Буржуй ищет таланты
Часть 1 Глава 1
Был конец Нового года или конец света. В итальянском ресторане вечер напоминал поле боя: персонал сражался, сдавал территорию и нес потери.
— Нет… нет… к сожалению, мест нет. И в курящем тоже… Я вас уверяю… Ну куда же вы?!
— Извините, все зарезервировано… Может быть, часа через полтора… Подождите! Ну правда, мест нет!!!
У Веро́ прилипла к спине рубашка, от дыма слезились глаза, от тарелок немела шея. Ей срочно надо было принять заказ с десятого столика.
— Девушка! А принесите оливок!
— А чтобы с косточками?!
— Еще пармезана…
Вверх-вниз по лестнице, вверх-вниз… Она все время помнила про десятый…
Шестнадцатый стол ждал заказа, тридцатый вот-вот позовет, пятый просил чай, ах!..Черный или зеленый?!
Веро судорожно полистала блокнотик: ах, черт!..Черный или зеленый?!
— Принесите лимона!
— Два эспрессо!
Веро безуспешно старалась пробиться к десятому.
— Посчитайте…
Кофе машина единственная из персонала молча отрабатывала вложенные в нее средства и надежды. Бармен, как тигр, хищно высматривал тех, кто отвечал за доставку напитков: «Каппучино падает! Эспрессо оседает! Проклятые официанты!»
Веро трусливо вжала голову в плечи и постаралась прошмыгнуть мимо.
— Я тебя вижу, Веро!!!
Потом ее еще три раза дернули, и когда она, уже задыхаясь, добралась до десятого столика, то старалась говорить медленно и незаметно трясла головой — чтобы кровь от затылка отхлынула.
— Что-нибудь выбрали?
Веро умела быть вежливой— это был ее дар. Природа не слишком одарила ее талантами, но в искусстве «держать лицо» постаралась. Даже с лихвой отмахнула. Веро улыбалась, кивала, старалась не поддаться соблазну опереться рукой о стол, а лучше двумя, а лучше упасть на него, забыться и пролежать так два дня— только бы никто не трогал и счет не просил.
— Да-да, я запоминаю: оливки, карбонара. Что вы сказали? Соуса побольше?
(О, непременно. Вам не повезло, вы сидите далеко, а два столика рядом с кухней слышали, как недавно туда явилась Принчипесса[1] и попросила на разговор шеф-повара.
— Робертино, — сказала она, поправляя челку и показывая, что она здесь главный официант, и ей не требуется ни ума, ни такта,— гости попросили карбонару с двойным соусом. Уважь их... Сделай-ка по-быстрому.
— Я тебе сделаю, — ответил Робертино так, что даже жилки на лбу проступили.— Я тебе сделаю с таким двойным соусом, что сама в нем утонешь!!!
А потом зашвырнул в нее кастрюлей, крича, что он итальянец и кладет столько соуса, сколько нужно, и пусть она идет туда-то… раз она такая-то… не уважает итальянскую кухню! Потом вытер пот со лба и добавил, что впредь убьет каждого, кто явится с подобной просьбой. Веро сама едва успела убраться.)
— Может быть, я предложу вам пасту с грибами? Там много сливочного соуса и тоже есть бекон. Что? Аллергия на грибы? Да бросьте, какие там грибы… Это же шампиньоны.
— Девушка!
— Девушка?! Вы подойдете, черт вас дери?!
…Где-то у лестницы ее догнала Алессандра. Храброе сердце, верное плечо и стабильная нервная система. В руках у Алессандры был тяжелый поднос с бокалами, и в тот момент она особенно походила на гладкошерстную легавую — дрожала от волнения, оглядывалась, высматривала дичь. Увидела Веро с горой тарелок, проявила выдержку. Остановилась.
— Я только с кухни. Там Робертино… Мне кажется, он сегодня кого-нибудь точно зарежет. Веро, сходи, а? У тебя больше всех шансов выжить.
…На кухне шла своя война. Робертино кричал, ругался и обещал выбить дурь из официантов, которые не успевают забирать заказы.
— Idioti! Уже целая минута! Сколько можно ждать?! О, Madonna!
«Мадонна»… Когда Веро в первый раз услышала это слово, то с восторгом подумала: «Как красиво. Молится, наверное».
Оказалось, матерится.
Робертино не зря занимал должность шеф-повара — он мог в одиночку приготовить и отдать двадцать разных паст одновременно. А еще он был как медведь после зимней спячки - ударом открывал жестяные банки, гнул сковородки и мог убить сотейником. И хотя у него под кителем билось благородное (Веро в это свято верила), почти рыцарское сердце, он уже с утра был так не в духе, что, услышав его голос, Веро срывалась с места и мчалась как бешеная лошадь на кухню. На одном дыхании, перепрыгивая через ступеньки, здравый смысл и других официантов. К финишу, как правило, приходила первой, чем иногда заслуживала скупую похвалу шеф-повара.
— А?! Что?! Пасту отнести?! — заплеталась Веро в словах, держась за бок.— Так кричал… Думала, уже никому не спастись.
— Осторожнее, — с досадой бросал помощник шеф-повара Томми, торопливо раскатывая тесто для пиццы,— ты так себе шею сломаешь. И почему опять ты, Веро?! Кроме тебя еще кто-нибудь работает?!
Веро обожала Томми. Он был для нее самой важной птицей ресторана. Он был настоящим пеликаном, птицей - другом, птицей - мозгом и это проявлялось во всем – в оперении, в телосложении и, что самое ценное, в нравственном отношении. Он подкармливал Веро пармезаном, отказался научить ее курить, а когда все особенно ныли, научил посылать Принчипессу таким шикарным итальянским жестом, что Веро, обрадовавшись, еще долго тренировалась и однажды, показывая всем, как научилась, выкинула руку перед носом изумленного Удава, нового управляющего, и в неконтролируемом запале послала его так красноречиво, что все вокруг обмерли…
В умственном отношении Томми тоже превосходил своих сородичей. Когда Веро с ним познакомилась, он, как истинный итальянец, мог произнести без акцента только слово «лазанья», и то во время обеда.
— Давай я тебя русскому научу, а ты меня итальянскому, — предложила как-то Веро.— Я тебе, конечно, фору дам, ты не бойся. Итальянский — что там учить… Ха! Это не наши семь падежей… С понедельника начнем, да?
— Ой, Томми, давай со следующего понедельника?
— Что-то неохота сегодня. Давай с начала месяца, а?
И вот уже Томми выучил русский, немецкий и начал учить арабский, а Веро все бегала туда-сюда и досадливо морщилась:
— Тьфу ты, карбонара на trentaunо. Томми, я опять перепутала: это тринадцатый или тридцать первый?
Но тот день новогоднего побоища даже Томми выдерживал с трудом.
— Две пиццы — сорок первый стол! Эти три на десятый. Лазанья готова! Веро, готова!
— Томми, у меня только две руки!
— Еще пицца! Четыре салата! А-а-а, Веро! Ты знаешь, что твоя подруга Хорошая перепутала заказы, уронила пиццу и отнесла пасту не на тот стол?!
— Суп! Три пасты! Где эти проклятые официанты?! Опять ты, Веро!!!
Где-то у бара ее снова догнала Алессандра.
— Этот день никогда не кончиться. Три полных зала и два с половиной официанта на всех.
— Почему два с половиной? — не поняла Веро.
— Ну, как же?! Ты, я… и половина Хорошей.
— Почему половина?
— Потому что ее вторая половина,— разозлилась Алессандра, — витает в облаках, где гости сами за собой тарелки носят.
— А Принчипесса?
— Рыдает в подсобке. У нее стресс. Не правда ли, самое время поплакать?!
С Хорошей Веро столкнулась где-то между десятым и тринадцатым столами.
— Веро, у меня тут такое случилось. Ты не поверишь…
Веро на мгновение прикрыла глаза. После этих слов можно было спокойно готовиться к худшему.
— Понимаешь, я взяла заказ на девятнадцатый, засунула в штаны… и забыла про него напрочь.
В первый раз Веро встретилась с Хорошей, когда та пришла устраиваться на работу. Это было воскресенье — единственный день, когда Веро успевала позавтракать. Солнце радостно светило, посетители с утра не торопились, Принчипесса опаздывала. Никто не мешал выпросить в баре чашечку кофе, сесть подальше и, стараясь не накрошить на клетчатую скатерть, сгрызть печенку, припрятанную накануне. Веро в этот момент особенно замирала, стараясь продлить семь минут безмятежности, сладко представляя, что вдруг наступит чудо, и ей не надо будет следующие двенадцать часов бегать по ресторану с вытаращенными глазами… И вдруг к ней подходит новенькая официантка, по-свойски кладет руку на плечо и, как будто они уже век знакомы, спрашивает:
— А что это у тебя? С молоком, да?
А потом берет ее чашку и отхлебывает кофе. Ее кофе! В этот момент Веро почти впала в кому от мыслей, что она сейчас с ней сделает… А пока выходила из комы, ее новая подруга откусила печенье и по-хозяйски смахнула крошки со стола. После этого не было смысла в долгих реверансах. Томми еще плиту не нагрел, как новенькая уже две тарелки разбила, и поднос со стаканами опрокинула.
— Откуда она свалилась? — вопрошал Томми, с шумом хлопая дверцей холодильника, и на его лице читалось неподдельное: «Ну как так можно?! Как?!»
— А мне она нравится,— улыбнулась Веро, словно почувствовав, что в ресторане теплым ветром повеяло.
Новенькая, уже порядком освоившись, дала обалдевшей Принчипессе метлу, и та, пока дар речи не вернулся, стала послушно подметать осколки.
— Я и сама удивляюсь, — облокотившись о барную стойку, довольно улыбалась Веро,— но мне почему-то кажется, что она хорошая.
Томми еще раз фыркнул, но тоже обернулся посмотреть, как Хорошая подбадривает Принчипессу мести быстрее...
Как Веро и думала, Хорошая стала ее личным золотым фондом. Схватывала все на лету и за словом в карман не лезла. Даже Принчипесса с ней старалась не связываться. А если Веро не хотела обслуживать каких-то посетителей, она всегда просила Хорошую подойти— та могла найти язык с каждым клиентом, и ей цены не было, если бы она еще тарелки до столов доносила…
Особенно Робертино к этому был неравнодушен. Дважды в бешенстве срывал с себя фартук, чтобы пойти убить ее, и те несколько секунд, пока Томми держал извергающего проклятия итальянца, а Веро запирала Хорошую в подсобке, всем казались счастливой отсрочкой приговора… Но Хорошая это не ценила, гордо колотила в дверь, в благородном порыве желая нести ответственность за свои промахи.
Веро же, протирая вилки и параллельно слушая вопли из подсобки, задумывалась, что неизвестно на кого бы еще поставила. Уже через пять минут Хорошая вскрывала замок, и чтобы разнять свору, приходилось звать на помощь Алессандру.
Хорошую, как потом узнала Веро, воспитывала бабушка и улица. Хорошая знала все бары и с кем только знакомств не водила. Жизнь у нее обычно начиналась ночью. И Веро часто задавалась вопросом: «Когда Хорошая спит?» Ясно было одно: если на Хорошую выпадает утренняя смена, это катастрофа.
— Я так и говорю… Сунула в штаны и забыла.
Веро невольно посмотрела на часы при входе.
— Давно, говоришь, он у тебя в кармане?
— Минут двадцать… нет, минут сорок.
— Посчитаем… На кухне заказы опаздывают минут на тридцать, плюс сорок минут ожидания… Получается, Удав придушит тебя часа через полтора и даже гостей стесняться не будет, потому что, чего тут скрывать, он давно этого хотел. Что у тебя тут? — Веро быстро пробежала глазами по заказу.— Так… Две пасты, пицца… Еще одна пицца. Попробуем Томми упросить сделать твои пиццы вне очереди.
…Томми кричал, не слушал, говорил, что бараны умнее, но пиццу сделал.
— Вот повезло! — обрадовалась Веро, когда план почти не провалился. Они встретились с Хорошей у лестницы и пожали друг другу руки.
— Tu! Sempre tu! Cuarenta minutti!
Удав выполз из-за угла и дико довольный, что застал сразу обеих («занесем в простой, вычтем из зарплаты, выпишем себе премию»), загородил дорогу.
— Tu! No pizza! No pasta! Cameriera stupida!
«Вот черт,— соображала Веро,— как он узнал, этот гад? Не иначе как Принчипесса доложила. А она откуда? Если только… подслушала! Вот дрянь!»
Но больше всего Веро досадовала на себя, что потеряла бдительность.
Обычно Удав поджидал жертву где-нибудь в засаде, потом вылезал, подкрадывался и…оп! набрасывался, хватая добычу за горло. Потом шел выписывать себе премию. Веро это знала и с пониманием старого потрепанного воробья старалась держать местность в поле зрения, осторожно выбирая слова на враждебных территориях.
«Ну что ты орешь-то?! — с раздражением подумала она, к вечеру ей особенно было трудно держать себя в руках.— Что ты мельтешишь перед глазами, тунеядец? Хочешь сделать что-нибудь полезное — тарелку отнеси».
— Tu! Sempre problemi! Sempre cretina!
Хорошая вдруг вышла вперед и громко так, почти по слогам, как говорят обычно глуховатым людям, с явным желанием помочь, сказала:
— Я вас не понимаю. No capisco. Я не говорить по-итальянски. Ну, что ты хочешь? Веро, что он хочет? Что? — И участливо добавила:— Может, чая?
Примерно в двенадцать часов ночи Веро устало оглядела зал, машинально поправила скатерть.
«Три стола, два посчитались, осталась большая компания. Каппучино — счет. Шесть бокалов пива — сдача. Еще пицца. Четыре пасты. Ну, что же вы, ребята, все жрете…»
Мимо, прихрамывая, прошла Алессандра. Принчипесса, притихшая, с темными кругами под глазами, несла тарелки вниз. Веро посторонилась пропустить ее к лестнице.
«Надо же, утром мы как серны гор, проворные и стремительные, а к ночи как три старые клячи, дохлые и изможденные. Ну ладно, последний поход в бар… Тут тоже трагичные лица. Держитесь, ребята, скоро спать. Осталась пара перевалов. Поднос. Оп…Взяла…А вот это зря они мне шесть бокалов поставили. Мадонна…Тяжело-то как!!! Несем… Несем… Вершина близка. Пришли. Думай о равновесии, думай… и улыбайся. Улыбайся, как дура, словно это самая большая радость в твоей жизни. Так, сначала девицам: берем, ставим бокал, держим равновесие. Хорошо… Берем, ставим… Эй! Справа! Не надо помогать! Не надо! Убери руки! Убери руки, говорю! Ах!.. Можешь не убирать. И ведь не на тебя, дрянь, на подругу твою. Все… Куртка, платье. Вскочила, кричит, мокро. Понимаю, шесть бокалов — три литра, мы сейчас все утонем. Господи, а смотрят-то как… Вот он, мой конец. Как там про серн? Мясо ценят за питательную ценность, а из кожи выделывают перчатки?»
Глава 2
Рестораном, в котором работала Веро, заправляла одна вдова — особа уже немолодая, но порывистая и импульсивная. Всегда взбудораженная, словно лошадь, учуявшая опасность, она никому никогда не доверяла, заставляла и других поминутно оглядываться. При виде ее даже чашки с буфета падали, переволновавшись, что их поставили, повернув ручкой не в ту сторону. За неровность и отрывистость персонал прозвал хозяйку Росомахой и всегда помнил, что Росомаха сначала нападает, потом зарывает, потом ест в три приема.
Не будучи злой от природы, но чувствуя власть, Росомаха сильно расслабилась, и граница между желанием, чтобы человек работал в ресторане, и тем, чтобы он там жил, у нее заметно размылась. Стандартная ошибка всех рабовладельцев: ты просто не знаешь, когда остановиться.
— Представляешь… — сказала однажды Веро Алессандре, — не могу теперь ходить в рестораны — ненавижу официантов.
— А за что их любить? — хмуро отозвалась та.
Они стояли у барной стойки, как два не вымирающих динозавра, и смотрели, как Принчипесса проводит очередное собеседование на место официанта.
— Как ты думаешь, сколько протянет? — с надеждой спрашивала Веро, думая о выходных. — Месяца четыре? Она с виду крепкая.
— Да нет, месяца два, — вздыхала Алессандра и тоже думала о выходных.— Ты посмотри, какая улыбчивая. А при нашей работе нужен или стержень, или полная апатия к жизни… Но улыбаться перестанет быстро. Это точно.
Так и было. Через три недели новенькие отползали от банкетного зала, как раненые с поля боя, и гвардия оставалась в прежнем составе. И когда стало совсем плохо, в ресторане появился Удав.
После этого все с ностальгией принялись вспоминать те хорошие времена, когда было плохо.
Откуда он свалился, еще долго никто не понимал. Ходили слухи, что у него в Италии был ресторан, он там случайно отравил местного мафиози, и, пока боссу в больнице промывали желудок, ему пришлось удирать на все четыре стороны. Но Удав не растерялся, побродил немного по свету и со своим талантом приспосабливаться нашел страну и работодателя. Сменил климат, сменил гражданство, но не поменял любимое занятие — жить за счет других и ничего не делать.
Росомаха его как-то быстро признала, даже доверилась, полагая, что он, итальянец, в еде и напитках толк понимает. И не прогадала, в этом Удав понимал — и пожрать, и выпить был не дурак. К тому же умел создать видимость работы — рвался в нетерпении, когда Росомаха была рядом, а в остальное время сидел за барной стойкой и мотал ногой.
— Я так устал, так устал, — жаловался он, откупоривая очередную бутылку вина,— я уже два года без отпуска.
За это время он откормился, располнел и почти посадил печень. Дело в том, что Удав любил выпить, но ему приходилось это скрывать, потому что Росомаха пьянства не переносила. Наверное, это была самая большая неудача Удава — отсутствие собутыльника и необходимость вечно прятать бутылку.
К персоналу он был пренебрежителен и зол, жизнь научила его не принимать людей близко к сердцу. Он даже язык не стал учить, обходясь итальянскими жестами, хотя был очень даже умен, все подмечал — недостатки, слабости— и умело ими пользовался. Наверное, он мог в правительстве занимать не последнюю должность (не зря же так интриги любил), но незаметно разменялся, и день и ночь думая о своем кармане…
А еще Удав не сохранил бы такую выдержку, выпивая по две бутылки вина за вечер и умудряясь каждый раз добираться до выхода своими ногами, если бы не прислушивался к своей интуиции, которая ему всегда подсказывала, где дверь.
И вот и однажды, похмельным утром, помятый, но бдительный Удав опрокинул две чашки эспрессо и окинул ресторан мрачным взглядом. Что-то неладное чудилось ему в воздухе, какой-то заговор. Удав закурил, поморщился, потушил сигарету. Неспешно слез со стула. Пошатываясь, незаметно прокрался на кухню. Открыл дверь, споткнулся обо что-то мохнатое, взвыл от ужаса, вскочил на табуретку, вспомнил любимую маму…
Потом орал на всех с таким сердцем, такие доводы приводил, что даже Робертино смолчал, отступил к персоналу и закрыл его широкой итальянской спиной. Удав еще раз чертыхнулся, слез с табуретки и торжественно пообещал, что всем головы оторвет. Потом направился к Росомахе смертные приговоры подписывать.
После этого Робертино медленно обвел притихший персонал прощальным взглядом. Чуть дольше задержался на Веро и Принчипессе. Принчипесса гордо голову подняла, готовая пойти в бой за свои убеждения. А Веро малодушно голову в плечи втянула, она в бой никогда не ходила. Она обычно в кустах сидела.
«А при чем здесь Веро? — недоуменно уставилась она на свои ботинки, стараясь взглядом с Робертино не встречаться.— Как что, так сразу Веро! Эту кашу, на минуточку, все заваривали. Каждый как мог себя проявил!»
Она как сейчас тот день помнила. На дворе стоял сентябрь. Дождь лил беспросветно уже третьи сутки, будто старался усилить обострившуюся осеннюю хандру. Веро выскочила из дома без зонта, возвращаться времени уже не было. Она очень опаздывала, понимала, что надо бы ускориться, а лучше пробежаться, но ноги и без того волочились с трудом. По дороге заглянула в аптеку посмотреть, сколько антидепрессанты стоят. Вышла в немом изумлении.
«Надо же… — подумала она, задрав голову и разглядывая затянувшееся черное небо, — те, кто могут позволить себе купить курс из расчета по две капсулы на четырнадцать дней, напрасно думают, что у них все плохо».
Но дойдя до ресторана, Веро поняла, что утро может быть еще хуже.
У ступенек сидел печальный, похожий на мокрого лисенка пес. Он был уже не щенок, а скорее подросток, и хотя с родословной были вопросы, но Веро сразу разобралась, что даже через год пес выше ее колена не вырастет. На груди у него светлым пятном выделялось белое, словно у аристократа, жабо, но сейчас оно уныло свесилось, так же как печальные мокрые уши, как несчастный рыжий хвост. Ручейки дождя, не останавливаясь, бежали по его шерсти, и озябший пес застыл с выражением полной безнадеги в глазах. Иногда он вздрагивал, отряхивался и вглядывался в прохожих, словно надеялся кого-то увидеть, но люди спешили, спрятавшись под зонтами, и пес снова опускал голову, все ниже и ниже.
На его носу повисла огромная, похожая на слезу капля. Заметив, что на него смотрят, пес поднял морду и исподлобья посмотрел в ответ. Капля, сорвавшись с носа, упала на мостовую.
Веро продолжала стоять как зачарованная, дождь усилился, на ее носу тоже повисла капля. Веро подумала, что это полный привет и лучше бы ее с утра пристрелил кто-нибудь.
Она вспомнила, что в холодильнике у Робертино были припрятаны котлеты. Сначала их, конечно, приготовили для посетителей, но срок годности не бесконечен и ходили упорные слухи, что сегодня ими будут кормить персонал.
Веро, конечно, любила Робертино, но иногда ее так и распирало спросить:
— Серьезно? Это наш обед? А ты сам-то это есть будешь?
«И все же, все же,— размышляла Веро, заходя в ресторан и затылком чувствуя взгляд собаки,— как бы достать ту котлетку».
В подсобке она натолкнулась на Принчипессу. Та, мрачно вглядывалась в зеркало, оправляя черную футболку. Веро подумала, что сегодня она особенно похожа на одичалую ворону — ту, что и рада к стае примкнуть, но гордость не позволяет.
— Опаздываешь,— бросила Принчипесса хмуро.
— А ты не опаздываешь? - огрызнулась Веро.— Сама меня на минуту опередила.
Принчипесса не ответила, зашвырнула в угол туфли и, пнув чью-то сумку, хлопнула дверью. Веро вышла следом, по-шпионски огляделась и направилась в кухню. От хандры не осталось и следа, мысль о котлете удивительным образом придала жизни смысл.
Утро на кухне было в самом разгаре — звон тарелок, хлопанье крышек, окрики Робертино. Тут вовсю жарили, варили, запекали. Робертино раздавал указания.
— Чеснока мало — больше чистите! Свежую зелень привезли? Почему до сих пор сыр не натерт?! Мяту не трогай! Кто взял мой нож?! Кому руки оторвать?!
Веро неуверенно потопталась на месте — храбрости у нее заметно поубавилось. До холодильника был один прыжок, но Робертино тоже одним ударом наотмашь бил.
«Не пойму, в каком он настроении,— щурилась она.— Попросить? Не попросить? О, Принчипесса! А она что здесь делает? И тоже к холодильнику. Оп! Уступаю… Робертино как раз свой нож нашел».
— Робертино, я котлеты возьму? Что? Что ты смотришь как бешеный, я тебе чек принесла. Я за них заплатила, говорю. Понимаешь, заплатила. Ну и взгляд у тебя. Тебе плохо? Веро, а ты почему не в зале? Мы открываемся.
Еще пару секунд Робертино приходил в себя.
— Что? — взревел он.— Да как ты смеешь?! Веро! Да как она смеет?! Ты видела?! Своими ручищами в мой холодильник! Без разрешения! Такая наглая… такая…
— Да, да, да, — закивала Веро, но в душе смутно шевельнулась надежда,— такая дрянь. Я тебе всегда об этом говорила. Но она уже убежала. Робертино! Я тебя прошу, не махай так ножом!
И, подобострастно улыбнувшись, Веро сделала два шага к выходу, почти вывалилась из кухни и помчалась за Принчипессой. Сама себе не верила, перескакивала через ступеньки, боялась все кино пропустить. Очень запыхалась, прибежала к самым титрам, но тоже понравилось. Пес стоял за окном и с блаженством на морде уплетал котлеты. Принчипесса потрепала его по загривку, улыбнулась, став на мгновение похожа на человека, и вернулась в ресторан.
— Уже пять минут, как открыться должны,— рыкнула она на застывшую у входа Веро.— Ты чего встала у прохода?! И пятно на скатерти. Почему не поменяли?!
— Да пошла ты, орать с утра,— бросила в ответ Веро… но как-то с уважением.
С тех пор пес повадился ходить в ресторан каждый день. Принчипесса показала ему вход у кухни, приказала ждать там и незаметно перевела на трехразовое питание. Назвала Буржуем.
— Имя какое-то дурацкое,— неодобрительно морщилась Веро, глядя, как белое жабо у пса на груди от сытой жизни расправляется, а сам он становится круглее, как колобок в лучшие годы его откормки у бабушки и дедушки.
Как только Принчипесса взяла опеку над Буржуем, Веро вмиг перестала терзаться его судьбой.
Поначалу, как обычно бывает в незнакомом обществе, Буржуй немного стеснялся, присматривался, всем спасибо говорил. Но потом пообвык, обнюхался, выбрал себе вожака. Стал по вечерам Робертино до помойки провожать.
— Что, опять со мной пойдешь? — усмехался Робертино, вынося вечером тяжелые мешки трудового дня.— Ну, пойдем-пойдем. Только под ногами не путайся.
И Буржуй, очень довольный, семенил рядом, украдкой поглядывая на усталого великана, который, наступив на него, мог запросто его прикончить.
После этого Робертино доставал из кармана что-нибудь вкусное, какую-нибудь особенную сахарную косточку. Буржуй повизгивал от удовольствия, осторожно брал ее из рук и, довольный, убегал куда-то спать. А уже утром поджидал у порога заспанного Томми — тот выходил с чашкой эспрессо, неторопливо закуривал и, потрепав пса по голове, угощал его ломтиком ветчины.
Так Буржуй стал общим любимцем. Алессандра, Хорошая и Принчипесса охотно делились с ним обедом, кидали мячик и чесали за ушком.
— Что это за клуб любителей Буржуя?— сердито недоумевала Веро.
Сама-то она с ним едой никогда не делилась. Правда, Буржуй подошел к ней однажды, когда она в обед уныло накручивала макароны на вилку. Сел на задние лапы, нетерпеливо шевельнул хвостом и по-хозяйски посмотрел в ее тарелку. Веро даже жевать перестала.
— Совсем обалдел?! Это единственный раз в день, когда я ем! Давай-давай, чеши отсюда! Принчипесса придет, вот у нее и попросишь.
Буржуй с первого раза все понял, и к Веро больше не подходил. Но однажды Веро беспокоясь, что отстала от коллектива, тоже попыталась быть милой — взяла мячик, неловко его покрутила и, пробормотав: «Ну, раз все…», бросила Буржую. Тот даже интерес не стал изображать— смерил Веро таким взглядом, что ей самой неудобно стало.
Но невольно они держали друг друга в поле зрения.
«Да я тебя насквозь вижу, — щурилась Веро, протирая стол у окна,— что ты пялишься? Я знаю, кто вчера сожрал лазанью, которую Томми себе на обед разогрел».
«А я вижу, что ты видишь, — спокойно отвечала собака, почесывая живот,— и я тоже знаю, кто умял в обед три куска пиццы, хотя всем по два полагалось».
И Веро вспыхивала от досады.
Одна надежда оставалась — на Росомаху, на то, что, узнав про Буржуя, она положит этому конец. Но план по укрывательству собаки у персонала был хорошо продуман: все в порыве лучших чувств объединились, временно отложив взаимную неприязнь. И как только на кухню собирался Удав или Росомаха, кто-то из официантов, суматошно махая руками, мчался предупредить Буржуя, и сообразительный пес бежал прятаться за помойку. Действовали сообща, и даже Принчипесса бегала активно.
Веро не бегала.
— А кто тогда будет тарелки носить? — огрызалась она.— Все теперь, вместо того чтобы работать, на кухню носятся.
Но однажды план по спасению Буржуя, как и все великие идеи, все-таки провалился. Удав как-то капитально напился, проснулся наутро с головной болью и обостренным желанием испортить жизнь ближнему. Пришел в ресторан, сел за барную стойку, и, опрокинув эспрессо, почувствовал что-то неладное. Помятый, но бдительный, он на цыпочках спустился на кухню, подкрался, выследил и в кромешной тьме наступил на Буржуя, у которого ночь тоже прошла так себе.
После этого оставалось только дожидаться решения Росомахи, и все почтительно присели на краешек стула.
Росомаха поразила всех. Оказалось, что она истинная женщина, которая может иногда размякнуть и побыть тряпкой. Она сломалась перед обаянием пса, все простила, а потом и вовсе пустила его жить в ресторан.
Но этому предшествовала другая, уже драматическая, история…
У Росомахи была кошка— толстое ленивое создание по кличке Туша. Росомаха в ней души не чаяла —кормила, баловала, и даже улыбалась иногда, когда кошка, отдавая дань уважения хозяйке, терлась о ее ноги.
Всю свою жизнь Туша только и делала, что шла на обед и возвращалась с обеда. Веро ее порой неделями не видела. Туша в коллектив не тянулась— не любила, чтобы ее гладили, ласкали, — и единственным человеком, к кому она охотно шла на руки, был Удав.
Он и сам поначалу не понимал такого внимания, морщился, переживал, раздраженно шерсть стряхивал. Но потом привык. Заметил, что Росомаха стала его больше ценить, и незаметно для себя втянулся — скучал, искал взглядом, если кошка долго к нему не приходила. Удав, конечно, полагал, что дело в его исключительности — он свято верил в свой успех у женщин. Но Веро подозревала, что это алкоголь. Вечерами от Удава так сильно разило, что Туша, надышавшись, впадала в транс, расслаблялась, и море ей было по колено.
Море в ресторане тоже имелось - небольшой декоративный бассейн, выложенный в одном из залов ресторана. В бассейне плавали золотые рыбки. Удав в них души не чаял. И если Тушу он любил, потому что начальница обязала, то рыбки ему были дороги по сердцу. То ли потому, что они были золотыми, то ли по другой причине, но только Удав как никогда был участлив — кормил их, заставлял воду менять. Купил за счет ресторана прибор для подачи кислорода, чтобы рыбкам хорошо дышалось.
— Вот гад, — материлась Веро, когда воду в туалет выливала.— Я так понимаю, любишь животных, сам воду в бассейне и меняй, а то, как ухаживать, так сразу другим поручаем.
Сначала Удав переживал, что Туша, которая жрала все без разбору, сожрет и его рыбок, но кошка равнодушно отнеслась к идее лезть в воду за тем, что ей и так дают без ограничений. Зато ей полюбилось после завтрака дремать под фикусом, что стоял у бассейна. Она лениво приоткрывала глаз, сыто вздыхала и прислушивалась, как где-то там плещутся рыбки.
А фикус был роскошным. Был милым, был зеленым. Стоял у бортика, впитывал влагу и имел безупречную репутацию. Росомаха сама этот фикус взрастила, взрыхлила— всю себя отдала, и теперь, проходя мимо, непременно останавливалась, с умилением наблюдала как одна ее радость, валяется у кадки другой ее радости – обе довольны, ничего не просят, никуда не увольняются. Росомаха цветы обожала. Горшки с растениями стояли повсюду — фиалки, бегонии, даже розы. Росомаха за ними ухаживала, поливала, делала это со страстью. Разрешала кошке полежать под каждым. Но Туша была непреклонна — только фикус.
Однажды Веро доверили закрывать ресторан — Принчипесса куда-то убегала, у Удава было очередное похмелье. Веро, наконец-то, почувствовала свою значимость. Очень переживала, все проверила, десять раз обошла ресторан. В раздумье остановилась перед бассейном. В полной тишине прибор для подачи воздуха тревожно бурлил. Веро постояла, посомневалась, вспомнила, что вроде бы Удав его на ночь отключал и вытащила шнур из розетки.
Наутро рыбки сдохли. Все ужасно расстроились.
Веро как могла держалась независимо: «Ну, сдохли и сдохли... все мы когда-нибудь…» — бормотала она храбро, но ладошки ужасно потели.
И как она себя ни настраивала, увидев на лестнице мрачного Удава, споткнулась, не удержалась и, пролетев два пролета, рухнула прямо к его ногам. Тот присел на корточки, приблизил к ней лицо и, пока у Веро сердце останавливалось, зловеще прошептал:
— Не пытайся ускорить свой конец...
Росомаху уверили, что рыбки умерли своей смертью. Другого ничего не сказали, потому что пришлось бы объяснять, почему Веро доверили ключи от ресторана. Но после этого Удав в журнале хозяйского инвентаря переписал Веро из графы «Терпимо» поближе к Хорошей, где несколько раз подчеркнул: «Ненавижу!!!».
Но Туша отдыхать под фикусом не разлюбила и по рыбкам не тосковала — сидела на кафеле, где приятно холодило, и смотрела на блики воды, в которых отражалось солнце. Воду в бассейне не спускали. Видимо, тоже в память…
В то незабвенное утро, незадолго до открытия, Туша хорошо позавтракала и даже немного переела. Ей требовалось срочно полежать. Кошка отправилась к бассейну, но, пока шла, передумала передумала ложиться на кафель.
«Осень, — размышляла она по-женски, — продует». Притормозив, кошка по-хозяйски огляделась и запрыгнула к фикусу в кадку. Фикус покачнулся, было тесновато, но кошка была несгибаемой оптимисткой.
«Главное, найти правильный угол, — решила она, перекатываясь с боку на бок, — и все, нирвана».
Но фикусу не понравилось, что в его кадку залезли без приглашения.
«Рыбой воняет, — морщилось недовольное растение, — и шерсть лезет».
Кошка еще немного поворочалась. Фикус покачнулся.
«Мяу!» — тревожно сказала кошка. Фикус накренился.
Кошка насторожилась. В ее маленькой голове что-то медленно заработало, но так медленно, что, только она успела подумать: «Какой идиот не закрепил кадку, и зачем я в эту кадку полезла, дура!», фикус потерял равновесие и опрокинул кошку в воду.
Почувствовав холодное дно бассейна, Туша с надрывом оттолкнулась, всплыла на поверхность и, безуспешно стараясь зацепиться за скользкие края бассейна, с ужасом поняла, что одной ей не выбраться. Перепуганная, несчастная, нахлебавшись воды, Туша подняла к небу глаза и пообещала то, что всегда обещают в таких случаях: если выживет — бросит пить, курить и обжираться рыбой.
В это самое время Буржуй в ожидании завтрака обхаживал ресторан, томился под окнами и все видел. Сначала не поверил своим глазам, подошел поближе, припал к оконному стеклу.
— А-а-а, Туша. Знаем-знаем.
— Мяу! — горестно воскликнула кошка.
— Да-а-а. Мощно не повезло.
— Мяу! — проорала Туша.
— Так, а я то что? Я сочувствую, — Буржуй, как мог, старался быть честным, — просто подвиги — это не мое. Понимаешь?
Туша тоже собак не любила, но там, за окном, в лучах заходящей жизни Буржуй показался ей самым прекрасным парнем на свете.
— Мяу! — последний раз взмолилась кошка, и в ее огромных глазах Буржуй увидел отражение своей совести.
Его так перекосило, что от неожиданности он завалился набок.
Тут как раз Томми подошел ресторан открывать. Загремел ключами, подмигнул ловящей ртом воздух собаке.
— А-а-а, ты уже здесь, — зевнул Томми, спросонья пытаясь попасть в замочную скважину. — Лежишь? Я бы тоже сейчас полежал.
Буржуй мужественно поднялся.
— Голова болит, не представляешь, словно кто-то кувалдой по темечку стучит. Да-а-а…В бар вчера с мужиками ходили.
Томми все никак не мог попасть ключом в замочную скважину.
Буржуй, стараясь ничем не выдать нетерпения, сел на задние лапы.
— С такими девчонками познакомился. Они мне свои телефоны дали. Все три, представляешь? Опять же, эта проклятая проблема выбора.
Буржуй слушал, чуть склонив все понимающую морду, и размышлял про себя, откроет ли Томми эту чертову дверь или кошка сдохнет раньше.
Наконец, у Томми получилось. Буржуй не стал себя больше сдерживать, отдался на милость природы и рванулся спасать кошку.
Мчал вперед через ступеньки, через преграды, надеялся, когда уже примчит, помощь не понадобится — сколько же можно барахтаться! Но потом услышал душераздирающий вопль и, как ни замедлял шаг, расстояние до бассейна пересек в два прыжка.
Кошка, с остервенением наматывая круги по воде, вполне еще была живая. Буржуй подбежал к бортику. Лапой потрогал водичку.
— Бр-р-р… Холодная…
Туша что-то там стремительно прокричала.
Пес, морщась, лапа за лапой полез в бассейн. Туша с воплем счастья бросилась к нему на шею. Буржуй, не ожидая такого напора, сразу пошел ко дну, потом всплыл и стал оплевываться от воды.
— Это не выход, — хрипел он, отстраняясь от прижимающейся кошки.— Как вылезать-то будем, безумная?
Туша пожала плечами и блаженно навалилась всем весом. Буржуй, что есть силы, греб вдоль бортика.
— Шею не дави! Ты меня сама утопишь! Я вообще не понимаю, как можно нажраться до такой степени, что самой начать тонуть и других тащить на дно.
— Мур, — нежно отвечала кошка.
Лапы Буржуя стали неметь.
— Значит, так, мохнатая, отпусти шею. Я тебя так не вытащу.
Кошка испуганно замотала головой и прижалась сильнее.
— Отпусти, говорю, дура! — не сдержавшись, заорал пес.
Огромные глаза Туши наполнились слезами: «Он меня дурой назвал! Да как он мог! Я ему всю себя отдала!»
Буржуй подергался. Оскорбленное женское начало заметно ослабило хватку. Воздав хвалу женской истерике, Буржуй вывернулся из кошачьих объятий, подплыл к бортику и выскочил на берег. Тут же упал, почувствовал, как отпускает судорога, благодарно лизнул кафель: «Земля…»
Пришел в себя, подполз к бассейну, примерился, схватил Тушу за шкирку. Собрав всю волю, стал тащить кошку на берег. Пока тащил, все думал: «Эти женщины, эти их концерты! И почему не любит, почему цветы не дарит! И каждой принца подавай, и каждая хочет, чтобы ее непременно спасли! Немудрено, что мы живем меньше».
А тут уже и Томми прибежал. Рассказывал потом, как у бассейна, почти обнявшись, лежали кошка с собакой — измученные, но счастливые. Росомаха больше всех растрогалась.
Воду в бассейне спустили. Буржую разрешили пожить в ресторане, пока не найдут ему хозяина.
А Веро, нет-нет, да и задавалась вопросом: «А стал бы Буржуй спасать Тушу, если бы не знал, что она хозяйская кошка?»
Глава 3
В тот день Веро сама не поняла, как к Робертино под руку попалась.
— Да не виновата я!— клялась она.— Ну, попросили они другую степень прожарки! Я как могла уверяла, что это классический «медиум»!
— Не буду переделывать! — кричал Робертино в бешенстве.— Я здесь повар! Они меня еще учить будут, как мясо жарить!
— Ну а мне что делать?! Сказать: дорогие гости, повар просил передать вам, что вы идиоты?!
— Вон! Пошли все вон!
Веро в сердцах хлопнула дверью.
— И если я кого увижу в ближайшие десять минут — убью!!!— донеслось вслед.
Потом о дверь что-то ударилось.
«Скалка…»— по звуку определила Веро и увидела Принчипессу.
— Ты чего такая убитая? —без интереса спросила та.
— Меня только что убили,— мрачно ответила Веро.— А ты куда? На кухню?
— Да… — засомневалась Принчипесса.— Думаю: идти — не идти?
— Сходи, — с жаром подхватила Веро и даже к двери ее подтолкнула, — непременно сходи…
В ресторане в тот день все как могли, проявили себя.
— Я просил апельсиновый сок, а не яблочный.
— Можно мне из салата оливки вытащить?
— А у вас вода тухлая.
Призвав всю свою терпимость, Веро как могла, постаралась достучаться до разума.
— Ну как? Как она может быть тухлой, если она бутилированная, с французских Альп, а бутылку я при вас открыла?!
— Нет, она тухлая. Сами понюхайте.
Вечером Веро поняла, что перешагнула порог терпения… Хорошо еще, что Константин пришел.
— Веро, что ты тут делаешь? — спросил он между делом.— Я как раз элитный санаторий открываю, иди ко мне работать, если тебе так нравится подносы носить. Там тоже ресторан есть. Только там бегать нельзя. Там пациенты солидные, у них вечный стресс и угроза инфаркта. Их пугать опасно, а если ты так же с вытаращенными глазами будешь бегать, то я всей клиентуры лишусь.
Веро уныло вздохнула.
…Константин был частым гостем в ресторане. Он приходил обычно к полудню, выпивал чашечку эспрессо, задумчиво бросал взгляд в окно, а потом, перекинувшись парой слов с обожающим его персоналом, шел спасать бедных больных знаменитостей. Константин был самым умным врачом на свете и знакомства водил разные, но все больше с теми, чьи фотографии в журнале HELLO! печатали.
«Константин…» — благоговейно разносилось по ресторану, когда он в своих желтых ботинках ступал в ресторан.
«Константин…» — передавалось из уст в уста. Персонал всю душу вкладывал и в очередь выстраивался, когда Константин садился у окна и делал знак, чтобы ему эспрессо принесли.
— Дай я ему кофе отнесу!
— Нет, я! Нет, я! Сегодня моя очередь! Ты ведь только подумай, он же этими руками, что чашку держит, градусник Билану встряхивал.
Но это были догадки, потому что если Константин кому-то и встряхивал градусник, то под большим секретом, а тайны пациентов он хранил, как Гиппократ обязал. И это только придавало загадочности Константину. Одевался он всегда модно, и особенно Буржуй от его желтых ботинок млел, ходил за Константином повсюду, а когда тот пил кофе, ложился у его ног, с обожанием глядел на ботинки и старался незаметно дотянуться, чтобы лизнуть краешек.
Константина все любили, все на него как на редкую птицу посмотреть приходили. Все, кроме Хорошей.
Это случилось, потому что Константин мало того, что сам был врачом, так он еще знал много других врачей. И однажды, зайдя вечером в ресторан, пока пил свой кофе, позвонил кому надо и спас персонал ресторана, ставший к тому времени вконец нестройным.
А началось все утром, только-только ресторан открылся. Хорошая тогда подошла к Веро и с загадочным блеском в глазах сообщила:
— Веро, а Веро, там на кухню целый ящик с лимонадом выставили. У него срок годности прошел, так что Удав его нам на разграбление отдал.
— Ну, не знаю, — с сомнением протянула Веро.
Соблазн, конечно, присутствовал. Лимонад модный и дорогой, и Веро уже второй месяц копила, чтобы его попробовать.
— Но вообще-то, — призналась она, — к сроку годности я отношусь с уважением.
— Да брось ты, — беспечно отмахнулась Хорошая, — он просрочен-то всего на неделю.
И Хорошая ее даже этим успокоила, но пока Веро с подносами бегала, лимонад благополучно без нее прикончили.
— Спасибо, — мрачно сказала Веро, допивая в обед то, что оставалось на дне бутылки.
— Спасибо, спасибо, спасибо,— благодарно лепетала она к вечеру, когда всем плохо стало, а Константин, ложечкой сахар помешивая, звонил куда-то — о групповой клизме договаривался.
— Нет!— бросилась тогда Веро к его желтым ботинкам.— Пожалуйста, умоляю, только не клизма! Пропишите мне что-нибудь. Ну, вы же можете. Меня и тошнит-то самую малость.
Константин с сомнением покачал головой.
— Ну, не знаю, Веро. Ладно, сделаю для тебя исключение.
А потом что-то нацарапал у себя в блокноте.
— Два дня поголодай и вот тебе рецепт. Два дня чтобы не ела. Я тебе серьезно говорю!
С того дня Веро стала его самой большой поклонницей. А Хорошей тогда хуже всех пришлось. Константин ее дольше всех в больнице продержал.
— Да что ты негодуешь?— удивлялась тогда Веро.— Ты знаешь, сколько одна его консультация стоит? А он тебя бесплатно в отдельную палату устроил, да еще навещал. Мне бы так отдохнуть…
Вспомнив это, Веро расстроено смахнула крошки со стола. Потом вздохнула, собрала всю силу воли и пошла на кухню мириться с Робертино. Тот, увидев ее, демонстративно отвернул голову, схватил нож и стал разделывать курицу, громко разговаривая с Буржуем.
— Ну, кто у нас всегда молодец? Не хамит, не спорит? Слушает и молчит, когда шеф-повар замечание делает!
Буржуй кивал, соглашался и алчно смотрел на курицу.
Веро в растерянности постояла на пороге и, ни слова не говоря, вышла, прикрыв за собой дверь. Проскользнула тихо в подсобку и, забившись в угол, села на ящик.
«Пойду к Константину работать, — удрученно подперла она голову, — только бы их всех больше не видеть. Хотя, что это меняет? Подносы везде одинаковы.
Надо будет только Алессандре сказать. И Хорошей. Одна радость — Максимильян вечером обещал заехать».
Максимильян был братом Веро, и он был чудо-братом. В придачу ко всей своей другой одаренности он умел доносить плохие новости так, что они уже не имели большого значения. Забыв обо всем, все смотрели только на Максимильяна. Ах, как он говорит! А какой у него костюм! А умница какой! Если требовалось кого-нибудь расстроить, Веро всегда пропускала вперед Максимильяна.
Он работал в крупной финансовой компании — носил дорогие костюмы и по пятницам навещал Веро в ресторане.
— Осторожно! Меня не заляпай. Руки-то не жирные? Галстук-то французский.
В этом была трагедия непонимания. От него пахло туалетной водой, от Веро — едой.
— У меня на работе внизу чебуречная, — иногда говорил Максимильян, целуя сестру, — так запах от них, и от тебя один и тот же.
— Это пицца! — оскорблено восклицала Веро.
В ресторане Максимильяна тоже знали. Он как-то заехал перед самым закрытием, взглянул на сестру и резюмировал:
— Я смотрю, ты еще больше отощала. Позор. Это работая-то в общепите!
Вернулся через двадцать минут с пакетами из «Макдональдса». На кухню тогда все пришли. Весть о добром человеке разнеслась быстро— Максимильяна теперь всегда ждали.
В тот день Максимильян обещал принести бутерброды. Буржуй его уже с шести вечера у входа караулил.
— Расселся тут, — огрызалась Веро, бегая с тарелками.
Но Буржуй упрямо нес вахту.
К одиннадцати часам посетители почти разошлись, Максимильян привычно опаздывал, Принчипесса с утомленным видом курила. Алессандра, сбросив рабочие тапочки, убежала пораньше. Хорошая болтала с Томми на кухне, Буржуй меланхолично смотрел в окно. Веро, склоняя на все лады персонал, бегала, убирая посуду со столов.
В двенадцать с пакетами заявился Максимильян.
— Неужели? — процедила Веро.
Буржуй, взвизгнув от радости, завилял хвостом. Принчипесса, потушив сигарету, проявила участие.
— Я тебя к Томми провожу,— ласково улыбнулась она Максимильяну, — он уже два раза о тебе спрашивал. Веро, скатерти поменяй, Буржуй, дверь покарауль. Я за ключами схожу. Закрываться будем.
Веро с Буржуем рты открыли. И если во взгляде у собаки, всегда полном нежности, в первый раз шевельнулось сомнение, то у Веро просто слов не было.
— Я тебе поменяю,— сбрасывала она рывком скатерти, — я тебе так поменяю — будешь скоро как страус по ресторану носиться. Где Веро, где Веро? А нет Веро! А ты чего уставился? Сожрут они бутерброды! Только зря ждал.
И тут погас свет. Веро вздрогнула и прижала к себе скатерть. В ресторане часто выбивало пробки. На этот случай всегда были наготове свечи и инструкция: «Чтобы включить свет, надо зайти в каморку рядом с баром, открыть электрический щиток и поднять второй рычаг справа». Веро это знала. В теории это все знали.
Прислушиваясь к тишине в ресторане и понимая, что на помощь бежать никто не собирается, Веро достала зажигалку из фартука и спешно чиркнула огонек — как-то не по себе было в темноте. Вытянув перед собой руки, медленно, шаг за шагом, Веро зашла в бар и нашарила ключи. Снова прислушалась. Никого. Совесть там, на кухне, видно, окончательно разменяли на бутерброды.
Веро снова чиркнула зажигалкой. Крохотное пламя осветило четыре шага до каморки и, неожиданно, Буржуя, который стоял у ее ног и геройски выпячивал грудь, вызываясь быть ее компаньоном.
— Неужели? — процедила Веро, но в душе была благодарна.— Давай это… шагай первым.
Веро хорошо помнила, что те четыре шага показались ей вечностью. Она и в более счастливые моменты в панику впадала, а тут в наличии все атрибуты фильмов ужасов. И, главное, Веро слышала, как пол скрипит и дышит кто-то. Дышит, дышит. И холодом потянуло. Хорошо еще, что собака спокойна. А с другой стороны… Веро, медленно подняв зажигалку, посмотрела под ноги. А если это не собака?
Но Буржуй уже дошел до каморки, в ожидании уселся у двери и стал чесать брюхо, терзаясь о бутербродах. Он так его чесал, так сопел, прикладывая усилия, что с Веро вся блажь сошла. Она сама на мгновение забылась, села на корточки и, подняв двумя пальцами собачье ухо, с деланным участием спросила:
— Слушай, я тебе не мешаю, а?!
…В каморке было пыльно и душно, и был рай для санэпидемстанции. Веро переступила порог, снова подняла зажигалку и увидела электрический щиток. Торопливо потянулась, открыла металлическую дверцу, а там: кнопки-кнопки-кнопки. И значок с черепом. Это, конечно, да. Это специально для Веро повесили.
— Гав, — многозначительно сказал рядом Буржуй, напомнив про рыбок.
— Да, сама знаю,— с досадой протянула Веро и, пожав плечами, огляделась.— Старалась как могла, дальше пусть другие разбираются… А вот мне интересно… Там что такое?
В самом углу, в двух шагах от нее, на полу у стены пробивалась едва заметная полоска света. Веро подошла и, посветив зажигалкой, увидела очертание двери. В задумчивости перевела взгляд на Буржуя.
— Сказку про Синюю Бороду читал? Там тоже все так же начиналось. А с другой стороны…. Если там Удав отрубленные головы прячет, то разговор о зарплате можно уже совсем в другом тоне вести.
Немного робея, но уже не в силах совладать с любопытством, Веро тихонечко толкнула дверь. Та тут же поддалась вперед…
Медленно-медленно дверь приоткрылась, впуская в пыльную темноту каморки теплый луч солнца. Веро встала как вкопанная. За дверью раскинулась зеленая поляна.
Возникло странное чувство, словно она шагнула из черно-белого ресторана в жаркое июльское лето.
Сознание стойко отказывалось принять увиденное — с головами Синей Бороды было как-то все логичнее.
«Ну, все… Полный привет…»
Веро медленно перевела взгляд на Буржуя. Тот сам был изумлен не меньше, но природа брала свое. Перепрыгнув через порог, пес осторожно принюхался и, по лапы утопая в траве, сделал несколько шагов. Остановился. Еще раз в удивлении огляделся. Ему на нос села бабочка, и сразу же вспорхнула. Буржуй прыгнул за ней следом. Сначала неуверенно, потом все смелее, смелее, побежал, побежал и, оп!— Веро насторожилась — упал куда-то в кусты.
— Вот гад… — выдохнула Веро.
Но сердце не камень. Гад он, конечно, гад, но ведь и к плохому привыкаешь. Не очень соображая, что делает, она переступила порог и изо всех сил закричала:
— Буржу-у-й!!! Скотина. Где ты?!!
Трава ласкала ноги, солнце согревало душу, шелест листвы успокаивал нервы. И если брать в расчет, что на улице ночь, холод, а к утру обещают заморозки, то Веро искала причину остаться здесь подольше.
Из-под куста вылез запыхавшийся Буржуй.
— Что кричишь-то? — спросил он радостно.— Я уже везде сходил, все узнал. Там впереди домик с садиком. Из трубы дым идет.
Веро уставилась на собаку.
— Иди ты…
Буржуй радостно задышал.
— Я же говорю, уже везде сходил, все узнал. Там впереди домик с садиком, из трубы дым идет.
«Теперь точно приехали».
Веро опустилась на траву, было сухо. Она невольно провела ладошкой по земле.
«Ну, допустим, поляна… Теперь еще собака говорит. Что это, мох? Такой приятный, шелковистый… Я как чувствовала, надо было раньше из ресторана уходить. Все, вконец спятила. Интересно, я долго смогу это скрывать? Нет, Максимильяну, конечно, расскажу, не все же в себе держать».
Буржуй перестал вилять хвостом.
— Ты чего?
Веро пристально посмотрела на Буржуя, убедилась, что говорит все-таки он, и, еще больше теряя веру в себя, попросила по-человечески:
— Заткнись, а?
И вдруг услышала голос Максимильяна:
— Веро! Веро, ты где?! Ты чай идешь пить?!
У Веро слезы из глаз брызнули, но подняться с травы сил уже не было.
— Чай?!— крикнула она в ответ.— Чаем здесь не обойдешься!!!
— Пусть еще бутербродов захватят, — попросил под руку Буржуй.
— Иди отсюда…— зашипела Веро страшным голосом.
В дверях показался потрясенный Максимильян.
— Что?! Как?! Как ты это делаешь?!
— Максимильян?— всхлипнула Веро и вдруг стала самой счастливой на свете.— Максимильян, прости меня за все. Помнишь, те конфеты в детстве, которые родители подарили и которые потом пропали, ты их еще долго искал? Это я… И вообще все конфеты… это я.
— Да я знал,— отмахнулся Максимильян.
Следующим на пороге появился дико счастливый Томми.
— Ребята! Я знал, что вы не забыли о моих именинах! К концу вечера, правда, стал беспокоиться, но вы молодцы, такой сюрприз устроили!
«Тьфу ты, — отвлеклась на минуту Веро, — обалдел, что ли, именины ему еще отмечать? Со дня рождения брешь в бюджете не затянулась».
Максимильян морщил лоб, старался оценить обстановку — было непросто, приходилось отбиваться от растроганного Томми.
— Максимильян, хитрая морда, признавайся, это ты все устроил?!
«Почему как что, так сразу Максимильян? — снова отвлеклась Веро.— А может, это я?!»
—Выглядит все как настоящее. А кто декорации рисовал?
— Да не я это! Не я! Скажи, Веро! Нет, ты скажи, что ты здесь устроила— на пять минут оставить нельзя! Ты чего в траву уселась? Давай поднимайся. Все, иду к тебе. Не вляпаться бы только — коровы, надеюсь, здесь не пасутся?! Что это, объясни мне— солнце, аромат леса, чувствую, дождь недавно был. Хлоп. Комар, опять же, скотина.
— И я! И я к вам иду!— закричал Томми, перемахнул через порог, подбежал и, едва Веро успела встать, сгреб всех своими большими ручищами. Удовлетворенно резюмировал:— И это все для меня.
Тут Буржуй не выдержал, взвизгнул и тоже полез обниматься.
— И я! И я с вами хочу!!!
Дальше события развивались неровно. Парни орали, Буржуй бегал вокруг, старался их успокоить, от этого они орали еще больше, а Веро, уже пообвыкшая, снова уселась в траву и стала думать о том, что женщины в непростых жизненных ситуациях ведут себя более хладнокровно.
— Ребята, где вы?— снова послышалось у двери.
В проходе появились Принчипесса с Хорошей.
— Да заходите, — обернулась Веро и слабо рукой махнула.— Что стоите как неродные?
Она, конечно, предпочла бы, чтобы Принчипесса не приходила, но с другой стороны, когда их всех потом лечить будут, пусть и эта мучается.
— Вы одни? Там больше нет желающих?
— Все разошлись,— медленно, почти по слогам произнесла Принчипесса, словно ей лошадиную дозу транквилизатора вкололи, — там больше никого нет. Я ключи принесла, чтобы закрываться. Только от этой двери у меня ключей нет. Я эту дверь не открывала.
Хорошая не знала, с какого вопроса начать, но потом взяла себя в руки:
— Веро, а Веро… А почему у тебя волосы дыбом?
Максимильян с Томми к тому времени уже откричались, стояли под елкой, поддерживали друг друга. Силы копили.
— Что это?— поминутно оглядывалась Принчипесса.— Что здесь творится?! Росомаха знает?!
— Алле! Девушка, сойдите уже, наконец, с моей лапы!
Принчипесса с Хорошей закричали. Томми с Максимильяном, накопив силы, тоже закричали. Тогда и Веро закричала:
— Дверь! Дверь! Держите дверь!
И тут началось.
— А зачем?! — кричал Максимильян.— А почему?!
— Буржуй! — захлебывался в восторге Томми.— Буржуй, скажи что-нибудь! Ну, скажи!!!
— Гав!!!
— Он разговаривает! — вопили в голос Принчипесса с Хорошей.— Он разговаривает!
Веро вскочила, рванулась к двери. Протянула руки, так хотела стать героиней. Поскользнулась на траве. Ощутила на щеке прикосновение чернозема. Увидела, как захлопнулась дверь. Еще чуть-чуть полежала…. Но потом все равно пришлось вставать.
— Вы вконец обалдели?!
Все вдруг затихли и посмотрели на закрытую дверь.
— Говорил я,— с досадой пробормотал Буржуй, — надо было бутербродов захватить.
Все перестали смотреть на дверь и посмотрели на Буржуя…
Часть 2 Глава 1
— Помогите! Помогите! — уже десять минут вопила Принчипесса и билась в дверь.
Буржуй сидел у ее ног и благоразумно молчал. Остальные в ужасе смотрели на обоих.
— Помогите!!!
Первым молчание нарушил Максимильян. Он обвел присутствующих долгим взглядом, на всякий случай всех пересчитал и торжественно произнес:
— Мы избранные…
Словно диагноз поставил. Все сразу почувствовали важность момента.
Веро тут же подумала о Хорошей. Та любую дверь могла вскрыть — ночная жизнь и шатание по барам превратили этот навык в талант. Веро сама не раз видела, как Хорошая замки срезала, когда они ее с Томми от Робертино спасали.
Хорошая не подвела. Отодвинув Принчипессу, дергала дверь минут двадцать, терзая ее по-разному. Потом дверь дергал Максимильян, потом Томми, потом Веро. Когда все пошло по третьему кругу, из-за кустов вышла Лошадь.
Лошадь, запряженная огромной деревянной телегой.
Большая белая Лошадь, в серых унылых яблоках.
— Да не откроется она так, — грубоватым басом сказала Лошадь.— Это государственная граница, только Королева знает, как ее открыть. Она меня за вами и послала. Что замерли-то? Забирайтесь, поедем.
И с таким нетерпением на телегу кивнула, что стало непонятно: то ли это приглашение, то ли угроза.
Все еще минуту стояли не шелохнувшись.
— А-а-а!!! — заорал вдруг Буржуй и обхватил косматыми лапами ногу Принчипессы.— Говорящая лошадь!
Пока затаскивали в телегу тело бездыханной Принчипессы, немного разговорились.
— Прекрасно… — всем своим видом выражала недовольство Лошадь,— пять человек и пес с наглой мордой. Никто не предупреждал, что вас будет так много!
— Может, не поедем?— вцепилась Веро в рукав Максимильяна.
— Да нет, — тихо отвечал Максимильян, — надо ехать, если позвали. Рано еще борзеть, надо послушать, что скажут.
У Максимильяна была такая решимость докопаться до сути, что Веро немного утешилась. Оперевшись на руку брата, она залезла в телегу и мимоходом оценила обстановку: «Ну, все понятно — эконом-класс, кормить не будут». Телега была деревянная, грубо сколоченная, по противоположным сторонам бортов тянулись две скамейки.
Переступив через лежащую без чувств Принчипессу, Веро попыталась подбодрить улыбкой Томми, но только гримаса получилась. Опустилась на скамейку рядом с Хорошей, согнав Буржуя. Пес возмущенно оскалился.
— Давай-давай, — процедила Веро, — ты мне еще скажи что-нибудь недовольное!
Буржуй не стал пререкаться, перебежал на противоположную сторону, запрыгнул к Томми и устроился у него на коленях. Томми раньше такое баловство не поощрял, но в данный момент он впал в некоторое оцепенение, и Буржуй решил, что надо ловить момент.
Лошадь глянула через плечо, фыркнула, замотала головой и, дернув телегу, понеслась вперед. Разгоняться не стала, сразу перешла на четвертую скорость. Мчалась так, будто мстила кому-то.
— Чокнутая,— трясясь, хрипела Хорошая, вцепившись в бортик телеги, и костяшки ее пальцев побелели от напряжения.— Лошадь чокнутая, я таких сразу определяю. Эй, Лошадь, ты там потише, не дрова везешь!
Они мчались по неровной дороге, и вокруг поднималось облако пыли.
— Беда не в том, что она чокнутая,— отозвалась Веро, ее мотало туда-сюда, и она уже сползла на пол, уцепившись за скамейку, — проблема в том, что она говорящая.
Лошадь словно только что из кабака вернулась — шарахалась из стороны в сторону, петляла и уводила телегу в ухабы.
Максимильян, стараясь не задеть Принчипессу, которая лежала, раскинувшись посередине, переполз в начало телеги и попытался незаметно ухватить поводья…. Но потом его тоже растрясло.
По всем приметам выходило, что меньше других страдали Томми с Буржуем: сила гравитации в виде могучей природы Томми, да еще утяжелитель, в образе собаки, прочно удерживали их обоих на скамье.
Все задыхались и ужасно потели – на улице стояло жаркое лето. Но душа уже смирилась с холодами, и принять счастье погреться без гарантий - не могла.
— Не дергайтесь так!— нетерпеливо кричала Лошадь.— Думаете, я рада?! Мало того, что с утра вас караулю, так еще теперь два дня на своей пояснице тащить!
— Какие два дня?!— заорали все разом.— Лошадь, что ты мелешь?!
— До Королевы ехать прилично,— став вдруг невозмутимой, откликнулась Лошадь, — а скоро ночь, в лесу спать хотите?! Да что вы такие недовольные?! Королева не последний человек в государстве, вы должны чувствовать себя польщенными…
Когда Веро потом вспоминала эту поездку, она никогда не могла внятно рассказать, кто и что тогда кричал. Все в повозке перемешалось: и собаки, и люди, и ужас.
Но из всех собравшихся Веро почему-то лучше всех помнила Томми. Он один из всех, сидел и упорно молчал. За время суматохи, когда в телеге разве что на голове не стояли, он не проронил ни слова. Веро помнила, как обеспокоенно опустилась перед ним на корточки Хорошая.
— Томми! Томми! Ну что с тобой?! Скажи хоть что-нибудь!
Но Томми сидел как в трансе. Он не отвечал и как будто бы даже не слышал… И все же он был единственным, кто проявил сострадание. Он долго, не отрываясь, смотрел на распластанную Принчипессу, а потом спросил:
— Вы вообще проверяли, она дышит?
Буржуй первым замер, удивляясь, почему ему самому эта мысль в голову не пришла. Потом он подпрыгнул, рванулся и подлетел к Принчипессе. Поднял правое ухо, припал к ее груди, долго и напряженно вслушивался. Не говорил ни «да», ни «нет», а потом поднялся и с видом парня, который сделал все, что мог, кивнул, возвращая миру надежду…Потом лизнул Принчипессу в нос.
— Фу-у-у…— тут же пришла в себя Принчипесса, — фу-у-у, Буржуй.
— Гляньте, живая,— наклонил голову Томми, и было непонятно, то ли он обрадовался, то ли удивился.
— О-о-ох… — простонала Принчипесса,— что-то плохо мне…
А Буржуй уже куда-то вперед смотрел.
— Я же говорил! Говорил! Вон там впереди домик с садом, из трубы дым идет.
И тогда Томми тоже встал…
Он поначалу на Лошадь не мог смотреть. Не мог сердцем принять ее фамильярно-грубый тон. Буржуй его тоже не радовал, но это хотя бы собака, и к тому же почти своя. И потому, чтобы отвлечься, Томми первым повернулся в ту сторону, куда Буржуй показывал.
Приложив руку к козырьку, чтобы лучше видеть, Томми так и остался стоять, прощаясь с остатками здравого смысла… Чудак. Он еще говорящей Лошади удивлялся.
— Плохо тебе? — сказал он, наконец, медленно оборачиваясь. И было в этом голосе что-то леденящее.
— Плохо тебе?— повторил он тихо-тихо, но все вздрогнули, и даже Лошадь басы поубавила.
— Плохо тебе?— промолвил он в третий раз.— А мне кажется, что плохо еще не начиналось.
И когда подъехали ближе к дому, чувства всех захватили. Лошадь остановилась напротив калитки и повернула голову, чтобы узнать, почему пассажиры замолчали. И так, удивленная, стоять и осталась…
…Хорошая перекрестилась, Буржуй стал икать, у Веро слезы из глаз брызнули. Принчипесса снова отключилась. Она, видно, нашла свой метод снятия стресса, на том и успокоилась. Только Максимильян ничего не понимал. Он снова всех оглядел, потом оценил риски и взглядом вернулся к Томми.
Ему почему-то показалось, что Томми сейчас хуже всех…
…Росомаха к Томми в тот день на кухню раз десять спустилась…
Томми когда-то хотел стать актером, в школьных спектаклях играл, потому и с Веро мог соперничать в выдержке — выслушивал от начальства любую околесицу, ничем не выдавая, что они идиоты. У него талант был, но иногда его могучая природа ему карты путала. Например, при поступлении на актерский факультет Томми так страстно и мужественно сыграл роль Джульетты, что приемная комиссия рты пооткрывала и была единодушна: лучший выход для маленького, съежившегося от страха Ромео — покончить с собой, не дожидаясь финала пьесы. Путаясь тогда в юбке, Томми сел на край сцены и печально решил для себя, что он плохой актер, раз ему женские роли не удаются.
Он всегда все хотел делать хорошо. Это ему подсказывало горячее, доброе сердце…
В тот день, когда Росомаха спустилась на кухню и, зашвырнув меню грядущего банкета, сказала, что надо все переделать, потому что Удаву не понравилось, все снова увидели доброе сердце Томми. Он тогда один заступился за персонал, поясняя, что когда Удав выходит из недельного запоя, ему не только ничего не нравится, его вообще от еды мутит. И это не повод, добавил он, раскатывая тесто для пиццы, чтобы из-за одного барана швырять труды людей, которые над меню две недели без продыху трудились.
Росомаха этого, конечно, снести не смогла, концерт закончился не на высокой ноте. Томми зашвырнул фартук, свято веря, что на этом они попрощались… Потому видеть ее сейчас там, где с одной стороны собака говорит, с другой— Лошадь выступает, а с третьей — белая горячка подкрадывается, для Томми было особенным испытанием.
…Росомаха стояла на крыльце в синей широкой юбке. На плечи небрежно накинута кружевная косынка, волосы спрятаны под соломенной шляпой. В сумерках уходящего летнего дня было что-то новое в этой женщине, что-то свободное и подчеркнуто независимое… и вместе с тем что-то знакомо-тоскливое. Это оттого, наверное, что в руках она держала лопату, а брови были сдвинуты так сердито, что становилось понятно – встрече она не рада.
— Она-то что тут делает? — жалобно протянула Хорошая, и вопрос повис в воздухе.
Из-за юбки Росомахи неторопливо вылезла Туша. Она лениво потерлась о ноги хозяйки, безразлично бросила взгляд на нежданных гостей.
И вдруг замерла. Пульс ее забился с неожиданной частотой.
— Бр-р-р… — не смог сдержаться Буржуй.
После того как он спас кошку, его жизнь, с одной стороны, стала приятнее, с другой— заметно усложнилась. Туша ему проходу не давала, отблагодарить хотела.
— Не надо ничего, — как мог, отбивался Буржуй.— Не надо, говорю...
Но Туша не сдавалась. Обхаживала его, поджидала у дверей, старалась понравиться. Ластилась и мурлыкала. Сначала Буржуй хотел по-хорошему, но потом не выдержал, притащил с помойки дохлую кошку и выразительно бросил у ног Туши. Но Туша намека не поняла и упорству не изменила.
И сейчас, увидев пса, шевельнула роскошным хвостом и довольно заурчала…
Максимильян меньше других был посвящен в интриги ресторана, поэтому у него хоть как-то получалось вести диалог с Лошадью.
— Лошадь, ты куда нас привезла? Ты взгляд не отводи, я с тобой разговариваю.
— Жрать охота… — сказала вдруг Лошадь, как будто это все объясняло, — и переночевать надо. Вылезайте! У меня письмо от Королевы с просьбой о ночном постое, только его отнести надо. Не-е-е, я не пойду, сами несите. Вон как с лопатой стоит. И смотрит… словно чует, что просить будем. Отказывать, я думаю, будет до последнего. Все знают, что она гостей не выносит.
— Персонал свой она еще больше не выносит, — хмыкнула Веро, давая понять, что добровольцев не будет,— так что, Лошадь, сама и иди.
Лошадь упрямо выпятила нижнюю губу.
— Про персонал ничего не слыхала. Цветочница всегда одна работает. Весь королевский сад на ее плечах. Ей разве что белки помогают.
— Какие еще белки?— прошипел Максимильян.— Какой сад? Лошадь, что ты плетешь?
— Что есть, то и говорю, — обиделась вдруг Лошадь.— Мы ее между собой Цветочницей зовем, а по делу, она главный садовник при королевском дворе. Характер у нее — конец света, но талант необыкновенный. Цветы ее обожают, она только пройдет мимо, и все вокруг распускаться начинает.
— Странная она какая-то,— шепотом пробормотал Буржуй, — смотрит на нас, будто не узнает.
Веро медленно кивнула.
— Точно странная. По идее она уже должна была налететь и выволочь Хорошую из телеги. Как за что?! За то, что ты вечером на кухне банку с оливковым маслом разбила.
Хорошая втянула голову в плечи, недоумевая, как про это узнали — она же вытерла все!
— Не все,— одними губами произнес Томми, — ты не вытерла там, где перед уходом Робертино поскользнулся. Чтобы ты знала, у него сутра на тебя тоже планы.
Росомаха вдруг отставила лопату, круто развернулась и зашла в дом.
— За ружьем пошла? — по общему настроению предположил Максимильян.
Лошадь вдруг фыркнула и беспокойно скосила голову вниз.
Туша, по-женски подумав, что выглядит намного привлекательнее, когда гуляет, решилась пройтись мимо Буржуя, чтобы он разглядел, от чего отказывается, а проходя, мимолетно потерлась о Лошадь. Потом еще раз и еще. Лошадь даже перекосило — так ей ласка не понравилась.
— Письмо! — взревела Лошадь, у нее аж скулы сводило, так хотелось дать пинка Туше, но она придерживала ярость, пока не решился вопрос с ночевкой.— Отнесите кто-нибудь письмо!
Тут как раз дверь хлопнула, Росомаха из дома вернулась. В руках она держала подозрительное ведро.
— Письмо, — повторил за Лошадью Максимильян и взглянул на коллектив.
Коллектив упрямо отводил глаза.
— Кто? — требовал ответа Максимильян.— Кто? Да бросьте, есть же кто-нибудь, кого она терпит.
— А? — вспомнили вдруг все и почувствовали облегчение. Глянули туда, где, подтянув коленки, сидела Принчипесса.
Она уже пришла в сознание, забилась в угол и тихонечко наблюдала за происходящим.
…Принчипесса была любимицей Росомахи.
— У кого из персонала, самая выигрышная внешность? — спросила однажды Росомаха у Веро.
Та, опешив от неожиданности, рот открыла.
«У кого? — подумала Веро в изумлении, и только глаза — хлоп, хлоп — старались оценить этичность вопроса.— У... у меня?»
Росомаха досадно поморщилась.
— У Принчипессы. Она может подойти к гостям, махнуть длинными ресницами, и ей любые промахи прощаются.
Росомаха ухаживала за Принчипессой как за любимой лошадкой, одаривала подарками, заставляла Робертино давать корм получше. Робертино был принципиальным, кричал, что выделять никого не будет и уход всей скотине одинаковый нужен.
Но Веро соглашалась с Росомахой: лучшей фаворитки не найти. Принчипесса восхищалась хозяйкой, слушалась, подражала. Правда, со временем восторга становилось все меньше, видно, усталость сказывалась, но изначально трепета было так много, что остатки еще можно было надолго растянуть.
…Благородно вытолкав Принчипессу из телеги (что оказалось непросто, упиралась она, как тигрица), все затаили дыхание. Принчипесса одиноко потопталась, обернулась, но увидела вокруг лишь малодушные лица. Она прижала письмо к груди, всхлипнула и направилась к Росомахе. И все видели, как подрагивают ее тонкие девичьи плечики.
— Гады мы… — тихо сказал Томми.
Остальные деликатно промолчали…
Еще через десять минут Максимильян, открыв рот, стоял, держа в одной руке кисточку, а в другой ведро. Росомаха поручила ему вместе с Томми забор покрасить.
— Сейчас? — поразился Максимильян.— Так ведь скоро ночь на дворе.
Он один из всех не знал Росомаху и пытался ей сопротивляться.
— Вот когда стемнеет, — недовольно отрезала та, — тогда и спать пойдете.
— Что ты ей такое сказала? — в гневе уставилась Лошадь на Принчипессу.— Тебе всего-то поручили письмо передать.
Лошади было велено перетащить ящики с рассадой, и она была зла как черт. Остальных продолжало спасать неверие в происходящее.
Росомаха отвела Веро и Принчипессу за дом, показала клумбу с розами и приказала сорняки выпалывать. Выдала каждой по тяпке. Принчипесса молча смотрела на тяпку. Тяпку она видела впервые в жизни.
Зато розы на клумбе были роскошными— желтые, бордовые, нежно розовые…
— Поразительный человек,— с усилием вымолвила Веро, — люди у нее на работе дохнут, а цветы растут.
Сев на корточки, поддев сначала тяпкой один сорняк, потом другой, она перевела взгляд на Принчипессу:
— «Хижину дяди Тома» читала?
Та безучастно покачала головой. Принчипесса никак не могла забыть трагический взгляд Томми, брошенный на забор, и то, как Максимильян уронил кисточку, а потом полез ее искать в кусты. Еще перед глазами стоял образ Хорошей, которой вручили шланг, чтобы грядки поливать, и она вдруг сама стала похожа на шланг - так же безвольно вытянулась и согнулась. А потом набрала воду в ладошку и брызнула в лицо, что бы немного в себя прийти.
— А где Буржуй? — вздрогнула Принчипесса.
Веро пожала плечами. Они обе сидели на клумбе, касались друг друга плечами и молча смотрели вдаль. В последний год они столько времени провели вместе, так привыкли ругаться, что понимали друг друга без слов…
…Они вечно оставались в ресторане за полночь. Сидели, ждали, когда разойдутся последние посетители. Были похожи на двух помятых галок, что качал на ветке ветер — вроде бы одной породы, но очень разных.
Веро вспыхивала очень быстро, досадуя на клиентов, которые не спешили уходить после закрытия ресторана: посетителей редко заботят муки одуревшего персонала. Забыв об усталости, она начинала беспокойно расхаживать, как боевой конь, и фыркать, поглядывая то на часы, то на Принчипессу. Та покорно сидела за барной стойкой и сонно курила. Время от времени она вздрагивала, шарила рукой в поисках пепельницы, и в союзники не годилась. И тогда Веро начинала наступление.
— Эй ты, — подходила она к Принчипессе и грубовато хлопала ее по плечу, — проснись. Давай... это... счет выбей.
Та с надеждой тушила сигарету.
— А что, они просили? Потому что, если не просили, я не буду их рассчитывать. Нельзя. Политика ресторана.
— Просили-просили. Просили, говорю. Ну что, пойдешь сама переспросишь?
Веро брала счет, подходила к столу и сладким голосом выпроваживала посетителей:
— Будьте так добры... Вы будете оплачивать наличными или по карте? Мы уже закрываемся…
…Веро искоса взглянула на Принчипессу, та отрешенно жевала травинку. Веро вдруг замялась, не зная, как предложить мировую— чтобы и себя не уронить, и уже начать дружить. Но Принчипесса ее опередила.
— Знаешь, — сказала она вдруг с несвойственной ей откровенностью, — я как-то раньше не замечала… Но Томми такой симпатичный, да?
Веро, прищурившись, тоже сунула травинку в рот и вдаль посмотрела: «Ах ты зараза…»
Через час Веро отбросила тяпку. Принчипесса уже давно, не двигаясь, лежала под кустом. Она почти сразу туда легла.
— Все, — сказала Веро, вытирая пот со лба.— Хочу знать, где Буржуй.
Принчипесса недоверчиво шевельнулась.
— А я хочу,— упрямо повторила Веро.— Пойдешь со мной? Не пойдешь? Слушай, а ты не рано отдыхать начала?
…Обойдя дом на цыпочках, Веро первым увидела Томми. Тот водил кисточкой вверх-вниз по забору и, похоже, спал при этом, потому что, пока Веро за ним наблюдала, он этот вверх-вниз по одному и тому же месту водил.
Веро огляделась. Искала того, кто должен ведро с краской держать. Максимильяна не было. Веро быстро прокралась дальше — свернула за угол и наткнулась на брата. Тот стоял, облокотившись о стремянку, устремив задумчивый взгляд к уходящему солнцу.
— Ты обалдел! — зашипела Веро.— Ты хотя бы вид сделал, что работаешь.
— А я и делаю, — без тени стыда ответил Максимильян, — я за стремянкой пошел.
Веро подозрительно прищурилась.
— И давно ходишь?
— Минут сорок. Что? Ну, так я же ее искал!
Вдруг в кустах что-то зашевелилось. Максимильян сразу оживился и, как Веро ни отговаривала, полез узнать, в чем дело.
— Нет, ты только глянь!
За ветками сидел Буржуй и доедал курицу.
— Живая? — испугалась Веро и встала на цыпочки, чтобы лучше все видеть.
— Жареная, — отозвался Максимильян.— Где взял? Там больше не было?
— Я дом с другой стороны обежал, — похвастался пес, — и в окошко влез. Там сразу кухня.
— Если ты вор, — обиделась Веро, — мог бы и нам еды раздобыть.
— Скотина… — добродушно согласился Максимильян.
Веро махнула на них рукой и пошла дальше, искать Хорошую. Обогнув куст жасмина, едва не наткнулась на Росомаху — та копала грядку.
— Так я вас, так вас… Сами не сдохнете, я вас отравой полью.
Страстными и порывистыми движениями эта неординарная женщина вгоняла лопату поглубже, цепко выхватывала сорняки и откидывала в сторону.
Туша сидела рядом и меланхолично копала ямку. Безучастный вид кошки говорил о том, что копание ямки ее совершенно не интересует, и она сидит здесь просто за компанию, а мысли ее далеко-далеко. Иногда на Тушу падали сорняки, и тогда она встряхивалась, возвращалась к действительности и начинала лапкой выбивать шерсть.
Веро, попятившись, укрылась за беседкой — там и нашла Хорошую. Хорошая поливала цветы. Вернее, шланг лежал рядом, заливая все на своем пути, а Хорошая стояла на коленках и отковыривала от декоративного горшка ракушку.
— На память, — объяснила она, пока Веро, скача между грядками, как лягушка, старалась воду выключить.
Потом Веро встретила Лошадь. Прижав к себе уши и хвост, подобравшись и думая, что она так выглядит незаметнее, Лошадь бессовестно жрала клубнику. Мордой она раздвигала листья, выбирала самые спелые ягоды и втягивала их в себя как пылесос. Ящики, которые надо было перевезти, стояли нетронутыми.
Веро вернулась к Принчипессе и устало опустилась рядом. Принчипесса, зарывшись в траву, спала.
«Работнички», — подумала Веро, и в первый раз в ее душе шевельнулось что-то вроде понимания к Росомахе.
Через час Росомаха дала отбой.
— Там курица на кухне. Спать будете в комнатах по соседству.
Томми уснул, едва переступив порог. Упал на стул без слов, без сил, и только губы слабо прошептали «Мама…». Максимильян, кряхтя, поволок его в комнату. Хорошая, между тем, матерясь, искала на кухне курицу. Буржуй упорно делал вид, что рассматривает что-то за окном.
За окном стояла Лошадь и с вожделением смотрела на Хорошую — вдруг та все же найдет курицу.
Не дождавшись конца истории, Веро с Принчипессой поплелись спать.
— Разве лошади едят куриц? — безучастно спросила Принчипесса.
Но Веро уже ничего не слышала. Рухнув на кровать, она сразу же провалилась в сон, и даже запах псины, приползшей к ней под бок, не смог разуверить ее в том, что спать — это счастье.
Глава 2
Проснулась Веро посреди ночи, оттого что кто-то тыкался в нее мокрым носом.
— Буржуй! Прямо в шею! Фу-у-у…
— Фу не фу,— сонно пробормотал пес, — а я не виноват, что тут тесно.
Развалившись, он занимал полкровати, подмял под себя одеяло и все время толкался. Веро приподнялась, потрясла головой и тупо уставилась на собаку.
«Надо бы его подбросить к Принчипессе».
Буржуй довольно заурчал и перевернулся на другой бок. В темноте он казался особенно крупным.
«Ладно, — поморщилась Веро.— Схожу сначала водички попить».
Кое-как одевшись, Веро поплелась туда, где в череде обрывочных воспоминаний Хорошая искала курицу. Сделав несколько шагов, она налетела в темноте на дверь, распахнула ее и оказалась на улице.
В лицо дунул теплый ветер. Веро зажмурилась от удовольствия. Это была чудесная ночь. Дивная ласковая ночь, какая бывает в середине июля, когда переполняет счастье оттого, что впереди еще половина лета.
Ей вдруг очень захотелось с кем-то поговорить. Душа жаждала поделиться счастьем, значит, надо было кого-нибудь разбудить…
Веро медленно спустилась со ступенек и неожиданно наткнулась на Лошадь. Поджав под себя ноги, Лошадь спала у крыльца, возвышаясь величественно, как скульптура благородного скакуна. Веро даже остановилась полюбоваться, так контрастировал ее прекрасный образ с хамоватой кобылой накануне.
— Лошадь!— обрадовано распахнула объятия Веро и, опьянев от воздуха, почти свалилась на нее со ступенек, — Лошадь!
— Я сплю… — недружелюбно отозвалась Лошадь.
— Да ладно тебе, — Веро тут же улеглась рядом и посмотрела на небо, усыпанное звездами.— А ты проснись! Смотри, какая ночь! Может, тебя почесать? Вон, у тебя шерсть на гриве скаталась.
Лошадь открыла один глаз, и этот глаз был непоколебим.
— Меня нет.
Стало ясно, что если Веро поднажмет и Лошадь откроет второй глаз, то приятная беседа все равно не завяжется. Образ скакуна развеялся, и оказалось, что это та же недавняя Лошадь, что без стыда жрала клубнику на хозяйской грядке.
«Клубника!»— с восторгом подумала Веро и, поднявшись, старательно вытерла руки о штаны.
—Слушай, дорогая, ты бы помылась, а? Я бы не сказала, что от тебя розами пахнет. Хочешь, помогу? Шланг принести?
Лошадь закрыла глаз. Разговор был окончен.
«Клубника, клубника! — воодушевленно огляделась Веро, и ей показалось, что воздухе запахло чем-то сладким.— Кажется, клубника была за домом».
Став на цыпочки, Веро тихонечко обошла дом.
За домом зеленели грядки. Веро несколько раз прошлась туда-сюда, высматривая клубнику. На грядках симметрично были высажены саженцы деревьев— однолетних, что поменьше ростом, и двулетних, заметно крупнее. Клубники не было. Рядом лежало ржавое ведро. Веро перевернула его и села. В задумчивости зажевала петрушку. Полная луна как фонарь освещала огород. Теплый ветерок обдувал лицо. Где-то в кустах ненавязчиво трещали цикады. Лучше бы Росомаха телят разводила — однолеток или двухлеток — их хотя бы по загривку приятно потрепать, они в ответ руку лизнут, а что толку в саженцах… Подумав еще раз про загривок, Веро мысленно передала привет Лошади и снова вытерла руки о штаны.
Вдруг за кустом сирени раздались какие-то шорохи. Словно кто-то что-то ел, и ел с большим аппетитом. Стараясь не шуметь, Веро поднялась на цыпочки, раздвинула ветки и замерла, гоня прочь досадные слова, которые тут же в очередь выстроились.
Очертания были неточные, но образы заманчивые. За кустами росла роскошная ветвистая яблоня, а на ее пригнутых к земле ветках висели большие сочные яблоки. А досада была в том, что пахло не то сеном, не то навозом, но под деревом стоял теленок и объедал ветки. И что тут скажешь? Яблоню он первый нашел.
«Двухлетка,— сразу мелькнула в Веро мысль, — или однолетка. Но крупная. Как сердце чувствовало. Скотина… Аж глаза закрыл от удовольствия».
Теленок был здоровый, упитанный, с блестящей черной шерстью и белой звездой на лбу. По звезде Веро определила, что парень одаренный и место у яблони просто так не уступит.
«Гаденыш,— обиженно шмыгнула она носом, — пока он себе брюхо наполнит, утро наступит».
Но впечатления на этом не закончились — земля задрожала, кусты заходили ходуном, и откуда ни возьмись навстречу теленку выскочили два маленьких пони. Пушистых и очень милых, словно пара белых рукавичек.
Лошадки воровато огляделись, закивали головами, приветствуя теленка, и тихонько заржали. Теленок тут же насторожился, пошевелил ушами и сказал лошадкам:
— Тс-с-с…
Те примолкли, подбежали и с довольным чавканьем стали подбирать разбросанные по земле яблоки. Тыкались носом в траву, фыркали от удовольствия и боками задевали теленка. Тот начинал ворчать, как старший брат, радел за дисциплину, но самые спелые яблоки незаметно в их сторону откатывал.
Теплый летний воздух стал прохладнее, скоро должно было светать, но никто и не думал расходиться. Веро, зевнула, и, решив, что ей пора возвращаться, стала осторожно пятиться назад. Вдруг земля снова ходуном заходила. Лошадки насторожились. Из-за кустов наперевес с ружьем выскочил, видно, хозяин этих лошадок. Веро так решила, потому что он быстро всех оглядел, признал своих, сдвинул брови и прошипел строго:
— Та-а-ак!..
Грозно сложив на груди руки, Лошадник незаметно бросил взгляд по сторонам. Он не то чтобы их ругать собирался, он беспокоился, чтобы их тут всех вместе облава не накрыла.
— Я сказал — та-а-ак!.. Вы совсем обалдели?! Позорите меня, по чужим огородам шастаете! А если кто увидит?!
Лошадки оторопело на него уставились, не ожидая нагоняя, а потом взвизгнули как барышни и, задрав юбки, прыгнули в кусты. Решив, что навел хоть какой-то порядок, Лошадник одобрительно хмыкнул и перевел взгляд на теленка. Тот даже не шелохнулся. Так и стоял, жуя яблоко. Откровенно чавкал, ничего не боялся, и на морде у него было написано явное обожание к Лошаднику. Он у хозяина в любимчиках ходил, это сразу было видно. Они даже в чем-то похожи были. У Лошадника была такая же крепкая, как у теленка, шея, небрежная щетина и бесстрашный взгляд голубых глаз. Такой знакомый взгляд, словно его Веро еще у кого-то видела.
— Не стыдно, Григорий?!— донеслось до Веро.— Сам-то поел, а вернешься, как подругам-коровам в глаза смотреть будешь? Думаешь, они не узнают, по каким ты огородам шатался?! Это же женщины! Так что жуй не жуй, а хотя бы по яблочку девушкам насобирать надо.
После этих слов, Лошадник достал из кармана мешок, хорошенько его встряхнул, и еще раз оглядевшись, принялся яблоки собирать.
…Веро не смогла сдержать улыбку. Ей вспомнилось, как однажды в конце дня на кухню заявилась Хорошая. Постояла, оценила обстановку и также деловито достала мешок. В углу стоял ящик с залежалым хлебом, его по вечерам со всем мусором выбрасывали. И вот тогда Хорошая, не смущаясь, подошла к этому ящику, села на корточки и стала хлеб в мешок перекладывать.
Веро как сейчас видела: Робертино только что последнюю сковородку на полку поставил. Заметил Хорошую, снова взял сковородку, победно по ней ударил и, сам не веря, что так удачно случай подвернулся, направился к Хорошей. Та уже почти полностью мешок набила, когда ей Томми испуганно посвистел. Она быстро вскочила, прижала к груди мешок и бесстрашно взглянула на повара.
— Это уткам…— сказала она.
Робертино, замахнувшись сковородкой, замер. Губы его дрогнули, сковородка выпала из рук. Цзын…
— …уткам на пруду, в парке,— не опуская взгляд, повторила Хорошая.— Их там целый косяк зимует. Худые все.
Робертино молчал, наверное, еще секунд тридцать. Потом, чтобы не терять лицо, неодобрительно хмыкнул, поднял сковородку и с силой зашвырнул ее в мойку. Снял фартук, хлопнул дверью и пошел домой, ни с кем не прощаясь. А потом каждый вечер на лестнице оставлял пакет с остатками хлеба, на котором было написано «Для уток и любой другой живности» и всегда страшно ругался, когда говорили, что это он…
…Еще раз улыбнувшись, Веро сделала шаг назад. Ждать, когда теленок будет сыт и коровам гостинцы насобирают, сил уже не было. К тому же Лошадник достал второй мешок и стал набивать его без видимых угрызений совести. Засыпая на ходу, Веро попятилась назад, размышляя, почему яблоки с чужих огородов такие сладкие - замешкалась, потеряла бдительность и наступила на железное ведро.
Ба-а-ах!!!
Это прозвучало таким громом, что у всех собравшихся душа ушла в пятки. Особенно теленок перепугался — он сел на задние лапы, выронил недоеденное яблоко и в ужасе сказал «Му-у-у…».
Первым в себя пришел Лошадник, у него все яблоки из мешка высыпались, ему все по-новому надо было начинать. Он был страшно зол.
— Белки, — жестко бросил он, выхватил ружье и перезарядил ствол.
«Мама…» — сразу вспомнила Веро адрес, куда все бросаются в минуту кризиса. Но в испуге еще больше замешкалась, засуетилась, и, запутавшись, рухнула в траву. Мгновения не прошло, как над ее ухом раздалось какое-то сопение.
«Фу-у-у… — успела подумать Веро, — запах такой же, как от Буржуя».
Дыхание стало ближе. Веро обхватила голову руками, но это ее не спасло. В ту же минуту по ее затылку, по волосам смачно прошелся мокрый шершавый язык.
— Григорий, нельзя!
Веро сильнее обхватила голову, не зная, как расценивать этот, в общем-то, дружеский жест, и только затылком чувствовала, что на нее смотрят. Тишина стояла звенящая, мысли в голову лезли всякие. Например— благополучно ли она упала и культурно ли лежит.
«Надо вставать», — уныло подумала Веро и приподнялась. При этом Веро беспрерывно моргала, кажется, падая, она глазом на сук налетела.
Лошадник терпеливо ждал.
Сложив на груди руки, очень строго, так же как недавно с лошадками разговаривал, Лошадник готовил вопросы, и Веро не торопилась подниматься, понимая, что отвечать придется.
Наконец, она подняла голову и оказалась нос к носу с Лошадником.
Оглядев друг друга порядочно, оба поняли, что ситуация щекотливая и объяснения избежать не удастся. Лошадник смотрел на Веро своим прямым светлым взглядом, а Веро хорохорилась, изображая независимость, но глаз с каждой минутой припухал все сильнее, и, пока дело не дошло до фингала, надо было сворачивать беседу.
— Ты кто? — успела первой спросить Веро. Как правило, она с незнакомцами на «ты» не переходила, но волосы от Григория еще не просохли, а с Лошадником, понимая обстоятельства, они все так же говорили шепотом. Это сближало.
Теленок тоже не собирался оставаться незамеченным. Он неуклюже топтался, шумно и застенчиво обнюхивал Веро и тыкался в нее носом, стараясь произвести впечатление.
— Григорий, фу!
Лошадник вдруг поднял с травы яблоко, вытер его о рубаху и, словно извиняясь за теленка, протянул Веро.
— Попробуй, какое вкусное… — сказал он, как будто это все объясняло.
Веро не стала ждать, когда второй раз предложат, это же не замуж зовут, и с благодарностью взяла яблоко. Торопливо надкусила, почувствовала, как сок брызнул во все стороны и пальцы тут же стали липкие. Она невольно закрыла глаза— да, это были те самые яблоки, что растут только по ночам и только в чужих огородах.
— Ты сама-то кто будешь?— услышала Веро и вновь спустилась на землю. Вытерев ладонью подбородок, она открыла глаза и уставилась на Лошадника.
Лошадник, пока Веро яблоко жевала, взгляда с нее не сводил.
— Я… — запнулась Веро и задумалась, не зная, как объяснить понятнее, — я… Мы здесь, в общем, забор красим.
Лошадник на минуту замер, будто себе эту картину представил, а потом с шумом выдохнул и опустился на траву.
— Какое облегчение,— пробормотал он расслабленно и вытянул ноги.
Веро потопталась и тоже села.
Оказалось, что Лошадник приходится Росомахе племянником и живет неподалеку. У него большое имение, в хозяйстве почти сто голов скотины, а Григорий у него что-то вроде собаки.
При этих словах Григорий приподнял ухо и согласно кивнул. Он уже наелся, попривык и лег подремать, положив большую голову на колени Веро. Веро сначала не знала, как к этой голове подступиться, но потом приноровилась и стала ухо теленку трепать. Ухо было холодное, жесткое и забавно загибалось, Веро его разгибала, а оно снова загибалось, а Григорий от такого внимания млел и уже был готов за Веро на край света идти.
Лошадник тоже никуда не торопился — он прилег на траву, мечтательно запрокинул голову в небо, и ему было в охотку поболтать с кем-то.
— Она меня неделю назад попросила забор покрасить, а я не могу, у меня три коровы должны отелиться.
«О, это к нам…— подумала Веро и тоже в небо посмотрела.— У нас, чтобы не работать, тоже на все есть причина».
— Она же мне и мать и отец,— продолжал рассказывать Лошадник, — она меня с детства одна растила. Как ей сказать, что я не могу забор красить?
— А почему ночью-то?.. — напомнила Веро про яблоки.— Своих, что ли, нет?
Лошадник взял яблоко, посмотрел на него с уважением и, подбросив вверх, ловко поймал.
— Свои-то есть, но эти яблоки — чистый мед. Мне надо завтра скот на дальнее пастбище перегнать, и, чтобы коровы не упрямились, я им лакомства на дорожку беру. С этими яблоками они у меня долго будут послушными. Но забор-то я не покрасил, и смотреть тетке в глаза днем мне стыдно… А ночью не так стыдно. Да, Григорий?
Григорий снова кивнул. Веро уже научилась разбираться в настроениях теленка и понимала, что Григорию вообще никогда не стыдно. Он просто так кивнул, чтобы хозяина поддержать.
К ошейнику теленка был прицеплен блестящий камушек с выгравированной цифрой один. Он висел как медаль, и, чтобы не уснуть, Веро, играясь, все время этот камушек теребила.
— Зачем это?— зевнула она.
— Так племенной же, — удивился Лошадник,— первый, самый главный. Я ему недавно этот номер повесил. Хотелось его чем-то особенным порадовать, а мне как раз тетка камушек подарила. У меня у каждой коровы есть медаль с номером. У нас после конфуза в королевской семье это свято — всем детям при рождении медали вручают.
Веро, чтобы не заснуть, решила съесть еще яблоко, но до яблока было не дотянуться, на ней недвижимо лежал Григорий.
— А что там в королевской семье произошло? Ну, что? Ну, не местная я…
Лошадник, принимая объяснения, удовлетворенно кивнул, поднял яблоко и, вытерев о рубаху, протянул Веро. Он был так рад, что забор красить не придется, что подробности не расспрашивал. Все больше сам рассказывал.
История, рассказанная Лошадником
Однажды темной ночью, накануне лета,
Дождь с небес обрушился и затопил полсвета.
Дождь шел весь понедельник, лил с ночи до утра,
Размыл мосты, дороги, везде была вода.
А в старом знатном замке накануне лета
Король бродил по залам без сна и без обеда.
Не знал, за что хвататься. Как раз в ночь с понедельника,
Ни раньше днем, ни позже днем, он ожидал наследника.
И даже мышки тихо, тоже без обеда,
Были полны сочувствия к королевским бедам:
Ведь повитуху где-то в дороге затопило,
У Короля от страха в груди передавило,
В опочивальне выше жена его кричала,
Король налил в стакан коньяк… И сразу полегчало…
Он пил во тьме со свечкой — еще одна из бед.
В замке той же ночью выключили свет.
…И только громко-громко дождь стучал по крышам,
И было даже страшно королевским мышам…
Все слуги разбежались, и лишь на кухне где-то
Кухарка добросовестно жарила котлеты.
Король налил по-новой, хлебнул на ход ноги,
И ринулся на кухню.
Там только пироги
Кухарка собиралась поставить на дрова.
Всплеснув руками, вскрикнула, увидев Короля.
Все пироги упали (и мышки были рады).
Король изрек суть дела, пообещав награды.
Кухарка не сдержалась, воскликнула: «Как я?!
Я жарю вам баранину, пеку вам трюфеля.
Но принимать же роды?! Тому я не обучена!!!»
Король сказал: «Иди наверх, научишься по случаю».
Сказал и пошатнулся… рука его дрожала…
Там этажом повыше жена его рожала.
Как ни клялась кухарка, но было все без толку —
От Короля разило, хоть полезай на елку…
…Тот метод снятия стресса ей был совсем не чужд —
Она взяла бутылку для кулинарных нужд,
Хлебнула из бутылки. Никто не ожидал —
То был не ром, не бренди, а виски «Чивас Регал».
Она взяла бутылку в покои Короля,
Себе еще налила (и мышкам налила).
Потом закрыла двери и через два часа
Пустила в эти двери обратно Короля…
…Он истомился очень, и больше он не пил.
И только очень-очень судьбу благодарил.
А, подойдя к кроватке, откинул полотенце:
Там вместо одного лежали два младенца.
«Как два?! — вскричал, хватаясь за голову, Король.
— А кто из них наследник?! Ты мне сказать изволь!»
«Я в счеты не вступала! Не знаю, кто наследник!
Я знаю, что с утра был точно понедельник!»
И громко хлопнув дверью, ушла к своим котлетам.
Пришла к себе на кухню и там упала где-то…
…Король вздохнул печально в тот странный понедельник:
«Кто первый? Кто второй? И кто теперь наследник?»
Веро вежливо помолчала. Подумала, как она завтра это всем пересказывать будет.
— А что, своими словами нельзя было? Обязательно в стихах надо?
— Это у нас фольклор такой, — объяснил Лошадник, — при пересказе обязательно рифма требуется. Чтобы точно было понятно, почему у нас в Королевстве традиция всем младенцам медальки с номером вешать. Я еще дальше пошел: у меня и коровы, и гуси, и овцы пронумерованы. Но это больше для того, чтобы, когда Главный Министр в наши края наведается, я точно знал, сколько он у меня животных угонит. Он к моим коровам особенно неравнодушен, недели не пройдет, чтобы не явился. Скотина… И так пьет и ворует без меры, а все мало, никак не может мимо чужого добра пройти.
— А что сильно пьет?— переспросила Веро, но уже больше из вежливости. Ее беспокоил Григорий, его пора было будить, животное не подавало никаких признаков жизни.
— Ты что его никогда не видела? Ничего, посмотришь. Он как раз завтра собирался приехать, я потому скот на дальнее пастбище и гоню. Как увидишь глаза опухшие — считай, пред тобой Главный Министр.
Веро тоже незаметно глаз потрогала. Кажется, он стал немного припухать…
Расстались они, уже когда соловьи запели.
Лошадник проводил ее до дома, и Веро даже помнила, как он сказал на прощание, чтобы она лед к глазу приложила. А до этого ей пришлось долго обниматься с Григорием и обещать, что да, конечно, она его не забудет.
Последним воспоминанием была Лошадь. Веро это точно запомнила. Лошадь стояла у крыльца недовольная и почему-то запряженная, а вокруг нее бешено скакали белки. И вот, глядя на белок, Веро стало по-настоящему страшно. Она подумала, что уже дошла до той черты, дальше которой ходить не надо.
Веро потрясла головой, поднялась по ступенькам, зашла в дом. Плотно затворила за собой дверь. Глубоко вздохнула. Сделав несколько шагов вслепую, нашла комнату, потом кровать, нащупала там Буржуя и рухнула рядом.
Обняла собаку в благодарность, что он хоть немного подвинулся.
И уже засыпая, в открытое окно Веро услышала голос Росомахи.
Та, кажется, с белками говорила…
Глава 3
Проснулась Веро оттого, что в лицо ей светил яркий луч света. Она медленно села в кровати и огляделась.
Что-то было. Что-то определенно было…
В комнате стоял ужасный беспорядок: скомканные одеяла, упавшая на пол подушка и тапочек у двери — все говорило о том, что те, кто проснулись до нее, продолжали пребывать в замешательстве.
Окно было распахнуто, комнату заливало разгоряченное солнце. День явно близится к полудню.
«Что-то было… — снова подумала Веро, опуская на пол босые ноги, голова была такая, словно на нее обрушились все тяготы мира. — Что-то определенно большое…. Ах, точно! Григорий!»
К тому же что-то неладное творилось с лицом.
«Глаз! — всполошилась Веро.— Правый глаз!»
Покалывало слева. «Ах, точно, левый…»
Веро медленно сползла с постели, пошатываясь, подошла к зеркалу и уставилась на свое отражение. Под глазом, переливаясь чувственными оттенками лилового, красовался синяк. Волосы со вчерашнего дня все так же стояли дыбом.
«Страшна как черт», — с мрачным удовлетворением подумала она, оделась и двинулась к двери. Тщеславие вяло поспорило вслед: «Там же Томми…. Хоть причешись».
Веро взялась за ручку двери и философски вздохнула: «После пережитого у нас с ним за спиной будто десять лет брака. Вряд ли его что-то больше потрясет».
…Выйдя из комнаты, Веро сразу же наткнулась на Буржуя. Тот сидел у прохода и чесался. Увидев Веро, он в знак приветствия, не очень охотно, шевельнул хвостом. Веро в задумчивости обвела взглядом это холеное, в последние месяцы сильно располневшее животное. Уже как-то подзабылось, что пса назвали Буржуем из-за белого жабо на груди. Оно спряталось за складками сытой, безмятежной жизни на кухне у Робертино.
Но у Буржуя было дурацкое собачье обаяние, перед которым здравый смысл проигрывал. Он это знал и не удивился, что Веро вдруг опустилась перед ним на корточки, взяла его морду в ладони и пристально посмотрела в глаза.
— Буржуй, а Буржуй… Скажи что-нибудь, а?
Тут же уже Буржуй не выдержал - фыркнул и оскорблено высвободился.
— Ну, сколько можно?! Вы все обалдели?! До тебя уже четыре раза с этим подходили.
«Значит, встали все»,— подумала Веро.
— Буржуй, ну, не обижайся. Ну, ты хороший. Дай обниму! Хочешь, на ручки возьму? Хочешь? Давай, иди ко мне… Давай… Давай…Да сколько же ты весишь, бегемот?!
Расставшись с Буржуем, который заметно подорвал ее силы, смутно припоминая маршрут, Веро направилась на кухню. Первым она увидела Томми. Тот сидел за кухонным столом и, не поднимая головы, ел котлеты. Было непонятно, то ли он голод заедает, то ли стресс, но на тарелке оставались две котлеты. Веро сразу поняла, что они последние.
В ту же минуту на кухню вошел Максимильян.
— Веро… — обрадовался он.
Веро быстро взглянула на тарелку — оставалась уже полторы котлеты.
«Успею»,— подумала она и бросилась на шею брата. Уткнулась в родное и надежное плечо. Шмыгнула носом. Максимильян нежно погладил сестру по голове.
— Ну что, жива? Жива? Ты чего? Не расслабляться, кому сказал! А с глазом-то что? Ну, тихо-тихо, все равно самая красивая. Сейчас платок достану… ну, подожди… Ну, рукавом-то зачем?!
Веро еще раз шмыгнула носом, подняла голову и увидела, как в распахнутое окно, громко сопя, карабкается Принчипесса.
«А в окно зачем?» — не поняла Веро, наблюдая из-за плеча Максимильяна.
Солнце теплым светом заливало кухню, становилось жарко, и Принчипесса, пока лезла, немного вспотела. Волосы ее растрепались, щеки раскраснелись, на мгновение она смахнула пот со лба, но при этом не спускала взгляда с Томми.
Веро оторвалась от плеча Максимильяна и подозрительно прищурилась. Принчипесса немного отдышалась, пригладила кудри, артистично тряхнула головой. Убедила всех и себя, что да, она хороша, спрыгнула с подоконника, подошла к Томми и встала как могла красиво. Призвала все свое обаяние, лучезарно улыбнулась… И тогда Веро поняла, что котлета ей не достанется.
Потом дверь громко хлопнула и на кухню с грохотом ввалилась Хорошая. В руках она держала корзину со смородиной.
— Белки, представляешь?! — закричала она с порога, — Шпионят! Росомаха им ягоды на зиму заготовляет, а они ей докладывают, что в округе происходит.
«Белки…— невольно вздрогнула Веро, но потом даже немного успокоилась,— хорошо. Значит, белки были».
Хорошая поставила корзину на стол и, подняв голову, уставилась на Веро.
— Я не поняла. А что у тебя с глазом?
Принчипесса как раз дожевывала котлету, когда и ей истина явилась. Она перестала жевать и хлопнула себя по лбу.
— Точно! Я-то смотрю, ты не ты…
А Томми благородно пробормотал:
— А по мне ты всегда красивая… — но потом осекся. — Ох, Веро…. Надо же, как тебя пришибло.
— Гляньте!— насмешливо провозгласила Хорошая.— Заговорил наконец!— и чтобы Веро было понятно, вкратце пояснила:— Он с утра буйствует, как проснулся. Сначала котлеты в погребе нашел, потом курятник завалил. За бедной курицей по двору сорок минут гонялся.
Веро потрясенно уставилась на Томми. Он открылся для нее с неожиданной стороны.
— Поймал? — спросила она, и в голосе прозвучала плохо скрываемая надежда.— Ну, курицу?
— Нет,— гордо встрял Максимильян, — я ее спас. Слышишь, Буржуй лает? Это он на курицу. Она с перепугу на крышу забралась, теперь сидит там, раздражает его.
Хорошая распахнула кухонный шкаф, пошарила там по-хозяйски и достала пакет с мукой.
Веро рот открыла.
— А где Росомаха?— спросила она, понимая, что все обнаглели до крайности и ведут себя как дома.
— На рассвете во дворец отправилась, — отозвалась Хорошая, насыпала муку в плошку и добавила воды.— Ей там розы полить надо. И Лошадь с собой забрала, чтобы мы не сбежали. А чтобы нам нескучно было, велела дом покрасить. Так и сказала: чтобы нескучно было. Забора ей мало! В награду котлеты оставила. Которые, правда, Томми благополучно прикончил.
Томми тяжело вздохнул и повинно опустил голову.
— А ты что делаешь?— подала вдруг голос Принчипесса, наблюдая, как Хорошая тесто замешивает.
— Пирог на завтрак испеку, все равно есть больше нечего.
В душе Томми вдруг что-то ревностно шевельнулось. Он снова сделал усилие, поднял голову и как тигр оскалился: когда Робертино нет рядом, он шеф-повар! Но потом обвел всех взглядом, и мысль о том, что эту ораву кормить надо, показалась ему невыносима. Пусть Хорошая месит свое тесто, пусть. Все равно, когда пирог не получится, все к нему на поклон явятся.
— И я не все котлеты съел!— пробормотал он рассерженно.— Две Буржуй во дворе закопал. Слушайте, что он там лает?! Уймите его кто-нибудь! Словно по голове дробью стучит.
— Я посмотрю, — с готовностью отозвалась Принчипесса, метнулась к подоконнику и стала карабкаться в окно.
— Дверь! — закричали ей все хором.
Веро откинулась на стуле.
— А я вчера ночью гулять ходила…— начала она, понимая, что надо рассказать про Лошадника, но старание вспомнить вчерашние стихи причиняло голове такую муку, что Веро быстро вернулась к вещам более приземленным.
— Я дом красить не буду, — буркнула она, исподлобья посмотрела на других.
Все в порядке, дом никто красить не собирался.
Веро с облегчением вздохнула и, подперев щеку, стала наблюдать, как Хорошая пирог лепит.
— А что Росомаха, так и не призналась, что нас знает?
— Нет, — махнула Хорошая, — смотрит, будто в первый раз видит. Я как только не старалась ее из себя вывести, даже банку с молоком разбила — ничего, показала только, где швабра стоит. И то — молча.
— Может, она, и правда, вас не знает, — сказал Максимильян и, подвинув к себе корзину со смородиной, стал поедать ягоды.— Вы вчера рассказывали, что она растения любит?
— Не то слово как любит, — отозвалась Хорошая, — У Росомахи в этом деле настоящий талант. Ей однажды канадскую лилию подарили, так та у нее два месяца жила, пока не сдохла. Что? Эти лилии в нашем климате и недели не проживут.
— Я вот что подумал, — продолжал размышлять Максимильян, отрывая ягоды от веточек и закидывая их в рот,— может быть, мы с вами в каком-нибудь параллельном мире, где у Росомахи талант раскрылся? И у нее здесь другая жизнь — не с вами, обормотами и рестораном, а с грядками и цветами. Какое ей тогда до вас дело? А что? Физика такие теории поддерживает. Я не про таланты, а про параллельные миры. Бермудский треугольник опять же…
— Плохой пример, — безрадостно пробормотала Веро, — оттуда так никто и не вернулся.
— Это, конечно, да, — с живостью ответил Максимильян. — Поэтому нам надо дождаться Лошадь. Она что-то определенно знает, хотя, дрянь, и делает вид, что ни при чем.
Хорошая на минуту перестала месить тесто и уставилась на свои руки: белая пыль осела, мука слиплась и пристала к пальцам. Картина была безрадостной. Веро тоже сидела в унынии. Сначала она думала, что надо дожить до пирога, а теперь оказывалось, что можно еще и не дожить. Зато Максимильян уже порядком заел голод смородиной, смотрел в будущее с оптимизмом, и это всех раздражало. Первым не выдержал Томми.
— Надоели вы мне все!— объявил он, вставая и громко двигая стулом.— Я домой хочу! Я по Робертино соскучился!
Веро, подперев рукой щеку, печально вздохнула. Она-то понимала, что дело не в Робертино. Томми просто старался ревность заглушить, Хорошая ему со своим пирогом покоя не давала.
— Откуда она вообще печь умеет? — недовольно пробурчал он, подсаживаясь к Веро.— Ты знала?
Веро знала. А еще она знала то, что остальным только предстояло узнать: Хорошая не просто пекла, она пекла страстно и в промышленных масштабах.
…Все дело было в ее бабушке.
Бабушка Хорошей возглавляла местный благотворительный комитет, и своей миссией так гордилась, что дамы из комитета ее на дух не переносили. У бабушки был ужасный характер, и комитет всегда слезами обливался, выставляя ее кандидатуру в президенты. Но четыре раза в год дамы устраивали благотворительный бал, а Хорошая на эту вечеринку пекла эклеры, о которых слава шла по всему району. В комитет толпами валили новые благотворители, чтобы попробовать эту роскошь, и бабушка из года в год набирала большинство голосов.
Но Веро с дамами из комитета была солидарна – у нее от одного взгляда на бабулю онемение конечностей начиналось. Про себя Веро называла ее Королевой-матерью, и к Хорошей в гости заходила очень редко. Только четыре раза в год, в те самые пылкие ночи готовок, она чувствовала себя в доме Хорошей свободно. Хорошая тогда была на взводе, по уши в шоколаде и могла неприлично ругнуться, поэтому Королева-мать, чтобы не ронять свой авторитет, на кухню не приплывала. И для Веро начинался праздник. Хорошая ее помогать не заставляла, даже покрикивала, что она больше мешает, чем помогает, и в те прекрасные моменты Веро вольготно сидела на табуретке, качала ногой и, когда Хорошая отворачивалась, потихоньку таскала крем из кастрюльки, до тех пор, пока мутить от сладкого не начинало...
…Но Томми об этом не подозревал и, следя, как у Хорошей складно тесто замесилось, и она уже противень маслом смазывает, не знал, как фыркнуть. У Хорошей, как у настоящего повара, съехала набекрень косынка, и она уже была в шаге, от того чтобы ответить Томми в том же тоне. Веро в ожидании баталии случайно на себя стакан с мукой опрокинула, а Максимильян вскользь заметил, что Буржуй тревожно перестал лаять.
И в тот самый миг что-то зловеще треснуло.
Раздался душераздирающий крик.
Все быстро переглянулись.
Принчипесса рухнула с крыши и, пролетая мимо распахнутого окна, обложила всех матерным воплем.
— Я полезла на крышу, посмотреть, что там с курицей, — постанывала она потом, когда ей Хорошая голову осматривала, — думала, ей помощь нужна.
Хорошая с удивлением констатировала, что голова у Принчипессы в порядке. Потом, оказалось, все перепутали, смотрели не туда, у Принчипессы нога опухла.
— Я, когда на крыше была, — слабо сказала Принчипесса, — видела, как сюда всадники направляются, человек двадцать, не меньше.
…После недолгого обсуждения решили, что лучше будет укрыться в доме. Хорошая слышала, как белки докладывали Росомахе, что утром должен заявиться Главный Министр со своей сворой (так и сказали: «со своей сворой»). И у Росомахи после этих слов тень по лицу пробежала. Хорошая все это пересказывала, пока они Принчипессу в дом затаскивали, и на секунду даже остановилась, драматичным жестом показывая, как у Росомахи тень по лицу бежит. Веро тоже слегка припоминала слова Лошадника про Главного Министра, но было не до беседы, торопились, как могли, старались не задерживаться: кто же знал, что от местной власти ждать можно было.
Только один Буржуй не внял тревоге. Он совсем разум от солнца потерял, никого не слушал, на замечания огрызался. Побежал к сараю за бабочкой, прыгнул в поленницу— его там дровами и привалило.
Уже замок запирали, когда на улице сиротливый скулеж раздался. Хорошая всех подвинула, благородно дверь распахнула, бросилась спасать пса. А пока его освобождала, всадники во двор въехали.
Вот так и получилось, что, прикрывая всех спиной, Хорошая первая встретилась с тем, с кем у нее была давняя история…
Все тогда дыхание затаили. Все эту историю по большому секрету знали, но каждый хотел увидеть продолжение своими глазами.
…Тут надо было знать Удава — он судил по своему характеру и давно бы уволил Хорошую, если бы не боялся, что она поведает эту историю всему миру.
Тут надо было знать Хорошую — она и не думала об этом рассказывать. Хорошая упомянула об этом только раз, да и, то только Веро, и совсем не ожидала, что Веро, обычно такая деликатная, вдруг вцепится в нее и вытрясет все до последнего слова.
Тут надо было знать Веро — на следующее утро об этой истории знал весь ресторан, и Веро получала мстительное удовольствие, рассказывая эту историю снова и снова…
Глава 4
…В центре города, в самой черной подворотне, куда вечером даже крысы не заходят, находился бар «Последний день».
Попасть в него можно было только по рекомендации: лишних людей не пускали, отбор был жестким, и такая секретность добавляла бару привлекательности. Заведение процветало. Вечеринки были крепкими, публика хорошо сыгранная. Веселились отменно, но не всем шутки по душе приходились. Каждый знал, что ходить в бар одному не стоит. Особенно этот совет относился к иностранцам. Но каждый третий парень из-за границы, хлебнув русской водки, видел в себе героя. Интрига была в том, что те, кто побывали в баре, внятно ничего не рассказывали — все в себе держали. Потому и слухи ходили разные. Предупреждали только, что больше всех достается итальянцам. Те после визита в бар особенно упорно молчали.
Опять же, говорили, что с владельцем бара, Филиппом, по молодости произошла одна история. Он влюбился. Был без ума от любимой, в пылу бросался из крайности в крайность. Был рыцарем, был смелым, но девушка предпочла ему итальянца и умчалась в Неаполь. Филипп тогда ничего не понял, потряс головой как брошенный лохматый пес и… ушел в запой. Долго страдал и много пил. Много пил, очень много пил. Подумал тогда, что его соперник из Италии, если бы столько выпил, точно бы умер. Запомнил мысль, почувствовал себя лучше, бросил пить. Открыл бар и потом всю жизнь доказывал, что русские парни если не лучше, то хотя бы здоровѐе…. И, по общему мнению, преуспел.
Постоянные посетители бара Филиппа любили и уважали, и, как дворовые щенята, всегда ему старались о своей любви напомнить. Как только на входной двери звякал колокольчик, а на пороге появлялся итальянец, парни, побросав игрушки, весь пыл направляли на то, чтобы поквитаться с макаронником (хотя многие толком не знали за что, но в едином алкогольном порыве никто глупыми вопросами не задавался). А Филипп хоть и не признавался, потому что дорожил репутацией строгого держателя питейного заведения, в душе оставался романтиком и горячие порывы ценил.
— Смотри, какой щуплый, — посмеивались парни, подталкивая друг друга локтями.— Надо бы к нему помягче…. О! Встрепенулся! Озирается… парни, парни, не пугайте. Ну что вы…. Не толпитесь, спугнете. Бармен! Спишь, что ли?! Где там наша гостевая? А-а-а…. Вот она, хорошая. Все как всегда намешал? Молодец. Эй, amico, это тебе, осторожно, не расплескай…. От нас, как говорится, «Welcome!» Тебе, говорю… Нет, тебе… Непонятливый. Free, не бойся. Per amico… Capise? Давай, давай… пей. Пей - придурок…
И только бармен знал, что за дурь он подмешал в гостевую, и почему через две стопки amico уже согрет, расслаблен и похож на красного жирного снегиря, который потерял чувство опасности и вот-вот свалится с ветки.
— Мы хоро-о-ошие, — заплетаясь, говорил пернатый.— Мы умеем дружить… Бармен! Бармен, будешь моим другом, да? Бармен! Выпивку всем моим друзьям! Все за мой счет! Ничего не жалко…. Сколько? Сколько?! А чего так дорого, бармен? Ну ладно, наливай…
А потом еще больше расчувствуется:
— Я же, знаешь, бармен, сам с Корсики. Мы маленький, но гордый народ — пить умеем не хуже вашего. Что?! Я вообще не пьянею. Никогда…. Не веришь? Ах, ты не веришь?! Бармен! Давай на спор!
А Филипп протирал стаканы и, как нестрогий папаша, позволяющий своим сорванцам шалости, вполголоса наблюдал со стороны:
— Ты только его не убей, добро? Не как в прошлый раз…. Всем говорю, парни, доведете еще кого-нибудь до больницы — выпивку в кредит больше не дам.
В этом была душа вечера. Когда заканчивались наличные, бар предоставлял иную услугу — под радостное подбадривание можно было заложить часы, ботинки и брюки. И часто случалось, что последнее, о чем спустя несколько часов вспоминал герой вечера, это: ночь, проспект и очень сильно подмораживает.
Неизвестно, сколько бы продолжалось веселье, но однажды в бар зашел сын посла той страны, с которой и так отношения были, как у родственников при дележе наследства. Парни немного перестарались и, по «невладению иностранными языками», спутали его с итальянцем.
Через несколько часов супруга посла в легком утреннем платье спустилась к завтраку. Элегантно держа кофейную чашку, она с любопытством подошла к окну — ее привлек шум, доносившийся из сада. Каково же было ее удивление, когда она увидала своего отпрыска, студента престижного университета, сидящим верхом на заборе в одних трусах. Он забрался туда в надежде перелезть под покровом ночи и скрыть свой позор, но охранник, не признав наследника, вовремя схватил его за ногу. Бедная женщина уронила чашку, услышав, как ее «непьющий мальчик», отпихиваясь босой пяткой от охранника, орет во всю глотку, выражаясь неинтеллигентно. А охранник, стараясь стряхнуть его с забора, и вовсе матерится на всю улицу, недоумевая оттого, до чего местная гопота обнаглела — уже и посольство не чтит!
Был большой скандал.
Бар пообещали закрыть, но Филипп клялся, что чист перед людьми и страну не позорит. Тогда было решено нагрянуть к нему с проверкой.
У Филиппа были связи, о дне проверки он узнал заранее. Парни прилежно готовились — постирали футболки, репетировали «здравствуйте» и «извините». Филипп не всем разрешил прийти, выбрал публику «с более-менее культурным лицом». Для отвода глаз устроил вечер караоке. Парни пели вяло — песен не знали.
Хорошая, на правах близкой знакомой Филиппа весь вечер просидела в баре. Филипп ее назначил за подружками приглядывать — никаких танцев, никакого алкоголя.
Удав в тот вечер тоже пришел.
Про репутацию бара он знал, но охота пуще неволи. Не успел он ступить на порог, как столкнулся с двухметровым десантником. На голове у десантуры был голубой берет, а на берете золотыми буквами «Не трожь!!!» Удав похолодел от ужаса. Он знал, что здесь и за меньшее голову отрывают. Но вдруг услышал:
— Здравствуйте… Я вас не задел?
Удав еще сильнее перепугался.
— Да вы не дрожите, проходите, не стесняйтесь. У нас сегодня вечер караоке. Вон там микрофон у стойки, на случай, если петь надумаете.
Удав вытер пот, ничего не понял. Все опрятные, вежливые, даже стул предложили. Удав, волнуясь, сел. А говорили, здесь к утру тела уносят.
Удав немного посидел, заказал выпить. Робко допустил мысль, что это он такое впечатление произвел. Откинулся на стуле, почувствовал себя увереннее. Снова выпил. Отбросил робость, осторожно кому-то схамил, остался жив. Снова выпил.
Очень быстро набрался основательно. Как раз до того состояния, когда душа рвется поговорить. Повертел головой, выбрал собеседника.
— Эй, ты, с татуировкой на шее! Что уставился? Давай скажи — моя, мол, страна, а ты здесь гость. Скажи, давай скажи. Вы дикий, дикий народ. Варвары. Я для вас цивилизация. Вы мне платить должны, что я с вами разговариваю.
— Вот гад,— Филипп, протирая стаканы, беспокойно оглядывался.
В рядах зазвучал недовольный ропот. Инспектор, которого назначили для проверки, вот-вот должен был явиться.
Удав развалился за стойкой и мечтательно подпер голову.
— Как же я хорош! Нет, ну, я просто обалденный мужчина! Сидят как дети, восхищенно мне в рот заглядывают. Эй ты, кучерявый! Свали-ка с прохода, ты мне весь вид загораживаешь! И вообще… ты мне не нравишься!
Терпение быстро закончилось. Раздался звон стекла. Двухметровый десантник разбил о свою голову бутылку, стараясь заглушить обиду.
— Тихо, тихо, ребята, — Филипп, как генерал, успокаивал рвущуюся в бой кавалерию.— У-у-у… Пьяная рожа. Я прошу вас, ребята, только один вечер, потом, обещаю, мы им всем отомстим. Вот, кстати, и наш гость. Инспектор пришел! Все заткнулись, изображаем радость. Входит… Музыку, музыку громче…. Пойте! Ну, давайте, кто-нибудь пойте, чтобы этого урода заглушить. Кому сказал! Микрофон дайте. Кому, кому? Ну, дайте Гоге…. Пой, Гога, споешь хорошо, с меня водка и неограниченный кредит. Да ты не улыбайся, как баран, ты пой!
Гога в местной компании был известной личностью. Могучий как титан, он славился кротким нравом и полным отсутствием мозгов.
Но когда речь шла о выпивке, воображение у Гоги вполне себе работало, и, представив обещанную Филиппом награду, он взял огромной ручищей микрофон, повертел его и что-то промычал. Народ в ответ дружно взревел в надежде, что Гога потом водкой поделится.
А Удав покачал головой, сетуя, что за общество вокруг некультурное, слез со стула и, нетвердо переставляя ноги, ринулся в толпу. Растолкал всех, подошел к Гоге и, заплетаясь, ткнул в него пальцем.
— Ты большой, а мозгов у тебя нет. И это… петь ты не умеешь. Дай лучше мне микрофон.
И хоть сказал он это по-итальянски, все поняли как один. Филипп замер со стаканом в руках. Перед его глазами вся жизнь пронеслась, и он там увидел, что все плохое, что он сделал, кого обидел, над кем посмеялся,— ему сейчас сполна вернется.
Гога тоже все понял как нельзя лучше, а фамильярный тон итальянца еще больше разбередил воображение. И хотя перед глазами пелена ярости стояла, Гога окинул Удава взглядом, практично решая, за что его лучше держать, пока он ему голову отрывать будет.
А Удав взял микрофон, хлопнул Гогу по плечу…и вдруг увидел, как на могучей шее обиженного Гоги отчетливо проступает синяя вена и пульсирует часто-часто, словно отбивает такт последним минутам жизни маленького итальянца.
И тогда Удав стал медленно трезветь.
А Хорошая просидела весь вечер у бара, сжевала четыре соломинки и, заливая вечер томатным соком, откровенно скучала. Отвлеклась на минуту, снова потянулась за соломинкой и, увидев Филиппа … застыла, понимая, что все идет не по плану. Филипп стоял у входной двери, смотрел на всех черным, пробирающим до дрожи взглядом и уже не старался быть любезным. Рядом какой-то человек с цепкими глазками что-то торопливо записывал, поминутно обращался к Филиппу и, как хорек в поисках добычи, суетливо оглядывался.
— Так что вы сказали, алкоголь в ящиках под барной стойкой храните?
Но Филипп его уже не слышал — перестал отвечать, перестал стараться остановить стихию, которая через мгновение разнесет бар и похоронит его дело за подписью и печатью. И никто, кроме него, не знает, сколько историй здесь рассказано, сколько исповедей, сколько грешников. Сколько слез, отпущения грехов, сколько сердца. А сколько выпитого…
Инспектор оказался опытным, почувствовал слабину и, проследив за Филиппом взглядом, увидел Гогу. Тот разминал шею, проверял кулаки, готовился убивать Удава. Для верности Гога даже отошел на два шага и встал как бык, творчески примериваясь, чтобы было наверняка и с одного удара. Инспектор аж рот открыл. Ему вдруг тоже не до разговоров стало. Забыв о Филиппе, он ринулся в толпу навстречу Гоге. По дороге включил счетчик. У инспектора в конце месяца отдых на море намечался, он пришел сегодня на поездку заработать, а увидев Гогу, забеспокоился, что при всех недочетах штрафом здесь не обойдется. Здесь и полицию, и даже скорую вызывать придется, а это такая свора, что инспектор уже больше не за себя рдел, а за Филиппа переживал: сможет ли он их всех на море отправить.
А Хорошая увидела это все и сразу, чуть не свалилась со стула, перевернула стакан с соломинками. Вскочила, уронила чью-то сумку и, сама не понимая, что делает, побежала в обход инспектора:
— Дорогу! Дорогу! Парни, расступитесь, что встали-то! Что-о-о?! Да сам такой! Куда?! Сам иди! Нет, подожди, не ходи. Вон, видишь Гогу? Он сейчас того итальянца прикончит, и ты будешь следующим. Я как раз к нему бегу, узнаю, скоро ли он освободится…Го-о-о-га!!!
Гога, уже занес кулак над съежившимся Удавом, очнулся, перевел затуманенный взор на Хорошую. Та стояла, запыхавшись, с трудом выговаривала слова, не имела понятия, что делать дальше.
— Гога… Короче…
Гога с досадой, что все опять откладывается, недовольно уставился на Хорошую.
— Ну?..
Хорошая глупо улыбнулась и, толкнув Гогу по-приятельски, сказала первое, что пришло в голову.
— А можно я спою, а?
Гога продолжал на нее недоуменно таращиться.
Хорошая наклонилась к Удаву и сказала сквозь зубы:
— Микрофон отдай…— а потом добавила полушепотом, — отдай, придурок, если жить хочешь.
А Удав, уже порядком перетрусивший, не то, что петь, говорить не мог. Все понял, готов был сотрудничать, подобострастно протянул микрофон.
— Prego…
И Хорошая запела.
Ей бабушка еще в детстве сказала:
— Детка, если захочешь разнять сцепившихся собак — смело пой. Других причин так мучить людей, нет.
Помня этот совет, Хорошая пела от души. Гога тут же забыл об Удаве. На его лице, как кувшинка, расцвела улыбка:
— Вы говорили, что я плохо пою? А такое вы слышали?!
Удав, хоть и был занят спасением своей жизни, тоже отвлекся. Возвел к небу глаза, искренно спросил:
— Господи?! Да откуда ты их только берешь?!
Инспектор остановился на полпути и дальше вообще решил не ходить.
— Это кошмар! Кошмар! Такой звук, словно сердце вырывают…через уши.
Филипп к тому времени уже пришел в себя, сделал знак: Гогу аккуратно убрали. Хорошая продолжала петь.
Инспектора, шурша банкнотами, отманили в сторону.
Удава вынесли через черный вход.
Филипп после всех волнений тоже вышел во двор, вдохнул свежего воздуха. Позволил себе быть благородным.
— Тебе сегодня еще раз жизнь подарили, — сказал он Удаву.— Не будь идиотом, сумей правильно ею распорядиться. Хотя, конечно, с такой рожей это будет непросто. Эй, кто-нибудь там внутри! Скажите ей, хватит уже петь!!! Тут даже дверь не спасает!
Потом оказалось, что Удав работает управляющим в ресторане, в который пришла устраиваться Хорошая.
— Я тогда так сильно удивилась,— все время повторяла она, — так сильно удивилась.
И это удивление не покидало ее лицо всякий раз, когда она ненароком встречала Удава. Тот тоже обладал завидной памятью — ненавидел ее так сильно, что казалось, временами от него пар поднимается. Но уволить Хорошую он не мог, потому что персонала не хватало и пришлось бы Удаву самому повязывать фартук и таскать подносы…
А работать Удав не любил все-таки больше, чем Хорошую.
Глава 5
— А вы гляньте, — глухо сказала Принчипесса, — Удав нас, также как Росомаха, не признает.
И сказала так буднично, словно ей уже все равно.
— Я бы посмотрела, только мне ничего не видно, — отозвалась Веро, сердито подпрыгивая. Все столпились у дверного прохода, и Веро из-за маленького роста ничего не было видно.— Ты хоть скажи, что там происходит?
Но Принчипесса не ответила. Она в своих облаках витала…
Принчипесса только вид делала, что ей все равно, но мучилась она страшно. От гвардии Удава отчаянно несло табаком, и ей от расшатанных нервов страстно захотелось курить. Признаться в этом не позволяла гордость: Принчипесса всем давно обещала, что бросит, но дым так раздразнил ее нервы, что она про больную ногу забыла — закрыла глаза, жадно вдыхала воздух и в неконтролируемом желании выкурить последнюю (ну, честное слово, последнюю!!!) порывалась вперед.
— Да стой уже! — с досадой придерживала ее Веро.— Стой рядом, никуда не ходи!
— Может, ты сходишь? — жалобно прошептала Принчипесса.— Сходи, а? Стрельни у кого-нибудь сигаретку.
Веро возмущенно чертыхнулась, но призыву вняла — всех растолкала, пролезла вперед и зачарованно застыла.
…Гвардия была нестройная, местами драная, по виду— пьющая.
— Не пойму, кто это,— вполголоса щурился Томми.— То ли власть, то ли бандиты.
Было их человек пятнадцать, и каждый был образцом авангарда. У кого штаны разодраны, у кого царапины крест-накрест пластырем залеплены. У кого-то тельняшка с плеч приспущена и на всю грудь наколка с надрывом: «Не верь, не бойся, не проси!»
Казалось, они вышли из леса, где жили медведи, и пока шли — они всех медведей победили.
К тому же парни были хмурые, неразговорчивые. Было видно, что накануне они хорошо провели вечер, и по общему настроению, по тому, как крепко были не в духе, становилось ясно: мелкие царапины не в счет, но убейте, до чего же болит голова!
Удав тоже был хмурый. Но тут Веро с Лошадником бы поспорила: он один из всех был самым приличным и, казалось, больше всех не болел. Он даже словно всех презирал. Но тут Веро не до конца разобралась, потому что Удав всегда всех презирал — у него образ мыслей был такой.
Окинув всех присутствующих безразличным взглядом, Удав спросил, где Росомаха.
— Кто?— замешкавшись, переспросила Хорошая. Она стояла впереди всех и никак не могла разобраться, то ли она итальянский стала понимать, то ли Удав с ней, наконец, на одном языке заговорил.
— Я… — выдавила из себя Хорошая, — я сегодня за нее.
Удав уставился на Хорошую. В его глазах мелькнуло недоверие.
— А эти кто?— кивнул он на Максимильяна и Томми. Веро с Принчипессой к тому времени за их спины спрятались. Веро все, что хотела видеть, видела, а Принчипессе курить расхотелось.
— А эти… — донеслась до всех ложь Хорошей, — эти по хозяйству помогают.
Максимильян с Томми стояли недвижимо и напоминали двух морских тюленей, которых волной случайно на берег вынесло. Хозяйственности в них не было никакой. А потом еще Буржуй вперед вылез. Увидел Удава, не сдержался, резюмировал «Чтоб я сдох» и завалился на задние лапы. Потом, надо отдать ему должное, поднялся, снова сел, но контролировать себя уже не мог — смотрел на Удава в таком изумлении, что всем еще больше неловко стало.
— Работнички, — шепотом процедила Принчипесса.— Да Удав в жизни не поверит. Он же не дурак, он нас всех насквозь видит.
И Удав не поверил.
— Сейчас посмотрим, как помогают, — бросил он Хорошей.— Говоришь, за хозяйку осталась? Тогда давай, корми нас. Мы со вчерашнего дня в дороге. У меня вон парни с утра не завтракали.
Пока Хорошая обсуждала меню с Удавом, остальные незаметно в кухню ретировались.
Максимильян воспринял поставленную задачу с душой. Громко хлопал дверцами шкафчиков - решил все съестное на свет вытащить. Буржуй тоже внял призыву: бросился к открытому окну, запрыгнул на подоконник и полетел отрывать котлету, которую закопал в огороде.
Остальные же сидели, как обессиленные интеллигенты, и, как принято, рассуждали, кто виноват.
— Это ненормально, что Удав министр, — сказал Томми так, будто все остальное нормально.
— А почему нет?— меланхолично отозвалась Принчипесса.— Он мне сам однажды рассказывал, будто в итальянский парламент баллотировался, но голосов не набрал. Депутаты решили, что он слишком молод, чтобы воровать в таких количествах, как там принято. Но это когда было! Сейчас-то он в самый раз поднаторел.
Максимильян между тем выложил на стол все, что нашел. Продуктов оказалось совсем мало — немного сыра, масло, молоко и начатый пакет муки. Еще Максимильян достал откуда-то кусок ветчины.
«Где? — не переставая, думала Веро, — где он ее нашел?»
Ветчина была тревожно-зеленого оттенка.
«Надо смотреть, куда они ее добавят, что бы потом, не дай Бог…» — но тут ее с мысли Хорошая сбила.
Ворвалась в кухню, едва дверь не снесла. Щеки красные, дыхание сбилось.
— Столы во дворе поставим! — кричала она.— Там народу, конечно, ужас! Вы как, управитесь?! Удав сказал, чтобы поскорее готовили. И это что?! Вся еда?!
Оглушенные криком Хорошей, все тут же в себя пришли. Не сговариваясь, вскочили, бросились к столу. Уставились на продукты.
Стояли так, словно хоронили кого-то.
— Курица, — вздрогнула вдруг Веро.
— Ты что?!— взмолился Томми.— У меня рука не поднимется!
Он еще чувствовал вину за те двадцать котлет, что сейчас бы очень пригодились.
— Да нет же! Курица — значит яйца!
Максимильян не дослушал, так же как Буржуй, запрыгнул на подоконник, перемахнул и выскочил в окно. Помчался искать курятник.
И вот тут Томми понял, что наступил его звездный час — он остался за главного. Томми схватил фартук, бешено сверкнул взглядом и, как Робертино, стал кричать, чтобы Веро с Принчипессой шли руки мыть, а потом стал кричать, чтобы они лучше по ладоням мылом скребли.
Хорошая тогда сразу оценила обстановку и сделала два шага назад.
— Я тарелки носить буду, — быстро сказала она.— Удав ко мне уже попривык.
Веро с Принчипессой переглянулись. У Принчипессы распухла нога, у Веро сиреневым оттенком переливался фингал под глазом, но они совпали в редком единодушии: Хорошая была худшим официантом на свете. Она не торопилась, даже когда в ресторане дым коромыслом стоял, когда со всех сторон сыпались заказы, тарелки и Робертино клялся, что всех прикончит. И даже когда стены рушились, Хорошая всегда находила время попить чай и утешить тех, кого завалило обломками.…
— Ну, не хотите, чтобы я носила,— развела она руками, — можно по-другому сделать.
И, распахнув дверь, Хорошая, не стесняясь, крикнула в голос:
— Эй, вы! Ну да, ты, в рваной майке, и приятель твой с повязкой на глазу. Сюда, давайте.
На пороге появились две крупных особи из породы непроспавшихся. Неубранные, вялые, заросшие щетиной — все их существование было преисполнено муки.
— Так, парни, — радостно объявила Хорошая, — берем тарелки и несем на столы. А я за это… иду искать аспирин. Да, помню, что обещала. Иду, говорю. Да иду уже!
Максимильян, вернувшийся из курятника, застыл в окне, провожая парней понимающим взглядом. В одной руке он держал корзину с дарами от курицы, а в другой — зеленый салат и ведро смородины.
Буржуя с ним не было.
— Ну, допустим,— вполголоса, стараясь не привлекать внимание остальных, домыслила Веро, — салат на грядке нарвал, а ягоды откуда?
— Сарай нашел,— так же тихо ответил Максимильян, — там, где Росомаха запасы для белок прячет. Но, скажи мне, кто так прячет…
— Так! Что встали? — подскочил Томми к Веро и проорал ей в самое ухо.— Быстро, быстро! Двигаемся, соображаем! Веро— яйца разбивает! Принчипесса— салат моет, Максимильян— к сковородкам!
— Я не могу, у меня дела,— как всегда, сказал Максимильян, поставил корзину с яйцами на подоконник, и исчез, прихватив ведро с ягодами.
Веро к этому была привычная, а для Томми это явилось откровением. И он все еще не мог поверить, когда Веро бросилась к окну и, перегнувшись через несчастный подоконник, закричала в спину брату:
— А куда ведро понес?! Еду, говорю, верни!
Но Максимильяна уже след простыл. А Томми стоял, ошарашенный, и никак не мог совладать с собой.
Потом медленно обернулся в поисках того, на кого можно было обрушить свое негодование… Принчипесса как раз послушно салат мыла.
— Я только одного понять не могу, — в недоумении говорила она потом, тихо-тихо, чтобы Томми не услышал, — почему они всегда на меня орут? Робертино просто жить не мог, если меня с утра не увидит. У него даже бифштексы горели, когда у меня выходной в его смену выпадал. Знаешь, о чем я всегда думала, когда в его безумные глаза смотрела? О том, как скажу ему однажды: давай, крутой парень, махнемся на денек— ты побегаешь с подносами вверх-вниз, а я твои макароны поварю.
— Почему же не сказала? — невольно улыбнулась Веро, втянув голову в плечи, чтобы Томми не раздражать.
— Ты что? — Принчипесса потянулась за миской для салата.— Жизнь… она дороже самолюбия.
…Потом все еще быстрее задвигалось, ускорилось и понеслось. Хорошая врывалась в кухню, сваливала грязную посуду у мойки, брала новые тарелки и мчалась на улицу, парней кормить. Парни оказались прожорливые. Принчипесса едва успевала салат крошить. Веро торопилась, мыла сковородки, и только пена во все стороны летела. Томми это, честно говоря, не ценил — стоял гордо, делал омлет, но вид у него был такой, будто он барана запекает. Чуть склонившись над сковородкой, он благоговейно ждал, пока омлет поднимется, станет пушистым, нежно-золотистого цвета. Что-то ласково ему нашептывал, покрывал корочкой сыра, украшал листиком петрушки…
Веро как раз грохнулась у мойки, поскользнувшись на мокром полу, так ей тоже хотелось добрых слов услышать.
Принчипесса рядом мрачно сыр натирала.
— Ну, кто так трет! Руки оторву! Иди салат нарви! Там у сарая растет! Веро, быстро сыр тереть!
Хорошая принесла очередную гору тарелок и у мойки ее свалила.
— Томми!— закричала Веро.— У меня только две руки!
— Нет, не две! Ты еще за брата работаешь!
Шум воды перебивался звоном вилок, ложек, окриками Томми, который все время подгонял. У Веро затекла спина, от слез и мыла все пылало перед глазами, а потом вдруг наступило затишье. Веро с ненавистью бросила последнюю сковородку.
— Гав, гав, гав! — раздалось вдруг за окном.
Веро поняла, что если сейчас не вдохнет воздуха, то всю ярость обрушит на омлет, который только что Томми приготовил. А он даже не сразу разрешил этот омлет унести, стоял и любовался им, будто только что Мадонну изваял.
— Мне нужно пять минут!— бросилась Веро к подоконнику.
— Куда?! — завопил Томми, забыв об омлете.
Веро обернулась. Томми бежал к ней, раскинув руки, со взглядом олимпийца и волей к победе. Веро поняла, что, если он ее настигнет, она будет мыть сковородки до конца своей жизни.
Тогда она забралась на подоконник, мысленно со всеми попрощалась и выпала из окна.
Свалившись в траву, Веро свернулась как улитка и замерла, прислушиваясь к погоне. Теплые листья щекотали лицо, птицы выводили нежные трели — было приятно, захотелось вздремнуть и забыть о недомытой посуде. Но Веро подозревала, что за свободу придется платить, и, стараясь отсрочить платеж, она собрала всю волю, привстала и прерывистыми движениями отползла за угол дома. Немного пришла в себя. Села, прислонившись к теплой стене дома. Глубоко вздохнула. Закрыла глаза, впитывала в себя лучи солнца и мечтала о Максимильяне — попался бы он сейчас ей под руку, она бы душу отвела, слова бы выбирать не стала.
Снова послышался лай Буржуя. Веро прищурилась. Лай доносился из-за сарая. Ладно, если нет Максимильяна, сгодится и собака — ее сейчас все раздражают. Поднявшись на ноги, Веро тщательно отряхнула коленки. Жизнь понемногу обретала смысл.
Встав на цыпочки и незаметно подкравшись, Веро обошла дом и тихо выглянула из-за угла.
Буржуй стоял у сарая, на самом солнцепеке, на верхушке огромной пирамиды из песка. Песок под ним медленно проваливался, и Буржуй, как корабль в пустыне, постепенно уходил на дно. Лап уже было не видно, песок почти добрался до брюха, голову нагрело так, что Буржуй сам не понимал, как жив. Но, презрев все препятствия, пес не отступал — стоял, кровожадно задрав морду, и истошно лаял.
Веро на цыпочках подкралась к собаке и тоже задрала голову. На крыше сарая сидела курица и, склонив набок голову, испуганно кудахтала. Веро пронзило чувство сострадания. Она примерилась, прыгнула в песок и схватила пса за задние лапы.
— Ты обалдел?! — рявкнула Веро и с удовольствием подтянула к себе Буржуя.— Тебя все ищут! Ты хотя бы что-нибудь полезное сделал!
Буржуй обернулся и недовольно зарычал. В его глазах на мгновение сверкнуло возмущение: «Я ведь собака, могу и прикусить если надо».
— Я тебе голову оторву, скотина, если угрожать будешь.
Буржуй вздохнул и призвал всю свою терпимость.
— Я ее уже час выслеживаю,— сказал он, а потом снова алчущее посмотрел на курицу, — столько времени мне голову морочила, дрянь. Но теперь все — попалась, птичка.
Свежий воздух и новые впечатления разбудили в душе Буржуя охотника. Он облизнулся. Курица нервно сглотнула.
— Не тронь курицу!— благородно сказала Веро.— Она, можно сказать, нам жизнь спасла. Если бы не ее яйца, пришлось бы на всех делить твою котлету.
— Да, кстати, как там котлета?— на минуту отвлекся Буржуй.— Еще что-нибудь осталось?
Курица, перестав кудахтать, напряженно вслушивалась. У нее выпал трудный день…
…Едва только рассвет над деревьями обозначился, как ее уже выволокли из курятника. Это, кажется, был огромный итальянец, он что-то орал про суп. Потом украли яйца. А теперь уже два часа за ней носится бешеная псина, от которой к тому же жутко воняет…
Веро тоже принюхалась.
— И, правда, а чем это так?..
— Я упал, — с достоинством ответил пес, — в канаву. Не надо так драматизировать.
Веро разжала пальцы и вытерла руки о штаны. Потом в душе извинилась перед курицей — больше не было сил спасать человечество — и скатилась с кучи песка. Раскинув руки, Веро закрыла глаза и в полуулыбке замерла, надеясь, что к тому времени, когда ее здесь найдут, она уже покроется ровным загаром. Солнце ласково баюкало, вокруг сладко пахло малиной и смородиной.
Подумав про смородину, Веро лениво приподнялась на локте и прищурилась. И, конечно, как сердце чуяло (а оно всегда брата чуяло), в это время Максимильян, крадучись, обходил дом. В руках он крепко держал ведро, полное золотых монет.
— Ух, ты!!!
Веро вскочила и, отряхиваясь на ходу от песка, бросилась к брату.
— А где взял?! А мне дашь?!
Еще добежать не успела, как увидела, как Буржуй ее у финиша обходит. Пес так переполошился, когда монеты увидел, что забыл обо всех курицах мира — бежал на блеск золота и что-то быстро считал в уме.
Веро с Буржуем тогда вдвоем, не сговариваясь, решили, что, если сейчас будут поближе к Максимильяну держаться, дома их никто ругать не будет…
Так и случилось. На кухне были только Томми и Принчипесса, и обид они уже не помнили. Перед ними вдруг открылись перспективы, которые раньше с их зарплатой не открывались и, любуясь этими перспективами, они даже не очень слушали, что Максимильян рассказывает.
— Когда Хорошая сказала, что пошла, искать таблетки от головной боли, я сразу вспомнил, что в ягодных косточках содержится аспирин в малых дозах. Не знали? Вот и парни с похмелья не знали. И пока Удав жрал свой омлет, я им все популярно объяснил. Парни все ягоды и купили.
— Какие ягоды? — с трудом соображая, отозвалась Принчипесса.
Она единственная голос подала. Остальные думали, уместно ли спрашивать, как Максимильян монеты делить будет.
— Какие ягоды, Максимильян? Те, что Росомаха для белок собрала?
— Да, — не дрогнув, сказал Максимильян.— Совсем обнаглели, пусть сами собирают. Да не бойтесь, деньги за ягоды Росомахе мы оставим.
На кухне повисло тягостное молчание. Оказалось, что все совсем не этого боялись.
И тут Веро серьезно забеспокоилась. Она прекрасно знала брата. Знала, что Максимильян не станет обременять себя хлопотами без ста процентов рентабельности. Буржуй тоже не скрывал своих чувств. Он алчно шевельнул хвостом.
— Как Росомахе? Все Росомахе? А себе мы ничего оставлять не будем?
Максимильян торжественно обвел всех взглядом:
— Будем.
Веро еще сильнее затревожилась.
— Я с каждого ведра три лишних килограмма выгадал. Эту разницу мы себе и спишем.
— А как ты это сделал? — с облегчением выдохнул Томми, стараясь, чтобы его радость была не очень заметна.— Ты же на вес продавал, я сам видел, как ты весы из кухни утащил. Еще кричал тебе вслед…
— Я в ведро со смородиной воды добавил, ягоды все впитали, набухли и на три килограмма стали больше весить.
Все снова уставились на Максимильяна, не зная, что решить — то ли он гений, то ли подвох есть.
И тут, громко двигая стулом, встала Принчипесса.
Последние два дня Принчипессу неотступно преследовала мысль о том, что все ее за дурочку принимают, и сейчас в один миг у нее все прошло — нога, мигрень, нервы, совершенно все.
— Ты что совсем спятил!!! Из-за воды ягода забродит! От нее уже к утру будет такой дух стоять, как…как прямо сейчас! А, правда, а чем это так?!
Буржуй втянул голову.
В кухню ворвалась Хорошая.
— Что вы тут встали!!! — принялась кричать она.— Салат нарвите! Меня уже в пятый раз из-за него дергают! Нарвите этот проклятый салат!
— Ладно-ладно, — мирно поднял руки Максимильян, — я схожу, не драматизируй. Где салат растет? На грядке справа?
— Слева, — с трагизмом подсказала Принчипесса. Она все еще переживала о белках.
Максимильян замешкался.
— Почему слева? Мне казалось, я видел справа.
Принчипесса упрямо мотнула головой.
— А я говорю тебе — слева. Лично я слева рвала.
И тут Томми, как в фильмах ужасов, положил нож и медленно, очень медленно обернулся.
— Да нет же,— сказал он зловеще, — Максимильян все правильно говорит, грядка с салатом справа. — И, нервно сглотнув, заорал:— Ты!!! Ты что там рвала?!
Принчипесса вмиг о белках забыла, своя шкура ценнее была. Вскочив с места, она обвела всех безумным взглядом и бросилась в огород. Остальные лишь на мгновение застыли, а потом, толкаясь, за ней помчались.
В огороде выяснилось, что Удав с парнями вместо салата тюльпаны ели.
— Эти листья… — со слезами оправдывалась Принчипесса, — они так с салатом похожи.
— Ох…— сказал за всех Буржуй и сел на грядку.
И там, под палящим солнцем, среди ботвы и незрелых кабачков, Томми вытер руки о фартук. Без слов обвел вверенный ему персонал взглядом. Персонал затих и, не сговариваясь, почтил минутой молчания обедающих.
— Что же мы за люди такие,— покачала головой Веро.
Они вернулись на кухню. Хорошая бросилась узнавать, как там, все живы. Примчалась через две минуты. Одной рукой схватилась за бок, другой за дверной косяк, еле дышала.
— Едят! — с восторженным ужасом выпалила она.— Едят! Представляете, им все нравится.
Томми выслушал это с достоинством. Уставившись в миску, он взбивал венчиком яйцо и думал, что этот обед не забудет никогда в жизни.
Остальные молчали как мышки, ждали, что он, наконец, скажет. Томми еще какое-то время постоял, смахнул со лба испарину. Потом, ни слова не говоря, подошел к духовке и вытащил пирог. Долго в него вглядывался.
— Ну, что ж... Если еще и десерт их не прикончит, то я уже не знаю, что с ними делать…
…И уже после трудов праведных, когда Томми сварил себе эспрессо, а Веро, пирог нарезала, пришла Лошадь.
Сунула в открытое окно свою нескромную морду, внимательно всех оглядела и грубовато спросила:
— Я вообще не понимаю, вы сюда в отпуск приехали?
— Ох, Лошадь!— обрадовано помахала ей Принчипесса. — А где Росомаха?
Она тогда в таз воды наливала, чтобы Буржуя простирнуть. Тот сопел, не хотел мыться, требовал кораблик. Хорошая, хлопая дверьми, все еще с тарелками бегала.
И лишь Максимильян никого вокруг не замечал, подперев голову, он недоуменно сидел за столом. Он только что поделил золотые монеты поровну и никак не мог понять, почему его стопка все равно больше всех была.
— Я удрала от Росомахи, — не вдаваясь в подробности, бросила Лошадь и лизнула подоконник.— Думаю, она мне этого не простит, потому даю на сборы десять минут и никого уговаривать не буду.
После этого Хорошая пошла Удава провожать. Парни собирались медленно, не знали, как ведра с ягодами к седлу прикрепить. Лошадь от нетерпения стала копытом бить, и Томми пришлось пойти на крайние меры: он ее завлек пирогом в сарай и на дверь замок повесил.
— Двадцать минут у нас есть, — хладнокровно предупредил он всех и, не обернувшись на рев Лошади, пошел Удаву пирог в дорогу заворачивать.
— Да не надо мне, не надо,— отбивался Удав, но в душе был растроган.
— Берите-берите, — настойчиво совала пакет Хорошая.— Неприлично из гостей с пустыми руками уходить.
Все знали, что Удав за фигурой следит. Томми как раз от души постарался— пожирнее кусок отрезал.
Но Удав уже сам не хотел ехать. Ему все понравилось, он немного переел, ему бы хорошо полежать где-нибудь в тенечке, пока брусника в ведрах не настоится.
— Но… — развел он руками, — дела.
И уже отъехав, обернулся и бросил разомлевший взгляд на Хорошую.
— Если захочешь к нам во дворец — милости просим. У нас на кухне текучесть большая, на прошлой неделе двух поваров вздернули…. А что это, кстати говоря, за вопли?
Лошадь, не сумев сбить замок, подрыла подкоп под дверью и ревела уже оттуда.
Хорошая не знала, что ответить. Она так устала, у нее плечи и руки от тарелок ныли, она предпочла бы, чтобы Удав сам что-нибудь придумал. И он не разочаровал.
— Наверное, белки…— сказал он проникновенно и посмотрел вверх.
Проводив Удава, сами стали в дорогу собираться. Уезжали, оставляя за собой беспорядок. Веро так и недомыла четыре сковородки.
— Не буду, — шипела она.— Вон на грядках следы от ботинок, вы же не пойдете их перекапывать. Да бросьте! Росомаха в любом случае недовольна будет.
Остальные малодушно кивнули.
…Росомаха всегда со всеми расставалась плохо.
— Да пусть катится! — швырялась она, а саму трясло всю.— Предатели! Обойдусь! Незаменимых нет! Да кто она такая, возомнила о себе невесть что! Я ее через неделю и не вспомню!
А потом успокоится, обойдет два раза ресторан и опять заведется по-новому:
— Я в нее столько вложила! Она в списке двухсот самых ничтожных людей, которых я встречала!
Веро это как-то раз услышала, открыла рот и со свойственной манерой все представлять увидела, как Росомаха сидит ночью со списком и напротив фамилий крестики ставит. Образ был настолько впечатляющим, что потом еще недели две, выпросив на кухне у Томми зубчик чеснока, Веро шарахалась к стенке, когда Росомаха мимо проходила. Лишь однажды, вскользь, она спросила у Принчипессы:
— Ты думаешь, с тобой расстанутся по-другому?
— Конечно, — с уверенностью ответила Принчипесса. Но голос почему-то дрогнул.
… Когда все загрузились в телегу и ждали только Буржуя — он бегал с курицей прощаться — на крыльце, хлопнув дверью, показалась Туша.
Все обмерли.
Очень старательно, высунув язычок от напряжения, кошка тащила за собой большой чемодан.
— Я думала, она с Росомахой, — еле вымолвила Хорошая.
— Она, наверное, вещи собирала, — пробормотала Принчипесса.
— Мы ее брать не будем!— взвилась Лошадь.
А Максимильян восхитился.
— Только гляньте! Гляньте, как смотрит. Аж за душу берет.
Кошачий взгляд беспокойно метался, выискивая Буржуя. Она, казалось, не замечала никого другого. В глазах Туши была неподдельная тревога. Она так искренне переживала, что все растрогались, расчувствовались, каждый про себя невольно представил, как за кошку просить будет.
Все, кроме Лошади: ей уже все давно откровенно надоели, и она стояла злая как черт.
А Буржуй, не подозревая о бушующих страстях, радостно примчался, с лету залетел в телегу и, только заметив, повисшее молчание, удивленно обернулся. Увидел кошку, чемодан и еле сдержался, чтобы не заскулить.
Но прошло мгновение.
Пес встряхнул головой, сделал над собой усилие, и честно посмотрел кошке в глаза…. И вдруг в ответ на эту упрямую преданность, в его сердце впервые шевельнулось что-то нежное.
— Ну, уж нет, — зашипела Хорошая и свесилась с телеги,— только собако-кошачьих романов не хватало! Росомаха нам тогда точно всем голову оторвет. Кыш-кыш, Туша! Иди домой!
Глаза кошки наполнились мольбою.
— Давай, давай, иди! Хозяйку жди! — повторила Хорошая, но уже не так уверенно.
Буржуй вздохнул.
Томми, в который раз, перекрестился. От облегчения. У него на кошек аллергия была.
Принчипесса старалась казаться бесстрастной, но потом не утерпела, достала платок и громко высморкалась.
А Веро за последние четыре часа перемыла миллион сковородок, у нее ломило поясницу, и ей было наплевать на всех кошек в мире. Она доползла до Максимильяна, потому что рядом с ним лучше всего было, и в блаженстве уронила голову на плечо. Закрыла глаза и несвязно пробормотала:
— Трогай, Лошадь.
Та словно команду ждала — фыркнула, переступила с ноги на ногу и зашагала вперед. Повозка тронулась, заскрипела, покатилась. Оставались позади курица, кошка и дом…
Подумав еще раз про кошку, все обернулись. На крыльце, уже вдали, сиротливо стояла Туша. Она все еще на что-то надеялась, жалостливо мяукала, кончиком хвоста промокала слезки. Но Лошадь уже шагала и шагала, набирала темп, уводила телегу вперед. Тогда Туша, маленькая и трогательная, вздохнула, смирилась и, подняв на прощание лапку, долго-долго махала им вслед…
После этого все еще долго молчали, очень переживали, и Хорошая, чтобы хоть как-то отвлечься, рассеянно потеребила Буржуя по холке.
— Ну, как там курица? Попрощался? Не нашел? Жаль. А что ты там все жуешь? А что ты отворачиваешься? Буржуй!!! А почему у тебя морда в пуху?!
Глава 6
Не успели отъехать, как Томми укачало.
— Что, совсем плохо?— посочувствовала Хорошая и наклонилась рядом. Томми свесился с телеги и дышал как рыба, через рот.
— Уйди… — простонал он.— Лошадь останови, а?
— Малахольный!— закричала Лошадь.— Водички попей!
Веро, вздрогнула на плече Максимильяна, проснулась и вспомнила вдруг, как она сама ночью ходила водички попить.
— Останови, Лошадь, — просили уже все.
Лошадь нехотя остановилась. Недалеко от дороги начинался лес.
— Извините, — вежливо сказал Томми, чуть не выпал из повозки, едва нащупал ногой землю и, пошатываясь, но, не теряя достоинства, направился к деревьям.
Все с сочувствием проводили его взглядом.
Веро подняла голову.
— А знаете, у Росомахи племянник есть. Что? Я, когда ночью ходила воды пить, я с ним, и с его теленком познакомилась.
Все забыли о Томми и уставились на нее. Беспокойства никто не скрывал.
— Веро? — осторожно переспросил Максимильян, — Ты ведь не просто ходила, ты же упала где-то. Ударилась. У тебя до сих пор фингал под глазом. Ты это помнишь, да?
Веро знала, к чему он клонит, это была их давняя семейная история.
…Однажды летним утром Веро с Максимильяном вышли в сад газон косить. Родители только что купили новую газонокосилку. Солнце припекало, пот лил ручьем, Максимильян с усердием дергал рычаг — газонокосилка не заводилась. Веро стояла за спиной брата, бесконечно лезла с советами и с азартом его подбадривала.
— Ты резче дергай! Резче! Резче!— подпрыгивала она.— Ты не так делаешь! Тут изо всех сил надо!
— Да не мешай ты!— теряя терпение, отбивался Максимильян.— Отойди, говорю, сам разберусь!
Траектория движения шла от левой ноги к правому плечу, по диагонали. От ноги к плечу, от ноги к плечу.
— Резче, резче,— подпрыгивала Веро.— Не так тянешь! Резче дергай, дергай резче!
Максимильян дернул. Удар пришелся точно по траектории — от ноги к плечу аккуратно в челюсть. Веро свалилась в траву, провалившись куда-то к центру Вселенной…. Открыв глаза, далеко в тумане увидела восторженно-испуганное лицо брата.
— Завелась, представляешь?!
Но надо признать, Максимильян тогда взял всю ответственность на себя. Делал в школе за Веро домашние задания по математике, чтобы не будоражить в голове то ценное, что осталось, сдавал зачеты, писал контрольные. В общем, Веро только благодаря ему школу и закончила…
…Вот почему и случилось, что, как только Веро ни клялась, и руками ни размахивала, образ Лошадника представлялся всем слабо, а когда она про Григория стала рассказывать, то и вовсе сбилась.
Неожиданно к ней на помощь пришла Лошадь.
— Это правда,— лениво кивнула она головой, — есть у Росомахи племянник. Он не только племянник Росомахи, он еще нашей Королеве любимым крестником приходится. Королева в нем души не чает, разрешает его коровам по своей земле пастись.
Все сразу забыли про Веро и на Лошадь уставились.
— Гляньте, — саркастически выразил общую мысль Максимильян, — заговорила, наконец. А то мы раньше тебя не спрашивали!
— Я раньше говорить не хотела, — с грубоватой нежностью отозвалась Лошадь.— А теперь куда от вас деваться…. Давай, Веро валяй, рассказывай, что там тебе Лошадник наговорил.
Веро влюблено посмотрела на Лошадь. Растрогалась от неожиданной поддержки.
— Я своими словами буду. Мне рифму не вспомнить. К слову «понедельник».
И у Веро, конечно, не очень складная история получилась, судя потому, как Лошадь морщилась, но суть она передала верно. Это Веро поняла, потому что Принчипесса, внимательно выслушав рассказ, вопрос по делу задала:
— А дальше что было? Что потом с детьми стало? Как решили, кто наследником будет?
Лошадь важно губу нижнюю выпятила:
— Все, Веро. Отошла в сторону. Дальше буду я рассказывать…
История, рассказанная Лошадью
А в старом знатном замке не задалось все с лета,
Когда родились принцы. Не раз уж, без обеда,
Король заботой мучился, кому оставить трон,
Но не найдя решения, оставил на потом…
***
Когда-то в Королевстве жил секретарь-министр.
Он был бесстыжий старый плут и на руку нечистый.
Носил брильянт на шее в сто двадцать пять карат,
И пожимал плечами, что в том не виноват.
А протирая камень, вздыхал, что виновата
Бессовестно-нескромная чиновничья зарплата.
И, хвастаясь брильянтом, ходил так во дворец.
Сколь ленточке ни виться, но ей придет конец…
И как-то раз Король-отец позвал министра в гости
И пусть министр не хотел, Король сыграл с ним в кости.
(А кости, карты, все равно — Король хотел брильянт давно,
Хотел его по страсти, чтоб тот был символ власти.
Он по призванию игрок, лишь долг служил на троне).
Забрал трофей, протер его и прикрепил к короне…
А на прощание сказал, что, уваженья ради,
Не надо о кармане и о своей зарплате
Перед страною хвастаться и тем позорить власть.
(Пусть высоко взобрались, недолго и упасть)…
Король носил тот камень в короне не снимая,
От посягательств всяческих его оберегая,
И не скрывая никогда, как приобрел брильянт.
Народ, ценя тот анекдот, назвал брильянт «Талант».
Тогда вели раздоры другие, кто при власти,
И обвинив друг друга во всех, что есть, несчастьях,
Рассорились, расстались, никто не виноват.
Закрыл Король границу.
Ключом к ней стал «Талант».
…Прошло немногим двадцать лет, и принцы повзрослели.
Дела все были на двоих — играли, спали, ели,
Учились загонять лося, считать, стрелять, скакать,
Никто друг другу не хотел и в малом уступать.
И вот однажды в летний день из города Орехово
К ним Королева юная на званый бал приехала.
Красивая, пригожая, на лилию похожая.
И это было слишком — два брата как мальчишки
Влюбились, не сдавались, признанья добивались.
Поставили дворец вверх дном:
И серенады под окном, и шоколад, и обещанья,
Записки с просьбой о свиданье.
Но в благородстве рождены, соперничали честно,
И Королеве юной внимание было лестно.
В ее покоях шоколад стоял везде коробками
Она просила не носить, но было все без толку.
Захочет спать — с тоской поймет, что снова не уснет,
Ведь кто-то там под окнами опять всю ночь поет.
Она не понимала, всерьез не принимала
И общества обоих упрямо избегала.
Сначала их боялась, потом уже смеялась,
Но от упорства пылкого сдалась. И растерялась.
Пока они бодались, рогами упирались,
И Королевой юною влюблено восхищались,
Король был полон дум о том, кому отдать несчастный трон.
И как себя ни мучил, ответ дать не спешил.
Кто первый сын, а кто второй — Король так не решил.
И вот в те дни, на склоне лет, предчувствуя конец,
Решил спросить у мудреца. И вот пришел мудрец.
Был добрый теплый летний день. Был, кстати, понедельник.
Сказал мудрец: «Оставь печаль. Пусть будет тот наследник,
Кто вам подарит внука, родив в законном браке».
Король сказал: «Согласен!»
Скрепили на бумаге.
И в тот же день в тени аллей, встав на одно колено,
Принц говорил, что всех милей, всех краше Королева.
И всю любовь, дарить готов, рассветы навсегда…
«Благодарю… но я сказала “да” другому Принцу-брату.
Ведь сердце выбрало его. Оно не виновато».
И тихо складками шурша, она смущенно прочь ушла.
И был назначен свадьбы день.
Лишь Брат Второй ходил как тень.
Ну, а поближе к февралю, не позже понедельника,
Пообещали Королю, что в срок родят наследника.
И хоть вопрос, чей будет трон, теперь для всех стал ясен
Но Брат Второй был зол как черт и был он не согласен.
И умер старый дед-Король, велев не горевать,
И молодому Королю страною управлять.
А тот, готовясь стать отцом, чтоб не было конфузов,
Чеканить серебром медаль велел для карапузов.
Он помнил очень хорошо историю из детства.
И чтобы не было вновь ссор при дележе наследства,
Он снял корону с головы и вытащил брильянт.
(И вздрогнул: будто пламенем его обжег «Талант»).
И вот теперь был дан приказ разбить «Талант» на части,
Затем, чтоб каждый из детей имел свой символ власти.
И чтобы знал, за кем рожден, и впредь уже не спорил,
На каждом из «Талантов» поставлен был свой номер,
А чтоб не потеряли, был прикреплен к медали,
И при рождении близнеца обещан был из рук отца.
А в ожидании детей Король решил дать бал.
Позвал со всех сторон гостей, вином их угощал.
А под звучащий полонез он вдруг таинственно исчез.
Король исчез загадочно, оставил все дела.
А Королева юная в срок точный родила,
И словно двадцать лет назад, где-то на рассвете
В старом знатном замке вновь закричали дети...
Когда всех посчитали, вручили по медали.
Вдруг так же тайно, как отец, исчез под номером «один» близнец…
Все это было странно, все обвиняли тайно,
Того, кто знал, что виноват. Был очень зол
Второй Принц-брат…
Он к ней тогда пришел в ту ночь, она ему сказала «Прочь!»
Он так и не забыл
И боль в груди, и жгучий взгляд.
Шатаясь, сделал шаг назад,
Отказа не простил.
Потом забрал племянника, чтобы пресечь все слухи,
И обязал мать с сыном прожить всю жизнь в разлуке.
И чтобы знал, как вредно пить, их несчастливый род,
А может, просто для того, чтоб веселить народ,
Назвал младенца Чивасом и вырастил под стать.
Однажды тот набрел на погреб, когда ходил гулять,
Он был угрюм с рождения и избегал общения,
А в погребе прохладно, уютно и приятно,
И как-то понемногу он свил себе берлогу.
И проводил там время, наверх не поднимаясь,
Порою месяцами с дядей не встречаясь.
И только лишь когда того схватил удар во цвете лет,
То Чивас взял початый «Брют» и вылез с ним на белый свет.
Вмиг отменил весь траур, всех разогнал в момент,
Позвал к себе Министра, велел подать обед.
Они там много пили, к утру вконец устали,
Они всю жизнь друг друга, не знав того, искали,
Допили по последней…. И через пару лет
Жизнь в замке превратилась в один сплошной банкет.
Все долго молчали.
— Я не поеду, — первой сказала Принчипесса.— Вы как хотите, а я не поеду. Они там все чокнутые!
Веро кивнула, ее тоже беспокоил один вопрос.
— Вот ты мне скажи, Лошадь, без стихов никак нельзя?
Только Хорошей интересно было.
— А молодого Короля и исчезнувшего младенца так и не нашли?
Лошадь головой покачала.
— Может, плохо искали? — снова отозвалась Веро, но в душе ее не это беспокоило. Пока она спала на плече Максимильяна, у нее на солнце обгорели щека и нос, и теперь выходило, что на одной половине лица под глазом красовался синяк, а вторая пылала от солнечного перегрева.
— А что Королева? — не сдавалась Хорошая.
Лошадь отогнала хвостом пчелу.
— Чивас, как корону надел, даже слышать о ней не хочет. Так и остался дикарем — ему Главный Министр всех на свете милее. К тому же если наследник найдется, он снова трона лишится, у Чиваса же медаль под номером два, так что вся эта семейственность ему не близка.
…Лошадь толком закончить не успела, как вдруг из-за деревьев, за которыми недавно Томми скрылся, выпорхнула птица и, не останавливаясь, как самолет, полетела прямо на них.
Следом тут же выскочила Алессандра, быстро огляделась и, издав дикий вопль, бросилась за птицей.
- Ну, а она-то здесь, откуда?! – воскликнула Принчипесса, и вопрос повис в воздухе.
После этого, из-за тех же самых деревьев что-то насвистывая, с чрезвычайно довольным видом вышел Томми, и Веро стало очень интересно, как они там все не встретились.
Птица молниеносно пронеслась над повозкой, и, бешено молотя крыльями, полетела вперед. Проводив ее взглядом, все обернулись к Алессандре. Стояли молча— ждали и смотрели, как она, размахивая руками, бежит к ним навстречу. И только Хорошая едва слышно сказала то, что и без нее все прекрасно знали:
— И ведь, конечно, тоже будет делать вид, что нас не знает.
Только Буржуй от радости по телеге хвостом бил. Его Алессандра всегда печеньем кормила и брюхо чесала так, как никто другой — ласково, но вместе с тем интеллигентно, сохраняя даже в уязвимом положении (это когда он лежал на спине с задранными лапами и млел от счастья) его мужскую собачью гордость. Буржуй это ценил.
Но не один пес был счастлив. Веро Алессандру тоже любила. Алессандра ей однажды жизнь спасла…
…Дело было накануне дня Хэллоуина. Удав, испытывая вполне понятную симпатию к празднику, когда нечисть радуется, нашел, наконец, себе дело и решил закатить вечеринку. Заказал много тыквы, две недели сидел с ножницами, крестики из бумаги вырезал. От официантов требовалось одно — явиться в костюмах.
За неделю до праздника Веро простудилась. Все дни ходила больная, постоянно ударялась о двери, чихала, кашляла и про костюм не помнила. Вспомнила она об этом, только когда увидела Принчипессу в наряде кошки. Та, окинув взглядом Веро в помятой футболке, злорадно мяукнула и провела характерным жестом по шее. Тут даже Томми согласился— встал в дверном проеме, покачал головой и почесал Принчипессу за ушком:
— Удав тебя точно убьет. Ты объявление в раздевалке видела? Он там так и написал: «Убью…»
Алессандра, в костюме пирата с черной повязкой на глазу, застала Веро в раздевалке — Веро стояла у стены, щурилась, по слогам объявление читала.
— Уже весь ресторан знает,— посочувствовала Алессандра, — развязки ждет. Удав тоже знает. Спрашивал у Робертино что-то про топор.
Алессандра только что вернулась с кухни. Уже с утра получила от Робертино за то, что ему овощи плохие привезли. Попыталась объяснить, что она здесь тарелки носит, а не овощи закупает— получила еще больше.
Пришла спасать Веро.
— Сейчас мы что-нибудь соорудим, — сказала она, и открыла заброшенный шкаф в раздевалке.
В шкафу хранились ненужные вещи — прожженные фартуки, порванные занавески, полотенца. Росомаха все давно велела снести на помойку, но кто именно это должен сделать — не обозначила, и персонал продолжал складывать туда хлам.
Порывшись, Алессандра достала две полинялые, но вполне приличные клетчатые скатерти.
— Давай, Веро, иди ко мне, будем тебе платье делать, жаль, иглы нет. Да не вздрагивай, я тебе пояском подвяжу. Сюда намотаем, здесь складочку сделаем, там подберем… нет, оставим, пусть лучше шлейф будет. Да? Теперь с верхом. Ты хочешь открытое? Закрытое? Еще больше закрыть? Еще больше? Чехол от стула принести?!
Через пять минут Веро в пышно-голубом клетчатом платье, как матушка-гусыня, подпоясавшись фартуком, покачивалась туда-сюда и восторженно проверяла подол на прочность.
— Держится! Нет, глянь, держится!!!
Алессандра отошла и придирчиво ее оглядела.
— Чего-то не хватает, — поморщилась она, постояла, подумала и снова полезла в шкаф. Через минуту издала победный клич.
— Только не это, — похолодела Веро.
Ей еще летом это странным показалось, когда деньги на день рождения Томми собирали…. Тогда это всем странным показалось.
На подарок не хватало совсем чуть-чуть и пришлось всей толпой, заикаясь и робея, идти к Удаву с предложением поучаствовать в сборе средств. Удав деньги сдавать отказался, сказал, что подарок для Томми уже купил. Когда наступил праздник, в разгар веселья, гордый и щедрый, он велел сделать музыку тише и торжественно вручил сверток.
Когда Томми развернул подарок, то хорошо, что он уже выпил, а то бы точно Удаву врезал. А так ему все равно было. Даже то, что ему мочалку подарили.
— Зачем она мне?— заплетаясь, спросил он Удава и ткнул его в плечо.
— Мыться! — сияя, ответил Удав и сказал это так радостно, как будто тоже в гости придет.
Томми тогда в сердцах зашвырнул ее в шкаф ненужных вещей, откуда ее на свет в канун дня Хэллоуина вытащила Алессандра.
— Даже не думай, — как могла защищалась Веро.
Мочалка была голубая, пушистая, похожая на дыню. Алессандра приделала к концам веревочки и, повязав Веро на голову, подтолкнула ее к зеркалу. Получилась очень кокетливо — что-то в виде шляпки, съехавшей набок.
Когда Веро выплыла в свет — ресторан перестал работать. На нее все пришли посмотреть, даже коты с соседнего подвала, под предлогом, что к Туше. А Томми, как увидел Веро, свалился на пол, перевернул мешок с мукой и, лежа на полу, весь в белой пыли, выдохнул:
— Выходи за меня…
…Это был прекрасный момент, и сейчас Веро, пытаясь разобрать, что кричит Алессандра, сильно жалела, что не согласилась — хотела, чтобы подольше поуговаривали, а теперь могут и совсем не предложить!
— Где она?! Где эта воровка?! — с воплем подскочила к телеге Алессандра.
— А? — сипло переспросил Буржуй, остальные просто молча таращились.
— Сорока! — с надрывом крикнула Алессандра.— Поймаю эту дрянь, голову оторву!!!
Это тоже было правдой.
Все сразу вспомнили прошлое Рождество.
Тогда Алессандре поручили ресторан к празднику украсить, и она к делу с душой подошла. Принесла из дома старинные елочные игрушки, два дня их с трепетом развешивала, каждую минуту шаг назад делала, чтобы работой полюбоваться. Мимо тогда Буржуй по делам бежал, по дороге он о чем-то размечтался, споткнулся о провод и перевернул елку. Все елочные игрушки разбились.
Принчипесса и Хорошая, не сговариваясь, Буржуя спинами закрыли, пока он как раненый отползал к выходу. На Алессандру смотрели так же, как сейчас— в немом ужасе. Но Алессандра сумела взять себя в руки — закрыла глаза, глубоко вздохнула и попросила метлу принести. Молча подмела осколки, швырнула сломанную макушку елки в ведро и тихо сказала:
— Поймаю… удавлю…
Буржуй это услышал, все понял и без обид пошел Рождество отмечать к парням на помойку…
Максимильян этой истории не знал, он и Алессандру не очень-то знал, потому, как всегда, хотел докопаться до сути.
— За что птицу преследуешь? Ты не кричи, ты спокойно сказать можешь? Мы, кстати, птиц любим…. Мы белок не любим.
Но Алессандра никого не слышала, забравшись в телегу, она по-хозяйски, всех растолкала, подобралась ближе к Лошади и скомандовала:
— Поехали! Лошадь! Пошла!!!
— Пошла?!— возмущенно обернулась Лошадь.— Что значит — пошла?!
— А то значит, что Сорока у меня мешочек с жемчугом украла. Если догонишь, я тебе целый браслет подарю.
«Зачем Лошади браслет?»— подумала про себя Веро.
Но, судя потому, как морда у Лошади вытянулась, браслет ей был жизненно необходим. Лошадь громко заржала, встала на дыбы и дернулась вперед с такой отвагой, что все в телеге попадали друг на друга.
А в это время Томми, крепкий и свежий, как только что сорванный салат, ничего не подозревая, направлялся к телеге. Шаг его был неспешен, плечи расправлены, взор ясен. После всех злоключений, познав темные моменты жизни, Томми вернулся к свету. Просветление это продолжалось ровно до тех пор, пока он не заметил, что телега уже мчится, Лошадь набирает скорость и ждать его никто не собирается.
— Вы обалдели?!— закричал Томми, бросаясь навстречу и запрыгивая на ходу. Он хотел еще что-то сказать, но увидев Алессандру, забыл все слова и, как другие, повалился куда-то на пол.
— Скорее! — рвалась в нетерпении Алессандра и, приложив руку к козырьку, выглядывала впереди врага. — Скорее, Лошадь!!!
— Как могу! — задыхаясь, орала Лошадь.— Я уже пять лет так не бегала!!!
Телега невозможно тряслась, Томми снова стало плохо и, стараясь переключиться, он повернулся к Буржую, который держался лапами за скамейку и кивнул в сторону Алессандры:
— Что, не узнает нас?
Буржуй отрицательно помахал головой, случайно отпустил лапы и тут же куда-то откатился…
Когда уже всех растрясло так, что не только Томми снова стал зеленым, но еще и Хорошая поперек телеги легла, Максимильян стащил Алессандру с козел и сказал, что погоня за воображаемой птицей закончена. Даже Лошадь возражать не стала: ей гордость не давала признаться, что она уже минут пять ничего не видит, и только яркие круги перед глазами пылают.
— Она во дворец полетела, — с досадой сказала Алессандра, — почту разносить.
Уловив недоуменный взгляд, рукой махнула.
— Да, представьте, она кроме того, что ворует, еще почту разносит. Мне до нее никак не добраться, меня во дворец не пускают. Я в другом, неприятельском, лагере — в свите Королевы состою…
— Свита?..— саркастически подала голос Лошадь. Ей немного стало легче, она перешла на легкий галоп, но постоянно вертела головой, желая участвовать в беседе.
— Ну да,— согласилась Алессандра, — какая там свита.Там только я, да еще пара человек. Только, если жемчуг не верну, у меня заказ пропадет, я платье к балу не успею закончить.
Оказалось, Алессандра служит портнихой у Королевы, и у нее клиенток полкоролевства. Дамы к ней за платьями в очередь записываются, и все это по страшному секрету, потому что тех, кто состоит в свите Королевы, власть не поощряет.
— И во дворец тебя не пустят, — раздраженно добавила Лошадь, — так что пропал твой жемчуг. И Бога ради!!! Хватит за поводья дергать!
А в это время в телеге, сраженные морской болезнью, лежали Томми и Хорошая. Лежали валетом, старались не двигаться, тревожно вздрагивали, когда их на кочках встряхивало. Недалеко от них, закрыв глаза, раскинулась Принчипесса, но к ней, такой недвижимой, за время путешествия все уже попривыкли, поэтому не беспокоились. А за Принчипессой сразу лежала Веро. И Веро не было плохо, нет, ей как раз было очень, очень хорошо. Она закатала штаны по колено, чтобы ноги загорели, выставила лицо к солнцу и наслаждалась отдыхом. Но, чтобы не упрекнули, что она меньше коллектива страдает, время от времени, Веро жалобно вздыхала для приличия и, закрыв глаза, снова счастливо улыбалась.
Еще через час Лошадь взревела, сказала, что так жить нельзя и надо остановиться на ночлег.
— А деньги есть? — по-деловому осведомилась Алессандра.
Все сразу же посмотрели на Максимильяна. Даже Томми с Хорошей, с интересом приподнялись на локти. И Принчипесса очнулась. А вот Веро задремала.
— Ну, допустим, — нехотя протянул Максимильян.— Допустим, есть.
— Тут недалеко один итальянец гостиницу с рестораном держит, — объяснила Алессандра, — но у него железная дисциплина, никому никаких скидок.
При словах«итальянец» и «дисциплина» Веро сразу проснулась. То ли она шею отлежала, то ли предчувствие закололо. Впрочем, при знакомой игре слов иллюзий ни у кого не осталось. Даже Максимильян выводы сделал:
— Ну, я так понимаю, следующим на очереди будет ваш бешеный повар.
— А может, не он, — сказала Принчипесса, — а если он, так он же нас не узнает…
И когда Лошадь остановилась у белоснежного двухэтажного особняка, и с торжественным видом их вышел встречать Робертино, Принчипесса больше всех надеялась, что он их не узнает. За Робертино тут же выбежал малыш лет четырех и внимательно оглядел прибывших. Вихры его были взлохмачены, взгляд пытлив, а в руках он держал рогатку. Очень довольный, словно только что подбил пару белок, он, прищурившись, посмотрел на каждого и вдруг с особенным интересом уставился на Принчипессу.
— Веро, — с тревогой спросила та и схватила Веро за руку, — а почему он на меня смотрит? Чего он хочет? Смотри, он идет. Он к нам идет. Веро, зачем он к нам идет?!
— Я не знаю, — торопливо высвободилась Веро.— Он не к нам идет, он к тебе идет. Так что, дорогая, до свидания. Дети — это всегда ужас, а дети Робертино— это ужас в квадрате, я пойду за Максимильяна спрячусь.
Карапуз спустился со ступенек и вполне уверенно направился к Принчипессе. Приковылял к ней, задрал голову вверх и требовательно дернул за юбку. Принчипесса, растерявшись, села на корточки и протянула ему руку. Малыш тут же довольно ухватился за большой палец.
— Мой… — гордо сияя, подошел Робертино.
— Я поняла, — кивнула Принчипесса, — хватка такая же медвежья.
Следом из дома вывалились еще шесть или семь детей, старшему из которых было не больше десяти лет.
— Мои, — еще больше гордясь, сказал Робертино, но потом увидел, что Максимильян достал монеты и, стоя в стороне, нехотя их пересчитывает, понял, с кем надо разговаривать. Всех побросал, ринулся на Максимильяну, навалился всей итальянской сердечностью, обнял его и, пока тот в себя не пришел, потащил в дом деловые вопросы обсуждать.
Остальных тут же окружили дети.
— Много их…— пробормотала Алессандра.
Остальные, прижавшись друг к другу, затравленно оглядывались.
Дети стояли напротив, как банда, смотрели исподлобья, каждый выбирал себе по жертве. Лошадь первая настороженно навострила уши, словно что-то чуяла. Буржуй хотел ее успокоить, но не успел — дети вдруг быстро переглянулись и рассредоточились…
…Когда пришло время делиться впечатлениями, первой выступила Принчипесса. К этому времени двухлетний малыш уже забрался к ней на руки и, усиленно пыхтя, старался расстегнуть медальон на шее. Принчипесса ласково старалась отодрать упрямые ручонки.
— Оказывается, чтобы Робертино начал улыбаться, ему нужен собственный ресторан и десяток ребятишек.
— Это всем надо, — сентиментально отозвался Томми и погладил по голове трехлетнего ангелочка, который лез по его ноге как по канату и, нахмурив лоб, недвусмысленно тянулся к карману.
А Веро при этих словах вздрогнула и потом уже стояла, не шевелясь, пока два четырехлетних близнеца деловито расшнуровывали ее ботинки, и все убеждала себя, а может, ей все-таки показалось, как Томми про десяток ребятишек говорил.
Хорошая между тем пыталась разжать руки пятилетней малышки, что сошлись на шее у хрипящего Буржуя. И когда уже почти свет померк перед его глазами, Алессандра взяла ремень, и ясно донесла свою мысль, завопив, что если три малолетних бандита, которые связали ноги Лошади, повалили ее набок и потащили куда-то в кусты, не отпустят веревку, то она, невзирая на восторженные речи про то, что детей бить нельзя, выпорет всех до единого. И рука у нее не дрогнет!
Этот вопль все услышали. Тут же на крыльцо вышла жена Робертино— голубоглазая, изумительно красивая и поистине храбрая женщина. Приподняв бровь, без слов, одним касанием она прогнала детей— те рассыпались по углам как горох — и позвала всех ужинать.
Лошади в тот вечер покушать два раза относили как особенно пострадавшей, а Принчипесса еще потом несколько раз бегала ей компресс на морде менять.
Пока ужин накрывали, Робертино хотел гостиницу показать, но уже в гостиной экскурсия закончилась. Проходя мимо фотографий детей, Робертино не утерпел, остановился и стал подробно рассказывать о каждом отпрыске. Веро сразу же перестала слушать…
В это время Максимильян долго изучающие смотрел на охотничий капкан, который висел над камином. Современное искусство он не любил, если только оно не оценено «Солсбери» и есть покупатели.
— Да нет же, — отмахнулся Робертино, — этот сувенир дорог нашей семье как память. Много лет назад я попал в переплет, который мне едва жизни не стоил. Навещал однажды родителей, возвращался домой затемно, решил дорогу срезать, свернул в лес и там угодил в капкан. Ногу разодрал страшно. На мое счастье той же дорогой молодой Король ехал. Они с Королевой только-только свадьбу сыграли. Это сколько же лет назад было?! Мы еще совсем мальчишками были. Страшная ночь. Вытащил он меня тогда, домой привез, ногу спас — швы наложил так, что, когда утром лекарь приехал, глазам не поверил.
Хорошая незаметно Максимильяна в бок толкнула.
— Скидку надо просить. Что? Мы же к Королеве едем, а Робертино вроде как ее супругу обязан. Что? Не даст? Ну, попытаться-то стоит!
За ужином ели вкусно и много, и даже Буржуй, которому всегда чего-то не хватало, был покорен. Но ладно, если бы только ели…. Оказалось, что у Робертино за домом виноградник разбит, и после ужина он потащил Максимильяна и Томми в погреб, показывать, как вино делать. Буржуй, радостно задышав, за ними увязался. И миску с собой прихватил, на случай, если дегустировать будут.
Жена Робертино пошла детей спать укладывать, а те, кто остался без надзора, проявляли себя как могли.
Принчипесса нашла на камине коробку сигар и решила ее опробовать. Хорошая стащила с полки кулинарную книгу Робертино и, забравшись с ногами в кресло, спешно переписывала рецепты. Веро сидела за столом, ела третий кусок шоколадного торта и философски размышляла о том, что у каждого свой путь к релаксации.
Алессандра сначала где-то долго-долго ходила, потом пришла и подсела к Веро. Посмотрела преданно и ласково и прошептала:
— Тебе халат нужен?
— Что? — тупо переспросила Веро, стараясь оторваться от шоколада, размазанного по тарелке. Что тут скрывать, последний кусок давался ей непросто.
Алессандра заговорщически огляделась и подвинулась ближе.
— Мы же с тобой в одной комнате ночевать будем?
Веро медленно кивнула. Не нравился ей этот разговор.
— Я проверила номер. Там в шкафу халаты для гостей висят. Они такие мягкие, настоящий итальянский шелк, уж поверь мне. Я хочу их с собой прихватить. Это же отель — за все заплачено.
На лице Веро отразилось сомнение, но Алессандра выглядела очень воодушевленной.
— Там еще тапочки, шампунь и крем. Ты мыться будешь? Ну, я о том… тебе мыло оставить?
В горле сильно першило от табачного дыма, который напустила Принчипесса. Веро, чувствуя, что начинает выпадать из жизни и сознания, энергично потерла лицо. Алессандра, не добившись внятного ответа, ушла, но на ее место тут же подсела Хорошая.
— К тебе Алессандра подходила? — спросила она.— Про халаты говорила? Ты бы видела — мечта, а не халаты. Пусть берет. Тут главное, чтобы она их вынесла незаметно. А потом мы их сами у нее отберем.
Через час из погреба вернулись Робертино, Томми и Максимильян — все они были очень веселыми. Томми почему-то нес на руках Буржуя.
А потом пришла жена Робертино и принесла еще один торт. Она была очень милая. Они с Робертино были прекрасной парой, прекрасными людьми. Они были как родители, которые со всей нежностью пестуют своих птенцов и перед первым отлетом их на юг разрешают попробовать абсолютно все.
Принчипесса, затянувшись сигарой, беспрерывно кашляла, Хорошая, нежно укоряя, стучала ей по спине. Алессандры нигде не было видно. Она, наверное, обчищала комнаты. Веро не выдержала пережитых эмоций и заснула за столом, опустив голову на скатерть рядом с остатками торта. Ее какое-то время пытались разбудить, гладили по голове, трясли. Максимильян даже поливал ее водой — Веро только счастливо улыбалась, это была их с детства милая забава.
Потом Робертино взвалил Веро на плечо и отнес в ближайшую комнату. Надо отдать должное, Максимильян с Томми тоже благородно порывались, но Хорошая, не разрешила. Сказала, что они втроем обязательно где-нибудь завалятся.…
…И уже в конце, благодарно уронив голову на подушку, перед тем как окончательно провалиться в сон, Веро подумала, что надо бы не забыть из номера Максимильяна и Томми тоже халаты вынести…
Глава 7
На следующий день Веро проснулась поздно. Первой, кого она увидела, когда открыла глаза, была Лошадь. Сунув морду в открытое окно, Лошадь беззастенчиво жрала герань на подоконнике.
— О, — оживилась Лошадь, когда Веро, сев в кровати, недовольно на нее уставилась, — проснулась наконец-то. Долго спишь— все уже встали.
— А ты что, смотришь, как я сплю?!
— Да, — сказала Лошадь и выплюнула герань, — бесподобное зрелище. Я хотела народ позвать, но оказалось, что все заняты.
Веро сразу вспомнила, что Лошадь не Буржуй и с ней свой характер придержать надо.
— Заняты? — миролюбиво переспросила она и, не дожидаясь ответа, сразу же перешла к тому, что больше всего сейчас волновало.— А хотя бы завтракали?
— Не все,— хмыкнула Лошадь, — не все смогли. Максимильян с Томми с утра без аппетита, оживились только, когда им Робертино к обеду кислых щей пообещал. Принчипесса не ела — она, кажется, со вчерашнего дня под кустом лежит, бледная. Но, надо сказать, все случившееся с ней приняла к сведению. Я видела, как мимо нее Алессандра кралась, пакеты какие-то в телегу грузила, так Принчипесса ее поймала, усадила на траву и стала рассказывать о вреде курения. Поклялась, что больше никогда-никогда не будет курить.
Мимо окна, что-то озабоченно бормоча под нос, пробежал Буржуй. Он ни с кем не поздоровался, даже в их сторону не посмотрел, и весь его вид выражал высшую степень обеспокоенности.
Веро недоуменно уставилась на Лошадь.
— А с этим что?
— Он вчера бифштексы закопал…Сегодня ищет— не помнит где.
— А Хорошая?..
Лошадь с удовольствием кивнула.
— Эта— да. Эта ест. Ее ничто не берет.
Хорошая сидела в плетеном кресле на веранде, расслабленная, в шлепанцах на босу ногу, и чашка за чашкой осушала кофейник. Вокруг веранды росла сирень, ласково светило солнце, а на столе стояла полная корзина свежих булочек. Над вазочкой с вареньем дружелюбно кружились пчелы, от сортов сыра и ветчины разбегались глаза, а Хорошая намазывала бутерброд маслом и думала о том, что она хотела бы сидеть в этой сирени и мазать бутерброды много-много прекрасных лет, пока не станет милой старушкой, а вокруг нее будут резвиться дети.
— Дети, — вздрогнула Веро и быстро огляделась.
— Их нет, — безмятежно отозвалась Хорошая.— Их жена Робертино с утра повезла на соседнюю ферму, молоком отпаивать — не знаю, выживут ли после этого коровы. А Робертино продукты привезли, он их на кухне разбирает, так что если захочешь послушать его громогласный рев, это с другой стороны дома.
Веро села рядом и, щурясь от удовольствия, погладила кофейник.
— Ну, а как обстановка в целом?
— По-разному, — сказала Хорошая и положила поверх колбасы два ломтика сыра.— Расчетный час в гостинице до шести вечера, так что удрать раньше не получится. Кроме нас, постояльцев нет, и всю нерастраченную нежность Робертино собирается обрушить на нас. Он экскурсии организовал. Девочки пойдут смотреть на овечек в местный заповедник, а Максимильян с Томми — на рыбалку. Робертино им уже удочки и ведра приготовил.
Веро замерла с чашкой. Представить Максимильяна в шикарном гараже, выбирающего утренний автомобиль под цвет костюма, она еще могла. Но увидеть брата в кирзовых сапогах, с ведром и удочкой — значило осквернить прекрасный образ.
— А как Робертино их уговорил?
Хорошая отмахнулась.
— А… Они сейчас такие вялые. Их голыми руками можно брать.
Лошадь от прогулки отказалась.
— Мне вас вечером на себе тащить,— категорично процедила она, — я и без того нагуляюсь.
Принчипесса все еще лежала под кустом. Благодаря полуденному солнцу, она немного пришла в себя, но старалась не шевелиться. Все с завистью смотрели на ее бледный, обкуренный вид. Никто не хотел идти на прогулку. Тянули время, искали причину, чтобы отказаться. С упорством стояли до тех пор, пока не пришел Робертино и не стал орать.
— Быстро, быстро, быстро! Самое веселье пропустите!
— Счастливая…— сказали все Принчипессе и обреченной шеренгой двинулись за ворота.
Максимильян с Томми уныло повернули направо.
— Не пораньтесь только! Там крючочки острые!
Алессандра, Хорошая, Веро и Буржуй повернули налево.
— Шевели лапами, собака! Хочу, не хочу…. Все мучаются…
…Как потом рассказывали, они и уйти-то далеко не успели. Зеленые поля, идеальные для пастбища, простирались горизонта. Но не было видно ни коровы, ни одной обещанной овцы. Даже странно было, какая тишина стояла. Поддавшись этой тишине, все четверо шли молча, дышали свежескошенной травой и каждый думал, как ему казалось, о главном.
Алессандра беспокоилась о жемчуге — у нее болело сердце и горели сроки.
Буржуй плелся рядом и грустно смотрел под ноги — из четырех зарытых накануне бифштексов он нашел только один.
Веро думала о том, что где-то недалеко в поисках рыбы рыщут Максимильян и Томми. Прибивая комара за комаром, они бдительно всматриваются вдаль — не клюет ли.
Хорошая думала о рецепте безе, которое только Робертино умел делать. Она за этим рецептом полгода ходила, стараясь подсмотреть, но Робертино, как только начинал белки замешивать, сразу ее из кухни гнал. И вот, наконец, вчера, после экскурсии в винный погреб, Робертино был в таком приподнятом настроении, что Хорошая подошла к нему с нужной стороны и выпросила-таки себе этот рецепт. Но утром все опять пошло не так, и Робертино, как только видел Хорошую, сразу бежал в другую сторону. Она никому не говорила, но крепко подозревала, что эту дурацкую прогулку он сочинил только потому, что все метался и никак не мог решиться — и постояльцев отпускать не хотел, и рецептом было жалко делиться.
И вдруг эту умиротворенную тишину пронзил чей-то истошный вопль.
— А?!— переспросила Алессандра, задрала голову, и в глазах засветилась надежда— Сорока?!
Птица летела на них как самолет, который потерял управление. При виде Алессандры у Сороки перед глазами пронеслась вся жизнь и в последних кадрах она узнала образ той, у которой недавно жемчуг стянула. Но поворачивать было поздно: посадочная полоса заканчивалась и, как она ни махала крыльями, шасси уже выпущено.
Изобразив глубокое раскаяние, Сорока с глухим всхлипом шлепнулась на траву перед Алессандрой.
— Ты… — с надрывом пробормотала она.— А я тебя везде ищу…
Буржуй не сдержался и фыркнул: он птиц не любил даже больше, чем кошек. Но старательно скрывал это, чтобы лишних разговоров не ходило. Об этом только Веро знала. Она как-то раз застала Буржуя во дворе ресторана, когда он с надрывом на голубя лаял, а голубь сидел на крыше и недоуменно на него взирал. Буржуй аж подпрыгивал от досады и так смешно дергал лапами, что Веро, выйдя после смены яблоко сгрызть, не удержалась и съязвила:
— А ты маши сильнее, вдруг взлетишь.
Алессандра чувства Буржуя разделяла, сама хотела голову Сороке оторвать. Но сначала надо было вернуть жемчуг.
— Ну, ты и дрянь…
— Здесь, — пропустив последнюю реплику, с чувством похлопала по груди Сорока, — все здесь. День и ночь берегла, чтобы враги не украли.
Но больше ничего сказать не успела, потому что воздух наполнился гулом, а земля задрожала, словно в ожидании конца света. В глазах Сороки мелькнул неподдельный страх.
— Спрячьте меня, — взвыла она и бросилась к Хорошей.
Сорока сразу Хорошую заприметила. Остальные в расчет не шли: Веро смотрела на нее с равнодушием, Алессандра еще не оттаяла, а Хорошая хотя бы слушала с интересом…
А Веро и правда до птицы не было никакого дела, она, не отрываясь, смотрела на линию горизонта, туда, где земля дрожать начинала. Смотрела и в душе ликовала: к ним на всех парах Лошадник со своим стадом мчался. Лошадник, как вождь, скакал впереди, а за ним стройными рядами бежали послушные коровки и телята. И Веро вдруг стало очень приятно, что у нее в королевстве есть свои личные знакомые. Веро бы, конечно, издалека Лошадника не узнала, но вот морду Григория, она бы из тысячи других морд заприметила. У этой морды было такое выражение, словно он уже с утра ищет Веро и как только найдет, это все — навсегда! На этот раз она от его чувств не спасется!
— Чтоб я сдох…— сказал Буржуй.
— Иди ты?..— удивленно переспросила Веро и перевела взгляд на Буржуя. Оказалось, что Буржуй совсем в другую сторону смотрел.
Веро повернула голову.
Навстречу им с дикой скоростью, запряженная двумя гнедыми рысаками, неслась коляска. На козлах, лихо управляя лошадьми, сидела Принчипесса…
— Как Принчипесса?!— открыла рот Алессандра, позабыв о Сороке.— Мы же ее только с нечесаными волосами под кустом оставили.
Хорошая быстро взглянула на Веро — хотела сказать, что сейчас самое время к худшему готовиться, но Веро уже переживала о том, что Григорий ее заметил и от радости шаг прибавил.
Даже Буржуй, который до этого ко всему относился с оптимизмом, немного сник. У новой Принчипессы в руках был хлыст, и она им погоняла с такой свирепостью, что трудно было предположить начало хорошей беседы.
— Меня-то, наконец, кто-нибудь спрячет?— сорвалась на крик Сорока.
Алессандра вздрогнула и уставилась на нее с подозрением.
— А что ты натворила? Стащила что-нибудь?
— Ну, начинается…. Самое время вопросы задавать!
Сорока посмотрела, долго ли до Лошадника осталось. А когда поняла, что ничего не осталось, пыл растрачивать не стала, взмахнула крыльями и, не спрашивая, в капюшон к Хорошей забилась.
Не успела она спрятаться, как с одной стороны Принчипесса с криком коляску остановила, а с другой— с топотом Лошадник с коровами подъехал.
Еще пыль не осела, как Принчипесса слетела с козел и, никого не замечая, гневно набросилась на Лошадника.
— Вы по какому праву по моей земле стадо гоните?!— кричала она, и глаза ее сверкали бесстрашно и воинственно.— Всю траву стоптали! Всех овец распугали!
Лошадник, не успев спешиться, взирал на нее сверху вниз в изумлении.
— Веро, а ты как здесь оказалась?— бросил он между делом, но взгляда от Принчипессы не отводил.— Григорий, фу! Ну, Веро, ты же знаешь, что он к тебе не равнодушен.
Алессандра, Хорошая и Буржуй изумленно уставились на Веро, и та сразу почувствовала себя польщенной. Легкий румянец тронул щеки, но насладиться чувством собственной значимости мешала вопящая Принчипесса.
Лошадник какое-то время ее не перебивал, спрыгнул с лошади, перебросил поводья. Обернулся, снял шляпу и, слегка поклонившись, спокойно ответил:
— Значит, это ты хозяйка заповедника. И земли твои…. Что ж, мы с коровами просим прощения. Что ты кричишь?— Лошадник пожал плечами.— Да, разрешения не спрашивал. Я пять лет здесь стадо гоняю и не спрашиваю. Чтобы твой заповедник объехать, надо много времени потерять, а я не хотел делать крюк.
Принчипесса рот открыла и на коров посмотрела. Те стояли позади Лошадника как банда — холеные, обожающие своего хозяина. Они тоже делать крюк не хотели.
Не зная, что ответить, давая себе время собраться с мыслями, Принчипесса вдруг заметила Буржуя. Его трудно было не заметить: он сидел на задних лапах, уставившись на Принчипессу: и восторг, и ужас на морде читались неподдельными.
— А вы кто такие? Почему по моей земле ходите? А-а-а, просто гуляете. Ну, гуляйте…
Замолчав вдруг, Принчипесса медленно обвела взглядом свои владения. Она словно обо всех позабыла, даже о Лошаднике с его коровами.
— Как-то тихо все… — словно говоря сама с собой, тревожно пробормотала она, — как-то непривычно тихо…
Что-то мучило Принчипессу, и это беспокойство ее выдавало. Она вдруг снова посмотрела на Буржуя.
— Только осторожно гуляйте. У нас здесь, в общем-то, хорошо — и козы, и овечки пасутся. Только сегодня все попрятались. Узнали, что у меня с утра рысь из загона сбежала.
Веро с глубинной тоской тоже посмотрела по сторонам. Ей искренне хотелось думать, что рысь — это что-то нарицательное, литературный прием, смысл которого она не понимает.
Зато Лошадник был не склонен к сантиментам. Он тут же сбросил с плеча ружье и отрывисто огляделся.
— Рысь?— жестко обронил он.— Да… Мне говорили, что ты чокнутая!
— Только посмейте! — тут же взвилась Принчипесса и, очевидно, образно защищая рысь, замахнулась на Лошадника плетью.— Никому не позволю стрелять на моей земле! Я вас с вашими коровами не приглашала!
— Это же хищник!!! — стал кричать Лошадник, взывая к разуму.— Ты совсем спятила, рысь держать?!
— У меня нет слов,— тихо сказала Алессандра.
— Да какие тут слова, — уныло отозвалась Веро.
— Да пропади они пропадом, одна Принчипесса или две, — поддержала Хорошая, — только когда в дело пойдут ружье, плетка и рысь, как бы нас всех тут не задело.
Они стояли в стороне, и пока Лошадник и Принчипесса орали друг на друга, не знали, что делать с Григорием. Он им покоя не давал. Он сначала по старой дружбе облизал ботинки у Веро, потом оторвал от дизайнерских тапочек Алессандры декоративную пуговицу, а потом стал жевать шнурки у Хорошей. А Буржуй стоял и в придачу ко всем беспорядочным мыслям в голове, ждал в страхе, что будет, когда до него очередь дойдет.
— Но рысь! — продолжал вопить Лошадник, схватившись за голову.— Рысь!!! Как можно рыси позволить без присмотра разгуливать!
— Она убежала!— так же страстно кричала в ответ Принчипесса и даже пыталась что-то объяснять.— Мне ее принесли еле живую. Я ее целый год выхаживала. Теперь она здоровая, силищи столько— одной лапой прибить может. Я думала, она домой захочет вернуться, два раза ее в лес отвозила, просила по-хорошему остаться. А она не хочет…
Чувствуя непонимание, но, привыкшая к частым укорам, Принчипесса, как могла, утешила, по-своему:
— Да бросьте, не драматизируйте. Не сожрет она никого, она с утра ела. И потом, что там рысь. У меня в телеге олень лежит. И вот это проблема…
Лошадник уронил ружье. Все забыли о рыси и уставились на телегу.
— Чокнутая,— вполголоса сказала Веро.— Я всегда говорила, что она чокнутая.
— А можно посмотреть?— оживилась Хорошая и тут же примолкла под неодобрительным взглядом Принчипессы. — А что такое?— пожала она плечами.— Я люблю оленей.
Как оказалось, оленей все любили. Даже коровы подошли, чтобы рассказать потом другим коровам, что оленя видели.
— Это же не цирк вам, — возмутилась Принчипесса, но потом рукой махнула.— Да что уж теперь…. Смотрите.
Олень лежал, как мумия, перевязанный бинтами, начиная от хвоста и заканчивая мордой. И только был виден один плотно закрытый глаз. Понять, что это олень, можно было по его очертаниям да по рогам. Да еще потому, что Принчипесса клялась, что это, правда, олень.
— Это ты его так отделала?— как бы между прочим спросил Лошадник.
— Ты что несешь! — снова в негодовании закричала Принчипесса, но дальше уже спокойно рассказывала.— Это Чивас со своей дворовой сворой поохотился. Бедный олешек…. У него рана на боку и на шее. Еще две лапы перебиты. Дышит, не дышит — понять не могу. Вроде дышал, пока ехали.
Алессандра бросилась к коляске, залезла в нее, и, подобравшись ползком к оленю, припала ухом к его груди…. Все замерли.
Алессандра помнила, как сорок минут назад они оставили обкуренную Принчипессу под кустом. И если оставались вопросы с количеством, то, положа руку на сердце, по качеству эта Принчипесса из-за горящих глаз и несгибаемой воли была ей определенно милее…
— Дышит…— радостно объявила Алессандра и погладила оленя.
Все друг друга поздравили.
Несмотря на радость, Лошадник не унимался, он хотел получить ответы на вопросы.
— Скажи мне, родное сердце, а как недобитый королевский трофей оказался у тебя в коляске?
— Украла! — с вызовом ответила Принчипесса.
Хорошая вздрогнула — у нее Сорока в капюшоне зашевелилась. Сорока на слово «украла» всегда шевелилась.
— Охрана не доглядела. Слишком рано рога обмывать начали. Да что там говорить! Пока они пили, я весь охотничий дом могла обчистить. Но, попрошу заметить, взяла только оленя. Мне, конечно, помогли, что уж тут скрывать. В одиночку я бы его не дотащила.
«Чокнутая», — снова с восхищением подумала Веро и вспомнила, как однажды в разгар субботнего вечера, когда ресторан был полон, она забежала в подсобку. Принчипесса там читала. У Веро от этого зрелища голова закружилась и дыхание сдавило. Она, не сдержавшись, вырвала у Принчипессы книгу и, срываясь на визг, закричала:
— Что?! Брэм?! «Жизнь животных»? Третий том?! Это сколько же я за тебя тарелок разнесла, пока ты читала?!
— Да! Выкрала!— храбро повторила Принчипесса.— К врачу отвезла, он его перебинтовал. Сказал, что при правильном уходе парень выживет, ему надо только отлежаться. Слушай, убери своих коров, что они на меня таращатся?
— Чокнутая,— покачал головой Лошадник.— А кто выкрасть помог? Нет, лучше не говори, знать ничего не хочу. Стащить королевский трофей, это же надо додуматься! Да я лучше в следующий раз крюк сделаю, только бы с тобой больше не встречаться.
Принчипесса последнюю фразу мимо ушей пропустила — ее за всю жизнь, как только ни называли. К тому же она в уме другое держала, не ко времени было обижаться.
— Понимаете, — начала она издали, — я не знаю, где оленя спрятать. У себя не могу — королевские ищейки уже протрезвели и ко мне скачут. Я, конечно, понимаю, что мы недолго знакомы, но может быть, вы мне поможете? А?
И Принчипесса с такой надеждой на всех посмотрела, что Хорошая первая не сдержалась.
— Нет, я, конечно, могла бы поговорить с бабушкой, но у нас однокомнатная квартира.
— И на меня не смотрите, — пробормотала Алессандра, — у меня за всю жизнь только морская свинка жила. И та сдохла.
А Веро даже отвечать не стала. У них в семью обычно Максимильян бездомных животных притаскивал. Вот был бы он здесь, то жил бы теперь у них дома олень, а так…
— Лошадник может оленя взять, — сказала Веро, и все посмотрели на Лошадника.
— Ну уж нет!!!— завопил Лошадник.— Я в эти игры не играю! Мне и без того есть кого спасать! Ух, Веро! Не ожидал от тебя! У меня и так вся жизнь борьба: Главный Министр только и ждет повода, чтобы мою скотину к себе в доход обратить. А оленя украсть — это государственное преступление. Эти охотники, они же чокнутые— они все перевернут, только бы свои рога вернуть. Даже не просите! Нет, сказал! Пойдем, Григорий. Григорий! Кому сказал?!
Но Григорий не двинулся. У него в душе все перевернулось. Он же мужик! Он же мужика в беде не бросит, пусть тот даже и олень! Григорий сел у телеги, словно караульный, и посмотрел на Лошадника. Хоть в душе он немного робел от своего непослушания, но на окрик Лошадника не ответил и не пошевелился. А потом рядом с теленком и Буржуй сел. Он, честно сказать, просто устал стоять, но оленя тоже жалел. И оба они так красиво сидели, преисполненные настоящими, благородными чувствами. Взывали к милосердию.
Потом и коровы ряды сомкнули. Покорно мыча, они смотрели на Лошадника влажными блестящими глазами, тянулись к нему мордами и тоже за оленя просили.
И вдруг случилось чудо. Олень, видно, почувствовал, что сейчас самое время, пошевелился и открыл глаз. Большой миндалевидный карий глаз. И этот глаз так смотрел, так умолял, что Алессандра снова вспомнила свою сдохшую свинку, Хорошая решила, что все же сможет уговорить бабушку, а Веро подумала, что, наверное, придется взять себе оленя, и свалить потом все на Максимильяна.
Лошадник покачал головой в сомнениях. Он уже придумал, где спрятать оленя, но признаться в этом не торопился. Сколько раз его Росомаха укоряла, что он безрассудства творит, на Главного Министра как пес нападает, за коров вступается. Но это другое. Он тогда только за себя отвечал. Здесь же четыре растрепанные девицы и олень, которого по уму пристрелить легче.
— Ладно уже, — зарычал он, подскочил к телеге Принчипессы и взобрался на козлы.— Накройте его чем-нибудь, чтобы никто не видел. И пусть он, пожалуйста, закроет глаз, душу мне не рвет! Что значит — нечем накрыть?! Вот, куртку мою возьмите. Веро, а ты, часом, Сороку не видела? Она у меня браслет украла, я его тетке в подарок купил. Поймаю дрянь, точно голову оторву. Веро, да не закутывай его так, ему дышать надо! Григорий, собери коров. Стадо сам поведешь. За лошадью моей присмотри. Эй ты, воровка оленей, садись в телегу, будешь за украденным приглядывать. Ну, все собрались? Свидимся, надеюсь. Пошла!!!
…Пока смотрели вслед отъезжающим, минуты две не разговаривали — момент запечатлевали. Потом Буржуй чихнул два раза, Алессандра очнулась и позволила себе вволю поорать.
— Что это значит?!— кричала она.— Почему их две?! Принчипессы!!! Откуда вы сами взялись?
— Да не ори так, — с досадой отмахнулась Веро, она помогала Хорошей Сороку из капюшона вытащить.— Мы бы тоже могли спросить, откуда ты взялась — не спрашиваем же.
Хорошая скакала на одной ноге — птицу вытряхивала, та сопротивлялась, не верила, что Лошадник уехал.
— Ты смотри-ка,— бормотала Хорошая, — Принчипесса наша оленей ворует, кто бы мог подумать. Росомаха цветы разводит, Алессандра платья шьет, а Удав во власть подался.
— Что?! — перебивая, кричала Алессандра.— Что значит шью?! Что я еще должна делать?!
— Еще Робертино, — спокойно, словно убытки подсчитывая, отвечала Веро, — ты знала, что он ресторан хотел открыть?
— Знала. Вытащи уже эту дрянь из моей кофты! У меня вся спина из-за ее когтей чешется. Я однажды Робертино горячую сковородку на ногу уронила, он минуты две скакал по кухни, а потом предупредил, что, когда ресторан откроет, меня на порог не пустит даже мусор вынести. Ну, что ты, Алессандра, все пугаешься, мы больше твоего боимся. Буржуй! Ну, а теперь-то что?
Буржуй сидел недвижимо, и пасть его открывалась и закрывалась, словно он пытался что-то сказать.
— Рысь,— наконец прохрипел он, — смотрите, там рысь…
Все обернулись. В двухстах шагах от них сидела большая красивая кошка. Кошка с лапами тигра и пятнистым окрасом. Это была Рысь. Весьма самоуверенная Рысь. Она сидела, грациозно выгнув спину, с небрежным прищуром. Только хвост ее едва подергивался, выдавая нетерпение.
Буржуй вдруг тревожно понюхал воздух.
— Чем это пахнет, не разберу, — торопливо пробормотал он.— Ну, страхом, это понятно, но чем-то еще. Чем-то привычным. Ах, вон оно что…. Ну, можно расслабиться. Рысь не по нашу душу облизывается.
— Лошадь,— побелев, сказала Алессандра и протянула руку, указывая куда-то вперед.
По полю, счастливые в своем неведении, шагали Лошадь и Принчипесса.
— Ну, эти вроде обе наши, — приглядевшись, констатировала Хорошая.
Принчипесса к тому времени уже отлежалась под кустом и, когда домой вернулись дети, смогла мыслить ясно: то, что с ней не сделал никотин, доделают малолетние наследники. Пригнувшись, стараясь быть незаметной, Принчипесса бросилась к калитке и неожиданно столкнулась там с Лошадью — та тоже через забор перелезала.
Счастливо сбежав от несовершеннолетних мучителей, они теперь гордо ступали, как два лучших друга, объединенные маленькой победой, млели от солнца и пребывали в лучшем расположении духа.
Рысь тоже с утра от хозяйки сбежала, по дороге гуся придушила, по лесу недолго побродила. Все вроде было хорошо, но неясное томление вот уже два дня не давало ей покоя. И когда Рысь увидела округлые филейные формы Лошади, с томлением было покончено. Рысь накрыл зверский аппетит. Рысь была воспитанная и не сильно голодная, но низменный инстинкт побороть не могла. К тому же ей по душе пришелся гарнир — аппетитный лопоухий пес, пышный, как пюре к котлетам.
У Буржуя тут же отнялись задние ноги.
Рысь с удовольствием облизнулась. Вот если бы еще на закуску подавали запеченные птичьи крылышки…
У Сороки случился инфаркт, она окончательно вывалилась из капюшона.
Пока подбирали Сороку, подоспели и Лошадь с Принчипессой.
— Что это тут у вас? — спросила Принчипесса, близоруко щурясь.— А что с вашими лицами? А что с собакой? Буржуй! Он что, в обмороке?! А что это за киска, не разгляжу… Мать ты моя…
— Кто? — слабо переспросила Алессандра.
— Рысь…— в тон отозвалась Принчипесса, но тут же хрипло сорвалась на крик:— Вы что, спятили?! Это же рысь! Кровожадный хищник! Он вонзает когти глубоко в жертву, а потом рвет тело зубами. Я читала. У Брэма. «Жизнь животных» называется.
Рысь нетерпеливо пошевелилась.
— Давай, давай, — процедила Веро, — давай, сейчас о литературе поговорим, самое время.
Рысь недвусмысленно посмотрела на Лошадь. Лошадь в ужасе замерла и опять подумала о детях — ей вдруг страстно захотелось увидеть милых крошек.
Веро постаралась успокоить дыхание — в голове крутились разные мысли, но главная была та, что если Рысь начнет обед с Лошади, то у них будет несколько минут форы. А что? Нет, ну жалко, конечно.
Хорошая вдруг схватила Принчипессу за руку.
— Слушай меня, — торопливо и безумно зашептала она,— некогда объяснять, но тебе надо приказать Рыси идти домой. Полезай на Лошадь, так убедительнее будет.
— Сама полезай,— возмутилась Принчипесса и постаралась высвободиться.— Совсем обалдела?!
Алессандра поняла план Хорошей и схватила Принчипессу за другую руку.
— Полезай, быстро, — угрожающе процедила она.— Если кто и может нас спасти, то это ты.
Принчипесса в смутной надежде бросила ошарашенный взгляд на Веро.
— Полезай!— с жаром поддержала Веро.— И ори от души, как только можешь. Как на меня по утрам орешь, когда я на работу опаздываю.
А потом Буржуй перед ней упал — распластался как последняя молитва. И как табуретка.
Лошадь стояла ни жива, ни мертва. И когда они втроем водрузили на нее Принчипессу, Лошадь даже не пошевелилась. Стояла бледно-зеленая, и у всех был один страх — как бы теперь животное ни завалилось под Принчипессой.
А у Рыси заканчивалось терпение, и счет шел уже на секунды.
— Что?!— со слезами прохрипела Принчипесса.— Что говорить-то надо?!
— Домой! — зашептали все как в лихорадке.— Скажи, чтобы домой шла!
Тогда, набрав в легкие воздух, Принчипесса закричала…. И так закричала, взяла такие ноты, что птицы тут же вспорхнули с деревьев, кроты вылезли из нор, а кролики массово покинули свои жилища.
— Пошла-а-а-а!!! На место!!! Домо-о-ой!!!
Буржуй хотя бы лежал — ему падать не пришлось, а Лошадь покачнулась, ее серьезно контузило.
— На место-о-о!!! На место, говорю, пошла-а-а-а!!!
Рысь постояла, полизала несвежую лапку: и где она только вляпаться успела? Что-то не давало ей покоя. Вроде и хозяйка похожа, и так же знакомо челку со лба смахивает, хотя того и гляди с Лошади свалится — все так. Но чтобы так кричала? Нет, такого не было. Только и будет от нее — бровь поднимет, и все без слов разбегаются.
Рысь еще раз бросила на Лошадь вожделенный взгляд. Лошадь икнула.
В глазах Рыси мелькнуло сожаление.
Все затаили дыхание.
Рысь махнула хвостом, по-кошачьи выгнула спину и, грациозно прыгнув, скрылась из виду.
— На место, пошла-а-а-а!!! — зажмурив глаза, продолжала вопить Принчипесса.
С Лошади стаскивали ее всем миром.
— Все уже, слышишь, все. Тихо ты, тихо…
…Домой возвращались очень медленно. Лошадь с Принчипессой брели еле-еле, как два инвалида, позади всех, поддерживая друг друга. И когда очередной раз остановились, чтобы их дождаться, Алессандра, повернулась к Веро с Хорошей и грозно руки в бока поставила:
— Та-а-а-ак… Ну, мне кто-нибудь, наконец, объяснит, почему их две— одна малахольная, а другая оленей ворует?!
Стали рассказывать хором, сбивались и перебивали друг друга. Не знали, на какой здравый смысл уповать, когда рассказ дошел до Росомахи, Удава и Робертино. Алессандра ничего не поняла, ни одному слову не поверила, но тут Сорока вмешалась. Удобно устроившись на плече Хорошей, птица заскучала оттого, что не она в центре внимания, и перевела разговор, сказав, что жемчуг вернет, когда они к Королеве приедут.
— А ты что, тоже к Королеве собралась? — в очередной раз поразилась наглости Алессандра.— Тебе работать не надо? Письма доставлять не надо?
— У меня стресс, — бессовестно объявила Сорока, — я на день отгул взяла. Отлежаться надо. У вас и полежу.
— А почему сейчас жемчуг не вернуть? Слишком добра много?— съехидничала Веро.— Отсортировать надо? Кстати, что там Лошадник про браслет говорил?
— А? — откликнулась Лошадь, она заметно приоглохла на одно ухо, и ей все время казалось, что ее кто-то зовет.
— Бедная Лошадь, — покачал головой Буржуй.
Но, когда вернулись домой и дети с восторгом бросились к Лошади, оказалось, то, что она плохо слышит, ей даже в помощь. Дети без конца кричали, ссорились и дрались за очередь покататься. Лошадь покорно закрыла глаза, рассудив, что быть спасенной дважды за день — роскошь, и позволила себя гонять по двору как по манежу. Только к вечеру, не выдержав, бросила влажный взгляд на Робертино:
— Эй, родители, не пора ли ваших монстров спать укладывать?!
Потом с рыбалки приползли Максимильян и Томми. Все, как Веро и предполагала - рыбы не поймали, удочки утопили. Потом сами в речку упали.
— З-з-з-замерз, — прохрипел Максимильян и завалился на крыльцо.
— Полцарства за глоток чая, — в тон ему пробормотал Томми и упал рядом, но потом приподнялся и добавил:— С сахаром, пожалуйста. Две ложечки.
Робертино даже обрадовался, что все без сил вернулись — предлагал остаться еще на ночь. Но услышав это, Лошадь заревела в голос — дети притащили ножницы, поставили во дворе зеркало и собрались ей гриву стричь.
Потом еще час все прощались, обнимались, давали друг другу обещания. В телеге Максимильян по привычке всех пересчитал, и когда Лошадь, опьяненная свободой, уже выбежала за ворота, Веро вдруг вскочила и хлопнула себя по лбу:
— А собаку-то?! Собаку-то мы забыли!
Оказалось, что Максимильян вместо Буржуя Сороку посчитал. Пришлось возвращаться обратно.
Как выяснилось потом, это Робертино пса завлек. Чтобы потянуть время и оставить всех с ночевкой, он посвистел Буржую, поманил лаской и торжественно вручил ему огромную баранью ногу. Тот, счастливый, упал с этой ногой в черемуху и с тех пор оттуда не поднимался. Томми его насилу разыскал.
Когда уже снова поехали, еще долго говорили о Робертино, о том, какой он добрый и славный. Вспоминали, как он стоял на крыльце с красавицей-женой, обвешанный детьми, и не мог их успокоить— те заливались слезами, не желали расставаться с Лошадью.
Не сговариваясь, решили, что если еще раз к нему приедут, то только в высокий сезон, когда отель будет полон, чтобы Робертино не только на них свою нежность обрушил.
Глава 8
Пока ехали, Буржуй уснул, обнимая недоеденную баранью ногу, а Хорошая достала из кармана колоду игральных карт и заговорщически подмигнула Томми.
— О, нет, — простонал он, словно ему на больную мозоль наступили.— Раздавай…
Хорошей в картах не было равных. Как-то раз она притащила колоду в ресторан, и ресторан перестал работать. Робертино, Томми и Хорошая сидели в подсобке, пялясь в карты как в трансе. И сколько бы Удав ни ходил, ни орал на них, все кончилось, только когда Робертино проиграл аванс, зарплату и часы, а Томми— новые штаны. Томми как честный человек сразу был готов расплатиться, и Хорошей еще пришлось умолять не рубить с плеча. И часы она Робертино вернула, только он жеста не оценил. Еще долго был в ярости, кричал и кидался сковородками. Потом успокоился, разгладил лоб от морщинок и торжественно пообещал, что больше в его кухни пороков не будет.
Все тогда прочувствовали его гнев, и два месяца вели себя прилично, даже Удав по вечерам, хлебнув лишнего, в кухню не спускался.
— Принчипесса, не наваливайся на меня, я тебе не пуфик,— с раздражением прошипела Веро, — вон Алессандра рядом сидит, на нее и облокотись.
Но у Алессандры уже самой глаза странным блеском сверкали, ей было на что играть — Сорока жемчуг вернула.
— Ну, все, Веро. Буди Буржуя,— сказала Принчипесса,— если мы сейчас Хорошую не остановим, все перессорятся.
Веро дернула за ногу спящего пса.
— Просыпайся! Ты ведь не щепетильный? Встанешь позади Хорошей, будешь карты подсказывать.
Вот почему никто не заметил, как к дому Королевы подъехали.
Хорошая блефовала. Томми орал и вскакивал с места. Принчипесса подсказывала Алессандре, чем ходить. Максимильян хладнокровно раздавал и считал про себя карты— выходило так, что банк он не сорвет, но на жизнь хватит. Веро щурилась, с трудом вспоминала правила и старалась прочесть в расширенных глазах Буржуя— тройка, семерка или туз. Потом оказалось, что одна карта потерялась, бросились искать, шарили по полу, поняли потом, что Сорока стащила.
— Да приехали уже!— взвыла Лошадь.
Небо тут же затянуло тучами…. Наступила ночь, подул сильный ветер, деревья вокруг стали казаться черными. Зашумела листва, с веток тревожно вспорхнул ворон и хрипло прокричал два раза. Словно предупреждал о чем-то.
Буржуй вздрогнул.
В глубине аллеи стоял небольшой заброшенный дом. Покосившийся, словно застывший в позе печального артиста, с облупившейся штукатуркой и ржавой трубой, он меньше всего напоминал дворец Королевы.
— Может, не сюда? — с тоской переспросила Веро.
— Сюда-сюда, — успокоила Алессандра,— покои, конечно, не роскошные, но что поделаешь. Чивас на содержание двора Королевы крохи выделяет, а эти крохи еще Главный Министр ворует. Вот Королева и справляется, как может. Туристов по дворцу водит.
— И что, ходят? — искренне поразилась Хорошая.
Алессандра уклончиво покачала головой и кивнула на дерево. Под ветками, прибитая к стволу, висела небольшая, местами стертая табличка.
— Услуги,— щурясь, прочитал Томми, — экскурсия по дворцу— пять монет, фото с Королевой— десять монет.
На объявление, воркуя, вспорхнул голубь. Обтрепанный, как и весь дом, голубь напряженно прислушивался к разговору — было видно, что он здесь туристов не первый месяц караулит.
— Обед…— зачитал дальше Томми и многозначительно остановился.
Все тут же уставились на Максимильяна.
— Да о чем вы говорите!— с досадой отмахнулся тот.— Робертино все до последней монеты забрал. «Дети…», сказал он мне ласково, объясняя счет на четыре листа. Будто я ему алименты за них должен.
Голубь недовольно захлопал крыльями. Сорока в ответ громко фыркнула. Про то, что она голубей не любит, пока ехали, она уже пять раз рассказывала.
— А за что их любить? — спрашивала она.— Кто-то решил, что почту носить могут только голуби. Я тоже могу. Я за два дня полную сумку разнесла, три письма во дворец осталось — нет, все равно подавай всем голубей. И не надо на меня смотреть так, словно они меньше воруют. Нормально воруют. Как все…
Перед входом Максимильян всех придирчиво оглядел и стал пересчитывать.
Буржуй беспрерывно зевал и всех раздражал. Веро незаметно, похлопывала по карманам, проверяла, много ли у нее печенья от Робертино осталось, хватит ли на ужин.
Принчипесса достала зеркальце и с пристрастием удостоверялась, что среди этих охламонов она самая красивая.
Хорошая думала о восхитительных халатах, которые у Робертино стащили, и о том, что Алессандра не так-то проста и отобрать все халаты, не получится, как бы без своих не остаться.
Алессандра с неодобрением смотрела на Лошадь, та распрягла телегу и уверенно направлялась к ним, намереваясь войти в дом. У нее была своя причина сердиться на Лошадь: она боялась Сороку наедине с халатами оставить.
А Томми бросил глубокомысленный взгляд на небо, затянутое тучами, и пробормотал, чтобы Максимильян считал быстрее.
Дверь распахнул дворецкий. В сером истрепанном сюртуке, но с завидной выдержкой, что выдавало в нем старую школу, дворецкий оценил всю компанию с первого раза. Особенно его поразило, как по мраморным ступенькам упорно взбирается Лошадь.
— Что вам угодно?— в недоумении спросил он, не отводя взгляда от Лошади.
В ту же минуту хлынул ливень. Словно море с неба пролилось. Все сразу стали мокрыми и нетерпимыми.
— А-а-а! — громко возжелал коллектив перешагнуть через порог.
Но дворецкий смотрел бесстрастно и в дом не приглашал.
И тогда Томми решил растопить лед — шагнул навстречу и по-итальянски сердечно распахнул объятия. В глазах дворецкого мелькнул ужас. Максимильян сразу же вмешался и, перекрикивая ливень, объяснил, что Томми — еще не самое страшное. Лошадь уже два раза поскользнулась на луже, но до верхней ступени осталась пара шагов, и когда она доберется, ее уже не унять будет.
— Ну, заходите тогда быстрее,— поморщился дворецкий, — я доложу. Проходите сюда, не капайте на паркет. Ноги вытирайте.
— Паркет? — недоуменно уставилась Хорошая под ноги.— Причем здесь паркет?
Хорошая первая зашла в дом и мнение об обстановке сложила самое объективное. У нее из всей компании меньше всех иллюзий было — она меньше всех и расстроилась. Она еще раз огляделась и утвердительно кивнула: глубокий, глухой… Прованс. Она бы подобрала другое слово, но дворецкий стоял рядом с неизменной выправкой, и Хорошая сжалилась. Потертый пол, облезший комод, сваленныев углу деревянные балки. Мебель, накрытая чехлами, банки с краской, разбросанные кисточки, железная лейка, два ведра и повсюду толстый-толстый слой пыли. Словно здесь очень давно убирались. Словно ремонт начали делать еще при Римской империи, потом пришли варвары, снова все поломали, хотели построить королевство по-новому, но деньги закончились. Даже стены начали красить в лазуритовый цвет, но тоже деньги кончились. И банку с краской не до конца закрыли. Хорошая бросила быстрый взгляд по сторонам. Прекрасно: окна все заколочены, помещение не проветривалось годами.
— Ты рот-то закрой, — тихо наклонилась она к Буржую.— Я не шучу. Сейчас надышишься.
Буржуй посмотрел на нее блестящим взглядом и глупо хихикнул.
— Следуйте за мной, — холодно произнес дворецкий, — по дороге ничего не трогайте. Здесь все бесценно.
Хорошая перескочила через перевернутое ведро и опасливо сделала несколько шагов. Ступая впереди, дворецкий продолжал рассказ, и казалось, он действительно верит в то, что говорит.
— Картины восемнадцатого века, гобелены, расшитые золотой нитью, гравюры голландских мастеров. Где? Все в подвалы убрано — выставляться будем с недели на неделю, когда ремонт закончим. Вы чуть-чуть раньше приехали. Вот здесь ступайте осторожно, у нас в этом месте паркет разобран.
Хорошая следовала по пятам дворецкого и вполуха слушала его фальшивую браваду. Ее что-то очень сильно беспокоило. Она незаметно обернулась. Так и знала, никого не было!
Хорошая на цыпочках, стала пятиться назад.
Вернувшись к началу, прямо у двери Хорошая встретила Принчипессу— та сидела на полу, у банки с краской и сушила после дождя волосы.
— Эй! Дорогая! — потрясла ее за плечо Хорошая.— Ты совсем обалдела?
— А что такое,— безмятежно отозвалась та, — не могу же я явиться к Королеве с мокрой головой.
— О! А ты где была?— услышала Хорошая и вздрогнула. За ее спиной стояла Веро и жизнерадостно держала швабру.
— Зачем тебе швабра?
— Алессандра венецианскую вазу разбила. Споткнулась. Надо осколки замести. Под диван замету, как ты думаешь?
Веро кивнула на что-то покрытое чехлом, по очертаниям похожее на диван. Из-под дивана выползла Алессандра и не то виновато, не то шаловливо помахала рукой.
Хорошая похолодела.
— А где остальные?
— В соседней комнате,— ответила Веро, энергично метя пол, — карниз вешают. Что? Томми поскользнулся на клее, ухватился за занавеску. Удержался. Но карниз ему прямо на голову свалился. Представляешь? А где Буржуй, не знаешь?
Хорошая отрицательно помахала головой и, пошатываясь, пошла в соседнюю комнату. Зажала рукавом нос, снова перешагнула через ведро и увидела Томми. Тот стоял у окна и, задрав голову к потолку, держал карниз.
Хорошая с облегчением огляделась. Было столько пыли, так что не страшно, что Томми сорвал карниз — занавески все равно надо было стирать. А Томми продолжал стоять: он размышлял, сразу ему бросить это неблагородное дело или еще немного постоять, разыгрывая из себя героя.
Максимильян стоял у облупившегося камина и что-то там рассматривал.
— Как ты думаешь,— задумчиво бросил он Хорошей, как только ее увидел, — ничего, если я возьму эту пепельницу из малахита? Ну, я не просто так возьму, я для доказательства, что это все с нами происходит на самом деле.
— А?— жадно переспросил Томми и бросил карниз.— А еще что-нибудь есть? Что? Я тоже сувенир хочу!
Снова пришел дворецкий, обвел странных гостей изумленным взглядом и погнал всех к Королеве.
Хорошая сказала, что пойдет последней, и пока шла, открывала окна, чтобы дом проветрить. Дождь почти закончился, тучи рассеялись, и вечер стал светлее. В распахнутые окна врывался свежий воздух, и все немного пришли в себя.
По дороге к Веро незаметно пристроился Буржуй.
— А ты где был?!
— Где, где…. На кухню бегал, выяснял, будут ли кормить. Что? Да о чем ты…. Не единого шанса. Осторожно! Принчипессу держи!
Веро схватила за руку Принчипессу. Та все еще шагала нетвердо и, проходя по длинной галерее, едва не зацепила лестницу, на которой стоял электрик.
Вглядываясь в потолок, электрик задумчиво смотрел на провода.
Дворецкий тоже недовольно задрал голову.
— Ну, скоро уже?! Мы два дня без света сидим!
— Еще минута! — глубокомысленно отозвался электрик.
Дворецкий покачал головой. Судя по всему ни гости, ни персонал его не радовали, но он не поддался чувству, совладал с собой, вздохнул и торжественно распахнул двери в покои Королевы.
…В темном, мрачном зале с высокими потолками и узорным паркетом трудно было что-то увидеть.
В глубине зала величественно стояла женская фигура в длинном платье, с короной на голове. И никто толком не знал, что сказать и как себя вести. Даже Алессандра вдруг смутилась и притихла, хотя не раз для Королевы платья шила.
Королева постояла мгновение и медленно двинулась к ним навстречу. И отчетливо были слышны шаги, эхом уходящие в своды зала, и шуршание складок платья.
У Буржуя от ужаса шерсть вздыбилась, он изо всех сил обнял ногу Веро. У него кроме этой ноги в ту минуту ничего на свете роднее не было.
— Свет врубаю!!! — радостно прокричал за дверью электрик, и тут же вспыхнули миллионы лампочек.
Все вокруг засверкало, и когда глаза привыкли к свету, все увидели, как перед ними властно и роскошно стоит Королева…
— Мама…— прохрипел Буржуй.
— Мама… — побелев, прошептала Хорошая.
Королева вздрогнула и шагнула вперед.
— Мама! — раздался вопль, что-то с грохотом упало, и все снова погрузилось во тьму.
На пороге появился дворецкий. Вежливо откашлялся.
— Ваше Величество, света еще какое-то время не будет. Думаю, месяца два, пока переломы не срастутся…
Глава 9
Веро на цыпочках шла по коридору. Было раннее утро. Под ногами жалобно скрипел паркет. Краской пахло сильнее, чем накануне: чем ее только здесь разводят?
Утренний свет слабо пробивался сквозь закрытые окна. Веро подошла к входной двери и легонько ее толкнула. Открыта. Прекрасно. Входите, кто хочет, проходите, берите все то, что не успели вынести Максимильян с Томми.
Веро вышла на крыльцо. На перилах висели шнурки от ботинок.
«Зачем здесь шнурки?» — подумала она.
Ее немного лихорадило, она закуталась в кофту и села на ступеньку. Сад был окутан утренним туманом, птицы еще только-только начинали просыпаться.
Но перед глазами стояла уже другая картина, как Королева протягивает руки к Хорошей, а та стоит не двигаясь, и в глазах не то счастье, не то ужас.
Королева стояла, освещенная огнями, в алом платье, и ее светлые волосы царственно спускались по плечам. Она смотрела только на Хорошую, терпеливо давая ей время прийти в себя, и в такую долгожданную минуту ничем себя не уронила, и сама вся была величие и красота.
Эта прекрасная женщина представляла такой контраст разрухе, которую они видели в доме, что Веро, может быть, меньше всех поверила в это «Мама…». Только когда Королева приблизилась, Веро уловила в ее лице ту же черту, что и у Хорошей,— ту же всеобъемлющую, неподдельную искренность.
После этого Веро сразу перестала сомневаться в родстве — такой подарок с Королевой и Хорошей могла только генетика сотворить…
…Искренность на тему «что думаю, то и говорю» бесконечно обескураживала Веро. Она поначалу сама долго к этому привыкала, а попривыкнув, старалась уберечь от этого счастья других.
Однажды Удав явился в ресторан в прекрасном расположении духа. Сам собой гордился, не знал, куда радость девать. Огляделся. Взгляд упал на Веро и Хорошую. Милостиво подозвал их пальцем, усадил обеих за стол. Решил первый раз в жизни премию выписать. Вальяжно достал блокнот и, пока листал, сказал небрежно, надеясь на взаимность:
— Так устал. Проснулся утром, посмотрел в зеркало, показалось, что у меня глаза красные. Нет?
Веро, конечно, тут же хотела ответить, что, дескать, нет, они у вас голубые, как небо в ясный день, но Хорошая ее перебила:
— Они у вас всегда красные, — искренне сказала она, всем сердцем желая помочь,— как у вампира. И мешки под глазами уже два месяца не сходят. Вы бы пили поменьше…
Удав замер и уставился на Хорошую. Веро тоже на нее уставилась. У нее холодок между лопатками побежал, когда она поняла, что Хорошая еще что-то хочет добавить, и, чтобы ее угомонить, Веро изо всех сил треснула под столом ее ногу. Оказалось, это была нога Удава. Он вскочил, взвыв от боли, а потом тридцать процентов из зарплаты вычел.
…А так, конечно, ко всему привыкнуть можно. И к тому, что Хорошая — дочь Королевы, и к тому, что трава в туманной дымке кажется синей, и даже то, что рассказала Королева,— уже почти все поддавалось здравому смыслу.
История, рассказанная Королевой
И кто бы в чем ни уверял, за праведностью лет,
Король совсем не исчезал, был прост на все ответ.
Король и будущий отец покинул утренний дворец,
Надеясь, что вернется в срок.
Переступил через порог…
…Забыв о всем, вдруг обернулся, жене любимой улыбнулся,
Не знал, что встретят вновь рассвет они лишь через много лет…
Ему вручил посланье Брат,
Король был рад и был не рад,
Что в день рождения детей и в ожиданье счастья
Его зовут на мирный суд другие, кто при власти,
И чтоб всем помириться и в гневе не сходиться,
Король был должен на два дня перешагнуть границу.
Но только он покинул дом, как разнеслась молва,
Что Брат желает сесть на трон и свергнуть Короля…
…И в день рождения детей, предчувствуя беду,
Велела Королева карете ждать в саду.
Запеленала туго с носочков до конца
Детишек и собралась бежать прочь из дворца.
Но маленький наследник орал весь понедельник,
В то время как наследница спала глубоким сном,
И из дворца Принцессу в горшке цветочном вынесли,
Надеясь, что наследника вынесут потом.
Пока же выносили, то вышло, не по силе
Горшок тот оказался. И вот разбит горшок…
Принцессу уронили, «Талант» в траве забыли.
И с Королевской Бабушкой хлебнув на посошок,
Отправили прочь из дворца под бдительный надзор отца…
…А Брат Второй, узнав о том, что Королева в ночь
Коварно спрятала в горшке и отослала дочь
Под покровительство отца, на грех подальше из дворца,
Кричал и сильно возмущался. Потом зашел и попрощался.
Пожал плечом, сел на кровать, сказал, не в силах он понять,
Как можно было так бездарно «Талант» Принцессы потерять.
Сказал, что не простит обман, пусть собирает чемодан…
Забрал наследника себе, забрал его «Талант»,
И королевский сын теперь навек его гарант.
Закрыл границу, тем сказав, что брата не простил,
И много лет себе твердил, что честно отомстил…
…Открыть ее мог лишь «Талант», ведь он был символ власти.
Король недаром повелел разбить его на части…
«Чокнутые, — в который раз подумала Веро, — “Талант” они потеряли. Не могли до кареты ребенка без происшествий донести…»
Вдруг из тумана вышла Лошадь. Вся в белом облаке, безмятежная, что настораживало, Лошадь фыркнула два раза, помотала головой и отряхнулась.
— Фу-у-у, — недовольно поморщилась Веро, — что у вас за манера у животных? Обязательно подойти надо, чтобы отряхнуться! — И еще больше сердясь, добавила:— Ты все знала? Сама рассказать не могла?
— Смотря, что знала,— протянула Лошадь.— Что Хорошая — принцесса, не знала, у меня и сейчас крепкие сомнения, не тянет она на корону. А то, что «Талант» потеряли, это да, это мне еще дедушка рассказывал.
Лошадь зевнула.
— Он тогда на службе у Королевы главным Конем состоял и в похищении принцессы участвовал. Когда спохватились, что в саду «Талант» потеряли, Росомаха главным садовником во дворец устроилась, они ведь с Королевой сестры родные. Что с лицом-то? А-а-а, не знала? Ну, ничего, это еще не самое страшное. Росомаха за все эти годы королевский сад десять раз перекопала, все без толку — «Талант» принцессы исчез бесследно. А без него вы границу не откроете и домой не вернетесь.
Веро какое-то время молчала. Она нахальству Лошади поражалась.
— Ты знала, что Королева границу открыть не может, и все равно притащила нас сюда и ничего не сказала.
— Не мое дело, — холодно отозвалась Лошадь.— Я при ее дворе состою, приказали привезти, я привезла. Но краем уха слышала, что Королева сватает вас во дворец поехать, чтобы вы «Талант» принцессы поискали. Все знают, что Чивас не наследник, на его камне цифра «два» выбита, и если вы «Талант» Хорошей найдете, то сразу ее права на трон докажете…
Веро на Лошадь уставилась.
— А как мы, интересно, его найдем? — непонимающе спросила она.— Если за столько лет его Росомаха не нашла?
— Не знаю, — усмехнулась Лошадь, — но у вас второй шанс есть. Вы можете «Талант» у Чиваса стащить, он тоже границу открывает. Только Хорошей это вряд ли поможет.
Веро вытянула ноги, откинулась назад и снова задумалась. Туман медленно рассеивался.
— Я только одного не понимаю. Если один «Талант» потерян, второй у Чиваса, то кто нам границу открыл? Мы-то сюда как попали?
Лошадь вдруг поморщилась и нетерпеливо засопела.
— Это я не знаю. Говорю, мое дело — отвези, привези. И хватит о делах. Давай, как женщины поговорим. Смотри, что у меня есть!
Лошадь задрала ногу и поднесла копыто к лицу Веро, та едва успела отпрянуть. На ноге Лошади маленькой змейкой блестел жемчужный браслет.
— Сорока подарила. Правда, жмет сильно.
— Так сними, ненормальная!
— Не-е-е… Красиво же.
Веро подозрительно прищурилась.
— Это, случайно, не тот браслет, что Лошадник искал?
Лошадь тоже задумалась.
— Тот, не тот…. А ты зря сидишь на крыльце. Воздух на рассвете холодный, вмиг продует. Пойдем лучше к нам, в конюшню—там тепло и свет есть. Я думаю, Сорока тебе тоже что-нибудь подарит. Ну, чтобы мы к разговору о Лошаднике больше не возвращались.
Лошадь не обманула. В конюшне было уютно и светло. У стены лежало душистое сено. Веро вдохнула аромат, упала в него и закопалась поглубже. Сразу что-то нащупала.
— А-а-а…— возмущенно вылезла из-под травы сорочья морда, — хвост отпусти!
— Слушай, Сорока, — закрывая глаза, блаженно пробормотала Веро, — а тебе никуда не надо? Ну, там на работу? У тебя сумка от писем ломится.
Сорока сонно в клубочек свернулась.
— Успею еще. Привыкла я к вам. А я ведь не каждого в свою душу пускаю. Вы же все равно во дворец поедете — вот я и пристроюсь за компанию. Мне осталось только Чивасу письма отвезти.
— Поехать-то мы, может, поедем, только кто нас туда пустит,— не открывая глаза, отозвалась Веро, а потом приподнялась на локте и с интересом посмотрела на Сороку.— Слушай, а может, ты нас проведешь как-нибудь?
— Ты что?— зевнула птица, — там такая охрана. Меня только благодаря почтовой сумке туда пускают. Там даже крысы в подвале с бейджиками бегают. Ничего у вас не получится. Никакого воображения не хватит туда попасть. Это невозможно…
И Веро уже почти засыпала, когда до нее донеслась фраза про «невозможно». Одно «невозможно» с ней однажды уже случилось.
Глава 10
…В детстве Веро от прабабушки достался старинный рояль. Огромный черный инструмент занимал полкомнаты и вселял ужас.
— Ужас... — подтвердил Максимильян, — и ведь кто-то должен на нем играть. Ну, в память… Мне кажется, Веро, ты очень способна. Может, даже великой пианисткой станешь.
— А? — не успела сказать Веро, и родители записали ее в музыкальную школу.
Сначала было незаметно — несложные пьесы, неловкие пальчики. Но в конце второго года пришлось признать: у Веро нет способностей к музыке, абсолютно никаких.
Она заваливала экзамены, не помнила партии, с трудом освоила нотную грамоту. Забывала расписание, вместо двух часов занималась по десять минут и всегда плелась в отстающих. Потом возглавила отстающих. Потом даже стала в чем-то примером. Кто пропустил занятие по хору? Веро. Кто не сдал зачет по гаммам? Веро. Не будешь заниматься, будешь как Веро, будут пальцы не гнуться, как у Веро, будешь стыдом всей школы.
Но еще большим позором было то, что она очень боялась публики. Когда Веро просили сыграть, у нее проявлялись все симптомы панической лихорадки: потели ладони, дурела голова и на клавиши она пялилась в таком изумлении, что просившие уже сами извинялись и упрашивали ее не играть.
На экзаменах было страшнее всего. Она стояла перед дверью, старалась унять сердцебиение и судорожно вспоминала, с какого аккорда начинать. Еще через две минуты срывалась с места и мчалась в соседний класс повторить трудное место. Падала на стул, открывала крышку инструмента, и тут оказывалось, что трудное место она помнит — она легкое забыла!
А в коридоре уже орали: «Веро! Веро!»
Веро бежала обратно, поднималась на сцену и выдавала такой ужас, что оставалось только встать и красиво поклониться.
— Твердая тройка,— говорили сердобольные преподаватели, —молодец. Красиво поклонилась.
— Меня это так беспокоит, — поделилась однажды Веро со своей подругой, талантливой пианисткой.— Словно в мозгу вместо извилин сплошные белые пятна. Я так переживаю. Может, к врачу обратиться?
— А может, надо начать больше заниматься? — ответила та.
Так Веро доучилась до конца школы. Последний год считался самым важным — все мечтали поступить в консерваторию. Даже те, кто не «блистал», втайне надеялись на чудо. Дело в том, что каждый год консерватория выбирала несколько музыкальных школ, проводила конкурс талантов, и победителям вручали грант на обучение. В тот год выбор пал на школу Веро. Новость потрясла всех, доведя директрису до обморока. Легкомысленная пора закончилась, все засели за гаммы. Занимались, как никогда, много, ревновали, соперничали, каждый считал, что у другого пьеса красивее. Веро ни с кем не соревновалась, продолжала расхлябанно ходить на уроки и все витала в облаках. Размышляла, в чем же ее талант, ничего не понимала и уже была готова учиться где угодно, лишь бы математику не сдавать.
По правилам в конкурсе должны были участвовать все выпускники. Веро поручили несложную польку, поместили в конец программы и в надежде, что до нее очередь не дойдет, отпустили на все четыре стороны… А потом оказалось, что в день выступления, когда все пили валерьянку, Веро была самым спокойным человеком в школе. Конкурс начался в десять утра, к четырем Веро еще прогуливалась по коридору, а к пяти стала поглядывать на часы и беспокоиться, что к семи не успеет с Максимильяном в кино. Поэтому, когда ее вызвали, она быстренько просеменила к инструменту, забралась на сцену и красиво взмахнула руками…. Всю душу вложила. Комиссия же не знает, что на этом все. И вдруг услышала:
— Подождите-подождите...
Седой профессор приподнялся с места и, водя носом по программке, переспросил:
— Вы собираетесь польку играть?
— Ну да, — насторожилась Веро, — польку.
— Польку, — с тихой радостью повторил профессор.
За последние восемь часов комиссия прослушала семь одинаковых вальсов, одиннадцать прелюдий, четыре сонаты и очень устала от талантов. Веро со своей веселой пьесой заметно выбивалась из академической программы.
— Полька! — не скрывал счастья профессор.— А разве это не ансамбль в сопровождении аккордеона?
Тут уже перепугалась сама директриса. Нервно дергая за рукав кофты, она тихо лепетала, отводя взгляд:
— Это ансамбль. Да. Но девочка готовила отдельное выступление.
— А несите-ка мне аккордеон. Сейчас мы проверим вашу девочку.
Ужас в глазах директрисы трудно было чем-то измерить.
— Но для ансамбля нужна отдельная подготовка. Хотя бы несколько репетиций!
Профессор сделал небрежный жест:
— Ах, оставьте ваши репетиции.
Веро с открытым ртом напряженно вслушивалась. Из последних сил надеялась, что говорят не о ней. А профессор потянулся, энергично размял руки и, готовый к бою, направился на сцену.
— Инструмент несите!
Веро смотрела на него с вытаращенными глазами.
«Что он хочет от меня? Я не понимаю, что он хочет?!»
Взгляд ее заметался в поисках спасения и наткнулся на директрису. И как Веро ни было плохо, она поняла: той еще хуже.
— Начнем, да?
«Нет!!!»
— На раз, два, три, и-и-и!
Веро с ужасом грохнула по клавишам и, хотя не была уверена, по тем ли, но уже не останавливалась, мчалась, подталкиваемая ревом инструмента. Профессор тоже играл так себе — видимо, аккордеон был не его специальностью.
Накрытая лавиной звуков, Веро очнулась где-то к середине второй части и недовольно скосила глаз на профессора — тот махал головой, с силой жал на клавиши и, похоже, хорошо время проводил.
«Я вообще не понимаю, как он играет! Он только мешает! Меня же не слышно!»
Веро для усиления звука нажала на педаль, потом забыла ногу убрать, постаралась оторваться. Профессор не отставал, потом перехватил инициативу — пошел на «крещендо». Веро весь запал вложила в «аллегро»… Комиссия вообще не поняла, что происходит — это напоминало бег с препятствиями двух борзых. И барьеры они не брали, они их сносили. Только в предпоследнем акте оба пошли на уступки — выровнялись, выстроились, к финишу пришли вместе и очень громко.
— Вот это темп!!! — завопил профессор и вскочил вместе с аккордеоном.
Веро едва под рояль не свалилась.
— Такой темп, я едва поспел! Вот это кураж! Вот это талант!
И пока Веро в себя приходила, сгреб своими ручищами директрису, наговорил ей комплиментов, обещал, что ее школу всем в пример ставить будет.
— Такой самородок воспитала!
Директриса слабо улыбалась:
— Ах, что вы, право…
Сказать, что Веро бездарь, она просто не смогла — ведь ее только что так славно похвалили.
После скорого обсуждения решили, что конкурсное место, как и предполагалось, достанется кому-то из ребят, а Веро зачислят дополнительно — «за талант к импровизации». Веро пыталась слабо протестовать, но так как близилась осень, а в чем ее таланты, Веро так и не разобралась, то подумала, почему бы и дальше не поучиться прекрасному?
Самое удивительное, что жизнь в консерватории оказалась довольно сносной. Преподаватели быстро пережили ужас от игры Веро и в большинстве своем были снисходительны — в общем зачете предметов ее успеваемость выглядела неплохо. Особенно Веро отличилась в написании либретто к театрально-студенческим постановкам балетов. С легкостью переходя из одного жанра в другой, она за неделю успевала написать сочинения половине студентов своего курса, многие из которых талантливо владели инструментом, но писали с куда меньшей охотой.
Писала бескорыстно, даже стала этим популярна, а студенты в благодарность предлагали ей играть ансамбли, отдавая более легкую партию. Веро старалась, разучивала, играла довольно сносно, и ее не отчисляли.
А когда она дожила до вручения дипломов, то вышла на сцену и услышала в свой адрес следующее: «Деточка, в музыке вы полная бездарность, но сочинения пишите прекрасные!» И, словно в поддержку, зал одобрительно похлопал. Веро покраснела, несуразно поклонилась и пошла со сцены. По дороге спотыкнулась, чуть не свалилась, и чувство у нее при этом было, словно ее номинировали на главную роль в исторической драме, а «Оскар» вручили за озвучку мультфильма…
Глава 11
«Невозможно, невозможно…» — снова пробормотала Веро и, выбравшись из сена, в полумраке поискала глазами почтовую сумку Сороки. У Веро лихорадочно пылали щеки и болела голова. Ей определенно надо было поспать.
Лошади тоже надо было поспать, но у нее лодыжка распухла — ей браслет ногу жал. Лошадь лежала в сене и мрачно пыталась расстегнуть браслет зубами.
— Помоги, а? — печально подняла она огромные глаза на Веро, когда та, встав на четвереньки, энергично проползала мимо.
— Подожди. Не до тебя, — целеустремленно отозвалась Веро.— Я иду мир спасать.
Добравшись до почтовой сумки, Веро нервно вытрясла письма и стала адреса просматривать. Она толком не понимала, что искала, даже хотела совета у Лошади спросить. Но Лошадь свои проблемы решала. Она к тому времени уже отгрызла от браслета две жемчужины, те выскользнули у нее из пасти и откатились к двери. Лошадь проводила их взглядом, запомнила, где лежат, и стала дальше грызть замок.
— Есть! — счастливо закричала Веро, выхватила из пачки письмо и победно помахала им над головой. Сорока почувствовала, что по ее душу козни строятся — выкопалась из сена и в изумлении уставилась на Веро.
— Я сейчас не поняла. Это что было? Ты почему мои письма трогаешь?
— Это, кажется, приглашение во дворец,— проговорила Веро и умоляюще посмотрела на Сороку. — Дай почитать, а?
— Ты обалдела?!— сорвалась на крик птица.
— Ну, дай, а? Тебе Королева грамоту выпишет. Мы все попросим.
— Нет!
— Медаль хочешь?
— Нет!
— Может, тогда позовем Лошадника, и он тебе голову оторвет?
— Ну ладно, забирай… — А потом, не очень настаивая, переспросила:— А как же эта… этика?
Веро снова порылась в сумке.
— Часы, серебряная ложка, четыре колечка. Четыре! Ты хоть немного себя контролируешь?! Лошадь! Прекрати жрать браслет!!!
Письмо было заклеено, на конверте стояла гербовая печать. Веро сначала хотела его над огнем поддержать, как в шпионских фильмах, но Лошадь сказала, что костер в конюшне разводить не даст.
— А как же тогда? — неуверенно переспросила Веро.
— Рви,— кровожадно ответила Лошадь и выплюнула жемчужину,— рви и не мучайся.
Веро с замиранием сердца разорвала конверт и пробежала глазами письмо. У нее перед глазами буквы плясали, и вместе с дыханием пульс замедлился.
— Сорока….— выдохнула Веро, когда сердечный ритм восстановился, и смысл письма стал ясен. — Сорока! — сгребла она птицу в охапку.— Сорока! Да ты же наша прелесть!
Сорока от нежданной похвалы разомлела, перестала дуться и все простила.
— Очень трогательно, — раздраженно фыркнула Лошадь.
— Да-да, Лошадь, я иду к тебе, — пробормотала Веро, но от эмоций и, может, еще оттого, что соловьи запели, ее накрыла вселенская усталость. Веро закрыла глаза и, прижав одной рукой к сердцу письмо, другой— Сороку, с мыслью «Бедная Лошадь… Да и черт с ней…» без чувств повалилась в сено.
Проснулась оттого, что кто-то настойчиво тряс ее за плечо. Открыла глаза и в полусне увидела обеспокоенного Максимильяна.
— Я тебя уже где только ни искал. Там давно завтракают! Без нас все съедят! Я по дороге Лошадь с Сорокой встретил, они тоже на кухню шли, так что нам с тобой надо поторопиться.
Веро, услышав о еде, стала энергично выбираться из сена.
— А что, кормят, да?— говорила она на ходу, вытряхивая траву из волос.— А где? А как? Вчера же ничего не было.
— Робертино с утра пакеты с едой прислал.
— ?!
— Все нормально, счет тоже прислал.
На крыльце Максимильян и Веро незаметно проскользнули мимо Лошади и Сороки. Животные обиженно ревели в голос, их дворецкий в дом не пускал.
Спеша на кухню, Веро оглядывалась по сторонам: окна были распахнуты и залитый солнцем дворец уже не казался таким мрачным.
Зайдя на кухню, Веро немного задержалась на входе. Невольно обвела всех влюбленным взглядом.
Королева царственно восседала во главе длинного стола, а Томми, как случайный паж, пристроился рядом. Веро как раз застала тот момент, когда он второй бутерброд с бужениной доедал. Выглядел Томми умеренно-довольным, собирался обо всем подумать позже. Наслаждался временной передышкой и завтраком.
Принчипесса сидела следующей, задумчиво держала вилку и размышляла, будет ли приличным взять еще один сырник — на общей тарелке оставался последний. Она уже съела два, и у нее еще были планы на блинчики, но Буржуй тоже смотрел на сырник, а на Принчипессу вдруг напал азарт, она уступать не хотела.
Алессандра же собиралась спокойно, без гламура, поесть овсянку, и все бы было хорошо, если бы Буржуй ее каждую минуту не дергал — чтобы лапами не тянуться, он просил ему еду подкладывать, но съедал все так быстро и просил так часто, что овсянка уже не только остыла, но и замерзла.
Хорошая, как и полагалось, сидела по правую руку от Королевы. Она уже порядком освоилась, но темные круги под глазами говорили, что ночью Хорошая не спала и потрясения, которые выпали на ее долю, еще только-только начинаются.
Веро еще вчера спросила Королеву, почему вместо отца-Короля Хорошую бабушка воспитывала.
-Я так понимаю, бабушке поручили переправить Хорошую Королю, пока он в нашем мире дела решает, - настойчиво приставала с расспросами Веро, - потом Король должен был с Хорошей вернуться. Верно? Границу закрыли, Король, бабушка и Хорошая оказались заперты у нас. Так почему же Хорошая не осталась жить с отцом?
Королева развела руками.
-Сначала так и было. Но потом …
Королева вдруг замолчала и посмотрела на дочь извиняющимся взглядом: «Теща, зять… Ты же понимаешь?..»
Хорошая озадачилась, а вот Веро понимала. Она зятя всей душой понимала…
…Когда Веро в первый раз пришла в гости к Хорошей, то, не поднимая глаз, долго-долго ноги у входа вытирала. Словно чуяла что-то.
— Это тебя не спасет, — донеслось до нее.
Веро вздрогнула и подняла голову.
Бабушка стояла в дверном проеме, как апостол Павел, смотрела в упор и с королевской статью оценивала, пропустить по ту сторону порога или в другое место отправить.
— Да ладно тебе, ба, — сказала Хорошая, вешая пальто на вешалку, — не пугай так людей.
Но Веро уже прошиб пот, она вдруг заметила у себя дырочку на носке, и ей показалось, что от взгляда Бабушки дырочка стала еще больше. Потом на ноге задымилось клеймо «Позорище…», а при мысли, что еще придется обедать с этим монстром, у Веро начались перебои с дыханием.
Со временем страх понемногу прошел, но есть в присутствии Бабушки она так и не научилась. А та словно продлевала ее мучения: накрывая на стол, клала рядом с тарелкой по три вилки и по три ножа и испытующе садилась напротив…
Веро вдруг захотелось поделиться своим воспоминанием, но Максимильян уже уселся за стол между Принчипессой и Алессандрой. По-хозяйски потянулся к тарелке, положил себе побольше омлета и ветчины. Надо было рвать когти, и Веро прошмыгнула на последнее свободное место. Место оказалось рядом с Буржуем. Тот из-за всех сил хвостом завилял.
Буржуй никому не говорил, но, когда утром проснулся, а Веро нигде не было, он сильно забеспокоился – везде ее искал, весь дом обегал, потом во двор выскочил, пока, наконец, в конюшню не забрел. И когда ее там спящую увидел, то так растрогался, что хотел в ногах улечься. Но Лошадь, негодяйка, прогнала.
И еще какое-то время глупая улыбка освещала его морду. Ровно до тех пор, пока Веро, витая в своих мыслях, по рассеянности последний сырник на вилку не наколола. Тогда вся блажь с Буржуя сошла.
…А Королева задумчиво барабанила ложечкой по столу.
Кто бы знал, как ей все эти годы было несладко. Но, переживая разлуку с детьми и мужем, Королева не стала суровой. К порядку не приучилась, что было, то было — в доме разгром стоял, дворецкий пятый год один ремонт делал. Впрочем, он все делал - служил и лакеем, и прачкой, поваром и садовником. Королева все понимала и, хотя старалась лицо держать и даже к ужину переодевалась, осознавала, что когда-то и ему надо роздых давать…. Все понимала — и по субботам, вздыхая, первое и второе из одной тарелки ела.
Возвращение дочери дало ей надежду, что когда-нибудь она сможет вернуть себе и королевское самоуважение.
— Но как же? Как же вас во дворец провести? — сказала она, обводя всех задумчивым взглядом.
Все на минуту перестали есть. Помнится, они не давали согласия, что во дворец поедут, но Королева это сказала таким тоном, что возразить никто не отважился.
Веро сырник сметаной домазывала, когда при словах Королевы конверт на груди, ее по коже царапнул. Веро с чувством отодвинула тарелку.
— Я… у меня…— замявшись, начала она, но чувствуя, что смелости становится все меньше, торопливо достала письмо.— Вы позволите?
Королева удивленно кивнула. Веро развернула письмо и с волнением зачитала:
«Ваше Величество, я прошу позволения отложить наше знакомство. Конечно, мой батюшка будет недоволен, но переступать через чувства я не намерена. Мои кузины тоже не приедут. С глубочайшими извинениями… Баронесса».
Все уставились на Веро.
— Через какие чувства она переступать не намерена? — первым подал голос Буржуй. И тихонько добавил:— Ты сырник доедать будешь?
— Да какая разница? — отозвалась Веро.— Какая-то баронесса не хочет ехать. А мы хотим.
Волнуясь, что все молчат, она быстро добавила:
— Вот, смотрите, к письму три приглашения прилагаются.
— Это уже три наших человека во дворце, — медленно стало доходить до Томми.
— А меня Удав меня сам во дворец позвал, — подхватила Хорошая,— помните? Они там повара не то повесили, не то собираются.
— А во дворце недавно собаку отравили, — добавила Королева.— Попросили нового пса доставить.
У Буржуя как раз на тот момент вся морда в сметане была.
— А? — оторвавшись от тарелки, подозрительно перепросил он.
— Опять же, эту собаку привезти кто-то должен.
— Итого пять наших и Буржуй,— посчитал Максимильян и даже со стула приподнялся.
— Надо сначала решить, кто Баронессой будет, — сказала Принчипесса, вытирая морду, потерявшему аппетит Буржую.
— Здесь надо подумать, — сказала Королева, — было у меня несколько роскошных платьев…
«А?— встрепенулась Веро.— Платья? Роскошные?! А можно, я?! Ну, пожалуйста, пожалуйста, можно я?!»
Королева поморщилась и в раздумьях медленно обвела всех взглядом.
— Так кто же? Кто же?
«Я! Я! Я! Ну посмотрите, посмотрите на меня!!! Я хочу быть Баронессой!!! Я же это придумала! Ну, пожалуйста-пожалуйста, возьмите меня!»
— Так кто же? Кто же? О, кстати, Веро… Может, ты?
— Я? Ну…. Ну, не зна-а-ю…
Принчипессу назначили быть кузиной Баронессы. Из кладовой достали коробку с шитьем, принесли целый ворох платьев. Отобрав некоторые из них, Алессандра взяла в руки ножницы и без сожалений резала ткань, отрывала воланы, превращая старые наряды в моду сезона. Хорошая, Веро и Принчипесса скакали вокруг как щенки, выхватывали друг у друга платья и наперегонки неслись к зеркалу. Юбки волочились по полу, пальцы с трепетом касались шелка, взгляд жадно перебирал цвета, не зная, что выбрать: голубой, зеленый, желтый— по комнате словно радуга рассыпалась. Алессандра ругалась, пыталась снять со всех мерки и заставить кроить наряды. Буржуй, довольный, бегал за Алессандрой и, поддавшись всеобщему веселью, громко лаял.
Королеве от всего этого стало дурно, и она позвала Максимильяна и Томми в другой конец комнаты.
— Максимильян повезет во дворец Буржуя. У нас псарня неподалеку, я заручусь от них письмом.
Максимильян кивнул.
— У нас еще одно приглашение. Кто будет второй кузиной? Алессандра?
Королева задумчиво кружевной платок теребила.
— Алессандре нельзя, у нее много клиенток обшивается, в том числе и во дворце. Если ее узнают, ваш обман вмиг раскроют.
— Тогда кто?
— Кто-кто…— пожала плечами Королева,— А кто еще у нас без роли остался?
В комнате сразу стало тихо. Буржуй вроде сначала хихикнул, но тут же испуганно умолк.
Все посмотрели на Томми.
— Нет!!!— закричал он.
Глава 12
—Живот втяни!
— Уже втянула!
— Ну так еще втяни!!!
Алессандра уже двадцать минут пыталась зашнуровать корсет Веро
— Странно, — удивленно пробормотала Алессандра, — я Принчипессу легко зашнуровала, а на вид— ты не толще.
В глазах тут же показались слезы:
— Шнуруй сильнее!
— Да некуда сильнее… — развела руками Алессандра.
Слезы брызнули градом:
— Шнуруй, говорю!
Когда Алессандра отправилась за ниткой, чтобы покрепче сметать те места, где платье треснуло, прибежала Принчипесса и стала свой наряд показывать.
Веро села на кушетку и принялась миролюбиво за ней наблюдать. Принчипесса крутилась у зеркала, легонько приподняв край пышной юбки, и сама была так хороша, и сиреневый ей так дивно шел, что, наклонив голову, Веро не выдержала и спросила по-человечески:
— И что? Тебе нигде не тянет? А у меня что-то хрустнуло при примерке…. Я теперь даже двигаться боюсь.
Принчипесса, услышав признание, застыла, у нее стали медленно расслабляться мышцы лица. Потом она покачнулась, понимая, что не надо притворяться, закрыла глаза и как тюлень завалилась на кушетку. Кружево из трех нижних юбок взмыло вверх, и Принчипесса затерялась под ними. Через минуту, Веро услышала ее голос:
— Это кошмар. Это пытка. Алессандра так на меня кричала. У меня до сих пор в глазах тьма кромешная. У тебя какого цвета платье, никак не пойму, белое или желтое?
— Розовое…— отозвалась Веро и затряслась от смеха.
В комнату вошла Хорошая и, глядя на обеих, задумчиво остановилась на пороге.
Те, кто, как она думала, справятся легко, на поверку оказались полны сомнений. Томми же единственный, кто нес свою ношу с достоинством.
…Сначала даже никто не думал, что получится его уговорить.
— Почему я?! — вопил он душераздирающе.— Почему не Максимильян?! Я тоже могу Буржуя отвезти.
— Отвезти ты, конечно, можешь, — успокаивал его Максимильян и старался быть убедительным, он в тот момент свою жизнь отстаивал, — только я не смогу в платье ходить. Ты же актер, вот и играй, словно от этого твоя жизнь зависит. Она и в самом деле зависит…
Рядом сидел Буржуй и в моменты недолгих пауз, поднимал морду и жалостливо вопрошал:
— А я? А как же я? А если меня отравят?
Но к обеду все поутихли…
…Томми еще потом долго на себя в зеркало смотрел. Алессандра ползала вокруг с булавками, юбку ему подбирала. Два раза незаметно слезу смахнула, Томми ее до белого каления довел. Четыре раза заставил платье перекраивать!
Хорошая тем временем встала на скамеечку и старалась к голове Томми парик приладить. Долго пыхтела, дело не ладилось, Хорошая впервые голову Томми в такой близи видела. А Принчипесса его шляпку мяла, хотела незаметно желтую розу отодрать, чтобы себе на лиф прицепить.
Веро тоже была в заботах. Получив от Королевы коробку с перчатками, она на радостях вытащила все. Все перемерила, никак не могла решиться. Но, когда увидела, что Томми, скосив глаз, с интересом смотрит на перчатки в черную сетку, сразу смекнула, какие брать нужно.
А Максимильян тогда с Буржуем сидели. Они оба тогда серьезно, как мужики, сидели. У них на двоих было одно мужское дело: один другого отвезти должен был.
— Лопату надо взять, — нехотя вспомнил Максимильян, — если у Чиваса камень не получится стащить, так, может быть, «Талант»Хорошей где-нибудь в саду отроем.
— Да вроде все уже перекопали, — пожала плечами Королева.— Хотя попробовать стоит, если бы «Талант» кто-нибудь другой нашел, белки бы сразу Росомахе доложили, они ей всей душой преданы, она их столько лет ягодами кормит…
…Отправлялись во дворец вечером, чтобы к чаю поспеть. Сильно волновались, десять раз отрепетировали, кто что говорить должен. Прощание вышло достойным — немного слез, одобрительная улыбка, никто не давал волю чувствам.
Тут разве что Лошадь подвела. Увидев, как Томми спускается в кринолине, щурясь в пол, чтобы со ступенькой не промахнуться, Лошадь упала перед крыльцом на передние ноги и, уронив голову, громогласно затряслась, отчего сила духа несколько пошатнулась.
Сорока сказала, что тоже поедет.
— Ну, что? Что? Или поеду, или письма обратно отдавайте! Да бросьте, я же никому не помешаю! Если что, под юбкой спрячусь.
…Споры на тему, под чьей юбкой она надумала прятаться, не стихали еще долго по дороге. Лошадь была ей под стать — никуда не спешила, шла с легкой ухмылкой, едва ноги передвигала, но никто не решался ее поторопить. Хотя аж трясло, так прикрикнуть хотелось.
К чести животного, ехать пришлось недалеко. И когда вдали показался замок, а Томми, по-мужски забывшись, задрал юбку, чтобы кроссовку завязать (туфли он надевать отказался), всем стало ясно, что дела в замке нужно как можно быстрее справить.
Замок был роскошным. Не нарочито роскошным, а уютно-роскошным, все на мгновение замолчали, любуясь им издали. Трехэтажный, из светлого камня, с большими окнами и изящной лепниной по фасаду. Перед замком располагался великолепный парк с фонтанами, и у Хорошей тогда больше всех дыхание перехватило. Прожив всю жизнь с бабушкой в однокомнатной квартире, она до конца не верила, что жилищный вопрос может для нее так счастливо решиться.
Они приближались к чугунным воротам парка по широкой дороге, усыпанной кирпично-оранжевой крошкой. Крошка попадала под копыта Лошади и сильно кололась. Лошадь, стиснув зубы, терпела, но по-идиотски улыбаться перестала.
— Ты, главное, будь все время на стреме,— свесившись с козел, по дороге учил ее Максимильян, — под окнами сторожи. В любой момент бежать придется.
— Нет уж, заранее предупреждайте, — недовольно фыркала Лошадь и поочередно трясла копытами, — я вас караулить не буду. Сороку пошлите, пусть хоть на что-то сгодится.
— Я?— в изумлении вскинула глаза Сорока и была так очаровательна в своем нежелании помогать другим, что на нее просто рукой махнули.
У ворот парка расстались.
Максимильян должен был Буржуя к заднему входу доставить, у Сороки почту там же принимали. Поразмыслив про Хорошую, решили, что ей парадные входы тоже лучше избегать.
— Вы постарайтесь среди гостей затеряться, — настойчиво твердил Максимильян,— как можно меньше обращайте на себя внимания…
Веро, как никто, понимала его беспокойство. Пока уговаривали Буржуя отпустить, наконец, ногу Принчипессы, она не сводила глаз с Томми. Тот уже никого не слышал, достал из кармана зеркальце и придирчиво себя в нем рассматривал. Сколько бы его ни уверяли в обратном, Томми упорно казалось, что оранжевый цвет его полнит.
И Веро невольно подумала, что они еще с Томми намучаются.
И почти сразу же угадала.
…Когда въехали в парк, стало понятно, что, хотя к чаю они опоздали, к прогулке успели вовремя.
По аллеям прохаживались дамы с кавалерами и с любопытством оглядывали въехавшую в парк карету— уж больно вид у Лошади был вызывающий. Парк был почти без деревьев, только газоны, цветники и фонтаны. Спрятаться было негде, и Лошадь, горделиво распрямив грудь, важно вышагивала по широкой аллее, громко отфыркивалась и всем своим видом бесцеремонно плевала на всю ту знать.
Веро с Принчипессой, припав к окну, жадно рассматривали туалеты гостей. У кого-то юбки были до пола, кто-то платья короче носил, но всех объединяло одно: тона были спокойные. Веро посмотрела на себя, потом на Томми, потом на Принчипессу: они со своими яркими кринолинами выглядели так, словно во дворец три бочонка с краской доставили.
Пройдя еще несколько шагов, лошадь же подумала, что уже всем себя красиво показала, чуть свернула с аллеи, подошла к ближайшему фонтану и подставила голову под струю…. Как она потом клялась, ей надо было освежиться.
— Ты! Кобыла!!! Ты мне всех рыбок перепугаешь!
Томми вздрогнул, услышав знакомый голос, подумал, что не хватало им еще Лошади лишиться, и решительно распахнул дверь…
Но оттого, кого он увидел перед собой, Томми не углядел, что под ногами. И, наступив на подол платья, будучи лишь временно дамой, а другими словами, не зная, на какую часть тела перенести равновесие, Томми отдал все на откуп природе и вывалился из кареты прямо к ногам Удава.
Удав всегда обладал даром подходить в нужное время, в нужное место. И так как он сам был на многое способен, то никогда ничему не удивлялся. Поэтому и странно было, что выдержка Удаву вдруг изменила и, увидев на Томми кроссовки сорок пятого размера, он встал как вкопанный. Стоял так, словно старался в своей голове ноги Томми уложить, а они, из-за отсутствия места, там никак не укладывались.
Принчипесса выскочила из кареты и бросилась помогать Томми. Но поднять такую глыбу ей было не под силу. Тут хорошо бы Веро помогла…
Но Веро сидела в карете, красная как свекла, и малодушно делала вид, что она не с ними.
Веро не могла. Ей было не до них. У нее было все по списку Золушки— карета, принцессино платье и туфли. И даже больше — роскошная шляпка из тонкой соломки, но это не делало ее счастливой.
К тому же на одной из нижних юбок ослабился пояс, и она постоянно сваливалась, кружево на плече зацепилось за гвоздик в карете, а от перчаток ужасно потели руки. Веро страстно хотела сплавить перчатки Томми, но не успела. Он к тому времени уже сам из кареты вывалился.
Но и без Веро нашлись добрые люди — Томми подняли и он, расправив платье, даже встал прилично. Но так встал, что весь вид загораживал. Веро, забившись в угол, быстро убедила себя, что нет причины всем толпиться, как вдруг до нее донеслось:
— Чтоб я сдох…. Это ты, что ли, Баронесса?!
Веро по тону поняла, что окрик брошен в сторону Томми и что, пока она в карете отсиживается, его за Баронессу приняли. И даже поняла, кто это сказал, потому что если ваши королевские манеры вам на горло наступили, и вы не можете сказать: «Глаза бы мои на такое не смотрели! Быстро оттащите ее и пристрелите на заднем дворе», вы просто рявкаете:
— Чтоб я сдох…. Это ты, что ли, Баронесса?!
Тогда Веро глубоко вздохнула, подобрала юбки и открыла дверь в карете.… И ведь были времена, когда она думала, что сыграть на публике этюд — это стресс. Смешно.
Вылезти ей удалось без особого позора — никто внимания не обращал: Томми всех зрителей вокруг себя собрал. Всех интересовало, что Удав, встав на цыпочки, ему на ухо шепчет, а Томми его слушает с величайшим достоинством, и только в его красивых черных глазах медленно, медленно растет ужас.
У Принчипессы тоже дела обстояли не лучше. У нее было платье самое красивое. Это Веро, собираясь во дворец, громче всех кричала, что юбку хочет до пола и чтобы непременно пышно. И Алессандра сделала так пышно, что Веро теперь не в каждую дверь пролезала. А Принчипессе юбку пошили разумную, ярко-бордовую, чуть ниже колен. К ней приладили зеленый лиф, словно нераспустившийся бутон, и Принчипесса походила на прелестный цветок.
Вокруг нее тоже собралась толпа почитателей. Все с восхищением разглядывали платье, хотели узнать имя портнихи. Алессандра еще раньше сунула Принчипессе визитки, желая, чтобы та ей новых клиенток привадила и теперь эти визитки Принчипесса в кулачок зажала. Стояла, не шелохнувшись: ее с одной стороны совесть мучила, а с другой — тщеславие душило, не хотелось, чтобы еще у кого-то было такое платье.
…Веро вышла из кареты и сразу его взгляд почувствовала. Даже голову повернула, словно знала, куда смотреть.
Сходство у Чиваса и Хорошей было удивительным — оба высокие, черные, худощавые. Но только если Хорошую можно было сравнить с легавой, что во дворе паслась и о чистоте миски не заботилась, то Чивас был чистокровным доберманом — всю жизнь по коврам ходил и жрал с серебряных подносов. У него во всем чувствовалась порода: и как стоял, и как держал себя, и как смотрел…
Чивас так на Веро смотрел, как однажды в отделе бытовых товаров Максимильян смотрел на швабру — с большим сомнением, что она сгодится в хозяйстве.
— Так, значит, это ты Баронесса? — громогласно бросил Чивас, а потом еще раз посмотрел на Томми и решил, что из двух зол Веро во всех смыслах меньше, и даже вроде смягчился.
— Как дорога?— коротко спросил он, сразу давая понять, что отвечать не обязательно, потом кивнул на Томми с Принчипессой.— А это кто с тобой?
— К… кузины, — хрипло сказала Веро, как дома репетировали, и тут же протянула приглашение.
Но Чивас не стал смотреть. Он вдруг переменился, словно ему на мозоль наступили. В одно мгновение рассердился, почернел, швырнул о землю перчатку и, развернувшись, зашагал прочь. Придворные бросились за ним следом, а Веро, обомлев, встала как вкопанная, мысли в голове не было ни одной, но на душе стали тихо скрестись кошки.
Веро поделилась тревогами с Принчипессой.
Они тогда торопливо шли за слугами по длинному коридору. Уюта во дворце не было, все напоминало обычную гостиницу. Но из всех трех звезд, что условно сияли, только высокий, расписной узорами потолок заслуживал внимания. По обеим сторонам коридора за дубовыми дверьми, как скворечники, располагались комнаты.
—Да уж… Хоромы…— разочарованно протянула Принчипесса, вертя головой.
— Может, мы не все продумали с приглашением?— полушепотом говорила Веро.— Что-то беспокоит меня эта Баронесса. Ну, приехали и приехали, с чего бы Чивас стал ей столько внимания уделять? Ты же видела, как он на всех смотрит, словно никого в грош не ставит. А тут встречать вышел, разговор завел…
— Ох, Веро, не нагнетай, — отозвалась Принчипесса, — и без того холодно. Мы словно не в замке, а в подвале каком-то. Чуешь, как по ногам дует? Меня другое беспокоит. Ты заметила, как Удав вокруг Томми вьется?
…В комнате оказалось еще холоднее. Веро сразу же бросилась окно открывать, чтобы теплый воздух впустить. Но погода уже испортилась, и на улице начал хлестать дождь.
Отвернувшись от окна, она мельком оглядела комнату. Больше всего места занимала кровать с красным балдахином. Тут — да, вопросов не было — все как в приличных замках обещают. Но кроме кровати в комнате почти ничего не было — только деревянный стол, большое зеркало и шкаф, задвинутый в угол.
К комнате прилегала ванная, в которой Веро смогла разглядеть деревянную бадью, а рядом медный ковш. Постояв в задумчивости, она логично предположила, что в бадье предполагается мыться, но вот откуда воду черпать — сколько она вокруг с ковшом ни ходила, так и не разобралась.
Послонявшись бесцельно по комнате, Вер вышла в коридор, чтобы погреться. Там уже грелась Принчипесса.
— Что, испытания уже начались? — бодро кивнула она.
Веро хотела спросить, как у нее с удобствами, но тут они увидели, как по коридору, мчится Буржуй, деловой, как GPS-навигатор, а его догоняет Максимильян и при этом победно машет рукой.
— «Талант» нашел? — в один голос воскликнули Веро и Принчипесса.
— Еще нет, — так же радостно отозвался он.
Веро тогда потащила его с ванной разбираться. Максимильян сразу все нашел — и свет, и кран. Оказалось, что и другие удобства, чтобы дожить до утра, имеются. У Веро от сердца отлегло.
— Только холодно, — с удивлением огляделся Максимильян.
— Особенно ноги мерзнут, — пожаловалась Принчипесса.
Она уже залезла с ногами на кровать, накинула на голову покрывало.
— Сейчас бы впору башмаки овечьи или валенки. Или носки. Веро, у тебя носки есть?
Носков не было.
— Зато у Хорошей на кухне тепло, — рассказал Максимильян. Он уже весь дворец обошел, стал новые связи завязывать.
— Последнего кондитера в прошлом месяце на откорм дикому зверю отправили и по десертам сильно соскучились.
— Что за дикий зверь?— отозвалась из-под одеяла Принчипесса.
— Местный способ инквизиции. Осужденных на казнь отправляют как живую добычу на кормежку какой-то бешеной скотине. Та за ними бегает полночи, а следующие полночи на всю округу слышны человеческие вопли. Что за зверь такой, толком ничего не рассказывают, не то тигр, не то гиена. Слухи ходят разные, но докапываться до сути никто не хочет.
— А что кондитер натворил? — спросила Веро.
Максимильян пожал плечами.
— Я до конца не разобрался, но, кажется, придворному псу от его пирожков плохо стало. Слабак! Ну, ты же у нас крепкий парень?! Да, Буржуй?!
Пес поморщился.
— Гав…. Не хочу об этом говорить.
Максимильян постарался скрыть улыбку, посвистел ему, зазывая с собой, и направился к выходу.
— Главное, что Хорошей на кухне рады, — обернулся он в дверях.— Там рук не хватает, завтра большой бал намечается. Про повод не знаю, послал Сороку разведать. Не забудьте, что вам еще вечером ужинать с Чивасом. И Удав, наверное, будет. Старайтесь неприметными быть и молчать больше. Все. Пошел Сороку искать. Буржуй, за мной. Веро… держись давай. Спать к тебе приду. — Уже в коридоре будто вспомнил что-то.— А что ты там про Лошадника говорила? Он вместе с коровами, случайно, овец не разводит?
— Кажется, разводит, — с сомнением протянула Веро и тоже в коридор вышла,— а тебе зачем?
И вдруг рядом дверь хлопнула. Хлопнула так требовательно, что стало понятно: свои разговоры надо оставить и как можно больше внимания теперь Томми уделить.
Томми услышал родные голоса и высунулся в коридор. Его черные глаза бросали молнии, щеки алели, за последние тридцать минут он столько пережил, что манеры и чувство меры его больше не беспокоили.
— Что встали-то?!— бросил он с хрипотцой недовольно.— Зайдите кто-нибудь быстро! Мне надо платье расшнуровать!
Максимильян и Веро замерли, а потом Максимильян крикнул, что ему за Сорокой надо, и бросился наутек. Буржуй, прижав уши, за ним припустился. А Веро, осталась с Томми наедине, и еще минуту его с интересом разглядывала.
Что-то в нем изменилось. Блеск в глазах стал жестче, скулы очертились. Подбородок сделался волевым. Томми расцвел, не иначе. Он, видно, вкусил власть женских чар, успешно опробовав их на Удаве, и теперь решил, что при взмахе его ресниц все остальные тоже падать будут.
«Совсем обнаглел», — ласково подумала Веро и незаметно отступила к своей комнате.
— Куда это ты?— подозрительно прищурился Томми.
На лице Веро застыла улыбка.
— Я сейчас вернусь. Только ножницы захвачу. Вдруг резать придется.
Веро заскочила в комнату и захлопнула за собой дверь. Вздохнула. Понимала - Томми просто так не сдастся.
Стараясь не обращать внимания на возмущенный стук, торопливо подошла к Принчипессе. Та все еще сидела, закутавшись в одеяло. Один нос торчал.
— Там… это… — кивнула Веро, стараясь придать тону будничность,— там Томми тебя зовет. Мы с Максимильяном как только себя ни предлагали, Томми от всех отказался. Хочу, говорит, только Принчипессу. Только тебя ему подавай!
— Меня? — с недоверием переспросила Принчипесса и вылезла из-под одеяла.— А то, если не меня, я не пойду.
— Тебя-тебя. Ну, тебя, говорю. Ну что, мне еще раз пойти его переспросить?
…И выпроводив Принчипессу, два раза проверив замок, Веро кое-как выпуталась из платья, рухнула на кровать и зарылась в одеяло как енот…
Глава 13
…Веро показалось, что она только на минуту глаза закрыла, как ударил вечерний гонг к ужину. Томми ворвался к Веро с последним ударом. Веро подтянула одеяло до подбородка, села на кровати. В изумлении уставилась на него.
«Я же закрывала дверь. На замок. Два раза ключ повернула».
Томми даже в сторону ее не взглянул. Он что-то страстно искал. Открыл по-хозяйски сундук с вещами и залез туда с головой.
— Алессандра сказала, что шкатулку с украшениями тебе положит! — рвал и метал он.— Одну на всех! Я ее здесь не вижу!
Он все разбросал — брошки, браслеты — все перемешал, а сам был уже наряжен в зеленое платье с рюшечками. Был похож на абажур и был дико недоволен.
— Ты парик забыл! — вбежала в комнату Принчипесса. Двумя пальцами она держала его кудри.
Веро, молча, смотрела то на Томми, то на Принчипессу.
Принчипесса была наряжена в темно-синее платье и своим серьезным видом, тем, как внимательно присматривает за Томми, напоминала строгую умненькую уточку. Юбка едва доходила ей до щиколотки, из-под кружева кокетливо выглядывала ножка, но главное, Принчипесса тоже была затянута в корсет.
«Сама бы она так не смогла, значит…» — и Веро вновь исподлобья посмотрела на Томми. Доверительные отношения — это хорошо, но Веро слегка беспокоило другое: не слишком ли они все тут сблизятся за этот отпуск с переодеванием?!
— Мне горничная помогла, — успокоила ее Принчипесса, потом прицелилась, подпрыгнула и нахлобучила на Томми парик.
Тот огрызнулся, как пес, к миске которого подошли не с той стороны. Он все еще что-то искал, какую-то брошку, чтобы пятно скрыть: его Удав пончиком с черникой угостил.
«Не-е-е,— мрачно подумала Веро, укутываясь в одеяло,— не нравится он мне в платье».
— Не нравится?! — взревел Томми, словно мысли прочитал.— А вот Удаву нравится!
— Да?! — крикнула в запале Веро.— А ты не мог бы постараться быть не таким милым?! Ты со своей очаровательностью сведешь нас туда, куда последний кондитер отправился!
И Принчипесса тоже так просительно и жалобно посмотрела на Томми, будто бы у Удава шанс был. У Томии тогда брошка из рук выпала и пока он слова гневные подбирал, закатилась куда-то под кровать. Веро не разрешила искать брошку и вытолкала обоих за дверь. Хмуро сказала, что ей одеваться надо.
Спорить не стали.
«И холод-то какой, — подумала Веро, скидывая одеяло, — кажется, еще сильнее дуть стало».
…Но позднее, оглядывая себя в зеркале, немного успокоилась. Ноги все также мерзли, но сердце медленно отогревалось. Все-таки красивое платье лечит неглубокие раны!
Веро в розовом кружеве, словно в теплом песке потонула. Юбка, как бутон, подорванный динамитом, во все стороны лепестками стояла и еще далеко по полу расходилась. И все, как любила Веро, было пышно-пышно.
Она с мрачным удовлетворением уставилась в зеркало: «Ну и ладно! Пусть Удав забирает себе Томми! Зато у нее такое красивое платье!»
Раздался вежливый стук в дверь. Слуга с легким поклоном сообщил, что готов проводить ее к ужину. На слабые протесты Веро, он снова поклонился и сказал, что все гости уже в обеденном зале.
«Зачем такие церемонии, — заныло сердце Веро.— Почему за мной отдельно пришли…. И как в этом, черт, ходить можно?!»
По дороге она наступила на подол, бесславно завалилась, безуспешно старалась подняться. Ее пышный зад, как розовый фламинго, заносило то в одну, то в другую сторону, и она только и думала о том, что мало ей в жизни позора и сколько она еще может вынести.
Когда они, наконец, добрались до обеденного зала, слуга робко откашлялся.
— Подождите здесь, мне о вас доложить велено.
Веро упала в ближайшее кресло и закрыла глаза.
«Встану, только если нальют большой бокал «Мартини» с оливочкой. Других причин для такого стыда просто нет».
Но что-то вдруг случилась. Веро словно почувствовало какое-то движение, и открыла глаза.
У большого зеркала в позолоченной раме стояла Львица и красила губы. Львица была породистой, ухоженной и красила губы с четким пониманием того когда, с кем, а, главное, кем она будет сегодня ужинать. И так красиво она красила губы, и такой вид у нее был независимый, что становилось понятно: пусть весь мир перевернется, но, пока она свои «туда-сюда» не дорисует— с места не сдвинется.
Веро сидела, не шелохнувшись. На свое место в пищевой цепочке она смотрела трезво.
Но Львица ее заметила. Большой красивый глаз почуял добычу и с интересом на нее скосился.
— Кто такая? — почти не двигая губами, произнесла Львица.
— Я?— открыла рот Веро — Я… это…Баронесса…
В комнате повисла зловещая тишина.
— Баронесса? — недоверчиво обернулась Львица. Львица смотрела так, словно она здесь не просто губы красит, а у нее такие же планы и на тот же «Мартини».
Раздался щелчок от колпачка помады.
— Ну, здравствуй, Баронесса. Будем знакомы. Я — Алиса.
И вот тут случилось самое неожиданное. Из обеденного зала вышел Удав, и, лицо у него было как у родителя, чей ребенок самый лучший.
— Доча… — ласково сказал он.
«Мама…»— заныло сердце Веро.
— Папа… — поддержала разговор Алиса, и в ее голосе больше всех оптимизма было.
— А ты почему еще здесь?— спросил Удав Алису.— Уже вторую перемену блюд подают!
— Да не хочу я их видеть,— поморщилась Алиса.— Одни и те же рожи каждый банкет.
— Это твой долг! — прогремел Удав.— Уважай отца! — А потом по-человечески добавил: — Ну, сходи, а? Опять разговоры начнутся. Ты уже два приема пропустила.
Он еще раз просительно улыбнулся и хотел направиться дальше.
— А ты куда? — Алиса, перегородила ему дорогу и взглянула так, что Удав сам взгляд отвел.
— Ну, куда-куда…— замялся он.— Надо мне. По государственным делам.
— По каким делам? — не отставала Алиса.— В подземелье идешь? По глазам вижу! Ты же обещал, что на этой неделе приговоры больше не подпишешь!
Удав только плечами пожал.
— А я так иду…. Не подписывать. Счастливого пути пожелать тем, кому подписал.
Удав, не сдержавшись, низменно хихикнул, а у Алисы стало шею краской заливать.
— И я с тобой,— угрожающе сказала она и шагнула навстречу.
Удав замер, хотел осадить строгостью, но понимая, что поздновато заниматься воспитанием девицы, которая ростом его уже на две головы перемахнула, закричал:
— Куда ты пойдешь?! В кринолине?! Там же крысы! Смеяться будут! Я и так из-за тебя план по казням не делаю.
И вдруг Удав увидел Веро. Та сидела, открыв рот, и даже не скрывала, что все слушает, запоминает и потом другим рассказывать будет.
— Ах ты… — начал он, но вовремя осекся и добавил лишь коротко: — Баронесса.
Потом Удав развернулся и пошел прочь, громко стуча каблуками. Отойдя уже прилично, не удержался, обернулся и закричал гневно:
— В зал идите!!! Обе идите!!!
Алиса ему мрачно вслед посмотрела.
— Ну, в зал, так в зал,— сказала она и, усмехнувшись, перевела взгляд на Веро.— Надо же… Баронесса.
Веро вздрогнула.
— Ты же как конфетка.
Веро сразу же заулыбалась.
Алиса, не меняя мрачного выражения лица, кратко пояснила:
— Они тебя сожрут вместе с оберткой.
Веро испугалась и захотела узнать подробности.
Но Алиса не стала ничего объяснять. Подхватив одной рукой пышную юбку, а другой крепко держа Веро, Алиса ринулась к двери.
Веро упиралась, идти не хотела. Она обещала слуге дождаться, пока он докладывать о ней будет. Но Алисе было трудно отказать: она распалилась как вулкан, и дым валил так, что у Веро глаза стали слезиться.
Когда Алиса изо всех сил ударила по двери, Веро того слугу всем сердцем почувствовала. Он уже к концу доклада подходил, и у него на лице облегчение проступало, что все благополучно заканчивается, как вдруг дверь распахнулась, его в сторону отбросило, а в глазах яркие пятна вспыхнули.
Эти же пятна пылали и перед Веро, когда ее Алиса по залу тащила. Веро уже не помнила ни о достоинстве, ни о том, что юбка выше колен взлетела, ей вся эта дорога мукой казалась. Зато Алиса не терялась — шла вперед, как красивый кит, рассекала волны и давила мелких рыбешек. Все, кто в зале ужинали, глядя на них, ужинать перестали.
В центре за большим столом восседала знать, а по бокам сидели чины пониже. Веро не очень понимала, в каком она заявлена ранге, и поэтому еще по дороге решила держаться поближе к Алисе, пока своих искать будет. Только у нее в глазах щипало, и, как она ни всматривалась, никого не узнавала.
Но когда туман рассеялся, и они с Алисой к главному столу подошли, оказалось, что все любимые здесь сидят, рядом с Чивасом.
…Томми, надкусив пирожок, долго всматривался, оценивая, сколько положили начинки. Принчипесса, положив на тарелку селедку под шубой, сосредоточенно выковыривала из-под шубы селедку. А Максимильян сидел последним и компромиссно жевал бекон, но было видно, что скучает по супу.
«Максимильян?!» — вздрогнула Веро, и Максимильян взглядом ответил, что потом все расскажет.
Чивас привстал, перегнулся через стол и, не сводя черных глаз с Алисы, гаркнул во весь голос:
— Ну что?! Нормально ты зайти, конечно, не могла?! Все никак не можешь без того, чтобы на себя внимания не обратить?!
А потом сел обратно и с чувством выполненного долга, добавил незлобно:
— Что кислая такая?
— Папу встретила, — хмуро отозвалась Алиса.
Чивас засмеялся и отшвырнул салфетку.
— Полюбуйтесь,— сказал он,— благодарная дочь Первого Министра… Брысь от меня, чтобы я тебя не видел. Сядь подальше.
Томми вдруг перестал смотреть на пирожок, перевел взгляд на Алису и замер в изумлении. Он теперь все, что касалось Первого Министра, близко к сердцу воспринимал.
Чивас же нетерпеливо рукой махнул.
— Пусть рядом со мной Баронесса сядет. Ну, что застыли?! Сдвиньтесь все! Стул освободите.
Обласканная царской милостью, Веро уселась рядом с Чивасом и внутренне сжалась, не зная, как себя вести. Алиса села рядом и стараясь подбодрить, положила ей на тарелку котлету. Веро то в жар, то в холод бросало, но Чивас оказался деликатной души человек, все без слов понял, вонзил вилку в плохо прожаренную котлету и, когда сок брызнул Веро на платье, сам разговор начал…
— Оля-ля, — сказал он весело, — Баронесса, что же ты как свинья? Люди же смотрят.
Веро тут же схватила салфетку и с досадой стала оттирать пятна. Алиса ей под руку соль совала.
— Ты больше, больше сыпь. Надо, чтобы сразу схватилось.
А Чивас полушутя нагнулся к Веро и заговорщически подмигнул:
— Ты хотя бы завтра постарайся свадебное платье не уделать.
Веро медленно, пока слова доходили, перестала оттираться. Еще раз взглянула на платье: весь лиф в пятнах и в соли. Алессандра ей точно голову оторвет. Потом посмотрела на отбивную на тарелке — у свиньи день тоже не задался. Потом перевела взгляд на Чиваса:
— Что вы там, Ваше Величество, про свадебное платье говорили?
Чивас сделал знак, чтобы ему вина подлили.
— Я обо всем распорядился, коробку тебе уже доставили. Все, как с папашей твоим договорено, тебе титул, а мне двести тысяч деревьев. Ну, и тебя в довесок.
Веро никогда ничего быстро не схватывала. Мозги в их семье были по части Максимильяна. Веро это знала и поэтому, все еще на что-то надеясь, повернулась к Алисе:
— Папаша? — вежливо переспросила она.— Деревья?
И, ох, как ей не нравилась эта беседа.
— Папаша! — запальчиво крикнула Алиса и даже с места привстала.— Да он же тебя продал, мерзавец! За кусок леса, родную дочь!
Чивас в азарте тоже привстал:
— Да что ты все ноешь! За такой лес Первый Министр и тебя бы продал! Кто бы только взял тебя с таким характером!
Веро сначала на стуле откинулась, чтобы не мешать им, орать друг на друга, но словно вспомнив что-то, перегнулась и посмотрела на троицу, которая на другом конце стола сидела. Максимильян, Томми и Принчипесса виновато взгляды отвели. Ах, так! Значит, все знают. Кроме нее...
Принчипесса меньше всех расстроилась и даже улыбалась краешком губ: Томми сидел рядом с ней и, не зная об этом, был в полной ее власти. Веро теперь можно списывать со счетов, оставалось избавиться от Удава…. Но тот, гад, будто знал — быстро все дела закончил, вернулся довольный и втиснулся между ними.
— Ну, как ты? — ласково спросил он у Томми.— Все кушаешь?
Томми от неожиданности выронил вилку.
— Что?! Что вы так смотрите? А что такое?! Да не трогайте мою тарелку!
Веро на минуту глаза закрыла, дела были хуже некуда. А потом ее ноги что-то коснулось. Она приподняла краешек скатерти. Под столом сидел Буржуй— он тоже все знал, на все имел свое мнение. И еще курицу ел. Когда увидел Веро, перестал жевать. Бросил на нее проникновенный взгляд и шмыгнул носом.
— Я тебе так сочувствую.
— Конечно,— процедила Веро и отдернула скатерть, — ты сначала соус с морды сотри.
Она взяла вилку и задумчиво постучала ею по столу — надо же, а замуж-то совершенно не хочется. Нанизала на вилку котлету, мрачно надкусила и за салатом потянулась — чего уж теперь стараться быть красивой, замуж и так берут. К тому же Чивас на нее внимания не обращал, он все о чем-то с Максимильяном говорил.
И Веро успокоилась. Надеялась, что Максимильян его жениться отговаривает. Она теперь даже больше Томми сочувствовала: у него же такого брата золотого не было.
— Мне такие девушки с большими ногами всегда нравились, — долетел до Веро комплимент Удава, и она ужас Томми через полстола почувствовала.
А на Принчипессу вдруг одиночество навалилось. Все при деле: Веро замуж позвали, Томми тоже вниманием не обделили, и лучшие события, казалось, мимо Принчипессы проходили. К тому же ноги мерзли. Чтобы согреться, она все время к янтарному кубку прикладывалась. А в том кубке было литра полтора чего-то сладкого и крепкого, похожего на горячее вино со специями. Принчипесса весь вечер пила и когда уже на дне совсем немного оставалось, а рядом все еще Удав не унимался, она вдруг тоже захотела вписать себя в историю.
Она повернулась к Удаву и заплетающимся языком сказала:
— Слушай, ты, Первый Министр… Ты совсем обнаглел! Ты, прежде чем к моей сестре с предложениями лезть, сначала у меня разрешения спроси жениться.
А потом икнула.
— Ну…как у родни ближайшей… А я потом батюшке передам.
Удав опешил.
— Жениться? Почему сразу жениться?
Принчипесса сначала замерла, а потом со стула привстала. От нее пары алкогольные стали испаряться, и она прямо запылала от негодования.
— Ах! Ах, ты негодяй!
Принчипесса уже не различала — своя это честь или честь Томми. Это было просто делом чести! Она была готова за эту честь как тигрица драться!
— Ах, ты подлец!
Потому что если бы у нее в голове все так не перепуталось, она бы точно заметила, как перепуганный Томми ей знаки подает, чтобы она замолчала и на место села.
— Ваше Величество! — громко воскликнула Принчипесса и своего добилась, на нее тогда все посмотрели.
— Ваш Первый Министр пристает к моей сестре и не хочет после этого на ней жениться!
Когда она это произнесла, весь алкоголь из нее сразу выветрился: ей тогда все взглядами сказали, что лучше бы она сидела тихо и, молча, свою селедку ела.
У Удава было такое лицо, что даже Веро стало его жалко. И у Буржуя сердце оказалось не камень, он выглянул из-под стола и в испуге прошептал:
— Веро, а Веро…Может, воды принести? Полить его?
Тишина в зале стояла такая, что даже лакеи, которые тарелки со столов убирали, уходить не торопились — стояли с нагруженными подносами, ждали, что дальше будет.
Чивас не разочаровал. Встал торжественно, взял кубок и отхлебнул из него с удовольствием. Там точно была примешана какая-то травка, потому что Чивас не удержался, сделал знак снова наполнить кубок, опять выпил и вытер рот рукавом.
— Ты не прав, Первый Министр, крепко не прав. Ты пока ей комплименты шептал, она уже у себя в голове и свадебное платье придумала, и представила, как с вашими детишками по королевскому парку гуляет.
Веро, Максимильян и Принчипесса невольно посмотрели на Томми.
Даже Буржуй из-под стола вылез.
— Да не было ничего! — зашипел Томми и еще кулаком погрозил.
Чивас только плечами пожал.
— Сколько раз я тебе говорил, не водись с порядочными девушками. Говорил, да?
Он повернулся к Принчипессе.
— А ты не бойся. Мы твою сестру обижать не будем.
— Да я не обидчивая! — вскочил Томми и в запальчивости готов был представить любые доказательства.
Но Чивас уже никого не слушал.
Он сам был в восторге от своей придумки.
— Правильно. Что тут думать? Решено. Выдаю кузину за Первого Министра. Может, он с ней приличным человеком станет….
Потом повернулся в зал и объявил громко:
— Сыграем завтра сразу две свадьбы. Будет у нас вместо одного торта два. Заодно посмотрим, насколько живучим окажется новый кондитер.
…После этого Буржуй подергал Веро за ногу.
— Думаю, десерта ждать не будем. Томми уже не спасти, но я тут краем уха слышал, что Чивас предложил и Принчипессе жениха сыскать. Спасибо, Максимильян вмешался, отвлек его, начертил что-то на салфетке про триста процентов рентабельности. Это я к чему…. Заканчивайте уже этот сомнительный ужин. Я и так вас теряю…. Одну за другой...
Глава 14
Пока шли обратно в комнаты, все еще раз поругались.
Томми кричал, что убьет Принчипессу! Максимильян в ответ кричал, что тот сам виноват, не надо было поощрять! Веро кричала, что ей хуже всех— на ней из-за денег женятся! Принчипесса кричала, что не понимает, почему Веро кричит — пусть из-за денег, но ведь женятся же!
Буржуй просто так лаял.
В комнату ввалились, уже не разговаривая друг с другом.
— Хотя, знаешь, Веро, — сказал вдруг Максимильян, — если ты решишь за Чиваса замуж выйти, я тебе дам свое благословение. Не такая уж плохая партия.
Веро открыла рот и повалилась на стул.
— А что?— поддержал Томми.— Это хороший план! Ты выйдешь замуж за Чиваса, а ночью, когда он уснет, выкрадешь у него «Талант», и мы все вернемся домой.
— Ночью?! — закричала Веро и вскочила со стула.— А как…
Тут у нее голос сорвался, и остальное она уже хрипела на последнем дыхании:
— …а как я его усыпить должна?! Сказками? Как Шахерезада? Пошли вон из моей комнаты! Ночью! Идите… идите и думайте! Если у вас мозги есть!!!
Выгнав всех, Веро вспомнила, что Максимильян у нее спать собирался. Схватив на пороге брата, она затащила его обратно. Буржуй следом в комнату прошмыгнул.
— Слушай, а о чем ты с Чивасом шептался? Вас не разнять было, как подружек. И вообще, мне непонятно, как ты со всеми за столом оказался?
Максимильян торжественно взял Веро за руку, усадил на стул и сел напротив.
— Веро, у тебя ноги мерзнут?
— Что? Ноги? Да не то слово! Я их уже почти не чувствую. А при чем здесь ноги?
— При том, что у Чиваса тоже ноги мерзнут. И у всех придворных мерзнут. Здесь по всему дворцу щели в стенах. Я ему предложил башмаки из овечьей шерсти поставлять, и мы обо всем договорились. Он весь двор обяжет купить нашу обувь, а прибыль мы на четверых поделим. У меня в деле еще Лошадник, он за шерсть отвечает, и Алессандра — она по красоте главная. Я уже Сороку послал, она туда-сюда слетала — со всеми договорилась. Завтра первую партию завезут.
— Максимильян, — в непонимании уставилась Веро, — а ты что, сюда надолго приехал?
Спать завалились через час, когда у Максимильяна силы закончились бизнес-план считать.
Веро к нему несколько раз подходила, спрашивала: а ей-то что завтра на свадьбе делать? Максимильян, уткнувшись в записи, рассеянно отвечал, что да, да… будет думать…. Но как-то ненадежно отвечал.
Буржуй все это время сидел в сторонке, терпеливо молчал, старался не раздражать Веро. Был милым, искал ее взгляда. Недвусмысленно смотрел на кровать. Веро тогда рукой махнула — вместе даже теплее.…
Знала бы она, чем это все закончится.
Ночью разве только стены не падали от их храпа. Веро четыре раза взывала к совести: сначала трясла Максимильяна за плечо, потом пыталась спихнуть ногами с кровати Буржуя. Все напрасно: оба спали и храпели, словно издевались. Перевернув на кровати все подушки, вымотав себе душу, Веро вытащила из-под обоих одеяло, завернулась и пошла к Принчипессе. Но, у двери, настороженно остановилась: среди полной тишины она почувствовала, что в коридоре кто-то крадется. Веро припала ухом к двери. О, она хорошо знала этот шаг, в нем было коварство, смекалка и расчет — так всегда по утрам Максимильян дома крадется, чтобы ванную первым занять…
Веро приоткрыла тихонько дверь и замерла.
Эти последние дни, конечно, по-разному на всех сказались.
Но ведь контролировать себя надо!
В одной руке у Томми был парик, в другой— ботинки. Платье с обоих плеч фривольно приспущено, лиф перекошен. Рукава, словно бабочки, прибитые суровой мужской ладонью, куда-то отлетели. Веро, подумала бы, что его пытали, если бы не задумчивый взгляд и блуждающая улыбка.
Это в четыре-то часа утра!
Веро сильнее закуталась в одеяло, выскользнула из комнаты и бесшумно догнала его в коридоре.
— Стой, кто идет! — пошутила она, подкравшись из-за спины.
Томми вздрогнул и выронил ботинки. Те глухим звуком отозвались где-то под сводами.
— Ты с ума сошла? — зашипел он.
— Ты где был?— сразу перебила Веро.
Томми нехотя пожал плечами.
— Я у Алисы был, — сказал он и добавил с достоинством:— Чай пил.
Веро минуту на него взирала, потом поднялась на цыпочки и принюхалась.
— Ну, то, что пил, это я, допустим, верю.
— Веро!
— Томми! Какой чай в четыре часа утра?!
— Я не просто чай пил,— Томми загадочно огляделся.— Я, думаю, что знаю, где «Талант» искать.
Но Веро даже не сразу поняла, про какой он «Талант» говорит. У нее не было сил. У нее все силы уходили на то, чтобы стоять босиком, в одеяле и делать вид, как ей безразлично, что Томми всю ночь с Алисой чай пил.
— В общем, чтобы ты поняла, чай потом был. Сначала мы с Алисой филина из охотничьего домика украли…. Ну, хватит, Веро! Говорю тебе, я в рот ни капли не брал! Чивас вчера на охоте филина поймал и приказал его себе на забаву ручной птицей сделать. Филины в неволе не живут. Алиса решила его выкрасть, чтобы на свободу выпустить.
Тут Веро стала медленно понимать, в чем дело. Она вспомнила оленя под капельницей и хозяйку заповедника, которая клялась, что в жизни не скажет, кто ей помогал животное в телегу затаскивать.
«Бедный Чивас,— подумала она невольно, — одни вредители вокруг…»
— Филина заперли в клетку, — продолжал рассказывать Томми, — а ключ от клетки Алиса не нашла, так что пришлось нам клетку с птицей из охотничьего дома в ее комнату перетаскивать. Ну, чтобы там замок спилить. Слушай, Веро, у тебя случайно пилы нет?
Веро, не отводя взгляда от Томми, красноречиво похлопала себя по одеялу.
— Сейчас поищу…
Ее в данный момент ни одно животное в мире не волновало. Только одно сейчас имело значение.
— Я не понимаю, когда же вы с Алисой такими друзьями успели стать, что ты теперь воровством промышляешь?!
Томми замялся.
— Вчера…. После ужина. Разговорились случайно. Веро, ты про другое слушай. К комнате Алисы примыкает небольшая оранжерея, мы туда клетку с филином спрятали. Раньше это была часть сада, но вскоре после исчезновения Короля дворец перестроили и эту часть сада застеклили. Цветы там не разводили, и оранжерея много лет стояла бесхозной. Алиса несколько дней назад в эту комнату переехала, в ее апартаментах ремонт делают. И я думаю, что если Росомаха все вокруг дворца прокопала, то, может быть, про оранжерею она забыла.
Веро с Томми пристальных глаз не сводила.
— Томми… Ты что, ей все рассказал?!
Томми, придерживая одной рукой подол платья, нагнулся за ботинками.
— Да ничего я ей не говорил, — пробормотал он с досадой. Потом нагнулся, взял ботинки и добавил:— Просто она такая… Понимающая…
Веро поморщилась. По душе будто кошка царапнула. Так, не больно…
В этот момент над потолком, под самой крышей, что-то зашуршало. Послышалось хлопанье крыльев — это Сорока с деловым видом пролетала мимо. Услышав голоса, она опустила голову и не смогла удержаться от реплики:
— Я смотрю, вы оба уже себя приличиями не затрудняете.
— А что такое? — с вызовом бросил Томми и подтянул вверх сползающий лиф.
Веро тоже не была настроена разговаривать и только, хмуро перепрыгивала с ноги на ногу, стараясь не уронить одеяло.
— Слушайте, — взмолилась Сорока, — ну, правда, оденьтесь. С минуты на минуту слуги начнут вставать, а тут вы стоите… В неглиже…
Еще раз неодобрительно глянув, Сорока распушила хвост и полетела дальше. Веро с Томми, не сговариваясь, задумчиво посмотрели ей вслед. Потом Веро головой покачала.
— А ведь ты хорошо с ролью справился. У тебя роман и с папой, и с дочкой одновременно — это ли не признание актерской игры? Может, Максимильян прав, и нам надо здесь остаться? А что? Я выйду замуж за короля, и мы неплохо заживем. С моими связями, твоим обаянием и предприимчивостью Максимильяна мы все королевство заставим на себя работать.
Томми уныло посмотрел на ботинки.
— Да, сам знаю...
Глава 15
Томми удрученно направился спать, а Веро бросилась за Сорокой — сказать, что за овечьими башмаками она первая в очереди. И еще узнать, как найти Хорошую.
Но как ни торопилась, Сороку из виду потеряла. Плутая по холодным коридорам, Веро уже не понимала, где находится. У нее было только одно желание — выбраться на улицу, чтобы погреться. Побродив немного, Веро наткнулась на охрану. Развалившись на полу, стражники беспробудно спали.
«Работнички…» — прищурилась она, проскользнула мимо и, толкнув дверь, оказалась в саду.
Солнце только-только начинало вставать, лениво потягиваясь, и Веро, громко зевнув, потянулась вместе с ним.
Утро выдалось теплое, Веро даже одеяло с плеч приспустила. По-хозяйски огляделась по сторонам. В саду никого — мусор на дорожках не убрали, воду в фонтанах не включили.
«Работнички,— снова подумала она.— Завладею королевством, всех уволю».
Теплый летний ветерок мягко подул ей в лицо, приласкал душу, отогрел ноги. Веро в блаженстве закрыла глаза…
А потом быстро открыла.
В самой глубине парка, под большим дубом, которому лет триста, не меньше, в ярких желтых ботинках стоял Константин.
Собственной персоной.
Веро зажмурилась, предположив, что это галлюцинация, снова открыла глаза. Нет, все точно — под деревом стоял Константин.
Задрав голову вверх, он задумчиво смотрел на верхушку дуба и о чем-то размышлял.
Тут, конечно, было о чем подумать. Говорили, что раньше в королевском парке росли дубы — могучие, великие деревья. Птицы вили гнезда, белки строили домики – для них было раздолье перепрыгивать с ветки на ветку.
Но Удав решил подзаработать и распорядился дубы вырубить. Продал лес, лишил белок дома, а деньги, как водится, до казны не донес. Зато сочинил отличную историю, что от деревьев много мусора и вместо них надо газон засеять. Чивасу это было безразлично, и скорбь белок в царских чертогах прошла незамеченной. И осталось в парке всего шесть деревьев. Говорили, что и до них очередь дойдет.
…И вот Константин стоял, подняв голову вверх, и не то размышлял, какой Удав подлец, не то с деревьями прощался. Заметив Веро, он совсем не удивился. Он даже как-то строго помахал ей, чтобы она уже, наконец, рот закрыла и мчалась к нему со всех ног. Быстрее.
И Веро, конечно, сначала побежала, но по дороге ей в голову пришли некоторые мысли, и она замедлила шаг. Она бы раньше по щелчку Константина куда угодно понеслась — Константину-то ведь не откажешь — но, с другой стороны, и времена нынче не те! Она сама без пяти минут королева!
И Константин все понял. Он был врач, он как никто другой знал, что человеческая природа — тонкая вещь, и когда корона голову давит, она там сферы, которые отвечают за чувство меры и благодарность сильно пережимает. Тут не каждое лечение подойдет, тут надо по больному месту бить.
«Если будешь слушаться, — сказал Константин взглядом, — я тебя вечером от свадьбы отмажу…»
Веро сразу пришла в себя. Очень раскаивалась, извинялась за минуты сомнения. Была готова доказать верность делу кротостью и послушанием. Подхватив одеяло, помчалась к Константину босиком по гравию, и хотя камушки босые пятки кололи, но Веро все бежала, бежала и бежала…. Уж больно замуж выходить не хотелось.
— Веро! Где ты ходишь?!— бросил Константин, словно они пять минут назад расстались.— Я Сороку дважды уже за тобой посылал.
— Константин?— вежливо подняла бровь Веро, стараясь незаметно отдышаться.— Сорока? А вы, простите, откуда?
— Веро! Некогда сейчас! Через пару минут слуги выйдут в парк, потом поговорим. Видишь дуб? В нем дупло. Пошарь там, вдруг что-нибудь найдешь. Что ты уставилась на меня дикими глазами? Я бы сам залез, у меня рука не пролезает, а у тебя ручка маленькая. Или, может, ты замуж за Чиваса хочешь? Тихо-тихо, не подпрыгивай, не достанешь. Я же не просто так, я подготовился. Я табуретку принес. Вот. Становись…
Веро, стоя на табуретке, одной рукой старалась одеяло поддерживать, другой шарила в дупле. Пока шарила, все старалась не думать о том, схватит ли ее кто-нибудь там за руку. И все никак не могла остановиться, думала только об этом.
— Ну, что там? — торопил ее Константин и поминутно оглядывался.— Нашла?!
— Вы там табуретку держите, — шипела сверху Веро, полагая, что они уже в таких отношениях, что она тоже может иметь свое мнение.— Скажите, что хоть ищем!
В дупле было сухо, мягко, даже приятно. И там было что-то пушистое… и вдруг оно зашевелилось.
— А-а-а!..— закричала Веро и свалилась с табуреткой прямо в кусты.
Из дупла высунулась удивленная белка.
Веро, поскуливая, вылезла из кустов, а Константин философски наклонил голову.
— Молодец… — медленно сказал он, и непонятно было про кого это: про себя, про Веро или про белку.
Веро хотела переспросить, но Константин знаком приказал ей молчать: на парковых дорожках показались садовники.
Пришлось снова лезть в кусты. В полном молчании среди можжевельника Константин и Веро уселись друг напротив друга как шпионы.
У Веро от шерстяного одеяла чесалась спина, а Константин думал.
— Убираться здесь будут до полудня, — наконец, сказал он с досадой:— Как все непросто складывается…. Так, Веро… Мне надо уходить.
Веро жалобно на него посмотрела. Ее распахнутые глаза наполнились мольбой.
— Да, да, да,— торопливо сказал Константин, — я помню про свадьбу.
И потом, как Максимильян, развел руками:
— Ну, что сказать? Будем думать…
Больше Константин ничем не обнадежил. Потрепав по-отечески Веро по макушке, он вынырнул из кустов и исчез в глубине парка. Веро осталась одна. Она выдержку закаляла. Глазами моргала, стараясь слезы сбить. И у нее уже почти получилось, но когда она стала на коленках вылезать из кустов, то оказалось, что она выползла прямо под ноги к Росомахе. Веро задрала голову и застыла. Она впервые видела Росомаху снизу. Та стояла с железным характером и знакомой тяпкой, и тут все слезы у Веро и пролились.
— Как?! — всхлипнула она.— И вы здесь?!
Росомаха осуждающе смотрела сверху.
— Веро, я смотрю, вы совсем от рук отбились. Забор мне не докрасили, в доме разгром оставили, в парке не копаете. Вас зачем сюда Королева послала? На каникулы?
Веро встала, шмыгнула носом и покорно взяла тяпку.
— Если вы здесь будете, можно, я с другого конца парка начну копать? — попросила она.
…Скрывшись от Росомахи, Веро прижала к сердцу тяпку и помчалась во дворец. Взлетев вверх по ступенькам, задержалась на пороге.
— Вы не скажете, где тут кухня? — вежливо спросила она у суровой служанки, которая тут же мела метлой и всем видом выражала неодобрительное отношение к необутым ногам Веро. Веро, как ни старалась отряхиваться, но песочка на босой пятке принесла…
Кухня в замке мало чем отличалась от кухни в ресторане. Веро уже на пороге облили кремом, обругали, что она неубранными волосами трясет, и точно бы вытолкали, если бы Хорошая не вступилась.
Та ее, правда, не сразу узнала, но потом, к счастью, опомнилась. Было видно, что Хорошая тоже всю ночь не спала, носилась туда-сюда по кухне, отбирала у всех миски с венчиками и, как Робертино, с чувством орала на персонал:
— Не так делаешь, болван! Глаза бы мои на тебя не смотрели! Веро, а ты видела, какая здесь кухня?! Тут такой миксер — за один раз сто белков взбивает!
Веро нащупала какой-то ящик в углу и, теряя почву под ногами, сползла на него, качая головой:
— Да вы тут все спятили…
Возвращаясь обратно в комнату, Веро столкнулась с лакеем, который ее накануне на банкет провожал. Он катил в комнату какого-то герцога столик с завтраком. Герцог с утра на охоту собирался, и ему для подкрепления везли четыре горячих и десять булочек на серебряном подносе. Веро жадно вдохнула аромат кофе.
— Хотите, могу и вам завтрак привезти?
У парня оказалось доброе сердце, а у Веро в одеяле и тяпкой в руках— вид неприкаянный.
— Везите… — благодарно вздохнула Веро, а потом, вспомнив, обернулась и попросила:— Только побольше всего везите. Как можно больше…
Она, конечно, думала поспать немного, но, какой уже теперь сон! Замок проснулся. Повсюду воодушевленно носились горничные с полотенцами и сновали слуги с подносами.
Когда Веро вернулась в комнату, Буржуй уже проснулся. Он сидел на кровати, откровенно скучал, зевал время от времени.
— Ну, что?! — не сдержалась Веро.— Отоспался, лапонька, на белых простынях?!
Буржуй перестал зевать и недоуменно поднял ухо.
Максимильян, заслышав голоса, перевернулся набок, он в полусне тоже все думал: вставать, не вставать. Но, когда в комнату вкатили столик с завтраком, вопрос вмиг решился.
— Ветчина, бекон, колбаска!— перечислил радостно Буржуй, спрыгнул с кровати и, виляя хвостом, подлетел к столу.
— Колбаска? — с интересом откликнулся Максимильян.— Веро, как спала? Ты же знаешь, мужество тебе сегодня понадобится…
Веро, наливая кофе из кофейника, уставилась на Максимильяна.
— Я тебе поражаюсь…
Она хотела еще что-то сказать, но тут в комнату заглянула Принчипесса. Не здороваясь, сразу прошмыгнула за стол.
— Хотела утром покурить,— сказала она, протягивая Веро чашку для кофе, — да вспомнила, что бросила. На меня тогда такая хандра напала. Прошлась немного по дворцу, чтобы отвлечься, нашла бар. Подумала, а не начать ли мне пить, раз теперь не курю. Спасибо, слуга с завтраком проезжал, оказалось, к вам. Спас от кривой дорожки.
Веро вяло на нее посмотрела.
— А где ты бар-то нашла? Я всю утро по дворцу слонялась, бара не видела. Вот если бы я на него наткнулась. Ха… Сидела бы я сейчас с вами.
Максимильян, щедро намазывая бутерброд маслом, остановился на минутку и уставился на обеих. Он понял, что моральный дух в коллективе пал, хотел было отвлечь их, но не успел.
Потому что пришел Томми и разом всех отвлек.
Пришел неубранный, с красными глазами и пробивающейся щетиной. В руках держал трогательный букетик голубых гиацинтов. Был как заспанный ангел, опоздавший к раздаче премиальных.
— Все жрете?— ласково спросил он и обвел всех взглядом.
— Жених подарил?—попробовала пошутить Принчипесса и на цветы кивнула.
Томми сразу стал мрачным.
— Кофе лучше налейте…
Оказалось, что Удав к нему с утра в комнату без стука ввалился. Томми тогда только спать улегся, зашвырнул парик подальше, и вдруг перед ним Первый Министр возник. Притворяться было поздно - как только Томми одеяло на себя ни натягивал, Удав схватился за сердце и суть уловил. А Томми, добрая душа, не стал ему портить впечатление и добавил масла в огонь, сказав, что у него генетика такая — волосы на голове выпадают, а на лице растут.
— Вы бы его видели, — жуя булочку, покачал головой Томми.— Бедный. Он меня даже бросить не может, потому что Чивас не хочет один жениться, ему компания нужна.
Веро хотела было блинчик со сгущенкой съесть, но после этих слов аппетит и у нее поутих.
— Удав пригрозил, что, если я сам от свадьбы не откажусь, он меня отравит, — равнодушно закончил рассказ Томми, макая булочку в джем.— Растет у него на окне одна травка…
— Да не бойся, не отравит, — отмахнулся Максимильян.— Не успеет. С ним первым удар в брачную ночь случится.
В дверь громко постучали.
— Это Первый Министр!— требовательно послышалось из коридора.— Откройте!
— Удав! — вскочила Принчипесса и перевернула тарелку. Та со звоном разлетелась на осколки.
— Прячьтесь! — зашептала Веро.— Он не должен нас видеть вместе!!!
— Откройте! — настойчиво колотили в дверь.
— Куда? — хрипел Томми.— Куда прятаться?
Все метались по комнате.
— Под кровать,— шипела Веро, — под кровать! И не топайте так! Не в конюшне!
— Откройте! — срываясь на крик, возмущался Первый Министр.
Все бросились под кровать. Буржуй бежал впереди, отталкивая Максимильяна, и старался занять место получше. Томми на ходу доедал булочку. Принчипесса шипела, чтобы он не обтирал об нее свои жирные пальцы. И непонятно было, как они все там поместились, но когда, залезая последней, тылы подперла Принчипесса, Веро услышала слабое «Ой!» и мысленно попрощалась с собакой.
Потом бросилась дверь открывать.
Удав влетел в комнату красный, нервный и все время подозрительно оглядывался.
— Почему так долго?! — кричал он.— Почему дверь не открывала?!
Веро села за стол, ноги ее не держали, пододвинула себе чашку и с достоинством стала ложечкой сахар размешивать.
— А что такое?! Я завтракаю, я не одета, а вы врываетесь как разбойник.— И, поражаясь своей наглости, чинно добавила:— Я сейчас пойду жениху нажалуюсь.
Удав, не ожидавший отпора, в изумлении замер.
— Завтракаешь?!
Веро понимала его замешательство. Сахар рассыпан, скатерть в пятнах, она сама два раза лично кофейник опрокидывала. Королевский завтрак больше напоминал вольер после кормежки невоспитанных щенков.
— И это ты все одна съела?!
Гора грязной посуды, надкусанные булочки и везде крошки-крошки-крошки. Удав подозрительно оглядел комнату. Веро, стараясь скрыть дрожь, потянулась за салфеткой.
— Ну да. Одна. Я по утрам приступами неконтролируемой жадности страдаю. Мучаюсь страшно... Могу и вас съесть.
Удав открыл рот.
— Его Величество знает? — и осекся.— Впрочем, не мне его осуждать. У меня у самого такой же подарок…
Когда Удав ушел, три головы вылезли из-под кровати. Буржуя среди них не было.
— Удав сказал, что свадебное платье скоро принесут,— объявила Веро.— Вы понимаете, что мы тут с вами только едим и вязнем как в болоте! Томми! Я серьезно говорю, наши дела с тобой хуже всех. Максимильян! Родное сердце, хватит думать о деньгах. Принчипесса! Вот тебе тяпка…
Головы послушно кивнули.
Веро стала всерьез беспокоиться за собаку.
Выпроводив всех из комнаты, она полезла под кровать. Буржуй лежал, распластанный, в самом углу, слабо подергивая хвостом. Увидев Веро, обрадовался, заскулил и пополз к ней навстречу.
— Еле выжил, — пожаловался он.
Веро кивнула, взяла его на руки и переложила на кровать. Буржуй от такой нежности даже дышать перестал. Веро села рядом и только на минутку глаза закрыла…Тут же все поплыло в голове, мысли смешались, она упала на подушку и, пока пес пялился на нее в удивлении, забылась крепким сном.
Глава 16
Следующее, что Веро помнила в череде невразумительных событий, это когда она стояла перед зеркалом, а Принчипесса к ее голове фату прикрепляла.
— Ах ты дрянь! — кричала Принчипесса.— Ты будешь держаться или нет?!
Раньше бы Веро не смогла с уверенностью сказать, кому это адресовано, но последние несколько часов их удивительно сблизили. И это случилось не потому, что внезапно родство душ проявилось, а потому, что все остальные были своими делами заняты.
В первый раз Веро охнула, когда Принчипесса пришла ее будить Веро. В руках Принчипессы была тяпка. Волосы ее были растрепаны, щека перемазана, руки в земле. Оказывается утром после завтрака, Томми пошел навестить Алису. Произвел впечатление, преподнес Алисе букет гиацинтов, подаренный Удавом. Пока был у Алисы, незаметно открыл задвижку на окне. Когда Алиса отправилась по делам, Принчипесса влезла в окно, пробралась в оранжерею, которая, по словам Томми, оставалась единственным местом, где не искали камень, и добросовестно все там вскопала. «Талант» не нашла.
Рассказывая это, Принчипесса как могла держалась, но потом уронила тяпку, села на пол и расплакалась.
— Не могу больше, — всхлипывала она, — Томми меня там одну оставил, представляешь? С тяпкой! Я чуть от страха не умерла. Пока копала, все думала, неужели только я одна домой хочу?
Веро, конечно, возмутилась и пошла к Томми отношения выяснять.
Но он был занят. Они с Алисой перетащили клетку с филином в его комнату, чтобы замок спилить. Но работа с самого начала не заладилась. И сколько бы Веро возмущенно ни ходила, в дверь ни стучала, все напрасно. Томми высовывался из комнаты весь злющий и шипел: «Ну что вам надо, я ведь окно для Принчипессы открыл?» Тут Веро еще больше вспылила, вручила ему тяпку как топор войны и хлопнула дверью.
А потом Томми снова был занят. Когда клетку открыли, филин рванулся прочь, и Томми с Алисой еще долго бегали по комнате, чтобы его поймать и отпустить уже в лесу. Пока ловили, Алиса споткнулась о тяпку, и Томми еще бегал на кухню, чтобы льда достать и к распухшему девичьему глазу его приложить.
— А она вроде бы хорошая? — без энтузиазма спросила Веро.— Кто бы мог подумать, да?
— Ага, — в тон ответила Принчипесса и мрачно яблоко надкусила, — прямо как нож в спину.
Они обе сидели на полу и смотрели на огромную коробку со свадебным платьем, которую торжественно внесли два лакея. Сидели молча, отдавая дань драматизму момента. Принчипесса доела яблоки, вытерла руки о штаны и спросила:
— Ну что, откроем?
А в голосе явно слышалось: «Померить дашь?»
Но когда вытащили платье, Принчипесса его мерить отказалась.
— Что это?! — восклицала она в негодовании.— Края неровные, кружева дешевые и, кажется, ношеные, а эта белая сетка! У нас летом на окна от комаров лучше ставят. За такое платье пусть возвращают лес обратно.… Или за что там тебя замуж берут?
— Кстати, о лесе… — наклонила голову Веро,— То, что Чивас Баронессу не знает, это, конечно, хорошо. Но если на свадьбу родственники Баронессы приедут, что мы тогда делать будем? Папаша ее явится? Почему, мы об этом не подумали? Ах, извините, я забыла! Заняты же все!
Буржуй сидел на кровати, жевал одеяло и сочувственно слушал. Но когда за ним явился слуга и с почтением попросил пробу с ужина снять, то пес воспрял духом, почувствовал себя значимым и рванулся с такой готовностью, что слетел с кровати и проскользил по полу весь тормозной путь до самого порога. Его так и вынесло на брюхе за дверь. Даже не попрощался толком.
После того как потеряли Буржуя, Веро с Принчипессой попробовали зайти к Хорошей— поделиться сомнениями. Но та с порога стала кричать, что у нее ужин на двести гостей, и если они не пришли помогать, то пусть убираются! У нее не детские игры, у нее два свадебных торта по тридцать килограмм с марципановой обтяжкой!
— Она вообще помнит, зачем она здесь?—пробормотала Веро, пятясь из кухни.
Но Максимильян всех превзошел. Он в свою аферу всех втянул, и эти все этого даже не заметили.
Как Максимильян и обещал, сразу после завтрака он пошел встречаться с Лошадником — тот примчался без опозданий, доставил во дворец первую партию овечьих башмаков. Максимильян придирчиво все потрогал, все проверил и от восхищения руками развел. Алессандра на славу постаралась. Лошадник сказал, что она всю ночь работала и какой только обуви ни сочинила — со шнуровкой, с перепонкой, с бисером, с пряжкой, с вышивкой и бантами. Придворные, толкаясь, в очередь выстроились. Лошадник схватился за голову и поскакал за новой партией. А Чивас поставил рядом с Максимильяном стол и смотрел, чтобы больше двух пар в одни руки не давали. Сам сидел в башмаках с бахромой и золотой короной и млел от тепла и тридцати процентов, которые придворные ему тут же на стол монетками складывали.
— Максимильян, — сказала Веро, когда брат вломился к ней комнату за коробкой, чтобы деньги прятать, — ты бы вместо башмаков сказал Чивасу, чтобы он окна во дворце заменил.
— Это мой следующий проект,— торопливо откликнулся Максимильян.— Нет, эта коробка маленькая, дай побольше. Я тебя всю жизнь учу, надо мыслить масштабно. Мы сначала башмаки продадим, а потом, когда это уже будет не модно, королевский подряд на окна получим. Хотя тема с обувью еще долго играть будет — у Алессандры дар на моду, она шерсть в разные цвета красит, и спрос во дворце огромный. Хотя, конечно, Лошадника нужно пожалеть — он уже столько кругов намотал башмаки возить. Сам не перестаю удивляться. Но знаешь, я обожаю этих ребят. Вот вам, кстати, с Принчипессой, две пары. Алессандра лично передала. С бантиками. Тебе с алыми, Принчипессе с голубыми. Грейтесь.
После этой истории только Удав грустный ходил: Чивас сказал, чтобы он в их дела с Максимильяном не лез и комиссионных не просил.
Но Максимильян и здесь Удава утешил — предложил поставками вина во дворец заняться. Пообещал, что с Робертино о продукте договорится, послал к повару Сороку с письмом, чтобы тот освобождал место в сарае, ставил бочки и готовился самогонку гнать в дворцовых масштабах.
Тогда лицо Удава на миг просветлело. Он подумал о том единственном с хорошей выдержкой, что может его развеселить в день свадьбы. И направился в погреб…
Но радость так и не пришла…
…И когда Веро, с досадой дергая воротник на платье, подошла к тронному залу, то увидела, как перед плотно закрытыми дверьми сидят мрачные Чивас и Удав. Оба в черных смокингах, нахмурены и молчаливы. Перед ними на столе бутылка виски и четыре стакана.
Веро, застыв в дверях, еще раз потянула воротник на платье. Ну что сказать? Приятно, что им также паршиво.
— Не рано ли праздновать начали? — развязно бросила она, подсаживаясь за стол.
Чивас поднял на нее свой черный взгляд.
По-человечески Веро его понимала. В этом ужасном платье она была похожа на белое подбитое облако. Но потом пришел Томми, и на сердце Веро словно бальзам пролили. У того платье еще страшнее было. Томми напоминал подтаявшего в апреле снеговика, что все еще держался, но его лучшие дни остались далеко в январе.
Томми был зол как черт. Сел за стол и мрачно кивнул на стакан. У Удава на мгновение снова интерес вспыхнул. Чивас тоже с надеждой посмотрел на Веро, но та взглядом ответила, что после свадьбы все во дворце пойдут на просушку.
Так и сидели, объединенные общим желанием не жениться. За ними все приходили, говорили, что гости ждут, а они сидели, молчали, расходиться не хотели.
Удав пробовал разговор завязать, но Томми всем своим видом сказал: «Убью…», и тот больше не лез.
Пока сидели, Веро, вздыхая, на окно смотрела. Думала, пролезет она в него или нет. А еще надо было в это окно Томми впихнуть — не оставлять же его Удаву….
Чивас, в конце концов, сдался. Брови сдвинул, корону надел— вид стал такой, словно на работу пошел. Недвусмысленно поднял темные глаза на Удава с Томми. Два раза гаркнул— чтобы поднимались и первыми шли — те упрямо делали вид, что в другую сторону смотрят…
За Веро с Чивасом пришел лакей на согнутых ногах.
— Ваше Величество, — сказал он чуть слышно, — придворные трепещут…Ожидают чести вас поздравить…
Он еще что-то хотел сказать, но не успел. Чивас вдруг все решил, словно пластырь с кожи сорвал. Грозно встал, схватил Веро за руку, и оказалось, что у Веро опять дежа вю, и она летит куда-то по залу за Чивасом, ровно как вчера за Алисой летела.
— Что? Собрались, стервятники, на птичий откорм?— бормотал Чивас, шагая по залу, хмуро оглядываясь и волоча за собой Веро.
Она путалась в мыслях, с трудом поспевала, бросала на него растерянный взгляд: «Надо же, это я-то думала, что к меланхолии склонна…»
Лакей, глядя им вслед, вдруг спохватился, что не все доложил.
— Папаша невесты! — закричал он вдогонку, страшно волнуясь, что все не по протоколу. — Папаша прибыл! Чтобы дарственную на лес подписать!
Чивас, как только слово «дарственная» услышал, еще сильнее руку Веро сжал. Шел вперед, смотрел прямо, но ничего не видел. Уверял себя, что не напрасны его муки, он ради короны старается.
«Папаша? Невеста? —задыхаясь, бежала за ним Веро.— О чем это они?!»
Но когда уже ближе к трону подходить стали и догадка ужасом к сердцу подкралась, то на душе все равно теплее стало — она всех своих, ненаглядных, увидела.
Томми стоял ближе всех к трону и задумчиво накручивал на палец локон от парика. Он уже опять забыл обо всем на свете— перед ним снова Алиса весь мир затмила.
Она стояла неподалеку и время от времени беспокойно поглядывала в зеркальце. Под ее прекрасным голубым глазом красовался прекрасный голубой синяк, поставленный Принчипессиной тяпкой.
Принчипесса стояла рядом и чувствовала себя отомщенной. Очень радовалась, что не зря оранжерею вскопала.
Максимильян тоже был в делах — расширял знакомства. Стоял в толпе придворных, записывал телефон красивой блондинки.
Буржуй старался не отставать — собрал вокруг себя почитательниц. Барышни, в лайковых перчатках, гладили его наперебой и восклицали: «Какой хорошенький!»
— Папаша невесты!— еще раз в голос торжественно объявил лакей.— Барон!
Хлопнула дверь.
Раздались грузные шаги…
Все как один уставились на Веро. Потому что даже до тех, кто плохо слышал, долетел душераздирающий вопль того несчастного, который приехал деревья за дочку отписать.
— Кто это?! — орал Барон, тыкая в Веро пальцем, и хватаясь за сердце.— Кто это такая?!
Чивас уставился на него в изумлении. Потом в изумлении посмотрел на Удава. Тот стоял растерянный и ничего не мог сказать – регулярно участвуя в интригах дворца, он сейчас вроде был ни причем.
А Барон продолжал метаться по залу как раненый гладиатор. Придворные в восторженном ужасе расступались, давая ему дорогу, предвкушая, что даже если до хлеба дело не дойдет, то зрелище точно будет кровавым.
— Куда?! — в исступлении кричал Барон.— Куда дочку мою дели?!! Воры! Казнокрады! Леса вам моего мало! Негодяи!!!
Когда речь о лесе зашла, Чивас сразу в себя пришел. «Воры и казнокрады» он еще простил, он эти эмоции на счет Удава списал. Но «негодяя» пропустить не мог — Чивас полагал, что сам большее одолжение делает, на свадьбу из-за короны соглашаясь, и потому ему вдруг обидно стало, что этого не ценят.
Чивас отвернулся, махнул рукой, охрана сразу Барона из зала выволокла. Тот все еще что-то орал по дороге, сетовал на то, что с властью связался.
Веро все представление простояла на ватных ногах, хотя впору было на луну завыть. Ее только одно спасало — надежда, что в суматохе о ней все забудут.
Но Чивас не забыл. Он вдруг повернулся и в полной тишине посмотрел на Веро. Так безжалостно и беспощадно посмотрел, что для Веро весь мир вдруг перестал существовать, не стало вокруг ни придворных, ни зала, и она только слышала удары своего сердца и вопрос: «Кто ты? Кто ты?»
— Кто ты?— сказал он еще раз и подошел близко-близко.
…Говорят, что женщины в критических ситуациях плохо соображают. Это неправда: Веро вообще не соображала. Ее раньше в таких случаях только обаяние спасало, но Чивас, имея спорные права на корону, сам только на обаянии держался, поэтому этим его было не впечатлить, и Веро просто стояла, молчала.
— Кто ты? — тихо и зловеще повторил Чивас и приблизил к ней свое лицо. Глаза у него были черные-черные, как омут, и завораживающие.
«Ну, все…— зажмурилась Веро, — сейчас убьет… Или поцелует. Ну, уж нет! Пусть лучше убьет! Хотя, с другой стороны…»
— В глаза мне смотри!— громыхнуло над ухом.
Удав, словно команды ждал, вмиг в себя пришел. Он все это время стоял в углу и понуро глядел на ботинки. Клял себя на том, что сам интриган, а так глупо в ловушку с женитьбой попался. И вдруг неожиданно все стало меняться, зло возвращало себе власть, и Удав снова любил этот дивный мир.
— Это заговор! — счастливо объявил он, бросил на Веро благодарный взгляд и, по старой дружбе, потянул руки к ее шее.
— Но-но-но… — шагнул вперед Томми и закрыл собой Веро.— Только тронь! Врежу.
И он не то чтобы угрожал. Он почти даже просил.
И хоть не о том надо было думать, но Веро вмиг обо всем забыла, задохнулась от восторга. Стояла за спиной Томми, и вся сияла:
«Да-да! Ты понял? Понял?! Сейчас мой парень тебе врежет! Размажет по стенке!!! А что это Алиса так смотрит? Ах да… это же не мой парень. А чем это дует таким недовольным? Ах да… это Принчипесса в затылок дышит».
Максимильян стоял в толпе с закатанными рукавами, и все руки у него были по локоть в телефонах— деловые партнеры, дочери деловых партнеров. Последний телефон не дослушал, до него долетел голос Томми: «Врежу…», и Максимильян все бросил, помчался помогать, протискиваясь через толпу. Страшно волновался, как бы без него не начали.
Пока пробирался, еще две встречи назначил.
— Максимильян? — неприятно удивился Чивас и уже был готов просить за него у Удава.
Но Удав делал вид, что не понимает.
— Я же говорю, здесь целая шайка! Сейчас еще одну доставят. Я следил, они вчера к ней на кухню раз десять спускались.
Но ему самому было плохо, у него подкашивались ноги, а взгляд метался в поисках бутылки. Удав никак не мог поверить своему счастью — тому, что свадьба расстраивается и все идет к тому, что жизнь ему обратно возвращают.
— Стража, — торопился он, пока Чивас не передумал, — что там у нас? Крысы, кандалы, подземелье? Сделайте все по высшему разряду!!!
Толпа расступилась.
— Крысы?— нежно прозвучал голос, и это отозвалось музыкой под сводами дворца. Алиса держала себя так горделиво, что Томми вновь ею залюбовался.
Веро только рукой махнула — ей уж все равно было, кто их из веревки вытащит. Пусть даже Алиса.
— Никаких крыс не будет, я не позволю.
По лицу Удава пробежала тень: он разрывался между желанием быть любящим отцом и страстью всю шайку на одном дереве вздернуть.
…Алиса была ахиллесовой пятой Удава.
Но тут всегда был наготове тот, кому Алиса в детстве жить не давала — задирала, мучила, игрушки крала без совести. И теперь Чивас никогда не мог пройти мимо этой ахиллесовой пяты, чтобы не ударить, как следует.
— Стража, — распорядился он с удовольствием и многозначительно посмотрел на Алису.
...Алису выносили четверо крепких парней. Двое из них держали ей рот, но одного она все равно укусила. У Удава увлажнились глаза, и, не найдя кому похвастаться, он с отцовской гордостью наклонился к Веро, которая стояла рядом:
— Вот это дочь! Вот это темперамент! Вся в меня.
Веро возмущенно уставилась в ответ: «Совсем обалдел?!»
Пока выносили Алису, одновременно вносили Хорошую. Та изо всех сил лупила конвой скалкой. У нее на кухне профитроли горели, она на них четыре часа жизни убила.
— Ну, хватит уже! — рявкнул Чивас, и все примолкли.— Надоели! Прочь с глаз моих. Всех в подземелье!
Раздраженно добавил:
— Первый Министр, твоя невеста тоже в подвал отправится. А вот что с моей делать будем?
Чивас замер и взглянул на Веро. Стало понятно, что он не на шутку уязвлен: где ему теперь лес брать?
Веро голову в плечи втянула — обещали всех в подземелье, так давайте всех в подземелье. Вместе даже в подвале неплохо: Буржуй крыс умеет душить, у Максимильяна мозги есть. Томми, наконец, парик снимет. Принчипесса что-нибудь из жизни животных расскажет. А Хорошая, может быть, пирожки из кухни прихватила.
— А невесту мою,— зловеще произнес приговор Чивас, — на кормежку Зверю отправьте, чтобы неповадно было.
И Веро рот открыла. Она росла вместе с Максимильяном. Он ее всю жизнь затмевал. Ей всегда хотелось, чтобы ее когда-нибудь особенно выделили.
И вот теперь такая радость.
…Что случилось дальше, Веро вспоминала выборочно, избегая той части, как она, привыкшая интеллигентно выражаться, отпустила себя на волю и, расставив правильно склонения, пока ее волокли из зала, материлась целую минуту. Все, что хотела сказать Чивасу, сказала, и сама диву давалась, что в последние дни у каждого талант нашелся, а у нее все впустую, но какая появилась раскованность в речи!
Глава 17
Когда в комнату Веро постучали, она подумала, что за ней стража пришла. Чивас ей дал двадцать минут, чтобы она свадебное платье на вешалку повесила и о грехах подумала. Двадцати минут оказалась много. Она уже обо всем подумала и штаны обратно натянула — к черту шелка и кружева — и шпильки из волос вынула. Только овечьи башмаки переобувать не стала — они ей ноги и душу грели…
…Когда Максимильян услышал, что Веро на кормежку Зверю отправляют, он рванулся за ней, по пути двух стражников сбив. Томми все без слов понял, подхватил мелодию слету, и они с такой душой в четыре руки по аккордам вдарили, что, пока вызывали подмогу, Чивас снова их зауважал, даже хотел помочь, но Удав в него мертвой хваткой вцепился и, шипя, про долг напомнил…
Распахнув дверь, Веро устало улыбнулась: на пороге сидел Буржуй и смотрел виноватым взглядом. Веро опустилась на корточки. Буржуй заскулил и бросился облизывать ей лицо.
— Буржуй… — отбивалась Веро, — ну, прекрати… ну, все хорошо…
— Мне Максимильян приказал спрятаться и ждать, — расстроено бормотал пес, — велел, если нас разлучат, чтобы я с тобой был. А я так хотел им помочь, так хотел. Ты ведь веришь? Веришь?
— Конечно, верю, — вздохнула Веро.
То, что дело плохо, Веро поняла, когда за ней пришли двое стражников. Очень недружелюбно они вытолкали Веро из дворца и, усадив в телегу, стали глаза завязывать. Буржуй, оскалившись, запрыгнул в телегу следом, и его даже прогонять не стали.
— Пускай у Зверя десерт будет, — пошутил один из стражников.
Но как-то вяло пошутил, разве только поморщились все.
— Что-то солнце сегодня рано садится, — обеспокоенно сказал другой, — и лошадь идти не хочет. Умное животное. Боится.
А когда, наконец, они тронулись, и повозка жалобно заскрипела, то они всю душу вымотали, желая дорогу разговорами скрасить.
— Я в прошлом месяце двоих отвозил, высадил их неподалеку. Только отъехал, как из глубины рев раздался, а потом тишина…. Два дня не мог спать, все в холодном поту просыпался. Вот-вот, точно говорю, как раз здесь это было.
— Да, так и есть. Мертвечиной потянуло. Конец близок.
— Ох, парни, — разозлилась Веро и сняла с глаз повязку, — заканчивайте ныть! Гляньте, как собаку расстроили!
Веро ни одному слову не поверила, она сама сказки лучше других рассказывала, зато Буржуя проняло до жути. Отважный лохматый друг сидел на задних лапах, и на морде собаки лица не было.
Веро посильнее запахнула кофту. Она не то чтобы замерзла, вечер был теплый, но разговоры тоску навевали. И птицы, странное дело, не пели. Когда они с Лошадником у Росомахи ночью яблоки ели, соловьи заливались так, перекрикивать друг друга приходилось. А здесь тихо.
«Лошадник»,— с ностальгией вздохнула Веро. Вот когда тоска по принцам проявляется. Или хотя бы Григорий. А что? Бычок крепкий, а ей не до разборчивости — всякий рыцарь сгодится. У нее вон собака в полуобмороке.
Веро огляделась по сторонам. Они ехали по лесной узкой дороге, и лошадь тащилась все медленнее. Несколько раз Веро подумала о побеге, но она понимала, что Буржуй переживает не лучшие времена и пришлось бы тащить его на себе. К тому же окончательно стемнело, разглядеть можно было только верхушки деревьев и черное небо, а вокруг незнакомый лес. Если не сожрет Зверь — найдутся другие желающие.
— Тпру-у-у, — сказал вдруг один из стражников, и телега со скрипом остановилась.
Веро даже привстала, стараясь разглядеть то, на что с благоговейным ужасом уставились провожатые. Но увидела лишь забор и железные прутья. Стражник поднял над головой фонарь.
— Вам туда, — сказал он скорбно и кивнул на забор.
Веро спрыгнула с телеги, сделала несколько шагов к забору и, все еще не веря, протянула руку. Дотронулась ладонью до холодных прутьев и, вдруг, испугавшись чего-то, отдернула руку обратно.
— Собаку свою забирать будете? — донеслось вслед.
Веро обернулась.
— Возьми меня на ручки,— всхлипнув, ласково попросил пес.
…Захлопнулись ворота, загремел замок, Веро с Буржуем на руках оказались по ту сторону забора. Пока глаза привыкали к темноте, Веро на секунду прислонилась к железным прутьям, затылком ощущая холод железа. Немного постояла, послушала колотящееся сердце, дала страху время закрасться поглубже. Прижала к себе Буржуя — тот как был с закрытыми глазами, так даже не пошевелился. Веро подумала, что надо двигаться вдоль забора, вдруг где-нибудь дыра отыщется. Сделала шаг…
Совсем рядом что-то зашуршало…. Словно кто-то тихо подкрался на мягких лапках. Запахло кошатиной, так же как от рыси недавно. Буржуй в ужасе открыл один глаз.
Хрустнула ветка.
— А-а-а-а! — закричала Веро и уронила Буржуя.
Под ним тоже что-то хрустнуло. Веро быстро перекрестилась и побежала, куда ноги понесли. Мчалась вперед, не разбирая дороги, ничего не видела, и только ветки по лицу хлестали. Пока бежала, вспомнила про Буржуя. Подумала, что возвращаться смысла уже нет….
На повороте он уже сам ее обгонял.
— Куда бежать-то?!— по-деловому орал он, обходя Веро слева.
— Ты совсем обалдел?! — кричала она в ответ.— Ты же собака! Мне, что ли, дорогу понюхать?!
У Веро пелена в глазах стояла и в груди давить начало. А потом ее ноги что-то коснулось.
— А-а-а! — в ужасе закричала она и подумала: «Это конец…»
— Это не конец…— слабо отозвался из темноты Буржуй.— Это я… и я сам чуть не умер…
Вдруг Веро чей-то взгляд почувствовала. Он ледяной змейкой спустился по спине, коснулся лопаток, тихо соскользнул к пояснице. Веро не верила в происходящее. Не для того она на свете жила, чтобы ее сожрала какая-то скотина!
И хотя голова кружилась и земля кружилась, но усилием воли она обернулась и уставилась на два зеленых глаза, что сияли в темноте, как алмазы.
И вдруг случилось невероятное. Буржуй, который всю дорогу стонал, умирал и жаловался, путался под ногами, просил есть, канючил и хватался за юбку, этот Буржуй вдруг выскочил вперед, злобно оскалился и, закрыв собой Веро, оглушительно залаял.
И лай его был страшен. В нем слышалась угроза и обещание, что он за Веро любого, слышите, любого разорвет! Он за нее будет биться, пока бьется его маленькое собачье сердце! Никому ее не отдаст! На край света за ней пойдет! Всех победит или погибнет защищая! Он ей сам это давно хотел сказать, но все думал, что успеет… Гав!
Веро, забыв обо всем, в изумлении уставилась на пса…. А потом растрогалась.
«Ты мой герой!— сказали ее глаза и от чувств наполнились слезами.— Да после такого я… последний кусок колбасы тебе отдам».
«Да я что, — говорил пес, скромно отводя в сторону взгляд, и продолжая лаять.— Я ничего… Я же от всей души… Но, что странно, зверь что-то не торопится на нас бросаться. Сидит неподалеку и не то чтобы нас сожрать собирается, а, кажется, даже откровенно скучает».
— Да это вроде гепард. Никак не разгляжу, у меня веки от слез опухли. Нет, точно гепард. Молодой к тому же. Ну, тогда не страшно, он нас есть не будет.
Буржуй перестал лаять. Шмыгнул носом.
— Откуда знаешь, что гепард?
— Принчипесса… — пробормотала Веро, не сводя взгляда с хищника,— она после встречи с рысью целую лекцию мне прочитала о подвидах кошачьих.У гепарда очевидный пятнистый окрас, кисточки на ушах и морда приплюснутая. Сам посмотри, чем не гепард. Но, главное гепарды очень дружелюбные. Кис-кис-кис…
Гепард радостно встрепенулся, понимая, что говорят о нем, шевельнул хвостом. Мурлыкнул, вытянулся и в один прыжок оказался нос к носу с Веро.
— А? — все еще волнуясь, переспросила она, а гепард постоял, сам не зная, как разговор начать, и робея, но желая продолжить знакомство, неуклюже ткнулся ей носом в щеку.
— Да что вы все как сговорились!— деланно строго затрясла головой Веро.
Гепард оказался смышленым, ласковым подростком, похожим не то на котенка, не то на щенка. Веро его тут же назвала Маркизом. Маркиз от нежданной встречи долго не мог успокоиться— все вертелся, фыркал и просился поиграть с ним. Особенно к Буржую лез, предлагая побороться. Толкал его своей мощной лапой, а потом скакал восторженно, ожидая, что тот тоже набросится. Но Буржуй недоуменно отряхивался и бросал на Веро выразительные взгляды.
Веро только руками развела:
— Извини…. Каждый сам за себя.
От пережитых чувств, от бессонной ночи и от облегчения, что сегодня их есть никто не будет, Веро завалилась спать в траву рядом с кустами жимолости.
Скоро к ней, с трудом отвязавшись от гепарда, еле волоча лапами, приполз Буржуй. Веро даже приобняла его милостиво. Но потом приполз и сам гепард. Зашел с другой стороны, понимая, что своего места Буржуй не уступит, и, ласково мурлыча, прижался к Веро боком. От шерсти гепарда Веро ужасно грело спину, и она в полусне попыталась незаметно его отпихнуть, но гепард издал характерный звук, напомнив, что он, простите, хищник, а не шавка придорожная, и Веро с почтением убрала ногу.
«Боже мой… — открыла она глаза посреди ночи, оценивая свое положение: с одной стороны храпел Буржуй, с другой, чуть оскалившись, вытянул ноги гепард.— Живу, как Маугли…».
Спали на мягкой траве, закопавшись с головой в теплую мяту. Рядом росла земляника, клевер и пахло медом. Оттого сны были сладкие. Нет, сначала витала какая-то смутная тревога — что-то про друзей в подвале, кандалы и крысы…. Но потом мята все победила.
…Проснулась Веро от пения соловьев, пряного запаха полевых трав и утреннего солнца. Не открывая глаз, она привычно пошарила рукой: Буржуя рядом не было.
Пес сидел на пригорке и философски смотрел вдаль, взирая на красоту леса. Когда опасность миновала, и пульс нашел привычно-комфортную для него частоту, мысли в голове Буржуя заполнились тем, в чем он знал толк.
Он думал о завтраке.
Маркиз уже час где-то ходил, и Буржуй надеялся, что по дороге он набредет на хозяйский двор какого-нибудь фермера и захватит из его амбара придушенную курочку. Буржуй как-то подзабыл про то, что если бы гепард был способен душить кур, то Буржуй, скорее всего, сам бы уже пошел на бутерброды.
Так потом и оказалось. Непонятно где хищник ходил, но, сжимая челюсти, что скулы свело, Маркиз в двух экологично-деревянных ведерках принес молоко и творог. Нес осторожно, ни капли не расплескал.
Шерсть у гепарда в лучах солнца блестела так, что было понятно, это не разовая ходка — гепард за своим питанием следит и абы каких кур из чужих амбаров не ест.
Веро почесала голову и собралась спросить, чем гепард шерсть моет, может, травки какие, но Маркиз был неговорящим, и это было к лучшему, потому что и без того шума хватало: Буржуй ворчал и недовольно смотрел на творог.
Веро тоже творог по утрам не ела, но училась быть благодарной — собрала землянику, добавила мяту, помахала рукой поющим птичкам на дереве…
И вот когда все собрались позавтракать, явилась Лошадь. Пришла, как всегда, бесцеремонно, хвостом мух от себя отгоняла. Была недовольная, что пришлось вставать в такую рань.
— Лошадь, — не поднимаясь с травы, спросила Веро, — Скажи мне, дорогая, ну, а ты-то как здесь оказалась?
Лошадь не сразу ответила, она краем глаза гепарда оценивала.
После встречи с рысью Лошадь все еще чувствовала кураж. Для нее теперь хищники были как мужчины, которых она одним взглядом покоряет.
Веро, молча наблюдая за сценой, молочка из ведра отхлебнула. И ведь кто-то должен сказать Лошади, что она себя переоценивает.
«Только не я»,— сразу решила Веро. К тому же Маркиз был парень бесхитростный, а в Лошади, что ни говори, был шарм.
— Я вас спасать пришла, — с деланным равнодушием сказала Лошадь, но самой было приятно, что гепард с нее глаз не сводит, — и возрадуйтесь: в пакете хлеб, ветчина и сыр. А еще кофе… Алиса передала.
— Ох, Лошадь!— вскочила Веро и, забыв обо всем, тряслась от радости, пока пакет с едой открывала.
Буржуй тоже весь извелся, крутясь рядом. Он уже чуял, что утренняя блажь с Веро сошла, и ешьте сами творог, и к черту ваших птичек, а ей нужен двойной бутерброд с ветчиной и сыром. И много-много кофе.
— Будешь? — спросила она у собаки, откусывая багет с хрустящей корочкой, а тот, уставившись на ветчину, сел на лапы и жалобно заскулил.
Когда первая чашка кофе была выпита, Веро задала вопрос, приличный моменту:
— А почему так долго, Лошадь?
— Долго?!— фыркнула она.— Ты на других посмотри!
И только это сказать успела, на поляну на белом коне выехал Лошадник. Он был дивно хорош, ветер слегка взъерошил его кудри. Дела шли в гору, успешного мужчину всегда видно.
Веро, пока им любовалась, все бутерброд жевала: романтика была не ее жанр. К тому же впереди был долгий день и неизвестно, когда еще поесть придется.
— А ты почему так долго?! Пробки, да? Да нас бы давно здесь сожрали!
— Кто сожрал? Эта киса?!— засмеялся Лошадник и, соскочив на землю, подошел к гепарду. Тот с готовностью к нему за лаской потянулся.
— Да он сам как ребенок. Эта Хозяйка заповедника его сюда определила вместо кровожадного хищника, которого Удав по накладным выписал.
Веро снова потянулась за кофе. Лошадник многозначительно кивнул на своего коня, галантно приглашая поторопиться.
— Пойдемте вызволять из плена мозги вашей компании.
Веро слова про мозги милостиво пропустила, понимая, что Лошаднику не до комплиментов, у него без Максимильяна бизнес простаивает.
— А как там олень?— спросила она, вставая с травы.
— Выздоровел! — просветлел Лошадник.— Бегает. Кушает. Эта хозяйка заповедника его быстро на ноги поставила. И слушается ее, ни на шаг не отходит.
Веро помолчала. В словах Лошадника было столько восхищения, что говорить о том, что Принчипесса кого угодно на ноги поставит, а потом всю душу вытрясет, Веро не стала — сам в свое время узнает.
«И потом, — вздохнула она, — если близко присмотреться, мы - женщины все не подарок».
Но вот кто действительно был рад ее видеть, так это Григорий. Он к ней со всех ног бросился, когда они за ворота выехали. Подбежал с обожанием на морде, схватил за штанину и стал с лошади стаскивать. И сколько бы Лошадник «Фу!» ни кричал, все равно пришлось спускаться. Веро, растрогавшись, погладила его по жесткой короткой шерсти, потрепала по холке и за ошейник со стекляшкой подергала. Буржуй даже оскорбился, протиснувшись между ними. Сердито зарычал, недвусмысленно дал понять теленку, что сердце Веро уже занято.
В путь отправлялись стройной процессией: впереди скакал Лошадник с Веро, за ними Григорий, следом галопом шла Лошадь, дальше бежал Буржуй. Замыкал ряды Маркиз.
Когда домчались до замка, оказалось, что Маркиза по дороге потеряли. Лошадник сразу стал что-то кричать про несобранность. Лошадь тоже расстроилась. Она так элегантно скакала, думала, гепард на нее сзади любуется.
— Я поехал за гепардом, — сказал Лошадник, спуская Веро с лошади.— Вы стойте здесь и ждите меня. Никуда не суйтесь одни. Григорий, за мной! Григорий, сказал! Да никуда она не денется, твоя Веро!
«Что значит — не денется?» — про себя возмутилась Веро и из чувства противоречия огляделась. У ворот замка было тихо. Королевский двор догулял вчерашний банкет до ночи и свалился похмельем.
— Ну, где вы ходите?! — недовольно донеслось откуда-то из кустов.
Алиса стояла в десяти шагах и махала руками. Была сосредоточенная и, как всегда, прекрасная. А синяк под глазом, который переживал стадию лилового оттенка, напоминал, что, эта душа, кроме всего прочего, способна на страстные порывы.
На плечи Алисы был накинут плащ с капюшоном, который прикрывал ее лицо, а на плече сидела Сорока. Сидела равнодушно, смотрела отвлеченно, не выказывала никакой радости от встречи.
— Вот дрянь… — не сдержался Буржуй.
— Я ключи от подземелья достала, — победно прошептала Алиса и, подняв связку, прогремела ею над головой.— Только нужно торопиться, пока охрана спит.
— А спит ли? — недоверчиво спросила Веро и поспешила за Алисой.
Буржуй и Лошадь старались не отставать, но все время беспокойно оглядывались. Лошадник же приказал ждать! Но, как ни ворчали про себя, вслух ничего не сказали. Алиса даже Лошади трепет внушала.
— Еще как спит…— пробормотала Алиса.— Я им вчера приказала ящик вина доставить, а потом зашла проверить, как они его выпили. Все нормально. Выпили. Теперь здесь свернем и прямо к подземелью выйдем.
Миновав парк, они прошли вдоль стены дворца, и по необжитости и мрачности камня становилось понятно, что до этой части замка гости редко доходят. Остановились у заросшей мхом двери.
— Это запасной вход в подземелье, — шепотом сказала Алиса, стараясь ключ в замок вставить.— Темница с пленниками охраняется стражей с другой стороны дворца. С этого входа никто в подземелье не спускается. Боятся заблудиться.
— А мы не боимся?— резонно заметила Лошадь. Она уже, нервничая, мох со стены отгрызла и не знала, как сказать, что в подземелье не пойдет.
—Я это подземелье как свои пять пальцев знаю, — шепотом продолжала Алиса, —тут до темницы идти минут десять не больше.
— А ты точно дорогу знаешь? — с тревогой переспросила Веро и беспокойно обернулась, высматривая, не идет ли Лошадник.
Ее стало лихорадить, а еще Буржуй с Лошадью морды повесили. Стояли унылые, и когда Алиса произносила слово «подземелье», они слышали только «мор, чума и крысы».
— Решайтесь уже, — прошептала Алиса и, отперев засов, дверь толкнула.— Это же ваши друзья.
Дверь со скрипом приоткрылась, и в лицо ударил запах сырости.
Алиса, переступив порог, подняла над головой керосиновую лампу. Посмотрела куда-то в темноту.
— Хотя, честно говоря,— пробормотала она уже не так уверенно, — я и забыла, какая здесь лестница крутая. Можно и не ходить, конечно. Я не настаиваю…
Но Веро уже ничего не слышала. Она, когда в темноту вгляделась, сразу представила, как там, закованный в кандалы, на цепях висит Максимильян и у него черные круги под глазами, но этого не видно, потому что голова на грудь склонилась.
— А-а-а… — схватилась за сердце Веро и, отодвинув Алису, с невидящим взглядом шагнула в подземелье.
За остальных, конечно, сердце тоже болело, но в меньшей степени.
Буржуй проводил Веро взглядом и тоже глаза закрыл. Ну, а ему что теперь делать?! Он же собака! Друг человека! Навешали обязательств! Бормоча что-то недовольное, Буржуй торопливо нырнул за Веро.
Сорока тут же вспорхнула с плеча Алисы и пересела на проходящего мимо Буржуя. Она так поняла, что идти все равно придется, а уж очень ей не нравилась Алисина лампа. Там так ненадежно вздрагивало пламя, так тревожно шел дымок черной струйкой, что уже все перья гарью пропахли.
— Ты обалдела?!— завопил Буржуй, когда ему Сорока в загривок вцепилась.
Он сначала хотел ее сбросить, но та мертвой хваткой держалась, а потом оказалось, что она даже в помощь была. У Буржуя лестница из-под ног уходила и лапы расползались, а Сорока весом давила и упасть не давала, следила, чтобы пес шагал осторожно — подсказывала, где следующая ступенька.
Лошадь дольше других колебалась. Сначала она точно решила не ходить. Но когда хвост Буржуя в темноте скрылся, у нее в груди что-то сдавило — не то совесть, не то симптомы инфаркта. От испуга у нее в голове все перемешалось, и она за собакой ринулась в надежде, что хоть там отпустит. Алиса едва отпрыгнуть успела.
Так и спускались неведомо куда, один за другим. Первой шла Веро, потом Буржуй с Сорокой, а следом Лошадь хрипела. На холодной каменной стене от света лампы отражались три черные тени. Веро все старалась не смотреть на безразмерную тень Лошади и не думать про то, что, если та с копыт соскользнет, их тогда всех накроет.
«А почему три тени?»— вдруг подумала Веро и остановилась.— Я, Буржуй с Сорокой, Лошадь, Алиса… Должно быть четыре».
Лестница закончилась. Веро обернулась и посмотрела наверх.
Алиса стояла недвижимо и смотрела на всех сверху со странным блеском в глазах. У Веро волосы стали дыбом, но она за свою веру в людей еще цепко держалась.
— Алиса? — стараясь не показывать вида, медленно и очень вежливо переспросила Веро. Хотя сердце уже начинало подвывать, и ужас до самых костей пронзил.
Алиса, молча, поставила лампу на пол. У Веро в голове тут же две строчки сложились.
…Она была прекрасна,
Горда, умна, бесстрастна…
Помахав головой, словно наваждение сбрасывая, Веро сделала шаг назад и прислонилась к холодной стене. Алиса театральным жестом отбросила прядь волос назад.
— А вы всерьез думали, что я на вас отца сменяю?
…Играла как на сцене. В тени. Чуть у кулисы.
И роли все померкли в сиянии Алисы…
Нашлось бы время поговорить, Веро бы ей сказала, что они последние два дня вообще не думают. Они только порывами живут. Еще могла бы рвануться наверх, но где-то там, на середине лестницы, сопела, Лошадь, и с ней на одной ступени точно было не разойтись.
…Что ж, Первого Министра была достойна дочь,
Насмешливо взглянула и поспешила прочь…
— Веро?— хрипло переспросил Буржуй.— Ты чего рифмами говоришь, Веро?
Сорока тоже испуганно крыльями похлопала.
— Ух… Дошла…— явила, наконец, себя миру Лошадь.— Что встали-то, рот открыв? Наслаждаетесь, слушая, как Алиса ключ в замке поворачивает? Или скажете, что никому раньше эта мысль в голову не приходила? Веро, со стихами или нет, а за фонарем тебе придется подниматься…
Забравшись вновь на сцену, за фонарем обратно,
Подергав дверь зачем-то. Все без того понятно…
Веро теперь стояла на месте, где Алиса коварно усмехалась.
И дальше, как актриса, Веро не дотянула до «Оскара» прилично.
Хотя сама считала, что все идет отлично:
Ведь внешне улыбалась, хотя душила ярость,
Фонарь взяла бесстрашно, шагнула, наконец…
Но там внизу три морды уныло соглашались,
Их гордому отряду теперь пришел конец…
И Лошадь скоро стала на призрака похожая,
Ее, согнувшись, ноги держали еле-еле,
Зачем она, хорошая, в конюшни царские вхожая,
За олухами этими полезла в подземелье?
Сорока тоже много о жизни размышляла,
Зачем ей столько ложек? Один ведь только рот.
Зачем все время мало? Зачем такая слава?
Чтоб в памяти остаться как вор и анекдот?
Лишь у Буржуя было по виду все в порядке
И совесть была чистой, и помыслы, и честь.
Его немного только трясло как в лихорадке,
Ему не страшно было— ему хотелось есть.
Еще Веро, порою, его тревог касалась:
Шла впереди, петляя, ведя других вперед,
Все рифмы вслух бубнила, натужно улыбалась,
Все что-то там про Томми, он разобрать не мог.
Они шли по подвалу, и было очень скверно,
И было очень сыро, и пробивала дрожь.
Но у Веро был стимул — хоть доползти до Томми,
Сказать про дрянь Алису, и стимул был хорош.
А кандалы и крысы — все стало вдруг вторично,
Хотя душа болела и думала о всех,
Но как тут ни старайся, вопрос стал слишком личный.
(Ведь маленькая гадость не самый большой грех)?
Ведь маленькая гадость несет большую радость,
Хоть вредность не в характере, но есть такая слабость,
И, так сказать, приятно (пусть это аморально):
«Красавица-соперница не так уж идеальна!»
***
Чем больше улыбалась, тем больше сомневалась,
Дотянут ли до Томми. Еще Буржуй скулил.
Он был таким голодным, печальным и холодным,
И думая о брюхе, о дружбе он забыл.
Он так мечтал о мясе, о мраморной говядине,
Но он в тот миг не важничал — все что угодно б съел,
И как-то незаметно забылся на минутку,
И плотоядным взглядом на Лошадь посмотрел.
И Лошадь тут же взвилась, как есть проматерилась.
Потом не извинилась. Пес продолжал сопеть.
Потом все поругались, почти вконец расстались,
Но тут Веро вмешалась и предложила спеть.
И снова поругались, никак не унимались,
Хотели все солировать, никто не уступал,
Веро сказала «Хватит!», за ней консерватория,
Она за них солирует, они же бэк-вокал.
Веро взяла три ноты и очень оживилась,
Хотела удивить всех и громко как могла…
И Лошадь удивилась, потом перекрестилась.
Сорока с легкой травмой у ног ее легла.
Буржуй вдруг встрепенулся, вскочил и обернулся,
Принюхался, прислушался и снова стал сопеть,
И где-то очень низко раздался голос близкий:
«Веро, все что угодно… Не надо только петь».
Веро тогда упала и, на коленках стоя,
Готовая всю стену одной рукой обнять!
И разорвать все цепи! Снять кандалы с героев!
Нашарив дверь ладошкою…Но как ту дверь сломать?
Тогда позвали Лошадь и очень попросили,
Она по массе тела всех лучше подошла.
Но Лошадь была против… Ее уговорили…
И Лошадь разбежалась и вражью дверь снесла.
И вот, в обломках двери, на Божий свет явилась
Компания честная без крыс и без цепей…
…И если бы Веро тогда вдруг предложили выпить,
Она б тогда, не медля, ответила «Налей…»
— Вы что с сестрой моей сделали, обормоты?!— ахнул Максимильян.— Я на два дня вам ее доверил. Почему она стихами говорит?
— Сам ничего не понимаю, — вполголоса протянул Буржуй.— Может, стресс? Ты мне лучше скажи, где Хорошая? Принчипесса, Томми здесь. Куда Хорошую дели?
— Хорошую куда-то в другое место закрыли, — с досадой отмахнулся Максимильян.— Выберемся отсюда, пойдем ее спасать…
Когда унялась радость, в обратный путь собрались,
Фонарь подняв повыше, по парам разобрались.
Веро шла очень бодро, дорогу она знала
И зорко, как охрана, блюла Максимильяна,
Она была приветлива, спокойна и довольна,
Другие ж вяло двигались, настрой был малахольный.
Сначала Принчипесса рассеянно держалась.
Шла с фонарем и к Лошади тревожно прижималась.
Была, как Лошадь, бледная и призрака подобие.
У Томми, оказалось, была клаустрофобия.
Ему Буржуй с Сорокой показывали путь,
А он от стен подвальных никак не мог вздохнуть.
И вдруг во тьме кромешной ступени показались,
Друзья, не веря счастью, до выхода добрались!
И Томми, обогнав всех на лестницу, взобрался,
И вдруг за дверью голос Лошадника раздался:
«Сейчас мы вас достанем! Шагните от стены!»
И Принчипесса в радости о том, что спасены,
Фонарь держать устала, чуть руку опустила,
И к крупу бедной Лошади фонарь тот прислонила.
Та взвыла от ожога и к потолку взлетела,
И над виском Буржуя копыто пролетело.
И громко от обиды страдая, Лошадь ржала,
Сорока уцелевшего Буржуя утешала,
А наверху за дверью Лошадник все орал.
И только Томми хаос не очень понимал.
Ему хотелось воздуха, он к двери прислонился,
Максимильян от ужаса в лице переменился.
Он побежал по лестнице, крича ему: «Дубина!!!»
Но Томми вновь не понял и дальше, как мужчина,
Хотел в проблему вникнуть: «За что? С какою целью?»
Раздался грохот…Томми…
Остался там, под дверью…
…Раскопками руководил Максимильян.
— Осторожнее! Осторожнее! Берите! Выносите! Берегите все то, что осталось целым.
— Может быть, ты сам начнешь нам помогать?! — не выдержав, стала орать Веро.
...Выносили всем миром. Томми охал, стонал и напоследок просил у всех прощения.
— Ничего, — успокаивал его Максимильян, — полежишь на солнышке, все пройдет. Веро, ты тоже полежи. Ты меня беспокоишь, что я родителям скажу?
Принчипесса, полная раскаяния, изо всех сил дула на бок Лошади.
— Да не с той стороны дуешь, — раздраженно шипела Лошадь.
Сорока заботливо обмахивала крыльями Томми.
— Ничего, — приговаривала она, — ничего, до свадьбы заживет.
Веро тогда уже прилегла на траву, но при этих словах сила страсти вернула ее к жизни. Она высмотрела, где лежит Томми, приподнялась на коленки и, с дьявольским прищуром, поползла в его сторону. Проползая мимо Лошадника, старательно втянула голову в шею. Лошадник натягивал поводок и изо всех сил держал Григория. Теленок, когда увидел Веро, стал рваться с привязи и завывать от счастья.
Но Веро уже было не до теленка. Перед нею распластанный, весь в ее власти, лежал Томми. Она сама восхитилась, насколько драматичной сцена выходила, и не торопилась спускать курок.
Томми лежал, закрыв глаза. Он раскинул руки на траве и слабо шевелил губами. Веро подползла, нежно взяла его за руку. Томми удивленно приоткрыл один глаз.
— Тебе плохо? — с чувством спросила его Веро.
— Ох, плохо…— простонал Томми.
— Насколько плохо? — ласково уточнила Веро.
— Так плохо, что хуже быть не может, — пробормотал он умирающим голосом.
— Думаешь, не может? — Веро, улыбаясь, погладила его по голове.— Тогда слушай сюда…. Твоя Алиса — настоящая дрянь…
Глава 18
Пока Томми приходил в себя, Лошадник не сводил изумленного взгляда с Принчипессы. Все сравнивал ее с хозяйкой заповедника, которая несколько дней назад, когда он оленю гипс накладывал, орала на него благим матом, что он все неправильно делает.
— Одно лицо,— бормотал он в изумлении, — одно лицо… Это как же такое может быть?
— А это ее сестра, — развела руками Веро.— Ну да, близнецы… что тут еще скажешь?
Объяснять ему, что Принчипесса, в общем-то, одна, только две ее версии разные — одна талантливо с животными возится, а другая бездарно тарелки носит, Веро, как ни старалась, слов не находила.
Лошадник все равно не сдавался, спрашивал, хотел докопаться до сути, но потом ему вопль помешал.
В двух шагах, за деревьями, Григорий с Маркизом подрались…
Ходили подозрения, что эти бои устроила Сорока. И пока гепард кусал теленка за ухо, а тот его в ответ бил копытом по морде, Сорока у публики ставки принимала. Буржуй в азарте даже в долги влез — он против Григория ставил.
Томми лежал от ринга в пяти шагах и, приподнявшись на локте, тоже с интересом смотрел бой. Он уже забыл о своих бедах и всей душой болел за Григория. Он только морщился иногда, ему Веро вид загораживала. Она носилась вокруг животных кругами и кричала «Фу! Фу! Фу!».
Пока Лошадник бегал за водой, чтобы свору разнять, а Максимильян примеривался, как бы схватить Сороку и оторвать ей голову, только двое сохраняли вселенское спокойствие: Лошадь, которая мирно щипала траву, рассудив, что на ее век потрясений уже хватит, и Принчипесса, которая тоже отрешенно жевала травинку.
— Знаете, — сказала она, когда теленка с гепардом окатили холодной водой, а Сорока во искупление грехов была послана узнать, где Хорошую прячут, — надо гепарда во дворец взять. Нам тогда никакая охрана не страшна будет. Он всех напугает.
Все посмотрели на Маркиза. Тот уже немного обсох и, вернувшись обратно к своему благодушному нраву, снова тянулся к Григорию, чтобы лизнуть его в шею.
— Да-а-а… — сказал Максимильян за всех, — он, конечно, мощно всех напугает.
— Это он только на первый взгляд безобидный,— не сдавалась Принчипесса, — знаете, кого больше всех не выносят гепарды? Кошек. А какая кошка души не чает в Удаве? Туша! Помните, как она его дома обхаживала, с колен не слезала? И если мы подкинем кошку Удаву, то она прижмется к нему, как обычно, и нам только останется держать гепарда, который будет рваться, чтобы сожрать кошку. Вот тогда мы всех и напугаем.
Все немного помолчали. Дело оставалось за малым. Кто поедет за кошкой?
По всем приметам выходило, что Лошадь.
— Я?! — поперхнувшись, закашляла Лошадь.— Да вы все спятили! Как я ее повезу, за шкирку в зубах? Тьфу! Да вы знаете, что после этого мне должны будете?!
Пришлось ей пообещать полцарства и медаль впридачу.
— Ну, медаль, я допустим, согласен, — пробормотал Максимильян, глядя вслед Лошади, — а полцарства-то мы не рано раздавать начали?
Они тогда все вслед Лошади посмотрели. Два дня назад это было нахальное, цветущее животное, которое слово никому не давало сказать. А теперь Лошадь все больше молчала, прихрамывала, а на бедре у нее был размашисто налеплен пластырь.
После того как Лошадь проводили, явилась Сорока. Всем своим видом олицетворяла собой большое одолжение.
— Что встали, туристы? Нашла я вашу Хорошую. Она на кухне, далеко ходить не надо. Вон, глядите, отсюда видно. Голубая дверь со двора. Веро, ты же знаешь эту дверь?
Веро эту дверь знала. Через эту дверь продукты во дворец доставляли.
Когда, после встречи с Константином, Веро утром забегала к Хорошей, она с этой дверью близко познакомилась. Хорошая дала ей булочку и выставила на улицу, чтобы Веро не крошила на ее идеально чистой кухне! Веро тогда грустно присела у двери. А там как раз рыбу к обеду привезли — огромную щуку, двое работников ее с трудом на плечах тащили. И когда работники проходили мимо жующей Веро, они эту рыбу ей на босую ногу уронили. У Веро вся лодыжка чешуйками покрылась.
И как только потом Веро, матерясь, ни отмывалась в фонтане, но ей до сих пор казалось, что, когда ветер поддувает, от ее ноги океаном пахнет.
—Поторопиться бы не мешало, — сказала Сорока, — скоро продукты начнут завозить. И охраны нигде не видно, самое время дворец брать.
Но коллектив вдруг стал стремительно распадаться.
Маркиз прыгнул в черемуху за белкой: он подумал, что это кошка. Григорий в восторге прыгнул за ним. Лошадник нырнул вслед за теленком и уже из кустов прокричал, чтобы его не ждали, он, как справится, сам всех догонит.
А потом Максимильян на пол дороге отстал.
— Мне по делу надо, — сказал он уклончиво и посмотрел куда-то в парк.
— Максимильян,— в негодовании уставились все, — ты обалдел! Нашел время!
— Мне по другому делу надо…. Ну что, вы пять минут без меня не проживете?! Я же не за себя, я для всех стараюсь, у меня план есть. Сорока, а ты куда? Быстро на плечо, ты мне самому нужна.
Томми больше всех возмущался. Они уже подошли к двери и ситуация для Томми выходила деликатная. Запускать на кухню первыми Веро и Принчипессу не позволяло его благородное сердце, но и себя пускать в расход не хотелось. Постояв с минуту в нерешительности, Томми хлопнул себя по лбу. Потом нагнулся, задержался и поискал что-то под ногами.
— Буржуйчик…
Пес первым идти отказался.
Но, потом когда до него долетел изумленный голос Томми: «Не увидел бы, не поверил...», жалел…
За большим деревянным столом в поварском колпаке стояла Хорошая и аккуратно покрывала шоколадной глазурью эклеры. На табуретке рядом сидел Чивас, мотал ногой и что-то оживленно ей рассказывал.
Как потом поведала история, Удав отлучился по делам, а Чивасу захотелось пирожных, которые на банкете подавали. Он дознался, чьи это были шедевры, отпустил из заключения Хорошую, и с условием, что она его накормит, выгнал всех из кухни.
Хорошая подумала, что это ее шанс, и, пока она яйца венчиком взбивала, все непрестанно лоб морщила, размышляя, как ей для остальных свободу добыть. Мысль ей в голову пришла неоднозначная …
На дворцовой кухне много лет служила старая кухарка. Старушка страдала не то мигренью, не то бессонницей и порошки для облегчения симптомов хранила тут же под прилавком. Хорошая, когда про это узнала, тут же стала орать, что персонал совсем обалдел, отраву рядом с продуктами хранит!!! Но теперь выходило, что это даже хорошо, и, пока она тесто для эклеров замешивала, всю банку со снотворным в миску и опрокинула.
И вот когда Чивас прикончил первую партию эклеров, а Хорошая, наконец-то, подняла от противня затуманенный взгляд, оказалось, что никого спасать не надо. Все сами пришли и смотрят на нее, открыв рот.
Хорошая охнула про себя, схватилась за сердце и посмотрела на Чиваса: за что же она тогда парня травит! Быстро в уме посчитала, какой по счету Чивас эклер заглотнул, вздрогнула и случайно плеснула в него горячей глазурью.
Чивас поморщился, отдернул руку и удивленно посмотрел на Хорошую. Потом услышал скулеж Буржуя и повернул голову…
Чивас не то чтобы очень удивился, он даже обрадовался немного. Подумал, что и Максимильян пришел. Да и Веро, без подвенечного платья, не наводила на него былую тоску. Он махнул ей на стул и по-царски пододвинул тарелку с эклерами.
Буржуй вылез на освободившееся после Веро место, увидел застывшую Хорошую с миской крема и счастливо облизнулся. Принчипесса с Томми тоже почувствовали себя увереннее: ясно же, что Чивасу даже вместе с Веро одним эклеры не одолеть.
И как только Хорошая умоляющих взглядов ни бросала, пирожные без ее разрешения быстро расхватали: времени почти не оставалось, в любую минуту мог Лошадник вломиться, а за ним гепард и теленок, и тогда точно всем эклеров не хватит.
Веро первая заметила, что у Хорошей вид трагичный. Она на Веро страшными глазами смотрит и по шее рукой проводит, словно сказать что-то хочет.
«Что бы это могло значить? — расслабленно подумала Веро, прикрывая глаза и надкусывая второй эклер.— Что бы это все могло значить?..»
Крем был на диво хорош, видно ему отрава шарм придавала. Веро еще раз надкусила пирожное, голова незаметно замутилась, и, сама не понимая, что творит, она вдруг повернулась к Чивасу и, толкнув его по-свойски, ни с того ни с сего спросила:
— Слушай, а чего ты на мне жениться не хочешь? Я же хорошей женой буду! Характер у меня золотой, а Хорошая меня готовить научит.
У Принчипессы эклер из рук выпал, а Чивас, поперхнувшись, закашлял.
И неизвестно, что бы было дальше, но на кухню явился Удав.
…Ворвался рассерженный, в негодовании руками размахивал. Себя немного жалел, мысли разные в голову лезли. Ведь что власть? Чивас вон пирожные жрет, скотина, и, похоже, его в сон клонит, а он, Удав, как заведенный, с утра по дворцу носится, вопросы разные решает.
«Даже не пообедал», — подумал он нежно и обвел всех взглядом. Не разобрался сначала. Что это еще за собрание такое? Но тут он увидел Томми, да еще без женского платья, замер и стал медленно оседать на пол:
— А-а-а…
Томми его по-человечески понял, наклонился к Чивасу и спросил, нет ли коньяка, чтобы обезболить правду.
— Не-е-е-а… — помахал головой Чивас.— А я ведь тоже поначалу смотрю: ты, не ты… Артист! Мыслишь правильно, мне бы сейчас тоже анестезия не помешала.
А Хорошая тревожных глаз со всех не сводила. Не могла придумать, как потом оправдываться будет. Потом Буржуя ногой пошевелила — тот проглотил пять эклеров и теперь лежал под столом. Не двигался.
— Стража! — придя в себя, завопил, наконец, Удав и стал весь красным.
У Веро уже глаза закрывались, но она свято верила, что кофе поможет.
Ей только надо было найти того, кто его сварит.
Может быть, Удав? Он, вроде, самый незанятой.
Но он так противно вопит: «Стража! Стража!», словно по макушке молоточком стучит. Мало без того страданий, так еще топот охраны бьет по голове мелкой дробью.
Веро поморщилась и с трудом перевела взгляд на Принчипессу. Та, облокотившись на стол, тоже голову из последних сил держала и смотрела, как Хорошая в тихом ужасе бегает по кухне, хлопает дверцами, нашатырный спирт ищет.
— Спирт?— оживился Чивас.— Найдешь, мне тоже дай!
Спирта не было. Хорошая отыскала какую-то банку, а в ней травку.
— На вот, — сунула она под нос Принчипессе, — нюхни, вдруг поможет.
Принчипесса не стала спрашивать и все, что дали, послушно в себя вдохнула. Тут же свалилась на пол. Веро даже свесилась со стула, залюбовавшись, как Принчипесса в блаженстве раскинула руки.
— Ого! А что это было? — с интересом спросил Чивас.
Хорошая растерянно посмотрела на банку.
В это время у Удава шнурок на ботинке развязался. Его так трясло, что он сидел на полу, клял всех на свете и старался завязать шнурок. Хорошая воспользовалась паузой, еще раз обвела всех взглядом — тех, кто был без сознания, и тех, кто, несмотря на ее усилия, еще шевелился. Мысленно поздравила себя, что есть еще порох в пороховницах, побежала к двери, в которую уже стража ломилась, и плотно закрыла засов.
Удав закончил завязывать шнурки, поднял глаза и увидел, как Хорошая дверь запирает. Понял, что подмоги не будет, взвыл и бросился на нее с кулаками.
И тогда во весь рост с табуретки грозно поднялся Томми.
Он уже давно там вяло сидел. Эклеры не смогли нанести сильный вред его могучей воле. Просто легкая слабость чувствовалась. И если бы не надо было, он бы, конечно, не вставал, но у него мечта была с детства — Удаву врезать, и сейчас обстоятельства очень правильно складывались.
Чивас поморщился, вытер о штаны руки в креме и тоже встал.
Пошел Удава спасать…
Чивас не то чтобы его любил, просто привык к нему за много лет. Он, как только глаза в колыбели открыл, сразу физиономию Удава увидел. И потом, пока взрослел, все время ее видел. Дядюшка не слишком занимался воспитанием племянника, сразу Чиваса прочь с глаз убрал, Удаву перепоручил. Удав и воспитывал его, как умел. Таскал за собой малыша по своим казнокрадским делам, и думал, что Чивас ничего не понимает. А Чивас все понимал, сидел с совочком, делал вид, что песочек копает, а сам смотрел, по какой Удав ставке считает. Теперь масштабы стали другие, Удав уже никуда не ходил. Ему сами все приносили, но зато Чивас всегда знал: кто, сколько и под какой процент. Поэтому и дорожил им…
…И когда посреди кухни Томми, Чивас и Удав собрались на мужскую беседу, оказалось, что дальше разговоров дело не идет: никто не мог первым драку начать. Удав робел, Томми слабых не бил, Чивасу благородная кровь не позволяла первому ударить. Хорошая взбесилась от такой деликатности, хотела было врезать всем троим, но махнула рукой и пошла варить кофе.
А Веро ждала кофе, и Буржуя жалела — тот взял тайм-аут, лежал под столом, был не за тех, не за других. Еще Веро время от времени руку протягивала, чтобы пульс у Принчипессы пощупать. И все удивлялась: вот умели же раньше строить, там по другую сторону человек двадцать с воплями дверь выламывают, а дверь стоит как влитая.
— И что, никто не знает, что со двора можно зайти? — пробормотала она, беря чашку у Хорошей и стараясь пить быстрее, потому что Принчипесса уже подозрительно шевелилась, а делиться Веро не хотела.
— Хоть бы Максимильян пришел.
— Я пришел! — отозвался Максимильян. Распахнулась дверь со двора, и на кухню влетел свежий ветер.
Оказалось, что на улице темно, небо затянуло тучами, и вот-вот хлынет дождь.
Сорока влетела следом за Максимильяном, держа что-то в клюве. И так гордо она себя несла, так себя обожала, что было ясно: в клюве что-то ценное.
— Максимильян! — обрадовано заорал Чивас.— Братуха!!! Я новых покупателей нашел! Надо к утру еще две партии башмаков доставить!!!
Максимильян не сдержался, замер и стал просчитывать логистику.
— Максимильян! — заорала в ответ Хорошая.— У нас тут вся королевская стража ломится!
— И мы тоже на грани! — призвал к совести Томми, за себя и за Удава.
— А у меня тут собака при смерти,— безразлично сказала Веро и помешала ложечкой сахар, — и Принчипесса… Не-е-е, этой уже лучше.
— Сорока, — бросил Максимильян, — давай «Талант». Проглотила? Убью, лучше выплюни.
— «Талант»? — дернулся Удав.
Хорошая медленно положила скалку.
Чивас вопросительно прищурился.
Томми перевел взгляд на Веро. Веро уставилась на Максимильяна.
Максимильян протянул руку. Сорока с сожалением открыла клюв. На ладонь Максимильяна упала медаль, в которую был вставлен прозрачный сверкающий камень.
— Ах! — воскликнули все и, уточняя, добавили:— А почему на нем цифра «три»?!
— Как три?!— прохрипел Удав.— Почему три?!
Все в изумлении уставились на камень.
— Почему-почему…— развел руками Максимильян, — задача поставлена какая? Найти бриллиант? Я нашел.
Камень блистал, переливался всеми цветами и почему-то казался Веро знакомым. Но она не понимала, что за волнение вокруг, пока Хорошая, еле сдерживаясь от чувств, не закричала:
— Это что?! Мой?!
— Что значит «мой»? — с трудом шевеля языком, переспросил Чивас.— Ты вообще кто такая?
Ему страшно хотелось спать, но долг требовал спросить.
— Я? — вздрогнула Хорошая.— Сестра. Вроде…
— Моя? — на всякий случай уточнил Чивас.
Хорошая кивнула. Чивас подумал немного и тоже кивнул. И глаза прикрыл, так что непонятно было, рад или не рад.
— Какая еще сестра?! — очнувшись, взревел Удав.— Не было никакой сестры!
— А кто был? — тут же вежливо переспросил Максимильян. Он обрадовался, что хоть какой-то разговор завязался.
Когда Максимильян нашел камень, то понял, что Королева не всю правду рассказала. Он тогда сел под дерево и задумчиво покрутил камень в руках. Если на бриллианте стояла цифра «три», значит, и детей - трое.
Трое наследников — это непомерно много, он двоих-то не знал, в какую очередь определить. У Максимильяна вся надежда оставалась на Томми, на его могучую силу и на то, что он правду из Удава выбьет.
Но здесь, на кухне, Томми не подавал никаких признаков надежды.
Тут для Максимильяна крылась еще одна загадка. Он все по сторонам смотрел, бутылку искал, не мог понять, что они такое выпили: Чивас уже подсел к Томми, а тот ему на плечо голову уронил. Между ними уже что-то вроде дружбы народов установилось. Но главное, Максимильяна озадачивало, чем они собаку опоили. Буржуй лежал на спине, закрыв глаза и сложив на груди лапы, и, как утверждала потом Сорока, что-то надрывно подвывал себе под нос.
Максимильяну тоже захотелось выпить, он не железный, но за дверью охрана, устав биться о стену, принесла пилу и стала выпиливать замок.
— Итак, у нас есть номер два и номер три, — объявил Максимильян и посмотрел в упор на Удава.— Спрашивается: где номер один?
Удав знал. Не мог не знать.
— Вот черт!— с досадой снова не сдержалась Хорошая.— Так, значит, я не наследница?!
До нее эта мысль медленнее всех доходила. Не считая, конечно, Веро. Та сути происходящего вообще не улавливала.
— Черт! Черт! Черт!
Чивас нашел в себе силы поднять голову от плеча Томми и ехидно усмехнуться:
— Ха… Неприятно, да?
Дверь с улицы хлопнула, и в кухню вбежал Лошадник.
— Там дождь начинается! — закричал он.— Еще немного, и потоп будет!
Следом влетел Григорий, но, не пройдя в узком проходе, застрял в дверях.
— Му-у-у!..— испуганно взвыл он.
Начался дождь. Он лил непрекращающимся потоком, стучал по крыше и заливал все вокруг.
— Му-у-у!!!— с надрывом орал Григорий.
У него морда была в тепле, но заднюю часть отчаянно поливало. А на улице, упираясь в Григория, и стараясь пропихнуть теленка в кухню, обиженно завывал гепард. Маркизу совсем мокро было.
«Му-у-у…»— пронеслось в сознании Веро. Сейчас теленок вымокнет весь, потом высвободится и помчится к ней обтираться. И шерсть у него такая жесткая, колючая, разве что подшерсток на шее приятный, там, где ошейник.
Веро поморгав, уставилась в чашку. Да, именно на шее приятный, там, где ошейник…
Она все смотрела и смотрела на разводы в кофейной чашке. Ей самой было впору на пару с Маркизом завыть: Григорий ее четыре дня обхаживал, сам в руки шел, а она его отпихивала.
В ужасе от своей догадки, почти застонав, Веро слезла со стула и нетвердо шагнула навстречу Григорию. Два раза по дороге пошатнулась, ее сначала Максимильян подхватил, потом Лошадник придержал, а потом она упала на Григория. Тот всерьез перепугался, перестал кричать и не знал, что ему теперь делать с таким счастьем.
А Веро уже к его шее руки тянула, выискивала ошейник с медалькой, которую еще в первый вечер заметила.
Она сняла медаль и разжала руку. На ее ладони лежал точно такой же бриллиант, что нашел Максимильян.
На камне была торжественно высечена цифра один.
— Ух, ты, — открыл один глаз Чивас, стараясь не шевелиться, чтобы Томми с плеча не уронить, тот уже глубоко дремал.— Надо же, теленок…. А я беспокоился, кому дела передать. Такое облегчение.
Даже Максимильян не знал, что сказать. Он развел руки, у него кончились все идеи.
— Черт! Черт! Черт! — повторила Хорошая. Она обернулась, хотела что-нибудь разбить, чтобы пар выпустить, но не нашла ничего лишнего. Ей на кухне все нужно было.
Удав в это время беспокойно шарил по карманам. Он никак не мог найти свои золотые часы. Сорока ему помочь хотела, но он, страшно ругаясь, прогнал ее прочь, а она не настаивала.
Птица тогда к Буржую под бочок вспорхнула. Псу никакие компрессы не помогали, а вот странное тиканье, исходящее от Сороки, удивительным образом успокоило. Удав уже стал что-то подозревать, но увидел в руках у Веро камень и забыл о часах. Забыл обо всем.
— Это мое! — завопил он.— Верните, проходимцы!
Тут даже Чивас не выдержал.
— Ты совсем обнаглел, Главный Министр, — зевнул он.— Как что видишь, сразу: «Мое!». Смирись. Прошли наши времена. Вместо меня теперь Григорий будет…
Хорошая только головой покачала. Она так раскаивалась за то, что с Чивасом и с остальными сделала. Ей даже уже не до камня было. Она держала в руках банку, из которой снотворное сыпала, побочные эффекты изучала.
Веро этого уже не видела. Она задремала, уткнувшись в широкую грудь теленка. Крепко держа его за ошейник и зажав заветный камень в ладошке.
— Это мое… — застонал Удав в бессилии.
— Нет, не твое… — прогремело в воздухе, и тут же стало тихо. Кажется, даже дождь перестал бить по крыше, ветер стих, и стража за дверью умолкла.
Больше всех почему-то Буржуй испугался. Он открыл глаза и сначала только одни ботинки увидел. Но что это были за ботинки! Он никому не признавался, но мечтал о них всеми четырьмя лапами. По-хорошему их бы точно ему не отдали. Но как стащить Буржуй, не знал: Константин при нем никогда не разувался.
— Константин? — подняв голову, пришла в себя Принчипесса.
— Король?!— в ужасе повторил Удав.
— Отец? — изменился в лице Чивас.
— Коньяк? — проснулся Томми.
— Двойной…— схватилась за стол Хорошая.
— Безо льда… — пробормотала сквозь сон Веро.
Максимильян растерянно оглядел всех.
— Да что там… — махнул он рукой, — несите уже бутылку…
Глава 19
…Потом и, правда, принесли что-то в бутылках и разлили по стаканам. Что-то коричневое. Веро разбудили и дали выпить. Она сначала отказывалась, но Константин настоял:
— Пей. Вместо лекарства.
Веро спорить не стала. Он — врач. Но, лично она, у себя тревожных симптомов не наблюдала. Не ей же с этим чокнутым семейством жить.
А вот Хорошей и двух стаканов оказалось мало.
— Прости меня, доча, что я тогда тебя в больнице долго продержал. Просто для меня такая удача была, я хотел подольше с тобой побыть.
— Да что уж теперь… Папа…— ответила Хорошая и икнула.
Она сидела на ступеньке парадного крыльца и для уверенности держалась за перила. Рядом прислонился Лошадник и, схватившись за голову, смотрел себе под ноги. Если Хорошая за эти дни уже как-то свыклась с новыми родственникам, то для Лошадника все в первый раз было. Он понять не мог, как тот факт, что он на Григория медаль повесил, всю его жизнь перевернул.
— Ну, допустим, с Лошадником потом разберемся, — вполголоса сказала Веро Максимильяну, — а ты-то где «Талант» Хорошей нашел?
Они сидели на ступеньке ниже, и Максимильян расслабленно потягивал лекарство Константина. Дождик уже к тому времени закончился, и в воздухе стояла приятная летняя прохлада. Григорий с Маркизом, урча от удовольствия, сушились на газоне.
Томми сидел рядом и так же, как другие, черпал силы в стакане. Он почти восстановился, но, как ни загибал пальцы, никак не мог взять в толк, откуда третий наследник явился. Он и раньше к Лошаднику сдержанно относился. Ему не по душе было, что тот со своей овечьей обувью у него Максимильяна отбирает, а теперь и совсем расстроился.
— Где «Талант» взял? — нетерпеливо повторила Веро и толкнула Максимильяна в бок.
Тот, задумавшись, смотрел на Сороку.
Птица, намотав себе на шею цепочку с часами, украденными у Удава, хотела взлететь на дерево, чтобы схоронить трофей. Но по дороге циферблат зацепился за ветки, потянул птицу, и она, запутавшись, повисла головой вниз. Тут же, откуда ни возьмись, появились три роскошных белки. Наблюдая за мучениями Сороки, они по-деловому уселись на ближайшей ветке. Наглые и холеные, они смекнули, что птица долго не протянет, и вслух стали делить добычу.
— Спрашиваешь, где «Талант» нашел?— ухмыльнулся Максимильян.— Так вон же они, гаденыши. Я уже давно размышлял, как такое может быть, что Росомаха столько раз парк перекопала, а камень так и не нашла. Белки ей помогают, она их за это кормит… Теперь понимаешь, у кого мотив был?
— Нет, — вяло сказала Веро.
Она на Принчипессу уставилась. Та на ногах еле-еле держалась, а полезла на дерево Сороку спасать.
— Да все просто. Сами белки камень и украли. После того как горшок с фикусом и принцессой вынесли в сад и случайно разбили, «Талант» вывалился на землю, а белки его подобрали. А потом спрятали, чтобы Росомаха продолжала их кормить. Оставалось только понять, где они его прячут, а с этим как раз Удав помог. Так как он деревья в парке приказал вырубить, то поиск пришелся на те дубы, которые остались. Мы Сорокой в тех дуплах и покопались. В одном из них лежал «Талант», закиданный еловыми шишками…
— Гав, — Буржуй многозначительно посмотрел на дерево, там уже теперь не только Сорока шевелилась, но еще и Принчипесса висела. Нужно было идти обеих снимать.
…Буржуй, надо сказать, больше всех пострадал. На нем хуже всех эклеры сказались. Он уже и к Маркизу с Григорием на газон сходил, и травки поел, и на солнышке полежал. Ничего не помогало. Тогда, видя, как Константин всех одной бутылкой вылечил, осторожно подполз к Веро и, пока она с Максимильяном шепталась, окунул морду в стакан…
Из всей компании самым жизнерадостным оказался Чивас. Сразу же захотел передать все дела Константину — дела были не очень. Был милым, был приветливым, заботливо подливал из бутылки Хорошей и Лошаднику — родня же…
Вот так и сидели, потрясенные, и слушали, как Константин, избегая подробностей, историю рассказывает. Но все в один голос требовали подробностей, и Константину пришлось историю несколько раз повторять. Тем более, Принчипессе на дереве было плохо слышно.
Летнее солнце ласково припекало, воздух после недавнего дождя освежал и убаюкивал, глаза закрывались, а мирный голос Константина все звучал и звучал, и звучал…
История, рассказанная Королем
Вся тайна в том, что в Королевстве
В ту ночь родились три младенца.
Здоровых, громких три младенца,
Два старших принца и принцесса…
Красивые, пригожие — на Короля похожие,
Кричали громко в люльке, требуя еды.
И Королева в мыслях сберечь всех от беды
Прислушалась к их хору:
«Вот как тут разбери? Кричат ли три младенца?
А может, и не три…
А может, только двое ревут на весь дворец…»
Такую авантюру не сочинит мудрец!
И Королева тайно, перекрестив печально,
Не сообщая свету о детях официально,
Решительно и быстро покои оглядела
(По-матерински сердце за всех детей болело),
И в кадку с фикусом, что под окном стояла,
Она принцессу бережно в листву запеленала.
Сказала, что чихает, в том фикус виноват,
И приказала вынести ту кадку с Богом в сад.
И на глазах охраны разыгран идеально
Побег горшка и девы. К восторгу Королевы.
О том, как дальше сложится судьба, никто не знает,
Но милость от отверженных нечасто ожидают.
Сама была готова сложить венец на плахе.
Принцессу ж тайно спрятали у тетки Росомахи…
Тогда в простых чиновниках Удав без дела мялся,
Он к власти шел и в дураках быть век не собирался.
В те дни, почуяв смену власти, он понял, что дождался счастья.
Кому служить, он не решил, но все обдумать поспешил.
И льстиво подобрав напевы,
Решил начать он с Королевы.
Он к ней явился без доклада… Глядь…
В люльке спят два принца-брата.
И тут Удав придумал быстро, как из холопов стать Министром.
И Королеве тайно представил план нахальный,
О том, как наследника спасти и к Королю перевезти.
Сказал, что ждать утра опасно, и чтобы не было соблазна
Отдать дитя на милость власти, и в страхе ожидать несчастья,
Поможет ей наследника сберечь, охрану у дверей отвлечь.
Второй ребенок — не наследник,
И хоть родился в понедельник,
Ничто ему не угрожает, и никому он не мешает.
Вернее будет в этом деле оставить сына Королеве.
Та, будучи несчастной, уже на все согласной,
Укутала младенца, прикрыла полотенцем,
Поцеловала, обняла, молясь, Удаву отдала.
А тот, довольный страшно, гордясь собой ужасно,
Доехал до границы, подумал вдруг о том,
Что грех отдать наследника… Увидел милый дом.
И он наследника принес в тот домик на опушке,
Решив на воспитанье сдать какой-нибудь старушке.
И он не знал, что он болван, не знал, что он дал маху.
Он не старушку встретил там, он встретил Росомаху.
Он ей наследника вручил и воспитанье поручил,
Грозился часто в гости быть и за наследником следить.
Забрал себе его «Талант» и тем событием был рад.
И с глаз уехал, наконец, помчав с вестями во дворец.
А Росомаха в ужасе Принцессу обняла
Недоброе решение с испугу приняла.
Все дело в том, что детки как вишенки похожи,
Решила, что двоих детей она сберечь не сможет,
И Королевской бабушке племянницу вручила
И под защиту Короля бежать ей поручила…
Удав, о власти грезя, вернулся во дворец,
Чтоб серым его будням навек пришел конец,
И на доклад отправился, представив все успешно,
Сказал, что Королева свезла младенца спешно
Украла тайно из дворца, отправив под надзор отца.
Придумал тонко небылицу и предложил закрыть границу.
И за советы очень быстро сам был пожалован в министры…
***
…А белки, что «Талант» Принцессы откопали
И все года бессовестно его не отдавали,
Загоревали давеча и не смогли простить —
Удав деревья вырубил, им стало негде жить.
И в них проснулась совесть, им стало вдруг невмочь,
Во всех грехах раскаялись, решили вдруг помочь.
Но о вранье сказать неловко, решили выкинуть уловку:
Удаву отомстить за лес, устав ждать кару от небес.
И в ранний час, когда все спали,
Хранимый им «Талант» украли.
Помчались с вестью к Росомахе, она тогда в ночной рубахе
До неба, крикнув, подскочила, им клюквы два ведра вручила.
Готовая перевернуть страницу, помчалась открывать границу.
Потом вернулась, отдышалась, все в голове перемешалось.
Лошадника в дом позвала, медаль с «Талантом» отдала,
Но про семью, про все, что было, так ничего не объяснила.
Лошадник парень был не тонкий…
Отдал свою медаль теленку…
Глава 20
И только немного эмоции поутихли, как скоро опять все заволновались: Лошадь пришла. Она несла в зубах Тушу. Та свернулась клубочком и дремала, ее в пасти Лошади растрясло по дороге. Все вдруг про Удава вспомнили. Ему же кошку несли.
А Лошадь, отфыркиваясь, выплюнула Тушу и по-хозяйски обвела дворец взглядом, решая, на какой половине жить будет.
Потом об Удаве снова забыли. Королева приехала.
Максимильян с Томми отправились чемоданы во дворец затаскивать, пока она со своими отпрысками разбиралась.
Сначала Королева обняла всех детей. По очереди. Хорошая к ней уже попривыкла и, хотя еще стеснялась, но говорить «Вы» перестала. А когда речь зашла о фамильных драгоценностях, которые, переходя по женской линии, ей достанутся, то все преграды рухнули, и мать с дочерью будто не расставались вовсе.
Лошадник поначалу тоже робел. Он все на свои сапоги нечищеные смотрел. Он уже с утра верхом какие только тропы не объездил, где уж было время обувь почистить. И за Григория у него сердце тревожилось: тот пребывал в состоянии «дружба навек» с Маркизом, и они уже два вазона у крыльца расколошматили. А кроме Григория, у него еще двести коров паслись по соседству, с утра не доенных. Но тут уже Королева досказать не дала, гордилась, что сын не бездельником вырос, обещала к стаду еще столько же бычков добавить. Лошадник при этих словах просветлел невольно…. Он же к ней ближе всех был, пока рос, и между ними много тепла было.
Гораздо сложнее Королеве было с Чивасом. Тот сам был как бычок, бодался, пятился и к ласке был не приучен. Но у Королевы была железная воля: она схватила его черную голову, притянула к себе и со всей своей материнской нежностью в макушку поцеловала. Чивас постоял так, к ней в грудь уткнувшись, а потом его накрыло чувствами, повело, разнежило, и, всхлипнув, он, наконец, произнес басом «Мама…».
А еще со дня на день Королевскую бабушку из странствий ожидали, и тут уже Константин поморщился. Лишь когда Королева сделала к нему шаг, припала и стояла долго-долго, слезы вытирая, морщинки на его лбу разгладились. Хотя они и так недавно виделись. Веро теперь поняла, чьи шнурки у Королевы дома на крыльце висели…
На следующий день, когда все отоспались и успокоились, собрались в королевской гостиной, и Максимильян начал было подбирать слова про то, что возвращаться надо, как речь его потонула в гуле новых потрясений: Лошадник объявил, что собрался жениться.
— На ком? — опешили все.
Особенно Константин с Королевой растерялись: они еще не поняли, что с тремя взрослыми, вновь обретенными детьми их веселая жизнь только начинается.
— На Хозяйке заповедника… ну, на той, что оленя украла. Я давно сказать хотел. Два дня не видел, скучаю страшно…
Веро, предполагая, что в столь щекотливой ситуации дети с родителями должны без свидетелей разобраться, стала выразительным взглядом на балкон показывать, призывая всех выйти (она проверяла, на балконе тоже все слышно). Но остальные хотели развязку посмотреть из партера, поэтому упрямо делали вид, что знаков не замечают. К своей досаде, Веро, как культурная, одна на балконе оказалась. Постояв в нерешительности, она подошла к перилам и, перегнувшись, вниз посмотрела.
На поляне в глубине парка Принчипесса, как учительница, рассадила вокруг себя белок и учила их орешки чистить. Терпеливо, орешек за орешком, не осуждая и не ругая, Принчипесса восстанавливала природные навыки бессовестных белок. Главная трудность состояла в том, чтобы научить их не жрать все сразу, а в общую горку складывать, про запас. Белки, разбалованные Росомахой, разучились делать многие вещи, а новые времена предполагали, что кормить их просто так не будут, и Принчипесса преподавала им краткий курс выживания.
— Ну, до чего на мою похожа… — шепотом сказал Лошадник.
Веро вздрогнула и обернулась. Лошадник неслышно вышел на балкон и, подойдя к перилам, тоже засмотрелся на Принчипессу. Парень весь сиял, и стало ясно, что дела с родителями улажены.
— Цветы не забудь,— вздохнула Веро.
— Уже насобирал,— еще шире улыбнулся Лошадник, — вот тако-о-ой букет…
И показал руками так, как обычно рыбаки про рыбу показывают.
«Врет», — покачала головой Веро и снова в парк посмотрела.
Принчипесса словно расцвела от своего дара с животными общаться. Ей уже и птицы по утрам в окно стучали, и косули, завидев в парке, навстречу бежали. Маркиз с Григорием, как верные псы, не отступая, по пятам ходили. Все только диву давались. Особенно у Веро от сердца отлегло, когда Григорий, не добившись от нее взаимности, всю нежность на Принчипессу обрушил. Та в ответ держалась с достоинством — была добра, строга и справедлива.
Но Веро одним глазом за ней присматривала, чтобы прекрасная живность ее в прекрасные дали с концами не увлекла — им всем еще домой возвращаться!
Хотя, если по-честному, никто домой не собирался. Дворец от веселья вверх дном стоял. Все никак наговориться не могли, смеялись, обнимались. Буржуя на радостях затискали, пес от счастья вконец обессилел. Константин приказал вытащить мангал в парк, поставил его на траве и всем мясо жарил.
— Сколько можно есть? — риторически переспросил Максимильян, остановившись у дерева, под которым Веро сидела.
У него в руках была тарелка с двумя отбивными, ему их лично Король положил. Максимильян посмотрел вдаль: мясо так ароматно пахло, так аппетитно рядом с ним был сервирован горошек, что надо было найти свободное место в теньке, чтобы посидеть, а потом полежать. Но это было не просто, потому что поляна была занята, многие уже лежали.
— А?— подняла голову Веро.
Но Максимильян уже ушел, а за ним белки по пятам поскакали. Белки, когда Принчипесса над их душой не стояла, теперь тоже все время ели. Про запас.
А Веро вернулась к своим мыслям. У нее на тарелке лежал цыпленок. Нежный, золотистый, с хрустящей сырной корочкой. Веро еще не отошла от завтрака, но ведь цыпленка ей принес Томми…
…Однажды, когда в ресторане был тяжелый день, Веро проскользнула после смены на кухню и на цыпочках, чтобы Робертино не увидел, прокралась на задний двор. Прислонилась к стене, закрыла глаза и вздохнула, желая только одного, хотя бы минуту никого не видеть. А Томми, хотя у него на кухне бекон подгорал, принес ей на улицу котлету. Красивая котлета, румяная, средней степени прожарки. Веро тогда небрежно кивнула, взяла тарелку и с апатией съела ту котлету. Разве только удивилась про себя, что после обеда еще что-то осталось…. Она уже потом поняла, что эту котлету, выкроив время, Томми исключительно для нее пожарил. И Веро так теперь хотела показать ему, как ценит и помнит ту котлету, что, вздыхая, смотрела на курицу и готовилась ее съесть.
Потом белки к дереву вернулись. Устали, переели, махнули хвостами, полезли спать. Они еще с непривычки устали: к вечеру слишком шумно становилось.
Особенно много шума Хорошая доставляла. Она все время с восторженным визгом носилась по дворцу, благо, коридоры были большие, а слуги к ее воплям как к воплям королевской дочери относились снисходительно.
— Веро! Веро! — пробегая как-то мимо, остановилась она, ее аж трясло от счастья.— Мне кухню отдали!
— Поиграться? — вяло поинтересовалась Веро.
— Нет, насовсем. Константин… то есть папа, сказал, делай там, что хочешь, представляешь?
Константин, широкой души Король, на этом не остановился. В знак милости он свои желтые ботинки Буржую отдал. Буржуй со ступенек свалился, когда Константин ему их на крыльцо вынес. Когда пес понял, что это подарок, то заскулил от счастья, подполз, обнюхал и обнял двумя лапами свое сокровище. Потом связал ботинки шнурками, чтобы не потерять, и с восторгом таскал по коридорам, так же как и Хорошая, создавая много шума. Сам-то он, конечно, в них утопал и носить не мог, но само обладание ставило его в собственных глазах на высшую ступень самодовольства.
Томми тоже был счастлив. Он, конечно, не признавался, но когда к нему пришла Алиса, с раскаянием, вся красивая, как звезда, то ему словно бутылку бальзама на душу пролили. Хотя у них с Константином еще коньяк незаконченный стоял. Константин как раз лимон нарезал, делал вид, что не слушает, но в душе Томми аплодировал — тот стоял как кремень и не поддался на чары.
…На обратном пути в коридоре Максимильян столкнулся с печальной Алисой и под канделябром слово за слово рассказал ей, что только что с ее батюшкой беседовал.
…Максимильян его в саду увидел. Удав собрался в дорогу, стоял с двумя чемоданами, казну под дерево закапывал. Пыхтел, был крепко не в духе, яма большой не получалась.
«Может, лопату поддержать?»— дрогнуло доброе сердце Максимильяна…
Максимильян все понимал. Ему вдруг тоже грустно стало. У него здесь так хорошо дела складывались, что оставлять было жаль. А еще он Веро искал. Им в суматохе никак не удавалось поговорить.
Нашел он ее все под тем же деревом. Веро сидела на траве и, уставившись куда-то в глубину парка, без страсти ела третий кусок абрикосового торта.
Но раньше, чем Максимильян подошел, ее Буржуй увидел. Подбежал радостно, гремя ботинками, но Веро и глазом в его сторону не повела. Буржуй тогда примолк недоуменно, сел рядом и стал ждать, когда Максимильян лед растопит. Но Максимильян тоже ничего не сказал. Облокотился о дерево, вздохнул, потрепал пса по голове….
Так они сидели втроем на траве, пригретые солнцем, и каждый думал о чем-то своем…
— Пройдет немного времени, — сказала, наконец, Веро, — и это все забудется. Либо по возвращении, мы решим, что спятили.
Максимильян с Буржуем молчали. Не сговариваясь, думали о том же самом.
— Все забудется,— повторила Веро, — Томми возвращается в Италию и поступает на курсы актерского мастерства, Принчипесса едет в Сибирь учиться лечить тигров. Чокнутая. Я, конечно, попробую ее отговорить. Хорошая уже не с нами. Все забудется…
Буржуй наклонил вбок голову.
— А ты напиши, чтобы не забылось…
Веро поморщилась.
— Сам напиши…
— Я не умею. А ты можешь. Что ты отмахиваешься? Помнишь, как нас в подвале напугала, стихами заговорив? У тебя есть воображение, главное, не слишком ему поддаваться.
— Да что ты все вспоминаешь тот подвал,— с досадой прошипела Веро.
Максимильян вдруг посмотрел на Буржуя, потом на Веро, потом опять на Буржуя, и вдруг хлопнул себя по лбу.
— Точно! — воскликнул он.— Вот это я дал! С утра думаю, где начальный капитал взять. А тут ты прохлаждаешься. Чего тут думать! Хочу, не хочу — надо. Ты напишешь, а я продам. Пиши-пиши, я не отстану. Я уже деньги знаю, куда вложить.
После этого Максимильян приободрился — пошел Алессандре дела передавать. Написал ей стратегию бизнеса, Алессандра не знала, как его благодарить: начав шить башмаки, она в себе новый дар открыла.
Лошадник ей теперь не помогал, он с головой в государственные дела ушел, зато Чивас все с тем же постоянством от башмаков был без ума. И от Алессандры. Целыми днями от нее не отходил.
Константин с Королевой, не отпуская рук, за голову держались: все стремительно мчалось к тому, что, не успев побыть родителями, они скоро станут бабушкой и дедушкой.
Тут Росомаха не подвела — обещала, что со всеми будет нянчиться. Но поблажек не ждите: воспитывать станет в строгости. Нам тряпки в королевском семействе не нужны!
Оставалась Лошадь. Узнав, что полцарства не будет, она устроила протест и ревела всю ночь под окнами, пока к ней Константин в халате не спустился. И как ни высок был его авторитет, Лошадь ни в какую не отступала.
Пришлось звать Максимильяна.
Тот вышел, полуспя, с блокнотом и подсчитал, во сколько Лошади содержание полцарства обойдется. Потом Максимильян приплюсовал свои комиссионные и сунул ей листок в морду. Лошадь опешила и согласилась на отступные.
— И премию каждую неделю,— ревела она в спину, пока Константин в тапочках по ступенькам поднимался.— Но возить больше никого не буду! Если только сама захочу. Для души…
Константин кивнул, не оборачиваясь. Четыре часа утра было…
Эпилог
Когда дело коснулось казны, оказалось, что, пока Удав рыл яму под деревом, Максимильян казну у него стянул и в другое месте перепрятал…
Тогда Удав решил никуда не ехать. Константин его разжаловал из министров, но из дворца выгонять не стал. Сказал только, чтобы он себе работу нашел и не бездельничал, как раньше.
Лошадник, желая помочь Удаву, отдал ему свое стадо.
И стал Удав у коров за главного.
Сначала он сильно переживал— кричал, гневался, швырял ведра и все, что под руку попадется. Коровы, глядя на него, пугались, и от расстройства молоко перестали давать.
— Да я же тебе самое дорогое доверил!— хватаясь за голову, орал Лошадник.— Тебе деньги так глаза застилают, что ты уже ничего хорошего не видишь!
— Что же тут хорошего?— искренне удивился Удав.
Он стоял на лугу, среди коров. Те сначала окружили его плотной стеночкой, а потом деликатно в сторонку подвинулись, чтобы солнце ему не загораживать.
Удав только руками развел.
— Был я министром, а теперь коров пасу,— снова удивленно повторил он.— Что же тут хорошего?
— Му-у-у… — с сочувствием сказали коровы.
Был такой погожий, прелестный денек… Удав уже и не помнил, когда он просто так стоял и от ласкового солнца жмурился. Он все время куда-то бежал, всегда что-то прятал, потом боялся, что найдут, бежал перепрятывать. Удав совсем пал духом, сел в траву и взглянул на коров— в их глазах было столько чуткости. Он вздохнул и слово за слово стал говорить, говорить и так до вечера всю жизнь свою пересказал. Коровы слушали, даже кивали, а иногда мычали, когда особенно переживали. Кто бы его раньше так слушал!
С того дня Удав на свою жизнь другими глазами посмотрел. Коровы так его обожали, что став искренне кем-то любимым, он вдруг сам расцвел. Вставал на рассвете, гулял с коровами, говорил много. Классику начал им читать.
А коровы не знали, как ему любовь показать, чтобы он в их чувствах не сомневался. Заботились о нем, мух отгоняли, в полуденный зной становились так, чтобы тенек был. Удой в четыре раза перевыполнили. Лошадник снова за голову схватился. Выписал Удаву такую премию, что тот, прочитав чек, в траву свалился…
И глядя в синее небо на то, как проплывают облака и проносятся ласточки, Удав подумал, что когда находишь свое призвание, оно приносит тебе не только счастье, но и большой чек.
И лежал он в траве долго-долго, пока его там, счастливого, коровы не отыскали…
vissonfabric@gmail.com
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
