Чертоги. Цена возвращения.
Глава 1
«Любая посадка, после которой ты можешь уйти своими ногами, считается успешной. Даже если ноги чужие, а идти приходится от разъярённой толпы».— Из неписаного кодекса дирижаблистов Нижнего Предела
0.1
В Центре всегда пахло хлоркой, дешёвым кофе и чужим страхом.
— Тридцать шестой, ты опять разобрал тостер? — Голос Дока звучал устало, словно он в сотый раз объяснял коту, почему нельзя жрать новогодний дождик.
Пациент за столом не поднял головы. На клеёнке перед ним в идеальном геометрическом порядке лежали пружинки, нихромовая нить и пара обгоревших винтов. Руки в серых больничных манжетах двигались быстро, почти механически.
— Он следил за мной, Док. Подмигивал красной лампочкой. Морзянкой.
— И что же он тебе наморгал? — Док присел на край стула, пряча в ладони диктофон.
— Что двери на третьем этаже ведут не в процедурную. И что Безликий уже купил билет на утренний обход. — Пациент наконец поднял взгляд. Один зрачок был шире другого, но в глубине глаз не было безумия — только холодный, вымороженный расчёт человека, который прячет заточку в матрасе. — Кстати, не советую сегодня пить из кулера у поста медсестры. Там плавает что-то с лишними хромосомами.
Док вздохнул, делая пометку в блокноте. Он ещё не знал, что через четырнадцать минут охрана найдёт дежурного санитара в бельевом шкафу — связанного собственным халатом, без единой царапины, но с намертво заклеенным строительным скотчем ртом. А из динамиков громкой связи на весь корпус заиграет бодрый старый рок.
(Автор советует слушать: AC/DC — Highway to Hell, но желательно на патефоне, падающем с колокольни)
Знаете, почему я не люблю бесплатные порталы от древних первородных тварей? У них совершенно наплевательское отношение к сервису. Ни тебе мягкой посадки, ни горячих полотенец, ни даже элементарной таблички «Осторожно, внизу твердь».
Легион не просто вышвырнул нас с Полигона. Он пнул пространственную ткань так, будто закрывал дверь холодильника ногой, пока руки заняты кастрюлей с борщом.
Меня выплюнуло из фиолетовой вспышки примерно в четырёх метрах над землёй. Погасить инерцию? Как же. Я летел вперёд спиной, отчаянно размахивая руками и пытаясь сообразить, где верх, где низ, и почему воздух пахнет не родным перегаром трактира Трога, а прелой хвоей, болотной тиной и озоном.
Хруст. Ветка. Ещё одна.
Моя многострадальная тушка прошила крону какого-то развесистого дерева, собрала спиной все сучки по пути и с глухим, сочным шлепком впечаталась в мокрый вереск.
Вы получили 115 ед. урона от падения!На вас наложен дебафф: «Буратино в щепки» (-5% к скорости передвижения на 10 минут, занозы в самых нежных местах).
— Ух, бл… — выдохнул я, глядя в свинцовое, абсолютно незнакомое небо.
И тут же сверху, ломая остатки веток, с коротким обиженным «Уф!» мне прямо на живот приземлился Тсор. Восемьдесят килограммов жилистого молодого демона в походной амуниции.
Воздух из лёгких вышел со звуком сдувающейся волынки.
Вы получили 90 ед. урона от падения товарища!Внимание! Ваш позвоночник официально подал прошение об отставке.
— Живой? — просипел я, когда перед глазами перестали плясать разноцветные круги.
Тсор неуклюже скатился с меня в грязь, тут же вскочил на одно колено и выставил перед собой костяной посох. Глаза сына Ардума бешено вращались, ноздри раздувались, втягивая холодный сырой воздух.
— Во имя Пепла… — выдохнул он на наречии степей, но тут же перешёл на всеобщий, как мы и договаривались перед прыжком. — Где солнце, Демониил? Почему небо течёт водой? И что это за уродливые зелёные палки вокруг нас?!
— Эти палки называются соснами, юный натуралист, — кряхтя, я сел и принялся вытряхивать хвою из своих новых костяных «дредов». Причёска, надо сказать, пережила межмировой перелёт лучше, чем моя поясница. Костяные трубочки тихонько побрякивали друг о друга, а вот непривычно гладкий лоб — без привычных рожек — неприятно холодило ветром. — А вода с неба — это дождь. Добро пожаловать в мир за пределами твоей уютной песочницы.
Я быстро хлопнул себя по груди, проверяя самое главное.
Под рубахой, прямо у рёбер, глухо колотилось сердце. И чуть правее — едва уловимое эхо второго ритма, подарок от достижения «Два Сердца». А вот за лопатками неприятно чесалось и зудело. Я скосил глаза, заглядывая через плечо. Так и есть: призрачный контур перьевых крыльев уже начинал слегка мерцать сквозь ткань плаща.
Чёрт. Маскировочные чары Алтаря обновляются раз в семь дней. А сколько мы вообще проболтались на Полигоне и в межмировой трубе? По ощущениям — пару недель, но у местных пространственных дыр со временем отношения сложные, как у пьяного счетовода с дебетом и кредитом.
И главное — в подпространственном кармане прямо сейчас очень недобро вибрировал Философский камень. Если крылья просто выдадут во мне помесь крылатого недоразумения с демоном, то голодный Камень способен устроить локальный апокалипсис отдельно взятого кармана.
— Тсор, прикрой, — бросил я, ныряя рукой в разрез воздуха. — Мне нужно срочно покормить одного очень капризного тамагочи, пока он не начал откусывать от моей души по кусочку.
Мой новый инвентарь — Подпространственный Карман — теперь вмещал ровно двести пятьдесят один с половиной килограмм барахла. Не спрашивайте, откуда взялась половина, математика Системы делит три тысячи двадцать единиц моей маны на двенадцатый уровень с точностью до аптекарских весов.
Я нащупал холодный, пульсирующий багровым светом свёрток. Камень не просто голодал — он был на стадии «сейчас сожру обои вместе со штукатуркой». Просрочка в несколько дней давала о себе знать: пальцы мгновенно обожгло ледяным спазмом, а полоска маны перед глазами дернулась вниз.
Внимание! Симбиотический артефакт «Философский камень (незавершённый)» испытывает критическое истощение!На вас наложен дебафф: «Кто не кормит котика, того жрёт котик» (постоянная утечка 10 ед. Маны в минуту до насыщения объекта).
— Подавись, проглот, — проворчал я, скармливая Камню пару мелких трофейных ядер духов с Полигона и щедро вливая сверху три сотни собственной маны.
Камень удовлетворённо вспыхнул, чавкнул — честное слово, я услышал этот звук прямо в собственной черепушке — и утих, приятно согревая ладонь. Вслед за этим я достал первый осколок Алтаря — свой законный кусок древнего гранита с прожилками — и прижал его к груди, пропуская короткий импульс силы. Зуд между лопаток тут же стих, фантомные перья снова растворились в небытии. Ещё неделя спокойной жизни без вопросов от инквизиторов: «А не пернатый ли ты часом, мил человек?».
Кстати, о подарках.
Я выудил из кармана кожаную скрутку, которую сунул мне Зорг перед самым моим эпичным побегом. Три стеклянных флакона, запечатанных сургучом с оттиском черепа. «Откроешь по прибытии», — сказал тогда старый прохиндей. Ну что ж, мы прибыли. Куда-то в мокрую глушь, но формально условие выполнено.
Аккуратно сковырнув ногтем печать с первого — мутно-зелёного, — я поднёс его к носу. Запахло тухлой рыбой, болотной ряской и почему-то жареным луком. Внутри плавала свёрнутая в трубочку непромокаемая записка:
«Если ты это читаешь, значит, Легион тебя не сожрал, а Ардум не пустил на бубен. Зелёный — выпей сразу, это собьёт твой демонический след для ищеек Света на трое суток. Синий — отдай пацану, чтобы у него кровь не вскипела от плотного эфира вашего мира. Красный — не трогай, пока не прижмёт совсем. Там жидкий "Разрыв Контракта" одноразового действия. С тебя сто золотых за тару. Зорг».
Я невольно хмыкнул. Вот за что я люблю деловых демонов — даже спасая тебе шкуру, они выставят счёт за стеклотару.
— Держи, — я кинул синий флакон Тсору. — Пей до дна. Иначе через час твои лёгкие решат, что местный воздух слишком густой, и ты начнёшь кашлять собственной печенью.
Тсор поймал пузырёк, подозрительно понюхал, но спорить не стал — опрокинул в горло одним движением. Тут же закашлялся, вытаращил глаза и глухо стукнул себя кулаком в грудь.
— На вкус как… как моча старого слоновика, настоянная на пепле! — прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони.
— Поверь, мой маленький друг, у меня букет ничуть не лучше, — я зажмурился и залпом осушил зелёное варево.
Пищевод обожгло так, словно я проглотил живого ежа, предварительно обвалянного в горчице. В ушах зазвенело.
Вы употребили «Концентрат тухлой невидимости Зорга»!На вас наложен бафф: «Пахнет как местный, выглядит как никто» (Маскировка ауры Демонолога от заклинаний поиска Света и Безумия на 72 часа. Побочный эффект: собаки и светлые эльфы в радиусе десяти метров начинают чихать).
Прекрасно. Осталось только понять, в какую именно географическую задницу нас занесло.
— Стай! Сапо! На выход, дармоеды! — негромко позвал я, активируя кольца призыва.
Мана мягко ушла в контуры контрактов. Из тени под корнями сосны тут же выткался Стай. Бывший Мелкий за время наших приключений и эволюции в Демона-Хранителя пятнадцатого уровня раздался в плечах, обзавёлся костяными наростами на предплечьях и смотрел на мир с тем специфическим выражением лица, какое бывает у вышибалы в портовом кабаке в вечер получки.
Следом из-под влажного мха бесшумно выскользнул Сапо — полутораметровый сегментированный червь цвета мокрого асфальта. Точнее, пять червей, сросшихся в единый коллективный разум десятого уровня. Его слепая на первый взгляд башка тут же завертелась, сканируя эфир на предмет ловушек, невидимок и чужих следов.
— Хозяин, — Стай коротко кивнул, поправляя пояс, и тут же покосился на лес. — Пахнет железом. И людьми. Много железа. Мало мозгов.
Сапо в подтверждение его слов дважды щёлкнул жвалами и ткнулся носом в сторону пологого холма на востоке, передавая мне по ментальной связи картинку: примятая трава, следы подкованных сапог, остатки магии Света на ветках и четыре живых тепловых контура за гребнем.
— Только приземлились, а встречающий оркестр уже на месте, — вздохнул я, поправляя новую, непривычно короткую бородку. — Тсор, сиди тихо и не отсвечивай шаманскими бубнами. Сапо — под землю, зайди им за спину. Стай — бафф на скорость и в тень. Проверим, насколько ласково родина встречает блудных сыновей.
Демон-Хранитель Стай применяет умение «Пенок под зад»!Ваша скорость передвижения и реакции увеличена на 15% на 5 минут!
Я скользнул вверх по склону, пригибаясь к мокрому папоротнику. Знаете, что самое странное после смены природы характеристик? Раньше я бежал, потому что у меня в табличке было написано «Ловкость: дохрена». Теперь же мои статы зависели напрямую от запаса жизненных сил, маны и энергии. Пока я полон здоровья и маны — тело двигалось как смазанный ртутью механизм, лёгкое, злое и пугающе быстрое. Стоило бы мне просесть по ХП до половины — и я бы начал ползать как сонная муха в декабре. Зато амулеты на плюс к здоровью, которые я нацепил на себя перед уходом, теперь работали с двойным коэффициентом.
Тысяча двести двадцать единиц чистого здоровья. Попробуй прокуси.
На вершине холма я замер за поваленным дубом и осторожно выглянул.
Внизу, у разбитого каменного верстового столба на обочине старого тракта, горел костёр. Вокруг него сидели четверо в характерных белых плащах с вышитым золотым солнцем Орбода на плече. Вот только плащи были заляпаны дорожной грязью по самое не балуйся, а на нагрудниках красовались свежие вмятины и следы когтей.
Погодите-ка. Я прищурился, активируя «Глаз Врага».
Младший дознаватель Ордена Солнечного Копья. Уровень 11. ХП: 640/640.Латник Храма Орбода (х3). Уровень 10. ХП: 750/750.Отношение к вам: Подозрение (Достижение «Не ангел»).
Ага, значит, не по мою душу засада. Просто патруль на тракте. Но куда интереснее было то, что висело на кривой деревянной доске объявлений рядом с верстовым столбом.
Я напряг зрение, разглядывая мокрые от дождя листовки. На самой верхней, отпечатанной жирной типографской краской, красовался… мой старый портрет. Рожки, наглая ухмылка, подпись: «Разыскивается живым или мёртвым еретик, похититель паладинов и осквернитель устоев Треч. Награда — 500 золотых от Канцелярии Инквизитора Кристиана».
Пятьсот золотых! Да я за такие деньги сам бы себя сдал, предварительно побрив и упаковав в подарочную бумагу! Хотя постойте — рожек-то больше нет, лицо другое, а благодаря достижению «Чистый Лист» даже родная мама при встрече спросила бы у меня дорогу до булочной, пока я сам не ляпну своё старое имя.
Но гораздо больше меня заинтересовала вторая листовка, наклеенная поверх старых указов. Огромный штамп с расколотыми весами и надпись:
«Именем Священного Синода Света! В связи с Великим Смещением Пьедестала и возвращением Безымянных Старых Идолов, на всей территории Восточных Баронств вводится военное положение. Любые контакты со жрецами Всеизменяющего, Великого Кузнеца и последователями Безумных Культов Ловайда караются очищением на месте. Комендантский час — с заката до рассвета».
Внизу стояла дата. Я быстро прикинул в уме местный календарь и тихо присвистнул.
Меня не было в этом мире ровно сорок два дня. Почти полтора месяца, мать его за ногу! На Полигоне прошло от силы дней пять!
— …говорю тебе, Ганс, они идут со стороны Старой Пади, — донёсся снизу раздражённый голос дознавателя, который палкой ворошил угли в костре. — Третья деревня за неделю. И ладно бы староверы Ривера — те хоть тихо сидят, соблюдают свой годичный договор и храмы не строят. Так нет же, выползли прихвостни Сукси и Ловайда! Прямо посреди площади режут скот и открывают щели для мелких бесов. А нам разгребай!
— Так сожгли бы их всех к праотцам, господин дознаватель, — буркнул один из латников, натягивая поглубже железный шлем. — И староверов, и безумцев. Чего верховный жрец ждёт?
Дознаватель устало потёр переносицу. В отсветах костра его лицо казалось серым и осунувшимся — не лицо фанатика-живодёра, а лицо участкового, которому на участок завезли цирк с конями, цыганский табор и чуму одновременно.
— Ты дурак, Томаш, и шлем тебе жмёт, — беззлобно огрызнулся дознаватель. — Орбод потерял треть силы, когда Пьедестал просел на три ступени. Если мы сейчас ударим по староверам Ривера Гатса, Всеизменяющий ответит так, что от столицы останется воронка. А у нас на севере прорывы демонов, на юге — сектанты Безумия. Света на всех не хватает. Приказ Верховного прост: держать дороги, защищать паству и не лезть в драку со Старой Верой, пока не истечёт год перемирия по договору о той девчонке-паладине… Как её… Себен.
У меня внутри что-то неприятно ёкнуло. Полтора месяца. Легна оставалась у Трога, Ривер выкупил её душу… Что с ней стало за эти шесть недель? А Мел? А Хаг?
Я так задумался, что не заметил, как Тсор, решивший получше рассмотреть живых людей в железных банках, чуть сильнее опёрся коленом о трухлявый пень.
Пень предательски, на весь сырой лес, крякнул и развалился.
Внизу мгновенно наступила мёртвая тишина. Четыре головы синхронно повернулись в нашу сторону.
— Кто там?! — Дознаватель вскочил, и на его ладони тут же вспыхнул слепящий белый сгусток «Ока Истины». — Выходи к свету, именем Орбода! Назови себя!
«Только не говорите им моё старое имя, идиоты», — промелькнуло у меня в голове, хотя Тсор и знал меня только как Демониила и Сэмаила.
Но драки было уже не избежать: в следующую секунду один из латников заметил торчащий из-за кустов костяной посох Тсора с характерными черепами степных тварей.
— Демонопоклонники! Безумцы Ловайда! — заорал латник, выхватывая широкий меч. — В цепь! Живьём брать старшего!
Ну, за «безумца Ловайда» было даже немного обидно. Мы, между прочим, приличные гости из параллельного измерения.
Время переключилось. Мир сузился до четырёх мишеней и полосок маны.
Прыжок через бревно. Ещё в воздухе пальцы складывают печать.
— Стай, левый! Сапо, подсечка! — выкрикиваю я.
Белый луч дознавателя бьёт в то место, где я был долю секунды назад. Мимо. Сучья сосны вспыхивают белым пламенем.
Приземляюсь на одно колено. В левой руке уже крутится тёмно-багровый сгусток — «Шарик Рорк». Не убивать. Мне не нужны трупы патрульных Света в первый же час возвращения, иначе ищейки Кристиана возьмут след быстрее, чем высохнут мои портки.
Бросок. Сфера врезается под ноги двум латникам. Взрыв чистой кинетической тьмы!
Вы нанесли 180 ед. дробящего урона (х2)!Цели оглушены на 3 секунды!
Латников разбрасывает в стороны, как кегли. Третий заносит алебарду над Тсором, но из-под земли прямо между его сапог с влажным хрустом вырывается Сапо. Пять сросшихся тел червя обвивают стальные поножи, рывок — и бронированный мужик с грохотом кузнечного цеха летит мордой в придорожную грязь.
Стай работает ещё проще: возникает из тени за спиной у поднявшегося второго латника и отвешивает ему короткий, выверенный лещ костяным налокотником прямо по затылку шлема. Гулкий звон — как в колокол к вечерне ударили. Минус ещё один.
Остаётся дознаватель. Уровень одиннадцатый, не мальчик. На губах уже последние слоги боевой молитвы, вокруг фигуры разгорается золотой купол щита.
Хрен ты у меня допоёшь, золотце.
Рывок вперёд — «Прорыв»! Расстояние в десять шагов схлопывается в один миг. Щит дознавателя вспыхивает, пытаясь отбросить меня магической отдачей.
Достижение «Побратим Демона» поглощает 25% магического урона!
Золотая вспышка обжигает костяшки пальцев, но я уже внутри его защитного контура. Свободной рукой перехватываю его запястье со светящимся знаком, а второй — вбиваю рукоять кинжала ровно в солнечное сплетение, поверх стёганого поддоспешника.
Удар. Выдох. Свет в его ладони гаснет.
Дознаватель сгибается пополам, хватая ртом воздух, и я аккуратно, почти нежно добавляю ему коленом в подбородок. С легким щелчком зубов служитель Орбода оседает в траву рядом с доской объявлений.
Бой окончен. Двенадцать секунд. Ни одного трупа, только четыре очень гудящие завтра с утра башки и слегка помятое самолюбие Восточного Баронства.
Вы одержали победу в стычке без убийств!Получено 400 ед. опыта!Божество Умиротворения Тевса одобряет ваш гуманизм (или вашу лень копать четыре могилы в каменистом грунте).
Я выпрямился, переводя дыхание и отряхивая налипшую на штаны грязь. Посмотрел на свой статблок — мана просела всего на пару сотен, здоровье почти полное. Всё-таки двенадцатый уровень Демонолога с привязкой к жизненной силе ощущался чертовски приятно.
Тсор стоял над поверженным латником, с искренним недоумением разглядывая его стальной нагрудник.
— Демониил… — задумчиво протянул юный шаман, тыкая посохом в кирасу. — Зачем ваши воины носят котлы для варки мяса прямо на животе? В этом же неудобно бегать по степи!
— В наших краях, Тсор, чаще бегают не по степи, а от кредиторов и инквизиции, — усмехнулся я, подходя к доске объявлений и одним движением срывая листовку со своим старым рогатым портретом. — А котёл на пузе отлично спасает от случайной вилки в таверне.
Я скомкал бумагу и бросил её в догорающий костёр патрульных. Нарисованный Треч на мгновение криво улыбнулся мне сквозь языки пламени, почернел и рассыпался пеплом.
Того парня с рожками больше никто не помнил. Ни эти четверо в белых плащах, ни стража у городских ворот, ни даже мои собственные друзья. Для всего мира я был чистым листом по имени Сэмаил — заезжим бродягой с костяными дредами, странным южным акцентом и парой ручных тварей за пазухой.
До ближайшего города и таверны Трога оставалось полдня пути по раскисшему тракту. Там были Легна, Мел, Ривер и ответы на то, какого дьявола произошло с этим миром за сорок два дня моего отсутствия. И там же мне предстояло решить самый паршивый вопрос: кому первому я назову своё старое имя, сжигая за собой идеальную маскировку?
Я поправил лямку сумки, покосился на восточную кромку неба, где сквозь тучи уже пробивалась бледная полоска рассвета, и махнул рукой своим демонам:
— Уходим с тракта в подлесок, парни. Сегодня нам предстоит очень долгая прогулка, а завтра… Завтра будет новый день. И очень хотелось бы встретить его за кружкой нормального эля, а не на костре.
Глава 2 — Охота на пустое место
«Если у вас паранойя, это ещё не значит, что за вами не следят. Впрочем, если за вами следят профессионалы, паранойя вам уже не поможет — только хорошая лопата и умение не дышать по сорок минут кряду».— Из записок коменданта Восьмого карантинного сектора
0.2
В процедурной пахло озоном и палёной шерстью — верный признак того, что старый аппарат ЭКГ снова коротило на корпус.
— Ты когда-нибудь задумывался, Док, что остаётся от человека, если стереть из домовой книги его фамилию, из паспорта — фотографию, а из головы соседа — память о том, как вы пили портвейн на лестничной клетке? — Пациент №36 лежал на кушетке, закинув руки в серых больничных рукавах за голову, и сосредоточенно разглядывал трещину на побеленном потолке. — Остаётся дырка в воздухе. Сквозняк. Все идут мимо, ёжатся, запахивают пальто, ругают коммунальщиков за не проклеенные рамы, но никто не видит самого окна.
Док сидел спиной к нему, набирая что-то в терминале. Старая клавиатура щёлкала сухо, как затвор несмазанного карабина. На экране строчка за строчкой ползли зелёные системные логи, которые не должен был видеть ни один врач обычной городской психиатрички.
— Ты сегодня слишком поэтичен для человека, который утром пытался выменять у санитара пачку соды на самодельный компас из намагниченной иголки и хлебного мякиша, — не оборачиваясь, отозвался Док. — Зачем тебе сода, Тридцать шестой? Изжога замучила?
— От казённой овсянки у любого нормального организма открывается язва размером с Марианскую впадину, — охотно согласился пациент. — Но вообще я просто проверял, следят ли за инвентарём. След-ят. Наш новый мальчик из шестой палаты — тот, который во сне дёргает пальцами, будто жмёт на невидимые кнопки геймпада — вчера во время прогулки дважды запнулся на ровном месте и уставился в пустой угол над беседкой. Знаешь, куда он смотрел?
Док остановил пальцы над клавишами, но не повернулся.
— В лог-чат, Док, — тихо, без малейшей тени привычного паясничанья произнёс Тридцать шестой. — Он читал чужой системный лог. И знаешь, почему у него к ужину тряслись руки? Потому что когда на карте появляется «пустое место», которое не считывается ни одним радаром, Система считает это ошибкой геометрии. А ошибки геометрии выжигают вместе с куском локации. Безликий уже не просто идёт по коридору, Док. Он несёт с собой ластик.
(Автор советует слушать: Massive Attack — Angel, желательно в наушниках, когда за спиной в тёмном переулке кто-то очень старательно попадает с вами в шаг)
Первые два часа после нашей маленькой утренней разминки у верстового столба я чувствовал себя почти королём жизни. Ну, таким — слегка помятым королём в изгнании, у которого вместо мантии промокший плащ, а вместо свиты — молодой степной шаман с квадратными от культурного шока глазами, полутораметровый пятиголовый червяк под землёй и мрачный демон-телохранитель в кустах.
Лес вокруг Старого тракта стоял густой, угрюмый, насквозь пропитанный холодным туманом. Папоротник бил по коленям, с еловых лап за шиворот регулярно срывались увесистые ледяные капли, но внутри у меня теплилось почти забытое ощущение правильности. Я дома. Ну, насколько вообще можно называть «домом» мир, где тебя за сорок два дня успели объявить во всеобщий розыск, оценить в пять сотен полновесных золотых и заодно пришить похищение бывшего паладина Света.
Зато теперь мои характеристики работали по совершенно новой, дивной схеме. Я шёл по вязкому суглинку, перепрыгивая через гнилые валежины, и буквально кожей ощущал, как три тысячи единиц маны и тысяча двести двадцать хитов гудят в жилах плотным, горячим током. Никаких больше глупых цифр «Силы» или «Выносливости» на шмотках. Всё просто, как удар табуреткой: пока ты цел и полон энергии — ты быстр, зол и можешь свернуть шею среднему быку.
Правда, у этой медали имелась оборотная сторона, о которой я старался лишний раз не думать: если меня начнут системно просаживать по мане и здоровью, я буду слабеть не только магически, но и физически. Прямо посреди боя. Но кто же нас догонит в этом тумане, верно? На нас же фирменный «Концентрат тухлой невидимости» от старого пройдохи Зорга и моё собственное достижение «Чистый Лист»!
Как выяснилось чуть позже, именно с этой мысли во Вселенной обычно и начинается самый отборный, концентрированный звиздец.
Мы остановились на короткий привал в ложбине под вывороченными корнями векового граба. Дождь наконец перешёл в мелкую противную морось, а Тсор уже последние полчаса так выразительно косился на мою походную сумку и так громко урчал животом, что Сапо под землёй дважды принимал эти звуки за приближение пещерного медведя.
— Садись, горе луковое, — вздохнул я, скидывая на сухой мох охапку тонких берёзовых веточек, которые мы насобирали по дороге. — Сейчас я проведу для тебя вводный курс «Как выжить в мире людей и не превратиться в злого тролля от голода».
Разводить открытый огонь при военном положении в Баронствах было верхом идиотизма, но на что человеку магия? Я достал из Подпространственного Кармана закопчённый котелок, брусок вяленой солонины, пару сморщенных луковиц и горсть серой перловки, чудом пережившей все нашистранствия. Поставил котелок на плоский камень, зажал его между ладонями и выдавил на кончик пальца крошечную, размером с горошину, капельку «Инфернального Камня» — без выброса в эфир, чистый внутренний нагрев на минимальных оборотах.
Вода со снегом в котелке зашипела и побежала мелкими пузырьками уже через полминуты.
Я мелко-мелко, почти в прозрачную стружку нашинковал ножом солонину, бросил туда же раздавленный плоской стороной клинка чеснок, луковицу и крупу. Постоянно помешивая деревянной ложкой, чтобы ни одна крупинка не пригорела к тонкому дну, я смотрел, как мутная вода постепенно превращается в густой, наваристый, одуряюще пахнущий дымком и специями кулеш.
Знаете, за что я на самом деле держусь, когда вокруг рушатся пьедесталы богов, а в собственной голове закрыты на амбарные замки двери в лабиринт памяти? Вот за это. За то, как шипит лук на сале. За то, как крупа разбухает в кипятке. Рамиль, наш гениальный повар с его рецептами-заклинаниями, как-то сказал мне за кружкой пенного: «Треч, боги не умеют готовить. Они умеют только принимать жертвы — сырым мясом или дымом с алтаря. Потому что кулинария — это искусство смертных, у которых мало времени и слабые зубы, но очень большая тяга к жизни».
Когда ты режешь лук и следишь за бульоном, ты не «Пациент №36», не «Демониил» и не «пешка в игре Всеизменяющего». Ты просто уставший мужик с ложкой. И это чертовски прочищает мозги.
Вы приготовили походное блюдо: «Кулеш параноика на демонической тяге»!Качество: Выше среднего (Рамиль бы не плюнул, но бровь бы приподнял).Эффект при употреблении: +2 к регенерации ХП и Энергии в минуту на 2 часа. Накладывает микро-бафф «Жизнь-то налаживается» (+5% к устойчивости против паники и уныния).
Тсор принял свою деревянную миску обеими руками, как святыню. Дунул на пар, зачерпнул полную ложку, отправил в рот — и замер. Его широкие, чуть раскосые скулы дрогнули, а глаза сделались совершенно круглыми.
— Что это за трава, Демониил? — благоговейным шёпотом спросил он, проглотив первую порцию. — Она щиплет язык, как мелкий огненный дух, но внутри от неё становится тепло, как у костра отца в зимнюю бурю!
— Это чеснок и чёрный перец, дитё природы, — усмехнулся я, с наслаждением выскребая собственную порцию. — Главное достижение человеческой цивилизации после колеса и тёплого сортира. Ешь быстрее, пока не остыло. И, кстати, пока мы не вышли к людям, давай-ка решим вопрос с твоим внешним видом.
Сын Ардума выглядел так, что любой стражник на воротах даже проверять документы не станет — сразу побежит за святой водой и вязанкой дров. Сероватый оттенок кожи, слишком острые скулы, специфический разрез зрачков и вся эта шаманская бижутерия из клыков и костяшек.
— Сними ожерелья и спрячь в заплечный мешок, — скомандовал я, откладывая пустую миску. — Посох я пока уберу к себе в Подпространственный Карман — не хватало ещё, чтобы ты этим тотемом каждого встречного дознавателя по лбу крестил. Будешь моим глухонемым племянником с дальних южных хуторов. Переболел в детстве болотной лихорадкой, оттого бледный и молчишь. Понял?
Тсор нахмурился. Рука его непроизвольно сжала древко отцовского посоха.
— Шаман без посоха — как воин без рук, Демониил. Отец говорил…
— Твой отец, Тсор, взял с меня слово, что ты останешься жив, — жестко оборвал я его, глядя прямо в глаза парню. — А я свои обещания Ардуму и самому себе привык держать. В том городе, куда мы идём, сейчас три пантеона делят шкуру неубитого медведя, а четвёртый — Безумный — вовсю режет народ по деревням. Если ты хочешь хоть когда-нибудь узнать, выжили ли наши в степи и можно ли остановить Легиона, ты сейчас молча отдашь мне палку, натянешь на нос вот этот серый капюшон и будешь изображать самого тихого деревенского дурачка во всём Восточном Баронстве. Вопросы?
Сын шамана выдержал мой взгляд секунды три, потом тяжело выдохнул через ноздри и протянул посох.
— Нет вопросов, Демониил. Прячь. Только… не сломай его там, в своей пустоте.
— Обижаешь, — я аккуратно отправил костяное древко в пространственный разрез и достал оттуда склянку с простой маскировочной грим-мазью, припасённой ещё со времён моих старых похождений. — А теперь подставляй физиономию, будем делать из тебя румяного крестьянского отрока.
Именно в этот момент воздух над нашими головами странно, почти неуловимо дрогнул.
Ни звука рога. Ни лая гончих. Просто капли воды, висевшие на хвое сосен, вдруг перестали падать вниз — они замерли на долю секунды, вытянулись в идеально ровные вертикальные иголки и с тихим стеклянным звоном рассыпались в мелкую водяную пыль.
Сапо вылетел из-под корней граба так, словно его вытолкнуло поршнем из кипящего котла. Все пять сегментов червя бешено извивались, сжимаясь в тугой узел, а по ментальному каналу мне в виски ударил не образ даже — сплошной, визжащий ультразвуком вой животного ужаса:
«ПУСТОТА! ИЩУТ НЕ НАС! ИЩУТ ДЫРУ! СЕТЬ! СЕТЬ СВЕРХУ!»
Я ещё не успел до конца осознать, что пытается проорать мне червь, как Стай в один прыжок преодолел пять метров разделявшего нас бурелома, схватил меня за шиворот и рванул прочь из-под корней дерева.
Секунду спустя с низкого, затянутого свинцовыми тучами неба ударил столб бледно-молочного, абсолютно беззвучного света.
Он не обжигал и не слепил. Он падал сверху широкой, в полверсты шириной полосой — словно кто-то в небесной канцелярии вёл гигантским сканером по пергаменту леса, сверяя каждую травинку, каждого жука и каждую белку с эталонным списком мироздания.
И когда край этой молочной пелены коснулся наших следов, произошло то, от чего у меня внутри всё покрылось ледяной коркой.
Зелье Зорга сработало идеально. Даже слишком идеально.
Оно наглухо отрезало мою демоническую ауру. Достижение «Чистый Лист» стёрло мою личность и историю из памяти мира. А чары осколка Алтаря скрыли перьевые крылья. В результате для поискового купола высокого ранга я и прикрытый мной Тсор перестали существовать как живые объекты.
Мы стали пустым местом. Дырой в ткани реальности размером в два человеческих тела, которая перемещалась по лесу, приминая папоротник, но не отражаясь ни в одном регистре Света!
Молочный луч споткнулся о нас, как игла патефона о глубокую царапину на пластинке. В небе глухо, с каким-то чугунным надрывом ухнул невидимый колокол, и белая пелена мгновенно налилась тревожным, ядовито-багровым багрянцем.
Внимание! Глобальное заклинание территории «Опись Праведных (Инквизиторский круг)» обнаружило неучтённую пространственную аномалию!Ошибка идентификации объекта «Сэмаил» (Зелье Зорга + Достижение «Чистый Лист»).Внимание! Сработал ваш пассивный навык достижения «Ломастер» (Шанс 17%)!Поисковый массив Инквизиции не смог классифицировать вашу маскировку и автоматически переключился в протокол «Выжигание некротического прорыва / Карантин Высшей Угрозы»!
— Да чтоб меня черти в аду покрасили в розовый цвет… — только и успел прошептать я, глядя, как багровеет небо над всем лесным массивом.
Вот вам и семнадцать процентов! Хотели пройти незамеченными мимо обычной облавы на мелких бесов Ловайда? Получите, распишитесь: мы так качественно спрятались, что поисковая сеть решила, будто в лесу открылась дыра в Нижнее Ничто, и вызвала на наши головы тяжёлую артиллерию!
С трёх сторон — от тракта, со стороны болота и с северной вырубки — ударили боевые рога. Но не те медные дудки, какими перекликались обычные разъезды латников. Это пели длинные серебряные трубы «Безмолвных Псов» — личного карательного корпуса канцелярии Кристиана.
Их звук не просто бил по ушам — он ложился на плечи мокрой свинцовой плитой.
Вы попали в зону действия хоровой литании «Тяжесть Небесного Свода»!Скорость восстановления Маны снижена на 50%! Расход Энергии на рывки и прыжки увеличен вдвое!
— Бегом! — рявкнул я, хватая Тсора за запястье и увлекая его вниз по заросшему ежевикой оврагу, на северо-запад, к старым торфяным выработкам. — Сапо — в авангард, ищи любую щель в камнях или старые штольни! Стай — замыкаешь, руби любые сигнальные маяки!
Лес вокруг нас буквально взбесился.
Туманы больше не прятали — они светились изнутри мерзким золотисто-розовым сиянием, проявляя каждое движение воздуха. Сзади, ломая молодой подлесок с треском падающих мачт, уже неслись гончие. Но не обычные собаки, которые должны были чихать от нашего зелья — нет, по нашему следу шли «Гончие Чистоты», искусственно выведенные храмовые химеры из белого камня, сухожилий и жидкого солнечного огня, которым было глубоко плевать на запахи. Они шли на саму аномалию — на то самое «пустое место», которое коробило геометрию их поисковой сети!
Хруст веток справа. Прыжок через гнилое бревно.
Тсор не отстаёт — длинные ноги степняка несут его легко, но лицо парня уже заливает серый пот: плотный эфир нашего мира под давлением храмовой литании давит ему на грудь даже сквозь зелье Зорга.
Сзади, метрах в ста пятидесяти, из сияющего тумана вылетают первые три силуэта. Белые полумаски без прорезей для рта, длинные посеребрённые глефы на перевязи, а впереди на длинных цепях рвутся вперёд две белокаменные твари с горящими глазницами.
Гончая Чистоты (х2). Уровень 14. ХП: 1100/1100.Загонщик Безмолвного Хора (х3). Уровень 13. ХП: 920/920.На вас наложена метка сектора: «Пятно на скатерти» (Скрытность невозможна до выхода из радиуса Печати).
Семьсот шагов до края торфяных болот. Если выскочим на открытую топь — нас расстреляют световыми копьями, как куропаток на жнивье. Нужно сбить темп погони прямо здесь, в буреломе!
На бегу разворачиваюсь вполоборота. Левая рука уже чертит в сыром воздухе дугу.
— «Шарик Рорк»! — срывается с губ вместе с облачком пара. — И второй вдогонку!
Две чёрно-багровые сферы уходят назад, огибая стволы сосен, и с глухим, выворачивающим внутренности грохотом схлопываются прямо перед мордами каменных гончих. Вверх взлетает фонтан из мёрзлой глины, корней и осколков белого камня. Первая тварь с визгом точильного круга кубарем катится под откос, ломая лапу, но вторая перемахивает через воронку прямо сквозь дым!
Она в прыжке. Четыре метра до горла Тсора.
— Стай, перехват!
Мой Хранитель вырастает из тени между парнем и летящей тушей. Удар навстречу — костяные щитки на предплечьях демона с искрой бьют в каменную челюсть твари. Хруст! Обоих отбрасывает в кусты орешника. Полоска здоровья Стая в углу моего зрения проседает сразу на четверть — на зубах гончей горит освящённое серебро.
Но главная беда не в собачках. Главная беда выходит на гребень оврага секундой позже.
Высокая фигура в узком тёмно-синем плаще поверх вороненой кирасы с выгравированным на груди перечёркнутым кругом. В левой руке — тяжёлый шестигранный фонарь на короткой цепи, внутри которого вместо свечи бьётся и мечется ослепительно-синяя звезда. В правой — длинный костяной жезл с навершием в виде стилизованного камертона.
Я замираю на долю секунды, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяная судорога, а второе сердце в груди делает лишний, судорожный удар.
«Глаз Врага» даже не может толком пробить его защиту — строчки перед глазами плывут и рассыпаются:
Старший Архивариус Отдела Изъятий (Канцелярия Кристиана). Уровень 19. ХП: ???/???.Внимание! Уровень противника значительно превышает ваш! Рекомендуется немедленное тактическое бегство (или написание завещания мелким почерком).
Девятнадцатый уровень! Да вы издеваетесь?! Откуда в захолустном приграничном лесу целый Старший Архивариус?!
— Любопытно, — голос сверху звучит сухо, размеренно и совершенно безэмоционально, словно лектор в анатомическом театре комментирует вскрытие лягушки. Благодаря акустическому заклинанию каждое его слово отчётливо слышно даже сквозь треск ломаемых кустов. — Полное отсутствие кармического следа при явном присутствии двух низших контрактов и одного неклассифицированного гуманоида. Господин Кристиан предполагал, что после просадки Пьедестала из щелей полезут реликты Старого Договора, но чтобы настолько наглые… Запечатать контур. Живьём можно не доносить, достаточно головы носителя для снятия слепка коры.
Архивариус поднимает камертон и с коротким, чистым звоном ударяет им о грань своего синего фонаря.
Я знаю этот жест. Я не помню, откуда я его знаю — видимо, это знание осталось за одной из запертых дверей моих внутренних Чертогов, — но моё тело реагирует раньше разума.
— В землю! — ору я не своим голосом, вжимая Тсора в грязь на дне оврага и одновременно отзывая Сапо и Стая обратно в контрактные кольца, но не успеваю на полвздоха.
От фонаря Архивариуса расходится не луч и не взрыв. Расходится Абсолютная Нота Порядка — концентрическое кольцо густого, вязкого, как застывающий янтарь, синего свечения. Оно проходит сквозь стволы деревьев, не ломая ни единой веточки, и накрывает наш овраг.
Удар!
Меня не отбрасывает и не режет на куски. Ощущение такое, словно в мою нервную систему, в каждый магический канал и в каждое кольцо призыва одновременно залили расплавленное олово, а потом резко остудили в ледяной воде.
Крик застревает в горле сухим спазмом. Перед глазами взрывается целый фейерверк из красных, мигающих, наслаивающихся друг на друга системных плашек, которые трещат и идут трещинами, как битое стекло:
КРИТИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО!Вы поражены высшим инквизиторским вердиктом: «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)»!Ваше достижение «Побратим Демона» (25% сопротивления) и достижение «Ломастер» вступили в конфликт с архитектурой проклятия!Расчёт последствий… Ошибка! Ошибка!ВНИМАНИЕ! На вас наложен комплексный статус: «Подрезанные крылья / Карантин Системы»!1. Магическое ядро переведено в аварийный режим: 85% максимального запаса Маны заморожено (Доступно: 453 / 3020 ед.).2. Контрактный контур повреждён: кольца призыва Стая и Сапо заблокированы! Внешний резерв (Легион) недоступен!3. Подпространственный Карман запечатан! Извлечение и помещение предметов невозможно!4. Активные классовые заклинания («Прорыв», «Инфернальный Камень») недоступны!Срок действия блокировки: НЕОПРЕДЕЛЁН (До снятия печати источником или… навсегда?).
Я рухнул лицом в ледяную жижу на дне ручья, хватая ртом воздух.
Тело, ещё секунду назад лёгкое, пружинистое, налитое силой трёх тысяч единиц маны, мгновенно превратилось в мешок с мокрым песком. Помните правило моей новой жизни? Характеристики зависят от доступных жизненных сил и маны. И когда Архивариус одним ударом камертона заморозил восемьдесят пять процентов моего магического резерва, моя физическая сила, скорость и реакция рухнули следом в глубокую, тёмную шахту!
Руки дрожали так, что я едва смог опереться ладонями о камни. В груди глухо, с перебоями колотились оба сердца, пытаясь прокачать по венам остатки густой, словно замерзающей крови. Полоска здоровья от шока и отката просела до четырёхсот единиц из тысячи двухсот двадцати.
Стая и Сапо выдернуло в межпространственный отстойник прямо на полушаге — в сознании на месте нашей бодрой ментальной связи зияли две глухие, запаянные серым сургучом воронки. Я даже не знал, живы ли они там, за гранью печати, или их контракты медленно тлеют в темноте!
Карман не открывался — пальцы просто скользили по пустому воздуху, натыкаясь на невидимую стеклянную стену. Ни зелий, ни свитков, ни запасного оружия, ни даже проклятого Философского камня — всё осталось там, за намертво заклиненной дверцей инвентаря.
Из всей магии в моём распоряжении остался только жалкий, урезанный до базового уровня «Шарик Рорк» да простейшая бытовая иллюзия, на которую в нынешнем состоянии едва хватило бы моих четырёхсот пятидесяти капель маны!
— Демониил! — Тсор схватил меня под мышки, с пугающей для его комплекции силой вздёргивая меня на ноги. Из носа юного шамана текла густая тёмная кровь — его задело краем «Интердикта», но поскольку своих системных контрактов и инвентаря у парня ещё не было, основной удар приняла на себя моя многострадальная тушка. — Вставай! Они спускаются в овраг! Вставай, иначе мы умрём на коленях!
Я сплюнул кровью на палую листву и заставил себя шагнуть вперёд. Ноги слушались отвратительно, будто чужие, деревянные протезы.
Сзади, в пятидесяти шагах вверх по ручью, сквозь синий туман уже мелькали белые маски загонщиков. Вторая гончая, та самая с перебитой лапой, глухо рычала, скребя когтями по глинистому откосу.
Бежать? С моей нынешней скоростью от тринадцатых уровней и девятнадцатого Архивариуса? Да меня догонят через сто метров и аккуратно отстегнут башку для следственного эксперимента!
Значит, бежать нельзя. Нужно исчезнуть прямо у них под носом, пока действует первая фаза «Интердикта» и сам Архивариус уверен, что дичь уже спеклась на дне канавы.
Мозг, лишённый привычной магической подпитки, вдруг переключился в тот самый холодный, вымороженный режим — режим человека в больничной пижаме, у которого в руках только пружинка от тостера, за спиной санитары, а жить почему-то всё равно очень хочется.
Я лихорадочно огляделся. Ручей на дне оврага уходил под нависший карниз из старого, подмытого водой известняка и переплетённых корней огромной чёрной ольхи. Под самым берегом вода крутила бурую пену вокруг полузатопленной бобровой хатки или старого завала из плавника, за которым темнела узкая промывина в торфяном пласту.
Но просто залезть туда недостаточно — «Пятно на скатерти» всё ещё висит на мне! Поисковая сеть Архивариуса ведёт нас по аномалии от зелья Зорга!
«Погоди-ка… — мелькнуло в гудящей голове. — Сеть ищет не меня. Сеть ищет пустое место, которое даёт в эфире Концентрат тухлой невидимости, привязанный к моей крови и поту!»
На поясе у меня — слава всем старым и новым богам, не в заблокированном инвентаре, а в обычных кожаных ножнах на ремне! — висел мой рабочий кинжал.
Время снова сжалось в тугую пружину. Только теперь без красивых спецэффектов — на голом адреналине и злой упрямости.
Полосонуть лезвием по собственной ладони. Не глубоко, но так, чтобы густая, пропитанная алхимией Зорга кровь залила пальцы.
Одним движением срываю с плеч свой тяжёлый, насквозь промокший дорожный плащ, густо мажу его изнутри своей кровью и остатками маны вплетаю в ткань простейшую, копеечную «Малую Иллюзию Движения» вместе с последним «Шариком Рорк» на замедленном в десять секунд взводе!
— Тсор, — хриплю я одними губами, срывая с парня его верхнюю кожаную безрукавку, тоже пачкая её своей кровью и связывая узлом со своим плащом. — Сейчас по моей команде ныряешь под корягу в ручей. Дышать через камыш. Не двигаться, даже если на голову наступит сам Орбод.
— А плащ?.. — выдыхает он, глядя на окровавленный узел.
— А плащ сейчас побежит дальше по оврагу!
Из тумана в тридцати метрах позади вылетает первое копьё света и с шипением вонзается в глину в двух шагах от нас. Загонщики уже видят наши силуэты сквозь кусты!
— Пошёл!
Я со всей оставшейся в ослабевших руках дури швыряю скрученный из плаща и безрукавки «муляж» вниз по сухому рукаву оврага, задавая иллюзией вектор бегущего, спотыкающегося человека. На ткани — литр моего пота, полстакана моей крови с зельем Зорга и тикающий в сердцевине сгусток тёмной магии!
Для поискового купола и каменных гончих эта тряпка сейчас — точно такая же «дыра в реальности», как и я сам, только гораздо более яркая и шумная!
И в ту же секунду мы с Тсором без единого всплеска, головой вперёд уходим в ледяную, пахнущую гнилым торфом и тиной жижу под корнями чёрной ольхи.
Вода обжигает так, будто мы нырнули в чан с битым стеклом. Руками нащупываю узкую щель между склизкими валунами и старым бревном, протискиваюсь внутрь, обдирая в кровь плечи и скулы, и втягиваю за собой за шиворот Тсора.
Над водой под самым сводом вымытой под корнями пещерки — жалкая воздушная подушка шириной в четыре пальца. Мы вжимаемся затылками в сырую глину, погружённые по самые ноздри в чёрную торфяную воду, которая глушит тепло тела и любой запах лучше любого свинцового саркофага.
Я зажимаю ладонью рот Тсору и закрываю глаза, оставляя только миллиметровую щёлку, чтобы следить за полосками интерфейса.
Вы погружены в среду «Болотная жижа Старой Пади».На вас наложен дебафф: «Симулянт в морге» (Температура тела стремительно падает. Ваша заметность для теплового и эфирного зрения снижена на 90%, но каждые 3 минуты вы теряете 15 ед. ХП от переохлаждения).
Наверху, прямо над нашими головами, по корням ольхи с тяжёлым чавканьем проносятся кованые сапоги загонщиков. Глина сыплется нам прямо на лбы.
А через три секунды дальше по оврагу, метрах в сорока от нашей норы, глухо ухает отложенный «Шарик Рорк», разрывая мой пропитанный кровью плащ в мелкие клочья и разбрасывая капли алхимического зелья по кустам!
— Там! — раздаётся сверху приглушённый окрик одного из загонщиков. — Он подорвал артефакт прикрытия! Уходит к старой гати! Гончие взяли след!
Тяжёлый топот и скрежет каменных лап смещаются влево, вниз по сухому руслу.
Но я не смею даже выдохнуть. Потому что прямо над нами, на самом краю обрыва, шаги вдруг замирают.
Тишина. Только дождь шуршит по мёрзлой листве да вода булькает у моего подбородка.
Я не вижу Архивариуса сквозь толщу земли и корней, но я кожей, затылком, каждым позвонком чувствую, как в двух метрах надо мной качается на цепи шестигранный фонарь с синей звездой. Свет его проходит сквозь воду тонкими ледяными иглами, шаря по дну ручья.
Полоска моего здоровья медленно ползёт вниз: 385... 370... 355...
Если он сейчас ударит камертоном ещё раз — просто для профилактики, по площади, — свод этой глиняной норы сложится внутрь и похоронит нас заживо. С моими нынешними статами я даже двухпудовый корень с груди не спихну.
Тсор рядом со мной не дышит вообще. Его пальцы мёртвой хваткой вцепились в моё плечо под водой. В этот момент парень из дикой степи, впервые увидевший сосны два часа назад, ведёт себя лучше любого ветерана имперской разведки.
Секунда. Десять. Сорок. В висках стучит так громко, что мне кажется — этот стук слышен даже в столице.
— Господин Архивариус! — доносится издалека голос старшего загонщика. — На гати нашли клочья одежды в крови и следы боя! Магический фон рассыпался по болоту, но мы нашли вторую тропу — ведёт к заброшенным торфяникам!
Над нашей головой раздаётся сухой, недовольный щелчок пальцев.
— Идиоты, — холодно резюмирует голос Архивариуса прямо над корнями ольхи. — Это сброс следа. Но с четвёртой печатью «Интердикта» в ядре он далеко не уползёт. С закрытым резервом такие живут в лесу не дольше суток, пока внутреннее отторжение контрактов не выжжет им печень. Развернуть цепь веером до самой Старой Пади. Выставить посты у всех мостов и колодцев. Если это отродье выползет к людям — мы узнаем об этом раньше, чем оно успеет попросить воды.
Шаги наверху мягко зашуршали по мху, удаляясь в сторону гати. Синее свечение погасло, и на овраг снова опустилась серая, промозглая полутьма.
Мы просидели в ледяной воде ещё сорок минут.
Когда я наконец решился выползти из-под корней ольхи и затащить за собой совершенно посиневшего, стучащего зубами Тсора в сухую барсучью рытвину под поваленным стволом вековой ели, меня трясло так, что костяные трубочки в волосах выбивали мелкую барабанную дробь.
Ваше текущее состояние: Тяжёлое.ХП: 210 / 1220. Мана: 85 / 453 (Остальные 2567 ед. ЗАБЛОКИРОВАНЫ). Энергия: 40 / 500.Активные негативные эффекты: «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)», «Системный карантин инвентаря», «Отторжение контрактов (Слабое)», «Ледяной колотун».
Я привалился спиной к шершавой коре, стянул промокшие сапоги, вылил из них чёрную болотную жижу и бессильно уронил голову на согнутые колени.
Приехали, господин Демонолог. С возвращением на родину.
Ни плаща. Ни котелка — он так и остался там, у граба. Ни инвентаря, где лежали все наши деньги, свитки, артефакты, осколок Алтаря и Философский камень. Ни Стая, ни Сапо — их иконки в углу интерфейса висели серыми, перечёркнутыми крест-накрест силуэтами, и от каждой такой иконки раз в минуту по моим собственным нервам пробегал тупой, ноющий спазм: заблокированные контракты тянули жилы из хозяина, требуя маны, которой у меня больше не было.
Тсор подполз ближе и без лишних слов прижался своим холодным мокрым плечом к моему боку, отдавая остатки тепла, как делали охотники в его степи во время снежных бурь.
— Демониил… — его губы едва шевелились, запёкшаяся под носом кровь потрескалась. — Тот человек с синим огнём… Он не убил нас оружием. Он просто… закрыл небо. Как такое возможно? Разве смертные могут запретить шаману говорить с духами?
Я криво, одними уголками побелевших губ улыбнулся, глядя на мигающую красным предупреждающую строчку перед глазами: «Срок действия блокировки: НЕОПРЕДЕЛЁН».
— Это не совсем магия, малой. Это бюрократия Света, возведённая в ранг чуда, — тихо просипел я, растирая онемевшие пальцы. — Они не отняли у меня силу. Они просто повесили на неё казённую пломбу и унесли ключ в архив.
И самое страшное было даже не в том, что вокруг нас на десять вёрст рыскали гончие Кристиана, а у меня осталось двести хитов и один рабочий кинжал на двоих. Самое паршивое заключалось в том, что я понятия не имел — рассосётся ли этот проклятый «Интердикт» сам через неделю, или я теперь до конца своих дней останусь калекой с запертым карманом и медленно умирающими за глухой стеной демонами.
Чтобы снять печать четвёртого ранга, нужен был либо сам Архивариус, либо кто-то, кто разбирается в архитектуре новых и старых богов не хуже него. Кто-то вроде Ривера Гатса или Архитектора Йег Реса.
Вот только чтобы добраться до них в городе, оцепленном военными патрулями, полумёртвому бродяге без гроша в кармане придётся пойти на самый отчаянный шаг. Придётся найти кого-то из старых друзей, посмотреть ему в глаза и произнести вслух имя «Треч» — не зная заранее, подадут ли тебе после этого руку… или сразу крикнут стражу за пятьсот золотых награды.
Я прикрыл глаза, прислушиваясь к далёкому вою гончих на болотах и глухому, упрямому стуку двух своих сердец.
— Спи вполглаза, Тсор. До темноты мы из этой ямы всё равно не вылезем. А ночью… ночью пойдём проверять, сколько на самом деле стоит старая дружба в твёрдой валюте.
Глава 3 — Чужой среди своих, или Скользящий по крышам
«Ничто так не укрепляет веру в человечество, как вид старого друга, который не пытается продать твою шкуру страже. Впрочем, если он тебя не помнит, лучше всё-таки держать руку на рукояти ножа, а кошелёк — во внутреннем кармане».— Из мемуаров контрабандиста Одноглазого Пью (написанных в тюрьме за день до казни)
0.3
В ординаторской на третьем этаже тикали настенные часы со сломанной секундной стрелкой — она дёргалась на месте, будто билась головой о невидимую стену между «без пяти двенадцать» и «никогда».
— Ты когда-нибудь пробовал открыть консервную банку без ножа, Док? Голыми руками, сидя в бетонном подвале? — Пациент №36 сидел на корточках у металлического шкафа с медикаментами, задумчиво ковыряя ногтем облупившуюся белую краску на дверце. На его запястьях темнели свежие багровые полосы от кожаных фиксаторов, которые с него сняли всего полчаса назад.
Док не поднимал глаз от истории болезни. Перед ним лежали три рентгеновских снимка черепа Тридцать шестого, сделанные с разницей в неделю. На каждом из них тень в районе височной доли имела разную форму — то напоминала ключ, то свёрнутую в кольцо многоножку, то вовсе исчезала, оставляя после себя пустое белое пятно засвеченной плёнки.
— Если долго тереть жестяной шов о шершавый бетон, крышка рано или поздно сточится, — ровно ответил Док, переворачивая страницу. — Правда, к тому моменту ты сотрёшь пальцы до кости и, скорее всего, умрёшь от заражения крови. К чему эти метафоры, Тридцать шестой? Тебя снова беспокоят замки?
— Не замки, Док. Пломбы, — пациент повернул голову, и в тусклом свете настольной лампы его зрачки — один широкий, как колодец, другой сжатый в булавочную головку — блеснули сухим, нехорошим весельем. — Когда вампиру забивают осиновый кол в грудь, он хотя бы точно знает, где именно торчит деревяшка. А когда тебе заливают цементом почтовый ящик в собственной черепушке, письма продолжают приходить. Они скапливаются там, за стенкой, пухнут от сырости, давят на перегородки. Я сегодня слышал, как в четвёртом боксе кричал тот парень с геймпадом. Ему отключили доступ к инвентарю во сне, да?
Ручка в пальцах Дока замерла, оставив на бумаге жирную синюю кляксу.
— Откуда ты знаешь про четвёртый бокс? Туда не пускают даже младший персонал.
— У нас тут отличная акустика в трубах отопления, — Тридцать шестой криво усмехнулся и постучал костяшкой пальца по чугунной батарее. — Он бился головой о мягкую стену и орал, что у него заблокировали слоты быстрого доступа, а внутри остался ингалятор. Знаешь, что самое смешное в вашей Системе, Док? Вы думаете, что если повесить на человека замок, он станет смирным. А человек без своих игрушек просто вспоминает, зачем ему на самом деле даны зубы. И поверь мне, когда он перегрызёт дужку этого замка, вам всем очень не понравится то, что вывалится наружу из переполненного ящика.
(Автор советует слушать: The Doors — People Are Strange, желательно промокшим до нитки и глядя в чужие тёплые окна с тёмной улицы)
Знаете, как ощущается отторжение заблокированных контрактов на четвёртом часу после встречи с инквизиторским камертоном?
Представьте, что у вас под рёбрами поселились два очень злых, очень голодных барсука, которых заперли в чугунном сундуке и забыли оставить дырочки для воздуха. Раз в три-четыре минуты от перечёркнутых серых иконок Стая и Сапо в углу моего зрения расходилась тупая, выкручивающая суставы судорога. Моё магическое ядро, урезанное «Интердиктом» до жалких четырёхсот пятидесяти трёх единиц, пыталось по старой памяти протолкнуть ману в каналы связи с фамильярами, натыкалось на намертво запаянную синюю пломбу Архивариуса и рикошетило обратно мне по печени и нервным узлам.
Внимание! Срабатывание эффекта «Отторжение контрактов (Слабое)»!Канал призыва Демона-Хранителя Стай нестабилен. Вы теряете 12 ед. ХП и 20 ед. Маны.Внимание! Симбиотический объект в запечатанном Подпространственном Кармане («Философский камень») переходит в фазу раздражения. Давление на пространственную перегородку: 4%.
Я сплюнул вязкую, отдающую медью слюну в мокрый вереск и заставил себя переставить левую ногу, а за ней правую.
Сумерки опустились на пригородные пустоши густой, вонючей серой тряпкой. Дождь перестал, но лучше бы он шёл — потому что от пропитанных гарью и торфяным дымом низин пополз такой промозглый туман, что у меня даже костяные трубочки в волосах покрылись противной склизкой изморосью.
Без плаща, оставшегося догорать ошмётками на ложном следе в овраге, в одной промокшей и заскорузлой от болотной тины рубахе да потёртых кожаных штанах, я выглядел как образцовый клиент городской богадельни. Причём из тех клиентов, которых санитары обычно складывают штабелями в дровяном сарае до весенней оттепели.
Рядом, кутаясь в мою старую запасную тряпицу, которую мы чудом отыскали на дне уцелевшего вещмешка Тсора, беззвучно шагал сам юный шаман. Грим-мазь на его скулах местами поплыла от болотной воды, но в темноте он вполне сходил за худосочного подмастерья кожевника, которого хозяин три дня порол вожжами, а на четвёртый выгнал за воровство брюквы.
Его посох, мои деньги, артефакты, запасные кинжалы, зелья и осколок Алтаря — всё это сейчас висело в миллиметре от моей кожи, за невидимой, абсолютно непробиваемой стенкой заблокированного Подпространственного Кармана. Два с половиной центнера бесценного барахла, до которого нельзя дотянуться даже кончиком ногтя!
Честно скажу вам: нет в мире пытки более изощрённой для приличного мародёра и демонолога, чем знать, что у тебя в кармане лежит целое состояние, и при этом стучать зубами от холода, имея при себе один-единственный рабочий кинжал да огрызок кремня.
— Демониил… — еле слышно выдохнул Тсор, когда мы выбрались на край старой глиняной выемки, откуда сквозь рваные клочья тумана уже проступали тёмные, угловатые силуэты внешней городской стены и пригородов. — Там… камни стоят друг на друге до самого неба. И воняет. Почему у вас так страшно воняет горелым жиром, гнилой капустой и конским навозом?
— Это запах цивилизации, мой степной друг, — просипел я, осторожно выглядывая из-за покосившегося плетня заброшенной кожевни. — Свободы, равенства и муниципальной канализации, которую не чистили со времён падения Пьедестала. Смотри в оба и дыши ртом, так меньше шансов выплюнуть лёгкие с непривычки.
Но пахло в пригороде не только капустой и сточными канавами.
Я принюхался, морща нос, и почувствовал тошнотворно-сладковатый, приторный душок, от которого у меня под ложечкой неприятно засосало. Так пахнет палёная свиная щетина, перемешанная с дешёвым храмовым ладаном и жжёным сахаром.
Я слишком хорошо знал этот букет.
В полусотне шагов от нашей кожевни, на развилке перед въездом в Ремесленную слободу, раньше стояла небольшая деревянная часовенка Тевсы — богини Умиротворения. Обычный сруб с резным коньком, куда местные бабы ходили ставить свечки, чтобы мужья не буянили во хмелю, а коровы не бодались.
Часовенки больше не было.
Точнее, сруб стоял, но почерневший от копоти и вывернутый наизнанку, словно его пытались выжать, как мокрое полотенце. Островерхую крышу снесло напрочь, а вместо резного конька над обугленными брёвнами торчал наспех сколоченный из тележных оглоблей треугольник Орбода, обмотанный колючей посеребрённой проволокой.
Под этим треугольником, прямо в грязи у бывшей паперти, догорала куча какого-то тряпья, деревянных идолов и… да, чёрт возьми, нескольких скрюченных тел в характерных пегих лохмотьях с нашитыми на спины колокольчиками и кривыми улыбками, намалёванными углём прямо поверх лиц.
Культисты Ловайда и Сукси. Безумный пантеон.
Вокруг костра ходили шестеро в проклёпанных бригантинах городской стражи, но поверх привычных серых накидок на каждом втором теперь красовались белые наручи «Добровольцев Чистоты», а у крайнего к дороге столба, заложив руки за спину, стоял младший клирик Света с кадилом на длинной цепи.
— …и чтобы к утру ни одной собаки без ошейника в слободе не осталось, — бубнил клирик, лениво раскачивая кадило, из которого валил тот самый приторный дым. — Эти выродки Сукси вчера в Кожевенном ряду зашили мелкого беса в брюхо дохлой свинье и подбросили к лавке мясника. Пол-улицы три часа плясало в припадке, пока дознаватели не выжгли квартал до фундамента.
— Да мы уж и так в три смены ноги бьём, святой отец, — мрачно отозвался пожилой десятник стражи, опёршись на алебарду. — Только ведь раньше как было? Придёшь в часовню Тевсы, посидишь в тишине — и отпустит дурь с души. А теперь ваши же ребята часовню под караулку реквизировали, староверов Ривера заперли в Нижнем квартале по договору, а народ со страху кто в петлю лезет, кто к этим безумным бежит…
Клирик резко остановил кадило и повернул голову к десятнику. В тусклом свете фонаря его молодое, чисто выбритое лицо с глубокими тенями под глазами дёрнулось от нервного тика.
— Ты мне тут ересь не разводи, служивый. Тевса сидит на своём расколотом троне и пальцем не пошевелит, пока бесы жрут паству. А мы не спим по четверо суток, чтобы твоя жена дома в собственной постели не начала рожать пауков от проклятий Ловайда! Так что проверяй подводы и не рассуждай, кому какая часовня нужнее!
Я медленно опустился обратно за плетень, чувствуя, как во рту становится горько.
Вот она, сермяжная правда войны пантеонов без всяких красивых баллад. Дознаватель у верстового столба не врал: Свет здесь не жировал и не упивался властью — Свет захлёбывался в чужом безумии, терял силу после просадки Пьедестала и от страха закручивал гайки так, что срывало резьбу. Они жгли безумцев Ловайда, давили Тевсу, боялись тронуть староверов Ривера из-за клятвы и при этом с маниакальным упорством ловили каждую тень, не попадающую в их реестры.
Через главные ворота слободы нам с Тсором было не пройти даже под дулом арбалета. На посту висело зеркало «Малого Досмотра» — простенький артефакт, но если в него сунется человек с печатью четвёртого ранга «Интердикта» в груди, зеркало треснет со звоном на всю улицу, а мы через две минуты будем висеть на соседней оглобле рядом с ребятами Ловайда.
— Нам туда нельзя, — одними губами шепнул Тсор, кивая на костёр. — У их жреца на поясе колокольчик, который звенит на чужую кровь. Я слышу, как он гудит в зубах.
Ух ты. А пацан-то, даже без своего посоха и с прижатым зельем Зорга эфиром, сохранил природную чуйку степного шамана!
— Мы и не пойдём через ворота, малой. Ворота — для честных налогоплательщиков и круглых идиотов, а мы с тобой сегодня не попадаем ни в одну из этих категорий, — я повернулся вдоль забора, всматриваясь в тёмную громаду старой городской стены, которая в этом месте примыкала к каменным складам шерстобитной мануфактуры. — Пошли. Покажу тебе тайную тропу всех пьяных бардов и неверных мужей этого славного города.
Мануфактура стояла тёмной и глухой — после введения комендантского часа ночные смены отменили. Мы скользнули вдоль заросшего лопухами дренажного рва, где воняло кислой овечьей шерстью и квасцами так ядрёно, что даже святое кадило клирика спасовало бы на подступах.
Раньше, когда у меня в характеристиках светились полные три тысячи маны и здоровое тело двенадцатого уровня, я бы просто подпрыгнул с места, ухватился за край водосточного жёлоба на высоте второго этажа и через десять секунд уже курил бы на черепичной крыше по ту сторону стены.
Сейчас всё выглядело куда прозаичнее и больнее.
Текущий запас Энергии: 65 / 500.Физические параметры снижены на 70% из-за блокировки магического ядра («Интердикт Тишины и Печати»).
Я подошёл к углу складской пристройки, где из старой кладки торчали ржавые железные скобы пожарной лестницы, нижний пролёт которой был предусмотрительно спилен стражей ещё полгода назад. Подставил сцепленные в замок ладони Тсору:
— Давай наверх, лёгкая пехота. Залезешь на карниз — сбросишь мне вон ту верёвку от грузового блока под коньком. И ради всех духов предков, не наступай на жестяной слив, он гремит как пустое ведро на лестнице.
Тсор молча кивнул, поставил ногу в обмотке мне на ладони, оттолкнулся от моей спины — у меня в пояснице что-то жалобно хрустнуло, а полоска энергии тут же мигнула, теряя десяток единиц, — и с кошачьей цепкостью ухватился за нижнюю скобу.
Дальше я полз по грубой пеньковой верёвке вверх, проклиная каждую занозу, каждого Архивариуса канцелярии Кристиана и лично бога Орбода со всеми его солнечными зайчиками. Пальцы срывались, мышцы предплечий горели жидким огнём, в висках бухала кровь, а запечатанный Подпространственный Карман, казалось, весил все свои двести пятьдесят килограммов в реальном мире, хотя физически не должен был тянуть вовсе.
На плоский свинцовый скат крыши за городской стеной я перевалился мешком с отрубями и добрую минуту просто лежал щекой на холодном металле, глядя, как подо мной расстилается ночной город.
Он изменился. За какие-то сорок два дня город, в котором я пил, дрался на Арене, спорил с Ривером и слушал дурацкие песни Мела, стал чужим, ощетинившимся и пугающе тихим.
Ни пьяных выкриков у кабаков, ни фонарей у борделей Речного квартала. По улицам с равными интервалами двигались тройки белых огней — патрули Света. На крыше ратуши в центре горел огромный золотой прожектор, медленно шарящий лучом по черепичным скатам. А вот на южной окраине, там, где начинались кварталы Старой Веры и ремесленные дворы Кузнеца, наоборот, стояла густая, непроглядная сизая мгла, сквозь которую то и дело вспыхивали багровые сполохи кузнечных горнов — работали они явно не над подковами для крестьянских кляч.
Город был поделён невидимыми баррикадами, как пирог за столом у родственников, которые ненавидят друг друга, но пока боятся первыми схватиться за столовые ножи.
И прямо посреди этой красоты мне сейчас предстояло выбрать одну-единственную дверь и постучать в неё.
Я сел, обхватив руками гудящие колени, и быстро прокрутил в голове расклад.
К кому идти?
Вариант первый: Ривер Гатс. Первожрец Старой Веры, он же мой бывший куратор Джен, он же «Ювелир». Умён, циничен, наверняка знает, как сковырнуть печать «Интердикта» четвёртого ранга, и у него находится второй осколок Алтаря. Вот только есть маленькая деталь: Ардум перед моим уходом с Полигона прозрачно намекнул, что Всеизменяющий мог меня банально «продать», передав мои прежние силы другому жрецу. Да и сам Ривер — волк, который ради интересов своей паствы и Старых Богов не моргнув глазом пустит меня на расходный материал. Сунуться к нему сейчас — полудохлому, без Стая, без Сапо, без магии и с Тсором на руках — всё равно что прийти к голодному крокодилу с пучком укропа в зубах и попросить почистить зубы.
Вариант второй: Трог и Легна. Трактир «Пьяный Тролль» — место родное. Но именно за похищение Легны Инквизитор Кристиан назначил за мою голову пятьсот золотых! Даже с учётом годичного договора Ривера, вокруг трактира Трога сейчас наверняка пасётся столько топтунов из канцелярии Света и соглядатаев Старой Веры, что там яблоку негде упасть. К тому же я понятия не имел, кем за эти полтора месяца стала Легна — приняла ли она путь паладина Всеизменяющего или всё ещё мечется между разбитыми идеалами.
Вариант третий: Хаг. Жрец Йукшо, Судия Арены. Надёжный, как скала, но Арена — режимный объект в центре города, куда через три кордона в комендантский час мы в нынешнем виде просто не доползём.
Оставался четвёртый вариант. Самый бестолковый, самый шумный, абсолютно не способный снять инквизиторскую печать… но единственный человек в этом проклятом городе, у которого не было своих геополитических планов на мою бессмертную душу и чьё чердачное окно выходило прямо на крыши Старого Кожевенного ряда в пяти кварталах отсюда.
Мел. Меломан. Мой непутёвый сосед-бард, которому я таскал стихи из другого мира и с которым мы делили последнюю краюху хлеба, когда я ещё был никем.
Но тут вступало в силу главное проклятие моего возвращения — достижение «Чистый Лист».
Для Мела сейчас не существовало никакого соседа Треча. В его памяти на том месте, где мы пили кислый сидр, ругались из-за немытой сковородки и разучивали аккорды, зияла аккуратная заплатка Системы: мол, жил один в комнатушке под крышей, сам сочинял свои гениальные баллады, сам топил печку.
Стоит мне залезть к нему в окно с костяными дредами на башке и без рогов — он с полным правом заорет «Караул, грабят!» и огреет меня лютней по кумполу.
А если я назову ему своё старое имя — «Треч»…
Я невольно потёр грудь, где под рёбрами глухо ворочался в запечатанном кармане голодный Камень. Если я назову имя, пелена «Чистого Листа» для Мела спадёт. Он вспомнит всё. Каждую мелочь, каждый разговор, каждую песню. Но с этого самого мгновения он перестанет быть защищённым незнанием. Любое заклинание «Чтения Свидетелей», любой допрос дознавателя Кристиана, даже случайный взгляд менталиста вытащит из головы барда тот факт, что разыскиваемый еретик Треч вернулся в город, сменил внешность и носит имя Сэмаил.
Назвать старое имя другу — значило повесить ему на шею мишень весом в пятьсот золотых.
— Мы идём к твоему побратиму, Демониил? — тихо спросил Тсор, ползком подбираясь ко мне по черепице и указывая подбородком на лабиринт узких, тесно прижатых друг к другу крыш впереди. — Ты смотришь туда, как волк на старое логовище.
— Мы идём к парню, который играет на деревяшке с натянутыми бараньими кишками и свято верит, что рифма «любовь — морковь» спасла больше жизней, чем вся медицина Баронства, — буркнул я, поднимаясь на четвереньки. — Ползи след в след за мной, ставь ногу только на балки под коньком и не вздумай смотреть вниз. Если свалишься в переулок — я за тобой прыгать не буду, просто сброшу сверху камень, чтобы не мучился в застенках.
Тсор понимающе фыркнул — кажется, мой специфический юмор начинал доходить даже до сурового сына степей.
Следующие сорок минут превратились в самый жалкий, потный и нервный паркур за всю мою карьеру в обоих мирах.
Мы переползали с крыши на крышу по узким деревянным мосткам трубочистов, перебирались по скользким от мокрого мха карнизам, дважды вжимались в ледяную кирпичную кладку печных труб, когда внизу, по булыжной мостовой, с мерным перезвоном амулетов проходили патрули «Безмолвных Псов».
На третьем переходе, когда нужно было перешагнуть полутораметровую щель между двумя доходными домами, у меня прямо в воздухе прихватило очередным спазмом отторжения контрактов.
Внимание! Критический всплеск в контуре призыва: Шандрийский Червяк Сапо бьётся о барьер Печати!Вы получаете 18 ед. чистого ментального урона! Кратковременная потеря координации (1.5 сек)!
В глазах потемнело. Нога в мокром сапоге соскользнула с осклизлой черепицы края крыши, и я со сбитым дыханием ухнул грудью прямо на край карниза, повиснув над десятиметровым колодцем двора, где на верёвках болталось забытое с вечера бельё, а внизу чернели острые прутья чугунной ограды палисадника.
Пальцы скрежетнули по мокрой жести. Сил в руках, урезанных до тридцати процентов от нормы, просто не хватило, чтобы удержать вес тела. Я уже чувствовал, как ногти сдираются в кровь, а пустота внизу радостно распахивает объятия, готовясь проверить, сработает ли моё достижение «Два Сердца» при падении башкой на чугунные пики…
Как вдруг сверху в мой воротник и ремень на поясе мёртвой, железной хваткой вцепились две узловатые руки.
Тсор, упёршись пятками в водосточную трубу и побелев лицом так, что сквозь пот выступили скулы, с глухим звериным рыком выдернул меня обратно на скат крыши!
Мы оба повалились за кирпичный дымоход, тяжело, со свистом хватая прокуренный печным дымом воздух.
— Твоя… пустота внутри… тяжёлая, как мёртвый буйвол, Демониил, — прохрипел Тсор, разжимая окровавленные, ободранные о жесть пальцы. — Почему твои духи кусают тебя изнутри? Разве вы не в одном круге?
Я лежал на спине, глядя на низкие тучи, подсвеченные снизу жёлтым светом городского прожектора, и чувствовал, как под ребром утихает бешеная дробь обоих сердец.
ХП: 180 / 1220.
Сто восемьдесят единиц жизни. Меня сейчас мог прибить даже озверевший дворовый гусь, если бы клюнул в нужное место.
— Они не меня кусают, Тсор. Они пытаются выбить дверь снаружи, чтобы прийти на помощь, — тихо ответил я, вытирая рукавом холодный пот со лба. — Просто дураки не понимают, что дверь нарисована прямо на моих собственных костях. Спасибо, малой. За мной должок.
— Свои долги не считают, — отрезал сын Ардума словами, которые я явно слышал раньше от его отца, и кивнул вперёд, на покосившийся трёхэтажный дом с облупленной мансардой на самом углу квартала. — Это там?
Я приподнялся на локте и посмотрел на знакомое до каждой выбоины в раме слуховое окно под самой крышей.
Да. Наша с Мелом старая берлога на чердаке «Дома Вдовы Гризельды».
Только вот вместо привычного тёплого оранжевого огонька сальной свечи и тихого треньканья лютни за мутным, заклеенным в углу бычьим пузырём стеклом стояла густая темнота. А на деревянном подоконнике снаружи не стоял глиняный горшок с засохшей геранью — наш старый условный знак «в комнате чисто, хозяйка не трезвая, можно заходить». Горшок валялся тут же, в водосточном жёлобе, расколотый пополам, и земля из него уже давно поросла мелким зелёным мхом.
Внутри у меня всё неприятно сжалось. Неужели опоздал? Неужели и до балагура Мела добрались либо инквизиторы, либо безумцы?
— Жди здесь, за трубой, — шепнул я Тсору, вынимая из ножен кинжал. — Если услышишь внутри звон стали или крик — не лезь. Уходи по крышам обратно к стене и ищи в Нижнем городе квартал с вывесками молота и наковальни, спрашивай трактир тролля по имени Трог. Скажешь ему слово «Ардум» — он спрячет. Понял?
Тсор ничего не ответил, только упрямо сжал челюсти и перехватил поудобнее тяжёлый обломок кирпича, который подобрал у трубы. Спорить с ним сейчас не было ни времени, ни сил.
Я бесшумно скользнул по мокрой черепице к слуховому окну, прижался ухом к рассохшейся раме и замер.
Тишина. Но не пустая тишина нежилого помещения, а густая, настороженная тишина комнаты, в которой кто-то очень старается не скрипеть половицами. И тонкий, едва уловимый запах дешёвого яблочного табака, смешанный с запахом аптечной камфоры и нестираных бинтов.
Живой, чертяка!
Я просунул кончик кинжала в щель между створками, аккуратно поддел знакомый мне до миллиметра деревянный вертушок — сколько раз я сам открывал его снаружи после ночных вылазок! — и бесшумно толкнул раму внутрь.
Перевалившись через подоконник, я мягко опустился на знакомый дощатый пол мансарды, специально минуя третью половицу от окна, которая визжала как резаная свинья.
В комнатушке царил полумрак и разруха. Мой бывший угол у дальней стены — там, где стоял мой топчан и сундук, — был совершенно пуст, завален какими-то старыми холстами, связками лука и битой тарой, словно здесь никто не жил уже много лет (привет Системе и её правке реальности под «Чистый Лист»). Зато у маленькой чугунной печки-буржуйки, которая сейчас была совершенно холодной, на колченогом табурете темнел силуэт человека…
Я не успел сделать и полушага, как из темноты за дверным косяком слева сверкнула тусклая полоска стали, и к моему горлу сбоку, буквально в миллиметре от сонной артерии, прижалось остриё короткого абордажного кортика, а в грудь упёрлось дуло взведённого одноручного арбалета!
На табурете у печки оказалась свалена подушка, накрытая старым плащом и шляпой с общипанным фазаньим пером — классическая приманка для ночных гостей. А сам хозяин шляпы стоял за моей спиной в одном разорванном на плече и густо пропитанном сукровицей камзоле, тяжело дыша мне прямо в затылок.
Мел (Меломан). Класс: Городской Бард / ???. Уровень 11. ХП: 410 / 680.Отношение к вам: Нейтрально-враждебное (Эффект «Чистый Лист»: цель вас не знает).
Одиннадцатый уровень! Ничего себе мой сосед подкачался за полтора месяца, пока я загорал в степях Полигона! И судя по тому, как твёрдо, совсем не по-бардовски он держал кортик у моей глотки, жизнь в осаждённом городе учила песняров не только брать баррэ на семиструнке.
— Ну надо же, какая крупная крыса залезла ко мне на огонёк, — голос Мела звучал сипло, простуженно, без прежней беззаботной звонкости, но с тем самым знакомым мне до боли актёрским прищуром. — И причёска модная, из суповых косточек. Ты от кого будешь, красавчик? От «Хора» господина Кристиана пришёл за моими нецензурными куплетами или от весёлых ребят Сукси за новой кожей для барабана? Руки в стороны, медленно, иначе я сейчас проверю, какую ноту берёт твоя трахея при сквозном проколе!
Я медленно, чтобы не спровоцировать палец на спусковом крючке арбалета, разжал пальцы. Мой кинжал с глухим стуком упал на доски пола. Поднял ладони на уровень плеч.
Чёрт побери, как же странно слышать голос лучшего приятеля, который искренне собирается пустить тебе кровь на собственном коврике у порога!
— Спокойно, маэстро, — негромко сказал я, стараясь говорить вполоборота, чтобы он видел моё изменённое лицо в сером свете из окна. — Я не от Кристиана и уж точно не из цирка Ловайда. И если бы я хотел тебя прирезать, я бы не лез через окно, зная, что третья доска от подоконника поёт фа-диез во второй октаве.
Кортик у моей шеи чуть-чуть дрогнул. Мел за моей спиной на секунду замер, явно переваривая информацию про доску.
— Доску знает каждая вторая девка из Кожевенного ряда и половина воровской гильдии, — мрачно огрызнулся бард, не убирая лезвия, но чуть смещаясь вбок, чтобы разглядеть меня в профиль. Его лицо осунулось, под левым глазом расплывался свежий лилово-жёлтый фонарь, а на скуле темнела затянувшаяся ссадина. — Хотя тебя я ни в кабаках, ни у гильдейских не видел. Слишком рожа приметная, и бородка как у заезжего купчишки с юга. Кто тебя прислал? Трог? Если тролль думает, что я верну ему долг за разбитую люстру раньше четверга, то передай ему…
— Трог тут ни при чём, Мел. И люстру ту, если мне не изменяет память, разбили вовсе не в четверг, а когда ты пытался доказать рыжей прачке с третьего двора, что умеешь крутить сальто со стола под припев про «Короля и Шута», — я чуть заметно усмехнулся, чувствуя, как холодная сталь касается кадыка.
В мансарде повисла звенящая, почти болезненная тишина.
Глаза Мела расширились. Арбалет в его левой руке качнулся.
— Погоди… — его голос вдруг сорвался на хриплый шёпот, а по лицу пробежала странная, пугающая судорога — так морщится человек, у которого в черепе прямо сейчас сталкиваются две взаимоисключающие реальности. — Какого… какого рожна ты несёшь? Я сам сочинил ту песню про лесника и дурака на столе! Я тогда… я был один в том кабаке! Или… нет, постой, кто-то держал лавку… Почему у меня в башке гудит, когда я пытаюсь вспомнить, кто держал лавку?! Ты что, менталист Безумных?! Не смей копаться у меня в мозгах, тварь!
Пальцы барда на рукояти кортика побелели. Системная заплатка «Чистого Листа» яростно сопротивлялась косвенным намёкам, вызывая у носителя дикую мигрень и приступ защитной агрессии! Ещё секунда — и он просто спустит тетиву в упор, защищая свой разум от «неизвестного гипнотизёра».
Выбора больше не оставалось. Время полумёков кончилось.
Я глубоко вдохнул пропахший камфорой и пылью воздух нашей старой комнаты, посмотрел прямо в расширенные, полные боли и ярости зрачки друга и тихо, чётко произнёс:
— Опусти железку, Меломан. Это я. Треч. И ты до сих пор должен мне ползолотого за порванную струну и сковородку жареной картошки с грибами.
Мир внутри чердака словно сжал невидимый кулак — и резко разжал обратно.
Между мной и Мелом в воздухе проскочила короткая, абсолютно беззвучная золотистая искра, пахнущая озоном и старой книжной пылью.
Внимание! Вы добровольно раскрыли своё прежнее имя носителю изменённой памяти (Мел, Уровень 11)!Эффект достижения «Чистый Лист» для данной цели аннулирован навсегда!Память цели восстанавливается в полном объёме… 30%… 70%… 100%!Предупреждение: В случае пленения или ментального сканирования данной цели противник может получить связку «Треч = Сэмаил»!
Мел пошатнулся, словно его со всего маху ударили мешком с мукой прямо в лоб.
Кортик выпал из его ослабевших пальцев и со звоном воткнулся остриём в щель между половицами. Следом на пол глухо стукнул арбалет. Бард схватился обеими руками за виски, зажмурился и глухо застонал, сползая спиной по облупленной штукатурке стены.
На него сейчас за две секунды вывалилось всё: и как мы познакомились, и как я таскал ему тексты из своего прошлого мира, и как я ушёл на дуэль с Аксот, и как после моего исчезновения полтора месяца назад за ним самим начали охотиться все кому не лень.
— Тр-реч?.. — Мел открыл глаза. В них стояли совершенно искренние, злые слёзы от дикого спазма сосудов и шока. Он смотрел на мои костяные дреды, на гладкий лоб без рожек, на мою изодранную, покрытую болотной коркой рубаху и синие от холода губы. — Треч, мать твою за ногу через семь перекрёстков!.. Ты… ты где свои рога посеял, упырь ты некрещёный?! И какого хрена ты заявляешься через полтора месяца с лицом южного контрабандиста, когда на площади глашатаи Кристиана уже три недели читают приговор твоей душе заочно?!
Меня вдруг так резко отпустило после всех этих часов беготни, ледяной болотной жижи и ожидания удара в спину, что ноги сами собой подкосились. Я сполз по противоположной стене на пол, прямо напротив барда, и тихо, истерически рассмеялся, потирая уколотую кортиком шею.
— Привет, сосед. Не поверишь — ходил к очень дорогому цирюльнику. Стрижка — просто отвал башки, правда, расплачиваться пришлось натурой и в рассрочку.
Мел секунду смотрел на меня как на буйнопомешанного, потом вдруг рванулся вперёд, схватил меня за мокрые плечи, сгрёб в охапку и со всей дури треснул кулаком по лопатке — отчего у меня из глаз посыпались искры, а полоска здоровья жалобно мигнула: 178 / 1220.
— Живой… — выдохнул бард мне куда-то в ключицу, а потом резко отстранился, заметив, как я скривился от его дружеского хлопка и как блестит кровь на моей ладони. — Так. Стоп. Ты чего такой ледяной, будто тебя из проруби с утопленниками вытащили? И почему от тебя за версту несёт инквизиторским «Алтарем Молчания»?!
— Потому что у меня за окном сидит замёрзший пацан, который спас мне жизнь, а внутри у меня висит синяя пломба от Старшего Архивариуса Кристиана, — я кивнул на слуховое окно. — Мел, закрой ставни, занавесь всё одеялами и, ради всех богов, скажи, что у тебя в этой дыре найдётся хоть кусок хлеба, сухие тряпки и пара глотков чего-нибудь горячительного. Иначе твой любимый соавтор окочурится прямо тут, не допев второй куплет.
Через пять минут Тсор уже сидел у растопленной щепками и старыми черновиками печки-буржуйки, замотанный в ватное лоскутное одеяло по самые уши, и с жадностью грыз кусок подсохшего ячменного пирога с требухой, запивая его кипятком с сушёной малиной. Сын Ардума смотрел на лютню в углу и на самого Мела с таким сосредоточенным подозрением, будто бард в любую секунду мог обернуться трёхголовым змеем, но молчал — как я и велел.
Я же сидел на своём старом, расчищенном от хлама ящике, завернувшись в запасной бардовский плащ с нелепыми бархатными буфами на плечах, и мелкими глотками цедил из жестяной кружки дешёвую анисовую настойку пополам с горячей водой.
Вы употребили «Тёплое пойло нищего менестреля».Дебафф «Ледяной колотун» снят!Восстановлено 45 ед. ХП и 30 ед. Энергии.
Тепло медленно, со скрипом возвращалось в пальцы ног. Но стоило мне чуть расслабиться, как изнутри, из области солнечного сплетения, снова толкнулась глухая, вибрирующая судорога.
На этот раз не от Стая и не от Сапо.
На этот раз за невидимой стенкой заблокированного Подпространственного Кармана глухо, требовательно и очень злобно пульсировал Философский камень.
Я опустил глаза на свою грудь. Сквозь ткань сухой рубахи ничего не было видно, но в моём внутреннем зрении иконка запечатанного инвентаря вдруг покрылась тонкой сеточкой багровых прожилок:
Внимание! Симбиотический артефакт «Философский камень» не может получить плановую подпитку маной владельца из-за блокировки «Интердикт Тишины и Печати»!Голод объекта растёт. Попытка принудительного пробоя пространственной перегородки изнутри: 9%… 11%…Предупреждение: При достижении 100% произойдёт неконтролируемое схлопывание Подпространственного Кармана с выбросом накопленной энтропии в тело носителя!
Прекрасно. Просто восхитительно. Значит, у меня теперь не просто заблокирован инвентарь — у меня в этом заблокированном инвентаре тикает маленькая ручная бомба, которая привыкла жрать по расписанию, а когда холодильник заперли на амбарный замок, решила прогрызть дверцу вместе с моей грудной клеткой!
— Треч, у тебя лицо сейчас стало такого цвета, будто ты вспомнил все мои старые шутки про тёщу бургомистра разом, — настороженно заметил Мел, который перевязывал своё распоротое плечо чистой тряпицей, придерживая конец бинта зубами. — Рассказывай давай. Только коротко и без твоих обычных баек про то, что ты просто вышел за хлебом и случайно свернул не в тот переулок. И кто этот немой волчонок у печки?
— Это Тсор, — я кивнул на парня, который при звуке своего имени даже ухом не повёл, продолжая сосредоточенно уничтожать пирог. — Сын одного очень серьёзного человека, которому я задолжал по гроб жизни. Для всех остальных — мой глухонемой племянник с южных хуторов. А меня теперь для всего мира, кроме тебя, зовут Сэмаил. Запомни это имя, Мел, и даже во сне не вздумай назвать меня по-старому при чужих. На мне висит штука, которая стёрла меня из памяти всех живых существ. Пока я сам не назову старое имя — меня не узнает даже родная мать.
Мел присвистнул, затягивая узел на плече, и внимательно оглядел меня с головы до ног:
— То-то я смотрю, башка у меня чуть не треснула, пока ты не представился… Сильная вещь. Дорогая, небось?
— Бесценная, — мрачно подтвердил я. — Особенно когда поверх неё тебе впаивают четвёртый ранг «Интердикта» от личного Архивариуса Кристиана. У меня закрыта почти вся магия, запечатан карман со всеми вещами и заблокированы призывы. А теперь твоя очередь, соловей разбойный. Что здесь вообще творится последние шесть недель? Кто тебе плечо расписал? И что с Легной, Трогом и остальными?
Бард сразу помрачнел. От его обычной балаганной дурашливости не осталось и следа — он присел на край стола, достал из кисета щепотку яблочного табака, но сворачивать цигарку не стал, просто мял сухие листья в пальцах.
— Что творится? Ад тут творится, Треч… то есть Сэмаил, — Мел тяжело вздохнул. — Через три дня после того, как ты пропал после той дуэли с Аксот, небо над городом среди бела дня треснуло. Не громом — таким гулом, будто в подвале под всем миром уронили чугунную наковальню размером с гору. Жрецы Орбода и Яты прямо на службе попадали с кровавой пеной у рта — Пьедестал Новых Богов просел на три ступени вниз. А в старых святилищах, которые стояли заброшенными двести лет, сами собой зажглись огни. Вернулся Всеизменяющий, за ним заворочался Великий Кузнец…
— Про просадку Пьедестала и военное положение я уже на тракте читал, — перебил я его, сжимая кружку. — Конкретнее, Мел. Что с нашими? Почему ты сидишь в нетопленной мансарде с арбалетом наперевес?
— Потому что через неделю после твоего исчезновения ко мне пришли, — глухо ответил бард. — Сначала ищейки Кристиана. Перевернули тут всё вверх дном, искали тебя и девчонку-паладина, Легну. Но тут сработала твоя эта… стиралка памяти! Они спрашивают меня: «Где твой сосед Треч?», а я смотрю на них честными глазами и говорю: «Какой Треч, господа хорошие? Я тут три года один живу, вот только почему-то вторая кружка на столе стоит и табуретка лишняя, сам удивляюсь!». Маги их проверили меня кристаллом правды — видят, не вру! Плюнули и ушли.
Я невольно хмыкнул. Хоть здесь «Чистый Лист» отработал на все сто процентов, уберег парня от дыбы в первый же день.
— А плечо тогда откуда?
— А плечо — это уже вчерашний концерт, — Мел криво усмехнулся и коснулся перевязи. — Понимаешь, когда меня перестала трясти Инквизиция, за меня взялись твои старые приятели по Арене. Те двое, что остались от группы Аксот после того, как ты их командиршу на тот свет отправил. Адлавук, которому ты вызов бросил перед уходом, и эта парочка — Нинесе с Чроком.
У меня внутри холодно кольнуло. Вот про кого я за суетой с Архивариусом почти не вспоминал!
— Но они же тоже не должны меня помнить, — нахмурился я. — «Чистый Лист» действует на всех смертных без исключения.
— Тебя — не помнят! — Мел поднял палец вверх, и в его глазах мелькнул настоящий страх. — В том-то и жуть, друг мой рогатый! Они не помнят кто убил Аксот и кому Адлавук должен выйти на смертный бой! Но клятва-то дуэльная в Системе висит! И труп Аксот в склепе лежит! У Адлавука на этой почве крыша потекла окончательно — он решил, что убийца применил высшую магию стирания следов, и теперь они с Нинесе и Чроком методично трясут всех, кто крутился возле Арены и трактира Трога в ту неделю. Сверяют по старым записям тотализатора, кто с кем пил и кто на кого ставил. Меня вчера в переулке у Рыбных рядов Чрок зацепил тесаком — еле ушёл через сточную трубу, благо я теперь не просто бард…
Мел запнулся и вдруг виновато отвёл взгляд в сторону своей лютни.
Я прищурился, глядя на строчку его статуса: Класс: Городской Бард / ???.
— Меломан, — очень тихо и ласково произнёс я. — А ну-ка посмотри мне в глаза и скажи, что скрывается за тремя вопросительными знаками в твоём втором классе и откуда у тебя одиннадцатый уровень за полтора месяца?
Бард поёрзал на краю стола, взъерошил свои русые вихры и буркнул себе под нос:
— Ну… жить-то как-то надо было, Треч! Время сам видишь какое — за весёлые песенки в кабаках теперь не медяки кидают, а в колодки сажают. А те стихи, которые ты мне давал перед уходом… ну, про мёртвого анархиста, про куклу колдуна и прочие… Я их в Нижнем городе пел, в подпольных притонах, где народ от комендантского часа прячется. Слушали так, что залы ревели! А потом ко мне после одного выступления подошла женщина в серой вуали… Сказала, что в моих песнях больше настоящего безумия и свободы, чем во всех кровавых плясках сектантов Ловайда. В общем… не ори только сразу, ладно?
— Мел, — у меня голос упал до ледяного шёпота. — Ты что, пошёл в жрецы к Безумным богам?! К Ловайду и Сукси, которые нас с Тсором по приказу свыше в фарш раскатать хотят?!
— Да нет же, чур меня от этих живодеров! — бард даже руками замахал, чуть не сбив со стола жестянку со свечным огарком. — Та дама в вуали была от Илааны! Из пантеона Тьмы! Сказала, что её госпожа лично приглядывает за этим чердаком, потому что некий «забытый должник» оставил тут слишком интересный след и задолжал ей шахматную партию! Мне дали скрытый подкласс — «Шептун Теней». Я теперь чужие страхи и слухи по воздуху собираю, как пыльцу, и могу голосом вводить стражу в трёхсекундный ступор. Только с одним условием: если на этом чердаке появится человек, от которого у меня самого заболит голова от забытых воспоминаний — я должен передать ему на словах ровно одну фразу.
У меня по спине поползли мурашки размером с кулак.
Илаана. Богиня Тьмы, которой я действительно остался должен одно приключение и партию в шахматы ещё по итогам первой книги. На богов-то моё смертное достижение «Чистый Лист» действовало криво — они не видели моего нового имени в логах, но прекрасно помнили саму сделку и точку на карте, где я обитал!
— И какую же фразу тебе велели передать, Шептун хренов? — спросил я, чувствуя, как во рту пересыхает.
Мел выпрямился, и его лицо на секунду стало абсолютно чужим — тонким, холодным, с полуприкрытыми веками, а голос зазвучал мягким, бархатным контральто, от которого Тсор у печки мгновенно вскочил на ноги, выхватывая из огня горящую головню:
— «Белые начали с жертвы ферзя у монастыря Света, мой дорогой партнёр. Если не хочешь получить детский мат до полнолуния, загляни в Лавку Старых Часов у Соляного моста — твоя королева тоскует по хорошему ходу».
Мел моргнул, тряхнул головой и шумно выдохнул, хватаясь за горло:
— Тьфу ты, пакость какая… Каждый раз, как чужое послание передаю, во рту вкус такой, будто я горсть ночных бабочек проглотил! Что она имела в виду про белых и жертву ферзя у монастыря, Треч?
— То, что в этой партии у меня пока даже пешек на доске не осталось, одни битые клетки, — я потёр переносицу, пытаясь сложить все куски этой безумной мозаики в одну картину. — А что с Легной и Трогом? Про них ты что-нибудь через свои «тени» слышал?
— Трог держит оборону в своём трактире, — Мел снова перешёл на нормальный деловой тон. — По тому договору, которым Ривер Гатс выкупил душу Легны у Света за год молчания Старой Веры, таверна «Пьяный Тролль» объявлена нейтральной зоной. Но на деле это золотая клетка, друг. Вокруг трактира день и ночь дежурят и люди Кристиана, и бойцы Ривера. А сама Легна… — бард замялся, подбирая слова. — Я видел её три дня назад, когда носил Трогу эль через задний двор. Она странная, Треч. Совсем не та правильная девочка в белых латах, которую мы знали. Сидит целыми днями в подвале у старого святилища, ни с кем не разговаривает, а на руках у неё кожа светится серым пеплом. Говорят, Ривер заставляет её принять печать Первого Паладина Всеизменяющего, чтобы удержать баланс сил в городе, а она упирается. Потому что у неё на груди висит какой-то кусок старого камня, и она твердит, что должна дождаться человека, лица которого не может вспомнить даже во сне.
У меня внутри что-то оборвалось и гулко ухнуло вниз.
Третий осколок Алтаря. Он был у Легны. И даже под действием «Чистого Листа», когда сама Система выжгла моё имя и лицо из её разума, девчонка, чью душу перепродавали между пантеонами как разменную монету, продолжала сидеть в каменном мешке и ждать того, кого не могла вспомнить!
А ведь кроме осколка у Легны и второго осколка у самого Ривера Гатса, где-то в этом городе ещё оставался Йег Рес — Архитектор, который строил сам Алтарь под Философский камень. И оставались Жулька с Пикеем, и Рамиль, и Кир Кицун…
Но прежде чем соваться в этот кипящий котёл к Риверу, Легне или в Лавку Старых Часов на поклон к богине Илаане, мне нужно было решить вопрос собственного выживания на ближайшие двенадцать часов.
Потому что прямо сейчас в моей грудной клетке что-то звонко, как лопнувшая струна на лютне Мела, щёлкнуло.
Я согнулся пополам на своём ящике, зажимая ладонью рот, чтобы не заорать на весь квартал, а из носа на бархатный плащ барда брызнули тяжёлые алые капли.
КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!Давление Философского камня на внутреннюю стенку запечатанного Подпространственного Кармана достигло 15%!Конфликт между печатью «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)» и внутренним лабиринтом носителя!Внимание! Из-за критического падения уровня доступной Маны и внешнего давления печати активирован аварийный протокол вашей подсознательной защиты!Приоткрыт вход во внутреннее пространство: «ЧЕРТОГИ (Сектор Преддверия)»!
Перед моими глазами комната Мела с печкой, лютней и перепуганным Тсором вдруг пошла вертикальными трещинами, как старая фреска на сырой стене.
Сквозь дощатый пол чердака проступил холодный серый мрамор, залитый по щиколотку густым белым туманом. Там, в глубине моей собственной черепушки, куда я впервые заглянул во время ритуала в двадцать пятой главе первой книги, стояли знакомые каменные своды лабиринта.
Я видел их сейчас наяву, поверх реального мира!
Две двери в глубине коридора по-прежнему были закрыты наглухо: одна, увитая колючей каменной виноградной лозой, из-за которой пахло старым вином, порохом и чужим предательством; и вторая — ледяная дверь с вмёрзшей в самую середину алой розой, от которой веяло таким могильным холодом Центра и больничной хлорки, что даже смотреть на неё было физически больно.
Но прямо перед ними, посреди мраморного зала Преддверия, прямо в структуру моего разума был вбит огромный, уходящий под самый свод синий светящийся клин — та самая печать Старшего Архивариуса Кристиана! Она держала своды моих Чертогов, как распорка держит челюсти капкана, не давая мане течь по руслам.
А вокруг этого синего клина, в тумане Преддверия, медленно бродила высокая, размытая, словно нарисованная углём по мокрому стеклу фигура в сером больничном халате без лица.
Безликий.
Он остановился у синего инквизиторского клина, наклонил свою пустую, гладкую, как куриное яйцо, голову и постучал по печати согнутым пальцем. В моей голове прозвучал сухой, насмешливый голос Пациента №36:
«Смотри-ка, Док, какие смешные люди в белых плащах. Они вбили свой костыль прямо в крышку нашего старого ящика. Если мы сейчас поднажмём изнутри на виноградную дверь, этот синий гвоздь не выдержит. Правда, чтобы открыть дверь в Чертогах, придётся заплатить по тарифу. Ведь за всё по-настоящему важное здесь платят душой… Ну что, Сэмаил? Будем ломать чужую пломбу за свой счёт или подождём, пока твой камушек в кармане разнесёт нас обоих на мелкие брызги?»
Видение схлопнулось так же резко, как и появилось.
Я обнаружил, что сижу на полу чердака, опираясь спиной о ящик, а надо мной с одной стороны склонился бледный Мел с кружкой воды, а с другой — Тсор, прижимающий к моему лбу свою холодную ладонь и шепчущий какую-то быструю гортанную скороговорку степных шаманов.
— Треч! — бард тряс меня за плечо. — У тебя сейчас глаза стали совсем белыми, без зрачков! И от твоей груди пахнет так, будто там плавится старое железо! Что эта тварь из канцелярии Кристиана с тобой сделала?!
Я вытер рукавом кровь с подбородка и медленно, с каким-то злым, отчаянным спокойствием улыбнулся.
Кажется, я только что понял, как работают мои внутренние Чертоги в этой новой реальности. И почему вторая книга моей жизни начинается не с фанфар, а с ползания на брюхе.
Архивариус думал, что запечатал обычного демонолога-одиночку. Он не знал, что внутри моей головы под замком сидит целый сумасшедший дом во главе с Пациентом №36, Безликим и двумя запертыми дверями памяти, которые сами по себе весят больше, чем вся канцелярия Инквизиции вместе взятая.
Если я не смогу снять «Интердикт» снаружи с помощью Архитектора Йег Реса или осколков Алтаря, я смогу выбить его изнутри — открыв одну из запертых дверей своих Чертогов. Вот только цена за открытие двери с виноградной лозой или ледяной розой может оказаться куда страшнее любой инквизиторской казни.
Но до того, как лезть в собственный череп с ломом, у нас оставалась ещё одна ночь в реальном мире.
Внизу, на улице под самыми окнами «Дома Вдовы Гризельды», вдруг резко и пронзительно зазвенел колокольчик на ошейнике храмовой ищейки, и чей-то грубый голос в переулке рявкнул:
— Факелы к углу! На водосточной трубе следы болотной тины и свежая кровь! Оцепить доходный дом, никто не выходит!
Мел мгновенно задул свечной огарок, погружая мансарду в кромешную тьму, и одним движением поднял с пола свой арбалет и кортик.
— Быстро же они по твоим следам бегают, сосед, — без тени паники, даже с каким-то лихим азартом шепнул бард в темноте, сдвигая в сторону пустой сундук у дальней стены и открывая узкий лаз в межстенный вентиляционный короб старой кожевни. — Слава богам и матушке Илаане, я за эти полтора месяца выучил все крысиные норы в квартале. Малой — за мной в трубу! Треч — держись за мой ремень и постарайся не сдохнуть по дороге!
— Куда ты нас поведёшь, Сусанин с лютней? — прошептал я, поднимаясь на ноги и подбирая с пола свой единственный кинжал.
— Туда, где даже ищейки Кристиана боятся нюхать воздух без спроса, — в темноте блеснули зубы Мела. — На кухню к Рамилю. Во-первых, у него в подвале выход в старую ливневку до самого Соляного моста. А во-вторых, если тебя прямо сейчас не накормить его заговоренным бульоном из трёх видов нежити, ты у меня развалишься раньше, чем мы дойдём до твоей шахматной королевы!
Снизу затрещала выбиваемая коваными сапогами входная дверь подъезда.
Я последним нырнул в узкую, пахнущую вековой сажей и сухим мышиным помётом щель за стеной, задвинул за собой фанерный щит и нащупал в кромешной темноте плечо идущего впереди Тсора.
Ночь только начиналась. И впереди у нас был очень длинный маршрут по дну города, который забыл моё имя, но так и не простил мне моих грехов.
Глава 4 — Высокая кухня в низких коллекторах
«Кулинария и тактическое отступление имеют много общего: в обоих случаях главное — вовремя добавить перцу, не дать себе пригореть и вовремя смыться с кухни, пока клиенты не распробовали, из кого именно сварен бульон».— Из запрещённой поваренной книги Шефа Рамиля (издание третье, посмертное, дополненное)
0.4
В столовой корпуса «Б» всегда стоял гул, похожий на жужжание огромного трансформатора, запертого в железном ящике. Пятьдесят алюминиевых ложек одновременно скребли по пятидесяти алюминиевым мискам.
— Ты снова не ешь мясо, Тридцать шестой? — Док подсел за крайний пластиковый столик, прикрученный к полу анкерными болтами, и положил перед собой папку из серого картона. — Диетолог жалуется. Говорит, ты вылавливаешь из рагу только морковь, а говядину складываешь в салфетку и топишь в бачке унитаза.
Пациент №36 лениво помешал бурую жижу в своей тарелке. Пластиковая ложка с откушенным для безопасности кончиком — чтобы особо изобретательные постояльцы не затачивали черенки о бетон — согнулась под пальцами.
— Во-первых, Док, если в этом котле когда-то и плавала корова, то умерла она исключительно от старости и глубокого разочарования в отечественном животноводстве ещё при позапрошлом главвраче, — заметил Тридцать шестой, подцепляя кружочек варёной морковки. — А во-вторых, я просто не люблю есть то, у чего внутри ещё остались чужие строчки кода.
— Строчки кода в тушёнке? — Док чуть прищурился за стёклами очков. — Это что-то новенькое. Обоснуешь для протокола?
— Легко. Ты ведь видел вчерашнюю доставку на заднем дворе? Белый рефрижератор без номеров. Грузчики в синих комбинезонах таскали полутуши, а наш новый парень из четвёртого бокса — ну, тот геймер, которому вы вчера закрыли быстрый инвентарь галоперидолом — смотрел в окно через решётку и блевал в раковину. Знаешь почему? Потому что над каждой полутушей для него висела системная подпись: «Неучтённый биоматериал сектора карантина. Срок годности: истёк при сбросе сервера».
Док не шевельнулся, только кончик его указательного пальца чуть сильнее нажал на сгиб картонной папки.
— У парня из четвёртого бокса острый делирий на фоне отмены препаратов, Тридцать шестой. Не бери с него пример. Еда даёт силы. Если ты будешь весить сорок килограммов, тебе не хватит выносливости даже на прогулку во внутреннем дворике.
— Ошибаешься, Док, — пациент вдруг наклонился вперёд через стол, и его разнокалиберные зрачки — левый во всю радужку, правый с маковое зёрнышко — впились в переносицу врача. — Это у ваших санитаров выносливость зависит от казённых котлет. А когда человека загоняют в трубу, где с одного конца пускают газ, а с другого ждут с дубинками, он бежит не на калориях. Он бежит на чистой, неразбавленной злости. И кстати… передай повару на раздаче, что если он ещё раз плюнет в мой компот, я ночью приду к нему через вентиляцию и покажу, как сделать фрикадельки из его собственных гланд. Без ножа. Одной вот этой безопасной пластиковой ложечкой.
(Автор советует слушать: The Prodigy — Invaders Must Die, желательно на бегу по скользким ступенькам с горящей сковородкой наперевес)
Вентиляционный короб старой кожевни разрабатывали гномы-садисты, причём строили они его явно для хорьков, страдающих анорексией.
Мы ползли в кромешной темноте по наклонному каменному жёлобу, заросшему столетней жирной сажей пополам с высохшими крысиными мумиями. Впереди, как паровоз на худых шарнирах, шуршал локтями Мел. За ним, без единого звука и даже не сбив дыхания, скользил Тсор. А замыкал эту триумфальную процессию я — некогда грозный Демонолог двенадцатого уровня, который сейчас собирал собственной физиономией всю вековую паутину Баронства и отчаянно пытался не потерять сознание на каждом повороте трубы.
Снизу, сквозь толщу кирпичной кладки, доносился глухой, приглушённый расстоянием треск: ищейки Кристиана разносили нашу старую мансарду в мелкую щепу. Я прямо видел, как их гончие вгрызаются в половицы, на которые пять минут назад капала моя кровь из носа, и как младший дознаватель крутит в руках забытую на столе жестяную кружку из-под анисовой настойки.
Внимание! Преследователи обнаружили биологический след носителя печати «Интердикт Тишины и Печати»!Радиус поискового кольца сужается. Время до перехвата в текущем квартале: 4 минуты.Состояние симбиотического объекта («Философский камень»): Давление на стенку запечатанного Кармана — 19%! Температура в области грудины повышена!
Под рубахой, прямо над солнечным сплетением, теперь не просто покалывало — там словно приложили раскалённый на углях пятак. Голодный Камень за невидимой перегородкой заблокированного инвентаря бесился всё сильнее, не получая привычной порции маны, и каждое его движение отдавалось в моих рёбрах глухим, вибрирующим гулом, от которого ныли пломбы в зубах.
А поверх этого гула раз в две минуты аккуратно, с немецкой педантичностью, по моей печени били изнутри запертые контракты Стая и Сапо.
ХП: 205 / 1220. Мана: 92 / 453. Энергия: 55 / 500.
— Мел… — прохрипел я, когда труба резко пошла под углом вниз и мои ободранные ладони заскользили по замасленному кирпичу. — Если твоя… крысиная тропа… закончится кирпичной стенкой… я лично напишу на твоём надгробии… стихи с глагольными рифмами!
— Не боись, соавтор, у меня со слухом и географией всё в полном ажуре! — глухо отозвался из темноты бард. — Тут внизу старый сброс мездры в Малый канал, а через двадцать локтей — сухой коллектор под Пекарным переулком. Подержитесь за выступы, сейчас будет шумно!
Впереди лязгнула проржавевшая чугунная решётка, которую Мел выбил ударом обеих пяток, и в лицо нам ударил густой, тёплый, ни с чем не сравнимый дух городского подземелья: смесь тухлой речной воды, мыльного щелока из прачечных и — совершенно внезапно! — одуряющего, густого аромата жареной баранины с зирой, бадьяном и острым кайенским перцем!
Я вывалился из вентиляционного жёлоба прямо в кучу старых рогожных мешков, сваленных на узком каменном парапете вдоль подземного ручья, и с наслаждением расправил сведённые судорогой плечи.
Здесь хотя бы можно было стоять в полный рост!
Сводчатый кирпичный туннель уходил в обе стороны, слабо освещённый редкими зелёными светляками болотного фосфора в железных плошках под потолком. По дну жёлоба лениво текла мутная вода, но прямо напротив нашего лаза в стене коллектора виднелась массивная, обитая кровельным железом дверь без вывески. Из-под её порога пробивалась тёплая полоска жёлтого света, а из вентиляционной отдушины над косяком валил такой божественный, густой мясной пар, что у Тсора за моей спиной непроизвольно свело челюсти, а в животе заурчало с громкостью обвала в горах.
Подпольная кухня Рамиля.
Если в этом городе и существовало место, где плевали на указы как Новых, так и Старых богов, то это был подвал нашего старого знакомого шеф-повара. В мире, где кулинарные рецепты высокого ранга работали не хуже боевых благословений жрецов, Рамиль умудрялся держать нейтралитет просто потому, что жрать после ночных дежурств и подпольных резней хотелось абсолютно всем — от паладинов Света до головорезов с Арены.
Вот только сейчас, когда мы подошли к железной двери, из-за неё доносилось не привычное весёлое звяканье поварских тесаков и не ругань Рамиля на ленивых поварят.
Из-за двери доносился глухой звук удара тяжёлого сапога о дерево, звон разбитой глиняной посуды и чей-то очень знакомый, сиплый, пропитанный ядовитой насмешкой женский голос:
— …ты меня за дуру не держи, кастрюльная твоя душа! Я этот рецепт помню по запаху! Лук кольцами в пивном кляре и двойная порция чесночного соуса — эту дрянь у тебя в городе заказывали ровно два человека: тот языкастый бард с чердака и тот тип, который шесть недель назад вышел на арену против нашей Аксот!
Я замер в двух шагах от двери, прижимая палец к губам и останавливая Мела с Тсором.
Сердце — оба сердца! — пропустили удар и тут же заколотились с удвоенной скоростью.
Я узнал этот голос. Нинесе. Напарница покойной Аксот, ловкачка с парными отравленными серпами, которая после моей победы на дуэли осталась в живых вместе с здоровяком Чроком и Адлавуком.
Я осторожно прильнул одним глазом к круглому смотровому глазку в железной обивке двери, который Рамиль проделал специально на случай визита городской стражи.
Кухня внутри напоминала поле боя после нашествия саранчи в тяжёлых сапогах.
Просторное подвальное помещение с двумя огромными каменными печами, медными чанами и подвешенными к потолку окороками было перевёрнуто вверх дном. Мешки с мукой вспороты — белая пыль висела в воздухе вперемешку с паром от котлов. На каменном полу в луже пролитого гранатового соуса лежал со связанными за спиной руками молодой поварёнок-ученик с разбитой губой.
А у главного разделочного стола, спиной к пышущей жаром печи, стоял сам Рамиль.
Огромный, пузатый, с закрученными кверху чёрными усами и в белоснежном — несмотря на весь погром! — колпаке и фартуке, заляпанном пятнами жира. В его руке не было оружия — только тяжёлая чугунная шумовка на длинной ручке, но держал он её так, что даже стоявший в трёх шагах перед ним двухметровый громила Чрок в шипованном кожаном наплечнике не решался шагнуть ближе.
Рядом с Чроком, лениво перекидывая из ладони в ладонь зазубренный полумесяц боевого серпа, прохаживалась Нинесе — худая, гибкая, как болотная гадюка, в обтягивающей куртке из воронёной чешуи. С ними были ещё трое крепких парней с татуировками Гильдии Вольных Мечей на шеях — обычное наёмное мясо десятого-одиннадцатого уровней, которое таскали с собой для оцепления.
Нинесе (Осколок стаи Аксот). Класс: Потрошитель Теней. Уровень 13. ХП: 890 / 890.Чрок (Осколок стаи Аксот). Класс: Костолом Ямы. Уровень 13. ХП: 1450 / 1450.Наёмник Гильдии (х3). Уровень 10. ХП: 620 / 620.Отношение к вам: Скрытая кровная вражда (Эффект «Чистый Лист» блокирует узнавание личности, но дуэльный маркер группы активен!).
— Я тебе уже в третий раз русским… то есть всеобщим языком объясняю, девочка моя, — густым, рокочущим басом произнёс Рамиль, даже не глядя на серп Нинесе, а больше переживая за то, что на плите за его спиной вот-вот выкипит медный сотейник. — Лук в пивном кляре я готовлю по четвергам для половины Кожевенного ряда! А кто у меня что заказывал шесть недель назад — спроси у моей домовой книги, если найдёшь её под тем мешком с перловкой, который твой тупоголовый амбал только что высыпал на пол! Вы мне сорвали вечернюю заготовку для старейшин Кузнеца! Убирайтесь с моей кухни к чертям собачьим, пока я не проклял ваши желудки до седьмого колена так, что вы от одного вида хлебной корки будете дристать дальше, чем видите!
Чрок глухо зарычал, перехватывая двуручный окованный железом клевец:
— Слышь, Нинесе, давай я этому жирному борову пальцы на разделочной доске отстучу! Адлавук сказал: к рассвету найти всех, кто знал того стёртого ублюдка! У меня в черепе до сих пор звенит от того, что я не могу вспомнить рожу твари, которая положила нашу Аксот!
— Успеешь ещё помахать своей дубиной, Чрок, — процедила Нинесе, подходя вплотную к разделочному столу и кончиком серпа сбрасывая на пол связку сушёного чабреца. — Повар что-то знает. Не помнит имени — как и мы все, будь проклята эта магия забвения! — но руки-то у него помнят, для кого он ставил вон тот маленький горшочек с двойным перцем в угол печи! Кто сегодня присылал к тебе весточку с чердака Вдовы Гризельды, толстяк? Бард? Мы ведь нашли его мальчишку-посыльного час назад…
Я отшатнулся от глазка, и мы с Мелом переглянулись в зелёном полумраке коллектора.
Лицо барда побелело так, что веснушки на носу стали похожи на капли грязи.
— Вот суки… — одними губами выдохнул Мел. — Я днём посылал мелкого беспризорника к Рамилю предупредить, чтобы оставил нам проход через старую трубу открытым… Значит, они выследили пацана!
А с другой стороны туннеля — оттуда, откуда мы только что вылезли из вентиляционного короба кожевни, — вдруг донёсся глухой металлический лязг выбитой решётки и знакомый до зубного скрежета чистый, вибрирующий звон поискового колокольчика!
Ищейки Света и «Безмолвные Псы» Кристиана спустились по нашему следу в коллектор!
Мы оказались в классическом, эталонном бутерброде: сзади по узкой трубе с факелами и каменными гончими идут каратели Света, а спереди за единственной спасительной дверью стоят пятеро головорезов группы Аксот тринадцатого уровня, которые мечтают снять с меня шкуру за свою командиршу, просто пока не знают, что я — это я!
При этом у меня двести хитов, девяносто единиц маны, намертво запечатанный инвентарь, отключённые Стай с Сапо и один кинжал в руке!
— Демониил, — Тсор бесшумно перехватил свой обломок кирпича в левую руку, а в правую поднял найденный тут же у стены ржавый железный ломик водопроводчика. Глаза сына Ардума в темноте горели жёлтым волчьим огнём. — Сзади идут те, с синим звоном. Впереди — чужие воины у котлов с мясом. Где мы будем умирать?
— Умирать мы сегодня не будем, Тсор, у меня на смерть в расписании нет свободного окна, — я лихорадочно оглядел туннель, дверь кухни и вентиляционную отдушину над косяком, из которой валил густой пряный пар. — Если мы останемся в трубе — нас зажмут с двух сторон через полторы минуты. Если войдём в кухню и я назову Рамилю своё имя — Нинесе с Чроком тут же сложат два и два и порвут нас на британский флаг раньше, чем повар успеет замахнуться половником.
— И что ты предлагаешь, гений тактики?! — прошипел Мел, взводя свой арбалет здоровой рукой. — Спеть им хором и сплясать чечётку?!
Я посмотрел на мешки с мукой внутри кухни. На раскалённые печи. На котлы с кипящим жиром и пряным бульоном. И на то, как позади нас в туннеле уже заплясали на мокрых кирпичах первые белые отсветы фонарей «Безмолвных Псов».
В голове — там, где за синим клином «Интердикта» скалился Пациент №36, — сам собой сложился абсолютно безумный, наглый, чисто кабацкий план.
Для того чтобы победить двух тринадцатых уровней, когда ты сам едва стоишь на ногах, не нужно бить их в лоб. Нужно столкнуть лбами тех, кто идёт сзади, с теми, кто стоит внутри, а самим выскочить под шумок в третью дверь — прихватив с собой кастрюлю спасительного варева!
Вот только как заставить шефа Рамиля мгновенно понять, кто я такой, и помочь нам в драке, не называя вслух имени «Треч» при Нинесе и Чроке?!
Постойте-ка. «Чистый Лист» блокирует память о моей личности, пока я не назову старое имя. Но у меня ведь есть ещё легендарные семнадцать процентов достижения «Ломастер»! И есть язык, который шеф-повар понимает лучше любых паспортов и имён — язык его собственных кулинарных заклинаний, которые мы с ним обсуждали ночами!
— Мел, — быстро зашептал я, чувствуя, как от близкого присутствия ищеек Света синяя печать в груди начинает леденить лёгкие. — Помнишь свой новый бардовский фокус от Илааны? Тот, что бьёт по ушам и вводит в ступор на три секунды?
— «Аккорд Ночной Одури», — кивнул бард. — Но он жрёт половину моего голоса и действует на всех в помещении без разбора!
— Значит, мы с Тсором заткнём уши тряпками! Слушай задачу: по моей команде я вышибаю дверь внутрь, ты даёшь свой аккорд прямо с порога. Тсор — бьёшь ломом не по людям, а по подпоркам вон того стеллажа с мукой и маслом справа от входа! А дальше — не тормозите и бегите к дальнему люку за второй печью!
Мы наспех сунули в уши куски пакли, выдранной из обивки старой трубы.
Сзади, за поворотом коллектора в тридцати шагах, уже показалась каменная башка первой «Гончей Чистоты», а следом за ней — три белые полумаски загонщиков с поднятыми глефами!
— Стоять! Именем Синода! — рявкнул передний загонщик, вскидывая руку со световым копьём.
— Ага, сейчас, только шнурки поглажу! — крикнул я и, вложив в удар всю массу своего падающего тела и плечо Тсора рядом, с грохотом вынес железную дверь кухни Рамиля прямо с крюка внутрь помещения!
Время переключилось. Секундомер пошёл на десятые доли.
Дверь с лязгом влетает в кухню, сбивая с ног крайнего наёмника Гильдии.
Нинесе и Чрок синхронно разворачиваются к входу, выхватывая оружие, но в проёме уже стоит Мел. Бард набирает полную грудь воздуха и бьёт по всем семи струнам лютни одновременно, выдавая голосом такую низкую, вибрирующую в печени и глазных яблоках бархатную ноту Тьмы, что даже сквозь паклю в ушах у меня перед глазами темнеет!
Мел применяет классовое умение «Аккорд Ночной Одури»!Цели в радиусе 8 метров (Нинесе, Чрок, Наёмники х2) поражены эффектом «Где я и кто выключил свет?» (Оглушение и потеря ориентации на 2.5 секунды)!
Две с половиной секунды! Для боя на тринадцатых уровнях — целая вечность!
Тсор влетает следом за мной, как степной ветер, и со всего маху вбивает железный лом в подгнившую деревянную опору трехъярусного стеллажа под самым потолком. Хруст дерева! Пять пудовых мешков с пшеничной мукой, три бочонка с прогорклым прованским маслом и связки сушёного жгучего перца с грохотом обрушиваются прямо на головы выходящим из ступора наёмникам и Чроку!
В кухне вздымается плотное, непроглядное белое облако мучной взвеси пополам с красным перцем!
Рамиль у печи — единственный, кого почти не задело аккордом Мела благодаря его собственному кулинарному баффу «Хозяин Очага», — ревёт раненым медведем и уже заносит свою чугунную шумовку, чтобы отоварить меня по костяным дредам как неизвестного налётчика…
Я подскакиваю к столу в один прыжок, перехватываю со стойки пучок кинзы, щепотку шафрана и кусок лимона, в точь-в-точь повторяя секретную закладку его личного фирменного блюда, которое знал только я, и на бегу бросаю их в кипящий на краю плиты медный котелок со словами:
— Шеф, три капли коньяка на край сковороды и никогда не солить печень до прожарки! Твой старый должник по ужину с рогами просит добавки на вынос, а за дверью инквизиция ищет твои неосвящённые котлеты!
Я не назвал имени «Треч»! Формально условие «Чистого Листа» не нарушено!
Но в ту же секунду у меня перед глазами с победным треском мигает плашка Системы:
Внимание! Вы использовали обходной ассоциативный ключ («Шифр шеф-повара»)!Сработал пассивный навык достижения «Ломастер» (Шанс 17%)!Защита достижения «Чистый Лист» дала локальную трещину в сознании цели Рамиль (Уровень 15)!Рамиль не вспомнил вашего имени, но на 100% опознал в вас «Своего Постоянного Клиента»!
Глаза усатого толстяка под белым колпаком расширяются до размеров чайных блюдец. Он смотрит на мои костяные дреды, на кипящий котелок, куда я только что идеально по его тайному рецепту закинул шафран с кинзой, и в его взгляде вспыхивает такое яростное, родное понимание, что мне хочется расцеловать его прямо в жирный фартук!
— Ах ты ж сукин сын, безрогий, да где ж тебя черти носили!.. — громовым шёпотом выдаёт Рамиль, мгновенно меняя траекторию замаха.
Вместо моей головы его пудовая чугунная шумовка, окутанная алым свечением поварской ауры пятнадцатого уровня, со звоном колокола врезается в челюсть вынырнувшему из мучного облака наёмнику! Тот улетает обратно в груду бочек, теряя зубы в полёте.
И ровно в этот миг в выбитый дверной проём из туннеля врываются три загонщика «Безмолвного Хора» во главе с каменной Гончей Чистоты!
Белый свет их фонарей бьёт сквозь густое облако мучной пыли. А внутри этого облака, кашляя от красного перца и вытирая слезящиеся глаза, уже поднялся во весь свой двухметровый рост взбешённый Чрок с окровавленным клевцом и сверкнула парными серпами Нинесе, на которых от недавнего применения тёмных ядов горит отчётливая чёрно-зелёная аура пантеона Тьмы!
Загонщики Света видят перед собой в дыму вооружённых до зубов убийц с тёмной аурой.
Чрок с Нинесе видят перед собой карателей Инквизиции, которые только что ворвались на их облаву со световыми копьями наперевес.
А я в этот момент из последних сил, потратив сорок единиц своей жалкой незаблокированной маны, швыряю с ладони крошечный бытовой «Светляк-Иллюзию» прямо в облако взвешенной в воздухе мучной пыли над жаровней печи!
Каждый, кто хоть раз работал на мельнице или пекарне, знает, что делает искра в закрытом помещении, где в воздухе висит пять пудов сухой мучной взвеси.
Мука не горит. Мука детонирует.
БА-БАХ!
Огненный шар объёмного хлопка прокатывается под сводами кухни с рёвом проснувшегося дракона! Взрывная волна вышибает все внутренние перегородки, опрокидывает разделочные столы и накрывает сцепившихся в дверях загонщиков Света, каменную гончую и бойцов Нинесе сплошным ковром из горящего теста, кипящего масла и летящих медных кастрюль!
Вы спровоцировали техногенно-кулинарную катастрофу «Пекарский Армагеддон»!На всех противников в помещении наложен дебафф: «В кляре и с корочкой» (Слепота на 6 секунд, 140 ед. урона огнём, хаотическая агрессия всех против всех)!
— За печь, идиоты! В зольник! — ревёт сквозь грохот и крики Рамиль, одной рукой отшвыривая с дороги оглушённого поварёнка и пиная его к запасному выходу, а другой — прямо голой ладонью в толстой кожаной рукавице — сдёргивая с дальней конфорки маленький, плотно запаянный глиняный горшочек, от которого идёт густой фиолетово-золотой пар! — Лови, безрогий! Это «Вытяжка Семи Жил» на костном мозге горного тролля! Выпьешь за углом — она тебе даже мёртвую печать на час смажет, иначе не добежишь!
Он швыряет горячий горшочек мне в руки — я ловлю его на лету, обжигая ладони, — а сам шеф с размаху опрокидывает огромный десятиведёрный чан с кипящим борщом прямо под ноги прорывающемуся сквозь пламя Чроку и двум инквизиторским ищейкам!
Из огненного ада кухни, сквозь вой ошпаренного Чрока и треск ломаемых глеф, за нами в узкий чугунный люк за второй печью метнулась было тень Нинесе — она единственная сообразила, кто именно устроил этот фейерверк, и её отравленный серп со свистом прошил воздух в сантиметре от моего уха, срезав две костяные трубочки с моих новых дредов!
Но в ту же долю секунды Тсор, уже нырнувший в люк впереди меня, высунулся обратно по пояс и без замаха, снизу вверх, ткнул трофейным водопроводным ломом прямо в запястье ловкачки, а я свободной пяткой со всей дури захлопнул массивную чугунную крышку зольника прямо перед её искажённым яростью лицом и провернул засов!
С той стороны в чугун глухо ударило лезвие серпа, а потом всё потонуло в новом взрыве светового заклинания и яростном крике Чрока, сцепившегося с Гончей Чистоты.
Мы кубарем покатились вниз по крутому кирпичному скату сухого сброса для золы и через десять метров вывалились на сырые каменные плиты нижней дренажной галереи, которая выходила прямо к быкам Соляного моста.
Здесь было тихо, пахло речной тиной, старой солью и мокрым гранитом. Сквозь широкую решётку водостока в двадцати шагах впереди виднелась чёрная, маслянистая гладь городской реки, по которой в свете редких береговых фонарей плыли клочья тумана.
Я рухнул на колени у стены галереи, чувствуя, что всё — предел.
В груди не просто жгло — казалось, Философский камень внутри запечатанного Кармана сейчас проплавит мне грудину насквозь, как капля кислоты прожигает бумагу, а полоска здоровья мигала последними красными каплями: 112 / 1220. Руки тряслись так, что я не мог сам сковырнуть крышку с глиняного горшочка Рамиля.
— Дай сюда! — Мел выхватил у меня горшочек, ударом рукояти кортика отбил глиняную пробку с печатью повара и буквально влил густое, обжигающее, пахнущее мозговой костью, полынью и чистым эфиром варево мне в глотку, придерживая мою голову за костяные косички. — Глотай, Треч! Всё до капли глотай, мать твою!
Я сделал три судорожных глотка.
Бывают блюда, которые ласкают нёбо. А бывают лечебные кулинарные шедевры Рамиля пятнадцатого уровня, которые заходят в пищевод как кузнечный молот и начинают рихтовать твой организм изнутри без всякой анестезии!
У меня перед глазами полыхнуло золотым и зелёным. По замёрзшим, заблокированным венам и магическим каналам, прямо поверх синей инквизиторской пломбы Архивариуса, прокатилась густая, жирная, неостановимая волна тролльего регенерата и поварской магии Старой Веры!
Вы употребили шедевр кулинарной алхимии: «Вытяжка Семи Жил от Шефа Рамиля (Экстренный резерв)»!Эффект 1: Мгновенное восстановление 450 ед. ХП и 200 ед. Энергии!Эффект 2: На вас наложен временный бафф «Сытый демон печатей не боится» (На 60 минут давление печати «Интердикт Тишины и Печати» ослаблено на 15%! Разблокирован 1 (один) младший слот контрактного круга и снята угроза пробоя Кармана Философским камнем!).Внимание! Симбиотический артефакт «Философский камень» поглотил избыток эфира от бульона и перешёл в спящий режим на 24 часа!
Я выгнулся дугой на камнях коллектора и сделал глубокий, жадный вдох — первый по-настоящему полный вдох с того момента, как в лесу ударил камертон Архивариуса!
ХП: 562 / 1220. Мана: 910 / 3020 (Временно разблокировано 30%!).
Боль в печени и груди стихла, сменившись мощным, горячим приливом сил. Мышцы рук и ног снова налились упругой тяжестью человека, у которого в жилах течёт почти тысяча единиц маны!
Но самое главное произошло в правом верхнем углу моего интерфейса.
Серая, перечёркнутая крестом иконка одного из моих фамильяров вдруг дрогнула, треснула пополам и налилась живым тёмно-зелёным светом!
Прямо из каменной щели в полу дренажной галереи, раздвигая старый речной ил и шурша всеми пятью сросшимися сегментами, наружу выскользнул Сапо!
Мой Шандрийский Червяк десятого уровня, изрядно помятый пребыванием в карантинном отстойнике, но живой и бешено счастливый, с разгона ткнулся своей слепой башкой мне в сапог, а потом обвился вокруг моей голени, посылая в мозг целую бурю радостных щёлкающих импульсов: «ХОЗЯИН! ДВЕРЬ ЩЕЛЬ! МЫ ЗДЕСЬ! СТЕНА ТОНКАЯ! ДРУГОЙ БОЛЬШОЙ БРАТ (Стай) ЕЩЁ ЗА СТЕНОЙ, НО ЖИВ!»
— И я тебя рад видеть, червячок ты мой ненаглядный, — выдохнул я, почёсывая шершавый панцирь Сапо за первым сегментом, отчего Тсор, сидевший рядом у решетки, уважительно прищелкнул языком.
— Хороший суп варит ваш толстый шаман, Демониил, — заметил парень, возвращая мне за пояс кинжал, который подобрал в суматохе. — Даже духов из камня выманивает.
— Рамиль не шаман, Тсор, он гораздо страшнее — он человек, которому сорвали вечернюю смену, — я поднялся на ноги, разминая шею и чувствуя, как приятно хрустят позвонки. Стай и Подпространственный Карман всё ещё оставались под замком, а отпущенный мне бульоном час частичной разблокировки уже начал свой обратный отсчёт (58:42... 58:41...), но теперь я хотя бы перестал быть ходячей мишенью и снова видел невидимое глазами Сапо!
Мы выбрались через решётку водостока на узкую гранитную отмостку прямо под аркой Соляного моста.
Над нашими головами в ночном тумане громоздились старые каменные лавки, прилепленные прямо к устоям переправы, как ласточкины гнёзда. И на самой крайней из них, нависшей над чёрной водой реки, покачивалась на ржавом пруте круглая вывеска с изображением циферблата без стрелок.
«Лавка Старых Часов». То самое место, куда меня через Мела пригласила на рандеву богиня Тьмы Илаана со словами: «Твоя королева тоскует по хорошему ходу».
Вот только стоило Сапо высунуть нос на верхнюю ступеньку узкой каменной лестницы, ведущей с воды к заднему крыльцу часовой лавки, как червь мгновенно распластался по ступеням и передал мне в голову короткую, тревожную картинку.
У входа в лавку не было стражи Света. И не было людей Адлавука.
Но на самом пороге, прямо на мокрых досках крыльца, кто-то аккуратно разложил три мёртвых голубя с вывернутыми шеями, в клюве каждого из которых торчала маленькая белая шахматная пешка, вырезанная из человеческого зуба. А изнутри самой лавки, сквозь закрытые ставни, не доносилось тиканья маятников — там стояла абсолютная, ватная тишина и пахло озоном, сырой землёй и… да, чёрт возьми, дешёвой хлоркой из вставки «0.4»!
Кто-то пришёл на мою встречу с Илааной раньше нас. И судя по пешкам из зубов в голубиных клювах, культисты Безумного пантеона Ловайда тоже очень хотели сыграть в этой партии.
Я посмотрел на счётчик баффа от бульона Рамиля (54 минуты), проверил урезанный, но рабочий резерв маны и переглянулся с Мелом и Тсором.
— Ну что, господа присяжные, — тихо сказал я, формируя в левой ладони плотный, тяжёлый, наконец-то слушающийся меня сгусток «Шарика Рорк». — Перерыв на обед окончен. Пойдём посмотрим, кто там двигает фигуры на нашей доске без спроса.
Глава 5 — Гамбит часовщика и ампутация по-живому
«Если в механизме заклинило шестерёнку, хороший мастер разберёт часы до винтика и смажет пружину маслом. Но если часы тикают на бомбе, а до взрыва осталось сорок секунд — бери зубило и выбивай заклинивший узел к чертям собачьим. Главное потом не удивляться, что кукушка вылетает вперёд хвостом и матерится».— Из наставлений цеха часовых дел мастеров Нижнего Города
0.5
В процедурном кабинете на четвёртом этаже пахло спиртом, жжёной резиной и чем-то неуловимо металлическим — так пахнет воздух после удара молнии в трансформаторную будку.
— Знаешь, почему ящерица отбрасывает хвост, когда её хватают за кончик, Док? — Пациент №36 сидел в глубоком кресле, обмотанный датчиками энцефалографа. От его выбритых висков к гудящему серому ящику тянулись разноцветные провода в прозрачной оплётке, делая его похожим на незаконченную куклу безумного электрика.
Док стоял у самописца, наблюдая, как тонкие стальные перья вычерчивают на миллиметровке бешеные, рваные пики, больше похожие на кардиограмму землетрясения.
— Инстинкт самосохранения, Тридцать шестой, — машинально ответил врач, поправляя очки. — Автотомия. Лучше потерять часть тела, чем жизнь целиком.
— Скучно мыслишь, Док. По-учебному, — пациент криво усмехнулся, и на ленте самописца тут же дёрнулась фиолетовая кривая. — Ящерица отдаёт хвост не потому, что ей не жалко мяса. А потому, что в этом хвосте остаётся чужой захват. Пальцы хищника. Метка. Пока ты тащишь за собой то, за что тебя держат, ты на поводке. Отрубил — и хищник стоит как дурак с дёргающимся обрубком в кулаке, а ты уже в щели под камнем. Правда, есть нюанс…
— И какой же? — Док поднял взгляд от бумажной ленты.
— Новый хвост никогда не вырастает таким же, как старый, — голос Тридцать шестого вдруг потерял всю свою паясничающую лёгкость, став сухим и глухим, как стук земли о крышку гроба. — Вместо позвонков там растёт сплошной грубый хрящ. Он короче, тяжелее гнётся, и каждый раз перед дождём место разреза ноет так, будто по нему пилят тупой ножовкой. Ты ведь уже приготовил скальпель для нашего сегодняшнего сеанса, да, Док? Хочешь отрезать тот кусок коры, за который меня держит Безликий?
Док промолчал. Только его рука в белом халате медленно легла на рубильник подачи тока.
— Режь, не стесняйся, — Тридцать шестой откинул голову на подголовник и закрыл глаза. — Четверть памяти, четверть дури, четверть жизни… Хороший курс обмена за то, чтобы вытащить из груди чужой гвоздь. Только учти: когда я отращу это заново, хрящ будет куда твёрже старой кости. И об него вы свои зубы-то и обломаете.
(Автор советует слушать: Pink Floyd — Time, но только ту часть, где звенят все будильники сразу, а у вас с похмелья раскалывается череп)
Таймер баффа от чудо-бульона шефа Рамиля в углу моего зрения неумолимо отсчитывал секунды: 51:18… 51:17…
Пятьдесят одна минута до того момента, как кулинарная анестезия выветрится, синий клин «Интердикта» снова вдавит моё магическое ядро в грязь на полные восемьдесят пять процентов, Сапо вышвырнет обратно за глухую стену карантина, а проснувшийся в запечатанном кармане Философский камень догрызёт перегородку до победного взрыва в моей грудной клетке.
И вот с этим замечательным букетом перспектив я стоял на узком каменном крыльце «Лавки Старых Часов», нависшей прямо над чёрной водой под Соляным мостом, и смотрел на трёх мёртвых голубей со свёрнутыми шеями.
Из клюва каждой птицы торчала маленькая белая шахматная пешка, вырезанная из человеческого коренного зуба. На эмали зубов — я увидел это, присев на корточки и подсветив себе крошечным масляным огарком из фонаря Мела, — тонкой иглой были нацарапаны кривые, пляшущие спирали.
Знак Ловайда и Сукси. Безумный пантеон.
— Демониил, — одними губами выдохнул за моим плечом Тсор, перехватывая поудобнее свой верный водопроводный лом. — Птиц убили недавно. Кровь на перьях ещё не свернулась от речного холода. И внутри дома… кто-то смеётся. Без голоса. Только горлом.
Сапо, обвившийся вокруг моей голени, дважды коротко дёрнулся, подтверждая слова юного шамана. По ментальному каналу от червя шли рваные, тревожные картинки: внутри часовой лавки всё помещение было затянуто тончайшими, невидимыми человеческому глазу нитями заговоренной паутины, к которым были подвязаны десятки часовых пружин, гирек и маятников.
Любой неосторожный шаг через порог — и эта механическая мясорубка сработает одновременно с какими-нибудь проклятиями Безумия.
Но самым странным было то, что в глубине лавки, за прилавком, Сапо отчётливо видел два совершенно разных тепловых и эфирных следа. Один — рваный, ядовито-жёлтый, пульсирующий лихорадочным бредом Ловайда. А второй — густой, бархатно-чёрный, холодный, как звёздная ночь над зимней степью.
Жрица Илааны ещё была жива. Но она явно попала в капкан на собственной явочной квартире.
— Мел, — тихо скомандовал я, проверяя резерв маны (870 / 3020 доступно благодаря бульону Рамиля). — Сколько у тебя осталось голоса после кухни?
— На один хороший куплет матом хватит, — мрачно буркнул бард, накладывая на ложу арбалета короткий гранёный болт с тупым бронебойным наконечником. — Только учти, Треч… то есть Сэмаил: если там внутри «Кукольники» Сукси, на них моя бардовская одурь работает вполсилы. У психов мозги и так набекрень, их ступором не удивишь.
— И не надо удивлять их ступором. Удивим их физикой твёрдого тела, — я криво усмехнулся и коснулся пальцами шершавой башки Сапо. — Малыш, ползи под половицами крыльца. Найди главную опорную гирю их растяжки у двери и перегрызи струну ровно тогда, когда я ударю в окно. Тсор — держишь спину со стороны лестницы к воде. Если сверху с моста полезут ещё гости — бей ломом по рукам, не стесняйся.
Я отступил на два шага к каменному парапету над рекой, взвесил на левой ладони тёмно-багровый, туго сжатый сгусток «Шарика Рорк» (слава яйцам и супу Рамиля, на тридцати процентах разблокированного ядра сфера наконец-то слушалась меня как родная!) и кивнул Сапо.
Червь бесшумно скользнул в щель между сгнившими досками порога.
Секунда. Две. Из-под пола донёсся тонкий, едва слышный звук лопнувшей под жвалами Сапо стальной струны: дзинь!
И в то же мгновение я с размаху швырнул «Шарик Рорк» не в дверь, где нас ждали, а прямо в закрытую деревянную ставню бокового окна лавки!
Грохот взрыва! Ставня разлетается в мелкие щепки вместе с рамой и цветным витражным стеклом! Внутри лавки с диким, оглушительным скрежетом и звоном срываются со своих креплений десятки подвешенных к потолку чугунных гирь и часовых маятников — но благодаря перекушенной Сапо центральной жиле вся эта смерть на цепях бьёт не по порогу, а сходится веером в пустом углу у витрины, разнося в труху шкафы с антикварными хронометрами!
Прыжок в разбитое окно прямо сквозь оседающую пыль и звон пружин!
Картина внутри часовой лавки врезается в сетчатку за десятую долю секунды.
Вокруг перевёрнутого дубового верстака в центре зала валяются десятки разбитых песочных и механических часов — от карманных «луковиц» до двухметровых напольных корпусов из красного дерева. На стене, прямо среди шестерёнок, гвоздями за подол плаща распята женщина в серой кружевной вуали — та самая связная богини Илааны. Она в сознании, но не может пошевелить ни рукой, ни ногой: вокруг её запястий и горла вьются тонкие, похожие на струйки жидкой ртути кольца серебристого дыма.
А перед ней, пританцовывая на рассыпанных по полу часовых колёсиках, стоят двое.
Один — долговязый, неестественно худой тип в вывернутом мехом наружу тулупе и с глиняной маской плачущего шута на лице. В его длинных, выпачканных сажей пальцах мелькают две длинные вязальные спицы, которыми он прямо в воздухе штопает какую-то пульсирующую красно-жёлтую дыру в пространстве, откуда в лавку уже лезут мелкие, с кошку величиной, многоглазые бесы Безумия!
Второй — приземистый горбун с огромными садовыми ножницами-секатором в руках и ожерельем из вырванных часовых стрелок на голой груди.
Ловец Демонов Ловайда (Закройщик Щелей). Уровень 14. ХП: 950 / 950.Садовник Сукси. Уровень 13. ХП: 1120 / 1120.Внимание! Противники используют ритуал «Дикий Призыв Безумия»! Вы как Демонолог являетесь для них приоритетной целью и одновременно источником «Свободных Контрактов»!
— Ой-ой-ой, кто это к нам выскочил из табакерки?! — радостно, фальцетом взвизгнул долговязый в маске шута, поворачивая ко мне голову, и его спицы в воздухе хищно дёрнулись в сторону моей груди. — Горбуша, глянь-ка! На запах голубей прибежал настоящий хозяин стаи! Слышишь, как у него под рёбрами скребутся запертые зверушки?! Один внизу под полом, а второй — большой, жирный, пятнадцатого уровня — сидит в синей клетке у святош! Давай выпотрошим ему грудинку и заберём его контракты господину Ловайду на потеху!
Ублюдки. Значит, Безумный пантеон не просто так охотился на меня!
Свет хотел меня сжечь как ошибку в реестре. Старая Вера хотела использовать в своих интригах. А безумцы Ловайда и Сукси, которые сами призывали диких бесов через кровавые жертвы, видели во мне, классическом Демонологе с контрактами, ходячий склад готовых, дрессированных демонов! Для них моя печать «Интердикта» была просто консервной банкой с деликатесом, которую нужно вскрыть садовыми ножницами!
— Хрен вам по всей вашей намалёванной морде, а не моего Стая! — рявкнул я, уходя перекатом через прилавок от лязгнувших в воздухе садовых ножниц горбуна.
Лезвия секатора со звоном перекусили дубовую балку толщиной в мою руку ровно там, где секунду назад была моя шея.
Из-за моей спины в разбитое окно влетает арбалетный болт Мела — точно в плечо долговязому «Закройщику»! Тот взвизгивает, роняя одну из спиц, и недошитая пространственная дыра в воздухе с влажным хлопком плюётся сгустком жёлтого огня, поджигая занавески.
Но горбун тринадцатого уровня быстрее меня — на моих-то урезанных характеристиках! Он прыгает следом через верстак, его горб на спине вдруг трескается, раздвигая грязную ряднину, и оттуда выбрасывается третья, сухая, многосуставчатая рука с зажатым в ней ржавым часовым маятником на цепи!
Удар цепью по ногам!
Я не успеваю подпрыгнуть — цепь захлёстывается вокруг моей левой лодыжки, рывок — и меня с размаху бьёт спиной об пол среди битого стекла и острых шестерёнок!
Вы получили 135 ед. дробящего урона!На вас наложен дебафф: «Часики-то тикают» (Нога спутана цепью, скорость уклонения снижена на 40%).
Горбун с булькающим смехом наваливается сверху, занося свои чудовищные садовые ножницы прямо над моей грудью — целится не в сердце, тварь, а ровно в солнечное сплетение, где под кожей сидит синяя печать Архивариуса и контур моих контрактов!
— Отдай зверушку… отдай большую зверушку, мы ей глазки пришьём на пузико… — сипит он, брызгая слюной мне на лицо.
Моих нынешних сил в руках — жалких тридцати процентов от нормы! — едва хватает, чтобы перехватить его запястья и удержать смыкающиеся лезвия секатора в двух пальцах от кадыка. Мышцы трещат, перед глазами плывут кровавые круги, сталь медленно, миллиметр за миллиметром продавливает мою защиту вниз…
И тут пол под ногами горбуна просто взрывается гнилыми досками!
Сапо! Пять сросшихся тел Шандрийского Червяка десятого уровня вылетают из подпола вертикальной серой колонной и со всей дури впиваются пятью рядами кольцевых жвал прямо в незащищённое бедро и пах горбуна!
Тот дико, по-свиному визжит, его хватка на рукоятях секатора ослабевает на полсекунды — и этого мне хватает.
Я не пытаюсь его столкнуть. Я просто бью его лбом — своим гладким, безрогим лбом, украшенным тяжёлыми костяными трубочками дредов! — прямо в переносицу, а правой рукой вгоняю свой единственный кинжал снизу вверх под его рёбра, туда, где крепится та самая третья мутировавшая конечность!
Хруст хряща! Фонтан вонючей, густой, как дёготь, крови заливает мне лицо и руки.
Горбун заваливается набок, судорожно молотя ногами по часовым корпусам, а Сапо безжалостно дожимает его на полу, утягивая в пролом под досками.
Но долговязый «Закройщик» в маске шута уже выдернул болт Мела из своего плеча! Он не бежит — он смеётся захлёбывающимся, безумным смехом и одним движением втыкает обе свои вязальные спицы прямо в виски самому себе, сквозь глиняную маску!
— Не доставайся же ты никому, пустая кукла! — булькает из-под маски, когда его глаза наливаются белым молоком одержимости. — Господин Ловайд смотрит через меня! Разорвись, синяя нитка, выпусти всех чертей из табакерки разом!
Он падает на колени и ударяет окровавленными ладонями в пол, направляя всю свою предсмертную ману черед пространственную щель прямо в мою грудь — не чтобы снять печать Архивариуса, а чтобы детонировать её вместе с моим магическим ядром!
Волна жёлтого, выворачивающего наизнанку безумия бьёт мне в грудь, сталкиваясь лоб в лоб с синим инквизиторским клином «Интердикта» и угасающим баффом Рамиля!
КРИТИЧЕСКАЯ АВАРИЯ СИСТЕМЫ!Внешний резонанс Безумия (14 ур.) вызвал каскадное разрушение печати «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)»!Внимание! Печать Архивариуса намертво срослась с 25% вашего магического ядра и жизненных каналов!Попытка штатного разделения невозможна! Время до полного выгорания носителя: 10 секунд!
В груди раздался такой треск, будто мне под кожу загнали раскалённый лом и провернули его вокруг оси.
Я захрипел, падая на бок среди шестерёнок. Таймер бульона Рамиля мгновенно обнулился. Мир вокруг — горящие занавески лавки, вскочивший на подоконник с арбалетом Мел, Тсор, добивающий ломом мелких бесов у двери, — всё это вдруг потеряло звук и цвет, подёрнувшись серой пеленой.
Меня затянуло внутрь. Туда, куда я так боялся соваться без подготовки.
Прямо в мои Чертоги.
Я стоял на холодном сером мраморе посреди залитого туманом зала своего собственного подсознания.
Прямо передо мной возвышался тот самый гигантский синий клин инквизиторской печати — только теперь он был весь оплетён грязно-жёлтыми, гниющими нитями проклятия Ловайда и раскалён добела. Он трещал, пуская по мраморному полу моих Чертогов глубокие чёрные расщелины, а корни этого клина намертво вросли в живые, пульсирующие артерии моей собственной силы — в те самые четверть запаса моей маны, здоровья и энергии!
А рядом с раскалённым клином стоял Безликий в сером больничном халате.
В руке у него был не скальпель. В руке у него был тяжёлый, зазубренный костяной тесак. И говорил он сейчас голосом той самой распятой на стене лавки вестницы Илааны, которая снаружи, в реальном мире, из последних сил дотянулась пальцами в ртутных оковах до моего виска:
— «Вот и твой первый ход на нашей доске, Сэмаил. Камертон Света и спицы Безумия сварили твою печать намертво. Если будешь беречь свою плоть — сгоришь целиком через три удара сердца. Хочешь выжить и освободить своих тварей? Руби по живому! Отдай четверть своей силы и открой первую дверь Чертогов, чтобы сбросить туда взрыв! За всё важное платят душой!»
Я посмотрел на две запертые двери в глубине лабиринта.
Ледяная дверь с алой розой — слишком холодная, слишком смертельная сейчас.
И вторая — массивная дубовая дверь, густо оплетённая каменной виноградной лозой, сквозь щели которой сочился запах больничного эфира, старой крови и того самого дня, когда я впервые попал в этот переплёт.
«Помнишь, что я говорил Доку про ящерицу и хвост, Сэмаил?» — прошептал мне прямо в ухо мой собственный голос Пациента №36. — «Лучше хромать на хряще, чем сдохнуть на поводке у святош. Руби!»
Я не стал ждать, пока истекут десять секунд.
Я шагнул к раскалённому синему клину, перехватил собственными руками его острые, режущие душу в кровь грани, упёрся ногой в основание, где печать срослась с четвертью моего магического ядра и каналов жизни… и со всей ненавистью, какая накопилась во мне за Полигон, за болото и за эту ночь, выдрал синий клин из собственной груди с мясом и корнями, швырнув его прямо в створки двери с виноградной лозой!
Удар!
Каменная лоза на двери треснула и разлетелась осколками! Створки распахнулись внутрь от чудовищного взрыва столкнувшихся печатей Света и Безумия, поглощая смертельную отдачу, а из открывшегося проёма первой комнаты моих Чертогов мне прямо в лицо, в разум, в саму душу ударил ослепительный, выжигающий слёзы сгусток возвращённой памяти!
Флэшбэк: Комната за Виноградной дверью
…Это не была палата Центра. Это был подвал старой заброшенной винодельни на окраине мегаполиса, задолго до того, как за мной приехали санитары Дока.
На бетонном полу среди пыльных винных бочек с логотипом виноградной лозы стояли шесть серверных стоек, гудящих кулерами, и самодельное кресло, собранное из стоматологического сиденья и украденного из закрытого НИИ нейроинтерфейса первого поколения.
И в этом кресле сидел я. Ещё с нормальными зрачками, без больничной пижамы, в потёртой кожаной куртке поверх футболки.
А надо мной стоял человек, лица которого я не мог разглядеть даже сейчас — оно расплывалось пиксельной рябью, как битый видеофайл. Тот самый человек, которого в Центре я позже назвал «Безликим».
— Ты с ума сошёл, — говорил мне тогда этот человек, быстро перетыкая штекеры на моём затылке. — Ты не тестер, ты не должен был лезть в закрытый кластер «Чертогов» напрямую, без буферного аватара! Архитекторы проекта заметили взлом! Они не просто отключат твой аккаунт — они запустили протокол стирания личности на самом сервере и вызвали группу зачистки сюда, в подвал!
— Плевать, — хрипел я тогда в кресле, глядя на монитор, где уже бежали строчки инициализации мира с богами, демонами и статами. — Если я сейчас выйду из сети, они найдут тебя и девчонку через мой IP. А если я разобью своё сознание на два куска — половину оставлю здесь, в овощном теле для дурки Дока, а основную матрицу протолкну через шлюз в «Чертоги» без имени и без логов… они будут искать меня в двух мирах сразу и не поймают ни в одном!
— Но ты же потеряешь память при разделении! — закричал человек без лица, когда в железную дверь винодельни наверху уже начали бить кувалдами бойцы спецназа. — Твоё тело здесь сочтут безумным Пациентом №36, а там ты очнёшься чистым бланком с дырками в голове! И твоя нервная система в обоих мирах будет связана: каждая травма ядра там будет отзываться током на кушетке у Дока!
— Значит, оставляй мне подсказки на дверях, братишка, — усмехнулся я тогда, сам нажимая красную кнопку аварийного сброса шлюза и чувствуя, как мой разум рвётся пополам с сухим треском рвущейся ткани. — Запирай мои воспоминания в лабиринте. Когда я там прокачаюсь достаточно, чтобы дать по зубам их карманным богам — я вернусь и заберу всё обратно…
Я очнулся на полу часовой лавки от собственного хриплого крика, выгибаясь дугой на рассыпанных шестерёнках.
Синего свечения в груди больше не было. Осколки инквизиторской печати «Интердикта» и жёлтая паутина Ловайда испарились без следа, сгорев в топке открытой Виноградной двери.
Из тени за моим плечом, прямо сквозь дым догорающих занавесок, с глухим победным рыком материализовался Стай! Мой Демон-Хранитель пятнадцатого уровня, вырвавшийся наконец из карантинного отстойника, тут же встал надо мной в боевую стойку, прикрывая меня костяными щитками предплечий.
И одновременно с лёгким шелестом воздуха распахнулся мой Подпространственный Карман — живой, рабочий, доступный, с мирно спящим внутри Философским камнем, деньгами, свитками и посохом Тсора!
Блокировка была снята полностью и окончательно!
Вот только когда я попытался опереться рукой об пол и встать, меня качнуло так, будто из моего позвоночника вынули сразу три позвонка, а перед глазами развернулся полный, обновлённый статблок — с кроваво-красными строчками необратимых изменений:
ВНИМАНИЕ! Вердикт «Интердикт Тишины и Печати (IV ранг)» уничтожен путём принудительной ампутации поражённого сектора ядра и открытия Первой Двери Чертогов («Виноградная Лоза»)!Разблокированы: Полный магический контур, Подпространственный Карман, все слоты Контрактов Призыва (Стай, Сапо, Внешний резерв).Получено ключевое воспоминание: «Подвал Винодельни и Разделение Матрицы» (Вы осознали природу связи между Сэмаилом и Пациентом №36).
ЦЕНА АМПУТАЦИИ (НЕОБРАТИМО):В результате вырывания печати «с мясом» ваши базовые максимальные показатели Жизненной Силы (ХП), Маны и Энергии снижены на 25% НАВСЕГДА!(Так как ваши характеристики напрямую зависят от этих показателей, ваша базовая физическая и магическая мощь упала на четверть. Восстановление прежних значений возможно только путём нового, усложнённого набора уровней и поглощения редких эссенций с нуля!)
ТЕКУЩИЙ СТАТУС ПЕРСОНАЖА:Имя: Сэмаил (Прежние: Треч, Пациент №36; Истинное: Демониил).Класс: Демонолог (Подкласс: Маг-Призыва). Уровень: 12.ХП: 410 / 915(было 1220).Мана: 850 / 2265(было 3020).Энергия: 190 / 375(было 500).Вместимость Подпространственного Кармана:188,75 кг(было 251,6 кг — внимание: при превышении лимита лишний вес начнёт давить на плечи владельца!).Новый постоянный статус: «Шрам на Ядре» (Опыт и прирост статов за обычные действия снижены на 10%, но устойчивость разума к ментальному взлому и печатям Света увеличена на 30%).
Я сидел на коленях среди битого часового стекла, тяжело дыша и глядя на эти новые, обрезанные на четверть цифры.
Девятьсот пятнадцать хитов вместо тысячи двухсот двадцати. Две тысячи двести шестьдесят пять маны вместо трёх тысяч. Минус четверть моей силы, скорости и выносливости — навсегда, без права возврата по гарантии. Чтобы просто вернуться к тем показателям, с которыми я сегодня утром вывалился из портала Легиона в мокрый вереск, мне теперь придётся пахать, жрать эссенции и пробивать потолок уровней с удвоенным усилием, как калеке, который заново учится жать штангу после перелома обеих рук.
Но зато я был свободен. Без поводка Архивариуса. С полным арсеналом заклинаний, со Стаем за спиной, с Сапо у сапога и — самое главное! — с чётким, ледяным пониманием того, кто я такой.
Я не был сумасшедшим из психушки, которому снится фэнтезийный мир. И я не был попаданцем, которому мерещится больница. Я сам, своими собственными руками в том подвале с винными бочками разделил своё сознание на две части, чтобы обмануть тех, кто охотился за нами по ту сторону экрана! Пациент №36 в Центре у Дока был моим живым якорем и громоотводом, а я здесь — основным клинком, который должен дойти до сути этой Системы!
— Демониил! — Тсор подскочил ко мне, с тревогой заглядывая в лицо, но я молча протянул руку в открывшийся разрез Подпространственного Кармана (сразу полегчав на пять килограммов лишнего веса, который теперь жал мне на плечи из-за урезанного лимита!) и вытащил наружу его длинный костяной шаманский посох с черепами степных тварей.
— Держи своё оружие, шаман, — тихо, но уже совсем другим, твёрдым голосом сказал я, вкладывая древко в ладонь парня. — Карантин окончен. Мы снова в деле.
Я поднялся на ноги — пусть чуть легче и слабее, чем утром, но без всякой дрожи в коленях — и подошёл к стене, где на гвоздях в кольцах серебристого дыма висела связная богини Илааны.
Один короткий росчерк моего вернувшегося заклинания «Инфернальный Камень» — и гвозди в стене расплавились каплями чугуна, а Стай бережно подхватил ослабевшую женщину в серой вуали на руки, не дав ей упасть на шестерёнки.
Жрица откинула вуаль с бледного, изрезанного тонкими шрамами лица, посмотрела на меня, потом на стоящего за моим плечом Стая и слабо, одними уголками губ улыбнулась:
— Красивый ход, партнёр… Пожертвовать четвертью собственной башни, чтобы смахнуть с доски чужие фигуры… Госпожа Илаана будет в восторге от твоей партии.
— Передай своей госпоже, что в следующий раз за такие приглашения на чай я выставлю ей счёт за химчистку и потерю трудоспособности, — буркнул я, доставая из разблокированного кармана свой запасной плащ и накидывая его на плечи. — А теперь говори быстро, пока сюда на грохот не сбежалась вся стража Соляного моста: что за «жертва ферзя у монастыря Света», о которой вы передавали через Мела, и где мне найти Ривера Гатса или Легну до рассвета?
Женщина в вуали прикрыла глаза, переводя дыхание на руках у моего демона, и прошептала фразу, от которой даже у видавшего виды Мела отвисла челюсть:
— Ты опоздал с трактиром Трога, Сэмаил. Час назад Инквизитор Кристиан объявил годичный договор с Ривером расторгнутым из-за «прорыва демонолога высшей угрозы в лесу Старой Пади». То есть из-за тебя. Сегодня на рассвете Легну Себен переводят из нейтральной зоны в закрытый каземат Монастыря Белого Солнца для публичного выжигания печати Старой Веры… А Ривер Гатс не шевельнёт и пальцем, чтобы её спасти, потому что он уже обменял её жизнь на право открыть Главный Храм Всеизменяющего.
Я замер посреди разгромленной часовой лавки.
В груди, на месте свежего шрама от вырванной печати, холодно и злобно кольнуло.
Значит, из-за моего утреннего приземления и срабатывания «Ломастера» в лесу Кристиан получил законный повод порвать перемирие с Ривером? А старый лис Ривер Гатс — тот самый, который выкупал душу Легны в первой книге! — спокойно сдал девчонку с третьим осколком Алтаря на расправу инквизиторам, чтобы развязать себе руки для большой войны пантеонов?!
Вот она, ваша «жертва ферзя» на шахматной доске богов.
Я посмотрел в разбитое окно лавки. Там, за чёрной лентой реки, над зубцами внутренней городской стены уже начинало едва заметно сереть предрассветное небо. До утра оставалось меньше трёх часов.
У меня было девятьсот пятнадцать единиц здоровья вместо тысячи двухсот, шрам на магическом ядре, две с лишним тысячи маны, два верных демона, молодой степной шаман с посохом и бард с арбалетом. А против нас — Монастырь Белого Солнца, канцелярия Кристиана и предательство первожреца Старой Веры.
Я поправил на поясе ножны, достал из кармана горсть магических кристаллов для быстрой подзарядки урезанного резерва и повернулся к своей разношёрстной команде:
— Мел, веди нашу даму в вуали к Рамилю или на свои тайные квартиры, пусть подлатают. А потом вспомни все подземные ходы, которые ведут под стены Монастыря Белого Солнца. Кажется, сегодня утром мы с вами пойдём портить церковный праздник очень большим и очень уважаемым людям.
Глава 6 — Клетка на колёсах и цена чужого неба
«Если вы думаете, что спасать прекрасную даму из лап дракона — это романтично, вы просто никогда не пробовали вытаскивать бывшего паладина из казённого автозака, когда дама уверена, что дракон — это вы, а вокруг стоит оцепление из пятидесяти очень нервных мужиков с алебардами».— Из неопубликованных баллад Меломана (черновик, залитый портвейном)
0.6
В коридоре третьего блока мигала лампа дневного света — с противным, зудящим комариным звоном: дззз-тик… дззз-тик…
— Ты когда-нибудь видел, как человек пытается вспомнить лицо того, кого любил или ненавидел больше жизни, после курса электросудорожной терапии, Док? — Пациент №36 стоял у зарешечённого окна в конце коридора, прижавшись лбом к холодному армированному стеклу. Внизу, во внутреннем дворике клиники, под мелким осенним дождём водили по кругу женское отделение — серые бесформенные куртки, одинаковые платки, опущенные в мокрый асфальт взгляды.
Док остановился в двух шагах позади, позванивая связкой ключей в кармане халата.
— Память не стирается бесследно, Тридцать шестой. Стираются только адресные ссылки в коре. Эмоциональный след в миндалевидном теле остаётся. Человек не помнит имени и черт лица, но когда он видит похожий силуэт или слышит знакомую интонацию, у него подскакивает пульс и начинается паническая атака. На кого ты там смотришь? На новенькую из второго крыла?
— У неё на шее висит гайка на суровой нитке, Док, — тихо сказал Тридцать шестой, не оборачиваясь, и от его дыхания на стекле расплылось мутное пятно. — Обычная шестигранная гайка на двенадцать, которую она подобрала у гаража скорой помощи. Она сжимает её в кулаке так, что костяшки белые, а кожа на ладони стёрта в кровь. Знаешь почему? Потому что перед тем, как ваши санитары скрутили её на вокзале и вкололи «чистый лист», кто-то сунул ей в руку билет и сказал: «Держись за железо и никому не верь, я за тобой вернусь».
— И что же ты хочешь сделать? — в голосе Дока прорезалось профессиональное, чуть усталое любопытство. — Крикнуть ей в форточку своё старое имя? Напомнить, кто вы такие?
Пациент №36 медленно отстранился от стекла и посмотрел на свои ладони, на которых ещё не сошли багровые ожоги от вчерашних электродов энцефалографа.
— Если я сейчас крикну, Док, она поднимет голову, узнает меня — и в ту же секунду ваши мордовороты во дворе поймут, с кем она связана, и утащат её в закрытый изолятор на вскрытие, — Тридцать шестой криво, без всякого веселья улыбнулся. — А если я промолчу… она сегодня ночью разрежет себе вены осколком кафеля в умывальнике, потому что решит, что никакого человека на вокзале не было, а она просто сошла с ума. Красивая вилка, правда, Док? Хоть так режь, хоть эдак — всё равно по живому.
(Автор советует слушать: Johnny Cash — Hurt, желательно на рассвете, когда в кармане остался последний патрон, а руки трясутся от холода)
Знаете, что самое поганое в потере четверти собственной жизни, маны и выносливости?
Дело даже не в цифрах перед глазами. Цифры — штука абстрактная: ну было у тебя утром тысяча двести двадцать хитов и три тысячи маны, а стало девятьсот пятнадцать и две тысячи двести шестьдесят пять. Казалось бы — подумаешь, четверть отрезали, три четверти-то при тебе!
Хрен там плавал, дорогие мои любители арифметики.
Когда твои физические характеристики — сила удара, резкость рывка, скорость, с которой зрачок фокусируется на летящем в горло клинке — напрямую привязаны к объёму твоих внутренних баков, потеря двадцати пяти процентов превращает собственное тело в чужой, разношенный на два размера костюм.
Я бежал за Мелом и Тсором по узкому, заваленному бочкотарой и битым кирпичом проходу между лабазами Соляного ряда и постоянно ловил себя на том, что промахиваюсь мимо собственного шага. Рассчитываешь перемахнуть через гнилую бадью одним махом, как час назад до часовой лавки, — а нога отрывается от брусчатки на полвершка ниже, каблук цепляет край дерева, и ты едва не летишь носом в грязь. Тянешься пальцами в Подпространственный Карман за кристаллом маны — а на плечи тут же падает незримая пудовая гиря, потому что лимит кармана сжался с двухсот пятидесяти килограммов до ста восьмидесяти восьми с копейками, и каждый лишний фунт барахла внутри теперь давит прямо на твои собственные ключицы!
А в груди, ровно посередине грудины, там, где я своими руками в Чертогах вырвал с мясом и корнями синий клин Архивариуса, горел свежий, пульсирующий рубцом «Шрам на Ядре». Каждый глубокий вдох холодного предрассветного воздуха отдавался там так, словно я вдыхал толчёное стекло пополам с нашатырём.
Зато рядом, слева от меня, беззвучной полутораметровой тенью скользил Стай, а под брусчаткой параллельно нашему курсу шуршал сегментами Сапо. Мои демоны вернулись. И ради того, чтобы снова чувствовать их живое, злое присутствие в контрактном круге и знать, что Пациент №36 у Дока — это моя собственная отсечённая половина из подвала винодельни, я бы, не задумываясь, отдал и вторую четверть статов.
Правда, если отдать ещё четверть, от меня останется только красивая бородка и костяные дреды.
— Быстрее, Сэмаил! — Мел, бежавший впереди с арбалетом под плащом, обернулся на углу кривого переулка, ведшего от набережной к задворкам Нижнего Квартала. Нашу спасённую жрицу Илааны мы только что сдали с рук на руки двум молчаливым теням в серых капюшонах у лодочного причала, и теперь у нас оставалось от силы минут сорок до того, как над городом ударит первый утренний колокол. — Конвой из трактира Трога пойдёт по Старой Мостовой мимо Железных ворот. В сам Монастырь Белого Солнца нам не сунуться — там стены в три обхвата и две сотни латников Ордена. Единственный шанс выдернуть Легну — на узком подъёме у Старой Кузницы, где карета тормозит перед поворотом!
— А Трог? — на бегу бросил я, сбрасывая прямо на мостовую из перегруженного Подпространственного Кармана пару совершенно бесполезных сейчас тяжёлых трофейных железок с Полигона, чтобы убрать проклятый перевес и вернуть себе свободу движений. — Почему тролль позволил людям Кристиана забрать её из трактира, если у них был нейтралитет?!
Мел резко затормозил у покосившейся каменной арки, за которой начиналась территория Старой Веры, и прижал меня плечом к сырой кладке, указывая рукой вперёд.
— А ты сам посмотри, почему! — с горечью выдохнул бард.
Я выглянул из-за угла арки — и у меня внутри всё опустилось в ледяную яму.
Трактир «Пьяный Тролль» стоял в ста шагах впереди, на небольшой круглой площади перед заброшенными мастерскими. Знакомая двухэтажная махина из потемневшего мореного дуба с вывеской в виде ухмыляющегося клыкастого профиля.
Вот только сейчас площадь перед трактиром была залита слепящим, режущим глаза белым светом четырёх огромных жаровен Ордена Солнечного Копья.
Все ставни первого этажа были выбиты внутрь. Тяжёлая дубовая дверь, которую Трог когда-то заказывал у гномов с тройной оковкой, лежала прямо на ступенях крыльца, расколотая надвое ударом осадного тарана и густо покрытая инеем связывающих рун.
На самом крыльце, прикованный толстыми посеребрёнными цепями к четырём вбитым в брусчатку анкерным сваям, стоял на коленях сам Трог.
Огромный, трёхметровый лесной тролль с серо-зелёной шкурой, ветеран десятка войн и самый надёжный кабатчик во всём Баронстве, сейчас был похож на избитого, затравленного медведя. Из глубокой рваной раны на его плече текла густая тёмно-бурая кровь, которая шипела и дымилась от вплетённого в цепи «Солнечного Пепла» — главной отравы Света против регенерации троллей. Четверо латников в белых плащах держали натянутые цепи баграми, не давая ему подняться, но даже сквозь кляп из кованого железа Трог глухо, страшно рычал, пытаясь рвануться вперёд, к центру площади.
А в центре площади стояла тяжёлая, обитая воронёным листом тюремная карета-клетка на четырёх окованных колёсах, запряжённая четвёркой боевых першеронов в стальных налобниках. Вокруг кареты замерли в строю двадцать бойцов «Безмолвного Хора» и десяток арбалетчиков канцелярии Кристиана.
Но самым страшным было не оцепление Света.
Самым страшным было то, что по другую сторону площади, у входа в только что расчищенный от строительных лесов каменный портик нового Храма Всеизменяющего, стояла плотная шеренга вооружённых до зубов боевиков Старой Веры — три десятка крепких мужиков в кожаных кирасах со знаками изменчивой спирали и кузнечного молота.
И во главе этой шеренги, спокойно заложив руки в перчатках за спину и опёршись на трость с серебряным набалдашником, стоял Ривер Гатс.
Первожрец. Ювелир. Человек, который давным давно и так недавно называл себя моим куратором и союзником.
Он стоял в тридцати шагах от истекающего кровью Трога и тюремной кареты Света — и ни один из его бойцов даже не положил руку на рукоять меча! Напротив: прямо на моих глазах старший офицер конвоя Кристиана подошёл к Риверу, передал ему тубус с гербовым свитком Синода (разрешение на освящение Храма Всеизменяющего в городе!), коротко козырнул и развернулся обратно к карете.
Чистая сделка. Как в аптеке. Вы нам — не мешаете забрать девчонку-отступницу и списать на неё и беглого демонолога срыв договора. Мы вам — легальный храм в центре столицы Баронства и месяц тишины без крестовых походов.
— Трог пытался их не пустить в подвал, — глухо, сквозь стиснутые зубы прошептал Мел рядом со мной. — В одиночку дрался на лестнице против двух десятков, пока люди Ривера не пришли и… сами не открыли задние ворота конвою Кристиана по приказу первожреца.
У меня в ушах зазвенело так, что перебило даже гул раненого ядра в груди. Пальцы сами собой сжали рукоять кинжала с такой силой, что кожа на костяшках побелела.
Предал. Спокойно, расчётливо, по-деловому — как меняют затупившийся резец в ювелирной мастерской на новый. А ведь Ардум на Полигоне предупреждал меня! Старый шаман демонов говорил мне прямо в лицо: «Всеизменяющий продал тебя и отдал твои силы другому жрецу, не верь тем, кто молится переменам». Я тогда сомневался, думал — мало ли какую игру ведёт бог и его первожрец…
И вот она, эта игра, прямо передо мной на залитой белым огнём брусчатке!
В этот момент дверца подвала трактира распахнулась, и четверо дознавателей в белых полумасках вывели на площадь Легну.
Я перестал дышать.
Если бы я не знал, кто это, я бы, клянусь всеми кругами Бездны, прошёл мимо и не узнал в этой худой, сгорбленной под тяжестью колодок фигуре прежнюю гордую красавицу-паладина Легну Себен.
На ней не было ни прежних сияющих лат Света, ни добротной куртки, в которой я оставлял её у Трога полтора месяца назад. Только длинная серая холщовая рубаха арестантки до пят, босые, сбитые в кровь ступни на ледяных камнях мостовой и тяжёлый треугольный ошейник «Покаяния», от которого к кандалам на запястьях шли короткие, гудящие жёлтым светом цепи.
Её светлые волосы были неровно, клочьями острижены до самых плеч, а кожа на руках и шее действительно светилась странным, болезненным пепельно-серым оттенком — следом незавершённого перехода между выжженной благодатью Орбода и чужой силой Всеизменяющего.
Но когда один из дознавателей грубо толкнул её древком глефы в спину к открытой дверце тюремной клетки, Легна не упала. Она резко развернулась на каблуках, звякнув цепями, и посмотрела прямо через площадь — в лицо Риверу Гатсу.
В её глазах не было слёз. Там горело такое яростное, презрительное бешенство, что даже первожрец Старой Веры чуть заметно отвёл взгляд к носкам своих начищенных сапог.
А на груди Легны, прямо поверх серой арестантской ряднины, под самым железным ошейником, она обеими закованными ладонями отчаянно, до побелевших ногтей прижимала к сердцу кусок тёмного, исчерченного древними прожилками гранита на кожаном шнурке.
Третий осколок Алтаря.
Она не отдала его ни Риверу, ни людям Кристиана, которые явно приняли старый камень за безвредный амулет Старой Веры и не стали сдирать до каземата, чтобы не злить раньше времени людей Гатса!
Легна Себен. Класс: Падший Паладин / Носитель Раскола (Статус нестабилен!). Уровень 12. ХП: 340 / 880.Активный статус: «Сирота двух Небес» (Отвергнута Светом, отказалась от печати Всеизменяющего. Выгорание души через 6 часов).Отношение к вам: Эффект «Чистый Лист» (Не помнит вашей личности, но испытывает необъяснимую привязанность к осколку Алтаря).
«Выгорание души через 6 часов»!
Я смотрел на эту строчку в «Глазе Врага», и у меня внутри всё переворачивалось вверх дном. Она умирала. Буквально. Без покровительства бога её старый паладинский класс пожирал её изнутри, Ривер предлагал ей спасение в обмен на полное подчинение и осколок Алтаря, а она полтора месяца терпела эту пытку в подвале, отказываясь продавать душу, потому что ждала меня! Ждала человека, имени и лица которого даже не помнила!
Легну втолкнули в железную клетку кареты, лязгнул засов, и кучер в белом плаще стегнул першеронов вожжами.
Тяжёлая колымага со скрипом тронулась с площади, втягиваясь в узкую, зажатую между каменными складами и подпорной стеной верхнего яруса Старую Мостовую — ровно туда, где через триста шагов находился крутой поворот у заброшенной Старой Кузницы, о котором говорил Мел!
А на площади перед трактиром латники Света сбросили наконец цепи с раненого Трога — конвой ушёл, держать тролля больше не требовалось — и сомкнули строй, прикрывая тыл колонны. Ривер Гатс со своими людьми молча развернулся и зашагал внутрь своего нового храма.
Но не все его люди пошли за ним!
От угла соседнего кожевенного лабаза, где в тени навеса стояла небольшая кучка рядовых староверов, которых явно тошнило от поступка их первожреца, вдруг отделились две невысокие, до боли знакомые фигуры в поношенных дорожных куртках и бросились бегом не за Ривером, а в обход складов — параллельно движению кареты!
Я прищурился и едва не выругался вслух.
Жулька и Пикей! Наша неразлучная парочка староверов из первой книги — мелкая, вёрткая, как ласка, воровка Жулька с двумя связками метательных ножей на поясе и долговязый, вечно взъерошенный фанатик-искатель Пикей, который всю жизнь искал не Новых и не Старых богов, а «Настоящего Творца», создавшего саму Систему!
Они бежали по боковому проулку наперерез конвою, на ходу натягивая на лица платки, и в руках у Пикея болталась какая-то самодельная алхимическая гремучая связка из глиняных кувшинов!
— Эти два идиота сейчас сами под арбалеты лягут! — прошипел Мел, узнав парочку. — У них на двоих девятый уровень в базарный день, а вокруг кареты двадцать бойцов «Хора»!
— Значит, мы пришли как раз вовремя, чтобы превратить их самоубийство в организованный бандитизм, — холодно сказал я, и вся моя усталость от потери статов вдруг сменилась чистой, звенящей, ледяной яростью. — Слушайте меня внимательно. Времени на репетиции нет. Карета войдёт в узкое горло у Старой Кузницы через две минуты. Нам не нужно убивать всех двадцать конвоиров — нам нужно отсечь хвост колонны, выбить ось у кареты, вскрыть клетку и уйти с Легной через старый водосброс кузницы!
Я повернулся к Тсору. Глаза сына Ардума горели в предрассветном сумраке, пальцы сжимали возвращённый шаманский посох так, что костяные черепа на навершии мелко подрагивали.
— Тсор, ты хотел увидеть, как воюют в моём мире? Увидишь прямо сейчас. Наверху подпорной стены над кузницей стоят старые каменные желоба для угля. Заберёшься туда со Стаем — и когда карета поравняется с аркой, обрушите на головы задней десятке всё, что там лежит! Сапо — роешь подкоп прямо под колею мостовой перед самым поворотом, чтобы правое переднее колесо кареты провалилось по самую ступицу! Мел — с крыши лабаза держишь арбалетом кучера и даёшь дымовую завесу!
— А ты, Демониил? — коротко спросил Тсор.
— А я пойду здороваться со старыми друзьями и вскрывать консервную банку, — я рванул с места, уходя в обходной проулок вслед за Жулькой и Пикеем.
Ноги несли меня по мокрой брусчатке — тяжело, с непривычной после урезания ядра одышкой, с ноющей болью в грудине, но зло и быстро.
Я догнал парочку староверов в тридцати шагах от выезда на Старую Мостовую, прямо за углом полуразрушенной кузницы, где они на корточках лихорадочно поджигали фитиль своей глиняной бомбы, собираясь швырнуть её прямо в лоб конвою.
Если бы они кинули её сейчас — первые ряды «Безмолвного Хора» просто отбили бы горшок световыми щитами, а через пять секунд и от Жульки, и от Пикея осталось бы два решета с арбалетными болтами.
Я вырос за их спинами бесшумно, как тень, и двумя руками — пусть и ослабленными на четверть, но всё ещё руками двенадцатого уровня! — схватил обоих за шивороты, впечатывая спинами в кирпичную нишу старого горна, а сапогом наступил на искрящий фитиль кувшина!
— Тихо, камикадзе недоделанные! — прошипел я, когда Жулька мгновенно вывернулась в моих руках ужом и полоснула коротким стилетом в сантиметре от моего ремня, а Пикей уставился на меня безумными, расширенными глазами поверх сползшего платка.
Жулька. Класс: Тень Подворотен. Уровень 10. ХП: 540 / 540.Пикей. Класс: Еретик-Искатель. Уровень 9. ХП: 480 / 480.Отношение к вам: Враждебное недоумение (Эффект «Чистый Лист»).
— Пусти, рожа южная, мать твою перемать! — яростно зашипела Жулька, пытаясь достать меня вторым ножом под колено. — Ты кто такой?! От Ривера прислали, чтобы мы девчонку не отбили?! Да я этому вашему Ювелиру продажному сама глотку во сне вскрою за то, что он Легну святошам продал!
— Он с костяшками в волосах, Жулька! — задыхаясь, выкрикнул шёпотом Пикей, пытаясь отпихнуть мою руку от своего горла. — Я его не знаю, в моих списках такого нет! Пусти, там сейчас карета пройдёт, они же ей в монастыре душу выжгут калёным железом!
Чёрт побери. Эти двое шли на верную смерть против двадцати элитных инквизиторов с одной самодельной хлопушкой и двумя ножиками — просто потому, что не смогли, как Ривер, спокойно смотреть на предательство!
У меня не было времени на ребусы и кулинарные загадки, как с Рамилем. Из-за поворота мостовой в двадцати шагах уже доносился тяжёлый, мерный цокот подкованных копыт першеронов, скрип колёс тюремной кареты и глухой шаг латников «Безмолвного Хора».
Чтобы они сработали со мной в одну секунду и не воткнули мне нож в спину посреди боя, им нужно было вернуть память прямо сейчас. Да, это ещё два человека, которые будут знать мою тайну. Но если я не доверюсь им сегодня — грош цена всему моему возвращению!
Я посмотрел прямо в глаза дёргающейся в моём захвате Жульке и замершему Пикею и тихо, весомо произнёс:
— Заткнитесь оба и уберите железки. Это я — Треч. А для Пикея персонально добавлю: твой «Настоящий Бог», которого ты ищешь по помойкам, носит белый халат, очки и записывает логи в серую картонную папочку, я видел его лично полчаса назад.
Две золотистые искры с тихим щелчком пробили воздух между нами.
Внимание! Вы добровольно раскрыли своё прежнее имя носителям изменённой памяти (Жулька, Пикей)!Эффект достижения «Чистый Лист» для данных целей аннулирован навсегда!Дополнительный эффект: Фраза про «Белый халат и серую папочку» вызвала у цели Пикей (Еретик-Искатель) состояние «Религиозный Экстаз Первооткрывателя» (+20% к скорости действий и точности бросков на 10 минут)!
Жулька икнула, выронив стилет на кирпичи, и схватилась обеими ладонями за лоб, а Пикей застыл с открытым ртом, глядя на меня так, словно перед ним разверзлись небеса и оттуда высунулась рука с чертежом мироздания.
— Тр-реч?! — выдохнула Жулька, моргая наполнившимися слезами глазами и ощупывая пальцами моё безрогое лицо и короткую бородку. — Охренеть не встать… Живой! Ты ж без рогов совсем как приличный вор выглядишь! А у меня все эти недели в башке свербило — кто ж нам тогда с Алтарём и Ривером глаза-то открыл?!
— Белый халат… серая папочка… логи… — прошептал Пикей с горящим безумным восторгом взором, намертво вцепляясь в свой глиняный горшок со взрывчаткой. — Я знал! Я знал, что боги — просто надзиратели в корпусе, а над ними есть Главврач! Треч, ты был за Стеной!
— Обниматься и обсуждать психиатрию будем после того, как вытащим Легну! — оборвал я их, выглядывая за угол кузницы. — Жулька — на тебе замки клетки, когда мы уроним карету! Пикей — кидаешь свою гремучую дрянь не в латников, а точно под ноги задней шеренге по моему свистку!
Времени больше не осталось ни секунды.
На узкий, зажатый между каменной стеной верхнего яруса и старой кузницей подъём мостовой вышли первые четыре конвоира «Безмолвного Хора» со световыми глефами наперевес. За ними, тяжело храпя и высекая подковами искры из мокрого булыжника, показалась четвёрка бронированных першеронов, тянущая тяжёлую железную карету-клетку. Сбоку от дверцы кареты шагал старший дознаватель конвоя — тринадцатый уровень, в полном пластинчатом доспехе с золотым солнцем на груди и с тяжёлым ключом-печатью на шейной цепи. Замыкали колонну ещё шестнадцать бойцов и арбалетчиков.
Карета поравнялась с аркой Старой Кузницы.
И в этот миг земля прямо под правым передним колесом колымаги с глухим шуршанием просела вниз — там, в темноте под брусчаткой, Сапо со всей дури выбил подмытый грунтовыми водами замковый камень старого стока!
Колесо кареты со страшным скрежетом и треском лопнувшей стальной рессоры по самую ступицу проваливается в яму! Многотонная железная клетка кренится на правый бок, едва не опрокидываясь, лошади в упряжке с храпом встают на дыбы, путаясь в постромках!
— К бою! Засада! — ревёт старший дознаватель, выхватывая полуторный меч, но я уже даю резкий, пронзительный свист в два пальца!
Дальше всё сливается в один непрерывный, грохочущий каскад ударов.
С крыши противоположного лабаза бьёт арбалет Мела — болт сбивает кучера с козел прямо под копыта передних коней, а следом на мостовую перед мордами лошадей летит бардовская дымовая шашка, затягивая голову колонны густым сизым туманом!
Одновременно сверху, с пятиметровой подпорной стены над кузницей, раздаётся гортанный боевой клич Тсора и глухой рык Стая! Мой Демон-Хранитель пятнадцатого уровня и сын Ардума, упёршись ногами и шаманским посохом в проржавевшие опоры старой угольной эстакады, срывают её с креплений!
Три тонны каменного угля, битого шлака и гнилых дубовых балок с грохотом горного обвала обрушиваются сверху прямо на середину мостовой, напрочь отсекая основные силы конвоя — шестнадцать латников и арбалетчиков — от застрявшей у кузницы кареты!
А поверх этой угольной кучи, прямо под ноги оглушённым и кашляющим от чёрной пыли бойцам задней шеренги, по идеальной навесной дуге прилетает глиняный кувшин Пикея!
Взрыв алхимической смеси! На мостовой вспыхивает стена вязкого зелёного огня, и отсечённый хвост конвоя с криками бросается врассыпную!
У самой накренившейся кареты перед нами остаются только четверо передних загонщиков «Безмолвного Хора» и старший дознаватель тринадцатого уровня!
— Вперёд! — я вылетаю из-за угла кузницы, а сверху с эстакады, прямо на крышу тюремной кареты, с глухим металлическим грохотом приземляется Стай!
Вот тут-то я в полной мере и прочувствовал, каково это — драться с элитой Света, когда твои характеристики урезаны на четверть и за спиной висит «Шрам на Ядре»!
Первого загонщика Стай сносит одним прыжком с крыши кареты — костяные лезвия на предплечьях демона пятнадцатого уровня просто вминают нагрудник латника внутрь вместе с рёбрами, отбрасывая тело в угольную пыль.
Второго снизу достаёт вынырнувший из-под брусчатки Сапо, намертво спеленывая его ноги, а подскочившая тенью Жулька вгоняет два узких стилета точно в сочленения его шейного горжета.
Но двое оставшихся загонщиков и сам старший дознаватель тринадцатого уровня разворачиваются ко мне!
В прежнем теле, с тысячей двухсот двадцатью хитами и тремя тысячами маны, я бы просто прошил их строй одним «Прорывом» и раскидал как котят.
Сейчас я делаю рывок «Прорывом» — и на выходе из пространственного скачка моё урезанное ядро вдруг даёт болезненный сбой! Нога на долю секунды запаздывает на скользком булыжнике, и вместо того чтобы уйти за спину дознавателю, я принимаю скользящий удар его освящённого полуторного меча прямо на подставленный кинжал и левое предплечье!
Удар такой силы, что сталь моего кинжала жалобно звенит и трескается у самой гарды, а по левой руке от запястья до плеча проходит ослепительная вспышка белого огня, распарывающая рукав куртки и кожу до самого мяса!
Вы получили 195 ед. рубящего и святого урона!Текущее ХП: 640 / 915!
Внимание! Из-за сниженных на 25% базовых параметров ваша Физическая Сила уступает параметру противника (Уровень 13). Парирование в лоб неэффективно!
Меня отбрасывает спиной прямо на железные прутья накренившейся клетки кареты!
В груди снова вспыхивает огнём свежий шрам на ядре, изо рта срывается хриплый выдох с брызгами крови. Чёрт! В лобовую клинч с тринадцатым уровнем мне теперь не вытянуть — не хватает массы и плотности ресурсов!
А прямо за моей спиной, внутри железной клетки, сквозь прутья решётки на меня в упор смотрит Легна.
От удара кареты о брусчатку её бросило на пол клетки, ошейник «Покаяния» на её шее гудит тревожным багровым светом, грозя вот-вот затянуться и сломать позвонки, а в глазах девчонки — дикая, затравленная ярость зверя, который видит перед собой неизвестного бородатого мужика в костяных дредах и тёмной ауре Демонолога, сцепившегося с её конвоем!
— Не подходи к осколку, отродье Безумия! — хрипит Легна из-за решётки, одной рукой прижимая к груди камень Алтаря, а второй — свободной цепью своих кандалов! — пытаясь достать меня сквозь прутья за горло, потому что считает меня одним из охотников за её реликвией!
Какой же сюрреалистический бред, господи боже мой! Я тут кровью умываюсь с обрезанным на четверть ядром, чтобы вытащить её с того света, а она сейчас сама меня удавит цепью через решётку из-за проклятого «Чистого Листа»!
Дознаватель передо мной уже заносит полуторник для добивающего удара сверху вниз, целясь мне прямо в ключицу, а справа второй загонщик наставляет мне в бок остриё световой глефы:
— Сдохни, тварь безродная!
Уйти в сторону нельзя — сзади решётка кареты и руки Легны. Отбить удар сломанным кинжалом при моих нынешних статах — невозможно, разрубит вместе с рукой до седла.
Но кто сказал, что Демонолог двенадцатого уровня с открытой дверью Чертогов и Пациентом №36 в голове должен драться по правилам рыцарского турнира?!
«Хрящ твёрже старой кости, Сэмаил!» — рявкнул внутри черепа голос из клиники Дока. — «У тебя забрали четверть силы — так бей тем, что болит!»
Я не уклоняюсь от глефы бокового загонщика.
Я сам шагаю чуть влево, позволяя острию глефы распороть мне бок по касательной — чтобы выиграть полсекунды и освободить правую руку от блока!
Вы получили 160 ед. колющего урона! Текущее ХП: 480 / 915!
И в тот миг, когда меч старшего дознавателя уже идёт вниз к моей шее, я вскидываю обе окровавленные ладони, складывая пальцы не в обычный «Шарик Рорк», а в сдвоенную связку «Инфернального Камня» и «Шарика Рорк», вливая туда сразу полтысячи маны прямо через кровоточащий «Шрам на Ядре»!
Сфера в моих руках рождается не багровой — она рождается угольно-чёрной с ослепительными синими молниями переработанного в Чертогах инквизиторского «Интердикта»!
Я с размаху вбиваю этот гибридный заряд прямо в нагрудник дознавателя с золотым солнцем — в упор, на расстоянии вытянутой руки!
— Получи свою пломбу обратно, канцелярская крыса!
Взрыв кинетической тьмы и расплавленного камня в упор!
Меня самого отдачей впечатывает затылком в прутья клетки кареты так, что в глазах сыплются белые искры, но старшего дознавателя тринадцатого уровня просто складывает пополам внутри его собственной промятой кирасы и, как тряпичную куклу, швыряет через всю мостовую прямо в горящую угольную баррикаду!
А с его шеи, с перебитой взрывом стальной цепочки, прямо мне в окровавленную ладонь падает тяжёлый шестигранный ключ-печать от кандалов и клетки Легны!
Последнего уцелевшего загонщика Света в ту же секунду сносят с двух сторон Стай и подоспевший со стены Тсор — костяной посох молодого шамана с сухим треском ломает древко глефы, а удар колена демона в челюсть отправляет латника в глубокий нокаут на камни мостовой.
За угольной заваленной баррикадой уже ревут трубы подкрепления Света — через минуту они разберут завал или обойдут нас по соседней улице!
Жулька уже висит на дверце кареты. Секунда работы её отмычек в паре с захваченным мной ключом-печатью — и тяжёлый замок клетки с лязгом отскакивает в сторону!
Я распахиваю решетчатую дверцу и протягиваю окровавленную руку внутрь клетки:
— Выходи, Паладин! Карета дальше не идёт, конечная станция!
Легна в глубине клетки отшатывается к дальней стенке, вскидывая перед собой скованные руки. Железный ошейник «Покаяния» на её шее из-за взрыва ключа-печати на дознавателе вдруг начинает бешено пищать и сжиматься, грозя активировать протокол ликвидации пленника при побеге!
— Не трогай меня, демон! — её голос срывается от боли и удушья, пальцы впиваются в раскаляющийся металл ошейника, но она всё равно пытается ударить меня ногой в лицо, защищая осколок Алтаря на груди. — Я не отдам камень ни Свету, ни Тьме, ни вам, шакалам! Я обещала удержать его… я обещала… Господи, кому я обещала?! Почему я не помню его лица?!
Вокруг кандалов на её руках и вокруг ошейника уже вспыхивают белые зубья внутреннего пламени казни — ещё пять секунд, и мне некого будет спасать, даже если я срублю этот ошейник вместе с её головой!
Я не могу просто сунуть ключ-печать в замок ошейника, пока она бьётся в истерике и лупит меня цепями по лицу — я просто не попаду в паз!
А времени на уговоры нет: на вершине угольного завала в двадцати шагах уже показались первые шлемы прорывающихся латников Света!
Я ныряю внутрь клетки прямо под удар её стальных кандалов — цепь больно рассекает мне бровь, заливая левый глаз горячей кровью, — перехватываю её запястья одной рукой, прижимая её спиной к стенке кареты, а второй рукой ложусь поверх её сжатых кулаков на том самом третьем осколке Алтаря на её груди.
Из моего разблокированного кармана мне в грудь сквозь куртку отзывается горячим пульсом мой собственный, первый осколок Алтаря. Два камня через наши ладони мгновенно входят в резонанс, вспыхивая мягким золотисто-серым сиянием!
Легна замирает на долю секунды, поражённая тем, что чужак не срывает с неё камень, а будит его своей собственной кровью. Её огромные, полные предсмертной тоски и ярости серые глаза смотрят прямо в мои — с расстояния в ладонь, сквозь кровь на моём лице.
— Вспомни меня, девочка моя, — хрипло, одними губами говорю я ей прямо в лицо, чувствуя, как ошейник уже жжёт мои собственные пальцы. — Ты не сошла с ума в том подвале. Ты ждала меня. Это я — Треч.
Третья за эту ночь искра — но не тонкая золотая иголочка, как с Мелом или Жулькой, а ослепительная, беззвучная вспышка, похожая на удар молнии внутри маленькой железной клетки!
ВНИМАНИЕ! Вы добровольно раскрыли своё прежнее имя ключевому связанному персонажу (Легна Себен, Уровень 12)!Эффект достижения «Чистый Лист» для данной цели аннулирован НАВСЕГДА!Резонанс Первого и Третьего осколков Алтаря усилил возврат памяти!Кризис выгорания души цели («Сирота двух Небес») остановлен! Пробуждение истинного пути персонажа!
Легна вдруг судорожно, всем телом вздрагивает в моих руках.
Из её серых глаз, которые полтора месяца оставались сухими под пытками сомнений и предательства Ривера, вдруг брызнули крупные, обжигающие слёзы. Всё то отчаяние, вся та глухая одинокая тьма каменного подвала, в которой она держалась за холодный кусок гранита, не зная даже, существует ли на свете тот, ради кого она предала всё, — всё это рухнуло в одну секунду, сменившись одним-единственным коротким, надорванным всхлипом:
— Тр-реч…
Её пальцы разжались, переставая бить меня цепями, и мёртвой хваткой вцепились в ворот моей изодранной куртки.
Я в то же мгновение вогнал трофейный ключ-печать дознавателя в замочную скважину раскалённого ошейника на её шее и провернул его с такой силой, что внутри механизма хрустнули пружины!
Щелчок! Ошейник «Покаяния» и кандалы с глухим звоном распались пополам, падая к нашим ногам на пол клетки!
— Живой… ты вернулся… — Легна, качнувшись вперёд от резкой слабости после снятия блокирующих оков, уткнулась лбом мне прямо в плечо, пачкая щёку в моей крови и судорожно глотая воздух. — Мне говорили, что тебя никогда не было… Ривер смотрел мне в глаза и говорил, что я выдумала тебя от лихорадки после потери Света… А я знала… я по шраму на ладони от камня знала, что ты был!
— Был, есть и буду портить им всем кровь ещё очень долго, — я подхватил её на руки (ох и тяжёлая же доля у человека с урезанными на четверть статами, но ради такого момента я бы донёс её и на одной ноге!) и выпрыгнул с ней из распахнутой клетки кареты прямо на мостовую, где Стай, Тсор, Мел, Жулька и Пикей уже отступали к открытому чугунному люку ливневого водосброса внутри полуразрушенной Старой Кузницы. — Только давай договоримся, Легна: сейчас меня для всего мира зовут Сэмаил, а все нежности и мордобой Риверу Гатсу мы отложим на полчаса, пока нас тут не пристрелили!
— Я могу идти сама! — бывший паладин, даже босая, в одной арестантской рубахе и со слезами на ресницах, мгновенно вернула себе командирскую сталь в голосе, выхватив прямо из рук бесчувственного загонщика на земле короткий пехотный меч. — Куда отходим?!
— В трубу под горном, живо! — скомандовал Мел, когда над угольной баррикадой уже засвистели первые арбалетные болты прорвавшегося оцепления, а со стороны площади показались бегущие встревоженные боевики Старой Веры, наконец-то сообразившие, что их тихая сделка со Светом только что накрылась медным тазом.
Мы один за другим — сначала Пикей с Жулькой, затем Тсор, Легна, Мел и мы со Стаем и Сапо в арьергарде — нырнули в широкую каменную потерну старого водосброса под фундаментом кузницы. Стай последним движением обрушил на входную ступеньку свод кирпичной печи, наглухо заваливая проход грудой горячего камня и шлака перед самым носом преследователей.
Через полчаса, когда наверху над городом наконец взошло бледное, холодное утреннее солнце и ударили тревожные колокола всех храмов сразу, мы сидели в глубоком, абсолютно сухом и забытом богами и людьми подземном каземате старого гномьего водохранилища под кварталом Кузнеца — тайном убежище Жульки и Пикея.
Горела маленькая спиртовка. Пахло сухим мхом, старым камнем и целебной мазью, которой Жулька перевязывала мне распоротый глефой бок и левое предплечье.
ХП: 590 / 915. Мана: 620 / 2265.
Я сидел, привалившись спиной к гранитной колонне, и смотрел на людей (и не совсем людей), которые собрались вокруг маленького огонька спиртовки.
Справа, завернувшись в отданный мной запасной плащ и натянув на босые ноги шерстяные портянки Пикея, сидела Легна. Пепельная серость с её кожи начала потихоньку сходить после того, как наши два осколка Алтаря — мой первый и её третий — соприкоснулись и успокоили её разорванное ядро. Она не сводила с меня глаз — будто боялась, что стоит ей моргнуть, и Система снова сотрёт меня из её головы.
Рядом с ней Мел тихонько натягивал новую струну на свою побитую в ночных переделках лютню, а Жулька деловито пересчитывала наши общие запасы стрел и сухарей.
А чуть поодаль Тсор, положив на колени свой костяной шаманский посох, вполголоса о чём-то переговаривался с совершенно счастливым Пикеем, который в блокноте угольком лихорадочно зарисовывал схему «Больничного Корпуса Главврача за Стеной Мира».
Четыре человека в этом городе — Мел, Жулька, Пикей и Легна (не считая догадавшегося по рецепту Рамиля) — теперь снова знали моё настоящее старое имя. Маскировка «Чистого Листа» дала четыре огромные пробоины, но взамен я больше не был один в чужом, сошедшем с ума мире.
Я достал из Подпространственного Кармана свой первый осколок Алтаря и положил его на плоский камень рядом с третьим осколком, который сняла с шеи Легна.
Два куска древнего гранита из трёх были у нас в руках.
Оставался второй осколок — тот самый, который прямо сейчас лежал во внутреннем кармане предателя Ривера Гатса, открывающего свой новый Храм Всеизменяющего. И оставался Архитектор Йег Рес, без которого мы не сможем собрать Алтарь воедино, накормить досыта Философский камень и узнать, наконец, всю правду о том, какую игру затеял Всеизменяющий и что ждёт за второй, ледяной дверью моих Чертогов.
— Сэмаил… — Легна вдруг тихо произнесла моё новое имя, пробуя его на вкус, и осторожно накрыла своей ладонью мою перевязанную руку. — Тебе ведь пришлось дорого заплатить сегодня ночью, чтобы дойти до меня, да? Я вижу по тому, как ты дышишь… От тебя будто отрезали кусок живой силы.
Я посмотрел на неё, потом на своих демонов — Стая, дремлющего у входа с костяными клинками наготове, и Сапо, свернувшегося калачиком у моих сапог, — и устало, но совершенно искренне улыбнулся:
— Пустяки, товарищ Паладин. Сбросил лишний вес к летнему сезону, а то рога и широкая кость полнили. Главное, что голова на месте и свои рядом.
Я прикрыл глаза, чувствуя, как под мерный гул подземной воды в трубах впервые за эти бесконечные сутки оба моих сердца бьются ровно, спокойно и в такт.
Первая ночь моего возвращения закончилась. Мы потеряли четверть силы, нажили смертельных врагов во всех четырёх пантеонах и сорвали сделку века между Инквизицией и Старой Верой.
Но мы выжили. Мы собрались вместе. А завтра… завтра будет новый день, и господину Риверу Гатсу очень скоро придётся ответить мне лично за каждый срезанный волос на голове моего паладина.
Глава 7 — Инженерные изыскания и охотники за пустотой
«Если фундамент треснул, не тратьте время на переклейку обоев и молитвы домовому. Ищите прораба, берите его за жабры и вежливо интересуйтесь, сколько мешков цемента он продал налево при закладке первого этажа».— Из записных книжек Архитектора Йег Реса
0.7
В кабинете трудотерапии пахло столярным клеем ПВА, сухими макаронами и тихим, вязким безумием казённого досуга.
— Ты снова строишь башню без фундамента, Тридцать шестой, — Док остановился у рабочего стола, разглядывая странную, перекошенную конструкцию из спичек и картонных гильз от туалетной бумаги, которую пациент старательно склеивал на клеёнке. — Она же рухнет, как только клей высохнет и поведёт картон. Центр тяжести смещён на три сантиметра вправо.
Пациент №36 прищурил левый, широкий зрачок, словно ловил прицел сквозь спичечные перекрытия, и аккуратно капнул мутным ПВА на верхнюю перекладину.
— Это смотря в какую сторону дует сквозняк, Док, — невозмутимо отозвался он, вытирая измазанные клеем пальцы о серую больничную штанину. — Если в здании кривые стены, а потолок давит на голову под углом в сорок пять градусов, прямая башня сложится первой. А кривая упрётся макушкой в косяк и переживёт всех жильцов.
— Философия сопромата для особо буйных? — Док присел на край соседнего табурета, раскрывая свою неизменную серую папку. — Кстати, о косяках. Ночью дежурная смена слышала, как ты кричал во сне. На мониторах в четыре утра твой пульс подскочил до ста восьмидесяти, а показатели мозговой активности упали ровно на четверть от твоей обычной нормы. И до сих пор не восстановились. Что ты там себе отрезал в своих снах, Тридцать шестой?
Пациент замер со спичкой в пальцах. На его губах мелькнула тонкая, почти незаметная тень той самой кривой ухмылки из винодельни.
— Сбросил балласт, Док. Когда воздушный шар цепляется корзиной за колючую проволоку на заборе вашей прекрасной клиники, приходится выбрасывать за борт мешки с песком. Даже если в этих мешках лежали любимые детские игрушки и пара лишних литров крови.
— Ты теряешь вес и ресурсы, — сухо констатировал врач, делая пометку. — Если ты сбросишь ещё три таких мешка, от твоей личности останется пустая оболочка. Зачем тебе эта суета? Сидел бы тихо, клеил свои спичечные домики…
— Видишь ли, Док, — Тридцать шестой одним щелчком пальца выбил нижнюю спичку из своей перекошенной башни, но конструкция не упала — она лишь со скрипом провернулась вокруг оси и намертво расклинилась между солонкой и банкой с клеем. — Когда за забором начинают делить наследство человека, которого ещё не успели до конца закопать, лежать в гробу смирно — просто неприлично. Тем более что один мой старый знакомый по кличке Архитектор обещал мне тёплый подвал с печкой, а сам замуровал дымоход. Пора сходить в ЖЭК и потолковать по душам.
(Автор советует слушать: Metallica — Master of Puppets, но в исполнении струнного квартета в гулком подвале, где сверху на голову сыплется штукатурка)
Спать с «Шрамом на Ядре» — удовольствие ниже среднего, честно скажу вам.
Я провалился в тяжёлую, вязкую дрёму прямо у гранитной колонны в нашем подземном бункере и проспал ровно четыре часа. За это время мне не снились ни голые эльфийки, ни жареные поросята — мне снилось, что у меня вместо грудной клетки стоит чугунная буржуйка, дверца которой закрывается только на три четверти, и каждый раз, когда я поворачиваюсь на бок, оттуда на солому вываливается горячий уголёк.
Когда я разлепил веки, спиртовка в центре сводчатого зала старого гномьего водохранилища всё так же ровно гудела синим пламенем, но расстановка сил вокруг заметно изменилась.
Первым делом я проверил системные показатели.
ХП: 915 / 915. Мана: 2265 / 2265. Энергия: 375 / 375.
Баки были полны под завязку. Вот только сама эта «завязка» теперь находилась на четверть ниже прежней ватерлинии. Я сжал и разжал кулак — пальцы слушались чётко, мана текла по каналам свободно, без мерзкого звона инквизиторской пломбы, но внутри всё равно сидело странное, сосущее чувство фантомной конечности. Словно у тебя всю жизнь был чердак, забитый полезным барахлом, а потом пришли судебные приставы, отпилили крышу по самый потолок и сказали: «Живи так, зато проветривается».
Зато передо мной на расстеленной рогожке дымилась глиняная плошка с густой пшённой кашей, щедро заправленной шкварками и сушёным укропом, а рядом стояла кружка крепкого травяного взвара.
Никакой высокой кулинарной магии Рамиля — простая, честная воровская стряпня Жульки на спиртовке. Но пахло так, что у меня слюна брызнула раньше, чем я успел сказать «доброе утро».
Знаете, почему еда после хорошей драки важнее любых проповедей? Потому что проповеди кормят только тщеславие богов, которые сидят на своих каменных стульях и спорят, кто из них выше на три ступеньки. А горячая каша с салом напоминает твоему изрезанному, сшитому на живую нитку телу простую истину: ты ещё здесь. Ты ещё жуёшь, глотаешь и обжигаешь язык. И пока ты способен отличить пересоленную шкварку от недосоленной, ни один Архивариус и ни один главврач в белом халате не имеет права списать тебя в архив.
— Ешь давай, соня безрогая, пока Тсор вторую кастрюлю вместе с ложкой не приговорил, — раздался сверху знакомый голос с лёгкой хрипотцой.
Я поднял голову.
Над моей рогожкой стояла Легна.
За те четыре часа, что я отсыпался, Жулька явно провела ревизию своих подземных схронов: вместо серой арестантской ряднины на бывшем паладине Света теперь сидела ладная, хоть и чуть великоватая в плечах куртка из тёмно-серой промасленной кожи, плотные суконные штаны и разношенные охотничьи сапоги с мягкими голенищами. Короткие, неровно обрезанные в тюрьме светлые волосы она перехватила на лбу узким кожаным ремешком, отчего стала похожа не на храмовую послушницу, а на злого, собранного наёмника из северных пограничных сотен.
Но самое главное изменение крылось не в одежде.
Я активировал «Глаз Врага» и тихо присвистнул, едва не подавившись первой ложкой каши.
Легна Себен. Класс: Серый Страж Излома (Уникальный класс вне пантеонов!). Уровень 13. ХП: 1050 / 1050.Активный статус: «Свободная от Клятв» (Аура персонажа больше не привязана ни к Свету Орбода, ни к Старой Вере Всеизменяющего. Питание умений осуществляется напрямую от резонанса осколка Алтаря и личной Воли).
Тринадцатый уровень! Пока я тут дрых без задних ног, переваривая свой обрезанный на четверть статблок, девчонка не просто закрыла кризис выгорания души — она после снятия ошейника и пробуждения памяти перешагнула через обломки обоих навязываемых ей культов и взяла тринадцатый уровень на совершенно уникальном, внесистемном классе!
Я посмотрел на её руки. Та болезненная пепельная серость, которой светилась её кожа утром на площади, не исчезла совсем — она ушла вглубь, превратившись в тонкий, едва заметный серебристо-угольный узор вдоль вен на запястьях.
— Смотришь на меня так, будто у меня тоже рога отпали, Треч… то есть Сэмаил, — Легна присела на корточки рядом со мной, положив на колени свой трофейный пехотный меч, который она уже успела наточить до бритвенного блеска об обломок точильного круга. — Непривычно без белых лат?
— Наоборот. Без этой вашей храмовой позолоты ты наконец-то стала похожа на живого человека, а не на самовар с крылышками, — я с наслаждением отправил в рот ещё одну ложку каши и кивнул на её запястья. — Как оно внутри? Не тянет обратно на солнышко помолиться или к Всеизменяющему на поклон сходить?
Легна посмотрела на лезвие меча. В её серых глазах отразился синий язычок спиртовки — спокойный, холодный и абсолютно твёрдый.
— Знаешь, что было самым страшным в том подвале у Трога, когда Ривер приходил ко мне каждую ночь со своими уговорами? — тихо сказала она. — Не холод и не то, что Орбод выжег мне старые каналы благодати, когда я отказалась выдать тебя Кристиану. Страшнее всего было то, что они оба — и инквизиторы Света, и первожрец Всеизменяющего — говорили со мной одинаковыми словами. Слово в слово, Сэмаил! «Смирись ради высшего блага», «отдай камень старшим», «твоя душа — лишь кирпич в стене веры». Когда ты сегодня утром назвал своё имя в той клетке и наши камни ударили током… я вдруг поняла, что мне больше не нужен пастух на небе. Ни белый, ни старый, ни безумный.
Она коснулась ладонью третьего осколка Алтаря, который снова висел у неё на шее поверх кожаной куртки, в паре шагов от моего первого осколка.
— Трога только жалко, — голос Легны дрогнул и посуровел. — Он ведь до последнего не знал, что Ривер подписал со Светом бумагу за его спиной. Тролль думал, что старейшины Старой Веры пришлют подмогу, и держал двери трактира один, пока его собственные братья по вере не ударили ему в спину сонный порошок и не открыли засов конвою.
— Что с ним сейчас? — я повернулся к дальнему углу водохранилища, где над картой городских коллекторов сидели Мел, Жулька, Пикей и Тсор.
— Живой твой клыкастый трактирщик, — отозвалась Жулька, которая как раз вернулась с короткой утренней вылазки к смотровым щелям верхнего яруса и теперь выжимала мокрый платок над сточным жёлобом. — Но дела паршивые, Треч. После того как мы разнесли конвой у Старой Кузницы и увели Легну прямо из-под носа у обоих пантеонов, в городе начался такой вой, какого со времён Великой Чумы не слыхали! Инквизитор Кристиан обвинил Ривера Гатса в том, что нападение на карету подстроили староверы, чтобы и храм открыть, и девчонку себе оставить! А Ривер в ответ объявил, что это провокация радикалов Света, и забаррикадировал весь Нижний Квартал! Трога люди Ривера утащили в подземелья под новым Храмом Всеизменяющего — якобы «на лечение», а по факту держат под замком как заложника, чтобы старый тролль не рассказал пастве, как их первожрец торговал своими!
Я поставил пустую миску на камень и медленно вытер губы тыльной стороной ладони.
Картина маслом. Значит, наш утренний налёт на автозак не просто спас Легну — он вбил клин между канцелярией Кристиана и Ривером Гатсом ровно в тот момент, когда они пытались поделить город по-тихому! Теперь Свет и Старая Вера стоят друг напротив друга с обнажёнными мечами, а Трог сидит в подвале у Ривера — ровно там же, где хранится второй осколок Алтаря!
— А что на поверхности в нашем секторе? — спросил я, подходя к карте, вокруг которой Тсор сосредоточенно раскладывал мелкие камешки, отмечая по рассказам Мела посты стражи. — Поисковая сеть Архивариуса?
— А вот тут самое интересное, соавтор, — Мел поднял голову от карты, и в его глазах мелькнуло тревожное уважение. — Тот синий купол, которым тебя вчера гоняли по лесу и коллекторам, час назад схлопнулся! Видимо, когда ты в часовой лавке выдрал из себя их печать вместе с куском собственной шкуры, у того Старшего Архивариуса фонарь треснул пополам — для ищеек Света след «проклятого носителя Интердикта» просто оборвался, будто ты сдох!
— Отличная новость, — кивнул я. — А плохая? По твоей кислой роже вижу, что без плохой ты сегодня не обойдёшься.
— Плохая в том, что свято место пусто не бывает, — мрачно усмехнулся бард. — Вместо патрулей Света все выходы из квартала Кузнеца и подступы к Арене сейчас перекрыли твои старые знакомцы — Адлавук, Нинесе и Чрок. После того как ты вчера ночью поджёг им хвосты взрывом муки у Рамиля, они сложили два и два. Тебя по имени и в лицо они по-прежнему не помнят из-за твоего «Чистого Листа»! Но они точно знают, что в городе объявился безрогий тип с костяными косичками, который связан с тобой, с бардом Мелом и с утренним похищением Легны! Адлавук час назад через глашатаев подполья объявил награду: триста золотых из казны стаи Аксот тому, кто укажет логово «Костяного парикмахера»!
Я невольно потрогал свои костяные трубочки в волосах и хмыкнул:
— «Костяной парикмахер»? А что, звучит солидно. Жаль только, расценки падают: Кристиан за мою рогатую башку давал пятьсот, а эти жмоты за безрогую всего триста выставили. Инфляция, мать её.
— Не смейся, Треч, — серьёзно встрял Пикей, поправляя на носу сползшую тесёмку и тыкая угольком в восточный угол карты, где были нарисованы старые шлаковые отвалы и заброшенные литейные цеха. — Нинесе с Чроком — это полбеды, мы их вчера уже в муке искупали. Но с ними теперь сам Адлавук. Четырнадцатый уровень, «Гончая Кровавого Долга». И самое скверное — сегодня утром их видели у Старой Литейной башни. Они ищут подходы к мастерской Архитектора Йег Реса!
Вот тут мне смеяться расхотелось мгновенно.
Йег Рес. Архитектор. Тот самый загадочный старик-строитель из первой части, который возводил в моём тайном убежище Алтарь под Философский камень и знал об устройстве этого мира и его изнанке куда больше, чем полагается простому каменщику.
У меня в Подпространственном Кармане сейчас спал накормленный бульоном Рамиля Философский камень (но проснётся он ровно через девятнадцать часов!), у нас на руках были первый и третий осколки Алтаря, и чтобы понять, как соединить их, как подобраться ко второму осколку у Ривера Гатса и как окончательно залатать мой «Шрам на Ядре», не потеряв остатки характеристик, мне позарез нужен был Йег Рес!
— Зачем Адлавуку Архитектор? — нахмурился я. — Они же бойцы с Арены, им до высокой алхимии и строительства алтарей — как свинье до балета!
— Зато Нинесе не дура, — ответила Жулька, крутя в пальцах стилет. — Когда после твоего исчезновения мы все забыли твоё имя и лицо, у многих в городе остались «хвосты» от твоих старых дел. Договоры без подписи, заказы без заказчика. Старик Йег Рес все эти полтора месяца сидел в своей запечатанной башне у Литейного двора и продолжал тесать камень для какого-то «Безымянного Заказчика», который заплатил ему вперёд! Адлавук понял: кто бы ни убил Аксот шесть недель назад, этот человек обязательно придёт к Архитектору за своей работой! Они не штурмуют башню — у старика там такие защитные руны и камнемёты на крыше, что роту стражи положат. Они сели в засаду вокруг Литейного двора и ждут, когда туда сунется «Костяной парикмахер»!
Я медленно прошёлся вдоль подземного бассейна. Вода внизу стояла чёрная, неподвижная, как зеркало в тёмной комнате.
Значит, Адлавук, Нинесе и Чрок устроили на меня капкан у башни Архитектора. Ждут, когда я приду к Йег Ресу.
А ведь у меня на Адлавуке ещё с конца первой книги висел незакрытый дуэльный вызов! Он сам не помнит, кому именно должен выйти на бой из-за «Чистого Листа», но системная метка дуэли висит на нём чугунной гирей, не давая спокойно спать и заставляя рыть землю носом!
— А что с Хагом? — вдруг вспомнил я про ещё одного важнейшего человека в этом раскладе. — Жрец Йукшо, Судия Арены. Он же регистрировал мой вызов Адлавуку и мою дуэль с Аксот!
Мел развёл руками:
— Хаг после получения своего уникального класса Судии вообще перестал выходить за пределы Большой Арены. Сидит в подземном колизее, судит бои насмерть между пленными сектантами Ловайда и штрафниками стражи. Говорят, он тоже чувствует, что в его судейских книгах стёрта одна строчка, и бесится от этого не меньше Адлавука, но закон Арены для него святое.
Я остановился у карты и посмотрел на своих спутников.
Идти сейчас сразу на штурм Храма Всеизменяющего за Ривером Гатсом, Трогом и вторым осколком Алтаря — чистое безумие. У Ривера там три десятка свежих бойцов, стены нового святилища и сам первожрец с силой проснувшегося бога за спиной. Меня с моими девятьюстами пятнадцатью хитами там просто размажут по ступенькам.
Значит, сначала — Архитектор Йег Рес. Нам нужно попасть в Старую Литейную башню, запустить процесс сборки хотя бы двух имеющихся осколков Алтаря, пристроить туда Философский камень, пока он снова не проголодался, и заодно — раз уж Адлавук со своей шайкой так любезно собрался в одном месте под окнами старика — закрыть старый счёт с остатками группы Аксот!
Причём закрыть его так, чтобы моя урезанная на четверть характеристика не стала для меня последним сюрпризом!
— Идём к Литейной башне прямо сейчас, пока в верхнем городе идёт грызня между людьми Кристиана и оцеплением Ривера, — принял я решение, опираясь обеими руками о край каменного стола. — Но все толпой не пойдём — в узких дворах у литейки большая группа только нашумит и попадёт под перекрёстный обстрел. Пикей и Жулька — остаётесь на связи в коллекторах под кварталом, ваша задача — разведка подходов к Храму Всеизменяющего, где держат Трога. К вечеру я хочу знать каждую вентиляционную щель и каждую смену караула у Ривера!
Жулька хотела было возмутиться, что её оставляют без хорошей драки, но Пикей так яростно закивал, прижимая к груди свой блокнот со схемами «Главврача», что воровка только махнула рукой:
— Ладно, безрогий, сделаем в лучшем виде. Только смотри, чтобы тебе эта гадюка Нинесе остатки причёски не подровняла!
— Со мной идут Легна, Тсор, Мел и мои мальчики, — я кивнул на Стая и Сапо. — Выходим через сухую штольню шлакоотвала. Пора сходить на приём к нашему главному строителю и проверить, насколько крепкие нервы у господина Адлавука.
Старый Литейный двор встретил нас низким, давящим небом цвета немытого олова, мелким колючим дождиком со снегом и мёртвой тишиной заброшенной промзоны.
Когда-то здесь отливали колокола и пушечные стволы для всего Восточного Баронства, но после того как десять лет назад прорвало подземную жилу грунтовых вод, половину цехов затопило ржавой жижей, а оставшиеся превратились в лабиринт из полуразрушенных кирпичных корпусов, гор огромного чёрного шлака, ржавых вагонеток на узкоколейке и перекидных железных мостиков на высоте третьего этажа.
А в самом центре этого индустриального кладбища, на искусственном каменном островке посреди затопленного котлована, стояла Старая Литейная башня — круглая, сложенная из циклопических серых блоков доменная печь, которую Архитектор Йег Рес выкупил у города и превратил в свою неприступную мастерскую.
К башне вёл только один узкий каменный виадук без перил над десятиметровой пропастью с ржавой водой.
Мы выскользнули из старой дренажной трубы прямо под брюхо опрокинутой чугунной вагонетки в ста шагах от начала виадука и залегли за гребнем шлакового отвала.
Я пустил Сапо под землю на пятьдесят метров вперёд, а сам активировал «Глаз Врага», сканируя серые руины литейного цеха через мелкую сетку дождя.
Секунда — и от Сапо по ментальному каналу пришла настолько чёткая, объёмная карта засады, что я мысленно пообещал скормить червю килограмм отборного мраморного мяса после боя.
Адлавук расставил сеть грамотно, по всем правилам позиционной охоты на крупного зверя:
Слева, на верхнем железном мостике над входом на виадук, под ржавым листом кровельного железа сидели двое арбалетчиков-наёмников и сама Нинесе (13 уровень). После вчерашнего взрыва на кухне Рамиля половина её лица и шеи была густо намазана жёлтой противоожоговой мазью, но парные отравленные серпы в её руках смотрели ровно на середину моста.
Справа, в полуразрушенной будке весовщика у самого основания переправы, за чугунной плитой прятался Чрок (13 уровень) со своим двуручным клевцом и ещё трое бойцов с тяжёлыми ловчими сетями, утяжелёнными свинцовыми грузилами.
А прямо посередине двора, перед началом каменного виадука, даже не пытаясь прятаться от дождя, на перевёрнутой железной бадье сидел сам Адлавук.
Я смотрел на него сквозь прищур — и понимал, что этот парень за полтора месяца изменился куда сильнее своих подельников.
Высокий, жилистый, в тяжёлом чешуйчатом панцире цвета запекшейся крови поверх волчьей шкуры. На его бритой голове и щеках темнели свежие, ещё воспалённые шрамы ритуального шрамирования пантеона Тьмы — он явно вымаливал у бога Йукшо подсказку о том, кто убил его возлюбленную командиршу Аксот! В руках Адлавук держал тяжёлый двуручный клинок-фламберг с волнистым лезвием, положенный плашмя на колени, а вокруг его правого запястья вилась и искрила багровым светом тонкая Системная цепь незавершённой дуэли.
Адлавук (Последний Вожак стаи Аксот). Класс: Гончая Кровавого Долга. Уровень 14. ХП: 1680 / 1680.Активный статус: «Слепая Месть» (Персонаж связан Системным Вызовом с неизвестным противником. При раскрытии личности противника урон и скорость Адлавука возрастают на 30%, но защита снижается на 20%).Отношение к вам: Эффект «Чистый Лист» (Ищет «Костяного парикмахера», не зная, что вы и есть его кровный враг Треч).
Тысяча шестьсот восемьдесят хитов и четырнадцатый уровень у Адлавука, тысяча четыреста пятьдесят у Чрока, почти девятьсот у Нинесе плюс пятеро наёмников десятого уровня.
И я — со своими урезанными до девятисот пятнадцати хитами и штрафом на физическую силу от «Шрама на Ядре».
Если мы сейчас просто выйдем на эту площадь и начнём честный размен ударами — Чрок с Адлавуком просто сомнут нас массой, пока Нинесе сверху расстреляет нам спины отравленными иглами.
Но зачем же честному Демонологу с семнадцатью процентами «Ломастера» и целой компанией специалистов выходить в чистое поле, когда вокруг столько чудесного промышленного металлолома, а над самой башней Архитектора висят неактивированные защитные ловушки старика Йег Реса?!
Я перевёл взгляд на круглую башню за мостом.
На узком каменном балконе третьего яруса башни, под защитой мерцающего жёлтого геомантического купола, стояли две спаренные камнемётные баллисты, заряженные чугунной картечью, а у парапетной плиты возился с каким-то угломером невысокий кряжистый старик в кожаном фартуке поверх стёганого ватника и в круглых защитных очках на лбу.
Йег Рес! Архитектор!
Старик явно видел сидящую под его мостом засаду Адлавука, но не стрелял первыми — потому что банда формально не пересекала черту его частной собственности на виадуке, а тратить дорогие рунные заряды на уличную шпану прижимистый мастер не собирался.
Вот и славно. Значит, нам нужно просто сделать так, чтобы банда Адлавука сама нарушила границу участка Архитектора — причём максимально громко и без нашего участия в первом акте!
— Легна, Тсор, Мел, — я бесшумно поманил своих ближе за вагонеткой. — Видите вон ту подвесную чугунную бадью для разливки шлака на ржавой цепи прямо над будкой весовщика, где сидит Чрок?
— Вижу, — кивнула Легна, мгновенно оценив глазами поле боя, как опытный командир. — Лебёдка на втором ярусе левого цеха. Если срубить стопорный клин, бадья пойдёт по наклонному рельсу вниз и снесёт будку Чрока прямо на виадук Архитектора!
— Умница, товарищ Серый Страж, — улыбнулся я ей одними губами. — Но на верхнем мостике над лебёдкой сидит Нинесе с двумя стрелками. Поэтому работаем в три такта. Такт первый: Стай и Легна по закрытой галерее левого цеха заходят за спину Нинесе на верхний мостик и сбрасывают эту змею вниз до того, как она пикнет! Такт второй: Тсор и Мел срубают стопор бадьи и пускают её в будку Чрока, загоняя всю их пехоту на мост под баллисты старика Йег Реса!
— А такт третий, Демониил? — прищурился Тсор, перехватывая свой костяной посох. — Вожак в волчьей шкуре внизу?
— А вожак внизу — мой личный клиент по старой квитанции, — я коснулся рукой рукояти нового трофейного клинка, который забрал утром у конвоира Света взамен сломанного, и проверил остаток маны (2265 / 2265). — Только смотрите: пока я сам не назову Адлавуку своё старое имя, никто из вас не кричит вслух слово «Треч»! Мне нужно, чтобы его системный бафф «Слепой Мести» включился ровно в ту секунду, когда это будет выгодно мне, а не ему! По местам!
Стай бесшумно растворился в тени ржавых колонн, уводя за собой Легну, чья новая серо-угольная аура «Стража Излома» вообще не читалась в обычном эфире — девчонка двигалась среди битого кирпича так тихо, будто всю жизнь проработала не паладином в сияющих кастрюлях, а ночным вором у Жульки на побегушках.
Следом Тсор и Мел скользнули по сухому жёлобу к лестнице второго яруса, где чернело зубчатое колесо крановой лебёдки.
Я же вместе с ушедшим под каменную крошку Сапо медленно, вжимаясь в холодную чугунную станину старого пресса, подобрался на тридцать шагов к сидящему в центре двора Адлавуку.
Дождь усилился, стуча по его чешуйчатому панцирю.
— Слышь, Адлавук! — крикнула сверху с железного мостика Нинесе, кутаясь в плащ и поглядывая на закрытые ставни башни Йег Реса. — Сколько мы ещё будем морозить задницы в этой ржавой дыре?! Тот ублюдок с костяными косичками, что спалил нам муку у повара, не дурак — он сюда днём не сунется! Давай вышибем ворота этому старому хрену с очками и вытрясем из него, для кого он строит свой камень!
Адлавук даже не поднял головы от своего волнистого фламберга, только провёл пальцем в латной перчатке по искрящей багровой цепи дуэльного долга на запястье:
— Заткнись и смотри в прицел, Нинесе. Старик Йег Рес заговорен самим Великим Кузнецом — сунемся на виадук без повода, он нас из камнемётов в решето превратит, и даже Хаг на Арене скажет, что старик был в своём праве. А тот тип с косичками придёт. Я чую его своей цепью… Каждый раз, как я думаю про этот проклятый чердак барда и про утреннюю карету, цепь на руке греется! Он здесь, рядом с тем, кто убил Аксот!
Какая трогательная интуиция.
И ровно в эту секунду наверху, за спиной у Нинесе на железном мостике третьего яруса, из темноты разбитого окна литейного цеха без единого звука выросли две фигуры — Стай и Легна!
Два арбалетчика Гильдии даже не успели повернуть головы: Стай просто сгрёб обоих за шивороты своими костяными лапами и с глухим рыком стукнул лбами друг о друга так, что железные шапели сплющились, как жестяные кружки, а тела без звука осели на решетчатый настил.
Но Нинесе недаром носила тринадцатый уровень и класс «Потрошитель Теней»!
Она почувствовала движение воздуха спиной за долю секунды до удара, ужом скользнула вниз под клинок Легны и снизу вверх полоснула обоими отравленными серпами по ногам бывшего паладина!
Раньше, когда Легна полагалась на неповоротливые щиты Света, этот удар подрезал бы ей сухожилия.
Но теперь на пути зелёных от яда лезвий Нинесе встал короткий пехотный меч Легны, окутанный плотной, вязкой, как жидкий гранит, серо-угольной дымкой Осколка Алтаря!
Звон стали! Яд на серпах Нинесе с шипением испарился при контакте с силой древнего камня, не сумев пробить защиту тринадцатого уровня, а Легна коротким, совсем не рыцарским движением свободной руки впечатала стальное яблоко эфеса прямо в обожжённую щёку ловкачки и ударом сапога в живот вышибла её через ржавые перила мостика вниз — на кучу мелкого угольного шлака со второго этажа!
Легна Себен применяет умение класса Серый Страж Излома: «Печать Каменного Безмолвия»!Цель Нинесе (Уровень 13) получила 280 ед. урона и оглушена при падении на 4 секунды!
— Измена! На мостике! — заорал снизу из будки весовщика Чрок, видя, как его напарница кубарем летит с верхотуры в угольную пыль, и выскочил со своими тремя сетевиками наружу…
Ровно под наклонный рельс подвесной шлаковой дороги!
На втором ярусе цеха Тсор с размаху опустил свой костяной шаманский посох, усиленный духом тяжести, прямо на ржавый стопорный клин лебёдки, а Мел перерубил кортиком страховочный канат!
Искры брызнули из-под чугунного колеса! Многотонная чугунная бадья для раскалённого шлака, висевшая на цепи под потолком десять лет, со страшным, оглушающим скрежетом сорвалась с места, разогналась по наклонному двутавровому рельсу и на полном ходу, как маятник стенобитного орудия, врезалась в кирпичную будку весовщика прямо за спиной у Чрока!
КРА-А-АХ!
Кирпичная кладка будки взрывается облаком красной пыли! Ударная волна и летящие балки крыши подхватывают трёх наёмников с сетями и самого двухметрового Чрока и, как котят, швыряют их через парапет прямо на середину каменного виадука старика Йег Реса — за запретную черту жёлтых пограничных рун!
На башне Архитектора мгновенно взвыла сигнальная сирена парового свистка!
— Ах вы ж криворукие ублюдки, я же предупреждал — за жёлтую линию не заступать, там свежая стяжка! — загремел с балкона третьего яруса усиленный рупором яростный голос старика Йег Реса, и обе его автоматические баллисты на крыше синхронно щёлкнули тетивами, выплёвывая по распластанному на мосту отряду Чрока два веера тупой чугунной картечи и связывающей каменной крошки!
Наёмников на мосту смело в одну секунду, а Чрока, прикрывшегося своим двуручным клевцом и кожаным наплечником, буквально припечатало градом каменных ядер к брусчатке виадука, сняв ему треть здоровья и намертво спеленав ноги геомантическим захватом Архитектора!
Половина банды была выключена из боя за пять секунд!
Но в центре двора остался главный зверь.
Адлавук вскочил со своей перевёрнутой бадьи в тот же миг, как рухнула будка. Он даже не посмотрел на зажатого на мосту Чрока или откашливающуюся в угле под стеной Нинесе — его налитые кровью глаза мгновенно нашли меня, выходящего из-за станины пресса в двадцати шагах перед ним!
Время переключилось в боевой такт. Дождь замер в воздухе косыми серыми штрихами.
— Вот ты где, парикмахер костяной… — Адлавук перехватил свой волнистый двуручный фламберг обеими руками, и от его чешуйчатого панциря пошла густая багровая волна боевой ярости четырнадцатого уровня. — Где ты прячешь того ублюдка, который убил Аксот и бросил мне вызов?! Говори его имя, или я сейчас сниму с тебя кожу ремнями от пяток до макушки!
Он срывается с места! Четырнадцатый уровень в чистом рывке — двадцать шагов он покрывает за два удара сердца!
Помните, чему меня научил утренний бой с дознавателем у кареты? Мои характеристики после ампутации в Чертогах просели на четверть — в лобовом столкновении его двуручный фламберг просто перерубит и мой меч, и меня самого пополам!
Значит, не стоять на месте!
Прыжок вправо за чугунную колонну — «Прорыв»!
Волнистое лезвие Адлавука со визгом циркулярной пилы срубает угол чугунной опоры ровно там, где я стоял мгновение назад, высекая сноп оранжевых искр.
На выходе из «Прорыва» я не бью мечом — я вскидываю левую руку и вгоняю под ноги разворачивающемуся громиле связку из двух «Шариков Рорк», а Стай, спрыгнувший с верхнего мостика прямо на спину вожаку, наносит двойной рубящий удар костяными клинками по его наплечникам!
Взрыв сфер под ногами и удар демона сверху!
Вы и ваш фамильяр Стай нанесли 310 ед. комбинированного урона цели Адлавук!Здоровье цели: 1370 / 1680.
Но Адлавук даже не падает на колено! Он с бычьим рёвом разворачивается вокруг оси, широким круговым махом фламберга отбрасывает Стая в груду ржавых бочек (снимая моему Хранителю сразу треть полоски жизни!) и вторым, обратным движением гарды бьёт меня вскользь по груди — прямо по кожаной куртке поверх «Шрама на Ядре»!
Удар!
Меня швыряет спиной на мокрую насыпь шлака, в груди вспыхивает ослепительный белый огонь боли, а полоска здоровья проваливается вниз: 610 / 915!
Ух, мать твою… Какой же он быстрый и бронированный на своём четырнадцатом уровне! А сбоку из угольной ямы уже поднимается на ноги пришедшая в себя после падения Нинесе с серпами, хоть Легна и Тсор уже бегут ей наперерез!
Адлавук в три широких шага оказывается надо мной, наступая кованым сапогом на клинок моего выпавшего из онемевшей руки меча, и поднимает фламберг над головой двумя руками, целясь остриём мне прямо в горло:
— Сдохни, шавка! И передай в аду своему хозяину, что я найду его хоть под землёй!
Вот он. Тот самый момент, ради которого я держал язык за зубами весь бой.
Он стоит надо мной в полном раскрытии, вложив весь вес в замах сверху вниз, без всякой защиты корпуса. А под его сапогами, в рыхлом слое мокрого шлака, уже замер в засаде невидимый Сапо, тогда как в моей левой руке, прижатой к земле, уже пульсирует сжатый до предела, раскалённый добела сгусток «Инфернального Камня»!
Чтобы пробить его чешуйчатый панцирь четырнадцатого уровня при моих урезанных на четверть статах, мне нужно заставить его самого сбросить двадцать процентов защиты!
Я смотрю снизу вверх прямо в его перекошенное яростью лицо и громко, на весь Литейный двор произношу:
— Зачем же передавать в аду, Адлавук? Я принимаю твой долг прямо здесь. Меня зовут Треч, и это я отправил твою Аксот к праотцам!
Золотая молния Системы бьёт между нами с грохотом разорвавшейся гранаты!
ВНИМАНИЕ! Вы раскрыли своё прежнее имя цели, связанной с вами Кровным Вызовом (Адлавук, Уровень 14)!Эффект достижения «Чистый Лист» аннулирован!Активирован системный протокол «Дуэль до Смерти (Завершение)»!У цели Адлавук сработал статус «Слепая Месть»: его урон увеличен на 30%, но ЗАЩИТА СНИЖЕНА НА 20%, а разум ослеплён яростью на 2 секунды!
Память возвращается в голову вожака прямо посреди его смертельного замаха!
Глаза Адлавука вылезают из орбит — он узнаёт меня сквозь чужие черты лица, сквозь отсутствие рогов и костяные дреды! Узнаёт тот самый взгляд с Арены! Багровая цепь дуэли на его запястье взрывается пламенем, сжигая его собственную защитную ауру ради чистой ярости, и он на долю секунды теряет контроль над траекторией удара, слепо вкладывая всю дурь в пролом земли:
— ТРЕ-Е-ЕЧ?! ТЫ?!
В этот миг Сапо вырывается из-под шлака и мёртвой хваткой всех пяти тел дёргает правую опорную ногу Адлавука в сторону!
Волнистый клинок фламберга с чудовищным звоном уходит на два пальца левее моей шеи, по самую крестовину застревая в замёрзшем шлаке и чугунной плите под ним!
А я, используя открывшуюся на его груди брешь от сработавшего статуса «Слепой Мести» (-20% к защите!), с колена вбиваю раскалённый до ослепительного свечения «Инфернальный Камень» снизу вверх — прямо в распахнутый ворот его чешуйчатого панциря, под самый подбородок, туда, где бьётся сонная артерия, и одновременно сбоку в его правый бок влетает оправившийся Стай, пробивая костяными лезвиями ослабленную броню!
Двойной критический удар в ослабленную зону!
Вы нанесли критический урон в уязвимую точку: 740 ед. урона огнём и тьмой!Демон-Хранитель Стай наносит 490 ед. пробивающего урона!Достижение «Ломастер» (17%) модифицировало завершение дуэли: застрявший клинок противника провёл обратный ток его собственной Дуэльной Цепи в сердце владельца!Цель Адлавук (Уровень 14) повержена! Кровный Вызов закрыт вашей победой!
Взрыв багрового и инфернального пламени снизу вверх!
Адлавука поднимает в воздух на полметра над своим застрявшим в земле мечом, его панцирь лопается на груди по швам, и тяжёлое тело вожака стаи Аксот с глухим стуком падает в мокрый шлак без движения.
А в десяти шагах правее Легна, Тсор и Мел заканчивают со второй половинкой дуэта: Нинесе, которая после моего крика «Треч!» тоже всё вспомнила и в слепой истерике бросилась ко мне на помощь своему вожаку, на полном бегу налетает на подсечку шаманского посоха Тсора, ловит в плечо болт Мела, а подоспевшая Легна одним чистым, холодным ударом плашмя по виску и рукоятью по шее отправляет убийцу в беспамятство рядом с её бывшим командиром!
Над Литейным двором повисает звенящая тишина, нарушаемая только шипением дождя на раскалённом шлаке да кряхтением связанного сетями на мосту Чрока.
А у меня перед глазами — впервые с момента возвращения с Полигона! — распускается тёплое, золотое сияние закрытого контракта дуэли и долгожданного повышения уровня:
ПОЗДРАВЛЯЕМ! Вы одержали победу в отложенной Смертельной Дуэли над противником превышающего уровня (Адлавук, Уровень 14) и нейтрализовали элитную группу охотников!Получено: 3800 ед. опыта (с учётом штрафа -10% от «Шрама на Ядре»)!ВЫ ДОСТИГЛИ 13 УРОВНЯ!За закрытие старого системного гештальта в ослабленном состоянии ваше повреждённое ядро частично компенсирует ампутацию (+5% к возврату утраченного потенциала)!
ОБНОВЛЁННЫЙ СТАТБЛОК ПЕРСОНАЖА:Имя: Сэмаил (Треч / Пациент №36 / Демониил).Класс: Демонолог (Маг-Призыва). Уровень:13.ХП: 720 / 1080(было 915 на 12 ур.).Мана: 1100 / 2650(было 2265 на 12 ур.).Энергия: 210 / 430(было 375 на 12 ур.).Вместимость Подпространственного Кармана:203,8 кг.
Я медленно поднялся из шлаковой грязи, выдернул из-под сапога мёртвого Адлавука свой меч и с огромным, ни с чем не сравнимым удовольствием почувствовал, как с тринадцатым уровнем в мою грудь и мышцы вернулась добрая треть той самой потерянной ночью плотной силы!
Тысяча восемьдесят хитов и две тысячи шестьсот пятьдесят маны! До прежнего максимума ещё пахать и пахать, но теперь я снова был полноценным хищником этого города, а проклятый хвост со старой дуэлью группы Аксот был обрублен раз и навсегда! (Живых, но намертво связанных Нинесе и Чрока мы сейчас аккуратно сдадим старику Йег Ресу или отправим Хагу на Арену бандеролью — пусть отрабатывают долги на штрафных работах, я сегодня добрый).
В этот момент тяжёлые окованные ворота Старой Литейной башни на другом конце моста со скрипом распахнулись.
На виадук, поправляя на лбу свои круглые защитные очки и держа в руке тяжёлый разводной ключ с начертанными на нём рунами Великого Кузнеца, вышел сам Архитектор Йег Рес.
Старик перешагнул через спелёнутого сетью Чрока, подошёл к краю моста, внимательно посмотрел сверху вниз на меня, на мои костяные дреды, потом перевёл взгляд на Легну с третьим осколком Алтаря на груди и вдруг хмыкнул в свою седую, прожжённую искрами бороду:
— Ну надо же… Я уж думал, мне этот ваш проклятый Алтарь придётся себе на дачу под мангал приспособить, раз заказчик из моей памяти выветрился, а аванс в сундуке остался! — Йег Рес даже без всякого произнесения имени «Треч» (вот что значит мастер-артефактор Старой Веры, который узнаёт людей не по паспорту, а по следам маны на своих собственных чертежах!) махнул нам разводным ключом в сторону открытых ворот башни. — Заходите внутрь, пока сюда стража на шум не прискакала, безрогий! Твой Философский камень у тебя за пазухой фонит так, что у меня в подвале все отвесы к северу прилипли!
Я переглянулся с улыбающейся Легной, с довольным Тсором, похлопал по каменной башке вылезшего из-под земли Сапо и шагнул на каменный мост вслед за Архитектором.
Первый акт нашего возвращения подходил к концу. Охотники превратились в дичь, тринадцатый уровень приятно грел душу, а впереди, за тяжелыми дверями Литейной башни, нас ждал старый чертёж Алтаря и ответы на то, как достать из-под земли предателя Ривера Гатса со вторым осколком.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
