Бытомерка Vulgaris II
13.
Билли проснулся сам. Кровать была вся его. Простыня тоже. Он полежал посередине, раскинув руки, и не знал, что со всем этим делать. Место бэйб ещё не остыло. Самой бэйб не было. За стенкой шумела вода. *Будни,* понял Билли. По будням кофе в постель не носят. По будням в постели никого нет. Он натянул майку и надел очки. — Билли! — крикнула ванная. — Тут, бэйб. — Яйца свари! Два! Вода пошумела. — Вкрутую! Чтоб чистились! — Будет, бэйб. Билли притащил от мольберта табуретку, забрался и открыл холодильник. Яйца нашлись. Билли взял два. Взвесил на ладони. Посмотрел на них поверх очков. Яйца лежали рядышком. Два. Ничего особенного. И тут до Билли дошло. Шло со вчерашнего дня и дошло. — Бэйб, — сказал он в сторону ванной. — А в Мошонках точно ничего особенного? — Вкрутую, Билли! — донеслось сквозь воду. — Не разглядывай! Билли посмотрел на дверь. Дверь была закрыта. Бэйб видела и так. Ковшика в хозяйстве не водилось. Была сковородка. Билли налил в неё воды до краёв. Яйца легли рядышком, как в лодке. Он включил плиту. Девять минут с кипения. Потом под холодную, тогда скорлупа сходит сама. Руки делали это тысячу раз. Билли — ни разу. Он пожал плечами. Рукам виднее. Пока яйца варились, он занялся кофе. Обещал айс-кофе — будет айс-кофе. На подоконнике среди кружек нашлась банка растворимого. Вода из-под крана, холодная. Три кубика льда из морозилки, больше не нашлось. Ложку Билли взял там же, с подоконника, из тех четырёх. Мешал долго и с достоинством, как бармен в хорошем баре, где за такое платят. Ложка звенела о стакан. Лёд крутился. Пены не вышло. Вышло честно. Вода в ванной стихла. Бэйб вышла как всегда. Голая. Мокрый хвост капал за ней пунктиром от самой двери. Билли цокнул языком. Ноги шли от пола и не торопились кончаться. Пупок-пуговка, на нём капля, как на пуговице после дождя. Гравитация с грудью не спорила. Себе дороже. Грудь стояла как хотела. — Билли! Где мои стринги? — Мешок на крючке, бэйб. — Билли показал на дверь. Подумал и добавил: — Не дело рокера рыться в женских стрингах. — Я тебя рыться не просила, — буркнула бэйб. — Я спросила, где мешок. Она сунула руку в мешок по локоть. Билли посмотрел. Потом посмотрел на стакан у себя в руке. Бурда. Холодная. Честная. Захотелось кофе в постель. Как вчера. Горячего, из автомата, чтобы остывал на полу, пока заняты другим. *Когда там выходные?* Билли посчитал. Вышло пять дней. Целое турне. Он вздохнул. Бэйб вытащила стринги не глядя. Попались правильные. Одевалась она быстро. Как опускают занавес после хорошего концерта: жалко, но пора. Она села, сняла жвачку и прилепила на край тарелки. Стукнула яйцом об стол. Скорлупа сошла одним куском. Билли остался доволен. Руки тоже. Бэйб съела оба. Потом взяла стакан. Отпила. Подняла бровь. Отпила ещё. Выпила до дна. Это и был отзыв. Жвачку она забрала с тарелки и отправила обратно в рот. — Погнали... — Провожу, бэйб. Как положено. Ну и кофе заодно. Билли открыл дверь.
На площадке пахло мочой. Билли и бэйб разом повернулись к пятьдесят седьмой. Две огромные босые ступни на коврике делали вид, что они тут ни при чём. Бэйб сморщила нос. В этот момент щёлкнул замок пятьдесят девятой. Семейство вышло в полном составе. Первым выкатился мопс. Широкий, плотный, в ошейнике с шипами. Язык у него вываливался то слева, то справа, то спереди, и казалось, что языков несколько. Слюни летели во все стороны. До Билли долетали первыми. За мопсом на поводке шёл пацан. Голова большая, волосы торчком. Ухмылка хитрая, от уха до уха. На футболке скалилась собака. Билли эту ухмылку узнал. *С такой из окон отелей летят телевизоры.* *Растёт смена.* Последней вышла соседка. Сегодня она была в латексе. Чёрном, в облипку, со стойкой под подбородком. Латекс блестел и поскрипывал, когда она дышала. Вчера Билли гадал, где тут молния. Сегодня молния была на виду. Шла от стойки вниз и была расстёгнута почти до пояса. Сиськи из выреза смотрели прямо на Билли. Второй размер. А стояли как третий. Упругие. Свои. За годы гастролей Билли научился отличать с первого взгляда. Эти были свои. *Холи шит.* Вчера под застёжкой у неё что-то гудело. Сегодня застёжку спустили, и загудело уже у Билли. Вибрация пошла изнутри и задела струны души. Все разом. Пучок. Очки. В руке стек. Держала она его вдоль ноги, как указку на уроке. Указка, значит, тоже нашлась. Соседка закрыла дверь на два оборота. Подёргала ручку. Ещё раз. — Доброе утро, — сказала она бэйб. Билли достался взгляд поверх очков. Как ученику, который опять пришёл без сменки. Билли пришёл без сменки. Он всегда без сменки. — Утро, мэм. Бабочки в животе проснулись и вспомнили вчерашнее построение. *Запомнить уже запомнил. Смотреть не буду.* Билли стал смотреть на двери лифта. Бэйб нажала кнопку. Где-то в шахте заворочались. Первыми разъехались двери Дрыща. Пассажирский, узкий. Следом рядом открылся Бугай. Грузовой, широкий, пустой. Опять опоздал. Влезли все, в Дрыща. Впритирку. — Обе к нему, — буркнул Бугай в стенку шахты. — Обе, падла. — Вызвали — я приехал, — сказал Дрыщ. Бугай захлопнулся с обидой. Бэйб нажала «1». Дамы ничего не слышали. Дамам не положено. Билли слышал всё. Он стоял в лесу из ног. Леггинсы бэйб. Латекс. Детские кроссовки. Мопс. Мопс смотрел на Билли снизу вверх и дышал ему в колени. Пахло от соседки, как вчера. Чисто, дорого. И ещё латексом, это было новое. Дрыщ дёрнулся вниз. — Ну и вези свою милфу, — донеслось из соседней шахты. — А я бы новенькую взял. — Кто б тебе дал, — сказал Дрыщ. — Со мной въезжала. С коробками. Рост, хвост. А третий номер как стоит, а? Без подпорок. — Тебе бы только габариты. Милфа — это выдержка. — Выдержка, — передразнил Бугай. — Коньяк, что ли? — Темнота. Билли смотрел в табло. Цифры сменялись. Шесть. Пять. Четыре. Правы были оба. На третьем Билли сделал усилие. Сглотнул. — Бэйб лучше, — сказал он вслух. Соседка приподняла бровь над очками. Пацан хрюкнул. Мопс тоже. Бэйб надула пузырь. Медленно. И смотрела не на соседку. На Билли.
Дрыщ открылся на первом. Семейство из пятьдесят девятой ушло к парадным. Каблуки щёлкали по керамограниту, стек покачивался в такт. Билли не смотрел. Билли слушал. Парадные раздвинулись перед соседкой сразу. Перед мопсом тоже, за компанию. Бэйб свернула к паркингу. Билли шёл рядом. Возле дивана стоял низкий столик. На столике лежали журналы. Стопкой, корешок к корешку, ровно, как по линейке. Билли встал на столик, прямо на стопку. Стопка под ним поехала, но устояла. Теперь они были вровень. Бэйб перекатила жвачку за щёку. Билли чмокнул её в губы. — Хорошего дня, бэйб. Бэйб надула пузырь и ушла к «Муравью». Над стойкой конторки вырос стебелёк. На стебельке сидела голова консьержки, на голове два выпученных глаза. Глаза вращались, каждый в свою сторону: один на Билли, другой на стопку. — Гигант, — процедила голова презрительно. Билли спрыгнул на пол. — Половой, — добавила голова уже не так однозначно. Билли принял это как комплимент. Оба раза. Поправил журналы. Как смог. Стебелёк втянулся. Консьержка вышла из конторки целиком и переложила стопку заново. Пересчитала. Журналов было столько же. Это её не успокоило.
Билли подошёл к автомату. Огоньки мигнули. — Видел, видел, — сказал автомат. — Цирк на столике. — Здорово, бро. Американо. — Прикладывай свою магнитную хрень. Билли приложил ключ. Внутри загудело. — Слышь, бро. А эта. С пятьдесят девятой. Помпа на секунду сбилась. — Запал? — сказал автомат. — Ты не один такой. — А кто ещё? Автомат промолчал. Долил. — Знаю её, — сказал он потом. — Брезгует мной. Ни разу не взяла. Ходит мимо, будто я тут для мебели. Билли сочувственно помолчал. — Пацан ейный пару раз шоколад брал, — продолжил автомат. — Пил, не морщился. А мопс противный. К рыбе лезет, стекло слюнявит. Консьержка потом трёт, нервничает. Билли про мопса не спрашивал. Автомата это не остановило. — Консьержка, — повторил Билли. — А звать её как? — Диана. Билли посмотрел на конторку. Стебелька видно не было. Запомнил. — Ещё новости есть? — Молоко привезли, — сказал автомат с достоинством. — Как обещали. — Да ладно. — Капучино теперь честный. Можешь своей носить. — Бэйб холодное пьёт. Автомат помолчал. — Ну вы и пара. Американо вышло. Билли взял стакан и пошёл к парадным.
Парадные двери Билли не заметили. Он подпрыгнул. Заметили. Снаружи было свежо. Билли поджал пальцы на ногах и пошёл к пруду. Скамейка стояла на месте. Пруд тоже. Утки не было. Билли сел, отпил американо и вспомнил, что батон забыл дома. *Хорошо, что утки нет. А то пришлось бы извиняться.* Где утка, он знал. На путях за шлагбаумом. Сидит на гнезде, ждёт поезда до Мошонок. *Со своим хозяйством.* Сколько у неё там было? Билли стал вспоминать. Одно? Нет. Встала тогда, а под ней два. Два. Точно два. Или уже три. Утка не докладывала. *А если двойня?* Билли задумался. Двойня у уток — это два желтка в одном яйце. Однояйцевые. Это он знал. Откуда, не помнил. *А если наоборот? Два яйца срослись. Как сиамские близнецы.* Тупыми концами или острыми? Тупыми ещё куда ни шло. Острыми высиживать неудобно. Билли представил два яйца, сросшиеся бочком. Подумал. Посмотрел вниз, на сердечки. *Мошонка.* *Сиамская.* Всё сходилось. Утка высиживала мошонку на путях до Мошонок. *Каламбур,* подумал Билли. Остался доволен. Он допил американо и пошёл вдоль витрин. Раз живёшь в башне, надо знать соседей снизу. Первой в очереди была прачечная. Машины в ряд, одна крутила чьё-то бельё. Билли постоял, посмотрел, как крутится. Минуту. Две. Как сериал, где ничего не происходит, а оторваться нельзя. В барабане мелькнул носок. Один. Второго не было. *Сбежал. Классика.* Стирать Билли было нечего. Всё его хозяйство было на нём. Он посмотрел на свои сердечки. Сердечки держались. Следом шло кафе. На стекле золотыми буквами: «Ле Прованс». *О-ля-ля,* подумал Билли. Рокеры кафе уважают. Внутри было пусто. Стулья ещё стояли на столах вверх ногами, как в зале после концерта, когда все уже разошлись. Витрина с пирожными, лампы над стойкой. Кофемашина в никелированных трубках ещё спала. Пахло круассанами. Билли прижался к стеклу и придирчиво всё оглядел. Бэйб надо выгулять. Девушек время от времени выгуливают, это Билли знал точно. Он прикинул варианты. *Кафе подойдёт.* На двери висела какая-то табличка. Билли её не читал. Выбор был сделан. Дальше был маникюрный салон. За стеклом кресла, широкие, как троны. На тронах никого. На стекле плакат: «АКЦИЯ! ДВА ПЕДИКЮРА ПО ЦЕНЕ ОДНОГО!» *Две ноги по цене одной,* понял Билли. *Щедро.* *А одноногим как? По полной?* Одноногим, выходит, акция не светила. Билли посмотрел вниз, на свои. Обе на месте. Последним был зоомагазин. В витрине корма, ошейники, поилки. На стекле объявление, крупно, от руки: «УТОК ХЛЕБОМ НЕ КОРМИТЬ! ХЛЕБ УТКАМ ВРЕДЕН!» Билли перечитал. Объявление стояло на своём. *Хорошо, что батон не взял.* Выходит, слово рокера утке было вредно. А чем тогда кормить?
Над дверью звякнул колокольчик. Пахло опилками и сушёным кормом. В клетках шуршали. В аквариуме плавали плоские рыбы, у которых плавники торчали во все стороны, как перья из подушки. За прилавком сидела продавщица. Щёки у неё были как у хомяка, и за щеками явно что-то лежало. Про запас. — Морнинг, мэм. Чем кормят уток? Щёки задвигались. Что-то за ними перекатилось слева направо. Продавщица стала загибать пальцы. С каждым пальцем щёки чуть опадали, будто товар она выдавала прямо оттуда. — Зерно. Овёс. Горох колотый. Салат. Ряска. — А батон? Щёки надулись обратно. — Батон — фастфуд. От него ангельское крыло. Билли представил. Утка на гнезде. За спиной два белых крыла, как на открытке. Над головой нимб. Сидит на путях до Мошонок и светится. *Красиво.* — Это хорошо? — спросил он. — Это плохо, — сказала продавщица. Щёки не шевельнулись, слова вышли как-то в обход. — Крыло растёт вывернутым. Торчит вбок. У молодняка особенно. Потом не летают. — Ангелы, выходит, не летают? Щёки пожали плечами. — Ангелы не знаю. Утки нет. Билли подумал про яйца на путях. Сколько бы их там ни было. Нимб у утки погас. — Давайте правильное, мэм. Продавщица нырнула под прилавок и вынырнула с пакетом. «Корм для водоплавающих». На пакете была нарисована утка, довольная жизнью. Билли сравнил. *Сис симпатичнее.* Телефон он носил за резинкой трусов, карточку в чехле. Приложил. Терминал пискнул. За щеками у продавщицы что-то довольно перекатилось. Билли дошёл до шлагбаума. Шлагбаум поднялся. Подождал. Билли не пошёл. Шлагбаум опустился. Ему, кажется, было обидно. Строка на щите сегодня бежала новая: «ЖК Невские сады — Чуваки. Отправление по готовности». Где эти Чуваки, Билли не знал. Но звучало по-свойски. *Мошонки, выходит, проехали.* *Логично. Где мошонки, там и чуваки.* Утка сидела на гнезде между рельсами. Ждала гиперлупа. Увидела Билли и не встала. *К чувакам в гости собралась. С мошонкой.* — Сис. Хлеб тебе, оказывается, нельзя. Вредно. Вот, всё правильное. Билли сыпанул корм через шлагбаум. Утка вытянула шею и стала клевать, не вставая. Завтрак в постель. Хоть кому-то сегодня. Билли посмотрел на её крылья. Прижаты, как положено. Никаких ангелов. Утка доклевала, привстала и поправила что-то под собой. Яиц было три. Каждое само по себе. — Не сиамские, — сказал Билли. Утка села обратно. Билли выдохнул. Он показал утке пакет. — Глянь, сис. Это ты. На упаковке. Утка посмотрела на нарисованную утку. Нарисованная смотрела мимо, довольная жизнью. Утка отвернулась. Дешёвый маркетинг она не одобряла.
Обратно он пошёл вдоль пруда. Прутик, которого он когда-то поправлял, держался. Там, где пруд был круглый, как дека, край выложили камнями. Билли сел на камень и опустил ноги в воду. Вода была апрельская. Билли втянул воздух сквозь зубы. Ноги не вынул. Рокеры не мёрзнут. Рокеры закаляются. Он поболтал ногами. По воде пошли круги, как вчера от камушка. Вчерашний вопрос никуда не делся. Живёт тут рыба или нет. *А если живёт, ей хлеб можно?* *Или у неё тоже ангельское крыло вырастет. Плавник то есть.* Билли вспомнил плоских рыб в магазине. Плавники у них торчали во все стороны. *Докормились.* Тоже, значит, на хлебе сидели. Теперь ангелы. Только никуда уже не уплывут. *А если живёт, рыбачить можно?* Удочки не было. Червяк Билли встречался один, в мескале. И тот был пьяный. Он поднял глаза на башню. Окно на седьмом стояло пустое. Бэйб развозила посылки. Ноги в воде перестали чувствоваться. Это Билли засчитал как закалку. Он вынул ноги и пошёл в башню, оставляя на настиле мокрые следы. В холле автомат мигнул. — Наследил, — сказал автомат. — Консьержка тебе покажет. — Закалялся, бро. Рыба висела у стекла. — Ну что, сис. Насчёт пруда надумала? Рыба висела. — Правильно. Там вода апрельская. Я проверял. Рыба висела. — Тебе и тут неплохо. Личный батискаф. Сидишь, смотришь на наш надводный мир. Билли подошёл ближе. *А что она, интересно, видит?* Правый глаз у рыбы был затянут белым. Билли зажмурил свой правый. Справа ничего не стало. Не темно. Просто нет. Он прижался носом к стеклу. Холл за водой распух, лопнул и уехал вбок. *Так себе вид. Зато свой.* Рыба посмотрела на него левым. Потом развернулась бельмом. Билли открыл глаз. Справа всё вернулось. Над аквариумом шевелился фикус. Большой, зелёный, до самого потолка. Сквозняка не было. А шевелился. — Респект, бро, — сказал Билли фикусу. — Они тут ссут на коврики, пердят в лифтах, а ты стоишь и кислород выдаёшь. Как часовой. Фикус шевелился дальше. Он вообще не отвлекался. Мимо конторки Билли пошёл к лифтам. Над стойкой вырос стебелёк. Глаза на нём закрутились, каждый в свою сторону, один на Билли, другой на мокрые следы. — Хорошего дня, Диана, — сказал Билли. Глаза остановились. Потом сошлись. Оба. Не на сердечках. Выше. Стебелёк медленно втянулся за стойку. Дрыщ приехал сразу. Билли поехал наверх один. — Седьмой, бро. Дрыщ промолчал, но поехал. Билли посмотрел на табло, на свои мокрые пальцы и прочитал лифту: Поезд в Чуваки. Бэйб на работе, утка на яйцах. Будни. — Чего? — донеслось из соседней шахты. — Стихи, — сказал Дрыщ. — Тебе не понять.
14.
В замке провернулся ключ. Бэйб вошла со смены. Шлем под мышкой, хвост, жвачка. Шлем она бросила на кровать. Следом села сама. Ботинки были на платформе, шнуровка до самого верха. Первый бэйб расшнуровала, стянула и, не глядя, запустила в угол. Ботинок стукнулся о стену и лёг на бок. Билли посмотрел на ботинок. Потом на бэйб. — Бэйб. Ну что это такое? — Что? — Обувь не кидают. Обувь ставят. Ровно, носок к носку. Бэйб перекатила жвачку за щёку. — Номер в отеле разнести — это рок-н-ролл, — объяснил Билли. — А ботинки в угол — это бардак. Он развёл руками. — Я понимаю, бэйб. Ты в турне. Но на базе должен быть порядок. — Не душни, Билли. — Бэйб взялась за второй шнурок. — Хорошо хоть заметил, что я пахала. Ноги отваливаются. Билли сел на пол у кровати. Взял её ступню и положил себе на колени. Ступня заняла оба. Билли начал с пятки. Бэйб перестала тянуть шнурок. Потом перестала жевать. Билли дошёл до пальцев. Пальцы были те же, что вчера утром из-под простыни. Скол тоже был тот же. За сутки он никуда не делся. Только освоился. — Бэйб, — сказал Билли. — Я, конечно, не фетишист. Бэйб приоткрыла один глаз. — Но у моей бэйб должны быть красивые пальчики. *Пока не фетишист.* *С такими пальчиками это вопрос времени.* — Сходим на педикюр. Там сегодня акция. Две ноги по цене одной. Бэйб открыла второй глаз. — Чего? — Две ноги, бэйб. По цене одной. Сам читал. Бэйб посмотрела на ногу у него на коленях. Потом на вторую, недорасшнурованную. Надула пузырь. Пузырь лопнул. — Пошли. Посмотрим на твою акцию. Бэйб посмотрела в угол. Первый ботинок лежал там на боку. Второй висел на ноге, расшнурованный, шнурки до пола. — Билли. Неси ботинок обратно. — Бэйб. Ну кто в ботинках на педикюр ходит? Бэйб подумала. Посмотрела на ботинок в углу. Потом на тот, что на ноге. — Ну да. Кринж. Она стянула второй и, не глядя, отправила в угол. Ботинок лёг рядом с первым. Носок к носку. Билли решил засчитать. — А обувь у нас где? — Бэйб огляделась. — В какой коробке? — Зачем тебе обувь, бэйб? Билли развёл руками и показал на себя. Очки, майка, сердечки. Ниже сердечек на нём не было ничего, кроме Билли. — Вудсток, бэйб. Дождь. Грязь. Полмиллиона человек. Все босиком. Подумал. — Босиком — это не бардак. Это Вудсток. Бэйб посмотрела на сердечки. Потом на свои ноги. — Пошли, Вудсток. На площадке они обошли коврик пятьдесят седьмой по широкой дуге. Оба. Не сговариваясь. Дрыщ открылся сразу и довёз молча. В холле босые ноги зашлёпали по керамограниту. Две длинные, две короткие. Автомат мигнул. Билли кивнул. Стебелёк над конторкой был уже на посту. Глаза на нём разъехались: один на ноги бэйб, другой на ноги Билли. Сводить их было не на чем. Парадные двери раздвинулись перед бэйб сразу. Билли проскочил следом, пока не передумали. Вдоль башни горели витрины. Прачечную прошли не глядя. «Ле Прованс» светился. Стулья, утром стоявшие вверх ногами, теперь стояли как положено. Сидеть на них было некому. Билли сбавил шаг. *Потом. Сначала пальчики.* Маникюрный салон горел белым, как операционная. Троны ждали. На стекле висел плакат. Бэйб наклонилась и прочитала. Потом выпрямилась. — Билли. Это где тут две ноги? — Ну. Два педикюра. По одному на ногу. Платишь за одну. Бэйб покрутила пальцем у виска. — Педикюр не по ногам считают. По людям. — Бэйб. — Билли показал на её ноги. — Человек один. Ног две. Педикюров два. Всё сходится. — Два человека, Билли. Один платит, второго приводит. Второму бесплатно. Билли посмотрел на плакат. Потом на свои ноги. Потом на её. — А, — сказал Билли. — Понял. — Билли. У тебя IQ какой? — Рокер, бэйб, не IQ силён. Рокер силён децибелами. Подумал. — И педикюр не делает. Бэйб надула пузырь. Медленно. — Пора начинать, Билли. Пузырь лопнул. Билли вздохнул. Бэйб толкнула дверь.
Внутри пахло лаком и ацетоном. Мастериц было две. Одна длинная и тонкая, гнулась в трёх местах сразу, и где у неё суставы, а где просто так, понять было нельзя. Вторая кругленькая, румяная, с ручками коротенькими, как у тираннозавра. *Жердь и Пончик,* окрестил их Билли. Жердь была за главную и сразу пошла к бэйб. Билли шёл сзади, его она не заметила. — Добрый вечер. — Нам два педикюра, — сказала бэйб. — Мне и мужу. Жердь посмотрела вниз. Поискала. Нашла. *Мужу.* Билли распрямился, насколько было куда. Мужем его назвали впервые. Где и когда играли Мендельсона, Билли не помнил. Кто плакал, кто кричал «горько» — тоже. Не помнит — значит, могло быть. А раз бэйб сказала — было точно. Жердь усадила бэйб на трон. Пончик выкатилась из-за стойки и усадила Билли на соседний. Подставка под ноги была стандартная. Ноги бэйб доехали до конца подставки и поехали дальше, в воздух. Жердь сходила к журнальному столику за пуфиком и подставила. Ноги легли. Пуфик крякнул, но принял. Потом Жердь села на табуретку у ванночки. Колени у неё оказались выше ушей, табуретка упёрлась в стену, и работать стало нечем: всё место заняли ноги. Чужие и свои. Ноги Билли лежали в самом начале подставки. Ванночка стояла в самом конце, как станция, куда гиперлуп пока не ходит. Пончик села к ванночке и потянулась. Ручки кончились на полдороге. Пончик потянулась ещё раз. Ручки длиннее не стали. Мастерицы переглянулись. Пошептались над ванночкой. И поменялись местами. Пончик села к пуфику, и всё сошлось: ноги бэйб доехали до неё сами. Пончику оставалось только взять. Работа пошла. Жердь села к Билли. Сложилась пополам, потом ещё раз, и потянулась. Рука у неё была длинная. Подставка не короче. До Билли дотянулись кончики пальцев. Кончиками пальцев педикюр не делают. Жердь подтянулась ещё на сантиметр и разглядела подошвы. Подошвы у Билли были как у человека, который обувь видел только на других. Бровь у Жерди поехала вверх. — Я дома, мэм, — объяснил Билли. Жердь убрала руку и выпрямилась во все свои места сразу. Билли откинулся на троне. С облегчением. — Я ж говорил, бэйб. Педикюр и рок — разные жанры. — Тогда маникюр, — сказала бэйб. Жердь посмотрела на Пончика. Пончик на Жердь. — Маникюр — другая процедура. — Акция ваша? — Наша. — Двое за одного? — Двое. Бэйб кивнула на соседний трон. — Вот второй. Делайте. — Акция только на педикюр. — Педикюр вы ему не смогли. — У него ноги… — Ноги у него свои. Не лагайте. Сидя на троне, бэйб оказалась с Жердью вровень. Жерди это не понравилось. Бэйб тоже. Жвачка у бэйб ходила быстро и зло. Билли сидел на соседнем троне. Ноги лежали на подставке, до ванночки им было как до горизонта, и в разговоре они не участвовали. *Маникюр.* *Это ещё хуже педикюра.* Педикюр хотя бы внизу, туда никто не смотрит. А руки на виду. Руками стадиону машут. Сказать это вслух было нельзя. Бэйб воевала за него. За его бесплатный маникюр, который был ему нахрен не нужен. Промолчать — бэйб заметит. Бэйб замечает всё, даже когда смотрит в другую сторону. А встать за салон — это вообще конец. Тогда лучше сразу под шлагбаум. Билли молчал так, чтобы молчание выглядело поддержкой. Внутри шло совещание. Свои законы рока у Билли были. Не петь под фанеру. Не убавлять звук, когда стучат соседи. Не делать маникюр. Третий он, кажется, только что придумал. Но чувство было такое, что тот был всегда. Грехи у Билли, как у людей, водились трёх сортов: против рока, против ближнего и против себя. Маникюр выходил против рока. И против себя заодно. Два. Бросить бэйб одну в перепалке — против ближнего. Один. Ближе бэйб у Билли никого не было. Ближе было некуда. Этот один весил больше тех двух. *Фредди красил. Чёрным. На левой.* *Вкусы у него, конечно, были свои. Ну и что. Фредди есть Фредди. А у меня бэйб.* *Бэйб ни на кого не меняют. Ни на парня в штанах, ни на девку в юбке. Ни на парня в юбке, ни на девку в штанах. Ни на тех, кто ещё не выбрал, что надеть. Ни на целый стадион.* *Не чтобы кадрить. Кадрить некого. Это для них. Стадион. Юпитеры. Толпа до горизонта.* *Эх. Была не была.* *Один раз не…* — Билли, — бэйб повернулась к нему. — Скажи им. — Так, девочки, — сказал Билли тем голосом, каким со сцены объявляют последнюю песню. Жердь обернулась. Пончик тоже. Бэйб перестала жевать. — Если две мои руки для вас слишком сложная задача, делаем одну. Он поднял левую. — Эту. Чёрным. Все пять. Помолчал. — Матовым. Это попса кроет глянцем. А рок, девочки, только матом. И хлопнул левой по подлокотнику трона. Как печать поставил. Стало тихо. — Одну? — переспросила Пончик. — Одну. Если она после этого… На языке вертелось «непотребства». Билли его проглотил: непотребство тут заказывала бэйб. — …отсохнет, то не так жалко, как правую. Правая у Билли была для Бэйб. Посторонним об этом знать было не обязательно. Жердь открыла рот. Подумала. Закрыла. Пончик посмотрела на левую руку Билли так, будто та уже начала сохнуть. Бэйб надула пузырь. Медленно, до самого носа. Никто не возражал. Возражать было нечему: такого в прейскуранте не было. Пузырь лопнул.
Из салона вышли так же, босиком. Левую Билли нёс на отлёте, чтобы не смазать. Отсыхать она пока не собиралась. Бэйб шла рядом. Что без платформ она ниже, Билли заметил ещё по дороге туда. Но тогда было не до того, тогда шли за пальчиками. Теперь пальчики были при ней. Красные, ровные, все десять. И бэйб пониже. *Два в одном.* *Как в рекламе. Шампунь и кондиционер в одном флаконе.* Не хватало третьего. Третье светилось впереди. «Ле Прованс». *Три в одном. Такого даже в рекламе не показывали.* — Бэйб, — сказал Билли. — Тебя надо почаще на педикюр водить. Бэйб посмотрела на пальчики и кивнула. Про рост Билли уточнять не стал. Они свернули к кафе. Внутри горел свет, стулья стояли ножками вниз, и на них никто не сидел. В дверях их встретил менеджер. Анфас он был безупречен: жилетка, бабочка, пробор как по линейке. В профиль его почти не было. Как меню, если смотреть с торца. — Добрый вечер, — сказал менеджер. — Простите. Не могу. — Чего не можешь, бро? — Пустить. Билли заглянул ему за бабочку. Столики. Стулья. Никого. — Кафе пустое, бро. — У нас дресс-код. Менеджер вышел на крыльцо, повернулся к ним анфасом и подвёл к табличке у двери. Показал ладонью, как показывают фирменное блюдо. «ДРЕСС-КОД: SMART CASUAL». Ниже, помельче: «Одежда опрятная, чистая». Билли прочитал. Подумал. — Смарт — это я. — Он показал на себя. Потом на майку с трусами. — А кэжуал — вот. — Вечером наша публика приодета. Билли оглянулся на пустой зал. — Какая публика, бро? Менеджер не ответил. Он повернулся боком, на секунду пропал совсем, а появился уже рядом с Билли и отвёл его в сторонку, как мужчина мужчину. — Приходите утром, — сказал он вполголоса. — В тихие часы. Скидка. Помолчал. — А сейчас могу столик снаружи. Под зонтиком. — Снаружи холодно, — сказала бэйб. — Так и я о том же. — Менеджер развёл руками. — Оденьтесь как положено, и милости просим внутрь. — Мы одеты как положено, — сказал Билли. — Это сценический костюм, бро. Я в нём стадионы брал. Менеджер посмотрел на сердечки. На чёрную левую. На красные пальчики бэйб. Спорить он не стал. Клиентов в понедельник и так было не густо. Он вынес столик. Два стула. Раскрыл зонтик. Потом выкатил обогреватель, высокий, на одной ноге, с шляпкой наверху, как гриб. Гриб постоял, подумал и загорелся. Сверху пошло тепло. Ровное, жёлтое, как со сцены. Билли сел под ним и прищурился. *Юпитер.* Бэйб села напротив. Ноги не поместились под столик и вышли с другой стороны, на улицу. Пальчики она выставила поближе к грибу. Греться и показываться. Под грибом пальчики разгорелись. Красные, все десять. Билли залюбовался. — Боевой цвет, бэйб. — After Sex, — сказала бэйб. Билли поперхнулся воздухом. — Чего? — Цвет так называется. — Бэйб пошевелила пальчиками. — Barry M, английский. Пока мне делали, я на флаконе прочитала. Билли перевёл. Перевод вышел короткий. *После секса.* Он перебрал вечер. Ботинки в угол. Массаж. Акция. Жердь, Пончик, левая. Кафе пустое, бро. Секса в списке не было. *Враньё на флаконе.* *Не «после секса». Секс после.* *Сначала ноготочки, потом всё остальное. Англичане вечно всё задом наперёд. У них и руль справа.* — Бэйб, — сказал Билли. — На флаконе ошибка. — Какая? — Порядок слов перепутали. Бэйб посмотрела на пальчики. Потом на Билли. Надула пузырь. Медленно.
Менеджер принёс меню. Меню было той же толщины, что и он. Билли подержал его анфасом, потом повернул торцом. С торца меню тоже почти не было. Он открыл. Круассаны. Тирамису. Кофе. Всё. Билли поднял палец. — Бро. А буйабес есть? — Простите? — Буйабес. Марсельская уха. Рыба, шафран, фенхель. «Ле Прованс» же. — Нет. — А писсаладьер? Менеджер вздрогнул всем анфасом. — Луковый пирог, бро. С анчоусами и маслинами. Из Ниццы. — Нет. — Тапенад? — Нет. — Паста из маслин с каперсами. Каперсы по-провансальски «тапенас», отсюда и название. Менеджер что-то записал. Не заказ. Просто записал. — Ладно. А руй хоть есть? Менеджер покраснел. От бабочки до пробора. — Соус, бро, — терпеливо объяснил Билли. — Чеснок, оливковое масло, кайенский перец, шафран. Цвет ржавчины. По-ихнему «руй» и есть ржавчина. Он кивнул на бэйб. — Бэйб острое любит. У неё смена была. — Руя нет, — тихо сказал менеджер. — А что есть? — Круассаны. Утренние. И тирамису. — Тирамису, бро, не Прованс. Тирамису — это Тревизо, Италия. По-итальянски «подними меня». Билли покосился на красные пальчики бэйб. *Подними меня. Это на потом.* — Смарт кэжуал, бро, — сказал он и откинулся на стуле. Внутри у Билли распушился петух. Небольшой, но гордый. — Два тирамису. Круассан. Ей перцу, красного, сколько не жалко. — Капучино, — сказала бэйб. Билли посмотрел на неё поверх очков. — Горячий? — Холодно же. Логично. Утром бэйб пила со льдом, а теперь сидела в одной футболке, и по рукам у неё бежали мурашки. Крупные. Билли видел каждую. — Себе американо, бро. — Американо у нас двести девяносто. — У автомата бесплатно, бро. — Так идите к автомату. Билли посмотрел на менеджера с интересом. Огрызаться тот умел. С таким можно было работать. — И ещё, — сказал менеджер. — У нас правило. Карту при заказе. Билли полез за резинку трусов. Достал телефон, вынул из чехла карточку и протянул. Менеджер повернул её анфасом и прочитал. WILLIAM BERDOFF. Перечитал. Посмотрел на сердечки. На чёрную левую. Снова на карточку. — Благодарю, мистер Бердофф, — сказал он другим голосом. Встретил он их по одёжке. Провожать, похоже, собирался по уму. Менеджер повернулся боком и пропал. Бэйб поёжилась. Билли встал, обошёл столик и взялся за гриб. Гриб стоял на одной ноге и упирался ею, как мог. Билли оказался упрямее. Он протащил гриб вокруг столика и поставил над бэйб. Задрал голову проверить. Шляпка над ним была красная. В белых пупырышках. Билли моргнул. Шляпка была железная. Серая. Как и была. *Показалось.* Он вернулся на свой стул. Юпитер теперь светил на бэйб. Билли остался в тени. *Ничего. Свет — солистке.* Мурашки у бэйб улеглись. Одна за другой, Билли проследил. — Утром нам сюда не с руки, — сказал Билли. — Ты на смене. Значит, в пятницу. Вечером. Внутрь. Приоденемся. — В пятницу не могу. — А что в пятницу? — Маме обещала. *Маме.* Билли наморщил лоб и стал вспоминать маму бэйб. Вспоминал старательно, как аккорды к песне, которую сто лет не пел. Не вспомнил. Где живёт — нигде. Какая из себя — никакая. Жуёт ли? Надувает ли пузыри? Лопаются ли они у неё так же, как у бэйб, медленно и с выдержкой? Ничего. *Наверное, классная,* решил Билли на всякий случай. *А бэйб в неё пошла?* Можно было спросить. «Бэйб, ты на маму похожа?» Билли открыл рот и закрыл. Спросишь — и сразу видно, что маму ты не помнишь. А муж тёщу помнить обязан. Хотя бы в общих чертах. Пришлось думать самому. Если бы мама была как бэйб, Билли бы её запомнил. Такое не забывают. Раз не запомнил, значит, не как бэйб. *Значит, бэйб в папу.* Билли представил папу. С хвостом, с ногами до неба и со жвачкой. Представлять перестал. Билли оглядел себя. Майка. Сердечки. Очки. Больше у него ничего не было. Значит, со «смарт» всё в порядке. С «кэжуал» тоже. Оставалось «опрятная, чистая». *А вдруг?* Бэйб бы не сказала. Постеснялась бы. Билли поднял правую, будто поправить очки, наклонил голову и потянул носом. — Капучино, американо, круассан, два тирамису, — сказал менеджер прямо над ним. — Мистер Бердофф. Билли не вынул носа из подмышки. — Саундчек, бро. Менеджер поставил поднос, повернулся боком и пропал. Бэйб посыпала круассан перцем. Красным, сколько не жалко. *Завтра прачечная,* решил Билли.
Тирамису бэйб доела первой. Потом доела Биллино. Подними меня работало. Менеджер вернул карточку анфасом. — Ждём утром, мистер Бердофф. В тихие часы. — Пис, бро. Парадные двери раздвинулись перед бэйб. Билли проскочил следом. Автомат мигнул. Потом мигнул ещё раз, медленнее. — Стоять, — сказал автомат. Билли остановился. Внутри у автомата что-то потянуло воздух, как носом. — Кафешным пахнет, — сказал автомат. — Чужим. — Бро… — Молоко у меня теперь есть. Честное. Капучино — пожалуйста. А вы на сторону. Помпа всхлипнула. Билли подошёл и положил ладонь ему на бок. Правую. Левая была не для этого. — Бро. Там за деньги. А у тебя по любви. Бесплатно. Автомат помолчал. — Ладно, — буркнул он. — Утром заходи. Американо налью. Подумал. — По любви. Бэйб нажала кнопку. Где-то в шахтах загудело в два голоса. Наперегонки. Дрыщ свистел, Бугай пыхтел. Двери разъехались одновременно. Оба. Бугай успел. Впервые. Стоял широкий, пустой и тяжело дышал. — Глянь, — выдохнул он. — Ноги-то. — After Sex, — сказал Дрыщ. — Barry M. — Чего? — Темнота. Дрыщ присмотрелся пониже. — А у мелкого что на левой? — Не вижу, бля, — сказал Бугай. — Я мелкое не различаю. Я по габаритам. Бэйб стояла между двумя открытыми лифтами и жевала. Ей было всё равно, в какой. Билли было не всё равно. *Утром ты за бэйб топил, бро. Рокеры такое помнят.* Он взял бэйб за руку и повёл в Бугая. Бугай чуть не охнул. Закрылся так бережно, будто вёз хрусталь. Поехали. Плавно. Бугай так никогда не ездил. Дрыщ остался стоять с открытыми дверями. — Я приехал, — сказал он пустому холлу. — А они уехали. Дома бэйб пошла прямо в душ. Билли пошёл за ней. Вода была горячая. Бэйб поставила ногу ему на колено. Подошва была серая от невских садов. Красные пальчики сверху смотрелись как фонари над тротуаром. Билли намылил. Тёр пятку, подъём, каждый палец отдельно. Вода смывала серое, и красное под ней становилось ещё красней. — Хороший цвет, — сказал Билли. — Секс после. Бэйб поставила вторую ногу. Билли был на взводе ещё с салона. Бэйб с лифта. Вода лилась, бэйб держалась за кран, Билли держался за бэйб, и рокер в нём долго не церемонился. Кончили вместе. Оба. С первого дубля, как в лучших студиях. Из душа бэйб вынесла его на руках. Мокрого, в одних очках. Положила на кровать. Легла рядом. Билли лежал и смотрел в потолок. *Понедельник — день тяжёлый.* Подумал. *Враньё. Как на флаконе.* *Понедельник — день хороший.* Он полежал ещё. Одна мысль не давала покоя. — Бэйб. А что ты маме обещала? Ответа не было. Билли приподнялся на локтях. Бэйб спала. Улыбалась во сне и тихонько, сладко похрапывала. Во рту у неё ещё была жвачка. Билли осторожно вынул её двумя пальцами. Правой. В руке жвачка оказалась с кулак. Билли положил её на коробку у кровати, бережно, как кладут чужое. Потом укрыл бэйб простынёй. От плеч и ниже, все её прелести, одну за другой. Простыни, как всегда, не хватило. Пальчики остались снаружи. Все десять. Красные. *After Sex,* подумал Билли. *Вот теперь на флаконе всё правильно.*
15.
Капучино простоял на подоконнике всю ночь. Вчера Лика поставила его остывать, сходила в душ, прилегла на минутку и открыла глаза уже утром. Пенка за ночь осела и затянулась плёнкой. Лика сняла её пальцем, отпила и так и осталась у окна со стаканом в руке. Холодный. Как надо. *Колд брю. Сам заварился.* Солнце било в окно во всю стену и грело её целиком, от пальцев на ногах до плеч. Внизу шла дорога, за дорогой стояли склады, за складами дома, которые всё никак не могли достроиться. Подними там кто-нибудь голову, он увидел бы на седьмом этаже девушку. Тёмно-русые волосы распущены и лежат на плечах как попало, до хвоста у них сегодня ещё не дошло. Лицо со сна чуть припухшее, миловидное, одна бровь выше другой. Грудь третьего размера, и держится сама, без всякой помощи. Ноги длинные. И всё это без фильтра. Из всей одежды у девушки был стакан капучино в руке. *Да пофиг. Бесплатный контент.* Лика оглядела себя сверху вниз. Всё было на месте, и всё ей нравилось. Солнце, кофе и она сама. *Комбо.* Скоро дача. Там к окну будет подходить Однояйцевая. В халате и с папиросой. *Это потом.* Долго стоять было некогда. Лика допила и пошла искать стринги. Чистые нашлись. Мешок, правда, заметно похудел. *Пора стираться.* Внизу, на первом этаже, была прачечная. С переезда Лика ни разу в неё не зашла. *Надо будет.* Рядом с прачечной было кафе. Туда она тоже не заходила. *И туда.* В голове сам собой выстроился список. С номерами. *Рили? Список?* Ботинки ночевали в углу, один так и лежал на боку. Обуваясь, Лика посмотрела на ноги. Лак на одном ногте облупился ещё после клуба и с тех пор облезал дальше. И тут она вспомнила объявление на доске внизу. «АКЦИЯ! ДВА ПЕДИКЮРА ПО ЦЕНЕ ОДНОГО!» Батарейка стояла на ста. Один платит, второй бесплатно. Проценты Лика в уме не считала. Жаба посчитала за неё. Вышло пятьдесят. Такие цифры жаба уважала. Оставалась мелочь. Приходить надо было парой. *Пары нет.* Пара нашлась быстро. *Вика.* Ноготь спрятался в ботинок. Салон встал в список третьим. Вике она позвонила в половине десятого, между двумя подъездами. Вика взяла не сразу. А когда взяла, зашептала. — Ликуся. Я на паре. — Вот, — сказала Лика. — А у меня пары нет. — Чего? — Будешь моей парой? Вика помолчала. На заднем плане ровный сухой голос объяснял про светотень. *Аркадий Петрович. Сухой хрен.* — Ликуся, я не по этой части. — Педикюр. Два по цене одного. — А, — сказала Вика. — Тогда по этой. — В среду. После двух. Я угощаю. — С чего вдруг? — За «Фабрику». — За «Фабрику» Федя платил. — У вас касса общая. — У нас касса свободная. — Тем более. Потом кафе внизу. Потом ко мне. Новоселье. — Новоселье — это когда коробки разобраны. — Посидим на коробках. Вика хмыкнула в ладонь. — За мной Федя увяжется. — Федя в акцию не влезает. Акция на двоих. — Федя влезает везде. Сухой голос на заднем плане замолчал. — Всё, — шепнула Вика. — Он смотрит. Отбой. Вику Лика вписала в план без спроса. Вика, правда, была не против.
Две последние посылки были в свою башню. Их Лика оставила на конец: отдала — и уже дома. Но сначала салон. За стойкой сидели двое в белом. Одна худая, постарше. Другая пухлая. — Мне на педикюр по акции, — сказала Лика. — На двоих. На завтра, часа на три. Пухлая открыла журнал и повела пальцем по странице. — На завтра нет. Четверг, одиннадцать тридцать. Или пятница, в пять. *Четверг — мама. Пятница — Павлик.* — Мне надо завтра. Пухлая посмотрела на худую. Худая посмотрела в журнал. — Завтра всё занято, — сказала пухлая. — Есть шестнадцать тридцать, там пока не подтвердили. — А когда подтвердят? — Обещали сегодня. До конца дня. Лика знала, как подтверждают до конца дня. Половина её посылок ездила к людям, которые обещали быть дома. — Позвоните им сейчас, — сказала она. — Вы мне откажете, я уйду. А через полчаса они отменятся, и окно у вас пустое. Пухлая снова посмотрела на худую. — Звони, — сказала худая. Пухлая набрала номер и отвернулась к стене, как будто так её никто не слышал. — Добрый день, салон… Да… Завтра, шестнадцать тридцать, вы подтверждаете?.. Ага… Поняла… А на субботу?.. Записываю. Она положила трубку. — Перенеслись на субботу. Худая молча развернула журнал к себе и взяла ручку. — Ракитина, — сказала Лика. — Двое. Шестнадцать тридцать. Лика прикинула. Вика после двух. Сначала кафе. Потом ноги. Потом к ней или куда понесёт. *Норм.* Третий пункт в списке Лика отметила. Второй тоже почти. Первая ехала на последний этаж. В пентхаус. Коробка со всех сторон была обклеена «ОСТОРОЖНО! СТЕКЛО!», как будто её кто-то боялся. Дверь открыл мужчина в шёлковом халате и тапках с помпонами. Помпоны он, похоже, выбирал не сам. — Доставка, — сказала Лика и протянула ему телефон. — Распишитесь. Мужчина уже занёс палец над экраном. Из глубины квартиры донеслось: — Пупсик, кто там? Мужчина развернулся на голос всем телом, как подсолнух. — Курьер, зайчик! — Не подписывай! Я сама посмотрю! Пупсик отдёрнул руку, как от горячего. Зайчик вышла из глубины не спеша. Лицо у неё было белое, тканевое, с прорезями для глаз и рта. Маска лежала плотно и не шевелилась. Шевелился только рот. Клюшки при ней не было. *Всё равно вратарь.* — Посмотрим, что привезли, — сказала маска. До подписи покупатель имел право проверить товар. Лика это правило знала. И не любила. Коробку вскрыли прямо на пороге. Внутри была пупырка, в пупырке свёртки, в каждом свёртке игрушка. Зайчик разворачивала их по одной. Медленно, двумя пальцами, как снимают пластырь, чтобы не было больно. Шар. Шишка. Сосулька. Белка с орехом. Космонавт. Ёлочные. Стеклянные. Старые. *Новый год. В конце апреля. Рили.* — Она собирает, — шепнул Пупсик. Шептал он, как в музее. Пупырка росла горкой у Ликиных ботинок. Пузырьки в ней были тугие, целые, один к одному. Лика смотрела на них, как на десерт, которого не заказывала. *Нельзя. Работа.* Космонавта зайчик крутила дольше всех. Поднесла к лампе. Повернула. Повернула ещё раз. — Тут краска облупилась. На шлеме. Лика посмотрела. Облупилась, с краешку, чуть-чуть. Пальцы у Лики в ботинке сами поджались. — Космонавта я возвращаю. Остальное беру. — Так не получится. — Почему? — В приложении такой кнопки нет. Или всё, или ничего. — Значит, нажмите другую. — Другой тоже нет. Частично — только если продавец разрешил. Этот не разрешил. Маска помолчала. — Пупсик. Скажи ей. Пупсик посмотрел на Лику. Потом на маску. Потом снова на Лику. — Зайчик, может, всё-таки… — Не может. — Можно взять всё, — сказала Лика. — А космонавта потом вернуть через магазин. Или отказаться от всего. Тогда возврат отправителю. Маска опустила глаза на пол. На шар, шишку, сосульку и белку с орехом, разложенных рядком на пупырке. Белку отдавать было нельзя. Это было видно даже сквозь маску. — Пупсик. Подпиши. Пупсик подписал мгновенно. Рука у него давно была наготове. Космонавта зайчик унесла в квартиру отдельно от остальных. На карантин. Дверь закрылась. Горка пупырки осталась на коврике. Лика подумала и оторвала себе полосу. В лифте она лопала пузырьки по одному, этаж за этажом. Звук был хороший. Почти как от жвачки.
Пупырка кончилась вместе с этажами. Лифт открылся на седьмом, и в нос ударило знакомым. Лика покосилась на пятьдесят седьмую. Признаков жизни квартира не подавала. Кроме коврика. Под её взглядом следы йети, кажется, переступили с ноги на ногу. Будь у них руки, они бы их развели и ссказали: это не мы, оно само. Посылка была в пятьдесят восьмую. Лика глянула в телефон. Пушкарёва Евдокия. *Соседка, значит. Бабка, по-любому. Вязаная жилетка и шёлковые панталоны до колена.* *Мало мне дачи.* Коробка была тяжёлая и на каждом шагу глухо пересыпалась внутри. Лика позвонила. Дверь открыл мужчина. Невысокий, макушкой он доставал Лике до подбородка. Накачанный так, что руки висели не вдоль тела, а чуть в стороны. Майка сидела на нём в обтяжку, и из-под неё лезли волосы: на груди, на плечах, на спине, наверное, тоже. Ноги в шортах были толстые и кривые, как у антикварного комода. Челюсть выдвинута вперёд, как ящик из того же комода. Лика мысленно надела на него шёлковые панталоны. Персиковые, до колена. Сели как влитые. Из-под оборок на коленях полезли волосы. *Примат.* — Пушкарёва Евдокия? — спросила Лика. — Я Евдокия Пушкарёва. Лика посмотрела на него внимательнее. — Для Евдокии вы хорошо сохранились. Он ухмыльнулся. — Качаюсь. — Код из смс. — Какой код? — Который пришёл Евдокии. Евдокия почесал волосатую грудь и достал телефон. — Ща. Набирал он одним толстым пальцем, как жмут кнопку в лифте. Отправил и поднял глаза на Лику. — Ща придёт. Не пришло. Евдокия упёрся рукой в косяк. Бицепс встал сам, как по команде. Смотреть ему было удобно прямо перед собой. Прямо перед собой у Лики была родинка над вырезом топика. Лика перехватила коробку повыше. — Чё, сама таскаешь? — Евдокия кивнул на коробку. — Тяжело ж. — Я на «Муравье». — На чём? — Мотороллер. Электрический. — Электро? — Он хмыкнул. — Несерьёзно. Мужик на бензине ездит. — А я не мужик. Евдокия оглядел её сверху вниз. Сверху у него начиналось с родинки. — Это видно. Телефон молчал. — В зал ходишь? — Нет. — Видно, что нет. — Он подумал. — Но база есть. Сказал он это как комплимент. Лика услышала как опись: упаковка без повреждений. *Не мой Wi-Fi. Тут и сети нет.* Телефон дзынькнул. Евдокия поднёс его к глазам и стал читать. Губы шевелились. — Четыре… шесть… один… восемь. Лика вбила. Приложение подумало и покраснело. — Неверный. Евдокия прочитал ещё раз, медленнее. Повернул телефон боком. — А. Это девятка. Приложение позеленело. Коробку Евдокия взял одной рукой, как гантель, и подержал на весу, чтобы было видно. — Заходи как-нибудь. На протеиновый. — Я захожу только по адресу. — Так это и есть адрес. *Мой — нет.* Лика развернулась и пошла к лифту. Нажала кнопку и подождала, пока за спиной хлопнет дверь пятьдесят восьмой. Хлопнула. Тогда Лика развернулась обратно и пошла к своей пятьдесят шестой.
Дома Лика первым делом сняла ботинки и поставила у двери. Носок к носку. Посмотрела на них. Вчера они летели в угол. Сегодня стояли, как на параде. *Это кто их так?* Есть хотелось зверски. Лика открыла приложение, и пальцы сами пролистали всё дешёвое. Сегодня хотелось праздника. Острого. Тайское. «Тук-тук». Том ям. Красное карри с копчёной уткой и личи. На десерт манго с клейким рисом. Цены Лика не смотрела. Жаба в этот вечер взяла выходной. Через сорок минут под дверью стоял робот. Белый ящик на шести колёсах, флажок на антенне, на экране глаза. *Конкурент.* Код из смс Лика ввела с первого раза. Крышка поднялась. Изнутри пахнуло лаймом и чем-то жгучим. — Приятного аппетита, — вежливо сказал робот и укатил. Накрыла Лика на коробке «КУХНЯ». Коробка наконец пригодилась по назначению. Жвачка ушла на край. Том ям ударил с первой ложки. Сначала кислым, потом острым, потом всем сразу. Нос потёк, глаза намокли. *Огонь.* Утка была тёмная, копчёная, в густом красном соусе, и между кусками попадались личи, белые и скользкие. Острое, сладкое, опять острое. *Кайф.* Манго с рисом она ела медленно, последним, как расписываются за хорошую доставку. Утку доесть не смогла. Утка осталась на коробке, в красном. Батарейка зелёная. Завтра педикюр. Вратарь с космонавтом из пентхауза и Евдокия с челюстью из пятьдесят восьмой к вечеру стали просто историями. *Вайб.* Теперь можно было и поработать. Переодеться под краску было не во что. Лика перебрала рабочие футболки: краска, кофе, краска с кофе. Всё полетело в угол. *Точно стираться.* *А шедевры вообще пишут голыми.* Мольберт стоял у окна. За окном были дорога, склады и дома, которые так и не достроились. Бетонные коробки без стёкол. Лика встала к мольберту. Достроили бы хоть один. Вставили бы стёкла, поселили бы туда художника. Вышел бы он вечером к своему окну, а через дорогу, на седьмом этаже, девушка. Голая, у мольберта, волосы распущены, кисть в руке. Он бы бросил всё и встал за свой мольберт. Писал бы её весь вечер, не отрываясь. Красивую, вдохновенную. А она писала бы своё. Неподражаемое. И делала бы вид, что не замечает. Только встала бы чуть иначе. Чтобы свет падал как надо. Два окна, два мольберта, дорога между ними. *У него копия. Оригинал тут.* Мысль была приятная. Тёплая, как утреннее солнце, только изнутри. Лика её подержала и отпустила. Напротив были склады. Склады не рисуют. На мольберте стоял холст в три слоя: три раза начинала, три раза замазывала. Четвёртый так четвёртый. *Однояйцевая. Неправильные люди.* Начинать Лика собиралась с лица. С папиросы. С того взгляда, которым Однояйцевая смотрела на всё, что моложе семидесяти. Рука начала с панталон. Шёлковых, персиковых, до колена. Лика не спорила. Бабка же. Панталоны вышли хорошо. Потом что-то подхватило руку, и рука пошла сама, уверенно, как будто знала дорогу. Лика пошла за ней. Краска ложилась на холст и на Лику. Мазок на бедре, полоса на животе, пятно на груди. Лика не замечала. За окном успело стемнеть. Этого она тоже не заметила. — Похож, — сказали за спиной. В нос ударило помойкой. Лика вздрогнула и обернулась. На полу, в двух шагах, сидел кот. Рыжий, с рваным ухом и повязкой на глазу. Задняя лапа задрана к потолку, и кот сосредоточенно вылизывал яйца. Время от времени он отрывался и разглядывал Лику единственным глазом. Не спеша, сверху вниз и обратно, гастрономическим взглядом мартовского кота. Потом так же не спеша возвращался к делу. Лика перевела взгляд на холст. С холста на неё смотрела не бабка. Вместо панталон трусы в сердечках. Вместо папиросы зубочистка. Вместо ехидного бабкиного взгляда тёмные очки Патлы до плеч. Майка-алкоголичка. Туловище длинное, тощее. Ноги короткие. Мужик *Заказывали бабку, привезли мужика. Пересорт.* Когда она всё это написала, Лика не помнила. *В потоке была. Опять.* Она посмотрела на кота. Кот вылизывался. *А это побочка. Помойный кот, который считает себя кроликом.* *Вонючий, но безобидный.* Лика развернулась к нему вместе с табуреткой. — Похож? На кого? Кот опустил лапу и посмотрел на неё одним глазом. — Билли и сердечки, — сказал он. — Сердечки и Билли. — Какой ещё Билли? Ты его знаешь, что ли? Кот посмотрел на неё с удивлением. Насколько это вообще получается одним глазом. — А ты можно подумать нет. Вздохнул и добавил: — Этот стадионы собирал. В голове у Лики ни с того ни с сего заиграло: шоу маст гоу он. *Это ещё откуда?* Кот разглядывал холст долго, как разглядывают через улицу старого знакомого. — Я ему щелбаны должен, — сказал он, ни к кому не обращаясь. Помолчал. — Дело прошлое. Кому должен — всем прощаю. Единственный глаз съехал с холста на Лику. И остался. Смотрел он не спеша, сверху вниз, и там, где ему было интересно, задерживался. Интересно ему было везде. Лика прикрыла сиськи рукой. Рука была в краске. На сиськах стало одним пятном больше. — Ты куда пялишься, кролик вонючий? — Да ладно, — сказал Патч. — Чё ты. Морда у него не дрогнула. — У меня третья жена была. Сиськи такие же. Третий размер. Стояли. Подумал. — Нет. Это вторая. Третья на автопогрузчике ездила. Помолчал. — Тоже горячая штучка. Ух мы зажигали. *Жёны. Сиськи. Третий размер. Автопогрузчик.* *Пиздец какой-то.* — Горячее, — сказал Патч сам себе и одним прыжком оказался на коробке «КУХНЯ». Сунул нос в утку. Поморщился. — «Тук-тук», — сказал он. Не спросил. Лика моргнула. — Хозяин Ашот Гамлетович. Повар по меню Сомчай. По паспорту Толик. Патч ещё раз потянул носом. — Кокосовое молоко разводят водой. Один к одному. Личи из банки. Он тронул утку лапой. — Утку никто не коптил. Мазнули жидким дымом. — Мне понравилось, — сказала Лика. — Это к делу не относится. Патч спрыгнул с коробки. — Толику третий месяц не платят. Толик мстит. — Как? — Перцем. Сыплет вдвое. Лика вспомнила том ям. Нос, глаза, всё сразу. *Респект, Толик.* — Откуда ты всё это знаешь? — Инспекция, — сказал Патч. Он остановился перед ней и посмотрел на пятна. На бедре, на животе, на груди. — Это не в прачечную, — сказал он. — Это в душ. И пошёл к окну. За окном было темно, и окно стало зеркалом. В зеркале стояли мольберт, коробка «КУХНЯ» и голая Лика в пятнах краски. Патч дошёл до стекла и ушёл в отражение. В отражении кота не было. Запах остался. Лика посидела. Потом повернулась к холсту. С холста на неё смотрел мужик в трусах в сердечках. Зубочистка, тёмные очки, ноги короткие. Лика смотрела на него долго. Чем дольше смотрела, тем меньше он был чужой. *Как номер, который не сохраняла. А цифры помню.* *Неправильные люди. Второй.*
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
