но я никогда не видел, чтобы смертный стоял так, как стоишь ты. Ты не дрожишь. Ты не отступаешь. Ты готов.
Бран почувствовал, как внутри него, в духовном море, что-то дрогнуло. Тени зашевелились, но не агрессивно — скорее, как будто они тоже слушали, тоже ждали. Престол Мёртвых Душ пульсировал ровно, спокойно, и Врата, которые ещё недавно были готовы распахнуться, сейчас были закрыты. Но они ждали. Ждали своего часа.
— Ты боишься? — спросил Хельг.
— Немного, — честно ответил Бран. — Но не за себя.
— А за кого?
— За них, — Бран кивнул вниз, туда, где во дворе замка собрались люди. — За Девятку. За маму. За всех, кто остался внизу.
Хельг помолчал. Когда он заговорил снова, его голос был тихим, но в нём чувствовалась такая глубина, такая древняя, выстраданная мудрость, что Бран невольно затаил дыхание.
— Ты не можешь защитить всех, сынок. Никто не может. Даже боги. Особенно боги. Но ты можешь защитить тех, кто рядом. Тех, кто доверился тебе. Тех, кто верит в тебя. И этого достаточно.
Бран кивнул. Он знал это. Знал, но всё равно боялся. Боялся, что не справится. Что подведёт. Что потеряет ещё кого-то.
— Что это за место? — вдруг спросил Хельг, и в его голосе, в этом простом, почти детском вопросе, прозвучало такое удивление, что Бран невольно улыбнулся. — Я никогда не видел ничего подобного. Я был в лесах. В горах. В деревнях. Но это... — он замолчал, подбирая слова. — Это не похоже ни на что.
— Это царство богов, — ответил Элекс, и в его голосе прозвучала странная смесь благоговения и горечи. — Место, где живут те, кто создал этот мир. Те, кто держал Печать. Те, кто следил за Кхтоном. Они не показываются смертным. Никогда. Но сегодня... сегодня они решили показаться.
— Почему? — спросил генерал Лонг Чэнь. — Почему именно сейчас?
— Потому что он, — Элекс кивнул на Брана, — стал слишком сильным. Слишком заметным. Они не могут больше его игнорировать. Он — ключ. И они хотят знать, что за ключ они получили.
— А если им не понравится? — спросил Хельг. — Если они решат, что он опасен? Что тогда?
Элекс молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что он не ответит. Но потом голос зазвучал снова — тихий, тягучий, полный той самой древней боли, которую Бран слышал в нём только раз, когда Элекс рассказывал о Вестоне.
— Тогда они исправят ошибку, — сказал Элекс, и в его голосе не было страха — только усталость. Та самая, древняя, которая копится тысячелетиями. — Не из злобы. Не из ненависти. Просто потому что так надо. Они равнодушны, Бран. Как стихия. Они не ненавидят тебя — ты для них трещина в стене, которую нужно заделать. Свеча, которую нужно погасить. Без сожаления. Без объяснений. Именно поэтому они страшнее любого врага, которого ты встречал раньше.
Бран почувствовал, как холод пробежал по его спине. Он представил себе этих существ — древних, могущественных, равнодушных, — и понял, что бояться их бесполезно. Они не поймут страха. Они не оценят мольбы. Они просто сделают то, что считают нужным. И всё.
Бран смотрел на разлом, на этот бесконечный, ослепительный свет, на эти вспышки молний, на эти смутные очертания, которые проступали за гранью. И он чувствовал, как внутри него, в самой глубине, что-то меняется. Что-то, что было спящим, просыпается. Что-то, что было тёмным, становится светлым. Что-то, что было слабым, становится сильным.
Внизу, во дворе замка, творилось что-то невообразимое. Люди выбегали из домов, из казарм, из служебных помещений. Они смотрели вверх, на разлом, на этот свет, на эти молнии, и их лица искажались — кто-то от ужаса, кто-то от благоговения, кто-то от чего-то среднего, что не имеет названия. Гвардейцы, ещё минуту назад стоявшие на постах с оружием в руках, теперь роняли копья и мечи, падали на колени и молились. Слуги, которые всегда были незаметными, бесшумными тенями, теперь стояли посреди двора, задрав головы, и слёзы текли по их щекам. Придворные, которые всегда были так важны, так надменны, так уверены в себе, теперь сбились в кучу, как испуганные овцы, и их дорогие одежды, их украшения, их титулы — всё это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме света. Кроме разлома. Кроме того, что спускалось с небес.
Император стоял на ступенях главного входа. Он был один — его свита, его советники, его гвардия отступили, оставив его одного перед лицом того, что происходило. Его лицо, обычно такое спокойное, такое властное, такое уверенное, сейчас было бледным, почти прозрачным. Его глаза, глубокие и проницательные, сейчас были широко открыты, и в них отражался свет — этот ослепительный, божественный свет, который заливал всё вокруг. Его руки, которые всегда держали скипетр так твёрдо, теперь дрожали. И он, правитель империи Тянь Доу, владыка миллионов, повелитель армий и земель, — он опустился на колени. Медленно, тяжело, как человек, который делает это впервые в жизни. Как человек, который понимает, что всё, что он знал, всё, чем он был, — всё это ничто перед лицом богов. Он склонил голову, и его губы зашевелились в беззвучной молитве.
За ним, один за другим, начали опускаться на колени остальные. Гвардейцы. Слуги. Придворные. Все. Как волна, как прилив, как что-то неизбежное, что нельзя было остановить. Люди падали на колени, склоняли головы, молились. Кто-то шептал слова, которые помнил с детства. Кто-то просто беззвучно открывал рот, не зная, что сказать. Кто-то плакал. Кто-то смеялся — безумно, истерично, как человек, который увидел нечто, что сломало его разум. Но все — все без исключения — склонялись перед светом. Перед разломом. Перед богами.
Только Девятка осталась стоять.
Тан Сань стоял впереди, и его лицо было бледным, но спокойным. Его глаза, глубокие синие глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться, смотрели на разлом, и в них не было страха. Только сосредоточенность. Только готовность. Его лозы, едва заметные, вились вокруг его рук, и в их движениях, в их медленном, плавном танце, было что-то, что говорило: «Я готов. Я всегда готов».
Сяо У стояла рядом с ним, и её лицо было мокрым от слёз. Но это были не слёзы страха. Это были слёзы изумления, слёзы благоговения, слёзы чего-то, что она не могла выразить словами. Она смотрела на разлом, на свет, на то, что спускалось с небес, и в её глазах, в этих огромных, живых глазах, было что-то детское, что-то чистое, что-то, что делало её такой прекрасной. Она не боялась. Она восхищалась. Она была готова.
Дай Мубай и Чжу Чжуцин стояли плечом к плечу, и их ауры, такие разные, сливались в одну. Он — сила, мощь, несокрушимость. Она — тень, скорость, скрытность. Вместе — непобедимая пара. Они смотрели на разлом, и в их глазах не было страха. Только решимость. Только готовность защищать. Только готовность умереть.
Оскар и Нин Ронрон держались за руки, и их пальцы были сплетены так крепко, что, казалось, их невозможно разъединить. Оскар, который всегда боялся, который всегда сомневался, который всегда думал, что он недостаточно хорош, — сейчас он стоял прямо. Его лицо было бледным, но в глазах, в этих тёплых карих глазах, горела решимость. Нин Ронрон стояла рядом, и её Пагода, всё ещё покрытая тонкими трещинами, но уже сияющая новым светом, парила над её ладонями. Она смотрела на разлом, и в её глазах была вера. Вера в Брана. Вера в Девятку. Вера в то, что всё будет хорошо.
Ма Хунцзюнь стоял чуть позади, и его лицо, обычно такое добродушное, было серьёзным. Он не шутил. Не улыбался. Не жевал. Он просто стоял и смотрел, и в его глазах, в этих маленьких, хитрых глазах, горел огонь. Огонь Феникса, который сжигает страх и оставляет только решимость.
Они стояли. Все. Вместе. И их взгляды, их мысли, их сердца были обращены к одному человеку. К Брану. К их другу. К их брату. К их надежде.
Бран чувствовал их взгляды. Чувствовал их поддержку. Чувствовал их силу. И это помогало ему стоять. Помогало не упасть. Помогало не склониться.
На балконе, у его ног, сидел Ветер. Огромный серебристый волк, который всегда был рядом, который всегда защищал, который всегда верил. Его шерсть стояла дыбом, и он тихо рычал — не угрожающе, а скорее испуганно, как зверь, который чувствует приближение чего-то огромного и неведомого. Но он не убегал. Не прятался. Не отступал. Он сидел рядом с хозяином, и в его жёлтых глазах, в этих умных, почти человеческих глазах, была та же решимость, что и у Девятки. Та же вера. Та же готовность.
— Ты боишься? — спросил Бран, глядя на волка.
Ветер тихо заскулил — не жалобно, а скорее утвердительно. Да, он боялся. Но он не уходил. И это было важнее любого ответа.
— Я тоже боюсь, — сказал Бран, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Но я не уйду. И ты не уйдёшь. Мы останемся здесь. Вместе.
Он снова посмотрел на разлом. Свет стал ещё ярче. Трубы звучали ещё громче. Молнии били ещё чаще. И в этом свете, в этом звуке, в этих молниях он чувствовал присутствие. Огромное. Древнее. Неизбежное.
Боги приближались.
Первым пришло не зрение. Не слух. Не осязание.
Пришло давление.
Бран почувствовал его раньше, чем увидел. Оно обрушилось на него, как волна — не та, что сбивает с ног и ломает кости, а другая. Более древняя. Та, что давит не на тело, а на саму душу. Она не спрашивала разрешения. Не предупреждала. Она просто была — и от этого «бытия» трещали стены. Камень, разум, сам воздух.
Аура.
Бран видел её даже сквозь закрытые глаза. Багровая. Тяжёлая. Как застывшая кровь, которая никогда не была жидкой. Как молнии, которые никогда не сверкали, но всегда были готовы ударить. Она не имела формы — и в то же время имела. Она растекалась по небу, как чернила, брошенные в воду, но не смешивалась с ним, а существовала отдельно. Как нечто чуждое. Как нечто, что не должно было здесь быть. Она не пугала — она предупреждала. О том, что сейчас произойдёт нечто, что изменит всё.
Каменные стены дворца покрылись трещинами. Медленно, как будто камень сам решал, поддаться или выстоять. Сначала появились тонкие линии, похожие на паутину. Потом они начали расти, расширяться, углубляться. Они бежали по стенам, по колоннам, по ступеням — и в их росте было что-то от первобытного ужаса. Камень не разрушался. Камень сдавался. Сдавался силе, которая была старше его самого, старше всего, что он знал.
Воздух загудел. Низко, вибрирующе, как будто сама реальность начала дрожать под напором чего-то, что не должно было существовать в этом мире. Гул шёл отовсюду — от земли, от неба, от самих стен. И в этом гуле Бран слышал голоса — не слова, не мысли, а что-то более древнее. Что-то, что было до слов.
Ветер упал на передние лапы. Его когти заскребли по камню балкона, оставляя глубокие борозды. Шерсть стояла дыбом, и от неё исходило слабое, призрачное сияние — то самое, что Бран видел в первый раз, когда волк появился в его жизни. Но сейчас это сияние было другим. Напряжённым. Испуганным.
Ветер не убежал. Он рычал. Тихо, глубоко, из самой груди. В этом рычании была не угроза, а вызов. Он не отступал. Его жёлтые глаза горели незнакомым огнём. Огнём, который говорил: «Я боюсь. Но я не уйду».
Бран посмотрел на него.
— Хороший мальчик, — прошептал он. — Мы вместе.
Рычание стало чуть тише. Не потому, что он перестал бояться — потому что услышал.
А потом разлом расширился.
Не просто расширился — раскрылся. Как рана, которая зияет, но ещё держится. Как глаз, который открывается впервые. Из него хлынул свет — ослепительный, холодный, древний. Свет, который не согревал, а жёг. Свет, который не освещал, а обнажал.
И тогда он увидел.
Сначала — силуэт. Тёмный, огромный, парящий в воздухе. Он не шёл, не летел — он проявлялся, как будто сам воздух обретал форму. Его очертания были размытыми, но даже в этой размытости было что-то, от чего сердце Брана пропустило удар. Посох в его руке вспыхнул ярче, как будто пытаясь защитить хозяина.
А потом силуэт обрёл форму.
Асура.
Он был огромным. Настолько, что казалось, будто само небо было его одеянием, а земля — его тенью. Его тело парило в воздухе, и от этого парения дрожала реальность.
За его спиной раскинулись шесть рук. Симметрично, как крылья древнего божества, как лучи далёкой звезды. Каждая — длинная, тонкая, изящная, и в каждой чувствовалась сила, способная сокрушить горы. Их пальцы были длинными, с острыми ногтями. Они не угрожали — они просто были. Как напоминание о том, что этот бог может коснуться любого мира, любой судьбы.
Две основные руки свободно висели вдоль тела. В их позе, в их спокойствии было что-то до ужаса человеческое. Именно они делали его похожим на смертного — но только внешне. Стоило посмотреть в его лицо, и становилось ясно: этот человек не был человеком.
Лицо Асуры было бледным. С фиолетовым отливом, как будто кровь в его жилах была другого цвета. Черты его лица были острыми, почти хищными — высокие скулы, тонкие губы, прямой нос. Но в этих чертах не было злобы. Было что-то другое. Что-то старше любых эмоций.
На его лице были узоры. Тёмные, угловатые, они шли от глаз, от висков, от скул. Они не были нанесены — они были частью его. Как трещины в древнем камне. В них, если смотреть долго, можно было разглядеть движение. Что-то, что дышало.
Полумаска закрывала верхнюю часть лица — от лба до переносицы, — оставляя открытыми глаза, нос, губы. В её форме, в её металле было что-то, что делало его ещё более чуждым. Ещё более древним.
Глаза горели. Холодно. Багровым светом, который не давал тепла, а забирал его. В этих глазах не было зрачков. Не было радужки. Только бесконечная, багровая глубина, в которой тонули миры.
Бран смотрел в эти глаза — и чувствовал, как его собственные болят. Как будто свет, исходящий от Асуры, выжигал в них что-то лишнее.
Доспехи были не просто одеждой — они были частью его. Тёмно-багровые, с золотыми вставками, которые переливались, как расплавленный металл. Высокий воротник поднимался почти до ушей, обрамляя лицо, как корона. Плечи покрывали пластины, которые казались живыми — они двигались, дышали. На груди пульсировал камень — тёмный, фиолетовый, с золотыми прожилками. Он бился в такт сердцу Асуры.
На доспехах были руны. Древние. Они светились тускло, багрово. Эти руны не были украшением — они были историей. Историей всех войн, которые вёл Асура.
Волосы стояли дыбом. Фиолетовые, как пламя, которое не гаснет. Они не подчинялись ветру — они сами были ветром. В их цвете смешивались все оттенки — от глубокого индиго до яркого пурпура. Они пульсировали. Медленно, ритмично, как будто внутри них билось второе сердце.
Он выглядел так, будто сама Война приняла форму. Не злоба. Не ненависть. Просто Война. Просто Сила, которая не нуждается в оправдании, потому что она — закон.
Асура остановился в воздухе прямо напротив балкона. На том же уровне, что и Бран. Как будто хотел, чтобы их глаза были на одной высоте.
И он смотрел.
Только на Брана.
Никто другой его не интересовал. Не император на коленях. Не Девятка. Не Ветер. Не люди, которые молились.
Взгляд Асуры был не просто взглядом. Это была оценка. Глубокая. Всепроникающая. Он смотрел так, как смотрят на книгу, которую собираются прочитать. Как на оружие, которое собираются использовать.
Бран чувствовал этот взгляд. Как он касается его колец, его теней, его силы. Как он оценивает. Как он взвешивает. Как он решает.
Колени начали подгибаться. Дыхание стало прерывистым. Сердце забилось быстрее.
Но он не отвёл взгляд.
Он не упал на колени.
Он не склонил голову.
Он просто стоял. И смотрел. И ждал.
Бран смотрел в глаза Асуры. В эти бесконечные, багровые глаза без зрачков. И он видел в них... интерес. Не тот, с которым смотрят на врага. Не тот, с которым смотрят на добычу. А другой. Тот, с которым смотрят на равного.
Асура едва заметно улыбнулся.
Не добротой. Не теплом. А интересом. Тем самым интересом хищника, который впервые за тысячелетия увидел добычу, достойную внимания.
Бран сжал посох. Хрустальный череп пульсировал в такт его сердцу.
Он посмотрел на Асуру. И улыбнулся.
Не вызовом. Не насмешкой. А принятием. Тем самым принятием, которое приходит, когда понимаешь: что бы ни случилось, ты встретишь это стоя.
Асура смотрел на него долго. Очень долго. А потом, медленно, бог наклонил голову. На несколько градусов. На мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Бран понял: он прошёл. Первое испытание. Первый взгляд.
Асура признал его.
Ветер поднял голову. Его жёлтые глаза, всё ещё испуганные, но уже не такие напряжённые, смотрели на Брана.
Бран посмотрел на него. И улыбнулся.
— Я знаю, — прошептал он.
И в этот момент небо над ними разорвалось ещё сильнее. Из разрыва начали спускаться другие.
Прошло несколько тяжёлых секунд. Бран не считал их. Просто чувствовал, как время течёт сквозь него, густое и вязкое, как смола, и каждый удар сердца отдаётся где-то в горле. Асура не двигался. Он висел в воздухе напротив балкона, и его взгляд всё ещё был прикован к Брану — но теперь в нём было что-то другое. Не оценка. Не интерес. Скорее ожидание. Как будто он ждал, что Бран сделает что-то. Скажет что-то. Или просто — выдержит то, что будет дальше.
Разлом над ними расширился ещё сильнее.
Не медленно, как раньше, — рывком. Как будто кто-то огромный, невидимый, схватил края раны и рванул их в стороны. Свет, хлынувший из глубины, стал нестерпимым — не белым, а каким-то многоцветным, переливающимся, как будто само небо превратилось в калейдоскоп, в котором смешались все цвета, какие только существовали. И в этом свете, в этом хаосе красок, начали проступать фигуры.
Первая была самой близкой.
Она не спускалась — она вытекала из разлома. Медленно, тягуче, как капля крови, которая не хочет падать. Её силуэт сначала был просто тенью, но с каждым мгновением он становился всё плотнее, всё реальнее. И вместе с ним приходил запах. Не метафорический — настоящий, физический. Запах крови. Старой, засохшей, пропитавшей всё вокруг. И поверх него — что-то ещё. Что-то острое, жгучее. Ненависть. Она не пахла — она ощущалась, как ожог на коже, как кислота в воздухе.
Ракшаса.
Она появилась из света, и Бран, который видел многое, всё равно замер. Высокая — выше любого человека, — с фигурой, которая казалась выточенной из тёмного камня. Её кожа была бледно-фиолетовой, почти синеватой, как у утопленника, который пролежал в воде слишком долго. Волосы — длинные, чёрные, развевающиеся, как живые, — падали на плечи и спину, и в их движении не было ветра. Они двигались сами. Как змеи. Как водоросли в тёмной воде.
На голове — корона. Не золотая, не серебряная — тёмная. Острые шипы, поднимающиеся вверх, как зубы какого-то чудовища, которое сомкнуло пасть вокруг её черепа. Доспехи — тёмно-фиолетовые, почти чёрные, с длинными шипами на плечах, на предплечьях, на бёдрах. Они не были украшением — они были оружием. Каждый шип мог убить. Каждый шип хотел убить.
Её глаза светились фиолетовым. С вертикальными зрачками. Как у хищника, который смотрит на добычу и уже знает, что она не убежит. И в этих глазах не было ни злобы, ни ярости — только презрение. Холодное, абсолютное, бездонное. Такое презрение, которое не требует слов, потому что слова — это для равных.
В основной руке она держала косу. Огромную, с лезвием, светящимся фиолетовым. Лезвие было длинным, изогнутым, как полумесяц, и от него исходила такая сила, что воздух вокруг него дрожал. Но не коса привлекла внимание Брана. Позади неё. Четыре косы. Раскинутые за её спиной симметрично, как тёмные крылья, как лучи чёрной звезды. Они парили, не касаясь её тела, и каждая была такой же длинной и опасной, как та, что она держала в руке. Они не угрожали — они просто были. Как напоминание о том, что она — не просто боец. Она — жатва.
Вокруг неё клубилась тьма. Не тени — тьма. Живая, дышащая, пульсирующая в такт её сердцу. Она стекала с её доспехов, как вода, и в её движении было что-то гипнотическое. Что-то, что притягивало взгляд и не отпускало. Что-то, что заставляло забыть о том, что перед тобой — враг.
Ракшаса остановилась в воздухе, чуть позади и чуть выше Асуры. Её взгляд скользнул по толпе внизу — по людям, которые молились, по Девятке, которая стояла, по императору на коленях — и остановился на Бране. Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом её губы, тонкие и бледные, дрогнули в улыбке. Не презрительной. Не насмешливой. Просто знающей. Как будто она уже видела его конец. Как будто она уже знала, чем всё закончится.
Внизу, во дворе, люди, которые ещё минуту назад молились, начали кричать. Не от страха — от боли. Запах крови, который пришёл вместе с Ракшасой, был настолько сильным, что у некоторых пошла кровь из носа. У других — из ушей. Они падали на землю, закрывая головы руками, и их крики, тонкие, отчаянные, смешивались с гулом воздуха и звоном молний.
Девятка не кричала. Тан Сань сжал кулаки так, что костяшки побелели. Сяо У прижалась к его плечу, и её лицо, мокрое от слёз, было бледным, как мел. Дай Мубай и Чжу Чжуцин стояли плечом к плечу, и их ауры, сливаясь, создавали вокруг них барьер — слабый, но достаточный, чтобы не упасть. Оскар и Нин Ронрон держались за руки, и их пальцы, сплетённые, дрожали. Ма Хунцзюнь стоял, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым, как перед боем.
Ветер, лежавший у ног Брана, зарычал громче. Его шерсть стояла дыбом, и от неё исходило сияние — ярче, чем раньше. Он не отступал. Он смотрел на Ракшасу, и в его жёлтых глазах не было страха. Была ярость. Та самая, первобытная, которая заставляет зверя драться, даже когда силы неравны.
Бран положил руку ему на загривок. Не чтобы успокоить — чтобы напомнить, что он здесь. Что он рядом.
— Я знаю, — прошептал он. — Она страшная. Но мы не отступим.
Ветер не ответил. Но его рычание стало чуть тише. И этого было достаточно.
Вторая фигура появилась сразу за Ракшасой — но она была полной её противоположностью.
Свет. Такой, который не просто освещает — который существует, как отдельная сущность. Он хлынул из разлома, как вода из прорванной плотины, и залил всё вокруг — стены, людей, деревья, небо. И в этом свете, в этом сиянии, которое почти больно было смотреть, проступила фигура.
Женщина.
Она парила в воздухе, и её ноги не касались земли — они вообще не были видны. Только огромные, золотые крылья, которые раскинулись за её спиной, как два солнца. Каждое перо светилось, и от этого света исходило тепло — не физическое, а другое. Тепло, которое очищает. Которое жжёт. Которое судит.
Её лицо было прекрасным. Идеальным. Как у статуи, которую вырезал мастер, вложивший в неё всю свою душу. Ни единой морщины, ни единого изъяна. Только чистота. Только совершенство. И в этой чистоте не было ничего человеческого. Ни боли. Ни сомнения. Ни сострадания.
Глаза у неё были закрыты. Или полуприкрыты — не разобрать. Но Бран чувствовал, что она видит. Видит всё. Каждый его грех. Каждую его ошибку. Каждую смерть, которая лежала на его совести. Видит и осуждает. Без слов. Без крика. Без гнева. Просто осуждает. Потому что так надо. Потому что так правильно.
В руках она держала меч. Длинный, тонкий, светящийся белым. Он не был похож на оружие — скорее на луч света, который обрёл форму. Но от него исходила такая сила, что воздух вокруг него плавился. Даже на расстоянии Бран чувствовал, как этот свет касается его кожи, и там, где он касался, оставалось жжение. Не боль — жжение. Как будто его проверяли. Как будто его взвешивали.
Богиня Ангелов — а это была она — остановилась в воздухе рядом с Ракшасой. Она не смотрела на неё. Не смотрела на Асуру. Не смотрела на толпу внизу. Она смотрела только на Брана. И в этом взгляде, в этих закрытых глазах, было столько осуждения, что Бран почувствовал, как его колени снова начинают подгибаться.
Но он не упал.
Третья фигура появилась последней. И она была самой... спокойной.
Он вышел из света не спеша. Не торопясь. Как человек, который привык к тому, что время — его союзник. Высокий, широкоплечий, с фигурой, которая говорила о силе — не грубой, не звериной, а другой. Древней. Глубокой. Как океан, который может быть спокойным, но в его спокойствии — такая мощь, что она пугает больше любого шторма.
Посейдон.
Его волосы были длинными — зелёно-бирюзовыми, как морская вода в солнечный день. Они спадали на плечи, обрамляя лицо, и в их цвете было что-то гипнотическое. Что-то, что напоминало о глубине. О бездне. О том, что находится под поверхностью и никогда не показывается полностью.
На голове — корона. Не золотая — бирюзовая, с золотыми вставками. Она была похожа на морскую раковину. Или на трезубец, который обрел форму короны. Доспехи — тёмные, почти чёрные, с золотыми вставками и бирюзовыми прожилками, которые светились слабо, но ритмично. Как волны, которые накатывают на берег. Как прилив, который невозможно остановить.
За его спиной были крылья. Не перья — плавники. Огромные, золотые, с бирюзовыми прожилками, они раскинулись за его спиной, как крылья какого-то морского чудовища, которое вышло из глубин, чтобы посмотреть на мир смертных. Они не были угрозой. Они были напоминанием. О том, что глубина — везде. Что она всегда рядом. Что она ждёт.
В руке он держал трезубец. Золотой, светящийся изнутри, как будто в нём была заключена частица солнца. От него исходили волны — не физические, а другие. Волны силы. Волны спокойствия. Волны интереса.
Посейдон смотрел на Брана. И в его глазах — тёмных, глубоких, как сама бездна, — не было осуждения. Не было презрения. Не было гнева. Было что-то другое. Что-то, что Бран не сразу смог назвать. Что-то, что было старше всех этих эмоций. Что-то, что было... интересом. Спокойным. Глубоким. Как у человека, который смотрит на редкий экземпляр и решает, стоит ли его изучать. Стоит ли его понимать.
Он остановился в воздухе. Не рядом с Ракшасой. Не рядом с Ангелом. Чуть в стороне. Как человек, который не хочет быть частью толпы. Как человек, который привык смотреть со стороны.
И теперь все четверо — Асура, Ракшаса, Богиня Ангелов, Посейдон — висели в воздухе над дворцом.
Давление стало почти невыносимым.
Не физическим — духовным. Оно не давило на тело — оно давило на душу. На мысли. На чувства. На всё, что делало Брана — Браном. Оно сжимало его сердце, как кулак, и не отпускало. Оно заставляло его колени подгибаться, его дыхание — сбиваться, его мысли — путаться. Оно говорило: «Ты — ничто. Ты — пыль. Ты — смертный, который посмел встать перед богами».
Но Бран стоял.
Он сжимал посох, и хрустальный череп пульсировал в такт его сердцу. Он смотрел на них — на всех четверых, — и не отводил взгляд. Он не падал на колени. Не склонял голову. Не молился. Он просто стоял.
И в этом стоянии, в этом упорстве, в этом вызове было что-то, что заставило даже богов — на мгновение — замереть.
Ракшаса смотрела на него с презрением. Богиня Ангелов — с осуждением. Асура — с интересом. А Посейдон... Посейдон смотрел на него иначе. Как будто видел в нём что-то, чего не видели остальные. Как будто знал что-то, чего не знали они.
И в этот момент, в этот миг, в эту вечность, Бран почувствовал, как что-то внутри него меняется. Что-то, что было страхом, становится решимостью.
Он был готов. Не потому что был сильным. Не потому что был храбрым. А потому что был собой.
Ветер, лежавший у его ног, поднял голову. Его жёлтые глаза, всё ещё испуганные, но уже не такие напряжённые, смотрели на Брана.
Бран посмотрел на него. И улыбнулся.
— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю.
Тишина, повисшая над дворцом, была плотной, вязкой, как смола. В ней тонули звуки: крики людей, гул воздуха, треск молний. Осталось только присутствие — четыре фигуры, висящие в воздухе, четыре силы, которые давили не на тело, а на саму реальность.
Бран стоял.
Он не знал, как у него это получалось. Колени дрожали, но держали. Спина болела, но не гнулась. Посох в его руке был тёплым — единственное тёплое, что осталось в этом мире. Хрустальный череп пульсировал, и в этом биении было что-то, что говорило: «Ты не один».
А потом всё изменилось.
Бран не сразу понял, что произошло. Сначала он услышал — не звук, а движение. Что-то происходило внизу, во дворе, там, где стояли люди. Там, где стояла Девятка. Там, где стояли учителя.
Он посмотрел вниз.
И увидел.
Флендер стоял на коленях. Не потому что упал — потому что не мог встать. Сила богов давила на него так же, как и на всех остальных, и он, смертный, не мог ей противостоять. Но его глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели. Не яростью. Не страхом. Чем-то другим. Чем-то, что было старше и ярости, и страха. Чем-то, что было долгом.
Он смотрел на Брана. На своего ученика. На мальчика, который когда-то пришёл в академию — грязный, уставший, с пустотой в глазах. На мальчика, который стал чем-то большим. Чем-то, что Флендер не мог описать словами. Чем-то, что он защищал.
И он начал подниматься.
Медленно. Тяжело. Как человек, который несёт на плечах гору, но не хочет её сбрасывать. Его руки, обычно такие уверенные, дрожали. Его колени, обычно такие крепкие, подгибались. Но он поднимался. Потому что не мог не подниматься. Потому что должен был.
Рядом с ним, чуть позади, поднимался Юй Сяоган. Он был старше. Слабее. Его тело, измождённое болезнями и годами, не хотело слушаться. Но он поднимался. Опираясь на посох, он вставал, и его глаза, умные, проницательные, были прикованы к разлому.
Лю Эрлун встала следом. Она не колебалась. Не сомневалась. Она просто поднялась — одним движением, как воин, который привык к боли. Её лицо, обычно такое суровое, сейчас было бледным, но в глазах горел огонь. Тот самый огонь, который делает мастера — мастером.
Чжао Уцзы встал последним. Огромный, широкоплечий, он поднялся, как скала, которая не хочет сдвигаться, но сдвигается. Его руки, способные крушить камни, сейчас сжимались в кулаки. Его глаза, обычно такие холодные, сейчас горели.
Они стояли.
Четверо. Учителя. Те, кто учил Брана. Те, кто верил в него. Те, кто защищал.
Ракшаса усмехнулась. Её коса, та, что была в руке, чуть качнулась.
— Глупцы, — сказала она. — Они не понимают, что делают.
Посейдон не сказал ничего. Но его взгляд, обычно такой спокойный, стал внимательнее. Как будто он увидел что-то, что заслуживало его внимания.
А внизу, во дворе, Флендер сделал шаг вперёд.
Его ноги дрожали. Его тело кричало от боли. Сила богов давила на него, как океан давит на дно, как небо давит на землю. Но он шёл. Потому что не мог не идти. Потому что должен был.
Он остановился, когда до балкона оставалось несколько метров. Поднял голову. Посмотрел на Брана. И в его глазах, в этих спокойных, мудрых глазах, была такая решимость, что Бран почувствовал, как его сердце сжимается.
— Бран! — крикнул Флендер. Голос его сорвался, но он не замолчал. — Не смей! Не смей идти с ними!
Бран не ответил. Не мог. Слова застряли в горле.
— Ты слышишь меня?! — крикнул Флендер громче. — Ты — не ключ! Ты — не оружие! Ты — человек! Ты — наш ученик! Ты — наш!
Он сделал ещё шаг вперёд. Его руки дрожали. Его лицо было бледным, как мел. Но он не останавливался.
— Я не позволю им забрать тебя! — крикнул он. — Я не позволю!
И тогда он поднял руку.
Бран увидел, как вокруг Флендера начало формироваться что-то. Что-то, что было больше, чем просто духовная сила. Что-то, что было сутью. Воздух вокруг него задрожал, и в этом дрожании, в этом движении, в этом хаосе начали проступать очертания.
Крылья.
Огромные. Четырехглазая сова — но не обычная. Истинное обличие. Седьмое умение. То самое, которое Флендер использовал только в самых крайних случаях.
Четыре глаза смотрели из темноты, и в каждом из них горел свет. Не яркий — глубокий. Как у существа, которое видело всё. Которое знало всё. Которое помнило всё.
Флендер поднялся в воздух. Медленно. Тяжело. Его тело, человеческое, изменилось — стало больше, легче, сильнее. Крылья раскинулись, и от их движения воздух загудел. Четыре глаза смотрели на разлом. На богов. На тех, кто хотел забрать его ученика.
И он полетел.
Не к богам. Не к разлому. К Брану. Он летел к балкону, и его крылья, огромные, тёмные, рассекали воздух, как ножи. Он летел, чтобы схватить Брана. Чтобы унести его. Чтобы спасти.
— Бран! — крикнул он, и его голос, усиленный истинным обличием, разнёсся над дворцом. — Держись!
Он почти долетел. Почти коснулся балкона. Почти схватил Брана за руку.
Но не успел.
Асура поднял руку.
Он не кричал. Не угрожал. Не хмурился. Он просто поднял одну из своих основных рук — ту самую, которая была похожа на человеческую, — и щёлкнул пальцами.
Звук был тихим. Едва слышным. Как капля воды, упавшая в пустой колодец. Как вздох, который никто не услышал. Как треск льда, который ломается под ногами.
Но этот звук изменил всё.
Мир не исчез. Мир свернулся. Как свиток, который кто-то скатал. Как ткань, которую кто-то сложил. Как реальность, которую кто-то отменил. Балкон, на котором стоял Бран, — исчез. Лица Девятки, которые смотрели на него снизу, — исчезли. Разорванное небо, которое висело над миром, — исчезло. Даже свет, который заливал всё вокруг, — исчез.
Осталась только белизна. Ослепительная. Бесконечная. Пустая. И в этой белизне, в этом ничто, в этом отсутствии всего Бран почувствовал, как его тело теряет вес. Как его сознание теряет опору. Как его душа теряет связь с миром, который он знал.
Он падал. Или летел. Или перемещался. Он не знал. Слова не имели значения. Значение имело только одно — посох. Он всё ещё был в его руке. Тёплый. Живой. Настоящий. Единственное, что осталось от старого мира.
А потом белизна исчезла.
И Бран оказался стоящим в центре.
Он не знал, где он. Не знал, что это за место. Он просто стоял — на твёрдой поверхности, которая не была ни землёй, ни камнем, ни чем-либо, что он мог назвать. Поверхность была гладкой, как зеркало, и в этом зеркале отражались чужие миры. Чужие звёзды. Чужие смерти.
Он поднял голову.
И увидел зал.
Он не имел стен. Не имел потолка. Не имел границ. Он уходил в бесконечность — во все стороны сразу, — и в этой бесконечности, в этой пустоте, в этом пространстве, которое не было пространством, медленно вращались созвездия. Не те, что он знал. Другие. Чужие. Древние.
А вокруг него, на возвышениях, на платформах, на тронах, которые были сделаны из чистого света и чистой тьмы, сидели они.
Боги.
Сотни. Тысячи. Те, о ком он слышал в легендах. Те, о ком не слышал никогда. Те, кто создавал миры. Те, кто их уничтожал. Те, кто держал Печать. Те, кто ждал.
Они смотрели на него. Все. Одновременно.
И в этот момент, в этот миг, в эту вечность, Бран почувствовал, как его колени подгибаются. Как дыхание сбивается. Как сердце замирает. Давление было невыносимым. Тысячи взглядов — не злых, не добрых, просто взглядов — давили на него, как океан давит на дно, как небо давит на землю. Они смотрели не на человека. Они смотрели на ключ. На оружие. На надежду. На угрозу. На всё сразу.
И он упал.
Не на колени — рухнул. Тело не выдержало. Ноги подкосились. Руки ослабли. Но посох — посох остался. Он вцепился в него, как утопающий вцепляется в соломинку, и древко, тёплое, живое, вонзилось в зеркальный пол, удерживая его от полного падения. Бран навалился на него всем весом, и хрустальный череп на навершии вспыхнул ярче — как будто почувствовал, что хозяину нужна помощь.
Он не упал лицом в пол. Не распластался. Он просто осел — тяжело, неловко, — и остался стоять на одном колене, упёршись в посох обеими руками. Его дыхание было рваным. Его сердце колотилось где-то в горле. Его глаза, всё ещё способные видеть, смотрели вперёд — на богов. На тех, кто решал его судьбу.
Он смотрел.
И боги смотрели на него.
И в этот момент, в этот миг, в эту вечность, позади него — в мире, который он только что покинул, — разлом закрылся.
Не тихо. Не мягко. Не постепенно. Он рухнул. Как будто тонны стекла — миллионы тонн, миллиарды, — обрушились на землю. Грохот был такой, что задрожали стены. Задрожала земля. Задрожали небеса. Люди во дворе упали на землю, закрывая уши руками. Девятка замерла, глядя вверх, на то место, где только что был Бран. Учителя стояли, глядя в пустое небо.
А потом всё стихло.
Небо было пустым. Разлома не было. Богов не было. Брана не было.
Остались только они.
И тишина.
Бран стоял на одном колене, упёршись в посох обеими руками, и чувствовал, как хрустальный череп на навершии пульсирует в такт его сердцу — единственное, что не давало ему упасть лицом в этот зеркальный пол. Дыхание было рваным. Сердце колотилось где-то в горле. Тело дрожало мелкой, противной дрожью, и он не мог её остановить — не потому, что боялся, а потому что это место высасывало из него силы, как сухая земля высасывает влагу.
Он поднял голову.
И узнал.
Первым он увидел того, кого не мог не узнать. Высокий. Стройный. Серебристо-белые волосы, которые ниспадали почти до пола, и в них, если смотреть долго, можно было увидеть золотистый отблеск — как будто они впитали в себя свет далёких звёзд. Лицо молодое, благородное, почти неземное — фарфоровая кожа, тонкие черты, спокойное выражение. Верхняя часть лица была скрыта золотой маской. Не простой — сложной. Она была собрана из множества тончайших пластин, которые переплетались, как лучи света, и в её центре, там, где должен был быть третий глаз, горел голубовато-бирюзовый кристалл.
За его головой вращался огромный космический механизм. Бран видел его в старых свитках — гравюру, которая занимала целую страницу. Это был нимб, но не такой, как у святых. Это была астролябия. Часы. Орбиты планет. Золотой диск в центре, вокруг него — концентрические кольца, дуги, спицы. Некоторые из них двигались по кругу. Другие — стояли на месте. И в этом движении, в этом порядке, была такая гармония, что Бран почувствовал, как его собственное сердце начинает биться в такт с ними.
Бог Вечности и Созидания.
Бран читал о нём. В академии, в старых книгах, которые пахли пылью и воском. Бог, который создал само понятие времени. Бог, который держал в руках нити судьбы каждого мира. Бог, который никогда не вмешивался — потому что для него тысячелетия были мгновением, а создание миров — естественным движением мысли.
Рядом с ним, чуть в стороне, стоял другой. И Бран узнал его сразу — потому что его образ невозможно было забыть, даже если увидеть один раз. Гигантская фигура. Тёмные доспехи, которые переливались глубоким синим, фиолетовым и холодным серебром. Лицо скрыто — полностью. Тень, шипы, рога, корона из острых элементов. За его спиной раскинулись крылья. Огромные. Многослойные. Чёрные, тёмно-синие, фиолетовые перья, некоторые из которых были острыми, как лезвия. А за его головой, на фоне космической бездны, висела кроваво-красная луна.
Бог Смерти.
Бран слышал о нём. Ему рассказывал Элекс. Ему рассказывали учителя. Бог, который был противоположностью Бога Вечности. Бог, который не создавал — а завершал. Бог, который закрывал циклы, чтобы новые могли начаться. В его глазах — если бы Бран мог их увидеть — отражался конец всего сущего. И от этого взгляда, даже скрытого, у Брана по спине пробежал холодок.
Дальше — две. Бран узнал их по описаниям, которые видел в старых манускриптах. Они стояли рядом, и их образы были настолько противоположны, что казалось, будто они — две половины одного целого. Слева — Богиня Света. Светлые, золотисто-белые волосы, которые ниспадали до самых ног. Фарфоровая кожа. Изящная золотая корона на голове. Большой золотой нимб за спиной, который пульсировал, как живое солнце. Её одежды были сотканы из белой ткани и золота, и от неё исходил такой свет, что Бран на мгновение зажмурился.
Справа — Богиня Природы. Бирюзово-зелёные волосы, в которых, казалось, запутались листья и цветы. Изумрудное платье, покрытое узорами ветвей и корней. Зелёный энергетический круг за головой, в котором двигались крошечные частицы, похожие на светлячков. От неё исходило тепло — не физическое, а другое. Тепло жизни. Тепло роста. Тепло того, что продолжается.
Бран смотрел на них, и в его голове всплывали строчки из старых свитков. «Свет даёт миру возможность существовать. Природа наполняет его жизнью». Он не помнил, кто это написал. Может быть, Юй Сяоган. Может быть, кто-то другой. Но эти слова звучали в нём сейчас так ясно, как будто их произнесли вслух.
Дальше — он. Бран узнал его не сразу — потому что его образ был настолько огромным, что сначала он увидел только молот. Гигантский. Тёмная головка, покрытая трещинами, внутри которых горело красно-оранжевое пламя, как будто внутри молота была заключена звезда. Потом — руку, которая держала этот молот. Потом — тело. Огромное. Массивное. Мускулистое. И в этом теле, в его коже, в его плоти, были участки космоса. Бран видел звёзды. Видел туманности. Видел вспышки энергии, которые рождались и умирали внутри этого существа. Лицо его было растворено в космическом облаке — не было ни глаз, ни рта, ни носа. Только галактика, которая вращалась там, где должна была быть голова.
И в этот момент, в этот миг, Бран увидел, что делает этот бог. Внизу, под его ногами, был мир. Не этот зал. Не этот пол. Мир. Настоящий. С городами. С горами. С морями. И этот бог ударил. Молот опустился — и мир раскололся. Не мгновенно — медленно. Трещины побежали по континентам. Моря вскипели. Горы рассыпались. И из точки удара, из самого центра, вырвалась волна. Белая. Ослепительная. Она прошла сквозь всё — сквозь города, сквозь леса, сквозь жизни. И там, где она прошла, не осталось ничего.
Бог Разрушения.
Бран читал о нём. В самых старых свитках, которые даже Флендер не давал студентам — только мастерам. Бог, который не уничтожал потому, что хотел причинить боль. Бог, который уничтожал потому, что разрушение было его природой. Как дыхание. Как сердцебиение. Как сама жизнь — для других.
И Бран ужаснулся. Не потому, что увидел смерть. Он видел смерть много раз. Не потому, что увидел разрушение. Он сам разрушал. Но потому, что увидел масштаб. Этот бог не убивал людей. Он не разрушал города. Он стирал миры. И делал это спокойно. Без злобы. Без ярости. Без сожаления. Как садовник, который срезает засохшую ветку.
Бран отвёл взгляд. Не потому, что не мог смотреть. Потому, что не хотел. И в этот момент, когда он отвёл взгляд, он увидел ещё одного. Молодой мужчина. Андрогинно-красивые черты. Светло-золотистые волосы, которые развевались, хотя ветра не было. Он стоял прямо, расправив плечи, и обе его руки были разведены в стороны. В левой руке — сфера. Золотисто-оранжевая. Она светилась, как маленькое солнце, и внутри неё, если смотреть долго, можно было увидеть всё. Любовь. Гнев. Радость. Страх. Страсть. Ненависть. Надежду. Отчаяние. Все эмоции, которые только могли существовать — они были там, в этой сфере, и они переливались, как пламя.
В правой руке — другая сфера. Голубая. Ледяная. Внутри неё — покой. Тишина. Печаль. Одиночество. Разум. Холод. Смирение. Всё то, что противоположно огню. Всё то, что остужает.
Бог Эмоциональностей.
Бран не читал о нём. Но он чувствовал его. Потому что этот бог был в нём. В каждом его воспоминании. В каждой его боли. В каждой его радости. В каждой его потере.
Бран смотрел на эти сферы, и в его голове проносились образы. Серана. Её улыбка. Её холодные пальцы. Её последний поцелуй. Мать. Её тёплые руки. Её слёзы. Чепель. Его хриплый смех. Его сигарета. Девятка. Их голоса. Их лица. Их вера.
Он смотрел, и чувствовал, как эмоции поднимаются в нём. Не те, что были раньше — не боль, не ярость, не отчаяние. Другие. Смешанные. Противоречивые. Он хотел плакать и смеяться одновременно. Он хотел кричать и молчать. Он хотел жить и умереть — и не мог выбрать.
И тогда он понял. Понял, почему этот бог здесь. Понял, почему он смотрит на него. Потому что Бран был живым. Потому что он чувствовал. Потому что в нём было всё — и огонь, и лёд. И этот бог видел это. И улыбался.
Бран отвёл взгляд. Слишком много. Слишком сильно. Он посмотрел в другую сторону — и увидел тех, кого не знал. Тех, кого не было в учебниках. Тех, о ком не рассказывали учителя. Тех, кто был до всего.
Первым он увидел фигуру. Не человека. Не зверя. Тень. Она не имела формы — только очертания, которые постоянно менялись. И в этой тени горели две галактики. Вместо глаз. Они смотрели в разные стороны — одна в прошлое, другая в будущее. И когда эта фигура дышала, пространство вокруг неё сжималось. Бран чувствовал это — как будто кто-то надавил на его грудную клетку.
Дальше — женщина. На троне. Но трон был из ничего. И одежды её были из ничего. И она сама была из ничего. Она не двигалась. Не говорила. Не смотрела. Она просто была. И от этого «бытия» у Брана застыла кровь в жилах.
Ещё дальше — старик. С посохом. На конце посоха горела свеча. Одна-единственная. Маленькая. Слабый огонёк в этой бесконечности. И старик смотрел только на неё. Не отводил взгляд. Как будто если он посмотрит в сторону — свеча погаснет. И мир исчезнет.
Бран смотрел на них, и в его голове не было мыслей. Только ощущения. Холод. Давление. Страх — но не тот, что заставляет бежать. Тот, что заставляет замереть. Тот, что говорит: «Ты — ничто. Ты — пыль. Ты — смертный, который посмел войти туда, куда не входят живые».
Он хотел отвести взгляд. Но не мог. Потому что в этот момент, в этот миг, он увидел ещё одну. Тень. Но не ту, что была раньше. Другую. Она падала от каждого бога в этом зале. От каждого трона. От каждой платформы. От каждого присутствия. Но она была одна. Не множество теней — одна. И она смотрела на него. И улыбалась.
Бран почувствовал, как его сердце пропустило удар.
Он смотрел на эту тень, и понимал — он не знает, кто это. Не знает, что это. Не знает, зачем она здесь. Но он знает одно: она ждёт. Ждёт его. Ждёт, что он сделает. Ждёт, что он скажет.
И в этот момент, в этот миг, в эту вечность, он почувствовал, как посох в его руке пульсирует. Сильнее. Ярче. Как будто предупреждает.
Бран сделал глубокий вдох. Медленно. Больно. Воздух здесь был тяжёлым. Как вода. Как камень. Как сама вечность.
Он поднялся.
Не быстро. Не резко. Медленно. Тяжело. Как человек, который несёт на плечах весь мир. Он опёрся на посох, и хрустальный череп вспыхнул ярче, давая ему силы. Он выпрямился. И посмотрел вперёд.
На богов.
На тех, кто решал его судьбу.
И в этот момент, в этот миг, в эту вечность, он понял: это только начало. Это только первый шаг. И что бы ни случилось дальше — он сделает его. Потому что он — Бран. Потому что он — хранитель. Потому что он — живой. И потому что Серана смотрит на него. Откуда-то. Оттуда, где нет боли. Где нет страха. Где есть только покой.
Он поднял голову.
И стоял.
Асура поднял руку и сжал пальцы в воздухе.
Брана рвануло изнутри так, будто от него отрывали часть души. Он упал на одно колено, и хрустальный череп посоха вспыхнул ярче — как будто тоже почувствовал этот разрыв.
А потом он увидел Элекса.
Не голос. Не тень. Не силуэт, который появился вчера на тренировочной площадке и кричал на него. Он стоял перед ним снова — теперь здесь, посреди этого зала, — чёрная мантия с живыми золотыми рунами, белый плащ с глубоким капюшоном. Между ними больше не было ничего. Ни духовного моря. Ни связи. Просто два шага пустоты.
Асура заговорил.
Его голос не был громким. Но когда он прозвучал, пол под ногами Брана задрожал, троны богов затряслись, и свет в зале мигнул. Духовное море Брана сжалось в точку. Тени замерли. Посох дрогнул.
— Ты мог сидеть среди нас, — сказал Асура. — Ты отказался от трона Бога Смерти. Ты выбрал служить смертному, в котором спит Пустота. Почему?
Элекс не ответил.
Тогда заговорил другой. Он сидел на троне, сотканном из мягкого света — как свет свечи в тёмной комнате. Старец с глазами ребёнка. В этих глазах была такая древность, что Брану показалось, будто он смотрит в бездну.
— Мы знали, кем он был, — сказал старец, кивнув на Брана. — Пограничник. Никто. Человек, который стоял на краю и смотрел в темноту. Мы знали, что грань выберет его. И мы знали, что ты войдёшь в его сознание в тот самый миг, когда разлом откроется.
Он помолчал.
— Ты не должен был этого делать, Элекс. Мы хотели вмешаться, когда у него появился посох. Но Бог Мудрости нас сдержал.
Он указал на трон, сложенный из древних книг — кожаные переплёты, золотые буквы, страницы, светящиеся изнутри. На нём сидел старик с белыми волосами и молодыми глазами.
— Он сказал: дайте ему шанс, — продолжил старец с трона из света. — Мы послушали. Мы ждали. И мы думали, что он справится. Но потом он попытался вернуть её. И мы решили вмешаться.
Тишина.
Бран смотрел на Элекса, и в его голове что-то щёлкнуло — то, что было скрыто.
— Что ты сделал? — прошептал он.
Асура ответил.
— Элекс был сыном Бога Смерти. Не по крови — по выбору. Бог Смерти дал ему всё. Силу. Бессмертие. Место среди нас. Но Элекс отказался. Он ушёл в мир смертных. Чтобы жить. Чтобы любить. Чтобы умереть.
Бран смотрел на Элекса и чувствовал, как внутри что-то рвётся.
— Ты не сказал мне.
— Я не хотел, чтобы ты знал, — ответил Элекс. — Я хотел, чтобы ты верил в меня.
Асура продолжил. Его голос стал тише — но от этого не менее тяжёлым.
— Ты думал, что Вестон нашёл тебя случайно? Что он услышал твой крик в лесу сам? — Он помолчал. — Нет. Его вёл Бог Смерти. Он направил его к тебе. Он знал, что ты умираешь. Он знал, что тебе нужен кто-то, кто вытащит тебя. Он не мог прийти сам — но он мог послать того, кто сможет.
Бран увидел, как Элекс замер. По-настоящему замер. Не так, как раньше — не сдержанно, не собранно. А по-настоящему. Его плечи дрогнули. Его руки, скрытые под плащом, сжались. И в этом движении, в этой дрожи, в этой тишине было что-то, чего Бран никогда не видел в своём наставнике.
Шок. Настоящий. До костей.
— Вестон... — прошептал Элекс. — Он знал?
— Он знал, — ответил Асура. — Он не сказал тебе. Потому что Бог Смерти попросил его молчать. Он хотел, чтобы ты сам выбрал свой путь. А не потому что тебя послали.
Элекс молчал. Долго. Очень долго. И Бран смотрел на него — на своего наставника, который всегда был спокойным, всегда знал ответы, всегда вёл его, — и видел, как он рассыпается. Как что-то, что он носил в себе шесть тысяч лет, трескается прямо сейчас, на его глазах.
Бран попятился. На шаг. На два. Тело среагировало раньше мысли.
Элекс видел это. И ничего не сказал. Не оправдывался. Не просил прощения. Просто стоял.
И тогда заговорил бог с трона из теней. Его голос был холодным, как лёд.
— Он предал нас. Он предал своего наставника. И теперь он учит смертного. Он нарушает все правила. Он должен быть уничтожен. Как и его смертный. Как и его посох.
Бран почувствовал, как сердце остановилось.
Асура поднял руку. Бог теней замолчал — не от страха, а от понимания. Он отступил на два шага, но не ушёл. Его глаза — два провала — остались прикованы к Элексу.
— Мы не будем тебя уничтожать, — сказал Асура. — Пока. Потому что он — ключ. Потому что без тебя он — ничто. Но мы наблюдаем. И если ты снова нарушишь правила — тогда мы вмешаемся. И тогда вас никто не спасёт.
Он хотел сказать ещё что-то. Бран видел, как его губы дрогнули. Но Асура посмотрел на него — долго, внимательно — и передумал. Не сказал. Не раскрыл. Не захотел добивать.
Он отвёл взгляд.
И Бран встал.
Медленно. Тяжело. Он выпрямился, посмотрел на Элекса и сделал шаг вперёд. Не назад — вперёд. Подошёл вплотную, протянул руку и коснулся его плеча под плащом.
— Мне всё равно, кем ты был когда-то, — сказал он. — Сейчас ты — мой наставник. И я тебя не оставлю.
Элекс замер. Его плечо дрогнуло под ладонью Брана. Он не отстранился.
И боги смотрели на это молча.
Тишина после слов Асуры была не тишиной. Она была льдом — толстым, чёрным, прозрачным. Под ним что-то двигалось, но сверху всё казалось гладким и мёртвым. Бран стоял, касаясь плеча Элекса, и чувствовал, как эта тишина давит со всех сторон. Не силой. Знанием. Знанием, что сейчас решится всё.
Асура не торопился. Он сидел на троне из костей и смотрел только на Брана. Ждал.
Первым заговорил Бог Вечности и Созидания.
Его голос был текучим, почти мягким, но каждое слово ложилось тяжестью веков.
— Бран. Я знаю о тебе всё. Как ты родился. Как умрёшь. Каждую мысль, которую ты ещё не успел подумать. Поэтому я не спрашиваю о прошлом. Я спрашиваю о выборе. Ты — ключ. Если откроешь Врата — Кхтон придёт. Если не откроешь — он найдёт другой путь. Что ты выберешь?
Бран сжал посох. Хрустальный череп коротко вспыхнул.
— Я не знаю, — сказал он. Голос прозвучал тихо, но не дрогнул. — Я знаю только одно: я не отдам ему этот мир. Ни свой. Ни ваш. Никакой.
Бог Вечности не ответил. Но время вокруг него на мгновение замедлилось, будто нехотя приняло ответ.
Заговорил Бог Смерти.
Голос был холодным до боли. Тени в духовном море Брана сжались сами, без приказа.
— Ты носишь в себе мёртвых. Тысячи. Миллионы. Ты делаешь то, что должен делать я. Почему ты взял эту ношу и не сбросил её, когда мог?
Бран закрыл глаза. Перед ним на секунду вспыхнули лица: Хельг, девочка с куклой, старик у колодца, те, кого он не смог спасти.
— Потому что они люди, — ответил он. — Они жили. Они заслуживают, чтобы их помнили. А больше этого не делает никто.
Бог Смерти молчал. Тьма вокруг его трона стала чуть гуще.
Элекс, стоявший рядом, едва заметно сдвинулся. Не шагом — просто присутствием. Бран почувствовал это плечом.
Заговорила Богиня Света.
Её голос был чистым и безжалостным.
— Ты нарушил границу. Знал, что это запрещено. И всё равно сделал. Почему?
Бран сглотнул. Горло перехватило.
— Потому что я люблю её. — Он произнёс это тихо, почти шёпотом, но в зале стало слышно каждое слово. — Я не мог без неё. Я хотел вернуть её не чтобы бросить вам вызов. А потому что она отдала жизнь за меня. За нас. Я хотел вернуть долг.
Свет вокруг Богини на мгновение стал мягче. Она чуть склонила голову.
Краем глаза Бран заметил движение.
Справа, у самого подножия трона Асуры, стоял стол из вещества, которому не было названия. За ним сидел бог в простой тёмной мантии. Перед ним медленно разворачивался живой свиток. Огромное чёрное перо с золотым кончиком само вытягивало из воздуха каждое сказанное слово и оставляло его на ленте. Бог-секретарь не поднимал глаз. Он просто писал. Спокойно. Устало.
Бран отвёл взгляд.
Богиня Природы заговорила тепло, но вопрос её был острым.
— Ты похоронил её по обычаям своего старого мира. Крест. Гроб. Могила. Молитва. Почему не по обычаям этого мира? Почему не по обычаям Доуло?
Бран долго молчал. В груди стало тесно. Он вспомнил серое небо, деревянный крест, который вбивал своими руками, молитву на языке, которого здесь никто не понимал.
— Потому что я не знал её обычаев, — сказал он наконец. Голос сел. — Я знал её больше года. Её холод. Её смех. Её молчание. Но я никогда не видел её дома. Не видел, как хоронят в её вере. Мы думали, что у нас ещё будет время. А когда его не стало — я остался один. С её телом. И со своей памятью. И сделал единственное, что умел. Крест. Гроб. Могила. Молитва. На моём языке. Потому что это было всё, что я мог ей дать.
Богиня Природы смотрела на него молча. Потом едва заметно, почти по-матерински, улыбнулась.
Бог Разрушения ударил голосом, как молотом.
— Ты убивал. Много. Тени, которых ты призвал, убили не только врагов. Они убили тех, кто просто оказался рядом. На рынке. В ущелье. Сколько невинных погибло из-за тебя?
Бран почувствовал, как пальцы на посохе побелели. Перед глазами снова встала кукла на окровавленных камнях.
— Я не считал, — ответил он хрипло. — Но я помню каждую. Девочку с куклой. Её сестру. Тех, кто был на рынке. Тех, кто оказался в ущелье. Я помню всех. И я не оправдываюсь. Я боец. Если бы я не сделал того, что сделал, — погибло бы больше. Намного больше.
— Ты не ответил. Сколько?
— Достаточно, чтобы никогда не забыть.
Бог Разрушения смотрел долго. Потом медленно кивнул. Не одобрение. Признание тяжести.
Бог Эмоциональностей заговорил множеством голосов сразу.
— Ты чувствуешь слишком много. Это тебя убивает. Почему не отключишь? Почему не станешь пустым?
— Потому что чувствовать — это жить, — сказал Бран. — Если я перестану, я перестану быть собой. А я не хочу. Даже боль. Даже страх. Это часть меня.
Бог Эмоциональностей развёл руки, будто принимая ответ.
Посейдон заговорил глухо, как океанская глубина.
— Ты хочешь спасти всех. Серану. Девятку. Мать. Оба мира. Но не можешь. Кого выберешь? Кого бросишь?
— Я не буду выбирать, — ответил Бран. — Не брошу никого. Найду способ. Или умру, пытаясь. Но не отступлю.
Посейдон чуть наклонил голову.
Только тогда заговорил Асура.
Его голос был самой властью. Пол дрогнул. Троны качнулись. Свет мигнул.
— Ты не бог. Не ключ. Не оружие. Ты — мальчик. Смертный. Никто. И всё же стоишь здесь и не отводишь взгляд. Почему?
Бран поднял голову выше.
— Потому что я не боюсь вас. Потому что знаю, кто я. Потому что я не один. И потому что обещал ей: не сдамся. Ни вам. Ни Кхтону. Никому.
Асура смотрел долго. Потом улыбнулся — не теплом, а интересом хищника, который наконец нашёл достойное.
И только тогда заговорил Элекс.
Он стоял рядом. Всё ещё рядом. Когда он открыл рот, даже боги на мгновение замерли.
— Вы спрашиваете его. Проверяете. Судите. Но вы не спросили меня. А я отвечу. Я знаю его лучше, чем любой из вас. Я видел, как он рос. Как он учился. Как он ошибался. Он не сломался. Не сдался. Не предал. Если вы хотите судить его — сначала выслушайте меня. Потому что я не позволю уничтожить то, что защищал все эти годы.
Тишина стала другой.
Асура медленно наклонил голову.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда теперь начнём по-настоящему.
И в зале впервые по-настоящему сдвинулся воздух.
Совет богов начался.
Воздух в Зале Вечности изменился.
До этого момента всё, что происходило, было подготовкой — давлением, допросом, проверкой. Теперь же пространство словно сжалось. Троны богов чуть подались вперёд. Свет стал жёстче. Тьма — гуще. Даже созвездия, медленно вращавшиеся в бесконечности, на мгновение замерли.
Асура сидел неподвижно. Его багровые глаза без зрачков смотрели на Брана, но говорил он уже не только ему. Он говорил залу.
— Вы слышали его. Теперь решайте.
Первым подался голос, которого Бран ещё не слышал. Низкий, сухой, будто скрежет камня о камень. Бог, сидевший на троне из чёрного обсидиана, подался вперёд. Его лицо было скрыто капюшоном, но пальцы, лежавшие на подлокотниках, были длинными и когтистыми.
— Уничтожить, — сказал он просто. — Здесь и сейчас. Пока ключ ещё не полностью проснулся. Пока сущность, которая увидела его в Полуплане, не успела доложить Кхтону. Каждый день, что он жив, — это трещина в Печати. Мы уже слишком долго наблюдали.
По залу прошёл низкий гул согласия. Несколько десятков присутствий качнулись вперёд.
Рядом поднялся другой голос — женский, резкий, как удар хлыста.
— Поддерживаю. Он уже трижды терял контроль. На рынке он убил невинных. После похорон той девчонки едва не стёр столицу. В Полуплане почти открыл путь сущности. Сколько ещё раз мы будем ждать, пока он не откроет Врата полностью?
Богиня Ангелов медленно наклонила голову. Золотой свет вокруг неё стал холоднее.
— Он нарушил границу жизни и смерти. Это преступление, за которое смертные платили веками. Мы не можем оставить его безнаказанным только потому, что в нём есть сила.
Ракшаса усмехнулась. Коса в её руке чуть качнулась, и запах крови снова стал сильнее.
— Он уже наказан. Болью. Виной. Страхом перед самим собой. Но этого мало. Такие, как он, либо становятся богами… либо уничтожают всё, до чего дотянутся. Третьего не дано. Я голосую за уничтожение.
Бран стоял прямо, опираясь на посох. Каждое слово било под дых, но он не отводил взгляда. Элекс рядом молчал, однако Бран чувствовал, как напряглось его присутствие.
Тогда поднялся другой голос — спокойный, почти усталый. Бог с трона, сотканного из серебристого тумана.
— Уничтожение — слишком просто. И слишком опасно. Если убить его сейчас, энергия Престола и Врат вырвется неконтролируемо. Мы можем получить разлом прямо здесь, в Зале. Я предлагаю другое. Вернуть его туда, откуда он пришёл. В его родной мир. В тот… Тирасполь. Пусть живёт там, среди своих. Без доступа к силе этого мира. Без возможности открыть Врата.
Несколько богов кивнули.
— Изоляция, — поддержал кто-то. — Закрыть ему путь обратно. Пусть его пустота гниёт в том мире, где она родилась.
Бог Вечности и Созидания слегка покачал головой. Время вокруг него дрогнуло.
— Вы не понимаете. Его связь с этим миром уже слишком глубока. Престол врос в него. Врата стали частью его души. Если вырвать его силой и бросить обратно, он либо умрёт мгновенно, либо утащит за собой кусок Печати. Оба варианта неприемлемы.
Бог Смерти произнёс тихо, но так, что зал услышал:
— Он уже несёт слишком много мёртвых. Если отправить его обратно, эти души останутся без якоря. Хаос будет хуже, чем от его смерти.
Споры нарастали. Голоса накладывались друг на друга. Кто-то требовал немедленного уничтожения. Кто-то — вечного заточения в отдельном измерении. Кто-то предлагал вырезать из него Престол и Врата, даже если это убьёт его.
Бран слушал всё. Каждое слово. Каждое предложение о его смерти или изгнании. Пальцы на посохе побелели. В духовном море тени беспокойно шевелились, но он удерживал их.
Элекс наконец заговорил. Негромко, но так, что спорящие на мгновение замолчали.
— Вы говорите о нём, как о вещи. Как о ключе, который можно сломать или спрятать. Вы забыли, что он всё ещё человек. И что именно человечность до сих пор не даёт Пустоте полностью его поглотить.
Ракшаса резко обернулась к нему.
— Человечность? После того, что он сделал на рынке? После того, как его тени рвали детей? После того, как он едва не стёр город от горя по одной мёртвой девчонке? Не смеши меня, бывший наследник.
Элекс не ответил сразу. Когда заговорил, голос был ледяным.
— Я видел, как он поднимался после каждого падения. Вы видели только угрозу. Я видел цену, которую он платит.
Асура поднял одну руку. Зал мгновенно стих.
— Довольно.
Он посмотрел на своих заместителей
— Ракшаса. Ангел. Посейдон. Ваше слово.
Ракшаса первой шагнула вперёд. Её голос был полон презрения.
— Он опасен. Нестабилен. Сломлен. Каждый его срыв делает Печать тоньше. Я за уничтожение. Быстрое. Чистое. Пока не поздно.
Богиня Ангелов говорила спокойнее, но не мягче.
— Он нарушил священный закон. Попытка вернуть мёртвую — это вызов самому порядку. Он должен быть наказан. Если не смертью, то полным лишением силы и изгнанием. Но оставлять его с Престолом и Вратами — безумие.
Наступила очередь Посейдона.
Он долго молчал, глядя на Брана своими тёмными, глубокими глазами. Когда заговорил, голос был ровным, почти тихим, но каждое слово ложилось тяжестью океана.
— Вы все правы в одном: он опасен. Он уже трижды терял контроль. Он привлёк внимание сущности Кхтона. Он почти открыл то, что должно оставаться закрытым. Уничтожить его — логично. Изгнать — тоже. Но оба этих пути дают нам только отсрочку. Кхтон уже почувствовал вкус. Он будет искать другой ключ. Или найдёт способ добраться до этого, даже если мы его убьём.
Посейдон сделал паузу. Трезубец в его руке едва заметно светился.
— Есть третий путь. Испытание. Не просто проверка силы. Испытание, которое либо сломает его окончательно… либо закалит. Если он выдержит — мы получим не просто ключ, а того, кто сможет держать Врата закрытыми осознанно. Если не выдержит — он умрёт. И тогда проблема решится сама.
По залу прошёл напряжённый шёпот.
Ракшаса фыркнула.
— Испытание? Ты предлагаешь дать ему ещё один шанс уничтожить всё?
— Я предлагаю дать ему шанс стать тем, кем он должен быть, — спокойно ответил Посейдон. — Или умереть, пытаясь. В обоих случаях мы контролируем процесс. А не ждём, пока он снова сорвётся в самый неподходящий момент.
Богиня Ангелов смотрела на Посейдона долго.
— Какое испытание?
— Такое, которое ударит точно в его слабость, — сказал Посейдон. — В его привязанности. В его вину. В его страх потерять тех, кого он любит. Назовём его «Презрение». Если он сможет пройти через презрение к собственной слабости, к собственной боли, к собственной любви… и не сломаться — тогда, возможно, он стоит того, чтобы оставить его в живых.
Асура медленно поднялся с трона. Весь зал замер.
Он подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах от Брана. Шесть рук за спиной слегка шевельнулись. Багровые глаза смотрели без мигания.
— Посейдон прав, — сказал Асура. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Уничтожение даёт нам покой на мгновение. Изгнание — иллюзию безопасности. Испытание даёт ответ. Настоящий.
Он посмотрел прямо на Брана.
— Завтра ты пройдёшь «Презрение». То, что сломает любого смертного. То, что заставит тебя возненавидеть собственную силу, собственную слабость и собственное сердце. Если выдержишь — получишь шанс. Если нет — умрёшь. Или станешь одним из нас. Навсегда. Без права вернуться.
Тишина стала абсолютной.
Бран чувствовал на себе сотни взглядов. Чувствовал, как Элекс напрягся рядом. Чувствовал далёкую, едва уловимую связь с теми, кто остался внизу — с Девяткой, с Ветром, с учителями.
Он вспомнил рынок. Девочку с куклой. Столицу, которую едва не стёр. Серану в Полуплане. Крик Флендера.
И вспомнил лица тех, ради кого он до сих пор держался.
Бран выпрямился. Посох в руке вспыхнул тусклым светом.
Он посмотрел на Асуру. Потом на Посейдона. Потом снова на Асуру.
— Я согласен.
Голос прозвучал ровно. Без вызова. Без отчаяния. Просто согласие человека, который уже давно понял: другого пути нет.
Асура чуть наклонил голову. Почти незаметно.
— Тогда готовься. Завтра на рассвете.
Он развернулся и вернулся к своему трону. Остальные боги начали медленно оседать обратно. Споры утихли. Решение было принято.
Бран всё ещё стоял в центре Зала Вечности, сжимая посох, и чувствовал, как тяжесть этого согласия медленно оседает ему на плечи.
Рядом Элекс молчал. Но его присутствие было твёрдым. Как всегда.
Завтра.
Всё решится завтра.
Асура поднял руку.
Жест был коротким, почти ленивым. Но в Зале Вечности этого оказалось достаточно.
Боги начали уходить.
Не сразу толпой. По одному. По двое. Кто-то растворялся в свете своего трона. Кто-то просто делал шаг назад и исчезал, будто его никогда здесь не было. Кто-то уходил медленно, всё ещё глядя на Брана — с осуждением, с интересом, с холодным расчётом. Ракшаса ушла первой из основной четвёрки. Её тьма схлопнулась, как рана. Богиня Ангелов исчезла в вспышке золотого света, от которой на мгновение защипало глаза. Посейдон задержался чуть дольше остальных. Он посмотрел на Брана ещё раз — глубоко, спокойно, — и только потом растаял вместе со своим трезубцем.
Асура ушёл последним.
Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и шагнул в багровый разлом, который на мгновение открылся за его троном. Разлом закрылся. Трон из костей опустел.
Тишина накрыла зал тяжелее любого давления.
Бран остался стоять в центре. Посох всё ещё был в руке. Хрустальный череп тускло светился, будто сам не верил, что всё закончилось. Вокруг — бесконечный зеркальный пол, отражающий чужие звёзды и чужие смерти. Пустые платформы. Пустые троны. Никого.
Только Элекс.
Он стоял в нескольких шагах. Чёрная мантия с золотыми рунами. Белый плащ. Глубокий капюшон, скрывающий лицо. Он не двигался. Просто был.
Бран медленно опустил взгляд на пол. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело внезапно вспомнило, сколько всего произошло за эти часы — или минуты, или годы, здесь время потеряло смысл. Силы уходили, как вода из разбитого сосуда.
Он опустился.
Сначала на одно колено. Потом просто сел прямо на зеркальный пол, не заботясь о том, как это выглядит. Посох он положил рядом, но не отпустил полностью — пальцы всё ещё касались тёплого древка. Хрустальный череп тихо пульсировал, словно стараясь успокоить.
Элекс подошёл и сел рядом.
Не напротив. Рядом. На таком расстоянии, чтобы можно было почувствовать присутствие, но не касаться. Плащ он не скинул. Капюшон не откинул. Лица по-прежнему не было видно. Только складки белой ткани и слабое золотое свечение рун на мантии.
Долгое время никто не говорил.
Бран смотрел в бесконечный потолок зала — туда, где медленно вращались чужие созвездия. В груди было пусто и тяжело одновременно. Согласие на испытание всё ещё звучало в ушах. «Презрение». Слово, которое уже начинало обрастать смыслом и страхом.
— Завтра, — сказал он наконец. Голос сорвался, вышел хриплым и тихим.
Элекс чуть наклонил голову. Капюшон качнулся.
— Завтра, — повторил он. Голос звучал так же ровно, как всегда, но под этой ровностью Бран впервые отчётливо слышал усталость. Древнюю. Тяжёлую.
Они сидели вдвоём посреди пустого Зала Вечности. Один — смертный, только что согласившийся пройти через то, что может его уничтожить. Второй — бывший наследник Бога Смерти, который когда-то отказался от всего ради возможности быть рядом.
Зал молчал. Созвездия медленно вращались. А где-то далеко, в мире, который они покинули, уже занимался рассвет.
Завтра.
Глава 83. Испытание «Презрение»
Рассвет в Зале Вечности не приходил так, как в мире смертных. Здесь не было солнца, которое медленно поднимается из-за горизонта и окрашивает крыши в розовые и золотые тона. Здесь свет просто становился. Он возникал из ниоткуда и заполнял бесконечное пространство ровным, холодным сиянием. В нём не было тепла. Была только ясность — жёсткая, безжалостная, при которой невозможно спрятать ни единой трещины.
Бран сидел на зеркальном полу, прислонившись спиной к посоху. Хрустальный череп на навершии светился тускло, почти недовольно, словно сам посох не любил это место. Рядом, на почтительном расстоянии, сидел Элекс. Капюшон по-прежнему скрывал лицо. Плащ лежал складками и не шевелился. Они не говорили всю ночь. Не потому что нечего было сказать. Потому что любые слова здесь казались слишком громкими.
Бран медленно поднял голову, когда воздух в зале изменился.
Сначала пришло ощущение. Багровая тяжесть, смешанная с солью моря и чем-то острым, будто свежая кровь на снегу. Потом — давление. Не то, что ложится на плечи. То, от которого само пространство сжимается, будто кто-то огромный сделал глубокий вдох и задержал его.
Они появились одновременно.
Асура стоял ближе всех. Шесть рук за спиной раскинулись тёмными крыльями, две основные свободно висели вдоль тела. Багровые глаза без зрачков смотрели прямо на Брана. В них не было ни злости, ни одобрения. Только оценка.
Рядом — Ракшаса. Четыре косы парили за её спиной, лезвия слегка вибрировали, будто нетерпеливые. Фиолетовые глаза с вертикальными зрачками скользнули по Брану холодным презрением.
Богиня Ангелов парила чуть выше. Золотые крылья отбрасывали свет, от которого резало глаза. Меч в её руке светился белым, и от этого света шло ощущение суда, который уже почти вынесен.
Посейдон стоял чуть в стороне, как всегда. Трезубец опирался о зеркальный пол. Его тёмные, глубокие глаза смотрели спокойно. Слишком спокойно.
За ними, на заднем плане, материализовались другие присутствия — размытые, огромные, без имён. Они не приближались. Просто были. Свидетели.
Асура заговорил первым.
— Встал.
Голос был коротким, без украшений. Бран поднялся. Ноги затекли после долгой ночи, но он не дал этому показаться. Посох остался в руке.
— Сегодня ты пройдёшь «Презрение», — продолжил Асура. — Не силу. Не скорость. Не контроль над тенями. Ты увидишь себя так, как видит тебя то, что спит внутри. То, что зовёт себя покоем.
Ракшаса усмехнулась. Звук был похож на скрежет металла по камню.
— Большинство ломается на втором круге, — сказала она. — Некоторые — на первом. Те, кто доходит до третьего… обычно уже не возвращаются собой.
Богиня Ангелов чуть наклонила голову. Свет вокруг неё стал жёстче.
— Ты нарушил границу. Ты почти открыл путь тому, чему не должно быть пути. Это испытание — не награда. Это проверка. Если ты не выдержишь — мы закончим то, что ты начал.
Посейдон молчал. Только смотрел. Его взгляд отличался от остальных. В нём не было ни презрения, ни суда. Было что-то другое — почти любопытство, смешанное с расчётом.
Асура сделал шаг вперёд. Пол под его ногой не дрогнул, но пространство вокруг слегка сжалось.
— Правила просты. Ты не сможешь использовать Престол и Врата в полную силу. Твоя тьма будет рядом, но на поводке. Голос, который живёт в тебе, останется. Но вмешаться он не сможет. Время здесь растянется. Для тебя это могут быть дни. Для нас — до полудня.
Он замолчал. Посмотрел на Брана долго.
— Готов?
Бран сжал посох. Хрустальный череп вспыхнул одним коротким импульсом.
— Готов.
Асура кивнул.
— Тогда смотри.
Он поднял одну из основных рук и щёлкнул пальцами.
Звук был тихим. Почти незаметным.
Мир вокруг Брана начал таять.
Сначала исчезли троны. Потом — бесконечные созвездия над головой. Потом — зеркальный пол. Остался только серый туман, густой, живой, дышащий. И ощущение, что кто-то огромный, равнодушный и древний открыл глаза внутри него и теперь смотрит наружу его собственными глазами.
Элекс успел произнести только одну фразу — короткую, сухую, почти злую:
— Не отводи взгляд.
Потом и его голос стал далёким.
Бран стоял в сером тумане. Один.
И туман начал принимать форму.
Серый туман сгустился и стал твёрдым.
Под ногами появился камень. Потрескавшийся, пыльный, знакомый до боли. Бран узнал его раньше, чем успел понять, где находится. Рынок. Тот самый. Утренний воздух пах специями, свежим хлебом и чем-то сладким — вероятно, жареными семечками, которые продавала старуха у дальнего ряда. Голоса торговцев накладывались друг на друга, дети бегали между прилавками, где-то лаяла собака.
Всё было настоящим.
Слишком настоящим.
Бран стоял посреди прохода и видел девочку.
Она сидела на низком деревянном ящике рядом с прилавком кукол. В руках — тряпичная кукла с криво пришитыми глазами. Девочка разговаривала с ней тихо, серьёзно, как взрослые разговаривают с теми, кого любят. Ей было лет шесть. Может, семь. Волосы собраны в два коротких хвостика. На щеке — пятнышко от чего-то сладкого.
Бран знал, что будет дальше.
Он помнил каждый миг.
Но теперь он смотрел иначе.
Не своими глазами.
Взгляд, который смотрел через него, не чувствовал жалости. Не чувствовал ужаса. Не чувствовал ярости. Он наблюдал. С лёгким, почти скучающим любопытством. Как смотрят на муравья, который вот-вот окажется под ногой. Интересно ли будет, если раздавить? Или нет?
Бран слышал собственный крик — тот самый, который вырвался из него тогда, когда тени вырвались наружу. Слышал, как люди вокруг начинают бежать. Слышал визг. Слышал, как падают прилавки.
И одновременно с этим слышал другое.
Тихое, холодное удовлетворение.
Оно поднималось откуда-то из самой глубины, из того места, где обычно спала Пустота. Оно не кричало. Не ликовало громко. Просто… отмечало. Как будто кто-то внутри него поставил галочку: «Вот. Теперь ты видишь, насколько это просто».
Девочка подняла голову.
Она смотрела прямо на него.
В её глазах не было страха. Ещё не было. Только удивление.
Бран сделал шаг вперёд. Хотел крикнуть. Хотел оттолкнуть. Хотел закрыть её собой.
Но тело не слушалось.
Он мог только смотреть.
Тени поднялись вокруг него — чёрные, голодные, быстрые. Они двигались не так, как тогда. Тогда он пытался их остановить. Теперь он чувствовал, как часть его… позволяет. Как часть его даже слегка наклоняется вперёд, чтобы лучше видеть.
Кукла выпала из рук девочки.
Она даже не успела заплакать.
Бран стоял и смотрел, как маленькое тело дёргается и затихает. Смотрел, как кровь расползается по камням. Смотрел, и внутри него одновременно существовали два ощущения: дикая, невыносимая боль и… тихая, почти равнодушная отметка.
«Вот как это выглядит, когда тебе всё равно».
Голос Элекса прозвучал где-то далеко, будто через толщу воды.
— Смотри до конца.
Больше ничего.
Бран смотрел.
Он видел, как люди вокруг пытаются убежать. Видел старика, который упал и которого тени просто… обошли, потому что он уже был слишком стар, чтобы представлять интерес. Видел женщину, которая закрыла собой ребёнка — и это не помогло. Видел собственное лицо в отражении лужи крови. Лицо было искажено криком. Но глаза…
Глаза были чужими.
В них не было ярости.
В них было любопытство.
Бран упал на колени. Камни врезались в кожу. Он схватился за голову обеими руками, пытаясь выдавить из себя этот взгляд, эту холодную отметину внутри.
Не получалось.
Туман начал сгущаться снова.
Рынок таял.
Девочка с куклой исчезла последней. Перед тем как раствориться, она ещё раз посмотрела на него. И в этот раз в её глазах было понимание.
Как будто она знала, что он видел.
Как будто она знала, что он почти… согласился.
Серый туман сомкнулся.
Бран остался стоять в пустоте, тяжело дыша.
Где-то на самой границе сознания голос Элекса произнёс тихо и без всякого утешения:
— Это был только первый.
Туман не исчез. Он просто стал другим.
Сначала пропал запах специй и крови рынка. Потом пропал камень под ногами. Вместо них появился запах свежего хлеба, жареного мяса, дыма из камина и едва уловимый аромат травяного чая. Бран стоял не на площади. Он стоял внутри столовой императорского замка — в том самом углу, откуда открывался полный обзор длинного стола.
Он видел всё со стороны.
Стол был накрыт белой скатертью, ещё слегка влажной после утренней стирки. На нём лежали лепёшки, куски мяса, ломтики сыра, кружки с чаем, от которых поднимался тонкий пар. За столом сидели они. Девятка. Сяо У сидела напротив пустого места — того, где когда-то всегда была Серана. Тан Сань — во главе. Дай Мубай и Чжу Чжуцин рядом, их плечи почти касались. Оскар и Нин Ронрон держались за руки так крепко, будто боялись, что если разомкнут пальцы, всё окончательно развалится. Ма Хунцзюнь молча жевал, глядя в свою тарелку. Все смотрели на одного человека.
На него.
На Брана, который сидел за тем же столом, смотрел в тарелку и почти не ел. Его глаза были сухими. Руки дрожали совсем чуть-чуть — так, что заметить это можно было, только если смотреть очень внимательно. Пятое кольцо пульсировало быстрее остальных, и эта пульсация отдавалась в воздухе тонкой, едва слышной вибрацией.
Бран-наблюдатель стоял в углу столовой, невидимый для всех, и смотрел на себя глазами, которые больше не принадлежали ему полностью.
Взгляд Пустоты не чувствовал жалости. Не чувствовал страха за друзей. Он просто отмечал.
«Вот он. Всё ещё держится. Ещё немного — и треснет. Интересно, насколько громко будет звук, когда треснет».
Голоса начались тихо.
Сначала один. Тонкий, детский, дрожащий.
— Отпусти нас…
Потом другой. Мужской, хриплый, усталый.
— Отпусти…
Потом женский. Молодой. С болью, которая не успела состариться.
— Мы больше не можем…
Они росли. Наслаивались. Становились хором. Тысячи голосов, которые Бран носил внутри себя месяцами. Те, кого он когда-то освободил и не смог отпустить до конца. Они больше не просили. Они требовали. Их шёпот заполнял столовую так плотно, что настоящие голоса Девятки казались далёкими и неважными.
Бран за столом замер. Ложка, которую он держал, звякнула о край тарелки. Звук был тихим, металлическим, но в столовой он прозвучал как удар молота. Все взгляды мгновенно стали острее.
Сяо У вскинула голову. Её глаза, красные после бессонной ночи, расширились.
— Бран? Что с тобой?
Он не ответил. Он уже не слышал её. Он слышал только их.
Бран-наблюдатель чувствовал, как внутри его настоящего «я» что-то медленно, почти лениво наклоняется вперёд. Пустота не торопилась. Она ждала. Она знала, что этот момент неизбежен. Она знала его лучше, чем он сам.
Бран за столом резко встал. Стул опрокинулся с гулким стуком. Он развернулся и пошёл к двери. Не бежал. Шёл быстро, почти жёстко, как человек, который больше не может оставаться в одном помещении с чужими надеждами. Дверь захлопнулась за ним с глухим, тяжёлым звуком, который повис в воздухе, как приговор.
Девятка осталась сидеть. Сяо У шепнула, и голос её дрожал:
— Он сломается…
Тан Сань ответил тихо, но твёрдо:
— Не сломается.
Бран-наблюдатель уже шёл за собой. Коридоры мелькали — длинные, каменные, холодные. Лестницы. Двери. Слуги, которые успевали отшатнуться. Гвардейцы, которые провожали его взглядами, полными тревоги. Он не замечал их. Он слышал только хор внутри.
Потом — холодный воздух внутреннего двора.
Здесь было пусто. Только ветер рвал последние листья с деревьев и кружил их в воздухе, как тысячи маленьких умирающих птиц. Только старая стена из тёмного, почти чёрного камня, покрытая трещинами, которые когда-то могли быть рунами забытого языка. Стена стояла здесь дольше, чем сам замок. Она помнила слишком многое.
Бран остановился у стены. Положил на неё обе ладони.
Камень был холодным. Шершавым. Настоящим.
Кольца начали вибрировать.
Сначала слабо — как дрожь земли перед землетрясением, которую чувствуют только звери. Потом сильнее. Пятое кольцо билось как больной зуб, как открытая рана, как крик, который никто не слышал. Вибрация проникала в руки, в грудь, в голову. Тени внутри зашевелились, запели, закричали.
Голоса стали единым воем.
— Отпусти… — Дай нам выйти… — Помоги… — Я хочу к маме… — Мы больше не можем ждать…
Бран-наблюдатель стоял в трёх шагах и смотрел.
Он видел, как руки того, другого Брана, белеют от напряжения. Видел, как пальцы впиваются в камень так сильно, что костяшки становятся белыми. Видел, как глаза медленно, очень медленно меняют цвет. Сначала радужка темнеет. Потом белки. Потом всё. Чёрные. Абсолютно, беспросветно чёрные. Без зрачка. Без всего человеческого. Как ночь без звёзд. Как бездна, которая смотрит на тебя и ждёт, когда ты сделаешь шаг.
И тогда тот Бран улыбнулся.
Улыбка была страшной. Пустой. Не его. Той, которую Бран видел на лицах жрецов в пещере. Той, которая не знала жалости, любви, даже ненависти. Только тишину.
Он произнёс слова, которые Бран-наблюдатель помнил слишком хорошо. Слова, которые до сих пор иногда звучали в самых тёмных углах его памяти:
— Они хотели выйти. Я их выпустил. А себя нет.
Тени вышли.
Не вырвались. Вышли. Плавно. Почти неохотно. Как вода, которая наконец нашла трещину в плотине. Сначала тонкие, едва заметные нити из пальцев. Потом из ладоней. Из глаз. Из рта. Из ноздрей. Из каждой поры тела. Они текли по стене, по земле, по траве. Трава чернела, съёживалась, умирала. Камень покрывался мёртвым, чёрным инеем, который не таял. Воздух дрожал. Сама реальность, казалось, слегка прогибалась под их весом.
Ветер-волк отскочил и заскулил — жалобно, как щенок, потерявший мать. Он не узнавал хозяина. Запах, который он знал с первого дня, исчез. Осталась только пустота.
Девятка уже была здесь. Они выбежали следом. Учителя. Стража. Где-то высоко, в окне своего кабинета, стоял Дугу Бо. Он не двигался. Только смотрел. В его жёлтых глазах с вертикальными зрачками отражалась такая тоска, что даже ветер, казалось, на мгновение замер.
Тан Сань бросил лозы. Синие, серебристые, точные. Они не долетели. Тени просто… проигнорировали их. Как будто лоз не существовало.
Флендер тихо, но властно сказал:
— Не нападать.
Бран-наблюдатель чувствовал всё это не как боль. Он чувствовал это как удовлетворение.
Холодное. Ровное. Почти скучающее.
«Вот. Теперь ты видишь, насколько легко. Насколько просто перестать держаться. Насколько тихо становится, когда перестаёшь сопротивляться. Когда перестаёшь быть собой».
Он смотрел на собственное лицо с чёрными глазами и пустой улыбкой и понимал: часть его тогда действительно хотела этого. Не уничтожить друзей. Не стереть столицу. Просто… перестать. Отпустить. Стать тишиной. Стать тем, чем Пустота всегда и хотела его сделать.
И это понимание било сильнее любого крика.
Бран-наблюдатель сделал шаг назад. Потом ещё один. Колени подогнулись. Он упал на одно колено, упираясь ладонью в несуществующую землю. Воздух здесь был тяжёлым, как вода.
— Я… — начал он, и голос сорвался. — Я почти…
Голос Элекса прозвучал близко. Сухой. Без тепла. Но твёрдый. Как камень, на который можно опереться, даже если он холодный.
— Ты почти. Но не до конца.
— Я хотел, — выдохнул Бран. Голос дрожал, но он заставлял себя говорить. — Часть меня хотела. Я видел их лица. Видел Сяо У. Видел Тан Саня. Видел всех. И мне было всё равно. В тот момент мне было всё равно.
— Да, — сказал Элекс. Просто. Без осуждения. Без утешения. — Хотела. И ты это теперь знаешь. Смотри дальше. Не отводи глаза. Если отведёшь — этот круг тебя сожрёт. А ты ещё не имеешь права сгореть.
Бран поднял голову.
Он заставил себя смотреть.
Он смотрел, как тени продолжают течь. Как Тан Сань готовит Молот Безбрежных Небес, понимая, что лозы бесполезны. Как Сяо У стоит с сжатыми кулаками, и слёзы текут по её щекам, но она не отводит взгляд. Как Флендер уже понимает, что их нужно увести из замка, потому что страх окружающих будет только кормить тени. Как Дугу Бо в окне молча наблюдает, и в его глазах — понимание того, что мальчик, которого он когда-то согласился защищать, стоит на самом краю.
Бран смотрел на себя — на того, чёрноглазого, улыбающегося пустой улыбкой — и впервые за долгое время ненавидел не Пустоту.
Он ненавидел ту часть себя, которая в тот момент согласилась.
Туман начал сгущаться медленно, неохотно. Двор таял. Стена таяла. Тени таяли. Лица друзей становились прозрачными, как дым.
Остался только Бран на одном колене и голос Элекса, который сказал совсем тихо, почти шёпотом:
— Второй круг пройден. Ты ещё здесь. Значит, пока держишься.
Бран закрыл глаза.
Он больше не был уверен, что это хорошо.
Он больше не был уверен, что хочет держаться.
Но он всё ещё был здесь.
А значит — пока не сломался до конца.
Туман не растаял. Он стал плотнее.
Серый цвет сгустился до цвета старого пепла. Под ногами исчезла всякая твёрдость. Бран стоял на поверхности, которая напоминала застывшую воду — гладкую, без ряби, без отражений. Горизонт был размыт. Воздух здесь не двигался. Он просто был — тяжёлый, насыщенный чужим присутствием.
Бран узнал это место сразу.
Полуплан.
Он сделал шаг. Поверхность под ногой не прогнулась. Не издала звука. Вокруг медленно проступали силуэты — те же, что он видел раньше: люди, звери, существа, которые не принадлежали ни одному миру. Они стояли неподвижно. Не смотрели. Просто существовали в этом пространстве между.
А потом он увидел её.
Серана стояла в нескольких шагах впереди.
Не мираж. Не тень. Не полупрозрачный отголосок. Она стояла так, будто никогда не умирала. Волосы — те же, светлые, чуть растрёпанные. Платье — то самое, в котором он видел её в последний раз живой. Глаза смотрели прямо на него. Живые. Настоящие.
Бран остановился.
Он не бросился к ней. Не закричал. Просто смотрел. Потому что взгляд, который теперь смотрел через него, не позволял бросаться. Этот взгляд оценивал. Холодно. Точно. Как оценивают дверь, которую можно открыть.
Серана сделала шаг навстречу.
— Ты пришёл, — сказала она. Голос был её. Настоящий. Без эха, без искажения.
Бран сжал посох. Хрустальный череп на навершии оставался тусклым. Здесь его сила была ограничена. Он чувствовал это каждой клеткой.
— Ты не настоящая, — сказал он.
Серана чуть наклонила голову. Улыбка, которую он так хорошо помнил, появилась на её губах — не холодная, не отстранённая. Та, которую она показывала только ему.
— А ты уверен?
Она протянула руку.
Бран не взял её. Но пальцы сами дрогнули.
Пустота внутри него не кричала. Не уговаривала. Она просто показывала. Чётко. Без украшений.
Если он откроет Врата полностью — здесь, сейчас — она вернётся. Не как видение. Не как память. По-настоящему. Сила, которую он носит, достаточна. Дверь уже почти открыта. Нужно только перестать держаться. Перестать быть собой. Стать сосудом. И она будет жить.
Бран чувствовал это предложение не словами. Оно лежало в воздухе, в тумане, в самой ткани этого места. Как закон. Как цена.
Он смотрел на её руку.
Пальцы были такими, какими он их помнил. Холодными. Живыми.
— Если я сделаю это, — сказал он тихо, — ты вернёшься?
Серана не ответила сразу. Она просто смотрела на него тем же взглядом, каким смотрела в те редкие моменты, когда они оставались наедине.
— Да.
Одно слово. Без условий. Без предупреждений.
Бран закрыл глаза.
Он видел всё слишком ясно. Как Врата распахнутся. Как сила хлынет. Как Полуплан станет дверью. Как она сделает шаг из тумана в настоящий мир. Как её рука станет тёплой. Как она снова будет дышать рядом.
И он видел цену.
Мир, который останется позади этой двери. Девятка. Мать. Все, кого он поклялся защищать. Всё, что он ещё мог назвать своим.
Пустота не давила. Она просто ждала. С тем самым холодным любопытством, которое он уже чувствовал на рынке и во дворе. Ей было всё равно, кого он выберет. Ей было важно только одно: чтобы он выбрал. Чтобы перестал сопротивляться.
Бран открыл глаза.
Серана всё ещё стояла перед ним. Рука всё ещё была протянута.
— Я не могу, — сказал он.
Голос прозвучал слабее, чем он хотел.
Серана не убрала руку.
— Ты можешь. Ты просто боишься.
— Боюсь потерять всех остальных.
— А меня ты уже потерял, — ответила она тихо. — Один раз. Хочешь потерять второй?
Удар пришёл не снаружи. Он пришёл изнутри. Из того места, где жила его любовь к ней. Пустота брала самое светлое, что у него осталось, и поворачивала его против него же. Заставляла почувствовать, насколько эта любовь готова предать всё остальное. Насколько она готова стать дверью.
Бран сделал шаг назад.
Посох в руке стал тяжелее.
Где-то на границе слышимости раздался голос.
— Не бери.
Бран вздрогнул. Голос был знакомым. Сухим. Точным.
Элекс.
Сначала он решил, что это снова только в голове. Как всегда. Но голос повторил:
— Не бери её руку.
Бран поднял взгляд.
Вдалеке, среди серого тумана, стояла фигура. Чёрная мантия с золотыми рунами, которые медленно двигались, будто живые. Белый плащ с глубоким капюшоном. Лица не было видно. Но присутствие было настоящим. Физическим. Здесь, в этом месте, куда боги его засунули вместе с Браном.
Элекс стоял в нескольких десятках шагов и не приближался.
— Они поместили тебя сюда тоже, — сказал Бран.
— Да, — ответил Элекс. Голос доносился ясно, без искажений. — Чтобы я видел. И чтобы ты не был совсем один.
Серана обернулась. Взглянула на фигуру в капюшоне. Потом снова на Брана.
— Он не поможет тебе выбрать, — сказала она. — Он сам когда-то отказался. И теперь живёт с этим отказом.
Бран смотрел на неё. На руку, которую она всё ещё держала протянутой. На глаза, в которых не было ни лжи, ни угрозы. Только ожидание.
Пустота внутри молчала. Но молчание было громче любых слов.
Оно говорило: «Возьми. И всё закончится. Боль закончится. Пустота рядом с тобой станет полной. Она будет жить».
Бран сжал посох обеими руками.
Он чувствовал, как часть его тянется к этой руке. Как часть его уже почти согласна. Как любовь, которую он считал самым чистым, что у него есть, готова стать ключом к капитуляции.
Он не отводил взгляд.
Но и не делал шаг вперёд.
Туман вокруг начал медленно сгущаться. Силуэты на периферии стали плотнее. Время здесь тянулось, как смола.
Испытание не заканчивалось.
Оно только набирало силу.
Зал Вечности не изменился. Зеркальный пол по-прежнему отражал бесконечные созвездия, которых не существовало ни в одном из известных миров. Троны стояли на своих местах. Свет оставался ровным, холодным, без источника.
Но воздух стал другим.
Боги смотрели вниз.
Не буквально. В центре зала, над зеркальной поверхностью, висело круглое окно из плотного тумана. Внутри него медленно двигались картины: серый Полуплан, фигура Брана с посохом, девушка с протянутой рукой, и чуть поодаль — силуэт в чёрной мантии и белом капюшоне.
Асура сидел прямо. Шесть рук за спиной были сложены, две основные лежали на подлокотниках трона из костей. Багровые глаза без зрачков не мигали.
— Он ещё не взял, — сказал он. Голос был коротким. Без эмоций.
Ракшаса стояла, а не сидела. Четыре косы медленно покачивались за её спиной, лезвия едва заметно вибрировали. Фиолетовые глаза с вертикальными зрачками смотрели на окно с открытым презрением.
— Он возьмёт, — ответила она. — Рано или поздно. Любовь — самая удобная дверь. Она всегда открывается изнутри.
Богиня Ангелов парила чуть выше своего места. Золотые крылья отбрасывали жёсткий свет. Меч в руке светился ровно.
— Он уже почти сломался на втором круге, — сказала она. — Третий должен добить. Если он выберет её — путь будет открыт. Если откажется — останется трещина, которую можно будет использовать позже.
Посейдон молчал. Он стоял чуть в стороне от остальных, опираясь на трезубец. Тёмные волосы не шевелились. Глаза цвета глубокой воды были прикованы к окну, но выражение лица оставалось спокойным. Слишком спокойным для того, кто наблюдает за возможным концом ключа.
За ними, на дальних платформах, присутствовали другие. Размытые фигуры. Древние. Те, кто редко говорил вслух. Их молчание было тяжелее любых слов.
Асура чуть наклонил голову.
— Он видит цену. И всё равно тянется.
— Потому что он слабый, — сказала Ракшаса. — Смертный. Он готов отдать мир за одну жизнь. Это не сила. Это болезнь.
— Это выбор, — тихо произнёс кто-то с заднего ряда. Голос был старым, как пыль на забытых храмах. — И выбор всегда стоит чего-то.
Ракшаса обернулась. Косы резко дёрнулись.
— Выбор, который уничтожит континент, — это не выбор. Это предательство всего, что мы охраняем.
Богиня Ангелов опустила меч чуть ниже.
— Мы дали ему испытание, чтобы увидеть, способен ли он нести то, что носит. Пока он не доказал. Он только смотрит на её руку и колеблется.
В окне тумана Бран сделал ещё один шаг назад. Посох в его руках светился тускло. Серана не убирала руку. Элекс стоял неподвижно в отдалении.
Посейдон впервые заговорил.
— Он не колеблется от слабости. Он колеблется, потому что понимает оба конца.
Голос был низким, спокойным, без спешки. Как волна, которая знает, что берег никуда не денется.
Ракшаса прищурилась.
— Ты его защищаешь?
— Я наблюдаю, — ответил Посейдон. — Как и все мы.
Асура поднял одну руку. Движение было небольшим, но зал мгновенно затих.
— Довольно. Мы не спорим о его природе. Мы смотрим, что он сделает.
Он перевёл взгляд на окно.
— Если возьмёт — мы вмешаемся. Не раньше. Испытание должно идти до конца.
Ракшаса сжала пальцы. На миг воздух вокруг неё стал острее, будто лезвия кос хотели укоротить расстояние между залом и Полупланом.
— А если он слишком долго тянет? Если начнёт торговаться сам с собой?
— Тогда это тоже ответ, — сказал Асура. — Медленный отказ иногда опаснее быстрого согласия.
Богиня Ангелов чуть наклонила голову. Свет её крыльев стал холоднее.
— Он уже почти открыл путь однажды. В Полуплане. Мы видели. Если он сделает это снова — ради неё — то докажет, что любовь для него важнее границы. А граница — это всё, что отделяет нас от того, что спит.
В дальнем углу зала один из древних богов тихо произнёс:
— Аратор тоже любил. И всё равно стал печатью.
Слова повисли в воздухе. Никто не ответил сразу.
Посейдон перевёл взгляд с окна на Асуру. На мгновение их глаза встретились. В этом взгляде не было просьбы. Не было спора. Было только понимание, что линия, которую нельзя пересекать, проходит очень близко.
Асура чуть заметно кивнул — почти незаметно для остальных.
Ракшаса этого кивка не видела. Или сделала вид, что не видела.
Она смотрела только на Брана.
— Он возьмёт, — повторила она. — Я чувствую. Эта девчонка — его слабость. А слабость всегда побеждает, когда становится единственным светом.
Богиня Ангелов не ответила. Только сжала рукоять меча чуть сильнее.
В окне тумана Серана сделала ещё один шаг ближе. Бран не отступил. Но и не протянул руку.
Элекс вдалеке чуть повернул голову. Капюшон скрывал лицо, но поза стала напряжённее.
Асура смотрел на всё это без единого лишнего движения.
— Пусть идёт дальше, — сказал он наконец. — Мы не ускоряем. И не облегчаем. Только смотрим.
Ракшаса тихо рассмеялась. Звук был похож на скрежет стали по камню.
— Смотрим. Пока он сам не откроет дверь. А когда откроет — будем решать, успеем ли закрыть.
Посейдон ничего не сказал.
Он только чуть сильнее сжал древко трезубца. Движение было минимальным. Таким, что его заметил бы только тот, кто специально следил.
В зале снова воцарилась тишина.
Только окно тумана продолжало показывать серый Полуплан, протянутую руку и человека, который всё ещё не сделал выбор.
Испытание продолжалось.
А боги ждали.
Серана всё ещё стояла перед ним с протянутой рукой.
Туман вокруг медленно кружился, но больше не сгущался. Время здесь будто остановилось. Только она, её живые глаза и эта рука, которая могла вернуть всё.
Бран смотрел на пальцы, которые когда-то сжимали его ладонь, и вдруг вспомнил её слова об Элексе.
«Он сам когда-то отказался. И теперь живёт с этим отказом.»
Он поднял взгляд выше — на лицо, которое знал лучше любого другого. На губы, которые когда-то улыбались только ему. На глаза, в которых сейчас не было ни упрёка, ни мольбы. Только ожидание.
Слишком ровное ожидание.
Бран сделал медленный вдох.
— Ты не она.
Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Фигура напротив не дрогнула. Только чуть наклонила голову, будто удивлённая.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что она никогда не предлагала мне предать всех остальных, чтобы вернуть её. Она бы ударила меня сама, если бы я даже подумал об этом.
Бран сделал шаг вперёд. Не к руке. Мимо.
— Кто ты? Зачем ты носишь её лицо?
Воздух вокруг задрожал. Серый туман резко потемнел. Фигура Сераны начала осыпаться — сначала края платья, потом волосы, потом кожа. Всё превращалось в чёрный дым, густой, тяжёлый, как от горящего масла. Дым не рассеивался. Он собирался.
Из него вырос кто-то другой.
Сначала ноги. Потом торс. Потом руки. И наконец — лицо.
Это был он.
Бран.
Только другой.
Глаза — полностью чёрные, без зрачков, без белков, как две дыры в ночи. Зубы, когда он улыбнулся, оказались тонкими и острыми, как иглы. Кожа — бледная, почти серая. На нём была длинная чёрная мантия без единого украшения, и от подола, от рукавов, от самого тела поднимались клубы чёрного дыма. Они двигались сами, медленно, хищно, как живые тени из старых легенд. Дым обвивал его плечи, полз по полу, тянулся к Брану, но не касался.
Бран-Пустота стоял прямо. Ростом он был чуть выше. Осанка — свободная, почти ленивая. В каждой линии тела читалась уверенность человека, которому больше не нужно притворяться.
— Наконец-то, — сказал он. Голос был точно таким же, как у Брана. Только чуть ниже. И без тепла. — Ты перестал смотреть на маску.
Бран сжал посох. Хрустальный череп слабо вспыхнул.
— Ты — я.
— Я — ты, — согласился Бран-Пустота. — Та часть, которую ты прячешь. Та, которую кормишь болью и называешь тьмой. Та, которая уже почти выиграла во дворе, когда ты улыбнулся чёрными глазами и сказал: «Я их выпустил. А себя нет».
Он сделал шаг. Дым пополз следом.
— Ты устал. Я это знаю. Ты носишь их всех — девочку с куклой, старика у колодца, женщину, которая потеряла ребёнка, тысячи других. И ещё носишь её. Мёртвую. Холодную. Недоступную. А я предлагаю простое.
Он поднял руку. В чёрном дыму на миг проступило лицо Сераны — живое, улыбающееся.
— Открой Врата. Полностью. Перестань держать. Стань мной. И она вернётся. Не как тень. Не как воспоминание. Настоящая. Дышащая.
Бран не ответил сразу. Он смотрел на это лицо в дыму и чувствовал, как что-то внутри тянется к нему. Сильно. Больно.
— А остальные? — спросил он. — Девятка. Мать. Все, кто ещё жив.
Бран-Пустота пожал плечами. Движение было почти человеческим.
— Они умрут позже. Или раньше. Разницы нет. Мир всё равно кончится. Кхтон придёт. Вопрос только в том, успеешь ли ты хотя бы раз подержать её руку по-настоящему, пока всё не рухнуло.
Он подошёл ближе. Теперь между ними оставалось меньше трёх шагов. Чёрный дым полз по полу и останавливался у ног настоящего Брана, будто ждал приказа.
— Ты боишься меня, потому что думаешь, что я чужой. Но я — это ты без цепей. Без обещаний. Без надежды, которая только делает больнее. Прими меня. И мы перестанем быть двумя. Будем одним. Сильным. Свободным. И она будет с нами.
Бран смотрел на него.
На чёрные глаза. На игольчатые зубы. На мантию, из которой текли тени.
Он видел себя. Того, кем мог стать. Того, кем почти стал уже дважды.
— Если я приму тебя, — сказал он медленно, — я потеряю всё, что делает меня мной.
— А если не примешь — потеряешь её навсегда. И будешь жить с этим отказом. Как он.
Бран-Пустота кивнул в сторону Элекса, который всё ещё стоял вдалеке, не двигаясь.
— Он отказался когда-то. И теперь ходит в капюшоне, пряча лицо даже от себя. Хочешь быть как он? Вечно служить, вечно молчать, вечно смотреть, как умирают те, кого любишь?
Бран закрыл глаза на мгновение.
Когда открыл — взгляд был другим.
— Нет.
Слово прозвучало тихо.
Бран-Пустота улыбнулся шире. Иглы-зубы блеснули.
— Скажи громче. Чтобы я услышал. Чтобы она услышала. Чтобы все, кого ты несёшь внутри, услышали, как ты отказываешься от единственного шанса.
Бран сделал шаг вперёд. Не назад. Вперёд.
Посох ударил о поверхность Полуплана. Звук разнёсся далеко.
— НЕТ!
Крик вырвался изо рта резко, хрипло, почти яростно. Он ударил по туману, по дыму, по фигуре напротив.
Бран-Пустота остановился. Улыбка медленно сошла с лица.
— Ты ещё сопротивляешься.
— Я всегда буду сопротивляться, — ответил Бран. Голос дрожал, но уже не от слабости. — Даже если это убьёт меня. Даже если это будет болеть каждый день. Я не отдам тебе последнее слово.
Чёрный дым вокруг фигуры заметался сильнее. Глаза без зрачков сузились.
— Тогда смотри, как она снова уходит.
Лицо Сераны в дыму начало таять. Медленно. Неохотно. Будто оно само не хотело исчезать.
Бран не отвёл взгляд.
Он смотрел, пока оно не исчезло полностью.
Бран-Пустота сделал шаг назад. Дым начал втягиваться обратно в мантию.
— Это ещё не конец, — сказал он. — Я никуда не уйду. Я — ты. И когда-нибудь ты устанешь держаться.
— Да. Может быть, — ответил Бран. — Но не сегодня.
Фигура полностью растворилась в чёрном дыму. Дым поднялся вверх и растаял в сером тумане Полуплана.
Серана исчезла.
Предложение исчезло.
Остался только Бран с посохом в руках и голос Элекса, который теперь звучал ближе:
— Ты выбрал.
Бран кивнул. Один раз.
Он больше не смотрел на место, где только что стояла она.
Он просто стоял.
И держался.
Серый туман Полуплана редел медленно, словно нехотя отпускал того, кто сумел пройти сквозь него.
Сначала растаяли дальние силуэты — тени тех, кто уже давно утратил имена. Затем исчезла гладкая, подобная застывшей воде поверхность под ногами. Воздух, тяжёлый и насыщенный чужим присутствием, постепенно уступал место иному свету — холодному, ровному, лишённому милосердия. Бран стоял прямо, сжимая посох обеими руками, и чувствовал, как пространство вокруг него складывается, будто древняя книга, в которой только что перевернули последнюю страницу испытания.
Свет Зала Вечности обрушился на него резко и безжалостно.
Зеркальный пол снова принял его вес. Над головой пылали созвездия, которых не знал ни один смертный небосвод. Троны возвышались на своих местах, недвижные и вечные. Боги смотрели на него — каждый своим взглядом, каждый со своей мерой суда.
Бран не упал. Ноги держали. Руки, всё ещё стискивающие посох, не дрожали. Он просто стоял посреди бесконечного зала, и древко в его ладонях было единственной нитью, связывающей его с тем, кем он оставался.
Элекс стоял рядом. Уже не в тумане, не на расстоянии. Здесь. Его присутствие ощущалось плотным, почти осязаемым.
Между ними повисла тишина — короткая, но тяжёлая, словно оба понимали, что слова теперь могут только обесценить сделанный выбор.
— Ты прошёл, — произнёс Элекс тихо. Голос был сухим, лишённым украшений.
— Да, — ответил Бран.
Больше они ничего не сказали. Всё необходимое уже было сказано там, в сером тумане.
Асура поднялся с трона. Движение его было медленным, исполненным той тяжести, какую носят лишь те, кто веками решал судьбы миров. Шесть рук за спиной слегка расправились, две основные свободно опустились вдоль тела. Багровые глаза без зрачков остановились на Бране и не отпускали.
— Испытание пройдено, — произнёс он. Голос разнёсся по залу ровно, без эха, будто само пространство склонилось, чтобы услышать. — Ты увидел себя. И не отдал последнее слово тому, что смотрит изнутри.
Посейдон сделал шаг вперёд. Древко трезубца тихо коснулось зеркального пола. Его глаза цвета глубоких вод изучали Брана без спешки, с тем спокойствием, какое бывает лишь у тех, кто видел слишком много приливов и отливов.
— Ты не стал сильнее в привычном смысле этого слова, — сказал он. — Но ты стал иным. Этого достаточно.
Ракшаса стояла, скрестив руки на груди. Четыре косы за её спиной резко дрогнули, лезвия тихо звякнули друг о друга, словно выражая нетерпение хозяйки. Фиолетовые глаза с вертикальными зрачками смотрели с открытой неприязнью.
— Он всего лишь отказался, — сказала она. Голос был резким, почти шипящим. — Отказ — не победа. Лишь отсрочка. В следующий раз он протянет руку. Я чую это.
Богиня Ангелов хранила молчание. Золотые крылья едва заметно шевельнулись, отбрасывая жёсткий, режущий свет. Лицо её оставалось бесстрастным, словно высеченным из светлого камня. Лишь меч в её руке на мгновение вспыхнул ярче и снова угас. Она смотрела на Брана так, будто приговор уже был произнесён где-то за пределами этого зала, и теперь она лишь ждала подтверждения.
В глубине зала зашевелились иные присутствия. Древние боги, чьи лики оставались скрытыми тенью, обменялись короткими взглядами. Кто-то тихо произнёс:
— Он выдержал третий круг. Мало кто достигает столь дальнего предела.
Другой голос, более низкий и тяжёлый, отозвался:
— Выдержать — не значит победить. Он лишь ещё не сломался.
Асура поднял одну руку. Зал мгновенно погрузился в тишину.
— Довольно. Мы видели достаточно. Он прошёл.
Он снова обратил взгляд на Брана.
— Ты останешься здесь до завтрашнего дня. Отдыхай. Силы, что ты пронёс через три круга, требуют восстановления. Завтра мы вновь позовём тебя.
Посейдон слегка наклонил голову.
— Я приготовил тебе покои. Не здесь, в этом зале. В стороне, где свет мягче и нет чужих взоров. Там можно сидеть. Лежать. Молчать. Никто не переступит порог без твоего согласия.
Бран кивнул один раз.
— Благодарю.
Ракшаса тихо фыркнула. Звук вышел коротким и полным презрения.
— Балуете смертного. Словно он уже стоит среди нас.
— Он не стоит среди нас, — спокойно ответил Посейдон. — Но он прошёл то, что мы ему назначили. Этого довольно, чтобы дать ему одну ночь.
Богиня Ангелов заговорила впервые. Голос её был ровным, лишённым и тепла, и злости.
— Пусть отдыхает. Завтра мы увидим, осталось ли в нём что-то от того, кто стоял перед нами утром.
Асура уже не смотрел на неё. Его взгляд вновь остановился на Бране.
— Иди. Посейдон проводит тебя.
Элекс сделал полшага ближе.
— Я буду рядом, — сказал он совсем тихо, так, чтобы слышал только Бран. — Не внутри. Рядом.
Бран кивнул и ему.
Посейдон развернулся и двинулся вдоль зеркального пола. Бран последовал за ним. Шаги звучали глухо в необъятном пространстве. Посох слегка касался поверхности. Элекс шёл чуть позади — молча, как верная тень.
За их спинами Ракшаса всё ещё стояла с недовольным лицом. Богиня Ангелов не двигалась. Древние боги вновь погрузились в своё вечное молчание. Асура опустился обратно на трон и закрыл глаза.
Испытание закончилось.
Посейдон остановился, едва они отошли от центра зала на расстояние, достаточное, чтобы голоса больше не долетали до тронов.
Свет здесь был мягче. Созвездия над головой светились приглушённо, будто сами понимали, что сейчас будут произнесены слова, не предназначенные для всех ушей. Зеркальный пол отражал их фигуры размыто, словно не желая сохранять слишком чёткую память об этом разговоре. Воздух стал гуще, почти осязаемым, как бывает в те мгновения, когда древние силы решают приоткрыть завесу над тем, что скрывали веками.
Посейдон обернулся. Трезубец он держал свободно, но пальцы на древке сжались чуть сильнее обычного. В его глазах цвета глубоких вод отразился свет далёких созвездий.
— Асура позволил мне говорить с тобой наедине, — произнёс он. Голос звучал спокойно, но под этим спокойствием чувствовалась тяжесть веков, прожитых в ожидании беды. — Есть вещи, которые ты должен услышать до того, как уснёшь. Вещи, которые мы обычно не произносим вслух даже между собой.
Бран остановился. Посох он не выпускал. Элекс замер в нескольких шагах позади, не вмешиваясь, лишь присутствуя — молчаливый свидетель, которого боги почему-то допустили до этого разговора.
— Говори, — сказал Бран.
Посейдон молчал несколько мгновений, будто собирал слова, которые слишком долго хранил за плотиной сдержанности.
— Мы — боги — не вмешиваемся в дела смертных. Таков закон, древнее многих из нас. Мир людей должен идти своим путём, даже если этот путь ведёт прямиком в пропасть. Мы наблюдаем. Мы поддерживаем Печать. Но не ступаем на землю и не тянем за нити судеб. Так было долгие тысячи лет, если не больше. С тех самых пор, как Аратор стал тем, чем стал.
Он сделал паузу, и в этой паузе слышалось эхо далёких битв.
— Ты нарушил это равновесие. Не один раз. Ты позволял себе выходить из себя. Ты почти стёр столицу тенями, которые носил внутри. Ты открыл дверь в Полуплане достаточно широко, чтобы сущность по ту сторону почувствовала тебя и потянула за нить. Мы не могли остаться в стороне. Не после этого. Закон молчания треснул под тяжестью твоих поступков.
Бран слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах отражался свет созвездий — холодный и далёкий.
— Те, кто сейчас выступает против тебя, — продолжил Посейдон, и голос его стал чуть жёстче, — не злы. Ситуация заставляет их делать такие выводы. Мы десятки , сотни тысяч лет удерживали Печать, чтобы Кхтон не прорвался. А тут появляется человек, который едва не уничтожил то, что мы защищали ценой всего. Понимаешь ли ты это по-настоящему?
Он чуть наклонил голову, глядя прямо на Брана.
— Ракшаса… она потеряла очень многих в прошлой битве с Кхтоном. Не просто воинов. Сестёр. Братьев по оружию. Тех, кто шёл рядом с ней сквозь кровь и пепел. Она почти погибла сама. Её тело было разорвано тьмой так, что даже сейчас, спустя тысячи лет, она носит шрамы, которых не видно под косами и доспехами. Именно поэтому Асура поставил её одной из главных. Она помнит цену. Она чует запах Кхтона задолго до того, как остальные успевают насторожиться. И она боится заплатить эту цену снова — за тебя, за континент, за всех нас.
Посейдон перевёл взгляд куда-то в сторону, будто видел то, чего не было в этом зале: древнее поле битвы, где небо было разорвано, а земля стонала под ногами богов.
— Богиня Ангелов… когда-то она была иной. Любимой. Аратор был её избранником. Не просто союзником. Не просто соратником. Тем, кого она выбрала сердцем, когда сердца богов ещё умели выбирать. Он пожертвовал собой, чтобы стать Печатью. Растворился в ней полностью. Отдал сущность, имя, саму возможность быть. Именно поэтому она стоит среди главных. Она не прощает ничего, что может ослабить то, во что он превратился. Каждый раз, когда Печать дрожит, она чувствует это как боль в месте, где когда-то было сердце.
Бран чуть сжал посох. Хрустальный череп тускло вспыхнул.
— А Кхтон? — спросил он тихо. — Что он такое на самом деле?
Посейдон долго молчал. Когда заговорил, голос его стал ниже, почти похоронным.
— Кхтон — не просто враг. Он — то, что было до всего. Пустота, которая существовала, когда ещё не было ни света, ни тьмы, ни богов, ни смертных. Он не ненавидит. Он не мстит. Он просто… есть. И всё, что существует, мешает ему вернуться в состояние абсолютного «ничто». Мы называем его угрозой. Но для него мы — ошибка. Шум. Лишнее движение в вечной тишине. Тысячи лет назад он почти стёр нас. Асура поднял восстание. Не потому что был сильнее. А потому что отказался исчезнуть молча.
Тысячу лет назад Кхтон почти стёр их всех.
Не армией. Не легионами. Самим своим присутствием.
Там, где он ступал, реальность истончалась. Боги, которые пытались встать у него на пути, не погибали в бою — они просто переставали быть. Их имена выжигались из памяти мира, их троны превращались в пустоту, их сила растворялась, будто её никогда и не существовало. Целые пантеоны исчезали за одну ночь, не оставив даже эха.
Асура был одним из немногих, кто не отступил.
Он не был тогда ещё королём богов. Он был богом войны — тем, кто понимал цену крови лучше остальных. Когда другие уже склоняли головы и готовились раствориться в тишине, он поднял оружие. Не потому что верил в победу. Потому что отказался исчезнуть молча.
Битва длилась не дни и не месяцы. Она длилась, пока не иссякло само понятие времени в том месте, где они сражались. Асура вёл тех, кто ещё мог держать оружие. Ракшаса сражалась рядом с ним, и именно там она потеряла почти всех, кого называла семьёй. Богиня Ангелов держала левый фланг, пока Аратор — ещё живой, ещё её возлюбленный — искал способ не победить Кхтона, а хотя бы остановить его.
Асура бил первым. Всегда.
Его шесть рук разрывали тьму, его ярость жгла даже то, что не должно было гореть. Он заставлял Кхтона обращать на себя внимание, отвлекал, принимал удары, от которых другие боги рассыпались в прах. Он не победил. Но он заставил Пустоту остановиться достаточно надолго, чтобы Аратор успел совершить свой последний выбор.
Именно тогда Аратор стал Печатью.
Именно тогда Асуру провозгласили королём богов — не по праву рождения и не по силе, а по праву того, кто первым сказал «нет» и заставил остальных повторить это слово, даже когда казалось, что говорить уже бесполезно.
Посейдон посмотрел на Брана прямее.
— Асура — бог войны. Не тот, кто любит битвы ради битв. Тот, кто понимает, что иногда война — единственный способ сохранить хоть что-то. Именно он собрал нас. Именно он повёл против Кхтона, когда остальные уже были готовы склонить головы. Именно поэтому его сделали королём богов. Не по праву рождения. По праву того, кто первым сказал «нет» и заставил других повторить это слово.
Бран слушал, не перебивая.
— А вы? — спросил он наконец. — Почему Асура сделал вас одним из главных?
Посейдон едва заметно улыбнулся. Улыбка вышла горькой.
— Потому что океан помнит всё. Потому что я видел, как тонут целые пантеоны, и всё равно продолжал держать линию. Потому что, когда Печать начала трещать в первый раз, именно я предложил не чинить её в одиночку, а искать среди смертных тех, кто сможет стать щитом. Асура слушает тех, кто не боится говорить ему неприятную правду. Я говорил. И продолжаю говорить.
Он сделал шаг ближе. Не угрожающий. Скорее — как человек, который передаёт важное поручение накануне бури.
— Мы пытаемся удерживать Печать. Но культ активизировался. Они бьют по слабым местам — по трещинам, которые оставили твои срывы, по старым ранам мира. Скоро мы не сможем удерживать её в одиночку. Поэтому нам понадобятся все, кто способен сражаться. Все, кто ещё жив и не сломлен. Смертные. Мастера духа. Звери духа. Даже те, кого мы раньше считали слишком слабыми.
Посейдон выпрямился.
— Когда вернёшься на континент, предупреди их. Передай этот разговор. Пусть знают, что Печать трещит. Пусть готовятся. Мы больше не можем делать вид, что у нас есть бесконечное время. Кхтон не спит. Он ждёт. И каждый твой срыв, каждое открытие Врат делает ожидание короче.
Бран кивнул медленно.
— Я передам. Всё. Слово в слово.
Посейдон смотрел на него ещё несколько мгновений. В его глазах читалось нечто похожее на уважение — редкое, осторожное, заслуженное кровью и выбором.
— А теперь отдыхай. Я оставлю вас.
Он развернулся, чтобы уйти, но на мгновение его взгляд задержался на Элексе. Долго. Пристально. В этом взгляде не было ни вражды, ни тепла — лишь глубокое, древнее узнавание и что-то похожее на сожаление. Словно он видел не просто духа, а того, кем этот дух мог бы стать, и кем предпочёл не становиться.
Элекс не пошевелился. Плечи чуть напряглись под плащом.
Посейдон отвёл глаза.
Без единого лишнего слова он развернулся окончательно и пошёл прочь вдоль зеркального пола. Шаги его звучали глухо и размеренно, пока фигура не растворилась в мягком свете дальних покоев, оставленных для смертного, который осмелился сказать «нет» собственной тьме.
Бран остался стоять.
Элекс молчал.
Где-то далеко, за пределами этого коридора, Зал Вечности продолжал хранить своё вечное молчание. А впереди ждала ночь — первая ночь после того, как Бран увидел себя до конца и всё же не отдал последнее слово.
И впервые за долгое время это молчание не казалось пустым.
Глава 84. Договор
Бран открыл глаза медленно, будто поднимался из глубокой воды. Первое мгновение он даже не понял, что проснулся. Сознание возвращалось тяжело, отдельными обрывками: сначала пришло ощущение собственного дыхания, затем тяжесть тела, потом — прохладная поверхность под ладонью. Он лежал неподвижно и несколько секунд просто слушал себя. Вдох. Выдох. Ещё один вдох. Мир постепенно становился плотнее, приобретал очертания, звуки и запахи. Но самое странное заключалось в другом: он не чувствовал давления. Той тяжёлой, почти физической силы, которая давила на него в Зале Вечности, заставляя каждую мысль проходить через невидимое сопротивление, здесь не было. Вместо неё лежала тишина. Густая, глубокая, но уже не враждебная. Тишина, в которой можно было просто дышать.
Он медленно открыл глаза. Над ним находился гладкий потолок из тёмного камня. Никаких светящихся рун. Никаких золотых узоров. Никаких изображений богов или древних событий. Он повернул голову и оглядел комнату. Она оказалась небольшой и почти пустой: узкая постель из тёмного, почти чёрного дерева, жёсткий матрас, простое одеяло, низкий столик у стены и высокий узкий проём вместо окна. Через него внутрь проникал мягкий рассеянный свет, не похожий на сияние Зала Вечности. Здесь не было величия. Не было ощущения, что за стенами находятся существа, способные одним движением уничтожить мир. Всё выглядело почти по-человечески просто. И именно эта простота почему-то успокаивала сильнее всего.
Он попытался подняться. Тело отозвалось глубокой тянущей болью, которая разошлась от позвоночника к плечам, рукам и ногам. Это были не раны. Скорее, усталость, проникшая настолько глубоко, что казалось, будто она поселилась внутри костей. Он сел на кровати и несколько мгновений просидел, опустив голову. Пальцы слегка дрожали. Он сжал их, потом разжал. Дрожь не исчезла. Тогда он просто перестал с ней бороться. После всего произошедшего это уже не имело смысла.
Перед глазами снова вспыхнуло то, что он увидел во время испытания. Не картиной — ощущением. Будто кто-то осторожно приоткрыл дверь в комнату, которую он годами запирал изнутри. Там были страх, вина, злость, желание доказать самому себе, что он всё ещё тот же человек, каким был раньше. Были лица. Были воспоминания. Были решения, которые он когда-то считал единственно возможными. И самое страшное заключалось не в том, что он увидел что-то новое. Он увидел то, что всегда было внутри него, но до сих пор умел отводить взгляд.
Он медленно провёл ладонью по лицу. Кожа была холодной.
— Всё ещё здесь, — тихо сказал он сам себе.
Рядом с изголовьем лежал Посох Бича Нежити. Он был прислонён к стене. Хрустальный череп на навершии светился ровно и слабо, будто тоже пережил долгий и тяжёлый путь. Он протянул руку и коснулся древка. По пальцам сразу прошла едва заметная волна тепла. Посох отозвался. Не силой. Скорее, узнаваемым присутствием.
И только тогда он заметил Элекса.
Тот стоял у противоположной стены, неподвижный, как всегда. Чёрная мантия спадала тяжёлыми складками, поверх неё лежал белый плащ, а глубокий капюшон полностью скрывал лицо. Разглядеть под ним хоть что-нибудь было невозможно. Элекс пока не показывал его — и Бран уже давно перестал пытаться увидеть то, что тот не хотел открывать.
Он посмотрел на него несколько секунд.
После всего, что произошло, само присутствие Элекса казалось чем-то удивительно привычным.
— Ты не спал долго, — раздался знакомый голос.
Он медленно выпрямился.
— Я вообще спал?
— Твоё тело — да.
— А я?
Элекс чуть наклонил голову.
— Вот это уже сложнее.
Бран невольно усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Внутри стало тише, — сказал он после короткой паузы. — Но не легче.
Элекс не ответил сразу. Он оттолкнулся плечом от стены и медленно подошёл ближе. Остановился рядом, но не сел. Некоторое время просто смотрел на него.
— Это нормально.
— Нормально?
— После такого — да.
Бран опустил взгляд на свои руки.
— Я думал, что после испытания мне станет яснее. Что я наконец пойму, кто я. Почему я здесь. Что мне делать дальше. — Он замолчал. — А теперь ощущение такое, будто внутри стало больше места.
— Больше места?
— Да. Как будто из меня что-то вынули.
Элекс задумался.
— Не вынули.
— Тогда что?
— Ты перестал этим заполнять пустоту.
Бран медленно поднял глаза.
— Чем?
— Всем, чем мог. Страхом. Оправданиями. Желанием доказать, что ты прав. Желанием доказать, что ты не такой, каким сам себя боишься увидеть. Надеждой. Иногда даже любовью.
Он молчал.
— Ты привык бежать вперёд, — продолжил Элекс. — Потому что пока ты идёшь, сражаешься, принимаешь решения и пытаешься кого-то спасти, тебе некогда остановиться и спросить себя, зачем ты всё это делаешь.
Бран опустил голову.
— А теперь я остановился.
— Да.
— И мне не нравится то, что я слышу.
Элекс снова замолчал. На этот раз надолго.
— Мне тоже не нравилось.
Он поднял взгляд.
— Когда ты отказался от божественности?
Под капюшоном Элекса ничего нельзя было разглядеть, но Бран почувствовал, как изменилось его присутствие. Будто вопрос коснулся места, к которому тот редко позволял приближаться.
— Да.
Несколько мгновений он ничего не говорил.
— Когда я отказался, я думал, что почувствую облегчение.
— Но не почувствовал?
— Нет.
Элекс отвернулся к узкому проёму окна.
— Я почувствовал, что что-то умерло во мне. Не тело. Не душа. Возможность. Я слишком долго жил с мыслью, что однажды стану чем-то большим, чем просто тот, кем был. Что получу ответы. Что смогу исправить то, что не смог исправить раньше. А потом передо мной появился выбор.
Он сделал паузу.
— Я мог стать богом.
В комнате было настолько тихо, что слышно было собственное дыхание.
— И отказался.
— Почему?
— Потому что понял одну вещь. Если я стану богом только для того, чтобы исправить прошлое, я навсегда останусь его пленником.
Бран долго смотрел на него.
— И что ты почувствовал после?
Элекс медленно опустил голову.
— Пустоту.
Ответ прозвучал просто.
— Сначала была боль. Потом злость. Потом сожаление. А потом… ничего. Я просыпался и понимал, что больше не чувствую той силы, которую считал частью себя. Я знал, что мог получить всё это. И сам отказался. Иногда мне казалось, что я совершил величайшую ошибку в своей жизни.
Он ненадолго замолчал.
— Но хуже всего было другое.
— Что?
— Я понял, что никто не придёт и не скажет, что я поступил правильно.
Бран смотрел на него молча.
— Никто не даст тебе медаль за отказ от того, чего ты хотел всю жизнь. Никто не скажет, что твоя жертва была красивой. Иногда ты просто принимаешь решение и остаёшься с ним один на один.
Он опустил взгляд.
— Мне сейчас тоже так кажется.
— Потому что ты только начал понимать.
— Я боюсь, Элекс.
Тот не стал отвечать сразу.
— Чего?
Бран сжал ладони.
— Себя.
Элекс посмотрел на него.
— Вот этого тебе и не нужно стыдиться.
— А если то, что я увидел там, настоящее?
— Оно настоящее.
Он помолчал.
— Но это не значит, что оно всё, чем ты являешься.
Бран медленно выдохнул.
— Я думал, что после испытания найду ответ.
— Ты нашёл вопрос.
— И это должно меня успокоить?
— Нет.
На этот раз он действительно усмехнулся.
— Ты ужасно умеешь успокаивать.
— Я никогда не обещал, что умею.
Они снова замолчали.
Тишина между ними уже не была неловкой. Она стала похожа на ту тишину, которая возникает между людьми, слишком долго шедшими рядом, чтобы им требовались постоянные слова.
Бран посмотрел на посох.
— Что теперь?
Элекс тоже перевёл взгляд на хрустальный череп.
— Не знаю.
Он ожидал другого ответа. Даже после всего разговора где-то внутри надеялся, что Элекс скажет хоть что-нибудь уверенное.
— Ты?
— Я тоже не знаю.
Эти слова прозвучали неожиданно тяжело.
— Впервые за очень долгое время, — добавил Элекс, — я действительно не знаю, что будет дальше.
Бран кивнул.
Он не почувствовал от этого страха.
Наоборот.
Почему-то стало немного легче.
Если даже Элекс не знал ответа, значит, ему не нужно было изображать, будто ответ есть и у него.
За дверью послышались шаги.
Они оба одновременно повернули головы.
Шаги остановились совсем рядом.
Дверь открылась без стука.
На пороге стоял бог.
Он был высок и строен, почти неестественно изящен. Мантия цвета глубокого сумеречного неба струилась вокруг него, будто была соткана не из ткани, а из самого вечернего света. Её оттенок едва заметно менялся при каждом движении, от тёмно-синего до холодного фиолетового. Перламутровая кожа лица отражала мягкий свет странным, почти неземным сиянием. Черты были одновременно молодыми и древними: правильные, спокойные, почти человеческие — но в них ощущалось что-то такое, чего человеческое лицо просто не могло вместить.
Но сильнее всего поражали глаза.
В них не существовало одного чувства. В одном мгновении там можно было увидеть тихую радость, в следующем — глубокое горе, затем ярость, нежность, отчаяние и спокойствие. Эмоции сменяли друг друга настолько быстро, будто в глубине его сознания одновременно жили тысячи разных голосов. Смотреть в эти глаза было почти физически трудно. Казалось, что вместе со своим собственным взглядом ты начинаешь ощущать то, что чувствуют другие.
Бог Эмоций.
Он остановился на пороге и слегка наклонил голову.
— Ты проснулся.
Бран медленно поднялся.
— Да.
Бог посмотрел на него внимательнее.
— Ты стал тише.
Бран нахмурился.
— В каком смысле?
— Раньше твои эмоции сталкивались друг с другом. Теперь они стоят рядом.
Он сделал шаг внутрь.
— Это ненадолго.
Бран посмотрел ему прямо в глаза.
— Почему?
На лице бога появилась едва заметная улыбка.
— Потому что ты живой.
Он говорил мягко, почти мелодично. Но под голосом ощущалась странная сила, от которой хотелось слушать внимательнее, чем следовало бы.
— Не пытайся избавиться от того, что чувствуешь, — продолжил он. — И не пытайся утонуть в этом. И то и другое одинаково опасно.
Бран медленно кивнул.
— Я постараюсь.
Бог некоторое время смотрел на него, а затем слегка наклонил голову.
— Хорошо.
Он отступил в сторону.
— Асура ждёт.
Бран взял посох. Хрустальный череп коротко вспыхнул в его руке.
Элекс шагнул следом.
Когда они проходили мимо бога, тот негромко произнёс:
— Не бойся тишины.
Бран остановился на мгновение.
— Почему?
В бездонных глазах бога на миг мелькнула печаль.
— Потому что иногда только в тишине человек наконец слышит себя.
Бран ничего не ответил.
Он вышел в коридор вместе с Элексом.
За их спинами дверь беззвучно закрылась.
Впереди ждал Асура.
И впервые после испытания Бран не пытался угадать, что произойдёт дальше. Он просто шёл.
Зал Вечности встретил его прежней тишиной, но теперь эта тишина уже не казалась пустой. Она давила не громкостью, а самим присутствием тех, кто находился здесь. Вчерашнее испытание оставило после себя ощущение, будто он всё ещё стоит на границе между двумя состояниями — человеком, которым был, и чем-то иным, чем ему только предстояло стать. Однако сегодня от него не требовалось ничего доказывать. Сегодня решение уже было принято без него. Огромный зал, казавшийся бесконечным, постепенно наполнялся богами. Они занимали свои места один за другим, и каждый приносил с собой собственную атмосферу, словно вместе с ними в пространство входили отдельные законы мира.
Посейдон находился чуть в стороне, наблюдая за происходящим молча. Его присутствие ощущалось спокойнее остальных, но даже в нём сегодня не было привычной расслабленности. Рядом стояли другие боги, каждый со своим выражением лица, со своей тишиной, со своими мыслями, которые невозможно было прочитать. Никто не разговаривал между собой вполголоса. Все понимали, что предстоящее решение не было обычным обсуждением судьбы смертного. Слишком многое уже было связано с тем, кто стоял сейчас перед ними.
В центре зала появился Асура. За его спиной располагались шесть дополнительных рук, неподвижных и величественных, словно ещё одна часть его сущности. Они не выглядели отдельным украшением или атрибутом — скорее, казалось, что сами они являлись продолжением его божественной природы. Две собственные руки он держал спокойно, не совершая лишних движений. Его взгляд скользнул по собравшимся богам, а затем остановился на нём. На несколько мгновений в зале стало настолько тихо, что эта тишина почти обрела вес.
— Мы приняли решение, — произнёс Асура.
Голос разошёлся по залу без необходимости повышать его. Он не был громким, но каждый звук отдавался в пространстве так, словно само помещение подхватывало слова и возвращало их обратно.
Он молча смотрел на Асуру. Внутри снова появилось знакомое напряжение, однако теперь оно было другим. Не страх перед испытанием. Не та боль, которая ещё недавно выворачивала сознание наизнанку. Это было ожидание. Неприятное, тяжёлое ожидание человека, который понимает, что следующие несколько слов способны изменить его жизнь.
— Тебе необходима Кость Древнего Дракона, — продолжил Асура. — Без неё твоя нынешняя сила останется нестабильной. Ты можешь научиться использовать её, но цена каждой ошибки будет возрастать. Чем дальше ты будешь развиваться, тем опаснее станет отсутствие контроля.
Он ненадолго замолчал.
— Кость находится на севере. В Запретных землях. Мы не знаем точного расположения пещеры, но её примерное местонахождение известно.
Внутри у него неприятно холоднуло. Само название — Запретные земли — уже говорило достаточно. Если даже боги не называли точного места, значит, путь туда не был простой прогулкой за очередным источником силы.
— И что я должен сделать? — спросил он.
Асура посмотрел на него прямо.
— Найти её. Добраться до пещеры. Забрать Кость и поглотить её.
Ответ прозвучал настолько просто, что от этого стал только тяжелее.
— А если я не смогу?
Несколько богов никак не отреагировали. Другие лишь едва заметно изменились в лице.
— Тогда сила, которую ты носишь, однажды начнёт управлять тобой, — ответил Асура. — Именно поэтому мы и собрались здесь.
Он сжал пальцы, но тут же разжал их. В голове возникли обрывки ощущений, которые он не хотел вспоминать. Не картины — именно ощущения. Тяжесть собственного тела. Чужие голоса. Боль. Ощущение пустоты внутри. И самое страшное — понимание, что всё это действительно принадлежало ему.
— Значит, выбора нет, — тихо сказал он.
— Выбор есть всегда, — произнёс Бог Эмоций. — Просто иногда каждый из вариантов имеет свою цену.
Он впервые за всё время посмотрел в его сторону внимательнее.
Бог Эмоций сегодня выглядел иначе, чем в тот момент, когда его окружали сферы. Сейчас рядом с ним не было привычного мерцающего множества, которое раньше делало его образ почти невозможным для восприятия. Без них он казался более цельным и одновременно более живым. В его лице не было той отстранённости, которую можно было бы ожидать от существа, способного ощущать и понимать эмоции других. Напротив, его взгляд был спокойным, но слишком внимательным. Казалось, он замечал каждое изменение выражения лица, каждое движение пальцев, каждый момент, когда человек перед ним хотел что-то сказать, но передумывал.
Он слегка наклонил голову.
— Ты боишься?
Несколько секунд он молчал.
— Да.
Ответ оказался проще, чем он ожидал.
Бог Эмоций едва заметно улыбнулся.
— Хорошо.
Он нахмурился.
— Хорошо?
— Страх не делает тебя слабым. Он сообщает тебе, что ты понимаешь цену происходящего. Хуже было бы, если бы ты перестал его чувствовать.
— А если страх однажды станет сильнее меня?
Бог Эмоций посмотрел на него ещё несколько секунд, после чего ответил:
— Тогда тебе придётся научиться быть сильнее не страха, а себя самого.
Эта фраза повисла в воздухе. В ней не было красивого обещания, что всё обязательно закончится хорошо. Не было уверенности, что путь окажется лёгким. Только простая мысль, от которой становилось почему-то тяжелее.
Асура продолжил:
— Но Кость Древнего Дракона — не единственная причина, по которой мы приняли решение.
Он сделал короткую паузу.
— Разрешены три воскрешения.
По залу прошёл едва уловимый перелом. Никто не заговорил, но напряжение изменилось мгновенно.
Он застыл.
Три.
Слово оказалось почти физическим. Он не сразу понял его значение. Воскресить. Вернуть человека из смерти. То, что ещё недавно казалось невозможным даже представить, теперь произносилось здесь как решение, принятое на совете.
Асура поднял одну из собственных рук, останавливая возможные вопросы.
— Первым должен быть возвращён Элекс.
Тот не произнёс ни слова.
Несколько мгновений его лицо оставалось совершенно неподвижным, однако затем пальцы едва заметно сжались.
— Он необходим в будущей войне против Кхтона, — продолжил Асура. — Его знания, опыт и способности слишком важны, чтобы оставить его по ту сторону смерти.
Взгляд постепенно переместился к Элексу.
Тот стоял неподвижно.
Впервые за всё время казалось, что решение, которое остальные воспринимали как стратегическое, для него самого было чем-то совершенно другим.
— Два оставшихся человека, — сказал Асура, — будут выбраны тобой.
Он не ответил сразу.
Перед глазами словно возникли лица. Не конкретные образы, а сама мысль о них. Люди, которых больше нет. Те, чьи голоса остались только в памяти. Те, кого можно было потерять настолько давно, что он уже научился жить с этой пустотой.
— Я могу выбрать кого угодно? — спросил он.
— В пределах того, что позволит Печать, — ответил Асура. — Но решение будет твоим.
Ракшаса всё это время молчала. Она стояла чуть в стороне, и четыре косы за её спиной медленно покачивались от едва заметного движения воздуха. Огромная коса в её руках оставалась неподвижной. Её взгляд был холодным и тяжёлым.
— Не стоит воспринимать это как подарок, — резко произнесла она. — Смерть не любит, когда её обманывают.
Он посмотрел на неё.
— Я и не собирался.
— Посмотрим.
Её пальцы внезапно сильнее сжали рукоять огромной косы. Лезвие тихо звякнуло, почти неслышно для большинства присутствующих. Ракшаса тут же разжала пальцы, словно сама себя одёрнула. На её лице ничего не изменилось, но короткое движение не осталось незамеченным.
Она отвернулась.
Богиня Ангелов всё это время почти не смотрела в его сторону. Её внимание будто постоянно ускользало куда-то за пределы происходящего. Несколько раз её взгляд уходил в пустоту рядом с собой — туда, где когда-то мог стоять Аратор. Каждый раз она будто замечала собственное движение и возвращала взгляд обратно. Пальцы на рукояти меча сжались настолько сильно, что побелели костяшки. Через несколько секунд она медленно расслабила руку.
Никто ничего не сказал.
Некоторые раны не нуждались в словах.
Асура продолжил:
— Во время каждого воскрешения мы будем удерживать Печать всеми доступными силами. Если она треснет сильнее, последствия будут непредсказуемыми.
— Значит, риск есть, — сказал он.
— Огромный, — ответил Бог Смерти.
Его голос был спокойным, почти безэмоциональным, но именно это спокойствие делало слова особенно тяжёлыми.
— Тогда почему вы вообще разрешили это? — спросил он.
На некоторое время никто не отвечал.
Асура посмотрел на остальных богов, после чего вновь перевёл взгляд на него.
— Потому что грядёт война, в которой смерть одного человека уже не будет казаться большой ценой. Мы предпочитаем не ждать, пока цена станет ещё выше.
Он опустил взгляд.
Слова не приносили облегчения.
Три воскрешения.
Кость Древнего Дракона.
Кхтон.
Сила, которую он ещё не умел контролировать.
Всё это постепенно складывалось в единую картину, от которой становилось не по себе.
— Есть ещё одно решение, — сказал Асура.
Он поднял голову.
— Элекс обучит тебя полноценной работе с посохом.
Теперь взглядов стало больше.
Асура продолжил:
— Именно через него возможно относительно безопасное проведение воскрешения. Сам по себе посох не является просто оружием. Он способен проводить силу между мирами, удерживать её и направлять туда, куда обычный человек не смог бы даже прикоснуться.
Он посмотрел на посох.
Тот стоял рядом, неподвижный, почти безмолвный. Но теперь его прежний образ изменился. Раньше он видел в нём инструмент. Возможно, оружие. Теперь становилось понятно, что это нечто гораздо большее.
— Я должен научиться пользоваться им до того, как выбирать остальных?
— Ты должен научиться пользоваться им до того, как попытаешься кого-либо вернуть, — ответил Асура.
Элекс наконец заговорил:
— Значит, придётся учиться.
Он повернул голову.
— Ты уверен?
Элекс посмотрел на него.
— Нет.
Ответ заставил его едва заметно улыбнуться.
— Хоть что-то осталось прежним.
Впервые за всё собрание в воздухе возникло почти человеческое напряжение, лишённое величественной тяжести богов.
Элекс продолжил:
— Я не обещаю, что будет легко. И не обещаю, что ты быстро научишься. Но если через посох действительно можно сделать то, о чём они говорят, я научу тебя всему, что знаю.
Он кивнул.
Асура сделал шаг вперёд.
— Тогда решение принято.
Руки Асуры медленно пришли в движение. Шесть дополнительных рук раскрылись за спиной, а две собственные оставались опущенными. Величественный силуэт божества на мгновение словно заслонил собой пространство вокруг.
— Ты отправишься на север, — произнёс он. — Обучение посоху можешь начать по дороге или по прибытию, но важно, чтобы ты научился им пользоваться. Воскресил хотя бы Элекса. Он действительно нужен будет нам.
Его взгляд задержался на нём ещё на несколько секунд.
— И запомни одну вещь. Кость Древнего Дракона даст тебе возможность выдержать то, что сейчас разрывает тебя изнутри. Но она не решит твоих проблем. Силу можно получить. Контроль придётся заслужить.
Он молча кивнул. Зал снова погрузился в тишину. Теперь решение было принято. А значит, оставалось только идти дальше.
Асура поднял руку, и пространство перед ним дрогнуло. Не воздух — именно пространство. На мгновение Брану показалось, что перед глазами возникла прозрачная стена, которой здесь прежде не было, а затем по ней побежала первая тонкая трещина. Она была почти невидимой, похожей на линию, оставленную ногтем на поверхности тонкого льда. За ней появилась вторая, третья, четвёртая. Они расходились в разные стороны, пересекались, ломали друг друга и постепенно покрывали невидимую поверхность целой сетью изломов. Никакого сияния не было. Только ощущение, что сам мир перед ними начал разрушаться, будто оказался слишком хрупким для того, что собиралось пройти сквозь него.
Первым пришёл звук. Тихий, почти незаметный, он напоминал треск древнего льда, который ломается под огромным весом. Но под этим хрустом постепенно возник другой звук — низкий, глухой, утробный гул. Он не столько слышался ушами, сколько ощущался внутри грудной клетки. От него неприятно сжалось сердце. Казалось, где-то далеко под самой тканью мира просыпалось нечто огромное, для чего понятия расстояния и времени никогда не существовало.
Трещины вспыхнули багрово-золотым светом. Не пламенем и не молниями — скорее прожилками раскалённого металла, которые проступили внутри разломанной реальности. Они двигались по невидимой поверхности, словно в глубине мира текла чужая кровь. Свет становился всё ярче, а пространство между трещинами темнело, пока наконец не стало почти чёрным.
А потом разлом раскрылся.
Он не распахнулся плавно. Пространство перед ними словно разорвало изнутри. Чёрная глубина резко расползлась в стороны, багрово-золотые прожилки вспыхнули ослепительно ярко, а гул превратился в короткий удар, от которого воздух вокруг задрожал. На мгновение Бран увидел по ту сторону разлома не место и не дорогу, а нечто такое, чему человеческий разум отказывался давать определение.
Он сделал шаг.
И перестал понимать, где находится.
Переход оказался совсем не похож на обычное движение из одного места в другое. Не было ощущения скорости, не было привычного чувства падения или полёта. Казалось, что его тело осталось где-то между двумя точками мира, а сознание протащили через пространство, которое вообще не предназначалось для человеческого взгляда.
Он попытался вдохнуть.
Воздуха не было.
Попытался закрыть глаза.
Это оказалось бесполезно.
Перед ним уже не существовало привычного пространства. Вокруг простиралась бесконечная тьма, но тьма эта не была пустой. В ней что-то двигалось. Огромные очертания появлялись далеко впереди, затем исчезали, словно их никогда не существовало. Некоторые были похожи на тела, но слишком большие, чтобы принадлежать чему-либо живому. Другие напоминали геометрические фигуры, однако их грани изгибались там, где изгибаться не могли. Были и такие, которые невозможно было описать даже сравнением.
Он увидел множество глаз.
Не лица с глазами — именно глаза.
Они возникали в темноте и открывались один за другим, некоторые размером с горы, другие — крошечные, но от этого почему-то ещё более страшные. Они не смотрели на него. По крайней мере, сначала. Они словно смотрели сквозь него, не замечая его существования, потому что для существ, которым принадлежали эти глаза, один человек, одна душа и даже целый мир могли быть не более значимы, чем пылинка в луче света.
Где-то далеко прошёл силуэт, напоминающий человека с бесконечно длинными руками. Его голова была запрокинута назад, но вместо лица там находилась гладкая поверхность, испещрённая тонкими трещинами. Из трещин вытекал тусклый свет. Ещё дальше проплыло нечто, похожее на гигантскую тушу, вокруг которой вращались кольца, но кольца эти не окружали её — они проходили сквозь неё, будто тело существа находилось сразу в нескольких местах.
Он хотел отвернуться. Не смог. Его взгляд словно удерживали.
В какой-то момент ему показалось, что одна из этих сущностей повернула голову. И посмотрела прямо на него. Мир внутри него замер.
У него не было глаз, но Бран почувствовал взгляд. Не человеческий. Не божественный. В нём не было ни любопытства, ни злобы, ни интереса. Только бесконечная, холодная осведомлённость. Словно это существо знало о нём всё — не только то, кем он был сейчас, но и все возможные варианты того, кем он мог стать.
А затем оно отвернулось. И это оказалось страшнее, чем если бы оно напало. Потому что он понял: оно заметило его и сочло недостойным внимания.
Где-то вокруг прошёл звук, похожий на шёпот тысяч голосов, говорящих одновременно на языках, которых никогда не существовало. Он не слышал отдельных слов, но смысл некоторых из них каким-то образом проникал в сознание. Не фразами, а ощущениями. Рождение. Смерть. Пустота. Память. Время. Забвение.
А потом он услышал собственное имя.
Не один голос.
Тысячи.
— Бран.
Он резко вздрогнул.
— Бран...
На этот раз имя произнесли так близко, будто говорили прямо внутри его черепа.
Он обернулся.
Никого.
Только тьма.
И тогда понял, что голос принадлежал не этим существам.
— Элекс?
Ответ пришёл почти сразу.
— Я здесь.
Голос звучал иначе, чем обычно.
— Что это?
Несколько секунд Элекс молчал.
— Не смотри.
— Я уже посмотрел.
— Тогда больше не смотри.
Он попытался опустить взгляд, но перед глазами всё ещё продолжали возникать образы. Чем сильнее он старался не смотреть, тем больше замечал. Огромные тени, проходящие между слоями реальности. Существа, которые выглядели так, словно были вырезаны из самой темноты. Светящиеся структуры, вращавшиеся вокруг невидимых центров. Целые миры, казалось, висели где-то вдали, как капли воды на паутине.
И вдруг он понял кое-что ещё. Некоторые из этих миров были мёртвыми. Он не знал, откуда это понимание пришло, но знал точно. Они существовали. Когда-то. А теперь внутри них ничего не было. Ни жизни. Ни богов. Ни душ. Только пустота.
Бран почувствовал, как внутри поднимается паника.
— Элекс...
— Я здесь.
— Я не хочу больше это видеть.
— Тогда держись за мой голос.
Он закрыл глаза. На этот раз получилось. Тьма исчезла. Остался только голос.
— Дыши.
Он сделал вдох.
— Ещё.
Второй.
— Не думай о том, что видел.
Третий.
Постепенно ощущение чужого присутствия стало слабеть. Гул растворился. Голоса стихли. Даже ощущение собственного тела вернулось.
А затем переход закончился.
В ту же секунду Элекс замолчал.
Бран почувствовал, как что-то меняется внутри него. Словно присутствие рядом, которое до этого было настолько привычным, что он уже перестал замечать его вес, внезапно исчезло из окружающего пространства.
— Элекс?
Ответа не было.
Он снова позвал:
— Элекс?
Только после третьей попытки услышал знакомый голос. Но теперь он звучал не рядом. Он звучал внутри.
— Я здесь.
Бран открыл глаза.
Перед ним был огромный тронный зал.
Переход завершился так резко, что он едва не потерял равновесие. Каменные плиты под ногами оказались настолько реальными после того пространства, через которое он только что прошёл, что первое мгновение он просто стоял и пытался осознать, что снова находится в материальном мире.
Высокий потолок уходил вверх, теряясь среди колонн. Между ними горели факелы и светильники, их огонь отражался от отполированного камня. По стенам тянулись гербы и знамёна империи. Воздух пах воском, металлом, камнем и человеческим потом.
И людей здесь было много.
Очень много.
Первой реакцией зала стала тишина.
Не та тишина, которую он уже успел узнать в Зале Вечности. Здесь она была человеческой. Резкой. Испуганной.
Кто-то вскрикнул.
Кто-то отступил.
Один из аристократов побледнел так сильно, что на мгновение показалось, будто из него вытекла вся кровь. Несколько воинов одновременно положили руки на рукояти оружия. Один из генералов сделал шаг вперёд, закрывая собой ближайших придворных.
А затем произошло то, чего он совершенно не ожидал.
Несколько человек опустились на колени. Не перед ним. От неожиданности. Кто-то просто потерял способность держать ноги.
— Что за...
— Откуда он взялся?!
— Охрана!
— Не двигаться!
— Бран?!
Последнее слово прозвучало совсем иначе.
Он повернул голову.
У дальней стороны зала стояли те, кого он знал.
Дугу Бо.
Флендер.
Юй Сяоган.
Их лица изменились настолько сильно, что он едва узнал их.
Флендер первым сделал шаг вперёд.
— Бран...
В его голосе не было привычной насмешки.Только потрясение.
Юй Сяоган смотрел на него так, будто пытался убедиться, что перед ним действительно живой человек, а не видение.
Дугу Бо молчал. Его взгляд стал тяжёлым, цепким. Старый мастер внимательно осматривал его с головы до ног, словно искал признаки того, что это действительно он.
Рядом находились Шэнь Вэй и Вэй Чжун.
Оба выглядели так, будто увидели призрака.
— Где ты был? — наконец вырвалось у Флендера.
Бран открыл рот, но не успел ответить.
Император поднялся со своего трона.
Движение было спокойным, однако одного этого оказалось достаточно, чтобы постепенно остановить хаос. Охрана замерла. Генералы прекратили движение. Даже самые испуганные придворные начали молчать.
Император посмотрел прямо на него.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
— Оружие убрать, — сказал он.
— Ваше величество...
— Я сказал — убрать.
Воины подчинились.
Металл один за другим вернулся в ножны.
Император спустился с возвышения на несколько шагов.
— Бран... Это и вправду ты...?
Он кивнул.
— Да.
По залу прошёл новый шёпот.
— Где ты был? — спросил император.
Бран посмотрел на знакомые лица. На людей, которые искали его. На тех, кто уже, вероятно, успел представить самое худшее.
— У богов.
Эти два слова вызвали новую волну напряжения.
Дугу Бо резко поднял взгляд.
Флендер выдохнул сквозь зубы.
Юй Сяоган сделал шаг вперёд.
— Что?
Бран медленно оглядел зал.
— Я был в Зале Вечности.
Теперь молчание стало абсолютным.
— Что с тобой произошло? — спросил Юй Сяоган.
Он не ответил сразу.
После всего увиденного в переходе этот зал казался почти невозможным местом. Слишком обычным. Слишком человеческим. Здесь люди боялись друг за друга, держались за оружие, переглядывались, пытались понять происходящее. Здесь была жизнь.
И именно это сейчас казалось ему самым странным.
— Боги приняли решение, — сказал он наконец.
Император не перебил.
— Печать нестабильна. Угроза Кхтона никуда не исчезла. Чтобы я мог контролировать силу, мне нужна Кость Древнего Дракона.
Дугу Бо нахмурился.
— Где она?
— На севере. В Запретных землях. Боги знают примерное местонахождение пещеры, но точного места нет.
Флендер посмотрел на Юй Сяогана.
Тот едва заметно покачал головой.
Слишком много неизвестных.
Слишком мало времени.
— И что ещё сказали боги? — спросил император.
Бран на несколько секунд замолчал.
— Разрешены три воскрешения.
На этот раз никто не прошептал. Никто не пошевелился. Даже огонь факелов будто стал тише.
Император медленно произнёс:
— Три?
— Да.
— Кто будет возвращён?
— Первым — Элекс. Двух остальных выберу я.
Дугу Бо нахмурился.
— А цена?
Он посмотрел на старого мастера.
— Печать.
Несколько секунд Дугу Бо ничего не говорил.
— Боги будут удерживать её во время каждого воскрешения, — продолжил он. — Если она треснет сильнее, последствия могут быть непредсказуемыми.
Император медленно сел обратно на трон.
Он провёл рукой по лицу, словно пытался привести мысли в порядок.
— Значит, ты вернулся не просто потому, что они решили тебя отпустить.
— Нет.
— Тебя отправили обратно.
— Да.
Император посмотрел на него долго и внимательно.
— И что теперь?
Бран впервые за всё время позволил себе выдохнуть.
Он посмотрел на знакомый зал, на лица учителей, генералов и людей, которые ещё несколько минут назад были уверены, что больше его не увидят.
— Теперь мне нужно подготовиться.
Его взгляд скользнул к Элексу — вернее, к тому месту внутри себя, где теперь находился только его голос.
— А потом отправиться на север.
Флендер шагнул ближе.
— Сейчас ты никуда не пойдёшь.
Бран посмотрел на него.
— Я только что появился из разлома посреди императорского дворца, пропал неизвестно куда, вернулся с вестями от богов и собираюсь отправиться в Запретные земли за костью древнего дракона. А вы действительно думаете, что сейчас самое время говорить мне о том, куда мне нельзя идти?
Флендер несколько секунд смотрел на него.
А потом впервые за всё это время едва заметно усмехнулся.
— Да.
Бран тоже улыбнулся. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы напряжение в зале впервые начало отпускать. Однако Дугу Бо не улыбался. Юй Сяоган тоже.
И император продолжал смотреть на него с той тяжестью, которую невозможно было спрятать за спокойствием. Потому что все они понимали одно. Человек, которого они искали, вернулся. Но вместе с ним вернулось нечто гораздо большее. И теперь этот мир должен был решить, что делать с тем, кто побывал там, куда обычному человеку смотреть не позволено.
Затем император произнес всего одну фразу. Он объявил громко, чтобы слышали все присутствующие: — Созывайте всех. Начнем совет.
Тронный зал наполнялся медленно, будто само пространство сопротивлялось тому, что должно было здесь произойти. Двери открывались одна за другой, пропуская внутрь людей, которых обычно разделяли не только титулы, но и целые миры. Высшие генералы входили в парадных доспехах, министры — в тяжёлых церемониальных одеждах, придворные и представители старой аристократии занимали места ближе к стенам. За ними прибывали главы школ, мастера кланов и те, кто ещё недавно считал собственные территории неприкосновенными. Теперь же многие из них стояли здесь под защитой империи, потому что их земли уже коснулись культисты Кхтона. Одни пришли с учениками, другие — с ранеными, третьи успели вывести лишь горстку людей. На лицах многих застыла усталость, которую не скрывали даже дорогие одежды. В зале пахло воском, металлом, старым камнем и человеческим напряжением. Факелы вдоль стен горели ровно, но казалось, будто их пламя стало меньше. Слишком много людей сегодня думали об одном и том же — что будет, если враг действительно придёт сюда.
Бран стоял неподалёку от ступеней трона, опираясь на посох. После Зала Вечности обычный мир казался ему почти ненастоящим. Здесь камень был просто камнем. Воздух не давил на сознание. За стенами не существовало бесконечных пространств, где человеческий разум терялся среди древних сил. Здесь были люди. Они дышали, переглядывались, шептались, боялись и пытались скрыть страх за титулами, оружием и громкими голосами. И именно это было странно. В Зале Вечности он видел тех, кого человеческий язык едва позволял назвать богами. Здесь же ему снова приходилось иметь дело с обычной человеческой природой. Кто-то хотел защитить его. Кто-то хотел контролировать. Кто-то уже наверняка думал, как использовать его силу. А кто-то, возможно, просто хотел, чтобы он исчез.
Первым Бран заметил учителей Шрека. Флендер вошёл вместе с остальными и почти сразу нашёл его взглядом. На лице директора промелькнуло облегчение, но оно исчезло так быстро, что его можно было принять за игру света. Юй Сяоган держался чуть позади, молчаливый и сосредоточенный. Чжао Уцзи выглядел так, будто последние несколько часов провёл в ярости и только сейчас получил возможность выпустить её наружу. Лю Эрлун несколько секунд просто смотрела на Брана, словно убеждалась, что перед ней действительно он, а не очередная надежда, которая сейчас исчезнет. Шао Синь заметно постарел за последние дни. Даже его привычная мягкость не могла скрыть усталость. Цинь Мин поправила очки и тихо выдохнула, когда убедилась, что с ним всё действительно в порядке.
Они искали его. Все они искали его. И теперь, когда он наконец стоял перед ними, радость встречи почти сразу оказалась погребена под новыми вопросами.
Следом вошли представители школ, которые пришли под щит империи. Некоторые из них ещё недавно соперничали друг с другом за влияние, территории и учеников. Теперь они стояли в одном зале и понимали, что старые распри стали почти бессмысленными. Культисты Кхтона уже коснулись их мира. Несколько школ потеряли целые отделения. Где-то были сожжены библиотеки, где-то исчезли наставники, а где-то ученики просто не вернулись после очередного нападения. Те, кто смог вывести людей, привели их сюда.
Глава одной из северных школ вошёл, опираясь на трость. Его левая рука была перевязана до локтя. За ним шли трое старших учеников, и один из них нёс свёрнутый знамя школы вместо знамени, которое осталось в разрушенной крепости. Глава другой академии привёл с собой почти сорок человек, хотя когда-то его школа насчитывала несколько сотен. Они не разговаривали громко. После пережитого им было уже не до гордости.
Затем появилась Школа Семи Сокровищ.
Нин Фэнчжи шёл спокойно, сохраняя привычную безупречную осанку. Рядом находились Чэнь Синь и Гу Жун. За ними — несколько представителей школы. Нин Фэнчжи не стал сразу направляться к своему месту. Его взгляд задержался на Бране.
— Ты действительно вернулся, — тихо произнёс он.
Бран кивнул.
— Да.
Нин Фэнчжи несколько секунд смотрел на него, после чего едва заметно выдохнул.
— Хорошо.
Гу Жун нахмурился.
— Это всё, что ты хочешь сказать?
Нин Фэнчжи повернул голову.
— Нет. Но всё остальное лучше сказать тогда, когда соберутся остальные.
Чэнь Синь посмотрел на Брана внимательнее.
— Ты изменился.
Бран ничего не ответил.
— Не внешне, — уточнил Доуло Меча. — Взглядом.
Гу Жун тихо хмыкнул.
— После того, куда он попал, было бы странно вернуться прежним.
Они заняли свои места.
Через несколько минут двери закрылись.
Император поднялся.
Шум постепенно умер. Один за другим люди замолчали, пока в огромном помещении не остались лишь потрескивание факелов и редкий скрип кожаных ремней.
Император медленно оглядел собравшихся.
— Вы все знаете, зачем были приглашены сюда, — произнёс он. — Но далеко не все знают, что произошло за пределами нашего мира.
Его взгляд остановился на Бране.
— Он расскажет.
Бран почувствовал, как десятки глаз одновременно повернулись к нему.
Он сжал пальцы на посохе.
— Боги подтвердили, что Печать трескается, — произнёс он. — Кхтон готовится к возвращению. Если ничего не изменить, удержать его будет всё труднее.
По залу прошёл едва слышный ропот.
— Мне нужна Кость Древнего Дракона. Боги считают, что она поможет стабилизировать мою силу и не даст ей разрушить меня изнутри.
Один из генералов поднял голову.
— Где она?
— На севере. В запретных землях. Точное место неизвестно.
— А три воскрешения?
Бран посмотрел на него.
— Разрешены.
По залу прошёл уже более заметный шум.
— Три?..
— Бог смерти действительно согласился?
— Три человеческие жизни?..
Император поднял руку.
— Тишина.
Бран продолжил:
— Первым должен быть воскрешён Элекс. Двое других — на моё усмотрение.
Некоторое время никто не говорил.
Затем один из министров медленно поднялся со своего места.
— Ваше Величество, — произнёс он, — прежде чем мы начнём обсуждать поход за этой костью, я хотел бы задать один вопрос. Кто гарантирует, что после получения силы этот человек останется нашим союзником?
Флендер резко повернул голову.
— Следи за словами.
Министр не отступил.
— Я говорю о безопасности империи.
— Нет, — вмешался Дугу Бо. — Ты говоришь о том, как посадить человека на цепь, пока он ещё стоит рядом с тобой.
Несколько генералов недовольно зашевелились.
— И что в этом плохого? — спросил седой военачальник. — Мы имеем дело с силой, которую сами не понимаем.
Дугу Бо сделал шаг вперёд.
— Тогда начни понимать.
— Не учи меня воевать, Дугу Бо.
— А я и не учу. Я спрашиваю, что ты собираешься делать, когда Кхтон придёт сюда.
Генерал замолчал.
Дугу Бо оскалился.
— Поставишь против него армию? Прекрасно. Поставишь тысячу солдат? Две? Десять тысяч? А когда они умрут, что дальше?
Он медленно обвёл зал взглядом.
— Вы хотите контролировать Брана, потому что боитесь его силы. Я тоже её боюсь. Но я хотя бы достаточно честен, чтобы признать это. И я видел, что происходит, когда эта сила сталкивается с врагом. Если Кхтон действительно настолько опасен, как говорят боги, нам сейчас нужен не пленник. Нам нужен человек, способный с ним сражаться.
— А если он станет опаснее Кхтона? — выкрикнул кто-то из придворных.
Флендер ответил прежде Дугу Бо.
— Тогда будем решать проблему, когда она появится.
— Очень удобный ответ!
— Зато честный, — жёстко сказал Флендер. — В отличие от ваших предложений продать собственного союзника ради нескольких дней отсрочки.
В зале стало тихо.
Некоторые лица изменились.
Бран впервые заметил, как несколько аристократов переглянулись.
Один из них заговорил осторожно:
— Никто не предлагает продавать его.
Флендер усмехнулся.
— Нет? Тогда как называется предложение передать Брана другой стороне в обмен на перемирие?
Взгляд аристократа дрогнул.
— Это всего лишь один из возможных вариантов.
— Именно, — сказал Флендер. — И уже сам факт, что вы рассматриваете его как вариант, многое о вас говорит.
По залу прошёл ропот. Император не вмешивался. Он слушал. И Бран видел, насколько тяжело ему это даётся. Император боялся его. Но ещё сильнее он боялся Кхтона. Это было видно по тому, как он сжимал пальцы на подлокотнике трона.
Нин Фэнчжи наконец поднялся.
— Позвольте.
Шум постепенно стих.
— Я понимаю опасения тех, кто требует контроля, — сказал он. — И не собираюсь делать вид, будто они беспочвенны. Мы не знаем пределов силы Брана. Более того, часть присутствующих видела последствия её проявления. Было бы глупо это забывать.
Он сделал паузу.
— Но есть разница между контролем и управлением страхом. Если сейчас мы посадим его под стражу, чего добьёмся?
Один из генералов ответил:
— Безопасности.
Нин Фэнчжи покачал головой.
— Нет. Иллюзии безопасности.
Он посмотрел на него.
— Кость Древнего Дракона нужна именно для того, чтобы стабилизировать силу. Если мы сначала лишим Брана свободы действий, а затем не позволим ему получить то, что должно помочь ему контролировать себя, то сами создадим ситуацию, которой боимся.
Гу Жун усмехнулся.
— Наконец-то кто-то говорит разумные вещи.
Чэнь Синь тихо добавил:
— И есть ещё один вопрос. Если Кхтон уже действует через культистов, сколько времени мы действительно имеем?
Несколько представителей школ переглянулись.
Глава северной академии медленно поднялся.
— Месяц назад мы думали, что у нас есть годы.
Он положил ладонь на край стола.
— Теперь у нас нет даже уверенности, что у нас есть месяцы.
Другой мастер кивнул.
— Моя школа потеряла треть учеников за две недели.
Третий добавил:
— У нас исчезли три старших наставника.
— У нас сожгли архив.
— У нас ночью открылась дверь в святилище, которое было запечатано двести лет.
Каждое новое слово делало зал тяжелее. Теперь уже невозможно было говорить только о Бране. Кхтон становился реальностью. Не легендой. Не угрозой из пророчеств. Он уже пришёл. Пока ещё не лично, но его тень уже лежала на школах, городах и людях.
Именно тогда рядом с Браном появился Лин Фэн. Он подошёл спокойно, без резких движений, и остановился на расстоянии вытянутой руки. Ничего не спросил. Просто встал рядом.
Бран покосился на него.
— Что вы делаете?
Лин Фэн даже не повернул головы.
— Стою.
— Я заметил.
— Тогда всё хорошо.
Несмотря на напряжение, Бран едва заметно усмехнулся.
Лин Фэн посмотрел на собравшихся.
— Я знаю этого ученика не так давно. Я согласился обучать и помогать ему. Он не святой. Не идеальный человек. И уж точно не безопасный. Но я видел, как он возвращался после тренировок, когда не мог поднять руку. Видел, как продолжал заниматься, когда другие уже остановились. Видел, как он ошибался и признавал ошибки.
Он сделал шаг вперёд.
— Поэтому прежде чем кто-нибудь здесь решит назвать его оружием, я хочу напомнить: оружие не спрашивает, правильно ли оно поступает. Человек спрашивает.
Несколько генералов замолчали.
Лин Фэн продолжил:
— И если кто-то собирается подойти к нему с целью заковать его в цепи, сначала придётся пройти через меня.
Дугу Бо повернул голову и усмехнулся.
— Неплохое начало.
Флендер хмыкнул.
— Вот теперь я узнаю старого Лин Фэна.
Но напряжение никуда не исчезло. Оно лишь изменило форму. Теперь люди говорили осторожнее. Гораздо осторожнее.
Один министр поднялся и произнёс:
— Хорошо. Допустим, мы согласимся на поход за Костью. Что дальше?
Никто не ответил сразу.
Он продолжил:
— Если Бран получит силу, которую невозможно будет контролировать, кто отвечает за последствия?
— Я, — сказал Бран.
Все взгляды повернулись к нему. Он говорил спокойно.
— Если я потеряю контроль, ответственность будет на мне.
Министр усмехнулся.
— И этого достаточно?
— Нет.
Ответ заставил его замолчать.
Бран сжал посох.
— Поэтому мне и нужна Кость.
В его сознании раздался голос Лонг Чэня.
— Хорошо.
Бран едва заметно напрягся.
Голос прозвучал глубже, чем обычно.
— Я наконец могу говорить с тобой нормально.
Хельг появился следом.
— И я.
Бран на мгновение прикрыл глаза.
— Вы были со мной всё это время?
— Да, — ответил Лонг Чэнь. — Но в Зале Вечности нас заглушило. Мы слышали происходящее. Видели то, что видел ты. Но не могли пробиться к тебе.
Хельг тихо добавил:
— Будто кто-то положил руку прямо на горло. Мы знали, что ты один, но ничего не могли сделать.
— Теперь сможете?
— Пока да, — ответил Лонг Чэнь. — И я советую тебе слушать внимательно. Здесь опаснее, чем кажется.
Хельг вздохнул.
— Здесь хотя бы все враги выглядят как люди.
Бран едва заметно опустил взгляд.
Лонг Чэнь продолжил:
— Смотри на тех, кто молчит. Иногда они опаснее тех, кто кричит.
Бран поднял глаза. И действительно начал смотреть. Не на говорящих. На молчащих.
Один министр что-то тихо обсуждал с военачальником. Двое аристократов переглянулись, когда прозвучало слово «воскрешение». Представитель одной из школ держался отдельно и почти не вмешивался. А ещё несколько человек явно уже формировали собственные союзы.
Бран понял простую вещь. Совет только начинался. И далеко не все пришли сюда ради победы над Кхтоном. Кто-то пришёл за властью. Кто-то — за защитой. Кто-то — за Браном. А кто-то уже думал, что сможет получить после его смерти.
Император наконец поднялся со своего трона.
— Достаточно.
Голос был негромким.
Но зал замолчал.
— Мы можем спорить до ночи. Можем обвинять друг друга в трусости, предательстве и безрассудстве. Можем обсуждать, насколько опасен Бран.
Он посмотрел прямо на него.
— Но есть одна вещь, которую никто здесь не сможет изменить.
Император перевёл взгляд на присутствующих.
— Кхтон существует.
Тишина.
— И он придёт.
Он медленно сжал кулак.
— Поэтому я не позволю нам тратить время на вопрос, который можно решить позже.
Несколько генералов нахмурились.
— Сначала Кость Древнего Дракона, — продолжил император. — Сначала мы должны дать Брану возможность научиться контролировать собственную силу. После этого решим, что делать дальше.
Один из аристократов поднялся.
— Ваше Величество…
— Нет, — остановил его император. — Решение принято.
Он посмотрел на Дугу Бо.
— Подготовить людей.
Затем на Нин Фэнчжи.
— Школы должны быть приведены в состояние полной боевой готовности.
Нин Фэнчжи кивнул.
— Будет исполнено.
— Флендер.
— Да, Ваше Величество.
— Шрек тоже готовится.
Флендер коротко склонил голову.
— Понял.
Император снова посмотрел на Брана.
— А ты отправишься за Костью.
Бран кивнул.
— Да.
В зале ещё оставались люди, которые были недовольны. Он видел это по их лицам. Некоторые уже понимали, что проиграли первый раунд. Другие просто отложили спор. Но никто не считал вопрос закрытым. И это было самое опасное. Потому что политические решения редко заканчиваются тогда, когда объявляется официальное решение. Иногда именно тогда они только начинаются.
Лин Фэн остался рядом с Браном.
Дугу Бо отошёл от центра зала, но продолжал следить за каждым, кто смотрел в их сторону слишком долго.
Флендер тихо разговаривал с Юй Сяоганом.
Нин Фэнчжи обсуждал что-то с Чэнь Синем и Гу Жуном.
Генералы собирались небольшими группами.
Министры шептались.
Аристократы уже обменивались взглядами.
И где-то среди них наверняка уже рождались планы, о которых император пока ничего не знал.
Бран стоял посреди этого человеческого моря и вдруг понял, что возвращение из Зала Вечности не означало возвращение домой.
Он просто оказался в другом месте войны.
Здесь не было богов.
Здесь не было разломов.
Не было древних существ, способных смотреть на мир сквозь саму ткань реальности.
Здесь были люди.
А люди умели причинять друг другу боль не хуже богов.
Он крепче сжал посох.
Где-то глубоко внутри снова прозвучал голос Лонг Чэня:
— Теперь начинается самое сложное.
Хельг ответил ему:
— Ты про поход?
— Нет.
Короткая пауза.
— Про людей.
Решение о дальнейших действиях ещё не успело окончательно улечься в сознании собравшихся, когда напряжение в тронном зале начало понемногу меняться. Прежняя буря споров не исчезла бесследно: она оставила после себя настороженные взгляды, недосказанные угрозы и множество вопросов, на которые никто не хотел отвечать вслух. Одни придворные уже обменивались короткими замечаниями, обсуждая услышанное, другие продолжали наблюдать за Браном, словно ожидали, что он внезапно изменится у них на глазах. Генералы переговаривались вполголоса, прикидывая, сколько времени потребуется для подготовки отрядов, а несколько министров поспешили к выходу, явно намереваясь первыми донести решения совета до своих людей. Однако большинство не торопилось расходиться. Все понимали: пока Флендер не определит, кто отправится за Костью Древнего Дракона, а кто займётся подготовкой к дальнейшим действиям, сегодняшнее собрание нельзя считать завершённым.
Бран по-прежнему стоял возле посоха, опираясь на него чуть сильнее, чем прежде. После долгих споров, взаимных обвинений и осторожных попыток превратить его судьбу в предмет политического торга ему хотелось хотя бы ненадолго оказаться в тишине. Но он не позволял себе показывать усталость. Здесь, среди людей, которые совсем недавно обсуждали, не следует ли передать его под полную власть империи, любое проявление слабости могло стать поводом для нового витка подозрений. Он чувствовал на себе взгляды, слышал обрывки разговоров и понимал, что для многих присутствующих уже перестал быть просто юношей, которого они знали прежде. Теперь одни видели в нём возможное спасение, другие — угрозу, третьи — редчайший инструмент, за обладание которым стоило побороться. И лишь немногие, глядя на него, вспоминали человека, который мог смеяться за общим столом, спорить с товарищами и молча оставаться рядом, когда кому-то из них становилось плохо.
Флендер дождался, пока очередная группа придворных отойдёт от центральной части зала, затем шагнул вперёд. Он не стал просить слова и не обратился к императору за разрешением: после всего, что произошло, было ясно, что дальнейшее промедление принесёт больше вреда, чем пользы. Его лицо оставалось суровым, а в голосе звучала привычная директорская твёрдость — та самая, благодаря которой он годами удерживал под одной крышей людей с совершенно разными характерами, способностями и представлениями о дисциплине. Он окинул взглядом учителей, учеников, представителей школ и военачальников, словно мысленно проверяя, все ли готовы услышать то, что он собирался объявить.
— Хорошо. Раз уж мы наконец перестали спорить о том, насколько сильно нам всем грозит гибель, пора решить, что именно мы будем делать. Нам нужны две группы. Первая отправится за Костью Древнего Дракона. Вторая — в Школу Безбрежных Небес. Эти задачи связаны между собой, но выполнять их одним отрядом нельзя. Мы потеряем время, а сейчас время — единственное, чего у нас почти не осталось, — произнёс он, твёрдо обозначив каждое слово.
Несколько генералов одобрительно кивнули. Другие остались недовольны уже тем, что решение принималось без подробного обсуждения численности военного сопровождения. Один из министров приоткрыл рот, собираясь возразить, но, встретившись взглядом с Дугу Бо, предпочёл сначала выслушать объяснения. Тот стоял неподалёку, скрестив руки на груди, и всем своим видом давал понять, что повторного обсуждения вопроса о необходимости Кости он не потерпит.
— В первую группу войдут Бран, Сяо У, Нин Ронрон, Дай Мубай, Ма Хунцзюнь и учитель Лин Фэн, — продолжил Флендер. — Их задача — добраться до запретных земель на севере, отыскать пещеру и добыть Кость Древнего Дракона. Мы не располагаем точной картой местности, а сведения, которыми поделились боги, слишком приблизительны, чтобы отправлять туда большой отряд. Чем больше людей мы поведём через неизвестные земли, тем труднее будет скрыть наше передвижение и тем сложнее окажется защитить всех, если там действительно сохранились следы древней битвы.
При упоминании своего имени Сяо У едва заметно выпрямилась. До этой минуты она старалась не выпускать Брана из поля зрения. Теперь же в её взгляде появилось сосредоточенное беспокойство: радость от его возвращения никуда не исчезла, но рядом с ней уже вставало понимание того, что впереди их ждёт новая опасность. Она знала, что запретные земли не были обычным местом для испытания силы. Если даже боги сочли необходимым предупредить о Кости Древнего Дракона, значит, дело заключалось не только в том, чтобы найти реликвию и вынести её из пещеры. Возможно, само прикосновение к ней окажется опаснее любого противника.
— Значит, мы снова отправляемся туда, где даже карты предпочитают молчать, — пробормотал Ма Хунцзюнь, невесело усмехнувшись. — Я надеялся, что после всего случившегося нам хотя бы дадут несколько дней спокойно поесть и поспать. Видимо, судьба решила, что это слишком щедрый подарок.
— Если ты так переживаешь из-за еды, я могу попросить Оскара приготовить тебе запас на весь путь, — отозвалась Нин Ронрон, и в её голосе впервые за долгое время мелькнула слабая улыбка. — Хотя, зная его, я бы не стала рассчитывать, что все припасы переживут первую же ночь.
— Эй, почему сразу я? — возмутился Оскар. Он даже развёл руками, словно его обвинили в государственном преступлении. — Между прочим, мои припасы не раз спасали вам жизни. И я готов повторить это столько раз, сколько потребуется. Но если кто-то опять решит, что приготовленные мной эликсиры можно хранить в одном мешке с мокрыми носками, то за последствия я не отвечаю.
На несколько мгновений в зале возникло нечто почти забытое — обычная перепалка между товарищами. Она не могла рассеять общую тревогу, не могла заставить присутствующих забыть о Кхтоне или о трещинах в Печати, но напоминала, что перед ними всё ещё были живые люди, а не пешки на доске, расчерченной войной. Сяо У тихо рассмеялась, хотя смех её оборвался быстрее, чем обычно. Она посмотрела на Брана, словно хотела убедиться, что он тоже услышал эти слова и узнал в них привычный голос друзей.
Он ответил ей едва заметным движением головы. Внутри у него что-то болезненно сжалось. Ещё недавно такие разговоры казались ему естественной частью жизни, чем-то настолько обыденным, что он даже не задумывался о ценности этих мгновений. Теперь же он воспринимал их иначе. В каждом знакомом голосе слышалось напоминание о том, что он всё ещё принадлежит этому миру, что между ним и бездной остаётся связь, которую нельзя измерить ни силой духов, ни древними реликвиями. Он не знал, что ждёт их в северных землях, и не мог обещать, что вернётся прежним. Но пока его друзья стояли рядом, он не хотел позволять страху решать за него.
— Я бы не назвал этот состав лёгким походным отрядом, — заметил Дай Мубай, внимательно изучая лица собравшихся. — Но если задача состоит не в том, чтобы завоевать запретные земли, а в том, чтобы добраться до конкретной цели и вернуться, небольшая группа действительно будет разумнее. Главное — заранее определить, кто принимает решения, если обстоятельства разделят нас или связь окажется потеряна.
— Именно поэтому с ними отправится Лин Фэн, — ответил Флендер. — Он будет отвечать за обучение Брана работе с посохом и за то, чтобы мы не превратили поход за Костью в бессмысленную попытку проверить, кто из нас способен выдержать больше боли. Мы не знаем, как реликвия отреагирует на его силу. Нам нужен человек, который сможет оценить состояние Брана и вовремя остановить его, если ситуация выйдет из-под контроля.
Лин Фэн, стоявший рядом с Браном, чуть повернул голову в его сторону. Он не стал говорить, что способен гарантировать безопасность ученика: слишком хорошо понимал, насколько опасно обещать то, чего не можешь обеспечить. Вместо этого он положил ладонь на плечо юноши — спокойно, без показной торжественности, как делал уже не раз во время тренировок.
— Я буду рядом, — произнёс он негромко. — Но не рассчитывай, что позволю тебе упрямиться до тех пор, пока ты не упадёшь без сознания. Если почувствую, что Кость начинает воздействовать на тебя сильнее, чем ты способен выдержать, мы остановимся. Даже если тебе самому это не понравится.
— А если остановка поставит под угрозу остальных? — спросил Бран. В его голосе не было вызова; он действительно хотел понять, насколько далеко учитель готов зайти ради его безопасности.
— Тогда мы будем искать другой выход, — ответил Лин Фэн. — Но не станем делать вид, будто твоя жизнь ничего не стоит. Я знаю, что ты способен терпеть боль. Иногда даже слишком хорошо. Однако умение выдерживать страдание ещё не означает, что ты обязан принимать его каждый раз, когда перед тобой появляется трудный выбор.
Эти слова прозвучали просто, почти буднично, но Бран не сразу нашёлся с ответом. За последние дни ему слишком часто приходилось думать о собственной силе через призму того, сколько разрушений она могла причинить и какую цену потребует за следующий шаг. О том, что он сам ещё оставался человеком со своими пределами, говорили гораздо реже. Он привык оценивать себя по тому, сколько способен вынести, сколько успеет сделать и кого сможет защитить. Мысль о том, что кто-то готов остановить его не из недоверия, а потому, что не хочет потерять, оказалась неожиданно трудной для принятия.
— Постараюсь не заставлять тебя прибегать к этому обещанию слишком часто, — наконец сказал он.
— Вот и хорошо. А я постараюсь не давать тебе повода проверять, насколько оно серьёзное, — ответил Лин Фэн с лёгкой, почти незаметной улыбкой.
Флендер позволил этой короткой беседе закончиться, после чего перевёл внимание на вторую группу. Здесь его выражение стало ещё серьёзнее. Если поход за Костью требовал осторожности и боевой подготовки, то поездка в Школу Безбрежных Небес была связана с политикой, союзами и вопросами, которые могли оказаться не менее опасными, чем древние чудовища. Школа имела собственную историю, собственные интересы и людей, не привыкших принимать решения только потому, что так было удобнее окружающим. А письмо, полученное Тан Санем от отца, означало, что предстоящая встреча не ограничится формальным визитом.
— Во вторую группу войдут Тан Сань, остальные члены Девятки Шрека, а также Шэнь Вэй и Вэй Чжун, — объявил Флендер. — Они отправятся в Школу Безбрежных Небес по приглашению, которое последовало из письма отца Тан Саня. Нам необходимо восстановить связь с этой школой, выяснить, какую помощь она готова предоставить, и понять, насколько сильно культисты проникли в её окружение. Мы уже знаем, что их деятельность затронула не только нашу академию и империю. Если мы продолжим смотреть на происходящее как на отдельные нападения, то однажды обнаружим, что все наши союзники уже ослаблены, а мы даже не успели договориться о совместных действиях.
Тан Сань слушал молча. Он стоял прямо, и лишь по тому, как медленно сжимались его пальцы, можно было понять, насколько серьёзно он воспринимал услышанное. Письмо отца стало для него не просто приглашением, а знаком того, что прежние обязанности вновь возвращаются в его жизнь. Он давно привык самостоятельно принимать решения и отвечать за товарищей, но сейчас перед ним открывалась другая сторона ответственности — та, где недостаточно победить противника или защитить людей в бою. Ему предстояло говорить с представителями школы, учитывать старые договорённости и одновременно понимать, что любое неверное слово может повлиять на то, кто придёт им на помощь, когда война перестанет быть угрозой на горизонте и станет реальностью.
Флендер повернулся к нему.
— Тан Сань, есть ещё кое-что, о чём я хотел сказать отдельно. Твоё положение там изменилось. Судя по письму, твой отец вновь поручил тебе обязанности правой руки главы Школы Безбрежных Небес. Это не просто возможность передать наше обращение или попросить о поддержке. Ты возвращаешься туда с определёнными полномочиями, и я хочу, чтобы ты помнил об этом с самого начала.
Тан Сань на мгновение опустил взгляд. В его памяти всплыли слова, связанные с отцом, прежние обязанности и всё то, что он оставил позади, когда путь Девятки привёл их к нынешним событиям. Он не выглядел человеком, которому неожиданно вручили почётный титул. Скорее, он осознавал, что вместе с полномочиями к нему возвращается ответственность, от которой уже не получится отступить, сославшись на молодость или на то, что его место сейчас рядом с друзьями.
— Я понимаю, — ответил он после короткой паузы. — Отец не стал бы писать мне, если бы речь шла только о формальном визите. Если он снова доверяет мне эти обязанности, значит, он рассчитывает, что я смогу говорить от имени школы и принимать решения, когда это потребуется. Я не стану обещать того, чего не смогу выполнить, но сделаю всё возможное, чтобы мы вернулись оттуда с реальными союзниками, а не с красивыми словами на бумаге.
— Хороший ответ, — одобрил Нин Фэнчжи. Он до этого внимательно следил за разговором, не вмешиваясь без необходимости. Теперь же глава Школы Семи Сокровищ сделал несколько шагов вперёд, и его лицо приобрело то выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда речь заходила о долгосрочных последствиях принимаемых решений. — В нынешних обстоятельствах старые союзы будут проверяться не словами, а тем, чем каждая сторона готова рискнуть. Некоторые школы захотят дождаться, пока станет ясно, кто победит. Другие попытаются защитить собственные земли и не станут смотреть дальше своих границ. А третьи могут уже находиться под влиянием культа, даже если сами ещё не понимают этого. Поэтому не считайте молчание отказом, но и не принимайте обещание за гарантию.
Он ненадолго задержал взгляд на Тан Сане, затем посмотрел на остальных членов Девятки.
— И ещё. Не позволяйте никому убедить вас, что вы должны выбирать между верностью своей школе и верностью тем, кто сражался рядом с вами. Иногда эти обязанности действительно вступают в противоречие. Но сейчас нам нужно найти способ не допустить такого выбора. Если мы хотим противостоять Кхтону, нам потребуется больше, чем одна академия и несколько сильных мастеров духов. Нам понадобится сеть союзов, которые выдержат первый серьёзный удар и не рассыплются от страха.
— Звучит так, словно нас ждёт дипломатическая битва, — заметил Оскар, пытаясь вернуть разговору привычную лёгкость. — И в ней, подозреваю, нельзя просто приготовить колбасу, которая временно увеличивает силу убеждения.
— Если бы такая колбаса существовала, половина имперских министров уже дралась бы за право получить её первой, — сухо ответила Нин Ронрон.
На этот раз смех оказался чуть живее. Даже несколько человек из числа учителей позволили себе улыбнуться, хотя общее напряжение никуда не исчезло. Оскар тоже улыбнулся, однако, когда остальные отвлеклись на разговор, его взгляд на мгновение скользнул к Брану. В нём мелькнуло облегчение — настоящее, искреннее, слишком сильное, чтобы его можно было полностью скрыть. Но под ним пряталось что-то ещё, неуловимое даже для тех, кто хорошо его знал. Он радовался, что Бран вернулся. Радовался, что тот стоял перед ними живой, что Девятка снова могла собраться вместе и хотя бы на короткое время представить, будто всё ещё можно исправить. И всё же где-то глубоко внутри него продолжал жить страх, который он не решался назвать даже самому себе.
Оскар видел, насколько опасной становилась сила Брана. Он помнил, что произошло прежде, и не мог заставить себя забыть, как быстро надежда способна превратиться в катастрофу. Но он никому не говорил об этом. Ни Тан Саню, ни Нин Ронрон, ни даже самому Брану. Сейчас он улыбался вместе со всеми и делал вид, что думает только о запасах, эликсирах и предстоящем пути. Возможно, именно это и пугало его сильнее всего: он любил своих друзей и хотел защитить их, но уже не был уверен, что в решающий момент сможет отличить защиту от предательства.
Бран заметил его взгляд, но не стал задавать вопросов. После всего пережитого он слишком хорошо понимал, что за привычной улыбкой иногда скрывается нечто, о чём человек ещё не готов говорить. Он лишь слегка кивнул Оскару, принимая его радость без попытки проникнуть глубже. Тот ответил ему улыбкой, на этот раз почти обычной, и поспешно повернулся к Тан Саню, чтобы обсудить, какие припасы понадобятся группе для поездки.
Тем временем в зале постепенно менялась обстановка. Несколько министров, которым больше нечего было сказать на совете, покинули свои места. За ними последовали некоторые придворные и офицеры, направленные готовить распоряжения для гарнизонов. Но уходили далеко не все. Представители школ остались, чтобы уточнить порядок связи и обмена сведениями. Генералы продолжали обсуждать возможное сопровождение обеих групп, а императорские советники уже распределяли обязанности между теми, кто должен был заняться подготовкой империи к новой угрозе. Вокруг трона вновь возникло движение, но теперь оно было более целенаправленным: люди расходились не потому, что хотели избежать разговора, а потому, что услышали достаточно, чтобы приступить к работе.
Флендер поднял руку, призывая оставшихся к вниманию.
— Не забывайте, что обе группы будут действовать в рамках одной задачи. Те, кто отправится за Костью, должны сосредоточиться на её поиске и безопасном возвращении. Те, кто поедет в Школу Безбрежных Небес, должны добиться конкретных договорённостей и выяснить, насколько глубоко культ проник в другие школы. Мы не можем позволить себе, чтобы одна группа работала вслепую, пока другая собирает сведения, которые могли бы спасти ей жизнь. Поэтому связь между вами должна сохраняться настолько долго, насколько это возможно. Если обстоятельства изменятся, мы обязаны узнать об этом прежде, чем станет слишком поздно.
— А если связь будет потеряна? — спросил один из старших генералов. — Запретные земли не известны своей безопасностью, а культисты уже доказали, что способны действовать за пределами привычных маршрутов. Мы не можем исключать, что обе группы столкнутся с нападением одновременно.
— Тогда каждая будет действовать исходя из поставленной задачи и имеющихся сил, — ответил Флендер. — Но не путайте самостоятельность с правом бросить товарищей. Если кто-то окажется в беде, мы будем искать способ помочь. Если потребуется изменить маршрут, мы изменим его. И если обнаружится, что культ подготовил ловушку, мы не станем слепо идти дальше только потому, что когда-то записали этот путь на карте. План существует для того, чтобы привести нас к цели, а не для того, чтобы похоронить нас под собственными правилами.
Дугу Бо одобрительно хмыкнул.
— Вот это уже больше похоже на разумное решение. Я видел слишком много людей, которые погибали лишь потому, что боялись отступить от приказа, даже когда весь мир перед ними рушился. Но запомните и другое: если вы отправляетесь туда, где может находиться сила, способная изменить судьбу Брана, не пытайтесь доказать свою храбрость за его счёт. Нам нужен не герой, который доберётся до реликвии любой ценой, а человек, который вернётся с ней и останется самим собой.
Последние слова он произнёс жёстче, чем предыдущие. Его взгляд на мгновение задержался на Бране, и в этой суровости чувствовалось не осуждение, а беспокойство, которое Дугу Бо не умел выражать мягко. Он не собирался обращаться с юношей как с хрупким сосудом, который нужно держать под стеклом. Но и не собирался позволять ему снова идти к краю пропасти только потому, что рядом не оказалось никого, кто решился бы его остановить.
— Я понял, — ответил Бран. — Мы отправимся за Костью, найдём её и вернёмся. А если окажется, что добыть её невозможно без риска для остальных, я не стану делать вид, будто этого риска не существует.
— Надеюсь, ты действительно так думаешь, — сказал Дугу Бо. — Потому что, если решишь в очередной раз принести себя в жертву ради всех остальных, я лично найду способ вернуть тебя обратно и заставить выслушать длинную лекцию о том, насколько ты был неправ.
— Это звучит страшнее любого древнего проклятия, — негромко заметил Ма Хунцзюнь.
— И правильно, — отозвался Дугу Бо, даже не повернувшись к нему. — Древние проклятия хотя бы иногда заканчиваются.
Несколько человек рассмеялись, и на короткое мгновение зал перестал напоминать место, где решалась судьба целой империи. Но эта передышка была недолгой. За высокими окнами сгущался вечер, и свет, падавший на каменные плиты, становился всё темнее. Тени вытягивались вдоль стен, ложились на ступени трона и скрывали очертания старых гербов. Где-то далеко, за пределами дворца, продолжали жить люди, которые ничего не знали о сегодняшнем совете. Торговцы закрывали лавки, ремесленники убирали инструменты, семьи собирались за ужином, солдаты менялись на постах. Для них мир ещё сохранял привычные очертания. Но здесь, в тронном зале, каждый понимал: привычная жизнь держится на хрупкой границе, и никто не может сказать, сколько времени осталось до того, как она перестанет существовать.
Император поднялся с трона, опираясь на подлокотник. Его лицо было утомлённым, но взгляд оставался ясным. Он выслушал Флендера, Нин Фэнчжи и генералов, не вмешиваясь в каждую деталь, и теперь, казалось, хотел закрепить принятое решение последними словами.
— Составы групп утверждены, — произнёс он. — Подготовка начинается немедленно. Первая группа получит всё необходимое для путешествия на север, насколько позволяют наши сведения о запретных землях. Вторая отправится в Школу Безбрежных Небес с официальным письмом империи и полномочиями для переговоров. Ни одна из сторон не должна терять время, ожидая, пока другая завершит свою работу. Мы больше не можем позволить себе роскошь действовать по очереди.
Он посмотрел на Тан Саня, затем на Брана.
— Вы оба отправляетесь не только от имени своих товарищей. Теперь ваши действия затронут школы, кланы и всю империю. Я не стану требовать от вас невозможного и не буду обещать, что смогу защитить вас от любой опасности. Но пока вы выполняете эти задачи, империя сделает всё, что в её силах, чтобы обеспечить вам поддержку. Мы можем спорить о силе, доверии и цене риска сколько угодно. Однако, если Кхтон действительно угрожает самой основе нашего мира, у нас не останется будущего, в котором эти споры будут иметь значение.
В зале стало тихо. Даже те, кто прежде выражал недовольство решением совета, больше не пытались перебивать. Некоторые смотрели на Брана с осторожным страхом, другие — с надеждой, третьи — с тем холодным расчётом, который не исчезает даже перед лицом гибели. Он не обманывался: далеко не все присутствующие доверяли ему, и сегодняшнее решение не изменило этого. Но по крайней мере теперь его судьба не сводилась к одному лишь спору о том, следует ли заключить его под стражу или использовать как оружие. У него была задача. У его друзей — свои задачи. А впереди лежал путь, который придётся пройти прежде, чем станет ясно, что именно они смогут противопоставить надвигающейся тьме.
Сяо У подошла к нему первой, когда официальная часть совета наконец начала завершаться. Она не бросилась к нему и не стала задавать десятки вопросов, которые, очевидно, накопились за время его отсутствия. Вместо этого остановилась рядом и посмотрела ему в глаза, словно пыталась убедиться, что перед ней действительно тот самый человек, которого они так долго искали.
— Значит, опять в дорогу, — сказала она тихо. — Я рада, что мы будем вместе. Но в этот раз ты обещаешь хотя бы говорить с нами, если почувствуешь, что что-то идёт не так?
Бран посмотрел на неё и после небольшой паузы кивнул.
— Обещаю. Не знаю, насколько легко мне будет это сделать, но я постараюсь не держать всё в себе.
— Этого пока достаточно, — ответила Сяо У. В её улыбке всё ещё оставалась тревога, но теперь она не пыталась скрыть и радость. — А если забудешь, мы напомним. Все вместе. Причём Оскар, скорее всего, будет напоминать громче всех.
— Я слышал! — немедленно возмутился Оскар, который как раз подошёл к ним. — И вообще, если кто-то собирается снова исчезнуть, оставив нас гадать, жив он или нет, пусть хотя бы заранее скажет, какие именно эликсиры ему понадобятся. Я не собираюсь каждый раз готовить половину своей кладовой наугад.
— Вот видишь, — сказала Нин Ронрон, присоединившись к ним. — Он уже планирует, как будет спасать тебя, хотя ещё минуту назад жаловался на дополнительные расходы.
— Я не жалуюсь на расходы, — возразил Оскар. — Я жалуюсь на то, что никто не ценит мой труд.
— Мы ценим, — ответил Бран.
Слова прозвучали негромко, но Оскар неожиданно замолчал. На мгновение с его лица исчезла привычная улыбка, а в глазах появилось выражение, которое он поспешно спрятал за шутливой гримасой. Он хлопнул Брана по плечу и отвернулся, пробормотав что-то о том, что подобные признания лучше сопровождать достойным ужином. Никто не стал его задерживать. У каждого из них было слишком много невысказанного, и не всякую тревогу можно было развеять разговором в переполненном зале.
Тан Сань подошёл к друзьям чуть позже. Он выглядел собранным, хотя в его взгляде оставалась задумчивость человека, который уже начал мысленно прокладывать маршрут, вспоминать возможные контакты и оценивать, какие вопросы придётся задать в первую очередь. Он остановился напротив Брана и протянул ему руку.
— Мы не сможем отправиться вместе, — сказал он. — Но это не значит, что мы действуем порознь. Если узнаем что-то важное о культе или о том, что происходит за пределами империи, я постараюсь передать сведения как можно быстрее. А когда вернёмся, сравним всё, что нам удалось узнать.
Бран пожал его руку.
— Договорились. И постарайся не превращать переговоры в соревнование, кто первым заставит другую сторону признать свою неправоту.
— Я собирался сказать тебе то же самое насчёт похода за Костью, — ответил Тан Сань с лёгкой улыбкой.
— Значит, мы оба знаем, что именно нужно друг другу напомнить.
Они отпустили руки. Между ними не было необходимости говорить больше. Тан Сань повернулся к остальным членам Девятки, и вскоре друзья начали обсуждать подготовку к отъезду: кто займётся припасами, какие сведения необходимо собрать о Школе Безбрежных Небес, что следует взять с собой и кому поручить передачу сообщений тем, кто останется в империи. В этих разговорах уже не было прежней беспомощности. Страх никуда не исчез, но теперь он уступал место действию.
Лин Фэн всё это время оставался неподалёку от Брана. Он не вмешивался в разговоры без необходимости, лишь изредка задавал короткие вопросы о самочувствии ученика и наблюдал, как тот реагирует на окружающих. Внешне юноша держался спокойно, но учитель замечал мелочи: слишком крепкий захват посоха, краткие паузы перед ответами, усталость, которая проступала в глазах всякий раз, когда разговор возвращался к Печати и Кхтону. Бран ещё не восстановился после испытания, и Лин Фэн не собирался делать вид, будто несколько часов отдыха способны устранить последствия встречи с силами, которые старше человеческих представлений о жизни и смерти.
— Сегодня тебе нужно отдохнуть, — сказал он, когда вокруг стало немного свободнее. — Подготовку обсудим позже. Завтра начнём с того, что ты уже умеешь, а не с того, что надеешься освоить. Я хочу понять, насколько устойчиво ты можешь проводить силу через посох, прежде чем мы окажемся в месте, где ошибка способна стоить жизни.
— А если я буду чувствовать себя лучше, чем ты ожидаешь? — спросил Бран.
— Тогда я буду рад ошибиться, — ответил Лин Фэн. — Но пока предпочту быть осторожным старым учителем, а не человеком, который решил проверить твою выносливость на практике.
— Ты не выглядишь таким уж старым.
— Не льсти мне. Это не поможет тебе избежать тренировок.
Бран тихо усмехнулся. Смех вышел коротким и усталым, но на этот раз в нём не было прежней тяжести. Он посмотрел на посох, на хрустальный череп, в глубине которого едва заметно мерцал свет, и почувствовал, как под рёбрами снова шевельнулась знакомая тревога. Впереди его ждали Кость Древнего Дракона, запретные земли и сила, природу которой он пока не понимал. Но теперь он хотя бы знал, что не обязан встречать всё это в одиночестве.
Когда последние распоряжения были отданы, зал начал пустеть. Слуги зажигали дополнительные светильники, собирали оставленные документы и осторожно обходили группы людей, продолжавших обсуждать предстоящие задачи. Шаги гулко отдавались под высокими сводами, голоса постепенно стихали, а на каменном полу оставались длинные тени. Каждый уходил со своими мыслями: кто-то — с надеждой, кто-то — со страхом, кто-то — уже обдумывая, как извлечь выгоду из нового положения Брана. Политические игры не закончились вместе с советом. Скорее, теперь они только начинались, и далеко не все их участники сидели за императорским столом.
Бран задержался у выхода на мгновение и оглянулся на тронный зал. Здесь решалась судьба империи, здесь его обсуждали как угрозу и как возможное спасение, здесь ему предстояло вновь доказывать, что сила не лишила его права оставаться человеком. Он не знал, удастся ли ему выполнить всё, что от него ожидали. Не знал, что скрывала Кость Древнего Дракона и какую цену потребует её пробуждение. Но теперь, когда решение было принято, оставалось лишь идти вперёд — осторожно, не позволяя страху управлять каждым шагом, и не забывая, ради кого он вообще продолжал бороться.
За дверями дворца уже сгущались сумерки. Впереди лежали две дороги: одна вела на север, к древней реликвии и запретным землям; другая — к Школе Безбрежных Небес, где их ждали переговоры, старые связи и новые опасности. Они расходились в разные стороны, но обе вели к одному и тому же надвигающемуся испытанию. И пока Бран вместе с товарищами покидал зал совета, где-то далеко за пределами человеческого мира тьма продолжала медленно давить на Печать, терпеливо ожидая момента, когда очередная трещина станет достаточно широкой, чтобы сквозь неё смогло проникнуть нечто гораздо более древнее, чем страх.
Тронный зал остался позади. Тяжёлые двери медленно сомкнулись, отрезая от них гул голосов, последние споры министров и приглушённый звон оружия, который время от времени доносился изнутри. Снаружи мир казался почти неправдоподобно спокойным. По широким каменным ступеням тянулся прохладный вечерний воздух, пахнущий влажным камнем, древесным дымом и далёкой рекой. Над дворцовым двором уже зажигались первые фонари. Их золотистый свет ложился на стены, на мокрые после недавнего дождя плиты, на лица людей, которые только что вышли из зала, словно напоминая: за пределами дворца всё ещё существовала обычная жизнь. Где-то в стороне слуги торопливо переносили ящики, стражники менялись у ворот, посыльные перебегали от одного здания к другому. Люди говорили, спорили, смеялись, ругались, спешили домой. Мир не остановился только потому, что в одном из залов империи несколько десятков человек пытались решить, каким будет его завтрашний день. Для Брана это ощущалось особенно странно. Ещё недавно он находился там, где не существовало ни ветра, ни запахов, ни человеческого голоса, если не считать тех, кто пришёл туда вместе с ним. Там были вечность, смерть, боги и бесконечность, от которой разуму хотелось спрятаться. А теперь под ногами был холодный камень, рядом шли люди, и где-то за стеной кто-то наверняка ругался из-за слишком поздней подачи ужина. Эта простая обыденность казалась почти невероятной.
Девятка не спешила расходиться. Они остановились во внутреннем дворе, немного в стороне от главного потока людей, словно никто из них пока не хотел признавать, что после всего произошедшего им снова придётся разойтись по своим делам. Несколько мгновений никто не говорил. Каждый будто пытался привыкнуть к одной простой вещи: Бран действительно стоял перед ними. Не воспоминание. Не видение. Не голос, который они могли только представить. Живой человек, пусть и изменившийся, стоящий среди них с посохом в руке и тем же внимательным взглядом, который они помнили раньше. Первой не выдержала Сяо У. Она подошла почти вплотную, некоторое время молча разглядывая его, словно искала на лице следы чего-то, чего не могла назвать. Потом резко ткнула пальцем ему в плечо, будто хотела убедиться, что он не растворится от прикосновения. — Больно? — спросила она неожиданно серьёзно. Бран слегка нахмурился. — Если ты спрашиваешь, больно ли мне от твоего пальца, то да. Сяо У несколько секунд смотрела на него, а затем тихо рассмеялась. Смех получился немного дрожащим, и она тут же отвернулась, будто не хотела, чтобы кто-нибудь заметил влажный блеск в глазах. — Значит, точно настоящий, — сказала она уже тише.
Дай Мубай подошёл следом. Он не стал ни обнимать Брана, ни хлопать его по плечу, хотя по выражению лица было заметно, насколько сильно ему этого хотелось. Вместо этого остановился напротив и несколько секунд просто смотрел ему в глаза. — Мы думали, что потеряли тебя, — сказал он наконец. В его голосе не было привычной уверенности. Только усталость, которую он слишком долго прятал за спокойствием. — Я знаю, — ответил Бран. — Нет, не знаешь, — Дай Мубай качнул головой. — И, наверное, лучше, что не знаешь. Каждый день мы думали, что появится хоть какой-нибудь след. Потом перестали ждать. Потом снова начинали. Иногда это происходило по нескольку раз за день. Он помолчал и криво усмехнулся. — А потом ты просто свалился нам на голову вместе с богами и разломом между мирами. Очень в твоём стиле. Бран впервые за долгое время почувствовал, как уголок его губ едва заметно дрогнул. — Я постараюсь в следующий раз выбрать способ возвращения попроще. — Не обещай, — вмешалась Сяо У. — С тобой такие обещания ничего не значат. — Справедливо, — признал он.
Нин Ронрон подошла ближе после них. В отличие от Сяо У, она не стала шутить. Она внимательно смотрела на него, и в её взгляде было слишком много вопросов, чтобы задать их все сразу. — Ты сильно изменился, — произнесла она наконец. Бран опустил взгляд на свои руки. — Наверное. — Нет, я не про внешность, — мягко сказала она. — Хотя и она изменилась. Просто раньше рядом с тобой всегда было ощущение… будто ты здесь. Полностью. А сейчас кажется, что часть тебя всё ещё где-то далеко. Бран ничего не ответил сразу. Слова попали слишком точно. Он действительно ощущал себя так, будто какая-то его часть осталась в месте, которое невозможно было описать человеческими словами. Там, где даже собственная душа казалась чем-то временным. — Возможно, так и есть, — признался он. Нин Ронрон нахмурилась. — Только не позволяй ей остаться там навсегда.
Оскар стоял чуть поодаль. Он улыбался вместе со всеми, кивал, иногда вставлял короткие реплики, но делал это чуть позже остальных. Его радость выглядела правильной, почти безупречной, и именно поэтому в ней ощущалось что-то неуловимо искусственное. Он несколько раз встречался с Браном взглядом и всякий раз первым отводил глаза. Когда наконец подошёл, то остановился на расстоянии вытянутой руки. — Рад тебя видеть, брат, — сказал он с улыбкой. — Правда рад. Бран посмотрел на него несколько секунд. — Я тоже. Оскар улыбнулся шире, однако на мгновение в его глазах промелькнуло облегчение, которое он тут же спрятал. Он ожидал чего-то другого. Возможно, вопроса. Возможно, обвинения. Возможно, просто более долгого взгляда. Но Бран ничего не сказал. — Ты выглядишь так, будто совсем не спал, — заметил Оскар, пытаясь вернуть разговор в привычное русло. — А ты выглядишь так, будто спал слишком хорошо, — спокойно ответил Бран. На лице Оскара мелькнуло напряжение, но он тут же рассмеялся. — Вот теперь узнаю тебя. Ронрон фыркнула, а Сяо У тихо рассмеялась. Для остальных это был обычный обмен колкостями между друзьями. Только Оскар знал, сколько всего скрывалось за этими несколькими словами, и потому улыбка давалась ему гораздо тяжелее, чем должна была.
Тан Сань всё это время стоял немного в стороне. Он почти не вмешивался в разговор, лишь иногда обменивался короткими репликами с остальными. Его взгляд несколько раз задерживался на Бране, словно он хотел сказать что-то важное, но каждый раз откладывал. Наконец он сделал шаг вперёд. — Нам нужно поговорить, — произнёс он негромко. Бран посмотрел на него и кивнул. Они отошли чуть дальше от остальных, туда, где между деревьями внутреннего сада лежала узкая каменная дорожка. Голоса Девятки постепенно стали тише, хотя иногда до них всё ещё доносился смех Сяо У или голос Ма Хунцзюня. Несколько мгновений они шли молча. Тан Сань выглядел задумчивым. Не напряжённым, как в бою, и не встревоженным, как на совете. Скорее человеком, который слишком долго носил в себе новость и теперь не знал, с чего начать.
— Два дня назад я получил письмо от отца, — сказал он наконец. Бран остановился. — От Тан Хао? Тан Сань кивнул. — Я сначала подумал, что это какая-то ошибка. Или что письмо пришло не от него. Но почерк был его. И содержание тоже. Он попросил меня вернуться в школу. Просто. Без объяснений. После всего, что было раньше, я даже не сразу понял, что именно он предлагает. Бран внимательно смотрел на него. Он помнил, что Тан Сань рассказывал ему об отце. О том, как последний раз видел его в деревне. О человеке, который тогда почти постоянно пил, словно пытался утопить в вине и алкоголе всё, что произошло с ним и его семьёй. — Ты говорил, что он тогда почти не просыхал, — напомнил Бран. — Да. Именно поэтому я сначала не поверил. Тан Сань усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я ожидал чего угодно. Что он снова исчезнет. Что передумает. Что вообще ничего больше не захочет знать ни обо мне, ни о школе. Но теперь выясняется, что он вернулся. Не просто вернулся — снова стал правой рукой главы школы. Я до сих пор не понимаю, что должно было произойти, чтобы он решился на это. Он посмотрел куда-то за деревья, словно пытался увидеть там далёкое прошлое. — Отец никогда не говорил со мной о своих планах. Даже когда я был маленьким. А теперь присылает письмо и говорит возвращаться. И я должен сделать вид, что это совершенно нормально.
— А ты хочешь вернуться? — спросил Бран. Тан Сань ответил не сразу. — Не знаю. Наверное, да. Это моя семья. Какой бы она ни была. Он ненадолго замолчал, затем добавил: — И там теперь не только отец. Его брат тоже вернулся. Тан Сяо. Бран слегка нахмурился, вспоминая имя. — Глава школы? — Да. Мой дядя. Тан Сань впервые за разговор улыбнулся по-настоящему, хотя улыбка быстро исчезла. — А ещё моя тётя, Тан Юэхуа. Она тоже там. Получается странно. Столько лет вокруг нашей семьи было только молчание, а теперь вдруг все снова собираются в одном месте. Тан Сяо — старший брат отца и нынешний глава школы безбрежных небес, а Тан Юэхуа — их сестра. Для меня они всегда были почти легендами. Я видел их раньше, но совсем иначе. Теперь же мне придётся вернуться туда уже не ребёнком. Он тяжело вздохнул. — Я не знаю, что меня ждёт. Но если отец действительно решил вернуться к прежней жизни, я должен увидеть это своими глазами.
Бран несколько секунд молчал, затем спросил: — Ты боишься? Тан Сань посмотрел на него и неожиданно усмехнулся. — Конечно. — Хорошо. — Что? — Если бы ты не боялся, я бы начал переживать. Тан Сань тихо рассмеялся. Потом его лицо снова стало серьёзным. — А ты? Ты ведь тоже возвращаешься не тем человеком, которым ушёл. Бран опустил взгляд на посох. — Я не знаю, кем вернулся. — Тогда разберёмся потом. Тан Сань протянул ему руку. Бран посмотрел на ладонь, затем пожал её. Коротко. Крепко. Без лишних слов. Так они и попрощались, потому что оба понимали: сейчас им не нужны обещания, которые невозможно выполнить. — Береги себя, — сказал Тан Сань. — Ты тоже.
Когда они вернулись к остальным, Тан Сань уже выглядел спокойнее. Он обменялся несколькими словами с Дай Мубаем, что-то сказал Сяо У, после чего вместе с Девяткой начал постепенно удаляться в сторону выхода из сада. Бран проводил их взглядом. На мгновение ему показалось, что за последние часы мир снова начинает собираться вокруг него в привычные очертания. Люди, которых он давно не видел. Голоса, которые успел забыть. Обычные разговоры. Обычная неловкость. Даже шутки. Всё то, что когда-то казалось настолько естественным, что он никогда не задумывался о ценности этих вещей. Теперь же каждый подобный момент ощущался почти болезненно.
Он повернулся и направился к учителям.
Первым его встретил Юй Сяоган. Учитель несколько мгновений молча смотрел на него, и Бран заметил, как тот едва заметно сжал пальцы. — Подойди, — произнёс он наконец. Бран подошёл. Юй Сяоган не стал сразу задавать вопросы. Он просто положил руку ему на плечо. — Я рад, что ты вернулся. Всего несколько слов, но сказаны они были так, словно за ними стояли недели бессонных ночей. — Спасибо, учитель, — ответил Бран. Юй Сяоган кивнул. — Я много раз пытался представить, где ты можешь быть. Но каждый вариант казался безумнее предыдущего. Теперь понимаю, что во всех них я всё равно недооценивал масштаб происходящего. Бран усмехнулся. — Я тоже.
Дугу Бо стоял неподалёку, скрестив руки на груди. Он не стал изображать сентиментальность. — Выглядишь паршиво, — заявил он. Бран посмотрел на него. — Рад вас видеть тоже. Старик фыркнул. — Я не говорил, что рад. Бран поднял бровь. Дугу Бо выдержал его взгляд несколько секунд, затем всё-таки усмехнулся. — Ладно. Рад. Очень рад. Просто не привыкай. Он хлопнул Брана по плечу, но почти сразу убрал руку, словно боялся сделать движение слишком мягким. — И если кто-нибудь из этих придворных идиотов решит, что теперь может использовать тебя как игрушку, сначала пусть попробует пережить разговор со мной. — Думаю, они уже поняли. — Нет, — мрачно ответил Дугу Бо. — Пока ещё нет.
Лин Фэн всё это время находился неподалёку. Он почти не вмешивался в разговоры, но следил за происходящим с той внимательностью, которую Бран хорошо знал. Учитель не пытался скрывать настороженность. Он видел не только ученика, вернувшегося после исчезновения. Он видел человека, которому теперь предстояло идти туда, где большинство обычных людей не пережило бы и нескольких мгновений. Наконец Лин Фэн подошёл и встал рядом. Не напротив. Именно рядом. Так, чтобы между Браном и остальными людьми оставалось достаточно пространства. — Устал? — спросил он. — Да. — Боишься? Бран немного подумал. — Да. Лин Фэн кивнул. — Хорошо. Значит, ещё не потерял себя. Они некоторое время стояли молча. Потом учитель добавил: — На совете я видел, как некоторые смотрели на тебя. Запомни эти взгляды. Не для того, чтобы бояться их. Чтобы понимать, с кем имеешь дело. — Я постараюсь. — Нет, — спокойно сказал Лин Фэн. — Ты должен. Бран посмотрел на него и кивнул.
Нин Фэнчжи подошёл последним из тех, кто не спешил покидать двор. Рядом с ним стояли Чэнь Синь и Гу Жун. В отличие от большинства, глава школы Семи Сокровищ не выглядел ни растерянным, ни подавленным. Но теперь, когда вокруг не было десятков слушающих людей, на его лице появилась усталость. — Сегодня ты узнал неприятную вещь, — сказал он. — Какую? — спросил Бран. — Что возвращение домой иногда бывает страшнее, чем путешествие в неизвестность. Бран задумался. — Возможно. Нин Фэнчжи едва заметно улыбнулся. — Не возможно. Так и есть. Чэнь Синь тихо усмехнулся. — Фэнчжи, ты говоришь так, будто сам когда-то возвращался из мира мёртвых. — Я слишком долго занимаюсь политикой, чтобы не считать это почти тем же самым. Гу Жун рассмеялся, и впервые за долгое время в воздухе возникло что-то похожее на нормальный человеческий вечер.
Чэнь Синь внимательно посмотрел на Брана. — Ты должен понимать одну вещь. Совет закончился, но борьба вокруг тебя — нет. Сегодня многие защищали тебя потому, что ты нужен им. Некоторые — потому, что верят тебе. А кто-то просто боится того, что случится, если тебя отдать.— Я понимаю, — ответил Бран. — Хорошо, — сказал Меч Доуло. — Тогда уже понимаешь больше, чем многие взрослые в этом дворце.
Гу Жун скрестил руки на груди. — А ещё не позволяй этим старым дуракам убедить тебя, что ты теперь обязан кому-то за своё спасение. Боги сделали то, что посчитали нужным. Империя сделает то, что посчитает выгодным. Школы будут защищать себя. Армия — свои интересы. Кланы — свои. В этом мире никто не двигается только из доброты. Бран посмотрел на него. — А вы? Гу Жун усмехнулся. — Я? Я старый скелет. Мне можно. Чэнь Синь покачал головой. — Не слушай его. Он любит изображать циника. — А ты слишком часто изображаешь мудреца, — парировал Гу Жун. Нин Фэнчжи тихо вздохнул, но на его лице появилась улыбка.
Бран смотрел на них и неожиданно чувствовал, как внутри становится немного теплее. Не потому, что исчезла боль. Не потому, что он вдруг получил ответы на все вопросы. Просто вокруг снова были люди. Живые. Несовершенные. Иногда раздражающие. Иногда слишком громкие. Иногда противоречивые. Но настоящие. Именно этого ему, возможно, не хватало больше всего там, в месте за пределами человеческого мира.
Флендер всё это время молчал. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за учениками и учителями. Когда остальные постепенно начали расходиться, он жестом остановил Брана. — Останься. Бран остановился. Флендер не сразу заговорил. Он посмотрел на двор, на уходящих людей, на окна дворца, в которых уже загорался свет. Потом перевёл взгляд на него. Лицо директора было совершенно спокойным. Слишком спокойным. — Твоя мать ждала тебя всё это время. На том самом балконе, откуда тебя забрали боги. Она не уходила. Иди к ней, — сказал он почти без эмоций.
Бран замер.
На несколько секунд он перестал слышать всё вокруг. Ни шагов стражников, ни голосов, ни далёкого звона оружия, ни шелеста ветвей. Осталась только одна фраза, которая медленно проникала внутрь, словно ключ, повернутый в давно заржавевшем замке.
Его мать ждала.
Не ушла.
Всё это время.
Он опустил глаза, крепче сжав пальцы на посохе. Странно, но именно сейчас, когда перед ним наконец открылась возможность увидеть Лиру, он почувствовал не облегчение. Сначала пришёл страх. Такой простой и человеческий, что от него стало почти больно. Что он скажет? Что она скажет? Как посмотреть ей в глаза после всего, что произошло? Он привык встречать богов, разломы, мёртвых и то, чему человеческий разум вообще не должен был давать имя. Но мысль о женщине, которая всё это время стояла на одном и том же балконе и ждала его возвращения, оказалась страшнее всего этого.
Флендер ничего больше не сказал. Только посмотрел на него несколько секунд, затем отвернулся, оставляя Брану право самому сделать следующий шаг.
И впервые за долгое время ему не нужно было знать, куда ведёт дорога. Ему достаточно было знать, где её конец.
Он медленно поднял голову и посмотрел в сторону дворца, туда, где за каменными стенами находился тот самый балкон. Тот, с которого его когда-то забрали. Тот, на котором его всё это время ждали.
После разговоров внизу замок постепенно стихал. Голоса людей растворялись за толстыми каменными стенами, шаги становились реже, двери одна за другой закрывались, и огромный дворец, ещё недавно наполненный напряжением совета, теперь словно выдыхал после долгого дня. Бран поднялся по лестнице медленно, почти не замечая ступеней под ногами. Усталость, которую он держал в себе с момента возвращения, наконец начала пробиваться наружу. Не та физическая слабость, что оставалась после испытания и заставляла тело тяжелеть, а другая — глубокая, почти незаметная, накопившаяся где-то за пределами мышц и костей. Он слишком долго был в дороге, слишком долго сражался, слишком долго принимал решения, от которых зависели чужие жизни. Сегодня ему пришлось говорить с богами, с императором, с генералами и аристократами, выслушивать их страх, подозрение, расчёт и надежду, а теперь, когда всё закончилось, внутри неожиданно осталось только одно желание — увидеть мать.
Он остановился перед дверью, ведущей на балкон, и на несколько секунд просто стоял, не решаясь толкнуть её. За стеклом лежала ночь. Лунный свет серебрил каменный пол, тонкими полосами ложился на колонны и перила, а за ними раскидывался огромный двор императорского замка. Внизу ещё двигались редкие огни стражников, где-то хлопнула дверь, донёсся приглушённый окрик часового, затем всё снова стихло. Бран медленно положил ладонь на холодную ручку и открыл дверь. Ночной воздух коснулся лица почти сразу — прохладный, чистый, с запахом камня, влажной земли и далёкого сада. Он сделал шаг наружу и замер.
Лира была там.
Она сидела в кресле у самой дальней стены, чуть повернувшись к ночному небу. Рядом с её ногами лежал Ветер. Огромный серебристый волк свернулся плотным клубком, положив морду на передние лапы, но даже во сне оставался настороже. При звуке открывшейся двери его уши дрогнули, затем поднялись. Жёлтые глаза открылись, и зверь почти сразу поднял голову. Несколько секунд он смотрел на вошедшего, будто убеждался, что перед ним действительно тот, кого он ждал, а затем поднялся. Тяжёлое тело распрямилось, серебристая шерсть тускло блеснула в лунном свете, и Ветер подошёл к Брану без единого звука. Он ткнулся мордой ему в ладонь, задержался так на мгновение, а потом тихо выдохнул, словно только теперь позволил себе успокоиться.
Бран провёл рукой по его голове. Пальцы погрузились в густую шерсть, тёплую, живую, настоящую. И почему-то именно это простое прикосновение оказалось тяжелее всего остального. Он почувствовал, как напряжение, которое держало его изнутри, на мгновение ослабло. Не исчезло — просто перестало давить с прежней силой. Ветер снова опустился у ног Лиры, словно убедившись, что теперь всё хорошо.
Она всё это время молчала. Сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела на сына. Лунный свет падал на её лицо, подчёркивая усталость, тонкие морщины у глаз и те следы времени, которые Бран раньше почти не замечал. Она словно стала старше за те дни, пока его не было. Или, может быть, это изменился он сам, и теперь впервые увидел то, на что раньше не обращал внимания. В её глазах стояли слёзы. Несколько уже успели скатиться по щекам, но она даже не попыталась их вытереть.
— Ты пришёл, — сказала она наконец.
Голос был тихим. Без упрёка. Без вопросов. Просто констатация, в которой оказалось столько всего, что Брану пришлось на мгновение отвернуться.
— Пришёл, — ответил он.
Он подошёл ближе и остановился перед ней. Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Столько всего произошло с момента их последней встречи, что обычных слов вдруг оказалось недостаточно. Он мог рассказать ей о богах, о Печати, о Кхтоне, о Кости Древнего Дракона, о воскрешениях, о том, что теперь ему предстоит. Мог попытаться объяснить, через что прошёл. Но в эту минуту всё это казалось каким-то чужим, слишком большим для этого маленького балкона и слишком тяжёлым для женщины, которая просто ждала возвращения своего сына.
— Иди сюда, — тихо сказала Лира.
Он подошёл. Она поднялась с кресла не сразу, словно колени затекли от долгого ожидания, и несколько секунд просто стояла перед ним. Потом подняла руку и коснулась его лица. Пальцы дрогнули. Она провела ладонью по щеке, будто хотела убедиться, что он действительно здесь, что кожа под её пальцами тёплая, что он не сон, не воспоминание и не очередное видение, которое исчезнет, стоит только моргнуть.
— Ты похудел, — прошептала она.
Бран невольно усмехнулся.
— Мне кажется, это первое, что ты должна была сказать.
— А что мне ещё говорить? — Лира тоже попыталась улыбнуться, но улыбка сразу дрогнула. — Что ты стал выше? Что у тебя волосы растрепаны? Что выглядишь так, будто несколько недель спал по два часа?
— Последнее похоже на правду.
Она тихо выдохнула, и на несколько мгновений в её лице появилось что-то почти прежнее — та самая Лира, которую он помнил по деревне, та, что могла одновременно ругать его за разбитую кружку и через минуту ставить перед ним ещё одну, потому что знала: он всё равно захочет пить. Но затем взгляд её снова стал серьёзным.
— Я думала, ты не придёшь сегодня.
Бран опустил глаза.
— Я тоже так думал.
Лира посмотрела на него внимательно.
— Почему?
Он долго не отвечал. Потом медленно сел на край каменного парапета. Ветер поднял край его одежды и тут же стих. Бран смотрел на двор, где внизу маленькими точками двигались люди, и думал о том, насколько странным стало всё вокруг. Ещё недавно он был мальчиком из деревни, который беспокоился о простых вещах: о тренировках, о кольцах, о том, как не подвести друзей. Теперь же вокруг него говорили о богах, войне и конце мира. Люди спорили, можно ли ему доверять, а он сам иногда не был уверен, что знает ответ.
— Потому что я не знал, как к тебе прийти, — сказал он наконец.
Лира не перебила.
— Я всё время думал, что сначала должен что-то сделать. Что должен решить проблему. Что должен понять, что со мной происходит. Что должен стать сильнее. Словно… — он замолчал, подбирая слова. — Словно пока я не стану тем, кем от меня хотят видеть, я не имею права просто вернуться к тебе.
Лира медленно села рядом.
— Сынок, — произнесла она очень тихо, — ты всегда имел право вернуться ко мне.
Он закрыл глаза.
Эта простая фраза почему-то оказалась страшнее любых слов богов.
— Я не тот ребёнок, которого ты провожала в академию, — сказал он.
— Знаю.
— Я многое видел.
— Знаю.
— Иногда я сам не понимаю, что во мне осталось от того человека.
Лира посмотрела на него.
— Тогда посмотри на меня.
Он поднял глаза.
— Я вижу.
— Нет. Посмотри внимательно.
Бран посмотрел.
На её усталое лицо. На глаза, в которых отражался лунный свет. На тонкие морщины. На руки, которые столько лет работали, заботились, держали его за плечо, когда ему было страшно. На женщину, которая пережила смерть мужа, отпустила сына в чужой мир и теперь каждый день жила с ожиданием новостей.
— Я не вижу в тебе оружия, — сказала Лира. — Не вижу угрозы. Не вижу ключа. Я вижу своего сына. Может быть, ты изменился. Конечно, изменился. Было бы странно, если бы после всего этого ты остался прежним. Но это не значит, что ты перестал быть тем, кого я люблю.
Он отвернулся, потому что почувствовал, как в горле поднимается ком.
— Я боялся, что ты посмотришь на меня и испугаешься.
— Я испугалась, — честно ответила она.
Он медленно повернул голову.
— Когда увидела тебя после всего, что произошло, я испугалась. Не тебя. За тебя. Это разные вещи.
Несколько секунд он молчал.
— Я тоже боюсь, — признался он.
Лира ничего не сказала. Просто положила ладонь ему на руку.
Ветер, лежавший у её ног, поднял голову и посмотрел на них. В его жёлтых глазах отражались две фигуры, сидевшие рядом в лунном свете. Потом он снова положил морду на лапы, словно понял, что здесь ему больше не нужно сторожить.
— Знаешь, что самое странное? — спросил Бран.
— Что?
— Я думал, что когда вернусь, мне станет легче.
— А стало?
Он покачал головой.
— Нет.
Лира чуть сильнее сжала его руку.
— Почему?
Он долго смотрел на двор.
— Потому что теперь я понимаю, сколько всего мог потерять.
Лира не стала спрашивать, что именно он имеет в виду. Она знала достаточно.
— Ты вернулся, — сказала она. — Сейчас этого достаточно.
Он усмехнулся, но в улыбке не было веселья.
— Для тебя — возможно.
— Для меня — точно.
Они замолчали. И это молчание впервые не было тяжёлым. Ночь вокруг продолжала жить своей жизнью. Где-то далеко лаяла собака, в саду шелестели листья, стражник внизу что-то тихо сказал своему напарнику. Замок не спал полностью, но теперь эти звуки казались далёкими и неважными. Здесь, на балконе, существовали только они трое и ночь.
Бран медленно прислонился спиной к каменной стене. Он чувствовал усталость каждой клеткой тела. После испытания, после Зала Вечности, после встречи с богами и долгого совета ему казалось, будто внутри него осталась пустота, которую невозможно заполнить ни силой, ни словами. Но сейчас эта пустота хотя бы перестала быть страшной.
— Я могу остаться? — спросил он.
Лира посмотрела на него с лёгким удивлением.
— Конечно.
— До утра?
— Сынок, ты можешь остаться хоть навсегда.
Он опустил взгляд.
— Навсегда не получится.
— Знаю.
— Мне придётся идти за Костью.
— Знаю.
— Потом будет Кхтон.
— Знаю.
— И, наверное, ещё много всего, чего я пока даже представить не могу.
Лира вздохнула.
— Тогда не представляй сегодня.
Он посмотрел на неё.
— Что?
— Не думай о завтра. Не думай о Кхтоне. Не думай о богах. Не думай о войне. Сегодня ты просто мой сын. Только сегодня. Остальное подождёт до утра.
Бран молчал, а затем кивнул.
— Хорошо.
Лира улыбнулась сквозь слёзы.
— Вот и хорошо.
Он впервые за долгое время позволил себе просто сидеть рядом с ней, ничего не решая и ни за что не отвечая. Ни ключ. Ни оружие. Ни сосуд. Ни тот, кому предстояло однажды столкнуться с Кхтоном лицом к лицу. Просто сын, который слишком долго был далеко от дома и наконец вернулся туда, где его не спрашивали, чего он стоит и насколько велик его потенциал. Здесь от него не требовали силы. Здесь не ждали чуда. Здесь можно было молчать, можно было устать, можно было опустить голову на плечо матери и не думать о том, что будет через день.
Лира осторожно провела рукой по его волосам. Бран закрыл глаза. Ветер тихо вздохнул у её ног, свернулся плотнее, и его серебристая шерсть едва заметно шевельнулась от ночного ветра. Над ними медленно двигались звёзды. И впервые за очень долгое время Бран позволил себе не смотреть на них как на знаки судьбы, не искать среди них ответов и не ждать от неба очередной угрозы. Он просто смотрел в темноту, чувствуя тепло матери рядом, тяжёлое дыхание волка у её ног и холод камня за спиной, и этого оказалось достаточно.
Этой ночью он не был избранным, не был наследником, не был оружием богов и не был человеком, которого боялась империя. Он был сыном. И впервые за долгое время ему этого хватило.
Пока Бран оставался рядом с матерью, дворец не спал. Решения, принятые в тронном зале, не исчезали вместе с последними словами императора — напротив, только теперь они начинали жить своей настоящей жизнью. В дневном свете любой приказ казался чем-то окончательным: его произносили вслух, записывали на бумаге, подтверждали печатями, и людям оставалось лишь исполнить его. Но ночью дворец становился другим. Каменные стены словно впитывали дневные голоса и возвращали их шёпотом из тёмных коридоров, из приоткрытых дверей кабинетов, из комнат, где горели одинокие лампы. Здесь решения не утверждали — здесь их меняли. Здесь не говорили о долге — здесь говорили о выгоде. Здесь имя Брана звучало чаще, чем имя императора, хотя сам он об этом даже не знал. Слуги двигались тише обычного, стражники у перекрёстков коридоров обменивались короткими взглядами, а посыльные один за другим покидали внутренние покои дворца, неся запечатанные письма в разные части столицы. Одни отправлялись к военным гарнизонам, другие — в дома старой знати, третьи — к кланам, которые ещё утром даже не подозревали, что судьба империи сегодня изменилась. На каждом конверте стояла своя печать, и никто не задавал лишних вопросов. Люди, привыкшие жить при дворе, знали: когда письма начинают уходить после полуночи, речь почти никогда не идёт о чём-то хорошем.
В одном из боковых кабинетов за длинным столом сидел старый министр, перед которым лежало уже четыре вскрытых донесения. Он читал их по второму кругу, хотя содержание давно запомнил, а затем медленно снял очки и потёр переносицу. За окном виднелись башни столицы, залитые лунным светом, и редкие огни в домах тех, кто ещё не спал. — Значит, он действительно вернулся, — произнёс министр тихо, словно говорил не с собеседником, а с самим собой. — Вернулся, — подтвердил человек у окна. — И не один. — Что значит «не один»? — Министр снова надел очки. — Боги его сопровождали? — Нет. Но он принёс их волю. А это иногда хуже. Министр долго молчал. Потом взял перо и провёл тонкую линию под одним из абзацев донесения. — «Кость Древнего Дракона». — Он медленно произнёс эти слова. — Значит, они действительно собираются сделать его сильнее. — Или пытаются сделать его управляемым, — ответил человек у окна. — Разница между этими двумя вещами огромна. Особенно для тех, кто собирается стоять рядом с ним, когда он станет достаточно сильным, чтобы решить судьбу империи одним приказом. Министр посмотрел на него поверх очков. — А если Кхтон придёт раньше? — Тогда нам понадобится Бран. — А если Бран станет опаснее Кхтона? Человек у окна не ответил сразу. Только после долгой паузы произнёс: — Тогда нам понадобится тот, кто сможет убить Брана.
В другом крыле дворца разговор шёл тише. Здесь не было ни чиновников, ни секретарей, ни открытых карт. За закрытыми дверями находились представители нескольких старых аристократических домов. Перед ними стоял небольшой столик с вином, но никто к нему не притрагивался. — Вы слышали решение совета, — сказал один из мужчин, седой, с тяжёлыми кольцами на пальцах. — Император не собирается отдавать мальчишку под полный контроль. — Пока, — поправила его женщина напротив. — Он сказал, что сначала Кость. После этого всё изменится. — Вы слишком хорошо знаете императора, если думаете, что он позволит кому-то вроде Брана свободно ходить по империи после того, как тот получит ещё больше силы. — А если позволит? — спросил третий. — Тогда вопрос уже не в том, что сделает император. Вопрос в том, что сделаем мы. В комнате повисла тишина. Один из присутствующих медленно откинулся на спинку кресла. — Вы предлагаете выступить против человека, за которым стоят боги? — Нет. Я предлагаю не выступать против него вообще. Я предлагаю сделать так, чтобы ему самому было выгодно иметь нас рядом. — То есть купить его? — Не купить. Связать интересами. Семьями. Обязательствами. Союзами. Люди вроде него редко понимают политику, пока не оказывается, что каждый человек вокруг них чего-то хочет. И тогда становится поздно. — А если он понимает? — Тогда тем более нужно начинать сейчас.
Тем временем в одном из небольших залов, куда редко заглядывали придворные, собрались Дугу Бо, Нин Фэнчжи, Чэнь Синь и Гу Жун. Здесь не было роскоши тронного зала — только несколько кресел, каменный стол и карта северных земель, разложенная под тяжёлым бронзовым подсвечником. За окнами медленно ползли облака, скрывая луну, и каждый раз, когда дворец погружался в полумрак, лица присутствующих становились похожими на маски. Дугу Бо стоял у карты, заложив руки за спину, и смотрел на северные территории, словно мог сквозь бумагу увидеть те земли, где, согласно словам богов, находилась пещера Древнего Дракона. — Они уже начали, — произнёс он. Нин Фэнчжи поднял глаза от карты. — Кто? — Все, — ответил Дугу Бо. — Те, кто боится Брана. Те, кто хочет его использовать. Те, кто считает, что его можно обменять. И те, кто уже решил, сколько будет стоить его смерть. Гу Жун тихо выругался. — После одного совета? — После одного имени, — мрачно ответил Дугу Бо. — Не переоценивай силу совета, старик, — сказал Нин Фэнчжи. — Решение может быть принято утром, а отменено ещё до рассвета. Особенно если речь идёт о человеке, который способен изменить баланс сил на всём континенте. Чэнь Синь, до этого молчавший, медленно положил ладонь на рукоять меча. — Я видел лица некоторых генералов. Они уже решили, что мальчик — оружие. Вопрос только в том, кто будет держать рукоять. — А ты? — спросил Нин Фэнчжи. Чэнь Синь посмотрел на него. — Я видел достаточно оружия, чтобы понимать одну простую вещь. Клинок опасен не потому, что существует. Опасен тот, кто уверен, что имеет право направлять его куда угодно.
Дугу Бо усмехнулся без веселья. — Вот поэтому мне и не нравится вся эта история. Мы только что получили подтверждение от самих богов, что Кхтон представляет угрозу, а половина двора уже думает не о том, как защититься от него, а о том, как поставить под контроль Брана. — Потому что страх всегда ищет ближайшую цель, — спокойно ответил Нин Фэнчжи. — Кхтон далеко. Бран стоит в нескольких шагах от них. Людям проще бояться того, до кого можно дотянуться рукой. — И что ты предлагаешь? — спросил Дугу Бо. Нин Фэнчжи посмотрел на карту, затем на него. — Не позволять им решить за него, кем он станет. — Это красивые слова. — Это политика, — возразил Нин Фэнчжи. — Красивые слова здесь никогда не требовались. Требовалось понять, кто первым сделает ход. Если Бран отправится за Костью, его будут пытаться сопровождать не только те, кто хочет помочь. За ним пойдут наблюдатели. Шпионы. Люди, которым приказали оценить его силу. И люди, которые будут искать возможность привязать его к конкретному клану. — Я не позволю превратить мальчишку в придворную игрушку, — резко сказал Дугу Бо. — Я тоже, — тихо ответил Нин Фэнчжи. — Но нам придётся действовать умнее, чем просто кричать об этом на каждом совете.
Гу Жун посмотрел на него с привычным прищуром. — Ты ведь уже думаешь о том, как защитить Ронрон? — Разумеется. — И Брана? Нин Фэнчжи на мгновение замолчал. — И Брана тоже. Он спас мою дочь не один раз. Я не собираюсь забывать это только потому, что теперь его имя стало слишком страшным для некоторых придворных. Чэнь Синь слегка кивнул. — Тогда нам следует помнить и другое. Если Кхтон действительно уже знает о его возвращении, времени у нас меньше, чем кажется.
Почти в то же время, в другом конце дворца, Флендер сидел с Юй Сяоганом, Лю Эрлун, Чжао Уцзи, Шао Синем, Цинь Мином и несколькими другими учителями, которые прибыли вместе с академией. Они разместились вокруг низкого стола, на котором остывал чай. Никто не пил. Усталость после долгого совета лежала на лицах тяжёлым грузом, но сон даже не приходил в голову. Флендер сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в пол. — Нам нужно признать одну вещь, — наконец сказал Юй Сяоган. — Что именно? — Что теперь Бран представляет опасность не только для своих врагов. Флендер медленно поднял голову. — Для кого? — Для тех, кто решит, что имеет право управлять им, — ответил Юй Сяоган. — Нет, — жёстко сказал Флендер. — Он опасен для тех, кто попытается использовать его против его воли. Это разные вещи. Лю Эрлун положила ладонь ему на плечо. — Ты понимаешь, что он больше не тот мальчик, которого мы встретили в академии? Флендер усмехнулся. — Я это понял ещё тогда, когда он впервые встал против того, от чего взрослые в десять раз старше него предпочли бы убежать. — Но он всё ещё ученик, — тихо сказал Шао Синь. — И человек, — добавила Цинь Мин. — Именно, — ответил Флендер. — Поэтому наша задача — не решить за него, кем ему быть. Наша задача — не дать другим решить это за него.
Юй Сяоган поправил очки. Его взгляд стал тяжёлым. — Культ уже пытался использовать страх против него. Мы это видели. Сначала слухи, потом нападения, затем метка, видения, давление. Они не просто хотят убить его. Они хотят сломать его изнутри. В прошлом культисты уже оставляли свои знаки, а сам символ Кхтона — круг, пересечённый тремя расходящимися линиями, с точкой в центре — был найден академией не раз. Смысл этого знака Юй Сяоган когда-то связывал с тремя путями хаоса, бесконечностью и жертвой. — И теперь он вернулся во дворец, — сказала Лю Эрлун. — Возможно, — ответил Флендер. — Или они просто ждут, когда мы сами начнём бояться каждого собственного слуги. Чжао Уцзы нахмурился. — Это не шутка, Флендер. Мы уже видели, насколько глубоко они умеют проникать. — Я не шучу, — тихо сказал он. — Именно поэтому я и говорю, что нельзя позволить страху сделать за нас их работу.
Дверь открылась почти бесшумно, и вошёл один из императорских офицеров. Он поклонился, положил на стол несколько свитков и уже собирался уйти, когда Юй Сяоган заметил его руки. — Подожди. Офицер остановился. — Что-то не так, мастер? — Нет. Иди. Когда дверь закрылась, Юй Сяоган несколько секунд смотрел ей вслед. — Что? — спросила Лю Эрлун. — Ничего, — ответил он. Но голос его звучал неуверенно. — Просто показалось.
Они не знали, что в этот самый момент тот самый офицер уже спускался по другой лестнице. Он шёл один, не оглядываясь, пока не свернул в узкий коридор, куда редко заглядывала дворцовая стража. Только там он остановился. Несколько секунд стоял неподвижно, затем снял с плеч тяжёлую парадную мантию и остался в простой тёмной одежде. На его груди висел небольшой металлический медальон. Круг. Три линии, пересекающие его и расходящиеся наружу. Точка в центре. Знак был простым, почти примитивным, но от одного взгляда на него человеку, знавшему его значение, становилось холодно. Офицер коснулся медальона двумя пальцами. — Он вернулся, — прошептал он. Ответа не последовало. Только где-то далеко за стенами дворца пробили часы. Он спрятал знак под одежду, снова накинул мантию и продолжил путь.
В другой части дворца происходило почти то же самое. Молодой придворный, которого днём никто не запомнил бы среди десятков подобных ему людей, стоял перед окном и смотрел на ночную столицу. Он был один. По крайней мере, так ему казалось. Мужчина достал из-под воротника тонкую цепочку. На ней висел тот же символ. Он долго смотрел на него, а затем сжал медальон в ладони так сильно, что металлический край впился в кожу. — Ключ вернулся, — едва слышно сказал он. — Значит, время близко. За его спиной в тени дверного проёма кто-то тихо ответил: — Нет. Время ещё не пришло. Он вздрогнул и резко обернулся. В комнате никого не было. Только занавеска у окна слегка шевельнулась от ночного ветра. Мужчина долго смотрел туда, а потом медленно убрал медальон. Он больше не произнёс ни слова.
Третьего человека нашли бы ещё труднее. Он сидел в небольшой комнате для писцов и спокойно переписывал распоряжения, поступавшие из дворца. Его перо двигалось без остановки, выводя аккуратные строки. На вид — обычный служащий, один из сотен. Только под столом, скрытый складками одежды, его пальцы время от времени касались небольшого металлического диска. Того же самого. Он не молился. Не шептал. Просто держал его в руке, пока перед ним появлялись новые документы. Когда на одном из них встретилось имя Брана, перо остановилось. Всего на секунду. Затем продолжило писать.
А далеко от дворца, в тёмной комнате одного из домов, куда не заглядывал ни один императорский стражник, на столе лежал уже другой лист бумаги. На нём было всего несколько строк. «Он вернулся. Боги приняли решение. Кость Древнего Дракона. Три воскрешения. Поход на север.» Ниже стояла короткая отметка: «Начать наблюдение.» Человек, читавший письмо, не улыбался. Он просто сложил его, поднёс к огню и дождался, пока бумага не почернеет, свернётся и превратится в пепел. Только после этого он открыл другую дверь.
— Они знают? — спросил голос из темноты. — Пока нет, — ответил он. — Но узнают. — А мальчик? — Он ничего не подозревает. — Хорошо. Пусть так и остаётся.
Ночь становилась глубже. Во дворце постепенно гасли окна, но некоторые кабинеты продолжали светиться до рассвета. Император ещё не спал. Министры не спали. Военные не спали. Те, кто хотел защитить Брана, не спали. Те, кто хотел его использовать, тоже не спали. И те, кто уже служил Кхтону, вероятно, тоже. Только сам Бран оставался далеко от всего этого, рядом с матерью, не зная, сколько решений уже принимается вокруг его имени.
В одном из коридоров Дугу Бо снова остановился у высокого окна. Внизу лежала столица — огромная, тёмная, живая. Тысячи людей спали в своих домах, не зная, что над их головами уже сгущается новая буря. Небо казалось спокойным. Звёзды мерцали между облаками. Где-то далеко, за северными горами, находилось место, о котором почти никто не говорил вслух. Пещера Древнего Дракона. Кость, которая должна была изменить силу Брана. Кхтон, который ждал. И Печать, состояние которой теперь знали не только боги.
Дугу Бо медленно сжал кулак.
— Чёртова политика, — пробормотал он.
Позади него раздались шаги. Нин Фэнчжи остановился рядом.
— Не нравится? — спросил он.
— Война мне нравится больше.
Нин Фэнчжи тихо усмехнулся.
— Война хотя бы честнее?
— Нет. Просто там враг обычно стоит перед тобой.
Они снова посмотрели в окно.
— Думаешь, Бран понимает, что началось? — спросил Нин Фэнчжи.
Дугу Бо покачал головой.
— Нет.
— А когда поймёт?
Старик посмотрел на тёмные улицы столицы.
— Тогда лучше бы нам оказаться на его стороне.
Нин Фэнчжи ничего не ответил.
Потому что оба понимали: речь уже шла не только о том, удастся ли империи пережить Кхтона. Речь шла о том, кем станет Бран после того, как получит силу Древнего Дракона, кого он сочтёт друзьями, кого врагами и, самое главное, кому он вообще позволит стоять рядом с собой.
А где-то в глубине дворца, за толстыми каменными стенами, один из скрытых последователей Кхтона поднял голову и посмотрел на ночь. Под одеждой холодил кожу металлический знак — круг, три линии и точка в центре.
Ключ вернулся.
И теперь те, кто служил тьме, тоже начали делать свои первые ходы.
Утро встретило дворец холодным серым светом. Небо над столицей было затянуто тяжёлыми облаками, и лишь редкие просветы позволяли бледному солнцу коснуться крыш и башен императорского дворца. После ночи, полной тревожных разговоров и решений, замок просыпался непривычно рано. Внутренние дворы уже наполнялись звуками сборов: где-то хлопали двери, скрипели колёса, звенел металл, слуги торопливо переносили дорожные сумки и свёртки с припасами. Стражники занимали свои места у ворот, посыльные сновали между зданиями, а придворные, которым было позволено присутствовать при утренних приготовлениях, держались небольшими группами и вполголоса обсуждали вчерашний совет. Но за всей этой суетой чувствовалось главное — сегодня две группы должны были покинуть столицу, и каждая отправлялась навстречу совершенно разной неизвестности. Одни направлялись на север, в запретные земли, где скрывалась Кость Древнего Дракона, другие — к Школе Безбрежных Небес, и никто не мог сказать, какой из этих путей окажется опаснее.
Во дворе уже стояли подготовленные лошади. Несколько повозок с припасами были отведены в сторону, но самих военных рядом с ними почти не было. Император не собирался превращать эти походы в военные экспедиции. Солдаты и стражники оставались в замке, как и большинство слуг и придворных. В путь должны были отправиться только те, кому действительно предстояло пройти эту дорогу: члены Девятки и учителя. Это делало предстоящий отъезд ещё более странным. Никакой армии за спиной, никаких длинных колонн, знаменосцев и десятков вооружённых людей. Только несколько всадников, дорожные сумки, оружие и те лица, которые за последние годы успели стать друг другу почти семьёй. На фоне огромных стен дворца они казались слишком немногочисленными для дороги, о которой вчера говорили как о начале подготовки к войне.
Бран стоял немного в стороне и наблюдал за происходящим, опираясь на посох. Он ещё не привык к тому, что снова находился среди обычных людей. Вчера вокруг него были боги, древние силы и пространство, которое существовало за пределами привычного мира. Сегодня перед глазами были лошади, деревянные ящики, дорожные плащи и Сяо У, которая уже в третий раз спорила с Ма Хунцзюнем из-за того, сколько еды тот успел взять с собой. Простые вещи. Почти нелепые после всего, что произошло. Но именно в этой простоте было что-то успокаивающее. Элекс молчал, оставаясь где-то в глубине сознания. Не исчезал, не вмешивался, просто присутствовал, и Брану этого было достаточно.
— Странное утро, — негромко произнёс Лонг Чэнь.
Бран чуть повернул голову, хотя прекрасно понимал, что искать источник голоса бессмысленно.
— Почему?
— После всего произошедшего я ожидал, что вокруг тебя будет больше людей с оружием и меньше людей с дорожными сумками.
Хельг тихо усмехнулся.
—А я ожидал, что кто-нибудь обязательно даст тебе совет, который ты не просил.
Бран едва заметно улыбнулся.
— Уже начали.
— Тогда мир действительно возвращается в норму, — заключил Хельг.
Он ничего не ответил, только снова посмотрел на своих товарищей. Сяо У заметила его первой. Она на мгновение застыла, потом бросила сумку на землю и направилась к нему быстрым шагом. В её лице ещё оставалась тревога, но теперь поверх неё появилось то самое выражение, которое он помнил — почти детское, открытое и живое. Она остановилась перед ним, внимательно осмотрела его с головы до ног и только потом сказала:
— Ну вот. Теперь ты хотя бы похож на человека, который собирается куда-то ехать, а не на человека, который только что вернулся из другого мира.
— А на кого я был похож раньше?
— Не знаю. На кого-то, кому очень давно пора поспать.
Он тихо усмехнулся.
— Это справедливо.
Сяо У некоторое время смотрела ему в глаза, затем улыбка стала слабее.
— Я правда рада, что ты вернулся.
Простая фраза прозвучала неожиданно серьёзно. Бран кивнул.
— Я тоже рад.
— И не вздумай снова исчезать.
— Постараюсь.
Она нахмурилась.
— Опять это слово.
— Хорошо. Не буду.
— Вот теперь лучше.
Сяо У улыбнулась и легонько толкнула его плечом, после чего отошла к остальным.
Дай Мубай подошёл следом. В отличие от неё, он не стал устраивать долгих разговоров. Остановился рядом, посмотрел на Брана, затем на посох.
— Выглядишь лучше, чем вчера.
— Это комплимент?
— Для меня — да.
— Тогда принимаю.
Дай Мубай коротко усмехнулся, но его лицо почти сразу вновь стало серьёзным.
— Дорога будет тяжёлой.
— Знаю.
— Нет. Ты знаешь только то, что тебе рассказали. А мы знаем, что значит идти туда, где никто не обещал, что ты вообще вернёшься.
Бран посмотрел на него.
— Поэтому ты идёшь со мной?
Дай Мубай пожал плечами.
— А кто-то должен следить, чтобы Ма Хунцзюнь не съел наши запасы до первой стоянки.
— Эй! — возмутился Ма Хунцзюнь откуда-то сбоку. — Я всё слышу!
Дай Мубай даже не обернулся.
— Видишь? Уже начал.
Сяо У рассмеялась. На этот раз улыбнулся и Бран.
Нин Ронрон подошла немного позже. Она держала в руках небольшой свёрток и выглядела так, словно собиралась сказать что-то важное, но не могла подобрать слов. В конце концов просто протянула ему свёрток.
— Возьми.
— Что это?
— Еда.
— У меня уже есть.
— Теперь будет больше.
— Ронрон…
— Не спорь.
Она произнесла это мягко, но так решительно, что спорить действительно не хотелось. Бран взял свёрток.
— Спасибо.
Нин Ронрон посмотрела на него несколько секунд, затем тихо сказала:
— Я не хочу снова увидеть тебя только после того, как все уже решили, что ты погиб.
Её голос дрогнул совсем немного, но она быстро отвернулась.
— Так что возвращайся.
— Вернусь.
На этот раз он сказал это без привычного «постараюсь».
Нин Ронрон кивнула и отошла.
Ма Хунцзюнь появился перед Браном почти сразу после неё.
— Я тоже кое-что приготовил.
— Что?
— Ничего.
— Тогда зачем сказал?
— Хотел создать ощущение, что я тоже участвую в серьёзном разговоре.
Бран рассмеялся. Ма Хунцзюнь довольно улыбнулся.
— Вот. Уже лучше. А то все вокруг ходят с такими лицами, будто нас на похороны отправляют.
— Возможно, потому что никто не знает, чем закончится поездка.
— Тогда будем надеяться, что похороны будут не наши.
— Хороший план.
— Я вообще мастер планирования.
— Именно поэтому тебя отправляют со мной.
— Теперь я начинаю сомневаться.
Их короткий обмен словами был простым, почти глупым, но именно этого сейчас и хотелось. Никто не хотел говорить о богах, Кхтоне или Печати. Не утром. Не перед дорогой.
Оскар стоял немного дальше остальных. Он тоже улыбался, когда кто-то шутил, отвечал на вопросы, помогал закреплять сумки, но чаще молчал. Когда Бран подошёл ближе, Оскар поднял взгляд.
— Ну что, — сказал он, — теперь у нас официально две группы и две дороги.
— Похоже на то.
— Никогда не думал, что однажды буду считать обычную поездку чем-то спокойным.
Бран внимательно посмотрел на него.
— Ты боишься?
Оскар на мгновение замер, затем усмехнулся.
— Конечно. Было бы странно не бояться.
Он поправил ремень на сумке.
— Но больше всего мне не нравится, что мы не знаем, что найдём там.
— Никто не знает.
— Это и есть проблема.
Оскар посмотрел ему в глаза. На миг между ними повисло молчание. Потом он улыбнулся чуть шире.
— Только вернись.
Бран кивнул.
— Ты тоже.
Оскар отвёл взгляд первым.
Неподалёку Тан Сань разговаривал с остальными членами Девятки. Он казался спокойным, но Бран видел, что внутри тот уже давно собран и готов к дороге. Когда их взгляды встретились, Тан Сань кивнул ему. Бран ответил тем же. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, а затем Тан Сань подошёл.
— Ну что? — спросил он.
— Похоже, пора.
— Да.
Тан Сань посмотрел на север, туда, где за горизонтом начинались земли, которые им ещё предстояло пересечь.
— Странно.
— Что именно?
— Ещё недавно я думал, что самое сложное впереди — разобраться с тем, что происходит со мной. Теперь понимаю, насколько всё было проще.
Бран слабо улыбнулся.
— Мы слишком поздно поняли, насколько спокойной была наша прежняя жизнь.
— Наверное.
Тан Сань немного помолчал.
— Береги себя.
— Ты тоже.
— Постараюсь.
Бран посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Теперь это уже моя фраза.
Тан Сань рассмеялся.
— Тогда можешь забрать.
Они пожали друг другу руки.
Без клятв. Без обещаний, которые невозможно выполнить. Просто как друзья, которые знали — через несколько часов дороги разойдутся, и какое-то время каждый будет идти своим путём.
Тан Сань вернулся к Девятке.
Флендер тем временем закончил последние приготовления и громко позвал всех.
— Всё! Хватит прощаний. Мы ещё не уезжаем на войну.
Ма Хунцзюнь пробормотал:
— Пока.
Флендер резко повернул голову.
— Я услышал.
— Я ничего не говорил.
— Именно поэтому ты ещё жив.
Сяо У рассмеялась, а Флендер тяжело вздохнул.
— За Костью отправляются Бран, Сяо У, Дай Мубай, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь и Лин Фэн. Остальные идут вместе с Тан Санем. Больше никто. Солдаты остаются в столице. Все придворные, сопровождающие и лишние люди тоже. Чем меньше глаз и ушей будет знать подробности нашего маршрута, тем лучше.
Последняя фраза прозвучала уже серьёзнее.
— Мы не знаем, насколько далеко распространилось влияние культа, — продолжил он. — Поэтому не стоит облегчать им работу.
Лин Фэн подошёл к Брану. Он ничего не сказал сразу, просто встал рядом, оглядел двор и только потом спокойно произнёс:
— Если кто-то спросит, почему мы отправились именно таким составом, ответ простой: потому что так решил Флендер.
— А если будут задавать другие вопросы?
— Тогда пусть задают их мне.
В его голосе не было угрозы. Только спокойная уверенность человека, который уже принял на себя ответственность.
Флендер посмотрел на него и кивнул.
— Именно поэтому ты идёшь с ним.
Дай Мубай поправил перчатку.
— А остальные?
Флендер перевёл взгляд на Тан Саня.
— У них другая задача.
Тан Сань ничего не сказал.
Он лишь посмотрел на своих товарищей, затем на Брана.
В этот момент обе группы действительно стали двумя отдельными отрядами.
Одни должны были отправиться туда, где их ждала Кость Древнего Дракона и, возможно, ответы на вопросы о силе Брана. Другие — туда, где начиналась новая глава истории Тан Саня и где им предстояло выяснить, насколько сильно изменилась Школа Безбрежных Небес.
Никто не знал, когда они снова окажутся вместе. Может быть, через несколько недель. Может быть, через несколько месяцев. А может быть, обстоятельства заставят их встретиться гораздо раньше.
Бран медленно повернул голову.
Вдали, за стенами внутреннего двора, возвышались башни дворца. На одной из них ещё оставался балкон, где вчера он снова увидел мать. От одного воспоминания внутри стало тесно, но теперь это чувство было другим. Не той пустотой, которая появилась после испытания, а чем-то живым.
Он ещё раз посмотрел на людей, которые оставались в замке. На Флендера. На учителей. На тех, кто не мог отправиться с ними. На Тан Саня и остальных. На Лин Фэна, уже проверявшего оружие. На Сяо У, которая что-то тихо говорила Нин Ронрон. На Дай Мубая. На Ма Хунцзюня. На Оскара. Каждый из них был частью мира, в который он вернулся.
Элекс молчал.
Но Бран чувствовал его рядом.
— Страшно? — спросил Лонг Чэнь.
Бран не ответил сразу.
Потом тихо произнёс:
— Да.
Хельг ничего не сказал. Лонг Чэнь тоже не стал спорить. И это молчание оказалось лучше любых заверений. Он поднял посох, поправил дорожный плащ и сделал первый шаг к тем, кто уже ждал его у ворот. Позади оставался дворец , мать и те, кто не мог отправиться вместе с ним. Впереди была дорога на север. И где-то далеко, за холодными землями и горами, среди древних камней и забытых троп, лежала Кость Древнего Дракона. Но сейчас он думал не о ней. Он думал о том, что впервые за долгое время отправлялся в неизвестность не один.
Столица осталась позади не сразу. Сначала отряды двигались одной дорогой, растянувшись по широкой имперской трасе, где ночная влага ещё держалась в колеях, а колёса повозок оставляли на земле глубокие тёмные следы. Город постепенно уменьшался за спиной, превращаясь сначала в стену из серого камня, затем — в далёкую линию башен, над которыми поднимался тонкий дым утренних очагов. Впереди лежала дорога, уходившая между холмами, а над ней висело бледное небо, ещё не успевшее окончательно избавиться от ночной синевы. В этот час империя казалась удивительно мирной. На окраинах уже открывались первые лавки, крестьяне выводили из загонов скот, где-то далеко лаяли собаки, а у придорожных домов женщины развешивали на верёвках выстиранную одежду. Жизнь продолжалась так, словно несколько часов назад в императорском дворце не решалась судьба целого мира и словно над небом не нависала угроза, о которой большинство этих людей даже не подозревало.
Две группы пока шли вместе. Разница между ними была заметна лишь внимательному взгляду: впереди ехали те, кому предстояло отправиться на север, туда, где начинались Запретные земли, а чуть позади держалась вторая часть Девятки, направлявшаяся вместе с Тан Санем на запад, к Школе Безбрежных Небес. Между всадниками не было прежней беззаботности. Каждый понимал, что это не обычный отъезд и не очередное путешествие, которых за последние годы в их жизни было немало. Они расходились не просто в разные стороны — каждый отряд ехал навстречу своей части неизвестности. Для одной группы это была древняя пещера, Кость Древнего Дракона и сила, которую невозможно было предсказать до конца. Для другой — школа, о которой в последнее время говорили слишком много, письмо, вернувшее Тан Саня к отцу, и неизвестность, скрывавшаяся за стенами Безбрежных Небес.
Бран ехал впереди своей группы молча. Рядом держалась Сяо У, чуть позади — Дай Мубай, Нин Ронрон и Ма Хунцзюнь. Лин Фэн не отставал, но держался немного сбоку, внимательно наблюдая не столько за дорогой, сколько за своим учеником. После всего произошедшего в Зале Вечности и во дворце Бран чувствовал себя непривычно пустым. Не слабым — именно пустым. Словно внутри него осталась огромная комната, из которой кто-то вынес всю мебель, оставив только холодные стены и слабое эхо. Временами ему казалось, что он всё ещё ощущает давление Зала Вечности на плечах, хотя между ним и тем местом теперь лежали километры. Он чувствовал собственное дыхание, слышал скрип седла, ощущал под ладонью шероховатость древка посоха, чувствовал прохладный ветер на лице — и всё это казалось странно настоящим. Настолько настоящим, что почти пугало.
Элекс не говорил. После возвращения на землю его голос иногда появлялся в сознании Брана коротким, едва ощутимым присутствием, но сейчас он молчал. И это молчание почему-то не давило. Скорее напоминало о том, что рядом по-прежнему кто-то есть. Где-то глубоко внутри Бран чувствовал его присутствие так же ясно, как чувствовал собственное сердце. Он не спрашивал, почему тот молчит. После всего, что произошло, ему впервые не хотелось заполнять тишину словами.
С другой стороны дороги послышался знакомый смех. Ма Хунцзюнь что-то сказал Дай Мубаю, тот ответил коротко, и через несколько секунд оба снова замолчали. Даже их обычные разговоры теперь звучали иначе. Не исчезло чувство товарищества, но к нему примешивалось понимание того, что вскоре придётся разделиться.
— Странно, — негромко произнесла Сяо У, глядя вперёд. — Ещё вчера все были в одном зале. А сегодня мы уже едем в разные стороны.
Бран повернул голову.
— Ты говоришь так, будто мы расстаёмся навсегда.
Она посмотрела на него несколько секунд, потом слегка улыбнулась.
— Я не это имела в виду. Просто... после всего случившегося я начинаю понимать, насколько быстро всё может измениться. Вчера мы думали, что главное — найти тебя. Сегодня ты снова рядом, и уже оказывается, что завтра мы можем не знать, что будет.
Он ничего не ответил сразу. Впереди дорога пересекала небольшой каменный мост, под которым бежал холодный ручей. Вода была прозрачной настолько, что можно было разглядеть тёмные камни на дне. По другую сторону моста дорога начинала расходиться.
— Мы вернёмся, — сказал он наконец.
Сяо У посмотрела на него и кивнула, но улыбка так и не появилась.
— Да. Конечно.
Дай Мубай, ехавший неподалёку, услышал последние слова и усмехнулся.
— Только сначала не погибни где-нибудь на севере.
Ма Хунцзюнь фыркнул.
— Он? Погибнет? Скорее половина тех Запретных земель решит, что лучше было никогда его не встречать.
— Очень смешно, — пробормотал Бран.
— Я не шучу, — ответил Ма Хунцзюнь уже серьёзнее. — После того, что ты устроил в последнее время, я вообще не уверен, кто из вас кого должен бояться.
Нин Ронрон, ехавшая рядом, бросила на него предупреждающий взгляд.
— Не начинай.
— А я и не начинаю, — примирительно поднял руки Ма Хунцзюнь. — Просто пытаюсь сделать вид, что это обычное путешествие.
— Тогда у тебя плохо получается, — сухо заметил Дай Мубай.
На несколько секунд повисла тишина, а потом Сяо У тихо рассмеялась. Смех был коротким, почти незаметным, но он немного разрядил напряжение. Даже Бран позволил себе улыбнуться. Впервые после возвращения из Зала Вечности это произошло совершенно естественно, без усилия.
Позади них ехал Тан Сань. Он почти не участвовал в разговоре. Его взгляд был направлен вперёд, но мысли явно находились далеко отсюда. Иногда он смотрел на Брана, словно хотел что-то сказать, однако каждый раз откладывал. Наконец их взгляды встретились. Бран чуть заметно кивнул. Тан Сань ответил тем же. Между ними не было необходимости произносить лишние слова. Они оба знали, что через несколько минут дороги разойдутся.
Ландшафт постепенно менялся. Городские строения исчезли окончательно, уступив место полям, перелескам и небольшим деревням. На горизонте поднимались холмы, покрытые редкими рощами. Вдоль дороги попадались крестьянские дома с низкими крышами, мельницы, деревянные сараи, огороды и небольшие придорожные святилища. Где-то дети выбегали к дороге посмотреть на проезжающих всадников, где-то люди торопливо отводили телеги в сторону. Империя жила своей обычной жизнью, и от этого происходящее казалось ещё страшнее. Мир не знал, насколько близко подошла война.
Однажды навстречу им прошла группа крестьян. Мужчина, управлявший телегой, несколько раз оглянулся на вооружённых путешественников, а затем, когда они поравнялись, перекрестился по местному обычаю и тихо что-то сказал женщине рядом. Бран не услышал слов, но заметил выражение её лица. Испуг. Не перед ними. Перед слухами.
Через некоторое время они проехали небольшое село. У колодца стояли женщины, а возле кузницы несколько мужчин спорили, размахивая руками. До отряда донеслись обрывки разговора.
— ...снова видели на северной дороге...
— Говорю тебе, там люди пропадают...
— Да что ты слушаешь этих стариков...
— А ты сам сходи и посмотри...
Голоса стихли, когда всадники проехали мимо.
Лин Фэн некоторое время молчал, а затем приблизился к Брану.
— Слышишь?
— Да.
— Не обращай внимания. Слухи всегда бегут быстрее людей.
— Но иногда они бегут впереди правды.
Учитель посмотрел на него внимательно.
— Именно поэтому я и сказал — не обращай внимания. Нам предстоит увидеть всё своими глазами.
Бран чуть сильнее сжал пальцы на посохе. Лин Фэн заметил это движение, но ничего не сказал сразу. Некоторое время он ехал рядом, позволяя тишине заполнить пространство между ними, а затем заговорил уже другим тоном:
— Посох ведёт себя спокойно?
Бран опустил взгляд. Хрустальный череп на навершии почти не светился.
— Пока да.
— Это не ответ.
— Тогда... я не знаю.
Лин Фэн кивнул.
— Уже лучше.
Бран посмотрел на него с лёгким недоумением.
— Что именно?
— Что ты признаёшь, когда чего-то не знаешь. Ты слишком часто пытаешься понять силу прежде, чем она сама покажет тебе, чем является.
— А разве не так нужно?
— Нет. С оружием можно поступать именно так. С живой силой — нет.
Бран промолчал. Лин Фэн положил руку на поводья и продолжил смотреть вперёд.
— Посох не просто проводник. Ты сам знаешь это. Он связан с тобой глубже, чем обычное оружие связано с владельцем. Если начнёшь заставлять его подчиняться только силой воли, однажды он ответит тем же.
— Что значит «ответит»?
— Пока не знаю. И надеюсь, что нам не придётся выяснять.
Ответ был настолько спокойным, что Бран понял: учитель действительно не знает. И именно это сделало предупреждение серьёзнее.
За спиной у них постепенно сокращалось расстояние между двумя группами. Развилка приближалась.
Впереди стоял старый каменный столб, на котором были высечены два направления. Одно указывало на север, другое — на запад. Вокруг столба росла высокая трава, а за ним начинались две дороги, одна уходившая в сторону тёмных гор, другая — через широкие равнины.
Флендер остался в столице. Теперь рядом с Браном не было человека, который ещё вчера держал на себе половину ответственности за весь этот отряд. От этого отсутствие его чувствовалось особенно сильно. Бран невольно посмотрел назад, туда, где за горизонтом уже скрылась столица.
— Он бы сейчас сказал что-нибудь вроде: «Не смейте превращать поездку в похороны ещё до того, как выехали», — тихо произнёс Ма Хунцзюнь.
Дай Мубай усмехнулся.
— А потом заставил бы всех проверить снаряжение три раза.
— Четыре, — поправила Нин Ронрон.
— Точно. Четыре.
Сяо У посмотрела на западную дорогу, затем на северную.
— Вот и всё.
Тан Сань остановил коня. Остальные сделали то же самое. На несколько мгновений две группы замерли посреди дороги, будто никто не хотел первым нарушить эту последнюю общую тишину.
Тан Сань подъехал к Брану. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
— Береги себя, — сказал Тан Сань.
— Ты тоже.
— Мы встретимся раньше, чем ты думаешь.
— Надеюсь.
Тан Сань усмехнулся.
— Не надейся. Просто верь.
Бран ответил ему такой же короткой улыбкой.
— Тогда договорились.
Они пожали друг другу руки. Никаких длинных обещаний не понадобилось.
Тан Сань развернул коня первым. Его группа начала постепенно уходить на запад. Вместе с ним двинулись остальные члены Девятки, которым предстояло отправиться в Школу Безбрежных Небес, а впереди уже ехали сопровождавшие их люди. Бран смотрел им вслед, пока знакомые фигуры не начали становиться меньше. Сяо У махнула рукой. Ма Хунцзюнь что-то крикнул, но расстояние уже не позволило разобрать слова. Нин Ронрон оглянулась ещё раз. Дай Мубай поднял руку в коротком жесте прощания.
Тан Сань не обернулся сразу. Лишь спустя несколько десятков шагов он всё-таки повернул голову. Бран всё ещё смотрел на него. И тогда они одновременно отвернулись.
Северная дорога оказалась совсем другой. Почва здесь была темнее, трава выше, а холмы постепенно становились круче. Чем дальше они двигались, тем реже попадались дома. Воздух изменился первым. Он стал холоднее, хотя солнце поднялось выше. Ветер приходил с гор, неся запах влажного камня, хвои и чего-то ещё — древнего, почти незаметного. Бран несколько раз ловил себя на мысли, что этот запах ему знаком, хотя никогда прежде не бывал здесь.
Элекс молчал.
Бран тоже не спрашивал его ни о чём.
Некоторое время они ехали почти без разговоров. Даже Ма Хунцзюнь перестал шутить. Дорога постепенно сузилась, превратившись из имперского тракта в старый каменный путь, которым, судя по всему, давно пользовались всё реже. На обочинах начали появляться высохшие деревья. Их ветви тянулись к дороге, словно чёрные пальцы.
— Здесь мне не нравится, — первой сказала Сяо У.
Дай Мубай посмотрел по сторонам.
— Почему?
Она нахмурилась.
— Не знаю.
Нин Ронрон тоже стала внимательнее.
— Я чувствую то же самое.
Лин Фэн поднял руку. Отряд замедлился.
Бран почувствовал давление раньше, чем понял, откуда оно идёт. Оно было едва заметным — не сила духа, не присутствие конкретного существа и даже не обычная опасность. Скорее ощущение того, что сама земля стала тяжелее. Каждый вдох требовал чуть больше усилий. Воздух словно густел вокруг тела.
Он посмотрел вперёд.
Далеко на горизонте, между двумя горными хребтами, виднелась тёмная полоса.
— Это ещё не Запретные земли, — тихо сказал Лин Фэн.
— Тогда что это?
Учитель не ответил сразу.
— Предупреждение.
Бран посмотрел на посох.
Хрустальный череп на его вершине едва заметно дрогнул.
Где-то глубоко внутри сознания наконец раздался голос Лонг Чэня. На этот раз он был необычно тихим.
— Я чувствую это.
Следом появился Хельг.
— И я.
Бран нахмурился.
— Что именно?
Несколько секунд ответа не было.
— Не знаю, — произнёс Лонг Чэнь.
И именно это ему не понравилось больше всего.
Тем временем далеко на западе группа Тан Саня уже скрылась за холмами. Дорога там была шире и оживлённее. По пути они несколько раз встречали торговцев, крестьянские телеги и небольшие обозы. Учителя ехали впереди, Тан Сань держался следом за ними, а остальные члены Девятки двигались позади. Разговоров было немного. Каждый понимал, что за внешним спокойствием скрывается тревога.
Когда впереди показалась небольшая деревня, один из местных жителей, увидев их, выбежал к дороге.
— Вы на запад? — спросил он, перекрывая шум копыт.
Тан Сань остановил коня.
— Да.
Мужчина оглянулся на дорогу, словно боялся, что его услышит кто-то ещё.
— Тогда будьте осторожны.
— С чем?
Тот замялся.
— Не знаю. Люди говорят разное. Ночью в лесу слышали голоса. Потом нашли следы, которых никто не смог объяснить. А несколько дней назад пропал один торговец.
Учитель впереди обернулся.
— Спасибо за предупреждение.
Мужчина кивнул и быстро отошёл.
Тан Сань посмотрел на дорогу.
— Нам стоит проверить?
— Нет, — ответил один из учителей. — Мы не можем останавливаться у каждого слуха. У нас есть конкретная цель.
Тан Сань кивнул.
Они продолжили путь.
Ближе к вечеру местность стала открытой. Поля сменились широкими лугами, а вдали показалась линия старых деревьев. Именно там группа решила остановиться на привал. Несколько огромных деревьев росли почти вплотную друг к другу, образуя естественный навес. Под ними земля была сухой, покрытая прошлогодней листвой. Здесь можно было развести небольшой огонь, не привлекая слишком много внимания издалека.
Люди постепенно спешились. Кто-то проверял оружие, кто-то давал лошадям воду. Несколько членов Девятки отошли чуть в сторону и тихо разговаривали. Тан Сань сидел возле одного из деревьев, опершись спиной о ствол, и смотрел на закат. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая облака в тёмно-красный цвет.
Дежурство распределили без долгих разговоров. Один из членов Девятки отправился осматривать ближайшую часть поля, а один из учителей остался возле костра, следя за дорогой.
Ночь постепенно опускалась на землю. И в этот момент Тан Сань впервые за весь день позволил себе закрыть глаза. Он думал о доме. О письме. О том, что ждало его впереди. А далеко на севере, в другой части империи, Бран продолжал двигаться навстречу горам, над которыми уже сгущались тучи. Между двумя группами теперь лежали десятки километров. И с каждым часом это расстояние становилось больше. Но обе дороги вели к одной войне.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
