Брачное агентство Тёмного Лорда:Как сватать мертвецов и случайно жениться
Глава 1. Смерть при исполнении
Первым, что я разглядел, когда бросил попытки вдохнуть, была коса. Она висела надо мной примерно в полутора метрах от пола, и по лезвию полз голубоватый прямоугольник: отражение монитора с открытым файлом «Конверсия_Q3_финал_финал2.xlsx». Я лежал на офисном ламинате под собственным столом, куда сполз вместе с креслом и клавиатурой. Правая щека упиралась в клавиши где-то между «Ж» и «Э», и, судя по сухому пощёлкиванию, в активной ячейке без остановки размножалась буква «э». Часы в правом нижнем углу экрана показывали 23:47. В горле у меня сидела крошка от бутерброда с сыром, одна-единственная, размером с ноготь мизинца, и держалась она там крепче, чем любой клиент «Гармонии+» держится за внесённую предоплату.
Бутерброд я купил в половине девятого в магазине у метро «Новослободская», по жёлтому ценнику: два за сто девятнадцать рублей, годен до завтрашнего утра. Первый съел сразу, пока ждал лифт на первом этаже бизнес-центра, второй положил в верхний ящик рядом со степлером и развернул только в одиннадцать, когда добрался до итогов квартала. Цифры выходили паршивые. Двести четырнадцать первых свиданий, тридцать одно повторное, девять помолвок и четыре свадьбы, причём одна из четырёх случилась бы и без нас: жених с невестой познакомились в очереди к нашему администратору Лене, пока ждали, когда у неё заработает принтер. Конверсия свиданий в браки получалась около одного и девяти десятых процента. Я пересчитывал её в третий раз, надеясь найти ошибку в формуле, и даже проверил, не съехал ли диапазон, потому что в прошлом квартале он однажды съехал и подарил нам красивые шесть процентов, за которые меня потом полчаса хвалили на планёрке.
В 23:41 пискнула почта. Письмо пришло от Светланы Игоревны Дорофеевой, сорок шесть лет, пакет «Серебряный», договор № 0417, тема письма: «Расторжение договора (прошу без звонков)». Светлана Игоревна писала обстоятельно, с абзацами, как пишут люди, которые долго собирались. Она сообщала, что за четыре месяца сходила на семь свиданий, что трое из семи кандидатов называли свою маму «мамуля» раньше, чем приносили меню, а один пришёл в кафе с термосом и объяснил, что так экономнее. Дальше шёл абзац про меня лично, и этот абзац я прочёл, откусывая бутерброд. «Игорь, вы очень аккуратный человек, и я ценю, что вы всегда перезваниваете в течение часа, — писала она. — Но за четыре месяца вы ни разу не спросили, чего я хочу, кроме того, что я вписала в графу 14. Мне кажется, вы сами никогда никого не искали».
Я хмыкнул, потому что это было смешно и неприятно одновременно, и хмыкнул с полным ртом хлеба. Крошка ушла куда-то вбок и вниз, туда, где у человека вход в дыхательное горло, и там осталась. Сначала я просто закашлялся, потом понял, что кашель не получается, потому что для кашля нужен воздух, а воздуха не было. На стене возле кулера у нас висел плакат по охране труда с картинкой приёма Геймлиха, который я сам заламинировал в прошлом году, когда готовил офис к проверке. Я встал, упёрся животом в спинку кресла и дёрнулся два раза, как там было нарисовано. Кресло на колёсиках уехало к окну, я поехал следом и упал, увлекая за собой клавиатуру, провод от которой оказался короче, чем я думал.
Охранник Валерий Петрович сидел на первом этаже за стойкой и смотрел по планшету сериал про следователя, у которого жена работает патологоанатомом. Уборщица Зульфия приходила в семь десять и начинала с переговорной, так что до моего кабинета она добиралась к восьми. На девятом этаже, кроме меня, никого не было: юристы с девятнадцатого иногда засиживались до полуночи, но они с нами не здоровались с тех пор, как мы заняли их парковочное место в 2021 году. Всё это я перебрал в голове за те несколько секунд, пока лёгкие горели, а пальцы скребли по ламинату. Получилось восемь часов тринадцать минут до того, как меня кто-нибудь найдёт, и эта цифра почему-то расстроила меня сильнее, чем сама асфиксия.
Потом пощёлкивание клавиш прекратилось. Буква «э» перестала множиться, часы на экране застряли на 23:47, и кулер, который всегда булькал раз в сорок секунд, не булькнул. Над собой я увидел высокую фигуру в чёрном балахоне, из-под капюшона которой торчал край чего-то белого и костяного. Пахло мокрым мелом и пылью с батареи, которую зимой включают впервые. Под мышкой фигура держала картонную папку на завязках, серую, с грязным уголком, на лицевой стороне которой синей ручкой было выведено: «КРОТОВ И.В. Выезд № 4».
— Кротов Игорь Валентинович, — сказала она голосом человека, которого подняли по звонку в выходной. — Тридцать два года, менеджер по работе с клиентами, брачное агентство «Гармония плюс», девятый этаж, кабинет девятьсот четыре. Подтверждаете?
Я попытался ответить, и из горла вышел звук, который обычно издаёт кофемашина, когда в ней кончилась вода. Смерть, а это была именно она, у меня к тому моменту сомнений почти не осталось, поморщилась. Я понял это по тому, как дёрнулся капюшон.
— Можете не напрягаться, — сказала она и перехватила косу поудобнее. — Мысли я слышу, это входит в базовую комплектацию. Вслух будете говорить, когда я закончу. Если успеете.
Четвёртый выезд, подумал я. Интересно, куда делись первые три.
— А вот сейчас и поговорим, куда они делись, — ответила Смерть и присела на корточки рядом со мной.
Костяные колени хрустнули, и она недовольно покосилась на них. Папку она положила мне на грудь, видимо, потому что больше класть было некуда: стол был занят монитором, кружкой с засохшим чаем и стопкой анкет пакета «Лунный свет», которые я обещал разобрать ещё в понедельник. Завязки она распутывала долго, одной рукой, потому что второй держала косу, и я лежал, не дыша, и смотрел, как белые фаланги возятся с узелком. Узел был затянут двойным бантиком. Такие вяжут люди, которые однажды уже теряли документы и не хотят повторения. В этот момент я впервые почувствовал к ней что-то вроде профессионального уважения.
Внутри лежали три скреплённых акта, каждый на двух листах, с печатью в правом нижнем углу. Печать была круглой, чёрной, с чем-то вроде песочных часов в центре. Смерть вытащила верхний акт, поднесла его к монитору, чтобы было светлее, и начала читать тем тоном, каким читают вслух список недоделок при приёмке квартиры у застройщика. Я этот тон знал хорошо, потому что сам два года назад так принимал однушку в Медведкове и насчитал сорок одно замечание, включая криво поставленный шпингалет.
— Выезд номер один, — сказала она. — Четырнадцатое марта позапрошлого года. Причина: инфаркт миокарда на фоне хронической переработки. Подготовка шла три года. Три года, Кротов. Я вам отбирала сон по пятницам, подкладывала совещания в семь утра, организовала вам начальника, который пишет в мессенджер в половине двенадцатого ночи с пометкой «не срочно». Это была хорошая, качественная работа. Вы помните, что было дальше?
Я помнил. Приступ случился прямо на планёрке, во время моего доклада о воронке входящих заявок. Я как раз дошёл до слайда с конверсией из звонка во встречу, когда левую руку свело так, будто её зажали дверью, а потом погас свет. Очнулся я в реанимации городской больницы, под капельницей, в одноразовой рубашке, завязанной на спине, и первым делом спросил у медсестры, где мой ноутбук. Медсестру звали Ирина, у неё на бейдже был нарисован смайлик. Она сказала, что ноутбука здесь нет и не будет, и тогда я попросил её телефон, чтобы написать начальнику, что приступ сорвал квартальный план, и уточнить, можно ли перенести отчёт на четверг.
— Вы попросили перенести дедлайн, — сказала Смерть и постучала костяным пальцем по акту. — Здесь так и записано, со слов дежурного ангела-наблюдателя. «Пациент очнулся, потребовал ноутбук, заявил, что приступ сорвал квартальный план, попросил перенести дедлайн по отчёту». Я вот одного не понимаю. У кого вы просили перенос? У меня?
Мысленно я ответил, что у Сергея Аркадьевича, коммерческого директора. Он, кстати, перенос одобрил, но попросил к четвергу хотя бы черновик.
— Хотя бы черновик, — повторила Смерть с каким-то тихим ужасом в голосе. — То есть вы с капельницей в вене ещё и черновик делали.
Делал, подумал я. С телефона, одним пальцем, в заметках. Потом Ирина отобрала телефон и положила его в тумбочку, но тумбочка не запиралась.
Смерть молча переложила первый акт под низ стопки. Коса у неё чуть качнулась, и отражение монитора на лезвии переползло с таблицы на ярлык корзины. Лёгкие у меня к этому моменту болели уже спокойно и ровно, без прежней паники, и я отметил про себя, что в остановленном времени удушье, видимо, тоже ставится на паузу. Где-то на краю сознания шевелилась мысль, что такие вещи надо фиксировать: сколько секунд длится пауза, болит ли при ней тело, распространяется ли она на кулер. Я поймал себя на том, что мысленно рисую таблицу из трёх столбцов, и Смерть, судя по вздоху, тоже это увидела.
— Выезд номер два, — продолжила она, развернув следующий лист. — Четырнадцатое октября того же года, улица Вятская, дом тридцать пять, у второго подъезда. Причина: обрушение строительных лесов при ремонте фасада. Леса стояли там с июля, и я лично три недели ослабляла болты на третьем ярусе. Лично, Кротов. Своими руками, по ночам, в дождь. У меня на этом объекте был запланирован ровно один человек, и этот человек вышел в восемь утра из подъезда. В каске.
Каска была оранжевая, строительная, с регулируемым ремешком, и стоила девятьсот сорок рублей в строительном магазине на Дмитровском шоссе. Я купил её после первого выезда, когда составлял чек-лист «Безопасный маршрут дом — работа» из двенадцати пунктов. Пункт четвёртый там звучал так: «При наличии строительных конструкций над пешеходной зоной использовать средства индивидуальной защиты». Соседи смеялись, дворник Азамат однажды сфотографировал меня на телефон, но я был уверен, что в этой смешной каске наконец выгляжу человеком, который контролирует свою жизнь. К каске прилагались полис страхования от несчастного случая на двух страницах и привычка считать шаги от двери подъезда до арки. Этих шагов было тридцать семь.
— На одиннадцатом шаге вы остановились, — сказала Смерть, глядя в акт. — Почему?
Потому что скрипнуло, подумал я. Там всё время что-то скрипело, но в то утро скрип был другой, выше и короче. Я поднял голову, увидел, что одна из стоек на третьем ярусе стоит под углом, которого вчера не было, и отошёл к клумбе. Через полторы секунды на то место, где я только что стоял, упало метров двенадцать металлических труб и две доски с засохшей краской.
— Полторы секунды, — сказала Смерть. — Я замеряла. А потом вы написали жалобу в управляющую компанию.
Три жалобы, поправил я. В управляющую компанию, в жилищную инспекцию и на портал мэрии. С фотографиями, с указанием времени и с приложением копии полиса. Управляющая компания через месяц ответила, что леса принадлежат подрядчику, подрядчик ответил, что леса были сданы в аренду субподрядчику, а субподрядчик закрылся ещё в августе.
— Субподрядчиком была я, — сухо сказала Смерть. — Мне пришло три уведомления. Я до сих пор не знаю, как вы это сделали. У нас нет почтового адреса.
Она сказала это так обиженно, что я чуть не засмеялся, и засмеялся бы, будь у меня в лёгких хоть немного воздуха. Вместо смеха в груди что-то дёрнулось, и перед глазами на секунду поплыли зелёные пятна. Смерть заметила это и терпеливо подождала, пока пятна уйдут, постукивая кончиком косы по ламинату. Стук был глухой, с металлическим призвуком, и мне пришло в голову, что лезвие давно пора бы заточить: по кромке шли мелкие зазубрины, штук пять или шесть, и одна из них была довольно глубокой. Ещё я увидел на древке у самого основания наклейку, белую, с номером «ИНВ-00471» и штрихкодом, наполовину стёртым пальцами.
Третий акт Смерть доставала дольше остальных. Сначала она сделала вид, что его вообще нет, потом нашла его в самом низу, хотя я видел, что он лежал вторым, и некоторое время молча смотрела на первый лист, как будто надеялась, что текст на нём изменится. Капюшон у неё сполз немного набок. Под ним я разглядел гладкую макушку черепа, с тонкой трещинкой у виска, аккуратно заклеенной чем-то прозрачным. Мне почему-то стало её немного жаль, и сразу после этого я разозлился на себя, потому что жалеть исполнителя, который пришёл тебя убивать, противоречит всем моим представлениям о переговорной позиции.
— Выезд номер три, — сказала она наконец, и голос у неё стал заметно тише. — Двадцать второе июня прошлого года. Бизнес-центр «Северный», улица Новослободская. Причина планировалась… неважно, что планировалось. По итогам выезда причина не наступила.
Я ждал продолжения. В тот вечер я действительно задержался на работе до половины двенадцатого, сводил годовой отчёт, а потом вызвал такси эконом-класса за шестьсот двенадцать рублей и уехал домой. Ничего необычного со мной не случилось, если не считать того, что водитель всю дорогу слушал лекцию о гороскопах и дважды спросил, кто я по знаку зодиака. Утром уборщица Зульфия рассказывала на кухне, что ночью на девятнадцатом этаже кто-то сломал дверь в архив юристов и оставил на полу мокрые следы, а охрана так и не нашла на камерах, кто это был.
— Я перепутала этаж, — сказала Смерть, глядя куда-то в сторону кулера. — В наряде было написано «девятый», а у меня в руках оказалась распечатка с «девятнадцатым», потому что у нас сломался принтер и мне отдали черновик. Я поднялась на девятнадцатый. Там в коридоре только что помыли пол. Я поскользнулась, уронила косу, коса проехала по полу и встала поперёк дверного проёма в архив. Я её вытаскивала. Долго. Она у меня двухметровая, а проём восемьдесят сантиметров.
— И сколько… — начал я вслух и закашлялся без звука.
— До четырёх утра, — ответила она, не дожидаясь конца вопроса. — Я прибыла на девятый этаж в три часа пятьдесят восемь минут. Вас к тому времени уже четыре часа не было в здании. В акте это отражено как форс-мажор по вине третьих лиц.
Третьи лица, подумал я, это уборщица, которая помыла пол, и принтер. Смерть, судя по тому, как дёрнулось у неё плечо, эту мысль тоже услышала, но сделала вид, что не услышала. Она подровняла три акта, постучав стопкой о мою грудную клетку, и сложила их обратно в папку. Мне стало смешно по-настоящему, без истерики, спокойно и даже с какой-то теплотой. За одиннадцать лет в «Гармонии+» я видел сотни провальных проектов, и почти все они проваливались одинаково: хорошее планирование, плохой исполнитель на последнем метре, и кто-то в самом конце цепочки перепутал этаж. Выходило, что наверху всё устроено точно так же, как у нас на девятом.
Смерть поднялась, опершись на косу, и снова хрустнула коленями. Теперь она смотрела на стол, на тот край, где лежала развёрнутая упаковка от бутерброда. Упаковка была из прозрачного пластика, с жёлтым стикером «АКЦИЯ 2 по цене 119 ₽» и отпечатком жирного пальца. Под ней я держал квитанцию за квартиру за сентябрь, которую собирался оплатить ещё неделю назад, и на квитанции, прямо на графе «Итого к оплате», расплылось круглое масляное пятно размером с пятирублёвую монету. Сыр в бутерброде был «Российский», нарезанный слишком толстыми ломтями, и одна половинка ломтика свисала с края стола.
— Вы понимаете, что я для вас готовила? — сказала Смерть, и в её голосе впервые появилось что-то похожее на личную обиду. — После третьего выезда мне дали полгода на подготовку. Полгода. Я разработала три варианта. Основной: дорожно-транспортное происшествие на Третьем транспортном кольце, с участием грузовика с мороженым. Резервный: локальная эпидемия, я уже подобрала штамм. На самый крайний случай — падение рояля с шестого этажа у консерватории, в момент, когда вы идёте мимо. Рояль мне согласовали, Кротов. Вы знаете, сколько нужно подписей, чтобы согласовать рояль?
Я не знал, но догадывался, что много.
— Одиннадцать, — сказала она. — И одна из них ставится только по вторникам. А вы сидите в двенадцатом часу ночи, читаете письмо про расторжение договора и давитесь бутербродом. По акции. Два по цене ста девятнадцати. Вы хотя бы понимаете, как это будет выглядеть в отчёте?
Она наклонилась ко мне, и я близко увидел то место под капюшоном, где должно быть лицо. Лица там не было, только темнота и два неярких огонька, похожих на индикатор зарядки у старого ноутбука. От неё пахло мелом и холодной батареей сильнее прежнего, и к этому запаху добавился ещё один, еле заметный, как от новой канцелярской папки, когда её только достали из плёнки. Пальцы у меня на ногах начали неметь, и где-то под рёбрами тихо и устало заныло, будто организм, пока мы тут разговаривали, всё-таки продолжал вести свой собственный отсчёт.
— В графе «Причина» я должна написать «асфиксия пищевым продуктом», — продолжила она, выпрямляясь. — В графе «Обстоятельства» — «самостоятельное попадание крошки в дыхательные пути на рабочем месте». В графе «Оценка качества исполнения» у меня стоит выпадающий список, где нет варианта «оно само». Мне придётся выбрать «удовлетворительно». Мне, Кротов, с моим стажем. Тридцать восемь тысяч лет без единого «удовлетворительно».
Мысленно я спросил, а была ли у неё в этой ситуации вообще какая-то заслуга, если крошка попала в горло без её участия. Смерть медленно повернула ко мне капюшон, и огоньки внутри стали чуть ярче.
— Крошку положила я, — сказала она очень тихо. — В последний момент, вместо рояля. У меня истекал квартальный срок. Я не горжусь этим.
Вот тут я и начал хихикать. Сначала это была просто судорога в диафрагме, короткая и бесшумная, потом из горла вышел тонкий сиплый звук, похожий на то, как скрипит дверь переговорной, если её открыть слишком медленно. Смех драл горло, лёгкие вспыхнули заново, и перед глазами опять поплыли зелёные пятна, теперь уже крупные, с рваными краями. Я смеялся, потому что всю жизнь думал, что меня убьёт что-то большое и понятное: давление, рак, пьяный водитель на Дмитровке. А меня убивал квартальный план. Чужой квартальный план, сорванный три раза подряд, с одиннадцатью подписями под роялем и сломанным принтером.
Ещё я думал о том, что в моём личном деле, если оно у Смерти, наверняка есть графа «Контакт для экстренной связи», и там записана мама, Галина Петровна, город Саратов, которая звонит мне по воскресеньям в десять утра и первым делом спрашивает, не познакомился ли я с кем-нибудь. Я одиннадцать лет знакомил людей между собой. Через мои руки прошло около четырёхсот анкет, восемьдесят семь пар дошли до ЗАГСа, и три из них прислали мне фотографии детей с подписью «Это благодаря вам». Дома у меня стоял кактус, купленный в «Леруа» за сто сорок девять рублей, и в холодильнике лежали два питьевых йогурта со сроком до пятницы. Светлана Игоревна написала, что я сам никогда никого не искал, и я, пока горел изнутри, никак не мог найти в памяти ни одного факта, который бы её опроверг.
Смерть смотрела на мой смех молча, и по тому, как неподвижно висела коса, я понял, что к такому она тоже не готовилась. Она раскрыла папку ещё раз, полистала, нашла последний лист, чистый бланк с гербом из песочных часов, и достала из рукава обычную шариковую ручку с обгрызенным колпачком. Колпачок был синий, в следах зубов, и я мельком подумал, что зубов у неё, вообще-то, для этого хватает. Ручку она расписала о край бланка, два раза, крест-накрест, и приготовилась писать.
— Время смерти ставлю двадцать три сорок семь, — сказала она. — Возражения есть?
Были. Воздуха в лёгких оставалось на одну фразу, может быть, на полторы, и я потратил его весь, до последнего хрипа, потому что если за одиннадцать лет работы с клиентами я чему-то и научился, так это тому, что последнее слово в переговорах нельзя отдавать исполнителю.
— Прошу… — просипел я, и слово вышло наполовину свистом, — предоставить анкету неудовлетворённого клиента.
Ручка в костяных пальцах замерла над бланком. Огоньки под капюшоном мигнули один раз, синхронно.
— Претензию изложу… на бланке, — продолжил я, глотая то, что заменяло мне теперь воздух, и каждое слово царапало горло изнутри. — Копию направить в отдел качества умерщвления. С эскалацией. В высший суд.
Где-то на краю зрения экран монитора пошёл рябью, и цифры таблицы поползли вбок. Смерть открыла рот, то есть сделала то, что заменяло ей это движение: нижняя челюсть под капюшоном опустилась с лёгким щелчком. Потом челюсть закрылась, и она начала быстро листать папку, от конца к началу, потом снова от начала к концу, проводя костяным пальцем по оглавлению на внутренней стороне обложки. Я видел строчки вверх ногами: «Порядок оформления выезда», «Форс-мажорные обстоятельства», «Действия при сопротивлении объекта», «Действия при попытке подкупа». Строчки «Действия при подаче претензии объектом» там не было, и палец Смерти дважды прошёл по тому месту, где она должна была стоять, словно она надеялась, что строчка вырастет от трения.
— У нас нет такого отдела, — сказала она наконец растерянно. — То есть он есть, но туда жалуемся мы. На вас.
Ответить я уже не мог. В груди что-то тихо и окончательно лопнуло, и это было совсем не больно, скорее похоже на то, как отпускает ремень безопасности после долгой поездки. Потом меня потянуло вверх, резко, за какую-то точку между лопатками, и выдернуло из тела, как скрепку из стопки. Я на мгновение увидел кабинет девятьсот четыре сверху: кресло, уехавшее к окну, стопку анкет «Лунный свет», кружку с засохшим чаем, собственную макушку с намечающейся лысиной, о которой я раньше не знал. Щека моя по-прежнему лежала на клавиатуре, и, как только время снова пошло, в ячейке таблицы опять застучала буква «э».
Смерть стояла посреди кабинета с раскрытой папкой в одной руке и ручкой в другой, и коса, забытая, медленно заваливалась на стол. Бланк перед ней был заполнен почти полностью, аккуратным наклонным почерком, от графы «Объект» до графы «Время». Пустой оставалась только одна строка в самом верху, над гербом, где мелким шрифтом было напечатано «Адресат претензии», и ручка висела над ней, не касаясь бумаги. Потом кабинет свернулся в точку, свет монитора погас, и последним, что я услышал из той жизни, было бульканье кулера, пропущенное сорок секунд назад и наконец догнавшее своё расписание.
Глава 2. Воскрешение по чужому графику
Первым делом я попытался откашляться, потому что последнее, что помнило моё горло, была крошка «Российского» сыра, застрявшая где-то под кадыком. Кашель получился сразу, громкий и раскатистый. Он ударил в потолок, и сверху мне на лицо посыпалась сухая крошка со вкусом извёстки. Горло оказалось пустым, воздух входил в лёгкие толчками, и лёгких этих, если верить ощущениям, у меня стало заметно больше, чем было в кабинете девятьсот четыре. Я лежал на спине на чём-то очень холодном и очень ровном. Холод проходил сквозь ткань, сквозь тяжёлую подкладку под ней и за несколько секунд добирался до позвоночника. Я по привычке начал считать вдохи, как учил психотерапевт, к которому я ходил четыре сеанса по три с половиной тысячи рублей, и на седьмом вдохе заметил, что пахнет здесь чем угодно, только не офисом.
Пахло серой, резко и густо, так что щипало в носу, и эту резь я почувствовал раньше всех остальных запахов. Под серой лежал запах палёного жира, горький и въевшийся, такой бывает на кухне, где сковородку забыли на включённой плите, а потом неделю не открывали окна. Глубже всего, почти на границе чутья, держался старый ладан. Похожим пахла церковь в Саратове на улице Чапаева, куда бабушка водила меня в первом классе ставить свечку перед контрольной по математике, и я тогда получил четвёрку. Где-то наверху капала вода. Я сосчитал интервал, вышло между каплями ровно четыре секунды, иногда пять, и каждая шлёпалась о камень с таким звонким щелчком, что под сводами расходилось эхо.
Открывать глаза я не спешил. На лоб что-то давило, тяжёлое и неудобное, и давило криво, сильнее с левой стороны. Корона сидела на голове, как плохо подогнанный наушник, который вроде бы держится, но через полчаса начинает натирать за ухом. Я осторожно повернул голову вправо, и по камню пола что-то протяжно проскрежетало, так что свело зубы. Звук шёл от меня самого, от моей головы, от каких-то выростов над висками, которые при повороте упирались в пол и ехали по нему с противным визгом. Я замер, подождал, пока эхо уляжется, и открыл глаза, потому что на ощупь разбираться дальше было уже неприлично.
Потолок терялся в темноте метрах в пятнадцати надо мной, может, и выше. На сводах висели цепи, толстые и ржавые, каждое звено размером с мою прежнюю ладонь, и на двух из них раскачивалось что-то тёмное, разглядеть которое я не захотел. Ниже цепей по стенам тянулись факелы. Горели они зелёным, ядовито и ровно, с тихим потрескиванием, и тени от них ползли по стенам медленно, с запаздыванием, будто отставали от огня на полсекунды. Я насчитал одиннадцать факелов по той стене, которую мог видеть, и машинально прибавил столько же на противоположную, итого двадцать два. В «Гармонии+» на аренду зала для выездного знакомства с таким освещением ушло бы тысяч сорок, и администратор Лена обязательно спросила бы, согласован ли дресс-код.
Потом я сел, и это заняло больше времени, чем должно было. Тело поднималось частями и с задержкой, центр тяжести сидел где-то гораздо выше, чем я привык, и на полпути меня качнуло назад, так что пришлось упереться рукой в пол. Колени оказались непривычно далеко, ботинки ещё дальше. Ботинки были железные, с набитыми на мыски шипами, а ноги в них уходили вперёд на расстояние, которое я прикинул сантиметров в сто двадцать от бедра до пятки. При своих прежних метре семидесяти шести я носил сорок второй размер, а здесь размер был такой, что продавщица в «Спортмастере» на Бутырской позвала бы старшего. Во мне было почти два метра роста. Выяснилось это в ту секунду, когда я попробовал подтянуть ногу и задел пяткой что-то, стоявшее далеко впереди.
Этим оказалась свеча. Их было много, толстых, из чёрного воска, с оплывшими боками, и стояли они по краю круга, в котором я сидел. Круг был выбит прямо в базальте, широкий, метров шесть в поперечнике, линии в нём шли глубокие, в палец, и были залиты чем-то тёмным и густым, уже подсохшим по краям. Между линиями тянулись знаки, похожие на буквы, только читать их у меня не получалось: глаз цеплялся, начинал складывать слово и соскальзывал. Прямо передо мной, в центре, лежала каменная плита с круглой печатью посередине. Печать была расколота надвое, по трещине шёл свежий белый скол, и из скола поднимался тонкий дымок, пахнущий подгоревшей проводкой.
За кругом стояли демоны. Я понял, что это демоны, по совокупности признаков, как потом начну определять многое в этом месте: рога, латы, рост, запах, а главное, выражение лиц, которое у людей бывает разве что у охраны в торговом центре, когда кто-то вынес вешалку без чека. Стояли они плотно, в два ряда, с алебардами, и рога у них были разные: у кого-то короткие и толстые, у кого-то длинные, закрученные назад, у одного в переднем ряду левый рог был спилен наполовину и перетянут медной проволокой. Латы блестели в зелёном свете, кое-где на них виднелись вмятины, а на нагруднике у ближнего я разглядел нацарапанную ножом корявую рожицу. Я начал считать их по привычке, как считал гостей на выездных мероприятиях, и на тридцать восьмом сбился, потому что один из задних сдвинулся вбок и спрятался за соседа. Все они смотрели на меня. Никто не шевелился, только у кого-то в латах тихо звякнула пряжка.
Из строя вылетело что-то маленькое и красное. Оно пронырнуло под алебардой, перескочило линию круга, не наступив на неё, и затормозило в метре от моей ноги, проехав по камню голыми пятками. Ростом существо было мне примерно до колена, если бы я стоял. Кожа у него была ярко-красная, блестящая, уши торчали в стороны и мелко дрожали, на голове росли два крошечных рожка, изогнутых в разные стороны. В руках оно держало блокнот, толстый, растрёпанный, с листами, торчащими из переплёта. Переплёт был светлый, неровный, с порами, и в правом нижнем углу обложки я разглядел родинку. Обычную родинку, коричневую, с волоском, какая бывает у людей на плече, и в эту секунду мне впервые за всё утро стало по-настоящему нехорошо.
— Восстал! — заорало существо так, что у меня заложило уши. — Восстал, восстал, Владыка Морвант Неумирающий восстал спустя сто лет печати! Сто лет, Владыка! Сто лет и ещё, если считать по-старому, девять дней, но по-старому никто уже не считает, я один считаю, я записывал!
Оно потрясло блокнотом, и из него вылетело несколько листков, которые оно тут же кинулось ловить.
— Время не терпит! — продолжило оно, запихивая листки обратно и прижимая их коленом. — Время вообще ничего не терпит, Владыка, оно и раньше плохо терпело, а теперь совсем перестало!
Звали его, как выяснилось через полминуты, Крикс. Он сообщил это сам, в середине какого-то другого предложения, скороговоркой, между словами «пророчество» и «сапоги», и сразу понёсся дальше, так что переспросить я не успел. Он побежал. Сначала вокруг меня, по самому краю круга, осторожно перешагивая свечи, потом дальше, к возвышению в глубине зала, где стоял трон. Трон я толком разглядел только сейчас: чёрный, высокий, с шипастой спинкой, с подлокотниками, заканчивающимися чьими-то оскаленными головами, и с подушкой на сиденье, выцветшей, продавленной посередине. Крикс обежал трон один раз, потом второй, размахивая длинным свитком, который неизвестно откуда появился у него во второй руке, пока блокнот зажимала подмышка. Свиток разматывался за ним по полу, цеплялся за ступени, и к третьему кругу Крикс уже тащил за собой метра четыре пергамента.
— Список проклятий, Владыка, полный, обновлённый, я обновлял, пока вы лежали! — кричал он на бегу, и голос то приближался, то удалялся. — Проклятие гнойной бороды, проклятие вечной икоты, проклятие семи засух, проклятие на урожай репы, это вам в прошлый раз очень нравилось, вы на Вельском тракте три деревни наказали, и ещё одно новое, про зубы, я сам придумал, только не знаю, работает ли!
На четвёртом круге он споткнулся о собственный свиток, упал, проехал на животе до нижней ступени и вскочил, даже не отряхнувшись. Демоны в строю не шелохнулись. Видимо, к такому они привыкли давно, может быть, лет за сто до печати, и относились к Криксу, как в любом офисе относятся к сотруднику, который приходит на планёрку с тремя распечатками и все три не того отчёта. Я сидел на холодном полу и смотрел, как он наматывает свиток обратно на руку, неровно, петлями, и продолжает говорить, почти не переводя дыхание. Мысль у меня в голове была одна, простая и спокойная: где я, кто все эти люди и когда можно будет сесть за нормальный стол.
— Свет забрал всё, пока вы спали, Владыка! — Крикс снова оказался рядом со мной и начал загибать пальцы, которых у него было по четыре на руке. — Чёрный Клык взяли, Воронью башню взяли, мост через Слезу взяли, Сухой брод, Копчёную заставу, ещё мельницу на Мокрой взяли, она вообще-то не крепость, но они её укрепили, я считаю, тоже надо в список!
— Подожди… — начал я, но он уже набрал воздуха.
— Армия построена, Владыка, вся, кто остался, вон стоят! — Он махнул рукой на демонов, и ближние машинально выпрямились, звякнув латами. — Знамёна подняты, я лично поднимал, одно порвалось, но его зашили! Пророчество созрело, в нём так и сказано, «когда треснет печать, восстанет Неумирающий, и дрогнут белые башни», и печать треснула, треснула ровно вчера, в полночь, я видел, я сидел рядом с ведром на случай пожара!
Он показал на плиту с расколотой печатью. Дымок из трещины как раз в этот момент пыхнул сильнее, и Крикс рефлекторно отскочил на полшага. Потом он снова подбежал ко мне, почти вплотную, вытянул шею и уставился снизу вверх круглыми жёлтыми глазами, в которых было столько надежды, что мне стало неловко.
— Приказывайте, Владыка, — выдохнул он уже тише, хрипло, как будто последние силы ушли на бег вокруг трона. — Все ждут. Сто лет ждали.
Я опустил глаза на свои руки, потому что больше никуда смотреть не хотелось. Руки лежали у меня на коленях, огромные, с длинными пальцами, на каждом пальце по четыре сустава вместо трёх, и заканчивались эти пальцы когтями, чёрными, загнутыми, сантиметров по пять каждый. На безымянном левом коготь был обломан и зарос неровно, с бугорком. Кожа была чёрная, матовая, и когда я провёл по тыльной стороне ладони другой рукой, она отозвалась сухим шершавым шорохом, как если бы я гладил ладонью наждачную бумагу нулевой зернистости. Под кожей проступали жилы, толстые и тёмные, и одна из них на запястье медленно пульсировала, раз в две секунды. Я отметил, что пульс у меня теперь тридцать ударов в минуту, и сразу усомнился, что его вообще можно называть пульсом. Ногтей, которые я грыз последние три года, пока сводил квартальные отчёты, больше не было.
Я поднёс руку к лицу и осторожно потрогал щёку. Под когтем обнаружилась та же шершавая кожа, скулы выше и острее, чем у меня были, подбородок длиннее, а под нижней губой торчало что-то твёрдое и загнутое, похоже, клык. Я провёл языком по зубам и насчитал их больше тридцати двух, причём сзади, в глубине, ряд, по ощущениям, продолжался. Выше, над висками, пальцы нашли основания рогов, толстых, ребристых, уходивших назад и вниз, и на одном из них висела корона, зацепившись зубцом. Она-то и давила на лоб криво. Я аккуратно приподнял её и сдвинул на сантиметр вправо, и боль в левом виске отступила, так что я чуть не застонал от облегчения.
— Секунду, — сказал я вслух, и тут же пожалел.
Голос получился низкий, рокочущий, с каким-то внутренним перекатом, и звучал так, будто кто-то высыпал гравий в работающую бетономешалку. Звук ушёл под своды, отразился от цепей, и одна из них тихо звякнула в ответ. Демоны в первом ряду вздрогнули все разом, у кого-то стукнула о пол алебарда. Я этот голос не узнавал. У меня был обычный голос, баритон, чуть глуховатый, клиентки говорили, что он «внушает доверие», и Сергей Аркадьевич однажды попросил меня записать приветствие для автоответчика. Этим голосом автоответчик записывать было нельзя, после первой же фразы клиентки начали бы бросать трубку и переходить к конкурентам.
Я сидел в центре круга с сантиметром пространства между собственной головой и чужой короной и перебирал в уме, что имею на руках. Тело с непонятными ресурсами и неизвестной инструкцией. Помещение без схемы эвакуации. Около сорока подчинённых с холодным оружием, о чьих должностях, зарплатах и мотивации я не знал ничего. Одного красного сотрудника с блокнотом из кожи с родинкой, который, похоже, отвечал за коммуникации и, судя по количеству выпавших листков, отвечал за них в одиночку. И пророчество, которое кто-то когда-то написал, кто-то когда-то утвердил и которое теперь, по словам Крикса, «созрело». Созрело, видимо, как дедлайн, про который все забыли, пока он не наступил.
Мне было знакомо это ощущение, и от этой знакомости стало немного легче. Три года назад Сергей Аркадьевич вызвал меня в пятницу в шесть вечера и сказал, что в субботу у его племянницы свадьба на сто двадцать человек, организатор сбежал с авансом, и что я, как человек ответственный, «просто подхвачу». Технического задания не было, сметы не было, списка гостей тоже, был только адрес ресторана в Химках и номер телефона невесты, которая плакала в трубку и говорила, что хочет «как в кино, но недорого». Я тогда подхватил. Свадьба прошла, никто не отравился, тамада даже приехал, хотя и в неправильный зал, а я потом две недели спал по четыре часа, разбирая счета. Сейчас меня бросили в проект того же типа: чужой, горящий, с кучей исполнителей и без единого документа, где было бы написано, чего от меня хотят.
Смерть, подумал я, так и не нашла адресата для моей претензии. Любопытно, кто нашёл адресата для меня. Мысль эта мелькнула и ушла, потому что Крикс переступил с ноги на ногу, и в тишине это прозвучало громче, чем мне хотелось бы. Он ждал. Все ждали, и я чувствовал это ожидание спиной, затылком, основаниями рогов, всем своим новым огромным телом, которое, как выяснилось, ещё и умело ощущать чужое внимание кожей. Кожа от него неприятно покалывала, особенно между лопатками.
Я поднял руку. Поднял медленно, ладонью вперёд, тем самым жестом, каким на планёрках просил слова, когда Сергей Аркадьевич начинал рассуждать о «дожиме» клиентов. Рука поднялась выше, чем я рассчитывал, почти на уровень лица стоящего человека, и когти блеснули зелёным от факелов. Крикс, который открыл рот для очередного сообщения, замолчал на полуслове. Звук оборвался у него где-то между «Влады» и «ка», и рот остался открытым. В зале стало так тихо, что я опять услышал капель наверху, четыре секунды, щелчок, четыре секунды, щелчок, и услышал, как в чьих-то латах в заднем ряду поскрипывает ремень.
— Так, — сказал я, стараясь говорить потише, чтобы бетономешалка в горле не разошлась. — Давайте по порядку. Кто отвечает за эту встречу?
Крикс закрыл рот, потом снова открыл. Уши у него перестали дрожать и медленно опустились, как опускаются у собаки, которую позвали по имени, а она не поняла, хорошо это или плохо.
— Отвечает… — повторил он. — Отвечает, Владыка? В каком смысле отвечает? Я кричал, значит, я? Или нет, кричал я, а собирал Гвыр, но Гвыра нет, Гвыр на кухне, у него котёл. Или печать отвечает, она же треснула. Она первая начала!
— Хорошо, — сказал я, решив пока не выяснять, кто такой Гвыр и что у него в котле. — Какая у встречи повестка?
— Повестка, — эхом отозвался Крикс, и глаза у него забегали.
Он раскрыл свой блокнот, торопливо полистал, облизнул палец и полистал ещё. Страницы были исписаны мелко и криво, с помарками, на одной я краем глаза увидел рисунок, похожий на меня, только с рогами поменьше и с надписью сбоку «ВЛАДЫКА (примерно)». На другой был список, аккуратно пронумерованный до девятнадцати, дальше цифры сбивались, и после девятнадцатого сразу шёл сорок второй. Крикс водил пальцем по строчкам, шевелил губами, и я видел, как у него на лбу, между рожками, выступают мелкие капли пота. Пот был тоже красноватый.
— Война? — неуверенно предложил он наконец, подняв глаза от блокнота. — Повестка война, Владыка. Сначала война, потом месть, потом, я думаю, опять война. Можно ещё пир, но на пир надо заранее, у Гвыра котёл один.
— И последний вопрос, — сказал я, потому что если уж начал, то надо было заканчивать. — Почему на воскрешение руководителя никому не разослали приглашение с календарём?
Вопрос я задал почти машинально. Он вылетел сам, из того отдела мозга, который одиннадцать лет рассылал клиентам приглашения на первые свидания с точным временем, адресом, ссылкой на карту и напоминанием за два часа. У нас в «Гармонии+» было правило: встреча без приглашения в календаре считается несостоявшейся, и за его нарушение Лена снимала с менеджеров по пятьсот рублей в фонд на новогодний корпоратив. Я сам это правило и придумал в 2019 году, после того как клиентка час ждала жениха у памятника Пушкину, а он ждал её у памятника Маяковскому. Пока фраза звучала, я уже понимал, что спрашиваю не у тех.
Крикс застыл. Потом медленно повернул голову к строю, и демоны в первом ряду переглянулись. Переглядывались они осторожно, одними глазами, не поворачивая рогатых голов, и от этого выглядело особенно глупо: сорок пар глаз ездили вправо-влево, встречались и тут же разбегались. Тот, у которого рог был перетянут медной проволокой, еле заметно пожал плечом, и наплечник на нём тихо брякнул. Его сосед, широкий, с бурой кожей и шрамом через всю переносицу, скосил глаза вниз, на свои латы, словно надеялся найти приглашение где-нибудь под нагрудником. Сзади кто-то шумно сглотнул.
— Приглашение, — прошептал Крикс и повторил, пробуя слово на вкус: — Приглашение с… календарём.
Он снова полез в блокнот, пролистал его до самого конца, до форзаца, где тоже было что-то написано поперёк, и закрыл. Вид у него был такой, будто он только что обнаружил, что сто лет подряд забывал сделать самое главное.
— Календарь у нас лунный, Владыка, — сказал он виновато. — Он в третьей подземной висел, на стене. Его мыши погрызли. То есть не мыши, там другие, но они погрызли. Я не знал, что надо рассылать. Мы же и так все пришли.
— Как вы узнали, что надо прийти?
— По зову! — Крикс оживился, будто наконец понял вопрос. — Печать треснула, всех позвало. Кто услышал, тот и пришёл. Кто не услышал… — Он замялся и быстро глянул на строй. — Тех потом найдём.
Я представил себе эту систему оповещения во всей красоте. Отправитель неизвестен, канал связи неизвестен, подтверждения о прочтении нет, список рассылки отсутствует, а часть адресатов пропустила сообщение и теперь числится в розыске. Сорок человек из скольких-то там, может быть, из тысячи. Я где-то читал, что на корпоративы в среднем доходит около шестидесяти процентов приглашённых, а здесь, на воскрешение собственного Владыки, похоже, явилось меньше, чем приходит на сборы жильцов по поводу замены лифта. В нашем доме в Медведкове на такое собрание из двухсот квартир пришло одиннадцать человек, и четверо из них перепутали его с собранием по парковке.
В строю тем временем что-то происходило. Я услышал шёпот, сначала один, потом второй, и шёпот этот полз по рядам от задних к передним, будто его передавали из рук в руки. Демон со шрамом через переносицу чуть наклонил голову к соседу, и я, к собственному удивлению, расслышал каждое слово: слух у этого тела оказался гораздо острее моего прежнего, и собственную фамилию на другом конце зала я теперь, похоже, различил бы в любом шуме.
— Проверяет, — прошептал демон со шрамом. — Сто лет прошло. Смотрит, кто остался верен.
— Кто разослал, тот и верен, — ответил ему сосед с проволокой на роге, тоже шёпотом и с тоской в голосе. — А никто не разослал.
— Значит, все неверны, — подытожил кто-то сзади и тут же замолчал, сообразив, что сказал это слишком громко.
Строй сдвинулся. Никто не сделал ни шагу, но латы на сорока демонах звякнули одновременно, потому что все сорок разом выпрямились, втянули животы и расправили плечи. Трое в заднем ряду, насколько я мог видеть, начали торопливо протирать рукавами латы на груди. Один крупный, с чёрными рогами, загнутыми вперёд, сделал полшага из строя и громко, хрипло объявил, что приглашение ему не нужно, потому что он пришёл по зову крови и придёт снова хоть через сто лет, хоть через двести. Сказал он это с вызовом, глядя куда-то поверх моей головы, и я понял, что половина зала только что решила, будто я их проверяю, а вторая половина пока не решила ничего и ждала, куда качнётся первая.
Я не знал, что с этим делать. На курсах по управлению персоналом, которые «Гармония+» оплатила мне в 2020 году за сорок пять тысяч, про такое не рассказывали, там был модуль «Конфликт в коллективе» и модуль «Мотивация без повышения зарплаты», но модуля «Коллектив решил, что вы ищете предателей» не было. Если сейчас сказать, что это не проверка, они подумают, что проверка продолжается и я просто хитрее, чем кажусь. Если сказать, что проверка, то кто-то обязательно начнёт доказывать верность, и я очень боялся представить, как у демонов с алебардами выглядит доказательство верности. Демон с чёрными рогами всё ещё стоял на полшага впереди строя. Остальные косились на него с плохо скрытой завистью.
Я вздохнул, долго и тяжело, и от вздоха у ближних свечей качнулись огоньки. Потом поднял руку к переносице, чтобы потереть её, как делал всегда, когда таблица не сходилась, и сделал это слишком привычно. Коготь указательного пальца прочертил по коже над носом глубокую царапину. Больно почти не было, только щекотно, но пальцы после этого оказались мокрыми, и на подушечке указательного блеснуло что-то тёмное и густое, отдающее тем же запахом подгоревшей проводки, что и трещина в печати. Крикс ахнул и прижал блокнот к груди. Я вытер палец о колено, о какую-то тёмную ткань, и дал себе слово в ближайшее время не трогать лицо, пока не разберусь, как устроены эти руки.
Потом я оглядел зал ещё раз, уже медленнее. Сорок демонов, выпрямленных и испуганных. Трон с продавленной подушкой. Свиток проклятий, брошенный Криксом на нижней ступени, с загнутым краем и отпечатком пятки посередине. Расколотая печать с дымком. Цепи под потолком, двадцать два зелёных факела, капель через четыре секунды, и ни одного стола, ни одной папки, ни одного листа, на котором было бы написано, сколько здесь людей, за что им платят и кто из них кому подчиняется. Если меня сюда поставили, чтобы начать войну, то начинать её, судя по всему, предлагалось вот с этого пола, с этих сорока и с Крикса, который прямо сейчас мелко дрожал ушами у моего колена.
— Крикс, — сказал я.
Он подпрыгнул на месте и вытянулся так, что рожки оказались строго вертикально.
— Да, Владыка! Приказывайте, Владыка! Проклятие? Войско? На Воронью башню? Я могу сбегать за знаменем, оно зашитое, но держится!
— Принеси мне список присутствующих, — сказал я, и голос мой прокатился по залу, опять ударился о цепи, и цепи опять отозвались. — С именами. Кто здесь, кто кем служит и сколько вас всего.
Крикс раскрыл блокнот и начал торопливо писать, царапая по странице каким-то пером, вынутым из-за уха. Писал он быстро, вкривь, высунув кончик языка, и я заметил, что буквы у него съезжают вниз к правому краю страницы.
— Список… присутствующих, — бормотал он. — Кто кем. Сколько всего. Записал, Владыка. Дальше?
— Дальше все имеющиеся ведомости, — продолжил я. — Всё, что у вас есть. Казна, оружие, припасы, пленные, если есть пленные, земли, если остались земли. Долги. Особенно долги. Всё, что где-то записано.
Перо в руке Крикса остановилось. Он поднял на меня глаза, очень медленно, и в этих глазах я увидел то, что видел много раз у новых стажёров, когда просил их выгрузить базу за прошлый год: чистый, ничем не замутнённый ужас перед словом, которого человек никогда не слышал, но уже понимает, что отвечать за него будет лично.
— Ведомости, — повторил он шёпотом. — Ведомости чего, Владыка?
— Всего, — сказал я. — Я же сказал. Всего, что у вас есть.
— Всего, — прошептал Крикс и записал, и я видел, как он пишет это слово, огромными буквами, через всю страницу, дважды его подчёркивает и ставит рядом три восклицательных знака. — Всего. Записал. Это всё, Владыка?
Я прислушался к себе. Горло, где сорок минут назад, или сто лет назад, или вообще неизвестно когда, стояла крошка сыра, было сухим до боли. Сухость начиналась у корня языка и уходила вниз, за грудину, и каждый вдох серного воздуха драл её изнутри, так что хотелось сглотнуть и не получалось. Губы, которые я ощупал языком, оказались жёсткими и потрескавшимися. Я подумал, что это тело сто лет пролежало под печатью, и за сто лет, наверное, никто не догадался принести ему попить. Потом подумал, что в моей прежней жизни за стаканом воды я вставал сам, к кулеру, и ни разу никого об этом не просил, даже Лену, даже когда болел.
— И стакан воды, — сказал я.
Вот тут строй впервые за всё время сломался по-настоящему. Демон с чёрными рогами, всё ещё стоявший на полшага впереди, так и замер с открытым ртом, и я увидел, как у него дёрнулся кадык. Двое в заднем ряду опять зашептались, и я уловил обрывок, «вода… значит, кровь не будет…», и следом другой голос, растерянный, «а в чём подавать, в черепе или в кубке, в кубке же нельзя, кубок трофейный». Демон со шрамом через переносицу медленно повернулся к соседу с проволокой на роге и что-то сказал ему одними губами. Сосед покачал головой. Одна из алебард в заднем ряду поехала по полу, её кто-то поймал, и звон от этого покатился по залу.
Крикс стоял у моего колена, прижимая к груди блокнот из кожи с родинкой, и губы у него шевелились беззвучно: «Список, ведомости, всего, вода». Потом он поднял глаза, посмотрел на меня долгим взглядом, в котором надежда уже мешалась с паникой в пропорции примерно один к трём, развернулся и побежал, спотыкаясь о свечи и не оглядываясь, к низкой арке в дальнем углу зала. Одна свеча опрокинулась, воск плеснул на линию круга и зашипел. Я смотрел ему вслед, пока его красная спина не пропала в темноте арки, а потом ещё немного на саму арку.
Сорок демонов стояли передо мной с алебардами, выпрямленные, начищенные рукавами, и ждали продолжения. Пророчество, если верить Криксу, созрело и требовало, чтобы дрогнули белые башни. Где-то там, за стенами этого зала, лежали Чёрный Клык, Воронья башня, мост через Слезу и мельница на Мокрой, которую укрепили и которую теперь, похоже, тоже придётся учитывать. Я сидел в центре расколотого круга на холодном базальте, с царапиной на переносице, с короной, сползающей на левый висок, и ждал, пока мне принесут воду. Капель наверху отсчитала ещё четыре секунды, и я поймал себя на том, что прикидываю, в каком виде здесь вообще хранят записи и найдётся ли хоть одна ведомость, где сумма в конце совпадёт с суммой строк. Сзади, из-под арки, куда убежал Крикс, донёсся грохот, будто что-то тяжёлое рухнуло с полки, потом сдавленный писк и чей-то скрипучий, очень сердитый голос, требующий немедленно вернуть на место инвентарный номер.
Глава 3. Аудит апокалипсиса
Грохот под аркой повторился ещё дважды, потом раздался звон, какой бывает, когда по каменным ступеням катится что-то металлическое и круглое, и из темноты вылетел Крикс. Он тащил за руку скелета, и тот упирался. Скелет был высокий, выше любого демона в строю, сутулый, в длинном зелёном сюртуке с обтрёпанными манжетами, и при каждом шаге у него скрипело в коленях так, что я сначала принял этот звук за несмазанную дверь. Под мышкой скелет прижимал к рёбрам толстую книгу в деревянном переплёте, а свободной рукой держался за левую ключицу. Крикс на бегу выкрикивал что-то про ведомости, про воду и про то, что Владыка ждёт уже целую вечность, хотя, по моим подсчётам, с его ухода прошло минуты четыре. У самого круга он резко затормозил, скелет по инерции проехал дальше, наступил на опрокинутую свечу и остановился, глядя на меня пустыми глазницами сверху вниз, потому что я всё ещё сидел на полу.
— Гривус, — выпалил Крикс, тыча в скелета пальцем. — Казначей, Владыка. И архивариус. Старший. Он главный по ведомостям, у него все ведомости, он их никому не даёт, даже мне, а я просил, я три раза просил, в сороковом году просил, в семидесятом, и позавчера…
— Инвентарный номер, — проскрипел скелет, не обращая на Крикса внимания. Голос у него был сухой и шуршащий, со свистом на согласных. — Владыка. Прошу прощения за вид. Этот… сотрудник… опрокинул полку с описью третьего хранилища. Табличка сорвалась. Номер четыреста девять. Номер закреплён за мной с года основания цитадели. Если номер утерян, я формально не числюсь.
Он отнял руку от ключицы, и я увидел медную бирку размером с монету, привязанную к кости тонкой проволокой. Проволока была скручена наспех, в три оборота, и один конец торчал вверх. На бирке было выбито «409». Гривус провёл по ней пальцем, словно проверял, на месте ли цифры, и только после этого с явным облегчением опустил руку. Крикс за его спиной виновато прижал уши и начал бочком отходить к трону. В другой руке у Крикса, как выяснилось, был кубок, мятый, из тёмного серебра, и вода в нём расплескалась по дороге почти наполовину.
Кубок он протянул мне двумя руками и отвернулся, чтобы не смотреть. Я взял его осторожно, стараясь не проткнуть когтями стенку, и заглянул внутрь. Вода была мутноватая, холодная, с запахом камня и железа, на дне лежала мелкая чёрная крупинка, и я решил считать её частью минерального состава. Выпил я всё за три глотка. Горло отпустило сразу, по груди пошёл холод, и за время, пока я пил, демоны в строю, по-моему, ни разу не моргнули. Сбоку на кубке я разглядел гравировку, тоже с номером, «1117», и маленькую приписку «трофей, не выдавать». Гривус заметил, что я её читаю, и тихо, с горечью скрипнул.
— Кубок выдан без росписи, — сказал он. — Отмечу.
Мне это понравилось. За последние десять минут он был первым в зале, кто сказал слово «отмечу», и я почувствовал к нему примерно то же, что чувствуешь на чужой свадьбе, когда среди незнакомых гостей находишь человека, который тоже пришёл без пары и тоже считает, сколько стоил банкет. Я поставил кубок на пол, упёрся руками в колени и встал. Встать получилось со второй попытки, и на этот раз меня качнуло вперёд, так что Гривус проворно отступил на два шага, а его колени издали длинный, мучительный звук. Сверху зал выглядел иначе. Строй демонов оказался ниже, чем мне казалось с пола, свечи превратились в кружок жёлтых точек у ног, и я впервые разглядел, что зелёные факелы тянутся по стенам гораздо дальше, чем я их видел раньше, и уходят вглубь, в темноту, туда, где свод, судя по гулу капели, продолжался ещё очень долго.
— Мне нужно на чём-то писать, — сказал я. — Бумага, блокнот, что угодно. И чем писать.
Крикс оживился так резко, что подпрыгнул. Он сунул руку за ухо, вытащил оттуда короткое костяное перо, заточенное с одного конца, потом оглядел себя, выбрал место на предплечье и занёс над ним перо остриём вниз.
— Сейчас, Владыка, сейчас, свежие, — затараторил он. — Вы всегда своей писали, а если своей лень, то моей, у меня хорошо идёт, густо, в семнадцатом году вы моей подписали договор с упырями, они его до сих пор боятся открывать!
— Стоп, — сказал я, и перо замерло в сантиметре от его кожи. — Кровью я писать не буду.
— Не будете, — повторил Крикс и медленно опустил перо. — Совсем? А как же… Подпись же, Владыка. Подпись без крови, она же… она не держится.
— Подпись держится, если её правильно заверить, — сказал я. — Чернила есть?
Выяснилось, что чернила есть у Гривуса, в архиве, но на них ведётся отдельный учёт, и выдаются они по заявке, которую подаёт начальник хранилища, которым был тоже Гривус, но заявку он себе писать не имел права, потому что это конфликт интересов. Пока скелет излагал мне эту схему, скрипя и загибая пальцы, Крикс стоял рядом и смотрел на меня с таким страданием, что я не сразу понял его причину. Потом он развернулся, отбежал к трону, пошарил за спинкой и вернулся с маленьким блокнотом, в котором было, может быть, листов тридцать. Обложка у блокнота была тёмная и гладкая, поменьше, чем у его собственного, и родинки на ней, к моему облегчению, я не нашёл. Вместе с блокнотом он принёс грифель, толстый и серый, обмотанный у основания тряпочкой, чтобы не пачкать пальцы. Отдавал он это медленно, и когда я взял блокнот, Крикс ещё секунду не разжимал пальцы.
— Это запасной, — сказал он глухо. — Мой. Последний чистый. Я его берёг. Там первая страница подписана, вы не смотрите, там неважное.
На первой странице кривыми красными буквами было выведено: «Кникга Крикса №2. Для самых важных дел». Буква «к» в слове «книга» стояла лишняя и была зачёркнута так яростно, что грифель в этом месте продавил лист насквозь. Я закрыл обложку, перевернул блокнот и начал с последней страницы, чтобы его важные дела остались при нём. Крикс заметил это и шумно втянул носом воздух. Грифель в моих пальцах выглядел как зубочистка, и первую же букву я вывел так сильно, что он хрустнул, отломился и укатился под свечу. Со второго раза я держал его кончиками когтей, аккуратно, как держат пинцетом, и получилось сносно: «Аудит. День 1».
Потом я пошёл по залу. Начал я с того, с чего начинал в «Гармонии+», когда мы переезжали в новый офис на Новослободской и я сам составлял план рассадки: с периметра и с освещения. Демоны расступались, пропуская меня, и я слышал, как строй за спиной осторожно разворачивается и начинает смещаться следом, шагах в пятнадцати, с лязгом и шарканьем. Факелы на правой стене я считал вслух, негромко, и на каждом третьем останавливался, потому что каждый третий, по странной закономерности, чадил. От них поднимался жирный чёрный дым, он уходил к своду и там скапливался, и я понял, откуда на цепях тот слой копоти, который я принял сначала за ржавчину. К концу правой стены у меня было сорок восемь факелов, из них шестнадцать с копотью, и на полях я написал: «Треть освещения работает в минус. Уточнить, чем заправляют и кто отвечает за фитили».
Зал оказался огромным. Я прикинул его по шагам, потом пересчитал на прежние метры, потом ещё раз, потому что не поверил цифре, и вышло, что по площади он равен примерно двум футбольным полям, если оба поставить рядом по длинной стороне. Когда-то, судя по следам на полу, здесь стояли колонны. Теперь от них остались круглые основания, штук двадцать, со сколами и выбоинами, и на одном основании кто-то ножом нацарапал ряд чёрточек, сгруппированных по пять. Я насчитал сто и три таких пятёрки и на секунду представил себе демона, который сто лет сидел тут у колонны и ставил по чёрточке, может быть, в год, может быть, в месяц, и никому эту таблицу так и не показал. Под одной из чёрточек стояла приписка неразборчивыми рунами, и Крикс, догнавший меня, объяснил, что это «пятница», а что такое пятница, он не знает.
Трон стоял в дальнем от ворот конце, на возвышении из семи ступеней, и от него до главных ворот я прошёл с блокнотом в руке, считая шаги. Шаги у этого тела были длинные, в полтора моих прежних, и считать их было непривычно, потому что каждый раз казалось, что я перешагиваю лишнее. Вышло сорок два. Сорок два шага, которые любой просителю, послу или гонцу приходится пройти по открытому полу под взглядами стражи, пока Владыка ждёт его на троне. Я постоял у ворот, развернулся и посмотрел на трон издалека. С такого расстояния лицо сидящего на нём разглядеть было невозможно, и докричаться до него, не повышая голоса, тоже.
— Сорок два шага, — сказал я Гривусу, который, скрипя, шёл за мной с книгой под мышкой. — Если в день приходит, допустим, тридцать просителей, и каждый идёт туда и обратно, это две с половиной тысячи шагов впустую. Плюс крик, потому что без крика ты ничего не услышишь. Плюс стража, которая всё это время смотрит на просителя, а должна смотреть на двери.
— Две тысячи пятьсот двадцать, — поправил Гривус, и в его голосе впервые послышалось что-то похожее на удовольствие. — Если тридцать. Раньше было больше. Раньше было по восемьдесят в приёмный день. Шесть тысяч семьсот двадцать шагов.
— Зачем так далеко? — спросил я.
— Страх, Владыка, — ответил он. — Проситель должен идти долго. Пока идёт, он боится. Так было записано в уставе церемоний. Пункт третий.
Я записал: «Нарушение эргономики. Проситель тратит время на страх вместо того, чтобы тратить его на суть вопроса. Пересмотреть расстояние. Проверить устав церемоний, пункт 3». Потом подумал и приписал сбоку: «Стол ближе к дверям?» Вопросительный знак у меня вышел кривым, коготь съехал и прочертил лист до края. Крикс, заглядывавший мне под локоть, вытянул шею, прочитал слово «стол» и нахмурился, пытаясь понять, какое это проклятие.
Обратно к трону я шёл медленнее. Строй демонов к этому моменту растянулся за мной неровной колонной, и я заметил, что задние начинают отставать, переговариваться, опирать алебарды о пол. Кто-то в хвосте колонны снял шлем, почесал затылок под ним и быстро надел обратно, когда я обернулся. Я поднялся на возвышение, все семь ступеней, и остановился у трона. Подушка на сиденье при ближайшем рассмотрении оказалась бархатной, когда-то красной, а теперь рыжевато-серой, с проплешиной посередине и тёмным пятном у правого края. Садиться на неё я не стал. Вместо этого я спросил Гривуса, где хранятся документы о составе армии, и Гривус постучал костяшкой пальца по боковой стенке трона.
Под троном, как выяснилось, был ящик. Каменный, выдвижной, с медной ручкой в форме когтистой лапы, и заперт он был на замок, ключ от которого висел у Гривуса на шее на кожаном шнурке рядом с ещё девятью ключами. Нужный он искал долго, перебирая их по одному и шёпотом называя номера. Когда замок наконец щёлкнул, ящик не поддался, и мне пришлось взяться за ручку самому. Каменная плита поехала со скрежетом, из щели выдуло облако пыли, и в пыли этой я разглядел свёрток, перевязанный шнуром. Пахло из ящика старой кожей и мышами, и ещё чем-то сладковатым, почти как в сундуке с бабушкиными шубами, когда его открывают в ноябре.
Свёрток оказался штатным расписанием. Составили его сто лет назад, если верить дате в углу, на выделанной коже, тонкой и желтоватой, и когда я разворачивал его на ступенях трона, края тихо похрустывали. Почерк был мелкий, с завитками, руны стояли в два столбца, и Гривус, склонившись надо мной, читал их вслух, водя пальцем по строчкам. Двенадцать генералов ужаса. Восемь тысяч пехотинцев тьмы. Триста гарпий. Пятьдесят личей. Упыри, «сколько придёт», с пометкой, что точный счёт не ведётся, потому что упыри разбегаются, когда их считают. Внизу, в самом конце второго столбца, отдельной строкой, стояло: «Главный бухгалтер. Одна штатная единица. Вакансия».
— Вакансия, — сказал я. — С какого года?
— С основания, — ответил Гривус. Он выпрямился, и в спине у него хрустнуло. — Объявление вывешивали на воротах. Девятьсот лет. Никто не откликнулся.
— Почему?
— Условия, Владыка. — Гривус помолчал. — Там было написано, что за ошибку в сведении баланса главный бухгалтер отвечает душой. Буквально. С изъятием.
— А сейчас кто сводит баланс?
— Я, — сказал Гривус, и бирка с номером четыреста девять качнулась у него на ключице. — Без штатной единицы. Без доплаты. Без изъятия души, но у меня её и так нет, так что это не гарантия.
Я записал: «Главный бухгалтер. Вакансия 900 лет. Причина: условия ответственности. Функцию выполняет казначей-архивариус (инв. 409) без оформления и оплаты». Потом приписал ниже: «Риск: всё знает один человек, и этот человек держится на проволоке». Гривус, прочитав это у меня через плечо, молча потрогал проволоку на ключице и ничего не сказал. Крикс, который читать через плечо не мог, потому что не доставал, встал на ступеньку повыше и всё равно не дотянулся.
Потом я попросил цифры по бюджету, и Гривус раскрыл свою книгу в деревянном переплёте. Бюджет на войну, как выяснилось, был выражен в трёх валютах. Первой шли головы, отрубленные, засушенные и хранящиеся в третьем хранилище на полках, по пятьдесят штук на полке. Второй валютой шли кости, их считали мешками, и мешок был единицей стандартной, в сорок фунтов, с печатью казначейства на завязке. Третьей были проклятые души, и хранились они в запечатанных кувшинах в подвале под архивом, и каждый кувшин, по словам Гривуса, раз в сутки тихо стонал, а в полнолуние стонал громко, и тогда на это время подвал запирали.
— Запасы истощены на семьдесят процентов, — проскрипел Гривус, закрывая книгу и прижимая её к рёбрам. — Вековая инфляция.
— Инфляция голов? — переспросил я. — Их что, стало больше?
— Меньше, Владыка. Их стало меньше, а цена на них упала. — Гривус открыл книгу снова и ткнул пальцем в столбец. — Сто лет назад за одну голову рыцаря давали месячный паёк на полусотню упырей. Теперь упыри не берут головы рыцарей. Говорят, старые, пересохшие. Берут только свежие. А свежих никто не добывает, потому что армия сто лет стоит без дела. Кости подешевели, потому что их теперь все закапывают глубже, храм Света велел. Души… — Он поскрипел, подбирая слово. — Души испортились. Кувшины протекают. Из восьмисот кувшинов стонут сто девяносто. Остальные молчат, и что там внутри, никто не знает.
— Кто-нибудь проверял?
— Проверял, — сказал Гривус. — Упырь Шмыг. Открыл один. Три года назад.
— И что?
— Шмыга с тех пор тоже никто не видел, — ответил Гривус. — Я списал его как пропавшего при инвентаризации.
Я стоял на ступенях трона с блокнотом Крикса в руке и пытался перевести это в хоть какую-то понятную мне единицу. Выходило плохо. У нас в «Гармонии+» валюта была одна, рубли, и та в прошлом квартале вела себя так, что Сергей Аркадьевич дважды переписывал прайс на пакет «Серебряный». Здесь же у меня были головы, которые никто не хотел брать, кости, которые стало трудно достать, и души, которые то ли были, то ли нет, и проверить это можно было только ценой одного упыря. Я записал всё это столбиком, провёл под столбиком черту и написал: «Реальная покупательная способность казны неизвестна. Остатки не проверены с года печати. Требуется инвентаризация». Слово «инвентаризация» я написал крупнее, и Гривус, увидев его, тихо и нежно скрипнул.
Где-то на середине этого разговора в зал вошли генералы. Я услышал их раньше, чем увидел: у ворот забили в пол древками, строй демонов, растянувшийся по залу, разом выпрямился, и кто-то в хвосте крикнул приветствие, которого я не разобрал. Их было четверо. Трое шли плотной группой, в тяжёлых латах, с плащами до пола, и я запомнил их по признакам, потому что имён мне пока никто не сказал: у одного были козлиные копыта, у второго на поясе висели три черепа на цепочках, а третий шёл, прихрамывая на правую ногу и опираясь на меч в ножнах, как на трость. Четвёртый шёл первым и отдельно. Он был выше остальных на голову, почти с меня ростом, широкий в плечах, в латах без единого украшения, чёрных и поцарапанных, и борода у него была из дыма.
Я смотрел на эту бороду, пока он шёл сорок два шага от ворот до трона, и так и не понял, как она устроена. Дым шёл у него из подбородка и щёк густыми серыми струями, стекал вниз до середины нагрудника, и там, у края, закручивался и рассеивался. Когда генерал поворачивал голову, борода отставала на мгновение, а потом догоняла. Пахло от него горелым деревом и почему-то смолой, как пахнет на даче в Саратове, когда отец разжигает мангал сосновыми щепками. У подножия трона он остановился, не опускаясь на колено, и посмотрел на меня снизу вверх, хотя разница в росте была от силы в две ступени. Глаза у него были тёмно-красные, маленькие, и в них я не увидел ни страха, ни радости.
— Гаррох, — сказал он. Голос был низкий, рубленый, почти без интонации. — Первый генерал. Пришёл по зову. Армия ждёт.
— Здравствуйте, — сказал я, и тут же понял, что этого слова здесь, по-видимому, не говорили лет двести.
Гаррох моргнул. Трое генералов за его спиной переглянулись, генерал с черепами на поясе медленно положил руку на один из них, и я не понял, машинально он это сделал или нет. Я решил не ждать, пока кто-то из них начнёт речь про пророчество, потому что речь про пророчество я уже слышал от Крикса, и повторения мне хватило бы до конца жизни. Я поднял блокнот, раскрыл его на новой странице и сказал, что для начала работы мне нужны четыре документа. Мне нужен устав армии. Мне нужен риск-реестр, то есть список того, что может пойти плохо, с оценкой вероятности и последствий. Мне нужен план эвакуации гражданских, если война пойдёт через населённые земли. И мне нужны ключевые показатели войны, по которым можно понять, идёт она успешно или нет.
Тишина после этого была долгой, и в ней отчётливо капала вода. Генерал с копытами переступил, и копыто звонко цокнуло о базальт. Генерал на мече открыл рот, закрыл его и посмотрел на Гарроха. Гаррох смотрел на меня.
— Устав есть, — сказал он наконец. — В голове. У каждого.
— У всех одинаковый? — спросил я.
— У каждого свой, — ответил Гаррох и не улыбнулся.
— Риск-реестр? — продолжил я.
— Риск, — сказал генерал с черепами, осторожно, будто пробовал на зуб незнакомое слово, — это когда рыцари. Рыцари — риск. Реестр… реестра нет. Рыцари сами приходят, по ним не надо реестр.
— План эвакуации гражданских?
На этот раз не ответил никто. Генерал на мече закашлялся, и от кашля у него звякнули латы. Генерал с копытами опустил глаза и сделал вид, что изучает трещину в полу у своих ног. Даже Гаррох, по-моему, на секунду задумался, и борода у него перестала течь вниз и повисла на месте.
— Гражданские бегут сами, — сказал наконец Гаррох. — Когда видят нас. Всегда бегут. План не нужен.
— Хорошо, — сказал я и записал «Эвакуация: стихийная, силами эвакуируемых». — Тогда ключевые показатели. Как вы понимаете, что война идёт хорошо?
Вот здесь генералы оживились. Все трое заговорили разом, перебивая друг друга, и Гаррох не стал их останавливать. Генерал с копытами сказал, что главный показатель, конечно, деревни, сожжённые деревни, сколько сожгли за луну, столько и победили. Генерал с черепами уточнил, что считать надо дворами, потому что деревня бывает маленькая, на пять дворов, а бывает на сорок, и несправедливо ставить их в один столбец. Генерал на мече возразил, что считать надо дымы, их видно с холма, и что при прошлом Владыке, то есть при мне, но до печати, лучший месяц дал сто двенадцать дымов, и за это был пир. Крикс радостно подтвердил, что пир был, он помнит, Гвыр тогда два котла поставил. Гаррох молчал всё это время, слушал, и только в самом конце сказал одно слово: «Деревни», и остальные тут же замолчали.
Я записал. Записал аккуратно, крупно, в центре страницы: «KPI: количество сожжённых деревень (варианты: дворов, дымов)». Потом отступил на полях и дописал мелко, уже для себя: «Показатель мотивирует к поджогам. С целью войны связи не имеет. Деревню можно сжечь и не взять крепость. Можно сжечь сто деревень и проиграть. Сожжённая деревня не платит налог, не даёт солдат, не кормит армию. Каждый дым на холме — это минус один источник снабжения на следующий год». Писал я долго, коготь скрипел по коже блокнота, и генералы стояли и смотрели, как я пишу. Мне вспомнились наши планёрки в «Гармонии+», где Сергей Аркадьевич два года подряд оценивал менеджеров по количеству назначенных свиданий. Мы тогда назначали их кому попало, парами, не читая анкет, и за полгода количество свиданий выросло вдвое, а количество свадеб упало до нуля, потому что после первой встречи клиенты уходили с таким лицом, что больше к нам не возвращались.
Я закрыл блокнот и посмотрел на зал. Демоны стояли вдоль всей колонны, шлемы у всех были надеты, алебарды выровнены, генералы ждали у подножия трона. Гривус сбоку прижимал к рёбрам книгу. Крикс стоял на ступеньке, держа в руках свой основной блокнот, раскрытый, и перо у него было наготове, чтобы записать приказ сразу, едва я его произнесу. Мне стало неловко от того, как они все на меня смотрели, и я понял, что сейчас скажу то, чего никто из них не ждёт, и что после этого обратно на сегодняшнее утро уже не вернуться.
— Объявляю выходной, — сказал я и постарался, чтобы бетономешалка в горле работала на малых оборотах. — Всем. На три дня. Все приготовления к войне останавливаются до тех пор, пока не будет утверждена новая стратегия. Знамёна можно опустить. Оружие сдать на хранение, опись оружия передать Гривусу. Кто хочет, может спать, кто хочет, может есть, кухня Гвыра работает в обычном режиме, если у неё есть обычный режим.
Крикс записывал. Записывал торопливо, с шевелящимися губами, и на слове «выходной» перо у него остановилось, дёрнулось, и он поднял на меня глаза. Выражение в них я уже видел, в тот момент, когда просил ведомости: чистый, прозрачный ужас перед новым словом. Потом он ещё раз посмотрел в блокнот, на написанное, и тихо, почти шёпотом, спросил:
— Выходной — это казнь такая, Владыка?
— Это когда никто не работает, — сказал я.
— Никто? — Крикс сглотнул. — И я?
— И ты. Три дня.
Он медленно сел на ступеньку. Блокнот съехал у него с колен, и несколько листков веером разлетелись по камню. Я видел, как у него побелели кончики ушей, и уже знал из опыта с новыми стажёрами, что такой оттенок означает, что человек сейчас либо заплачет, либо упадёт. Крикс выбрал второй вариант, закатил глаза и мягко повалился набок, прямо на разлетевшиеся листы, и так и остался лежать, прижавшись щекой к собственным записям. Гривус посмотрел на него, скрипнул и сказал, что это с ним регулярно, раз в неделю, и что тело можно не трогать, оно само встанет через четверть часа.
Гаррох тем временем поднимался по ступеням. Я не заметил, как он начал, и увидел его уже на третьей, а на пятой он остановился. Мы оказались почти лицом к лицу, и от бороды у него шёл жар, я чувствовал его щеками. Дым больше не стекал вниз, он клубился у подбородка тёмным шаром и медленно, по сантиметру, расползался в стороны.
— Владыка обязан, — сказал Гаррох, и каждое слово у него падало отдельно. — Вести. Нас. В бой.
— Обязан по какому документу? — спросил я.
— По пророчеству.
— Пророчество кто-то подписывал?
Он помолчал. Где-то за его спиной генерал с копытами тихо цокнул.
— Пророчество не подписывают, — сказал Гаррох. — Пророчество сбывается.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда посмотрим на цифры. Вы воевали со Светом до печати. Сколько деревень сожгли за последние десять лет перед печатью?
— Тысячу триста, — ответил Гаррох без запинки. Он помнил.
— Сколько крепостей удержали?
Тут он запнулся. Совсем ненадолго, может, на полсекунды, но я это заметил, потому что одиннадцать лет подряд замечал, как клиенты запинаются на вопросе про бывших.
— Удержали… — начал он. — Брали. Много брали.
— Брали и держали — это разные цифры, — сказал я. — Крикс утром перечислил мне семь пунктов, которые у вас забрали. Чёрный Клык, Воронья башня, мост через Слезу, Сухой брод, Копчёная застава и ещё мельница, которую укрепили. Это то, что было ваше до печати, я правильно понимаю?
Гаррох не ответил, и это было ответом.
— Тысяча триста деревень, — продолжил я, и сам услышал, что голос у меня стал ровнее и тише, почти таким, каким я разговаривал с Сергеем Аркадьевичем на квартальных разборах. — Семь опорных пунктов, которые вы потеряли. И ни одного подписанного соглашения с побеждёнными. Я спрашивал у Гривуса, пока вас не было. В архиве нет ни одного договора о сдаче, ни одного договора о дани, ни одного договора о границах. Вы взяли тысячу триста деревень, и ни одна из них вам ничего не должна по бумаге. Их можно было забрать обратно в любой момент, и их забрали. При такой конверсии бой нерационален. Потери выше приобретений. Каждый поход стоит вам людей, голов, костей и душ, которые уже истощены на семьдесят процентов, а на выходе у вас ничего, что можно предъявить.
Гаррох стоял неподвижно. Борода у него за время моей речи разрослась в стороны и почти касалась моих плеч, от неё тянуло жаром, и я почувствовал, как подсыхает на переносице недавняя царапина. Внизу, у подножия трона, генерал на мече медленно вытащил клинок из ножен сантиметров на десять и остановился, глядя на Гарроха, будто ждал разрешения. Генерал с черепами держал руку на одном из них. Зал загудел. Гудело откуда-то снизу, от пола, от ног демонов, которые начали переминаться и перешёптываться, и этот гул нарастал, поднимался к своду, и с ним вместе поднимался жар. Зелёные факелы по стенам вдруг вспыхнули все разом, выбросив языки пламени вверх на целый метр, и в свете этой вспышки я разглядел лица демонов вдоль колонны: растерянные, злые, выжидающие.
Сердце у меня, если это было сердце, забилось чаще, теперь раз в секунду, и ладони под когтями вспотели, а это тело, оказывается, умело потеть. Я держал блокнот Крикса двумя руками перед собой и понимал, что ни один пункт из курсов по управлению персоналом за сорок пять тысяч рублей сейчас не работает. Гаррох был опасен, и опасен не из-за бороды, а потому что слушал внимательно и молчал, когда не знал ответа. Такие на планёрках не кричат. Такие потом пишут в вышестоящую инстанцию, спокойно, с приложениями, и через неделю ты узнаёшь о себе из приказа. Я мысленно отметил, что вышестоящей инстанции у Гарроха, похоже, нет, и вот это была по-настоящему плохая новость.
— Хорошо, — сказал я наконец. Говорил я медленно, чтобы голос не дрогнул. — Раз вы хотите знать, почему я не веду вас в бой, я тоже хочу кое-что знать. Я объявляю забастовку. Я не принимаю никаких военных решений, не подписываю приказов, не объявляю походов и не читаю пророчеств до тех пор, пока не получу ответы на свои вопросы. Устав армии, записанный. Риск-реестр. План эвакуации, хотя бы черновой. И показатели, которые можно проверить, кроме деревень. Кто принесёт ответы, того я выслушаю первым. Остальным — выходной.
— Забастовка, — повторил Гаррох. Слова он, по-видимому, не знал, но интонацию уловил правильно.
— Это когда тот, кто должен работать, отказывается, пока его требования не выполнены, — пояснил я. — Обычно так делают те, кто внизу. Но в уставе, которого у вас нет, наверняка не написано, что Владыке нельзя.
Кто-то в строю, в самом конце колонны, неуверенно хихикнул и сразу подавился. Генерал с копытами посмотрел на Гарроха, потом на меня, потом снова на Гарроха, и снова опустил глаза на трещину в полу. Генерал на мече медленно вдвинул клинок обратно в ножны, до щелчка. Гаррох стоял на пятой ступени, и борода его постепенно опадала, стягивалась обратно к подбородку и снова начинала течь вниз, к нагруднику, тонкими струйками. Я видел, что он думает, и думает быстро. Потом он коротко кивнул, так коротко, что это можно было принять за судорогу, развернулся и пошёл вниз по ступеням, не сказав больше ни слова. Латы у него не звякнули ни разу.
Я повернулся к Гривусу и спросил, где здесь можно сесть за стол. Гривус подумал и сказал, что стол есть в архиве, за аркой, в третьей комнате налево, стол для описей, дубовый, и что последний, кто за ним сидел, был он сам, в прошлый вторник, сорок лет назад. Я сошёл с возвышения, перешагнул через лежащего без чувств Крикса, осторожно, чтобы не наступить на разлетевшиеся листы, и пошёл к арке. Сорок две ступни по базальту, если считать от трона до ворот, а до арки я насчитал двадцать шесть. Демоны расступались передо мной молча, и я чувствовал на спине их взгляды, тяжёлые, как мокрое полотенце. На двадцатом шаге за спиной завозился Крикс, всхлипнул, собрал листы и побежал за мной, догнав уже у самой арки.
Архив оказался длинным коридором с низким потолком и полками вдоль обеих стен, уставленными свитками, ящиками, горшками и кожаными папками, у каждой из которых на корешке болталась бирка с номером. В третьей комнате налево стоял стол. Стол был чёрного дуба, тяжёлый, с глубокими царапинами на столешнице и с выжженным в углу номером «12». Стул при нём был костяной и явно рассчитан на Гривуса, потому что, когда я на него сел, он скрипнул, прогнулся и опустил меня сантиметров на двадцать ниже, чем я ожидал, так что колени мои оказались выше столешницы. Гривус зажёг на полке одну свечу, обычную, жёлтую, без зелени, и в её свете я наконец разглядел, что пальцы у меня дрожат. Он поставил передо мной чернильницу, маленькую, с медной крышкой, и выложил рядом перо, уже без заявки, и я понял, что это была с его стороны серьёзная уступка.
Я вырвал из блокнота Крикса последний лист, самый ровный, и разгладил его на столе ладонью. Писал я медленно, выводя каждую букву, как на первом уроке в начальной школе, и ни разу не сломал перо. «Служебная записка № 1. От: Владыка (врем. исп. обяз.). Кому: генералитет, казначейство, все подразделения. Тема: о приостановке военных приготовлений и запросе документов». Дальше шли пять пунктов, я пронумеровал их, как положено, с отступом. Приостановка всех приготовлений на три дня. Запрос устава, риск-реестра, плана эвакуации и новых показателей. Назначение Гривуса ответственным за инвентаризацию казны с правом допуска к хранилищам. Отдельно: запрет на вскрытие кувшинов с душами до проведения инвентаризации. И последний пункт, который я написал, подумав: «Вакансию главного бухгалтера пересмотреть. Изъятие души за ошибку в балансе исключить из условий». Гривус, читавший из-за спины, тихо и долго скрипнул.
Внизу я расписался. Расписался машинально, быстро, с тем же росчерком, каким одиннадцать лет подписывал договоры о предоставлении услуг, и только когда подпись уже стояла на листе, увидел, что написал. «Кротов И.В.». Кириллицей, с хвостиком у «в», как всегда. Крикс, стоявший на ящике у стола, наклонился, прочитал подпись по складам, беззвучно шевеля губами, и нахмурился.
— Это какое проклятие, Владыка? — спросил он шёпотом. — Кро-тов. Я такого не знаю.
— Это… — начал я и остановился, потому что не знал, как объяснить. — Это моё имя. Старое.
— Старое, — повторил Крикс, и на лице у него было написано, что он записывает это себе куда-то глубоко внутрь. Потом он схватил листок, прижал к груди и сказал: — Я отнесу! Я всем прочитаю, всем, вслух, чтобы все знали, кто подписал!
Прежде чем я успел остановить его, он соскочил с ящика и убежал по коридору, стуча пятками по каменному полу. Я слышал, как он выбегает из архива, как топает по залу, как его голос, звонкий и срывающийся, начинает читать: «Служебная записка номер один!..» Гривус сел напротив меня, на ящик с описями, положил свою книгу на колени и раскрыл её на первой странице, где у него, судя по всему, начиналась новая опись. Минуты через три Крикс дочитал, я услышал последнее слово, «Кротов», произнесённое им нараспев, почти торжественно, и сразу за этим, в тишине, которая наступила в зале, раздался низкий рубленый голос, донёсшийся до меня через весь коридор и три двери.
— Кротов, — сказал Гаррох, медленно, раскладывая имя на слоги, словно пробуя, насколько крепко оно сидит. — Запомню.
Глава 4. Форма 12-Б
Спал я в архиве, на трёх ящиках с описями, составленных в ряд, и проснулся оттого, что ноги свисали с крайнего ящика до самого пола и затекли до колен. Гривус сидел там же, где я его оставил вечером, с раскрытой книгой на коленях, и при свече переписывал что-то мелким убористым почерком. Сколько я проспал, он сообщил раньше, чем я успел спросить: четыре часа одиннадцать минут по водяным часам третьего хранилища, которые отстают на семь минут в сутки, и поправку он уже внёс. На столе номер двенадцать лежал образец, который я набросал перед сном, два листа, исписанные с обеих сторон, а рядом с ним возвышалась стопка копий высотой в мою ладонь. Копировали всю ночь Гривус и Крикс. Гривус писал ровно и без помарок, Крикс сажал кляксы и пропустил букву в слове «пожелания», а потом вписывал её сверху на каждом бланке отдельно. Самого Крикса я нашёл под столом: он спал, обняв чернильницу, и на щеке у него отпечаталась строка «Графа 9. Семейное положение (нужное подчеркнуть)».
Одежду мне выдали из гардероба Владыки, который Гривус открыл вторым ключом из своих десяти. В описи халат значился под номером 2231: «Одеяние домашнее, бархат чёрный, воротник из шкурок нетопыря, одна штука, моль учтена». Моль действительно учли, на спине я насчитал шесть дыр, и каждая была обведена мелом, видимо при прошлой проверке. В плечах халат жал, рукава кончались на ладонь выше запястий, и когти торчали из них целиком. Пах он нафталином и кислой шерстью, а воротник из нетопырей щекотал шею при каждом повороте головы. Я запахнулся, затянул пояс с кистями и вспомнил, что в прошлой жизни выходил в халате только к курьеру с пиццей, и курьер из «Додо» с Бутырской каждый раз смотрел мне в район левого уха.
В зале оказалось людно. Я рассчитывал застать там пару часовых у ворот и пустоту, а увидел демонов, штук двести, может больше, и при моём появлении половина из них торопливо выпрямилась. Никто их не звал. Крикс, догнавший меня у арки с чернильницей в руках, объяснил на бегу, что они пришли на выходной, потому что выходной объявили здесь, в зале, и никто не понял, можно ли его проводить где-то ещё. Трое у колонны с чёрточками чистили одну и ту же алебарду, передавая её по кругу, и лезвие у неё блестело так, что в нём отражались факелы с противоположной стены. Ещё один сидел на основании колонны лицом к стене. Когда я спросил, чем он занят, он ответил, что отдыхает, отдыхает с рассвета и у него начинает болеть шея.
— Сколько ещё отдыхать, Владыка? — спросил он с надеждой. — Мне сказали три дня. Я посчитал. Это же очень долго.
— Можешь сесть по-другому, — предложил я.
Он подумал, развернулся к стене спиной и сел лицом к залу, а потом посмотрел на меня так благодарно, что мне стало неловко. Я открыл блокнот Крикса на последней странице и записал: «Выходной без инструкции по применению не работает. Сотрудники приходят на отдых строем». Чуть ниже приписал: «В "Гармонии+" было так же в первый год после введения удалёнки». Тогда Лена каждое утро включала камеру в девять ноль-ноль и сидела перед ней в блузке и с бейджем до шести вечера, пока Сергей Аркадьевич лично не написал ей, что так можно не делать. Здесь такого письма никто не написал за сто лет.
Для разговора мне был нужен стол. Стол для описей в архиве не годился, туда поместилось бы от силы трое, а мне требовалось место, где можно разложить бумаги так, чтобы их видели все. Гривус вспомнил про пиршественный стол, который стоял вдоль левой стены зала, за основаниями колонн, и последний раз использовался на пиру в честь ста двенадцати дымов. Стол был чёрного дуба, длиной шагов в двадцать моих новых, и сверху его покрывал слой копоти от чадящих факелов, толщиной, на глаз, миллиметра в два. Я провёл по нему пальцем, и под когтем остался чистый желобок, в котором проступило тёмное дерево с рыжеватыми прожилками. Копоть пахла горелым жиром и почему-то сладко, пригоревшей карамелью. Шестеро демонов по команде Гривуса вытащили стол на середину зала, ближе к воротам, и по дороге у него отвалилась одна из резных лап в виде когтистой ступни, и её подложили обратно без креплений.
Воду принесли в бадье, деревянной, окованной медью, и тряпку, которой, судя по её виду, раньше вытирали что-то нехорошее. Я закатал рукава халата, насколько они закатывались, и начал мыть. Сначала вода чернела после каждого прохода, и бадью пришлось менять трижды, причём на второй раз её принёс сам Крикс, сгибаясь пополам и расплёскивая по дороге. Под копотью открывались царапины от ножей, глубокие, в несколько слоёв, круглое бурое пятно у торца, которое я решил не нюхать, и вырезанная кем-то надпись рунами. Гривус прочитал её мне через плечо: «Здесь сидел Шмыг, а вы нет». Демоны вокруг стола смотрели, как Владыка трёт тряпкой дерево, и за всё время, что я мыл, никто из них не произнёс ни звука, только один раз кто-то тихо спросил у соседа, это наказание или обряд.
К тому моменту, когда стол высох, в зал подтянулись генералы. Их пришло семеро из двенадцати по штатному расписанию. Вчерашнюю тройку я узнал сразу: копыта, черепа на поясе и меч вместо трости, и Гривус, стоя у меня за локтем, наконец назвал мне их по именам, Бурдук, Скелл и Хромой Ордан. Ещё трое были новыми, и запомнить их имена с первого раза я не смог, поэтому пометил в блокноте по приметам: «рыжий с кольцом в носу», «тот, кто капает», «с совой на плече». Сова была мёртвая, но моргала. Гаррох вошёл последним, прошёл сорок два шага от ворот не торопясь, встал у торца стола, напротив меня, и сложил руки на груди. Борода у него сегодня текла вниз спокойно, ровной серой завесой.
Я разложил на столе пергаменты. Первыми легли три листа с расчётами, которые я сделал ночью по книгам Гривуса, за ними штатное расписание, развёрнутое и придавленное по углам четырьмя кубками с номерами, дальше стопка бланков. Крикс встал рядом со стопкой, прижимая к груди свой основной блокнот, и уши у него мелко подрагивали. Двести с лишним демонов сгрудились вокруг стола плотным кольцом, задние вставали на основания колонн, чтобы лучше видеть. Я откашлялся, и под сводами опять отозвалась цепь. Говорить я решил с того места, с которого начинал одиннадцать лет подряд первые встречи с инвесторами, когда Сергей Аркадьевич искал деньги на открытие второго офиса в Марьино: с цифры, которую никто не хочет слышать.
— Новая стратегия называется «Личная жизнь важнее завоеваний», — сказал я. — Сейчас объясню, откуда она взялась, а потом можете возражать.
Кто-то в задних рядах переспросил у соседа, что такое стратегия, и сосед ответил, что это, наверное, новое знамя. Я подождал, пока шёпот уляжется, и продолжил по бумаге. По штатному расписанию в армии числилось восемь тысяч пехотинцев тьмы, пятьдесят личей, триста гарпий и упыри без точного счёта, и за ночь Гривус поднял из архива ещё одну книгу, которую никто не открывал с года печати. Она называлась «Реестр союзов, заключённых под сенью Цитадели», переплёт у неё был из серой кожи, и заполнена она была на одиннадцать страниц из четырёхсот. За девятьсот лет в ней записали двести двенадцать браков. Я разделил двести двенадцать на девятьсот и получил меньше четверти союза в год на всё население Цитадели, которое, по самым скромным подсчётам, переваливало за десять тысяч голов.
— Двести двенадцать, — повторил я вслух и постучал когтем по листу. — За девятьсот лет. Остальные живут одни. В склепах, пещерах, казармах, в нишах третьего хранилища, я видел ночью, там кто-то спит между полками с головами. Выходит, у меня под командой около десяти тысяч одиноких существ, которые никогда в жизни не ходили на свидание.
— Мёртвым свидание не нужно, — сказал Скелл и погладил череп на поясе.
— Сто восемьдесят семь из двухсот двенадцати союзов действуют до сих пор, — ответил я. — Гривус проверил по отметкам о расторжении. Нежить не умирает, разводится редко, и если уж кто-то нашёл себе пару, он держится за неё столетиями. Вы знаете хоть одну крепость, которую держали столетиями?
Ответа не было. Ордан переступил на хромую ногу, и меч под его ладонью скрежетнул по полу. Я перевернул лист и прочитал вторую выписку, которую Гривус сделал для меня из военных донесений перед печатью. Взятую крепость армия Морванта в среднем удерживала четыре года и два месяца. Потом приходил рыцарь, иногда один, иногда с отрядом, у рыцаря был хороший меч и хорошая лошадь, и гарнизон, державшийся на страхе, заканчивался примерно за ночь. Страх, по моим подсчётам, работал до первого серьёзного противника. Союз, судя по реестру, работал до конца времён или до пожара в архиве.
Третья выписка касалась денег, и на ней демоны оживились по-настоящему. С каждого похода, по книгам казначейства, рядовой пехотинец приносил в среднем полторы вещицы: подсвечник, пряжку, серебряную ложку, один раз арфу без струн. Ценились вещицы в полмешка костей за штуку, если повезёт с оценщиком. Зато в той же книге, на странице за семьсот сорок первый год, нашлась запись о старой упырице-свахе, которая жила за Мокрой и сводила пары за три мешка костей с каждой стороны. Очередь к ней, если верить записи, стояла в сорок душ, и казначейство тогда даже вводило пошлину за стояние в очереди на мосту. Упырицу потом сожгли в ходе кампании «ста двенадцати дымов», вместе с деревней, по ошибке, и очередь разошлась.
— То есть за вещицу вы получаете полмешка, — сказал я. — За пару вы готовы отдать три. Шесть, если считать с обеих сторон. Я одиннадцать лет работал менеджером в брачном агентстве и видел это каждый день: человек, который год копит на телевизор, за хорошее знакомство отдаёт три зарплаты и ещё благодарит. Война для вас убыточна. У неё нет клиентской базы, повторных продаж и договоров. У брака всё это есть.
Гаррох сплюнул. Слюна у него вылетела вместе с искрами, три или четыре оранжевые точки упали на свежевымытый стол, прожгли в дереве крошечные чёрные лунки и погасли с шипением. Пахнуло палёным. Рыжий с кольцом в носу отшатнулся, мёртвая сова на плече соседнего генерала моргнула дважды подряд.
— Где кровь? — спросил Гаррох.
— В бюджете, — ответил я. — Статья «Рассмотрение жалоб». Если захотите пожаловаться на меня, жалобу можно подписать кровью. Это единственный документ, на котором я её приму.
Кто-то в толпе хрюкнул и затих. Гаррох смотрел на меня долго, так долго, что я успел пересчитать искры на столе и выяснить, что их было пять, а не четыре, пятая упала на край штатного расписания и прожгла в нём дырку прямо в строке «вакансия». Потом он медленно разжал руки на груди. Я взял сверху стопки семь бланков, по одному на каждого присутствующего генерала, и пошёл вдоль стола, раздавая их лично в руки, как раздавал в «Гармонии+» анкеты на выездных вечерах быстрых знакомств. Бурдук взял бланк за угол двумя пальцами, отставив мизинец. Тот, кто капает, капнул на свой бланк чем-то жёлтым, и чернила в месте капли поплыли. Гаррох свой бланк принял молча, и бумага в его ладони хрустнула.
Бланк я составил ночью по памяти, с поправками на местные условия. В «Гармонии+» анкета клиента шла под номером 12. Короткая версия называлась 12-А, её давали на входе, чтобы человек не сбежал на второй странице, а расширенная, 12-Б, выдавалась после оплаты, и в ней был раздел про ожидания, который клиенты заполняли по сорок минут. Здесь я взял за основу 12-Б и дописал к ней три графы, которых на Земле не требовалось: «Состояние (жив / нежив / затрудняюсь ответить)», «Рога, клыки, крылья, хвост (есть / нет / отпадают сезонно)» и «Отношение к солнечному свету». Раздел про должность я вставил отдельным блоком, сразу за семейным положением. «Опишите, чем вы хотели бы заниматься, если бы не было войны» стояло там четырнадцатой графой, и отводилось под неё четыре строки.
Крикс в это время смотрел, как Гаррох держит бланк. Он стоял у стопки, и я видел краем глаза, как у него сначала побелели кончики ушей, потом белизна поползла к основаниям рожек. Гаррох поднёс бумагу к глазам, и борода его, стекая вниз, коснулась нижнего края листа, так что пергамент начал слегка тлеть по кромке. Крикс тихо пискнул. Видимо, он решил, что сейчас загорится бланк, от бланка стол, от стола Владыка, и спасать всё это придётся ему одному, с ведром, как в ночь трещины печати. Он закатил глаза и повалился вперёд, лицом в стопку бланков, раскинув руки. Стопка поехала, верхние листы веером разлетелись по столу, и один из них, покружившись, лёг Гарроху на сапог.
— Раз в неделю, — проскрипел Гривус, не поднимая головы от своей книги. — На этой неделе второй раз. Отмечу.
Я поднял лист с сапога Гарроха и положил его обратно на стол, и в этот момент из-за колонны с чёрточками вышел лич. Из толпы он выбрался медленно, демоны расступались перед ним с явной неохотой, и было видно, что некоторые его побаиваются, а некоторые просто не хотят пачкаться. С него сыпалась пыль. Мелкая, серая, она падала с плеч, с рукавов длинной мантии, с полей высокого колпака, и оставляла за ним на полу дорожку, отчётливую, в ладонь шириной. Череп у лича был жёлтый, в тонких трещинах, нижняя челюсть держалась на медной скобке, а на носовой кости сидели очки в круглой проволочной оправе, без стёкол в левой половине. Правое стекло было цело и мутно. Под мышкой он нёс тяжёлую книгу в кожаном переплёте с застёжкой, и застёжка эта была заперта на крошечный навесной замок.
— Аурелий Пыльный, — сказал он, остановившись у стола. Голос у него был сухой, тонкий и ровный, каждое слово стояло на своём месте. — Хранитель нотариального реестра Цитадели. Назначен указом номер семьдесят три от третьей луны года основания. Кабинета не имею с года печати. Прошу занести в протокол.
— Какого протокола? — спросил я.
— Любого, Владыка, — ответил Аурелий. — Лишь бы он был.
Он поправил очки двумя пальцами и наклонился над столом. Бланк 12-Б он читал целиком, от шапки до подписи, водя костяным пальцем по строчкам, и губы, которых у него не было, шевелились, это было видно по движению челюсти на медной скобке. На графе про рога и хвост он задержался. На графе четырнадцать задержался дольше, прочитал её дважды и тихо цокнул зубами. Демоны вокруг стола замолчали, даже Скелл перестал гладить свой череп. Потом Аурелий выпрямился, и челюсть его поехала вверх и в стороны, со скрипом, раздвигая пожелтевшие зубы, с которых посыпалась свежая порция пыли. Гривус рядом со мной выронил перо. Я не сразу понял, что лич улыбается, и понял это только по тому, как у Гривуса дрогнула книга на коленях.
— Первый раз за век, — шёпотом сказал Гривус. — Последний раз было, когда Шмыг принёс ему опечатанный свиток без печати. Он тогда составил на него акт.
— Документ, — произнёс Аурелий, глядя на бланк, и улыбка у него держалась. — Пункт первый. Документ содержит шапку, нумерацию граф и место для подписи. Пункт второй. Документ содержит графу для отметки о состоянии заявителя, чего не было в реестре со времён Проклятого Составителя. Пункт третий. Документ не зарегистрирован. Незарегистрированный документ является черновиком. Черновиком является любая бумага, на которой нет номера из моего реестра.
— Зарегистрируйте, — сказал я.
Он кивнул, отпер навесной замок ключом, висевшим у него на мизинце, и раскрыл свою книгу. Страницы в ней были плотные и желтоватые, исписанные до середины, дальше шла пустота, и на самой последней записи стояла дата, которую я прочитать не смог. Аурелий обмакнул перо в чернильницу, которую Крикс, падая, так и не выпустил из рук, и начал писать, произнося вслух. Формой двенадцать-А, сообщил он, в реестре уже числится «Опись принятой дани головами», утверждённая при прошлом правлении, поэтому совпадение номера со старой формой исключено, а литера «Б» свободна. Потом он спросил дату. Я сказал, что лунный календарь съели мыши. Аурелий ответил, что знает, потому что сам составлял акт о списании календаря, и что с тех пор ведёт счёт по собственному: сегодня, по его подсчёту, шёл третий день после трещины печати, первый год второго правления, и если меня устраивает такая формулировка, он её запишет.
Меня она устраивала. Я расписался в реестре под записью о регистрации формы, на этот раз осознанно, и написал «Морвант», хотя рука дёрнулась вывести хвостик у «в». Аурелий посмотрел на подпись, сверил её с чем-то на предыдущей странице и сказал, что почерк изменился, и что изменение почерка является основанием для отдельной записи, которую он внесёт позже, по заявлению. Крикс к этому времени зашевелился в стопке бланков, поднял голову и уставился на лича, на улыбку и на книгу реестра с тем выражением, с каким на Земле люди смотрят на курс доллара в обменнике.
Тогда и заговорил барон Вельзегор. Я заметил его ещё во время расчётов: он стоял во втором ряду кольца, чуть в стороне от генералов, с небольшой свитой из трёх демонов в одинаковых тёмно-лиловых плащах. Сам он был высокий, тонкий в кости, с тёмно-вишнёвой кожей и рогами, отполированными до блеска и загнутыми вперёд, к вискам. На каждом пальце у него сидело по кольцу, и на каждом кольце, я разглядел это, когда он поднял руку, была вырезана печатка, у всех разная. Пахло от него духами, тяжёлыми, с нотой жжёного сахара и серы, и запах этот перебивал даже копоть. До сих пор он молчал и слушал, и я запомнил, что улыбался он в тех местах, где остальные хмурились.
— Владыка, — сказал он мягко и вышел из ряда на шаг. Голос у него был приятный, поставленный. — Вы сказали, что одиннадцать лет служили менеджером. Я правильно запомнил слово?
— Правильно, — ответил я.
— Клан Вельзегоров служит Цитадели шестьсот лет. — Он развёл руками, и кольца блеснули в зелёном свете. — Мы служили Владыке, который водил нас в бой. Мы служили Владыке, который сжёг Вельский тракт. Я готов служить Владыке, который пьёт воду вместо крови и моет столы, это его право. Но подчиняться менеджеру позорно. Мой клан не будет заполнять листочки про хвосты. Я заявляю это при свидетелях.
В кольце демонов кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то, наоборот, отодвинулся. Бурдук посмотрел на Гарроха, Гаррох не посмотрел ни на кого. Вельзегор говорил умно, и я это оценил: он не звал никого в бой, не спорил с цифрами и не требовал крови, он просто предлагал всем присутствующим выбрать, на чьей стороне будет стыдно стоять. На Земле такие приходили на планёрки из соседнего отдела и начинали фразу со слов «я, конечно, не специалист». Сергей Аркадьевич их повышал.
— Возражение принято, — сказал я и повернулся к Аурелию. — У вас есть форма протокола разногласий?
Челюсть на медной скобке опять поползла вверх. Аурелий извлёк из-под обложки реестра чистый лист, продул его, отчего с листа поднялось облачко пыли, и положил передо мной. Я писал сам, стоя, склонившись над столом. «Протокол разногласий № 1 к служебной записке № 1 и программе "Личная жизнь важнее завоеваний". Дата: третий день после трещины печати, первый год второго правления. Сторона, заявившая разногласие: барон Вельзегор, глава клана Вельзегоров. Суть разногласия: считает подчинение менеджеру позорным, отказывается заполнять форму 12-Б от имени клана». Ниже я оставил две строки. Одну для подписи барона, вторую для моей, и отдельно графу «Отметка нотариуса».
— Подпишите, пожалуйста, — сказал я и протянул барону перо.
Вельзегор посмотрел на протокол, потом на меня. Улыбка у него стала тоньше.
— Вы хотите, чтобы я подписал бумагу о том, что отказываюсь подписывать бумаги?
— Я хочу, чтобы ваше возражение сохранилось, — ответил я. — Сейчас его слышали двести свидетелей. Завтра половина забудет, как вы сформулировали, а через неделю кто-нибудь перескажет, что вы грозились меня убить. С протоколом никто ничего не перепутает.
Он подумал, и было видно, что думает он всерьёз. Потом покачал головой и сложил руки за спиной. Я кивнул, взял перо обратно и в строке для его подписи аккуратно вывел: «От подписи отказался». Этой формулировкой я пользовался на Земле раз двадцать, в основном с клиентами, которые требовали вернуть деньги за пакет «Серебряный» после пятого свидания и отказывались расписываться в акте. Аурелий заверил отказ, призвав в свидетели Гривуса и себя, и поставил печать. Печать была у него на цепочке, тяжёлая, бронзовая, с песочными часами в центре, и оттиск на воске получился глубокий и чёткий. Точно такие же часы я видел на папке Смерти, и от этого у меня на секунду пересохло во рту.
Протокол Аурелий переписал в двух экземплярах, быстро и мелко, не пропустив ни одной запятой. Первый экземпляр ушёл в реестр. Второй он сложил втрое, запечатал вторым оттиском и протянул Вельзегору, и барон, помедлив, взял. Он развернул лист, прочитал его полностью, и я видел, что на строке «от подписи отказался» он чуть заметно усмехнулся. Потом он долго смотрел на печать. Поднёс её к ближнему факелу, повернул к свету одной стороной, другой, провёл по краю оттиска ногтем с кольцом и только после этого убрал протокол за отворот плаща.
— Благодарю, Владыка, — сказал он. — Первый документ за шестьсот лет, выданный на моё имя. Я его сохраню.
После этого Вельзегор ушёл, и свита в лиловом ушла с ним, а зал остался стоять с бланками. Первые полчаса никто не решался начать. Демоны брали бланки со стола, держали их на вытянутых руках, переворачивали вверх ногами и передавали соседям, и лист, сделав круг, иногда возвращался обратно в стопку. Потом Бурдук, генерал с копытами, сел прямо на пол, положил бланк на колено и спросил, как писать графу «Возраст», если он дважды умирал и дважды возвращался. Я сказал писать через дробь. Он написал, и это сработало лучше любого приказа: за Бурдуком сели соседние, за ними следующие, и через десять минут весь зал сидел на полу и на основаниях колонн, склонившись над бумагами, и скрипел перьями, у кого они были, и грифелями, которые Гривус выдавал по одному под роспись.
Вопросы пошли потоком, и мы с Аурелием разбирали их по очереди, стоя у стола. Спрашивали, считать ли рост с рогами. Я сказал, что без, рога указывать отдельно, в графе шесть, и Аурелий тут же завёл в реестре пояснение к форме, «Разъяснение № 1», с датой. Спрашивали, можно ли в графе «Семейное положение» подчеркнуть сразу «вдовец» и «женат», если жену съели, но она потом вернулась. Можно, сказал Аурелий, с приложением справки о возвращении, и что справку такую он выдаёт по вторникам. Демон с совой на плече спросил, заполнять ли анкету за сову. Я долго смотрел на сову, сова долго смотрела на меня, и в итоге я разрешил отдельный бланк, после чего генерал заметно повеселел.
Отдельно ко мне подошёл упырь, мелкий, серый, с перевязанной ухом тряпкой, и шёпотом спросил, что писать в графе четырнадцать, если он хотел бы, когда не будет войны, заниматься войной, только поменьше. Я сказал писать как есть. Он кивнул и ушёл, и через полчаса я нашёл его бланк в стопке, в графе значилось «Воевать, но по пятницам». Слово «пятница» здесь, похоже, помнили все, и никто не знал, что оно значит. Крикс в это время бегал между сидящими с запасными грифелями и раздавал советы, которых у него никто не просил, и дважды за день чуть снова не упал в обморок, один раз от того, что кто-то назвал его «секретарём», второй раз от того, что кто-то спросил, как пишется «секретарь».
Гаррох бланк не заполнил. Я видел, как он стоял у дальней колонны, держа его в руке, развернул, прочитал, снова сложил и засунул под нагрудник, в щель между пластинами лат. Ни пера, ни грифеля он у Гривуса не взял. Возвращать форму тоже не пришёл, и я решил не спрашивать. Форма 12-Б, по моим собственным правилам из «Гармонии+», считалась принятой в работу с момента выдачи, и до конца срока подачи у Гарроха оставалось три дня выходного.
К вечеру бланки лежали на столе двумя стопками, заполненные и испорченные, и Гривус пересчитал их трижды. Вышло двести ровно, без испорченных, которых набралось сорок один. Аурелий присвоил каждой анкете номер, с первого по двухсотый, и занёс в реестр одной строкой, чтобы не тратить страницы, а потом всё равно потратил, потому что в сорок седьмой анкете кто-то вместо подписи поставил оттиск зуба, и это потребовало пояснения. Факелы по стенам к тому времени чадили сильнее обычного, в зале похолодало, и демоны расходились по одному и по двое, оглядываясь на стол. Я сел на край столешницы, прямо рядом с пятью прожжёнными Гаррохом лунками, взял верхнюю анкету и начал читать.
Читал я долго, почти до полуночи, по собственным часам, которых у меня не было, и по свечам, которые Гривус менял. Писали коряво, с ошибками, некоторые рисовали вместо слов, один нарисовал в графе «Жилищные условия» пещеру с крестиком у входа и подписал «тут дует». В графе четырнадцать шестьдесят восемь анкет из двухсот, то есть треть и ещё две сверху, говорили примерно одно и то же. «Хочу, чтоб печка была тёплая и чтоб жена не ворчала». «Печку и спутницу, какую-нибудь, можно с крыльями, только тихую». «Тёплый угол и чтобы кто-нибудь не ругался, когда я прихожу». Упырь с тряпкой на ухе, тот самый, что воевал по пятницам, на обороте приписал отдельно: «Печку можно маленькую».
Я отложил сорок восьмую анкету и посмотрел на зал. Он был почти пустой, только у колонны с чёрточками кто-то спал, привалившись к камню, и из-под его локтя торчал угол испорченного бланка. Светлана Игоревна написала мне в последнем письме, что я сам никогда никого не искал. Я вспомнил свою квартиру в Медведкове, кактус из «Леруа» и холодильник с двумя йогуртами, и то, что графу четырнадцать в своей собственной анкете я бы, наверное, оставил пустой. Мне стало неприятно, и я взялся за следующий бланк быстрее, чем дочитал предыдущий.
Программу я утвердил ближе к ночи. Аурелий переписал её набело на отдельный лист, с шапкой, с номером из реестра и с тремя пунктами: приостановка военных приготовлений, запуск формы 12-Б по всем подразделениям, сбор и учёт анкет с последующим подбором пар. Внизу я написал «Утверждаю» и расписался, а лич приложил печать, на этот раз медленнее, с нажимом, и подержал её на воске лишних пару секунд. Гривус внёс в свою книгу новую статью расходов, «Бланки, пергамент, грифели», и тихо сообщил, что за день мы потратили годовой запас пергамента третьего хранилища. Крикс спал под столом, опять в обнимку с чернильницей, и выражение лица у него было почти счастливое.
Когда я собирал стопки в ящик, к столу вернулся один из лиловых плащей Вельзегора. Он подошёл молча, поклонился ровно на ту глубину, которую требует устав церемоний, если верить Гривусу, пункт седьмой, и попросил от имени барона вторую копию протокола разногласий. Первую, пояснил он, барон намерен хранить в родовом архиве, а вторую хотел бы иметь при себе, на случай, если возникнут вопросы. Аурелий посмотрел на меня поверх очков, на целое стекло, и я кивнул. Лич переписал протокол ещё раз, поставил оттиск песочных часов, и лиловый плащ унёс его, держа за края двумя пальцами, так, чтобы не коснуться воска. У ворот он остановился на секунду, развернул лист к последнему горящему факелу и посмотрел на печать, в точности так же, как днём смотрел на неё его хозяин.
Глава 5. Приёмная на месте пыточной
Двести анкет я пересчитал утром ещё раз, сидя на крышке ящика, в который мы убрали их накануне. Вышло всё те же двести, и Гривус, стоявший рядом, заметно обиделся, что я ему не поверил. Ящик был из-под свечей, сосновый, с клеймом «Хоз. часть, № 88», и крышка на нём закрывалась только с усилием, потому что стопка выпирала на два пальца. Сорок одну испорченную мы положили отдельно, в мешок из-под костей, и мешок этот теперь стоял у ножки стола, распространяя слабый запах мела. Держать анкеты вот так дальше было нельзя. За ночь кто-то из демонов, проходя мимо, сел на ящик отдохнуть, и в верхней анкете, двести первой по порядку Аурелия, графа «Отношение к солнечному свету» отпечаталась у него на заду зеркально и навсегда.
Вторая беда была в расстоянии. Стол мы поставили ближе к воротам, но ворота от этого ближе не стали, и те демоны, которые утром подходили уточнить, приняли ли их анкету, всё равно шли через половину зала под взглядами часовых. Я засёк одного, того самого упыря с тряпкой на ухе, и он дошёл до меня за две минуты с лишним, потому что на полпути трижды останавливался и оглядывался. Спросить он хотел, можно ли в графе четырнадцать вычеркнуть «по пятницам», если он передумал. За эти две минуты я успел решить, что приёмная должна начинаться сразу за порогом и что человек, пришедший с вопросом, должен упираться в стол раньше, чем успеет испугаться. В «Гармонии+» мы в своё время перенесли стойку администратора от окна к двери, и Лена потом говорила, что клиенты перестали разворачиваться на пороге. Разворачивались, по её подсчётам, раньше двое из десяти.
— Мне нужна мебель, — сказал я Гривусу. — Столы, шкафы, что-то, куда можно убирать дела. Много. Где у вас мебель?
— Мебель, Владыка, — проскрипел Гривус и полистал книгу. — Мебель числится в описи. Трон, одна штука. Стол пиршественный, одна штука, лапа отломана, отмечу. Стол для описей номер двенадцать. Скамьи дубовые, четыре, одна сожжена в сто двенадцатый дым. Больше мебели нет.
— А что есть? Что-нибудь большое, железное, деревянное, что стоит без дела?
Гривус помолчал, и я услышал, как у него в шее что-то тихо щёлкнуло, пока он поворачивал голову в сторону пола.
— Подвалы, — сказал он. — Нижний ярус. Там оборудование. Оно стоит без дела сто лет.
Спускались мы втроём, с Криксом, который держал факел и светил в основном себе под ноги. Лестница шла винтом, ступени были скользкие и стёртые посередине до ямок, и на каждой пятой кто-то когда-то выбил руну, которую Гривус перевёл как «осторожно, ступень». Внизу пахло ржавчиной, мокрым камнем и застарелой мочой, а под этими запахами держалось что-то сладкое и тяжёлое, о происхождении чего я спрашивать не стал. Коридор вывел нас в зал с низким сводом, метров тридцать в длину. Крикс поднял факел, и я увидел оборудование.
Дыб было семь. Они стояли в ряд вдоль левой стены, массивные, из тёмного дуба в ладонь толщиной, с воротами на концах и ржавыми цепями, свисавшими до пола. На ближней кто-то оставил кожаный ремень с пряжкой, и пряжка за сто лет приросла к дереву зелёным пятном. Вдоль правой стены стояли железные девы, одиннадцать штук, в человеческий рост, с грубо выкованными лицами на крышках. Лица были одинаковые, с поджатыми губами, и каждое смотрело немного вбок. У дальней стены громоздились на полках тиски, винтовые, всех размеров, от ладони до двух локтей, и рядом с ними стояли корзины с тем, что я опознал как клещи, щипцы и какие-то изогнутые штыри. Я подошёл к ближайшей деве и постучал по ней костяшкой пальца, и она отозвалась гулко и пусто.
— Гривус, — сказал я. — Это всё на балансе?
— На балансе, Владыка. — Он раскрыл книгу. — Дыба пыточная, семь штук, инвентарные номера с триста одного по триста седьмой. Дева железная, одиннадцать штук, с пятьсот двадцатого по пятьсот тридцатый. Пятьсот двадцать шестая не закрывается, отмечу. Тиски…
— Сколько у тебя плотников?
Гривус закрыл книгу, и в первый раз за всё знакомство я увидел, что он не понимает, к чему я клоню.
Плотников, как выяснилось, было девятнадцать. Жили они в нижнем ярусе, в каморке за пыточной, и все девятнадцать оказались скелетами, мелкими, серыми, в кожаных фартуках, истлевших до дыр. Сто лет назад они чинили дыбы, меняли цепи и перетягивали ремни, а потом Владыку запечатали, пытать стало некого, и бригада сидела в каморке, изредка точа друг другу инструмент. Старшим у них был скелет по прозвищу Шило, у которого вместо левой кисти был привинчен молоток. Выслушав меня, Шило долго смотрел на дыбу номер триста один, потом на меня, потом снова на дыбу.
— Разобрать, — проскрипел он. — Дыбу. Это ж работа Мастера Кнута. Её ж Мастер Кнут ставил, в год Великой Засухи. Там ни одного гвоздя, всё на шипах.
— Тем лучше, — сказал я. — Значит, разберётся без щепок. Мне нужны столы. Высотой по пояс человеку, чтобы через них можно было передать бумагу. Ширина в полтора локтя, чтобы не дотянуться через стол ножом. Длина на двоих. Спереди доска до пола, чтобы посетитель не видел, что у регистратора под столом.
— А что у регистратора под столом? — спросил Шило.
— Ноги, — ответил я. — Обычно всё-таки ноги, но посетителю лучше не знать.
Шило повернулся к бригаде и что-то сказал на щёлкающем языке, которого я не понял. Восемнадцать скелетов разом поднялись с корточек. Через полчаса дыба номер триста один лежала на полу разобранной на брусья, аккуратно, ворот отдельно, цепи отдельно, в стопке. Работали они без единого звука, кроме стука дерева, и Шило вынимал шипы из пазов своим молотком, как-то сбоку, одним точным ударом, после которого брус выходил сам. Крикс светил им факелом и за всё это время ни разу не упал в обморок, чем, по-моему, гордился.
Три дня после этого я почти не выходил из зала. Скелеты таскали брусья наверх по винтовой лестнице по двое, в затылок друг другу, и на третьем витке один из них всегда останавливался, отдыхал, хотя уставать ему было нечем. Гривус стоял наверху, у арки, и отмечал каждый проход в книгу: брус такой-то, от дыбы такой-то, на стол номер такой-то. Столов регистрации получилось шесть. Из седьмой дыбы Шило собрал седьмой стол, повыше и пошире, с ящиком, и сказал, что это Владыке, потому что Владыке положено отличаться. Я его поблагодарил и попросил опустить стол до высоты остальных, на что Шило обиделся и сделал это с такими звуками, что Крикс спрятался за колонну.
Столы мы поставили полукругом прямо у ворот, в пяти шагах от порога. Я проверил это сам: вышел наружу, в холодный коридор, где стоял сквозняк с запахом снега и дыма, развернулся и вошёл, как вошёл бы проситель. Пять шагов, и мне в живот упёрся край стола, пахнущий свежим воском, которым Шило пропитал старое дерево. Воск на краю лёг неровно, в одном месте остался блестящий натёк, и из-под него, если присмотреться, проступала вытертая ладонями выемка от бывшего ворота. Трон остался в глубине зала, в сорока двух шагах, и до него теперь никому не нужно было идти. Я поймал себя на мысли, что впервые за всю историю этого места от порога до решения стало пять шагов, и немного этим загордился, хотя решений пока не принимал никто.
С железными девами вышло сложнее. Разбирать их Шило отказался наотрез, сказав, что это литьё и оно не разбирается, а режется, а резать нечем. Я открыл пятьсот двадцатую, ту, что была ближе всех, и заглянул внутрь. Изнутри крышка и стенки были усеяны шипами, длинными, в палец, частыми, по три на ладонь, а на дне засохла бурая корка. Первым делом я подумал, что в неё не влезет ни одной полки. Вторым, пока я на неё смотрел, до меня дошло, что полки ей не нужны.
Бланк я накалывал сам, при всех, чтобы никто потом не говорил, что Владыка велел портить документы. Проткнул верхний угол анкеты номер один о шип на уровне груди, отпустил, и анкета повисла, прямая, ровно, лицевой стороной наружу. Рядом повесил вторую, под ней третью. Шипы шли рядами, и в каждый ряд влезало по двенадцать дел, а рядов в деве было четырнадцать, если не считать тех, что на крышке. Сто шестьдесят восемь дел на один шкаф, с доступом с любой стороны, и крышка, которая закрывается и запирается на засов. Гривус подошёл, посчитал шипы вслух, пересчитал и сказал слово, которого я от него ещё не слышал.
— Удобно, — проскрипел он. — Владыка. Это удобно.
— Тряпкой сначала протри, — сказал я. — Дно особенно.
Надпись на крышку придумали без меня. Когда я вернулся от столов, девы уже стояли вдоль правой стены у входа, одиннадцать штук, и на каждой, на уровне кованого лица, был прилеплен кусок пергамента. На первой было выведено «Входящие». Ниже, другими чернилами и явно другой рукой, стояло «невинные». Я спросил, кто автор, и Крикс, покраснев так, что кожа стала почти бордовой, признался, что «Входящие» писал он, а «невинные» дописал Аурелий, пока Крикс бегал за клеем.
Аурелий стоял у пятьсот двадцать третьей девы, сыпал пылью на пол и заверял надписи своей печатью. Оттиск песочных часов он ставил на каждую, сбоку, на кусочек воска размером с ноготь.
— Пункт первый, — сказал он, не оборачиваясь, когда я подошёл. — Документ, поступивший в делопроизводство, до проверки считается чистым. Пункт второй. Проверку проводит нотариус. Пункт третий. Нотариус проверку ещё не провёл. Следовательно, все дела, находящиеся в данном хранилище, невинные до моего заключения.
— А после вашего заключения?
— После моего заключения, Владыка, их переносят в другую деву, — ответил он. — Пятьсот двадцать шестую. Она не закрывается. Для виновных это не имеет значения.
Тиски пошли в дело на второй день, когда оказалось, что некоторые анкеты разрослись. Бурдук, генерал с копытами, принёс к своей анкете справки о двух смертях и двух возвращениях, выданные в разные эпохи разными ведомствами, и все шесть справок были на разном материале: две на коже, одна на бересте, одна на тонкой медной пластинке, одна на чём-то вроде черепицы и последняя на лопатке неизвестного животного. Сшить это было нечем. Шило принёс малые тиски, с ладонь, поставил пачку между губками и докрутил винт, пока береста не хрустнула. Пачка стала толщиной в два пальца и больше не разваливалась. Досье Бурдука получило номер девятнадцать, отдельную скобу и место на нижнем шипе пятьсот двадцатой девы, потому что на верхний оно не налезало.
К вечеру второго дня в зале запахло по-другому. Скелеты разводили клей в медном котле, который Гвыр выдал с кухни на время и с условием, что котёл вернут к полнолунию, и клей этот варили из копыт и рыбьих пузырей, так что к копоти и сере прибавилась тяжёлая варёная вонь. Сверху её перебивали чернила, которые Гривус наконец выписал из хранилища без заявки, двадцать горшков, и запах у них был железный и кислый. От свежего пергамента, нарезанного на карточки и сохнущего на верёвках между колоннами, тянуло сырым телятником. Я вдыхал всё это, стоя у стола номер один, и чувствовал себя почти дома, потому что в «Гармонии+» в последнюю неделю квартала тоже пахло клеем от переплётчика и дешёвым кофе. Кофе здесь, правда, не было, и я не знал, у кого о нём спросить, чтобы меня не заподозрили в новом проклятии.
Некрокниги мы начали разбирать на второй день, и они разбираться не хотели. Библиотека Владыки занимала отдельную залу за архивом, круглую, с полками до потолка, и книги стояли на этих полках вперемешку, в том порядке, в каком их ставили девятьсот лет подряд. Одни были прикованы к полкам цепями, другие стянуты ремнями крест-накрест, третьи просто стояли, но стояли так, что брать их никому не хотелось. Когда Гривус снял с полки первый фолиант, толстый, в чёрной коже с металлическими уголками, фолиант открылся у него в руках сам, пошелестел страницами и попытался закрыться обратно, прихватив ему пальцы. Гривус выдернул руку, и на фалангах остались вмятины.
— Эта кусается, — сказал он. — Опись двести шестнадцатого года. «Проклятия на скот, с примерами». Она всегда кусалась.
— Значит, отдел «Проклятия», подотдел «Скот», — сказал я. — И отметка на корешке: «Выдавать в перчатках».
Систему я придумал за полчаса, и ещё два дня мы её исправляли. Сначала я хотел по алфавиту, но у книг здесь не было названий в нашем понимании, у половины названием служила первая фраза, а у трети первая фраза была одинаковая: «Да будет проклят всякий, кто откроет». Потом я хотел по годам, но выяснилось, что Аурелий и Гривус ведут разные летоисчисления и год для них начинается в разные луны. В итоге сели по темам. Проклятия, ритуалы, родословные, договоры, хроники, кулинария. Последний раздел появился, когда на третьей полке снизу нашлась «Книга о приготовлении пленных и прочих мясных блюд», и Крикс сказал, что её надо отдать Гвыру, потому что Гвыр её давно ищет.
Каждому фолианту Аурелий присваивал инвентарный номер, и книги на это реагировали по-разному. Одни терпели. Другие вздрагивали, когда на корешок ставили печать, и на третьей минуте из-под обложки начинал идти тонкий свист, от которого у меня ныли зубы все сорок с лишним. Одна маленькая, в зелёной коже, закричала. Кричала она тонко и громко, женским голосом, секунд десять, и все девятнадцать скелетов-плотников на это время бросили работу и повернулись к ней. Аурелий дождался, пока она затихнет, поставил печать и сказал, что по его реестру она числится как «Сборник колыбельных, том второй», и что первый том был ещё хуже.
— Порядок будет какой? — спросил я, когда мы закончили первую полку. — Кто может брать книги, на сколько, под какую роспись?
— Под мою, — сказал Аурелий. — Всегда под мою. Выдача через меня, возврат через меня, продление через меня по заявлению. Для этого мне нужен кабинет, Владыка.
— Кабинет?
— Четыре стены, дверь и стол, — сухо ответил он. — Нотариус, выдающий документы в коридоре, является нарушением пункта семь устава нотариата. Я выдаю их в коридоре сто лет. Прошу учесть мою выслугу и сложность проклятий. Проклятия, Владыка, в этой библиотеке повышенной сложности. Я прошу за них премию.
Я записал в блокнот Крикса: «Аурелию кабинет (где?). Премия за сложность (чем платить?)», подчеркнул оба вопроса и отложил их на потом, потому что на следующий день у меня были кристаллы.
Кристаллы памяти лежали в отдельном хранилище под восточной башней, и спускаться туда Гривус советовал без огня. Я не понял почему, пока мы не вошли. Хранилище светилось само. Полки шли вдоль стен в шесть ярусов, и на каждой полке, в выдолбленных гнёздах, лежали кристаллы размером от ореха до кулака, бледные, голубоватые, и внутри каждого что-то медленно двигалось. Я поднёс ближний к глазам и увидел внутри крошечную фигурку, человека в латах, который поднимал меч, опускал, поднимал снова, и так без конца. Холод от кристалла шёл в ладонь, сухой и колючий, до самого локтя.
— Павшие герои, — сказал Гривус. — Воспоминания. Владыка собирал их с поля. С каждого убитого рыцаря по одному. Кто лучше дрался, тот на верхней полке.
— Сколько их?
— Четыре тысячи двести восемь, — ответил Гривус. — Ни разу не сверялось.
Я стоял посреди хранилища, держал в руке чужое последнее воспоминание и думал о том, что у нас в «Гармонии+» база клиентов лежала на сервере в кладовке за кухней, и её тоже ни разу не сверяли, пока в 2022 году сервер не залило из кулера. Тогда мы потеряли анкеты за два года и три пары, которые почти дошли до ЗАГСа. Здесь база лежала на полках, её никто не заливал, в ней хранились чужие мечи, чужие страхи и, судя по некоторым кристаллам, чужие женщины, потому что в одном из них я разглядел фигурку в платье, которая махала рукой из окна. Использовать это для войны было бессмысленно, герои были мертвы, их крепости давно перешли к другим. Использовать это для подбора пар было странно, но возможно, если знать, как их читать.
— Кристалл можно спросить? — сказал я. — Что там было, кто он, откуда, кем приходился?
— Можно, — ответил Гривус. — Если держать долго. Он показывает. Не всё, только что помнил.
Выяснилось, что у кристаллов тоже бывают клиенты. Часть павших героев, если верить старым описям, оставила долги. Кто-то обещал руку дочери соседу, кто-то занял на приданое, кто-то был проклят за нарушение клятвы, и проклятие перешло на потомков. Потомки эти частью теперь служили в Цитадели, потому что проклятие и привело их сюда. Я велел завести на каждый кристалл карточку. Поля придумали быстро: имя, возраст на момент гибели, вид, проклятие, семейный долг. Отдельной графой шла «Связь с живущими в Цитадели», и в первый же вечер мы нашли по этой графе троих: упыря, приходившегося правнуком одному рыцарю, гарпию, чья бабка была помолвлена с другим, и лича-библиотекаря, который, как выяснилось, сам лежал в хранилище на верхней полке, в молодости, до того как стал личем.
Архивариусов я набрал из тех же плотников и ещё двенадцати скелетов, которых Гривус привёл из казарм. Учил их прямо в зале, за столом номер один, на пустом журнале. Журнал Шило сшил из тридцати листов пергамента и зажал в тиски на корешке. Я расчертил первую страницу когтем на столбцы: номер по порядку, дата, время, имя входящего, вид, цель визита, кому передан, отметка о выдаче номера дела. Скелеты стояли вокруг стола и смотрели на столбцы. Один поднял костяной палец и спросил, что такое «цель визита».
— Зачем пришёл, — сказал я.
— А если не скажет?
— Пишешь «не сообщил». Если молчит и держит топор, пишешь «не сообщил, вооружён», и зовёшь Гарроха.
— Гаррох не придёт, — сказал скелет задумчиво. — Гаррох на выходном.
— Тогда зови меня, — сказал я, и скелет кивнул так, будто я его сильно успокоил, хотя мне самому от этого спокойнее не стало.
Столбец «время» оказался самым трудным. Водяные часы третьего хранилища отставали, лунный календарь съели, у Аурелия был свой счёт. Мы договорились, что время будем записывать по свечам: одна толстая чёрная свеча у входа сгорает за ночь ровно на двенадцать делений, деления Шило вырезал ножом, и время входа пишется номером деления. Первую строку в журнале я заполнил сам, для образца, и вписал туда себя: «№ 1. Дата: день шестой после трещины печати. Время: деление 3. Имя: Морвант (Кротов). Вид: Владыка. Цель визита: проверка журнала. Кому передан: себе». Скелеты переписали образец каждый себе на отдельный лист и потом полдня практиковались, регистрируя друг друга.
Гривус подошёл ко мне на третий день, вечером, когда скелеты уже разошлись, а я сидел за столом номер один и сверял первые двадцать карточек на кристаллы с описью. Стоял он долго, молча, прижимая свою книгу к рёбрам, и я сначала подумал, что он опять не может найти какой-нибудь номер. Потом я заметил, что книга у него другая. Тоньше, в светлом переплёте, новая, из тех, что Шило сшил на прошлой неделе, и на обложке стояло: «Учёт анкет. Том 1».
— Владыка, — проскрипел он. — Позвольте.
— Слушаю.
— Я считал кости девятьсот лет. — Он раскрыл книгу и показал мне первую страницу, где столбиком шли номера анкет с первого по двести сорок первый, с отметками. — Головы тоже считал, души тоже. Кости не меняются. Их сколько положили, столько лежит, если упыри не украли. А анкеты…
Он замолчал и перелистнул страницу. На второй были выписаны все исправления, которые демоны вносили в свои анкеты за четыре дня: сорок шесть исправлений, с датами, с номерами граф, с пометкой, кто исправлял, сам или под диктовку. Упырь с тряпкой на ухе исправлял графу четырнадцать дважды.
— Они меняются, — сказал Гривус тихо. — Каждый день. Их надо считать каждый день. Это больше работы, чем кости. Это… — Он поскрипел, подыскивая слово. — Это интереснее.
— И ты хочешь…
— Повышения, Владыка. — Гривус выпрямился, и бирка на ключице качнулась. — Первый раз прошу. За девятьсот лет. Хочу называться старшим архивариусом отдела анкет. С номером. Номер можно оставить четыреста девять, я привык, но под номером чтобы стояло новое.
Я посмотрел на него, на его книгу, на номер на проволоке, и подумал, что за одиннадцать лет в «Гармонии+» я ни разу не видел, чтобы человек просил повышения за то, что работы у него стало больше и она стала интереснее. Обычно просили за то, что соседу дали. Я вырвал из блокнота Крикса страницу, написал на ней «Приказ № 2. О назначении Гривуса (инв. 409) старшим архивариусом отдела анкет Агентства» и расписался. Гривус взял листок двумя руками, долго его читал и потом унёс к Аурелию на регистрацию, почти бегом, и колени его скрипели на весь зал.
Демоны к этому времени ходили по залу неприкаянно. Выходной у них кончился, я его продлил ещё на три дня приказом, который Крикс зачитал на пороге, но продление их скорее напугало. Они приходили в зал с утра, потому что больше идти было некуда, стояли у стен, смотрели, как скелеты накалывают анкеты на шипы дев и клеят карточки, и у многих мелко дрожали рога. Я впервые увидел, что у демонов в тревоге дрожат рога, и записал это в блокнот как признак, по которому потом можно будет понять посетителя. Топоры, алебарды и мечи они носили с собой, по привычке, и не знали, куда их деть. Опись оружия, которую я велел сдать Гривусу, они сдали, а само оружие почему-то оставили при себе, решив, видимо, что в описи главное опись.
Первым ко мне подошёл демон со шрамом через переносицу, тот, что в первый день шептал про проверку на верность. В руках у него был топор, тяжёлый, двуручный, с бурыми пятнами на лезвии, и он держал его за середину рукояти перед собой, рукоятью вверх. Держал с таким видом, что было понятно, он давно ищет, кому бы его отдать.
— Владыка, — сказал он. — Куда топор?
— А куда ты его обычно?
— В бой, — ответил он честно. — А боя нет. Я его на ночь под себя кладу, спать неудобно. Можно его куда-нибудь?
— Сдай в хранилище под роспись, — сказал я.
— А если в бой?
— Если в бой, получишь обратно под роспись.
Он подумал, перехватил топор поудобнее и спросил, долго ли будет очередь в хранилище. Я посмотрел на зал и увидел, что за ним уже стоят ещё трое, с алебардами и одним моргенштерном, и ещё пятеро идут от колонн, и что очередь в хранилище, если ничего не сделать, растянется до вечера и превратится в давку у двери. В «Гармонии+» мы ставили терминал с талонами. Здесь терминала не было, но у Шило была стопка костяных пластинок, которые бригада нарезала из лопаток для карточек на кристаллы и которые оказались великоваты.
Жетоны я раздал к полудню. Шило выжигал на каждой пластинке номер раскалённым гвоздём, с одной стороны цифру, с другой руну «очередь», а Крикс бегал вдоль стены и раздавал их по порядку, сверяясь со списком. Выдача шла в журнал отдельным столбцом, и первым номером стал демон со шрамом. Он долго крутил свой жетон в пальцах, смотрел на выжженную единицу и потом повесил его на шнурок на шею, рядом с каким-то амулетом из клыка. Остальные повторили за ним. К вечеру у сорока трёх демонов на шее висели костяные номера, и они стояли у стены по порядку, почти не толкаясь, ждали, пока их назовут. Оружие у них принимали двое скелетов у двери хранилища, по одному на номер, и занимало это минуты по три.
Крикс, раздав жетоны, прибежал ко мне в таком возбуждении, что у него дрожали не только уши, но и хвост, про который я до этого не знал.
— Владыка! Владыка, они стоят! Сами стоят, по номерам, никто не дерётся! Номер двенадцать хотел пролезть перед одиннадцатым, а одиннадцатый показал ему жетон, и двенадцатый отошёл! Показал жетон, Владыка! Просто показал!
— Хорошо, — сказал я. — Запиши, во сколько последний сдал оружие.
— Записал! То есть запишу! То есть ещё не сдал, но как сдаст, запишу!
Он развернулся и побежал обратно к очереди, на полпути остановился, вернулся, забрал со стола запасной грифель и убежал снова.
Вывеску я придумал в последнюю ночь перед открытием, лёжа на своих трёх ящиках. Название пришло не сразу. Сначала я перебирал то, что было на Земле, «Гармония», «Союз сердец», «Вторая половина», и каждое звучало здесь нелепо, потому что половину здешних клиентов вообще нельзя было делить. Потом я вспомнил реестр, «Реестр союзов, заключённых под сенью Цитадели», и то, что двести двенадцать пар за девятьсот лет заключали союзы там, где было темно. Утром я сказал Шило: «Агентство Тёмных Союзов». Он переспросил, что такое агентство. Я сказал, что это место, куда приходят, когда одному плохо, и Шило, подумав, сказал, что это похоже на пыточную, только наоборот.
Доску выпилили из крышки саркофага, который числился в описи как «пустой, без владельца, дубовый, крашеный», и была она чёрная, лакированная, длиной в два моих роста. Позолоту Гривус выписывал с мукой. Золото в казне было, двенадцать слитков, и их берегли на выкуп, если Владыку когда-нибудь возьмут в плен, так было записано в описи. Я сказал, что если меня возьмут в плен, пусть выкупают бумагой. Гривус долго смотрел на меня, потом отделил от одного слитка кусочек размером с фалангу, взвесил его на медных весах, записал вес до зёрнышка и отдал Шило. Шило расплющил золото в лист на наковальне, в тонкий, шуршащий, и этот лист резал на буквы до вечера.
Вешали вывеску над главными воротами, снаружи, в коридоре, куда первым делом упрётся взгляд любого, кто подойдёт к Цитадели по нижнему ярусу. Висела она на двух цепях, снятых с дыбы номер триста четыре, и когда её подняли, цепи тихо звякнули и затихли. Под основными буквами Шило прибил табличку поменьше, серую, с часами работы. Часы мы обсуждали долго. Скелетам было всё равно, демоны в большинстве не любили солнце, личи вообще не различали день и ночь, а упыри, если верить анкетам, днём спали в стенах. Вышло «с заката до рассвета». Аурелий заверил табличку отдельно, поставив оттиск в нижнем углу, и сказал, что теперь это официальный документ и сорвать её нельзя без протокола.
— А если сорвут? — спросил я.
— Если сорвут, — ответил Аурелий, — я составлю акт о срыве. В двух экземплярах. Один повешу на место таблички.
Открылись мы на закате седьмого дня. Закат я определил по Гривусу, который поднимался на башню и смотрел в бойницу, а потом спустился и сказал, что солнце село «примерно», и что поточнее он скажет завтра, когда сверит с водяными часами. Я сел за стол номер один, лицом к воротам. Справа от меня сели два скелета-архивариуса с журналом, слева Крикс с жетонами. Гривус устроился у дев с новой книгой учёта, Аурелий у двери библиотеки, откуда ему был виден весь зал. Чёрная свеча у входа горела на первом делении, и я слышал, как она потрескивает.
Первое деление прошло. Потом второе. К третьему скелеты за журналом начали переглядываться, к четвёртому один из них тихо, чтобы я не видел, стал заполнять строку «№ 2», а потом спохватился, что вписывать некого, и аккуратно подчистил написанное ножом. Крикс держал жетоны в руках и перебирал их, считал, пересчитывал, и через каждые полчаса вставал, подходил к воротам, выглядывал в коридор и возвращался. Выглядывал он шесть раз. На шестой он вернулся с таким лицом, что я понял, если никто не придёт и к восьмому делению, он упадёт в обморок просто от ожидания.
Мне было скорее спокойно, и это меня удивляло. В «Гармонии+», когда мы открывали второй офис в Марьино, первую неделю к нам не пришёл никто, ни один человек, хотя листовки раздавали у метро три дня. Сергей Аркадьевич звонил по три раза в день и спрашивал, что я делаю не так. Я отвечал ему то, что потом повторял стажёрам каждый раз, когда они паниковали у пустой стойки: холодный старт, первая неделя всегда пустая, о тебе никто не знает, реклама не сработала, а в отзывах пока ничего нет. На восьмой день пришла женщина, которая перепутала нас с нотариусом, и через три месяца она вышла замуж за нашего же клиента, отставного военного, которого я подобрал ей по графе про любимые фильмы.
На десятом делении я взял журнал у скелетов и сам вписал в него вторую строку. «№ 2. Дата: день седьмой после трещины печати. Время: деления 1–11. Имя: нет. Вид: нет. Цель визита: нет. Отметка: первая ночь работы, посетителей нет. Ожидаемый результат холодного старта. Клиентская база не сформирована, о приёмной вне Цитадели не знает никто, канал оповещения отсутствует. План на следующую ночь: продолжать работу в том же режиме». Подписал «Кротов», и в этот раз хвостик у «в» я вывел нарочно. Скелеты за журналом прочитали запись и заметно повеселели, увидев, что пустоту тоже можно записать и что за неё никого не накажут.
Аурелий подошёл к моему столу, пока я закрывал журнал, посмотрел запись и поправил очки.
— Строка номер два оформлена правильно, — сказал он. — Замечание одно. «Нет» является ответом. «Не установлено» является фактом. Для вида рекомендую «не установлено».
— Там нечего устанавливать, — сказал я. — Никого не было.
— Именно, Владыка, — ответил он. — Поэтому и не установлено.
Я исправил, он заверил исправление, и мы оба посмотрели на ворота.
Чёрная свеча дошла до одиннадцатого деления и начала коптить на двенадцатом. Крикс сидел на жетонах, прижав колени к подбородку, и клевал носом. Скелеты-архивариусы по очереди пересчитывали чистые строки журнала, чтобы не уснуть, хотя спать им было, по-моему, так же нечем, как и уставать. Гривус в углу у дев считал анкеты в сто первый раз, и губы у него, то есть челюсть, двигались беззвучно. Я сидел за столом из дыбы Мастера Кнута, положив руки на воск, и прикидывал, во что обойдётся листовка, если отпечатать её на пергаменте, и кто вообще в этом мире читает листовки. Выходило, что никто.
Звук пришёл из коридора, когда свеча уже почти догорела. Сначала я решил, что это сквозняк качает цепи вывески, но цепи звенели иначе, коротко и ровно. Этот звук был другой. Тонкий, сухой, с присвистом, он повторялся с неравными промежутками, и после каждого повтора слышалось что-то вроде постукивания, как будто по каменному полу что-то переставляли, осторожно, с остановками. Крикс открыл глаза и поднял голову. Скелеты за журналом одновременно обернулись к воротам и застыли с перьями над страницей. Гривус выронил из рук анкету номер сто сорок два, и она спланировала на пол у шипов пятьсот двадцать четвёртой девы.
Звук приблизился и остановился прямо за воротами, по ту сторону порога. Постукивание прекратилось. Потом раздался ещё один скрип, долгий, медленный, в котором я теперь отчётливо различил кость, сухую и старую, трущуюся о камень, и тень, лёгшая через порог в полосу света от свечи, была слишком узкой для демона. Крикс вскочил, рассыпав жетоны, и схватил номер первый. Скелет за журналом обмакнул перо, и я услышал, как с кончика капнуло на строку «№ 3».
Глава 6. Кадры решают всё
Тень за порогом шевельнулась, и в полосу света от чёрной свечи вошёл лич. Роста он был среднего, по плечо любому демону, и держался на трости из большой берцовой кости, отполированной ладонью до жёлтого блеска. Трость и стучала по камню, а скрипело левое колено, в котором не хватало то ли хряща, то ли винта. На личе висела бурая мантия с заплатами на локтях, из кармана торчал огрызок гусиного пера, а на шее, на шнурке, болталась деревянная табличка с выцарапанным словом «писарь». До стола номер один он шёл минуту и сорок секунд, я считал по треску свечи. У стола он остановился, осмотрел журнал, скелетов с перьями, Крикса с костяным жетоном номер один в вытянутой руке, и только потом меня.
— Эммерих Сухой, — сказал он. — Писарь четвёртого склепа, бывший. В склепе сорок жильцов, и за восемьдесят лет никто из них ни разу не прочёл ни одной моей записи. Я увидел табличку по дороге к водостоку. Там написано «агентство». Мне сорок жильцов сказали, что агентство бывает, когда кто-то кого-то нанимает. Вы нанимаете?
Скелет за журналом записал в строку номер три: «Эммерих Сухой, лич, цель визита: трудоустройство», и перо у него заскрипело так громко, что Крикс вздрогнул и выронил жетон. Жетон стукнул о пол и откатился под деву пятьсот двадцать два. Я смотрел на лича и думал, что первым в агентство, открытое для одиноких сердец, пришёл соискатель. На Земле со вторым офисом в Марьино случилось то же самое: первой в дверь вошла женщина, перепутавшая нас с нотариусом, а вторым курьер, который спросил, нет ли у нас вакансий, потому что в его доставке задерживают зарплату. Я тогда взял курьера на ресепшен, и он проработал четыре года. Здесь до меня дошло медленнее, зато основательнее: пустой зал за одиннадцать делений свечи означал, что о нас снаружи не знает никто, и узнать некому, потому что у меня нет людей, которые будут звонить, писать, объяснять и записывать.
— Нанимаем, — сказал я. — С завтрашнего заката. Приходите в кабинет, там будет анкета.
— В какой кабинет? — спросил Эммерих и посмотрел по сторонам.
Кабинета у меня не было, и лич это понял раньше, чем я успел придумать ответ. Он кивнул, вежливо и без злорадства, поставил трость поудобнее и сообщил, что подождёт. Ждать он собрался прямо здесь, у стола, стоя, и за оставшиеся полделения свечи ни разу не сменил позу. Я записал в блокноте Крикса: «Кабинет (себе). Анкета для персонала. Каналы связи с внешним миром — кто?» Потом подумал и под третьим пунктом поставил три вопросительных знака, по одному на каждую сторону света, откуда, по моим прикидкам, могли прийти клиенты, и четвёртый на запад, потому что про запад мне ещё никто ничего не рассказывал.
Кабинет нашёлся к полудню. Гривус вспомнил комнату за троном, в стене, с отдельной дверью, куда при прошлом Владыке уводили тех, кого на троне казнить было неприлично: родственников, послов и одного повара. По описи комната значилась как «исповедальня малая, одна штука». Внутри стояла печь, холодная, с трещиной по боку, замазанной глиной, и стол, тяжёлый, на гнутых железных ногах, с двумя желобками по краям столешницы, для стока. Желобки Шило залил воском вровень с деревом, и столешница стала гладкой, только в свете свечи было видно, где воск темнее. Над столом висел крюк. Снимать его я не стал, потому что на крюк оказалось удобно вешать халат, и халат с воротником из нетопырей висел там с первого дня, покачиваясь от сквозняка из печной трубы.
На стол Гривус выложил двенадцать перьев, отточенных накануне, в ряд по длине, от короткого к длинному, и поставил чернильницу, песочницу для просушки и стакан воды. Стакан он принёс сам, из тонкого мутного стекла, трофейный, номер девятьсот восемьдесят два, и налил до края. Воду эту за неделю так никто и не выпил. Кандидаты садились напротив, смотрели на стакан и отводили глаза, и один упырь потом признался Криксу в коридоре, что был уверен: пьёшь воду Владыки, значит, отдаёшь ему что-то взамен, а что именно, узнаешь ночью. Я каждое утро выливал эту воду в печь и наливал свежую, и каждое утро она стояла нетронутой до вечера. К четвёртому дню я перестал её менять и записал стакан в статью «Неиспользуемые активы».
Анкету для персонала я составил за ночь, по той же схеме, что и 12-Б, и Аурелий зарегистрировал её под номером 7-К, «кадровая». Литеру он выбрал сам, я не спорил. Граф было девять. Вид. Срок жизни, прожитый и ожидаемый, через дробь, как научил Бурдук. Семейное положение, с тем же подчёркиванием нужного, что и у клиентов. Любимая пища, и под ней мелким шрифтом приписка «с указанием, можно ли её хранить в общем помещении». Страх перед солнцем, по шкале от одного до пяти, где один означал «загораю», а пять «сгораю». Прежнее место службы, навыки, желаемая должность и подпись. Внизу я жирно вывел правило, которое на Земле соблюдал одиннадцать лет и за которое Лена меня тихо ненавидела: «Анкета, заполненная не полностью, к рассмотрению не принимается».
Первым пострадавшим от правила стал упырь, мелкий и лысый, с тремя зубами на верхней челюсти. Он заполнил восемь граф из девяти, аккуратно, высунув язык, и оставил пустой строку про солнце. Я вернул ему лист через стол. Он посмотрел на пустую строку, на меня, потом на стакан, и сказал, что солнца никогда не видел, потому что родился в стене и из стены выходил только ночью, и поэтому не знает, сколько ставить.
— Ставьте то, что предполагаете, — сказал я. — С пометкой «предположительно».
— А если я поставлю два, а там пять?
— Тогда анкета будет содержать недостоверные сведения, — вмешался Аурелий из угла, где он сидел на табурете и заверял уже принятые листы. — Недостоверные сведения являются основанием для расторжения трудового договора. Пункт четыре. Рекомендую ставить пять.
Упырь поставил пять, трижды обвёл цифру и ушёл в тот вечер работать курьером. На следующий день он пришёл с перевязанной лапой. Выяснилось, что после собеседования он решил проверить, правильно ли ответил, и высунул руку в бойницу восточной башни на рассвете на счёт до десяти. На счёте три лапа задымилась. Он показал мне ожог, серый, с волдырями, и попросил исправить в анкете «предположительно» на «проверено». Аурелий оформил исправление, поставил печать и приписал в углу: «Испытание проведено заявителем самостоятельно, Агентство ответственности не несёт». После этого случая я добавил в анкету пункт «Прошу не проверять сведения на себе», и Эммерих, которого я к тому времени уже взял, переписал сорок бланков вручную за одну ночь.
Личей я определил в юристы сразу, ещё до того, как увидел их всех. Логика была простая, и я изложил её Гривусу за утренней сверкой, когда он спросил, зачем мне столько мертвецов с тростями. Брачный договор живёт дольше брака. Люди подписывают его в двадцать пять лет, а читают впервые в пятьдесят, когда делят дачу, и к тому времени все, кто помнил, что имелось в виду под пунктом семь, уже умерли или переехали в Краснодар. Лич умереть не может, переезжать ему незачем, и помнит он каждую запятую, которую поставил триста лет назад. На Земле за юриста с такими характеристиками Сергей Аркадьевич отдал бы годовой бюджет на рекламу. Здесь их было одиннадцать, они сидели в нижних склепах без дела и приходили на собеседование по одному, каждый с тростью и каждый со своим списком претензий к предыдущему работодателю.
Эммерих прошёл собеседование за десять минут, и восемь из них он читал мне наизусть договор о разделе имущества между двумя упырями, составленный им в сорок седьмом году прошлого правления. Имущество состояло из одной ниши в стене, трёх крысиных черепов и половины одеяла. Договор занимал двенадцать страниц. Одеяло делилось по диагонали, с отдельным пунктом о бахроме, и упыри, по словам Эммериха, живут по нему до сих пор, спят в одной нише валетом, у каждого свой угол одеяла, и за восемьдесят лет не было ни одной жалобы. Я спросил, почему они просто не купили второе одеяло. Эммерих посмотрел на меня с сочувствием и сказал, что тогда пришлось бы составлять новый договор, а старый никто не хочет расторгать, потому что он хорошо написан.
Аурелий слушал это из своего угла и молчал, но на восьмой странице договора я заметил, что он кивает на каждом пункте. Когда Эммерих закончил, Аурелий встал, стряхнул с колен пыль и подошёл к столу. Он положил передо мной лист, свёрнутый трубкой и перевязанный ниткой, и развернул его сам, придерживая края двумя пальцами. Это было заявление. Почерк был мелкий, ровный, строки шли так прямо, что их, по-моему, можно было использовать вместо линейки.
— Владыка, — сказал он. — Пункт первый. В подчинении у меня с сегодняшнего дня одиннадцать юристов по брачным договорам. Пункт второй. Юристы работают с документами. Документы требуют хранения, заверения и тишины. Пункт третий. Тишины в коридоре нет с тех пор, как вы наняли курьеров. Пункт четвёртый. Прошу отдельный кабинет для отдела и печать с гербом Агентства.
— Кабинет я дам, — сказал я. — Герба у Агентства нет.
— Значит, его нужно утвердить, — ответил Аурелий. — Печать без герба является печатью частного лица. Частное лицо не может заверять брачный договор нежити. Это пункт одиннадцать устава нотариата, принятого в год основания. Я его помню, потому что его писал я.
Спорить с автором устава было бессмысленно, и я спросил, сколько стоит печать. Гривус в своём углу раскрыл книгу. Бронза у нас была, её сняли с ворот при описи, а вот гравировщика не было. Последний гравировщик Цитадели, по записи, ушёл к Свету в год печати вместе с инструментом и половиной заказов. Шило взялся вырезать герб, если ему нарисуют, что вырезать. Рисовать я не умел, и два вечера мы с Аурелием и Криксом сидели над чистым листом. Крикс предлагал череп, Аурелий предлагал песочные часы, я предлагал две руки, сцепленные в рукопожатии, но Аурелий сказал, что у половины клиентов рук нет или их больше двух. Остановились на кольце, внутри которого песочные часы, а песок в них течёт вверх. Шило долго смотрел на эскиз и спросил, почему вверх. Аурелий ответил, что это вопрос к Владыке, я сказал, что так было красивее, и Шило ушёл резать, качая головой.
Отдел юристов переехал в бывшую караульню у библиотеки. Комната была длинная, узкая, с двенадцатью нишами в стене, где раньше спали стражники, и в каждую нишу лич поставил по столику и по стулу. Одиннадцать ниш заняли юристы, двенадцатую Аурелий оставил пустой и повесил на неё табличку «Для заверения в присутствии сторон». Дверь в караульню он велел обить войлоком. Войлок Гривус нашёл в хранилище, в тюке с пометкой «для глушения криков», и Аурелий сказал, что это совпадение назначения и что он его одобряет. С того вечера из-за войлочной двери доносился только скрип одиннадцати перьев, и я пару раз ловил себя на том, что прихожу туда просто посидеть в тишине, минут на пять, пока не прибегал Крикс.
Канал связи я искал дольше всего. Кристаллы памяти для этого не годились, они умели только показывать то, что помнили. Гривус вспомнил, что в описи есть кристаллы другого сорта, «переговорные, парные, для приказов в дальние гарнизоны», двадцать четыре штуки, из которых семь треснули. Работали они просто: в один кричишь, из парного слышно. Парные кристаллы когда-то стояли в каждом гарнизоне, и, по записям, часть гарнизонов Свет забрал вместе с ними. Значит, на том конце одних кристаллов теперь сидел кто-то из рыцарей, а на других склепы, болота и пещеры, куда разбрелись остатки армии. Я взял один, холодный и гладкий, с мутной белой жилкой внутри, и сказал в него: «Алло». Из парного кристалла на соседнем столе через секунду сказали «Алло», моим голосом, с гравием, и Крикс, стоявший рядом, упал под стол.
Кричать в кристаллы нужно было громко. Голос проходил, только если он был выше определённой частоты, и чем дальше стоял парный кристалл, тем выше и громче приходилось брать. На расстоянии в три комнаты хватало обычного голоса. До нижних склепов требовался крик. До болота за Мокрой, если верить описи, в последний раз докричался генерал, который после этого три недели говорил шёпотом и в итоге ушёл в отставку. Гривус предложил гарпий. Гарпии, объяснил он, всю жизнь перекликаются между скалами на расстоянии в полдня лёта, у каждой стаи своя высота крика, чтобы не путаться с соседями, и они могут кричать часами. Я записал в блокнот: «Колл-центр — гарпии» и дважды подчеркнул.
Стаи жили в верхних гнёздах, под крышей западной башни, и спускаться ко мне на собеседование отказались. Сказали, что спускаться вниз к нанимателю ниже их достоинства, и что наниматель, если хочет, может подняться сам. Я поднялся. Лестница в западную башню шла снаружи, по стене, без перил, и на сто сорок седьмой ступени ветер сорвал с меня корону. Корону поймал Крикс, который шёл следом и держался за мой халат обеими руками. На самом верху, в круглом помещении под деревянной крышей, пахло птичьим помётом, мокрым пером и кислыми ягодами, которые гарпии, как выяснилось, сушили на верёвках между балками. На балках сидело шесть стай, сорок с чем-то голов, женские лица, серые и бурые крылья, жёлтые когти, и все они разом замолчали, когда я просунул голову в люк.
Старшей оказалась Стрикса. Она сидела на самой низкой балке, прямо над люком, и первое, что я увидел, поднимаясь, были её ноги в кожаных браслетах и когти, которыми она держалась за дерево. Лицо у неё было широкое, скуластое, немолодое, с морщинами у рта, волосы собраны в пучок и заколоты рыбьей костью. На одном крыле не хватало трёх маховых перьев. Голос у неё оказался низкий, с хрипотцой, и когда она заговорила, у меня в ушах сразу же зазвенело, хотя говорила она, по её меркам, тихо.
— Внизу говорят, Владыка нанимает крикунов, — сказала она. — Сколько платишь за крик?
— Смотря сколько кричать, — ответил я, стараясь держаться за край люка. — Нужны смены. Ночь делится на двенадцать делений свечи. Смена на четыре деления, три смены за ночь. В каждой смене нужно принимать заявки от одиноких существ со всех концов, записывать и передавать в зал.
— Какие заявки?
— Кто хочет найти пару.
Стрикса повернула голову к стаям, и на балках пошёл шорох. Одна из молодых, светлая, с пятнистыми крыльями, прыснула и спрятала лицо под крыло. Другая, постарше, с бурым оперением, громко сказала что-то соседке на щёлкающем языке, и соседка засмеялась, запрокинув голову.
— Мы триста лет кричали приказы, — сказала Стрикса. — «Строиться», «наступать», «жечь». Горло сорвали на «жечь». Теперь ты хочешь, чтобы мы кричали «кто хочет пару»?
— Я хочу, чтобы вы кричали «Агентство Тёмных Союзов, слушаю вас», — сказал я. — И потом слушали. Это труднее. Кричать приказы можно, никого не слушая.
Она долго смотрела на меня жёлтыми глазами без ресниц, и я почти физически ощутил, как на меня смотрят сорок с лишним пар таких же глаз с балок выше. Потом Стрикса слетела вниз, села на край люка прямо передо мной, так близко, что её перья задели мне лицо, и спросила, сколько.
Торговались мы полчаса, и я сдал позиций больше, чем рассчитывал. Сошлись на мешке костей в неделю на каждую гарпию, плюс ягоды за счёт кухни, плюс право стаи выбирать, кто в какую смену выходит. Я настоял только на одном: каждая заявка записывается, с именем, видом, местом, где стоит парный кристалл, и тем, что клиент хочет. Записывать гарпии не умели. Стрикса сказала, что на это у них есть память, и память у гарпий такая, что они помнят каждый приказ, который кричали за триста лет. Я попросил повторить приказ, который их стая кричала в сорок первый год прошлого правления, в третью луну, и Стрикса повторила его, дословно, в полный голос. Под крышей лопнула верёвка с ягодами. Крикс съехал на три ступени вниз, держась за уши.
Первую пробную смену мы провели на следующую ночь, в зале, у стены с девами. Шило поставил там шесть столов из остатков дыб, по одному на стаю, и на каждый стол положили по два переговорных кристалла. Первые полделения гарпии кричали в пустоту. «Агентство Тёмных Союзов, слушаю!» летело в холодный камень на шести разных высотах, от низкого, почти мужского голоса бурых до такого тонкого визга светлых пятнистых, что у меня начинали ныть корни клыков. Кристаллы молчали. На втором делении из кристалла на столе бурых донёсся шорох, потом кашель и старческий голос, спросивший, кто орёт и нельзя ли потише, потому что в склепе спят. Бурая гарпия у стола посмотрела на меня. Я кивнул, и она, понизив голос до крика, сказала в кристалл, что в склепе спят одинокие, а в агентстве им помогут спать не одним.
Старик в кристалле помолчал, потом спросил, сколько это стоит. К концу смены у нас было четыре заявки. Скелет из склепа номер шесть, вдовец, «хочу, чтобы кто-нибудь смотрел со мной на стену». Упырица из болотной пещеры, которая сначала обругала гарпию, потом плакала, потом продиктовала свои пожелания на три минуты. Лич, спросивший, можно ли найти пару, если у тебя нет нижней половины тела. И кто-то, кто не назвал ни имени, ни вида, долго дышал в кристалл и в конце сказал «я подумаю». Гарпии передавали заявки Эммериху, который сидел рядом и записывал с их голоса, и бурая, передав четвёртую, закашлялась и долго не могла остановиться. Крикс принёс ей воду в кубке номер тысяча сто семнадцать. Она выпила залпом, вытерла рот крылом и сказала хрипло, что голос у неё садится.
К третьей ночи голос сел у половины смены. Клиенты шли, и шли тяжело. Скелет из шестого склепа звонил каждое деление и спрашивал, нашли ли ему уже пару. Упырица из болота звонила ругаться, что ей обещали помочь, а прошло два деления, и никто не пришёл. Кто-то из дальних гарнизонов, судя по звону лат на заднем фоне, звонил просто, чтобы обругать гарпий, и обругав, отключался. Гарпии на такое отвечали по-своему, криком на три тона выше, и я дважды слышал, как на том конце кристалла что-то падало. Светлая пятнистая, самая молодая, к концу третьей ночи сидела на столе молча и показывала на горло крылом, когда к ней обращались.
Стрикса пришла ко мне в кабинет на четвёртый вечер, до начала смены. Села на край стола, на тот, где под воском желобок, и посмотрела на стакан воды. Воду пить она тоже не стала. Разговор начала без предисловий.
— Нужен порядок разговора, — сказала она. — Твой скелет-вдовец звонит двенадцать раз за ночь. Болотная звонит, чтобы плакать. Гарнизонные звонят, чтобы орать. Мои отвечают всем. Я не знаю, что им отвечать. Я знаю, что им отвечать, когда они орут, но ты сказал так не отвечать.
— Регламент, — сказал я. — Чтобы было написано, что говорить и когда можно положить кристалл.
— Пусть регламент, — согласилась она. — И премия за связки. Пятнистая третью ночь молчит. У бурой кровь в горле. Мешок в неделю был за крик. За сорванный голос отдельно. Иначе мы не выйдем в следующую смену.
— Сколько за связки?
— Мешок за каждую сорванную, — сказала Стрикса. — И три ночи отдыха, пока не заживёт. Без вычета.
Регламент я написал в ту же ночь, и он получился на полторы страницы. Приветствие: «Агентство Тёмных Союзов, слушаю вас». Если клиент молчит дольше, чем сгорает кончик фитиля, спросить, слышат ли её. Если клиент ругается, не отвечать на ругань, повторить «я вас слушаю» дважды, на третий раз положить кристалл в ящик с войлоком, который Аурелий пожертвовал из своего тюка. Если клиент звонит второй раз за деление с тем же вопросом, записать номер звонка и ответить, что заявка в работе. Если плачет, дать поплакать, но не дольше половины деления, потом спросить, чем можно помочь. Стрикса слушала, пока я читал, и на пункте про плач фыркнула и сказала, что половина деления это много, а на пункте про войлок одобрительно щёлкнула клювом, которого у неё не было, это был звук зубов.
С премией было хуже. Гривус, которого я вызвал на ночную сверку, посчитал сорванные связки за три ночи и сказал, что при таком темпе премия за голос за месяц съест недельный бюджет на ягоды для всей Цитадели. Я предложил сделать больше смен, чтобы каждая кричала меньше. Стрикса сказала, что гарпий больше нет, есть ещё стаи на скалах за Мокрой, но они не пойдут без договорённости с их старшими, а договорённость стоит отдельно. Мы сошлись на половине мешка за связку и двух ночах отдыха, и Стрикса ушла, заметно недовольная, а на пороге обернулась и сказала, что это она запомнит, и что стаи тоже запомнят. Я записал в риск-реестр, который наконец завёл на последней странице блокнота: «Гарпии. Недовольство оплатой за связки. Вероятность эскалации: высокая».
Вампиров я позвал ночью, на последнем делении, потому что с ночными собеседованиями у меня случился тот же затор, что и с дневными: я тоже засыпал. Кадры нужно было кому-то вести. Двести анкет от демонов, девяносто собеседований персонала, заявки из кристаллов, всё это требовало, чтобы кто-то садился с существом напротив, спрашивал, выслушивал, понимал, врёт ли оно, и записывал. На Земле этим занималась у нас девушка из отдела кадров, Оксана, которая могла за двадцать минут выяснить у кандидата, почему он ушёл с прошлого места, даже если кандидат не собирался об этом говорить. Вампиры, судя по описям, спали днём, бодрствовали ночью, говорили долго и с удовольствием, и за последние сто лет ни один из них не пожаловался на переработку, потому что не понимал, что это такое. Гривус сказал, что вампиров в Цитадели семь, и все они живут в южной галерее, куда без приглашения лучше не ходить.
Пришли шестеро, седьмой прислал записку, что не выходит к нанимателям, которые не прислали за ним карету. Первым в кабинет вошёл граф Луциан. Он постучал, дождался, пока я скажу «войдите», и вошёл, пригнув голову под притолоку, хотя притолока была выше его на ладонь. Одет он был в тёмно-синий камзол, застёгнутый на все двенадцать пуговиц, с белым кружевом у горла и на манжетах, и кружево это было свежим, без единого пятна. Волосы чёрные, гладкие, зачёсанные назад и собранные лентой. Кожа белая, с голубоватыми жилками на висках. Пах он чем-то холодным и дорогим, вроде той туалетной воды, которую Сергей Аркадьевич привозил из дьюти-фри в Шереметьево и оставлял флакон на столе, чтобы все видели.
Садиться он не стал, пока я не показал на стул. Сел, закинул ногу на ногу, положил на колено тонкие пальцы, и я увидел, что ногти у него покрыты прозрачным лаком. Стакан воды он рассмотрел внимательно, приподнял бровь и перевёл глаза на меня. Смотрел он долго, без неловкости, с той вежливой скукой, с которой опытный кадровик смотрит на кандидата, пока тот раскладывает перед ним своё резюме.
— Владыка, — сказал он. — Я слышал, вы теперь сводите пары. Как любопытно. В мои первые пятьдесят лет в свете был кружок, в котором это считалось неплохим развлечением на осень.
— Мне нужен человек, который будет вести персонал, — сказал я. — Ночные смены. Собеседования, учёт, жалобы, увольнения, если придётся. Вы сможете?
— Смогу, — ответил он и чуть улыбнулся, не показывая зубов. — Вопрос в том, захочу ли. Я вёл дом графа Вельского три поколения. Слуг я выбирал по тому, как они стоят у двери. Кто стоит правильно, тот служит сорок лет. Вы, Владыка, стоите неправильно. Вы опираетесь на левую ногу.
Я перенёс вес на правую, и Луциан кивнул, с таким видом, будто поставил мне отметку.
Анкету он заполнил при мне, пером, которое сам выбрал из двенадцати, третьим с конца. Почерк у него был наклонный, с петлями на заглавных, и писал он быстро, ни разу не остановившись. Вид: вампир, первой крови. Срок жизни: четыреста двенадцать прожитых, ожидаемый «зависит от вашей кадровой политики». Семейное положение: он подчеркнул «холост» и добавил мелко «по убеждению». Любимая пища: «кровь донорская, высшей категории, свежая, в хрустале». Страх перед солнцем он оценил единицей, и когда я поднял на него глаза, пояснил, что солнце его сожжёт, разумеется, но он не боится того, чего не собирается делать.
— Условия, — сказал он, возвращая лист. — Оплата в донорской крови высшей категории. Три кубка в неделю. Высшая категория, Владыка, это кровь, добровольно отданная живым человеком, не старше сорока лет, не больным, не пьющим и не испуганным в момент сдачи. Испуг портит вкус.
— Где я возьму живого человека, который добровольно отдаст кровь Тёмному Лорду? — спросил я.
— Это вопрос к вам, Владыка, — ответил Луциан. — Я эйчар. Я отвечаю за то, чтобы у вас были люди. За то, чтобы у меня была кровь, отвечаете вы.
Гривус, сидевший в углу, открыл книгу, полистал, долго водил пальцем по столбцам и доложил, что донорской крови высшей категории в казне нет, и никогда не было, потому что Цитадель брала кровь только недобровольно. Есть кровь второй категории, свиная, у Гвыра на кухне, в бочке, и её надо использовать до полнолуния. Луциан, услышав слово «свиная», закрыл глаза на две секунды и медленно открыл. Я предложил вторую категорию на время испытательного срока и высшую потом, по результатам, когда у Агентства появятся живые клиенты. Луциан спросил, сколько длится испытательный срок. Я сказал, три луны. Он сказал, что за три луны на свиной крови у него поблекнет кожа, а у эйчара с блёклой кожей не будет авторитета у персонала.
Договорились мы на двух кубках свиной в неделю, одном кубке с кухни графа по собственному выбору и обещании высшей категории, закреплённом письменно, с датой. Обещание Аурелий оформил отдельным договором, двумя страницами, и Луциан прочёл его целиком, дважды, и на второй раз попросил вписать пункт о хрустале. Гривус тихо спросил у меня, где мы возьмём хрусталь. Я сказал, что там же, где кровь, и Гривус записал «хрусталь — там же» в графу «Обязательства будущих периодов». Луциан подписал договор длинной росписью, с росчерком, который съехал за край листа, и попросил копию. Выходя, он задержался в дверях и оглядел кабинет, печь с трещиной, крюк с халатом, стакан.
— Я начну с вас, Владыка, — сказал он. — Вы работаете третью ночь без сна, у вас трясутся когти. Мои слуги, у которых тряслись руки, служили недолго.
Остальных пятерых вампиров Луциан собеседовал сам, без меня, в южной галерее, и через два часа прислал мне записку с решением: трёх взять, двух нет, одного из тех, что нет, потому что тот «носит сапоги не по сезону». Я спросил через Крикса, какой сейчас сезон. Луциан ответил, что это знает каждый, у кого есть вкус. Взятые вампиры приступили к работе в ту же ночь и первым делом провели беседы со сменой гарпий. Беседы длились долго. Пятнистая гарпия после разговора с вампиром вернулась к столу с кристаллами молчаливой и задумчивой, и я сначала обрадовался, а потом понял, что она не говорит, потому что голоса у неё по-прежнему нет.
Стопка резюме за неделю выросла до девяносто трёх анкет, и на пятую ночь я сидел за столом в кабинете и листал её, сверяя с журналом приёма. Рука привыкла к перу, и когти больше не рвали бумагу. Анкеты лежали в двух стопках, принятые и отклонённые, и между ними стояла третья, тонкая, из четырёх листов, куда я откладывал тех, кого надо было ещё раз проверить. Лич-архивариус с плохим почерком. Упырь, который в графе «любимая пища» написал «кто попадётся», а в графе «прежнее место службы» «там же». Скелет, у которого в графе «вид» стояло «человек», и я не был уверен, что это ошибка. И гарпия из стаи бурых, которая в графе «желаемая должность» написала «старшая», хотя старшая у них уже была. Её анкету я отложил дважды, и дважды возвращал в стопку, потому что не знал, что с ней делать.
Дверь распахнулась без стука, и в кабинет влетел Крикс. Уши у него были прижаты к голове, хвост стоял дугой, а в руке он держал два пера, серое и бурое, с окровавленными очинами. Разгоняясь, он не рассчитал тормоза и въехал животом в край стола, так что стакан с водой, неделю простоявший нетронутым, опрокинулся и залил принятую стопку.
— Владыка! Гарпии! Они дерутся, Владыка, они дерутся, бурые и пятнистые, за кристалл, за один, у них кристаллов не хватает, один треснул, и пятнистые пришли, а у них нет кристалла, а бурые не дают, и Стрикса разнимала, а её клюнули, а у неё клюва нет, так что это не клюнули, это укусили, но всё равно больно, и перья, там перья везде, и Эммерих под столом, он говорит, что не выйдет, пока не составят протокол!
— Крикс, — сказал я, промокая анкеты рукавом халата. — Иди к Аурелию. Попроси форму разрешения споров.
Крикс остановился, уже развернувшись к двери, и медленно повернулся обратно.
— Форму? — переспросил он шёпотом. — Какую форму? Её же нет. Аурелий говорил, нет такой формы. Он говорил, её придумают, когда будет первый спор.
— Вот первый спор, — сказал я. — Иди и скажи ему.
Он убежал, и я пошёл в зал следом, медленно, давая Криксу фору. У шести столов с кристаллами стоял шум, в котором я различил шесть разных высот крика одновременно, от которых в зале дрожали цепи под сводом. Бурые сидели на своём столе и на столе рядом, крылья растопырены, когти вцеплены в край. Пятнистые кружили над ними под самым потолком, почти касаясь цепей, и время от времени пикировали вниз, хватали когтями бурые перья и взмывали снова. Пол у столов был усыпан пухом и маховыми перьями, я насчитал больше тридцати, пока шёл. На одном столе лежал треснувший кристалл, по жилке внутри шла чёрная трещина. Стрикса стояла между двух стай, на полу, на двух ногах, с разведёнными крыльями, и одно крыло у неё было прокушено у основания.
Аурелий появился через четверть деления с листом, который, как потом выяснилось, он составлял на ходу, пока шёл от караульни до зала, пером на весу. Лист назывался «Форма 9-С. Протокол разрешения спора между подразделениями». Граф в нём было пять. Стороны. Предмет спора. Позиция первой стороны. Позиция второй стороны. Решение, с местом для подписи Владыки. Он развернул его на столе бурых, прямо поверх треснувшего кристалла, прижал уголки четырьмя маховыми перьями и сухо попросил стороны назвать свои позиции. Пятнистые сели на цепи и замолчали. Бурые убрали когти со стола.
Позиции у сторон оказались понятными. Кристаллов на шесть стай выделено двенадцать, по два на стол. Один треснул, у пятнистых. У пятнистых осталось один. Бурые кричат ниже, и кристалл берёт их голос хуже, поэтому им нужны оба. Пятнистые кричат выше, им хватило бы и одного, но с одним кристаллом смена работает вдвое дольше, а за дольше мешок не платят. Бурые предлагали пятнистым отдать им и второй кристалл, пусть пятнистые кричат через стол бурых. Пятнистые отвечали, что лучше будут кричать через бурых, если бурые им отдадут свою премию за связки. Разговор длился пол-деления, и за это время Аурелий трижды поправлял позиции, требуя от сторон убрать из них слова «клюв», «мокрая ворона» и «вонючая».
Решение я написал сам. Треснувший кристалл пятнистых заменить из резерва, где их оставалось три целых, до конца недели. Смену пятнистых до замены сократить на два деления с сохранением оплаты. Прокушенное крыло старшей по смене оплатить как рабочую травму, половиной мешка. На будущее закрепить за каждой стаей номера кристаллов, записать номера в журнал, и никто не берёт чужой кристалл без росписи у Гривуса. Стрикса прочитала решение, стоя рядом со мной, и молча кивнула. Бурые подписали когтем. Пятнистые, у которых ни одна не умела писать, поставили оттиск пером, окунув его в чернила. Аурелий заверил, поставил временную печать без герба, потому что герб ещё резал Шило, и пообещал переставить печать, как только герб будет готов.
Когда все разошлись, Стрикса задержалась. Она подобрала с пола три своих пера и сложила их в пучок, аккуратно, одно к одному, обмотав основания травинкой. Крыло у неё было уже перевязано, пятнистая, та, у которой не было голоса, сама замотала его полоской ткани, оторванной от чьей-то рубахи. Стрикса стояла и смотрела на меня снизу, и я подумал, что никогда ещё не видел, чтобы старшая по смене смотрела на начальника после победы в споре так тихо.
— Решил быстро, — сказала она. — Хорошо решил. Но кристаллов на шесть стай двенадцать. Следующий треснет завтра. Опять драться?
— Опять форма девять-С, — сказал я.
— Форма, — повторила она и помолчала. — Мы не будем драться каждую ночь, Владыка. Мы вообще перестанем драться. Мы договоримся, между стаями. Одна за всех. Потом придём к тебе и скажем.
Она развернулась и улетела вверх, к люку под сводом, через который гарпии спускались в зал из верхних гнёзд, и три пера в её когтях покачивались, пока она поднималась. Я стоял у стола и смотрел на треснувший кристалл, на пух на полу, на протокол 9-С, который ещё не высох. Мне вспомнился наш офис в Марьино на второй год, когда девочки из колл-центра собрались на кухне в обеденный перерыв, все одиннадцать, и сорок минут о чём-то говорили за закрытой дверью. Через три дня на стол к Сергею Аркадьевичу легло письмо на четырёх страницах, подписанное всеми одиннадцатью. Кофемашину потом поменяли, график поменяли, а меня, как их непосредственного руководителя, сняли с отдела.
К концу недели штат вырос до девяноста. Я пересчитал его вечером седьмого дня в кабинете, по журналу, и выписал на отдельную страницу. Одиннадцать юристов-личей, считая Эммериха, плюс Аурелий, итого двенадцать. Тридцать четыре гарпии из шести стай, три смены по одиннадцать и сама Стрикса. Шесть вампиров, считая Луциана, и седьмой, который так и не вышел без кареты, в штат не вошёл. Девятнадцать скелетов-плотников Шило, двенадцать скелетов-архивариусов, восемь упырей-курьеров, из которых один с обожжённой лапой. Гривус. Крикс, которого я вписал отдельной строкой, «секретарь», и он, увидев это слово, упал в обморок третий раз за неделю, что Гривус тоже записал. Итого девяносто, и Гривус, пересчитав, согласился.
Устал я в ту ночь так, что уснул прямо на столе, положив голову на журнал, и проснулся от запаха каши. Каша стояла передо мной в глиняной миске, серая, холодная, с застывшей плёнкой, и рядом с ней лежала ложка из кости и записка от Гвыра, которого я так ни разу и не видел: «Владыке. Ячмень. Остыла, потому что Владыка спал». Я съел её всю, до дна, стоя у окна, где ветер приносил с башни запах снега. Каша была без соли и без масла, а в одном месте попалось что-то твёрдое, о происхождении чего я решил не думать. Мне было хорошо, по-настоящему, и я не помнил, когда в последний раз так уставал от работы, после которой чувствовал, что работа сделана. Кажется, это было в «Гармонии+» в день первой свадьбы, которую я довёл сам, пять лет назад, в июне.
Пустую миску я отнёс к двери и там, на пороге, нашёл лист. Его подсунули под дверь, пока я ел, и на нём не было ни печати, ни номера, ни подписи в моём понимании. Внизу, где должны были стоять подписи, кто-то оставил тридцать четыре отпечатка когтей, вдавленных в пергамент, одни глубже, другие слабее, и вокруг некоторых остались мелкие пушинки. Текст наверху написала Эммерихова рука, под диктовку, я узнал его ровные буквы. «Требования общего гнезда к Владыке. Пункт первый: кристаллы связи закрепить за гнездом целиком, без деления по стаям. Пункт второй: премия за сорванную связку в полный мешок, без торга. Пункт третий: о прочих пунктах гнездо сообщит на общем собрании, дату которого назначит старшая». Я перечитал слово «старшая» дважды и подумал, что за одну неделю у меня появились и штат, и первая жалоба, и первая организованная оппозиция, и все три сидели в западной башне, на балках, над люком, в который меня в прошлый раз едва пустили.
Глава 7. Служба безопасности линяет
Лист с тридцатью четырьмя отпечатками когтей я положил на стол под стакан, чтобы его не унесло сквозняком из печной трубы, и до утра так и не решил, что с ним делать. Утром его прочитал Аурелий. Он держал лист двумя пальцами за самый край, повертел его к свету, пересчитал отпечатки и сообщил, что документ без номера, даты и подписи установленного образца юридической силы не имеет, но фактическую силу имеет, и что это хуже. Гривус заглянул ему через плечо и добавил, что три пункта требований обойдутся казне в полтора мешка костей в неделю сверх нынешнего, а четвёртый пункт, про общее собрание, он посчитать не может, потому что там не указано ничего, кроме слова «старшая». Я убрал лист в ящик стола, на дно, под чистые бланки 7-К. Ящик закрывался на ключ, и ключ я повесил себе на шею, на шнурок, рядом с тем местом, где у Гривуса висела бирка с номером.
Пока я вешал ключ, до меня дошло, что запирать мне, в общем, не от кого и некому. Двери агентства стояли открытыми от заката до рассвета, у ворот дежурили два скелета с журналом, которые при виде вооружённого посетителя должны были звать меня, а я при этом сидел в кабинете за троном в сорока двух шагах от ворот. В хранилище лежали двенадцать золотых слитков минус кусок размером с фалангу, четыре тысячи двести восемь кристаллов памяти и двести сорок одна анкета, в которых демоны написали про себя то, чего не говорили друг другу девятьсот лет. Барон Вельзегор унёс две копии протокола с оттиском песочных часов и оба раза разглядывал печать на свету. Гаррох сказал «запомню» и больше ничего не говорил, а его генералы по-прежнему ходили по залу с мечами, потому что опись оружия они сдали, а само оружие оставили. В западной башне сидело гнездо, которое собиралось назначить общее собрание. Я взял блокнот Крикса, открыл риск-реестр на последней странице и дописал под гарпиями новую строку: «Охрана агентства. Отсутствует».
Совет пришёл с неожиданной стороны. Граф Луциан явился ко мне перед закатом с докладом о первой неделе ночных смен, три листа наклонным почерком, где каждый сотрудник был оценён по пяти пунктам, включая осанку. В конце доклада шла приписка, отчёркнутая чертой. «Владыка, у вас нет охраны. Я заметил это в первую ночь и ждал, когда заметите вы. У Вельских дома служила стая Рыка, двенадцать голов, сорок лет, ни одной кражи серебра. После печати дом разграбили, стаю распустили. Рык живёт в Сухом логу, в трёх часах пешком от южных ворот. Он вежлив. Это его единственный недостаток». Я спросил Луциана, почему вежливость недостаток. Луциан посмотрел на меня так, будто я спросил, почему у меня левый рог выше правого, и сказал, что вежливый охранник извиняется раньше, чем бьёт, и что к этому надо привыкнуть.
Упырь-курьер с обожжённой лапой ушёл в Сухой лог сразу после заката, с запиской в зубах, потому что лапой держать не мог. Вернулся он за два деления до рассвета, мокрый, облепленный репьём, и сообщил, что Рык придёт следующей ночью, к третьему делению, и просил передать, что будет в рубашке. Зачем мне эта подробность, упырь не знал. Крикс записал её в блокнот и подчеркнул, на всякий случай.
Рык пришёл к третьему делению минута в минуту, и я узнал об этом по тому, как скелет у ворот уронил перо. Дежурный архивариус потом объяснил, что посетитель остановился перед столом, наклонился, прочитал вслух табличку «с заката до рассвета», сверил её с чёрной свечой у входа и только после этого попросил записать его в журнал. Ростом он был почти с меня, может, на ладонь ниже, и в дверь кабинета вошёл боком, придерживая плечом косяк. Голова у него была волчья, серая с проседью, с белым пятном под левым глазом, а ниже шеи начиналась чёрная рубашка. Рубашку явно шили на заказ, но давно, и шили на того, кто тогда был поуже: пуговицы на груди держались на честном слове, а в прорехах между ними торчала шерсть. Пахло от него мокрой шерстью и одеколоном, и одеколоном сильно, с нотой лимона и чего-то горького, так что Крикс, стоявший у двери, чихнул три раза подряд.
— Прошу прощения, — сказал Рык, остановившись у стола. Голос у него был густой и тихий, с рычанием в самом низу, которое он явно старался придавить. — Вы Владыка. Я Рык. Я пришёл по записке. Записка была немного мокрая, упырь нёс её во рту, но я всё разобрал. Можно я сяду? Или мне положено стоять? У Вельских слуги стояли, а охрана сидела, но у вас я не знаю порядков.
— Садитесь, — сказал я.
— Спасибо. — Он сел на стул, и стул, рассчитанный на лича, заскрипел так, что Рык тут же привстал. — Простите. Я могу на пол.
— Сидите на стуле. Если сломается, спишем.
Он осторожно опустился обратно и положил огромные лапы на колени, ладонями вниз. Когти на лапах были подстрижены, коротко и ровно, и я впервые увидел в Цитадели существо, которое стрижёт когти. Стакан воды он заметил сразу, втянул носом воздух над ним, чуть наклонив голову, и отодвинул его от себя на палец, вежливо, одним когтем, чтобы тот не стоял у него перед носом. Я отметил, что он понюхал воду, прежде чем решить, пить или нет, и что решил не пить. На Земле кандидаты на должность охранника в бизнес-центр «Северный» обычно приходили в спортивных костюмах и первым делом спрашивали, дают ли форму и сколько смен в неделю. Этот сидел в рубашке, которая ему мала, и ждал, пока я заговорю.
Анкету 7-К он заполнял сам, и заполнял медленно, держа перо в трёх пальцах, как держат ложку дети, которых недавно научили. Вид он написал «оборотень, волчий, наследственный». Срок жизни поставил через дробь, «восемьдесят девять на сколько повезёт». В семейном положении подчеркнул «вдовец» и мелко приписал рядом «двенадцать лет». Любимую пищу он думал долго, потом написал «баранина», зачеркнул, написал «что дадут», зачеркнул и это, и в итоге вывел «баранина, если можно, но можно и что дадут». Страх перед солнцем поставил единицу. Я спросил, почему единица, если он ночное существо. Рык ответил, что днём он человек, сорок лет охранял дом Вельских днём и ночью, и загорал на крыше в обеденный перерыв, пока граф Луциан спал в подвале.
— Расскажите о прошлой службе, — сказал я, забирая анкету.
— У Вельских, сорок лет, — начал он и выпрямился на стуле. — До этого восемь лет у клана Гразов, в Чёрном замке, и три года у Ржаных, но у Ржаных я не считаю, они не платили. Стая двенадцать голов, я тринадцатый. Караул у ворот, обход стен, погреб с серебром отдельно, винный погреб отдельно, потому что туда лазили свои. Главное были набеги.
— Какие набеги?
— Рыцари, Владыка. — Рык вздохнул, и пуговица на груди опасно натянулась. — Нищие. Ходили по трое, по четверо, иногда один с оруженосцем. Доспех ржавый, лошадь хромая, грамота о подвигах выписана в соседнем трактире. Им нужно было победить что-нибудь тёмное, чтобы их взяли на службу в Свет. Самое тёмное поблизости был дом Вельских, у них вампир на хозяйстве. Приходили раз в месяц, к полнолунию, потому что в балладах написано, что тёмное надо бить в полнолуние. А в полнолуние стая как раз в полной силе.
— И что вы с ними делали?
— Кормили, — сказал Рык. Помолчал и уточнил: — Сначала отбивали, конечно. Потом кормили. Они же голодные приходили. Потом я им писал записку, что они храбро сражались и отступили перед превосходящими силами, и ставил печать дома. С такой запиской их в Свете брали охотнее, чем с победой. Победы там никто не проверял, а печать проверяли. За сорок лет семьдесят два рыцаря. Трое потом вернулись благодарить.
Я записал это на полях протокола и посмотрел на Рыка другими глазами. Он сорок лет вёл работу с входящими претензиями, закрывал их с положительным результатом для обеих сторон и выдавал на выходе документ, который работал лучше, чем сама победа. Сергей Аркадьевич за такую статистику повесил бы его фотографию на доску почёта у лифта, рядом с фотографией Лены, которая три года подряд была лучшим администратором по числу вежливых отказов. Рык тем временем рассказывал дальше, как стая после печати осталась без дома, как двое ушли к Свету, как ещё трое прибились к лесорубам и теперь валят лес за еду, а оставшиеся семеро живут в Сухом логу в норах и едят зайцев. Зайцы, по его словам, за сто лет стали умнее и выходили из нор реже. Про зарплату он заговорил в самом конце и заговорил так, будто извинялся.
— Нам бы постоянно, Владыка, — сказал он. — Стая хочет стабильно. Чтобы каждую неделю одно и то же, и чтобы знать заранее. Не много. Мешок костей на голову, мясо раз в три дня, и где жить. Норы в логу сырые, у молодых кашель.
Он хотел сказать что-то ещё, но замер и посмотрел на водяные часы в углу кабинета, которые Гривус поставил мне на прошлой неделе и которые отставали на семь минут в сутки. Уши у него медленно прижались к голове. Потом он перевёл взгляд на свою левую руку и поднёс её к лицу, повернул тыльной стороной. С тыльной стороны, у запястья, торчал клок серой шерсти, отделившийся от кожи, и держался он на одной волосине. Рык тронул его пальцем, и клок упал на стол, прямо на анкету 7-К, на графу «навыки».
— Двадцать минут, — сказал Рык глухо. — Простите, Владыка. У меня по расписанию. Весна. Я думал, успею до.
Дальше пошло быстро, и остановить это было невозможно. Шерсть полезла у него с плеч, сначала отдельными прядями, потом пластами, и пласты эти медленно сползали по чёрной рубашке вниз, на колени и на пол. Из рукавов шерсть выползала серыми языками, расползалась по манжетам, падала на столешницу, на мои перья, на песочницу. Из прорех между пуговицами она выпирала пучками, и одна пуговица, не выдержав, отлетела, звякнула о печку и закатилась в угол. Сквозняк из печной трубы поднимал клоки и носил их по кабинету, мягко, неторопливо, и через минуту в воздухе висело столько шерсти, что свеча на столе стала гореть тусклее. Один клок сел в чернильницу и медленно пропитался, почернел и пошёл ко дну. Другой прилип к моему халату, на воротник из нетопырей, и нетопыри, судя по ощущениям, этому не обрадовались.
Рык сидел неподвижно и становился красным. У волков, как выяснилось, краснеют уши изнутри и нос, и у Рыка нос из чёрного стал бурым, а уши налились тёмно-розовым так, что просвечивали сосуды. Он смотрел в стол и рычал, тихо и долго, на одной ноте, и в этом рычании не было ни капли угрозы, одна только мука. Стул под ним дрожал. Крикс у двери стоял с открытым ртом, облепленный шерстью по пояс, и, насколько я мог судить, решал, падать ли ему в обморок сейчас или подождать, пока всё закончится. Решил подождать. Гривус в своём углу раскрыл книгу и застыл с пером, потому что не знал, в какую статью это записывать.
— Я уйду, — сказал Рык, не поднимая глаз. — Сейчас. Простите. Я не должен был приходить весной. Я знал. Я думал, успею.
Я встал, прошёл к печке и взял то, что стояло у неё с первого дня, с тех пор как Шило чинил трещину и забыл забрать. Метла была старая, из прутьев, связанных сыромятным ремнём, с черенком из чьей-то длинной кости, на черенке белела наклейка Гривуса с номером «4417». Я вернулся к столу и молча протянул её Рыку черенком вперёд. Рык поднял глаза, посмотрел на метлу, на меня, снова на метлу. Потом взял её обеими лапами, и с лап при этом тоже посыпалось. Встал, опрокинув стул, поднял стул, извинился перед ним и начал мести, начиная от моего стола к двери, короткими аккуратными движениями, какими метут люди, которые много лет убирали за собой сами.
Пока он мёл, я сел и дописал протокол собеседования. Перо пришлось вытащить из-под клока и продуть, и чернила на кончике оказались с шерстинками, так что первые буквы вышли мохнатыми. Я написал: «Кандидат: Рык, оборотень, вожак стаи (7 голов). Опыт: 51 год охраны, из них 40 в одном доме без краж. Навыки: работа с входящими претензиями рыцарей, выдача документов, закрывающих конфликт. Особенности: сезонная линька, наступила на 20-й минуте собеседования. Кандидат предупредил о времени заранее, пусть и в последний момент. Линька в рамках допустимого». Последнюю строку я подчеркнул и протянул протокол Аурелию, который вошёл на шум из караульни и стоял на пороге, оглядывая кабинет поверх очков.
— В рамках допустимого, — прочитал Аурелий вслух. С его колпака на пол посыпалась пыль и тут же смешалась с шерстью. — Пункт первый. Рамки допустимого нигде не определены. Пункт второй. Раз не определены, значит, их определяет лицо, подписавшее протокол. Пункт третий. Лицо, подписавшее протокол, по уши в шерсти. Заверяю.
— Принимаю на работу, — сказал я Рыку, который уже домёл до двери и собирал шерсть в кучу у порога. — Без испытательного срока. Вся стая, семь голов, по мешку в неделю, мясо раз в три дня. Жить будете в караульне у южных ворот, там сухо. Начальник службы безопасности агентства.
Рык выпрямился с метлой в лапах. Он был почти голый выше пояса, где рубашка разошлась, и под сползшей шерстью проступала новая, тёмная и короткая, отчего казалось, что он стоит в двух шкурах одновременно.
— Без испытательного, — повторил он. — Владыка, я же… Вы видели. Я могу ещё раз. Весной это три недели, каждый день, в одно время.
— В какое время?
— Двадцать минут после третьего деления. Каждую ночь. До середины луны.
— Значит, с третьего деления двадцать минут вы на обходе внешнего коридора, где сквозняк, — сказал я. — А с половины четвёртого у ворот. Запишите в график. Метлу оставьте себе.
Он постоял, держа метлу, потом очень медленно, с какой-то осторожной торжественностью, прислонил её к плечу, как прислоняют копьё, и поклонился. Поклонился он неловко, без всякого устава церемоний, наклонив голову так, что уши коснулись груди. Крикс у двери решил, что теперь можно, и упал в обморок на кучу шерсти, и упал мягко, в первый раз за всё время без стука.
Почему я взял его без испытательного срока, я объяснил Гривусу позже, когда тот спросил, как ему записать это в книгу, если по моему же приказу № 2 все новые проходят три луны. За одиннадцать лет в «Гармонии+» через меня прошло около шестидесяти собеседований на разные должности, и почти все кандидаты прятали самое слабое место до тех пор, пока оно не всплывало на третьей неделе, обычно в пятницу вечером, обычно при клиенте. Администратор Катя, которая скрыла, что боится телефонных звонков от мужчин, продержалась месяц. Менеджер Олег, умолчавший про три кредита, увёл двух клиентов к конкурентам за процент. Рык сказал про свою линьку на двадцатой минуте, красный, с рычанием, но сказал, и сразу взял метлу. Охранник, который сам убирает за собой, когда ему стыдно, в моём риск-реестре стоял ниже охранника, который никогда ни в чём не признаётся. Гривус выслушал, подумал и записал в книгу «испытательный срок пройден досрочно, на двадцатой минуте».
Стая пришла на следующий вечер, все семеро, в одинаковых чёрных рубашках, тоже тесных, и выстроилась у южных ворот по росту. Самый молодой, лопоухий, с перевязанной передней лапой, всё время кашлял в кулак. Рык обошёл их, поправил каждому воротник и объяснил на волчьем, как я понял по жестам, где кто стоит и куда смотрит. Потом подошёл ко мне и спросил, что делать, если в агентство придёт кто-то с оружием. Я сказал: вежливо спросить цель визита, записать в журнал и предложить сдать оружие под роспись. Рык спросил, что делать, если не сдаст. Я сказал: предложить ещё раз. Он кивнул так, будто я описал ему его собственный метод, и ушёл на пост. В тот же вечер у ворот задержали генерала Скелла, который шёл в зал с мечом и тремя черепами на поясе. Скелл сдал меч после второго предложения и долго потом рассказывал в зале, что оборотень извинился перед ним четыре раза, и Скелл не знал, куда себя деть от стыда.
С курьерами всё обстояло хуже. Восемь упырей, которых я нанял на прошлой неделе, разносили анкеты и заявки по Цитадели и ближним склепам, и за неделю они потеряли четыре пакета, один съели по ошибке, а один упырь не вернулся с маршрута, и его нашли на вторые сутки спящим в стене между третьим и четвёртым склепом. Спал он на пакете. Днём упыри работать не могли вовсе, и все заявки, пришедшие через гарпий к рассвету, лежали до следующего заката. Эммерих жаловался, что его договоры доходят до сторон на третью ночь, а к третьей ночи стороны успевают поссориться и помириться. Упырь с обожжённой лапой показал мне свою лапу и вежливо спросил, не будет ли у агентства дневной смены, потому что он в неё не пойдёт. Я сказал, что не будет, и спросил у Гривуса, кто в Цитадели не боится солнца, не спит днём и не ест бумагу.
— Големы, — ответил Гривус. — Нижний двор, каменоломня. Двадцать две штуки. Таскали камень на стены. Стены сто лет не строят.
Големы стояли в каменоломне в два ряда, в тех же позах, в каких их оставили сто лет назад, и на плечах у каждого лежал слой земли с травой, а у одного в сгибе локтя свили гнездо ласточки. Они были серые, грубо вытесанные, ростом мне по грудь, с широкими плоскими лицами, на которых вместо глаз темнели два отверстия, а на лбу у каждого была выбита руна подчинения. Гривус назвал руну, и головы всех двадцати двух медленно повернулись к нам, с таким скрежетом, что ласточки вылетели из гнезда и заметались над каменоломней. Шило, пришедший с нами, сказал, что руны за сто лет стёрлись, и приказы големы теперь слышат через слово. Я спросил, через какое. Шило ответил, что через главное, но какое из двух главное, каждый голем решает сам.
Маршрутов вышло шесть, и чертили их мы с Гривусом полночи на обороте старой описи хранилища. Первый шёл по склепам нижнего яруса, с первого по девятый. Второй вёл в южную галерею и в Сухой лог. Третий уходил к болоту за Мокрой, туда, где жила упырица, звонившая плакать. Четвёртый и пятый охватывали казармы и пещеры западного склона, а шестой был самым коротким, от зала до караульни юристов и обратно, и я поставил на него двух големов, потому что по нему бегали чаще всего. На каждом маршруте мы отметили точки выдачи, пронумеровали их и выбили номера на столбах, которые Шило вкопал у каждого входа. Время доставки я рассчитал по шагу голема, который Гривус замерил, пустив одного по залу от ворот до трона: сорок два моих шага голем прошёл за девяносто семь ударов пульса, и это была медленная, но очень ровная скорость.
Первую пробную доставку устроили прямо в зале. Голем номер четыре взял с моего стола пакет, толстый, с анкетой и справками Бурдука, развернулся и пошёл к караульне юристов по маршруту номер шесть. Шёл он ровно, земля с плеч сыпалась на каждом шаге, ласточка, которая переселилась на него из гнезда, сидела на макушке и не улетала. У войлочной двери караульни его ждал Эммерих с журналом приёма. Голем остановился, поднял пакет, протянул его Эммериху и, передавая, положил ему на плечо руку. Видимо, так его когда-то учили передавать камень: придержать, чтобы не упал. Эммерих под этой рукой сложился почти пополам, трость хрустнула, и из-под голема донёсся сухой спокойный голос, сообщивший, что расписка в получении будет дана после извлечения получателя.
Эммериха извлекали втроём, и трость пришлось заменить. Сам он пострадал меньше трости: у него сместилось левое плечо, Шило вправил его обратно двумя ударами молотка, и Эммерих после этого сказал, что плечо у него сидит лучше, чем последние восемьдесят лет. Голем номер четыре стоял рядом, держа руки по швам, и ласточка на его макушке смотрела на нас с упрёком. Я сел за стол и открыл инструкцию для курьеров, которую написал накануне на трёх листах. Первые одиннадцать пунктов касались маршрута, графика, отметок на столбах и порядка возврата пакета, если получатель не найден. Двенадцатый я дописал сейчас, крупно, и прочитал его вслух, чтобы слышали все двадцать два: «При передаче документа получателя не придерживать, не прижимать, не поднимать и не раздавливать. Документ передаётся из руки в руку. Если у получателя нет руки, документ кладётся на пол перед ним».
— Не раздавливать, — повторил Гривус, записывая. — Владыка, а если раздавил? Что писать в журнале?
— Пиши «доставка не состоялась по вине курьера», — сказал я. — И вызывай Шило с молотком.
Аурелий прочитал пункт двенадцать через моё плечо и попросил уточнить слово «получатель». Если получателей двое, спросил он, и один из них держит другого, считается ли держащий получателем, а держимый документом. Я ответил, что держимый считается пострадавшим, и Аурелий, помолчав, внёс это в разъяснение № 4 к инструкции. Големы выслушали пункт двенадцать, повернув головы, и я не знал, какие два слова из него они услышали. Шило предложил выбить пункт у каждого на груди. Мы выбили у каждого по одному слову, самому короткому, и на груди у всех двадцати двух теперь стояло «не дави», аккуратными рунами, которые Шило высекал долотом до рассвета.
Упырей, освободившихся от доставки, я перевёл во взыскание, и повод к тому лежал у Гривуса в книге уже вторую неделю. Когда мы разбирали кристаллы памяти, в графе «семейный долг» набралось сто шестнадцать записей, а по «Реестру союзов» из ста восьмидесяти семи действующих браков приданое не было выплачено полностью в сорока одном. Гривус посчитал итог. Сорок один долг по приданому, накопленный за разные века, в пересчёте по нынешнему курсу давал семьсот двенадцать мешков костей, девятнадцать голов, две проклятые души в кувшинах, одно фамильное зеркало и одну козу, которую, по отметке в реестре, должны были передать в год Великой Засухи и не передали. Семьсот двенадцать мешков закрывали все требования гнезда на полгода вперёд, и ещё оставалось на хрусталь для Луциана. Коза в расчёт не входила.
— Кто должен? — спросил я.
— Свои, — сказал Гривус. — Семьи невест. Кто-то в склепах, кто-то в болоте, кланы демонов, два упыриных рода. Один должник — клан Вельзегоров. Три мешка и зеркало. С шестьсот одиннадцатого года.
Этот долг я велел пока не трогать и отложил карточку в отдельную стопку, из четырёх листов, где уже лежали анкеты, которые я не знал, куда деть.
Упыри пришли на инструктаж всемером, восьмой, тот, что спал на пакете, пришёл позже и сел в конце. Я провёл его в зале, за столом номер один, и нарисовал на чистом листе дверь. Дверь вышла кривая, с ручкой не с той стороны, но упыри смотрели на неё внимательно. Я объяснил, что стучать нужно три раза, костяшками пальцев, на уровне груди, с перерывом между ударами на один вдох. Потом ждать, пока откроют. Если не открывают, постучать ещё три раза и сказать через дверь, кто пришёл и откуда. Дверь не ломать, не выбивать, не выгрызать, петли не снимать. Если открыли, поздороваться, назвать сумму долга, показать карточку с выпиской из реестра и попросить расписку. Упырь с тряпкой на ухе поднял руку.
— А если он отдаст? Долг? Сразу?
— Берёте, считаете при нём и даёте ему расписку, что получили, — сказал я. — Он вам расписку, что отдал частями или полностью, вы ему, что приняли.
— А трофей? — спросил другой, лысый, с тремя зубами, тот, что проверял солнце на себе. — Мы всегда трофей брали. Ухо, палец. Чтобы Владыка видел, что ходили.
— Вместо трофея расписка, — сказал я. — Владыка видит расписку. Ухо Владыке не нужно. Если принесёте ухо, долг будет считаться не взысканным, а на вас составят акт.
Упыри переглянулись, и лысый тихо сказал соседу, что без уха ему никто не поверит, что он ходил. Сосед ответил, что поверят по расписке. Лысый спросил, кто ему поверит, если он читать не умеет. Выяснилось, что читать не умеют пятеро из восьми, и следующие полночи Эммерих учил их узнавать на расписке одно слово, «получено», и три цифры, от одного до трёх, потому что больше трёх мешков за раз упырь не унесёт.
Стучать тренировались на двери караульни юристов, потому что она была обита войлоком и не могла пострадать. Первый упырь постучал так, что войлок промялся до досок и из-за двери донеслось одиннадцать скрипящих перьев, замерших одновременно. Второй стучал правильно, но забыл про вдох между ударами, и вышло «тук-тук-тук» подряд, и Аурелий из-за двери сухо сказал, что так стучит стража перед казнью. Третий постучал, дождался, пока откроют, увидел в проёме Аурелия, извинился, закрыл дверь обратно и ушёл. Я спросил его, почему он ушёл. Он ответил, что открыл лич, а лич никому ничего не должен, это все знают. Упырь с тряпкой на ухе постучал последним, и постучал идеально, три раза, с вдохом, и когда Эммерих открыл, упырь поздоровался, назвал сумму условного долга, показал карточку и протянул руку за распиской. Эммерих поставил на расписке своё «получено». Упырь посмотрел на слово, понюхал бумагу и спрятал её за пазуху с таким лицом, будто получил ухо.
— А если нет двери? — спросил он потом, уже у стола. — Мой должник живёт в болоте. В кочке. У него дверь не дверь, у него мох.
— Стучите по кочке рядом с мохом, — сказал я. — Три раза, с вдохом. Мох не рвать.
Он кивнул, записал себе что-то на ладони углём, и на ладони я разглядел нарисованную кочку и три точки рядом.
К полуночи агентство гудело так, что я слышал его из кабинета за троном, через сорок два шага и закрытую дверь. У ворот Рык дежурил вместе с двумя из стаи, и оттуда доносилось вежливое «будьте добры, цель визита» и шорох метлы, которой лопоухий молодой волк подметал шерсть после вожака. У шести столов с кристаллами работала смена гарпий. Работали они молча, пока не звучал сигнал, и тогда кричали «Агентство Тёмных Союзов, слушаю вас» на шести высотах, так что под сводом позванивали цепи. Каждая гарпия, я заметил, повязала на лапу чёрную нитку, и все тридцать четыре нитки были одинаковой длины. Стрикса сидела на краю стола бурых, с перевязанным крылом, и смотрела на меня, когда я проходил мимо, так долго, что Крикс спросил, не надо ли её зарегистрировать как посетителя.
Големы топали по маршрутам, выходя из зала и возвращаясь с интервалом в треть деления, и каменный пол у ворот дрожал под их шагами ровно и мерно. Скелеты-архивариусы записывали каждый выход и возврат в журнал, и перья у них скрипели в такт шагам. Из-за войлочной двери караульни одиннадцать юристов скрипели своими перьями, и этот звук, если прислушаться, отличался: он был медленнее и шёл неровно, с паузами на обдумывание запятой. Упыри-взыскатели ушли на маршруты ещё до полуночи, первые трое, с карточками долгов за пазухой и с расписками, свёрнутыми трубочкой. Я стоял у стола номер один и смотрел на всё это, и впервые с момента, как очнулся в круге, у меня было ощущение, что в этом зале каждый знает, куда идти.
Гривус сидел в углу у дев, на полу, и раскладывал конверты. Конверты придумал он сам, неделю назад, когда анкет стало так много, что шипы в девах начали кончаться. Шило сшил их из обрезков пергамента, а красили их на кухне Гвыра, в котле для клея, отварами, которые Гвыр варил из того, что нашёл. Чёрные шли в склепы. Бурые, крашенные корой, в болото и пещеры. Красные, выкрашенные свиной кровью второй категории, которую Луциан так и не выпил, шли должникам по приданому. Жёлтые, от луковой шелухи, получали юристы. Для заявок из кристаллов предназначались серые, некрашеные, а синие, выкрашенные неизвестно чем, у Гвыра на этот счёт не было ответа, Гривус отложил для особых случаев, которых пока не случалось. Он брал конверт, смотрел на номер маршрута, клал в нужную стопку, и между стопками было ровно по ладони. Челюсть у него двигалась, и если прислушаться, он напевал, тихо, скрипуче, на одной ноте, что-то очень старое.
— Гривус, — позвал я. — Что поёшь?
— Опись, Владыка, — ответил он и не поднял головы. — Опись хранилища номер три, год основания. На мотив колыбельной. Меня так учили считать. — Он положил красный конверт в красную стопку, выровнял край и добавил тише: — Шесть цветов. Раньше у меня было два. Кости и не кости.
Крикс сидел рядом с ним и держал на коленях синюю стопку, пустую, на случай, если вдруг понадобится. Сидел он неподвижно, почти не моргая, и я понял, что он уже третье деление ждёт особого случая и боится его пропустить.
Кристалл, который я велел повесить под вывеской снаружи, у самых ворот, Шило прибил ещё на прошлой неделе, после драки гарпий. Это был один из трёх резервных, тех, что уцелели в описи, с мутной белой жилкой внутри, и его парный лежал у меня на столе номер один, в плетёной корзинке, выстланной войлоком. Под наружным Шило прикрепил табличку, где рунами и картинкой было показано, что нужно сделать: подойти, положить на камень руку, лапу, крыло или то, что есть, и говорить. Картинку нарисовал Крикс. На ней был изображён кто-то с крыльями, рогами и хвостом одновременно, и Аурелий назвал это «универсальным заявителем» и заверил. За неделю к наружному кристаллу не подошёл никто, кроме Рыка, проверявшего его на обходе, и ласточки, которая однажды села на камень, и мой кристалл в корзинке пискнул птичьим голосом.
Около половины первого я вернулся к столу номер один, чтобы подписать журнал за первую половину ночи, и сел, придвинув к себе чернильницу. В корзинке у локтя что-то изменилось, и я не сразу понял что. Жилка внутри кристалла, мутная и белая, наливалась светом, изнутри, медленно, и затем гасла, и снова наливалась, с перерывом на один вдох, ровно так, как я учил упырей стучать в дверь. Свет был холодный, голубой, и от него на стол ложились дрожащие пятна. Крикс, сидевший в углу у Гривуса, вскочил, уронив синюю стопку, и конверты веером разлетелись по полу. Рык у ворот повернул голову и втянул носом воздух, а за ним и двое из стаи. Кристалл мигнул четвёртый раз, пятый, и где-то снаружи, под вывеской «Агентство Тёмных Союзов», по камню у ворот тихо и очень вежливо постучали чем-то костяным, три раза, с перерывом на вдох.
Глава 8. Вдова и вампир
Стук повторился, когда я уже стоял на ногах. Пришёл он снова тройкой, с тем же перерывом на вдох, только третий удар вышел чуть слабее первых двух, и по нему я понял, что снаружи стоит кто-то очень старый, и рука у него устала. Рык шагнул к воротам первым, одёрнул рубашку, на которой после вчерашнего не хватало двух пуговиц, и приоткрыл створку ровно на ширину своего плеча. Из коридора потянуло снегом и сыростью, а следом, еле уловимо, сухими розовыми лепестками, какие мама держала в мешочке в шкафу с постельным бельём. Лопоухий молодой волк за спиной вожака перестал мести и прижал метлу к груди. Дежурный скелет за журналом обмакнул перо, и капля чернил повисла на кончике, не решаясь упасть.
— Будьте добры, — сказал Рык в щель, наклонив голову, — цель визита.
— Мне сказали, что здесь сватают, — ответил из коридора женский голос, высокий, с дребезжанием на гласных. — Если я ошиблась, будьте любезны сообщить сразу. Путь сюда от Плакучего склепа занимает у меня четыре ночи, и я не готова тратить пятую на обратный.
Рык посмотрел на меня через плечо. Я кивнул, и он открыл створку до конца, отступив в сторону, как отступал, судя по всему, сорок лет у дверей Вельских, пропуская гостей. В ворота вошла лич. Была она невысокой, мне едва по пояс, в длинном платье из чёрного крепа, у подола рыжеватого от земли, и шла, держа спину прямо, отчего каждый шаг сопровождался сухим щелчком где-то в районе поясницы. На руках у неё были перчатки из паутины, серой, плотной, в несколько слоёв, и сквозь паутину просвечивали фаланги пальцев. Голову покрывала вуаль, приколотая к черепу тремя шпильками с чёрными жемчужинами, и одна жемчужина была треснута. Под мышкой она держала кожаную папку, пухлую, перевязанную траурной лентой крест-накрест.
Скелет за журналом наконец уронил каплю, прямо в графу «№», и тут же торопливо вывел поверх кляксы цифру. Номер получился сто восемнадцать, потому что всю прошлую неделю журнал заполнялся соискателями, курьерами, големами и одной ласточкой, но в графе «Цель визита» он впервые написал слово, ради которого эту графу придумывали, и я видел, как у него дрогнула челюсть на слове «сватовство». Крикс выскочил из угла у дев, с синими конвертами в охапке, которые так и не успел собрать с пола, и замер в трёх шагах от гостьи. Он смотрел то на неё, то на конверты, и губы у него шевелились. Я знал этот взгляд, потому что сам так смотрел на первую клиентку второго офиса в Марьино. Особый случай, ради которого Гривус неделю назад отложил синюю стопку, наконец пришёл сам.
Лич прошла пять шагов до стола номер один, остановилась, оглядела воск на столешнице, выемку от ворота, чернильницу, меня. Потом, не дожидаясь приглашения, села на табурет для посетителей. Сделала она это в три приёма: сначала согнулись колени, потом, со щелчком, бёдра, и последним опустился таз, так что звук получился протяжный, с тремя остановками. Папку она положила на стол и разгладила ленту паутиновой перчаткой. Под вуалью я разглядел череп, светлый, почти белый, отполированный до блеска, и на левой скуле тонкую надпись, вырезанную очень давно и очень аккуратно, мелкими завитками.
— Изольда Кладбищенская, — сказала она. — Урождённая Плакучая, по первому мужу Костяная, по второму Мглистая, по третьему опять Кладбищенская, потому что третий приходился второму двоюродным братом и фамилия у них совпадала. Вдова. Трижды. Прошу записать все три, в хронологическом порядке, писарь путает.
Скелет за журналом, которого никто ни в чём ещё не успел обвинить, торопливо зачеркнул что-то и начал писать заново. Я придвинул к себе чистый лист и спросил, что привело её в агентство, хотя по папке уже понимал. Изольда развязала ленту одним движением, и папка раскрылась, выпустив облачко пыли с розовым запахом. Внутри лежали три досье, каждое в отдельной обложке из тонкой кожи, каждое с датами, пронумерованными листами и, что меня почти растрогало, с оглавлением. На первой обложке было выведено «Оттокар. 311–489», на второй «Мстислав. 502–677», на третьей «Амвросий. 681–прошлая весна». Досье на Амвросия было самым тонким.
— Мужья, — сказала Изольда и положила ладонь на стопку. — Покойные. Упокоенные, если угодно, хотя все трое уже были покойными, когда я за них выходила, так что правильнее будет сказать «окончательные». Оттокара смыло в половодье вместе с западной стеной склепа. Мстислав ушёл на войну с Владыкой, то есть с вами, в тот год, когда вы жгли Вельский тракт, и вернулся по частям, и не все части были его. А Амвросий… — Она помолчала, и вуаль у неё чуть дрогнула. — Амвросий распался прошлой весной. От веника. Служанка мела склеп перед праздником и задела его по плечу. Легко. Я видела. Он даже не успел договорить, что обед подан неправильно.
— Соболезную, — сказал я.
— Не стоит, — ответила Изольда. — Обед действительно был подан неправильно. Но договорить ему следовало дать.
Гривус подошёл к столу со своей книгой и встал за моим плечом, и я слышал, как он тихо перелистывает страницы, отыскивая, в какую статью заносить первую клиентку. Аурелий появился из-за войлочной двери, будто учуял документы сквозь стены, и остановился у края стола, склонив голову так, чтобы видеть оглавление досье через целое стекло очков. Он прочитал все три обложки, шевеля челюстью на медной скобке, и на даты рождения Мстислава поднял правую бровную дугу, на которой бровей не было уже веков восемь. Изольда заметила его и чуть заметно выпрямилась ещё сильнее, хотя прямее было уже некуда, и позвоночник щёлкнул в последний раз.
— Нотариус? — спросила она.
— Хранитель нотариального реестра Цитадели, — ответил Аурелий. — Указ номер семьдесят три.
— Хорошо, — сказала Изольда. — Значит, будет кому заверить гарантию.
Гарантию она изложила сама, не дожидаясь вопросов, и изложила пунктами, чем немедленно заслужила от Аурелия лёгкий одобрительный щелчок зубов. Ей нужен второй муж. Уточнять, что по счёту он будет четвёртым, она запретила, потому что первые два брака, по её подсчёту, были ошибкой молодости, а в молодости ей было двести. Муж должен обладать устойчивой костной структурой, и под устойчивостью она понимает способность пережить уборку, сквозняк и объятия. Ей нужна гарантия от рассыпания, письменная, с печатью. И если муж всё-таки рассыплется в течение гарантийного срока, агентство обязано найти ей нового без повторной оплаты. Я записывал, и перо у меня скрипело, а в голове сам собой составлялся прайс: сколько такое стоило бы на Земле, в пакете «Серебряный» с дополнительной опцией «Возврат при расставании в первые полгода», которую Сергей Аркадьевич ввёл в 2021 году и через четыре месяца тихо убрал с сайта.
— Гарантийный срок какой? — спросил я.
— Вечность, — ответила Изольда. — Меньше мне предлагать неприлично.
— Вечность мы не заверяем, — сказал Аурелий, не дав мне открыть рот. — Пункт первый. Вечность не имеет даты окончания. Пункт второй. Документ без даты окончания не может быть исполнен в части окончания. Пункт третий. Максимальный срок, который я вправе заверить, равен сроку хранения реестра, то есть до пожара.
— И когда пожар? — спросила Изольда.
— Не установлено, — ответил Аурелий, и я почти услышал, как он получает от этой фразы удовольствие.
Мы сошлись на том, что условия гарантии будут прописаны в брачном договоре, когда найдётся кандидат, и что до тех пор я обязуюсь ничего не обещать устно. Изольда отнеслась к этому одобрительно. Она сказала, что третий муж обещал ей устно, что переживёт её, и ничем хорошим это не кончилось. Аурелий внёс в реестр предварительную отметку «о намерении заключить гарантийное обязательство» и поставил под ней оттиск песочных часов, пока без герба, потому что Шило всё ещё резал кольцо с песком, текущим вверх, и вчера испортил вторую болванку. Изольда посмотрела на оттиск, провела по нему пальцем в паутине и кивнула. Паутина оставила на воске чуть заметный узор.
Анкету я достал из ящика стола, и Изольда, увидев её толщину, впервые за весь разговор издала звук, который можно было принять за удивление. Это была форма 12-Б, та же, что заполняли демоны, только к ней прилагалось «Приложение Н. Для нежити», которое мы с Аурелием и Эммерихом составляли три вечера подряд, после того как разобрали заявки гарпий и поняли, что половина звонящих не может честно ответить на вопрос о возрасте. Всего вышло девять страниц. Сама 12-Б занимала первые две, а дальше шли графы, которых не было ни в одной анкете «Гармонии+» и которые Сергей Аркадьевич, увидев их, наверняка попросил бы убрать как «отпугивающие». Плотность кости, по шкале от «рассыпаюсь от взгляда» до «выдерживаю обвал». Отношение к пыли, на выбор: «убираю», «терплю», «коллекционирую», «сам являюсь». Потребность в беседах, в часах за ночь, с отдельной строкой «о чём беседовать недопустимо». Наличие склепа, площадь, количество выходов и отдельная графа о вентиляции, потому что Эммерих рассказал мне историю двух личей, проживших вместе триста лет и разъехавшихся из-за того, что один любил сквозняк, а другой от сквозняка осыпался.
Изольда взяла анкету двумя руками, положила перед собой и долго смотрела на первую страницу, не притрагиваясь к перу. Потом попросила другое перо, потому что это, по её словам, было заточено вправо, а она пишет влево. Гривус принёс ей пятое из двенадцати, заточенное, как выяснилось, ровно, и она его приняла, но сначала попробовала на уголке промокашки и вздохнула. Вздыхала она часто, я потом начал считать и за три часа насчитал сорок один вздох, по вздоху на графу, с перевыполнением. Каждый вздох сопровождался шуршанием: платье из крепа шуршало, паутина на перчатках шуршала о бумагу, вуаль шуршала, когда Изольда наклонялась ближе к строчкам. Писала она мелко, с завитками, и первые полчаса заполнила полстраницы.
— Графа шесть, — сказала она, подняв голову. — «Рога, клыки, крылья, хвост». У меня ничего из этого нет. Мне писать «нет» четыре раза или можно одним словом?
— Одним, — сказал я.
— Тогда я напишу «воспитание», — ответила Изольда и написала.
Я не стал возражать и отметил про себя, что анкета снова доказала своё главное свойство, известное мне ещё по Земле: человек, заполняющий графы, рассказывает о себе больше, чем собирался, и рассказывает в полях, которые не предназначены для рассказа. Пока Изольда писала, я читал досье на мужей, с её разрешения, и выяснял то, что в анкете она бы не указала. Оттокар ходил в латах даже дома и три раза за двести лет просил её снять вуаль, а она отказалась. Мстислав писал ей письма с войны, и все сорок два письма лежали в досье, перевязанные ниткой, и ни в одном не было ничего, кроме подробного описания погоды. Амвросий, судя по записям, каждую ночь говорил, как правильно подавать обед. На полях третьего досье, возле даты «прошлая весна», рукой Изольды было приписано мелко, без завитков: «Никто не спрашивал, хочу ли я обедать».
Я закрыл досье и долго смотрел на эту приписку, пока Изольда по соседству сражалась с графой «Потребность в беседах». Светлана Игоревна написала мне в последнем письме, что я за четыре месяца ни разу не спросил, чего она хочет, кроме того, что было в графе четырнадцать. Анкета, лежавшая сейчас перед вдовой-личем, была лучше той, что я выдавал на Земле, в ней было девять страниц и сто с лишним граф, и в ней тоже нигде не спрашивалось, хочет ли кто-нибудь обедать. Я подвинул к себе чистый лист, написал на нём «Приложение Н, графа 44: Чего вы хотите, о чём вас никто не спрашивал» и отдал Эммериху, дежурившему у стола с журналом договоров, с просьбой вписать графу в следующую редакцию. Эммерих прочитал, посмотрел на меня поверх трости, но спорить не стал.
На втором делении после полуночи в ворота снова постучали. Стук этот был совсем другим: один удар, очень тихий, почти поскрёбывание, и потом долгое ничего, за которое Рык успел дойти до ворот, прислушаться и вопросительно посмотреть на меня. Потом снаружи раздался шёпот. Разобрать слова не смог никто, даже Рык с его ушами, и вожаку пришлось наклониться к самой щели. Выпрямился он смущённым и доложил, что посетитель просит, если это возможно, погасить два ближних факела, потому что они светят ему в лицо, и спрашивает, много ли внутри народа. Я посмотрел на зал: шесть столов гарпий, скелеты за журналами, Изольда за анкетой, Гривус, Аурелий, Крикс с синими конвертами, два волка с метлой. Факелы я велел пригасить, Шило накрыл их медными колпаками, и в полутьме у ворот стало видно, что створку кто-то придерживает снаружи одним пальцем.
Вошёл вампир, и первое, что я про него понял, это то, что граф Луциан, увидь он такого кандидата, не взял бы его даже в седьмую галерею. Был он высоким и очень худым, с длинной шеей, на которой выпирал кадык, в чёрном плаще до пят с капюшоном, надвинутым так низко, что из-под него торчал только кончик носа, белый, с красноватой полоской у ноздрей. Плащ был старый, аккуратно заштопанный на локтях серой ниткой, и по швам я понял, что штопал его он сам, мелкими стежками, по одному на ноготь. В руках он держал книгу, прижатую к груди обеими ладонями, корешком внутрь, так, чтобы никто не видел названия. Шёл он вдоль стены, почти касаясь плечом камня, и прошёл пять шагов до стола за столько времени, сколько Изольда потратила бы на графу. У стола он остановился и посмотрел на табурет, который был занят.
— Я подожду, — прошептал он. — Там. Если можно. Или я зайду потом. Или завтра. Или…
— Садитесь, — сказал я и кивнул Шило на второй табурет. — Здесь хватит места двоим.
Вампир посмотрел на Изольду, Изольда посмотрела на вампира поверх вуали, и он сделал шаг назад, к стене. Шило поставил табурет у дальнего конца стола, в полутора локтях от вдовы, и вампир сел на самый краешек, подобрав полы плаща и поджав под табурет ноги в стоптанных сапогах. Книгу он положил себе на колени и накрыл сверху ладонями. Имя своё он назвал со второй попытки, первую никто не расслышал, и скелет за журналом переспрашивал так деликатно, что сам Рык одобрительно повёл ухом. Звали вампира Северин, фамилию он сказал, что не носит, потому что род его отказался от него за нежелание пить кровь из шеи, а пить её из кубка род считал недостойным. Лет ему было сто девяносто, «по вампирским меркам юность, по человеческим неловко».
— Цель визита? — тихо спросил скелет, наклонившись к нему через стол.
— Я… — Северин помолчал, и капюшон качнулся. — Я читал, что тут есть табличка. То есть мне сказали, что есть. Я не читал, я далеко живу, в южном распадке, в заброшенной часовне. Там сухо. Там книги. Мне сорока принесла записку, которую кто-то бросил в дупло, про агентство. Я хотел бы… если это не слишком… познакомиться. С кем-нибудь. Тихим.
Изольда за его спиной вздохнула сорок второй раз, и Северин вздрогнул так, что книга съехала с колен. Он поймал её в воздухе, прижал к груди и бросил на вдову взгляд из-под капюшона, в котором я прочитал чистый, ничем не прикрытый ужас перед существом, сидящим в полутора локтях от него. Изольда сделала вид, что не заметила, и вернулась к графе о вентиляции. Я подумал, что сорока с запиской из дупла стала первым в истории агентства рекламным каналом, который сработал, и что в следующей сводке для Гривуса её придётся записать в статью «Привлечение клиентов» с нулевой стоимостью. Крикс, стоявший рядом с синими конвертами, шёпотом спросил меня, можно ли ему отдать один синий Северину. Я ответил, что можно, и Крикс протянул вампиру конверт двумя руками, с поклоном, отчего Северин прижался к стене ещё плотнее и принял конверт кончиками пальцев.
Анкету Северин получил ту же, девять страниц, и развернул её на коленях, под столом, чтобы никто не видел, что он пишет. Писал он быстро, мелким ровным почерком, без помарок, и за первые полделения заполнил три страницы, больше, чем Изольда за два часа. Над графой «Страх перед солнцем» он думал недолго, поставил пятёрку, потом, подумав, приписал ещё одну пятёрку рядом и обвёл обе. На графе «Иные страхи» он остановился и сидел над ней так долго, что я решил, будто он уснул. Потом он попросил дополнительный лист. Гривус выдал ему лист под роспись, и Северин, склонившись под столом, исписал его с обеих сторон. Когда он отдал мне анкету, этот лист лежал сверху, и я прочитал его первым, чтобы понять, с чем имею дело.
Страхов было девять, пронумерованных. Дневной свет, в том числе отражённый, от воды и зеркал. Толпа, под которой Северин понимал «больше трёх существ, если они разговаривают». Громкие голоса. Вопросы о роде. Необходимость пить кровь из шеи. Вопросы о том, почему он не пьёт кровь из шеи. Чеснок, «хотя не уверен, пробовал ли». Под номером восемь стояло: «Свекровь-оборотень». Под номером девять: «Что меня никто никогда не выберет», и эта строчка была зачёркнута, аккуратно, одной прямой линией, но так, чтобы каждое слово можно было прочитать.
— Свекровь-оборотень, — сказал я вслух и поднял глаза. — У вас она есть?
— Нет, — прошептал Северин. — То есть пока нет. Я же не женат.
— Тогда откуда…
— Я читал, — сказал он быстрее обычного, и капюшон дёрнулся. — В «Хрониках южных родов». Там у троих вампиров из пяти, которые женились, свекровь оказывалась оборотнем. Невеста до свадьбы ничего не говорила, а потом в полнолуние… Там на сто сорок седьмой странице описано, что было в полнолуние. Я перечитывал четыре раза. Я не хочу, чтобы в полнолуние.
В этот момент к столу подошёл Рык. Было третье деление, и по графику, который я сам ему утвердил, он должен был уходить на обход внешнего коридора. Шёл он проститься и сообщить, что дежурство у ворот принимает лопоухий, и шёл прямо к Северину, потому что Северин сидел на пути к двери. С плеча у Рыка сползал первый клок весенней шерсти, серый, мягкий, и на подходе к столу клок этот отделился и медленно поплыл вниз, прямо Северину на колени. Северин поднял голову, увидел над собой волчью морду с белым пятном под глазом, клок шерсти на своей анкете, и в зале стало слышно, как он перестал дышать, хотя дышать ему, по-моему, было не обязательно.
— Прошу прощения, — сказал Рык, увидев, куда упала шерсть, и нос у него начал буреть. — Это я. По расписанию. Сейчас уберу.
Он протянул лапу к колену Северина, чтобы снять клок, и Северин соскользнул с табурета на пол, одним плавным движением, какого я от него не ожидал, и оказался под столом, вместе с анкетой, книгой и синим конвертом. Оттуда донёсся шёпот, очень быстрый, в котором я разобрал «пожалуйста», «ничего», «я просто» и «ещё не женат». Рык стоял с протянутой лапой, красный уже до ушей, и не знал, что делать дальше, поэтому сделал то, что умел: снял клок шерсти со столешницы, аккуратно, двумя когтями, спрятал в карман рубашки и отошёл на три шага. Изольда наблюдала за всем этим через вуаль и, когда Рык отошёл, наклонилась к краю стола и сказала в сторону пола, что под столом дует и что в её возрасте она бы не советовала там сидеть.
Северин вылез через полминуты. Вылез он с другой стороны стола, дальней от Рыка, отряхнул плащ, сел на табурет и попросил, если можно, добавить в анкету пометку, что он не имеет ничего против оборотней как таковых, а боится только свекровей. Я записал. Рык из дальнего угла сказал, что у него матери нет уже шестьдесят лет, и что он от этого не в восторге, но если это кого-то успокоит, он готов подтвердить письменно. Аурелий ответил, что справку об отсутствии матери он выдаёт по четвергам, и Рык пообещал прийти в четверг. Я открыл карточку Северина на странице «Поле рисков», графу, которую мы ввели для персонала после истории с упырём, проверявшим солнце на себе, и которую я перенёс и в клиентскую анкету. В поле рисков я записал: «Выраженная боязнь общения. Подозрение на оборотневую родню у будущей супруги (опасение клиента, основано на литературе)».
Изольда закончила на исходе третьего часа, поставив в конце девятой страницы подпись с тремя завитками и точкой, которую продавила насквозь. Потом она сложила листы, выровняла их о столешницу, постучав торцом, и протянула мне так, будто вручала верительные грамоты. Северин отдал свою анкету почти одновременно, но положил её на край стола и тут же убрал руку. Две стопки лежали теперь передо мной рядом, одна толстая, с пятнами розовой пыли, другая аккуратная, с приколотым листком страхов, и на верхнем листе Северина до сих пор была прилипшая шерстинка, которую Рык пропустил. Аурелий забрал обе анкеты, присвоил им номера из реестра, двести сорок второй и двести сорок третий, и сообщил, что первые две клиентские анкеты агентства являются основанием для открытия клиентского раздела реестра. Раздел он открыл тут же, на новой странице, и вывел заголовок так медленно, что я успел выпить полстакана воды.
— Теперь проверка ауры, — сказал я.
Про проверку ауры я узнал от Гривуса на прошлой неделе, когда мы разбирали хранилище под восточной башней, и с тех пор готовил её, не зная, пригодится ли. Кристаллы памяти, если держать их над живым или над написанным рукой живого, начинали светиться, и цвет свечения зависел от того, что в этом живом или в этой руке было. Сто лет назад Владыка использовал это для допросов: пленника клали на пол, над ним держали кристалл, и по цвету определяли, врёт он или нет, и если врал, то о чём. Гривус нашёл описание в «Книге допросов с таблицами», фолианте, который кусался только по полнолуниям. В таблицах было двадцать шесть оттенков с расшифровками, из которых двенадцать означали разные виды лжи, восемь разные виды страха, и шесть в допросной практике почти не встречались и значились как «прочее». Эти шесть, по моим расчётам, и были нужны агентству.
Шило принёс из хранилища два кристалла с нижней полки, самых мутных, чтобы их собственная память не мешала. Один мы повесили над анкетой Изольды на медной цепочке, прицепленной к крюку, который Шило вбил прямо в потолочную балку над столом номер один, второй на такой же цепочке над анкетой Северина. Цепочки были короткие, кристаллы висели в ладони от бумаги и медленно поворачивались от сквозняка. Первые несколько вдохов ничего не происходило. Потом над девятью страницами вдовы разгорелся свет, тусклый, охристый, с серыми краями, и серое это не лежало ровно, а стекало вниз, к бумаге, и собиралось на ней пылью, которую я мог бы смахнуть пальцем, если бы решился. Над анкетой Северина свет загорелся бледно-голубой, очень тонкий, и едва я наклонился ближе, чтобы разглядеть, он отступил к краям кристалла и забился в угол.
— Отодвиньтесь, Владыка, — сказал Гривус. — Он пугается вас.
Я отодвинулся. Голубой свет медленно, по волоску, вернулся в середину кристалла и загорелся ровнее. Северин смотрел на него из-под капюшона и, кажется, впервые за ночь перестал поджимать ноги.
На Земле у нас был тест, который Лена в 2018 году распечатала из интернета и который Сергей Аркадьевич потом велел выдавать всем клиентам пакета «Серебряный» и выше. Тест делил людей на четыре цвета: красный, жёлтый, зелёный и синий. Красные командовали, жёлтые болтали, зелёные терпели, синие считали. Научности в нём было меньше, чем в гороскопе таксиста, который возил меня домой в июне прошлого года, но работал он лучше, чем я ожидал, потому что люди, заполнявшие его, видели в результатах себя и начинали говорить честнее. Мы сводили жёлтых с зелёными, синих с зелёными, красных пытались ни с кем не сводить, и за три года это подняло конверсию из первого свидания во второе на четыре процентных пункта. Теперь передо мной висели два кристалла с цветами, которые давала не распечатка, а девятисотлетняя допросная практика. Смотрел я на них с тем же профессиональным интересом, с каким когда-то смотрел на результаты теста, и с тем же недоверием.
По таблице из «Книги допросов» охра с серыми краями значилась под номером двадцать один, «прочее»: «Упрямство долгое, не поддаётся угрозам, поддаётся порядку». Голубой, отступающий от наблюдателя, стоял под номером двадцать четыре: «Страх чужого взгляда. Допрос бесполезен, пленник молчит, пока на него смотрят». Я переписал обе расшифровки себе в блокнот Крикса, и следующие два деления мы с Гривусом, Аурелием и Криксом сидели над базой. База у агентства была пока маленькая и странная. Двести сорок одна анкета демонов, девяносто анкет персонала, которые я к клиентским не относил, пятьдесят три заявки, принятые гарпиями по кристаллам, без анкет, только со слов, и четыре тысячи двести восемь кристаллов павших героев, которые клиентами не были, но в графе «Связь с живущими в Цитадели» иногда давали подсказки. Кристаллы мы вешали над анкетами демонов по очереди, по одному на цепочке, Шило перевешивал, Гривус записывал цвет.
У демонов цвета шли горячие: красный, оранжевый, кирпичный, у Бурдука почему-то ярко-зелёный с искрами, что по таблице означало «ложь о количестве смертей». Охру с серыми краями не дал никто. Когда я на пробу поднёс анкету упыря с тряпкой на ухе, который хотел воевать по пятницам, к анкете Изольды, два кристалла над ними вспыхнули одновременно, оранжевый и охристый, и оранжевый начал медленно заливать охристый, пока Изольда, наблюдавшая за процессом, не сказала сухо, что больше не хочет на это смотреть. Для Северина всё оказалось ещё хуже. Над каждой демонической анкетой, которую мы подносили к его, голубой свет забивался в угол своего кристалла и гас. К сороковой анкете он погас совсем и загорелся снова только минут через пять, когда Шило убрал демона на полку.
Заявки гарпий мы проверить не могли, потому что анкет по ним не было, но я перечитал их все, по записям Эммериха, и выписал тех, кто подходил хотя бы по словам. Для Изольды нашёлся скелет-вдовец из шестого склепа, тот самый, что звонил по двенадцать раз за ночь и хотел, чтобы кто-нибудь смотрел с ним на стену. Про плотность кости он ничего не говорил, но Эммерих вспомнил, что в прошлую среду гарпия бурых, передавая его заявку, пожаловалась, что в кристалле всё время что-то хрустит, и скелет объяснил, что это у него отваливаются фаланги, когда он волнуется. Изольда выслушала и сказала, что фаланги, отваливающиеся от волнения, есть наименьшее, что она готова простить, но двенадцать звонков за ночь есть наибольшее. Для Северина по словам подходила упырица из болота, которая звонила плакать. Я прочитал Северину её заявку вслух, тихо, и на слове «кричит на соседей» он прижался спиной к стене.
— Совместимости нет, — сказал я наконец, и сказал это обоим, развернувшись так, чтобы смотреть в пространство между ними, куда-то в выемку от ворота на краю стола. — Ни в анкетах, ни по аурам. База маленькая, мы открылись две недели назад, заявки в основном от демонов, и для вас обоих демоны не подходят.
— Две недели, — повторила Изольда. — И сколько вам нужно ещё?
— Три недели, — сказал я. Цифру я взял не с потолка. — За три недели гарпии обзвонят все парные кристаллы, до которых докричатся, големы разнесут анкеты по шести маршрутам, упыри обойдут должников по приданому, а у должников, как правило, есть родственники, и родственники тоже бывают одинокими. За три недели в базе будет в четыре раза больше анкет, и я смогу подобрать не по словам.
— Три недели — это двадцать одна ночь, — сказал Северин, и это были первые его слова за полчаса, сказанные в полный шёпот. — Мне можно не приходить все двадцать одну? Я могу подождать там. В часовне.
— Можно, — ответил я. — Вам выдадут талон на консультацию. В день консультации приходите, мы покажем, кого нашли. Если никого, покажем, почему. Если кто-то найдётся раньше, пришлём сороку.
Талоны Шило вырезал к утру, прямо у стола, из тех же лопаток, что шли на жетоны очереди, только поменьше и потоньше, с полированной лицевой стороной. На каждом раскалённым гвоздём он выжег номер, руну «консультация» и дату, которую рассчитал Аурелий по собственному летоисчислению. Сегодня, по его счёту, шёл семнадцатый день после трещины печати, и три недели спустя выходил тридцать восьмой, «при условии, что луна не опоздает». Изольда получила талон номер один. Она повертела его в паутиновых пальцах, прочитала выжженные руны и убрала в папку, между досье Мстислава и Амвросия, аккуратно, чтобы не помять письма о погоде. Северин свой номер два взял обеими руками, долго смотрел на него и спрятал во внутренний карман плаща, туда же, куда до этого убрал синий конверт.
— А гарантия? — спросила Изольда, уже поднимаясь с табурета в три приёма. — Вы сказали, что не будете обещать устно. Я это оценила. Теперь я хочу услышать, что вы обещаете письменно.
— Письменно я обещаю, что в брачном договоре будет раздел о гарантии, — сказал я. — С описанием, что считается рассыпанием, что считается гарантийным случаем, какие действия агентство предпринимает и в какой срок. Раздел составит Аурелий. Я подпишу. Раньше, чем появится кандидат, я его не составлю, потому что условия зависят от кандидата. От рассыпания нельзя гарантировать в целом. Можно гарантировать от рассыпания конкретного скелета при конкретной влажности.
Аурелий кивнул так резко, что очки съехали на кончик носовой кости, и он поправил их двумя пальцами. Изольда постояла, глядя на меня сквозь вуаль, потом повернулась к Аурелию и спросила, может ли она получить сегодняшнее обещание в виде выписки из реестра. Аурелий сказал, что может, и выдал ей выписку, четыре строки с оттиском. Северин, увидев это, тихо спросил, может ли и он получить выписку, и отдельной строкой, что будущая свекровь будет проверена. Аурелий посмотрел на меня. Я кивнул, и Аурелий вписал в выписку Северина пятую строку: «Родня кандидата подлежит проверке на предмет оборотничества (по заявлению клиента)». Северин прочитал её три раза и, кажется, улыбнулся, но из-под капюшона было не разобрать.
Уходили они порознь и в разные стороны: Изольда к главным воротам, прямой походкой со щелчками в пояснице, Северин вдоль стены, к боковому выходу, который Рык по моей просьбе открыл для него, чтобы не идти мимо столов гарпий. У ворот Изольда остановилась, обернулась к столу и сказала, что четыре ночи обратно до Плакучего склепа она пройдёт с удовольствием, потому что впервые за сто лет у неё есть бумага, на которой написано, когда ей возвращаться. Северин у бокового выхода тоже остановился, но ничего не сказал, только поднял руку, в которой была зажата книга, и я впервые увидел её корешок. «Сто советов тем, кому не с кем поговорить», значилось на нём, том третий. Потом за ним закрылась дверь, и лопоухий волк подмёл у порога две шерстинки, которые выпали у Северина из складок плаща.
Когда оба ушли, я вернулся к столу номер один и сел. Над пустым местом, где лежали анкеты, всё ещё висели на цепочках два кристалла, и в них всё ещё горели цвета: охра с серыми краями стекала медленнее, голубой держался посередине и больше никуда не уходил, потому что рядом никто не наклонялся. Гривус хотел их снять, но я попросил оставить. Анкеты я забрал у Аурелия обратно, под роспись, по его же правилу, и положил рядом с кристаллами, каждую под свой. Двести сорок второй и двести сорок третий номера по реестру, первые два клиента агентства, первые две неудачи подбора. Я записал в блокнот Крикса, в раздел метрик, который завёл ещё на первой неделе и который до сегодняшнего дня пустовал: «Клиенты: 2. Совпадений: 0. Средний срок подбора: не установлен. Конверсия: не установлена». Последнее слово я написал в честь Аурелия, и он, читая из-за плеча, одобрительно щёлкнул зубами.
Крикс сел на пол у стола, обхватив колени, и смотрел на кристаллы, и в свете от них кожа у него стала не красной, а какой-то рыжевато-сизой. Синяя стопка конвертов лежала у него под боком, и в ней не хватало двух. Он спросил, что будет, если за три недели мы никого не найдём, и я сказал, что тогда я выйду к Изольде с талоном номер один и объясню, почему. Крикс сказал, что она его съест, я сказал, что личи не едят, и Крикс ответил, что она всё равно найдёт способ. Гривус в углу открыл новую страницу в книге «Учёт анкет. Том 1», провёл на ней черту и вывел сверху: «Поиск. День 1». Челюсть у него при этом двигалась, и если прислушаться, он напевал опись хранилища номер три.
Я достал из ящика стола карточку, чистую, из тех, что мы клеили на кристаллы памяти, и написал на ней два поля. Для Изольды: «Скелет или лич. Плотность кости не ниже "выдерживаю сквозняк". Вентиляция умеренная. Беседы не более двух часов за ночь, без темы подачи обеда. Спросить, хочет ли она обедать». Для Северина: «Тихая. Читающая. Без родни или с проверенной роднёй. Не более трёх собеседников одновременно. Не смотреть на него, пока он сам не посмотрит». Карточки я прислонил к кристаллам, каждую к своему, и охристый свет лёг на первую, а голубой на вторую. Потом я встал, взял из угла у дев первый попавшийся кристалл с верхней полки, где лежали лучшие бойцы павших рыцарей, и повесил его на третью цепочку, которую Шило, уходя, зачем-то тоже прибил к балке. Внутри кристалла кто-то в латах поднимал меч, опускал и поднимал снова. Я придвинул к себе стопку из двухсот сорока одной демонической анкеты, раскрыл первую и начал сначала, с графы четырнадцать.
Глава 9. Гарпия и голем
Двести сорок одну демоническую анкету я перечитал за семь ночей целиком, с графы первой до подписи, и к исходу седьмой ночи знал про армию Морванта больше, чем любой из двенадцати генералов по штатному расписанию. Я знал, что Бурдук боится высоты и поэтому никогда не поднимался на стены, что у генерала с совой на плече до совы была ящерица, и её он тоже хотел записать отдельной анкетой, но ящерица умерла ещё до печати. Знал, что сорок два демона из двухсот сорока одного в графе «Жилищные условия» нарисовали одну и ту же пещеру на западном склоне, с крестиком у входа, и что все сорок два, выходит, жили в одной пещере и ни разу не догадались об этом друг другу сказать. Кристалл павшего рыцаря на третьей цепочке всю неделю поднимал и опускал меч над моим столом, и к пятой ночи я перестал его замечать. Гривус к тому времени завёл в книге «Учёт анкет» отдельную страницу под заголовком «Поиск», и на ней стояли семь строк, по одной на ночь, и в каждой в графе «совпадения для клиентов № 242 и № 243» был выведен ноль.
Сама база при этом росла. Гарпии за неделю приняли по кристаллам сто семнадцать заявок, и сорок из них Эммерих успел превратить в анкеты, сидя с упырями-курьерами у дальних кристаллов и записывая ответы с голоса. Големы разнесли по шести маршрутам двести шестьдесят бланков и вернули сорок три заполненных. Остальные, по их докладу, «получили и держат», и что это значит, я выяснять не стал. Упыри-взыскатели принесли тридцать восемь мешков костей по долгам за приданое и тридцать восемь расписок со словом «получено», причём одну расписку прислали вместе с ухом. Ухо лежало внутри, в сложенном листе, и должник, старый упырь из четвёртого склепа, приписал снизу углём, что без уха ему самому не поверят, что он платил. Аурелий составил на ухо акт, ухо вернули владельцу с големом, и голем, судя по отметке на столбе номер четыре, передал его из руки в руку, никого не раздавив.
Про метрики мне в ту неделю думать не хотелось. Клиентов в агентстве по-прежнему было двое, совпадений ноль, а на двадцать четвёртый день после трещины печати, по счёту Аурелия, до консультации Изольды и Северина оставалось четырнадцать ночей. Гнездо в западной башне молчало. Тридцать четыре гарпии выходили на смены вовремя, кричали «Агентство Тёмных Союзов, слушаю вас» на шести высотах, записывали и передавали заявки, и у каждой на лапе по-прежнему была повязана чёрная нитка. Общее собрание Стрикса так и не назначила. Я поймал себя на том, что жду его сильнее, чем клиентов, и записал эту мысль в блокнот Крикса, на страницу риск-реестра, под гарпиями, с пометкой «проверить себя через неделю».
Клара влетела на четвёртом делении, и первым её заметил сквозняк. Ворота в ту ночь стояли приоткрытыми на ладонь, потому что Рык проветривал зал от собственной шерсти, и в эту ладонь с воем втянуло холодный воздух с запахом снега, мокрого камня и чего-то птичьего, кислого. Следом в щель протиснулось серое крыло, развернулось на всю ширину, ударило по створке, и створка распахнулась до стены. Гарпия пронеслась над столами регистрации на высоте моей головы, задела когтем цепь, на которой висел кристалл Изольды, развернулась у первой колонны и села прямо на стол номер один, на воск, между моей чернильницей и стопкой демонических анкет. Чернильница поехала к краю. Я поймал её в последний момент, и одна капля всё-таки выплеснулась мне на запястье, на чёрную шершавую кожу, где она и засохла до утра.
Была она серая, вся, от макушки до когтей, и перья у неё торчали во все стороны, будто их долго трепал ветер, а потом никто не пригладил. На правом крыле не хватало двух маховых, на левом одно было сломано посередине и висело под углом. Лицо у неё было узкое, с острым подбородком, с морщинками у губ, которые бывают у женщин, часто сжимающих рот. Глаза оказались жёлтые, как у всех гарпий, но смотрели они иначе, чем глаза Стриксы: устало и быстро, по сторонам, от меня к Рыку, от Рыка к столам со сменой, от смены к воротам. У людей такой взгляд я видел у клиенток пакета «Серебряный», которые приходили к нам после четвёртого развода и первым делом спрашивали, где запасной выход. За столами колл-центра стало тихо. Бурая гарпия у ближнего кристалла медленно распушила перья на загривке, а пятнистая, у которой так и не вернулся голос, повернула голову к Стриксе.
— Мне нужен муж, — сказала гостья, переступив когтями по воску, отчего на столешнице остались четыре свежие борозды. — Сразу скажу, какой. Такой, который не станет вонзать когти мне в горло на третьем свидании. Всё остальное обсуждается.
— Садитесь, — сказал я, хотя она уже сидела. — То есть, может быть, на табурет. На стол садиться посетителям не предусмотрено.
— У меня ноги устали, — ответила она. — Я летела от Серых скал четыре часа против ветра. Табурет низкий, с него у меня под крыльями дует.
Звали её Клара, и имя она назвала без фамилии, потому что у гарпий со скал за Мокрой фамилий не водилось, а была только стая, и стаю она назвать отказалась. Скелет за журналом записал: «Клара, гарпия, стая не указана, цель визита: муж без когтей в горло». Потом подумал и приписал в скобках «на третьем свидании». Стрикса за столом бурых что-то тихо сказала своим на щёлкающем языке, и Клара, услышав это, дёрнула головой в её сторону и ответила на том же языке, коротко и резко. Смысла я не понял, но пятнистая гарпия спрятала лицо под крыло, а у бурой ближе к кристаллу перья на загривке улеглись. Рык у ворот повёл носом, потом медленно обошёл зал вдоль стены и встал в трёх шагах от стола номер один, сложив лапы на метле. Я его об этом не просил и был ему за это благодарен.
Про свидания Клара рассказывала подробно, загибая когти на правой лапе, и когтей ей не хватило. Первым был ворон-оборотень из Сырого бора, молодой, смешной, приносил ей блестящие пуговицы. На третьем свидании, по обычаю её скал, пара ужинает на выступе над обрывом, и в конце ужина каждый кладёт когти другому на горло, легко, чтобы показать, что может убить и не убивает. Ворон разволновался и сжал. Клара ответила. Второй был упырь из болотной пещеры, который про обычай не знал, и когда она положила ему когти на горло, он решил, что его едят, и укусил её за крыло, отчего оно и сломано. Упыря потом нашли внизу, под обрывом, и Клара до сих пор не знает, сам он сорвался или она его столкнула, потому что в тот момент ей было очень больно. Третьим был мелкий огненный бес, который выдержал когти на горле и даже засмеялся, а потом загорелся от смущения, и выступ вместе с ужином выгорел дотла.
— Четвёртый и пятый, — сказала она и перешла на левую лапу. — Четвёртый был рыцарь. Странствующий, из Света. Пришёл убивать гарпий, увидел меня и передумал. Две луны за мной ухаживал, стихи читал, плохие. На третьем свидании я ему объяснила про когти. Он сказал, что понимает. Положил мне руку на горло, а в руке у него был кинжал. Сказал, что так у них тоже знак доверия. Я ему не поверила.
— А пятый? — спросил я, потому что она замолчала.
— Пятого не было, — ответила Клара. — Пятый не пришёл на третье свидание. Ему рассказали про первых четырёх. Я устала, Владыка. Каждый третий ужин у меня кто-нибудь умирает. Я хочу поужинать третий раз и чтобы наутро все были живы.
Гривус за моим плечом тихо перелистнул страницу и спросил, в какую статью записывать летальные исходы клиента до обращения в агентство. Аурелий, вышедший на шум из-за войлочной двери, ответил ему, что такой статьи нет, и что до обращения клиент является частным лицом, а смерти частного лица реестр агентства не касаются. Потом он посмотрел на Клару поверх очков и уточнил, известна ли ей судьба упыря точно, потому что если нет, в анкете следует писать «не установлено». Клара повернула к нему голову, и перья у неё на шее встали дыбом. Аурелий, по-моему, этого даже не заметил, потому что продолжал смотреть на неё через целое стекло с тем же вежливым вниманием, с каким смотрел на все документы.
Анкету я выдал ей ту же, 12-Б с приложением Н, девять страниц и одну добавочную, вложенную сверху. Добавочную я написал за ту минуту, пока Клара перечисляла пятерых. Над ней стоял заголовок «Графа 45. Допустимая агрессия», под ним шкала от нуля до десяти, где ноль значил «не причиняю вреда даже в ответ», а десять «причиняю вред первой и не жалею». Ниже шли три строки для пояснений. Мысль у меня была простая, и родилась она из опыта «Гармонии+», где в 2020 году одна клиентка, милая бухгалтер из Бибирево, на первом свидании сломала кавалеру палец, потому что он без спроса взял её за руку. Потом она объяснила, что занимается самбо с четырнадцати лет и что в анкете про это никто не спрашивал. Кавалер подал на нас претензию. Сергей Аркадьевич выплатил ему стоимость пакета, а я добавил в анкету графу «Особые навыки», которую никто так и не заполнял честно.
Клара держала перо в когтях правой лапы, стоя на левой прямо на столе, и заполняла анкету быстро и зло, ставя кляксы и не извиняясь за них. Графу о плотности кости она пропустила со словами, что у неё кости полые. Графу о пыли она заполнила словом «чихаю». В графе о склепе нарисовала гнездо на скале, с тремя палками, и подписала «дует, но своё». На графе сорок пять она остановилась. Перо повисло над шкалой, и я видел, как оно медленно ползёт от тройки к пятёрке, от пятёрки к семёрке, возвращается к шестёрке и снова уходит на семь. Смена гарпий за столами колл-центра, насколько я мог судить, перестала принимать звонки. Кристаллы на столах мигали, и никто к ним не прикасался.
— Семь, — сказала Клара и поставила. — Это с обычаем или без?
— Что значит с обычаем?
— Когти на горле на третьем свидании — это обычай, — объяснила она. — Это вредом не считается. Если с обычаем, то я пять. Если без обычая, считать надо только то, что я делаю, когда меня пугают. Тогда семь.
— А когда вас пугают, вы что делаете?
— Бью первой, — ответила Клара, подумала и добавила: — Потом жалею. Жалею долго, если это важно для графы.
Я предложил писать семь и отдельно указать обычай в пояснениях. Клара согласилась, и в пояснениях появилась строка: «Когти на горло кладу по обычаю, давлю, только если давят в ответ. Бью первой, если пугаюсь. Пугаюсь кинжалов, резких движений, стихов». Последнее слово она подчеркнула. Мы долго сидели над её анкетой вдвоём, и под конец выходило так, что опасность в её свиданиях шла с двух сторон сразу. Её партнёры не выдерживали её испуга, а она сама пугалась там, где другой просто моргнул бы. Слабый кавалер ей не годился, потому что умирал. Сильный с когтями не годился, потому что давил в ответ. Оставался такой, кто выдержит семь баллов из десяти, не почувствует их и не станет отвечать. Я написал в поле «Требования к партнёру» два слова, «крепкая шкура», и Клара, прочитав, фыркнула и сказала, что шкура у кандидата может быть любой, лишь бы толстой.
Гранит пришёл, когда она заканчивала последнюю страницу, и его я услышал задолго до того, как увидел. Сначала по полу у ворот прошла дрожь, мелкая и ровная, отчего в стакане воды на моём столе пошли круги. Потом дрожь повторилась, сильнее, и ещё раз, с перерывом на четыре удара пульса, и на третий раз с потолочной балки над столом номер один посыпалась сухая извёстка прямо на анкету Клары. Два голема-курьера, стоявшие у выхода с маршрута номер шесть, повернули головы к воротам одновременно, со скрежетом, и руна «не дави» на их груди, мне показалось, чуть потемнела. Рык оставил метлу и пошёл к воротам. Клара на столе подобрала крылья к бокам и стала меньше в два раза.
В ворота он входил долго. Сначала в проём просунулась голова, серая, плоская, больше, чем бочонок, в котором Гвыр держал свиную кровь, с двумя глубокими отверстиями вместо глаз и широким подбородком, по которому шла старая заросшая мхом выбоина. Потом плечо, и плечо это упёрлось в косяк, и косяк скрипнул. Голем постоял, подумал, развернулся боком и протиснулся, оставив на камне косяка длинную светлую царапину, которую Гривус в тот же вечер вписал в опись как «повреждение ворот при входе клиента». Ростом он был на голову выше меня, а шириной с два пиршественных стола, поставленных торцами. На левой ладони, от запястья до среднего пальца, у него тянулась трещина, и из неё при каждом движении сыпался мелкий гравий, отмечая его путь от ворот до стола тонкой серой дорожкой.
— Будьте добры, — сказал Рык, задрав голову, — цель визита.
Голем опустил на него голову. Сделал он это медленно, с таким скрипом в шее, что у меня заныли корни клыков.
— Же-на, — сказал он.
Голос у него шёл из груди и выходил не сразу, с задержкой, и каждое слово отражалось от свода и возвращалось, так что я слышал его дважды. Звали его Гранит. Жил он, как выяснилось, в старой каменоломне за Сухим логом, в стороне от той, где стояли наши двадцать два курьера, и за последние двести лет ни разу не спускался к Цитадели, потому что на спуске лежал мост, и мост под ним однажды треснул. Про агентство он узнал от курьера номер одиннадцать, которого на маршруте номер два застиг дождь, и тот стоял у каменоломни до утра, ожидая, пока просохнет пакет. За ночь два голема успели сказать друг другу, по подсчётам Гранита, одиннадцать слов, и одно из них было «агентство». Табуретку ему Шило даже предлагать не стал. Гранит сел на пол, перед столом, и плита под ним с сухим щелчком разошлась на две половины.
— Отмечу, — проскрипел Гривус и отметил.
Про жену Гранит объяснял долго, и я не торопил, потому что между словами у него проходило по вдоху, а между фразами по три, и если перебить, он начинал фразу заново. Ему нужна жена с магнитной совместимостью. Она должна выдерживать тяжёлые шаги. Раньше, сто сорок лет назад, у него была подруга, глиняная, из соседнего оврага, тонкая и тёплая от солнца. Когда он шёл рядом, от его шагов по ней бежали трещины, и в какую-то весну она рассыпалась прямо на тропе, пока он возвращался с водой. После неё он пробовал говорить с деревянной статуей на перекрёстке, но статую сожгли рыцари, потому что она была языческая. Магнит он объяснил не сразу. Он приложил правую ладонь к груди, туда, где у курьеров стояла надпись «не дави», и сказал, что внутри у него есть то, что тянет, и что тянет оно к железному и к тем, у кого внутри тоже железное.
Про то, что у него внутри, я знал от Шило. Две недели назад, когда мы выбивали на груди у курьеров руну про раздавливание, Шило объяснял мне, пока работал долотом, что каменный голем держится не на камне. Камень сам по себе рассыпается, а держат его в форме руны скрепления, вбитые внутрь при создании, и руны эти куют из болотного железа, потому что на болотном железе магия держится дольше. Со временем руны стираются, и голем начинает слышать приказы через слово. Потом он перестаёт помнить, зачем пришёл, а в конце крошится изнутри, и снаружи никто этого не видит, пока голем не остановится посреди дороги. Я посмотрел на трещину в ладони Гранита, на гравий у стола, на мох в выбоине на подбородке, и подумал, что тянущее у него в груди, скорее всего, и есть эти самые руны. Руны, похоже, искали себе пару из того же металла.
— Вы чувствуете это притяжение сами? — спросил я. — Или вам сказали, что оно должно быть?
Гранит думал два вдоха.
— Чув-ству-ю, — сказал он. — К во-ро-там. Там же-ле-зо.
Я глянул на ворота. Створки держались на кованых петлях, и одна петля, самая нижняя, выгнулась в сторону зала, чего вчера точно не было. Рык тоже это заметил и молча встал между воротами и Гранитом, хотя что он собирался делать, если голем решит к петлям потянуться, я не представлял.
Анкету Гранит заполнять не мог, потому что перо ломалось у него в пальцах. Первые два он сломал, едва взяв, третье раздавил, пытаясь поставить точку, и Гривус, записав три пера в статью «Расходы на клиента», предложил писать за него. Писал Эммерих, которого я позвал из караульни, и Эммерих сел напротив Гранита на пол, положив анкету на колено, а трость рядом. Вопросы он задавал по одному, дожидаясь ответа, и на каждый ответ уходило по пол-деления свечи. Возраст Гранит не знал, но помнил, что его сделали, когда на западном склоне ещё не было пещеры с крестиком. Семейное положение он подчеркнул сам, пальцем, продавив бумагу в графе «холост» насквозь. В графе о любимой пище Эммерих записал «дождь», после того как Гранит три вдоха подумал и сказал, что ему нравится, когда на него капает.
К девятой странице стало ясно, что приложение Н ему не подходит. Графы о пыли, о склепе, о вентиляции он заполнял одинаково, словом «камень», и когда Эммерих дошёл до графы о плотности кости, Гранит долго смотрел на него своими отверстиями и сказал, что костей у него нет. Я взял чистый лист и начал писать второе приложение прямо на столе, пока Клара на соседнем краю досыпала извёсткой свою анкету. Назвал я его «Приложение К. Для каменных, глиняных и прочих неживых форм», и граф в нём вышло одиннадцать. Главными были две. Первая называлась «Минеральный состав», с пунктами «основной камень», «включения», «металл в основе» и отдельной строкой «руны скрепления: известны / неизвестны / стёрлись». Вторая называлась «Пожелания к почве» и была нужна потому, что Гранит, как выяснилось, мог стоять только на твёрдом, а в песке через год уходил по колено.
Аурелий взял приложение К со стола раньше, чем высохли чернила, и прочитал его целиком, от заголовка до последней графы. Челюсть на медной скобке двигалась медленно, и на строке про руны остановилась.
— Пункт первый, — сказал он. — Графа «руны скрепления» является сведениями о внутреннем устройстве клиента. Пункт второй. Сведения о внутреннем устройстве в допросной практике Цитадели получали путём вскрытия. Пункт третий. Прошу внести в приложение примечание, что сведения сообщаются добровольно и без вскрытия.
— Вносите, — сказал я.
Он внёс, и Гранит, выслушав примечание в чтении Эммериха, медленно кивнул. От кивка у него с плеча скатился камушек и стукнулся о пол у ноги Клары. Клара посмотрела на камушек, потом вверх, на голема, и я впервые за ночь увидел, как у неё на загривке опустились перья. Она спрыгнула со стола, подошла к Граниту на двух ногах и остановилась у его колена, которое было ей почти по плечо. Постояла, разглядывая мох в выбоине на подбородке. Потом протянула лапу и положила когти ему на голень, осторожно, как кладут руку на незнакомую собаку, а потом нажала. Когти скрежетнули по камню, высекли три крошечные искры и соскользнули. На граните осталось четыре светлые черты, едва заметные.
— Не-боль-но, — сказал Гранит сверху.
Клара убрала лапу и отступила на шаг. На меня она не посмотрела. Посмотрела на свои когти, потом на голень голема, потом ещё раз на когти, и молча вернулась к столу дописывать анкету. Я записал этот случай на полях протокола приёма, одной строкой, без выводов. В «Гармонии+» Лена за такие записи на полях называла меня следователем, и я каждый раз отвечал ей, что следователь пишет выводы, а я пишу, что видел. Эммерих, сидевший на полу, долго смотрел на четыре светлые черты на ноге Гранита, потом на меня, и снова ничего не сказал.
Проверку ауры мы сделали под утро, на десятом делении, когда обе анкеты были заполнены и зарегистрированы у Аурелия под номерами двести девяносто и двести девяносто один. Шило снял с цепочек кристаллы Изольды и Северина и повесил их на крюки у стены, рядом, так, чтобы свет не пропадал, а на освободившиеся цепочки подвесил два новых, с нижней полки. Над анкетой Клары кристалл загорелся почти сразу, и загорелся синим, холодным и тёмным. Если на него долго смотреть, в глубине начинали проступать тонкие белые линии, прямые, пересекавшиеся под острыми углами. Гривус раскрыл «Книгу допросов с таблицами», дождался, пока она перестанет клацать переплётом, и нашёл цвет под номером двадцать два, «прочее»: «Пленник ждёт удара. Бьёт первым, если к нему тянутся. Смирно сидит, если к нему не тянутся вовсе». Клара выслушала расшифровку, стоя на столе, и сказала, что это про неё, только писали, видимо, про пленника.
Над анкетой Гранита кристалл остался серым. Мы подождали вдох, потом пять вдохов, потом Шило толкнул цепочку пальцем, и кристалл качнулся и снова повис, серый, мутный, ровно такой, каким его сняли с полки. Внутри него, если присмотреться, продолжала жить его собственная память: крошечный латник в глубине поднимал щит. Гривус пролистал таблицу до конца и сообщил, что серого цвета в ней нет, потому что в допросной практике камень никогда не допрашивали. Аурелий поправил его, сказав, что камень допрашивали один раз, в год основания, когда пропала печать с западных ворот и под подозрение попал привратный голем. Результат допроса, по его словам, в реестре записан словами «не установлено», и голема потом отпустили.
— Отсутствие цвета, — сказал Аурелий, — является результатом. Пункт первый. Результат занесён. Пункт второй. Толкования у результата нет. Пункт третий. Толковать будет Владыка.
Толковать мне было нечего, и я сказал это вслух. Потом повесил серый кристалл рядом с синим, так, чтобы они висели на одной высоте, на расстоянии ладони друг от друга, и долго на них смотрел. Синий у Клары на близком расстоянии от серого ничего не делал. Не забивался в угол, как голубой Северина от демонических анкет, и не наливался сильнее, как оранжевый упыря над анкетой Изольды. Он просто светился, и белые линии в нём стали чуть реже. На Земле в тесте с четырьмя цветами для этого случая существовала отдельная строка, которую Лена вычеркнула из распечатки в 2019 году, сказав, что она путает клиентов. Строка гласила: «Если один из пары не определился с цветом, результат смотрите по поведению».
Поведение у меня было, и я записал его в блокнот Крикса на отдельной странице, под заголовком «Клиенты 290, 291. Заметки». Пару составить трудно. У Клары в графе о жилье стоит «гнездо на скале», у Гранита в пожеланиях к почве стоит «твёрдое, ровное, без обрыва», и жить им вместе попросту негде. Клара летает, Гранит не может пройти по мосту. Она пугается резких движений, а он двигается так медленно, что это можно не учитывать, но она ищет мужа, а он ищет магнит, и никакого магнита в полых костях гарпии нет. Зато всё остальное у них сходилось так, что мне стало неловко. Клара жила на Серых скалах, куда не доходил ни один маршрут големов, потому что на скалы не поднимешься пешком. Гнёзда на Серых скалах, по её же словам в анкете, разоряли каждую весну, и она каждую весну вила новое. Гранит четыре часа мог стоять неподвижно у каменоломни в дождь, ни на что не отвлекаясь, и когти семибалльной гарпии оставляли на нём четыре светлые черты.
Дальше я считал для Гривуса, и считал вслух, потому что вслух выходило быстрее. Голем на маршруте номер три до болота за Мокрой ходил туда и обратно одну ночь. Гарпия, если верить Кларе, пролетала то же расстояние за четверть ночи против ветра. Кристаллов связи в резерве оставалось два. Дальние склепы, скалы и пещеры за Мокрой, откуда шли заявки через гарпий, ждали анкеты по три-четыре ночи, и за это время клиенты успевали передумать, что было записано в сорока одной заявке словом «отказ». Одна гарпия-курьер воздушной почты сократила бы это ожидание до одной ночи. На Серых скалах, по словам Клары, жили ещё девять стай, в верхних гнёздах Цитадели их не было, и на них не распространялись требования общего гнезда Стриксы. Гривус записал всё это, пересчитал стоимость одной гарпии-курьера против трёх лишних ночей ожидания и сказал, что выгода получается в двадцать два мешка костей за луну, если считать отказы по средней цене пакета.
— А голем? — спросил он. — Голема куда?
— Охранять её гнездо, — сказал я. — Весной. Пока она на маршруте.
Гривус долго смотрел на меня, потом записал и это, в графу «Предложения по клиенту», и отдельно приписал сбоку: «На скалу не поднимется». Я сказал, что гнездо можно перенести к подножию, и Гривус приписал: «Уточнить у клиента».
Обоим я сказал правду, когда они собрались уходить, на одиннадцатом делении, пока свеча у входа начинала коптить. Сказал, что по анкетам и по аурам пара у них не складывается, и что брачный договор я им сейчас предложить не могу. Сказал, что при этом у меня есть для каждого деловое предложение, и что обсуждать его лучше на встрече, вдвоём, при свидетеле, потому что предложение касается их обоих. Клара выслушала, держа сломанное крыло прижатым к боку, и спросила, считается ли деловая встреча свиданием. Я ответил, что по бумагам не считается, а третьей по счёту она точно не будет. Гранит думал три вдоха и спросил, будет ли там дождь. Эммерих подсказал мне, что в нейтральной комнате есть окно под потолком, и если его открыть, туда задувает.
Нейтральную комнату мы оборудовали ещё на прошлой неделе, на всякий случай, в бывшей кладовой для цепей за южной галереей, и до этой ночи там никто не бывал. Размером она была восемь на пять шагов, с высоким сводом, с одним окном под потолком и двумя дверями, по одной с каждой стороны, чтобы стороны могли войти и выйти, не встретившись в проходе. Шило поставил там стол из остатков седьмой дыбы, широкий, в полтора локтя, чтобы через него нельзя было дотянуться когтем. По обе стороны от стола он постелил на пол каменные плиты из каменоломни, толстые, чтобы выдержали голема. Табурет с одной стороны и жёрдочку с другой он вбил в стену на уровне моего плеча. У каждой двери висело по крюку для оружия. Аурелий заверил комнату как «помещение для встреч сторон, нейтральное», и повесил на обе двери по табличке с оттиском песочных часов.
Протокол первого свидания я написал там же, за столом, пока Клара и Гранит ждали в зале, и вышло две страницы. Сверху стояли стороны, дата по счёту Аурелия, двадцать пятый день после трещины печати, и продолжительность, не больше двух делений свечи. Дальше шли правила, пронумерованные. Стороны входят через разные двери. Садятся на свои места и не покидают их без предупреждения. Когти на горло партнёру не кладутся ни по какому обычаю, включая обычай Серых скал. Партнёра не придерживают, не прижимают и не раздавливают. Под номером семь стояло: «Запрещено бросать в партнёра валуны». Гранит, когда Эммерих прочитал ему этот пункт, долго молчал и потом сказал, что валунов у него с собой нет. Эммерих ответил, что пункт касается и валунов, найденных на месте, и Гранит кивнул.
Остальные пункты касались того, что может пойти плохо, и я писал их, опираясь на Кларины пять историй. Никто не делает резких движений, и если хочет встать, сначала говорит «я встаю». Стихи не читаются. Кинжалы, ножи и любое железо сдаются Рыку у двери, и это правило касается обеих сторон, хотя у Гранита из железа только руны внутри, и их сдать нельзя. В этом месте Аурелий потребовал примечание, и мы вписали, что внутренние руны сдаче не подлежат. У двери весь срок дежурит Рык, без права входить, пока его не позовут. Если одна сторона пугается, она говорит «хватит», встреча заканчивается, и никто никого не удерживает. Последний пункт я дописал уже после того, как Аурелий поставил печать, в самом низу второй страницы, мелко: «После встречи каждая сторона письменно сообщает, хочет ли она второй».
Клара протокол прочитала сама, стоя на столе в зале, и пункт про когти прочитала дважды. Потом спросила, почему пункт про стихи стоит ниже пункта про валуны, если стихи хуже. Я сказал, что поменяю, и поменял, переписав вторую страницу, так что стихи поднялись на шестое место, а валуны ушли на седьмое. Гранит протокол выслушал в чтении Эммериха, а потом приложил к нижнему краю каждой страницы правый большой палец. На пергаменте остались два серых оттиска с зерном камня, и Аурелий заверил их как подписи. Клара поставила вместо подписи коготь, и коготь продавил лист до стола. Гривус выдал обоим по талону с номером встречи и временем: следующая ночь, третье деление, нейтральная комната, дверь левая для Клары, правая для Гранита.
Уходили они порознь, Клара первой. Она выбежала на двух ногах до ворот, у ворот расправила крылья, сломанное повисло под углом, и полетела низко, над коридором, в сторону западного склона, откуда начиналась дорога к Серым скалам. На крыше её, судя по звуку, дважды тряхнуло ветром. Гранит вставал с пола три вдоха, опираясь правой рукой о камень, и когда встал, половинки плиты под ним разъехались ещё на ладонь. К воротам он шёл медленно, и два курьера у маршрута номер шесть поворачивали за ним головы на каждом его шаге. У ворот он остановился и долго смотрел на нижнюю петлю, выгнутую в зал. Потом отвернулся, протиснулся боком в проём и ушёл, и дрожь от его шагов слышалась в стакане у меня на столе ещё долго.
Пока я писал отчёт за ночь, Гривус сидел в углу у дев и разбирал почту, пришедшую с маршрутов после полуночи. Разбирал он её по шести цветам, и я слышал, как он напевает опись хранилища номер три. На синей стопке пение прервалось. Гривус поднял один конверт, серый, некрашеный, из тех, что шли под заявки, повертел его и понёс ко мне, держа за угол двумя пальцами, как Аурелий держал лист с когтями гнезда. Конверт пришёл с маршрута номер три, от болота за Мокрой, и голем номер девятнадцать отметил его на столбе как полученный «из рук, руки в перчатках». Внутри лежала анкета 12-Б, заполненная полностью, все девять страниц, почерком ровным и без единой кляксы. В графе «вид» стояло «лич», в графе «цель визита» стояло «поиск супруги», а в графе четырнадцать, где демоны писали про печку и спутницу, было написано: «Прошу сообщить, сколько сотрудников в агентстве, где хранятся кристаллы памяти и кто подписывает договоры».
Я повесил над анкетой кристалл, машинально, по привычке этой недели, и Шило, увидев это, подошёл и толкнул цепочку. Кристалл загорелся сразу, и загорелся двумя цветами одновременно, грязно-жёлтым сверху и тёмно-лиловым снизу, и цвета эти не смешивались, лежали слоями. Гривус нашёл их в таблице быстрее, чем «Книга допросов» успела клацнуть. Номер семь: «ложь о цели визита». Номер одиннадцать: «ложь по поручению, пленник говорит чужими словами». Рык подошёл к столу, наклонился над анкетой и втянул носом воздух, долго, с закрытыми глазами. Потом выпрямился и сказал, что бумага пахнет формалином и воском. Воск этот, добавил он, Вельские покупали на свечи для похорон у одних и тех же поставщиков сорок лет, и поставщиком была гильдия.
Аурелий взял лист у меня из рук и поднёс его к свече, к той, что горела на столе, обычной, жёлтой. На просвет в середине листа проступил водяной знак: череп, перевязанный лентой, и под черепом руна, которую я прочитать не смог. Челюсть у Аурелия на медной скобке остановилась. Он держал лист долго, дольше, чем держал протокол разногласий Вельзегора, и за это время с его колпака на стол не упало ни одной пылинки.
— Гильдия некромантов, — сказал он наконец. — Бумага их. Лента их. Руна под черепом означает «для внутреннего пользования». Пункт первый. Документ отправлен лицом, указавшим ложную цель. Пункт второй. Документ составлен по нашей форме без ошибок. Пункт третий. Чтобы заполнить нашу форму без ошибок, её надо было изучить.
Гривус перелистал книгу «Учёт анкет» назад, к первой неделе, и ткнул пальцем в строку. Пять бланков 12-Б, выданных для маршрута номер три, числились как «получены и держат». Держали их, выходило, уже вторую неделю. Я посмотрел на серую анкету, на два слоя цвета в кристалле над ней, на кристаллы Клары и Гранита, висевшие у стены на одной высоте, и отметил, что в графе «подпись» у лжеклиента стоит ровная, аккуратная закорючка, и что графа сорок четыре, про то, чего вы хотите и о чём вас никто не спрашивал, заполнена одним словом. Словом этим было «списки».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
