Чаепитие на краю Ночи
Глава первая. Пылкий юноша
— Знаете, Сергей Фёдорович, мой жизненный опыт говорит, что женщины — создания нежные и прекрасные, но беспокойные умом по своей природе. И некоторым образом склонны выдумывать проблемы, если таковых не имеется в наличии, — заявил вдруг Кречетов сразу же после ставшим обычным обменом новостями и едва заметно покосился в сторону Эмилии. — Себе и другим, — закончил он провокационное умозаключение.
Сделал значительную паузу, затем, придирчиво присмотревшись к содержимому вазочки, выбрал печенье в форме сердечка и целиком отправил его в рот.
Эмилия и бровью не повела — Кречетову не удастся добиться желаемого. Не сегодня, по крайней мере.
А желал он, как и всегда, реакции. Словом, выражением лица, эмоцией, мыслью.
Первое и второе Эмилия со временем научилась не допускать в присутствии ментальщика. За три года их знакомства он взрастил в ней такое самообладание, что она могла превзойти в блефе самого прожжённого картёжника. Однако фасадная невозмутимость никоим образом не скрывала от Кречетова внутреннюю бурю. Эфемерную эмоционально-мысленную составляющую человеческого бытия подвергнуть жёсткому контролю Эмилия так и не сумела.
Нет, мысли ему доступны не были при всех его талантах, а вот эмоции он считывал чётко, умело, да и сам мог внушить что угодно.
А Эмилия ни за что не хотела становиться для него открытой книгой, ни целиком, ни частями. Поэтому щиты возводила старательно, но сама никогда до конца не знала, надёжно ли те скрывают самое сокровенное.
Казалось, будто Кречетов это прекрасно осознаёт, и именно поэтому каждый раз не упускает случая нарушить её внешнее спокойствие, пошатнуть уверенность в собственных силах. Чтобы выпустила эмоции наружу, выболтала сиюминутные мысли.
Эмилия невозмутимо взялась за ручку пузатого фарфорового чайника.
— Ещё чаю? — обворожительно улыбнулась она, изо всех сил расточая безмятежность.
Кречетов проводил её движение взглядом, пряча крошечную смешинку в глазах.
— Да, спасибо, — немного разочаровано кивнул он.
Придуманное умиротворение всамделишным теплом разлилось в груди Эмилии.
Несостоявшуюся пикировку, пусть шуточную, можно записать в собственные, до обидного немногочисленные, победы. Если только провокатор не решит довершить начатое…
— Сдаётся мне, Дмитрий Георгиевич, ты слишком требователен к представительницам прекрасного полу, — хитро усмехнулся себе в усы папенька. — И умаляете способность мужчин на поприще создания трудностей.
— Зрите в корень, Сергей Фёдорович! Мужчины именно что создают! — тут же возбудился Кречетов. — А дамы всё ж — мастерицы их выдумывать.
Эмилия про себя чертыхнулась: не уймётся никак этот несносный Кречетов! И она хороша — так и подмывает вставить язвительное замечание или колкость. Сопроводив медоточивой улыбкой, разумеется.
Но разлюбезный Дмитрий Георгиевич обойдётся этим вечером одной только улыбкой.
В сахаре.
— Вот не далее как на прошлой неделе, некая дама тонкой душевной организации — не будем упоминать имён, — деликатно понизив голос, продолжал тот, — уверила себя в том, что ей крайне необходима беседа с безвременно ушедшим в мир иной питомцем, мопсом по происхождению. На каком языке она собиралась вести переговоры с духом несчастного, история умалчивает.
Ну вот, припас душещипательную историю для благодарной публики.
Кречетов приподнял чашку и сделал глоток чаю — надо же подогреть интерес слушателей передышкой!
— И что же случилось потом? — подбодрил рассказчика папенька.
— Далее любящий супруг той самой дамы пригласил медиума — мастера в этом деле, чтобы животрепещущие вопросы нашли ответы, а тревога сменилась утешением. Медиум, к слову сказать, оказался малый не промах: взял на себя труд не только переводить с собачьего на русский, но ещё и передать все пожелания усопшего в точности. Само собой, это были пустяковые, не стоящие слишком больших хлопот, поручения — принести кое-какие ценности (памятные вещи, естественно!) на могилку безвременно ушедшего в мир иной мопсика, дабы упокоить его дух. И втайне от всех, конечно же.
— И что же смутило осиротевшую даму в этой совершенно обычной просьбе? — уже откровенно хохотал папенька.
— Даму — ничего. А вот её супруга — безоглядная любовь благоверной к питомцу и полнейшее отсутствие критичности мышления. Правда, его справедливые вопросы оказались заданными слишком поздно — медиум уже успел покинуть город вместе хранящими нежные воспоминания о хозяйке колье с изумрудами и золотые часики на цепочке… И этим список, кажется, не исчерпан.
И Эмилия не выдержала, рассмеялась.
— Ты только что всё выдумал, я уверена, — уже с самой искренней улыбкой легко обвинила она. — Такую совершенно наивную доверчивость невозможно представить в наше время!
— Клянусь, эта история — чистая правда! Самолично принимал дело из рук пристава со всеми протоколами и объяснениями.
Ну вот, подковырнул, потом рассмешил. Сколь скоро она прекратит принимать каждое кречетовское утверждение на свой счёт? И выходит так, что, говоря об изобретении женщинами проблем, он ведёт речь о чём-то обобщённом, а о ней и думать не мечтал сию секунду.
Всего-навсего вульгарная паранойя.
— Как продвигаются дела с практикой? — наконец невинно поинтересовался Кречетов.
— О, прекрасно! Это так мило с твоей стороны — интересоваться моими делами, — живо отозвалась Эмилия, снова разливая чай. — Вот, к примеру, нынешнее. Помнишь, Аркашу Шубина с артефакторного?
— А он должен был запомниться?
Эмилия пожала плечами.
За время учёбы в университете с Кречетовым они сталкивались нечасто, лишь на последнем курсе, не говоря уж о круге общения: с Эмилией — третьей по счёту за всю историю учебного заведения выпускницей, отличницей и профессорской дочкой — дружбу водили лишь белые вороны, вроде полусумасшедшего зубрилы Аркаши Шубина.
— Мне — запомнился. Приятный во всех отношениях юноша. Правда, очень застенчивый.
— Уж не Николая Максимовича Шубина ли сынок — аптекаря с Поварского? — уточнил папенька. — Хорошая семья, не грех и помочь.
— Его самого, папенька.
— Пылкий юноша, значит? — глянул в сторону Эмилии с некоторым неудовольствием Кречетов.
— Вовсе нет. Перспективный, — возразила та, раскладывая щипцами куски сахара по чашкам, два — Кречетову, три — папеньке.
Кречетов приподнял брови.
— В области наук. Окончил лицей в четырнадцать, в университете снискал славу одарённого матерьяльщика. Вундеркинд, словом. Так вот. Вчера ко мне обратился этот самый Аркаша, чтобы я помогла ему с наследством его тётушки.
— И ты объяснила пылкому юноше, что ему следует обратить свой пылкий же взор в направлении ближайшей нотариальной конторы...
— Почти. Но, как оказалось, тут требуется помощь именно адвоката. Поскольку ему трудно даются связи с незнакомыми людьми, к всеобщему удовольствию его выбор в области защиты его имущественных интересов пал на знакомую ему, а также всем присутствующим здесь, особу, — витиевато и торжественно закончила Эмилия.
— Так чем же он нуждается в защите?
— Дело в том, что Аркаша склонен витать в научных облаках и сферах, в связи с чем мало приспособлен к обычной жизни и боится упустить что-то важное. Принять меры в нужный момент. Видишь ли, детей у его тётушки не было, а из многочисленных дальних родственников подобрался форменный серпентарий.
— В таком случае, оставь адрес этого серпентария, я присмотрю за тобой.
— Ещё чего! — тут же возмутилась Эмилия. — И вообще, друг мой, это адвокатская тайна, — нашлась с объективным аргументом она.
— Как раз в этом и не должно быть никакой тайны. Ни адвокатской, ни какой бы то ни было ещё, — не отступал Кречетов.
— А твоя служба? Обезглавишь сыскное отделение во имя сомнительных интересов?
— Уж поверь, я сумею совместить обязанности по службе с личными интересами.
— Личными? Хм-м…
Эмилия задумчиво прищурилась, оценивая кречетовскую самоотверженность.
— Сергей Фёдорович, как же это? — не дал опомниться тот. — Отпустить её одну в серпентарий?!
— Эми, дорогая, тут я Дмитрия всецело поддержу. Негоже девице без заступничества остаться. Не вижу ничего дурного в благородном порыве Дмитрия Георгиевича.
— Ну па! Это же практика, не развлечение! — возразила Эмилия. — Что ж мне и в суде с нянькой выступать прикажешь?
— Не печалься об этом, нянька себя не выдаст: сяду тихонько в зале, — с серьёзным выражением лица пообещал Кречетов, однако лукавые смешинки в глазах, выдающие его с потрохами, скрыть не потрудился. — И даже аплодировать после твоей речи буду предельно сдержанно. Без оваций. И потом, оформление наследства не требует выступлений.
Эмилия в ответ только фыркнула. Папенька же вовсю забавлялся, наблюдая за перепалкой «детишек» и утирая время от времени умильную слезу.
Что ж, персоналии всё те же, картина та же. Действие до зубовного скрежета известное. Папеньку понять можно — при всей его прогрессивности за дочь всё ж тревожится. Но Кречетеву-то что за отрада — опекать её, как клушу?
Спор по обыкновению грозил затянуться чуть более чем навечно, если бы веселье не прервал дворецкий.
— Эмилия Сергеевна, к вам гость. Аркадий Николаевич Шубин, — откашлявшись, чинно доложил он.
— Ах, вот и он! — встрепенулась Эмилия. — Пригласи его, пожалуйста, Тихон.
Аркаша не заставил себя ждать и вошёл в гостиную буквально минутой позже.
— Приношу свои извинения за внезапное вторжение… У вас гости, я помешал, — робко прогнусавил Аркаша, пряча за очками взволнованный взгляд. — Эмилия Сергеевна, право же, я в другой раз зайду и лучше в контору.
— Ну что вы, Аркадий Николаевич, вы ни капли не помешали! — быстро возразила Эмилия. — Позвольте представить — Аркадий Николаевич Шубин, мастер артефакторного дела и научный изыскатель в области матерьяльных проявлений незримого. Мой папенька Сергей Фёдорович Соколов и друг нашей семьи Кречетов Дмитрий Георгиевич, — презентовала присутствующих друг другу Эмилия.
— Весьма польщён знакомством, — пролепетал Аркаша, раскланялся с мужчинами и застыл изваянием, присев на краешек кресла.
Кречетов разглядывал Аркашу с вниманием энтомолога-любителя, обнаружившего ошибку природы среди эталонных представителей вида: любопытство пополам с лёгким недоумением — как оно живёт при таких-то биологических показателях?
Аркаша, признаться, и правда, представлял собою странное зрелище. Угловатое сухощавое телосложение, узловатые длинные пальцы, очки в роговой оправе с толстыми линзами бог знает во сколько диоптрий и непокорные проволочно-рыжие кудри. На фоне значительного ростом и разворотом плеч приглаженного голубоглазого брюнета Кречетова он выглядел комичным недоразумением.
— Аркадий Николаевич, чаю?
— Нет, спасибо. Эмилия Сергеевна, я лишь хотел сообщить, что похороны моей тётушки назначены на завтра. И я очень надеялся на ваше присутствие там… Со мной.
— Приглашение на похороны? — сухо уточнил Кречетов. — Как заманчиво… Эмилия, дорогая, ты должна хорошо подумать, прежде чем принять такое предложение.
Аркаша тут же сник и, кажется, побледнел лицом.
— Да, я понимаю со всей очевидностью, времяпрепровождение не из приятных, но оглашение завещания состоится сразу же после похорон, Арсентий Викентьевич пригласил нотариуса к четырем пополудни. И, боюсь…
— Аркадий Николаевич, конечно же, я составлю вам компанию, — прервала Аркашины оправдания Эмилия и одарила Кречетова негодующим взглядом. — И поддержу вас в тяжёлую минуту. И так, безо всяких сомнений, будет удобнее всего. В котором часу вы пришлёте коляску?
— Спасибо, Эмилия Сергеевна, вы безгранично милосердны! — вскочил Аркаша и сердечно припал к руке Эмилии. — К одиннадцати! Я сам прибуду за вами к одиннадцати.
Затем Шубин поспешно ретировался, раскланиваясь со всеми с излишним возбуждением.
Аркашин уход сделался, как показалось Эмилии, причиной окончания приятной беседы: Кречетов погрузился в задумчивость, а папенька взялся за газеты, а после и вовсе удалился к себе в кабинет, сославшись на усталость и оставив «детишек», предоставленными самим себе. Молчание выходило чем-то непривычным и даже тягостным, потому Эмилия принялась болтать без умолку о всякой чепухе: об обильном урожае яблок в их имении, о впечатлениях от выставке Фаберже в Императорском музее художественных искусств, о поступившем папеньке предложении вести разъяснительную колонку правоведа в вечерних «Ведомостях».
— Не нравится мне этот пылкий Аркаша, — вдруг вступил Кречетов, прервав Эмилию на полуслове. — И затея ехать с ним в поместье безвременно усопшей Звягинцевой. Ещё и присутствие на похоронах…
Растерянность Эмилии от перемены темы длилась недолго.
— Во-первых, похороны будут проходить не в поместье, а здесь, в столице, на Тихорецком, оглашение завещания состоится также в городском имении на Малой Невке. И во-вторых, не кажется ли вам, Дмитрий Георгиевич, что ваши размышления на этот счёт…
— Эмилия, это не размышления, а прочтения, как специалиста. Есть в нём что-то неправильное… Пока не знаю, что. А здравый смысл, да, также стоило бы присовокупить. Я тебе не раз советовал не принимать разъездные дела. Пусть и в пределах города. Лучше уж остаться без дела, чем…
— А ещё лучше — остаться не у дел! У меня ведь такой широкой выбор, не правда ли? — совсем разъярилась она. — Женщина-адвокат — поглядите на такую зверушку! Как она способна не наряды да кружева в голове держать, а уложения законов? Отбою от клиентов нет. Спасибо, что напомнил!
— Да я вовсе не об этом!
— Если ты хоть полслова отцу скажешь на эту тему или шпионить за мной примешься, я с тобой разговаривать не стану более!
Кречетов после объявленного переменился в лице.
— Шпионить? — холодно уточнил он, поднимаясь с кресла.
Эмилия отвернулась к окну, скрестив на груди руки и нервно кусая губы. В самом деле, вышло непростительно резко с её стороны.
— Что ж, дорогая Эмилия Сергеевна, не смею больше докучать вам ненужными советами в столь важном деле. Прошу меня извинить, — Кречетов чопорно склонил голову в поклоне и порывисто вышел за дверь.
Раскаяние за свой, неподобающий этикету, да и вообще их отношениям между собою, тон наступило незамедлительно. Вцепилось в сердце холодными пальцами, заняло все мысли в голове.
Обидела, если не сказать — оскорбила.
Ведь Кречетов при всей его бесцеремонности в области эмпатии и чтения никогда не дозволял себе грубости или злой насмешки в обращении с ней. Напротив, всегда подчёркнуто вежлив, предупредителен и даже склонен к некоторой заботе… Последнее, несомненно, дань вежливости её отцу — учителю, наставнику и доброму другу. С Эмилией у него отношения приятельского роду. Хотя за годы, проведённые вместе, их связь, пожалуй, вполне можно принять за… дружбу?
Глава вторая. Обещанный серпентарий
Удивительно, но кладбище вовсе не отличалось зловещей атмосферой. Небо дышало осенней безветренной тишью, под ногами шуршали палые листья, солнце изредка деликатно выглядывало из-за облаков: словом, природа находилась в полном созвучии с происходящим. Здесь будто время остановилось и противилось внешней суете.
Раздражение, вызванное Аркашиным опозданием на целых четверть часа, сборами в совершеннейшей суматохе, а затем и движением в режиме скачек в непредназначенной для того коляске, немного улеглось. Эмилия всё же едва сдержалась, чтобы не учинить Аркаше отповедь — нельзя пренебрегать пунктуальностью, да ещё вовлекать других в создание подобных осложнений! Но, как только соскочила с подножки и прошла за чугунные ворота кладбища, окончательно провалилась в облако умиротворения.
Скорбные фигуры статуй, надгробий и склепов серели в утренней дымке, похоронная процессия медленно двигалась по главной аллее Тихорецкого некрополя. Эмилия по пути мельком выхватывала потемневшие от времени надписи на холодных гранитных плитах, занятные орнаменты на памятниках и прочие архитектурные изыски. Здешнее кладбище считалось одним из самых престижных мест упокоения знатных особ города. А увековечить добрую память последних и не ославиться на всю столицу обладателем дурного вкуса становилось от года к году делом все более сложным и волнительным.
Липы и рябины, обрамлявшие края гравийной дорожки, молчаливо стояли на страже спокойствия местной усопшей публики. Любой шорох звучал здесь громче паровой машинерии в угольном цеху, отчего непроизвольно тянуло затаиться или, на худой конец, создавать как можно меньше шуму.
Скоро все остановились возле большого склепа с часовенкой, выполненных в псевдоготическом стиле — со стрельчатыми окнами, остроконечными башенками и витражами, и Эмилия принялась украдкой разглядывать скорбящих родственников княгини Звягинцевой. К слову сказать, большинство из них не выглядели сильно опечаленными.
Арсентия Викентьевича, управляющего делами княгини, Эмилия заочно опознала в подвижном мужчине средних лет небольшого росту, который с озабоченностью крайней степени давал распоряжения слугам, поминутно глядел на часы и то и дело утирал пот с обширной лысины, приподнимая куцую касторовую шляпу. Личности остальных присутствующих для Эмилии оставались загадкой, поскольку Аркаша вместо того, чтобы хотя бы кратко дать представление о сегодняшнем окружении, стоял с отсутствующим взором, ошеломлённый, по всей видимости, осознанием факта смерти тётушки. Что ж, бывает, эмоции берут верх. Хотя Эмилия предпочла бы видеть в качестве спутника более уравновешенного человека, способного не создавать для дамы затруднительность и неловкость в обществе. Вот гадай теперь, кто есть кто…
Первыми из всех в глаза бросались мужчина и женщина — красивая пара, молодые, лет не более двадцати трёх-двадцати пяти, оба яркие кареглазые брюнеты, дорого и со вкусом одетые: он — в строгий чёрный редингот, шёлковое кашне; она — в элегантное манто с воротником-стойкой, отороченное норкой, и крошечную шляпку-ток с вуалеткой. Элегантная, красивая дама. Однако шляпки-ток отошли в позапрошлом сезоне, да и бархатные перчатки — уже год как моветон… Размах, похоже, любят, а вот в средствах имеют некоторое стеснение. По крайней мере, в последнее время. И похожие друг на друга, как брат с сестрою. Свою эффектность они явно осознавали и умели ею пользоваться: это читалось в скучающем и несколько надменном взгляде каждого из них.
Близнецы, да и только! Тоже племянники?
Брюнет остановил свой взгляд на Эмилии, стоящей рядом с Аркашей, на миг оценивающе прищурился, а затем будто бы потерял к ней интерес. Брюнетка же время от времени подносила к сухому уголку глаза платочек, отстранённо делала вид, что поглощена тяжкими думами о бренности бытия, и даже головы не повернула в её сторону.
Следующим под любопытствующий прицел Эмилии попал солидный господин совершенно купеческой наружности: ухоженные усы и борода, массивная фигура, скрытая под пальто с бобровым воротником, цепкий проницательный взгляд. Разговоров он особенно не вёл, лишь с Арсентием Викентьевичем обменялся парой фраз.
По-настоящему горевала только бледная светлоглазая барышня, выглядящая слишком молодо для экономки, при этом скромность наряда не давала заподозрить в ней родственницу или компаньонку усопшей. Барышня то и дело всхлипывала и комкала в дрожащих пальцах кружевной платочек.
Управляющий с неприятным лязгом провернул ключ в громоздком висячем замке, резная решётка склепа протяжно скрипнула, открывая путь в мрачное тесное помещение. Арсентий Викентьевич кивнул слугам, и те суетливо принялись разбирать каменную плитку пола — именно там, по всей видимости, располагалось последнее пристанище княгини.
Тем временем началось прощание с покойной, при этом следовало возложить и цветы и присовокупить к этому несколько слов в адрес княгини. «Близнецы» отделались букетом белых роз и парой торжественных фраз о тяжести постигнувшего их несчастья. Затем Эмилия вручила прислуге принесённые с собою фиалки, Аркаша, понуро и молчаливо стоящий рядом, не смог выдавить из себя ни слова, и она сочувственно отвела того под руку в сторонку, так и не дождавшись его речи, — не стоило заставлять ждать остальных.
Не успев сделаться позабытым, брюнет вдруг неожиданно оказался совсем рядом, немного позади, почти касаясь Эмилии плечом.
— Хорошая погода, не правда ли? — дал старт светской беседе он и выразительно глянул на Аркашу.
Эмилию охватило чувство досады: Аркаша мог бы реабилитироваться в её глазах сию же секунду, но продолжал стоять изваянием и не единым движением не выказывал намерения исправить ситуацию и, наконец, представить её и брюнета друг другу. Совершеннейшее отсутствие манер.
— Полагаю, Аркадий Николаевич слишком поглощен острым чувством утраты, поэтому простим ему маленький светский промах, — решил не слишком церемониться брюнет. — Позвольте, представиться — Михаил Александрович Огибалов, племянник нашей дорогой Зои Ильиничны.
Нет, Эмилия вовсе не считала себя поборницей нравственности или — боже упаси! — снобом, профессия требовала некоторой публичности, ведь за её адвокатскими услугами зачастую обращались совершенно посторонние люди, и в том, что знакомство происходило в частном порядке, она не видела ничего зазорного. Но то — практика, а не выход в общество, где пренебрежение условностями могло выйти боком.
— Не самое лучшее место для знакомства, не находите? — после значительной паузы, понизив голос, отозвалась Эмилия.
— О, вы только больше раззадориваете моё любопытство прекрасная незнакомка! — шутливо вознегодовал он. — К чему эти тайны? На бедную родственницу вы не похожи, на обогретую приживалку — тем более…
Интересно… Решил сходу выявить в ней потенциальную конкурентку в наследстве?
Но надо отдать Огибалову должное — выводы по внешности он сделал правильные. В остальном — пусть теряется в догадках.
— Сейчас Дерюжников растечётся мыслию по древу… — досадливо цыкнул Огибалов. — Любит такого рода развлечения.
Купеческого вида господин, названный Дерюжниковым, и правда, взял слово.
— Что ж сказать?.. — густым басом начал он и грустно склонил голову. —Скоротечна и мимолётна жизнь, скоротечна и мимолётна…
— Не обманывайтесь началом, дорогая незнакомка, сейчас развернётся, — шёпотом пообещал Огибалов.
— Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь женщину, которая была не только знатного и родовитого происхождения, но и истинным другом, мудрой собеседницей и добрым ангелом для многих из нас. Мы с Зоей Ильиничной вместе создали место, где люди могли насладиться вкусом жизни, найти отраду на любой вкус.
— Как зазывала на углу, в самом деле!.. — снова ввернул неуёмный Огибалов.
— Что же это за чудесное место? — так же шёпотом уточнила Эмилия, не в силах совладать с любопытством.
— Чайная лавка.
— Она вложила в нашу лавку не только свои деньги, но и, не побоюсь этого слова, свою чистую душу, свою доброту, свою щедрость. В каждый купаж, в каждую травинку-чаинку. Зоя Ильинична была не только владелицей, рачительной хозяюшкой, но и подлинным духовным сердцем нашей «Звезды Востока».
— Да-да, сама щедрость…
Ну надо же, «Звезда Востока»! Эта лавка широко известна в столице разнообразными, в том числе довольно экзотическими, чайными букетами, земляничный и мятный — в коллекции Эмилии именно оттуда.
— Эх, сколько задумано было, сколько всего не исполнилось, Зоя Ильинична. Но слово своё купеческое даю, все задумки наши кончу, коли наследники твои на попятную не пойдут.
С этими словами Дерюжников обвёл всех присутствующих многозначительным взглядом, остановился дольше всего на бледной заплаканной барышне. Отдал должное и Эмилии — и у него вызвало интерес присутствие загадочной спутницы Аркаши. Но, к счастью, он не бросился на штурм завесы тайны незамедлительно. В отличие от некоторых. Что, несомненно, выдавало в нём человека серьёзного и обстоятельного.
В целом, речь Дерюжникова вышла проникновенной и на непредвзятый взгляд Эмилии довольно искренней. Несмотря на комментарии взявшегося за разъяснения Огибалова.
Затем к гробу приблизилась та самая печальная барышня. Теперь в руках она держала неведомо откуда взявшийся пучок чахлых фиолетовых цветочков, которые и букетом-то назвать было сложно.
— Покойся с миром, дорогая Зоя Ильинична, — всхлипнула она и положила цветы в гроб.
— Кто эта девушка? — сочувственно глядя на неё тихо спросила Огибалова Эмилия.
— Расскажу, и даже больше, если обещаете признаться, кто вы есть, милая незнакомка, — воспротивился тот.
— Какой вы настойчивый. Держу пари: узнав, что я вам не соперник в наследстве, вы мигом утратите интерес к моей персоне, — не пожелала оставить позиции Эмилия и едва заметно оглянулась по сторонам — их перешёптывания с Огибаловым, должно быть, выглядели странно.
— Уверяю вас, вы заблуждаетесь. Знакомство с вами я намерен довести до конца, во что бы то ни стало, — приглушенно поделился он. — А эта барышня — Ангелина Тимофеевна Снегирёва, тётушкина помощница в чайной лавке.
— А что она положила княгине в ноги? Очень странный выбор для букета.
— Смею предположить, что это некая травка, вроде душицы или мяты, которую кладут в чай. Тётушка обожала такие вещи, и сама лично составляла чайные рецепты. А этот непорочный ангел всецело и полностью разделяла её увлечения.
Непорочный ангел в этот самый момент всхлипнула два раза и, прижав ладони к лицу, разрыдалась в голос.
— Ну-ну, милая, — тут же подался на помощь Арсентий Викентьевич и приобнял плачущую барышню за плечи и аккуратно отвёл в сторонку. — Будет вам, будет.
Далее держал речь чиновник из городской управы — всё же княгиня была не последним человеком в городе. Длинно и красноречиво упомянул о её заслугах, как благотворительницы, перед городом, перед неимущими жителями: о лечебнице, о сиротском приюте, о пансионе для барышень-сирот благородного происхождения, но потерявших состояние семей. Несомненно, княгиня была широкой души человеком, раз считала необходимым отчислять немалые средства на благие цели.
За спиной снова пришёл в движение Огибалов, напоминая о себе. Воспитанностью, в противовес Аркашиным манерам, он тоже не мог похвастать: мало того, что навязчиво пытается познакомиться с не слишком стремящейся в этом ему навстречу даме, так ещё и невежливо игнорирует речи в адрес собственной умершей тётушки на её же похоронах.
— Капельку терпения, Михаил Александрович. Право же, дайте же окончить свою речь господину чиновнику, — попыталась охладить его пыл Эмилия. До поры до времени, по крайней мере.
— Капельку? Как же вы жестоки… — томно прошептал тот в самое ухо.
Что за тон? И откуда только берутся эти слащавые ловеласы? Ох, только бы не бросился руки целовать…
Эмилия передёрнула плечами и тяжело вздохнула, несколько раздражённо покосившись в сторону Аркаши.
— Позвольте представить: Огибаловы Михаил Александрович и Маргарита Александровна, племянники Зои Ильиничны Звягинцевой, — вдруг очнулся от оцепенения Аркаша и незамедлительно встал на путь исправления.
И правда, племянники. А судя по именам — брат и сестра.
Огибалов торжественнее нужного поклонился в знак знакомства и застыл в ожидании взаимного представления, а его сестра ограничилась светской улыбкой.
— А моя спутница — Эмилия Сергеевна Соколова, — продолжил благочинное возвещение Шубин. — Дочь действительного статского советника Сергея Фёдоровича Соколова. И моя невеста.
Произошло это в тот самый момент, когда слуги закончили спуск гроба с прахом княгини в нижнюю камеру склепа, а присутствующие, тихонько переговариваясь, двинулись к выходу с некрополя. Аркашины слова, особенно последняя фраза, прозвучали громко и заставили всех обернуться.
От неожиданности Эмилия потеряла дар речи, хотя только что собираюсь добавить, что она адвокат, и здесь сугубо по вопросу представления Аркашиных интересов. Затем быстро пришла в себя и одарила Аркашу ледяным взглядом.
Он что, рехнулся? Какая она ему невеста?!
Но выяснять безотлагательно, что сие заявления значит, точно не стоило.
— Неве-е-ста, — задумчиво протянул Огибалов. — Что ж, Аркаша, поздравляю. Эмилия Сергеевна, я потрясен!.. Знакомством. И вашим выбором.
— Не могу ответить вам той же превосходной степенью впечатлений от знакомства, — сухо отзывалась Эмилия. — Аркадий Николаевич, полагаю, официальная часть окончена, и мы обойдёмся без обмена соболезнованиями с Михаилом Александровичем?
— Да-да, конечно, — спохватился Аркаша, — я сейчас распоряжусь о коляске!
С этими словами он неуклюже заметался между управляющим и слугами, поминутно заверяя спутницу, что сию секунду решит затруднение. Вся эта суета страшно раздражала, но Эмилия была намерена стойко вытерпеть неудобства — в конце концов она здесь не из удовольствия, а по долгу профессии. Вот выслушает последнюю волю княгини, даст Аркаше рекомендации и объяснения, и всё на этом.
После того, как Эмилии пришлось отклонить предложение не скрывающего злорадства в сторону Аркаши Огибалова занять место в их с сестрой экипаже, они наконец отправились к месту оглашения завещания.
— Аркаша, не хочу тебя обидеть, но представление меня в качестве невесты выглядело несколько… неожиданным.
Хотелось употребить более жесткое выражение, которое бы имело более приближённое отношение к истине, но Аркашин жалкий вид и огибаловские насмешки, скрытые за витиеватостью фраз, не дали Эмилии выказать в полной мере её негодование.
— Великодушно простите, Эмилия Сергеевна, я без злого умысла… — заблеял Аркаша, неосознанно перейдя на «вы». — Я хотел оградить вас от внимания Огибалова... И мне бы не хотелось, чтобы все знали, что вы помогаете мне с бумагами.
Оградил, нечего сказать!
— Понимаю. Но я бы предпочла знать о таком прежде остальных, — совершенно не смягчившись, отозвалась Эмилия.
— Да-да, вы совершенно правы! Впредь я буду внимательнее к такого рода вещам, обещаю. Просто похороны, прощание… Мне трудно сосредоточится на главном в формальностях, потому что главное сейчас — гибель тётушки… Не могу сказать, что мы были близки, но её смерть ошеломила.
— Аркаша, ты должен собраться с мыслями и рассказать мне самом важном, — мягко прервала сбивчивый поток признаний Эмилия. — То, о чём мне необходимо знать в обязательном порядке для дела. Иначе, с большой долей вероятности и я, и ты окажемся в глупом положении в определённый момент, а вопрос придётся решать импровизацией. А это не всегда выходит удачно.
Аркаша мелко закивал в ответ.
— Главное, что меня заботит — бумаги, библиотека и вещи князя Звягинцева. Они представляют большой интерес с академической точки зрения. Тётушка не любила разговоров об архиве, хотела, чтобы всё оставалось, как при жизни князя. Потревожите, говорила, когда уж сама преставлюсь.
— Ты боишься, что они попадут не в те руки? Есть вероятность того, что Зоя Ильинична отписала их тебе?
— Есть, и не малая. Мы говорили об этом. Но всякое может быть. Кроме того, прежде чем я получу к ним доступ, ими могут уже распорядятся. Пренебрежительно и из желания отомстить.
— Отомстить? Ты об Огибаловых?
— Отомстить — это громко сказано, конечно… Насолить, напакостить.
— На чём же основана ваша неприязнь между собою?
— Это давняя история из пыльных семейных шкафов. Из разряда тех, которые не любят вспоминать.
— Надеюсь, без скелетов.
— Огибалов считает моё родство со Звягинцевыми не слишком близким, — поморщился Аркаша, нехотя касаясь некомфортной темы. — Я ведь лишь кровный племянник Зои Ильиничны, а они с сестрою — имеют дальние связи и со стороны князя.
Как туманно. Ну да ладно, не хочет тряхнуть грязным бельём — в этом его понять можно.
— Как мне показалась, Огибалов не склонен к мелким пакостям, не в его характере. Думаю, он бы организовал гадость открыто.
Аркаша пожал плечами.
— Вот если бы сделалось возможным защитить вещи князя от чужого доступа, пока я не вступлю в права.
— Доступ ограничить сложно… — задумалась Эмилия. — Тут пригодилась бы опись имущества. Если записи уничтожат или повредят, за это придётся ответить.
— Да! Это было бы совершенно кстати! — пришёл в возбуждение Аркаша и в порыве страсти бросился к Эмилии навстречу, схватил за руки. Через секунду опомнился, затем страшно смутился, возвращаясь на место.
— Хорошо, поговорим сегодня об этом с нотариусом, — умиротворительно пообещала Эмилия, не успев ни удивиться, ни рассердиться такой горячности, да и решила не акцентировать на том внимания: Аркаша, по всей видимости, и сам пребывал в ужасе от самого себя.
— Как думаете, не откажет? Есть ли для описи достаточные основания?
— Поглядим.
Так за беседой они незаметно добрались до места назначения.
Городское имение княгини Звягинцевой оказалось примечательным особняком в новомоднейшем стиле эклектика, и надо признаться, на вкус Эмилии совершеннейшей прелестью.
Чайная лавка «Звезда Востока» располагалась здесь же: вход в торговое помещение размещался на уличном фасаде левого крыла, о чём свидетельствовала расписная сине-золотая вывеска в звёздах и чайных сервизах. Парадный же вход — просто произведение искусства! — на углу здания, прямо под круглым эркером, увенчанным куполом, с прорезанными люкарнами. Прежде ей не доводилось бывать в этой части города, уделив внимание пешим прогулкам.
Пока Эмилия рассматривала изображения орлов и драконов в орнаменте лепнины второго этажа, резная дверь парадного растворилась, и они с Аркашей вошли вовнутрь.
Любопытно, сие имение — родовое?
Глава третья. Кража без пропажи
Аркаша уже отошёл от похоронной прострации и со всей доступной ему предупредительностью устроил Эмилии малый вояж по анфиладе гостевых парадных, сопроводив кратким и немного косноязычным экскурсом в историю особняка. Оказалось, что заказ на строительство дома у известного в те годы архитектора Карла Людвиговича Мюфке был подарком отца Зои Ильиничны ко дню её свадьбы с князем Звягинцевым. Лавку же княгиня обустроила здесь значительно позже — уже после смерти супруга.
Интерьер дома Эмилия нашла ещё краше наружности: каждое помещение отделано в своём стиле, взор порадовали и неоготика, и бонапартистский ампир, и рококо. Мебель в комнатах была подобрана со вкусом и в соответствии выбранным стилям, а пол из наборного паркета и начищен до зеркального блеска. Да, теперь стало понятно, откуда произрастает излишняя деятельная нервозность Огибалова — такое наследство наверняка представляло большой интерес, особенно с прибыльным делом чайной лавки вкупе. А ведь основания для беспокойства здесь совершенно уместны и небеспочвенны — лавка и особняк имущество благоприобретенное, а не родовое, и по закону может быть завещано, кому угодно…
Вот скоро всё и разрешится оглашением княгиньиной духовной.
В последней парадной обнаружились незабвенный Огибалов и его элегантно скучающая сестра. Где же, кстати, прочие потенциальные наследники? Все ли присутствовали на похоронах?
Положим, купцу Дерюжникову княгиня вряд ли отписала лавку, а вот непорочный ангел Ангелина — тут вполне может статься… Не зря же Огибалов так презрительно рассуждал о обогретых приживалках и бедных родственницах.
— Располагайтесь, дорогая, я буквально на минуту, мне нужно переговорить с Арсентием Викентьевичем… срочно. Прошу меня извинить, — с этими словами Аркаша, в смятении под взглядами обоих Огибаловых — ироничного и высокомерного — быстро покинул комнату.
— Эмилия Сергеевна, мне нет прощения, я вас обидел, не спорьте… — патетически воскликнул Огибалов, вскакивая с дивана ей навстречу. — Каюсь, готов искупить!
— Понятия не имею, о чём вы ведёте речь, Михаил Александрович, — прохладно улыбнулась Эмилия: излишняя театральность в манерах и навязчивость Огибалова не могли вызвать приязни.
— Мои слова о вашем выборе, дорогая Эмилия Сергеевна, — сбавил экспрессию Огибалов, явно уловив её настроение, и предупредительно предложил локоть. — Я должен объясниться. Видите ли, Аркаша — очень своеобразный молодой человек… — перешёл на доверительный тон он.
Эмилия кивнула, поощряя огибаловские откровения. Правда, хотелось надеяться, что тот воздержится от пренебрежительных замечаний относительно персоны Аркаши. Как оказалось — зря.
— … как внешне, так и внутренним своим качеством. Занят своими каменюками да флюидами с эфирами, производить благоприятное впечатление о себе в обществе не склонен. И к противоположному полу интереса никогда особенно не выказывал. Скажу честно и без прикрас, в семье его уже привыкли считать тупиковой ветвью…
— Зато Аркаша имеет перспективы в интеллектуальной сфере, — возразила уже знакомым доводом Эмилия, внутренне теперь и вправду обидевшись за Аркашу.
Тупиковая ветвь! Себе цену набивает? Каков позёр.
— Он умён, безусловно, — не стал спорить Огибалов. — И даже может показаться внешне интересным… некоторым дамам. Но мы никогда и подумать не смели, что такая привлекательная молодая особа может обратить свой взор на Аркадия.
С этими словами Огибалов проводил Эмилию до дивана и усадил рядом своей сестрой.
Та сидела в кресле с таким видом, будто происходящее смертельно надоело ей много лет назад.
— Ах, скорее бы прибыли все алчущие наследства господа, и дело с концом, — неожиданно подала голос Огибалова. — Ожидание страшно утомляет. Не находите? — вполоборота оглянулась к Эмилии она.
А вот Маргарита Александровна совсем не переживает о наследстве.
В отличие от брата.
Эмилия тотчас же не нашлась с ответом, но Огибалова его, по всей видимости, и не ждала, поскольку только поменяла позу и продолжила флегматично рассматривать натюрморт над камином.
Эмилия решила и не высказываться вообще в таком случае. Ей, как адвокату, интрига с наследством, по сути, представлялась малоинтересной, разве что с точки зрения Аркашиных дел — хлопоты с описью или с оформлением титула в отношении недвижимости могли бы занять времени больше, чем она рассчитывала. Впрочем, дополнительные заботы прекрасно компенсировались повышенным гонораром и ничуть не пугали.
— Скоро, совсем скоро, Марго!.. — проникновенно пообещал Огибалов. — Каждому воздастся по его…
Он неожиданно умолк, потому как двери распахнулись, и на пороге возник взволнованный донельзя управляющий делами княгини Арсентий Викентьевич. За ним следовали раскрасневшийся Аркаша и бледный как полотно дворецкий, которые своим видом представляли сейчас собою учебное пособие по физиологической реакции персон противоположного склада личности в условиях нервной экзальтации.
Управляющий, казалось, и вовсе впал в истерику.
— Катастрофа! Из ряда вон… — метался по гостиной он, ероша остатки волос, произрастающих венчиком кругом лысины. — В день похорон, ничего святого!..
— Арсентий Викентьевич, что произошло? — тут же отреагировал Огибалов, утратив всю ранее присущую ему ироничность, и поднялся с насиженного места.
— Кража, Михаил Александрович, кража! Ох, и подвёл я вас, Зоя Ильинична… — продолжал убиваться управляющий, воздев взор и руки к потолку.
— Что? Что же украдено?
— Там, там в кабинете!.. Ларец князя с алхимическими объектумами!
— Пропал ларец? Когда?
— Нет, ларец на месте, но открыт ключом, его содержимое рассыпано по полу. Какое варварство, бандиты, чистые лиходеи! Хрусталь разбит, записи князя испорчены, а частично уничтожены…
Эмилия тем временем тихонько приблизилась к Аркаше. Как бы и его удар не хватил, дуэтом с управляющим…
— Аркадий Николаевич, с вами всё в порядке? — шёпотом уточнила она.
— А?.. Да-да, очень неприятное происшествие… — отозвался тот, багровея лицом ещё больше. — Мне так жаль, что я втянул вас в криминальную историю.
Странно, раньше он преимущественно бледнел и впадал в ступор, как тот же дворецкий сейчас. Сконфужен? Или по большей части переживает об имуществе?
— Об этом не стоит беспокоиться, — утешила Эмилия. — Это часть моей работы. И не такое бывает.
Ему лучше не знать, что участие в криминальной истории для неё впервые.
Ах, как увлекательно!
Ведь одно дело — знать, как всё устроено в теории, а увидеть воочию — вещь совершенно другого порядка и восприятия.
— Арсентий Викентьевич, полагаю, нужно зафиксировать пропажу, — выразил дельную мысль Огибалов.
— Конечно, полиция! Силантий, пошли за околоточным, скажи, лиходейство у нас случилось, кража! — заполошно распорядился управляющий. — Силантий, да что ж ты столбом-то стоишь? Отправляйся! Сейчас же!
Дворецкий сорвался с места и бросился к выходу.
— Арсентий Викентьевич, так что же всё-таки пропало? Полиции нужно обозначить украденное, — снова выступил оплотом здравого смысла Огибалов.
— Я, право… решительно в замешательстве, — обречённо признался управляющий. — Дело в том, что я не знаю в точности, как и что там хранилось. Но наверняка, что-то да украдено! Иначе, какой смысл устраивать этот погром?
— Я могу взглянуть, — вдруг возбуждённо и деловито отозвался Аркаша. — Примерный состав содержимого ларца мне известен.
Эмилия с удивлением пополам с уважением покосилась в сторону Аркаши, а Огибалов так вообще оказался застигнутым врасплох таким бодрым заявлением. Похоже, он забыл о характере Аркашиных научных интересов.
— Откуда? Ах, да. Ты же матерьяльщик… — припомнил он. — Тебе тётушка обещала отписать ларец?
Аркаша неопределённо пожал плечами.
— Что ж, пройдёмте в кабинет…
— Прошу прощения, — решила взять слово Эмилия. — Арсентий Викентьевич, думаю, стоит дождаться полиции… Нарушение обстановки недопустимо: детали могут иметь большое значение для дознания.
— Да-да, Эмилия Сергеевна, вы совершенно правы, — закивал управляющий.
— И было бы чудесно, если вы дадите распоряжение прислуге не отлучаться из дома, а гостей попросите дождаться беседы с приставом.
— Конечно, именно так я поступлю, — последний раз кивнул тот и с рвением, не свойственным человеку почтенного возраста, умчался.
Огибалов проводил управляющего задумчивым взглядом.
— Вы очень рассудительная и дальновидная особа, Эмилия Сергеевна, — вывел умозаключение он. — Ваши познания в области работы полиции поражают воображение…
— Благодарю, приму за комплимент, — не стала развеивать туману относительно своей персоны Эмилия.
К всеобщему удовольствию Огибалов не стал развивать тему.
Все молча разместились в гостиной и принялись коротать время, кто за книгой, кто за малой беседой на отвлечённую тему.
Скоро к ним присоединилась Ангелина Снегирёва с едва обсохшими слезами на лице. Находиться здесь — это было очевидно — занятие для неё не из приятных: Огибаловы щедро отмеряли ей презрения, не меньше, чем Аркаше. Так что непорочный ангел с глазами испуганной лани сидела с прямой, как палка, спиной и затравленно разглядывала пейзаж за окном.
Не мудрено, в таком-то «доброжелательном» окружении…
Но её измученная жалкость выглядела со стороны больше свидетельством слабости и неумением скрыть эмоции, или даже будто некоторым признанием, что это она обокрала дом своей благодетельницы. Даже если это вовсе не так.
Когда Эмилия решилась было подсесть к барышне и хоть как-то подбодрить её, развеять тяжёлые мысли, прибыла полиция.
— Жеребцов Леонид Артемьевич, участковый пристав, уполномоченный вести дознание по факту кражи, — бодро доложил молодой совсем господин в полицейской форме, вежливо снимая на ходу фуражку. — Отрекомендован начальством в дом княгини, дабы со всем усердием добиться правды, — для пущей значимости прибавил он и многозначительно поглядел на Эмилию, разве что бровями не поиграл.
Однако Эмилии не удалось разгадать значение этой пантомимы.
Странно, этого самого Жеребцова Эмилия никогда не встречала, с чего бы ему подавать ей неопределённые знаки? Вероятно, показалось. Или… Эмилия покосилась на управляющего: он доложил о данных ею полезных советах и получил одобрение от пристава?
Воодушевленный административным успехом, Арсентий Викентьевич незамедлительно нашёл глазами Эмилию и разместился возле неё.
— Ума не приложу, как теперь быть с нотариусом?.. — как бы невзначай шёпотом пожаловался он. — Дознание-с — долгая процедура…
— Да, оглашение завещания, боюсь, придётся отложить, — согласилась с ним Эмилия. — Но дело для нотариуса найдётся. Аркадий Николаевич, уверена, попросит составить опись имущества, да и поможет разобраться со столь сложными вещами, такими, как объектумы.
Аркадий с готовностью кивнул, подтверждая озвученное намерение.
— О, Эмилия Сергеевна, вы моя спасительница! Без вас я бы растерялся, за что хвататься первым делом, — облегчённо выдохнул управляющий. — Леонид Артемьевич, господа, Эмилия Сергеевна, прошу вас! Я провожу.
О, персональное приглашение. Как же легко впечатлить этого человека. Но что ни говори, приятно помочь человеку в его службе, когда тот в растерянности, а поступить правильно с риском уязвить собственное самолюбие обвинением в нерасторопности и неграмотности со стороны потенциальных хозяев — желание достойное похвалы.
Управляющий ничуть не погрешил против истины, описывая плачевное состояние кабинета.
Несмотря на дневное время, в помещении царил полумрак. Тяжёлые бархатные гардины неопределённого тёмного цвета надёжно скрывали интерьер от малейших лучей солнца, библиотечные стеллажи тянулись заполненными книгами полками до самого потолка, дубовый стол царственно блестел полированной столешницей.
Строго, солидно, чертовски пыльно. Кажется, княгиня не слишком жаловала эту часть дома, а прислуга пренебрегала регулярной уборкой. Но кабинет всё же держали открытым, заброшенным он не выглядел.
Следы погрома присутствовали всюду: стол, заваленный писчими перьями и разрозненными небольшими листиками из записной книжки рядом, опрокинутая чернильница; разбитая хрустальная люстра посреди ковра, старинная масляная лампа и разлитое масло из неё. А главное — упомянутый ранее ларец, небольшого размеру, украшенный узорной северной чернью и финифтью с птицами и цветами.
Лежал он на боку с откинутой до упора крышкой, вокруг — рассыпанное его содержимое: крупные самоцветные камни, вроде малахита, яшмы, сердолика, агата; встречались и драгоценные уже помельче — рубин, аметист, раухтопаз. Некоторые из камней были обрамлены серебром, часть не имели огранки, другие без обработки вовсе — друзой.
Пока Эмилия с интересом рассматривала каменную красоту, пристав с обещанным усердием изучал дверные замки, оконные рамы, попутно донимая управляющего расспросами о круге лиц, имеющих доступ в кабинет, и количестве дубликатов ключей. Тот добросовестно и вдумчиво отвечал на каждый вопрос, краснел, потел, в общем, демонстрировал готовность на всестороннее содействие следствию.
Нужно отдать должное и приставу, несмотря на довольно юную внешность, действовал он уверенно и последовательно, а что самое приятное, с места происшествия не прогнал, ограничившись распоряжением ни к чему не прикасаться, перемещаться по комнате с его разрешения.
Правда, Огибалов не оценил приставского великодушия и восседал теперь на диване, недовольно скрестив руки на груди, с видом принца крови в изгнании, оскорблённого следственными действиями в отношении собственной персоны до глубины души.
Аркаша, сидя по соседству с Огибаловым, издалека с тревогой вглядывался в записи на листках, заваливших весь стол.
— Аркадий Николаевич, как думаете, в записях было что-то важное? — негромко поинтересовалась Эмилия.
— Сложно судить, зрение не позволяет мне с такого расстояния разглядеть написанное. Но, по-моему, это всего лишь книга с адресами.
Эмилия понимающе улыбнулась краешком губ.
— Господин пристав, вы позволите Аркадию Николаевичу взглянуть поближе? — повернулась она к Жеребцову. — Чтобы осмыслить ценность записей.
Тот, подозрительно покосившись на Аркашу, нехотя кивнул.
— Только аккуратно, и обойдите кругом.
Аркашу не нужно было уговаривать, через секунду он уже склонился над бумагами.
— Так я и думал: адресная книга, телефонные нумера, также есть памятки о запланированных визитах.
— А это что за символы? — указал пристав в один из листков из-за Аркашиной спины.
— Алхимические знаки-сокращения, вроде стенографии. Вот этот означает «важно», вот этот — «срочно».
— Так или иначе, вряд ли записи семилетней давности имеют отношения к краже, — фыркнул с дивана Огибалов.
— Мы разберёмся, Михаил Александрович, будьте покойны, — сдержанно пообещал пристав. — Арсентий Викентьевич, окажите любезность, подайте тот бумажный пакет, я изымаю записи, — с этими словами он собрал каждый, не пропустив самого завалящего, листок. — Изъятое будет возвращено по окончании дознания, — успокоил он Аркашу в ответ на его растерянный взгляд.
— Но постойте, какой же смысл в учинённом беспорядке? — выступил вдруг управляющий.
— Полагаю, злоумышленник что-то искал, — запечатывая пакет, объяснил пристав.
— Или учинил беспорядок ради беспорядка, — развела руками Эмилия, и взгляды присутствующих скрестились на ней.
— Почему вы так решили? — прищурился Огибалов.
— Пока не установлено, что украдено, не стоит отказываться от этой версии, — пожала плечами Эмилия.
Огибалов одарил Аркашу испепеляющим взглядом: наверняка решил, что тот наябедничал Эмилии об их неприязни. Не безосновательно, конечно, чего уж.
— Аркадий Николаевич, на вас вся надежда, — взмолился управляющий. — Мы же ничего не смыслим в этих каменьях! А уж тем более, что было, чего убыло — вот уж тайна за семью печатями…
— Господа, давайте дождёмся нотариуса, с тем, чтобы одним делом составить имущественную опись содержимого ларца, — предложила Эмилия. — Кто его знает, вдруг злоумышленник замыслит вернуться и докончить начатое?
Глава четвёртая. На краю Ночи
Признаться, опись проходила в довольно скучной обстановке.
Огибалов занялся чтением, выбрав книгу в дядюшкиной библиотеке; управляющий, до того безотлучно присутствующий при каждом чихе пристава, вынужденно дезертировал дать распоряжения слугам по размещению гостей на ночь; пристав флегматично вёл протокол вслед за описью нотариуса.
Нотариус — аккуратный господин с усиками и пенсне Крылов Илья Игнатьевич — всецело поддержал идею произвести опись, куда они с Аркашей и погрузились с головою. Знакомые друг другу ранее, они быстро нашли общий язык, и работа пошла споро, однако до смерти нудно.
Чтобы как-то отвлечься Эмилия принялась разглядывать уже осмотренные со всех сторон, пронумерованные и внесённые в реестр красивым нотариальным почерком камни, оправы, цепочки и держатели. Здесь были и лазурит с лабрадоритом, размером с хороший кулак, красивые до невозможности, но обладающие, по словам Аркаши, недостаточным объёмом локуса даже для простейших манипуляций. Ни нотариус, ни Эмилия не знали значения понятия «локус», но оба были уверены, что стоит полюбопытствовать, и Аркаша разразится обширной лекцией, и тогда опись продлится натурально до самой ночи.
Поэтому Эмилия мысленно сделала зарубку в памяти посмотреть в алхимической энциклопедии новое слово и вернулась к созерцанию прекрасного. Теперь её внимание привлёк прозрачный желтоватый камень, размером со сливу, оправленный серебром так, что просвечивался насквозь. Топаз, цитрин, хризопраз? Но мало того, там внутри кристалла будто закручивалась дымка…
— Илья Игнатьевич!.. А это совершенно замечательный экземпляр, — вдруг восторженно воскликнул Аркаша, заставив Эмилию вздрогнуть от неожиданности. — Пишите…
Наваждение спало, но через секунду Эмилия вновь рассматривала нутро необычного камня, а теперь ещё ко всему прочему присоединилось непреодолимое желание прикоснуться к нему, поднять к свету и посмотреть сквозь него… Зачем?.. Мысль об этом навязчиво стучала в мозгу, кружила… Камень будто звал — возьми, гляди, что ты медлишь?!
В приступе необъяснимого возбуждения Эмилия коснулась его рукой — приятное тепло разлилось до самого локтя, пощекотало кончики пальцев.
А затем поднесла к правому глазу…
Комната и люди в ней прекрасно просматривались сквозь дымку, тени беспрестанно двигались, налезали друг на друга чернильными кляксами, лениво закручивались вихрем, а затем вдруг расплылись по краям, образуя собою будто бы тоннель…
И вдруг тьма обрушилась на неё лавиной.
***
Тьма обнимала со всех сторон. Бережно, надёжно.
Опора под ногами пропала, но и падать Эмилия не падала, будто висела посреди... Ночи.
Жуткое, неправильное состояние.
Сначала Эмилия долго не могла себя осознать. Паника завладела разумом, мешая рационально мыслить. Где она, что с ней случилось, куда всё исчезло?.. Она вообще существует?!
Все органы чувств будто разом выключили, она пробовала закричать, но не смогла издать ни звука. Только осязание — Эмилия ощупала себя с ног до головы — свидетельствовало, что она не растворилась в пространстве... Со временем было ещё хуже.
Затем, когда паника улеглась, бурю душе сменило только обречённое уныние: неужто это и есть смерть? Так и болтаться между небом и землёй веки вечные? Хуже и быть не может...
Как только вывод о смерти промелькнул в голове, где-то наверху забрезжил лучик света, а с ним и надежда. Эмилия изо всех сил всматривалась в точку света, и скоро стала ощущать, как движется вниз. Мягко, медленно, будто паря в облаках в тёмном беспросветном небе.
Носками она коснулась… пола? А потом и пятки ощутили твёрдую поверхность. Эмилия наклонилась, чтобы нащупать землю, и пальцы встретили пушистый ворс ковра. Она в комнате? В кабинете?
Темнота постепенно рассеивалась, и Эмилия начала различать очертания предметов: стол с писчими принадлежностями, кресло с высокой спинкой, диван и полки, уставленные книгами. Да, это же кабинет князя Звягинцева! Тот самый, в котором она схватила без спросу говорящий в головах (или только в её голове?) подлый камень, высосавший из неё все силы. И провисела не пойми где неизвестно сколько времени.
Вот только сейчас в кабинете никого, кроме неё, не было.
Какое-то время спустя стало понятно, что место, в котором она оказалась лишь похоже на то, откуда пропутешествовала во Тьму. Мебель и предметы, которые были расставлены по помещению (каким-то человечным названием именовать не повернулся бы язык), каждый представляли собой рухлядь и ветошь, покрытые вековым слоем пыли, казалось, задень пальцем — и рассыплется в труху.
Эмилия осторожно прошла вдоль стеллажей, затаив дыхание: в носу страшно свербело от пыли, выглянула из-за кресла. И — о чудо! — изорванная в настоящем кабинете записная книга князя Звягинцева лежала прямо посредине стола. Целехонькая. Правда, было совершенно очевидно, что и здесь её дни сочтены, но ждёт её другой конец, не насильственный. Мирная кончина от древности.
Сомнений, что книга именно та, у Эмилии не возникло ни на секунду. Вот золотой вензель из замысловато переплетённых букв «К» и «З» — Константин Звягинцев, а сверху погнут латунный уголок. Она, и всё тут!
А потом её взгляд упал на висящее на стене зеркало.
Там, в зазеркальном кабинете, царила немая суета. Беззвучно хлопали двери, слуги торопливо делали доклад, приносили необходимое. Аркаша страдальчески заламывал руки, управляющий с багровым румянцем метался из угла в угол. Огибалов подсчитывал пульс на запястье барышни, безвольно лежащей на диване.
И вся эта неразбериха в полной тишине — сквозь стекло не доносилось ни звука.
Но погодите-ка… Огибалов подсчитывал пульс… на её запястье!..
На диване лежала сама Эмилия.
Причёска совершенно растрепалась, лицо мертвенно-бледное, верхние пуговички воротника блузки заботливо расстёгнуты для беспрепятственного поступления воздуха в лёгкие.
Несколько минут, показавшиеся вечностью, Эмилия не могла прийти в себя, осмыслить происходящее. Она что, умерла? Вот так внезапно? Из-за какого-то несчастного камня? Своих неуёмного любопытства и беспечности?
Или, быть может, — эта версия представлялась сейчас куда более желанной! — потеряла сознание? Вот-вот придёт в себя и покинет ужасное пыльное зазеркалье?
После страшных мыслей и безо всякой надежды установить истину в теперешнем её положении, Эмилия прильнула к прозрачному стеклу зеркала и принялась стучать по нему ладонями. Безуспешно… Потом она зачем-то всё-таки несколько раз крикнула: «Я здесь, помогите!», позвала Аркашу, но всё было бессмысленно: с той стороны её тоже не слышали.
Эмилия беспомощно огляделась. Как быть? Как выбраться?
Снова обошла комнату. Думать о том, что творится за её пределами, не хотелось. Ведь единственным источником света в комнате было зеркало. Оно ярким пятном горело на стене, больше напоминая окно. Окно домой… в мир живых? Эмилия покосилась на настоящее окно, чуть задёрнутое гардиной, и вздрогнула от всё ещё острых ощущений пребывания во тьме: без верха, низа, как слепоглухонемой котёнок. Она вообще сомневалась, что на здешней улице есть солнце.
А что, если другие зеркала в доме несколько иначе устроены? Мысль, конечно, на гениальную не тянула, но хоть что-то… Несомненно, нужно было действовать, не сидеть же в комнате, покрываясь пылью и превращаясь постепенно в тлен.
Воодушевленная азартом эксперимента Эмилия распахнула дверь в коридор.
Дела с общей атмосферой места там обстояли намного хуже, чем в кабинете. По полу тянуло сквозняком и плесенью, углы под самый потолок затянуты паутиной, в воздух взметнулось облако растревоженной пыли. Эмилия нерешительно потопталась на месте — для того, чтобы шагнуть в темноту затхлого коридора, требовалась немалая доля смелости. Пощёлкала электрическим выключателем на стене — кто бы сомневался! — и ничегошеньки.
Лампа! Стоит попытаться зажечь обычную масляную или керосиновую лампу. Спички-то наверняка трухлявые, как всё остальное здесь... Но попытка — не пытка.
Эмилия вернулась в кабинет и принялась разыскивать глазами лампу и спички. Первая обнаружилась быстро: преспокойно стояла себе на столе и выглядела даже вполне себе сносно — металл и стекло меньше подвержены тлену. Наверное… Эмилия открутила крышечку — масло есть, и фитиль цел.
Со спичками, как и ожидалось, пришлось повозиться. Нашлись они сразу — в ящике стола, но вот зажигаться никак не хотели. Искра высекалась слабая, вспыхивала на секунду и тут же гасла. От едкого дыма щипало в носу, от отчаяния хотелось плакать. Но Эмилия упрямо, ломая спички, продолжала добывать огонь, словно это было вопросом жизни и смерти, как пещерный человек, воющий с кресалом и разведением костра в зимнюю морозную ночь.
Наконец, удалось добиться слабого синего огонька на серном кончике спички, а затем и занялся фитилёк лампы… Трещал, чадил, но горел!..
Эмилия несла лампу как бесценную вазу мармаранского стекла, путь она освещала тусклым, сумеречным светом. И имелись небеспочвенные подозрения, что это предельно возможное здесь освещение в принципе.
Скоро окончание коридора ознаменовалось переходом из хозяйской части дома в парадную, и Эмилия остановилась возле двери в гостиную, где, согласно её воспоминаниям, должна была располагаться парадная в восточном стиле с чайным столиком и мягким уголком. Та, которую очень любила сама Зоя Ильинична.
Дверь будто бы сама собой скрипнула, приглашая войти. Эмилия не стала противиться и осторожно отворила дверь шире, переборов в себе нехорошее предчувствие. Что может быть хуже того, что она неведомым образом очутилась здесь? Да ещё и одна…
Как оказалось, может.
В гостиной на мягком диванчике восседала княгиня Звягинцева Зоя Ильинична собственной персоной. Да-да, та самая, которая почила с миром три дня тому назад. В платье из чёрного шёлку с мальтийским кружевным воротничком, в ажурной траурной вуали — в таком наряде её и хоронили…
— Ну, здравствуй, милая барышня, — беззаботно откусывая пряник и прихлёбывая из чашки тончайшего фарфору, подала голос княгиня. — Что же ты застыла у порога? Проходи, присаживайся. Чайку?
Эмилия на деревянных ногах проследовала в гостиную, дрожащей рукой поставила лампу на пол, освободила место от пёстрых подушек с кистями и присела на краешек дивана. Также молча она обвела взглядом комнату: в этой части дома было намного приятнее, тлен и мрак коснулись его в меньшей степени. От страха сердце продолжало отбивать бешеную чечётку, а вымолвить хоть слово её мог заставить разве что палач под пытками.
— Не бойся меня, милая. Я хоть и умерла, но не кусаюсь, — скрипуче рассмеялась она. — Чай здесь, конечно, скверный. Но уж какой есть, не взыщи. А чем ещё прикажешь заняться? Скука смертная, доложу я тебе.
Чтобы не выглядеть совсем глупо и немного прийти в себя, Эмилия решила занять руки. Взялась за заварник, налила себе чаю. Чашка исходила терпким ароматом чабреца и свежего чёрного чая. Крепкого, горяче… Горячего?
Не веря своим глазам, она приложила ладонь к полосатому боку чашки и тут же одёрнула. Не показалось!
— Всё потому что я умерла всего-то три дня тому, — как ни в чём не бывало объяснила княгиня. — Чай с чабрецом — мой любимый. Но с каждым разом он будет остывать, от него будет нести тиною или ещё чем похуже, а потом и мне опротивеет местная обстановка упадка и тлена, — она помолчала немного, затем продолжила. — А на той стороне, поплачут, вспомнят добрым словом, потом со временем забудут. И Ночь примет меня в свои объятия. Нет, дорогая, я не боюсь и ни о чём не жалею. Таков путь любого, — продолжала описывать здешние перспективы княгиня. — И потом, смерть моя была, можно сказать, приятной: за чашкой любимого чаю. Знаешь, как бывает: вдруг дышать стало трудно, в глазах помутилось, а в груди страшно стеснило… И всё. Потом попустило сердце-то, легко так стало. Только во рту остался вкус... вселенской горечи. Прости за излишнюю патетику: смыслы видятся иначе после... После. Согласись, лучше уж умереть так — чем хворать, да к постели прикованной лежать, испытывая мучения.
Эмилия, конечно, не знала, как и что бывает при умирании, но заинтересованно кивнула, поощряя подробное жизнеописание своих последних минут Зои Ильиничны. Забавно, что она отвечает на вопросы без самих вопросов, которые, несомненно, хотелось задать. И, похоже, здесь, в посмертии, важно место и обстоятельства окончания жизненного пути.
— Здесь я задержалась лишь потому, что кончина моя случилась внезапно, — продолжала рассказ княгиня, — и я не сразу поняла, где я. Металась по дому, пыталась докричаться. Теперь уж смирилась.
Это, конечно, мило с её стороны и удобно. Но… Эмилия недоверчиво покосилась на принесённую с собой лампу: огонек продолжал в ней теплиться, но с большим трудом, так, будто находился на последнем издыхании. Но как? То есть она сама всё же мертва? Мертвее княгини?
— Лампа — не твоя вещь, потому и противится тебе, — тут же отозвалась Зоя Ильинична, — да и то чудо, что ты её живостью одарить сумела. Живая ты, живая, — улыбнулась она.
Эмилию немного отпустило, а ужас от всего происходящего потихоньку отступал, оставляя наконец способность рассуждать разумно, а не впадать в мысленную истерику на каждом шагу. Какое облегчение, что хоть кто-то вообще считает её живой.
— Зоя Ильинична, простите мою невоспитанность, — вымолвила наконец Эмилия, заставив себя сделать попытку реабилитироваться в глазах княгини.
Да, она уже никому не пожалуется на отсутствие манер милой барышни, без спросу слоняющейся по загробному дому. Но всё же.
Сама будет задавать вопросы устно, а не дожидаться, когда княгиня догадается по глазам и выражению лица.
— Да будет, что ж я не понимаю? Тяжело тебе здесь, на краю Ночи, вернуться хочешь на ту сторону. Рано тебе здесь.
— Почему вы так решили? — осторожно спросила Эмилия, обмирая от страха. — Что я жива?
Уверенность княгини — дело хорошее, однако хотелось выслушать доводы, на которых основано это светлое чувство.
— По виду твоему, — ограничилась лаконичным ответом Зоя Ильинична и отпила из чашки ещё чаю.
— А что с моим видом?
— Так светишься ты вся, девонька. Как светляк, ей-богу! Стало быть — живая.
Эмилия с сомнением оглядела свою руку, совершенно ординарную и ничем не отличную от…
Всё же отличия имелись.
Кожа княгини не выглядела синюшной или серой, как у покойников, бледнее обычного, пожалуй, да. Но не более.
А вот пальцы Эмилии, если присмотреться, действительно, источали слабое-слабое сияние… Будто бы внутри, под кожей, золотились искорки, как в опале, только менее заметные. Эмилия так бы и продолжала любоваться собственной ладонью, но княгиня вдруг негромко обронила.
— Чем дольше остаёшься здесь, тем быстрее растеряешь. Свет-то свой… Ночь близко, тут с краю.
— А вы знаете, как вернуться? — с горячностью большей, чем позволяли приличия, встрепенулась Эмилия.
— В День-то? Нет, конечно. Но у меня есть некоторые соображения по этому поводу, — хитро прищурилась она. — Полагаю, не будет ничего дурного, если я покажу, что успела сама заметить кое-что занятное. Пойдём.
С этими словами княгиня отставила чашку, поднялась с места и направилась к выходу, махнув Эмилии следовать за собой. Та без раздумий подхватилась с места — любая помощь не помешает.
Они прошли несколько гостиных и остались в той, где стилем был выбран ампир, и Эмилия с интересом принялась рассматривать убранство комнаты: обои со строгим симметричным узором, пилястры, мраморный стол, опирающийся на бронзовых одноногих грифонов, кушетки, над каминной полкой — трофей в виде композиции из перекрещенных мечей разных эпох, двух турецких ятаганов, копья с кистями и щита.
Княгиня тем временем подошла к зеркалу в полный рост в раме чёрного дерева с бронзовыми накладками.
Эмилия выглянула из-за спины княгини и едва удержалась, чтобы не ахнуть: в зеркале блуждали тени. Причём зеркало это выглядело совершенно «по-дневному»: не показывало обстановку с той стороны, как прочие здесь зеркала, а отражало обычную пыльную реальность самого загробного зазеркалья. Если, конечно, уместно слово «реальность» ко всей этой ситуации…
Но наибольшего внимания были достойны тени в этом зеркале. Совсем как в том камне, который неосторожно взяла в руки Эмилия. Они также неторопливо плыли вдоль краёв рамы, смешивались друг с другом, оттого становясь больше и темнее, таяли и набирали черноту, шевелились и вздрагивали, будто живые.
Эмилия осторожно дотронулась пальцем до стеклянной поверхности, втайне надеясь, что и в этом найдётся отличие.
Нет, зеркало оставалось упрямо твёрдым.
— Зоя Ильинична, что это за тени? — шёпотом она поинтересовалась у княгини.
— Не знаю, детка, не знаю… Но согласись, инаковость зеркала интригует.
— Не то слово. Похожие тени я видела в одном камне из ларца вашего мужа. Который, как мне кажется, сыграл не последнюю роль в причинах моего обморока, — задумчиво пробормотала Эмилия. — Однако странно, что другие прикасались к нему, и ничего подобного, как моё беспамятство, с ними не случалось.
— Хорошо, будем рассуждать последовательно, — предложила княгиня.
— Давайте, — согласила Эмилия, хотя ни на что особенно не рассчитывая.
— Ты лишилась чувств — это очевидно — чтобы оказаться здесь, — загнула узловатый палец Зоя Ильинична. — Это раз. Второе — ты не умерла, что тоже очевидно. Но что вызвало потерю сознания? Слабое здоровье, острое волнение?
— Ни то, ни другое, — задумалась Эмилия.
— Плохо…
— Почему?
— Значит, причина не связана с состоянием тела. Тут дождалась бы излечения, и делу конец.
— Нет, я совершенно здорова.
— Но ведь что-то предшествовало лишению чувств?
— Конечно. Мы производили осмотр места происшествия.
— У меня в доме? Где именно? Какого происшествия? — нахмурилась княгиня, и её лицо без того испещрённое множеством морщин стало похоже на печёное яблоко.
— В кабинете князя случился погром, записи потревожены, разбросаны вещи. Но что украдено, так и не установили. При мне, по крайней мере.
Зоя Ильинична задумчиво прищурилась, немного помолчала, затем вновь обратила свой взор на Эмилию.
— Об этом позже. Вернемся к твоему обмороку. Опиши, что помнишь.
— Я рассматривала камни из ларца. Нотариус и Аркаша делали опись, перебирали каждый из них. Аркаша разъяснял, что есть что, а нотариус подробнейшим образом всё записывал.
— Аркаша — одарённый мальчик, — довольно кивнула княгиня. — Уж он-то оценит наследие моего супруга по достоинству. Объектумы — очень сложная штука, Мишеньке они ни к чему. Ох, если бы Аркаша и Ангелина поженились, — мечтательно прикрыла глаза княгиня, — тут уж я окончательно упокоилась бы с миром… Жаль девчонку-то, изведёт её Мишенька в край, за лавку-то…Что ж, надеюсь, последнее завещание подвигнет Аркашу к нужному действию. Прости, дорогая, я отвлеклась. Что же было потом?
— Моё внимание привлёк один довольно крупный жёлто-дымчатый камень в серебряной оправе, его мерцание завораживало… Невозможно было устоять, чтобы не прикоснуться, не взять в руки, — Эмилия задумчиво поводила пальцами по ладони: то состояние живо откликнулось в памяти, и она даже помнила какой этот камень на ощупь… Прохладный, тяжёлый. — А потом я зачем-то посмотрела сквозь него, — Эмилия помедлила с рассказом, подбирая слова. — Это сложно объяснить. Я будто знала, что нужно так сделать. И была обязана так поступить. Но не знаю, почему.
— И что же ты увидела?
— Ничего ровным счётом. Мир сквозь тень. Это продолжалось недолго: только что всё было серым, потом вмиг потемнело. А когда тьма отпустила, я оказалась на этой стороне. В кабинете. Выходит, этот камень не силы из меня выпил, а забросил сюда… на сторону Ночи?
— Сложно сказать, — меланхолично пожевала губами она и совсем погрузилась в раздумья.
— Зоя Ильинична, вы не знаете, что это за камень? — решилась потревожить её Эмилия. — И что представляют собой объектумы?
— Ох, дорогая, я и сама не слишком сведуща в делах тонких материй. Вот Аркаша бы тебе обсказал все премудрости. Попытаюсь объяснить так, как понимаю сама. Любой объектум — камень, металл, словом — матерьяльная вещь, но не любой камень — объектум. Так говаривал мой покойный супруг. Что заложено в объектум, то он наружу производит, но слушается только людей с нужной вибрацией... Тут, пожалуй, всё, другого от меня не добиться. Стара я стала, много не помню, да и не запоминаю: на что мне эти лабораторные штуковины?
— Много ли объектумов было у князя?
— Всё, что было, он хранил в ларце. И никого до него не допускал. Сам любил их конструировать... Однажды подарил мне такой камушек солнечный, для хорошего настроения — подержишь его в руке, и будто весной пахнуло, сиренью и новой зеленью, а на душе тепло-тепло становится, будто солнышко согрело.
— А тот камень, что взяла я? Знаете ли о подобном?
— Был у князя один объектум, связанный с тёмными энергиями и которого он сам опасался. Так нет его давно, сгинул, — больше будто сама себе пробормотала княгиня, и Эмилия погружённая в собственные раздумья, не расслышала, но переспрашивать не стала, поскольку её вдруг озарила идея.
— Что если... Мне немедля нужно найти тот камень!
Эмилия бросилась назад, в кабинет. На пути к потенциальному спасению не пугали ни темнота, ни запустение и грязь. Сейчас, когда казалось — вот оно! — найдена причина свалившихся на неё бед, Эмилия не замечала ничего вокруг, несмотря на то, что шла страшным мрачным коридором наощупь.
Кабинет показался до боли родным — ведь именно он явился началом её путешествия по Ночной стороне. И нестерпимо хотелось, чтобы он же оказался и финальной точкой, чтобы круг замкнулся.
С этими мыслями Эмилия кинулась на поиски ларца: она и понятия не имела, где он располагался обычно. Секретер, стол, шкафчик под письменным столом — всё мимо... Где же тебя прятал князь?
— В книжном шкафу третья полка сверху, — раздался за спиной голос Зои Ильиничны. — Ну и горазда же, барышня, побегать. Не угнаться за тобой...
Княгиня ещё что-то ворчала себе под нос про старость-не радость, тяжело опустилась в кресло и поставила лампу с огоньком Эмилии на одноногий резной столик.
— Так тут же книги, — недоумённо повернулась Эмилия к ней после долгого созерцания пыльных корешков княжеских фолиантов.
— За собранием сочинений Рихтера, — терпеливо объяснила Зоя Ильинична. — В стене нащупай дверцу и нажми на звезду в левом нижнем углу.
Эмилия с энтузиазмом принялась за дело и скоро в её дрожащих от возбуждения руках оказался ларец. Тот самый. С потускневшими птичками на мутной эмали, покрытый слоем пыли.
— Ключ в тайничке под ящиком письменного стола. Там сбоку выемка, подцепи ногтем и вытянешь.
Как ни странно, ключ нашёлся сразу, и ларец отпереть удалось без труда. Но вот дымчатого камня в серебряной оправе не нашлось. Встречались знакомые: малахитовый булыжник, друза аметиста, яшмовый медальон. А того самого как не было, так и нет.
В отчаянии кусая губы, Эмилия села на диван напротив княгини.
— Но почему? Он должен быть здесь! Он был! Как такое может быть?
— Как только ты рассказала о камне, первой мыслью было вернуться сюда. Но уж слишком просто выходит.
— Согласитесь, это самая логичная версия.
— Спорить не стану. Но порой, не самые логичные вещи нас заставляют обратить на себя внимание и принять их за истину.
— Что вы хотите этим сказать?
— В жизни всё сложнее. Поверь опыту мёртвой старухи, — глубокомысленно закончила она.
— И что теперь делать?
Глава пятая. Связь сердечная
Себя Эмилия нашла в гостевой спальне хозяйской части дома.
Приятная комната, светлая и чистая. Свежее бельё, ваза с осенним букетом из астр и гортензий.
На той стороне, разумеется.
Разглядывать комнату было проще, чем видеть себя саму бледную, неподвижно-беспомощную на кровати. В ночной сорочке, руки чинно уложены поверх одеяла. Светло-русые волосы, аккуратно причесаны, вокруг глаз залегли синие тени, щёки и губы бледны, словно...
«Ох, только не нужно себя в мёртвые царевны записывать!» — мысленно одёрнула себя Эмилия. Подумала так, а у самой слёзы на глаза навернулись от созерцания своего тела отдельно там... Никогда ещё прежде она не жалела себя так отчаянно.
Идею, что камень, виновный в её перемещении к краю Ночи, — в чём она была убеждена ещё пару часов назад — ни подтвердить, ни опровергнуть не удалось. А теперь уже такой уверенности в себе не чувствовала. Почему камня не оказалась на месте? Как вернуться?
Она побывала во всех комнатах, проверила каждое зеркало — ни одно не желало её пропускать домой, к живой (пока что) себе. Включая то странное, с тенями.
А что, если она так и не найдёт способ вернуться? Или опоздает — растеряет свой свет? Растворится по капельке в Ночи?
На Дневной стороне за окном царил день (каков каламбур!), а значит, скоро сутки, как Эмилия тамошняя в беспамятстве, а Эмилия здешняя так ни на сантиметр не приблизилась к разгадке тайны возвращения.
Пока она ругала одну Эмилию и жалела другую, дверь в комнату на той стороне открылась, и на пороге показался… Кречетов. Взволнован, но собран, строг. К самому себе в первую очередь. Как и всегда. Кивнул горничной, которая поправила одеяло на Эмилии, что-то сказал ей, та торопливо присела в книксене и вышла.
Что же это? Что он себе позволяет? Так рисковать её репутацией?.. Решил, что ей конец, и можно не заботиться о пустяках, вроде девичьей чести?
Ну да, если она не выживет, репутация её — мелочи… Как же нелепо всё и грустно.
Или объявил о своём статусе мага, получил безоговорочный доступ.
Но ведь чем ей может помочь метальщик? Она прекрасно осознавала со всей очевидностью — ничем.
И только тогда Кречетов взглянул на беспамятную Эмилию, выражение его лица переменилось, а в глазах блеснула слеза. Он быстро прижал кулак ко рту и отвернулся к окну, будто кто-то мог это заметить и поймать его на слабости, застать таким — давшим волю своим эмоциям... Ещё немного полюбовался заоконным пейзажем, упёршись в подоконник руками.
Затем придвинул стул к кровати, сел, сгорбившись, ласково погладил её руку, поднёс к своему лицу и прижал тыльную сторону ладошки Эмилии к губам, затем к щеке. Что-то долго то ли рассказывал, то ли просил очнуться... Эмилия за стеклом в этот момент готова была разрыдаться от избытка чувств. И обязательно прислушалась к любой его просьбе. И даже не стала бы никогда больше не обижаться на него или пускаться в язвительные пикировки...
Если бы только знать, как...
Вернуться стоило только ради того, чтобы утешить до слёз опечаленного Кречетова. Таким расстроенным она видела его в первый раз в жизни.
Ком в горле мешал дышать, в носу нещадно щипало.
— Силу пытается влить, — раздалось вдруг за спиной. — Зря, не поможет это. Всё равно, что решетом воду носить. А убивается-то как… Жених?
— Нет, — качнула головой Эмилия и шмыгнула носом. — Друг семьи.
Княгиня удивлённо вскинула брови, затем понимающе кивнула и совсем уж не к месту улыбнулась. Про приличия, как ни странно уточнять не стала.
— К такому другу — стоит поторопиться.
— Да, дело за малым — разобраться как, — несколько раздражённо отозвалась Эмилия.
— Попытайся сейчас.
— Да о чём вы? Попытаться что?! Биться головой о зеркало? — совсем вышла из себя Эмилия, затем болезненно поморщилась, прикрыла глаза и прикоснулась пальцами к вискам. — Простите, Зоя Ильинична, мой тон совершенно недопустим. Просто я…
— Ничего, милая, я не в обиде. Но повторюсь. Попытайся. Сейчас. И стремись к нему всем сердцем. Держись за ниточку связи с ним, и она выведет тебя назад. Подобно нити Ариадны.
— Почему вы решили, что у нас с ним связь? — глотая слёзы, прошептала Эмилия.
Очень хотелось верить в её версию, но…
— Сама посмотри, — мягко улыбнулась княгиня. — Её трудно не заметить, связь сердечную-то.
Эмилия проследила за взглядом Зои Ильиничны и замерла. На её собственной груди, в районе солнечного сплетения горела маленькая звёздочка, собрав в себя те самые искорки под кожей, которые она ещё недавно с интересом обнаружила. И даже будто пульсировала в такт биению сердца. А потом совершенно отчётливо стала видна тоненькая ниточка, сверкающая, светящаяся. Тянущаяся с надеждой и теплотой туда, в День.
И Эмилия шагнула к зеркалу, бросила взгляд на Кречетова и поднесла руку к стеклу, ощутила под пальцами холодную безразличную к её желаниям, и в общем к любым проявлениям жизни, поверхность. Зажмурилась и изо всех сил мысленно пожелала оказаться рядом с ним. Вернуться к нему…
И препятствия для пальцев вдруг не стало. Не стало и опоры под ногами совсем как тогда, во Тьме. Эмилия в ужасе распахнула глаза, и паника отступила, стоило только найти взглядом свою сердечную нить, разрывающую кромешную тьму, мысленно уцепиться за неё и не желать ничего более, кроме как увидеть несчастного Кречетова, сидящим возле её постели…
***
Солнце било прямо в глаза. Это дивное ощущение — свет сквозь веки — дарило осознание утра, нового дня.
Дневной стороны!
Неужели, правда, сбылось?..
А тепло кречетовской руки на своих холодных пальцах и ладони медленно, но верно, возвращало к жизни. К осознанию близости тлена и ценности сиюминутных мгновений счастья.
Буря чувств захватила душу, хотелось немедленно смеяться и плакать одновременно. Но силы хватило только на то, чтобы открыть глаза.
— Кречетов… — едва слышно позвала она.
Тот вскинулся, стиснул до боли ладошку.
— Эми, очнулась! Наконец… Я едва не тронулся умом от беспокойства! У тебя что-то болит? Послать за доктором? — разволновался ещё больше он.
— Ты мне пальцы сейчас раздавишь… — улыбаясь сквозь слёзы, ответила Эмилия. — А в остальном — сносно.
— Прости, — тут же спохватился Кречетов, ослабил хватку и утешил пострадавшие пальцы поцелуем.
Так непривычно видеть его таким… возбуждённым: глаза горят, руки немного дрожат.
— Помоги, пожалуйста, я хочу сесть.
— Уверена? Голова не кружится? — снова развёл суету он, но к просьбе прислушался: помог привстать, удобно разместил и взбил подушку за спиной Эмилии, а сам снова присел на краешек кровати.
Но ладошку из рук выпустил, отчего стало так одиноко и тоскливо.
И Эмилия дала волю чувствам — бросилась, можно сказать, на шею…
Но ни капли не пожалела о содеянном. Кречетов при этом нисколько не противился такому повороту событий, с готовностью распростёр объятия, придвинул к себе ближе, обнял, укутал одеялом.
— Мне было так страшно... Ты ведь не уйдёшь? Боюсь снова оказаться в пыльном зазеркалье, — шептала она, уткнувшись в кречетовское плечо, одной рукой ухватившись за шею, другую — уютно устроив на его груди, ощущая, как там, под следовательским кителем, уверенно и часто бьётся сердце.
— Не уйду.
Кречетов ещё сильнее прижал к себе, тихонько гладил по волосам и слушал. А Эмилия, как и всегда в минуты смятения, принялась болтать без умолку. Просто произносить всё то, что волнует, что приходит сейчас в голову. Без страха, без утайки. Ведь Кречетов всегда её слушает… И слышит.
— Я думала, ни за что не выберусь, пропаду и больше не увижу света белого… Я так рада… так рада, что ты здесь, со мной. Видеть, чувствовать тебя рада! А княгиня… она дама своеобразная, конечно, но так помогла мне! Подсказала, заметила то, что мне было прежде неведомо.
С каждой минутой дурнота отступала, будто само пребывание в кречетовских руках давало ей силы, напитывало недостающим сейчас светом.
А Эмилии вдруг отчаянно захотелось, чтобы он держал её вот так, в крепких объятиях, вечность, пообещал, что зазеркалье больше не повторится, защитил от всех бед, приключившихся с ней вчера и сегодня. И вообще. И в частности.
Что за мысли?
Чтобы прогнать мешающий чудесному моменту голос рассудка, она снова принялась за изобилующий ненужными мелочами рассказ о произошедшем, но шёпотом, всё также сбивчиво.
— Там всё такое пыльное, забытое, безжизненное. На первый взгляд знакомо, обыденно, но стоит только приглядеться, сразу виден тлен и прах матерьяльного, любимых нами вещей. Я сначала оказалась в кабинете — там, где потеряла сознание. Потом блуждала мрачными коридорами, нашла княгиню. Представляешь, она там пьёт свой чай! С чабрецом — её любимый. Рассказала о своей смерти, переживает за Ангелину, гордится Аркашей…
Болтала и крутила форменную пуговицу на его кителе.
Сама не поняла, как её пальцы пропутешествовали выше, к его лицу, а свой щекой она прижалась к немного колючей — кречетовской. Чувствовала на шее его дыхание, жаркое, неровное. И захотелось чувствовать теперь на себе его губы.
— Кречетов…
Вопреки её ожиданиям, он напряжённо замер.
— Эми, всё кончилось, я не уйду, не бойся, — Кречетов немного отстранился, чтобы заглянуть в глаза. Провёл пальцами по щеке, заправил за ухо выбившийся из причёски локон.
Хотя какая там причёска после стольких часов беспамятства?.. В первый раз в жизни, ей было всё равно, как она выглядит.
На секунду ей показалось, что его взволнованность моментом не отступила, что он разделяет её ощущения, влечение. И... сейчас поцелует.
Тут же до смерти захотелось, чтобы именно так он и поступил, окончательно отбросив приличия и условности.
Но он вдруг отстранился ещё больше, взяв её за плечи, и нарочито серьёзно попросил:
— Не пугай меня так больше. Как я буду смотреть в глаза твоему папеньке? Не доглядел, не уберёг...
И поцеловал… в лоб. Как дитя неразумное.
Эмилия застыла.
Словами о папеньке, будто ледяной водой окатило.
Она криво улыбнулась, отвернулась, силясь скрыть, а ещё лучше затолкать обратно, нахлынувшие откуда ни возьмись слёзы, и аккуратно сняла с себя кречетовские руки.
— Да, прости, пожалуйста, что заставила поволноваться. И прости, что я сейчас... мне не стоило так...
Было ужасно стыдно, что она поддалась иррациональному женскому порыву, слабости, желанию обрести защиту. Подсознательному, природному в какой-то степени, наверное. А он...
Порыв этот повлёк за собой непростительно большее. И это большее, кажется, оттолкнуло его. Сердечная связь оказалась дружеской? По большей части?..
Впрочем, уже не важно.
Беспокоился, да. Как будет Сергею Фёдоровичу в глаза смотреть.
Кречетов заметил перемену и слегка нахмурился, пытаясь разгадать причину.
Но надо отдать ему должное, читать даже не думал — иначе она бы со стыда сгорела на месте!
— Тут нет твоей вины. И извиняться не за что.
Эмилия только сейчас поняла, в какое ужасное положение сама себя поместила: они в спальне, наедине, а на ней из одежды одна сорочка?! Она густо покраснела и натянула одеяло до самого подбородка.
— Дмитрий Георгиевич, со мной всё превосходно. Силы возвращаются ко мне невероятными темпами. Сейчас приведу себя в порядок, спущусь и всё-всё расскажу.
— Да, конечно! Прошу меня извинить, — Кречетов вскочил с кровати. — Я... если я вас обидел, то... — в замешательстве глядел на Эмилию он. — Как мне загладить свою вину?
— Нет! Ничего заглаживать не требуется!
— Я… Я сейчас же пошлю за доктором! И не спускайся пока, побереги себя.
Господи, какая чудовищная неловкость! Когда же он уйдёт?!
Кречетов, будто прочитав её мысли, как ошпаренный, выскочил за дверь.
Эмилия глубоко вдохнула и выдохнула в попытке унять сердцебиение: как же легко нарушить устоявшееся положение дел меж двумя людьми, поддавшись сиюминутной эмоции, уверив себя в том, чего нет! Неосторожное движение — бац! — и вы уже не друзья, а чёрт знает кто!
Оставшись наедине с собой, стоило собраться с мыслями, прийти в себя и привести себя же в божий вид. Вернуть немедленно свою жизнь на круги своя.
Теперь главное — произвести на доктора самое благоприятное впечатление, клятвенно заверить, что все его рекомендации будут неукоснительно выполнены, если тот, конечно, не пропишет постельный режим.
Разлёживаться, когда нужно немедленно заняться расследованием кражи и выяснением природы камня, забросившего её на ту сторону, Эмилия категорически не собиралась. А ведь ещё страшно хотелось хорошенько расспросить Аркашу и управляющего на предмет причин смерти княгини… Она говорила про горечь во рту — случается ли такое при сердечном приступе или апоплексии? При разговоре Эмилия не придала этому факту большого значения, а сейчас задумалась. Что если её отравили?
Эмилия вызвала горничную, которая помогла ей умыться, одеться в домашнее платье, уложила волосы. Отражение в зеркале почти порадовало: если бы не бледный вид, она бы и не заподозрила себя в том, что провела в беспамятстве почти сутки.
Хотя зеркала теперь будили в душе смутную тревогу — Эмилия знала, что с той стороны при случае на неё могут любоваться покойники — шарахаться от них она не стала. Наоборот, вначале некоторое время вглядывалась в зазеркальные интерьеры — увидит ли княгиню?
Осмотр доктором и его позитивный прогноз относительно здоровья Эмилии после — как он изволил выразиться — летаргии развеял возникшую утреннюю неловкость, и прежняя дружеская атмосфера вновь приняла обычное место между Эмилией и Кречетовым.
Сделал вид, будто не было у них утром ничего волнительно… стыдного. Из воспитанности, бережности к её чести. Из чего ещё чёрт знает чего. И теперь она сама бы не смогла себе объяснить, радовало её это или обижало.
Но ясно было только одно, страшно хотелось узнать, какие на вкус его поцелуи.
Мысли о подобном сбивали с толку, немного пугали, заставляли испытывать досаду от кречетовской нерешительности (кто бы мог заподозрить его в таком?), то ли от собственной испорченности…
Связь сердечная, будь она неладна… Бывает ли таковая односторонней?..
— Я дам необходимые распоряжения — к вечеру будешь дома, — пообещал Кречетов.
— Нет! Я хочу остаться! — воскликнула Эмилия. — Доктор ведь объяснил, что я здорова. Завещание ещё не объявили?
— Эми, ты же сама слышала, что сказал доктор: какое-то время нужен покой, — мягко возразил тот. — Обитатели серпентария — пардон, наследники — выслушают последнюю волю княгини и без тебя.
— Вот и прекрасно. Сегодня полежу, а завтра объявят завещание — я буду присутствовать, — услышала только нужное Эмилия.
Кречетов задумчиво прищурился, Эмилия с честью выдержала его испытующий взгляд. Даже бровью не повела.
— Эми, не вынуждай меня ябедничать твоему папеньке… — вкрадчиво вымолвил он.
Стоило ему только произнести «ябедничать» и «папеньке», как с Эмилии мигом сдуло всю напускную флегматичность. Она так возмутилась его заявлением, что некоторое время не могла вымолвить и слова. Вот так вот сходу — тяжёлую артиллерию?!
— Если ты… ты… то я… — подпрыгнула на месте она, но так и не сумела придумать угрозу, а только ещё несколько раз закрыла и открыла рот.
— Разговаривать со мной не станешь более? — безо всякой усмешки поинтересовался он. — Я страшно огорчусь, обещаю. Но переживу — твоё здоровье мне дороже.
Ну почему сказанное им серьёзно всё равно выглядит издёвкой?
— Я взрослый человек! У меня диплом, своя собственная практика! Не папенькина и не твоя!
Вот и вернулось всё на круги своя!
— Эмилия, никто не оспаривает твою образованность и независимость. С такой-то целеустремлённостью…
— Ты не можешь так со мной поступить… — решила кардинально сменить тактику она. Шмыгнула носом, опустила голову, прикрыла глаза, подглядывая за Кречетовым сквозь ресницы. — Это, в конце концов, не честно…
Тот дрогнул. Шагнул было к ней, затем на секунду замер, задумавшись. Отступил назад к креслу. Уселся. Сложил руки на груди.
Эмилия едва заметно досадливо поморщилась — всё-таки Кречетов изучил её манеру довольно подробно и просчитал тактику на раз-два.
«Это было слишком грубо, Эмилия Сергеевна, если не сказать — топорно» — говорили смешинки в его глазах. Однако выражение лица оставалось непроницаемо бесстрастным.
Итак, шантаж, слёзы — мимо.
— Кречетов, как ты не понимаешь! Была кража…
— Ещё не известно, была ли.
— Проникновение было! В любом случае, нужно разобраться, кто и зачем устроил там беспорядок. Нашёл ли то, за чем приходил, — принялась возбуждённо объяснять Эмилия. — И есть ещё одно обстоятельство, требующее проверки — и речь, может статься, пойдёт о тяжком преступлении.
— О чём это ты? — встрепенулся Кречетов, возвращаясь в совершеннейшую серьёзность.
— Расскажу, если ты пообещаешь не докладываться обо мне папеньке.
Кречетов колебался. Поднялся с кресла, прошёлся, задумавшись, по комнате.
— Хорошо, — кивнул он настороженно. — Если посчитаю твои подозрения достойными внимания. Моего или следствия.
Эмилия негодующе вскинулась, но промолчала.
— Хорошо, — согласила она. — Но в таком случае, посчитав мои подозрения достойными внимания, ты не станешь препятствовать моему участию в расследовании.
— Эмилия Сергеевна, вам бы к переговорщикам на службу…
— Так что, по рукам?
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
