Чужая Земля. Том 2
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - ЕВА (1966-...гг.)
11. Охотник и добыча
12.
13.
14.
15. Сорокослов
11. Охотник и добыча (1966г.)
"И нарёк Адам имя жене своей: Ева,
ибо она стала матерью всех живущих."
Бытие 3, 3.20
До всех за раз и в тоже время по отдельности дошла простая и убивающая мысль: «Мы опять просчитались. Мироздание нельзя обмануть». Мысль яркой вспышкой захватила умы всех сразу и по отдельности, поскольку их цивилизация обладала роевым сознанием, но горечь поражения стала у каждого своя, каждый из них очутился наедине лицом к лицу с концом мира, не мира вообще (что с ним станется), а их мира, уклада, образа мыслей. Не пугала смерть всего мироздания, а пугала только частная смерть: собственная гибель. Избежать ее невозможно. Планета превратится в космический объект, лишенный именно их разумной жизни.
Какие-нибудь микроорганизмы, безусловно, выживут, но ему было плевать на них. Умирая, он думал о спасении собственной жизни, в последний раз оглядывая открытые пространства, залитые малиновым свечением. Они навеяли тревогу, не смотря на приятную густоту и вязкость цвета. Красный свет ощущался как физический объект. Его можно было ощутить на кончиках многоруких конечностей. Он лился от солнца, что стояло в зените. Очертания строений были нечеткими, границы их кривых силуэтов дрожали. Здания, опутанные глубоким сном, нервно вздрагивали. Им что-то снилось в их последнем сне, который будет длиться долго-долго, пока они не разрушатся благодаря естественным причинам. Строения без хозяев обязательно обратятся в прах. Также пылью станет и он, а ему казалось до этого момента, что их мир незыблем. Он – колос, он – исполин, который, гордо подняв хитиновую голову, противостоит пространству и времени.
Возник проблеск смутной мысли: «Колосс, однажды упавший, не стоит больше поднимать, ибо исполин ниспроверг собственный авторитет внезапным, или закономерным обрушением самого себя, и если он все-таки встанет, то не вернет былого величия своего».
Следующее мгновение подарило неприятное чувство, что это чужая мысль кем-то или чем-то подсказанная, или не мысль вовсе, а голос, прозвучавший за спиной. Может, он спит? (Робкая надежда). Во сне такое часто бывает: ложные жизни, проживаемые в мире грез, порождают ложные мысли. Они выдают себя за правильные мысли, будто свои, но всё чужое. И всё-таки имелся голос за спиной.
Он сделал осторожное движение многосуставчатым торсом и повернул голову. Не заметил поначалу никого, но затем пристально всмотрелся, напрягая зрение до неприятной рези в глазах. Нечто неясное, подобное серому облачку, побеспокоило зрачок. Можно решить, что самоубеждённость, вскормленная подсознанием, навеяла морок, который воплотился миражом, хотя мираж не мог обладать плотью, ибо на то и иллюзия, чтобы не иметь физического тела. Нечто неясное и серое, маячившее позади (теперь впереди, ибо он повернулся к неопознанному объекту всем телом) было средним между плотью и призраком. В его окружении это называли двусложно: «призрачная плоть», не придумав более емкого и короткого слова вместо имевшегося оксюморона.
Он знал о проекте «Врата», он ведал о том, что его цивилизация сталкивалась с подобными явлениями – с серыми облачками. Они являлись артефактами, то есть побочными продуктами открывания порталом между измерениями. Но работы по проекту оказались не причем, здесь властвовали иные силы, которые пробились в его мир извне. Когда действовали «Врата», то ученые сами прокладывали пути в иные измерения, делая «дырки» и получая пространственно-временные «выхлопы» высоких энергий – серые бесформенные субстанции – небольшие облака. Они оказывались нестабильными и быстро исчезали.
Но вот это серое облако было устойчивым, оно трансформировалось в переливающийся бледными оттенками разных цветов пузырь. Вначале ему почудилось, что пузырь приближался и отдалялся, паря над поверхностью, но как оказалось, он висел на месте и, то уменьшался в размере, то увеличивался. Такое поведение (пузырь явно живое существо, пусть и условно живое) походило на сердцебиение, где сокращение и расслабление мышечного органа были плавными.
Он сделал шаг к пузырю, протянув руку. Затем последовал еще шаг. Тонкие заостренные пальцы насекомого коснулись поверхности объекта, и поверхность, дрогнув, пропустила его внутрь. Его всосало. Он проскочил в замкнутое горящее пространство, населенное странными существами, затем случилось падение в другое существо, потеря сознания, глубокий сон без сновидений и пробуждение.
Когда он очнулся, то оказался запертым внутри небольшого тела, мозг которого не понимал своего предназначения, а предназначение – стать тюрьмой для него, но он не согласился. Он вырвался на волю, попав под град жгучего яркого света, почувствовал, как горит кожа, как светило убивает. Еще чуть-чуть и его бы не стало. Он нырнул в прохладный поток. Лучи светила пробивали поток насквозь, но теряли свою смертоносность, они раздражали глаза, но не смогли спалить дотла. Он скользнул против течения потока, сталкиваясь с живыми существами, что обладали маленькими холодными и скользкими телами.
Затем затаился.
Вскоре светило покинуло небосвод. Поток стал чернильного цвета. Он вышел из него и осмотрелся. Произрастали высокие деревья, среди которых угадывались строения. Он понял, что это деревья, но слишком высокие, слишком густые и близко стоящие. Он двинулся в заросли и обнаружил крупные здания. Он скользнул в одно из них. Ему не пришлось открывать дверей. Двери были заперты, но затворы этого мира предназначались только для существ, родившихся в нем. Все здания оказались проницаемыми для его плоти. Он попытался скользнуть по стене, но решил, что действие лишено смысла: какая разница, где прятаться от палящего светила. Поэтому наугад шагнул сквозь стену, очутился в маленькой комнате, увидел себя спящим на кровати. Теперь-то стало ясно, что это он и его новый носитель, и жизнь его пронеслась мгновенно, будто случилась как щелчок пальцев, как щелчок замка двери, закрываемой на ночь. Осталось сделать глоток несказанно вкуснейшего яда – и всё. Этот яд не убил, он лишь пощекотал нервы и самолюбие: чтобы стать лучше, нужно быть злее, а яд, если не убил тебя, то обязательно освежит кровь.
Он затих. Всё застыло. Даже мысли. Опять ему померещилось, что мысли о яде существовали сами по себе, ибо они опять не его, а кем-то, если не навязаны, то непринужденно подсказаны. А что если он, не совсем то, чем является? Нет, не так. Что если он не тот, кем себя мнит?
Последний вопрос показался разумным, потому как его личность вытеснялась сном малолетнего существа, которое сейчас спит, ему снится он, то самый, что спрятался в новом носителе. Девчонка! Нет, она – глаза мироздания. Она – зеркало, отражающее мир, что именует себя Колыбелью.
Он исчез, но продолжал жить, так как Света начала осознавать собственное сновидение, которое призрачным пледом накрыло ее сознание. Покрывало сна оказалось настолько тонким, что даже легкое дуновение реальности могло разорвать ткань в мелкие клочья. Так и случилось. Утро ворвалось в сновидение, и Света, проснувшись, отбросила покрывало. На этот раз настоящее покрывало из плотной материи. Она вспомнила имя – Костя. Это Костя придумал так закрыть, чтобы лучи солнца не мешали ей спать утром, ибо на заре самый сладкий сон.
Сверхтонкое мгновение, как сверхтонкая нить, просквозило мозг: «А если чи вновь захочет вырваться? Надо выйти и…».
- Свет? Что такое? – спросил Костя.
- Чи.
- Что?
- Я нашла его.
- Отлично, - заторможено ответил Костя и зевнул. – Мы найдем его?
- Да, но мало времени.
- Погоди, надо позавтракать.
- Нет.
- Позовем тогда друзей, - предложил Костя.
Света успокоилась ненадолго. Мышцы ее, вначале напрягшиеся и ставшие пружинами, расслабились. Казалось, они выпустили воздух как маленькие шарики, оболочка которых оказалась довольно толстой, чтобы выдерживать большие перепады давления.
Она посмотрела на Костю сосредоточенно и, кажется, уловила его мысль: этот черный парик ей идет, она похожа инопланетянку, а черные глаза...
Черные глаза – угольки – горели.
- Не смотри на меня так.
- Почему?
- Сама знаешь. Да еще этот парик. Ты что, спала в нем?
- Да.
Света поднялась и, подойдя к шкафу, отпахнула дверцу. Она посмотрела на свое отражение, а затем рука медленно стянула с головы парик. Парик упал на пол подобно черному волосатому животному и затих. Костя, подойдя к зеркалу, вгляделся в отражение девочки. Короткие волосы ее не уродовали. Она провела ладонью по голове.
- Он не нужен.
- Что?
- Парик не нужен, говорю.
- Красивая?
- Очень. Очень красивая.
Света резко обернулась к Косте, и в ее взгляде мольба и испуг, вспыхнув, конечно, не относились к Костиным словам о красоте. Света спешила.
- Друзья, - прошептала она.
- Может, позавтракаем, все-таки, а потом…
- Нет. Ты не друг. Не друг. Ты не хочешь выручить?
- Я… Понимаешь, я…
- Друзья не лгут.
- Да знаю я! Какая же ты упрямая, а. Опасно ведь. Понимаешь? Мы видели это чудовище. Это очень опасно.
Света, отрицательно покачав головой, тихо произнесла:
- Нет. Мне не опасно. Верь мне.
- Ладно. Идем.
Парик Света не надела. Он остался лежать на полу и, когда закончились их приключения, единственное, что осталось на память для Кости – этот самый предмет, который невозможно назвать вещью, потому как вещь есть нечто существенное и важное, она то, что можно подарить на память. А парик – хлам, а хлам не дарят.
Потом Костя вспомнил о брезенте, в который была закутана Света, но найти его он не смог.
Света и Костя собрали друзей.
Света беспокоилась: говорила отрывисто, и когда говорила, составные части реплики соединялись вразнобой, будто слова спешили выбраться на волю, обгоняли друг друга, толкали, топтали и плевать хотели на грамотность фраз.
- Там. Он. Чи. Как это? Есть сана…
- Санаторий.
Света ненадолго задумалась, пытаясь свериться с внутренними ощущениями. Соответствуют ли они новому слову?
- Санаторий. Да. Он там. Уже внутри.
- Ты не тараторь. Просто иди, показывай дорогу, - сказал Денис.
Они прошли через железные ворота.
Света долго блуждала. Слишком часто поворачивала то налево, то направо. «Петляет, - испугался Витька, - неужели след потеряла? Да что это я! Что она, служебная собака?». Он посмотрел на Свету. Света бросила короткий взгляд на него и смутилась, сдвинув брови. Но Витька сам смутился: «Может, она мысли читать умеет, а нам не сказала?». Он хотел ее спросить об этом, уже осмелел и набрал воздуха в грудь, как заметил, что они перестали метаться по территории.
Ребята шли и никуда не сворачивали в сторону выхода из санатория у гаражей. «Сделали крюк», - отметил про себя Денис.
Света, быстро шагавшая впереди, встала как вкопанная и через секунду резко обернулась к друзьям.
- Вам туда нельзя, - сказала она.
- Куда?
- Туда. – Девочка указала на гараж. – Нельзя.
- Повторяю. Мы – друзья. В беде не бросаем. Верно? – спросил Денис.
- Да.
- Друзья не лгут. Ты хочешь обмануть нас?
Света молчала.
Вязкая тишина свалилась на детей и, до конца не понимая, что происходит, они почувствовали ее тяжесть на плечах. Даже звуки природы стерлись, и сквозь них проступил неведомый рисунок происходившего в гараже: из приоткрытой двери донеслись голоса взрослых людей и неясное шуршание, бряцание и бульканье – всё это пугало, но они вошли внутрь.
Внутри неизвестный мужчина, уже вылив себе на голову бензин, достал из кармана зажигалку. Быстрое движение большого пальца – и живой факел осветил гараж. Загоревшись, человек упал на цементный пол. Запахло чем-то сладким и противным одновременно. Стало душно. Завоняло палеными волосами и кожей. Дети оцепенели. Света, стоявшая ближе к живому факелу, раздвинула руки, отстраняя друзей и делая шаг назад. Они заметили автослесаря, который, казалось, вынырнул из черноты помещения и накрыл горящее тело плотной материей, а затем бросил взгляд на девочку и разинул рот, собираясь сказать, но не смог, потому как слова – проводники мыслей – исчезли. Мужчина увидел в темных глазах Светы мерцающий голубой огонь мертвецов. Это не походило на взгляд ребенка, это ни на что не походило, ибо померещилось, что кто-то невидимый, явно помутившийся рассудком, приклеил на место детских глаз две зияющие бездны, которые оказались в тоже время и ледяными вершинами, на которых восседало безжалостное божество.
- Бегите! – сказала Света.
Автослесарь не пошевелился. Но его что-то оттолкнуло. Он решил, что это тело дернулось от боли, но оно не изменило своего положения на полу. Сквозь ткань просочилась серая субстанция, превратившись в человекообразное существо трехметрового роста. Автослесарь вскочил и убежал.
Существо повертело головой. Казалось, плотный серый дым внутри него тускло светился, а слабый свет в гараже отражался от стекловидной поверхности чи. Чи переступило тело и направилось к детям. Они отпрянули к выходу, но не убежали наружу. Света сделала несколько шагов в сторону монстра. Костя бросился к ней, крикнув «не надо!», но девочка резко обернулась и выставила перед собой левую ладонь. Невидимый удар – и Костю отбросило к ребятам.
Еще несколько шагов к существу.
- Никогда, - сказало чи.
Его голос прозвучал точно по испорченному телефону.
Чи плавно скользнуло в сторону. Света следовала за ним. Ее глаза превратились в две яркие звезды с мертвым свечением.
- Хватит, - сказала девочка.
Из ее глаз вырвались две мерцающие ленты похожие одновременно и на молнии, и на щупальца. Щупальца вонзились в тело чи. Оно дернулось, развалилось пополам, будто разрубленное мечом, и вошло в светящиеся ленты. Ленты в мгновение исчезли. Гараж погрузился ненадолго в полумрак. Света, потеряв сознание, рухнула на пол, но она этого не запомнила, ибо ей привиделся широкий поток воды – река, текущая в пустоте. Пустота была серой и ватной. Света нырнула в глубину и выплыла на поверхность, судорожно глотнув ртом воздух. Воздух оставил на языке песок. Зубы скрипнули, размалывая песчинки. Света огляделась. Она оказалась в красном городе, и поняла, что исчезла сама для себя, что смотрит на мир глазами чи.
Существо представляло свой мир в виде правильных геометрических форм. И если б могло, то даже живых существ оно превратило бы в геометрические фигуры разных цветов и размеров. Чи не любил плавных линий. Они вызывали у него тревогу, граничащую с дурнотой, что испытывают перед рвотой. Кривая непредсказуема, она воплощение хаоса. Символ порядка – прямые, но если нужно замкнуть контур, пусть живут ломаные линии, а плавность пусть умрет. Весь мир – имелось такое желание – следует уместить в одной прямой линии.
Но, видимо, мироздание считало иначе. Оно воплощало хаос, спрятанный за маской ясных правил и четких граней. Мироздание пряталось и ускользало от чи, поэтому невольно хотелось подчинить мироздание себе.
Прогресс представлял собой прямую линию, ломано восходящую к вершине величия цивилизации, развившейся на планете Умбра. Чи двигались по линии вперед, но у гомеостатической вселенной имелись тайные планы, она прятала их, она позволяла не думать о себе, но миг – и всё кончилось. Красный мир планеты оказался на грани жизни и смерти, и мироздание толкнуло настойчиво чи за грань в тот самый неведомый феномен, перед которым суеверная древность испытывала страх и благоговение. Имя ему – смерть.
Когда-то давно, еще не думая об открытии неисчерпаемых ресурсов ядра атома, чи изобрели оружие массового уничтожения – бактериальные бомбы. Бомбы применили глупые чи, которых не заботило собственное будущее, и десять миллиардов внезапно застыли над бездной. Мгновение осознанности и... Возможно, оно-таки спасло чи. Они не рухнули в пропасть окончательно. Пропасть та называлась: полное вымирание разумного вида. Был ли вид таким уж разумным? Бездна сожрала девять десятых населения планеты. Один миллиард удалось спасти. На самом деле, удалось спасти условно, ибо десятки миллионов выживших на планете оказались пораженными бесплодием. Так бактериальные бомбы не убили напрямую, смерть оказалась отсроченной. Десятки миллионов чи не оставили после себя потомства. Они тихо умерли.
Мироздание равнодушно следило за этим. Оно не мешало чи.
Открытия в атомной физике были потеряны.
Бактериальное оружие запрещено.
Учредили комиссию по контролю над научно-техническим прогрессом.
Главная задача комиссии – выживание здорового вида. Но, как оказалось, миллиард здоровых особей также был поражен генетическими болезнями, что проявились в странных свойствах организма. Вспомнилось легендарное время, вспоминалась жизнь предков, как они жили роями, как они общались мысленно. И вот, миф воскрес: появилось роевое сознание. Чи слышали друг друга. Телепатия? Чи назвали это роем. Рой породил невиданные психические возможности, нужно только соединить усилия каждого из популяции, создать ментальный резонанс, и тогда хоть горы можно свернуть. Но горы чи не интересовали, а вот порталы в иные измерения – куда интереснее создавать. Так возник проект «Врата». Так возникла философия управляемого прогресса. Так появился путь роя.
Мироздание проснулось. Оно противодействовало рою. Никто из чи не сомневался в правильности выбранного пути, но объективная реальность, казалось, деформировалась, напрягала свои пространственно-временные мышцы и через случайные события мешала «Вратам». Мироздание стало врагом. Его не спросишь: зачем ты это делаешь, что ты хочешь от нас, в чем твоя цель? Вселенная противодействовала в космическом молчании.
Затем чи заметили, что сопротивление ослабло, и нужно было им прийти к выводу о том, что мироздание затаилось и готовит подлый удар. Но чи решили, что выскочили на безопасную дорогу, которая не задевает тайных помыслов мира, но мир однажды расцвел красным цветком смерти над планетой. Смерть смела всех.
Двое чи спаслись.
Красный цветок смерти плясал в алых небесах и был похож на красный тюльпан, что на столике рядом с кроватью.
Света приподнялась с постели и сосредоточенно изучала цветок, одиноко лежащий на белой поверхности. От тюльпана веяло холодом и смертью.
Затем пришла сиделка и, не сказав ни слова, унесла цветок. Унесла его так небрежно, словно ненужную вещь, что собиралась выбросить. Откуда он, хотела спросить девочка вдогонку, но промолчала. Какая разница, откуда! Тюльпан явно не предназначался им, то есть ни сиделке, ни Свете.
Эти странные мысли еще долго блуждали в ее голове и смущали неясностью и потусторонностью и, глядя в белый потолок, девочка поняла, с какой стороны явились мысли на свет дневного сознания. Это был сон и воспоминание чи, но воспоминание виделось таким нереальным, мутным и несерьезным, что превращалось в сон, но сон виделся таким четки и подробным, что превращался в воспоминание.
Необычный предмет в палате – красный тюльпан – исчез. Поэтому, лишившись возможности заострить внимание на конкретном предмете, чтобы окончательно вернуться в реальный мир, Света осмотрелась вокруг, надеясь найти нечто, что выбивалось бы из общей картины мироздания, но это было странное помещение.
Оно обладало запахом, который девочка не встречала в природе, и все поверхности вокруг оказались стертыми, будто ленивый художник не удосужился проработать детали, а лишь набросал эскиз.
Что это за запах?
Ни запах смерти, ни запах жизни, а будто между двух этих состояний. Действительно, странно. Пограничье? Но ты либо жив, либо мертв. Невозможно быть живым и мертвым одновременно, если, конечно, Света не находилась в междумирье. Откуда выпрыгнуло это словечко, как длинноухий зверек из норы, она не поняла. Зверек появился и сразу спрятался, но след его лапок остался.
Все-таки междумирье. Да, оно, поскольку человек, появившийся перед ней, не совсем был человеком, ибо не может жить человек с безликим лицом. С таким лицом, не живут и даже не лежат на смертном одре. Все мертвецы с одним выражением, даже граница между полами стирается, но мужчина, вошедший в палату, естественно, являлся живым, но говорил не как живое существо, а как примитивный механизм. О граммофонах Света не знала, но если бы понимала значение этого слова, сказала б, что мужчина произносит фразы так, будто звучат они с пластинки: заученно и бездушно. Как выглядит мир, где обитают люди-граммофоны?
Света, прислушавшись к его спокойному и ровному голосу, сделала вывод: нет, не оживший мертвец, не механический агрегат, а бездушный инструмент божества. Почему-то представились запретные земли, где обитает то загадочное божество и, оттого, что запретный бог сладок, любопытства ей не избежать, и Света невольно заинтересовалась незнакомцем с первых шагов его.
Мужчина вошел в палату и сказал:
- Здравствуй.
- Здравствуйте.
Неловкая пауза.
- Можешь, называть меня Анастас. Я старше тебя, но обойдемся без отчества.
- Света.
- Здравствуй, Света. Хотел поговорить о том, что с тобой случилось.
- Но я не помню… Точнее… Не помню подробностей. Да и…
- Не спеши. Расскажи, что помнишь.
Стоило ли начинать историю со странного пробуждения в лесу после глубокого сна? Пробуждение оказалось таким внезапным, будто кто-то ударил в бок и крикнул в ухо: вставай!
- Я очнулась в заброшенном доме. – И, помедлив, Света добавила: – В старой школе.
О том, как назвалось строение, она чуть позже узнала от Кости.
А серая сущность? Она, высокая и худая, вылезла из девочки, прыгнула в реку, но сущность нужно найти и сохранить в себе, и она нашлась позже. Стоит ли упоминать? Нет, она не стала говорить о ней, словно шепнули на ухо: молчи. Она просто потеряла сознание. Всё. Точка. Умолчала потому, что не случилось доверия.
- Потеряла сознание? – удивился Шатаницкий. – Очень хорошо.
«Что хорошего?», - прозвучала мысль Светы.
Анастас Ильич внимательно посмотрел на нее, изобразил задумчивую улыбку (левый уголок губ нерешительно поднялся вверх) и выдохнул:
- Да. Пожалуй, это была самая интересная история, которую я услышал. Спасибо тебе.
- А вы кто? – Света сама не ожидала от себя подобного вопроса.
- Я всего-навсего хороший человек. И я когда-нибудь пригожусь в трудную минуту, помогу тебе, поэтому не прощаюсь. До встречи, Света.
- До свидания.
И странный мужчина по имени Анастас поднялся с кровати и, направившись к выходу, у двери встретил женщину в белом.
- Это хорошо, что ее пока определили в отдельную палату. Она еще слаба…
- Вы врач?
- Скажем так, я в этом смыслю.
Женщина в белом недоверчиво посмотрела на мужчину, прищурив глаза, но ничего не ответила, а он, отвернувшись, скользнул мимо нее в коридор. Медсестра проводила Анастаса Ильича взглядом.
От неестественного словосочетания «я в этом смыслю» веяло надуманностью и тяжеловесностью, да и произнес Шатаницкий фразу, точно прокручивал тяжелые мельничные жернова, или шестерни сложного механизма, у которого есть ведущий вал, оканчивающийся ручкой, а кто вращал ее – не видно. Неясно, была ли рука, держащая ручку, существовало ли божество, удерживающее этот мир в своих объятьях и в частности – Шатаницкого Анастаса Ильича.
- Как ты себя чувствуешь? – спросила женщина в белом.
- Кто вы?
- Света? Тебя так зовут? – Девочка кивнула. – Я нянечка.
- Ня… Ни…
- Нянечка. Можешь звать меня баба Шура.
- Баба Шура.
- Молодец. Как твоя фамилия? Помнишь?
- Нет. Нет у меня фамилии.
- Ты понимаешь, о чем я говорю? Фамилия.
- Да.
- Родители?
- Они умерли очень давно, - сказала Света и опустила глаза.
Ее взгляд остановился на руках бабы Шура. Пальцы нянечки были короткими, толстыми и натруженными. Взрослые Свете казались в этом мире существами с иной земли. Далекий и неведомый край, откуда пришли взрослые, назывался их детством. Это их мир, который навсегда исчез. И так получилось, что в этом мире жили два вида: взрослые и дети.
- Ты точно не помнишь?
- Да. Не помню. – Света подняла глаза на нянечку. – Я не лгу.
Баба Шура насторожилась. Вроде, обычный ребенок, обычная девочка, но в ее ответах, в интонации, то есть в том, что существовало помимо слов, сквозила настороженность, тревога, взрослость и нечеловеческое нечто. Что конкретно, неизвестно. Ребенок отвечал не сразу. Он обдумывал каждый вопрос и сосредоточенно составлял в своей голове фразу для ответа. Обычно так поступали дети, которые что-то скрывали.
Нянечка ушла.
Света закрыла глаза, но вместо тьмы она увидела красный город. Это не воображение играло с девочкой, это было воспоминание. Сейчас оно не пугало, оттого что являлось частью памяти, то есть умерло. Света видела картинку: темно-бордовая почва, алый воздух, в котором плавала сухая взвесь того же цвета, сквозь нее проступали размытые контуры строений.
Света не знала, сколько времени пролежала с закрытыми глазами. Вроде, прошло мгновение, вроде, прошло значительно больше. Вновь появилась баба Шура.
- Поднимайся. Пошли, - сказала женщина.
- Куда? – спросила Света.
- Увидишь. Это не страшно.
- Даете слово?
- Даю слово, это не страшно.
Они вышли из палаты.
Света, удивляясь, смотрела по сторонам: вокруг было много белого и высокого, и странный запах междумирья усилился.
- А Костя здесь? – спросила девочка.
- Я не знаю кто такой Костя. Я здесь работаю.
Света хотела сказать, что она хочет видеть Костю, но промолчала и подумала: «Надо осмотреться. Может, удастся отсюда сбежать. Найду Костю, всё расскажу ему и…».
Они вошли в тесное помещение.
Ее попросили сесть на высокое сидение, мягкое и белое, а затем положить руку на стол.
Света протянула руку и ждала, что будет дальше. Имелось больше любопытства, чем страха: раз попросили протянуть руку, нужно сделать так.
- Будет не больно. Нам нужна только капелька крови, - это сказала другая женщина, которая уже ждала их в тесном помещении.
- Зачем? – спросила Света.
- По крови мы узнаем кое-что о тебе.
Света кивнула. Она всё поняла: женщина – шаманка, только странная. Она одета в белое: белая легкая одежда, белый головной убор. Белый шаман?
Шаман-женщина не обманула. Было не больно. Укол – и маленькая капля крови темно-алым шариком образовалась на подушечке безымянного пальца. Шаманка сдавила неприятно палец и забрала несколько капель в прозрачную трубку. Ее Света видела впервые. Из чего сделана трубка? Как получить прозрачность? Ведь это не лед, и ясно, что не из драгоценного камня выточена она. Мысли о странной трубке отвлекли девочку от процедуры.
- Ну, вот и всё. Ты свободна, - сказала женщина-шаман.
- Отвести в общую палату? – спросила няня.
- Нет. Пока отдельно. Получим результаты анализа крови, тогда и переведем к остальным детям. Если всё в порядке будет. Кстати, что за мужчина приходил к ней. Не родственник?
- Нет. Не родственник. Странный он какой-то. Врачом назвался.
- Как его?
- Шатаницкий, кажется.
- Не знаю такой фамилии. Точно не из наших.
Баба Шура проводила Свету обратно в палату и, уходя, сказала напоследок:
- На обед не выходи. Поесть я принесу чуть позже. Жди.
Вернулась няня быстро.
От обеда исходил густой аромат вкусной еды, вот только Света не могла понять, что лежит у нее в металлическом блюде. Она потянулась рукой.
- Ложку бери, - сказала баба Шура.
- Ложку?
Няня взяла ее и подала девочке.
– Ложка?
– Ты никогда ей не пользовалась? Странно. Об этом все дети знают. Нужно взяться вот так, а вот так зачерпывать, и вот так есть.
Света повторила действия. Они дались ей легко.
- А у вас нет оладий с медом? – спросила девочка.
- Любишь оладья с медом?
- Да. И с молоком.
- Нет.
Света начала есть, размышляя над тем, что, скорей всего, в белом мире имеется некоторая проблема с пищей. Если говорить конкретнее, то оладий с медом и молоком здесь нет. Возможно, такова особенность межумирья. Свете показалось это справедливо: не вся же еда должна добираться до сюда.
- Ну, вот. Молодец. Теперь отдыхай. Можешь поспать.
Няня ушла.
Света задремала. Она еле улавливала звуки, что жили за белой дверь, где находился длинный высокий коридор, но потом звуки превратились в журчание ручья, и она не заметила как уснула. Ей приснился странный сон, но совершенно иной, не о красном мире.
Вначале Света поднималась по лестнице. Лестница висела в бесконечном пространстве, она как птица парила в воздухе. В конце ее виднелось небольшое строение. Приблизившись к нему, она увидела каменные колонны сияющие белизной. Пространство между колоннами оказалось черного цвета, но когда девочка погрузилась в него, слово зашла в очень густую чащу, то очутилась на круглой большой площадке из белого камня. Справа стояло овальное зеркало. Она заметила собственное отражение и не удивилась, ибо такой она видела себя в дверном зеркале шкафа, что стоял в Костиной комнате. И еще одна деталь – черный парик. Тот самый, который Костя дал ей, чтобы ее короткие волосы не привлекали внимания.
- Здравствуй, - проговорил приятно мужской голос.
Света повернулась на звук.
На низкой лавке сидел златокудрый с длинными волосами мужчина. Его глаза закрывала алая повязка. Правой рукой незнакомец придерживал пылающий хрустальный меч. Одет мужчина был в белую длинную тунику, подпоясанную красной широкой лентой; незнакомец босоног, а за его спиной раскинулись черные крылья с множеством желтых неподвижных глаз. Трудно было понять, росли эти крылья из его спины, или они – подобие заплечного декоративного украшения, потому как оказались абсолютно неподвижными, точно скованные параличом.
«Они словно прилеплены», - подумала девочка.
- Садись, - обронил еще одно слово мужчина и указал свободной рукой на вторую лавку.
Света села. Она заметила маленькое зеркальце с ручкой, лежащее рядом на сидении.
- Вопросы? – спросил крылатый мужчина.
- Кто вы?
- Всегда задают данный вопрос, но в карманах моих одежд гуляет сильный ветер, а вот ответы на очевидные вопросы отсутствуют.
- У тебя нет карманов.
- Верно. Зачем Нефилиму карманы, когда у него весь мир в кармане.
- Нефилим?
- Да. А ты – Света.
- Откуда знаете?
- Давай, будешь называть меня «ты». Договорились? Не надо этого скользкого «вы».
- Хорошо.
- Второй очевидный вопрос будет о моем происхождении, но об этом я расскажу позже.
- Зачем ты здесь? – спросила Света, когда мужчина умолк, и пауза немного затянулась.
- Это был первый правильный вопрос. Я здесь, чтобы сказать тебе кто ты. И даже показать и, поскольку мы еще увидимся, то наша беседа по сути своей окончена. Видишь, маленькое зеркальце на сидении рядом с собой?
- Да.
- Возьми его. – Света взяла. – Теперь поглядись в него. Что видишь?
- Вихрь.
- Это вселенная, а зеркальце – ты.
- Вселенная внутри меня?
- Не совсем. Ответ верен отчасти. Ты отражаешь вселенную. Это и есть то, чем ты являешься. Зеркалом. Вселенная смотрится в тебя.
- Я не понимаю.
- Со временем поймешь. А теперь иди.
- Куда?
- В любую дверь.
Девочка осмотрелась и заметила, что черное пространство между белоснежными колоннами обрело твердость, оно превратилось в двери из черного камня.
- И в какую, все-таки?
- В любую. Любая ведет к яви из сна. Как видишь, у человека есть только иллюзия выбора. Он всегда входит и выходит в одну и ту же дверь. Он думает, что двери разные, но на самом деле они одинаковые. Можно лишь подготовиться к этому, а то, что человек называет своим личным выбором, который возникает между входом и выходом, похож на выбор между морковкой и оладьями с медом и молоком. Ты ведь любишь оладья?
Света не ответила. Она встала и направилась к ближайшей двери, раз любая из них вела в одинаковое место.
- Зеркало.
Света остановилась и обернулась, поняв, что Нефилим позвал ее, а не назвал предмет, лежащий на лавке.
- Я должен дать тебе совет. – Мужчина приосанился и приподнял голову, будто смотрел поверх. При завязанных глазах выглядело это нелепо. – Советую как можно быстрее сделать выбор между двух огней. Кем ты себя мнишь? Ты – охотник? Или ты – добыча? А теперь иди.
Света продолжила путь, но Нефилим, кажется, что-то еще говорил, но она перестала разбирать его речь. В левой руке ее появилось зеркальце. Она, держа его, толкнула правой рукой дверь. Дверь поддалась, камень прогнулась точно резиновый и исчез. На его месте возникло пространство, обрамленное золотой овальной рамой.
Света открыла глаза, и почудилось, что сон о Нефилиме был более тревожным и пугающим своей таинственностью в сравнении с пригрезившимся миром чи.
Она поняла, что выбор между охотником и добычей нужно делать быстрее. Девочка вспомнила стрельбу из лука через реку в квадратную мишень, память воскресила Свету с настоящим луком. Она была охотницей на пернатую дичь, она вспомнила седого волка и машинально посмотрела на кисть.
- Что-то с рукой? – спросила, входя, баба Шура.
- Нет.
- Теперь ты можешь дружить с другими детьми. – Света с удивлением посмотрела на женщину. – С твоей кровью все в порядке.
- А что еще?
- Еще? – Баба Шура села на кровать в изножье. – Ты полностью здорова. Это главное. Об этом рассказала твоя кровь.
Няня, не ведая, произнесла полуправду. Врач утаила, что количество лейкоцитов на литр крови превышало норму в десять раз, будто девочка являлась новорожденной, но даже у них не бывает таких показателей. Иных аномалий, воспалительных процессов врач при беглом осмотре не заметила. В целом Света – здоровый ребенок. Конечно, нужно было бы провести полный анализ, не только крови, но второй раз появившийся мужчина – Шатаницкий, вызвал тревогу. Анастас Ильич (так представился навязчивый гость) попросил еще раз поговорить со Светой наедине, а затем внезапно выдал:
- Вы сделали общий анализ крови?
- Что? Это вас не касается. Вы не сказали кто вы, не предъявили документов…
- Так вы делали анализ? – перебил Шатаницкий. – У нее лейкоцитоз?
- Я не буду отвечать. И на любой другой вопрос, который касается здоровья девочки.
Шатаницкий, посмотрев в глаза врачу, произнес:
- Ваше право.
И мужчина покинул кабинет.
После визита родилась мысль о том, что Свету следовало отправить в детдом под хороший присмотр, и отправить немедленно.
Кто этот человек с неподвижным, будто маска, лицом? Чего он желает? Он из органов? Если так, то почему не предъявляет маленький красный прямоугольник со знакомой аббревиатурой. Анастас Ильич больше похож на преступника с неясными мотивами.
- Думаю, все-таки речь идет о лейкоцитозе, - объяснял Шатаницкий Таласову. – Это повышение общего числа лейкоцитов выше возрастной нормы. Оно может быть физиологическим, то есть временным, не связанным с заболеванием, или патологическим – на фоне инфекций, воспалений, но, скорей всего, стресса. Это очевидно. Официальная медицина не признает понятие сверхиммунитета. Оно встречается только в дилетантской среде…
- Погодите, Анастас Ильич. Во-первых, с чего вы вдруг решили, что общий анализ крови, который, безусловно, проводили в больнице, выявил подобное отклонение?
- Ну, выжить после такого? Возможно ли?
- Серый человекообразный монстр в три метра ростом?
- Да.
- Вы в это верите?
- Пока я не нашел опровержений. О нем говорили дети, которые стали невольными свидетелями, и даже товарищ Копьев.
- Предположим. Но, во-вторых, зачем вы действовали так топорно? Показали б документы.
- Что я являюсь сотрудником второго специального отдела при КГБ?
- К чему вы клоните?
- Вы знаете, как граждане расшифровывают эти знакомые буквы?
- Контора Глубокого Бурения.
- В этом вся соль. Я не хотел пугать.
- Не хотели, а получилось наоборот. Делаю вам замечание.
- Признаю свою ошибку.
- Что дальше-то? Какие предложения?
- Скорей всего, девочку отдадут в детдом.
- Очевидно, да, в детский дом, - задумчиво произнес Таласов, растягивая слова.
Ему не хотелось упускать интересное дело хотя бы из вида. А если Шатаницкий прав? Прав не настолько, чтобы признать существование серого монстра, но прав настолько, что девочка Светлана интересный экспонат для специального отдела номер два. Там, где не всё ясно, где всё невозможно списать на русскую поговорку «у страха глаза велики», на игру распоясавшегося воображения, есть пища для размышлений и работа для них.
- Что считаете сделать необходимым? – спросил Анастас.
- Детдом. Надо узнать в какой ее определили. Затем, спустя некоторое время найти приемных родителей, если не найдутся родственники. Что вряд ли. Не найдутся. Кровь… - Таласов машинально придвинул блокнот, взял ручку и стал вертеть ее в пальцах. – Знаете что, пожалуй, стоит расспросить того автослесаря еще раз. Милиция, конечно, составила протокол, но…
- Но автослесарь что-то скрыл?
- Почему бы и нет?
- Может, не стоит пугать человека?
- Так вы осторожней и изобретательней.
- Ясно.
- Сейчас я напишу адрес того автослесаря. У него отпуск. Иногда он появляется в городе… - Таласов написал несколько адресов. – Вот по этим пройдитесь, присмотритесь и придумайте, как разговорить его.
- Наша встреча будет случайной.
- Правильно мыслите.
Когда Шатаницкий покинул кабинет, через пять минут пригласили Ершова, и Борис Леонидович попросил его поработать архивариусом, отложив остальные дела в сторону; отложить ненадолго ради хлопот семейных, другими словами: найти благонадежные бездетные пары.
- Цель? – сразу спросил Ершов.
- Мэл Григорьевич, подготовьте пары. Мы их разберем, и, естественно, я объясню вам для чего всё это затеяно. Хотя вы догадались, верно?
Ершов не ответил.
Бездетные пары нужны для усыновления и удочерения – так звучал очевидный ответ, вот только задание (поработать с архивом) оказалось необычным, оттого что спецотдел не орган опеки и устраивать наилучшим образом жизнь будущего гражданина СССР не обязан. Не его компетенция, не его функция, ни каким боком. Но если Таласов дал задание, нужно исполнить. Ершов так и не понял до конца, кто этот ребенок? Он имеет огромное значение для… Для чего? Общие формулировки его бы не убедили. Ясные очертания дела, его границы (здесь – можно, там - нельзя) хотелось бы знать. Мэл Григорьевич желал бы увидеть карты открытыми, а шулерский крап не допустим, но ему всё равно мерещилась игра в прятки, игра в кошки-мышки, и до тех пор она продолжалась, пока он не представил сухой отчет по бездетным парам.
В его, по сути, докладных записках, насыщенных словами и знакомыми оборотами царила пустота.
- Спасибо. Я прочитал, - с упреком в голосе высказался Таласов. – Будто побывал в обездоленном доме.
Ершов промолчал, ибо Борис Леонидович оказался прав. Он произнес:
- Мэл Григорьевич, вспомните историю о странной девочке.
- Света? – Таласов кивнул. – Так это для нее?
- Для нее.
- Чем она ценна?
- Она. Не знаю, но у товарища Шатаницкого есть чутье на всё, я бы не сказал таинственное, скорей непонятное. Хочется разобраться в этом. Возможно, история девочки – пустышка. История, которая яйца выведенного не стоит, будет нами забыта, но, чтобы не стрелять в молоко, мы совершим благое дело: найдем для сироты весьма правильных родителей. Кстати, о правильности. Ваши докладные записки, о которых я высказался выше, обездолены, поскольку лишены содержания, мяса, назовем этот так. В них много общих мест.
- Я просто не знал, что искать. Или вернее, на чем заострить внимание.
- И поэтому вы… - Таласов сделал паузу. – Вы написали вот это. – Он разложил записки в виде мозаики и пробежал по ним рассеянным взглядом. – Вы написали много, очень много. Слушайте. Идеологическая подкованность. Членство в партии. Участие в общественной работе при отсутствии серьезных дисциплинарных взысканий. Рассматриваемый кандидат активно участвует в жизни коллектива. Член профкома. Каждый год успешно проходит переаттестацию. Профессиональные навыки. Добросовестное отношение к трудовым обязанностям. Рационализаторские предложения, ну, которые, безусловно, успешно внедрены в производство. Не чурается общественной жизни коллектива. Поощрения. Состоит в редколлегии стенгазеты. Организация субботников. И так далее, и тому подобное. Коротко говоря, вы представили мне пять бездетных пар. – Таласов зачем-то показал раскрытую пятерню. – Супруги имеют чистую биографию. Настолько чистую, насколько это возможно. Фамилии, соответственно, следующие: Волковы, Шорины, Гожевы, Алиевы, Бортниковы. А теперь вопрос для вас. Кого бы вы лично выбрали, смотря на то, что они плюс-минус одинаковы? Хотел бы услышать аргументированный ответ.
- Гожевы.
- Отлично. – Таласов выбрал нужную докладную записку, а остальные сложил вместе и убрал в стол. – Гожев Владимир Игоревич. Гожева Мария Петровна. И ваш аргумент будет?..
- Он очень прост. Потому как все пять пар близки, то я выбрал Гожевых, исходя из места прописки и фактического места проживания.
- Поясните.
- Гожевы живут в шаговой доступности от Сокольских. Проще контролировать. Уж извините, конечно, если вам покажется это чересчур рассудочным.
- Не стоит извиниться. Я как-то не подумал, а вы… Гожев Владимир Игоревич – главный метролог, состоит в партии, возглавляет профсоюзную организацию предприятия. Гожева Мария Петровна – домохозяйка. То есть не работает.
- У нее есть доход. Шьет на дому по заказу. В основном одежду на детей.
- Симптоматично. Своих детей им, действительно, не хватает. Что ж, Мэл Григорьевич, остановимся на этих супругах. Осталось найти Свету.
- А она где?
- Думаю, ее перевели в детдом. Скоро найдут.
Таласов хотел добавить в конце, что «поисками занимается Шатаницкий Анастас Ильич», но промолчал.
Во-первых, «поиски» излишне громкое слово, когда все на ладони и всё очевидно: главврач примет решение отправить Свету в лучший детдом, раз Шатаницкий явно вызвал настороженность медперсонала.
Среди детдомов есть благополучные и неблагополучные учреждения. Хорошая и плохая репутация – ее никто не отменял. Сарафанное радио работает безотказно.
Во-вторых, зачем? Зачем загружать Ершова излишней информацией, так как она пока никак не влияет и не искажает всей картины. Вот если жернова событий медленно провернутся и встанут иначе, тогда стоит задуматься, а сейчас? Нет смысла. Пускай Мэл Григорьевич сосредоточится на Гожевых и Сокольских.
Состояние ожидания порождает тревогу. Ожидание изменений – походит отчасти на дурное предчувствие, ибо, как говорили на востоке, чтоб тебе жить в эпоху перемен, придавая словам свойство проклятия. Отчего изменения должны быть губительны, не ясно, но в устоявшемся мире любое шевеление, под собой не подразумевающее разрушительный импульс, всё равно будет трактоваться как вызов, как дерзость.
Это понимал Таласов, но не желал выпускать ситуацию из-под контроля. Какие беспомощные слова: «не выпускать ситуацию из-под контроля»! Не являются ли люди, постоянно погруженные в мировые новости, в новости о событиях, что происходят в СССР, упорно смотрящие выпуски информационной программы «Время», людьми стремящимися контролировать ситуацию, которую они не контролируют. Какое знаковое название – «Время» – для передачи. Можно ли управлять временем, если человечество даже не знает, что оно такое?
Сентябрь 2026г.
15. Сорокослов (1966г.)
Ночной небосвод в объятьях верхушек деревьев. Их чернильного цвета пятна угадываются не зрением, а слухом – шумит лес. Она держит в руках плотную шкуру, а не шкуру, шкур таких не бывает. Плотная, гладкая. Девочка встала. Ненастоящая шкура грохочет – ее не дубили.
Нечто человеческое ищет ее взглядом. Оно следит за девочкой слухом. Она опоясывается шкурой. Стремительно она убегает в густую чашу лесную. Шкура слетает с худого тела. Она, замедлившись, подхватывает одеяние; и, нагибаясь, она скрывается. Шумят кусты. Земля прохладна под босыми ногами.
Тот, кто остался в темноте не преследует. Она бежит. Затем она на древо карабкается. Ненастоящая шкура глухо гремит, когда девочка подтягивает ее на себя. Сердце гремит по-иному: тук-тук. Выдох. Вдох. Внимание стекает к кончикам пальцев. Шкура с обеих сторон гладкая.
Высохшая кожа. Она не согреет как шкура иль мех. Но ночь лесная тепла. Запах кожи похож одновременно на разогретую и охлажденную смолу. Неясно чему принадлежит смола, но не дереву, точно. Звенят ночные насекомые. Они кусаются. Комары мешают уснуть. Спать хочется.
Девочка желает вспомнить, что было до того, как она увидела ночное небо, но память приносит смутные образы еще одного леса, силуэта человеческого, странной конструкции на круглых камнях, снега, болезни, холода – всё это разбивается вдребезги о теплое лето. Глаза, наконец, слиплись.
На дне сновидения дышит глубоко, редко серое существо. Оно ослаблено падением. Оно было изгнано неясно кем и когда из родного мира красных сумерек. Снится девочке, что серому существу грезится тот мир, и то ли воспоминание сие, то ли предумышленный сон.
Затем заканчивается всё. Начинается сон без сновидений как некое пространство, лишенное предрассудков человеческого сознания. Некая прямая и ясная линия, по которой легко можно скользить и не думать. Сон не тревожит, он не отбирает сил, его нет. Света просыпается полная сил.
Тело затекло, будто невидимые путы обвили девочку. Трудно шевельнуться, но вскоре паралич прошел. Разум проснулся, и… Странная кожа во время пробуждения падает. Света будто скидывает ее, но на самом деле кожа выскальзывает из сонных пальцев. Девочка мягко скользнула на землю.
Она обмоталась кожей. Кожа очень плотная и холодная. Куда идти, Света не знает, не знает также и что делать, ибо нить времени оборвалась, и если потянуть за нее, вскоре поймаешь пустоту. Цепь времен распалась. И началась опять сначала кружить вселенная.
Так просто вселенная сбросила всё со своих метафизических счетов. Когда спросила Света ее, что имелось в прошлом, в моем прошлом, мироздание, помолчав немного, ответило: «Сейчас это не важно, но могу открыть картины той иной жизни, в которой ты была другой».
«Почему иной?», - спросила она. «Потому что ты жила другой жизнью», - ответила вселенная. «И что там, в том прошлом?», - спросила она. Мироздание показало долгий жизненный путь маленькой девочки. Сначала племя, затем странствия, охота на мелкую дичь и вдруг…
Седой волк. Раненная кисть. Света посмотрела на кисть. На коже руки ни царапины. Белая смерть ледяным дыханием накрыла ее. Причиной смерти была не раненная кисть, а ледяной ветер судьбы, что закрыл ее веки навеки. Навсегда? Нет, не навсегда. Смерть мгновенна.
«Поэтому смерти не существует, как субъективного факта, смерть существует только для тех, кто жив; для тех, кто мертв, смерти нет. Мертвые не умирают», сказала вселенная. «Мертвые не умирают», - повторила про себя Света, сидя на коленях и рассматривая лесной опад.
Лесной опад еще называют мертвым покровом, что состоит из опавших листьев, сухих веточек, хвоинок, травинок и прочее. Множество органических и неорганических остатков лежит на земле. Остатки эти объединены единым словом «мертвый». Света была частью мертвого покрова, но она воскресла теперь.
«Зачем?», - спросила тогда она. «Позже узнаешь», - ответствовало мироздание. «Куда идти?», - спросила она. Но на этот раз мироздание промолчало, но Света знала, что оно никуда не делось и не денется. Оно будет всегда, а значит, направит куда идти.
Света была частью лесного опада. Она покрывала поверхность земли. Она – земной покров, но иногда часть его перестает существовать. Часть не целое, но вселенная – это и часть, и целое. Солнце коснулось обновившейся кожи. Девочка еще раз осмотрела покров из ненастоящей кожи.
Ладонь осознанно скользнула по серой поверхности одеянья – так солнце скользит по поверхности мира. Света не стала думать о коже. Мягко кололи подошвы босых ног лесной опад. Нет обувки, всего лишь золушка, растерявшая всё на свете. Неуверенный шаг в новый мир.
Поворот головы направо и налево. Теплый ветерок голову щекочет. Света приложила ладонь ко лбу, а пальцы легли выше лба – нет волос. Кожа подушечек пальцев ощутила, что вот-вот волосы только-только хотят пробиться. На голове нет волос. Человек приходит в мир обнаженным.
Что ж, куда-то надо идти. Неважно, куда, ибо нужно найти еду. Девочка закрыла глаза и вдохнула лесной запах грудью полной. Почудился в переносице ягодный аромат, что разделился на два: один водянистый и пресный, другой – болотный и кислый. Что-то имелось еще.
Еще аромат. Он сухой и насыщенно-пряный. Нет, не пряный, скорей уж цветочный. Нет, не цветочный, а, возможно, пряный, приятный. Света открыла глаза и пошла на голос аромата. Невидимая струйка его увела в густоту лесную, а там, у земли – источник запаха.
Он – маленькие ягодки. Бледно-красные. Плотные. Шершавые. Немного их. Они чаруют-дурманят своим ароматом. Девочка собрала этих ягод горсть. Ладонь окрасилась цветом алым, и запах детской кожи сочетался с лесными дарами. Запах усилился. Она проглотила горсть сразу, медленно стала жевать. Всё растворилось.
Этот мир растворился, как утренний сон. Сон недавний, что помнила – также. Леса нет. Нет оков. Нет телесных пут, и хочется ей взлететь к верхушкам деревьев. Это похоже на сон. Это напоминает реальность, дорисованную несмелой рукой какого-то мальчика. Мальчика? Он причем?
Но мальчик – реальность. Люди вокруг занимаются ненужным делом и словопрением. А мальчик реальней. Реальнее он этих будней, этих людей, их историй. Что происходит? Они не знают. Никогда не узнают. Будет неведомый след детской ступни в мироздании. Никто его не поймет.
Света открыла глаза. Видимо, всё происходит от голода. Эти виденья. Надо искать еду. Не растения. Нечто существенное. Нечто, что насытит надолго. Иначе будет блуждать душа в обескровленном теле, словно пестик бренчать в опустевшем сосуде. Надо искать еще еду – вот реальность.
Звонкие удары по дереву. Еще и еще. Света пошла на звук. Света нашла источник: красноголовая птица на самом верху выстукивала – тоже искала еду – насекомых. Девочка села под кроной и только слушала мерное постукивание. Эхо отвечало – так происходило перестукивание: птица – эхо.
Что есть сейчас? Прошлого и будущего нет, а сейчас и здесь – это что? Созвучием для них – всегда и везде. Есть без конца текущее сейчас. Так может течь бесконечно только река. Встала Света и пошла к реке. Она узнала, где вода.
Меж ударами клюва жила тишина. В тишину эту врывались звуки природы, и среди этих звуков – журчание. Может, ручья. Может, пение лесной реки. Света нашла реку. В ней плавала рыба. «Рыба», - вспомнила девочка. Память – мутные воды. Рыба проявилась сквозь муть.
Очень-очень-очень давно стояла плита песчаника. На ней имелось изображение рыбы, что сделано твердой рукой. Чьей рукой? Что за человек изобразил? Никому неизвестно. Плита безымянна. Света сбежала оттуда, ибо там был человек, а не просто нечто живое. Рыба танцевала в реке.
Девочка сломала ветвь древесную, толстую, толщиной с большой палец. Конец палки она расщепила на четыре острия. Рыба. Нужен костер. Но где разыскать нужные камни? Трение сухой древесины. Сухая листва и иголки валялись вокруг. Она собрала их и растолкла на коре.
Рыба на суше. Глаза ее смотрят на небо. Рыба мертва. Она не ведает дня. Она не ведает боли. Знает ли птица о ветре, когда летит по ветру? Знает ли рыба о водах реки, когда плывет в толще водной? Не знает.
Но человек всё знает. Он идет по земле – чувствует почву ступнями. Он идет по земле – чувствует дыхание ветра и запахи дня. Он знает, он ощущает, что если б земля и воздух кончились, кончилось всё. Это он хорошо понимает, поэтому живет.
Огонь – это сила. Пламя сожжет, но оно согреет, оно и накормит. От еды пахло тиною водной, болотом, ягодами, палью лесной, солнцем, теплом, дымом, древесным углем – всем тем, чем пахнет обычная жизнь человека. Воткнув копье в землю, Света медленно съела рыбу.
Голод отступил. Надолго? Вновь красноголовая птица сказала своё «тук-тук». Оно прозвучало вдали. Куда же идти? Искать жилища людей? Где? Здесь по-другому. Здесь изменился даже леса, хоть деревья знакомы. Нужно, конечно, найти направленье, считая его от солнца. Солнце – так звали ее.
Солнце – вот древнее имя, что в честь древнего божества, что катит своё жилище по небу. Жилище – костер – яркий круг. Светит для всех, не жалея топливо. Щедрое божество. И вдруг среди природной тишины – движение. Оно внутри, это не зверь. Кто-то внутри.
Света? Почему это имя? И что происходит? Кто-то смотрит ее глазами на мир, но мир слит в одну точку. Всё пространство и время слиты в единую точку. И в этом монолите девочка увидела, или расслышала сочетание звуков: «Света». Так ведь?
И да. И нет. Кто-то смотрит ее глазами. И еще кто-то отражается в ней. И этих «кто-то» - две сущности. Та, что отражается, та и дала расслышать то слово, которое еще будет. Пугающее ощущение. Словно внезапно проваливаешься ногой в ямку.
Проваливаешься ногой в ямку, знаешь об этом заранее, но не можешь сего предотвратить. Жуткое ощущение беспомощности. Дыхание перехватывает и всё в голове застывает, даже мысли замирают и спрашивают тебя: «Ну, будем двигаться дальше? Или так и будем недвижимы?». Кто-то отражается.
Кто-то второй – не отражается. Он желает говорить. Света (пусть будет это струящееся имя), чтобы рассмотреть его внутренним взором, закрыла глаза. Говори. Оно молчит. Кто ты? Оно молчит. Оно примеряет сознание девочки, будто новое платье, стараясь влезть и не порвать рассудок.
Рассудок может разойтись по швам очень просто. Есть мир, окружающий тебя, но он только маска, за которой прячется нечто, сбивающее с ног. Легкий пух не может сбить с ног. Это нечто легко как пух, но сбивает. Это нечто трудно объяснить.
Это нечто, похожее на хаос, всё сваливает в одну точку – пространство и время. Но Света поняла именно так и устроен мир, а внешние его проявления – символ, смена личин, тонкий слой краски на коже лица – маскировка, чтобы прятать суть. Заговорило оно.
Зови меня чи. Ты ела рыбу. Ты хочешь есть? Я внутри, мне еда не нужна, но я мог бы оказать тебе услугу. Какую? Еда. Откуда? Я научу. Таинственные слова чи ничего не приносят душе. Кажется, оно так развлекается. Ему скучно.
Скучно? Что скучно? Тебе скучно? О чем ты? О еде. Предлагаю говорить длинными словами. Как? Самосовершенствование индивидуальности непосредственно осуществлением материализации субъектно-объектовой связанности. Хочешь, я подскажу тебе, как сделать много еды? Шаг первый: надо понять, что ты отражаешь? Что отражаю я?
Ты отражаешь всё. Точнее, ты отражаешь мироздание. Через тебя оно отражается, значит, отражаются предметы всего мира. Значит, можно ими управлять. Как? Видишь шишки сосны? Да. Они лежат на земле? Да. Собери их. Собрала. Преврати их в хлеба. Света закрыла глаза.
Как? Как превратить шишки в хлеба? Надо представить хлеб, надо, если ты отражаешь мир, подобно зеркалу, искриви зеркала этого мира. Лучи мироздания поставят вместо шишек еду. Зачем? Для чего? Чтобы не думать о еде. Надо закрыть и представить. Попробуй представить.
Она представила себе, что в ладонях ее нет еловых шишек. Вместо них лежат кусочки свежего хлеба – целая горсть хлебцев. Что с ней делать? Да и зачем целая горсть? Внезапно в душе всё перевернулось, и она открыла глаза. Что здесь происходит?
Ничего не изменилось: на ладонях лежали еловые шишки. Они были похожи на отъевшихся гусениц, что покрыты рыбной чешуей. Только чешуя древесная. Рыба вновь всплыла в памяти. Девочка увидела песчаную плиту, на которой застыла ненастоящая рыба. Таких рыб в реке нет.
Никогда Света не встречала синих рыб с глазом огромным почти в середине скользкого тела. Зачем хлеба? Зачем еловые шишки превращать в еду? Я же сказал, а ты только сделай, ведь вновь захочется есть? Захочется. И что же ты медлишь? Зачем?
Упрямое тело! Хотя тело желало чуда превращения еловых шишек в хлеб, а разум будто плавал в сторонке и не желал сего, будто разум не связан с телесностью. Но ведь связан? Сознание неотделимо от тела человеческого. Молчишь? Ну, молчи. Как пожелаешь.
Но сознание не было связано с телом. Это только привычкой ума следует считать. Сознание не гнездится как птица в человеческой голове. Оно как факел, ярко горящий, светит сквозь мозг человеческий, а обманываться приходится, что это мозг – факел. А всё иначе.
Движение мыслей происходит не в голове моей, подумала девочка, мысли, они как бабочки, порхают вокруг, а, кажется, порхают внутри. То, что считают иллюзией, есть на самом деле. То, что на самом деле – иллюзорно. Оно есть заблуждение. Ответь ты мне, наконец-то!
В конце только слово: не только едой будет жив человек. Тело – да, человек – нет. Человек жив словами. Давай, прекрати. Жив человек словами. Это не ты говоришь, так? Не я. А кто? Колыбель. Что-то пронзило голос чужой. Света увидела звук этот.
Нечто дрогнуло внутри и оно отступило, замолкло, стушевалось, спряталось в потайную нору, откуда глядело тусклыми серыми глазами, хоть и глаз у него не имелось. Имелось имя – самоназвание – чи. Света закрыла глаза, развела руками, сбросила шишки на землю. Так кончилось первое.
Разговор с чи девочку утомил очень. Хотелось спать. Она встала, нашла укромное место, села, прислонилась к дереву спиной. И тогда глаза ее закрылись. Слова ее закрылись, и сознание, блуждавшее рядом всегда, отправилось в путь. Когда мы вспоминаем, путешествуем в прошлое.
Прошлое всегда иное, чем настоящее, не потому что со временем мир изменяется, мир остается без изменений, а потому, что воспоминания о прошлом в настоящем текущем времени перемены испытывают. Так прошлое в сегодняшнем дне будет иным в завтрашнем дне. Это закон.
Закон говорит: всё течет, всё изменяется. Меняется не только настоящее, но и будущее, но и прошлое. То самое прошлое, которое мерещится нам застывшей и остывшей глыбой. Монолитом, который несокрушим. Поэтому ничто не вечно под луной. Прошлое уходит сквозь пальцы девочки.
Сегодня ее прошлое таково: они втроем охотились на седого волка. В холке волк был в человеческий рост, а длинная седая шерсть, пушистая да всклоченная, придавала хищнику мощи и грозности. Косолапые лапы крупные, они широко расставлены. Волк словно говорил: не пройдешь.
Куда? Разве куда-то надо пройти? Волк, седой волк, что хочешь ты от меня? Какими желаниями горят глаза твои хищные? Ты дашь погладить шкуру свою? Что тревожит тебя? Какие слова зажал ты в клыках? Какие иные миры в тебе? Кого прячешь?
Шепнул я в уши его, прямо туда, в спутанные волосы: «Ты одинок от того, что не любишь людей, я одинок потому, что люблю людей». Я поднялся на холм, стал подобен светилу, и солнце великое сравнялось со мной, я – с ним.
Так говорил волк с седой шерстью. Девочка стояла на холме, а перед ней висело огромное солнце. Оно было неподвижно и незыблемо. Видишь ты, как высок холм? Да. Видишь, как велик и величественен мир? Да. Это и есть она – Колыбель? Да.
Вот значит что? Вот как всё просто сие? Если Колыбель, и Колыбель ведет тебя, то она довлеет над тобой, ты под сенью ее, под эгидой, под охраной? Да. Так в чем же дело? Откуда страх перед миром? Откуда он взялся?
Откуда? Страха нет. Так возьми и пойди на край холма, а затем сделай шаг в бездну, и будь уверена, что Колыбель оградит тебя от падения, ты не упадешь. А если и шагнешь, то поймает она. Тогда ответь мне: зачем шагнуть?
Что? Не стоит по пустому поводу искушать Колыбель, она не искушает меня, но ты искушаешь, волк с шерстью седой. Света оглянулась по сторонам, делая вдох глубокий. Она увидела, что стоит на дороге каменистой, что держит путь домой. За спиной горы.
Горы возвышались вдали. И рос лес. А девочка была в шкуры одета, с длинными волосами была Света, выглядела она иначе. Она опиралась обеими руками на большое не по росту копье. Волк стоял за спиной. Зверь возвышался ледяной глыбой над Светой.
Что ж, сказал волк, вот это право твое, но не верю теперь, что велика Колыбель, раз не решилась ты прыгнуть с высокой горы в объятия ветра, который поднимет тебя и вернет на место, туда, где ты была всегда изначально, вовеки.
Что ж, сказал волк, копье твое не для охоты, вонзится ли оно в чье-то человечье, или божественное подреберье, потечет ли елей по коже, не сможешь ты сделать сего ты, ибо твой путь иной, но, знай, я на твоем пути буду.
Что ж, сказал волк, еще скрестим следы, увидимся мы, еще не ведаешь ты мира большого, большего, иного, другого, юдоли печали, суетных будней, рутины людской, бесконечных развоплощений, бездумий, голоса лжи, воплей правды, дыхания смерти, дыхания жизни, людей, бесконечных потоков, бесполезности снов.
Света обернулась. Волк с шерстью седой в лес убежал. Она сжимала копье, ожидая скорого возвращения зверя, но зверь в чащу спрятался. Девочка вдруг припомнила чужие воспоминания. На краю всех сознаний, на пересечении линий бытия поняла: такое уже происходило когда-то давно.
По каменистой дороге шаги ее легки. Куда вел путь? Не знаю, сказала Света. Что ищешь? Какова твоя цель? Но разве не может существовать путь сам по себе? Путь не отрезок, не пространство между двумя следами, что называются «вчера» и «завтра».
Путь не «что», а «как». Путь не путешествие, не процесс, не существование, а состояние внутреннее. Его трудно тебе передать? Да. Куда же ты смотришь? Внутрь себя. Что же ты видишь внутри себя? Город. Странное слово «город» подобно ножу. Оно разрезало.
Оно разрезало всё ее существо на две неравные части. Туда внутрь, за горизонт себя. Что там? Город. Город за горизонтом был виден, он походил на большую красную чашу. Чаша вина, чаша с кровью. Не путать хмельного напитка с причастным вином.
Красный город расстилался внизу. Света стояла на возвышении. И куда бы ни обращала она свое внимание, далекое вмиг становилось близким. Это было похоже на обратную перспективу, на иконографическую символику, но таких слов девочка не знала. Девочка просто приняла этот дар.
Город – красный цветок средь низины. Дома – лепестки. Дороги – прожилки листвы чашелистиков. Там жили иные, они другие знали слова, другие ведали мысли, и в мыслях своих они называли себя чи. И шепот стоял городской. То мысли витали над зданьями. Мысли чужие.
Вот этот век, вот что произошло изначально. Красным не только был город, красной и планета была, ибо красное солнце пылало над ними. Красное солнце сияло тогда, когда никого не было, когда не было тех, кто давал разные имена разным предметам.
Вот этот век, что случился. В пещере они появились, еще не ведая того, отчего они появились. Не ведали, что удары с небес изменили жизнь на планете, а их далекие предки спаслись. Они выжили, скрывшись в прохладных расщелинах, в темных пещерах.
Век поэтому темным был. Они его так назвали. Но пришло время выйти на свет, ибо природа на планетах не терпела пустот, а жизнь старалась собой заполнить всё: воды и недра, почвы и небо, и даже жар и лед – не преграда.
Так начинался их век. Много воды утекло, много сгорело всего в горячем жерле времен, и Света увидела их изменившимися. Картинки мелькали быстро, изменения оказались стремительны. Она увидела мир окутанный паутиной из чи. Сравнить это надо с насекомыми и пресмыкающимися, земноводными.
Трудно понять было сие даже простому уму человеческому современному. Не было здесь привычных предметов, а техника их походило то на колдовство, то на волшебство, то на магию. Будто открыли чи силу природных стихий и ей завладели. Так думали, что завладели.
Так думали, но… Но не заметили как подкрались к глобальному миру, тогда показалось, что планета скукожилась высохла, а воды мировых океанов им почудились не больше, чем лужи, что возникли после долгих дождей. Но ядерных сил чи не знали, не ведали.
Что ж ведали чи? Что ж они созидали? Был мир, опутанный полыми корнями гигантскими от огромных деревьев. В полостях тех с человеческий рост, одетые в слизь переплетения растений, что походили на массивный орех красноватый. Орехи скользи внутри полых корней деревьев.
Орехи были пусты внутри. В полость их можно войти и управлять движеньем ореха в корнях – так можно было быстро скользить по миру, быстро передавать любые предметы. Чем взрослее материнское древо, тем крупнее становился орех. С течением времени он каменел, застывал.
С течением времени орехов становилось больше, но и корней одного дерева становилось также много, но никогда красные орехи друг с другом не сталкивались. Они были большие и малые. Большие – для чи, малые – для предметов. Чи называли их… Тут прозвучало слово.
Слово, которое походило на шипение и стрекотание, но в голове девочки запечалился обломок незнаковых созвучий. Их она не поняла, только запомнила – «гипервелос». Гепервелосы – орехи – они перемещались внутри полых корней, но мыслей они обогнать не могли, ибо ветер всегда быстрее был.
По ветру чи передавали мысли свои. Они оказались запахами. Это Свете оказалось привычнее, потому как животные всегда обладали тонким нюхом, они ощущали своих сородичей за сотни шагов. Палитрой запахов можно передавать свое настроение. Сложной палитрой – сложные сведения. Так делали чи.
Иногда запахи передавали внутри гипервелосов. Иногда хотели они быстрее, и через цепочки сородичей запах путешествовал, ведь порой ветер дул в не ту сторону. Вначале возникал узор. Его прочитывал ближайший. Он уже знал для кого послание. Он запоминал запах, воспроизводил его.
И запах плыл дальше и дальше. Но надежнее было положить запах в красный орех и пустить его по полым корням гигантских деревьев. Что было дальше? Дальше произошла катастрофа. Случилось так, что численность чи увеличилась. Их стало больше, чем можно вообразить.
Сколько их стало? Важно ли? Важно одно: их стало так много, что целые рои чи занимали огромные пространства, они селились друг с другом, сидя друг на друге. Неужели так много их? Да. Неужели им не хватала пространства? Им так казалось.
Что случилось дальше? Они дрались за пространство? Да. И кто победил? Никто. Они создали такой орех, что сумел уничтожить девять чи в каждом десятке, но не сразу, а постепенно. Это были зараженные болезнью орехи. Орехи разносили смерть по всей планете.
Со временем сами орехи и деревья с полыми корнями из-за недуга начали вымирать. Вначале хирели, увядали, не плодоносили. Но это случилось не сразу. Уже произошла беда, но орехи и деревья существовали. Это были последние их поколения. Затем они исчезли, наконец.
Болезни такие были, от которых нельзя излечиться. Коварен недуг оказался тем, что он бил по наследству чи. Даже те чи, которые выживали, лишались возможности род продолжать. Бесплодные чи, как бесплодные земли существовали, а затем становились прошлым. Становились чи воспоминанием навсегда.
Чи не хотели стать памятью, ибо память существует только тогда, когда существует тот, способен вспоминать. Если не станет чи, не будет того, кто вспомнит. Они испугались. Они затаились. Они создали племя, чтобы следило оно за развитием, чтобы предотвратить смерть свою.
Племя запретило использование и создание болезней. А разве можно их создать? А разве боги не могут наслать недуг? Они стали как боги? Почти. И это их напугало. Но тот, кто выжил без последствий, всё равно не смог избежать изменений внутри.
Тот, кто выжил, увидел, что наследники их – дочери и сыновья – изменились. Каждая малая частичка их тела поменялась, но внешне они остались как предки. Случилось невероятное. Потомки обрели слух внутренний. Они теперь слышали мысли друг друга, а не чуяли мелодии запахов.
Раньше рой скреплялся запахом. Теперь – мысли роились в их головах, и трудно понять: это твои мысли, или соплеменника. Словно зашел в речной поток, вода огибает тело твое, но ты чувствуешь настроенье потока, чувствуешь слова, зная, кому они принадлежат, откуда они.
Можно было взять – и раствориться в потоке, стать едиными разумом, стать единым животным. Единым во множестве. Но никто не хотел терять индивидуальность свою. Так они сохраняли они равновесие. Равновесия между собой и другими. Так они чувствовали соплеменников, оставаясь самим собой.
Света стояла на высокой горе и созерцала город чи. Она поняла: пора войти в красный город, пройти узкими широкими тропинками из камня. Пора увидеть дома чи. Дома – высокие и невероятные – располагались друг к другу близко. Грудились, словно звери в стаде.
Девочка прошагала по каменным тропам. Она следовала в центр безмолвного стада домов. Улицы были пусты. Голос подсказал ей, что в центре под защитой внешних строений чи хранят сокровенное. Сокровенное – площадь большая, в центре которой стояло крылатое здание, похоже на насекомое.
Насекомое раскинуло крылья из прозрачно слюды, обрамленной металлом. Лапы расставлены в стороны. На лапах полыхал огонь. Голова припала к земле в уродливом поклоне. Голова с огромными остекленевшими глазами по бокам. На месте рта – пустое пространство входа. В него Света вошла.
Длинная лестница ступенями скользила ввысь. По бокам – окна. Девочка шагнула дальше. Двигалась она осторожно. Наконец, перед ней открылся огромный зал. Зал пустовал. Зал находился в брюхе насекомого. Высокий потолок, черные своды, арочные окна – слова звучали в ее голове. Света остановилась.
Она подняла голову и увидела дерево с черными ветвями под потолком. Дерево росло вниз ветвями. Деревья так не растут. Черный плод, может, это мертвый орех, свисал, он висел на ветвях. Или это корни? Под деревом на полу имелся подъем – ступени.
Ступени никуда не вели. Стена была черной и гладкой, чуть отливала она багровым цветом и блестела порой антрацитом. Слова звучали и звучали в голове девочки. Ей казалось, что это эхо звучит, подобно звуку пещерному оно гудело. Света стояла посередине залы.
Дерево на потолке зашевелилось. Оно стало перебирать черными ветвями, но темный плод шевелился сам по себе. Паук? Это чи – догнало ее эхо внутри. Ветви шевелились. Они переползли на стену. Дерево бы упало, но чи непонятно как держалось на гладкой поверхности.
Чи наконец спустилось. Оно стояло перед девочкой. Оно смотрело на нее. Гладкий блестящий орех смотрел на Свету. Она видела свое отражение в глади черной. У чи не было глаз, но оно видело всё. Оно было пауком в два ее роста.
Что ищешь ты здесь, Зеркало, меня? Я перед тобой. Что хочешь ты услышать от меня? Или не хочешь? Наверно, ты желаешь что-то получить у меня? Хорошо. Тебя в таком виде называть будут Света. До этого ты была Солнцем. Красивое имя.
Я ничего не хочу от тебя. Я просто вдруг оказалась здесь. Я должна была прийти в красный город. Я пришла в красный город. Я слушала голос, который внутри. Я молчала, а он говорил мне об истории, многое голос мне говорил.
Ничего вдруг не бывает, ничего не случается просто так, просто так – неприемлемо, ведь всё имеет начало и конец, причину и следствие, но я понимаю к чему это всё: нам только так кажется, нам только так чудится, а на самом деле...
Начало начинается, где конец. Там, где всё кончается, там и существует то начало, после которого наступает тот самый конец. Причина порождает следствия, но следствия есть те причины, которые породили эти следствия. Мы живем в плену заблуждений, не видя очевидных явлений.
И ты – причина всего сущего, так и следствие всего сущего. Ты – порождение начала, но ты – конец этих начал. Поэтому, Зеркало – твое верное имя, ибо в этом имени – сосредоточие всего того, что мы называем циклом. Ты, Света-Солнце-Зеркало, есть тот самый цикл.
Света смотрела на паукообразного чи и не понимала речей его. Слова, как камни, ударялись о поверхность рассудка, поднимали волны и опускались вглубь, и там, в глубине свершалось неведомое. Волны видны, а сокрытое – самое важно – оно оказывалось недоступно пониманию ума ребенка.
Посему ты – цикл. Я должен тебе показать наш мир. Посему следуй за мной в зеркальную комнату. Эти ступени, на которых стою я, ведут туда. Не смотри на то, что здесь только черная и гладкая стена, ведь стоит коснуться рукой и…
Чи коснулось черным отростком-щупальцем, которое оно назвало рукой, антрацитовой стены. Стена вздохнула и расступилась перед ними. Света увидела длинный проход. Он узкий, а пол, стены и потолок оказались зеркальными. Они прошли внутрь. Чи многократно отражалось, но девочка совсем не отражалась.
Почему меня нет в отражениях? Как зеркало может отразиться в зеркале? Как? Да ни как. Зеркало не может быть отраженным, ибо оно само отражает, поэтому ты не видишь себя в этих полированных поверхностях. Ты не находишь точек опоры с миром.
Почему? Потому что ты и есть та самая точка, на которую опирается мир. Странно, правда? Точка – ничто в сравнении с линями, у которых есть протяженность, но они не играют роли в мироздании. Только ничтожные с виду точки могут влиять, пойми.
Они пришли. Они стояли перед зеркальной стеной. Она оказалось дверью. Чи толкнуло зеркало. Света вновь видела в нем отраженное паукообразное чи, но себя девочка не видела. Она могла касаться всего в зеркальной комнате и оставлять следы, но оставаться невидимой всегда.
Зеркальная дверь распахнулась, и они оказались в картинной галерее. Она была также коридором. Бордовый, черный и синий цвет властвовал в ней. Картины висели по обе стороны. Под потолком висели огни голубого свечения. Они казались живыми. На полу постелен травяной ковер.
Смотри на эти картины, сказало чи, ты видишь в них только нас, обрати взор свой на любую из них – ты увидишь только нас. Нас было много когда-то, но сами мы виноваты в своем истреблении. Не смогли остановиться. Не повернули туда.
Куда? Туда, куда нужно. Огромный камень упал с небес – так гласила легенда. Наши предки обитали в пещерах. Животные на воли были уничтожены, много их полегло в почву, когда камень небес раскололся. Пыль поднялась в воздух и застила солнце. Тьма настала.
Но предки наши, в пещерах жившие, света они и не видели, и пыль ядовитая, и отравленный воздух не проник в переплетения подземных ходов. Тем и спаслись. Но они не ведали о спасении. Для них ничего не поменялось. Так существовали они.
И менялись предки. И стали они в локоть длиной. И размножились в пещерах множество. И вышли они из пещер. К тому времени тьма рассеялась, а воздух стал чище, и дух нового видал над сушей и водой. Так мы покинули подземелья.
Так мы росли и развивались, ибо никто не мешал нам. Дальше ты знаешь. Ты видишь это в картинах, что висят на стене. И девочка видела их. Видела пещеры со светящимися мхами и грибами. Видела как предки чи вышли на свет.
Что случилось дальше, знаешь. Что случилось потом, ведаешь. Как только мы научились говорить, ртов не открывая, научились распахивать пространства силою мыслей своей – не понравилось сие Колыбели. Что такое Колыбель? Я, ты и одновременно и не я, и не ты. Смутно.
Смутно? Никто не может узнать Колыбель. Если она мироздание, то как объять необъятное. Но необъятное не хочет, чтобы его объяли, потому как у него имеется воля, как и у всего живого. Всё имеет волю, но воля у каждого своя есть.
Даже камень имеет волю, но она называется тяжестью. Чем камень крупнее, тем он тяжелее, тем воля его сильнее. Мы думаем, камень мертв, но он жив своей неподвижностью. У каждого в мире есть воля. Весь мир – воля. Но воля – не свобода.
Любой воле противостоит иная воля, или иные воли. Те воли, которые действуют от других, мы в заблуждении называем свободой. Но свобода – второе название воли. Свободы, как ее могут мнить, не существует. Есть только множество воль. Но есть воля всего мироздания.
Мы захотели противопоставить воли мироздания воли своего рода и проиграли. Что случилось? Ты разве не знаешь? Воля мироздание всегда сильнее. Значит, вас нет? Мы не умерли, мы живем, мы не можем исчезнуть, но наших земель нет. Они выжжены волей вселенной.
Что есть Колыбель? Ее можно увидеть? Познать? Колыбель нельзя увидеть, а, значит, познать. Но если нельзя, существует ли она? Как нечто другое оно существует. Она – некто и нечто. Она – он, она и оно. Колыбель нельзя увидеть, ей можно только стать.
Зачем ты так говоришь? Затем, чтобы в конце подвести тебя к последней картине и показать все миры, которые существовали, существуют и будут существовать на новой земле, куда ты попала после воскрешения. Ты думаешь, верно, всё это сон? Сон – только дверь.
Сон – это не то, чего не существует. Если б оно не существовало, оно бы к тебе не пришло. Здесь, среди бесконечного ряда картин, что изображают миры этой чужой для тебя земли, я могу подарить тебе их, положить перед твоими ногами.
Я могу раскрыть секрет каждого мира. Я могу показать прозрачные ключи, которыми взламывают эти миры, как ломают весенние воды лед с приходом тепла. Все эти миры – перед тобой. Эти царства земные – тебе. Всё их содержимое – для тебя. Бери их все.
Щедрые руки, держащие в пальцах ветер времен – вот оно. Оно выше всей власти минувшей, текущей и грядущей. Власть вождей ничто перед ветром времен. Тот, кто подчинит пространство и время, станет последним человеком на земле. Путь даже земля эта чужда тебе.
Зачем? Так спросила Света и искренне удивилась, смотря на то, как чи протянуло к ней щупальца, которые походили то ли на черные гладкие корни, то ли на сухие ветви дерева, покрытые черной смолой. Смола застыла. Она блестела на руках чи.
Секреты? Для чего они ей? Если мироздание ее воскресило, то для чего нужен весь этот мир у ног, если не ясно для чего нужен мир, а тем более, для чего она – Света – нужна этому миру? Если девочка, конечно, нужна мирозданию.
Вопросы роились рядом. Вопросы не детские. Колыбель никогда не говорила с ней, а может, подумала девочка, Колыбель говорила, только голос ее был тих, а речь светла, как утренний луч; как утренний луч, речь – тонкая, как шип растения, в лесу растущее.
Света очнулась от боли, ибо шип кустарника уколол кожу. Кустарник оказался небольшим с красными продолговатыми ягодами. Она сорвала одну ягоду и попробовала на вкус. Он – водянистый и сладкий, чуть шершавый. Зерна твердые. Девочка сплюнула зерна, пытаясь припомнить, что с ней.
Света уснула? Или была в бреду? Только бред был последовательным и ясным. Настолько последовательными оказались события, что похожи на явь. Может, это и была явь? Чи? Красный город? Центральная площадь? Здание на ней в виде гигантского насекомого? Всё это произошло?
Всё это явь, что уверенной поступью следовала след в след за Светой. Этот вечно шуршащий и свистящий звук за спиной – шаги яви. Как безумный человек с ножом в руке шел за ней. Чи существует. То, что показалось сном изначально, произошло.
Седой волк – это чи. Оно предлагало дары, но дары ей не нужны. Света пошла на реку, потеряв навсегда понимание времени. Сколько она находится в новом мире? Наверно, несколько дней. Но сколько это, несколько дней? Пять? Десять? Тридцать? Возможно, и дольше.
Сорок, сказал голос внутри. Девочка взяла расщепленное копье и наловила рыбы. Она утолила голод. Сколько прошло времени? Сорок дней. Сорок долгих дней, похожих длительностью своей на вечность, сорок долгих дней. Нельзя вечно прятаться в лесу, надо уходить из леса. Куда?
Света отправилась наугад. Света решила идти по солнцу, будто догоняя его. С востока двигалось светило на запад, как и много-много лет тому назад; и, если так, то порядок еще в мироздании этом не нарушен. Света пошла, смотря в спину солнца.
Вначале были болота, поросшие толстым ковром мха. Затем осторожно лес расступился. Расстояния между деревьями стали больше. Можно было не нагибаться. Валежника стало меньше. Путь привел ее к реке. К еще одной? Или это была та самая река. Река сильно петляла.
Солнце коснулось горизонта, будто осторожно пробуя поверхность земли. Так порой осторожно касаешься глади водной – не слишком ли холоден водоем. Солнце начало свое погружение. Оно прощалось до завтрашнего утра, меняя цвет. Будто меняло явь на сон. Словно погружалось в красное забытье.
Света оставила копье на берегу – припрятала в осоке. Девочка смотрела на реку. Здесь было безлюдно. Пальцы невольно коснулись загадочной ткани, в которую она всё также закутана. Всё так же материя издала приглушенный гремящий звук, отдаленно напоминающий перекат камней. Река серебрилась.
Пора переходить на другой берег. Пора поменять лес на другое. Девочка сбросила покрывало и сложила его в несколько раз. Покрывало вновь загремело, будто говорило с ней, будто напомнило о своем присутствии. Я не забыла тебя. Света осторожно вошла в реку.
Она погрузилась в воду, сложенную ткань держала над головой. Иногда вода случайно плескала на ткань, струйки воды стекали. Они не могли намочить ткань. Она не покрыта животным жиром, но отчего-то влага речная оказалась бессильна – вяло подумала девочка, выбравшись на берег.
Берег высокий и песчаный. Света поднялась, запахнулась и огляделась по сторонам. Солнце алело. Оно напомнило ей о красном городе, площади, о строении, что похоже на насекомое. Вдали виднелись жилища. Существ она не смогла рассмотреть, но ясно, они были. Они здесь.
Они построили эти гигантские хижины, в которых виднелось нечто, похожее на входы, только они оказались загороженными деревом. Дерево обработано и чем-то покрыто. Света не хотела попасться существам на глаза. Она была чуткой и пряталась. Любой шорох настораживал, и сердце замирало.
Она заметила существ, что жили в этих домах. Они оказались людьми в странных одеяниях – слишком ярких для летней зелени. Такие яркие одеяния – плохо. Такие яркие ткани могут заметить хищники. Такие цвета опасны, но этот и хорошо, Света сразу замечала людей.
Люди слишком шумели. Они ничего не боялись. Девочка кралась меж домов, пока не заметила один дом. Дерево его ничем не покрыто. Дом оказался ближе ей, привычней. В доме этом не был закрыт вход. Он чернел прямоугольником. Внутри не было света.
Девочка вошла внутрь. Она блуждала по комнатам. Увидела на деревянном возвышении черный предмет. Кусок угля? Он оказался легким и мягким, и очень теплым. Света попыталась от него откусить, но зубы завязли, точно в смоле. Она вернула кусок. Не смола, нет.
Не похоже это на смолу, но оно такое мягкое и податливое, и на вкус пресное, безвкусное, но ей не захотелось с этим разбираться. Она устала. Она хотела спать. Имелся второй ярус в этом деревянном жилище. Света поднялась на второй ярус.
Там и уснула она, не помня, как и что происходило, и был ли сон, а если и был, то забылся. Света плавала в черном и глубоком колодце сновидений – так казалось. Колодец заполнен смолой, и она, подобная насекомому, пыталась выплыть. Куда?
Во сне нельзя выплыть, ибо вокруг только стены, но девочка расслышала звук и открыла глаза. Звук не принадлежал сновидению. Он исходил из яви. Судя по щелям – сквозь них лился свет – наступило утро. И звук повторился. Кто-то шевелился на нижнем ярусе.
Света, чтоб не спугнуть звук, осторожно привстала и начала спускаться – ступень за ступенью, всё вниз и вниз. Звук где-то рядом. Она с носка на пятку шагала и вдруг увидела его. Он был ее роста. Стоял спиной. Она испугалась и побежала.
Незнакомец побежал за ней. Сердце Светы колотилось, словно гнался за ней хищный зверь, но любопытство победило. Вначале она спряталась, затем выглянула, понимая, что он за ней не пойдет наверх, так как испугался сам. Она настороженно смотрела на него и ждала.
Стой! Ты кто? Ты чего здесь делаешь? Так говорил он. Он ждал ответа. Я тебя спрашиваю. Что ты здесь делаешь? Как тебя зовут? Но девочка молчала. Она думала, назвать ли ему ее будущее имя, или произнести то, что соответствует времени?
Как тебя зовут? Он был очень настойчив. Она почуяла, что боли незнакомец не хочет ей причинить. Им также владело любопытство. Как тебя зовут? В третий раз спрашиваю. Ты вообще можешь говорить? Она осознала: я понимает язык, могу на нем говорить.
Девочка могла рассказать ему о своих видениях. Рассказать о чи, красном городе. Но не стоит. Могла рассказать о странном сооружении. Но не стоит. Могла рассказать о том, что она будет носить имя – Света. Но не стоит. Поймет ли он это?
Для него только есть одно: принять, но не понять. Отсеяв сквозь сито сомнений множество вопросов, она выкинула из сита все слова, которые задержались в нем, сохранив лишь одно слово для мальчика. Слово – ответ на его вопрос. Вслух она произнесла: Колыбель.
Ноябрь 2026г.
20. Третье лицо, род женский (198?г.)
Сюжеты
Мы закончили эти сюжеты.
Мы поставили точки везде.
И нашли мы, где надо, ответы.
Ведь спокойнее так на душе.
Счастья нет. Свобода – иллюзия.
Смерти нет. Ну, а жизнь не права.
Для кого эти странные люди?
И куда улетит голова?
Неужели же в этом сумраке
Догорю я свечою в тиши?
Неужели в этой сутолоке
Засыпаю привычно в ночи?
Ничего не изменят сюжеты.
Ничего не подарят ключи –
Нет дверей. Бесполезны советы –
Никому никогда не нужны.
До срока
Каждый вкушает
Возможность погибнуть до срока.
Каждый не знает,
Куда заплетётся дорога.
Есть бесконечность и окончание,
Вечность, свобода и воли отчаянье.
Туман
Бездна зыбкого тумана
Под ногой.
Облик нового, но там он
Как чужой.
Покой и тишина
Шумит кудесник старый лес.
Течет неспешная река.
В нее глядятся облака –
Прекрасны странники небес.
И всё вокруг – покой и тишина.
И всё вокруг – кумир творенье,
Как будто первый день творенья
Настал, застывши навсегда.
Пусть время медленно течет:
За днями – дни, за веком – век,
Но на земле печальный человек
Здесь не был, здесь он не живёт.
Персональный ад
Твой персональный ад всё это:
Ночь, тусклый свет неона,
Письма без ответов,
Кровать мертва, она бездонна,
И ледяная тишина
Сквозит агонией окна,
Дома раскурят сигареты –
Твой персональный ад всё это.
Бездна
Уже тревога подступает,
Уже растерзано гнездо,
И лист осенний упадает
Из золотого сна в жнивьё.
Уже горит на горизонте
Корабль в пламени судьбы,
Но не кричат ему: «Постойте!».
И запоздалые дары
Теперь отныне бесполезны.
Открыта ледяная бездна,
И обнажилось страха дно.
Рай
И жить, ничего не касаясь,
И плыть, не стремясь к берегам.
Журчаньем реки наслаждаясь,
Всё думать о райских садах.
Текут тихоструйные воды,
И солнце сияет вдали.
Приходят, уходят народы
На фоне вечной земли.
Но песен таких не бывает,
Способных изречь до конца
Всю негу далекого рая,
Всю горечь адского дня.
Искусственный мир
Искусственный мир победил.
Эрзац оказался сильней.
Свой идеал сгубил,
Высушив сотни морей.
Доставши до самого дна,
Достигнув горных вершин,
Не пробудившись от сна,
Не докопавшись причин.
Время кривых зеркал
И прямых извилин.
Страсти перенакал
От сотни коптилен.
Я разрываю нить
Из паутины людей.
Больше некуда плыть
Сонму ненужных идей.
В тишине
В тишине не уходи.
В тишине.
В тишине опасность.
Не уходи.
Солнце в темноте
Светит красным.
Ты не уходи.
В тишине опасность.
Рядом.
Не уходи.
Величественное молчание Вселенной
Жжем мосты и грабим караваны,
И не слушаем досужих слуг.
Не цепляют старые арканы,
К нам взывают – не идем на звук.
В этом русле не испить воды нам,
Так как русло высохло давно.
Пусть другие тащатся по играм,
От которых грустно и смешно.
Пусть играют светом и пространством,
Ведь Вселенной все равно сиять
И не видеть дураков и яства,
Ведь Вселенной хочется молчать.
Бесконечность
О чем сегодня будем думать?
О чем мечты? О чем слова?
Но тихо, нежно ветер дунул,
Сметая бесполезность дня.
Всё растворилось в солнечных лучах,
Ушли победы, с ними – пораженья.
Прекрасней не увидишь дня,
Быть может, только в первый миг творенья.
Стремись к истокам, к глади пограничной,
Где отражается круженье тайных сфер,
Где в бесконечность канет личность
И Богом прорастет для всех.
Пространства и времена
Ночь по капле смажет будни.
Бесполезность дня уйдет.
Всё, что ты считал возможным,
Сразу не произойдёт.
Может, даже не случится,
Может, даже мимо нас
Пролетит пространство-птица
И сгорит в сиянье глаз.
Всё, что мучило когда-то
Сгинет. Время, время, погоди!
Только время – ткань немая –
Поистлевшая в пути.
Предел
Тлеют время и пространство –
Не исчезнут, как слова.
Есть у смерти постоянство,
А у жизни – никогда.
Жизнь – сплошная перемена,
Долгий цикл, вверх и вниз.
Нам не выбраться из плена
За пределы всех границ.
Можно жить, учетверяя
Долгий срок для наших тел,
Никогда не познавая
Что такое есть предел.
Хрупкие слова
Время быстро, очень быстро.
Односкатная лыжня
Льет светло и серебристо
Дни, минуты и года.
Этот мир отстал от жизни.
Он не ведает о том,
Что стремленья и желанья –
Это очень хрупкий дом.
Это детская игрушка –
Шар прозрачный на руках
У неведомого бога,
В пальцах – нежная душа.
И когда пройдешь по дому –
Всюду свет и тишина,
Будто дом тот заколдован,
А в одной из комнат новых
Ёлка яркого огня.
Там на ветках серебрится
Дождик, звезды и снега,
И одна игрушка хрупко
Богом данная в словах.
Лекарство
Вот одиночество –
То жест благословенья,
Подарок неба, а еще
От сожалений горьких
Навсегда освобожденье,
От суетных желаний,
Стремлений, и мучений
Лекарство, а еще…
Тюрьма
Ты, бесконечность, вовсе не скучна…
Но как бессмертье всех отягощает,
Как будто нет тропы из рая,
И рай, что ад, что вечная тюрьма.
Как скучно быть бессмертным день за днем.
Всё те же лица, постная погода,
И сон, как жизнь, а жизнь как будто сном
Покажется. И шевельнётся что-то
В груди… Наверное, тюрьма.
Последний шанс
Смотри на то, как нежно тают звезды,
На то, как жизни океан уносит корабли…
Смотри на то, пока не поздно,
Пока живут мои стихи,
И тает нежно чье-то сердце
В предсмертном упоении зари…
И ты увидишь золотое солнце
И, может, край иной Земли.
Иначе
Оттуда всё
Увидится иначе:
Луна и солнце,
Ночь и день,
Земля, вода,
И жизнь людей,
Текущая за край
Иначе.
Змея
Всю ночь среди цветов спала змея,
Но кто наутро догадается об этом?
Ведь от змеи не станется следа,
Как ночи нет после рождения рассвета.
Лишь тьма веков пройдет – придет заря,
Но кто поверит, что когда-то было?
Жила-была в миру одна душа
Средь океанов, как паникадила.
Голос
Вечно вечность наблюдать.
Солнце навсегда в зените.
Всё познать и написать
Кровью на корриде.
Сон – не сон, а день – не день,
А душа в граните.
Прочно. Некуда бежать.
Голос отпустите.
Философично
Пространство и время философичны,
Как эхо вселенной, мерцания, сны.
Всё это так просто и непривычно,
Как маленький остров в туманной дали.
И мимо него, разрезая телами
Зеркальную гладь, плывут корабли –
Всё это так просто, но только не с нами.
На замкнутый контур лягут следы.
И всё повторится…
Пространство и время (порука?)
Без видимых нами причин
Оставят на сердце излуку
И к ней не отыщешь ключи.
И всё повторится…
Храм
Горизонт разрежет солнце пополам.
Я войду стопою легкой в этот храм.
Воскурю деяний я благодать.
Я сама – и этого не отнять.
Я – луна. И храм мой долог без конца.
Вижу космос, как ребенка, у лица.
Колыбель проснется. Полночь на часах.
Скоро всё перевернется. Сгинет страх.
Нежно ляжет звездный полог на меня.
Апокалипсис
Мы как капли в море бездны.
Мы как радуги в саду.
Сон земной был бесполезен.
Он забудется к утру.
Что же делать? – Пляс и песни,
Кувыркайся, что есть сил.
Этот мир огромный тесен
Без руля и без ветрил.
Капитан давно на рее
Был повешен. Юнга – стар.
Будь же проще и добрее.
Так чему же ты не рад?
Что же делать? – Пляс и песни.
Кувыркайся, что есть сил.
Ожидай благие вести
Из разверзшихся могил.
Понедельник
Всё так загадочно и странно,
Как будто понедельник наступил.
Со мною незнакомец говорил
На языке на иностранном.
Но я его не понимала.
Лил дождь, и пахло мокрыми листами,
Дышало небо теплыми словами
Из книг, которые не знала.
Скользя под мокрыми зонтами,
Шли люди молча по своим делам,
Значенья не придав чужим словам,
У горизонта исчезали.
Запах свободы – вечность
Когда умирают люди,
Становятся сразу вольными.
Тело их отпускает,
Будут безвластными годы.
Нет ничего на грани,
Что удержать способно.
Нет впереди, нет крайних.
Вечность – запах свободы.
Неглиже
В колоннаде открытой
Симпозиум шел,
Когда я пришла в неглиже.
Беседу вели об искусстве,
Неспоро шел разговор,
Когда я пришла в неглиже.
Ход мыслей стройных прервался,
Когда я стройнее была,
Когда симпозиум шел.
Беседу вели об искусстве.
Оно есть тени от жизни,
А жизнь есть тени идей.
Когда я пришла в неглиже,
Среди колоннады открытой
Была я тенью теней.
Быть свободным
Рваные мотивы. Коридоры тьмы.
Крашеные мины. Золотые сны.
Время смотрит с тыла. Не свернуть назад.
За спиною рыщет чей-то льдистый взгляд.
Кто стальной рукою гонит к счастью нас?
Воля нас не стоит, свобода – это ад.
Всё нормально, или уже нет.
Быть свободным, значит, знать…
Что свободы нет.
Нервы на пределе у того, кто слаб.
За углом напротив строят зоопарк.
Поверни направо – не собрать людей.
Рытвины, ухабы, проблески идей.
Покури немного. Затянись слегка.
Белая дорога. Пыльные глаза.
Всё нормально, или уже нет.
Быть свободным, значит, знать…
Что свободы нет.
Баланс мироздания
Встречают нас
Венера и Марс,
Смерть и Любовь,
Мир и Война.
Мироздание
ловит баланс
на тонкой грани
Здесь и Сейчас.
И потому
встречают нас
Венера и Марс.
Божественный сон
Пока бог спит и снится сон,
То нет конца вовек скитаньям
Для душ, попавших в унисон,
Для счастья краткого, страданья,
Но прекратить страданья можно…
Для этого – какая малость! –
Всего лишь надо разбудить,
Сон разметать – вот, что осталось.
Но только бог проснется вдруг,
Возникнет душ его испуг,
И, растворившись, в пробужденье
Они узрят творца творенья.
Под сенью девушек в цвету
Два поворота головы на фоне моря,
Вакханка устремленная туда,
Где город и вода, друг с другом споря,
Пытаются пресечь самих себя,
Пытаются дополнить, обездвижить,
Но ничего не могут изменить…
Блуждающая родинка на коже,
Воспоминаний ломких нить,
Энигматичная краса и солнце
Под сенью девушек в цвету
Родит одухотворенность,
Отдохновенности мечту.
Цикл
Что есть движение солнца и звезд
На небе дневном или полуночи?
Только лишь перемена света и тьмы,
Только лишь смена бесконечных времен,
Только дыхание, цикл и ритм,
Только движение «ОТ» и движение «К».
Крутится шар
Крутится шар,
То холод, то пожар.
Не сойти б с ума,
Не терять себя.
Диалог с собой,
Диалог с другим,
Подводя итог,
Разгоняя дым.
Крутится шар.
Золота пожар.
Берег разбитых надежд
Мне снилось синее море,
И влагой полны небеса.
Я замещала счастье на горе
И не заметила, как приплыла
К берегу голому вскоре.
Когда подняла я вежды,
То получила это сполна:
Пустынный берег разбитой надежды
И солью были забиты глаза,
А синее море спокойно как прежде.
А синее море творит чудеса:
Покрытое небом и сушей, оно не знает о нас.
Шесть утра
В шесть утра
День начинается.
В шесть утра
Всё завершается.
И тогда
Мир возрождается,
Словно бог,
Бог из огня.
В шесть утра.
Перелистну
Страницу дня.
Жизнь была,
Но нет меня
В шесть утра.
Всё завершается
В шесть утра.
Перемены
Я не верю в перемены,
Ни в какие перемены.
Можно двигаться по кругу,
Можно точкой стать на круге,
Потому что у круженья
Нет ни капли перемен.
Если хочешь перемен ты,
Разорви порочный контур,
Прекращай эксперименты,
Тихо вечности предайся.
И тогда исчезнут контур,
Грохотание сансары,
Ее спицы, ее скрипы,
Ее ступица и обод.
Осень
А сухие листья падать
Будут. Эта осень круг замкнет.
Никого не жалко будет.
Всё уйдет в прозрачный лед.
Будет в прорубях-окошках
Тьма стоять, смотреть на нас,
И в безмолвии горючем
Не моргнет умерший глаз.
Будет осень одинока.
Одиноко дом стоять.
Ничего. Нигде. Безмолвно.
Только лист сухой шуршать
Будет.
Детские стихи
Я детские стихи нашла в столе.
Там осень падала листами,
Зима кружила небесами
И рассыпала снег везде.
Но за зимой идет весна –
Звенят хрустальные одежды,
Нам дарят новые надежды.
И лето наступает как всегда.
Но снова осень. Замкнут круг.
И я, проснувшись, поняла:
Всё повторится для меня.
И ничего не станет вдруг.
Прозрачность
Нет и родины,
Нет и печали.
Нет и рассвета,
Но не ведом закат.
Птицы в лесу
Что-то кричали,
Видимо, звали
В стаю свою.
Только на свете
Куда интереснее
Вдруг раствориться
В рассветных лучах,
И ничего
Не иметь и не ведать,
Будто прозрачен –
Всё сквозь тебя.
Герда
Он ожидает в замке Снежной королевы,
Слагая «вечность» из кристаллов льда.
Идти возможно вправо и налево,
Но те дороги не приводят никуда.
Он вспоминает человечье имя:
«Как звали? Герда? Кажется. И да…
Какие волосы? Но главное забыл я,
Какого цвета у нее глаза?».
Стоит безмолвно замок Снежной королевы.
Вокруг ветра и вечная зима.
Слагая слово из кристаллов – «вечность»,
Он вдруг припомнит девушки глаза.
Слепота
Давно все сгнили шелка,
Рассохлись, разбились кареты,
И моль сожрала соболя,
А люди всё там же и те же.
Будто они здесь навечно,
Будто смерть нипочем,
И не весна, и не лето
Их не хлестали бичом.
Будто не люди, а мухи,
Которых поймала смола.
Смерть – не смерть, только слухи:
Что за жизнь-то была!
Но паутина уже сплетена,
Тянется нить к завершенью.
Время – ловчий, не знающий сна, –
Всех приведет к искупленью.
Лист осенний
Порхая бабочкой бананового цвета,
Осенний лист, кружась, летал.
Он провожал осколки лета,
Он радостно на воздухе дрожал,
Но неизменно падал вниз.
Между слов
Герой ушел на несколько часов.
Он затерялся средь листов,
Исчезнув между строк.
Не надо музыки и света,
Лишь тишина лежит меж нами.
Наивно смертным полагать,
Что книги пишутся словами.
Память
Рассказать бы о коридорах квартирных,
Где на стенах висят велосипеды,
На которых, увы, никому не кататься.
Рассказать бы о сундуках в коридорах,
Где хранится девичья одежда,
И ее, увы, некому больше носить.
Там хранятся учебники старые,
И тетради, и стенные газеты,
На которых рисунки, стихотворенья
Девочек, мальчиков тех, что не стало давно.
(Нет их уже лет пятнадцать, или боле того) –
Всех война языком багровым слизала.
Маятник Фуко
Чтоб двигаться дальше, надо стоять на своем.
Небо с овчинку шагреневой кожей в глазах.
Нас убеждать не пробуй. Это, пойми, не твоё.
Солнце не солнце, но элементарный страх.
Кто-то живет, кто-то танцует, не попадая в такт.
Кто-то недвижен, как маятник Фуко в пустоте.
Точку опоры и точку отсчета как факт
Мы потеряли с утра, или в дневной темноте.
Ангел
Горсть жемчуга в ладонь –
И мир покажется чуть больше.
И путь сотрется под подошвой ног.
И пусть горит огонь
Зеленым светом рощи,
Быть может, в ней бессмертия залог.
С вершины глубина виднее.
Из глубины прекрасней свет.
И крылья за спиной моею:
Быть может, ангел, а, быть может, нет.
Молитва
Шагал, хрустя ракушками морскими,
Герой под переклич неотменимых фраз,
Звучащих хрупкостью мотива
В устах, где облаков иконостас.
Молитва капала на волю,
По воле Бога и людей.
А он закрыл глаза и был доволен
До боли, до предела дней.
Назад и наоборот
Однажды солнце полвосьмого
Сошло с ума – пошло назад,
И звезды полетели к дому,
Там где возник эдемский сад.
Восток сиял закатным светом,
Алмазной пылью – райский сад.
Я в сад пришла искать ответы,
И бог сказал: «Я очень рад.
Я знаю все твои вопросы:
Куда идти? Зачем нам быть?
Мне непонятны ваши грезы.
Свободу нужно отменить».
Врата открыты, меч закопан.
Его огонь безвреден стал.
Змей околел. А ангел? Что там?
Он на пути моем стоял.
«Я очень рад. Прошу, входите.
Земную жизнь пора избыть.
Хочу напомнить: извините,
Свободу нужно отменить».
Странник
Есть имена у дождей,
Поющих долгую песню.
Есть имена у снегов,
Плетущих кружево лет.
Есть миллиарды имен
У звезд бесконечной вселенной,
Только у странника нет
Этих заветных слов.
Всё потому что имя –
Гвоздь, забиваемый в Землю.
Всё потому что след –
Это верная смерть.
Те, у кого нет имени,
Те, у кого нет наследства,
Вечны в мире конечном
И бесконечны там,
Где положен предел.
Иные ценности
Иные ценности.
Иные ориентиры.
Иная жизнь.
И горизонт иной.
В пустыне золотой
Иные пирамиды.
И солнца шар –
Хрустальный и большой.
И в синем море
Не белеет парус.
На глади вод
Не возникает пароход.
На дне, где ночь и холод,
Лишь гад морской
Тоскливо полночь пьет.
Весь этот мир
Почти он идеален,
Но нет тебя,
И нет других людей,
Поскольку космос изначален.
Пугает всех он
Пустотой своей.
На севере поют снега-свирели.
Южней змеится и шипит
Песок пустыни золотой. И глянец
Небесный, невесомый. Он дрожит.
И не спешат года, века, недели.
Но знаешь об ином:
Иные ценности, иные ориентиры,
И жизнь иная о былом.
Дорога на небо
Мне снилось, что в райском саду я жила,
И ветер мне пел, и птицы летали.
Всходила на небо младая заря,
И вечностью день окропляя, текла изумрудом река.
Всё было когда-то. Всё было – забыто.
И жизнь потеряла кормило.
На небо дорога открыта всегда,
Пусть даже ее сочинила.
Нефилим
Ротонда. Множество дверей.
По центру Нефилим крылатый.
На лике множество очей,
И золотые кудри водопадом
Лик обрамляют.
В руке его горящий меч.
- Ты херувим?
- Не херувим.
- А двери?
- Не так уж важно, ты пойми.
- Но как же так? Ты поясни…
- Порою двери просто двери.
- Верно?
- В любую проходи.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
