Обложка Борджиа: Двоепапство

Борджиа: Двоепапство

Поляков Влад

0% прочитано
Стандартный
Поляков Влад

Борджиа: Двоепапство

Пролог

Пролог

Республика Ливорно, июль 1496 года

Некоторые города сдаются после долгой и изнурительной осады. Иные могут пасть после яростного штурма или будучи «открыты» при помощи предательства кого-либо внутри. Но есть и те, которые чуть ли не сами отворяют ворота подступившей к стенам армии, лишь бы избавиться от того, что творится внутри, считая любую внешнюю угрозу не столь ужасной, как угроза внутренняя. Ливорно, сердцевина выстроенного фра Джироламо Савонаролой и его дружками-доминиканцами «Царства Божьего» относилось к числу последних.

О, разумеется, было много криков этих самых доминиканцев, которые громогласно утверждали, что народ республики Ливорно в едином порыве выйдет на стены, дабы не допустить войска «сына Антипапы» и «итальянского лжекороля» в город, что за последнее время стал «воротами в райские кущи» и «твердыней для чистых душой и сердцем детей Господа». Криков да, было предостаточно. На деле же всё сложилось совсем-совсем иначе.

Информаторов внутри города и вообще в республике у нас хватало. Более того, они чуть ли не наперегонки бежали что ко мне, что к Пьеро Флорентийскому, лишь бы только донести нужные сведения и тем самым хоть немного ускорить падение этого «Царства Божьего», провонявшего кровью, дымом костров, гноем и дерьмищем. И я нисколько не преувеличиваю – все вышеперечисленные компоненты присутствовали в изобилии, поскольку настоящие воинствующие фанатики вроде Савонаролы без этого не могут. Им банально не на чем больше строить свою власть, она держится исключительно на тотальном мракобесии, постоянных публичных казнях «богоугодного» толку, а также молитвах по любому поводу и без оного. Подобные примеры были раньше, есть теперь, да и в родном для меня начале XXI века никуда не делись, пусть и остались там уделом исключительно чернозадых дикарей Африки и прочего «ближнее-средне-дальнего» Востока и прочей Азии. А вот тут ещё и в Европе имели место быть… пережитки исконного христианства, будь оно неладно.

Впрочем, не совсем об этом речь. О чём тогда? Да о том, что на завоевание – громкое слово, но без этого не обойтись – Ливорнской республики отправилось пусть небольшое, но союзное итало-флорентийское войско. Символы, без них никуда в этом забавном мире! Савонарола, а потом его духовные наследнички слишком сильно нагадили что Риму, что Флоренции. А потому следовало показать, что именно мы должны раздавить уродливое детище безумного доминиканца. Тем более теперь имели для сего действия все мыслимые и парочку немыслимых основания, покоящихся на мощнейшем фундаменте. Да и с поддержкой у Ливорно стало совсем грустно!

Франция? Оттуда только и исключительно слова, потому как начинать полноценную войну Людовик XII банально боялся. Понимал, что не те у него силы, чтобы, повторяя «удачи» своего предшественника на троне, вновь привести армию в итальянскую ловушку. А что она, ловушка, будет, тут и гадать не приходилось. Маршал Луи де Ла Тремуйль, ставший по сути вторым после короля человеком в королевстве, после полученного опыта стал чрезвычайно осторожным.

Сиенская республика? Увольте! Не те силы. Да и Пандольфо Петруччи уже более полугода трясся, словно осиновый лист, из последних сил пытаясь прибиться под бок к Венеции, чтобы не потерять всё. Пока с горем пополам получалось, но… В любом случае, от былой наглости этого синьора и следа не осталось.

Венеция? После вынужденного завершения Крестового похода республика, получившая таки свой кусок пирога, с жадностью его пережёвывала, одновременно пытаясь разом усидеть на двух стульях, кланяясь как Риму, так и Авиньону. Дескать, мы люди мирные, распрей в христианском мире не желаем, а потому готовы всяческим образом содействовать в примирении, преодолении раскола и всё в этом роде. Да ещё и Сиену прикрыть пытались, видя в этой республике уже де-факто вассала, который способен стать вассалом и де-юре, стоит ещё немного поработать. Игра понятная, естественная, но… пока приходилось терпеть, а местами даже соглашаться. Почему? Тут особые причины.

Зато от Ливорно венецианский дож и все его советы-сенаты таки да отступились. Поняли, что у нас реально может кончиться терпение и тогда… возможно всякое.Вот и двинулись отряды в направлении Ливорно сразу с двух сторон. Двинулись, чтобы соединиться и одним решительным ударом положить конец слишком уж долго творящемуся на италийских землях безумию. И вот мы здесь.

Пехота, лёгкая конница, артиллерия и абсолютная уверенность в собственных силах. После войны с Францией, успешного Крестового похода, в котором была поставлена на колени и едва не добита Османская империя, иных, более скромных сражений – Ливорно ни разу не внушало опасений. Вот совсем не внушало, особенно учитывая полную информированность.

Тем не менее, война не терпит небрежности и тем паче разгильдяйства. Потому и обкладывали город по всем правилам, и места для расположения батарей подобрали соответствующие, да и огонь орудия открыли как подобает. Правда не по стенам, а аккурат по воротам и тому, что находилось рядом. Опять же благодарность информаторам, доложившим, что даже зная о надвигающейся на город угрозе, фанатики больше наделись на молитвы, а не усиленную оборону. Нам же лучше.

Привычный грохот орудий уже давно не резал слух и даже не раздражал. Скорее уж воспринимался как побочный шум, отслеживаемый, но не способный вывести из состояния душевного равновесия и даже заставить голову разболеться. Опыт, однако. И не только у меня, но и у тех трёх людей, которые находились вместе со мной в разбитом шикарном шатре. Герцог Пьеро I Медичи, его советник и лучший политик герцогства Николо Макиавелли, ну и постоянно оказывающаяся рядом со мной герцогиня Форли, она же просто Бьянка. Немноголюдно, но тут большего числа и не требовалось.

- День или два?

- Думаю, не более дня, а то и раньше управимся, - ответил я подруге, понимая, что она имела в виду. – Где фанатики и где понимание насчёт обороны города? Они только и способны, что вывести на стены своих дураков в рясах и с крестами. Не удивлюсь, если молебен прямо под обстрелом устроят и святой водой штурмующих окроплять станут. Право слово, если они попытаются справить на наших парней малую нужду – и то больше вреда принесут. Может кто и побрезгует штурмовать ТАКОЙ участок стены.

Пьеро сделал вид, что не расслышал сказанного, Бьянке было пофиг, а вот Макиавелли, циник из циников, лишь усмехнулся, добавив:

- Кого бог желает наказать – первей всего разума лишает. Бежавшие из Ливорно Монтальбано, Альгири и иные оставили внутри стен глаза и уши верных слуг. Признаться, Ваше Величество, я собираю некоторые из таких посланий, что описывали жизнь в «Царстве Божьем».

- Материал для будущей книги?

- Вы не ошиблись, - очередной неглубокий поклон и внимательный взгляд. Опасный человек, очень опасный… потому и требуется отслеживать все его действия. – Савонарола и те, кто заменил его, на долгие десятилетия дискредитировали саму идею теократической республики и Орден святого Доминика особенно. Лишь живущие слишком далеко от Флоренции и особенно Ливорно могут сказать нечто хорошее о методах святых отцов там, за этими стенами.. Это хорошо для целей Рима и Флоренции, но вместе с тем и печально. Весомость слов, сказанных князьями Церкви, становится всё менее значимой. Ливорнская республика, раскол, двоепапство. Это способно привести к нежелательным последствиям.

Умён, собака! Ну да я в этом и не сомневался.

- Зато Ливорно вернётся под власть Флоренции, мой дорогой Николо, - предвкушающее потёр руки Медичи. – И моя семья наконец то вернёт себе то, чего была лишена несколько лет.

- Теперь это клоака, - поморщилась Бьянка. – Аристократия, нормальные торговцы и ремесленники, куртизанки и даже простые шлюхи – оттуда сбежали все. Остались лишь бесноватые фанатики, монахи, уроды, калеки, забитые крестьяне и прочие «божьи люди». Те, которые смогли приспособиться жить… существовать в «Царстве Божьем».

- Бьянка верно говорит, хотя и излишне горячо. До войск уже донесли, что за стенами на них могут бросаться с дубинами или кухонными ножами даже дети, которым монахи не один год вбивали в голову безумную смесь идей. «Божьи дети», как правило, оторванные от семей, воспитывающиеся большими группами и подвергающиеся обучению, схожему с тем, как происходит дрессировка диких зверей. Их разум раскалывают на куски, перемалывают получившееся в пыль, а затем из пыли лепят нечто… Похожее я видел в Османской империи, но там всё куда как более отшлифовано временем и более качественно.

В Ливорно просто не успели, - сверкнул глазами Макиавелли. – Уверен, Ваше Величество, что доминиканцы использовали именно османский опыт. Просто пробная отливка оказалась корявой, хрупкой и непригодной. Если бы им дали ещё лет десять…

- Стоп! – прервал я хитрого флорентийского змея, поймав ускользнувшую было мысль за хвост. – А что если Ливорно лишь тренировочная площадка? Опытом могут воспользоваться и в другом месте.

- Авиньон!

Выкрик последовал от Пьеро Медичи, но он был просто менее прочих выдержанным, только и всего. Но да, именно Авиньон – то самое место, где менее года тому назад избрали Авиньонского Папу Юлия II, в «девичестве» Джулиано делла Ровере. Избирали, понятное дело, его родственники в количестве трёх штук, то бишь экземпляров, ненавидящий всех Борджиа скопом кардинал Джованни Баттиста Зено, а также главы враждебных Риму монашеских орденов, которые также стали кардиналами аккурат после процедуры голосования. Собственно, это были первые действия Юлия II в своём новом статусе.

Естественно, вся Франция вышла из-под духовной власти папы Римского и призвала к тому же всех, кто имел основания быть недовольными как собственно Борджиа, так и проводимыми церковными реформами. Только призыв то прозвучал, но откликнулись на него немногие. Из крупных фигур, само собой разумеется. Коронованные особы так и вовсе либо поддержали нас, Борджиа – Изабелла и Фердинанд Трастамара Испанские, король Португалии Мануэль I, не говоря уж о герцогах Флорентийском и Феррарском, герцогине Миланской и Яноше I, короле Славонии и Хорватии. – либо заняли в той или иной степени выжидающую позицию различной степени нейтралитета. Некоторые, правда. сигнализировали королю Франции относительно намерений дружить, но намеревались и как следует поторговаться, и не рвать окончательно связи с Римом. Практика сидения на двух стульях, она очень давно зародилась.

И всё равно, Авиньон был большой проблемой. Хотя бы по причине невозможности раздавить тамошнего Папу, а заодно тех, кто ему покровительствует. Не из-за долбанного гуманизма, коим ни я, ни иные Борджиа сроду не страдали. По иным причинам, веским и обоснованным. Зато пакостить, не вступая в полноценную войну – это со всем нашим удовольствием. Но то, что верно в одном направлении, работает и в обратном. Оттого и вполне обоснованные подозрения, что «авиньонцы» могли использовать Ливорно, эту обитель окончательно сбрендивших фанатиков, как своеобразный полигон для испытания психологического оружия, тестовой прогонки создания христианизированного подобия янычар.

Теории, однако. Но скоро их удастся либо подтвердить, либо окончательно опровергнуть. Аккурат после того, как мы окажемся внутри городских стен, а в опытные руки мастеров-дознавателей попадутся те, кто считается тут наиболее важными персонами. Побег? Даже не смешно, Ливорно мы обложили крепко, ни одна крыса – простая или тем более в рясе – не прошмыгнёт. Единственное, чего реально стоит опасаться – массового самоубийства всех тех, кто может представлять для нас ценность. Или частичного самоубийства с предварительным устранением иных, менее фанатичных. Кто знает, может случиться и такое. Удивляться я точно не стану! Привык-с, как ни крути.

Пока мы продолжали разговор, перемывая кости то авиньонскому Папе, то королю Франции со всеми приближёнными, то рассуждая о делах внутри трещащей по швам даже в послевоенное время Османской империи… Обстрел Ливорно продолжался. Периодически в шатёр входили офицеры, докладывающие о состоянии дел. Иногда мы сами покидали шатёр, оказываясь на свежем воздухе, имея возможность лично понаблюдать за обстрелом и его результатами при помощи подзорных труб. В корзину реющих в высоте двух воздушных шаров, понятное дело, никто залезть и не намеревался. Ну оно нафиг! Зато наблюдатели, там расположившиеся, также вооружённые оптикой, по мере возможности докладывали и о том, что наблюдали внутри городских стен. А наблюдали они если и не панику, то ситуацию разворошенного муравейника.

Точно, муравейник. Фанатики фанатиками, но даже под их толстые лобные кости потихоньку проникали мысли, что молитвы и прочая хренотень ни разу не достойный ответ осадным орудиям, способным, в зависимости от подвида, долбить ядрами в стену или ворота, либо перебрасывать взрывающиеся бомбы аккурат в нужные места. Нужные в нашем случае – это главные рассадники собственно мракобесов, то бишь городская площадь со множеством костров и прочих помостов с виселицами, а также коренные обители сектантов. Те самые, храмами именуемые, но даже по местным христианским меркам испаскуженные по самое «не могу». А вот по жилым кварталам и иным местам демонстративно не стреляли. Только выбранный участок с воротами и рядом, а ещё символы их упёртого и садистического фанатизма.

Висящие в воздухе шары и подвешенные к ним корзины с наблюдателями-корректировщиками перестали быть такой уж сильной новинкой… в Италии. Зато вот в «авиньонской сфере влияния» все, относящееся к прогрессу или уже было объявлено колдовством или вот-вот могло перейти в эту самую категорию. Ладно, преувеличиваю. Не «вот-вот», но что доминиканцы, что прочие им сочувствующие, то есть наиболее мракобесная и косная часть как церковников, так и их паствы, искренне хотели замкнуться в своём «тёплом и уютном мирке». Правда, теплота в нём большей частью обеспечивалась кострами со сжигаемыми на оных грешниками, а под уютом подразумевались вши, серые рубища, болезни без соответствующего лечения и прочие подобные прелести сомнительного рода. Однако каждому своё. Уверен, внутри городских стен мы в изобилии обнаружим примеры подобного «рая на земле».

Ай, что там насчёт внутри стен! Вне оных тоже было на что посмотреть. Ключевое слово... слова – нищета, серость, страх. Те, кто не желал бежать с насиженных мест, надеялся пересидеть, приспособиться – они всего за два с небольшим года превратились в натуральную забитую скотину, обломки людей, изъеденных изнутри, сломанных, потерявших немалую часть души. Если и не рабы, то нечто близкое. Причём рабы из смирившихся со своей участью и надеющиеся лишь на то, что хозяин будет не очень суров, будет бить не палкой, а плетью, не четыре, а всего лишь два раза в неделю. Мерзко и вместе с тем страшно! Особенно страшно, когда слышались постоянные молитвы, возносящие хвалу богу. Тому самому, представителями которого были выкормыши Савонаролы, превратившие богатый недавно край в выгребную яму, смердящую покорностью и смирением.

***

Ворота раздолбали к закату, а ещё час спустя, когда уже планировали окончить стрельбу и обождать до утра, осел и участок стены, к воротам примыкающий. Современные по здешним понятиям орудия, высокий темп огня, точность выстрелов и правильный выбор уязвимых мест – всё это конвертировалось в радующий меня результат. А раз так, то было бы неразумным не воспользоваться имеющимся у итальянской армии преимуществом – умением вести ночной бой. Не городской – он повлёк бы за собой ненужные жертвы с обеих сторон – а всего лишь за контроль над стеной и особенно ключевыми башнями. И пусть потом «савонаролыши» цепляются за крепкие места внутри города – они всё едино будут обречены. Выковыривать врагов из мест их повышенной концентрации мои парни уже научились. Особенно при свете дня, да при обеспеченном тыле. Но пока следовало разобраться со стеной. Им разобраться, в то время как мне стоило поспать. Одному, без компании всяких разных походных девиц. Я ж не Пьеро Медичи, который явно решил устроить очередную оргию, воспользовавшись в качестве предлога тем, что и известия хорошие, и попутно, не слезая с очередной шлюшки, можно худо-бедно отслеживать ситуацию на стенах. Верю… хотя не очень. Ай, пуская развлекается, мне от этого ни холодно, ни жарко!

Вот он и развлекался, в то время как наши войска, держа под постоянным обстрелом область ворот, сперва выбивали дотуда фанатиков – числом немалым, но качеством убогим – а затем гнали этих жертв промытия мозга по стенам и со стен. Хорошо ещё, что доминиканцам не хватило безумия отправить на стены женщин. Видать даже до их искажённых разумов доходило, что фурии с «христосом головного мозга» в терминальной фазе ни разу не полезны там, где нужно хоть минимальное умение сражаться. Женщина же, по их упёртому и непоколебимому представлению, должна быть «босая, беременная и на кухне». Ах да, ещё и в предельно несексапильной одежде и как можно чаще ходящая в церковь, дабы там разбивать лоб о пол в поклонах, а также ставить новые и новые свечки, покупаемые на последние гроши. Тьфу на них тридцать три и ещё один раз!

Ещё до рассвета стены контролировались нами целиком и полностью. Солдаты ждали лишь утра, чтобы, повинуясь полученным ранее приказам, начать полную зачистку города от последователей Савонаролы – сдох, уродец, а хлопот немногим меньше, чем от живого – вместе с тем не причиняя вреда женщинам и детям. Хотя детки обещали доставить много-много ни разу не маленьких проблем. Они ведь не просто отроки, но ещё и «божьи дети». То самое творение лично фра Джироламо Савонаролы, для выращивания коего покойничек приложил много собственного времени и сил, лично промывая мозг до полного спрямления извилин особо перспективным образчикам. Жуткое зрелище, насколько я мог судить как по докладам информаторов, так и по собственному пониманию сего явления. Янычаров то лично повидал, а уж о психообработке в силу прошлой профессии и широкого кругозора имел хорошее представление. XXI век с его всемирной паутиной давал множество возможностей узнать о самых неприглядных сторонах бытия, равно как и о механизмах функционирования оных.

Просыпаться было приятно. Хорошая, тёплая погода, отсутствие всякой кусачей гадости внутри шатра, обеспеченное тлеющими благовонными палочками. Это, конечно, не привычная химия, но тоже неплохо так действовала. Одеться, привести себя в порядок – перекусить по быстрому, побриться и сполоснуться водой из бочонка – также много времени не заняло. Спешка? Ситуация тому ни разу не способствовала – с первыми лучами солнца укрепившиеся на стенах солдаты рванули в город, имея чёткий план действий с заранее распределёнными векторами атаки и секторами, которые следовало брать под контроль. Сначала одни, затем другие, потом третьи.

А ещё были доклады о тех, кто пытался выбраться из города, использовав подземные ходы. Почти все нам были известны – слава уродам, которые достали многих жителей Ливорно до такой степени, что устроить фанатичным монахам пакость желали многие – но нашлась и парочка доселе неведомых. Как обнаружили? Так если озаботиться достаточным числом конных и не только патрулей, дело нехитрое. Конечно, при должном профессионализме исполнителей и их же энтузиазме. Первый присутствовал по причине качественной подготовки солдат. Второй обеспечивался щедрыми премиями за поимку беглецов. Вот и тащили немалое количество носителей крестов и ряс, скованных по ругам и порой ногам. Следовало отметить, что инстинкт самосохранения у «савонаролышей» верхнего уровня работал, а потому бежали они, переодевшись в ремесленников, купцов… но не крестьян, ибо измождённостью трудом там в большинстве случаев и не пахло.

Поймали, понятное дело. Почти всех живыми. Почти – потому как несколько особо ушлых и наверняка знающих, что ничего хорошего их не ждёт, успели отравиться. Фанатизм плюс понимание равно самовыпил из реальности. Да и бес с ними, откровенно то говоря. Сомнительно, что кто-либо из откинувших копыта знал совсем серьёзные тайны. На интересующие же нас вопросы вполне могли дать ответы и функционеры среднего звена. Их наловили с избытком, даже при низком КПД гарантированы целые тома показаний.

- А в городе остались самые фанатичные, которых и допрашивать бесполезно, - вздохнула тогда Бьянка, понимающая, что сейчас творится там, по ту сторону стен. – Мне совсем не хочется туда, Чезаре.

- И мне не хочется. Только вот в чём проблема – я себе такого позволить не могу. А вот тебе от души советую подождать тут. И не потому, что ты девушка. Просто… Ты моя подруга, а я не хочу, чтобы близкие мне люди видели мерзости бытия чаще необходимого. Вы и так всего навидались.

- Куда ты, Чезаре, туда и я. Я пообещала это самой себе. И остаюсь верной обещанию.

Уверенность в голосе. В глазах отсутствие даже тени сомнений. Бьянка как она есть, за прошедшие годы я уже успел привыкнуть к особенностям её мышления и восприятия мира вокруг. Знал, что несмотря на все мои попытки её отговорить, пойдёт следом хоть в центр сражения, хоть в эпицентр мразотности бытия, что и был устроен внутри Ливорно. Остановить её можно было лишь прямым приказом, но… друзьям не приказывают, за исключением очень немногих случаев. Тех самых, когда хотят защитить их от действительно неотвратимой и чрезвычайно опасной угрозы. Не тот сейчас случай, а потому… приказ лучше приберечь.

Зато Пьеро Медичи явно не задумывался о том, что он может увидеть в Ливорно. Не удивлюсь, если герцог Флорентийский всерьёз думал, что более двух лет пребывающая под игом религиозных фанатиков Ливорнская республика, она же «Царство Божье» есть нечто неприятное, но не за гранью добра и зла, разума и… Нет, вот как раз в пределах особо жуткого безумия оно и было. Думаю, Босх бы оценил подобное, но… Упс! Босх. Если мне не изменяет память, он должен жить примерно в это время. А с моей склонностью подтягивать к себе всё ценное и всех полезных, мимо подобного нельзя было пройти. Следовательно, делаем себе в памяти зарубку относительно того, что надо бы Босха того, задействовать на пользу и просто за ради чистого эстетизма. Как ни крути, но основоположник сюрреализма в хозяйстве точно пригодится, особенно если не на чисто библейские темы мастера раскрутить. Гений в плане техники уже есть, Леонардо да Винчи именуемый, вот и этот будет более чем уместен. У каждого имеются мечты, желания, которые далеко не всегда можно исполнить самому, без поддержки весомых персон мира сего. Как у того же да Винчи с его связью с бывшей герцогиней Миланской. Ничего, даже это оказалось решаемо, а уж мечты отдельно взятого художника-сюрреалиста, они вряд ли окажутся чем-то совсем уж неподъёмным. Интуиция, знаете ли, подсказывать изволит-с.

Ладно, ну её покамест куда подальше. В этом направлении, поскольку она же буквально вопиёт – а логика радостно подпевает – что в месте, куда мы сейчас направляемся, царит такой вариант «трэша, угара и содомии», что маньяки XXI века обзавидуются и возрыдают от чернейшей зависти.

Теперь было можно. Что можно? Посетить Ливорно, само собой разумеется.Пусть внутри города и не было совсем уж спокойно, но основное сопротивление было подавлено, а храмы, в которые, как сельди в бочки, набились оставшиеся «савонаролыши», солдаты успели намертво заблокировать. Могли бы и штурмовать, но останавливало до поры то, что эти засранцы там не одни окопались, а затащив вместе с собой немалое количество женщин и детей. Фанатики-авраамиты, они такое «любят, умеют, практикуют». Закроются, а потом, накрутив себя в должной степени, травятся либо самосжигаются. Примеров масса, разве что масштаб с прошествием времени стал спадать, к концу тысячелетия став довольно скромным и явно маргинальным, помимо, конечно, совсем уж диких регионов. Но тут то не конец тысячелетия, а самая что ни на есть середина.

Цок-цок, цок-цок… Копыта коней цокали по мощёной булыжником улице, ведущей от выбитых к долбеням ворот к центру Ливорно. Ну а мы имели возможность увидеть то, о чём раньше слышали исключительно с чужих слов. И если здания города за пару лет остались практически неизменными, то вот люди, этот самый город населяющие… На страх от вторжения врагов обычно можно списать многое, но имеются и исключения. Такие, как здесь и сейчас.

- Что это за ужас? – выдохнул едущий рядом Перо Медичи, с бесконечным изумлением и отвращением обозревающий открывающиеся перед ним виды. – Такое даже среди бедняков Флоренции не найти. А я был в Ливорно. Вот по этой самой улице гулял лет пять назад. Как?

- Савонарола.

- Я слышал его проповеди. Но такое! Думал, что даже он до такого не дойдёт. Эти дети…

- Нас встречают «божьи дети», - усмехнулся Макиавелли, в очередной раз делясь с миром бесконечными запасами цинизма. - Сам Бог встречать нас постыдился.

«Божьи дети». Сейчас мы видели лишь нескольких, да к тому же тех, чьи руки были связаны во избежание естественного для этих юных зомби поведения. Были бы свободны – кидались бы камнями, палками… грязью на худой конец. Сейчас же могли лишь попеременно молиться и проклинать нас. Громко, понятное дело, но совершенно примитивно и невпопад, всего лишь бездумно повторяя услышанное от своих духовных отцов. Возраст… От лет этак семи до тринадцати. Вид? Чрезвычайно запущенный, и это ещё очень мягко сказано. Серая одежда из не то холстины, не то дерюги. Разящий за версту запах давным-давно не мытого тела, грязь на лицах, однотипно остриженные волосы. Большие деревянные кресты на груди, висящие на верёвочках, наверняка «благословлённые» местными монахами-изуверами.

- Эй, Бруно! А сними-ка с парочки из них одежду, - крикнула одному из солдат сопровождения Бьянка. – Кажется, там тоже есть на что посмотреть.

Для военного человека исполнить приказ командира, тем паче настолько вышестоящего, дело естественное, аки дыхание. Нам даже останавливаться надолго не пришлось. С парочки образчиков их рубища были сдёрнуты настолько быстро, что те и пискнуть толком не успели. А под ними… Мда. права была моя подруга, там тоже было на что посмотреть. Я то удивляться не собирался, флорентийский змий Николо тоже, а вот герцог Медичи не удержался, изрыгнув в пространство даже не ругательство, а откровенное богохульство. Правда приправленное исключительно ненавистью ко всяким разным ересиархам из Авиньона и не только.

Спины детей, они были покрыты как уже зажившими шрамами, так и настоящими ранами, не столь давно нанесёнными. Плётка или кнут, тут точно не скажу, но избивали их на постоянной основе. И явно не только в рамках первоначальной дрессуры. Спрашивать этих натасканных на «ересь» зверёнышей было бесполезно, а вот поманить пальцем человека лет сорока с чем-то, смирно стоящего невдалеке и явно безопасного, раз охрана не всполошилась, я не преминул. Когда же он приблизился, спросил, причём не столько для себя, сколько для Пьеро и его советника:

- Почему у этих «божьих детей», столь старательно взращиваемых доминиканцами, на спинах живого места не осталось?

- Тело есть сосуд греха, а истязания плоти просветляют разум, - тяжко вздохнув, ответил тот. - Причиняя же боль телесную с юных лет, дух возвысится с меньшими дружностями, и чистота помыслов не станет омрачена греховными желаниями.

- А что с не желающими так просветляться?

- Ставши «дитём божьим», обратно не возвращаются, синьор, - перекрестившись и пробормотав короткую молитву, ответил горожанин. – Тех, кто ещё не на кладбище, поищите в церковных и монастырских подвалах. Там исправляют строптивых.

Жестом приказав горожанину удалиться, я перевёл взгляд на Медичи.

- Ну что, Пьеро, вот и первое прикосновение к обновлённому Ливорно. Только гноем, безумием и смертью изрядно попахивает. Едем дальше или остальное оставим нашим военачальникам?

- Дальше, - процедил герцог Флорентийский. – Главная городская площадь, а потом разговор с теми, кого удалось поймать. Только после этого я смогу уехать, не стыдясь самого себя. Это был нормальный флорентийский город. Есть и моя вина в том. во что он превратился. Можно было вернуть его раньше!

- Мудрый государь потому и мудр, что совершает свои деяния не раньше и не позже, но лишь в нужное время, - слова Макиавелли и сами по себе были достойны внимания, но я понимал и то, что этот монстр явно уже начал работать и тут над знакомой мне с юношеских лет книгой. – Движимый лишь рассудком, государь способен встать над теми, кто сперва подчинён чувствам, а лишь потом, сделав шаг, оценивает то, к чему он привёл. Вы могли попробовать вернуть Ливорно раньше, но тогда это место не стало бы… уроком другим. Страшным, но нужным. Спросите у Его Величества Чезаре, как бы он поступил с Ливорно. С нынешним Ливорно, а не тем, который был раньше.

Пьеро Медичи сперва призадумался, но потом. спустя где-то полминуты. Выжидающе посмотрел в мою сторону. Дескать, я не понимаю, но если подскажут, выслушаю.Что ж, вреда нет, а польза может и проклюнется.

- Этот город – память. Страшная, омерзительная, но память. И демонстрация даже для самых толстошкурых касаемо того, что может случиться, когда религиозный фанатизм заменяет правителям разум, чувства, саму душу. Печально, но, помимо прочего, придётся притащить сюда лучших художников и скульпторов Италии. Пусть запечатлеют на холсте и в мраморе то, что увидят. Все знают, что красота достойна памяти в веках. Но и уродство тоже. Не для любования им, но для предупреждения, что может случиться, если вовремя не остановить отбросы рода человеческого.

Пока я продолжал рассуждения о том, что длившаяся более двух лет в республике Ливорно трагедия может и более того должна оказаться противоядием против стекающихся в Авиньон инквизиторов и прочих изуверов от религии… мы прибыли на главную городскую площадь. И вот тут проняло не то что Пьеро с Бьянкой, но даже меня и Макиавелли. Опыт уроженца XX века, повидавшего множество ситуаций типа «кровь, кишки, потрошки» и запредельная циничность флорентийского политика и те частично спасовали перед видами чуть ранее творившейся на площади гурятины.

Одно дело слышать про установленные виселицы, помосты для сожжения на костре и прочие инквизиторские радости и совсем другое наблюдать это самолично. И не просто видеть, но ещё и обонять запахи уже даже не горелой, а скорее разлагающейся плоти. Не то чтобы раньше этот запах был мне незнаком, вовсе нет, но в таких декорациях… Ведь ублюдки не просто убивали, но делали это с предельной затейливостью, принося максимальные мучения своим жертвам. Да и жертвы то были не чужаки из земель далёких, не маньяки-преступники, а схваченные по доносам или просто за недостаточное усердие в вере. Схваченные и запытанные знакомые, соседи, просто не раз виденные на городских улицах. Жесть как она есть!

Звуки рвоты. Герцога Медичи тупо выворачивало наизнанку, да и не только его.Даже некоторые из многое прошедших ветеранов не могли сдержать естественного порыва организма, расставаясь кто с недавно съеденным, а кто просто с порцией желудочного сока. И будь я проклят, если упрекну за это! Бьянка побледнела, сравнявшись цветом лица с мелом. Николо Макиавелли и тот скривился в идущей от ядра души гримасе, укоризненно качая головой. В жестокости он понимал толк, считал её разумным средством, но увиденное было за пределами любой необходимости. С точки зрения разумного человека, а не религиозного фанатика, разумеется. Да и религия должна была быть… особенной, вроде ветвей авраамизма или напрочь сдвинутых верований инков, ацтеков и прочих майя.

- Синьоры и синьорина, клянусь всем тем, что мне дорого, а такие клятвы грех не исполнить, - я давил обертоны гнева и откровенной ненависти в своём голосе, но получалось отнюдь не идеально. – Все те ублюдки, что творили вот это всё… Они будут сожжены, разорваны четвёркой лошадей или медленно повешены здесь же, на этой самой проклятой площади. На виду у всех, да так, чтоб вести об этом дошли до всех уродов, под крестом и рясой скрывающими нутро бешеных животных. И если Орден святого Доминика и прочие в месячный… ладно, двухмесячный срок не выдадут к нам, в Рим всех, кто был замечен в таких «деяниях веры»… Если ещё через месяц члены этого Ордена и сочувствующих ему не приползут к ближайшему тамплиеру на коленях, посыпав голову пеплом…

- Уничтожение, Чезаре?

- Для тех, кто провёл хоть один допрос с пристрастием над «ведьмой» или «колдуном» - именно оно, Бьянка. Для подписавших приговор и для исполнителей оного. Остальным, которые просто смотрели и не подали голос против творящегося безумия – не меньше десятка лет в подземной келье, а то и больше. Таково мое слово как короля Италии и Великого Магистра тамплиеров.

Пьеро Медичи, уже успевший и прополоскать рот вином, и глотнуть оное для восстановления душевного равновесия, аж вздрогнул. Заявление то было реально серьёзное. Макиавелли лишь хмыкнул, кивнув в подтверждение каких-то собственных мыслей. Что там у него в извилинах творится – гадать не берусь и другим не советую, мышление крайне своеобразное но жутко эффективное. Чем дольше его знаю, тем сильнее в том убеждаюсь. Бяьнка… этой всё трын-трава, да и мою крайнюю неприязнь к инквизиторской публике она полностью поддерживает. Про солдат охраны и говорить не приходится – они верны о степени, близкой к абсолюту, равно как и офицеры. Поднятые из наёмников и мелкого масштаба ловцов удачи чуть ли не к вершинам, ставшие опорой трона созданной Италии – эти готовы лично разорвать на куски кого угодно. Разорвав же, ещё и кровь оттирать от рук и одежд не станут, дабы иметь зримую возможность похвастаться совершённым. Знаем, начитаны и много.

Ну а пока… Пришла пора окончательно подавить сопротивление в Ливорно. Более того, сделать это не повредив женщинам и детям, которыми ублюдки наверняка попробуют прикрываться. Фанатичная вера авраамитов этому ой как способствует, это даже до моего родного времени дотянулось. Ну что ж, продолжим, не помолясь, но матерясь, да многоэтажным манером.

Глава 1

Глава 1

Русское царство, Москва, июль 1496 года

Москву лихорадило вот уже вторую неделю подряд. И было из-за чего! Вскрывшийся заговор Софьи Палеолог, супруги царя Ивана III Рюриковича, имел серьёзные последствия. Собственно самой Софьи, равно как и её старшего сына, Василия, это уже не касалось. Отнюдь не потому. что Иван III был милостив и склонен прощать даже такие тяжелые грехи. Скорее совсем наоборот, царь русский, с детства росший в обстановке интриг вокруг трона и грызни всех против всех, безжалостно карал за любые попытки покуситься на его власть. Только чтобы покарать, требовалось иметь под рукой тех самых караемых. Они же успели покинуть Москву, да и вообще наверняка стремились в сторону Великого Княжества Литовского. Именно туда, в Литву, бежала большая часть тех, кто стремился покинуть Русское царство и при этом придерживался христианской веры, к тому же православного обряда.

Как так получилось? Об этом лучше многих мог рассказать посол Италии, Франческо Галсеран де Льорис и де Борха. Мог, но не стал бы по давней причине держать язык за зубами в тех случаях, когда неоднозначные речи мог услышать кто-либо из числа тех, кому слышать этого не стоило. Зато доволен был Франческо Борджиа так, что даже не пытался скрывать очевидное. Улыбался, шутил, одаривал посольских и особенно тех красавиц, с которыми забавлялся в своих покоях. Щедро одаривал, поскольку знал, что после выполненных пожеланий Его Величества Чезаре I воздаяние последует пусть и не стократное, но вполне достойное содеянному. Скупостью король Италии сроду не отличался.

Что произошло, к чему именно он сумел приложить руку? О, тут была интрига, достойная не этого удалённого от Вечного Города государства, пусть и стремительно набирающего силу, а тех мест, где он вырос. Сплести воедино случившееся в прошлом, добавить намерения, озвученные в настоящем, а потом перекинуть мостик к будущему и показать получившуюся картину в должном свете тому, кто обладал тут властью. Так показать, чтобы раздуть из постоянно теплящихся в душах коронованных особ углей опасений за собственную безопасность настоящий пожар. Пожар, пламя которого способно быстро и без остатка поглотить тех, кто осмелился покуситься на главное – власть. Дальний родственник итальянского короля благодарил небеса, что в сплетённой им паутинной ловушке лжи почти не было. Материалом стала правда, пусть показанная «правильным» и наиболее впечатляющим образом. А ещё поддержка тех, кто имел вес при дворе Ивана III и был жизненно заинтересован в успехе его, Франческо, затеи.

А началось всё с того, что ища возможность «утопить « влияние Софьи Палеолог и, соответственно, её детей как будущих наследников, Франческо Борджиа вспомнил о главной потере Ивана III – смерти его сына, Ивана Молодого. Пусть она и случилась более пяти лет тому назад, но в таких делах срок особого значения не играет. Особенно в тех случаях, когда смерть ни разу не естественная, а последовавшая от яда. В том случае яд был дан вместе с лекарством, но яд грубый, довольно примитивный, действие которого никак нельзя было выдать за естественное развитие болезни. Потому исполнитель – лечащий врач наследника московского престола, некий венецианец Леон – был пойман, попал к местным палачам и молчать оказался не в состоянии, рассказав всё, что только знал. Правда знал он немногое – лишь то, что некто неизвестный дал ему много, очень много денег, да к тому же обещал отвести подозрения, а если они всё же случатся, так помочь скрыться. Подозрения возникли, скрыться же ему никто помогать и не думал. Понятно, ведь нужен был козёл отпущения… Вот его, этого «венецианского козла» и казнили за неимением настоящих виновников. Исполнитель был мёртв, но память у Ивана III осталась, и он очень хотел добраться до убийц его старшего и любимого ребёнка.

Вот и принялся Франческо Борджиа, пользуясь словами своего коронованного родича, «копать, ища место, где собака порылась». Иными словами, идти на зловонный запах кала не материального, но духовного, исторгаемого людьми, желающими несчастий ближним своим. Кому была прежде всего выгодна смерть наследника? Тем, кто также имел право на престол, пусть и менее весомое. Младшие дети царя Московского. Дети от Софьи Палеолог, византийки – женщины из рода тех, кто знал толк как в интригах, так и в устранении помешавших её замыслам или самим своим наличием доставляющих проблемы. Иван Молодой был как раз из последних. И не только, поскольку даже не скрывал неприязненного отношения как к мачехе, так и к её детям. При такой расстановке фигур на шахматной доске вполне могли убить.

Доказательства! Поварившийся в котле римских интриг, Франческо знал, что они бывают прямые и не очень. Прямых, понятное дело, после стольких лет найти не удалось бы даже в случае их наличия ранее. Да и то… Софья Палеолог не могла не прибрать за собой мусор, ведущие к ней или к её приближённым следы. Иначе глава Разрядного приказа дьяк Иван Товарков – а сей приказ занимался не только и не столько пытками, сколько ведением дознания – дошёл бы и до самой царицы. Дойдя же. доложил бы об узнанном своему государю, после чего судьба Палеолог была бы плачевной, а выбор остался разве что между тихой смертью «во сне» и заточением в монастырь до конца жизни. Про окружении царицы говорить и вовсе не приходилось.

Но прямых доказательств не было…. в отличие от догадок. Не зря же лекарь Леон из Венеции был присоветован не то самой Софьей, не то её братом, к этому времени уже покинувшим Русское царство. Дескать, сами они пользовались его услугами и проведённое лечение помогло. Как удалось узнать ему, послу Италии, дьяк Товарков проверял царицу и особенно её брата на причастность, но очень осторожно, понимая деликатность подобного. Ничего не нашёл, но… Товарков был верен Ивану III как цепной пёс, понимая, что иных покровителей у него нет, слишком многие считали этого придворного своим личным врагом, а то и кровником. А уж когда тебя считает врагом жена государя и её старший сын, остаётся лишь грустить, опасаться, но вместе с тем думать, как бы довести до конца однажды начатое дознание. Естественно, в нужном для собственного благополучия ключе.

Разговаривать с главой Разрядного приказа сразу? О нет, Борджиа на то и Борджиа, чтобы не поддаваться соблазну простых и почти всегда неверных решений. К такому человеку нужно идти не с пустыми руками, а неся в них подтверждённые чем-то или кем-то подозрения. Ещё лучше и вовсе не идти самому, используя для этого невольных марионеток. И если нельзя пока связать Софью Палеолог и отравление Ивана Молодого, то следовало выяснить, кто из ближних сторонников русской царицы византийской крови был более всего уязвим. Брат Андрей? Уехал за пределы Руси, его не достать и не использовать. Кружащиеся вокруг боярские дети из желающих возвыситься? Мелкая рыбёшка, хотя потом и это можно и нужно использовать. Была ещё племянница Мария, супруга князя Василия Верейского, тогда наследника Верейско-Белоозерского княжества. Тот, будучи троюродным братом Ивана III, заигрался в игры возле Московского престола, в результате чего, обоснованно опасаясь за свою голову, вместе с супругой, приближёнными и личной дружиной бежал в Литву, где и был принят Великим Князем Казимиром Ягеллончиком. Там чета князей Верейских и пребывала до сего дня, хотя само Верейское княжество ушло под власть Ивана III.

Племянница Софьи сама по себе тоже была недосягаема, но напоминание о ней и её муже способно было повернуть предстоящий разговор с Иваном III в нужную сторону. Сходство то прослеживалось и сильное. Русский князь рода Рюриковичей, его сын, а жена сына из рода Палеологов. И вот эта жена подбивает супруга на нечто вредное для Руси, а потом ещё и на бегство в Литву.

Полезная фигура оказалась отставленной до поры в сторону, а Франческо Галсеран де Льорис и де Борха, согласно заветам своих коронованных Железной короной и тройной тиарой родичей принялся искать дальше. И нашёл, едва лишь перешёл от светских сторонников рода Палеологов к сторонникам духовным. Наиболее яростный мракобес и фанатик из всех русских епископов – архиепископ Новгородский Геннадий, вот кто был нужен, вот кого следовало как следует изучить. Этот самый Геннадий уже показал себя во время той самой «ереси жидовствующих», когда, руководствуясь кровожадными инстинктами и опытом католической инквизиции,устроил в Новгороде и не только там массовые сожжения на кострах. Аресты, заключения в монастырских темницах, где помирали очень быстро от невыносимых условий, и вовсе считать не стоило. Много их было, чрезвычайно много. Это Франческо Борджиа знал и раньше, но теперь, когда появилась возможность связать архиепископа Новгородского с Софьей Палеолог, ситуация изменилась.

Стоило признать, что наличие в европейских посольствах не просто людей. знающих местный язык, но и с текущей в жилах кровью тех самых стран была оправдана.Верные семейству Борджиа, обязанные вызволением из османского плена, русские по крови, но поклявшиеся в верности лично королю Италии, эти люди знали особенности местной жизни. Зная же, подсказывали послу, как лучше всего добыть нужные сведения. В том числе и из Новгорода, в котором до сих пор хватало тех, кто ненавидел не только своего архиепископа, но и самого Ивана III. Да, Иван III был нужен и важен для Борджиа но вот главное духовное лицо Новгорода совсем наоборот.

Посланные в Новгород доверенные люди довольно быстро вернулись обратно, принеся с собой много интересного. Близ архиепископа Геннадия, как оказалось, уже не первый год крутились монахи-доминиканцы. Неудивительно, если вспомнить о желании главного князя Церкви в Новгороде устроить в Русском царстве свою полноценную инквизицию, пусть под другим именем, но с собой во главе. Однако за это сейчас не стоило хвататься. В отличие от иного, а именно составленного теми же доминиканцами трактата «О недопустимости отторжения церковных земель». Золото вкупе с ненавистью проложило нужные тропинки, в результате чего в руки итальянского посла попали черновики этого самого трактата, написанные рукой некоего доминиканца брата Вениамина, но с поправками и пометками самого архиепископа Геннадия. Вот это было серьёзно! Почему? Да просто русский царь был вовсе не сторонником наделения отцов церкви новыми и новыми землями, ранее уже запретив своим аристократам, боярам и детям боярским завещать свои земли и имения церкви, обделяя тем самым детей. Такое известие должно было изрядно поубавить веры Геннадию, которого он считал пусть хлопотным, но верным своим сторонником. А от Геннадия тянулись нити и ко многим другим, в том числе и Софье Палеолог.

Проникновение в Русское царство доминиканцев – как тут их называли, латыньских еретиков – инквизиторские замашки архиепископа Новгородского, его же стремление сохранить и умножить земельные богатства церкви, протянутая от всего этого связь к Софье Палеолог, лекарю-отравителю, племяннице Марии, бежавшей в Литву вместе с князем Верейским. Сумбурно, но из этого уже можно было соткать грубую, но сеть. Пока не для ловли, для показа и нарочитых угроз. Вызвать опасения, заставить цель шевелиться, погнать в нужном направлении – посол Чезаре Борджиа добивался именно этого. Оттого и первые осторожные встречи с врагами Палеологов, на которых звучали не просто слова вежливости, а предложения совместных действий. очень своевременные предложения, поскольку один из их главных союзников, митрополит Зосима, был очень плох и доживал последние не годы, а в лучшем случае месяцы. От первых разгвооров с важными союзниками по отдельности следовало перейти к чему то большему – к общему собранию. Так и произошло.

Встреча эта состоялась в доме князя Ивана Юрьевича Патрикеева – главы большого и очень влиятельного в Русском царстве семейства. Служивший ещё отцу Ивана III, Василию Тёмному, ставший главнокомандующим армией, которого тут называли главным воеводой, а также наместником Московским во время отсутствия государя, а потом, с наступлением более почтенного возраста, возглавивший Боярскую думу, нечто вроде польского Сейма. Очень непростой человек, к тому же двоюродный брат Ивана III, знавший государя с юных лет и пользующийся огромным доверием. Одна из опор трона, а если учитывать детей, племянников и иных родичей… Патрикеевы были по уровню влияния примерно тем же, что Сфорца или там Колонна в италийских землях до прихода к власти Борджиа. А ведь помимо Патрикеевых – не всех, конечно, а лишь части - явился и ближайший советник Ивана III, дьяк Фёдор Курицын. Не только советник, сколько друг почти с детских лет, знающий почти все тайны русского царя, но хранивший их. Пожалуй, Курицын был единственным, кто вообще ничего не боялся, а слово опала и тем более заключение или казнь были ему не страшны. Вообще! Это несмотря на явную и открытую поддержку «новгородской ереси», презрение к Геннадию Новгородскому, Иосифу Волоцкому и прочим князьям Церкви из лагеря «иосифлян», а также показное отстранение от всех, в ком текла кровь Палеологов. Неприкасаемая персона… и тем не менее, она была на этой самой встрече.

Собравшиеся, включая, естественно, и мать Дмитрия, Елену Волошанку, дочь господаря Молдавии, поставили всё на внука Ивана III и сына покойного Ивана Молодого. Поставили, но получали удар за ударом прежде всего от епископов православной церкви, умело играющих на «чистоте веры» и защиты оной от «коварных латинян» и не только их. А поддержка простого народа, тёмного, но склонного к бунтам именно по поводу православной веры… В этом и была главная сложность. Этим и пользовались Палеологи как представители исконно византийского православия, «Рима Второго, передающего свет истинной веры Москве, Риму Третьему». У Франческо Борджиа подобные высказывания вызывали лишь улыбку, но проявить её на людях он бы никогда себе не позволил. Понимал, что можно, а что запрещено при любых условиях. Особенно тут, в этой едва вырвавшейся из-под остатков мусульманской инородческой власти стране.

Вырваться то Русь вырвалась, но с кровью, оставив внутри себя куски чужого, восточного мяса. Да и кровь внутри была отравлена азиатским ядом. Об этом Чезаре Борджиа говорил особенно, наставляя своего посланника. Сие требовалось учитывать, но не потакать, а обходить, опираясь на общность со странами Европы и скрывать имеющиеся различия. Только так и не иначе. А приказы своего короля и родственника посол Италии стремился исполнять.

- Москва – это совсем не Рим… И не Перуджа, и не другие города Италии, - вздыхал итальянский посол, покачиваясь в седле, следуя из снимаемого посольством дома в дворец, хоть и деревянный, как и большая часть строений на Руси, принадлежащий Патрикеевым. – Мне не нравится здесь. Хочу домой.

- Наш дом здесь, - расслабленно отвечал первый советник посла, Павел Астафьев, боярский сын родом из Вереи, но уже давно не появлявшийся в родных краях… лет семь. Сначала плен татарский, затем османский, потом иные обстоятельства. – Только вернуться сюда могут немногие. А кто и может, не всякий захочет. Навсегда вернуться.

- Мы можем сравнивать, - вторил второй тамплиер русской крови, на сей раз из новгородского купечества, Евлампий Захаров. – Мне ещё хуже, чем тебе. Твоя жена и двое детей с тобой… то есть в Италии. Родители умерли своей смертью, а брата и сестёр можешь повидать. А мои… Сожжены или заморены в монастырских подвалах. Зверь в одеждах епископа!

Посол знал многое о своих приближённых. Точнее сказать, почти всё, благо читал о каждом из них всё, что ему сочли нужным предоставить. Советники, секретари, офицеры охраны посольства, прочие. Каждому были уделены хоть несколько строк, описывающих сильные стороны и слабости, уязвимые места и возможные риски, которых следовало по возможности избегать. Так того же Захарова ни за что нельзя было отправлять в Новгород и вообще советовалось держать подальше от здешних князей Церкви. Секретаря Паоло Мальгани ни за что не допускать до вина, а куртизанок подводить лишь тех, с которыми можно не только постельными делами заниматься, но и просто поговорить. Иначе всё равно говорить будет, но не там, где безопасно и с кем безопасно.

Зачем тогда этот самый Мальгани в посольстве надобен? Очень полезная способность читать по губам и способности к разным языкам, в том числе и русскому, специально выученному за пару лет до почти что совершенства. Такие умельцы очень ценились семейством Борджиа. И не только такие, а самые разные, если только способности эти признавались полезными.

Что Борджиа не нравилось в столице Русского царства, так это слишком заметные азиатские веяния. Причины этого были понятны – два с лишним столетия быть завоеванными татаро-монгольскими дикарями – ничем не лучше, а то и хуже пребывания под властью османов. Ему рассказывали о том, что творилось на землях, освобождённых в результате Крестового похода. Там всё было явно и грубо, а здесь… тоньше и коварнее. Наследники ханов Батыя и Чингисхана, будучи по сути своей кочевниками, не склонялись к тому, чтобы держать гарнизоны на некоторых завоеванных землях. Другое дело – всячески помогать и возвышать тех, кто готов был предать собственный народ, помогая завоевателям в обмен на власть и куски с ханского стола. Одно поколение за другим, затем третье, четвёртое… И вот уже под правлением князей-предателей русские перенимают черты своих завоевателей. А уж что такое азиатские черты, им, Борджиа, объяснять не приходилось. Уже объяснили, показали, разложили во всём безобразии и научили распознавать и бороться. Ведь именно проникновение азиатско-восточного духа погубило некогда могучую Византию. А тут, в Русском царстве, византийский тлетворный душок тоже появился, добавившись уже к присутствующим, принесённым татаро-монголами язвам.

Одно на другое… Итальянский посланник видел, что положение женщин тут очень отлично от привычного для Италии и других европейских стран.Скрывающие всё что можно одежды. Скрытые под платками волосы, глаза, устремленные в пол или к земле, робость и где-то даже забитость. Не у всех, но у большинства. Эти, как их называли русские, терема, где находились русские незамужние аристократки, отрезанные от светской жизни. А она, светская жизнь, такая как балы, танцы, театральные представления… отсутствовала. Известно, что там, где нет светской жизни, сильно влияние иной, религиозной. Очень сильно. То же, на что способна вера, не ограниченная здравомыслием, Франческо Галсеран де Льорис и де Борха сподобился увидеть неоднократно. Идеи Савонаролы, Крамера, Торквемады и иных, более ранних, запоминались надолго. Особенно после того, как сравнить их с предлагаемой в Италии альтернативой, куда более приятной для жизни и радующей душу, сердце и тело.

Тут же… Вот почему бы не вымостить улицы камнем? Да и деревянные дома, которые то и дело горели ярким пламенем, подвергая опасности не только живущих в них, но и большую часть города. Нет, не понять. Также удивлял его и полнейшее отсутствие встраивания в нормальную жизнь бастардов здешней аристократии. Внебрачные дети всегда были для европейских стран обычным делом. Политические супружеские союзы это одно, а сердечные привязанности – совсем другое. Совершенно естественным для Италии, Испании, Франции, иных стран было признавать незаконнорожденных детей, давать им «усечённый» герб, а значит возможность пробиться в жизни. Понятное дело, что бастарды от связи с простолюдинами выходили подающими хоть тень надежд далеко не всегда. Сперва к таким присматривались, а уж потом, в зависимости от впечатления… Но если сын или дочь рождались от связи с не простой девицей, тогда о непризнании и речи не шло, Открытом или более тайном, но всё же! Чего скрывать, не менее трети знати имели среди предков до третьего-четвёртого колена хотя бы одного бастарда. Да и, стремясь прорваться с нижней ступеньки - а на ней большая часть бастардов и начинала – туда, вверх, к славе, золоту и титулам, «молодые и голодные» ухитрялись добиваться немыслимого.

А что было тут, в Русском царстве? Одно лишь большое ничто. Только и исключительно законнорожденные имели хоть какие-то возможности. Для других… или тяжкий труд крестьянина/ремесленника, или пребывание с самого детства при монастырях с последующим постригом и пребыванием уже как монаха до самой смерти. Для Борджиа, равно как и иной итало-испанской знати, это было равносильно выбрасыванию в отхожее место пригоршней серебра, золота, а то и драгоценных камней. Бессмысленно, беспощадно… неизменно.

Много было в Москве того, что Франческо очень не нравилось. В том числе и поэтому Борджиа хотел вернуться обратно, в привычный ему Рим или иной город. Но сперва требовалось выполнить порученное. Его государь был сильно заинтересован в этой стране. Почему? Вот тут Франческо Галсеран де Льорис и де Борха не мог понять до конца. пытался, но не мог. Правда и падать духом по этому поводу не намеревался, успев не раз убедиться, что замыслы Чезаре Борджиа могут казаться странными, но в итоге их польза становится очевидной. Правда вот время… Но тут оставалось лишь делать что должно и смотреть за тем, что будет.

***

Сам глава рода Патрикеевых, Иван Юрьевич, его сын Василий, зять Семён Ряполовский – наиболее важный из союзного Патрикеевым не слишком большого род Рюриковичей – да держащиеся несколько наособицу Елена Волошанка с Фёдором Курицыным. Именно эти люди встречали посланника короля Италии и его трёх приближённых. Собственно, они были ядром тех, кто поддерживал юного Дмитрия, а заодно являлись мишенью как для Палеологов, так и для большей части иерархов православной церкви, особенно после возвышение сторонников Иосифа Волоцкого и Геннадия Новгородского.

Отсутствовал, правда, ключевой сторонник в церкви – сам митрополит Зосима.Несмотря на тяжелое положение и слабое здоровье, он мог бы появиться, но… этим привлёк бы лишнее и совершенно не нужное внимание. Потому его присутствие было незримым, а нужные слова мог донести всё тот же дьяк Фёдор Курицын. Только дьяк он был светский, к духовному сану отношения не имеющий, что и позволяло ему… многое. И, разумеется, не могло идти и речи о присутствии собственно желаемого собравшимися наследника, царевича Дмитрия. Двенадцатилетнему отроку тут было и не место, и опять же, привлечение лишнего внимания на пользу не шло.

Без присутствия же этих двух - внимание, конечно, привлекало, но в меру. Да и то большей частью из-за наличия на встрече Елены Волошанки. Однако тут была удачная отговорка – посланник Италии мог нуждаться в разговоре с дочерью господаря Молдавии по причине крайне сложных отношений Италии и Османской империи. Молдавия ведь тоже была совсем не дружественна османам, постоянно находясь то на грани войны, то воюя открыто. Отсюда и общие интересы. Их Фернандо Борджиа и использовал как дымовую завесу, заранее испросив у Ивана III разрешение вести нужную переписку с господарем Молдавии посредством дочери. Явно, открыто, не скрывая самого содержания писем. Учитывая обширность интересов Италии, к тому же вспоминая успешный Крестовый поход… Также ставящий себяв позицию защитника христианской веры Иван III не мог и не собирался возражать.

«Хочешь что-то спрятать – прячь на видном месте», - говорил иногда Чезаре Борджиа. – «Пусть сперва привыкнут. Затем же подмени привычное и неинтересное на тайное, на то, на что уже не обратят никакого внимания». Вот и не обращали, считая, что посланник итальянского короля заинтересован в Елене Волошанке лишь как в дочери Стефана III, но не как в матери одного из претендентов на трон Русского царства.

И вот первая встреча с Патрикеевыми и Волошанкой одновременно. Франческо Галсеран де Льорис и де Борха понимал, что в дальнейшем если подобное и будет происходить, то очень редко и по особым поводам. Но сейчас это и было особое событие.Предстояло окончательно договориться о совместных действиях с целью отстранения Палеологов от какого бы то ни было влияния на политику Москвы. Если же удастся ещё и обвинить их…

Тяжеловесность этикета, куда успели проникнуть элементы Византии, не радовала Франческо Борджиа, но он не показывал виду. Более того, стремился держать себя так. чтобы казаться в этом обществе своим. В этом помогали уроки его советников русской крови, которые долгие месяцы учили не только языку, но и поведению, стремясь сделать оное приближенным к русскому, не вызывающим у тех же Патрикеевых отторжения. И это им удалось. Пусть итальянский посол и не принимал его как родное, зато освоил до того, что мог поддерживать, не прилагая лишних усилий. Вот только язык… Приходилось пользоваться услугами Астафьева, который быстро и на хорошем итальянском доносил до ушей Франческо всё до последних мелочей. Сам же Борджиа иногда говорил пусть к сильным акцентом, но по-русски – когда это было что-то не сильно сложное и можно было произносить слова медленно – но в основном на родном языке, который тут же перетолмачивался уже Астафьевым, способным донести все оттенки сказанного, используя родные для себя с детства слова и понятия.

Отсутствие языковой преграды – вот что было немаловажно. Это и способность посла Италии вести себя почти как русский. Добавить к этому способности Паоло Мальгани читать по губам и сообщать нужное теми или иными сигналами… Получалось ощутимое преимущество, которое и использовалось раз за разом. Сейчас, к примеру, Мальгани подавал знаки, что Патрикеевы спокойны и даже благодушны, а вот Фёдор Курицын шепнул на ухо Елене Волошанке, что в ядах разбираются все Борджиа, а не только лишь понтифик с королём, эти отец и сын.

Вот Франческо и не удивился, когда услышал от дочери молдавского господаря следующие слова:

- Мы услышали от вас, посол, много радующего нас. Стремление помочь моему сыну упрочить своё положение наследника. раскрыть государю глаза на коварство Софьи Палеолог и иных, что рядом с ней… Мы примем помощь, мы благодарны за неё. Но связь меж отравлением моего любимого мужа, казнённым Леоном Венецианцем и Софьей Палеолог слаба. Государь не поверит, даже со всеми послухами и видоками творимого Геннадием Новгородским, бегством Марии Палеолог, иным. Этого мало!

- Потому я и здесь, княгиня, - произнёс по-русски Франческо, после чего перешёл на итальянский, будучи уверен, что слова переведут мгновенно, без промедления. – Если сложить мои знания разных тайн с теми, что ведомы вам и вашим союзникам этого окажется достаточно..

- Фёдор…

- Иван Васильевич с юности опасается отравителей, видев силу яда и использовав её на своих врагах. Опаска не прошла и лишь усилилась после смерти сына.

Сказав это, Курицын замолк, словно отстранившись от беседы. Но и прозвучавшего, по мнению посла Италии, было достаточно. Вдобавок показательная поддержка Курицыным Елены Волошанки и её сына вновь подтвердилась. Специально, для умных людей. А Борджиа считал себя действительно разумным человеком.

- Палеологи издревле знают о ядах, как и почти все государи Византии и родственные им по крови семьи, - слегка улыбнулся итальянский посланник. – Но какая у них поддержка сейчас, после бегства князя Верейского, на которого, как мне ведомо, Софья очень рассчитывала? Так рассчитывала, что рискнула племянницей.

- Мы хотим знать, есть ли у Софьи Палеолог верные воеводы и мечи дружинников, - добавил уже от себя Павел Астафьев, показывая и напоминая, что тут не только посол итальянского короля, но и они, его помощники и советники.

Вот тут зашевелились Патрикеевы, являющиеся, в свою очередь, опорой Елены Волошанки. Уважаемые в войсках, умелые полководцы, они лучше многих иных знали, что сейчас творится в армии русского царя, кто из его воевод верен именно ему, а кто уже смотрит в сторону вероятных наследников. Короткий спор между Ряполовским и Василием Патрикеевым был прерван отцом последнего. Он, на правах старшего не только по возрасту, но и положению, и ответил на вопрос Борджиа. Осторожно, аккуратно, но дав то, что требовалось итальянцу.

- Крупных дружин нет, умелых воевод тоже, слава тебе, Господи, за эту милость великую, - тут Иван Юрьевич с усилием встал и размашисто перекрестился. Лишь после этого, вновь присев на скамью и немного успокоившись, продолжил. – В других местах царица силу черпает, иной колодец её живой водицей питает, Франческ Галсеранович. Золота много, а на него и клинки покупаются, и другое. А злато дают наши враги давние, иосифляне, у которых его полны закрома церковные. И ещё те из князей удельных, кто уделы сохранил до поры, но хочет или упрочить имеющееся или прирастить.А ещё из Литвы и иных земель бежавшие подмогу готовы прислать. Князь Верейский, он не един, много таковых.

Франческо Борджиа слушал то, что говорил старший из Патрикеевых, уже даже внутренне не сердясь на искажение его имени на русский манер. Слушал и немного успокаивался. Если поддержка Софьи Палеолог действительно опирается лишь на более ортодоксальную часть церкви да на недовольных - и оставшихся немногочисленными – удельных князей, то положение не так плохо, как можно было подумать. Хотя эти «иосифляне», если вспомнить очень высокую зависимость здешней власти от религии, пользующиеся поддержкой тёмного крестьянства и выставляющие себя блюстителями истинной веры… Это требовалось пресекать. А как? Мысли у посла имелись, что он и поспешил высказать собравшимся.

- Дайте мне список сторонников Софьи. Знаю, что у вас он есть. И клянусь Орденом Храма, во главе которого стоит мой король, я сумею протянуть прочную нить от этих сторонников к монахам-доминиканцам близ Геннадия Новгородского. А если немного повезёт, то и до имеющих дело с ядами и лекарями, что их используют, смогу дотянуться. Про деньги, которые принимают Палеологи, тоже не забуду.

Переглядка Елены Волошанки с Курицыным. И снова шепот, который не расслышать, зато можно увидеть. Движения губ воспринимались секретарём итальянского посольства, а потом нашёптывались на ухо самому Франческо Борджиа. И в этих самых словах было много интересного. Боярские дети… Гусев, Щавей-Скрябин. Андрей Палеолог… торг право на престолы Византии… Франция и Испания. Литва… Даже со всей своей одарённостью Мальгани не мог разобрать всё, если движения губ говорящих были плохо видны. Кое-что в таком случае приходилось угадывать, домысливать. Но он старался, зная, что именно за это ему и платят куда больше, нежели обычному секретарю, пусть и с хорошей памятью.

Впрочем, на сей раз чтение по губам было дополнительным слоем брони, которая не понадобилась. Почти все слова царевны Елены и думного дьяка Курицына прозвучали снова, уже громко и отчётливо. Про детей боярских из числа поддерживающих Софью Палеолог и её детей. Приблизительные суммы в серебре и золоте, розданные приближёнными царицы, чтобы получить и укрепить эту самую преданность. Не забыли про источники этого самого золота, церковного и зарубежного, в том числе и посредством брата царицы, вроде как побирающегося по европейским дворам, но на деле готовящегося вернуться в Русское царство, едва только умрёт царь Иван Васильевич. Софья Палеолог очень рассчитывала на брата и поддерживала с ним переписку, в которой, правда. избегала прямых слов о своих намерениях, используя сложные образы, понятные полностью лишь им.

Посол Чезаре Борджиа понял, что он уже узнал нечто важное и полезное. Раз этот странник по королевским дворам Европы не так прост, как о нём думали его видевшие, то… властелину Италии необходимо об этом узнать. Значит уже этим вечером будет готово тайное письмо, которое и отправится прямиком в Рим. После получения оного Чезаре I жизнь Андрея Палеолога станет стоит куда дороже, чем до этого. Или даже всё обернётся иначе. Ведь король Италии, как и многие из рода Борджиа, предпочитал сперва поговорить с много знающими людьми, вставшими у него на пути, а лишь затем окончательно от них избавляться. А Палеолог, если всё обстоит именно как, как сейчас прозвучало, куда более хитрая и опасная дичь.

Встреча длилась ещё долго, более двух часов. Зато когда она подошла к концу, никто из её участников не остался разочарованным. Кроме того, каждая сторона искренне считала, что ей удалось получить куда больше, чем предполагалось, ограничившись невеликой платой. Разные цели. разные стремления. И это тоже было полезно. Борджиа играли в высокую политику, рассчитанную на десятки лет. Партия Елены Волошанки стремилась прежде всего выжить в борьбе за московский престол. Увы, но как и почти во всех местах где сильно было влияние Востока, проигрыш означал неминуемую смерть.

А потом события понеслись вскачь, словно ужаленная слепнём лошадь с неопытным всадником. Во многом по вине Геннадия новгородского, который слишком сильно заигрался с доминиканцами. До того сильно, что принял очередную их делегацию, пусть и не открыто. Приняв же, позволил нескольким «братьям-проповедникам», ныне глазам и ушам Авиньонского Папы, отъехать на Москву, при этом будучи по его архиепископской защитой. Дальше было не так и сложно. Проследить за этими враждебными Борджиа персонами, их встречами с московским духовенством. Затем проверить, были ли встречи хоть доминиканцев, хоть беседовавших с ними московских священников-иосифлян с приближёнными царицы…

Встречи были и этого хватало. Для чего? В посольстве были не только дипломаты и простые солдаты, но и умельцы, способные убивать тихо и незаметно. Не просто убивать, а прерывать жизни в нужном месте и в должное время, сводя воедино и обрезая жизненные нити обречённых умереть к пользе рода Борджиа людей. Вот парочка таких и устроила смерть одного из доминиканцев, выдав её как бы за драку, перешедшую в поножовщину. «Актёры» были подобраны как нельзя лучше хотя бы потому. что действительно были пьяными дураками, не понимающими, что их используют как дешёвый инструмент. В результате имелся нужный труп доминиканца, ещё один необходимый, но уже местного жителя, несколько обычных, значения не имеющих, а ещё пристальное внимание московской стражи, отвечающей хотя бы за то. чтобы в центре столицы не резали среди белого дня иностранных гостей в дорогих одеждах и с золотыми украшениями.

Вот и привлекли внимание. А там, смотря на трупы, увидели, что один из них, уже не иностранца, с пеной на губах и в странной, ненормальной позе лежит. Что это могло означать? Или болезнь, или яд, но это уже не дело простых стражников. Требовался некто посерьёзнее… из Разрядного приказа.

Смерти от яда в Москве были не в диковинку, пусть далеко не столь частые и особенно не столь искусно устроенные, как в тех же италийских землях. Но главное. что они были и их умели распознавать… в большей части случаев. Вот и распознали, а уж сложить два и два были в состоянии все нормальные дознаватели. Мертвец, в котором можно опознать человека не русского происхождения. При нём кое-какие бумаги, в том числе имеющие отсылку с архиепископу Новгородскому и ещё парочке высокопоставленных церковников. Ухватившись за эту не нить даже, а канат, легко можно было выяснить и личность. Если такого не произошло бы… всего то и требовалось подкинуть пару-тройку новых подсказок. А были и другие трупы, один особенно

Смерть от яда – это не просто так! Абы кого травить не станут, дешевле и проще ножом в сердце или удавку на шею и придавить. Но нет, был использован яд. На ком? На одном из детей боярских, что был связан с Разрядным приказом. Так себе связан, поскольку посматривал отнюдь не в сторону боярина Товаркова, главы того самого Разрядного, а в направлении царицы Софьи и её приближённых. И не только смотрел, но и языком иногда болтал. Это до ушей итальянского посла довёл дьяк Курицын, знавший многое обо всём и обо всех.

Труп умершего от яда сына боярского, связанного с Разрядным приказом. Труп иноземца, также не своей смертью опочившего, да с тревожными бумагами при себе, а также… несколькими склянками и мешочками с ядом под одеждой. Один из ядов и вовсе тот самый, которым был отравлен Иван Молодой. Итальянец, доминиканский монах, наличие ядов. Смерть от яда одного из причастных к Разрядному приказу. И всё это днём, в Москве. на виду у простого и не очень люда. Привлечение внимания было обеспечено!

Первый шаг – успешный шаг. Привлечь внимание боярина Ивана Товаркова. Посредством людей князей Патрикеевых и Ряполовских донести вести о том снимании до приближённых царицы и… ждать первых действий противника. Самое интересное состояло в том. что почти все возможные движения со стороны Софьи Палеолог были проигрышными. Немногие же позволяющие выскользнуть из тщательно сплетаемой ловушки были теми, на которые византийка в дцатом колене пойти не могла. Протвино это было всей её природе – играть не с ложью и недомолвками, а почти что с чистою правдой. Вот на то и был главный расчёт Франческо Борджиа. Не его личный, а один из тех, которые прозвучали как возможные пути действий ещё тогда, при получении указов от короля Италии и его отца-понтифика.

Глава 2

Глава 2

Республика Ливорно, июль 1496 года

Вот не раз было подмечено, что когда дела идут хорошо в целом, то мелочи реал способны испортить тебе настроение. Сейчас был аккурат подобный случай. Де-факто Ливорнская республика перестала существовать уже тогда, когда пали стены её столицы. А уж после того как остатки религиозных фанатиков закрылись в нескольких храмах, проблема заключалась лишь в минимизации потерь среди мирного населения. Даже данное мной на городской площади обещание устроить всему Ордену святого Доминика «козу на возу» было не только уместно, но и – с осторожностью и после раздумий – с энтузиазмом воспринято герцогом Медичи. Медичи же, если что, научились чувствовать вещи рискованные сильно, в меру и практически безопасные. Так вот желание помножить на ноль доминиканцев проходило едва по нижней планке «рискованно в меру». Авиньонский Раскол давал о себе знать, ведь после сего события все поддерживающие Авиньонского Папу, а точнее Антипапу, были еретиками, а уж духовные персоны в особенности. Были неоднократные примеры в христианской истории, когда таких вот облечённых саном ересиархов сотнями и тысячами тащили на костры, топили в воде и совершали иные «радостные зверства». Всё в рамках многовековых традиций, никакой самодеятельности и новаторства! Исключительно смена декораций… к чему добрым христианам не привыкать-с.

Мелочи… те самые, из которых, по большому счёту, состоит жизнь. Вот они как начали цеплять в этом богами проклятом городе, так и не отпускали. Мало было мне той мерзости, что я видел на улицах и особенно на центральной площади? Судя по всему, мироздание посчитало, что таки да мало, поскольку продолжило церебральный коитус с моим многотрадальным мозгом, да по полной. Если из одного храма фанатиков выбили сразу и практически без жертв, то вот в двух остальных… Сказать слова «полная жопа» и «жирный песец» означало безбожно польстить реально происходящим событиям.

Наглухо отбитые и оттрахавшие друг друга в мозг твари! Право слово, даже самому Великому Ктулху, проснись он именно тут, в Ливорно, и возжелай, по обыкновению своему, «зохавать мозг» пробудившим Древнего своими воплями сектантов – что с крестом, а не с символами Лэнга, это уже вопрос десятый – так бедняге пришлось бы сперва сильно постараться, а потом совсем разочароваться, Мозгов - в духовном, а не чисто материальном понятии – у «савонаролышей» в принципе не присутствовало. Зато желание отправиться прямиком в рай, да к тому же в сопровождении бальшой-пребальшой свиты прослеживалось вполне отчётливо.

С-суки вислоухие и крестонесущие! Видимо, заранее натащили в оба оставшихся храма в избытке бочек со смолой, маслом, да и вообще запаслись горючими материалами под завязку. Сделав же запасец и набившись туда, посредством особо громогласных и крикливых заявляли, что будут сидеть там и молиться до тех пор, покасам бог не прогонит еретиков из «Божьего Царства». Ну а ежели нечестивцы осмелятся штурмовать «дома божии», то они скорее сгорят в очищающем пламени, чем позволят «выблядку Антипапы» торжествовать.

Немного утешало лишь одно – какие-никакие запасы еды и воды у них там имелись, а потому можно было взять паузу, дабы как следует подготовиться. К чему? Уж точно не к отступлению, потому как прояви слабость перед террористами один раз, они потом раз за разом будут разыгрывать оправдавшую себя ставку. Проверено веками, мля!

Вспоминая родное близкое мне время, можно было с предельной уверенностью сказать, что лучше всего поступали спецы из Израиля. У них недопустимость удовлетворения требований террористов была чёрным по белому в законах и уставах прописана. Совсем впечатляющим фактом было то, что сей запрет раз за разом себя оправдывал. Находясь в окружении полностью шибанутых на голову арабов с их бесконечными террористами, любовью к захвату заложников, использованию смертников и прочим пакостям, они на своём многолетнем опыте нащупали, точнее сказать, использовали изрядно позабытую ранешнюю модель поведения. Какую именно? Прогибаются исключительно слабые. Сильные нагибают сами и никак иначе. Нельзя было давать террористам почувствовать себя сильными. Никогда и ни за что. Малейшее удовлетворение их хотелок и всё, амбец.

Зато тянуть время и говорить, забалтывать, даже обещать – это дело другое. Примерно то же самое предстояло делать и нам, но за единственным исключением. Тут не XX-XXI века, тут конец века XV, а значит обещать что-либо, подпирая слова клятвами… недопустимо категорически, особенно для меня, выстроившем репутацию человека чести, слово которого всегда исполняется. Хотя оставалась ещё и софистика, но оную стоит приберечь на совсем уж крайний случай. Сейчас оставалось лишь приказать части войск обложить оба храма со всех сторон; другой части продолжить зачистку города от остатков «савонаролышей» с разделением мирных жителей на совсем безопасных и тех, кого лучше некоторое время подержать под замком во избежание эксцессов; третьим же оставаться на стенах и близ города, дабы уж совсем без неприятных сюрпризов обойтись.

Что делать самому? Обрисовать тяжесть сложившейся ситуации Пьеро Медичи и особенно его советнику по фамилии Макиавелли, после чего заняться допросами тех, кто может оказаться полезен. Ага, тех самых доминиканцев, которые пытались свалить из Ливорно, явно не желая «гореть святым пламенем» во имя торжества «Царства Божьего». Вот их и надо прихватить за оны органы. Проверено, едва зажмёшь «фаберже» подобных типусов в тиски, как сразу начинают петь на разные голоса. Одновременно исповедуясь и испражняясь, порой в самом прямом смысле этого слова. Где лучше всего вести задушевные разговоры с доминиканцами? Может показаться странным. но вовсе не в пыточных подвалах. Этого они ожидают, в какой-то степени готовы, а значит и разорвать им привычные шаблоны не получится. Обстановка должна быть другая, по возможности с элементами роскоши, уюта… но только не для них самих. Зато как контраст между положением ведущего допрос и допрашиваемых становится совсем уж разительным.

И вот очередная проблема. Ливорно было загажено и оскудело до такой степени, что найти пристойное место оказалось практически нереальным. Парадоксально, но факт! Гобелены, картины, мебель, одежды, многое другое – всё было сожжено на кострах, зажжённых ещё самим Савонаролой в его «крестовом походе» против роскоши. То, что нельзя было спалить на кострах, разбивали дубинами и молотами, чтоб уж точно и следа от всего красивого не сталось. У тех, бежавших монахов тоже в местах обитания ничего роскошного не обнаружилось… почти ничего. Вина из числа великолепных, хорошие такие копчёные окорока, сыры, засахаренные фрукты… Жратву было прятать куда проще, аскетизм и умерщвление плоти они оставляли тем самым тупым фанатикам, сами предпочитая не издеваться над собственными телами. Ничего удивительного, всё как всегда.

Не знаю уж, как там устраивались флорентийцы во главе с самим Пьеро Медичи – не удивлюсь, если на скорую руку ухитрились создать пристойные условия для коронованной особы из того, что везли в обозе – но мне было немного не до того. Работа, она ждать не могла. Доминиканцы сами себя не допросят, да и оттягивать выбивание из тушек братьев-проповедников ценных сведений было бы крайне нежелательно. Фанатики, самозапершиеся в храмах с кучей заложников, в любой момент могли окончательно слететь с катушек, после чего «вознестись на небеси». Нет, самим то им я бы лично билет прокомпостировал, но вот женщины с детьми – это совсем иное. Пусть немалая часть из них тоже успела быть оболваненной по самые гланд, но эту часть требовалось хотя бы попробовать вылечить.

Остановиться же пришлось в доме семьи Альгири, которая хоть и бежала из Ливорно уже более года тому назад, но через верных людей следила за творящимся здесь. Одни из верных информаторов, работающие «за идею», а вовсе не за золото.

Дом, а точнее хороший такой особнячок, как и прочие, также пострадал. Внутри не сказать, что шаром покати, но где то около и что то рядом. Ни картин, ни мебели, ни даже статуй. Всё вынесено, сожжено, уничтожено. Грубая мебель, вместо кресел стулья, сидеть на которых означало подвергать свою задницу большому неудобству. А что поделать, таков уж тут «савонарольский стиль». Представляю, как сложно будет вернувшимся в Ливорно нормальным людям восстанавливать родовые гнёзда. Даже в том случае, если их финансовое состояние остаётся относительно пристойным. Мда, тяжкая картина.

Однако обустроились… в бывшей шикарной библиотеке. Сейчас от неё мало что осталось, но совсем уж печальная участь оную не постигла. Особо ценные тома, обернув в несколько слоёв ткани, слуги Альгири зарыли. Иные просто складировали в подвалах за ложной стеной. Это уже после того, как стало понятно, что взбесившихся последователей Савонаролы интересуют как топливо для «очистительных костров» не только «роскошь» или там запретные с их точки зрения книги, но и большая часть книг вообще. Дескать, достаточно лишь библии, жизнеописаний взятых и всяких разных богоугодных сочинений вроде «Молота ведьм», столь чтимого инквизиторами современности. Потому в последних рейдах, на сей раз против книжной мудрости, искать особо не старались все эти «божьи дети» и прочие энтузиасты. Мозгов не хватало понять, что книги для нормальных людей тоже ценность, которую будут прятать. Потому и…

Теперь, понятное дело, библиотека вернётся на своё законное место, эта конкретная, а не все. Не успевшие, плохо спрятавшие или вообще не думавшие, что дойдёт до такого уровня маразма почти всех своих книг лишились. Печально. Это ж не массовые издания, тут книги дороги и весьма.

- Кого прикажете привести, Ваше Величество?

Луис Мигель де Арженто – как то незаметно прижившийся на месте этакого секретаря. Не допущенный к действительно важным секретам, а именно находящийся в постоянной беготне валенсиец, попавшийся на глаза ещё во время Крестового похода, там же проверенный как в бою, так и на предмет расторопности. Верность же… время покажет. Хотя база была неплохая, да и сам род Арженто был из Валенсии, причём знакомство с Борджиа также было заведено давно, более века тому назад. Сложные они, отношения меж аристократическими родами, ой какие сложные. Все всех знают, порой даже отдалёнными родственниками приходится, стоит только как следует изучить генеалогические древа. Впрочем, сейчас это меня слабо волновало.

- Самую жирную дичину, что попалась в силки.

- Не буквально, Луис, - усмехнулась Бьянка, успевшая изучить доставшихся нам пленников. - А то есть там брат Иаков, больше всего похож на хорошо откормленного борова с нежным таким розовым салом. Но он мало что скажет, потому как ничего и не знает. Тащи к нам брата Гуго и того, который Юлий, но совсем не цезарь.

- Исполняю, герцогиня.

Чего не отнять у секретаря, так это умения двигаться быстро, незаметно и при этом не раздражать. Ну а Бьянка с каждым месяцев становится всё более похожей… Точнее не похожей на обычную итальянку конца XV века. Как и немалая часть тех, кто слишком близко со мной общается. Такая вот забавная ситуация – не я подстраиваюсь под мир, утрачивая свойственные мне изначальному привычки, намерения, образ жизни и мыслей, а совсем наоборот. Словно вокруг образуется некая сфера, находясь внутри которой изменяются здешние люди. Не все, понятное дело, а лишь те, с кем я общаюсь как с ближним кругом. Общаюсь, общаюсь, а потом начинаю замечать их психологическую трансформацию. Более того, они потом разносят новые мысли и стремления дальше. «заражая» ими уже своих друзей, родных и прочих близких. Своего рода медленная, но неотвратимая «эпидемия», которая, вместе с тем, идёт и людям и миру вокруг них лишь на пользу. Естественно, мои принципы и идеалы ни разу не белые и пушистые, но всяко лучше того безумия, которое творилось в изначальной, аутентичной реальности этого временного периода. По крайней мере, сжигание простых людей на кострах, грязь, антисанитария и ненависть к прогрессу мне точно чужеродны по самое не могу, равно как и стремление всеми силами удерживать прекрасную половину человечества в отведённых ей всякой библеятиной очень узких рамках. Ну и всё прочее, и всё в этом же духе.

Философские вопросы, но куда от них спрячешься? Достаточно посмотреть из окна разорённого не войной, но мракобесами особняка на искалеченный город, чтобы понять, почему на меня в очередной раз накатило. Бьянка, как знающая меня чуть ли не лучше всех остальных, просто стояла рядом, чуть сзади, положив руку мне на плечо. Успокаивала, но без слов, понимая, что они сейчас будут ну совсем лишними.

Полегчало, хоть и немного. А там и де Арженто вернулся, да не один, в сопровождении пары солдат охраны и двух же доминиканцев, закованных в кандалы.. Закованных тут же пристегнули к грубым стульям, после чего солдаты-конвоиры удалились за дверь, а вот Луис остался, приготовившись записывать. Прогнать что ли или пусть бюрократию разводит? Нет, оба варианта не совсем пригодны. Используем третий.

- Сейчас твоё дело не пером по бумаге скрести, Луис, - кривовато усмехнулся я, обращаясь к секретарю. – Во-он ту сумку возьми, которую вместе с этими еретиками просто выродками рода человеческого сюда принесли..

Арженто знал, что это за сумка такая. Специфического вида со столь же особенным содержанием. С лёгкой руки Бьянки подобные называли «малым набором дознавателя», поскольку там были средства для того допроса, при котором допрашиваемому становится даже не грустно, а совсем-совсем паршиво. И никаких тебе дыб, столов для «растягивания», «железных дев» и прочих инквизиторских радостей. Кляпы, кожаные ремни, разного рода иглы, несколько ланцетов… и набор склянок с порошками и жидкостями, пригодными для скорейшего получения нужной информации. Относительно деликатно, без грубостей и лишней крови. Да, тут не XX век, но некоторые аналоги подобрать можно. А раз можно, значит и нужно.

Хвала богам, что эти два монаха были не из числа тупоголовых фанатиков, готовых осыпать врагов проклятьями и петь псалмы во время пыток до последней возможности. Как только Луис стал один за другим выкладывать на хреновато сколоченный стол находящиеся внутри сумки предметы, один из них, тяжко вздохнув и передёрнувшись – явно от представления того, что скоро начнётся – вкрадчиво так произнёс:

-А можно без игл и ваших дьявольских снадобий, Ваше Величество?

- Конечно можно, дорогой мой Гуго. Уж прости, что «братом» не называю, но если рассудить здраво, то ни о каком «братстве» между мной, королём и главой Ордена Храма, и тобой, по уши извалявшимся в делишках делла Ровере и особенно Крамера с покойным Савонаролой, и речи быть не может.

- Я подчиняюсь королевской воде и надеюсь на милосердие…

- Мы готовы покаяться и сделать всё, что можно, - вторил Гуго второй доминиканец, Юлий. – Что хочет знать достойный сын великого отца?

И голоса такие заискивающие… и лживые до самого нутра говорящих. Понятно дело, сейчас они готовы обещать что угодно, лишь бы выжить. правда это им если и светит, то отнюдь не на длительный срок, но… Пусть пока пребывают в неведении, пытаясь станцевать на лезвии топора, который всё равно доберётся до их шей.

Храмы святого Джироламо и святого Юлия. Те самые, в которых заперлись созданные вашими собратьями по Ордену святого Доминика безумцы, желающие, если мы не покинем город, сжечь не только себя, но и целую ораву женщин и детей. Я знаю об этом городе много, но не всё. А посему… Есть ли тайные ходы в эти клятые храмы?

- Эти храмы есть прибежище духа госпо…

Хрясь! Бьянка, вновь оправдывая свою природу не то валькирии, не то амазонки, подойдя к вякнувшему не по делу Юлию, как следует двинула того кулаком под рёбра. Понятное дело не просто голой рукой, а будучи облачённой в боевую перчатку. Ничуть не хуже кастета. Лично проверено, причём не единожды. Правильно, подруга, именно по рёбрам урода. Ведь по морде лица нельзя, тем паче по голове. Или шамкать-шепелявить будет по причине выбитых зубов, либо сознание потеряет от сотрясения всё же присутствующих мозгов. Сейчас это вредно, в отличие от не самых жутких, но более чем ощутимых болевых ощущений в не опасном для жизни и здоровья месте.

- Будьте более разумны, Гуго, - посоветовал я второму, ещё не«причастившемуся» от щедрот герцогини Форли доминиканцу. - Тайные ходы в храмы, если они вообще есть. Все ходы, даже самые неудобные или полузаваленные. Мне всё сгодится.

- Быстро!

Приготовившаяся к нанесению нового удара по другой цели Бьянка являлась неплохим таким мотиватором. И информация полилась ручьём. Как из Гуго, так и от откашлявшегося, кривящегося от боли в боку Юлия. Тайные ходы были, что и неудивительно. В храм святого Джироламо вело два, во второй аж три, правда, один из них вроде как окончательно пришёл в негодность. Знали ли находящиеся внутри о них всех? Минимум один тайный ход в каждом храме особо большой тайной не являлся, будучи известен всем тамошним служителям из мало-мало значимых. А вот остальные… тут ещё вилами по воде. Они и предназначались то для тайного проникновения внутрь или бегства не всех подряд, а лишь особо избранных персон. Эти самые избранные, насколько я мог судить, не входили в число готовых заживо поджариться во имя какого-то там райского блаженства, слишком ценя жизнь здешнюю, земную. А при подобных раскладах не могли выдать тайных ход для спасения себя любимых простым фанатикам. Даже в том случае, если кто-то ещё остался внутри храмов, рассчитывая смыться в самый последний момент. Плавали – знаем. Взять к примеру тех же исламских или иных фанатиков, которые раз за разом накручивали паству до шахид-уровняч, после чего ускользали в последний момент, вновь и вновь принимаясь за привычные игрища. Вот и тут нельзя было исключать подобного.

Очередная порция приказов – ничуть не стесняясь присутствия двух доминиканцев, которым жить оставалось без году неделя – затем продолжение выжимки информации, необходимой «вот прям щас!», после чего отправка обоих разговорчивых, выторговывающих себе жизнь функционеров Ордена доминиканцев в ни разу не уютные, зато надёжные импровизированные камеры. С охраной, понятное дело, чтоб без форс-мажорных обстоятельств.

- И всё же плохие у меня предчувствия, - процедил я, невольно вспоминая пакостные события родом из родного времени/реальности. – Если неприятность в таких случаях способна возникнуть, то она всё равно образуется. В той или иной мере.

- Весь город – это одна большая беда. Хуже сделать было нельзя, только лучше. Ты сам это знаешь, Чезаре.

- Знаю, - не стал я возражать подруге. – Но вместе с тем понимаю и то, что плескать помоями и иной гадостью в мою сторону будут тем сильнее, чем сильнее заставят себя запомнить эти уроды, закрывшиеся в храмах. В Авиньоне и вовсе будут орать, что это по моему приказу бедных монахов с женщинами и детьми из их паствы затащили в храмы и там устроили «купель огненную».

- Кричать всё равно будут. Ты и так собрался повесить этих извергов там, где они пытали и убивали своих жертв. И ты это исполнишь, Чезаре. Я знаю. После такого… О любых «купелях огненных» и другом будут кричать тише. Для них это не так важно. Особенно для доминиканцев и Крамера.

Умеет Бьянка сказать правильные слова в нужное время. Вот реально как то даже полегчало. До такой степени. что я не стал оттягивать неизбежное, отправившись поближе к этим самых храмам. Ливорно ведь довольно небольшой город, тут всё довольно компактно расположено. Есть плюсы, есть минусы… Плюс портовый, а часть крепости – старой её части – и вовсе примыкает к воде. По идее ещё один шанс удрать для осаждённых, но не всегда. Не в нашем случае, когда у фанатиков реально флота не водилось и в зародыше – не считать же за таковой скорлупки рыболовов из числа тех, что не разбежались окончательно – мы же на всякий случай перекрыли прибрежную линию и патрулями, и кораблями. Кое-кого даже поймали. Так себе улов, но не будь сей меры предосторожности, наверняка водой ушли бы и более важные персоналии. Аккурат внаправлении той самой Генуи, где покамест правил верный слуга французского короля, Лодовико Моро Сфорца. Тот самый Мавр, чьё время пока не пришло, но уже подходило к концу. Слишком одиозная фигура, чересчур много от него хлопот было раньше, да и сейчас доставлял существенные неудобства на пути к сшиванию италийских земель в единое целое.

Деловитая суета – вот как в паре слов можно было описать творящееся на улицах Ливорно. Местные жители – немногие оставшиеся, да и то за вычетом тех, кто был в полном неадеквате по религиозной теме – предпочли попрятаться по домам и не высовывать носа. Правильно, так и для здоровья безопаснее будет. Количество же неадекватных совсем и почти неадекватных стремительно сокращалось – выполняя приказы, мои солдаты вязали свихнувшихся последователей Савонаролы, как пучок редиски, после чего оттаскивали в места, приспособленные под временные не то тюрьмы, не то просто изоляторы. Потом окончательно разберёмся, кого и куда распределять: на волю, на перевоспитание, по домам с непременным надзором родичей или аккурат в мир иной. Порой легче добить, чтоб не мучались сами и не изводили других. Сектанты, они такие.

Жёстко взятые в осаду храмы. Те самые, числом два. Наружу никто не вышмыгнет, а вот прорваться внутрь – это совсем другое. Отряды были готовы, вооружены по полной, да к тому же приготовились к тому, что может стать жарко в самом что ни на есть прямом смысле слова. Плюс приказ при возникновении пожара быть готовыми отступить при действительной угрозе жизням. Это ж обычные по сути вояки, а не профессиональные огнеборцы, которых в этом времени днём с огнём не найти. М-мать! А вот и ещё одна важная деталь, о которой придётся позаботиться. Спору нет, в итальянских городах – равно как и других – есть люди, худо-бедно умеющие тушить горящие дома. Но именно что худо и кое-как с точки зрения уроженца эпохи на стыке тысячелетий. Значит, придётся кого-нибудь озадачить развитием полноценной пожарной службы, дав первоначальные советы и потом отслеживая вектор общего развития. Ёмкости с водой, транспорт, примитивные насосы для подачи этой самой воды под давлением и всё в этом роде. Плюс обучение людей, без которых технические новинки останутся бесполезным хламом. Твою же мать, ну вот опять новые проблемы на мою многострадальную голову.

Люди работали быстро, качественно, к тому же стараясь не то чтоб засветиться у меня на глазах, а скорее как можно быстрее порадовать очередной приятной новостью. Вот что тут сказать? У них даже получалось. Два храма. Пять найденных ходов в них. Один и вправду оказался полуобвалившимся, перемещаться по нему было охренеть как рискованно, но всё же возможно, если быть ну о-очень осторожным. И по всем пяти отправились в путь разведчики из числа наиболее успешно скрывающихся, не производящих не то что лишнего, а шума вообще. Такие умельцы всегда были. есть и будут. Если же для их обучения задействовать тех, кто бесшумные проникновения в чужие дома сделал основой своего благополучия… Ага, я именно о криминальном народце говорю. Как в Риме, так и в других италийских землях этого добра всегда хватало, пусть количество и успело изрядно так подсократиться.

Сократиться и исчезнуть – несколько разные понятия. Тем паче сокращение то шло в основе своей за счёт откровенных неумех и банальных посредственностей, в то время как мастера своего дела оставались в большинстве своём живы и даже здоровы. Одни предпочли на время затаиться, другие сменить «место прописки», третьи, особо хитрые, решили попробовать договориться. Не сами, понятное дело, а через посредников из числа слишком жадных или чрезмерно оптимистично настроенных. Привыкли, понимаешь, к тому, что власти можно купить, уговорить звоном монет закрывать глаза на различную противоправную деятельность. Мда. не учли разбойнички, воры и налётчики специфику сложившейся ситуации, за что и поплатились. Посредники стали ниточками, идя по которым, удалось накрыть тех самых особо хитрожопых любителей спайки меж властями и криминалом. В результате количество «криминальных баронов» уменьшилось ещё сильнее, но…

Везде есть свои «но». Несколько действительно выдающихся специалистов, всеми силами желая искупить грехи и избежать троекратного выступления на «гладиаторских аренах» за ради улучшения подготовки молодых солдат итальянской армии, была использована несколько иначе в обмен на то же самое – возможность оказаться на свободе, пусть и с клеймом-предупреждением на руке. Обучение проникновению в дома, кое-каким ухваткам тихого убийства, карманных краж и прочего, могущего оказаться полезным. Инструкторы, пусть даже очень своеобразные. И вот сегодня очередное применение полученных от них умений. Посмотрим, как пройдёт.

Хорошо прошло… в меру разумного. Нельзя тихо и бесшумно проникнуть туда. где лишь одна нить-тропа, а в конце оной выставлена нехилая такая стража. Потому в конкретных случаях разведчики проявили ум с сообразительностью и отступили обратно, не позволив заметить себя родимых.

Ч-черт бы их всех побрал и подрал одновременно! О ком это я сейчас? Естественно, о сектантах-«савонаролышах», которые в храме святого Юлия таки да ухитрились перекрыть оба тайных хода. Незаметно проникнуть не получится, увы и ах. Зато второй храм, там иное дело. Перекрыт был лишь один из трёх тайных ходов. Тот самый, который не особо скрываемый. Два остальных же, включая и полуобрушившийся, особо рискованный, они оставались доступными для использования. А раз есть доступ, то грешно будет им не воспользоваться. Потому две группы до зубов вооружённых головорезов и были отправлены туда. Их задача – проникнуть внутрь и, как только настанет назначенное время, начать уничтожение фанатиков. И никаких выстрелов без совсем уж крайней необходимости, во избежание риска зацепить пулями всю эту смолу и масло, в изобилии затащенные внутрь храма. Клинки, метательные ножи, арбалеты… по идее, этого арсенала должно было хватить. Разные, понимаешь, весовые категории у профессиональных живорезов и религиозных фанатиков.

Что с тем храмом, где тихо пробраться внутрь не получится? Если нельзя тихо, то остается лишь громко, но сразу с нескольких направлений. Изображение активности с главного входа, а чуть позже – удар со стороны ходов тайных, чтоб растащить внимание фанатиков и, соответственно, понизить их шансы на устроение огненного апокалипсиса в отдельно взятом строении. Шансы не самые большие, но и не насколько малые, как если бы мы тупо ломились по предсказуемым направлениям. И излишне напоминать, что атаки на оба храма должны будут происходить одновременно.

Эх, часы тут пока ещё крайне убогие и примитивные! Пока никак не удавалось местным часовщикам прикрутить в карманную их разновидность вторую, минутную стрелку. Всё обещали, но никак не складывалось до такой степени качества, чтобы лично я признал это приемлемым. Ну да ладно, раньше вообще никаких не было, следовательно… сойдёт.

Время. Сейчас оно тянулось, словно неизвестное тут резиновое изделие. Какое именно? Зависит от степени не то нездоровой испорченности, не то здоровой фантазии. Но тянулось, тянулось… пока не началось то, чего я и ожидал. Стоящая рядом Бьянка тоже облегчённо выдохнула. Не потому, что очень уж сильно переживала – ей по большей степени было глубоко пофиг – просто не любила, когда нервничаю я по той или иной причине. А сейчас нервы хоть немного, да отпустило. Каюсь, проявил некоторую слабость и предпочёл находиться рядом с храмом святого Джилоламо. Тем самым, внутрь которого наши парни могли и должны были проникнуть незаметно. Могли и проникли! Это стало очевидно не сразу, а лишь когда находящиеся внутри последователи давно уж сдохшего Савонаролы засуетились, аки тараканы под струёй дихлофоса. И сразу же рванула вперёд та группа, что долдона была проникнуть через главный вход, окна тоже не позабыли. Те их них которые не оказались заколочены и через которые представлялось реальным проникнуть в условиях начавшейся неразберихи.

Крики, звон стали, несколько выстрелов… Пошла работа. Главное не допустить пожара, остальное уже не столь важно. Только бы не пожар!

Обошлось. Это стало ясно после того, как ко мне подбежал весь из себя всклокоченный и с кровью – чужой, не своей – на доспехе солдат из числа тех, кто был внутри. Курьер, мать его за ногу. Речь у него была ни разу не изысканная, но вполне понятная. Переводя с солдатского матерного на обычный, можно было утверждать, что почти всех фанатиков перерезали. Женщин с детьми от греха подальше уже выводят на улицу – это я и сам мог наблюдать – а оставшиеся внутри храма солдаты заняты тем, что обыскивают каждое помещение и особенно подвалы. Мало ли какой урод спрятаться там ухитрится, дабы потом устроить какую-нибудь пакость. Да и исключать нахождение внутри нескольких бочонков пороха тоже не стоило. Сектанты порой такие затейники!

- Вот всё и закончилось,- улыбнулась подруга. – А ты ещё…

Тут она осеклась на полуслове, уставившись куда-то вдаль. Сперва я не понял, безжалостно протупив секунд этак пять, но потом до меня дошло. В той стороне, куда сейчас смотрела Бьянка, находился храм святого Юлия. И оттуда поднимался в небо подозрительный такой дымок.

С-суки ж вы поганые! Слов у меня просто не было, зато многоэтажные матерные выражения имелись в избытке. По ходу, одно из двух запланированных самосожжений для оболваненной паствы доминиканцы таки да получили…

***

Русское царство, Москва, июль 1496 года

Характер царя русского Ивана III был загадкой для многих, не исключая тех, кто был его приближённым, другом, родственником. Оно и неудивительно, ведь человеком он был выдающимся по меркам не только Руси, но и любой европейской страны. Дело не в том, что он единолично правил государством вот уже более трёх десятков лет – хотя и в этом тоже, чего уж – до того ещё и являясь соправителем своего отца. Василия Тёмного. Сидеть на троне и править – разные дела. Тем более собирать державу из кусков, одного за другим уничтожая противников или заставляя их сдаваться на милость победителя. Галич и Тверь, Можайск и Новгород… это не считая иных, куда менее значимых независимых от Москвы князей. Окончательное уничтожение попыток Орды восстановить свою власть над Русским царством с последующим раздроблением этих самых ордынских владений на нечто далеко не столь опасное. Превращение Казанского ханства в обычного данника Москвы со сменой тамошних ханов на новых, едва только очередной посаженный на престол начинал либо дурить, либо пытаться сталь самостоятельным. Постепенное, кусок за куском, возвращение русских земель, ранее бывших под властью Литвы. Наконец, напоминание о силе Руси европейским государствам, таким как Дания, Швеция, Ливонский Орден и Священная Римская империя. Союзы опять же, мимолётные и куда более постоянные. Из последних можно было отметить Молдавию с Венгрией и ещё одного союзника. Неоднозначного, но порой очень полезного – Крымское ханство.

С отроческих лет пребывая в центре жесточайшей борьбы за власть, Иван Васильевич привык видеть разное и воспринимать это как естественное в стремлении возвысить себя и уничтожить врагов. Убийства, ослепление или иное калечение противников, насильственное пострижение в монахи с указаниями желательности смерти через несколько лет, когда всё поутихнет. Потому и к смертям вокруг себя царь относился как к неизбежности. Более того, если поначалу отдавал подобные приказы с колебаниями и неохотой, затем с печалью, то с недавних пор… Только полезность касаемо дел государевых и ничего больше. Ледяная рука отождествления себя и державы добралась до самой его души, сжала оную душу и медленно, но верно промораживала. Опять же сперва едва заметно, потом всё сильнее и сильнее.

Когда случился главный «удар»? Иван Васильевич знал, пусть и старался о том не вспоминать. Смерть его первенца и единственного сына от первой жены, Марии Тверской, виновника которой найти так и не удалось. Хватать же тех, на кого падало подозрение, но не было уверенности… Это могло ударить по главному детищу Ивана III – Руси, которую он собирал из кусочков. Потому и сдержался, хотя и не оставил попыток найти виновников, но так, чтобы это были не просто подозрения, но полная уверенность.

А вот после смерти старшего сына… словно порвалась главная нить, соединяющая государя и человека. Вроде бы он и продолжал жить, чувствовать, получать удовольствие от еды, питья, иных радостей плоти и духа, но в то же самое время они становились не такими важными. И не было главного – привязанностей сердца. Жена? Софья Палеолог была выбрана в невесты из государственной необходимости, дабы придать роду князей Московских связи с византийскими императорами. Самой Византии уже не было, а вот преемственность сохранялась, такое нельзя было не использовать. Тут и вера, и причастность к великой империи, и многое другое. Сама же Софья как была, так и осталась для Ивана III полностью чужой, непонятной и даже малоприятной особой. Но необходимость… Насильно пригасив в себе чувства, снова и снова делая это и после смерти сына, царь даже не заметил, как окончательно превратился в некий сложный механизм, наподобие часового, только настроенный на развитие государства и увеличение его силы. Друзья, родичи, тем паче просто приближённые – все они могли быть при необходимости отодвинуты в сторону или и вовсе сняты с доски, словно фигуры в шахматах.

Лишь поняв это, получалось осознать то, что двигало русским царём. Но вот что нельзя было, так это даже пытаться заговаривать о подобном с ним самим. На этом многое потеряла Елена Волошанка, вдова Ивана Молодого, пытавшаяся воздействовать на любовь царя к покойному сыну. Осторожно намекала на то, что он Ивана Молодого остался ребёнок, Дмитрий, родной внук Ивана III от любимого сына.

Не подействовало. Или она просто опоздала. Тут уж нельзя было сказать наверняка. Попытка же упорствовать привела к тому, что Иван Васильевич стал воспринимать Волошанку как одну из вероятных угроз, наряду с той, что исходила от его теперешней супруги, Софьи Палеолог. Привязанность же к внуку, и так не шибко великая, поубавилась. Спустя пару лет он и вовсе начал считать как Палеолог, так и Волошанку представительницами двух путей, по которым может двинуться Русское царство после его смерти.

В какой-то мере так оно и было. У каждого из путей имелся наследник – но то, что немалую роль будут играть матери этих наследников, сомнений не имелось – присутствовали и те, кто готов был помогать. Одни склонялись к сближению с европейскими странами, дальнейшему ослаблению влияния церкви, влиянию крупной аристократии на принимаемые царём решения. Они собирались вокруг сына Волошанки, Дмитрия, а к тому же пользовались поддержкой Курицына, Патрикеевых, Ряполовских и прочих. Вторые… «Москва есть Третий Рим и наследница Византии!» - вот какова была их путеводная тропа. Сильная церковь, единовластие царя-кесаря, свой, особенный путь, выражающийся в лавировании меж Европой и Азией. Собственно, привнесение на Русь того, чем была Византия… в последние века своего существования.

Сильные стороны и стороны слабые. Они имелись у обеих дорог, это Иван Васильевич понимал, но решил дать возможность как тем, так и другим доказать это. Может быть сам того не замечая, но поступив в традициях, свойственных не то Византии, не то расположившейся на её землях сейчас Османской империи. Зато прекрасно понимая, что выиграет лишь одна сторона, а вторая лишится всего, возможно, и жизней. Даже наверняка и жизней тоже.

До недавних пор сложно было сказать, кто именно занимал более выгодную расстановку сил. Вроде бы вдове его покойного сына удалось заручиться поддержкой знати и даже привлечь на свою сторону ближнего советника и единственного настоящего друга – Фёдора Курицына, но… «Нестяжатели», это церковное течение, которое было связано с Патрикеевыми и не только с ними, оказались слишком слабы, не имели большинства на церковном Соборе. Даже помня о том, что им удалось заручиться поддержкой митрополита Зосимы, положение самого Зосимы становилось более и более шатким. «Иосифляне» как один сплотились даже не вокруг своих глав вроде того же архиепископа Геннадия, а вокруг Софьи Палеолог, видя в царице ту самую Византию, которую они очень хотели перенести сюда, на русские земли. И этот перенос находил живой отклик в душах простых людей: мастеровых, хлебопашцев, многих рядовых воев.

Вместе с тем, Софье сильно аукалась история с князем Верейским, его женой Марией, приходившейся царице племянницей. Да и брат её. Андрей Палеолог, вызвал на себя гнев Ивана III своими постоянными просьбами, что граничили с требованиями. Подобного царь не позволял никому, а тут от этого побирушки по чужим дворам, не имеющему за душой ничего, кроме громкого имени предков и сестры… Сестрой он, положа руку на сердце, тоже торговал. И продал ему, Ивану, получив взамен многое.

Потому он продолжал думать, взвешивать, оценивать. Требовалось понять, кто же станет лучшим царём для Руси, кто не пустит по ветру то, что он делал вот уже почти сорок лет и посвятил этому всего себя. отдавая силы, время, саму душу государству. То, ради чего почти перестал чувствовать себя человеком. И вот… последние события уподобились боевому коню, который увлекал сидящего на нём всадника к едва держащемуся мосту через бурную реку. А началось всё с того вечера, как боярин Товарков, глава Разрядного приказа, пришёл к нему со словами о том, что произошло нечто совсем уж необычное, но в то же время очень важное.

Важность случившегося и впрямь нельзя было не заметить. Государь очень не любил, когда в его столице оказывались те, кого он сюда не звал. А Орден святого Доминика, известный с давних пор как твердыня монахов-инквизиторов, а с пор недавних как важная часть Авиньонского Раскола в католической церкви… Подобные хлопоты ему не требовались, особенно после того, как с Италией были подписаны важные и очень выгодные для Руси договора. Торговля, в том числе и морская, обещание итальянцами прислать новых мастеров, другие важные дела. Король Чезаре из рода Борджиа предлагал и давал многое – правда и сам выгоду блюл – а вот Париж и зависящий от него Авиньонский Папа дать ничего ценного не могли. И даже не пытались говорить с ним, государем Руси, вместо этого предпочтя крысиные тропы. Тропы, что привели их в город, с которым у него, Ивана, были связаны неприятные воспоминания. Новгород! И слишком тесная связь с архиепископом Геннадием, который и без того взял себе слишком много воли, поступая не так, так требуется царю, а лишь по собственным деланиям. Желаниям опасным, раз уж оказалось, что доминиканские монахи получали от него и не только охранные грамоты и даже помогали православным епископам писать церковные наставления.

Тут уж и речи быть не могло об исконной вере и противодействии «латинской ереси». Или и вовсе «ересь жидовствующих», её искоренение использовали как повод, скрывая дымом одних костром другой пожар, на сей раз куда более опасный? Тот, на котором мог сгореть и он, русский царь Иван Васильевич.

Тогда, сделав над собой небольшое усилие, Иван III призвал к себе Фёдора Курицына не просто как друга – а именно как с другом он беседовал о многом, в том числе и о делах государственных, но не затрагивая престолонаследие и всё, что могло быть с этим связано – и не попросил, а приказал поведать всё, что было тому известно о Геннадии Новгородском и его связях с доминиканцами. Приказ – прозвучавший, правда, более похожим на просьбу – оказался выполнен очень быстро. Менее часа понадобилось Фёдору, чтобы его человек доставил не просто какие-то бумажки с мыслями самого Курицына, а нечто куда более серьёзное и опасное для архиепископа. Трактат «О недопустимости изъятия земель церковных» был написан рукой некоего доминиканца, брата Вениамина, а вот правки на нём – в которых некоторые мысли лишь усиливались, становились более резкими, направленными на увеличение церковной силы и богатства – были начертаны рукой самого Геннадия. Архиепископ прямо ратовал за то, чтобы церковь вернула себе то, что ему, Ивану III, удалось изъять, тем самым оградив царство от большой слабости в будущем, может даже самом ближайшем.

Одно это было важным и заметно ослабляло позицию «иосифлян», а значит и связанной с ними царицы Софьи. Но одними этими бумагами его друг и советник не ограничился, печально, но твёрдо заявив тогда:

- Раз уж ты, Иван, захотел узнать правду, то выслушай её полностью. Может я и не смог найти всё, но и узнанное заставляет кричать в ужасе от того, что может приключиться с тобой, Москвой, да и всей Русью… Корона царская да не в тех руках, много горя причинит всем, от царёвой крови до последнего пахаря, от бояр знатных до воев рядовых.

- Опасные слова говоришь, Фёдор! Я тебе давно уже…

- Раньше не говорил, потому что знал, что нет полной уверенности. Печалился, но понимал твои намерения, твоё желание выбрать, кто для дел государевых лучше будет, Василий или Дмитрий, Софья Палеолог или Едена Волошанка, - невесело так, но с уверенностью в голосе произнёс Курицын. – Кто лучше будет, того я и сейчас не скажу, чтоб ты в том уверился. Зато кто может державу по кускам растерять – это уже ясно стало. И кто ни перед чем не остановится, кусками этими бросаясь, только бы на троне усидеть.

- Так говори! Но если не сумеешь убедить… Грех на душу не возьму, с детских лет тебя знаю. Токмо от двора и из Москвы навсегда удалишься.

Произнесённые слова Курицына не испугали. А Иван Васильевич знал своего друга и понимал, что на такой разговор его могло заставить пойти только нечто важное. Не просто важное, но то, в чём тот был уверен.

Уверенность была не пустышкой, а покоилась на обоснованных подозрениях. По своему положению Курицын имел право подходить к боярину Товаркову и задавать вопросы, на которые тот отвечал. Не на все, но на многие. Ответил и касаемо найденного на теле убитого монаха-доминиканца. А найдены были яды, самые разные. Среди них был и тот, которым несколько лет назад был отравлен Иван Молодой. Сейчас же от другого, но также применяемого всё больше в землях итальянских, погиб сын боярский Павел Куницын, порой приносящий пользу Разрядному приказу. Сам Товарков его не знал, но он и не должен был ведать обо всех без исключения. Хватало того, что сына боярского опознали и донесли о том, кем он был. А Фёдор добавил к этому иное знание, что ведомо было средь ближников Еллены Волошанки.

Павел Куницын приносил пользу не только Разрядному приказу, но и царевне Софье. Не только он, были и другие, доносившие всё возможное о Товаркове и его людях, которых царица действительно опасалась.

Опасалась, но… дело не только в этом. Доминиканец, брат Лука, со всеми его «охранными грамотами» от архиепископа Геннадия и не только, не единожды был замечен близ царицы. Встречался ли он с ней, о чём могли говорить? Этого Курицын сказать не мог, зная лишь о том, что уже поведал. Но Ивану Васильевичу для глубокой задумчивости было достаточно и этого. Царь осознавал, что такие встречи тайны настолько, что узнать об их содержании равно воплощению в жизнь прекрасного сновидения. То бишь оно может и случается, но настолько редко, что надеяться на подобное не стоит.

Человек с ядами близ царской семьи – уже угроза. Принадлежащий к монашескому ордену чужой церкви, да к тому же имеющий подозрительные связи с часть церковных иерархов – ещё более великая опасность. А погибший человек, близкий к Разрядному приказу, перед смертью – сам или при помощи кого-то, тут выяснить не получилось – убивший монаха-отравителя? Почему, кстати, отравленный? Уж не потому ли, что было предложено нечто вовсе уж греховное? Например, отравление кого-либо, мешающего интересам хозяев отравителя. А кто может мешать Ордену братьев-проповедников?

Много вопросов вставало перед Иваном Васильевичем, а ответы на них – не любые, но некоторые – заставляли признать, что Фёдор неспроста решился заговорить с ним о столь нежелательной, запретной даже теме. Ясно было лишь то, что вдова его сына и поддерживающие её Патрикеевы с Ряполовскими точно невинны. Доминиканцы для них враги, если замечены рядом с «иосифлянами». Иного быть попросту не могло!

А раз невинны эти, но остаётся кто? Поддерживающие царицу Софью, а быть может… Попытка отогнать лихую мысль была подавлена разумом не отца семейства, а русского царя. Потому и обращённые к Фёдору слова были теми, которые тот явно хотел, надеялся услышать, но уверенности в том не имелось.

- Дурные ты вести принёс, Федя. Может, токмо тебя да Елену с её сторонниками радующие. И отмахнуться от них не можно, а ну как и сам я, не говоря уж про тебя, отраву в кубке получу. Да оттуда, откуда её быть не должно! Ищи, кто близ жены моей мог с тем доминиканцев знаться. Не с ним, так с другими, а то и с теми, кто ему… может даже им охранные грамотки выдавал. И Ване Товаркову я приказ дам, чтоб тебе помогал в этом, людей, злата и времени не жалеючи.

- Всё сделаю. И душой не кривя, как есть обскажу. На том крест готов целовать.

- Лишнее, - отмахнулся тогда Иван III. – Если уж тебе не смогу верить, так и вовсе никому не получится. Моим именем твори, что пожелаешь, но найди эти ходы змеиные!

Искать дьяк Фёдор Курицын умел. А уж ища при поддержке главы Разрядного приказа, полной помощи сторонников Елены Волошанки и ещё кое-кого, раскопал такое, от чего и сам в некоторое изумление пришёл. От Софьи, как уже было ведомо, тянулись нити не только к видным «иосифлянам», но и к недовольным детям боярским, среди которых Гусев, Щавья-Скрябин и прочие были лишь малой частью. И вот часть этих сторонников, но на сей раз совсем уж скрытых, были связаны с Белоозером. Суть же этого места на Руси знали немногие. Именно там, в этом городе, находилась тайная казна Ивана Васильевича. Была она, надобно сказать, совсем не маленькая. Коль уж совсем не лукавить – куда больше той, что находилась в самой Москве.

Причины? Здесь и скрытность, да и про возможность осады столицы тем или иным врагом – а их у Русского царства хватало – забывать не следовало. В таком случае следовало иметь возможность использовать золото, а не подвергать казну риску захвата торжествующими вражескими войсками. Белоозеро же было признано более всего подходящим местом. Очень подходящим, но в то же время…

Редко какая тайна остаётся таковой долго. Всегда находятся посвящённые в неё, а они, в свою очередь, готовы поделиться этим знанием с другими. Порой и за деньги либо за другие блага земные для себя и не только. Вот потому Софья Палеолог и узнала эту тайну, наряду с прочими. Узнав же… О нет, она не была глупа, а значит даже не думала о том, чтобы пытаться оттуда что-либо украсть тем или иным способом. Золота она получала достаточно, из разных источников. Но тайная казна государева… Она была важна лишь в единственном случае – если окажется, что всё пропало и остаётся лишь бежать. А вот бежать следовало одновременно быстро, без лишнего шума, но вместе с тем с прибытком, дабы и лишившись многого, оставить за собой шанс вновь достичь желаемого.

Не зря, совсем не зря Мария Палеолог была сосватана князю Верейскому! Тут и немалое войско, и влияние, и новая связь Палеологов с сильными русскими князьями, но не только. Близость Вереи к Белоозеру, вот что тоже было важным.

Щуку съели, а зубы остались! Это к тому, что Фёдор Курицын получил возможность убедиться, что, несмотря на бегство Василия Верейского «с дружиной, чадами и домочадцами в землю Литовскую», часть верных ему людей осталась в Верее и поблизости. Они затаились, но могли о себе напомнить, как только будет получен приказ от того, кого продолжали считать своим князем.

Полученные сведения были не знаниями, но всего лишь подозрениями. Теми, которые прошли мимо людей боярина Товаркова. Курицын специально брал исполнительных, старательных, но не шибко способных связывать нити меж собой, ткать из обрывков цельную картину. Оттого к главе Разрядного приказа потекли сведения лишь о тех церковных иерархах и детях боярских, которые в своей поддержке царицы Софьи зашли слишком далеко по любым меркам. Гусев, Шавья-Скрябин и иные и вовсе за злато с серебром покупали готовых биться воев, да в числе изрядном. Меж собой и цель не особо скрывали, коей было воцарение сына Софьи, Василия, постижение в монахи царевича Дмитрия и Елены Волошанки с последующей их «тихою и внезапною смертью». Причём не когда-нибудь в далёком будущем, а скоро. Дескать, уже не долгие годы того ждать придётся, когда престол Московский освободится.

Ивану Васильевичу, уже разнутрённому вестями о яде, отравлениях, коварстве епископов-«иосифлян» и прочим, должно было хватить узнанного, чтобы начать делать нечто опасное для царицы Софьи. А раз так… Сам Курицын на этом и остановился бы, но были и иные заинтересованные стороны. Не Елена Волошанка, а посланник короля Италии, заодно его дальний родственник, тоже Борджиа.

Коварство и жестокая расчётливость – вот что было нутром этих самых Борджиа. Курицын, будучи сторонником сближения с европейскими странами, а не «византийского пути», понимал, что в Европе тоже много… всякого. Понимал, но всё равно считал это лучшим путём из возможных. Для того, чтобы вновь и вновь убеждаться в том, хватало посмотреть на Софью Палеолог и тех, кто её поддерживал. Да и сам его друг детства, ныне царь русский, менялся год от года, да к тому же не в лучшую сторону. Смотреть за жестокой сварой собственной семьи и с ледяным спокойствием ждать, кто победит, чтобы затем едва ли не собственными руками подписать указы о казни невезучих, оказавшихся более слабыми. Такого он принять не мог, хотя понимал хорошо. А ещё осознавал, что это как раз в обычаях Орды, Казанского ханства, Османской империи, сгинувшей уже Византии. Не тот пример, которому хотелось следовать, совсем не тот!

Лучше уж европейское коварство с жестокостью! Они хотя бы чем-то ограничены, особенно после новых веяний, что подули со стороны Рима и итальянского королевства. Там как раз дали укорот тем же доминиканцам-инквизиторам, запретили им сжигать на кострах «ведьм» и «еретиков». Да, случился раскол, но опыт десятков лет подсказывал дьяку, что Рим это даже теперь не ослабило. А в дальнейшем Авиньон канет в небытие как центр веры, вновь превратится в обычный французский город.

Выбор давно был сделан. Оттого он лишь грустно вздыхал, понимая, что именно принесёт с собой хитрый ход итальянского посла. Через третьи уста намекнуть Софье Палеолог о том, что совсем скоро государь начнёт хватать и заковывать в железа тех боярских детей, на которых царица рассчитывала как на поставщиков воев на всякий случай. А затем и на некоторых поддерживающих её епископов гнев царский обрушится, потому как связь с отравителями из числа доминиканских монахов, да к тому же итальянцев, да после случившегося пяток лет тому назад… Софью можно было считать подловатой, хитрой, жестокой, готовой на всё, но ещё и умной, умеющей оценивать приближающуюся к ней и детям опасность. Вот ей и предоставили возможность оценить, понять и испугаться. Вдобавок же намекнули, что поддерживающие Волошанку Патрикеевы сумели найти вроде давно обрубленные верёвочки, ведущие от Леона Венецианца к близким к ней людям. Да и её старший брат слишком развязал язык, пребывая при европейских дворах.

И едва люди государя показались близ Гусева и Щавьи-Скрябина… Только показались, ещё даже не намереваясь хватать и заковывать в железа! Зато исчезли несколько более мелких людишек. Исчезли словно в никуда, тихо и за одну ночь. Ну а то, что к этому были причастны не люди Товаркова, а убийцы из числа состоящих при итальянском после… Тайно сработали, тайной сие и осталось. Этого хватило Софье, уже опасающейся каждой тени, видящей в любом ночном кошмаре угрозы в настоящем мире.

Бегство! Не простое, хорошо подготовленное заранее, ведь Палеолог понимала, что дело могло кончиться именно так. Потому и уделяла столь весомое внимание Белоозеру и находящейся там тайной казне царства.

Всё было продумано царицей загодя, оставалось лишь отдать необходимые приказы. Кому? Как находящимся близ Белоозера, чтобы те готовились к встрече сильного отряда, целью которого был захват царской казны, так и другим людям. Очень многим, находящимся в столице и нужных для скрытия истинных целей действий Софьи. Иным, располагавшимся в малых и не очень городах по пути в Литву. Именно в Литву, ведь женой великого князя Литовского, Александра Ягеллончика, была её родная дочь Едена. Да, свадьба случилась совсем недавно, но тем оно и лучше было. К тому же чтобы Ягеллончик да выдал кого-нибудьИвану III... Подобное было почти невозможным из-за очень плохих отношений меж Литвой и Русским царством.

Курицын и Патрикеевы были в восторге от узнанных, пусть и довольно смутно, намерений Софьи, желая перехватить как захват казны, так и бегство, но… Вновь ядовитая мудрость рода Борджиа, поддержанная матерью царевича Дмитрия, Еленой Волошанкой. Последняя разумно опасалась того, что даже пойманная на бегстве в Литву Софья может как-либо вывернуться, уподобившись не то змее, не то рыбе-налиму. И ещё большая опаска имелась, что вывернется царевич Василий, с самых юных лет показавший себя умелым притворщиком. Раз дело могло сложиться именно так, то, по мнению Борджиа, стоило просто дать им уйти. И не просто положиться на случай, а ещё и скрыто помочь. Пусть бегут, далеко и удачно, тем самым окончательно разрывая связи между собой и московским престолом. Именно это и было основной целью Елены Волошанки и её сторонников. Пожертвовать меньшим, чтобы получить большее. Старая хитрость, но действующая, ежели сделать всё правильно. Что же до белоозерской казны, то вот тут следовало приложить все усилия, чтобы не дать людям Палеолог её захватить.

Тут же нашлось и как бы оправдание, почему будут упущены сами царица, её дети и приближённые. Думали, что будет сделана петля на Белоозеро, а уже оттуда в Литву. На деле же…

Итальянская задумка удалась. Сумев воспользоваться отвлеченным вниманием своего супруга – для этого Софья пожертвовала немалой частью верных ей людей, понявших в Новгороде подобие бунта, почти мгновенно подавленного, но сыгравшего свою роль в поставленном представлении – царица со всеми своими детьми, приближёнными и не столь малым числом воинов покинула Москву. Покинула как бы с целью помолиться в одном их подмосковных монастырей, что уже не раз случалось в последнее время. Естественно, это тоже было с целью приучить других к такого рода отъездам. А уж на самом деле… Оставленные заслоны, что должны были ждать некоторое время и любой ценой задержать возможных преследователей, а потом спасаться и самим, если повезёт. Подготавливаемые по пути припасы и некоторое число свежих лошадей. Многого, понятное дело, таким способом получить не удавалось, но хоть что то. И надежда на добычу с Белоозера.

Вот только с казной так ничего и не получилось. Палеолог так и не осознала, что ей помогло уйти не собственное хитроумие и предусмотрительность – хотя они тоже присутствовали и заслуживали искренней похвалы – а далеко идущие планы одного европейского короля, затеявшего сложную игру с целью влияния на Русь. То влияние, к от которого она. равно как и её потомство, были теперь большей частью отрезаны. Белоозеро же…Именно там её и ждали, но дождались лишь нацеленных на захват тайной царской казны людей царицы, которых большей частью перебили, а оставшихся взяли живыми. Эти самые взятые сразу запели соловьями, стремясь избежать усекновения голов, усердно топя как саму Софью, так и Василия, её старшего сына и до недавних пор одного из наследников престола. Очевидным было одно – Палеологи проиграли сражение за власть, так и не успев к ней прийти. Царь Иван Васильевич был не из тех, кто прощает подобное…

Глава 3

Глава 3

Италия, Рим, август 1496 года

Чем не в последнюю очередь способны огорчать века минувшие того, кто ухитрился там оказаться? Отсутствием привычных вещей, понятное дело. И это относится буквально ко всему. Ладно ещё то, чего невозможно найти из-за несоответствия уровня технического развития. Проще говоря, мечтать о компьютерах, телевизорах, самолетах и прочем однозначно не стоило. А вот другое вроде как принципиально возможное – это совсем другое дело. Взять, к примеру, нормальный водопровод, устроить который было вполне реально даже в более древние времена, нежели конец XV века. Так ведь нет, наличие банальной воды, подаваемой по трубам, было редчайшим исключением из общего правила.

Развлечения опять же, с которыми тут был если не полный щвах, то нечто близкое. Нет, ну вот действительно, как могли культурно развлечься те же римляне, даже из числа знати? Разного рода торжества случались нечасто, да и предоставляемые ими развлечения являлись невеликими числом и скудными по содержанию. Чопорные танцы, возможность показаться в красивых нарядах для женщин, посплетничать с редко видимыми подругами… Еду и вино в расчёт не берём, это нечто другое.

А что помимо торжеств? Редкие или не очень выезды на охоту для мужчин, иногда проходящие скачки на ипподроме, да порой спасающие от скуки игры в карты и кости, весьма примитивные. Всё это приедалось довольно быстро. Любителям книг и театральных представлений также спустя некоторое время становилось тоскливо. Почти вся художественная литература ограничивалась греческо-римскими сочинениями, а нового в этой сфере ожидать точно не стоило. Авторы то того, много веков назад отошли в мир иной и возвращения их оттуда ожидать никак не следовало.

Вот и получалось, что новые способы борьбы со скукой, самые малозначимые, воспринимались знатью и не только с большим энтузиазмом. А в этой сфере я мог многое предложить, опираясь на опыт веков грядущих. Для такой банальщины как игра в карты имелось множество новинок-рецептов. Иные игры, лишь наиболее известными из которых были бильярд, боулинг, дартс и прочие. Танцы опять же, которые вполне реально было сделать более… радующими как для участников, так и для наблюдающих. Плюс по возможности стимулировать словом и обещанием щедрой платы разного рода дружащих со словом. Для начала они могли бы ориентироваться на старую, ещё античных времён, литературу, создавая по её рецептам нечто своё. И вовсе не обязательно, чтоб это было в стихотворной форме! В дальнейшем же… Сделал по шаблону раз, второй, а потом склонному к творчеству человеку захочется создать и нечто своё, оригинальное. Но упаси боги от сугубо религиозной составляющей! Как одна из составных частей – это понятно, от этого и при желании никуда не деться – но только не пытаться сделать божественные мотивы альфой и омегой.

Получалось ли? С переменным успехом, но первоначальный толчок – он же душевный пинок под зад в направлении прогресса – был сделан и даже начал приносить ощутимые результаты. Если с теми же танцами у людей пока не шибко складывалось – ну да, то разного рода танго было ой как далеко, но групповые чопорные танцы всё же чуток отползали в сторону – то разного рода игры карточные и на свежем воздухе пришлись народу по душе. А раз оценили в Риме, то и по другим городам мода расползалась. Мода в плане одежды тоже постепенно начала меняться. Очень осторожно, больше из разряда частичных заимствований, но и то хлеб. Плюс тот самый творческий народ, соблазнённый платой, трудолюбиво скрипел перьями по бумаге, пытаясь выдать нечто такое, за что заплатят не абы как, а с премиальными. Последние же были обещаны лишь тем, кто действительно сможет впечатлить, причём сумма зависела от уровня этого самого впечатления. Поживём – посмотрим! Хотя имелись некоторые подвижки, особенно у тех, кто взялся ваять подобие воспоминаний о тех или иных войнах, которым было много очевидцев, но и не только. Давно минувшие времена, а заодно и таинственные моменты истории, также нашли отклик. Пусть пока у собственно авторов, творящих нетленку. Истории времён Жанны д’Арк и самой Орлеанской девы, мифы о тамплиерах – наверняка будут лить патоку в уши, но оно и понятно. Всплыла персона Влада III Бассараба по прозванию Колосажатель, чему способствовала напечатанная в немалом числе книга «Сказание о Дракуле воеводе» за авторством одного из ближайших советников Ивана III, царя Руси. Да и османов в книгах попинать, равно как и мавров, недавно изгнанных с ныне испанских земель, любители нашлись. В общем, если не будет форс-мажоров, то в скором времени можно будет и художественное чтиво в образованные слои населения продвигать. Современное, а не античное, что особенно важно.

Сейчас же я отвлекался от не самых лучших воспоминаний при помощи игры в бильярд – тут он, понятное дело, так не назывался, но суть всё едино одинакова – с «отцом», Родриго Борджиа. Ему именно это развлечение пришлось очень по душе. Да и варианты игры были различные, от банальной американки до снукера, карамболя и прочих, пусть и менее известных в моё время вариаций. Довольно безмолвной, хоть порой и дающей о себе знать тенью присутствовала Бьянка. «Отец», хоть и поглядывал на неё порой, но по факту уже давно успел смириться с этой моей «тенью», ставшей из безвестной и безродной наёмницы аж целой герцогиней Форли. Более того, ближайшей советницей и подругой королевской особы. Жизнь, она штука сложная, чего скрывать.

А ещё он сильно, ну очень сильно желал отхлестать мою подругу кнутом по спине или там заднице, невелика разница. Причина? Та самая, вполне себе уважительная, с Лукрецией связанная. Довели всё ж до сведения самого Папы Римского, что его любимая дочурка причастилась к любовным делам, пусть и довольно необычным способом, да ещё и с неожиданной персоной.

Кто раскрыл этот маленький «розовый» секрет? Как ни странно, не собственная неосторожность двух дамочек и не любопытная прислуга. Всё было более серьёзно. Началось же с того, что некто Иоганн Буркхарт, мастер церемоний, а заодно юрист, архивист плюс негласный ватиканский летописец, исчез в никуда. Словно растворился. Поскольку это исчезновение произошло во время последнего этапа Крестового похода, внимание на сей факт пусть и обратили, но не самое пристальное.

А потом я вернулся в Рим… Вернувшись, не мог не ознакомиться со всеми мало-мальски важными событиями, случившимися за время отсутствия, после чего только и оставалось, что громко и бесплодно материться. Проворонить уползание Буркхарта в сторону Авиньона – это ж надо было ухитриться! Усыпил таки бдительность старый змей, притворялся белым и пушистым… Ладно, безобидным и смирившимся точно. Дескать, архивы и работа с ними есть верх его желаний и стремлений. Надо, ой надо было помнить его «дневники», известные и в моём времени! Те самые, в которых «летописец Ватикана» явно и однозначно показывал своё крайне отрицательное отношение к Родриго Борджиа, всей его семье и вообще тем кардиналам, которые не впадали в религиозный фанатизм и аскетизм.

Моя вина, моё упущение. И вот теперь эта гадина уползла в Авиньон со всеми своими воспоминаниями. Не сама по себе – трусости и звериной осторожности Иоганну Букрхарту было не занимать – но при помощи агентов делла Ровере и доминиканцев. Получив же столь ценную в плане пропаганды личность, «авиньонцы» начали«сеансы чёрной магии с её последующим разоблачением». И если в магии они ни бельмеса не смыслили по понятным причинам, то вот с «разоблачениями» в худших традициях неизвестной тут «жёлтой прессы» вполне себе навострились.

Упор, понятное дело, делался на разврат при дворе «Антипапы и итальянского лжекороля». Дескать, постоянные пиры, царство похоти и непотребия, отсутствие скромности и целомудрия даже там, где они быть обязаны и всё в этом роде. Гадание с колдовством, богомерзкая алхимия, выдаваемая за науку, помрачение разума добрых христиан путём ритуалов с жертвоприношениями. Опять вспомнили время уничтожения тамплиеров в период Филиппа Красивого со всеми прилагающимися к тому обвинениями Ордена Храма… Смешно по большей части, но для тёмных народных масс годилась и эта хрень.

Однако при разгребании немалой части навозных куч обнаруживаются и «жемчужные зерна». Авиньонский Папа Юлий II и его родственнички кардинальского сана дебилами не были, а потому отделяли годное лишь на потребу черни от действительно полезного. Интимный же опыт Лукреции относился как раз к полезному. Хотя бы в плане возможности малость подпортить репутацию как ей, так и всем Борджиа. Они, конечно, понимали, что в ответ последует полный игнор, но не воспользоваться не могли. Хоть за пятку, но цапнули, серьёзно испортив настроение Родриго Борджиа и вынудив Лукрецию некоторое время отсиживаться подальше от Рима. Где именно? В Приштине, столице Сербского королевства, где ж ещё! Должна же королева некоторое время проводить в стране, над которой властвует. То-то и оно.

Королева… Вспомнив как о коронации сестрёнки, так и о реакции на оную со стороны королей и прочих европейских властелинов, я невольно улыбнулся. Заодно и расслабился, да так, что очередной удар по шару вышел смазанным. Вроде бы гарантированно долженствующий закатиться в лузу шар слоновой кости остановился буквально в сантиметре от цели. Идеальная подставка сопернику, бей не хочу. «Отец» не мог этого не заметить, улыбнувшись и высказав:

- Специально ты бы этого не сделал, Чезаре. Что отвлекло?

- Лукреция, - усмехнулся я, делая шаг назад от стола, дабы не мешать Родриго Борджиа подготовиться к началу собственной серии – или как пойдёт – ударов. – Её скорое возвращение, если быть точным. Я по ней скучаю, да и ты тоже.

- Тут все скучают, - проворчал понтифик, примериваясь и резким ударом закатывая неудачно сыгранный мной шар в лузу. – Король Италии, Папа Римский и герцогиня Форли. Про мать я и не говорю, она свою любимицу зацелует, задушит в объятиях и уже замучила поваров, чтобы те приготовили всё то, что любит наша королева.

- Обе они заслужили. Мать своим терпением. Сестра… просто тем, что осталась сама собой и даже более того. Ты сам понимаешь, отец.

Понимает. Чуть прикусил губу, нахмурился и ударил по очередному шару, через два рикошета загоняя тот в цель. Однако! Жил бы в XX веке, вполне мог бы стать одной из звёзд бильярда. Хотя тут он ещё лучше устроен, да к тому же полностью аутентичен эпохе.

А чего нахмурился? Так ведь мои слова всколыхнули не самые приятные эмоции. Прежде всего касающиеся Ваноццы ди Катанеи, ныне уже Ваноццы Борджиа. Да-да, очередная булла «О церковной реформе», которая перевернула европейский христианский мир вверх дном, причём сделала это словно играючи, без совсем уж печальных последствий. И да. Авиньонский Раскол не был следствием реформы, совсем даже наоборот. Булла была призвана хоть немного, да опередить оный, не допустить, чтобы Риму стал обороняющейся стороной. Умные люди, особенно из числа носящих короны или стоящих за тронами, это оч-чень хорошо понимали. Потому оценили новую буллу верно, как наступательное оружие. Благо успех Крестового похода тому содействовал на все сто.

По сути главной частью буллы «О церковной реформе» было то самое снятие обетов безбрачия со всего подчиняющегося Риму духовенства. Сами обеты безбрачия и прочего никто не трогал. Хочешь их соблюдать? Никаких вопросов. Никто не мешает. Хочешь завести семью, то есть жену и детей? Тоже имеешь право, и никто не осмелится это осудить, если не желает получить по мозгам от понтифика и его верных последователей.

Этот шаг был тем, которого не ждали, но на который в глубине души надеялись многие священнослужители, уставшие от невозможности узаконить своих любовниц и урождённых от них детей. И если детей ещё признавали довольно быстро, проводя оные просьбы через папскую канцелярию в ускоренном режиме и за довольно скромное вознаграждение, то вот матери этих детей… В лучшем случае их, кривя губы. называли куртизанками разного рода святоши. В худшем – незримое клеймо шлюхи и частенько случающаяся травля с унижениями, которые не все могли вынести. Множество маленьких трагедий, заканчивающихся или печально, или вообще трагически. Теперь этому пришёл конец. То есть не пришёл, а начинал приходить. Мгновенно такого рода ситуации не выправляются, требуются не месяцы даже, а годы. Зарастание старых ран, наносимые новые, но уже менее глубокие и опасные. Потом просто легкие отметины на душах, потом… уже малозначимые пересуды и сплетни, не более того. Но требовалось время.

Время, да. Зато мы могли отслеживать ситуацию и не допускать больше перегибов. В том числе со стороны тех, кто от аннулирования обетов безбрачия терял больше всех. Кто это был? Монастыри и монашеские ордена как цельные структуры. Де-юре они сохранялись, а вот де-факто лишались очень многого. Ну вот на кой теперь нужны были монастыри в большом количестве, когда монахи получили возможность обзаводиться законными сожительницами, а затем – некоторые и вовсе сразу, путем признания уже имеющихся – детьми? Стоп, не совсем так. Сами монастыри могли и должны были использоваться, но в несколько иных аспектах. Требовалось лишь меняться, должным образом приспосабливаясь к трансформирующейся реальности. А именно этого многие из орденских верхушек и не желали, им и так было хорошо.

Вот и началось бегство некоторой части даже вроде как лояльных Риму монашеских орденов в сторону Авиньона. Наивные, они и в самом деле надеялись на то, что их будут останавливать и уговаривать вернуться, рассчитывая тем самым предельно смягчить удар по теряемым выгодам и привилегиям. Обломились, да в самый полный рост с жалобным хрустом обледеневших от ужаса «фаберже»! Триумфаторам Крестового похода многое было дозволено, в том числе и реформы. Часть же улепетнувших монахов – туда и дорога «замученным постами» бездельникам, почётным содомитам и аскетам-фанатикам – и без того была откровенно лишней, избыточной нагрузкой на государство. Динамично развивающейся Италии, наращивающей темпы технического прогресса, требовались архитекторы, механики, химики, пусть считающие себя алхимиками, и прочие люди, умеющие и желающие думать, а не расшибать лоб о каменный пол во время молитв и страдать хренью вроде изнурения плоти.

В общем, процесс шёл полным ходом. И пример прочим подал сам понтифик, наконец-то вступивший в законный брак с матерью своих детей, Ваноццой ди Катанеи. Шок и трепет! По сути новая страница в истории папства, но страница очень интересная и перспективная. Про саму Ваноццу и говорить не приходилось. Бывшая куртизанка, уже давным-давно смирившаяся с положением де-факто спутницы жизни сперва кардинала, а потом и Папы, внезапно оказалась совсем в ином статусе. Супруга понтифика и мать итальянского короля плюс королевы Сербии – это, скажу я вам, любого человека могло выбить из колеи. Вот и бывшая ди Катанеи, а нынче Борджиа около двух месяцев ходила словно пыльным мешком десять раз по голове ударенная. Потом, правда, отошла, вновь став самой собой, но прибавив изрядную толику уверенности в себе и собственном будущем. Статус, он всегда и везде многое значил, а уж в этой эпохе особенно.

Меж тем Родриго Борджиа загнал подряд ещё три шара, тем самым завершив партию в свою пользу. Победно улыбнулся, бросил кий на покрытый тканью стол и вновь вспомнил о скором, очень скором прибытии Лукреции.

- Я рад, что моя дочь возвращается, но может ли она себе это позволить? Сербия ещё неспокойна.

- Там Мигель, - успокаиваю я «отца». – Он уже успел привыкнуть к тамошним особенностям и держит в кулаке всех сильных и влиятельных персон. Хотя… Их приходится не держать, а скорее удерживать от порыва вновь продолжить резню османов, которых большая часть королевства ненавидит до скрежета зубов и дрожи в руках. Эта война состоится по любому. Но нужен перерыв, чтобы разобраться с авиньонской заразой. Но мы об этом говорили и не раз.

- Говорили, - эхом отзывается Родриго Борджиа и, прихватив трость, направляется к выходу из «бильярдной», где помимо собственно пары бильярдных столов ещё и карточные и просто полки с разными книгами и не только присутствуют. – Я хочу прогуляться, сын. Сопроводишь немощного отца?

- Не такой ты и немощный.

Вроде бы мои слова и подбадривают понтифика, но на деле я понимаю, что чрезмерно насыщенный ритм последних лет изрядно утомлял «отца», заставлял работать на пределе сил. Только вот пытаться удерживать его не представлялось возможным. Ведь Родриго Борджиа дорвался не просто до тройной тиары и положения Папы Римского, но до возможности дать всей своей семье настоящую власть, превратить просто аристократический род в правящую династию с ну очень заманчивыми перспективами. Уже сейчас Борджиа носили ТРИ короны: тройную тиару папства, Железную корону Италии и новосозданную корону Сербии. К слову сказать, сестричка, чтоб ей тридцать три раза икнулось, короновалась тем подарком, который достался ей от Хуаны – серебряным обручем, украшенным крупными изумрудами. Ага, по сути копией Железной короны, только из серебра с изумрудами, а не золота с рубинами, как в оригинале.

Шутка юмора? Отнюдь, скорее уж с расчётом на будущее, хотя я возражал относительно того, чтобы столь явно показывать оное умным и догадливым людям. Ведь что на деле означала подобная аналогия? Символ того, что корона Сербии есть нечто младшее, подчинённое относительно короны Италии. Лукреция была в курсе далеко идущих планов по превращению Италии в империю, под властью которой будет сперва несколько объединённых корон, а затем они и вовсе сольются воедино, оставшись лишь формальными символами, никакой значимой самостоятельностью не обладающими. Но это в будущем, причём не самом близком. А вот здесь и сейчас… Но если сестрицу понесло, то остановить эту бестию с моторчиком пониже спины было просто нереально.

Римское лето… Средиземноморский регион вообще близок к идеальному относительно климата. Никаких тебе зимних морозов, но и иссушающая летняя жара тут тоже экзотика. Мягкий, умеренно влажный климат с плавными переходами от одного времени года к другому. Я и раньше, несколько веков тому вперёд, будучи ещё киллером по прозвищу Кардинал, любил отдыхать именно в подобных местах. И вот сбылась своеобразная мечта относительно постоянного местожительства. Правда вот касаемо спокойного пребывания не сложилось, ну да на это и надеяться не стоило. Карма? Нет, просто шило в заднице, не дающее стоять на месте. Плюс желание достигнуть большего, а затем ещё большего и ещё… зато так не скучно, что уже немаловажно.

Лёгкий ветер, солнышко не шибко яркое, прекрасный вид на Римские городские пейзажи. Мда, а ведь как привык большую часть времени проводить в замке Святого Ангела, так тут и живу по большому то счёту. Нет, в собственно Риме бываю постоянно, совершая что конные, что пешие прогулки, да и за городские стены то и дело наведываюсь. Прекрасная половина человечества в лице Бьянки, Хуаны, Лукреции и иных, менее для меня важных, очень любит посиделки на природе, равно как и активное там времяпрепровождение. И вместе с тем…

Домосед я в какой то мере, от этого не откреститься. А постоянные метания то в пределах италийских земель, то и вовсе в края далёкие - вынужденные меры.

- Рим меняется, - без особого удовольствия в голосе произнес Родриго Борджиа, подойдя почти вплотную к ограждению террасы, выводящей к одному из лучших видов на Вечный Город. – Мне уже не единожды говорили, что скоро этот ранее опасный город можно будет исходить вдоль и поперёк посреди ночи. Ночи светлой от сотен фонарей, которые развешаны вдоль всех улиц и за попытку испортить или украсть которые снимают плетьми шкуру со спины. А разбойники… Признаюсь, я не думал, что тебе удастся из обуздать. Теперь они грабят дома, воруют на рынках и из карманов зевак… Убийцы делают своё дело, но осторожно и не для того, чтобы обобрать убитого, осмелившегося проскользнуть по ночным улицам по надобности или будучи пьяным.

- Таких возмутителей спокойствия выдают сами преступники, отец, - отвечаю я, заодно вспоминая, что именно сочетание витающего над криминалитетом страха и неотвратимости наказания за беспредел сделало их столь… сговорчивыми. – Мы позволяем им дышать, хоть и не полной грудью, а взамен они ведут себя очень тихо и не лезут туда, куда запрещено. Отщепенцев же или сами придавливают, или выдают на расправу, когда это действительно требуется. Сам видишь, городу это пошло только на пользу. Другие города из крупных тоже не слишком отстают. Наступают новые времена.

Родриго Борджиа лишь махнул рукой. Дескать, всё меняется, но суть всё едино прежней остаётся. Человеческая суть. Вроде и прав, да не совсем. Как раз суть живущих в Италии и в зависящих от нас землях мы и выправляем мало-помалу. Особенно если вспомнить… Быстрым шагом движущийся гвардеец Папы привлёк внимание. Нечто неприятное? Не-а, другая ситуация. Наловчился уже определять, когда стоит беспокоиться, а когда вообще лишнее. Правда вот расслабляться всё единое не следует.

- Говори.

- Королева Лукреция в городе, Ваше Святейшество, - поклонившись, на валенсийском диалекте вымолвил гвардеец.

- Хорошо. Ступай. И пусть всё будет готово, когда моя дочь переступит порог замка.

Прибыла таки сестрёнка. Даже несколько быстрее ожидаемого. Торжественные встречи и всё такое? Тут моё дурное влияние имеет место быть. И не только моё, откровенно то говоря. Повращавшись в кругу бывших кондотьеров, обычных бойцов кондотт и прочих, да к тому же пытаясь брать как примеры для подражания меня и Бьянку, Лукреция Борджиа нахваталась совсем иных предпочтений. О нет, пышные приёмы, праздники и всеобщее внимание она просто обожала, но вот с излишней помпезностью обставлять банальный въезд в город, пусть даже после долгого отсутствия… Бессмысленность, как по мне, а посему и она привыкла воспринимать это похожим манером.

К слову о том, как удалось узнать о её прибытии. Тут не скачущий во весь опор курьер, а другое, исключительно плоды прогресса в виде оптического телеграфа. Уровень техники более чем позволял использовать подобное, а значит…. Увы, по всей стране подобного ещё не было, но работы велись. Голубиная почта и прочие изыски – это так, за неимением лучшего, как по мне. Риск, время опять же, пусть и не столь длительное, как использование гонцов. Не-ет, исключительно плоды технического прогресса и только они.

- Жаль, что твоя супруга не в Риме, - вздохнул «отец», напоминая о том, что Хуана сейчас была в гостях у родителей, в Испании.

- Приедет. Лукреция ведь не на пару-тройку дней появилась, а на достаточно долгий срок. И кажется, я даже знаю, чего она захочет… Бьянка, сделай лицо менее радостным, понятное дело, тебя она тоже счастлива будет видеть.

- Розгой королев на вразумляют… а жаль, - только и заметил Родриго Борджиа, который слишком сильно соскучился по любимой дочурке, а потому не желал сейчас вновь плеваться ядом по поводу её сложной личной жизни. – Но ей нужен муж… Консорт, конечно. Это упрочит её положение на троне. Сейчас она держится на наших мечах и на ненависти сербов к османам. И ещё эти ортодоксы!

- И об этом мы с ней тоже поговорим, - успокаиваю «отца», а заодно отслеживаю реакции Бьянки.

Хм, всё ровно и гладко, никаких вспышек эмоций и вообще. Вроде как Бьянка и не склонна была устраивать сцены ревности, да и вообще. соблазняла сестричка её, а не наоборот, но мало ли что могло стукнуть в девичью голову, да после не одного месяца отсутствия общения. Предсказывать женское поведение с высокой степенью достоверности вряд ли кто-нибудь из мужчин возьмётся. В плане эмоций, разумеется.

Что до замужества… Поговорить с Лукрецией по любому стоит. Принуждать точно не собираюсь, но и обходить тему стороной также не есть вариант. Плюс её отец точно будет усиленно капать уже коронованной дочурке на мозги, да при полнейшей поддержке матери. «Жизнь - боль!» - как порой говаривали в моё время, пусть и в философском аспекте сего выражения. Вот пусть и пострадает малость сербская королева, едва-едва успевшая ощутить на голове настоящую тяжесть короны, а не ту, про которую говорят, жалуясь на материальный вес последней!

- Этот замок, отец.

- А чем тебя заинтересовал замок Святого Ангела? – хмыкнул Родриго Борджиа. – Ты тут каждый уголок знаешь… как и другие из нашей семьи. Мы находимся тут больше, чем в любом другом из дворцов.

- Именно. А ещё то строительство, которое ты ведёшь чуть ли не с первого месяца становления понтификом. Замок становится не резиденцией очередного викария Христа, а твердыней именно нашей, Борджиа. Так может стоит оставить богу богово, то есть Ватикан. Латеранский дворец и ещё несколько мест?

- Святой Ангел как душа Вечного Города? И душа эта в руках семьи. А ты подумал о возмущении тех, кто может счесть, что мы снова покушаемся на устои?

Улыбаюсь, задумчиво постукивая пальцами по ограждению террасы. Ещё вижу, что Бьянка уже успела понять всю безопасность моего предложения. Киваю, тем самым давая ей возможность высказаться. Она, ясно дело, не упускает эту возможность:

- Не обязательно это делать сразу, Ваше Святейшество. Несколько лет помогут. Нужно лишь снижать долю событий духовных, что связаны с замком Святого Ангела. И проводить здесь больше мирского, государственного. Люди привыкнут, они привыкают ко всему. Особенно сейчас, когда изменения часты и значимы.

- Полное ограничение светской власти для будущих Пап, - призадумался понтифик нынешний. – Да, это разумно. Через год, может полтора, я закончу передачу королевству того, что было землями Папской области. Даже сам Рим. И останется тем, кто придёт после меня…

- Ватикан.

Фанатично верующий тут бы и взбеленился… в отличие от патриарха рода Борджиа, которому на дела духовные, в сравнении с выгодами для семьи, было чуть ли не плевать. Цинизм, он такой, очень часто помогает по жизни. Тут дело в том, что вопрос, стоит ли передавать тройную тиару исключительно Борджиа, пока так и стоял на повестке дня, не будучи окончательно решённым. Вроде бы самый лёгкий и даже напрашивающийся вариант, но вместе с тем имелись тут некие подводные камни.

Закрепив должность викария Христа за родной кровью, мы тем самым рисковали выходом из зоны духовного влияния большей части Европы. Если Папа непременно Борджиа, то у иных властителей появится очень весомый стимул отколоться. Отколовшиеся же будут управлять своими карманными церквями… как это было в известной мне истории в Англии. Генрих VIII поступил схожим образом, пусть по другой причине. Но англиканская церковь по большей части так и осталась в границах Британской империи. А посему…

«Отец» желал скушать всё, удержать за семьёй и папскую тиару и Железную корону. Разубеждать его до поры не стоило, но сам я вот прямо в эти мгновения окончательно решил, что не стоит пытаться усидеть задницей на двух стульях сразу. Пусть новые Папы будут не Борджиа, но зато лишённые земель, крепостей, вассалов, оставив за собой лишь чисто духовные дела. Вот только, будучи со всех сторон окружёнными землями итальянской короны и располагаясь в пределе шаговой доступности от нас, Борджиа, особо ерепениться в принципе не смогут. Мнимая независимость, но на деле почти полная подчинённость. Пожалуй, это будет лучшим из возможных вариантов.

Ну а пока… Вот-вот появится Лукреция, а я успел как следует соскучиться. Сестрёнка заслуживает самой тёплой встречи, ведь это реально от души, а не по необходимости.

***

Бах… Бах. Бах-бах! Четыре выстрела за несколько секунд, причём всё выпущенные из двух двуствольных пистолетов пули попали почти туда, куда и следовали – не в центр мишени, но рядом с ним. И довольная как паук сестрёнка, ничуть не жалующаяся на то, что отдача пока была довольно сильной и уменьшить оную главному спецу всея Италии по такого рода оружию не удавалось.

Оставила пистолеты на предназначенном для оных столике и величаво так уходит, двигаясь к нам. Зачем? Так ведь освободить место следующему участнику не таких и маленьких соревнований, которые вздумалось провести прямо тут, в замке, в одном из внутренних дворов, как раз для тренировок вояк и предназначенном.

Праздничный обед в кругу семьи? Был, причём прошёл хорошо, гладко, без каких-либо конфликтов. Да и откуда им взяться, конфликтам, если учитывать тот факт, что единственная «паршивая овца» семейства Борджиа давно уже находился в Испании и носа оттуда не казал. Это я про лично битого Хуана, ежели что. Лукреция же… была затискана, закормлена, расспрошена о самом разном, а заодно подвергнута уж-жасной пытке со стороны Ваноццы относительно того, что «любимая доченька, пора тебе и о детях подумать». Ну а сперва, понятное дело, о замужестве. Неудивительно, что королева Сербии уже на следующий день возжелала компенсации за изнасилованный своими любимыми родителями мозг. В результате и было организовано такое вот «домашнее» мероприятие в виде состязания по стрельбе, а также умению битвы на мечах и отдельно на кинжалах.

Сама Лукреция, понятное дело, могла участвовать только в первом, то есть в стрельбе. Хотя как с использованием пистолетов, так и арбалетов. Последние то покамест никуда исчезать не собирались. Более того, не исчезнут и в дальнейшем, поскольку я, в отличие от местных, осознавал необходимость именно что бесшумного дальнобойного оружия. До глушителей тут как до Пекина на п**дячем паре!

- Хорошо отстрелялась, Лукреция, - приобнял я радостную девушку, как только она подошла ко мне. - Хотя скоростная стрельба из двуствольных пистолей… Отдача тут не женская.

- А я там, в Приштине. не только за бумагами сидела и споры сербов между собой решала, - задрала носик эта мелочь с повышенным энтузиазмом. – И пострелять время находила и даже больше того. Но отцу и маме знать не надо. Хорошо, Чезаре? – и глазами как хлоп-хлоп. Неотразимый приём в её исполнении, применяемый не только на меня, но и на других, кто был к ней неравнодушен.

- Кинжалы?

- И эсток.

- Не великоват ли? – изумилась Бьянка. Точнее, она первая высказала это самое изумление. – У него ж длина клинка метр. А ещё рукоять. И вес не самый маленький.

- Мне облегчённый сделали и укоротили немного, - подмигнула Лукреция своей подруге, да и мне заодно. – И гарду, как у шпаги, чтоб рука тоже защищённой осталась. Я в сражение верхом на коне не собираюсь. Королеве такое не нужно.

Глас разума остался, никуда не испарившись. Это есть хорошо и хорошо весьма. Любовь к оружию – дело святое, но всё должно быть в меру. Признаться, я рассчитывал на то, что удастся ограничить кое-кого пистолетами и кинжалом, однако… Впрочем, протыкатель брони в экстренном случае – надеюсь, его никогда не приключится – лишним тоже не будет. Эсток, пусть и облегчённо-укороченный, чуть ли не самый веский аргумент против хорошо защищённого противника. Гранёный клинок, а порой даже снабжённый ребром жёсткости, способен пробить даже не самые первоклассные латы, что бы нам ни говорили спецы из моего времени. Главное правильно ударить! Ну а про стыки, защищённые лишь кольчужной сеткой, шею, шлем… тут и вовсе говорить не приходится. Нужен лишь опыт, достигаемый долгими и упорными тренировками. А их Лукреция себе точно обеспечит… с её то откровенной упёртостью и любовью по всему колюще-режуще-стреляющему.

Лукреция, понятное дело, влезла сразу в три из возможных трёх видов: стрельба из арбалета, стрельба из пистолета прицельная и вот такая, из двух двуствольных, за время, пока брошенный платок на землю не приземлится.

- И на что рассчитываешь? – полюбопытствовал я. – Неужто на призовые места?

- Хотелось бы,.. – последовал печальный такой вздох. – Может через ещё пару лет я и смогу потягаться с такими чудовищами, как гвардейцы отца или твои рыцари-тамплиеры. Для них оружие есть жизнь. Умение им владеть то есть. А я…

- Ты начала не так давно, да и других дел более чем достаточно. Важных, государственных, - я не столько утешал коронованную юную особу, сколько напоминал ей про очевидное. - Ты не дева-воительница, как Бьянка, тебе важнее умение править. Для таких, как мы, воинские умения вторичны, хотя и тоже необходимы.

- П-ф! Ты то у нас стрелок лучше многих и многих. Вздумай ты тут участвовать и… Может только из арбалета б первое место не взял, вот!

Приятно, когда в тебя верят. Лукреция вообще частенько была склонна преувеличивать мои способности, хотя и не на этот раз. Я реально мог сделать всех тут присутствующих в пулевой стрельбе. Оно и понятно, учитывая мой настоящий стаж стрельбы, причём такой, от качества которой зависела моя жизнь и жизнь немногочисленных близких людей. Но показывать удаль молодецкую здесь и сейчас не было никакого смысла. Эго почесать? Так у меня с ним и без того полная гармония. Возраст не тот, да и комплекс неполноценности отсутствует как класс, равно с желанием кому-то что-то доказать.

Но сестра всё равно умница и молодец. Уже потому, что в её голову даже не постучалась мыслишка о возможности воздействовать на остальных участников. Более того, своего отца тоже предупредила, дабы не вздумал таким вот образом дитятко порадовать. А то пользы от подобных лжепобед даже не ломаный грош, а величина сильно отрицательная. Шила в мешке не утаишь, а узнав о таком… уважения от приближённых из числа воинов – да и не только, а вообще людей чести - не заслужить. Зато потерять, напротив, как два пальца об отсутствующий тут асфальт. Сколько в подобном поведении было порыва души и сколько расчета – сказать не берусь, но не столь важно. Главное тут исключительно результат. К нему же можно идти самыми разными путями-дорожками.

Бьянка, собиравшаяся было тоже участвовать, пусть и в боях кинжальщиков, вынуждена была пропустить из-за случившихся в последний момент чисто девичьих сложностей. То есть участвовать, конечно, можно, но в хреновом состоянии души и тела эффективность её как бойца заметно падала. Показывать же меньше того, на что в принципе была способна… не её стиль. Понимаю и даже разделяю подобное мнение. Так что поэтому просто стоит, наблюдает, а для снятия хреноватого состояния вином и фруктами себя поддерживает.

Собственно, во дворике и рядом, в том числе у окон, сюда выходящих, собралось немалое число народа из тех, которые либо постоянно пребывали в замке Святого Ангела, либо имели право тут появляться без особого приглашения. Ну и приглашённые, куда без них! Присутствовали на местах различной степени комфортности, смотрели, восхищённо или печально ахали, комментировали происходящее. И Родриго Борджиа со своей давней спутницей жизни и недавней супругой также тут присутствовали. Если сам патриарх Борджиа уже привык к подобным увлечениям любимой дочурки, то вот Ваноцца… У неё представления о том. что подобает женщинам, а что нет, являлись самыми что ни на есть консервативными. Вот и изображала тоску с печалью, но вместе с тем не могла не радоваться за собственного ребёнка. Забавное такое сочетание эмоций.

- Этот может и взять первое место, - взглянув на результат стрельбы очередного участника скоростной стрельбы, заметила Бьянка. Пауль фон Швиммерт, уже послевойны с Францией пришёл, но показал себя… Хорошо показал!

- Напомни.

- Когда с янычарами столкнулись, Чезаре! Он, среди прочих, был в том укреплении, куда эти фанатики прорвались.

- Быть среди прочих – невеликое достижение. Ты бы его просто за это не запомнила.

- Верно. – не стала спорить со мной подруга. – А вот отходить в числе последних, сдерживая натиск орущей толпы, да ещё стреляя без промаха из пистолетов, передаваемых товарищами – это помнить можно.

Меж тем новые стрелки, новые мастера кинжала и длинного клинка. Было на кого посмотреть, представлялась возможность оценить способности чуть ли не лучших бойцов Рима. Но если мечи с кинжалами были явлением стопроцентно привычным, то вот огнестрельное оружие, не так давно получившее широкое распространение, продолжало удивлять жителей Италии из числа тех, кто вообще имел возможность его приобрести. Цена! Пока что она оставалась очень высокой, пусть постепенно и снижалась за счёт увеличения числа производимого оружия.

Новинки, да. Взять, к примеру, те самые двуствольные пистолеты с колесцовыми замками, из которых стреляли участники. Именно колесцовыми по причине большей надёжности, хотя и кремневые на два ствола также имелись. Более, хм, бюджетный вариант. По крайней мере, до тех пор, пока не пройдут ещё несколько усовершенствований, а то колесцовый механизм, при пока ещё присутствующих преимуществах, обладал главным недостатком – увеличенным временем перезарядки.

Исходя из всего этого сам автор колесцового замка, Леонардо да Винчи, понятно чем обязанный Борджиа, корпел, наряду с прочими проектами, над дальнейшим усовершенствованием огнестрельного оружия. Сам я в этом деле был не великим спецом, но общее направление развития знал. Вот и озадачил мастера на все руки некоторыми «путеводными нитями», способными привести как к собственно ускорению стрельбы, так и к многозарядности. Не сейчас и не через пару лет, но хоть какие-то результаты всяко лучше их полного отсутствия.

И вместе с тем…

- Понимаю, что при родителях ты не всё сказать могла, а потом общалась с нашей общей подругой-герцогиней. Письма тоже всего передать не могут. Но теперь… Как тебе это, быть королевой в отрыве от большей части привычных людей и семьи?

- Хочу вот сказать, что всё хорошо, но тебе врать не буду, - самую малость загрустила Лукреция. Малость, потому как грусть была… светлая, что ли. а сожаления лишь о том, что время, когда можно было жить чужим умом и не принимать действительно важные и неоднозначные решения, окончательно вышло. – Мне трудно. Мигель помогает, но он больше по военным делам. Крепости, солдаты, пушки, охрана приграничья от османов. Много чем занят, ему не разорваться.

- Но, как я понимаю, сейчас ситуация стала получше, раз ты не просто тут, а ещё и имеешь возможность остаться на некоторое время.

- Лучше, но только… В Османской империи что-то творится. Они даже убрали часть войск от границы, ослабили гарнизоны крепостей. Это может означать… Сам скажи! У тебя в Стамбуле и в других городах свои люди, притворяющиеся османами. И не надо про то, что сыновья султана хотят сместить папочку или отправить его к вечно девственным гуриям. Очень просто, а ты сам упоминал, что простые ответы чаще всего ошибочные.

Научил на свою голову! И ведь истину глаголет, красотка юная с нутром хитрым. Наши агенты на территории Османской империи успели заметить некоторые шевеления. Причём направленные вовне. Но однозначно не в нашу сторону, тут можно было ручаться. Более того, султан до расслабления кишок опасается ввязаться во второй раунд военного конфликта с нами и это несмотря на то, что Авиньонский Раскол никуда не исчез, а может и вовсе будет набирать обороты. Предположения? Их есть у меня. Увы, но пока таковыми они и остаются, нет стопроцентной гарантии, куда понесёт после понесённых поражений Баязида II. Если на ту же Молдавию или там Венгрию, то ведь снова получит по рогам. Уверен, он это должен понимать, а значит вряд ли сунется в именно европейские страны, не желая получить продолжение Крестового похода. который легко объявит «отец». Тогда, «с болью с сердце», Италия с союзниками вынуждены будут нарушить мирный договор, вступаясь за близких по крови и единых в вере правителей и их подданных.

И что тогда остаётся султану османскому? Только щемить таких же, как он сам, приверженцев ислама, стремясь усилить свою империю за счёт их обгрызания либо полного поглощения. И тут уж варианты различные. Вроде как различные, но с учётом того, что османы почти полностью лишились флота, а его восстановление – дело отнюдь не быстрое, то… Южное направление - Мамлюкский султанат. Ещё западное – это уже Ак-Коюнлу

Ак-Коюнлу, вот ведь экзотика, греби её коленвалом от трактора «Беларусь»! Я раньше и не знал, что подобное образование вообще существовало. А вот поди ж ты! Это государство располагалось на землях восточной Анатолии и западной Персии а его сонову составляли туркоманские племена. Охвостья Тамерлана, они копошились на этих землях давненько, но оформились в полноценное государство, не раздираемое совсем уж жуткими противоречиями, лишь к концу шестидесятых этого века. Основным же соперником Ак-Коюнлу была как раз Османская империя, что как бы намекало. На что? А уж тут видно будет.

- Если османы хотят поднять свою значимость для подданных и внешних врагов-соперников попыткой ударить по мамлюкам или ак-Коюнлу, то… Почему бы и нет. Пусть надрываются изо всех своих сил, заметно уменьшившихся. А мы будем смотреть, наблюдать… выжидать.

- К Ак-Коюнлу морем не добраться, а иметь дело с Мамлюкским султанатом, - тут Лукреция поморщилась. – Мне, как и тебе, это не нравится.

- Зато вторая стадия стрельб нравится куда больше. Иди уже, меткая амазонка, а то твоя очередь почти подошла.

Два раза напоминать не пришлось, ведь сестра и сама была рада. Уже тому, что прошла во второй этап, куда попадала лишь треть от общего числа участников. Не в арбалете, а в двух остальных видах. Всё же, что ни говори, а стрелять она хорошо научилась. И учителя хорошие были, и желание перенимать знания присутствовало в избытке.

- Ну а ты что за тяжкие мысли внутри своей головы прокручиваешь? – поинтересовался я у Бьянки. – Вроде как наоборот, должно быть хорошее настроение.

- Оно хорошее. Но ты ж сам не даешь расслабиться с государственными делами, Чезаре. Упомянул вот про мамлюков, а я про Венецию вспомнила. И пряности. Они же держатся за свою монополию, как за сам Грааль!

- Грааль и есть, - проворчал я, уже понимая, к чему этот разговор. - Посредники между восточными владыками и европейскими странами. Перец, имбирь, шафран, прочие виды. Все они большей частью идут через бывший Египет. Потому Мамлюкский султанат и богат, потому и сохраняет своё влияние, несмотря на все происходящие с ним печали и сложности. Дороги пряности и важны, а Венеция… Неужели их так испугали посланные Испанией и Португалией экспедиции с целью всё же добраться до Индии и близлежащих земель?

- Ещё и открытый Колумбом Новый Свет, но тут они ничего не могут сделать. А к тому же понимают, что оттуда поставки начнутся нескоро, в то время как Индия… Там постоянный поток, уже проверенный и постоянно приносящий прибыли. А если проложить другую дорогу по морю, мимо мусульманских стран, то и Мамлюкский султанат, и Венеция лишатся целой горы золота.

С кем поведёшься, на того и мысли похожи. Вот и Бьянка выросла в настоящего политика, умеющего не просто «складывать два и два», но и в высшую математику способного.

Любопытно! Если и впрямь ослеплённые опаской потерять сверхприбыли от посредничества в торговле пряностями венецианцы решили, посредством мамлюков и уже их торговых партнёров, ставить палки в колёса Испании и Португалии… Положение Борджиа сейчас тем и хорошо, что есть контроль как над властью светской, так и духовной. И как раз духовная власть в лице Папы Александра VI в состоянии, как только наступит момент, высказать «сильное ай-яй-яй!» венецианцам, «ради потакания златому тельцу склонившимися перед магометанами и словами содействовующие пролитию крови христианской». Как обернуть подобное, «отец» хорошо знает, в красноречии ему никто не отказывал.

Это плюс суета внутри Османской империи, которая тоже вскорости должна будет проясниться… Есть возможность устроить очередной взвыв, причём прикладывая минимальные усилия, задействуя больше союзников, в то время как с собственной стороны ограничиваясь советами и поставками информации. Ну и действиями флота в Средиземном море. Благо он в настоящий момент является доминирующим и вообще имеются планы по окончательной нейтрализации мусульманских пиратов и не только их. Но сначала…

- Я это сделала! Сделала! – преисполненный энтузиазма вихрь, в котором с некоторым усилием угадывалась королева Сербская, она же просто Лукреция Борджиа, повисла на шее у герцогини Форли, то бишь Бьянки. - Я третья, третья! Сама не ожидала, но вот. И никто не поддавался, совсем-совсем!

Да, сначала Лукреция. Право слово, не ожидал я от неё подобной прыти. Третье место в прицельной стрельбе из пистолета – это действительно серьёзно. Прежде всего, как очередной символ для семейства Борджиа. Дескать, даже наши женщины способны не просто использовать оружие, но делать это наравне с опытными солдатами, папскими гвардейцами и рыцарями Ордена Храма. Так что буду поздравлять, да от души. Ну, как только этот клещ отцепится от своей обожаемой Бьянки.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге