Чужая мера
Глава 20. Процент до имени
Илар попросил Нерет остаться после осмотра перед отправлением.
Она уже закрыла карту. Левен сидел у окна и перебирал левой рукой карточки из собственной записи: наконец получил их в порядке, который его устраивал. До отправления Илара оставалось меньше часа.
— Это не о дороге, — сказал Илар.
Нерет снова села. Левен положил карточку поверх остальных.
— Тогда говори.
Илар смотрел на перевязь у друга. После недавнего разговора с Велсом имя Кевара всё ещё лежало между обычными вещами, и было очень удобно начать с него: человек с правдивым архивом назначил цену другим. Можно было говорить долго и всё время по существу, так и не произнеся собственную часть.
— Помнишь, после Кассара я рассказал про расчёт? Вспомнил комнату, где он моложе. И я знаю, кого можно оставить.
— Помню.
— Я не всё сказал. Мне нравилось, что правильно получилось. Не потом, когда вспомнил. Там. Я был доволен собой.
Левен перестал придерживать карточки. Одна медленно съехала к краю подоконника.
— Ты знал, кто останется?
— В том воспоминании — да.
— И всё равно нравилось?
— Я только что сказал.
Ответ прозвучал резко. Илар услышал и не стал поправлять тон: если сейчас заняться вежливостью, до конца он не дойдёт.
— Ты спросил тогда, что я видел. Я рассказал действие. Про удовольствие промолчал, чтобы ты не смотрел на меня вот так.
Левен отвёл глаза первым. Поднял сползшую карточку и положил обратно.
Нерет спросила:
— Сейчас вы хотите повторить тот выбор?
— Нет.
— Или боитесь, что захотите?
— Не только. Я уже умею понять, почему он кажется хорошим.
— Понять вы умели и раньше. Что-нибудь изменилось после того разговора — кроме страха?
Илар покачал головой и тут же остановил движение. Повороты головы всё ещё наказывали быстрее, чем он успевал привыкнуть.
— Не знаю. Поэтому говорю до выхода.
Левен долго молчал. Потом спросил:
— Ты мне рассказал, чтобы я тебя остановил?
— Чтобы, когда я скажу «у меня получается», ты знал, что это может значить не только то, что я нашёл верную метку.
— И догадывался сам, что ты оставил за словами?
Илар почувствовал знакомый толчок обиды. Почти ответил про полдень отправки. У него был готовый, сильный ответ; достаточно было произнести одно слово, чтобы разговор перестал быть о скрытом удовольствии.
Он сжал ладонь на колене.
— Нет. Это я должен говорить. Сейчас говорю.
Нерет придвинула закрытую карту ближе к себе.
— Воспоминание не даёт мне права объявить, кем вы станете. Но если вы принимаете решение и чувствуете вот это довольство, не называйте его только ясностью прибора. Расскажите человеку рядом до того, как он сделает по-вашему.
— А если он после этого не захочет со мной работать?
— Может не захотеть.
Она не добавила утешения. Илар опустил взгляд на сумку у стула. До этого он представлял признание концом тяжёлого разговора. Оказалось, после признания ещё нужно было сидеть перед людьми, которым он его сделал.
Левен собрал карточки.
— Вчера я думал, что ты испугался чужого расчёта. Теперь знаю, что не только испугался. Сразу ответить на это не могу.
— Хорошо.
— Не очень.
Илар кивнул, почти не двигая головой.
Нерет напомнила время отправления и позвала сопровождающего. Медицинский допуск, полученный утром, остался прежним: ограниченная работа, напарник, подготовленная дорога. За рассказ не прибавили ни свободы, ни запрета.
* * *
Толм Ирси поднял сумку Илара раньше, чем тот успел взяться за ремень.
— Я могу нести лёгкое.
— Вот лёгкое.
Он вручил ему свёрнутую карту. Сумку повесил на собственное плечо.
Илар узнал человека, который сопровождал их к Кевару. Тогда Толм просил не выбирать путь только потому, что тот выглядит короче. Теперь показал место на небольшой тележке, куда можно сесть, не разворачивая голову против движения.
— До подготовленной развилки довезут. Потом пойдём понемногу. Если я предложу остановиться, это не значит, что вы выглядите плохо. Это значит, я тоже хочу сесть.
— Вы так со всеми договариваетесь?
— С теми, кто спорит с отдыхом.
До вечера они продвинулись меньше, чем прежняя группа проходила до полудня. На каждом переходе Илар сначала чувствовал себя нелепо бережённым, потом уставал ровно к тому месту, где Толм уже находил, на что сесть. Один раз попросил остановку раньше. Напарник без комментариев снял сумку.
Ночь провели на оборудованном посту. Илар сам застегнул рубашку и налил воды, придерживая кружку о край стола. Два небольших действия принесли почти столько же радости, сколько когда-то удачная проба. Никто не подошёл отнять кувшин. Он допил, не торопясь.
На наблюдательный участок прибыли на следующий день. Здесь не готовили продолжение центральной работы. Снимали посты: людей, запас, измерительную оснастку. Для последней грузовой очереди требовалось понять, какой из двух уже известных обходов сохранит проверенный порядок к моменту вывоза. Без новых наблюдений оставался длинный путь с ночёвкой.
У входа в навес носильщик привязывал к раме деревянную скамью.
— Эту зачем? — спросил Илар. — По весу лучше второй ящик.
Мужчина затянул узел, прижал его ногтем и только потом поднял глаза.
— Потому что на ящике нельзя сидеть. Вы сами написали.
На крышке действительно стоял запрет нагрузки: внутри лежали тонкие измерительные пластины.
— Я про очередь. Скамью можно позже.
— А я про завтра. Опять привезём приборы, а люди будут есть стоя. Она разборная. Вместо ножек можно засунуть ваши трубы.
Он вытащил деревянный штифт, сложил одну опору вдоль сиденья. Скамья стала почти плоской.
Илар почувствовал, что спорить начал раньше, чем посмотрел.
— Тогда войдёт под верхний ремень.
— Именно. Варн.
— Что?
— Меня так зовут. А вы диагност. Я вас на носилках видел.
Илар представился. Варн уже затягивал следующий ремень.
— Сколько здесь ещё оставаться? — спросил он. — Только без «после завершения». У меня сапог расползся. Хотел сегодня отдать в починку, теперь хоть завтра бы.
Он поднял ногу. Шов на боку был стянут суровой ниткой; при сгибе раскрывалась узкая щель.
— После наблюдения скажу точнее.
— Тогда скажите мне. Не только начальнику. Я тоже умею укладываться к сроку.
Илар обещал.
Вечером Варн принёс ему половину печёного яблока. Свою ел вместе с кожурой, держа за палочку. На пост их привезли в маленьком котле, и до последних досталось уже мало.
— Вам в периметре давали?
— Пахло. Не дошёл.
— Вот. Дошло само.
Илар рассмеялся. Яблоко обжигало губы, сладкая мякоть прилипала к нёбу. Он ел медленно, наслаждаясь тем, что никто не проверяет при этом ни взгляд, ни равновесие.
* * *
Наутро Илар трижды начал отмечать не то.
Задача была записана заранее: сохранить обе последовательности наблюдения, дождаться отметки дальней пары и лишь после этого указать путь для грузовой очереди. Толм держал карточку у внешнего края площадки. Найра следила за раздельными лентами. Малый рабочий узел стоял внутри уже исследованной полосы, где материальная запись могла удержать след несовершившегося хода.
Илар знал этот механизм. На седьмом посту подлинный носитель уже показывал то, что нельзя было просто принять за историю. Здесь след был скромнее: на гладкой пластине оставалась короткая царапина от ветви движения, которую прибор в текущей серии не прошёл. Рядом лежала наружная запись с настоящим порядком действий.
Нужно было удержать обе.
Но внутри воздействия завершённая царапина казалась достаточной. Илар видел, как легко по ней назвать обход, освободить людей и наконец закончить задержку. Отдельная дальняя отметка становилась досадным довеском к уже понятному ответу. Он помнил, что собирался ждать её, и тут же находил объяснение, почему в этот раз можно не ждать.
— Что у вас первым пунктом? — спросил Толм.
Илар отвёл карандаш от графы «выход».
— Сохранить обе записи.
— А сейчас?
— Я одну уже выбрал.
Второй раз он успел остановить руку сам. На третьем начал доказывать Найре, что лишняя задержка не добавит достоверности. Она показала ещё пустую строку дальней пары, и Илар услышал собственный голос со стороны: уверенный, почти насмешливый. Словно она мешала ему закончить хорошую работу.
Он вышел из полосы по слову Толма.
Снаружи обе записи снова стало легко различать. Илар сел. От нагрузки дрожали пальцы, повреждённое бедро ныло. Винить можно было усталость, боль, нетерпение. Но в трёх заходах ошибочный порядок возникал при одном и том же контакте и ослабевал после выхода. Найра отметила это, не приписывая области намерения заставить его солгать.
— Закрываем ближний вариант, — сказала она. — Передам перевозке длинный обход.
Илар представил Варна, который опять будет зашивать сапог на ночёвке. Надо сказать ему сразу. Не оставлять ждать у готовой рамы до вечера.
— Я хочу попробовать удержать свою задачу. Именно здесь, при этом воздействии.
— Мы можем уйти без вашей новой функции.
— Можем. Сегодня это обход. В следующий раз я опять решу, что одного красивого следа достаточно, и, может быть, рядом никто не успеет спросить.
Найра присела напротив. За время работы у неё сполз рукав, и она заправила его под ремешок, прежде чем ответить.
— Что считать успехом?
Илар назвал порядок. Две записи, дальняя отметка, собственное прекращение по сигналу. Не нечувствительность ко всему, что делает область. Не способность узнавать, какая запись «истинная». Только сохранённое намерение выполнить именно эти действия, пока воздействие предлагает более удобную замену.
Медик участка осмотрел его после отдыха, связался с периметром и получил ответ Нерет по текущим ограничениям. Илару предстояло сидеть с опорой; при ухудшении — завершить и возвращаться без продолжения серии. Для высокого входа разрешения не было. Илар его и не просил.
Около двух внешних секунд на среднем темпе означали почти два месяца. Это число он написал сам, рядом с задачей. Возможность отказаться оставалась неприятно ясной: длинный путь, лишняя ночь и целое собственное время.
Толм прочёл лист.
— Мне всё равно, по какому обходу идти, — сказал он. — Чтобы вы это тоже слышали.
Илар услышал. И всё-таки вернулся к малому узлу.
Средний темп он теперь искал по знакомому переходу: не сбрасывать найденное соответствие целиком после каждой поправки, но не отпускать сразу всё тело, как у внешнего отвода. Опора оставалась под спиной. Ладонь принимала действующее усилие, глаза видели обе пластины. Толм стоял в поле зрения с карточкой задачи и часами.
Первое найденное решение было простым: перестать замечать лишнее.
Илар почти принял его. Тогда пропадало всё, что отвлекало от выбранной цели, — вместе с дальней отметкой, ради которой цель и была поставлена. Он сохранял намерение ценой того, что больше не мог получить возражение. Получалось отлично, если не смотреть на то, что именно получалось.
Он отпустил эту конфигурацию.
Следующая позволила видеть обе записи, но каждое новое совпадение меняло саму причину продолжать. Илар держал в памяти три пункта, словно заученный ответ, и переставал понимать, зачем они идут в таком порядке. Можно было правильно повторить слова и уже принять другое решение.
Перед ним стоял молодой Кассар.
Рукава закатаны; на столе не было полевой пыли. Илар чувствовал тугую спинку кресла и знал код, который следовало поставить напротив оставшейся группы. Директор спросил не о людях — об устойчивости общей схемы. Ответ получался чистым. Удалить одну мешающую связь, сохранить проход для остальных.
Ему нравилось, что Кассар не переспрашивает.
Край воспоминания исчез так же быстро, как возник. Под ладонью снова была рабочая опора, за ней — две записи. Довольство верным ответом осталось на какое-то время рядом с ними. Илар узнал его. Теперь не мог сказать себе, что впервые встретил такую возможность только потому, что область навязала её извне.
Он перестал удерживать готовое решение. Удерживал то, что должен сделать до решения. Посмотреть на обе пластины. Получить чужую отметку. Сохранить право прекратить, даже если задача ещё не закончена.
Это всякий раз распадалось по-разному. То ожидание становилось невыносимым, то собственный стоп казался отказом от единственного правильного ответа. Илар возвращал остановку в тот же порядок, что наблюдение. Пробовал снова. За внешними часами проходило время, в котором можно было бы прожить много обычных утр: надеть одежду, рассердиться на задержку завтрака, услышать друга. Он отдавал их на возвращение трёх простых действий.
И наконец услышал сигнал, не превратив его в помеху.
Илар прекратил поиск.
На ленте оказалось чуть меньше двух секунд — одна целая девяносто восемь сотых. Внутренней ценой были пятьдесят девять и четыре десятых суток. Он выслушал числа, повторил их и дал медику убрать контакт.
Потом, ещё сохраняя найденное состояние, закончил короткую проверку. Увидел удобный след на пластине. Не выбросил его и не поверил ему сразу. Дождался ответа дальней пары, сравнил порядок, сам остановился на заданной границе. Толм опустил карточку только после этого.
— Все три, — сказал он.
Найра показала результат наружной записи. По нему можно было вести груз. Илар некоторое время смотрел на совпадение, не чувствуя привычной необходимости объяснить его ещё раз.
Состояние оставалось оперативным. Позже оно распадётся. Можно было уйти с полезным результатом и прожитыми месяцами, сохранив только след. Илар уже однажды делал другой выбор и знал, чего он стоит: с тех пор безопасный звук мог поднять его среди ночи, даже когда все вокруг спокойно спали.
Найра спросила, будет ли он сохранять найденное.
— Не отвечайте ради сегодняшнего груза. Его уже можно вывести.
Он посмотрел на свободный проход между метками. Ему предстояло снова работать там, где подлинная вещь легко становилась слишком убедительным ответом. Хотелось иметь возможность заметить это самому, пока чужой голос ещё не пришлось повышать.
Илар не знал, что именно потеряет. Безусловной безопасности уже не было, и представить следующую пустоту не удавалось. Именно поэтому в обещании «я справлюсь» нельзя было заранее верить себе целиком.
— Сохраню, — сказал он.
После выхода из поиска он отдельно удержал найденную связь, позволив ей стать постоянной.
Ничего заметного вокруг не изменилось.
* * *
В тот день Варну удалось разобрать скамью и уложить её вместе с трубами. Первая очередь прошла по короткому проверенному обходу. Последний носильщик обернулся у метки и поднял пустую руку: весь груз был с той стороны.
Илар сидел рядом с Толмом. Работу закончили вовремя. От этого было хорошо — без немедленного подозрения, что радоваться ещё рано. Напарник принёс горячую еду, поставил миску на пустой ящик и спросил, можно ли теперь на нём сидеть.
— На этом — можно.
— Надо подписать. А то Варн опять отругает.
Илар засмеялся. Рука немного дрожала, и он положил хлеб на край миски, чтобы не ронять крошки. Впереди ещё оставалась дорога, но сегодняшний результат уже никто не мог отнять тем, что завтра потребуется новая работа.
На следующий день он трижды повторил знакомое соответствие.
Первый раз путь между прежними метками начал удлиняться. Илар узнал точный порядок ответа, дождался совпадения с внешней записью и на короткое время вернулся по оставленному следу. Нового перебора тела не потребовалось. Он назвал рабочий промежуток, и два носильщика успели провести длинную раму без лишнего обхода. Варн шёл сзади, придерживая конец, и ругался только на ремень, который бил по сапогу.
Второй повтор пришёлся на удерживающий порядок. Освобождённая деталь не сразу отдала нагрузку; Илар различил знакомую задержку и остановил людей до возвращения усилия. Они дождались, переложили опору обычным способом и сняли оставшийся ящик.
Третий позволил довести раздельную запись на снятом посту, не принять удобный сохранённый след за уже совершённый ход. После него Найра закрыла эту часть журнала. За три коротких возврата по точным знакомым фазам Илар отдал ещё шесть десятых внутренних суток. Мало рядом с прежними месяцами — достаточно, чтобы это не стало словом «бесплатно».
Четвёртый порядок он не узнал.
Сначала показалось, что переставили метки. Затем два знакомых признака пришли в обратной очереди: то, что должно было завершить движение, требовало места раньше опоры. Найра показала наружную запись. Она подтверждала перемену, а не объясняла её.
Илар положил ладонь на подготовленный контакт и убрал, не начиная поиска.
— Этого следа у меня нет.
Толм свернул его карточку.
— Тогда длинным.
Никакого нового разрешения ему не пришлось отнимать силой. Остаток имущества разобрали на меньшие ноши, часть оставили до отдельной очереди. Илар шёл рядом с напарником, останавливался до дурноты и слушал, как впереди Варн договаривается о месте для скамьи на ночном посту.
К утру следующего дня добрались до последнего поста перед периметром. На разгрузке скамью уже несли двое. Варн отступил, освобождая им место. Из-под нижнего края грузовой рамы выскользнул мокрый клин. Край просел ему на голень, прижал ногу к поперечине.
Он крикнул коротко, зло. Люди сразу приняли тяжесть на шесты и освободили ногу. Илар остановился возле метки, пока Толм побежал помочь.
Медик разрезал штанину, осмотрел быстро нарастающую припухлость и велел не вставать. Стопа оставалась тёплой, пальцы двигались; перелом на месте уверенно исключить не смогли. Ногу обездвижили. Варн попытался шутить про сапог, но голос сорвался, когда под голень подвели опору.
Илар прежде всего пересчитал оставшиеся руки.
Одна переноска забирала четверых. На заключительной очереди уже не хватало двух пар, до закрытия ближайшего прохода оставалось мало времени. Варн лежал рядом, отвечал медику, а у Илара в голове становился короче список того, что ещё можно успеть.
* * *
У периметровой медицинской линии Илар предложил оставить раненого до следующего окна.
Толм довёл его сюда с первой очередью. На посту оставались медик, Варн и работники, занятые последними грузами. Связь шла по уже проложенной служебной паре. Пустая переноска могла дойти туда примерно за полчаса; обратно с человеком требовалось заметно больше.
— Если снять четыре руки с груза, время очереди вырастет почти на сорок процентов, — сказал Илар. — Часть не успеет пройти. У пострадавшего нет открытой кровопотери, стопа тёплая, движение пальцев сохранено. С медиком он может ждать. Запас на посту есть.
Нерет сидела за столом приёмной. Здесь же Левен передавал разбор повреждённой рамы дежурному инженеру. На звук голоса Илара он поднял голову.
— Кто пострадал?
— Носильщик. Ногу прижало при разгрузке. Вся очередь из-за него…
Илар остановился: фраза прозвучала грубее, чем требовалось для расчёта. Он перестроил её.
— Если везти сейчас, мы меняем задачу четырём здоровым людям и оставляем имущество ещё на ночь. Медик предварительно допускает ожидание под наблюдением.
— Кто? — повторил Левен.
— Варн.
Имя не изменило числа. Илар помнил яблоко, сложенную скамью и сапог. Всё это оставалось на месте, легко вспоминалось и не подсказывало другого порядка действий.
Нерет протянула руку к телефону.
— Время последнего осмотра?
Илар назвал. Пока они дошли сюда и разобрали первый груз, прошло около часа.
Она связалась с постом, расспросила медика о боли, чувствительности, отёке и том, что изменилось после фиксации. Илар слушал, отмечая про себя: пульс на стопе сохранён, пальцы по-прежнему двигаются. Боль усилилась, но это ещё не разрушало его расчёт. Дежурный на посту хотел повторить осмотр здесь и проверить кость; пока ожидание оставалось допустимым только с частым наблюдением и готовностью немедленно менять решение.
— Самого Варна спросили? — уточнила Нерет.
Связист передал просьбу. В трубке что-то зашуршало. Потом Илар услышал далёкий сердитый голос, который узнал даже через треск:
— Я с этими ящиками опять ночевать не хочу. Скажите им. На шине лежу, а нога всё равно распирает.
Нерет попросила не вставать и вернуть трубку медику. Уточнила, есть ли возможность положить ногу иначе, не нарушая фиксации. Затем повернулась к Илару.
— Переноска сегодня предпочтительнее. Он ещё не обследован полностью. Если оставляем, нужен отдельный план на ухудшение. У вас он есть?
— Вызов по этой линии. Тогда снимем людей с оставшегося груза.
— Когда окно уже закроется?
Илар посмотрел на часы. К этому моменту придётся идти по более длинному пути. Он знал это и учёл в общей задержке, но не выделил как отдельную дорогу для человека с нарастающей болью.
— Да. Тогда дольше.
— И ему дольше лежать здесь с травмой, которую мы пока знаем не целиком.
— Но сейчас это не смертельный риск. Есть случаи, когда ждать разумнее.
— Есть. Я хочу понять, почему вы выбрали этот, ещё не спросив, что с ним за последний час.
Он начал объяснять снова. Восстановление очереди, число рук, имущество, которое нельзя бросить под дождём, риск дополнительного перехода. Левен отложил свою запись. Илар говорил достаточно ясно, чтобы друг мог проверить любую строчку, и оттого его молчание раздражало всё сильнее.
— Где ошибка? — спросил он наконец.
— В счёте пока не нашёл, — ответил Левен. — А имя пришлось вытягивать.
— Имя не меняет длину окна.
— Ты его знаешь?
— Да. Он принёс мне яблоко. И попросил сказать, когда вернётся. Я помню.
— Тогда почему ты с этого не начал?
— Потому что мы решаем перевозку, а не…
Илар замолчал. Он почти сказал: не разговариваем о человеке. Это было бы явно неверно; конечно, они решали и о человеке. Просто к тому моменту, когда в расчёте понадобилось его имя, место уже было назначено.
Нерет не забрала телефонную трубку со стола. Через неё было слышно движение на посту, чей-то кашель, просьбу подать свёрнутую одежду. Она могла снова позвать медика. Илар ещё не попросил.
— Вы меня не слушаете, — сказал он Левену.
— Слушаю. Ты каждый раз находишь, почему можно продолжить с прежними данными. Варн говорит, что ему больнее, ты проверяешь, достаточно ли этого, чтобы он перестал быть допустимым остатком.
— Я обязан это проверить.
— Обязан. А человека заметил уже после.
Илар отвёл глаза. На краю стола лежала закрытая тетрадь с его новой ценой: триста шестьдесят внутренних суток в поле, тысяча восемьсот вместе с квалификацией. Два закрепления. Он сам продиктовал итог, когда вернулся.
— Я устал, — сказал он.
— Все устали, — ответила Нерет. — Это не значит, что вам запрещено считать. Но раньше вы сперва спрашивали, как человеку. Иногда мешали работать этими вопросами. Сейчас я трижды возвращала вас к состоянию Варна, а вы трижды вернулись к доле очереди.
Илар вспомнил седьмой шаг в лечебной комнате. Там тоже можно было ещё дойти, чтобы результат выглядел лучше. Он назвал ухудшение сам, пока оно не превратилось в падение. Сейчас чужой голос сообщал о боли, а он искал, сколько её ещё можно вместить в прежнее решение.
— Вы думаете, это то, что я потерял?
Нерет ответила не сразу.
— Похоже, сочувствие больше не приходит у вас первым. Не всякая забота исчезла. Порядок изменился.
Левен посмотрел прямо на него.
— Мне страшно, как легко ты это объясняешь.
Илар ощутил страх друга — вернее, понял его по голосу и лицу. Самого толчка, который раньше заставлял немедленно податься навстречу, не было. Он мог подобрать правильную реплику. Мог вспомнить, почему Левену тяжело доверять человеку, который всё точнее решает за других. Для каждого следующего шага требовалось сначала подумать.
В комнате ничего не потускнело. Он по-прежнему любил друга, сердился на него, помнил их смех над кружкой. От этого новая пустота оказалась страшнее: вокруг неё осталось столько привычного, что можно было жить дальше и всё время считать себя прежним.
Илар попросил минуту. Не ушёл — достал из кармана сложенный лист, который носил с домашними письмами.
«После».
«Узнаю мамин почерк. Смеюсь над рисунками Левена».
Обе строки оставались верными. Свою руку он тоже узнал. На участке смеялся вместе с Толмом, сегодня хотел домой. Этот маленький способ проверить себя ничего не заметил.
Он положил лист рядом с тетрадью, не зачеркивая написанного.
Вспомнилась чужая переборка. Люди, которых нельзя было вместить в одну верную команду. Вспомнилась служебная комната, где Кассар был моложе, а его собственный расчёт вызывал удовольствие. Илар всё ещё не знал, как эти прошлые соединяются. Теперь для страха хватало того, что ни одно не заставляло его руку писать нынешнее решение. Это делал он сам, здесь.
Из трубки снова донеслось движение. Варн не мог ждать, пока Илар до конца поймёт себя.
— Я выбрал оставить его раньше, чем получил сегодняшнюю оценку, — сказал Илар. — Дайте карту очереди.
* * *
На обороте своего черновика он написал цель заново: вывести людей с участка в это окно. Ниже — обязательный груз. Лекарства, связь, первичные записи, запас для действующей охраны. Всё это уже шло или было принято у периметра.
Оставались два тяжёлых основания приборов, часть инструмента и разобранная мебель. Основания стоили дорого; если их оставить на посту, сохранность до следующего подтверждённого выхода не гарантировалась. Пропитанная упаковка задерживала дождь, но не делала место надёжным складом.
Илар снова увидел готовый выход: вписать повреждение имущества как допустимую цену и распоряжаться чужими руками дальше. Взял карандаш, потом отложил.
— Мне нужны четверо на переноску, — сказал он начальнику очереди. — Они сегодня не донесут эти основания. Кто из смены ещё может идти? С отдыхом, без второй ноши.
Тот назвал двух своих и попросил ещё двоих у периметра. Одного предложенного человека Нерет отклонила: он только что вернулся после длинной смены и не должен был снова брать носилки. Пришлось менять распределение внутри ближайшей разгрузки. Работа не стала бесплатной оттого, что Илар наконец назвал другую цель.
Левен подвинул карту левой рукой.
— На обратном пути не через верхний поворот. С носилками будете разворачивать человека дважды. Здесь длиннее, но настил ровный.
Илар пересчитал время. Вместились без прежнего запаса. Начальник очереди потребовал освободить проход у последней разгрузки заранее, иначе весь выигрыш потеряется там.
Согласование с Найрой заняло ещё несколько минут по линии. Она не обрадовалась перспективе оставить основания.
— Ленты и пластины у вас?
— Приняты, — ответил Илар.
— Тогда закройте их отдельно. Основания привязать выше мокрого края. За обратную посылку людей сегодня не берусь.
Она приняла потерю следующей рабочей возможности ради вывоза, и от этого решение наконец перестало принадлежать одному Илару.
Толм встал.
— До поста покажу дорогу новой паре. Вас оставляю здесь, у врача.
— Я не собираюсь идти обратно.
— Хорошо. Хотел услышать.
У Варна подтвердили согласие на переноску и объяснили, что движение будет болезненным, хотя ногу постараются не тревожить. Он попросил только предупредить перед подъёмом. На этот раз вопрос задали ему до того, как четыре человека взялись за ручки.
Пока они шли, Илар оставался у приёмного стола. Ему предложили лечь отдохнуть. Он лёг на свободную кушетку, потому что иначе к возвращению носилок пришлось бы помогать уже ему самому. Сайла сидела неподалёку, придерживая больной бок. Нового контура здесь не раскладывали. Левен закончил разбор рамы и ушёл на назначенный осмотр руки.
На черновике Илар дописал под тремя словами одну строку: «Пусть ответят до того, как я закончу решение».
Это не делало его первым чувством ничего другого. Когда связист сообщил время выхода носилок с поста, Илар сперва проверил оставшийся промежуток. Потом заставил себя спросить, как Варн переносит дорогу.
Ему ответили: остановились поправить опору, идут дальше.
Переноску внесли до закрытия очереди. У одного из носильщиков дрожала рука; он поставил ручку на козлы и долго не мог разжать пальцы. Толм забрал у него ремень. Медик передал Варна периметровому врачу, перечислил, что изменилось за дорогу, и только потом отошёл.
Илар сел так, чтобы Варн мог видеть его, не поднимая головы.
— Здесь осмотрят ещё раз. Если потребуется снимок, место подготовили.
— Здесь останусь?
— Пока врач не решит, как дальше везти. На пост сегодня не вернётесь.
Варн выдохнул. Посмотрел на забинтованную ногу.
— Сапог разрезали.
Илар почти ответил, что новый проще починки. Вовремя заметил, что опять готов выдать решение на то, о чём его не спрашивали.
— Второй где? — спросил он.
— Под носилками. В сумке. Скамью привезли?
— С первой очередью.
— Ну хоть сесть будет на что.
Варн закрыл глаза. Разговаривать больше не хотел.
Илар достал из-под переноски сумку, поставил у изголовья и спросил, удобно ли здесь. Варн не ответил сразу. Илар оставил руку на ремне и дождался.
Глава 21. Учтенная нагрузка
На следующее утро Левен никак не мог разглядеть контрольную отметку.
— Стол к окну? — спросил санитар.
— Сначала пусть господин Марсет отойдёт на шаг.
Марсет отступил. Стол оставили на месте.
Наблюдателю разрешили присутствовать при плановой серии, и теперь он стоял у стены с закрытой тетрадью. Сайла спросила Левена, по-прежнему ли тот согласен.
— Пусть смотрит. Оттуда.
Илар сидел с другой стороны, возле пустой кушетки. Друг пробовал сжать рукоять левой рукой, отдыхал, затем повторял движение по команде врача. Правую на опору ему помогли положить отдельно. Марсет не вмешивался. Один раз уточнил, к какому времени относится предыдущая запись. Левен сам ответил, не поднимая головы.
До конца серии между наблюдателем и его рукой оставались стол и стул санитара.
В следующие дни Марсет появлялся у выдачи рабочих записей. Илар встречал его с тем же узким футляром, видел на листках имя друга. На вопросы о новых измерениях отвечала Найра; о следующем обследовании — Сайла. Сам Левен сердился больше на медленную кисть, чем на чужой интерес. Он ещё не мог вернуться к работе даже сидя за обычной лентой: к концу короткого занятия начинали болеть плечо и грудь.
Илар приносил ему рисунки повреждённой рамы. Иногда они успевали обсудить один узел, иногда друг откладывал лист сразу. Тогда Илар уходил, не предлагая объяснить всё с начала.
Восемь дней спустя, вечером перед очередной оценкой, он встретил Марсета на крыльце жилого пояса. Было около восьми. Тот сидел, расставив колени и упираясь в них руками; чистая манжета касалась мокрой ступеньки. От носа к верхней губе тянулась капля пота. Марсет не вытирал её.
— Позвать врача?
— Уже вызван.
Он не договорил обычной благодарности. Илар постоял рядом, пока из дверей не вышел дежурный, и только тогда пошёл дальше.
* * *
Утром Марсет ждал его у комнаты для занятий. На часах было девять.
Встал не сразу. Прежде собрал два карандаша и закрыл тетрадь, словно хотел закончить обычное дело до разговора. Илар остановился возле двери. Пройти к своему стулу можно было, только попросив наблюдателя отодвинуть ноги.
— Мне нужны несколько минут, — сказал Марсет. — Здесь, без осмотра.
Илар остался стоять.
— Говорите.
— Я могу сообщить, кто подписывал продолжение серий после первого несоответствия. Не общие сведения. Даты, люди, места хранения.
Имя отца Левена не прозвучало. Илар всё равно подумал о нём раньше, чем о собственной квалификации.
— Велс принимает показания.
— Велс не решает вопроса, с которым я к вам пришёл.
Марсет отвёл ворот от шеи. Под пальцами осталась влажная полоска. Илар подвинул свободный стул, сел так, чтобы между ними был край стола.
— Какого вопроса?
— Учтённой нагрузки. Возможно её постоянное размещение у носителя, способного приспосабливаться. Ваш случай позволяет это рассмотреть.
— Размещение где?
— В живом теле.
— В моём.
— При вашем согласии и после сопоставления. Я именно поэтому не обращаюсь через руководство.
В коридоре прошёл санитар с бельём. Марсет переждал его шаги, обеими руками обхватив закрытую тетрадь.
— Что со мной будет? — спросил Илар.
— Возникнет нагрузка, к которой вы сможете подобрать устойчивый ответ. Тогда не потребуется возврата.
На последнем слове он набрал воздух и закашлялся. Кашель был коротким; усилие после него — долгим. Илар невольно начал считать вдохи. Остановился, дождавшись, пока Марсет снова сможет говорить.
— Чья нагрузка?
— Это станет частью отдельного соглашения.
— До него скажите.
Марсет потёр пальцем корешок тетради.
— Вы требуете полного раскрытия прежде, чем допускаете саму возможность.
— Да.
— Я предлагаю сведения, которых вы не получите из одного архива Дейна. В том числе об обновлении списков. О том, кто оставлял человека в серии, уже зная результат предыдущей.
Илар представил лист, который можно отнести Левену. Не обещание, не ещё одну просьбу подождать. И сразу — другое утро, когда ему будут объяснять, почему теперь трудно вдохнуть или повернуть голову. Привыкнуть он, возможно, сумеет. Вернуть отданное время — нет.
— Я не согласен.
— Мы ещё не назвали условий.
— Вы назвали достаточно, чтобы я отказался. Остальное передайте следствию.
Марсет убрал тетрадь в футляр. Застёжка не сразу попала в петлю, и он повторил движение с неприятной аккуратностью.
— Ваш отказ записан, — произнёс он.
Илар встал, держась за спинку. От резкого подъёма поплыло окно.
— Не только у вас будет записан.
Он вышел к Сайле. Та принимала другого пациента; пришлось сесть у двери и дождаться своей очереди. За эти минуты хотелось вернуться и спросить хотя бы одну фамилию. Илар оставался на месте.
В девять сорок он рассказал весь разговор, включая обещанные сведения и то, что источника Марсет не назвал. Сайла переспросила, прикасался ли тот к нему. Нет. Предлагал ли немедленную пробу? Тоже нет.
Она вызвала Найру.
К десяти сорока у выдачи лежал новый запрет: ни текущих рядов, ни производных моделей Марсету больше не передавали. Медицинская карта и прежде была закрыта. Велс получил сообщение в западном дворе, где принимал смену охраны; разговор с наблюдателем назначил на полдень.
— Левену я сам скажу, — попросил Илар.
Сайла кивнула и пошла вместе с ним.
Друг выслушал, сунув левую руку под правый локоть.
— И теперь он хочет смотреть, как я хватаюсь за палку?
— Вы можете отказать, — сказала Сайла. — Новых записей он не получит. Если оставляете — только с отведённого места. Никакого участия.
— Пусть видит, чего стоит его «нагрузка». А ты останься, — добавил Левен Илару. — Мне потом опять перескажут, что я делал.
Исходный ряд Найра сняла в десять сорок пять. Марсет вошёл позже и остался за стулом у стены. Говорил мало. Следил, как Левен садится, как отдыхает между движениями, когда просит ослабить поддержку под плечом.
Санитар сидел между Марсетом и Левеном. Сайла ещё раз велела наблюдателю оставаться у стены. Илар хотел, чтобы оценка скорее закончилась. На каждое правильное движение уходило столько подготовки, что результат казался несправедливо малым. Друг добился прибавки в хвате и тут же выругался: рукоять выскользнула при обратном движении.
Санитар нагнулся за ней. Марсет шагнул от стены ему вслед.
— Если придержать здесь…
Он взял Левена за голое предплечье, чуть выше края повязки. Илар сперва увидел знакомый жест помощи и только затем понял, чья это рука.
— Не трогайте его, — резко сказала Сайла.
Сайла отвела его руку, взяв за манжету. Санитар встал между ним и столом.
— Я поддержал. Он терял положение.
— Я видела положение. Отойдите.
Левен смотрел на своё предплечье.
— Я вас не просил.
Наблюдателя вывели. Сайла велела внести нарушение в запись: одиннадцать двадцать, контакт с обнажённой кожей, около четырёх секунд. Пробу закончила; заново заставлять пациента показывать движение не стала.
Поначалу Левен только сердился. Они ещё успели поспорить о том, помог ли бы иной упор. После полудня друг не закончил короткую фразу о чертеже. Втянул воздух, начал снова — и замолчал.
Илар отложил лист.
— Позвать?
Левен кивнул. Поднял ладонь, не давая трогать грудь.
Пока Илар дошёл до двери, санитар уже звал врача. Друга посадили выше, убрали всё, что мешало дышать. Под кожей на шее бился частый неровный пульс. Он старался не двигаться, но каждое спокойное положение через несколько вдохов становилось неудобным.
— Я же ничего… — выговорил Левен.
— Вижу. Не договаривай сейчас.
Илар уступил Сайле место и вцепился в край пустой кушетки. Она проверяла грудь, слушала, спрашивала о боли, смотрела запись. На его первое «это Марсет» не ответила. На второе обернулась:
— Помогите поднять опору. С той стороны.
Илар поднял. Левен ухватился за его рукав; это было страшнее самой одышки. Друг редко хватался за человека, когда рядом имелась вещь, способная выдержать усилие.
К половине первого Найра принесла второй ряд. Недавняя работа не объясняла перемены: по утренней оценке такого нарастания быть не должно. Сайла исключала обычные причины одну за другой, не заставляя Левена участвовать в споре о собственном дыхании.
Затем попросила позвать Велса.
— Похоже на принятую чужую долю, — сказала она Илару, когда тот вышел за ней в коридор. — Это ещё надо сопоставить. Но оставлять ему прежний доступ нельзя.
— Вы видели, как Марсет дышал вчера?
— Его осматривал дежурный.
— А сегодня после пробы он говорил ровнее. Длинно. Вчера двух слов не мог…
Илар остановился. Он помнил каждое движение у стола и всё время возвращался к тому, как поздно распознал чужую руку.
— Утром я вам сказал.
— Сказали.
— И всё равно.
Сайла прижала папку к боку.
— Да. Теперь нужно закрыть то, чего мы утром не знали.
* * *
В два часа Велс запретил Марсету приближаться к пациенту и получать новые сведения о его состоянии. Сопровождение он назначил сразу, не дожидаясь полного признания. Дежурная отметка о прикосновении, разница рядов и клиническое заключение лежали перед ним на одном столе.
Илар принёс план жилого пояса.
— Здесь можно оставить одного охранника у двери, второго у поворота. Никого без врача. Левену всё принесут.
Велс положил карандаш рядом с нарисованной дверью.
— Всё — это сколько ходок?
— Я не считал. Еда, бельё…
— Осмотры, — добавила Сайла. — Перекладывание. Кислород. Мне нужен дальний наблюдательный пост: там можно видеть его непрерывно, не держать санитару всю ночь открытую дверь в проход.
Илар перевёл карандаш к дальнему концу медицинской половины. Жилые комнаты Марсета оставались по другую сторону поперечной стены. Обе половины соединял служебный проход; снаружи вдоль них шла грузовая дорожка. До неё больного можно было довезти через главный медицинский вход.
— Тогда запереть эту дверь. Поставить у главного входа пост. Марсет останется в жилой половине, снабжение пойдёт снаружи.
Он обвёл путь и протянул лист Велсу. Сайла придержала бумагу.
— Сначала покажем Левену.
— Он сейчас…
— Он сейчас здесь будет жить.
Друг уже лежал выше прежнего, с кислородом. Смотрел на них сердито, словно они вдвоём занимали слишком много воздуха. Илар положил схему на дощечку поперёк постели и объяснил, куда его хотят перевести.
— Так короче до постоянного наблюдения. Марсет через эту стену не пройдёт.
Левен поднял палец и прижал к линии возле закрываемой двери.
— А это?
— Служебный проход. Его…
— Труба.
Илар наклонился. Тонкая черта шла вдоль коридора и исчезала за карандашным крестом.
— Кислород оттуда подают, — сказал друг. — Через створку. Ты чем её запрёшь?
За дверью действительно проходил временный рукав подачи. Ригель можно было задвинуть, только сняв его или зажав.
Илар почувствовал злость: на тесноту, на старую схему, на то, что опять принёс другу красивое решение с недостающей частью. Левен лежал и ждал ответа. Дышал за счёт линии, которую Илар только что перечеркнул.
— По наружной стороне проведём, — сказал Илар. — До твоего перевода. И проверят там, на посту.
— Кто?
— Техник. Не я.
Левен отпустил бумагу.
Велс присел рядом, дождался, пока друг соберёт дыхание, и показал другое место: кнопку внутреннего вызова у служебной двери. Замок там уже был. Требовалось изменить порядок ключей, поставить пост с обеих сторон и сохранить возможность немедленно вызвать охрану. Пробу звонка провели прежде, чем больного куда-то повезли.
Илар вышел к наружной дорожке с техником. Указал поворот, где носилки не прошли бы рядом с установленной тележкой. Тележку отодвинули; запас подачи перенесли под навес. Он не брался за тяжёлые части, только держал схему и отмечал путь, пока новый рукав крепили выше колеи.
На дальнем посту техник открыл подачу. Сайла проверила её сама.
Когда вернулись за Левеном, друг попросил подождать: нужно было дать отдохнуть плечу после перекладывания. Все уже стояли у ручек. Илар отступил первым, освобождая место санитару.
— Скажите, когда, — произнёс он.
Через несколько минут Левен разрешил поднять. По внешней дорожке его провезли медленно, не задевая ни рукава, ни поворота тележки. У дальней кровати кислород работал. Замок в служебном проходе закрылся за ними с негромким металлическим стуком.
В восемь вечера пришла срочная мера на сорок восемь часов. Велс прочитал её у поста и оставил дежурному. У дверей ничего не изменилось: охрана уже стояла там, где требовалось.
* * *
Перед рассветом Илар проснулся на узкой кушетке от боли в шее. Уснул неудобно, хотя обещал Сайле лечь по-человечески.
Левена собирались к шести перевезти на оценку в соседнюю медицинскую комнату. Илар попросился помочь с бумагами: не нести его, просто остаться рядом на обратном пути. Теперь сидел у пустой переноски и старался медленно повернуться к окну, пока двое санитаров проверяли опоры.
Звонок ударил над служебной дверью.
Санитар у изголовья поднял глаза. Второй уже взялся за ручку переноски.
— Стойте, — сказал Илар.
Из коридора отозвался дежурный. Крикнул кому-то за стеной, послушал ответ и поднял ладонь: проход закрыт, оставаться на месте.
На часах было без двадцати шесть.
Левен открыл глаза. Илар подошёл, держась за край соседней кровати.
— Марсет?
— Пока не знаю. Здесь побудем.
Через стену прошёл глухой удар. Затем голоса, различимые по отдельным слогам. Левен попробовал подняться на локте; санитар придержал подушку, не его руку.
— Лежи, — попросил Илар. — Дверь закрыта.
Он смотрел на неё, пока разговаривал. Та оставалась обыкновенной дверью: облупленная краска внизу, новая царапина у замочной скважины. С той стороны тронули ручку — один раз, резко. Ригель не сдвинулся.
Кислородная подача тихо шипела возле кровати. Левен слушал её вместе с ним.
Через несколько минут дежурный сообщил: попытка пройти пресечена, больного не выводить до смены поста. Кнопку нажал сопровождающий. Марсет пожаловался на ухудшение — оно было настоящим; когда за врачом послали, ушёл от сопровождающего к служебной двери. Замок задержал его до прихода охраны. Дверной контакт не успел подать сигнал: створка так и не открылась.
Илар повторил санитару распоряжение остаться. Тот посмотрел на часы, вздохнул и отставил пустую переноску к стене. Обычное движение человека, у которого сорвалось утреннее назначение. От него наконец стало легче.
Левен опустил голову.
— Пройдёт снаружи?
— Там два поста. Велс разводил сам.
— Тогда сядь. Мелькаешь.
Илар сел. Его трясло — запоздало, уже после того, как у двери стихло.
В половине седьмого Марсета задержали. Велс сообщил это сам, не заходя дальше порога. В медицинской половине оставляли прежнюю охрану. Задержанному требовались врач и отдельная комната; беседу с защитником обеспечат по связи.
Илар спросил, что тот сказал.
— Что не выдержит возврата, — ответил Велс. — И что ему нужно ещё время.
Левен закрыл глаза.
— Моё, — произнёс он.
* * *
В тот день Илар впервые увидел Кассара возле запертого служебного прохода.
Директор пришёл с тонкой папкой. Не к задержанному: его направили к Сайле и Велсу, в комнату по медицинскую сторону. Илар был там, когда папку раскрыли.
В ней лежали административные записи о серии, на которой пострадали Кевар и Марсет. Даты наблюдения, продолжение службы, компенсация. Кассар сразу назвал, что знал сам: повреждение после испытания и сохранённое место внутри программы. Условий передачи чужому человеку в этих бумагах не было.
— Почему Нерет получила это сегодня? — спросил Велс.
Директор провёл пальцем по закрытой строке назначения.
— Я должен был указать связь случая при его прикомандировании.
— Должны были, — сказала Сайла. — Мне не требовался весь ваш архив. Требовалось знать, что прибыл ещё один пострадавший той серии.
— Да.
Илару захотелось услышать, что Кассар сделает теперь с этим «да». Велс уже диктовал отдельную запись о непереданных сведениях. Директор не остановил его.
Из Трёхречья пришло требование Тарена: территориальный орган должен участвовать в деле о нападении, совершённом в поясе экспедиции. Врач прочла приписку сопровождающего — сообщение продиктовано с постели, после отдыха. Илар представил Тарена, которому передают лист так, чтобы он не тянулся через повреждённый бок.
На следующий вечер, в шесть, получили вторую меру: сохранить копии, готовить передачу задержанного в Трёхречье после разрешения врача. Левен лежал всё там же. Ночью просыпался от собственного дыхания, днём терял силы посреди разговора.
Илар перестал приносить чертежи. Носил чистые рубашки, садился поближе, чтобы не приходилось говорить громко. Однажды друг попросил уйти. Илар ушёл и долго сидел снаружи, злой и растерянный. Вернулся, когда позвали.
Марсет отказывался подробно объяснять механизм. Говорил о пределе и возврате, повторял, что после него может не остаться пригодного свидетеля. Сайла передала дежурным всё, что удавалось получить и сопоставить. Обоих наблюдали непрерывно; кислород и помощь приготовили с двух сторон.
Илар спросил, можно ли просто разорвать связь.
— Мы не держим её проводом, — сказала Сайла. — После прикосновения она осталась. Нельзя выдернуть из него руку, которой уже нет. Сейчас лечим то, что видим, и не позволяем начать заново.
Он ещё раз вспомнил руку на предплечье. Четыре секунды, которых хватило на три больничных дня.
* * *
На третье утро после прикосновения Левен попросил приоткрыть окно.
Санитар повернул верхнюю створку. В комнате запахло мокрой землёй. Друг сделал вдох и вдруг перестал поднимать плечи.
Сайла, сидевшая у соседней койки, сразу подошла к нему. Сверила пульс, позвала второго врача и попросила отметить время.
Половина десятого.
Илар встал было, но она велела оставаться на месте. За стеной уже звонили с другого поста.
Первые минуты ничего похожего на развязку не происходило. Левен дышал немного легче, потом снова хватал воздух; врач менял положение опоры, сверял запись. Илар смотрел на ладонь друга. Та лежала раскрытой, а не вцеплялась в одеяло.
С противоположной стороны передали: у задержанного ухудшение, начинают подготовленную помощь. Сайла ушла туда, оставив Левена второму врачу.
Илару было неприятно, что она ушла. Он понимал зачем. Всё равно следил за дверью, пока та не закрылась.
Левен попросил воды. Выпил несколько глотков и не остановился посередине, чтобы отдышаться.
— Стало? — спросил Илар.
— Тише. Я ещё не знаю.
Он замолчал.
За окном возили тележку. Колесо стучало через одинаковые промежутки, застревало на выбоине, снова шло. Илар считал эти промежутки, чтобы не спрашивать каждые полминуты. Врач продолжал наблюдать. Каждый раз, когда с другого поста звонили, он поднимал голову.
Ближе к одиннадцати санитар попросил освободить проход для запаса кислорода. Илар вышел к наружному навесу. В дальнем помещении дверь приоткрыли, чтобы внести баллон, и он увидел Марсета — полусидя, между подушками. Губы были тёмными. Мокрая ткань прилипла к груди; пальцы пытались удержаться за край простыни и соскальзывали. У кровати работали двое. Сайла говорила что-то короткое, наклонившись к самому лицу.
Дверь закрылась раньше, чем Илар успел понять слова.
Он вернулся к Левену. Тот уже мог произнести целую фразу, хотя голос оставался слабым.
— Не стой над душой. Как на приёмке.
— Прости.
— Стул возьми.
В одиннадцать двадцать врач завершил очередную запись. Нового перехода нагрузки больше не было; Левен удерживал улучшение. С другого поста подтвердили завершение возврата. Марсет остался жив, под наблюдением. Помощь ему предстояла ещё долгая.
Сайла пришла позже. На рукаве у неё расплылось мокрое пятно; она вытерла щёку тыльной стороной ладони и села, даже не посмотрев на стул.
— Всё? — спросил Илар.
— Эта передача закончилась. Левен, на ноги сегодня не проверяем.
— Я ещё лежать не закончил.
Она засмеялась, коротко и неожиданно. Илар сначала посмотрел на неё с удивлением, потом тоже улыбнулся. Сайла устало махнула рукой.
— Три дня у меня все хотят встать. Наконец разумный пациент.
Друг закрыл глаза. Пальцы у него мелко дрожали; на прежнюю работу кисти теперь уйдёт ещё время. Но следующий вдох не пришлось добывать всем телом.
Илар почувствовал собственную тяжесть на стуле. За эти дни он не входил в воздействие, не выбирал себе новое устройство тела, не отдавал ещё месяц. Запертая дверь удержала. Кислород дошёл по исправленному пути. Друг лежал рядом и мог рассердиться на него целой фразой.
— Я пойду отдохну, — сказал он.
Левен открыл глаза.
— Здесь ляг. На той кушетке.
— Буду мешать?
— Если храпишь — разбужу.
Илар снял обувь, осторожно устроил голову на сложенном одеяле. Между кушеткой и кроватью оставалось место для врача. Левен видел его оттуда, где лежал сам.
Окно было приоткрыто. Тележка на дорожке больше не стучала. Некоторое время они слушали ветер, потом Илар перестал считать чужие вдохи.
Глава 22. Обычные дни
Лента всё время сворачивалась.
Левен прижал один конец локтем, другой — металлической линейкой. Середина поднялась горбом, заслонив две нужные отметки. Он убрал локоть. Линейка соскользнула.
— Давай я, — сказал Илар.
— Свет переставь.
Он подвинул лампу.
— Ещё левее. Нет, теперь ты заслоняешь.
Илар пересел. Друг наконец устроил ленту и провёл карандашом между двумя отметками. Левая рука писала крупно и зло, будто каждая цифра была личным противником.
Это было первое разрешённое занятие после болезни. Пять дней назад у Левена закончилась чужая одышка; своё тело ещё приходилось возвращать к простым действиям. Он плохо спал, уставал от ходьбы до стола, иногда забывал беречь плечо и потом долго сидел молча. Но сегодня перед ним лежали настоящие рабочие ленты.
Задача оказалась обидно маленькой: выбрать положение стопа в держателе записи, чтобы при смене барабана помощнику не приходилось придерживать натянутый край пальцами. Держатель ставили в обычной приёмной мастерской. Никакой аномалии там не было; зато уже троим прищемило ноготь.
Левен нашёл нужный промежуток, перечертил крепление и подал лист Илару.
— Проверь расстояние до крышки.
Тот проверил. С новым упором крышка не открывалась.
— Тогда вот здесь, — сказал Илар.
— Там рука не войдёт.
— Твоя сейчас не войдёт. У рабочего…
Левен поднял на него глаза.
Илар посмотрел на собственный палец между двумя линиями. Приложил рядом ширину рукавицы и зачеркнул стрелку.
— Ни у кого не войдёт. Сдвинуть ось?
Они ещё немного поспорили, пока не нашли положение, при котором открывалась крышка и оставалось место для руки. Севорн, занёсший старый держатель, принёс из ящика подходящую скобу. Установил, повертел, вытащил ленту.
Она перестала сворачиваться в лицо.
— Как назовём? — спросил он.
— Скоба, — ответил Левен.
— Скучно. На старом листе было «ограничитель вторичного схода».
— Потому что тот, кто писал, ногти не прищемлял.
Севорн рассмеялся и унёс держатель. Левен проводил его взглядом, положил карандаш и потёр основание большого пальца.
Илар заметил, что отведённое время кончилось. На столе оставался ещё один лист; его можно было разобрать за несколько минут. Он уже потянулся подсунуть его другу, потом убрал оба в папку.
— Завтра?
— Завтра. Только лампу здесь оставь.
Они посидели у пустого стола. Работа была закончена, а день ещё продолжался. Илар успел забыть, насколько приятным может быть такое сочетание.
Марсета увезли два дня назад, когда врач разрешил перевозку. С ним отправились охрана и медицинская запись. В Трёхречье уже начали принимать заявление — короткими частями, после отдыха. Известие лежало в коридоре у дежурного; сюда, между лампой и папкой, ему не требовалось входить.
* * *
Через два дня пришло письмо из дома. На семейном рисунке сарай наклонился сильнее, чем мог бы стоять на самом деле.
Илар сначала решил, что сестра ошиблась. Потом заметил отца под углом крыши, подпирающего её одним пальцем. Над головой было написано: «До весны простоит».
Мать на обороте объясняла, что крышу всё-таки начали чинить. Доски лежат поперёк двора, отец считает, что домашние не умеют обходить, а домашние считают, что он не умеет складывать. Остаток страницы занимали соседская свадьба, цена муки и просьба ответить, нужны ли тёплые вещи.
Это был уже не первый ответ после санитарной дороги. За месяц письма успели несколько раз пройти между ними; теперь мать отвечала на листок, отправленный ещё до приступа Левена. От её даты до периметрового штемпеля прошло пять суток.
«Когда читаю тебя, всё ещё слышу, как ты зовёшь с крыльца, — написала она внизу. — Потом вспоминаю, что ты написал о переменах, и сердюсь: даже представить правильно не могу. Приезжай, когда сможешь. Мы уж как-нибудь познакомимся».
Илар перечитал последнюю фразу. Смеяться она позволяла. Мать почти всегда оставляла ему эту возможность, даже когда сердилась.
На скамье рядом Варн зашнуровывал целый сапог. Повреждённая нога лежала на опоре, в медицинской фиксации. Разрезанный сапог вернули из починки отдельно; примерять его пока не разрешали.
— Почему один стоит дороже половины пары? — спросил Варн у раскрытой квитанции. — Вы числа любите. Объясните.
— Потому что за вторым вы не придёте?
— Вот и я говорю: пользуются положением.
Он убрал квитанцию и попросил передвинуть опору. Илар спросил куда, прежде чем взялся за неё.
Скамью, которую Варн вывез с поста, поставили под навесом возле столовой. На одном конце сохранилась потёртость от ремня. Два тяжёлых основания приборов ещё числились оставленными: Найра добивалась отдельной посылки и не соглашалась снимать их с учёта только потому, что теперь они мешали в ведомости.
Варна тоже не сняли с медицинского учёта. Врачи продолжали осматривать ногу, он злился на медленное заживление и спорил с сапожником через санитаров. Сегодня ему принесли хлеб с горячим сыром. Илар получил свою порцию, сел рядом и некоторое время занимался только ею.
Письмо он дописал после обеда. Рассказал про скобу, про настоящую скамью вместо ящиков, про то, что снова может пройти до столовой сам, если не торопится на поворотах. Изменений в себе не спрятал за этим: написал, что теперь иногда понимает чужую беду раньше, чем чувствует её, и учится спрашивать, не дожидаясь правильного порыва.
Затем долго выбирал последнее предложение. Не хотелось заканчивать домашний лист очередной инструкцией по обращению с ним.
«Оставьте мне кусок работы у сарая. Такой, чтобы можно было сделать сидя. И пришлите, пожалуйста, рисунок, когда отец уберёт палец».
Он вложил лист в конверт. На этот раз не добавил ничего на клапане.
* * *
Когда у Марсета отозвали мандат, Илар как раз нёс письмо к отправке.
Связист предложил подождать: пришло сообщение для свидетелей. Он прочёл его у окна. Отзыв был отдельным решением прикомандировавшей стороны. Лечение продолжалось, дело о нападении тоже.
Из первых частей заявления следовало то, что Марсет прежде называл только «возвратом». Он мог передать часть собственной острой волны одному человеку, которого успел недавно сопоставить. Для нового продления требовалось снова прикоснуться. Полный срок, включая обратный приём, не мог превысить трёх суток. Илар сверил это с часами у кровати: наблюдаемое окончание укладывалось точно.
Дальше шли сведения о старой серии, первом пострадавшем санитаре, сохранённых назначениях. Некоторые названия Илар знал по архиву Кевара. Теперь у них появились номера распоряжений и места, где оставались вторые экземпляры. За этими бумагами ещё предстояло послать людей.
Левен выслушал вечером и попросил оставить копию.
— Он говорил, что ненадолго, — сказал Илар. — Как будто от этого становилось можно.
Друг подвинул лист под лампу.
— Три дня — тоже моя жизнь.
Спорить было не о чем. Илар сел рядом и принялся писать адрес на втором конверте.
* * *
Найра собиралась идти к центру с меньшим числом приборов, чем требовалось ей для хорошей работы.
Она разложила их карточки на столе и передвинула две в сторону. Илар уже знал, что это означает: ограничение мастерских не сняли. Пропуски на лентах от этого тоже никуда не делись.
— Один независимый ряд снаружи, — сказала она. — Рунд остаётся на нём. Внутри ручная запись. Короткая последовательность и выход. Если хотите ещё задачу, называйте, что из этой убираем.
Кассар стоял у торца стола.
— Нам нужно подтвердить порядок центральных контуров. Пока мы только наблюдаем, следующий вывод опять придётся строить по старой модели.
— Поэтому я и предлагаю короткую проверку. Не возвращение ко всем сериям сразу.
— Я услышал.
— Вы прошлый раз тоже услышали.
Директор стянул перчатку. На костяшке осталась белая полоса от шва.
— Тогда внесите предел так, чтобы я не мог добавить работу на месте.
Найра развернула лист к нему. Предел уже был внесён.
Илар читал через её плечо. Проверить очередность, сопоставить с вынесенным эталоном, закрыть установку, выйти. Подготовка носителя и испытание новой функции в задачу не входили. Ему предлагалось различать уже доступные признаки. Если их окажется недостаточно, серия закончится неполной.
Это было трудно принять. Он хотел привезти результат, ради которого люди снова шли так далеко. Но ещё труднее было подписать заранее необходимость нового входа, ничего не зная о том, что окажется под ладонью.
— На этом остаюсь, — сказал он. — Новую функцию не обещаю.
Кассар чуть наклонил голову.
— Задача без неё. Иначе сейчас не разрешат.
Из Трёхречья Тарен прислал собственное подтверждение. Короткую проверку прохода он считал необходимой; требования к прежней программе не отзывал. Внизу была сердитая приписка: о его способности ехать ответят врачи, об участии — он сам. Илар улыбнулся, пока читал. Потом увидел лист лекарственных назначений, присланный отдельно для сопровождения, и улыбка исчезла.
Велс пришёл позже с картой старой сервисной ветви. Три километра были проверены. Дальше линия на чертеже пересекала участок, где нынешнюю длину пути никто не подтвердил.
— Не считайте этот конец закрытым, — сказал он. — Старый проход мог сохраниться. Осгар пойдёт с вами; Толм — вторым. У рабочего подхода наблюдение отдельно, никакой прогулки по старой карте.
— Дейна не нашли? — спросил Илар.
— Нет.
На схеме карандаш доходил до отметки и останавливался. Велс не заштриховал остальное ради красивого отчёта.
* * *
Эвор Данне начал с того, что попросил Сайлу убрать руку со своей карты.
Она показывала ему прежний ряд и невольно закрывала текущую строку. Врач подождал, пока ладонь ушла, затем переложил оба листа порознь.
— Сначала получу свой. Потом сравним.
— Там нет расхождения, из-за которого стоит повторять.
— Я пока не получил ряд, чтобы это сказать.
Илар сидел у следующей кушетки и пытался не улыбнуться. Сайла заметила.
— Вам тоже предстоит.
— Я молчу.
— Вижу, с каким удовольствием.
Данне не участвовал в обмене. Проверил часы, попросил лаборанта повторить исходную отметку и начал заново.
Две полные оценки с суточным промежутком заняли больше времени, чем обсуждение всей будущей задачи. В Трёхречье Тарена проверяли в шесть утра два дня подряд. Здесь отдельно оценивали Сайлу, Левена и тех, кто мог стать ограниченным приёмником в медицинском контуре. Среди них был Севорн. Он вышел из комнаты с расстёгнутым воротом и спросил, можно ли теперь есть.
— Можно, — ответил Данне. — А отвечать на будущую долю сейчас не нужно. Этот лист только показывает сегодняшний предел.
— Я про еду и спрашивал.
Севорн застегнул ворот и пошёл к столовой.
Левен получил узкий допуск к своей части новой работы. Правое плечо и кисть всё ещё ограничивали его; длительность удержаний разбили на короткие отрезки, поставили независимый стоп. Обычной силовой смены в разрешении не было.
К раме он пришёл уже с этим листом. От старой, повреждённой при спасении Тарена, здесь оставались только пригодные детали после ремонта и приёмки; сломанный узел заменили. Заполненную тогда кассету не принесли. Илар видел номера новых приёмников, пока техники вдвоём опускали каждый на свою опору. Один человек не смог бы управиться с таким ящиком.
Левен попросил журнал консервации линии LV-R. Проверил, что её отделили от общей схемы и автоматического замыкания нет. Затем потрогал пломбу на отдельной крышке — уже через перчатку, не нарушая её.
— Новое соединение — только отдельным действием, — сказал он принимающему инженеру.
Тот показал пустое гнездо ключа. Левен расписался в проверке и отошёл.
Поодаль Севорн вместе с другим техником ставил отдельный резерв. Рядом на стойке закрепили запечатанный блок замещения командования. Илар помнил обсуждение этого порядка, но прежде не видел, как мало места занимает его материальная часть: ключ, пломба, карточка с очередностью полномочий. Велс назвал условия, при которых ей вообще можно пользоваться, и заставил повторить порядок записи.
В тот же день пришло разрешение комиссаров. Короткая задача получила срок и предел. Тарена ожидали завтра вечером, после его первого дорожного плеча.
* * *
Поезд привёз его в десять вечера.
На периметре заранее освободили проход, но Илар всё равно оказался на пути, когда носилки внесли под свет. Женщина у изголовья попросила отступить.
— Сначала поставим. Потом здравствуйте.
Он узнал имя на её дорожной бирке: Вейна Олт. То самое, которое когда-то прочёл в сообщении об операции.
Тарен лежал в жёстком ложементе. Поддержка удерживала таз, нога не двигалась вместе с поворотом ручек. Лицо стало уже. Он увидел Илара и приподнял пальцы, но не стал тянуться навстречу.
Олт проверила положение опоры, спросила о боли и только затем разрешила подойти.
— Вас помню, — сказал Тарен Илару. — Вы обычно снизу появляетесь.
— Сегодня решил попробовать с двери.
— Правильно. Гораздо меньше шума.
Илар засмеялся. На этот раз шутка не заставила его немедленно держаться за больной бок. Тарен улыбнулся чуть позже, когда закончился вдох.
С шести утра прошло шестнадцать часов пути. До отправления из Трёхречья истекли тридцать пять полных суток после операции; оттого дорога не сделалась лёгкой. Олт показала Левену личную рукоять остановки ложемента и попросила Тарена проверить её сам. Сигнал сработал. Ни один носильщик не начинал следующего движения, пока она не сказала, что проверка закончена.
— Здесь сутки лежим, — объявила она. — С сегодняшних десяти до завтрашних десяти. Потом осмотр и погрузка. У кого другое расписание — исправьте сейчас.
Ни у кого не нашлось.
Следующий вечер Тарен провёл за маршрутной схемой. Не сидел над ней сам: Илар держал лист на подставке и переворачивал по просьбе. Дважды ошибся стороной. На третий раз Тарен устало спросил, нельзя ли подписать верх покрупнее.
Илар подписал. Они продолжили.
Ночью, после осмотра и двух часов подготовки, двинулись дальше. Старое речное окно уже не годилось; сухопутный путь проверили новыми сериями. На подготовленных участках ложемент шёл на тележке, дальше его принимали четыре человека. Вторая четвёрка сменяла первую. Илар двигался с Толмом, отдыхал на остановках и не брал чужие ручки, когда хотелось стать полезнее собственного допуска.
У одного поворота передняя пара поторопилась.
— Стоп, — сказал Тарен.
Ложемент опустили на опоры. Он лежал с закрытыми глазами, пока Олт проверяла поддержку. Один из носильщиков начал объяснять, что камень почти обошли.
— Я почувствовал раньше, — ответил Тарен. — Дайте досказать: назад не надо. Левую ручку ниже. Теперь всем вместе.
Они сделали по его слову. Следующий поворот прошёл без срыва дыхания.
До глубокого лагеря добрались к восьми вечера. Двадцать часов после выхода растянулись для Илара на ноги, плечи и всё более частую потребность смотреть прямо. Толм подвёл его к свободной постели. На предложение поесть за столом Илар ответил, что лучше здесь.
Еду принесли. Он съел половину и уснул с ложкой в руке.
Сутки отдыха никто не отнял у них за медленную дорогу. Затем снова осмотр, ожидание подтверждённого выхода, погрузка. Последние десять часов начались в полночь. Утром центральный подход показался из-за низкого гребня — сначала две стойки, потом настил, наконец сама рама, слишком небольшая для всего, что о ней говорили.
Илар сверился с часами. Десять.
От Трёхречья, по дорожному листу Тарена, прошло сто часов. Илар не делил их на потерянные и полезные. Он видел, как Олт осторожно освобождает кожу под краем поддержки, и был рад всем остановкам, которые они себе оставили.
* * *
До следующего полудня оставалось больше суток.
Рунд ушла с парой техников ставить вынесенный эталон. Её место было за рабочей границей, на независимом пути; говорить с ней предстояло по отдельной линии. Возле самой рамы освобождали полосу отвода и ставили приёмники. Осгар с Толмом принимали охранные позиции. Тарен руководил пробным проходом ложемента, подавая команды с опоры, и остановил людей дважды.
Илар сидел на складном стуле рядом с Левеном. Вечерний ветер переворачивал край карточки; друг прижал его маленьким мешочком с крепежом.
— Завтра я различаю порядок по нашим меткам, — прочёл Илар. — Сверка с Рунд. Если признаки расходятся, говорю до следующего действия. Нового входа в задаче нет.
Он назвал Левена у удержания, Найру у записи, Тарена на пути. Медицинские решения оставались у Сайлы и Данне. Прочёл собственный предел — уйти при ухудшении равновесия, даже если серия ещё идёт.
— Кто тебя ведёт? — спросил Левен.
— Толм.
— Он на охране.
Илар поднял голову. Толм как раз ушёл за рамой вместе с Осгаром. В голове он всё ещё оставался напарником с прежней дороги, свободным подойти в любую минуту.
— Верно. Спрошу начальника вспомогательной смены.
Они нашли человека из технической пары, которая в этот момент не несла груз. Тот выслушал, уточнил путь до опоры и согласился. Илар внёс имя, повторил порядок. Карточка стала длиннее на одну строку и наконец описывала людей, стоявших здесь сейчас.
Левен отложил мешочек.
— Есть будешь?
— Буду.
Они получили по миске. Тарен из-под навеса спросил, досталось ли кому-нибудь мясо. Севорн поднял ложку, осмотрел её и сказал, что ему досталось доказательство присутствия. Олт велела принести Тарену вторую порцию бульона, пока он не начал расследовать первую.
Илар осторожно смеялся над миской, чтобы не расплескать. После еды остался сидеть рядом с другом. Левен молчал, грел пальцы о стенки пустой посуды и никуда не собирался уходить.
Внизу за настилом темнела земля. Завтрашняя работа была записана. Сегодня можно было ещё немного посидеть.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
