Delta Squad
ДЕЖУРНЫЙ!
Сержант вернулся ровно в тот момент, когда мы почти поверили, что про нас все забыли(как 9 роту).
Целый цикл без строевой. Классы, шлем, жижа из трубочки, сон. Курорт, блять, санаторий нахуй. "Дембель неизбежен", как говорится, особенно когда до него десять лет. И то, там не дембель, а война. Я даже расслабился, а это, как показывает практика, самый надёжный способ дать пиздецу подкрасться.
Как часто вы сидите в тревоге, выжидая вероятного события? Весь этот цикл я занимался именно этим: лежал на койке, считал шаги в коридоре и старался не думать, что тишина у нас - не награда, а подготовка. Вэлон не забывает. Вэлон откладывает. Это разные вещи, и вторая, сука, гораздо хуже.
Сирена. Подъём. Строимся в четыре шеренги, и я с тихой гордостью отмечаю, что мы наконец-то находим свои места, не пиная друг друга. Даже улыбочку натянул, чуть чуть. Дверь открывается, и по расположению пролетает команда от пацана, которого сарж когда-то ткнул пальцем в дежурные:
"Смир-НАА! Сержант-Инструктор в помещении!"
Чёрная броня, визор, вокодер, подкрученный так, что у меня звенит в зубах. Мэндо обходит строй, останавливается, и мы понимаем: сейчас будет новость. Плохая. Других он не приносит.
-Вольно, %*&@. Слушать сюда. Мне надоело тыкать в вас пальцем. С этого цикла вводится наряд. Наряд - не наказание. Наряд - порядок.-
Звучит ровно как фраза, после которой наряд становится именно наказанием, и хуй ты докажешь обратное. Почти закатил глаза как Дауни младший.
-Заступаете по отрядам, по порядку номеров, на один час, пока остальные в классах. Младший номер в отряде - дежурный. Дежурный командует и сидит. Дневальные стоят. Дежурный отвечает. Остальные выполняют приказы дежурного и отвечают вместе с ним. Ясно?-
-Сэр, так точно, сэр!-
-RC-01/137, из строя!-
Бедный 37 делает шаг вперёд, потом шаг в сторону, как учили, и вытягивается. На скуле у него жёлто-зелёное пятно: то ли медики не успели, то ли сарж запретил убирать. По цвету лица он где-то между больничкой и моргом.
-Ты командир роты. Командир роты в наряд не ходит. Командир роты ведёт роту в классы, а перед моим приходом принимает расположение. Командир роты отвечает за всех. Понял, сопля?-
-Сэр, так точно, сэр.-
Голосок тонкий-тонкий. Логика, кстати, железная: самого битого освободили от наряда, чтобы бить было удобнее.
-Первым заступает отряд RC-01/138. Дежурный, ко мне!-
Ну конечно. Младший номер из тех, кто не командир. Ну охуеть, везёт же мне.
-Сэр, клон RC-01/138 по вашему приказу прибыл!-
Он молчит секунд пять. Визор смотрит прямо на меня, и я вспоминаю, как в прошлый раз ответил за 37 и как мне прилетела "лодочка" в лицо. Пальцы сами сжимаются.
-Ты любишь отвечать за других, сопля. Вот и отвечай. Час. Наряд принят, когда я скажу. Не раньше.-
И уходит. Вот это я называю обратной связью по-мандалорски, ебать её в рот.
Час. После строевой и классов это звучит как приговор, а тело у меня четырёхлетнее и уже сейчас ноет. Но час - всё-таки не сутки, и откуда он вообще взялся? Сарж не из тех, кто делает поблажки, значит, кто-то ему помог их не делать. Я думаю, это выглядело примерно так:
"Кабинет каминоанского спеца по клонированию. Белые стены, белый стол, белый клонодел."
-Сержант, суточный наряд для данной возрастной группы нарушает протокол физической нагрузки.-
-Сколько допустимо?-
-Час.-
-Час.-
"Вэу уходит, довольный. Клонодел заполняет форму 14-Б."
Скорее всего, всё было скучнее. Но мне нравится версия, в которой у садиста в чёрной броне есть отдел "комплаенса", блять.
Рота уходит в классы колонной, впереди 37, спина тонкая, как у палки. Через открытую дверь видно, что строители, те самые, уже всё переделали: проём теперь такой высокий, что в него прошёл бы каминоанец на ходулях. Видимо, получили премию бильдеры. Дверь закрывается. В расположении остаются пятьдесят двухъярусных коек, четверо нас и полусфера камеры в потолке - прям как в нашем мире. Страшно, как в музее после закрытия.
Доска дежурного (их две, у каждой двери) оживает, стоит мне подойти: сенсор, тёплая подсветка, голографический список. Рассчитана она, видимо, на каминоанца, так что голограмма висит где-то на уровне моего лба, и читать приходится задрав голову, как в планетарии. Тут и график, и правила (мелким шрифтом, конечно, куда без него), и две колонки: "Дежурный" и "Дневальные". В первой - 38. Во второй - три числа.
Смотрю на них, и в животе холодеет, ебать, хотя после стольких уколов там вообще-то должно быть пусто. Ну да, я знал, что в моём отряде будут они. Я же с самого начала знаю, кто я и где я. Но знать - одно, а увидеть цифрами на экране - другое. 1140. 1207. 1262. Фиксер, Сев и Скорч. Хотя какой там "Фиксер"? Сегодня это три таких же ебучих сопляка, ростом с табуретку, которых я до сих пор различал по сопению. Имена им выдадут потом. Вслух я их называть не буду, не хватало ещё спалиться.
Собираю троих у доски. Стоят в ряд и смотрят на меня тремя одинаково пустыми лицами. Покер-фейс - слабо сказано, это три стены. Мне надо отдать первый в жизни приказ, и я вдруг понимаю, что понятия не имею, как это делается без мата. В голове-то он льётся рекой, нахуй, а вслух нельзя.
Ладно. Как в учебке (1). Коротко, чётко, без "пожалуйста".
-Распределяю посты. 40 - у доски, команды и порядок. 07 - второй вход, стоишь, смотришь, докладываешь, если кто-то входит или выходит без приказа. 62 - умывальная. Следишь, чтобы там ничего не сломалось, не протекло и не включилось само.-
Скорчу - умывальную. Вода есть, огня нет. Самое безопасное место на планете. Я гений превентивного менеджмента, ебать.
-Так точно, сэр.-
-Так точно, сэр.-
-Так точно, сэр.-
Хором, с задержкой в секунду. Смешно, если не думать о том, что это жуть. Через два шага 140 останавливается:
-Сэр, пункт четыре запрещает совмещать команды и журнал у дневального.-
Что? Читаю мелкий шрифт. Пункт четыре. Блять. И ведь прав.
-Принято. Журнал веду я, команды подаёт дневальный.-
-Так точно, сэр.-
Он идёт на место, но на полшага раньше, чем нужно, оглядывается. На долю секунды, как будто взвешивает. Нет, это не паранойя, это просто очень внимательный мальчик. Фиксер как он есть: даже в четыре года читает мелкий шрифт и находит, где ты налажал. Я его уже, блять, люблю. Спасибо за ебнутого ботаника!!!
Раз уж начал, дочитываю мелкий шрифт до конца. Всего семь пунктов, и читаются они как инструкция к чайнику:
"1. Дежурный не покидает расположение.2. Дневальные не покидают пост без приказа дежурного.3. О каждом входе и выходе докладывается дежурному.4. Дневальный не совмещает подачу команд и ведение журнала.5. Расположение содержится в чистоте.6. Дежурный отвечает за состояние расположения и постов.7. Наряд принимается Сержантом-Инструктором."
Про смену постов - ни слова. Зато пункт два: "не покидают пост без приказа дежурного". Значит, с приказом - покидают. Вот она, ебучая армейская логика, знакомая мне ещё по Земле: если нельзя без разрешения, значит, с разрешением можно, и совершенно неважно, что разрешение выдаёт такой же сопляк, как ты. А стоять целый час на одном месте тело четырёхлетки не потянет: свалится, больничка, и дальше по списку "утилизация". Нахуй такие риски.
-Каждые пятнадцать минут меняемся постами. По кругу. Доска - второй вход - умывальная - доска.-
-Так точно, сэр.-
Сажусь на табуретку у стола дежурного. Положено. Табуретка высокая, ноги не достают до пола, и я болтаю ими, как на детском стульчике, а это, согласитесь, не добавляет командирского вида. Вот она, вся иерархия: тот, кто отвечает, сидит, а те, кто выполняет, стоят. Сижу и чувствую себя паразитом. Из потолка на нас смотрит камера. Смотрела и раньше, но дежурным ощущаешь её особенно тёплый взгляд. Каждое моё слово пойдёт в протокол, блять, поэтому командую уставно и коротко, а отвести душу можно только внутри собственной головы.
В расположении такая тишина, что слышно, как гудит подсветка доски. И ещё из умывальной долетает: "Кап." Пауза. "Кап." В нормальной казарме этот кран капал бы годами, и каждый дневальный клялся бы его починить, но руки у всех, блять, заняты тумбочкой. Протечка в правилах не упомянута. Нет пункта - нет проблемы. Принимаю самое мудрое управленческое решение в своей жизни: не слышу.
07 у второго входа стоит так, что я начинаю бояться, как бы он не пустил корни(Treant Protector). Смотрит на дверь так, будто ждёт, что сквозь неё пройдёт добыча. Сев. Хищник, пока без винтовки. Взгляд пронзительный.
Минут через двенадцать я начинаю замечать неладное. Уши у Сева бледнеют, на лбу блестит капля, а сам он едва заметно качается с пятки на носок и обратно. Это не усталость. Вам доводилось видеть, как падают в строю (2)? Падают не слабаки, а самые старательные: те, кто стоит как памятник и запирает колени. Кровь уходит в ноги, голове достаётся меньше, чем надо, и человек выключается, как телевизор. Если мои знания не подводят, до этого осталась пара минут. А те кто более вальяжно стоит, как правило - дольше.
Не падай, блять. Спокойно, боец. Не падай, пидор, ради всех богов Камино, не при камере.
Скомандовать "вольно" я не могу: в правилах такого нет, а лезть с самодеятельностью под камерой - хуй редьки не слаще. Зато есть пункт два. Я смотрю на таймер в голове, на Сева, снова на таймер и принимаю решение, которое в любой нормальной армии назвали бы нарушением графика, а в нашей, надеюсь, назовут округлением.
-Смена постов.-
Четырнадцать минут сорок секунд. Двадцать секунд - это не нарушение, а погрешность прибора, и я буду стоять на этом до конца, то есть сидеть. Можно было бы спиздануть, что я не знаю что такое часы, хотя был бы я в обычной армии отделался бы пиздюлиной, а тут - утилизацией, мда...
Они поворачиваются, идут по кругу, и я вдруг замечаю, что идут они почти шагом строем, хотя об этом никто не просил. Сев уходит в умывальную осторожно, как по льду, и по спине видно, что ему стало лучше от одного только движения. Умывальная вообще хорошее место: там можно переминаться с ноги на ногу, и никто не потребует от дневального у раковины стойки "смирно", потому что даже для нашего сержанта это перебор. 262 встаёт у доски, в двух шагах от моей табуретки, и мы молчим. Минуты две. Потом:
-Сэр.-
Шёпотом. Я даже не сразу понял, что это он.
-Он пятнадцать минут смотрел на дверь не отрываясь. Она ведь могла сдаться первой. Это считалось бы за победу?-
Я чуть не подавился воздухом. Первая, блять, шутка за все циклы! Хочется ржать в голос, но ржать в наряде под камерой - прямая дорога в больничку. Закусываю язык.
-Не знаю, - шепчу. - Спроси у сержанта.-
-Лучше не буду, сэр.-
Он выпрямляется и замирает на посту, и по плечам видно: улыбается. Покер-фейс треснул, как лёд . Да, это он. Скорч.
Ещё через пару минут от второго входа доносится ровный голос, как у диктора на метеостанции:
-Сэр, второй вход. Проход дроида-уборщика. Без приказа. Пункт три.-
Фиксер. Дроид, не подозревая, что стал героем рапорта, скользит мимо него по расположению, лениво вытирает полосу пола и уезжает в сторону первой двери, а Скорч провожает его взглядом человека, мимо которого проехала целая эпоха. Я заношу в журнал: "Проход дроида-уборщика, второй вход, без приказа". Первая запись в моей командирской карьере, и сразу про дроида. Охуенное начало. Я бы даже гордился, если бы не понимал, что поводом для неё стал четырёхлетка, который читает правила лучше меня. Интересно, будь я старше - можно было бы на него набрасываться с штык-ножом, это входит в устав?
Ещё две смены постов проходят без происшествий. Каждый раз у меня внутри всё сжимается, когда я смотрю на их ноги, и каждый раз они просто переступают, поворачиваются и идут, потому что с приказом покидать пост можно, и это, оказывается, лучшее, что я придумал за всю свою карьеру. Круг замыкается: каждый снова стоит там, где начинал. Сев опять у второго входа, смотрит на дверь, и на этот раз уши у него нормального цвета. Я, кажется, впервые за цикл выдыхаю. Правда, ему там стоять ещё пятнадцать минут, и я слежу за его ушами, как за приборной панелью. Уши держатся, и на том спасибо.
Минут через пятьдесят (по внутреннему секундомеру, привычка из прошлой жизни) дверь открывается, входит 37. С ним дроид с планшетом. Он держится так прямо, будто его привязали к палке, потому что иначе упадёт. Обходит ряды двухъярусных коек, дроид сканирует постели, пол, углы, и 37 читает по бумажке тонким, чужим голосом:
-Замечаний нет.-
Потом подходит ко мне. Дроид отвернулся к умывальной. Говорит он шёпотом, одними губами, чтобы камера не поймала:
-Дежурный.-
-Так точно.-
-Падал кто-нибудь?-
-Нет.-
-Если упадёт - сначала мне. Понял?-
-Так точно.-
-Если замечание - оно на мне. А я - на вас. Понимаешь?-
-Так точно.-
Он смотрит на меня не как на строй, а как на человека. Мы же почти однородцы по номеру, я говорил. На пацане лидерство висит как бронежилет на ребёнке: тяжело, велико и никто не объяснил, куда его надевать. Ему сказали "отвечай", а что именно, не сказали. Приказ есть, инструкции нет. Классика, блять. Я вот теперь понимаю, зачем вообще нужен устав: чтобы у таких пацанов было куда прятаться, когда прилетит.
Ровно на шестидесятой минуте дверь распахивается.
"БАХ!"
Сарж. Как будто стоял за ней и ждал. 40 у доски орёт "Смир-НАА!" без задержки, с идеальной интонацией. Подаю рапорт:
-Сэр, Сержант-Инструктор, сэр! За время несения наряда происшествий не случилось, сэр! Дежурный клон RC-01/138!-
Он не отвечает. Идёт вдоль рядов. Проводит пальцем в перчатке по краю доски. Пыль, нахуй? На планете из воды и стерильности? Видимо, это просто ритуал. Останавливается у 07. Тот смотрит на сержанта, не моргая. Секунд пять. Сарж идёт дальше. Заглядывает в умывальную: 62 стоит у раковины, вытянувшись, и оттуда слышно, как капает вода. Кап. Кап. Лицо у Скорча каменное. Сарж стоит и слушает эту каплю так долго, что у меня подгибаются колени. Потом молча разворачивается и выходит оттуда.
Вот тебе и "нет пункта - нет проблемы", блять. Я уже мысленно прощаюсь с жижей из трубочки и своей головой.
-Журнал.-
Протягиваю планшет. Он листает. На записи про дроида задерживается. Мне кажется, что на секунду дольше, чем нужно.
-Пункт четыре.-
-Сэр?-
-Дежурный ведёт журнал. Дневальный подаёт команду.-
-Так точно, сэр.-
Молчит. Я понимаю, что он смотрит на меня через визор и что-то решает.
-Наряд принят.-
Пауза.
-Не потому, что вы хороши. Потому что никто не упал. Завтра зачёт стойки. Всем.-
И уходит.
Принят. Это не "хорошо" и не "отлично", это "жив", блять, и слава богу. По нашей шкале - тройка с минусом. Стою и чувствую, как у меня дрожат пальцы, а потом и колени: те самые, которые я полчаса жалел у других. Трое моих стоят в ряд и смотрят в пустоту, лица снова стенами. Только 40 всё-таки опускает глаза на секунду, и мне кажется, что он кивает. Хотя, может, это просто мне кажется.
Рота возвращается из классов в ту самую минуту, когда с меня сходит оцепенение. Строй, топот, сопение, запах казённой жижи, и 37 впереди, всё такой же прямой, только теперь я знаю, чего ему это стоит. Наряд закончился. Так просто. Как будто час не был вечностью.
Вечером (вечером, потому что верхний свет гаснет и остаётся тёплая дежурная подсветка) наш отряд лежит в двух соседних двухъярусных блоках. Камера на потолке мигает ровным огоньком и, по идее, слышит каждый вздох. Поэтому все молчат, и это молчание такое громкое, что я начинаю считать дыхание соседей. Ровное. Ровное. Ровное. И вдруг шёпот, из соседнего блока:
-Сэр.-
Скорч. Чудо, уже распознаю голоса!
-После отбоя - не сэр.-
-Так точно, сэр.-
Я зарываюсь лицом в подушку, чтобы не заржать. Камера, наверное, записывает, как у дежурного прошлого наряда трясутся плечи. Пусть пишет. Пусть пишет и вычисляет, на что это похоже. Я и сам не знаю.
-Завтра стойка, - ровно говорит Фиксер, снизу, без вопросительной интонации. - Время не назвали.-
-Значит, пока кто-нибудь не упадёт, - добавляет Сев.
Первое, что он сказал за весь день, и, конечно, это про падение. Хищник.
Я лежу в темноте и думаю. Не запирать колени. Шевелить пальцами ног. Сжимать и отпускать мышцы ног. Напиться заранее, насколько вообще можно напиться из трубочки. Четыре пункта, и ни одного из них нет ни в каком уставе, потому что устава у нас, блять, вообще нет. Зато у нас есть завтра. Зато у нас есть жизнь сегодня.
Господи, храни тех, кто придумал слово "смирно".
1 - в российской армии наряд суточный: дежурный по роте сидит за столом у входа, дневальный стоит "на тумбочке" и орёт "Смирно!" при появлении офицера. Тут наряд длится час, и это, кстати, правильно: тела у нас четырёхлетние, а сарж, судя по всему, жестокий, но не тупой.
2 - в строю падают в основном от жары, недосыпа и запертых коленей: кровь уходит в ноги, голове достаётся меньше, и человек выключается. Против этого придумано немало простого: не запирать колени, шевелить пальцами ног, сжимать и отпускать мышцы ног, напиться заранее. Всё это герою, как видите, ещё пригодится.
The Shortest Straw...
Shortest straw
The shortest straw has been pulled for you!
Завтра, как это обычно бывает с завтрашним днём, наступило.
Сирена. Свет включают так, будто его вкручивают прямо в сетчатку, сука блять! Я лежу на верхней койке ровно столько, сколько позволяет инстинкт самосохранения, то есть две секунды, потом сползаю вниз, потому что кто слез вторым, тот уже опоздал. Выспался я, ебать как. Ночь прошла в режиме "закрыл глаза - открыл глаза": я ворочался, считал чужое дыхание и каждые двадцать минут проверял, не изменилось ли расписание. Время стойки не назвали. Значит, оно идёт уже сейчас. Вот это, блять, тактика: не объявлять время, чтобы мы ждали весь цикл и успели накрутить себя до состояния варёного доширака. Живу в перманентном стрессе.
В умывальной по-прежнему капает. Кап. Кап. Кран так никто и не починил: нет пункта - нет проблемы. Зато есть другая проблема, настоящая, ебучая. Воды в расположении ровно столько, сколько дают из трубочки, два глотка на приём, и я, если мои знания не подводят, обезвожен ровно настолько, чтобы упасть в самый неподходящий момент. Напиться заранее. Насколько вообще можно напиться заранее, когда в тебе килограммов восемнадцать, и половина из них - возмущение и мальчишеская ярость.
В правилах дежурного про воду молчок. Подставляю ладошки под струю и пью: раз, два, четыре, пять. Вода тёплая, с привкусом железа и озона. Вкусно, ебать его в рот, как в детстве из колонки (1).
Сзади шаги. Фиксер, да что за наваждение? Я всех уже различаю даже ПО ШАГАМ? Он встаёт рядом, смотрит на кран, смотрит на меня, снова на кран. Я почти слышу, как у него в голове листается мелкий шрифт: пункта про питьё нет. Он пьёт. Аккуратно, четыре глотка, потом сразу вытирает ладони о штаны, как-то по неуставному. Сев и Скорч уже ушли вперёд. Их я не зову, хотя могу. Могу сказать "пейте", но тогда придётся объяснять зачем, а объяснять я умею только словами, которые не говорит ни один четырёхлетка. "Пейте, а то упадёте" - ладно, пройдёт. "Пейте, потому что при ортостатической гипотензии..." - это уже вопрос к здешнему образованию и, сука, вопрос ко мне. Пока я для всех обычный сопляк, который просто очень старается, и я хочу так и остаться.
Жижа из трубочки. Порция ровно вчерашняя, ни капли лишней. Логика железная: падает тот, кто плохо ел, а сержанту нужно, чтобы кто-нибудь упал, иначе зачёт ничего не покажет. Прям как, сука, в универе, если все в группе получили пятёрки, значит что-то пошло не так! Я бы на его месте тоже не добавлял. Хотя нет, я бы вообще не стал такое придумывать, у меня для этого слишком скучное воображение.
Вы когда-то стояли на школьной линейке первого сентября? Жара, пиздец, директор толкает речь, которую никто не слушает и которая нахуй никому не нужна, и всегда, всегда в третьем ряду кто-нибудь тихо оседает на асфальт, а классная руководительница уносит его в тень, как мешок с картошкой. В детстве я искренне не понимал, почему падают самые ровные. Теперь понимаю. И вот, пожалуйста: мне собираются устроить практикум, блять, с выездом на место. Стажировка по хардкору.
Скорч шепчет, пока мы идём к строю:
-Сэр. А если победит тот, кто упадёт последним, можно я сдамся заранее?-
-Нельзя. Пункта про сдачу тоже нет.-
-Так точно, сэр.-
Он, кажется, впервые в жизни доволен ответом.
-Рота, строиться!-
Голос у 37 уже не такой дрожащий. Или мне кажется. На скуле у него теперь просто жёлтый след, как от старого чая, а ходит он так, будто его кто-то изнутри подпирает палкой. Мы встаём в четыре шеренги, как обычно. Серж, судя по всему, считает "как обычно" недостаточно страшным.
Он уже в расположении. Не заходил: стоит, и всё. Я не слышал ни двери, ни шагов. Мэндо умеют материализоваться, это входит в курс молодого бойца, наравне с умением ненавидеть пехоту.
-Вольно, %*&@. Сегодня зачёт стойки. Строиться по отрядам. Плечом к плечу. Интервал - ноль.-
Мы перестраиваемся, толкаясь локтями, и отряд вытягивается в один ряд: слева я, потому что младший, справа Фиксер, дальше 07, потом 62. Четыре чёрных затылка по ранжиру. Если смотреть сверху, мы похожи на аккуратно выложенные спички. Сгорим так же быстро, сука.
Интервал ноль. Запоминаю. Это пригодится. Это, блять, обязательно пригодится, хотя я ещё не знаю как.
-Напарники. В отряде первый со вторым, третий с четвёртым. 38 - 40. 07 - 62.-
Пары. Я и Фиксер. Сев и Скорч. Ладно, хуй с ним, могло быть хуже: поставь меня со Скорчем, и я бы всю стойку старался не заржать.
-Слушать приказ.-
Он идёт вдоль строя, и каждое слово падает в тишину, как камень в колодец.
-Стоять смирно. Не двигаться. Не разговаривать. Каждый отвечает за своего напарника. Помогать напарнику запрещено. Упал напарник - виноват ты. Вопросы?-
Вопросов нет. Вопросы у нас - это строчка в ебучем уставе, которого не существует.
-Сэр, никак нет, сэр!-
Я прогоняю приказ через голову ещё раз, медленно, как проверяют формулу. Отвечаешь за напарника - значит, обязан не дать ему упасть. Помогать запрещено - значит, не можешь ничего сделать, чтобы он не упал. Каждая половина по отдельности простая. Вместе - как держать дверь, которую запретили трогать. Если вы помните лирику "The Shortest Straw":"You're living Catch-22, deluding..." (2), вы понимаете: NO WAY!
Откуда такой мегарофл? Я думаю, это выглядело примерно так:
"Каптёрка Вэу. Стол. Два листа бумаги. На первом написано 'Помогать', на втором 'Нельзя'. Он смотрит на них минуту, как керри в Доте с "бфом" на крипов"
-Они друг другу не мешают, - говорит Вэу в пустоту. - Слабо.-
"Берёт ручку и между листами вписывает: 'но'."
-Сэр, но ведь это противоречие, - осторожно замечает тень из угла.-
-Вот именно. - Вэу откладывает ручку. - Это и есть жизнь.-
Скорее всего, всё было иначе и скучнее. Но мне нравится версия, в которой у приказа есть автор, любящий свою работу до чёртиков. Сраный ниггер...
-Смирно. Время пошло.-
Пошло. Оно, главное, нихуя не торопится.
Первая минута - легко. Вторая - терпимо. На третьей я начинаю замечать собственные ноги, а это всегда плохой знак: как только замечаешь часть тела, она требует внимания, как кошка. В расположении тепло и сыро, Камино всё-таки океан, и по виску у меня ползёт ебучая капля, которую нельзя стереть. Камера в потолке мигает ровным огоньком. Сарж идёт вдоль строя: "тук", пауза, "тук". Шаги размеренные, как метроном, и я подозреваю, что он нарочно так ходит, чтобы мы считали его шаги и забывали про всё остальное. Не поддамся. Я считаю своё, по внутреннему секундомеру: от прошлой жизни у меня хоть что-то осталось.
Если вы играли в "Сталкер", вы знаете это чувство: стоишь рядом с аномалией и болтами ищешь куда нужно идти, потому что любое движение на рандом не туда - и всё, особенно если попал в гравицапу. Только в "Сталкере" аномалия хотя бы честно светится, а иногда не светится.
Варианты. Перебираю их, как карты, потому что делать больше нечего.
Первый: ничего не делать. Фиксер упадёт, и виноват я. Это не вариант, это самоубийство.
Второй: помочь. Упасть он не упадёт, а я нарушу приказ в трёх метрах от сержанта, который смотрит, не отрываясь. Помогать запрещено. Тоже самоубийство, только без рассрочки, нахуй.
Третий: найти место, где две половины приказа не пересекаются. В прошлый раз выручил пункт два: "не покидают пост без приказа дежурного", значит, с приказом можно. Тут то же самое, только с другой стороны. Что именно запрещено? "Помогать." Помощь - это действие. Схватить, подтолкнуть, сказать, подставить руку. А если я не делаю ничего? Если я просто стою? "Интервал ноль," - сказал сарж. Плечом к плечу. Он сам поставил нас так, что мы касаемся друг друга.
Хм. Интервал ноль - это положение в строю. Вес своего тела я распределяю как хочу, потому что это моё тело, а в приказе не "стойте поровну", а "не двигаться". Я не двигаюсь. Я только... опираюсь. На соседа. На пять процентов веса. Чисто случайно.
Это, конечно, юридическая хуйня. Но юридическая хуйня на этой планете - единственное оружие, которое мне выдали.
Для себя я делаю то, что придумал ночью. Колени не в замок, а чуть-чуть ослабить, на полмиллиметра, чтобы снаружи не было видно. Пальцы ног по очереди, как на пианино: раз-два-три-четыре-пять. Икры сжимаю и отпускаю: раз - два, раз - два. Снаружи это называется "стою". Внутри это называется "работаю, блять, как проклятый". В чешках кстати, почти не видно, плюс.
На пятой минуте я кошусь вправо. "Глаза прямо": значит, головой не поворачиваю, одними глазами. Это не нарушение, это взгляд. Фиксер стоит идеально. Спина как по линейке, подбородок параллельно полу, колени выпрямлены до упора, так, что даже снизу видно: суставы встали в замок. Он стоит как памятник самому себе (3). Именно это меня и пугает. Старательный мальчик, сука. Самый старательный и правильный из нас. Падают как раз такие.
На шестой у него бледнеют уши. Пока чуть-чуть. Пока.
Седьмая. Я знаю, что делать. Делать нельзя. Но можно.
Переношу вес на правую ногу. Так, чтобы правое плечо легло на левое плечо Фиксера. Не толкаю, просто становлюсь с этой стороны немного тяжелее. Он каменеет. Если он был каменным до этого, то теперь он каменный^2. Мышца под моим плечом напрягается, как перед ударом, и секунд десять он решает, что с этим делать. Сдвинуться нельзя: "смирно". Пожаловаться нельзя: "не разговаривать". Отодвинуться нельзя: "интервал ноль". Он оказался в ловушке внутри ловушки, и ему остаётся только стоять. Представляю лицо сержанта, если бы он знал, что я вот так, одним плечом, пересобрал его приказ. Хотя нет, не представляю. Не хочу.
Дышу. Глубоко, медленно: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Громко ровно настолько, чтобы слышал он один. Вдох. Выдох. Вдох. Минуту я чувствую, как он сопротивляется. Потом дыхание у него сбивается, как сбиваются в ногу на марше, и подстраивается под моё. Либо я гений, либо он просто устал сопротивляться.
Работает ли это по науке? Не знаю. Знаю только, что перед обмороком у человека есть пара секунд, и за эти пару секунд лучше иметь рядом что-нибудь, за что можно схватиться. Я - это что-нибудь. За его колени я не отвечаю, они у него в замке, и разомкнуть их я не могу, не двигая ни его, ни себя. Но плечо хотя бы не даст ему рухнуть, как только он начнёт отключаться.
Восьмая минута. Фиксер потихоньку кладёт на меня вес, сам не понимая, что делает. Я держу его, как ящик на плече. У меня колени дрожат, сука: не от слабости, а от этих пяти процентов чужого веса сверху моих восемнадцати кило. Хороший расчёт, блять. Хороший, пока не посмотришь на цену.
Девятая.
Справа, через Фиксера, происходит то, чего я боялся: тихий звук, будто мокрую тряпку уронили на пол.
"Шлёп"
Первая мысль: Сев. Конечно, Сев. Тот, у кого вчера побелели уши и кому я вчера сменил пост на двадцать секунд раньше. Он стоял как охотник, и охотник упал. Я знал, что так будет, и ничем не могу помочь: он не мой напарник, помогать запрещено, а от Фиксера мне не отойти. Тело само дёргается влево-вправо, как у собаки, которой приказали сидеть.
Спокойно, боец. Не двигаться. СПОКОЙНО, БЛЯ-А-АДЬ.
Я стою. Стою, как стена, на которую упёрлись, и слушаю, как у меня в ушах стучит собственная кровь.
Скорч, его напарник, не шевелится. Я его не вижу: между нами Фиксер и пустое место, где только что стоял Сев. Но слышу: дыхание у Скорча становится ровным до скрипа, как у человека, который держит дверь собственным телом и не понимает, какую. Он не смотрит вниз, не имеет права: смирно. Он стоит над Севом и держит лицо. Это я знаю наверняка, потому что иначе он бы уже шутил.
Шаги прекращаются.
"Тук"
И тишина.
Сарж останавливается возле лежащего. Краем глаза вижу чёрный ботинок, который встал в сантиметре от головы Сева и не наступил. Ему не нужно наступать. Если мои знания не подводят, этому человеку когда-нибудь сломает нос Скирата, а мне, говорят, предстоит сломать ему руку. Глядя на этот ебучий ботинок, я начинаю хотеть, чтобы всё это случилось завтра.
-Кто виноват?- спрашивает он у потолка.
-Я, сэр, - ровно говорит Скорч.
-Правильно.-
Всё. Больше он не говорит ничего. Идёт дальше: "тук", "тук".
Сев лежит. Секунд двадцать, тридцать, не знаю, у меня внутренний секундомер перестал нормально работать. Потом слышится тихий стон, потом шорох. Лежит. Глаза, наверное, открыты. Лежит - значит, голове есть куда течь. Лучший способ лечить обморок - уложить, и сержант, сам того не желая, это сделал. Спасибо, гад, блять. Не хочу, но спасибо.
Слева, у других отрядов, раздаётся второй "шлёп". Потом третий. Потом сразу два. Потом они сыплются, как горох на пол, и я говорю себе: не считай, считать - значит слушать, а слушать - значит ждать следующего. Я, конечно, считаю. К двенадцатой минуте их набирается два десятка. Домино, ебать. Падают не от слабости: от духоты, нормы жижи и запертых коленей. Это уже не статистика, это эпидемия, и сарж идёт между лежащими так, будто так и задумано. Наверное, задумано.
Он задаёт свой вопрос снова и снова. "Кто виноват?" - "Я, сэр." "Кто виноват?" - "Я, сэр." Десять голосов, пятнадцать, двадцать, и все тонкие, и все ровные, и ни у одного не дрожит. Ёбаное домино!
На двенадцатой минуте Фиксер начинает съезжать. Не падать, а именно съезжать, вдоль моего плеча, как по стене. Я упираюсь сильнее. Колени орут, ебать, как они орут. Если упадёт, я не успею, думаю я. Если подхвачу, я нарушу. Если ничего не сделаю, виноват. Принимаю решение: нахуй думать. Переношу на него уже не пять процентов, а десять. Он замирает. Вдох. Выдох. Вдох. Тут должно быть что-то про героизм, но у меня нет сил на героизм, у меня есть только плечо.
За спиной шаги.
"Тук"
Они останавливаются прямо за мной. Я чувствую визор между лопаток, как прицел. Это ровно тот момент, когда обернуться нельзя ни при каких условиях, и я не оборачиваюсь, и дышу ровно, и держу Фиксера, как будто в этом мире нет ничего, кроме него. Двадцать секунд. Я считаю. Двадцать долгих-долгих, блять, секунд. Потом:
"Тук"
Уходит. Куда, не вижу. Страшнее, чем если бы он что-то сказал.
Тринадцатая. Четырнадцатая. Время теперь не идёт, а ползёт на коленях, блять.
-Вольно.-
Пятнадцатая минута. Я хотел бы думать, что сарж считал по моему секундомеру, но, наверное, у него свой.
Фиксер отодвигается от меня так быстро, будто я горячий. Уши у него снова розовые. Лицо - стена, но не такая гладкая, как вчера: на ней появилась трещина, которую он сам себе не простит.
-Упавшие к стене. Остальные - стоять.-
Из-за двери выкатываются медицинские дроиды, сразу пять, будто стояли там и ждали. Наверное, и стояли. Первым они поднимают Сева: он вялый, но живой, глаза открыты, взгляд как у человека, который только что вернулся с очень далёкой прогулки. Увозят. За ним по очереди остальных: дроиды укладывают их на платформы по трое, уезжают за дверь, возвращаются, снова уезжают. Тридцать. Я считал. Ровно тридцать: видимо, у сержанта тоже бывает округление. Двери закрываются.
-Виноваты - напарники упавших. Завтра на зачёт первыми. Остальные - вольно.-
-Отряд 138, из строя.-
Мы делаем шаг. Втроём. Дыра слева от Скорча видна без всяких слов. Подбородок у Скорча дёргается. Один раз. Потом перестаёт.
-Один упал. Один подпирал. Один позволил себя подпирать. Один смотрел. - Он выдерживает паузу. - Все четверо молодцы, %*&@. Вы стояли вместе, значит, отвечаете вместе. Наряд вне очереди. Сегодня. Втроём.-
-Сэр, так точно, сэр!-
Я получил приказ, но не слышу собственного голоса.
Он поворачивается ко мне. Визор на уровне моей груди: я ему по пояс. Потом поднимается на уровень лица. Секунда. Две. Я считаю: пять, шесть, семь. Он не говорит ничего. Восемь. Девять. Потом разворачивается и уходит, и по расположению разносится его "тук-тук-тук", и в этом звуке нет ни одобрения, ни угрозы. Хуже, чем угроза, нахуй. Это пометка в блокноте, ебать её.
-Рота, в классы!-
Голос 37 кончается на последней гласной.
Вечерний наряд втроём - сам по себе ерунда, и мы его просто пережили. Фиксер вёл команды, я вёл журнал, Скорч умудрился подружиться с краном: к концу часа он уже дал ему имя. Кран теперь Бибик: тоже течёт, и тоже никто не чинит. В журнал я это, разумеется, не вносил. Про зачёт никто не сказал ни слова. Камера смотрела, мы не давали ей материала.
А ночью, когда погас верхний свет и осталась тёплая дежурная подсветка, из-за двери выкатился дроид и аккуратно доставил Сева. Сев шёл сам. Походка ватная, уши нормального цвета, на лице ничего. Он молча залез на койку, отвернулся к стене и лёг. Камера мигнула. Мы стали ждать, пока она не начнёт скучать.
Койки заняты все. Я пересчитываю их при дежурной подсветке, дважды: сто. Остальных упавших дроиды возвращали ещё с ужина, по одному, как посылки, и никого не "списали". Я этому не верю: "больничка - и дальше по списку" сидит у меня в голове, как заноза. Но койки не врут.
-Ты нарушил приказ.-
Фиксер. Снизу, ровно, как диктор.
-Я стоял.-
-Ты опирался.-
-Интервал ноль. Это положение в строю.-
Пауза. Я слышу, как он думает.
-Это не по правилам.-
-Правил нет.-
-Приказ был.-
-Приказ был "помогать нельзя". Я не помогал. Я стоял.-
-Ты дышал нарочно.-
-Я дышал. Ты слушал.-
-Я не слушал. Оно само.-
-Вот и я про то же.-
-Я не просил.-
-Ты съезжал.-
Тишина. Долгая. Потом:
-Нас наказали из-за этого.-
-Нас наказали бы и без этого. Упал Сев.-
Опять тишина. На пятой секунде я решаю, что разговор окончен, и закрываю глаза. Но:
-В следующий раз скажи заранее.-
Я лежу и смотрю в потолок. Фиксер не сказал "спасибо". Он сказал "скажи заранее". Это одно и то же, только Фиксер.
-Четырнадцать сорок.-
Это Сев. Голос ватный, шёпот.
-Что?-
-Вчера. В наряде. Ты сменил посты в четырнадцать сорок. Не в пятнадцать.-
У меня в животе что-то проваливается, бухта-барахта нахуй! Камера. Шлем. Протокол, мать его. Если она слышит, она слышит.
-Совпало.-
-Не совпало.- Он говорит спокойно, как человек, который взвешивает патрон. - Ты смотрел на мои уши.-
-Ты побледнел.-
-Откуда ты знал, что после этого падают?-
Ответа у меня нет. Нихуя. Я лежу и молчу, и молчание становится ответом, и хуже всего то, что Сев это понимает.
-Ты не такой, - говорит он наконец.
-Какой?-
-Не знаю. - Скрип койки: он поворачивается. - Пока.-
Хищник, блять. Я же говорил, что хищник.
-А я вот думаю, - бодро шепчет Скорч из-за стенки, - что наряд втроём вместо четверых - это, считай, повышение. Сев, ты у нас в числе тридцати счастливчиков, получивших больничный по результатам зачёта. Это почти отпуск, и притом групповой. Сержант сказал "виноват ты", а я скромно: "я". Девять минут в строю, и уже виноват. Так и вижу в личном деле: "Виноват. Хорошо стоял."-
-Заткнись, - тихо говорит Сев.
-Не затыкаюсь. Пока дышу, не затыкаюсь.-
Он шутит, а подушка у него, я слышу по голосу, мокрая. Он слышал, как упал Сев, и ничего не мог сделать, и теперь шутит. Обет молчания и непробиваемости он снимает только ночью, и то не полностью.
Я лежу в темноте. Фиксер молчит. Сев молчит. Скорч то ли заснул, то ли делает вид.
Помогать нельзя, но обязан. Я прогоняю это в голове в последний раз. Сержант проверял не послушание: послушных он видел в яслях. Не стойкость: стойкость лежит на полу и ждёт, когда её унесут дроиды. Он проверял, что ты сделаешь, когда выполнить приказ целиком нельзя. Честно выполнить обе половины невозможно: либо помог, либо не уберёг. Выходит только через щель в формулировке, и щель, блять, стоит дорого. Скорч выполнил первую половину честно и потерял напарника. Фиксер стоял идеально и чуть не упал. Я выполнил обе, пусть через щель, и всё равно получил по полной, нахуй, как все: цену платит отряд, а не тот, кто нашёл щель.
И что хуже всего: если бы Сев упал мне на плечо, как Фиксер, он бы тоже упал. Плечо - это не лекарство. Плечо - это отсрочка. А настоящий выход, тот, которого сарж ждёт, когда-нибудь потребует чего-то посильнее, чем плечо. А у меня пока восемнадцать килограммов и то, что я не могу сказать вслух.
Ладно, блять. Беру отряд. Не потому, что мне его назначили, а потому, что иначе за него никто не будет отвечать. Фиксер назвал меня нарушителем. Сев назвал меня странным. Скорч назвал меня "сэр". Теперь это мой отряд, а значит, и мои потери.
Из умывальной долетает:
Кап.
Пауза.
Кап.
Кран по-прежнему никто не починил. Нет пункта - нет проблемы. Только теперь я знаю, что у каждого такого "нет пункта" есть цена, и записывается она на всех.
Да как этот кран заебал...
1 - колонка: водоразборная колонка, уличный кран с рычагом. Не джбл для тупых)
2 - "Catch-22" Джозефа Хеллера (1961): лётчик может отказаться от полётов по причине безумия, но сама просьба об этом доказывает, что он здоров. Взаимоисключающие приказы здесь это дефолтный армейский метод.
3 - в популярных пересказах строевого устава ВС РФ положение "смирно" описывают как "прямо, но не напрягаясь". Фиксер, судя по всему, выполнил только первую половину этой фразы. Удивительно однако, учитывая его педантичность...
Куём профессионалов...
Утром никто не пропал. Значица, по мусорам отмена.
Я проснулся за минуту до сирены, как просыпаются те, кто полночи её ждал, и первым делом пересчитал койки. Пятьдесят двухъярусных, сто мест. Занято сто. Пересчитал ещё раз, как пересчитывают сдачу в магазине. Я так, помнится, сам себя наебал почти, когда кассиром работал... Сто. Сопят, ворочаются, из соседнего блока Скорч во сне бормочет что-то про кран. Вот так, сука, и сходят с ума: не от того, что случилось, а от того, что не случилось.
Койки не врут, но койки - это ночь. А утро - это перекличка, и перекличка, blyad, вполне может оказаться списком с вычеркнутыми строчками. В яслях было проще: двадцать, шестнадцать, двенадцать, восемь, четыре. Каждый раз кто-то не возвращался, и никому не приходилось объяснять, куда. "Больничка - и дальше по списку". Вчерашние тридцать вернулись к вечеру, по одному, как посылки, но "вернули" - это ещё не "оставили". Заноза на месте, ебать её. Я к ней уже привык, как привыкают к камню в ботинке: хромаешь, ругаешься, а вытряхнуть некогда, да и палево на улице...
Снова ебаная сирена побудки. Свет вкручивают в сетчатку. Я сползаю вниз вторым: Фиксер слез первым, он всегда слезает первым, и я подозреваю, что спит он в позе человека, готового к подъёму. Ебучий робот...
В умывальной по-прежнему капает. Кап-кап-кап, с-сучий потрох блядь, ты меня бесишь уже!!! Я встаю у крана и жду, пока соберутся остальные, и мне, блять, неловко, как биологичке, которая решила провести беседу о половой гигиене.
-Пейте.-
Скорч подходит первым и смотрит на меня с профессиональным интересом.
-Это приказ?-
-Совет.-
-Принято как приказ, сэр.-
Он пьёт. Как положено: ладони ковшиком, четыре глотка. Фиксер молча встаёт рядом и пьёт второй раз за утро, потому что "ещё" - не нарушение. Сев стоит и не двигается. Он умеет не двигаться дольше всех нас и вчера именно поэтому упал: те, кто умеет не двигаться, падают красиво.
-У 40 вчера были мокрые штаны, - говорит он. - Вот здесь. Пятна от ладоней. Он пил, а ты ему не мешал.-
-Пункта про воду нет.-
-Я знаю. Я проверил. Ночью, пока не спал. - Он смотрит на кран. - Нет пункта - значит, можно.-
Хищник, блять, не просто быстро учится: он читает мелкий шрифт и никому не докладывает. Фиксер смотрит на него с лицом человека, когда кто-то заходит вне очереди.
-Дальше, - говорю я. - Колени не в замок. Чуть-чуть, на полмиллиметра, чтобы снаружи не было видно. Пальцы ног по очереди, как на пианино. Икры: сжал, отпустил. И пить до, а не после.-
-Откуда это? - спрашивает Сев.
-Придумал. Пока стоял.-
-Ты вчера стоял так, будто уже умел.-
-Я просто очень старался.-
-Старался, - повторяет он без интонации. - Ладно.-
"Ладно" у Сева - не согласие. "Ладно" у Сева означает "пока". Но он наклоняется к крану и пьёт, четыре глотка, как положено, и этого мне на сегодня хватает.
Четверо у одного крана. Камера смотрит. Ей, судя по всему, нечего записать, кроме того, что четверо детей пьют воду. Пусть пишет, хуй с ней.
-Рота, строиться!-
Голос у 37 кончается на последней гласной, как вчера, как позавчера, и, подозреваю, будет кончаться до самого выпуска. Перекличка по отрядам, как в нормальной казарме: он называет номер, четверо хором отвечают "В строю!", он ставит галочку на планшете. Двадцать пять отрядов, двадцать пять раз по четыре, и я, блять, считаю голоса, как считал койки. Сто. Все сто. Расслабился, больше убивать просто так не будут, значит следующие смерти только на обучении с оружием...
А потом я вижу доску.
На доске дежурного, у двери, горит список. Я нашёл его сразу, потому что искал: столбик из тридцати чисел, холодный белый свет, ничего лишнего. Читаю так, как читают результаты анализов: не дыша. 09. 12. Вот: 62(шыисят два). И над столбиком короткая шапка, которую я с третьего раза складываю в слова: "Зачёт. Первая группа". Не "убыли". Не "списаны". Напарники вчерашних упавших, все тридцать.
Я выдыхаю так громко, что Фиксер скашивает глаза. Список, которого я боялся, всё-таки повесили, сука. Только он оказался совсем про другое.
-Вольно, %*&@.-
Серж уже в расположении. Не спрашивайте, как он это делает: мэндо, судя по всему, телепортируются в комплекте со шлемом, хуй их знает, лучшие из лучших - может быть научит.
-Вчера упали тридцать из ста. Это не результат. Это диагноз уровня poodoo.-
Он идёт вдоль строя, и тишина идёт за ним, как собака на привязи.
-Зачёт стойки теперь раз в неделю. Вся рота. Каждый раз на минуту дольше. Сегодня шестнадцать. Первыми стоят те, кто вчера отвечал за упавших. Список на доске. Остальные смотрят.-
Тридцать человек делают шаг из строя. Скорч делает шаг вместе со всеми и не оглядывается. Я бы, блять, тоже не оглядывался.
-Условия. Первое. Упал - отряд расформирован.-
Он говорит это ровно, как "обед в двенадцать", сука.
Расформирован. Слово с Земли. Там расформировывают полки, батальоны, иногда целые части, а людей потом раскидывают по другим местам, и они ходят и ворчат на новое начальство, вспоминая старое которое БЫЛО ЛУЧШЕ. Хотя иногда нет... Если слово здесь значит то же самое, никто не умирает. Если нет, я этого пока, блять, не знаю, и это "пока" висит над койкой, как лампа в допросной.
-Второе. Если чувствуешь, что падаешь, можешь выйти из строя сам. Скажи: "Прошу вывести из строя". Вышел сам - отряд теряет одного. Недостающего добирают из котла. Котёл - это те, кого я выкинул из отрядов. Всё.-
Пауза. Он держит её ровно столько, чтобы мы успели услышать главное.
-Выбирайте, что дороже: один человек или четверо.-
Вот оно. Вчера Скорч спросил, можно ли сдаться заранее, и я ответил: "Пункта про сдачу тоже нет". Сегодня пункт есть. Совпадение? Скорч шептал это вчера по дороге в строй, под камерой, и я теперь не уверен, что у этой ебучей камеры нет читателей. Хотя - наверное лишний раз паранойя. Точно она!
Это, блять, не выбор. Это та же ловушка, только с двумя дверями, и обе ведут в одно и то же место. Медицина говорит: закружилось - ляг (2). Пидарас в чёрном говорит: ляг, но плати отрядом. То есть самое правильное решение, которое здесь можно принять, стоит ровно столько, чтобы его никто не принял.
-Первая группа, в линию. Плечом к плечу. Интервал - ноль. Помогать нельзя. Смирно.-
Тридцать человек вытягиваются в одну линию через всё расположение. Рядом оказываются не напарники, а те, чьи номера идут подряд: чужие, из разных отрядов. Остальные вдоль стены. Вольно - это когда можно не стоять смирно. Не когда можно что-нибудь ещё.
Мы втроём у стены: слева я, потом Фиксер, потом Сев. Без Скорча наш ряд короткий, и это видно, как выбитый резец. Он в линии, седьмой с края. Я нашёл его по затылку: он единственный из тридцати, у кого затылок что-то обдумывает.
-Время пошло.-
На третьей минуте от линии отделяется голос, тонкий и ровный:
-Сэр, прошу вывести из строя.-
-Выйти.-
Мальчишка делает шаг назад, разворачивается через левое плечо и идёт в дальний угол, где пока никого нет. Сарж, значит, заранее выделил место для котла. Трое из его отряда стоят у стены. Один закрывает глаза. Второй смотрит в пол. Третий не делает ничего, вообще, и это страшнее всего.
Пятая минута. У меня справа, через Фиксера, начинает происходить что-то странное, и я не сразу понимаю что. Сев дышит. Громко. Не так, как дышат, а так, как считают: вдох, раз-два-три-четыре; выдох, раз-два-три-четыре-пять-шесть. Для Скорча, который в двадцати шагах и вряд ли слышит. А вдруг?
"Помогать нельзя". Сев не помогает. Он дышит. Он взял мою лазейку и сделал из неё свою. Мне бы разозлиться: моя щель, мой, нахуй, секрет. Но чувство странное, как будто оставил куртку в раздевалке, а её надели на кого-то, кому реально холодно.
Шестая минута. Второй выход. "Прошу вывести из строя". "Выйти". Ещё один мальчишка идёт в угол. Угол пока пустой, но обживается.
На восьмой:
"Шлёп"
Далеко слева, у того конца линии. Падает он молча, лицом вперёд, как ставят на пол мешок. Пиздец какой тихий. Из-за двери без звука выкатывается дроид, подхватывает его на платформу и увозит. Шаги. "Тук".
-Отряд 163. Расформирован.-
Всё. Никакого "кто виноват". Вчера он спрашивал, чтобы найти виноватого. Сегодня искать не надо: виновата арифметика.
Трое у стены не плачут. Они стоят и смотрят на то место в линии, где стоял их четвёртый, как смотрят на дверь, которую только что закрыли.
-В котёл.-
Они идут. Трое. В угол, где уже стоят двое вышедших. Ни один не оборачивается. Никого из них не увозят дроиды. Я смотрю на них, пока не начинает рябить в глазах, и на секунду мне становится легче, и тут же, блять, стыдно, что мне стало легче.
На девятой минуте я нахожу Скорча взглядом, и внутри что-то обрывается: он наклонился. Совсем чуть-чуть, градусов на пять, в сторону соседа. Он слышал, как я ночью объяснял Фиксеру про интервал. Он тогда шутил из-за перегородки, но слушал. Он ложится плечом на чужого мальчишку, и чужой каменеет, как вчера каменел Фиксер, секунд на десять. Потом осторожно оседает. Теперь Скорч держит двоих: себя и незнакомца, у которого от неожиданности, кажется, остановилось дыхание. Потом оно подстраивается. Я вижу, как у Скорча плечи идут вверх-вниз, ровно, раз-два-три-четыре, и слышу, как справа от меня Сев выдыхает на шесть.
Слышит. Конечно, слышит. Они же напарники.
Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая.
За спиной Скорча останавливается чёрный ботинок. "Тук".
Я не дышу. Сарж стоит там ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел, блять, умереть три раза, и чувство такое, будто это моя спина, а не его. Потом "тук", и он идёт дальше. Ничего не сказал. Либо не заметил, либо заметил и решил, что это "положение в строю", либо ему просто интересно, что будет дальше. Третий - самый вероятный и, сука, самый неприятный. Грязный пидарас!
Ещё три выхода, один за другим. На тринадцатой:
"Шлёп"
-Отряд 144. Расформирован.-
К пятнадцатой минуте пятеро вышли сами, двое упали. Двадцать три стоят. Вчера упали тридцать из ста. Сегодня упали двое из тридцати, зато пятеро ушли сами. Он не хочет, чтобы падали. Он хочет, чтобы выходили. Упавший - это бесплатно, вышедший - это выбор, а выбор - то, что он и продаёт.
Шестнадцатая.
-Вольно.-
Линия оседает, как верёвка, с которой сняли груз. Скорч не падает, но колени у него идут вразнос, и до стены он добирается, как по канату. Сев отрывается от стены, ловит его под локоть. Теперь можно, "вольно" сняло запрет, и Сев делает это так, будто всю жизнь ловил людей.
-Я дышал, - говорит он тихо. - Ты слушал.-
-Я не слушал, - так же тихо отвечает Скорч. - Оно само.-
-Вот и я про то же, - ровно говорит Фиксер, не поворачивая головы.
Три фразы, которые вчера были моим оправданием, сегодня работают как пароль. Он, кажется, сам этого, блять, не заметил.
-Записывайте, - шепчет Скорч. - Хорошо стоял.-
-Заткнись, - говорит Сев, и по голосу слышно, что он улыбается. Впервые за всё время, что я его знаю.
-RC-01/137, зачитать.-
Сарж уходит. "Тук-тук-тук". Дверь. Тридцать-седьмой делает шаг вперёд, открывает планшет, и по расположению разносится голос, который я сегодня слышу в третий раз и в третий раз не узнаю, настолько быстро он меняется:
-Отряд клона 1163. Расформирован. Отряд клона 1144. Расформирован.-
Слово "расформирован" он читает ровно, как "разрешено", и только на втором у него что-то ломается, как лёд на луже.
-По просьбе вышли пятеро, - продолжает он. - В котле тринадцать человек. Списки по отрядам в двадцать ноль-ноль. Рота, в классы.-
Тринадцать. Восемь и пять. Я считаю, потому что не считать, сука, не могу. Они стоят в углу без строя, без интервала, и видно, что вынули из них не людей, а пару. Они не просто потеряли свои отряды. Они потеряли способ стоять.
А вечером отрядов по-прежнему двадцать пять. Пять добрали недостающих, восьмерых из котла сложили в два новых. Два новых стоят в вечернем строю с интервалом в метр: между людьми, которых вместе видят в первый раз. Метр - это не расстояние. Это слово, которым чужие говорят "не трогай меня". Ноль - слово для тех, кто знает, как другой дышит.
Оба упавших вернулись к ужину, как вчерашние: бледные и без лишних слов. Все тринадцать живы. Живы, блять, и ночуют на тёплых койках. Один из бывшего 163-го отряда сидит за жижей рядом с мальчишкой из бывшего 144-го, и ни один не поднимает глаз.
Я лежу на верхней койке и разглядываю собственную ручку. Утилизации нет. Или не сегодня, а "не сегодня" сегодня длиннее, чем вчера. Но вот что я понимаю: сержанту она не нужна. Утилизация - это шумно, дорого и, если мои знания не подводят, расточительно: нас растят на Камино ради денег и ради великой цели - перебить jetii, а не ради вторсырья. Ему нужны мы - профессионалы, которые будут выслеживать джедаев уже в составе Имперских Коммандо. А для того чтобы из нас было что-то круче банта пуду нужно что? Правильно - научить нас бояться потерять друг друга и подтягивать друг друга. Мы не Нули и не Альфы чтобы быть эффективными юнитами поодиночке, сила RC в команде. Мы не "no "I" in team, but there's an "E"". Мы - республиканские коммандо сука! ДА БЛЯДЬ!!!
Развеселился и возгордился.
Нет, военный — это не профессия. Это половая ориентация…
Ночь. Тёплая подсветка, адски бесящая меня потому что я люблю темноту где хоть глаз выколи, хер че увидишь. Мигающая красным глазом камера. С соседней шконки шёпот:
-Сэр.-
-После отбоя - не сэр.-
-Так точно, сэр. - Пауза. - Сэр, в правилах появился пункт про сдачу.-
Мы замолкаем. Я слышу, как это молчание записывается.
-Появился.-
-Я готов. Могу сдаться официально. С пунктом.-
-Не смешно.-
-Я знаю. Поэтому и шучу.-
Снизу Фиксер, ровно, как диктор:
-Расчёт простой. Если слабое звено выходит заранее, отряд сохраняется. Это следует из условий. Потеря одного вместо четырёх.-
-Звено - я, - говорит Сев. Спокойно, как докладывают о погоде. - Я упал один раз. Следующий, статистически, я.-
-Клон RC-01/207, отставить панику, это не статистика. Это одна точка.-
-Одна точка тоже что-то значит.-
-Нет, - говорю я.
-Аргументы? - спрашивает Фиксер. Он не спорит, он принимает заявки.
Аргументов у меня два, и оба в голове выглядят красивее, чем будут звучать. Вам доводилось играть в онлайн-игры с рандомами? Помните радость в лобби, когда кикают самого слабого или самого токсика? Она длится ровно до момента, когда следующим кикают тебя, просто потому что там начинается добег. Это первый. Второй придётся сказать вслух.
-Недостающего добирают из котла, - говорю я. - Из котла берут чужих кадетов. Чужой не знает, кто мы.-
-Это не аргумент, - говорит Фиксер. - Это ваше представление, кадет.-
-А чё, тебе мало?-
-Сегодня заменим 07, - продолжаю я. - Через пять циклов тебя, клон RC-01/140. Через десять мы будем четыре человека, которые случайно рядом. А "случайно рядом" - это уже не мы.-
Пауза. Я слышу, как он думает. Долго, тщательно, как проверяют формулу.
-Принято, - говорит он.
-А если я упаду? - тихо спрашивает Сев.
-Не упадёшь.-
-Откуда ты знаешь?-
Вот он, мой любимый ебучий вопрос. Только теперь он, как ни странно, не страшный.
-Потому что ты дышал, а кадет RC-01/262 слушал. Это работает. Сегодня видели.-
-Помогать нельзя.-
-Я не помогаю. Я дышу.-
Он молчит так долго, что я начинаю считать до десяти, и на восьмой секунде слышу его дыхание. Вдох на четыре. Выдох на шесть. Ровно, громко, чтобы услышали все.
-Кто согласен, - шепчет Скорч, - дышит в счёт.-
Первым дышит Сев, вторым Скорч. Третьим у Фиксера дыхание сбивается и подстраивается, как строй, который сбился в ногу и нашёл её. Четвёртое - моё.
Камера мигает ровным огоньком. Что она слышит? Четыре тихих нарушения устава, которого нет.
Выйти из строя нельзя: никто из нас не выйдет. Упасть нельзя: никто из нас не упадёт. Ловушка, которая вчера была только моей, теперь на четверых. Странно, но на четверых она, блять, легче.
Мой сквад. Про себя, под камерой, на верхней койке, где никто не услышит ни единого слова вслух. Вслух рано. Но думать-то мне никто не запрещал, и нет такого пункта.
Дальше недели идут так, как идут циклы там, где нет календаря: по минутам. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Сарж прибавляет по минуте, как ставят гирьки на весы, и каждый раз мы встаём. Утром мы пьём у крана: все четверо, строем, слева я, потом Фиксер, Сев, Скорч. Никто не называл это ритуалом. Но когда однажды Фиксер проспал и мы пришли без него, остальные трое весь день ходили, как люди, которые забыли надеть ботинки.
Падать стали реже. Выходить - тоже. К пятой неделе котёл превращается из угрозы в погоду: пять человек туда, пять оттуда, как смена караула. И это, блять, самое страшное - чувствую, что кто-то из нас следующий.
Плечо за два цикла расходится по роте, как слух: от 62-ого к его соседу, от соседа к соседу соседа. К третьему циклу им пользуется уже половина строя. Сарж, конечно, видит.
На третьем цикле сарж меняет приказ.
-Интервал - ладонь.-
Ладонь. Вот так, блять. Лазейка, которой пользуется один, называется "лазейка". Лазейка, которой пользуются двадцать человек, называется "поведение", и закрывается она одной фразой. Между плечом и плечом теперь ширина детской ладони: стоять можно, опираться нельзя. Честно говоря, я ждал. Удивляюсь только, что он ждал так долго.
Дыхание он закрыть не может. Не потому что добрый. Потому что запретить дышать можно только один раз.
В тот же цикл, на семнадцатой минуте, у Сева бледнеют уши. Та же капля на лбу. Тот же маятник с пятки на носок. Опять уши, ебать. Выйти он может: ему нужно сказать четыре слова. Он не говорит. Я не поворачиваю головы, мне нельзя. Я дышу. Вдох на четыре. Выдох на шесть, громче, чем нужно. Через Фиксера, слева от него, прилетает такой же. Справа - Скорч. Три человека дышат, четвёртый слушает.
Минуту он молчит. Потом выдох у него становится ровным. Уши розовеют. Он не вышел. Он не упал. Нам, нахуй, не понадобилось ни одного пункта.
-Ты нарочно дышал громче, - говорит он потом, у стены.
-Да.-
-Зачем?-
-Чтобы тебе было что слушать.-
-Я слушал не тебя.- Он смотрит на Фиксера. - Он дышит точнее.-
-Принято, - говорит Фиксер, и на его лице я впервые вижу что-то, чему у нормального человека есть название.
На пятый цикл, на двадцатой минуте, сарж говорит "Вольно" и не добавляет привычное "упавшие к стене":
-Зачёт закрыт.-
Строй не дышит.
-Стоять вы научились. Это худшее, что с вами могло случиться: теперь вы будете стоять везде. - Он идёт вдоль линии, "тук", "тук". - Отряды остаются как есть. Лидеров отрядов не будет. Ротой командует RC-01/137. Отрядами не командует никто. Кто у вас главный, решайте сами. Не решите - решу я. Вам не понравится.-
Дверь. "Тук-тук-тук".
"Сами разберётесь". Лучшая угроза на свете: потому что мы разберёмся, а ему останется смотреть. У меня в отряде трое, каждый из которых уверен, что главным должен быть кто-то другой, и я четвёртый, и мне, по росту, лет пять. Вешать командование на пятилетку - это уже не армия, а детский сад. Правда, суровый: вместо песочницы у нас, блять, строй, а вместо воспитательницы мандалорский наёмник который перебить нас хочет втайне.
137 на левом фланге роты не выдыхает ничего. Ему что "сами", что "не сами": отвечать всё равно за всех.
Следующим утром мы стоим у Равшана-два. Четверо, в порядке строя: слева я, потом Фиксер, Сев, Скорч. Никто не командовал. Просто так встали.
-Сэр, - шепчет Скорч. - А кто у нас главный?-
-Не знаю.-
-Спросить у сержанта?-
-Лучше не надо.-
-Лучше не буду, сэр. - Он улыбается, и я слышу улыбку. - Тогда пока главный я. По шуткам.-
-Принято, - ровно говорит Фиксер. Принято, блять, как будто речь о графике дежурств.
Сев смотрит на меня одним глазом, ровно, как смотрят на мишень, которая стоит слишком ровно, и коротко кивает. Мне или крану, хрен поймёшь.
Четверо у одного крана. Камера записывает всё. Просто то, что она записывает, - это всё то же: четверо детей пьют воду.
Кап. БЛЯДЬ!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
