Дети Безымянного Лиса
Часть первая. От Нурмалинна до Йорма
«История наполовину рассказана, когда её рассказывает только один человек».
~ из «Саги о Греттире Сильном»
Глава 1. Мирр-Даргой
Алиса Ордо
Всякий знает: как придёт Нурмалинн – за порог без нужды не ходи. В осенних сумерках кромка зримого мира крива и ненадёжна, того и гляди забредёшь куда не следует или встретишь тех, кого лучше не встречать.
Это время, когда сплетаются в тугой клубок знакомые дороги и неведомые тропы и разгораются над застывшими лесами зелёные Лисьи Огни – то Безымянный несёт свою стражу, оберегая род людской от жадной Темноты. Ткачихи связывают узлами судьбы смертных и богов, и если не хочешь помешать ненароком – не берись за пряжу и не тки полотна. Падают с чёрного неба хвостатые звёзды, а человеку одно дозволено: сидеть у тёплой печи и за страшными сказками денно и нощно жечь свечи, да побольше.
…Как раз о свечах я и забыла. Их всегда приносил Анджей, и до сегодняшнего дня я и не думала, что надо зайти в свечную лавку. Весь год мы пользовались светляками – дядя не выносил тусклого света, – и брат покупал всё положенное по нурмалиннскому обычаю перед самым праздником. Но теперь некому было позаботиться об этом, а я, может, в глубине души всё ждала: вот сейчас он переступит порог, скинет плащ и положит на край стола свёрток с можжевеловыми свечками. И скажет что-нибудь такое… Разом насмешливое и ласковое.
Но как начало темнеть – то есть сразу после обеда, по альфхёльмской злой осени, – пришлось признать очевидное. На Даргой уже спускались сумерки, когда я, путаясь в подоле юбки, мчалась домой по едва припорошённым снегом улицам. В прошлом году город и окрестности побелели ещё в середине листобоя, нынче же зима будто вовсе не собиралась приходить – даже озеро не замёрзло. Холодные ветра давно оборвали пожелтевшую листву с берёз и теперь сердито, словно от безделья, трепали ели на берегу. Старый Рамо у городских ворот качал головой и каждый день бормотал, что не припомнит такого бесснежного грудня, и это, конечно же, к гнилой зиме и большим бедам. У него всё было к бедам: и крутая радуга над озером, и всполохи Лисьих Огней в небе над Дождливой горой, и серебристые круги вокруг луны холодными ночами. Но Нурмалинн без снега, ясное дело, хуже прочего.
Свернув на Озёрную улицу, я сразу увидела долговязую фигуру, топтавшуюся у наших ворот. Не раздумывая, юркнула обратно за угол дома и ругнулась сквозь зубы. Штирр побери! Принесло ведь… Только вчера его маменька длинно, скучно и многозначительно рассуждала о недопустимости неравных браков и всяких выскочках, что стремятся попасть в дворянскую семью, а Йорик уже снова под окнами бродит. Этак нура Гант скоро наш дом подожжёт, даром что никто в их благородное семейство не рвётся. Благородства в нём на два поколения, а третье было такими же лавочниками, как мы с дядей, но разве теперь кто вспомнит об этом?
Я вздохнула, покрутила головой по сторонам. Обойти да пробраться через лавку? Так вечер уже – Алесард наверняка запер дверь. Осторожно выглянула из-за угла: стоит, снег сапогами мнёт. И не холодно же ему! Хотя в меховом плаще чего мёрзнуть… Это я, глупая, в платке выскочила – ведь только до свечников сбегать собиралась. А тут вот что...
Я ещё немного попрыгала на месте, тщетно стараясь согреться и разрываясь между жалостью и раздражением, но довольно скоро перестала чувствовать пальцы на ногах. Пришлось признать, что стоять здесь и дальше никак не получится. Я досчитала до десяти и, приготовившись к мучительному разговору, направилась к воротам.
– Алиса! – засиял рыжий Йорик. – А я вот... Вас жду. Книгу новую принёс.
Он неизменно говорил мне «вы», хотя мы были знакомы, сколько я себя помнила. В детстве с одного берега прыгали в озеро и на одно болото бегали за клюквой, и была я «Алиска-сосиска», но года два назад вдруг стала «Алисонька» и непременно на «вы».
– Здравствуй, Йорик, – прохладно улыбнулась я, стараясь не смотреть на книгу, бережно завёрнутую в край плаща. Вон, толстая какая… Корешок тёмно-красный, с золочёным краешком. Сразу видно – новенькая, недавно напечатанная.
Я проскользнула в калитку, едва не выронив свечи. Йорик, зашедший следом, глянул отчаянно и протянул книгу. Я, подавив вздох, приняла её и погладила обложку с затейливой вязью названия – «Сказания Доэрганских земель». Сказания... Знает, что приносить.
– Сам ещё не читал, – пробормотал Йорик.
Книги были, пожалуй, главной причиной, по которой я до сих пор не сказала ему, что не следует навещать наш дом. Деньги у дяди водились, но в городке вроде Даргоя новые книги достать затруднительно – действительно новые, а не написанные десять лет назад и только теперь добравшиеся до Северной провинции. Юрген, появляясь у нас, обычно приносил с собой несколько, но надолго мне их не хватало, и потому всякий раз, когда Йорик показывался с очередным свёртком в руках, я не могла устоять. Его родители, как и полагается благородным шляхтичам, исправно пополняли семейную библиотеку, но поскольку они ничего не смыслили в книгах, на полках оказывались и научные труды, и описания далёких земель, и черхатские сказки, и приторные романы толщиной с ногу взрослого человека – они Йорику нравились особенно.
– Наверное, хорошая, – неловко предположил Йорик, видя, что я молчу.
Хорошая, конечно. И картинки красивые: красно-чёрные, аккуратные, не размытые.
…Но, Алиса, это ведь нечестно. Вон как радостно улыбается, а тебе лишь бы книжку забрать да со двора спровадить.
– Славно, что ты зашёл, но дел невпроворот – Нурмалинн всё-таки, – сказала я, загораживая ему дорогу.
Водянистые глаза сияли надеждой.
– А вы не переживайте, Алиса, я посижу в уголке и подожду сколько потребуется.
Именно об этом я и переживала. Мне совсем не хотелось, чтобы Йорик шёл в дом и сидел на лавке у печи, глядя преданно и вздыхая печально.
– Хлопот не доставлю, к ночи уйду – маменька ужинать ждёт.
Он неловко улыбнулся и пригладил рыжие чуть вьющиеся волосы. Всегда эти его кудри меня раздражали. Дурацкие они какие-то.
– Может, завтра? – я бочком поднялась на три ступеньки крыльца, и только тогда наши лица оказались на одном уровне. – Завтра работы мало, времени много... Книгу можешь оставить, перед сном полистаю, а потом и обсудим.
Быть честной до конца не получалось.
– Да? – Йорик сник, но сказания забирать, конечно, не стал.
…Ну и пусть – в конце концов, замуж не зовёт, а лишнее нечего придумывать.
Я пихнула дверь ногой и юркнула в дом.
– До свидания! – крикнул Йорик, но я не оглянулась.
Защемила дверью косу и край подола и была вынуждена снова высунуться на крыльцо, сделав вид, что решила кивнуть на прощание.
В кухне пахло табаком и смородиной. Алесард, устроившись у окна, курил трубку и осуждающе качал головой.
– Гостям на Нурмалинн не отказывают, – насмешливо сощурился он.
– Продрогшим путникам, – уточнила я, скидывая платок на лавку. – А не сытому Йорику.
Алесард хмыкнул и, выпустив колечко дыма к потолку, проследил взглядом его полёт.
– Не измывалась бы над беднягой, Алиса. Ничего парню не светит, а он тут каждый день, как на службе. А родители его? Мать при встрече уже не здоровается. Сболтнёт на рынке какую-нибудь дурость, и люди перестанут ходить к нам.
– Ты единственный аптекарь на округу. Куда им ещё ходить?
Алесард только хмыкнул.
Я бережно положила книгу на полку, вынула из свёртка свечи. По кухне поплыл горький аромат – я не удержалась, купила не простые восковые, а те, в которые нура Врени добавила тёмно-синие ягоды можжевельника.
Дядя посмотрел на книгу и понимающе заулыбался, закусив трубку.
– Порой я думаю, что напрасно научил тебя читать.
– Напрасно ты учил меня вязать – вот из этого точно ничего путного не вышло.
…А ещё вышивать и готовить. Эх.
Я сдула пыль с подсвечников и расставила их по окнам. Едва ли кому из незримых захочется бродить по городским улицам, но… Пусть горят. Да и уютнее, со свечами-то. А уж слушать сумрачные сказки при ярком светляке и вовсе неинтересно.
Дядя поправил колючую ветку над дверью. Наутро он положит её в печь, хотя считается, что следует оставить можжевельник до самого Йорма, чтобы защититься от приходящих с Изнанки.
– Что ж, мы почти управились, – Алесард оглядел кухню. – Дело за малым…
– За страшными историями, – быстро сказала я.
– За черёмуховыми пирожками, – весело сощурился дядя.
Увидел моё кислое лицо и улыбнулся:
– Не волнуйся, помогу. И даже Фарии рассказывать не буду.
Я хотела было согласиться, но посмотрела, как он украдкой потирает правое колено, и отрицательно покачала головой:
– Управлюсь.
Достала короб с сушёными ягодами, вымыла руки и насыпала в миску муки – не многовато ли? – плюхнула простокваши и осторожно стукнула яйцо о глиняный край. Желток вылился вместе с кусочками скорлупы, я тихонько ругнулась.
За выпечкой надо думать о хорошем, иначе недоразумение получится, а не пироги, но мысли мои не были светлы. Про Нурмалинн думать не хотелось, даром что раньше я его любила. Все говорили: «Тёмное время, добра не жди», а мне нравилось запираться в доме, сидеть у огня между дядей и братом, и, потягивая из шершавой кружки ягодный сбитень, слушать завораживающие истории о героях, драконах и тех, кто хозяйничает в золотых лиственничных рощах. Алесард таких историй знал бессчётное множество, и, сколько я себя помнила, ни разу не повторился. Может, потому что сам их выдумывал, хоть и не признавался в этом.
В самых страшных местах рассказа я ойкала и вздрагивала, и Анджей всегда дразнился, а иногда и нарочно пугал, внезапно разражаясь совиным хохотом или волчьим воем. Я в отместку дёргала его за ухо, хоть с каждым годом приходилось тянуться всё выше и выше.
…Только нынче некому пугать меня.
Я вздохнула и от души сыпанула в черёмуху соли, запоздало сообразив, что начинка должна быть сладкой. Искоса глянула на дядю, но тот махнул рукой:
– Не так уж много.
Лучше думать про Йорм – полторы луны до него. Весь Даргой украсится свечками и фонариками, а мы будем пить морошковое вино, есть брусничные пироги и водить хороводы до самого утра. Наступит новый год, и – как знать? – может, случится со мной что-нибудь эдакое, какое-нибудь приключение… Чтобы свои истории рассказывать, а не только чужие слушать.
Впрочем, дядя разве позволит, чтобы со мной, да приключение?
– Может, яблок добавим? – предложил Алесард, поглядывая на лиловую размазню в плошке. – Давай схожу в погреб.
Он погасил трубку и поднялся с лавки, но я возразила:
– Сама спущусь. У тебя нога болит, я ведь вижу. Не тревожь колено понапрасну.
Оглянулась на него и в который раз испугалась, как страшно дядя постарел за последние луны: едва встретил пятьдесят зим, а кажется, будто все семьдесят. Прежде всегда весёлый и уверенный в себе, после смерти сына он начал сутулиться, углубились горестные складки между бровей и в уголках рта, а в тёмных волосах прибавилось седины – будто просыпался на его голову снег, да так и не растаял.
Алесард молча вздохнул, но всё же сел обратно. Рассеянно погладил аккуратную бороду и спросил:
– Как ты будешь без меня?
Я вздохнула. После Лунара он заговаривал об этом чуть не каждый день, и я неизменно улыбалась в ответ и глупо отшучивалась. Как и теперь:
– Не бойся, не пропаду. Но ты не торопись в Светлые рощи. Выпихни меня замуж, полюбуйся внуками...
– Котятами! – расхохотался дядя.
Я закатила глаза. С дурацкого гадания, подсунувшего мне соседского кота вместо имени жениха, уже почти год прошёл, а Алесард всё веселится. И половина Даргоя тоже: «Кошачья невеста».
– Раньше двадцати не вздумай, – отсмеявшись, он сделался серьёзным. – Ни за что не разрешу.
Он всегда это говорил, уж не знаю почему. И чтоб ни в коем случае не за мага, но в Даргое их и не было – не считая старого, как мир, нура Гимая.
– Даже если захотела бы – за четыре луны нипочём не успеть, – отозвалась я.
– Это только кажется так, – хмыкнул дядя. – А потом – раз! – и на руке уже красный узор.
– С котами вокруг чаши не водят, – фыркнула я. Разминала рвущееся в лохмотья тесто и недоумевала: муки много, что ли?
– О, напрасно ты так думаешь. Юрген рассказывал, как один кузнец в Регенаре…
Я навострила уши, ожидая услышать новую историю, но дядя запнулся:
– Впрочем, знаешь, благовоспитанным девушкам такое не рассказывают.
– Значит, самого Юргена спрошу, как придёт, – поддразнила я.
– Давай-ка я лучше расскажу о Мартине, – предложил Алесард.
И стал вспоминать, как они с моим отцом оказались на границе с Тамирганом: бродили по горам, разыскивая дом старого отшельника, чтобы вручить королевское предписание явиться во дворец. Я слушала, месила тесто и представляла туманные горы и холодные реки, непроходимые чащи и их диковатых обитателей, смеялась над отцовскими приключениями и удивлялась дядиному красноречию.
…И – разрывалась от любви и жалости к этому человеку.
Пироги у меня, конечно же, не получились.
Карл Румару
На Мирр ложился снег.
Оседал на черепичных крышах Серого квартала, задерживался на ветвях яблонь, таял на камнях мостовых. Было это несвоевременно и безнадёжно: всё равно растает, да ещё и непролазная грязища получится.
За спиной поднимались стены Дома Гильдии – насколько привычные, настолько же и ненавистные. Стрельчатые окна парадного зала вытянулись почти до самой крыши, над которой шумели галки. Изваяния псов в полтора человеческих роста по обе стороны от входа медленно покрывались ледяной шерстью. Я сидел на постаменте левого и размышлял, что хуже: морозить зад холодным камнем или стоять. Голова после вчерашнего гудела, и по всему выходило, что стоять хуже, чем мёрзнуть.
Из внутреннего двора доносились крики – там осваивали клинковый бой младшие. Я прислушался и различил, как Наставник Рамзо – говорят, лучший мечник во всём королевстве, – хрипло костерит очередное поколение учеников: «Мешок! Тюфяк! Колода!» Сколько ему лет, никто не знал, но, во всяком случае, мы уже четыре года как прошли через экзамен и покинули жилое крыло, а Рамзо ни капли не изменился – всё так же беспощадно гонял мальчишек в любую погоду: кого с деревянными мечами, а кого – с настоящими.
Стрелка часов на Висельной башне вплотную подобралась к золочёной фигурке солнца – почти полдень. Тайле опаздывали.
– Улам, да? – мрачно спросил Кот, возникая из снегопада. Вопреки обыкновению, вид у него был помятый. Он отчаянно зевал и устало щурился.
– Зачем ещё звать всех четверых? – отозвался я, пряча руки в карманы куртки.
– Мы два дня как вернулись, – вздохнул он, усаживаясь рядом.
– Возможно, нам даже посочувствуют… Но вряд ли.
– Может, скажешь, что Дракона ранило, и он не удержится в седле? – предложил Мур-Мур.
– Скажу, конечно, – кивнул я. – Вон как правдоподобно хромает.
Драконову фигуру, возвышавшуюся над любой толпой, мы всегда узнавали издали. Вот и сейчас я заметил Младшего, едва он зашёл в ворота – довольно бодро, между прочим. А потом ссутулился, сгорбил плечи и, навесив на лицо выражение глубокого страдания, поковылял к нам, припадая на левую ногу.
– В тебе спит великий лицедей, – восхитился Кот.
– Переигрываешь, – сказал я.
– Не для вас стараюсь, – Дракон тяжело опустился на холодный камень возле меня и зашипел сквозь зубы – на сей раз всерьёз. Кажется, колено действительно болело.
– Мастера не имеют обыкновения пялиться в окно, – заметил я. – Напрасно корчишься.
Он помотал головой, стряхивая с соломенных волос талый снег.
– Я готовлюсь к дальнейшему представлению. Пусть что угодно делают, а я никуда не поеду.
– Прямо-таки что угодно? – я приподнял брови.
Дракон тяжело вздохнул.
– Ну куда я такой?
– Ты это не мне рассказывай.
– А где Эдаро? – спросил Кот.
– Допускаю, что сладко спит в тёплой постели очередной девицы. Впрочем, есть вероятность, что он уже неторопливо завтракает…
С часовой башни донёсся мелодичный звон, означавший наступление полудня.
– Сволочь, – беззлобно хмыкнул Мур-Мур.
– Ещё какая, – подтвердил я, отлепляясь от постамента. – Пойдём, без толку ждать.
Явится – за всё получит.
Внутри Дома было холодно и сумрачно – как и всегда, сколько я его помнил. В Гильдии числилось без малого три сотни воспитанников и вдвое больше Охотников, а в коридорах неизменно царила гулкая пустота, словно никто, кроме нескольких Мастеров, по ним не ходил.
Серый мрамор стен пробуждал мои самые неприятные воспоминания. Я знал, что если коснуться его рукой, то поначалу почувствуешь ожог, и только потом сообразишь, что на самом деле камень холоден, как лёд. Ещё я знал, что в этих коридорах может происходить сколь угодно страшное, а никто не услышит – стены поглощали звуки, не выпуская их за пределы помещения. Впервые об этом узнаёшь, когда кто-нибудь, случайно или нарочно тобой обиженный, подстерегает поздним вечером и зло и сильно прикладывает лицом о стену. В следующий раз вспоминаешь, когда противник хрипит и стучит ногами по полу, пытаясь вырваться.
Драки среди воспитанников Гильдии считались обычным делом, соблюдать следовало всего два условия: не убивать и не калечить. В остальном ученики были предоставлены сами себе и могли ломать друг другу пальцы сколько заблагорассудится.
– Не устаю радоваться, что мы не обязаны здесь жить, – пробормотал Дракон, отряхиваясь от снега.
Ему правила Гильдии были особенно не по душе – сломанный нос сросся криво.
Мы миновали два коридора и три лестницы и подошли к дубовой двери с медной пластиной врезного замка.
– Можем здесь подождать, – предложил Младший.
Он всегда это предлагал, хотя знал, что не могут.
Я не счёл нужным отвечать и постучал.
– Да заходи уж, – ответил хриплый голос.
Украшенный резьбой стол занимал едва ли не половину комнаты, но Мастеру такой был впору – Грато тоже умел заполнять собой всё свободное пространство. Не телом – оно было лёгкое и подтянутое, – но колючим взглядом тёмных глаз. Короткие седые волосы топорщились на голове, и это могло бы казаться забавным, знай я нрав Мастера чуть хуже.
Грато задумчиво водил пальцем по потрёпанной карте Юканима и даже не поднял головы при нашем появлении. Бормоча себе под нос, что-то высчитывал и вносил пометки в большую книгу, раскрытую на столе.
– А четвёртый где? – спросил он вместо приветствия.
Сесть не предложил, поэтому мы остались стоять; только Дракон невзначай прислонился к широкому подоконнику, перенося вес тела на здоровую ногу.
– Занят, – я глупо понадеялся, что Мастер не уточнит, чем именно. – Очень.
– Будь Эдаро действительно занят, вам бы жилось чуть легче, – криво усмехнулся Грато. – А так – у него слишком много свободного времени.
Я изобразил на лице вежливое непонимание.
– Какова первейшая обязанность Старшего, Карл?
– Отвечать за своих тайле перед Гильдией.
– Во-о-от, – протянул Грато. – А чтобы отвечать не пришлось, держать их следует в строгости. А ты что делаешь? Покрываешь, как напроказивший мальчишка перед взрослым.
Я молчал, уставившись в пол. Эти мягкие увещевания здорово настораживали – Гильдия обычно словами не обходится. Повод, видимо, был, однако пока я его не знал. Это точно не уламы – тут к нам не придерёшься, – значит, Эдаро что-то наворотил. Нетрудно догадаться в целом, но в таких вопросах важны подробности – без них не выкрутиться.
– Ну, впрочем, что я тебя воспитываю? – усмехнулся Грато. – Приступим к делу.
Он задумчиво замолк, уставившись в карту. Нарочно – чтобы я вдоволь подёргался.
– Знаешь, где находится Даргой? – наконец спросил он.
Название я слышал впервые, но взгляд Мастера блуждал по северным окраинам королевства, и я предположил:
– В Альфхёльме?
Грато удовлетворённо кивнул и с улыбкой сообщил:
– Вам туда.
Дракон издал звук, похожий не то на кашель, не то на стон, я подавил вздох. Штирр… Топи, Тьма!
Но уламы не выбирают. Мы не отказываемся и не соглашаемся – мы исполняем повеление Гильдии.
– Следую вашему слову.
Посмотрел, как Младший опирается на подоконник, и решился добавить:
– Однако у нас есть небольшое затруднение...
Грато приподнял брови, разом выражая и «ты наглый», и «слушаю тебя».
– Геддарда серьёзно ранили в последнюю Охоту, он не вполне здоров. Я не смею возражать воле Гильдии, но браться за новый улам было бы неосмотрительно с нашей стороны.
– А осмотрительность вообще не ваш конёк, – хмыкнул Грато.
Под его взглядом Дракон встал ровно и сделал сосредоточенное лицо.
– …И я бы непременно пошёл тебе навстречу, но увы – пришедший с именем настаивал на вашей четвёрке.
Всё-таки наказание. Мы не отвертимся. Придётся тащиться в Северную провинцию: к вьюгам, неприветливым людям, отвратительным дорогам и обилию нежити, а то и нечисти…
– Следую вашему слову, – покорно повторил я.
Грато удовлетворённо кивнул и заглянул в свои записи.
– В Даргое найдёте дом аптекаря. В нём живут двое. Алесард Ордо – владелец лавки. Будет светиться, но на деле вроде него, – Мастер кивнул на Дракона. – Не колдует. Светляки – и те у городского мага покупает.
Что как-то странно для семьи, в которой есть способный брать квельт.
– Вторая – его племянница, – Грато потянулся за стеклянной сферой, стоявшей на краю стола. Внутри клубился молочный туман – такой обычно заполняет пустые сосуды для квельта, в обиходе Гильдии именуемые стеклом. – Он зовёт её так, но общей крови у них нет. Родители были запрещёнными, устранены больше пятнадцати лет назад. Источник – люди.
Дракон страдальчески закатил глаза, Кот дёрнул уголком рта. Почему нам так не везёт-то?
– Собственно, девица и есть лаярре. Зовут Алисой, наследуемое имя носит дядино.
– А родительское?
– Ютари.
Я честно постарался вспомнить, слышал ли о таких, но не преуспел.
– Не прославились, – отмахнулся Грато. – Не из тех, о ком много расскажешь, но паны были неприятные. Дочь таких может доставить немало хлопот. Кстати, в открытую не колдует – надо полагать, очень осторожна.
Грато провёл левой ладонью по гладкой поверхности шара, и из белёсых сгустков проступило изображение – чьё-то воспоминание. Что-то в нём показалось странным, но я не успел сосредоточиться на этой мысли, потому что Дракон, не сдержавшись, возмутился:
– Серьёзно?
Грато ожёг его свирепым взглядом, а я наступил Младшему на ногу и пробормотал:
– Прошу простить.
– Научи своих тайле молчать, – холодно сказал Мастер.
Я кивнул.
Однако приходилось признать, что удивлялся Дракон не просто так. В лёгкой дымке, клубившейся в шаре, застыло девичье лицо с тонкими чертами. Ей было… Ну, в лучшем случае, лет восемнадцать. И всякий, кто встречал её, наверняка сначала видел только глаза. Даже не глаза, а глазищи: светло-карие, с золотистыми искрами – казалось, они занимали собой едва ли не половину лица. Вторая половина состояла из хитро-мечтательной улыбки и россыпи веснушек. Из небрежно заплетённой косы во все стороны торчали непослушные пряди волос. Цвет у них был штирр пойми какой – не то рыжий, не то коричневый.
Я ничего не сказал вслух, но Грато глянул колюче:
– Ты на пригожее личико не ведись. Будто мне вам о лаярре рассказывать: моргнуть не успеете – сожрёт. Прямо как двенадцать вооружённых мужиков из отряда иштана Стево.
– Прямо-таки сожрала? – уточнил я, отводя взгляд от сферы.
– Они пропали в Даргое в начале осени.
Нехорошо. Очень нехорошо.
– Известно что-нибудь ещё?
– Сказал ведь: скрытная.
То есть Наблюдатели поосторожничали. Ну, или колдунья и правда толково прячет свои дела от чужих глаз. А может, поняла, что за ней следят, и затаилась – это хуже всего.
– Срок?
– Как всегда – чем быстрее, тем лучше, – Грато отодвинул вновь заволокшуюся туманом сферу.
Раз «как всегда», то можно не спешить – успеем собраться как следует. Было бы срочно – дали бы луну, и уже завтра мы рысили бы по Атмирскому тракту.
Мастер обмакнул в чернильницу тёмно-синее перо, поставил затейливую подпись внизу исписанного листа бумаги и протянул его мне.
– Отдашь казначеям. Скажи Нивену, чтоб не скупился, выдавая на расходы – Альфхёльм всё-таки.
И даже не попытался скрыть насмешливую улыбку.
– Вопросы?
«За что?» Но это я и сам скоро выясню.
– Вот и прекрасно, – Грато потерял к нам интерес и, махнув рукой, снова вернулся к изучению карты. – Кстати, заберите Эдаро из учебного крыла.
Я удивился, но вслух произнёс надлежащее:
– Следую вашему слову.
Кот и Дракон беззвучно покинули кабинет, я последовал за ними и был уже на пороге, когда Мастер, не отвлекаясь от бумаг, сказал мне в спину:
– Заставь их подчиняться. Иначе твои тайле однажды погубят тебя.
Я в этом не сомневался – один Эдаро чего стоит. Молча кивнул и закрыл за собой дверь.
Дракон смотрел виновато.
– Ты совсем дурак? – спросил я.
– Ну ты видел?
– Я видел и похуже. И ты тоже. Но это всегда можно обсудить вне Серого квартала. Ещё раз такое отколешь – прокляну.
Кот мудро помалкивал.
– А что там с Эдаро-то? – спросил он, миролюбиво меняя предмет разговора.
– Сейчас и узнаем.
…Как оказалось, наш красавец был вынужден распинаться перед первыми тремя курсами в холодном и гулком учебном зале, где обыкновенно проходили занятия по истории. За огромными окнами снег засыпал Мирр, а за столами, отполированными локтями десятков поколений учеников, сидели мальчишки от семи до одиннадцати лет. Эдаро, картинно откидывая со лба волнистые ореховые волосы, мерил зал широкими шагами и плёл что в голову придёт:
– …Лаярре повсюду, их колдовство приводит к самым непредсказуемым и опасным последствиям: моровые поветрия, нашествия нежити, пожары и наводнения… Они купаются в крови, желая обрести бессмертие, возводят алтари Темноты из костей, чтобы получить власть над полчищами неупокоенных мертвецов, растят золото из печени попавшихся им бедолаг, выращивают драконов и прочих чудовищ – и до чего же отвратительно получается, – создают шенаров, призывают ливни и засуху…
Он примолк – видимо, сообразил, что его слушателям может быть рановато рассуждать об алтарях и печени. Впрочем, тут как посмотреть…
– Поэтому отлавливать и устранять таких колдунов следует вовремя, по первому известию от меденских советов. Быть Охотником на лаярре – очень ответственная и... – Эдаро снова запнулся, потеряв мысль. – И хорошо оплачиваемая работа.
Судя по тому, как часто он путался в словах, урок шёл уже долго, и блуждать вдали от предмета занятия становилось невозможно.
– Это даже как-то унизительно, – пробормотал Дракон.
– Сдаётся мне, в том и смысл… – отозвался я.
– Это ж как провиниться надо было, – содрогнулся Кот.
Мы зашли в нескрипнувшую дверь и устроились на последнем ряду. Эдаро не обрадовался – понял, что пришли зубоскалить. Кот ему подмигнул, тот в ответ состроил мрачную рожу, но вспомнил, что занятие должно быть посвящено истории:
– Гильдия возникла после Войны за Второе Королевство, сто...
Он запросто болтал на четырёх языках, а вот даты не мог запомнить вовсе.
– …Сто сорок лет назад.
Сто шестнадцать, вообще-то. На двенадцатый год тысячелетия Надежды. Впрочем, его слушателям об этом расскажут ещё не раз – успеют выучить.
– В Первом Королевстве наравне с властью государя существовали магические Ордены, и было их… Много. Они брали квельт из различных источников, но не могли договориться между собой. И тогда Орден Огненных Врат…э-э-э…стал главным. Все, кто был с ним не согласен... исчезли.
Я хмыкнул. Да-да, внезапно так. Взяли и исчезли.
Эдаро зашёл на пятый круг, описываемый по залу. Мальчишки, удивлённые появлением кого-то из Охотников – тех, которые действительно уезжают на уламы и занимаются отловом магов, – почтительно молчали.
Я вспомнил, как во времена учёбы к нам несколько раз приходили такие же старшие. Интересно, за какие проступки они расплачивались?
– …После этого возникло Второе Королевство, и новый Объединённый Орден занял заслуженное место у трона. Все остальные маги либо были уничтожены, либо скрылись, как скрываются их потомки по сей день. Уцелевших лаярре объявили вне закона – их можно было убить безнаказанно. Ну, как безнаказанно…
Эдаро призадумался над собственным опытом и уточнил:
– Мага не так-то просто убить, да ещё и самому уцелеть.
Белобрысый мальчишка, сидевший на ряду перед нами, толкнул локтем соседа:
– А разве…
– Сиди молча, – зашипел тот.
– Самое полезное умение, – усмехнулся Дракон.
Мальчишки испуганно подскочили и обернулись на нас.
Эдаро тем временем сел на край стола и вздохнул.
– …Желающих было немного, и тогда появились люди, сделавшие борьбу с лаярре делом своей жизни. В это же время Объединённому Ордену открылся способ применения магии врага на благо законопослушных колдунов. Квельт убитого лаярре собирается в сосуд и становится источником для плетений добропорядочных орденских магов и… В общем, Анико Балаш предложила создать Гильдию Охотников на запрещённых магов. Вот.
Я начал подозревать, что Эдаро толком не помнит даже историю Гильдии – не говоря уж о королевстве.
– Теперь лучшие наставники обучают вас на протяжении двенадцати лет, чтобы вы служили закону и благополучию подданных королевства. Это почётно и... э-э-э... оплачивается хорошо, да.
Видно было, что Эдаро выдохся. Сиди перед ним хорошенькие девицы или хотя бы торговцы, у которых надо сбить цену на очередную безделицу, его было бы не остановить, но внимательно слушавшие мальчишки нашего красавца совсем не вдохновляли.
Он с тоской посмотрел на нас, мы дружно помахали в ответ. Эдаро чуть сощурился и сказал:
– Через несколько лет вам предстоит выбирать себе тайле – тех, с кем вы будете охотиться, когда завершите обучение. Так вот, самое важное – чтобы Старший вашей четвёрки был здоровый на голову.
Дракон и Кот переглянулись, но улыбок себе не позволили.
– ...Потому как если вдруг Старший с придурью, то всё – пиши пропало. Жизни вам не будет.
Эдаро вырыл бы себе яму поглубже, но в коридоре смотритель милосердно прозвонил в колокольчик, знаменуя конец часа, и наш красавец взмахом руки отпустил слушателей. Те говорливым потоком потянулись в коридор.
– Боги, какой позор, – вздохнул Эдаро, подходя к нам.
– Да ты прирождённый воспитатель, – фальшиво восхитился Кот.
– Прямо завтра в Наставники, – поддержал Дракон.
– Я аж проникся, – кивнул я. – «Служить закону и благополучию подданных королевства»! Так трогательно.
Эдаро испепелил нас взглядом, но вслух ничего не сказал.
– А что там с дурковатыми Старшими? – вспомнил я.
Он ухмыльнулся в ответ:
– Делился горьким опытом других четвёрок, которым повезло не так, как нам.
– Ах, вот оно что...
– Но почему именно история? – спросил Кот. – Больше рассказывать нечего?
– Наставник Матис так решил, – пожал плечами Эдаро, втискиваясь на скамью между Котом и Драконом.
– Он, наверное, никак не может забыть, как ты сдавал ему экзамен, – расхохотался Дракон.
– А разве младшие курсы проходят последний период? – делано удивился Кот.
– Нет, я должен был рассказать о четвёртом Орденском Собрании. Вроде бы… Но я в этом не очень хорошо разбираюсь.
– Учитывая, что Собраний случилось всего три…
Эдаро улыбнулся и махнул рукой: да ну вас.
– Чем ты так провинился, что тебя послали урок вести? – спросил я.
Дракон моим безмятежным тоном не обманулся и сел ровнее. А вот Эдаро ничего не заметил и только снова вздохнул:
– Напомнили, где моё место.
– А ты дал повод?
Эдаро помялся, подёргал острую бородку и всё-таки признался:
– Отец Эльзы, оказывается, большой друг кого-то из Мастеров.
Кот на миг прикрыл глаза, Дракон чуть отклонился назад.
– Ну, значит, я угадал… – протянул я.
– Что?
– Причину, по которой мы загремели в Альфхёльм.
– В Альфхёльм? – ужаснулся Эдаро. – Да мы только вернулись! И причём здесь…
– По словам Грато, заказчик хотел, чтобы ехали именно мы, – поделился я. – Почему-то. Предложишь другие объяснения?
Под нашими взглядами Эдаро разом утратил возмущённый вид и заёрзал на скамье. Неловко откинул волосы со лба – именно это движение любую женщину заставляло затаить дыхание, но потом Эдаро улыбался, и женщины вздыхали, уже не таясь. Он честно старался быть осмотрительным, но то и дело влипал в неприятности, связываясь с высокопоставленными дочками, жёнами и племянницами.
Да ещё и нас втягивал.
Вот как сейчас.
– Да быть такого не может, чтобы из-за Эльзы… – пробормотал он.
– Не из-за Эльзы. Из-за тебя, – уточнил я.
– Да откуда ж я мог знать…
Он замолк, здраво рассудив, что это безопаснее.
– Наголо побрею, – пообещал я.
– Замёрзнет – на север ведь едем, – заметил Кот.
– Тогда вернёмся, а потом побрею.
Дракон только шумно вздохнул, глядя на снег за окном.
Эдаро тоже повздыхал и пофыркал, удостоверился, что немедленной кары не последует, и полюбопытствовал:
– Что за улам-то?
– Тебе понравится, – криво усмехнулся Кот.
– Некая Алиса Ордо, племянница аптекаря. С косой, веснушками и способностью брать квельт из людей, – поделился Дракон.
– Из людей – это плохо, – покачал головой Эдаро. Покопался в кармане, выудил дольку сушёного яблока и закинул в рот. Прожевал и бодро предположил: – Но, может, быстренько справимся и к Новогодью будем дома?
– Мы даже не знаем, где именно этот Даргой, – разочаровал я. – Если в дальнем Альфхёльме, то помогите нам боги хотя бы добраться туда к Новогодью.
Тайле молчали. Уламы всегда сулили неприятности – в том их смысл, – но всё-таки запрещённые маги, которые прятались на тёплых берегах Бирюзового моря, нравились мне больше тех, кто находил пристанище где-нибудь на Ржавых болотах. А вот так, чтобы в Северную провинцию да на излёте осени… Я пожалел о каждом шраме, который когда-либо разгладил на лице придурка.
– Эдаро, она хоть красивая? – подал голос Кот.
Тот кашлянул и неловко потёр шею.
– Не настолько.
Алиса Ордо
Нурмалинн прошёл, и в Даргое воцарилась зима – правда, по-прежнему почти бесснежная. Дни, всё укорачиваясь, мелькали друг за другом в хороводе заморозков и оттепелей. Иногда рассветы и закаты, обёрнутые в серое небо и сырой туман с озера, были и вовсе незаметны, сливаясь в однообразную кашу сумерек. Ночи удлинялись, вечера наступали быстрее, и всё чаще ночные морозы серебрили ельник на берегу.
Наступил снежень, и мы принялись отсчитывать дни до Йорма. Седмица – и Фари начнёт печь пирожки с клюквой, а потом ещё две – и Алесард принесёт из леса еловые ветви. В доме будет пахнуть хвоей, и Сима станет просить разрешения украсить ветки по своему усмотрению. Фария ей такого не позволяет – в священный праздник всё должно быть как заведено, а мы с Алесардом можем повесить на ёлку что угодно – было бы красиво. Потому на нашем дереве могут оказаться и подвески из разноцветных стёклышек, и связки белых птичьих перьев, и бусы из шишек.
Остальные даргойцы ещё развешивают рябину и паутинки из красных нитей – чтобы незримые не вздумали на праздник заглянуть. Но мы так не делаем; дядя вообще как будто их не опасается. Я как-то спросила: «Не веришь?» Он рассмеялся: «Поболее прочих. Поэтому никакой рябины».
…Я со вздохом перелистнула страницу «Исторического очерка о народах Юканима». Книга была скучной до зевоты, и глаза впустую скользили по строчкам. Столетней давности грызня между магическими Орденами, война за Второе королевство, запрещённая магия… О самих народах автор написал мало. Никаких рассказов об обычаях лаами, ни одного упоминания странников норгэли, а Альфхёльм и вовсе назван «дикие земли, населённые малыми народцами». И это о медье, где стоят два вольных города!
В лавку из кухни просачивался сладкий аромат смородины – на печке тихонько кипел отвар для Эльма-кузнеца. У него разболелись руки, Алесард пообещал сделать мазь для воспалившихся суставов, и теперь весь дом пах летом и ягодами.
Я пролистала книгу до конца – может, хоть о Безумном короле что будет? Но сочинитель, некий Арумо Тановский, обрывал повествование на избрании Карнана Книжника и дальше описывать народы Юканима не собирался.
Я покосилась на вишнёвую обложку «Сказаний Доэрганских земель». Они всяко были занимательнее «Исторического очерка», но взяться за книгу я тоже не могла – сразу вспоминала, как смотрел Йорик, когда я всё же собралась с духом и сказала, что ему не следует ходить к нам. Он долго молчал, а потом развернулся и зашагал со двора. С того дня миновала седмица, и я думала, что следовало подобрать другие слова.
Над дверью звякнул колокольчик, и в лавке появилась нура Ратше – жена городского судьи. Эта сухопарая старушка обладала разом и самым надменным подбородком, и самой приветливой улыбкой из всех, что я видела.
– Шестеро в помощь, Алиса, – поздоровалась она, осторожно отряхивая отдельные снежинки с перчаток.
– Здравствуйте, – я улыбнулась и отложила книгу. – Пришли за каплями леверры?
– Как всегда, милая, – нура Ратише с любопытством глянула на обложку. – Мой старый ворчун опять жалуется – глаза болят.
– Дядя ведь говорил: принимать лекарство следует постоянно, а не от случая к случаю, – я покачала головой и пододвинула тяжёлый табурет к шкафу.
Шкаф был новенький, свежо пахнущий деревом, но для меня слишком высокий – я едва-едва доставала до верха даже с табурета. Ещё он выглядел довольно шатким и, пожалуй, стоило попросить дядю закрепить его получше… Я наступила на подол собственной юбки и чуть не свалилась. Шкаф качнулся, тоненько зазвенели баночки на полках.
– Алиса! – ахнула нура Ратше.
Я помахала рукой: ничего страшного. Пошарила на полке, достала тёмную склянку – вроде эта…
– Вот, совсем свежие, вчера приготовили, – я осторожно спустилась на пол и протянула лекарство покупательнице. – Только уж проследите, чтобы нур Ратше не забрасывал лечение, когда ему станет лучше. Не то придётся заново начинать.
– Да ему и лекарь это твердит, но толку-то, – вздохнула старушка, убирая склянку в глубокий карман тёплого плаща. – Сколько с меня?
– Шесть дубов.
Она выложила на прилавок медные монетки, я ссыпала их в ящик стола и достала приходную книгу. «Второй день снеженя, капли глазные на две меры, шесть дубов…» В конце строки расползлась большая клякса. Ну вот.
– Определённо, я намеревалась купить что-то ещё, да запамятовала... – нура Ратше разглядывала полки за моей спиной.
– Это бывает, – утешила я, убирая книгу с кляксой. – Не торопитесь, вспоминайте.
В кухне ждала рыба, и я не спешила к ней. На дух её не выносила, но дядя любил, и сейчас принёс с озера, чтобы потушить со сметаной и луком. Рыбина была тяжёлой и склизкой, пахла тиной и сыростью, и мне всё казалось, что она смотрит на меня неподвижным равнодушным глазом.
– А что, гости у вас? – спросила нура Ратше.
– Какие? – удивилась я.
– Так Юрген. Встретила его, когда к Фарии шла.
– Да ну? – не поверила я. – Я с утра здесь, даже и не слышала...
– Сходи проверь, – старушка направилась к выходу. – А я позже зайду, если что вспомню.
Она ушла, а я кинулась в жилую часть дома. В прихожей висел чужой плащ, из кухни плыл запах табака и шалфея, и я сразу его узнала – и правда Юрген.
...Они сидели за столом, и у дяди был страшный взгляд – потухший и как будто мёртвый, как у рыбины в лохани. Трубка, зажатая в зубах, давно погасла.
Заметив меня, он спрятал это жуткое выражение и заулыбался:
– Вот и Алиса пришла!
Юрген обернулся, весело щурясь:
– Здравствуй, птаха. Всё хорошеешь?
Был он как всегда – насмешливый и хитрый, с лучиками-морщинками в уголках светло-карих, почти медовых, глаз и неизменной трубкой в смеющихся губах. Спроси меня кто-нибудь, сколько дядиному другу лет, я бы ни за что не ответила – может, сорок, а может, шестьдесят пять. Высокий, сухопарый и смуглый, Юрген двигался с ловкостью кота, но когда садился плести очередную историю, становилось понятно, что за четыре десятка лет такого опыта не накопишь.
– Что-то случилось? – спросила я Алесарда. – Ты какой-то... расстроенный.
– Это оттого, что я не соглашаюсь остаться, – Юрген убрал под лавку длинные ноги, позволяя мне пройти к столу. Сапоги у него были удивительно чистые, будто и не ходил он по даргойской грязи.
– Почему? – удивилась я. – Ты ведь только приехал.
– Дела, – серьёзно отозвался Юрген. – Я должен идти.
– Ну вот, – расстроилась я. – Дядя рыбу принёс, тушить будем, а ты и не попробуешь даже?
– Попробую непременно, но в другой раз, – пообещал Юрген.
– Да? – странно посмотрел на него Алесард.
– Обязательно.
Юрген извлёк из кармана холщовый мешочек с завязками и протянул его мне.
– Что это?
– Подарок на грядущее двадцатилетие.
– Так до него почти четыре луны…
Он развёл руками – так, мол, получается.
– Что, и на Йорм не придёшь? – не поверила я.
На Йорм-то Юрген всегда появлялся. Приносил подарки и сказки, и его прихода мы ждали больше, чем самого праздника.
Но сейчас он молчал. Не сводил взгляда с дяди и ни слова не говорил.
– Открывай, – Алесард кивнул на мешочек.
Я развязала тесёмки и вытряхнула на ладонь браслет: нити жёлтого металла, искристый янтарь и удивительные зелёные камешки складывались в паутинно-кружевной узор редкой сложности и красоты – словно переплетения ветвей в осеннем лесу, и даже изящные дубовые листочки виднелись.
Я восхищённо замерла – ничего подобного мне прежде видеть не доводилось.
– Нравится? – спросил Юрген, глядя на моё лицо.
– Спрашиваешь! – выдохнула я. – Только…
– Что?
– Это ведь золото, верно?
– Отчасти.
– Всё равно – он слишком дорогой для меня, – пробормотала я. – Ты же знаешь: я потеряю или ещё что…
Юрген переглянулся с Алесардом и рассмеялся, запрокинув голову. Дядя загадочно улыбался.
– Нет, Алиса, – Юрген застегнул украшение на моём запястье. – Его не потеряешь, если только нарочно этого не пожелать. Но ты не желай, и он принесёт тебе удачу и оградит от беды. Носи не снимая, пожалуйста. Помни, что это наш с Алесардом тебе подарок – двадцать лет, как-никак. Совсем взрослая будешь, и никто тебе не указ.
Алесард остро глянул на него, но Юрген сделал вид, что не заметил.
– Ну, мне пора, – он поднялся с лавки.
Дядя пошёл провожать, я увязалась следом.
– Когда же мы теперь увидимся?
– Когда срок придёт, – Юрген шагнул за порог.
На ступеньках крыльца обернулся.
– Я сделал всё что мог.
– Я знаю, – Алесард пожал ему руку. – Спасибо.
Левый уголок рта чуть подрагивал.
Юрген набросил капюшон и вышел в начавшийся снегопад. Я смотрела, как дядин друг широкими шагами пересекает наш двор и гадала, зачем он приходил и отчего Алесард такой... убитый.
– Что случилось? – спросила я, когда мы вернулись в кухню.
Дядя молча покачал головой и вдруг обнял меня. Я ткнулась в плечо, пахнущее табаком и травами, и тяжело вздохнула. Что-то пришло в наш дом, но я не знала этому названия.
– Всё ведь будет хорошо? – пробормотала я.
– Обязательно, радость моя, – Алесард прижался ко мне щекой, отчего у меня зачесалась макушка. – Всё непременно закончится хорошо. И давай-ка ужин готовить. Ну его, этого Юргена. Раз не хочет – пусть голодает.
Отстранился и глянул на рыбину, лежавшую в лохани с холодной водой:
– Почищу, не расстраивайся.
Я благодарно улыбнулась:
– А я порежу лук.
– Лучше спой мне, – попросил Алесард. – Давно не слышал.
– С прошлой седмицы? – уточнила я.
Он поднял указательный палец:
– Аж с прошлой седмицы!
Я сбегала в комнату за гитарой и устроилась на лавке у окна. Браслет непривычно холодил руку, я покрутила его, рассматривая со всех сторон. Представить страшно, до чего он дорогой – не столько из-за золота и камней, сколько из-за тончайшей работы ювелира.
– Умеет Юрген выбирать, – одобрительно заметил дядя, аккуратно снимая чешую с рыбы.
– А что за камни?
Алесард пожал плечами.
– Зная Юргена, допускаю, что кусочки Лисьих Огней, – пошутил он.
Я заулыбалась, а потом тронула нежно загудевшие гитарные струны и задумалась.
Раньше, когда Анджей был с нами, песни приходили сами собой. Дядя научил меня всем, которые знал, и я могла выбирать: пела песни весёлые и грустные, светло-печальные и плутовски-озорные, подходящие к любому времени года, дню или празднику... Потом нас осталось двое, и некоторые песни стали мне не под силу. А сейчас, когда что-то так явно заботило Алесарда, я и вовсе не могла выдавить из себя ни строчки. Но подумала о Юргене и пробежалась пальцами по струнам.
В тёплой ладони скрывается солнце,
Греет холодный заснеженный край.
Другу, когда он из странствий вернётся,
Долго не думая, целым отдай*.
Алесард чистил рыбу, ловко орудуя ножом: я спела всего две песни, а он уже укладывал ровные куски в глиняные горшочки. Я спохватилась, что надо нарезать лук, но он отмахнулся: играй.
И я играла, понемногу успокаиваясь. Может, и правда ничего страшного – есть ведь у них с Юргеном какие-то дела, о которых мне не рассказывают. Может, случилось что-то неприятное и неожиданное, но нужно просто переждать, и оно непременно выправится и наладится…
Дядя тем временем нарезал лук. По щекам его текли слёзы.
Константин Румару
– Сжечь штиррову провинцию! Обнести стеной, и чтоб сидели они тут со своей нежитью! – Эдаро никак не мог успокоиться. Подбирал вещи из грязи, издавал страдальческий стон, отряхивал и бережно укладывал обратно в сумку.
– Шудару вроде из нечисти, – неуверенно возразил Дракон, отдирая смолу от седла Горы.
Сам того не замечая, он старался к чему-нибудь прислониться и поменьше опираться на левую ногу. Кровати на постоялых дворах всегда были ему коротки, а сейчас, при больном колене, наверное, и вовсе превратились в пытку. Но, в отличие от Эдаро, Младший никогда не жаловался вслух.
– Один штирр! Они испортили… – Эдаро добрался до распотрошённого мешка с припасами и горестно застонал. – Испортили всё! Мерзкие твари!
– А нечего было барахло своё на конюшне оставлять, – спокойно заметил Карл, терпеливо распутывая мелкие узелки на поводьях Злыдни.
– Да кто ж знал, что у них тут такое водится? – ярился Эдаро. – Покажи мне ещё хоть одно медье, где на постоялом дворе жила бы подобная дрянь!
– А ты рассчитывал на тёплый приём? – хмыкнул Карл, наконец управившись со сбруей. – Это же Альфхёльм. Будь он гостеприимным местом, поездка в него не считалась бы за наказание. Да, Эдаро?
Эдаро молча сопел, запихивая в сумку перепачканную одежду. Дорогущие рубашки из шерсти тархимских овец утратили свой васильковый цвет и стали одинаково бурыми.
Издёрганные за ночь лошади косились на нас и тревожно фыркали, но, стоит признать, перенесли неприятное соседство весьма достойно. Когда мы дома объяснили, куда собираемся, Ярек сразу сказал, что без алефской породы на Севере не обойтись и настоял на покупке новых лошадей. Вид у них был не самый привычный – они казались толще и пушистее прочих, – однако мы до сих пор не разочаровались в принятом решении. Лошади были и выносливые, и, выходит, спокойные.
– Напрасно вы не повесили на лошадок медные колокольчики. Всякому ж известно: с таким колокольчиком ни шудару в сумки не проберётся, ни берейка коня не напугает.
Хозяин двора – немолодой мужик со светло-карими, как у многих северян, глазами и седыми волосами, собранными в хвост на затылке, – небрежно прислонился плечом к дверному проёму. Помогать нам он не собирался и, судя по всему, не видел своей вины в том, что прошедшей ночью мелкая зловредная нечисть перепугала лошадей и распотрошила поклажу.
– …А лучше, если и медные, и серебряные. Потому как серебряный колокольчик от йелен – первейшее средство.
Как и все в штирровом медье, он слегка растягивал гласные, отчего речь казалась певучей.
Эдаро вскинул голову и свирепо уставился на него.
– А может, это тебе стоило озаботиться тем, чтоб в твоей конюшне всякая погань не мучила лошадей постояльцев?
Мальчишка-конюх помалкивал, но путался под ногами, больше мешая, чем помогая. На тканом поясе у него покачивался оберег – деревянная фигурка лиса.
– Вы, нуры любезные, зря весёлых соседей ругаете и на меня гневаетесь тоже напрасно, – пожал плечами хозяин. – Коли вы тут впервой, разве моя в том вина?
Я покривился – обращение «нур» резало слух. Во всём королевстве собеседников звали панами, но северяне и тут выделялись. Видимо, не зря говорят: «Юканимец может обойти весь свет, но не найдёт ничего страннее Альфхёльма».
– Поэтому вам, нуры, стоило бы…
– Румару, – рявкнул обозлённый Эдаро. – Нуры Румару, раз уж ты собрался учить нас жизни.
И… Ничего не произошло.
Это имя – одно на всю Гильдию – неизменно впечатляло тех, кто его слышал. Мы четверо назывались им редко, предпочитая до последнего прикидываться наёмниками, но уж если произносили вслух, то знали, что собеседник сразу поймёт, кто мы, и немедленно прекратит портить нам жизнь.
В штирровом же Альфхёльме о Гильдии думать не привыкли. Вот и хозяин осуждающе покачал головой:
– Не дело так именами разбрасываться.
Но потом всё же сообразил. Осёкся и побледнел, разом перестав быть и спокойным, и самоуверенным.
– Вы… Эти, что ли?
– Эти, – хмыкнул Карл.
Мальчишка, который до того счищал с шерстистого лошадиного бока прилипшую грязь, тоненько ойкнул и выронил щётку.
Хозяин часто-часто заморгал, не зная, как себя повести.
– Извините, любезные нуры, – наконец выдавил он. – Не признал. Расходы ваши непременно возмещу.
– Проваливай уже, – шикнул я. – Без тебя разберёмся. Лучше бы анчина какого позвал да от этой дряни избавился.
– Так анчин от шудару разве… – забормотал северянин, но потом низко поклонился. – Всенепременно, нуры хорошие.
И торопливо покинул конюшню – наверное, побежал рассказывать, что в их село явилась Гильдия Охотников на магов.
– Зря ты так, – сказал Карл Эдаро и кивнул мальчишке:
– Иди скажи, чтобы не трепался. Нам будет не лень вернуться.
Тот мгновенно исчез, будто и не было.
Глупое происшествие отняло немало времени, и постоялый двор мы покинули уже днём – скрытое плотными облаками солнце висело над самыми крышами. В Альфхёльме оно выше и не поднималось, обычно даже не показываясь из-за островерхих чёрных елей. Ели, к слову, здесь росли другие – и больше, и темнее, и будто бы живее. А берёзы были сплошь серые и корявые – не то что на юге, за Мирром. Южнее всё было иначе – там, например, вовсе не встречались необъятные лиственницы выше любой башни. Они целыми рощами стояли по обеим сторонам дороги и завораживали своей непохожестью на прочие деревья. Эдаро, правда, первые два дня думал, что это здоровущие ели, сбросившие хвою из-за какой-то напасти.
Вода в северных реках была чиста, но цветом напоминала гречишную медовуху, которую в Альфхёльме ставил каждый, у кого в хозяйстве нашлась достаточно большая посудина. По вкусу они тоже отличались мало – вода была даже лучше, пожалуй.
Северные города и деревни почти не разнились между собой: и те, и другие состояли из больших бревенчатых домов с высоко поднятыми окнами и причудливыми коньками крыш. Населяли их кареглазые люди с текучей речью и пристрастием к красному цвету в одежде. Над входом в свои жилища они вешали гроздья рябины и, здороваясь, обводили ладонью обережный полукруг.
…На перекрёстке двух дорог – одна широкая проезжая, вторая полузаросшая лесная – стоял покосившийся алтарь Держащих мир. Такой же, какие ставились по всему Юканиму: деревянные резные столбики, крытый тёсом купол и позвякивающий на ветру оловянный колокольчик. Был он совсем невелик – вздумай Дракон поклониться богам, ему пришлось бы сгибаться в три погибели.
– О, здесь тоже шесть, – заметил Эдаро, кивая на столбики.
Без малого седмицу нам встречались такие алтари. Пожалуй, пределы Альфхёльма можно было угадать и без пограничных камней, потому как во всём остальном королевстве число столбов в святилищах всегда равнялось пяти – ведь именно Пятеро стоят над нашим миром.
И только упрямые северяне считают иначе.
– Не терпится увидеть здешние орсаги, – хмыкнул Дракон.
– Напрасно смеёшься, – сказал я. – Ещё ночь-другая с нечистью и сам пойду складывать молитву Безымянному Лису.
– Почему его так называют? – спросил Эдаро.
Я пожал плечами:
– Вероятно, потому что у него нет имени.
– И потому что он лис, да?
– Возможно.
– Если он может защитить от нечисти, то пусть как угодно называется, – сказал Карл.
За четыре года службы Гильдии нас впервые занесло в Северную провинцию. Лаярре – как, впрочем, и законопослушные маги – здесь не селились. Виной тому были магические искажения, а ещё – долгая зима, холодное лето, непроезжие дороги и бессчётное множество нечисти. Вот даже не привычной нежити – тварей опасных и мерзких, но всё же понятных, а именно нечисти – обитателей Изнанки, которых в Альфхёльме как только ни звали: Другими, незримыми, живущими в лиственницах, весёлыми соседями, сумеречниками… Но никогда по имени – альвари. Шёпотом не говорили, и, кажется, про себя не думали.
– Как понять, где нечисть, а где нежить? – спросил Эдаро, оглядываясь на резной столб на краю подступавшей к дороге рощи. Полуистлевшие разноцветные ленты на нём змеились на ветру.
Раньше у нас не было поводов задаваться подобными вопросами: всё, что не человек – нежить. В Северной же провинции иные твари куда разнообразнее.
– Цагрейв говорит, если хочет сожрать – значит, нежить, а если чего-нибудь другого – нечисть, – ответил я.
– Чего-нибудь другого – это чего, например? – насупился Эдаро.
– Эти, наверное, хотели примерить твои рубашки, – предположил Карл. – Такой оттенок!
Синяя шерсть стоила дороже, но Эдаро всё же раскошелился, а теперь изводился.
Дракон фыркнул, а Эдаро молча натянул капюшон плаща до самого носа.
Небо потемнело, сизые тучи нависли над трактом. Из них посыпалась колючая ледяная крупа, царапавшая лицо и громко стучавшая по капюшону. Белые горошины, подпрыгивая, раскатывались по бороздам замёрзшей дорожной грязи.
Руки в перчатках всё равно мёрзли, и я по привычке растянул между пальцами согревающее плетение. Руны засветились и замерцали, но тепла не дали. Я ругнулся сквозь зубы: штирров Север, даже магия здесь вывихнута. Добавил квельта – в другое время уже обжёгся бы, сейчас же по рукам едва-едва потянулся слабый поток. Я сначала обрадовался, но тепло всё усиливалось, постепенно превращаясь в жар, и плетение пришлось разрывать, пока дело не дошло до ожогов.
– Надо было просто подождать, – заметил Карл, наблюдавший за моими мучениями. – Здесь руны отзываются медленнее.
– И, по-моему, всё-таки тянут больше квельта.
– Я пока не понял, – признался он. – Может, кажется из-за замедленности. А может, и правда расход больше.
– Почему так? – спросил Дракон.
– В книгах пишут, что из-за близости Ярулы. Мол, в горах есть что-то, искажающее магию.
– А с лечением как? – насторожился Эдаро.
– Так же, как и с боевыми плетениями, – усмехнулся Карл. – Так что, береги себя.
Дракон поёжился и шумно вздохнул.
– Что надо было натворить, чтобы теперь прятаться здесь? Какой колдун в здравом уме согласится жить в подобном месте?
– Как насчёт Иннре Мьеле? – сощурился Карл.
– Я говорю, «в здравом уме».
– Зря ты так, – покачал головой Старший. – Что ни говори, Орден с ней считается. Целый Орден – с одной колдуньей.
– Но она родилась здесь, и потому никаких затруднений не испытывает, – возразил я. – Чего не скажешь о чужаках вроде нас.
– Считается, что в Альфхёльме нет чужаков, – усмехнулся Карл. – Здесь издавна прячутся все, кто не прижился в прочих медье, и, говорят, их больше, чем коренных жителей. Правда, магов среди них обычно не водится…
– Вот-вот.
– Видать, семью Ордо кривое колдовство не тревожит, – заметил Дракон. – Может, потому что аптекарь не колдует.
– Предположительно, – уточнил Старший. – А так это или нет, мы доподлинно не знаем, и не узнаем, пока он не попытается убить нас каким-нибудь заклятием. Ну, или топором – если действительно не колдует.
– Зато девица колдует точно, – сказал я. – Эльза или как там её?
– Алиса, – сказал Карл. – Эльза – это девица Эдаро, из-за которой мы наслаждаемся красотами Альфхёльма.
– Четвёртый раз, – буркнул Эдаро.
– Что?
– Четвёртый раз за сегодня вы меня этим тыкаете. За вчера – восемь.
– Что ж, давай сегодня дойдём до десяти.
Тракт петлял между многочисленными озёрами – их в Альфхёльме, кажется, приходилось на семью по штуке, а то и поболее. Скалистые берега, поросшие соснами, елями и лиственницами, отвесно поднимались над чёрной водой. В заводях она уже подёрнулась плёночкой льда, а где-то и промёрзла основательно, до толстой ледяной корки. Дорога то ныряла в узкие расщелины между красными утёсами, то поднималась на вершины холмов, с которых были видны бескрайние моря тёмных лесов. Было холодно.
До Даргоя оставался день пути.
Алиса Ордо
Рассвета словно не предвиделось – когда я открыла ставни, к стёклам льнул тёмно-серый туман, за которым нельзя было различить даже яблоню в огороде.
Всю ночь мне снилось неприятное и сумрачное, и, проснувшись, я какое-то время пряталась в уютном тепле пухового одеяла, пытаясь разогнать тоскливый осадок на душе. Потом всё же спустила босые ноги на пол, застеленный ткаными дорожками. В доме стояла непривычная тишина, и я удивилась: неужели дядя спит?
Умывшись, натянув одёжку и кое-как заплетя косу, я спустилась в кухню и убедилась, что Алесард не вставал. На столе всё так же стояла вымытая с вечера посуда, гитара лежала на лавке, и ставни на окне не были открыты.
Я убрала гитару в угол, посуду – в шкаф и потрогала почти остывшую печь. Странно, обычно дядя поднимается в час, когда ночь едва-едва переходит в утро, и порой обоснованно зовёт меня соней и лентяйкой.
Растопила печь, поставила вариться кашу, нарезала хлеб. Успела собрать бельё на стирку и замочить чечевицу, чтобы сварить её к обеду. За окном посветлело, жиденький рассвет выплеснулся из-за горизонта. Я прислушалась, не скрипят ли половицы наверху – тишина. А он дома вообще?
Поднялась по лестнице и тихонько постучала в дверь Алесардовой комнаты. Ответа не последовало, и я заглянула внутрь.
– Дядь?
Он сидел на кровати, упёршись локтями в колени и низко опустив голову. Голубовато-белые, словно бескровные руки, мелко дрожали. От скрипа двери Алесард вздрогнул и выпрямился, и я увидела, что лицо у него как некрашеный лён.
– Ты что?!
Я подскочила к нему, коснулась холодной ладони. Дядя смотрел на меня, но вряд ли видел – взгляд его был мутным и отрешённым.
– Алиса...
– Что случилось? Тебе плохо?
– Болит, – он приложил руку к груди – там, где сердце.
Медленно вдохнул, осторожно выдохнул.
– Тяжело…
По седым вискам скатывались крупные капли пота. Я стёрла их краем рукава.
– Принесу бродник, – я развернулась, чтобы бежать в лавку, но Алесард остановил меня:
– Закончился.
– Как? Весь? – я озадаченно уставилась на него. – Мы ведь летом столько купили...
Он молчал, тяжело дыша. Потом признался:
– Не сегодня это началось… Я с весны его пил.
– Да как же...
Я растерянно опустилась на край кровати.
– Знаешь ведь: лучшее средство для сердца, – Алесард неловко потянулся к кувшину на столе.
– Да почему ты не сказал-то?! – я налила воды в кружку, протянула ему.
– А что надо было говорить? – дядя бледно улыбнулся, будто я сказала страшную глупость. – Что в любое мгновение отправлюсь за Мост?
– Я бы хоть знала и...
– Послушай, – он отпил воды и успокоительно погладил меня по плечу. – Принеси пузырёк с горицветом, а потом соберись да поезжай к Хейно за бродником.
– К Хейно? В Соленьки? – ахнула я. – Да я только завтра вернусь! Как я тебя оставлю?
– Горицвет тоже сгодится, не волнуйся. Сходи к Эбингам, попроси кого из младших зайти ко мне раз-другой, чтобы тебе спокойнее ехать было.
Я смотрела на серое лицо, слушала хриплое дыхание и разрывалась между мыслью о правоте Алесарда и нежеланием его оставлять.
Но разум взял верх, я слетела по лестнице и вломилась в лавку, едва не свернув по пути шкаф. Начала судорожно перебирать сердечные лекарства, ругаясь сквозь зубы. Где этот несчастный горицвет? Почему не стоит, где надо – поблизости, под рукой?
Наконец нужный пузырёк отыскался, я бегом вернулась в комнату. Накапала двадцать капель в ложку, сунула дяде в рот. Он проглотил лекарство, покривившись от горечи, и улыбнулся – уже более уверенно.
– Алиса, не тревожься – обычное дело. Возраст такой, ничего не поделаешь. Всё будет хорошо. Но чем это пахнет?
…Пахло кашей, обращавшейся в угли на печи. Когда я прибежала, кухню заполняли сизый дымок и горький запах, от которых я раскашлялась. Едва не уронила горшок с ухвата, но всё-таки удержала и аккуратно опустила на стол. Глянула на чёрные потёки на полосатом боку и только вздохнула – сейчас неважно.
– Окошко-то откроем, да? – Алесард толкнул створку, впуская в кухню воздух с запахом озера.
– Ты зачем спустился? – возмутилась я.
– Испугался, что кашей не обойдёмся, – слабо улыбнулся дядя. Осторожно сел на лавку и весело сощурился: – Зато гляди, как быстро в себя пришёл.
Посмотрел на моё лицо и сказал:
– Ничего страшного. Ты собирайся, пожалуйста. И к Фарии сходи, а я пока проверю, как там каша.
Пшённая каша в горшке цветом походила на гречневую – яснее некуда. Но думать о том было некогда, и я побежала в таверну на другой стороне улицы. Туман рассеялся, и потянувший с озера ветерок покачивал вывеску, украшенную веточками рябины по северному обычаю и пучками белых перьев – по южному.
…Рассказывали, что без малого тридцать лет назад Ойре Эбинг, будучи молодым, белокурым и отважным, напросился в дальний поход с невесть как заплывшими в Даргой шойтами – мореходами, что зарабатывали себе на жизнь торговлей и разбоем. Вернулся два года спустя и не привёз ни славы, ни денег. Зато с ним на лошади – старой и хромой, – ехала тонкая, как тростинка, черноокая, как ночь, и пугливая, как лань, невероятной красоты девушка. Красота, впрочем, показалась даргойцам странной: кожа девушки была смугла, а многочисленные косицы – черны и украшены звенящими подвесками. На почти прозрачных запястьях висело столько браслетов, что никто в округе не взялся бы сосчитать их точное число. Звали её Фарией, и она ни слова не понимала на рутине – языке, на котором говорит и пишет весь Юканим. И ещё шептались, будто Ойре привёз девушку силой, потому как мужа она боялась больше всех остальных.
Но прошли годы, и тонкая боязливая Фария превратилась в округлую и смешливую тётушку Фари, что бойко болтала на трёх языках, считая северный алем, воспитывала пятерых детей и одним взглядом умела утихомирить разбушевавшихся в таверне плотогонов. В Ойре она души не чаяла и заботилась о муже всеми силами, со снисходительной улыбкой снося причуды его испортившегося с возрастом нрава.
Её безмерного терпения и бескрайней заботы хватало и на Алесарда, и на нас с Анджеем. Я почти каждый день прибегала то за некстати закончившейся солью, то за советом в деле, о котором не спросишь дядю, и выучилась говорить на амри – языке Доэрганских земель. Фария одолела со мной все трудности девчачьего взросления и казалась мне самой мудрой женщиной, что только жила на свете.
– Фари! – я вломилась в их двор, походя потрепала лобастую голову старого пса Пирата и взлетела по ступенькам на крыльцо.
– Что случилось, Алиса? – она обернулась ко мне от печи и сразу нахмурилась: – Ты почему раздетая? На улице зима, а она без плаща бегает!
От большого начищенного горшка распространялся сладкий аромат каши с ягодами – ясное дело, и не думавшей пригорать.
– Алесарду плохо! – выпалила я. – Бродник закончился, я поеду в Соленьки. Присмотри до завтра, пожалуйста.
– Опять горох покатился, – покачала головой Фария, откладывая длинную деревянную ложку. – Думаешь, я разберу твой стрекот?
Она вытерла руки о белоснежный передник и крепко взяла меня за плечи, разворачивая к свету.
– Ну-ка, объясни толком. Что случилось с твоим упрямым дядюшкой?
– Сердце, – я попробовала вывернуться, но не тут-то было – всю свою хрупкость Фария утратила ещё до моего рождения. – Я дала ему горицвет, должно полегчать. Но без бродника никак.
Она покачала головой, морщинка между чёрных бровей стала глубже.
– Поезжай, конечно. Не торопись, будь осторожна. Я отправлю к Алесарду Симу и сама захаживать буду.
Заглянула мне в лицо и ласково погладила по волосам:
– Мы справимся. И не бойся – у нас, стариков, такое бывает.
Я криво улыбнулась:
– Тоже мне, старики сыскались.
Вернулась домой, поднялась к дяде. Он снова улёгся в постель и теперь лежал с закрытыми глазами. Дыхание успокоилось, щёки заметно порозовели. Может, и правда всё обойдётся?
– Видишь, я почти здоров, – при моём появлении Алесард приподнялся на локте. – И мои дела всяко лучше, чем у каши.
Я разом нахмурилась и фыркнула. Дядя поймал мою руку, легонько сжал и прошептал, коснувшись браслета:
– Помни, что сказал Юрген. Не снимай.
Я пожала плечами – браслет сейчас занимал меня менее всего.
– Собирайся. Я как раз пока сложу кое-что для Хейно.
– Да какое…
– Очень нужно ему это передать.
Решив отложить споры до лучших времён, я пошла к себе. Вытряхнулась из юбки, натянула штаны и шерстяную рубашку. Покружилась по комнате в поисках тёплых дорожных сапог, наткнулась на перчатки. Потом всё же отыскала и сапоги, и куртку, подвесила к ремню короткий нож – не то чтобы я хорошо им владела, но он придавал уверенности и отпугивал совсем уж глупых.
Достала из тайника деньги, отсыпала пять серебряных ив и горсть медных дубов – расплатиться с Хейно и на всякий дорожный случай. У двери обернулась, оглядела комнату, размышляя, не забыла ли что важное. Поняла, что перевернула всё вверх дном – по возвращении надо будет непременно убраться. И мяту на окне полить, что ли, а то вон какая квёлая.
Когда я снова пришла к дяде, там уже была Сима. Сидела на подоконнике, болтала в воздухе ногами и расписывала Алесарду, как сегодня утром пёс Пират позорно проиграл очередной бой с петухом.
– Опять что-то пожгла? – серьёзно, очень по-взрослому спросила она, оборвав рассказ.
Я улыбнулась загадочно и многозначительно:
– Не моих рук дело.
Это я у Юргена научилась. Он, если не хотел отвечать, говорил: «Козни незримых», следом приплетал смешную и замысловатую историю, и собеседник забывал, о чём спрашивал. Вот и Сима удивлённо округлила рот:
– Правда?
– Потом расскажу.
Алесард тихо хмыкнул.
– Только Фарии не показывайся, – посоветовал он.
Фария не уставала ругаться, завидев меня в штанах. «Да как можно, да разве приличная девушка такое наденет, да кто ж на тебе женится...» Я понимала, что она беспокоится обо мне, и покладисто опускала ресницы, но, пожалуй, Алесард прав – будет лучше, если Фария меня сейчас не увидит.
– Вот, отдашь Хейно, – дядя протянул мне запечатанный конверт из плотной желтоватой бумаги. – Сразу, как приедешь. Это важно, не забудь. И не потеряй, конечно.
– Что там? – я удостоверилась, что внутренний карман плаща недырявый и сунула конверт туда.
– Наши денежные расчёты, – объяснил Алесард. – А то конец года, неохота новый с долгами начинать.
– Нашёл время.
– Не ворчи, – улыбнулся он. – Ты поела?
Я коротко угукнула, не желая совсем уж врать, и подставила лоб для поцелуя:
– Я скоро. Дождись.
– Береги себя, – он коснулся моего лба прохладными губами. – Да хранят тебя Шестеро.
Я махнула рукой Симе, спустилась во двор и заседлала дряхлую кобылку Удачу. Искренне надеялась, что путь до Соленьков и обратно она осилит – уж больно много лет нашей старушке; дядя говорил, на ней ещё мой отец поездить успел – совсем недолго, правда.
Я вздохнула, тихонько покатала на языке родительское имя. Алиса Арим – хорошо ведь звучит. Однако Алесард запрещал произносить его при посторонних. Впрочем, со времён Безумного короля многие поступали подобным образом.
В последний раз оглянувшись на дом, который всегда считала родным, я взяла Удачу под уздцы и вышла на улицу.
В Даргое кипела жизнь. Дымки из труб поднимались к молочно-серому небу, над крышами кружили, переругиваясь, галки и вороны, ветер с озера скрипел флюгерами. Я торопливо шагала по деревянным настилам и густой грязи, но не могла не любоваться городом. Понимала, что кому другому Даргой наверняка показался бы мрачным – из-за невысоких домов, потемневших от сырости и времени, из-за обилия коричневого и серого цветов, из-за запахов дыма и мокрого дерева и тревожных птичьих криков над головой. Но мне всё это нравилось: резьба на наличниках и ставнях, карабкающиеся по оградам плети облетевшего хмеля, затейливые водостоки и дымники, которые делал наш кузнец – говорили, во всей Северной провинции похожих было не сыскать. А как красиво становилось весной, когда во дворах зацветали яблони! Весь город окунался в белую пену и тонул в ней, пока не распускалась сирень. И вот тогда наступали самые замечательные дни, заполненные тёплым ветром, сладким запахом и смутной надеждой на что-то эдакое... Огромное и настоящее.
В конце Восточной улицы замерла, перекосившись, повозка каменщика Хальва. Одно колесо, слетев с оси, валялось в грязи, и унылая лошадь тревожно пряла ушами, прислушиваясь к ругани хозяина и его помощника.
Я свернула в Пекарский переулок и пошла к воротам другой дорогой, через рынок. Деревянные здания яраша и орсага, стоявшие по разные стороны площади, всегда казались мне соседями, которых много лет разделяет непримиримая вражда: городской совет с узкими окнами и толстой башней был приземистым и суровым, а орсаг с шелковисто-серым куполом и шестью резными столбами – наоборот, изящным и словно отлитым из серебра. Мне отчего-то думалось, что яраш не одобряет такого легкомыслия соседа.
На улицах было многолюдно, то и дело навстречу попадался кто-нибудь из знакомых, и я кивала в ответ на приветствия, поражаясь, какой Даргой одновременно и маленький, и большой. Вот идёт, закинув за спину холщовый мешок, Эрве – он столяр, и притом отличный. Его матушка, что живёт в Песочках, никак не желает перебираться в город, и Эрве исправно посещает её каждую седмицу. Возвращается с узелком пирожков и раздаёт их местным ребятишкам – одному столько не съесть.
Он помахал рукой:
– Куда собралась, Алиса-ветер-в-голове?
– В Соленьки, – улыбнулась я. На прозвище я не обижалась – так меня звала добрая половина Даргоя, и, стоит признать, за дело.
– Хорошей дороги! – пожелал Эрве, вручая мне ватрушку. Я поблагодарила и убрала пирожок в сумку – по пути съем.
А вот ковыляет Олле – вечный ученик пекаря. Вечный – потому что обучение длится уже не один год, но пекарская наука никак не даётся Олле: то муку рассыплет по всей пекарне, то посолит начинку для сладких пирожков, то у него тесто из кадушки убежит – тут мы с ним родственные души. Все его жалеют, но перед покупкой непременно спрашивают, не прикладывал ли Олле руку к этой выпечке. Сейчас он с тяжёлой корзиной в обнимку плетётся за Маритой, плывущей через утреннее столпотворение. Марите восемнадцать, и она диво как хороша: пшеничная коса до колена и васильково-синие глаза ускоряют бег сердца любого мужчины. Вот и Олле как потерял голову позапрошлым летом, так и не может прийти в себя, а Марита на него и не взглянет лишний раз – если, конечно, нет нужды корзину таскать.
Анджея-то она о корзине никогда не просила, но мне всё равно казалось, что он нравится ей.
…Анджей. Наверное, это после его смерти дядино сердце перестало биться как полагается. То есть восемь лун назад. Подумать только: восемь лун мы живём без него. Восемь лун как он ушёл со двора, и с Алесардом они расстались в страшной ссоре.
Да и со мной, выходит, тоже.
Свернув за угол, я на кого-то натолкнулась. Этот кто-то обхватил меня за плечи и легко отодвинул в сторону. Я подняла голову – парень лет двадцати пяти: чуть вьющиеся волосы цветом в сосновую кору, плутоватые карие глаза, острая бородка. Красивый. За плечом виднелся лук, у левого бедра – закрытый колчан. За спиной нетерпеливо фыркала гнедая лошадь.
Парень поймал мой взгляд и широко и нагло улыбнулся. От этой улыбки мне сделалось неуютно, хотя никакой угрозы в ней не было.
– Милой панне нужно быть внимательнее.
Непривычное обращение резануло слух. Даже не из Альфхёльма, значит. И что он забыл в Даргое?
– Извините, – пробормотала я, осторожно обходя его.
Я видела, он обернулся мне вслед, но я уже свернула к привратной площади и направилась к выходу из города.
Всё будет хорошо. Обязательно.
Глава 2. Мирр-Даргой
Эдаро Румару
Обыкновенно о близости города можно узнать заранее – лес сменяется вспаханными полями, оградами пастбищ и россыпями деревень. Даргой же открылся взгляду неожиданно, за очередным поворотом пустующего тракта – приткнулся в низине у плеча лесистой горы, как гриб под трухлявым пнём. Дальше, на востоке, виднелись покатые голые поля, а с севера к самым стенам подступали свинцовые воды озера, берега которого терялись в сырой хмари, колышущейся от ветра.
– Это что? – озадачился Дракон, вглядываясь в очертания сторожевых башен.
– Деревянная городская стена, – хмыкнул Карл. – Признак не то крайней бедности, не то чрезвычайного благополучия.
Стена была высокой, добротно сложенной и крепкой на вид, но, штирр побери, бревенчатой. За четыре года скитаний по всему Юканиму я подобного ни разу не видел. После войны за Второе Королевство таких попросту не осталось – города, которые вовремя не обзавелись каменной стеной, не уцелели в битвах между магами.
– Здесь много леса и мало тех, кто может напасть, – сказал Кот.
– А если подожгут?
– Не загорится, – заметил Дракон. – Тут сыро, как в болоте.
Над распахнутыми воротами висел герб Даргоя – чёрная птица и очертания елей на выцветшем жёлтом поле. Такие же птицы с криками носились над восточной башней, крытой тёсом.
Нерасторопные стражи – четверо парней, вооружённых копьями, – скользнули по нам равнодушными взглядами и лениво осведомились, кто мы и зачем въезжаем в Даргой. Вид у них был недружелюбный – им пришлось отвлечься от игры в кости.
– Проездом в Атмир, – уже привычно ответил я, не заостряя внимание на вопросе «кто».
Стражники переглянулись, и главный махнул рукой: проезжайте.
– Люблю разгильдяев, – улыбнулся Кот, спешиваясь по другую сторону ворот.
– Только если не надо за них отвечать, – уточнил Карл.
Я сделал вид, что не услышал.
– Куда теперь? – спросил Дракон.
– В тепло и поесть, – поторопился предложить я – со Старшего сталось бы сразу отправиться на поиски аптеки и лаярре. Однако на сей раз он пожал плечами:
– Трудно не согласиться.
Привратная площадь Даргоя, мощёная деревянными плахами, ничем не отличалась от тех, что нам доводилось видеть в прочих захолустных городишках: длинные торговые склады – каменные, в отличие от остальных построек, – пустующая покосившаяся конюшня, взъерошенные воробьи под стрехами двухэтажных домов и небольшой алтарь Держащим мир. Столбиков, конечно же, было шесть. За тесовыми крышами виднелись купол орсага и колокольная башня яраша – значит, там и рыночная площадь.
Кот подошёл к торговцу соленьями, который раскладывал товар на лотке у стены склада.
– Скажи-ка, любезный, как обстоят дела с постоялыми дворами в вашем славном городе?
– Вон один, – мужчина, не отвлекаясь от своего занятия, кивнул на другую сторону площади.
Там возле добротного дома толпились люди и лошади, стояла гружёная доверху повозка и лаял пёс.
– А ещё есть? – спросил я.
– Таверна «Гнездо», – торговец так озабоченно вглядывался в бочонок с квашеной капустой, словно оттуда пропало что-то важное. – Я бы на вашем месте не поленился дойти. Зимой постояльцев не ждут, но с хозяйкой можно договориться.
– Далеко?
– Да вот прямо ступайте, у памятника повернёте налево. А там в конце улицы и увидите, аккурат напротив аптеки, – он помахал рукой в неопределённом направлении.
– Надо же, как удобно, – хмыкнул Кот.
– Заодно и осмотримся, – сказал Карл. – Разделяемся, встречаемся у таверны.
Мне достался самый кривой и дальний путь. Я не спрашивал, почему – и так знал, что они опять начнут упражняться в остроумии насчёт Эльзы. Которая, конечно, была не столь хороша, чтобы теперь так страдать, и если бы я только знал, чем всё закончится… Я вздохнул и потянул лошадь за собой.
– Пойдём, Зоренька, любоваться славным городом Даргоем.
Она фыркнула и дёрнула бархатным ухом.
Чем дальше я шёл по пропахшим мокрой древесиной улицам, тем очевиднее становилось, что Даргой был самой настоящей дырой – каждый дом, каждый двор и переулок кричали об этом. Может, городишко и оживал летом, когда сплавщики приводили в гавань плоты для отправки на юг, но сейчас, серым промозглым днём, он выглядел удивительно уныло и ничем не отличался от села: просторные дома, обширные дворы, голые яблоневые сады, огороды с грядками и пустыри, заваленные толстыми нераспиленными брёвнами. По брёвнам скакали козы и дети.
Каменных построек было не видать, а всё, что было деревянным, казалось почти чёрным от постоянной сырости. В воздухе висела холодная изморось, и Дракон, наверное, был прав, когда сказал, что даргойцы не боятся пожаров – вокруг так влажно, что для разжигания огня потребуется приложить немалые усилия.
Большинство домов украшала резьба – весьма неплохая, стоит признать. Почти на каждом окне красовался Бессмертник и другие знаки Держащих мир, но чаще прочих встречался лис – похоже, северяне обращаются к Безымянному охотнее, чем к его родичам. Хотя Шестой едва ли приведёт в порядок их мостовые: копыта лошади чавкали по грязи, а всё, чем озаботился даргойский яраш – это аккуратные дощатые настилы, протянувшиеся вдоль заборов и под окнами домов. Даргойцы ходили по ним, прижимаясь к оградам и стенам, и, кажется, не испытывали неудобств.
Впрочем, девушка, возникшая из-за угла дома, шла прямо посередине улицы. За ней послушно плелась старенькая пегая лошадёнка. То ли задумавшись, то ли просто по невнимательности девушка почти врезалась в меня – я еле успел выставить руки. Она была очень маленького роста – едва доставала мне до плеча, но это её не портило. В красавицы я бы её не записал, но было в ней что-то приятно-уютное – словно солнечный луч ранней весной. Таким, как она, всегда хочется улыбнуться, что я и сделал:
– Милой панне нужно быть внимательнее.
Северянка моего обаяния не оценила. Тихо извинившись, обогнула по широкой дуге и продолжила свой путь, так и не улыбнувшись в ответ. Я разочарованно проводил её взглядом и запоздало удивился, что одета она в штаны и куртку – наряд совсем не вязался с тоненькой до хрупкости фигуркой и роскошной косой до колена.
Впрочем, шагов через десять передо мной блеснула бездонная синева лукавых глаз, и я сразу позабыл про неулыбчивую.
– Нур заблудился в нашем городе? – золотокосая красавица насмешливо сощурилась.
За её спиной переминался с ноги на ногу круглолицый паренёк с большой корзиной.
– Немного, – соврал я. – Ищу таверну «Гнездо».
– О, здесь недалеко, – девушка принялась объяснять, а я слушал вполуха и косился на парня. Думал попросить незнакомку показать дорогу в обмен на таскание корзины, но представил лицо Карла и просто кивнул:
– Спасибо.
И поплёлся куда следовало.
Дважды повернул налево и во дворе совсем небольшой таверны увидел на коновязи знакомых лошадей – ясное дело, все добрались раньше меня.
На противоположной стороне, на углу двух улиц стояла аптека. Дом как дом: двухэтажный, на три окна, вход в лавку с одной улицы, калитка во двор – с другой. Над входом покачивался на озёрном ветру кованый травяной венок, на створках ворот были вырезаны затейливые солнца.
Я поручил Зорьку заботам черноволосого смуглого паренька лет четырнадцати, а сам поднялся по ступенькам крыльца и очутился в полутёмных сенях – как и во всех прочих северных тавернах: сберегать тепло, а может, чтобы без шума прирезать неугодного.
Сам зал был совсем невелик: десяток столов, большой камин, лестница на второй этаж и дверь в кухню; пол чисто выметен, столы отскоблены добела. Столбы, поддерживающие тёмные балки, украшала резьба: какие-то цветы и листья, крашеные синей и красной краской. Несмотря на то, что за окнами стоял день, в сетке под потолком мягко светился светляк. Пахло свежим хлебом и жареными грибами.
Тайле, конечно, расположились поближе к камину, аккуратно вычищенному от сажи. Огонь в нём не горел, но от прогретого печного камня шли волны тепла. Камень был слоистый и светло-серый, чуть отливающий серебром – такой сохраняет жар дольше всего, и я мимолётно удивился: в Мирре он дорог, а в Альфхёльме им обкладывают камины в тавернах.
На столе перед тайле уже лежал полукруг ржаного хлеба и стояли миски со сметаной, квашеной капустой и солёными огурцами. На глиняном блюде белел нарезанный толстыми ломтями сыр, посыпанный сушёным укропом, и высилась стопка овсяных лепёшек.
Я опустился на скамью возле Дракона, вытянул ноги и блаженно выдохнул. Боги, какое счастье – сидеть в тепле…
– Рожа твоя радостная меня прям злит, – признался Карл.
– Девушку хорошую встретил, – поделился я, протягивая руку за сыром. – Такие глаза...
– Ничему тебя жизнь не учит, – покачал головой Дракон.
– С каких пор ты девушкам в глаза смотришь? – ухмыльнулся Кот.
– Много ты понимаешь, – отмахнулся я, пододвигая к себе миску с огурцами.
– Ты, может, по делу что скажешь? – нахмурился Старший.
– Сады-огороды и дырявые заборы – бегай не хочу. Улицы кривые, полно закутков и переулков, – отчитался я. – Упускать ни в коем случае нельзя – потеряем в каких-нибудь кустах. А что есть будем?
– А что на Севере едят? – хмуро отозвался Дракон.
– Опять пельмени? – помрачнел я.
– Их принесут быстро, а всё прочее пришлось бы ждать, – объяснил Карл. – А у нас дела, если ты забыл.
– Ещё один повод управиться побыстрее и убраться отсюда, – хмыкнул Кот.
– А то нам их не хватает.
Пельмени подавались в каждой альфхёльмской таверне или гостинице – в холодное время их готовили впрок, а потом просто варили. В этом смысле цены им не было, в остальном же они мне не понравились: пересоленное мясо и пресное тесто, вкуса которому не придавала даже сметана. Мы попробовали пельмени трижды, а потом решили поступиться временем в пользу удовольствия от еды. Однако теперь времени у нас нет, и потому придётся есть что дадут.
К столу подплыла полная женщина с приветливой улыбкой. Тёмно-красное, почти бурое, платье украшала разноцветная затейливая вышивка как у всех северян, однако смуглая кожа и чёрные с проседью волосы выдавали южанку. Радушно улыбаясь, она поставила на стол большой горшок, накрытый крышкой. Глянула внимательно на наши лица и предложила:
– Если пожелаете что-нибудь ещё, могу предложить жаркое по-джахурски.
Выговор у неё был чуть гортанный – доэрганка, наверное. По левой руке вился красный узор – видно, угораздило выйти замуж за альфхёльмца.
– Спасибо, нам хватит пельменей.
Карл, спрятав обычное змеиное выражение лица, обаятельно улыбнулся, и хозяйка сделалась ещё приветливее. Сняла крышку, и из горшка вкусно потянуло тимьяном и можжевельником – ну, может, содержимое не так уж плохо.
– Любезные нуры в Даргое проездом? – невзначай спросила женщина, раскладывая еду по мискам.
– В Атмир едем, – безмятежно ответил Кот.
– Наёмники? – она слегка нахмурилась, и Кот успокоительно поднял ладони:
– Вы не тревожьтесь, мы мирные. У нас свои дела и неприятностей мы не доставим.
Улыбнулся, и хозяйка немедленно поддалась его вкрадчивому обаянию.
– Если потребуется ночлег, могу открыть второй этаж, – предложила она.
– Были бы весьма признательны, – кивнул Карл.
– Шесть ив. Вместе с обедом и присмотром за лошадьми.
– Замечательно. Как к вам обращаться?
– Фария, – просто назвалась она, не размениваясь на «нуру».
– Фария, подскажите, пожалуйста, где в Даргое найти аптеку? А то простыл в пути, лекарство бы... – кашлянул Дракон.
– Аптека у нас одна, на той стороне улицы, – женщина кивнула на окно. – Но сегодня она закрыта, хозяину нездоровится.
– Надо же: владеет аптекой, а сам не лечится, – покачал головой Кот.
– Ай, Алесард такой... – отмахнулась Фария и тяжело вздохнула. – Но, если очень надо, можно зайти и попросить что требуется. Младшенький покормит лошадей, а после сходит с вами. Вы пока обедайте.
– Безмерно благодарны, – проникновенно улыбнулся Карл.
Она забрала горшок и ушла в кухню.
– Алесард, значит, – Кот посмотрел в окно.
– То есть мы не ошиблись.
– Только в том, что касается колдунов, – пробормотал Дракон с набитым ртом. – С пельменями прогадали – надо было больше просить.
В этой таверне, которой заправляла улыбчивая южанка, они оказались удивительно вкусны – едва ли не лучше всего, что мне доводилось пробовать. Я никак не мог разобрать, какие пряности добавлены к мясу, но, честно сказать, не больно-то и пытался – восхитительный вкус напрочь вытеснил из моей головы все посторонние мысли.
– А что, может, и с медовухой рискнём? – предложил я. – Вдруг здесь и она хороша?
– С делом покончим и рискнём, – одёрнул Карл, и мне оставалось только вздохнуть – Старший, конечно, был прав.
– Я, кажется, готов тут поселиться, – выдохнул Дракон, вычерпывая со дна миски остатки ароматного отвара.
– Два улама и свободен, – хмыкнул Кот, аккуратно доедая свою порцию. – А то и один. Кстати, Карл. Сколько?
– Двадцать пять клёнов.
Кот скривился.
– Меньше, чем обычно, – заметил я, с тоской озирая стол – пельменей мне не хватило.
– Сказали, девчонка проще большинства, – пожал плечами Карл, пробуя стянуть у Дракона последний кусок хлеба.
– Ага, конечно, – фыркнул Младший, накрывая хлеб ладонью. – Что умеет – неизвестно, что может – никто не видел, квельт берёт из людей. И это называется «проще».
Старший оставил покушения и обошёлся овсяной лепёшкой – в этой таверне даже они были вкусными.
– В утешение могу сказать, что Нивен выдал на расходы шесть клёнов и разрешил не предоставлять отчёт – Альфхёльм всё-таки, – поделился он.
– С этого и надо было начинать!
Из кухни снова появилась хозяйка, прошла за прилавок – такой же чистый, как и всё остальное в таверне. Зашуршала страницами огромной книги для записей, тихо звякнула крышкой чернильницы. Мы, старательно прикидываясь обычными наёмниками, трепались о дорогах Альфхёльма.
Стукнула распахнутая дверь, и на пороге возникла черноволосая девочка лет двенадцати, тоненькая и подвижная. В руках она бережно держала холщовый мешочек.
– Тая, что я говорила про походы через общий зал? – строго вопросила Фария, аккуратно принимая мешок.
– По хозяйственным делам следует ходить через кухню, – покладисто ответила девочка. – Но Бангур поставил у калитки вёдра с водой и попробуй теперь там пройди! Я сказала, что отец за такое надерёт ему уши, но Бангур обещал надрать уши мне.
Она стянула с головы тёмно-синий платок, и, нимало не смущаясь нашим присутствием, начала торопливо делиться новостями с матерью:
– Нур Гимай сказал, что после Йорма будет брать по иве за два светляка.
– С чего вдруг? – нахмурилась Фария, осторожно вынимая из свёртка стеклянные сферы.
– Говорит, раз всё дорожает, то и его труд тоже должен оплачиваться больше, – рассудительно объяснила Тая.
Половина ивы за светляк – это немало. Карл задумчиво выпятил губу и пробормотал:
– Квельт в Альфхёльме дорог.
– Ну ещё бы, – хмыкнул Кот.
Девочка тем временем пристроила плащ на вешалку у дверей и вернулась к матери. Уселась на высокий табурет, позвенела мелочью в кармане юбки.
– Можно оставить сдачу себе?
– А ты скатерть зашила?
Тая со вздохом ссыпала в материнскую ладонь горстку дубов.
– Нура Эммеле хочет закрыть лавку и уехать к дочери в Регенар.
– Третий год хочет, – рассеяно усмехнулась Фария, бережно убирая светляки под прилавок.
– …А ещё на рынке болтают, будто Йорик сватался к Алисе.
Карл сразу насторожился, Дракон чуть склонил голову, прислушиваясь.
Фария строго нахмурилась.
– На рынке никогда правду не скажут. Неужели ты думаешь, что Алиса нам не рассказала бы?
– Так она его прогнала, говорят, – девочка наматывала на указательный палец выбившуюся из косы прядь. Покосилась на мать и добавила: – А нура Гант говорит, что Алиса его приворожила.
– Уж если кто кого и ворожил, то нура Гант своего супруга! – сердито отозвалась хозяйка. – Неясно, как иначе он мог жениться на эдаком чудовище.
Глянула на дочь и, видимо, пожалела, что позволила себе горячность.
– Зачем всякие глупости слушаешь?
– Так говорят, – жалобно сказала девочка.
– Иди скатерть дошивай, – Фария кивнула в сторону лестницы.
Тая, поняв, что её разговоры пришлись матери не по душе, немедленно улизнула. Хозяйка заметила наши внимательные взгляды, подошла к столу и неловко развела руками:
– Простите – городские сплетни.
– Ничего, – мягко улыбнулся Кот. – В каждом городе кого-нибудь да обсуждают. А уж если девушка красивая, сразу приплетут запретное колдовство.
Фария опечаленно покачала головой, собирая со стола грязную посуду:
– Да разве в красоте дело…
– А в чём же? – приподнял брови Кот.
Хозяйка вздохнула, морщинка над переносицей стала глубже.
– Горе луковое, а не девушка.
– Что с ней не так? – спросил Кот.
И, конечно, любому другому ответили бы: «А тебе что за печаль?» Но только не Коту. Серые глаза чуть сузились, голос сделался мягким и вкрадчивым, он лился в уши, как сладкий мёд, и так же склеивал мозги слушающего.
Взгляд Фарии остекленел.
– Чудная она, – сказала она. – Всё за книжками и песнями, а кашу сварить толком не умеет.
– Колдует? – тихо спросил Кот, глядя ей в глаза.
Я невольно поёжился. Меня это никак не касалось, но холодок всё равно полз по спине – Мур-Мур, штирр побери.
– Нет, – женщина говорила глухо и медленно, словно через силу.
– А дядя её?
– Нет.
Фария нахмурилась, потёрла лоб.
– Чем они занимаются?
В кухне что-то стукнуло, и звонкий мальчишечий голос громко позвал:
– Мам!
Кот сразу отвёл взгляд. Хозяйка таверны тряхнула головой, приходя в себя, и озадаченно посмотрела на нас.
– Так о чём мы?
– О светляках, – подсказал Кот. – В Даргое они дороги, но куда деваться – при свечах только беседовать хорошо, а делом не займёшься.
– Ах, да…
– Теперь можно идти в аптеку? – спросил Карл, глядя на мальчишку в дверях кухни. – А то Геддард совсем раскашляется.
– Кхе-кхе, – подтвердил Дракон.
Дракон Румару
Мальчишку звали Бангур. Лицом он здорово походил на мать, но был очень худым и двигался легко и ловко – такому мечный бой дался бы запросто.
– Подождите здесь, – кивнул он нам, и мы с Карлом покладисто остались стоять на месте, озираясь по сторонам.
Смотреть было не на что: небольшой двор, дом с крыльцом на восемь ступеней, кусты сирени и длинная постройка вдоль изгороди – не то конюшня, не то дровяник, а может, и то и другое. За домом – две яблони и три грядки, голые по бесснежной зиме.
Над крыльцом висело простенькое сторожевое плетение – от совсем уж наглых взломщиков. Ни сложных построений, ни замены слов – такое скорее напугает, чем причинит вред. Но я-то знал, в чей дом мы пришли, и отсутствие явной защиты настораживало – если мы её не видим, это не значит, что её нет.
С другой стороны, хозяйка таверны непритворно печётся о соседях. Притом кажется, будто сплетни, которые ходят о девице Ордо, тревожат её едва ли не больше болезни аптекаря.
Карл осторожно поднялся по ступенькам, взялся за дверную ручку. Ручка была намного светлее самой двери – новая, наверное. Красивая и затейливая – вырезанная в виде растянувшейся в прыжке кошки. Я последовал за Старшим, и мы очутились в тесной прихожей. Пахло пригоревшей кашей, мятой и как будто яблоками. Дверь по левую руку оказалась заперта, а та, что справа, тихонько поскрипывала, приоткрывшись. На второй этаж вела узкая лесенка, оттуда доносились голоса: Бангура и чей-то ещё.
Карл заглянул за правую дверь и недоумённо нахмурился. Там оказалась чистенькая кухня: белёная печка, окно с хорошим прозрачным стеклом, вышитые занавески и посреди стола – полосатый горшок с тёмными потёками. С балок свешивалась сетка, какие бывают в домах немагов, не имеющих возможности оставлять светляки в воздухе. Я озадаченно уставился на неё – на что она Ордо?
Карл обернулся, чуть приподнял брови: что думаешь? Я развёл руками – ничего не понимаю. Совсем не похоже на жилище лаярре. Возможно, это означает, что живущие здесь действительно опасны. А возможно…
По ступенькам застучали лёгкие торопливые шаги, сверху ссыпался Бангур. Увидел нас, раздражённо поджал губы – не ожидал, что зайдём в дом. Следом за ним тяжело спустился немолодой мужчина: изрядно побелённые сединой волосы, короткая борода, внимательные серо-зелёные глаза и усталое лицо.
Я быстро глянул на него сквозь ресницы и увидел алые отблески, словно от горячих углей – значит, маг. Другое дело, что он может быть вроде меня и Эдаро – для посторонних мы тоже светимся, но толку-то…
– Доброго вам дня, нуры, – дружелюбно улыбнулся аптекарь, рассматривая нас.
Он был очень спокойный и совсем не боялся, хотя знал, кто мы. Сразу понял, но ничто в нём не дрогнуло.
– Пойдёмте, – Алесард Ордо откинул засов с двери и первым спустился в лавку, Бангур скользнул следом.
Нападать аптекарь, определённо, не собирался, но я никак не мог взять в толк, почему. Правда не колдует? Враждебность-то в нём есть, и угрозу он представляет… Только вот в чём она? Какая-то ловушка?
Я незаметно тронул Карла за локоть: осторожнее. Тот, не поворачиваясь, кивнул.
В лавке было светло и чисто. Приди я сюда действительно за лекарствами, покупал бы безбоязненно: никакой пыли, пахнет сушёными травами, все склянки, коробочки и мешочки со снадобьями аккуратно разложены на полках двух высоких шкафов – совсем новых на вид, ещё распространяющих аромат сосновой смолы.
– Вам поможет настойка остроцвета и порошок зимника, – аптекарь двинулся вдоль полок, выискивая взглядом нужные средства. – Настойку пить дважды в день после еды, а зимник заваривать и принимать один раз, вечером…
Голос у него был чуть хриплый, движения – неспешные и плавные.
– …Через два дня должно полегчать. Если больше не простужаться, конечно.
Карл кивал с самым внимательным видом. Сам весь подобрался на случай, если маг решит напасть, но тот и не собирался.
Я старательно прислушивался, изображая, что увлечён чтением надписей на разноцветных склянках. Виски заломило от напряжения, но я никак не мог разобраться в чужих ощущениях: он знал, кто мы; знал, что придём; просто так не сдастся – будет защищаться.
…Или защищать? Не за себя ведь боится.
– Вы надолго в Даргое? – аптекарь достал с полки пузырёк тёмного стекла и льняной мешочек с порошком.
– Завтра поедем дальше, – ответил Карл. – В Атмир.
Ордо криво улыбнулся, вынул из ящика потрёпанную книгу для записей. Двигался он нарочито медленно.
Почему же ты ничего не делаешь, а?
– Алесард, можно взять у Алисы ту зелёную книжку с картинками?
Я обернулся.
На пороге стояла девочка лет десяти – такая же худенькая и смуглая, как старшие брат и сестра. Чёрные волосы были туго заплетены в две косы, подол слишком длинного синего платья почти подметал пол.
…Вот поэтому.
– Если ты про норгэльские сказки, то уши она тебе надерёт за них, – заметил Бангур, до того глазевший в окно.
Сестра показала ему язык.
– Книга Алисина, у неё и спрашивай, – ровно отозвался Алесард.
– Так она когда ещё вернётся, – вздохнула девочка.
Карл насторожился ещё больше, но ничем себя не выдал.
– Скоро, – пообещал аптекарь. – С вас девять дубов, нуры.
– Спасибо за помощь, – Карл ссыпал медные монетки в глиняное блюдечко на прилавке. – Очень признателен.
Нур Ордо молча улыбнулся – одними губами, правда. Глаза оставались холодными, и я всё гадал, кто же узнал больше: мы о нём или он о нас?
– Что случилось с аптекарем? – спросил Карл у Бангура, когда мы вышли на улицу, и Алесард запер за нами дверь лавки.
– Сердце прихватило, – неохотно объяснил мальчишка.
– И его оставили одного?
– Племянница поехала в Соленьки за лекарством, а нас попросила приглядеть до завтра.
Дойдя до двора таверны, Бангур исчез на конюшне, а Карл повернулся ко мне.
Я знал, о чём он спросит – собственно, за тем я с ним и ходил. Но что отвечать – не знал. Пожалуй, впервые за всё время, что мы являлись в чужие дома и смотрели на магов.
– Он понял, кто мы такие, – сказал я. – Сразу, как только увидел.
– Ждал?
– Кажется, да.
– Почему не напал?
Я вздохнул. То, что я скажу, Старшему не понравится.
– Из-за детей.
– То есть? – вскинул брови Карл.
– Не хотел, чтобы что-то происходило при них.
И лаярре так себя не ведут – ни один не посчитался бы с соседями. Да вдобавок ими бы и закрылся от ударных плетений.
Карл озадаченно потёр переносицу.
– Значит, всё, что говорилось вслух, было сказано для нас. Вопрос в том, мог ли он заметить, что ты слышишь.
– Знаешь… – в горле что-то некстати зацарапалось, я кашлянул.
Карл подозрительно сощурился.
– Какой-то он… Не похож на лаярре. Вот совсем. Да, этот человек представляет собой угрозу, но не более, чем любой другой, кто стал бы защищать себя и свой дом от чужаков.
Синева глаз Старшего недобро похолодела. Он сложил руки на груди и чуть склонил голову набок, показывая, что слушает внимательно, но на самом-то деле мне следовало заткнуться. Однако я не сумел:
– …И соседи говорят о них весьма искренне. Что хозяйка таверны, что её дети…
– Куда ты клонишь?
– Я бы не торопился с выводами. Осмотрелся, узнал об этой семейке побольше…
– А ночью он спалит нас вместе с таверной, – хмыкнул Карл. – Раз уж понял, кто мы такие.
– Девицы всё равно нет, – возразил я.
– Вот заодно выясним, где она и когда вернётся. И вернётся ли вообще.
Я не сдержал тяжёлого вздоха.
– Карл, а не может быть такого…
– Даже не начинай.
– Но…
– В тот раз ты говорил то же самое. А в итоге что?
А в итоге мы все едва уцелели.
– К слову, ты же первый тогда оказался одной ногой на Мосту, – напомнил Карл.
– Я ошибся.
– Именно. И больше это не повторится.
Он раздражённо тряхнул головой, посмотрел на свинцово-серое небо, с которого посыпалась мелкая ледяная крупа. Где-то за таверной звенели голоса – спорили Бангур и Тая.
Старший вздохнул, отчего в воздухе повисло облачко пара.
– Боги, знал бы, что так будет – доломал бы тебе ногу. Точно никуда бы не отправили.
– Почему сразу мне?!
– Все знают, что ты вечно ранен, – он пожал плечами и ушёл в таверну.
Я остался пялиться на забор и аптеку. К ней как раз подошёл парень – очень высокий, почти с меня ростом, огненно-рыжий и какой-то удивительно нескладный. Подёргал запертую дверь лавки, неловко потоптался на месте, медленно приблизился к калитке в воротах. Потянулся к ручке-кольцу, но, почти коснувшись, раздумал. Спрятал ладони в карманы, покачался с пятки на носок.
Я подошёл ближе, прислушался и невольно ужаснулся. Что он собрался делать? Не знай я, что этот человек стоит на улице у ворот дома, сказал бы: прыгнет со скалы.
– Йорик, – позвали у меня за спиной.
Я обернулся и увидел хозяйку таверны – она махала рукой с крыльца.
– Иди сюда!
Парень отчаянно помотал головой и попятился. Потом развернулся и стремительно пошёл – почти побежал – прочь.
– Вот дурной, – вздохнула женщина и, не обратив на меня внимания, ушла внутрь.
Происходившее вокруг дома Ордо выглядело всё более странно.
Лаярре, за которыми мы являлись в большие города и лесную глушь, были совсем не такими. Освещённые красными отблесками квельта, обычными для всех колдунов, запрещённые маги словно носили в себе ещё какую-то черноту, поглощавшую свет и тепло. Во всяком их чувстве слышался отзвук собственного превосходства и вседозволенности, презрения к людям, алчности, злобы, а порой и вовсе безумия. Я по одной этой черте мог бы определять лаярре в толпе, но Карл здраво посоветовал помалкивать о своих наблюдениях при Мастерах и Наставниках.
...А ещё он прав, когда говорит, что я однажды уже ошибся. Та, на которую мы нарвались на втором уламе, тоже поначалу показалась мне обычным человеком – красивой, весёлой и открытой девушкой без всякой внутренней темноты. Я сказал тогда, что в Гильдии напутали – выдали улам не на того мага. Разве может такая извести всех молодых женщин в округе? Да и зачем бы ей?
Позже выяснилось, что у «девушки» всё-таки имелась причина убивать юных крестьянок – на деле ей было без малого сотня лет, и с помощью их крови колдунья поддерживала облик. Так я узнал, что не только тайле умеют от меня закрываться. Когда плетение рассыпалось, я едва не оглох от чужой ярости и ненависти, а потом почти умер – защитные амулеты не выдержали ударных плетений.
…Больше я в людях подобным образом не ошибался – ни до, ни после. И не ошибусь, конечно, потому что Старший такого не допустит.
Алиса Ордо
До Соленьков мы обычно добирались за половину дня летом и к закату – зимой. Хейно радовался и непременно приглашал остаться на ночь. Мы, разумеется, принимали это приглашение, и тогда они с Алесардом до позднего вечера сидели за чуть освещённым столом, пили разноцветные настойки с запахом ягод и много говорили.
Иногда мы с Анджеем подслушивали, но чаще забирались на сеновал, ложились ногами в разные стороны и, одинаково закинув руки за голову, смотрели на звёзды в прорехах кровли. В близком лесу кричали ночные птицы, из открытых окон доносились голоса и смех, а мы соприкасались макушками и локтями и мечтали, как однажды увидим столицу Юканима – великолепный город Мирр, как отправимся в плавание к холодным обрывистым берегам Аттора или к горячим белым скалам Мурина, как обойдём весь мир и проживём жизнь вроде Алесардовой – чтобы был целый ворох историй, которые можно рассказать детям и внукам. Ну, или, посмеиваясь, оставить при себе…
Зимой мы устраивались на жарко натопленной печи, зарывались в ворох одеял и прислушивались к разговорам взрослых – они это, конечно, понимали и нарочно травили друг другу восхитительно-пугающие байки.
Наутро мы складывали в повозку мешки с кореньями, короба с ягодами и склянки с вытяжками из трав и отправлялись в обратный путь. Хейно непременно совал мне что-нибудь на дорогу: то кулёк с вяленой клюквой, то пирожки с брусникой.
Потом мы выросли, наш мир изменился. Анджей всё чаще оставался с Хейно и Алесардом, и они о чём-то спорили, а я забиралась в уютный печной угол и засыпала, убаюканная их разговором. В тёплое время я оставалась верна колючему сеновалу и считала звёзды уже в одиночестве. Однако Анджей неизменно приходил за полночь и молча ложился, упираясь горячей макушкой в мою голову – так мы и засыпали.
И минувшим летом, когда мы приехали к Хейно вдвоём с Алесардом, я сквозь сон до последнего ждала, что вот сейчас скрипнут доски под шагами брата, зашуршит сено, и он уляжется рядом, коснувшись локтя, и пробормочет что-нибудь сонно. Я никак не могла поверить, что Анджей больше никогда не придёт.
…Сегодня, конечно, всё было не так. Я влетела в Соленьки на Удаче, едва не снеся ворота деревенской изгороди. Промчалась по улице, распугав выбравшихся с чьего-то двора кур, и слезла с лошади только возле крайнего в селении дома.
– Хейно! – крикнула я, и он немедленно появился на крыльце – высокий и худой, похожий на выросшее на болоте дерево. Коротко стриженые волосы искрились сединой, в длинной бороде едва слышно позвякивали крохотные бубенцы – «баловства ради и чтоб птиц не пугать».
Моё внезапное появление его встревожило:
– Алиса? Что случилось?
В руке Хейно сжимал неизменный посох, но только теперь мне подумалось, что травник носит его уже не просто по старой лесной привычке, а чтобы на самом деле опираться при ходьбе.
– Бродник, – выдохнула я, взбегая на высокое крыльцо. – Дай бродник – всё что есть, и я поеду обратно.
Хейно внимательно оглядел меня с головы до ног, сощурился и, поймав за локоть, повлёк в дом.
– Ну-ка, успокойся. Расскажи, что случилось.
– Некогда, Хейно, – я остановилась на пороге, но старик потянул меня к тёплой печи. – Алесарду плохо, сердце болит. Он, оказывается, весь бродник выпил, а мне не сказал. А утром прихватило...
– Надо же, в конце серпеня я ему столько дал... – задумчиво подёргал бороду травник. – И того не достало?
– Ты знал? – нахмурилась я.
Хейно кивнул и снял с меня плащ.
– Он не хотел признаваться, но я видел неладное. По лету всё же вытряс, в чём дело.
– Это после того как... – я запнулась. – Анджей, да?
Хейно молчал, но ответ был очевиден.
– Почему вы мне ничего не сказали?
– Ты слишком расстраиваешься из-за всяких пустяков, – неловко улыбнулся он.
– У вас странные представления о пустяках, – мрачно заметила я.
– Ну, не хмурься, птаха, – Хейно потрепал меня по голове и подтолкнул к лавке. – Всё наладится. Я тебе сейчас столько броднику насыплю, что после Йорма Алесард до Соленьков пешком дойдёт и не запыхается! А ты пока сядь да поешь, как раз в печи пшеничка подходит.
– Некогда, Хейно, – жалобно повторила я, но он глянул притворно-строго:
– А ну как по пути из седла свалишься? Набегут волки да съедят! Кто о нас, стариках, заботиться будет?
– Да ты и сам неплохо справляешься, – буркнула я. Всё же позволила усадить себя за стол и даже взялась за ложку – спорить с запахом каши было затруднительно.
– Так это пока, – хмыкнул Хейно, ставя передо мной миску. – А ещё годик-другой, и стану совсем немощный. Тогда и переберусь к вам жить. Примешь?
– Приму, конечно, – пообещала я. – Но как ты без своего леса?
– У вас в огороде ёлок насажаю, – отозвался Хейно и ушёл в кладовую.
Я осталась в тёплой кухне есть кашу. Торопилась, обжигалась, дула на ложку и, рассматривая пучки трав на балках, прикидывала, в какой части обратного пути меня застанет темнота. Хейно, разумеется, примется уговаривать ехать наутро, и, может, так было бы правильнее – в конце концов, за Алесардом присматривают Эбинги, которым я сказала, что вернусь завтра... Но я не могу.
Я уплела остатки каши и оглянулась. Хейно стоял в дверях и внимательно смотрел на меня.
– Не стоит предлагать остаться, да?
Я коротко угукнула.
– Как ты по темноте-то поедешь?
– У меня светляк есть. Да и дорога через поля – не так уж и темно. Я должна, Хейно.
– Понял уже, – вздохнул он. – Упрямая ты – в Алесарда, поди. Вот, хоть пирожок с собой возьми. Если что – от волков откупишься.
Обняв травника на прощание, я забралась в седло и поторопилась домой. О деньгах мы так и не заговорили.
…И о письме в кармане плаща я вспомнила уже возле самых даргойских ворот. Луна светила на закрытые створки, и проржавевшие железные полосы на них честно старались отражать её свет.
Я устала, Удача едва перебирала ногами, и была почти полночь, но мы всё же добрались домой. Я постучала в дубовую створку и крикнула в крошечное окошко слева от ворот:
– Впустите, пожалуйста! Это Алиса Ордо.
Калитка приоткрылась, на меня глянули сонные глаза стражника Сердо:
– До утра жди, – буркнул он. – Не положено.
– Ну пожалуйста, Сердо, – жалобно попросила я. – Я так устала.
– Не положено, – заладил он. – Почём мне знать, что ты такое? Не пущу.
– Эх, значит, замёрзнет настой ситника, за которым я ездила в Соленьки, – вздохнула я. – Замёрзнет и испортится, и не видать нам нового до самой весны…
Сердо засопел. Частенько он приходил в лавку и покупал это средство для тех, у кого слабые лёгкие. Однако на вечно кашляющего стражник походил мало, и вскоре стало понятно, что он приобретает лекарство не ради лёгких, а из-за весьма своеобразного побочного действия ситника. Действие, очевидно, нравилось супруге Сердо, и потому он, будучи здоровым, всё равно принимал настой, не считаясь с осторожными предупреждениями Алесарда о возможном вреде. Просил лишний раз о том никому не болтать и обещался быть осмотрительнее.
Калитка беззвучно отворилась.
– Брысь отсюда, – буркнул Сердо, пропуская меня внутрь. – Порядочные девушки по ночам не шатаются.
Я широко улыбнулась ему:
– Спасибо, не забуду твою доброту.
День казался бесконечным. До дрожи хотелось наконец переступить знакомый порог, убедиться, что с дядей всё хорошо, и рухнув в свою постель, свернуться клубком под тёплым одеялом.
А завтра всё будет лучше. Завтра всё наладится. И письмо в Соленьки отвезу непременно – просто чуть позже.
Я зевнула, потёрла кулаками слипавшиеся глаза и одолела последние шаги до наших ворот. Дальше Удача идти отказалась, начала вдруг артачиться, выгибая холодную от пота шею.
– Ну, что ты? – я ласково погладила лошадиную морду, легонько потянула поводья. – Это ведь дом. Наш с тобой – разве не узнала?
Удача сердито ржала и мотала головой.
– На конюшне тепло, я сниму с тебя седло и дам овса – не сена какого-нибудь, а самого настоящего овса… Пойдём, хорошая. Алесард, наверное, заждался уже.
Я тянула лошадь к воротам, но она ни в какую не соглашалась сделать хотя бы шаг. Светляк в руке здорово мешал. Из-за того, что я трясла им, по улице метались страшноватые неровные тени, и в них мне вдруг почудилось что-то жуткое.
Я набросила поводья на сук яблони, росшей у калитки, и юркнула во двор. Прижимая к груди мешок с бродником и не глядя по сторонам, одолела восемь скрипучих ступеней крыльца и толкнула дверь.
Из окон лавки посыпались стёкла.
Карл Румару
Дракон, наблюдавший за аптекой, не повернул головы на звук моих шагов, но на незаданный вопрос ответил сразу:
– Всё ждёт.
Я встал рядом, спрятав замёрзшие руки в карманы куртки, и какое-то время смотрел, как долговязый нескладный парень топчется под окнами лавки, не считаясь со сгустившейся над Даргоем ночью. Едва ли он видел хоть что-то в чернильном мраке пустой улицы, но тем не менее упорно продолжал бродить туда-обратно, освещая грязь под ногами тусклым светляком.
– Какое поразительное упорство. Интересно, ради чего?
Я не различал лица Дракона в темноте, но его молчания хватало, чтобы понять – с гостем аптекарей что-то не то.
– Ну?
Младший тихо вздохнул.
– Я слышу решительность, ужас и надежду.
– Занятный набор.
– …А ещё хозяйка таверны звала его Йориком.
– Хочешь сказать, он свататься пришёл? – не поверил я.
Дракон пожал плечами и спросил:
– А ты что-нибудь нашёл?
– Нет. Ни сторожевых, ни защитных плетений, никаких ловушек, отводов, иллюзий, мороков, меток… Впервые вижу, чтобы так хорошо прикидывались.
Дом Ордо выглядел как самая заурядная аптека в захудалом городишке. Их любили соседи, о них болтали на рынке, в кухне обыденно пахло пригоревшей кашей, а в лавке царила чистота. Из магических предметов нам на глаза попались только светляки, да и те, говорил Грато, покупные. Надо полагать, Наблюдатели увидели то же самое, увязали это с пропажей отряда и не рискнули лезть дальше – пусть, мол, четвёрка разбирается, – и это вызывало у меня раздражение. Нам не всегда сообщали, в чём преступление лаярре, и мне, пожалуй, было всё равно, но об умениях мага я предпочитал узнавать до того, как он сплетёт какую-нибудь удивительную дрянь. Впрочем, об аптекаре сказали, будто он не колдует, и если девчонка-лаярре и правда покинула дом, то всё закончится очень быстро.
В таверне было тихо. Хозяева спокойно спали, и даже старый пёс со смешной кличкой Пират похрапывал под крыльцом, совершенно равнодушный к нашим шатаниям по тёмному двору.
Над забором мелькнула тень.
– Ничего не понимаю, – Кот, едва различимый в ночи, беззвучно спрыгнул на землю. – Самые законопослушные и мирные горожане из всех, кого мне доводилось встречать.
– Аж мороз по коже, – кивнул я. – Считай, вслепую пойдём.
– А этот что? – Кот кивнул на плававший вдоль аптекарского дома светляк.
– Дракон говорит, свататься пришёл, – хмыкнул я.
– В таком случае сегодня самый счастливый день в его жизни. Хотя вряд ли он об этом узнает.
– Как получится. Если не уберётся до того, как мы пойдём…
Но парень будто услышал нас и, завершив очередной круг вдоль забора, всё же побрёл прочь по улице. Он даже не представлял, насколько боги добры к нему.
Последним явился Эдаро, которого я посылал осмотреть пустырь за лавкой и окрестные улицы. Молча развёл руками, выражая своё отношение к увиденному.
Я вздохнул. Что ж, бывает и такое.
– Ну, раз так, то зачем тянуть? – я попрыгал на месте, проверяя, не звенит ли что-нибудь. – Да и пан Ордо может заявить о себе первым – знает ведь, кто мы такие.
– Нур, – поправил Дракон. – Нур Ордо.
– Ах, да…
– Я повесил на забор «пузырь» от шума, – предупредил Кот. – Чтоб уж точно никто не явился невовремя.
– На него ничего не отозвалось?
– Нет, я проверял.
Эдаро поправил налуч за спиной, снял перчатки и напомнил:
– Вы там это… Колдуйте заранее.
– Уже начал, – хмыкнул Кот, сплетая щитовое заклятие.
Мы покинули двор таверны и разошлись в разные стороны. Дракон остался под деревом у ворот, Кот и Эдаро направились ко входу в лавку, а я, минуя шумную калитку, полез через ограду аптекарского двора.
Темнота была непроницаема. Под порывами ветра на конюшне что-то постукивало, ветки корявой яблони царапали стену дома. Я помнил, что ступени крыльца страшно скрипят, и старался наступать только на края. Дверь оказалась не заперта – милая провинциальная привычка, – и из тёмных глубин дома пахнуло теплом и запахом трав.
Щитовое заклинание не дрогнуло, я шагнул за оббитый войлоком порог и прислушался.
Сначала было тихо, а потом воздух загудел. Из-под двери в лавку потёк яркий малиновый свет. Кот!
Уже не таясь, я ногой распахнул дверь и сразу задохнулся. Воздух оказался густ, как студень; в нём серебрились слова плетения, но их бредовость кого угодно могла поставить в тупик: «стальной холод», «застывание», «объятия ветра»… Что? Щитовое плетение спокойно висело передо мной, подёргивая мир рыжей дымкой, но малейшее движение требовало немалых усилий.
Штирр побери! «Не колдует», говорите?!
Кот тем временем уворачивался от тёмно-синих сгустков, щит над ним то и дело вспыхивал жёлтым светом и всё больше прогибался. Руны тувара постепенно бледнели и оплывали.
Я с трудом поймал слабый, едва ощутимый воздушный поток, сложил «лезвие» и «рассекать», и, не задумываясь над правильностью построения, залил в него чуть не половину своего запаса квельта – некогда мне ждать.
– Ренге банглас, и-тро.
Поток разрезал сгустки заклинания, и я обрёл способность двигаться. Правда, тут же остался без щита – лаярре пробил его с такой лёгкостью, что я опешил. Спрыгнул с лесенки в лавку, укрылся за шкафом, выставляя новые щиты и на себя, и на Кота, у которого из носа текла кровь. Подбросил к потолку светляк, но он тут же разлетелся стеклянными брызгами – нуру Ордо не нравился свет.
Я щёлкнул пальцами, создавая искру, усилил её, увеличивая до огненного шара, и метнул в мага. Тот не впечатлился вовсе – попросту поймал шар и растворил между ладоней. Я успел прочитать «хидек-кез» – «холод рук». Следующий шар я оставил висеть в воздухе, чтобы хоть что-то различать. Лишь бы Ордо и до него не дотянулся…
Штирровы Наблюдатели! «Светится, но не колдует»! Вернусь в Мирр, выясню, какая ленивая сволочь следила за семейкой, и переломаю ноги.
Сверху посыпались жёлтые искры, прожигавшие дыры не только в щите, но и в куртке. В них светились слова плетения, но понять, что передо мной, я никак не мог. «Смерть деревьев», «коснуться мертвеца», «живой зацветёт золотом» – бессмыслица какая-то. Поэт, сожри его Темнота!
Я развернул над собой очередной щит, заплёл в него «ветер», и искры стали падать в стороне. Никакого вреда деревянному полу они не причиняли. Я внимательнее вчитался в плетение: «Древесная смерть не коснётся мёртвого; на живом зацветёт золотой мак» – так правильно. «Древесная смерть» – огонь. Собственно, «золотой мак» – он же. Огонь, который не спалит деревянный дом, но подожжёт живого противника колдуна.
Я ощутил нечто вроде уважения к нуру Ордо. Так сейчас мало кто колдует – это до войны маги едва ли не поэмы на туваре сплетали, теперь же время на подобные построения не тратят, предпочитая полагаться на силу воздействия. Хотя в клятом Альфхёльме, наверное, по-другому никак.
Мне-то что делать? Я такую поэзию не потяну – не умею огонь с цветами сравнивать.
Впрочем, довольно скоро стало понятно, что колдун устаёт. Тратился он отчаянно, без расчёта на отдалённое будущее – знал, чего будет стоить поражение, и старался выиграть любой ценой. Но с нами двоими тягаться ему было тяжело, Ордо почти исчерпался – плетения оставались сложными, но ущерба наносили всё меньше. Знать бы, откуда он потянет квельт, когда опустошится окончательно…
Но маг не стал затейничать и просто послал гулять по лавке воздушный вихрь, сносящий всё на своём пути. С полок посыпались склянки и мешки, в воздухе повисла травяная взвесь, от которой мы все, включая аптекаря, немедленно расчихались. Запахи лекарств и трав спутались в одуряющую мешанину, и больше всего в ней выделялся один – приторный и удушливый. Знакомое что-то, но…
Я увернулся от шара из прозрачных игл – где Ордо взял воду на ледовое плетение, штирр побери? – пригнулся к самому полу, и… Уткнулся взглядом в крупные когтистые лапы синего цвета.
Лапы принадлежали здоровущей псине, сквозь которую отчего-то виднелись очертания прилавка и шкафов. Из открытой пасти капала вязкая слюна, шерсть на загривке стояла дыбом.
Я успел перевернуться на спину и выставить нож, защищаясь от клыков, нацеленных в горло. Лезвие прошло сквозь прозрачно-синее тело, не причинив зверюге вреда. Я откатился в сторону и взвился на ноги. Пока тварь готовилась к новому прыжку, вытащил меч и одной рукой кое-как создал очередной, уже неизвестно какой по счёту, щит. Однако он не остановил пса, а лезвие меча не оставило на шерсти ни единого следа. Стылые Топи! Что это?
Я увернулся, но оказался недостаточно быстр – залитые слюной клыки сомкнулись на плече.
Ну, почти. Должны были. Однако боли я не ощутил, да и куртка осталась цела.
Я посмотрел на Кота, который в противоположном конце лавки отмахивался мечом от невидимого мне противника, и наконец узнал запах – серебристый стланик: неосторожно вдохнёшь мелкой пыли и покажется такое, что даже в бреду не является. Повезло, что всего лишь синяя собака привиделась.
Я махнул рукой, посылая воздушный поток в сторону окна – «вихрь», «движение» – и стёкла со звоном вылетели из рам. По полу потянуло холодом, а я, перестав обращать внимание на тающего в воздухе пса, успел увидеть, как аптекарь открывает дверь лавки.
Эдаро возник прямо перед ним, и я знал, что мало кто управляется с ножом быстрее нашего красавца. Но вот как лезвие отекает с рукояти расплавленным металлом – видел впервые. Эдаро, наверное, тоже. Однако нож выпустил вовремя, и от заклятия увернуться успел – только защитные амулеты вспыхнули. Второе плетение его зацепило, и Эдаро опрокинулся навзничь. Кот, тоже сообразивший насчёт видений, бросился к нему, и тут за моей спиной раздался звонкий голос, в котором сквозило недоумение:
– Дядь?
Колдун стремительно обернулся, на его лице отразился неподдельный ужас.
Я тоже оглянулся.
На лесенке, ведущей из жилой части дома, замерла запрещённая колдунья Алиса Ордо. Прижимая к груди мешок, набитый травой, она растерянно озирала царивший в лавке разгром, и я не мог не удивиться – до чего же мелкая.
– Назад! – гаркнул Алесард, но девчонка как раз увидела меня и замешкалась. Шарахнулась в сторону, но запоздало – я поймал её за длинную косу, сшиб с ног и прижал к полу. Колдунья выронила светляк, он покатился по полу. За спиной что-то загрохотало, пол под нами дрогнул.
– Ни-аро, ни-нуам.
«Не свернёшь, не скроешься». Плетение знакомо кольнуло ладони, руны тувара, создающие нить, потянулись к рукам лаярре. Но, штирр побери, как медленно!
Я едва успел доплести заклятие, прежде чем на затылок обрушился тяжёлый удар. Из глаз сыпанули искры, я на мгновение провалился в темноту, а когда вынырнул из неё, и аптекарь, и девица уже поднимались по лесенке. Под потолочными балками метались синеватые молнии, оставшиеся от какого-то плетения. Рассыпавшиеся из мешка соцветия бродника подрагивали на сквозняке.
…Правда бродник? Правда сердце?
В затылке гулко бухал не то ушиб, не то подкатывающее опустошение. Квельта во мне осталось всего ничего, и я решил пойти по пути нура Ордо – удариться в поэтические сравнения, которые он сходу не разгадает.
Заплёл остатки силы в два заклятия: одно обычное ударное, а второе… Если боги на моей стороне, лаяррово сердце остановится. «Вихрь полуденной ночи не позволит дышать, и белый свет её горяч и беззвучен». Я поднялся и, размахнувшись, послал плетения вдогонку колдунам. Загудел воздух, резкий порыв ветра заставил обоих пригнуться, а под потолком задрожала наливающаяся чернотой туча.
Аптекарь вскинул руку и поймал зарождающуюся грозу, не позволяя ей разрастись.
Отлично. Хоть в чём-то нам повезло.
Однако маг даже не пошатнулся. Не слишком старательно целясь, бросил в меня очередной огненный шар и скрылся за дверью.
Сожри его Темнота! Не хватило.
Я хотел бежать за ними, но оглянулся. Противоположную дверь перегородил завалившийся шкаф, из-под него виднелись неподвижные ноги в сапогах.
– Кот?
– Я живой, – глухо проговорил он, отпихивая доски, и напомнил: – Дракон.
С трудом сохраняя равновесие, я одолел ступени и вывалился на крыльцо. Свет от блёклого щита, который лаярре выставил перед собой, еле разгонял темноту, но его было достаточно, чтобы различить происходящее.
Аптекарь, похоже, почти исчерпался – он не нападал на Дракона, а лишь прикрылся щитовым заклятием. Так они и кружились по двору: немаг с длинным мечом-полуторником и безоружный колдун без квельта. Девчонка-лаярре отчего-то магию не применяла. Пряталась за спину дядюшки и двигалась медленно и бестолково – будто совсем ничего не видела.
Я вспомнил, какой у неё может быть источник. В прошлый раз, когда мы столкнулись с подобным, амулеты не выдержали, и Дракона едва не убило. А я пуст. Совсем. И сейчас не так уж ветрено, чтобы полноценно колдовать на воздухе, да ещё и в кривом Альфхёльме…
Я спрыгнул с крыльца, и двор качнулся перед глазами.
Заскрипела калитка, и из темноты донёсся удивлённый голос:
– Алисонька, что у вас случилось?
Дракон обернулся, и в следующий миг колдун выбросил вперёд левую руку, посылая в него сыплющее белыми искрами плетение. Сияло оно так, что я на мгновение ослеп. Ужаснулся вложенной силе, не думая, выставил щит перед Драконом, но при соприкосновении с заклятием он рассыпался.
Из носа потекла кровь, во рту стало солоно.
Младший увернулся. Я выдохнул.
Заклинание ударило в ворота, во все стороны брызнули щепки. Левую створку вышибло напрочь, а правая, перекосившись, повисла на одной петле. Котово плетение, поглощавшее звуки, всё ещё держалось, и в соседнем дворе даже пёс не залаял.
Парень, который уцелел только милостью богов, вместо того чтобы радоваться этому обстоятельству, кинулся на помощь «Алисоньке», размахивая светляком. Подскочил к Дракону и… Младший мараться не стал, врезал ему по зубам и бросился догонять убегавших лаярре.
– Не сметь! – гаркнул я.
Перед глазами плясали красные пятна.
Дракон остановился, обернулся ко мне.
– Уйдут ведь!
Я махнул рукой: штирр с ними. Нам сейчас не выстоять.
За воротами раздалась яростная ругань – Эдаро был жив и чем-то недоволен. Мы с Драконом выскочили на улицу и успели увидеть, как исчезает в ночи лошадь с двумя всадниками. Эдаро, сжимая лук, озирался по сторонам и костерил кого-то цветисто и замысловато. Из-под падавших на лоб волос тянулась струйка крови.
– Что случилось? – я прислонился спиной к забору.
Боги, до чего ненавижу это ощущение. Всякий раз обещаю себе, что до дна колдовать больше не буду, но кто ж мне позволит…
– Сбежали, – Эдаро виновато потупился. – Я промахнулся.
– Да ну? – удивился Дракон.
– Тварь какая-то с забора прямо на плечо спрыгнула. Кошка, что ли.
– Не повезло, – пробормотал Дракон. – Бывает.
– А с головой что? – спросил я.
Эдаро стёр кровь со лба, посмотрел на свою руку.
– Ты просто спрашиваешь или хочешь пошутить по этому поводу? – криво усмехнулся он.
– Моё желание шутить прилегло где-то во дворе, – отозвался я.
Он глянул сочувственно и объяснил:
– Треснулся обо что-то. Амулеты, я так понимаю, едва не…того.
Я молчал, потирая затылок. Мы все «едва не того».
– Двадцать пять клёнов, значит? – вздохнул Дракон, убирая меч в ножны. – Проще большинства, да?
Алиса Ордо
Копыта Удачи опускались в замёрзшую грязь с глухим стуком, и мои зубы тоже стучали – не то от тряски, не то от волнения. Город замер, словно накрытый тяжёлым одеялом, а мы мчались через ветреную темноту, и я совсем ничего не понимала. Вцепившись в гриву, блеяла что-то неразборчивое, а дядя, придерживая меня одной рукой, сосредоточенно погонял лошадь.
Что случилось? Кто эти люди? Почему мы убегаем из собственного дома?
Тьма безлунной ночи казалась непроницаемой, в окнах не светилось ни огонька, я не представляла, как Алесард выбирает дорогу и куда мы направляемся.
– Надо звать стражу! – крикнула я на очередном повороте, едва не прикусив язык.
– Нельзя, – коротко ответил Алесард, наклонившись к моему уху. – Это Охотники на магов.
– И причём здесь мы? – возмутилась я, но тут же осеклась.
Дядя колдует. То есть может колдовать. Правда, никогда этого не делает… То есть не делал – до сегодняшней ночи.
– Они ведь преследуют только запрещённых магов? – спросила я, но Алесард вряд ли расслышал за шумом ветра и топотом лошадиных копыт.
…Ну, или не захотел отвечать.
Мы выбрались на окраину до странного быстро. Если я представила правильно, то неподалёку в городской стене должна быть калиточка, через которую можно попасть к озеру, и нас даже могут выпустить из Даргоя – смотря кто стоит в дозоре этой ночью.
Вот только зачем нам уходить?
У стены, казавшейся сплошным сгустком черноты, дядя спешился и взял лошадь под уздцы.
– Не слезай, – велел он мне и вынул светляк.
На Алесарде не было ни куртки, ни плаща – только тёплая рубашка. Дома дядя её не носил и обычно надевал в дорогу, но сейчас он весь казался каким-то не домашним – собранным и строгим. Я его таким прежде не видела.
Но прежде в наш дом и не вламывались четверо парней с очевидным намерением убить.
– Алесард?
– Зачем ты вернулась? – тихо спросил он, вглядываясь в темноту.
Было тихо. Даргой мирно спал, будто и не случилось ничего в Озёрном квартале.
– То есть? – удивилась я, и дядя не сдержал стона.
– Ты отдала Хейно письмо?
Ой.
– Ясно, – Алесард кивнул.
– А причём здесь…
– Слушай очень внимательно, – начал он, но вдруг задохнулся и осел на землю.
Я слетела с лошади и бросилась к нему. Обхватила поперёк груди, бестолково погладила по руке, словно это могло помочь.
Что делать-то?
Алесард отдышался и медленно поднялся.
– Не останавливайся, идём.
– Тебе нужна помощь!
– Мне уже не помочь, – ответил он, и мы поковыляли дальше.
Дядя опирался на моё плечо, и с каждым шагом – всё ощутимее.
– Они пришли за тобой.
Звучало настолько дико, что я остановилась.
– Не стоим, – строго напомнил Алесард, и я послушно продолжила переставлять ноги, хватая ртом воздух.
– За мной? Да я ведь даже не колдую! Я вообще не маг! И уж подавно не…
– Нет времени, – Алесард стиснул мой локоть, вынуждая замолкнуть. – Ты поедешь в Мьёльс. Там найдёшь Иннре Мьеле и скажешь, что пан Сегедар шлёт привет с дальних берегов. Объяснишь ей, что случилось. Она тебе поможет…
Он на мгновение прикрыл глаза, переводя дыхание.
– …Должна помочь. Ей скажи своё настоящее имя, а больше нигде его упоминать не вздумай.
Я никак не могла взять в толк, о чём он говорит. Мьёльс, что на востоке Альфхёльма? До которого чуть не через всю провинцию тащиться? И попутно скрываться от Охотников на магов? Которые почему-то уверены, что я запрещённый маг?
…А может, дядя головой ударился, когда защищался от этих парней?
Спросить я не успела, потому что из темноты раздался грозный окрик:
– Стой! Кто идёт?
– Алесард и Алиса Ордо, – отозвался дядя, и голос у него был совсем слабый.
Мелькнул огонёк, и я увидела лицо стражника, освещённое светом масляного фонаря.
– Здравствуй, Таро.
Я обрадовалась – старший сын Эбингов уж наверняка нам поможет.
– Алесард? Откуда вы здесь? – он поправил съехавший на лоб шлем, озадаченно озирая нас.
И тут дядя, выпустив поводья лошади, упал.
Таро сунул мне фонарь и копьё и поспешно склонился над ним. Осторожно перевернул на спину, сам опустился рядом, подкладывая дяде под голову снятый с себя плащ. Я уронила копьё и плюхнулась в грязь возле них. Удача переступала ногами и тревожно фыркала.
Дядя посмотрел на свою правую руку и застонал:
– Какой я дурак…
Кончики пальцев в дрожащем свете фонаря казались совсем чёрными.
– Что случилось? – спросил меня Таро, но я могла только часто-часто моргать.
– Сердце прихватило, – выдохнул Алесард. – Позови кого-нибудь, пожалуйста. Воздуха не хватает…
– Держись, сейчас приведу лекаря, – Таро взвился на ноги. – Алиса, сиди тут.
Я тупо кивнула.
Глаза щипала прозрачная пелена. Губы были солёными.
– …И не реви – всё будет хорошо.
– Не упоминай, что видел Алису, – сказал ему в спину Алесард. – Обо мне одном рассказывай.
Таро удивился, но, видно, решил отложить расспросы на потом и растворился в темноте, оставив нам фонарь.
– Бери лошадь и уходи, – торопливо и сбивчиво заговорил дядя. – Пообещай, что немедленно уедешь и не остановишься так долго, как сможешь.
Я ожесточённо затрясла головой. Нет! Ни за что.
– Алиса, пожалуйста, – дядя сжал мою ладонь.
– Ладно-ладно, – пробормотала я, поглаживая его по плечу. – Ты только не волнуйся.
Он прикрыл глаза и продолжал:
– Я не сумел тебя защитить, прости. На тебе есть нить – плетение, которое позволит Охотникам всегда знать, где ты. Они найдут тебя, как бы далеко ты ни уехала, и только быстрота тебя спасёт.
– Дядь…
Слова очевидно давались ему с большим трудом.
– Браслет не снимай. И не верь магам. Никогда, ни за что и ни в чём. Они для тебя опаснее всего… А на Равен сама решишь.
Дядя хотел сказать что-то ещё, но только судорожно вздохнул и стиснул мою ладонь так, что я ойкнула.
– Я очень люблю тебя, Алиса, – прохрипел он. – Пусть это поможет тебе… сделать верный выбор.
Хотел погладить меня по щеке, но не сумел поднять руку. Голова запрокинулась, Алесард попытался сделать вдох, но получился только выдох:
– Он обещал.
Улыбнулся и замер.
– Дядь, – позвала я.
Руки у него были холодные – холоднее льда.
– Алесард!
Начался снегопад.
Глава 3. Мирр-Даргой
Эдаро Румару
Голова гудела, на макушке наливалась шишка, но о том, чтобы соваться к Карлу или Коту с ушибом, и думать не стоило – оба были пусты. А ещё – очевидно злы, и едва ли следовало сейчас рассказывать, как этим утром я оглядывался вслед девушке с медовой косой…
Дракон всё косился на меня – слышал мои метания. Он единственный из нас остался невредим – в кои-то веки. Ходил вдоль уцелевших полок, перешагивая обломки шкафа, и рассматривал остатки бутылок и склянок. Разноцветное стекло, ровным слоем усыпавшее пол, хрустело под подошвами. Запахи лекарств и трав щекотали ноздри, мы то и дело чихали.
– Где-то здесь просыпался серебристый стланик, – предупредил Карл. – Увидите странное – скорее всего, мерещится.
Он сидел на перекосившемся табурете у прилавка и временами порывался встать, но всякий раз терпел неудачу – его вело в сторону, и он снова садился.
Кот, ругаясь и шипя, вытаскивал занозы из ладоней. По полу у его ног гуляли маленькие вихри из травяной пыли и снежинок, занесённых ветром через выбитые окна.
– Ты, кстати, что видел? – спросил Карл.
– Какую-то дрянь вроде маленьких человечков. Злобные непомерно.
Старший уважительно покивал:
– Богатое воображение.
Я один за другим выдвигал ящички под прилавком. Ничего любопытного в них пока не обнаружилось: книга с записями проданных лекарств и полученных денег, свёртки с безобидными травами, пустые склянки тёмного стекла.
– Чего маешься? – вполголоса спросил Дракон, оглядываясь на Старшего.
Я поморщился.
– Я её упустил.
– Ты уже говорил. И, по-моему, бессмысленно изводиться, потому что…
– Не сейчас, – я помотал головой и сказал громко, чтобы было слышно всем: – Днём. Встретил по дороге к таверне.
Карл молча повернулся ко мне.
– Которая хорошая и с «такими глазами»? – уточнил Кот.
– Нет, это другая. Но колдунью тоже видел, – пробормотал я. – То есть я не знал, что она колдунья, но…
Я подумал, что лучше бы мне всё-таки помолчать.
– Тоже верно, – медленно произнёс Карл. – Ты и правда не знал.
– Учти, это он себя уговаривает, – предупредил Дракон. – И, конечно, при случае припомнит.
– Кто бы сомневался… – вздохнул я, рассматривая битое стекло на полу.
Карл глянул остро, но отвечать не стал. Понятное дело, сердится – не столько на нас, сколько на себя. И ещё, может, на Гильдию – что допустила такое.
Старший подцепил носком сапога колдуньин плащ, валявшийся на полу, подтянул к себе.
– Надо просить, чтобы присылали вторую четвёрку, – сказал он, выкладывая на расколотое блюдце содержимое карманов: две зелёные сосновые шишки, три медяка и облепленную мелким мусором дольку сушёного яблока.
– Мы так никогда не делали, – заметил Кот, опираясь локтями на прилавок.
– И с двумя магами разом мы тоже не сталкивались, – возразил Карл.
– Ну, вообще-то, в Трёхречье…
– Не считается. Тот парень был совсем никакой, я сначала и не понял, что он колдует. А здесь… Не знаю насчёт девчонки, но аптекаря мы точно не завалим.
Мы с Драконом помалкивали. Не колдуем – нечего и лезть. Тем более, я разделял мнение Карла – маг и правда оказался не из средненьких.
– Я даже не могу сказать, откуда он черпает квельт, – продолжал Старший. – Я уверен, что Ордо был пуст, но ты видел, как ворота разметало? И это не считая того, что я пытался…
Карл не договорил, достав из внутреннего кармана плаща запечатанный конверт. Вскрыл ножом, вынул сложенные сероватые листки.
Я подошёл ближе, заглянул ему через плечо. Записи на первых двух листах оказались перечнем лекарственных заготовок и денежными расчётами с подведённым итогом, а вот на третьем крупным разборчивым почерком было выведено несколько строчек. Слова выглядели смутно знакомыми, но смысл ускользал от понимания.
– Что за язык? – Карл задумчиво хмурился.
– Альфское наречие рутина, – сказал я. – Алем. Некоторые северяне пользуются им, но нечасто и больше в разговоре. Пишут совсем редко.
– Когда успел? – удивился Кот.
Я подумал, что рассказывать о светлоглазой красавице Нильфе, которая до замужества жила на южной границе Альфхёльма, пожалуй, не стоит. С её супругом получилось довольно неловко, и он, помнится, грозился меня убить, а Карл вроде бы об этом не знает и вообще…
– Да так.
– Я, кажется, догадался, – закатил глаза Старший.
Дракон хмыкнул и покачал головой.
– Что-нибудь понимаешь? – Карл развернул записку ко мне.
– Только это, – я ткнул в предпоследнее слово. – «Спасибо».
– Больше ничего?
– Увы.
Из кухни донёсся стон, мы переглянулись.
– Очень кстати, – хмыкнул Кот. – Сейчас спросим у северянина.
Сквозняк шевелил белые занавески на кухонном окне. Красно-жёлтая вышивка на них была не из тех, которыми принято хвастаться; рукодельнице Виде от такого безобразия и вовсе сделалось бы дурно. На полках стояли чистые миски и плошки, под потолком покачивались пучки сушёной ромашки и чабреца, пахло чем-то летним и как будто… домашним.
Связанный парень в этой благостности смотрелся неуместно. Дракон подёргал узел на стянутых верёвкой запястьях и несильно пихнул пленника коленом, проверяя, очнулся он или нет. Рыжая голова бессильно качнулась, парень опять застонал. Из разбитой губы сочилась кровь.
Мы усадили его на лавку, и Кот окатил парня водой из кувшина. Парень закашлялся и затряс мокрыми волосами, и я в который раз удивился их яркому, даже неестественному цвету – почти как облепиха. Взгляд серых выпуклых глаз казался удивлённым и по-животному доверчивым, однако впечатление было обманчивое: первое, что рыжий сделал, отдышавшись, – принялся угрожать.
– Да как вы смеете? Вы знаете, кто я?
Я, не удержавшись, фыркнул. Карл заулыбался.
– Мои родители памяти от вас не оставят! На рудники отправитесь!
Дракон закатил глаза, Кот не скрывал ухмылки.
– А если вы хоть пальцем тронете Алису, я...
Карл взял его за горло, и рыжий замер.
– Что тогда? – Старший заглянул ему в глаза.
Парень стал белым, как плохая сметана.
– Вам не жить, – прошептал он.
– Правда? – ухмыльнулся Карл, сжимая пальцы. – Неужели из Светлых рощ достанешь?
Рыжий замолчал – понял, что Рощи близки как никогда раньше.
– Давай поговорим спокойно, – Кот мягко оттеснил Карла. – Если ты перестанешь орать и ответишь на наши вопросы, мы тебя оставим и уйдём.
– А я бы убил, – кровожадно заявил Карл. – За ущерб и угрозы.
Бледное лицо парня приняло зеленоватый оттенок.
Я отвернулся, чтобы он не видел, как я улыбаюсь – Старший и Мур-Мур пугающе правдоподобно умеют разыгрывать вот такие представления. Другое дело, что им это может надоесть…
В дальнем углу кухни стояла прислонённая к стене гитара. Очень хорошая – настоящая илиримская: серая древесина озёрного ясеня, изящная роспись на деке, «паучьи струны». Не удержавшись, я провёл по ним пальцами, и гитара зазвенела протяжно и чисто – сказочно прекрасная вещь.
Карл мельком глянул на меня и снова повернулся к пленнику.
– Йорик, да?
– Йорнан, – с достоинством уточнил парень.
– …Так вот, Йорик. Мы Охотники на магов.
Выпуклые глаза удивлённо округлились – того и гляди выпадут.
– В ваш штирров Даргой мы приехали из-за Алисы Ордо. А она – не без твоей помощи – сбежала и теперь неизвестно что может натворить. И, раз так, то спрос будет с тебя. Я задаю вопросы – ты отвечаешь. Если не отвечаешь – получаешь по лицу. Если врёшь – ломаем тебе палец. Когда место на лице или пальцы на руках закончатся, я вспомню о пальцах на ногах. Ломаются они хуже, зато отрубаются запросто. Мы договорились?
Я всё смотрел на гитару. Такие мало того что баснословных денег стоят, так ещё попробуй их найди. Как они только достали её в этом своём Даргое? Впервые в жизни мне захотелось забрать что-то из дома лаярре.
– Ты лжёшь, – заявил Йорик, и я отвлёкся от гитары.
Надо же, какой смелый. Ну, или тупой – тут как посмотреть.
– Это не ответ, – Кот, стоявший у него за спиной, приложил парня лбом о край стола. Довольно нежно, между прочим.
Дракон скорбно завёл глаза к потолку.
Йорик облизнул губы и покривился:
– Я всё понял.
– Я рад, – скупо улыбнулся Карл, садясь по другую сторону стола. – Кто ты такой?
Йорик смотрел на красные пятна, оставшиеся на скатерти.
– Я… Мы… Мои родители Ганты и…
Кот вздохнул и отвесил ему оплеуху.
– Мы даргойские шляхтичи.
– И что ж ты, шляхтич, к магам посреди ночи притащился? – спросил Карл.
– Каким магам? – удивился Йорик. – Я к Алисе. А её нет.
– К Алисоньке, – хмыкнул Дракон.
Йорик глянул косо и начал краснеть: от шеи ко лбу, как хрустальный бокал, в который льют вино.
– Ну и зачем? – ухмыльнулся Карл.
Даргойский шляхтич молчал, поджав губы.
– Давай ведро принесу? – предложил Кот Карлу. – Головой в воду и дело с концом.
– Замуж позвать, – выдохнул Йорик.
Мы переглянулись.
– Ты это серьёзно?
Йорик кивнул.
– Она на той седмице сказала, что я неверно её понимаю и не следует так часто к ним ходить. А я как без неё? Вот и подумал, что надо уж решить и…всё.
– Что – «и всё»? – невольно заинтересовался я. – Если откажет, так топиться?
– В таком случае можем облегчить тебе задачу, – весело оскалился Кот. – И до озера идти не придётся.
Йорик покрывался пятнами – то белыми, то красными, – и сердито зыркал из-под бровей.
– Давно её знаешь? – продолжал Карл.
– Да.
– Насколько давно? – терпеливо уточнил Старший.
– С детства.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать три.
Надо же – одногодка Дракона, а такой дурак.
– …И мои родители…
– Далеко, – сказал Карл. – И увидишься ли ты с ними – вопрос. Откуда она здесь?
– Не знаю.
– Какой палец тебе наименее дорог? Я вот всегда считал, что самый бесполезный – это безымянный. А ты как думаешь?
– Слово дворянина! – подскочил Йорик. – Алиса была, сколько я себя помню. Жила с Алесардом, называла его дядей, но они не родня. Ещё с ними жил Анджей, Алесардов сын – точно сын. Но он ушёл в Мирр по весне. И вроде того... Умер.
– Алиса колдует?
– Нет.
– «Нет» или «не знаю»?
– Нет, – неожиданно твёрдо сказал Йорик. – Вы путаете её с кем-то, Алиса не может...
Карл не сдержался и отвесил ему зуботычину.
– Не твоё дело. Странности какие-то есть? У неё, у дяди?
Йорик тяжело вздохнул. Явно проклинал себя за то, что не молчит.
– Нур Гимай – городской маг, то есть – как-то говорил, что Алесард и сам мог бы светляки квельтом заполнять, а не ему деньги платить.
– Ну, это, допустим, не преступление, – заметил Кот. – Что-то ещё?
– Маменька утверждает, что денег у Ордо больше, чем лавка может принести.
– Вот как? Почему она так решила?
Йорик запыхтел и поджал губы, но поймал взгляд Карла и чуть поморщился:
– Маменьке просто немножко не нравится Алиса.
– Из-за чего?
– Маменька уверена, что Алиса меня… Мне… Хочет в нашу семью, в общем. Но маменька говорит, она мне не ровня – не благородной крови.
– Ах, да, – издевательски протянул Кот. – Вы же шляхтичи… В первом колене, наверное?
– Во втором.
– Серьёзное препятствие для брака, – поцокал языком Мур-Мур.
Трепетное отношение Гантов к собственному титулу его забавляло – Кот лучше прочих знал, как мало может значить происхождение. Он родился в дворянской семье, и даже законно, но это не спасло его от того, чтобы оказаться в одной Гильдии с, например, Драконом, который родителей вообще не помнил, или Карлом – бастардом спятившего йалтавара.
– Слушайте, – в рыжей голове Йорика, очевидно, забрезжила какая-то мысль. – А вы здесь не из-за этого?
– Из-за чего? – уточнил Карл.
– Маменька стала говорить на рынке, будто Алиса меня приворожила, – признался он. – Я и подумал, что, может быть, вы…
– А что такая блестящая дворянка как твоя маменька вообще забыла на городском рынке? – не удержался я.
– Кухарке доверять нельзя, – неловко дёрнул плечами даргойский дворянин.
Дракон жалостливо вздохнул:
– Нет, Йорик, нас не присылают из-за рыночных сплетен.
– Да это и не правда вовсе! Алиса очень хорошая.
– Мы уже убедились, ага…
Карл посмотрел на Дракона, тот развёл руками: больше с него взять нечего.
– И последний вопрос, – Старший развернул листок и показал его Йорику. – Что здесь написано?
– Я не знаю алема.
Карл снова оглянулся на Дракона, Младший кивнул: не врёт.
– Ладно. Сиди отдыхай.
– А…
– Молча.
Йорик покладисто опустил мокрую голову и осторожно пошевелил связанными руками.
Дракон смотрел в пол и ожесточённо тёр левый висок – что-то ему не нравится. Впрочем, ничего удивительного…
– Что теперь? – спросил Кот.
Карл пожал плечами:
– Однозначно, отправлять письмо в Гильдию. Заодно побеседуем с городским магом о том, как он умудрился развести у себя под носом такие чудеса. Но пока ночь, осмотримся в доме – вдруг что важное всплывёт. Хоть будем знать, чего ожидать.
– И что предъявить тем тупым Наблюдателям, которые проморгали второго колдуна, – добавил я, снимая крышку с горшка, стоявшего на печи.
– Да отправил кто-нибудь ученика, а сам сидел в таверне и медовуху пробовал, – предположил Кот, с брезгливым интересом приглядываясь к странного вида каше, которая оказалась внутри.
– Гармут, наверное. Он, говорят, в последнее время так пьёт, будто ему сам штирр наливает, – сказал Дракон, заглядывая через мою голову. – Что это за дрянь?
– Одно из двух: либо горелая каша, либо что-то могущее броситься на лицо, – сказал Карл. – Тут не угадаешь.
– Алисонька плоховато готовит, – подал голос Йорик. – Но ничего такого…
– А лучше бы она плохо колдовала, – откликнулся Карл. – Все были бы целее – и ты тоже.
Йорик молча сопел.
Кровь капала на скатерть.
Дракон Румару
Знакомство с домом Ордо мы начали с подпола. Он был неглубок – Кот даже не мог распрямиться во весь рост. Я свесил голову и заглянул в сухой полумрак: полки, кадушки, горшки и корзины, бочки с капустой и брусникой и десяток винных бутылок. В углу стоял ящик с яблоками, обложенными сеном.
Карл не пытался скрыть разочарование.
– А что ты хотел увидеть? – спросил я.
– Три этажа подземных помещений и многочисленные трупы. Например.
– Это всё упростило бы, – признал я.
Доказало, что мы поступаем правильно. Что хозяйка таверны и нелепый Йорик многого не знали о своих соседях. Что это они ошибаются.
А не мы.
Кот простучал стены в поисках пустот, разворошил содержимое кадушек и горшков, закатал рукава и пошарил в бочках с соленьями и брусникой. Эдаро с жалостью смотрел, как крупные ягоды сыплются на земляной пол.
Ничего.
Мы разошлись по дому. На втором этаже втиснулись аж целых три комнаты. Принадлежность первой мы определили без труда: в ней жил хозяин – маг, который покупал светляки. Карл и Кот остались перетряхивать шкафы и сундуки и поднимать половицы.
Вторая комната была чистая и как будто нежилая – то ли для гостей держали, то ли её обитатель давно перебрался из дома. Эдаро выдвинул ящики хорошего письменного стола, а я отправился в самую дальнюю по коридору комнату.
Здесь жили, причём буквально до этого утра. На окне покачивалась подвеска – бегущая лисица из меди и жёлтых стекляшек. Когда на неё попал свет от моего светляка, по стенам запрыгали золотистые пятнышки. У окна стоял стол, в углу – кровать, застеленная красивым лоскутным покрывалом. По покрывалу расползся ворох чистой одежды, в котором, видимо, копались в большой спешке.
На двери висело овальное зеркало в резной оправе, у стены стоял расписной сундук, из него торчал синий льняной рукав. Я осторожно откинул тяжёлую, оббитую металлическими полосами крышку: три платья, одна тёплая шаль, сорочки, юбки, рубашки – всё очень маленькое, чуть ли не детское, – и деревянная шкатулка с горсткой простеньких украшений и сухим кленовым листом.
Под вещами оказались книги. Много книг – я начал вытаскивать их по одной и пролистывать в поисках заложенных между страниц предметов. Попутно читал названия в надежде найти что-то, посвящённое магии: «Сказания стародавнего времени», «Были Пустынных земель», «Повести, рассказанные Тарко Странником». Сказки, были, легенды… Помимо них в сундуке лежали две книги по истории, одна по лекарскому делу и три – с описаниями Юканима и соседних государств. О магии было написано только там и лишь то, что знает всякий житель Второго королевства, далёкий от колдовства.
– Есть что интересное? – спросил тихо вошедший Эдаро.
Я пожал плечами:
– Книги.
– Какие?
– Восхитительные романы про любовь, – невесело ухмыльнулся я, пролистывая книгу в обложке, украшенной рисунками роз. Из неё выпорхнул сложенный вдвое листок. Эдаро подобрал его, пробежал глазами по строчкам и цокнул языком:
– Утопить болвана будет милосердием.
Я взял листок, глянул на написанное и мысленно согласился.
«Драгоценная моя Алиса! Искренне надеюсь, что вам понравится сие произведение. Пожалуй, лишь его автору удалось описать – пускай и отдалённо, – те чувства, что может испытывать благородный мужчина к благонравной девушке, и те надежды, которые...» Читать этакую чушь было невыносимо, и, даже не глядя на подпись, я мог назвать автора послания.
– Полагаю, сие произведение до нужной страницы она ещё не прочитала, – улыбнулся Эдаро.
– Откуда знаешь? Может, уже написала не менее пылкий ответ?
С девчонки сталось бы – уж слишком впечатлительная: я чуть не оглох от происходящего в её голове. Ну, а с другой стороны, кто бы остался равнодушен, завидев в своём дворе Охотников на магов?
Я поднялся на ноги, выдвинул ящик стола. Внутри обнаружился напёрсток, подушечка с иголками и нитка разорванных бус. Бусины раскатились по дну ящика. Следом покатился светляк; на матовом стекле виднелись руны, какие обычно наносят, чтобы световое плетение подчинялось немагам.
На столе лежала большая тёмно-зелёная книга с рисунком лося на обложке. Между рогов вилась затейливая вязь названия – «Сказки норгэли». Наверное, это о ней спрашивала Алесарда та девочка. Я осторожно погладил бархатистый переплёт, заглянул внутрь и не мог не восхититься. Подобные рисунки мне прежде не встречались: по плотным страницам разбегались тонконогие кони, восходили над красными лесами золотое солнце и серебряная луна, поднимались из глубин морей чернильно-чёрные чудовища… Рисунки были не отпечатаны, а сделаны вручную, да ещё и с позолотой. Представить страшно, сколько может стоить такое великолепие.
– Нашли что-нибудь? – на пороге возник Кот.
Я поспешно захлопнул книгу. Попадись она мне где-нибудь в лавке – никаких денег не пожалел бы.
– Платья, романы, цветочки, – сказал я.
– Цветочки... – протянул он, подходя к кровати и проводя ладонью по покрывалу.
– Кот, тебе ничего не кажется странным?
Он молчал. Смотрел, как качается, поблёскивая, подвеска на окне. Потом вместо ответа спросил:
– В соседней комнате что?
– В последнее время никто не жил, – сказал Эдаро. – Возможно, когда-то обитал сын колдуна, о котором говорил этот придурочный. А у аптекаря что-нибудь нашлось?
– Ничего, – ответил Карл, переступая порог комнаты и оглядывая обстановку. – Совсем ничего. Ни одной книги о магии, ни одного запрещённого предмета... Даже удивительно. Так что придётся потревожить сон добропорядочных хозяев таверны и нура Гимая.
Однако со двора донёсся шум, который постепенно нарастал. Определённо, создавало его большое число встревоженных людей.
– Ну, и будить не придётся, – мрачно усмехнулся Кот.
…С чёрного неба медленно падал снег. Крупные хлопья опускались на аккуратно отставленные в сторонку обломки ворот и оседали на головах и плечах людей, толпившихся за спинами небольшого отряда стражников, шлемы и кирасы которых, кажется, застали войну за Второе Королевство.
С собой даргойцы принесли фонари и бледноватые светляки, свет от которых падал на носилки, сооружённые из стражничьих плащей и копий. На носилках лежало с головой укрытое тело, а над толпой висело глухое гудение, как в улье по весне.
– Охотники на магов, – Карл поднял светляк над двором, позволяя рассмотреть себя. – По велению Гильдии.
Командир стражников – мужчина лет сорока пяти с густой бородой и белым шрамом на щеке – недоверчиво оглядывал нас. Ладонь в перчатке лежала на рукояти топора.
– Ладно, – хмыкнул наш Старший. – А так?
Поднял рукава куртки и рубашки и показал левое предплечье.
Пёс, конечно, был на месте. Скалился, насторожив треугольные уши, – полвздоха до прыжка. Кайсарская гончая – от них не спрячешься, и потому Гильдия избрала её своим знаком и наносит каждому, кто становится Охотником.
Сразу зачесалась рука под курткой – вспомнилось, как всё вышло, когда через обряд проходил я. Две седмицы маялся от язв, разошедшихся по коже, а Карл сказал: «Я бы удивился, если бы обошлось».
Командир приблизился, рассмотрел знак и сразу перестал выглядеть уверенно – и ощущать уверенность тоже. Стражники за его спиной обменивались озадаченными взглядами, и мало-помалу все уставились на одного – парня чуть помладше нас. Парень был тонкокостный и смуглый и, кажется, я знал его родственников.
– Приветствую, – начальник стражников наконец собрался с мыслями и чуть склонил голову. – Я Аго Штар, командую отрядами стражи города Даргоя.
– Карл, – назвался наш Старший. – Румару.
– Ну разумеется…
– Я вижу, что-то случилось? – Карл кивнул на носилки.
– Возле городской стены найдено тело Алесарда Ордо, – Аго Штар снял перчатки и потёр руки. Ему было неуютно – может быть, даже страшно.
Карл ничего не ответил. Спустился с крыльца – легко и бодро, хотя совсем недавно едва ноги волочил, – подошёл к носилкам и отбросил плащ, укрывавший тело. Мы приблизились следом.
На застывшем лице мёртвого мага не было ни страдания, ни страха – только то благородное спокойствие, выражение которого можно увидеть на королевских гробницах в Высочайшем орсаге Мирра. Сложенные на груди руки казались мраморными.
Карл приложил пальцы к шее колдуна, проверяя, не бьётся ли сердце. Тронул за запястье, зачем-то раскрыл почти окоченевшую ладонь. Я не видел, что там было, но вслух Старший сказал:
– В самом деле мёртв.
– Что ж, похоже, не зря девчонка везла ему бродник, – заметил Кот, а я удивился – прежде был уверен, что лаяррово сердце не может остановиться вот так запросто, как у обычного человека.
Эдаро взирал на тело с тоскливой ненавистью. В Гильдии не любят самопроизвольные смерти магов, а потому Охотник обязан удостовериться, что лаярре действительно покинул эту сторону мира. Ну, и заодно не допустить его возвращения. И раз возможности возиться с огнём у нас нет, то...
– А где колдунья? – Карл закрыл мертвеца плащом и посмотрел на молодого стражника.
– Не понимаю, о ком речь, – ответил тот.
Мы с Эдаро переглянулись – дурак. Он ведь даже не лгал – сам понимал, что рассчитывать не на что, а потому это походило на вызов.
…Или – уверенность в собственной правоте?
Я прислушался. Парень, определённо, был растерян и напуган и едва ли разобрался в происходящем, но отступать не собирался.
– Девушка, сопровождавшая ныне покойного нура Ордо, – ровно пояснил Карл. – Вы зовёте её Алисой.
– Я не видел её сегодня.
Даргойцы, которым мало что было видно и ещё меньше – слышно, гудели за его спиной. Остальные стражники, переминаясь с ноги на ногу, украдкой переглядывались друг с другом.
– Подумай хорошенько и ответь снова, – посоветовал Карл.
– Недоразумение, нуры, – пробормотал Аго, опуская ладонь на плечо парня. – Таро ни за что не стал бы помогать запрещённому магу, да и…
– Однако маг покинул город. Хотя раньше рассвета это должно быть невозможно.
Гул перешёл в шёпот, а потом над двором растеклась вязкая тишина множества молчащих людей. Толпа слегка колыхалась – кто-то хотел подобраться поближе, чтобы лучше видеть и слышать, а кто-то предпочёл бы отойти в сторонку – мало ли что.
Нур Штар тянул время:
– Послушайте, я всё же не думаю, что Алиса… Позвольте выразить сомнение...
– Не позволяю, – отрезал Старший, и нур Штар потупился. – По-вашему, имена в Гильдию приносят просто так?
– Этого не может быть! – Таро сбросил руку командира и шагнул вперёд. – Я знаю Алису всю жизнь, и Алесарда тоже знаю, и с его сыном я дружил, пока Анджей не погиб. Я готов поклясться чем угодно, что...
– Ты преступник, парень, – оборвал его Карл. – Какие могут быть клятвы?
Смотрел Старший, правда, больше на меня, чем на стражника. Я показал раскрытую ладонь: подожди, непонятно.
– Алиса не колдовала! И Алесард тоже, – стоял на своём Таро.
– Ты выпустил её из города? – Карл не стал дослушивать. – Да или нет?
Таро запнулся.
– Они появились у восточной калитки, – тихо сказал он. – Алиса и Алесард. Алесарду было совсем худо, он не мог идти и всё держался за сердце. Потом упал. Попросил кого-нибудь привести, и я побежал за лекарем…
– Оставил дозор, – уточнил Карл, покосившись на командира.
Таро ещё ниже опустил голову и продолжил:
– Когда мы с нуром Орбаном прибежали, Алесард уже…
Он вздохнул, собираясь с силами, но так и не выговорил слово «умер».
– …А Алисы не было.
Командир Штар свирепо дёргал себя за бороду.
– Но всего остального быть не может, – упрямо повторил парень. – Я точно знаю, что…
– А ты знаешь, что полагается за такой поступок? – спросил Карл.
Таро молча кивнул. Все знают, что полагается за помощь запрещённым магам.
– Мы во всём разберёмся, – пробормотал Аго Штар, и я даже зауважал его. В подобных случаях отказываются от всех знакомых, друзей и родни, а он до последнего пытается спасти подчинённого.
…В подобных случаях говорят «Я так и знал». Или «Слава богам». Ну, или хотя бы «Наконец-то!» Но никогда – «Не может быть, вы ошиблись».
– Что случилось? – сквозь всё прибывавшую толпу протиснулась хозяйка таверны, заспанная и встревоженная. Кое-как повязанный платок норовил сползти с растрёпанных волос. Следом за ней пробирался высокий седой мужчина. Он заметно припадал на левую ногу и тщетно пытался поймать женщину за локоть.
– Фари, подожди…
– Что там говорят об Алесарде? – растерянно спрашивала она, озираясь по сторонам.
Увидела стражников, а потом – тело на носилках. Подошла ближе, ещё не понимая, кто это и что происходит.
– Таро? – подняла голову, заглядывая ему в лицо вопросительно и испуганно.
– Мам, не надо, – парень преградил ей дорогу, мягко обнимая за плечи. Скользнул отчаянным взглядом по нам, обернулся к командиру.
Эдаро тихо и зло выругался себе под нос.
Фария всё пыталась подойти к телу, потом узнала нас, недоумённо свела брови.
– Что здесь такое?
Таро был совсем белый. Закусив губу, он молча и сосредоточенно подталкивал мать обратно к воротам. Высокий мужчина, на которого парень так походил острым подбородком и прямым тонким носом, посмотрел на меня. Я невольно попятился.
Сейчас умом тронусь. Захлебнусь в чужом страхе, недоумении и холодном горе, которое поднимается в этих людях, как морская вода в прилив. Всё не так. Они ведь обычные: Таро, его родители, стража… Все они, стоящие перед нами. Да и девчонка с огромными растерянными глазами, которую маг так старательно прятал к себе за спину – тоже.
– Карл, – я подошёл к Старшему.
Он чуть склонил голову набок: слушаю тебя.
– Не надо, – тихо попросил я.
– Отправят на рудники – впредь умнее будет, – ровно отозвался он.
– И на рудники не надо. Ни в чём он не виноват. Ну, перед командиром разве что, но это не наше дело.
Старший молчал, разглядывая даргойцев – потрясённых, растерянных, взбудораженных, не верящих в случившееся на улицах их города.
– Хватит, – сказал я. – И с них, и с нас.
Эдаро коротко угукнул, Кот, не сводя взгляда с Таро и его родителей, едва заметно кивнул.
Карл криво усмехнулся, но я уже знал – уступит.
– Расходитесь.
Он сказал совсем негромко, но его услышали. Сразу поняли, что повторения лучше не дожидаться, и толпа начала быстро редеть – вскоре остались только стражники и хозяева таверны. Фария, которой уже успели объяснить, всё цеплялась за сына – молча, отчаянно.
– Вы тоже можете идти, – разрешил страже Карл. – А его оставьте.
И кивнул на Таро.
– Нет! – вскрикнула Фария, и двое стражников бережно взяли её под руки и повлекли прочь, словно не замечая попыток вырваться. Остальные убрались следом, и лишь Аго Штар и отец Таро топтались у воротных столбов.
– Ваше присутствие не требуется, – сказал Карл и, не дожидаясь, когда они начнут возражать, добавил: – Сами с ним разберётесь. Накажете как посчитаете нужным. К городскому магу и в яраш мы не пойдём.
Командир стражи вздохнул, не скрывая облегчения. Хозяин таверны медлил, и Аго ухватил его за локоть:
– Чем быстрее уйдём, тем скорее всё закончится.
Карл кивнул, подтверждая его правоту, и тогда мужчины ушли.
Старший сел на ступени крыльца, Кот устроился рядом, мы с Эдаро остались стоять.
– Рассказывай, – устало велел Карл Таро.
– Что? – уточнил стражник, снимая шлем и сразу становясь ещё младше – едва ли ему больше двадцати.
– Всё, – пожал плечами Карл. – Всё, что знаешь о семье Ордо и Алисе в частности. Врать не надо.
Таро облизнул губы и уставился в тёмное небо. Снежные хлопья падали ему на лицо, он жмурился и моргал, но опускать голову не хотел – так он не видел тела Алесарда.
– Я не помню, как они здесь появились – совсем малой был. Отец говорил, Алесард приехал с двумя детьми: мальчику было три года, девочке – шесть лун. Анджей приходился ему сыном, а Алиса звала его дядей. Её родителей казнили при Безумном короле.
Он замолчал, потом продолжил:
– Они не колдовали... – запнулся и уточнил: – Алиса и Алесард. Анджей мог. Сперва думали, будто у него совсем слабые способности, но со временем выяснилось, что неплохие... Он потому и ушёл по весне. Сказал, в Даргое ему тесно, и хотел добраться до Мирра, но... На Йог-Даге сошла лавина.
– И что потом?
Таро мрачно глянул на Карла. Хотел нагрубить, но раздумал.
– Алесард постарел больше, чем за все последние годы. И всё волновался за Алису – как она будет без него да без Анджея.
Вскинул на нас глаза и решился сказать:
– Я знаю, Гильдия просто так Охоту не начнёт. И я совсем ничего не смыслю в колдовстве. Но разве запрещённый маг может быть…таким?
– Каким? – уточнил Карл.
– Она же безобидная. И бестолковая немножко. Как… Как котёнок, что ли.
Он нахмурился и замолк. Пожалел, что позволил себе лишнее.
– Договаривай, – сказал я.
– Запрещённые маги – они ведь страшные.
– Что, многих встречал? – невесело усмехнулся Кот.
– Так рассказывают, – пожал плечами Таро. – И я что-то ни разу не слышал, чтобы такого мага звали Алиса-ветер-в-голове.
Я покосился на Карла. Люди, конечно, могут заблуждаться насчёт соседей. Но ни один лаярре такого прозвища не стерпит.
– Из-за чего?
Таро развёл руками и бледно улыбнулся.
– Такая она… Была.
И улыбаться перестал.
Соседка ему нравилась – но совсем не так, как дурковатому Йорику. Я поверил, что и правда дружили.
Кот прикрыл глаза, посмотрел на стражника из-под ресниц. Едва заметно сплёл три руны – проверяет на мороки и наваждения, но даже мне ясно, что ничего на Таро нет. Как и на Йорике и хозяйке таверны.
– Чем они занимались? – спросил Карл.
– Лекарствами. В ранах Алесард разбирался получше лекаря, с некоторыми шли сразу к нему.
– Яды?
– Нет.
– У вас в Даргое что-нибудь странное случается? – поинтересовался Кот.
– У нас в Даргое вообще ничего не случается, – криво усмехнулся Таро, но потом помрачнел, уставившись на тело аптекаря.
– А как же вооружённый отряд, пропавший по осени? – вкрадчиво уточнил Карл.
Таро смотрел озадаченно.
– Люди иштана Стево, – подсказал Кот.
Парень вскинул брови:
– Сборище пьянчуг с топорами? Пропали?
– А что, нет?
– Они сильно повздорили с гвардейцами иштана Ринга – те ехали в Атмир и было их вдвое больше. Как по мне, в таких случаях не говорят «пропали».
– А ещё стражник, – осуждающе поцокал языком Карл.
– Стража бережёт порядок и охраняет закон, – хмуро ответил Таро. – Но от глупости она не защитит.
Эдаро и Кот переглядывались.
– А что об Ордо говорил городской маг? – спросил Карл.
Таро осторожно почесал лоб.
– Ничего.
Это не было ни ложью, ни правдой, и я сказал:
– Поясни-ка.
Он понял правильно и упрямиться не стал.
– Да у нас… не то чтобы есть маг.
– Как это? – приподнял брови Карл. – Если есть город, должен быть и маг. Светляки-то вы где-то берёте.
Таро развёл руками:
– Так вот только светляками он и занимается. Ну, ещё над сточными канавами может поколдовать – грязищу-то разводить не хочется. Просто нур Гимай, он… Не очень молодой.
А ещё, видимо, не слишком умелый и не особенно сильный. Правильно, а какой ещё колдун останется в Альфхёльме по своей воле?
– Ладно, хранитель закона, – вздохнул Карл, вставая со ступеней. – Проваливай. Пусть твоё начальство с тобой разбирается.
– Но сперва принеси топор, – велел Кот. – Только острый.
– Зачем? – удивился Таро.
– Мы должны либо сжечь тело, либо отрубить ему голову, а если делать это тупым топором, ты первый в обморок грохнешься, – спокойно объяснил Кот.
Таро часто-часто заморгал.
– Да он же мёртвый!
– Мы не видели, как он умер, – сказал Карл. – Поэтому неси топор и поживее, не то тебе поручим.
Парень молча кивнул и на негнущихся ногах зашагал со двора.
– Ты или я? – хрипло спросил Эдаро Кота. – Или монетку бросим?
Меня они не спрашивали – пожалели.
– Я управлюсь, – махнул рукой Кот.
Снег всё падал и падал.
Алиса Ордо
Ночь волоклась за мной, облепляла сыростью, свистела над ухом ледяным ветром. За пределами света от тусклого светляка колыхалась слепая чернота, и казалось, что кроме нас с Удачей, больше никого в мире не осталось.
В детстве я боялась темноты. Иногда просыпалась ночью, и чудилось, что там, в углу у печи или за сундуком клубится что-то страшное, неправильное, тянется ко мне чернильными щупальцами и хочет утянуть в жадную тьму. Дядя приходил, садился на край кровати и рассказывал, как отважная Лёл – такая же маленькая, как я – шла через заколдованный лес, и ничего с ней не случилось. Или как хитрая Итрис обманула чудовищ, живущих в запретной пещере, и освободила своего жениха, а отважный Каркси вывел из царства ледяных пустошей прекрасную Линнан.
Герои его сказок всегда выходили из своей темноты.
Только я не выйду.
Потому что Алесарда больше нет.
Он больше не обнимет и не скажет: «Всё будет хорошо».
Не улыбнётся и не попросит: «Спой мне».
Не укроет от свалившейся беды.
…Лошадь споткнулась, я вздрогнула и огляделась. Колючий снег наискось падал на землю и уже не таял. Светляк был слабым, а липнущая к нему темнота – густой, и я не видела покрытых сухим чернобыльником пустошей, но знала, что они есть. Ветер пах гнилой травой.
Удача снова запнулась, а потом ещё раз и ещё. Я спешилась и пошла рядом, ведя её под уздцы.
– Прости меня, милая. Потерпи, пожалуйста. Слышала, что Алесард сказал? Нельзя нам на месте стоять, надо идти. По чуть-чуть, потихонечку… А потом всё наладится, и мы непременно отдохнём, а как до таверны доберёмся, так я тебе самого лучшего овса дам…
Я не знала, о какой таверне говорю, не представляла, какой овёс обещаю измученной лошади, и уж подавно не верила, что что-то может наладиться. Ничего у меня больше нет – только бесконечная стылая ночь, на смену которой не придёт рассвет.
Через десяток шагов Удача неловко согнула ноги и завалилась набок.
– Ты что, хорошая… – забормотала я, опускаясь в грязь рядом с ней и поглаживая мокрую от холодного пота шею. Глаза мои настолько опухли от слёз, что даже лошадь я видела плохо.
Удача тяжело дышала и дёргалась, пытаясь подняться, но я знала, что у неё не получится. Ещё я знала, что нужно делать, чтобы прекратить её мучения.
Вынула нож и, погладив мягкое дрожащее ухо, прошептала:
– Прости меня.
Прижалась лбом к бархатной морде и зажмурилась.
– Прости, пожалуйста.
Всего-то и надо – одно движение. Ей ведь больно. Ей ведь страшно. И хоть для кого-то из нас всё может закончиться.
Но я выронила нож. Ткнулась лицом в спутанную гриву и снова разрыдалась. Удача по-прежнему тяжело дышала, а потом вдруг всхрапнула, протяжно заржала и успокоилась.
Совсем.
Я не выдержала и завыла. Не знала, по кому – по Удаче ли, по дяде или по себе самой. Обнимала остывающую лошадь и захлёбывалась рыданиями. И всё мне казалось, что нужно просто зажмуриться покрепче и вдохнуть поглубже, а потом я наконец-то смогу проснуться. Открою глаза в уютной, совсем нестрашной темноте родного дома, и почувствую, как от жарко натопленной печи идёт тепло, услышу, как где-то на городской окраине лает собака, а внизу скрипит половицами Алесард, которому опять не спится в этот ранний предутренний час… Там не будет бескрайней, продуваемой всеми ветрами пустоши с чёрной травой, окостеневшей дорожной грязи, тусклой дрожи почти исчерпавшегося светляка, колючего снегопада и мёртвой лошади.
А дядя будет жив.
…Я не сумела бы сказать, сколько просидела так: может, час, а может, половину ночи. Поднялась, закинула на плечо сумку с пирожками – знали бы Эрве и Хейно, – и поплелась по дороге на Кресто.
Кресто на юго-востоке, но за ним можно будет свернуть на Ранум, а там… Там множество городов, деревень, озёр, рек и лесов, и я не представляю, где именно находится Мьёльс. Но я обещала дяде. Дяде, который теперь…
Я споткнулась и едва не полетела носом в грязь. Где-то завыл волк. Вроде бы далеко, но по спине пополз мерзкий холодок. Я ниже натянула капюшон куртки и спрятала нос в воротник. А потом побежала – подумалось вдруг, что сейчас меня догонят. Я даже не знала, от кого бегу – от волков, которые рыщут пустынными холмами или от тех… Которые выглядят как люди, но лучше бы повстречать волков.
Надолго меня не хватило, я выдохлась и села на придорожный камень. За спиной шуршала мёртвая сухая полынь. Я стискивала светляк во влажной ладони, изо всех сил стараясь не представлять, что из темноты за мной могут наблюдать чьи-то глаза – и без того мутило от ужаса.
…А они ведь правда обычные: куртки, плащи, высоченные сапоги, в которых не страшна дорожная грязь, и все при оружии. Таких в Даргое летом полным-полно: едут в Атмир или из него, сопровождают обозы, ищут работы у мелких иштанов, расспрашивают о полусказочных сокровищах Высоких, запрятанных в горах Ярулы. Иногда ссорятся между собой в таверне Фарии, но никогда не нападают на посторонних. Никто из них не заявился бы в аптекарскую лавку. Да и колдунов среди них почти не встречается…
Я поднялась с камня и потащилась дальше. Светляк давал всё меньше света, его почти не хватало, чтобы осветить дорогу, зато было достаточно, чтобы я пугалась мечущихся теней. В темноте угодила в глубокую, не промёрзшую до дна лужу, и лёд с громким треском проломился. Я отскочила в сторону, но ноги всё равно вымокли.
…Штирр, да я ведь даже не запомнила этих людей толком – из-за дядиной спины да в темноте много не разглядишь. Если нагонят где-то в толпе, я их вообще узнаю?
Узнаю, наверное. Должна.
Один – тот, что схватил меня, – был страшный: сплошь состоящий из острых углов, белолицый и злой. Горбинка на носу, резко очерченный подбородок, волосы как вороново крыло. Пахло от него глиной, а глаза чуть не светились холодной синевой – я и в полумраке разглядела.
Дорога стала подниматься на холм, сапоги скользили по грязи. Я начала уставать, пришлось идти медленнее. Вой снова разнёсся над холмами и показалось, что на сей раз ближе.
…О втором я бы не сумела рассказать. Не было в нём ни единой выдающейся черты: правильное лицо, тёмные короткие волосы, какие-то светлые глаза. О таких говорят «приятный молодой человек», а потом не могут толком описать.
Над головой пронеслась бесшумная тень, и в темноте кто-то пронзительно заверещал. Я подпрыгнула от неожиданности и ускорила шаги. Может, сова зайца поймала, а может, и не сова…
…Вот третьего я точно замечу – таких высоких прежде не встречала. Конечно, я и тем двоим до плеча не буду, но это со многими так – слишком уж я мелкая. Анджей всё смеялся, что когда боги меня придумывали, всю положенную длину извели на косу. Однако тот парень был даже выше Йорика, а мне-то казалось, что выше Йорика только столетние ели на берегу озера! Йорик, правда, весь как деревянный, а этот, наоборот – собранный и ловкий. И страшно представить, что будет, если случайно попадёшься ему под руку. А уж если не случайно... И нос у него неровный: давным-давно сломанный, да так и сросшийся неправильно, чуть набок и с горбинкой посередине.
Что до четвёртого, то его я вовсе не разглядела – так, уловила чьё-то присутствие, но потом всё смешалось в темноте, криках, дядиной руке на моём локте и стуке копыт.
Порыв ветра бросил в лицо пригоршню колючего снега, содрал с головы капюшон, пробрался под куртку. Пальцы стали совсем чужие, и я запоздало сообразила, что потеряла перчатки.
…А ещё – семью, дом и, кажется, жизнь.
Может, стоило остаться с Алесардом? Я не знаю, что случилось бы дальше. Если они и правда Охотники – а повода сомневаться нет, – меня бы убили, и вся даргойская стража не стала бы мне защитой.
…Стража. Таро.
Таро, который, выходит, выпустил из ночного города запрещённого мага. И Йорик, который полез этого мага защищать.
Я остановилась, уставившись себе под ноги.
Их ведь казнят. В Даргое никогда не появлялись ни запрещённые маги, ни Охотники на них, но все знают, что если встанешь между магом и Гильдией, голову отсекут на месте, и будут правы – таков закон Юканима.
Я стиснула зубы и зашагала назад – надо вернуться. Вернуться и сказать, что Йорик и Таро ни при чём, нет за ними никакой вины и ничего они обо мне не знали.
…Прямо как я сама.
Но кому я это скажу? Кто меня послушает? Да и когда я вернусь? К утру, когда ни Йорика, ни Таро не будет в живых?
А может, вступятся за них? Таро пришёлся по сердцу дочери Аго, их уже благословили идти вокруг чаши по весне. Уж постарается нур Штар защитить будущего зятя… А что до Йорика, то его родители наизнанку вывернутся, лишь бы спасти единственного сына. Нура Гант, конечно, все проклятия на меня сложит, но не даст его в обиду. Гантов знают в Даргое и меденском совете, у них есть знакомства и родственники аж в Мирре.
Только у меня ничего нет.
Я снова остановилась – нельзя возвращаться. Дяде ведь обещала. Он ушёл за Мост, но это не значит, что можно не держать слова. Наоборот, обещания ушедшим более всего весят.
…Ну, или я просто свою совесть успокаиваю. Потому как на самом деле умирать страшно. Пусть бы это и было честнее.
Я покрутила браслет на руке – прикосновение нагретого моим теплом металла казалось успокоительным. В Мьёльс, так в Мьёльс. Я зашагала прочь от Даргоя.
Может, Юрген отыщет меня? Вдруг он вступится или хотя бы подскажет, как быть? Я вспомнила его внезапное появление накануне. О чём они говорили и отчего дядя выглядел таким потерянным? Что значит «Я сделал всё что мог?»
Я споткнулась обо что-то и в очередной, уже неизвестно какой, раз едва не упала. Идти становилось всё сложнее, всякий подъём дороги, даже самый пологий, давался с большим трудом. Я с утра на ногах, а последний раз ела у Хейно и…
У Хейно, от которого не должна была вернуться. То ли сегодня, то ли вовсе. Дядя так страшно расстроился, когда я пришла домой… В письме велась речь точно не о денежных расчётах – письме, так и оставшемся в кармане плаща. А плащ лежит на полу в лавке. Дядя вздёрнул меня на ноги и поволок за собой, а о плаще никто и не вспомнил. И теперь остаётся лишь гадать, что там написано.
Снег снова усилился, повалил крупными хлопьями, налипавшими на ресницы и холодившими лицо. Я прятала замёрзшие ладони в карманы куртки, но сумка то и дело сползала с плеча, и мне без конца приходилось её поправлять. В сапогах хлюпала вода.
Я шла.
Константин Румару
Нас, разумеется, не любили – слишком боялись. Отчасти за дело, отчасти – из-за глупых небылиц, выдуманных о Гильдии.
Однако всегда молчали. Могли радоваться, что странный сосед, вокруг которого половина улицы вымерла, теперь уж точно не потревожит, но радовались тихо, про себя, и, конечно, вслух не благодарили. Лишний раз вовсе предпочитали не заговаривать, а когда мы покидали город, вздыхали с облегчением: славно, что мы это страшилище порешили, но кто знает, что у нас, вечных чужаков, на уме?
И уж точно никогда не смотрели, как хозяева даргойской таверны – не с ужасом даже, а с омерзением, с каким обычно взирают на гадюк и прочих отвратительных, но опасных тварей.
До рассвета оставалось совсем недолго, когда мы вернулись в «Гнездо» за вещами и лошадьми. Пока собирались, муж и жена сидели в зале, не решаясь уйти. Младший сын, Бангур, с потерянным видом сидел возле матери; старший, наверное, остался при командире – его ожидали куда более серьёзные неприятности.
Ойрэ успокаивал рыдающую Фарию и всё подливал в её кружку нардум. Как по мне, больше лить уже не стоило – приторный аромат снадобья чуял даже я, однако Фарию нардум не брал. Она плакала, всхлипывая и вздрагивая всем округлым телом, и мне сделалось не по себе. При нас обычно не разговаривали и уж подавно не рыдали – никто не стал бы оплакивать тех, за кем мы приходили.
– У меня вопрос, – сказал Карл.
Ойрэ оставил супругу и сына и подошёл к нам.
– Что здесь написано? – Старший показал ему записку на алеме и, прежде чем мужчина ответит, тихо предупредил: – Не поверю, что хозяева таверны не знают северного наречия.
Ойрэ чуть нахмурился, но отпираться не стал.
– «Не пускай её обратно. Отправь на Серебряную гору. Спасибо. Прощай», – перевёл он.
– И всё?
– Да.
– Что за Серебряная гора?
– Я не знаю.
Дракон, стоявший возле Карла, вздохнул и покачал головой.
– Бангур, – позвал мальчишку Старший.
Тот вздрогнул, а мать, побелев, схватила его за руку.
– Так в Альфхёльме называют замок Иннре Мьеле, – быстро выговорил Ойрэ, загораживая их от Карла.
– Ага, спасибо, – кивнул тот. – Бангур, принеси из комнаты нож. Я на столе забыл.
Мальчишка смотрел на нас, часто-часто моргая. Потом коротко дёрнул головой и, оглянувшись на мать, взлетел по лестнице, перемахивая через ступеньку – ему остро хотелось, чтобы мы убрались поскорее.
А Фария вдруг вскочила со скамьи и с ловкостью, которой нельзя было ожидать от неё, полной и плавной, бросилась к нам и повалилась на колени.
– Нуры хорошие! Не может такого быть, чтобы Алиса…
Муж кинулся её поднимать, но она отталкивала его руки и задыхалась от рыданий и слов.
– …Я с первого дня её знаю, колыбель качала! Она мне как дочка, каждый день её видела, не колдует она! Ошиблись, послушайте!
От волнения доэрганский выговор стал особенно заметен, женщина сбивалась с рутина на родной амри, невнятно бормотала на алеме и всё продолжала умолять.
Эдаро с Драконом растерянно переглянулись.
– …Алиса лерем, какой из неё маг? Она…
– Молчать! – от рыка Карла мало что не дрогнули стены.
Фария замолкла как захлебнулась.
– Не надо, – очень тихо и очень внятно сказал Старший.
Он вышел на двор, Эдаро помог Ойрэ поднять Фарию на ноги. Хозяйка таверны пыталась заглянуть ему в глаза, но Эдаро отворачивался.
– Идём, – я взял Дракона за плечо и повлёк за собой.
Прибежавший Бангур отдавал Карлу нож, крепко зажмурившись.
– Что такое «лерем»? – спросил Дракон, когда мы, провожаемые взглядами из каждого окна, направились к городским воротам.
– Можешь вернуться и спросить, – сухо ответил Карл.
И потом мы молчали, пока даргойские стены не скрылись из виду. Тракт потянулся через жавшиеся к городу деревушки и чуть побелённые снегом голые поля, над которыми ветер гонял последние пожухшие листья.
– Мыться хочется, – вздохнул Эдаро, отряхивая с рукава куртки одному ему видимую грязь.
– Водой не смоешь, – тихо отозвался Дракон.
– Не нагнетай, – оборвал его Старший.
События минувшей ночи, определённо, отличались от привычных – за четыре года и шестнадцать уламов мы всякого навидались, но, в некотором смысле, это всё было одно и то же. Теперь же ничего не клеилось и не складывалось. Ни один лаярре не обитал в таком жилище – обыкновенном доме с лоскутными покрывалами, цветными половиками и пучками ромашки под потолком. Ни по одному колдуну не убивались соседи – так отчаянно, страшно и безнадёжно. За них не вступались – никто и никогда.
…И уж подавно ни один маг не смотрел с таким ужасом и недоумением, как та девчонка с растрёпанной косой.
– Причём здесь Иннре Мьеле? – спросил я.
– Не готов выяснять, – отозвался Карл. – Нам главное, чтобы колдунья не добралась до Мьёльса.
– Да вряд ли это правда, – усомнился Эдаро. – Где Мьеле и где лаярре?
Карл хмыкнул.
– История Второго королевства полна таких примеров.
– Все они приходятся на правление Безумного короля, – напомнил я. – И не всегда очевидны.
Уж я-то знаю.
– Ордо, кстати, тоже всё на него сваливали, – сказал Карл.
– Потому что объяснения удобнее не придумаешь.
– В любом случае, нам ничего неизвестно о том, что лаярре упоминали Иннре Мьеле, – Карл оглянулся на нас. – Надеюсь, это всем очевидно?
Мы дружно покивали. Если колдунья Севера в чём и замешана, не нам лить свет на подобную историю. С ней Орден считается, а таких как мы, в Гильдии почти шесть сотен, и нашей пропажи никто не заметит.
– Далеко? – спросил я Карла.
– На удивление, нет. Пешком идёт, что ли? До темноты нагоним.
От опустошения слегка мутило. Сейчас бы поесть и поспать, и мир сразу обрёл бы вкус и цвет. Но Карл разве позволит… Сам вон криво в седле сидит и выхлебал уже половину фляжки иритского настоя, но останавливаться ни за что не станет.
– Поделись, что ли? – попросил я.
– В этот раз он особенно отвратительный, – предупредил Старший, протягивая мне фляжку.
– Можно подумать, эта дрянь хоть однажды была вкусной, – проворчал я. Недаром вся Гильдия называет настой клопиным мёдом – название мерзкое и меткое.
Однако Карл не преувеличил – сейчас настой оказался удивительно гадким. Приторная сладость, отдающая гнилыми грушами, встала в горле шершавым комом, и я проглотил её лишь усилием воли, а после долго молчал, опасаясь, что меня вывернет.
– Ага, – кивнул Карл, глядя на моё лицо. – Вернёмся – надо будет побеседовать с лекарями, чтобы поколдовали над составом, а то невыносимо.
Впрочем, действовало средство как всегда – приятное тепло разошлось по телу, ноющая боль в затылке и висках притупилась и стала не то чтобы неощутимой, но хотя бы терпимой. Я посомневался, не выпить ли ещё, но противный привкус до сих пор стоял во рту, и я решил, что, пожалуй, обойдусь.
…К полудню выяснилось, что колдунья действительно идёт пешком – на обочине вытянулась мёртвая лошадь с неснятой сбруей. Селения давно остались позади, и поблизости не нашлось желающих прибрать пропадающее добро.
Мы осмотрели труп, но ничего достойного внимания не обнаружили. Жалеть лошадей мы давно отвыкли – уж сколько их погибло на уламах, – но Эдаро всё равно вздохнул:
– Ещё и бедную скотину загнала.
– Она была довольно старая, – заметил Дракон.
– Это не повод.
Вскоре пустоши сменились лесом, и по обеим сторонам дороги замерли громадные угрюмые ели, под которыми стоял густой мрак. Копыта лошадей, шедших бодрой иноходью, дробно стучали по выступавшим из земли камням. Серые, поросшие мхом валуны, сгорбившиеся между стволами, походили на спины уродливых чудовищ. Наверное, не мне одному пришло на ум это сравнение, потому что Эдаро неловко улыбнулся:
– Я слышал, в Альфхёльме по ночам оживают камни и даже целые холмы, и лучше с ними не встречаться.
– Я бы не удивился, – пожал плечами Карл. – Северная провинция полна паршивых неожиданностей. А ты слышал, что делать в таком случае?
– Бежать? – предположил Эдаро.
Дракон отмалчивался. Его вообще было не назвать разговорчивым, но сейчас он уж совсем потемнел. По сторонам не оглядывался, хмурился и иногда встряхивал головой, как это делают недовольные лошади.
Снова пошёл снег. Он уже не таял, и потихоньку земля и ельник становились белыми. Было не столько холодно, сколько промозгло и неуютно. Я поднял воротник плаща и мысленно поблагодарил Ирама – портного с улицы Старых Побед. Не зря он нахваливал тархимскую шерсть рубашек и штанов, и не зря Эдаро убедил нас потратиться.
Лес сделался сплошным и непроглядным. При нашем приближении с еловых ветвей срывались большие птицы и, лениво взмахивая чёрными крыльями, плавно поднимались в серое небо. Иногда дорогу перебегали зайцы – уже по-зимнему белые. Солнце так и не показалось из-за клочковатой пелены облаков, и пасмурный, тёмный день начал перетекать в сизые сумерки.
…Мы догнали лаярре незадолго до заката. С вершины очередного елового холма я увидел одинокую фигуру, медленно пересекающую болотистую низину. По дну низины неспешно несла свои воды широкая река; вода, холодная даже на вид, стремительно, но бесшумно текла между поросших ивняком берегов. Через реку протянулся узенький мостик, который отсюда, с высоты, казался кривым.
Лаярре, словно почуяв что-то, вдруг обернулась. В следующий миг она побежала, а лошади сорвались в галоп.
Стоит признать, бегала колдунья будь здоров. Конечно, не быстрее коня, и в конце концов мы бы её настигли – если бы не мост. По мере приближения всё яснее становилось, что он не казался кривым – он в самом деле был кривее некуда. Видимо, осенние дожди подняли реку, которая изрядно потрепала его бурным течением, и теперь прогнившие опоры так и норовили рухнуть.
Будь у меня выбор – ни за что бы на эту развалину не полез. Но выбора не было – колдунья бежала прямо к мосту, то ли не замечая его вида, то ли уповая на удачу. Взлетела на деревянный настил, и столбы зашатались. В чёрную воду посыпались обломки досок, но девицу это не остановило – петляя и перепрыгивая дыры, она побежала к противоположному берегу. Я отсюда видел, какая она лёгкая, но мост всё равно опасно накренился – нас ни за что не выдержит.
Мы остановились на берегу, Эдаро спрыгнул из седла и первым добежал до моста, когда лаярре уже была на середине.
– Провалишься! – крикнул Дракон.
Эдаро на бегу отмахнулся – что, мол, поделать, – запрыгнул на мост и раскинул руки, ловя равновесие. Сделал несколько шагов, но потемневшие от сырости и старости доски просели и затрещали под его ногами. Мост накренился ещё сильнее.
– Надо оглушить, – выдохнул Карл, поняв, что колдунья сейчас улизнёт – опять. – Только аккуратно.
«Аккуратно» – это всегда сложно, а уж в штирровом Альфхёльме... Я счёл, что у лаярре наверняка есть амулеты, которые погасят большую часть воздействия, а, значит, силы нужно заложить довольно много. Тут главное не промазать и…
Ударное плетение не разбилось о щиты амулетов. Оно отразилось и понеслось на нас.
– Вниз! – заорал Карл Эдаро, оказавшемуся на пути заклятия.
Тот беспрекословно нырнул в тёмную воду – одновременно с тем как опоры обломились, и мост рухнул, увлекая за собой лаярре.
Мы тоже успели отскочить, и плетение ударило в старую ель за нашими спинами. Дерево содрогнулось от корней до макушки, но устояло – то есть силу воздействия я правильно подобрал. Но, штирр побери…
Дракон кинулся в воду – на всякий случай. Эдаро плавать не любил и, честно сказать, делал это хуже, чем следовало бы. Младший ухватил его за воротник куртки, выдернул на поверхность и поволок к берегу. Эдаро фыркал, отплёвывался и всячески старался сохранить независимый вид.
Мокрая колдунья, цепляясь за ветки ивы, выбралась на противоположный берег и юркнула в заросли ивняка.
Обломки моста кружились в водоворотах.
Карл озадаченно смотрел на меня.
– Не разрушилось, а отскочило, – пробормотал он, оставляя в стороне очередной побег лаярре.
– Я заметил, – криво усмехнулся я.
Эдаро отдышался и потряс головой, обдав нас холодными брызгами.
– Какого…
– Не нарочно, – сказал я.
– Мне показалось, что…
– Не показалось.
Я положил ладонь ему на плечо и сосредоточился на плетении «тепла». Задрожало золотистое марево рун, от одежды и волос повалил пар, и вместо «спасибо» Эдаро чихнул.
– Впервые такое вижу, – сказал Карл, высушивая Дракона.
– Я даже не понимаю, как это можно сделать, – признался я.
– Пожалуй, можно, – Карл призадумался. – Но подобные амулеты будут непрестанно тянуть квельт – оно того не стоит, сплести разрушающие щиты куда проще.
– Как видишь... – я развёл руками. – Надо будет потом глянуть, что на ней понавешано.
– Ещё одна попытка, и если опять не получится, обойдёмся без «стекла», – сказал Карл, роясь в сумке. – В конце концов, нам главное устранить опасность, а не сосуд заполнить.
– Ага, только платят нам за сосуд, – сварливо возразил Эдаро. – А за просто устранение – почему-то не хотят.
– Двадцать пять клёнов не стоят того, чтобы мы сложили за них головы, – Карл раскрыл вынутую из сумки карту Северной провинции и задумчиво уставился в неё.
Почти стемнело, Дракон подбросил в воздух светляк, и он завис над Карлом, освещая карту Альфхёльма. Эдаро вроде купил её в какой-то миррской лавке; старая и мятая, она была покрыта надписями и пометками – по большей части, матерными. Одна из них относилась как раз к нашему мосту: коротенькое, но ёмкое слово сообщало, что мост ненадёжный. Теперь, пожалуй, следовало зачеркнуть его вовсе.
Пока Карл выискивал объезд, я разглядывал поросшие кустарником берега в надежде обнаружить хоть что-то, напоминающее брод. И какого штирра река не замёрзла?
– Поздравляю, до ближайшей переправы теперь ехать полдня, – вздохнул Старший. – Ну, в нашем случае – полночи.
Эдаро, проверявший содержимое карманов куртки, цветисто выразил своё отношение к меденскому совету Северной провинции, не озаботившемуся своевременной починкой моста, к самой провинции и к колдунье. Мы согласно покивали и тронулись прочь от берега.
– Может, у неё какой-то потрясающий амулет на удачу? – предположил Эдаро.
– Если только дарованный самим Юре-Сааром, – покачал головой я.
Тоже не отказался бы от его покровительства – если бы верил, что пятому Держащему мир есть до нас дело.
Я догнал Дракона и поехал рядом. Он глянул искоса, но ничего не сказал.
– Тебе что-то не нравится, да? – тихо спросил я.
Младший поднял ворот плаща, пряча лицо, и коротко кивнул.
– Что именно? – я понизил голос – нехорошо, если наши сомнительные беседы услышит едущий впереди Карл.
– Всё. По-моему, она просто человек.
– Светится ведь?
– Ну, я тоже свечусь. Или Эдаро. А толку-то? Лаярре – они не такие. Они...
– С чернотой внутри, – вспомнил я.
Когда-то я уже спрашивал Дракона – мне было любопытно, какие они для него.
– Девчонка обычная. Совсем. И она ведь даже ничего не сделала!
– Ну… – протянул я. – Так-то, да, но мы, считай, второй день с ней справиться не можем.
– И где здесь магия? – упрямо наклонил голову Дракон. – Такая, которую применила бы она сама, а не аптекарь?
Я молчал, позволяя ему говорить.
– Да и этот пропавший отряд… Грато не сомневался, что исчезновение связано с колдунами, а вот местным подобное и в голову не пришло.
– Местным обычно ничего в голову и не приходит, – возразил я. – Сам знаешь, с некоторых станется проморгать смерть половины улицы.
Младший раздражённо тряхнул головой:
– Ты меня спросил, я тебе ответил.
– Да я ж не ради того, чтоб поспорить, – примирительно сказал я. – Просто хочу понять.
Дракон выдохнул облачко пара.
– Да, мне многое кажется неправильным, и я не считаю, что мы должны убивать мага, который не совершил ничего преступного.
– А зря, – сказал Карл, оборачиваясь к нам.
Услышал-таки.
– …Как раз пока лаярре не совершил ничего преступного, мы и должны устранить его – или её. Ты не хуже меня знаешь: иногда страшны не столько дела колдунов, сколько источники, из которых они берут квельт на эти дела.
Карл придержал лошадь, дожидаясь, пока мы поравняемся с ним. Светляк над его головой ослепительно сиял, и можно было заметить, как недобро смотрит Старший. Но Дракон не заметил:
– Но мы же не видели...
– И повезёт, если не увидим. Тебе, к слову, особенно пригодилось бы такое везение.
– А могли в Гильдии ошибиться?
– За сотню лет такого не случалось, – усмехнулся Карл.
– Но всё бывает впервые, – стоял на своём Дракон. – Что такое обнаружили Наблюдатели, что нам не сказали?
– Паршивые там были Наблюдатели, – поморщился Старший.
– Да нам не всегда и говорят, – добавил я. – Вспомни хотя бы прошлый улам: облик мы видели, где искать – знали, а чем опасен и на чём прокололся – никто не объяснил.
– Да только мне едва ногу не оторвало, а тут…
– Именно! – Карл начал терять терпение. – Ногу тебе едва не оторвало, а ума не прибавило. Наоборот, каждого мага шарахаться должен, а не глупые вопросы задавать.
Дракон нахмурился и замолк. Я укоризненно посмотрел на Старшего: «Зря ты так».
– Дракон, – Карл на миг прикрыл глаза. – Я согласен, с девчонкой не всё просто. Но то, что она не применила магию, ничего не значит. Знаешь, одновременно бежать и колдовать очень неудобно – вот и всё. А может, пока плохо с источниками управляется – лет-то ей совсем мало. Если, конечно, это истинный облик.
Дракон не отзывался, мрачно глядя прямо перед собой, и Карл продолжал:
– Но я более чем уверен: проведи мы в Даргое чуть больше времени, непременно бы выяснилось, что в городишке происходят неприятные чудеса. Наёмники, может, и правда по собственной дурости сгинули, а может, лаярре достаточно умны, чтобы охотиться только на таких, чьё исчезновение не вызовет подозрений. Начни расспрашивать, и окажется, что в округе частенько пропадают бродяги, нищие и подёнщики. И да, местные девчонку любили, но штирр знает, откуда взялась такая удивительная привязанность. У нас просто нет времени выяснять, да и не наша это забота. Наблюдатели – пусть даже ленивые и бездарные – этим занимались, и они отчитались, что повод есть.
Что-то в словах Карла меня царапнуло, заставило насторожиться. В чём-то, связанном со Наблюдателями Гильдии крылась какая-то – очередная! – неправильность, но я никак не мог понять, какая именно.
– …Они плохо выполнили свою работу в том смысле, что многого об этой семейке не выяснили и записали аптекаря в неколдующие, но…
– С кого проще всего брать квельт, если уж взялся добывать его из людей? – спросил Дракон.
– С влюблённого человека, – признал Карл. – Но ты парня видел? Его же точно чем-то приложило. Мы ему, может, жизнь спасли.
– А по-моему, просто дурак. Сам говоришь, никакой магии.
Какое-то время мы ехали в тишине, потом Карл глубоко вздохнул:
– Дракон.
– М?
– Завязывай. Что на тебя нашло?
– Если б я знал, – Младший пожал плечами. – Не по себе. Будто что-то не то делаем.
Мы с Эдаро переглянулись. Была у Дракона одна черта – порой немного раздражающая – он обычно поступал правильно. Карл чаще всего поступал разумно, и неприятности начинались там, где это было не одно и то же.
– Ещё скажи, что это ощущение возникло у тебя впервые, – сощурился Старший.
– Настолько сильно – да, впервые.
Карл помолчал – наверняка мысленно считая до десяти, – и спросил:
– Помнишь, как года полтора назад в четвёрке Осаха погибли трое? Им тогда достался мальчишка лет шестнадцати.
Дракон понуро опустил голову:
– Помню.
Вся Гильдия, наверное, помнит. Поначалу тоже никто не думал, что парнишка опасен – пока он не скрутил жгутом время в целой деревне. Полсотни человек в один миг рассыпались прахом, а трое Охотников погибли от плетений. Если бы умер и Старший Осах, поделиться этой поучительной историей было бы некому.
– А ты что скажешь? – Карл обернулся ко мне. – Не просто же так разговор завёл?
– Ты дело говоришь, – отозвался я, и он удовлетворённо кивнул. – Но что-то здесь не складывается.
Собственно, я потому и заговорил с Драконом, что сам определиться никак не мог.
– Ты неправ, – Старший чуть сощурился.
– Может быть, – признал я.
Карл покачал головой и, сжав бока лошади, уехал вперёд, а я отстал и поехал последним.
За ёлками догорел вечерний свет, стало совсем темно. Холодало. Снег, то и дело начинавшийся в течение дня, перестал; небо почти расчистилось, и над дорогой повис серп растущей луны.
Разговор ничего не упростил, я по-прежнему не мог разобраться, в чём дело, но чуял какую-то нескладность. Вдобавок хотелось спать и есть – спать, пожалуй, даже больше. Холод уже не так донимал, тело чуть расслабилось. Я с наслаждением зевнул, на мгновение прикрыл глаза…
Ирган споткнулся, меня тряхнуло, и я вздрогнул. Потряс головой, откровенно завидуя Эдаро – он спокойно дремал в седле, покачиваясь из стороны в сторону. Умеет же! Ничто его не тревожит.
Под копытами лошадей чавкала грязь. Однообразная дорога тянулась по болотистым низинам. Бледный лунный свет сочился на припорошённые снегом болотные кочки и чёрные остовы сосенок, рискнувших вырасти посреди воды.
…И, наверное, я снова сполз в дрёму, потому что мне почудилось движение в стороне от дороги. Выпрямившись в седле, всмотрелся в тени – ничего. Карл спокойно ехал впереди, Дракон тоже не выглядел встревоженным. Показалось.
Гонимые ветром облака на короткое время закрыли луну, но потом она снова осветила дорогу и близлежащий пригорок – едва-едва, но этого хватило, чтобы различить, как справа, между завалившимися набок соснами, дрожит воздух.
Я повернул голову, уставился в упор. Ничего. Да что ж такое-то?
Я снова перевёл взгляд на дорогу, но боковым зрением различил шевеление в темноте.
Тихо свистнул Карла и кивнул на болото. Старший посмотрел туда и пожал плечами. Дракон последовал его примеру и настороженно замер.
– Видишь? – спросил я, догоняя его.
– Да. Или нет?
– Вот именно.
Я тоскливо вздохнул. Ну что, нежить или нечисть? Драться или торговаться, чтобы отпустили?
Карл остановился, Эдарова лошадь тоже встала, и он проснулся.
– Что такое?
– На болоте что-то есть.
Эдаро глянул на неподвижные деревья и здраво полюбопытствовал:
– Вам хочется выяснить, что это? Я бы просто убрался отсюда поскорее.
– Не получится, – Карл мрачно взирал на дорогу, над которой свет луны преломлялся в чём-то прозрачном.
– Что это за дрянь? – Эдаро потянулся к луку.
– По-моему, главное – это не трогать, – сказал я. – И не дать дотронуться до себя.
Дракон осторожно спешился, поднял с дороги камешек и бросил в дрожащий воздух. Камешек пролетел насквозь и упал по другую сторону – где и полагается.
Я вылез из седла и, взяв лошадь за уздечку, стал огибать мерцание по широкой дуге. Такая у меня обязанность – первым соваться во всё непонятное, потому что Карл Старший, а Дракон и Эдаро не колдуют. Они всякий раз обещают, что в случае чего сложат песню о моей героической гибели – весомый повод не умирать, как ни посмотри.
Я медленно вытянул меч из ножен, сталь тускло заблестела в свете луны. Дрожащее пятно не двигалось с места, но когда я почти прошёл мимо, оно бросилось так стремительно, что я не успел отклониться. Проехался спиной по мху, воздух вышибло из груди, и вздохнуть снова не получилось – я словно угодил в ледяной вихрь. В уши ударил вой, в глазах потемнело. Я наугад рубанул мечом, но без толку – разве что сидевшая на мне тварь перестала просвечивать и обрела плоть: длинные ноги, руки с когтями и страшенный оскал черепа с остатками плоти. Череп едва ли был человеческий – нижняя челюсть выдавалась далеко вперёд. В пустых глазницах мелькали синие огоньки.
Такое я видел впервые, но выяснил наверняка: оно не боится ни железа, ни серебра.
…И ещё я сейчас, возможно, умру – нежить тянула способность дышать и двигаться. Чем меньше сил оставалось у меня, тем плотнее и тяжелее становилась тварь.
Я изловчился и ударил коленом. Сгнившая грудная клетка легко проломилась, и меня осыпало прелыми прошлогодними листьями, в которых что-то шевелилось. По шее поползло многоногое и мерзкое, я с хрипом попытался скинуть с себя нежить, и на сей раз преуспел. Правда, сразу выяснилось, что это Карл сбросил её с меня, а в следующий миг сам отлетел в сторону. Монеты из выпавшего кошеля раскатились по мёрзлой земле, и чудовище вдруг ринулось собирать их жуткими лапами.
– Нэлуч! – заорал Дракон.
Дух разбойника, жадный до золота и серебра, – слышал, но не сталкивался. А теперь вот… Штирров Альфхёльм!
Я хотел встать, но нежить выпила меня сильнее, чем казалось поначалу. От резкого движения всё поехало, и я осел обратно в мох. Нэлуч тем временем закончил собирать деньги, оставив на земле только медные дубы – вроде боится он меди.
Болото и дорога покачивались перед глазами. Надо собраться и встать, а не то…
Эдаро кинулся нэлучу на спину, надавил локтем на жилистую шею, заставляя запрокинуть голову, и затолкал в пасть пригоршню медяков. Тварь взревела раненым медведем, Эдаро приложило о старую ель, и Дракон взмахнул мечом. Череп с выпирающей челюстью покатился по земле, а Младший пригвоздил извивающееся тело к кочке и провернул клинок. Нежить выгнулась дугой и распалась на труху и гниль. Монеты посыпались в грязь.
– Песню не сочиняем? – Эдаро лежал на спине, созерцая тёмное небо.
– В другой раз, – прохрипел я, с помощью Карла поднимаясь.
Дракон собирал деньги в кошель, бормоча себе под нос что-то насчёт Альфхёльма.
Я выпрямился – рёбра ныли, – и почувствовал, как вдоль позвоночника что-то ползёт. Содрогнулся от омерзения и принялся сдирать с себя одежду.
Тайле смотрели, как на умалишённого, пока я, прыгая на месте, перетряхивал вещи, наплевав на начавшийся снегопад. Из рубашек сыпались листья, хвоя и прочий мусор, к которому я предпочёл не приглядываться.
– Ты закончил? Можем ехать дальше? – сощурился Карл, когда я, стуча зубами от холода, снова оделся.
– А можем поискать то, что нэлуч успел награбить, – невинным голосом предложил Эдаро, придирчиво оглядывая свою куртку.
– Ага, и отхватить какое-нибудь проклятие, – покачал головой Старший. – Нет уж, ну его. Нам и без того неприятностей хватает.
Алиса Ордо
С меня стекала вода, в сапогах хлюпало. Морозец, до реки казавшийся почти неощутимым, быстро пробрался под мокрую одежду и покрыл инеем куртку и волосы. Зубы стучали, как я ни старалась унять дрожь.
Светляк теплился едва-едва и освещал тропу лишь на два шага вперёд. Пересекавшие её узловатые корни сосен так и норовили попасть под ноги, я то и дело спотыкалась.
Мне конец. Я мёртвая. Пока ещё иду и размазываю слёзы, но утро мне не застать, потому что ни сапоги, ни одежда не высохнут, а значит, я замёрзну. Вот совсем, насмерть.
Не удержавшись, я завыла от отчаяния – по-настоящему, в голос.
И где-то в лесу мне ответили.
Я остановилась, прислушиваясь, а потом бросилась бежать, не разбирая дороги – уже в который раз за прошедший день. Сама не знала зачем – просто собрала последние силы и помчалась через тёмный лес, зажав в руке светляк.
Убежала, правда, недалеко – запнулась о вздыбившийся корень и растянулась на едва укрытой снегом земле. Треснулась подбородком и увидела свет. Впрочем, это могли быть искры из глаз… Но нет. Точно свет.
Я прислушалась: собака лает. В воздухе пахло дымом. Если река была Неглядейкой, то, скорее всего, это Берёзовый Лог – деревенька, из которой иногда приходили на ярмарки в Даргой. Помнится, они приносили вкуснейшее варенье из сосновых шишек.
Я отряхнулась, придавая себе хоть сколько-нибудь благопристойный вид, и зашагала к селению. Хорошие люди после Нурмалинна по дорогам не шатаются, но, может, мне всё-таки не позволят околеть. Главное, чтобы за нелюдь не приняли.
У ограды я остановилась, не рискуя ломиться без спроса. Собаки по всему селению зашлись в дружном лае, предупреждая хозяев: «Чужой!» Дверь крайнего дома отворилась, и на высоком пороге возникла коренастая мужская фигура. Держа в левой руке дегтярный светильничек, а в правой – топор, хозяин зашагал ко мне.
Возле других домов, почти неразличимых в ночи, замелькали огоньки, хлопнула дверь, кто-то вышел на крыльцо и прикрикнул на собаку.
– Кто такой? – грозно спросил мужчина, останавливаясь у ограды и напряжённо вглядываясь в темноту.
Едва ли ему было больше сорока зим, но короткая борода поседела уже наполовину.
– Что надо? – он на два шага приблизился к частоколу и раскрытой ладонью обвёл перед собой полукруг, прося защиты у Шестерых.
Я перекинула косу на плечо и подняла совсем уже тусклый светляк повыше, давая себя рассмотреть.
– Меня зовут Алиса, – я улыбалась непослушными губами, стараясь казаться одновременно приветливой и жалкой. Прилагать усилия не требовалось – я дрожала, с меня капала вода, волосы и одежда блестели от инея. – Иду из Даргоя в Кресто, к тётке. Мне бы переночевать. Если можно.
– А что, из Даргоя дорога появилась? – подозрительно сощурился мужчина.
– Скорее, наоборот, – я шмыгнула носом. – Мост упал ровнёхонько подо мной, я и навернулась в реку. Теперь мёрзну очень. Зайду, можно?
– Не приглашаю, – строго сказал крестьянин, но это не значило «нельзя». Это значило, что он не уверен, человек ли я со своей серебрёной морозом косой.
Я чуть-чуть приоткрыла калитку в ограде и осторожно протиснулась в неё.
– Мне и в дом-то не обязательно – лишь бы печка была или вроде того. Деньги едва ли найдутся, но...
– Что уж там, – рассмотрев меня вблизи, мужчина успокоился. – Заходи, коли без умысла.
Едва переступив оббитый войлоком порог, я устремилась к боку большой белёной печи. Приникла всем телом, прижалась ладонями и лбом и едва не застонала от боли, которой отозвалась на тепло замёрзшая кожа.
– Да ты совсем заледенела! – всплеснула руками миловидная молодая женщина с тяжёлой русой косой. Под просторным платьем круглился живот – через луну-другую у троих ребят, выглядывавших из-за цветастой занавески, появится братик или сестрёнка.
– Одёжку-то сырую снимай, – хозяйка рылась в большом сундуке. – На вот, кутайся.
Протянула мне потрёпанное покрывало, и я вцепилась в него, как в величайшую драгоценность.
…И только раздевшись до нательного белья, завернувшись в покрывало и ухватив скрюченными пальцами миску с горячей ухой, я сообразила, как поступила с этими людьми. Они ведь дали приют лаярре, и если сейчас сюда явятся Охотники… Я уставилась на дверь, забыв проглотить набранную в рот похлёбку. Хозяева – они назвались Мэлис и Рох – недоумённо переглянулись.
– Что ты?
– Чудится всякое, – сказала я, кое-как прожевав кусок рыбы. Никогда её не любила, однако зимнее купание здорово меняет взгляды на мир.
А Охотникам, чтобы пересечь реку, теперь почти до Веребушки ехать. Вброд, да ещё с лошадьми, Неглядейку нипочём не перейти, так что придётся им искать мост. А пока они доберутся до него, пока догонят меня… Да и надо же им когда-то отдыхать? Ну, наверное. Надеюсь.
– Как там в Даргое? – не утерпев, хозяйка начала расспросы, не дождавшись, пока я доем уху.
Я не осуждала – новых людей здесь, наверное, с Лунара не видели, и с соседками у колодца обсуждать уже нечего.
– Да всё по-старому… – пробормотала я, торопливо соображая, о чём бы рассказать.
Не об Охотниках ведь. Хотя в самом Даргое это событие будет обсуждаться ещё года четыре.
– Глава яраша жениться решил…
– Да он же старый! – ахнула Мэлис.
– Лет пятьдесят, – кивнула я. – Говорит, самое время.
Рох одобрительно хмыкнул.
– По осени от лаами приходили, – продолжала я. – Привезли шкурки и ракушки со Стального моря.
Ракушки были плоские и гладкие, они походили на камешки и пахли морем.
– …И сушёные водоросли, – я улыбнулась воспоминанию. – Сами ели и наших уговаривали, но никто не попробовал.
Кроме меня, конечно – любопытство пересилило осторожность. Вкус у водорослей оказался слишком уж чудной – даже сравнить не с чем, но Алесард всё равно взял десяток связок: на мазь от ожогов и лекарство для Таро.
– А вот у вас там аптекарь был, – вдруг вспомнил Рох. – Я как-то покупал у него порошок от кашля, а то замучил, зараза. До чего славное средство! Враз позабыл проклятое кхеканье.
Кусок рыбы застрял в горле, вдруг показавшись острым.
– … Думаю приехать, как река станет, лекарством запастись. Как он, на месте?
Я молчала, хозяева смотрели на меня.
– Аптекарь-то, говорю, – неуверенно повторил Рох. – Там?
И тогда я сказала:
– Он умер.
Его больше нет. Ни аптекаря, ни соседа, ни друга, ни отца…
– Ох, жалость какая, – донёсся до меня голос Мэлис. Глухо, как сквозь одеяло.
Вот так – перед чужими людьми и в ответ на праздный вопрос – я впервые признала вслух, что Алесард мёртв.
Рох покачал головой.
– Надо же. А не казался ни старым, ни болезным. Или приключилось что?
– Сердце.
Племянница его не привезла бродник вовремя. Рассиживалась у Хейно, ела кашу, глазела по сторонам в дороге – вместо того чтобы поторопиться как следует. Тогда бы Алесард выдержал, и никакие Охотники не были бы нам страшны. Колдовал-то дядя отлично, как выяснилось.
Мысли в голове кипели, как пшено в котелке. Одновременно с этим на меня навалились вязкое отупение усталости и сонливость, которая всегда затягивает в свои объятия, когда отогреешься с мороза. Хозяева спрашивали ещё, но я отвечала совсем невпопад.
– Ну, ты спишь почти, – жалостливо улыбнулась Мэлис. – Ладно, ложись на сундуке и отдыхай.
И я, кажется, даже не сказала «спасибо». Коснулась виском травяной подушки и мгновенно провалилась в темноту.
…Я не ворочалась и не видела снов. И совсем не ожидала, что утро наступит так сразу, да ещё начнётся не тихо-мирно, а с истошного женского крика. Подскочив на сундуке, я ударилась плечом о стену и уставилась во мрак. Едва слышно хныкали напуганные дети, на столе оплывала почти догоревшая свеча, а со двора нёсся крик: ругался мужчина, рыдала женщина, на разные голоса орал домашний скот.
В щель между закрытыми ставнями пробивался жиденький сумрак рассвета – по крайней мере, действительно утро.
…И, возможно, это Охотники.
Я нашарила на печке свою одежду и попыталась влезть одновременно в штаны и в рубашку и не потерять носки и сапоги. Натягивала левый рукав куртки, когда дверь, ведущая в сени, грохнула о стену, и в проёме показался кривоногий мужик, от которого страшно разило прокисшим пивом – запах мгновенно расплылся по всему дому.
Увидев меня, мужик обрадованно хохотнул и позвал кого-то из сеней:
– Глянь, какая.
Я шарахнулась в сторону, огибая его по широкой дуге и рассчитывая переместиться к окну, но совсем забыла о косе – до недавнего времени за неё никто не хватался. Край стола больно упёрся в поясницу, оставляя синяки, потная ручища сжала шею. Погасшая свеча упала на пол, дети затихли за занавеской.
От запаха мутило, я задыхалась. Ладонь сама легла на рукоять ножа, я ударила наугад, не целясь. Лезвие прошлось по плечу противника вскользь, не причинив вреда, и тяжёлый удар опрокинул меня на пол. Зубы клацнули, в губе разлилась острая боль, и во рту стало солоно.
– Дрянь, – прошипел мужик, стискивая мой подбородок жёсткими пальцами.
Я хотела ударить коленом, но тупая боль под рёбрами немедленно вышибла из меня умение дышать и желание сопротивляться.
– Не сейчас, Рас, – сказал другой голос. – Волоки во двор.
Мужик подчинился и за косу потащил меня из дома. Я старалась резвее переставлять ноги, чтобы было не так больно.
Во дворе упала носом в грязь. Полежала немного, выравнивая дыхание, и, удостоверившись, что до меня никому нет дела, осторожно приподнялась и огляделась.
Восточный край неба над лесом нежно розовел, суля ясный день, заливисто лаяли собаки и громко блеяли козы. Над крышами домов поднимались дымки из труб, а вот деревенская изгородь горела почти без дыма. Из соседнего дома выскочил парень со шрамом через всё лицо и выволок мешок, из которого что-то сыпалось. В другом дворе его подельник ловил и совал в плетёный короб разбегавшихся куриц; ещё двое грабителей тащили по улице отчаянно упиравшуюся девушку чуть постарше меня. В середине небольшой площади у колодца толпились напуганные люди: мужчины и женщины, дети и старики – наверное, все жители деревни. Всего их набралось около четырёх десятков.
В грязи распростёрлись неподвижные тела, в сторону которых я малодушно старалась не смотреть.
– Мы говорили тебе, что нужно платить? – парень лет двадцати пяти размеренно, почти не зло пинал скорчившегося на земле мужчину вдвое старше его. – Мы говорили тебе, поделись? Мы говорили тебе, дай нам овса, ржи и пяток куриц?
Мужчина закрывал голову руками и невнятно мычал. Разбойник ударил сильнее и брызнула кровь – словно кто-то выплеснул из кружки не пришедшееся по вкусу вино.
– Хватит, – к ним подошёл парень чуть постарше и без левого глаза.
Избиение прекратилось, а одноглазый повернулся к селянам.
– Ваш староста сделал плохой выбор, – объявил он. – И потому теперь платить придётся больше. Вы отдадите нам все тёплые вещи, коз, хлеб, мясо, сыр и яйца. Поделитесь по доброй воле – больше никто не пострадает. Будете делать глупости – начнём вешать.
Люди, оправившиеся от первого потрясения, тревожно зароптали.
– И ещё нам нужна баба. На ваш выбор. Но чтоб не старая.
Ропот перешёл в гул.
– Не отдадим! Хоть что делай!
– Вешать, – коротко приказал предводитель, и его подручный выдернул из толпы худощавого парня в одних штанах.
Через перекладину ворот быстро перекинули верёвку, на шею жертвы надели петлю. Кто-то завыл от страха, парень таращился на односельчан безумными глазами.
– Возьмите девку! – вдруг громко сказали за моей спиной.
Я обернулась: рядом стояла Мэлис и указывала пальцем... на меня. Не успела я и рта раскрыть, как вокруг образовалась пустота.
– Забирайте её и делайте что хотите! – крикнул кто-то из деревенских, остальные согласно зашумели.
Нет, ведь есть у них перевес в силе, почему столпились стадом и покорно позволяют себя грабить?
А ты, Алиса, почему стоишь и ничего не делаешь?
– Тощая больно, – заметил кто-то из разбойников.
– Нам кашу варить, а не в сене валять, – ухмыльнулся главарь. – А как отъестся, так поглядим.
И жутко дёрнул щекой, подмигивая отсутствующим глазом.
Другой разбойник ухватил меня за руку повыше локтя и поволок вперёд. Я с оторопелостью, достойной овцы, бороздила сапогами грязь, перемешанную с соломой и кровью. Только теперь начала понимать, что всё по-настоящему, всерьёз, и что Охотники, может, не так уж страшны, потому как это быстрая смерть, а не…
Кусок прогоревшего частокола рухнул, и в пролом один за другим неспешно вплыли четверо всадников. Разбойники и селяне изумлённо уставились на них, а я прикрыла глаза и тихонько помянула Темноту. На самом-то деле умирать – пусть и быстро – мне не хотелось.
Под взглядом по-змеиному равнодушных синих глаз притихли все, даже грабители. Один из них, вздрогнув, позволил стреле сорваться с тетивы простенького лука, но Охотник – тот, о котором ничего внятного не скажешь, – вскинул руку, и воздух над всеми четверыми слегка задрожал. Стрела не долетела.
– Вам оно не надо, точно говорю, – надменные губы тронула странная, едва уловимая улыбка.
Голос у него был негромкий и вкрадчивый.
– Вы кто такие? – сощурился предводитель разбойников.
– Охотники на магов, – сказал другой парень – тот, что с синими глазами. – Нам нужна эта девушка. И всё, развлекайтесь дальше.
Правильный ответ, конечно же, был всем очевиден.
Кроме меня.
– А разве не им ты платил, чтобы они перебили этот сброд? – громко спросила я старосту, утиравшего кровь с разбитого рта.
Он посмотрел удивлённо, но его ответ едва ли кому требовался. Деревенские решили, что ещё могут постоять за свои жизни и имущество, разбойники поверили, что со старосты Берёзового Лога сталось бы позвать наёмников. Парень, которого хотели вешать, шарахнулся в сторону, а его товарищ вырвал копьё из рук ближайшего разбойника и всадил его в бок другого.
Я оторопело моргнула, и мгновение растянулось в вечность. Все люди – и разбойники, и деревенские – заорали разом, смешались и понеслись, как алые листья в речном водовороте. Водоворот этот втянул и Охотников, но я и подумать не могла, что четверо станут угрозой для двадцати. Разбойники, превосходя числом, здорово проигрывали в навыке боя. Они ловко орудовали серпами и дубинами, но в сравнении с мечами их и оружием было не назвать. Трое стрелков, бесспорно, умели обращаться с луками, но один из Охотников – темноволосый, с аккуратной бородкой и повадками ловкого зверя – сразу перебил их: три человека, три выстрела, три мертвеца. Он целился в четвёртого, я оторопело пялилась на него, а рядом со мной упало горящее тело. Запахло печёным мясом и горелым волосом, я отшатнулась, зажимая рот ладонями.
…Они ведь маги. Колдуют. И могут убить не только холодной сталью.
Кто-то истошно, по-звериному, орал от боли, деревенские попрятались по углам площади и в ближайших дворах, сруб колодца жарко полыхал. Кровь походила на клюквенный сок. Разбойники валились один за другим, словно среди них металось некое безжалостное чудовище с отточенной косой.
…Четыре чудовища.
Мир покачнулся и потемнел. В обморок, наверное, рухну – как в романах, которые приносил Йорик. Славный, безобидный Йорик… Только в романах всегда спасали, а меня никто не спасёт.
Рядом мелькнуло лезвие топора – бурое от крови и ржавчины. Снова взмыло в воздух, на сей раз надо мной – это я успела понять. А больше ничего не успела и закрыла глаза, не в силах глядеть на смерть.
Послышался странный влажный звук, что-то упало, и мне пришлось посмотреть. На красном снегу лежала мертвоглазая голова, а возле меня стоял Охотник с залитым кровью мечом. Непомерно высокий, с соломенными волосами, переломанным носом и глазами цвета пыльной серпеневой листвы. Я увидела их близко-близко и даже разглядела тёмный ободок вокруг зелёной радужки.
И наконец сообразила, где я, кто передо мной и что случится дальше.
Отпрыгнула и помчалась прочь. Увернулась от удара цепа, поднырнула под локтем старосты, ввязавшегося в бой, и понеслась к забору, возле которого тревожно перебирала ногами привязанная лошадь. Штирр знает, чья, но я рванула поводья, взлетела в седло и ударила пятками в бока. Кто-то попытался меня остановить, но лошадь шарахнулась в сторону и, перескочив поломанную изгородь, понеслась к лесу.
Дракон Румару
Было утро, когда мы добрались до безымянной деревеньки, приткнувшейся на склоне холма между краем ельника и берёзовой рощицей. Над рощицей занимался холодный рассвет, он красил нежным светом белые стволы деревьев, укрытое снегом поле, тянущуюся через него дорогу и вовсю полыхавшую деревенскую изгородь.
– Я смотрю, у них там какое-то веселье, – Эдаро пригляделся к суматохе внизу.
– Придётся поучаствовать, – вздохнул Карл.
– А если нас не поймут? – уточнил я.
– Значит, сами виноваты, – Старший проверил, легко ли меч выходит из ножен. – Кот, колдунья на тебе. Хорошо бы, живая, но это как получится – главное, чтобы опять не сбежала. Вопросы?
– Когда завтрак? – спросил Эдаро.
Увернулся от Карловой руки и первым направил лошадь с холма.
…Деревню грабили. По единственной улице носились обезумевшие курицы, звероватого вида мужики выносили из домов всё хоть сколько-то ценное, а на крохотной площади толпились жители – растерянные и напуганные. У колодца кашлял кровью староста.
Наша колдунья стояла посреди этого сборища и, похоже, являлась предметом какого-то спора. Она переводила ошалелый взгляд с разбойников на селян и обратно и не пыталась не то что колдовать, а хотя бы возмутиться. Из разбитой губы сочилась кровь.
…Что она там старосте сказала, я так и не понял. Догадался только, что селяне решили бороться за своё добро, а разбойники – продать свои жизни подороже.
На какое-то время, отбиваясь от нескончаемых кос, топоров и серпов, я и думать забыл о девице. Не до того было – не получить бы оглоблей по хребту, пока отмахиваешься от косоглазого громилы с дубиной, не пропустить удар серпом в бок, пока уворачиваешься от рогатины, уберечь от ржавого топора ухо и голову… Разбойника проткнули вилами, селянин нанизался на копьё, я крутанулся на месте и отрубил кому-то руку.
Драться здесь никто не умел, но их было много, а потому пришлось нелегко – и мне, и тайле. А потом Эдаро возмущённо заорал:
– Вы куда смотрите? У них маг!
Я бы и сам заметил, наверное: в меня как раз прилетело плетение – больше искрящее, чем обжигающее. Такое и без щитовых амулетов не причинило бы вреда.
Я ударил наскочившего на меня парня гардой меча в лицо – этот-то точно из деревенских, зачем полез? – и отыскал взглядом колдуна. Было ему лет шестнадцать, и плетения у него выходили кривее некуда, но забывать о нём всё равно не следовало. На Карла насели сразу трое, и к магу двинулся Кот – по пути, почти не глядя, обрубил древко копья вместо с пальцами разбойника. Над моей головой свистнул кистень, я увернулся, коротко рубанул мечом, и клинок вошёл под рёбра нападавшего.
Когда я снова посмотрел, мальчишка-маг лежал на земле, Кот стоял над ним.
А я вдруг увидел колдунью. Она застыла посреди убивающих и умирающих людей и в оцепенении смотрела на кровавую круговерть, будто...
Один из разбойников отбился от селянина, воткнул топор ему в спину и двинулся к девице. Она должна была применить магию – непременно и неотвратимо, если умеет хоть что-то, пусть даже самое жалкое… Но колдунья не шевелилась.
Будто впервые видела смерть.
Я не услышал страха – она просто не понимала, что к чему. Разбойник замахнулся, и девчонка вдруг зажмурилась – совершенно по-детски, так удивительно и неуместно.
Я успел. Разбойничья башка покатилась по земле, а я уставился в светло-карие глаза с золотистыми искрами – прямо как у того изображения, которое показал нам Мастер Грато.
И отчего-то растерялся.
Зато девица очнулась и сделала то, что давно следовало – решила уносить ноги. Поняв, что сейчас она снова исчезнет, я побежал за ней. Девчонка вцепилась в поводья подвернувшейся лошади и, перемахнув остатки частокола, помчалась прочь. Я взлетел в седло Эдаровой Зорьки и понёсся следом.
За спиной что-то кричал Кот.
Расстояние между нами быстро сокращалось, и девица свернула в лес. Я решил было, что по глупости, но почти сразу догадался, что чужая лошадь понесла, и от всадницы уже ничего не зависит – ей бы удержаться. По лицу проехались ветви лиственницы с неопавшей хвоей, я пригнул голову, защищая глаза.
Перепуганная кобыла резво неслась между деревьями, не слушаясь поводьев, а девчонка, бросив попытки её остановить, вопила что-то испуганно-бессмысленное. Я чуть отстал: по полутёмному лесу верхом – это для совсем безумных. Насмерть вряд ли разобьётся, а остальное мне безразлично.
За лиственницами раздался короткий вскрик – вылетела из седла. Я спешился и побежал в ту сторону. В просвете между серыми стволами мелькнула медная коса. Девица неслась через рощу, перепрыгивая корни и задевая низко повисшие ветви, но было видно, что она уже устала. Запнулась о корягу и упала. Пока поднималась, я настиг её, сшиб с ног, и мы покатились по снегу и золотой хвое.
Ну, вот и всё.
Но хвоя и снег перед глазами всё кружились и кружились, и меня даже замутило.
…А когда мир вновь обрёл устойчивость, был закат.
Не понял.
Я приподнялся на локтях и огляделся. Только что голубо-розовое небо приобрело красноватый оттенок – словно солнце через миг сгинет за лесом. Алые отблески отражались в лужицах талой воды между камнями, из-под плотного ноздреватого снега пробивались странного вида зелёные колокольчики и земляника – синяя-синяя. Ветви исполинских лиственниц по краям поляны чуть подрагивали. Хвоя на них была чернее угля.
Какого штирра?
– Больно, – простонала колдунья, пытаясь вытянуть из-под меня левую ногу.
Я отодвинулся, позволив ей вылезти, но сразу ухватил за локоть. Поднялся сам и вздёрнул девицу на ноги; она оказалась очень лёгкой – взрослому человеку таким быть и не полагается. И совсем-совсем маленькой – не доставала мне до середины груди.
– Пусти! – девчонка старалась выглядеть грозно, и я едва не рассмеялся, даром что это было ну совсем неуместно.
А она вдруг испуганно ойкнула и уставилась на что-то позади меня. Я хотел сказать, что на подобную глупость не поведусь, но за моей спиной кто-то хихикнул. Тоненько, будто колокольчик звякнул – и так же бездушно-металлически. От этого звука мне сделалось холодно.
Не выпуская колдуньиного локтя, я обернулся.
Что угодно ожидал увидеть, но всё равно оказался не готов к виду сквозистых, словно из дыма сотканных существ с острыми не то лицами, не то мордочками. Они немного походили на людей – если бы люди могли быть такими хрупкими и изящными, – но красный свет пронизывал их тела, причудливо преломляясь. У некоторых существ были крылья; не оперённые или кожистые, а словно сухие листья – такие же коричневые и хрупкие на вид. В непомерно больших глазницах клубилось жёлтое марево и изредка мелькали алые огоньки.
– Ты слышал, слышал? – зазвенел тонкий голосок.
– Людь-нелюдь! – вторил ему другой, такой же звонкий. – Людь-нелюдь!
– В рощу! В нашу рощу пришли, – вздыхал третий.
Я покосился на девчонку, та отвела взгляд.
– Вломились незваными! – возмущался четвёртый. – Непозволительно!
– Грубо, – сокрушался ещё один.
– Неуважительно, – плакали другие.
Они вроде даже были разного пола, хотя я не стал бы утверждать с уверенностью. И насчёт возраста определиться не сумел – не то юноши и девушки, не то морщинистые старики.
Голоса звенели и звенели, и я уже не понимал толком, правда они разговаривают, или это у меня в ушах шумит.
– Заберём с собой, чтобы зиму не скучать!
– Утащим на кромку!
– Затанцуем, чтобы ноги по колено стёрли!
Я медленно потянул меч из ножен, но девица дёрнула меня за рукав и прошептала:
– Не трогай сталь, не зли их.
– Ты знаешь, кто это? – спросил я.
Она глянула, как на дурака. И тогда я всё-таки сообразил.
– Это что, аль…
– Хозяева золотых рощ, – с нажимом проговорила колдунья. – Весёлые соседи.
Я кивнул: понял. Тварей по имени не звать.
– Мне не нравится что они тут плетут, – вполголоса сказал я. – И было бы неплохо…
– Когда больше двух, говорят вслух! – захихикал голосок.
Я никак не мог разобрать, кто из альвари говорит. Их было много, они окружали поляну со всех сторон, но безгубые рты как будто не шевелились.
– Прошу простить наше вторжение, – девица низко поклонилась.
– Вы явились без приглашения, – этот голос отличался – низкий и холодный, он доносился разом отовсюду. – И раз так – будем плясать. Уж сколько сможете…
Ближайшее ко мне существо улыбалось, обнажив зубы как у хищного зверька.
– Я готова заплатить за свою оплошность, – спокойно сказала колдунья.
Вот бестолочь! Такими словами с нелюдями не разбрасываются – мало ли что они затребуют?
…Впрочем, на месте мага я предложил бы им глупого Охотника.
– Косу отдашь? – насмешливо спросил совсем тоненький голосок.
– Зачем? – вздрогнула девица.
– Хочу, – звякнул голосок. – Себе оставлю. Чтоб на рассвете пламенем горела, росу с травы собирала – красиво будет.
Колдунья растерянно провела ладонью по спутанным волосам.
– Может, лучше песню? – неуверенно предложила она. – Песня-то красивее будет.
Голоса заинтересованно зазвенели, тихо переговариваясь.
Песню? Это как?
Над поляной пролетела птица. Я насчитал у неё четыре крыла.
– Хорошо. Песню, так песню, – наконец согласился низкий голос. – Ты знаешь условия?
– Знаю, – девица низко склонила голову.
– Зато я не знаю, – не выдержал я.
– Тебе и не надо, – сердито прошипела она. – Помолчи, пожалуйста.
– Помолчи! – захихикали голоса.
– Помолчи!
– Помолчи!
Судорога смяла горло, я захрипел, хватая воздух, но вдоха не получилось – так, наверное, чувствует себя рыба, выброшенная на берег.
Колдунья испуганно смотрела на меня.
– Не надо, весёлый народ, – попросила она. – Не гневайтесь, он не знает, с кем говорит.
Невидимый обруч вокруг шеи ослаб, я смог дышать. Опять натолкнулся на взгляд янтарных глаз, но девица тут же отвернулась и… В самом деле запела.
Спи, не бойся, никто не тронет –
Я твои охраняю сны.
Я согрею в своих ладонях
Бледный свет золотой луны.
Мне снова не хватило воздуха – на миг я попросту разучился дышать. От красоты, от странности, от невозможности происходящего.
Из лесных полуночных трелей
Я сплету колыбель ветрам,
Песни все, что мне в детстве пели,
Без раздумий тебе отдам.**
Здесь и сейчас колыбельная звучала до дрожи неуместно, но голос… Голос оказался удивительно хорош – замерли даже альвари, не говоря уж обо мне. Чистый, как ключевая вода, он то звенел, то стихал почти до шёпота, и, наверное, мог быть магией посильнее слов на туваре. Откуда-то потекла удивительная, нелюдская музыка, сплелась с голосом и словами, и поляна засияла, словно облитая золотом.
Боги, может, я заснул в пути? Или головой в бою треснулся, вот теперь и чудится… такое?
Но вскоре песня закончилась, а музыка – нет. Она так и вилась между стволами чёрных лиственниц, и я не сомневался, что это не к добру.
– Хорошо, – восхитился кто-то.
– Очень хорошо! – поддержал другой.
– Принято, – сказал низкий голос.
Девушка чуть склонила голову:
– Благодарю за доброту, хозяева. Можем мы покинуть вас?
– Ты – да.
Так. Ну, этого стоило ожидать.
Колдунья оглянулась, облизнула разбитую губу и попятилась от меня к краю поляны. Пергаментно-хрупкие крылья альвари заслонили её, и я остался один. Непостижимая музыка всё звучала в ушах, и рукоять меча в ладони была успокоительно-тепла, но я уже понимал, что меч мне не защита.
...Трое. Их теперь останется трое. И Эдаро едва ли сложит песню – они ведь не узнают, что со мной случилось.
Клинок выскользнул из ножен с чуть слышным шелестом.
– Договоримся? – Алиса встала между мной и альвари.
Когда пела – голос не дрожал, теперь же едва можно было слова разобрать.
– На что?
Я не видел недобрых улыбок на губах нечисти, но ощутил их кожей.
– На другую песню.
– Ну, нет, – дружно протянули альвари. – У нас есть твоя песня, больше не надо.
– Может, косу? – чуть слышно прошептала девушка.
Коса была хороша – даже опутанная паутиной и осыпанная мелким лесным мусором, она не утратила шелковистого блеска. Хозяева рощи просили немало.
…За мою жизнь, боги.
– Вот так бы сразу, – звонко захохотал голосок. – Но теперь дороже возьмём.
Алиса погладила растрепавшиеся пряди, растерянно посмотрела на меня. Я поймал этот взгляд и испугался прислушиваться – знал, что различу: страх и жалость.
А лаярре не жалеют.
…Штирровы Наблюдатели. На кого вы смотрели? Что увидели? Как умудрились пропустить такое?
– Дороже некуда, – выдохнула девушка. – Коса у меня одна, новая отрасти не успеет. А единственное всегда ценнее.
Я помалкивал. И рад был бы вмешаться в сомнительный торг, но заговорить не получалось.
– И то верно, – тонким голоском пропел кто-то из альвари.
– Ладно, уговорила, – отозвался другой.
– Я отдала вам песню и отдам косу, – медленно произнесла Алиса. – Взамен вы вернёте меня и этого человека на людскую сторону. В то же время, в тот же день, живыми и здоровыми. Его – в то же место, а меня – на восточную границу леса, на твёрдую землю.
– Какая прекрасная наглость, – восхитился один из голосов. – Не боишься?
– Уже нет.
Смешок заметался от одного края поляны к другому, будто носимый ветром. Альвари искренне веселились из-за выдвинутых условий.
…Или из-за чего-то ещё.
– Что ж, уговор есть уговор, – наконец сказал голос.
Один из альвари дал Алисе золотой гребень: частые зубцы и капельки изумрудов по краю. Девушка дёрнула измятую ленту на конце косы, и волнистые пряди рассыпались по плечам, укрывая её до колен и сияя сосновой смолой на солнце. И до того это было невозможно, как-то невыносимо красиво, что я и думать забыл, где мы и что может случиться дальше.
Алиса проводила гребнем по волосам, которые в алом свете неба текли медовым водопадом. Она старалась казаться спокойной, но руки дрожали; между бровей пролегла тоненькая складка. Потом девушка снова завязала косу лентой и повернулась ко мне.
– Дай нож.
Я молча вытащил его из-за голенища сапога и протянул ей. Завидев блеск стали, альвари с шипением отшатнулись, и Алиса заторопилась. Хотела обрезать волосы одним движением, но сноровки не хватило, и, зажмурившись, она стала осторожно рассекать прядь за прядью.
Я подумал, что мне бы закрыть глаза – иначе ночь за ночью во сне буду стоять посреди проклятой поляны. Стоять и молчать.
Алиса наконец справилась и со вздохом потрогала затылок. Положила срезанные волосы на красно-белый снег, и коса, в последний раз вспыхнув медовым огнём, начала таять. Кто-то засмеялся.
А я провалился в алый закат.
Глава 4. Тамга
Тамга
Алиса Ордо
Небо было правильное – светло-голубое, с серебряной монетой бледного солнца на востоке. Там же высились сизые гряды не то облаков, не то гор. Дорога, мощёная красными гранитом, тянулась вдоль берега большого озера. Снег не задерживался на обледенелых плитах, и я беспрестанно поскальзывалась. Ругалась себе под нос и поглядывала на темноту лесной чащи, в которой будто бы слышался тоненький смех. Но мне казалось, конечно же. Им незачем меня преследовать.
…Лет пять назад мы с Анджеем, решив сократить путь, забрели в светлую лиственничную рощу. Стоял лютень, но на укрытых снегом ветвях желтела бахрома мягких иголок. Мы сразу поняли, как это нехорошо: такие лиственницы, не сбросившие на зиму хвою, смертным следовало обходить стороной – если, конечно, не хочешь встретиться с их хранителями.
Обыкновенно никто не хотел. Гости с Изнанки не всегда вредили, но вторжение в их владения приводило весёлый народ в ярость, и незнание границ не стало бы поводом для прощения. Они могли утащить на Изнанку и отпустить лет через сорок, когда родичи давно оплакали пропавшего и успели состариться и умереть. Могли втянуть в свой хоровод, и смертный плясал бы, пока не упадёт – и едва ли после он сумел бы сделать хоть шаг. Могли свести с ума своей музыкой – чарующей, невероятной, не по-людски красивой. Ею можно было восхититься один раз, а можно – слышать до конца жизни, не зная сна и отдыха.
Да много чего они могли – Другие ведь. И мы с Анджеем, конечно, испугались бы, но Юрген всегда говорил, что бояться незримых не следует. «Вежливость и уважение, – улыбался он. – Тогда непременно уйдёшь цел и невредим». Братец внял совету и не растерялся: был обходителен и учтив и предложил живущим в роще песню в обмен на то, что нас отпустят. Спел красивую балладу о колдунье и принце – после этого нам обоим, определённо, следовало её забыть, – и мы оказались на краю знакомого леса. Солнце на вечернем небе не сдвинулось ни на палец.
В тот раз нам повезло, но я мысленно пообещала себе, что впредь буду осмотрительнее и в лесное золото – ни ногой. Мне неоткуда было знать, что однажды вновь придётся торговаться за свою свободу.
…И не только за свою.
Когда хозяева рощи приняли песню в уплату, нужно было просто уйти – пусть бы Охотник сам выкручивался. Уволокли бы его за кромку или заставили кружиться в хороводе, пока ноги не сотрутся до кости, а то бы даже съели – что мне за дело? Эти люди разом отняли у меня всё, и пусть бы теперь с ним расправилась нечисть. Выпила душу, заморочила голову, утащила на Изнанку, где не бывает рассвета...
«Убив другого, умираешь сам».
Дядя спокоен, а в Анджее клокочет ярость. Он страшно зол на одного из соседских парней и грозится уж если и не убить, то искалечить обидчика.
– Сложная это штука – прощение, – Алесард рассеянно поглаживает бороду. – Но только на нём мир и стоит.
Нынче Инар, и на столе теплится огонёк свечи. Он дрожит и мигает, отчего по стенам ползут странноватые тени, а за окном воет метелью лютеньская ночь – никаких плясок у праздничных костров.
– Есть такое, чего простить нельзя, – хмурится Анджей.
– Это нужно предотвращать. Но если не удалось, то порой лучше простить, – Алесард крутит в руках погасшую трубку, глядя за тёмное окно.
– А если близких убьют? – брат слегка щурится. – Тоже простить?
Разговор вроде не о том, но разозлённый Анджей вообще часто впадает в крайности.
– Всякое случается, – дядя переводит взгляд на него. – И – услышь меня, Анджей, – воистину непоправимого не так уж много. Однако отнять чью-то жизнь – как раз из таких поступков. После не будет ни возврата, ни прощения тебе же самому.
Он подаётся вперёд, заглядывает Анджею в глаза. Тот отворачивается и делает вид, что рассматривает узор дерева на столешнице.
Потрескивает свеча, отдаёт тепло печка – было бы уютно, если бы не страшный разговор. Следует свернуть его поскорее, однако я не удерживаюсь и спрашиваю:
– А ты когда-нибудь убивал?
Алесард кивает, и Анджей вскидывает голову.
– Из-за чего? – спрашивает он.
– Из-за тех, кого любил.
– Так ты мстил?
– Я хотел их спасти, – дядя щурится на пламя свечи, и я откуда-то знаю, что видит там не огонь, а что-то другое. – Но не сумел.
– И ты... Простил?
Алесард молчит.
«Убив другого, умираешь сам».
...Одним словом, не смогла я оставить Охотника незримым.
Ему это, конечно, всё равно. Глупо надеяться, что волк не съест меня лишь потому, что я не ем волков, но я не могу предать живого человека столь страшной казни. Не хочу видеть его во снах – одного на алой поляне, в кольце из бесплотных фигур. Сколько бы снов и ночей мне ни осталось.
Пусть теперь боги судят.
Я сдвинула капюшон и в очередной раз потрогала мёрзнущий затылок. Косы Охотник, конечно, не стоил, но зато теперь точно никто за волосы не схватит. Да и шее легко... Так легко, будто вовсе без головы.
Болел бок, в который ударил разбойник, ныло колено, ушибленное в лесу, саднили ободранные невесть где ладони... При малейшем движении усиливалась боль в губе и выступала кровь. Я шла берегом, огибая замёрзшее озеро, по которому гуляла позёмка. Забелённые снегом ели и сосны стояли неподвижно, в их кронах изредка каркали вороны, предупреждая лесных обитателей о появлении чужака. Раз-другой мелькнул кто-то рыжий среди молодых ёлок, но я не замедлила шагов – лесному зверью до меня дела нет.
До меня есть дело только четверым хищникам пострашнее волков, и если я хочу уцелеть, останавливаться не стоит. Тем более, вон какая хорошая дорога – широкая и ровная. Заросшая, правда… Кто вообще мостил её в такой глуши? Куда она ведёт? Может, и не стоило обращаться к незримым, чтобы преодолеть лес... С одной стороны, я выиграла немного времени, а с другой – штирр знает, где я теперь. Да вдобавок без еды и денег – сумка с пирожками и кошель с ивами утонули в реке, у меня остались только опустошённый светляк, огниво в кармане куртки и фляжка с водой на поясе.
Ещё был нож, который я не вернула Охотнику – мне нужнее. Приладила в ножны от старого, потерянного в Берёзовом Логе, перетянула ремешком и подвесила к поясу. Но на деле-то нож меня не выручит. Мне бы говорящий меч, какой был у Илгана Смелого, когда тот в одиночку бился с целым войском на Янтарных холмах, или коня-оборотня, как у Эрве Прохвоста – чтобы можно было умчаться от погони через тёмную чащу и холодные горы…
Горы, боги. Я остановилась, вглядываясь в лиловую полосу на горизонте. Как бы ни был велик лес, за пределы Северной провинции я попасть не могла, а, значит, это Ярула, и тогда...
Сердце ухнуло в живот. Тамга. Мне придётся идти через Спящий город.
Вот почему дорога заросла – ею не пользуются уже более семи столетий. А мостили её Высокие, и тогда здесь простирались богатые земли, а не лесная глушь.
О Тамге рассказывали всякое. Говорили, что давным-давно, когда горы Ярулы были выше и мрачнее, в этих краях жил великий народ. Сейчас уже никто не помнит его имени, но в те времена соседи звали их Высокими – не то и правда за рост, не то за удивительную мудрость и искусность в любом деле. Они высекали изваяния, походившие на живых людей, строили дома, подобные дворцам, и сочиняли музыку и поэмы, равных которым не было и не будет.
Вроде бы в королевском дворце в Мирре до сих пор хранится произведение Высоких – последнее уцелевшее. Говорят, оно невыразимо прекрасно, и никому из людей ещё не удалось приблизиться к его совершенству, и будто бы всякий, кто видел его хоть раз, больше не сможет по-настоящему ценить искусство людей.
Высокие возводили города, которые восхищали всех: они были и красивы, и неприступны – почти как сами строители. Но однажды что-то случилось – что-то до того страшное, что людская память не сохранила этого события. Не то все Высокие исчезли в одну ночь, не то пришла к ним беспощадная болезнь, от которой не нашлось лекарства, не то утратили они людской облик и превратились в тварей хуже ночного страха и разбрелись по лесам…
Говорили, виной тому стал нарушенный договор с приходящими с Изнанки. Это благодаря им города Высоких были красивы, а сами они – непобедимы, но когда пришло время платить, люди отступились от своего слова и были страшно наказаны. А может, то и была расплата – сейчас, конечно, уже не узнаешь.
Теперь Тамга – последний город Высоких – славился своей тишиной. Хозяева оставили его, и он словно заснул. Поначалу всё так же искрились прозрачной водой фонтаны на площадях, благоухали невиданные цветы, распускающиеся в самые лютые морозы, и зажигались в сумерках огни фонарей, но отныне по улицам гулял лишь ветер. И тогда в Тамгу ринулись охотники за богатствами Высоких. Ни один не вернулся, и Спящий город быстро обрёл дурную славу. Молва понесла совсем нелепые небылицы и весьма правдоподобные истории, и число желающих заглянуть за красные стены поубавилось.
Со временем Тамга стала ветшать – пусть и не так быстро, как людские города. Постепенно замолкли фонтаны, погасли фонари и поползли по роскошным залам сырость и плесень. На город опустились сумерки, не светлевшие даже днём, и в них у Тамги появились новые хозяева – безмолвные тени былого. Они сплетали минувшее и грядущее и показывали вещие сны, бередили душу сожалениями и несбывшимися надеждами, извлекали на свет самые потаённые желания и страхи и не хотели ничего иного, кроме как сбить с пути неудачливого путника, а зачем – никому неведомо.
Утверждалось, будто пройти через Тамгу сумеет только смелый – тот, кто ничего не боится. А может быть, честный – кто не лжёт другим и себе. Ходила версия об удачливых или рождённых в Бальмхайм… Одним словом, о Тамге достоверно было известно одно: из неё можно не выйти.
Дядя, правда, утверждал, что, ничего страшного в Спящем городе нет – главное, не иметь дурных намерений в голове и не зариться на сокровища, которые лежат буквально повсюду. Если он говорил правду, я могла бы одолеть этот путь.
…Если.
Карл Румару
Парень размахивал мечом так бестолково и отчаянно, что мне даже жаль его сделалось. Но если подался в разбойники, будь готов за это заплатить – я увернулся от очередного выпада и нанёс удар в незащищённый бок. Парень залился кровью и рухнул на колени, беззвучно открывая рот.
– Куда? Стой!
Я обернулся на крик Кота и увидел, как Дракон гонится за удирающей на лошади колдуньей. Баран! Сказано ведь: в одиночку к магам не приближаться.
Кинулся на меня очередной разбойник, я ударил его по коленям и создал из комка снега ледяной шар. Он получился меньше, чем я рассчитывал, но взлетел исправно и мелкими иглами рассыпался как надо – ослепив сразу двоих. На третьего я время тратить не стал, побежал к лошадям, а по пути поджёг противника Эдаро. Кот управился самостоятельно, причём сразу с двумя нападавшими – одного зарубил, второго приложил гардой меча.
А потом нить оборвалась – вдруг, разом. Я перестал чувствовать лаярре и удивился. Дракон её убил, что ли?
Галопом мы долетели до кромки леса и увидели бродивших среди деревьев лошадей: ворованную колдуньей и одолженную Драконом. Ни лаярре, ни Младшего видно не было.
– Дракон!
Эхо разнесло голос Эдаро по тихой роще, но никто не отозвался.
Мы разошлись в стороны, стараясь не терять друг друга из виду. Поднявшееся солнце освещало макушки деревьев, но лиственничная роща всё равно настораживала – наверное, своей неправильной желтизной и яркостью посреди грязноватой белизны предзимья.
– Дракон!
Вляпался-таки. Дорассуждался. «А что, если в Гильдии напутали». В Гильдии напутали, и ещё как, но совсем не в том смысле, который подразумевает этот болван, и нам бы теперь уцелеть.
Где-то справа разразилась тревожным стрекотом сорока, я свернул на звук, и на краю низины увидел две неровные цепочки следов: один бежал, второй догонял и …
Дракон лежал шагах в тридцати от этого места, у корней необъятной лиственницы. Лежал неподвижно, раскинув руки и задрав подбородок к небу, и я испугался даже не этой его неподвижности, а выражения лица Эдаро, вышедшего к другому краю низины. Он перемахнул ствол поваленного дерева и кинулся к Младшему.
Я почти добежал, когда Дракон моргнул и медленно сел. Ужас на лице Эдаро мгновенно сменился яростью.
– Обалдел? – зарычал он, тормоша Дракона за плечи. – Какого штирра не шевелишься?
– Цел? – спросил я.
– Живой? – рядом возник Кот.
Дракон ответил, но мы услышали только хрип. Он закашлялся, снова попробовал что-то сказать, но не преуспел.
Мы недоумённо переглядывались.
– Что-нибудь болит? – спросил я.
Он помотал головой, ухватился за протянутую Котом руку и встал. Опять захрипел и прикрыл глаза. Два коротких слова, которыми Младший выразил своё отношение к происходящему, мы поняли по движению губ.
– Ну, уже неплохо, – Эдаро успокоительно похлопал его по спине.
– Всё исправим, – пообещал Кот.
– Рот открой, – сказал я.
Дракон послушался, но ничего неправильного я не увидел: язык, зубы, горло – всё как обычно. Сам он выглядел вполне здоровым, разве что был очень бледный.
– А слышишь как? Хорошо?
Он кивнул.
– Это колдунья сделала?
Дракон отрицательно качнул головой и дважды ударил костяшками пальцев левой руки по запястью правой: «Нежить».
Я хотел задать следующий вопрос, но внутри вновь дёрнулось ощущение нити. Оно возникло так же внезапно, как и пропало, вот только теперь лаярре оказалась как-то подозрительно далеко от нас.
Вслух я ничего не сказал – всё равно сначала нужно разобраться, что стряслось с Драконом. Он как раз пытался объясниться с помощью знаков, которыми мы пользовались, если требовалось быть тихими, однако ограниченного набора жестов явно не хватало, чтобы описать случившееся.
– Вы бежали, – переводил Эдаро. – И... Нежить… Нечисть? Убить вас хотели? И тогда...
Дракон раздражённо хмурился, не в силах подобрать нужный жест. Вдруг он хлопнул себя по лбу, а после постучал по груди, сжал и разжал кулак, вопросительно глядя на нас.
– Вещи твои? – удивился Эдаро. – Да там, на лошади... А, точно! Карандаш и бумага?
Дракон кивнул и зашагал назад, к опушке леса – довольно бодро, как будто и не валялся только что на снегу. Мы пошли следом.
– Я недоглядел, – повинился Кот. – Отвлёкся.
Я махнул рукой:
– Трудно было предусмотреть, что в разбойничью шайку может затесаться маг.
– А ещё говорят, на Севере колдунов мало, – он покачал головой. – Лаярре-то где?
– Далеко, – ответил я.
– Как умудрилась?
– Сейчас и прочитаем.
У Дракона хватало причуд – одна восхитительнее другой, – но рисование стояло особняком. Рисовал он здорово, хоть сам и называл это вредной привычкой. Вся его комната в миррском доме была завалена листами, обрывками и клочками, изрисованными карандашом и углём: люди, кошки, дома, кухонная утварь – всё подряд. Пользы от его умения не было, но не рисовать Младший, кажется, попросту не мог.
Дракон распотрошил одну из сумок, поспешно достал оттуда свёрток с бумагой и карандашами, и кое-как пристроив лист на колене, принялся быстро писать, не обратив внимания на оставшийся на обороте набросок какого-то города. Мы тревожно кружили около него, нетерпеливо заглядывая через плечо. Дракон потянулся за вторым листом, я не стал дожидаться, когда он закончит, и взял покрытую неровными строчками бумагу.
– Ты ещё и писать разучился, что ли? – поинтересовался Эдаро, тщетно вчитываясь в текст.
– Это ведь не на рутине, да? – спросил Кот.
Дракон ответил сердитым взглядом и выразительным жестом.
– Лучше бы ты рисовал, – вздохнул я.
Он пожал плечами: «Да запросто».
Почерк у Дракона был ни к штирру. Наставники приходили в ярость, проверяя его записи, а потом, когда курс разделили на четвёрки, меня начали оставлять после занятий, чтобы я помогал разбирать Драконовы письмена. Я намёк понял быстро и постарался донести до Младшего мысль, что такая трата свободного времени меня печалит и ему следует писать разборчивее. Он сперва отмахнулся, и тогда мы подрались – я победил. После мне было стыдно: я мог колдовать, а Дракон – нет. Впрочем, это чувство быстро улетучилось, а Младший стал больше стараться, выводя буквы.
Когда учёба закончилась, Дракон рассудил, что больше стараться не для кого. Кажется, Кот, Эдаро и я остались единственными людьми, кто мог разобрать его почерк, а уж сейчас, когда Младший писал в спешке да на весу, я вовсе усомнился в этой нашей способности – во всяком случае, сходу прочитать не получилось.
Потом, конечно, я осилил написанное. И решил, что всё же где-то ошибся – может быть, в целых фразах. И вообще всё не так понял.
Эдаро с Котом украдкой переглядывались.
– Ты плохо подбираешь слова, – медленно проговорил я.
Всё ещё на что-то надеялся.
– …Тут получается, будто она тебя спасла.
Дракон молча смотрел на меня, отвлёкшись от рисования. На листе проступили очертания чего-то неприятного.
– Хочешь сказать, колдунья рассталась с косой, чтобы тебя отпустили? – уточнил Кот.
Дракон снова кивнул и знаками показал: «Не маг».
– Слушай, мы это уже обсуждали, – поморщился я.
Он только сердито дёрнул плечом.
– Так он теперь навсегда такой? – Эдаро попытался сменить предмет разговора, но не слишком удачно.
Мы с Котом переглянулись, Мур-Мур сделал страшные глаза. Если немота и правда последствие от встречи с нечистью, то магия тут бессильна. Но об альвари я знаю ничтожно мало – в остальной части Юканима о них почти не говорят, и, на самом-то деле, попросту не верят. И уж подавно я не предполагал, что они могут забирать голос.
– Вот что, – вздохнул я, пряча лист в карман куртки. – Предлагаю убраться отсюда поскорее. Во-первых, колдунья далеко, во-вторых, хозяева этих мест могут появиться снова. Пока едем, я подумаю, что можно сделать, и когда остановимся вечером, что-нибудь попробую...
– А мы остановимся? – с надеждой уточнил Эдаро.
– А куда деваться? – пожал плечами я. – Две ночи не спим, да и ты опять ныть начнёшь.
– Я не ною, а отстаиваю свои законные права, – возмутился он.
– Из всех прав у тебя есть только право молчать. Настоятельно советую воспользоваться.
Он понял меня правильно, и в тишине мы двинулись на восток.
Алиса Ордо
Стена вырастала прямо из леса.
В свете холодного зимнего солнца она казалась бурой, как засохшая кровь. Вековые ели, подступившие вплотную, выглядели молодой порослью рядом с древними камнями. В воротах уже давно не осталось створок, но было ощущение их наличия, и хорошо ещё, что никакая стража мне не мерещилась…
Я нерешительно топталась на месте. Меня мутило от страха и волнения, но я понимала, что другого пути нет. Я не могу повернуть назад – наверняка Охотники уже едут следом, и заколдованный город, скорее всего, милосерднее них. Да и прошёл же как-то дядя? Едва ли он выдумал эту историю. Хотя – странное дело – я так и не поняла, как Алесард здесь оказался. Но я тогда и не спрашивала – напрасно, конечно.
Солнце поднялось на середину небосвода, но из-за елей так и не показалось. Ещё чуть-чуть, и начнутся сумерки, а город вроде велик. Хочется ли мне заночевать в Тамге? Однозначно, нет. Может, разумнее было бы пойти завтра утром, прямо с рассветом, чтобы подольше светило солнце... И чтобы к ночи меня поймали и убили. Тогда-то уж точно в Тамгу идти не придётся.
Я вздохнула и шагнула за невидимую границу – как в воду прыгнула. Проплыла над головой арка ворот, и я увидела Спящий город.
Он стекал с холма россыпью рубинов и в солнечном свете горел нестерпимо ярким огнём. Мешались красный и белый – словно ягоды калины, опавшие в первый снег. Солнце отражалось в зеркально-гладких стенах, играло в витражных окнах, заполняло сиянием широкие прямые улицы. Белые цветы, о которых говорили легенды, тончайшим кружевом заплели красные лестницы, стены и крыши, и плыл над ними нежный аромат – слаще яблони, легче шиповника.
Я заворожённо смотрела на невыносимое, нечеловеческое великолепие и опомнилась, лишь уловив тонкий свист ветра в пронзительной тишине. Спящий город был пуст. Птицы не свили гнёзда под провалившимися крышами, не поселились среди красных руин лесные звери, не пробились сквозь багряные мостовые упрямые ели и сосны. Однако Тамга не пугала – словно ей было всё равно, что кто-то стоит у ворот: хочешь – проходи. И насчёт вечных сумерек легенды соврали – вон как окна блестят на солнце.
Вздохнув и досчитав сначала до трёх, а потом до семи, я зашагала по гранитной мостовой, спускаясь с холма. Раз нужно пройти Тамгу насквозь, то сворачивать не стоит – так и пойду по главной улице, наверняка она выводит к воротам на противоположной стороне. А вот долго ли придётся идти – вопрос. Говорили, что город велик, но насколько – никто толком указать не мог.
Тянущая сумятица в пустом желудке постепенно перерастала в боль. Я понимала, что до голодной смерти ещё далеко, но это мало утешало. Я всё вспоминала не съеденные вовремя пирожки. Они, поди, брусничные были, и сейчас сок капал бы на пальцы, а во рту было бы сладко, но не приторно, с приятной горчинкой, какая обычно бывает у спелой брусники… Я вздохнула и ускорила шаг. Надо немножко потерпеть – если всё пойдёт как надо, к завтрашнему дню доберусь до людей, а там что-нибудь придумаю.
…Но когда это у меня всё шло как надо?
Дома в Тамге были великанскими – вроде не выше двух этажей, а всё равно громадины. В них уместились бы два даргойских дома – наша лавка и таверна Эбингов, – а дверные проёмы, в которые запросто прошёл бы лось, заставляли поверить, что жителей не просто так называли Высокими.
…Впрочем, об этом можно судить не только по проёмам.
Поначалу я решила, что они стоят по краям площади, ожидая приказа: неподвижные, молчаливые, но точно живые. Ещё шаг – и повернутся ко мне. Зазвенят извлекаемые из ножен клинки, и разве кто поверит, что я забрела в Тамгу без дурных намерений? Однако исполины не шевелились – как и полагается каменным. Снег оседал на шлемах и нагрудниках, накрывал плечи и спины, собирался на руках, покоившихся на гардах мечей.
Съёжившись и старясь стать ещё меньше, я опасливо прокралась через площадь и поторопилась убраться подальше, но такие же изваяния замерли на следующем перекрёстке, и за ним, и у входа в большой дом, украшенный фигурами медведей, и через улицу от него… Постепенно я успокоилась, их беззвучное присутствие перестало пугать.
Однако на краю просторной площади я опять остановилась и изумлённо уставилась на очередное каменное чудо Тамги: пара громадных белых созданий, свирепо глядящих друг на друга. Над изогнутыми спинами вздымались полураскрытые перепончатые крылья.
Драконы.
Затаив дыхание и забыв осмотреться, я подошла ближе и запрокинула голову – при всём желании не дотянулась бы даже до брюха. Чешуя на боках изваяний искрилась рубинами, в неподвижных яростных глазах мерцали крупные изумруды, а крылья блестели золотом. Драконы казались живыми – вот-вот повернут украшенные гребнями морды, выдохнут пар через ноздри и зарычат так, что земля дрогнет. Осыплется мёртвая позолота, опадут драгоценные камни, и обретшие свободу крылья поднимут сказочных чудовищ в закатное небо… Я поёжилась и оглянулась на каменных воинов на другой стороне площади. Конечно же, они оставались неподвижны.
Глупости это всё.
Быстро темнело. Небо заволоклось плотными тучами, сулившими снег, и едва ли это будет лёгкий пушок, бесшумно и плавно падающий на землю. Нет, скорее всего, сейчас как повалит, как завьюжит…
От площади с драконами я ушла не так уж далеко – снова остановилась, позабыв обо всём при виде здания, удивительно красивого даже по меркам Тамги. Казалось, его стены состоят из стволов сказочных деревьев, сросшихся между собой. Узкие витражные окна и затейливо украшенные входные порталы поднимались почти до самой крыши – на два высоких этажа. Тончайшая резьба покрывала столбы порталов, и их сходство с живыми, настоящими деревьями казалось почти невозможным. Наверху, в «ветвях», распустили разноцветные хвосты никогда не виденные мною птицы, их глаза поблёскивали чернотой антрацита. Красный камень чередовался с нежно-розовым, порождая удивительную иллюзию того, что здание двигается и дышит.
Можно ли подойти ближе? Совершенно незачем, да и нет у меня времени. Но, боги, какая красота… Я добежала до лестницы и поднялась по широким ступеням. Дверь, размерами похожая на створку даргойских ворот, подалась без малейшего скрипа, и я потрясённо замерла. Вот оно – подлинное сокровище Спящего города...
Из стеклянного потолка над просторным залом сочился бледный сумеречный свет, и его хватало, чтобы увидеть толику великолепия древней библиотеки. Ряды шкафов из серого, будто шелковистого, дерева казались бесконечными, и на каждой полке теснились книги – много книг. Вездесущие белые цветы проникли и сюда, оплели нежной паутиной колонны и ступени, обветшавшие корешки книг и свитки карт, круглые столешницы лазурного стекла и большие светильники в стенных нишах.
Я представила, сколько всего здесь сохранилось и привалилась плечом к стене. Подумать только – книги Высоких. Труды по искусству, истории, целительству, их предания и легенды, рассказы о путешествиях многовековой давности… Как выглядел мир во времена, когда сказочный народ процветал на этих землях?
Восхищённо озираясь по сторонам, я приблизилась к крайнему шкафу. Тихонько подула на корешки, но, на удивление, пыли на книгах почти не было – лишь лёгонькое облачко поднялось в воздух. На обложках золотились изящные начертания непонятных мне символов – тувар. Высокие все до единого были колдуны, и писали и говорили исключительно на нём. А я, значит, ни словечка не разберу – не учила за ненадобностью. Во мне квельта ни на гран, мы даже светляки для немагов покупали, потому как иначе я не могла ими пользоваться.
…Только Охотникам этого не докажешь.
Я медленно двинулась вдоль полок, разглядывая ровные ряды старинных книг. Обложки у них были кожаные, но встречались и деревянные или тканевые, и нашлось несколько, украшенных серебряными пластинами. Взгляд скользил по рунам тувара, но вдруг выхватил надпись на привычном рутине. Золотистые буквы извещали читателя, что перед ним «Слово о...». О чём – прочитать не удавалось из-за свесившегося с верхней полки белого цветка. Я отодвинула плеть, но так и не разобрала окончание названия. Потёрла корешок пальцем, рассудила, что не случится ничего страшного, если я достану книгу с полки – просто посмотреть, о чём она.
В животе некстати заурчало. Я отдёрнула руку и вздохнула. Моё тело умнее головы – книги, конечно, прекрасны, но сейчас мне в них никакой пользы. До заката всего ничего, а ночевать в пустом городе, наверное, не следует.
Я с сожалением окинула сокровищницу прощальным взглядом – вряд ли когда-нибудь вернусь сюда. Аккуратно затворила за собой тяжёлую дверь и...
На алом камне ступеней лежало белоснежное полотенчико, а на нём – порядочный кусок жёлтого ноздреватого сыра, большая лилово-красная луковица и каравай ржаного хлеба – как будто даже ещё тёплый. Рот мгновенно наполнился слюной.
Я смотрела на полупрозрачные нежные чешуйки на луковице, на белый налёт муки на хлебе, на неглубокие лунки в сыре и умирала от желания наброситься на еду – и провались оно всё в Топи.
…На сокровища Тамги зариться нельзя.
Я втянула носом запах еды и по-глупому расплакалась от обиды и бессилия.
Не рискнув приближаться, спрыгнула с крыльца. Спящий город перестал казаться таким уж безопасным – по позвоночнику полз неприятный холодок чужого недоброго присутствия. Теперь многое стало выглядеть зловеще: и пустые проёмы окон, и сумрак за приоткрытыми дверями домов, и не заросшие травой и деревьями мощёные улицы.
Сизое небо опустилось ниже и улеглось на крыши рыхлым брюхом. Пошёл снег. Поначалу редкие снежинки падали медленно, но постепенно снегопад усилился, и подхваченные ветром мокрые хлопья полетели наискось, холодя лицо и попадая за воротник куртки. Очертания зданий растворились в белой пелене.
Я поднялась на первое попавшееся крыльцо и села, привалившись спиной к стене. Глотнула холодной воды из фляжки, поболтала её, прикидывая остаток. Острый комок голода ворочался в желудке, распространяя по всему телу гадкую слабость. Снег на мне растаял, сырость проникла под одежду и поползла по коже, заставляя дрожать.
– …Плохи были дела лиса Ренна, но он знай себе улыбался. Среди прочих зверей Ренн славился не столько хитростью, сколько умением не унывать. В какую глубокую яму он бы ни угодил, как бы ни ярились псы, загнавшие его на берег реки, какой бы голодной ни выдалась зима – лис Ренн всегда выходил победителем.
Мы идём с болота, и корзина с клюквой оттягивает руку. С неба сыплется противная рюенская морось, коса цепляется за кусты, и ноги гудят от ходьбы, а до дома ещё шлёпать и шлёпать… Идущий впереди Анджей молчит – видно, что тоже устал.
И только дядя шагает позади нас так, словно вышел на лёгкую прогулку. Весело смотрит по сторонам и рассказывает очередную историю о лисе Ренне – хитром и обаятельном наглеце, что любого вокруг пальца обведёт.
Я люблю эти истории – приключениями Ренна поневоле увлекаешься независимо от того, сколько болотных кочек отделяет от тёплой печки и горячей похлёбки. Анджею они тоже нравятся. Я не вижу его лица, но знаю, что он улыбается, гадая, как же Ренн выкрутится на сей раз – ведь ему нужно обмануть целый город.
– …Вот и тут не стал расстраиваться лис. Посмотрел на виселицу и говорит медведю: «Давай биться. Будет у нас поединок»…
Я вздрогнула и открыла глаза. Сплошная стена снегопада была непроницаема, казалось, что за ней ничего нет и быть не может.
Какое-то время я сидела, тупо глядя в белую круговерть. Не то сон, не то воспоминание оставило после себя горечь во рту и холод в груди. Мне бы сейчас не помешала очередная история о лисе Ренне. И совсем бы хорошо ощутить тёплую дядину ладонь на макушке и Анджеево плечо под виском – прислониться, закрыть глаза и вдыхать уютные родные запахи и слушать знакомые весёлые голоса… Я бы не то что Тамгу прошла – всё королевство пересекла бы без единой жалобы.
Если бы не была одна.
Боги, я ведь не выживу. Не вытяну. Не смогу.
Мне не одолеть Тамгу и тёмный лес за её стенами. И долгую дорогу. И горы Ярулы. И где вообще этот Мьёльс? Сколько до него идти?
Одной. Совсем одной.
Без Алесарда. Без Анджея.
Без отца. Без брата.
И мне никогда не исполнится двадцать, потому что я не встречу не то что Равен, а даже Йорм. Меня убьют либо Охотники, либо что-нибудь другое.
...Например, то, что шуршит внутри дома за моей спиной.
Я затаила дыхание, прислушиваясь. Слышались лёгкие шаги и неразборчиво бормочущий голос. Я осторожно поднялась и приблизилась к двери. Сердце колотилось во всём теле разом, и шум крови в ушах перекрывал добрую половину звуков, но я различила, что тот, в доме, тихонько напевал – будто в задумчивости. А разве нежить станет петь?
…Тем более, я знала её, эту песню.
Вплети мою верность в клинок
Семью закалёнными нитями.
В колоде есть сто дорог –
Какую из них ты вытянешь?
Дядя всегда говорил, что у меня она получается чуть нежнее, чем у Анджея. Брат, смеясь, отвечал, что ему нежные песни и не к лицу.
Но всё равно пел.
Смешай мои песни с вином,
Гвоздикой и диким мёдом –
Пируя в краю чужом,
Ты вспомнишь, откуда ты родом,
Мурлыкал себе под нос, когда бывал чем-то занят: грёб ли на лодке по спокойному озеру, размеренно ли шагал через скошенный луг, тащил ли от мельника тяжеленный мешок с мукой...
Пел ли он её, когда на поднимался на перевал Йог-Даг в холодных горах?
Посей мои слёзы зерном –
Пусть тянутся вверх колосья,
Я буду твоим плечом
В мгновенья тоски и злости,
Меня затрясло так, что зубы застучали.
Шесть лун назад к нашим воротам подошёл незнакомец.В тот вечер шёл дождь – по-весеннему тёплый и лёгкий. Я возилась с ужином, Алесард открыл калитку и провёл гостя в дом. На человеке был потрёпанный серый плащ и дырявые сапоги. Я сразу увидела, что дырявые, и подумала, как же он ходит в них.
Ещё у него была рыжая борода. Такая же удивительно рыжая, как волосы у Йорика. Об этом я тоже подумала.
А потом он сказал, что на Йог-Даге сошла лавина. И что Анджей Ордо погиб под ней. И он, Васка Лагурр, счёл своим долгом рассказать о его гибели отцу и сестре. И нет, тела не нашли – унесло снежной волной, но могила у Анджея достойная: снег на дне Большого Хейльского ущелья не тает даже самым жарким летом.
Он говорил и говорил, а я без конца чистила одну и ту же морковину и всё удивлялась, как же он ходит в таких дырявых сапогах?
...Я шагнула в полумрак пустого дома. Вниз вела короткая лесенка, в зале горел огонь, разведённый в большом камине. Вокруг валялись обломки мебели и деревянных перил.
У камина, вытянув ноги к огню, сидел человек. Тёплый плащ скрадывал фигуру, но я бы угадала его из сотни.
Возьми мои жилы для струн,
Коль скоро твои порвутся.
Пройдут все двенадцать лун –
Найдёшь ли, куда вернуться?
Я знала, что глаза его светлы, как у отца, и русые волосы завиваются крупными кольцами, если позволить им отрасти, а на подбородке у него упрямая ямочка, и ростом он выше меня на целую голову, и через левую щёку протянулся белый шрам – это мы с дерева свалились…
Я знала его лучше собственного отражения.
Я знала его всю жизнь.
Я знала, что он умер.
Вплети мою верность в клинок,
Чтоб крепок был меч булатный.
В колоде есть сто дорог...
Но нет ни одной обратно.**
Он оборвал песню и обернулся. Глаза – привычные, серо-зелёные – широко раскрылись от изумления.
– Ты?!
Я молчала, не шевелясь.
«…И тела его не нашли».
– Анджей... – жалобно пробормотала я.
Он поднялся и, улыбаясь, шагнул мне навстречу. Такой же, как и полгода назад, холодной весной – до последней чёрточки. Даже шарф на нём был тот же самый – красно-белый, с неровными растянутыми петлями, из-за которых Фария так сердилась на меня.
Я перепрыгнула провал на месте ступеньки и подошла ближе, не решаясь коснуться – вдруг растает несбыточным сном. Анджей улыбался, глядя на меня. Так хорошо, так знакомо...
– Нам ведь сказали, что ты умер! Как же ты...
– Ошиблись, – он покачал головой. – Столько всего случилось – за год не перескажешь. Но я вернулся, наконец-то. Пора домой.
– Нельзя домой, – вздохнула я.
Сейчас придётся сказать, что его отца больше нет.
И что ссора их теперь стала вечной. И что дома у нас тоже больше нет, потому как путь в Даргой мне заказан. И что названная его сестра запрещённый маг, а следом за ней идут четверо убийц.
– Слушай, Анджей... Ты, главное, слушай. А я постараюсь объяснить.
Я заговорила как с горы покатилась: разом и о смерти дяди, и об Охотниках, перескакивая с одного события на другое и путаясь в днях, торопясь поведать всё важное, чтобы мы поскорее сбежали из страшной Тамги и одолели путь до Мьёльса, и, хоть в одиночку против магов ему не выстоять, но вместе совсем нестрашно, потому что...
Анджей слушал со странным выражением, и я никак не могла понять, что оно означает. В какой-то миг мне показалось, будто брат уже всё знает, а потом – что ему это безразлично, но уж такого попросту не могло быть.
– Успокойся, пожалуйста, – мягко сказал Андджей, когда я перевела дыхание. – Мы со всем разберёмся.
Отступил к камину и поманил меня за собой.
– Иди сюда. Но смотри под ноги – тут полно мусора.
Я спустилась на несколько ступеней, переступила через груду деревяшек, некогда бывших шкафом. Анджей протянул мне руку, чтобы помочь.
В углу за его спиной шевельнулась тень – будто чёрная кошка скользнула из сумрака. Я озадачилась: откуда ей взяться?
– Разве здесь кто-нибудь живёт?
– Нет, тебе показалось, – в лице Анджея что-то неуловимо изменилось. – Хватайся.
И я знала, что его ладонь тепла и широка и что она подарит мне ощущение покоя и безопасности – нужно просто дотянуться. Коснуться в ответ, довериться. Всё сразу наладится, я больше не буду одна. Анджей и правда что-нибудь придумает и, может быть, мы даже вернёмся домой.
Но он пах белыми цветами с улиц Тамги.
От него тянуло холодом, как от камней Спящего города.
Я отшатнулась, пряча руки за спину.
Он всё ещё улыбался, но уже совсем иначе – улыбка перетекала в жуткий насмешливый оскал. От ладоней поползли щупальца сырого тумана.
Я выломилась на улицу и, не разбирая дороги, помчалась прочь.
...Дядя молча смотрит в окно, сжимая в зубах давно погасшую трубку. Я чищу морковину, пока она совсем не истончается, и нож режет мне палец. Алые капли падают на платье, и тогда я понимаю, о чём говорит рыжий человек в рваных сапогах.
Он говорит, что брата моего больше нет.
Карл Румару
– А я понял, – Кот, запрокинув голову, разглядывал красную стену, край которой растворялся в снежной пелене. – Она сумасшедшая.
– Скорее всего, – согласился я, стряхивая снег с капюшона. – Спятивших среди лаярре хоть отбавляй.
Но эта любого переплюнет.
Нить тянулась на восток, за Тамгу, идти в которую лошади не хотели – фыркали и пряли ушами, и даже Эдаро не мог с ними сладить, хотя обычно лошади и женщины ему доверяли; первые – обоснованно, вторые – напрасно.
– Карл, ты не подумай, что я спорю... – не выдержал Эдаро, поглаживая Зорькину морду.
– Сдаётся мне, именно это ты и делаешь.
– Я просто хочу спросить: а точно ли ночёвка в заброшенном городе из паршивых легенд – затея из тех, которые зовутся хорошими?
– Точно, – отозвался я. – Цагрейв ночевал, ничего с ним не случилось. Наоборот, говорит, в Тамгу не лезет лесное зверьё и нежить.
– Знать бы, почему... – Эдаро выпятил нижнюю губу. – Да и потом, Цагрейв всё же анчин, ему всякая дрянь привычнее.
– Вот именно. Если он говорит, что здесь безопасно, у меня нет причин сомневаться.
Эдаро вздохнул, всем своим видом выражая крайнюю степень осуждения.
Кот мудро помалкивал, а Дракону было попросту всё равно. Он безразлично делал что ему говорили и мыслями, кажется, пребывал вовсе не здесь.
А напрасно – Тамга впечатляла. Строившие город сделали его неприступным, но по-красивому, не напоказ. На первый взгляд – ну, стены и стены. Но стены гладкие, отполированные и наверху уцепиться не за что – бойницы по краю очень узкие, даже по меркам людей. Сторожевые башни над воротами позволяют обстрелять противника с какой угодно стороны, а сами такие резные и ажурные, словно не из гранита сложены, а вырезаны из кораллов.
– В Тамге ни в коем случае ничего нельзя брать, – сказал Кот, оглядываясь на лес. – Как бы красиво или ценно оно ни было. Слышишь, Эдаро?
– А чего сразу я? – вскинулся тот.
– Наверное, это как-то связано с кражей кинжала из святилища цифеев, – ухмыльнулся я. – Помнишь?
– Нас тогда ещё чуть не повесили, – уточнил Кот.
– Да когда это было-то... – Эдаро смущённо потёр шею.
– Два года назад, – с удовольствием напомнил я. – Лаярре, который создавал костяных драконов, и злобные поклонники Безликой. И все хотели нашей смерти из-за тебя, умника.
– Кинжалы из ледяной стали – большая редкость, – буркнул Эдаро.
– Из-за этой редкости я без малого час распинался перед толпой сумасшедших о богах, судьбе и предназначении, – хмыкнул Кот. – И мне не понравилось.
– Зато теперь можешь податься в служители орсага.
– Им мало платят.
Широкие улицы лучами расходились от главной дороги, протянувшейся вперёд насколько взгляда хватало. Пустующие дома поражали своей высотой и самыми странными украшениями, что мне доводилось видеть – у входных порталов и ворот застыли каменные воины. Неведомые мастера высекли их из гранита столь искусно, что казалось, будто лишь мгновение назад раздался приказ и отряды замерли, держа ладони на рукоятях мечей.
Лошади косились на них и тревожно фыркали.
Фигуры все как одна были высоки – на две головы выше Дракона – и облачены в одинаковые доспехи, но строгие бесстрастные лица, обрамлённые шлемами, друг на друга не походили.
– Вот заморочился же кто-то, – пробормотал Эдаро, приглядываясь к очередному изваянию. Подошёл ближе, протянул руку – смахнуть снег, но я его одёрнул:
– Не надо.
Эдаро покладисто отошёл.
– Зачем так стараться, разными делать?
– У меня есть соображение, но мне самому оно не нравится, – ответил Кот.
Эдаро недоверчиво вскинул брови:
– Да ну, глупостей-то не говори…
Мур-Мур пожал плечами.
Впереди из снежной пелены проступили очертания чего-то огромного. Точно не дом, но из-за снегопада мы только вблизи разглядели, что над площадью возвышаются…
– Драконы, – потрясённо выдохнул Эдаро.
И даже не сразу обратил внимание на драгоценные камни вместо чешуи. Для выражения чувств, вызванных ими, у него слов не нашлось.
– Фальшивки, м? – поддразнил я.
– Нет, – он с серьёзным видом покачал головой. – Настоящие, чистейшие…
– И почти наверняка проклятые, – добавил Кот.
– Не без этого, – признал Эдаро.
Дракон – наш, молчаливый – не сводил взгляда с оскаленных морд и, кажется, не моргал.
…А кто первым назвал его так? Кому в голову пришло?
– Когда мне исполнится шестнадцать, я стану драконом и смогу улететь куда пожелаю, – доносится из пересохшего колодца мечтательный голос.
«Ты, по-моему, не доживёшь», – думаю я, но вслух, конечно, не говорю – чего дураку объяснять.
– А до того будешь в колодце сидеть, – вздыхает Эдаро, лёжа животом на рассохшемся срубе и опасно свешиваясь вниз. – Это ещё шесть лет.
– Восемь, – поправляю я.
Эдаро вздрагивает и отскакивает в сторону, как напуганный заяц.
– Если от шестнадцати отнять восемь, получится восемь, – поясняю я.
– Мне семь, – возражает белобрысый снизу.
Ещё хуже.
– Тебе чего? – спрашивает Эдаро.
Он похож на мелкого хищного зверька вроде куницы или норки – щуплый, ловкий и немного дёрганый. Остальные постоянно подозревают его в воровстве.
– Ничего, – я пожимаю плечами. – Просто хочу помочь.
– Ы-ы-ы, – доносится из колодца.
– Мы сами, – Эдаро упрямо наклоняет рыжую голову, словно собираясь бодаться.
– Как?
Он молчит.
Я заглядываю в колодец. Белобрысый, подобрав под себя ноги, сидит на выступе сруба, на его коленях тщательно моется большая чёрно-белая кошка, и я снова уверяюсь, что Ульм посмеялся надо мной. Выбирай, говорит, Геддарда… Ну-ну.
– Ты один его не вытащишь, – говорю я Эдаро, и тот только вздыхает.
Я ему страшно не нравлюсь, хотя неясно, почему. Подумаешь, одному мальчишке руку сломал… Не ему ведь.
Сам я, правда, тоже им не рад. Но раз Ульм сказал, значит, придётся вытаскивать дурака. С кошкой вместе.
А если здоровяк Нодо её снова туда сбросит, я ему вторую руку сломаю.
– Ты таким хотел стать? – Кот пихнул Дракона в бок.
Тот улыбнулся, помотал головой и сделал волнообразное движение ладонью: эти не взлетят – неинтересно.
Быстро темнело, снегопад усилился, из-за снежной завесы не удавалось разглядеть ничего дальше трёх шагов. Очертания красных зданий и их каменных стражей тонули в сумеречной мешанине, стук лошадиных копыт по заснеженной мостовой казался приглушённым, нечётким и как будто ненастоящим.
– Может, здесь? – Кот кивнул на двухэтажный дом.
Мы подошли ближе. По меркам Тамги здание считалось небольшим; в крыше вроде не наблюдалось дыр, а оконные проёмы вопреки здешнему обычаю оказались достаточно узкими, чтобы через них не пролезла какая-нибудь крупная тварь.
– Можно посмотреть, – согласился я.
Внутри было пусто и гулко. Никакой обстановки, конечно, уже не сохранилось – всё-такие город покинут не вчера, хоть и охраняется недобрыми слухами.
Оставив лошадей на заднем дворе, мы разошлись по дому: Кот и Эдаро поднялись на второй этаж, мы с Драконом двинулись осматривать первый. На стенах поблёскивали мозаики, выложенные из плиток неправильной формы. Поначалу изображения более всего напоминали потёки краски, но, если приглядеться, в них обнаруживалось некое изящество. За прошедшие столетия плитки потускнели и осыпались, однако всё равно можно было различить высоких людей в струящихся одеждах, войска в алых доспехах и золотокрылых драконов.
Мы миновали длинный коридор, заглядывая в дверные проёмы больших комнат. Со сводчатого потолка свисали люстры, похожие на кроны деревьев; хрустальные подвески тоненько звенели на сквозняке. Сумрак проникал через стрельчатые окна и расползался по углам.
Коридор вывел нас к дверям зала, который в людском городе занял бы целый квартал. Он, кажется, предназначался для балов и аудиенций – во всяком случае, нетрудно было представить сияние огней в светильниках цветного стекла, мелькающие в зеркалах отражения и гул весёлых голосов. Эхо подхватило наши шаги и разнесло по всему залу, странно переиначивая звук. Надо же, а мне-то казалось, что мы тихие...
На дальней от входа стене искрилась ещё одна мозаика: исполинское дерево с красными цветами. Безупречные в своей корявости ветви раскинулись во всю стену, от пола до потолка. Рубины, изумруды и шпинель сияли так, что слепили глаза.
Мы приблизились, и Дракон замер в восхищении. Потянулся к сверкающей поверхности, хотел коснуться изображения, но я стукнул его по руке:
– Не трогай.
Он вопросительно поднял брови.
– Кто знает, каковы на самом деле законы Тамги? С тебя уж точно хватит.
Постояв ещё немного, мы двинулись в обратный путь к гостиной на первом этаже.
– Мы не озаботились дровами, – мрачно сказал Кот, уже сидевший на полу возле выложенного зелёной плиткой камина.
Вообще-то, я думал об этом, но счёл, что в Тамге найдётся что-нибудь на растопку: ведь не может в городе, оставленном жителями семь веков назад, не вырасти ни единого дерева. Оказалось, что может. За прошедшие годы лес не то что не поглотил Красный город, а даже не предъявил на него свои права. Не нашлось ни одного места, где брусчатку на улицах пробили бы лесные ростки – здесь жили только серебристо-белые, сладко пахнущие цветы. Деревьев во дворах тоже не было, и по всему выходило, что разводить костёр не из чего. Если, конечно, не принимать в расчёт деревянную обшивку гостиной – искусную резьбу на каком-то непонятном, но наверняка дорогущем дереве... Я пригляделся – неужели пустынный кедр?
– А что имеется в виду, когда говорят, что в Тамге ничего нельзя брать? – спросил Эдаро, задумчиво созерцая ту же обшивку.
– Сам размышляю, – отозвался я.
– Либо нельзя ничего выносить, либо вовсе брать в руки, – сказал Кот. – Второе хуже.
– А проверить как-то можно?
– Запросто, Эдаро. На ком-нибудь одном, – ухмыльнулся я.
Он нахмурился:
– А что будет с тем, кто нарушит запрет?
– Опять же – всегда можно выяснить, – предложил я, и Эдаро замолк.
Дракон тем временем вынимал еду из сумок и аккуратно раскладывал на полотенце, расстеленном на полу.
– Что, обойдёмся без костра? – подытожил Кот, глядя на него.
– Похоже на то, – признал я.
Подбросил светляк к потолку, велел разгореться ярче. Через дверной проём было хорошо видно входную дверь и каменную лестницу на второй этаж. Большая её часть терялась в темноте, а в полумраке кованое кружево перил словно оживало. Дверные ручки в виде морских змеев тоже приобрели какую-то подозрительную подвижность, заставляя приглядываться к ним чуть внимательнее, чем того требовал здравый смысл.
Мы кружком устроились у дальней от входа стены, разложили вещи и закутались в плащи. Ужинали чёрствым хлебом и засохшим сыром, и Эдаро каждый кусок сопровождал вздохом страдания.
То и дело мы по привычке спрашивали Дракона о чём-нибудь и тут же неловко переглядывались, когда он начинал писать ответ на бумаге. Его молчание здорово тревожило – хоть Младший и не был таким треплом, как Эдаро, а всё же я привык слышать его. Беда, если не получится всё исправить.
– Горячего бы чего-нибудь, – уныло протянул Эдаро, с надеждой косясь на Кота. Просить меня он не рисковал.
Кот вдумчиво пережёвывал сухарь, в который превратился хлеб.
– Холодно, говорю, – повторил Эдаро.
– Есть такое... – Кот обнял ладонями кружку с водой и, прикрыв глаза, пробормотал заклинание: – Рау дан, ано.
На кружке засветился жёлтый ободок плетения, от воды пошёл пар.
Я последовал его примеру и мрачно отметил, что нагревание воды забрало квельта намного больше, чем обычно. За пределами Альфхёльма небольшой котелок вскипятился бы.
Кот насмешливо щурился, пряча усмешку в кружке, и делал вид, что не замечает взгляда Эдаро. Тот помалкивал – знал, что Мур-Мур предложит обмен, а делиться нашему красавцу не хотелось. Дракон ухмылялся, нарезая засохший сыр.
– Тебе воды нагреть? – предложил Младшему Кот.
Тот кивнул.
– И мне, – Эдаро сунул ему свою кружку.
– Я поделюсь квельтом, а ты?
– Бескорыстием, – буркнул Эдаро.
– Было бы чем, – хмыкнул Кот.
О Драконе они, конечно, не заговаривали.
– Да там почти ничего не осталось! – запричитал Эдаро. – И когда мы ещё сможем что-то приличное купить, а впереди дорога долгая...
– Ладно, – Кот пожал плечами. – Кто бы сомневался.
Эдаро повернулся ко мне, молчаливо требуя справедливости. Или хотя бы горячей воды.
– Что-то я устал, – вздохнул я. – Тяжело в Альфхёльме: на любой пустяк трачусь, как на сложное колдовство. И восстановление медленное…
– Это из-за еды, – уверенно объяснил Кот. – Хлеб и сыр, сыр и хлеб... Откуда тут квельту взяться?
Эдаро осуждающе поглядел на нас и со вздохом ушёл во двор к лошадям. Вернулся с ворохом бережно завёрнутых кулёчков с орехами, сушёными яблоками и прочими вкусностями.
– Ты ж наш запасливый, – улыбнулся я.
– Слушайте, оказывается, в соседней комнате дрова лежат, – сообщил Эдаро, складывая свои сокровища на край плаща. – Видно, кто-то тоже ночевал и оставил.
Мы с Драконом уставились на него.
– Не было там ничего.
– Да лежат, – уверенно заявил Эдаро. – Пойду принесу.
Он закинул в рот горсть орехов и направился к двери в коридор.
А до меня дошло.
– Не сметь! – гаркнул я так, что все подпрыгнули.
– Ты чего? – обернулся Эдаро и сам сообразил: – Думаешь...
– Ты же их не трогал? Не брал? – тихо спросил Кот.
– Нет, – Эдаро потряс головой. – Руки были заняты.
– Вот и не трогай.
Какое-то время все молчали, обдумывая случившееся. Мы с Котом сходили посмотреть – и правда дрова: три охапки, аккуратно сложенные. Словно кто-то коротал ночь в доме и озаботился удобством следующих путников, которые окажутся здесь – так поступают в странничьих избушках, разбросанных по лесам Юканима.
Да только это пустой заколдованный город и час назад никаких дров не было.
– Видимо, у Тамги всё же есть обитатели, – невесело усмехнулся Кот.
– Не хотел бы познакомиться.
Я прикинул, много ли квельта потребуют сторожевые плетения. Скорее всего, много, но лучше не рисковать.
Однако наши насущные заботы никуда не делись, и, вернувшись в гостиную, я уселся напротив Дракона.
– Давай ещё раз посмотрю.
Он послушно открыл рот: ни покраснений, ни воспалений, ни повреждений. Я рассчитывал, что воздействие нечисти оставит хоть какой-то след – что-то, что можно будет излечить, но – увы.
Я взял Дракона за горло, заходил под ладонью острый кадык.
– Страшно? – хмыкнул я.
«Неприятно», – шевельнулись губы.
Я сплёл заклинание, которое пришлось выучить, когда однажды сорвал голос. Мерцающие руны разбежались из-под моей руки, оплели Драконову шею и растворились в коже. Ничего не изменилось.
Я произнёс заклинание от боли в горле – мимо. Снимающее судорогу – тоже.
– Нечисть ведь, Карл, – сказал Кот, садясь рядом.
Это и плохо.
– Расспросить бы кого... Или хоть в библиотеку.
– Тут Ранум ближайший. Завтра там будем.
– Подождёшь? – спросил я Дракона.
Тот пожал плечами: «Будто у меня есть выбор».
Кот вынул из сумки самаррский камень, уложил на колени и провёл по нему ладонью, пробуждая. Тёмно-серая сфера посветлела и приобрела бледно-жёлтый оттенок, отдавая тепло.
– Разделим стражи? – предложил Кот, прижимая к камень к животу и кутаясь в плащ.
– Разбужу, когда будет надо, – я тоже взял камень. – Шай-а.
«Отдай». Шершавая ноздреватая поверхность начала нагреваться.
Эдаро вытащил третий и обнял, как великую ценность.
– Это самое полезное, что могли изобрести маги, – любовно пробормотал он.
– После светляков, – уточнил я. – Без тепла ещё как-то можно обойтись, а вот без света далеко не уедешь.
– Ты так говоришь, потому что можешь колдовать. А нам, обделённым даром, тепловые плетения недоступны.
– Ну иди сюда, обниму и согрею.
Эдаро только вздохнул: тяжело, мол, с дураком. Завернулся в плащ, сделавшись похожим на гусеницу, и быстро заснул – лишь сопение слышалось.
Остались мы с Драконом. Он сидел, вытянув ноги, и незаметно для себя то и дело потирал левое колено – до сих пор не зажило, что ли?
– Спи, я посижу, – сказал я.
Вместо ответа Младший показал мне рисунок: тонкое тело, застывшая бездна огромных глаз и хрупкие крылья за спиной. Безгубый рот искривила недобрая усмешка.
– Не хотел бы с ними встретиться, – признался я. – Но теперь ты понимаешь, почему я запрещаю разделяться?
Дракон кивнул и написал вверху листа: «Больше не буду».
– Благоразумная деточка, – хмыкнул я и решился добавить:
– И ещё... По поводу колдуньи.
Он смотрел выжидательно.
– Уймись. Сам с ума не сходи и остальных с толку не сбивай. Лаярре или нет, но она – улам. Который мы должны исполнить.
Дракон набрал воздуха в грудь, собираясь высказать всё, что думает, но потом просто написал: «Ты неправ».
– Я Старший, – напомнил я. – И всё, что мне важно – чтобы вы остались живы и чтобы улам был завершён. Причём именно в таком порядке. Но несоблюдение второго условия приводит к затруднениям с первым – уж Гильдия постарается, сам знаешь.
«У всего есть границы».
Я уже понял, как он говорит, и смог читать по губам.
– У разумного в первую очередь. И ты за них как раз выходишь. Мы бы непременно обсудили это, случись оно впервые. Но ведь нет, верно?
Дракон уставился на свои руки, оплетённые шрамами. Знал, о чём я.
Однажды мы уже решили, что в Гильдии ошиблись и отправили нас за обыкновенной девушкой. Четыре года назад, второй наш улам. Пока мы разобрались, в чём дело, стало слишком поздно. В тот день амулет, который я делал для Дракона, не выдержал, и когда всё закончилось, мы с Котом долго собирали левую кисть Младшего так, чтобы он мог пользоваться ею по-прежнему – и рисовать, и меч держать. Получилось хорошо, и я, пожалуй, гордился собственным умением, но Дракона это никак не изменило – дурости в нём не поубавилось.
«Это другое».
– Да то же, – вздохнул я, теряя терпение. – Та была красивая, и мы повелись. Эта... Допустим, хорошенькая. И я всё понимаю, но...
«Не понимаешь, – упёрся он. – Она человек».
– Давай по-честному: понравилась, да?
«Она меня пожалела».
– Разве это повод? – ухмыльнулся я. – С каких пор тебе нужна жалость?
«Иди...», – Дракон ударил ладонью по полу, но язык прикусил. То ли «идиот», то ли предложение пойти куда подальше. В любом случае – обидно.
От резкого звука проснулся Кот. Приподнялся на локте, внимательно посмотрел на нас.
– Вы чего?
– В ладушки играем, – мрачно отозвался я.
Дракон махнул рукой: «Спи». Кот улёгся обратно, но не стал даже прикидываться спящим.
Младший смотрел куда-то мимо меня. «Так нельзя».
– Можно. И нужно. И я очень прошу тебя послушаться.
Он качнул головой, глянул исподлобья.
«Звучит как угроза».
– Это совет. Дружеский. И ложись спать.
Дракон пристально рассматривал угольный карандаш, который крутил в пальцах. Хотел что-то «сказать», но раздумал. Молча поднялся и, завернувшись в плащ, лёг возле Кота. На живот, обняв сумку, подложенную под голову – как всегда, когда спал в помещении не один. Из-за давным-давно переломанного носа он во сне храпел, и роскошь спать на спине позволял себе лишь в одиночестве.
– Камень возьми, – сказал я.
Он не ответил.
– Это приказ.
Дракон повернулся и, не глядя на меня, потянулся к сумке. Вынул камень, коснулся поверхности и снова улёгся.
...А лучше бы поругались по-настоящему. Проорались бы да успокоились.
Хотя в случае Дракона это затруднительно.
Проснулся Эдаро, подобрался к Младшему и Коту, втиснулся между ними и тут же снова заснул. Стало совсем тихо.
Тепло растекалось через ладони, успокаивая и убаюкивая. Камень напоминал свернувшуюся на коленях кошку, разве что был много легче даже маленькой Брыси. Ещё он был шероховатый и не слишком приятный на ощупь, и мне подумалось, что маги, изобретшие его, напрасно не приспособили на поверхность немного шерсти… Представил, что могло бы получиться и невольно ужаснулся. Потряс головой, разгоняя бредовые путаные мысли – они обыкновенно значили, что я засыпаю.
Над Тамгой куполом застыла странная тишина – не слышалось ни звука. Снег за окном прекратился, огрызок луны показался над крышами. Долгая ночь тянулась мимо меня, а я думал о странной лаярре – эти мысли были трезвы, насущны и одна другой хуже.
Колдунья не должна была вступаться за Дракона – ни к чему, совершенно незачем. Если только она не такая же. Что, если тоже слышит? Выбрала того единственного, кто может в чём-то засомневаться, прикинулась безобидной, а потом, раз случай подвернулся, спасла от изнаночной нечисти, зная, что он станет говорить своим тайле… Это, конечно, сложно и маловероятно, но всё вероятнее, чем то, на чём настаивает Дракон.
– …Всегда помни:ты лишь орудие в руке Ордена, и тебе не может быть ведомо, что движет этой рукой…
Ульм ходит вдоль шкафов, расставляя по местам тяжёлые книги. Он запросто дотягивается до самых верхних полок – роста в нём едва ли не на двоих хватит, а серый балахон с изображением гильдейской гончей болтается на нём, как на пугале. Борода ровно подстрижена треугольником, а седые волосы библиотекарь сплетает в тонкую косицу на затылке. Седина его ослепительно-белая, как будто нарочитая, и оттого морщинистая кожа кажется ещё смуглее – почти бронзовой.
Мне десять, и в Гильдии я всего полгода, но даже сейчас понимаю, что рассуждения Ульма не из тех, которые позволительно слышать юным воспитанникам. Однако Ульм вообще отличается от прочих Наставников и Мастеров и потому мне нравится. Его спокойствие не может не вызвать уважение – вот бы уметь так же. Ещё он много знает и любит книги.
Но порой его слова звучат странно. Мне не кажется, что Гильдия так уж страшна – есть места и пострашнее. Например, дом после смерти матери – там точно надеяться было не на что. Её муж так хотел, чтобы я исчез, что доплатил Ищущим, лишь бы меня, переростка, забрали. Если бы не забрали – кто его знает… А Гильдия – не беда. Ну, магов убивать – подумаешь.
– Выбери правильных тайле и береги их, – говорит Ульм.
– Правильных – это каких?
– С ними должно быть нестрашно. Но не в бою, а после боя.
Я его не понимаю. Вообще-то, любому ясно, что страшно бывает как раз в бою и перед ним. А когда всё закончилось, то чего бояться?
– Вам предстоит совершать поступки, после которых будет плохо спаться по ночам, – тихо объясняет Ульм. – Смотри не на то, как дерётся или колдует – смотри на умение сохранить в себе человека.
Это звучит уж вовсе отлично от того, что говорят прочие взрослые, и я недоверчиво фыркаю. Мне нужны двое хороших магов и один толковый мечник или копейщик – раз уж без неколдующего в четвёрке не обойтись.
Ульм щурится насмешливо и качает головой:
– Вырастешь – попомнишь мои слова. Кстати, видел у вас там самого младшего? Он ещё до тебя появился.
– Белобрысый дурачок, что ли?
Библиотекарь прячет улыбку.
– Он самый. Но ты к нему приглядись.
– Да ну! – возмущаюсь я. – Он странный.
– Не представляешь, насколько…
Где-то начала капать вода. Я насторожился – зима всё-таки, – но в звуке ничего не менялось. Ветер завывал в дымоходе, тонко, едва слышно дребезжали уцелевшие оконные стёкла, ровно дышали во сне тайле.
…Ульм уже ушёл, когда случилась та история со вторым уламом. Некого было спросить, в чём я ошибся. Впрочем, потом я и сам понял.
Жаль только, что Дракон не понимает.
Я погасил светляк, и стало совсем темно. Вода всё капала.
…Белые глаза смотрят не из Темноты – это сама Темнота смотрит ими.
Она веселится. Щерится множеством кривых ухмылок, топит в липкой черноте, шепчет в уши: «Ты мой».
Я чувствую, как стучат зубы – не то от холода, не то от ужаса. Стоящее передо мной и надо мной – это навсегда. Лютое, кровожадное ничто не сожрёт меня разом, а станет поедать миг за мигом, день за днём, вечность за вечностью.
– Вставай, придурок!
Из подвижной мглы возникает незнакомое лицо – парень постарше меня. У него широкие скулы и короткие тёмные волосы со смешным белым пятном. А ещё он какой-то… неплотный, точно отражение в чёрной речной воде.
– Нас всех сожрут из-за тебя, слышишь? – ярится он.
Над его плечом болтается зелёный огонёк, и даже он обмирает от страха перед теми, кто стоит вокруг нас.
– Ты мёртвый, чего тебе бояться? – мягко возражает голос, обладателя которого я не вижу.
– Смерть не всегда означает окончание неприятностей, – парень тревожно озирается по сторонам.
К нему тянется чёрная лапа вроде паучьей, он отодвигается в сторону, отчаянно глядя на стоящего за моей спиной.
– Карл, вставай. Пожалуйста. Нам нужно идти – не стоит здесь задерживаться.
Я не вижу говорящего, но хорошо его знаю, и от этого знания делается разом спокойно и страшно. Мне бы и правда ухватиться за протянутую ладонь и встать, но руки мои по локоть в крови – тягучие алые капли падают на чёрный снег.
Я молчу.
Темнота поднимается с окровавленного снега и затапливает меня с головой.
…Я вздрогнул и вынырнул из сна. Какое-то время всматривался в тихий мрак, но ничего неправильного не заметил. Штиррова Тамга. Впрочем, поделом мне – остался сторожить, а сам...
Зажёг светляк, обошёл зал. Выглянул в окно, посмотрел на луну – она не сдвинулась, значит, проспал я всего ничего. Что, конечно, меня не оправдывает.
Вернулся на ещё не остывшее место, сел, подобрав под себя ноги, подышал на замёрзшие пальцы. Вспомнил, что сны, пришедшие в Тамге, считаются вещими, и пообещал себе ни в коем случае не связываться с призраками. Поразмышлял над увиденным, но заметил, что снова сползаю в болото дрёмы, и решил разбудить Кота.
Во сне у него было удивительно безмятежное лицо – кажется, ни разу не видел такого выражения днём. Я тронул его за плечо, но вместо того, чтобы мгновенно проснуться, Кот блаженно потянулся куда-то и счастливо улыбнулся, а потом сообразил, где находится и сразу скис.
– Что, хорошее приснилось? – спросил я.
Он угукнул неопределённо, потёр лицо ладонями.
– А мне вот дрянь какая-то. Так что я её досматривать буду, а ты сторожи.
Я устроился на его месте и провалился в сон без сновидений.
Константин Румару
Я долго пил холодную воду из фляги, вытряхивая из памяти отголоски нежного морока. Во сне я был счастливый почти до дурости: казалось, ещё чуть-чуть – и ноги перестанут касаться земли. Наяву со мной такого не случалось, и теперь внутри стыла острая щемящая тоска. Я потянулся и заходил по комнате, стараясь избавиться от этого чувства – будто отобрали важное, а я забыл, что. Ни лица, ни имени, ни голоса, а хоть на луну теперь вой.
С другой стороны, пошла третья седмица, как я в последний раз засыпал в тёплой постели красавицы Уллы с белоснежной кожей и золотыми волосами – скоро ещё не то сниться начнёт. Конечно, таких, как мы, обычно не ждут, но – как знать?
Я побродил в полумраке, поднялся на десяток ступеней по лестнице, полюбовался тонким кружевом перил и игрой теней на плитах пола, вернулся к окну и…
Как хорошо, что мы решили остаться в доме.
Через площадь медленно, размеренно и беззвучно брели призраки: склонённые головы, безвольные руки и одинаково просвечивающие в лунном свете лица. Много, очень много – наверное, несколько сотен. Волочились по мощёной улице подолы платьев и края плащей, без шелеста касались стен рукава и не звеня покачивались на запястьях и шеях роскошные украшения. Стоптанные сапоги, изящные туфельки и босые ноги беззвучно ступали по камням.
Я смотрел, зажав в ладони погасший светляк, а они всё шли и шли, и не было видно конца выморочной процессии. Были в ней только женщины, старики и дети – и все гораздо выше, чем полагается по полу или возрасту.
…Мужчины, надо полагать, ходить не могли. Каменными ногами не пошевелишь.
Я не представлял, откуда они взялись и куда направляются, и уж подавно мне не хотелось знать, что будет, если они обратят на нас внимание. По-хорошему, следовало убраться от окна, но я заворожённо наблюдал, как невесомые фигуры плывут через площадь. От тишины звенело в ушах, и я не решился нарушить её – не стал будить тайле.
Цагрейв-анчин, чтоб его, никого здесь не встретил... Пьяный он был, что ли?
Потом среди высоких теней появились люди обычного роста, но такие же прозрачные. Большинство походили на наёмников, охотников за сокровищами и прочих бродяг. Я принялся считать, но сбился на второй сотне и подумал, что разгадка многочисленных исчезновений людей в Тамге проста до дрожи.
…Я не сказал бы, сколько прошло времени, прежде чем последний призрак растаял в темноте Красного города. Мне казалось – добрая половина ночи, на деле же луна сдвинулась едва-едва, и до рассвета было далеко.
Спать расхотелось – не исключено, что на ближайшую седмицу.
…Когда восточный край неба чуть посветлел, я разбудил тайле. Ни Карл, ни Эдаро не выглядели отдохнувшими и довольными, а Дракон и вовсе был мрачнее тучи – наверное, надеялся, что наутро голос вернётся.
– А правда, что сны из Тамги потом сбываются? – спросил Эдаро, с хрустом потягиваясь.
– Так говорят, – зевнул Карл. – А выяснить, правда или нет, нам только предстоит.
– А что тебе снилось? – спросил я.
Старший молча отмахнулся.
– А тебе? – спросил меня Эдаро.
– Хорошее, – улыбнулся я. – Хочется, чтобы сбылось.
Не знаю, что это, но пусть будет так.
– А я вот не хочу, – пробормотал он, приглаживая взлохмаченные со сна волосы.
– Почему? – я налил воды в кружку.
– Я, видишь ли, женился, – вздохнул Эдаро.
– Да ну? – Карл не сдержал смешка.
Дракон громко фыркнул.
– На ком? – спросил я.
– Не знаю, – Эдаро помрачнел ещё больше.
– Ну хоть красивая? – в один голос уточнили мы – и даже Дракон, пусть и беззвучно.
– Я не видел, – Эдаро увлечённо перешнуровывал сапоги, не глядя на нас. – Я помню орсаг, помню, как мы идём вокруг чаши, как служитель обращается к Держащим мир... И помню, что она плачет.
Мы недоверчиво уставились на него.
– Может, от счастья? – неловко предположил я, лишь бы не молчать.
– Нет, – Эдаро покачал головой. – Точно нет.
Отряхнул рукав куртки, дёрнул плечом.
– Не воспринимай всерьёз, – успокоил Карл.
Эдаро махнул рукой и спросил:
– Дракон, тебе что-нибудь снилось?
«Ничего», – Младший качнул головой, но залёгшая между бровей тревожная складка с ответом не вязалась.
Я слышал, как они с Карлом спорили ночью. Ну, как спорили... Опять Старший воспитывал его по какому-то поводу, и я догадывался, по какому именно.
Мы позавтракали, и, собрав вещи, покинули дом. Лошади терпеливо ждали нашего возвращения под навесом, и только упрямец Ирган дотянулся до расползшихся по стене белых цветов.
– Брось, – я попробовал отобрать у него плеть растения, но не успел – белые лепестки исчезли между лошадиных зубов.
– Хоть не отравится? – понадеялся я.
Тайле смотрели с сомнением.
– Да вряд ли... – протянул Эдаро.
Мы взяли лошадей под уздцы и пошли через Спящий город на восток. Теперь, после возникших из ниоткуда дров, от Тамги можно было какой угодно дряни, но пока больше ничего не происходило.
Вскоре опять повалил снег. Не так сильно, как минувшим вечером, но я всё равно не обрадовался. Белые хлопья плавно спускались с низко нависшего неба, оседали на мостовых и крышах, ложились на наши плащи. Возле домов постепенно вырастали сугробы – Север напоминал о своей сути, и я подумал, что к Новогодью мы нипочём не вернёмся. Хорошо бы Равен дома встретить – в Мирре праздник веселее всего. И желательно ещё, чтобы Дракон с Карлом не разругались окончательно – это сейчас они такие спокойные, а как колдунью догоним, так штирр знает, что Младшему в голову взбредёт.
Впереди показались стена и ворота – такие же большие, как те, через которые мы вошли. Сотня шагов – и покинем Тамгу. Хотелось надеяться, что навсегда.
Но город не хотел нас отпускать. Из заснеженного переулка появилась девушка – маленького роста, в штанах и куртке, с волосами цвета гречишного мёда. Не глядя по сторонам и не замечая нас, она торопливо шагала к воротам.
Мы переглянулись.
– Прям как настоящая, – сказал Карл.
– Только с косой промах, – заметил Эдаро, оглядываясь на Дракона.
Тот кивнул.
– Но попытка впечатляющая, – признал я.
Мы стояли, пока морок не растворился в снегопаде, а потом осторожно двинулись к воротам.
– А далеко она? – спросил Эдаро.
– К вечеру догоним. Должна же она когда-нибудь остановиться, – ответил Карл и со странной усмешкой добавил: – Тоже ведь человек.
Дракон смотрел мрачно.
Я шёл последним. Карл уже миновал ворота, следом прошёл Дракон, за ним – Эдаро. Ступив в сумрак под аркой, я позволил себе выдохнуть – Тамга осталась позади.
За спиной что-то с шумом упало, пустая уздечка повисла в руке. Я обернулся, хватаясь за меч, но никакой угрозы не было – просто на земле лежала вся моя поклажа и конская сбруя.
– Эдаро, ты вроде хотел знать, что будет с тем, кто возьмёт что-нибудь в Тамге? – медленно спросил Карл, созерцая пустоту на месте моей лошади.
– Неужели из-за цветов? – ошарашенно пробормотал Эдаро.
Я молчал. Гадал, в конце процессии теперь будет ходить Ирган или в начале.
…Мы распределили вещи по уцелевшим лошадям, и я хмуро спросил:
– Монетка или кости?
– Ещё чего, – хмыкнул Карл. – Кто за лошадью не уследил, тот и идёт пешком.
– До самого Ранума?
– Половину пути. Потом пойдёт Эдаро.
Эдаро, который до того деловито перетягивал ремни сумок, задохнулся от возмущения:
– Да с какого…
Дракон громко фыркнул, уже зная ответ.
Эдаро тоже сообразил.
– Эльза, да, – грустно вздохнул он.
Алиса Ордо
Тамга оказалась ко мне жестока.
Впрочем, она же показала, до чего я глупа. Ну какой разумный человек не удивится драгоценностям на дверях домов? Кого не насторожат отлично сохранившиеся книги в открытой всем ветрам библиотеке? Кто поверит в столь удачное возвращение погибшего родственника?
…Об этом я рассуждала, уже прекратив рыдать в голос от боли и обиды – то ли успокоившись, то ли попросту впав в безразличие. Всё, нет их. Ни дяди, ни Анджея. У меня есть только я и, судя по недавним событиям, достижение это весьма сомнительное.
Из города я вышла ещё засветло, незадолго до того, как догорел закат. Вернее – выбежала, не глядя по сторонам и не разбирая дороги. Потом какое-то время лежала на земле, выравнивая дыхание и предаваясь страданиям, пока сама себе не опротивела и не замёрзла окончательно.
Теперь холод не отпускал меня. Сердце колотилось в горле, в висках стучало, жар нарастал. Если сегодня не попаду в тепло, то, может статься, дня через три просто умру. Тяжёлые громоздкие мысли перекатывались в голове, пока я, спотыкаясь, брела по мощёной дороге. В непроглядной темноте шла наугад – лишь бы были камни под ногами. Если подошвы ступали по мягкому, я возвращалась на твёрдую поверхность.
Я не представляла, куда иду.
Ночью снегопад прекратился, стало подмораживать. На ветках деревьев вырос иней. Он серебрился в лунном свете и походил на очередное тамгское сокровище.
Замёрзли руки, я спрятала их в карманы. Замёрзли ноги в невысыхающих сапогах. Ворочался острый комок в горле, подступал кашель.
Я шла. Иногда садилась на какое-нибудь поваленное дерево и отдыхала. Потом понимала, что проваливаюсь в тяжёлый лихорадочный сон, поднималась и плелась дальше. Серебристо-чёрный лес меня не пугал – ничего хуже, чем в Тамге, со мной уже не случится. Даже если выпрыгнет голодный зверь или явится страшная нежить, они не смогут показать мне умершего брата, заставив поверить в его возвращение.
Когда восток начал светлеть, я сперва решила, что мне чудится. Но постепенно очертания окружающего мира становились отчётливее, тьма отступала. Примерно тогда же закончилась и мощёная дорога, и дальше я старалась держаться едва заметной под снегом тропинки. То и дело теряла её и поворачивала назад, к тому месту, где она ещё была.
После рассвета небо заволокло, а тропинка вывела меня к белым полям, над которыми свистел ветер. Я тащилась нога за ногу, временами проваливаясь в черноту с алыми вспышками. Гулко бухало в голове, накатывала тошнота и приступы дрожи.
Когда солнце поднялось выше, я ступила на тракт. Какое-то время бездумно смотрела на воронов, трепавших что-то на обочине, а потом свернула направо. Солнце там, а, значит, восток тоже там.
…Мне ведь на восток, верно?
Каркали вороны за моей спиной. Бледный солнечный свет, едва пробивавшийся сквозь облака, слепил глаза. Я беспрестанно вытирала выступающие слёзы, иначе они начинали замерзать на щеках, стягивая кожу и причиняя нешуточную боль. Хотя, может быть, это я просто о какие-нибудь ветки ободралась. Вон как саднит…
Не знаю, сколько я волоклась по дороге, прежде чем силы оставили меня, и я уселась на замёрзшую обочину. Совсем рядом раздалось хриплое карканье, я медленно повернулась – затылок окатило болью, – и увидела воронов. Если я тут потеряю сознание – выклюют глаза.
– Прочь, – я замахнулась, но птицы не больно-то испугались.
Я ткнулась лбом в колени и зажмурилась. В ушах тоненько зазвенело, и не сразу я сообразила, что звон приближается. Вскинула гудевшую голову и увидела на дороге точку – кто-то ехал мне навстречу. Я поспешно вскочила. Пошатнулась и едва не рухнула в снег, но выровнялась и медленно пошла вдоль обочины, стараясь смотреться спокойно и независимо.
Вскоре показались дровни, запряжённые гнедой лошадёнкой. Правил ими круглолицый мужичок, завёрнутый в добротный тулуп. Из-под низко надвинутой меховой шапки весело поблёскивали глаза.
– Благословения Шестерых, – поздоровался он, придерживая лошадь.
От мешков и бочонков, наваленных на солому, тянуло копчёной рыбой. Меня замутило.
– Здравствуйте, – ответила я, надвинув капюшон почти на нос.
Голос мой звучал хрипло и совсем по-чужому.
– Далеко до Ранума? – спросила я.
– Далеко, конечно, – покачал головой возница. – Ты ж в другую сторону идёшь.
Ох, штирр…
Он внимательно разглядывал меня – похоже, сомневался, парень перед ним или девушка. Наконец сочувственно спросил:
– Заблудилась, что ли?
Я кивнула.
– Садись, подвезу. Тебе быстрее, мне веселее.
Конечно, я не отказалась. Поблагодарила и неуклюже устроилась на санях, привалившись спиной к большому мешку. По телу побежала крупная дрожь.
– Как звать-то?
– Юта, – кашлянула я.
– А меня Ивором кличут. Ряпушку в Ранум везу, там её жалует глава яраша. Он нынче дочку замуж отдаёт, пировать будут. А я и рад услужить, но дорога-то, дорога! Грязь мёрзлая всё равно что стиральная доска – думал, все кости растрясу, пока доеду.
Как по мне, дровни и на снегу страшно трясло – мои зубы клацали на каждом корешке и бугорке. Впрочем, может быть, виной тому были не дорожные неровности, а накативший озноб.
– …А теперь не надивлюсь, до чего же много снегу навалило – и это за два денёчка. Зима теперь уж наверное своё возьмёт – по всему видать. Бабка моя говорила, если небо как стоялая простокваша, то непременно заснежит, да так, что хоть Шестого зови. Бабка-то девяносто два годочка прожила, представляешь? Чего только не навидалась…
Ивор оказался страшно разговорчивым. Он болтал без умолку, почти не требуя ответа, но я старалась поддерживать беседу хоть изредка, чтобы мой добрый попутчик не заметил, что со мной не всё ладно. Мир дрожал и искажался, голова сделалась совсем тяжёлой.
Мимо проплывали деревни, маленькие и побольше. Тракт становился всё оживлённее: то мы обгоняли пеших, то кто-нибудь ехал нам навстречу. Я проваливалась в красно-чёрную дрёму жара, терзавшего моё тело, потом ненадолго выныривала и опять оказывалась в объятиях сумрака. Наконец то ли заснула, то ли впала в забытьё и очнулась, когда впереди показалась стена Ранума. Солнце почти исчезло за дальним лесом.
Возле окованных железными пластинами ворот стражники, закутанные в тёплые плащи до самых глаз, взимали плату за проезд в город. Я тихонько сидела в дровнях, съёжившись среди бочонков и мешков, пока Ивор, приветливо улыбаясь, здоровался с ними. Стражники, видно, хорошо его знали, потому что охотно вступили в обстоятельную беседу, а я решила, что самое время отсюда убраться, и потихоньку слезла на грязный снег. По главной улице направилась к рыночной площади – наверное, она здесь поболее даргойской будет. Без денег мне нигде не обрадуются, но попытаться стоит – зайти, попросить какой-нибудь работы за миску похлёбки и ночёвку. А что я могу делать? Ну, посуду помыть, пол подмести… Песню спеть, на гитаре побренчать. Сказку рассказать.
...Да, мне сейчас только сказки рассказывать. Перед глазами плыли красные всполохи.
Не работай в моей голове кузнечный горн, я бы, наверное, даже немножко обрадовалась – новый город, как-никак. Ранум гораздо меньше Атмира, в который мы ездили, но очевидно больше и богаче Даргоя – вон какие дома высоченные. И окна-двери все крашеные, пусть и всего лишь охрой.
Быстро темнело, на башне яраша ударил колокол, знаменуя закрытие ворот. В домах затворялись ставни и зажигались огни. Сладко пахло жильём, дымом и хлебом, возле едален становилось всё многолюднее, люди входили и выходили, хлопали двери, выпуская клубы тепла и гул голосов.
Из первой таверны меня с позором выгнали, из второй – тоже, обозвав попрошайкой и пригрозив городской стражей, но третья стояла уже не на площади, а в конце узенькой тёмной улочки, и я подумала, что там мне самое место. Напротив расположилась ещё одна, но та выглядела вовсе уж жутко, и я решила оставить её напоследок.
Я шагнула в чадный полумрак с запахом дыма и квашеной капусты и оглядела тесный шумный зал. Между столами и лавками сновали подавальщицы, и пока я мялась, мне дважды наступили на ногу, а потом ещё и толкнули. Тогда я отважилась подойти к женщине, протиравшей освободившийся стол.
– Извините, а можно я… можно мне...
Во рту пересохло, я облизнула губы. Женщина подняла глаза и вдруг улыбнулась тепло и спокойно, на краткий миг напомнив Фарию – такая же округлая и уютная. По левой руке вился чёрный узор – вдова.
– Хочешь есть? – догадалась она.
– Я отработаю, – хрипло прошептала я. – Могу посуду помыть или пол подмести – что скажете.
Наверное, вид у меня был настолько несчастный, что женщина без раздумий согласилась:
– Пойдём.
Кивнула на поднос с грязной посудой на соседнем столе и с удивительным достоинством поплыла через многолюдный зал. Я подхватила поднос – не уронить бы – и поторопилась следом.
В кухне было душно и дымно. Жарилось над очагом мясо, на печи кипело бобовое варево, и от запахов у меня снова закружилась голова, а в животе заворочалась острая боль.
– Возьми, – женщина поставила на стол миску, накрытую куском хлеба. – Скоро придёт Ниса, станет посуду мыть, а ты будешь вытирать.
Она бросила мне на колени чуть влажное полотенце и ушла, а я устроилась в дальнем углу кухни, чтобы не мешаться двум девицам, занятым чисткой репы.
Похлёбка источала такой аромат, что я чуть не расплакалась. На вкус она была диво как хороша – пожалуй, лучшее, что мне доводилось есть. Сваренная из тощей курицы и почти бессолая, она казалась блюдом с королевского стола. Обжигаясь, я торопливо умяла всё до капли и вытерла дно миски хлебной коркой. Выдохнула и блаженно прижмурилась. В тепле простуда отступила, головная боль поутихла и вероятность умереть вроде уменьшилась. Может, всё ещё будет хорошо?
Знать бы, далеко ли они...
Хлопнула дверь чёрного входа, и в кухне появилась девушка лет семнадцати. Повесила плащ на гвоздь, повязала передник и направилась к большому чану, возле которого громоздились посудные горы.
Ага, это, видимо, Ниса. Я встала и подошла к ней:
– Здравствуй. Мне тут… посуду вытирать.
Вышло совсем неразборчиво, однако девушка кивнула:
– Мама сказала. Бери полотенце и принимайся за работу.
Я сняла куртку, закатала рукава и взяла первую вымытую плошку.
Привычное дело подействовало успокаивающе. Я вытирала бесконечные миски и кружки, раскладывала их аккуратными стопками на полках и вспоминала, как дома занималась тем же. Посуды, правда, было совсем немного, но дядя всё равно садился на лавку и развлекал меня рассказами о разных чудесах, им то ли виденных, то ли выдуманных.
...А ещё раньше так сидел Анджей. Смотрел в темноту за окном и описывал наше полусказочное будущее – славный Мирр, дальние странствия и весёлые приключения.
Ниса косилась на меня с любопытством. Не разглядела бы она, насколько на самом деле плохи мои дела, а то, чего доброго, выставят за дверь – на всякий случай. Кому охота с больной связываться?
– Звать-то тебя как? – спросила девушка.
– Юта.
– Хорошее имя. Тебе подходит.
Ага, очень.
– Ты из норгэли, да?
И прежде чем я помотаю головой, Ниса показала на мои волосы. Не надо мол, врать.
Тогда я сообразила. Кто же ещё косу станет резать, если не норгэльская невеста?
– Ну да, – я печально опустила ресницы.
Норгэли мало кто любит, но лучшего объяснения моему виду не придумать.
– А здесь как оказалась?
Без косы и без мужа – такое нелегко объяснить. Ладно ещё, у норгэли брачного узора на руках не бывает – соединяя судьбы, они не ходят вокруг чаши в орсагах, потому как полагаются лишь на Ткачих.
Я внимательнее посмотрела на собеседницу: младше меня, миловидная. Красного узора на руке нет, зато на левом запястье новенькая плетёнка из жёлто-синих ниток с половинкой медной монетки – значит, недавно обещалась кому-то.
– Сбежала со свадьбы, – помедлив, сказала я.
– Зачем? – ахнула Ниса, едва не выронив миску, которую старательно купала в мыльной пене.
– Ты бы его видела... – я горестно свела брови. – Ему шестой десяток пошёл. Уродливый до дрожи! Одного глаза нет, но подбородков целых три и такое пузо, что на четверых бы хватило.
Я запнулась, испугавшись, что перегнула. Я вообще не знала толком, могут ли норгэли выдать девушку замуж без её согласия – Алесард говорил, странники Севера ценят свободу выбора превыше всего. Да и в сказках норгэльских ничего подобного не встречалось… Однако Ниса ужасалась искренне.
– Зачем же за такого идти? – выдохнула она.
– Братец нашёл, – я отчего-то не к месту вспомнила синеглазого Охотника. – Он на меня злой, уверен, что я в смерти матушки повинна.
Ниса охнула.
– …А этот человек был очень богат, – продолжала я, хотя сомневалась, что норгэли считаются с богатством. – До самой свадьбы надеялась, что как-нибудь обойдётся, но какое там... – я махнула рукой с полотенцем. – Вот после обряда и сбежала.
Я украдкой вытерла скатившуюся по щеке слезу. К балагану какому прибиться, что ли?
– И как же ты теперь? – Ниса прекратила надраивать медную сковородку и села на низенькую скамеечку.
– Мне главное до Магора добраться – там тётка по матери, она не из норгэли и в обиду меня не даст, – я по пятому кругу вытирала одну и ту же плошку.
– А брат что?
– Ищет, наверное.
– Ну, тут до Магора уже недалече, – успокоила Ниса.
– Да, вот только переночевать бы где... – я шмыгнула носом.
– Спрошу маму, – пообещала она. – Под лестницей есть чуланчик – она наверняка разрешит остаться в нём.
Я благодарно взглянула на девушку, испытывая лёгкие угрызения совести за обман. Но с другой стороны – не правду же ей рассказывать?
– А если тётка не заступится? – спросила Ниса. – Что брат? Обратно повезёт?
– Нет, он...
Распахнулась дверь из зала – влетела одна из подавальщиц с подносом, уставленным грязной посудой. Она придержала дверь ногой, гул голосов заполнил кухню. Я подняла голову.
Парень стоял на пороге таверны, озирая зал. Грива тёмных волос, острая аккуратная бородка, лук за плечом – всё как было. И тогда я вспомнила, когда же видела его впервые – в утро, которым покидала Даргой, чтобы ехать в Соленьки. «Милой панне нужно быть внимательнее».
Я выронила миску и полотенце и бросилась к двери – Ниса испуганно ойкнула и отскочила. Выломилась на задний двор, и сырая темнота хлестнула по горячим щекам. Я проскользнула в калитку, зацепившись рукавом – ткань затрещала, – и помчалась по узенькой улочке, не разбирая дороги. Холодный ветер пронизал до костей, напомнив, что куртка осталась лежать на лавке. Впрочем, она может уже и не пригодиться...
Не утруждая себя открыванием калитки, двое Охотников просто перемахнули через забор. Они бежали следом, а ещё двое внезапно появились в противоположном конце улицы, отсекая мне путь. Я нырнула в первый попавшийся переулок, сшибла кого-то с ног – человек с руганью плюхнулся в снежную грязь. Я свернула направо, потом налево, ударилась плечом о чей-то забор и помчалась дальше. Сердце колотилось в груди, грозя разорвать ребра. За спиной что-то тяжело грохнуло, но я не обернулась. Распахнула незапертую калитку, вломилась на чужой двор и попала в ледяные объятия мокрых простыней, за каким-то штирром оставленных сушиться в зимней ночи. Выпуталась из белья, тяжело перелезла через забор на другой стороне двора и побежала дальше. В лёгких пылал огонь, я хватала воздух ртом, но чёрные ямы перед глазами росли и ширились, я проваливалась в черноту.
Всё. Сейчас упаду.
Я вылетела на открытое пространство, свет тусклого фонаря резанул слезящиеся глаза. Сквозь дрожащую пелену я разглядела серую громаду здания – орсаг, что ли? Над входом горел огонёк, за приоткрытой створкой высокой двери мерцал лиловатый полумрак.
Я одним прыжком одолела ступени и юркнула в проём, спеша запереть дверь, но тяжёлый засов сходу не поддался, и меня смело вместе с распахнувшейся створкой. Я не удержалась на ногах и проехалась спиной по каменному полу.
В дверях вытянулись высокие тени, а надо мной блеснули жёлтые глаза.
– Проси убежища.
Сухопарый старик в пёстром серо-коричневом одеянии наклонился ко мне. Пахло опавшими листьями и дымом.
– Прошу убежища, – послушно промямлила я, морщась от боли в пояснице.
Старик кивнул и шагнул навстречу Охотникам. У него были длинные седые волосы и борода, заплетённая в две тонкие косицы, украшенные красно-синими нитками.
– Отойди, – синеглазый остановился на расстоянии вытянутой руки.
– Не могу, уважаемые нуры, – старик замер на пороге, не пуская их внутрь. – Юная нурама попросила убежища в Приюте-на-Перекрёстке и теперь я несу ответственность за её жизнь. Таков закон.
– Мы Охотники на магов.
– Закон древнее Гильдии.
Хозяин странного дома вышел на ступени и затворил за собой дверь – не слишком плотно, осталась щель. Я поднялась с пола и осторожно выглянула.
Старик стоял между входом и Охотниками – все четверо, ничего не изменилось: страшный синеглазый, высокий, стоивший мне косы, красивый лучник и парень, которого я никак не могла запомнить. Сейчас-то разглядела, что у него светлые глаза и бесстрастное, чуть высокомерное лицо королевских изваяний с городских площадей.
– Объединённый Орден, стоящий над нами, не знает такого закона, – голос у синеглазого был под стать взгляду – холодный и тяжёлый.
– Это закон Ордена Дороги, – спокойно объяснил старик. – Всякий, кто попросит убежища или ночлега в Приюте-на-Перекрёстке, непременно получит просимое.
Говорил он удивительно безмятежно – будто беседовал на городском торгу со случайными прохожими. Белые волосы красиво светились под фонарём – почти до слабого сияния.
– …Орден Дороги не запрещён, а значит, и законы его имеют силу. Вы не можете войти сюда, не убив меня. Но подобное будет считаться преступлением.
В голове гудело, и слова я различала через раз.
Охотники, хоть и злились, с места не двигались – похоже, мой защитник говорил правду.
– Договоримся? – предложил тот, который носил лук.
Наклонил голову набок, чуть сощурился, и сделался похож на выдру – ладный, ловкий и обаятельно-хитрый.
– Не о чем договариваться, нуры, – старик был непреклонен. – Пока девушка находится в этих стенах, она под защитой Ордена Дороги – таковы устав и закон.
– Неумно с твоей стороны, потому что…
– Дороге виднее.
– Да не может Орден защищать запрещённого мага! – вспылил парень, разом утрачивая лукавое терпение.
– Эдаро, – похожий на изваяние положил ладонь ему на плечо.
Я разглядывала его, стараясь запомнить: чуть тяжеловатый подбородок, ложбинка на кончике острого носа и странно светлые глаза. И какие-то невероятно ровные брови вразлёт, будто нарисованные художником – как вообще у человека могут быть такие? На левой светлел короткий шрам, рассекающий её надвое.
– Но, в самом деле, – продолжал светлоглазый Охотник, и голос его сделался пугающе мягок. – Никто не может защищать лаярре. Это противозаконно.
…Боги, какие восхитительные брови, а?
– Так это если лаярре, – пожал плечами старик. – А мне откуда знать, колдунья она или нет? Всё, что я вижу – совершенно измученную девочку и вас, четверых здоровяков, которым от неё неизвестно что надо.
Насмешничал, конечно, – почти в открытую. Охотники это понимали, но что-то удерживало их от того, чтобы смести с пути нахального старика.
Парень с ледяными глазами стянул левую перчатку, расстегнул и закатал рукав куртки. На широченном предплечье темнел рисунок оскалившегося пса с треугольными ушами. В свете фонаря пёс казался живым.
– Да я разве сомневаюсь, что вы Охотники? – сощурился старик. – По вам видать – считай, на лбу написано. Я сомневаюсь, что эта славная нурама запрещённый маг, вот и всё.
– И чего ты хочешь?
– Подтверждение из Мирра, что она лаярре, – спокойно сказал старик. – Как только я получу бумагу – пожалуйста, забирайте.
– Издеваешься? – подскочил тот, кого назвали Эдаро.
– Глупо, – холодно уронил синеглазый. – Пострадаешь ни за что.
Высокий в споре участия не принимал. Стоял молча и – я не сразу заметила, – смотрел на меня. Поймав мой взгляд, чуть улыбнулся, как старой знакомой, и кивнул на свой нож на моём поясе – ай-ай-ай, мол.
Улыбка у него была очень хорошая.
– Будем считать это подарком, – прошептала я.
Стоявший возле него сероглазый усмехнулся. Я постаралась выглядеть равнодушно, а сама всё думала о его бровях.
Наверное, уже бредила.
Потому что потом всё куда-то провалилось.
Глава 5. Ранум
Эдаро Румару
У заклятия «нити» есть серьёзный изъян: чем ближе мы к лаярре, тем хуже Карл чувствует мага – в лучшем случае, определит улицу. Мы сходу не смогли понять, в какой из двух таверн прячется девчонка, и оттого сидели теперь на холодных ступенях. Ну, и ещё потому, что бегала она отлично. На больших расстояниях колдунье с нами, конечно, было не тягаться, но большие расстояния ей и не требовались.
– Карл, серьёзно? – я никак не мог поверить.
– Да, – сердито буркнул он.
– Мы правда не можем её достать?
– Да.
– Неужели глупое правило действует?
Он повернул голову и посмотрел на меня. Глаза неприятно блеснули в полумраке.
– Действует, – сказал Кот. – Орден Дороги пережил все войны и сохранил за собой эту привилегию. Или обязанность – уж не знаю. Они должны дать убежище преследуемому и ночлег всякому, кто попросит.
– А может, ну его, это правило? – осторожно предложил я.
– С удовольствием бы, – откликнулся Карл. – Только скажи мне: что ты видишь?
Я обернулся к зданию, покрытому бледно-жёлтыми рунами от основания до кровли. Они подрагивали и переливались – как и любое плетение. Но, в отличие от прочих, были нечитаемы. Я моргнул, пригляделся. Однозначно, тувар – руны по отдельности я узнавал. Но дальше дело не шло.
– Это…
– Штирр пойми, что такое, – кивнул Кот.
Карл озадаченно тёр подбородок:
– Возможно, где-то есть плетение, искажающее восприятие рун. Если его найти и поломать, всё встанет на свои места. Но я не знаю наверняка – просто предполагаю, как это может работать. И хочу уметь так же.
– Я не уверен, что даже в таком случае мы преуспеем, – заметил Кот. – По-моему, там какой-то потрясающий источник, из которого плетения подпитываются постоянно.
– Земля, что ли? – удивился я.
Из земли квельт берут редко – черпать из неё уметь надо, это мало кому даётся.
– Я где-то слышал, будто Орден Дороги брал квельт от… Собственно, дороги, – сказал Кот.
– Это как?
– Никто не знает, кроме самих магов Дороги.
Дракон в сторонке задумчиво разглядывал здание. Я подошёл к нему, тоже посмотрел. Словно слепленное из разных частей – дальняя вдвое ниже и меньше, – и крытое отдельными черепичными крышами, строение выглядело причудливо; я не сумел предположить, что руководило зодчими. Три стрельчатых окна отражали свет тонкой луны, удивительно искусная резьба над входом складывалась в слова на туваре: «Остановись и подумай».
Младший чуть сощурился, размышляя. Медленно вернулся к лестнице и написал на листке бумаги: «Что там про ночлег?»
– Дают его всем, кто попросит, – рассеянно повторил Кот. И тут же понимающе заулыбался.
– Молодец, – восхитился я.
Мы поднялись по ступеням, Карл постучал в дверь – звук гулко разнёсся по пустынной площади.
– Нуры, я ведь сказал, уходите, – створка приоткрылась, во мраке блеснули глаза. – Наш разговор окончен.
– Мы просим ночлега, – безмятежно улыбнулся Старший.
Я ожидал, что хозяин Приюта рассердится, но вместо этого он широко усмехнулся. От расцветки длинной рубахи рябило в глазах, и на миг его черты показались размытыми.
– Я надеюсь, вы знаете закон и обязуетесь его соблюдать, – старик спрятал ухмылку и прикинулся опечаленным.
– Конечно-конечно, – закивали мы.
– В таком случае, все вы сегодня – мои гости. Доброй вам ночи.
Он посторонился, и мы вошли в тёмный гулкий зал.
Странное дело, но изнутри здание казалось намного больше, чем снаружи. Глядя на него с улицы, никак нельзя было предположить, что здесь так… просторно.
– Никакая магия, кроме магии Дороги, здесь не действует, – предупредил старик и скрылся за дверцей в дальней стене.
Ещё одна дверь, понадёжнее, находилась справа от входа, напротив ряда окон. Из-под неё чуть тянуло холодом. Высокий потолок, поддерживаемый шестью столбами, терялся в темноте. Столбы покрывал каменный узор: ветви, листья, птицы с человечьими головами, и я очередной раз поразился мастерству резчика. Больше ничего в зале не было, если не считать камина почти в мой рост и горки дров возле него.
– Уютненько, – хмыкнул Кот.
– Зато бесплатно, – заметил я.
Звучало неубедительно.
– Снег за шиворот не сыплется и ладно, – Карл потрогал письмена, высеченные на каменных плитах стен.
Здесь было странно: несмотря на сквозняк, совсем не холодно, но и тепла не ощущалось – равно как и сырости или, наоборот, пыльной сухости. Вокруг нас словно мягко колыхалось… ничто.
Кот между тем сложил дрова в камин, привычно щёлкнул пальцами и тут же затряс обожжённой рукой:
– Штирр!
– Я же говорил, – донёсся из-за двери голос Стража.
– А светляки? – спросил я в темноту.
– И светляки тоже.
Кот со вздохом принялся рыться в карманах в поисках огнива, но Карл остановил его:
– Я сам. Сходите с Эдаро за вещами.
И шёпотом задал главный вопрос:
– Дракон, слышишь?
Младший нахмурился: «Вас – да».
– А старика?
Дракон помотал головой, Карл тихо ругнулся.
Оставив тайле, мы вернулись на улицу. Кот с видимым удовольствием подбросил в воздух светляк.
– Магия у него не работает, видите ли, – пробормотал он. – Вот вынес же штирр!
Мы обошли здание, поискали низко расположенные окна и незаметные двери, но ничего интересного не обнаружили. Стена, отгораживающая задний двор от улицы, впечатляла своей высотой – залезть и увидеть, что за ней, мы не могли при всём желании. Впрочем, изнутри через неё тоже не перебраться, если во дворе не стоит лестница. Но, сдаётся мне, сейчас лаярре не до того – в обморок она съехала ещё при нас.
– А если потайной ход? – спросил я.
– Едва ли, – возразил Кот. – По-моему, все здания строились уже после Приюта, он слишком старый. Да и ни к чему здесь потайной ход, если подумать – его наличие нарушало бы законы Ордена: убежище, но не побег ведь. Хотя завтра поищем – на всякий случай.
– Предлагаю начать вон с той таверны, – я указал на дом на другой стороне площади. Тусклый фонарик освещал деревянную вывеску, которую я не сумел прочитать, но форма котла однозначно намекала на пиво и еду.
– Да-да, выглядит подозрительно, – усмехнулся Кот. – Первым делом проверим погреба.
Пока мы ходили до городской конюшни и возвращались обратно, и без того не слишком оживлённый Ранум затих окончательно. В щели между закрытыми ставнями ещё пробивался свет из окон, но встретилась нам только кошка, тенью юркнувшая за угол дома.
…Тем неприятнее показался скрип снега за спиной. Я обернулся, но никого не увидел. Кот смотрел настороженно – тоже заметил.
Мы двинулись дальше, и поначалу тишину ничто не нарушало, но потом снова послышались торопливые шажки – будто кто-то некрупный бежит следом: шурх-шурх-шурх.
Улица пустовала. Не шевелились тени вдоль домов.
– Опять какая-то дрянь, – прошипел Кот, перевешивая сумку на другое плечо.
Сейчас, нагруженные частью поклажи с лошадей, мы были такие себе бойцы. А если это ещё и нежить, может получиться совсем нехорошо.
– Может, животное? – предположил я.
– Животным оно было бы, если б мы его видели.
Я левой рукой потянулся за кинжалом, блик от светляка пробежался по шестилистному Бессмертнику, тиснёному на ножнах. Невидимые не то лапы, не то ноги заторопились прочь от нас.
– Ну надо же, – присвистнул Кот. – Работает.
– Вот, а вы смеялись, – укоризненно сказал я.
– Помнится, нас веселил не сам Бессмертник, а лишние три ивы, что ты выложил за тиснение, – хмыкнул Кот.
– Мои собственные три ивы, заметь.
– А разве ты потом не брал у меня в долг?
– Можно подумать, непотраченные три ивы мне чем-то помогли бы…
Кот фыркнул и отвернулся.
Из ближайшего двора доносились неразборчивые пьяные голоса, где-то заходился лаем потревоженный пёс. Снова начался снегопад, и я уныло прикинул, что ещё день-два – и дороги станут непроезжими.
– Не успеем вернуться к Новогодью, да?
– Да какое там… – Кот мотнул головой. – Нам бы хоть вообще управиться с ней до праздника.
– Удачливая она.
– Как посмотреть, – он пожал плечами, оглядываясь на темноту за спиной. – Мы – сомнительное везение, прямо скажем. Но, с другой стороны, она до сих пор жива, так что, может, ты и прав.
И я уже поднимался по заснеженным ступеням Приюта, когда за спиной снова послышались осторожные шаги.
Мы переглянулись.
– Штирр с ним, – я махнул рукой и протиснулся в дверь. Слишком хотелось поскорее скинуть врезавшиеся в плечи ремни сумок и протянуть ноги к огню.
Дракон и Карл сидели у камина, в котором вовсю полыхало пламя. Остальная часть зала тонула в темноте, только из-под двери в дальнем его конце пробивалась тоненькая полоска света.
– Напротив стоит таверна, – сказал Кот, складывая вещи на пол. – Завтра можно будет отвести лошадей туда.
– А если повезёт, то и вовсе перебраться, – пробормотал я.
– Это вряд ли, – хмыкнул Карл.
Дракон потянулся к сумке, начал вынимать посуду и еду. Шумно фыркнул, выражая недовольство, и потряс одним из мешков – из него потихоньку сыпалась крупа. Надо полагать, уже давно, и большая её часть осталась где-то на улице.
– Зашью, – пообещал я.
– Что там? – Кот кивнул на дверь, за которой скрылся хозяин этого странного места.
– Тишина.
– А там? – я указал на дверь за спиной Дракона.
– Двор. Поленница, сарай, нужник, деревце и высоченная стена. И другой вход в зал.
– Занятное расположение…
– На случай войны, – объяснил Карл. – Кровати ставить, за ранеными ухаживать. Ну, убежище и всё такое.
Я озадаченно уставился на терявшееся во мраке помещение. Впервые слышу об Ордене, чьи маги пеклись о раненых.
…Да и вообще об Ордене Дороги.
– Это потому что на истории ты обычно спал, – хмыкнул Кот, не дожидаясь вопроса.
В котелке закипела вода. Дракон, который страшно не любил готовить, вознамерился побросать в неё грибы и неровные куски вяленого мяса, но я аккуратно оттеснил его от камина:
– Давай лучше я.
Он пожал плечами. Молча, конечно.
…Как мы дальше-то будем?
Вскоре вкусно потянуло едой, я поразмыслил и закинул в котелок и сыр тоже – один штирр, давно таскаем, есть всухомятку уже невозможно. Рассудил, что щепотка-другая перца и сушёного укропа не повредят, а потом сыпанул ещё и загадочной смеси приправ – перед отъездом позаимствовал на кухне у Виды. Состава я не знал, но пахла она приятно.
– Долго мы тут проторчим? – спросил я, когда похлёбка сварилась.
Тайле, похоже, разговаривать не собирались вовсе, хотя немым был только Дракон.
– До утра, – отозвался Карл, разламывая крошащийся хлеб. – Потом придётся уйти, подождём на площади. Оглядимся, освоимся, я схожу в библиотеку – какая-никакая, а в городе должна быть.
– А потом?
– На ночь вернёмся.
– И…
– Не знаю. Может, колдунья загнётся не сегодня-завтра – уж очень нехорошо выглядит.
И правда – по девице сразу было понятно, что плохи её дела: успел заметить лихорадочный румянец, нездоровый блеск в глазах и сотрясавшие тело волны озноба. Возможно, простуда доконает её в ближайшие дни, тогда мы вернёмся в Мирр и отчитаемся, что маг погиб. Нам, конечно, почти не заплатят, но... Мне отчего-то хотелось, чтобы было так.
После ужина делили очереди сторожить. Я думал, как обычно – кости бросать, но Карл лениво зевнул:
– Кот первый, потом Эдаро, и до утра Дракон.
Мы с Котом переглянулись. Видно, пока мы ходили за вещами, Младший много успел «наговорить» – теперь ему досталось самое паршивое предрассветное время.
– Дракона бы… – начал Кот, но тот отмахнулся: не нужно.
Не рискнув спорить, я растянулся на расстеленном плаще, заложил руки за голову, и на время впал в блаженное равнодушие ко всему. Лежать на полу было не слишком удобно, но в камине едва слышно потрескивал огонь, волны тепла мягко накатывали одна за другой, и в кои-то веки не приходилось торопиться…
Шлёп-шлёп-шлёп.
Мы с Котом подскочили одновременно, Карл и Дракон озадаченно уставились на нас.
– Что это? – спросил Старший.
Мы одинаково пожали плечами.
– На улице слышали, – сказал Кот. – Не ожидали, что следом притащится.
– Бессмертника боится, – я потянулся к снятым ножнам, но шаги затихли в дальнем углу.
– Значит, мелочь какая-то, – заключил Карл, всматриваясь в темноту. – Но, штирр побери…
– Север, – вздохнул Кот.
Я оглядел тёмный зал и только сейчас сообразил, что не видел никаких охранных знаков над входом. Да и рябину с можжевельником Страж Приюта повесить не удосужился, хотя, по моим наблюдениям, северяне совали их чуть не в каждую щель, которая вела наружу. Смелый старик, ничего не скажешь…
Мы в потёмках обошли зал, но без толку. Что бы это ни было, увидеть себя оно не позволяло. Но у него однозначно были лапы или ноги, а, следовательно, могло быть что-то ещё – зубы или когти, например. Однако Карл махнул рукой и угольком очертил большой круг на полу у камина.
– Спать.
– И то верно, – согласились мы.
Карл Румару
Ранум оказался поразительно некрасивым городом, я в таких прежде не бывал. Его жители будто соперничали друг с другом, чей дом получится уродливее, и Приют-на-Перекрёстке с его витражами и резьбой смотрелся чужеродно среди бревенчатых приземистых зданий с подслеповатыми окошками, крашеными в охристый цвет.
Зато библиотека ничем не выделялась: деревянное строение в два этажа, узкие пыльные окна, прогнившее крыльцо и скрипучая дверь. Внутри было холодно и сумрачно и пахло пылью и мышами – я даже расчихался от мерзкого запаха. Громко потопал у порога, отряхивая снег с сапог и привлекая к себе внимание.
– Эй! – позвал я в сырой полумрак. – Есть кто?
Тишина.
Зря я пришёл. Отсюда видно, что библиотека невелика – понятное дело, не стоило ожидать великолепия миррского книгохранилища в захолустном городишке, но здесь уж совсем бедненько.
Шкафы начинались сразу от входа и тянулись вдоль стен до большого окна с мутным стеклом. Не похоже, чтобы здание предназначалось под библиотеку – их так не строят, здесь слишком светло и сыро. Книги на полках нельзя было причислить к редким при всём желании: устаревшие лет двадцать назад описания земель и путешествий, исторические очерки, названия которых не помещались на обложку, и самые заурядные травники.
Половицы скрипели при каждом шаге, но парня, спавшего за столом в дальнем углу зала, это не тревожило. У него были светлые волосы, похожие на одуванчиковый пух, девчачий вздёрнутый нос и крепкий сон человека с чистой совестью.
– Добрый день, – гаркнул я, и парень подскочил, сонно хлопая светлыми ресницами. Задел локтем стопку истрёпанных книг на краю стола, и они рухнули на пол, подняв облака пыли. В верхней я опознал роман Эмилио Песнопевца.
– Мне нужен библиотекарь, – я навис над парнем.
– Э... Так это... – парень озадаченно смотрел на упавшие книги. – Я.
– Что «я»?
– Библиотекарь. Томо Ксим – к вашим услугам.
Я молча уставился на него. Серьёзно? А где же умудрённый опытом, годами и сотнями прочитанных книг старик с благородными сединами? До сегодняшнего дня мне встречались только такие, а уж библиотек я повидал немало.
– Нур Рихер умер, – со вздохом пояснил парень, отряхивая светло-серое одеяние, больше всего походившее на мешок. – Он... На Лунар немного перебрал эля и это... В общем, я теперь библиотекарь.
– Занятно тут у вас, – я честно старался не улыбаться.
– А вы кто? – наконец опомнился Томо Ксим и напустил на себя суровый вид.
– Карл, – приветливо улыбнулся я. – Румару.
Моя улыбка ему отчего-то не понравилась. Парень сравнялся по цвету со своей одёжкой.
– Зачем? – прошептал он.
– Два вопроса, – я аккуратно уселся на край стола. – Первый: что за дикий человек служит Ордену Дороги в Рануме? Второй: как вернуть голос, которой забрали альвари?
Библиотекарь подпрыгнул, как ужаленный, и заозирался по сторонам.
– Не надо бы их так звать, – пробормотал он. – Нежелательно. Они не любят, когда…
– Да без разницы, – оборвал я. – Как угодно называйте, только скажите, что надо делать.
– Хм... Кажется, я слышал про такое... Нужно сказать что-то... Гм...
Манера речи библиотекаря начала меня раздражать.
– Что именно?
– М-м-м...– Томо завёл глаза к покрытому паутиной потолку. – «Не твоё – не бери». Или нет... «Чужое – отдай!» Да, кажется, так.
– Ясно, – кивнул я. – Есть книги о нечисти?
Томо задумчиво выпятил нижнюю губу и вышел из-за стола.
– Что-нибудь найдётся… – протянул он, и я не поверил, что два слова могут звучать так долго.
Выражение, с которым библиотекарь озирал полки, наводило на мысль, что смотрит он туда не так уж часто.
– Где же, где же... Ага, вот!
Он принялся доставать книги и складывать их прямо на пол – любой другой библиотекарь уже кинулся бы на Томо с намерением переломать тощие ручонки.
Я молча читал названия. Некоторые книги сразу отвергал, потому что был хорошо знаком с содержанием, на другие – возлагал большие надежды. Когда стопка отобранных книг сделалась почти неподъёмной, я поплёлся к длинному столу у окна.
Томо прошелестел следом.
– Так что там с Орденом Дороги? – спросил я, открывая первую часть собрания «Описаний нечисти и нежити, подстерегающей путника на трактах и тропах Юканима».
– Вам чаю, может быть, налить? – предложил Томо.
Я внимательно посмотрел на него. Парень ответил мне прямым и честным взглядом безмятежных голубых глаз.
– Нет, спасибо. Я хочу узнать о человеке, который живёт в Приюте-на-Перекрёстке.
– Ну, если что – зовите, – сказал он и ушёл обратно в свой угол.
Богадельня, штирр их забери. Это же надо было додуматься – доверить книгохранилище малоумному.
Отложив на время вопрос с Орденом Дороги, я углубился в изучение «Описаний», но довольно быстро понял, что автор – некий Кассий Фиро – в Северную провинцию соваться не рискнул и описал кое-каких её обитателей частично с чужих слов, а частично – бессовестно содрав изыскания других авторов.
Я взялся за «Порождения Темноты и краткое рассуждение о них». Мудрёный и тяжеловесный язык прозрачно намекал, что писавший никогда не выезжал за пределы какого-то крупного города. Я искренне посмеялся над описанием нэлуча, не нашёл ничего об альвари и со вздохом открыл следующую книгу. Там были, в основном, рисунки, и притом преотвратнейшие – Дракон рисовал намного лучше. В четвёртой книге описывалась нежить Пограничья, в пятой под обложкой с оборотнем оказался роман, шестую залили вином лет тридцать тому назад…
Томо Ксим тихонько шуршал страницами в углу.
Пролистав всё, я отнёс книги обратно, набрал новых. Переворачивал бесконечные страницы, продирался сквозь поплывшие буквы и корявые переводы с тамирского, старался разобраться в туманных рассуждениях и отступлениях… Я читал повести о выдуманных путешествиях со множеством подробностей, рассказы крестьян, домыслы авторов, описания дорог, истории и легенды и потихоньку начинал ненавидеть Альфхёльм.
Время утекало, за окнами библиотеки догорал короткий зимний день. Буквы разъезжались перед глазами. Я вздохнул и ткнулся лбом в стол. И что я скажу Дракону?
…Впрочем, можно вовсе ничего не говорить, он только рад будет. «Карл, ты хоть раз видел простуженных лаярре?»
А может, вытрясти всё из колдуньи? Раз она знает, кто это такие, то должна знать, как вернуть Дракону голос. Дело за малым – вытащить её из Приюта, и чтобы не умерла раньше времени. Всего-то.
Захотелось есть. Я лениво перевернул несколько страниц и мысленно махнул рукой на эту затею – завтра разберусь с остатками. Да и темнеет уже.
Когда я вернулся к столу, парень, нацепив на нос огромные увеличительные стёкла, увлечённо читал растрёпанную книгу. Судя по картинкам – из тех, что в библиотеке храниться не должны.
– Томо, любезный.
Библиотекарь вздрогнул и захлопнул книгу.
– Давайте всё же побеседуем насчёт Ордена Дороги.
– Ордена Дороги? – переспросил он. – Да, я слышал о таком.
– Замечательно. И кто представляет его в вашем прекрасном городе?
– В нашем городе?
Я испытал острое желание перегнуться через стол и схватить Томо за тоненькую шею.
– В вашем городе, – медленно повторил я. – В Рануме.
– О, в Рануме... – его взгляд затуманился. – Здесь так славно! Чудесное место.
Я на миг прикрыл глаза, представляя, как мои пальцы смыкаются на горле придурка. Он захрипит и засучит ногами, станет хвататься хилыми руками, а потом побагровеет лицом и наконец завопит: «Я всё скажу!» И больше никто в этом клятом городе не будет меня дурачить.
Я выдохнул и попытался снова:
– Расскажите мне о Приюте.
– О каком? – озадаченно моргнул Томо. – В нашем городе его нет, потому как всех сирот яраш непременно устраивает в семью.
…А можно попросту ударить его головой о стол. Нос сломается, но болвану это только на пользу – перестанет на девицу походить.
– Томо, а вы хорошо боль переносите?
Он спрятал руки под стол.
– Плохо…
– Так зачем же вы морочите голову Охотнику на магов?
– Чем? – парень удивился до того искренне, что я перестал примеряться к его носу и горлу, а подумал, что надо бы позвать Дракона – пусть разбирается. А лучше – Кота.
– Давайте так, – я опёрся ладонями о край стола. – Сейчас я уйду, но завтра утром вернусь, а вы за это время подумаете над моим вопросом.
– Каким?
– Об Ордене Дороги.
– А, об Ордене Дороги... Хорошо, я поищу книги, – кивнул Томо, расправляя складки пыльного одеяния.
Я мысленно задушил его и покинул библиотеку.
К орденскому дому вернулся уже в сумерках. Тайле рядком сидели на ступенях, напоминая нахохлившихся от холода ворон. Кот и Эдаро посмотрели вопросительно, а Дракон не шевельнулся – увлечённо разглядывал собственные сапоги, будто впервые видел.
Я пожал плечами, и все сразу помрачнели.
– Поищем ещё, – пообещал я, садясь рядом с Котом. – Завтра сходи со мной – здесь очень занятный библиотекарь, хочу, чтобы ты полюбовался.
Он кивнул и отчитался:
– Старик не появлялся, колдунья тоже. К ним никто не приходил. Да и вообще здесь редко ходят…
– А вон та таверна и вовсе называется «Пустырь», – добавил Эдаро. – Комнат в ней нет, но можно помыться и постирать вещи. Кормят вкусно, я договорился на завтрак.
Дракон заулыбался, и Эдаро сердито пихнул его локтем в бок. Я вопросительно приподнял брови.
– Не обращай внимания, – буркнул он.
– Что с лошадьми?
– Оставили при таверне. Коту я купил новую. Молодая, но чуть злобная – самую малость. Метелью звать.
– Если что – сам с ней возиться будешь, а я Зорьку заберу, – пригрозил Кот.
Эдаро успокоительно показал раскрытую ладонь: всё будет как надо.
– Дорого? – спросил я.
– Полтора клёна. И это я торговался…
– Я смотрю, колдунья обходится нам всё дороже.
– Ну, справедливости ради – не она сама ведь лошадь украла.
– Ещё бы она наших лошадей воровала.
По площади прошёлся порыв ветра, качнул заросли снежноягодника у ограды, поднял в воздух рассыпчатый снег и швырнул его на нас.
– Что надо делать, чтобы отправляли на уламы в Южноморский край? – вздохнул Кот.
– Знаю только, чего делать не надо, – отозвался я.
Эдаро, прикинувшись глухим, сосредоточенно наблюдал за двумя псами, делившими кость на другом краю площади.
…Когда почти стемнело, мы поднялись по низким ступеням.
– Просим ночлега, – сказал я старику, явившемуся на стук.
– Будьте гостями этого Приюта, – с благожелательностью терпеливого орше отозвался он и ушёл к себе.
Мы развели огонь в камине, и Кот, весь день проторчавший на холоде, сел к нему едва ли не вплотную, протягивая руки к пламени.
– Вы сытые, а я нет, – намекнул я тайле и пошёл к двери, за которой скрылся смотритель Приюта.
Постучал – надо быть вежливым – дождался ответа и вошёл.
Комнатёнка была меньше некуда: в длину и десятка шагов не наберётся. Одну стену занимали окно и дверь во двор, половина другой приходилась на большой камин. Угли в нём прогорели, но в комнате всё равно было тепло. Напротив камина стояла широкая лавка, на которой спала лаярре. Ну, как спала… Восковая бледность, румянец на впалых щеках, крупные капли пота на лбу и хриплое, тяжёлое дыхание прозрачно намекали, что колдунья одной ногой уже стоит на Мосту.
Впрочем, перед лаярре Мост не возникает – они отправляются прямиком в Темноту.
Мага Дороги её вид нимало не тревожил – он сидел за столом и читал книгу при ровном свете свечи. Действительно очень ровном – пламя не дрогнуло даже от сквозняка. Возможно, это как-то объяснялось его голубоватым цветом.
При моём появлении старик отложил книгу – я не разглядел названия, – и заулыбался:
– Что-то случилось? Чем-то помочь?
Улыбка у него была странная: в ней не читалось ни насмешки, ни высокомерия – только приветливость и желание быть полезным, но отчего-то я ощутил себя несмышлёным мальчишкой перед терпеливым взрослым.
– Я Карл. Как обращаться к вам?
Старик как будто растерялся на миг.
– Зови меня Анхельтом.
Это он сейчас имя себе выдумал или что?
– Хорошо, – я кивнул. – Хотел спросить, не знаете ли вы, как вернуть голос, который забрали альвари. Ну, или хоть что-то об альвари.
Он весело сощурился.
– Напрасно зовёшь по имени. Разве никто не рассказал тебе, что подобная наглость может призвать их?
– Вот заодно и договорился бы.
Анхельт расхохотался, запрокинув голову.
– Не вздумай, – выдохнул он, отсмеявшись. – Никогда ни о чём не договаривайся с приходящими в сумерках. Пожалуй, это единственный совет, что я могу тебе дать.
– Ясно, – я криво улыбнулся.
Кто бы сомневался.
– Но Алиса наверняка знает насчёт голоса, – продолжал старик. – Очнётся – спроси.
Я хмыкнул.
– Она не очнётся, вы это не хуже меня понимаете. И, раз уж мы заговорили о ней… Колдунья сейчас мучается, а потом умрёт. Мы возимся с вашим глупым требованием предоставить бумагу из Мирра и потом будем злые. А вы укрываете лаярре, и когда Ордену станет известно об этом, ваши неприятности окажутся… весьма серьёзными. Оно того стоит?
– И что же ты предлагаешь?
Сейчас улыбка была однозначно насмешливой. Что-то очень веселило смотрителя, хотя он, конечно, догадался, о чём разговор.
– Позвольте провести ритуал. Ей не будет больно, обещаю.
– Нож под рёбра – это, по-твоему, не больно?
– Она не почувствует.
– Ты задаёшь удивительно неправильные вопросы, Карл, – Анхельт покачал головой. – И просишь меня совсем не о том.
Я молчал, не понимая, куда он клонит.
– Ты ведь не рассчитываешь всерьёз, что я соглашусь? – вздохнул старик.
– Нет, – признал я. – Но попытаться стоило.
– Попытаться всегда стоит, – согласился он.
А потом я вдруг очутился за порогом комнаты и озадаченно уставился на закрывшуюся перед моим носом дверь.
– О голосе всё же спроси, но не у меня, – донеслось из-за неё.
Я посмотрел на безмятежных тайле, расположившихся у камина.
– Видели?
– Что?
Константин Румару
Ранумская библиотека походила на тюрьму – не хватало только решёток на окнах и виселицы во дворе.
– Внутри ещё уютнее, – предупредил Карл, открывая пронзительно заскрипевшую дверь. Изнутри пахнуло погребом, и я удивился: на что мы вообще рассчитываем?
– Томо! – громко позвал Старший.
Послышалось шуршание, и сумрачные глубины книгохранилища явили нашим взорам человека-одуванчика: пушистые белые волосы, оттопыренные уши и невинный девичий взгляд.
– Здравствуйте, – пробормотал парень.
Полы серого одеяния подметали грязный пол.
– Вы меня помните? – спросил Карл.
– Конечно, – мелко закивал библиотекарь.
Карла попробуй забудь.
– А помните, о чём мы с вами договаривались?
– Об Ордене Дороги?
– Именно.
– Я нашёл книги, – парень развернулся и юркнул куда-то за шкафы. Выволок оттуда впечатляющей высоты стопку пыльных книг и осторожно водрузил её на длинный стол. Две книги свалились ему на ногу, библиотекарь тоненько вскрикнул и запрыгал на месте, хватаясь за ступню:
– Ай, какая неприятность!
Мы с Карлом переглянулись.
– Вот это выдержка, – уважительно выпятил губу я.
– Или бедный словарный запас, – усмехнулся Старший.
Томо перестал прыгать и завывать и попытался вернуть себе достойный вид.
– Всё что есть, – он кивнул на книги.
– Хорошо, спасибо, – Карл открыл верхнюю, задумчиво полистал. – А что насчёт Анхельта?
– Анхельта?
– Смотритель ранумского Приюта Ордена Дороги.
Одуванчик завёл глаза к потолку – то ли вспоминая что-то, то ли размышляя.
– Может, вам чаю налить? – наконец изрёк он.
– Вот, и так всякий раз, когда я задаю этот вопрос, – Карл повернулся ко мне. – Побеседуй?
Томо недоумённо склонил голову набок, сделавшись похожим на в меру сообразительного пса. Приметил что-то тревожное и опасливо отступил в пыльный сумрак:
– Ну, я пока пойду…
Я хмыкнул и пошёл следом.
Ёжась и оглядываясь, парень забрался в дальний угол помещения.
– Что-то забыли? – промямлил он, оборачиваясь.
Я был выше почти на голову – очень удобно. Ещё ничего не сделал, а он уже боится.
– Что вы знаете о присутствии Ордена Дороги в вашем городе? – ласково спросил я, загораживая ему выход.
Библиотекарь уставился на меня, зрачки расплылись тёмными лужицами.
Мне надо, чтобы ты ответил.
– Орден Дороги... – забормотал он. – Ну... Говорят, строили они... Перекрёстки и всё такое. Древний он... Это... Тальбо Бездомный...
Выходит, об Ордене он знает. А о том, что Приют есть в Рануме – нет?
– Кто такой Анхельт? – поднажал я.
Парень снова завёл глаза к потолку, наморщил лоб.
– Э-э-э...
Я не знал толком, что такое голос и как он действует – не у кого было спросить. Даже Ульму не признался – тогда казалось, что это не очень хорошее проявление дара, хотя на деле голос мало чем отличался от Драконова умения слышать: мы оба могли стать непрошеными гостями в чужом разуме. Однако Дракон как будто не делал ничего предосудительного, а я словно поступал не совсем правильно. Потом, впрочем, сомнения выветрились из моей головы, и я научился применять дар, когда надо. Когда не надо – увы, порой тоже.
С тайле я, конечно, такого не проворачивал – всерьёз, во всяком случае; разве что изредка, баловства ради, но они после страшно злились. Эдаро как-то сказал, это всё равно что заливать мёд в уши – липко и отвратительно. Не представляю, как он дошёл до такого сравнения и насколько оно было близко к истине, однако чужих я никогда не жалел – и одуванчикового библиотекаря не собирался.
– Ну же, Томо. Что вы знаете об этом человеке?
Зрачки залили радужку, глаза закатились, и парень сполз по стенке.
Стылые Топи!
Я подставил руки, подхватывая неожиданно тяжёлое тело. Из-за шкафа вынырнул Карл, оторопело уставился на меня.
– Не знаю, – пробормотал я, оттаскивая библиотекаря к лавке.
Мы кое-как усадили его, похлопали по щекам.
– Томо, эй!
– Что ты с ним сделал? – удивлялся Старший.
Я не так уж редко пользовался голосом, но ничего подобного ни разу не происходило.
– Он либо впечатлительный, либо больной, – раздражённо отозвался я.
Библиотекарь со стоном открыл глаза. Карл любезно принёс со стола кувшин с водой и замер, задумавшись, как его применить: дать парню попить или окатить обморочного.
– Что случилось? – слабым голосом спросил Томо.
– Это я у вас хотел узнать, – я всё-таки вручил ему кувшин. – Мы обсуждали обитателя Приюта Ордена Дороги, и тут вы решили прервать беседу весьма замысловатым образом.
При упоминании смотрителя глаза библиотекаря снова поползли наверх, и Карл осторожно тронул меня за локоть, покачав головой. Если парень устраивает тут театр, то перед нами выдающийся лицедей. Но зачем?
Мы оставили его в покое и вернулись к книгам.
– Может, и правда припадочный какой? – предположил я. – Взяли сюда из жалости...
– Штирр с ним, – махнул рукой Карл. – Пролистаем всё, что есть и наведаемся к городскому магу. А перед тем проверим колдунью – может, действительно сама уйдёт за Мост.
– Мы же улам не исполним, – сказал я, читая названия на корешках.
– Всё бывает впервые, – пожал плечами Карл. – Не худший исход, честное слово. Кроме того, нам есть, что предъявить Гильдии и Наблюдателям – может, даже заплатят.
Я открыл обтрёпанную обложку «Истории старейших Орденов королевства Юканим». В книге не хватало приблизительно половины страниц – видимо, кто-то озаботился внесением правок в историю Ордена Огненных Врат, победившего в войне. История Ордена Дороги то ли осталась на этих страницах, то ли автор не посчитал её достойной упоминания.
Я взялся за следующую книгу, а вот Карлу повезло с первой попытки:
– Нашёл.
Я заглянул через его плечо. На книгу когда-то пролилась вода, и некоторые буквы оплыли с покорёженных страниц, но, в целом, читать было можно.
– Основателем считают Тальбо Бездомного, – Карл читал и одновременно пересказывал. – Славен тем, что всю жизнь провёл в Дороге – с заглавной буквы, ага… Орден всегда следовал его заветам, и во время войны не примкнул ни к одной из сторон, потому что...
Старший нахмурился, перевернул страницу. Быстрота, с которой он прочитывал самые мудрёные сочинения, неизменно меня удивляла и вызывала уважение – в особенности потому, что я знал, как обстояло дело в самом начале.
– …Откровенно говоря, всем этим людям была прямая дорога в орсаг, а не в колдуны – вместо того, чтобы сражаться, они помогали раненым, притом всем без разбору. Так что неудивительно, что после войны от Ордена осталось меньше сотни человек. Однако жизнь их ничему не научила, и они до сих пор проповедуют милосердие и сочувствие даже к врагу… Да, определённо, Дракона надо оставлять здесь – ему такое по душе. Пусть подаётся в маги Дороги, а не…
Карл понял, что позволил себе лишнее, и замолк. Я искоса посмотрел на него:
– Раз восемь собственными ушами слышал, как Наставники говорили тебе, что Дракона выбирать не надо: он странный, с ним не оберёшься неприятностей, его не перевоспитаешь...
Старший пристально изучал расплывчатые строки.
– …И представляю, сколько раз я этого не слышал. Однако ты сделал по-своему.
Он не шевельнулся и глаз от книги не поднял.
– …А теперь сам же к нему цепляешься. По тем же причинам.
Я долго пребывал в уверенности, что дело в Драконовом умении слышать. Просто не видел иных причин, по которым резкий злой мальчишка – и старше, и сильнее, и умнее нас – вдруг стал бы связываться с белобрысым чудилой. Зачем бы ещё ему наизнанку выворачиваться, доказывая Мастерам и Наставникам, что, вопреки правилам Гильдии, четвёрка с двумя немагами может существовать. А Карл выкручивался, лгал, льстил и угрожал, ночами таскал Эдаро на стрельбище, до кровотечения из носа гонял меня по боевым плетениям, и долгими зимними вечерами они с Драконом плясали в зале для упражнений с длинными мечами-полуторниками. Он делал всё, лишь бы нас по-прежнему было четверо – как до того дня, когда стало очевидно, что дела с колдовством плохи сразу и у Эдаро, и у Дракона.
Привык, думал я. Но всякий раз, когда Старший и Младший спорили до хрипоты, а то и до драки, я понимал, что причина в чём-то другом, с магией не связанном. А потом случился экзамен и первый улам, а следом за ним – второй…
В один из вечеров после возвращения домой Дракон возник на пороге кухни, держа в руках нечто странное. Наклонился, осторожно поставил на пол, и мы разглядели, что это кошка, и притом на редкость уродливая. Трёхцветная, но каких-то невнятных цветов – буро-рыжий, чёрно-коричневый и грязно-белый, – она пыжилась, шипела и передвигалась, смешно подпрыгивая.
– У собак отнял, – объяснил Дракон, разглаживая порванный рукав рубашки. – Поживёт у нас немного?
– Сдурел? – спросил я.
– Ненавижу кошек, – чихнул Карл.
– Кто её кормить будет, когда опять уедем? – здраво осведомился Эдаро.
– Это ж временно, – улыбнулся Дракон. – Пристрою.
Седмицу спустя кошка обзавелась именем Брысь. Она отлично ловила мышей и обожала Карла, при каждом удобном случае прорываясь в его комнату. Он чихал и заливался слезами, однако Брысь лезла к нему с упорством, достойным лучшего применения, а Старший это почему-то терпел.
Когда мы на целую луну уехали на третий улам, она дождалась нас, одичавшая и худая. Однако мы вернулись, и Брысь быстро округлилась и распушилась. Мы благодарили богов, что по какой-то причине она не способна к рождению котят.
Вскоре после четвёртого улама, обернувшегося для нас особенно нехорошо, Дракон снова переступил порог кухни и кашлянул:
– Такое дело...
– Ещё одной кошки я не переживу, – отрезал Карл.
– Я против собак, – предупредил я.
– А ведь там кое-что похлеще, да? – предположил Эдаро, и Дракон отступил в сторону, представляя нашим взорам пожилую пару.
– Вида и Ярек, – сказал он. – Должен же кто-то смотреть за Брысью и домом, пока мы в отъезде, верно?
Старый иштан Рамене умер, и его сын разогнал всех, кто служил отцу. Разумеется, толковый конюх и умелая кухарка со временем почти наверняка отыскали бы себе достойное место, но на дворе стояла холодная осенняя ночь, и здесь и сейчас идти им было некуда. Потому неудивительно, что встреча с Драконом показалась старикам благословением богов.
Впрочем, я бы не взялся сказать, кому повезло больше: им или нам.
После пятого улама Карл, поглаживая свернувшуюся на коленях Брысь и прихлёбывая из кружки яблочный взвар, который готовила Вида – лучший во всем Мирре, – сказал Дракону:
– Не смей.
Младший улыбнулся и кивнул.
А я наконец-то сообразил, что к чему.
– То есть, по-твоему, я неправ? – Карл перестал прикидываться, будто увлечён чтением.
– Только когда цепляешься к Дракону.
– Значит, Дракон прав?
Я задумался над ответом.
– Нет.
– Твоя переменчивость меня восхищает, – усмехнулся Карл. – А может, злит – я ещё не определился.
– Это потому что ты сам не знаешь, чего хочешь.
– Покончить с уламом, вернуться в Мирр и попробовать рассчитаться с Гильдией, – без запинки сказал Карл.
– И быть уверенным, что всё правильно, – добавил я, не глядя на него. – А с этим на сей раз что-то не заладилось.
Рискованно, конечно. Старший такое не любит.
Он повернул голову и в упор глянул на меня. Помолчал – я успел пожалеть, что открыл рот, – и, тряхнув головой, вернулся к чтению, сворачивая неудобный разговор:
– Мы сюда по другому поводу пришли. Я хочу узнать, что там с Дорогой с заглавной буквы и откуда старик черпает столько квельта.
В книгах писали, что все Приюты непременно стоят на Перекрёстках, но что такое эти Перекрёстки, похоже, не знал никто. Мы перебрали всё, что выдал нам дурковатый библиотекарь, и поняли только одно: маги Дороги были горазды выдумывать странное. Они считали Дорогу не то живым существом, не то ещё одной гранью мира – чем-то вроде воплощения нити судьбы, – и верили, что есть места, где Дороги пересекаются. Там, полагали дорожные маги, всякий может выбрать иной путь, пусть бы и закрытый от него поначалу. В таких местах они Приюты и ставили. На таком месте и угораздило кого-то убогий Ранум построить.
– Не то маги, не то благочестивые орше, – вздохнул Карл, закрывая очередную книгу.
– А как к ним относятся в орсагах? – я потянулся и зевнул – в тишине библиотеки неодолимо клонило в сон.
– Можно зайти и спросить, – хмыкнул Карл. – А хочешь – в Мирре прямиком в Высочайший орсаг наведайся.
– А лучше письмо послать, угу, – буркнул я.
– Да подумаешь, – пожал плечами Карл. Но ему не хотелось, конечно.
Мы просидели в библиотеке до вечера, но так и не почерпнули ничего путного о том, как сладить с Анхельтом. Маги Дороги чтили Юре-Саара больше прочих богов, что, однако, не мешало им верить в некоего Хозяина Перекрёстков и даже водить с ним дружбу. Они не признавали оружия, полагали, что колдовство допустимо лишь во благо, и верили в квельт, взятый из музыки. Что давало им квельт на плетения вроде тех, которые охраняли ранумское здание, осталось загадкой.
– Можно по-быстрому податься в маги Дороги – вдруг посвятят в тайну.
Я закрыл последнюю книгу и задумчиво почесал подбородок. Так зарос, что уже даже не колется.
– Судя по Анхельту, у них есть обет не бриться, – Карл заметил моё движение.
– А почему бы и нет? Отращу бороду, стану плести из неё косички...
– И вплетать в них цветы?
– Осыпать семенами подорожника – это ж символ Ордена.
– А если прорастёт?
– Войду в легенды.
– Константин Зеленобородый?
– А неплохо звучит...
– Валяй, – Карл поднялся из-за стола и с видимым удовольствием потянулся. – А я пойду в таверну «Пустырь» – или как там её? – и верну себе человеческий облик.
– Ну, тогда уж я с тобой. Тем более, там девушка должна быть красивая.
– С чего ты взял?
– А у Эдаро опять рожа мечтательная. И лошадей за вечер дважды проверять ходил – беспокоится о сохранности имущества, бедняжка.
– А вдруг и правда о лошадях тревожится?
– Научи-ка и меня говорить такие вещи не смеясь.
Алиса Ордо
– В следующий раз дороже возьму, – произнёс незнакомый голос.
– Да ты никогда дёшево не брал, – рассмеялся в ответ другой, знакомый.
Вспомнить его я не успела – открыла глаза и уставилась в высокий потолок, залитый причудливым розово-лиловым светом. Было тихо, пахло шалфеем и грибами, приятное тепло согревало правый бок.
Я медленно повернула голову и увидела старика, сидевшего у камина. Рубаха на нём была пёстрая, серо-коричневая – будто совиное оперение. Несколько мгновений я соображала, кто это, а потом воспоминания хлынули горным селем, и из горла вырвался хрип.
– А…
– Как себя чувствуешь? – старик подошёл к лавке, на которой я лежала, и положил ладонь на мой лоб. Ладонь была прохладная, сухая и какая-то удивительно успокоительная.
Я прислушалась к собственным ощущениям. Живая. Ничего не болит. Две руки, две ноги, много пальцев. Голова одна, но пустая. Очень хочется пить.
– Сносно, – просипела я, облизывая сухие губы.
Старик налил в кружку воды из кувшина и подал мне. Я осторожно села и жадно выпила всё до капли.
– А вы кто? И где я? И сколько времени прошло?
– Зови меня Анхельтом, – улыбнулся старик, отходя к камину. – Я Страж в Приюте Ордена Дороги.
Ясности его ответ не добавил, однако назвавшийся Анхельтом не торопился объясняться, медленно помешивая длинной ложкой содержимое котелка, висевшего над огнём. Цвет у огня был странный – голубоватый, будто холодный рассвет.
Я огляделась. В тесной комнатке с непомерно высоким потолком каким-то чудом уместились стол, кровать, умывальник, сундук, лавка, два табурета и тканый половичок. Слева от двери висела на стене старая-престарая гитара, на противоположной – полка с книгами и разноцветными склянками. В углу стояла большая бочка, накрытая крышкой.
Свет падал через высоченное витражное окно, отчего всё имело нежно-лиловый оттенок. На подоконнике топорщились в горшочке перья лука. Я зачарованно уставилась на них – зелёное чудо посреди зимнего сумрака.
В противоположных стенах находились две двери: одна вела то ли на улицу, то ли на задний двор, а вторая, наверное, в тот зал, где я оказалась накануне вечером. Во всяком случае, я помнила пустое тёмное помещение.
– Я вчера...
– Не вчера, – Анхельт наклонил над кружкой медный чайничек. – Позавчера.
– О, боги... – пробормотала я.
– Не поминай понапрасну, – сказал старик, протягивая мне кружку.
Я приняла её обеими руками и принюхалась: мята, шалфей и что-то смутно знакомое, однако сходу распознать запах я не сумела.
– А Охотники?
– А что я им сделаю? – Анхельт безмятежно пожал плечами. – Ты пей, не бойся.
Я осторожно отхлебнула – сладко.
– Почему я ещё жива?
– А почему нет? – он сел на табурет, внимательно глянул на меня. – Ты попросила убежища и теперь под защитой Ордена.
– Вот, кстати, об Ордене... – я беспокойно облизнулась.
– Орден Дороги не связан с Объединённым, – мягко улыбнулся Анхельт.
Я выдохнула: для начала неплохо.
– Орден Дороги никому не подчиняется, – продолжал он. – У него свой устав. И потому двери Приютов открыты каждый вечер – Стражи должны дать убежище и ночлег всякому, кто попросит.
Анхельт запнулся и добавил нарочито бодрым голосом:
– Охотникам, правда, тоже. Раз уж догадались попросить.
Я чуть не выронила кружку:
– Они что, там?
– Сейчас нет, но вечером приходят.
А я-то понадеялась... Губы задрожали, я зажмурилась.
– Не тревожься: пока ты здесь, они – и никто другой – не могут причинить тебе вред.
– Вы уверены?
– Безусловно, – усмехнулся Анхельт. – Наши чары нас защитят.
Я только теперь разглядела, что глаза у него светло-карие – почти до желтизны.
– Наши?
– Ордена Дороги.
– А Охотники об этом знают?
– Ну не совсем же дураки, – хмыкнул он.
А жаль.
Анхельт поднялся и приоткрыл крышку котелка. По комнате поплыл запах, от которого рот наполнился слюной.
– Давай-ка поедим, и я всё обстоятельно расскажу, – предложил старик.
Снял котелок с огня и половником налил в глиняную миску серой жижи. Она пузырилась, булькала и вообще казалась живой, но в последний раз я ела два дня назад, а потому решила, что съем жижу, даже если она начнёт сопротивляться.
Однако на вкус похлёбка оказалась хороша и безотносительно моего голода. Я жадно набросилась на еду, обжигаясь и мало что не урча от удовольствия. Анхельт свою порцию вкушал чинно и неспешно. Я посмотрела на него и немедленно устыдилась. Фарии на меня нет – некому совестить за хлюпанье, с которым я поглощаю еду: «Алиса, девушка должна есть аккуратно и неторопливо».
Я вздохнула и постаралась выглядеть достойно. Мысленно ухмыльнулась тому, что вовсе не представляю, как сейчас выгляжу – стриженая и ободранная, – и допила похлёбку через край миски.
– Добавки? – предложил Анхельт.
– Не откажусь, – окончательно обнаглела я.
Вторую миску ела уже вдумчиво, отдавая должное аромату сухих грибов и неведомых мне пряностей, а Страж между тем начал рассказ.
Столетия назад, когда Тамга ещё была шумной и многолюдной, черпавшие квельт стали объединяться в Ордены, чтобы собирать и преумножать знания о магии: о её природе и источниках, о рунах тувара и поэзии заклятий, о допустимых воздействиях и цене, которую приходится за них платить... И, конечно, чтобы бороться за власть – хорошие маги обычно честолюбивы.
Власть привлекала, пожалуй, всех, кроме Тальбо Бездомного – великого мага и великого странника. Всю жизнь проведший в пути, не обретший ни семьи, ни дома, он увидел Дорогу как живое существо и сумел постичь Её, отдавая себя и взамен наполняясь квельтом. Вскоре у него появились последователи – такие же вечные скитальцы. Постоянно находясь в пути, они не оставались под одной крышей надолго и непрестанно совершенствовались в волшебстве, по крупицам собирая знания разных народов. Они верили, что Дорога – это не утоптанная полоса земли или просто передвижение от одного города к другому. Они любили и почитали Её и получали столько квельта, сколько и не вообразили бы колдуны, черпавшие его из огня, воздуха и воды.
«Подорожники», как снисходительно называли их другие маги, строили Приюты-на Перекрёстках. Там Дороги пересекались, и случайно – или не случайно – оставшийся на ночь путник наутро мог избрать иной путь, порой даже такой, о котором и не помышлял поначалу.
– Над дверью каждого девиз «Остановись и подумай», – с улыбкой ответил Анхельт на мой вопрос, как Приют и Перекрёсток могут что-то изменить.
Всякий попросивший убежища в Приюте-на-Перекрёстке был в безопасности под его крышей, магия Дороги ограждала от любого посягательства – будь то колдовство или иная сила.
Когда вспыхнула магическая война за Второе Королевство, Орден Дороги не занял ничью сторону. Его маги продолжали бродить по трактам и тропам трясущейся в лихорадке страны, помогая раненым и бездомным и поднимая из руин сожжённые города.
Когда же война закончилась победой Объединённого Ордена, последний попробовал подчинить Орден Дороги – в конце концов, на то он и объединённый, чтобы в него входили все. Однако маги Дороги не согласились и остались при своём – оказалось вдруг, что сладить с колдунами, черпавшими квельт из таинственного источника, не так-то просто. Однако увлечённые поиском истины и равновесия дорожные маги в чужие дела не лезли, и Объединённый Орден счёл, что проще будет оставить их в покое. Орден Дороги объявили дозволенным и вскоре о нём забыли.
Время сделало то, что не удалось всем колдунам королевства – потихоньку дорожное братство стало угасать: старые маги умирали, молодых, способных понять Дорогу, почти не появлялось, и теперь всё реже встречались на трактах Юканима эти загадочные люди. Приюты постепенно исчезали из городов и из людской памяти, но в Альфхёльме всё же уцелело несколько, и закон убежища в них по-прежнему действовал. Пользовались им, впрочем, довольно редко – только всякие безнадёжные бродяги вроде меня.
– Почему все запрещённые маги не спрятались в Приютах после войны? – спросила я. – И почему сейчас не прячутся? Раз уж Орден дозволяет…
Анхельт усмехнулся.
– Во-первых, на всех Приютов не хватило бы. Во-вторых, что делать в Приюте, если колдовать запрещено? Ну, и в-третьих, от Охотников мало кто убегает – обычно предпочитают бой. Наверное, сама понимаешь, почему.
– Вовсе нет, – я помотала головой, облизывая ложку.
– Это единственная возможность избавиться от преследования. Если уничтожить четвёрку, можно выиграть время, убежать, скрыться... Многим удавалось и удаётся. Что уж там – находятся даже те, кто бросает вызов всей Гильдии разом. Редко, конечно, но где один, там и другие, верно? Вот как Мартин Арим лет двадцать тому назад…
Ложка со стуком упала на пол.
– Кто? – хрипло переспросила я.
– Арим, – спокойно повторил Анхельт. – Неужели не слышала?
– Дома не любили говорить о магии, – промямлила я.
Дома говорили, что Мартин Арим и его жена Ингер были казнены по приказу Безумного короля.
«Мелкая шляхта, как все».
– Не надо смыслить в колдовстве, чтобы услышать, как этот человек в одиночку перебил едва ли не четверть Гильдии Охотников на магов, – Анхельт легко наклонился, подобрал ложку. – Разумеется, не обошлось без преувеличений, но недобрым словом Аримов до сих пор поминают.
Я тупо пялилась на узор на тканом половичке.
– Из-за чего? – выдавила наконец.
– Это как посмотреть, – уклончиво ответил Анхельт.
Подошёл к камину, поворошил кочергой горящие дрова, подложил большое полено.
– И всё-таки?
– Объединённый Орден объявил, что Мартин Арим виновен в поветрии серебрянки и смерти королевы Динатры.
«Твои родители были чудесными людьми, солнышко. Ты похожа на них».
Съеденная похлёбка запросилась обратно.
– …Но если бы сейчас можно было спросить нура Арима, он бы ответил, что какие-то люди пришли, чтобы убить его жену и новорождённого ребёнка.
«Твой отец был хорошим колдуном. Но не беда, что ты не такая – не в этом ведь счастье».
– Что случилось потом?
Анхельт склонил голову набок, блеснуло золото глаз:
– С магом, который в одиночку вышел против целой Гильдии других магов?
– А с его семьёй?
– То же самое. В развалинах дома даже тела не нашли – такой был пожар.
Вот так.
Я смотрела прямо перед собой, но ничего не видела.
Вот так.
– Что, худо тебе? – участливо спросил Анхельт. – Опять побледнела. Приляг-ка обратно.
Я помотала головой, переводя дыхание. Непроизвольно у меня вырвался тихий смешок, я поняла, что стою в шаге от дикого хохота.
«Не верь магам, – твердил дядя. – Никогда, ни в чём, ни за что».
Да ну?
Страж поднялся, в очередной раз заварил в кружке травы и протянул её мне. Я вспомнила запах, показавшийся знакомым – нардум. Помогает пережить потрясения и прогоняет тоску. Побочное действие – сонливость.
– Анхельт, как маг понимает, откуда брать квельт?
– Он видит это.
– Как?
– Смотрит сквозь ресницы, и весь мир уподобляется огню: другие маги светятся алым, словно угли, а источники квельта сияют золотом, как чистое пламя, – сказал Анхельт. Посмотрел на моё озадаченное лицо и пояснил: – «Речи Тальбо Бездомного», книга вторая.
Я молчала, не шевелясь.
Анджей то же говорил, только без цветистых сравнений. Ещё он говорил, что я должна видеть свечение.
– А люди? – спросила я. – Обычные, немаги?
– Они не светятся. Не должны. Но бывают колдуны, для которых они золотые.
– И тогда…
– Вопрос выбора. Можно и дальше брать квельт из воздуха или воды и жить, как все. Другое дело, что ни один лаярре такой источник не упустит…
– Откуда они вообще взялись, лаярре? Почему было не черпать от стихий, как все?
– Сложный вопрос, – нахмурился Анхельт. – Некоторые пеняют на незримых – они, мол, научили. На деле, разумеется, нет – люди во всём виноваты сами. Просто однажды кто-то оказался слишком жадным, вот и всё. Можно мельницу на спокойной речке поставить, а можно – на большой реке, понимаешь?
– На большой обычно не ставят – в половодье поломать может, – сказала я.
– А их и ломает, – кивнул Страж. – Лаярре тем и страшны, что непременно все границы переступают. Кто-то раньше, кто-то позже – итог один. Такие колдуны – угроза миру, потому как нарушают его законы: берут квельт откуда нельзя брать и применяют для того, что делать не следует. Колдующий может срастить рану, поскольку заживление предусмотрено Создателем, но никому не были дарованы вечная молодость, бессмертие или хотя бы третья рука, а лаярре частенько пытаются достичь подобного. Иные из них желают извлечь власть из Темноты, но Темнота никогда не возьмёт мало, и цену платят все, кто оказался поблизости…
«Это были тёмные времена, Алиса. Множество дворян было казнено без вины. Даже не сомневайся, твои родители были честными и бесстрашными людьми».
Что, и я тоже? Тёмный маг из нурмалиннских историй?
– Это передаётся по наследству?
– Считается, что да. Однако в семье хороших славных людей может родиться тот, кто станет лаярре.
– А в семье лаярре – обычный человек?
– Такое посложнее будет.
Боги-боги...
Может, Алесард что-то напутал? Или я?
– Анхельт, а если маг всё-таки ничего не видит? Ни красного, ни золотого? – осторожно спросила я, стискивая пальцы на шершавой глине кружки.
– Маг видит это всегда, даже если не может создавать плетения.
– Но всё же…
– Ты, Алиса, ничего не видишь, потому что из тебя колдунья, как из меня певец – вовсе не дано.
Я подскочила на лавке. Горячий отвар выплеснулся на колени.
– Так почему Охотники гоняются за мной?
– Потому что таков приказ Гильдии, – Анхельт как ни в чём ни бывало пожал плечами и протянул мне полотенце: – Ты бы поаккуратнее, что ли?
– Они разве не видят? – я стиснула полотенце в кулаке, забыв, зачем его взяла.
– Они – нет. И все другие – тоже.
– А вы?
– А причём здесь я?
Я глупо моргала, совсем ничего не понимая.
– Ну, не повезло тебе, – вздохнул Страж. – Бывает. Надо жить с тем, что выпало.
В отблесках голубоватого пламени его глаза едва ли не светились.
Я поняла, что спрашивать бесполезно и уставилась в окно, за которым наливались темнотой ранние зимние сумерки. Странное дело: вроде только проснулась, но уже устала – будто снова целый день по лесу бегала.
Я поёрзала, коснулась ногами пола – на удивление, совсем не холодного. Медленно, неловко встала и покачнулась.
– Не торопись, ты ещё слабая, – предупредил Анхельт.
Я кивнула, кое-как натянула заботливо высушенные сапоги и вышла на задний двор – такой же крохотный, как и комнатёнка Стража. Возле высокой стены громоздились сугробы – похоже, снегопад не прекращался всё то время, что я валялась в бреду. Продолжался он и сейчас: серебристый пух плавно спускался с темнеющего неба. Я подставила руку, посмотрела, как снежинки тают на ладони. Запрокинула голову, прикрыла глаза. Сквозь ресницы я не различу свечения квельта, но зато могу представить, как поднимаюсь навстречу снегу. Мне всегда это нравилось: снежная круговерть, ощущение невесомости и полёта. Кажется, что стоит только хорошенько оттолкнуться от земли, и непременно взмоешь в небо.
…Страшные лаярре, значит. До сих пор вся Гильдия Охотников вспоминает, оказывается.
А возможно ли, что дядя не знал правду о родителях? Нет, невозможно. Он говорил, отец был его лучшим другом. Его и, наверное, Юргена – я слышала, как они вспоминали о нём. И только мне никто ничего не рассказывал. Как всегда, впрочем… Я, разумеется, это замечала, но и представить не могла, что именно скрывается за дядиными недомолвками – думала, он всё боится, как бы меня не стали преследовать за отцовское имя. В некотором смысле, так оно и было, но с поводом я ошиблась…
А знай я – что это изменило бы? Я быстрее сообразила бы, почему явились Охотники. Откровенно говоря, всю предшествующую жизнь ждала бы их – каждый день, каждое мгновение.
…В том-то и дело. Потому-то дядя и молчал.
Но если мои родители и правда были лаярре, то ведь и я такая же. И потому Охотники правы в своём намерении, и мне бы следовало сдаться и умереть… Но умирать страшно. Да и не верится, что люди из рассказов Алесарда могли стоять на стороне Темноты.
Я наклонилась, зачерпнула снега и стиснула комок в ладони, чувствуя, как смешиваются зимний холод и тепло моего тела.
…Незачем теперь студить руки. Не в кого бросать снежки.
Вообще, я не так уж часто вспоминала о родителях. У меня были Алесард, Анджей, Юрген, Фария, Ютка и Хейно, и их хватало, чтобы ни разу не подумать, будто ко мне относится слово «сирота». У меня были дом и семья, и я не знала недостатка в любви, зато знала немало тех, чьи дела обстояли много хуже, и оттого мои размышления о матери и отце не шли дальше любопытства, самую малость окрашенного сожалением: «Алесард, а какой была мама? Я похожа на неё?» Дядя неизменно улыбался в ответ: «Конечно, похожа. Ты такая же красивая». Но сколько же молчания оставалось за этой улыбкой? Чем ещё я могу быть на них похожа и кем они были на самом деле?
– Не замёрзни, – сказал Анхельт от порога.
Я обернулась, выныривая из сумрачных мыслей и отряхивая мокрую ладонь о штаны.
Вот тоже странный человек. Он ведь не знает, кто я и откуда, но взял и спокойно впустил преследуемую Охотниками на магов, в то время как любой другой захлопнул бы дверь перед моим носом, а после в ногах у них валялся, умоляя не казнить за пособничество. Неужели магия Дороги настолько сильна?
Я вернулась в комнату, постучала сапогом о сапог, отряхивая налипший снег.
– Анхельт, вам правда всё равно, кто я и почему за мной идёт Охота? – спросила я.
– Правда, – спокойно ответил он.
И продолжения не последовало.
– Что мне теперь делать?
– Для начала – поправиться.
– А потом?
– А потом Дорога повернёт куда нужно.
Прекрасно.
У меня, между прочим, даже куртки нет. И плаща. И денег. И лошади. Вообще ничего нет! Куда, спрашивается, может повернуть моя дорога?
Я села на лавку, справляясь с накатившей обидой невесть на кого. Посозерцала оббитые о камни носки сапог и полюбовалась исцарапанными руками с обломанными ногтями. Потрогала свалявшиеся на затылке волосы и кое-как зажившую губу и зажмурилась.
Впервые после побега из Даргоя у меня появилась возможность подумать. Сколько времени прошло? День? Два? Седмица? Я перебрала в памяти случившееся за этот промежуток – больше, чем за всю прошедшую жизнь.
Таро, впрочем, всегда посмеивался: «Человек-приключение».
Таро... Стражник, который выпустил из ночного города лаярре.
Я не сдержала стон. С чего я вообще взяла, что есть надежда? Что в Мьёльсе меня примет, выслушает и выручит хозяйка замка на холме, почти всесильная Иннре Мьеле? Кто я ей такая, чтобы она вступилась?
…Ну, или не я, а хотя бы Алесард.
В горле заворочался острый комок. Оказывается, даже хорошо, что всё так вышло: разбойники, незримые и Тамга. Они не давали возможности опомниться, не позволили по-настоящему допустить до себя его смерть. Но теперь она добралась, проникла под кожу, расползлась вдоль позвоночника, царапнула сердце, сжала его и потянула...
Боги, это же правда навсегда. Насовсем. Отныне одно сплошное «больше никогда не». Не придёт, не защитит, не поможет. Не улыбнусь, не обниму, не обрету покоя.
Я подавила желание завыть, получился тихий скулёж. Анхельт сел рядом, вздохнул.
– До Равена всего ничего, – сказал он. – Четыре луны.
Я вскинула голову. Дядя перед смертью тоже о Равене говорил, но мне, конечно, не до того было. Алесард, верно, подразумевал, что я буду совершеннолетняя и смогу распоряжаться имуществом без попечителей.
Впрочем, какое мне теперь имущество?
…И откуда Анхельту знать, когда мне исполнится двадцать?
Вернее, «исполнилось бы». Потому что на самом-то деле я нипочём не дотяну до этого дня.
– Причём здесь Равен? – спросила я. – Что изменится после?
Страж смотрел в огонь, словно раздумывая. Потом улыбнулся:
– Наступит весна.
По залу разнёсся стук – кто-то настойчиво барабанил в дверь Приюта.
Я вздрогнула и посмотрела на Анхельта.
– Это…
– Вечер уже, – он пожал плечами.
– Вы можете…
– Не могу.
И пошёл открывать.
Я, приоткрыв дверь, наблюдала, как они проходят в зал, переговариваются, по-хозяйски бросают вещи к камину… Тот, у которого были светлые глаза, шрам на брови и лицо мраморных изваяний, заметил меня.
– Вот и определились, – сказал он остальным.
Они переглянулись между собой.
Я поспешно захлопнула дверь, села на пол и уставилась на гитару на стене. Гитара дрожала и расплывалась – как и всё остальное перед глазами.
– Ну, Алиса, – вернувшийся Анхельт легонько похлопал меня по спине. – Не стоит так расстраиваться. Просто странники, что пришли в Приют – не думай пока о них.
Легко ему было говорить. А они…
Голоса разносились по залу, и я против воли прислушивалась. Выговор Охотников резал слух. Я не взялась бы сказать, что казалось неправильным – то ли плавности в их речи не хватало, то ли говорили они быстрее, чем у нас в Альфхёльме.
– Куда ты, Эдаро? – спросил светлоглазый.
– Лошадей проверить – мало ли что, – отозвался красивый.
– Ой ли? – рассмеялся другой, страшный.
– Там, между прочим, остались некоторые вещи.
– И хорошенькая хозяйская дочка, верно?
– Тебе-то что за печаль?
– Повесит тебя её батюшка, – тот, с синими глазами, говорил с насмешкой, но я отчего-то знала, что Эдаро его не ослушается. – За дело, но мне-то потом перед Гильдией отчитываться.
А четвёртый, высокий, отчего-то всё молчал.
Весёлые, громкоголосые – обычные парни. Ну, может, чуть сильнее, чуть умнее, чуть злее.
Люди как люди.
Меня, правда, убить собрались.
Карл Румару
– Вот и определились, – вздохнул Кот.
Колдунья опасливо выглядывала из-за двери в комнату Стража, и я поймал себя на разочаровании – мне всё-таки хотелось, чтобы она умерла от простуды, и тем вся история закончилась. Мы вернулись бы в Мирр, и я вытряс из Гильдии всё, что можно, а что нельзя – из того Наблюдателя, который проморгал аптекаря. И больше никогда нам не пришлось бы стоять перед Грато, слушая, как он называет очередное чужое имя.
…И Дракон бы перестал разглядывать пол у себя под ногами.
Но лаярре не умерла. Выкарабкалась стараниями Стража или самой Темноты и настороженно смотрела на нас – взъерошенная и совсем истончившаяся, похожая на линялую отощавшую лису по весне. Чтоб тебя, а... Теперь точно придётся идти к городскому магу и отправлять письмо в Гильдию.
Этой мыслью я поделился с тайле за ужином.
– Смеёшься? – подскочил Эдаро, чуть не расплескав похлёбку из миски. – Не говоря о том, какое это позорище – сколько времени уйдёт, пока кого-то пошлют в Мирр, разберутся и привезут бумагу? Даже если поедет кто-то из нас, зима успеет закончиться, пока…
– А торчать на площади целыми днями, не умея достать какую-то девчонку? – прошипел я. – Не позорище, как ты выразился? Эдаро, мы не можем ничего сделать с проклятым Стражем. Я не понимаю, что это за колдовство. Совсем. Да, скорее всего, та самая магия Дороги, но мне с того ни горячо, ни холодно – штирр разберёт, как она работает. А если вдруг нам каким-то чудом удастся устранить старика, то не забывай, что он – маг из законно существующего Ордена, и его убийство – преступление. Причём штирров подорожник даже не нарушает закон, в отличие от нас. Мы потом не расхлебаем всех неприятностей, в которые влипнем, как только всплывёт эта история. Выполнение улама того не стоит.
– Но его невыполнение обойдётся гораздо дороже, – хмуро напомнил Кот, ломая ранумский хлеб – невнятного серого цвета, не пойми из какой муки выпеченный.
– Именно поэтому мы попросим содействия Ордена.
– Глупость какая, – покривился Эдаро. – Неужели нельзя иначе? Мы первые, что ли?
– Похоже на то, – признал я. – Во всяком случае, не припомню, чтобы подобное приключалось с кем-то ещё.
– Или об этом просто никто не рассказывал, ибо стыдно, – предположил Кот. – Мы вот тоже не будем.
– Если отправим письмо, все и так узнают, – вздохнул Эдаро.
– Да и штирр с ними, – я пожал плечами.
– Ну, знаешь ли… – протянул Кот.
– Сейчас мы должны Гильдии семь сотен клёнов, верно? – сказал я.
Эдаро с Котом переглянулись, Дракон, не шевелясь, смотрел на огонь в камине.
– Приблизительно так, – кивнул Кот.
– Когда мы уезжали, у нас было почти двести золотых. Если ты не передумал…
Он качнул головой: нет, уговор в силе.
– Нам вряд ли удастся продать дом за пять сотен, но, если постараться, четыреста пятьдесят мы получим.
Считать они все, конечно, умели.
– Девчонка и ещё один улам, – сказал Кот. – Мы так и рассчитывали.
– Нет уж, хватит. Одним богам известно, что может упустить Гильдия в следующий раз.
– Сдаётся мне, нам могут и не заплатить за неё, если станет известно о том… как всё вышло, – пробормотал Эдаро.
– Сколько-нибудь заплатят. А если выяснить, кто из Наблюдателей был в штирровом Даргое, то он, может статься, вернёт нам разницу. И даже если этого окажется мало, остаток будет подъёмной суммой – занять, выполнить какое-нибудь в меру законное задание… Да хоть украсть. Всё что угодно, но с меня хватит.
И только тогда я заметил, как смотрит Дракон.
Сумей он заговорить, сказал бы: «Тебе всё равно маг она, или нет, верно? Ты даже разбираться не хочешь».
«Да, – признал бы я. – Я хочу свободы, а больше ничего».
Он бы сказал, что я чудовище. Ну, или что-то вроде того. В любом случае, я бы ответил: «А то ты не знал».
И тут лишь бы не подраться. Он знает, что проиграет, но всё равно полезет.
…Но Дракон говорить не мог. Просто поднялся и, взяв куртку, ушёл на улицу.
– А что он так хромает-то? – спросил я переглянувшихся Кота и Эдаро.
– Со вчерашнего дня, – Эдаро потянулся за своей курткой. – Опять колено, наверное.
Придурок.
– Кто-нибудь ещё считает, что я неправ?
– Да всё правильно, – кивнул Кот.
– Но?..
– Будь это здоровущий мужик с повадками убийцы, было бы проще, – вздохнул Эдаро и ушёл за Драконом.
Мы с Котом остались сидеть в тишине – только дрова в камине потрескивали да колотился в окна поднявшийся к ночи ветер.
Мур-Мур вынул из сумки игральную доску.
– Будешь?
– Давай, – согласился я. – Только без задушевных бесед, угу?
– Как можно? – фальшиво оскорбился он.
И мы играли молча. Почти до самого конца партии, когда Кот, передвигая всадника и проигрывая, сказал:
– Эта история в любом случае закончится плохо. Вопрос в том, насколько.
– Ты о судьбе короля? – уточнил я, отсекая ему путь к спасительной клетке.
– И о ней тоже.
…Мы заканчивали третью партию, когда вернулись Эдаро и Дракон. Зашли они в обнимку – Младший тяжело опирался на Эдарово плечо.
– Только не говорите, что вы умудрились надраться, – сказал я.
– Если бы, – вздохнул Эдаро.
Дракон, не сгибая левую ногу, неловко опустился на пол возле нас, зашипел сквозь стиснутые зубы.
– Показывай, – Кот придвинулся к нему.
Младший кое-как стянул сапог и закатал штанину. Я глянул мельком, и мне нестерпимо захотелось отвесить ему затрещину.
– Нога лишняя?
Длинный выпуклый шрам, перечеркнувший колено и сползавший ниже, к голени, вспух и покраснел, на суставе налился отёк.
Дракон молчал. Это ж он не один день терпел – не хотел обращаться, обидчивая скотина.
– Ты бы хоть Коту показался, болван, раз такой гордый, – я честно старался не сжать колено сильнее, чем это требовалось.
Не удержался. Дракон подскочил на месте и закусил губу.
Просидел бы дома положенное время – был бы здоров. Так нет, подвернулся штирров улам на штиррову колдунью... И магия не работает в штирровом Приюте.
Я вздохнул. Не тащить же страдальца на какой-нибудь постоялый двор?
– Лунник достань, – сказал я Коту. – И перевяжи его.
– Лунник жжётся здорово, – заметил Эдаро.
– Так ему и надо – впредь умнее будет.
Я встал и через полутёмный зал пошёл к Стражу.
Как и вчера, он сидел с книгой на коленях, а колдунья спала на лавке, поджав ноги и натянув одеяло на ухо. При моём появлении она даже не пошевелилась. Впрочем, где ей – в комнате сладко пахло нардумом.
– Что насчёт раненых? – с порога спросил я, рассматривая девчонку.
Во сне лицо у неё было серьёзное, между бровей пролегла тонкая складка. На кончике чуть вздёрнутого носа темнела царапина и ещё две пересекали лоб.
– Что-то случилось? – лицо Анхельта приняло участливое выражение.
– Старая рана, – уклончиво ответил я, не сводя взгляда с колдуньи.
Боги, вот ведь недоразумение… Лаярре всякими бывают, но жалких ни разу не встречал. Стоит признать, это гораздо хуже, чем красивые или просто безобидные на вид.
– Верно я понимаю, что раненые могут не покидать Приют даже днём? Укрытие, убежище или как там?
– Милосердие, Карл.
– Не слышал.
Страж осуждающе покачал головой, но всё же разрешил:
– Раз нездоров, пусть остаётся.
Я вернулся к тайле, понаблюдал, как Дракон с мрачным видом сам перевязывает больную ногу. Резко пахло вранцем – совсем другая трава, пожалел его Кот. Помогает хуже, зато не жжётся.
Ну, пусть так.
– Завтра с Эдаро внутри сидите. Лишний раз не шевелись.
Младший кивнул: «Понял». Смотрел он куда-то в сторону.
Стражи они делили уже без меня. Я улёгся на полу у камина, накрылся плащом и почти сразу погрузился в зыбкую дрёму – со свистом ветра и сном о снежной круговерти и дорогах. Дороги вели невесть куда через маковое поле; алые цветы медленно никли под снегопадом, а я стоял на пустом перекрёстке и не мог сделать и шага.
А потом раздался вой, и я подпрыгнул на месте, вываливаясь в явь.
– Какой Темноты?
Дракон, сидевший у огня, махнул рукой на тёмный конец зала: «Там».
– Может, это Страж? – предположил Эдаро, вглядываясь в полумрак.
– Что, колдунья его доедает? – зевнул Кот, приподнимаясь на локте.
Стон повторился, по полу зашлёпали босые ноги, но мрак по углам зала остался неподвижен.
– Вот же… – Эдаро выругался длинно и зло.
Порылся в сумке, вынул серебряный Бессмертник и, гневно размахивая им и костеря нечисть, ушёл в темноту. Стон перешёл в плач, потом стало тихо.
– Что ты сделал? – спросил Кот Эдаро.
– Ничего. Сама замолкла.
Как оказалось, ненадолго.
Едва мы снова улеглись, как существо принялось рыдать. Буквально – оно издавало уже не стоны, а плач обиженного ребёнка, и от этого звука хотелось разбить голову об пол.
Добрую половину ночи мы ходили по залу со свечами и старались выгнать невидимого плакальщика. Он не оставлял следов, и, замолкая, делался неуловим, однако, стоило нам решить, что твари надоело, она снова принималась стонать и плакать.
– Да какого штирра? – ярился Эдаро. – Две ночи, сволочь, тихо сидел. А теперь что?
– Тебе такое встречалось? – спросил я Кота.
– Не обращал внимания на мелочь, когда книги листал, – признался он.
– Как и я.
– Может, старик его выгонит? – понадеялся Эдаро.
– По-моему, у него там не слышно, – сказал я. – Наколдовал себе «пузырь» и спокойно спит.
– А может, он нарочно этого урода к нам выпустил?
– Я бы так и подумал, если бы не знал, откуда он взялся.
Кот с Эдаро виновато переглянулись.
…Когда всё стихло, на башне яраша как раз ударил полуночный колокол. Остаток ночи мне снились дороги и перекрёстки.
Алиса Ордо
Алесард не боялся незримых. Относился к ним, как к нелюдимым соседям – не вполне понятным, но довольно безобидным. Разумеется, если не лазать через их изгородь.
Нас с Анджеем он учил тому же самому, и, наверное, поэтому я не слишком-то испугалась, заблудившись в лесу.Было мне лет десять. Стоял липень, мы ходили за морошкой. Анджей, Ютка, Таро, близнецы Рови и Дар, Нарья, Арна... Много нас собралось, а я всё равно умудрилась потеряться.Нашла низинку, сплошь усеянную крупными ягодами – блестящими, похожими на закатные облака – и не заметила, как перестала слышать голоса друзей.
Когда поняла, что осталась одна, даже не встревожилась. Лес вокруг стоял весёлый, пронизанный солнечным светом. Свистели птицы, ветер шелестел зелёными яркими листьями.
Ёлс тоже был весёлый. Уселся на кочку на краю болота, покачал кудрявой головой: и как тебя сюда занесло. Улыбнулся, сощурил золотые глаза. Волосы у него отливали зеленью, и белели в них мелкие звёздочки млекоцвета, а смуглая кожа походила на кору молодого деревца. Он и сам был молодой – или, во всяком случае, таким выглядел.
– Здравствуйте, – вежливо сказала я.
Уж про вежливость я твёрдо усвоила.
Ёлс улыбнулся ещё шире, кивнул на солнце, потихоньку спускавшееся за деревья.
– Я не знаю, куда идти, – призналась я.
Он поднялся с кочки и, подхватив корзинку с ягодами, поманил меня за собой.
И я пошла. Хотя, конечно, не стоило.
Ёлс всё молчал. Над ним со свистом носились звонкие зарянки, цветом похожие на морошку. Узкие босые ноги не оставляли следов во влажном мху.
Не доходя до края леса, ёлс остановился, чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь. Я различила голоса, разносившиеся вдоль опушки. Кричали моё имя.
– Спасибо, – поблагодарила я.
Вытащила из косички синюю ленту и протянула ёлсу. Ума не приложу, на что лента могла сгодиться незримому, но он с улыбкой принял её и зажал в кулаке.
А я углядела Алесарда и, позабыв о корзинке, бросилась к нему. Долетела, обняла, повисла на шее.
– Горе ты луковое, – выдохнул он.
Поглядел куда-то мне за спину и поднял руку: не то приветствуя, не то благодаря.
Как потом оказалось, полдня меня искали. А корзинку с морошкой мы наутро нашли на крыльце.
…Я открыла дверь в зал и тихонько позвала в полумрак:
– Иди сюда, потерянный.
Положила на пол кусок хлеба, отошла в сторону.
Сначала было тихо, а потом по полу зашлёпали невидимые ноги. Они замерли неподалёку от того места, где я стояла, послышался протяжный вздох.
– Угощайся, зла не держи, – прошептала я, и хлеб начал крошиться и исчезать.
Я отвернулась и медленно пошла к двери, ведущей на улицу. Скатывала шарики из хлебного мякиша и бросала через плечо каждые три шага.
Назад я не оглядывалась, только краем глаза следила за едва уловимым движением за спиной.
– Завели и оставили, да? И ещё удивляются, что ты чем-то недоволен.
К шлёпанью прибавилось чуть слышное урчание, похожее на кошачье.
Где они его только взяли? Неужели следом волокся от самых полей? Ведь считается, что тропиночники боятся городов…
Мы дошли до двери. Я взялась за кованую ручку и за каким-то штирром повернулась.
…От моего вопля тропиночник с протяжным воем шарахнулся в угол зала, а я вжалась спиной в дверь.
Охотник даже не шевельнулся. Так и сидел, привалившись к стене и вытянув непомерно длинные ноги. Смотрел на меня и, кажется, едва заметно улыбался. Во всяком случае, так казалось в полумраке, скрывавшем его лицо.
Я ведь слышала, как они ушли. Сначала двое – их звали Котом и Карлом, – а после стукнула дверь за красивым Эдаро и этим, который всё молчит.
…То есть я так решила, потому что стало тихо. Ой, дура-дура...
Я тихонько толкнула плечом тяжёлую дверь, но она не поддалась. Да и Анхельт, уходя, настрого запретил выходить за порог Приюта – там его законы не действуют.
А здесь?
Я нерешительно шагнула в сторону комнаты, Охотник не двинулся с места. Только вскинул раскрытые ладони: не бойся. Совсем немой, что ли? Не знает, как исправить шалость весёлого народа?
Я сделала ещё один осторожный шаг, он улыбнулся – уже в открытую. Улыбка у него была хорошая, хоть и немного насмешливая.
…Такая вообще не полагается людям вроде него.
Я бочком переместилась на два шага, парень фыркнул. Что-то проговорил – одними губами, я не сумела разобрать. Потянулся к лежащей рядом стопке бумаги и карандашу, написал несколько слов и развернул лист ко мне.
Ага, так я и увидела с пятнадцати шагов. Или это предлог, чтобы я подошла ближе?
А точно магия Дороги действует?
Я натянула рукава на ладони, не зная, как себя вести. Происходящее выглядело довольно глупо.
Охотник с усмешкой покачал головой и вернулся к своему занятию – выводить линии на листе бумаги.
Я продвинулась ещё чуть ближе к комнате, косясь на него и понимая, что он точно так же наблюдает за мной. До двери оставалось всего ничего.
...Можно подумать, дверь его остановит.
И я подошла к Охотнику. Он, не поднимая головы, протянул мне лист с какими-то закорючками. Я вгляделась: вроде и знакомые буквы, но точно не рутин и не амри – совсем другая письменность.
– Я не знаю этого языка.
Парень сперва сердито нахмурился, а потом широко ухмыльнулся. «Рутин», – написал он ниже, медленно и старательно выводя буквы.
– Ах, вот оно что...
Он одарил меня мрачным взглядом и так же медленно вывел: «Не бойся, я ничего не сделаю».
Подумал и дописал: «Здесь».
– Спасибо за уточнение, – пробормотала я.
Он пожал плечами.
А я увидела, на что ему бумага. Наверху стопки лежал набросок – я без труда узнала тех, кого мы встретили в лесу. Рисунок был удивительно хорош: бездонные глаза заставляли сердце сжаться, в ушах снова зазвучали голоса-колокольчики.
– Рисуешь ты лучше, чем пишешь, – честно сказала я.
Охотник кивнул – то ли благодаря, то ли соглашаясь.
А я задалась вопросом, как может быть убийцей человек, который умеет такое? Всегда думала, что дар рисования – это особый взгляд на мир, и его обладатель должен быть далёк от того, чтобы вламываться в чужие дома и убивать людей.
…Ах, да, не людей – запрещённых магов. Таких, как Аримы.
– Можно посмотреть остальное? – спросила я, чтобы он не подумал, что я его боюсь.
Охотник взял стопку рисунков, быстро пролистал и несколько вынул. Но вместо того чтобы дать листы мне, отложил их в сторону, улыбнувшись какой-то мысли. И написал: «Если споёшь».
Я удивилась, но пожала плечами:
– Хорошо.
Он протянул мне рисунки, я подошла ближе к камину, чтобы лучше рассмотреть их.
Помимо изображений незримых, в стопке обнаружился набросок жуткой длинноногой твари со страшным черепом, лесное озеро, окружённое елями, пушистый кот на подоконнике и рисунки городов – я узнала Даргой и Тамгу.
Ещё там были другие Охотники.
Вот смеётся Эдаро – запрокинутая голова, широкая улыбка, лучики-морщинки возле глаз. На другом рисунке – он же, но хмурится. Зато рядом стоит, сложив руки на груди и насмешливо щурясь, тот, что с горбинкой на носу и леденящим взглядом, остальные зовут его Карлом. На третьем листе – светлоглазый, Кот вроде бы. Выражение лица у него чрезвычайно сосредоточенное – наверное, занят чем-то сложным и интересным.
Я вздохнула. Никогда бы не представила их такими – обыкновенными людьми.
…Как же так, боги?
Я вернула рисунки беловолосому Охотнику, наблюдавшему за мной.
– Очень красиво, – искренне сказала я.
Как его хоть зовут-то?
И я почти спросила, но открылась дверь, и порыв ветра забросил внутрь снежный вихрь. Я в два прыжка одолела расстояние до комнаты и юркнула внутрь. Из зала послышался голос Эдаро.
– Дракон, живой?
Вот оно как.
Странно, почему Дракон? Совсем ведь не похож. Высокий и длинноногий, он больше походил на лося. А дракон тут скорее Карл – с его холодными глазами и змеиным равнодушием.
Хотя какое там равнодушие? Улыбается же чему-то...
Карл Румару
Утро началось с пронизывающего ветра, который сметал снег с крыш и швырял его в лицо.
– Кажется, у меня тоже болит нога, – задумчиво сказал Кот, до самых глаз пряча лицо в шарф.
– А голова у тебя не болит? – заботливо спросил я, тщетно отворачиваясь от ветра. – Затылок, например? Или лоб?
– Ну, зачем так уж сразу…
– Не готов выслушивать ещё и твоё нытьё.
Обитатели Ранума здраво решили отложить все дела на более благоприятное время и сидели по домам. Одни мы тащились по заснеженным улицам к жилищу городского мага. Метель клубилась во дворах и переулках, кружила по площадям, скрежетала флюгерами и вывесками и, кажется, только набирала силу.
– А заставь Эдаро жениться на этой Эльзе? – мрачно предложил Кот, перешагивая выросший посреди улицы сугроб. – Чтоб наверняка запомнил. Ну, и заодно перестал бы таскаться по бабам.
– Я бы с радостью, но человек, у которого нашлись возможности послать нас на север, не отдаст дочь за Охотника на магов. Да ещё и за Эдаро.
– Тогда на какой-нибудь решительной булочнице – чтоб за всякий взгляд на чужую юбку лупила скалкой по голове.
– Сдаётся мне, его даже это не исправит.
Ранумский маг обитал в двухэтажном бревенчатом доме с башенками и круглыми окнами. Мы какое-то время постояли, любуясь этакой причудой.
– Как тебе? – спросил Кот.
– Похоже, здешний зодчий был большим поклонником триммских грибов.
В тёмном кабинете, стены которого были увешаны многочисленными портретами – все как на подбор, косолицые и разноглазые, – сгорбился над горой бумаг широкоплечий молодой человек. Русые волосы, собранные в тугой хвост и тщательно приглаженные, упрямо курчавились. Волоски поднимались один за другим, как озимые из-под снега – не смотреть на это было попросту невозможно.
– Румару, – сразу назвался я. – Дело к городскому магу.
– Нур Марам в отъезде до завтрашнего дня, – безразлично отозвался парень, не отвлекаясь от своего занятия – сравнения столбцов чисел на двух листках. Удивительное дело, но имя Гильдии его не впечатлило.
– Нам, собственно, не столько пан Марам нужен, сколько... Кто у вас тут Орденом Дороги заправляет?
– Орден Дороги? – рассеянно переспросил парень, отрывая взгляд от бумаг.
Волоски поднимались и поднимались, отчего его голова начинала походить на поле по весне.
– Он самый, – поторопил я. – Стража зовут Анхельтом. Живёт на площади Трёх Дорог.
– На пустыре Трёх Дорог, – поправил меня парень, снова утыкаясь в бумаги.
Я чуть наклонился, заглянул в них – расчёты с ярашем: освещение улиц, борьба с гнилью на мосту, устранение запаха от конюшен…
– Что вы о нём знаете? – спросил я.
– Ничего. Пустырь как пустырь...
Кот криво улыбнулся.
Они тут все сговорились, что ли?
– Нам нужно отправить в Мирр письмо, – сказал я, теряя надежду понять, что происходит в городишке. – Лучше – с печатью пана Марама.
– Нура Марама, – уточнил помощник. – Какого рода письмо?
– Прошение о подтверждении того, что преследуемый нами человек является лаярре.
– Без нура Марама не могу, – помотал головой парень.
Волоски поднялись целой волной.
– А если подумать? – вкрадчиво спросил Кот.
Я тронул его за локоть – не стоит проворачивать такие фокусы с помощником городского мага.
– Днём раньше, днём позже – нам всё равно, – сказал я, увлекая Мур-Мура к выходу. – Завтра, так завтра.
Парень, часто моргая, проводил нас растерянным взглядом.
– Да ладно, что такого-то? – пожал плечами Кот, когда мы вышли на улицу. – Он бы даже потом ничего не вспомнил.
– Вот именно. И маг сильно удивился бы, получив письмецо из Ордена.
Смысла наседать на помощника не было, идти куда-либо ещё – тоже, и пришлось нам возвращаться на площадь. Или как там, пустырь? Кстати, таверна, в которой мы обедали вчера, называется как раз «Пустырь». А с чего бы, если прямо напротив стоит Приют?
– Пойдём хоть поедим по-человечески, – предложил я, и Кот довольно сощурился:
– Давно пора.
Метель заперла в домах даже самых смелых любителей эля, а потому таверна пустовала: за столом в углу сидели двое мрачных мужчин – по виду, торговцы, старательно запивавшие не то разногласия, не то общее горе, – да жался к камину мальчишка лет семнадцати, не выпускавший из рук лютню в чехле.
Ещё там обнаружился Эдаро – вальяжно развалившись на лавке у закрытого ставнями окна, он улыбался хозяйской дочке. Та, млея от его улыбки, нарезала крупными пластами кусок ветчины, и оба совсем не замечали отца, хмуро взиравшего на эту картину с лестницы на второй этаж.
– Спорим, её зовут Эльза? – прошептал я, пока девица отвлекалась на Кота.
– Ирма, – не задумываясь, ответил Эдаро.
И всё-то успевает. Только намёки понимает плохо.
– Пока не вернёмся домой, для тебя все девицы – Эльза, ага?
– Ага, – вздохнул Эдаро, стирая с лица улыбку.
– Ты какого штирра Дракона оставил?
– Надоели уже грибы эти несчастные, – горестно вздохнул он. – Я пошёл за обедом. Ты ведь сказал, внутри Приюта никакая магия не работает, так что и колдунья...
– Эдаро, – я заглянул ему в глаза. – Не оставляй с ней Дракона. Магия, может, и не работает, но ты сам видишь...
– Вижу, – кивнул он, отводя взгляд. – Но, может быть...
– Может быть что?
– Ничего, – он пристально изучал исцарапанную столешницу. – Я понял.
Поднялся и, забрав свёрток с едой, ушёл.
Я посмотрел на хозяина таверны, который и не старался казаться приветливым. Надо полагать, дело было в миленькой дочке – из-за неё во всяком мужчине старше шестнадцати и младше семидесяти он видел врага. Однако зрение его наверняка подводило – уж больно многообещающе улыбалась русокосая хозяйка теперь уже Коту.
– А скажи, милая, что за старик служит в Приюте Ордена Дороги? – спросил я, когда она принесла обед.
В незабудковых глазах отразилось недоумение.
– Орден Дороги? – девушка чуть приподняла светлые брови. – Что это?
– Я почему-то не удивлён, – пробормотал Кот, принимая из её рук миску с горячей похлёбкой.
– Кто живёт напротив вас? На другой стороне площади?
Она озадаченно нахмурилась, отчего миленькое личико приобрело забавное выражение.
– Нет там никого. Разве кто станет на пожарище селиться?
Мы с Котом переглянулись.
– На каком пожарище?
– Там жил какой-то старик, очень давно – я была совсем маленькая. А потом дом сгорел и всё.
Девушка ушла, а мы, проводив её взглядами – и правда хороша, – уставились друг на друга.
– Как такое возможно? – Кот задумчиво вылавливал из похлёбки куски крольчатины.
– Не представляю, – я тщетно пытался отыскать мясо в своей миске.
– Старик может быть не человеком?
– Однозначно, нет – колдует ведь.
– Может, у него какие-то разногласия с местными? Вот и прячется.
– Настолько хорошо, что ни один маг не заметил здания, покрытого рунами?
– Едва ли по Рануму толпами бродят маги, – пожал плечами Кот, щедро намазывая масло на хлеб. – А городской – сам видел… Может, просто спросить? Послушаем, что ответит.
– По моим впечатлениям, он не большой любитель поболтать.
– За спрос денег не берут.
Я представил хитрую улыбку Анхельта и промолчал.
С ним всё странно. Плетения на туваре, ничего необычного, но начни читать – и голова кругом. И Орден такой есть, кто бы спорил – я даже слышал о нём. Вот только никто не говорил, насколько это неправильный Орден.
…В Приют мы возвращались уже под вечер. На площади едва не заблудились – густая белая пелена снега не позволяла видеть дальше вытянутой руки.
Дракон и Эдаро, придвинувшись поближе к камину, лениво играли в карты. Эдаро, как всегда, жульничал, Дракон терпеливо делал вид, что не замечает.
– Воет? – спросил Кот о нашем невидимом соседе.
Они дружно помотали головами.
– Эдаро, у него Корона Осени – ты проиграл, – сказал я, снимая плащ и куртку и усаживаясь напротив. – Сворачивайтесь и раздавайте на всех.
– На стражи? – предложил Кот, располагаясь спиной к огню.
– Выигрыш не будет иметь никакого смысла, если тварь опять начнёт выть, – вздохнул Эдаро, смешивая колоду.
– Кто проиграл, тому её и выгонять, – предложил я.
– Как?
– В том и интерес.
– Что, прям с первого проигрыша?
– Вечер долгий, можно с пяти кругов…
– Эдаро, а у тебя…– начал было Кот.
– Нет, не завалялось, – отрезал Эдаро. – Потому что кто-то слишком прожорливый.
– И злопамятный, – сощурился Кот.
Метель за окнами не стихала, а, напротив, усиливалась – хотя казалось, что дальше уже некуда. В трубе стоял вой, стёкла в высоких окнах чуть слышно дребезжали под порывами ветра, но тем приятнее было сидеть у камина, и Эдаро всё же расщедрился – достал из своих запасов кулёк с сушёной ежевикой.
– Скоро Бальмхайм, – вспомнил он, закидывая в рот горстку ягод.
Я подсчитал про себя ночи, оставшиеся до полнолуния, и уточнил:
– Через седмицу. Меч Весны.
– В таком случае, можно не торопиться покидать это гостеприимное место, – улыбнулся Кот. – Щит Лета.
Эдаро обрадовался:
– Корона Лета и…
Дракон медленно положил чёрную карту Поворота.
«Забираешь всё», – невинно улыбнулся он.
– Откуда? – возмутился Эдаро.
Дракон развёл руками: «Ты невнимателен».
– Я видел, что…
Перебор гитарных струн, донёсшийся из комнаты Стража, заставил нас замереть и переглянуться. Струны тихо отзывались на прикосновения чьей-то руки, будто этот кто-то примерялся к новому инструменту.
Я вспомнил гитару в даргойском доме – Эдаро всё заглядывался на неё.
Кот тряхнул головой и положил на пол карту:
– Если Эдаро забрал всё, то Кубок Зимы и…
Заплети мне волосы
лентами
алыми,
Да надень на меня платье белое,
Я теперь за лесами буду, за скалами.
Что же ты, моя милая, сделала...
Это было неожиданно и… Красиво.
Голос колдуньи был удивительно хорош – звонкий и чистый – и играть она умела. Песня – лёгкая, светлая и печальная – мало походила на те, что мне доводилось слышать, и с некоторым раздражением я ощутил, как что-то внутри на неё отзывается.
Что же ты одна – по лесам-болотам
За брусникой бегала поутру,
Что же ты во двор отперла ворота –
Ажно створки хлопали на ветру,
За тобой пришёл сам Хозяин леса –
Выдавай, говорит, мне свою сестру.
Только б я кивнула – и ты невеста,
И уже б к венчальному шла костру…
Ни один лаярре не делал ничего более сбивающего с толку. Эдаро смотрел растерянно, Кот так и застыл с картой в руке. А мне бы хотелось не обращать внимания, но это было невозможно – никогда прежде я не слышал, чтобы кто-то пел так.
И только Дракон не удивлялся – он просто слушал.
Улыбался.
Ан тебя беречь – мой зарок первейший.
Я себе венок собрала вечор,
Я Хозяину буду верней всех женщин,
Когда завтра нас обручит костёр.**
[1] Вторая луна лета
Глава 6. Ранум
Дракон Румару
Молчать оказалось неожиданно удобно. Кивай или мотай головой вместо «да» и «нет» – и вот всё решилось за тебя, никаких вопросов.
И о сне из Тамге рассказывать не пришлось. Как сыплется с неба ледяная крупа, ложится на проклюнувшуюся траву и тает в вишнёвой луже.И я бездумно глажу потускневшие волосы, намокшие от крови, и никак не могу понять, почему же снег не тает на раскрытых ладонях.Совсем ведь не тает, зараза.
Никогда так не радовался пробуждению, как в то утро. Я не верил историям о Тамге, но сон – бело-красная круговерть и неподъёмное горе – преследовал меня и в Приюте, и я с удовольствием оставался сторожить. Тогда я мог слышать не других, а самого себя, и признаться: я трусливо хочу, чтобы она умерла. Сама, тихо, не приходя в сознание – лучший исход и для неё, и для нас.
Однако добрые боги моего мнения не спрашивали – магия Дороги вытянула колдунью обратно. Да хотя – какую колдунью? Я слышал её и понимал, что даже среди обычных людей девушка выделяется лёгкостью и искренностью: что внутри, то и снаружи. Куда ей до лаярре... И беспокойная она очень – впервые такое встречаю. Один вздох, а Алиса уже умудрилась прожить и страх, и любопытство, и жалость, и интерес, и восторг… Смешная она была. Слишком доверчивая. Без предрассудков и без здравого смысла, кажется, тоже.
...А я сам? Охотник на магов, угу.
Я вздохнул и покосился на Эдаро. Вчера он ушёл за едой, и Алиса, видимо, решила, что в зале пусто. Я долго наблюдал, как она болтает с нечистью: безмятежно, едва ли не ласково. Так обычно говорят с лошадьми и коровами – существами в меру разумными, предсказуемыми и привычными. Девушка не то что не боялась, а даже не опасалась – будто по десятку раз на седмице приходилось прикармливать бесплотных тварей.
И смотреть с восхищением – искренним – она тоже умела. И, что уж там, это цепляло. Заставляло иначе взглянуть на собственные рисунки – ну, может, не так и плохи... Взглянуть и убрать подальше тот один, где окружённая чёрными деревьями поляна, хрупкие крылатые фигуры и девушка, укрытая водопадом волос. Увидит кто из тайле – мало мне не покажется, но сжечь рука не поднимается.
Эдаро шумно вздохнул в дальнем углу зала. Не зная, чем себя занять, он слонялся вдоль стен и рассматривал покрывавшие их чудные письмена, не похожие ни на один из знакомых нам языков. Карл и Кот с утра ушли к городскому магу – сегодня письмо уйдёт в Мирр. И тогда...
Что? Будем жить в Приюте несколько седмиц, пока не придёт ответ? Ждать и каждый вечер слушать, как лаярре поёт удивительные песни? Я купился ещё тогда, на поляне с альвари. Вчера – я видел – пробрало всех, даже Карла, и это оставляло крохотную, жалкую надежду на то, что всё может сложиться иначе.
Как – я не знал. Но мне до смерти хотелось, чтобы сейчас Эдаро куда-нибудь ушёл.
Я прикрыл глаза и, ухватившись за колено, изобразил на лице страдание. Прошло совсем немного времени и Эдаро спросил:
– Ты чего?
«Нога».
– Болит?
Я с мученическим видом утвердительно дёрнул головой. Почти не соврал – колено и правда ныло.
– И что делать?
Он подошёл, сел рядом. Потянулся к запястью – проверить, нет ли жара.
Ага, сейчас. Я невзначай вывернулся и написал на листке: «Чингиль».
– Что? – наморщил лоб Эдаро. – Что это?
Кустарник, который растёт в сухих степях Доэргана. Там им лечат повреждённые сухожилия.
«Надо купить для колена».
– Первый раз слышу.
Потому что только доэрганцы им и пользуются, а сам я узнал о нём по случайности.
«Карл вчера сказал».
– Разве?
Я кивнул.
– И что, его можно купить в аптеке?
Разумеется, нет – не в захолустном Рануме. Но час-другой на поиски Эдаро потратит.
Однако он, вчера так легко убежавший в таверну, сейчас вдруг засомневался.
– Карл запретил разделяться.
«Она едва живая», – написал я и зашипел сквозь стиснутые зубы, стискивая колено.
Эдаро нахмурился и со вздохом начал одеваться. Опустил в карман куртки листок с названием и пообещал:
– Я быстро.
Надеюсь, что нет.
Снежная круговерть за порогом сразу поглотила его, и я ощутил лёгкий укол совести. Однако бежать следом было бы глупо, и я задумчиво посмотрел на дверной засов. С одной стороны, никто не придёт неожиданно. С другой – это будет выглядеть подозрительно.
Пока я размышлял, за спиной раздался шорох. Помедлив, я обернулся.
– Ты не разговариваешь? – девушка стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку. Над кружкой в её руках поднимался пар с запахом малины.
Я кивнул, стараясь не делать резких движений – не напугать бы.
– Из-за того, что сказали хозяева рощи?
На этот раз я не шевельнулся.
– Почему не вернёшь себе голос?
Я вопросительно приподнял брови. Вернуть голос? Да как?
– Скажи: «Отдаю что не брал, верни что не дарил».
Я нахмурился на слове «скажи», и Алиса уточнила:
– Про себя скажи. Губами-то шевелить можешь.
Это было совсем не то, чего я ожидал, и по спине пополз холодок недоверия. А если она и правда лаярре? С каким-нибудь странным источником, с какой-нибудь дикой целью? А я, дурак, ведусь на солнечные глаза и удивительные песни…
Я вспомнил, как Алиса вчера разговаривала с нечистью, которая, межу прочим, ночью не шумела.
«Отдаю что не брал, верни что не дарил».
Приступ кашля скрутил меня так, что я завалился на бок, сотрясаясь всем телом и задыхаясь, как в петле. Вот штирр! Знал ведь, что нельзя...
Я даже не заметил, как она оказалась рядом. Хрипя, принял протянутую кружку, отхлебнул горячее питьё. Малина, мята, зверобой и чабрец – вкус лета и леса. Кашель утих, я вздохнул и сказал:
– Спасибо.
Да неужели?!
Голос был ещё не вполне моим – слишком хриплый от долгого молчания, – но разговаривать я, определённо, мог. Залпом проглотил чай и только потом сообразил. Алиса, видимо, тоже, потому что сделала осторожный шаг назад и замерла. Я аккуратно поставил кружку на пол, как можно дальше от себя. Мы молча смотрели друг на друга: Охотник на лаярре и лаярре.
Однако здесь, в Приюте-на-Перекрёстке, всё равно ничего сделать нельзя. Так почему бы не поиграть в обычных людей?
– Сам не догадался бы, – сказал я, с восторгом прислушиваясь к звуку собственного голоса. – Не встречал альвари.
– Не надо так называть, – Алиса отступила за порог.
– Почему? – я уцепился за этот предлог продолжить разговор – мне не хотелось, чтобы она уходила.
Девушка пожала плечами:
– Некоторые говорят, это может призвать их. А некоторые – что они просто не любят, когда зовут по имени. У Других, знаешь, с именами довольно сложно…
– А что значит – подарить песню?
– Если даришь песню незримым, больше никогда нельзя её петь.
– А не то?..
– Утянут к себе.
– На Изнанку?
– Сам же видел.
– А если будешь далеко от Альфхёльма?
– Всё равно доберутся, – Алиса села на пол, сложила ноги по-восточному. – Они ведь по Изнанке ходят, а она у всего мира есть. В Альфхёльме просто кромка рядом.
– То есть ты тоже по Изнанке прошла? Чтобы аж до Тамги?
Алиса кивнула.
– Северяне часто этим пользуются?
Она фыркнула, словно я сказал несусветную глупость.
– Нет, конечно. Так делать нельзя, и никто по доброй воле на подобное не согласится.
…Но как раз с доброй волей у Алисы затруднения.
– А коса им на что? – я внимательно глянул на неё.
– Кто ж их разберёт, – девушка смотрела в сторону. – Иной народ.
И следовало спросить: «Почему?» Но этот вопрос всё испортил бы – и так слишком хорошо сидим.
– А что стало бы со мной, если бы...
Алиса пожала плечами:
– Не знаю. Может, что-то неприятное, а может, договорился бы.
– Ага, без голоса-то...
– Захотели бы – вернули. Вообще, незримые не злые. Просто… Им скучно. Они всегда рады втянуть человека во что-нибудь эдакое. Поторговаться, поспорить, пошутить… Поиграться, одним словом.
Алиса запнулась, будто пытаясь понять, не звучат ли её слова оскорбительно.
– …Впрочем, если подумать, обычно люди сами виноваты, – продолжила она. – В конце концов, с Другими всегда можно разойтись миром, если не жадничать и не делать глупости.
– А что относится к глупостям, помимо обращения по имени?
– Вламываться в их рощи, – вздохнула девушка, и я невольно хмыкнул.
– А как понять, которая роща их?
– Та, где у лиственниц иголки зимой не осыпаются. Такие деревья называют золотыми, и лучше без нужды в округе не бродить.
– Но если есть нужда, то можно? – сощурился я.
– Бывает и такое, – признала Алиса. – Только нужно помнить, что за любой дар незримых всегда придётся заплатить, пусть и не сразу. В Даргое рассказывают историю о менестреле, который заключил договор в роще. Давно, ещё до войны за Второе Королевство...
Она замолкла, бросила быстрый взгляд на дверь за моей спиной. Я мысленно взмолился, чтобы тайле где-нибудь задержались. Пусть ненадолго, но не вот прямо сейчас...
– И что там, с этим менестрелем? – спросил я.
Девушка смотрела с сомнением, и я улыбнулся:
– Что такого? Скучно же сидеть просто так.
Она не возразила и не заупрямилась, хотя могла бы. Села ровнее, поискала слова и начала рассказывать.
– В одной деревне неподалёку от Атмира жил парень. Звали его… Допустим, Яран. Ему едва исполнилось шестнадцать, и ничто он не любил так, как свою гитару и песни, однако его матери в том радости не было – денег за пение не платили, а от работы по хозяйству Яран увиливал как мог. Ничему другому учиться не хотел, а когда мать совсем допекала наставлениям, попросту убегал за реку, в лиственничные рощи. Те самые рощи, о которых все знали – это охотничьи угодья Закатного короля. Во всей округе никто в них не совался: хочешь ягод – собирай на этой стороне реки, но не ходи на тот берег, нужен хворост – бери с этой стороны реки, но не вздумай взять с той. Однако Ярана слава рощ нимало не тревожила: в шестнадцать любое море по колено, и что там какой-то король, пусть бы даже и Закатный… День за днём парень возвращался живым и здоровым, но однажды всё-таки пропал. Мать прождала его три дня – говорят, поседела, – а Яран явился с четвёртым рассветом: весёлый, разговорчивый и чрезвычайно чем-то довольный. Сказал, не заметил, как солнце село, и счёл, что лучше заночевать в лесу, чем блуждать по темноте в поисках тропинки. Слова односельчан о прошедших трёх днях его здорово удивили, и никакого объяснения у парня не нашлось – всё твердил, что отсутствовал лишь одну ночь.
– Я так понимаю, это был уже не совсем Яран? – предположил я.
– Нет, почему же… – протянула Алиса. – Это и правда был он, и после того случая ничего не изменилось. Вроде как. Просто люди стали иначе относиться к его песням. Раньше они никого не удивляли, а тут Ярана начали на свадьбы звать – хорошо ведь поёт. Одна, другая, третья… Вскоре и посыльный от иштана прискакал – желает его светлость видеть менестреля на своём пиру. После того приглашения Яран домой не вернулся – уехал прямиком к королевскому двору и остался жить в Мирре. Стал богат и так знаменит, что его слава добралась и до родной деревушки. Сам он, впрочем, не появлялся – только год за годом присылал матери деньги. Даже когда она умерла – и то не приехал, а появился лишь через несколько лет. Говорят, стояла осень – со дня на день Нурмалинн наступал.
Речь её журчала, как лесной ручей по камешкам – Алиса говорила быстрее прочих северян, но так же плавно и певуче, отчего слушать её было одно удовольствие. Мне хотелось спросить, что за праздник такой – Нурмалинн, почему северяне зовут Новогодье Йормом и зачем рябину всюду развешивают, если рябина – она про смерть… Но я молчал, опасаясь, что моя чудная собеседница опомнится и раздумает рассказывать.
– …Яран приехал не один, а с мальчиком лет восьми. На Ярана он совсем не походил лицом, но зато очень – повадкой, разговором и смехом. Всё цеплялся за его руку и ловил каждое слово – сразу видно: любимый учитель и восторженный ученик. Яран ему улыбался да по голове гладил, а сам был белее первого снега. Они остались в старом Ярановом доме всего на одну ночь и уехали ранним утром. Таким ранним, что никто и не видел их отъезда, кроме старого полуслепого пастуха, которому не спалось всю ночь. Он потом утверждал, будто Яран уезжал один.
Порыв ветра ударил в окно, тоненько зазвенели стёкла, и мы оба вздрогнули. Алиса зябко поёжилась и чуть отодвинулась к порогу комнаты. Спрятала ладони в рукава рубашки – она постоянно так делает, я уже заметил, – и продолжила рассказывать:
– Больше менестреля в деревне не видели. Живого, во всяком случае. Потом, через несколько лет, когда до односельчан добралась весть о смерти Ярана – очень нехорошей, очень неправильной, – на опушке леса в сумерках стала появляться тень, страшно на него похожая. Она всё порывалась сказать что-то людям, но голоса у неё не было. До сих пор, говорят, пытается, хотя деревня уже давно заброшена. Некоторые предполагают, что ей нужно произнести своё имя – ведь его никто не помнит, и каждый, кто рассказывает эту историю, называет её героя как в голову взбредёт. А если кто однажды угадает, душа менестреля получит свободу.
Трещали дрова в камине, выл ветер за окнами. От услышанного сделалось неуютно, хоть я и понимал, что это всего лишь страшноватая сказка.
– Он отдал альв…незримым мальчика? – уточнил я.
– Похоже на то.
– Нарочно воспитывал, чтобы потом… так?
– Может быть, – пожала плечами Алиса. – А может, и нет. Незримые редко предлагают подобное напрямую. Условия сделок с ними обычно не так уж очевидны. «Отдай что не твоё» – не так и страшно. А когда сообразишь, на что договорились на самом деле, будет поздно.
Я помалкивал.
– …Ну, или и правда сказали: «Будешь знаменит, если через двадцать лет приведёшь к нам ребёнка», – бодро договорила Алиса. – Кто его знает, на что этот Яран был способен.
– А зачем им вообще мальчик? – спросил я, хотя, в целом, догадывался.
– Причуда у них такая, – ответила девушка. – Любят человеческих детей – наверное, потому что сами детьми не бывают. Иногда крадут их, иногда заманивают к себе, а иногда… ну, выменивают. Оставляют в своём королевстве, пока ребёнок не станет взрослым.
– А когда станет?
Алиса замялась.
– Если повезёт, человек остаётся среди них навсегда. Но это редко. Обычно возвращают домой.
– А разве это плохо?
– Жить среди людей, будучи воспитанным незримыми? – уточнила девушка.
По спине прошёлся сквозняк, в зал ворвались холопья снега и замёрзший Эдаро. Алиса подскочила и поспешно юркнула в комнату, захлопнув дверь. Я ногой отпихнул кружку к камину, чтобы не так бросалась в глаза, и схватился за карандаш и лист бумаги, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.
– Ну и дрянная же погода – думал, дорогу назад не найду, – Эдаро с наслаждением протянул ладони к огню. – Слушай, не нашёл я этот чингиль. Аптека тут всего одна, хозяин глаза выпучил – говорит, нет у него такого и никогда не было. Поэтому я принёс настойку семиколенника, вроде не хуже должно помогать... Как нога?
– Лучше, – сказал я.
– А, ну и хор...
Эдаро дико уставился на меня, и я не удержался от улыбки при виде его озадаченного лица.
– Ты снова разговариваешь?
– Как видишь.
– Слава богам, – он с искренним облегчением выдохнул и радостно ткнул меня в плечо. – Вот, я же говорил: подождать надо и само пройдёт.
Эдаро – не Карл или Кот. С Эдаро можно договориться.
– Не само, – осторожно сказал я. – Мне помогли.
– Вот как? – он перестал улыбаться и посмотрел пристально. – То есть недаром Карл запрещал оставлять тебя с ней, да?
– Даже так? – я вздёрнул брови.
– Он считает, что ты ведёшь себя странно.
– Странно ведёт себя он, закрывая глаза на очевидные вещи.
– Ну, Дракон, – Эдаро поморщился. – Карл Старший и вообще... А она маг, как ни крути.
– Уверен?
Он молча хмурился.
– Может быть, Карл и способен на такое, лишь бы Гильдия отступилась. Но я – нет. И вообще, я ещё не всё выяснил о нечисти.
– Ты серьёзно? – простонал Эдаро. – Головой-то подумай!
– Слушай, – я придвинулся к нему. – Ты же, как обычно, всё равно сделал то, что Карл запрещал, так?
– Выходит, так, – понурился он.
– Поэтому что уж теперь, верно? Мы не станем рассказывать, что ты куда-то ходил – сидели, весь день дурака валяли. Потом я вдруг закашлялся, и голос вернулся.
Эдаро безнадёжно смотрел на меня.
– Сильно кашлял? – уточнил он.
– Так сильно, что ты испугался, как бы я тут не помер.
Он кивнул, отворачиваясь.
Я взял кружку, оставленную Алисой, и пошёл в комнату, слегка прихрамывая – больше, конечно, для Эдаро, чем на самом деле.
– Сдурел? – зашипел он, вскакивая на ноги и загораживая мне дорогу.
– Сколько раз я покрывал твои дурости? Расплатись – хоть однажды покрой мою.
– То есть ты всё-таки признаешь, что это дурость?
– Разберёмся.
Обогнув его, я аккуратно постучал в дверь и, дождавшись ответа, заглянул в комнату. Алиса сидела на лавке у камина, упёршись подбородком в согнутые колени.
– Ты забыла, – я поставил кружку на пол, пододвинул к ней.
– Угу, спасибо.
Я прислонился плечом к дверному проёму.
– Расскажи ещё о незримых.
Девушка несколько мгновений смотрела на меня, и я уже думал, что она откажется – всё-таки появление Эдаро неплохо отрезвляло, – но Алиса кивнула:
– В обмен на нитку с иголкой.
– Справедливо, – признал я.
Вынул из кармана моток ниток – сам не далее как вчера с ними возился, – и протянул ей.
Алиса взяла нитки опасливо, самыми кончиками пальцев. Руки у неё были очень маленькие, с узкими ладонями и тонкой кожей человека, очевидно привыкшего больше к перу и книгам, нежели к тяжёлой работе по дому.
– Зачем им люди? Чего они хотят? – спросил я, садясь там же, где стоял.
– Греются, – сказала Алиса.
Я непонимающе уставился на неё.
Алиса вытянула левую ногу, поддела иголкой край прорехи на штанине и принялась шить. И это, определённо, не относилось к тем занятиям, которые ей хорошо удавались. Мы с Эдаро с недоумением наблюдали, как девушка кладёт длинные неровные стежки – даже у меня получилось бы лучше.
– Знаете, откуда взялись Другие?
– Если я правильно понимаю, они из первого мира, – осторожно сказал я.
Это, кажется, было единственное моё знание о нечисти – да и то случайно почерпнутое из разговоров Кота и Карла.
– Верно, – кивнула Алиса. – Но они творили столько магии, желая сделаться сильнее или красивее, что однажды утратили первозданный облик. Тогда же мир поглотила Темнота, и после Второго Сотворения Создатель даровал свой огонь новым людям, а изначальным, которые сами его потеряли, – нет. Вроде как в наказание за гибель первого мира. Так или иначе, но теперь незримых по-страшному тянет к смертным – из-за того самого огня.
Алиса уколола палец, коротко ойкнула и сердито дёрнула нитку.
– Вряд ли они такому рады, – пробормотал я. – Как их узнать?
Она чуть улыбнулась – то ли задумчиво, то ли хитро.
– У незримых нет ни следов, ни тени, зато есть отражения, но они показывают истинный облик, и потому иной народ не больно-то любит зеркала. Все незримые очень лёгкие, потому что не видят снов и не испытывают сожалений, – девушка призадумалась на миг и добавила: – А ещё они не едят хлебных горбушек.
Я недоверчиво хмыкнул. Грань между выдумкой и правдой в Алисиных рассказах была чрезвычайно тонка.
– Как от них защищаться?
– Никак, – пожала плечами Алиса. – Лучше к ним просто не лезть.
– Что, по-моему, затруднительно.
– Внимательнее надо быть, – усмехнулась девушка. – Обычно вся округа знает их рощи, туда никто не ходит… Если, конечно, нет нужды в траве забвения.
Я удивлённо приподнял брови.
– Она растёт в золотых рощах. Наступишь на такую и сразу забудешь, куда шёл и как звать. Но если всё-таки суметь отыскать её, то можно сварить зелье, лишающее памяти. Однако, раз никому не ведомо, как эта трава выглядит, то и зелье ещё никто не составил.
Рассказывала Алиса лучше, чем шила – я даже увлёкся, хоть и не верил ни единому слову. Ну, почти не верил.
– …А некоторые и вовсе ищут в рощах ший – золото незримых, которое прозрачно, как янтарь и крепко, как железо. Но говорят, что корыстному его никогда не заполучить, а бескорыстному оно и не нужно…
– А если всё-таки нужно, то зачем?
– Открывать любые запоры и рушить чужие чары, – пожала плечами Алиса – как будто сплошь и рядом такое бывало. – А ещё – выплавить кольцо, с которым можно влюбить в себя любую женщину, выковать меч, с которым во всяком бою победишь, или сплести сеть, чтобы ловить чужие мысли… Каждому своё.
Эдаро недоверчиво фыркнул и не утерпел – влез в разговор:
– Чего боятся альвари?
– Незримые, – мягко поправила Алиса. – И ответа я не знаю.
– По-моему, железо им не понравилось, – вспомнил я. – Ты ещё сказала, чтобы я не злил их, доставая меч.
Она помолчала, задумчиво накручивая нить на палец.
– «Не нравится» и «боятся» – это разное. Есть много того, что незримым не нравится, но никто доподлинно не знает, чего они боятся.
– Бессмертные? – спросил я.
– Не совсем. Другие страшатся смерти даже больше, чем мы – наша жизнь коротка и конец её неизбежен, а незримый может жить столетиями. Оттого и рябину не любят – Мост ведь… Сами знаете.
Все знают. По Рябиновому Мосту лишь однажды проходят.
– Впрочем, может быть, им просто не по нраву красный цвет, – неуверенно продолжала Алиса. – Потому как красный – цвет крови, а у Других её вроде нет.
– Звучит так, будто северяне сами всё это сочиняют, – заметил я.
– Звучит так, будто кто-то однажды осмелился расспрашивать незримого, а тот вволю повеселился, – с улыбкой отозвалась девушка, затягивая узелок и принимаясь за следующую прореху. – Но Бессмертника опасаются, конечно. И если Шестого позвать, то отстанут… По крайней мере, на нашей стороне мира. Ещё им не нравится можжевельник – колючий и горький, соль – потому что жжётся, холодная сталь, шерстяные нитки – опять же, красные… Однако на деле такое отпугнёт разве что всякую мелочь.
– Мелочь? – уточнил Эдаро. – Хочешь сказать…
– Да, Другие – они разные. Те, кого мы встретили, это… Вроде младших детей в семье.
– Выходит, где-то есть родственники постарше?
– Поколения так на четыре.
Мы с Эдаро переглянулись. Карл ничего подобного не рассказывал, и, вероятно, сам не знал.
– Как понять, кто перед тобой?
Алиса задумалась, замерев с поднятой иголкой:
– Среди них немало тех, кто всё время живёт при людях. Они, может, и на Изнанку-то ходить не могут. Местные обычно с ними хорошо знакомы и соседствуют мирно. Идёшь за клюквой на дальнее болото – оставь кусочек хлеба под старой сосной и собирай ягоды спокойно; в одной ламбе лови рыбу сколько заблагорассудится, но купаться не лезь, а в другой – плавай безбоязненно, но не на седмице перед Илимом.
Я невольно содрогнулся, представив подобное соседство.
– Но иногда бывает, что кто-то вовсе чужой приходит. С такими лучше не разговаривать, но если уж совсем не повезло, то главное – по имени не называться. А вот если при себе какая еда найдётся, то надо поделиться – целее будешь. И, говорят, если обругать матерно, тоже отстанут. Но могут и оскорбиться – тут не угадаешь.
– Ты совсем не боишься, да? – вдруг спросил Эдаро.
В Алисином изложении выморочный мир нечисти казался чем-то заурядным и совсем неопасным – будто о чудаковатых соседях рассказывала.
Девушка разгладила ткань штанины, затянула узелок и аккуратно откусила нитку. Двигалась она по-кошачьи, однако это была не та грация, которая восхищает в хищных зверях и красивых женщинах, а та противоречивая ловкость, с которой Брысь игралась с украденным клубком ниток, снося всё на своём пути.
– Если с ними по-хорошему, они не причинят зла.
Алиса придирчиво разглядывала одежду в поисках того, что ещё требуется зашить. Обнаружив дыру на подоле рубашки, со вздохом взялась за неё.
– …А то, бывает, и помогут.
– Ну да? – не поверил я.
– Так рассказывают.
Эдаро снова фыркнул.
Во мне крепла уверенность, что для Алисы разница между северянскими байками и действительностью не так уж велика.
– Первый раз слышу, – сказал Эдаро.
– Как и вовсе о незримых, верно? – улыбнулась Алиса.
Улыбалась она непостижимо прекрасно. От такой улыбки, наверное, и камень зацветёт.
Эдаро смотрел исподлобья.
– Ладно, рассказывай.
– Можно подумать, я предлагала.
– Но ты уже начала.
– Тебе показалось.
Завязала узелок, откусила нитку и, соскользнув с лавки, подошла к столу. Я невзначай подпёр плечом дверь, не позволяя её закрыть. Алиса глянула искоса, но вслух ничего не сказала.
…Хотя какая другая непременно шарахнула бы дверью хорошенько.
Девушка налила в кружку чай, и снова запахло ягодами, летом и беззаботностью.
Эдаро шумно вздохнул:
– Расскажи, пожалуйста.
Я улыбнулся. Она нравилась мне. Не как может нравиться хорошенькая девушка, но как может вызывать расположение человек неглупый и весёлый, да к тому же умеющий песни петь и сказки плести.
…И не оставивший врага на волю страшной нечисти.
Алиса медленно отпила чай, задумчиво завела глаза к тёмному потолку и всё-таки начала:
– Разумеется, эта история произошла между Нурмалинном и Йормом – ведь всё непонятное и страшное происходит именно в нескончаемых зимних сумерках. Все дороги кривы, а перекрёстки ведут сразу на девять сторон света; самое время открывать извечно запертые двери, находить то, что не терялось, и просить богов о том, что не нужно…
Я невольно открыл рот, заворожённый словами – показалось даже, что горьковато запахло палой листвой. Эдаро почти не моргал. Он принял правила нашей странной игры, и, наверное, теперь мне удалось бы заставить его увидеть то же, что вижу я сам.
А там нас станет двое.
– …Однако если ничего такого не требуется, лучше за порог не ходить. Это знает всякий северянин сейчас, знали и в те давние времена, когда в Тамге жили Высокие, а Север принадлежал скорее незримым, чем людям. На самой границе между их владениями жил земан из мелких шляхтичей. Земли у него было всего ничего, маленький замок постепенно ветшал, а веса в меденском совете не имелось вовсе. Однако земан ни о чём не тревожился, поскольку не сыскалось бы семьи лучше, чем у него: мудрая жена, четверо отважных сыновей и красавица-дочь.
– Весело при таком раскладе наследство делить, – пробормотал Эдаро.
– А вот и нет, – помотала растрёпанной головой Алиса. – Все они друг друга любили, а своё будущее представляли по-разному: один сын мечтал стать путешественником и увидеть дальние края, второй хотел изучить лекарское искусство и найти средство от старости, третий грезил наукой, а четвёртый радел о том, чтобы земля приносила богатый урожай… Одним словом, у каждого было дело. Отца они любили и уважали, и он знал, что дети будут ему надёжной опорой в грядущей немощи. Но однажды зимним утром юноши отправились на охоту и пропали. Вечером вернулись слуги с конями, ночью прибежали, поджав хвосты, верные псы, а братьев всё не было.
– Сестрица-то молодец, – заметил Эдаро, и я молча показал ему кулак: не мешай.
– …Всю округу призвал на помощь земан. Крестьяне любили своего господина, и потому все бросились на поиски, однако их усилия были тщетны. А вскоре на самом краю Безлюдного леса нашли плащ одного из юношей, и земан понял: отныне у него есть только дочь. Ведь лес потому и называли Безлюдным, что смертные не рисковали ступить даже под тень его деревьев. Хозяевами тому лесу были незримые, и кромка обитаемого мира проходила где-то среди стволов необъятных лиственниц с золотой хвоей. Вот ты ещё идёшь по глубокому снегу, а вот сделал шаг и очутился под вечным закатом…
Я содрогнулся. Если мне ничего не привиделось, то Изнанка – крайне неуютное место.
Если место вообще.
– …И никому бы и в голову не пришло соваться в их владения, да ещё и перед Бальмхаймом. Поэтому земан обнял рыдающих жену и дочь и велел прекратить поиски.
– Не больно-то он их и любил, – не удержался я.
– Потеряв наследников, верными людьми рисковать не хочется, – вступилась Алиса за земана. – Да и, в конце концов, они наверняка были живы – незримые не убивают людей, им нельзя.
– По-моему, оставить при себе лет на триста немногим лучше, – возразил я.
– Твоя правда, – признала Алиса. – И Лёйва – самая младшая в семье – наверное, думала так же. В детстве она была удивительной девочкой – не боялась никого и ничего, потому как была добра ко всему, что её окружало: к людям и животным, цветам и деревьям, а то и к речной воде. Выросла она такой же замечательной девушкой – для любого слуги, для каждого крестьянина у Лёйвы находилось доброе слово, она всякого могла понять и пожалеть, и потому все её любили – даже самые свирепые псы и ворчливые старухи.
Эдаро закатил глаза, я усмехнулся – у меня возникли сомнения в счастливом исходе этой истории. А Алиса продолжала:
– И вот, видя горе родителей и тоскуя по братьям, Лёйва ранним утром тихонько поднялась с постели, надела любимое платье и плащ потеплее, прокралась на двор и перелезла через замковую ограду. И, конечно, отправилась прямиком в Безлюдный лес. В конце концов, рассуждала Лёйва, только братьям запрещали ходить туда. Ей отец ничего такого не говорил, а, значит, родительского наказа она не нарушает. Было ей всего лишь семнадцать лет.
Услышав «всего лишь», мы с Эдаро переглянулись. Хотелось спросить, сколько лет самой Алисе – я подозревал, что она едва ли старше сказочной Лёйвы.
– …Когда восходящее солнце осветило лес, девушка удивилась, до чего же он красив: заснеженный, сверкающий, величественный. Её не пугали ни вековые лиственницы и ели до небес, ни дикие звери, что выходили посмотреть на человека, ни тени, мелькавшие между стволов. Лёйва шла и пела песни. Голос её был звонким и далеко разносился среди спящих деревьев. Однако стража, охранявшего невидимую границу, её пение не впечатлило должным образом. Он вырос перед Лёйвой прямо из сугроба – огромный и свирепый, как ночной страх. А тут надо сказать, что все незримые в истинном своём облике непременно похожи разом и на человека, и на зверя или птицу. Вот и страж выглядел бы обыкновенным мужчиной, если бы не голова филина вместо людской и пёстрые крылья, которыми он укрывался как плащом. Глаза его горели ярким огнём, а в руках он сжимал волшебное копьё из ший…
Девушка, решив, что перестаралась, чуть замялась и покосилась на меня. Я никоим образом не воспринимал её рассказ всерьёз, но богатство Алисиного воображения удивляло.
– Лёйву, впрочем, его вид не поразил, – продолжала Алиса. – И грозное уханье тоже. Она вежливо поклонилась стражу и спросила, не холодно ли ему в такой морозный день. Удивлённый страж замер и вместо того, чтобы немедленно зачаровать девушку на веки вечные – а любой незримый это может, – он ответил, что его греют перья. И весь распушился от удовольствия, когда Лёйва стала искренне восхищаться их красотой.
Я подумал, а не надо мной ли Алиса смеётся. В конце концов, я тоже распушился, когда она сказала, что я хорошо рисую. Но, кажется, ей подобные мысли в голову не приходили, она как ни в чём ни бывало плела историю дальше:
– Потом страж посоветовал Лёйве поскорее возвращаться к людям и даже предложил показать дорогу, если она заблудилась. Однако девушка ответила, что не может вернуться домой без братьев, пропавших в этом лесу. Страж помрачнел и сказал, что юноши нарушили границу и теперь останутся во власти Закатного короля, и что не стоит Лёйве за ним ходить. Но Лёйва, конечно же…
Глупости – удивительная штука. Никогда не ходят по одной. Уж если сотворил первую, то непременно сделаешь ещё одну.
Я не столько услышал, сколько ощутил, как открывается тяжёлая дверь на улицу. Эдаро подскочил на месте, а я... Я вкатился в комнату Стража и захлопнул дверь.
«– У всего есть границы.
– У разумного в первую очередь. И ты за них выходишь».
Границы разумного, как и любые другие, остались далеко позади.
Алиса, замерев с кружкой в руках, оторопело смотрела на меня. Я сидел на полу и думал, что если она и правда – не дайте боги – лаярре, то я пропал. Совсем и окончательно. А даже если и нет, то после этой моей выходки человек с мозгами может понять очень многое.
Из зала доносились голоса тайле. Алиса молча протянула мне моток ниток с иголкой и кивнула на дверь, ведущую во двор. Я так же молча принял нитки и, стараясь сохранить не совсем глупый вид, двинулся к выходу. На пороге обернулся – девушка провожала меня недоуменным взглядом.
А потом вдруг улыбнулась, разом насмешливо и сочувственно. И я вспомнил изображение, которое показывал нам Грато – тоже с улыбкой. А разве кто станет улыбаться Наблюдателям?
И, ясное дело, не следовало говорить что-либо. Но я решил, что ей это важно.
– Когда мы уезжали из Даргоя, Таро и тот придурочный были живы. Мы ничего им не сделали и не ходили ни в яраш, ни к городскому магу.
И ушёл.
С неба крупными хлопьями валил снег. Я дошёл до двери, ведущей в зал, и запрокинул голову. Снежная круговерть приняла меня в свои объятия, на миг даруя ощущение полёта – как всегда в снегопад, когда не поймёшь, где верх, а где низ.
А когда я обернулся, на пороге стоял Кот.
– Ты как? – спросил он.
– Всё хорошо, – улыбнулся я. – Голос при мне.
– Угу, Эдаро уже порадовал.
Смотрел он на цепочку следов за моей спиной.
Всё-таки снег падал слишком медленно.
Константин Румару
Давно стемнело, а Страж всё не возвращался. Мы лениво играли в карты, посматривая в сторону комнатушки, из которой не доносилось ни звука.
– Кот, хватит, – мрачно сказал Дракон. – Я знаю, что там какая-то Корона. Не прячь.
– И не собирался, – правдоподобно закатил глаза я.
Мы оба старались сосредоточиться на игре, но я то и дело ловил на себе его внимательный взгляд. Он, конечно, слушал, пытаясь понять, стану ли я делиться своими наблюдениями с Карлом, но я не знал, как поступить.
Когда живёшь с кем-то три четверти жизни, кажется, что знаешь этих людей до дна, до самых глубин. Да не кажется – правда знаешь: прости Эдаро сказанное сгоряча – он ещё не договорит, а уже раскается; сделал глупость – признавайся Старшему сразу, не молчи, не затягивай; сомневаешься – послушайся Дракона, он отчего-то всегда знает, как поступить правильно. Только что же ты делаешь сейчас, слышащий-понимающий? Да вдобавок Эдаро вовлёк. Ну, или тот сам повёлся – колдунья, в общем-то, хорошенькая.
А я? Я знаю, чем всё закончится, если я скажу Карлу. А если не скажу? Как далеко зайдёт Младший?
Эдаро лениво потянулся, незаметно вынимая из рукава какую-то карту.
– Я хромой, а не слепой! – возмутился Дракон, но тут открылась дверь комнаты, и в освещённом проёме появилась колдунья.
Мы не шевельнулись – много чести. Не глядя на нас, но стараясь не поворачиваться спиной, девица подошла к стене, возле которой лежала горка дров.
Карл отложил карты и поднял голову.
Девчонка набрала полную охапку и осторожно двинулась назад.
– Вообще-то, они наши, – заметил я.
– Сами кололи? – девица споткнулась и выронила полено.
– Во дворе возьми, там полно.
– Они сырые, – колдунья попыталась подобрать упавшее полено, уронила два других, причём одно на ногу. Зашипела сквозь зубы, но всё же извернулась, чтобы поднять их, и гордо прошествовала в комнатушку.
Мы молча следили за действом.
Она была смешная.
...Только вот лаярре не бывают смешными. «И что-то я ни разу не слышал, чтобы мага звали Алиса-ветер-в-голове».
Из приоткрытой двери потянулся сизый дымок. Что-то с грохотом упало, загремела кочерга, дым стал гуще и темнее. Глаза защипало, Эдаро чихнул.
– Дверь закрой, – громко сказал Карл. – Избавь нас от лишней работы.
Возня стихла, мы снова углубились в игру. А куда делся второй Холодный Меч? Давно должен был выйти... Кто из тайле его придержал? Карл, что ли?
В полумраке снова послышались лёгкие шаги, и на этот раз она подошла очень близко: руку протяни – достанешь. Мы, конечно, не тянули. Непонятно вообще, чего колдунья добивается.
– Кубок Осени.
– Нож Зимы.
– Я тут подумала...
Мы изволили отвлечься от карт и посмотреть на неё.
Самым сложным, пожалуй, было не улыбаться – девчонка пыталась сохранять гордый и независимый вид, однако это не так-то легко, когда стоишь в расшнурованных сапогах, осыпанной пеплом рубашке и с лицом, перепачканным сажей.
– Раз уж у нас...к-хм... временное перемирие… – начала она.
Оглянулась на тонущий в темноте зал и подошла ещё ближе к камину, стараясь держаться в полукруге света.
Карл насмешливо изломил брови.
– Может быть, оставим наши... гм... разногласия... – девица покачивалась на носках и всё натягивала рукава рубашки на ладони. – В общем, там огонь погас, а я… У меня не получается заново разжечь… Э-э-э… Так, может, вы…
Дракон, не сдержавшись, фыркнул. Эдаро озадаченно подёргал бороду. Я прямо-таки восхитился – потрясающее нахальство.
Мягко переступили ноги в сползающих сапогах.
– Ну, или я посижу тут с вами, пока Анхельт не вернётся, – колдунья упрямо вздёрнула подбородок, украшенный длинной полосой сажи.
– Не похоже на вопрос, – заметил Карл.
– Да я и не… Это не… – она растерялась и замолкла.
Я покосился на Дракона. Он смотрел на девицу, чуть щурясь – вопросительно, насмешливо и, пожалуй, малость сочувственно. На что она рассчитывает? Что мы выйдем из себя, покусимся на её жизнь и будем убиты охранным плетением? Или...
– Что там? – спросил я.
– Где? – удивлённо приподнялись ровные полукружья бровей.
Слишком удивлённо.
– В комнате. То, чего ты боишься больше, чем нас, – уточнил Дракон, отворачиваясь и глядя в свои карты.
Колдунья тяжело вздохнула и призналась:
– Я не знаю.
– Мышь, – предположил я. – Огромная серая мышь.
– Жутко кровожадные твари, – поцокал языком Эдаро. – Мы не пойдём, мы боимся.
– Ну и ладно, – она подошла ещё ближе, уселась спиной к огню.
Сама обмирала от ужаса перед тем, что делает, но сдаваться не собиралась.
Карл глянул в упор, прокатились желваки под скулами. Девчонка съёжилась и пробормотала:
– Место не купленное.
Если бы на меня вот так смотрел Карл, я пошёл бы и повесился, лишь бы не дожидаться последствий. Конечно, она не знает нашего Старшего. Но ведь совсем глупой надо быть, чтобы не замечать подобное.
…Ну, или всерьёз бояться чего-то другого.
– Там не может быть ни нежити, ни нечисти, ты сама это знаешь, – очень внятно сказал я.
– А если ни то ни другое?
– Тогда точно чудовищная мышь-убийца.
– Убийц и чудовищ здесь уже с лихвой.
И руки на груди сложила.
– Ой, как грубо, – ухмыльнулся я и спросил: – Откуда, по-твоему, оно взялось?
– Из-под кровати. Когда камин погас.
– Ты это серьёзно? – вздохнул Дракон.
– Или из подпола.
Мы переглянулись. Подпол?!
– …Но я не слышала, чтобы он открывался.
Впрочем, раз это недоразумение сидит здесь, за пределы здания подвал не ведёт.
Мы молча продолжали игру, колдунья ёрзала на месте. Сама того не замечая, шумно сопела носом – как волнуется-то.
– Слушай, уйди, – не выдержал я.
– А то что?
– Огонь погасим, и оно придёт сюда. Нам не впервой всяких тварей ловить, а вот тебе…
– А я вам нужна живой, пока сами меня не убьёте.
Легко у неё это получалось.
Дракон шумно поднялся с пола и похромал в темноту. Послышался скрип двери, стук дров и недовольный Драконов голос:
– А ты не пробовала… Штирр!
Что-то с грохотом упало, по залу раскатился рык.
Мы взвились на ноги, Карл выхватил из камина тлеющее полено и кинулся в комнату, приказав мне:
– Смотри за ней.
Эдаро умчался следом.
Девчонка растерянно оглянулась на меня, потом осторожно двинулась за ними. Я её не остановил, пошёл рядом. Не успев переступить порог комнаты, различил подвижный сгусток темноты, а потом Карл бросил полено в камин, и оттуда взвились искры.
Эдаро коротко ругнулся, хватаясь за кинжал.
Зверюга угрожающе оскалила клыки длиной в половину ладони.
Она была здоровущая и непроницаемо чёрная; эдакая диковинная помесь змеи и кошки с большой плоской головой, плотно прижатыми ушами и жёлтыми глазами. Длинное вытянутое туловище – крупнее даже снежного барса – подобралось для прыжка, гибкий заострённый хвост тревожно бил гладкие бока.
Тварь дрогнула всем телом и метнулась ко мне. Я отскочил, оттаскивая растерянно замершую колдунью, а змеекошка пронеслась через зал – всего три прыжка, – ловко подцепила тяжёлую створку когтистой лапой и, запустив внутрь порыв ветра со снегом, исчезла в метели.
– Не совсем мышь, – нарушила повисшую тишину девчонка.
Мне остро захотелось хорошенько её встряхнуть, но я сдержался. Вместо этого подтолкнул через порог. Там царил разгром: по полу раскатились дрова, опрокинутая лавка перегораживала комнату, а в дальнем углу зиял проём открытого подпола.
– Все целы? – буднично спросил Карл. – Дракон?
– Не зацепило, – откликнулся тот, ставя в угол кочергу. – Я наклонился к камину, а оно кинулось под ноги – хорошо, не к горлу. Но что это?
– Не мышь, как прозорливо заметила наш многоопытный маг, – голос Старшего сочился ядом. – Ну, откуда ты его вытащила?
– Да говорю же, из подвала! – колдунья шагнула вперёд, я поймал её за плечо, и...
Ничего не произошло.
Она испуганно обернулась, и все замерли, сразу позабыв, о чём речь. Плечо под плотной тканью рубашки было тёплым и тонким. Я сжал пальцы чуть сильнее, потянул на себя. Девица шарахнулась в сторону, и по полу у моих ног забегали синие искры. Ладонь ощутимо закололо, я разжал руку, и колдунья немедленно отскочила подальше.
Карл не сдержал вздоха разочарования.
– Посмотрим подвал? – предложил Эдаро, делая вид, что ничего не случилось.
Петли крышки не скрипели – нет ничего удивительного, что девчонка не услышала. И просто чудо, что Дракон не свалился туда в темноте.
Эдаро опустил вниз зажжённую свечу и осторожно свесил голову с края:
– Пусто.
Он спрыгнул, мы наклонились над проёмом, и Младший удивлённо присвистнул.
Огонёк осветил просторное помещение высотой в человеческий рост, по размеру – больше комнаты над ним, но меньше зала. Стены сплошь покрывали зелёные плети какого-то растения. Упорно пробиваясь из земляного пола и цепляясь за камни кладки, они карабкались вверх, оплетая лозами всё на своём пути.
– Хмель, – сказал Эдаро, приглядываясь к листьям.
– У меня всего один вопрос: нахрена? – Карл озадаченно разглядывал помещение.
– Пиво варить? – криво усмехнулся Дракон.
Карл дотянулся, сорвал тёмно-зелёный листок.
– Все видели одно и то же? Здоровенную чёрную тварь, да?
– Ага, – хором подтвердили мы.
И даже колдунья.
В дальнем углу подвала сорванные плети расползлись ворохом наподобие гнезда или лёжки зверя, сверху был заботливо постелен старый плащ.
– Я так понимаю, зверушка ручная? – Эдаро осторожно поворошил листья носком сапога.
– Похоже на то, – отозвался я. – Чем старик его кормит, интересно?
– Травой, не иначе, – ухмыльнулся Дракон.
Я обернулся к колдунье – она стояла возле дверей, опасливо косясь на дыру в полу.
– Откуда я знаю? – возмутилась девица. – Первый раз вижу.
– Ладно, – Карл отошёл от края. – Эдаро, вылезай.
Мы закрыли подпол, подняли опрокинутую лавку и натаскали из зала целую гору дров – чтобы больше у неё ничего не гасло и к нам соваться не смела. Всё это время колдунья сидела, забившись в оконную нишу и подобрав ноги – нахохлившаяся и настороженная, похожая на мелкую птицу вроде чижа или синицы.
Напоследок Карл не счёл нужным сдерживаться и с видимым наслаждением хлопнул дверью, однако донёсшееся вслед «Спасибо» звучало гораздо оскорбительнее этого жеста.
– Кажется, на сей раз я даже получу удовольствие от убийства, – пробормотал Старший.
Вернувшись к своему камину, мы положили в него побольше дров – на всякий случай, – и долго сидели в тишине, переглядываясь и обдумывая увиденное.
Старик не может кормить зверя теми, кто попросил ночлега – это было бы нарушением всех мыслимых и немыслимых законов, его самого давно убило бы. Но зачем он держит тварь? И главное, что это?
И как он нарастил столько хмеля в подвале посреди зимы?
– Нежить, нечисть или просто чудовище? – Эдаро решил начать с обобщений.
– Просто чудовищ не бывает, – рассеяно отозвался Карл.
– А как же драконы?
Старший хмыкнул.
– У нас последний, и того едва не съели.
– А что, если это наш невидимый сосед так преобразился? – Дракон торопливо делал набросок на изрядно помятом листке.
– Сомнительно, – покачал головой я. – Он ходит довольно громко, а эта тварь как… Как кошка, собственно. Может, старик долгими зимними вечерами занимается выведением новых существ?
– Подобное запрещено любым Орденом, – сказал Карл.
– Именно, – кивнул я. – Нарушение устава, создание и содержание опасных тварей… Ай-ай-ай. Если со Стражем что-то случится, Орден едва ли расстроится.
Тайле переглянулись.
– Почему бы и нет? – согласился Старший. – Однако нам всё равно придётся дождаться его возвращения и потребовать объяснений. Насчёт твари и… Кое-чего ещё.
В частности, ответа на вопрос, почему во всём городишке Анхельта не знает никто, кроме нас.
– Если он вернётся, конечно, – хмыкнул Эдаро, вытягивая ноги к камину. – Не исключено, что зверюга во снах видела, как поедает создателя, и сейчас воплощает свою мечту в соседнем переулке.
– Нам же лучше.
Наверное.
Из комнатки послышался перебор гитарных струн.
– Ведь нарывается же, – раздражённо нахмурился Карл.
– Глупая, вот и лезет, – пожал плечами я.
– А что ей ещё делать? – сказал Дракон, шурша карандашом по бумаге. – Хоть позлить нас.
– Ну, по крайней мере, не фальшивит, – улыбнулся Эдаро.
Когда придёт излом зимы
И встанет на пороге,
И выманят ветра весны
Медведей из берлоги…
Алиса Ордо
Я задремала, так и не дождавшись Анхельта, и когда меня разбудили громкие голоса в зале, показалось, что стоит глубокая ночь.
– Какой Темноты?
Эдаро.
Темноволосый и темноглазый, с плавными, как у хорошего танцора, движениями, он напоминал выдру – зверя по-своему обаятельного, но всё-таки хищного.
– Что-то случилось? – я не видела, но знала, что Анхельт улыбался.
– Смеёшься? Она опасна!
Голос у Эдаро был красивый – как и он сам. Говорил Охотник певуче – даже сейчас, сильно злясь.
– Да с чего вы взяли, нуры? – удивлённо отозвался Страж, и трудно было не различить насмешку. – Мурша смирнее ягнёнка.
– Где ты видел ягнят с такими клыками?
Его звали Котом, и я всё гадала, почему. Он если и походил на кота, то не на ласкового домашнего, а на дикого лесного – только попробуй потянуться погладить. Серые глаза, настороженные и безмятежные одновременно, ничего не выражающее лицо, точно рассчитанные движения – ни одного лишнего. Его голос был мягок и бархатист – заслушаешься, но всякий раз по моей спине бежал холодок.
– Она напала на меня.
Дракон. Он казался самым неуместным здесь человеком – со своими смешливыми и добрыми глазами, быстрой речью и голосом низким, как у великанов из лаамских сказок. Он здорово рисовал и здорово улыбался. Но у бедра носил длинный меч-полуторник, и забывать об этом не следовало.
– Поиграть хотела, – Анхельта не покидала его безмятежность. – Молодая совсем, вот и балуется. Обычно при гостях в подполе сидит, а тут я задержался – она и побежала меня разыскивать.
– Держать опасных тварей запрещено.
В голосе его звенел лёд, а в глазах стыли полыньями зрачков замёрзшие озера. Мне всё казалось, что если прикоснуться к тому, кого Охотники зовут Карлом, сразу покроешься инеем. А то, может, и касаться не понадобится – одного его взгляда будет достаточно.
– О, допускаю, что это так, – Анхельт приближался к комнате. – Как только Орден пришлёт указание, я немедленно уберу Муршу отсюда.
Он был уже у самой двери, но остановился, потому что Карл спросил:
– А Орден знает о твоём существовании?
– Смотря какой.
О чём это они?
Я вопросительно посмотрела на вошедшего Анхельта, но быстро отвлеклась: следом за ним скользнула зверюга. Подошла к лавке, обнюхала мои ноги и ткнулась тяжёлой головой в колено.
– Почеши за ухом, – пояснил Страж. – Не бойся.
Как можно не бояться такого?! Огромная, быстрая, свирепая, сплошные когти и клыки… Я опасливо протянула руку, провела кончиками пальцев по лоснящейся шерсти. На ощупь она оказалась прохладной и мягкой и совсем не походила на шкуру животного – скорее, на бархатистую ткань.
– Она меня напугала, – призналась я.
– О, поверь, сама Мурша испугалась гораздо сильнее, – Анхельт повесил плащ к тёплой трубе камина.
Змеекошка боднула мою ладонь и утробно мурлыкнула.
– Почему ты не сказал раньше?
– Обычно она не слишком нравится людям, – улыбнулся Анхельт. – Ухо-то чеши.
Я потрепала чёрную голову, змеекошка издала довольное урчание. Если бы тогда, в темноте, она стала урчать, я прямо там умерла бы от страха. А так – всего лишь сбежала к Охотникам, рассудив, что их, по крайней мере, видно.
Анхельт посмотрел на меня со странным выражением – сначала оценивающе, а потом сочувствующе.
– Ложись спать, Алиса. Завтра трудный день.
– Почему? – спросила я.
Но он молчал, глядя в огонь и поглаживая Муршину спину.
…Ночью мне снилась метель. Я стояла посреди воющей белизны и понимала, что должна куда-то идти. Но дороги не было – только темнота и снег. Снег вверху, снег внизу, снег вокруг.
Я сделала осторожный шаг вперёд, и то, на чём я стояла, ощутимо закачалось.
– Хватайся, – светловолосый Охотник вынырнул из белой пелены, протянул руку.
И почти как в Тамге, к ненастоящему Анджею, я потянулась к нему. Только теперь ладонь оказалась не призрачной – тёплой и надёжной. Я вцепилась в неё, будто тонула, и Дракон повёл меня вперёд.
– Там нет дороги, – сказала я.
– Да вот же, – он обернулся удивлённо.
– Не вижу, – я остановилась, попробовала высвободить руку, но он держал крепко.
– Не видишь? – чуть сощурился. – Тогда закрывай глаза.
И я поверила.
Крепко зажмурилась.
Земля под ногами перестала раскачиваться.
…В щёку уткнулось холодное и мокрое. Подскочив, я уставилась на чуткий влажный нос и жёлтые глаза с ниточками зрачков.
– Она говорит «Доброе утро, долго спишь», – улыбнулся Анхельт.
– Доброе утро, – я улыбнулась в ответ и уже без опаски погладила зверя по спине.
Анхельт за столом нарезал хлеб и укладывал его на расписное деревянное блюдо.
– На дворе страшная пурга, – сказал он, и продолжение мне не требовалось.
Утро стало менее приятным.
– Они там, да?
Страж пожал плечами: что, мол, поделать.
Ну, посижу в комнате. Если бы ушли эти двое – Карл и Кот, – я рискнула бы выйти в зал, но пока они здесь, как вчера не получится.
Я вздохнула, выбираясь из-под одеяла. Вчера...
Дракон был хороший. Или хитрый. И тогда я попалась, потому что чуточку, самую малость, на долю грана стала ему доверять. А он ведь мог и соврать о Йорике и Таро – чтобы мне на миг подумалось: если бы боги как-то по-иному сплели нити людских судеб…
– Здесь их не нужно бояться, – Анхельт разложил по двум мискам овсяную кашу. – И будь добра, выпроводи тропиночника. Всю ночь спать не давал, а наши гости вряд ли знают, что нужно делать.
Это уж точно. «Наши гости», похоже, о незримых не знали ничего.
– Анхельт, а Мурша кто? – спросила я, садясь к столу.
– Она просто Мурша, – странно улыбнулся Страж.
«А вы?» – хотелось спросить мне, но я не рискнула.
Он смотрел на меня, и медовые глаза смеялись.
– Сыр ей не давай, нечего баловать.
…Разумеется, лишний раз показываться Охотникам не хотелось, но сказать Анхельту «Может, вы сами?» было бы, по меньшей мере, невежливо. Поэтому, прихватив кусочек хлеба, я осторожно высунулась в зал.
Моего появления Охотники предпочли не замечать, не отвлекаясь от завтрака.
Я прошла в самый тёмный угол, положила на пол хлеб.
– Угощайся, зла не держи, – прошептала я, надеясь, что на сей раз мы дойдём до выхода.
Раздался шорох, потом послышался не то вздох, не то стон.
Все четверо обернулись ко мне.
– Развели тут, – не удержалась я.
– Кто бы говорил, – хмыкнул Кот, глядя на Муршу, обернувшую лапы хвостом на пороге комнаты.
– На тропу гляди, меня не замечай, – я медленно двинулась к двери, кроша хлеб.
Охотники, не отрываясь, следили за мной.
– Не надо смотреть, – попросила я. – А то не уйдёт.
Они вроде отвернулись, но почти сразу Эдаро, наблюдавший искоса, подскочил на месте:
– Что за…
– Тихо, – сказала я. – Пожалуйста.
Я краем глаза видела движение за спиной, но предпочитала не вглядываться – говорят, тропиночники неприятны на вид.
– Ступай своей дорогой, по следам не ходи, – я взялась за холодную ручку.
Тяжёлая створка поддалась, в лицо полетели ледяные иглы пурги. Я вышла на ступени и стряхнула крошки с ладони:
– Без дороги назад.
Снег едва слышно зашуршал под невидимыми ногами. А ведь, похоже, их вовсе не две… Следов на ступенях не оставалось.
Я выдохнула – какая-никакая, а нечисть – и с чувством выполненного долга повернулась к двери.
И почти уткнулась носом в Карла.
– Кто это был? – осведомился он с улыбкой, от которой мой позвоночник превратился в ледяной столб.
Правая рука Охотника покоилась на рукояти ножа за поясом, взгляд блуждал по чему-то за моей спиной – охранным заклятиям Приюта, надо полагать. Которые, слава богам, накрывали ступени.
…Ну, наверное. Должны были.
– Тропиночник, – сказала я с усилием – язык будто покрылся паутиной.
Надеялась, что мой голос звучит спокойно и уверенно. Но, конечно, напрасно – Охотник, не расслышав, чуть наклонился:
– Кто-кто?
Он был выше почти на две головы, и мне сделалось совсем тоскливо.
– Тропиночник, – повторила я. – Вы его с собой привели, наверное.
– Да ну? – возникший за спиной Карла Кот прислонился плечом к дверному проёму, отсекая мне путь внутрь здания.
За воротник рубашки холодно и противно сыпался снег. Или – осознание ужаса положения, в которое я угодила.
– Бывает такое, – пробормотала я, отступая на шаг. – Они, вообще, не любят города, но иногда…
– А зачем же он так? – Карл шагнул ко мне, я спустилась на одну ступеньку.
До земли их оставалось ещё три.
– Опасен? – Кот подошёл ближе.
Я помотала головой, затылком ощущая зияющую пропасть там, где для любого другого была заснеженная городская площадь.
– Он безобидный, – получился шёпот. – Ну, напугать разве что может. Шаги и всё такое…
– Шаги – это страшно, да… – протянул Кот, приближаясь почти вплотную – я даже различила, что он пахнет полынью. Хороший горьковатый запах лета, полей и тепла. Только вот…
– Кошка, по-моему, чем-то недовольна, – напряжённым голосом сказал Дракон от дверей.
Возле него стояла Мурша. Вздыбила шерсть на загривке и, обнажив небезобидные клыки, издавала низкое утробное урчание.
– Напрасно ты так, – заулыбался ей Кот, отходя от меня. – Мы ничего не делаем.
Карл молчал, и под взглядом синих глаз мне было холодно.
Хотя, может, это оттого, что я стояла под снегопадом без куртки. Снег валил крупными хлопьями, таял на лице и руках, вгоняя меня в озноб.
Охотники ушли, остались мы с Муршей. Она потянулась по-змеиному длинным телом и подошла ко мне. Ткнулась мордой в ладонь, прижимая к голове острые уши.
Я, не переставая дрожать, тупо пялилась на снег. Мне не выпутаться, ни за что. Попросту нечего противопоставить им. Их с детства учили людей убивать, а я всю жизнь сидела дома и читала сказки. И вот теперь…
– На Перекрёстках порой случается странное, – сказал Анхельт, подходя к нам. – Сам удивляюсь.
Я повернулась к нему, но продолжения не последовало. Тогда я спросила:
– Можно остаться с вами? Навсегда?
Он грустно улыбнулся и покачал головой:
– Нет. Гильдия не оставит тебя в покое, и мои чары не смогут быть защитой столько… Сколько будет нужно.
Я зажмурилась и закусила губу, чтобы не разреветься.
– …И потом, если вдуматься, «навсегда» – очень страшное слово. Вспомни об этом, когда придёт время. А сейчас иди в тепло, не то опять простынешь. Я скоро вернусь.
Набросил капюшон плаща и исчез в метели.
Мы с Муршей вернулись в полутёмный зал.
– Почему тропиночник пришёл с нами? – спросил Дракон от камина, пока я у входа отряхивалась от снега.
Спрашивай кто другой, я бы промолчала.
– Не знаю. Может, еду где-то бросали или вроде того.
Эдаро и Кот переглянулись.
– Крупу, например? – уточнил Кот.
Я кивнула.
– Почему он такой… – Эдаро запнулся, подбирая слово. – Уродливый?
– Уж какой есть, – отозвалась я. – Он же невидимый, зачем было разглядывать?
– Он нечисть или нежить? – спросил Дракон.
– Он дух тропинок, – улыбнулась я, и светловолосый Охотник вопросительно склонил голову набок.
– Никто не знает, откуда они появляются, но их частенько встречают в полях, особенно перед Лунаром, – сказала я, хотя, вероятно, следовало молчать. – Если с тропиночником по-хорошему, он может показать дорогу заблудившемуся или увести от опасности. Бывало, они даже помогали скрыться от преследования целым отрядам…
Я запнулась.
Охотники смотрели странно.
…А я ведь, наверное, очень болтливая.
Мурша подошла к ним, сунула нос в Эдарову сумку. Тот шикнул сердито и вдруг предложил:
– А давай с нами в карты?
Я растерянно моргнула. Они ведь убить меня хотят, какие карты? Издеваются, что ли? Внимательнее глянула на равнодушные лица и уверилась: да, издеваются.
– Почему бы и нет, – сказала я.
Едва ли они ожидали, что я соглашусь, и равнодушие сменилось удивлением – пусть на краткий миг, но мне этого было достаточно.
– Ты хоть умеешь? – снисходительно улыбнулся Кот.
– Если что – научим, – Эдаро тоже заулыбался.
Он и Дракон старательно делали вид, будто не было вчера никаких неуместных разговоров. Я догадывалась, почему.
– Умею. Немножко.
Дядя отчего-то посчитал, что умение играть в карты – необходимый навык для благовоспитанной девушки. Узнав об этом, Фария возмутилась, но дядя ответил: «Это развивает память» и научил нас с Анджеем десятку относительно честных способов победить почти в любой игре. Говорил, что это обязательно нам пригодится.
Но кто же мог подумать.
– На что играть будем? – спросила я.
– Глупый вопрос, – Карл ухмыльнулся, но глаза остались холодными. – Проиграешь – выходим наружу.
Я пожала плечами:
– Выиграю – оставляете меня в покое.
– Даже не смешно.
– Мой ответ, наверное, очевиден?
– На браслет, – предложил Дракон.
Я непроизвольно натянула рукав рубашки на запястье, но украшение всё равно съезжало почти на ладонь. Единственное, что осталось от дяди. Единственное, что осталось от той – уже не моей – жизни… Но будь Алесард здесь, он бы меня не осудил. А вот если бы я схоронилась в комнатке и сидела тихо, непременно нахмурился бы.
Я кивнула:
– Допустим. А с вашей стороны что?
– Ива с человека. Идёт?
То есть четыре ивы в случае моего полного выигрыша. Знать бы, во сколько раз они уменьшили цену браслета… Ничего ведь не понимаю в драгоценностях.
– По десять.
– С ума сошла?! – подпрыгнул Эдаро.
Кот рассмеялся.
– По три и садись. Это честно.
В карты да честно? Ну ладно.
Я опустилась на пол спиной к камину – так лицо будет в тени. Дракон глянул искоса, чуть улыбнулся. Мурша устроилась рядом, согревая поясницу рокочущим теплом.
Карты легли на пол ровными стопками, я внимательно смотрела, чтобы были некраплёные. Хотя едва ли Охотникам такое интересно: они играют между собой от скуки, а нужды пробавляться мошенничеством на постоялых дворах у них наверняка нет – по вещам видно. Одни сапоги чего стоят: отлично сшитая иритская кожа – её, говорят, даже вместо доспеха иногда носят. Барт-сапожник всё мечтал когда-нибудь за неё взяться, но разве кому в Даргое это было по карману?
Рубашки из тархимской шерсти тоже не любой купит. Лёгкие, но такие тёплые, что хоть в соковик без куртки ходи – и, конечно, дорогие. У Охотников они не различались по крою, но разнились цветом: чёрная у Карла, серая у Кота, тёмно-зелёная у Дракона и единственная, которую можно было назвать яркой – васильково-синяя на Эдаро. Ему очень шло. Впрочем, такому, наверное, и мешок из-под репы к лицу будет – не смотреть на него было попросту невозможно, до того он был красивый.
Эдаро поймал мой взгляд, насмешливо сощурился. Я поспешно отвернулась к Дракону.
Дракон мне нравился – я никак не могла понять его странного прозвища. Бояться его тоже не получалось. То и дело себя одёргивала, а всё равно замечала, что всегда улыбаюсь в ответ, когда улыбается он. Спокойный и внимательный, Дракон казался… хорошим. Хотя, конечно, слово было неуместное.
…Первый круг я выиграла, два последующих тоже, потом уступила Карлу, но отыгралась через один. Приходилось признать, что это непросто – Охотники тоже оказались не из тех, кто думает, будто играть нужно по правилам. Оттого у нас не игра получилась, а состязание, кто лучше обманет соперника – я всякого понасмотрелась.
– А что за камни такие чудные? – полюбопытствовал Эдаро, глядя на браслет.
Карточная колода, которую он тасовал, легко рассыпалась и так же легко собиралась – я не могла уследить, что с ней происходит. Руки у него были красивые, с изящными пальцами плута и юбочника – на такие хорошо любоваться, но с их обладателем лучше не связываться.
– Опалы, – сказала я.
Наверное. Может быть.
– Да? – Охотник подозрительно сощурился. – Что-то не похоже... Дай-ка посмотрю.
– Ты сначала выиграй, – я на всякий случай отодвинулась подальше.
– Должен же я знать, на что играю? – Эдаро раскладывал карты аккуратными стопками.
– Ты имел в виду, ради чего деньги проигрываешь? – уточнил Дракон, сгребая свою.
Его кисти были воистину огромны – широкие, переплетённые жилами, с длинными узловатыми пальцами и бессчётным множеством шрамов. Где столько насобирал?
– А ты думаешь, он проиграет? – спросил Кот. – Ему в последнее время как-то удивительно везёт. Тебе не кажется, Дракон?
Щурился с насмешкой, скользила по губам неуловимая улыбка. Очень она у него странная: то ли есть, то ли нет. Да как и весь он – про Кота я совсем ничего не понимала. И даже руки у него были как с картины льстивого художника: безупречно соразмерные и ловкие и вместе с тем нечитаемые – не разбитые переломанные кулаки воина, но и не изящные кисти изнеженного дворянина. Видно, Кота боги придумывали в хорошем настроении, и оттого всё в нём было как надо – не к чему придраться. Но и вспомнить потом тоже не получится.
Впрочем, из них четверых наверняка обычно запоминают Карла. Запоминают, а потом изо всех сил стараются забыть. Его-то боги создавали, чтобы пугать, и уж постарались: одарили леденящим взглядом, ужасающей усмешкой и стремительностью даже самых безобидных движений. Всё в нём было завораживающе-неуютно, и любая черта намекала на недоброе. Пальцы у него были длинные и сильные, и я не могла не представлять, как легко их обладатель управится с чьей-нибудь тоненькой шеей... Хотя зачем ему шеи ломать – меч с воронёной рукоятью Охотник не для красоты носит, я в Берёзовом Логе видела. Да и сейчас поблизости держит – глазом моргнуть не успеешь, как без головы останешься.
…И не он один. Я только теперь сообразила, что и у Дракона, и у Кота мечи лежат так, чтобы далеко тянуться не пришлось, а Эдаро и вовсе длинных ножей с пояса не убирал. И я совсем не смыслю в оружии, но и мне очевидно, до чего же они хороши: ничего лишнего, одна смертоносная безупречность. Эльм-кузнец, наверное, и в руки бы побоялся такие взять – до того был бы восхищён.
А мне с того одна беда.
Я тоскливо вздохнула. На что я только рассчитываю?
– Уснула? – напомнил о себе Дракон.
Поразмыслив, я выложила сразу две карты, и Эдаро не сдержал разочарованный стон. Ну да, ты не ожидал, что Поворот у меня – по-твоему, я уже дважды должна была пустить его в ход.
– Я восхищён, – усмехнулся Кот.
Разглядывая Охотников, я понимала, что и сама как на ладони – затем и позвали. Я смотрела на них, они – на меня, и я не знала, что хуже: если эти люди видят перед собой опасную лаярре или – оборванку с неровно обрезанными волосами и разбитой губой.
…Ох, боги, ну и жалкое же зрелище.
Очередную партию я проиграла, и победивший Эдаро потянулся за горсткой монет, лежавших в центре круга.
– У тебя что-то из рукава торчит, – заметила я. – Похоже на осенний Серп.
Эдаро немедленно убрал руку, а Кот нахмурился:
– Так.
– Она тоже жульничает! – возмутился оскорблённый Эдаро.
– Все жульничают. Но попался только ты, – пожала плечами я.
– Дракон!
– Откуда мне знать, дружище? – широко ухмыльнулся Дракон. – Но ты и правда попался. Вот то ли дело Алиса – придержала Зимнюю Корону с прошлой игры, а никто и не заметил…
Я уставилась на него. Что, даже так?
Карл осуждающе поцокал языком.
Порыв ветра хлопнул входной дверью, и Анхельт затопал ногами, отряхивая сапоги от снега. Мурша, до того дремавшая возле меня, потянулась и последовала за хозяином в комнату.
– Девять ив, верно? – я поднялась с пола.
– А браслет как делить будем? – весело оскалился Карл.
– Четыре.
Эдаро молча пододвинул ко мне серебряные монетки, которые я сразу убрала в карман штанов. Не знаю, где обещанный Анхельтом поворот моей дороги, но деньги точно пригодятся.
Старик сидел за столом и аккуратно пересыпал из холщового мешочка в зелёную склянку сиреневый порошок. Я уселась напротив, оперлась локтями о край стола.
– Осторожно, не вдохни ненароком, – предупредил Анхельт.
Я сразу отодвинулась.
– Что это?
– Пепел поющих деревьев.
– Зачем он?
– Если положить в огонь одну меру, все, кто окажется поблизости, заснут и проснутся часов через шесть-семь, – Анхельт осторожно сложил опустевший мешочек.
Я открыла рот и забыла его закрыть. Неужели…
Страж закупорил склянку и посмотрел на меня.
– …Две меры – не проснутся вовсе.
На самом дне жёлтых глаз мелькали болотные огоньки.
Я оторопело замерла.
– Это разом избавит тебя от всех неприятностей, – очень тихо и очень спокойно произнёс Анхельт. – Ты выиграешь три луны, а больше тебе и не требуется.
Он протянул мне склянку.
Я отшатнулась, пряча руки за спину. Как он – добродушный и улыбчивый – может предлагать такое?!
– Что ты станешь делать, когда сюда явится ещё несколько четвёрок? – спросил Анхельт.
– Всё что угодно, только не это, – хрипло выдавила я.
Он вздохнул, покачал головой и вышел из-за стола.
– Ну, я не удивлён.
Открыл сундук, стоявший у окна, и принялся вынимать вещи: коричневую куртку с капюшоном, совсем новую на вид, длинный серый плащ, подбитый мехом, – в отличие от куртки, изрядно потрёпанный, – и небольшую сумку со множеством карманов.
– А как же закон Приюта?
Сама не знаю, зачем я спросила. Сыпать в камин две меры пепла я не собиралась.
– Разве он позволит сделать такое?
– Уж, наверное, мне виднее, что он позволит, а что – нет, – усмехнулся Анхельт и вручил мне куртку. – Примерь.
Я медленно и неловко, едва попадая в рукава, натянула куртку, которая оказалась почти впору – совсем чуть-чуть велика. Сказанное Анхельтом не шло у меня из головы, я даже не задумалась, зачем её надеваю.
– Напротив стоит таверна, ступай туда. Собаки не бойся, а из лошадей с тобой любая пойдёт.
– Так они ведь чьи-то? Как же…
– С хозяевами я всё улажу, не тревожься, – старик лукаво улыбнулся.
Сейчас он совсем не походил на человека, который предлагал убийство, и я засомневалась – может, ошиблась, не так поняла. Анхельт положил в сумку завёрнутый в тряпицу хлеб, свёрток с сыром и мешочек с вяленым мясом, сунул туда же моток чистой ткани, светляк и огниво.
– Я в долгу перед вами, – выдавила я, с трудом отрывая взгляд от этих сокровищ.
– Не ты, – покачал головой Страж.
– А кто?
– Расскажу, когда в следующий раз встретимся.
– А мы встретимся?
– Если изволишь выжить, – безмятежно отозвался он и продолжал как ни в чём ни бывало: – Метель утихла, ночь будет лунная. Успей до закрытия ворот, а дальше – прими тебя Дорога. Эта ночь – всё, что у тебя есть, не останавливайся сколько сможешь.
Я не шевелилась.
– Анхельт, но утром они…
– Не волнуйся, это не так просто, как может показаться, – ободряюще улыбнулся Страж. Вынул пробку из тёмно-синего пузырька, налил содержимое в ложку и сунул мне.
– Зачем? – я скосила глаза на ложку.
– Чтобы не заснуть вместе с Охотниками.
Тёмная, винного цвета жидкость пахла хвоей и рыбой. На вкус она больше всего походила на молодые еловые веточки, если вдруг вздумается заедать их окунями – довольно мерзко, одним словом.
– А себе? – спросила я, увидев, что Анхельт закрывает пузырёк.
Он спрятал улыбку.
– И то верно.
Отсчитал четыре капли, тоже выпил.
Я застёгивала куртку, но завязки так и норовили выскользнуть из-под пальцев. Меня трясло от волнения – то ли из-за того, что предстояло, то ли из-за того, что случилось.
– Одну меру, – хрипло сказала я. – Не напутайте. Пожалуйста.
Старик, наклонившийся к камину, насмешливо сощурился.
– При всём желании не мог бы, – усмехнулся он.
Я растерянно моргала. За несколько мгновений мой мир перевернулся вверх дном – в который раз за последние дни.
Пламя в камине обрело небесно-синий цвет, затем стало лиловым. Анхельт приложил палец к губам: молчи. И сначала ничего не происходило, из приоткрытой двери тянуло холодком и доносились голоса Охотников, обсуждавших что-то малозначительное. Однако постепенно голоса затихали, всё чаще повисала нарочитая, неправильная тишина.
– Эдаро, – позвал Кот, но ему никто не ответил.
Тогда они догадались, но уже нельзя было что-то исправить. Кот так и остался у камина, Карл появился в дверях нашей комнаты с побелевшим от ярости лицом, однако сделать ничего не успел: ухватился за стену, силясь удержать равновесие, и сполз на пол, закатив глаза. Дракон бросился к двери на улицу, но его повело, он упал и больше не шевелился.
И вместо того, чтобы думать обо всём остальном, я его пожалела. Чуточку, самую малость.
Хотя не могло быть ничего глупее.
– Не теряй время, – сказал Анхельт, глядя насмешливо и сочувственно – наверное, мои мысли были ему очевидны. – Наутро они будут злые, лучше вам не встречаться.
Я застегнула плащ и перекинула ремень сумки через плечо. Посомневавшись, подошла к старику и неловко обняла.
– Спасибо.
– Ну да, ну да… – пробормотал Страж.
И так же неловко погладил меня по голове. Ладонь у него была лёгкая, как осенний лист.
– Иди уже.
…Метель улеглась, оставив внушительные сугробы и неподвижный воздух. Холодный вечер звёздным куполом выгнулся над притихшим Ранумом. Я бегом пересекла площадь, протиснулась в калитку в ограде таверны и замерла, когда под крыльцом завозился пёс. Он глухо поворчал, высунул седую морду и, поводив ею из стороны в сторону, снова спрятался.
Я юркнула на конюшню, постояла, привыкая к мраку и прислушиваясь к тишине. В стойлах дышали и фыркали четыре лошади, и я запоздало сообразила, чьи. Ну, Анхельт… «С хозяевами всё улажу».
Я зашла в крайнее стойло, осторожно приблизилась к вороной. Она тряхнула головой, заржала тихо и недовольно.
– Не сердись.
Таро с лошадьми хорошо управлялся. Хотел даже в Стальные отряды податься, но Ойрэ не пустил – сказал, что как раз с любовью к животным там делать нечего.
…Соврал Дракон или нет?
Я показала лошади раскрытые ладони, погладила чёрную шею и легонько дунула в бархатистую морду.
– Помоги мне, пожалуйста, – попросила я.
Лошадь аккуратно потянулась к моей руке, защекотала кожу теплом дыхания.
– Буду звать тебя Птицей, ладно? – я сняла с гвоздя уздечку. – А при случае непременно верну хозяину. Так, чтобы он не видел, конечно…
Хотелось думать, что её хозяин Дракон – было бы чуть менее страшно.
Выводя лошадь со двора, я забывала дышать от ужаса. Поймают – повесят за воровство у Охотников на магов. Впрочем, если они до меня доберутся, то о виселице беспокоиться не придётся…
Когда я примчалась к воротам, стражники уже готовились закрывать створки – время было ещё не позднее, но по зимней поре считалось за почти ночь. Меня, однако, выпустили. Спросили только:
– И куда ж ты, парень, по темнотище-то?
Я натянула капюшон куртки до самого носа, чтобы не разочаровывать их относительно «парня».
– Меня ждёт Дорога.
Эдаро Румару
Однажды я на спор выпил четыре кружки смородинового вина в «Белом клёне», что стоит в дальнем конце Корабельной улицы. Наутро подумывал умереть – не видел иного способа избавиться от нестерпимой головной боли, плющившей мне виски.
…Прямо как сейчас.
Я со стоном открыл глаза и уставился в высокий потолок. Бледный свет зимнего дня, проникавший через окна, казался раскалённым добела. Каменный пол приятно холодил затылок, и лишь это ощущение удерживало меня от того, чтобы рассыпаться в прах на месте.
Я перевернулся на бок, увидел лежащего на полу Дракона, но даже испугаться не смог – накатила дурнота, мир провалился в чёрную яму, а когда зрение вернулось, я различил, что Младший дышит. Глубоко и ровно, как просто спящий человек.
Кот и Карл – тоже.
На четвереньках выполз на воздух, сел на ступени и, набрав в ладони пригоршню снега, погрузил в него лицо.
– О-о-о, – простонал Кот, садясь рядом. Согнулся пополам, ткнулся лбом в колени и пробормотал что-то злое и матерное.
Некоторое время мы бездумно разглядывали голубей, вальяжно гулявших по площади.
…Или пустырю – штирр разберёт проклятый Ранум.
На холоде полегчало, и я почти нашёл в себе силы проверить Карла и Дракона, но они и сами выбрались из дома, устроились ступенькой ниже. Молча, ни слова не говоря.
– Нужно ли спрашивать… – начал я.
– Нет, – Карл сидел, закрыв глаза.
– Далеко?
– Уже в Магоре, наверное.
Мы опять помолчали.
Глупо. Очень глупо.
– Нужно отрываться от пола и ехать, – вздохнул Карл, морщась и потирая левый висок.
– Нет, пока я с этой сволочью, сожри его Темнота, не поговорю, никуда мы не поедем, – я осторожно поднялся, понял, что сохранение равновесия потребует неимоверных усилий, и сел обратно на ступени.
– Ты сперва на ногах удержись, – сказал Дракон. Цветом лица он походил на некрашеное полотно.
– А так нам и надо, – заметил Карл. – Надо же было оказаться такими болванами…
– Никто не ожидал, что пепел можно раздобыть в захолустье вроде Ранума, – возразил Кот, проводя языком по растрескавшимся губам.
– Если только у старика нет обширных запасов, – хмыкнул Дракон. – Как раз на такой случай.
– Почему сразу не сыпанул? – усомнился я.
– Ждал, пока она выздоровеет, – уверенно сказал Старший.
И не сказал чего-то ещё. Но я и сам вспомнил всё, что знал о пепле поющих деревьев.
Дракон попробовал встать, но не преуспел.
– Меня вывернет, – простонал он. – Буду ходить кишками наружу.
– Если съесть горсть таримского крыжовника, должно полегчать, – посоветовал Карл. – Он, кстати, даже лежит где-то в вещах.
– Но за ними надо идти, – возразил Кот.
– Ползти, я бы сказал.
– Короче, помирай так, дружище.
В конце концов мы всё же вернулись в зал и мрачно переглянулись – все вещи были аккуратно убраны по сумкам.
– Какой заботливый, – прорычал Карл, и мы двинулись к Стражу.
А он читал. Неспешно перелистывал страницы потрёпанной книги, прихлёбывал чай из щербатой кружки и был безмятежнее травеньского рассвета.
Змеекошка свернулась клубком у его ног.
– О, вы проснулись, молодые люди. Прошу прощения, я просчитался с пеплом – теперь у вас, вероятно, плохое самочувствие. Но я мог бы вам помочь…
– Просчитался? – переспросил Карл. – Положил меньше, чем собирался?
– Я таких решений не принимаю, – старик с усмешкой покачал головой.
Мы переглянулись. То есть…
– Зачем ты вмешался? Кто ты такой?
– Я сторожу Перекрёсток, – сказал Анхельт так, словно это всё объясняло.
– Ты пособник лаярре, – заметил Кот.
Его ладонь легла на рукоять меча, я потянулся к кинжалам.
– Может быть, – кивнул старик, откладывая книгу.
Она сразу истаяла в воздухе.
Я озадаченно моргнул и покосился на тайле, которые, похоже, ничего такого не замечали.
– …А может, и нет. В любом случае, нам не стоит ссориться: это мало того что бессмысленно, так ещё и опасно.
«Ар-р», – подала голос Мурша. Острый кожистый гребень медленно поднимался вдоль длинной спины.
– Последний раз спрашиваю, – ровно сказал Старший.
– А потом что? – насмешливо улыбнулся старик, по-птичьи склоняя голову набок.
…И дальше. Пока подбородок не оказался наверху.
Я отшатнулся, разом позабыв и дурноту, и злость.
– Эдаро? – Кот тронул меня за локоть.
– Кажется, вашему другу нехорошо, – миролюбиво сказало то, что звалось Анхельтом. – Такое бывает после пепла, уж извините.
– Пойдём отсюда, – прохрипел я. – Не воевать же со стариком.
– Ага-ага, – подтвердил он.
Улыбался всё шире и шире, и ни у одного живого существа не могло быть такой улыбки – челюсть бы не позволила. Седые волосы отливали красным, сквозь стены комнаты постепенно проступали очертания домов на другой стороне площади.
Вернее – пустыря.
– Нужно её догонять, – настаивал я.
Надо уходить, пока оно согласно отпустить нас.
– Дело говорит, – сказала Мурша.
Но, конечно, её больше никто не услышал.
Карл внимательно посмотрел на меня, взял за плечо и потащил прочь из комнаты.
Я обернулся с порога. Этот подмигнул мне. Глаза у него были жёлтые-жёлтые.
– А точно лаярре?
Змеекошка весело скалилась.
Когда мы оказались во дворе таверны, Кот ушёл расплачиваться с хозяевами, а Дракон отправился седлать лошадей.
– От пепла бывают видения? – спросил я Карла, прислоняясь спиной к бревенчатой стене.
– Не слышал, – он протянул мне комок снега, который я с наслаждением приложил ко лбу. – С чего тебя так растащило? Что ты видел?
Я молчал, сомневаясь. Теперь казалось, что это не более, чем бред, порождённый головной болью и дурнотой.
– Тут такое дело… – Дракон топтался в дверях конюшни.
Взгляд Карла потяжелел.
– Дай угадаю.
Дракон тяжело вздохнул, опустил глаза. Мы все очень не любили, когда Старший злится.
– Мою, да? – тихо спросил он.
– Угу.
Я, догадавшись, непроизвольно втянул голову в плечи.
– Что ж, не повезло… – ровным голосом произнёс Карл.
Едва ли он говорил о себе.
Мы с Драконом переглянулись. Минувшей ночью Алиса сделала худший выбор в своей жизни.
…Из Ранума мы выехали далеко за полдень. Сразу за воротами застряли в снегу перегруженные сани, и торопившиеся обозники громогласно призывали на помощь Юре-Саара с его сочувствием ко всем странствующим. Обогнув их, мы двинулись на восток.
Злые, с больными головами, ехали молча. Отчасти оно и к лучшему – я чувствовал себя отвратительно во всех смыслах. И если дурнота к вечеру пройдёт, то всё остальное само не разрешится. Подумать только – больше седмицы не можем справиться с нелепой девчонкой, которая всё водит нас за нос. Притом даже не колдует, а просто выскальзывает из рук. Удачливая – с ней хорошо играть в кости и карты на одной стороне.
...На одной стороне.
Я злился, конечно – надо же было так по-глупому попасться. Утратить бдительность, докатиться до того, чтобы слушать, как лаярре рассказывает сказки и поёт песни, усадить её играть в карты из собственной колоды... Когда охотишься, зверь должен оставаться зверем, запрещённый маг – врагом. С лаярре нельзя быть заодно, всё всегда заканчивается смертью: ты или тебя. Двенадцать лет нам это повторяли, ещё четыре года мы раз за разом находили тому подтверждение, и до недавнего времени у меня не возникало сомнений.
Пошёл снег. Сыпался с простоквашистого неба, пряча окрестности за сероватой пеленой, оседал на капюшоне и лошадиной гриве, а я вспоминал зной в Серебристой степи и лаярре, который растил золото из человеческой печени; дождь, что шёл две седмицы без малейшей передышки, и мага, наводнившего окрестности нежитью; ветер на пустошах Пограничья и колдуна, который лишал людей воли и превращал их в рабов. Перебирал всё, что мы тщательно хоронили в дальних углах памяти и рассудка, но мне упорно казалось, что хуже не бывало – ведь не ходил ещё по земле лаярре, который заступился бы за Охотника перед лесной нечистью. И песен петь они не могли – так петь, что внутри всё переворачивается. Они не рассказывали сказок, не улыбались солнечно, не морщили смешно нос и не прятали карты в рукава.
Но разве кто станет разбираться?
Я посмотрел в спину ехавшего впереди Дракона. Он ведь знал. Сразу всё понял, а теперь сделал так, чтобы и мне по ночам не спалось. Чтобы я напевал себе под нос её песни и гадал, чем закончилась история не то доброй, не то глупой Лёйвы.
«…Между Нурмалинном и Йормом все дороги кривые, а перекрёстки ведут сразу на девять сторон; самое время открывать извечно запертые двери, находить то, что не терялось, и просить богов о том, что не нужно».
Никогда бы не подумал, что однажды мне захочется делать что-то из перечисленного. Но теперь я бы, наверное, попытался: может, какая-то из этих дорог и привела бы нас в Церах – белый город на западном краю королевства. Церахские маги многое умеют. Например, проводить ритуал иначе – не убивая.
Дракон обернулся, посмотрел на меня.
И хитро улыбнулся.
Глава 7. Магор и дальше
Магор и дальше
Алиса Ордо
Магор был велик.
Он угадывался задолго до того, как вдалеке показались стены: деревни, через которые петлял тракт, переходили одна в другую, а дорога становилась всё многолюдней. К городу тянулись обозы с мехами, рыбой и мёдом, торопились тепло одетые конники с вышитыми на плащах меденскими гербами, шли, прижимаясь к обочинам, крестьяне с козами на привязи и плетёными коробами на плечах.
Возле ворот – громадные дубовые створы, оббитые железом, – колыхалась толпа. Магорская стража оказалась внимательнее ранумской: каждого приезжего придирчиво расспрашивали и рассматривали, и нечего было и думать о том, чтобы проскользнуть за стены, не заплатив мыто.
– Юта Эбинг, – назвалась я чужим именем, пряча свою стриженую голову под капюшоном куртки. – Проездом в Регенар.
Стражник в чёрном плаще, похожий на старого ворона, глянул сверху вниз и кивнул.
– Оставляешь лошадь у ворот – восьмушка ивы, ведёшь с собой – четверть.
– Оставлю, конечно.
У меня всего четыре ивы и горстка дубов, куда мне разбрасываться.
В некотором смысле, заезжать сюда вовсе не стоило – пообедала бы на тракте и двинулась дальше, закат ещё не скоро. Однако за Магором аптек может и не быть, а без камнеягодника я далеко не уеду. Он, конечно, вредный – после него можно забыть собственное имя, – но это если постоянно пить. А мне ведь нужно совсем немного: денёк-другой не поспать, чтобы уехать подальше от Охотников.
Сразу за городскими воротами бурлило людское море – я никогда не видела столько народу разом, даже в Атмире. Сделала пять шагов по площади, ненароком наступила кому-то на ногу, получила локтем в бок, и поспешно прижалась к стене дома.
...Не Даргой.
На башне яраша, сложенной из камня, били полдень большие часы с медной стрелкой, горевшей на солнце. Откуда-то сверху упал цветочный горшок, глиняные осколки и комья земли полетели во все стороны.
– Подлец! Мерзавец! Женится он, видите ли!
Яростные крики оглашали площадь, прохожие с любопытством задирали головы, чтобы получше рассмотреть женщину в окне второго этажа.
Следом за первым горшком прилетел второй, и он почти попал в цель – полуодетый парень лет двадцати, старавшийся одновременно и прикрыть макушку руками, и подобрать одежду с грязного снега.
– Да чтоб отсохло у тебя всё! И язык твой лживый тоже! Голодранец!
В соседнем окне мелькнуло фарфоровое девичье личико. Парень, не отвечая, прыгал на одной ноге, натягивая сапог.
Женщине, видно, наскучили проклятья, и она решила действовать наверняка.
– Стража!
Я рассудила, что не следует околачиваться поблизости – как-никак, запрещённый маг, разыскиваемый Гильдией, – и, не глядя, свернула в ближайший переулок, стиснутый с двух сторон высокими заборами.
…Фария, помнится, тоже пришла в ярость, когда Ютка призналась, что носит дитя. Слов, что сыпались на голову Брема, я отродясь не слышала, а Ойрэ и вовсе грозился его убить. Таро грозиться не стал – сразу перешёл от слов к делу, еле их тогда разняли. Но Брем, не медля ни дня, повёл Ютку вокруг чаши и сразу был прощён. На этот Йорм их ждали в гости.
…На Йорм, который мы уже не встретим все вместе.
В Магоре хватало каменных зданий: и орсаг, и яраш, и склады возле рынка, и даже целая улица двухэтажных особняков. На крышах домов лежал снег, над окнами свисали огромные сосульки – порой едва ли не до земли. То тут, то там виднелись из-под снега раскатанные ребятишками наледи – им, маленьким, было весело скользить-лететь, а вот старшим ненароком поскользнуться и шлёпнуться чувствительным местом – не очень. Я разбежалась и проехала по самой длинной дорожке. Улыбнулась давно забытому чувству, но тут же налетела на почтенную женщину в меховой накидке и была нещадно обругана. Извинившись, поспешно убралась с её дороги.
Заблудилась я довольно быстро. Магор – не пустующая Тамга: дома, дворы, заборы и колодцы теснились друг к другу, я свернула за угол, пересекла широкую площадь, спустилась по скользкой лестнице и забыла, с какой стороны пришла.
Впрочем, нужное отыскалось: в дальнем конце улицы покачивался кованый венок из трав – почти такой же, как над нашей лавкой, разве что не настолько красивый. Всё-таки не зря Эльм числился одним из лучших кузнецов округи.
Звякнул колокольчик над дверью, и звук – такой знакомый, такой привычный – отозвался тянущей болью под рёбрами. Однако на колокольчике сходство заканчивалось. Здесь было тесно и сумрачно: никаких светляков, только свечные огарки, растёкшиеся в медных плошках. Дневной свет едва проникал сквозь толстые мутные стёкла, и я подумала, что грибы роузы здесь не купила бы – в таком мраке невозможно удостовериться, что они не покрылись плесенью. Настойку леверры тоже бы не взяла. Да и вообще что бы то ни было… Однако выбирать не приходилось, и я громко поздоровалась:
– Шестеро в помощь.
У прилавка шевельнулась тень, и только тогда я разглядела настороженно замершую девушку. Перед ней стоял открытый сундучок, монеты из которого она пересыпала в кожаный мешочек.
– Мне бы камнеягодника, – мило улыбнулась я, памятуя, что мою наружность мало кто отнесёт к благонадёжным.
Девушка медленно, раздумчиво кивнула.
– Лучше в виде настоя, – продолжала я. – Если нет, то и порошок сгодится.
Она обернулась к полкам, окинула их внимательным, но неуверенным взглядом:
– Сейчас-сейчас...
Я запоздало заметила, что на ней надета чёрная тёплая куртка – и это в натопленном помещении. А потом девушка, пристав на носочки, потянулась за одной из склянок, и я увидела привешенный к поясу арбалет. Чёрный, маленький, но, определённо, смертоносный.
Я попятилась к выходу, стараясь не производить шума. Не больно-то и нужен мне этот камнеягодник. Обойдусь. В другой аптеке спрошу.
– Стража!
Я подпрыгнула от неожиданности, девушка нырнула под прилавок.
В дверях лавки тяжело дышал тучный дядька с бородой-лопатой. Выкатив побагровевшие глаза, он вопил, не переставая:
– Грабят! Стража! Грабят!
Прихватив мешочек с деньгами, девушка бросилась к чёрному ходу.
«Извините, это недоразумение» меня бы не спасло. Промедлив мгновение, я помчалась следом.
Чёрная куртка мелькнула справа, а слева уже грохотали тяжёлые шаги и что-то железное. Пришлось бежать туда же, куда и воровка. Проносились мимо кварталы, девушка петляла по улицам и переулкам, а я, боясь отстать и быть пойманной, летела за ней.
В одном из дворов она исчезла. Я остановилась, окружённая домами с трёх сторон, а сзади слышались ругань и топот.
– Руку давай, дура, – прошипели сверху, и я заметила воровку на крыше низенькой хозяйственной пристройки.
Ухватилась за протянутую ладонь и вскарабкалась наверх. Оттуда мы забрались на крышу дома и прижались к обледеневшей черепице. Сердце колотилось в горле, грозя остановиться. Уж не знаю, от чего – от бега или от испуга.
Во двор вбежал мужчина в стражничьем плаще, огляделся. Запрокинул голову, и я затаила дыхание, распластавшись по скользкому скату.
– Пусто! – крикнул он товарищам и ушёл.
Выждав, пока не стало совсем тихо, девушка опасно свесилась через край крыши, толкнула скрипучую дверцу и скользнула на чердак.
А мне что делать? Я полезла следом.
– Какого штирра? – спросила девушка, когда мы оказались в сухом полумраке.
У дальней стены сквозняк покачивал на верёвке застиранные простыни.
– Стоило дождаться стражу и объясняться с ними? – я сложила руки на груди.
– Нет, конечно, – она пожала плечами. – Надо было бежать в другую сторону. Нас чуть не поймали из-за тебя.
Я не нашлась с ответом и призналась:
– Не знаю города – только приехала.
И подумала, что напрасно рассказываю это человеку, которого застала за ограблением лавки.
– Из орсага, поди, какого? – весело сощурилась воровка.
– Ничего подобного, – я ответила взглядом прямым и спокойным. Ну, во всяком случае, я надеялась, что он такой.
Девушка едва ли была значительно старше меня, зато выше – почти на голову. По-рысьи гибкая и изящная, она обладала совершенной фигурой, которую не скрывали даже тёплые штаны и подбитая мехом куртка со множеством карманов.Тёмные волосы, собранные в тугую косу, блестели антрацитом. Над лицом боги тоже постарались: точёный подбородок, изящный нос и нежные губы – такими и бывают сказочные красавицы. Впечатление портило только восхитительно-нахальное выражение зелёных глаз. Однако воровка спрятала его одним взмахом пушистых ресниц, сразу сделавшись удивительно кроткой – во всём городе не найдётся более благонравной особы.
…Разумеется, если не принимать во внимание арбалет.
Моим внешним видом – чрезвычайно жалким, надо полагать – девушка, похоже, осталась довольна и протянула руку раскрытой ладонью вниз:
– Меня Элией звать.
У ногтей, на самых кончиках изящных пальцев, темнели синие пятна, похожие на чернильные разводы.
– Алиса, – пробормотала я, не понимая, что делать с её рукой. Так ничего и не придумав, просто пожала.
Элия фыркнула и спросила:
– Кто ты такая? И на что тебе камнеягодник?
– Менестрель, – ответила я, сделав вид, что второго вопроса не услышала.
– Ого, – присвистнула воровка, но было видно, что она мне не верит. – Смелая! И где твоя лютня, менестрель?
– Гитара. Она разбилась.
Элия сощурила малахитовые глаза.
– Ну, а если серьёзно?
– К чему вообще вопрос? – буркнула я, так и не измыслив подходящей лжи.
– Простое любопытство, – она говорила, а сама прислушивалась к звукам с улицы.
Вынула из сумки тонкий серый плащ, закуталась в него и, накинув капюшон, превратилась в благовоспитанную молодую нураму – перед такой только почтительно склоняться и искать знакомства с её строгими родителями.
Я наблюдала за Элией и размышляла о том, насколько теперь безопасно моё пребывание в Магоре. Кажется, вовсе нет. Успел аптекарь меня разглядеть? Элию-то, скорее всего, нет, а вот стриженая девка ему наверняка запомнилась. И найти её будет легче лёгкого... А единственный человек, которого я здесь знаю, как раз собирается покинуть чердак.
– Ну, мне пора, – Элия отряхнула невидимые пылинки с плаща. – Сразу за мной не ходи, выжди немного. Договорились?
– Нет, – сказала я и сама себе ужаснулась. – Так не пойдёт.
Воровка, приподняв брови, смерила меня долгим взглядом.
– Раз так вышло, я должна покинуть Магор как можно скорее, но не знаю, куда идти, – я старалась сохранять уверенный тон, но, кажется, получалось плохо. – Помоги забрать лошадь и уехать. Пожалуйста.
– Чего ради?
– Это было бы честно, – глупо сказала я. – Всё-таки я тут из-за тебя…
– Да ну? – фыркнула она. – А я думала, это ты мне помешала, а не наоборот.
– А зачем ты вообще решила грабить днём? – неуклюже попробовала отбиться я. – Кто ж так делает?
– Ты меня ещё воровать поучи, – развеселилась Элия.
– Могу заплатить, – отчаялась я.
Красивое лицо утратило насмешливое выражение.
– С этого и надо было начинать. Сколько?
– Ива.
Остальное я решила приберечь на крайний случай.
Элия, запрокинув голову, расхохоталась. В сумке на её плече что-то звякнуло – наверное, тот самый мешочек с монетами из лавки.
– Давай-ка я спрошу снова: кто ты такая и как оказалась в Магоре? – сжалилась воровка.
И я уже открыла рот, чтобы произнести однажды выручившую меня ложь о норгэли, но сообразила, что пятна на тонких пальцах – совсем не от чернил. Да и не пятна это вовсе, а затейливые переплетения символов из тех, которыми украшают себя скитальцы Севера – я видела похожие, когда норгэли стояли неподалёку от Даргоя года два тому назад.
– Я сбежала из дома.
– Зачем?
– Хотела уехать к тётке, а брат не отпускал. Ему нужно, чтобы я вышла замуж.
– А ты не хочешь?
– Лучше утопиться.
Я смотрела в пол, изображая печаль и заодно избегая взгляда Элии. Как там? Ему шестой десяток, уродлив и толст, но вот с одним глазом, наверное, лучше не перегибать...
– И что теперь? – голос воровки звучал глухо.
– Догонит – повезёт обратно, – я дёрнула плечом. – А то и убьёт – с него станется.
– А тётка поможет?
– О, она такая…
Я наконец рискнула поднять глаза на собеседницу. Её лицо приобрело неожиданно жёсткое выражение, но не было похоже, чтобы оно относилось ко мне.
– Где тётка живёт? – спросила Элия.
– В Мьёльсе.
– Неблизко, – она нахмурилась, раздумывая, но быстро тряхнула головой: – Штирр с тобой, пойдём.
И направилась к лестнице, ведущей с чердака, а я поторопилась следом, не веря своему счастью. Хотя радоваться, может, и не стоило – неясно, почему Элия согласилась помочь. Думать, что из милосердия, было бы глупо – не тот род занятий у человека.
Я размышляла об этом, боком спускаясь по шаткой скрипучей лесенке. Ступеньки стонали и прогибались даже под моим невеликим весом. А ну как воровка опять втравит меня во что-нибудь? Или просто ограбит? Браслет мой рассмотрела и…
Но для ограбления места лучше чердака не придумаешь. Хотела бы отнять – прямо там арбалет к животу и приставила бы.
Пока я рассуждала, мы уже вышли на улицу, с независимым видом пройдя мимо женщины, чьи руки были заняты вёдрами с водой. Она проводила нас удивлённым взглядом, но Элия и бровью не повела.
Я надвинула капюшон куртки и втянула голову в плечи.
– Не суетись, – усмехнулась воровка. – По тебе же сразу видать: что-то натворила. Мы так всю стражу к себе соберём.
Знала бы ты, кого ещё мы можем собрать...
Штирр! Она ведь, выходит, пособница лаярре.
Я даже остановилась, осознав, как поступила с этой, в общем-то, неплохой девушкой.
– Что ты? – Элия обернулась.
А, впрочем, откуда Охотникам знать? Они далеко. Ну, или во всяком случае, должны быть далеко.
Я помотала головой: так, пустяки.
– С каких ворот заезжала в город? – спросила Элия.
– От Ранума.
Воровка резко свернула вправо, в какой-то проулок.
– Не отставай.
Я и так торопилась изо всех сил. Не сказала бы, что шаги Элии были намного шире моих, но поспевала я за ней трудом. Да ещё старалась смотреть по сторонам, чтобы хоть как-то запомнить дорогу – на всякий случай. Но улочки и переулки, по которым мы шли, оказались как на подбор: тёмные, узкие и населённые явно не самыми порядочными горожанами – во всяком случае, все, кого я видела, внушали мне ужас. «Бандитские рожи», говорила Фария о таких. Однако по-настоящему испугаться я не успела – мы вдруг вышли прямо на площадь возле ворот.
– Здесь? – Элия кивнула на длинное здание городской конюшни.
– Угу, – я утвердительно дёрнула головой и поторопилась туда – чем быстрее уберусь из Магора, тем целее буду.
Элия пошла следом.
…Лошадей в городской конюшне стерегли из рук вон плохо. Это я поняла, когда воровка вышла за мной, ведя в поводу красивого гнедого жеребца.
– Ты тоже здесь лошадь оставила? – наивно спросила я, на самом деле уже зная ответ.
Элия улыбнулась снисходительно. Я вздохнула и погладила свою Птицу. Ну, как свою... Да и не Птицу вовсе – наверняка прежний хозяин звал её как-то иначе.
– Пожалуй, нам с тобой по пути, – сказала воровка, пока мы шли к воротам. – Мне здесь нечего делать, кроме как дожидаться неприятностей. Куда ты там? В Мьёльс?
Я коротко угукнула, косясь то на жеребца, то на стражу у ворот.
– Могу проводить до Регенара, – предложила Элия. – Там рядом.
– Зачем? – я остановилась.
– Дела, – она пожала плечами.
Я уставилась на арбалет у её бедра.
Там ведь рядом не только Мьёльс, а ещё Глухомань, например. Да и Пограничье недалеко. А где-то в тех краях, говорят, до сих пор продают людей в рабство, что, конечно, запрещено законом Юканима, но кто же понесёт этот закон в земли, которые считают себя ничьими?
Штирр побери!
Видимо, эти мысли отразились на моём лице, потому что воровка заливисто рассмеялась:
– Чтобы сбыть тебя на невольничьем рынке, придётся доплатить.
Я поджала губы, хотя звучало правдиво и обнадёживающе.
– Как связаны твои дела и я?
– Может быть, так я верну старый должок, – уклончиво ответила Элия и зашагала к воротам с таким видом, будто каждый день здесь ходит.
Из города мы выехали беспрепятственно. Воровка так улыбалась стражникам – двоим парням лет двадцати, – что они задали всего три вопроса: как её зовут, где она живёт, и как же они раньше такую красавицу не видели.
– Лилия, – без запинки отозвалась девушка. – Мы поселились в доме с каменными совами, что на Горчичной улице. Однако мой батюшка чрезвычайно строг, учтите это, милые нуры.
И тряхнула поводьями.
В седле она держалась уверенно – сразу видно: человек, привыкший к дороге. Вряд ли у неё по вечерам всё болит. Я украдкой потёрла поясницу, тихонько вздохнула.
Тракт петлял по деревням, иные огибая сторонкой, а в некоторых пролегая прямо по главной улице. Ленивые пушистые псы взлаивали для острастки, но следом не бежали. В деревянных молельнях на перекрёстках позвякивали на ветру колокольчики. Вопреки предостережениям Фарии о приличных девушках и штанах, на нас никто не обращал внимания – на дорогах Альфёльма, кажется, ко всему привыкли.
– А далеко до Регенара? – спросила я.
– С седмицу пути. За Ярулой.
К тому времени Охотники наверняка меня догонят. И не годится подставлять Элию.
– Слушай, – начала я.
Представила, как скажу это, и опять останусь одна. На тракте, который в здешних краях гораздо оживлённее, чем Атмирская дорога или заброшенные тропы Тамги. А у Элии арбалет, находчивость и опыт. Мне кажется, она – красивая, весёлая и нахальная, – сможет договориться даже с Охотниками. За себя, конечно. Да и не полезет она защищать случайную знакомую – не глупая ведь.
– Чего замолчала-то? – воровка обернулась.
– Что ты там про должок говорила?
…Какая же я дрянь, а.
– Почему брат хочет выдать тебя замуж? – спросила Элия вместо ответа.
– Потому что тот человек богат.
– Твоему брату настолько нужны деньги?
– Не очень-то он меня и любит... – вздохнула я и рассказала полуправду о вырастившем меня дяде, чьё сердце остановилось зимней ночью, и о двух братьях, младший из которых не перешёл Йог-Даг, а старший – он всегда меня на дух не переносил – стал виновником нынешнего моего положения. За именем далеко ходить не стала и назвала негодяя Карлом.
Вышло правдоподобно – Элия смотрела сочувственно.
– А с волосами что случилось?
– Зацепилась, – уклончиво ответила я. – Пришлось резать, не то бы догнали.
Мало-помалу разговор свернул в сторону, Элия принялась рассказывать историю о знакомом анчине, которого позвали утопель упокоить, а он вместо этого так перебаламутил местных ёлсов, что деревенским пришлось целую луну носить им подарки.
Рассказывала она весело, я смеялась. Проплывали мимо укрытые снегом поля и деревни, шумные свиристели клевали алые ягоды рябин, росших вдоль обочин. Далеко-далеко в туманной дымке виднелись очертания гор. Лёгкий морозец незло пощипывал нос и щёки, и я даже поймала себя на том, что получаю удовольствие от дороги.
– Кем дядя-то, говоришь, был? – спросила Элия, выдёргивая меня из благостной безмятежности.
– Аптекарем.
Хотя вроде я об этом не говорила.
– И ты за камнеягодником явилась?
– А что поделать?
Она не расспрашивала нарочно. Однако слушала внимательно, шутила весело, вопросы задавала правильные, и далеко не сразу я поняла, что Элия уже знает, кто такой Йорик, а я о ней – ровным счётом ничего. О загадочном долге, который она хотела вернуть с моей помощью, воровка ни словом не обмолвилась.
Когда стало темнеть, Элия предложила завернуть на постоялый двор, мимо которого пролегала дорога. Я хотела было возразить – сказать, что брат знает, куда я направляюсь, и непременно нагонит, – но в безмолвном споре с самой собой признала, что ещё одной ночи в седле мне не выдержать. Да и Птице нужен отдых – её камнеягодником никак не напоишь.
Мы въехали за ограду, и Элия тут же принялась раздавать приказания: «За лошадями хорошо смотри, не то уши надеру, паршивец!», «Доброго вечера, хозяин. Нам ужин и комнату на две кровати, да чтоб без клопов!», «Какие три ивы? Полторы – и будет с тебя!».
Я помалкивала, потому что сама так не умела. Хотя следовало бы: лошадей увели сразу, ужин подали горячий и даже воды на мытьё нагрели.
В Приюте-на-Перекрёстке я пыталась кое-как отмыться в лохани, пока Анхельт ходил по своим делам, но пользы это принесло мало. Теперь за чан с горячей водой я была готова отдать все деньги мира, и когда служанка отвела меня в крошечную полутёмную пристройку, показалось, что я достигла вершины роскоши: чадящая лампа, тёпленькая вода и кусочек мыла.
Я выскользнула из одежды, покрылась гусиной кожей и поскорее залезла в чан.
Свежим синякам, ссадинам и порезам на моём теле не было числа. За прошедшие дни я точно стала тощей – теперь уже не только по меркам Фарии. Руки совсем истончились, живот прилип к позвоночнику, и от лица, надо полагать, остался один нос. Я потрогала неровно обрезанные волосы на затылке и вздохнула – красота неописуемая.
Впрочем, можно подумать, красота помогла бы мне. А без косы даже удобнее – неизвестно, сколько раз меня уже поймали бы за неё и где я зацепилась бы. И это уж не говоря о том, что вымыть волосы после всех моих приключений было бы весьма затруднительно – до утра сидела бы за перебиранием спутанных прядей. Да и смотрят не так уж и косо… Всему можно найти объяснение – вон, сколько времени уже выкручиваюсь.
Но всё-таки жалко. Чуть-чуть, самую малость.
Впрочем, выбирая между Драконом и косой, я бы снова выбрала Дракона.
Мылась я долго. Поливала свою несчастную голову тёплой водой и – странное дело – постепенно успокаивалась. Вместе с пахнущей дёгтем пеной с меня стекали прошедшие дни и ночи, появление Охотников, дядина смерть, страшная история Аримов…
Я ведь живая. До сих пор. У меня есть немного денег, нож, лошадь и даже попутчица. А на ближайшую ночь – сытый желудок и тёплая постель, и теперь-то я понимаю, какие это великие богатства. И, может быть, всё ещё закончится хорошо. Что мне какая-то седмица? Я уже вон сколько протянула, пусть и с чужой помощью. Если Охотники проспали хотя бы до утра, то нас разделяет целая ночь, и нужно всего лишь нигде не задерживаться. Тогда я доберусь до пока незнакомой Иннре Мьеле и скажу ей, что нур Сегедар шлёт привет с дальних берегов…
Нур или пан? Штирр, забыла, как надо.
Впрочем, едва ли это её смутит. Я расскажу, что случилось, и колдунья Севера непременно поможет мне. Охотники отступятся, и я вернусь домой, а перед тем доеду до Мирра и своими глазами увижу великолепные улицы, белокаменный королевский дворец и много чего ещё...
Мы ведь хотели путешествовать – я и Анджей. Посмотреть если не весь мир, то хотя бы его половину, и непременно – бело-синий город Аспин, что стоит на берегу Бирюзового моря, а ещё – Серебристые степи на границе с Тамирганом и, конечно, Шигамский водопад. И совсем хорошо было бы отправиться в Доэрган… Так мы мечтали. Но дорога Анджея уже оборвалась, а моя тянется по сыпучему краю пропасти: один неверный шаг, крохотная неудача – и нет меня.
…Если Иннре Мьеле согласится помочь. А надо ли ей это?
Когда я, благостная и умытая, ввернулась в зал, Элия ещё сидела за столом, по-кошачьи жмурясь на огонь в камине и потягивая пиво из большой кружки. От её безмятежного вида мне сразу сделалось спокойнее. Я даже подумала, что тоже куплю себе пиво – может, раньше в нём чего-то не понимала, а теперь распробую.
– Не грустишь, золотце?
Сам парень, должно быть, считал свою липкую ухмылку обаятельной. Был он чуть старше меня, но всё лицо покрывала густая сеть шрамов – на благих делах таких не приобретёшь.
– Нет, – я покачала головой и хотела обогнуть его по широкой дуге, однако он поймал меня за локоть.
– Не торопись.
Я растерянно уставилась на парня, не представляя, как себя вести. Его приятель пялился из-за стола, и от этого взгляда захотелось снова помыться. Дома, в Даргое, на меня так не смотрели. То есть случалось, конечно – когда сплавщики, живущие дальше на север, приводили в гавань плоты из древесины. По вечерам они сидели в таверне Эбингов и были для нас чужаками, от которых всего ожидать можно, но стоило кому-то из них глянуть чуть пристальнее, за моим плечом неизменно вырастала фигура Анджея или Таро, и все сразу опускали глаза.
А здесь я одна.
Пролепетав что-то невнятное, я аккуратно попыталась высвободиться, но пальцы на предплечье сжались уже по-настоящему, всерьёз.
– Руки убрал.
Элия стояла за спиной парня, и, наверное, у неё было что-то помимо слов, потому что парень сразу выпустил меня и, скороговоркой пробормотав извинение, вернулся за стол к своему товарищу.
– Ну ты даёшь, – осуждающе глянула воровка, убирая в ножны длинный нож. – Встала и молчит.
– А что делать-то? – буркнула я, понимая, что и правда повела себя глупо.
– Нож тебе на что? Колбасу резать?
– Да я что-то... – я потупилась в грязный пол. – Растерялась.
– Растерялась она! – закатила глаза Элия. – Пока теряешься, так и затащат на какой-нибудь сеновал. Бить надо, бестолочь! В кадык, по глазам или промеж ног. Сразу – не размениваясь на предупреждения, и сильно – чтоб наверняка. И хватать себя не позволяй – ты мелкая, скрутить как нечего делать.
Я морщилась и вздыхала.
…Ну какой мне Мьёльс? Какое спасение?
Элия покачала головой и хлопнула меня по спине. Не сильно, но я всё равно покачнулась.
– Пойдём спать.
За обстановку комнаты здешний хозяин был бы нещадно обруган любым даргойцем – обе наши таверны соревновались между собой в чистоте, и поеденные молью покрывала на узких кроватях, колченогий стул и рассохшийся сундук с толстым слоем пыли на крышке никому бы не понравились. Потолок был закопчён, а на полу возле маленького камина виднелись следы пожара. На стуле скрючился свечной огарок.
– Бывало и хуже, – бодро сказала Элия, проводя пальцем по пыли. – Главное, чтобы без нежелательных соседей.
– Незримых?
– Клопов.
Воровка заперла дверь на засов, а я сняла куртку, верхние штаны и рубашку и с наслаждением забралась под пахнущее сыростью одеяло. Сено в подушке кололо шею, тюфяк был слежавшийся и бугристый, но эта кровать показалась мне даже уютнее той, что осталась дома – с пуховой перинкой и мягкой подушкой.
И, уже засыпая, я мысленно поздравила себя: моя первая ночёвка на постоялом дворе. Если я ещё и утро встречу, будет совсем хорошо.
Дракон Румару
Дорогой мы молчали – у каждого нашлось о чём поразмыслить, а обсуждать выводы никто не был готов.
Эдаро в задумчивости что-то мурлыкал себе под нос, и напев казался знакомым. Я вспоминал недослушанную сказку о чудной девочке, которая даже со страшной нечистью сумела договориться, и ловил на себе настороженные взгляды Кота. Он ничего не сказал Карлу, но Старший и без того злился. Я слышал раздирающие его недоумение и злость и старался лишний раз о себе не напоминать.
Когда стало темнеть, мы свернули в первое же село, в котором можно было рассчитывать хотя бы на подобие постоялого двора. Двор был, но на коновязи не нашлось места для четырёх лошадей, и мы постучались в ворота ближайшего дома.
Выглянувший поверх калитки парень не стал спрашивать, что нам нужно:
– Шесть ив, нуры, и ваши лошади заночуют лучше, чем вы.
– За шесть ив ты должен выделить по комнате нам всем, – отрезал Эдаро. – И лошадям тоже. Полторы ивы – справедливая цена.
– На постоялом дворе – может быть, – усмехнулся парень. – Но чья беда, если там нет места?
– Твоя.
Эдаро слишком хотел в тепло, а потому решил окончить торг весьма топорно – закатал левый рукав куртки, показывая знак на предплечье.
– О, – парень, перестав улыбаться, отступил на шаг.
– Ну что, присмотришь за лошадками за иву? – оскалился наш красавец.
– Конечно, нуры. Как не присмотреть…
На обратном пути Карл укоризненно покачал головой:
– Вот поэтому Гильдию и недолюбливают. «Псы» и всё такое…
Щурился, правда, насмешливо.
– Ещё скажи, что ты недоволен, – буркнул Эдаро.
– Я-то доволен, но вот честь Гильдии…
Свободных комнат на постоялом дворе тоже не оказалось.
– Я понял, что имел в виду тот парень, сказав, что лошади заночуют лучше, чем мы, – пробормотал Кот, оглядывая тесный зал с покрытым сажей камином, седыми клочьями паутины на балках и хлипкими длинными столами. Для этого времени года народу в нём набилось удивительно много. Зима – сидели бы дома, но нет: пьяные наёмники, хмурые крестьяне, чрезвычайно довольный чем-то торговец и старик с мальчишкой – знахари какие-нибудь.
У камина парень с острым кадыком, похожим на застрявший в горле осколок, исполнял заунывную песню, терзая струны расстроенной лютни. Рядом сидели самые неуместные здесь люди – две девушки в серых плащах служительниц Руэ-Данну. Это как же надо веровать в немедленное заступничество Надежды, чтобы шататься по дорогам без толкового сопровождения?
Шестеро наёмников в дальнем углу в богов не верили вовсе – на служительниц они поглядывали совсем уж нехорошо. Парень с лютней этого не замечал – запрокинув голову и закрыв глаза, вдохновенно завывал о подвигах Аральда Упорного.
– Если его отлупят, я никого не стану осуждать, – скрипнул зубами Эдаро.
– По-моему, их не менестрель заботит, – отозвался я.
– Не вздумай лезть, – предупредил Карл.
Он всегда запрещал вмешиваться в драки, и не без причин – у нас был общий знакомый, который будучи отличным бойцом, погиб от удара табуретом в одной из таверн Мирра.
Но ведь у всего есть границы.
– Когда они потащат девиц на сеновал, будем сидеть и смотреть? – уточнил я, и Кот наступил мне на ногу.
– Можешь отвернуться.
Вняв Котову намёку, я промолчал. Поболтал ложкой в серой жиже, которую подавальщица назвала ухой, и задумался, а так ли я голоден. Однако запах варева отвращения не вызывал, и я рискнул попробовать. Ладно, и правда съедобно – даже вкусно, пожалуй…
Один из наёмников вылез из-за стола и нетвёрдой походкой направился к менестрелю и служительницам. Здоровущий – мало уступал мне ростом, а в плечах казался значительно шире. Под довольное хмыканье товарищей вырвал лютню из рук певца и, осклабившись, что-то сказал девушкам. Я не расслышал, но гадостную ухмылку нельзя было понять двояко. Девицы пошли пятнами: одна красными, другая – белыми.
Переглянулись между собой крестьяне, но вмешиваться, ясное дело, не стали.
Поначалу опешивший менестрель пришёл в себя и попытался отнять лютню и защитить честь спутниц, но не преуспел – наёмник ударил его лицом о стол, и парень залился кровью из разбитого носа.
– Мне прям полегчало, – сказал Эдаро. – Но девушки-то не виноваты. Верно, Карл?
Старший посмотрел на девиц, тщетно пытавшихся поднять съехавшего на пол менестреля. Едва ли их судьба всерьёз его беспокоила, но зато ему точно хотелось выместить на ком-нибудь свою злость.
– Штирр с вами.
Я встал и направился к девицам, возле которых топтались уже трое. Следом поднялся из-за стола Эдаро.
– Нуры, пожалуйста, – тихо уговаривала одна из девушек, пока вторая рукавом стирала кровь с лица парня. – Давайте забудем об этом недоразумении, и наутро мы уйдём своей дорогой.
Из светлых кос выбились непослушные пряди, и она то и дело сдувала их со лба.
– А мы вас только до утра и задержим, – ухмыльнулся детина.
Лицо у него было туповатое, а вот ножны меча выглядели подозрительно дорого.
– Нурамы просят не тревожить их, – сказал я. Размениваться на сложные оскорбления не было смысла – и так понятно, что случится дальше.
Все трое обернулись к нам. Сидевшие за столом отставили ополовиненные кружки.
– Дожидайся своей очереди, – щуплый парень со стремительными повадками крысы сплюнул на пол.
Такие обычно хуже здоровяков – не успеешь опомниться, как обнаружишь нож под рёбрами.
– Ты нас с собой-то не равняй, – Эдаро даже не пытался решить дело миром.
Третий – самый старший из всех, на вид лет тридцати пяти – уставился куда-то мне за спину. Скорее всего, на Кота, которому именно сейчас захотелось показать Карлу какое-нибудь особенно зрелищное заклинание – чтоб светилось ярко или горело искристо.
Однако наёмники были слишком пьяны, чтобы сделать верный вывод. Поднялись из-за стола трое, в руке похожего на крысу возник кривой нож, здоровяк потянул из ножен меч-полуторник. Надо же, такой отличный клинок у такого отребья...
– Нам жаль, – сказал Кот хозяину, аккуратно переставляя за прилавок наши миски с едой.
Здоровяк кинулся, я отклонился в сторону, а следующий удар принял уже на крестовину меча. Хуже нет, чем махаться посреди столов и перевёрнутых лавок, но разве кто спрашивает...
Протрезвел наёмник почти сразу. Он двигался легко, но допустил ошибку, замахиваясь слишком широко и открывая бок. Я дотянулся – сталь рассекла рёбра, на грязный пол хлынула кровь. Громила беззвучно открыл рот и завалился лицом вниз.
Кот чуть отклонился, вынуждая противника податься вперёд, и, пнув его в колено, стремительно нанёс удар гардой меча в горло.
«Бой – это всё равно что танец», – вдохновенно повторял Наставник Рамзо. Он полагал, что у меня отличные способности к владению мечом, а я всегда задавался вопросом, в каком именно танце могут убить.
Над головой свистнуло, я пригнулся – цеп. Очень нехорошо.
Эдаро текучим движением уклонился от ржавого шара, оказался за спиной владельца цепа и чуть не пропустил удар похожего на крысу. Крутанулся на месте, взмахнул рукой, и на распоротом горле вспухли алые пузыри.
Карл вскинул раскрытую ладонь, и яблоко цепа замерло в загустевшем воздухе – всего на миг, но мне хватило, чтобы поднырнуть под руку наёмника и ударить по коленям. Ещё один ринулся на меня, но я пихнул на него первого и двинул рукоятью меча по зубам.
С пальцев Старшего сорвался искристый шар, коснулся противника Эдаро и разлетелся мелкими иглами – прямо в перекошенное лицо. Наёмник взвыл, запрокидывая голову, и Эдаро быстро добил его.
– Ты забываешь смотреть вверх, – укоризненно сказал мне Старший, который даже меч обнажить не удосужился.
– Думаю, что выше меня ничего быть не может, – неловко отшутился я.
Что, всё?
Мы огляделись: небольшой разгром и шесть тел. Крестьяне исчезли, торговец забился под стол в дальнем углу и закрыл голову руками, а побитого менестреля служительницы затащили за прилавок и сами съёжились рядом. С лестницы на второй этаж испуганно выглядывали обитатели комнат – пара бледных, небогатых на вид шляхтичей и пожилой одутловатый дядька в нелепом камзоле.
Хозяин в отчаянии озирал залитый кровью пол и мало что не рвал на себе волосы, причитая о грозящем разорении, хотя всех его потерь – один стол да немного посуды. Даже окна и двери целы, о чём страдать?
– Платить не будем, – предупредил Карл.
– Мы заплатим, – севшим голосом сказала одна из девушек, выбираясь из-под прилавка.
– Лучше бы вы себе охрану наняли, – посоветовал Кот, отирая кровь с меча краем куртки одного из убитых.
– Руэ-Данну не оставит нас, – светло улыбнулась другая. У неё были русые курчавые волосы, делавшие её похожей на облачко.
Мы переглянулись, хмыкнул Эдаро. На его щеке алел росчерк чужой крови, и оттого улыбка смотрелась жутко.
– Как нам выразить свою благодарность? – спросила кудрявая.
– Пусть он больше не играет, – пробормотал Эдаро, глядя, как менестрель со стоном поднимается на ноги.
– Вы там попросите, пусть Дающая свет не оставит нас, – сказал я. – Да и все прочие тоже…
– Нам очень надо, – подтвердил Кот.
Девицы взялись помогать с уборкой погрома, торговец присоединился к ним. Мы перетаскивали тела во двор, хозяин, не переставая причитать, путался под ногами.
– Недовольные будут? – мрачно осведомился Карл. – Староста, стража, яраш?
– Нет, что вы, нуры! – он замахал руками. – Я поклянусь, что вы нурам защищали.
– Ну и чего ты тогда воешь?
– Как их хоронить-то? Это же шесть тел, подумать только! Да ещё не своей смертью! Да ночью! Да между Нурмалинном и Бальмхаймом!
Он обвёл перед собой полукруг раскрытой ладонью, а мы переглянулись.
– Пускай платит, – отрезал Кот. – За «спасибо» я этим заниматься не стану.
– Мы всё уладим, не тревожьтесь, – одна из служительниц – та, что с косами – подошла к нам, зябко кутаясь в плащ.
На тела она смотрела удивительно равнодушно – будто раз в седмицу участвует в поножовщинах.
…Алиса-то замерла в ужасе, когда случился бой в той деревушке. Не видела она прежде, чтобы люди друг друга убивали.
– Не оставьте защитою, – хозяин поклонился служительнице и убрался со двора, Кот и Эдаро ушли следом – отмываться.
Появилась вторая девушка и начала посыпать двор пеплом, изображая знак Бессмертника. Лепестков было, конечно же, шесть. Её подруга, шепча молитвы, разводила костерок.
– Этот способ доступен только благочестивым, – Карл взял меня за локоть и повлёк за собой. – В нашем случае топор предпочтительнее.
«По-твоему, топор всегда предпочтительнее», – хотелось сказать мне. Но Карлу тоже хотелось, чтобы я брякнул нечто подобное.
– Что, может, тоже подашься в служители? – с ухмылкой предложил он, садясь к столу. – Замотаешься в серый плащ, станешь проповедовать мир и ненасилие...
– По-моему, к Руэ-Данну и Тайе-Лару берут только хорошеньких девиц, – в тон отозвался я, опускаясь на скамью по другую сторону стола.
– А ты подайся к Верен-Энне.
– Открыть заведение в Весёлом квартале? – улыбнулся я.
– Ой, навлечёшь ты на себя гнев богини за такие слова, – Карлова улыбка была шире моей.
Но исчезла с лица в одно мгновение.
– О чём говорили? – спросил он.
Мелькнула мысль прикинуться дурачком и недоумённо приподнять брови: «С кем?», но... Но.
– Сказки рассказывала.
– Что? – Карл искренне удивился.
– О парне, который купил у незримых славу, – объяснил я. – И о девушке, которая никого не боялась. Эту, правда, не успел дослушать…
– Ах, мы так не вовремя вернулись, да? – недобро сощурился Старший.
– Не то слово.
Он прикрыл глаза, глянул на меня сквозь ресницы. Чуть заметно дрогнули пальцы на столешнице, по кончикам пробежали жёлтые искры.
– Проверяешь, нет ли на мне какого-нибудь заклятия? – усмехнулся я. – Нет.
– Вижу, – кивнул Карл, отворачиваясь. – А лучше бы было.
– Для кого?
– Для тебя.
Вернулись Кот и Эдаро – чистые и благодушные. Сели, одинаково вытягивая ноги к камину, и неуютный разговор свернул в сторону.
Когда всё окончательно затихло, мы начали устраиваться на скамьях. Я выбрал самую длинную – с неё ноги свисали чуть-чуть – и, завернувшись в плащ, закрыл глаза. Главное, ночью не ворочаться, иначе окажусь на заплёванном полу.
И я почти провалился в сон, когда надо мной нависла тень.
– Если соберёшься что-то делать, подумай об остальных, – тихо-тихо сказал Карл. – Пожалуйста.
Я дёрнул головой: понял.
А сам, штирр побери, думал, как обходится на таких постоялых дворах маленькая колдунья, совсем не умеющая колдовать.
Ведь зло не обижает смешных девочек только в сказках.
Алиса Ордо
Утро пришло вместе с холодными руками Элии, ухватившей меня за нос.
– Вставай-вставай, нас ждут великие дела! – пропела она и умчалась.
Зевая и ёжась, я выбралась из-под одеяла и немедленно затряслась от холода – это не наш дом, где печка до самого утра отдавала тепло. Не переставая дрожать, заставила себя умыться холодной водой из кувшина. Замёрзла ещё больше, зато проснулась окончательно.
Элия увлечённо уплетала завтрак: яичницу с салом и хлебом и пирожки с черникой. Над большой кружкой поднимался пар с ягодным запахом.
Я поразилась, как в тоненькую воровку столько влезает, и она правильно истолковала мой взгляд:
– Ты тоже ешь плотненько, до вечера не остановимся. Не желаю повстречаться с твоим братцем.
Я едва не спросила, с каким ещё братцем, но вовремя опомнилась.
– А что вечером?
– Будем в Роре. Славный городок и лучшие в королевстве медовые коврижки. Ты знала?
Я помотала головой, разламывая пирожок. Тёмная начинка закапала на стол.
– Может статься, нас там приютят, – добавила Элия. – Хотелось бы.
Я задумалась, стоит ли радоваться. С одной стороны, само слово «приютят» вселяет надежду. А с другой – знать бы, кто.
…За ночь сугробы стали выше. Дорога, о которой так вдохновенно говорил Анхельт, тянулась между красно-белыми обрывами в два человеческих роста. Опасно накренившиеся тёмные ели протягивали с них свои корявые корни, будто желая ухватить невнимательных путников. Рядом с дорогой петляла неширокая речка, и там, где они пересекались, приходилось ехать по хлипким мосткам. Копыта лошадей гулко стучали по доскам, а я думала о Даргое.
Там, наверное, снег каждый день – с утра до ночи, без малейшей передышки. В это время на берегах Сонного озера всегда снежит, а с лесистой макушки Дождливой горы не сходят сизые снеговые тучи. Эбинги, должно быть, уже украсили таверну и двор еловыми ветками и развесили на окнах нити сушёной калины. На вывеске «Гнезда» позвякивают колокольчики, а в кухне Фарии пахнет печеньем с клюквой – самый вкусный запах на свете, потому как единственный раз в году она добавляет в тесто дорогущую корицу.
…Если, конечно, Дракон мне не солгал. Если беда и правда обошла их дом.
– Послезавтра Бальмхайм, – сказала Элия.
Я озадаченно моргнула.
Бальмхайм? Проклятая ночь? А я тут, посреди дороги?
– И что делать? – спросила я деревянным голосом.
Элия пожала плечами:
– Пересидим где-нибудь. Может, в Роре, может, в Туэне – как дела пойдут. Не бойся, первый раз, что ли?
Именно что первый.
Ещё никогда я не пережидала Бальмхайм вне дома – не за крепкими дверями и ставнями, разрисованными защитными рунами и увешанными оберегами, не возле доброго печного огня, не под боком у дяди и брата...
И потому, наверное, не боялась его должным образом. Ведь может приключиться со мной что-то похуже Охотников, пострашнее смерти. Врагам частенько желают гибели, но мало кто пожелает недругу умереть в Бальмхайм. Под последней полной луной года сама Темнота ходит по земле. Звенит сбруя на никогда не живших конях, лязгают доспехи навеки мёртвых всадников, и волочёт за собой Ирланова Свита души тех, кто опрометчиво не нашёл укрытия, и даже незримые не рискуют попадаться на их пути. От взглядов Всадников леденеет кровь, от их прикосновений немеет тело, и нет ничего страшнее свиста кнутов, рассекающих воздух. Перед тем, кого погубит в эту ночь нежить, не перекинется Рябиновый Мост через реку Времени, и когда случится последний день мира, спустятся на землю те, кто заслужил Светлые рощи, и поднимутся те, кто был осуждён богами на столетия в Топях, но только для ушедших в Темноту возврата не будет… Умереть в Бальмхайм – это навсегда.
– Что притихла-то? – Элия не выглядела встревоженной. – Не лей кровь, пока не ранен, менестрель.
– Да какой менестрель без инструмента, – уныло отозвалась я.
– Давай раздобудем? – предложила девушка.
Я покосилась на неё и осторожно спросила:
– А ты не пробовала... Ну, чтоб не воровать?
– А кто говорит «воровать»? – удивлённо вскинула брови Элия. – Купить, Алиса. Только купить.
Я пристыженно потупила взгляд в лошадиную гриву, а воровка расхохоталась.
– Денег нет, – сказала я.
– А деньги как раз можно и украсть...
Наутро отношение Элии ко мне сменилось с настороженного на покровительственное. Надо полагать, минувшей ночью только одна из нас была столь неосмотрительна, что позволила себе заснуть в одной комнате со случайной знакомой.
Теперь девушка перестала ожидать подвоха и не упускала повода подразниться или подшутить.
– Видишь развалины? – она указала на зубцы руин, темневшие на лысой вершине далёкого холма. – С хозяином этого замка приключилась жуткая история. Между прочим, как раз из-за менестреля.
– Да ну?
– Давным-давно, ещё при дедушке Безумного короля...
Вообще-то, я любила легенды. Всякие – как правдивые, так и выдуманные. Но сейчас, когда страшноватая история творилась вокруг меня и со мной, было не до них.
Далеко Охотники? Они могли и не останавливаться на ночь – с них станется. Я поёжилась и обернулась, ожидая увидеть уже знакомые фигуры всадников, но дорога за нашими спинами пустовала.
– Что, братца боишься? – Элия прервала свой рассказ.
– Нет, просто… – я покачала головой. – Вот как ты в пути обходишься?
– То есть?
– Никто к тебе не пристаёт, ничего не приключается... – я запнулась, подыскивая слова. – Ты живая и здоровая, хотя вокруг столько всего… разного.
Элия широко улыбнулась:
– Меня защищают арбалет и благословение бабушки Сольвэ.
– Кто это?
Она помолчала, будто сомневаясь, но потом начала рассказывать:
– Мне было всего пятнадцать, когда отец задумал провернуть то же, что и братец с тобой. Он даже не стал ждать моего шестнадцатилетия – хотел срочно поправить свои дела. Теперь-то понимаю, что свадьбы и вовсе не случилось бы – ведь до шестнадцати вокруг чаши не водят, а тогда решила, что мне всю жизнь придётся провести рядом с этим человеком… Он был не такой уж старый, но отвратительный до дрожи. Веришь или нет, я поначалу всерьёз думала, что привыкну. Что страшно только сейчас, а потом не будет. Что я, может, смогу полюбить его и стану хорошей женой и заживу как положено…
Элия вздохнула, потёрла левую щёку.
По моей коже ходили волны чужого ужаса.
– В ночь, когда меня оставили в спальне этого человека, я убила его.
Она сказала и замолкла. Я тоже не проронила ни слова, потому что совсем не знала, что говорить.
– Я не хотела, – продолжила девушка. – Не собиралась. Вовсе не могла такого представить – неоткуда было взяться подобным мыслям в моей голове. Но когда он прикоснулся ко мне… И потом, когда… Короче говоря, подсвечником да по затылку – и вдруг вышло так, что я проломила ему череп.
Элия прикрыла глаза, не то вспоминая, не то стараясь успокоиться.
– Я сбежала. Меня, конечно, искали. Очень долго, больше полугода. За эти луны можно было сотню раз умереть, но Ткачихи сжалились, и однажды вечером я вышла к кострам. Уже почти мёртвая: ободранная, исцарапанная, голодная и со страшной простудой. Норгэли отвели меня в шатёр бабушки Сольвэ. Она кана – то есть колдунья, – и всегда встречает чужаков. И я сразу рассказала ей, которую впервые видела, обо всём, что со мной случилось. Ну, и осталась, конечно. Потом много чего произошло, и Сольвэ как-то сказала, что в день, когда я очутилась у их костров, мне заплатили за кого-то другого, кому я тоже однажды помогу. И я, как тебя увидела, так сразу и подумала – лурат.
Я молчала. Под капюшоном было не видно, но уши мои пылали от стыда. Она спасла меня, а я…
– Лурат? – я уцепилась за незнакомое слово, чтобы нарушить тишину.
– «Узелок». Норгэли так говорят, когда судьбы пересекаются.
– У нас о таком говорят «боги хотели».
– Если боги чего-то хотят, им для этого люди не требуются, – уверенно заявила воровка. – Да и недосуг им за каждым приглядывать. Лурат – когда у людей есть возможность сотворить судьбу друг другу.
Я ожесточённо поскребла висок.
Фария утверждала, что единожды спрядённую нить не переделаешь.
Алесард говорил, что нити – выдумки служителей в орсагах, и, если уж прибегать к сравнениям, жизнь человека – это дорога, а направление каждый выбирает сам.
Юрген и вовсе отмалчивался всякий раз, когда разговор заходил о богах и судьбах.
– Что было потом? – спросила я. – Ты уехала от норгэли?
– Нет, конечно, – развеселилась Элия. – Однажды пришедший к норгэльскому костру уже не уходит – весь, по крайней мере. Да и куда я от семьи? Спору нет, болтаюсь по всему королевству, но дом есть дом.
– А разве у норгэли бывает дом? – удивилась я. – Они… Вы ведь вроде кочевники. Сегодня здесь, завтра там…
– Дом – это не место, – наставительно сказала Элия. – Дом – это чувство.
Я только вздохнула – и не поспоришь ведь. Даргой остался, а дома у меня нет и больше не будет.
– Рисунки у тебя на пальцах норгэльские, да?
– Они объясняют, кто я.
– О том, что ты…
– Живу в семье Сольвэ, – с насмешливым прищуром уточнила Элия. – Что не замужем и замуж не пойду. Что не боюсь дальней дороги и умею драться. Что у меня есть орой Соледаго и… Что у меня чрезвычайно ловкие руки, да.
– Орой – это что?
– Это «кто». В ваших городах говорят «брат», только норгэли общая кровь не требуется.
Анджей. В норгэльской семье я звала бы его красивым словом «орой».
…В норгэльской семье не случилось бы того последнего дня.
Мы ехали неспешно, зато целый день. Слушая россказни Элии, я умудрилась забыть об Охотниках и не вспоминала, пока солнце не спряталось за стволы высоких сосен на берегу замёрзшего озера.
Я беспокойно оглянулась на пустующие холмы, а когда снова посмотрела вперёд, на дороге стояла девочка лет тринадцати.
– Вот купили некоторые лошадь и теперь не здороваются.
На ней не было ни плаща, ни тёплого платка – только тёмно-синее шерстяное платье, и я невольно удивилась: как она не мёрзнет? А Элия соскользнула из седла и сгребла девочку в крепкие объятия:
– Тан! Тысячу лет не виделись!
– Ну, уж не тысячу, – девочка с нарочитой серьёзностью вывернулась из рук Элии. – Но давненько.
Она старалась казаться взрослой, но получалось плохо – радостные сияющие глаза её выдавали.
– Где все? – спросила Элия.
Тан указала в сторону озера и сосен.
– Ты к нам или мимо?
– Ну что за вопросы, – хмыкнула Элия и вспомнила обо мне: – Знакомься, это Алиса. Попутчица.
Я склонила голову в знак приветствия и улыбнулась. Тан мне понравилась: тоненькая, довольно высокая для своих лет, смуглая и светловолосая. В ней сквозила какая-то необыкновенная ловкость, как у котёнка-подростка, который ещё по-детски чуточку неуклюж, но пройдёт совсем немного времени, и он сделается грациозен и неуловим.
Голубые глаза с любопытством оглядели меня, и Тан кивнула:
– Рада знакомству.
Она легко забралась на лошадь позади Элии – только звякнули медные браслеты на тонких запястьях, – и мы двинулись к озеру по широкой тропе, протоптанной в глубоком снегу.
– Познакомишься с норгэли, – ободряюще пообещала Элия. – А если повезёт, то, глядишь, Сольвэ тебе что-нибудь нагадает.
Я кисло улыбнулась. Ладно одной Элии врать, но теперь ещё и другим людям…
Вопреки моим ожиданиям, стоянка норгэли оказалась велика: крытые повозки, которые я не взялась бы сосчитать, кострища и островерхие разномастные шатры, самый большой из которых высился посередине. В сумерках за границами обитаемого пространства колыхались рогатые тени – должно быть, знаменитые норгэльские лоси предпочитали ночевать при хозяевах.
Нас заметили издалека – на пути выросли две крепкие фигуры с копьями наперевес. Элия помахала рукой и крикнула по-норгэльски весёлое, отчего стражи рассмеялись, и сразу стало видно: её здесь любят и ждут. Как только мы подошли к костру дозорных, они принялись обнимать Элию и засыпать вопросами – я не понимала слов, но догадывалась по тону. Девушка отвечала смехом и короткими фразами на языке норгэли.
Людей становилось всё больше, они подходили к Элии, обнимали, гладили по плечу, протягивали ладони в уже знакомом мне жесте, и воровка легонько хлопала по ним сверху – ага, вот оно что... Рядом крутились, радостно повизгивая, некрупные пушистые собаки с хвостами-баранками.
Тан пропала из виду, а я, не зная куда податься, топталась на месте, разглядывая хозяев стоянки. Большинство из них были светловолосы и светлоглазы, но кожа их потемнела в нескончаемых странствиях. Женщины носили синие шерстяные платья с чёрной вышивкой, которые, видимо, были достаточно теплы, чтобы даже в зимнюю пору не кутаться в плащ. На каждой без исключения – и молодой, и старой – подрагивали и позвякивали медные, серебряные и железные подвески, браслеты и серьги в таком множестве, какого мне ни на одном человеке видеть не доводилось. У некоторых волосы были острижены и убраны под платки или вязаные шерстяные полоски, и я знала, что это знак замужества, однако красных линий на их руках не было. Говорили, что норгэли не кланяются Шестерым, а признают лишь волю Ткачих – Судьбы и Случая – и оттого все их обряды совершаются не в орсагах.
По мужчинам, кажется, и вовсе нельзя было понять, кто из них женат. По меркам Альфхёльма все они казались очень рослыми; одевались в шерстяные серые рубашки, просторные штаны и сапоги из мягкой кожи, некоторые набросили на плечи тёплые куртки. Оружия вроде мечей я сходу не заметила, однако, приглядевшись, поняла, что длинный нож в тиснёных ножнах найдётся у каждого.
Пока я оглядывалась, среди норгэли появился ещё один: ниже ростом и легче сложением, иначе одетый и… красноглазый.
Я моргнула, решив, что мне почудилось, и пригляделась внимательнее. Глаза парня, определённо, отливали красным, но это никого не смущало. Его волосы, ресницы и брови были белы – прямо как лежавший вокруг нас снег.
Тем временем он пробрался через толпу, обхватил Элию и оторвал от земли.
– Что ты мне обещала? – строго вопрошал он, легонько встряхивая её.
Элия – совсем недавно грозная, гордая и независимая – болтала ногами и со смехом мотала головой.
– Я обещала вернуться к Нурмалинну, – ответила она. – Но там такая история, орой…
Орой, братец.
Я в который раз подумала об Анджее и подавила тяжёлый вздох. Помню, как радовалась, когда они с дядей вернулись из Кресто. Всего на пять дней уезжали, а показалось, будто целая луна минула.
– Кого привела к нам наша Элия?
Голос вспыхнул в общем гуле, и все вдруг умолкли – даже восторженные собаки. Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как трещат ветки в ближайшем костре. Норгэли безмолвно и почтительно расступались перед худощавой старухой с королевски-прямой спиной. Седые волосы, заплетённые в три косы, спускались на шерстяной плащ, подол серого платья скользил по снегу. На шее и запястьях при каждом шаге позвякивали подвески-обереги. Глаза скрывала синяя повязка с чёрной вышивкой, однако старуха ступала легко и смело, словно зрячая.
Направлялась она прямиком ко мне.
– И кого же ты ведёшь за собой, гостья?
Моё сердце съёжилось и провалилось в живот.
Старуха с неожиданной ловкостью ухватила меня за руку и заставила раскрыть ладонь. Провела узорчатым ногтем по линиям, забормотала невнятно и жутко, и я покрылась медово-липким противным потом. Хотела вырваться, но старуха держала крепко.
– Это Алиса, Сольвэ, – осторожно сказала Элия. – Попутчица. За ней брат гонится…
– Брат? – старуха вскинула голову, словно на запах. Потянула носом и заулыбалась, водя сухим пальцем по моей ладони. – Может, и так… Да только сейчас я вижу охотников – совсем близко. А лиса вот – метёт хвостом, скрывает следы.
На миг я невольно зажмурилась. Уши горели от стыда.
Дружелюбие на лице Элии сменилось деревянной маской отчуждённости.
– Послушай… – промямлила я.
– Да? – воровка изобразила вежливое внимание.
– Я не могла тебе сказать… Я думала, ты не согласишься взять меня с собой.
– Правильно думала.
– Кто эти люди? – спросил беловолосый парень, и голос его был холоден и деловит.
– Охотники на лаярре.
Среди норгэли мелкой рябью пробежал вздох, тоненько ойкнула Тан.
– И ты привела их сюда, за собой?
Я рассматривала истоптанный снег под ногами, прикусив щёку изнутри так, что во рту сделалось солоно. «Убирайся» – это легко отделаюсь.
– Не нашего ума дело, – вдруг сказала Сольвэ.
Перехватила мою руку за запястье и повлекла за собой – люди расступались перед нами не столько враждебно, сколько удивлённо. Я послушно переставляла ставшие чужими ноги, не пытаясь освободиться.
– Тебе нет двадцати, верно? – старуха откинула полог небольшого шатра.
Я помотала головой и лишь потом сообразила, что она не видит, однако кана удовлетворённо кивнула:
– Оно и заметно.
Следовало спросить, о чём речь, но меня как в смолу окунули – я могла только мычать невнятное и кивать невпопад.
Внутри шатра стоял тёплый полумрак, пропитанный запахом дыма, лесного зверя и давно ушедшего лета – крапива, душица, хмель. Посередине мерцали угли в обложенном камнями очаге, тонкая струйка дыма тянулась к небольшому отверстию вверху. По окружности стояли длинные сундуки, крытые лосиными и волчьими шкурами. Пол, застеленный сеном и коврами, мягко проседал под моими шагами.
Старуха плотно закрыла полог и легко опустилась на шкуры, поджав под себя ноги.
– Садись.
Я подчинилась и села по другую сторону тлевшего очага, но Сольвэ повелительно нахмурилась:
– Ближе.
Я передвинулась к ней, едва удерживаясь от того, чтобы зажмуриться – страшно было до дрожи. Умом я понимала, что эти люди едва ли причинят мне вред, скорее просто выгонят – и, между прочим, будут правы, – но поделать с собой ничего не могла.
Кана неуловимым движением извлекла откуда-то колоду и начала раскладывать карты: одна, две, сразу четыре…
…Она ведь слепа!
Но карты в лишь ей ведомом порядке ложились на волчью шкуру, и я невольно залюбовалась. Чёрный, белый, алый: узоры и переплетения, птичьи крылья и волчьи когти, строгие лица и раскрытые ладони. В дрожащем сумраке дотлевающих углей линии и пятна словно текли и двигались, и оттого казались ещё красивее.
Не к месту подумалось, что Дракон непременно оценил бы.
С очередной картой в руке Сольвэ замерла и, нахмурившись, покачала головой – от этого движения тихо звякнули лунницы на косах.
– Без судьбы много не нагадаешь, – пробормотала она и собрала карты со шкуры.
Ага, этого стоило ожидать. Разве со мной хоть что-то может быть как полагается? А, впрочем – и хорошо, и ладно…
– Ну, раз так, то я пойду? – я хотела встать, но Сольвэ дёрнула меня за рукав:
– Не торопись. По-другому попробуем.
И протянула мне колоду.
– Выбери сама.
Конечно, следовало возразить. Высвободить руку из не по-старушечьи сильных пальцев, попрощаться сколь возможно вежливо и покинуть травяную духоту шатра.
…А потом невесть как пробираться через толпу неприветливых чужаков без сопровождения уважаемой каны, а то и под её проклятия.
Я взяла верхнюю карту, перевернула.
На карте был нарисован сломанный меч: чёрная рукоять с широкой гардой и четыре обломка – ни один кузнец не перекуёт. Сольвэ молча поджала губы – ясное дело, такая карта ничего хорошего сулить не может.
…А откуда слепая старуха знает, что здесь изображено?
– Дальше, – хрипло велела кана.
Карты были чуть шершавыми и совсем неистрёпанными – словно я первый человек, который прикасается к колоде. Ещё они отчего-то словно жгли пальцы, и мне всё меньше хотелось касаться их. Поэтому следующую я взяла и тут же поспешно стряхнула с руки. На ней белая игральная фигурка, наклонившись, зависла над самым краем доски-тавла – вот-вот упадёт в черноту. Вокруг неё обмоталась красная нить, концы которой растягивал кто-то невидимый.
Я скосила глаза на Сольвэ, не понимая, можно ли спрашивать о чём-то.
И нужно ли?
– Ещё бери.
Третья карта оказалась хуже предыдущих: на снегу распластала крылья мёртвая синица. Снег вокруг неё был усеян алыми каплями – не то рябиновые ягоды, не то кровь. И то, и другое очевидно относилось к смерти, и слышать толкование я не хотела.
– Не то думаешь, – усмехнулась Сольвэ. – Тяни.
Четвёртую карту я на всякий случай взяла из середины – подумалось, что так меня не коснётся то, что на ней будет. Перевернула рисунком вверх, и холодок испуга прошёлся по позвоночнику: через чернильный островерхий ельник тянулась алая тропинка – не то в чащу, не то из неё, но всё по крови.
Меня замутило – не то от страха, не то от горького запаха трав. Угольки в очаге мерцали, словно подёрнутые дымкой. Я потёрла лицо ладонями, но лучше не стало.
– Что-то здесь не так…– пробормотала Сольвэ.
«Да неужели?» – хотелось сказать мне, но язык во рту сделался неповоротливым и отказывался грубить кане.
– Возьми-ка ещё одну.
Я равнодушно пожала плечами – один штирр, не разберусь, – и вытащила карту с самого низа колоды. На ней были нарисованы весы: уравновешенные чаши заполняло красное – может, вино, а может снова кровь. Поверх них лежал нож; половина лезвия была чёрной, другая словно поблёскивала лунным светом.
– Так-то лучше, – удовлетворённо кивнула кана.
– Сольвэ, я ничего не понимаю, – простонала я.
От духоты ломило виски, и даже кровь с рябиной перестали меня пугать.
– А что здесь непонятного? Предательство – либо себя предавать, либо близких, – угодить в чужую игру, любить без надежды и… – старуха провела сухими пальцами по карте с чернотой. – Вина. Страшная, неизбывная вина, которой нет прощения.
Она взяла карту с весами и ножом, покрутила в руках.
– А это – выбор, намешанный на чужом проклятии.
Я сидела неподвижно.
Напрасно я согласилась пойти за ней. И без того было очевидно, что дела мои плохи, а теперь и вовсе – никакого просвета.
– Давай-ка посмотрим, как ниточка совьётся, – напевно протянула кана, подталкивая ко мне колоду. – К чему приведёт?
«К помешательству», – подумала я и взяла карту.
И в следующий миг она пеплом осыпалась из моих рук. Без огня, дыма и не обжигая, но – в чёрные лёгкие хлопья.
– Сольвэ, извините… – проблеяла я.
Старуха же как будто обрадовалась.
– Ага. То есть всё это не о тебе.
– Что?
– Не твоя судьба, – сказала Сольвэ, как будто это что-то объясняло.
Я глупо заморгала.
– А чья?
– Их здесь много, – уклончиво ответила старуха. – Лурат. Такое не распутаешь.
Кана спрятала колоду в ладонях, медленно покачалась из стороны в сторону, не то обдумывая что-то, не то вспоминая. Медные обереги чуть слышно звенели.
Хотелось встать и уйти, но я вдруг усомнилась, что ноги будут меня слушаться.
– Давай меняться? – наконец предложила Сольвэ.
Похоже, конца странному разговору не предвиделось.
– Каким образом? – осторожно уточнила я.
– Ты возьмёшь ещё одну карту, а взамен дашь мне… Скажем, нож.
Откуда она вообще знает, что у меня есть нож? И зачем менять полезную вещь на бестолковую карту? Сколько угодно можно слушать сказки о чудесах, которые творят колдуны норгэли, но они не защитят меня в дороге.
– Она единственная будет о тебе, – посулила кана.
– Знаете, я бы предпочла…
– Нож давай, – она перестала быть насмешливой и лукавой. – Не хочешь меняться, считай платой за моё гадание.
Я стиснула рукоять в ладони и уставилась в тлеющие угли. Теперь-то понятно, почему многие недолюбливают норгэли. Но не ругаться ведь со старухой?
Вздохнув – в горле зацарапался кашель, – я сняла нож с пояса и положила его перед каной. Ладно, не так уж дорого взяли, учитывая, какие неприятности я могу им принести… А нож раздобуду новый – за иву какой-нибудь плохонький купить можно.
– Карту-то бери, – хмыкнула Сольвэ, пряча нож в складках платья и снова протягивая мне колоду.
Я потянулась к ней, но карты выпали из смуглой руки и рассыпались по шкуре рубашками вверх. Одна упала мне на колени – судьбоноснее не бывает.
На обороте оказались росомаха и лиса, замершие нос к носу; обе разъярённые, оскалившиеся и готовые броситься на противника.
– Что это значит? – спросила я.
– Не знаю, – спокойно отозвалась Сольвэ. – Я же не вижу.
Я бестолково хватала ртом горьковатый на вкус воздух.
– Но вы ведь…
– Я говорила лишь о том, что мне ведомо.
Не найдясь с ответом, я разглядывала карту. Лиса – скорее красная, чем рыжая – походила на недобрую тень, что чудится за деревьями, когда в сумерках идёшь через лес. А росомаха и вовсе напоминала сгусток темноты. И без того злобный и опасный зверь – росомах даже медведи сторонятся, – а эта совсем чудовищем смотрится. Куда лисе против неё…
Сольвэ молча собирала рассыпавшиеся карты. Поняв, что яснее не станет, я поднялась со шкур, чувствуя, как ноют затёкшие ноги.
– Пойду, пожалуй.
Хотела положить карту обратно в колоду, но кана вытянула руку, останавливая меня:
– Забирай. Она твоя.
Ладно. Предположим, что это и правда был обмен.
…Холодный свежий воздух показался острым и вкусным. В голове сразу прояснилось, сумрачный морок причудливых карт и мерцания углей развеялся, и остались только великолепная звёздная ночь, лунные искры на белом снегу и карта в ладони.
Плохая карта. Лисе конец.
– Там изображён бой или исход боя? – Сольвэ, бесшумно возникшая рядом, коснулась моего рукава.
…То есть она всё-таки знает.
– Ни то ни другое, – сказала я.
Лиса ещё может сбежать.
– Вот видишь. Отведи меня к Элии.
Я не стала спрашивать, с чего вдруг ей, совсем недавно безошибочно шедшей сквозь толпу, понадобилась моя помощь. Подставила локоть и осторожно повела к большому шатру, высившемуся посреди стоянки. Оттуда доносились приглушённые войлочными стенами голоса, смех и звон гитарных струн.
Когда мы вошли, звуки не смолкли – только сбились на чуть-чуть, на одно едва уловимое мгновение. Но я всё равно его почувствовала – как и взгляды: любопытные и выжидательные.
Норгэли все были здесь, за исключением разве что совсем маленьких детей. Я не взялась бы сказать, сколько именно: те, что сидели подальше от большого очага, таяли в полумраке – только поблёскивали глаза и мерцали алым угольки в трубках, которые курили мужчины.
Было тепло и пахло едой. Пустой желудок свело судорогой.
– Чую запах печёной гусятины, – медленно произнесла Сольвэ, поворачивая голову в сторону женщины, сидевшей почти у самого огня. – А ещё – брусники, репы и сушёных подберёзовиков.
– Твой нос не обманывает тебя, бабушка Сольвэ, – женщина рассмеялась легко и звонко – совсем по-девичьи, хотя четыре десятка Йормов она уж наверняка встретила.
– Это хорошее угощение, – кивнула кана и легонько подтолкнула меня к сидевшим людям. – Такое не стыдно гостю поднести.
Они, если и удивились, то вида не подали. Соледаго чуть подвинулся к Элии, освобождая немного места рядом с собой на широком бревне. Сама Элия в мою сторону даже не посмотрела.
Я осторожно села, стараясь казаться как можно меньше и незаметнее.
– Элия, девочка моя, – кана протянула руку воровке. – Пойдём звёздами полюбуемся. Расскажешь, что там на небе.
Элия, всё так же не глядя на меня, поднялась и вышла из шатра следом за Сольвэ, а я осталась среди чужих людей жалеть, что кана не велела мне убираться подальше. Больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю – прямо сейчас, немедленно, – и пусть бы потом норгэли рассказывали историю о девушке, которая так много врала, что под ней ещё при жизни разверзлась бездонная Топь.
Пока я горела со стыда, Тан сунула мне в руки деревянную миску с чем-то горячим. Я удивлённо подняла глаза на девочку, но она уже отошла, а содержимое миски до того хорошо пахло грибами и брусникой, что я зачерпнула полную ложку и сунула в рот. Густое варево обожгло язык, из глаз брызнули слезы, однако я всё проглотила. Жадина!
Норгэли же обрадовались. Вслух никто и слова не проронил, но я ощутила это, как дуновение ветра на лице, и вспомнила, что есть у странников Севера древний закон гостеприимства: раз я приняла угощение, значит, теперь я немножко своя и не причиню зла сидящим рядом. Ну, и меня тоже не прогонят.
Однако на том всё и закончилось, обо мне будто забыли. Беседа, прерванная нашим с Сольвэ появлением, мирно потекла дальше. Говорили о Равене, об озере Веспрем и о каком-то иштане, что против свадеб на священных для норгэли берегах; обсуждали цены на овёс, ковры и лосиные рога и тут же вплетали в речь имена героев сказок и легенд… Норгэли сидели плечом к плечу и грелись о тепло родича, об общий разговор, о весёлые шутки, тонувшие в хохоте. Эти славные люди обсуждали свои, непонятные мне дела и, только соскребая со дна опустевшей миски остатки похлёбки, я сообразила, что говорят-то они на рутине. Хотя, наверное, могли бы по-норгэльски.
Соледаго, которого я старалась не задеть неловким движением, не поворачивал головы в мою сторону, но оно и понятно. Анджей, конечно, тоже обиделся бы за меня, если бы кто поступил со мной, как я с Элией.
Где-то в полумраке за пределами круга света от очага послышался перебор гитарных струн. Все сразу притихли, и низкий мужской голос запел на незнакомом языке – я даже не взялась бы утверждать, норгэльский ли это. Песня звучала красиво, но невыносимо печально. Не понимая слов, я была готова разреветься от навалившейся грусти.
…Впрочем, может, не в песне было дело.
Я подумала о гадании Сольвэ. Карты – разом и красивые, и страшные – и туманные слова каны окончательно растревожили мою и без того неспокойную душу, и я ещё острее ощутила себя лесной мышью, которая по злой случайности свалилась в бурную реку и теперь, попискивая, несётся прямиком на грохочущий водопад. В водопаде том предательство, вина и кровь, и обратится жалкая мышиная жизнь серым пеплом…
Гитара переместилась чуть левее, и уже другой голос запел на рутине. Песня повествовала о похождениях одного менестреля – весело и не больно-то пристойно, и Фария умерла бы от ужаса, узнай, что мои уши это слышат. Дядя в ответ на её упрёки сказал бы, что подобные песни весьма полезны и учат юных девиц не доверять всяким проходимцам, а я бы разглядывала собственные сапоги и старалась не фыркать совсем уж громко… Здесь же хоть в голос хохочи – никому дела нет.
Гитара переходила из рук в руки, и в тёплом полумраке расцветали никогда не слышанные мной песни: грустные и весёлые, о любви и смерти, о дорогах и лесах, на рутине и на языке норгэли… Я пробовала запомнить их, но музыка текла сквозь меня, омывая звоном струн и звуками голосов, и не позволяла себя удержать.
Кто-то протянул гитару, и я, не думая, приняла её. Вынырнула из собственных мыслей и поняла, что смотрят странно.
Ага. Ясно. Гитару просто хотели передать Соледаго, сидевшему справа. Не мне – мне не доверят.
– Можно? – хрипло спросила я.
– Ну, ты ведь менестрель, – хмыкнул Соледаго. – Или это тоже враньё?
– Не совсем, – сказала я и поспешно устроила гитару на коленях.
Слишком поспешно, но мне отчаянно хотелось доказать сидевшим рядом, что я не такая уж лгунья. Хотелось объяснить, что я прошу прощения. Сделать так, чтобы их взгляды стали чуть-чуть теплее. Самую малость. И хотя никогда прежде мне не доводилось петь стольким незнакомцам, страшно не было – я разочаровала их с самого начала, поэтому и терять уже нечего.
Чужая гитара поддалась пальцам не сразу, но вскоре нам удалось договориться, и привычное, спокойное, домашнее ощущение вернулось ко мне – пусть и на короткое время.
Как забрезжит рассвет, ты уже не услышишь мой голос.
Ты же знала всегда, я уйду, стоит ветру дозваться.
Мы за счастье быть так отчаянно вместе боролись,
Но однажды с уже обретённым придётся расстаться.
Никому я не пела так: не щадя ни голоса, ни пальцев, отпуская на волю самые прекрасные песни, которые знала. До боли в груди мне было нужно, чтобы эти люди, позволившие остаться у их костра, поняли меня.
И дорога летит, и торопится конь,
И всегда впереди меня ждут чудеса.
Но куда бы ни шёл, я иду посолонь,
Ведь горячее солнце – твои золотые глаза.
Играть на гитаре учил нас с Анджеем дядя. Песням – тоже он, и когда я спросила, чьи они, Алесард сперва молча улыбнулся, а потом сказал, что мамины, за исключением нескольких. Когда я стала любопытничать, чьи же исключения, он снова улыбнулся и ничего не ответил.
Сейчас, сидя у норгэльского костра, я была уверена, что знаю ответ.
Как погаснет закат, я открою ворота и двери,
Там дрожат за окном слабым пламенем старые свечи.
За согбенной спиной Тайе-Лару хранит твою веру,
Тайе-Лару хранит твою веру в сегодняшний вечер.
И как же мало, в сущности, я знаю о нём, несмотря на прожитые бок о бок почти двадцать лет и великое множество услышанных историй. Как мало я знаю о родителях, о Юргене, о том, что случилось до моего рождения...
И, главное, уже никогда не узнаю.
И как солнечный свет засияет твой взгляд,
И тепло твоих рук не подпустит беду.
Ведь приятней дорог возвращаться назад...
Но когда позовёт меня ветер – я снова уйду.*
…Я не смогла бы сказать, сколько песен спела – кажется, все, какие помнила. Меня слушали в тишине, не сводя глаз, не шевелясь и не прерывая ни жестом, ни словом.
Огонь в очаге опал и истончился, а я стёрла подушечки пальцев почти до крови, когда один из норгэли – мужчина, на которого Тан походила лицом, – сказал сидевшей рядом супруге:
– Сольвэ, как всегда, права.
И Соледаго всё же забрал гитару, но лишь потому, что Элия прошептала мне на ухо:
– Я спрошу ещё раз.
– Ответ тебе не понравится, – тихо отозвалась я.
– Не нравится мне, когда меня используют. Со всем остальным я как-нибудь разберусь.
Мы потихоньку выбрались из шатра и какое-то время стояли молча, глядя в звёздное небо и прислушиваясь к доносившемуся пению.
– Здесь всегда так? – спросила я, разглядывая созвездия над головой и не осмеливаясь смотреть на Элию.
– Частенько, – воровка хмыкнула так, что стало ясно: ей видны все мои метания. – Обычно собираются по поводу, но, если очень хочется, повод можно и придумать. Пойдём, сегодня был долгий день и завтрашний будет не лучше.
Она направилась к краю стоянки, я порысила следом.
– К слову о завтра…
– Сперва расскажи всё как есть, а потом решим.
– Да я прям с утра уеду, мешать не буду, – пробубнила я. – Нехорошо вышло, прости, пожалуйста…
Элия фыркнула насмешливо и чуть возмущённо. Отодвинула полог маленького шатра, пропуская меня вперёд, и зашла следом.
Холодная темнота внутри пахла дымом и древесиной. Пока я стояла, силясь рассмотреть хоть что-нибудь, Элия развела огонь в очаге, и рыжее пламя осветило ворох шкур и одеял, расползшийся по всему шатру. Другой обстановки здесь не оказалось – ни лавок, ни сундуков. Воровка вынула из брошенной на пол сумки пучок сухих трав и положила на ещё холодные камни.
– Ты ведь не колдуешь, верно? – спросила она через плечо.
– Нет, – я всё топталась у входа.
– И как же так получилось?
– Это очень долгая история…
– А ты сядь и начни.
Я осторожно приткнулась на краешек ближайшей шкуры, но она была так тепла и мягка, что острое желание прилечь пересилило неловкость. Не расстёгивая куртки, я улеглась, и шатёр качнулся перед глазами. Рысий мех походил на объятие, я сразу согрелась, несмотря на то что огонь только-только разбежался по дровам.
Усталость навалилась, вдавила в шкуру и заставила дыхание замедлиться, но Элия уселась рядом и посмотрела требовательно.
– Ты знаешь, я по глупости иногда мечтала о приключениях… – пробормотала я, закрывая глаза. – Никто не говорил мне, до чего это страшно.
И я рассказала об Алесарде и Анджее, о том, как в нашей аптеке закончился бродник, как снежной ночью моя жизнь опрокинулась вверх дном и теперь, конечно, уже не встанет на место, как я смотрела в огнистые глаза танцующего народа, шла через безмолвную Тамгу и как пряталась у Стража...
Промолчала только о срезанной за Дракона косе и о том, как в Приюте-на-Перекрёстке мы сидели и разговаривали. Штирр знает, почему.
Элия об остриженных волосах не спросила. Она вообще ни слова ни проронила, пока я говорила. По ту сторону шатра стало тихо, и ночь текла мимо нас широкой медленной рекой. Потрескивали дрова в очаге, горьковатый дымок тянулся вверх, и неровные красные отблески ложились на наши лица и руки. Полумрак шатра пропах зверобоем и полынью, лежать на шкурах было мягко и уютно, я водила ладонью по густому звериному меху и говорила, говорила, говорила...
– Четверо их, значит? – уточнила Элия.
– Как всегда.
Я сказала, а сама подумала, что подобрала странное слово. Ещё седмицу назад и не вспоминала, что в Юканиме есть такая Гильдия, а теперь – «как всегда».
– А их всех так странно звать? Дракон и всё такое?
– Нет, остальных по-обычному. Ну, кроме Кота. А другие двое – Эдаро и Карл.
Они мне уже как нелюбимые родственнички из дальнего села – знаешь достаточно много, а встречи избегаешь изо всех сил.
– И какие они?
– Как волчья стая, – я вздохнула. – И поодиночке страшные, а если вместе – так совсем беда.
– На то и четвёрка, – Элия усмехнулась краешком рта. – Лет им сколько?
– Двадцать с чем-нибудь. Двадцать пять, наверное.
Дракону, может, меньше, Карлу, наверное, больше… А на что Элии подробности?
– Ты зачем спрашиваешь?
Воровка пожала плечами:
– Любопытно. Говорят, с Охотниками на магов лучше не связываться, а я даже и не встречала ни разу – даром что половину королевства объехала.
– Повезло.
Мало-помалу разговор свернул в сторону, Элия принялась рассказывать о норгэли – о песнях, шатрах, ручных лосях, разноцветных коврах, на которых не узор выткан, а судьба предсказана, чёрных линиях на ладонях и медных подвесках в волосах… Это вдруг напомнило мне давнее, полузабытое: мы с Юткой, затаившись, сидим на чердаке, над крышей грохочет гроза, а подруга громким шёпотом рассказывает какую-нибудь страшную тайну или историю, подслушанную в таверне. И хотя Даргоя мне теперь не видать, а сидящую рядом не Ютой зовут, я могу забыть об этом на чуть-чуть.
– Кто такая Сольвэ? – спросила я. – И как она может видеть что-то по картам, если она... ну...
– Слепая? Так потому и видит, – улыбнулась Элия. – Сольвэ – кана, её все-все норгэли знают, в какой глуши ни спроси. Нет такой семьи, в которой не слыхали бы о Сольвэ, и не сыщется тот, кто ослушался бы её слова. Говорят, она может видеть больше, чем сами боги, – воровка перешла на шёпот. – И будто бы Сольвэ встречала Ткачих.
– Да ну, – усомнилась я.
– Карты её видела?
Я кивнула:
– Красивые.
И очень странные.
– Она нарисовала их всего за одну весеннюю ночь, от заката до рассвета.
– Шутишь?
– Ни в коем случае, – Элия была серьёзна. – Знаешь, откуда каны берут свои колоды?
Я помотала головой. В норгэльских сказках, где я почерпнула все свои знания, о картах ничего не говорилось. Там вообще о многом не говорилось…
– Тогда слушай. Канов видно с детства, и когда им исполняется двадцать лет и четыре луны, они проходят через обряд. В чём он заключается, знают только другие каны – они его и проводят. Но говорят, будто бы ясной ночью будущий кан должен отправиться к лесному оврагу, на краях которого растут рябина, лиственница и ель, и там сплясать на лунных струнах, а пока пляшет – сосчитать все иголки на лиственнице, все шишки на ели и все ягоды на рябине…
Я недоверчиво приподняла брови, и Элия лукаво улыбнулась:
– Ну, может, и привирают в чём-то… Но ведь обряд на то и тайный, чтобы никто о нём не знал, верно? Как бы то ни было, на другую ночь будущего кана оставляют в шатре, огороженном шестью кольцами костров. До восхода он должен нарисовать колоду карт, по которым будет гадать остаток жизни, и потому двух одинаковых колод не найдёшь. Ещё говорят, будто в эту ночь сами Ткачихи нашёптывают кану, что рисовать – в колоде должны быть карты для каждого, кого приведёт дорога. Поэтому случается порой, что кан отказывает человеку в гадании – в колоде попросту нет карт для него.
Я всё равно не верила. Мне казалось, Элия смеётся надо мной.
– Как же можно успеть за одну ночь... такое?
– Никто не знает, – девушка пожала плечами. – Но ты не думай, у всех канов колоды разные, и такую красоту редко встретишь. Бывает, что и вовсе: кружок, загогулина, четыре палки – вот и человек.
– И как по таким картам можно что-то понять?
– Можно подумать, ты по этим что-нибудь поняла.
– А, у всех так? – сообразила я. – Что от гадания никакого толка?
– И да и нет, – улыбнулась Элия. – Сходу и правда ничего не разберёшь, но когда будет надо – вспомнишь и догадаешься.
– И какой смысл в таком гадании?
– «Когда будет надо», – повторила воровка, зевая в кулак.
Я не удержалась и тоже зевнула.
– Спи, – Элия гибким кошачьим движением потянулась и улеглась где сидела. – Пока можно.
– Но я хотела спросить…
– Утром спросишь.
Вообще-то, как раз про утро мой вопрос и был, но воровка перевернулась на другой бок, показывая, что намерена спать. Я не решилась настаивать – завернулась в одеяло с головой и позволила себе съехать в благостную темноту.
…Из которой пришлось вынырнуть почти сразу – во всяком случае, мне так показалось.
– Просыпайся, некогда лежать, – Элия трясла меня за плечо так, что зубы клацнули.
– М-м-м…
– В Мьёльсе выспишься, – она потянула меня за руку, вынуждая сесть.
Я тёрла лицо, тщетно пытаясь разлепить веки.
– Разве уже утро?
– Ещё какое!
Когда мы вышли из шатра – я запнулась одним сапогом о другой и чуть не ткнулась носом в скрипучий снег, – было по-ночному темно, и едва заметное свечение востока походило на обман зрения. Звезды слегка побледнели, но по-прежнему мерцали высоко на небосводе. Все спали, горел один костёр – у дозорных; там же сидели Соледаго и Сольвэ.
– Доброе утро, – я неловко улыбнулась, ёжась от холода.
– Доброе, – кивнула Сольвэ, протягивая мне ржаную лепёшку с начинкой.
Я, поблагодарив, взяла, но сразу есть не стала – не проснулась до конца.
– Поеду с тобой до Туэна, – сообщил Соледаго. – А если всё будет хорошо, то и дальше.
Я растерянно уставилась на него, потом перевела взгляд на Элию.
– Обстоятельства изменились, – объяснила воровка, натягивая перчатки. – Я не могу поехать с тобой. Да и, в некотором смысле, Соледаго даже лучше.
– Я вообще не хочу, чтобы со мной кто-то ехал, – сказала я.
– Почему? – удивился наёмник.
– Ты разве не знаешь, кто я?
– Прекрасная певица и немного лгунья, – он пожал плечами. – Меня это не смущает.
– А…
– Я помогу тебе пережить Бальмхайм и не попасться Охотникам. Но, если что, в бой ввязываться не буду – уж извини.
Я моргала, не находя слов.
– Спасибо, что приютили, – выдавила наконец. – Что не прогнали после всего. Но этого более чем достаточно…
– Сразу видно: никакого представления о норгэльских законах, – подала голос молчавшая до сих пор Сольвэ. – Спорит с каной, видали?
– Безобразие, – дружно вздохнули Элия и Соледаго.
Наёмник забрался в седло своей лошади и тронул поводья.
– Догоняй, – сказал он мне.
– Почему? – я повернулась к кане.
– Лурат, – развела руками та. – Доживёшь до моих лет – тоже научишься такое видеть.
Я промолчала. У меня затруднения даже с тем, чтобы до тянуть до двадцати, не говоря уж о девятом десятке, который должно быть, пошёл Сольвэ.
Кто-то коснулся моего плеча, я подпрыгнула, обернулась и чуть не взвизгнула – звёздное небо закрыла громадная рогатая тень.
– Не бойся, это Улхо, – улыбнулась Элия, поглаживая блестящую шерсть на лосиной морде.
Лось фыркнул, выпустив из ноздрей облачко пара, и потянулся ко мне оттопыренными губами. Я показала раскрытые ладони, и зверь немедленно слизнул ржаную лепёшку.
Элия закатила глаза:
– Будешь теперь голодать, раз такая несообразительная.
– Да я не подумала…
– Значит, придётся думать за тебя, – усмехнулась Сольвэ и положила мне в карман другую лепёшку.
А я разглядела, что на лосе надето седло, и вспомнила, что норгэли не только запрягают рогатых великанов в повозки, но и верхом на них ездят.
– А я же… У меня ведь лошадь была…
Воровка и кана расхохотались.
– Ещё чего! И не мечтай! Улхо просто вышел поздороваться.
Я смущённо натянула капюшон поглубже. Утро только началось, а я уже наговорила глупостей на день вперёд.
Элия нырнула в темноту за границей костра и подвела ко мне Птицу.
– И это тоже держи. А то куда ты без оружия.
И протянула мне свой арбалет.
– Нет! – я даже отскочила. – Этого не хватало! Я не могу взять его.
– Не говори глупостей, – Элия тяжело хлопнула меня по плечу. – Я знаю, где раздобыть ещё, а потому не упрямься.
Сама пристроила арбалет мне за спину и привесила к ремню короткий колчан.
– Элия…
Она нетерпеливо отмахнулась и засунула в мою сумку два свёртка с болтами.
– Где красное оперение, там наконечники с серебром. Понапрасну не трать – могут пригодиться, особенно завтрашней ночью.
Оглядела меня с головы до ног и, похоже, удовлетворилась увиденным:
– Всё. Не будем терять время, остальное Соледаго расскажет по дороге.И… Ты что собралась делать? Реветь, что ли?
– Было бы с чего, – я шмыгнула носом и осторожно обняла её.
Воровка замерла на миг, но потом крепко стиснула меня в объятиях.
– Сольвэ говорит, мы непременно увидимся, – прошептала она. – Конечно, если ты будешь смотреть под ноги и не станешь совать руки куда ни попадя.
Элия выпустила меня, и моего лица коснулись сухие пальцы старой каны. Прошлись по щеке, чуть сжали подбородок и улеглись под ключицы.
– Весь твой выбор, весь твой смысл, вся твоя сила – вот здесь, – Сольвэ легонько постучала меня по груди. – Отнять не отнимут, но могут дать больше. Как будут давать – не отказывайся.
Она отстранилась и накинула мне на шею синий шарф – мягкий и совсем не колючий, с серой вязью путаного узора по краям.
– А то совсем раздетая бегаешь, – кана улыбнулась, как обычно улыбалась Фария, связав мне очередную пару варежек взамен потерянных.
Я поняла, что всё-таки разревусь. Намотала шарф и забралась на лошадь, и Сольвэ совсем странно добавила:
– История, рассказанная одним, рассказана лишь наполовину, – она запрокинула голову к светлеющему небу, словно могла его видеть, и глубоко вздохнула. – А то и всего лишь на шестую часть…
Я хотела спросить, но Сольвэ легонько хлопнула Птицу по крупу и отошла.
– Всё, поезжай.
И я поехала.
Догнала Соледаго, ждавшего на пригорке, и обернулась. На краю стоянки Элия садилась на лошадь.
Карл Румару
– Преблагой Север, – буркнул Кот, отводя взгляд от пустующей виселицы на перекрёстке.
Пустовала она так давно, что какие-то большие птицы выстроили на ней гнездо, теперь уже порядком растрёпанное осенними ветрами.
– А они, может, топят – кто их знает, этих северян, – я тронул поводья, и лошадь повернула налево, в сторону Идалира.
– Ты уверен? – спросил Мур-Мур, следуя за мной.
– Ну, или сжигают – деревьев вон сколько.
Кот смолчал, но проделал это как всегда выразительно, и шутить дальше стало неинтересно.
– Она точно едет на юг, – объяснил я. – Но почему – не знаю.
– Может, передумала? Или дорогу неверно подсказали?
– В любом случае, нам только на руку.
Дракон с Эдаро молча переглядывались – два придурка. Лаярре-не лаярре, а за одно это можно убивать её без зазрения совести.
Дорога петляла во мраке бесконечного ельника, и была неприятно пустынна. Деревья стояли вплотную друг к другу и словно прятали что-то за колючими ветвями – для подобных мыслей развитого воображения не требовалось, от леса разило неприятностями. Скалистые берега белых озёр, седмицу назад казавшиеся красивыми, понемногу приелись и, главное, теперь я наверняка знал, что за любым камнем может поджидать злобная нечисть, которой даже зимний мороз нипочём.
Впрочем, природа здесь под стать жителям – по доброй половине из них не поймёшь, человек ли перед тобой. Я всё размышлял об Анхельте – или кто он там на самом деле. Какие заклятия позволят водить за нос целый город? Как сделаться невидимым для соседей? И, главное, почему он взялся помогать колдунье? Потому что таков закон Ордена Дороги? Но зачем тогда прятаться? Вопросов было много, ответов – ни одного.
Тайле всё молчали, и это было неправильно. Эдаро, вовсе не терпевший тишины, в пути обычно неустанно трепался, втягивая в нелепые разговоры нас всех, а тут вдруг затих – неотрывно смотрел на дорогу и думал о своём. Не требовалось спрашивать, чтобы понять, о чём. А спроси я – он бы непременно соврал.
…До вечера мы ехали, почти не останавливаясь, и когда вдруг оказалось, что колдунья решила где-то заночевать, я сперва не поверил. Неужели позволит себе поспать и третью ночь? Поразительная беспечность. Или она уверена, что мы так и не проснулись тем утром? Впрочем, неважно – скоро всё выясню.
Мы домчались до большого села, на окраине которого приткнулась крохотная таверна, рассчитанная скорее на местных выпивох, нежели на путешественников. Конюха во дворе, ясное дело, не было, да и сама конюшня наполовину оказалась завалена сеном и заставлена старыми бочками и ящиками. Только в дальнем её конце фыркали в кривых стойлах две лошади, обе незнакомые – без моей Злыдни. Однако девчонка, определённо, была здесь – нить покоилась, не двигаясь с места.
– Эдаро, закрой ворота, – велел я. – Кот, к заднему крыльцу – чтоб не как в тот раз.
Мур-Мур кивнул без возражений, а Эдаро направился к створкам, пожалуй, медленнее, чем следовало – видимо, размышлял на ходу.
Дракону я ничего сказать не успел – он заговорил первым.
– Нет.
Очень тихо и очень ровно.
Я молчал. Гнев мой он и без того прекрасно различит.
– Я не стану этого делать, слышишь?
Я пялился в ближайший угол двора. Там в тени от ограды что-то шевелилось: может, кошка, может, пёс, а может, пьянчуга какой от усталости прилёг… Я цеплялся за эту мысль, потому что ощутил, как под солнечным сплетением заворочался горячий клубок, от которого по венам как колючие нити потянулись. Доберутся до висков – быть беде.
– Стой здесь, – сказал я и удивился собственному голосу. – Эдаро, идём со мной.
Эдаро покривился, как от зубной боли, и отвёл взгляд, сразу делаясь похожим на нашкодившего кота.
…Добрались. Дотянулись. Ярость затопила меня с головой. Мир накрыла белёсая пелена, размыла лица тайле, делая их неузнаваемыми. Звуки стали приглушёнными, они доносились, как сквозь толстое одеяло, но царапали, как битое стекло, причиняя почти телесную боль. Всё сделалось обжигающе-холодным, кроме рукояти меча – она была успокоительно тепла и надёжна.
– Сумрак, – сказал смутно знакомый голос.
– Да с чего бы вдруг, – ядовито отозвался другой – тоже как будто знакомый, и я ощутил лёгкое прикосновение к руке. – Карл, отдай меч, м?
Я моргнул, и сквозь серый туман проступили такие же серые глаза.
– Сейчас он тебе ни к чему, – ласково и убедительно бормотал Мур-Мур, аккуратно разжимая мои пальцы. – Потом, конечно, верну, а пока пусть у меня побудет… Ты, кстати, присядь – может отпустит, и…
– Кот, – сказал я, и он с облегчением выдохнул. – Отвали.
Меч я убрал в ножны, но на подвернувшийся ящик всё же сел.
– Накрыло? – сочувственно спросил Эдаро. – Давно не было.
Я посмотрел на него, и Эдаро отступил на шаг.
Сумрака мне только не хватало, ага – чтобы спятить окончательно. Сожри вас всех Топи. И девку злосчастную, и тайле-дураков.
Я сидел неподвижно, пока гул в ушах не улёгся. Потом поднялся – порядок, мир не раскачивается, – и повернулся к Дракону.
– Идём.
Ты меня не жалел, и я тебя не стану.
Теперь он не посмел возразить – понурил голову и пошёл за мной.
…Тесный грязноватый зальчик тонул в чадном полумраке. У дымного камина расположились шестеро крестьян – пьяных почти до беспамятства, хрипло орали песни трое гвардейцев какого-то мелкого шляхтича, и сгрудились в углу вовсе непонятные бродяги. В сравнении с ними те, с кем Дракон на днях затеял драку, казались благородным обществом.
Однако в глаза бросался единственный сидевший отдельно от всех. Плащ с капюшоном скрадывал очертания фигуры, но человек был некрупным – определённо, женщина.
Только вот не та.
– Не она, – сказал Дракон.
– Вижу.
Хотя заклинание нити говорило обратное.
– Не ори, – предупредил я, приставляя нож к горлу незнакомки.
– И не собиралась, – спокойно ответила она, держа руки на виду – сразу понятно, опытный человек.
Я стянул капюшон с головы, заглянул ей в лицо. Красивая – невозможно не признать. Тонкие черты, нежный румянец и удивительно зелёные глаза – почти малахит. Их выражение казалось наивно-удивлённым – на первый взгляд. На второй оно было осторожно-наглым – так, самую малость.
Дракон покосился на меня и задумчиво потёр переносицу.
Девушка взмахнула длинными ресницами и невинным голосом заметила:
– Без ножа у горла беседовать было бы приятнее.
И улыбнулась, отчего на щеках появились обаятельные ямочки. И я бы, конечно, повёлся – ну а кто бы остался равнодушен? – но не сейчас.
– Переигрываешь.
Нож, правда, убрал. Заметил, как чуть дрогнули длинные пальцы, покрытые мелким узором, – в рукаве, наверное, что-то есть.
– Я спрошу один раз и дам одну попытку на ответ. Станешь увиливать – сломаю кисть.
– Может, сперва познакомимся? – она продолжала улыбаться.
– Правую или левую?
Девушка вздохнула:
– Никакого воспитания…
Кинуться не успела – Дракон перехватил тонкое запястье, вывернул, и короткий нож с костяной рукоятью воткнулся в доски пола.
– Ярту, какой Темноты? – спросили за спиной, и я обернулся.
Он оторопело смотрел на нас, смешно замерев с двумя мисками тушёных овощей. Такой же, как и всегда: широкоскулое смуглое лицо с чуть сплюснутым носом, карие до черноты глаза, тёмные волосы, собранные во множество косиц, связанных узлом на затылке, и чернильная вязь загадочных знаков на горле и кистях рук. За плечом виднелась рукоять незнакомого меча – надо же, новый купил.
Рядом застыл серый тайраннский волкодав – самый крупный из всех, что мне доводилось встречать. Смотрел внимательно, и даже шерсть на холке не дыбилась, но я точно знал: стоит хозяину двинуть пальцем, и страшные клыки сомкнутся на горле противника. Ну, или пёс завалится на спину, подставляя мохнатое пузо под ладонь – зависит от того, в какую сторону двинется хозяйский палец.
– Naro, Цагрейв [1], – сказал я.
– Что такое странное я вижу? – спросил он, ставя миски на стол. – Откуда вы здесь? И с чего на хороших людей кидаетесь?
– На хороших людей? – переспросил я.
Дракон выпустил девицу. Она, шипя проклятия, тёрла запястье и объясняться не торопилась. Фигуру её не могли спрятать ни тёплая куртка, ни бесформенный плащ – мысль была несвоевременная, но неизбежная.
Тихо подошли настороженные Эдаро и Кот, но, узнав анчина, заулыбались, протянули руки здороваться. Лет шесть мы знакомы, не меньше – ещё с тех времён, когда все ходили в учениках. Столько вместе пройдено, увидено и выпито, что и за вечер не вспомнишь. Однажды Цагрейв прожил несколько лун в нашем доме, выздоравливая после драки с очередной нежитью. Шенар, что ли? Говорил, едва уцелел. Не преувеличивал – левая рука у него тогда на честном слове держалась. А теперь вот... «С чего на хороших людей кидаетесь».
– Что случилось? – Кот сразу уловил напряжение. – Это с тобой? – он кивнул на девицу. – А колдунья где?
– Какая колдунья? – недоумевал Цагрейв. – Это Ииду-лан, моя хорошая знакомая.
– Элия, – сказала девица.
У суеверного Цагрейва была занятная причуда: он выдумывал друзьям прозвища на тамирском языке и потом обращался только так, в обход имён. Кота он звал Рахо, что значит «серый», Дракона именовал Шибу – то ли «молния», то ли «сполох», а Эдаро у него был Одэ-Йоре – «пасынок ветра». Мне досталось «Ярту» – то есть «вьюга». Тайле, помнится, как услышали, даже усмешек себе не позволили – так я понял, что Цагрейв, возможно, знает обо мне больше, чем я сам.
А эта вот – наглая и красивая, – значит, Ииду-лан, «зеленоглазка». Звучало бы трогательно, если бы не недобрая игра слов – в Тамиргане так называют донельзя ядовитый цветок. Лепестки у него зеленее изумрудов, что привлекает внимание всяких простаков, но прикасаться к нему нельзя, а лучше и рядом не стоять, не то прямо там изойдёшь кровавой пеной.
Я посмотрел на девушку и подумал, что прозвище для подруги анчин выбирал отнюдь не за красоту глаз. Она сидела, опираясь локтем на стол, и чуть покачивала ногой, только тем и выдавая своё… Не беспокойство, нет – скорее недовольство. За голенищем левого сапога виднелась рукоять Драконова ножа – того, что украла лаярре.
…Ну, наверное, украла.
Эдаро смысла прозвища, похоже, не понял – смотрел на Элию совершенно стеклянными глазами. Я скажу ему, что он дурак, но как-нибудь потом.
– Видишь ли, Цагрейв, плетение нити говорит мне, что это лаярре, – начал я. – Алиса Ордо – на неё нам выдали улам. А нить врать не может, верно?
– Вообще-то, может... – вздохнул Кот, тоже сообразивший, что к чему.
– Ага, – согласился я. – Если сделать отвод.
– О чём речь? – нахмурился анчин.
– Отвод накладывается на предмет, принадлежащий желающему скрыться, и отвлекает внимание идущего по следу на того, кто эту вещь взял, – объяснил Кот. – Ничего сложного.Трудность лишь в том, чтобы найти безумца, который добровольно в такое втравится.
А Элия на безумную не похожа.
– По-моему, налицо какое-то недопонимание, – сказал Цагрейв, переводя взгляд с девицы на нас и обратно.
– Обсудим? – предложил Кот, косясь на меня.
Я молчал, позволяя ему разбираться.
– Хорошая мысль, – натянуто улыбнулся анчин, опускаясь на скамью. Грай улёгся у его ног, опустив тяжёлую голову на огромные лапы, и замер неподвижно – только кончики ушей чутко подрагивали.
– Начнём с главного, – Кот устроился напротив. – Кто такая Элия?
– Я ищу клады, – сказала она.
Цагрейв расхохотался.
– Клады – это когда вещи уже ничьи, – весело уточнил он.
– …И не только клады, – легко согласилась девушка.
– Воровка, то есть, – подытожил я.
– Называй как угодно, – она равнодушно дёрнула плечом.
– А вы утверждаете, будто Ииду-лан пособничает запрещённому магу, за которым вы ведёте Охоту, верно? – Цагрейв перестал улыбаться и снова сделался настороженным.
– Именно, – кивнул я. – И мне очень хочется узнать, ради чего она это делает.
На сей раз отпираться Элия не стала:
– Меня попросили.
Я почувствовал, как в груди снова закипает раздражение. Дикое и неудержимое – как всегда, когда полшага до сумрака… Дракон встал рядом, убрав руки в карманы и ненароком задев мой локоть. Я не то чтобы перестал злиться, но это короткое прикосновение вернуло миру некое подобие цвета и равновесия.
…Штирр бы вас всех побрал.
– Так это правда? – Цагрейв между тем повернулся к Элии.
– Ты не видел девчонку, – усмехнулась та. – Из неё такой же запрещённый маг, как из меня доэрганская принцесса.
– Зная твои способности к лицедейству...
– Нет, Цагрейв, – воровка упрямо тряхнула головой. – Точно нет. Совсем не человек дороги. Она сама за мной увязалась, а когда мы заночевали на постоялом дворе, попросту заснула. Представляешь?
Цагрейв хмыкнул.
Тайле переглянулись.
Я рассматривал тёмный узор на кончиках воровкиных пальцев.
– …И спала так крепко, что я успела все её вещи перетряхнуть, а она и не пошевелилась.
– Что-то любопытное?
– Нет. Ничего ни запрещённого, ни ценного, кроме этого её браслета. Да и то – на запястье таскает, у всех на виду, а сама не то что в морду дать не может, а даже заорать не догадается.
Дракон шумно вздохнул.
– …И колдовать она не умеет, очевидно ведь, – Элия говорила сбивчиво, торопясь убедить анчина. – Наплела мне историю о брате, который задумал выдать её замуж и от которого она сбежала к тётке в Мьёльс...
Она запнулась.
– И? – приподнял брови Цагрейв.
– Вот тут я повелась, конечно, – воровка неловко повела плечами. – Вид у неё был загнанный, да и вообще... Совсем домашняя – сразу видно. И я подумала – почему бы и нет. Ну, а под Рором я наткнулась на своих, и Сольвэ сходу сказала про этих, – девушка кивнула на нас.
– Кто такая Сольвэ? – спросил Кот.
– Кана, – ответила Элия.
– Из тех, кто никогда не ошибается, – задумчиво добавил Цагрейв. – Так это ваша лаярре?
– Угу.
Наша. Лаярре.
– Надо быть слепыми, чтобы так думать, – закатила глаза Элия.
– Нам всё равно, – устало сказал я. – Есть улам, и мы должны его исполнить.
– Даже так? – анчин посмотрел на Дракона, но тот, не поднимая головы, осторожно гладил уши Грая.
– Это не относится к предмету нашей беседы, – возразил Кот.
– Ещё как относится, – хмыкнул Цагрейв. – Я вам Ииду-лан обижать не позволю.
«Тебе же хуже», – хотел сказать я, но Кот меня опередил:
– И не собирались, – он миролюбиво улыбнулся. – Пусть расскажет всё, и мы уедем.
Слово «всё» он выделил особо, и это Элии не понравилось. Воровка хмурилась, раздражённо барабаня ломкими пальцами по столешнице.
– Сольвэ просила помочь ей, – наконец сказала она. – И вот я здесь.
– Ты пытаешься убедить нас, что решила перейти дорогу Охотникам на магов из-за человека, которого второй день знаешь, лишь потому, что тебе велела эта ваша кана? – медленно уточнил я.
– Ты ничего не знаешь о норгэли, – влез Цагрейв. – Каны там вроде Старших, их слушаются.
Я ухмыльнулся. Дракон переступил с ноги на ногу и неловко провёл ладонью по волосам.
– Неудачный пример, – вполголоса признался он.
Цагрейв посмотрел на Младшего, потом на меня.
– А, опять поцапались?
– Ты сейчас ничего не улучшил.
– Заметь, я даже не удивляюсь, – пожал плечами анчин. – Хочу только сказать, что слово каны – это довод.
– Да разве в кане дело? – сощурился Кот, глядя на Элию.
Его лицо оставалось безмятежным, но во взгляде появилось равнодушие трясины.
– Ты ведь расспрашивала девчонку о нас, верно? – вкрадчиво предположил он. – Она ведь называла имена?
– Так, вскользь и к слову… – Элия пристально разглядывала гвардейцев за соседним столом. Будь их побольше – наверное, втянула бы нас в драку.
– Полагаю, никто не против? – уточнил Кот.
Анчин скривился:
– Может, обойдёмся без этого? Я всё понимаю, но...
– Не понимаешь, – хмыкнул я. – Твоя очаровательная приятельница нарочно за тобой приехала. Чтобы ты с нами разбирался, а не она.
Анчин уставился на воровку, и та – впервые за весь разговор – отвела взгляд. Развела руками: что, мол, поделать.
– Рассказывай, – велел Кот девушке, и от звука его голоса Цагрейв содрогнулся всем телом. – Всё, что знаешь об Алисе.
Малахитовые глаза сделались как стекло, и Элия потянула из себя слова – медленно и трудно, будто одолевая путь через заснеженное поле:
– Я залезла в аптекарскую лавку, пока хозяин обедал в таверне. Алиса пришла за камнеягодником...
Не умея справиться сама, ушлая колдунья умудрялась находить толковых сторонников – вот и воровка, которая решила сделать хоть какое-то доброе дело, сочла, что бестолковая на вид девчонка подходит для этого как нельзя лучше.
– …Сольвэ сказала, что нужно везти отвод – такова моя дорога, – ровно, словно читая молитву, говорила Элия. – Она обещала, что со мной ничего не случится. Мне не хотелось, но Сольвэ всегда права. Я расспросила Алису об Охотниках. Она упомянула Дракона, и я вспомнила, что у Цагрейва были такие друзья. Та история с шенаром… Он говорил, руку ему вылечил человек по имени Карл. Не могло быть такого совпадения – чтобы и Охотники из Гильдии, и Дракон, и Карл...
С каждым её словом анчин мрачнел всё больше.
– Дальше можно не слушать, – рыкнул он. – Дальше случилась «такая неожиданная встреча». Соледаго рассказал, где меня найти, да?
Дракон опустил ладонь ему на плечо:
– Она сейчас не слышит никого, кроме Кота.
– Да я и так знаю, – буркнул Цагрейв.
Элия между тем начала приходить в себя. Потёрла лоб, тревожно нахмурилась.
– Почему Сольвэ вступилась за Алису? – Кот подался вперёд и заглянул ей в глаза, не позволяя очнуться.
От его голоса мне становилось прохладно.
– Я не знаю, – безразлично ответила Элия.
Ещё я вспомнил, что «рахо» на тамирском – не только «серый», но ещё и «сумеречник». В Тамиргане так называют странное существо – может, и не нежить вовсе, – которое морочит головы припозднившимся прохожим, подчиняет их своей воле и уводит в холмы – навсегда, разумеется. Впрочем, альфхёльмские альвари наверняка могут провернуть то же самое.
– Кто такой Соледаго?
– Орой.
– Объясни.
– Такое затруднительно объяснить не по доброй воле, – Цагрейв тронул Кота за локоть.
Тот отвёл взгляд, Элия выдохнула и зажмурилась.
– Соледаго – он кто? – спросил я Цагрейва.
– Наёмник, – нехотя ответил он. – И… Я расстроюсь, если он пострадает.
– Ну, знаешь ли...
Кот успел убрать ладонь со стола за миг до того, как в доски воткнулся нож. Цагрейв аккуратно перехватил разъярённую воровку, отобрал у неё второй.
Грай поднялся на лапы, подошёл к хозяину, вопросительно насторожив уши.
– Какой Темноты?! – рычала Элия.
– Цагрейв сказал, что ты заслужила, – не удержался я.
– Я ж её сейчас отпущу, – мрачно пообещал анчин.
– Кому из нас станет хуже?
– Нам очень нужно было всё узнать, уж извини, – Эдаро обаятельно улыбнулся. – Но это не повод для вражды.
Обычно женщины на его улыбку велись, но только не Элия – она как будто рассвирепела ещё больше. Уже открыла рот, чтобы поделиться тем, что думает о нас, но Цагрейв мягко заметил:
– Я тоже узнал много нового.
Она сразу притихла, и анчин разжал руки, даруя ей свободу. Девушка отодвинулась подальше – на всякий случай, – и мрачно переводили взгляд с одного на другого. Добралась до Цагрейва, он в ответ глянул с укоризной:
– А если бы они меня убили?
– Но не убили же, – возразила Элия.
– Ну, я вижу, вам есть, что обсудить, – я застегнул ворот куртки и поправил пряжку на плаще. – А нам пора.
– Если с Соледаго что-нибудь случится, я тебя уничтожу, – очень тихо и очень внятно сказала Элия. – Найду, где бы ты ни прятался.
– Я вряд ли буду прятаться – служба не позволяет, – вздохнул я. – Нож отдай.
Ей хватило ума не спрашивать, какой. Вынула его из-за голенища сапога и невежливо протянула лезвием вперёд.
Едва я коснулся ножа, плетение отвода рассыпалось, и я понял, что колдунья, как и прежде, едет на восток. Ну, хоть что-то у нас как всегда.
– Вы не можете решить всё… иначе? – спросил Цагрейв.
Дракон вскинул голову, переглянулся с Эдаро.
– Как, например? – хмыкнул Кот.
– Ну, в Гильдии уточнить – может, напутали чего... По рассказу Ииду-лан девчонка не больно-то похожа на лаярре.
Я вздохнул и потёр висок. Голова начала болеть – не то от духоты зала, не то от нелепости разговора.
– Цагрейв, в последние дни я и так слишком часто чувствую себя глупо. Не добавляй поводов. Пожалуйста.
Анчин отвёл взгляд – и сам понимает, что сказал не то.
Кот протянул ему руку.
– Без обид?
– Без обид, – кивнул Цагрейв, пожимая ладонь.
– Надеюсь, ещё встретимся, – сказал я.
– При более приятных обстоятельствах, – уточнил Дракон.
– Я даже не знаю, желать ли удачи, – вздохнул анчин.
– Пожелай уцелеть, – отозвался Кот, и мы покинули таверну.
О ночёвке, конечно, никто не заговорил – мы отстали от колдуньи ещё на день, и сон превратился в непозволительную роскошь.
– Странно, ни разу от Цагрейва не слышал об Элии, – заметил Эдаро, поднимаясь в седло.
– Я о такой тоже лишний раз не трепался бы, – хмыкнул Кот. – Очень уж хороша.
– Не поспоришь, – признал я.
Хотя меня куда больше восхищала мелкая колдунья. Молодец девка – нигде сама рук не марает, всё помощников находит. И, главное, все-то ей верят… Ладно Дракон, который привык полагаться на слух, а потому может обмануться, но Элия-то должна разбираться в людях – видно, что не первый день по дорогам шатается.
А если у девчонки тоже какое-то побочное проявление дара наподобие голоса Кота или Драконова умения слышать? Непобедимое обаяние или вроде того – я с таким не сталкивался, но кто знает, какие ещё причуды могут быть у природы квельта?
…И, главное, делает ли это её лаярре?
[1] Здравствуй (тамирск.)
Глава 8. Туэн
Алиса Ордо
Дорога вилась берегами побелевших озёр, по хлипким мосткам и крепкому льду пересекала реки и порой почти растворялась в сумраке еловых лесов. Было холодно, от дыхания повисал пар, оседавший хрупким инеем на вороте плаща и шарфе. Белёсая дымка застыла над землёй, скрадывая и без того по-зимнему негромкие звуки.
Соладего не тревожили ни тишина, ни туман. Он простил мне враньё и сделался приветлив и предупредителен. Мы поговорили о том и о сём, я кратенько, без подробностей, поведала свою историю, а Соледаго рассказал, как познакомился с Элией.
– Она украла у меня кошелёк.
– Отличное начало дружбы.
– Лучше не придумать, – усмехнулся наёмник. – Мне было лет девятнадцать, я возвращался из похода через городишко на западе и узнал, что моя семья остановилась неподалёку. Решил заглянуть в гости, зашёл на рынок за подарками – а то нехорошо, с пустыми руками-то, – но пока торговался за платки и ленты, кошель срезали с пояса. За косу девчонку поймал, но она оказалась ловчее: в колено треснула, я её и выпустил. Злой и хромой поехал к своим, а там уже воровка сидит, при «бабушке Сольвэ». Ну как тут не подружиться?
Я рассмеялась, хотя на деле мне сделалось немного грустно – я чуточку позавидовала Элии: меня бы кто так любил. Здорово, когда есть вот такой Соледаго – старший брат, надёжный друг. Орой.
Будь Анджей жив, до сих пор бы в Даргое оставались. Умный и смелый, он бы наверняка выкрутился из этой скверной истории. И дядя не умер бы – не болело бы изношенное сердце, не пришлось бы оставлять его одного, не случилось бы той страшной ночи.
...Или погибли бы мы все разом. Видела ведь, на что способны Охотники.
Я так и не поняла, как сам Соледаго оказался знаком с норгэли – не было похоже, чтобы он родился в одной из семей, – но парень не собирался объяснять. Вместо этого, узнав, что я из Даргоя, поведал занятную историю, приключившуюся с его знакомым анчином в наших «диких краях». А потом – ещё одну, о том, как наёмничал в отряде, нанятом для охраны дочери мелкопоместного князька из Тамиргана. И другую – о путешествии на юг, а после – о походе на запад… Мне нравилось слушать его. Рассказывал Соледаго весело, и казалось, что ничего страшного с ним произойти попросту не может.
Думать о том, получится ли забавная байка из встречи с Охотниками, совсем не хотелось.
– Пообедаем? – предложил наёмник, когда в низинке за поворотом показалось селение, обнесённое высоким частоколом.
Я хотела бы согласиться – при словах об обеде в животе заурчало, – но мне всё казалось, что Охотники вот-вот догонят. В бессчётный раз я обернулась на дорогу и…
Всадники выткались из тумана почти беззвучно – четыре стремительные тени, – и лишь тогда ушей достиг топот лошадиных копыт.
– Стылые Топи! – зло выругался Соледаго.
Я не смогла ойкнуть или как-то иначе выразить свой ужас. Горло перехватило, а пальцы сделались мягкими, как у тряпочной куклы, и поводья выскользнули из них. Наёмник перевёл взгляд на меня, снова посмотрел на приближавшихся верховых и потянулся к рукояти меча.
«Ты не собирался вмешиваться», – хотела сказать я. А потом поняла, что они мелковаты. То есть, конечно, это взрослые мужчины, но высоченного Дракона среди них не было. Да и Кот с Карлом вроде крупнее казались…
– Не они, – хрипло выдавила я.
Всадники промчались мимо, обдав нас снежными брызгами. Серые плащи с красным королевским древом развевались за их спинами.
– Вестовые, – Соледаго проводил их взглядом. – Торопятся.
…Обедать мы, разумеется, не стали. Покормили лошадей и двинулись дальше, то и дело оборачиваясь на вязкий туман.
– Так, может, и лучше, – ободряюще сказал наёмник. – Успеем доехать до Большой Лёнвы – там постоялый двор, не придётся по домам проситься.
Я кивнула и спросила:
– А что в Бальмхайм делать будем?
– Спрячемся да переждём. Мы должны встретить его в Туэне, там живёт мой хороший знакомый. У него и заночуем, а то с тавернами могут возникнуть затруднения.
– Почему?
Он глянул остро, чуть сощурился:
– А как по-твоему?
Сейчас, при свете дня, у его глаз был красивый фиалковый оттенок – видно, неуютной краснотой они отливали лишь в полумраке или у огня. Однако и такой цвет радужки у незнакомца мало кого порадует.
Я отвела взгляд, посмотрела на волоски в лошадиной гриве.
– Извини, не подумала.
– Тебе попросту всё равно, – хмыкнул наёмник. – Это хорошо. Но большинство людей мой вид тревожит, а уж в Бальмхайм – и подавно.
– Но ведь это глупо, – пробормотала я.
– Почему? Люди не любят странное, а в медье, где всюду снуёт нечисть, – и подавно. Их трудно осуждать: откуда им знать, человек ли я со своими белыми ресницами?
– Как будто незримые станут так бездарно прикидываться, – фыркнула я. – Если они захотят принять человеческий облик, нипочём не догадаешься, с кем беседуешь.
Соладего рассмеялся, запрокинув голову, – это движение у них с Элией было одинаковое.
– Чудная ты. Так говоришь, будто много незримых встречала.
– Дядя говорил, – объяснила я, решив не углубляться в вопрос своих встреч с весёлым народом.
– Ну, не у всех есть такие просвещённые дяди, и потому славные туэнцы без затей запрут двери перед самыми нашими носами, – подытожил Соледаго. – Поэтому завтра утром надо будет поторопиться.
– А далеко ты со мной поедешь? – спросила я, сворачивая неловкий разговор.
– Пока не знаю, – пожал плечами наёмник. – Зависит от того, что скажет знакомец из Туэна. Если есть неприятности, нам придётся расстаться: я должен буду отправиться на юг, иначе к твоим Охотникам добавится ещё несколько, но уже за моей головой. А если всё ладно, то до самого Регенара поеду. Или куда там?
– Мьёльс.
– Хоть туда.
Короткий зимний день сгорел быстро, темнеть начало сразу после полудня. Туман из серого превратился в лиловатый, зацепился за ветви придорожных кустов и распался на клочья. Ельник сменился сосновыми борами и заснеженными выкосами, на которых горбились коричневые стога сена.
Когда дорога свернула к большому селу, растянувшемуся по берегу замёрзшего озера, Соледаго придержал лошадь:
– Хочешь-не хочешь, а отдыхать надо. Завтрашний день лёгким не будет.
Я не возразила. Правду сказать, до дрожи хотелось наконец вылезти из седла и, поев чего-нибудь горячего и сытного, растянуться на чём-нибудь в меру мягком. О большем я и не мечтала.
Однако прежде, чем мне удалось добраться до ужина, Соледаго спросил:
– Ты хоть стрелять-то умеешь?
– Ну...
Однажды, когда Таро только-только вступил в городскую стражу, я выпросила у него арбалет – из чистого любопытства. Я чуть не осталась без пальцев, а Таро получил свой первый выговор от командира. Но рассказывать эту историю наёмнику, конечно, не стоило.
– Понятно, – хмыкнул он. – Будем учиться.
Не знаю, что Соледаго пообещал кухарке, но черепков битой посуды ему надавали целую гору – едва удерживал в руках.
– Ужин надо заслужить, – улыбнулся он, поманив меня за собой на задний двор.
Я догадалась, о чём речь, и ахнула:
– Да мне до утра не управиться!
Но Соледаго только пожал плечами: ничего не знаю. Пристроил самые крупные осколки к забору, остальные свалил у стены дровяника. Зарядил арбалет, взвесил его в руке, примеряясь.
– Сначала целишься, потом стреляешь. Всё на вдохе.
Черепок, некогда бывший донышком кувшина, разлетелся глиняными брызгами, а короткий болт вонзился в заборную доску. Я не успела и рта раскрыть, как свистнул в воздухе второй, и следом третий – черепки исправно рассыпались на осколки помельче.
– Понятно? – осведомился наёмник, вручая мне арбалет.
Понятно не было, но спрашивал он наверняка просто из вежливости.
Впрочем, на деле всё оказалось не столь сложно. Подарок Элии ничем не походил на тяжеленный стражничий арбалет, и я освоилась с ним довольно быстро. По мелким осколкам промахивалась, а по крупным хоть и через раз, но попадала.
– Не так плохо, как я ожидал, – скупо похвалил Соледаго. – Пристреляешься ещё. Собирай болты и идём ужинать.
…Ночь пронеслась мимо одним мгновением. Вот я закрыла глаза на широкой скамье у очага, а вот уже наёмник трясёт меня за плечо:
– Просыпайся, Алиса. Сегодня день короток.
Утро выдалось совсем ненастным – как всегда перед Бальмхаймом. Ветер, ночью стенавший бездомным псом, обернулся волчьей стаей и, набирая силу, выл на разные голоса. Сметал снег с крыш, тянул дымы из труб, крутил колючие белые вихри. Тяжёлые сизые тучи улеглись на макушки дальнего леса, закрыли солнце, и сквозь рыхлую завесу не пробилось ни лучика.
В селениях, через которые вёл тракт, вовсю готовились к предстоящей ночи. Извлекали с поветей крепкие ольховые щиты, чтобы закрывать окна поверх ставен, рисовали на притолоках обережные знаки, развешивали гроздья припасённой с осени рябины, осыпали пороги солью, раскладывали по подоконникам холодное железо и светлое серебро...
В Даргое Бальмхайма не слишком-то боялись. Нежити у нас не было – маленький город, неоткуда ей взяться. Да и анчины частенько заезжали по дороге в Атмир, и потому всплывшая на Лунном озере утопель и зародившееся в лесу Сердце Метели долго не протянули. А нэлуч, подстерегавший путников на болоте за Торбой, казался настолько привычным, что яраш даже не посчитал нужным тратиться на анчина. Надо пройти – насыпь призраку пшена и иди спокойно. Пока он всё пересчитает, целый обоз проехать успеет. А что до незримых, то говорили, будто и они боятся бальмхаймской ночи – весёлые соседи хоть и не из добрых созданий, но всё же и не от самой Темноты. Им, как и смертным, под последней полной луной лучше не бродить.
Я подавила тоскливый вздох. Чем дальше я уезжала от дома, тем уютнее и безопаснее он казался – и тем больнее и острее становились мысли о нём.
Мы торопились. Соледаго разрешил остановиться всего раз, но стены Туэна показались лишь перед самым закатом, багровой полосой объявшим западную часть неба. Я невольно поёжилась: Старый Рамо говорил, что по цвету заходящего солнца можно предсказать, многих ли заберёт Темнота в грядущую страшную ночь. Закат, который видели мы с наёмником, походил на зарево далёкого пожара – едва ли к добру.
У ворот толпились люди: всякий, кого последнее полнолуние года застало в пути, торопился попасть под защиту человеческого жилья. Стражники, сами желавшие поскорее оказаться в безопасности, не были придирчивы и пропускали в город, лишь мельком взглядывая на лица и не проверяя поклажу на санях торговцев.
Соледаго им, конечно, не понравился. Стражи хмуро переглянулись, а наёмник с безмятежной улыбкой очертил ладонью полукруг от плеча к плечу:
– Да не оставят нас всех Шестеро, любезные нуры. Мы проездом в вашем славном городе, пустите на ночёвку добрых людей.
Я топталась за его спиной, прикрывая арбалет полой плаща.
Знак Шестерых стражника успокоил, он торопливо махнул рукой:
– Проходи.
Лошадей мы отвели на конюшню ближайшего постоялого двора. Над его воротами висел венок из рябиновых ветвей и позвякивали железные подвески-гвоздики. За оградой и шагу нельзя ступить, не задев кого-нибудь – приезжие спешили найти укрытие, не считая деньги. О таком порой недобро шутили, что хозяева постоялых дворов – единственные смертные, кто рад Бальмхайму: за одну ночь можно получить едва ли не полугодовую выручку.
Мальчишка-конюх посмотрел на Соледаго косо, но наёмник расплатился пятью ивами, и мы вернулись на улицу.
– Здесь недалеко, – пообещал он, торопливо углубляясь в паутину туэнских переулков.
На улицах и во дворах уже клубился мрак. Лиловое небо опустилось на крыши, позёмка превратилась в метель. Хлопали спешно затворяемые ставни, стучали дверные засовы, глухо и несмело ударил колокол на башне. Я встревоженно покосилась на Соледаго – не опаздываем ли? – но он не повернул головы. Предупредил, не сбавляя шага:
– Держись подальше от стен.
Я бы и сама догадалась – тени возле них и без того казались чересчур чёрными и подозрительно подвижными.
Наёмник остановился у кособокого двухэтажного дома с обвалившейся черепицей и тёмными провалами незакрытых ставнями окон. Озадаченно посмотрел на них, положил ладонь на рукоять меча.
– Жди здесь, я скоро.
Он скрылся за щелястой дверью, а я осталась ёжиться и притоптывать от холода. Озверевший ветер продувал плащ и куртку и пробирал до костей. Тени сгущались и обретали какие-то неправильные очертания. Они вздрагивали и расползались, наливались чернотой и отращивали щупальца. Я старалась не приглядываться, списывая всё на игру воображения. Ну тени и тени, подумаешь...
Соледаго возник в тёмном проёме так неожиданно, что я подпрыгнула на месте. Схватил меня за руку и приложил палец к губам: тихо. И мы побежали.
Наёмник огромными прыжками нёсся вперёд, и я мчалась следом, больше всего боясь споткнуться. Мы неслись по улицам незнакомого города, и за нами, определённо, гнались – я слышала тяжкий топот двоих… троих… четверых? Соледаго двигался беззвучно, а меня, казалось, было слышно всему Туэну. Однако завывания ветра, в которых всё отчётливее проступали голоса и хохот, постепенно перекрывали прочие звуки. Над нами – и над всем городом сразу – страшным бледным цветком распускалась последняя полная луна года. Ветер гнал облака по небу, и её мертвенный свет делал тени плотнее.
Мы добежали до первой попавшейся таверны, и Соледаго забарабанил в дверь. Приоткрылась узенькая щёлочка, в ней появился настороженный глаз.
– Пустите на ночь, – выдохнул наёмник. – Плачу половину клёна.
– Не, парень, – протянули из-за двери. – Куда ты нам такой.
– Клён!
– Не приглашаю, проваливай.
Мы метнулись к таверне на другой стороне улицы, но там на стук даже не ответили.
До третьей мы не добежали. Ветер улёгся – разом, вдруг, будто и не было, – и весь мир заполз под одеяло. Наступила стеклянная тишина, а в ней тихо звякнула лошадиная сбруя.
И раздался смех.
Он был совсем негромкий, но более всего походил на сквозняк из-под двери, которая ведёт в никуда. Волосы у меня на затылке вздыбились, словно поднятые чужой ледяной рукой, и я невольно вцепилась в край наёмниковой куртки:
– Соледаго?
– Много молитв знаешь?
Константин Румару
Алефских лошадей недаром хвалили за выносливость – мы успели попасть в Туэн, прежде чем городские ворота закрылись до утра. Постоялый двор, приткнувшийся под самыми стенами, походил на муравейник: на каждой скамье, на каждом табурете и в каждом углу кто-то возился – сидел, разговаривал, ужинал или просто судорожно стискивал в руках особо ценные пожитки.
– Её здесь нет, – сразу сказал Карл и ушёл узнать о комнатах – надо же, не поленился.
Я отчаянно надеялся, что заломленные цены отпугнули желающих ночевать в постели. Мы не спали два дня, и теперь усталость валила с ног. До дрожи хотелось упасть лицом в подушку, и пусть бы хоть вся нежить Северной провинции собралась под окнами – я бы и не пошевелился.
Мы расположились поближе к большой печи, красно-чёрный узор на которой сделался почти неразличим от времени и пыли. До нас за столом сидели трое подёнщиков, но они сразу убрались под красноречивым взглядом Эдаро – по нему было очень заметно, всё терпение и вежливость наш красавец растерял ещё утром.
– За две комнаты просит двенадцать ив, – сообщил Карл, опускаясь на скамью возле меня.
– Жадная скотина, – буркнул Эдаро, но мы знали, что он хоть клён заплатит, лишь бы спать в тепле и тишине.
– Этого я говорить не стал, – Старший улыбнулся уголком рта. – А на комнаты согласился.
Я обрадовался. А потом заметил, как Дракон смотрит на Карла – пристально и непонимающе, словно тот делает или говорит что-то странное; Старший как будто не замечал.
…Как будто.
– Где Алиса? – спросил Дракон.
Я подумал, что он напрасно зовёт её по имени, а Карл пожал плечами:
– Где-то в Туэне. Недалеко.
– Где-то? – свистящим шёпотом переспросил Младший. – Она сидит на месте или…
Карл не отвёл взгляд. Ещё мгновение Дракон неверяще смотрел ему в глаза, а потом одним слитным движением взвился на ноги.
– Стоять! – гаркнул Карл, перекрывая гул голосов.
Замерли все, кто был в зале. Дракон же стремительно пробирался к выходу; столкнуться с ним никому не хотелось, люди озадаченно расступались, но в растерянности преграждали дорогу нам.
Карл догнал его лишь за порогом. Схватил за плечо и дёрнул на себя, но Дракон пригнулся, выворачиваясь, и оба покатились по грязному снегу.
– Какой Темноты?! – Карл встряхнул Младшего так, что я услышал, как у того зубы клацнули.
Грохнула дверь, захлопнутая торопливыми слугами, и стукнул засов. Теперь на нас пялилась только полная луна – неправильно яркая на беззвёздном небе. В её свете и без того перекошенные яростью лица казались совсем чужими. В конюшне тихо ржали потревоженные шумом лошади.
Дракон хрипел и вырывался, я прикидывал, как бы половчее оттащить Старшего, чтобы самому не схлопотать по роже.
– Пусти ты его. Толку-то уже…
Карл выругался, но руки разжал. Дракон откатился в сторону и потёр шею, выравнивая дыхание, от которого в воздухе повисали рваные облачка пара.
– Доволен? – рыкнул Карл, поднимаясь на ноги.
– Так нельзя, – упрямо заявил Младший, и Карл снова взъярился:
– Ты совсем больной? Блаженный, да?
– Это просто ты нелюдь равнодушная, – выплюнул Дракон.
Старший застыл, правая ладонь стиснулась в кулак. Я на всякий случай встал между ними:
– Дракон, эй…
Он молча отряхивал рукава, пристально изучая свои сапоги.
Эдаро встревоженно озирался, то и дело поправляя ремень налуча, и тогда я вспомнил, что сумка и плащ так и остались на лавке. Хорошо хоть, куртку снять не успел.
– А ты что скажешь? – чудовищно ровным голосом спросил Карл Эдаро.
Тот продолжал блуждать взглядом по двору, избегая смотреть на Старшего. На его лице сменилось много выражений, прежде чем он ответил:
– Ну, мы уже всё равно на улице, поэтому... – он запнулся и кашлянул.
Ответ, конечно, был неправильный, и Карл кивнул:
– Так.
Очень я не любил это коротенькое слово. По хорошим поводам оно не произносилось.
– Если чей-то нос окажется разбит, будет кровь, – начал я. – Мы не успеем сказать «мать вашу», как сюда явится нежить.
Старший чуть повернул голову, и цепенящий взгляд недобрых глаз пригвоздил меня к месту.
– Ты дураком-то не прикидывайся. Мы сейчас не о том говорим.
– А надо бы о том, потому что…
– Не увиливай.
А так хотелось.
С первого дня всё шло наперекосяк, и чем дальше, тем хуже. Они были неправильные: аптекарь, его соседи и чудак Йорик, а неправильнее всех – похожая на мелкую птаху колдунья. У меня был десяток причин не верить в ошибочность улама, но за пять дней в Рануме все они словно утратили силу. Разумное и объяснимое закончилось, а что делать с оставшимся, я попросту не знал. В Гильдии такому не учат, а излишнюю совестливость быстро вытравливают – если ты не Дракон, конечно.
Все эти дни я старался не допускать до себя мысль, что будет, когда колдунья нам всё-таки попадётся. Правильного выбора попросту не могло быть, и как никогда прежде мне хотелось свалить всё на Старшего: его обязанность, его решение, я здесь ни при чём. «Следую вашему слову» – и более ничего.
Теперь вот не выйдет, похоже.
– Я с ними согласен.
Карл смотрел в лунные тени с таким видом, словно перемножал трёхзначные числа в уме.
– Так, – наконец повторил он. – Я услышал и запомнил.
Хотел сказать что-то ещё, но над оградой взлетел сгусток темноты и упал на то место, где только что стоял Старший. Я успел увидеть голый изогнутый хребет с остатками шерсти и бутылочное стекло глаз, а потом Драконов меч отсёк оскалившуюся башку вроде собачьей. Брызнуло чёрным, тварь свалилась в снег грудой костей.
– Началось, – вздохнул Эдаро.
Карл посмотрел на нежить, потом на Младшего и, не задержавшись на нём, оглядел двор.
– Разногласия оставляем на утро, – он сделался собран и деловит. – Найдём её и попробуем добраться до орсага.
– Думаешь, пустят? – засомневался я.
– Если и не пустят, то хоть молитву над трупами прочитают – может, не получится из нас нежити.
Эдаро поморщился.
– Да чего сразу трупы…
– Нам повезёт, если сразу, – хмыкнул Карл, вынимая меч из ножен. – Всё, идём. Не разделяться. В худшем случае – по двое, чтобы один маг. Дракон со мной.
– От нежити магия не больно-то помогает... – пробормотал тот.
Он уже начал жалеть – обо всём разом.
– Я просто хочу присутствовать, когда тебя будет жрать какой-нибудь мостовик, – без улыбки объяснил Старший и первым вышел за ограду двора.
…Выходка была глупая со всех сторон: и с Драконовой, и с нашей. Пока мы объяснялись, над Туэном повисла тишина, какой никогда не бывает даже самой морозной ночью. На уличные огни в эту ночь никто не тратился, и если бы не серебристые дымы из всех труб, выбеленный лунным светом город казался бы отражением заброшенной Тамги.
Мы шли друг за другом посередине неширокой улицы, стараясь не попадать в тень от домов – в ней чудилось что-то неправильное. Небо пустовало – ни звёзд, ни туч. И с этого прозрачного, неподвижного неба и донёсся тонкий звон – конская сбруя.
– Это что… – начал Эдаро.
– Не надо уточнять.
Карл замер, прислушиваясь к собственным ощущениям, и слегка поморщился:
– Где-то здесь, совсем недалеко. Но так не успеть – расходимся.
Они с Драконом двинулись направо, мы с Эдаро прошли чуть вперёд и повернули налево. Ставни на всех окнах были закрыты так плотно, что и тончайшей ниточки света не упало на снег. Застывшие в безветрии вывески в виде калачей и колосков свидетельствовали о том, что наш путь лежит через пекарский квартал. Хорошо, не через мясницкий.
– Я на следующую улицу, ты по этой? – почти беззвучно предложил Эдаро. – Потом в орсаг.
– Не умно, – так же тихо возразил я.
– От Всадников магия не спасёт, сам знаешь. В остальном – справлюсь, – он посмотрел на небо. – Ну, или позову – тут рядом.
«Рядом» в Бальмхайм – понятие неопределённое. Но если мы хотим обойтись без погребальных молитв во дворе орсага, колдунью надо найти поскорее.
Я кивнул:
– Только осторожно.
– Как мышь на кухне Виды, – пообещал Эдаро.
– Они существуют? – шёпотом удивился я.
– Потом расскажу.
Он улыбнулся и скрылся за углом. Я прошёл вперёд шагов сорок, а потом заметил, как в дальнем конце улицы что-то шевелится. Штирр разбери какого цвета, оно набухало, словно тесто в бадье, и на человека не походило вовсе. Решив не выяснять, я свернул в ближайший проулок между высокими заборами и почти сразу увидел колдунью.
Не разбирая дороги, она мчалась через тени с маленьким арбалетом в руке. Следом по-звериному, на четвереньках, бежал мерзкий хауте – мертвец, которому вовремя не досталось молитв. В подгнившем теле торчали два коротких болта, но эта неприятность нисколько не беспокоила тварь.
Я пропустил глупую колдунью и шагнул вперёд, широко замахиваясь мечом. Череп с остатками плоти покатился по утоптанному снегу, разбрызгивая вонючую жижу. Тело, пробежав шагов пять, тяжело рухнуло, а я бросился за девицей. Схватил за капюшон и зажал рот ладонью, чтобы не орала.
Она вскинулась, ударила локтем и угодила в селуровые пластины, зашитые в куртку – как раз на такой случай. Возмущённое мычание перешло в стон боли.
– А не надо было дёргаться, – прошипел я, затаскивая девчонку обратно в переулок. Она оказалась удивительно лёгкой, почти по-птичьи невесомой – я даже ослабил хватку, подумав, что могу ненароком сломать какую-нибудь тонкую кость.
Попутно заметил очередную дрянь в конце улицы. Похоже на туман, но туману здесь неоткуда взяться, да и ползти вдоль забора он не должен…
– Если не будешь кричать – отпущу, – тихо пообещал я, наблюдая за туманом. – Договорились?
Колдунья утвердительно дёрнула головой, и я убрал ладонь с её лица.
– Нежити башку рубить надо, – наставительно сообщил я. – Мало кто сможет без неё бегать.
И с какого-то штирра вдруг вспомнил Даргой и мёртвого аптекаря. Смысл был тот же – лишь бы не восстал таким хауте или чем похуже. Только вот я почему-то об этом до сих пор не забыл.
Туман втянулся во двор далеко от нас. Девчонка кривилась, потирая ушибленный локоть.
– Знаешь, что бывает с теми, кто умер в Бальмхайм? – спросил я.
Она коротко кивнула.
Ещё бы ей не знать – по-моему, в штирровом Альфхёльме Бальмхайм круглый год.
– …Поэтому, раз уж так вышло, предлагаю считать, что временно мы на одной стороне – стороне живых. Не кричи, не сбегай и слушайся – тогда, возможно, мы дотянем до рассвета. Угу?
– А потом? – колдунья разглядывала что-то у себя под ногами.
Отличный вопрос.
– А потом наступит утро.
Девчонка молчала, и я добавил:
– Хочешь – ступай своей дорогой. Слова не скажу, и совесть моя будет спокойна.
– Совесть? – переспросить переспросила, а вот смелости поднять взгляд ей не хватило.
– Бегаешь ты лучше, чем шутишь, – холодно сказал я.
Колдунья буркнула что-то неразборчивое, но с места, конечно, не двинулась – только натянула рукава куртки на ладони.
– Ну, раз уж ты всё ещё здесь, будешь делать как скажу? – уточнил я, прислушиваясь к новому звуку.
– Буду, – вздохнула она, а потом тоже услышала.
Вскинула на меня растерянные глаза, и я в который раз поразился их цвету – как янтарь под солнцем, даже сейчас, в лунной ночи. Лицо у неё было белое-белое, какое может быть только у девушки, привыкшей все опасности пережидать за надёжными стенами родного дома. Это не смешливая красавица Элия, не побоявшаяся водить за нос четверых Охотников и одного анчина – она бы сейчас не бледнела, а заряжала арбалет.
– Что это?!
По улице, с которой я пришёл, гулко ступали тяжёлые копыта и издавало страшноватый хрип какое-то существо – оно как будто прикидывалось конём, но не слишком старательно, и от этого у меня мёрз затылок.
– Паны с Полуночного Пути, – ровно сказал я. – Хотя северяне зовут иначе, да?
Девчонка кивнула, но вслух не назвала.
– Надо бежать, – чуть слышно выдохнула она.
– Нет. Стой и молчи. Закрой глаза и не вздумай заговорить, что бы ни происходило.
Увидел, как жалобно искривились брови, и понял: ей не выдержать – непременно побежит или другую глупость отколет. Успел схватить, прежде чем отскочила, и притиснул к себе.
– Дёрнешься – шею сверну, – пообещал ей на ухо. – Я из-за тебя загреметь в Темноту не собираюсь.
Угроза подействовала, бестолочь съёжилась и замерла.
Стук копыт приближался, и вместе с ним приближалось что-то ещё – невидимое, но осязаемое. Небо как покрывалом закрыли; яркий лунный свет померк и начал струиться, огибая стены – или это зашевелились и поползли тени.
Было тихо, невыносимо тихо – так, что я различал собственное дыхание. А колдуньино сопение, наверное, за квартал слышалось – может, из-за неё Всадник сюда и тащится.
Копыта цокали совсем рядом. Звук был звонкий и гулкий, будто конь шёл не по снегу, а шествовал по каменному полу. Медленно, чудовищно медленно… Темнота – плотная, осязаемая, – заполняла собой проулок. Она волоклась, переваливалась и втискивалась между домами, и я ощущал её прикосновения спиной, плечами, затылком – липкие, как дыхание трясины, и нестерпимо тяжёлые. Они пригибали к земле, не давали вздохнуть, вынуждали согнуться, склониться...
С тихим всхлипом колдунья повисла у меня на руках всем невеликим весом, пытаясь высвободиться, но я не пустил – развернул и прижал спиной к забору.
– Цыц.
А она вдруг ткнулась лбом мне в грудь, и я опешил – не от наглости, но от неуместности этого движения, – и скорее угадал, чем услышал почти беззвучное:
– Можно?
– Так ты уже, – неловко хмыкнул я, и мраморные пальцы крепче сжались на моей куртке.
По-хорошему, следовало отпихнуть её и держать подальше – штирр знает, какие замыслы бродят в растрёпанной голове. Но я сквозь одежду чувствовал, до чего она живая и тёплая – единственная в оставшемся нам обрывке мира по эту сторону Темноты. И я сам такой же живой и тёплый – по крайней мере, пока, – а больше никого здесь нет.
Лошадь остановилась прямо за моей спиной, и голос – страшно нездешний, не могущий принадлежать ни одному существу с горячей кровью и душой – насмешливо произнёс:
– А я вас всё равно вижу.
Волосы на затылке покрылись инеем.
Алиса перестала дышать.
– Тоже верите в глупую сказочку о том, что если не глядеть, мы не достанем? – он смеялся, и этот смех остриём ножа ходил вдоль позвоночника. – Но это же неправда. Это выдумка, ложь, это отчаяние обречённых, ходячих мертвяков, одной ногой стоящих на краю небытия… Ты слышишь, как течёт река? Слышишь?
Хуже всего было то, что я действительно слышал: плеск быстрой воды на перекатах и гул далёкого водопада. Холодный воздух с запахом сырой земли коснулся левой щеки, и она сразу онемела.
– Это та самая река, и ты уже мёртвый, – голос лизнул ухо. – Не тяни, обернись. Посмотри на меня, будь мужчиной.
Я молчал, считая вдохи. В темноте под веками вспыхивали и гасли красно-жёлтые искры.
– Думаешь, не достану?
Я знаю, что не достанешь. Поэтому буду перебирать в памяти, как бесконечно долго стоял цаплей на бревне во дворе Гильдии – для развития выдержки и равновесия, а заодно в наказание; как лежал целый день, уткнувшись лбом в палые листья и почти не дыша – потому что лаярре оказался весьма изобретателен на плетения, которые рвали в клочья всё подвижное; как сидел всю ночь возле бредившего Дракона и точно знал, что он не выживет, но отчаянно надеялся на чудо. Одно было тяжело, другое – страшно, а третье – разом тяжело и страшно, но всё закончилось. Закончится и это. Я подожду. Я терпеливый.
Конь за моей спиной переступал копытами. Я бы поспорил на бочку шеграйского, что их не четыре, но проверять, конечно, не стану.
– Не видел прежде в этом городишке столько смертных под нашей луной, – прошелестел Всадник над самым моим ухом. – Зачем повылезали-то?
Из-за собственной дурости.
…Или из-за чего-то ещё.
– Ну а ты чего дрожишь?
Голос обогнул меня, как щупальце неведомой твари. Захолодил правое плечо, потянулся к колдунье. Я едва удержался от того, чтобы отпрянуть в сторону.
– Чего бояться, когда в жилах кровь со смолой понамешаны?
Этих слов я не понял вовсе. Ясно, что очередная попытка заставить заговорить, но тут при всём желании с ответом не найдёшься. Если, конечно, не обратиться за разъяснениями…
Алису колотил озноб – я услышал, как стучат её зубы, и чуть сжал тонкое запястье: стой спокойно. В ответ она толкнулась мне в ладонь костяшками пальцев – как кошка лбом: «Можно?»
Можно. Её рука устроилась в моей – пожалуй, даже удобно.
– Отдай девчонку, – вдруг предложил Всадник. – А я тебя отпущу. До утра никто не тронет, обещаю.
Алиса как окаменела. Только что горячие пальцы словно начали остывать.
– Отойди – только и всего. Один шаг – больше не надо.
Я стиснул колдуньину руку крепче – чтобы не делала глупости.
– Болван, – Всадник выдохнул воздух с запахом погреба. – Нашёл, из-за чего умирать…
Что-то омерзительное коснулось уха, спустилось к шее, забралось за ворот куртки… Ну какого штирра я не набросил капюшон? Скользнуло под рубашку, пересчитало верхние позвонки, склизко огладило лопатку… Вдох, выдох, вдох, выдох – пока молчу, я живой.
Всадник вдруг разразился оглушительным хохотом – аж ухо заложило. Что-то звякнуло, и копыта дробно застучали, унося нежить прочь.
Ещё какое-то время я не двигался, слушая звон в ухе, а потом понял, что страшно замёрз, и нашёл в себе силы сделать шаг назад. Алиса по-прежнему жмурилась, судорожно вцепившись в мою ладонь.
– Всё.
Она глубоко вздохнула – словно из-под воды вынырнула. Открыла глаза и тихо сказала:
– Спасибо, что не согласился.
– А что, мог? Я дурак – с Полуночным Путём связываться?
Девчонка потупилась в голубой снег, а я чуть двинул рукой:
– Может, отпустишь?
Она немедленно разжала пальцы и попятилась. Щёки залил румянец – я даже в ночи разглядел.
– Я просто испугалась, – пробормотала она. – А ты всё же какой-никакой, а человек.
И ладонь о куртку вытерла.
– Я сейчас должен оскорбиться?
– Нет. Я просто объясняю, чтобы ты не думал, будто…
Запнулась и замолкла. Слово «просто» она через раз вставляла.
– Будто что?
Алиса сопела носом, а потом спросила:
– А что Всадник про смолу говорил?
Я широко ухмыльнулся:
– Это самый топорный способ уйти от ответа, что мне доводилось слышать.
Она сделалась малиновой вся. Натянула капюшон поглубже и пробормотала:
– Так и будем здесь стоять?
Я хмыкнул. Всё-таки она смешная.
…И до чего же это нехорошо. Как же это всё усложняет.
– Нет, поищем место получше, – сказал я. – Орсаг, например. Договор о благоразумии ещё в силе?
– Спрашиваешь.
Луна светила по-прежнему ярко – может, даже чересчур. Дома, дворы и улицы казались неправильными, плоскими – будто нарисованные. Над крышей сапожной лавки со скрежетом крутился флюгер. Ветра не было.
Я вынул меч из ножен, искоса глянул на Алису, шедшую рядом. Она достала болт с красным оперением, приладила в ложе арбалета.
– Ты бы его себе в ногу не направляла, когда заряжаешь, – посоветовал я. – А то всякое бывает.
Девушка ничего не ответила, но оружие перехватила по-другому.
Переулок вывел нас к небольшой площади, в середине которой торчал памятник без постамента – как поминальный камень в рябиновой роще. Над белыми крышами домов темнел купол орсага – далеко, очень далеко… А потом я заметил пустой постамент и подтолкнул Алису в сторону. Такую площадь лучше обойти краем.
– Почему ты на улице? Неужели о Бальмхайме забыла? – спросил я.
– В таверну не пустили.
– Поздно приехала?
Алиса шагов десять не отвечала, но потом на что-то решилась и объяснила:
– Из-за Соледаго. У него… необычный вид.
Ясно. Приятель Цагрейва и Элии.
«Ты не видел девчонку. Из неё такой же запрещённый маг, как из меня доэрганская принцесса». А доэрганскую принцессу в языкастой и самоуверенной воровке при всём желании не разглядишь.
…Как и лаярре в этой. «Можно?»
– Не убивайте его, пожалуйста, – тихо добавила она. – Потом, когда… Когда наступит утро.
Я молчал. Что мы станем делать, когда наступит утро?
– И где он, твой Соледаго? – сухо спросил я, так и не найдясь с ответом.
– Не знаю, – Алиса обернулась на улицу за нашими спинами.
Я невольно посторонился, потому что заряженный арбалет в её руке жил собственной жизнью.
– …На нас напали чёмары, а их ведь только рубить – по-другому не спасёшься. Соледаго велел не путаться под ногами, обещал найти. Но потом я наткнулась на того... И встретила тебя.
– Если я тоже скажу бежать – побежишь.
– Конечно.
Теперь надо бы отыскать тайле. О Драконе тревожиться нечего – Карл не позволит, чтобы его какая-нибудь нежить сожрала, ему самому нужнее. А вот красавца нашего следует найти побыстрее. Напрасно я вообще его оставил…
Где-то далеко, в стороне, загоготали гуси. Голосили, словно через ограду лезет хищник, а потом вдруг замолкли – все разом. Алиса вздохнула и ускорила шаги. Вот где штирр носит Эдаро, а? Не велено ведь далеко уходить.
Дойдя до угла дома, я слепил снежок и бросил в тени. Тишина. На крышах что? Пусто. Мы свернули, стараясь держаться в границах лунного света, и Алиса схватила меня за рукав:
– Боги…
Посреди улицы лежал человек: лоб бессильно уткнулся в землю, одна рука протянулась вперёд, словно он до последнего пытался ползти. Плащ на спине сбился бесформенным комом, скрадывая фигуру, и в первый миг я испугался, что это кто-то из тайле. Потом пригляделся и едва успел поймать глупую девчонку, бросившуюся к несчастному.
– Стой, – я перехватил её поперёк живота, оттаскивая назад.
Сообразив, что жертва не купилась, грумь поволоклась к нам, раскрывшись во всей сомнительной красе: огромный складчатый мешок, издалека походивший на плащ, восемь суставчатых ног и толстое щупальце. Мешок разрезала щель, в которой маслянисто блеснули острые зубы.
Алиса побелела и зажала рот ладонью.
– На ночных улицах не стоит жалеть незнакомцев, – сказал я. – А это грумь. Она очень любит сострадательных.
Впрочем, в крохотном Даргое такому взяться неоткуда. Грумь – беда больших городов и оживлённых трактов; растёт из вовремя непогребённого тела и пухнет, питаясь доверчивыми простаками. Одна радость – тварь неповоротлива, и потому мы просто свернули в переулок и пошли прочь.
– А название нестрашное вроде, – тихо заметила Алиса.
– А если скажу, что его дали за звук, с которым она людей жрёт?
Девчонка только шумно потянула воздух носом и ничего не ответила.
– Ни шагу без моего разрешения, – предупредил я.
Алиса кивнула.
Что она так и держится за мой рукав, я вслух замечать не стал.
В дальнем конце улицы появился человек – или что-то, похожее на человека. Увидев нас, замер на миг, а потом ускорил шаги. Вроде и правда из людей – незнакомый, молодой и с топором.
Я вопросительно посмотрел на Алису, она пожала плечами.
– Не Соледаго? – уточнил я.
– Нет.
Правду говорил Всадник – чрезвычайно много людей в этот Бальмхайм шатается по Туэну.
– Разве что... – Алиса, сомневаясь, подёргала упавшую на лоб прядь.
– Ну?
– Мы от кого-то убегали, – призналась она. – В самом начале ночи. Может быть, от него.
– Почему?
– У Соледаго, кажется, неприятности.
Этого мне не хватало. Штирр! Неприятности у Соладего, а драться мне.
Человек приближался. Я осторожно стряхнул Алисину ладонь – девчонка ойкнула и опять смешно покраснела, – создал щитовое плетение и извлёк меч из ножен.
– А мне что делать?
Вопрос был нелепый, но придумать ответ я не успел. Из бокового прохода выплеснулся дегтярно-чёрный змеиный клубок, обрушился на человека и втянулся обратно в проулок. Нелюдской, почти звериный вопль взмыл к небу и резко оборвался.
Луна равнодушно освещала пустую улицу. Мы потрясённо молчали.
Штирр! Где носит тайле?
– Что это? – прошептала Алиса.
– Не знаю и знать не желаю.
Не дожидаясь, когда она снова станет за меня цепляться, я схватил её за руку и поволок назад, прочь от страшного проулка. Вырываться девчонка и не думала – даже как будто немного успокоилась, – зато во мне поднималась неуместная досада.
– Туэн здоровый, здесь полно дряни. Зачем тебя сюда принесло, а? Нет бы в деревне какой отсидеться…
– А кто заставлял вас вылезать? – буркнула она.
Дракон.
– В таверну опоздали, – вздохнул я.
– А остальные где?
– Заблудились.
– А разве...
– Давай помолчим, а то ничего не слышно.
Она глянула с подозрением, но я сделал вид, будто не замечаю. А тишина и правда требовалась – чтобы понять, что меня тревожит. Мы стояли перед поворотом на очередную улицу, вероятно, ведущую к главной площади. Она была широка: две повозки в торговый день с трудом, но разъехались бы. Дома все каменные и жилые, над трубами дрожат дымки. Мостовая укрыта снегом, но под ним, кажется, прочный камень, а не гнилые деревянные плахи. От стены до стены расстояние большое; никаких углов и теней, всё хорошо просматривается.
…И сверху тоже.
Алиса, в последний миг что-то сообразившая, успела пригнуться. Тускло блеснули когти-серпы, вспарывая куртку на её спине, но хищная тень промахнулась. У самой земли нежить раскинула перепончатые крылья и взмыла в небо, чтобы броситься снова.
Я оттолкнул колдунью к стене и запрокинул голову. Штирр, ну как можно завести в городе такое? Неужели славные жители Туэна не замечали у себя под боком этакого урода?
Нежить рухнула на нас, я для острастки махнул мечом перед зубастым рылом, но побоялся понапрасну испортить клинок – тварь прочна, как камень, которым она прикидывается днём.
– Это что, глема?!
Я не ответил. Вон, даже бестолковая колдунья сообразила, а туэнцы, чтоб их, умудрились не распознать погань.
– Они котов боятся, – тихонько подсказала Алиса.
Я ухмыльнулся:
– Увы, прозвище у меня исключительно из-за имени.
Глема зашла на очередной круг. Надо попасть по глазам – единственное слабое место. Но, штирр, до чего жаль меч: такие зазубрины останутся – ни один кузнец не выправит… Впрочем, о клинках тревожатся только живые – мертвецам они ни к чему.
Сухо щёлкнула тетива, болт просвистел мимо зубастой головы. Я выхватил оружие у Алисы, перезарядил и тоже промазал – арбалет был непривычно лёгок. Вторая попытка оказалась удачнее: болт воткнулся в глазницу, глема зарычала, опрокидываясь в воздухе, но ранение, кажется, не доставило ей неудобств. Ой, как плохо... Ладно, попробую хотя бы ослепить.
Нежить снова ринулась вниз, а за моей спиной вдруг раздалось истошное мяуканье. Глема содрогнулась всем телом, распахнула серые крылья и, взмыв в небо, умчалась к окраинам.
Я обернулся. Алиса, вжавшись спиной в стену, настороженно следила за её полётом.
– Серьёзно? – не поверил я. – Ты просто мяукнула?
– Ну, попробовать-то не вредно... – она пожала плечами.
– Повтори, пожалуйста, – попросил я.
– Зачем? – насторожилась девушка.
– Надо.
Она посмотрела с недоверием, но всё же снова издала этот звук – и правда мяуканье. Я рассмеялся.
– Эй! – возмутилась Алиса.
– Всё-всё, – я честно постарался спрятать улыбку. – Идём.
– Арбалет отдай, – она потянулась к оружию.
– В моих руках он полезнее.
Время и место для того, чтобы дразниться, не подходили вовсе, но я не мог удержаться. Поднял арбалет повыше, и девчонке не осталось ничего другого, кроме как подпрыгнуть, а я в который раз поразился – до чего же мелкая.
– Он мой!
– Где взяла, кстати?
– Подарили.
– Подарили или украла? А то у тебя какие-то сомнительные знакомства...
Алиса перестала сердиться, глаза у неё сделались растерянные.
– Ты о чём?
– О ком, – уточнил я.
И понял, что ничего она об отводе не знает. Ни воровка, ни наёмник не посчитали нужным объяснять. Я даже догадывался, почему.
С этим я не стал бы шутить – пожалел бы её. Хотел сказать, что Элия-Ииду немного позлила нас и отправилась своей дорогой вместе с анчином Цагрейвом, и что им сейчас всяко веселее, чем нам, а сама Алиса не о том беспокоится… Но тени на другой стороне улицы оторвались от мостовой, сгорбились, а потом растянулись. Безглазые морды, развесистые рога, неопределимое число ног – ау-тарри. Всегда появляются в Бальмхайм; не сумел убежать – станешь таким же: ни крови, ни плоти, одна чернота.
Я протянул Алисе арбалет.
– Беги и не оборачивайся.
Она отступила на шаг, но не уходила.
Тени, пронизанные синюшним светом, подбирались ровным полукругом.
– А как же ты?
Вопрос, какой едва ли можно ждать от человека, которого назвали лаярре.
– Проверю, правда ли они боятся огня, – сказал я.
– А…
– А ну, брысь!
Эдаро
Во всяком городе есть кварталы, в которые лучше не заходить, если не ищешь приключений. Обыкновенно это связано с их жителями, но в ночь Бальмхайма таким местом становятся улицы, жителями покинутые.
Я оглядел почерневшие каменные стены первых этажей и кривые обгорелые балки на месте вторых. В неподвижном воздухе висел отчётливый запах гари, от которого в горле царапался кашель. Да что ж мне так не везёт-то, а?
Иней, наросший на остатках стен, серебрился под луной, и вместе с ним серебрилось что-то ещё – вон там, на пороге соседнего дома. Подрагивало, переливалось и походило на огромного слизня. Хочу ли я выяснять? Однозначно, нет. В переулке слева тоже что-то было не так, поэтому я выбрал правый. Бросил снежок в проход между горелыми домами, постоял, прислушиваясь, и двинулся туда. Тишина была нехорошая, болотная. Во всём городе не слышалось ни лая, ни мяуканья – что уж говорить о людских голосах. Туэн казался вымершим – словно я один слоняюсь среди пустующих домов.
Стук лошадиных копыт заставил меня вздрогнуть. Он приближался – неспешно, даже медлительно. Утром и за кольцом городских стен едущий так всадник наслаждался бы погодой и видами, здесь же он как будто знал, что торопиться незачем – то, за чем он едет, никуда не денется.
Марая куртку сажей, я, как жук на зимовку, втиснулся в узкую щель между двумя домами и зажмурился. Если выдержки хватит, всё обойдётся. А её хватит – Гильдия такое первым делом воспитывает, без терпения там никуда… Невидимый конь повернул, копыта стучали дробно и звонко – как по камням, а не по заснеженным деревянным мосткам. Что-то в звуке было странно, и эта странность заставляла меня сосредоточить всё внимание на перестуке. Раз, два, три, четыре, пять… Да какого штирра?! Всадник медленно ехал по улице, и мне представилось, как он озирается и втягивает воздух в поисках живых… Если, конечно, у него есть глаза и нос.
Копыта зацокали совсем рядом, я слышал льдистый звон сбруи и ещё что-то. Оно походило на дыхание, но живые существа так дышат лишь за миг до того, как стать мёртвыми.
Боги, пускай мимо проедет. Пожалуйста.
Всадник остановился. Встал ровнёхонько напротив – я почувствовал, как ползёт ко мне холод. Проникает через толстые подошвы сапог и иритскую кожу, не считаясь с тархимской шерстью, которая от любого мороза должна защитить… Нежить приблизилась вплотную. Дохнуло тленом, запах плесени и гнили пробрался в нос.
Твою ж… Уходи. Убирайся.
Всадник молчал. На бороде у меня нарос иней.
Потом так же неспешно Полуночный Пан двинулся дальше, и стук копыт постепенно затих на улицах Туэна.
– Съешь баранку.
Распахнув глаза, я уставился на страховитого деда: ростом мне по грудь, согбенный и заросший седыми волосами. Сморщенный кулак стискивал баранку – плесени на ней наросло, как мха на болоте. Пальцев на руке было шесть. Или семь? Или что это вообще такое?
– Съешь баранку, – настаивал старик, и в его глазах метались голубые огоньки.
Воткнуть нож в шею и дело с концом – он всяко не человек. Однако что-то шептало мне, что не стоит. Вспомнилась вдруг маленькая колдунья, терпеливо возившаяся с уродливой нечистью. А могла ведь, наверное, иначе обойтись – холодной стали почти все боятся.
Я протиснулся мимо старика и двинулся прочь. Он поволокся следом, настойчиво предлагая штиррову баранку. Я пошёл быстрее, не забывая прислушиваться и присматриваться. Сверху посыпался снег, я запрокинул голову. Большие чёрные птицы, похожие на произведения плохого чучельника, рассаживались по конькам крыш, с недобрым любопытством поглядывая вниз. Клювы и шеи у них были белые, костистые, с облезлых крыльев сыпались смоляные перья. Хорвы – сейчас соберётся вся стая, и от меня останутся одни лохмотья.
Я скинул лук с плеча, наложил стрелу на тетиву. Хорва шлёпнулась на деревянную мостовую, прочие поднялись в беззвёздное небо, но едва ли улетели далеко.
Снег впереди засветился. Я не стал любопытничать и свернул на другую улицу. Дома здесь были каменные, но стояли впритык, порой почти соприкасаясь развесистыми балконами и надстройками. В тесных двориках корчились низкорослые яблоньки и темнели кусты, похожие на вставших на дыбы уродливых зверей.
– Съешь баранку.
Развернувшись, я полоснул ножом по тому месту, где предполагал шею.
Старик даже не вздрогнул – только голова с потухшими глазами свесилась набок. Порез запузырился чёрным и тягучим, на кровь совсем не похожим. Казалось, через рану в шее старика что-то вылезает, и едва ли это выпечка посвежее…
…Может, и стоило взять проклятую баранку, думал я, унося ноги от страшных пузырей. Ни стали, ни серебра оно не боится, и потому мне там делать нечего. Заметил свечение в переулке справа, свернул налево, под низенькую арку со сводом из подгнивших досок, и очутился между двумя каменными домами. По дальней стене вытянулась тень: всадник на коне.
Я по-глупому обернулся – арка за моей спиной пустовала. А когда снова посмотрел, тень коня глянула в ответ. Глаза её походили на угольки.
Тень соскользнула со стены и ринулась на меня. Я успел увидеть, что вместо лица у Всадника белая маска, а из глазниц льётся не то чёрное, не то алое, и лишь потом вспомнил, что смотреть на Полуночных Панов нельзя. Шарахнулся в сторону и добежал до арки – почти добежал.
…Боль совсем не походила на ту, что мне доводилось испытывать раньше. Не ушиб, не рана и не ожог – она пронзила меня от пяток до макушки, расплавила и раскрошила позвоночник, смяла горло и проломила виски. Я даже заорать не смог – так и рухнул в снег, по-рыбьи разинув рот. Хотел подняться, но скрученное мукой тело мне больше не принадлежало. Сумел повернуть голову и уткнулся взглядом в конские копыта – белые, как иссушенная ветром кость. По снегу зазмеился кнут, мерцающий лунным светом и темнотой. На его конце поблёскивал крюк-коготь, с которого капала кровь.
– Боишься? – Всадник наклонился из седла, и я зажмурился.
Боль толчками текла по венам, я закусил рукав куртки, чувствуя, как спотыкается сердце.
– Ещё нет? – он хохотнул, и по волосам прошёлся ледяной ветер. – Ну, полежи пока.
В нос ударил запах сырой земли.
Могильной земли – той, в которую тайле будут хоронить мои останки…
Пронзительно свистнув, Всадник умчался. Стало тихо, и во двор втекла ночь – беззвучная, ясная и голодная. Боль докатила до горла и медленно вернулась вниз, к распоротым голеням, где принялась вгрызаться в кости. Маслянисто блестящая кровь быстро топила снег подо мной.
Я стряхнул с плеча налуч и перевернулся на спину. Хотелось бы молча, но вой вырвался сквозь стиснутые зубы. «Не можешь устранить – привыкни», – повторял Наставник Льялл, учивший нас лекарскому делу. Видимо, ему не доводилось испытывать ничего хуже головной боли с похмелья.
На том мои силы закончились, и я уставился в чёрное беззвёздное небо, с которого смотрела проклятая луна. Если Держащие мир милосердны, последним, что я увижу, станет именно она, а не страшная морда нежити, которая доберётся до меня, ещё живого, и начнёт пожирать, не удосужившись убить…
Штирр. Надо успокоиться. Это просто яд с кнута – в каждой истории о Панах с Полуночного Пути говорится, что после удара всегда нестерпимо страшно.
…Знать бы, кто эти истории первым рассказывает.Находят, должно быть, тела с перекошенными лицами и…
Сцепив зубы до хруста, я приподнялся на локтях и огляделся: справа арка, через которую я так неудачно вбежал, слева – узкий проход между домами, заросший бурьяном. Пронизанный лунным светом, двор походил на речное дно, и темнота над ним стояла плотная, безвоздушная – от неё сделалось трудно дышать. Бурьян в безветрии покачивался, словно водоросли.
Ноги ниже колена сделались чужими, но всё равно оставались источником боли – оттуда она расползалась по всему телу. Кнут развалил сапоги, на левой голени зияла рана. Вроде не такая уж глубокая, но края были черны – словно обугленные. Правая нога пострадала меньше, но кровь с обеих ран лила до странного сильно.
А вот не зря лавочник Манро нахваливал сапоги. «Иритская кожа! Прочные – не хуже доспеха!» – хвастался он. Что ж, не соврал – поскупись я тогда, теперь бы любовался собственными костями. Сказать бы Манро спасибо…
Но не выйдет. Я никогда больше не приду в лавку на Гаванной улице, потому что не вернусь в Мирр.
Это штирров яд, не более. Ещё ничего не случилось.
Проклиная тот миг, когда оставил сумку на скамье, я принялся рыться в карманах куртки – там наверняка найдётся что-то для перевязки. Оно должно быть: чистая ткань, огниво и горсть орехов – чтобы не истечь кровью, не блуждать в темноте и не загнуться от голода, даже если занесёт на край света.
А есть ли смысл возиться? Мне всё равно не подняться.
Есть смысл. Есть, пока я жив.
Надолго ли?
Шипя и матерясь, я продолжал охлопывать карманы куртки и штанов. Но, боги, здесь валяется что угодно, только не нужное! Отмычка, огниво, ломтики сушёных яблок, короткий нож, деревянный оберег, медные монеты… Штирр, Топи, Темнота! Хоть на землю вытряхивай и…
В лунно-ртутной луже из талого снега и крови возился паук. Подрагивал на отяжелевших от влаги лапах и норовил выбраться, но соскальзывал по обледеневшим краям. Был он много крупнее, чем полагается – величиной с крысу.
Ладони взмокли, я со свистом втянул воздух сквозь зубы.
В луже появились ещё два паука, помельче.
Ужас подбросил меня на месте. Позабыв о рассечённых ногах, я отполз назад, но упёрся спиной в трухлявую бочку и поплатился за каждое движение: боль снова принялась дробить кости.
Пауки карабкались по наледи. Я зажмурился, но всё равно их видел. Видел, как кровь растекается по грязному полу, льётся в щели, зияющие между досками, и оттуда, из сырой темноты, выбираются и бегут пауки, тараканы и прочие твари, названия которым я не знаю…
Из груди вырвался не то стон, не то скулёж. Это всё Полуночный Пан – отрава морочит мне голову. Я помню пауков, а не вижу. Сейчас этого нет. Было давным-давно, а теперь я взрослый и знаю, что зимой пауков не встретить, да и не бывают они такими… Но кожей я почти чувствовал гадко-щекотное прикосновение к руке.
Те Пятеро, что надо мной, те Пятеро, что за мной… Штирр, я ведь даже не знаю молитв. И сколько богов здесь, на севере?
…Боги, видать, не услышали, а если и услышали, так что-то не то. Когда я заставил себя открыть глаза, во двор вползала дегтярная клякса. Вязкая и густая, она тянулась через арку: растекалась лужицей, подбиралась холмиком и «шагала» вперёд. В неторопливости её продвижения сквозила уверенность, что жертве никуда не деться.
Сомневаться в осязаемости дряни не приходилось – я знал, откуда она взялась, и на краткий миг почти обрадовался: нежить лучше страхов из собственной башки. Вытянул из рукава короткий нож – штирр, даже это больно, – и метнул в тварь. Целился плохо, а всё равно попал – ну, хоть что-то.
Нежить с хлюпаньем втянула нож в себя.
Стылые Топи! Я хотел отодвинуться, но бедро свело судорогой, и я завалился на бок, впиваясь зубами в ребро ладони, чтобы не орать. Во рту сделалось солоно, а клякса зашлёпала резвее – вот-вот доползёт до сапог, оплетёт их тягучими щупальцами и медленно потянется вверх, к шее и лицу, проберётся в уши, залепит разинутый в крике рот, потечёт в глаза...
…Перережу себе горло и дело с концом. Этому в Гильдии не учили, но знание как будто само появлялось в наших головах. Ни один не сомневался, что настанет день, когда оно пригодится.
Только страшно ведь. Страшно и… обидно. Неужели вот так, не дотянув и до двадцати пяти, да в Бальмхайм, за краем которого одна Темнота? Я правда заслужил?
– Ты бы отошёл, что ли?
Я вздохнул и приподнялся на локтях. Глаза слезились от холода и грязи, но узнал я её сразу. А вот чтобы поверить – потребовалось усилие.
Замерев на границе лунного света и чернильной тени, Алиса с отвращением рассматривала тягучую дрянь. Услышав голос, та словно призадумалась на миг, а потом зашлёпала к девушке. Алиса отступила на шаг, подняла арбалет и вопросительно посмотрела на меня.
– С тобой что-то случилось?
Я молчал, бессильно откинувшись на спину. Хохот стоял в горле, мешая дышать.
– Уходи, – сказал я сквозь него, и голос был как воронье карканье.
Не оставляй, пожалуйста!
Лёгкие шаги зашелестели прочь. Последняя шутка богов надо мной – и до чего же злая, и как же больно, штирр побери…
Визг полоснул по ушам, я охнул и открыл рот. Подскочил и уставился на огонь, пожирающий кляксу. Горела она здорово – точно и правда дегтярная. Алиса, вжавшись спиной в стену дома, смотрела так, словно это не её рук дело. В снегу дотлевала жердь, выдранная из чьей-то ограды.
Ярко полыхнуло, и верещание оборвалось – жижа сгорела, оставив горстку золы.
Я пялился в небо, и моё дыхание превращалось в белёсые клочки пара. Никогда прежде мне не было так смешно. И больно. Страшно и странно. Меня как наизнанку вывернули, и всё – от костей до чувств – перемешалось в тошнотворную сумятицу.
– Эдаро?
Тёплые пальцы осторожно коснулись левой ладони и тут же испуганно отдёрнулись.
– Тебя ранили?
Надо мной появилось перевёрнутое Алисино лицо – белое и почти по-детски растерянное.
– Полуночный Пан, – коротко объяснил я.
Девушка изумлённо округлила рот, но не издала ни звука. Распрямилась, потопталась на месте, растерянно озираясь, и снова глянула на меня: что делать? Я молчал. Больше всего на свете мне хотелось цепляться за неё – лишь бы не уходила, только бы не остаться одному в темноте…
Алиса переступала с ноги на ногу, очевидно сомневаясь, а потом присела рядом со мной и спросила:
– Чем помочь?
Я подумал, что Карл неправ, когда зовёт Дракона блаженным. Не видал он по-настоящему блаженных.
– Добей, – хрипло сказал я, и она оторопело замерла.
– Головой треснулся, да?
– Я серьёзно. Послушай…
– Нет!
Уверившись, что я не шучу, Алиса отшатнулась и, не удержав равновесие, шлёпнулась в снег.
– Пожалуйста, – я поймал её за запястье, оставляя бурый след крови на белой коже. – Разве ты не понимаешь? Я умираю. Я почти мёртв – мне ни за что не протянуть до утра. Пожалей, дай умереть от руки человека – так хоть в Темноту не отправлюсь.
– Дурак, что ли? – она вырвалась и отползла подальше.
– Да ты на меня посмотри! Я всё равно что безногий.
– Зверобой с калиной потом заваришь и всё пройдёт.
Вид у неё был разом растерянный, злой и испуганный – чрезвычайно выразительное лицо.
– Какой, к штирру, зверобой? – обозлился я.
– На Велий собранный. А калину – такую, которая на Нурмалинн ещё на ветке висела.
Я никак не мог понять, издевается она или нет.
– Алиса, у меня ведь не простуда от мокрых ног, – медленно и внятно произнёс я. – Я на Полуночного Пана налетел, понимаешь?
– Ну бывает.
Я округлил глаза.
– Весь Юканим знает, что такие умирают к утру.
– А у нас знают, что всё поправимо, пока из спины копьё не торчит, – буркнула Алиса и добавила совсем жалобно: – Разнылся тут.
И всхлипнула, сдерживая слёзы испуга.
От этого мне сделалось смешно. И – чуточку стыдно. Правда ведь разнылся.
– Ты ж вообще колдун вроде? – чуть успокоившись, она снова придвинулась ближе.
– Нет, я тот самый четвёртый… То есть мы с Драконом.
Она хмурилась, не понимая.
– Короче, колдуют только Карл и Кот, но дотянуть до их прихода весьма затруднительно.
– Кот остался отгонять ау-тарри, – Алиса виновато вздохнула. – А Карла я не видела.
И я прям обрадовался. Мне не хотелось, чтобы она встретилась с нашим Старшим.
…Лаярре, которая не может добить Охотника и бледнеет от вида крови – Штиррова Гильдия, слепые Наблюдатели, сожри вас Темнота.
На крышу с шелестом опустилась смоляная птица. Их мне не хватало!
– Убей, – велел я. – Быстро, иначе вся стая налетит.
Девушка вскинула арбалет, но промахнулась. Хорва расправила облезлые крылья и переместилась левее.
– Кто ж так стреляет! – я до того возмутился, что забыл, как совсем недавно собирался умереть.
Алиса перезарядила арбалет, снова прицелилась.
Не отбиться нам от тварей – ещё немного и соберутся всей стаей, и ни мне, ни Алисе...
– Сначала успокойся, – ровно сказал я.
Уж не знаю, кому – ей или себе.
– …У тебя руки пляшут так, что и с двух шагов не попадёшь.
– Да как тут…
– Вдохни-выдохни. И снова.
На соседнюю крышу опустилась вторая хорва.
– Давай в ту, она ближе.
Алиса выстрелила, и нежить с болтом в груди шлёпнулась на землю. Ещё три болта девушка извела на первую, но всё же справилась. Постояла, шумно дыша, вытерла дрожащие руки о полы куртки.
– Стрелять не учили, верно? – предположил я.
– Учили, – буркнула Алиса.
– Правда?
– Вчера вечером.
– Это многое объясняет. А болты лучше вынуть – ночь долгая.
Она насупилась и закусила губу, и я понял, что ей не меньше моего хочется оставаться возле живого человека, не отходя и на два шага.
– Поверь на слово, – сказал я. – Не бойся, здесь недалеко.
Говорить Алисе «не бойся» было очень легко. Я сразу тоже переставал бояться.
– …Но если что-то будет шевелиться – не трогай и сразу иди назад.
Я думал, она заупрямится, или возмутится, или вспомнит, что мне можно сказать: «Вот и сиди тут один», но Алиса только вздохнула. Медленно дошла до мёртвой хорвы, поддела носком сапога и, наклонившись, торопливо выдернула болт из кома перьев. Подобрала два, которые пролетели мимо, и вопросительно обернулась.
– Дальше не ходи.
Она вернулась – почти бегом, – и села рядом. Выдохнула облачко пара – словно всё это время задерживала дыхание, – сняла сумку с плеча и с задумчивым видом заглянула внутрь.
– У меня найдётся, чем перевязать, и даже кровоцвет есть…
Извлекла кусок застиранного льна и непрозрачную склянку и договорила:
– Только я не умею.
То есть правда намерена со мной возиться. Следовало спросить, зачем и ради чего. Но я спросил:
– А как же аптека?
– Готовить лекарства и лечить людей – не одно и то же, – возразила девушка. – А если вдруг что, то ранами дядя занимался.
– Почему тебя не научил?
– Мне бы свои раны никто не доверил.
Зато честно. «Алиса-ветер-в-голове».
Дотянулся до положенного на снег светляка и повесил его в воздухе – так, чтобы светил нам, но не больно-то привлекал внимание посторонних. Мимоходом отметил руны, выцарапанные на гладком боку сферы – без них световое плетение не слушалось бы немага.
– Ну, у меня выбора всё равно нет, – я ободряюще улыбнулся. – Сапог сними, штанину разрежь.
Алиса приняла протянутый нож дрожащей рукой:
– А если хуже сделаю?
– Есть куда?
Правда, я так уже не думал. Во мне по-прежнему мешались страх, боль и холод, но теперь к ним добавилась надежда. Маленькая, глупенькая надежда на то, что ещё можно выкрутиться. Я понимал, что дела мои – хуже некуда, но Темнота больше не стояла надо мной. Расползлась в углы двора и наблюдала, не приближаясь, словно кто-то обвёл нас обережным кругом.
Я хотел помочь Алисе и попытался сесть, но мир качнулся и ухнул во мрак.
– Эй, – девушка осторожно коснулась моей руки. – Ты только сознание не теряй, ладно?
– Ладно, – пообещал я.
Она кое-как управилась с сапогами – я увидел, но не почувствовал, – и неровно искромсала мокрую от крови штанину. Взяла ткань, зубами откупорила склянку и предупредила:
– Кровоцвет жжётся.
– Знаю.
И чуть не заорал – не от боли, а от ярости и обиды, потому что не ощутил ничего. Алиса осторожно лила лекарство на рану, отирала кровь, а я не чувствовал ни жжения, ни прикосновений. Болело всё, кроме ног ниже колена.
Я безногий. Калека.
…А если оно поползёт дальше? Если это яд вроде болиголова, и он постепенно обездвижит меня всего, а потом начнутся судороги, и я буду задыхаться, пока…
– Не больно?
Под янтарным взглядом я сразу успокоился – опять стыдно стало.
– Нет.
Светляк над нами походил на крохотную луну – ту, которая светит живым.
…С Алисой оказалось удивительно легко. Она быстро соображала и запросто велась на успокоительный тон голоса – чего бы он мне ни стоил. Я наблюдал, как она, волнуясь и вздыхая, возится с раной, боясь навредить, и не знал, куда деваться от мыслей в собственной голове.
На всякой женщине всегда остаётся отпечаток её дома – места, в которое она возвращается, и людей, с которыми она живёт. Я избегал тех, что не поднимали глаз и вздрагивали от резких движений, и выбирал беспечных и безбоязненных – не из-за их доверчивости, а потому что знал: им за меня ничего не будет. Алиса тоже была их таких – чуть избалованная беззаботной жизнью, непривычная к одиночеству, не видевшая ни зла, ни беды.
…До последнего времени. И чья в том вина?
– Слишком туго, да? – что-то заметив, девушка подняла голову, сдула упавшую на лоб прядь.
– Ничего, – ответил я. – Так и надо, а то кровь не остановится.
Она была из тех, с которыми не возникает сложностей – на первый взгляд. На второй – на её рукавах темнела моя кровь.
– Ну, не страшно же? – спросил я, когда она коротко выдохнула: «Всё».
– Уже нет, – Алиса криво улыбнулась, убрала в сумку остатки ткани и склянку.
Я велел светляку погаснуть и непроизвольно дёрнулся, потому что в обступившей нас темноте ночи шевельнулась та, другая Темнота…
– Помоги сесть, пожалуйста, – торопливо попросил я.
Не хочу лежать, как тряпочная кукла.
– Может, до стены доползём? – предложила Алиса.
Слово «ползти» пугало, но отголосок «мы» в нём звучал так хорошо, что я кивнул:
– Попробуем.
Она была слишком хрупкой, чтобы в самом деле как-то помочь, и это короткое расстояние – здоровому понадобилось бы три шага – я одолевал исключительно на остатках гордости. Сел, опираясь спиной на стену, и перед глазами закружились красные и чёрные водовороты. Боль побегами вьюна тянулась вверх, выкручивала кости, переходила в холод. Мертвец смотрел ямами на месте глаз.
Я моргнул и уставился за Алисино плечо.
Бесшумно возникнув в ближнем углу двора, он пока стоял на месте, и я сразу узнал его. Рот был криво и неаккуратно зашит нитками – отсюда я не мог различить цвет, но знал, что они синие.
Алиса оглянулась и озадаченно нахмурилась.
– Там что-нибудь есть? – спросил я, кивнув на мертвеца.
Она помотала головой.
Значит, и правда морок – от седьмого лаярре. Таких была целая деревня, и даже когда Карл убил колдуна, они продолжали таскаться за нами – хоть бы и с отрубленной башкой. Ничего не помогало, кроме как распороть нитки и вынуть затёртую монету из распухшего рта. Вот и пришлось… Не знаю, скольким – сам я счёт на втором десятке потерял.
Алиса села рядом – я чувствовал её плечо. Подышала на сложенные лодочкой ладони и осторожно спросила:
– Говорят, от кнута... страшно очень?
Она понимала удивительно много. Почти как Дракон.
– Чуть-чуть.
Мертвец сделал шаг из своей темноты. Покачался из стороны в сторону и снова шагнул.
По спине прокатилась волна озноба.
– Тебе холодно, наверное? – Алиса смотрела сочувственно.
Я не нашёлся с ответом. Холодно, конечно, но о холоде следовало тревожиться менее всего.
Девушка сняла синий шарф, протянула мне.
– Не надо, – отказался я. – Тебе нужнее.
– Я хоть двигаться могу, а ты пока нет.
За слово «пока» я был особенно благодарен. Намотал шарф вокруг шеи и учуял лёгкий запах дыма, мяты и зверобоя – удивительно успокоительное сочетание.
Мертвеца не было видно.
…А если правда дотяну до рассвета? Если действительно тайле отыщут нас, и над крышами Туэна поднимется солнце, а я буду живой – что я стану делать тогда?
Алиса шумно вздохнула, словно решившись на что-то.
– Слушай.
– М?
– Вот вы вчера девушку встретили, да?
– Элию-то? – я улыбнулся.
Тут же понял, что с улыбкой прогадал – лицо у Алисы сделалось такое, будто я её ударил.
– Как так вышло? – шёпотом спросила она.
На самом деле собиралась спросить о другом, но, должно быть, побоялась услышать ответ.
А почему вообще спрашивает? То есть – «как так вышло»? Я внимательно посмотрел на неё и понял, что об отводе Алиса и не догадывалась – вон, собрала брови домиком, того и гляди расплачется.
– Это Карл знает, – неловко выкрутился я. – Но Элии сейчас всяко лучше, чем нам. Сидит в какой-нибудь таверне, у огня греется и вино пьёт…
Алиса, кажется, поверила – или хотела поверить. Чуть сощурилась:
– Она больше любит пиво.
– Не удивлён, – усмехнулся я.
Двор уже не походил на дно реки. Уютнее он не стал, но вся тревожная выморочность с него облезла. Мертвяк с зашитым ртом мне больше не мерещился. Пауки тоже не спешили всплывать, и я даже укорил себя – надо же было так перепугаться. Следом признал, что рассуждаю здраво, пока не остался один, а если вдруг останусь, то попросту рехнусь от ужаса и отчаяния.
Алиса почесала нос о плечо и решилась спросить:
– А что с Анхельтом?
Я содрогнулся, вспомнив перевёрнутую ухмылку и жёлтые глаза, и отозвался резче, чем следовало:
– А что с ним? Чай пьёт, наверное. Или спит.
Девушка широко улыбнулась. Я хотел спросить, кто он вообще такой – в конце концов, это она с ним в одной комнате жила, – но если бы Алиса видела то же, что и я, сейчас бы не тревожилась о его судьбе.
– А Таро?
Таро сказал, что ты бестолкова и безобидна, как котёнок, и от этого мне не хочется, чтобы наступало утро.
– Зависит от того, насколько суров начальник даргойской стражи, – вслух ответил я. – Мы не ходили ни в яраш, ни к городскому магу.
Алиса кивнула, но взгляд погрустнел.
– Да ладно, нур Штар не кажется чересчур строгим, – я попытался утешить её, но снова ошибся.
– Весной Таро собирался жениться на его дочери, – объяснила Алиса.
– О, – я не нашёлся с ответом.
Теперь-то свадьба может и не состояться.
– До весны много воды утечёт, всё наладится, – без уверенности сказал я, но очень уж мне не хотелось, чтобы она расстраивалась. – Йорик придурочный тоже жив-здоров. Мы вообще никому ничего в Даргое не сделали.
…Не считая того, что отрубили голову телу твоего дяди.
Я подумал, и слова застряли в горле. Он, конечно, был мёртвый. Но, боги… А Фария, радушная хозяйка таверны, была живой. Она плакала и умоляла: «Алиса лерем, какой из неё маг?»
И кто же знал?
– Совсем худо? – участливо спросила Алиса.
Не представляешь, насколько.
– Что такое лерем? – спросил я вместо ответа.
А лучше бы промолчал.
Лицо Алисы приняло странное выражение – я так и не понял, обиды или тревоги, – но уголки губ потянулись вниз.
– Кто… – начала девушка, но её взгляд переместился в сторону.
Я тоже посмотрел.
Из мёртвых трав выбрался ребёнок лет трёх и мелкими шажками двинулся к нам. Шёл он странно – как пьяный взрослый, который старательно-придирчиво задумывается, куда поставить ногу. Длинные тёмные волосы скрывали лицо, неведомый ветер, не качнувший ни одну ветку на заснеженных кустах, трепал ободранную рубашонку.
– У тебя пшена не найдётся? – прошептала Алиса, роясь в карманах.
– Зачем?
– На пересчёт бросить. Не то придётся имя угадывать.
Ребёнок споткнулся и упал плашмя. Однако не расплакался и не встал, а пополз, не поднимая головы – словно снег не мешал ему дышать и бормотать однообразное: «Холодно, холодно, холодно…»
– Плакун? – догадался я.
– Похож, – кивнула Алиса.
Плакуна из арбалета не пристрелишь, их не пугают ни сталь, ни серебро, зато они не любят медь – как нэлучи.
– Подпустим поближе, – сказал я. – Если не придётся вставать, то управлюсь.
Алиса хмурилась, сомневаясь.
– Ты с ними когда-нибудь сталкивался?
Раз пять, не меньше – вдоль дорог немало безымянных могил, где матери тайно и поспешно хоронят нежеланных детей. А потом из-под земли и снега выбирается вот такое и ищет, кого бы обнять.
– Случалось.
Правда, нас всегда было четверо, и опасаться не приходилось. Кому первым под руку нежить попадалась, тот и управлялся. Здесь же…
– Давай с именем попробуем? – предложила Алиса. – Если угадаем, то отстанет.
– А если не угадаем? – я чуть повернул голову, не выпуская нежить из виду.
– Ты же всё равно драться собрался, верно?
Видно, чего-то я о плакунах не знал.
– То есть он просто сразу кинется? – уточнил я. – И всё?
Алиса встревоженно следила, как тварь тащится к нам. Так и не ответив на мой вопрос, спросила:
– Девочка или мальчик?
– По этому штирр разберёшь, – сказал я. – Даже если приблизится.
Нашарил в кармане медный дуб, повертел в пальцах.
– Ты удачливая?
– А сам как думаешь?
Плакуну до нас оставалось всего ничего – вот-вот дотянется. Я только теперь заметил, что луна светит сквозь его макушку.
– Ладно, давай я.
Я загадал стороны, подбросил монетку и, раскрыв ладонь, посмотрел на королевский лик.
– Понадеемся, что девочка.
Алиса кивнула и чуть подалась вперёд.
– Кто ты, дитя? – тихо спросила она.
– Никто, – голос исходил от нежити, но я бы не взялся утверждать, что изо рта.
– Как тебя звать, дитя?
– Нет у меня имени.
Алиса вздохнула поглубже и сказала:
– Так возьми моё.
И зажмурилась в испуге.
А по двору вдруг рассыпался детский смех – хороший, искренний. Плакун сделался прозрачным, вытянулся и принял облик девушки-подростка, потом обернулся молодой женщиной, перетёк в опрятного вида старушку и исчез.
Стало тихо – только бурьян шуршал.
– Повезло, – выдохнула Алиса.
– А если бы не угадали? – сощурился я.
Она тоже чуть сощурилась и задумчиво выпятила нижнюю губу.
– Угадали ведь.
Я только хмыкнул. Поправил капюшон и устало прислонился затылком к стене. Ног ниже колена я не чувствовал вовсе; онемение как будто ползло вверх, и если поначалу было ничего, терпимо, то теперь страх вдруг принялся глодать меня с удвоенной силой. Я почти ощутил течение отравы в крови, и мир вновь утратил равновесие.
Это объяснимо, это ничего, я со всем справлюсь. Вдох-выдох, выдох, выдох… Как сделать вдох? Я открыл рот, хватая воздух, но лёгкие не желали расправляться. Краем глаза различил шевеление на снегу, но не захотел приглядываться – знал, что увижу. Боги-боги, это только штирров яд, и пока я живой, и вот сидит рядом Алиса – она тоже живая и тёплая, и, кажется, лучится в недоброй темноте янтарным хорошим светом...
– Эдаро?
Я завалился набок, тёмный двор качался, как палуба корабля в шторм. Алиса отодвинулась, чтобы встать и уйти. Остатки моего разума как прибоем смыло, я чуть не заорал от ужаса перед подступающей темнотой...
– Тише, ничего не случилось, – девушка подпихнула сумку мне под голову и… погладила по волосам – сострадательно и чуть опасливо, как обычно гладят больших старых собак, которые уже не выглядят угрожающе, но могут цапнуть по недоразумению.
Я разрывался между желанием выть от страха и хохотать от дикости происходящего. Жалость, самая настоящая жалость – я уже успел позабыть её. В последний раз меня жалели всерьёз, без примеси заслуженного «сам дурак», очень-очень давно. Мне тогда было лет восемь, Дракону – годом меньше, и потом ещё ему нос сломали…
Ладонь лёгкая, как птичье перо, улеглась на лоб, бережно закрывая глаза, и это – душное, выматывающее – снова отступило.
– А что там с Лёйвой, которая за братьями пошла? – хрипло спросил я, потому что хотел слышать Алисин голос, но боялся опять брякнуть не то.
– Вернула их домой.
– Не сомневаюсь, но ты по порядку расскажи, – попросил я. – Вот посоветовал ей страж, похожий на филина, дальше не ходить…
Девушка помолчала, будто вновь сомневаясь, а потом вздохнула – кажется, и над собой, и надо мной, – и заговорила.
– Филин советовал не ходить, а Лёйва, конечно, пошла – ведь о тех, кто не ходит куда не велено, сказок не складывают. Она шла так долго, что лес потемнел, а среди деревьев зажглись зелёные огоньки. Было их – как дней в году и ещё три, и они заплели хороводы вокруг Лёйвы. Кто другой непременно испугался бы, но только не эта смелая девушка. Она вежливо поздоровалась и поведала, что ищет дорогу в королевский дворец, и огоньки даже не подумали завести её в какой-нибудь овраг – вместо этого они повели Лёйву за собой туда, где жил Закатный король.
– А какой он?
– Прекрасный и страшный одновременно, – уверенно сказала Алиса. – Он хорош собой, но равнодушен. Он мудр, но совсем не умеет любить. У него длинные волосы, цветом похожие на листву осин в конце рюена, проницательные глаза – жёлтые, как драгоценные топазы, – и венец из чёрного янтаря.
Она призадумалась и добавила:
– И зелёные брови. Как молодой ельник.
Я фыркнул.
– Ну ты загнула.
– Уж как есть, – пожала плечами девушка – словно и сама не понимала, как это Закатный король не уследил за своими бровями. – Однако Лёйве лишь предстояло увидеть его, а пока она шла за огоньками, длинной вереницей тянувшимися через ночной лес…
Мир подёрнулся красноватой дымкой, меня лихорадило. Иногда всё проваливалось в зыбкую тьму, но я цеплялся за певучий голос, как тонущий в болоте хватается за сосенку на краю трясины. В темноте под веками я видел этот голос как серебряную нить, ведущую через сумрачный лес бесстрашную девушку. Её волосы цветом походили не то на гречишный мёд, не то на опавшую листву. И, пожалуй, были коротко острижены.
Меня голос вёл следом.
– …И вдруг тропинку преградило чудовище. Огромное – больше валунов, некогда брошенных в лесу древними великанами, и похожее на…
Алиса запнулась, подыскивая слова.
– Медведя, – подсказал я, открывая глаза. – Медведи страшнее всего.
Разумеется, среди правильных существ, предусмотренных Создателем, а не вытянутых из Темноты безумцем-лаярре.
– Да, пожалуй, – согласилась Алиса. – Чудовище и правда напоминало медведя. Однако Лёйва не испугалась, потому как оно не шевелилось, а на спине виднелась рана от копья. Огоньки шелестом и шёпотом советовали поскорее обойти его, но Лёйве сделалось жаль медведище – страдает ведь.
Я не удержал усмешку. Охотно верю, запросто представляю.
– …Лёйва подошла поближе, погладила густой, но грязный мех и посмотрела на рану – между прочим, очень страшную, не то что у некоторых.
– Прям дыра от копья, да?
– Ещё какая, – подтвердила Алиса. – Чудовище, конечно, гневно зарычало, а Лёйва предложила помочь. Она была толковая юная нурама и отлично умела перевязывать раны.
– В отличие от некоторых.
Алиса улыбнулась уголком рта и продолжила:
– Лёйва разрезала свой плащ и перевязала рану, а после угостила чудовище припасённым пирожком, и незримый немедленно исцелился, потому как нет для них лучшего средства от ран, чем людская еда. Добровольно отданная, разумеется.
– Со мной такое не сработает? – спросил я.
– Так ты же человек, не чудовище.
Я только вздохнул. Плохо ты меня знаешь.
– …Но, если хочешь есть, в сумке что-нибудь найдётся.
– Лучше рассказывай дальше, – я качнул головой, и тупая боль стукнулась в виски. – Чудовище обязано было сожрать её.
– Ничего подобного, – фыркнула Алиса. – Оно обернулось человеком – прекрасным, как рассвет. Человек назвался Орсо, что на алеме значит попросту «медведь», и поблагодарил Лёйву за исцеление. Он спросил, как смертная девушка оказалась в зачарованном лесу, и она поведала ему о своих братьях. Орсо-медведь принялся отговаривать Лёйву: и братьев не спасёт, и сама сгинет, потому как король несговорчив и непочтения не терпит. Девушку его слова не испугали, она ответила, что Его Незримое Величество непременно исполнит её просьбу и отпустит братьев. Орсо поудивлялся такому упорству, но понял, что Лёйву не переубедить, и решил пойти с ней…
…Честно сказать, я успел забыть о Бальмхайме. Потерялся в заснеженном лесу из сказки и здорово удивился, когда тварь появилась в арке. Выткалась из темноты, вскинула башку и потянула воздух дырами на месте носа. Ростом она была выше первого этажа и походила на очередной страшный морок: длинные прямые ноги, тело, лишь отдалённо напоминавшее человеческое, и замотанная в рваные тряпки голова без лица. Белые лохмотья колыхались от каждого движения.
Алиса испуганно схватила меня за рукав.
– Что это?
Согнувшись, существо переместилось во двор – медленно, словно двигалось под водой.
– Лауха, – почти беззвучно ответил я, поднимаясь на локте и садясь.
Нежить, которую во время войны один лаярре вытащил из самой Темноты. Впоследствии он разделил участь тех, на кого натравливал её – это я запомнил. А как отогнать – не знал.
– Что она делает? – Алиса всё цеплялась за мою руку.
Тварь слепо водила мордой, неторопливо продвигаясь к нам.
– Пьёт.
– Что пьёт?
– Квельт.
Может, и боится она холодной стали, и кинжалы были бы нам защитой, но это не плакун – нежить хоть и опасная, но некрупная. Лауха-то величиной почти с коня…
– Она слепая? – прошелестела Алиса.
– И глухая, – я кивнул. – Но нас это не спасёт.
– Может, уйдёт?
– Она чует квельт.
Сталь кинжала заблестела в лунном свете. Я совсем не знал, что стану делать, но знал, чего не стану.
Алиса между тем медленно встала.
– Ты сейчас побежишь вон туда – так быстро, как только можешь, – начал я. – Но смотри под ноги, в кустах что угодно может быть.
Девушка только мотнула головой, не сводя взгляда с нежити.
– Это только в сказках хорошо не слушать, что тебе говорят старшие, – настаивал я.
Уж я-то знаю.
– А я всё-таки попробую, – возразила Алиса.
Вскинула арбалет и шагнула навстречу лаухе. Лохмотья-щупальца взвились в воздух и потянулись к девушке, болт воткнулся в тело нежити, но та даже не дрогнула. Алиса подалась назад, озадаченно оглянулась на меня.
– Не получится, – выдохнул я. – Беги, пока отвлекаю.
Она переминалась с ноги на ногу, вновь колеблясь.
– Я так не могу.
Сделала осторожный шаг в сторону и остановилась. Лауха тоже застыла, сомневаясь, кого выбрать.
– Не вздумай! – заорал я.
Нежить развернулась к Алисе, а та отскочила к арке и бросилась прочь из двора. Лауха на прямых ногах стремительно заковыляла следом.
Рыча и скалясь от боли, я упёрся спиной в стену и попробовал подняться, заранее понимая, что ничего не выйдет, но позволить, чтобы Алиса досталась нежити, я тоже не мог.
Из бурьяна беззвучно возникла очередная тень. Замерла на миг, а потом знакомым голосом удивилась:
– Эдаро?
«Спаси её», – хотел сказать я, но ледяная трясина боли затянула меня с головой.
Глава 9. Туэн
Дракон
– Карл.
– Утром.
– Послушай…
– Помолчи.
Давно бы надо. Только отчего-то в последние дни весь мой мир состоит из сплошных «но», не позволяющих вовремя закрыть рот.
Я вздохнул и пригляделся к огонькам впереди. Туэн так богат, что яраш озаботился фонарями? Чудно, правда, зажигать их в ночь Бальмхайма – кому светить?
Когда мы приблизились ещё немного, я подумал, что от этого света только хуже делается – темнота стала плотной.
А потом мы ступили на освещённую улицу, и фонари полезли со столбов.
– Что за...
– Какая разница? Руби!
Вблизи «фонари» оказались некрупными тварями со студенистыми телами, внутри которых брезжил бледный свет, менявший окраску. Передвигались они боком – как крабы по морскому берегу. Когда клинок врезался в студень, во все стороны полетели светящиеся брызги. От них на лице и руках мигом вспухли волдыри ожогов.
– Глаза будет не исцелить, – предупредил Карл.
– Да я уж понял.
Перед Старшим повис воздушный щит, но он не больно-то выручал – на нежить колдовство не действует. Я закрывался плечом и локтем и радовался, что твари медлительны и не слишком умны. Одна вцепилась в сапог своим корявым ртом, но я сразу стряхнул её, а прочие не полезли.
…Я не сказал бы, сколько времени прошло, прежде чем мы их перебили. Уцелевшие разбежались по улицам и переулкам и сгинули в лунной темени, а мы остались озираться посреди побоища, больше похожего на кухню нерадивой кухарки: ошмётки и цветная жижа. Фонари – обычные – не горели. Да и кому понадобится зажигать их в Бальмхайм?
Карл меча не убрал. Осмотрелся и медленно двинулся влево. Я стёр со щеки жгучие капли, потрогал оставшийся ожог и пошёл следом. А ведь только начало ночи...
Где-то вдалеке раздался короткий пронзительный вопль – на такой спешить бессмысленно. Голос не показался знакомым, но я всё равно вздохнул. Чем дальше, тем хуже выглядела затея. Ладно, если сам расплачусь за собственную дурость, а если кто из тайле?
Старший чуть повернул голову, но промолчал. Слышать его я не мог – тайле обычно не морочились на построение стены, но бывало… Вот как сейчас. Оттого Карл походил на ночной Туэн: такой же пустой и беззвучный, и попробуй угадать, куда может привести неосторожный шаг.
– Помогите, пожалуйста.
Мы замерли и переглянулись. Тоненький голосок – не то женский, не то детский, – доносился из-под деревянного моста, переброшенного через застывшую реку.
Карл недобро улыбнулся:
– Что, не кинешься спасать?
– Это мостовик, – ответил я.
Как будто он без меня не знает.
– Не, ну мало ли… – Старший задумчиво наблюдал за огоньком, трепещущим у ближнего ряжа.
– Он нас заметил, теперь не отвяжется, – сказал я. – Сходить туда?
Карлу очевидно хотелось отправить меня к нежити – он и не скрывал, – но здравый смысл обыкновенно оставался при нём до последнего.
– Далеко не потащится. Пойдём, нам через мост не надо.
Он свернул направо, прочь от реки, а где-то рядом, за поворотом улицы, дробно стукнули копыта. Не рассуждая и не сговариваясь, мы торопливо нырнули в пропахший помоями проулок: справа гнилой забор, слева обледенелая стена, наверху кромешно чёрное небо.
– Не вздумай слушать, – одними губами произнёс Карл, вставая напротив.
Я возмущённо нахмурился: я ж не совсем дурак.
…Так, самую малость.
Глаза следовало закрыть, но что-то меня останавливало. Не любопытство – я давно знал, что за него можно поплатиться, – а нечто другое, похожее на чувство опасности. Я вгляделся в темноту в дальнем конце проулка, посмотрел на стену за спиной Карла, скользнул взглядом по как будто ненастоящей улице, больше походившей на рисунок углём. Как раз по ней к нам приближался Всадник – я не видел, но слышал. Вот он миновал площадь, через которую мы пришли, вот проехал мимо моста… Из проулка было хорошо видно, как вдоль стены по голубому от луны снегу потянулась длинная тень – странно-чёрная, словно…
Карл хлопнул меня по щеке, вынуждая отвернуться. Я вздрогнул, зажмурился и на всякий случай повернул голову в другую сторону. Штирр, чуть не попался…
Всадник постоял на углу дома – я утомился считать собственные вдохи, – но поворачивать не стал. Я не шевелился, пока перестук копыт не затих на улицах Туэна. Тогда же учуял запах тины и открыл глаза.
Тварь беззвучно ползла прямо по стене – без малейшего затруднения, словно по ровному полу. Костистое чёрное тело отдалённо походило на лягушачье – вырастай лягушки величиной с волкодава, – выпуклые глаза влажно поблёскивали. На башке подрагивали рога-отростки с огоньками – приманивать припозднившихся прохожих.
Сообразив, что я заметил его, мостовик раззявил зубастую пасть и нежным девичьим голосом произнёс:
– Помогите, пожалуйста.
Он прыгнул, и я ударил гардой меча – развернуться в такой тесноте с клинком было невозможно. Мостовик шлёпнулся на землю, но тут же лягушачьим движением взвился вверх. Я выставил руку, защищая шею, и острые зубы сомкнулись на рукаве куртки, проминая селуровые пластинки.
Длинный кинжал вспорол чёрное брюхо, на снег выпало нечто, что могло бы сойти за внутренности. Нежить рухнула следом.
Карл вытер лезвие комком снега и ничего не сказал, но я и так догадался – и про мою сообразительность, и про удачливость.
– Спасибо.
– Мне понадобилось усилие над собой, – без улыбки ответил он.
– За усилие отдельное спасибо.
Мы вернулись на улицу и немного постояли, оглядываясь и прислушиваясь.
– Сдаётся мне, Кот с Эдаро нашли её, – сказал Старший, поправляя сумку на плече.
– Думаешь?
– Она всё ещё жива.
Старший шёл одному ему ведомым путём, я плёлся следом, всматриваясь в тени и размышляя о том, что напороться на Бальмхайм в большом городе – хуже всего. Здесь полно злобных тварей, зародившихся в грязи, на пожарищах и пустырях, возникших из запрятанных тел убитых и ограбленных, а потому за любым поворотом может таиться сущий ужас.
Карл вытянул руку, останавливая меня. Чуть впереди деревянный настил, протянувшийся вдоль улицы, слабо мерцал под снегом. Иногда на его краях вспыхивали быстрые зелено-жёлтые росчерки, касались основания дома и сразу прятались обратно под доски. Свечение перемещалось то вперёд, то назад, словно не зная, куда податься.
Карл знаком показал: обойдём. Я согласно кивнул, и тут из-за поворота появился человек. Сталь обнажённого клинка светилась под луной. Мы отступили в тень, а незнакомец крадучись двинулся вдоль улицы – озираясь по сторонам, но не глядя вниз. Свечение понеслось к нему.
Человек заметил приближение опасности, но промедлил лишнее мгновение. Снег перед ним вздыбился и разлетелся искрами, являя испуганному взору плоское существо, сплошь состоящее из зубов и длинных светящихся щупалец. Они опутали человека – он и дёрнуться не успел, – одно пробило распахнутый в крике рот, что-то громко хлюпнуло, и на снег хлынула дымящаяся на морозе кровь.
Я отвернулся. Карл смотрел молча, с холодным любопытством. Потом перевёл взгляд на меня и тихо-тихо сказал:
– Молись Пятерым, чтобы мы все встретили утро.
– Шестерым, – уточнил я. – Без Шестого в Альфхёльме никак.
– Если Шестой покровительствует скудоумным, на твоём месте я не забывал бы о нём и после возвращения в Мирр.
А потом разом случились два события: в дальнем конце улицы мелькнула знакомая невысокая фигурка, а с другой стороны выпали из мрака собачьи тени вроде той, что напала на нас на постоялом дворе.
– Догоняй, – велел Карл, подбрасывая в воздух огненный шар. Тени отступили назад, во мрак.
– А ты?
– Разберусь.
Я колебался, и Старший нахмурился:
– Пошевеливайся. Ты втравил нас в эту историю, так хоть сделай так, чтобы в ней был смысл.
Я кивнул и помчался в переулок, где исчезла Алиса.
Свернул с улицы, пересёк площадь и наткнулся на бой между человеком и стаей чегратов. Поодиночке порождения горелых пустырей не опасны, но поодиночке они и не передвигаются, а если вот как сейчас, то вполне могут разобрать на мелкие косточки – не повезло парню.
Мне, впрочем, тоже не повезло – твари меня заметили. Застрекотали жёсткие крылья, замелькали бессчётные цепкие лапки, и на лице и руках вспухли порезы – будто ожогов мне было мало. Клинок очертил в воздухе круг, и крылья с лапками посыпались на снег. Штирр, как же их много! Я кружился безостановочно, однако нежить всё равно пробивалась и оставляла на коже длинные алые росчерки. Чем больше крови капало на снег, тем сильнее наседали чеграты.
Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы отмахались. Я разрубил последнего чеграта и стёр кровь, заливавшую лицо, – с бровей отчего-то всегда хлещет, даже от малейшей царапины.
…А потом протёр глаза ещё раз – на всякий случай, но то, что я видел, по-прежнему выглядело нехорошо.
Волосы у парня были белее снега, а радужки в лунном свете отливали краснотой. Вероятно, решив, что передо мной человек, я здорово ошибся. Но, с другой стороны, вон сколько стали: меч, ножи, амулеты, обереги – ни одна нежить такого не вытерпит. Да и лицо у него расцарапано не меньше моего, кровь со лба капает…
Я прислушался: настороженность и недоверие. Кажется, готов отбить нападение, но сам нападать не станет.
– Спасибо, – парень натянуто улыбнулся, оглядывая меня и, видимо, так же гадая, не соберусь ли я сносить ему голову.
– Рад помочь, – я медленно, без резких движений, вложил меч в ножны.
И, наверное, мы бы мирно разошлись каждый своей дорогой, но земля дрогнула под тяжёлыми шагами. Не рассуждая, парень легко перемахнул низкую ограду и скрылся в зарослях шиповника. Я последовал его примеру, ободрал щёку о колючки – опять, – и затаился в углу двора.
Красноглазый сидел рядом, прислонившись спиной к поленнице. Кто он такой и что забыл под небом Проклятой ночи?
Впрочем, не о том я думал. По улице, которую мы так поспешно покинули, что-то шло – медлительно и грузно. Предположение было глупое, но мне упорно казалось, что ноги у шагающего каменные – в самом прямом смысле. Так или нет, а драться с ним будет тяжело.
Шаги постепенно удалялись, затем снова стали громче, приближаясь, а потом замерли напротив нашего двора. Штирр!
Мой сосед потянул меч из ножен, однако тварь, похоже, нашла что-то более любопытное и затопала дальше.
А потом опять повернула назад.
– Жратву ищет, поди, – беловолосый выдохнул облачко пара.
Я согласно кивнул. Беда в том, что на роль жратвы только мы и годимся.
Мы – и ещё четверо. От этой мысли становилось холодно.
…Время тянулось улиточьи медленно. Этот, с тяжёлой поступью, бродил по близлежащим улицам, и я насчитал пять кругов, а бельмо луны в небе не сдвинулось. Я пошевелил замерзающими пальцами в сапогах и подумал про Карла, который остался там один – управится, конечно; потом про Кота и Эдаро – их двое, не беда; и про Алису – а вот об этом я зря размышляю.
Но наконец существо ушло и не вернулось. Мы выждали ещё немного, а потом парень прошептал:
– Хорошее место.
Я снова оглядел закрытый с трёх сторон двор и кивнул – и правда хорошее. Никто не подберётся незамеченным, если, конечно, не умеет ползать по стенам.
– Останешься здесь? – спросил я, осторожно вытягивая затёкшие ноги.
– Увы, дела, – усмехнулся беловолосый.
– В Бальмхайм?
– В таверну не пустили, – миролюбиво объяснил он. – Наружность моя не по нраву пришлась.
Я кашлянул, вежливо отводя взгляд.
– А ты?
А я Охотник на магов, что подставил друзей и потащился спасать лаярре.
– Кое-кого найти надо, – ответил я. – Тоже где-то прячется. Девушка.
– Девушка?
– Угу, мелкая такая. Стриженая. Не видел?
Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно.
…Что ж, я мог бы и сразу догадаться.
– А так хорошо всё начиналось.
Мы одновременно взвились на ноги и разошлись в разные углы двора.
– Глупо воевать в такую ночь, – сказал я.
Соледаго молчал. Стоял он обманчиво-расслабленно – такие обычно хорошо дерутся.
– Нас четверо, ты один, – добавил я. – Не маг.
– Здраво, – признал он. – Что предлагаешь?
– Разойдёмся мирно.
– А потом?
– Доживём – увидим, – я убрал меч в ножны.
Наёмник последовал моему примеру, сделал шаг назад.
– Рад знакомству, – широко улыбнулся, блеснули в лунном свете ровные белые зубы.
– До встречи.
Соледаго повернулся и исчез в темноте за шиповником.
Я подождал, пока он уберётся подальше и тоже вернулся на улицу. Миновал поросшую чернобыльником пустоту на месте дома и увидел чуть в стороне купол орсага.
…Боги, пусть бы были там – все четверо, а там разберёмся.
В дальнем конце улицы мелькнула тень, я на всякий случай отступил во двор и увидел двоих: один вытянулся на чёрном снегу, другой склонился над ним.
Я узнал обоих и сразу замёрз.
Карл Румару
Казалось, наступит утро, пока я отмахиваюсь от умертвий. На деле же луна висела на месте, как гвоздями прибитая – конца Бальмхайму не предвиделось. Снег вокруг меня скрылся под слоем грязи и дроблёных костей.
Удостоверившись, что ничто больше не шевелится, я двинулся в ту сторону, куда ушёл Дракон. Бежать нельзя – того и гляди кто-нибудь цапнет. Вот как этот молочно-белый студень, что тянется с низкой крыши… Я для острастки рубанул мечом. От студня отвалился кусок, нежить сразу убралась под стреху. Хорошо. По земле прошла дрожь от чьей-то тяжёлой поступи. Плохо. Кажется, по этой же улице, за поворотом – вдвойне плохо.
Я свернул, озираясь на каждом шагу, прошёл через пустой до гулкости квартал и оказался на краю запущенного сада. Повинуясь ощущению нити, продрался через разросшийся кустарник и полез на осыпавшуюся каменную ограду. С неё открылся вид на то, как нашу лаярре доедает какая-то тварь: длинные худые ноги и ком грязно-белых лохмотьев вместо тела. Девчонка, оплетённая тряпками-щупальцами, висела в воздухе, словно игрушечная.
Я тихо сполз на землю и замер. Нежить вскинула безглазую башку, но от жертвы не отвлеклась. По лоскутам, опутавшим колдунью, к твари тянулись золотистые ниточки света – квельт. И, выходит, это лауха.
Холодные Топи, а… Это мне из-за глупой колдуньи лезть к лаухе? Я не могу как Дракон – двух дураков на одну четвёрку много. Выпьет тварь девчонку и всё решится само собой. Какой с меня спрос?
В памяти всплыло лицо Мастера Грато. Я придумаю, как объяснить нелепую и бесполезную смерть лаярре, но... Он ведь будет улыбаться. Потом разведёт руками, заплатит клён-другой, выждет, пока дойдём до дома, и пришлёт посыльного: завтра на улам в Пограничье.
…Сожри её Темнота – ведь даже умереть не может так, чтобы не чинить нам неприятности.
Я вытянул меч из ножен и шагнул вперёд. Удар пришёлся по той части лаухи, которая походила на шею. Тряпки-щупальца дрогнули, колдунья ничком повалилась на снег, а я принялся рубить лохмотья – на ощупь они походили на липкую от пота кожу. Сталь да серебро – уж должно подействовать. Ну, или пусть теперь попробует заново собраться из ошмётков, и нечего тянуться ко мне, тварь ты мерзкая...
Не стал бы утверждать, убил я её наконец или нет, но рыхлая груда, в которую обратилась лауха, лежала недвижно, и ничего в ней не дрожало и не светилось.
Колдунья тоже не шевелилась. Я приставил остриё меча к горлу и, наклонившись, потрогал шею: холодная, но сердце бьётся, хоть и едва-едва – живая то есть, а остальное мне без надобности. С ритуалом и в одиночку справлюсь, квельта в девчонке вряд ли много – всё закончится довольно быстро.
Я перевернул её на спину – надо же, какая лёгкая, – и присел рядом. Растрёпанная голова запрокинулась, тонкая шея в лунном свете казалась алебастровой. Неподвижное лицо с тенями от длинных ресниц едва не светилось белизной; из носа тянулась чёрная струйка крови.
И всё было неправильно.
Я проделывал это раз пятнадцать – и никогда вот так.
Но Дракон, который знает обо мне больше, чем я сам хотел бы знать, забывает об одном: середина Площади Собраний всегда пустует – чтобы возвести виселицу за ночь. Лаярре или не лаярре, правильно или неправильно, а она должна умереть – потому что кто-то должен.
А тайле скажу, что нежити она не досталась – как они и хотели, и пускай теперь боги на Мосту разбираются.
Нож с сосудом в навершии рукояти сам скользнул в ладонь – будто только того и ждал. Внутри оплетённого рунами шара клубился молочный туман – он потом приобретёт красно-жёлтый закатный оттенок, и заполненный сосуд сделается похожим на огненный опал. Маги Широкого Орденского Совета частенько носят такие поверх парадных одеяний.
Я вытер кровь с холодной щеки и вывел на белом лбу линии руны Возврата. Дальше – нож под рёбра и плетение, и главное успеть, пока…
– Назад.
Я вскинул голову.
Меч хороший, амулеты тоже. Лицо сплошь в порезах и крови, но держится толково и уверенно, а в алых глазах нет и тени опасения – одна только сосредоточенность.
…А ведь если что, воровка Элия потом и правда станет меня искать – это даже смешно, в некотором смысле.
– Неужели слово каны весит больше твоей жизни? – спросил я, дотягиваясь до меча.
– А что, заговоришь меня до смерти? – белозубо ухмыльнулся наёмник.
Не поднимаясь с земли, я ударил воздушным плетением. Дрогнули, выгибаясь, сразу два щита – амулеты очень хороши, так просто не проломишь. Ну, значит, драка.
Я откатился в сторону, поднырнул под его руку и почти достал, но в последний миг беловолосый успел развернуть меч. Я отклонился, но правую щёку обожгло. Соледаго неуловимым движением перетёк левее, попробовал дотянуться со спины, но я оказался быстрее. Удар пришёлся на крестовину, я чуть налёг на меч и проломил защиту. Парень подался назад, и я достал его выпадом снизу вверх. Он успел увернулся, и лезвие прошло вскользь, но с левого бока закапала кровь.
– Карл!
Дракон – или что-то с его голосом. Орали где-то неподалёку и явно от отчаяния – этак к себе всю нежить собрать можно.
Соледаго кривился, тяжело дыша. Клинок коснулся снега, левая рука зажимала рану, но сдаваться наёмник не собирался.
А мне вот, похоже, придётся.
Я отступил на прилегающую к площади улочку и поторопился туда, где кричали.
…Нашёл я их довольно быстро – все трое. Кот и Дракон казались невредимыми – разве что лицо Младшего выглядело так, словно он с кошками дрался, – а вот дела Эдаро были очевидно плохи.
– Что случилось?
– Не знаю, – Кот стянул вместе два исцеляющих плетения, но я сразу увидел: не работают.
Края ран на обеих ногах Эдаро были черны, и я не мог понять, ожог это, грязь или ещё что. Рядом валялись окровавленные тряпки, и в другое время я бы не поверил, что с неглубокой раны на ноге может так лить.
– Надо выяснить, в чём дело, иначе мы ему не поможем, – сказал я.
– Я не успел спросить, – отозвался Кот.
Я похлопал Эдаро по щекам, бестолковая его голова тряпочно моталась из стороны в сторону. И, что хуже всего, он был горяченный – словно из бани. Я даже не стал считать удары сердца на шее – ясно, что частит.
За моей спиной что-то тоненько засвистело, Дракон, ругнувшись, распрямился и потянулся к мечу.
– Справишься?
– Да.
Квельт потёк по рукам, но впустую – рана не менялась. Кровь так и тянулась на снег. Что это, штирр побери? Отравление? Если да, то чем? Длинные раны, оплетающие ноги, – будто след от кнута, но откуда бы…
Я выругался вслух, Кот, не отвлекаясь, вопросительно приподнял брови.
– Он на Полуночных Панов напоролся.
За спиной урчало, ругался Дракон.
– Да ну, – не поверил Кот, оглядываясь. – Не дотянул бы до моего прихода один.
– А он был один? – я кивнул на синий шарф, намотанный на шею Эдаро.
– Когда я пришёл – да.
– Ладно, потом расскажет.
– Что делать-то? – Младший, заляпанный какой-то блестящей жижей, возник слева.
– Смотреть за тем входом, – я кивнул на арку. – Кот, на тебе второй.
Они исчезли, и я на краткий миг позавидовал. Всё-таки иногда хорошо просто делать что велено.
– Не вздумай умереть, – сказал я Эдаро. – Я тебя, придурка, из Топей достану.
Он, конечно, не ответил. Лицо его цветом уже не отличалось от снега.
Если это и правда след Темноты, то колдовство никого не спасёт. Я выудил из сумки склянку с отваром лилейника, и, разжав ножом сцепленные зубы, залил Эдаро в рот изумрудную жидкость. От многих ядов помогает – за тем и таскаю, но поможет ли сейчас? Такая дрянь вообще считается ядом? Я накапал лилейника прямо в рану, и чернота вдруг поплыла, как чернила по мокрой бумаге. Спасибо, добрые боги, я наведаюсь в орсаг. Никогда не ходил, но теперь исправлюсь.
…Постепенно рана поддалась плетениям. Кровь унялась, ярко-алый превратился в неясно-бурый, но сердце Эдаро всё равно колотилось, как после бега. Квельт тёк по пальцам, пот струился по вискам, я исчерпался, руки начали дрожать. Потянулся было к снегу, но с холодных кристаллов много не наберёшь. Огня бы, но нынче ночью большой костёр нас скорее погубит. Может, воздух? Только вот штиррово безветрие... Слабое, едва ощутимое течение квельта коснулось ладоней – ну, хоть так.
С кем-то сражались тайле.
– О, глема, ты смотри-ка...
– Мы уже встречались. Не добил, мои извинения.
– Кот, ну как так-то?
– Колдунья твоя под ногами путалась.
– Она не моя, она общественная.
– Общественные – бани в Мирре, а колдунья твоя.
Что-то выло и вопило, хлюпало и рычало, грохотало и горело, ругались Кот и Дракон, но до нас с Эдаро ни одна тварь не добралась. Какие мы молодцы, оказывается, – аж в Бальмхайм держимся.
Руны тувара светились на краях ран, кровь из носа стекала по губам и подбородку и капала на снег, где смешивалась с той, что натекла с Эдаро, и я не видел ничего, кроме крови и рун.
…Когда в соседнем дворе заголосил петух, я не поверил. Однако почти сразу задышал ветер над крышами, а после тихо и неуверенно тявкнул пёс и опасливо скрипнула чья-то дверь.
Кот тяжело сел, привалившись спиной к стене и зажимая кровоточившее ухо.
– Цагрейв говорил, Бальмхайм без укрытия нипочём не пережить.
– Я, знаешь ли, тоже так думал.
…Когда мы дотащили Эдаро до постоялого двора, Дракон задал вопрос, за который мне нестерпимо захотелось его ударить. Но сил не было, и я просто кивнул:
– Жива. Но ты неправ.
Сейчас я немного посплю и объясню, насколько.
Алиса Ордо
Холодно.
Я открыла глаза и увидела низкий тёмный потолок. Повернула голову – содержимое заплескалось о стенки черепа, – и уставилась на хлипкий табурет у закопчённого очага. Кроме него, в комнатушке уместилась только узкая лежанка – как раз подо мной. Грязноватая зелёная занавеска покачивалась на сквозняке.
Я осторожно приподнялась на локтях, и меня немедленно замутило.
Из-за занавески вынырнул жующий Соледаго.
– Очнулась? Как себя чувствуешь? – голос у него был бодрый, совсем не вязавшийся с обстановкой и моими ощущениями.
– Пить, – я облизнула пересохшие губы.
Он исчез за занавеской и вынес оттуда кувшин с водой и кружку с отбитой ручкой.
Отдающая железом вода была холодной – от неё сводило зубы.
– Что случилось? – я тёрла виски, не зная, как унять боль.
В голове точно ежи поселились, а в воспоминаниях царила сумятица, в которой я могла опознать разве что Эдаро.
– У тебя спросить хотел, – Соледаго придирчиво осмотрел табурет и осторожно опустился на него. – Но, сдаётся мне, ты лаухе попалась.
– Лаухе?
Я перестала щуриться и заметила бурое пятно на грязных досках пола.
– Нежить. Любит магов, – кратко пояснил наёмник, и воспоминание колыхнулось в глубинах памяти, всплывая тягучим пузырём.
…Длинные ноги, на которых она быстро меня догнала, лохмотья-щупальца – паутинно-липкие и снежно-холодные – и ощущение ледяного потока, проникающего до самых костей и тянущего дыхание и биение сердца… Я содрогнулась.
Но прежде того были яма пустого двора, оглушительная тишина Проклятой ночи и раненый Охотник, за которым так явно тянулась Темнота, что хотелось зажмуриться – лишь бы не видеть. Но волокся по небу белолунный Бальмхайм, и Эдаро, попавший под кнут Ирлановой свиты, остался перед ним совсем один, а я слишком хорошо знала, каково это – остаться одному.
…По его же, Эдаровой, вине и знала. Но в последнее время со мной случилось столько всякого, что я попросту не могла скормить человека Темноте.
– Охотник, правда, не собирался с ней делиться, – добавил Соледаго, видя, что я молчу.
– Охотник?
– Он отбил тебя у лаухи, чтобы совершить ритуал.
– Как он выглядел?
Не знаю, зачем я спросила. Как будто это что-то меняло.
Соледаго приложил руку к левому боку и вздохнул:
– Маг. На смерть похож.
Ага. Кто бы сомневался.
– И что случилось потом?
– Дыру он мне оставил, – мрачно буркнул Соледаго. – И куртку хорошую попортил, сволочь.
Если это был Карл, ему бы радоваться, что жив остался.
– Но хоть не убил, с другой-то стороны, – наёмник всё понимал не хуже моего. – Его позвали, и он ушёл.
– Позвали?
– Да. Неподалёку кто-то истошно вопил.
Наверное, Эдаро нашли. Или то, что от него осталось. Но тогда зачем звать Карла?
– Ясно, – я медленно спустила ноги на холодный пол. – А мы вообще где?
Наёмник натянуто улыбнулся.
– В гостях, в некотором смысле... И есть две новости. Хорошая: мы пережили Бальмхайм – теперь хоть перед анчинами хвастайся.
– А плохая?
– Нам нужно уезжать прямо сейчас.
Я не сдержала стон:
– Так быстро?
Встала и сразу села обратно – в желудке заворочался холодный комок, на меня накатила новая волна слабости. Соледаго сунул мне в руки исцарапанный медный тазик. Я мотнула головой: пока не настолько плохо.
– Помнишь, ты спрашивала, как далеко я смогу поехать с тобой? Я тогда сказал, что всё зависит от новостей, которые я получу от своего знакомого.
– И у него неприятности, да? – я вздохнула, стараясь не показать морскую глубину своего разочарования.
– Весьма серьёзные... – пробормотал Соледаго. – Мы, кстати, в его доме.
И тогда я догадалась, что за пятно на полу.
– А он сам где? – деревянным голосом спросила я.
Соледаго кивнул на занавеску.
– Там что, мертвец?! – подскочила я.
– А что я с ним сделаю? – пожал плечами наёмник. – Во дворе закопаю? Я нарочно печку не топил, чтобы холодно было.
– Да нельзя же так!
– Почему? – искренне удивился Соледаго. – Ему уже всё равно. Похоронят его и без нас, а нам бы поторопиться – те трое наверняка сгинули в Бальмхайм, но следом придут другие, и Юре-Саар может занять уже не нашу сторону.
Мне оставалось только кивнуть – в здравомыслии наёмнику не откажешь.
– Ну, и твои Охотники... – продолжал он. – Я двоих встретил, мне хватило.
– Двоих? – я вскинула голову. – Мага и…
– Второй был высоченный.
От мысли, что он мог убить Дракона – и мне бы очень не хотелось признаваться в этом себе самой – внутри что-то кольнуло.
– И что? – как можно равнодушнее спросила я.
– Дерётся он отлично, и я очень рад, что на сей раз не со мной, а с нежитью, – Соледаго усмехнулся. – Но, видать, ты им страшно нужна, раз аж в Бальмхайм взялись искать. Другие бы просто на улице оставили – глядишь, сама за Мост отправишься. А эти...
– Они в таверну опоздали, – сказала я и добавила: – Наверное.
– Нет, – уверенно возразил Соледаго. – Высокий о тебе спрашивал, когда ещё не понял, кто я такой.
Я уставилась на старую паутину в углу за лежанкой. Неужели им настолько важно именно убить меня, а не позволить умереть от других причин?
– Сколько платят Охотникам за мага?
– Знаю, что много, но точной цены не назову. Я с Охотниками стараюсь не связываться.
– Почему?
Соледаго насмешливо изломил бровь, и я отвела взгляд – вопрос и правда был глупый.
– Пообедаешь? – предложил наёмник.
– Не хочется.
Вовсе не до еды – сейчас бы забраться в тепло, и закрыв глаза, ни о чём не думать. Но такой роскоши не предвидится.
– А зря, – заметил Соледаго. – Лауха тебя основательно выпила, ещё бы чуть-чуть – и не знаю, что бы я Элии говорил. Поешь – быстрее оживёшь. И поедем. Доберёмся до Ферна и расстанемся.
Он ушёл за занавеску и загремел там посудой. Я снова улеглась и прижалась щекой к отсыревшей подушке.
А всё-таки… Все пережили Бальмхайм? Эдаро? Дракон?
Кот?
…Я бы не выдержала без него. Темнота шла на стук моего сердца, и мне чудилось, что заглушает его только Охотникова ладонь – широкая и тёплая. От страха обнаглела за руку взять – глупо и стыдно теперь, – а казалось, будто вся спряталась – до того он был спокойный и надёжный. И пахло от него полынью – такой хороший мирный запах, словно тлеет тёплый вечер накануне Велия, когда солнце почти не садится, а над озером вьётся серебристый туман, и бояться нечего, и тревожиться не о чем…
Не о том думаешь, Алиса. Если вчера тебя любезно спасли от участи загреметь в Темноту, то в Топи или Светлые рощи отправят запросто. Работа у людей такая. И даже у Эдаро.
Боги, мне ведь нужно совсем немного. Добраться до Мьёльса, спрятаться в чудесном замке, и пусть бы Иннре Мьеле объяснила Гильдии, что...
Что я потомок Аримов – страшнейших лаярре столетия. Я зажмурилась, спрятала лицо в воняющих железом ладонях. А если колдунья Севера откажется помогать? Если меня и на порог заколдованного замка не пустят? Что я стану делать? Вернусь в Ранум и буду остаток жизни сидеть в Приюте-на-Перекрёстке?
...Ну, или умру наконец. А то Безликая, наверное, уже утомилась подбирать нить, вечно выскальзывающую по какому-нибудь недоразумению.
– Здесь нет Приюта-на-Перекрёстке? – спросила я.
– Нет, конечно, – отозвался Соледаго. – Они такая редкость.
– Разве? А в Рануме есть...
– Ты что-то путаешь, Алиса, – наёмник выглянул из-за занавески. – В Рануме его нет и быть не может.
На миг я усомнилась, что правильно запомнила название города.
– Я уехала оттуда пять дней назад, прямо перед тем как встретила Элию. Почти седмицу прожила, Стража Анхельтом зовут.
Соледаго смотрел со смесью жалости – «умом, поди, повредилась», – и недоверия.
– Я родился и вырос в Рануме. И уверяю тебя, Приюта там нет и никогда не было. Ранум совсем молодой, он возник много позже тех времён, в которые Орден Дороги ставил свои дома.
Я растерянно моргала.
Ведь не я одна видела Сторожа? Охотники тоже с ним говорили.
Со стариком, чей взгляд был по-кошачьи внимателен и жёлт.
…Да с чего бы вдруг? Старик как старик, а Соледаго, должно быть, не так меня понял. Ну, или это я напутала. Треснулась, наверное, головой – иначе с чего ей так болеть?
Я наклонилась – в глазах потемнело, – натянула сапоги и куртку и, ёжась от холода, вышла за занавеску. Там обнаружились бочка с рассохшейся крышкой, покосившаяся посудная полка и стол. У дальней стены лежало что-то большое, аккуратно завёрнутое в покрывало, на котором проступили тёмные пятна.
Меня опять замутило, я потупилась в пол.
Соледаго деловито размешивал содержимое мятого котелка, я заглянула ему через плечо – каша с грибами.
– Греть не будем, – сказал он. – Так съедим.
Тошнота подкатила к горлу, я зажала рот ладонью. Наёмник посмотрел хмуро:
– Ты впечатлительная или просто самочувствие паршивое?
Я покривилась – в самом деле не знаю.
– Не буду есть. Потом.
– «Потом» может не быть, но как знаешь.
Пока Соледаго обедал, я сидела на табурете, замерев взглядом на кончиках собственных сапог. В голове было пусто, на душе – муторно, в животе – гадко. Сейчас бы прислониться лбом к дядиному плечу, уловить запах шалфея от юргеновой трубки, почувствовать тепло Анджеевой руки на волосах... И я бы ничего не боялась – ни Охотников, ни магов, ни самой Темноты. Но у меня есть только я и немножко – наёмник Соледаго, уплетающий кашу над телом погибшего приятеля. Недаром Фария вздыхала: «Лерем» – всё со мной неладно. За некоторыми боги и правда не смотрят.
…Незадолго до заката мы вышли на заснеженные улицы Туэна и направились к воротам.
Дракон
– Пойдём.
Прикосновение к плечу выдернуло меня из колодца сумрачного сна. Я вздрогнул, дёрнув головой, и затёкшая шея отозвалась болью.
Карл стоял надо мной, и бесстрастности его лица позавидовали бы деревянные идолы, невесть кем поставленные в степях Пограничья. Он вышел, а я со скрипом поднялся со стула, и к ноющей шее присоединилась дёргающая боль в щеке и над бровью.
Эдаро, спавший на кровати, выглядел куда лучше, чем несколько часов назад. На второй кровати лежал Кот, свесив ногу в сапоге и уткнувшись лицом в подушку – как упал, так и заснул. Мне вдруг отчаянно захотелось разбудить его – Кота Старший обычно слушал, – но, во-первых, это была бы непозволительная трусость, а во-вторых, стало бы только хуже. Хотя – есть ли куда?
С серого неба сыпался мелкий снежок – такой же затяжной и унылый, как дожди в середине листобоя. Карл стоял на крыльце, глядя на улицу по другую сторону ограды, и меньше всего на свете мне хотелось бы знать, о чём он думает. Потом мы спустились по припорошённым снегом ступенькам и свернули на задний двор, где Старший остановился в ожидании, когда я подойду.
И, конечно, я знал, как будет дальше. Но всё-таки это оказалось неожиданно больно, когда он так же спокойно, без замаха, ударил меня под солнечное сплетение. Воздух со свистом вышел сквозь сжатые зубы, я согнулся пополам и осел на снег.
– Понятно или нужны пояснения?
Я покачал головой, выравнивая дыхание, и Карл развернулся, намереваясь уйти.
…И всего-то и требовалось – промолчать. Ещё чуть-чуть, пять его шагов.
– Обошлось ведь, – выдохнул я.
Карл резко развернулся, схватил меня за воротник рубашки и вздёрнул на ноги. Я приложился затылком о стену таверны и увидел, как и без того злые синие глаза заполняются калёной добела яростью.
– Это я без тебя обойдусь, – рявкнул Старший. – Ты хоть понимаешь, что из-за твоей ублюдочной выходки Эдаро оказался одной ногой на Мосту?
Он на многое мог смотреть сквозь пальцы – повод для зависти других четвёрок. Но только не на такое.
Я кивнул: понимаю.
Но не признаю ублюдочной выходкой. Потому что – «у всего есть границы». И мои собственные – тоже есть. Я действительно заставил тайле рисковать, но оставить под небом Бальмхайма невезучую девчонку, чью жизнь мы разрушили за полчаса, я не мог. Начнись эта ночь заново, я бы поступил так же – я это знал, и Карл тоже понял.
– Правда?
– Нет.
Воротник больно врезался в шею и затрещал.
– Такое не прощается, – сказал я.
– А Старшего и не надо прощать, – прорычал Карл. – Старшему надо подчиняться.
– Так я же не о себе.
Великое удобство давней дружбы – не всё надо произносить вслух. Главный её недостаток в том же. Я не произнёс, но Карл и так догадался, и его взгляд раздробил мне позвоночник.
– С собой я как-нибудь разберусь, – выдохнул он. – А если ты ещё раз надумаешь позаботиться о моей душе, я стану поить тебя аргайником, пока мозги через нос не потекут, а после уверю, что ты пёс – остаток жизни будешь лаять на прохожих из-за забора.
Мне пришлось приложить усилие, чтобы не зажмуриться, но я всё-таки сказал:
– Если бы ты мог разобраться с собой, я бы не был тебе нужен.
Карл разжал руки, выпуская меня. На скулах появились два белых пятна.
– Вот что, Геддард.
Живот свело заморозком. По имени он назвал меня впервые за... Просто впервые.
– Я не знаю, сколько раз мне говорили, что ты придурок каких поискать и связываться с тобой не надо. Я связался и ни разу за все эти годы не пожалел. А теперь – жалею, – он говорил тихо, и каждое слово падало лезвием топора на плаху. – Поэтому проваливай, пока цел.
– Не могу, – хрипло возразил я. – Нельзя покинуть Гильдию прежде, чем принятый улам будет исполнен. Даже если Старший отпускает.
– Решил о правилах вспомнить? – хищно оскалился Карл. – Самое время. А что там правила говорят о неподчинении приказу?
Не так уж много. Свод правил Гильдии весьма обширен, но не для рядовых Охотников. Для нас всё укладывается в несколько слов: «за несоблюдение оных Старший вправе казнить любого из своей четвёрки, не сходя с места».
– На усмотрение Старшего.
Карл криво ухмыльнулся.
– Пеняй на себя. Один раз предупредил – больше не буду.
Его пальцы вдруг стиснулись на моей шее, и боль иглой пронизала гортань. Я успел заметить, как засветилось плетение, а потом сполз по стене, кашляя и задыхаясь.
Из носа Карла потянулась тёмная струйка крови. Он вытер её тыльной стороной ладони, наклонился ко мне и тихо-тихо сказал:
– А это за равнодушную нелюдь.
И стремительным шагом ушёл со двора.
А я остался привыкать дышать с болью в горле – такой, словно три дня назад наелся льда и искупался в проруби, а после решил не лечиться.
Снег пошёл сильнее. За стеной квохтали куры, и сердитый женский голос выговаривал кому-то за просыпанное зерно:
– Чтоб тебе так же хребет по позвонку рассыпало и курями расклевало! Пригрела змея, вырастила куст белены!
Хозяйка постоялого двора – я видел её утром. Молодая, круглолицая и румяная – такой впору с улыбкой торговать пирожками и булочками, а не крыть работников затейливой бранью.
– За тебя отец твой ещё и доплатить мне должен – сплошные убытки от криворукого!
Она ругалась и ругалась, поминая и богов, и штирра с Топей, и недавно минувшую Темноту – я аж заслушался, потирая шею. Доносились голоса зазывал с рыночной площади – Бальмхайм пережили, самое время торговать, – а я примерзал к брёвнам, глядя, как снежинки опускаются на рукава рубашки.
…Давным-давно, когда конца учёбе не предвиделось, в одной из четвёрок случилось недозволительное. Я не помнил толком, что именно – может, даже вроде вчерашнего. В моей памяти затёрлось всё, кроме блестящего лужами весеннего утра, которым вся Гильдия вышла на Площадь Собраний. Привели Охотника, поставили на колени – тогда он казался совсем взрослым, теперь же я думал, что едва ли он был старше меня нынешнего. Вроде бы зачитали приговор – обвиняли ведь его в чём-то. А потом его Старший поднял меч. Голова, брызнув алым, упала в талую лужу с отражением синего неба. Было очень тихо.
Про Карла я точно знал только одно. А вот как быть с этим его «уходи» – не знал.
…Когда я вернулся, Кот, отчаянно зевая, сидел в изножье Эдаровой кровати и рассматривал узор на синем шарфе. Глубине теней под его глазами позавидовала бы самая тёмная осенняя ночь.
На меня глянул сочувственно:
– Не знаю, что тебе сказать.
Я пожал плечами и просипел:
– Так и не говори ничего.
Кот отвлёкся от шарфа и посмотрел внимательнее, вчитываясь в плетение.
– Горло, да?
Я кивнул.
– Это потому что ты наболтал лишнего, – осторожно пояснил он, снова зевая в кулак.
Я хмыкнул – спасибо, я догадался, – но решил уточнить:
– К завтра пройдёт?
Кот снова глянул на руны и покачал головой:
– Вряд ли.
Я показал три пальца: а через три дня?
– Нет.
«Седмица?»
Он только вздохнул и пообещал:
– Завтра попробую снять.
– И разживёшься таким же…
Хотел добавить «только позатейливей», но горло засаднило до свиста.
– Не разживусь, – криво усмехнулся Кот. – А ты пока выбирай слова покороче.
Я не ответил. Стянул пропахшую потом и залитую кровью рубашку – постирать надо. И шов на вороте вон разошёлся… Ожог на щеке пузырился и болел. Намазать бы чем, да и порезы от чегратов – тоже. А если по-хорошему, то сначала следует помыться. Или позавтракать?
Я ворошил сумки в поисках сменной одежды, а Кот всё сидел. Потом сказал:
– Шарф Алисин.
Я продолжал бездумно перекладывать рубашки с места на место. Конечно, Алисин – больше ему взяться не откуда.
– Там ещё сумка валялась. Тоже не Эдарова.
Я обернулся и вопросительно посмотрел на него.
– В ней ничего… неправильного. Мы с собой больше таскаем, – Кот аккуратно сложил шарф, и не поднимая глаз, спросил: – Жива?
Я кивнул.
– Хорошо. Хоть не зря это всё...
Дальше без слов было не обойтись.
– И что теперь?
Он провёл ладонью по волосам – жест, выдающий растерянность.
– У тебя спросить хотел.
– Тогда выбирай сторону.
Мур-Мур поморщился, как от резкого скрипа.
– Ну, Дракон... Карл перестанет лютовать, мы всё обсудим и что-нибудь решим.
– Мой голос больше не считается. Во всех смыслах.
Он недоверчиво уставился на меня.
– Даже так?
– Как видишь, – я опять закашлялся. – Да и нечего уже решать – всё решено.
Вытащил из стопки подвернувшуюся рубашку, влез в ворот.
Кот наклонился, опёрся локтями в колени.
– Послушай…
Он не договорил, потому что на кровати заворочался и застонал Эдаро. Открыл глаза, сощурился от неяркого света и попросил голосом хриплым, почти как мой:
– Воды умирающему.
– Недостаточно жалостливо, – фыркнул Кот, но воды из кувшина налил.
Эдаро осторожно принял кружку, долго пил. Я только теперь заметил на правой руке синеватые отпечатки зубов – кажется, его собственных.
– Все целы? – спросил он, дотягиваясь сразу до кувшина.
– Кроме тебя, – кивнул Кот. – И Драконова лица, пожалуй.
– Совсем все?
Мы с Котом переглянулись.
– Да.
Эдаро выдохнул и принялся цедить воду – было очень заметно, что он не столько утоляет жажду, сколько тянет время. Я прислушался, но сразу бросил эту затею – во всём, что сейчас испытывал Эдаро, не мог разобраться даже он сам.
– Есть хочется, – наконец вздохнул он, не придумав ничего лучше.
Кот только хмыкнул.
– Ты, кажется, не только живой, но ещё и здоровый.
Едва он вышел, Эдаро откинулся на подушку и спросил:
– Где Алиса?
– Не знаю, – кашлянул я. – Карл сказал, что жива и всё.
– Как он? И что у тебя с голосом?
Я не сдержал кривой ухмылки.
– Одно связано с другим.
Эдаро сочувственно поморщился.
– Ага, вижу… А рожа почему такая красивая?
– С рожей – это я сам. При помощи каких-то светящихся уродов, стаи чегратов и куста шиповника.
Эдаро уважительно выпятил нижнюю губу.
– Какой молодец.
– На себя посмотри, – я сел на край кровати. – Что с тобой приключилось?
Эдаро, подобрав одеяло, придирчиво рассматривал перевязанные ноги.
– Много чего. Но ещё больше – не случилось, потому что...
Он замолк на полуслове, глядя поверх моей головы.
– Как самочувствие? – спросил Карл, и от беззвучности его появления мне сделалось не по себе: чем сильнее он злился, тем тише ходил.
– Как у живого, – Эдаро широко улыбнулся. – Спасибо.
– Повезло.
Мне подумалось, что он говорит не об Эдаро.
Карл опустился на стул у камина – стул издал заунывный скрип, – и вытянул ноги к огню. В руках он держал по-зимнему восковитое жёлто-красное яблоко и короткий нож.
Только сейчас я понял, что Старший держится лишь усилием воли. Ему здорово досталось – чтобы спасти Эдаро, Карл выложился весь, до дна, и теперь ему наверняка было паршиво – лежать бы и пить ненавистное молоко, а не по комнатам шататься.
Я вздохнул. Отлично, теперь мне перед ним стыдно. Боги, почему всё так запуталось?
Мы молчали, пока не вернулся Кот. Принёс миску какой-то серой жижи, в которой мы предположили грибную похлёбку. На вид она была не ахти, но пахла вкусно – я понял, что страшно голоден.
– Рассказывай, – велел Карл.
– Можно, поем? – попросил Эдаро. – Я быстро.
И потом ел невыносимо долго. Возил ложкой по дну, медленно подносил её ко рту, тщательно пережёвывал каждый кусок…
– Ты издеваешься? – спросил Старший.
Эдаро только помотал головой.
Представить страшно, сколько лишнего ему нужно было выкроить из своей истории.
…Или сколько решимости требовалось, чтобы рассказать всё?
Но похлёбка закончилась, и Кот сощурился насмешливо и без всякого сочувствия:
– Ещё что-нибудь нужно?
Эдаро глянул исподлобья, но смолчал. Поправил подушку, устроился поудобнее и всё-таки начал:
– Сперва мы с Полуночными Панами разошлись благополучно…
Рассказал о Всаднике, страшном старике с баранкой и второй встрече с Полуночным Паном, о том, как схлопотал удар... Потом запнулся – едва заметно. Вид у него стал такой, будто Эдаро готовится прыгнуть в ледяную прорубь: прыгать не хочется, но уже стоишь на самом краю и отступить нельзя. Набрав воздуха – словно и правда нырять, – он принял вид безмятежно-дурашливый и стал описывать, как Алиса спасла его от нежити и перевязывала раны, как стреляла по хорвам и подарила имя плакуну, как увела за собой безлицую лауху...
Под конец его рассказа все мы смотрели на Карла, а тот увлечённо чистил яблоко. Тонкая спираль кожуры тянулась вниз – вот-вот коснётся пола.
Застывшее лицо казалось высеченным из камня.
– Может, скажешь что-нибудь? – осторожно спросил Эдаро.
– А что я должен сказать? – не отвлекаясь от своего занятия, Карл пожал плечами. – Твоя потрясающая глупость сопоставима только с твоей удивительной удачей – всё как всегда.
– Это да, но…
– …А больше говорить нечего, – яблочная кожура под его рукой свивалась кольцами, а голос был ровен и размерен, как вчерашняя поступь Всадников. – Потому как я знаю, что вы хотите услышать, но говорить этого не стану, поскольку не собираюсь делать. А того из вас, кто снова об этом заикнётся, при первой же возможности скормлю нежити или нечисти, коих на благословенном Севере хоть отбавляй. Это ясно?
Кожура упала и змеёй свернулась в подставленной ладони.
Дальше всё зависело от того, кто заговорит первым. Я раскашлялся, и слова достались Коту.
– Как день, – кивнул он.
Под порывом снежного ветра тоненько задребезжали стёкла. Карл посмотрел за окно, перевёл взгляд на Кота. Нож отсёк сразу половину яблока.
– Я спать, – сказал Старший.
«Провалитесь вы все в Топи», – услышал я.
Когда за ним закрылась дверь, я повернулся к Коту.
– Ты его видел? – ответил он на незаданный вопрос. – Еле ходит; я тоже. Эдаро не ходит вовсе. Из нас четверых ты самый здоровенький, но тебя за ней посылать бессмысленно. Так что, до завтра ничего не случится.
– А завтра?
– Вот завтра и будем решать.
Он тоже ушёл, мы остались. Я подумал, что относительно завтра мысль неплоха, а насчёт «спать» – ещё лучше, но Эдаро улыбнулся чуть виновато:
– Ну, раз ты единственный ходячий, сходишь до сапожника?
Я молчал, и он добавил:
– А то как я буду? Не верёвочками же подвязывать?
Мне хотелось под одеяло и спать. А ещё – помыться и поесть. И, может, выпить что-то, что заглушит боль в горле. Блужданий по чужому городу в этом списке точно не значилось, но в самом деле – как он завтра будет?
Я кивнул.
– И ещё…
Я вопросительно вскинул брови.
– Спросишь у хозяев зверобоя и калины? Только зверобой нужен собранный на Велий, а калина – нурмалиннская. Если здесь нет, то, может, в аптекарской лавке найдётся…
Эдаро, не глядя на меня, пристально изучал собственные ноги.
Я не стал спрашивать, кто его надоумил.
– Это поможет?
Он вскинул глаза, посмотрел задумчиво.
– Голос же при тебе, верно?
Я ухмыльнулся, и Эдаро уточнил:
– Ну, после незримых был, пока…
Пока я сам не применил его не по делу.
– Хорошо, узнаю, – пообещал я.
Глядишь, и горло подлечу – если уж можно исцелиться после встречи с Темнотой.
Хозяйка отыскалась на кухне – я с лестницы услышал причудливую ругань, обращённую к кому-то из работников:
– Когда твоя мать тебя рожала, боги отвернулись! Тебе со скотиной на лугу пастись, а не на кухне прислуживать! Чертополоха куст безмозглый!
Я представил, сколько нового услышу, спросив об особых калине и зверобое, но хозяйка ответила вежливо – как будто и не распекала только что какого-то несчастного.
– Найдётся, как не найтись, – она улыбнулась, отчего на щеках заиграли ямочки. – Они во всяком дому есть.
– Но мне нужны те, которые…
– Знаю-знаю, – отмахнулась женщина. – Не повезло товарищу твоему, да? Ничего – главное, что живой.
Денег она не взяла:
– Сколь захочешь, столько потом и заплатишь. За эти торговаться не след – ни тебе, ни мне.
Я только вздохнул. «Юканимец может обойти весь мир, но не найдёт места чуднее Альфхёльма».
...В квартале сапожников ни один не желал браться за работу с коротким сроком. Мне пришлось посулить почти половину цены новых сапог, и лишь тогда один парнишка, по виду даже младше Алисы, согласился починить голенища к завтрашнему утру.
После этого следовало вернуться на постоялый двор, но я так и торчал на краю площади перед орсагом. День растянулся в год; минувшая ночь превратилась в пропасть. Внутри змеиным клубком возилась сотня противоречивых чувств, но я знал, что тайле сейчас не лучше, и наш излюбленный способ решения разногласий – достать из погреба шеграйское вино и надраться – уже не сработает.
Давным-давно пережитые и забытые вопросы снова встали передо мной и настоятельно требовали ответа – вот прямо сейчас, немедленно. А я ответа не знал. Этому в Гильдии не учили. Вернее, учили, но как раз тому, что наоборот. Маг есть маг, жалости Охотникам знать не положено, моральными вопросами задаваться не велено, лаярровым сказкам внимать не дозволено. Решение Гильдии под сомнение не ставь, Старшего слушайся – слушайся беспрекословно, а не то снесёт голову с плеч и будет прав.
– Нур, окажи милость.
Я перевёл взгляд вниз, на девочку лет двенадцати, до самого носа завёрнутую в тёплый платок. Глаза у неё были как у многих северян – карие, цвета торфяной воды, но по-детски наивные, а вот лицо – серьёзнее некуда. В руках она держала плетёный короб.
– У людей с лицами вроде моего милостыню лучше не просить, – хрипло предупредил я.
– Да я разве милостыню? – возмутилась девчонка. – Ты лепёшки последние купи, а? А то вечер уже, домой хочется.
– С чем лепёшки-то?
– С груздями и щавелем, – она обрадовалась так, будто я их уже купил. – Тёплые ещё, после полудня пекли! А короб у меня видал какой? Ничего не промерзает.
– Давай две.
– А может, три?
– Давай три, – кашлянул я.
– Вкусные, не пожалеешь. И всего-то семь дубов.
– Это по сколько каждая? – сощурился я.
– По два дуба, – она моргнула речными глазищами. – И дуб, чтоб я за нура в орсаге Держащих мир попросила.
Я хмыкнул и дал десять:
– Вдруг богам одной монеты не хватит.
Девчонка с опустевшим коробом убежала, а я подумал, что не пожалел бы всех золотых клёнов, если бы боги могли что-то распутать. Пересёк площадь и устроился на заметённых ступенях орсага. Двое служителей Юре-Саара в зелёных одеяниях глянули косо, но прогонять не стали.
Лепёшки и правда оказались вкусными. Солёные, но в меру, кислые, но не слишком, маслянистые, но не чересчур, и до сих пор тёплые – первую я умял, не запомнив, вторую ел с удовольствием, а к третьей ощутил чей-то взгляд.
Поднял глаза и сразу увидел его на другой стороне площади. Соледаго вёл в поводу лошадь, следом ехала Алиса, белее снега и дрожащая, как камыш – сегодня мы все такие. Она меня не заметила, а вот наёмник узнал и, замедлив шаг, положил ладонь на рукоять меча.
Я вернулся к поеданию лепёшки. Остынет – будет невкусно.
…Когда я наконец добрёл до постоялого двора, в полупустом зале обнаружился Кот, с кружкой эля наблюдавший за служанкой, которая с мрачным упорством оттирала пятно с соседнего стола. Я подумал, что с такой хозяйкой тоже старался бы изо всех сил.
– На воду тебя не хватит, да? – спросил я, садясь рядом с Котом. – А то мыться хочется.
Он качнул головой:
– Не сегодня. Не поверишь – самому пришлось за дрова платить.
Я кивнул: понял.
Он покосился на меня и пообещал:
– Лицо починю, но дай мне денёк, хорошо?
Я отмахнулся: само заживёт. Я не Эдаро, с моим носом о шрамах переживать бессмысленно.
Мы молчали, пока служанка не оставила стол в покое и скрылась в кухне.
– Мы, кажется, не договорили, – сказал Кот тем тоном, за который мы отчасти и прозвали его Мур-Муром. Он, пожалуй, был даже хуже голоса – тот хоть магией объяснялся, а здесь никакого колдовства, а всё равно ощущаешь себя не то неразумным дитём перед взрослым, не то мышью под лавкой.
– О чём говорить-то? – кашлянул я. – Карл опасается, что Гильдия нас вздёрнет, вот и…
– Он не опасается, он знает наверняка, – уточнил Кот. – И я это знаю, и ты знаешь. Вот в чём дело.
Его пальцы дробно постукивали по глиняному боку кружки, выдавая Котово беспокойство. Ему не было всё равно, и потому я спросил:
– Ну и чем мы тогда отличаемся от лаярре, если готовы пустить под нож девчонку, лишь бы нас самих не тронула Гильдия?
Кот моргнул.
– Иногда я не успеваю за твоими обобщениями.
Я порой тоже. Сам удивляюсь.
– Преследуя собственный интерес, лаярре с чужаками не считаются, – хрипло объяснил я.
– Это всё-таки не одно и то же, – мягко возразил Кот.
– А в чём разница?
Он поразмыслил, прежде чем ответить. Наклонил кружку, поболтал осадок на дне.
– Мы этого не хотим. У нас обстоятельства.
– А мы хоть у одного спрашивали? Может, у них тоже были обстоятельства?
Кот долго не отвечал, потом уточнил:
– Ты этого Карлу, надеюсь, не сказал?
– Нет.
Зато сказал много чего другого.
Через приоткрытую дверь с кухни доносилась брань – кажется, кто-то из прислуги испортил рыбу, приготовленную на завтра. Гремела посуда, что-то упало. Я отстранённо подумал, что уху брать не стану.
– Ладно, я тебя понял, – наконец вздохнул Кот. – С Карлом поговорю, но чуть позже.
– Об Алисе, – уточнил я. – Своё я как-нибудь улажу.
– Это, видишь ли, теперь одно и то же…
Он ушёл, а я поплёлся искать того, кто нагреет мне воды.
…Мылся я очень долго, и в конце концов поймал себя на том, что пытаюсь смыть какую-то несуществующую грязь. Успел передумать много всякого, посмотреть на дрянную историю с разных сторон, пожалеть и Алису, и Карла, скатиться в жалость к себе, помянуть всех богов... Была полночь, когда я поднялся в комнату.
Эдаро не спал. Сидел, заложив подушку за спину, и зашивал безнадёжно искромсанные штаны. Впрочем, обыкновенно швы у него получались аккуратными и незаметными – и не догадаешься, что зашито.
На стуле стояла кружка, от которой пахло зверобоем.
– Ещё не допил? – удивился я.
Эдаро откусил нитку, затянул узелок.
– Я за новым сходил.
– Вот прямо сходил?
– Ну да, – он задумчиво пошевелил пальцами ног под одеялом.
Я разделся и наконец-то улёгся. Боги, до чего прекрасно, почему я раньше этого не сделал? Штирр с ним, что кровать коротка – до чего же хорошо просто лежать…
Эдаро отложил штаны и отхлебнул из кружки.
– Поговорим?
Я хмыкнул, закрывая глаза. День сегодня такой: только и делаю, что разговариваю. От одного выхватил, второй меня дураком обозвал – не словом, но взглядом, – а теперь вот третий беседовать надумал… Впрочем, не Эдаро меня упрекать.
– Ты можешь не отвечать, – неловко уточнил он, неверно истолковав моё хмыканье. – Просто послушай.
– Да, цель плетения именно в этом, – каркнул я. К вечеру горло совсем разболелось. Может, дело уже и не в заклинании – я слишком часто шатаюсь по морозу и иногда без куртки.
Я закашлялся, а Эдаро свесился с кровати и протянул мне кружку:
– Будешь?
– А давай.
Не знаю, следует ли рассчитывать на чудодействие нурмалиннской калины, но тёплое питьё мне в любом случае не повредит.
Я сделал глоток, и рот заполнился жаром, мало похожим на травяной отвар.
– Правда, я туда вересковки плеснул, – вспомнил Эдаро. – Ну, чтоб наверняка.
– Безотказный способ, ага.
Вересковка и мертвеца поднимет. Главное, не перестараться – головная боль завтрашним утром ничего не улучшит.
Дрова в камине прогорели и рассыпались углями. Искры взвились в дымоход, по комнате прошла волна тепла.
– Только я не знаю, с чего начать, – сказал Эдаро.
– Ты уже начал.
И сейчас пойдёт издалека – мне главное не уснуть, пока он доберётся до того, ради чего завёл весь разговор.
– От кнута Полуночных очень страшно. Когда Алиса пришла, я просил её, чтобы добила меня.
Я стукнулся зубами о край кружки, золотистый отвар пролился на покрывало. Мне хотелось сказать много всего, но я не подобрал слов лучше нелепого:
– И что потом?
Эдаро рассматривал что-то на одеяле. Волосы свесились на лоб, закрывая лицо – он такого не любил, но иногда пользовался.
– Я сижу здесь. Живой и не сумасшедший.
Поднял руку, гася светляк и пряча его в ладони. Комната погрузилась в спокойный полумрак.
– Алиса отказалась – разумеется, – тихо продолжил Эдаро. – Но, понимаешь, не ушла ведь – хотя следовало. Сидела, разговаривала… Сказку рассказывала, о Лёйве.
– И чем всё закончилось? – не к месту заинтересовался я.
– Не знаю, лауха явилась. Но Алиса обещала, что всё хорошо.
Ещё бы. У неё, наверное, не бывает сказок с плохим концом.
– И лауху за собой увела, хотя чего уж проще – меня твари скормить. Но я ведь понимаю – не протянул бы. Либо сожрал кто, либо сам что-нибудь сделал. Всерьёз с ума сходил, а Алиса... С ней оно отступало.
Я цедил напиток, почти не чувствуя вкуса, и видел поляну с незримыми и косу, таявшую в закатном свете.
– Я это к чему? – кашлянул Эдаро. – Не люблю чувствовать себя в долгу. А я ей должен.
А я могу считать, что свой долг отдал, когда пошёл за ней в Бальмхайм?
Эдаро шуршал одеялом. Я ждал, пока он наконец скажет то, что ещё с утра собирался.
– Просто я подумал… Ладно, Карл не хочет, чтобы Алиса добралась до Мьеле – оно и правильно, наверное. Но можно ведь исполнить улам, не убивая её.
– Церах?
Эдаро кивнул.
Именно церахские маги изобрели ритуал. Тогда, больше столетия назад, он не предполагал смерти колдуна – лишь отделение магической сущности. Ритуал, применяемый Гильдией, проще и смертельней, но лаяре не за что щадить. Чего не скажешь об Алисе – смешной, доверчивой, способной пожалеть кого угодно и явно не умеющей колдовать.
– Об этом все думают.
Эдаро улыбнулся.
– …Но согласимся только мы с тобой, – закончил я.
– Так надо уговорить.
– Ага… – я потёр шею.
– Иначе что делать? Завтра ведь...
– Алиса уехала.
Эдаро шумно вздохнул.
– Ну, может, Мьеле за неё вступится?
– Во-первых, надо ещё, чтобы она до Мьеле добралась, – я хлебнул пьяного отвара. – А это седмица, да вдобавок через Ярулу.
– А во-вторых? – Эдаро потянулся за кружкой.
– В Гильдии всё равно не обрадуются, а отвечать Карлу.
Эдаро, наклонившись, пошарил под кроватью и извлёк небольшую бутылку тёмного стекла. Поразмыслив, долил в кружку, задумчиво поболтал.
– А в чём его вина?
– А кто позволил колдунье добраться до Мьёльса? Чем мы две седмицы занимались?
– А, кстати, чем? – Эдаро отпил и поморщился, протянул кружку мне.
– О, мы так много успели… – я невесело усмехнулся, отхлёбывая вересковку со зверобоем.
И правда ведь много.
И всё – не то, что надо.
Глава 10. Ярула
Алиса Ордо
С Соледаго мы расставались как положено в легендах: на перекрёстке. Солнце, вставшее за горами, появилось на небе лишь к полудню, а потом, так и не поднявшись высоко, начало медленно скатываться за плечи холмов. Косые холодные лучи освещали улёгшийся волнами снег и заросли боярышника вдоль дороги.
– Здесь часты туманы, – наёмник смотрел, как ворон кружит над островерхим ельником. – Смотри не заблудись.
Его путь лежал на юг, а меня ждали горы Ярулы. Идти через них было страшно, но я старалась не подавать вида. Утешалась тем, что не придётся соваться в Старую Ярулу – дорога на Регенар пролегала отрогами Малой.
– Увеселительной прогулки не выйдет, но и бояться нечего, – заверил Соледаго. – Предложил бы идти завтра с рассветом, но тебе лучше не тянуть. Если поторопишься, успеешь до ночи приехать в Криворечье – деревушка невелика, но заночевать можно.
И протянул мне короткий нож.
– У меня не последний, – улыбнулся наёмник, когда я спрятала руки за спину, не желая принимать подарок. – А тебе пригодится.
– Да ты и так мешок отдал, – пробормотала я.
– Запасной, – весело усмехнулся он. – А то таскаю с собой, думаю: вдруг где понадобится… А тут ты.
А тут я. Которая теряет вещи быстрее, чем получает их.
Пока я морщилась и вздыхала, Соледаго повесил мне на шею шнурок с пластинкой слюды.
– Немножко удачи, – пояснил наёмник, хотя я всячески отказывалась. – У тебя и своей немало, но удача лишней не бывает. Сольвэ сказала, у тебя хорошая дорога.
– Длинная? – с надеждой спросила я.
– Широкая, – он усмехнулся и хлопнул меня по спине. – Ещё встретимся, я уверен.
Легко взлетел в седло и, не оборачиваясь, поехал по склону холма.
Я помахала на прощание и не сдержала тяжёлого вздоха. Всё-таки очень хотелось, чтобы Соледаго ехал со мной до самого Мьёльса. Но он прав – мне и без того везёт.
…Горы вырастали впереди, постепенно заслоняя небо тёмно-зелёными склонами. Я честно старалась любоваться ими и не думать о том, что алемское «яру-улунен» значит «не прийти назад».
Говорили, будто кромка людского мира проходит прямо по тёмным сырым ущельям Старой Ярулы, и всякий, кто забредёт под сень её чёрных лесов, если и не провалится на Изнанку, то непременно встретится с незримыми. Впрочем, бывало, что отчаявшиеся нарочно туда шли: кто возвращать любимых, а кто за недоброй сделкой с приходящими в сумерках. Страшно представить, сколько смелости требуется, чтобы вот так идти через угрюмый ельник навстречу лютой неизвестности, коситься на качающиеся ветки деревьев, вздрагивать, когда с них срываются оттаявшие снежные шапки, и ни разу не подумать, что ворон, скользящий над дальним туманным склоном, каркает на беду…
Но то про Старую Ярулу, не про Малую. Там и горы растут корнями вверх, и река Поворот несёт свои холодные воды через вересковые пустоши от устья к истоку, и древние лиственницы заговорить могут. А у меня тут просто ельник, кривая тропка, на которой спотыкается Птица, и обещанный Соледаго туман. Он стелется между стволами деревьев, скрадывая очертания замшелых валунов, и они становятся похожи на спины притаившихся сказочных великанов – тех, что так любят ужинать глупыми людьми, забредшими в их владения…
– Ты очень славная, Птица, – сказала я вслух. – Но жаль, что ты не умеешь разговаривать, как конь Йаргу Странника. Если бы могла мне отвечать, дорога стала бы веселее…
В окружавшей нас сырости голос звучал глухо, но молчать было совсем невыносимо. Я поболтала с лошадью, сама с собой, потом припомнила песню о пути через горы и стала напевать себе под нос.
Туман густел.
…Сумерки, пришедшие на смену и без того короткому дню, в предгорьях начались непредвиденно рано. Они там в своём Криворечье, наверное, и свечей не тушили – весь день как вечер, не видать ничего. До ночи-то успею добраться? Соледаго говорил, что должна, но дымом не тянет, и собак не слышно…
Но деревушка всё-таки показалась – перед самым закатом, в последних дневных отблесках: едва темнела в густом тумане, заполнившем неглубокую низинку. Оттуда не доносилось ни звука, ни запаха, но в такой сырости оно и немудрено.
Я осторожно спустилась по тропе, ведя Птицу за собой, приблизилась к старой изгороди, покрытой голубым мхом, и осторожно скрипнула калиткой:
– Благословения Светлых.
Вроде, громко, а никто не отозвался. Прошла немного вперёд, огляделась по сторонам, но в сырой мгле нельзя было различить ничего дальше ближнего двора, да и то смутно. Неужели спать легли? А может, схоронили кого – вот и сидят теперь по домам у печей? Волглая тишина тревожила, но я совсем не понимала, как поступить. Идти назад и ночевать в лесу? Стучаться в дома?
В ближнем дворе стукнула дверь, и туман колыхнулся, пропуская ко мне неясную тень. Заметили – хорошо.
– Здравствуйте, – я старалась казаться приветливой, памятуя, что выгляжу совсем не как положено благонравной нураме. – Разрешите переночевать, пожалуйста.
Человек неспешно приближался – высокий мужчина с лопатистой бородой; расстёгнутый полушубок сидел на нём криво.
– Мне хоть в подклете, – решилась добавить я, потому что он неодобрительно молчал. – Денег у меня, правда, нет, но могу какую-нибудь работу выполнить. А хотите – сказку расскажу, я их много знаю…
Я двинулась ему навстречу. Арбалет прятала за спину, коря себя, что не догадалась оставить его на Птице.
– …И вот лошадку бы ещё накормить.
Хозяин шёл неторопливо и неуклюже, сильно припадая на правую ногу. Руки плетьми повисли вдоль боков – словно он так натрудил их за минувший день, что и пальцем пошевелить не мог. Его молчание пугало, но сдаваться я не собиралась.
– …А если бы у вас нашёлся кусочек хлеба...
Он подошёл совсем близко, и сначала я учуяла запах – как с задворья мясницкой лавки. Потом увидела дыру в повислой щеке, а в ней – плотно сомкнутые зубы. Лицо покрывали серо-зелёные пятна, кое-где кожа слезала лохмотьями. Мутные глаза уставились на меня, в левом копошилось что-то белёсое.
Ужас скомкал горло, я и заорать-то не смогла – только замычала невнятно. Отшатнулась, натолкнулась на кого-то спиной и поняла, что вся очутилась в этом страшном сладком запахе. Оглянулась и увидела женщину, словно выросшую из-под земли. Ей лет сорок пять было – при жизни. Теперь же разложение изуродовало некогда красивые лицо и шею, кожа посерела и пошла пузырями.
То же случилось и с мальчиком-подростком, стоявшим рядом.
И с девочкой, державшейся за материнскую юбку.
И, наверное, со всеми, кто неведомой силой влёкся ко мне из тумана.
Оцепенев, я промедлила лишнее мгновение. Неживая рука ухватилась за край плаща, страх рванул меня прочь, и плащ остался у мертвеца, а я, сбив с ног кого-то совсем безлицего, бросилась бежать.
…Изгороди не было. Я металась в тумане, силясь отыскать её и вырваться из страшной деревни, но из мглы проступали лишь всё новые мёртвые лица, щерились безгубые рты, накатывали волны густого запаха смерти.
На локтях стиснулись чужие пальцы, ноги потеряли опору. Приблизившийся мертвец упал лицом вниз, а я заорала, пытаясь вырваться, но державшие руки легонько встряхнули:
– Не суетись.
Голос, похожий на гул огня в печи, я узнала сразу и сейчас, посреди толпы умертвий, обрадовалась ему. Я очутилась за Драконовой спиной, длинный меч очертил в воздухе дугу и отсёк голову очередному покойнику.
– Беги за ограду.
Эдаро – живой! – мягко подтолкнул меня в нужном направлении.
– Там не достанут?
– Заодно и проверим, – хмыкнул он.
Я вспомнила, что скормить меня нежити им невыгодно, и предпочла послушаться – до поры до времени. Перепрыгнула через красную лужу, топившую снег, и помчалась к изгороди, смутно чернеющей в сумраке.
Что-то вцепилось в ногу, я шарахнулась, свернула во двор и лишь тогда опустила взгляд. На сапоге сжалась облезлая кисть – отдельно от всего остального. Я затрясла ногой, стряхивая мёртвые пальцы, и в этот миг что-то коснулось плеча.
Во мне взвыл ужас, я перемахнула через забор и побежала, не разбирая дороги. Следом волокся мертвец, как будто не до конца разрубленный пополам – я увидела мельком, а больше не оглядывалась. Хлестнули по лицу колючие ветки, я пригнулась, ныряя под тёмные своды ельника, перескочила поваленное дерево, едва не напоролась на оттопырившийся сук и, обогнув пень, полетела по сугробам, высоко вздымая колени и не глядя по сторонам.
А потом земля ушла из-под ног и ринулась мне навстречу.
...Дно оврага терялось в темноте – я бы не взялась сказать, насколько он глубок. По краям недвижно замер чёрный молчаливый лес. Крутые склоны затянул колючий голый кустарник с алыми ягодами, походившими на капли крови. Я висела вниз головой над самым началом склона и никак не могла разобрать, на чём. Вокруг ног – в особенности густо вокруг левой, – обмотались белёсые лохмотья, даже на вид липкие и мерзкие, с застрявшими в них ветками, перьями и… кажется, иссохшим птичьим трупиком. До земли я чуть-чуть не доставала руками; ремень держал рубашку и куртку только до пояса, подол задрался и оголил живот и спину, которые пока ещё не мёрзли, но я знала, что это ненадолго.
Амулет на удачу покачивался перед носом.
Я подумала, что Соледаго как в воду глядел – нож пригодился мне непозволительно скоро. Осторожно извлекла его из ножен, и, покрепче зажав в ладони, попробовала дотянуться до ног, но моё тело оказалось не способно на такое усилие. Пыхтя, я раскачивалась из стороны в сторону и прикидывала, что хуже: если липучая дрянь выдержит или всё же если не выдержит. Склон выглядел слишком крутым, а дна и вовсе не видать – костей ведь не соберу.
В памяти всё настойчивее всплывали слова, которые повисали над берегом Сонного озера, когда сплавщики пригоняли по реке огромные стада норовистых, будто живых брёвен. Брёвна сталкивались и выпрыгивали из воды, а плотогоны сотрясали влажный воздух заковыристыми восклицаниями. Фария говорила, что благовоспитанной девушке таких слов знать не положено, но благовоспитанные девушки и не болтаются вниз головой посередь тёмного леса...
В ушах шумела кровь, перед глазами потихоньку разрастались чернильные пятна. Да вдобавок лохмотья эти странные – вон, извиваются на ветру, как старая паутина на сквозняке.
…Паутина. Такую же пауки постоянно плели в кладовой, сколько мы их ни гоняли. Величиной, конечно, меньше в сотню раз – в неё всё-таки мух ловили. А для кого может быть эта? И кто её сплёл?
Страх придал мне сил, я снова попробовала подтянуться, почти преуспела и... Нож выскользнул из дрожащей влажной ладони и беззвучно утонул в снегу.
Штирр! Топи! Темнота!
Отчаяние захлестнуло меня с головой, и я в бессильной ярости прорычала все слова, какие доводилось слышать.
– Вот это познания, – уважительно присвистнули за спиной, и я не сдержала стон.
Дёрнулась, чтобы развернуться, но не рассчитала и лишь мельком увидела Кота, сидевшего на обомшелом камне. Потом край оврага, лес, снова лес, край оврага, опять Кота…
– Похоже, тебе нужна помощь.
Он приблизился, поднял нож и убрал в карман.
– Обойдусь, – буркнула я, продолжая раскачиваться.
Съеденный давным-давно обед подкатил к горлу.
– Правда? – Охотник двумя пальцами взялся за край моей куртки, останавливая. Я уставилась на его сапоги – хорошие, в таких ноги не мокнут, наверное.
Ловкие руки отстегнули с моего пояса арбалет, изъяли закрытый колчан с болтами, прошлись по голенищам сапог и забрались в карманы куртки. Оттуда выпали огниво, медные монетки и карта, которую дала мне Сольвэ.
– Что это? – удивился Охотник.
– Не твоё дело!
Он дёрнул мой рукав, и лес чёрным хороводом завертелся перед глазами. Кот продолжал с любопытством разглядывать карту, а я поняла, что ещё круг – и меня стошнит.
– Ну, ты уже стала вежливой или подождём ещё? – спросил он.
– Это мне у норгэли дали, – промямлила я.
Охотник хмыкнул и убрал карту в карман. Поймал меня за локоть, останавливая вращение, и присел, склонив голову набок. Его лицо оказалось над моим; серые глаза были близко-близко, я почти различала в них своё отражение.
– Вот что, Алиса, – он заговорил тихо и медленно. – Я освобожу тебя, но дальше решай сама: либо ведёшь себя как разумный человек и мы спокойно идём, куда я скажу, либо продолжаешь делать глупости, и я пресекаю их как посчитаю нужным. Скорее всего, в этом случае у тебя сильно разболится голова.
Если я пойду с ним, то головная боль меня больше никогда не побеспокоит – равно как и любая другая.
– Не может болеть то, чего нет, – хрипло возразила я.
– По тебе видать, что не маешься, – хмыкнул Охотник. – Но я говорю в самом прямом, прозаическом смысле.
Я молчала. Чернота заливала и без того тёмный лес.
Без его помощи мне нипочём не выпутаться. В самом прямом, прозаическом смысле.
– Ладно. Сними меня отсюда.
Кот улыбался, чуть сощурившись, и я добавила:
– Пожалуйста.
– Так-то лучше.
Он распрямился, надел перчатки и достал нож. Я выставила руки, понимая, что сейчас грохнусь макушкой вниз, но Кот аккуратно обхватил меня и, перевернув, любезно поставил на ноги.
Хоровод из деревьев, кустов и снега закружился в обратную сторону.
– Сядь, сейчас пройдёт, – ладони Охотника надавили на плечи.
Да какое «сядь»? Бежать надо. Тело моё, правда, полагало иначе – тряпичные ноги отказались меня держать, и я, зажмурившись, плюхнулась на снег. Под веками вспыхивали красные пятна.
– По-моему, это паутина, – сказала я, не открывая глаз.
Не то чтобы мне очень хотелось поделиться своими опасениями, но молчать было странно и страшно.
– Она самая, – согласился Охотник. – Но старая – судя по её виду, здесь уже давно никого нет.
– Меня тревожит, что он вообще был – тот, кто её сплёл.
– Разве в вашем Альфхёльме такие не за ручных зверушек?
Я молчала. Поняла наконец, что опасаться хозяев паутины следует менее всего – рядом стоит беда посерьёзнее, и как выпутаться – неясно.
– Всё, можешь идти? – спросил Кот.
Я открыла глаза и помотала головой.
– Нет.
Я ещё не придумала, что делать.
– Ой, какая жалость, – протянул Охотник и шагнул ко мне.
Выяснять, что будет дальше, совсем не хотелось, и я вскочила на ноги.
Кот не стал прятать усмешку.
– Что случилось с людьми в деревне? – спросила я, отряхивая снег со штанов.
– Ничего хорошего. Пойдём.
Он зашагал обратно по нашим следам, а я перескочила поваленное дерево и бросилась в противоположную сторону. Пригнулась, поднырнула под ветви елей, обогнула корень-выворотень и... Ткнулась лицом в сугроб, едва успев выставить руки.
– Ну и зачем? – Кот стоял надо мной.
Я лежала, созерцая еловые иголки, осыпавшиеся на снег. Цвет у них был странный – красноватый, как у черёмуховых листьев по осени.
– На что ты рассчитывала?
Я молчала. Под солнечным плетением возился змеиный клубок страха.
Охотник взял меня плечо, вынуждая перевернуться на спину.
– Руки давай.
– Зачем?!
– Глупый вопрос.
Он вынул из кармана верёвку, я попробовала вывернуться, но Кот с ужасающей аккуратностью подмял меня под себя, зажал ноги коленями и одной рукой перехватил сразу оба запястья.
– Не надо! – взвыла я.
– Сама виновата. Я предупреждал.
«Хватать себя не позволяй, ты мелкая – скрутить как нечего делать». Элия-то дело говорила. Я вырывалась изо всех сил, а Охотник словно не замечал. Я хотела укусить его за руку и немедленно получила по носу: не больно, а как-то обидно – так отгоняют кошку, которая позарилась на миску со сметаной на столе.
– Успокойся.
Думала хоть головой треснуть – и всё равно, что случится с моим лбом, – но Кот отклонился и усмехнулся:
– Маги так не дерутся.
Я откинулась в снег и зажмурилась, тратя остаток сил на то, чтобы не разрыдаться.
– Я не колдую, – голос прозвучал совсем по-чужому.
– Выясним, – Охотник распрямился и одним движением вздёрнул меня на ноги. – Ещё раз подобное выкинешь – потащу на плече, опять будешь висеть вниз головой. Мы договорились?
Я коротко кивнула – сомневаться, что он говорит всерьёз, не следовало.
Пришлось плестись следом. Верёвка на запястья не давила, но идти всё равно было неудобно. Кот легко шагал впереди, я рассматривала его спину и затылок. Вот какого штирра он за мной пошёл? Почему не Дракон? С ним бы, может, договорились… Впрочем, едва ли. Говорят, Охотников на магов невозможно ни умолить, ни подкупить, потому что они не ведают ни жалости, ни корысти…
Над лесом всё краснел закат. Тишина, вязкая, как кисель, нарушалась лишь звуком шагов, притом только моих – Кот шёл через бурелом почти бесшумно. Длинные серые нити паутины тянулись от ветки к ветке, от ствола к стволу, и мне мерещилось, будто они начали еле заметно подрагивать, словно от далёкого движения.
Я остановилась. Кот замедлил шаги и оглянулся:
– Потащу неласково – тебе не понравится.
Я облизнула вдруг пересохшие губы.
– Слушай, они, кажется...
– Шевелятся, – кивнул он. – Идём.
За шиворот как муравьи посыпались, я содрогнулась всем телом.
– Что это?
– Если повезёт, то не узнаем.
Я вприпрыжку бросилась за ним, теперь уже всерьёз боясь отстать. Запнулась за корень, навернулась в снег. Охотник со вздохом подошёл, поставил меня на ноги и, взяв за связанные руки, повёл за собой.
Две цепочки следов тянулись вперёд: неровные глубокие ямы, сбитые ветки, вспаханный снег – это я бежала, и аккуратные следы через равные промежутки – это догонял Кот.
И вдруг я увидела цветы – нежно-зелёные колокольчики светлели под елями, прямо в сугробах. Я моргнула, решив, что мне почудилось.
Кот выпустил мои руки и остановился. Смотрел на что-то у себя под ногами, и спина у него была прямая-прямая. Я почему-то испугалась. Коленки задрожали, я крохотными шажочками приблизилась вплотную и, затаив дыхание, посмотрела, что же там такое.
Две цепочки следов обрывались на середине шага: будто человек свалился откуда-то с неба и продолжил бежать уже по лесу. Но я-то знала, что мчалась через ельник от самой деревни, и ельник был настоящий, ветки хлестали по лицу – береги глаза, – я перемахивала сугробы и всё боялась, что эти, неживые, меня догонят... Следы, оставленные Охотником, тоже начинались из ниоткуда.
Он всё молчал.
А закат никак не догорал.
Константин Румару
Пять шагов назад я думал, что теперь делать: вот я поймал бестолковую колдунью и сейчас приведу её к тайле. А дальше?
Но дальше все рассуждения утратили смысл. Я смотрел то на колокольчики в снегу, то на оборвавшийся след и старался не поднимать взгляд к долго-закатному небу – «премерзкого красного цвета», как говорил Дракон. Это, конечно, всё объясняло бы. Стоило допустить до себя эту мысль, и всё встало бы на свои места – даже целая деревня неупокоенных.
Только верить в подобное мне не хотелось.
Алиса тихо ойкнула за моей спиной.
– Мы, кажется, немного… заблудились.
Я обернулся, посмотрел на её растерянное лицо.
– Изнанка, да?
Она коротко кивнула.
Я на миг прикрыл глаза, выравнивая дыхание.
– Почему?
– Ярула, – сказала так, словно это всё объясняло.
– Так ты это нарочно?
Алиса отчаянно замотала головой:
– Нет, что ты! Кто ж по доброй воле на такое решится? Да и потом, все знают, что кромка в Старой Яруле, а тут Малая и даже ни одной лиственницы, но, видно, как-то так получилось…
Волнуясь, она, наверное, говорила и говорила бы, но мне требовались внятные объяснения.
– Это могло случиться из-за того, что маг взял квельт из времени? – перебил я.
Девчонка нахмурилась, но было заметно, что она не может увязать одно с другим. Я вздохнул и объяснил:
– Те люди, в деревне... Подобное происходит, если лаярре черпает квельт из времени. Его течение ускоряется, а всё живое в границах плетения стареет и умирает за один миг. Но стоит ошибиться в одной руне – а такие заклинания безмерно сложны и тяжеловесны, – и получится что-то вроде того, что мы видели, а то и похуже.
Алиса растерянно моргала.
– А зачем же они такое…
– Это уже другой вопрос, и мы сейчас не о том, – терпеливо сказал я. – Я спрашиваю, может ли колдовство привести к разрыву кромки?
На её лице отчётливо читалось непонимание, но вслух она предположила:
– Изнанка – часть мира, пусть и чудная. И если лаярре портят ткань мира, то – как знать…
Я невольно хмыкнул. «Портят ткань мира» – какое занятное определение. Надо будет с Карлом поделиться – он порадуется.
…Карлу, который, возможно, остался лицом к лицу с лаярре, сумевшим черпать из времени. Клятый Север!
Я молчал, а Алиса переминалась с ноги на ногу. Оглядывалась на лес, присматривалась к паутине, растянувшейся между стволами. Вот тоже дрянь... Представлять не хочу, какой паук её сплёл и не решит ли он проверить свои ловушки.
– Как нам вернуться? – спросил я.
– Не знаю.
– А если подумать?
– Ну… – она чуть нахмурилась, почесала нос связанными руками. – Эльган ходил к Закатному королю и дарил ему собственный голос, чтобы вернуть жену Литте. А Рура просто обманула стражу на самой кромке и…
– Кто все эти люди?
Алиса тяжело вздохнула, и я догадался. Сказочница штиррова.
– Какие-то более правдивые случаи тебе известны?
Она разглядывала снег у себя под ногами, умудряясь делать это очень выразительно.
– Что ты вообще знаешь об Изнанке?
– Толком – ничего, – призналась она. – Об Изнанке можно сказать что угодно, и всё будет правдой. Или – сплошной ложью. Никто даже не знает толком, как она выглядит: одни утверждают, будто от людской стороны не отличишь, а другие верят, что ничего общего у них нет. Сходятся только в одном: на Изнанке не встречаются кошки.
– Почему? – удивился я.
– Говорят, из-за Юре-Саара – он ведь всегда с Иррат ходит, а она кошка, так вот будто бы…
Алиса глянула на меня и растерянно замолкла.
Я сложил руки на груди, удерживаясь от искушения встряхнуть её хорошенько.
– А что-то полезное?
– Время течёт иначе, – девчонка принялась ровнять снег носком сапога. – Может быстрее, а может – медленнее. Бывает, что те, кто туда… сюда провалился, возвращаются лет через двести.
– Или они спятили и на самом деле никуда не ходили.
– Не исключено.
Что-то изменилось. Тишина, и без того неправильная, приобрела явный отзвук опасности. Я огляделся: чёрные ели – действительно чёрные, а не просто тёмно-зелёные – стояли недвижно, только падали с ветвей тяжёлые прозрачные капли.
А ещё – подрагивали серые блестящие нити. Ясно, что ж неясного…
Я распустил узел на колдуньиных запястьях, а сам подумал, что будь у меня такие руки-веточки, я бы с людьми вообще никогда не спорил. Она по-смешному обрадовалась:
– Да, так лучше, а то неудобно очень.
И взгляд замер над моим плечом.
Я ничего не услышал, но затылком ощутил, как существо возникает из лесной темноты – огромное, но бесшумное и плавное. Обернулся, сплетая щитовое заклятие, и, даже зная, что увижу страшную тварь, всё равно оказался не готов. Трудно ведь ожидать человечью голову на паучьем теле. Паука крупнее озёрского тяжеловоза – тоже.
Алиса отшатнулась, зажимая рот ладонями – хоть не кричит, молодец.
Чудище склонило башку набок, охристые глаза медленно моргнули. Лицо было нестарым – среди людей принадлежало бы сорокалетнему, – но брови и ресницы на нём не росли, а в углах рта торчали совсем не людские клыки. Из-под тёмно-лилового брюха выметнулись длинные нити – я едва успел развернуть щит. Паутина повисла в воздухе.
– Эген.
С пальцев сорвались искры, но здесь на Изнанке, они вдруг оказались синими. Огонь неохотно лизнул ноги чудовища и тут же погас, не причинив вреда. Вот штирр!
На штормовое плетение я тратиться не стал – паук, наверное, весит, как пятеро людей. Поднял в воздух слежавшийся снег, создал ледяные иглы и отправил их в покрытое щетиной брюхо.
– Ой, – коротко сказала Алиса, когда на землю полилась голубоватая густая жижа.
Чудовище заверещало так, что уши заложило.
Я срубил желтоглазую башку, и повисла тишина.
…И тут же её нарушил ответный крик.
– Этим помяукать не получится? – спросил я, хватая Алису за руку и увлекая за собой.
– Только покричать, – пискнула она.
– Тогда обойдёмся.
Паутина налипала на лицо, цеплялась за одежду и волосы и, чем дальше мы бежали, тем ощутимее делались её прикосновения – отдирать белёсые нити от кожи становилось больно. Что-то раскачивало верхушки деревьев за нашими спинами.
Очередная сеть преграждала дорогу на уровне груди и казалась слишком крепкой – мы поднырнули под неё, не сбавляя хода.
– Не туда бежим, – выдохнула Алиса, перепрыгивая торчащие из-под снега рёбра кого-то крупного.
Похоже на то. Но назад не повернёшь.
Чудовище упало сверху – свесилось с ветвей, серая безволосая рожа ощерилась перевёрнутым ртом. Я рубанул мечом по шее – там человечье переходило в паучье. Лезвие застряло в тугой плоти, но глаза без зрачков закатились, и туша рухнула в снег.
Пока я освобождал клинок, на Алису набросился другой паук. Она наотмашь хлестнула тварь подвернувшейся веткой и попала в глаз, но тяжёлый удар лапы опрокинул её в снег. Паутина опустилась сверху, Алиса только успела выставить локти, закрывая лицо. Я обрубил одну из лап, увернулся от другой, всадил меч в шею снизу – похоже, самое уязвимое место. Рывком поднял девчонку на ноги, и мы снова побежали.
Я перемахивал стволы поваленных деревьев, проскальзывал под низко склонёнными ветвями и думал лишь о том, как бы не навернуться в какой-нибудь овраг. Алисину руку я не выпускал, да и она сама цеплялась за меня, как за единственное спасение.
…Впрочем, почему «как»?
Ещё раз на нас напали. Я повесил перед лицом твари воздушный вихрь, и, пока она тщетно пыталась отмахнуться, зарубил мечом – по всему выходило, что на Изнанке сталь надёжнее магии.
И опять мы бежали. Долго-долго – Алиса начала спотыкаться, а потом вовсе упала – я едва успел удержать. После мы перешли на шаг.
Было тихо. Багровое небо не меняло цвет, и понять, сколько прошло времени, я не мог. Усталость, как мокрый снег в снегопад, скапливалась на плечах, вытягивать ноги из сугробов становилось всё труднее, но воспоминания о безбровых серых лицах и липкой паутине отлично бодрили. Алиса молча плелась следом. Запиналась о каждый корень, но не жаловалась. Тишина, тишина, тишина... Я не знал, бояться или радоваться.
Когда над ельником завились печные дымки, я остановился. С одной стороны, нам позарез нужно укрытие, ведь нельзя быть уверенным, что там, за нашими спинами, по лесу не шагают восьминогие чудовища. С другой – это Изнанка.
Я оглянулся на Алису. Пользуясь передышкой, она уселась прямо на снег и приложила комок снега к вспотевшему лбу.
– Жди здесь, – велел я. – Выясню, что там, и вернусь за тобой.
Девушка вскочила – куда только делась усталость? – и отчаянно замотала головой:
– Ни за что!
– Я ненадолго.
– А если ты там умрёшь?
– О, мы так мало знакомы, а ты уже тревожишься обо мне, – не удержался я.
Она не нашлась с ответом и сердито отвернулась.
– Ни шагу в сторону, – сказал я. – А то потом не найду.
Вручил ей арбалет и колчан с болтами и нырнул в густой подлесок.
…Деревня на вид была обычная, даже как будто смутно знакомая: изгородь, бревенчатые дворы, высоко поднятые окошки с расписными ставнями, пушистые любопытные псы и красные узоры на одежде жителей. Мы ехали через подобные вчера, позавчера и без малого луну. Тянуло печным дымом, я отчётливо слышал стук топора, голоса и смех – обычное человеческое жилище. Может, мы выбрались?
Скользя по осыпавшемуся снегу – он был совсем нехолодный, – я спустился ниже и подобрался почти к самой ограде, за которой обыкновенные люди занимались обыкновенными делами: женщина в узорчатом платке на плечах несла воду от колодца, четверо детей с визгом и хохотом возились в снегу. За распахнутыми воротами ближнего двора крепкий мужичок с пышной бородой и парень лет восемнадцати ладили новый конёк на крышу. Белые изогнутые стружки летели из-под топора.
И тогда я вспомнил.
Двор, усыпанный стружкой, распиленные брёвна, воткнутый в колоду топор. Полуистлевшее лицо – некогда он был молодой и ловкий, а теперь медлительный и страшный. Провалившиеся щёки, клочковатая борода – бывший хозяин дома. Невнятное рычание, омерзительный сладкий запах.
Я отступил в лесную тень. Сейчас-то они живые, это очевидно. Вопрос в том, что для них «сейчас». И как оно связано с нами.
…А если мы умерли? Там, в деревне? Девчонка свалилась в овраг и сломала шею, а я пропустил миг, когда мертвецы кинулись скопом и разорвали мне горло. И потому мы здесь. И потому они для нас живые. А мир вокруг – выморочный, подсвеченный багровым светом вечного заката, – и есть Тропа Тассе-Каан, на которую ступаешь, когда оборвётся нить…
По позвоночнику потянулся холодок, я содрогнулся всем телом. Как узнать? Да никак, пока не встанешь перед гнилым мостом до Топей. На Светлые рощи я не рассчитывал.
Я ещё раз посмотрел на деревню и медленно пошёл назад.
…Девчонка стояла там, где я её оставил – между корней огромной ели. Запрокинув голову, высматривала что-то в переплетениях тёмных ветвей, и я очень сомневался, что она вовремя меня услышит, а лишний раз пугать человека с арбалетом не следует.
Я задел ветку, снежная шапка с шумом съехала вниз, и Алиса обернулась. Лицо у неё было растерянное и отчаянное – никакой уверенности в задуманном. Однако арбалет она вскинула и нацелила на меня.
– Серьёзно? – я даже как-то удивился. – Вот так возьмёшь и убьёшь?
Она не отвечала, по цвету постепенно сравниваясь с серовато-белым снегом. Вытянутая рука с арбалетом дрожала – впрочем, дрожала вся Алиса.
– А что потом делать станешь?
Девчонка молчала.
Сейчас ведь в обморок грохнется.
– Давай притворимся, что я этого безобразия не видел.
Я шагнул к ней, арбалет сухо щёлкнул. Болт просвистел над моим плечом, Алиса ахнула и выронила оружие. Закрыла лицо белыми ладонями и осела в сугроб.
Я подошёл, поднял арбалет, забрал колчан с болтами. Стряхнув снег с трухлявой коряги, сел и протянул Алисе фляжку.
– Попей водички. И не делай так больше.
Она протяжно всхлипнула и разразилась глухими рыданиями, ткнувшись лбом в колени.
Отлично. Этого мне хватало.
– Вот не надо.
Я подождал немного – вдруг сама затихнет, – но напрасно.
– Если не успокоишься, я тебя в снег окуну. Он здесь не то чтобы холодный, но впечатлений хватит.
Однако девчонка меня не слышала. Всхлипы стали только громче.
– Алиса.
Я взял за плечи, развернул к себе и легонько потряс. Стало только хуже – она съёжилась, закрыв голову руками, и задрожала всем телом.
Ясно. Самой ей никак.
Я открыл фляжку, набрал воды в рот и фыркнул на девчонку. Она замерла, ошарашенно глядя на меня. В огнистых глазах стояло изумление.
…Улла – красавица Улла с золотыми волосами и ледяным взглядом – за такое три седмицы в мою сторону и не посмотрела бы. Алиса всхлипнула в последний раз, вытерла щёки грязными ладонями – на коже остались тёмные полосы, – и довольно внятно сказала:
– Я немного расстроилась. Извини.
– За попытку пристрелить или за намерение утопить в слезах?
– И за то и за другое.
– В следующий раз – сугроб и без предупреждения, угу?
– Угу.
Она потупилась в снег, а я запрокинул голову, посмотрел наверх. В еловых ветвях возилась серая птица с длинным клювом и переливчатыми полосами на крыльях. В гнезде кто-то копошился и пищал.
– Я просто очень хочу домой, – тихо вздохнула Алиса.
Я собирался ответить, что тоже хочу домой, в привычный объяснимый мир, но с Алисиной руки на снег пролилась тоненькая нитка серебряного света – как если бы кто-то выпрял её из лунных бликов на озёрной воде.
Девчонка испуганно взвилась на ноги:
– Что это?
– Ты меня спрашиваешь? – я озадаченно смотрел, как мерцающая нить вьётся по снегу – куда-то к деревне.
Она не походила ни на что, виденное мной ранее. Колдовство? А где руны и построения?
Алиса подняла левый рукав куртки и изумлённо уставилась на браслет. Свет сочился из искристых камней, которые в Рануме она пыталась выдать за опалы. Я тогда ещё удивился, что на браслете не видно магии, и недоумевал, как же он мог отразить ударное плетение на гнилом мосту.
– Где взяла?
– Юрген с Алесардом дарили, – невнятно проговорила девушка, осторожно поворачивая украшение.
– Кто такой Юрген? – я уцепился за новое имя.
– Дядин друг.
Растерянная, она и не думала упрямиться и скрытничать, и я нагло взял её за запястье, разглядывая браслет.
Металл, похожий на золото с какой-то примесью, чистый прозрачный янтарь, незнакомые мне камни и тончайшая работа умелого ювелира – вещь была дорогая. Аптекарь Ордо точно не относился к беднякам: вино в подполе вызывало соблазн забрать бутылку-другую, одежда в сундуках была добротная, и книги на полках стояли не из дешёвых и глупых. Туда же следовало прибавить прекрасную гитару – я не больно-то разбирался, но хорошее от плохого отличил бы, – прозрачнейшие оконные стёкла и Алисины руки – определённо, никогда не знавшие тяжёлой работы вроде стирки в ледяной воде или таскания вёдер из колодца.
Но даже по этим меркам браслет был страшно дорог.
Магии в нём не набралось бы и на простейшее плетение.
– Что сказали, когда дарили? – спросил я.
– Чтобы я его не снимала.
– И ты поэтому на него в карты играла?
Судя по лицу Алисы, теперь-то она решилась бы меня застрелить.
Попробовала высвободиться, но я не пустил.
– Что ещё?
– Юрген обещал, что он защитит меня от неприятностей.
– И как?
– Как видишь.
– Не слишком развёрнутое пояснение.
– Какое есть, – Алиса сосредоточенно пыталась вывернуться.
– Послушай, – я аккуратно удерживал её на месте. – Давай-ка определимся. Мы с тобой в одной лодке, и лодка эта дырявая – считай, без днища вовсе. Но в одиночку мы не управимся. Я без тебя заплутаю в этом мороке, а ты без меня умрёшь. Поэтому будь любезна ничего не скрывать. Раз спрашиваю, значит, надо.
– Вот только я и с тобой умру, – прошипела Алиса. – Какая мне польза в возвращении? Выбраться с Изнанки, чтобы вы меня убили?
После Бальмхайма я уже не был уверен в подобном исходе. Но Алисе этого не скажешь – она мне не поверит. Я бы не поверил.
– Есть вещи похуже смерти.
– Да ну?
– Медленная смерть, например – если какая-нибудь тварь живьём объедает. На дне ямы лежать со сломанными ногами, – принялся перечислять я. – Или превратиться в живого мертвеца вроде тех, из деревни – как знать, может, они всё понимают, хотя уши уже отваливаются…
– Ладно-ладно, – пробормотала девчонка, замирая.
– Вот и хорошо. Так что, это может быть указанием пути? – я кивнул на нить, извивавшуюся под нашими ногами.
– Не знаю.
– Алиса.
– Правда не знаю! – она вырвалась, подняла глаза – золотые и искристые, как костёр в ночи. – До вашего появления всё было совсем не так, и это – просто подарок от родичей на двадцатый день рождения, который я теперь даже не встречу! О магии со мной вовсе не говорили, а истории об Изнанке я считала сказками!
Слова лились из Алисы весенней рекой, а я неуместно размышлял о том, что в её злости, пожалуй, есть что-то забавное.
– Тебе девятнадцать, выходит? – уточнил я, когда она выдохлась и замолкла.
Девчонка шумно фыркнула и окончательно сделалась похожей на рассерженную Брысь – такая же грозная и оттого смешная.
– Это единственный вывод, который ты сделал?
– Да, потому что всё остальное не годится – на браслете нет и следа квельта.
– О, – девушка смешалась. – Но как же тогда...
– Вот и мне любопытно.
Алиса хмурилась, закусив губу.
– У меня нет объяснений, – наконец вздохнула она. – Но в сказках было похожее – Нитвар шёл за клубочком из солнечных нитей.
Я мрачно взирал на колдовское свечение без квельта и тувара. Сказочный, штирр побери, клубочек… Больше всего на свете я не любил то, у чего не было разумных объяснений. Но, похоже, всё разумное осталось за пограничными камнями Альфхёльма, и придётся привыкать.
– Проверим? – предложила Алиса.
– Проверим, – кивнул я. – Только отдай браслет.
Она отступила на шаг и спрятала руки за спину:
– Тебе маловат будет.
– На шею повешу.
– На шею – тем более.
– На верёвочку прилажу, у меня есть, – улыбнулся я.
– Верёвочку на шею ты и без браслета можешь приладить, – процедила девушка. – Останавливать не буду.
– Неужели? – развеселился я. – А разве это не ты волновалась, как бы я не умер в деревне?
Алиса поджала губы.
– С того времени я поумнела.
– Раз поумнела, должна понимать, что к чему.
Я шагнул к ней, девчонка отскочила, запнулась о еловый корень и опрокинулась на спину – затылком чуть-чуть мимо другого корня.
– Осторожнее, – сказал я.
Наклонился, и Алиса замерла, съёжившись. Мне не хотелось проделывать это с ней, но голос лучше, чем забрать силой.
– Отдай браслет.
Глаза у неё были отчаянные, но головой она всё-таки помотала – ни за что, мол.
Так.
Я почувствовал себя глупо. Распрямился, вгляделся внимательнее. Взъерошенная и мелко дышащая, похожая на попавшегося в ловушку зверька, Алиса меня боялась, но голос на неё точно не действовал. Штиррова Изнанка, а…
– Ну, нет, так нет, – пробормотал я, ощутив слабенький укол вины за то, что напугал её.
Протянул руку, но Алиса сделала вид, что не заметила – поднялась самостоятельно и принялась отряхиваться от странного изнаночного снега.
Мы оттёрли лица от паучьей слизи, кое-как счистили её со штанов и курток и глянули друг на друга. Наверное, различались не слишком – оба встрёпанные, ободранные и чем только не перепачканные, только Алиса ещё и заплаканная. Я невольно отметил, что слёзы её не портят. Эдаро вроде утверждал, будто это единственный верный признак женской красоты, а всё остальное относительно.
– У тебя паутина в волосах, – предупредил я. – Лезть в неё пальцами не надо – всё равно не снимешь.
Алиса опустила поднятую было руку и равнодушно дёрнула плечом:
– Ясно. Режь.
– Раз уж ты так просишь...
Я сначала пошутил, а потом испугался, что она опять расплачется, и неловко улыбнулся:
– Ничего страшного, хуже не станет.
– Потому что хуже некуда, – устало вздохнула девушка.
Возразить значило солгать, и я молча коснулся тёмно-медовых волос, облепленных паутиной и хвоей. По всему выходило, что аккуратно не получится, но я старался обрезать как можно ровнее. Алиса стояла неподвижно и только вздыхала над каждой прядью, падавшей на истоптанный снег.
– Кстати, деревня та же самая, – сообщил я.
Девушка вскинула голову и оторопело уставилась на меня.
– Не следует дёргаться возле человека с ножом, – заметил я, отводя лезвие подальше.
– Да ты же сказал, что…
– Всё так, – кивнул я. – Деревня та же и люди те же. Но сейчас они живые.
– Сейчас?
– Это наше «сейчас» и их.
Алиса понурилась и вздохнула.
– Долго мы с тобой в лесу протянем? – сказал я, хотя она не возражала вслух. – Спустимся в деревню, посмотрим на них, поговорим… А там определимся.
– Определимся, – эхом отозвалась она, безуспешно приглаживая встопорщенные пряди.
Они и раньше-то толком не лежали, а теперь Алисина голова окончательно сделалась похожей на отцветающий чертополох.
– Мы с тобой похожи на норгэли? – спросил я.
– Не особо.
– А придётся. Иначе я не знаю, как объяснять твой вид посторонним.
– Это мне твоей женой прикидываться? – девушка сощурилась подозрительно и сердито.
– Смелое предложение.
– Я не предлагала!
Я вздохнул:
– Вынужден согласиться. Но спать будем раздельно, учти.
Я видел: ей остро хочется меня пнуть. Но от мыслей о в очередной раз попорченных волосах Алиса всё-таки отвлеклась. Развернулась и первой зашагала к деревне – следом за серебряной нитью.
…На границе леса мы остановились. Девушка обернулась на меня, и взгляд у неё был задумчивый. Щёлкнула застёжкой браслета и убрала украшение в карман. Нить исчезла.
– Не называйся по имени.
Я кивнул: в любом случае дельная мысль.
– Что-то ещё?
Алиса чуть нахмурилась:
– Говорят, на Изнанке нельзя есть.
А вот это плохо. Что мы будем делать в этой потусторонней глуши без еды?
– Точно?
– Можем проверить.
Я не сдержал усмешки. Карл говорил подобные вещи точно таким же тоном. Вот надо же, а сразу в ней и не заподозришь…
– Чем это грозит?
– Утратой памяти.
– Насовсем?
– Нет, если найдётся тот, кто напомнит.
– Значит, кто-то один может поесть?
– Если он доверяет второму.
Я хмыкнул.
– Что ж, обойдёмся без ужина, а там посмотрим.
Нас заметили, когда мы подходили к воротам в изгороди. В ближнем дворе хозяин – мужчина с рыжей бородой – взялся за топор, кликнул соседа.
– Мир вашему дому, люди добрые, – я состроил самую обаятельную улыбку, на какую был способен. – Не оставьте в беде, дайте приют.
Жители, оставив работу, настороженно выглядывали из домов и хлевов. Дети, оставив недолепленного снеговика, разбежались к материнским юбкам.
– Кто такие? – хмуро спросил обладатель рыжей бороды, поглаживая топорище.
Глаза его походили на топазы.
– Меня Лерем звать, – Алиса выглянула из-за моей спины.
– А я Рахо, – я медленно приблизился к калитке. – В лесу заблудились. Позвольте ненадолго укрыться.
– Это как же вы здесь оказались? – удивился рыжебородый.
Алиса помедлила, словно раздумывая, и ткнула пальцем себе за спину:
– Оттуда шли.
– А куда?
– Туда, – она указала прямо, за деревню.
Я глянул косо – что за глупости? – но деревенских ответ удовлетворил.
– Э, далече…– покачал головой мужчина. – Ну, коли зла не держите, то заходите. Меня Румусом звать. Я тут староста.
Я подумал, что у этой игры очень странные правила, а вслух сказал:
– Рад знакомству.
Староста и его жена Ката – такая же желтоглазая – провели нас за плетень, буйно проросший синими побегами. На крыльце дома, сложенного из красноватых брёвен, сидела серая кошка и, жмурясь, вылизывала лапу. Алиса тихонько тронула меня за руку, взглядом указывая на неё. Не Изнанка? Или врут о кошках?
Румус легонько отпихнул кошку ногой от двери, и та с тонким лаем помчалась за вышедшей на двор зелёной курицей. Я вздрогнул от неожиданности, Алиса схватилась за мой рукав.
– Гостите себе во благо, нам на удачу, – хозяин посторонился, пропуская нас внутрь.
Вместо войлока порог покрывал густой изумрудный мох.
Дом был старый и большой, но потолок улёгся ровно мне на макушку – пришлось пригибаться и сутулиться. Вот поэтому я не очень-то любил ночевать в деревенских домах, а Дракон и вовсе отказывался в них заходить. Впрочем, обыкновенно выбирать не приходилось – как и теперь.
Под потолком тянулись полки, уставленные чистой посудой и коробами с сушёными ягодами. С них свисали связки лука и чеснока и покачивались на сквозняке пучки сухих трав. На первый взгляд всё как обычно, но устье растопленной печи светилось синим.
– Как мы можем отплатить за вашу доброту? – спросил я, стараясь не пялиться на сомнительные чудеса совсем уж явно.
– Да что там, – отмахнулся Румус. – Не годится людей в беде оставлять.
Пока мы возились, отмывая лица и ладони под рукомойником – вода из него текла голубая, – на столе появился ужин, а по лавкам собралась вся Румусова семья: две дочки, четверо сыновей и жена старшего из них. Все, кроме неё, были удивительно рыжи и веснушчаты, отчего в доме как будто посветлело.
Глаза у всех желтели красеньскими одуванчиками.
Я оглянулся на стол, уставленный мисками с едой, и посмотрел на Алису, сосредоточенно оттиравшую грязь с ладоней.
– Нам обычай не позволяет, – вполголоса сказала она, не поднимая глаз.
– Какой?
– Садитесь к столу, любезные гости, – позвал Румус.
– К столу сядем, но трапезу не разделим, уж не обессудьте, – Алиса улыбнулась, отчего на щеках появились уютные ямочки. – В эти дни наш народ не принимает пищу, пока лисов хвост не зацветёт.
Она опустилась на краешек лавки, а я замер. Какой, к штирру, хвост? И что может цвести посреди зимы?
Однако хозяев озадачило другое.
– Это же сколько голодать? – изумилась Ката, словно всё прочее звучало обыкновеннее некуда.
– Год на год не приходится, – Алиса пожала плечами. – Иногда день, а бывает, что и пять.
– Чудной обычай, – хозяйка поставила на середину стола большой горшок.
Румус хмыкнул и покачал головой.
– Что в лесу-то слыхать? – спросил он, зачерпывая ложкой белый отвар.
– Да ходят всякие… Восьминогие, – осторожно ответил я, приглядываясь к тому, что стекало с ложки.
– А, эти-то… – Румус задумчиво покивал. – Ну, опять расшалились, выходит. Надо будет им капусты отнести.
Капусты? Этаким тварям? Я глянул на Алису, она слегка повела плечом: чего ты ожидал, мол.
Еда на вид была самая заурядная, но меня всё равно тревожила. Вроде уха, но в мутном, забелённом мукой отваре плавали какие-то совсем не рыбные куски. Вроде виднелись в гречневой каше желтоватые грибы, а вроде и не совсем грибы – на толстых червей похоже. Запаха я не чуял, что, впрочем, ничего не значило – Дракон, по обонянию которого мы выбирали постоялые дворы, утверждал, что я со своим бесполезным носом давно должен был отравиться насмерть.
…О Драконе я думал напрасно. Об Эдаро и Карле тоже не следовало. Их там трое, а мне бы самому выкрутиться.
Хозяева вели себя обыкновенно. Румус говорил как прочие северяне, и, если не вслушиваться в неспешное рассуждение о цветении овса, то ничто не царапнет. Дети были как все дети: украдкой от родителей мутузили друг дружку и сердитым шёпотом грозились нажаловаться матери на какую-то провинность. Старшая дочка – слишком круглолицая, но всё равно миловидная – поглядывала на меня из-под пушистых ресниц. В другое время я бы поулыбался в ответ, но зрачки в медовых глазах были остры и узки, а кончик уха как будто... пушист.
И ни один из них не отбрасывал тень.
Алиса странностей то ли не замечала, то ли думала о другом. Смотрела на детей, на девушку, на улыбчивую хозяйку, следившую за тем, чтобы никто не остался голодным, и утрачивала своё хлипкое равновесие – я по глазам видел, они выдавали её с головой.
Трапеза, видимо, считалась за ужин, потому что после стали собираться спать. Нам выделили клеть за лестницей – тесноватую, но на двоих места хватило бы. Вдоль дальней стены протянулся широкий настил, с которого мальчишки расторопно стащили пустые короба, потрескавшиеся кадки и оплетённые берестой горшки. В углу у двери приткнулся пустой мучной ларь, покрытый серой пылью, а в другом углу высилась неаккуратная гора прочих хозяйственных богатств: поломанные деревянные грабли, гнутые полозья детских салазок, одна лыжа, разбухший от влаги бочонок и что-то ещё – за оружие оно бы не сгодилось, а о прочем я не размышлял.
Как и по всей Изнанке, здесь не ощущалось ни холода, ни тепла, и было… никак. Я подумал, что не так давно испытывал подобное, но сходу не вспомнил, а между тем Ката ушла, оставив на настиле соломенный тюфяк и тёплое одеяло.
Ясное дело, это не упростило мне жизнь.
– Не собираюсь маяться на полу, – предупредил я. – А ларь мне короток.
– И не надо, – Алиса устроилась на крышке ларя, подобрав ноги.
– Иди сюда, обоим места хватит.
– Мне и здесь удобно, – она тщетно пыталась уместиться под курткой.
– Ты оттуда свалишься.
– Не свалюсь.
Я ощутил что-то вроде раздражения – редкое чувство. Но и припомнить, когда в последний раз сталкивался с чистым глупым упрямством, я бы тоже сходу не сумел.
– Ты придаёшь слишком большое значение вещам, которые того не стоят, – терпеливо сказал я.
Алиса огрызнулась, но как-то вяло:
– Просто боюсь представить, какому числу твоих дурацких шуток это даст повод.
Да и штирр с тобой. Уговаривать буду, что ли?
Я растянулся на настиле – едва-едва хватило на мой рост, – укрылся одеялом и заложил руки за голову. Тюфяк был слежавшийся и комковатый, сено кололо спину и шею, но я изобразил на лице блаженство. Алиса, однако, не оценила – улеглась спиной ко мне.
– Убить граблями вроде этих весьма затруднительно, а всё остальное и подавно не сгодится, – предупредил я. – А после усыпляющего плетения самочувствие – хуже некуда.
– Ты о чём? – буркнула Алиса, не поворачиваясь.
– О том, что не надо делать глупости. Будет лучше, если и сама поспишь, и мне дашь выспаться.
Она только фыркнула – и не собиралась, мол. Но я-то знал, что собиралась.
Голубой огонёк свечи трепетал на сквозняке, уродливые тени слепо ползали по стенам, и чудилось в них какая-то неправильность, некое несоответствие. Но за стенами клети стояла тишина – обыкновенная, спокойная тишина спящего дома.
Я следил за тенями и думал, что в следующий раз, когда Эдаро предложит остановиться и пообедать, обязательно буду на его стороне. Если бы сегодня мы остановились, сейчас я был бы не так голоден.
…Если бы мы остановились, Румус, Ката и их соседи разорвали бы нашу недоколдунью на мелкие клочки – Карл был бы счастлив.
Недоколдунья шумно сопела, удерживая всхлипы. Я повернулся на бок, накрывая ухо одеялом, но всё равно слышал. Вот что опять? И должен ли я что-то с этим делать? Определённо, не должен, но… Мне не было настолько всё равно, как следовало бы.
– Что на сей раз?
Алиса долго молчала, а потом спросила глухим от слёз голосом:
– Им как-то можно помочь?
Ага, ясно.
– Например?
Подумал, что прозвучало грубее, чем нужно, и добавил:
– Здесь они живые. А там остались тела, оболочки. С ними тайле... уладят.
Она молчала. Я подождал, пока она скажет то, ради чего спрашивала, но было тихо – слышалось, как потрескивает фитилёк свечи, и как Алиса дышит, укрывшись курткой с головой.
– Почему это случилось? – наконец прошептала она.
– Там – из-за лаярре, а как обстоят дела здесь, я не знаю.
– А лаярре... Они... – девушка замялась и снова замолкла.
– Ну?
– С ними всегда так?
Я не понял вопроса и уточнил:
– Любой ли лаярре может обратить целую деревню в беспокойный жальник?
Алиса шмыгнула носом и пояснила:
– Нет, я имею в виду... Они делают это нарочно или... им достаточно просто существовать?
Тогда я догадался, и мне отчаянно захотелось, чтобы она прикидывалась. Изображала бестолковую и невинную птаху, а сама сплела что-то жуткое и попробовала применить, пока я сплю. Я бы, скорее всего, вовремя заметил. Я бы, наверное, её убил – по-честному, в бою. И потом спокойно спал по ночам.
Беда была в том, что я уже знал наверняка: Алиса не лаярре и вообще не маг, ведь невозможно научиться колдовать, не научившись не спотыкаться о собственные ноги.
– Запрещённые маги потому и запрещены, что все они делают подобную дрянь, – сказал я. – Не веселья ради, хотя частенько бывает и такое, но потому что страстно желают силы, денег или бессмертия, а порой всего разом. И им всё равно, кто и какую цену будет платить.
– Все? Всегда?
«Все и всегда», – ответил бы две седмицы назад, теперь же…
– Давай спать.
Алиса не отозвалась и вскоре затихла. Дыхание выровнялось, куртка сползла с плеча, и рукав свесился до земляного пола.
Выждав ещё немного, я тихо поднялся с настила и подошёл к ларю. Девушка даже не пошевелилась, присутствие чужака не тревожило её сон. Заплаканное лицо приобрело умиротворённое выражение, улеглись на щёки тени от длинных ресниц, чуть приоткрылись губы – казалось, ещё чуть-чуть и улыбнётся.
…Ровно на этой мысли я и понял, что разглядываю её: родинку на мочке аккуратного уха, девичьи-нежный пушок на щеке, завитки коротких волос на виске. На руках белели короткие шрамы: у запястья, на мизинце, на обоих указательных пальцах – человек, не слишком-то осмотрительный в обращении с острыми предметами.
И всё же она была… хороша. Во сне в Алисе проступало что-то спокойное и тёплое – даже в неуютном голубоватом свечи иномирной свечи.
Я выудил браслет из кармана куртки, и девушка, как назло, вздохнула и заворочалась. Я замер, затаив дыхание, но она перевернулась на спину, спрятала руки под куртку и продолжила спать – это не Карл, который проснётся, если мимо пробежит хотя бы паук.
На моём запястье браслет, разумеется, не сходился – Алисина рука была вдвое тоньше. Я покрутил украшение, рассматривая со всех сторон и поражаясь мастерству создателя: капельки янтаря тепло поблёскивали, зато незнакомые зелёные камни как будто чуть холодили пальцы. Очень странная вещь. А ведь всегда полагал, что разбираюсь в драгоценностях – у Эдаро научился, тот сходу цену определял.
…Эдаро. Они живы хоть? Не угодили следом за нами? Не столкнулись с магом, который это устроил?
Убрал было браслет в карман, но представил, как посмотрит Алиса наутро. Станет упираться и перечить через слово, а зачем мне такое? Куда проще быть обаятельным и милым, чтобы она сама делала всё, что требуется. Но обаятельные и милые не забирают чужие вещи по ночам. Я осторожно сунул браслет в карман её куртки, задул свечу и вернулся под одеяло – барахтаться в трясине собственных мыслей.
Я думал об Изнанке и возвращении домой, о тайле и их судьбе, о жителях деревни и ходячих мертвецах. И о девушке с золотистыми глазами, которая ну никак не может выстрелить в человека.
Если бы можно было вернуться, зачерпнуть из Реки Времени минувшую луну, тем злосчастным снежным днём я сказал бы Карлу: «Давай всё-таки полюбопытствуем у библиотекарей, чья это дочь и кто такие Ютари – на всякий случай».
Если бы можно было вернуться, я бы запер Эдаро в подвале, чтобы он не провожал до дома никакую Эльзу, я убедил бы Дракона прикинуться тяжело раненым, а то, может, и обеспечил ему сломанную ногу для правдоподобности, я бы отыскал, к кому из Мастеров следует заглянуть с кошелём клёнов, чтобы за аптекарской воспитанницей отправилась какая-то другая четвёрка.
Всё, что угодно, лишь бы её никогда не было.
...Из сна меня выдернул звук удара – Алиса свалилась с крышки ларя. Со стоном схватилась за локоть, скривилась от боли.
– А я говорил, – не утерпел я.
Она, зажмурившись, баюкала ушибленную руку.
Я слез с настила и подбросил в воздух светляк – его свет вдруг оказался неуютно синим, как недавний огонёк свечи.
– Давай посмотрю.
Алиса отпрянула, но я удержал её за плечо.
– Не шарахайся, я ничего не сделаю.
Поднял растянутый рукав рубашки, осторожно коснулся локтя. Он был острый до хрупкости, а кожа на внутренней стороне – нежная и горячая, с голубой ниточкой вены.
Ушиб, но на локтях они больнее всего – тут любой бы стонал и ёжился. Я сплёл исцеляющие руны, и они растеклись по тонкой руке, оплетая её свечением. Алиса выдохнула, и в золотых глазах ясно читалось восхищение.
…Умей она колдовать – никаких шрамов не осталось бы. Какая девушка не озаботится этим? Потом глянул, как топорщатся волосы на голове, и подумал, что с Алисы сталось бы отмахнуться: зажило и ладно.
– Прошло?
– Угу, – Алиса потупилась в пол. – Спасибо.
– Ложись, – я кивнул на настил.
Она опустила голову ещё ниже.
– Посплю на распрекрасном ларе, – сказал я. – Ногами как раз до пола достану и уж точно не съеду.
– Мы и вдвоём поместимся, – едва слышно возразила Алиса.
– Да ну? – не поверил я. – И ты к утру не умрёшь от невыносимых душевных страданий?
– Душевные легче телесных, – она потёрла локоть.
Карл частенько это повторяет. Смысл, правда, другой вкладывает – нам он не нравится.
Алиса улеглась на кочковатом тюфяке, прижавшись лопатками к стене и подтянув ноги к животу. Я устроился спиной к ней, и острые коленки немедленно упёрлись мне в поясницу.
– Если бы ты легла на другой бок, то, во-первых, нам было бы теплее, а во-вторых, у стены от твоих коленей синяков не появится, а у меня – непременно.
Она издала шумный звук, похожий на лошадиное фырканье, и завозилась, переворачиваясь. Прислонилась ко мне тёплой спиной, тщетно попробовала отодвинуться, но вскоре затихла.
Я расправил одеяло и понадеялся, что теперь-то меня никто не потревожит.
…Осталось выбросить из головы родинки, завитки и горячую кожу под ладонью.
Карл Румару
– Знаешь его? – хрипло спросил Дракон, возникшая из поредевшего тумана.
Я смотрел на тело древнего старика со знаком Гильдии на иссохшем предплечье и тамирским амулетом на шее. Без амулета не узнал бы, но именно им Тобар похвастался, пока мы трепались в ожидании Мастера – луны три назад. Амулет был дорогой и хороший, но я мысленно покривился. Мы никогда не брали вещи лаярре, хотя многие, знаю, не брезговали.
Тогда Тобару едва сровнялось двадцать шесть – мой ровесник. Он считался жестоким даже по меркам Гильдии, отлично обращался с метательными ножами и держал тайле в ежовых рукавицах.
Теперь же Тобар был сух и мёртв.
– Плохо дело, – сказал я.
– Трудно поспорить, – осторожно согласился Младший, и я против воли ухмыльнулся:
– Прозвище такое – из-за присказки. Всё время её повторял. Так и звали: Тобар Плохо Дело.
– Накаркал, – кашлянул Дракон.
Говорить ему было тяжело. Плетение чуть заметно светилось под подбородком – я видел, хотя не собирался смотреть.
– Ещё кого-нибудь нашли? – спросил я, отводя взгляд от трупа.
Младший кивнул.
– Из его четвёрки?
– Да. Не помню, как зовут. Громила со шрамом поперёк лица.
– Такой же? – уточнил я.
Дракон задумчиво потёр висок.
– Нет.
– Но?..
– Кое-каких частей у него не хватает. Но голова точно его.
Я вздохнул.
– Надо найти остальных. Либо удостовериться, что их здесь нет.
– А Кот?
Кота не было. Ни его, ни колдуньи – только две цепочки следов, оборвавшиеся в никуда. Нить, которая привязывала меня к девчонке, тоже исчезла, и я сразу понял, что это означает. Дракон и Эдаро тоже знали – и, может, наслушавшись россказней мелкорослого проклятья, даже поболее моего.
Подошёл Эдаро, тяжело опустился прямо на снег. В туманном сумраке его лицо казалось неживым, а по пути он не жаловался как обычно – значит, и правда худо. Наверное, не следовало торопиться покидать Туэн – мы бы отдохнули, а бестолковая колдунья провалилась на Изнанку в одиночку, и была бы это совсем не наша беда.
– Мертвяки всё, – сказал Эдаро.
– Хорошо. Только деревенские? Посторонних нет?
Лицо Эдаро приняло выражение, которое я понял ещё до того, как он ответил вслух:
– Маг. Вернее… Посмотри сам.
Колдунья лежала в одном из дворов, и было ей лет семнадцать, не больше. Острый подбородок, длинная светло-русая коса и узор тувара на ладонях и запястьях. Снег под ней растаял от крови, на лбу темнела руна Возврата – двое уцелевших Охотников сумели провести ритуал. И, должно быть, так радовались возможности унести ноги, что не озаботились погребением.
Если не вдумываться, то мёртвая лаярре выглядела безобидной и напрасно загубленной. И хотя я всё про Эдаро знал и понимал, всё-таки не удержался:
– А вот так и не скажешь, да?
Дракон глянул исподлобья, но вслух сказал о другом:
– Я бы так не оставлял.
– Да ясное дело.
Ничего живого в деревне не осталось, вся скотина погибла сразу. Во дворах и хлевах темнели туши коров и овец, у порогов домов, словно загораживая путь смерти, вытянулись собачьи трупы.
Мы забрали бродивших за изгородью наших лошадей – и Злыдню в том числе, – и я сплёл огненные руны. Искристый шар мягко опустился на крышу ближайшего дома и растёкся по тесовой кровле. От другого занялся хлев, от касания третьего загорелась изгородь, а мы пошли прочь – подальше от дыма, жара и запаха горящего жилья.
– На лес не перекинется? – засомневался Дракон.
– Далеко. Да и зима всё-таки.
Дойдя до кромки леса, я оглянулся. Пламя с рёвом пожирало брёвна и солому, рыжие языки рвались к чёрному небу, освещая дворы, заполненные мертвецами, и погружая прочий мир в непроглядную темень.
Тайле молчали. Я мог объяснить и себе, и им, почему это стряслось с деревенькой, и даже предполагал, что краденое время повредило кромку мира, приоткрыв путь на Изнанку, но… Теперь-то что? Выйдет ли Кот обратно? Стоит ли ждать здесь? Ломиться ли следом? Жив ли он вообще?
Безглазая ночь стояла над горами, и о том, чтобы искать Мур-Мура, не могло быть и речи. Мы отошли достаточно далеко для того, чтобы запах гари рассеялся в сыром воздухе, и я остановился на неширокой прогалине среди елей.
– Ночуем.
Тайле не возразили. Вообще никак не отозвались и молча принялись за обустройство ночёвки, но опять не заладилось. Эдаро занимался лошадьми – вроде, как всегда, а снятый мешок дважды уронил.
– Я тут управлюсь, а Дракон там без тебя какой-нибудь дряни наварит, – я кивнул на костёр.
Эдаро глянул сквозь меня и молча ушёл куда велено.
Котова Метель тряхнула серым ухом, скосила на меня блестящий глаз и недоверчиво фыркнула.
– Да, я не твой хозяин, – признал я. – Но пока придётся потерпеть.
…Пока что?
Злыдня деловито раскапывала копытом снег. Она не выглядела хуже, чем седмицу назад, и я поймал себя на разочаровании – мне по-глупому хотелось, чтобы по ней было заметно плохое обращение.
– Что, новая хозяйка тебя ещё не замучила?
Лошадь и ухом не повела, зато купленная в Рануме Верба толкнула меня мордой в плечо. Она и правда походила на вербу – светлой масти и нелепо пушистая, как вся алефская порода. Я знал, что Эдаро выбирал как для себя, но мне Верба не слишком-то нравилась – умная, но неуместно шаловливая; я до сих пор не мог привыкнуть к её совершенно девчачьему нраву.
С лошадьми всегда было много возни, но сейчас я ей обрадовался – она хоть как-то прикрывала зияющую пустоту на месте четвёртого: невыполненная часть работы по обустройству ночёвки, незанятое место у костра и тишина – вязкая тишина, которая вроде бы призвана не мешать мне думать, но на деле царапающая и тревожная.
Обязательства Старшего перед Гильдией велики, но перед тайле они ещё весомей, и самое тяжкое – делать вид, будто знаешь, как быть. И я обычно справлялся.
Но не теперь.
До недавнего времени был устроен совсем не так. Магия либо есть, либо нет. Не колдуешь – развей силу и ловкость, научись управляться с мечом, луком или топором так, чтобы тайле не могли тебя упрекнуть. Колдуешь – знай свой предел и разберись, какие источники даются легче всего. Заучи формулы, яснее собственных рук представляй боевые и защитные плетения и не полагайся на магию безоглядно.
Была Темнота, но не было никакой Изнанки. Мир не лопался яичной скорлупой вот так запросто, без предупреждения и внешних признаков. В нём не нашлось бы места, где обитают существа, полагающие подходящей платой за жизнь срезанную косу или спетую песню.
…А я ведь Изнанкой себя успокаиваю. Может быть, Кот уже мёртв.
В каждой книге читал, что у северян запрещено проклинать незримыми. Как бы ни разозлил собеседник из близких и важных, не рявкни: «Ёлс тебя забери» – непременно заберёт. Как бы ни задыхался от ярости, не вздумай сказать: «Чтоб тебе в золотой роще заплутать!» – заплутает, назад не выйдет.
«…А того из вас, кто снова об этом заикнётся, при первой же возможности скормлю нежити или нечисти».
Управившись, я сел к огню, и Дракон сразу сунул мне в руки миску, накрытую неаккуратным ломтём хлеба. Сам ел стоя, торопливо зачерпывая ложкой вкусно пахнущее варево, и поглядывал на котелок с закипавшей водой. Эдаро с миской на коленях непривычно горбился, и это заставляло приглядеться к нему внимательнее.
Была у нашего красавца занятная черта: из какого бы болота он ни выбрался, час спустя Эдаро выглядел так, словно вышел на прогулку по городской ярмарке. Однако теперь он второй день выглядел так, словно всё ещё был в болоте.
…Или – болото в нём.
– Будешь? – заметив мой взгляд, Эдаро кивнул на свою миску.
– Ещё чего. Ешь.
Он молча покривился, размазывая похлёбку по краям.
– Если собрался помирать, топай в деревню, пока не догорела. Я тебя потом закапывать не буду.
– Дракон?
– Я тоже не буду. Ни доедать, ни закапывать.
Эдаро неразборчиво буркнул какое-то ругательство и принялся запихивать в себя ужин. Мы смотрели, пока он всё не доел – отчасти развлекаясь, отчасти тревожась: Эдаро, который не хочет есть – это неправильный Эдаро.
Потом Дракон милосердно забрал посуду и ушёл к ручью, а Эдаро зябко завернулся в плащ и предложил:
– Поделим стражи?
Я отмахнулся:
– Спи, болезный. Без тебя обойдёмся.
– Спасибо.
Положил под бок самаррский камень и мгновенно уснул – как в трясину провалился. Здоровому такое не полагается.
Вернувшийся Дракон посмотрел вопросительно.
– Помереть не должен, а так посмотрю, – тихо сказал я. – Спи пока.
Он кивнул, но не улёгся. Сел к костру – не рядом, а по другую сторону, – и тоже уставился в огонь. В рыжем свете царапины на лице казались причудливым узором из тех, что наносят себе племена, живущие на границе с Тамирганом. Там узоры означают число не то пройденных битв, не то убитых врагов.
В случае Дракона они означали, что вчера у Кота не было сил на лечение. На разговоры, наверное, тоже, однако он всё равно пришёл и сел на край своей кровати, вытянув ноги под мою, и добрую половину вечера выворачивал слова о Младшем так, что их нельзя было причислить ни к упрёкам, ни к уговорам, но под конец я вздохнул: «Ну, может, и перегнул немного».
Мур-Мур это всегда умел.
С самого начала.
Я его, конечно, сразу заметил. Мальчишка со светлыми, почти прозрачными глазами и неподвижным лицом здорово отличался от прочих – речью, повадкой и совсем не мальчишечьим спокойствием. Он единственный из всех не лез в драку с полуслова. Да и вообще не лез – даже в ответ на явное оскорбление мог улыбнуться и промолчать. А если тем же вечером несдержанного болтуна за что-нибудь отлупят – так разве это Константинова вина?
…И он же единственный сходу понял, почему меня, десятилетнего, оставили на первом курсе, где большинство составляли восьмилетки.
– Ты не умеешь читать, – говорит он, усаживаясь напротив за обедом.
– Хочешь пошутить об этом? – спрашиваю я, прикидывая, выдержит ли его нос столкновение с краем стола.
– Я хочу предложить договор, – сероглазый чуть улыбается, и от этой улыбки я мгновенно начинаю злиться.
– Какой?
– Я научу тебя читать. Тихо – никто и не заметит.
– А взамен?
– Ты будешь на моей стороне, когда я попрошу.
Он всё улыбается, и мне нестерпимо хочется его ударить, но повода нет.
– В чём подвох? – наконец спрашиваю я.
– Ни в чём, – мальчишка пожимает плечами. – Я умею читать, а тебя все боятся. Ничего сложного.
Он так ни разу и не попросил – по крайней мере вслух. Мы и без того всегда были на одной стороне. Даже когда Кот вступался за в очередной раз провинившихся Эдаро или Дракона, а я считал, что все они страшно неправы. «Что бы с нами стало, если бы не Дракон?» – сказал он вчера. И я молчал, потому что в этом смысле возразить было нечего.
…Костёр трещал и дымил, холодная ночь куполом выгнулась над ним, а мы с Драконом смотрели в огонь. Хотелось думать, что где-то там у Кота тоже есть возможность сидеть у костра.
И что он непременно расскажет, как выглядит это «где-то там».
Глава 11. Ярула
Алиса Ордо
Проснулась я на Охотниковом плаще, и сначала удивилась тому, что совсем не замёрзла, а потом – всему остальному.
Не было ни клети, где мы засыпали, ни дома Румуса, ни деревни – я очутилась на круглой, словно циркулем обведённой, поляне, по краям которой рос высокий густой кустарник, усыпанный синими ягодами. В паутине ветвей свистели, щёлкали и клокотали незнакомые птицы.
– Кот? – позвала я и поразилась писклявости собственного голоса – новорождённые котята смелее звучат.
Было тихо, только зашуршал под кустом мелкий зверёк вроде белки.
– Кот!
И снова тишина. Я подумала, что сижу ведь на его плаще, а раз так, то едва ли Охотник исчез вместе со всей деревней… Однако эта мысль не придала мне уверенности: плащ плащом, а его хозяина поблизости не видно.
– Кот!
– Не похоже, чтобы тебе была так уж безразлична моя участь.
Я подпрыгнула от неожиданности и обернулась.
Он стоял совсем рядом и, сложив руки на груди, улыбался. Мало кто сумел бы проделать это столь раздражающе, но я всё равно обрадовалась. Вслух, правда, сказала другое:
– Просто не хочу остаться здесь одна.
– …А я какой-никакой, а человек, – хмыкнул Охотник, и я в сотый раз прокляла себя за то, что в Бальхайм вздумала за него цепляться.
Он сел, вытянув ноги, и посмотрел внимательно.
– У тебя есть объяснения?
– Так спрашиваешь, словно я в этом виновата.
– А кто же ещё? Луну назад ни о какой Изнанке и не подозревал.
– А кто вас вообще заставлял за мной охотиться? – сердито отговорилась я, запоздало сообразив, что возражение, пожалуй, нелепое.
– Умеренной красоты девушка по имени Эльза, – невесело усмехнулся Кот.
Я оторопело уставилась на него, а Охотник пояснил:
– Шутка. Пожалуй, не слишком удачная.
– Как и все прочие.
Кот укоризненно поцокал языком:
– Такая маленькая и такая ядовитая. В следующий раз не буду от пауков спасать – всё равно они тобой потравятся.
Намёк был прозрачнее некуда, и я примолкла.
Ветки кустов качались от птичьей возни, с них сыпались сухие цветы и снег – как будто ненастоящий, похожий на искристую атмирскую соль, вываренную из вод Стального моря. Дома хранилась в берестяном коробе на верхней полке – я всё думала, что вот вырасту и смогу доставать, не залезая на лавку.
Так и не доросла.
– Знаешь… – начала я, потому что не хотела думать про всякое. – Наверное, раз это Изнанка, то деревня…
Кот вопросительно приподнял брови.
– Румус и остальные могли быть вроде отражений, – договорила я. – Или отпечатка.
Он задумчиво хмурился, и я продолжала:
– Они, видимо, перестали существовать на той, людской, стороне, и потому исчезли здесь.
Взгляд Охотника приобрёл странное выражение, и сейчас я знала наверняка: оно о тех троих, что остались в мёртвой деревне.
– Ну, это к лучшему, – сказал Кот нарочито бодро. – И в любом случае, хорошо, что вчера отказались от ужина.
Глянул искоса и ничего не добавил.
– Что теперь? – спросила я.
– Надень браслет и выясним.
Я помолчала, прежде чем ответить, но всё-таки собралась уточнить:
– Я не о том.
Кот чуть повернул голову и посмотрел на меня.
– А о том рассуждать бессмысленно. По-твоему, со вчера что-то изменилось?
Я уставилась на собственные руки, враз растеряв все слова. Во-первых, понятие «вчера» на Изнанке страшно относительно. А от «во-вторых» в горле хлебным мякишем застревало чувство вроде обиды – безмерно глупой, конечно. Но Охотнику-то легко такое говорить, а мне?
Кот потёр шрам на брови и вдруг очень мягко сказал:
– Давай не будем об этом, пока не выберемся с Изнанки. Ладно?
Он был прав и неправ. Я не могла не признать, что это действительно разумно. Но, штирр побери, из нас двоих только один может свернуть другому шею, и он же предлагает об этом не думать.
– А если не выберемся вовсе? – спросила я, лишь бы не молчать.
Охотник пожал плечами:
– Подыщем пригорок поуютнее, построим дом и приручим пару-тройку пауков.
– Пауков-то зачем?!
– То есть против остального не возражаешь?
Я невольно фыркнула, а Кот кивнул на карман, в который я убирала браслет:
– Но всё-таки хотя бы попробуем вернуться.
Металл показался тёплым, словно украшение лежало на печи, а не в кармане. Застёжка тихо щёлкнула, и серебряная ниточка потянулась за поляну.
– Вот и хорошо, – удовлетворённо улыбнулся Кот.
Снял с пояса арбалет и отдал мне:
– Только больше не направляй на меня.
Встал и протянул руку, но я сделала вид, будто не заметила. Не оттого, что мне хотелось казаться гордой, а потому что он легко вздёрнул бы меня на ноги, словно игрушечную, а мне от этого опять сделалось бы страшно.
Кот хмыкнул и, набросив плащ, зашагал за нитью прямо по рассыпчатым сугробам. Мне не осталось ничего другого, кроме как прыгать по его следам, которые для меня были чересчур широки. Однако я не успела устать – мы выбрались на дорогу, мощёную булыжниками, окрасом похожими на перепелиные яйца. Я задумалась было, откуда она тут взялась и кто её замостил, но сразу поняла, что не желаю знать ответ.
– На Изнанке можно плести что хочешь – никто не удивится? – Охотник дождался меня и пошёл рядом.
– И да и нет.
– Это я уже понял, – усмехнулся он. – Северяне все «и да и нет». Но если нет, почему лисий хвост их убедил?
– Да медоцвет это, – объяснила я. – Просто у нас называют лисьим хвостом. Заметила на поляне, пока тебя ждала.
Прямо-таки увидела, до чего же ему хочется пошутить о вчерашнем, и заранее разозлилась.
– Обычай выдумала или на севере правда такая причуда есть? – спросил Кот, и моя глупая злость осталась при мне.
– В сказке было, – объяснила я. – Один герой поел и забыл, зачем шёл, а следом явился его брат, но того заранее надоумили отговориться обычаем...
Охотник глянул на меня, склонив голову набок.
– Выбрались они, в общем, – пробормотала я.
И почему мне раньше никто не говорил, что я страшно болтливая?
Кот чуть сощурился, улыбка скользнула из одного уголка губ в другой.
– Я наслышан о твоём умении рассказывать сказки.
И было в его голосе что-то ещё кроме насмешки.
– Сказками сыт не будешь, – я неловко переменила предмет разговора. – Как мы без еды-то?
Кот пожал плечами:
– Будем идти, сколько сможем. А там либо осёл сдохнет, либо князь умрёт…
Я непонимающе нахмурилась:
– Осёл?
– Серьёзно? Не знаешь? – Кот изобразил удивление.
– Нет.
– Такая всезнайка, а ни разу не слышала тамирскую притчу о том, как Хатта Нор учил чтению княжеского осла?
– Я не всезнайка, – процедила я. – И нет, не слышала.
– Да как же так?
Он, конечно, дразнился – опять, – а я велась на это, не умея разобраться в выражениях всегда безмятежного лица.
– Просвети, раз такой умный.
– Неблагодарное это дело – просвещать того, кто только и знает, что огрызаться.
Не будь он таким здоровым, я бы его ещё и пнула, пожалуй. Ну, или не будь я такой мелкой…
– Под ноги смотри, – Кот улыбнулся, и я окончательно уверилась, что он прекрасно понимает, о чём я думаю.
И немедленно споткнулась. Охотник поймал меня за локоть:
– Алиса, ну.
Мне оставалось только сопеть и пялиться на дорогу, но гладкие камни словно сами лезли под подошву.
Кот размеренно шагал вперёд, я старалась не отстать и не шлёпнуться. Смотреть по сторонам не хотелось, я поняла, почему в сказках людской мир называли лунно-солнечным. Здесь не было ни луны, ни солнца – одни только страшные багровые отсветы. Они одевали далёкие горные пики в кровавые тревожные цвета, зато всё остальное тонуло в тенях. Но и тени казались неправильными – будто не от предметов тянулись, а были нарисованы художником, и притом не самым умелым. Здесь всё выглядело таким – не само по себе существующим, а словно нарочно созданным кем-то, кто видел лицевую сторону мира, но не запомнил толком. И даже пятна на деревьях вроде берёз были дурацкие – ровные, словно лишай. Или нет? Приглядевшись, я поняла, что пятна текут и расплываются, меняя очертания. Засмотревшись, снова споткнулась и зареклась отрывать взгляд от дороги, но всё равно продолжила запинаться – камни как будто нарочно лезли под ноги.
…А может, и не «как будто».
На моих глазах камень на краю дороги заворочался и выпятил из земли острый край, а его сосед едва заметно отодвинулся.
– Кот! – я вцепилась в рукав Охотника.
– Тебе мешает? – Кот проводил спокойным взглядом булыжник, катившийся вдоль обочины.
– Ну знаешь…
– Изнанка же, сама говоришь.
Изнанка, да. Со слов Юргена, тут и не такое можно увидеть. Герои его сказок переправлялись на стеклянных лодках через реки из киселя и крови, торговались с орлами и змеями за свои тени и голоса, водили за нос каменных великанов, поднимались на железные горы и ныряли в подводные города ради возвращения домой… Он слишком много всего рассказывал, чтобы я могла запомнить толком, но и запомненное пугало. Я ведь не смогу – ни гор одолеть, ни кровавую реку переплыть.
Я украдкой глянула на Кота. А вот он, наверное, сможет.
…Я совсем не представляла, сколько прошло времени – ни в небе, ни в тенях ничего не менялось. Принялась было считать шаги, но сбилась на третьей сотне. Единственным доказательством того, что время правда течёт, стали голод, жажда и усталость – они всё усиливались, как я ни старалась отвлечься. Губы сделались сухими и шершавыми, а в желудке поселилась пустота, и вскоре тянущее чувство начало причинять серьёзное беспокойство. На ум приходили то клюквенный морс, то жареная курица, я переступала наиболее подвижные камни и потихоньку впадала в уныние. Без еды долго не протянешь, особенно если не сидеть на месте, а идти куда-то.
– Устала? – не оборачиваясь, спросил Кот.
– Нет, – соврала я.
Мне не хотелось, чтобы он посмотрел снисходительно и сказал что-нибудь о том, как ему не повезло с хилой спутницей – ну, или даже просто подумал.
– Молодец какая, – похвалил Охотник. – А я вот устал.
Окинул цепким взглядом неширокую прогалину между деревьями и свернул к ней.
– Надо отдохнуть и поесть.
– Поесть? – уточнила я, постаравшись скрыть надежду в голосе. – У нас найдётся еда?
– У меня найдётся.
Кот поднырнул под низко свесившиеся ветви дерева, более всего походившего на переросший укроп. Я последовала за Охотником, но зацепила ветку, и горсть нехолодного снега с шелестом просыпалась мне за шиворот.
– И ты со мной не поделишься? – уточнила я, отряхиваясь.
– А ты разве примешь мою еду? – Кот, чуть сощурившись, наблюдал за мной.
Я ответила на этот его прищур прямым взглядом.
Ровно на один вдох меня хватило, а потом я уставилась на снег под ногами.
– Ты не можешь по-хорошему, да? – хотела спросить осуждающе, но вышло как будто жалобно.
– А что здесь нехорошего? – делано удивился Охотник, устраиваясь на валуне, поросшем сине-красным мхом. – О тебе ведь тревожусь, о твоём душевном покое.
Я тоже села – нарочито рядом, чтобы он не думал, будто опасаюсь, – и сказала:
– Я уже притерпелась.
– Да, совместно проведённая ночь всегда объединяет.
И принялся с задумчивым видом что-то искать в кармане. Пока я моргала, придумывая ответ, протянул мне горстку орехов:
– Всё что есть.
Слова о дурацких шутках сразу оказались неуместны. Я подставила ладонь:
– Спасибо.
– Растяни подольше.
Я только вздохнула – что тут растягивать... Орехи были незнакомые, много крупнее лещины и вытянутые, как миндаль. Я покрутила один, разглядывая светлую гладкую скорлупу, а потом сдавила в кулаке, надеясь, что она лопнет, но какое там – ни трещинки не появилось.
Я искоса глянула на Охотника, который легко расщёлкнул орех пальцами, и подумала, что он опять надо мной поиздевался.
…И что, пожалуй, не стоит лишний раз его сердить. Скорлупа крепкая, а он вон как управляется.
Кот протянул мне раскрытую ладонь с очищенным орехом – молча, и было это насмешливее любых слов. Я раскусила ядро, и по языку растеклась сливочная сладость – точно масло с мёдом.
– Что это?
– Лагойский земляной орех. Очень сытные, на такие случаи – самое то.
– Какой ты запасливый.
Орех будто сам по себе мгновенно растаял во рту, и я прикидывала, как бы попросить ещё – вопреки совету растянуть запасы.
– Это не я, это Эдаро, – Кот вздохнул, скорлупа снова щёлкнула под его пальцами. – Принёс перед отъездом, распихал всем по карманам. Сказал, мир может встать с ног на голову, но еда про запас должна быть всегда.
– Правильно сказал.
Охотник рассеяно кивнул, протягивая мне орех, а я зачем-то добавила:
– Мне кажется, у них всё хорошо.
– Конечно.
Снова повисла тишина, нарушаемая лишь тонким посвистыванием какой-то птицы – хотя на Изнанке нельзя быть уверенным в том, что это непременно птица. Я старалась жевать медленно, словно от безделья, а не борясь с голодом, но получалось плохо. Моя бы воля – всю горсть уже уплела бы. А потом, конечно, сама себя ругала.
– Идём? – наконец спросил Кот, поправляя плащ на плечах.
– Будто у нас есть выбор.
И мы пошли дальше, и снова потянулись мимо угольные ели, перемежаемые костяными берёзами с подвижными пятнами. Вечный закат на небе сводил с ума. Казалось, мы застряли здесь навсегда, и никакого выхода нет и быть не может, и мы вечно будем идти по серым склонам, поросшим ельником как из страшных снов…
– Так и не расскажешь? – спросил Кот.
– Что? – удивилась я, выныривая из мрачных мыслей.
– Сказку.
– Какую?
– О тех, кто был похитрее и отыскал путь назад.
Я шагала молча, глядя себе под ноги. Распрекрасно понимала, что задолжала Охотнику за еду и спасение от пауков, и вообще, не в моём положении отмалчиваться, когда спрашивают, да и просьба – безобиднее некуда, но… Он был непонятный и оттого страшноватый – как лес в сумерках.
– Для сказок нужно настроение и вдохновение, – попыталась увильнуть я.
– Но должен быть с тебя хоть какой-то прок? – Кот решил проявить настойчивость. – Я тебя кормлю, а что взамен?
– Мало тебе моих квельта и головы? – буркнула я.
Мне показалось, он запнулся, прежде чем ответить.
– Это когда ещё будет. Так что?
Я вздохнула, понимая, что Охотник не отстанет, а то ещё и рассердится, и мне потом орехи колоть камнем – хорошо, если не живым, – и есть их с кусочками скорлупы.
– Сказку или легенду? – уточнила я.
– А в чём различие?
– Сказки заканчиваются хорошо. Легенды – обычно нет.
Кот улыбнулся.
– Довольно тонкая грань, не находишь?
– Герои сказок не умирают, если тебе так понятнее. А если и умирают, то только после «жили долго и счастливо».
…И у меня точно легенда.
– Занятный подход, – хмыкнул Кот. – То есть как помер в бою да молодым, то легенда, а если дотянул до старости, то сразу сказка?
– Зависит от того, что успел сделать, – терпеливо объяснила я. – Если просто родился, женился и умер, то сказки не выйдет.
– А что надо сделать, чтобы сказка сложилась?
– Не знаю, – я пожала плечами. – Что-нибудь особенное. Чудовище победить. Или весь мир обойти – ну, или хоть половину...
– Хорошо звучит, – Кот прямо-таки развеселился. – Пожалуй, у меня получится сказка.
Я хотела заметить, что герои сказок обычно добры и великодушны, но вместо этого спросила:
– Много где бывал?
– Почти везде. Кроме распрекрасного Альфхёльма – до недавнего времени, но теперь, как видишь…
Ну да, чего я ожидала. Едва ли все запрещённые маги селятся в ближней округе столицы.
– А где красивее всего?
Кот на миг призадумался, а потом уверенно ответил:
– В Аспине.
– Там правда белые скалы? – я запрокинула голову, заглядывая ему в лицо.
– Такие, что глаза слепят. И очень гладкие, ладонью проведёшь – как по живой коже. Море там тёплое-тёплое и цвет у него не то зелёный, не то голубой – я так и не смог определиться. А вечером, когда закат, приплывают киты. Никогда бы не поверил, что живое существо может быть таким огромным и при этом не хотеть тебя сожрать.
– Вблизи видел? – ахнула я.
– На почтительном расстоянии, – признался Кот. – Но местные говорят, они не опасны, что, однако, не помешало родиться одной неприятной легенде. Впрочем, кит в ней неживой…
Глянул на меня и весело сощурился:
– Ну, расскажу, когда доверю тебе сторожить – чтобы уж наверняка не заснула.
Мне хотелось бы ответить, что при нём не засну вовсе, но минувшей «ночью» за Котовой тёплой спиной я провалилась в сон быстрее, чем успела подумать о возможных опасностях.
– …А если выйти к морю ранним ясным утром, то можно разглядеть тонкую тёмную полоску, – продолжал Охотник. – Местные говорят, что это Сирракос, но прочие сомневаются – корабли оттуда если и возвращаются, то только с рассказами о туманах, не позволяющих подойти к берегу. Из Сирракоса не приходят ни посольства, ни купцы, но всё равно находятся те, кто утверждает, будто это страна, полная чудес.
– Юрген тоже так говорил, – улыбнулась я. – Он бывал там.
– Ну да? – усомнился Кот. – Я бы поверил, что Сирракос обитаем и что там не жалуют чужаков, но во всём остальном, сдаётся мне, этот твой Юрген лукавил.
– Ты просто его не знаешь, – помотала головой я. – Он рассказывал невероятнейшие истории, но никогда не врал – ну, разве что самую малость приукрашивал, чтобы рассказ получился красивее. Однако совсем уж выдумывать Юрген не стал бы. А если ты или никто из твоих знакомых не бывал в Сирракосе, это ещё не означает, что в него нельзя попасть, верно?
– Никто из моих знакомых не был съеден медведем, однако сомнений насчёт медведей у меня нет, а насчёт Сирракоса – есть.
– Насчёт Изнанки, наверное, тоже были?
Кот глянул на меня и широко усмехнулся.
– …Ну, может, и занесёт меня однажды в Сирракос.
Вспомнил о чём-то и улыбнулся:
– Эдаро, кстати, тоже не сомневался, что там есть куда плыть. Всё говорил, давайте отчалим в ту сторону – Гильдия точно не достанет.
– И почему не уплыл?
– Корабельщики в гавани удивительно единодушно его отлупили, но после разошлись во мнениях: одна половина считала нашего красавца опасным сумасшедшим, а другая – черхатским лазутчиком. Поэтому Эдаро оказался в городской тюрьме, где мы его и отыскали через два дня.
– Бедный, – посочувствовала я. – Наверное, об Аспине вспоминает без теплоты.
– О, нет, – хмыкнул Кот. – За хорошее вино Эдаро готов простить этим краям очень многое.
– То самое аспинское, да?
– Да, – Охотник на миг мечтательно прикрыл глаза. – На самом деле, в Аспине всё прекрасно: и вино, и виноградники. Они тянутся по холмам и всё никак не заканчиваются. Виноград синий-синий, он красит пальцы и губы, а на вкус такой... Будто сразу пьянит. А черепица на крышах домов и виноделен тоже синяя, и оттого весь Аспин словно море – лазурное с белой пеной…
Я слушала его и почти видела этот сказочный город: лазорево-сияющий, точно отлитый из доэрганского стекла – такое продавали на ярмарке в Атмире. Юрген, правда, сказал, что посуда поддельная и вскорости новые владельцы будут разочарованы её облезлым видом, но тогда, под летним солнцем, стеклянная синева могла поспорить с небесной.
А Кот рассказывал о тёплой воде и белом песке, о звёздах, которые в ночи падают в море, о том, как вечерами бредут по холмам понурые ослики с корзинами, полными винограда, о том, как южане поют, провожая закатное солнце, вспоминал их странный говор и забавные присказки, которых каждый южноморец знает по сотне…
– В Альфхёльме тоже есть море, – сказала я, когда он замолк, и вышло неуклюже, но мне почему-то не хотелось, чтобы Кот думал, будто я не видала ничего дальше Соленьков.
– Стальное?
– Угу.
– И какое оно?
– Правда стальное. По крайней мере, было таким в день, когда я увидела его впервые…
Сначала, впрочем, появился запах – удивительный, ни на что не похожий, солоновато-горький и разом тревожащий и успокоительный. Отчасти он походил на запах лекарства, которое пил Таро – немудрено, дядя готовил его из водорослей, – но этот, морской, был совсем другим. Так пахла бы… свобода.
– Уже близко, – улыбнулся Юрген, поглядев на моё лицо.
А потом я услышала. Ровный рокот-гул – точно ветер без передышки шумит соснами на Дождливой горе.
– Большая вода, – сказал дядя, прислушавшись. – Прилив.
И тогда я увидела – прямо за лесом. Сосны стояли на самом краю, узловатыми корнями в сыром песке, за узкой полоской которого разлился дышащий металл. Вдох, выдох, вдох – волны набегали на берег и откатывались назад, с каждым разом как будто забираясь всё дальше.
– Алиса! – охнул Алесард, когда я соскочила с повозки, не дождавшись, пока Удача встанет.
Анджей сорвался следом – и, конечно, сразу обогнав.
Я остановилась, только когда море лизнуло ноги, погрузив их в кружево пены. Лёгкие кожаные туфли немедленно вымокли. Вода оказалась холодной, но сперва я этот холод не распознала – волны накатили ещё трижды, прежде чем я поняла, что ступни совсем заледенели.
– Нынче не покупаешься, – задумчиво сказал дядя, подходя ближе.
– А бывает, что можно? – удивилась я.
– Изредка. Ноги-то зачем вымочила?
Я пожала плечами:
– Не заметила.
Анджей предусмотрительно снял обувь и, закатав штаны выше колена, медленно зашёл в воду, обходя большие камни. Я скинула туфли и, подобрав юбку, поторопилась следом.
Ни Алесард, ни Юрген не возразили – они всё про нас знали.
Вода была холодной и живой, она толкалась в голени, словно стараясь сбить с ног – незло, в шутку. Песок тоже был холодный и как будто жадный – как только я остановилась, он просел под моим весом и втянул ступни. Потом ноги коснулось что-то склизкое и подвижное, и я, взвизгнув от неожиданности, вспрыгнула на округлый гладкий валун.
Анджей наклонился и поднял из волн тёмно-зелёный лист – длинный, почти в рост человека.
– Водоросли испугалась, – подразнил брат.
– И правильно сделала, – сказал Юрген с берега. – Это сейчас повезло и оказалась водоросль, а могло не повезти – утащил бы вьюнец и поминай как звали.
– Вьюнец? – Анджей с водорослью в руке повернулся к Юргену, а сам косился на мой камень – как он думал, незаметно.
Алесард рассмеялся, отворачиваясь, а мы с братом переглядывались, не понимая, шутит Юрген или нет. Будь здесь действительно опасно – нас бы не пустили бродить по воде. Ну, наверное…
В морской пене снова мелькнуло что-то зелёное, и я торопливо перепрыгнула на красно-чёрный камень поближе к берегу. Оттуда – на следующий, углядела на нём наросты, похожие на мелкие зубы, и поторопилась оказаться на чуть влажном песке – возле Анджея, который опять добежал первым.
Юрген и Алесард как ни в чём ни бывало любовались бликами серебристого полуденного солнца на стальной воде.
– Это… – я запнулась, не умея подобрать слов.
– Великолепно, – подсказал Юрген.
Анджей кивнул, соглашаясь. Ветер трепал русые кудри.
…Не знаю, сколько времени прошло, пока дядя не напомнил:
– Мы в Атмир по делу, вообще-то.
– Ты по делу, – уточнил Юрген. – А мы – чтоб тебе в пути не скучать.
– Делам учиться надо, – возразил Алесард.
– А может, дела подождут? – предположила я, а потом заметила, что волны, облизывавшие гладкий бок большого камня, перестали до него дотягиваться.
– Слушайте, море ведь…
– Отступает, – подтвердил Юрген. – Морской змей перевернулся.
Дядя усмехнулся, покачав головой, а мы с Анджеем одинаково повернулись к Юргену.
– Змей? – спросил брат.
– Перевернулся? – уточнила я.
– Поеду в Атмир один, – хмыкнул Алесард.
Но потом Анджей всё-таки отправился с отцом – ему ведь аптекой заправлять, – а мы с Юргеном двинулись к городу по границе земли и воды, покрытой узорами морской пены, птичьих следов и мелких белых камушков, похожих на смёрзшиеся комочки снега. «Это зима на другом берегу – выжидает своё время да лёд в воду сыплет», – сказал Юрген.
– …Он говорил, будто глубоко в море спит-ворочается огромный змей, и оттого море то подступает к земле, то откатывается назад, обнажая дно. А оно знаешь, какое чудное, это дно – там одни водоросли как трава, а на других кругляши вроде мелкого крыжовника, только гроздями растут. Их называют лаамским виноградом…
Кот слушал, не перебивая, и я рассказывала: и про водоросли, и про то, как море на закате вдруг вспыхнуло золотом, и про морских зайцев – до чего же они огромные, на самом-то деле, кто только додумался их зайцами звать, – и как Юрген объяснял и про зайцев, и про змея, и про морскую соль – что-то всерьёз, а что-то – в шутку или с очередной невозможно красивой сказкой. В тот день я столько их наслушалась, сколько не на каждый Йорм приходилось.
– Вот это воображение у человека, – усмехнулся Кот, когда я замолкла.
Я мотнула головой:
– Юрген всё это знал: и науку, и сказки.
– И в какой же библиотеке он это почерпнул?
– Не в библиотеке. Юрген много путешествовал. Продавал пряности, книги и прочие редкости.
…Хотя правильнее было бы сказать «продаёт» и «путешествует». Он-то жив и здоров – надеюсь. И, может быть, даже ищет меня.
– Довольно размытый ответ, – Охотник глянул сверху вниз. – Обычно словечки вроде «прочие редкости» подразумевают, что человек зарабатывает не слишком добропорядочным способом.
Я удивлённо вскинула глаза.
– Например, продажей краденого, – объяснил Кот. – А то, может, и вроде твоей приятельницы Элии…
– Глупость, – фыркнула я.
– А ты видела лавку, в которой Юрген торговал?
– У него нет лавки, – сказала я, а сама подумала, что, на самом-то деле, это и правда странно.
Книги – не тот товар, который можно запросто носить с собой, а со слов Юргена именно так и выходило.
– Он не засиживался на одном месте, – неловко объяснила я.
Кот молчал, и я принялась рассказывать – как будто оправдывалась:
– Всегда, сколько себя помню, Юрген много странствовал, а когда оказывался поблизости, заглядывал к нам. Иногда приходил чуть ли не раз в луну, а иногда по полгода не появлялся; то оставался на седмицу-другую, то прощался через час – вот как за день до того, как…
Я запнулась и замолкла.
Только теперь сообразила, до чего до чего же ловко Кот это провернул. Не спросил ведь в лоб – я бы и не стала отвечать, – а обвёл вокруг пальца, чтобы я, как дитё малое, увлеклась и всё выболтала.
– За день до чего? – спросил Кот, было видно: он понял, что я догадалась.
Я остановилась.
– Вот не надо так смотреть, – ровно сказал Охотник. – Я даже не спрашивал, ты сама начала.
– Это нечестно.
Конечно, глупо было говорить подобное – нашла, с кем о честности рассуждать.
– Зато безболезненно, – он пожал плечами.
Я уставилась на дорогу – самую обыкновенную, уже без подвижных камней. Впереди начиналось поле тёмно-зелёных мясистых листьев вроде лопуховых. Над ними покачивались в безветрии кисточки бледно-жёлтых цветочков, издававших слабый, но приторный запах. Нить с браслета тянулась по дороге, прямой, как стрела.
– Алиса, послушай… Я ведь не ради развлечения пытаюсь выяснить, что к чему. Если твоя родня где-то раздобыла браслет, который имеет силу на Изнанке, нам лучше бы знать всё. Пожалуйста, расскажи как есть. Я обещаю, что не применю это тебе во вред.
– Ты? Обещаешь?
Охотник не ответил.
Не поднимая глаз, я обогнула его по широкой дуге и пошла дальше, глядя себе под ноги. Спроси Кот напрямую, я бы, конечно, промолчала. Но если бы начал запугивать, я бы долго не упрямилась, потому что есть чего пугаться. Однако уж точно не стала бы вспоминать тот день, когда встретила море, и пересказывать Юргеновы истории.
– Алиса, стой.
Мне было попросту обидно – за то, что вот так глупо повелась на простейшую уловку. И я ему вроде как поверила – неосмотрительно, конечно, – а он…
– Стой, кому говорят! – рявкнул Кот, и в следующий миг жёсткие пальцы стиснули плечо, разворачивая меня назад.
И, наверное, только это и сберегло мне глаза.
Я успела увидеть, как толстая лоза потянулась к моему сапогу, и в тот же миг в воздух взметнулся фонтан изумрудных брызг. Они упали на лицо и руки, и я ослепла, а по коже прокатилась горячая волна боли. Я завопила, а ноги вдруг оторвались от земли – Кот подхватил меня и побежал.
Я не понимала, где верх, а где низ, под щекой оказалась Котова куртка с запахом полыни и железа, по ногам хлестали ветки. Я жмурилась и трясла головой, жгучая дрянь разъедала веки, но стереть её не удавалось, потому что локти были притиснуты к бокам.
– Не шевелись, – выдохнул Кот над ухом.
В его руках я не то что шевелиться – дышать не могла.
Однако вскоре Охотник остановился, опустил меня на мох и осторожно коснулся лица.
– Тихо-тихо, сейчас пройдёт, – пробормотал он, отирая горевшую кожу чем-то влажным.
Я тряслась от боли и заливалась слезами. Охотник вполголоса приговаривал что-то утешительное, но из-за этого – и от удивительно бережных прикосновений – мне хотелось плакать ещё больше.
– Посмотри на меня.
Я послушалась и тут же заморгала от света, показавшегося ослепительным. Встревоженное лицо Кота оказалось близко-близко, он взял меня за подбородок и затылок, аккуратно запрокидывая голову и заглядывая в глаза.
– Видишь что-нибудь?
Я видела его.
И это ужасно беспокоило.
Глаза у Кота были серые, как зимнее небо над Даргоем, и я вдруг подумала, что таких выразительных ни у кого не встречала. От их взгляда потянуло под рёбрами, и я вздрогнула всем телом, забывая о боли.
– Вижу, – пробормотала я невнятно, чувствуя, что краснею – невесть почему.
Правда, тут же позабыла о смущении. Над макушками деревьев возвышалось нечто, походившее разом на ворона, оленя и весеннюю ночь. Сотканный из сиреневых сумерек исполин с птичьей головой на длинной шее беззвучно шествовал через лес; не то рога, не то ветви задевали багряные облака. От его движения не колыхнулось ни одно дерево.
Увидев моё изменившееся лицо, Кот обернулся.
– О, боги…
Великан шёл далеко от нас, но тем страшнее было представить его истинный рост.
– Он нас не видит, – пробормотал Охотник, легонько сжимая моё плечо. – Сиди тихо.
Да уж конечно. Что ещё делать? Чудище далеко, а облезающая кожа – вот она, на руках. Боль пекла лицо и кисти, я ощущала, как вспухают пузыри на лбу и щеках, и страшно представить, что будет, если они лопнут…
– Не бойся, – Кот успокоительно улыбнулся, поглядывая, как существо идёт стороной. – Сейчас всё поправим.
Моя ладонь утонула в его руках, Охотник зашептал какие-то слова, и сперва мне показалось, что ничего не происходит, но боль вдруг резко обострилась – я ойкнула и закусила губу, – а потом стала стремительно утихать – точно водой смывало. Волдыри сделались плоскими, растянулись, разгладились и покрылись корочкой, и Кот осторожно провёл по ней большим пальцем, и корочка сразу облезла, оставив тонкую розовую кожу. Кожа побелела, и рука стала как прежде – будто и не было ничего.
Кот со смешком поддел пальцем мой подбородок, закрывая рот, разинутый от восхищения.
– Давай вторую.
После пришла очередь лица, и я сидела, зажмурившись, и было совсем не больно, а я думала сразу о многом. Например, до чего хорошо быть магом, а ещё – как глупо я себя повела, и что кто другой не стал бы тратить на меня силы: не ослепла и ладно.
– Я не хотел обидеть, – сказал Кот.
Его ладонь закрывала мне глаза, поэтому я не могла видеть выражения лица.
– Ты очень хорошо рассказываешь – я увлёкся. Всё.
Кот выпустил меня, и я удивлённо пощупала собственную щёку – там точно вспух знатный волдырь. Теперь же кожа была ровной – и даже без старой царапины, уже покрывшейся корочкой.
Охотник задумчиво озирал лес. Я поняла, что отвечать на последние слова не нужно.
– Спасибо.
– Обращайся, – Кот посмотрел, как удаляется громадный обитатель Изнанки и повернулся ко мне. – Только, Алиса, пожалуйста, сделай правильные выводы.
– Конечно-конечно, – я мелко закивала. – Как ты говоришь, так я и поступаю. И не спорю. Никогда-никогда!
Он насмешливо улыбался, но теперь эта улыбка меня ни капельки не раздражала – имеет право.
Мы двинулись кромкой леса, настороженно погладывая в сторону поля, видневшегося за деревьями.
– Как ты догадался?
Охотник пожал плечами.
– Привычка: если что-то настораживает – лучше обойди. А прямая и ровная дорога после всего, что мы видели – это куда как подозрительно.
«После всего, что мы видели». А сколько ещё увидим…
– Как думаешь, кто это был? – спросила я. – Тот великан?
– Даже гадать не берусь. Главное, что нам в другую сторону, а об остальном и знать не хочу.
Кот на ходу сделал плавное движение рукой, и над ладонью засветился ярко-голубой огненный шар. Охотник задумчиво хмыкнул и стряхнул его с пальцев. Огонь сразу погас, а Кот протянул:
– Вот куда девается вся магия в Альфхёльме.
– А?
Он помолчал, словно собираясь о чём-то спросить, но вместо этого просто объяснил:
– На Изнанке колдуется легко. Это хорошо – хотя бы для лечения.
Справа чернела лесная чаща, слева краснело небо над хищным полем. Нить с браслета вилась через заросли как ни в чём ни бывало.
– Я так понимаю, она просто указывает направление, – предположил Кот. – А безопасности пути нам никто не обещает.
Я понуро вздохнула.
– Ну, в обход, так в обход.
Охотник шагал через бурелом, я прыгала по его следам, стараясь не отставать. Мы молчали, чтобы не сбивать дыхание, я смотрела в Котову спину и думала, что не такое уж было страшное чувство – когда он понёс меня куда-то. Оно, пожалуй, даже спокойное оказалось – пугающим сделалось всё остальное.
Вскоре мы вышли на берег озера, и было оно таким огромным и гладким, что в другие берега попросту не верилось. Через прозрачный лёд как будто просматривалось дно – правда, страшно далёкое. В стеклянной толще застыли пузырьки воздуха и три хищного вида рыбины – сплошные зубы и плавники.
Серебряная нить надо льдом словно в воздухе парила. Хотелось думать, что тянется она всё же к берегу.
– Плавать умеешь? – спросил Кот, осторожно ступая на гладкую поверхность.
– Умею.
– Хорошо?
– Неплохо, – уклончиво ответила я.
Неизвестно, что он подразумевает под «хорошо». Сам-то вон какой здоровый. Плавает, наверное, как рыба – вон та, зубастая.
Озеро застыло неправильно – как и многое на Изнанке. В привычном людском мире поверхность льда была бы с щербинками, волнами и трещинами, с вмёрзшими ветками, с наметённым на них снегом – пускай не сугробами, но хотя бы тонким мучным слоем. Здесь же – всё равно что стекла вместо воды налили. Я сделала осторожный шаг, за ним – другой, пошире. Подошвы сапог скользили по льду и, не встречая препятствий, несли меня гораздо дальше, чем предполагалось. Что ж, это почти как бегать по Сонному озеру на коньках. Ох, как бы они сейчас пригодились…
– Так не пойдёт, – Кот взял меня за плечо, останавливая.
– Довольно быстро получается, – заметила я.
– И требует немало сил, – возразил Охотник. – Хватит тебя на всё озеро?
– Смотря какое оно…
– Какое угодно, – невесело усмехнулся Кот. – И потом, сращивать кости тяжело – даже на Изнанке.
– Чего сразу кости? – буркнула я.
Он хмыкнул, но вслух ничего не сказал. Вынул из кармана приснопамятную верёвку, разрезал на четыре части и дал мне два куска:
– Обматывай сапоги.
Я не возразила – предложение казалось здравым, да и сапогам моим верёвка только на пользу – подошвы продержатся ещё немного, а то на левом совсем беда. Эх, знал бы Барт-сапожник…
С верёвками скользкий путь одолевался легче – и то, я бы уже трижды шлёпнулась, если бы Кот не ловил меня за руку. После третьего раза он не выпустил мою ладонь, а я не стала её убирать. Что будет дальше – одним богам ведомо, но сейчас рука у него тёплая и надёжная, а о прочем можно пока позабыть.
…Берег скрылся из виду, а противоположный так и не появился. Чёрное озеро распростёрлось во все стороны, на горизонте растворяясь в красном небе, и я невольно представляла, что мы как мухи на чистом столе – отовсюду видать. Старалась смотреть под ноги, а не в красную пустоту, но подо льдом чернела бездна, и мне упорно чудились белёсые тени, скользящие в ней.
– Почему «лерем»? – вдруг спросил Кот.
Потому что иначе меня не называли.
Криво связанные варежки, сплошные узелки вместо вышивки, рассыпанная по всей кухне мука, вышедший на тропинку медвежонок – ровнёхонько передо мной, все остальные спокойно прошли, – проломившаяся ступенька крепкой лестницы, невесть откуда взявшийся омут в хорошо знакомом озере – едва не утонула… «Лерем, – Фария всплёскивает руками. – Лисова дочь!»
– Так назывались герои из сказок.
Не рассказывать же ему.
– Но оно ведь что-то значит?
Вопросы Охотника не походили на праздное любопытство, и я вдруг вспомнила, что Эдаро в Бальмхайм то же спрашивал.
– Ты где-то уже слышал его, да?
Кот, не сбиваясь с шага, смотрел прямо перед собой. Его пальцы чуть сильнее сжали мою руку – едва-едва, но я всё равно почувствовала это движение.
– Хозяйка одной таверна весьма затейливо ругалась.
Я вытянула свою ладонь из его.
– Так ругалась, что Эдаро тоже запомнил?
И загадала, что если соврёт, я с ним вообще перестану разговаривать. Лучше идти молча, чем вести беседы, больше напоминающие ходьбу по болоту – только и гляди, как бы не провалиться в трясину.
– Предположим, что таверна называлась «Гнездо», – сказал Кот.
Я остановилась, глядя на стеклянную бездну под ногами.
– Ругалась?
Кот тоже остановился.
– Была расстроена. Сказала, что ты лерем – какой из тебя маг.
– А что потом?
– Ничего. Мы собрались и уехали.
Эдаро и Дракон то же отвечали. Не могли ведь они сговориться?
Или могли?
Я подняла глаза, Охотник смотрел куда-то в сторону.
– Думается, я уже не первый, от кого ты это слышишь. Можешь верить, можешь не верить – здесь и сейчас это ничего не изменит. Ну, разве что вместо разговоров мы с тобой будем идти в обиженной тишине.
Я не ответила – что тут скажешь? Подавила вздох и пошла дальше.
Врать-то Коту и в самом деле незачем. Доверяю я ему или нет, а всё равно никуда не денусь. Да и не похожи эти четверо на людей, склонных к излишней бессмысленной жестокости – ну, мне так кажется. Опять же, я сейчас могла идти вся пятнистая от сочащихся сукровицей ожогов, но вместо этого царапин и ранок на мне меньше, чем вчера. И, ясное дело, у такого великодушия могут быть объяснения, которые мне не понравятся, но в одном Кот прав железно: здесь и сейчас это ничего не изменит.
– Готов сделать вид, что после вопроса о значении слова мы молчали, – предложил Охотник, пока я придумывала, как заговорить. – Что скажешь?
…«Не верь магам», – твердил Алесард. Но как быть, если только маг у меня и остался?
– Что «лерем» – это не совсем ругательство, – криво улыбнулась я.
– А что же?
– Это... вздох. Знаешь, бывают такие люди – ничего у них не ладится как надо и никогда они не поступают, как следовало бы.
Он глянул искоса, в глазах снова блеснула насмешка.
– Теперь знаю.
– Вот их и называют «лерем».
– Во всём прочем Юканиме говорят «бестолочь», «растяпа» или «чудила».
– Можно и так, – кивнула я. – Но это не ласково.
– А лерем, значит, ласково?
У Фарии – да. Я знала, что это разом и «бестолочь», и «что поделать».
– Это «уж как есть».
– Так и переводится? – улыбнулся Кот.
– Переводится это как «Лисово дитя» – лей-ремен.
И сразу вспомнила тёплую ладонь на волосах. «Ну что ты будешь делать», – Алесард поливает мою разбитую коленку кровоцветом, а Юрген утешает: «Все великие герои были из таких. Инмара Бесстрашного в детстве иначе как лисьим сыном и не звали».
– Считается, что за такими другие боги не глядят, только Шестой – и оттого они лисьи дети. Их души не Светлыми вдыхаются, а падают с неба осенними ночами, и нити жизней у них сразу с узелками – оттого узор, в который Ткачихи вплетают эти судьбы, всегда кривоват.
…А у особо бестолковых, может, и не нити вовсе, а мочало.
– О них тоже рассказывают сказки? – спросил Кот.
– Только легенды.
Я вздохнула.
Охотник не улыбнулся.
– Один мой приятель не зовёт друзей по именам, – сказал он. – Цагрейв тамирганец и вдобавок суеверен, и потому всем подбирает прозвища. Меня вот Рахо обозвал.
– И что это значит?
– Если бы я знал. Дословно с тамирского – «серый», а уж что Цар подразумевал – поди разбери.
Я покосилась на него. Пожалуй, незнакомый мне суеверный тамирганец много не выдумывал: Кот и правда был серый – не день и ночь, а сумерки, в которых мир кажется совсем не таким, как есть на самом деле.
Охотник вдруг остановился:
– Смотри.
Я уставилась себе под ноги.
Подо льдом, на далёком дне раскинулся город. В озёрной глубине ясно различались высокие стены и башни с золотыми стягами на шпилях. Изящные, почти кружевные – будто их не из камня складывали, а вырезали из белоснежной кости. Я разглядела просторные площади и широкие улицы, но не стала бы утверждать, ходят по ним жители или нет.
Однако что-то там, внизу, точно двигалось – какие-то белёсые округлые пятна.
И они даже как будто увеличивались. Всплывали, то есть.
– Бегом, – Кот бросился к берегу.
Я кинулась следом, но земля была слишком далеко – едва видать.
– Я не…
– Ещё как, – Охотник схватил меня за руку и потащил за собой.
То и дело оскальзываясь, мы неслись по хрустальному льду, а под ним белёсые пятна разрастались, превращаясь в причудливую помесь рыб и неудавшихся толстых блинов с длинными змеиными хвостами. Плавно взмахивая краями плоских тел, они поднимались всё ближе к поверхности и скользили за нами.
– Может, неопасны? – выдохнула я на бегу, поглядывая на блинчатых рыбин.
– Не будем проверять.
Одно из существ, сделав изящное, почти танцевальное движение, перевернулось, показывая ослепительно белое брюхо и огромный рот в его середине. Распахнулся алый провал зубастой пасти, шип на конце хвоста ударил в лёд. С оглушительным треском от места удара понеслись молнии трещин, а мы побежали быстрее, хотя мне казалось, что быстрее некуда.
Лёд под ногами содрогался, со всех сторон слышался грохот, но я уже ничего толком не различала – перед глазами плясали красно-чёрные пятна, в лёгких зарождался пожар. Озеро казалось бесконечным, я сомневалась, есть ли у него берег вообще. Споткнулась раз, другой, третий – бессчётно, – но Кот тянул меня за собой, не позволяя упасть. Временами я попросту скользила по льду, размышляя над неуместным вопросом, как же мне удавалось сбегать от Охотников.
Впереди, прямо на нашем пути, лёд дрогнул и вздыбился. В разверстой пасти полыньи мелькнула молочная спина, и в воздух взметнулись прозрачные осколки, синие брызги и внезапно удлинившийся хвост. Кот резко свернул, по широкой дуге огибая полынью, а в следующее мгновение кусок льда, по которому мы бежали, затрещал и накренился.
Чуть в стороне появился очередной провал, а дальше – ещё и ещё.
Что-то дёрнуло меня за ногу, и я, опрокинувшись на спину, треснулась затылком о лёд. В глазах вспыхнули искры, и в их круговороте чёрный провал полыньи стремительно понёсся ко мне. Но не успела я испугаться, как клинок меча отсёк обмотавший мою ногу хвост чудовища. На лёд хлынула изумрудная жижа, неуместно и страшно пахнущая мятой. Обрубок извивался в ней, словно живой.
Что было дальше, я не видела – мы снова бежали.
– Арбалет! – вспомнила я.
– Уже всё, – отозвался Кот.
До берега – вдруг – осталось всего ничего.
Два хвоста выметнулись из-под воды, и один сшиб Кота с ног, а второй сразу обвился поперёк груди и потащил к полынье. Отлетевший меч со звоном упал на лёд.
Я цеплялась за Охотника, но волочившее нас чудовище это не смущало – тёмная вода стремительно приближалась. Кот пытался вывернуться, но безуспешно.
– Беги, дура! – гаркнул он, тщетно стараясь высвободить прижатые к телу руки.
«Ещё чего», – хотела ответить я, но растеряла все слова, когда над поверхностью показалась что-то, более всего походившее на кусок варёного теста. По бокам круглились жёлтые глаза с квадратными зрачками – по два в каждом.
Время остановилось.
Чудище чуть повернуло голову, разглядывая нас, словно ему было… любопытно.
– Извините, пожалуйста, – хрипло сказала я.
Кот, наполовину съехавший в полынью, оторопело уставился на меня.
– Мы просто шли мимо и не хотели вас потревожить, – продолжала я, потому что ничего не происходило. – Заблудились. Если бы знали, что здесь чьи-то владения, конечно, обошли бы берегом. Нам очень жаль.
Полупрозрачные веки на миг закрыли глаза – озёрный обитатель моргнул.
– И за хвост вашего… гм… товарища тоже просим прощения. Это всё от испуга и неожиданности. Если можем как-то возместить…
Кот не то захрипел, не то закашлялся. За моей спиной потрескивал лёд. Сколько их здесь? Я насчитала шесть, но наверняка ведь ошиблась.
– У меня есть орехи, – я полезла в карман куртки одной рукой, второй продолжая цепляться за Охотника. – Очень вкусные и сытные.
Вынула и положила на лёд два ореха – может, им хватит. Дрожащим пальцем пододвинула к краю полыньи, следя за тем, как плавают зрачки в жёлтых глазах.
– Может быть, они помогут залечить рану поскорее. А мы, с вашего позволения, пошли бы дальше.
Хвост с шелестом развернулся, отпуская Кота, и тот с поразительной для полузадушенного человека ловкостью вылез из полыньи.
– Бегом, – Охотник ухватил меня за воротник куртки и, не дав толком подняться, поволок за собой. Я скользила по льду и смотрела, как чудище кончиком хвоста трогает орехи. Уцепила меч, прижала к груди – куда мы без оружия, – но Кот сразу забрал его.
…Я даже не поняла, как под ногами оказалась твёрдая земля. Комья красноватой глины посыпались в мешанину льда и воды, а мы взлетели на высокий берег и вломились в кустарник, усеянный синими ягодами.
Охотник осторожно заглянул за край обрыва, а я жадно хватала ртом воздух, чувствуя, что сердце вот-вот остановится. Сделала несколько шагов, выбираясь из зарослей, и навзничь повалилась на алую хвою, осыпавшуюся с чёрной ели.
Кот подошёл, улёгся рядом. Повернул голову ко мне, и взгляд у него был ошарашенный. Я молча пожала плечами.
– Лерем, – выдохнул он.
Глава 12. Ярула
Константин Румару
Разбудил меня воробьиный щебет. Я открыл глаза и мысленно поправил себя: никакие это не воробьи. И хорошо, если вообще птицы. Пригляделся, различил в кустах что-то вроде рыб и решил больше не смотреть.
Под еловыми ветвями царил приятный полумрак, и неправильный свет Изнанки отсюда казался всего лишь отсветами заката. Странные существа делили ягоды, а больше ничего не происходило.
Алиса спала рядом, упираясь в меня лбом и коленями – расслабленная и безмятежная, словно за спиной у неё была стена родного дома, а не выморочный осколок мира. На щеке темнел росчерк запёкшейся крови, в растрёпанных волосах застряли хвоинки и веточки. Я хотел убрать их, но Алиса сквозь дрёму потянулась к моему теплу – придвинулась, мурлыкнув что-то сонно-неразборчивое, и это движение сразу отозвалось во мне. Совсем не так, как надо. Очень неправильно.
Я отдёрнул руку.
«В женщине должна быть загадка, – говорил Эдаро. – Иначе неинтересно». В Алисе загадки не было. Она была открыта, прозрачна и совершенно очевидна.
Я не понимал в ней ровным счётом ничего.
Отстранившись, я сел, и боль в помятых рёбрах вышибла все посторонние мысли. Потёр лицо ладонями, потом разглядел на них разводы зелёной слизи. Снял куртку, задрал рубашки, полюбовался лиловыми переливами на груди и животе – едва ли перелом, но в ушибах приятного тоже мало.
Одно радует: на Изнанке не возникает трудностей с колдовством. Вроде помятый и голодный, а квельта хоть отбавляй. Хотя исцелять самого себя один штирр сложно.
– А-себ сделе осеен, – плетение накрыло левый бок. – Реен-тан.
Боль потихоньку отступала, дышать стало легче. «Арен-дар» – отёк спадает с косой мышцы слева, «нален-дай» – кровяные сгустки под кожей растворяются, «итту-на» – отёк справа наливается краснотой, потому что надо добавить руну «эдо», а не думать о… всяком.
Алиса заворочалась и проснулась. Взъерошенная и смешная, она зевала, жмурилась и осторожно потягивалась, чрезвычайно напоминая Брысь. И даже на меня смотрела с таким же выражением спокойного любопытства. Однако занимало её исключительно колдовство, и это задевало – прочим женщинам я нравился.
Впрочем, сонная расслабленность быстро заострилась, превратившись в настороженность. Золотой взгляд скользнул за моей левой рукой, и я догадался. Пёс скалился с предплечья – как вчера и четыре года до этого, и как будет скалиться завтра и остаток моей жизни. Даже если освобожусь от Гильдии, знак не стереть – только если сдирать вместе с кожей, но мне бы подобное и в голову не пришло – он никогда меня не тревожил.
…До этого утра, которое и на утро-то не походило.
Алиса поняла, что я заметил её внимание, и отвела глаза.
– Поражаюсь, до чего здорово у тебя получается.
Я обрадовался, что она заговорила о лечении, а не о чём-нибудь другом, и неловко улыбнулся, влезая головой в ворот рубашки:
– Много опыта.
– Лечению сложно научиться?
– Сложнее всего.
Так всегда бывает: искалечить и убить легко, исцелить – трудно, а воскресить – невозможно.
– В Гильдии учат больше десяти лет, и то – в расчёт принимаются только ранения, – я сосредоточенно распутывал шнуровку. – А маги-лекари, которые берутся за болезни, обучаются не меньше пятнадцати, и все их занятия посвящены исключительно этому.
В отличие от Гильдии. Там три четверти времени учат убивать, и только четверть – всему остальному.
– Но даже среди наших магов лечение не всем даётся, – продолжал я. – Часто ресурс не позволяет: заживление съедает много квельта – иногда больше, чем боевые плетения. Вдобавок надо держать в уме формулы исцеления на туваре – здесь особенно страшно напутать со словами, – и чётко представлять, как устроено тело, чтобы не срастить не те кости, например. Ну, это в лучшем случае.
– А как…
– В Мирре хватает людей, которых не ищут родственники.
Алисины глаза изумлённо округлились, и я поспешно уточнил:
– Бродяги и пьяницы, убитые в драках, – такие тела никто не забирает со Скорбных дворов – вот и всё.
Да, вот из-за таких как я, потом и рассказывают о Гильдии всякое.
– У тебя что-нибудь болит? – спросил я, пока ей не вздумалось задавать новые вопросы.
– Всё, – печально вздохнула Алиса.
– Увы, от такого магия бессильна, – хмыкнул я. – Только определённые ушибы или царапины.
– Тогда нет, – она рассеянно потёрла затылок.
– И даже голова?
Алиса глянула укоризненно, и я невольно улыбнулся:
– Серьёзно спрашиваю.
– Ну, немножко.
– Если немножко, то давай посмотрю.
Она доверчиво подставила затылок, а я запустил пальцы в медовые волосы – мягкие даже сейчас, после бега и ночёвки на хвое, – и ощутил, как рот заполняется слюной.
– Просто шишка – ничего страшного, – сказал вслух, а сам замер, изо всех сил стараясь думать исключительно о колдовстве.
...Потом мы двинулись через еловый лес, от ненависти к которому у меня уже сводило зубы. Под сплетением ветвей царила непроглядная темнота безлунной ночи, и пришлось вынимать из кармана светляк. Свет у него был мертвенно-голубой, наводивший на мысли об утопленниках. От стволов во все стороны тянулись кривые корни; они переплетались и связывались узлами, приподнимаясь над едва заметной тропинкой. На сероватой коре тускло мерцали узоры из красного лишайника, похожие на неприятно-внимательнее глаза.
– Алиса, вот скажи… – начал я, аккуратно переступая вздыбившийся корень.
– Наугад, – призналась она, неловко перепрыгивая следом. – Просто показалось, что ему…ей… рыбине любопытно.
Я молчал – попросту не знал, что ей, странной, можно ответить. Я не знал никого, кто в подобном положении принялся бы извиняться перед чудовищем. И уж подавно не нашлось бы лаярре, который не побежал бы, бросив Охотника – впрочем, тут и вовсе рассуждать не о чем. Любому хоть сколько-то здравомыслящему человеку было бы очевидно, что скормить меня озёрным тварям куда как разумно.
– Юрген говорил, Изнанку населяют существа более или менее странные, – сказала Алиса. – Но и те, которые похожи на людей, и те, кто ничего общего с нами не имеет, самые прекрасные создания и самые уродливые твари – все приходятся друг другу… роднёй вроде как. А раз так, я и подумала, что пельменные рыбы могут нас понять.
Я споткнулся. «Пельменные рыбы», светлые боги.
– К слову, может, и с пауками получилось бы договориться, – предположила девушка.
– Ага, а паутину они плетут исключительно для ловли интересных собеседников, – отозвался я. – По-моему, что-то здесь не то. Даже если предположить, что у них тут как бы большая семья, это, похоже, не мешает им друг друга жрать.
…Впрочем, с людьми та же история.
– Орехи-то им на что? – спросил я, решив не углубляться в рассуждения.
– Говорят, еда, добровольно отданная смертным, может исцелить незримого, – охотно объяснила Алиса. – Во всяком случае, там, на нашей стороне. На этой – не знаю. Не исключено, что он принял их просто из любопытства.
О еде мы заговорили напрасно. Голод, поутихший во время сна, напомнил о себе с новой силой, и становилось всё очевидней, что придётся потратить ещё часть и без того скудных запасов.
Остановившись перед крутым подъёмом на холм, я вынул из кармана орехи – одиннадцать штук. Если вернусь, скажу Эдаро спасибо.
…Вернусь. Должен вернуться.
– По-моему, это лучшее, что мне доводилось есть, – улыбнулась Алиса, устраиваясь между корней разлапистой ели. – Пожалуй, даже вкуснее пирогов Фарии.
– О, действительно – едва ли какой повар сумел бы приготовить столь восхитительное блюдо, – подхватил я. – Такой аромат...
– И изумительно тонкое послевкусие, – Алиса прикрыла глаза.
– Да-да, напоминает топлёное масло в варандском пироге, – покивал я.
– И даже как будто розмарин чувствуется...
– И правда...
Голодные, мы только о еде и могли говорить. Изображали знатоков изысканной кухни, посмеивались над собой же и поглядывали на таявшую горстку орехов – сколько ещё можно взять?
– Розмарин добавляют в чиграйскую уху, которую подают в таверне «Клад» на улице Серебреников, – вспомнил я, запрокидывая голову и рассматривая узловатые ветви. – Лучшая таверна во всём Юканиме.
– В Мирре?
– Да. Ничего вкуснее этой ухи быть не может – это и Эдаро признает, хотя рыбу не любит. Она такая... густая и сливочная, с золотистыми колечками лука. В неё обязательно кладут корень алого камышника, веточки цветопляса и слегка обжаренные куски рыбы – непременно красной.
– А, Фария такую варила – сказочно вкусно, так сразу и не скажешь, что рыба. Ну, морская от речной вообще отличается... Фари добавляла сушёные ягоды котника, и уха становилась нежно-розовой. Таро любил её больше всего на свете, но рыбу с моря только по зиме возят, да и дорогая она, и потому чиграйскую уху мы ели на по праздникам – Йорм и Инар. Правда, один раз Таро сильно заболел, и все даже думали, что он умрёт. Вот тогда Фари варила её каждый день чуть не половину зимы... А потом Таро выздоровел, и мы ухи два года не видали.
Алиса вздохнула, непроизвольно глянула мне на руки. Я расколол ещё один орех и подставил раскрытую ладонь.
– Тебя в таверне кормили, что ли? – спросил я, пока она задумчиво жевала.
– Иногда, – Алиса улыбнулась, на щеках появились ямочки. – Вернее, частенько. С детства так повелось: мы приходили к Фарии, когда Алесард бывал занят. Готовить-то он умел, но лучше всего у него получались пироги с орехами, а это сомнительная еда для детей – хоть и вкусная до умопомрачения. Чтобы их испечь, нужно смешать мёд и молотые орехи, добавить сушёной клюквы и оставить на ночь. А тесто должно быть непременно из ржаной муки.
– О, про ржаную муку надо будет Виде сказать – пусть попробует приготовить.
Девушка глянула с любопытством.
– Вида – это твоя…
– Виде шестьдесят два, – рассмеялся я. – И она наша... Ну, кухарка, наверное. Она и Ярек смотрят за домом, когда нас нет. А когда мы есть, то и за нами тоже.
– Вы живёте все вместе? – удивилась Алиса.
– Так вышло.
В первый же вечер, оставшись один на один с громадой пустого дома, я понял, что всё будет сложнее, чем казалось поначалу. Дом был дедов, не отцовский, он скрипел и вздыхал, вспоминая шаги прежних хозяев, и не трудился скрывать, что я, огрызок погибшего рода, в хозяева не гожусь. Он меня не пугал, но вместе со мной – раньше меня – в нём поселилась страшная неизбывная тоска, и во мгле осенней ночи сносить её соседство было тяжело. Я, кажется, так и не заснул.
Однако на другое утро на пороге возник Эдаро в обнимку с тюком одежды – оттуда свешивался рукав халата из синего тамирского шёлка. Халат стоил немногим меньше дома, но Эдаро спросил: «Поживу денёк-другой? А то меня выселили». Вопрос он задавал уже из гостиной, и едва ли ему так уж всерьёз требовался ответ.
Половицы той ночью почти не скрипели.
Ещё через три дня Дракон пообещал: «Я ненадолго» и занял комнату с окнами в заросший сад.
Сквозняки перестали хлопать дверями.
К исходу седмицы на кухне обнаружился Карл.
– На втором этаже, дальняя по коридору. Можно?
– По-моему, там крыша протекает, – предупредил я.
– Разберёмся.
Двенадцать лет делившие одну комнату, с домом мы управились быстро, и всех его нежильцов выдуло уже к зиме. Родня, конечно – но я не жалел.
...Задумавшись, я долго молчал – дольше, чем следовало. Но Алиса не спрашивала – словно понимала не хуже Дракона.
– У меня есть… появился дом, – сказал я. – Большой и пустой.
Объяснять, что достался он мне как единственному уцелевшему из рода Эсхе, распотрошённого по приказу Безумного короля, совсем не хотелось. Вообще, Охотникам не положено подобного имущества, но против королевского слова даже Гильдия не пойдёт. Так я и остался – без имени, зато с домом.
– …Постепенно все поселились в нём.
Впрочем, на деле мы проводили дома не так уж много времени, но говорить с Алисой об уламах хотелось ещё меньше, чем о Безумном короле. Хотя следовало – со слов Йорика и Таро выходило, что Алисиных родителей постигла та же участь, что и моих.
Однако вместо этого я сказал:
– Кошку Брысь завели.
– Брысь?
– Да, Дракон её принёс, хотя знал, что Карл не выносит кошек – чихает от их шерсти. Но отчего-то эта кошка полюбила Старшего больше остальных. Всё таскалась за ним по дому, и мы только и слышали «А ну, брысь!» – так и приклеилось.
Алиса рассмеялась, и я заулыбался тоже. Смех у неё был хороший, заливистый и звонкий. Слушал бы и слушал, смотрел бы и смотрел…
– Наверное, обзаведись вы собакой, её звали бы Нельзя, – предположила девушка.
– Не исключено, – признал я. – Но до собаки дело не дошло, Дракон ограничился кошкой и Видой с Яреком.
...Или не ограничился?
Она смотрела искоса, как будто раздумывая, можно спросить или нет. Наконец решила, что можно.
– А почему Дракон?
– Спроси его – расскажет.
Я ответил не подумав. Слова так запросто легли на язык, что я понял их смысл, лишь когда Алиса посерьёзнела и вскочила на ноги.
– Пойдём, – с неловкой деловитостью сказала она, отряхивая штаны. – Разговоры нам не помогут.
– Хотел бы я знать, что нам поможет, – вздохнул я, а сам ругал себя за привычку говорить что в голову взбредёт.
…Только когда же я успел её приобрести?
Дорога поднялась на холм, а потом поползла вниз по неудобным глинистым уступам – только и смотри, как бы не съехать вниз. Я и смотрел – и за собой, и за Алисой. А ещё думал о том, что воды осталось меньше десятка глотков и закончится она вперёд орехов. И если без еды можно тянуть днями, то без воды мы далеко не уйдём. И тогда… Что тогда?
За холмом началась заросшая молодым ельником низина, полого уходящая вправо. Тропинка виляла по её краю, но за деревьями блеснул огонёк – не так далеко, чтобы не обращать внимания.
Я остановился, приглядываясь, Алиса терпеливо стояла рядом.
– Свет тёплый, – заметила она. – Будто костёр.
– Вряд ли, – усомнился я.
Но огонёк не двигался – словно и правда кто-то развёл настоящий живой огонь, без неуютных синих отблесков, свойственных Изнанке.
– Посмотрим? – Алиса сделала осторожный шажок с тропы.
– Нитка-то твоя мимо ведёт.
Однако штирр знает, кто или что может сидеть у костра, и, пожалуй, не следует оставлять это за спиной.
– Вот что... – начал я, но Алиса помотала растрёпанной головой и просительно коснулась моего рукава:
– Не надо меня оставлять, пойдём вместе. Я аккуратно, честно.
Она не выглядела встревоженной, но я уже давно понял, что её воистину птичьей беспечности можно только позавидовать. Зато ей точно было любопытно, однако с места девушка не двигалась, пока я не разрешу – как и обещала.
– Ну, если аккуратно, то пойдём, – хмыкнул я.
Сошёл с дороги и двинулся к деревьям. Алиса ступала следом, тихо чем-то позвякивая и сопя от волнения. По нашим меркам это было очень шумное передвижение, Карл бы за такое по голове надавал. Я понадеялся, что у костра – если это он, – сидит кто-то не слишком чуткий.
Огонёк становился ярче, мы спускались в низину, и я уверился, что там и правда огонь – тёплые отблески дрожали за деревьями. Но шагов через десять снова засомневался: костёр велик, а никакого дыма.
А потом мы увидели среди чёрных елей поляну. Поляна горела – или цвела. Над снегом покачивались в безветрии высокие цветы вроде кипрея, но их красно-золотые лепестки трепетали язычками пламени.
Алиса восхищённо выдохнула у меня за спиной. Приблизилась к краю поляны и медленно потянулась к ближайшему цветку.
– Куда? – цыкнул я. – Обожжёшься, а я лечи?
– Они не горячие, – возразила девушка.
– А как насчёт ядовитости?
Алиса со вздохом спрятала руки за спину. Наклонилась, разглядывая изнаночное чудо, и едва не ткнулась в него носом. Мне оставалось только закатить глаза – бестолочь.
– Слушай, это не цветы... – вдруг прошептала она.
Потревоженный её дыханием цветок дрогнул и плавно оторвался от веточки. Ахнув от неожиданности, Алиса отпрянула и натолкнулась спиной на меня. Я осторожно взял её за плечи, а огнёвые мотыльки всё поднимались в воздух – как искры над костром.
Девушка, и не заметив прикосновения, выскользнула из-под моих ладоней, и мотыльки тут же завились вокруг неё. Мне бы встревожиться – Изнанка ведь, – но я застыл и мог только смотреть: золото искр, золото глаз, золото волос.
– Красиво, – Алиса улыбалась.
– Угу, – согласился я.
Думал совсем не о том, и потому решил добавить вслух:
– Пока сожрать не захотят.
– Да ну тебя, – она недоверчиво фыркнула, но, видно, вспомнила вчерашний опыт, и опасливо попятилась ко мне: – Или…
– Да не похожи на хищных, – успокоил я. – Но далеко не отходи – на всякий случай.
Огоньки кружили над поляной, трепетали в воздухе, мельтешили перед глазами, а один уселся ко мне на плечо. Я чуть повернул голову, рассматривая переливчатые крылья – и правда пламя.
Алиса подошла и привстала на носочки, а я даже как-то удивился: надо же, такая маленькая, а мой мир – пусть не самый уютный, но устоявшийся и привычный – из-за неё распался карточным домиком.
– Как думаешь, они насекомые или огонь? – она вопросительно подняла на меня глаза, я заглянул в них и вдруг охрип. Предположил неловко:
– Наверное, и то и другое.
Мотыльки поднялись выше и потянулись в лес, похожие на стайку рыбок на речном мелководье. Поляна погасла и потемнела, сделавшись почти незаметной среди деревьев.
…Обратно до дороги мы чуть-чуть не дошли – я услышал голоса и остановился.
– Что такое? – удивилась Алиса.
Тайле в подобных случаях слов себе не позволяли, замирая беззвучно.
– Тихо.
Голоса, теперь ясно различимые, приближались из-за поворота дороги. Мы переглянулись, и в следующий миг уже прятались между вздыбившихся корней ели.
Голосов было два – мужские, молодые, со странноватым выговором, однако слова различались, и я обрадовался. Вытянул шею, всматриваясь в дорогу, и немедленно пожалел об этом – лучше бы и дальше просто слушал.
Из-за поворота появились двое парней. Ну, почти парней – головы у них были как у безрогих лосей-подростков. Всё остальное казалось вполне человеческим: тела в людском мире принадлежали бы юнцам лет семнадцати – босые ноги легко переступали по камням и снегу; самая заурядная одежда – зелёные рубашки без вышивки и штаны с удивительным множеством карманов; и рассуждения – мальчишечьи, семнадцатилетние:
– …Я-то думал, это почётное! Дядька так расписывал, будто тут на каждом шагу опасности – того и гляди, из-за угла проклятый выскочит. А на деле что? Сходи, говорит, по кружной дороге, да по пути на рынок заверни. Это, значит, чтоб просто на рынок не отправлять.
Оба были вооружены копьями, но несли их небрежно, закинув на плечо, что совсем не вязалось с надеждами на опасности и проклятых – выходит, никогда на них эти самые проклятые не выскакивали.
– Хорошо, что только на рынок, – пробубнил второй. – До рынка сходил и ладно, дозор передал и свободен. А вот если б навоз сейчас грести, как Шуву… Эртэ бы смеялась.
– Хоть так обратила бы на тебя внимание, – отозвался первый, и второй ткнул его кулаком в бок.
Парень с хохотом увернулся и ускорил шаги.
– Может, спросим дорогу до людской стороны? – прошептала Алиса мне на ухо.
– Мы с тобой от них кое-чем отличаемся, – заметил я. – За своих не сойдём.
– Они не выглядят угрожающе.
– Я вообще не представляю, как надо выглядеть, чтобы ты записала в угрожающие, – возразил я.
– В зеркало посмотри.
Я хмыкнул.
– Раз так, то поверь на слово: к лосеголовым созданиям с копьями лучше не соваться с вопросами.
И мы сидели тихо, пока «парни» не убрались достаточно далеко. После я выждал ещё немного и тогда спросил:
– Кто это такие?
– Незримые, – пожала плечами Алиса. – Наверное, из тех, кто может ходить на нашу сторону – о таких рассказывают чаще всего.
И посмотрела значительно: мол, следовало узнать про дорогу. Меня же больше волновало, о каких проклятых шла речь и далеко ли рынок, на который идут безрогие.
…Оказалось, что совсем рядом.
Дорога вынырнула из ельника и зазмеилась между белых скал. Камень был чудной, я прежде такого не видел: прозрачный и искристый, как снег с наледью, но притом удивительно тёплый, словно живой. Впрочем, может, и без «словно» – Изнанка ведь.
А потом дорога повернула, и мы очутились на краю многолюдного торга.
Ну, как «многолюдного» – из людей там только мы с Алисой и были. Остальные походили на них весьма отдалённо: кто всем телом за исключением головы, а кто – лишь пальцами.
Двое у ближнего лотка повернулись к нам. Блеснули жёлтые звериные глаза, и Алиса в ужасе схватила меня за руку.
– Жёлуди не потребны? – приветливо улыбнулась заячья морда на дородном женском теле.
Я помотал головой, и зайчиха обратилась с тем же вопросом к проходившему мимо совсем уж странному существу с журавлиным клювом. Девушка у лотка деловито перебирала содержимое большой корзины – сосновые шишки и дубовые жёлуди, – и на нас не смотрела. Лицо у неё было человеческое, миловидное даже, но на макушке чутко подрагивали круглые горностаевые уши. Жёлуди, видать, попадались плохие, потому что чёрный кончик пушистого хвоста, видневшегося из-под длинной юбки, сердито подпрыгивал.
Торг был огромен, без конца и края, и располагался самым причудливым образом: вне города или села, в чистом поле. Прилавки и лотки теснились и налезали друг на друга, между ними громоздились бочки и корзины, колыхались цветастые навесы и звенели голоса зазывал – всё как на обыкновенной людской ярмарке, разве что торговали здесь умеренно необычными вещами вроде шишек и непомерно странными – вроде лилового киселя, норовившего выбраться из медных чанов, по которым он был разлит.
Серебряная путеводная нитка тянулась мимо лотков.
– Ну, чего встал, – толкнул меня мужик с кабаньей башкой. – Посторонись!
Он был выше Дракона, а на плече нёс освежёванную тушу. Я так и не понял, чью, и до тошноты боялся опознать в ней человека. Но нет – не похоже.
Алисины пальцы в моей ладони мелко дрожали.
– Им всё равно, – тихо сказал я. – Идём.
Первые шагов сто она ёжилась и втягивала голову в плечи, но потом поняла, что мы и правда не выделяемся из толпы странных созданий, и принялась оглядываться по сторонам. Я тоже посматривал – копил впечатления для страшных снов и отчётливо осознавал, почему северяне величают этих существ Другими.
Среди толкавшихся на торгу не встретилось бы двух одинаковых: даже две девушки-рыси, похожие, как сёстры, различались пятнами на шкуре, кисточками на ушах и выражением жёлтых глаз. К слову, такие, со звериными мордами, отчего-то пугали менее всего. Хуже было, когда торговец с лицом молодого мужчины вместо рук размахивал совиными крыльями, а покупатель-старик сердито пинал прилавок оленьим копытом – они казались жертвами неудачного тёмного колдовства. Ещё больше беспокойства порождало отсутствие глаз или, наоборот, три пары вместо положенной одной. И уж совсем не хотелось пускать в разум вид тех, кто походил на мрак или кустарник, а порой – на то и другое разом.
Обладатели развесистых лосиных рогов шествовали между рядов с особой осторожностью, чтобы не задевать навесы и наиболее рослых прохожих. Эта их осторожность вдруг напомнила мне Дракона – он был таким же аккуратен и нетороплив в помещениях с низкими потолками.
Навстречу проплыла женщина нечеловеческой красоты, и неведомая сила, что волоклась за ней, заставила меня оглянуться. Вместо спины у женщины было переплетение ветвей, и что-то подмигнуло мне оттуда – примерно из затылка. Я торопливо отвернулся, Алиса посмотрела насмешливо и осуждающе: «Так тебе и надо».
В воздухе колебались крохотные лиловые и розовые солнца, фонари и подсвечники с голубыми огоньками. Некоторые создания светили себе сами – улиточьими отростками надо лбом или попросту кожей на ладонях.
Но никто из них не отбрасывал тени.
Оружия у посетителей торга хватало – и у тех, кого бы в нашем мире назвали мужчиной, и у тех, которых следовало причислять к женщинам. Состояло оно из чего угодно – дерева, камня, золота, меди и серебра – но только не из стали.
Расплачивались здесь клёнами, ивами и дубами, но буквально – не монетами, а разноцветными сухими листьями. На наших глазах толстый парень с вольчими ушами достал из пустоты за плечом ярко-жёлтый кленовый лист и протянул его мужчине-жаворонку.
– Мало, – возразил тот.
– Больше нет.
– А совесть у тебя есть? – возмутился жаворонок. – Ты посмотри, какая красота! Какое мастерство, какая тонкая работа!
Торг шёл за лютню, лежавшую на прилавке – и правда весьма недурную. Она была удивительно, нарочито красива, а струны как будто сами по себе издавали нежный звон.
Алиса вытянула шею, чтобы разглядеть получше.
Волк со вздохом положил на прилавок два острых ивовых листка.
– Полтора клёна, я ведь сказал, – укоризненно возразил жаворонок.
– Ни ивой больше! – рыкнул волк и заметил нас: – Что надо?
– Лютня очень хорошая, – пискнула Алиса. – Не сомневайтесь.
Я сжал её руку и торопливо поволок подальше от любителей музыки.
…Закончился рынок так же внезапно, как начался. За крайним лотком, возле которого шёл ожесточённый спор за мешок сухарей, начинался лесок – жиденький, словно после пожара. Нитка с браслета тянулась через него, и сомневаться не приходилось.
– Не заблудились? – вдруг спросили за спиной.
Я обернулся. Торговец – почти сова – и трое покупателей – ёж, змея и штирр знает кто – смотрели удивлённо.
– Нет, – сказал я, и они дружно пожали плечами – те, у кого плечи были.
Мы молчали, пока торг не скрылся из виду, хотя звуки отчего-то исчезли первыми – обернувшись, я ещё видел лотки и навесы, а голосов уже не слышал.
Потом лес обступил тропинку, и стало казаться, что странный рынок мне просто привиделся. Следовало заговорить, но на языке вертелись только матерные слова – все остальные растерялись, пока я шагал через торговые ряды ночных страхов.
– Юрген про такое рассказывал, – бодрым голосом начала Алиса. – Незримые порой собираются, чтобы торговать и меняться между собой. На таких рынках что угодно можно раздобыть, а в одной сказке парень даже собственную судьбу купил.
– Я бы купил немного понимания, своего мне не хватает.
Она улыбнулась сочувственно, а я спросил:
– Если поесть изнаночной еды, это тоже забудется? Или только прежняя жизнь?
– Наверное, только прежняя, – вздохнула Алиса. – А с другой стороны – подобное перестанет казаться чудным.
– Чудным? Ты считаешь, что это чудно?
– Ну странно, необычно, непривычно…
Я молчал. Только что увиденное переплюнуло даже пауков и рыб из подводного города: те точно были чудовищами, а это… Может, я ненароком каких-то грибов нажрался, вот и мерещится всякое?
– Ну, главное, что нас не тронули, верно? – осторожно сказала Алиса, не понимая моего молчания.
Я не ответил. Шёл по корявой тропке и занимал голову подсчётом шагов. Перед глазами стояли морды, рога и лапы.
Постепенно я успокоился и вернулся мыслями к насущным бедам. С водой у нас было плохо: фляжка почти опустела, в ней осталось не больше трёх глотков. Значит, уже сегодня к вечеру – к тому, что мы посчитаем вечером, – придётся принимать решение: умереть или забыть.
Хотя в последнее даже после всего увиденного не верилось. Правда забуду? Голоса и лица, разговоры и просто молчаливое присутствие, тавл и карты, вино из одной бутылки, ощущение закрытой спины в бою и знание, что не один? Действительно никогда не расскажу, как волк у птицы лютню покупал?
– Неужели никого из северян не удивили бы эти... существа? – спросил я, чтобы не думать дальше. – Только я такой впечатлительный?
Алиса пожала плечами.
– Ты же не верил в незримых, пока не увидел сам, да?
– А альфхёльмцы, значит, всегда верили?
– Ну, сказки же рассказывают…
Сказки они рассказывают, штирр побери. Весь Север – сплошная сказка из тех, после которых ночью не заснёшь, а его жители, видите ли, ещё и травят друг другу байки о нечисти.
– Мы с Анджеем, когда в первый раз весёлых соседей встретили, тоже испугались, – утешительно поделилась Алиса. – Немножко.
Я не перебивал, и она продолжала рассказывать: о роще, о лиственницах, о песне – о том, что знает каждый даргоец. Наверное, следовало остановить – а то потом опять станет дуться, что я её обманываю, – но, во-первых, об Анджее тоже следует выяснить подробнее, а во-вторых… Мне просто нравилось её слушать. Говоря о доме и родне, Алиса начинала улыбаться, и я уже сам не знал, на что обращаю больше внимания: на смысл слов или на её улыбку.
– А кто была мать Анджея? – спросил я, услышав его имя в очередной истории – о краже яблок из соседского сада.
Улыбка на Алисином лице сразу погасла.
– Дядя почти не говорил о ней, я даже не знаю, как её звали. Сказал, умерла родами, и то – когда Анджей уж совсем насел с вопросами... Они оба упрямые были, как начнут бодаться, так беда: ни один не уступит. Только Юрген и мог их помирить, – она глянула куда-то в сторону и вздохнула: – До поры до времени, как выяснилось...
– Что с ним случилось? С Анджеем?
Девушка примолкла и, замедлив шаг, уставилась на сырую тропинку под ногами.
Ну вот, опять.
– Давай меняться? – предложил я. – Ты отвечаешь на мои вопросы, а я – на твои.
И сразу понял, что её молчание ко мне не относилось – оно было о чём-то другом. Однако подвернувшуюся возможность Алиса решила не упускать:
– Сколько платят за лаярре?
Я споткнулся и остановился.
...Выходит, не только я могу задавать плохие вопросы.
Девушка глянула на меня и переступила с ноги на ногу – разом сердито и растерянно.
– Сам сказал, что можно спрашивать.
Но не об этом ведь! Я думал, она снова спросит что-нибудь о Драконе – и отчего-то это меня малость злило, – но всяко не о цене уламов.
– Пятьдесят клёнов, шестьдесят? – настаивала Алиса.
Я покачал головой.
– А сколько? Вот за меня?
– Двадцать пять.
– Каждому? – деловито уточнила она.
– На пятерых – пятую часть забирает Гильдия.
Алиса отступила на шаг и запрокинула голову, заглядывая мне в лицо.
– То есть ты убиваешь людей за пять клёнов?
– Обычно за семь-восемь, – рявкнул я и зашагал дальше, переступая грязевые лужи.
И себе-то не сумел бы объяснить эту невесть откуда взявшуюся злость. А потом – полторы сотни шагов – признал, что сам дурак. С Алисой и Гильдия, и уламы, и лаярре оставались где-то далеко – не по ту сторону Изнанки, а много дальше. Мне хотелось рассмешить её и отвлечь, и чтобы она не боялась – ни мира, в который мы угодили, ни меня самого. Казалось, будто получается – но именно что «казалось».
…А вот почему я вообще этого хотел – другой вопрос.
Сосны всё редели, становились тоньше и ниже, и вскоре окончательно утонувшая в грязи тропинка вывела нас на край обширного красного болота, усеянного мелкими белыми цветами. В воздухе висел тревожный тошнотворный запах железа. Вокруг сапог образовались алые лужицы.
– Это что, кровь? – выдохнула Алиса за моей спиной.
– Нет, – я наклонился, опустил палец в жижу. – Мох такой.
Красное болото простиралось под красным небом до самого горизонта, где они сливались в тревожном алом мареве, и перед ним все наши разногласия теряли значение. Лунная нить тянулась вперёд, петляя между кочек, но я знал, что она указывает лишь направление, а не безопасный путь.
Пока Алиса уныло оглядывала багровую трясину, я выломал подвернувшуюся тоненькую сосенку и ободрал с неё ветки.
– Чем раньше выйдем, тем быстрее дойдём.
Знать бы ещё, куда.
– …Я иду первым, ты за мной. След в след, ни шага в сторону. Поняла?
– Не впервой, – буркнула девушка.
– Под Даргоем полно изнаночных болот? – не утерпел я. – Надо же, не заметил.
– Под Даргоем полно обычных болот, и клюкву на них мы каждый год собираем.
Посмотрела куда-то в сторону и уточнила:
– Собирали.
Для самой себя уточнила, привыкая к тому, что всё закончилось – навсегда, насовсем. Я-то остро хотел – надеялся – вернуться в свой привычный мир, а Алиса?
…За двадцать пять клёнов, светлые боги.
Что такое болото, девушка и правда знала. Я проверял путь жердью, она прыгала следом, и мы довольно споро одолевали красные топи. Мох чавкал под сапогами, мелькали перед глазами бесчисленные кочки, я неустанно озирался – болото мне не нравилось. Вспомнил вчерашних рыбин и содрогнулся: что, если под алым мхом обитают подобные твари?
Однако обходных путей не предвиделось, и я предпочитал просто шагать вперёд, а не понапрасну забивать голову мрачными мыслями. В ней и без того хватало каши: я думал о Гильдии и о тайле и, разумеется, об Алисе, и всё какая-то нелепость выходила.
Девушка тем временем начала отставать. Я замедлил шаги, но помогло это мало.
– Устала? – спросил я через плечо.
– Нет, – она тяжело выдохнула сквозь стиснутые зубы.
Я сдержал улыбку и, выбрав кочку посуше, опустился на неё.
– А я бы отдохнул.
Алиса, перестав прикидываться выносливой и гордой, приткнулась рядом. Сняла с левой ноги сапог и перевернула. Из сапога закапала розовая вода.
– Чего молчала-то? – я забрал сапог, заглянул внутрь. – Ноги сотрёшь, а я потом лечи?
Она долго не отвечала – тепловое плетение успело высушить сапог, – а потом сказала:
– Тебе должно быть всё равно.
– Должно быть, – согласился я.
А сам рассматривал пятнышки выцветших веснушек на кончике носа, чуть заметную сердитую складочку между бровей и совершенно не мог отвести взгляда от губ.
Наконец управился с собой и вернул сапог Алисе:
– Подошву колдовством не приладить.
Она не шевелясь смотрела на меня, я смотрел в красное небо.
– Снимай второй.
– А это, по-твоему, не топорный способ уйти от ответа?
Я хмыкнул. Знал бы, чем дело кончится – в Бальмхайм бы не умничал. Сам снял с неё сапог – она не возразила, – и почти собрался сказать: «Давай считать, что это и есть ответ».
Но по болоту кто-то шёл.
Я упал в сырой мох, уронил Алису и, едва приподняв голову, стал их рассматривать – хотя, наверное, следовало бежать без оглядки.
Их было девять, и сложением они походили на людей, но очертания как будто текли и менялись. Масляно поблёскивая в закатном свете, существа казались сотворёнными из дёгтя. Лиц у них не было, но они уверенно шагали в одном направлении, а, значит, глаза им что-то заменяло. Однако самая большая неприятность заключалась в том, что двое из них волокли за ноги человека – или кого-то, кто выглядел, как высокий худой мужчина. Лицо, скрытое тёмными волосами, бороздило красную топь. Быть живым он не мог.
Алиса тихонько ойкнула, но под моей рукой сразу затихла и съёжилась.
Шедший впереди остановился, поводил по сторонам безглазой башкой, словно принюхиваясь. Беззвучно повернулся к остальным. Взялся за ногу мертвеца и потянул.
Я положил ладонь на Алисин затылок и пригнул её голову к земле. Сам тоже любопытничать не стал – и так яснее некуда.
Хлюпало и чавкало, трещали сухожилия, я озирал болото, боясь увидеть новых гостей на этом сомнительном пире. Вода просочилась в сапоги, промочила куртку и штаны, мокрая ткань захолодила кожу. Алиса, зажав уши ладонями и уткнувшись лбом в кочку, тряслась крупной дрожью. Я погладил её по волосам, подтянул к себе и ткнулся носом в горячий висок:
– Тише, тише. Ничего не случится.
Снятые сапоги лежал между нами. Я подумал, что пока бедолагу доедят, у Алисы совсем замёрзнут ноги, хотя на деле следовало поразмышлять о том, какой силищей обладают твари, если так запросто рвут кости и плоть, и что делать, если придётся с этой силищей столкнуться.
Одно из существ отвлеклось от еды и замерло, поводя смоляной башкой. Поднялось на подобие ног и двинулось в нашу сторону. Вот Темнота! Бежать по болоту – гиблое дело. Значит, только драться. Чем меньше их будет за раз, тем легче – если это слово вообще применимо к нашему положению.
Тварь волоклась по кочкам, лениво поднимая гибкие колени. Я лежал. Алиса перестала дышать.
Когда до нас оставалось шагов двадцать, болотник остановился. Замер, с шумом втягивая воздух и покачиваясь. Постоял и невыносимо медленно повлёкся обратно.
…Я не сказал бы, сколько времени прошло, прежде чем они насытились и разошлись. Четверо двинулись назад через болото, а пятеро направились к черневшему вдали лесу.
Уверившись, что болотники убрались, я приподнялся на локтях, а потом встал, озираясь по сторонам. Поднял Алису из мха, посадил на кочку и заглянул в бескровное лицо. Глаза у неё были тёмные – ужас расплавил зрачки, и они затопили золотую радужку.
– Всё закончилось, – я положил ладонь ей на макушку, сплетая руны тепла, и Алиса зажмурилась.
Два дня тому назад я бы сказал – от страха. Сейчас же это было другое – что-то, из-за чего она едва уловимым движением потянулась следом, когда я убрал руку. Сама смутилась и потупилась в мох. От этого мне хотелось улыбаться – здесь и сейчас, менее чем в сотне шагов от объеденного мертвеца.
Я натянул высушенные сапоги ей на ноги и распрямился.
– Идём.
И мы не останавливались, пока не достигли края болота. Сумрачный ельник показался родным домом, и даже узоры мха, мерцавшие на стволах, не пугали. Я свернул на неширокую прогалину между деревьями и сел на красную хвою, осыпавшуюся с чёрных ветвей. Алиса устроилась рядом, прислонившись спиной к моему плечу.
– Пить хочется, – первые слова, которые она произнесла с болота.
Я протянул ей фляжку, предупредив:
– Всё что осталось.
Девушка сделала крохотный глоток, облизнула губы.
– И что мы будем делать?
Я пожал плечами – и правда не знал.
– Герои сказок выбирались отсюда?
– Конечно, – Алиса вздохнула. – И сами уходили, и невест выводили, и сокровища несметные выносили…
– Я был бы рад просто выйти. Без сокровищ.
– Ну, это и на сказку мало по…
Под ними не треснула ни одна веточка.
Не скрипнул снег.
Не осыпалась хвоя с еловых ветвей.
Они просто возникли по краям прогалины – пять тварей с болота.
…В такие мгновения за меня думал кто-то другой. Я ещё удивлялся, а этот кто-то уже снёс башку ближайшему болотнику. Дёгтевое тело рухнуло в снег, но на месте отрубленной головы сразу вздулся тягучий пузырь, и туловище приподнялось на локтях.
Ясно, что ж неясного…
Руки остальных болотников удлинились и заострились, и вместо кистей и пальцев на их концах изогнулись клинки вроде доэрганских ятаганов.
Я успел увернуться дважды, но третьего раза боги мне не подарили. Левое плечо обожгло болью, по рукаву куртки поплыло тёмное пятно крови. Ничего, это ещё ничего…
Огненные плетения тварей не впечатлили. Они попросту не горели, и жар их не пугал – может, оттого что у созданного мной пламени был неправильный синий цвет. Штормовое плетение справилось лучше: болотников раскидало по прогалине, а я схватил Алису за руку и, не разбирая дороги, повлёк прочь.
– Скажу убегать – побежишь, ясно? – выдохнул я, перемахивая неширокий ручей и подхватывая едва не угодившую в него девушку. Она молчала, и на согласие это совсем не походило.
Шума погони слышно не было, но я знал, что они не отстанут – за мелькавшими мимо елями то и дело показывались чёрные фигуры. Выйти победителем из такой драки я не смогу, значит, только магия. Знать бы, из чего твари сделаны, и тогда…
Стылые Топи!
Мы вылетели на открытое пространство. Ельник остался позади, а впереди, в красно-чёрной сырой низине, лежало селение: низенькие хижины, кривая сторожевая башня и частокол из тощих болотных сосен. Жителей я и отсюда разглядел – на людей они не походили вовсе.
Алиса тоненько всхлипнула и попятилась. А потом сразу закричала, и помочь ей я не успел. От нацеленного в голову выпада увернулся, но левый бок окатило болью – будто копьём ударили.
…Впрочем, почему «будто». На красную хвою хлынула алая кровь, а я не сумел вдохнуть и провалился в темноту.
Дракон
Чуда не случилось. Наступило бесцветное утро, вокруг по-прежнему высились поросшие ельником склоны, а нас оставалось трое, и было очевиднее некуда, что четвёртый без нашей помощи не вернётся.
Солнце поднялось где-то за горой, но над низиной не показалось. Я сходил к деревне; она обратилась в пепелище, и только серые струйки дыма поднимались над печными остовами и чёрными грудами на месте дворов. Запах у дыма был тошный, тревожный.
Карл не ложился – всю ночь смотрел не то за костром, не то в него. Я и не пытался прислушаться – Старший как построил стену в Бальмхайм, так и не убирал её. Он не сказал ни слова за всё время, пока я ходил туда-сюда, и не заговорил, даже когда я принялся возиться с котелком и крупами. Для такого, конечно, следовало разбудить Эдаро – приготовленное им всегда было съедобно, независимо от обстоятельств, а с моей стряпнёй всякое могло случиться, – но вчера он выглядел удивительно плохо.
– Может, попробуем пройти с помощью незримых? – не выдержал я.
От попытки заговорить горло засаднило вовсе нестерпимо, я закашлялся.
Карл не повернул головы.
С Котом он бы разговаривал. Поделился сомнениями о правильности решения, спросил, следует ли рисковать троим ради одного – причём даже неизвестно, живого ли. Поразмышлял вслух, как попасть на Изнанку и потом с неё выбраться.
Со мной не станет.
Откашлявшись, я снова занялся завтраком, оставив при себе невесёлую кривую ухмылку. Ладно, пусть так. Я легко отделался – за всё, что успел наворотить. Можно и помолчать.
– Предлагаешь вылавливать по горам какую-нибудь нечисть и заставлять её открыть путь на Изнанку?
Я обернулся. Старший с сомнением смотрел на меня.
– Не какую-нибудь, – уточнил я. – Ту, с которой мы столкнулись перед Тамгой.
– «Мы»?
– Сейчас это неважно, – терпеливо сказал я.
Он вздохнул.
– Объясни.
– Я просто подумал…
На самом-то деле, нет. Если бы я действительно думал, уже бы понял, что затея совсем безумная.
– Ну?
– Когда приключилась та история с незримыми, Алиса… – холодный воздух попал в горло, я снова закашлялся.
Карл подошёл и коснулся моего плеча. Плетение стеклось к его пальцам и рассыпалось, а я, не веря своему счастью, не сдержал глупой улыбки. Недаром говорят: хочешь сделать человеку хорошо – сделай плохо, а потом верни как было.
Старший глянул на моё довольное лицо и уточнил:
– Только потому что Кот так хотел.
– Ты торопишься считать это его последней волей, – заметил я.
– А ты никак не научишься понимать, когда следует помалкивать.
– И оба вы похожи на престарелых супругов, – подал голос из-под плаща Эдаро. – Тридцать лет в браке и ни одного счастливого дня.
– Я вижу, ты себя хорошо чувствуешь? – Карл обогнул костёр и навис над ним.
– Мне достаточно плохо, чтобы ты мог не прикладывать дополнительных усилий, – проворчал Эдаро, хотя на деле выглядел куда лучше вчерашнего. Тоскливая муть, как будто лежавшая на дне его глаз, почти рассеялась.
Он осторожно сел, кутаясь в плащ, и зевнул:
– Что я пропустил?
– Дракон предлагает звать нелюдей.
Эдаро вопросительно уставился на меня.
– Там, в роще, Алиса откупилась песней, – снова начал я. – А в Рануме рассказала, что если даришь песню незримым, больше нельзя её петь – иначе явятся и утащат к себе.
– На Изнанку? – уточнил Эдаро.
– Угу.
– А обратно как? – сощурился Карл.
Я развёл руками:
– На месте разберёмся.
Эдаро возмущённо подпрыгнул – совсем как обычно, – а Старший хмыкнул, но всё-таки спросил:
– А как найти там Кота?
– Договориться.
– Наш главный переговорщик загремел как раз туда, а дара колдуньи к общению с нечистью у нас нет.
– Прямо как других предложений.
– Твоя правда, – признал Карл. Помедлил мгновение и спросил:
– Песню помнишь?
– Вы серьёзно? – взвился Эдаро. – Это глупость!
– Ещё какая, – легко согласился Карл. – Но придумай что получше.
Эдаро фыркнул и поёжился.
– Как мы вернёмся обратно?
– Это другой вопрос, и его мы разрешим по мере поступления…
– А если нас просто убьют?
– Алиса говорила, незримые не убивают людей, – сказал я.
– Да ну? – удивился Карл.
– По-моему, там звучали слова «может быть» и «вероятно», – возразил Эдаро. – А кроме того, если затея и выгорит, то нечисть утянет на Изнанку тебя одного, потому что песня пелась при тебе, а мы с Карлом будем ломать головы сразу по двум поводам.
– Если уж на то пошло, на меня условие о песне вообще может не распространяться, – заметил я. – После неё незримые были согласны отпустить одну Алису, а за меня косой уплачено… Но в таком случае просто ничего не произойдёт.
– То есть мы даром будем мучиться, слушая, как ты поёшь? – усмехнулся Карл.
– Если Дракон начнёт петь, сюда в любом случае кто-нибудь явится, чтобы это прекратить, – ухмыльнулся Эдаро.
– Тут-то мы его поймаем и потребуем провести нас на Изнанку, – подхватил Старший.
– Пригрозим, что иначе Дракон ещё и станцует.
Я закатил глаза и от души сыпанул соли в кашу.
…Когда завтрак – не то чтобы вкусный, но хотя бы терпимый, – был съеден, а вещи собраны, Карл сказал:
– Ну что? Мы не можем придумать ничего лучше, чем попытаться призвать альв…
– Незримых, Карл. Пожалуйста.
– …незримых, – покладисто кивнул Старший. – Уговорим не утаскивать Дракона и попросим отвести нас на Изнанку. Там надо будет найти Кота и вернуться на людскую сторону мира. Достоверно ничего неизвестно, чем всё закончится – неясно. Затея самоубийственная. Любой из вас может отказаться, пока не поздно.
– Глупостей-то не говори, – отозвался Эдаро.
– Ну должен же я соблюсти порядок и сделать вид, что я хороший Старший.
– С каких пор Старшие предоставляют выбор? – изумился я.
– И то верно, чего это я…
Мы всё шутили – как всегда, когда не знали, что делать. Разложили по сумкам и карманам самое необходимое, остальное навьючили на лошадей. Их я отвязал – если всё обернётся плохо, может, хоть до людей дойдут.
– Как это происходит-то? – спросил Эдаро, уже в который раз пробегая пальцами по оперению стрел в колчане.
– Если бы я знал, – ответил Карл и крепко взял меня за воротник куртки. Я сразу ощутил себя нашкодившим котёнком, хотя был выше почти на голову.
Мы помолчали, переглядываясь. Я подумал, что Коту сейчас всяко хуже, чем нам. Нас трое, и с незримыми мы уж как-нибудь сладим.
– Только песня… Ну, странноватая, – предупредил я.
– Мы что-то ещё считаем странным? – делано удивился Карл.
– Это колыбельная.
– Хоть свадебная. Пой уже.
И я запел, хотя мне всегда настоятельно советовали этого не делать.
…Эхо вернуло последние отголоски, а ничего не случилось. Не явились туманные фигуры, не зашелестели сухолистные крылья, и никто не попытался утащить меня под красное небо.
– Ни-че-го, – по слогам протянул Эдаро, и в его голосе мешались разочарование и облегчение.
– С песней не напутал? – уточнил Карл, озираясь по сторонам.
– Мог, – признал я. – Это меняет суть?
– Да кто их знает... Может, ещё раз попробуешь?
– Хоть пять, – я пожал плечами. – Мне не трудно. Вам ведь слушать.
– И мне, – сказали за спиной.
Мы обернулись – разом, все трое. Карл по-прежнему держал меня за шиворот.
– А мне и в первый-то раз не понравилось. Поёшь ты ужасно.
На заснеженном валуне сидел парень. На вид ему было лет двадцать, но, учитывая жёлтые глаза с узкой прорезью зрачка, лиловую чешую на кистях рук и босые ноги, измерять его возраст людскими годами не следовало. В остальном он походил на человека: открытое курносое лицо, льняные вьющиеся волосы и ямочка на подбородке – девушкам такие обычно нравятся. Никакого оружия, а всей одежды – штаны, рубаха и расстёгнутая куртка, покрытая серой каменной пылью. На левой руке искрился перстень с изумрудом, которого хватило бы на покупку небольшого города.
Я вспомнил Алисины сказки. Со странными незнакомцами нужно быть вежливым.
– Извиняемся за неудобство, – я приветливо улыбнулся. – Не думали, что кого-то потревожим.
– Вообще-то, именно этого вы и хотели, – парень ухмыльнулся, болтая ногами. – Вызвать какую-нибудь нечисть, чтобы она провела вас на Изнанку.
На ногах у него были когти. Неудивительно, что босой – на такие лапы попробуй сапоги найти.
– И, я так понимаю, нечисть явилась? – предположил Карл.
Парень поморщился:
– Предпочитаю зваться хозяином здешних мест.
– Просим простить наше невежество, – я чуть наклонил голову. – Мы не северяне и...
– И не больно-то верите в наше существование, – развеселился незримый.
– Не разбираемся в тонкостях наименований, – уточнил я.
Карл, наконец выпустив мой воротник, уважительно помалкивал, позволяя мне вести переговоры. Я сам не ожидал, что так умею – всегда мы это на Кота сваливали.
– Ну, оно и хорошо, – желтоглазый улыбнулся ещё шире, хотя казалось, что шире уже некуда.
Эдаро заметно содрогнулся.
– Меня, кстати, зовут Яуссе.
Имя показалось знакомым, и я нахмурился, пытаясь сообразить, а Эдаро взглядом указал на далёкую горную вершину за спиной незримого. Точно. «Высока Ярула, но выше всех драконий клык горы Яуссе…» А вот любопытно, его и правда зовут как гору или незримые тоже берегут свои имена?
– Рад знакомству, – я старался быть обаятельным. – Шибу.
Я-то уж точно не назовусь. Спасибо Алисе, что научила, а Цагрейву – за подаренные прозвища.
Эдаро понял правильно.
– Одэ-Йоре, – улыбнулся он.
– Ярту, – сказал Карл.
– Может, тоже позавтракаешь? – предложил я, и Яуссе выпятил нижнюю губу:
– Какой умный. А говоришь, неместные… Но, пожалуй, откажусь.
Нехорошо. Алиса о таком не говорила, но я почему-то подумал, что было бы лучше, если бы незримый принял этот наш сухой хлеб и остатки сыра.
– ...Однако я рад, что ты предложил. Значит, понимаешь, что к чему. Глядишь, даже справитесь.
– С чем?
– С делом.
Я покосился на Карла и осторожно заметил:
– Честно сказать, у нас и своих немало.
– Но самое важное из них – вернуть приятеля, не так ли? – Яуссе склонил голову набок.
Как по мне – несколько дальше, чем следует обладателю человеческой шеи.
– Я могу вам помочь – отведу к Ёрге. Если с ней договоритесь, она проведёт вас на Изнанку.
– А Ёрга – это…
– Хозяйка старого рудника.
– Не вполне понимаю, к чему такие сложности.
– Она может ходить через кромку, а я – нет.
Я сперва удивился, а потом вспомнил, что Алиса о таком рассказывала.
– Сослали, – скупо пояснил Яуссе, не дожидаясь вопроса. – Провинился.
Я поймал выразительный Карлов взгляд и сразу понял его значение. Да только всё, что я знал – вернее, чувствовал – о незримых, настоятельно советовало не слушать.
Но я всё равно прислушался. И тут же подпрыгнул на месте, отчётливо различив насмешливый голос Яуссе прямо в своей голове: «Давай беседовать так, если тебе удобно».
– Нет, – сказал я вслух, и Эдаро с Карлом переглянулись.
Незримый весело оскалился:
– Как пожелаешь.
– Что за дело? – спросил Карл.
Яуссе заметно оживился.
– Внизу, у реки поселились… Вы, смертные, обычно зовёте такое рисе. Уродливые, тупые, невообразимо жадные – одним словом, позор нашего народа. Всю долину загадили да вдобавок речника убили. Выловили, пока он спал, и зажарили, представляете?
Мы не представляли. Я вообще не думал, что у нечисти бывают какие-то междоусобицы.
Впрочем, если людям можно, то почему незримым нельзя?
– ...Поэтому местные и загадывать боятся, что случится с рекой по весне и кто придёт на его место. Но это наша забота, а ваша – справиться с рисе. Три штуки, ничего сложного.
У Эдаро сделались совершенно круглые глаза.
– Да мы не анчины, знаешь ли... – сказал Карл.
– Когда б здесь ходили толпы людей, я бы повыбирал. Но с деревенских проку в таком деле и раньше не было, а уж теперь… – Яуссе безнадёжно махнул рукой.
– Что мы должны сделать с рисе? – спросил я.
– А мне почём знать? – приподнял брови незримый. – Устранить, а уж как – дело ваше.
– Нам надо обсудить столь заманчивое предложение, – кашлянул Карл.
– Сколько угодно, – пожал плечами Яуссе. – Ой, кстати! Чуть не забыл: дальше по тропе будет обвал.
– Когда?
– Вот как пойдёте, так и будет.
– Спасибо за предупреждение, – натянуто улыбнулся я.
Штирр! Всё же вляпались.
Мы отошли в сторонку, переглянулись. Во взгляде Эдаро ясно читалось: «А я предупреждал», Карл задумчиво тёр переносицу, а я дожидался, когда они хоть что-нибудь скажут.
– Вы, помнится, говорили, что незримые не убивают людей? – тихо уточнил Старший.
– Чистейшая правда, – ответил Яуссе.
Мы стояли на дальнем краю поляны, но всё равно отлично его слышали – как и он нас.
– Не убиваем. Никому неохота схлопотать проклятие, знаете ли.
Мы снова переглянулись. Нет, ну если так…
– И, раз уж мы ведём досужие беседы, – бодро продолжал Яуссе. – Вот скажите: один маг сумеет вылечить шесть сломанных ног? Или трое их обладателей так и будут лежать под обвалом, пока не умрут своей смертью?
Эдаро дал выход чувствам шумным вздохом – очень выразительно.
– А почему вы сами не справитесь с рисе? – спросил Карл.
– У одного изначального против другого с оружием туго, особенно если одна из сторон – каменные громилы, – объяснил Яуссе. – От них разве что солнце поможет, но тут я не силён – я больше по туманам. И обвалам, конечно.
– А те трое – раз они неч… изначальные, они не станут нас убивать? – осведомился Эдаро.
– Эти – станут. Говорю же, тупые.
– Но…
– Такой исход меня тоже устроит. Схлопочут проклятье и отбудут куда следует.
– Это куда? – не удержался я.
Яуссе глянул выразительно: глупые вопросы задаёшь.
Эдаро беззвучно, но ёмко описал наше положение.
– Кстати, убивать смертных запрещено только на этой стороне, – вспомнил незримый. – На Изнанке их посчитают за законную добычу – не все, но те, кто увлекается подобными вещами. На Рубиновых болотах уродцы живут – те и вовсе исключительно людьми питаются. Вдоль кромки таскаются и ловят всякого, кто туда загремит. Как поймают – голову на сторону и давай руки-ноги отрывать. Ужас, да?
Одно в Яуссе было хорошо – намёки прозрачней горного хрусталя.
– Ладно, – Карл вздохнул. – Уточним условия? Мы избавляем тебя от троих рисе, а ты сразу же, немедленно, живыми и здоровыми, ведёшь нас к хозяйке рудника Ёрге и помогаешь договориться...
– Нет-нет, – Яуссе рассмеялся, показывая острые белые зубы. – Я веду вас к Ёрге, но в том виде, в котором вы останетесь после рисе. И толковать с ней сами будете.
– ...И, если мы решим уйти, ты отпустишь нас и не станешь препятствовать ни прямо, ни косвенно.
– В том виде, в котором останетесь после Ёрги, – уточнил незримый.
– По рукам, – кивнул Карл. – Показывай рисе.
– Люблю деловой подход, – Яуссе легко спрыгнул с валуна и зашагал по снегу.
Следов после него не оставалось.
Глава 13. Ярула
Константин Румару
– Не умирай, пожалуйста.
Прохладная ладонь улеглась на лоб, погладила волосы, прошлась по щеке – и до того это было приятно, что боль даже не сразу добралась до меня. Но когда добралась, я не сдержал стон: в левом боку ворочалось пламя. Это плохо, очень плохо...
Спина мёрзла. На лицо падали тёплые капли. Я облизнул губы и почувствовал соль.
– Зря ревёшь, – проскрипел незнакомый голос. – Парень твой покойник, но зато его первым и сожрут, да. А мы с тобой ещё немного протянем, ага?
– Лучше бы вы помолчали, – отозвалась Алиса, и голос её дрожал натянутой струной.
– Я уж намолчался, да. Последнего давненько слопали. Теперь этого съедят, а мы успеем пожить да немного порадоваться, ага? А тебя, кажись, тварюги побаиваются, да? Почему? Волшба какая-нибудь, да?
– Не ваше дело.
– Зря дерзишь. Нас тут всего двое, ага?
Я шевельнул спёкшимися губами, и вышло тихо и хрипло:
– Не торопись с выводами.
Алиса вздрогнула от неожиданности, её собеседник криво ухмыльнулся:
– Подожду ещё немного, да.
Он сидел у земляной стены, едва-едва освещённый бледненьким красноватым светом, сочившимся сверху. Я отчего-то сразу понял, что он как мы – из людей. Ему было лет тридцать пять, но, может, и меньше – мочалистая борода старила давно не мытое лицо. Высокий и плотный, мужчина, наверное, когда-то считался здоровяком, но теперь рваная одежда висела на нём, как на пугале.
– Кот, ты не обращай внимания, – Алиса поспешно вытерла слёзы и погладила меня по щеке, и столько было в этом прикосновении тревоги и ласки, что я сквозь боль заулыбался.
Сообразил, что лежу головой на её коленях, и улыбка, должно быть, стала вовсе дурашливой. Но потом шевельнул левой рукой, и улыбаться перестал. Занемевшими пальцами провёл по боку под расстёгнутой курткой, нащупал мокрую повязку и вздохнул – и даже это оказалось больно.
– Я перевязала как могла, – прошептала Алиса. – Но…
Да, сплошное «но», а не бок.
Здоровой рукой я вынул из кармана светляк и подбросил в воздух. Наш сосед вздрогнул и поспешно зажмурился.
Теперь следовало выяснить, насколько плохи мои дела, но левая рука почти не слушалась, а от боли в боку дышать получалось через раз. Вдобавок саднило правую щёку и висок, и ныл затылок – наверное, где-то головой приложился.
– Мне нужно посмотреть на рану, – сказал я.
Алиса кивнула и принялась разматывать повязку, а бородач мерзостно осклабился:
– Зря рубаху снимала, да?
Девушка замерла и покраснела почти до слёз, и я только тогда догадался, из чего повязка.
– …Ну ничего, и вторую изводи смело – не замёрзнешь, согрею, ага?
Злость – чистая калёная ярость – обожгла так сильно, что я сам не заметил, как оказался сидящим. Охнул от боли, опомнился и смолчал: сейчас мне даже в самой пустячной потасовке не победить. Потом. Сперва следует разобраться с раной.
Пять клёнов, которые я выложил за то, чтобы в куртку вшили селуровые пластины, полностью себя оправдали: рёбра целы, внутренности на месте, только кровь хлещет. Но как раз из-за этого я и умру, потому что рядом не сядет Карл, не посмотрит деловито на рассечённую плоть и не скажет: «Протяни полчаса, и тогда всё будет хорошо». Самого себя лечить безмерно тяжело – да ещё вот так, когда приходится сгибаться, чтобы разглядеть хоть что-то.
– Ты ведь сможешь всё залечить, да? – тихонько спросила Алиса, украдкой вытирая слёзы.
Где взять столько квельта, боги? Я голодный и усталый, и земляные стены плывут и покачиваются, потому что из меня вытекло кружки три крови.
– Конечно, – сказал я, а сам чуял, как холодная темнота заполняет вены.
Снова потеряю сознание – уже не очнусь.
Значит, не надо его терять. Надо отыскать источник посильнее.
...Всего-то. Ничего сложного.
Я прикрыл глаза, размывая ресницами чёткость мира, и едва не ослеп.
Здесь, на Изнанке, сочились золотом квельта воздух, земляной пол и даже гнилые брёвна стен, но самый очевидный, самый сильный источник светился прямо рядом со мной. Размазывал по щекам слёзы и мою кровь и сиял ярче летнего солнца.
На миг я позабыл о ране – не встречал подобного, уму непостижимо, что...
…Что я увидел в человеке источник квельта.
Я перевёл взгляд на бородача, настороженно наблюдавшего за нами, но тот был как полагается – плотная тень, человечий отпечаток на золотой ткани мира.
– Кот, ты скажи, что делать надо, – Алиса осторожно погладила меня по здоровому плечу.
В заплаканных глазах ясно читались испуг, надежда и отчаянное желание помочь.
Но она была источник. Квельт тёк по её венам вместе с кровью, бился в груди – там, где сердце, вырывался наружу с дыханием.
– Помолчи немножко, – мягко попросил я. – Мне нужно подумать.
Хотя о чём тут думать? Кровь лилась на сырой пол и впитывалась в землю. Вместе с ней утекало отведённое мне время.
Я вздохнул и закрыл глаза. Темнота под веками отливала золотом.
Конечно, я знал, что это – непростительное. Есть множество преступлений, за которые полагается немедленная казнь, и взять квельт из человека – первое из них. Сталкиваясь с магами, поступившими так, я не испытывал сомнений: этому не место среди людей. А теперь? Теперь выбор невелик: либо умереть, либо зачерпнуть квельт из чужой жизни. Нам сказали, лаярре, на деле же – смешной безобидной девочки, которая так плачет надо мной, будто я ей родич.
И которой без меня нипочём не уцелеть. Умру я, погибнет и она – и хорошо, если быстро. Да и убивает ведь лаяррова жадность – запрещённые маги выпивают до дна, а мне потребуется не так и много – только кровь остановить.
«Всегда восхищался твоей способностью договариваться с самим собой», – как-то улыбнулся Дракон, и я усомнился, а похвала ли это. Теперь-то понял наверняка: нет, восхищаться тут нечем.
Но что поделать.
…Квельта было столько, что я едва не захлебнулся – казалось, будто прыгнул в море или подставил ладони под высоченный Шигамский водопад. Чистая, ничем не замутнённая сила текла по рукам, пронизывала насквозь и послушно отзывалась на малейшее движение мысли, как будто даже не требуя выражения в рунах. Никогда такого не бывало с посторонними источниками, так легко можно колдовать только из внутреннего ресурса.
Я посмотрел на Алису. Она всё всхлипывала и, сама того не замечая, держалась за край моей куртки.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.
– Я-то что? – она шмыгнула носом. – Ты ведь сможешь это залечить, правда?
– Смогу.
Я теперь, похоже, всё смогу.
Постепенно кровь утихла, края раны чуть потемнели. Если просто стянуть их, через день-другой наверняка загноится – всё-таки не на чистых простынях лежу. Лучше сделать как полагается – благо источник позволяет.
– О, ты, никак, колдун, да? – протянул мужик.
Я не ответил. Погрузился в работу, забыв о прочем. Сплетал заклятия, сцеплял одну формулу с другой и представлял, как срастаются мышцы, сосуды и кожа… Посматривал на Алису – лишь бы не навредить, – но она сидела как ни в чём ни бывало, и даже плакать перестала. Не понимает, не замечает. Совсем.
…Рубец получился неровным и уродливым, тут бы и Карл сказал: «Давай поаккуратнее сделаем». Рану на плече затянул так же, кое-как – лишь бы не кровила и не болела, – и откинулся на спину. Здорово мутило, кружилась голова и гуляла по телу мелкая дрожь.
– Ты не умрёшь? – Алиса осторожно положила ладонь мне на грудь.
Я бледно улыбнулся, растворяясь в её прикосновении.
– Разве могу я умереть, когда ты за меня так переживаешь?
Она смущённо фыркнула и соврала:
– Я за себя переживаю – не хочу остаться здесь в одиночестве.
Убрала было ладонь, но я удержал её, накрыв своей. Алисины руки напоминали мелких птиц – что-то такое же горячее, хрупкое и трепетное. Погладил кончиками пальцев нежную кожу, нащупал очередную царапину и прерывисто вздохнул.
– Один штирр – сожрут, ага, – снова подал голос наш сосед. – Был тут один колдун, так от этих магия – что моча от пожара, да. Его первым и слопали.
– Кто ты такой? – спросил я.
– Зови меня Живчиком, ага, – важно ответствовал он.
– В твоём положении уже глупо беспокоиться об именах, – заметила Алиса.
– В нашем положении, красотка, да? – ухмыльнулся бородач.
Ухмылка у него была гадостная. Остро захотелось сделать её беззубой, но сейчас я бы и встать-то не сумел.
– Где мы?
– А ты ослеп, да?
– За стенами, – терпеливо уточнил я.
– Городище. За ним болото, и хрен ты дальше этого болота уйдёшь, ага. Я пробовал, да.
– Поймали?
– Как видишь, да.
– А что не сожрали?
Мужик морщился и щурился, потом неохотно признался:
– Покуда я там бродил, ещё двоих встретил, ага. Ну, эти чёрные, видать, и решили, что я их с собой привёл, да. Хотя я ничего такого…
– Ясно. А сам ты как сюда попал?
– Как все, да. По дороге шёл и ага.
– Куда шёл-то?
– По делу, да.
– А на Изнанке как очутился?
Он удивлённо моргнул.
– Говорю ж, по дороге шёл, ага?
– И по делу, – я кивнул. – Но как оказался на другой стороне? На Изнанке?
Ага-да молчал, не то размышляя, не то не понимая, чего я от него хочу.
– Он, наверное, ел, – Алиса тронула меня за руку.
Я уже видел подобное выражение лица: смешной библиотекарь в Рануме смотрел точно так же, когда мы спрашивали об Анхельте. И не он один – так смотрел любой, кому мы задавали этот вопрос.
…Что ж, это многое объясняет. И попутно порождает ещё больше вопросов. Но – тоже не сейчас.
Я поднял глаза на квадратик красного неба за деревянной решёткой. Высоко – три человеческих роста, да и отверстие совсем небольшое – в лучшем случае Алиса пролезет. Стены тоже безнадёжны – сложены из земли и порядком подгнивших брёвен, покрытых изумрудной плесенью и осыпавшихся трухой. В дальней стене низенькая дверца, сколоченная из неотёсанных досок – я бы вовсе не заметил, если бы к ней не тянулась серебряная нить.
…Смешно и страшно, но отсюда мир и правда выглядит сотканным из множества нитей: этой, текущей со странного браслета, Карлова плетения, благодаря которому он наверняка знает, куда мы пропали, и наших собственных – тех, о которых толкуют, когда поминают Ткачих. И, наверное, они и правда легли как в северных сказках – тугим узлом, попробуй теперь расплети.
– Поел бы? – несмело предложила Алиса.
– Дельная мысль.
Я похлопал себя по бокам, проверил рукава и карманы – всё при мне. Не считая, конечно, меча, а без него я всё равно что голый. Нашарил оставшиеся орехи – всего семь, – протянул Алисе четыре. Она помотала головой:
– Свои съешь, а эти оставим на потом.
– «Потом» не будет.
– Кот, ты чего?!
Янтарные глаза расширились так испуганно и изумлённо, что я поспешил уточнить:
– Нет, отсюда мы выберемся – я обещаю.
– Он, поди, и жениться обещал, да? – ухмыльнулся Ага-да. – Слушай ты его больше, ага.
Я вспомнил о ноже под левым рукавом, но Алису это, пожалуй, напугало бы. Девушка легонько коснулась моего локтя: не обращай внимания. Я попытался сесть, и Алиса осторожно обхватила меня поперёк груди, помогая подняться – ну, думая, что помогает. Пользы не было никакой, но само ощущение её близости мне нравилось. Мы, однако, не преуспели, и я улёгся обратно на пропитавшийся влагой плащ. Алиса уселась у моего здорового бока с той аккуратностью, с которой неизбалованные лаской кошки, живущие при тавернах, забираются на лавки, отогреваясь кратковременным теплом постояльцев. Ей было страшно до дрожи, и мне отчаянно хотелось притянуть девушку ближе, но я опасался, что на этом движении мои силы закончатся вовсе.
– Всё будет хорошо, – сказал я, отдышавшись. – Просто не совсем так, как мы себе представляли. Я немного отдохну, а потом придумаю, как нам покинуть это негостеприимное место – магия на тварей всё-таки действует. А там уже найдём какую-нибудь еду.
– Но тогда…
– Выбирая между утратой памяти и голодной смертью, изберу первое.
Алиса молчала, дёргая упавшую на лоб прядь.
– На торгу на нас косо не смотрели – может, и дальше сойдём за своих. Если есть рынок, должны быть города или хоть деревни. Ты, наверное, станешь сказки рассказывать и песни петь, а я… Я умею только колдовать и драться – видимо, наймусь в чью-нибудь охрану. Раз носят оружие, значит, есть от кого защищаться.
По лицу Алисы было понятно, что она размышляет, где я треснулся головой и насколько сильно.
– А как же Дракон и остальные? – осторожно уточнила она.
– Это довольно скоро перестанет меня тревожить, – усмехнулся я.
На самом-то деле я попросту не верил, что и правда могу забыть тайле – невозможно утратить половину самого себя и думать, будто ничего не случилось.
– Не пойму, о чём вы толкуете, но сразу слыхать: ты, парень, глупости мелешь, ага, – снова вмешался бородач. – Хотите, расскажу, как будет?
Боги, ну что за дурак…
– Не хотим, – отозвался я. – И в разговоры наши не лезь.
– А не то что? – недобро сощурился он.
– Язык у тебя отвалится – я же колдун. Ага?
Ага-да не ответил. Съёжился в углу, буравя нас недобрым взглядом.
Я закинул орехи в рот, медленно прожевал. Слабость накатывала, как волны в прибое, здорово клонило в сон.
– Пока нас не трогают, я немного посплю, ладно? – я погладил Алису по руке. – Ты, главное, не пугайся. Со мной всё хорошо, я точно не умру.
Она улыбнулась и кивнула. И только на самой границе между сном и явью я понял, что свои четыре ореха она всё-таки не съела.
…Из сумрачного сна о красном болоте меня вырвали ожесточённо спорившие голоса, постепенно набиравшие громкость. Пахло дымом.
– Гаси! – рычал Ага-да.
– Ему нужно тепло, – спокойно возражала Алиса. – И я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы…
– Кому сказано, дрянь мелкая?
Это он зря.
– Ещё шаг – и я воткну в вас нож.
Я усмехнулся – она даже угрожает на «вы». Открыл глаза: спор шёл из-за костерка, который Алиса развела из щепок, надёрганных со стен и двери. Чахлый до прозрачности, он страшно дымил, но язычки пламени всё же поедали отсыревшую древесину, и были они золотыми – как и полагается. Никакой синевы – хорошее, правильное пламя. Однако Ага-да оно не нравилось – сжав кулачищи, он нависал над Алисой, замершей между ним и огнём. В ладони девушка сжимала нож – один из моих, к слову.
Я сел, и бородач сразу отступил. Алиса развела руками: прости, что разбудили. Я встал и приблизился к огню: настоящий – живой и горячий, не изнаночное полумёртвое пламя.
– Эти разозлятся, – буркнул бородач, поглядывая на дверь.
– Вот и хорошо, – я неотрывно смотрел на трепещущий клочок привычного людского мира. Неужели всего-то и требовалось, что без колдовства, руками разжигать?
– Погаси. Не буди лихо, ага?
Я осторожно потянулся, ощущая, как отзывается болью всё тело – избитое, усталое и голодное. Не болела, пожалуй, только голова – просто кружилась от слабости.
…И трещала от мыслей об увиденном и сделанном.
Потом. Не сейчас. Сейчас важно другое.
– Алиса, как по-твоему: если на Изнанке съесть человека, это будет считаться за изнаночную еду? – спросил я вслух.
Она фыркнула, а мужик вжался спиной в стену.
– Сдурел, да? – хрипло выдохнул он.
– Сам ты здесь чем питаешься? – спросил я.
– Что дают, то и ем.
– «Что» или «кого»?
– А твоё какое дело, ага?
Костерок прогорал, и я принялся отдирать кору и древесные волокна с гнилых брёвен. Может, удастся выломать какую-нибудь деревяшку посущественнее…
Из-за двери послышался шум, и я едва успел отскочить, когда она распахнулась. В проёме выросли двое болотников – тягучие и обманчиво-мягкие. Лиц у них не было, но испуг я опознал безошибочно: твари взмахнули отростками на месте рук и попятились в темноту.
– Алиса, на землю.
Она без возражений повалилась ничком, а я шарахнул по двери ударным плетением. Деревянные обломки брызнули во все стороны, а болотники размазались по стенам грязевыми кляксами, однако тут же зашевелились, обретая прежнюю форму с чавканьем, какое обыкновенно издаёт трясина. В телах торчали щепки, комья земли и куски мха.
– Я их подержу, а ты набери деревяшек, – сказал я Алисе. – Смотри, чтобы костёр не погас.
– Это затруднительно, потому что…
– Иначе нас съедят.
Бородач ошарашенно пялился из дальнего угла и помогать не торопился.
– Сделаешь глупость – убью, – пообещал я и занялся воздушными плетениями.
Снаружи поднялась суматоха – в темноте шумело, топало и хлюпало. Я выхватил две самых крупных головни и шагнул туда.
В свете пламени твари выглядели совсем жутко, но огня боялись. Я замахнулся, угодил в кого-то и в яркой вспышке увидел, как запузырилась чёрная жижа. То есть от настоящего пламени они и загораются по-настоящему… Я стряхнул уголёк в воздушное плетение и отпустил огненный вихрь гулять по узкому проходу.
– Отдай!
Я обернулся. Ага-да отбирал у Алисы большой обломок двери – такой долго будет гореть. Девушка, конечно, проигрывала в силе, но за кусок дерева цеплялась с поразительным упорством. Вмешаться я не успел: она отпустила обломок и ударила бородача другой деревяшкой – тот сразу разжал пальцы. Я хмыкнул и едва не проморгал одного из болотников – он кинулся, намереваясь выбить головню, но я поджёг и его. Горите, сумрачные твари. Только сперва дайте пройти.
С костром Алиса перестаралась – он разгорелся до того, что пополз даже по сырым брёвнам. Ох, боги, нашёл я, кому огонь доверять…
В пожаре болотники совсем обезумели: толкались, теснили друг друга и, кажется, больше старались спастись, чем напасть на нас. Я остро жалел, что у меня всего две руки: одной я держал Алисину ладонь, второй – горящую головню, и пригодились бы ещё третья и четвёртая…
Ага-да, размахивая обломком двери, протиснулся вперёд. Пробежал по проходу, перепрыгнул упавшего болотника, наугад ударил другого и остановился, когда увидел сразу троих. Вместо рук у них были тускло поблёскивающие длинные лезвия.
Бородач развернулся и попытался отступить, но я загородил ему дорогу:
– Подождика-ка.
Оглянулся на Алису – она отмахивалась от болотника и на нас не смотрела.
– Иди и дерись.
Его взгляд знакомо остекленел – то есть голос на Изнанке всё-таки действует. Но я ни разу не проделывал с людьми подобного: одно дело отвлечь не в меру любопытного привратника, и совсем другое – переломать чужой страх смерти.
– Дерись, – повторил я, и Ага-да повиновался.
– Его же убьют, – охнула Алиса, глядя, как он ожесточённо бросается на болотников, выставив перед собой головню.
– Удивительно осмелел, – пробормотал я, закрывая девушку щитовым плетением и увлекая прочь от сражающихся.
Мы выскочили наружу, и сырой воздух болот после плесневой затхлости подземелья показался пьяняще-свежим. На изгороди висел мой плащ – наверное, состоящие из грязи твари не сочли его полезным. В бурой луже валялся меч, и я обрадовался ему, как старому другу – теперь вообще ничего не страшно.
Подхватив свои пожитки, я подпалил изгородь и закинул почти догоревшую головню на крышу низкого кривобокого строения. Воздушное плетение – и огонь растёкся по сухому мху на кровле. Мы не успели отбежать далеко, а болотникам стало не до нас: над чёрно-красным городищем поднялось золотое зарево пожара.
Деревяшек оставалось не так уж и много, и мы торопились покинуть негостеприимное селение, пока они не закончились. Впереди полно еловой и сосновой смолы, и нам бы только добраться до неё… Я никогда в жизни так не бегал – ни за лаярре, ни от них. Перемахивал кочки, ямы и ветки и думал лишь о том, как бы не упасть и не выпустить Алисину ладонь.
За нами гнались, но не долго – городище ещё не скрылось из виду, а чёрные тени начали отставать. И уж совсем ни одна тварь не сунулась следом, когда мы выбежали на край пустоши – угольно-чёрной, будто выжженной. Дальняя её сторона обрывалась прямо в красное небо.
Алиса, согнувшись пополам, судорожно ловила ртом воздух.
– Ты отлично бегаешь, – похвалил я.
Она только вздохнула. Посмотрела по сторонам и прерывисто спросила:
– Здесь тоже жгли? Кто-то перестарался при побеге?
Я молча пожал плечами. Не говорить ведь, как это нехорошо. Страшно представить, какой силы был огонь: сплошная сажа и пепел. Горелые остовы деревьев поднимались к красному небу, как пальцы мертвецов, посылающих последние проклятия. Снег здесь не лежал. Левая часть неба, распростёршаяся над серыми холмами, походила на мыльный пузырь – белёсая и переливчатая, с обрывками радуг, словно размазанных по тучам. Тучи клубились и наливались неправильной белизной, в которой вспыхивали росчерки голубых молний. Я решил было, что показалось, но потом различил далёкий раскат грома.
– Гроза? – удивилась Алиса.
– Возможно.
Раз есть снег, могут быть и грозы. Но до чего же не хочется увидеть их на голой равнине.
Серебряная нить протянулась через пустошь – к самому её краю.
– Давай-ка поторопимся, – сказал я.
Над краем долины начался звездопад.
Голубые искры сыпались из тяжкого брюха тучи, касались камней и растекались вспышками белого пламени. Горело всё, что ещё не превратилось в уголь.
Я схватил Алису за руку, и мы опять побежали.
Молочный вал тучи стремительно настигал нас, от грома содрогалась земля под ногами. Я нёсся за серебряной нитью и почти слышал, как шипят камни под голубыми искрами. Вскинул воздушный щит, и искра отскочила, но пальцы обожгло острой болью. Штирр бы побрал здешние законы! Ну какой Темноты?!
Впереди показался обрыв. Мы добежали до края, и Алиса отшатнулась – далеко внизу медленно влеклась широкая красная река. На другом берегу до самого горизонта расстилалось поле: алые цветы над костяной травой.
– Прыгай! – гаркнул я. Держать щит становилось невыносимо – я словно сунул руки в жаровню.
Алиса молча отступала от края, беззвучно шевеля губами: «Ни за что».
Уговаривать я не стал. Схватил её в охапку и прыгнул.
Красная вода одуряюще пахла железом и была отвратительно-тепла.
– Прыгай, тебе говорят.
– Не буду.
Липеневое солнце слепит глаза. Ласточки со свистом носятся над обрывом, то и дело падая к блестящей поверхности реки и снова взмывая к лазурному небу.
Эдаро отчаянно мотает головой и потихоньку пятится от края.
– Либо ты прыгаешь сам, ныряешь как полагается и благополучно всплываешь, либо я тебя сталкиваю, а там уж как получится, – Карл задумчиво заглядывает вниз. – Дракон, может, вытащит.
Дракон, растянувшись в высокой траве, щурится на солнце и безмятежно жуёт соломинку. Ему всё легко – и спрыгнуть, и плыть. В воде он даже ловчее, чем на суше, мы смеёмся: «рыбий сын».
– Карл, ну слушай... Совсем сумасшедшим надо быть. И вообще, зачем это всё?
Мы ещё не приносили клятвы, но уже знаем, что Карл будет нашим Старшим, и самое время учиться подчиняться, однако Эдаро всё равно вздыхает и медленно отступает.
– Считаю до трёх.
Счёт будет начинаться с «три».
Эдаро понуро опускает голову, подходит к краю. Дракон встаёт рядом, искоса смотрит на него. Потом делает три шага назад, разбегается и прыгает. Длинное тело вытягивается изогнутым росчерком, мелькают в воздухе зелёные от травы ступни, и в воду он входит красиво, без брызг.
Всплывает почти у противоположного берега, фыркает и машет рукой.
Эдаро снова тяжело вздыхает и следует его примеру. Фонтаны брызг взлетают над тем местом, где он погружается в воду, но вскоре его мокрая голова показывается неподалёку от Дракона.
– Думаешь, про тебя забуду? – Карл поворачивается ко мне.
Нет, конечно.
С жары вода кажется ледяной. На краткий миг перехватывает дыхание, чёрная глубина бьёт по ушам. Я переворачиваюсь в воде и вместе с юркими пузырьками поднимаюсь на поверхность.
Карл, свесив ноги, сидит на краю обрыва.
– А сам? – кричит ему Дракон.
– Я дурак, что ли?
Смеётся.
Но потом всё же плавным движением соскальзывает вниз и исчезает под водой.
…Воспоминание рассеялось в белом свете, льющемся сверху. Я рванулся к нему.
И треснулся головой об лёд.
Эдаро
Рисе мы бы нашли и без проводника: от их обиталища, большой пещеры, страшно разило тухлятиной. Перед входом, наполовину заваленным камнями, виднелась горка обглоданных костей – вроде лосиных и медвежьих. Будет очень неприятно, если в ней окажутся и мои собственные.
– Ну вот, – Яуссе опасно свесился со скалы над входом, заглянул вниз. – Рисе внутри, а я пошёл.
– А как мы…
– Сам вас найду, – белобрысый растворился среди обомшелых камней, а мы остались дышать мертвечиной и костерить себя за глупость.
Из пещеры доносилось глухое рычание.
– Какие предложения? – Карл подошёл к краю уступа, посмотрел на каменистую полянку перед входом. Сразу за ней начиналась заснеженная еловая чаща, и оттого полянка походила на плешь в густых волосах.
– Послушаться Старшего, – я встал рядом.
– Отличная мысль, – кивнул он. – Тогда топай в пещеру.
– Чего?!
– Иди, говорю, в пещеру и выясни, что там. А ещё лучше – вымани их сюда.
– Каким образом?
– Ты съедобный, – Карл невинно улыбнулся.
– Допустим. А потом?
– Определимся по ходу дела.
Дракон смотрел с сомнением.
– Ты предлагал то же самое два часа назад, – сказал ему Карл. – Не вижу противоречий.
Из пещеры донёсся грохот. Волна вони разошлась по морозному воздуху, недавно съеденный завтрак поднялся к горлу.
– Сюда бы Кота – он бы почти не чуял, – Дракон старался дышать ртом.
– Если бы здесь был Кот, мы бы как раз прикидывали, какой дорогой обогнуть это прекрасное место, – возразил я, стараясь не дышать вовсе.
– И потому внизу пойдёшь ты, – Карл посмотрел искоса и прибавил: – Если, конечно, чувствуешь себя лучше, чем вчера.
Я подумал, что невозможно чувствовать себя хорошо, стоя над пещерой плотоядной нечисти, но только мотнул головой. Сегодня и правда лучше – разве что ноги болят, но самую малость. Помешать не должно, да и боль это обыкновенная, понятная, а не вчерашняя серая пелена, из-за которой мир становился чёрно-белым и ужасающе пустым. Темнота – и я легко отделался.
– Что надо сделать? – вздохнул я.
– Узнать, как устроена пещера: длина, ширина, изгибы, углы, ниши…
– Зачем? – спросил Дракон.
– Зайчиков пускать будем, – серьёзно сказал Старший. – Слышали, что говорил наш новый знакомый о рисе и солнце?
– А ты знаешь, в чём выражается их боязнь?
– Ожоги, может быть? – предположил Карл.
– «Может быть»? – переспросил я.
Он пожал плечами – мол, придумай лучше, – и уточнил:
– У нас ведь есть зеркала?
– Есть, как не быть… – протянул я, пытаясь оценить разумность затеи.
По всему выходило, что глупее и самоубийственнее некуда – как и всё, что мы делали в последние дни.
Дракон хмурился, поглядывая на небо. Где-то там, наверху, светило солнце, но здесь, среди камней повисла серая хмарь, зацепившаяся за верхушки всклокоченных угрюмых елей.
Карл тоже запрокинул голову к низким облакам, которые, казалось, вот-вот спустятся на поляну.
– Прояснится.
– А если нет?
– Обретём бесценное знание об устройстве рисовой пещеры.
Ладно, чего тянуть-то. Я скинул лук с плеча – против нечисти он бесполезен. Снял плащ, чтобы не цеплялся, попрыгал на месте, слушая, не звенит ли что.
– Держи, – Карл бросил мне тёмно-зелёный плотно закупоренный пузырёк. – По одной капле, не больше.
Я поймал его, зажал в кулаке. Трайская сосна – ненадолго смогу видеть в темноте.
– Если что – возьму себе лук, ладно? – невинным голосом спросил Старший, когда я уже начал спускаться.
– А мне тогда запасы белого аспинского, угу? – Дракон рылся в сумке в поисках зеркала.
– Разве там что-то осталось? – удивился Карл. – В таком случае разделим пополам.
– Вы сперва домой вернитесь, – буркнул я.
– Ради твоего винного погреба – хоть с Моста!
Оставив их и дальше веселиться, я осторожно сполз с уступа, добрался до входа в пещеру и прижался к склизким от какой-то дряни камням. От запаха мутило, слизь немедленно прилипла к рукавам.
Темень в провале была плотная, словно осязаемая. Из неё доносились возня, рычание и что-то, похожее на речь на рутине. Я прислушался и весьма отчётливо различил «жрать». Выходит, рисе говорящие…
Я вынул из кармана пузырёк, закапал в глаза по одной капле содержимого и поморгал, привыкая к свету, ставшему ослепительным. Опустился на утоптанный снег и, распластавшись по нему, пополз в черноту, навстречу рычанию и вони. Дня три есть не буду, боги… А может, и остаток жизни, если этот смрад потом с меня не отмоется. Ни у одного лаярре так не воняло – даже у самых нечистоплотных любителей лить кровь.
Камни цеплялись за куртку на животе, и, наверное, потом придётся подыскивать новую. Штаны, видимо, тоже, а сапоги и так уже всякое повидали, и вообще – что за несчастливый улам… Рисе вот теперь вылавливать.
Рисе. Три говорящие и жующие скалы.
Я замер, вжавшись в каменный пол. Затея Карла с солнечными зайчиками напрочь утратила смысл.
В дальнем углу пещеры сидели трое. В самом мелком из них набралось бы два человеческих роста, притом человек должен быть вроде Дракона. Громадные ручищи и мощные челюсти при движении издавали стук – словно камень о камень ударяется, и я немедленно вспомнил северянские россказни о ходячих горах. Значит, вот о чём речь была… И до чего же уродливые: длинными безгубыми ртами похожи на жаб, а глаза крохотные, свиные – почти и не видать. Зато уши кабаньи и огромные – у того, покрытого светящейся плесенью, левое аж до земли свешивается.
Я продвинулся ещё немного, уткнулся во что-то шерстистое и смердящее, содрогнулся от отвращения и опознал в предмете козью ногу. Саму козу, надо полагать, как раз доедали обитатели пещеры, издавая при этом утробный рокот, в котором при должном воображении и старании можно было разобрать слова: «жрать» и «человечина». А ещё – «близко».
Я затаил дыхание.
Самый здоровущий рисе прекратил жевать и стал принюхиваться дырами на месте носа. Вот штирр! Снова прозвучало «человечина». И ведь не нужно прилагать усилия, чтобы догадаться, кто здесь человечина…
Рисе поднялся на корявые ноги и упёрся головой в потолок пещеры – ну и тварь! Взяв дубину, которой служила выломанная с корнем молодая сосна, он двинулся в мою сторону.
Интересно, а насколько хорошо они видят? Глазёнки-то свинячьи, но это может ничего не значить.
Двое других тоже прекратили есть и засуетились. Они принялись обшаривать углы пещеры – большей частью наощупь, из чего я сделал вывод, что зрением им не похвастаться. Это хорошо.
Обладатель дубины тем временем приблизился к выходу, остановился на границе света и снова потянул воздух провалами ноздрей. Я вжался в пол, притаившись за большим камнем. Ой, боги-боги... Пожалуй, мне пора назад. Выяснил, что пещера без закутков, а выманивать чудищ мы будем каким-нибудь менее неприятным способом.
Рисе задумчиво чесал каменный затылок – совершенно человеческим жестом. На его спине и плечах неровными кругами нарос лишайник, совсем как на камнях, мимо которых мы частенько проезжали, миновав границу Севера – странного, неправильного края… Лаярре часто создавали или вытаскивали из Темноты страшенных существ, но по тем сразу было понятно, что это такое, откуда взялось и чего хочет. Здесь же – и правда Другой. Вот поэтому северяне так их зовут.
Рисе шагнул влево, покачался из стороны в сторону и вдруг с размаха опустил дубину на каменный пол. Меня окатило щепой и камешками, а рисе сделал ещё шаг и снова ударил – наугад, но мне с того не легче.
Я съёжился, прикрывая голову и с тоской осознавая, что выход из пещеры теперь загораживает скала с дубиной. Двое других озадаченно наблюдали, как их товарищ лупит пол. Твари явно не блистали сообразительностью, но и я не лучше, раз прикидываюсь мышью.
Один из рисе пророкотал что-то невнятное, но вопросительное, обладатель дубины ответил так же неразборчиво и уселся на пол у выхода.
Штирр тебя забери!
Остальные вернулись к недоеденной козе. Наступила тишина, нарушаемая лишь чавканьем. Ели рисе отвратительно, и отчего-то мысль, что меня могут сожрать столь же гадким образом, пугала более всего. Всё-таки смерть должна быть красивой, чтобы о ней можно было песню сложить.
...Хотя лучше, чтобы не смерть, а просто небольшое приключение.
Я осторожно пошевелился, поглядывая на нелюдя. Он не двигался, и я потихоньку пополз к свету. Вот так, не торопясь, не шурша и не задевая мелкие камешки... Распластаться, продвинуться вперёд, полежать, прислушиваясь... Ещё немного, и ещё. Что за дрянь задел локтем? А, лучше не знать... Во-о-от, чуть-чуть и будет свежий воздух…
Дубина врезалась в пол прямо передо мной, рисе промахнулся всего ничего. Брызнули каменные осколки, я успел зажмуриться, спасая глаза. Резануло ухо и воткнулось в левую руку, я вскочил на ноги и бросился на свет. Дубина в очередном замахе свистела над головой, рычал рисе.
По стенам пещеры заплясали два солнечных лучика, и рычание перешло в рёв. Свет попадал на рисе, и они начинали ожесточённо хлопать по каменной коже, будто зайчики жглись.
Боги, ну какой Карл молодец…
Тому, с дубиной, зайчики не помешали – наплевав на них, он вознамерился отправить меня вслед за козой. Я, петляя, рванулся к выходу, рисе двинулся следом. Он был медлительный, но в один его шаг умещалось восемь моих, поэтому уповать на быстроту не стоило. Я выскочил наружу и зажмурился – пока действует трайская сосна, можно и в сумерках ослепнуть. Отскочил в сторону, потёр слезящиеся глаза и уставился на лохмотья облаков, застилавшие небо. Откуда зайчики?
Сообразив, что угрозы нет, рисе выломились наружу. Я увидел Дракона, оторопело взирающего на ходячие скалы. Он держал зеркало, однако правильный вывод сделал быстро и извлёк из ножен меч. Но ведь клинок защитит от камня разве что в сказке…
Я увернулся от дубины и едва не угодил под кулачище другого рисе. Этот на оружие не разменивался – просто старался прихлопнуть меня, словно муху. Теперь-то я знаю, что они испытывают, когда Брысь по весне ловит их на подоконниках.
Дракон между тем чуть не попался третьему рисе, который до дубины тоже не додумался и орудовал шестипалыми ручищами. Нас трое и рисе трое. По рисе каждому – это очень много. А где Карл?
Едва я успел задаться этим вопросом, как увидел ответ. Облака смыло с неба, словно морскую пену волной, и на ясном небе засияло солнце. Холодные лучи упали на поляну перед пещерой, и рисе застыли. Не как-то постепенно, а резко, вдруг – просто замерли в нелепых позах, и покрытый лишайником всё сжимал свою дубину.
Карл, стоявший на уступе, опустил руки, и столб загустевшего воздуха над ним сразу растаял. Старший сделал шаг и упал.
Мы с Драконом кинулись к нему. Добежали, перевернули на спину: он был совсем белый и дышал едва-едва, из носа тянулась струйка тёмной крови – двигать облака не каждому магу по силам. Прежде я думал, что Карлу тоже.
Дракон похлопал его по щекам, но без толку. Отстегнул с пояса фляжку с клопиным мёдом и залил лекарство Карлу в горло. Старший закашлялся и открыл глаза, с видимым усилием удерживая взгляд на наших скорбных лицах.
– Будешь складывать песню – прозовёшь меня Карлом Тучегонителем, – он бледно улыбнулся.
– Я прозову тебя Карлом-который-чуть-не-сдох, – ответил я, подкладывая ему под голову свёрнутый плащ.
– Кто бы говорил, Эдаро-едва-не-съеденный-рисе.
Дракон молча улыбался, глядя на облака, заволакивающие небо.
– Я впечатлён, – сказал Яуссе, возникая на поросшем мхом валуне. Даже не попытался сделать вид, что подошёл и сел.
– А я-то как, – отозвался Карл, приподнимаясь на локте. Не удержался, завалился назад. Устроился затылком на плаще, сложил руки на груди.
– Ну что, идём к Ёрге? – спросил незримый.
– Нам нужно поесть, – возразил Дракон. – Пообедаем и пойдём.
– Как пожелаете, – Яуссе пожал плечами. – Только не рубите живые деревья, тут полно бурелома. Как будете готовы – позовёте.
Незримый исчез, и вдруг загрохотало – застывшие рисе рассыпались грудами камней. Забреди сюда случайный путник, он, наверное, и не поймёт, что к чему. Может, камни, лежавшие здесь прежде, возникли точно таким же образом – штирр его знает, этого Яуссе…
– Звать его будем завтра, да? – вздохнул Дракон.
– Сейчас полежу и всё пройдёт, – бодрым голосом заявил Старший.
Его лицо казалось вылепленным из воска.
– Угу-угу, – покивал я.
Ничего, нужно просто немного подождать.
…Надеюсь, Кот сейчас не на тех самых болотах, о которых говорил улыбчивый незримый.
Мы разожгли костёр и сварили обед – или ужин, тут как посмотреть. Опостылевшее мясо разварилось с пряностями и приобрело, пожалуй, приятный аромат, но его запасы были невелики, и готовил я не столько для себя и Дракона, сколько для Карла. Накормить мага сейчас важнее всего. Молока бы, но где его возьмёшь в лесу?
Уверившись, что похлёбка готова, и Дракон её уже ничем не испортит, я оставил свою долю Старшему и ушёл к ручью, журчавшему под снегом в низинке. Он покрылся толстой коркой блестящего льда, но кое-где выбирался на поверхность – там над водой поднимался пар, а на ветках елей нарос пушистых иней, похожий на мех.
Руки покраснели и утратили чувствительность, пока я оттирал одежду от вонючей дряни, однако запах из пещеры продолжал преследовать меня. Я уже не знал, что полоскать в ручье. Если бы Карл мог колдовать, положился бы на тепловые плетения и залез в воду целиком. Но колдовства ещё несколько дней не предвидится… Замёрзнем к штирру. И вот так, без колдовства, попрёмся к очередной нечисти – Ёрге или как там её? Я подумал про нашего второго мага и только вздохнул.
…На обратном пути натолкнулся на Яуссе. Буквально – чуть не ударился о него лбом, потому что он вышел на тропинку передо мной из ниоткуда. Так вытаивают из ночной темноты фигуры подходящих к лесному костру; Яуссе же вытаял из неяркого серого дня и улыбнулся:
– Дело есть.
Улыбка была знакомая. Я ничего не знал о тех, кто так улыбается, кроме одного – нельзя с ними связываться.
– Мы уже обо всём договорились, – ответил я, огибая незримого по широкой дуге, но он загородил дорогу.
– Так то не с тобой договор, а с приятелем твоим. К тебе у меня особое предложение.
Глаза у него были как перо иволги.
…Такие же, как у странной твари, которую хозяин звал Муршей. Если, конечно, он и правда приходился ей хозяином.
– Без Старшего сделки заключать не могу, – выкрутился я. – Уставом не дозволено.
И вспомнил я об этом, кажется, впервые в жизни.
Яуссе рассмеялся, показывая мелкие острые зубы.
– Не бойся. Мне нужен всего лишь твой облик.
Я растерянно моргнул.
– Мой… что?
– Облик. Внешний вид. Наружность, – Яуссе коснулся рукава моей куртки с таким видом, словно одежду в лавке выбирал.
Я тупо молчал. Наконец выдавил:
– Каким образом? И зачем?
– Мой истинный вид людям не больно-то нравится, – Яуссе всё ещё улыбался, но сквозь человеческие черты лица начало проступать что-то, чего я не хотел бы видеть целиком. – И чтобы вести с ними дела, требуется облик вроде моего нынешнего, но он уже старый, ему лет восемьдесят – поистрепался...
Незримый выразительно опустил взгляд на когтистые лапы вместо ног.
– Теперь нужен новый, твой сгодится.
Я невольно попятился.
– Почему именно я?
– Ты хорошенький, – Яуссе пожал плечами.
– Я почему-то не рад подобному откровению.
– Как есть, – он развёл руками. – Мне нравится, во всяком случае. Я бы хотел так выглядеть.
Ох, Темнота. Неужели правы тайле, когда говорят, что от моей рожи одни неприятности?
– И для этого требуется…
– Просто твоё согласие. Дескать, бери, зовущийся Яуссе, мой облик и пользуйся в своё удовольствие.
– Что мне за это будет?
– Правильный подход, – одобрительно кивнул он.
– Я имею в виду последствия, а не выгоду.
– О, ничего, – заверил незримый. – Ничего тебе не будет, кроме золота – сколько сможешь унести. На всю жизнь хватит.
Что, и от Гильдии откупиться? Стать свободным, уехать в Аспин, жить как захочу?
...Алиса, которая знала о нечисти поболее моего, такое не одобрила бы. Дракон пересказал историю менестреля, тоже умудрившегося влипнуть в договорённости с незримыми, и как по мне, вышло поучительнее некуда.
– Нет. Обойдусь.
Яуссе сощурился, склонил голову набок.
– Не боишься?
– С тобой уже заключили соглашение, – напомнил я. – Будь любезен его выполнить, а новых договоров не будет.
Я обогнул незримого и вышел на поляну, изо всех сил стараясь не ускорять шаг.
– Ты где застрял? – с уступа над пещерой спускался Дракон.
– Да так, – я обернулся на пустоту за спиной. – Как Карл?
– Говорит, всё хорошо.
– «Говорит» или «всё хорошо»?
– А то ты его не знаешь.
Старший цветом лица по-прежнему напоминал некрашеное полотно, что, впрочем, не мешало ему деловито засыпать снегом костёр. Держался он ровно – почти.
Но вдруг вздрогнул всем телом и ошарашенно уставился на нас.
– Что случилось? – я шагнул к нему на случай, если он опять упадёт.
– Нам не нужно на рудник, – невнятно проговорил Карл. – Нам нужно на восток.
Глава 14. Ярула
Алиса Ордо
...Я что-то сделала не так.
Наверное, недостаточно сильно оттолкнулась от берега. Вода больно ударяет по сложенным ладоням и животу и расступается, принимая меня в холодные объятия. Я опускаюсь в глубину, теряюсь среди пузырьков, переворачиваюсь и поднимаюсь к свету над головой. Воздух в лёгких заканчивается, я предчувствую ощущение выныривания, но солнечное пятно оказывается неожиданно далеко. Дышать нечем, и прозрачно-зелёная вода вдруг обращается застывшим стеклом — плыть в ней невозможно. Перед глазами расползаются красные пятна, виски сдавливает. Я отчаянно, из последних сил взмахиваю руками, рвусь наверх, к свету, но чернота хватает за ноги и тянет вниз. Сознание меркнет, тело открывает рот в попытке получить хоть немного воздуха. Холодная вода проникает в нос и рот, добирается до лёгких. Я проваливаюсь в темноту.
Анджей стискивает мои плечи и кричит:
— Донырялась?!
Кто-то ухватил меня за воротник куртки и дёрнул вверх. Вода потекла в нос, засаднило горло, я открыла рот и вдохнула обжигающе-холодный воздух.
Солнце слепило глаза. Кот, одной рукой держа меня, грёб к краю большой полыньи на излучине широкой реки.
— Я сама, — прохрипела я, отпихивая Охотника.
— Течение, — коротко выдохнул он и так и не отпустил.
Вода была не холодной — она была ледяной. Щиколотку скрутила судорога, и по телу покатилась дрожь, но я увидела главное — голубое небо. Оно простиралось над рекой и соснами на её берегах: яркое, зимнее, ясное — правильное.
Кромка льда проламывалась под Котовыми локтями. Я успела испугаться, но Охотник продвигался к берегу, нарочно разбивая лёд, пока он не начал выдерживать удары.
— Ещё чуть-чуть.
Охотник опёрся об острые края, вылез из полыньи и выдернул меня — я впервые в жизни порадовалась собственной лёгкости.
На берегу снега намело по пояс, и был он холоднее некуда — как и полагается. Малахитовый сосновый бор, залитый солнечным светом, стоял неподвижно, но где-то в тёмно-зелёных ветвях хрипло переругивались сойки. Дыхание повисало серебристым паром, иней склеил мокрые ресницы. Волосы Кота сделались будто седые, короткая щетина покрылась инеем, и он стал похож на Хозяина Зимы из страшных лаамских сказок.
— Замёрзнем, — выдохнула я, дробно стуча зубами.
А сама глупо улыбалась — замёрзнем, но здесь, дома, не на выморочной Изнанке.
— Нет.
Кот опустился на снег у корней большой сосны и дёрнул край моей куртки. Ойкнув, я свалилась к нему на колени, а он обхватил меня обеими руками и начал шёпотом читать заклинание. Мгновение, другое, и по телу побежало тепло, почти жар — всё равно как зайдя с мороза, приникнуть к натопленной печи и хлебнуть подогретой медовухи. От одежды и волос повалил пар, ноги в высыхающих сапогах согрелись. Охотник уже проделывал такое, но я не уставала восхищаться. До чего хорошо быть магом, а… Не колдуй он, тут бы и околели.
Я отогревалась, но дрожь всё равно не покидала тело. Кот расстегнул пуговицы и привлёк меня ближе, под куртку. Я ткнулась носом ему в шею — холодным в тепло, — и различила этот его полынный запах. Вдох, выдох, вдох — дрожь схлынула, но обнявшие руки не разжались. И — странное дело — мне того и не хотелось. Я закрыла глаза, чувствуя ровное биение сердца — не взялась бы сказать, чьего.
— Не спи, — Кот задел мою макушку колючим подбородком. — Нельзя.
Я только угукнула невнятное — почти провалилась в уютное оцепенение покоя. Казалось, что даже если из-за деревьев высунется очередное страшилище, то до меня — здесь и сейчас — ему нипочём не добраться.
…Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я осмыслила неуместность происходящего. Одежда и сапоги давно высохли, иней на волосах растаял, я отогрелась и ощутила, как мороз незло пощипывает щёки и кончики ушей. Натянула капюшон куртки и попыталась отстраниться, но Кот остался неподвижен — так и сидел, прислонившись затылком к стволу сосны и закрыв глаза. Я опять замерла, не понимая, как поступить.
— Я вот думаю… — наконец медленно заговорил Охотник. — Требовалось прыгнуть именно в ту реку или сгодилась бы любая другая?
— Наверное, только в ту, — я осторожно поёрзала, чтобы сползти в снег. — Во-первых, нить вела нас мимо всего остального. А во-вторых… там ведь не вода была.
— К слову о нити, — Кот открыл глаза, но руками не шевельнул.
Я молча показала браслет: всё как до Изнанки — никакого свечения.
— Ясно, — он кивнул и наконец отпустил меня.
Я вскочила на ноги и испытала облегчение. И ещё — немножко сожаления. Хотя ведь нельзя чувствовать и то и другое разом…
Охотник тоже встал. Отряхнувшись от снега, запрокинул голоув к синему небу и зелёным соснам.
— Полагаю, мы на людской стороне. И сейчас даже зима — возможно, мы отсутствовали не так уж долго. Это из хороших новостей.
Мы и правда вернулись домой, в свой мир — с днём и ночью, холодным снегом, прозрачной водой и золотым пламенем. Мир, в котором всё правильно и разумно, в котором не сыплются с неба обжигающие звёзды и на смену каждой зиме непременно придёт лето.
Мир, где Кот — Охотник на лаярре, а я — лаярре.
— …Из плохих — всё остальное, — пробормотала я, пряча пальцы в рукава куртки.
Кот обернулся, посмотрел пристально, и я опять начала замерзать.
— Не надо усложнять раньше времени, — сказал он.
— Потом поздно будет.
— Есть слишком много всяких «если», — Охотник ободряюще улыбнулся.
Коснулся моего плеча, и мне сделалось тепло — всему телу разом. Кот убрал руку, но тепло осталось при мне.
— Что это? — удивилась я.
— Очередные колдовские чудеса, — подразнился он.
Так же, как на Изнанке — словно между нами ничего не переменилось.
А, впрочем, вокруг по-прежнему был лес, только браслет теперь не указывал путь.
— Ну, воды мы напились вдоволь, осталось раздобыть еду. И хорошо бы выяснить, где мы и когда мы, — Кот озирался по сторонам. — Пойдём вдоль реки — она велика, не поверю, что на ней никто не поселился.
— Ты о людях? — уточнила я.
— Штирр, — Охотник поморщился. — Что, тут тоже?
— Везде, — сказала я. — Просто там их сразу видать было, а тут… Ну, незримые.
Его лицо выражало сразу много всего, и я утешила:
— Большинство речников зимой спит, разве что йелен могут выходить — тут вон как раз полыньи. Но мы не лошади и не дети, а потому им без надобности.
— Звучит не слишком обнадёживающе.
И мы всё же пошли вниз по течению. Сперва пробирались по высоким сугробам: Кот впереди, я следом, потом, когда во льду перестали темнеть полыньи, спустились на реку и пошли бодрее. Снега здесь было меньше, чем на берегах, мы не проваливались и не скользили, и я радовалась, что иду по обычной, правильной реке и смотрю в самое заурядное голубое небо, в котором золотится зимнее солнце, потихоньку сползающее к западу. Мне нравилось, что в этом лесу ёлки перемешиваются с соснами и берёзами, нравились красные песчаные берега и следы зверей на снегу: бисерные цепочки кого-то совсем мелкого вроде ласки, чёткие заячьи отпечатки, росчерки лисьего бега, глубокие ямы лосиных копыт… Только волчий след не понравился, но его мы всего раз пересекли. Я радовалась птичьим голосам и особенно тому, что все они знакомые, и я могу различать их: вот трещит сорока, на рябине ругаются свиристели, пищит поползень в ельнике, а там посвистывает снегирь…
Кот, шедший впереди, вдруг обернулся:
— Почему Ага-да сказал, что твари тебя боялись?
Я невольно ухмыльнулась прозвищу, а вопросу удивилась и пожала плечами:
— Не знаю. Они как будто сторонились, но ничего такого...
Ещё казалось, будто они смотрят на браслет, хотя смотреть им вроде было нечем. Впрочем, я об этом не думала, стараясь переставлять ноги самостоятельно, и всё беспокоилась о том, чтобы меня или бесчувственного Кота не волокли как парня на болоте — лицом по воде.
— Как думаешь, что с ним стало? — спросила я.
Кот обернулся, и я поразилась выражению глаз — всё равно что бритва. Но он тут же спрятал это выражение и ответил без запинки:
— Отбился и выбрался на свободу.
«Сожрали — и туда и дорога», — подразумевалось на самом деле.
Я вздохнула.
— Ну, ещё скажи, что следовало ему помочь, — сощурился Охотник.
Я помялась, повела плечом: человек всё ж, хоть, кажется, и не самый хороший. Ну а кто бы остался хорошим, сидя в сыром подземелье в ожидании, пока съедят, как куропатку?
Кот лишь покачал головой — на этот раз выражения его лица я не поняла. Да, впрочем, и не до того стало — я учуяла лёгонький, едва различимый запах и схватила Охотника за рукав:
— Дым!
Запах был хороший, домашний — так пахнет от белёной печки, в которой печётся ржаной хлеб, а рядом хлопочет над пирогами и кашей хозяйка. Мы ускорили шаги, и вскоре к запаху прибавился звон собачьего лая. За излучиной реки по берегу рассыпалась горстка бань, а за ней, на заснеженном крутояре стояла деревня. Слюдяные окошки золотились в лучах заходящего солнца, серо-розовые дымки из труб тянулись вдоль берега, придавленные крепчавшим морозом.
Некоторое время мы безмолвно взирали на дома, хотя больше всего на свете мне хотелось взлететь на высокий берег и стучаться в первый подвернувшийся двор.
— Норгэльская невеста? — наконец криво улыбнулась я.
— Ох, до чего ты настойчивая, — усмехнулся Кот. — Но, пожалуй, соглашусь.
Я не ответила — толку-то? Тем более что он взял меня за руку, и это было как будто… правильно.
Деревня оказалась невелика — едва набрался бы десяток дворов. Единственная улица протянулась вдоль берега, и, стоило нам подойти ближе, на неё немедленно высыпали жители. Смотрели настороженно, многие держались за стальные обереги на груди или прятали ладони в карманах — там, наверное, можжевеловые фигурки Лиса и Бессмертник.
— Sad ata uttu? — звонко крикнула женщина из ближайшего двора. Расшитый платок на её плечах алел маковыми цветами.
Кот вопросительно глянул на меня.
— Алем, — тихо сказала я.
— Понимаешь?
Я кивнула.
— Что хотят?
— Спрашивают, чего хотим мы, — хмыкнула я и, обведя перед собой полукруг, сказала погромче: — Sabbnen saveri[1]. Не оставьте в темноте, люди добрые.
Над деревенскими поднялось облачко дружного вздоха облегчения. Понятно, кого здесь ждали увидеть с реки да на закате.
— Мы в лесу заплутали, еле к вам вышли. Нам бы поесть и переночевать, а больше ничего не попросим, — я шмыгнула носом, аккуратно протискиваясь в калитку в частоколе.
К нам подошёл высокий жилистый мужчина с седой бородой и птичьи-внимательным выражением карих глаз. Судя по лицу и бороде, лет ему было немало — всяко больше пяти десятков, но выглядел он крепким и сильным. Небрежно наброшенный на плечи тулуп украшала жёлто-синяя тесьма, на шее краснел шерстяной платок — таким хорошо прикрывать лицо в морозы.
— Alefen? — низкий голос мужчины походил на шмелиное гудение.
Северяне ли мы? Отличный вопрос. Парень, который не знает алема, и девушка, которая алем знает, но чуть позже назовётся норгэли.
— Отчасти, — увильнула я.
Собеседник улыбнулся, принимая моё право не объясняться с подробностями. Но смотрел он пристально, обращая внимание и на ввалившиеся щёки, и на ободранную одежду, и на оружие у Кота.
— Звать-то вас как?
На рутине мужчина говорил чисто и без заминок — видно было, что язык даётся ему не сложнее алема.
— Юта, — следовало осторожничать, но эти-то про «лерем» сходу сообразят.
— А я Рахо, — назвался Кот.
— Чудное имя, — удивился крестьянин.
— Тамирская родня, — обаятельно улыбнулся Кот.
— Ну, а меня Атло кличут — я в деревне за старшего. И откуда ж вы тут взялись, Рахо и Юта?
— В Регенар шли, — сказал Кот, а я едва утерпела, чтобы не зажмуриться — страшно было, что ответят: «Где это?»
Однако Атло удивлённо присвистнул:
— Эк вас занесло!
— До города далеко, да?
— Дня за два по реке дойдёте. А, может, кто возьмёт вас с собой — народ нынче на ярмарку собирается.
— На йормскую? — я облизнула пересохшие от волнения губы.
— На какую ж ещё?
— А сколько до Йорма-то?
— Да меньше двух седмиц, — Атло глянул странно.
— Десять дней, — уточнила хорошенькая круглолицая девушка с такими же птичьими глазами, высовываясь из-за его спины.
Я судорожно вздохнула. День? Всего один день? Если только не…
— Ох, а нам показалось, мы год блуждали по лесу, — уголки моих губ дрожали в жалкой улыбке. — Какой сейчас год-то?
— Да пока что сто двадцать восьмой под покровом Надежды, — фыркнула девушка, не обращая внимания на строгий взгляд отца.
Я на миг прикрыла глаза. Спасибо, добрые боги.
— Вы заходите, негоже на сумерках стоять, — мужчина махнул рукой в сторону большого дома, стоявшего почти посередине деревушки.
Когда мы подошли к воротам двора, я коснулась подвески из гвоздей и ягод рябины, висевшей над калиткой:
— Благодарим за гостеприимство.
Кот молча последовал моему примеру с таким видом, словно проделывал это сотню раз.
Помимо дочки Реньи, с Атло жили старушка-мать, жена — красивая полная женщина с золотыми волосами, — четверо почти взрослых сыновей и совсем маленький ребёнок, которого хозяйка качала в зыбке, подвешенной к потолку. Дом у них был под стать немалой семье — просторный, с высоким нижним двором и тёплыми комнатами наверху. Я даже понадеялась на место где-нибудь возле натопленной белобокой печки.
Правда, когда я сбросила капюшон, все удивились, а курносая Ренья, роскошной косой пошедшая в мать, не сдержала испуганного ойканья.
— Из норгэли, — пояснила я, не дожидаясь вопроса.
— Вот оно как… — протянул Атло, и по его голосу я поняла, что сундуки с добром на ночь запрут покрепче.
Впрочем, Кот, чутко уловивший холодок, быстро перевёл беседу на окрестности деревни и предстоящую ярмарку. Он вообще удивительно переменился: говорил и двигался совсем иначе, не спокойно и плавно, как прежде, а торопливо и чуточку дёргано и то и дело задевал низкие полки и притолоки — ни дать ни взять, обычный парень-обозник, обрадованный тем, что наконец-то добрался до людей. Не знай я, каков он был час назад, непременно бы решила, что этот человек носит меч, только чтобы рисоваться перед девушками.
Пока я размышляла над своими наблюдениями — и выводы меня встревожили, — нас позвали за стол.
— Сразу много не ешь, — шепнул Охотник мне на ухо. — Нельзя.
Я и сама знала, что нельзя. Но, боги…
На расшитой скатерти появился горшок с ухой — жёлтой, прозрачной, с колечками лука и кусочками белой рыбы, — деревянные миски с солёными хрусткими груздями и крошечными розовыми волнушками, каравай ржаного хлеба, ещё тёплый и сладко пахнущий, мочёная брусника в плошках, посыпанные мукой пирожки… У меня закружилась голова.
— Избавлю тебя от мук выбора, — Кот с усмешкой подвинул ко мне миску с ухой.
Я зачерпнула полную ложку и на какое-то время позабыла обо всём. Уха оказалась наваристой, густой, из тщательно перебранной рыбы — ни единой косточки; у неё не было ни привкуса речного, ни запаха — один лишь свежий аромат укропа и петрушки.
— Как же вы умудрились заплутать в лесу по зиме? — спросил Атло, неспешно отламывая ржаную горбушку. — Неужто с дороги сошли?
— От обоза отстали, — объяснил Кот, не забывая есть. — Как раз снег шёл, и мы, пока догоняли, не туда свернули, а там уже и стемнело — собственных рук не видать.
— Повезло, что не околели, — заметила золотокосая хозяйка, подталкивая к Коту блюдо с глянцевыми румяными пирожками.
— Ага, — Кот больше смотрел в свою миску и на пирожки, чем на собеседников. — Мы костры жгли да по очереди спали — так и уцелели.
— И сколько же вы проплутали?
Со двора донёсся шум. Кто-то кричал неразборчиво, и один из сыновей — Линне его звали вроде, — вышел за дверь. Шум усилился, крики стали различимы:
— Rugeri gafe!
Атло вскочил и бросился во двор, сыновья — следом, и даже хозяйка, взяв ухват, побежала за ними.
Кот глянул на меня.
— «Поймали гада», — перевела я.
— Раз поймали, значит, мы там ни к чему, — Охотник зачерпнул полную ложку, и отправил её в рот.
Я же решила отложить еду на потом. Конечно же, напрасно.
…В залитом лунным молоком дворе ловили лиса. Вернее, уже поймали и теперь прижимали его, крупного и красивого, к истоптанному снегу длинными жердями. Лис бился и вырывался, и огненная шерсть искрилась в холодном свете, а двое мальчишек, не рискуя приближаться, швырялись в него камнями и ледышками из дальнего угла двора. Через плетень заглядывали потревоженные соседи.
— Fiari bate![2] — ликовал Атло.
Только что радушного и приветливого хозяина теперь переполняла какая-то злобная радость на грани безумия.
Ренья, глухо охнув, бросилась с крыльца, но отец поймал её за косу.
— Nna daren! — рявкнул он, и девушка залилась слезами.
«Не смей».
Один из братьев ударил лиса деревянными граблями для сена, и зверь жалобно взвыл. Кто-то, плохо различимый в темноте, кричал, что надо закидать камнями, другой орал, чтобы несли топор.
— Hon kolta ravera, rinn nisse![3]
Следующий удар пришёлся по лапе, и, казалось, было слышно, как ломаются тонкие кости.
— Какого штирра вы делаете?!
Я не поняла, как оказалась во дворе. Слетела по ступеням, добежала до лиса и только потом испугалась.
— Нельзя же так!
Я отпихнула жерди, которые удерживали лиса, но измятый зверь не порывался бежать — он даже не поднялся на лапы. Изумление на лицах хозяев сменилось неприязнью. Ренья перестала плакать, а я окончательно растерялась. Мороз пробрался под рубашку и погнал по коже стада мурашек.
— Ты куда лезешь? — зашипела из-за плетня женщина в красном платке.
Лис у моих ног коротко тявкнул, когда в него прилетел очередной осколок льда.
— Он живой ведь! — крикнула я. — Что вы за нелюди такие?
— Это кто ещё тут нелюдь? — протянул светловолосый паренёк лет пятнадцати.
Его младший товарищ бросил камень, я подставила ногу, закрывая лиса, и камень угодил мне в голень. Под моим взглядом мальчишка смешался, спрятал руки в карманы. Лис заскулил, я опустилась на колени и осторожно подтянула его к себе. Зверь не пытался вырваться, под густой шерстью пойманной птицей колотилось сердце.
А старенькая мать Атло — милая старушка в пуховом платке — вдруг выкрикнула:
— Selve varen es hau. Oge aven rud!
Голос у неё был как колодезный ворот, а смысл слов я сходу и не уразумела: «Девка рыжеглазая — сама, поди, из этих».
— Aleivu, — охнул кто-то.
Я удивлённо подняла голову. Какая, к штирру, нечисть? Старший брат Реньи снова замахнулся граблями. Не деревянными — железными.
Не знаю, ударил бы он или нет. Я и испугаться-то не успела — грабли с треском сломались, парень опрокинулся на снег.
— Только попробуй.
Охотник чёрной тенью взметнулся между мной и деревенскими, и ничего страшнее его голоса мне слышать не доводилось.
— Понятно всё… — процедила золотокосая хозяйка. — Разве хороший человек девку из норгэлек возьмёт?
На плечи улеглась куртка — моя собственная, забытая в доме. Я всё прижимала к груди чуть живого лиса, а Кот взял меня под локти и поставил на ноги.
— С реки пришли, да? — Атло зло сощурился, и я окончательно испугалась: их ведь так много, а нас всего двое.
— Приходящие с реки не колдуют, — сказал Кот. — А я могу.
Он плавно повернул ладонь, и в ней заискрился огненный шар. Мальчишки, что кидались камнями, ойкнули испуганно и восхищённо.
— Мы уйдём, и вы не станете нам мешать, — голос Охотника был ровен и тих, но я не сомневалась: слышит его каждый. — Хоть один пойдёт следом — будет пожар.
Деревенские молчали.
— Одолжи-ка, — Кот походя забрал у одного из парней топор — парень даже не дёрнулся, — взял меня за локоть и повёл прочь со двора.
Руки мои сделались липкими от лисьей крови, а на локте, наверное, синяки останутся. Я прерывисто вздохнула, и Охотниковы пальцы сразу разжались.
Мы беспрепятственно миновали изгородь и вышли на дорогу, обозначенную колеями от полозьев. В лунном свете колеи казались заполненными серебром. Кот стремительно шагал по ним, и я видела, как его дыхание повисает паром в воздухе. Я понимала, что он страшно зол, и меня мутило от страха. Лезвие топора тускло поблёскивало. Уши мёрзли, но набросить капюшон я не могла — держала лиса. Он висел, будто тряпочный, но сердце колотилось часто-часто.
Мы не очень долго шли — Кот свернул к реке и направился вглубь леса. Я рысила следом, стараясь попадать в его следы, но промахивалась и проваливалась в снег. Охотник выдохнул незнакомые слова, провёл ладонью по воздуху, и по сугробам зазмеилась позёмка, слизнувшая отпечатки со снега.
Не дойдя до берега, Кот остановился возле громадного корня-выворотня — два, а то и три моих роста. Поваленная давнишней бурей ель умерла и осыпалась, а на корнях вырос мох, кое-где проступавший из-под снега. Заснеженный ствол и голые ветви походили на рёбра давным-давно умершего огромного зверя.
— Зачем топор-то? — прошелестела я.
Как будто ничего умнее сказать было нельзя. Но мне требовалось нарушить тишину — неважно, как.
Кот обернулся, посмотрел на меня, и я невольно стиснула лиса так, что зверь вздрогнул.
— О чём ты думала? — тихо-тихо спросил Охотник.
Под луной глаза у него сделались как ртуть.
— Они бы его убили, — прошептала я.
— И, наверное, это первый лис, который по глупости попался селянам, да?
Я молчала. Что я скажу о лисьей смерти человеку, чья работа — убивать других людей? Ну, пусть не совсем людей…
— Ну каких Топей ради ты влезла? — рычал он. — На что рассчитывала? Что я потащусь тебя, бестолковку, спасать?
Я помотала головой. Я вообще о Коте тогда не подумала — увы, ни в каком смысле.
— Спать теперь будем в снегу? А ужинать чем? Печёной лисятиной? И на завтрак её же, верно?
Я прижимала к себе лиса и кусала кривившиеся губы, чтобы не разреветься, но уголки упорно ползли вниз, словно их тянули рыболовными крючками.
— Мало того, что я из-за тебя шатался по местам, каких в бреду не видал, и чуть там не подох, так теперь, когда подвернулась возможность поесть и заночевать в тепле, ты опять умудрилась всё испортить!
Он сделал какое-то резко движение — я не разобрала толком, но зажмурилась, утыкаясь лицом в лисий мех. Стукнул об дерево топор, и моё сердце подхватило этот стук, заколотившись сразу в висках.
— Ну, ещё чего не хватало…
Голос звучал виновато.
— Напугал я тебя, да? — Кот осторожно надел капюшон мне на голову. — Не хотел. Прости.
Тяжёлые ладони улеглись мне на плечи — извиняясь и успокаивая, а я уставилась на пуговицу на его куртке. Медная, с узором из ромбов, с Бальмхайма в памяти отпечаталась — всё время у меня перед носом маячила. На самом деле я чаще вижу эту пуговицу, чем Котово лицо. Поднять взгляд выше иногда ужасно трудно, сейчас — попросту невозможно.
— Я устал, — тихо объяснил Кот. — Надеялся на ужин и тёплую ночёвку и теперь немного… расстроился.
— Сама виновата, — пробубнила я, переводя дыхание и снова зажмуриваясь изо всех сил в надежде, что подступившие слёзы впитаются обратно.
— Давай сюда, — Охотник мягко потянул лиса из моих рук. — Живой хоть?
— Живой.
Он бережно положил зверя на снег и повесил светляк в воздухе.
— Ты его вылечишь? — спросила я.
Кот задумчиво потёр шрам на брови.
— Я попробую. А ты пока… — он поискал взглядом, чем бы меня занять. — Снег утаптывай.
— Лучше пособираю веток на костёр, — предложила я.
Он оглянулся на чёрно-серебряную стену леса за нашими спинами и возразил:
— В сугробах утонешь.
«Опять куда-нибудь вляпаешься», — догадалась я.
Ходить кругами вокруг колдующего Охотника явно не следовало, и я принялась утаптывать снег за его спиной и заодно наблюдала, как ловко у него получается — словно прежде каждый день лечил раненых лисов.
…Ну, наверное, и правда лечил — только не лисов.
Кот прощупывал кости, почти беззвучно шептал заклинания, касался потемневшей от крови шерсти, и я невольно залюбовалась этой его сосредоточенной уверенностью. Опомнилась и уставилась на луну, зацепившуюся за острые верхушки елей.
Ведь и правда наперёд не подумала — ни на сколько, ни на полшага. Если бы не Кот, уже бы лежала рядом с рыжим — это в Йорм ни одного лиса не тронут, а нынче…
Я споткнулась.
Нынче, вообще-то, тоже не должны — если, конечно, не уверены, что именно зверь еженощно давит кур. Да и то — под излёт года могут и курами поступиться, если только…
«Железа ему холодного, будет знать».
Волосы на затылке поднялись волной. Я остановилась и уставилась на Кота. Тот, не оборачиваясь, порылся в карманах, ругнулся коротко и тихо и, расстегнув куртку, срезал край с подола всякое повидавшей рубахи. Этим лоскутом принялся перевязывать лисью лапу, приладив к ней ветку поровнее.
То есть что-то было не так. Колдовство не помогало.
— Алиса, покажи-ка руки.
Кот встал и подошёл ко мне, я протянула ему мелко дрожавшие ладони. Охотник осмотрел их со всех сторон, но не отпустил. Глянул устало и как будто виновато и спросил:
— Всё равно боишься, да?
Я мотнула головой, не поднимая глаз от снега и чувствуя, как горят виски и щёки.
— А дрожишь почему?
Я молчала, и он объяснил:
— С лисом неладно. Я сложил и перевязал сломанную лапу, но это всё — его не берёт колдовство. Да вдобавок кровь странная — липкая и светлая, всё равно что медовуха. Это очень нехорошо, не болел бы чем — вот и хочу посмотреть, нет ли у тебя царапин.
— Нет, — прошелестела я.
Нет у меня ни царапин, ни мозгов. Ой, боги-боги… Ему, несеверянину, такое знать попросту неоткуда. А мне следовало догадаться. С чего бы ещё вся деревня на одного-единственного лиса взъярилась?
— Не надо меня бояться, — мягко и убедительно произнёс Кот, легонько поглаживая мою руку. — Я тебя не обижу, слово даю. Такое больше не повторится, что бы ни случилось.
Вот прямо сейчас и повторится — и так мне и надо, на самом-то деле.
— Лис не болеет, — промямлила я. — Просто он…
Закусила щёку изнутри так, что сделалось больно, осторожно высвободила ладони и выдохнула:
— …не то чтобы лис.
— То есть? — Кот вопросительно приподнял брови.
— Деревенские… Они говорили… Ну я неверно поняла, может…
Охотник со свистом выдохнул воздух сквозь зубы:
— Он вообще не лис — так правильнее, да?
Я морщилась и щурилась, переминаясь с ноги на ногу. В светлых глазах мелькнул злой огонёк, и я подумала, чего же Коту стоит сейчас сдержаться.
— Что мы теперь должны делать?
— Прости меня, пожалуйста, — прошептала я, уставившись на свои сапоги.
— Мы сейчас не о том, — бесцветным голосом сказал Охотник. — Я спрашиваю, как быть теперь, когда мы ушли из деревни и, вероятно, приволокли с собой раненую нечисть. Он опасен?
— Он ранен и у него сломана лапа… — пробормотала я.
Кот смотрел прямо перед собой, словно считая до десяти — а может, до ста.
— Так. Пойдём с другой стороны. После всего, что я навидался, я бы перерезал этому созданию горло, несмотря на раны и сломанную лапу, руку или что там ещё — так меня учили.
Я вскинула голову и уставилась на него.
— …Но, поскольку твои подходы к нелюдям нас выручали, я спрашиваю тебя.
— Надо дать ему еды.
— Вернёмся за ней в деревню? — остро глянул Кот.
Вот бы подо мной провалилась земля, а? Бывает ведь такое по берегам рек: веками стоит лес над обрывом, а потом раз! — и дыра без дна. Ну, или хоть какая-нибудь волчья яма, с осени оставленная— сейчас вот под снегом не видно, но от того, что я на одном месте топчусь, снег мог бы просесть…
— Возьми. И поступай, как посчитаешь нужным, — Кот сунул мне в ладонь изрядно помятый пирожок.
Следом улёгся на плечи тяжёлый плащ, а Охотник выдернул топор из елового ствола.
— Ни шагу в сторону. Я скоро.
Кот исчез в лунном лесу, а я разревелась от стыда.
«Твоей бестолковостью можно сокрушать города», — укорял Анджей, но дома все дурные приключения были как будто не всерьёз, а тут…
Лис шевельнул кончиком хвоста, я подавила очередной всхлип. Разломила пирожок надвое и невольно облизнулась. Пирожок оказался с рыбой, и в той, другой жизни, я на него ни за что бы не позарилась, но теперь… Однако я не для себя его взяла. Осторожно подсунула ладонь под лисью морду и положила половинку в приоткрытую пасть.
— Знаешь, было бы здорово, если бы ты оказался просто лисом, — сказала я.
Он проглотил пирожок, не прожевав. Приоткрыл золотистые глаза, посмотрел на меня. Кончик розового языка промелькнул из одного угла пасти в другой.
— Ну, или хоть сделай вид.
Константин
Разумеется, можно было договориться. Сказать: «Извините, люди добрые, она у меня с причудами», и пусть бы только попробовала возмутиться. Но что бы я делал потом, потеряв её доверие из-за глупого зверя? Ну, или не совсем зверя…
Я оглянулся на залитую луной поляну. Девушка сидела неподвижно, уткнув подбородок в согнутые коленки; лис, лежавший рядом, тоже не шевелился. Пирожок она ему, конечно, скормила — очень ожидаемо. Ну и ладно, я не один прихватил — хорошо, что Эдаро вспомнил, прежде чем во двор бежать. Он бы, правда, десяток в карманы понапихал. Он не воевал бы сейчас с еловыми ветками и темнотой на голодный желудок. Жевал бы и рассуждал вслух. Сам себе ужасался, а всё равно шутил.
Меня на шутки уже не хватало.
Топор со звоном отсекал ветки, и казалось, что только эта предсказуемая последовательность — замах, удар и снова замах — позволяет держаться на плаву, не даёт утонуть в водовороте мыслей. В этот бесконечный не-день уместилось столько всего, а я… Я отчего-то думал не о том, что решился зачерпнуть квельт из человека, а о том, как Алиса сжалась и зажмурилась — словно верила, что я могу сделать ей больно. Это мгновение, совсем краткое — один вздох — ободрало меня больше, чем все драки, вместе взятые.
Хуже него было только ощущение рукояти топора в ладони. Последний раз я брался за него две седмицы назад, во дворе аптекарской лавки в Даргое. И целых две седмицы это не имело никакого значения.
Когда же всё так запуталось? Что теперь делать с этим: с Гильдией, с пропавшими тайле, с лунной голодной ночью, с золотым светом источника и — с самим собой?
…Вот бы сейчас закрыть глаза и проснуться на диване в гостиной от того, что Карл льёт мне на голову ледяную воду из кувшина, приговаривая: «Меньше пить надо». «Это ж как надо было надраться…» — протянул бы Дракон, услышав, что я видел во сне. «Я знаю двух Эльз», — призадумался бы Эдаро, и немедленно схлопотал от Карла: «Забудь обеих — не хочу в Альфхёльм».
И как всё стало бы просто.
…Гора лапника выросла мне по пояс, когда я понял, что увлёкся. Дальше рубил и собирал сухие ветви и тонкие деревца, и этого занятия хватило ещё на несколько кругов путаных мыслей.
Когда я вернулся, Алиса всё так же сидела, закутавшись в плащ и украдкой вытирая почти высохшие слёзы. При моём появлении вскочила на ноги и замерла растерянно, не зная, как себя вести.
— Помогай, — предложил я. — Надо перетаскать ветки.
Лис следил за нами щёлочками жёлтых глаз. Странно, но выглядел он намного лучше, чем когда я уходил.
— Кто бы ты ни был, надеюсь, совесть у тебя есть, — сказал я ему.
Лис зажмурился и шевельнул острым ухом.
Я развёл костёр, и дальше мы возились с обустройством ночёвки при его тёплом свете. Не то чтобы мне всерьёз требовалась Алисина помощь, но эта совместная работа избавила нас от неловкого молчания и дала некое право сесть у огня, завернувшись в один плащ.
Ельник по краям поляны замер, торжественный и мрачный, как стены орсага, пошедшая на убыль луна повисла над острыми макушками, небо усеяли белые крупинки звёзд и золотые точки искр костра. Завыли-запели волки, и Алиса вздрогнула, испуганно вслушиваясь в переливчатый вой.
— Далеко, — успокоил я.
Она кивнула. Набрала воздуха, собираясь заговорить, но вместо этого шумно выдохнула, поёрзала и так и не решилась.
— Давай уж, — сказал я.
— Да я… просто… Спасибо, — пролепетала девушка. — За то что не оставил. Меня. И лиса тоже. И вообще…
В голосе отчётливо слышались вина и смущение.
— Как вышло, так вышло, — я пожал плечами. — Лис или нет, а всё равно живой. Ты поступила правильно.
Она спрятала ладони в карманы и поёжилась. Я чуть отставил руку, открывая бок:
— Двигайся — так теплее.
Алиса переместилась ближе, и от этого мне сделалось… пожалуй, слишком тепло. На костёр не спишешь.
— Варежки потеряла, — неловко объяснила она. — На Изнанке были без надобности, а тут…
«Я знаю отличный способ согреться», — улыбнулся бы я какой другой и о плетениях вспомнил бы, лишь получив по морде — что весьма маловероятно.
— Рау-эге, ано, — сказал я, и над нами задрожало тёплое марево золотых рун.
Алиса сразу чуть расслабилась, повела плечами.
— Ты ведь тратишь на это квельт, да?
— Мне не трудно.
Да ещё с таким источником.
Я подумал, и в левом виске застучало-задёргало. Но, видимо, не один я размышлял о колдовстве, потому что Алиса вдруг спросила:
— А вот… лаярре — это как?
Раз в светлых летних сумерках подошла ко мне корова, а я не услышал из-за журчания ручья. Доверчиво лбом в плечо боднула, я обернулся и едва не заверещал по-заячьи. Привычка к человеку у коровы была живая, а сама корова — напрочь мёртвая, одни кости. Тянулся к ладоням безглазый рогатый череп, переступали по мягкой траве выбеленные копыта, и потом оказалось, что по округе целые костяные стада бродят. Или вот Дракон долго от детей шарахался после того, как вышла к нему с лесной опушки девочка лет шести. Рукой махнула — помогите, мол. А потом лунный свет на неё упал, и мы разглядели, что у неё вместо лица…
— Неважно, — сказал я. — К тебе это не имеет отношения.
Прозвучало как обещание, а я обещать не имел права, и Алиса это понимала — чуть отодвинулась.
— Почему деревенские так обозлились? — поторопился спросить я, пока всё не испортилось окончательно.
Не следует нам говорить о колдовстве — лучше уж о незримых.
— …Я думал, северяне с ними мирно соседствуют: красные ленты, стальные обереги и учтивость при встрече и уж всяко никаких граблей. А они взамен не тащат на Изнанку кого ни попадя — ну, или хотя бы предупреждают.
Я пробовал шутить, а сам косился на лиса. Алиса тоже бросила на него быстрый взгляд, сделалась удивительно серьёзной и чуть нахмурилась, подбирая слова.
— Мирно лишь до тех пор, пока все соблюдают границы.
— А где граница? Кража куриц — это такое уж серьёзное нарушение?
Девушка вскинула голову, посмотрела чуть удивлённо, в глазах скользнул смешливый огонёк — и словно под рёбра мне толкнулся.
— Вряд ли он пришёл за курицами, — она чуть сощурилась, пряча улыбку.
— А зачем тогда?
— У Атло дочка красивая.
— Так бывает? — удивился я.
— Сплошь и рядом, — кивнула Алиса. — Только считается, что это не к добру.
— Почему?
— Смертному и незримому не остаться вместе — будет беда.
Она смотрела в костёр, и отсветы пламени мягко золотили её лицо и пряди волос, выбившиеся из-под капюшона.
Я, кажется, понял, как Дракон попался. Только мне уже и без её сказок нечего терять.
— Об этом ведь есть история, верно?
— История о чём угодно есть.
Я хмыкнул: не сомневаюсь.
— Расскажи? Пожалуйста.
Девушка с сомнением глянула на лиса, словно ожидая, что он сам объяснится, но тот помалкивал — как и полагается зверю.
— Давным-давно, когда лиственницы в Яруле задевали небо, а острова норгэли ещё не ушли под морскую воду, жил в одной северной деревне охотник Илган. Был он ловок, силён и удачлив, и не случалось дня, когда бы он вернулся из леса с пустыми руками. Не боялся ни волка, ни медведя, ни росомахи и мог изловить даже самого быстрого соболя и самую стремительную белку. Сердца многих девушек бились неровно из-за него, и каждая загадывала, чтобы на очередной Инар охотник подарил ей синичку.
— Синичку? — я перебил, хотя не собирался.
— Печенье такое, — пояснила Алиса. — На Инар пекут и дарят тому, кто дорог. Ну, а если парень девушке преподносит, так, значит, замуж зовёт.
— Дарить еду как признание в любви? Прекрасная мысль.
Алиса фыркнула и продолжила:
— Илган не думал ни о синичках, ни о женитьбе — жил в одиночестве и горя не знал. Это его и сгубило. Будь парень женат, ничего бы не случилось — незримые не могут забрать того, кто привязан к лицевой стороне мира красной нитью. Илгана же не хранило ничьё обещание, и потому однажды летним вечером раненая им рысь не побоялась обернуться девушкой. Она была очень красива и ни капли не походила на девиц из деревни: свободная, весёлая и немножечко злая.
Хорошее описание. Неудивительно, что парень повёлся.
— …Вскоре люди стали замечать, что молодой охотник пропадает в лесу целыми седмицами — куда дольше, чем прежде. Вышивальщица Налва, жившая через двор от Илгана, первой догадалась, в чём дело. Не сыскалась бы в селении девушка умнее и добродетельнее, и многие желали видеть Налву своей женой, но ей никто кроме Илгана не был нужен — она преданно любила его едва ли не с детства. Долго думала Налва, как спасти возлюбленного, но так ничего и не измыслила и решила просить помощи. А кто лучше всех знает, как избавиться от незримого? Конечно, другой незримый. И отправилась Налва в самое сердце Ледяного леса — там жила та, о которой говорили, будто она рождена от любви людской и нелюдской, и оттого её не принимает ни один из миров.
Лис громко чихнул, и Алиса, вздрогнув от неожиданности, схватила меня за руку, но тут же отпустила.
— Ничего, я уже привык, — усмехнулся я, подавляя желание удержать её ладонь.
Она покраснела и пробормотала:
— Я отучусь.
Как будто ничего не изменилось, и эта смешная привычка была самой большой её неприятностью.
Алиса поняла, как прозвучало. Покраснела ещё больше:
— То есть…
— Не надо. Мне не мешает. Что там Налва?
Рассказывая сказки, Алиса успокаивалась сама и успокаивала меня. Мы оба проваливались в мир лесной волшбы и людей, которые всегда знали, как поступить, и мне не хотелось лишний раз из него выбираться. Не сейчас. Завтра, потом, когда-нибудь…
Девушка перевела взгляд на пламя и продолжила:
— Налва без отдыха шла по лесу, и никто бы не сумел сказать, как долго, потому что летние ночи солнечны и обманывают глаза и разум. Тропинка тоньше паутины вела её через глухую чащу, и деревья вокруг стояли так плотно, что между ними не протиснулся бы и заяц. Солнечный свет не проникал сквозь густые кроны, но на стволах и у корней светились голубые грибы и мерцал мох, похожий на снег, — оттого и прозвали этот лес Ледяным. Чёрные лишайники на красных и белых камнях складывали узоры, и говорили, будто по тем узорам можно прочесть собственную судьбу, но Налва этого не желала — она хотела лишь спасти любимого от недоброй нечисти. И вот наконец, когда бесцветная луна встала напротив солнца, девушка вышла к крохотной избушке, в которой сидела старуха — уродливая и такая древняя, что помнила растущие вокруг исполинские лиственницы ещё шишками. Налва поведала ей о беде, постигшей Илгана, и старуха пообещала помочь.
— А взамен? — не утерпел я.
— Ничего, — Алиса пожала плечами. — Ей просто стало жаль Налву.
— Зло в сказках так не делает.
— А с чего ты взял, что старуха — это зло? — Алиса запрокинула голову и серьёзно посмотрела на меня.
— Ладно-ладно, — пробормотал я, поправляя сползший край плаща. — Что было дальше?
— Старуха дала Налве отвар — красный, как кровь, и горький, как рябиновый сок. Девушке следовало тайком налить в питьё Илгана шесть капель этого отвара, и тогда, если виной всему злой морок, чары незримой рассеются, и охотник забудет о ней. «Но если же это любовь, ничего не случится, и тебе, пожалуй, следует забыть о парне», — так сказала старуха, и Налва согласилась. Только уточнила, не будет ли вреда, если она ненароком нальёт больше шести капель. Старуха ответила, что отвар подействует как приворотное зелье, и потому Налва должна быть внимательна, отсчитывая капли.
Алиса подняла взгляд к звёздам, словно раздумывая, что говорить дальше.
— Если есть выбор, я бы предпочёл счастливый конец, — неловко улыбнулся я.
Хотя подозревал, что истории с незримыми хорошо не заканчиваются.
— Через луну Илган повёл Налву вокруг чаши, и зажили они тихо и счастливо: юноша забросил охоту, стал бочкарём и дальше опушки в лес не заходил. Налве это нравилось, она нарадоваться не могла на спокойного и надёжного мужа.
Повезло парню, ничего не скажешь.
—…Так прошёл год, и однажды зимним вечером брат Налвы, которому прежде не везло в охоте, подстрелил в роще рысь и принёс сестре в подарок — чтобы кутать в её тёплую шкуру ребёнка, когда тот родится. А Илган как увидал шкуру, так и выскочил за дверь — прямо в поднявшуюся метель.
Прогоревшие ветки в костре осели, и сноп искр взметнулся к звёздному небу. Лис едва-едва заметно отодвинулся.
— И тела его не нашли, да? — спросил я, хотя и так было понятно.
— Я слышала эту историю от разных людей, — Алиса сощурилась на пламя. — Старый Рамо, который верил, будто Налва и правда спасла Илгана, утверждал, что парень повесился на лиственнице, потому как связь с другим непременно погубит человека.
— А что говорил второй?
— Что зло — это не приходящие в сумерках, а те, кто лишает права выбирать, — Алиса усмехнулась. — И что Илган отправился за своей возлюбленной за край мира: «за алую реку, через маковое поле и белую грозу — куда птица не долетит, зверь не добежит, а из людей только самый отчаянный доберётся». Незримых ведь можно вернуть хоть из-за Моста — было бы желание. Ну, и удача, разумеется.
— И как? Вернул?
— Конечно, — уверенно сказала девушка. — Как же иначе?
Зевнула в ладонь, помотала головой, разгоняя сон. Спрашивать, в какой конец верит сама Алиса, было бессмысленно — я и так знал.
Лис старательно прикидывался спящим, тихо потрескивал костёр, где-то далеко ухал филин.
— Вторую историю рассказывал Юрген, верно? — спросил я, помолчав.
Девушка не ответила. Спала, привалившись к моему плечу, и в отсветах пламени сама казалась нездешней, непохожей на прочих людей — словно из какой-то северянской сказки о чудесах и красоте.
Если бы я сейчас проснулся дома — в привычном своём мире, простом и понятном, при тайле, живых и здоровых, — это бы значило, что её нет и никогда не было.
И к какой старухе я бы пошёл?
…После полуночи стало холодно. Я разлепил тяжёлые веки и огляделся. Бревно в костре почти догорело, тепловые плетения развеялись. Луна скрылась, а на небо как муку просыпали — столько показалось звёзд. Алиса спала, уткнувшись носом мне в плечо, а по другую сторону от красных углей сидел парень — невысокий и тонкокостный, с острыми чертами лица и огненно-рыжими волосами, собранными в короткий хвост на затылке. В глазах отражались угольки — или сами глаза светились тёплой желтизной.
Впрочем, я не знал, что хуже: цвет его глаз или то, как парень сидит на снегу, вытянув босые ноги и не испытывая ни малейшего неудобства. Из одежды на нём были только штаны и зелёная рубаха и притом изрядно ободранные. На лице темнели ушибы, на мочке правого уха сочилась медовыми каплями рваная рана. Закусив зубами край ткани, парень увлечённо перетягивал повязку на левом запястье.
Несколько часов назад я собственноручно накладывал эту повязку на лисью лапу.
— Помочь? — шёпотом предложил я, касаясь рукояти меча.
Потревоженная Алиса вздохнула, но не проснулась.
— Не хочу злоупотреблять твоим терпением, — весело оскалился парень.
Понятно, почему Атло разозлился — вряд ли какой отец обрадовался бы, обнаружив такого на подоконнике в дочкиной горнице.
Нелюдь затянул узелок на повязке и стал серьёзным.
— Не хватайся за железо, сейчас уйду.
— Да я разве тороплю?
Я осторожно отодвинулся, и Алиса сразу свернулась аккуратным клубочком на нагретом мной месте. Я посомневался, разбудить её или нет, но решил, что она и без того приносит мне слишком много приключений, и просто накрыл плащом.
Парень поднялся было на ноги, но его повело, и он осел обратно в снег.
— Поможешь дойти до реки?
— Так бы и сказал, что жить не хочешь — даром на тебя время тратил, — отозвался я, не шевелясь.
Он запрокинул лицо к небу, и в огнистых глазах отразились звёзды.
— Лехир.
— Что?
— Это моё имя.
— Рад знакомству, — пробормотал я.
Парень фыркнул.
— Ты не понял, да?
— Вероятно.
Лехир покачал головой и снова попытался встать, странно выгнув хребет — люди так не двигаются. Пересилив себя, я подошёл и протянул руку, и он опёрся на моё плечо — совершенно по-людски, — оказавшись неожиданно лёгким, даже легче Алисы. Я бы и донести смог без затруднений, но о таком лис не просил.
И мы двинулись к реке. Я старался идти помедленней, чтобы Лехир поспевал за мной. Светляк плыл впереди, погружая весь прочий мир в непроглядную черноту.
— Оно того стоило? — спросил я, когда мы ступили на речной лёд.
Ноги едва его держали и побелевший лоб сочился бисеринами пота, но Лехир улыбнулся так радостно, словно мёда напробовался, а не по морде получил:
— Конечно.
— Это было глупо.
Он пожал плечами:
— Любовь всегда делает глупым, — отстранился и добавил: — Хотя чего я тебе рассказываю.
Широко ухмыльнулся, показав острые резцы, и уселся на краю исходящей паром полыньи, свесив ноги в стылую черноту.
— Такое не выбирают, — посмотрел сочувственно. — Ну, если тебя это утешит.
— Какого… — нахмурился я, но Лехир мягко соскользнул с ледяного края и исчез в глубине.
«Буду должен», — отчётливо донеслось до меня, и стало тихо — только смоляная вода плескалась о лёд.
— Кот?
Я обернулся. На берегу стояла Алиса — заспанная и напуганная.
— Он сам попросил, — неловко объяснил я.
— О чём?
Лицо у неё было растерянное. Я живо представил, как выгляжу со стороны: на краю полыньи, в которой только что сгинул… ну, человеком его точно не назовёшь.
— Он хотел, чтобы я довёл его до реки. И… вот.
Алиса приблизилась, заглянула в полынью. Испуг на её лице сменился задумчивостью.
— То есть они на Изнанку тоже через реку ходят?
— Вероятно, — я подышал на одеревеневшие пальцы и поёжился. Замёрз, как собака. — Пойдём, утро не скоро.
И, приобняв за плечи, повлёк её к костру, хотя прикосновение, наверное, было лишним. Но девушка не обратила внимания — словно так и надо. Уютно устроилась на примятом лапнике, подложив ладони под щёку и повернувшись ко мне спиной. И, конечно, следовало лечь вот так же — спина к спине, очень по-товарищески, как и полагается двоим людям, застрявшим на ночь в лесу. Я накрыл её плащом и остался сидеть, глядя в огонь.
В огне клубились и трепетали янтарь и солнце, золото и медь, осенние листья и лисьи хвосты, алые флаги Миррской гавани и медовые одеяния красивых служительниц Верен-Энны — всё это однажды наговорил Дракон, и, хотя в тот вечер мы все были изрядно пьяны, я подумал, что дна у его странностей не видать.
В нём я с причудами свыкся, во всех прочих подобного не терпел.
До недавнего времени.
Но до недавнего времени мир вообще был другим.
Золотые потоки квельта свивались и тянулись от костра вместе с дымом и языками пламени — черпать из огня легче всего. Едва-едва золотился снег — он холодный, брать из него трудно. Чуть мерцал воздух между елей — безветрие для колдовства мало годится… И лилось сияние от спящей Алисы — ярче солнца, живее огня. Оно бы вовсе не потребовало усилий.
…Когда небо над елями порозовело, я осторожно разбудил девушку. Пока она зевала и ёжилась, протянул ей помятый промёрзший пирожок:
— Держи.
Алиса отшатнулась и спрятала руки за спину.
— Не надо, я…
— Скормила вчерашний нашему новому знакомцу. Ешь.
— А ты?
— Вчера был предусмотрительней тебя и хлебал уху, пока ты наставляла селян на путь истинный. А сегодня обязательно что-нибудь добудем. Или, если повезёт, доберёмся до какой-нибудь деревни и…
Алиса виновато потупилась в снег. Я представил мёртвого Лехира. Мне отчего-то казалось, что в смерти он выглядел бы человеком.
— …и останемся, только если они не надумают кого-то убивать.
Но она всё-таки разломила пирожок надвое и не отстала от меня, пока я не съел свою половину. Потом мы засыпали костёр и двинулись прочь.
Дорога тянулась вдоль реки, в которой чернели дымные провалы полыней. Колеи постепенно исчезли под снегом, и направление обозначалось лишь просветами между деревьями, зарубками на стволах и линялыми ленточками на ветвях. Дорога, видимо, была не самой проезжей, но и на заброшенную не походила — скорее всего, кто-то недавно проехал на ярмарку, а остальные по домам сидят и правильно делают.
Лес стоял белый и тихий, и замутившееся серое небо лежало на макушках елей. Любопытные белки замирали на ветках, чтобы рассмотреть нас поближе, антрацитовые вороны медленно снимались со старых берёз, покрытых бронзовой патиной лишайников, белые зайцы улепётывали куда подальше, оставляя в снегу затейливые цепочки следов.
Алиса через ельник шла, как по родному городу. Озиралась с любопытством, восхищённо разглядывала снежное кружево на ветвях, задирала голову на птичий свист и, кажется, о всяком лесном обитателе могла рассказать сказку.
— О сойке что-нибудь выдумали? — спрашивал я, заслышав их скрипучее мяуканье.
— Конечно — такая приметная птица. Говорят, когда Создатель делил красоту между своими творениями, сойка оттеснила малиновку и выпросила себе лазурные крылья. На малиновку красок не хватило, и оттого у неё всего одно яркое пятнышко. Но сойке и крыльев показалось мало, она захотела и песен красивее, чем у всех. Сойка пробовала повторять голоса других птиц и зверей, но ничего толком не получалось. Тогда она стала просить малиновку, чтобы та научила её петь, а обиженная малиновка попросту убедила сойку, будто голос у той и без обучения дивно хорош. Она думала, весь лес будет потешаться над самоуверенной сойкой, и так оно и было поначалу. Вот только оказалось, что сойке чужие смешки безразличны. Кричит и кричит, и даже не сомневается, что выводит чудесные трели — потому её и слыхать больше всех птиц.
— А снегири?
— Лаами уверены, что они боятся Хозяина Зимы и потому с наступлением холодов жмутся к человеческому жилью. Они провинились перед ними — единственные из всех птиц не откликнулись на его зов, и он отметил снегирей красным пятном на груди.
— Ну а поползень?
— Рассказывают, в особо холодную зиму погибли все поползни, кроме одного последнего. Руэ-Данну пожалела его и сотворила ему пару из серебра — видишь, какого цвета перья?
«Серого», — сказал бы я седмицу назад. Теперь же был готов признать, что быстрая птичка, снующая вдоль елового ствола, и правда кажется отлитой из металла.
— Ты это на ходу сочиняешь, да? — я протянул Алисе руку, помогая одолеть перекинутые через ручей гниловатые мостки — тот, кто поедет здесь на санях, не обрадуется.
— Просто знаю, — девушка с улыбкой пожала плечами.
— Откуда?
— Читала или слышала. В Альфхёльме ведь не только юнны и канны жили. До них здесь поселились атакаи, альцы, хелле-наги… Ясное дело, теперь все перемешались, но сказки-то у каждого свои, и рассказывают их до сих пор…
Алисина речь журчала неумолчным ручьём, а такие говорливые меня обычно раздражали. Они зачастую не отличались умом, но Алиса казалась умнее многих, кого я встречал. Однако была в ней наивность и какая-то чудинка, от которой мне становилось смешно, а потом сразу — как будто грустно, и всё вместе сплеталось в щемящее чувство где-то под рёбрами, заострявшееся почти до болезненности, когда девушка улыбалась. Она делилась историями и обычаями, и за этими рассказами проступали Даргой и даргойцы: йормские пироги, весенние костры и качели, проводы льда на реках, черничный праздник Ирсан, песни-гадания на алеме, и я всё пытался понять, слышу я тоску в её голосе, или это во мне самом вина ворочается.
…За разговорами дорога одолевалась незаметно. Скрытое облаками солнце так и не показалось, а после полудня начался снегопад: хлопья, похожие на птичий пух, плавно спускались с неба, и поначалу они были редки и медлительны, но постепенно их становилось всё больше.
— На алеме такой снег называется «харенфаль» — «зайцы падают», — сказала Алиса, ниже натягивая капюшон.
Я хмыкнул и посмотрел, как белые хлопья собираются на рукаве. Надо полагать, если простоять достаточно долго, получится заяц, а я даже не удивлюсь.
— Если отрастить зайца, его можно будет съесть?
— Вряд ли, — вздохнула Алиса.
— Тогда не будем задерживаться.
Ветер качнул верхушки елей — слегка-слегка, словно пробуя собственные силы, а потом тряхнул как следует, сорвав снежные шапки с ветвей. Под его порывами весь мир всколыхнулся и поплыл, языки позёмки лизнули сугробы.
— Метель будет, — встревоженно нахмурилась Алиса.
— Тогда отыщем ёлку побольше и переждём — как зайцы.
Однако искать ничего не пришлось. Едва заметно начало темнеть, когда чуть в стороне от дороги показалась охотничья избушка, по самую крышу занесённая снегом. К двери как будто была натоптана тропинка, теперь скрытая сугробами.
— Останемся? — с надеждой спросила Алиса. — Там могут быть какие-нибудь припасы…
Я молчал, раздумывая. Там могут быть припасы и печь с дровами, а могут — замёрзшие покойники или голодная нежить. Но в метель в лесу придётся тяжело, да и я уже не вспомню, когда в последний раз спал, как полагается, так что, риск оправдан.
Тем временем Алиса, истолковав моё молчание как согласие, направилась ко входу. Я мягко оттеснил её в сторону:
— Давай-ка лучше я.
Мы раскидали снег и открыли скрипучую дверь. Из холодной темноты дохнуло сырой древесиной и гнилыми листьями, но ничего не случилось.
— Стой здесь, — велел я, вынимая из кармана светляк и отправляя его вперёд. Согнулся в три погибели и нырнул в низенькую дверь, всё равно задев притолоку хребтом.
Свет залил конуру шириной в пять шагов: обындевелые стены с седыми клочьями мха между брёвнами, небольшая, но целая на вид печка, покосившийся стол с бурыми пятнами на щелястой столешнице, неотёсанная скамья и высокий настил для сна, занимавший почти половину помещения. В углу стояла рассохшаяся бочка с крышкой, на крышке — почерневший котелок. Перед печью лежали три полена. Не было ни следов разгрома, ни свидетельств недоброй нарочитой аккуратности — кажется, люди здесь редко, но бывают.
— Плохо, что ни Бессмертника, ни Лиса, — сказала Алиса, которой, вообще-то, было велено ждать снаружи.
Однако я не стал замечать вслух — толку-то. Провёл пальцами по притолоке, где обычно высекают обережные знаки, нащупал труху и влажные древесные волокна.
— Здесь всё уже порядком подгнило — обвалились, наверное. Остаёмся. Пока совсем не стемнело, надо нарубить дров и принести воды.
— Может, просто снега натопить? — предложила Алиса, которой, похоже, не хотелось высовываться в начинавшуюся метель.
— Охота тебе потом еловые иголки из котелка вылавливать? — возразил я. — Рядом должен быть ручей.
Алиса взяла котелок, перевернула, посмотрела на свет.
— Тогда я за водой, ты за дровами?
— Нет уж, вместе пойдём и за водой, и за дровами.
Девушка глянула исподлобья.
— Ты думаешь, я настолько глупая, что сбегу от тебя по ночному зимнему лесу?
— Я думаю, что в ночном зимнем лесу с тобой может случиться какая-нибудь неприятность, а я не подоспею на помощь.
Она смущённо фыркнула и тряхнула головой, как упрямый пони. Под светляком было хорошо видно, как покраснели кончики ушей.
Снег на ветру летел то вниз, то верх, оседал на рукавах и капюшоне, холодил лицо и руки. Мутно-медовое небо окрасилось последними отблесками неразличимого за деревьями заката; лес, и без того густой и тёмный, сделался совсем непроницаемым.
Ручей, не сдавшийся морозу, обнаружился в трёх десятках шагов от порога, за избушкой. Пока Алиса искала, где можно спуститься к воде, я принялся выбирать сухие деревца, которые сгодились бы на дрова.
— Тут инистые грибы! — донёсся до меня Алисин радостный голос.
Я улыбнулся, раскалывая топором подвернувшийся пень. Жизнь-то налаживается. Конечно, грибы я хорошенько проверю, но вероятность не так уж и мала — в лесах Алиса разбирается лучше, чем в людях. Оно и неудивительно — городская стена Даргою требовалась исключительно для красоты.
Набрав охапку валежника, я рассудил, что самое время растопить печь — пусть прогревается, — а потом натаскать ещё дров. Дошагал до двери, как мог аккуратно протиснулся внутрь и вздрогнул от неожиданности — на скамье съёжилась Алиса, едва различимая в темноте.
— Быстро ты, — удивился я. — Грибов насобирала?
— Все гнилые, — девушка печально опустила голову.
— Ну, значит, обойдёмся хвойным чаем, — я невесело улыбнулся. — Котелок-то где?
— Утонул.
Удивлён ли я? Нет. Сдержав вздох, запихнул ветки в печь.
— Ладно. Ничего.
Подобного следовало ожидать. Хотя это ведь надо — утопить единственный котелок в ручье, а? Я глянул на съёжившуюся Алису и мысленно махнул рукой на потерю: хорошо, сама не свалилась в воду или не влипла в ещё какое приключение.
Пламя — рыжее, привычное — неохотно лизнуло сырые дрова, потянуло дымом, от которого я закашлялся.
Алиса соскользнула со скамьи, приблизилась вплотную.
— Что-нибудь придумаем, не расстраивайся, — я распрямился и погладил её по плечу. — Сейчас печка растопится и вернёмся к ручью — вдруг получится выловить.
Она не ответила. Плавным кошачьим движением прильнула ко мне, положила ладони на грудь и, запрокинув голову, заглянула в глаза.
Поначалу я попросту опешил. Обомлев, уставился в чуть освещённое огнём лицо и ощутил лёгкий укол разочарования — в Алисе невозможно было заподозрить умение смотреть вот так. За все дни, что мы провели вместе, ни в одном её взгляде, слове или жесте не было и тени такого смысла.
Зато этот смысл был во мне. Я отлично знал, чего хочу, и девушка оказалась слишком близко, чтобы я с собой боролся.
— Не раскаешься потом? — всё-таки успел спросить, прежде чем выветрились остатки самообладания.
Вместо ответа Алиса приподнялась на носочки и потянулась ко мне. Губы у неё оказались мягкие, но холодные — совсем не такие, как я ожидал. И вся она была холодная, я даже сквозь одежду ощущал этот холод.
— Замёрзла, да? — пробормотал я, на миг выныривая из поцелуя.
Сердце билось внизу живота. Штирровы застёжки на куртке никак не поддавались, и я уже собирался просто ободрать их, но та малая часть меня, которая хоть как-то соображала, напомнила, что Алисе в этой куртке завтра ещё по морозу идти. Управился наконец и с курткой, и с рубашкой, ощутил под ладонью холодный шёлк кожи и прикипел губами к ямке под ухом.
…Всё немного портил слабенький, едва ощутимый запах гнилых листьев и древесины, стоявший в избушке. Он заставлял подумать, что это неправильно... Но пальцы коснулись нежной округлости груди, и в голове враз сделалось пусто. Нижнюю губу кольнуло, на языке стало солоно.
— Ни земли, ни воды, ни тропы, — сказали у меня за спиной. — Глядись в себя, пока не вспомнишь имя.
Я обернулся.
На пороге избушки застыла Алиса. Карманы расстёгнутой куртки топорщились от корявых грибов, у ног стоял закопчённый котелок с водой.
К этому котелку и метнулось то, что мгновение назад я сжимал в объятиях.
Ноги с костяными наростами вроде копыт звонко переступили по полу, и скрученное из жил и костей тело, некогда принадлежавшее женщине, склонилось над отражением в чёрной воде. Рыжеватые волосы закрыли лицо, но мне хватило и рваной дыры в спине — в ней виднелись гнилые ошмётки лёгких, жёлтый остов позвоночника и края раскрошившихся рёбер.
— Ты совсем дурак? — свистящим шёпотом спросила Алиса, глядя на меня расширившимися глазами.
Я молчал.
Во рту стоял привкус гнили.
Карл Румару
Добрую половину ночи мы пытались найти хоть какую-то дорогу. Эдаро, всегда остро не любивший тёмных диких лесов, на сей раз вдруг упёрся и заявил, что с Яуссе связываться не надо и мы распрекрасно выберемся сами. Я спорить не мог — слабость от опустошения накатывала волнами, превращая меня в кисель. Вдобавок страшно хотелось есть — даже не есть, а жрать, — но тайле отдали мне всё, что можно сжевать на ходу, без костра, и потому мыслями я пребывал в тавернах Мирра. Закрывал глаза и видел огонь в камине, блюда с дичью и кружки с красным шеграйским вином и почти слышал весёлый гул множества голосов. Вздрагивал и приходил в себя среди чёрных склонов под чёрным небом.
…Мы выбрались, разумеется. Исчерпали целый светляк, но всё же выехали на дорогу и выжгли ещё два — в темноте по горной тропе ехать было попросту страшно. Тряслись в сёдлах и до рассвета, и после него, и всё мне чудились то запечённая баранья нога, то насмешливый прищур Яуссе.
Ехали, кажется, довольно долго, но я не смог бы сказать с уверенностью. Слабость не отступала, я допил остатки клопиного мёда, хотя, конечно, не следовало — тошнота подкатила к горлу, и я вывалился из седла в сугроб.
Ну, благо, снег мягкий. Хоть что-то хорошее в Альфхёльме есть.
— Мы станем единственной четвёркой в истории Гильдии, которая первыми утратила магов, — вздохнул Эдаро где-то невообразимо далеко, и меня куда-то потащили. Я старался переставлять ноги, но они были как из тряпок.
— Утратим магов — утратимся следом, Гильдия об этом даже не узнает, — голос Дракона тоже доносился как будто издалека. — Если я тебя отпущу, ты сможешь постоять хоть чуть-чуть?
— Нет, – честно сказал я.
Потом стало совсем темно, и очнулся я уже на чьём-то плаще под старой елью. Пахло хвоей, смолой и дымом.
— Если сразу не умер, то и теперь не должен, верно? — невидимый Эдаро, кажется, скорее убеждал себя самого, чем действительно ждал ответа.
— Так-то да, но обычно на второй день он уже отходил, — возразил Дракон. — А сейчас ему явно хуже.
Вот только обычно на второй день после опустошения я лежу под одеялом и трачу силы исключительно на то, чтобы в очередной раз поесть, а не трясусь в седле по лесной дороге.
Однако поделиться своим наблюдением с тайле я не мог — язык налился свинцовой тяжестью.
— К закату вернусь, — пообещал Дракон.
— А если нет? — хмуро уточнил Эдаро.
— Сочинишь песню, печальнее которой не будет на всём свете.
Я повернул голову — боль немедленно стиснула виски, — и увидел их: Эдаро разводил костёр, Дракон складывал на землю вещи со своей лошади.
— Ты куда собрался? — прохрипел я. — В одиночку шататься по Яруле? Не вздумай.
Они переглянулись, Эдаро чуть заметно пожал плечами.
— Не понимаю, что ты там такое говоришь, — сказал Дракон.
Забрался в седло и, не оглядываясь, уехал.
Я только вздохнул. Какой толк делать грозный вид, если на деле беспомощнее котёнка?
— Посмотрит, нет ли поблизости жилья, и вернётся, — объяснил Эдаро.
— Знаешь, какое предложение сгубило больше всего четвёрок? — спросил я.
Собственных слов не разобрал, но Эдаро и так догадался.
— «Давайте разделимся»? – предположил он. — Я понимаю. Но ты очень плохо выглядишь, такого ещё не было.
Так я ещё и не колдовал — движение туч определённо лежало за пределом моих возможностей.
…Ну, выходит, тайле у меня дураки, и сам я не лучше.
— Может, к костру передвинешься? — предложил Эдаро.
— Может, и передвинусь.
У огня я отогрелся и потихоньку сполз в липкую сумрачную дрёму. Сквозь сон слышал, как Эдаро рубил ветки, гремел посудой и чем-то шуршал и позвякивал, и эти звуки его присутствия как будто держали меня на плаву, не позволяя провалиться глубже — куда-то, куда мне не хотелось.
— Карл?
Я открыл глаза. Эдаро стоял надо мной, держа исходящую паром миску. Небо над его головой было сиренево-золотым.
Я приподнялся и сел, опираясь спиной на гору из сумок. Эдаро осторожно вручил мне миску, и, глянув на жиденькую похлёбку, сваренную из остатков мяса, я постарался не выдать своего разочарования.
— А кормить меня кто будет? — спросил я, грея руки о миску.
Эдаро растерянно моргнул и потянулся к ложке:
— Ну, давай…
Я ухмыльнулся. Видимо, и правда произвожу впечатление умирающего.
— Ладно-ладно, шучу.
Эдаро посмотрел осуждающе, но сел рядом, устроив свою миску на коленях. Налито в ней было вдвое меньше, чем в моей.
— Что-нибудь ещё нужно?
— Угу, — я зачерпнул полную ложку. — Хорошо бы съесть пару свиных сосисок с тушёной капустой. Хотя, двух не хватило бы — лучше три. А то и четыре… С горчицей, конечно.
— И запить кружечкой чёрного хатванского пива, да?
— Разумеется. К слову, от куска морковного пирога тоже не отказался бы.
— Со сливками?
— Пожалуй.
Эдаро хмыкнул, протянул мне кусок крошащегося чёрствого хлеба.
— Ну, предположим, что это тот самый пирог…
Некоторое время мы ели, наблюдая, как лошади раскапывают из-под снега черничник. Понятно, почему алефская порода вдвое дороже стоит — какие другие из здешних краёв уже отправились бы в свои конские Светлые Рощи.
— Кот ведь с Алисой, да? — спросил Эдаро, не поворачивая головы. — Она ведь не одна вернулась?
— Конечно, — отозвался я.
Наверное. Это должно быть так.
Эдаро покосился на меня, откусил хлеб. Вздохнул, поёрзал и начал:
— А вот…
— Если не готов услышать ответ — не задавай вопроса, — сказал я.
Он молча кивнул.
…Оно и хорошо. Ответа-то я не знал.
Небо приобрело цвет черники — только западный край сочился красным золотом заката. Эдаро беспокойно посматривал, как догорают последние отблески.
— Он светляк взял? — спросил я.
— Да, почти целый.
— Значит, можно ещё подождать.
Долго ждать не пришлось — лошади вскинули морды, прислушиваясь, и вскоре Дракон появился из-за елей. Легко спрыгнул на землю, снял с седла холщовый мешок.
— Вижу, есть новости, — оживился Эдаро.
— А то, — Младший протянул ему мешок, от которого даже сейчас, на холоде, сладко пахло свежим хлебом.
— Хорошие новости, — проурчал Эдаро, заглядывая внутрь.
Дракон задумчиво скрёб подбородок. Он был чем-то очень доволен: то и дело щурился и старательно прятал улыбку.
Сел к костру, подобрав под себя ноги, откупорил снятую с пояса фляжку и начал переливать содержимое в чистый котелок.
— О, молока раздобыл? — обрадовался Эдаро, выкладывая из мешка еду: кусок сыра, завёрнутое в тряпицу сало, каравай мягкого хлеба, куриные яйца и сушёную рыбу.
— Козье, — подтвердил Дракон.
Ещё хуже.
— Мёд-то они тебе не продали? — спросил я, с удивлением обнаружив что-то вроде дрожи в собственном голосе.
— Обижаешь, — усмехнулся Дракон, извлекая из кармана тряпочный свёрток.
— Ну всё, заживём, — радостно возвестил Эдаро, а меня замутило.
Лучшего средства от опустошения, чем кипячёное молоко с мёдом, ещё не придумали — даже иритский настой действовал медленнее. Но настой и был просто лекарством — без звука. А у медового молока звук был. Стоило мне учуять запах тёплой смеси, как в ушах начинали зудеть давно забытые голоса.
…Я провалился под весенний лёд и после заболел так, что впору было звать лекаря, но мать просто отпаивала меня травами и козьим молоком с мёдом, хотя мёд стоил дорого. Я цедил жирную приторную сладость, валялся в жаркой темноте, видел красные вспышки перед глазами и слышал шепотки. «Помрёшь — все рады будут», — это кто-то из двоюродных братьев, не стесняются в лицо сказать. «Может, уйдёт через Мост, так оно и лучше: и ему, и нам», — а это уже кто-то из взрослых. Думают, что я не слышу.
Став старше, я понял, что в этом злосчастном молоке выражались все материны сомнения: счастья своим существованием я никому не приносил, но и позволить мне умереть она не могла. И хотя недобрые голоса давно сменились тишиной сочувственного присутствия и иногда обеспокоенным ворчанием — «Доколдовался, да?» — я всё равно молоко на дух не переносил. Очень уж оно напоминало, что это такое — когда не любят.
— Мне полегчало, — сказал я. — Правда.
Дракон молча размешивал мёд в вонючем молоке, Эдаро нарезал сало тонкими пластинками. Оба прикидывались внезапно оглохшими.
— Что там вообще? — спросил Эдаро Дракона. — Хутор?
— Деревня. Но на ночёвку я бы не остался.
— Почему?
— Сперва меня чуть топором не угостили, — объяснил Дракон. — Так испугались, что и разговаривать-то не хотели, а потом заговорили на алеме, и прикидывались, будто рутина не понимают.
— И что заставило их передумать?
— Я их обматерил.
Эдаро фыркнул, я поцокал языком:
— А меня попрекал: мол, плохой способ что-то объяснить человеку.
Дракон задумчиво смотрел, как жёлтые нити кружатся на белой поверхности молока.
— Так это если человеку. А северяне-то знаешь зачем матерятся?
Я не знал, но догадался сразу.
— …Потом страховидная бабка принесла охапищу сушёных трав, которые тлели и отвратительно пахли, — продолжал Дракон. — Она шесть раз обошла вокруг меня с этой дрянью, и тогда мне разрешили зайти за изгородь. К тому времени вся деревня повылезла — напуганные, как дети.
— Я так понимаю, в округе что-то не так, и это «не так» связано с нечистью? — уточнил я.
Дракон помедлил, подбирая слова. В уголках глаз собрались смешливые морщинки.
— По словам деревенских, вчера под вечер пришли двое и попросились на ночлег. Их пустили, а потом… Они вступились за незримого, кажется. Селение сжечь грозились.
— Неудивительно, что теперь там не рады гостям, — фыркнул Эдаро.
Дракон снял котелок с огня, аккуратно перелил молоко в кружку. Протянул мне и даже не посчитал нужным прятать усмешку. Хотя, возможно, она относилась и не к этой мелкой мести, потому что Младший сказал:
— Один из тех двоих был маг. А вторая была из норгэли — стриженая, без косы.
Эдаро замер с открытым ртом, я недоверчиво уставился на Дракона. Тот широко улыбался, и я не удержался — улыбнулся в ответ.
…Молоко я выпил. Залпом, не дыша и угрожающе глядя на тайле — чтобы дурацкие шутки при себе держали. Они, впрочем, и не порывались насмешничать — и без того было о чём поговорить.
Средство подействовало как всегда быстро, я ожил и даже ощутил что-то вроде благодарности. Ну, может, и без «вроде».
В деревню мы, ясное дело, не пошли — не просто же так Кот грозил им пожаром. Натаскали лапника, нарубили дров, обустроили ночёвку и уселись у костра. Красные искры рвались к звёздному небу, потрескивали ветки, булькала вода в котелке.
Вышел из-за деревьев и замер на границе света и тени крупный лис. Сел, обернув лапы пушистым хвостом, и с любопытством уставился на нас.
— Здесь нечего красть, — сказал ему Эдаро, разрезая сыр.
Лис дёрнул ухом, но не ушёл.
— Шесть ив, кстати, — вспомнил Дракон.
— Сколько-сколько?! — Эдаро чуть не подавился сыром.
— С Кота потом стрясёшь, — пробубнил я с набитым ртом. — В конце концов, это он испортил тех людей.
Думать, какая сила заставила его влезать в историю с нечистью, мне не хотелось.
Жёлтые глаза лиса отражали свет костра.
[1] Шестеро сберегут
[2] Попался, тварь!
[3] Железа ему холодного, будет знать!
Глава 15. Регенар
Алиса Ордо
Нежить он, конечно, зарубил.
Быстрое, точно рассчитанное движение, и безносая голова покатилась по полу — я не успела ни отвернуться, ни зажмуриться. Уродливое тело шумно грохнулось, доски заляпало чёрным.
— Пойдём, — Кот, не убирая меча, шагнул ко мне.
— Куда? Зачем? — удивилась я, заворожённо глядя, как медлительная смоляная лужа тянется к порогу. Запах гнили растекался вместе с ней.
— Отсюда. А это сжечь надо.
— Сжечь-то надо, — согласилась я, подхватывая котелок с пути лужи. — Но во дворе. А остальное-то зачем? Где мы ночевать будем?
— В лесу, — ровно сказал Охотник. — Как вчера.
Что-то в его голосе было такое, от чего хотелось спрятаться под стол, хотя я точно знала, что не успела нигде провиниться — на сей раз глупость не моя.
…Но, может, в том и дело.
— Незачем, — пробормотала я, прижимая котелок к животу.
Углядела на поверхности чёрные разводы и поспешно поставила посудину на стол.
Кот смотрел молча, и мне показалось, что я вышла на трескучий мороз без куртки. Светлые глаза сделались совершенно прозрачными — как родниковая вода по зиме. В них ясно различалась лютая ярость, но я никак не могла сообразить, на кого она обращена.
— Это крайса, — промямлила я. — Они…
— Я знаю, что это такое, — перебил Кот тем же ровным голосом. — Принимают облик красивых женщин, морочат голову и сжирают.
«А чего тогда целоваться полез?» — хотелось спросить мне, но было попросту страшно. Вместо этого я пробормотала:
— Насобирала вот… — и принялась выкладывать на стол грибы, похожие на скомканные кружева. — Мятые, конечно, но нам ведь есть, а не любоваться, правильно?
— Не гнилые? — с непонятным выражением спросил Охотник.
— Не, я проверила. Инистые грибы вообще редко гниют, потому что растут в морозы. За вкус их обычно не хвалят, но всё лучше, чем ничего, верно?
Кот всё молчал, неотрывно глядя на меня. Прокушенная нижняя губа распухла, с неё тянулась тоненькая ниточка крови, но Охотник не обращал на неё внимания.
— Давай не пойдём никуда, а? — попросила я. — Крайсы стаями не живут, и вряд ли тут поселился кто-то ещё.
Кот медленно, словно просыпаясь, выдохнул и так же медленно кивнул:
— Давай.
Странное оцепенение спало с него, он перевёл взгляд на расползшуюся по полу груду, на которую я старалась не смотреть.
— Тогда принесу чистой воды, — я попятилась к двери.
— Нет, — резко возразил Охотник. — Вместе сходим.
— Хорошо. Ладно. Вместе, так вместе.
Нежить, правда, унёс сам и велел не ходить следом. Не решившись возражать, я осталась озирать оттаявшие стены, прислушиваться к свисту ветра в трубе и думать.
Истории о крайсах обычно заканчивались плохо: порой обглоданные тела находили лесорубы или охотники, но чаще всего человек пропадал бесследно. Везло только тем, чьи товарищи оказывались поблизости, и уж совсем редко рассказывали о мужчинах, которые сумели устоять перед чарами нежити. Кот, наверное, тоже это знал, но причислял себя к тем самым устойчивым — вот и злился теперь, а я совсем не понимала, как его утешить.
Но к ночи всё наладилось. В печке трещали дрова, в котелке кипели и пенились грибы. Из открытой дверцы тянуло жаром, я сидела на полене перед ней и грела закоченевшие пальцы. Кот устроился на скамье у стола. Мокрые волосы вздыбились, как шерсть на медвежьем загривке — когда мы ходили к ручью, Охотник долго-долго отмывал руки и лицо ледяной водой, а потом и вовсе сунул в неё голову, и я теперь тревожилась, как бы он не простыл, а ещё — остро хотела, чтобы перестал молчать.
Не вытерпела и призналась:
— Ты жуткий.
— Вообще или сейчас? — Кот наблюдал за языками пламени, рвущимися из печи.
— Сейчас.
Он наконец посмотрел на меня и невесело улыбнулся:
— Ладно, постараюсь не быть жутким. И, по-моему, грибы уже переварились.
На вкус они, ясное дело, оказались хуже некуда — и правда переваренные, да вдобавок без соли, однако мы были слишком голодны, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Сидели, с ногами забравшись на настил, и вылавливали студенистые кружева прямо из котелка.
— Спасибо, — сказал Кот всяко не о грибах.
Я с ответом не нашлась — что тут скажешь?
— Как догадалась? В книжке умной вычитала?
— В таверне слышала.
Дровосек Готлан едва не стал жертвой крайсы; спас его товарищ Эрлиб и после половину вечера рассказывал и пересказывал, как ловко он это придумал — подсунуть нежити котелок с водой. Всем известно, что ради собственного отражения крайса и добычу бросит, но вот про котелок не всякий бы смекнул, подчёркивал Эрлиб. Потом кто-то спросил Готлана, хороша ли была девица, и тут-то Фария и услала нас с Юткой на кухню. Однако Готлановы описания заняли вторую половину вечера, и о мужских представлениях о женской красоте я успела почерпнуть достаточно.
Только с Готланом всё и так казалось яснее некуда, а Кот… Кот как будто не должен был вестись на подобное. Но повёлся, и это отчего-то мне… мешало. Как соломинка за воротом — вроде мелочь, а спокойно на месте не усидишь.
— Она вот прямо такая красивая была, да?
Охотник поднял взгляд от котелка, посмотрел задумчиво и кивнул с этим своим вернувшимся спокойствием:
— Очень.
Конечно. Ясное дело. Я постаралась выглядеть равнодушно, а Кот подцепил ножом кусочек побольше и протянул мне:
— Эдаро как-то спутал инистые грибы и ларосскую коросту.
Больше о крайсе рассуждать не следует, поняла я. Возражать не стала, поддержала предложенный разговор:
— Так короста ведь… ну, из разряда «чудесных».
— Да, и мы выяснили это на собственном опыте, — хмыкнул Охотник. — Нам лет по двадцать было. Возвращались домой: небо как решето, до Мирра ещё ехать и ехать, еды, считай, не осталось, а что осталось, то надоело до зубовного скрежета. И вдруг на ночёвке Эдаро принёс из леса вместе с дровами грибы — инистые, сказал. Мы с Драконом обрадовались, а Карл засомневался. Какого, говорит, штирра инистые грибы выросли посреди грудня, когда даже снег не лёг? Эдаро заспорил, нам тоже грибов жалко было — да и не жрать же один хлеб. В конце концов, Карл накапал на них настойкой земленицы, и они не посинели — значит, не ядовитые. Сам есть не стал, а нам с Драконом велел оставить на утро. Ну, а Эдаро сперва изводил нас запахом со сковороды, а потом дразнился, пока ел — расписывал, какие вкусные.
— Если они хоть немного похожи на эти, то он преувеличивал, — заметила я.
— Откровенно врал, — усмехнулся Кот. — Это ж Эдаро — дели на три всё, что слышишь.
У него это получилось удивительно необидно — так говорят о тех, кого давно приняли со всеми недостатками и причудами, и от этой мысли кольнуло под рёбрами: обо мне теперь некому говорить.
— …Но продолжалось это веселье недолго. Сам же Эдаро его и прекратил — ткнул пальцем в пустоту и заявил: «Смотрите, какой паук здоровый. И чего ему по осени не спится?» Мы сперва не поняли, но потом, когда Эдаро начал вопить, что пауки величиной с осла, до нас дошло… Карл напоил его копытнем, и Эдаро выворачивало до утра, а после голодал он до самого Мирра. Там мы, конечно, выяснили, какое чудо наш предприимчивый приволок из леса, и с тех пор стали с грибами осторожнее — и с Эдаро тоже.
Я фыркнула.
— Всё всегда случается с ним, да?
— Всё, что только может случиться, — хмыкнул Охотник. — А что не может — с Драконом.
Вьюга ходила вокруг домишки, тяжко ступала по крыше, выла в трубе и налегала на дверь медвежьим плечом, но я не боялась. С Котом я вообще перестала бояться — и лесной метельной ночи, и страшной нежити, и недобрых людей. Не вовсе, конечно — только круглый дурак не испугался бы при виде пауков с человечьими головами или двух десятков разозлённых крестьян, — но отступил тошный выматывающий страх, липший ко мне мокрой простынёй с ночи, которой я покинула Даргой.
С той ночи, когда умер Алесард.
С той ночи, когда Кот и трое других непрошено переступили порог нашего дома.
— Спи, я посижу, — сказал Охотник, когда котелок опустел.
Мне бы хотелось улечься как вчера — у его бока, в покое и безопасности, но Кот отодвинулся подальше — словно нарочно. Я сделала вид, что не заметила, и съёжилась на влажном настиле, укрывшись плащом. И хотя мы оба давно пахли дымом, железом и потом, на плаще всё равно сохранился горький полынный запах. Я вдохнула его и подумала, что Охотник чем-то похож на шерстяное одеяло — тепло, но колюче. Потом не к месту вспомнилось, какой он был вчера в деревне — само простодушие и безобидность. Ну, поначалу… И выходит, правильнее сравнивать с чарусой — на вид нипочём не определишь, что перед тобой: безопасная земля на краю болота или холодная бездна под тонким кружевом ряски.
На том мои мысли и растворились во сне.
…К утру снегопад не перестал, и Кот с трудом открыл дверь, засыпанную порядочным сугробом. Ветер утих, но с рыхлого неба валили крупные белые хлопья: кружились в воздухе, перемешивались, сцеплялись и распадались и наконец опускались на выбеленный ельник.
Я шагнула с высокого порога и подставила ладонь под холодные пушинки. Запрокинула голову и высунула язык, как частенько делала в детстве. Ясное дело, у снега не было и не могло быть вкуса, но я неизменно ощущала ни на что непохожую сладость — даже теперь.
— Очередное северное поверье? — Кот встал рядом и посмотрел искоса.
— Нет, так просто… — я замялась, не подобрав объяснение, которое не прозвучало бы совсем уж глупо.
— А, значит, очередная твоя причуда, — усмехнулся Охотник.
И набросил свой плащ мне на плечи. Я растерялась и попробовала отступить из-под его ладоней:
— Да ну, ещё чего…
— Будет проще, если ты не вымокнешь, чем потом тебя сушить и лечить, — пояснил Кот.
— Но у тебя дыра в куртке.
Он отмахнулся:
— Плетениями прикрыл.
— А так можно? — изумилась я. — Зашивать магией?
Кот широко улыбнулся, будто услышал что-то смешное.
— Нет, колдовством можно залатать дыру лишь в том, что срослось бы и само, без стороннего вмешательства — плетения просто многократно ускоряют заживление. А ткань есть ткань, её могут соединить только нитка с иголкой. Однако магией можно остановить проникновение холодного воздуха и потерю тепла. Тепловое плетение с воздушным — считай, невидимая заплатка, пусть и временная.
Он приподнял руку, открывая бок. Дыра в куртке была всё та же, ничего не изменилось. Оставалось поверить на слово — чего ради Охотнику из-за меня мёрзнуть, да ещё и выдумывать оправдания?
На мой рост плащ оказался слишком длинным, полы подметали высокие сугробы, и пришлось завернуться, как в одеяло. Так мы и пошли: Кот и кулёк. Снег смешал небо, землю и лес, окружил нас зыбкой стеной. Попрятались и примолкли птицы и звери, подобие дороги окончательно растворилось в мокрой белизне, и я уповала только на Охотника — наверное, знает, куда идёт.
…К полудню снегопад поредел, а мы вышли на перекрёсток с покосившимся алтарём. Под тесовым куполом позвякивал козий бубенчик, прилаженный взамен колокольчика. Полинялые красные и зелёные ленты змеились на ветру.
На дороге, протянувшейся поперёк нашей, виднелись свежие, едва припорошённые снегом следы: полозья, копыта, навоз и солома. Мы свернули и зашагали по ним, и я радовалась — скоро выйдем к людям, и всё выправится.
…Или нет. Ведь до Регенара осталось всего ничего, а там… Что там?
Кот насторожился, прислушиваясь, а я различила лёгкий перезвон. Мы переглянулись, но с дороги не сошли. Вскоре мимо проскользили розвальни, гружёные чем-то, укрытым соломой. Правивший лошадью мужичок в огромной волчьей шубе натянул поводья и весело поприветствовал:
— Sabbnen halveri, goetennuore[1].
Присмотрелся и покачал головой:
— Afsake, nuorami. Belden root asе[2].
— Ничего страшного, — я улыбнулась из глубин плаща.
Спасибо, что вообще за человека приняли.
— Далеко идёте? — возница легко перешёл на рутин.
— К людям, — хмыкнул Кот, ловко пряча топор за спину. — Шли в Регенар да заблудились, вот только позавчера выбрались.
— О, так до Регенара тут недалече, — заверил мужчина. — А неужто братец мой вас к себе не взял? Недавно тут проезжал.
— Мы, видно, не успели, — Кот развёл руками, снова принимая этот безобидный вид, от которого меня мороз по коже подирал. — Вышли вон с той стороны.
— С Еловицы, никак?
— Наверное, — кивнула я. — Позавчера у Атло ночевали.
Надеюсь, вести здесь ходят не слишком быстро.
— Знаю-знаю его, — обрадовался возница. — Как поживает?
— Дочку старшую воспитывает, — сказал Кот.
— О, эту-то надо… Ну что, поедете со мной?
— Если место найдётся.
— Найдётся, как не найтись.
Звали его Турре, ехал он в Регенар на ярмарку, вёз деревянную резную посуду: плошки, миски, ковши и кружки — между ними я и устроилась в соломе, стараясь ничего не раздавить. Подстилка из ивовых прутьев смягчала тряску, но всё равно мои зубы нет-нет да и клацали на кочках.
Кот, усевшийся впереди, расспрашивал возницу о последних новостях. Турре рассказывал, что на ярмарке ожидают тамирганцев, и что в дальних селениях за Вольчьей рекой завелась какая-то страшная нежить, и теперь туда съезжаются анчины со всего Альфхёльма, но никто с ней сладить не может, а в деревне за Нирексом жена кузнеца родила сразу четверых детей и, хоть все они на кузнеца и похожи, а всё равно чудно… Я понимала, что Коту это неинтересно, но он слушал — наверное, надеялся услышать хоть что-то о судьбе друзей.
Вскоре мы увидели застрявшие в снегу дровни, заваленные рыбой. У них отвалился полоз.
— Помощь нужна? — Турре натянул поводья, но трое мужчин, возившихся у саней, дружно отмахнулись.
После мы проехали мимо двоих всадников, отдыхавших на обочине, догнали семейство, бежавшее на коротких лыжах, миновали поворот на какое-то большое селение… Окрестности уже совсем не походили на глухомань. Дороги ручейками вливались в тракт, и по нему ехали и шли, брели и мчались самые разные люди — каждый со своей надобностью.
…Только едва ли хоть у кого-то из них была беда вроде моей.
Я посмотрела на Кота, сидевшего спиной ко мне. Он как ни в чём ни бывало слушал Турре и негромко смеялся его рассказу. И тогда, глядя, как снег медленно опускается ему на плечи, я призналась самой себе, что всё-таки на что-то рассчитывала. Думала, Охотник скажет: «Ну какая из тебя лаярре. Ошибка, конечно», поедет со мной в Мьёльс, и там всё утрясётся, уладится и станет как надо.
Кот, почувствовав моё внимание, обернулся. Вслух ничего не сказал, но взгляд я уже выучилась понимать достаточно, чтобы без затруднений прочесть: «Глупостей не делай».
Константин
Как все древние города, Регенар стекал с высокого холма, который когда-то показался достаточным для поселения, и выплёскивался за кольцо старых стен. В Мирре за столетия успели понастроить семь кругов, здесь же обошлись двумя. Покрытый изморозью камень в свете угасающего зимнего дня отливал серебром, и я вспомнил, что Регенар порой зовут Сердцем Старого Севера — наверное, за красоту.
Скрытое облаками солнце уже повисло над зубчатой полоской дальнего леса, а у ворот колыхалась не редеющая толпа. Стражники придирчиво перетряхивали поклажу на санях и лошадях, внимательней приглядываясь к содержимому тюков и бочонков, чем к самим въезжающим в город.
Топор я оставил в санях Турре. Попрощался с нашим добрым попутчиком, взял оглушённую многолюдьем Алису за локоть и шагнул в людскую круговерть. Звенели монеты, стучали костяшки счётов, блеяли козы, ржали лошади и разноязыко ругались писари и торговцы.
— Какие девять ив, нуры? — возмущался мужик в бобровой шапке, сдвинутой на затылок. — Как вы насчитали это вопиющее число? Если я стану платить по девять ив за ввоз своего товара, я разорюсь на ярмарках!
— Ты нам головы-то не морочь, — сердито отвечал стражник в тёмно-зелёном плаще с гербом Регенара. — У тебя мёду здесь на десяток клёнов наберётся — неужто я не вижу?
— Так треть бочонков с наилучшим, кипрейным, а всё прочее — так, разнотравье… — промямлил торговец, но как-то неубедительно.
— А ну, вскрывай.
— Ладно-ладно, девять ив…
Стражник у пешеходной калитки стоял не молодой и не старый — того возраста, в котором к службе относятся без излишнего рвения, но с надлежащей осмотрительностью. На нас, ясное дело, уставился с подозрением. Я хорошо представлял, какое впечатление произвожу после почти седмицы без сна, умывания и бритья, и потому не стал размениваться на разговоры. Оглянулся на Алису — она рассматривала въезжающих в город торговцев, — и тихо сказал:
— Мы проездом, имя не запомнится. Пропусти.
Глаза у стражника сделались пустые, и он, не задав ни единого вопроса, кивнул, позволяя пройти. Я для вида бросил последний медный дуб в ящик для пошлины. Денег всё равно не осталось — сгинули в блужданиях по Изнанке и Яруле.
Толпы текли по улицам, и в морозном воздухе смешивались крики зазывал, смех и ругань. Среди привычной речи то и дело раздавалось журчание алема — видимо, по эту сторону Ярулы наречие применяется куда чаще, чем думают в остальной части Юканима. Однако вывески — те из них, которые вообще содержали надписи, — были только на рутине. Алиса объяснила это тем, что на алеме редко пишут.
— А ты умеешь? — спросил я, закрывая её локтем от толчеи.
— Нет — ни читать, ни писать. Только разговариваю.
На меня она глаз не поднимала. Рядом шла как обычно и на вопросы мои отвечала, но всё было не так. Уж слишком Алиса стала тихая. Я привык к ней, улыбчивой, говорливой и любопытной, и теперь, когда девушка больше смотрела себе под ноги, чем на незнакомый красивый город, я чувствовал нечто вроде вины — причину-то понимал. Мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, обнадёживающее, пообещать, что всё уладится, но много ли веса сейчас будет у моих слов?
Времени до Новогодья осталось всего ничего, ярмарка набирала размах, и у хозяев таверн и гостиниц не было недостатка в постояльцах. Может, за плату мы бы и отыскали ночлег, но без серебряных ив да при потрёпанном виде никто не отнёс бы нас к числу желанных гостей. Голосом столь сложную мысль тоже не внушишь, значит, придётся договариваться.
Из первых двух таверн — самых непритязательных, приткнувшихся у Ярульских ворот, — нас выгнали. Но постоялый двор, на который мы свернули почти в сумерках, определённо, отличался. Во всяком случае, я прежде ни разу не видел, чтобы берёзово-тоненькая девушка с такой яростью трясла взрослого мужчину, пусть и пьяного вдребезги.
— Свинья! — рычала она, сдувая падавшие на лицо пряди золотых волос. — Какая же ты свинья, Радд! Ты ведь обещал! «Ни капли, покуда не разрешишь», сволочь!
Мужчина — лет сорока, смуглый, щуплый и потрёпанный жизнью и вином — понуро дёргался, как игрушечный болванчик, и бормотал невнятно, но жалобно.
— Зашибу кочергой, и никакая стража не обвинит — не менестреля убью, а жалкого дурака, при виде вина теряющего волю! Что теперь говорить всем этим людям, а? Все опять уйдут в «Золотую подкову», а я в ярмарку — йормскую ярмарку, Радд! — останусь в убытке.
Мы с Алисой переглянулись, она осторожно потянула меня за рукав назад к забору: пойдём отсюда. Это движение привлекло внимание свирепой девушки, и она вскинула голову. Светло-карие глаза гневно уставились на нас.
— Что надо?
— Побеседовать с хозяином, — я обаятельно улыбнулся.
Обыкновенно девицы велись на такую улыбку, но только не эта.
— Я хозяйка, — процедила она и вздёрнула подбородок: давай, попробуй пошутить.
Мужчина, которого она наконец отпустила, ополз по каменной стене и захрапел, ткнувшись лбом себе в колени.
— Восхищён, — коротко сказал я.
Алиса глянула косо и спрятала руки в карманы куртки.
— Не надо заговаривать мне зубы, — отрезала хозяйка, но было заметно, что она чуть оттаяла. — Чего хотите?
— Ночлег. Готов отработать, умею колдовать.
— В колдовстве нужды нет, — девушка отбросила упавшие на лицо волосы и пихнула спящего ногой. — Если, конечно, оно не приведёт в чувство этого пьянчугу.
— А верно я понял, что пьянчуга менестрель?
— Он самый, — она плотнее запахнула красно-синий платок на плечах. — Радд Серебряный Голос. Хотя честнее было бы звать его Радд Пьяная Рожа.
Я посмотрел на Алису. Она медленно попятилась, отчаянно мотая головой.
— Ты не голодная? — я поймал её за локоть. — Или спать в тепле не хочешь?
— Я не умею, — прошелестела девушка.
— Чего? — удивился я. — Петь? Ещё как умеешь — своими ушами слышал.
— Но не перед толпой незнакомых людей!
Хозяйка постоялого двора удивлённо наблюдала за нами. Менестрель у её ног посвистывал носом.
— Всё бывает впервые, — сказал я Алисе и повернулся к хозяйке: — Если моя спутница споёт вместо уставшего Радда, будет ли это достаточной платой?
Девушка недоверчиво разглядывала Алису — маленькую, встрёпанную и напуганную.
— Смотря как споёт…
— Так, что все гости «Золотой подковы» сбегутся к вам.
Я бы уже и не вспомнил, когда в последний раз сидел в каменной таверне — Альфхёльм был сплошь деревянный. Теперь же тщательно выметенные ступени привели нас в большой зал со сводом, потемневшим от времени и копоти, окнами, по темноте уже закрытыми ставнями, и громадной печью, по северному обычаю украшенной чёрно-красной росписью. На столах трепетали свечи, прикрытые зелёными стеклянными колпаками, а в сетках под балками мерцали два светляка, но их света всё равно не хватало, чтобы осветить помещение целиком — в углах царил полумрак и вспыхивали огоньки трубок в зубах самых стеснительных посетителей. Ну, или наиболее опасных — это как повезёт.
Народу вообще набилось удивительно много — больше бывает, наверное, только в Бальмхайм. Над столами и скамьями колыхались запахи табака, пота и можжевеловая горечь — их учуял даже я, а Алиса и вовсе расчихалась. Оглядела зал и, кажется, собралась расплакаться.
— Удивительный ты человек, — сказал я. — Как с чудовищами болтать или за зверя вступиться перед целой деревней — это пожалуйста, а как спеть незнакомым людям песню-другую, так сразу в слёзы.
— Много ты понимаешь, — буркнула она, перебирая в пальцах край плаща.
— Я понимаю, что ты замечательно поёшь, и глупо этим не пользоваться. Вот увидишь, нам и ночлег, и ужин предложат, а потом и вина нальют.
— Мне кажется, менестрелям здесь больше не наливают, — усмехнулась девушка.
Между тем хозяйка, назвавшаяся Вереей, принесла гитару.
— Раддова, но он не возразит. Умеешь?
Алиса кивнула, бережно принимая инструмент в обтрёпанном кожаном чехле. Распустила шнуровку и осторожно погладила тонкие струны, сразу успокаиваясь.
— Подойдёт? — спросил я.
Она снова кивнула, а Верея нахмурилась.
— Точно осилишь?
— Точно-точно, — улыбнулся я, мягко подталкивая Алису в зал. — А мы пока поторгуемся.
— Ещё и условия ставить собрался? — хозяйка изломила одну бровь.
— Честное слово, обоснованно.
Свободного пространства в зале почти не осталось, и Алиса не придумала ничего лучше, чем сесть прямо на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж. Разноголосый гул многолюдья подёрнулся рябью шёпотков и постепенно превратился в тишину — песен ждали, но петь должен был всем известный менестрель-пропойца, а не безымянная стриженая девушка в штанах и куртке.
Алиса, не глядя в зал, глубоко вздохнула. Тонкие пальцы прошлись по струнам, примеряясь к незнакомому инструменту, и из звука начала выплетаться мелодия.
— Верея, кто это? — к нам подошёл лысый мужчина с кружкой в руке.
— Радд прислал себе на замену, — белозубо улыбнулась хозяйка. — Кстати, надо бы затащить его внутрь, а не то...
Алиса запела, и Верея замолкла на полуслове — как и все, кто был в зале.
Прялка стучи, колесо вертись,
Шёлкова нитка прядись, прядись —
Каждому время и каждому срок,
Каждому дорога и свой порог,
Все мои мысли исчезли. Я помнил, что во дворе мёрзнет пьяный Радд, и что надо бы поговорить с Вереей, и как собирался послушать, о чём болтают за столами — вдруг услышу о тайле… Но я застыл и впервые почувствовал, что у музыки может быть вкус — травяная горечь, и ощущение — шершавое дерево, нагретое прикосновением.
Следом подумал, что, может, Алиса и умеет колдовать — просто совсем не так, как мы с Карлом. Верит же Орден Дороги, будто квельт можно брать из музыки. Вот, наверное, такое он и подразумевает…
Пальцы устали, тянется нить,
Некогда спать, некогда пить,
Все моё время — стук колеса,
Судьбы чужие и голоса.
Я уже слышал, как она поёт. Но ни разу не видел, и, наверное, только поэтому продержался так долго — не пропал сразу. С гитарой в руках Алиса сделалась невероятно, невыносимо красивой, и отвести от неё взгляд было попросту невозможно.
Каждому место, где отдохнуть,
Каждому цель и каждому путь,
Каждому хлеб и пряный мёд...
Кто мне самой нитку спрядёт?**
Никто не пошевелился, пока не затихли последние звуки струн. Даже те двое, что сидели за ближайшим ко мне столом и поначалу смотрели на Алису очень объяснимо и очень нехорошо, помалкивали.
— Ужин, — тихо сказала Верея.
— Через две песни обсудим ночлег? — отозвался я, стряхивая наваждение.
…Народу прибавилось втрое, хотя казалось, что и стоять-то уже негде. Отпускать Алису, ясное дело, не хотели. Она спела четыре «последних» песни, прежде чем я за руку увёл её в дальний угол одобрительно гудевшего зала.
Усевшись на скамью, девушка искоса глянула на меня и хитро сощурилась:
— Да-да. Ты же говорил.
Я не ответил — смотрел, как она увлечённо зачерпывает полные ложки ухи. Уверенность в том, что я не встречал никого красивее, никуда не делась — выходит, не в песнях дело, не в наваждениях и не в мороках нежити…
Ели мы молча. Изредка взглядывали друг на друга, но не произносили ни слова, только улыбались. Все наши заботы и беды отодвинулись далеко-далеко и померкли перед миской щучьей ухи, ржаными булочками и сладкой горечью брусничного вина. Его чудодействие даже вернуло мне некоторое подобие равновесия, а Алиса отогрелась, расслабилась и повеселела. Огонёк любопытства снова зажёгся на дне глаз, когда она озирала зал, потягивая вино из кружки.
— У меня правда хорошо получается? — вдруг спросила она.
Я удивился вопросу.
— Разумеется. Тебе разве не говорили?
— Говорили. Но то дома — не считается. Дома знаешь сколько всего говорили…
Она не продолжила, и я улыбнулся:
— Лучшее, что я слышал. Честно. Настолько хорошо, что нам даже воды и мыла выделили — а уж это точно признание.
Оставив опустевшую посуду, мы пошли в закуток, притулившийся за стеной кухни. В нём было тепло, но по щелястому полу гулял ледяной сквозняк. Под потолком висела вонючая масляная лампа, освещавшая перевёрнутые лохани на лавке и разбухший от сырости чан в половину Алисиного роста. Я погрузил руку в холодную воду, золото плетения соскользнуло с пальцев, растеклось по поверхности и начало медленно опускаться на дно. Заклинание было простецкое, но всегда нравилось мне своей красотой — вроде просто воду греешь, а вроде есть чем полюбоваться.
Алиса, изучая пятна на рукавах и ободранном подоле рубашки, терпеливо ждала, пока я закончу — хотя обычно восхищалась колдовством.
— Что ты видишь? — спросил я.
Девушка заглянула в чан — даже на носочки приподнялась, чтобы видеть дно, — и вскинула на меня неуверенный взгляд.
— Там темно и, может, я чего-то не замечаю, но…
— Ничего, да?
Она кивнула.
— А когда я залечивал рану?
— Края у неё спаивались, — Алиса пожала плечами. — Самое ведь удивительное — они, конечно, и так срастаются, но это же сколько времени пройдёт, а когда ты колдуешь…
Под моим взглядом она смешалась.
— Что-то не так?
Ну да. Не так.
Оказывается, я страшно тупой. Не вижу других объяснений, почему я умудрился не понять, что Алиса не различает плетений.
— Нет, всё хорошо, — я вернулся к колдовству.
Найду сволочь, которая пришла с уламом, — ноги переломаю. А потом и шею.
Оставив Алису, я повесил на дверь сторожевое плетение и по тёмной лестнице поднялся на самый верх — выше только чердак. В ярмарку ни один гостинник не поступится хорошей комнатой за песни — пусть бы и прекраснейшие на свете, — но отведённая нам была хотя бы отдельной. Рассохшаяся дверь, норовившая распахнуться от любого дуновения, запиралась на засов изнутри и снаружи.
От закрытого ставнями окошка напротив двери тянуло холодком, в камине, выложенном печным камнем, лежали три полена, рядом на полу высилась аккуратная горка дров. У левой стены стоял старый сундук с выцветшей росписью, посередине комнаты — узкая кровать, застеленная покрывалом, которое смотрелось здесь, словно краденое: обтрёпанное, но всё ещё красивое — на лазурных лоскутах кто-то умелый вышил солнечно-жёлтые лилии, и они, мерцая под светляком, казались отлитыми из золота.
Я развёл огонь в камине, и вышитые цветы вспыхнули золотом. Я озирал комнату, пытаясь угадать, откуда ждать неприятностей. С дверью Алисе не справиться, а вот окно… Я бы в такое точно не пролез, но пролезет ли она? Я открыл ставни и раму и выглянул в студёную ночь. На Регененар уже опустилась темнота, луна лила холодный свет на двор и дома на противоположной стороне неширокой улицы. До земли далеко — прыгать некуда, под окном есть узенький выступ, но до него достал бы разве что Дракон. На крышу отсюда тоже не выбраться — не с Алисиным ростом. Однако, поразмыслив, я всё-таки повесил на ставни простенькое сторожевое плетение — на всякий случай.
Вернулся вниз, развеял заклинание на двери и сел на пол, прислонившись затылком к стене. Здесь было темно, тепло и душно; с кухни отчётливо доносились звуки присутствия людей, занятых обыкновенной повседневной работой. Скребли ложкой по дну котла, стучал по столу нож, звенели, срываясь на смех, голоса девушек-посудомойщиц, а внутри меня словно разматывались с большого клубка разноцветные нитки — чёрные, красные, золотые — и путались, путались, путались…
Человек, который пришёл в Гильдию, обо всём знал. Он не сомневался, что Алесарду, долгое время не колдовавшему, против четвёрки не выстоять, а сама Алиса и понять ничего не успеет. Оттого Грато и выразился так скупо и туманно об умениях и происхождении девушки — это было попросту неважно. Всё закончилось бы как надо и притом быстро. Мы бы уже сдали стекло Мастерам, если бы не стечение обстоятельств: Драконов дар и Алисино отсутствие тем вечером.
К слову, раз Алесард попытался услать воспитанницу из дома с письмом-поручением, значит, он готовился к этому дню заранее. Как же плохо, что мы торопилась и не поехали в Соленьки — может, хоть что-то прояснилось бы.
…Как хорошо, что мы не поехали в Соленьки. Травник Хейно завёл бы ту же песню: «Лерем — ну какой из неё маг, нуры?», и дальше без неприятностей не обошлось бы. Старик, которому нечего терять, — это не впечатлительный дворянчик, ни разу не получавший по морде.
Заскребла по полу криво повешенная дверь, из-за неё выглянула Алиса — румяная и мокрая. С волос капала вода, ткань выстиранной одежды облепила тело, ясно очерчивая все изгибы, впадинки и округлости, и мне понадобилось немалое усилие, чтобы отвести взгляд.
— Думал, так здесь и состарюсь, — я уставился на потолочные балки с паутинными прядями, словно ничего интереснее в жизни не видал.
— Мог бы и не ждать, — отозвалась девушка.
— Разве можно? — оскорбился я. — Вдруг заблудишься? Напутаешь с дверью, выйдешь на улицу, простынешь...
Положил ладонь на горячую макушку, и Алиса чуть заметно втянула голову в плечи. Оплетённая золотым свечением рун, она сделалась похожей на фигурку из янтаря — чересчур красиво выточенную, — и я снова залюбовался. Лишь поймав настороженный взгляд солнечных глаз, сообразил, что выгляжу странно. Взял девушку за локоть и повлёк к лестнице, ободряюще улыбаясь:
— Там никакой роскоши, зато чисто и без клопов.
Засов на хлипкой двери привлёк Алисино внимание — она чуть нахмурилась. Поняла, что я заметил это выражение и догадался о его смысле, и сразу потемнела лицом.
— Кровать тебе — ложись отдыхай, — мне не хотелось говорить о сторожевых плетениях, тем самым признавая вслух, что как раньше уже не будет. — Пойду мыться, а после какой-нибудь тюфяк себе выпрошу.
Я ушёл, заперев дверь, и на некоторое время попытался отрешиться от всего. Алиса поскромничала, и оставшейся в чане воды хватило бы и на мытьё, и на то, чтобы хоть как-то отстирать штаны и рубашку.
Лампа нещадно чадила и воняла, дешёвое мыло разъедало кожу, я смывал с волос грязную пену и размышлял, как бы изловчиться и помыть башку изнутри. Как жаль, что никто не изобрёл таких плетений — во всяком случае, без побочных проявлений вроде утраты памяти или рассудка…
Алесард Ордо не походил на человека, который не печётся о будущем. Он не просто так, от безнадёги, отправил Алису к Мьеле. Вероятно, эта колдунья, настоящая, сильная и имеющая вес в Ордене, должна вступиться за мою — бестолковую и смешную. Была какая-то задумка, что-то, решённое поверх Алисиной головы, — не могло не быть. А если Мьеле вмешается, то Гильдия может признать ошибку — не громко и при условии, что мы не будем болтать лишнего. А мы, конечно, не будем.
Осталось только убедить в этом Карла.
Вода почти остыла, я опустил в неё плетение и, задумавшись, едва не вскипятил. Штирр побери, я на этом Севере совсем разучусь колдовать…
Можно не сомневаться, Старший уже знает, где Алиса, а потому появление тайле — лишь вопрос времени, притом едва ли долгого. День, два, три — и они явятся от Ярульских ворот.
Если, конечно, вообще живы.
Впрочем, я просто привык, что рядом со мной кто-то, за кем надо приглядывать. О тайле такого не скажешь — в конце концов, их трое и до этого дня мы все дотянули не на одной удаче. Поэтому следует убрать «если» и подставить «когда», и в таком случае… Ну что я скажу Карлу? Что сам я одурел, и его прошу о том же?
О Драконе и Эдаро я не тревожился — они всё поняли даже быстрее меня, и вроде получалось трое против одного. Но этот один нам Старший, и, что хуже всего, друг, и рассуждаю я сейчас о верности отнюдь не Гильдии…
Погрузиться дальше в глубины самоедства я не успел: ладони словно царапнуло — сторожевое плетение. Я натянул штаны и бросился наверх, поскальзываясь и разбрызгивая мыльную пену. Прислуга и постояльцы шарахались в стороны.
…Под открытым окном собралась горстка снега, медленно обращавшегося в блестящую лужицу. Алиса сидела на окне, свесив ноги в ночь. При моём появлении почти не шевельнулась — только чуть съёжилась, становясь похожей на нахохлившуюся от мороза птаху.
— Здесь высоко, — сказала она неживым голосом.
— Рад, что ты заметила.
Крепко ухватил за воротник куртки — теперь и поговорить можно. Хотя холодно, штирр побери: я мокрый, полуголый, да ещё и в мыле, а она тут улицу устроила. Обхватил поперёк живота, но, прежде чем потянуть назад, в комнату, позволил себе замереть на мгновение: за окно бы цветеньскую яблоневую ночь, другой бы предмет разговора и утро — тоже другое…
— Почему я? — тихо спросила Алиса.
А почему я? Почему мы?
— В доме, где я родился, работала одна кухарка. Вернее, там обитало много прислуги, но только Юльма стала мне вроде… бабушки.
Родная моя бабка была холодной чопорной старухой, которой я боялся — до дня, когда она умерла. Вместе с остальной семьёй.
— …Так вот Юльма верила, будто кошка Иррат, что всюду сопровождает старшего из Держащих мир, порой добирается до клубков людских жизней и спутывает их. «Кошкины следки» — говорила Юльма, когда происходило неожиданное и странное.
Мягкие волосы щекотали мне шею. Пахло от них ромашкой и яблоками — я наконец различил этот запах и поразился, как можно было перепутать. Да и сама Алиса живая и тёплая, и едва ли у её губ будет привкус земли…
— Слезай, а то простынешь, — сказал я.
Стащил девушку с подоконника, но она, до того безучастная и неподвижная, словно кукла, вдруг залилась слезами и начала вырываться.
— Какая разница, простыну я или нет, если ты всё равно… — она безуспешно глотала всхлипы.
Уворачиваясь от острых локтей, я дотащил Алису до кровати, одной рукой содрал покрывало и накинул на неё. Разъярённое шипение перешло в жалобное бормотание.
— Это нечестно, слышишь? — донеслось из-под покрывала.
Я помалкивал. Сидел на тощем тюфяке и думал сразу о том, как бы не помять её ненароком, и о тепле, которое я голой кожей чувствовал сквозь покрывало, и что повесят меня на Площади Собраний на виду у всей Гильдии — чтоб другим неповадно было.
Ещё думал, что какая другая в объятиях полураздетого парня либо испугалась бы, либо понадеялась уладить собственные неприятности, но в Алисину голову подобные мысли не забредали, и это меня немного… сердило.
Из окна лился пронзительный холод. Угли в камине походили на россыпь гранатов. В орсагах этот самоцвет посвящали сразу двум богиням, и обе, надо полагать, меня недолюбливали.
Вскоре Алиса затихла, а потом глухо пробубнила:
— Я же задохнусь.
Я аккуратно отогнул край, девушка тряхнула взлохмаченной головой и, не имея возможности высвободить руки, повозила щекой о плечо, утирая слёзы.
— Окно бы закрыть, да? — сказала она, помолчав.
— Я могу тебя отпустить? — усмехнулся я, запоздало сообразив, что слова подобрал хуже некуда: смыслов в них было чересчур много.
Не ответив, Алиса неловко скатилась с моих коленей на кровать, а я подошёл к окну и закрыл раму и ставни. Сел на пол к камину и принялся складывать в него дрова, чувствуя её взгляд каждым шрамом на спине.
— В Тамиргане рассказывают, как однажды великий хитрец Хатта Нор заявил, будто учёность не имеет ценности, — начал я, наблюдая, как вновь разгоревшееся пламя жадно обнимает поленья. — Он сказал, что любого можно научить читать, хоть бы и осла, и гордиться тут нечем. На беду, мимо проезжал князь, который услыхал эти слова и решил преподать болтуну урок. Он повелел снять с одного из ослов поклажу и подвести его к Хатте, а после пообещал пять сотен золотых монет, если Хатта научит осла читать. Но если же осёл не освоит грамоты, то Хаттова голова украсит ограду дворца — в назидание прочим.
Алиса подошла, волоча за собой покрывало, и, набросив его мне на спину, села рядом — сама вся золотая от бликов.
— …Князю отказывать не принято, да хитрец Хатта и не собирался. Домой он приехал на осле и с деньгами. Его жена, узнав, откуда взялось богатство, разрыдалась, заранее оплакивая супруга, — ведь нет на свете такой силы, что научила бы осла чтению. Хатта, однако, был спокоен и велел жене перестать лить слёзы: «Не тревожься, свет мой, я тебя не покину. Я оговорил срок в двадцать лет, а за это время либо князь умрёт, либо осёл сдохнет».
Алиса невесело усмехнулась:
— Всё-таки решил просветить?
Я смотрел в огонь. Вспомнил вдруг, как Юльма рассказывала об огневицах — крохотных ящерках, что живут в каминах и печах и питаются углями. Алиса в них, наверное, тоже верит.
Я улыбнулся этой мысли и ответил:
— Решил сказать, что надо просто подождать, пока осёл и князь управятся без нас.
Девушка непонимающе хмурилась.
— С тобой ничего не случится, — пообещал я.
Встал, протянул ей руку, помогая подняться.
— Ложись спать. Пожалуйста.
— А ты?
Золотые глаза смотрели вопросительно, но не более того — никакого второго смысла. Ей просто хотелось быть возле кого-то — как домашней кошке, привыкшей к человеческому теплу и безопасности. Я представил, как Алиса улеглась бы рядом, лбом к моему плечу, и понял, что не вынесу этого.
— У меня остались кое-какие дела.
И ушёл, заперев дверь и навесив на неё плетение.
Нестерпимо хотелось напиться — вдребезги, до беспамятства, чтобы не думать вообще ни о чём. Но кто тогда будет думать за меня? Спать — вот что нужно. Просто закрыть глаза где-нибудь в тихом углу, а когда наступит завтра, всё встанет на свои места. Так всегда бывает: неодолимое в ночной темноте с восходом солнца превращается в разрешаемое — вопрос лишь в усилиях. Впрочем, сперва стоит домыться и одеться.
Но вместе с теплом и сумраком, мылом и водой меня вновь приняли топи сомнений. Это здесь, в правильном людском мире, прошло три дня. Я же прожил без малого седмицу, и как жизнь моя раскололась надвое, так и сам я теперь распадаюсь, и нет этому конца и края. Всё случилось, как в северных легендах, Изнанка отравила меня: оттуда я вынес мучительную привязанность и неодолимую потребность видеть, как улыбается самая странная девушка по обе стороны мира и улыбаться в ответ.
Только Карлу такое не расскажешь. Старший не дослушает, постучит моим лбом о подоконник и обзовёт дураком — и, конечно, будет прав. Улам ведь никуда не делся.
…Когда я вернулся в зал, там, вопреки ожиданиям, не было пусто — за столами всё гудел разношёрстный народ. Возле камина играл на гитаре парень самого разбойничьего вида. Музыкальный инструмент в его ручищах смотрелся до смешного неуместно. Я устроился на скамье в дальнем углу и огляделся, размышляя, у какой из подавальщиц будет проще разжиться кружкой эля.
И без того неяркий свет загородила тень.
— Вот ты где, — хозяйка таверны, уперев руки в бока, возвышалась надо мной.
Рядом с ней стоял мальчишка лет пятнадцати в расстёгнутом полушубке. Мальчишка широко улыбался, и не сразу я догадался, что он мой ровесник, а то и старше — в заблуждение вводили низкий рост, не по-мужски хрупкое телосложение и открытое приветливое лицо.
— Отдыхаешь, да? — сощурилась Верея.
— Вроде мы договорились, — отозвался я. — Я заслужил, разве нет?
— Не ты, а твоя хорошенькая певунья, — уточнила девушка. — А ты заслужишь сейчас.
Парень пихнул её локтем в бок, и только теперь я заметил, до чего же они похожи.
— Будь другом — помоги, — попросил он. — Надо переставить короба, пока их окончательно не завалило снегом.
— А потом кружка эля, — пообещала Верея. Глянула внимательнее и добавила: — И одеяло — можешь в зале лечь.
Её наблюдательность меня неприятно удивила. Неужели по мне так заметно? Но одеяло и правда требовалось, поэтому я кивнул:
— Идём.
Мы вышли на задний двор, освещённый двумя фонарями. В их свете было хорошо видно, как с неба плавно опускаются крупные рыхлые хлопья снега, укрывая ровным слоем постройки, груду наколотых дров, большие сани и стоящие у стены плетёные короба с крышками.
— Меня Велом звать, — сказал парень. — Вообще, Велувемир, но такое попробуй произнеси — язык сломаешь. Некоторые и вовсе думают, будто Велий — в честь праздника, но…
— Константин. Если короче, то Кот.
— Рад знакомству, — заулыбался Велувемир.
Он мне, пожалуй, понравился — хоть, кажется, и был из любителей поговорить. Но мне, жившему с Эдаро, к такому не привыкать.
— Там, видишь ли, яблоки, — объяснил парень, взявшись за короб. — Хоть в солому и завёрнуты, ставить и везти их нужно с осторожностью, не то помнутся. И чтобы промокли — тоже нельзя. И уж конечно, чтоб не замёрзли.
Вдвоём мы принялись составлять короба на сани. Короба были тяжелее взрослого человека, но я даже обрадовался — телесный труд как будто освобождал голову от сумеречных мыслей.
Вел болтал много, но от работы не отлынивал.
— …Сейчас расставим, на ночь в покрывала закутаю, а с четвёртым колоколом поеду. Если боги будут добры, уже к вечеру в замок нуры Мьеле и доставлю…
Я задвинул короб в дальний конец саней и распрямился. Боги, кажется, сжалились и весьма прозрачно намекали мне, что следует делать.
…А Карлу я тоже о божественном вмешательстве рассказывать стану?
— Ты едешь в Мьёльс? — спросил я.
— Ага, — кивнул Вел, отряхивая снег с волос. — На самом-то деле, «мы» — со мной ещё сестра. Увязалась, так и не смог отказать. Чего ты там, говорю, не видела. А она отвечает, радугу по зиме посмотреть охота. В Мьёльсе это ведь заурядное дело…
— А не опасно ехать вот так, в одиночку? — я опёрся спиной о большую перевёрнутую бочку.
— Так я разве один? — Велувемир перекладывал короба очередным слоем соломы. — Имель из Гонта повезёт лаамскую оленину, а нур Шакута и вовсе — книги, а когда человек с таким товаром связывается, он, конечно, за себя постоять умеет.
Он распрямился, вытер вспотевший лоб и договорил:
— Да и до границы с землями Мьеле отсюда рукой подать, а как границу пересечёшь, так уж точно ничего не случится.
— Откуда такая уверенность?
Вел внимательно глянул на меня, почесал в затылке, взъерошив светлые волосы.
— Неместный, да?
— Не совсем, — уклончиво ответил я.
— Нура Мьеле, знаешь ли, маг, — пробормотал он. — И она за своими землями присматривает. Внимательно. За всем, что на них происходит. Понимаешь?
Ага. Вот оно как.
— В Мьёльсе вообще жить хорошо, — продолжал парень, вспомнив о коробах. — Будь полезным и трудись честно, и никакая беда не доберётся. Я вот подумываю перебраться, как женюсь, но сначала надо определиться, на ком. Ну, и сестёр бы пристроить — хоть одну. Верея-то и сама распрекрасно управляется, а вот за Вилемой глаз да глаз нужен…
Снегопад не переставал, и вскоре капюшон куртки отяжелел от снега, но короба уже стояли на санях, укутанные в солому и покрывала.
— Вот и всё, — довольный Велувемир оглядел их и отряхнул руки. — Эль?
Я качнул головой:
— Нет. Мне нужна услуга. Или все торги через твою сестру?
Он расхохотался, запрокинув голову.
— Верея такая суровая, да?
— Если бы ты видел, как она трясла несчастного менестреля…
— Кому ты это рассказываешь? — фыркнул парень. — Верея меня, считай, воспитала, даром, что я старше. Так в чём дело?
— Нужно отвезти в Мьёльс мою…
Я запнулся, подыскивая подходящее слово, но быстро понял, что ничего удачнее норгэли выдумать не удастся.
— Мою невесту. Ей к тётке надо, а я поехать не могу.
— Злая тётка? — весело сощурился Вел.
— Вроде того, — улыбнулся я.
— Ну, почему бы и нет, — парень пожал плечами. — Место найдётся, да и Вилеме в дороге веселее будет.
— Пойдём обсудим?
Алиса Ордо
Ночевать Кот не пришёл.
Я барахталась в сонной трясине, засыпала, просыпалась и засыпала вновь, но его всё не было, и неведомым образом это меня тревожило, хотя, конечно, думать о таком — глупее некуда. Но я всё равно думала. Ворочала тяжёлые мысли, вертелась с боку на бок, вздыхала и тщетно старалась устроиться поудобнее… А потом вдруг тёплые пальцы легко коснулись щеки:
— Просыпайся.
Я вынырнула из сумрачной дрёмы, которую и за сон-то было не принять, и уставилась на Кота — заспанного, помятого и с сухими травинками в волосах.
— Надо торопиться. Я проспал, мы опаздываем.
Он сунул мне в руки тёплую кружку, накрытую ржаным пирожком.
— Куда? — хрипло спросила я, и догадка холодной змеёю заползла мне за воротник: ведь там внизу, в просторном тёплом зале, уже могут сидеть трое других Охотников. Завтракать, разговаривать о зиме и дорогах и мечтать о том, как бы побыстрее управиться с проклятым магом и вернуться домой, в славный город Мирр…
Кот то ли не услышал вопроса, то ли сделал вид, что не слышит. Открыл ставни и выглянул в предрассветный мрак. В комнату полились людские голоса, лошадиное фырканье и равномерные удары колокола — утро не такое уж раннее. Но кого он высматривает?
— Кот?
Во рту пересохло, я отхлебнула из кружки и не различила вкуса. Как-то запоздало испугалась, что это, вообще-то, может быть снотворное зелье, а то и яд… Охотник обернулся, посмотрел на меня.
— Там люди, которые сейчас едут в Мьёльс. Они согласны взять тебя с собой.
Травяной чай расплескался мне на колени. Я приблизилась к Охотнику и выглянула в зеленовато-медовый сумрак, разбавленный неярким светом фонаря. У ворот стояли сани, запряжённые кудрявой алефской лошадкой, возле них разговаривали и смеялись хозяйка постоялого двора и парень с девушкой постарше меня. Рядом крутился лохматый пёс.
— Быстрее, Алиса. Не дай мне передумать.
Если Кот и замыслил что-то, разгадать намерение я всё равно не могла. Но спуститься и выяснить, что там на самом деле, было в моих силах. В конце концов, если Охотнику будет надо, всё равно притащит, куда требуется.
Я залпом допила чай — мята и чабрец, — кое-как затянула шнуровку на сапогах, влезла в куртку и запихнула пирожок в карман.
— И правда быстро.
Кот улыбнулся — от этой улыбки мне сделалось разом легко и боязно, — и первым вышел на тёмную лестницу, держа в опущенной ладони светляк.
— Ты там придумай что-нибудь, почему ты из норгэли, а тётка в Мьёльсе, — предупредил он, пока мы спускались по скрипучим ступенькам. — Ты умеешь выдумывать, я знаю. Ну, или просто заболтай их — это ты тоже умеешь. Целоваться будем?
Я шагнула мимо ступеньки.
— Что?
Охотник ловко подставил руку, удерживая меня от падения, и объяснил:
— Норгэльская невеста. Поэтому надо — для правдоподобия.
Я понадеялась, что в полумраке не видно цвета моего лица, и мрачно уточнила:
— Опять шутишь, да?
Кот равнодушно пожал плечами:
— Тебе с ними ехать, не мне. Но называть меня братом поздно, учти.
Он не говорил правду. Но как будто и не лгал. Да и возразить было нечего — на расставание можно списать моё волнение, а что я разволнуюсь, сомневаться не приходится. Вон, уже щёки полыхают…
— Хорошо, давай, — я решительно кивнула.
И была уверена, что Охотник опять скажет что-нибудь такое, от чего мне останется только молчать и пламенеть ушами.
Но он ничего не сказал. Обхватил меня и поцеловал.
…Ютка говорила, будто целоваться — это всё равно что летать. В Йориковых романах упоминалось замирающее дыхание и падение в какую-то там пропасть чувств.
На деле всё оказалось не так.
Как-то раз с Хейнова сеновала на меня свалился мешок с берёзовой листвой — достаточно лёгкий, чтобы не навредить, но достаточно тяжёлый, чтобы повалить на землю. Вот на тот самый мешок это чувство и походило — оглушительное и сбивающее с толку. От Кота пахло полынью, хлебом, мылом и почему-то брусникой, и от этого запаха и прикосновения губ, разом и мягких, и твёрдых, и ощущения того, каково это — быть в его руках, — стало страшно и сладко, и я не знала, правда мои ноги оторвались от ступеньки, или мне кажется.
Где-то — то ли вверху, то ли внизу, то ли ещё невесть где, — стукнула дверь и послышались шаги.
— …Сейчас выясню, — донёсся голос хозяйки.
Руки вокруг меня разжались, я покачнулась.
— Уже идём, — громко сказал Кот, свешиваясь через перила.
— Поживее, не то будешь пристраивать свою обожаемую к другим попутчикам, — пригрозила девушка.
А я подумала, что даже болтаться над изнаночным оврагом было как будто проще — голова меньше кружилась. Однако додумать эту мысль до конца не успела, потому что очутилась на дворе, освещённом фонарём.
— Мы проспали, извините, — Кот улыбался, мягко удерживая меня за плечи. — Знакомьтесь, это Алиса.
— Вел, — коротко назвался парень, отпихивая пса, тянувшего ко мне остроносую морду. — Садись, по пути доспишь. Если, конечно, Вилема тебе позволит, а то она большая любительница поболтать.
Девушка, ясноглазая и румяная от мороза, ласково пихнула его в бок:
— Чья бы корова мычала.
— Ты им не верь, они оба до смерти заговорить могут, — хмыкнула Верея. — А как с Имелем встретитесь, так и вовсе беда — он до самого Мьёльса не замолкнет.
Я растерянно моргала, выдавливая из себя жалкую улыбку. Правда? Серьёзно? Не страшная шутка?
Кот усадил меня на сани спиной к Вилеме и закутал свой плащ.
— Передавай привет тётушке и будь убедительна — главное, чтобы она с тобой согласилась.
Наклонился совсем близко — нос к носу — и тихо добавил:
— ...и чтобы мы больше не встретились.
Не позволив ответить, отошёл в сторону.
— Лёгкой дороги.
И мы поехали.
Проплыли мимо столбы ворот и ограда двора, сани свернули на окраинную улицу, укрытую нетронутым снегом, и поскользили к городской стене. Охотник стоял, прислонившись плечом к воротному столбу. Лицо в предрассветном сумраке не различалось.
Пёс пробежал за нами недолго, потом отстал и вернулся.
— Не грусти, — Вел, оглянувшись, легонько тряхнул поводьями. — Или надолго расстались?
Я молчала.
— Ты из норгэли, да? — Вилема с любопытством смотрела на меня.
Я деревянно кивнула: ага, немногословная норгэльская невеста.
У городских ворот к нам присоединились ещё двое. Они выглядели чуть старше моих спутников, и оба вели в поводу по две лошади: одна под седлом, вторая нагружена тщательно завёрнутой и перевязанной поклажей.
— Вел, ты наконец обзавёлся невестой? — весело сощурился золотоволосый крупный бородач с тёмно-карими глазами.
— Это Алиса, меня попросили отвезти её в Мьёльс, — объяснил Вел с видом человека, который никаких других слов и не ожидал.
— Рад знакомству, — заулыбался второй. — Имель.
Тёмными волнистыми волосами и аккуратной бородой он походил на Эдаро и щурился так же обаятельно и лукаво.
— …И это чужая невеста, — предупреждающе покачал головой Вел. — Упаси тебя боги чересчур любезничать с нашей спутницей. Мне её поручил жених, и я не хочу, чтобы у Алисы нашёлся повод ему жаловаться.
— Не найдётся, — пообещал золотоволосый бородач. — Меня Хальсом звать.
Я старалась выглядеть приветливо. Уголки губ дрожали от напряжения.
Очевидно, все эти люди не испытывали никаких сомнений относительно меня и моего «жениха». Мне же их хватало с лихвой, но спрашивать было не у кого.
…Мы покинули Регенар, и потом ничего не случилось — ровным счётом ничего. Мы ехали через серебрёный свежим снегом лес, и восходящее солнце горело малиновой свечой, выбросив яркий луч в золотые облака. Я сжевала пирожок с брусникой и решила взять себя в руки, не то примут за дурочку. Заодно отвлекусь от собственных мыслей — вроде той, что, вообще-то, на лестнице никого, кроме нас с Котом не было: не перед кем изображать расстающихся влюблённых.
Я подумала, сама испугалась и поспешила заговорить:
— А правду рассказывают про замок нуры Мьеле? Он действительно невидимый?
— Ты там не бывала? — оживилась Вилема.
— Не доводилось.
— А как же тётка? — удивилась девушка.
— Давно не виделись.
— А где она живёт?
Я тёрла бровь, подбирая ответ, и молчание затягивалось.
— В замке, — наконец сказала я.
— Ты к Хеди Шуг, что ли? — Хальс глянул с любопытством.
Я помотала головой, так и не сумев выдумать правдоподобную ложь.
— Ну, не хочешь — не рассказывай, — он махнул рукой и как будто обиделся.
— Очень долгая история, извините, — начала оправдываться я. — Это как, знаете, в той сказке про Харту-лесоруба...
— Впервые слышу, — оживился Имель.
Остаток дороги я занималась тем, что умела лучше всего.
…Герои дядиных сказок всегда выпутывались из любой дряни. У меня, кажется, тоже получилось.
Карл Румару
Плетение нити не числилось среди самых точных и надёжных и временами ошибалось, особенно на малых расстояниях. Но до Регенара оставался примерно день пути, а нить свидетельствовала, что колдунья покинула город и отправилась дальше на северо-восток. Мне не требовалось разворачивать карту, чтобы знать, что там.
Эдаро и Дракону я ничего не сказал — они и без того всё молчали, и я знал, что это не молчание усталости, а тишина ожидания, и это знание меня отчего-то злило. Впервые подумал, что, может, Мастера и Наставники, утверждавшие, будто дружба между тайле — распоследнее дело, были не так уж неправы.
…Регенар показался к вечеру: два кольца серебристых стен, море коричневых черепичных крыш и игла шпиля над ярашем. По-зимнему блёклое небо окрасилось золотом, длинные тени вытянулись по снегу. У ворот толкались, кричали и спорили, и от этого ломило виски.
Верба, прежде спокойная, вдруг испугалась толпы, заржала и заплясала на месте, перебирая копытами и мотая головой.
— Тихо, — зашипел я.
Погладил шерстистый бок, но лошадь трудно провести — не поверила она в моё дружелюбие.
Эдаро оглянулся, без спроса перехватил поводья, вынул что-то из кармана и подставил раскрытую ладонь под лошадиные губы. Верба фыркнула, доверчиво потянулась к его руке.
— Судя по тому, что мы топчемся в очереди, Алисы в Регенаре нет? — спросил Дракон.
Я пожал плечами: всё так.
— Это ничего не значит, — сказал Младший.
На деле это значило слишком много, но я опять отмолчался. И мы проходили под обындевелой аркой ворот, когда я сбился с шага: нить вдруг оборвалась, словно девчонка опять куда-то провалилась — или добралась до мага, который способен разрушить плетение.
Посреди привратной площади развернулась какая-то свара, собравшая толпу зрителей, и чтобы протиснуться, нам пришлось основательно потолкаться. Лишь потом я увидел двух девиц, треплющих друг друга за роскошные косы. Девицы были светловолосы, смуглолицы и довольно красивы — даже в ослепляющей ярости. На поясах и запястьях со звоном трепетали медные обереги и украшения, подолы синих юбок мели снег. Драка у них тоже получалась красивая — не поймёшь, сражение или танец. Неудивительно, что никто не торопился разнимать. Даже я ненадолго отвлёкся и не сразу заметил юркую девчоночью фигурку, тенью крадущуюся среди зрителей сомнительного представления. Кошельки исчезали в её сумке с удивительной быстротой.
Я хмыкнул. «Если двое норгэли дерутся — ищи третьего в своём кармане». Дракон тронул меня за локоть, я кивнул: вижу.
Но, видно, Младший имел в виду другое, потому что пошёл, почти побежал, сквозь толпу к деревянной сторожне. На её пороге сидели трое привратников, отвлёкшихся от игры в кости, чтобы полюбоваться девичьей дракой. Разнимать девушек вопреки своим обязанностям они не торопились.
Четвёртого игрока зрелище не очень-то занимало, он скользил взглядом по толпе, выискивая кого-то. Исхудавший, ободранный и заросший седмичной щетиной, но знакомый до мельчайшей черты. Живой и даже вроде здоровый.
Камень в половину Ярулы отвалился с моей души.
Дракона Кот увидел запоздало — тот налетел на него и сгрёб в объятия:
— Ты не умер!
— Твоими молитвами, — Кот смеялся, не пытаясь высвободиться.
— А я почти сложил песню, жалостливую, — Эдаро приблизился следом.
— И мысленно поделил мой дом, да? — откликнулся Кот, и Эдаро ткнул его в бок.
— Ну ты даёшь, — сказал я, подсчитывая перемены.
Их хватало: прибавились прорехи на куртке, царапины на лице и что-то, чему я не знал названия, а вот спокойствие — привычное Мур-Мурово равновесие, всех нас державшее на плаву, — исчезло бесследно. Он, кажется, был как всегда, но вместе с тем я отчётливо понял: что-то случилось. Нечто внутри Кота стронулось, перевернулось и не встало как полагается.
Я искоса глянул на Дракона. Между бровей легла тревожная складка — значит, тоже заметил, но пока не нашёл этому определения.
— Ты похож на то, что приносит Брысь, — покривился Эдаро, внимательно оглядывая Кота.
— А вы, можно подумать, свежи и красивы, — фыркнул тот. — Карла воскрешали, да?
— Почти, — признал я. — Очень выручили жители одной деревеньки, у них вовремя нашлось молоко. А ещё — история о том, как какой-то колдун запугивал их пожаром.
«Видишь, я знаю, что вас было двое. Не надо лгать — только не из-за неё».
Кот улыбнулся: наполовину виновато, наполовину уклончиво, и самую малость — с вызовом.
— А как они чуть не подняли на вилы двоих путников, эти несчастные не рассказали?
— За что?
— Долгая история, — отмахнулся он.
— Так расскажи. Торопиться-то некуда, верно? Алисы-то нет.
Кот развёл руками:
— Усыпляющее плетение не протянуло до утра. Проснулся, а её и след простыл.
Он даже не пытался придать своим словам хоть какое-то правдоподобие — скорее, просто не хотел наглеть, позволяя сохранить лицо и себе, и мне.
Эдаро принялся увлечённо рыться в сумке, а Дракон вдруг обнаружил нечто очень любопытное у себя под ногами.
…Дорога, о которой так много рассуждают в одном непомерно странном Ордене, завела нас в тупик.
— Удивительно, — я поцокал языком. — Как же так? С плетением ошибся?
Кот чуть сощурился:
— Может, как в сказках: сначала накормить и спать уложить, а потом уже вопросы задавать?
Как в сказках, значит? Вопросов у меня поубавилось.
— Поддерживаю, — Эдаро невзначай вклинился между нами.
— А в Регенаре найдётся хоть один свободный угол? — усомнился Дракон, озираясь по сторонам.
Оба умудрялись разговаривать с таким видом, будто ничего не случилось.
— Найдётся, — заверил Кот. — Конечно, если у нас есть деньги.
Пока мы объяснялись, кто-то сообразил, ради чего горожанам и приезжим представили красивую драку, и поднялась суматоха — ограбленные вопили на разные голоса. Беседовать со стражей не было никакого желания, и мы торопливо убрались с площади. Немного попетляли по узким улицам — Кот сперва заблудился, — и пришли к каменному дому с вывеской-котлом. На заборе покачивались ветки можжевельника, над входной дверью свешивался венок, сплетённый из полыни и украшенный рябиновыми ягодами.
Стоило Коту переступить порог, перед ним возникла девица с косой, уложенной вокруг головы. Губы сурово лежали ниткой, но карие глаза смотрели насмешливо.
— Ты, золотце, конечно, обещал вернуться, но про ещё троих речи не было, — заявила девушка.
Эдаро не удержал усмешки с «золотца».
— …И если никто из них не поёт, как твоя подружка, то ночевать негде.
Ясно. Спрашивать дальше хотелось всё меньше.
— А если у них найдётся десяток ив? — улыбнулся Кот, и это была совсем не та улыбка, которой он обыкновенно одаривал хорошеньких девиц.
— Хм… — девушка состроила задумчивое лицо. — В таком случае, может, и отыщется свободный угол.
— Восемь углов, — уточнил Кот. — По четыре на комнату. И ужин.
— Если нагреешь девочкам воды на мытьё посуды, нур колдун, — хозяйка насмешливо потрепала его по щеке и уплыла в сторону кухни, по пути раздавая приказания прислуге.
— Как это тебя сюда пустили? — спросил Эдаро, проводив её взглядом.
— Тяжести таскал, — скупо отозвался Кот.
В зале — просторном и довольно чистом, — было сумрачно и шумно. По вечернему времени столы не пустовали, но нам удалось приткнуться в углу недалеко от натопленной печи. Тепло, растекавшееся от разрисованной стенки, коснулось лица и рук, проникло под куртку и на время примирило меня со всем, что Кот сделал и о чём рассказывать не станет.
…Почти примирило. Потому что потом мы ужинали с деланой непринуждённостью людей, старательно скрывающих свои чувства, и с каждым куском я проглатывал немного злости в привкусом осиновой коры.
— С едой на Изнанке плохо, — хмыкнул Дракон, глядя, как Кот тянется за третьим блинчиком с печенью — а ведь на дух её не переносит.
— Не представляешь, насколько, — пробормотал тот с набитым ртом. — Если б не Эдаровы орехи, мы бы там и остались.
— Карл как раз доел последние, — не преминул поделиться Эдаро. — Сперва тучи по небу гонял, а потом съел всю нашу еду.
— Тучи? — Кот удивлённо вскинул брови.
— Да, нам тоже есть чем поделиться, — кивнул я. — Но ты первый.
Он рассеянно постучал по боку глиняной кружки, провёл ладонью по взлохмаченным волосам — значит, соврёт, — вздохнул и заговорил о событиях, которые в другое время я без рассуждений назвал бы очередной северянской байкой. Описывал вечный закат и нетающий снег, живые камни и цветущие огнём поляны, рассказывал об отпечатавшихся на Изнанке жителях мёртвой деревни, пауках с людскими лицами, хвостатых стражах подводного города и выморочном торжище, на котором одни нелюди продают другим невесть что за сухие листья, вспоминал городище болотников на краю звездопадных туч и кровавые воды нездешней реки…
Страшно было представить, сколько он выбросил из своего повествования.
Об Алисе Кот старался не говорить. А когда говорил, что-то в его лице и голосе неуловимо менялось. Он, наверное, сам того не замечал, но мы-то знали его достаточно давно. Дракон, поначалу сидевший с оторопелым видом, покосился на меня и опёрся лбом о кулак, пряча лицо. Эдаро пристально изучал липкие пивные разводы на столешнице.
— А что случилось потом? — спросил я, когда Кот рассказал, как вынырнул из реки на нашей стороне мира.
Он покривился:
— Всякие недоразумения.
Мне хотелось ответить, что главное недоразумение случилось с нами много раньше, и теперь недоразумение прячется в замке сильнейшей колдуньи Севера, а мы упражняемся в искусстве обмана ближайших друзей. Но подошла хозяйка, аккуратно опустила на стол поднос с кувшином вина.
— Вел прислал весточку с птицей, — сказала она. — Пишет, добрались благополучно, девицу твою отправили в замок, и её даже пропустили.
Кот не шевелился, глядя прямо перед собой.
— Я подумала, ты захочешь знать, — объяснила девушка, оглядывая нас и, кажется, уже сожалея о своём решении. — Так и должно быть?
— Так и должно быть, — кивнул Кот.
— О замке мог бы и предупредить, — попеняла она без особой злости.
— Сам не рассчитывал на такую удачу, — хмыкнул он. — Спасибо.
Покачав головой — скорее насмешливо, чем сердито, — хозяйка ловко сгребла на поднос опустевшие миски и ушла. Прислуга и посетители расступались перед ней с одинаковой расторопностью — сразу видно уважаемого человека.
Мы сидели неподвижно, пока она не скрылась из виду. Потом кружка в моих руках пошла трещинами. Я отставил её и попросил:
— Ты просто объясни.
Кот молчал, и я отчётливо видел, как он выбирает между двумя объяснениями: разумно-убедительным и правдивым. Кот, которого я знал, непременно избрал бы первый путь. А этот открыл рот и сказал:
— Я влюбился.
И тогда я разбил ему нос.
…Потом — когда драка расплескалась на половину зала, и я получил табуретом по хребту от незнакомого громилы, Эдаро рассекли губу, а битая посуда и зелёное стекло устлали недавно чистый пол, — нас вытолкали вон.
Истончившаяся луна едва лила жидкий свет, тени казались плотными — хоть ножом режь. Было холодно, учащённое дыхание повисало облачками пара. Вдали ударил колокол, извещающий о наступлении ночного времени, но голоса, тянувшие унылую песню где-то на другой стороне улицы, даже не сбились.
— Вот и поговорили, — Эдаро сплюнул красным, осторожно потрогал распухшую губу и зашипел от боли.
Дракон разглядывал вывихнутый мизинец. На левой скуле наливался синяк. У меня такой же на правой — тут мы в расчёте, хотя меня куда больше беспокоила боль в боку, мешавшая дышать.
Кот сел на колоду для колки дров, приложил к носу комок снега. Нижняя половина лица казалась чёрной от крови.
— Сломал? — спросил я.
— Не похоже.
— Жаль.
Он хмыкнул, поднял на меня глаза — белки ртутно блеснули под луной. Перевёл взгляд на Дракона:
— Ты сейчас самый целый — сделай так, чтобы нас обратно пустили?
Младший чуть склонил голову набок, выражая сомнение.
— Мне достаточно больно, чтобы я не хотел продолжения, — заверил я.
Дракон ушёл, и, верно поняв всю Котову просьбу, увлёк Эдаро за собой. Мы остались вдвоём — мёрзнуть и молчать.
— Ну, значит, выбор был неправильный, — усмехнулся Кот, роняя подтаявший алый комок в снег и подбирая новый. — Правду говорить не следовало.
Я ответил матерно — других слов не нашлось.
— Попробуем ещё раз? — Кот выдохнул серебристое облачко пара. — Алиса не маг, Алиса источник.
Я уставился на него:
— Если там была правда, то это что?
— Тоже правда, но другая. Может, она понравится тебе больше.
— Вряд ли.
Кот приподнял изодранную рубашку, открывая бок с уродливым шрамом. В мертвенном лунном свете он выглядел совсем нехорошо, красноречиво свидетельствуя об удачливости обладателя: чуть правее или выше — и объясняться сейчас было бы не с кем.
— Мне требовался источник, — сказал Кот. — И на Изнанке колдовать вообще легко, откуда угодно черпать можно, но Алиса — это нечто невообразимое.
Во всех смыслах, ага.
— …Я подобного прежде не встречал, это всё равно что воду из моря брать. Нам доступны, условно говоря, лужа или родник, ручей или, если очень повезёт, то река. А здесь — море, понимаешь?
Я понимал и не понимал разом. Черпать из людей нельзя — это недозволительно, запрещено, преступно. Люди вовсе не должны светиться источником. Они умирают, если из них потянуть квельт.
— Алиса не заметила, — сказал Кот, зная, о чём я думаю. — Сидела рядом и спрашивала, как я себя чувствую.
На этих словах в его лице опять что-то поменялось, и я снова ощутил горькую злость.
— Так, может, на Изнанке все люди источники? — предположил я, задвигая её подальше.
— Нет, я видел ещё одного человека — он был обычный, как положено. Да и… — Кот задумчиво потрогал нос, покривился. — После Изнанки это никуда не делось. На этой стороне она так же… сияет.
Я молчал, собирая разбегавшиеся мысли.
— Вдобавок Алиса не различает плетений, — продолжал Кот. — Совсем. Ни исцеляющих, ни тепловых, ни сторожевых — она их попросту не видит.
Я вспомнил ночь в Даргое, когда её дядюшка раскидал нас, как котят. Я тогда мимолётно удивился: вокруг столько света от ударных и щитовых заклятий, а колдунья цепляется за родича, словно в темноте.
…Дядюшка, которого я, вообще-то, убил. И тогда говорить об этом было незачем — разве что похвастаться, какой я молодец, — а теперь, наверное, поздновато.
— У Алисы какая-то иная природа магии, — Кота тревожило моё молчание. — Что-то, с чем мы не сталкивались, и убивать её попросту глупо.
— А как это связано с твоим предыдущим откровением?
Он вздохнул, пожал плечами.
— Никак. Просто... вы бы всё равно заметили, так ведь?
Да ещё бы. Не заметить подобное попросту невозможно.
— А по какой из этих двух причин ты, эдакий молодец, решил за всех нас? — спросил я.
Кот смотрел куда-то в лунные тени. Потом тихо уточнил:
— Только за тебя. Дракон и Эдаро и так бы согласились.
— Хорошо, — медленно кивнул я. — Допустим. Так скажи, ради чего именно ты решил подложить мою шею под топор?
Кот молчал, но я и сам всё понимал. От этого понимания мне стало совсем тошно.
Я стряхнул с рукава налипшую солому и мелкие глиняные крошки и направился к крыльцу. И был уже у самой двери, когда он позвал:
— Карл.
Я обернулся. Кот, кроша пальцами покрасневший комок снега, смотрел на меня и, наверное, хотел сказать много чего. Но снова уместил всё в несколько слов:
— Будь на моей стороне. Пожалуйста.
«… будешь на моей стороне, когда я попрошу об этом», — сказал он, и я согласился. Мне было десять, ему — восемь, и я полагал, что нужно будет просто приглядывать, как бы белолицего мальчишку не побили за его дурацкую улыбку. Луну-другую — не больше.
На шестнадцать лет никто не рассчитывал. И что он станет просить за лаярре — тоже.
— Какая же ты сволочь, дружище.
[1] Шестеро в помощь, сланые нуры.
[2] Прошу прощения, нурама. Совсем слепой стал.
Глава 16. Мьёльс
Алиса Ордо
Стражники у мьёльсских ворот оказались самыми дружелюбными из всех, что мне доводилось встречать — словно они стояли здесь только ради того, чтобы приветствовать въезжающих в город и перебрасываться шутками со своими знакомцами. Хальс остановился возле сторожни, подробно расспрашивая о здоровье чьего-то тестя, а мы двинулись дальше.
— Куда тебе? — спросил Вел.
Я знала, что он спросит, но за всё время пути так и не сумела выдумать подходящую ложь и потому выдавила невнятное:
— В замок.
От волнения меня трясло, живот стянуло чувством падения.
— Это я понял, — Вел направил лошадь на большой двор возле самых ворот. — Только объясни, к кому.
— К нуре Мьеле, — прошептала я.
Брат и сестра уставились недоверчиво.
— Хочешь сказать, она твоя тётка? — уточнила Вилема.
Я замялась.
— Нет. Не совсем. Вернее, совсем нет. Но у меня к ней важное дело.
Имель, который вёл свою лошадь под уздцы, покачал головой:
— С нурой Мьеле шутки плохи.
— Это сложно объяснить, — промямлила я.
— А придётся, — хмуро сказал Вел. — Не нам, так кому-то другому, потому что иначе ты не попадёшь в замок.
— А он далеко?
Мои спутники дружно поглядели на крутой холм, возвышавшийся над городом. Его склоны поросли серебристым ельником, но вершину как ножом срезали. В перламутровом небе над ней повис белый огрызок луны.
Я не сразу, но сообразила:
— Ой.
Сани остановились перед длинным бревенчатым строением с закрытыми воротами — не то конюшня, не то амбар. Снег был аккуратно расчищен и иссечён следами многочисленных полозьев, над створками ворот висел герб Мьёльса — серебряная гора на синем поле.
Вел слез с саней, погладил лошадь по морде.
— Пусть идёт вперёд, — предложил Имель, останавливаясь рядом.
Вилема согласно кивнула, Вел пожал плечами: почему нет.
— Куда? — насторожилась я.
Имель указал на неприметную дверцу левее ворот: покосившиеся ржавые петли и деревянная ручка, растрескавшаяся от старости и влаги — едва ли ею часто пользовались.
— Что там?
— Заодно и узнаем, — хмыкнул Имель.
Вилема посмотрела на него с укоризной.
— Не бойся, — улыбнулась она мне.
— Сказать такое — это лучший способ заставить бояться, — промямлила я, пятясь от двери.
Какого штирра? Может, Кот не просто так меня отпустил, и теперь эти люди… Что? Накормят мной того, кто поджидает в амбаре?
— Это даже как-то неловко, — пробормотал Имель.
— Тебе придётся туда пойти — по-другому в замок не попасть, — серьёзно сказал Вел. — Если, конечно, ты ещё не передумала говорить с нурой Мьеле. Если передумала — так и скажи, проводим до постоялого двора.
— Мне нельзя передумывать.
На деревянных ногах я одолела несколько шагов и толкнула рассохшуюся дверь.
…Вместо темноты и сырости на меня выплеснулись тёплые отблески огня, освещавшего комнату, каких я никогда не видывала: книжные шкафы вдоль стен, тяжёлые занавеси на окнах — от потолка до пола — и громадный стол из красного дерева, украшенный резными костяными пластинками. Я удивлённо обернулась: за моей спиной закрылась лёгкая дверь с красно-белым узором и позолотой.
Сидевшая за столом женщина откинулась на спинку высокого кресла и изящным движением опустила ладони на подлокотники, выражая вежливое, но снисходительное ожидание. В тёмных волосах серебрились тонкие, как будто нарочитые пряди седины, густо-синее платье с высоким воротом скрывало шею, а руки унизали перстни с голубыми и зелёными камнями. Эта женщина была красива, как бывают красивы морозные зимние ночи — искристые и звёздные, но смертельно холодные. Под пристальным взором светлых глаз все мои мысли разбежались, оставив только одну: снег на сапогах тает, и по дорогому зелёному ковру расползается тёмная лужа.
— С кем имею честь беседовать? — голос у неё был мягкий, как кошачья лапа, но первым делом заставлял подумать об острых когтях.
Я заставила себя низко поклониться:
— Нура Мьеле.
— Это я знаю, — скупая усмешка тронула уголок узких губ. — А вот вас, юная нурама, не припомню. Хотя вы уверяли, что прибыли с важным делом, не так ли?
Я утвердительно дёрнула головой. Нельзя показать себя дурочкой, надо отвечать, но язык от волнения прилип к нёбу. Это ведь Иннре Мьеле, хозяйка Серебряной горы, великая колдунья Севера. А я… Вот, в грязных сапогах.
Удивлённо приподнятые брови Иннре поползли вниз, выражая неудовольствие.
— Пан Сегедар шлёт привет с дальних берегов, — выдохнула я.
Брови взметнулись вверх, словно крылья испуганной птицы. Нура Мьеле резко подалась вперёд, пальцы сжались на резных подлокотниках, но продлилось это всего мгновение — хозяйка замка овладела собой и снова откинулась на спинку кресла.
— И кто же его передаёт?
Что-то в её оживившихся чертах показалось мне смутно знакомым, уже не раз виденным — как воспоминание из далёкого детства.
— Меня зовут Алиса, — я облизнула губы. — Я племянница Алесарда.
Взгляд колдуньи сделался колючим.
— У Алесарда есть братья или сёстры? Надо же. Не знала.
— Мы не то чтобы родня, — принялась оправдываться я, а сама подумала, до чего странно звучит — на деле-то роднее некуда. — Мой отец был его другом. Но потом… умер.
Лицо Иннре осталось бесстрастным, она молча ждала продолжения, а я, чувствовала, как сердце колотится под самым горлом, и пялилась на ковёр: там чёрные волки гнались за коричневым оленем с золотыми рогами.
— И как дела у твоего дяди? — колдунья решила подтолкнуть нашу странную беседу.
От этого вопроса я на миг зажмурилась.
…Снег не тает на коже: руки у Алесарда совсем холодные. Он неподвижным взором смотрит в темноту зимней ночи, а на губах стынет улыбка — такая знакомая и такая страшная...
— Он умер.
Нура Мьеле вздохнула, и вздох этот был глубоким, как колодец. И пока он длился, я поняла, что ей никак не меньше пятидесяти зим — ровесница дяди. Жёсткие черты лица смягчились, глаза подёрнулись странной пеленой. О ком другом я сказала бы — слёзы, но мне казалось, что хозяйка этого места плакать не умеет.
— Значит, Алесарда больше нет… — наконец тихо произнесла она.
Я впилась взглядом в резные пластинки, украшавшие стол. Они изображали историю какого-то короля Альфхёльма, и мне очень хотелось догадаться, какого именно — всё что угодно, лишь бы не расплакаться.
Тишина качалась в воздухе, делаясь совсем уж неуютной.
— Прости, Алиса. Я позабыла о гостеприимстве, — колдунья грустно улыбнулась. — Сядь и расскажи обо всём.
«Всё» вызывало у меня затруднения. Алесард говорил, что нуре Мьеле я могу довериться вполне, но ему неоткуда было знать, как эта история сложится на самом деле. Я медленно подтащила высокий стул к камину и уселась — носки сапог смешно не доставали до пола. Сложила руки на коленях, потом убрала их в карманы куртки, решила, что у огня в куртке будет жарко, и принялась её расстёгивать, но дрожавшие пальцы не могли справиться с тугими застёжками…
— Не нужно так волноваться, — мягко сказала Иннре. — Ты в безопасности.
И с какого-то штирра я подумала об Охотниках. Что будет теперь, когда я добралась до замка Мьеле?
Нет, не о том беспокоюсь.
— Я не колдую, — начала я. — Не умею и попросту не могу. Это самое важное и, кажется, в этом всё дело…
Я старалась быть честной, но о Приюте-на-Перекрёстке не рассказала. А ещё — о том, что случилось в Бальмхайм; не упомянула Изнанку и не уточнила, как покинула Регенар. Словом, обкорнала историю как некогда собственную косу, утрату которой теперь списала на ветки в лесной чаще: зацепилась-запуталась, безвыходное положение.
Всё то время, что я по слову тянула из себя бледную тень случившихся событий, меня не покидало чувство, будто Иннре не больно-то слушает, размышляя о чём-то другом. Когда я замолкла и взглядом поискала кувшин с водой — во рту пересохло, — она задала всего один вопрос:
— Кто твои родители?
Кажется, обо всём прочем можно было вовсе не упоминать.
— Арим, — ответила я со скорбным видом человека, которому без малого двадцать лет рассказывали, какие это были славные люди и как чудовищно обошёлся с ними Безумный король.
— Арим? — губы колдуньи дрогнули и искривились.
Между бровей появилась задумчивая складочка, показавшаяся мне страшно знакомой.
— Вы, может быть, слышали о них… — пробормотала я.
— Конечно. Как не слышать…
Я вдруг поняла, что нура Мьеле всерьёз размышляет, а не выставить ли меня за дверь. Тогда всё — вообще всё — окажется напрасным. От этой мысли внутри образовалась звонкая пустота. Меня замутило, я испугалась, что съеденный в обед пирожок испачкает ковёр, и закрыла глаза, выравнивая дыхание.
…Вот любопытно, я окажусь на том дворе или вовсе из города выкинут? А можно будет вернуться к Велу? А то ведь даже поблагодарить его не успела. Или я сразу отправлюсь в какое-нибудь подземелье до приезда Охотников?
— Что ж, Алиса… — Иннре сплела украшенные перстнями пальцы. — Не могу не исполнить последнюю просьбу Алесарда. Будь моей гостьей сколько потребуется.
В моей пустоте что-то вспыхнуло — горячее и яркое. Я вздохнула — тихо и осторожно, словно могла спугнуть эту весть.
— Ты, верно, устала? — голос колдуньи доносился откуда-то издалека, я даже не сразу поняла, что она обращается ко мне. — Ступай спать, а завтра мы обсудим твоё положение вновь, на свежую голову.
Нура Мьеле позвонила в серебряный колокольчик, и на пороге тотчас же появилась тоненькая девушка-служанка в сером платье.
— Илен, покажи нураме Ордо гостевые спальни, пусть выберет подходящую.
Я кое-как отлипла от стула. Следует благодарить, наверное? Надо ведь что-то сказать? Но я на тряпочных ногах пересекла комнату и лишь у самого порога открыла рот, намереваясь промямлить хоть слово, однако колдунья заговорила сама.
— Алиса, ещё вот что... — начала она, будто вспомнив о чём-то несущественном. — У Алесарда, кажется, есть сын? Анджей, если не ошибаюсь. Как у него дела?
Она увлечённо, не поднимая глаз, перебирала бумаги, лежавшие на столе перед ней. У неё был острый нос с ложбинкой на кончике и подбородок с упрямой ямочкой. Я подумала, что, если освободить волосы из строгой причёски, они станут завиваться крупными кольцами.
От догадки под рёбрами скрутился тугой комок. Комната качнулась.
— Он ушёл, — хрипло сказала я.
Нура Мьеле, конечно, поняла смысл этих слов, но ни единая черта в её лице не дрогнула.
— Как? — спокойно спросила она, перекладывая листы из стопки в стопку — уже по третьему разу.
— Лавина на перевале Йог-Даг. Он собирался в Мирр.
Как Анджей туда собрался, я говорить не стала.
Великая колдунья Севера лишь кивнула.
Дракон
— Никогда не думала, что скажу подобное, но с девчонкой ты мне нравился больше.
Я не удержал усмешку: с «девчонкой» Кот самому себе нравился больше.
Верея смотрела на него сердито и с обидой.
— Поправит твоя магия это безобразие? — она обвела рукой чисто убранный зал, пустующий поутру. Никаких следов вчерашнего погрома не осталось — разве что трёх скамей не доставало, да стеклянные свечные колпаки исчезли со столов.
— Магия нет, а вот пять ив — вполне, — Кот чуть улыбнулся.
— Пять ив? — гневно выдохнула хозяйка.
— Десять, — поспешно уточнил Кот.
Она молчала, и он предположил:
— Двенадцать?
— Тут только стекла битого знаешь сколько…
— Клён, да? — вздохнул Кот.
— Ну а ты как хотел?
Верея стукнула о стол миской с кашей и ушла. Кот подтянул к себе посудину и мрачно уставился в неё. На вид он казался невредимым — ни синяков, ни ссадин, и даже нос не распух, но внутри Мур-Мура ничего целого не осталось. Сидеть на морском берегу в шторм было бы уютней и безопасней, чем рядом с ним.
— Что теперь? — осторожно спросил я, пристально изучая кашу.
Вопрос получился обширнее звёздного неба и подразумевал сразу много всего.
— Могу полечить, — предложил Кот.
Говорить, что вот этого смысла я не закладывал, было бы глупо — щека болела.
— Буду признателен.
Плетение растеклось по скуле, я выдохнул — оказывается, болело неслабо, а я просто попривык к этому ощущению.
— Мне тоже, — невнятно попросил тихо подошедший Эдаро. Нижняя губа здорово распухла, и слова я скорее угадал, чем разобрал.
Кот сочувственно цокнул языком:
— Зубы-то целы?
— Угу, — кивнул Эдаро, и что-то в его лице читалось такое, от чего Кот хмыкнул:
— Ну, если что — жевал бы за тебя. Уж не бросил бы страдальца.
«...раз пострадал по моей вине».
Пока он колдовал, я блуждал взглядом от чая к каше и обратно — и то и другое успело остыть, — и думал, думал, думал… Хотелось блаженной пустоты и равнодушия — хорошо бы напиться. Ненадолго, но помогло бы.
По залу прошёлся ледяной сквозняк, и через порог шагнул Карл, мало чем от сквозняка отличающийся. Я поймал себя на том, что втянул голову в плечи.
Старший сел на скамью боком, хмуро оглядел стол, посмотрел на дверь кухни — всё мимо нас.
— Как вышло, так вышло, — наконец сказал он.
«…Сволочи» не прозвучало, но мы всё равно услышали.
— И, пока мы не пересекли границу земель Мьеле, я напоминаю: она — наследница самого заметного и древнего колдовского рода Альфхёльма, хозяйка серебряных рудников и сильный маг, а мы — низшее звено Гильдии. Нашу пропажу на землях Серебряной горы даже расследовать не будут. Поэтому как бы дальше ни повернулось, без моего разрешения ни шагу. Вы ничего не делаете и ни с кем не разговариваете — хоть немыми прикидывайтесь. Это ясно?
Мы, не переглядываясь, дружно кивнули: ясно, что ж неясного.
И начали молчать задолго до границы. Снег валил не переставая, оседал на плаще и конской гриве, таял на лице и руках. Тракт вился между каменистыми высокими холмами и красными скалами, нырял в кромешно чёрный ельник, выбирался на берега крохотных озёр, которые, однако, не покрылись льдом на зиму. Округу было не назвать пустынной: деревушки и хутора виднелись на каждом косогоре — видно, здешние места хороши для житья. Оттого и народу на тракте хватало: одни спешили на ярмарку в Регенар, другие направлялись в Мьёльс или дальше на восток, вглубь Старого Севера.
На каждом повороте стояли заснеженные алтари, украшенные лентами и колокольчиками, и такие же ленты вились на столбах, воткнутых по краям лиственничных рощ — к счастью, пустых, коричнево-белых.
...Межевые камни не впечатлили бы немагов — гранитные валуны, между которыми как будто по случайности пролёг тракт — но поразили бы всякого, кто разбирается в колдовстве. Плетения сетью улеглись на сами камни, тончайшими нитями пересекали дорогу и колыхались в воздухе, извещая, что маг вступает во владения рода Мьеле, и лучше бы ему, этому магу, здесь лишний раз не колдовать.
Мы взирали на паутину тувара молча. Я разглядел плетение, как-то связанное с кровью — если она прольётся на землю, то… Что случится дальше, я так и не понял, а выяснять никому бы не посоветовал.
Странным образом всё это меня порадовало. Если нура Мьеле может позволить себе подобное, то её вмешательство действительно защитит Алису. Другое дело, что нам в Гильдии скажут… Ну, впрочем, лучше подумать об этом позже — правило всех последних дней. Не улам, а речная переправа в ледоход: с одной льдины на другую, а на третью и смотреть нечего — рано.
Правда, прыгали мы на сей раз порознь. И потому оказались там, где оказались.
К вечеру дорога поднялась на холм, и мы увидели Мьёльс. Лужицей растёкшийся у подножия лесистой горы, он не был велик, но добротной каменной стене позавидовал бы даже богатый Регенар. На шпилях башен в неярком закатном свете горела позолота, но поражало вовсе не это — город укрывал купол из плетений, а вершина горы вовсе не просматривалась за ослепительным сиянием целого клубка заклятий. Было их столько, что небо обрело перламутровый блеск, который заметил бы кто угодно. Одно из перекрестий вспыхнуло радугой и тут же погасло.
— Что это? — выдохнул Эдаро.
— А на что похоже? — отозвался Карл.
На наличие какого-то потрясающего источника. Умопомрачительно. Даже миррские маги себе такого не позволяют.
— Откуда? — не утерпел я.
— Считается, что из-под холма, — осторожно пояснил Кот, наблюдая, как над стеной выгибается очередная радуга.
— Но почему же… — я запнулся.
— Никто не позарился? — угадал он. — Ну а что с этим холмом делать?
Справедливо. Квельт из неживых источников в амулеты не заключается, поэтому могущество это весьма ограниченное — не дальше Мьёльса и окрестностей. А, выбирая между всесилием на Севере и умеренными возможностями в столице, большинство магов без раздумий склонились бы ко второму.
Некоторое время мы просто пялились на вопиющую, поразительную, сбивающую с толку трату квельта. Издали было не разобрать, для чего нужны все эти плетения, но размах изумлял — ясно, почему северяне говорят о Мьеле с придыханием.
…Безмятежная стража под аркой ворот не задала ни единого вопроса, и я чуть удивился: в маленьких городах людей с нашей наружностью не жаловали. Но потом старший стражи сообщил:
— Вам придётся подождать несколько дней. Можете остановиться в «Серебряном ключе» — хороший постоялый двор, через две улицы отсюда. Проводить?
Карл улыбнулся:
— Спасибо, но, думаю, не заблудимся. Оружие в вашем славном городе не принято, верно?
Стражник смотрел серьёзно:
— Вам разрешено оставить.
— Ценю любезность нуры Мьеле.
И мы двинулись прочь, провожаемые спокойными внимательными взглядами.
— Ну, по крайней мере, никаких недомолвок, — нарочито бодро заявил Эдаро, а у самого голос дрогнул.
— О, да, — пробормотал я. — Всё яснее некуда.
Сам город был бело-коричневый, словно пряничный: бревенчатые невысокие домики с просторными дворами, чистые улицы, мощёные деревянными чурками, аккуратные сточные канавы и новенькие мостки. На ставнях, дверях, заборах и даже стенах белел тонкий узор, похожий на вышивку: короткие линии, перекрестья, рубленые солнца и птицы.
Постоялый двор с кованой вывеской — ключ над котлом, — был расписан весь: от ворот до крыши просторного дома.
Кот подтолкнул меня локтем:
— Вот как срисуешь, так и поедем домой.
— Тогда не пущу ночевать, пока не закончит, — невесело усмехнулся Карл.
Пока мы озирались, из дома показался огромный живот, обтянутый жёлтой рубахой, а следом появился его обладатель — лысый мужчина лет пятидесяти с маленьким, словно пельмень, подбородком — верхним из трёх, — и ручищами кузнеца.
— Добро пожаловать, нуры, — он щербато улыбнулся. — Меня Яскелем звать, я хозяин «Серебряному ключу». Надолго к нам?
— Как нура Мьеле решит, — ответил Карл, и улыбка Яскеля чуть померкла, но он постарался не подать вида:
— О, значит, по важному делу. Ну, располагайтесь со всем удобством. Лошадей ведите в конюшню, а дальше Тарну присмотрит — не тревожьтесь.
И заговорил-зажурчал, как речка по камням, не требуя ответа:
— Постояльцев нынче много, Регенар хоть и далече, а ярмарка до нас докатилась, но вам две комнаты найдётся. Достаточно? А кровати в «Серебряном ключе», нур, длинные — вам удобно будет... Проходите-проходите.
Алиса Ордо
Утро началось с ничего. Буквально — меня никто не будил и ничего не происходило.
Солнечный луч пронизал оконное стекло, упал на узорчатый ковёр на полу и тут же исчез. Было тихо, огонь в камине погас, но привычного утреннего холода я не чувствовала. С наслаждением потянувшись, обошла комнату, которую вчера толком и не рассматривала, углядев главное: тюфяк, подушку и одеяло. Теперь же я увидела зелёную роспись на белёных стенах — травы, цветы и птицы, — и заметила, что ширина кровати позволяет спать поперёк, простыни на ней из тончайшего льна, а резьба в изголовье искуснее всей, какую мне доводилось видеть. Помимо кровати в комнате уместились шкаф, камин, выложенный шелковистым печным камнем, два стула, стол с мозаичной столешницей из разных пород дерева и большое зеркало в простой светлой раме — в нём отразился кто-то встрёпанный, с дикими глазищами и обветренными губами.
Небо за окном чуть золотилось и даже как будто переливалось перламутром, но солнечные лучи больше не пробивались сквозь пелену облаков. Мьёльс лежал под горой и отсюда казался игрушечным. Черепичные крыши почти скрылись под глазурными шапками снега, из труб поднимались светлые дымки, и лишь глядя на эту мирную картину, я поняла, что всё закончилось. Дорога, седмицу назад казавшаяся неодолимой, привела куда нужно, моя жизнь снова принадлежала мне, и от этого я ощутила растерянность: что теперь-то?
— Изволите одеваться?
Я обернулась. Девушка лет семнадцати низко поклонилась с порога комнаты. Она держала сияющий медный тазик и глиняный кувшин, с согнутой руки свешивалось чистое льняное полотенчико. Серое платье прислуги казалось новеньким, а передник слепил белизной.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Налле, нурама, — девушка снова поклонилась.
Голос звенел колокольчиком, но я едва не поморщилась: неужели так и будет кланяться на каждом слове? Я покосилась на отражение в зеркале — оно совсем не походило на того, перед кем следует сгибаться.
— Я Алиса, а ты Налле, и обойдёмся без поклонов? — неловко предложила я.
Девушка наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были небесные — голубые и ясные, в обрамлении пушистых светлых ресниц, но читались в них только недоумение и настороженность.
— Мне это привычней, — объяснила я.
— Как угодно, — к моему облегчению, Налле чуть улыбнулась.
Явилась она не просто так — самостоятельно я бы не оделась. Бельё и туфли затруднений не представляли, но вот влезть в платье со шнуровкой на спине без посторонней помощи я бы не сумела. Налле же управилась быстро, и когда с умыванием и одеванием было покончено, пришёл черёд волос.
— Ничего не получится, — предупредила я, когда девушка замерла в растерянности с гребнем в руках.
Почти луна без косы придала волосам своеволия, и теперь моя голова походила на гнездо небольшой птицы. Налле расчесала встопорщенные пряди, и они чуть улеглись, но явно не соответствовали здешним представлениям о приличиях.
— Мы пытались, — утешила я. Поправила колючий ворот платья и задала вопрос, который мучил меня с самого пробуждения:
— А когда завтрак?
Девушка смущённо опустила взгляд:
— Нура Мьеле уже изволила отобедать.
Что ж, высокородная шляхта — дело непростое.
— Значит, теперь ждать ужина?
— Если вам угодно, я могу принести завтрак сюда, — на лице Налле не отразилось никаких чувств.
— Угодно, конечно!
От моего восклицания она чуть вздрогнула и уточнила:
— Каковы пожелания?
— А что, есть выбор?
Налле сложила полотенчико и принялась перечислять:
— Яйца куриные — жареные и варёные, яйца перепелиные — жареные и варёные, каши — овсяная, гречневая и пшённая, запеканка яблочная, оладьи...
Я чуть с ума не сошла от необходимости выбирать и поторопилась её остановить:
— Оладьи с вареньем. И чай. И ещё сыр можно. С маслом. И хлеб. И... в общем, я тебе доверяю.
Вернулась она быстро — с подносом, от которого сладко пахло выпечкой и ягодными полянами, и я набросилась на еду с непозволительной жадностью — не столько даже от голода, сколько от осознания, что теперь можно есть не торопясь, не опасаясь и думая исключительно о том, до чего нежно и ароматно земляничное варенье и какой у него красивый цвет — словно зимняя заря.
Налле в ожидании приказаний стояла у двери, не выказывая ни скуки, ни желания попробовать варенье, и от этой её бесстрастности мне сделалось чуточку неуютно — быть гостьей замка на Серебряной горе может оказаться несколько труднее, чем казалось поначалу.
— Налле, у тебя сейчас есть дела? — спросила я, размышляя, насколько допустимо поедание восьмого оладушка.
— Я в вашем распоряжении.
— Не возражаешь против прогулки по замку? — я всё-таки отодвинула тарелку.
— Если пожелаете, нурама.
Я сдержала вздох: нурама, так нурама.
…Не сумела бы сказать, что более всего поразило меня в замке Мьеле. Может, его величина и сложное устройство — без сопровождающего я бы непременно заблудилась в переплетениях галерей и коридоров. Ни в одном зале или переходе не гуляли сквозняки — везде было тепло, а каждую комнату, даже самую крохотную, наполняли сказочно красивые вещи: затаив дыхание, я рассматривала портреты в золочёных рамах, картины с горами и кораблями, деревянную мозаику на потолках, шитьё на покрывалах и занавесях, тончайший рисунок на плитке каминов и печей, разноцветные витражи в окнах, затейливую резьбу на мебели… В нескольких залах стояли часы — башенки из орехового дерева с меня высотой, внутри которых покачивались золотые маятники и стучали механизмы.
А потом мы спустились в купальню — столь просторную, что в ней, пожалуй, уместился бы наш даргойский дом с двором. Над чашей, заполненной горячей зелёной водой, поднимался густой пар с запахом глины. Он оседал на стенах, выложенных сине-золотой плиткой, отчего те искрились, словно драгоценные камни. Какое-то время я просто изумлённо взирала на это чудо, а потом Налле объяснила, что под холмом бьют горячие ключи. Вода в них зелёная и пахнет странно, но зато залечивает раны и исцеляет болезни, а в зимнем саду, куда она течёт по трубам, цветы распускаются круглый год.
— В зимнем саду? — переспросила я, и девушка повела меня на самый верх одной из башен.
Сквозь стеклянный купол виднелось небо — обыкновенное, по-снеженьски серое и тяжкое, готовое вот-вот вывернуть над городом очередной снегопад, а под куполом зеленели и цвели растения, которые я видела разве что на картинках: розы десятка оттенков, пионы с малиновыми, брусничными и белыми лепестками, жёлтые и лиловые тюльпаны, безлистные колючие кустарники, усеянные красными ягодами... По деревянным подпоркам и верёвкам карабкались и вились хмель, плющ и виноград. Внизу, вдоль выложенных камешками дорожек, разрослись бело-изумрудная высокая трава и синий мох с голубыми соцветиями.
Однако садом и купальней замковые чудеса не ограничивались — очередной поворот коридора вывел нас к двустворчатой двери из чёрного дерева. За ней обнаружился зал, при виде которого сердце моё забилось чаще. Неяркий зимний свет лился через высокие окна хрустальной чистоты; за ними виднелась тонкая голубая полоска Ярулы. Над камином из белого мрамора висела похожая на покрывало карта Юканима, а вдоль стен протянулись ряды уставленных книгами полок: от пола до мозаичного потолка. Резная лесенка лентой вилась на второй ярус — снова шкафы и книги, книги, книги... Запах бумаги и краски стоял в прохладном воздухе и будоражил воображение: это же сколько всего можно узнать…
— Я могу здесь остаться? — спросила я, не отрывая взгляда от ближайшего шкафа. Это что, собрание трудов Тальвега Смелого — того, который весь мир объехал и даже будто бы побывал в Сирракосе? А там книга о магических Орденах?
— Как вам будет угодно, — шаги Налле прошелестели по полу, и всё стихло.
…Книги были так хороши, что порой у меня начинали дрожать пальцы. Я честно старалась искать что-нибудь об искусстве колдовства, но то и дело натыкалась то на сборник сказок, то на записки путешественников о Тамиргане, то на историю Черхатских войн, а потом и вовсе обнаружила «Наиполнейшее собрание растений Юканима с художественным описанием» и увлеклась рисунками — они сопровождали каждый новый заголовок, и было их не меньше двух сотен. После наткнулась на сочинение о картах, а следом всё же нашла книгу об основах колдовства, однако продраться через хитросплетения её языка не сумела. Отложив эту, увидела другую, с рисунком на срезе: погружённый в пламя клинок. Надпись на обложке гласила: «История колдовских Орденов от сотворения и до магической смуты, окончившейся Великим Объединением».
…К действительности меня вернуло вежливое покашливание. Налле, извинившись за беспокойство, пригласила спуститься к ужину, и только тогда я заметила, что за окнами стемнело, а под потолком мягко мерцают разгоревшиеся светляки.
Я вынырнула из книжных бастионов, выросших на столе, и отряхнула пыль, осевшую на платье.
— Если позволите... — прошелестела Налле.
Я помычала вопросительно, не переставая разделять книги на две стопки: вот эти не понадобятся, уберу на место, а вон те следует отложить на завтра.
— В доме Мьеле принято переодеваться к ужину, — неловко объяснила девушка. — Ваш наряд ждёт в покоях.
Я понадеялась, что служанка, привычно потупившаяся в пол, не разглядела кислого выражения моего лица, и натянуто улыбнулась:
— Что ж, не буду нарушать правила.
Платье для ужина оказалось тяжёлым, как беда, и таким же уродливым. Тёмно-вишнёвые складки наводили на мысли об оконных занавесях в хозяйском кабинете. Но дарёному коню в зубы не смотрят, и лишь бы Мьеле сейчас не сказала, что передумала со мной возиться и теперь отдаст Гильдии — умирать в столь нелепом наряде было бы особенно обидно.
— Что-то нехорошо? — спросила Налле. — Неудобно?
Я двумя пальцами приподняла подол — не наступить бы.
— Непривычно.
…Обеденный зал был удивительно красив: зелёно-золотые расписные стены, длинный стол, покрытый белоснежной скатертью с изумрудной вышивкой по краю, стулья с резными спинками и камин из чёрного мрамора, украшенный гербами Мьёльса. В углу мерно покачивали маятником серебряные часы.
Иннре Мьеле сидела во главе стола. Я медленно поклонилась, мучительно размышляя, какое место занять, однако затруднение разрешилось само собой: слуга любезно отодвинул стул слева от хозяйки замка. Я благодарно улыбнулась, но он не обратил внимания.
— Вижу, ты понемногу осваиваешься? — Иннре положила на край стола руки в светло-серых перчатках. — Библиотека приглянулась?
— О, да. Она великолепна, слов нет, — искренне отозвалась я, озадачившись вопросом, правильно ли сижу. Может, надо придвинуться ближе к столу, а то ведь сейчас накапаю чем-нибудь на платье? Или, наоборот, следует немного отодвинуться — локти-то на стол не кладут…
— Тебе всего хватает? Всем довольна?
— Разумеется.
Ещё бы мне быть недовольной.
— Рада слышать, — колдунья кивнула.
Я опять подумала, до чего же она похожа на Анджея — или, что вернее, как Анджей походил на неё. Но спросить я бы никогда не осмелилась. По правде сказать, я и думать-то об этом боялась, особенно в присутствии Мьеле — мне казалось, что она непременно заметит моё неуместное любопытство.
Принесли ужин, и мы принялись за еду. То есть это нура Мьеле начала изящно и неспешно вкушать пищу, а я потратила какое-то время на то, чтобы освоиться — на столе обнаружилось немало незнакомых блюд. Вот это зелёное, например, что? Трава какая-то — не то щавель, не то сныть, но где её добыли посреди зимы? Впрочем, глупо было бы тратить тепло подземных вод на одни лишь цветочки. Ладно, допустим. А как его есть? Вилкой или ложкой?
Я вдруг остро ощутила недостаток воспитания в части поведения за столом. Не то чтобы Алесард не уделял этому внимания, но у нас дома не находилось поводов применять что-то сложнее вилки, и выбор прибора всегда был очевиден. «Не чавкай, солнышко, и ладно будет», — говорил дядя, и это правило звучало разумно. Но теперь, за богатым столом и в присутствии безупречной нуры Мьеле, я растерялась. Неуверенно потянулась к блюду с запечённой птицей, но тут же рядом возник слуга, ловко отсёк птичью ножку и подал мне на тарелке. Ясно — самой не лезть.
Тем же путём молчаливого указания передо мной появились тушёные бобы с вкусным запахом пряностей и кусок пшеничного хлеба — привычного ржаного на столе отчего-то не нашлось.
— Охотники сегодня приехали в Мьёльс, — сказала колдунья, вытирая губы льняной салфеткой.
Слуги тут же исчезли из зала — будто и не было. Я замерла с набитым ртом. Проглотила, не прожевав, и спросила:
— Сколько их?
Хотя, вообще-то, не следовало. Иннре очевидно удивилась вопросу.
— Четверо. Есть поводы думать, что должно быть иначе?
Я помотала головой, а сама обрадовалась. Хотя, конечно, не должна была — не в моём положении быть довольной тем, что все они живы. Но желать им беды у меня тоже не получалось.
— И что теперь? — я торопливо откусила большой кусок перепёлки, пока колдунья не разглядела на моём лице какое-нибудь ненадлежащее выражение.
Нура Мьеле взяла бокал, посмотрела на свет — оценивая не то чистоту стекла, не то оттенок вина.
— Сюда они не явятся, не тревожься. Мне потребуется некоторое время, чтобы выяснить, кто принёс твоё имя в Гильдию, а после… — она отпила вино, чуть нахмурилась — то ли его вкусу, то ли своим мыслям. — Что-нибудь придумаем.
— Благодарю, — я деревянно кивнула.
— Пока не за что, — уголки узких губ чуть приподнялись. — Не могла бы ты подробнее рассказать о природе своей магии? Это важно.
— Я бы и рада, но сама ничего не знаю. Несколько раз мне говорили, что я должна видеть свечение, но давно, в детстве…
Я запнулась. Анджей говорил.
— …Но это был не взрослый. А после никто и не вспоминал, пока не явились Охотники.
Иннре прикрыла глаза и глянула из-под ресниц.
— Пойдём-ка в мой кабинет.
Я с тоской покосилась на недоеденную перепёлку, но возражать не посмела.
Мы поднялись в комнату, с которой вчера началось моё пребывание в замке. Нура Мьеле налила воды в прозрачный бокал и поставила его передо мной.
— Заставь воду колыхнуться.
Я озадаченно потёрла нос, потом сообразила, что жест не из принятых в высоком обществе, и спрятала руки за спину.
— Я не… Как бы сказать…
— Пожелай этого и произнеси: «Рей-нон», — велела Иннре, усаживаясь в кресло.
— Рей-нон, — покорно пробубнила я.
Вода осталась неподвижной.
Колдунья опустила ладони на подлокотники, задумчиво постучала пальцами по полированной древесине.
— Ещё раз.
Я повторила, но ничего не изменилось.
Иннре Мьеле смотрела пристально, но как будто не на меня, а… в меня. Под её взглядом я ощутила себя почти голой и удивительно нелепой — эдакое недоразумение, невесть какой силой заброшенное в мир колдующих.
— Почему все считают меня магом? — спросила я, чтобы развеять это ощущение.
— Потому ты способна брать квельт, это очевидно, — нура Мьеле слегка пожала плечами.
— И насколько сильна эта способность?
— Как же можно знать? — Иннре усмехнулась. — Было бы чудесно — узнавать силу колдуна по его виду. Но, увы, это неосуществимо — таким образом определяется лишь наличие квельта в человеке: есть или нет. Собственно, так и появляются немаги в четвёрках Охотников: по ребёнку не угадаешь, сможет он колдовать или так и останется на водной ряби.
— На водной ряби?
— Упражнение с водой, которое ты сейчас проделала. Вернее, не проделала, и это весьма странно — обыкновенно вода слушается даже самых слабеньких магов. К слову, поэтому оно всегда казалось мне излишеством: покажите того, кто светится, но не осилит подобного. Но, оказывается, смысл в нём есть…
— Так, может, во мне просто ничтожно мало квельта? — предположила я почему-то с надеждой — казалось, что отсутствие магии всё как-то упростит и исправит.
— Похоже на то… — нура Мьеле раздумчиво кивнула. — Не передалось, да?
Я почему-то сразу догадалась, о чём она, и ощутила нечто вроде глупой обиды — как будто колдунья меня укорила.
— Говорят, подобные случаи не редкость, — возразила я. — Когда у родителей-магов рождается ребёнок без способности брать квельт.
— Всё так, — охотно согласилась она. — Но в твоём случае это кажется… Пожалуй, насмешкой Ткачих.
Я рассматривала ковёр и сочувствовала оленю, за которым гонятся волки. Очень его понимала.
— А мои родители точно были… лаярре?
Иннре поднялась и медленно пошла вдоль полок, взглядом выискивая какую-то книгу.
— Мага относят к лаярре по хотя бы одной из двух причин: неправильные поступки или неправильные источники. И если поступки могут казаться спорными или хотя бы подлежать обсуждению, то относительно источника никаких сомнений нет — твой отец брал квельт невесть откуда.
— Вы его знали?
— Недостаточно, чтобы осуждать или оправдывать, а всё остальное тебе, пожалуй, без надобности.
На том разговор был окончен. Колдунья повозилась со мной ещё с час, прося то поднять перо в воздух, то прочесть заклинание на туваре — я не продвинулась дальше пяти слов, — и на том мы расстались, пожелав друг другу доброй ночи.
Следующим утром нура Мьеле покинула замок.
Константин
Время тянулось каплей смолы по сосновой коре. День сменялся ночью, наступало утро и снова был день — ничего не происходило. Кромешные снегопады отсекли Мьёльс от прочего мира, небо вытряхивало из себя всё, что задолжало земле за уходящий снежень, сугробы росли, как тесто в кадке. Поначалу горожане и служащие яраша чистили дворы и улицы, но вскоре забросили это безнадёжное дело, и город потихоньку утонул в снегу.
До Новогодья остались считаные дни, в зале под балками появились подвески из соломы, цветных лоскутков и крохотных бубенчиков — «йормские бабочки». Они покачивались в потоках тёплого воздуха и тихо звенели. Окна украсили можжевеловые ветки и плетёнки из красных ниток. Из кухни тянуло разными, но неизменно вкусными запахами: у северян на всякий день предновогодья было особое блюдо, а в «Серебряном ключе» готовили хорошо — пожалуй, чересчур. «Ещё седмица и станешь как Яскель», — посулил Карл Эдаро, пропадавшему в кухне с утра до ночи. Я бы не взялся сказать, что его туда влекло: улыбчивая хозяйская племянница Тава, хорошенькая девушка чуть постарше Алисы, или морошковые пироги, которые она пекла каждое утро. Карл всё-таки надеялся, что дело в пирогах — Эдаро и правда мог просто учиться их готовить, — и потому не возражал. Хозяин Яскель, соскучившийся по новым собеседникам, тоже не имел ничего против: Эдаро вёл себя прилично, а Тава не больно-то и велась на его улыбку, что меня немного удивляло.
Дракон рисовал целыми днями и по давней неискоренимой привычке разбрасывал бумагу где ни попадя. В их с Эдаро комнате не осталось ни одной поверхности, свободной от листов с зарисовками деревьев, озёр, скал, домов и городов, случайных прохожих и рисунками нас самих. Встречались и те, которые Дракон благоразумно прятал от Карла и которые безмерно нравились мне. Не рисунки даже — наброски: Младший рисовал по памяти, и потому лицо не всегда получалось достоверно похожим, но зато безошибочно была передана Алисина чудная кошачьи-детская повадка. Один рисунок я стянул и спрятал в карман: девушка, подобрав босые ноги, сидит на лавке, и, сосредоточенно нахмурившись, зашивает подол рубашки; вид у неё и серьёзный, и забавный одновременно, и столько в ней уютной домашности, что сердце замирает.
Карл, конечно, всё видел. Щурился насмешливо и недобро, но помалкивал. Мы вообще почти не разговаривали, опасаясь не то любопытства хозяйки города, не то самих себя, и я радовался этой тишине: сказать было нечего, мой мир напрочь утратил понятность и устойчивость. Я вообще не думал, что это бывает вот так: когда бессонной ночью пялишься в чёрный потолок и вдруг обнаруживаешь проросший внутри не то ядовитый плющ, не то волшебный цветок из северянских сказок — нечто незнакомое, дарующее разом божественное всесилие и котёночью беспомощность.
Я отчаянно хотел, чтобы вмешательство Мьеле всё разрешило, и Гильдия призвала нас обратно в Мирр, а Алиса зажила спокойно, но в то же время…Что она будет делать? Куда вернётся?
…И как буду я — если больше не увижу её?
От этого бесконечного круговорота мыслей, неопределённости и вины перед Карлом, которую я не хотел чувствовать, но чувствовал, всё валилось из рук, и бессонница всякую ночь садилась у изголовья и тянула из меня остатки самообладания и желания есть и разговаривать.
Только на третий день я сообразил, что это мешает не мне одному. Под вечер валялся на кровати, глядя в окно и в самого себя, когда меч в ножнах шлёпнулся поперёк живота, вышибая воздух и нелепые мысли.
— Хорош разлёживаться. Пойдём попляшем, — сказал Старший тоном, который не предполагал возражений.
Двор был безлюден — хозяева и постояльцы предпочитали сидеть у печи с кружкой бузинного чая или медовухи. Снегопад перестал, серое небо чуть посветлело. Молодой глуповатый пёс Беляк, прикормленный Драконом, выбрался из-под крыльца и, виляя хвостом, подошёл к нам.
— Лучше отойди, — посоветовал я.
Карл не стал дожидаться, пока я окончу беседу с собакой — напал первым. Я успел отклониться и выставить гарду.
…И вроде я старался, а всё равно навалял он мне будь здоров. То ли от того, что Старший бил не упражняясь, а с настоящей злостью — я знал, откуда она взялась, — то ли от того, что мне и самому казалось, будто меня разобрали на части, а после сложили, да не в том порядке.
Я в очередной раз улёгся в снег у забора, и Карл навис надо мной:
— Ужас, да?
Оставалось только молча согласиться — я и правда подраскис.
— Вставай, — он несильно пихнул меня сапогом в бок.
— Да я и так всё понял… — пробормотал я, потирая плечо — штирр, больно.
Карл хмыкнул:
— Нет, раз уж мы здесь, давай ещё.
— Ага, плеча у меня два, надо отбить оба?
— Не ной.
От боли вина чуть ослабела. Потом я получил по подбородку и начал злиться, и мало-помалу вся моя тоска переплавилась в запал и сосредоточенность боя, а после — в телесную усталость.
— Хоть ночью будешь спать, а не вздыхать и ворочаться, — заметил Карл, усевшись на ступеньки крыльца — как будто просто так, но на самом деле от того, что тоже измотался. — А то прям злит.
«Скажи, что тебя сейчас не злит», — сказал бы я ещё утром. Теперь же промолчал — от вернувшегося ума и навалившейся усталости.
…И потом всё постепенно выровнялось — по крайней мере, на вид. Разговаривать мы не начали, но тишина сделалась чуть менее острой. Дракон дальновидно не высовывался из комнаты, опасаясь, что мы о нём вспомним, а Эдаро прятался в кухне и пачкал руки мукой — будто и правда возился с выпечкой.
Однако это хрупкое равновесие оказалось недолгим — всего два дня.
Был почти вечер, но мы кружили по двору, скинув куртки — не так уж и холодно. Из дома вышла Тава, набрала в дровянике полную охапку поленьев и остановилась на краю двора, улыбаясь и неприкрыто любуясь нами.
— Вот чего тебе не хватает, а? — тихо спросил Карл, уклоняясь от удара.
А я только теперь догадался, почему девушка так поразительно равнодушна к присутствию Эдаро: она смотрела на меня — сейчас и, должно быть, все дни до этого. Я мимолётно удивился: надо же, прежде всегда замечал подобное. Потом отчего-то вспомнил, как щурился Лехир, которого едва не убили за его чувство, и широко усмехнулся:
— Неприятностей.
— Придурок, — выдохнул Старший.
Я отпрыгнул, развернулся и замер — неуместно и недальновидно. У Эдаро, стоявшего на крыльце, было такое выражение, что я сразу всё понял. Карл не успел остановить удар — не сомневался, что увернусь, — и я пересчитал спиной все поленья в дровянике, а Эдаро сказал вслух.
Эдаро
В «Серебряном ключе» было как всегда: светло, тепло и многолюдно. За пять дней мы обзавелись собственным местом — весьма удобным, у большой печи. То ли из уважения — мне упорно чудилось, будто в Мьёльсе каждая собака знает, кто мы такие и зачем явились, — то ли оттого, что с нами по вечерам сидел хозяин, Яскель. Он плёл истории, в которые я не поверил бы и на пьяную голову, и был сам не свой до карт — я и не знал столько игр, хотя полагал, что уж в этом разбираюсь.
Когда Яскель садился, его внушительное пузо укладывалось к нему на колени, словно крупное домашнее животное, и начинало дрожать, если Яскель смеялся — вернее, оглушительно хохотал. Гостинник вспоминал обозную молодость, рассказывал о том, как осел в Мьёльсе, о многочисленной родне по всему Северу и, ясное дело, о незримых, но совсем не так, как прочие северяне — в Яскелевых байках добрые соседи были как-то…не всерьёз.
— Не боишься? — спросил я напрямик в один из вечеров, вспомнив пристальный жёлтый взгляд хранителя гор.
— А чего бояться-то? — весело отозвался Яскель, выкладывая на стол сразу две карты. — Разве бывало такое, чтоб они в Мьёльс сунулись? Да никогда! Тоже не дураки — нуру-то нашу сердить. Да и вообще, не любят они городов — больше по деревням показываются да по захолустью всякому. А у нас тут Регенар под боком… Хотя постойка-ка, припоминаю один случай… Ты картишки-то забирай, все тебе уходят, — он кивнул Дракону.
Младший мотнул головой и выложил на стол карту Поворота.
— Ну, чтоб тебя! — расстроился Яскель, сгребая внушительную стопку и кое-как рассовывая карты между растопыренных пальцев. — Плутуешь, да?
— Как можно, — усмехнулся Дракон.
— Что там за история? — напомнил я.
— Шурин кузнеца нашего — Матисом звать, — всё жаловался, как нелюди по ночам его по всему городу гоняют, на родную улицу ступить не дают — не то что домой зайти. Расписывал, до чего жуткие: тени косматые, на людей непохожие, то совой заухают, то кошкой придавленной взвоют. Аж просил орше по Мьёльсу пройтись, молитвы Шестому вознести, чтобы избавил от напасти, а не то, говорит, какой-нибудь ночью утащат они его к себе на Изнанку.
— И как? Утащили? — спросил Дракон.
— Я запретил жонке наливать ему в долг — тут-то жалобы и кончились.
Я хмыкнул, а Яскель расхохотался, вздрагивая обширным животом. И вдруг оборвал смех — словно подавился. Вскочил, раскланялся:
— Ох, нура, не ожидал! Так бы непременно…
Возникшая возле стола женщина чуть нахмурила брови:
— Тише, Яскель. Я ненадолго. Нам с твоими гостями нужно побеседовать.
Я не видел её прежде, но узнал сразу. Хозяин исчез в кухне, а Иннре Мьеле, не дожидаясь приглашения, села напротив меня. У неё было красивое лицо, по которому я бы ни за что не взялся определить возраст, и взгляд, похожий на ледяную руку, шарящую за шиворотом.
— Добрый вечер, нуры. Уверена, нет нужды называться и объяснять, какое дело привело меня сюда. Хотелось бы поговорить с вашим Старшим.
Мы с Драконом переглянулись, я отлип от скамьи и пошёл к двери, ведущей во двор, хотя ноги меня совсем не несли. Препоганейшее это было чувство: словно заснул летним днём в душистой траве, а проснулся от того, что ледяной водой окатили, и вот теперь мокро, колко и грязно. А, впрочем, сам дурак. Не следовало забывать, зачем приехали.
Я посторонился, пропуская Таву, спешившую с охапкой дров, и, взявшись за ручку двери, чуть помедлил, выдыхая. Зачем бы ещё ей приходить, если не посоветовать нам убираться из Мьёльса подобру-поздорову, оставив Алису Ордо в покое? Больше ведь незачем.
…Незачем, совсем незачем. Пожалуйста.
Карл и Кот кружились по сумеречному двору, поднимая вихри снега. Кот заметил меня и — я увидел — сразу понял, о чём я пришёл сказать. Промедлил лишний миг, пропустил удар и впечатался спиной в дровяник. Несколько поленьев упали сверху, Карл шагнул к нему, коротко ругнувшись.
— Жить надоело?
Обернулся за Котовым взглядом и тоже догадался.
Я отстранённо подумал, до чего же хорошо мы знаем друг друга. И как же так вышло, что о самом главном мы не договорились?
— Там… — я спустился на две ступеньки. — Нура Мьеле желает тебя видеть.
В лице Карла мало что изменилось. Он убрал меч в ножны, набросил куртку на плечи, посмотрел на Кота: тот сидел на снегу, потирая затылок. Глянул в ответ, не произнеся ни слова, но прежний наш разлад, потускневший от ожидания, вспыхнул с новой силой.
— Нам здесь подождать? — спросил я не своим голосом, понимая, что ничего не закончилось и не забылось.
Карл помедлил, прежде чем ответить, во взгляде плеснула холодная вода. Я почти услышал, как постукивают костяшки его внутренних счётов: вот Ранум, где мы слушали Алисины сказки, вот туэнский двор под луной Бальмхайма, где я смолчал, а Младший наговорил на год вперёд, а вот всё, что сделал Кот… Набежало достаточно, чтобы Карл ответил: «Ждите здесь», услал и Дракона тоже и решил всё сам, без нас — как и полагалось Старшему.
— Нет. Идём.
На столе уже стояло блюдо с пирожками, присыпанными мукой, миска с морошкой в меду, кувшин с крышкой и пять кружек. Дракон застыл деревянным истуканом, навесив на лицо выражение туповатой исполнительности. Иннре Мьеле с любопытством озирала зал, а зал замедлился, точно муха в меду: прямые спины, приглушённые голоса, нарочито отвёрнутые от нашего стола лица.
— Рад знакомству, — Карл скупо улыбнулся и сел, прислонившись спиной к бревенчатой стене и сложив руки на груди — так удивительно расслабленно и вольготно, словно был здесь хозяином. — Или мне следует назваться?
— Ни к чему, — нура Мьеле цепко оглядела его и, кажется, осталась довольна увиденным. Потом перевела взгляд на нас и снова повернулась к Старшему. Её лицо выражало недоумение.
Карл не шевельнулся, всем своим видом показывая, что не собирается беседовать с нурой Мьеле наедине.
— Стараюсь избегать недомолвок где возможно, — пояснил он. — Они всё усложняют.
— Воля ваша, — она медленно кивнула. — В таком случае, перейдём к делу.
От её рук разошлись кругами по воде плетения, крадущие звуки. Поднялись, разрослись и сомкнулись над столом. Я подумал, что нужды в них нет — любой, кто сидел в зале, скорее проткнул бы себе уши, чем решился подслушивать беседы хозяйки Серебряной горы.
Я надеялся, что разговор получится короткий, однако нура Мьеле начала издалека:
— Вы согласитесь со мной, что любой человек неизбежно ошибается?
— Несомненно, — откликнулся Карл.
— И ошибки следует исправлять.
— Безусловно.
Колдунья помедлила — всего ничего, одно мгновение, но эта коротенькая тишина заставила Дракона сесть ровнее.
— Я бы хотела просить вашего снисхождения к моей ошибке и помощи в её исправлении.
Младший смотрел в стол, Кот разглядывал плетения, а у меня вдруг ужасно зачесались ладони.
— В чём это выражается? — уточнил Карл. — Ваша ошибка и наша помощь?
— Я напрасно приняла в своём доме… её, — сказала Мьеле.
И даже по имени не назвала.
Карл едва-едва приподнял брови и изобразил лёгкое удивление:
— Неужели?
Колдунья поморщилась, словно от резкого звука.
— Алесард был мне близок, я не могла не исполнить его последнюю просьбу.
— Что-то я вас не понимаю, — Карл со скучающим видом разглядывал морошку в миске. — Вы решились укрыть в своём замке человека под уламом, а теперь просите притвориться, будто мы ничего не заметили?
— Но это ведь не составит затруднений, если... вы сделаете что должно?
Кот чуть отклонился и плавным движением убрал руки под стол.
Штирр, Топи, Темнота!
Карл холодно улыбнулся:
— А что так? Кто-то пострадал? Вы убедились, что мы здесь не по ошибке?
— Я убедилась, что такова воля людей, ссоры с которыми я не желаю даже ради памяти Алесарда.
Иными словами, Алисино имя принёс в Гильдию кто-то, кого колдунья Севера боится.
…Нам, значит, впору рыдать?
— Что вы предлагаете? — спросил Карл, а сам смотрел на Дракона.
— Я прошу забрать девушку и забыть о моей оплошности, — просто сказала Мьеле.
Младший чуть пошевелился, отставил в сторону два пальца на левой руке: «не слышу лжи».
Карл сидел неподвижно, пребывая в глубокой задумчивости — или изображая её.
— Что ж, — наконец сказал он. — Не могу не пойти навстречу столь уважаемому человеку, как вы, нура Мьеле. А недоразумения — с кем не бывает, верно?
Колдунья прерывисто вздохнула, но тут же вскинула подбородок и заговорила деловито и ровно:
— В таком случае, покончим с этим поскорее.
— Насколько поскорее?
— Завтра. К северу от Мьёльса на Ивке стоит пустая мельница, два года как сгорела. Отправляйтесь правым берегом реки, мимо проехать затруднительно. Место глухое, горожане сказочек навыдумывали и десятой дорогой обходят. Как только Алиса поутру выйдет из комнаты, сразу окажется на мельнице. Дальше, полагаю, вам объяснять не надо.
— Пожалуй.
— …Единственная просьба: не в городе, — добавила Мьеле. — Если вас не затруднит.
— Не затруднит, — Карл странно усмехнулся, и от этой усмешки колдунья чуть повела плечами, словно поёжилась.
Мне-то попросту жутко сделалось.
— Значит, мы договорились? — она встала и отряхнула с плаща невидимые соринки.
— Не совсем, — вдруг подал голос Кот. — У нас условие. Или просьба — как вам удобнее.
Карл перевёл на него взгляд, стараясь сохранить на лице выражение лёгкого удивления и не позволить проступить всему остальному.
— Мы тут, знаете ли, поиздержались немного, — пояснил Мур-Мур.
Колдунья посмотрела на Карла.
— Мой друг очень внимателен, — одобрительно улыбнулся он.
Нура Мьеле тоже изобразила улыбку:
— Да, вы правы. Постой у Яскеля недёшев, да и обратная дорога потребует расходов. Готова возместить сумму в…
— Двадцать пять клёнов, — подсказал Кот.
— Хорошо, — легко согласилась она. — Вам передадут. Теперь мы всё уладили?
Карл кивнул.
— Тогда вынуждена откланяться — дела, — нура Мьеле поправила капюшон. — До свидания.
— Прощайте.
Она ушла, плетения вокруг стола развеялись. В «Серебряную гору» вернулись шум и веселье, кто-то даже завёл громкую разудалую песню, а между нами воздух словно застыл, пропитанный горечью.
Карл всё смотрел на Кота. Опёрся локтями о стол, сцепил пальцы на затылке.
— Платьев накупим, да? — свистящим шёпотом спросил он, и в голосе мешались тоска и злость.
Кот подтянул к себе тарелку с пирожками, к которым никто не притронулся, и вывел пальцем на муке: «Церах». И вопросительного знака не поставил.
Наш Старший молчал, и только теперь я понял, до чего же ему хотелось, чтобы всё случилось иначе.
Алиса Ордо
Картой я любовалась каждый день: густая можжевеловая синева Крайнего моря, изумрудная, словно болотный мшаник, Глухомань, золотая точка Мирра на западе, белая капля Цераха на берегу черничного озера Веспрем… На месте Мьёлса была воткнута жемчужная булавка. Даргой, ясное дело, не обозначили — слишком мал, — но я знала, где он: на дальнем конце Тропы Городов, севернее Магора. Седмицы две пути, если раздобыть лошадь, не подхватывать простуду и не проваливаться на Изнанку…
С отбытия нуры Мьеле прошло четыре дня — а может, и пять: один был похож на другой, и я сбилась со счёта. Всё свободное время проводила в библиотеке или плавала в купальне, а по вечерам поднималась в сад и пыталась разглядеть звёзды сквозь стеклянный купол, но небо сыпало нескончаемыми снегопадами.
Библиотека Мьеле вызывала во мне восторг и ужас: жизни не хватит, чтобы всё прочитать! Но я старалась успеть побольше и часами разбиралась в колдовстве, истории и Орденах. Получалось плохо. Книги о магии были написаны мудрёным тяжеловесным языком — похоже, авторы предполагали, что читателями станут люди, хоть сколько-то сведущие в вопросе. На неучей вроде меня никто не рассчитывал.
С историей дела обстояли ещё хуже. Об Аримах в книгах сообщали мало и одно и то же, словно списывая друг у друга: поветрие серебрянки, сгубившей милостивую и добрую королеву Динатру, покушение на главу Ордена Кадже Яноро и страшный ночной бой, после которого целый квартал столицы лёг в руины… Я не понимала, как эта история могла быть связана даже не со мной и моими родителями, а с Алесардом: люди из его рассказов не совершили бы подобного. Очевидно, кто-то лгал, и мне хотелось думать, что книги, но следом на ум приходило сходство Анджея и Иннре, и я признавала, что дядя замалчивал гораздо больше, чем можно было представить даже в последние дни. Зачем он сказал нам, будто мать Анджея умерла? И как это вообще вышло: что Анджей остался в Даргое, а Иннре жила в Мьёльсе? И почему она не узнала о смерти сына — случайно или по чьей-то воле?
Если кто и мог объяснить, то только Юрген. Вернусь домой — первым делом разыщу его. Хотя иногда мне нравилось думать, что он сам вот-вот появится на пороге замка — так же войдёт через неприметную дверцу в амбаре и всё растолкует... Обыкновенно эта мысль подводила меня к вопросу, как нура Мьеле это вообще проделывает — чудеса с дверями — и я принималась рыться в книгах в поисках ответа. Однако даже изображение замка отыскалось всего в двух — чрезвычайно старых, — а уж о дверях ни слова не нашлось. Между тем, иных сведений о семействе Мьеле здесь было хоть отбавляй: древний род, приведший Альфхёльм под длань Юканима, искусные маги, мудрые правители, благонадёжные, честные, верные… Кажется, не нашлось бы ни одного сочинения о колдовстве, истории или Севере без их упоминания. На первом десятке я восхищалась, на втором удивлялась, а к концу третьего крепко задумалась, насколько беспристрастен был собиравший библиотеку.
Впрочем, может, я просто придиралась — мир за пределами книжных полок мне не больно-то нравился. Я понимала, что лишь стараниями Мьеле я шуршу страницами и бултыхаюсь в тёплой глинистой воде, а не лежу в мёрзлой земле под рябиной, но всё равно никак не могла привыкнуть к замку. Меня окружали люди — Налле являлась по первому звуку серебряного колокольчика, — однако для них я была лишь источником привычной, заурядной работы: принести воду для умывания, помочь одеться, подать полотенце или тарелку за ужином. Разговаривать со мной никто не стал бы, а мне остро не хватало разговоров: и тех, что о глупостях — «Посмотри, какой чудесный рисунок!», и тех, которые о серьёзном — чтобы поднять голову и спросить: «Как теперь быть?»
По всему выходило, что я, во-первых, болтливая, во-вторых, несамостоятельная. А в-третьих, я, кажется, скучала по Коту, и в сочетании с прочитанным о Гильдии Охотников на магов это было поводом хорошенько треснуться лбом о стену — глядишь, мозги на место встанут. Но вместо этого, поймав себя на подобной мысли, я просто ныряла в очередную книгу: то о плетении заклятий на туваре, то в собрание легенд Незнаемых земель или стихи тамирского князя-поэта — и так дни сливались в сплошной хоровод из букв и зелёной воды.
…По полу прошлось прохладное дуновение, я обернулась. На пороге библиотеки замерла Налле — неизменно опрятная и отстранённо-вежливая.
— Нура Мьеле просила известить, что будет ожидать вас за ужином, — сообщила она.
Книга шлёпнулась мне на колени, а внутри меня словно что-то лопнуло. По венам побежал холодок волнения.
— И всё? — хрипло спросила я. — Больше ничего не сказала?
— Нет, нура.
Называть меня по имени девушка так и не привыкла.
— Ясно. Ладно. Спасибо, — я кивком головы отпустила её — выучилась уже этому движению.
…Часы до ужина показались седмицей. Я ходила из угла в угол, впустую бралась то за одну, то за другую книгу, и до того растянула рукава колючего платья, что они напрочь утратили форму — до чего дурацкая привычка, а всё никак не избавлюсь…
А к ужину умудрилась опоздать. Путаясь в подоле, слетела по ступеням и вбежала в залитый сиянием светляков обеденный зал.
— Здравствуйте, нура Мьеле, — я запнулась о край ковра, но успела поймать равновесие и сделать вид, будто кланяюсь.
Иннре чуть поморщилась, наверянка посылая дяде мысленный укор за моё воспитание.
— Добрый вечер, Алиса.
Она была всё такая же величавая и невозмутимая, разве что под глазами легли серые тени, старившие лицо. Я опустилась на уже привычное место слева от неё — на самый краешек стула — и выжидательно посмотрела на колдунью. Та неспешно разрезала йормскую ножку на аккуратные ломтики. Брусничная подливка растекалась по гусиному мясу, и я уставилась на неё так, словно впервые в жизни видела: что, уже?
— Праздник скоро, да?
— Завтра Йормский канун, — Иннре отставила в сторону опустевший бокал, и слуга немедленно наполнил его вином. — Время летит быстро, милая.
И больше ничего не добавила. Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком серебряных ножа и вилки о варандский фарфор. Волнение стояло поперёк горла, от запаха праздничных блюд меня мутило. Ну ясно, дела хуже некуда — куда одному магу перебодать Гильдию и стоящий за ней Орден? Вот сейчас нура Мьеле покончит с ножкой и скажет, что ей не нужны неприятности и велит наутро убираться из её дома. Или сразу сюда Охотников приведёт — если уже не...
Иннре отложила вилку и отодвинула тарелку.
— Тебе, наверное, хочется пойти к Последнему костру? — спросила она.
Я вскинула глаза на колдунью. К Последнему костру? Мне?
— Алесарда и Анджея следует проводить как полагается, — нура Мьеле смотрела куда-то мимо.
Я коротко дёрнула головой, пытаясь выразить согласие. Сегодняшняя ночь — последняя. Завтрашняя разверзнется пропастью и разделит «было» и «есть» — наступит новый год, а об умерших станут говорить «ушёл в том году». Оттого прощаются сегодня — через тонкую границу новогодья последние, так и не сказанные слова могут долететь до тех, кому они предназначены.
— Разве мне можно в город? — осторожно уточнила я.
— Почему нет? — Иннре отряхнула соринку с рукава. — Гильдия отозвала Охотников. Ты больше не считаешься лаярре.
Бокал, стоявший у моего локтя, опрокинулся, вино выплеснулось на праздничную скатерть и расплылось алым пятном, а я и слова не могла сказать — улыбалась, как блаженная из тех, что просят милостыню у орсагов.
— Правда? — наконец переспросила по-глупому. — Так быстро? Но как же…
Слуга расторопно накрыл лужу салфеткой, и она тоже сделалась красной, а Иннре устало прикрыла глаза:
— Тише, Алиса. Это потребовало усилий, я утомилась. Позволь немного отдохнуть, а завтра ты обо всём узнаешь.
— Да, разумеется, — я вскочила, не уронив стул лишь потому, что он был слишком тяжёл. — Всё завтра. Конечно. Спасибо!
Перемахнула край ковра и первые ступеньки лестницы и птицей понеслась в свою комнату.
— Налле, Налле, Налле! — вопила я, позабыв про колокольчик.
Но девушка явилась, и я попросила обувь и плащ, которые сгодились бы для прогулки. Ещё успею — ночь только начинается.
Осталось выяснить, как покинуть замок.
— Теперь, если на то есть дозволение нуры Мьеле, двери будут слушаться и вас тоже, — тихо объяснила Налле, застёгивая шерстяной плащ на моих плечах. — Вам нужно выразить своё пожелание о месте, и дверь откроется где требуется.
— То есть прямо сейчас, из комнаты, я могу попасть к Последнему костру?
— Куда угодно в пределах городских стен.
— А это никого не смутит?
Налле не удержалась от улыбки.
— Никто и не заметит, — успокоила она.
— Ну, — я откашлялась. — Туда, где сейчас Последний костёр.
И на всякий случай добавила:
— Пожалуйста.
…За порогом оказалась зимняя ночь и заполненный людьми пустырь, на дальнем краю которого высилась городская стена. Посреди пустыря рвался к небу большой костёр, рядом стояли несколько служителей орсага в серых одеяниях. Над их головами реяли на ночном ветру красные стяги Безликой богини. Над стягами и костром разливалась негромкая тягучая песнь Прощания. Мне уже приходилось слышать её, но слова я различила как будто только теперь: «Солнце ещё тысячи раз закатится и взойдёт, прежде чем память мою заполучит мгла…»[1]
Холодный ветер кольнул лицо редкими снежинками, я надвинула капюшон и заметила, что стою на чужом крыльце. В щёлочке между затворёнными ставнями желтел слабенький свет. Я торопливо спустилась по ступенькам и окунулась в медленную толпу.
Люди подходили к костру, опускали монеты в чашу для пожертвований и получали из рук служителей белые, будто паутинные шары и крохотные плошки с маслом и фитильком. Когда фитилёк зажигался, нити таяли, растекались и склеивались, отчего фонарик делался словно стеклянный и взлетал в ночное небо над городом.
Я запрокинула голову, наблюдая за движением золотых и белых точек — точно крохотные лепестки на чёрной водной глади. Говорят, если пламя побелело, тот, для кого зажжён фонарик, стоит рядом и слышит.
Услышат ли меня?
Я отыскала в кармане медные дубы — не то забытые, не то нарочно положенные Налле, — и, бросив их в чашу, взяла два шара. Поймала сочувственный взгляд пожилой служительницы, испугалась, что она вздумает меня утешать, и торопливо отошла в сторонку.
Покрутила фонарик, не вполне понимая, что делать — ни разу прежде в руках не держала. Затем взяла лучину, опасливо поднесла к костру и, дождавшись, пока огонёк поселится на сухой древесине, зажгла фитилёк. Он занялся неохотно, но постепенно пламя разгорелось, шар приобрёл перламутровый блеск и потеплел. Я разжала пальцы, и он повис в воздухе. Тут ведь надо что-то говорить... Быстрее, пока фонарик не улетел, следует произнести... Да как же там? «Лёгкой тебе дороги по ту сторону Моста, и да будет наша встреча...» Штирр, не помню! Не доводилось, незачем было.
Фонарик поднялся к моему лицу и замер в воздухе, покачиваясь, как на воде.
…Ты видишь, дядя, я живая — всё твоими стараниями. Спасибо. Спасибо и прости. За то, что уехала. За то, что оставила. Или — за то, что вернулась. Ведь тогда бы всё сложилось иначе. Прости за то, что слушала через раз и совсем не говорила, как люблю тебя. За то, что не вышло из меня хорошей дочери, хотя ты был чудесным отцом — прости меня.
Подхваченный ветром, шар взмыл вверх, я кинулась следом, силясь различить цвет огонька внутри, но щипавшая глаза пелена лишала мир чёткости, и я сразу потеряла свой фонарик в скоплении других.
Я зажмурилась, вытерла кулаком выступившие слёзы и вздохнула. Огляделась по сторонам — пришедшие к костру вели себя по-разному: кто-то плакал, не скрываясь, другие молча провожали взглядом фонарики, а некоторые даже улыбались, но улыбки эти были печальнее слёз.
Я опустила голову, погладила шершавую поверхность второго шара. Анджей бы, конечно, не ревел, как я. Обнял бы меня за шею и молча взлохматил волосы на макушке, и в этом жесте было бы сразу всё: и «не грусти, Лисёна», и «я с тобой».
…Да только ты больше не со мной.
Зачем оставил? Зачем был мне другом и родичем, маяком и опорой, поводом тянуться выше и причиной ничего не бояться, а потом ушёл, бросив один на один с той страшной ночью? Почему я стою теперь посреди толпы чужих людей и — единственная из всех — отпускаю в небо не один фонарик? Анджей, зачем?
Второй фонарик зажигаться никак не хотел. Масло выплеснулось на плащ, оставив тёмное пятно, и я стиснула зубы в злой досаде. Отлично, Алиса, даже это ты не можешь сделать как полагается.
В конце концов огонёк разгорелся, но его тепла недоставало — паутинные ниточки плавились неохотно и, шар, так и оставшись мутным, поднялся, кособоко пролетел над городской стеной и, наверное, где-то за ней и упал: не несут прощальные фонарики слов обвинения — они слишком тяжелы. У мёртвых вины нет, у них только память и любовь. Я должна была сказать Анджею, что люблю его. Люблю до сих пор — пусть и совсем не так, как он того хотел. Но будь он жив, мы бы договорились. Я бы привыкла. Перемололся бы в уме и памяти весенний вечер и странные слова, и я бы, может, выучилась смотреть на него иначе. Если бы он был жив. Если бы...
Разноцветные огоньки теснились в небе над пустырём, словно в речном водовороте, и медленное беспощадное течение этой перевёрнутой реки влекло их прочь — за границу города и мира живых людей. Разобрать, где чей фонарик, было уже невозможно, но я стояла, подняв глаза к небу, и говорила, говорила, говорила…
Услышат. Они услышат меня и не оставят.
Карл
— Быть Старшим трудно в особенности потому, что все решения ты принимаешь не только за себя, но и ещё за троих, — Ульм терпеливо стирает пыль с каждой книги на воистину бесконечной полке.
Я занимаюсь тем же и с тоской думаю о целом шкафе, стоящем за моей спиной.
— …Ты должен предвидеть последствия каждого своего поступка.
Я молча стряхиваю пыль с обложек. Не случилось ни дня, когда бы мне об этом не напомнили — по поводу и без.
— …Но иногда понять, какое решение правильно, попросту невозможно — прямо как «капкан» в тавле. Знаешь такое?
Я мотаю головой. В тавле я не силён — пока. Может, если бы играл, а не дышал книжной пылью, преуспел бы больше.
Ульм щурится, угадывая всё моё недовольство.
— «Капкан» — это положение фигур, при котором что бы игрок ни делал, станет только хуже, — объясняет он.
— Безвыходное, то есть?
— Пожалуй.
— И что делать?
— В тавле — сдаться и предложить новую партию, — смеётся Ульм.
— А если не в тавле?
Библиотекарь становится серьёзным.
— Бросить монетку.
— Доверить решение случайности? — я недоверчиво смотрю на него.
— Это не будет случайность, — возражает Ульм. — Пока монетка в воздухе, ты поймёшь, какую сторону хочешь увидеть... Но не отвлекайся, пожалуйста, у нас ещё полно работы.
Я шатался по городу, пока в потемневшее небо над окраиной не потянулись разноцветные огоньки и унылая песнь. Последняя ночь, прощальная ночь — возможность избыть вину, которая неизменно возникает перед умершими. Во всяком случае, так говорили, а по себе я не знал: когда умерла мать — давным-давно — во мне разве что прибавилось немного пустоты, а ни вины, ни горя я не ощутил.
И впредь не собирался.
Старшему положено думать, но не положено задумываться. Он принимает как данность, что его тайле могут пострадать, и должен быть готов отправить их на смерть, если потребуется. А я не мог — не умел и не собирался учиться. Боги выдали мне странную семью, но легче умереть, чем в следующее Новогодье отпускать в небо огонёк за любого из них. А ведь всё к тому и идёт — штиррова Алиса, штиррова Гильдия, штирров улам.
Я вышел к пустырю, посреди которого светился красноватый круг костра. За его границей колыхались людские тени — не так уж много, в Мирре у Последних костров собирались толпы: большой город, тысячи умерших.
На границе огня и ночи мелькнула знакомая фигура, и я ощутил мгновенную вспышку злости. Не глядя по сторонам, Алиса возилась с паутинным шаром; капюшон плаща сполз, открывая короткие встрёпанные волосы. Я прикрыл глаза, размывая чёткость мира ресницами: она светилась ровным алым светом — разумеется. Уж не знаю, что там Кот разглядел… Во всех смыслах. Вот надо же — такая мелкая, а столько от неё неприятностей. В Бальмхайм следовало быть порасторопней — не стоял бы теперь здесь.
...И если бы я сегодня услышал хоть слово о том, что девчонка пусть не из лаярре, а хотя бы из сомнительных магов… Я бы поверил, я бы убедил себя — и сделал что должен, не посчитавшись ни с Котом, ни с Драконом, ведь упрекать, обвинять и ненавидеть могут только живые. Но Иннре Мьеле, великая, мать её, колдунья Севера попросту боится связываться с тем, кто принёс имя Ордо в Гильдию — она предала мёртвого, который на неё положился, и предала живую, которая ей поверила.
Только мне-то никто не доверялся — мне обманывать не в чем. Всего-то и требуется, что отступиться от чужачки, тем самым сохранив свою жизнь и жизни тех, за кого я действительно в ответе.
…Но есть разумное, а есть правильное, и граница проходит прямо здесь.
Я нашарил в кармане погнутый медяк. Древо — поедем в Церах, королевский лик — сделаю что должен. Подбросил в воздух и, поймав, зажал в кулаке.
Чуть слышно скрипнул снег, шумно вздохнул Дракон. Я не обернулся — и без того могу представить виноватые рожи в мельчайших подробностях. Если бы завтра не нужно было никуда торопиться, Эдаро, может, испёк бы какие-нибудь пироги или вроде того — его вина в конце концов всегда оборачивается чем-то вкусным.
Потоптались молча, повздыхали. Кот встал справа, Эдаро слева, Дракон — за спиной.
…Если явится Гильдия, они встанут передо мной и никаких приказов не послушают.
— Что надо сделать, чтобы ты согласился? — спросил Младший.
Монета в ладони казалась горячей. Я опустил руку в карман и разжал пальцы, выпуская её.
— Брусничный пирог.
Тайле недоверчиво выжидали.
Огонёк в шаре над Алисиной головой замерцал белым, и фонарик с порывом ветра полетел прочь. Интересно, за братца или за дядюшку?
Я вздохнул и сплёл заклятие, крадущее звуки. Поразмыслил, добавил к нему сторожевое — хотя бы узнаю, что кто-то пытается влезть. Кот одобрительно хмыкнул, повторил за мной, но вплёл руну, которая отзовётся на магическое воздействие. Всё это нам ничего не обещало — пожелай нура Мьеле услышать, наше хилое колдовство не станет ей помехой, — но хотя бы немного смягчало ощущение безнадёги. «Капкан» — куда ни ступи, всё к беде.
— Во-первых, возитесь с ней сами, — сказал я. — Как заставить её вести себя тихо, на какие деньги кормить, какую историю плести посторонним — меня даже не спрашивайте. Во-вторых, если она попытается сбежать, причинит вред любому из нас, попробует колдовать или выкинет ещё что-нибудь — я убью её. Без предупреждения. С первого раза.
Алиса между тем возилась со вторым фонариком. Масло пролилось на платье.
— Если загорится, побежим тушить? — ухмыльнулся я.
— Есть «в-третьих»? — спросил Кот, пропустив моё веселье мимо ушей.
— Разумеется, как же без этого? Для тебя и придумал: если у вас из-за неё возникнут какие-то недоразумения, я разрешу их как посчитаю нужным. Ни один её пальцем не тронет, она спит в отдельной комнате и существует сама по себе. Вопросы?
Фонарик кое-как взлетел и, так и не вспыхнув белым, медленно потащился за стену, чтобы там сгинуть.
— Яблоки в пирог класть? — уточнил Эдаро.
— Пожалуй, да, — кивнул я.
— Договорились.
Алиса Ордо
Мир изменился.
Я ощутила это сразу, как только открыла глаза утром. Холодное солнце заливало комнату розовым рассветным светом, а я была человеком, у которого есть будущее.
Обняв подушку, я уставилась в деревянный потолок с резными цветами. Внутри меня что-то звенело, и плясали, искрясь, солнечные зайчики — чувство было лёгкое и пьяное, словно земляничное вино.
Нынче длиннейшая ночь, Йорм, а завтра новый год — во всех смыслах новый. И я наконец-то вернусь домой. Выпрошу у Мьеле какое-нибудь письмо о том, что я никакая не лаярре — наверняка может выдать подобное, чтобы хоть Ганты ко мне не придрались, и яраш не встревожился. Ещё займу немного денег — только до Даргоя добраться, потом немедленно верну, — а дома… Не знаю, что дома. Я привыкну к тому, как всё стало.
…Нет, далеко заглядываю. Сначала следует принять подобающий вид и позавтракать. После выйду в город — Мьёльса-то я и не видела, если не считать вчерашнего пустыря. И вдруг в честь праздника замок покажется? Ведь не может быть такого, чтобы его целые поколения не видали…
Я потянулась, позвонила в серебряный колокольчик и спустила ноги на ковёр. В комнате не было холодно, но после уютного пододеяльного тепла я поёжилась и покрылась гусиной кожей. Заметила на столе умывальный таз и кувшин и догадалась, что сегодня придётся обойтись без помощи — Йорм. Прислуга, должно быть, с ног сбилась, украшая замок и готовясь к празднеству. А что, если у Мьеле будет какой-нибудь званый ужин? Мне ведь не придётся страдать с ножом и вилкой в присутствии множества посторонних людей? Да и танцевать я не умею…
Поплескав в лицо холодной водой, я распахнула дверцы шкафа и обомлела.
Одеяния, любезно пожалованные мне по хозяйской воле, стали моей нелюбимой частью пребывания в замке на Серебряной горе. Я никогда не была придирчива к одежде, но здешние наряды причиняли мучения длинными подолами, в которых я путалась и запиналась, чрезмерной тяжеловесностью — порой казалось, что шуба легче очередного платья, — множеством шнурков и завязок, и в конце концов, мрачными густыми цветами.
Но теперь всё это утратило значение: платье было до того прекрасно, что казалось попавшим ко мне по ошибке. Белейшую ткань по подолу и вороту украшал маково-алый узор из трав и цветов, отчего платье казалось созданным из варандского фарфора. Длина подола, пожалуй, пришлась бы впору к моему невеликому росту, а рукава со шнуровкой у запястий не вышло бы растянуть, пребывая в волнении или задумчивости. Я несмело потрогала подол и поразилась мягкости шерсти. Ох, боги-боги… Милостивая нура Мьеле щедро одарила меня на Йорм. Никогда не надевала такое великолепие, как же теперь всё не испортить?
Потом я долго возилась с чулками, туфлями, нижними юбками и завязками на платье — моё восхищение даже немного померкло. Но глянув в зеркало, я невольно заулыбалась: увиденное мне понравилось — пожалуй, впервые за последние дни. Представляю, как бы сейчас восхитился дядя. И Фария уж точно не вздыхала бы над моим видом — может, чего доброго, вовсе бы расплакалась от радости. Она любила, когда я была красивая.
Правда, волосами восхититься бы не вышло — тут только слепой не заметит. Я кое-как пригладила непослушные пряди и понадеялась на Налле: может, ради праздника что-нибудь изобретёт — хоть ленту какую повяжет… А там — луна-другая, и буду в хвостик собирать.
Я снова осторожно пощупала тонкую ткань и поклялась себе, что ни в коем случае не испорчу всю эту красоту. Завтракать буду без варенья.
...И без нуры Мьеле — уже поздно, она наверняка поела. Обычно я этому немножко радовалась, но теперь же мне захотелось увидеть её и поблагодарить за йормские подарки: платье и… выходит, жизнь. Но об этом мы поговорим вечером, а сейчас совершу крохотное преступление: принесу книгу в обеденный зал. Пока жду завтрак, дочитаю вчерашнюю легенду.
Книга была такая же, как та, которая оказалась последней из принесённых Йориком. Но тогда никто из нас об этом не знал, и, может быть, поэтому я вчера так обрадовалась, обнаружив её на полке, а теперь никак не могла выпустить из рук. Говорилось в ней о жарком песчаном Доэргане и его разноцветных пряных сказках, но она всё равно показалась мне какой-то родной — немножечко о доме. Я читала о джиннах, а слышала Йориков голос: «Хорошая, наверное».
Я на ходу раскрыла обложку, перелистнула несколько страниц в поисках места, на котором вчера остановилась, и толкнув дверь плечом, шагнула за порог.
…Здесь ещё слабо пахло пожаром, хоть он прошёл давно — должно быть, не одну зиму назад. В обгоревших балках свистел ветер, сгнившие доски пола застонали под ногами, откуда-то сверху посыпалась труха. Было холодно и сумрачно, шумела вода и что-то скрипело и постукивало.
Я отступила на шаг и упёрлась в почерневшие от огня брёвна. На белом платье появилась полоса жирной сажи, и я чуть не взвыла от досады: да что же со мной такое, четверти часа не прошло, как надела, а уже испачкала… невесть где. Я озиралась, ничего не понимая. Свет, проникавший через пустой оконный проём, едва освещал бесконечные перекрестья балок, столбов и подпорок, добрая половина которых уже обвалилась. Я снова прислушалась, шум показался знакомым — словно вода под мельничным колесом. Ну и какого штирра? Что я поняла неверно о магии мьёльсских дверей, раз оказалась здесь?
Я повернулась к низенькой двери, глубоко вздохнула и потянула покрытую изморозью ручку. От пронзительного визга проржавевших петель где-то над крышей раскаркалась ворона, а я вздрогнула.
За дверью обнаружились грязь, прошлогодние листья и впечатляющая дыра в полу — внизу, в непроницаемой темноте, гудела вода. В снегу и саже виднелись отпечатки больших сапог.
…Я его не услышала. Просто ощутила чужое присутствие и обернулась.
Он стоял на кромке между непроглядной теменью и слабеньким холодным светом. Такой же, как и всегда: непомерного роста, с россыпью светлых волос и мечом-полуторником у бедра. Молча развёл руками: так, мол, вышло.
«Гильдия отозвала Охотников, ты больше не считаешься лаярре».
Мой славный новый мир разбился вдребезги.
Выронив книгу, я бросилась прочь — зная, конечно, что где-то здесь ещё трое, и даже если я сумею выбраться с этой страшной мельницы, бежать всё равно некуда…
— Алиса, стой!
Я шарахнулась от тени, возникшей слева, перемахнула очередной провал в полу и, подобрав подол штиррова платья, помчалась вниз по ступенькам. Там река, там вода, а плавать-то я умею и…
Больно было так, что перед глазами полыхнуло белым. Я впилась зубами в ребро ладони, подавляя вой, и уставилась на ноги. Длинный ржавый гвоздь пробил левую стопу насквозь; кровь залила бисерную вышивку на туфле и хлынула на покрытый мелким мусором пол.
Я дёрнулась, пробуя высвободиться, и боль горячей волной взметнулась вверх. В ушах застучало, голова заполнилась вязким медлительным туманом.
— Надо же, ещё не все гвозди растащили, — сказал Дракон совсем рядом и где-то далеко.
— На что угодно поспорю: он тут единственный, — откликнулся Кот.
И, взяв меня за локти, чуть слышно добавил: «Лерем».
— Нура Мьеле настоятельно просила не марать её земли кровищей, а вы что устроили? — спросил Карл, и голос его сочился ядовитой насмешкой.
Кот над моей головой только шумно вздохнул.
Я зажмурилась от боли и темноты.
Отчаянные герои из сказок бились с врагами, позабыв об отрубленной руке или копье, пронзившем ногу. Они были отважны и решительны и умели терпеть боль и переживать предательство.
Я не умела. Малодушно не смотрела на Охотников и захлёбывалась во мраке, затопившем горелую мельницу.
Раненой ступни коснулись холодные пальцы, и вздохнул Эдаро:
— Держишь? Сейчас крику будет…
— Не будет, — ответил Кот.
Его ладонь коснулась моего лица, и слова на туваре повлекли меня в беззвёздную ночь.
Конец первой части
Примечания
Стихотворения:
* — Таня Масалыкина / ВК: «Слова на ветру»
** — Варвара Ларионова / ВК: «Волшебная шкатулка».
На некоторые стихотворения Варвары у группы «Артемизия» и других исполнителей есть песни, я потом сделаю хороший полный список. Однако с моей историей они никак не связаны — просто так вышло, что мы с музыкантами совпали на чудесных текстах этой сказочницы.
Названия лун
Зимние: снежень, просинец, лютень
Весенние: соковик, цветень, травень
Летние: красень, липень, серпень
Осенние: рюен, листобой, грудень
О магии:
«Магия есть воздействие на предметы путём произнесения слов на туваре, оживлённых с помощью квельта. Квельт есть кровь колдовства, тувар — его плоть».
Лаярре — маги, черпающие квельт из ненадлежащих источников или применяющие колдовство для преступлений.
Очень кратко об устройстве королевства:
В Юканиме веруют в Пятерых (северяне — в Шестерых), и молитвы им возносят в орсагах.
Медье — провинция, всего их одиннадцать. О благополучии медье заботятся меденские советы, которые обыкновенно собираются в равноудалённом или в самом большом городе округи. Меденский совет подчиняется королю и Королевскому Совету и состоит из шляхтичей, чьи земли лежат в границах медье.
Что касается городов, все они управляются ярашами. Глава яраша держит ответ перед меденским советом и может быть наказан за ненадлежащее исполнение своих обязанностей, к коим относится забота обо всех сторонах городской жизни.
Более подробно мир описан в «Собрании рассказов об устроении королевства Юканим».
Перевод фраз на других языках указан в сносках в конце соответствующих глав.
Часть вторая. От Йорма до Инара
Прийти домой не дано. Но там, где дружественные пути сходятся, весь мир на какой-то час уподобляется дому.
(Герман Гессе)
Глава 17. Снова Регенар
Дракон
— Мы смотримся очень плохо, — вздохнул Эдаро.
— Приучаешься не материться? — ухмыльнулся Карл. — Будем изображать приличное общество?
Время было позднее, и в любой другой день мы бы упёрлись в закрытые ворота. Но в Йорм северяне дверей не запирали, и оттого разноголосый людской ручеёк тянулся в Регенар и ночью, минуя высокую калитку, в которую, пожалуй, мог бы протиснуться всадник, если пригнёт голову.
Над яркой толпой клубился пар дыхания, звучали песни и смех, щедро лили свет фонарики и светляки. Звенели украшения и колокольчики, вились разноцветные ленты, мелькали вышитые рукава и подолы, но не виднелось ни одного человеческого лица — их закрывали маски: берестяные и лоскутные, деревянные и кожаные, плетёные и резные. Они изображали лисьи, волчьи и медвежьи морды, сорочьи и вороньи головы, а порой — просто улыбчивые личины и страшные рожи. Топорщились рога, блестели клыки и колыхались уши, и некоторые из них пугали своей правдоподобностью.
Кот озирался по сторонам с очень понятным выражением.
— Прям вот так? — спросил я.
— Нет, там было уютнее.
Алису, завёрнутую в два плаща, он держал бережно, словно бесценное, но хрупкое сокровище. К сожалению, по нам сразу было видать, что сокровище краденое.
— Без разбирательств нас пропустит только человек, напрочь лишённый совести и сострадания, — заладил Эдаро.
— Несколько ив, как правило, притупляют эти чувства, — возразил Кот.
— Ивами тут не обойтись — хоть бы клёна хватило, — откликнулся Карл, успокаивая взбудораженную Вербу.
Стража была не больно-то придирчива — то ли благодаря праздничной ночи и жаровне с котелком, в котором медленно кружилось разогреваемое вино, то ли из-за искреннего нежелания выяснять, что скрывается под очередной маской. Наверное, выгляди мы как все, они бы, может, и не озадачились вопросом, куда четверо парней тащат неподвижное тело, но мы очевидно отличались от прочих.
— Кто такие? — нахмурился один. — Зачем въезжаете в Регенар?
Невысокий и некрупный, он тем не менее производил удивительно угрожающее впечатление — наверное, из-за выражения смуглого лица, словно вытесанного топором. Такому и маска на Йорм не нужна.
Второй мрачно взирал на спящую Алису. Он был моложе, и, может, приветливей, но в любое другое время.
— Остановимся на денёк-другой и дальше двинемся, в Гисгулат, — Эдаро обаятельно улыбнулся. — Сестрицу жених ждёт — наконец-то я её пристроил, представляете? Жених сам за ней приехать вознамерился, но боязно отпускать. У сестрицы нрав не медовый, да вдобавок простыла в пути — от самого Мьёльса покоя не давала. Теперь вот заснула, сразу спокойнее стало — будить неохота.
Стражники не повелись.
— А кто вы такие-то? — повторил старший.
Его товарищ обернулся на сторожку слева от ворот. Её окно тепло желтело, и наверняка внутри сидел остальной отряд, поднимая кружки с горячим пряным вином.
Кот посмотрел на Карла, тот вздохнул:
— Подробный ответ на этот вопрос никому покоя не прибавит.
В его ладони блеснуло серебро.
— …И, будем честны: за самое затейливое пожелание в самом дорогом борделе пришлось бы заплатить меньше. Убивать же в городе и подавно глупо: проще сделать это за его пределами, верно? А всё остальное вашу совесть никак не потревожит.
Я не видел, сколько было монет, но теперь дозорные поглядывали на сторожку с совсем другим выражением.
— Если вдруг что...
— Ничего, — заверил их Кот. — Ни единого повода не появится.
И мы двинулись дальше — по городским улицам, не по-ночному людным. Новогодье по всему Юканиму встречали шумно и ярко, но северяне как будто старались навеселиться впрок, на остаток долгой зимы. Окна, не закрытые ставнями, светились ярче обычного, хлопали двери, стучали каблуки праздничной обуви. Громкие разговоры перемежались песнями, что-то звенело, бренчало и трещало, где-то голосил напуганный петух. Мимо мелькнула стайка девиц в масках, окатив нас россыпью звонкого смеха. Следом двое парней пронесли большую корзину, доверху заполненную шишками.
— Не удивлюсь, если на продажу, — Кот проводил их настороженным взглядом.
За оградой ближайшего постоялого двора Карл поймал за локоть парнишку, торопившегося куда-то с охапкой покрывал.
— Комнаты у вас есть?
— Что вы, нур! Два дня как не пустуют — разве кому охота праздник без крыши над головой встретить?
Мальчишка вывернулся и убежал, а мы пошли на следующий двор, но и там праздничной ночью не знали недостатка в гостях.
Эдаро посторонился, пропуская невесть куда мчавшуюся детскую ораву, и предложил:
— Может, попытаем счастья у нашей знакомой?
— Мы разгромили её таверну, — напомнил я.
— И заплатили меньше, чем было оговорено, — признался Кот.
Мы посмотрели осуждающе.
— Это случилось до того, как я выпросил у Мьеле двадцать пять клёнов, — напомнил он.
— Которые мы тратим так, словно нам дадут ещё, — хмыкнул Карл. — Девчонка пока даже глаз не открывала, а уже сплошные расходы, — он оглянулся на нас и широко усмехнулся: — Ну это я так, к слову.
Наконец отыскалось менее людное заведение с вывеской «Белый гусь». Пока Эдаро ходил узнать насчёт комнат, мы стояли у ворот, озирая текущую мимо толпу. Я заметил парня с волчьей головой и поразился мастерству, с которым была сделана маска: не человечье бы тело — принял бы за настоящую.
— Есть три комнаты, — радостно возвестил Эдаро, выглядывая из калитки.
— Ты предупредил, что пятый похож на труп и пускай не удивляются? — уточнил Карл.
— Я сказал, что сестра простыла, — терпеливо ответил Эдаро.
Но нам не поверили — опять. В зале свежо и сильно пахло еловой хвоей и сладкой выпечкой, под потолком на балках позвякивали соломенные подвески, украшенные лентами и бубенчиками, а хозяйка, поджав губы, смотрела на нас, как на завзятых душегубов.
— К утру будет здорова, — Эдаро улыбался, по одной выкладывая на прилавок серебряные ивы. Монет было десять, что с лихвой окупало все расходы на наше присутствие, но круглое лицо хозяйки оставалось хмурым, и намерение позвать стражу безошибочно угадывалось и без моего умения слышать. Наверное, ей не нравились перепачканные кровью Алисины туфли. Карл одёрнул край плаща и вложил в пухлую хозяйкину руку ещё две ивы:
— Ну, мы пойдём. Страшно устали с дороги. Хорошего праздника.
И мы убрались наверх, провожаемые настороженным прищуром.
В комнате Кот бережно опустил Алису на одну из двух узких кроватей. От окна тянуло холодом, край покрывала подрагивал на сквозняке. Угол сундука, стоявшего возле самой двери, задел каждый из нас.
— Завтра первым делом отведёте её вниз, — велел Старший, отодвигая сундук ногой. — И чтоб звала Эдаро любимым братцем, ага?
Они и правда были чуточку похожи — при должном старании можно убедить посторонних, что капля-другая общей крови у них найдётся.
— А нелюбимый сгодится? — тоскливо уточнил Эдаро.
— Главное, чтобы в этой нелюбви ясно читалась добровольность, — Карл обвёл взглядом комнату и добавил: — И советую раздобыть лохань побольше — слёзы собирать.
— Да чего сразу «слёзы»? — я поморщился. — Может, и не будет Алиса плакать.
Хотя, вообще-то, понимал, что наверняка будет.
— Так я разве о ней?
Карл повернулся к камину, украшенному красно-синей росписью, щёлкнул пальцами, и по дровам поползло пламя. Дрова затрещали и окутались серым дымом.
Кот аккуратно растягивал сторожевое плетение по оконной раме. Наконец оглянулся на Алису, вздохнул. Девушка спала, как здоровым людям спать не полагается: слишком уж неподвижно и тихо, но сон под усыпляющим плетением здоровым вообще не назовёшь — он больше похож на состояние после удара по затылку или единоличного распития кувшина-другого не самого хорошего вина.
— Я перестарался с плетением, — признал Кот. — Проспит долго, а когда проснётся, у неё, скорее всего, разболится голова.
— Не у неё одной, — пробормотал Эдаро, топтавшийся на пороге.
Кот тихо фыркнул:
— Зря ты так. День-два и всё наладится.
— Звучит так, словно ты себя убеждаешь, — Эдаро выскользнул за дверь. — Если что — зовите.
Уверенности в его голосе не звучало вовсе, и исчез он быстрее, чем договорил.
Карл хмыкнул и шагнул через порог следом. На мгновение замер, о чём-то раздумывая, потом потянул Кота за собой:
— Пойдём-ка.
Кот не двигался с места, и Карл чуть поморщился:
— Уверяю, нам и без того хватит неприятностей. А Дракон больше приспособлен под вытирание слёз и соплей — он хотя бы не сделает хуже.
Конечно, следовало возмутиться, но запас возражений Старшему мы исчерпали на много дней вперёд. Да и, в некотором смысле, он был прав: Кот мог убедить кого угодно и в чём угодно, но, кажется, только если дело не касалось Алисы.
— Ну, я посижу… — пробубнил я. — Немного.
— Надо не «немного», — веско уточнил Карл. — Надо так, чтобы завтра ни одна собака на нас косо не смотрела.
На языке у Кота явно вертелось что-то вроде «Ты ведь сказал возиться самим», но он себя пересилил, и они ушли, а я остался торчать посреди тесной комнаты.
Нашему миру — пусть небезупречному, но привычному, — пришёл конец. Алиса откроет глаза, и всё провалится в Топи, поскольку нельзя добавить пятого туда, где всегда было четверо, и думать, что ничем не придётся заплатить.
Однако рассуждать об этом поздно.
Я повесил куртку на спинку стула и снял с Алисы испачканные кровью туфли. Туфли оказались меньше моей ладони, и я в очередной раз удивился: надо же — такая мелкая, а втянула нас в историю, от которой страшно делается.
Накрыв девушку шерстяным одеялом, я сел на свободную кровать. Прикинул её длину и понял, что, если они на всём постоялом дворе одинаковые, то спать мне с ногами на резной спинке. Если вообще удастся поспать, конечно.
С улицы доносились голоса и смех, кто-то пел, и я даже узнал песню, хотя она была на алеме. Пожалуй, не так уж отличается Альфхёльм: здесь тоже радуются, что закончится самая долгая ночь и наступит другой год, в котором уж точно всё наладится, а если и нет, то хотя бы рассветы будут заниматься чуть раньше с каждым днём… Потом под окнами послышалось недовольное козье блеяние. Козу, должно быть, свели со двора какой-нибудь хорошенькой соседки и станут выменивать на поцелуи. Будь мы сейчас в Мирре, я занимался бы приблизительно тем же самым, и хотя небесноглазая Лирна из пекарни на соседней улице козы не держит, это не испортило бы праздничную ночь — уж что-нибудь придумал бы…
Так, плутая среди этих мыслей, я и очутился в беспокойной дрёме и начал видеть какой-то сон — далеко не праздничный, очень тревожный и сумрачный, — но проснулся от сквозняка, ворвавшегося в отворённую дверь.
— Спит? — Эдаро опасливо заглянул в комнату.
Волосы у него были мокрые, и пахло от него шалфейным мылом. Вот ведь: уже и помыться успел, и, наверное, перепробовал всё, что северяне ставят на праздничный стол.
— Спит, — я зевнул в кулак. — Поэтому посиди-ка ты здесь, а я хоть поужинаю.
Встал с кровати и, на ходу потягиваясь, направился к двери, но Эдаро загородил мне дорогу.
— Я принесу еду.
— Ещё чего, — я попробовал его обогнуть. — Хочу есть за столом — праздник это, в конце концов, или нет?
Алиса пошевелилась во сне, и Эдаро исчез.
— Да чтоб тебя...
Однако вскоре он и правда вернулся с деревянной миской, накрытой двумя тонкими ломтиками хлеба.
— Тут голодают, что ли? — возмутился я.
— Заботятся, как бы ты не разжирел.
Эдаро ногой пододвинул стул к кровати, поставил на него миску, сам уселся рядом со мной. Посмотрел на Алису и вздохнул, намешав в этом вздохе осуждение, опасение и растерянность.
— Мне не по себе от того, что мы затеяли.
— Обоснованно, — я поболтал ложкой в похлёбке, рассчитывая найти там мясо. — Но разве можно было поступить иначе?
Эдаро опёрся локтями о колени, взлохматил волосы.
— Как мы с ней будем?
Я отвлёкся от изучения содержимого миски.
— По-моему, такими вопросами следовало задаваться раньше.
— На словах всё казалось проще, — Эдаро отломил кусок хлеба, закинул в рот. — А теперь… Теперь мы выглядим попросту жутко. А если Алиса не поверит, что мы не собираемся её убивать? А если не уживёмся? А если…
— Без «если», — не выдержал я.
— Карлов тон, — Эдаро криво улыбнулся. — Не надо так.
Я хмыкнул и объяснил:
— Странно, что ты тревожишься. Не припомню, чтобы у тебя хоть раз возникло затруднение с хорошенькой наивной девицей.
Эти слова Эдаро всерьёз возмутили, и я про себя выдохнул: он и правда смотрит на Алису как-то иначе — не как это бывает с ним обычно.
— По-твоему, я должен влюблять её в себя? — нахмурился он.
— Упасите боги, — я покачал головой, вылавливая из похлёбки ножку гриба. — Однако природного обаяния никто не отменял. Ты обаятельный, я обаятельный… Мы довольно милые, когда стараемся.
Прожевал и добавил:
— …Ну, и если что — Кот башку оторвёт.
Эдаро кивнул: и сам догадался.
— Тебя это не удивляет? — спросил он. — Подобное для него… странно.
— Странно, конечно. Но я устал удивляться.
Эдаро взял второй кусок хлеба. Я пододвинул ему миску с похлёбкой — не такой уж я и голодный. Да и не слишком-то вкусно: водянисто и бессоло, хотя ради праздника могли бы и постараться.
Эдаро от еды отказываться не стал, зачерпнул полную ложку.
— Сегодня Новогодье, — пробубнил он с набитым ртом. — Хотя здесь говорят «Йорм». Праздник тот же, а зовут иначе. Почему?
— Теперь есть кого спросить. Кстати, отличный повод для беседы.
Эдаро запихнул в рот ложку, другую, потом третью — миска почти опустела, — и наконец сказал то, ради чего вообще явился:
— Если я тебе тут не нужен…
— Проваливай, — отмахнулся я.
Терпения Эдаро всегда не доставало, и глупо было бы ожидать, что он станет сидеть на месте в праздничную ночь — даже в наших обстоятельствах.
— Если Кот с Карлом хотят, пусть тоже идут, — добавил я, хотя знал наверняка, что Мур-Мур не воспользуется моей щедростью — не сейчас, не теперь.
— Я предложу, — Эдаро подхватил миску и попятился к двери. — Точно один управишься?
— А зачем вы мне? Пугать её Карловой мрачной рожей?
Эдаро, ясное дело, настаивать не собирался — может, ещё и боялся, как бы я не передумал.
— Только не забудьте вернуться к утру, — сказал я ему в спину.
— Обязательно, — донеслось из коридора.
Едва за ним закрылась дверь, явился Кот. Молча поставил на стул кувшин с водой и кружку с рубиновым настоем исидорских ягод, а рядом положил книгу с почти оттёртыми чёрными разводами. Алиса выронила её на мельнице, а Кот, выходит, озаботился подобрать. И когда успел?
Я провёл ладонью по тканевой обложке, погладил золочёные буквы: «Сказания Доэрганских земель», полистал плотные желтоватые страницы. Помнится, такая же попалась мне на глаза в доме Ордо — в придачу к прочим его неправильностям.
— Могу посидеть вместо тебя, — предложил Кот, глядя в камин.
— Да ну?
Книга поражала красотой: красно-чёрные рисунки, узорчатые заглавные буквы, затейливые описания, названия и имена.
— А почему нет?
Вопрос был глупый — для Кота в особенности — и оттого ещё более странный. Я уставился в книгу, уцепился взглядом за строки и начал читать вслух:
—…И легло на него проклятье, страшнее которого не сыскать. Имя тому проклятию — любовь. Отныне он не помнил ни себя, ни друзей своих, не понимал обращённых к нему речей и не различал дня и ночи. Руки его не могли держать меч как прежде, и стрела, отпущенная его пальцами с тетивы, больше не попадала в цель. Не доверяли ему теперь ни войска, ни коня, ни даже кошки малой из опасения, что от расстройства душевного наворотит он непоправимых дел…
— Там так и написано? — Кот заглянул в книгу, но я захлопнул её.
— Почти.
— Придурок, — беззлобно хмыкнул Кот и повернулся к двери.
— А сходил бы погулял?
— Ты ещё пожалеешь, что предложил.
Кот тоже ушёл, и повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине и приглушённым гулом многолюдного сборища внизу. Иногда гул усиливался, прорываясь в комнату разноголосым смехом или песней. Слов песен я не разбирал, но слышал, что весёлые — из тех, которые поют по всему Юканиму: о том, как добрые боги в новогоднюю ночь помогли бедняку, вступились за неправедно осуждённого или соединили несчастных влюблённых.
Я походил по комнате — четыре шага в ширину, шесть в длину, — подложил дров в камин, снова взялся за «Сказания» и постарался сосредоточиться на повествовании: вот горы, а вот пустыня, и через неё идёт смелый и отчаянный пастух Немиль, у которого двухголовые великаны угнали отару овец…
Незаметно для себя я увлёкся. Не бывал в Доэргане, но сочинитель — некий Эссен Страноходец — до того живо описывал пустыню, что мне казалось, будто я ощущаю солнечный жар на лице. Такие истории особенно приятно читать, когда за окном мороз, и пусть Эдаро мёрзнет на улице сколько заблагорассудится. Героям, которым приходилось по пять лет скитаться среди засушливого безлюдья в поисках то похищенной невесты, то волшебного меча, я сочувствовал, а приключениями Хитрого Эби, обменявшего старого осла на половину государева дворца, увлёкся настолько, что тихий стон заставил меня вздрогнуть.
— О-о-о…
Алиса попыталась приподняться, но сразу упала обратно на подушку, хватаясь за виски. Кот и в самом деле перестарался, что, к слову, на него совсем не похоже.
И, пожалуй, напрасно я предложил ему уйти.
Я закрыл книгу и оставил её на одеяле. Потом снова взял в руки. Дотянулся и положил на стул. Поймал себя на желании отнести её в соседнюю комнату и больше не возвращаться.
Много я Карлу наобещал — неподъёмно много.
Алиса же заметила меня только теперь. Несколько мгновений смотрела, чуть щурясь, и, кажется, про себя молилась Шестерым, чтобы я оказался бредовым видением. Ужас потихоньку пробирался ей под кожу, а, раз я прислушивался, то и ко мне тоже.
— Не бойся.
Я встал — никогда прежде не двигался плавнее — и протянул Алисе кружку с исидорским настоем. На поверхности красной жидкости колыхались мелкие полупрозрачные лепестки.
— Плохо тебе из-за усыпляющего плетения, после него такое частенько бывает, — объяснил я. — Извини. Если б не гвоздь, никто бы его не применял.
Алиса не двигалась. Дышала она глубоко и часто, как дышат мелкие птицы, когда напуганы до смерти.
— Пей. Если ничего не сделать, до утра промаешься. Оно тебе надо? Я тоже пью, видишь? — я отпил глоток, поморщился. — Кислятина страшная, но вкусных лекарств, наверное, и не существует…
Глаза у неё были, как колодцы — зрачки, расширившиеся от полумрака и страха, почти закрыли радужку.
— А можно просто воды? — едва слышно прошелестела она.
— Думаешь, в неё нельзя налить яд? — спросил я и сам себе напомнил Карла.
Вздохнул и добавил:
— Сперва лекарство, а потом хоть весь кувшин выпивай.
Девушка приняла кружку дрожащими руками — содержимое расплескалось на платье, оставив розовые пятна, но жалеть было не о чем: вся красота ещё утром оказалась испорчена сажей и кровью. Алиса выпила отвар в три глотка и тут же скривилась, сразу сделавшись намного живее и почти похожей на себя прежнюю.
— Говорю же, кисло, — сказал я.
Налил воды из кувшина, и Алиса принялась тянуть и воду, и время, оглядывая комнату и меня. Пребывание в замке, определённо, пошло ей на пользу: лицо чуть округлилось, исчезли тени под глазами и даже вечно встрёпанные волосы как будто улеглись.
— Хочешь есть?
Алиса помотала головой, зубы тихонько стукнулись о глиняный ободок.
— Нура Мьеле объявила, что я больше не считаюсь лаярре. Гильдия непременно сообщит вам об этом.
Голос её трепетал разорванным парусом на ветру. Мраморные пальцы судорожно стискивали кружку — того и гляди трещинами пойдёт. Она понимала, как всё случилось на самом деле, но ей отчаянно хотелось, чтобы я разубедил: рассказал, как мы злонамеренно вмешались в колдовство мьёльсских дверей и попросту её похитили — это оставляло бы некую надежду.
— Нет, — сказал я. — Ты сама знаешь, что нет.
Девушка зажмурилась и шумно потянула воздух носом. Сейчас расплачется, и что я буду делать?
Я сел на край свободной кровати, вздохнул.
— Давай начнём с главного: убивать тебя мы не собираемся.
— С чего вдруг? — она морщилась, потирая висок.
— С того же, с чего ты не оставила меня незримым и не скормила Эдаро нежити в Бальмхайм.
Вот вроде это была правда, а прозвучало неубедительно.
— Вы договорились с Мьеле?
— В некотором смысле. Но он тебе не понравится.
Глянул на неё и напомнил:
— Несколько часов назад в твоей ноге была сквозная дыра от гвоздя. Очень ржавого, между прочим. Как думаешь, это что-нибудь значит?
Она отбросила одеяло и посмотрела на ступню: ясное дело, целую и невредимую — Кот старался.
— Туфли и чулки, конечно, не залечишь, — признал я. — Но у Эдаро можно одолжить носки.
Предложил, а сам подумал, что даже в носок Эдаро, вещи которого не налезали ни на кого из нас, поместится сразу обе Алисиных ноги.
Но Алиса не верила — ни в носки, ни в то, что будет завтра.
— Не причиним зла, обещаю, — мягко сказал я.
— На Йорм не обещают, — она вскинула голову и глянула пристально, словно желая отыскать некое доказательство.
— Почему? — удивился я.
Когда-то, давным-давно, я точно так же спрашивал, почему нельзя звать незримых по имени, и Алиса объясняла. В причудливом Ордене Дороги на нашу историю не нарадовались бы — там любят рассуждать о судьбах и Перекрёстках. Жаль только, Объединённый Орден придерживается иного мнения…
Но теперь Алиса не хотела объяснять. Моё незнание, кажется, её разочаровало.
— Вопрос праздный, для поддержания беседы, — признал я. — Можешь не отвечать.
— Что дальше?
Она очень спокойно спросила, и я бы даже удивился такой выдержке, если бы не знал, что это спокойствие ломаного медяка не стоит. А скрытое под ним меня попросту пугало — я совсем не знал, как её утешить.
— Раздобудем тебе новую одёжку, пополним запасы полезного и нужного и через день-другой поедем в Церах. Маги в Обители могут провести ритуал… гм… иначе. Мы получим заполненное «стекло», которое спокойно сдадим Гильдии, а ты останешься жива.
Это звучало отлично, на деле же представляло собой немалое затруднение. О времени мы не тревожились: самый простой на первый взгляд улам мог затянуться на луны, и в Гильдии об этом знали. А вот магов Обители приказ оставить лаярре в живых мог удивить, однако размышление об этом мы отложили на потом: река, ледоход, переправа — незачем далеко загадывать.
— Впервые о таком слышу, — сказала Алиса.
Вот главное, чтобы в Обители нам не заявили то же самое.
— Охотники на магов так обычно не делают, — уклончиво ответил я.
— Почему?
— Нет ни возможности, ни необходимости.
— А почему тогда вы…
— У нас есть и то и другое, — я неловко улыбнулся.
Алиса сидела, зажмурившись — не то от страха, не то от головной боли, а скорее, от всего разом. На длинных ресницах поблёскивали капли слёз.
— Так вышло, — сказал я, размышляя, кому из богов молиться, чтобы она не расплакалась. — Окажись на нашем месте кто другой, всё случилось бы, как должно. Окажись на твоём месте другая — тоже.
Девушка зябко натянула одеяло на плечи, закуталась в него плотнее.
— Придумай иной повод, — предложил я. — Зачем ещё затевать подобное?
— Для ритуала я нужна живой.
— Нет, — я даже вздрогнул. — То есть… отчасти, да. Но не так долго, чтобы аж на другой край королевства тащиться.
Прозвучало сомнительно, и я поспешил отвлечь Алису от смысла:
— Давай так: ты пока посиди, скоро ягоды подействуют, и голова перестанет болеть, а я принесу поесть. Пирог, да?
Она уставилась на меня удивлённо и как будто обиженно: как я могу предлагать подобное.
— Что? Следующий будет через год, — бодрым тоном напомнил я. — Глупо упускать такую возможность. Тебе чай?
Алиса всё молчала.
— Ладно, выберу сам.
Алиса
Светляк мягко золотился под тёмными балками, тихо потрескивали угли в камине. С улицы доносился звон бубенчиков, а где-то внизу нестройный хор голосов весело пел о приключениях Юре-Саара на изломе года — значит, выпито ещё не так уж много, и, следовательно, сейчас самое начало ночи. Но едва ли город за окном — Мьёльс.
Я села, свесив ноги с кровати, коснулась ступнями холодного пола. Крупная дрожь волнами пробегала по телу, и приходилось стискивать зубы, чтобы не стучали. Меня мутило, но едва ли дело было в усыпляющем заклятии.
Я согнулась, спрятала лицо в холодные ладони и вдохнула тревожный запах горелого дома. Вот поэтому Мьеле подарила мне чудесное платье — так корову, которую зарежут, с утра кормят лучшим сеном и разговаривают ласково, чтобы не боялась. Это не искупает ничьей вины, но хозяевам, предавшим звериное доверие, быть может, становится немного легче.
Пошарив ногой под кроватью, я отыскала туфли. На бисерной вышивке застыли бурые потёки, напрочь её испортив, а в подошве левой туфли зияла дыра, сквозь которую беспрепятственно проникал свет. Однако нога моя была цела, от гвоздя, проткнувшего ступню, осталось лишь воспоминание, да и то весьма размытое. Это обстоятельство и нынешнее моё положение другу противоречили, и связать их объяснением можно было, лишь допустив, что Дракон сказал правду… Ну, или я опять чего-то не знаю.
Я влезла в туфли, смяв задники, и вытерла испачканные сажей руки о платье — назло невесть кому. Дошаркала до окна, откинула задвижку на раме и распахнула створку. Она заскрипела, на пол посыпались кусочки льда и сухой, крупитчатый снег. Мороз — не самый злой, но сразу ощутимый, — обнял за плечи и остудил пылавшие щёки. По городской улице, скрытой в темноте, скользили огоньки фонариков с разноцветными стёклами, слышались весёлые хмельные голоса и девичий смех. Кто-то звонко пел йормскую песенку о Тайе-Лару и потерявшемся корабле, но его то и дело перебивали, и песня обрывалась дружным хохотом.
Я прижала ладони к оконной раме — холодно, — потянула носом воздух с горьковатым запахом печного дыма и еловой хвои и закрыла глаза. Нужно подумать, нужно сообразить… Впрочем, что тут обдумаешь? Мысли кипели пшённой кашей в котелке и выплёскивались через край лихорадочной дрожью, но на деле всё было яснее некуда: в конце моего пути больше нет Мьёльса, да и самого пути, получается, тоже нет. От меня ничего не зависит, я могу разве что вылезти в окно и свалиться на снег, сломав ногу, или, если повезёт, шею.
— Душновато, да? — спросил Кот за моей спиной.
Шагов я не услышала — как всегда.
— Ведь не может быть такого, что ты надумала прыгать со второго этажа, а потом ковылять по морозу в платье и дырявых туфлях?
— Нет, — тихо отозвалась я, не осмеливаясь обернуться. — Просто захотелось на воздух.
— Поосторожнее, а то и простыть недолго.
Кот приблизился вплотную, мягко оттеснил меня в сторону и закрыл окно, отчего в комнате стало тихо. Я на него не смотрела, но и без того знала, что улыбается — этой своей дурацкой улыбкой, от которой я всегда чувствую себя глупо и неловко.
— Что сказал Дракон?
— Про Церах, — я пристально разглядывала носки туфель. — Будто бы поедем туда.
— Не «будто бы», а «поедем», — уточнил Кот, но затем последовала коротенькая тишина, словно Охотник размышлял, о чём можно говорить. — Нура Мьеле заявилась на постоялый двор и велела, чтобы мы тебя забирали и проваливали с глаз долой. Её представление о дальнейшем было весьма определённым, и потому получается, что улам никуда не делся. Мы, конечно, разрешим всё иначе, но никому, кроме нас пятерых, об этом знать не следует.
Я прикипела взглядом к полу. В голове сталкивались Котовы слова и мои собственные мысли, и я опасалась, что меня сейчас стошнит.
— …Самый важный вывод из этого заключается в том, что в Мьёльс тебе не вернуться, — закончил Охотник. — В Даргой — и подавно. Посему давай обойдёмся без напрасных усложнений?
Я кивнула. Боль стискивала виски, в затылке словно камни перекатывались, зубы стучали, как в ознобе.
Прохладная ладонь вдруг улеглась мне на лоб, я отпрянула и подняла глаза на Кота.
— Просто хотел проверить, нет ли у тебя жара, — спокойно пояснил он. — А то уж слишком тебя колотит.
Я только мотнула головой.
— Ладно, завтра поговорим, — вздохнул Кот.
И в его руке откуда-то появился нож. Оцепенение враз спало, я шарахнулась в сторону, но Охотник поймал меня за локоть — не больно, но крепко.
— Не бойся. Мне просто нужна прядь твоих волос.
Дурнота накатила волной. От ощущения его пальцев на локте хотелось разрыдаться.
— Зачем? — выдавила я.
— Чтобы плетение, которое я повешу на ограду, отзывалось только на тебя: ты сможешь ходить по всему постоялому двору, а я не буду вздрагивать от каждой открытой двери.
Коснулся моих волос на макушке и, показав ладонь с крохотной прядью, улыбнулся уголком губ:
— Но если опять станешь делать глупости, остаток волос потрачу на приворотное зелье — тогда уж точно всегда при мне будешь.
Стошнить меня не стошнило, зато вырвались слова, которые я совсем не рассчитывала произносить:
— Наголо стричь придётся — и то не поможет.
И, как если бы этого было мало, добавила:
— А целуешься ты противно.
Запоздало испугалась и на Кота не посмотрела.
— Хорошо, я запомню, — ровно сказал он.
И ушёл — снова тихо, ни одна половица не скрипнула. А я осталась в промозглой пустоте и совсем не знала, куда себя девать. Всё, и без того бывшее плохо, разом сделалось хуже, хотя недавно казалось, что хуже некуда. Снизу долетал топот весёлой пляски и вихрем носилась радостная песня, а я чувствовала студёный ветер между рёбрами. Чтобы приглушить его свист, я закружила по комнате, отмеряя шаги: семь от стены до окна, девять — от двери до стены. Почти как моя комната дома.
…Боги, что угодно отдам, лишь бы проснуться дома. Неважно, чем платить, только бы внизу, в кухне, гремел печной заслонкой Алесард, а Анджей во дворе колол дрова. На печи спал бы Юрген — места было мало, но он всё равно забирался туда на всякую ночёвку: «Поближе к огню». А Фария все праздники угощала бы нас брусничными и морошковыми пирогами, и я ела бы их и чувствовала себя самой счастливой, ведь ничего вкуснее на свете не бывает…
Семь шагов в ширину. Девять в длину.
Их больше нет — ни Алесарда, ни Анджея. И меня нет.
Прежде йормская ночь была светлее и веселее прочих, но теперь она обернулась дегтярной беспросветностью, и тени по углам комнаты сделались страшными. Вспомнились разом и Тамга, и Бальмхайм, и твари с красного изнаночного болота, и я испугалась этих теней почти как в детстве — да так, что от стука в дверь вздрогнула и замерла посреди комнаты. Стук повторился, но я продолжала пялиться в пустоту на месте пола, содрогаясь от ударов собственного сердца.
— Давай сразу договоримся: либо «можно», либо «нельзя», — Дракон осторожно отворил дверь плечом. — Понимать тишину очень трудно.
Это прозвучало так, словно имело значение; точно не день, не два и не три у меня будет дверь, в которую следует стучаться, и порог, переступить который я могу разрешить, а могу и запретить.
Вместе с Драконом в комнату проник узнаваемый запах: печёное мясо, ягоды и солоноватое ржаное тесто, а всё разом — Йорм с его ломившимися столами и неизменной надеждой на лучшее. Но теперь этот запах отозвался во мне тоской: жуткое противоречие между светом праздника и окружившим мраком больно кольнуло где-то под солнечным сплетением.
Дракон глянул на меня — вроде бы мельком, но словно сразу до самого дна: до темноты и чудовищ. Опустил тяжёлый поднос на стул, отчего стул опасно покачнулся, и снял с локтя вязаные носки немыслимо яркого сливового цвета — как предгрозовое небо.
— Чистые, — заверил он, вешая носки на спинку кровати. — Эдаро вряд ли возмутится, но если вдруг — сваливай на меня.
Я приблизилась и потрогала их пальцем: шерсть тонкая и мягкая, такая точно отогреет озябшие ноги, но взять и надеть сейчас эти сливовые носки было бы… странно.
Дракон, впрочем, в носках странностей не видел, его занимало другое.
— Я понимаю: у северян свои обычаи, но почему все в масках? И ведь одна другой страшней — от некоторых странное начинает мерещиться.
— Йорм, — выдавила я, смаргивая повисшие на ресницах капли.
— И что? — Дракон облокотился о спинку кровати. — У нас тоже есть Новогодье, но обходится без жутких рож.
Я никак не могла понять, правда он не замечает моих слёз или великодушно позволяет сохранить лицо. Однако уходить Охотник, определённо, не собирался, и я сказала:
— Как ты правильно заметил, у вас Новогодье, а у нас Йорм.
— Из-за незримых?
— Конечно.
И даже улыбнулась — скорее всего, очень жалко. Но потом уселась на кровать и натянула носки. Они были мне страшно велики, и ходить в них едва ли получилось бы, но сидеть в комнате — в самый раз. Я подобрала ноги под себя, завернулась в одеяло и ощутила что-то вроде равновесия.
Дракон перегнулся через спинку кровати, аккуратно подцепил с блюда ломоть пирога, откусил сразу половину и скривился:
— Ну что за причуда — пихать в мясной пирог ягоды?
— А где ты видел йормский пирог без ягод? — возразила я.
— Где угодно, — Дракон откусил ещё, задумчиво пожевал. — Но, похоже, только не в Альфхёльме.
— Так там и пирог не йормский, а новогодний.
Он усмехнулся и кивнул на поднос:
— Будешь?
Я с сомнением смотрела на пирог, нарезанный большими кусками, и совсем не ощущала голода, но Дракон, не дождавшись ответа, сунул кружку мне в руки.
— Пей, потом определишься.
В кружке колыхался жидкий янтарь.
— Медовуха? — уточнила я.
— Я подумал, что чай не вылечил ещё ни одной душевной раны. Скажешь, прогадал?
Я помотала головой и осторожно пригубила горячий напиток. Во рту растеклась искристая сладость, чуть щиплющая язык, и потекла словно сразу по венам. Я сделала глоток, другой, третий…
— Э, нет, — хмыкнул Дракон, останавливая меня. — Иначе завтра снова придётся заваривать исидорские ягоды. Ешь.
Охотник поставил блюдо с пирогом на покрывало рядом со мной. Я сперва потянулась к самому маленькому куску, но, поразмыслив, выбрала самый большой — в конце концов, я даже не знаю, доживу ли до утра, а йормский пирог и правда бывает раз в году.
— Там внизу полно народу, но одно место никто не занимает, так и стоит пустая посуда, — продолжил расспрашивать Дракон. — Тоже для этих?
— Для нежданного гостя.
Как-то исподволь, незаметно и ненавязчиво он вынуждал меня есть, пить и разговаривать, и оттого казался… менее страшным. Да и пирог был вкусный — напрасно Дракон к бруснике придирается, она мясо только лучше делает.
— Йормской ночью кромки нет, — принялась объяснять я. — Все приходят в людской мир: и боги, и… прочие. Оттого нельзя быть одному — могут скрасить одиночество. И потому же ставят на стол пустое блюдо — никому не ведомо, кем окажется заглянувший на огонёк незнакомец: может, кем-то из весёлых соседей, а может — самим Юре-Сааром.
— А Шестым?
— Вряд ли. Он нечасто людям показывается. Однако считается, что на Йорм Безымянный подходит к каждому дому и слушает, о чём говорят, и потому в Долгую ночь следует осторожничать с обещаниями — боги их наверняка услышат, и получится не просто обещание, а самая настоящая клятва.
Дракон недоверчиво покачал головой. Сел на соседнюю кровать, вытянул длинные ноги под мою.
— Шестой — он кто?
— Ну, богов пятеро, а вот он…
— Шестой, ага, — весело сощурился Охотник. — Нет уж, расскажи, как ты умеешь. Вот прям с самого сотворения мира.
Я молчала, и он добавил:
— Пожалуйста.
— Что, в орсаге не бывал?
— С шестью столбами — нет.
Он сидел как-то удивительно правильно. Достаточно далеко, чтобы его присутствие не настораживало, и достаточно близко, чтобы оно могло казаться ободряющим.
Я отпила ещё медовухи, покосилась на пирог.
— Давным-давно было море… — подсказал Дракон.
— Море было холодным, серым и не имело ни конца, ни края, — продолжила я, отламывая кусочек румяной корочки.
…Над морем не светило солнце, не поднималась луна и не мерцали звёзды, а стояла лишь пустая темнота. И когда пришёл Создатель, оказалось, что ему негде сесть, вытянув усталые ноги. Он вынул из кармана камешек и бросил в море — над стальной гладью поднялись красные скалы. Первый отлив отхлынул от берега.
Создатель устал от блуждания по мирам и хотел пить, но вода в море была солона, как вдовьи слезы, и тогда Он велел пролиться дождю. От небесной влаги на красных скалах зазеленела изумрудная трава. Создатель провёл по ней ладонью и рассмеялся — щекотно. Так загремел в небе первый гром.
Создатель разбросал камни в море, и они сделались островами. Он сотворил солнце и отпустил его в небо. Светило отразилось в зеркалах озёр, его лучи запутались в реках, по дну которых заскользили тени быстрых рыб. По Его слову распустились цветы и вытянулись к молодому небу исполинские лиственницы. В ветвях зазвенели синицы, зашуршали в траве крохотные мыши-полёвки, помчались через молодой лес легконогие олени.
Создателю так понравился получившийся мир, что ему захотелось разделить с кем-то свою радость. Он смешал в горсти песок и морскую воду и вылепил первого человека. Человек вышел славный: красивый, весёлый и любопытный. Он смотрел на мир с открытым сердцем и желал узнавать его.
Но Создатель не мог остаться с человеком — Его ждали другие миры. Человек упрашивал взять его с собой, но Создатель отказал. Опечалился человек, и Создатель в утешение подарил ему жену, сотворённую из дыхания человека, биения его сердца и тепла рук. Человек дал ей имя — Та-Ине, что значит «живая», а себя назвал Ре-Танно, что означает «рождённый из моря».
А потом Создатель зачерпнул холодной речной воды, соединил её с голубой глиной и вылепил нового человека. Следующего создал из влажного мха и дождевых капель. И ещё одного — из воды торфяников и древесной коры… Смешивал Он воду и почву, и оттого, что почвы и воды были различны, люди тоже получались разными.
Много их появилось в мире. Создатель подарил им огонь — положил искры в подставленные ладони и раскрытые души. Искры в ладонях давали свет и грели, а искры в душах связали людей с миром и позволили брать квельт, чтобы творить полотно жизни и дальше.
Создатель отправился по бесконечной цепи миров, оставив людей обживать и украшать молодой мир. В Реку Времени излились тысячелетия, потомки первородных расселились по берегам озёр и морей, по склонам холмов и зелёным долинам, по горным ущельям и бескрайним степям… Но вместо преображения мира они принялись уничтожать его — пусть и ненамеренно. Они колдовали по всякому мыслимому и немыслимому поводу, и до того изменили колдовством собственные тела по звериному подобию, что утратили людской облик. Квельта им требовалось всё больше, и постепенно опустошились земля и воздух, огонь и вода. Огонь стал холодным, земля — безжизненной, а когда и солнце начало остывать, разросшиеся тени прорвали истончившуюся ткань мироздания.
Так к людям проникла Темнота.
Никто не в силах вообразить число миров, которые она уже поглотила, и этот мир непременно стал бы следующим — ведь Темнота знает, как проникнуть в сердце, как тронуть самую заветную струну, как заставить поверить её шёпоту: «Что дурного — брать квельт из прочих? Ты погляди, сколько их развелось. Одним больше, одним меньше…»
Кто-то стал первым. Потянулся брат к брату, зачерпнул огня из чужой души, лишив её тепла и света, и вмиг вместо человека осталась пустая оболочка без чувств и мыслей. А душа того, кто взял квельт, почернела и съёжилась, точно бумага в огне. Темнота же наблюдала и радовалась — души, лишённые света, доставались ей, кормили ненасытную.
Померкло солнце и погас огонь. Перепутанные нити правил, законов и судеб сплетались в тугие узлы и обрывались, мир перестал походить на узорчатый яркий ковёр и превратился в уродливое дырявое покрывало. В холоде и сумраке бродили те, кто людьми больше не был, и, тщетно пытаясь согреться, тянули квельт друг от друга. Тела оставались, души исчезали, а те, кто сохранили в себе искры и чистое сердце, напрасно старались укрыться от пасынков Темноты.
Искалеченный погибающий мир стал проваливаться, потянул на себя Великую цепь миров. Ещё одно движение, одно прикосновение, один вздох — и Темнота навечно смоет всё, что жило и цвело.
Тогда вернулся Создатель.
Он изгнал Темноту за пределы мира, но она не ушла далеко, осталась выжидать на самой его кромке. Создатель призвал двух Ткачих — Судьбу и Случай, и попросил исправить неловко вытканный мир, залатать в нём прорехи. Ткачихи поселились на Изнанке и принялись за работу. Ткут они на белой кости и чёрном дереве, и одна из них глуха, а вторая — слепа, но даже многоглазой Темноте не дано совладать с ними. На ногтях их руны, и в тех рунах записана вся судьба мира: его горе, страдания, печали, радости и смерть. Новых нитей у Ткачих не нашлось, и они принялись вплетать в своё полотно человеческие жизни. Тогда люди стали смертными, но Судьба не слышала их рыданий, а Случай — не видела слёз.
Создатель постелил на безжизненную землю белое покрывало снега и собрал вокруг себя всех, кто сумел сохранить огонь в душах. Солнце пришлось создавать заново, и оно вышло не таким ярким и тёплым, как прежде. То, остывшее, Он тоже оставил на небе и назвал луной. Отныне темнота и свет стали сменять друг друга — закрутилось вечное колесо дня и ночи.
Молодое солнце осветило мир, и Создатель заплакал, узрев белую пустоту над некогда яркими весёлыми холмами. От Его слёз растаяло ледяное покрывало, и из-под него пробилась молодая трава — пусть и не такая зелёная, как прежде. Так холодная зима и тёплое лето стали приходить на смену друг другу.
Создатель посмотрел на людей, которых во всём мире осталось всего ничего, и принялся творить новых. Однако им Он не дал тех же жарких искр, что получили изначальные — теперь Он подарил людям тепло своих ладоней.
И первый художник нарисовал картину. Музыкант извлёк звук из тростниковой свирели, сложил строки стихотворения поэт, а лекарь впервые излечил рану.
Новым людям Создатель дал новые языки, а старый — тувар — оставил лишь для тех, в ком сохранился первый дар. Изначальные и заново сотворённые люди смешались, и дар черпать квельт понемногу угас в их детях, но вовсе не исчез — так и вспыхивает то в одном, то в другом, передаётся от отца к сыну, а то и от бабушки к внучке.
Тех же, кто остался без души, Создатель сделал невидимыми для людского глаза и лишил права ходить по земле, поселив на холодном ночном небе.
И всё в мире наладилось, но не надолго: Ткачихи, целый год трудившиеся без отдыха, в последнее полнолуние заснули от усталости, и Темнота снова прорвалась в мир — пришла с чёрного неба, со звёзд, через лазейку, отворённую изгнанниками. Нарочно они допустили её или нет — никому не ведомо.
Но на пути Темноты встали двое. Они приняли бой, и их силой и кровью Темнота была остановлена. Однако один из них оплатил победу собственной жизнью — душа больше не держалась в израненном теле. Горько плакали его сёстры и скорбно молчали братья, но страшнее всего горевал тот, кто сражался с ним бок о бок. Эти двое были всё равно что отражения: весело одному — смеётся и второй, а если пришла печаль, то тоже сразу к обоим. Они понимали друг друга без слов и всегда держались вместе, и оттого смерть у них стала бы одна на двоих.
Создатель пришёл и принял нить умирающего в свои ладони. Он пообещал продлить её, если смелый человек возьмётся нести стражу. А чтобы не стоять в одиночку между Светом и Темнотой, пускай берёт в помощники братьев и сестёр. Души их пылают горячо и ярко — чем не хранители?
Они согласились, и Создатель вверил Семерым молодой мир, дал им новые имена и новые обязанности. Нити их судеб отныне были длинны — много длиннее любой человеческой. Но не бесконечны.
Старший брат стал зваться Юре-Саар, что значит «Идущий». Ему достались весы, на которых он отмеряет добро и зло, темноту и свет, тепло и холод, порядок и хаос. Ему же Создатель доверил всю удачу этого мира и все его дороги, и потому Юре-Саар вечно в пути, нет у него дома.
Старшая сестра получила имя Верен-Энна, «Несущая огонь». Ей досталась вся любовь, какая есть между землёй и небесами: любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине, любовь родителей к детям и детей к родителям, сестры к брату и брата к сестре, любовь к друзьям, дому, делу и родине... В её руках лежат те красные нити, что оплетают ладони супругов, но без воли остальных богов она их не завяжет.
Одна из средних сестёр была наречена Тайе-Лару, «Ведущая сквозь мрак», а другая — Руэ-Данну, «Дающая путь». Они берегут всю веру и надежду, которые теплятся в сердцах людей; дают покой скорбящим, свет заблудшим, путь ищущим, успокоение мятущимся, вдохновение творящим. Говорят, у одной из сестёр есть крылья, в тени которых она прячет отчаявшихся, но никто не знает, у какой.
А младшую сестру, самую весёлую, самую красивую, самую радостную стали звать Тассе-Каан — «Ждущая». Ей Создатель вручил ножницы из лунного света: отныне она должна была обрезать нити, что уже легли в полотно мира. Тассе-Каан ушла от людей и поселилась на Вечной мельнице. Колесо той мельницы вращает время, и мелется в жерновах не мука, а история. Поначалу плакала юная Смерть над своим бременем и одиночеством, и из пролитых ею слёз выросла рябина, чьи ягоды красны, как кровь, и горьки, как утрата. С тех пор Рябиновый Мост перекидывается через Реку Времени перед теми, чья жизнь окончена. Одним он предстаёт крепким и надёжным, словно новый — даже молодые веточки на перилах зеленеют. Такой Мост выводит к Светлым рощам. Другие видят его деревянным, трухлявым и шатким, а перила испачканы не то рябиновым соком, не то кровью — волей-неволей руки замараешь. Тогда он ведёт в Топи, на краю которых сумрачные штирры растят белые цветы забвения. Но случаются среди умерших и те, кто на Мост вовсе не попадает — их души принадлежат Темноте, и нет для них посмертия.
Что до младших братьев, преградивших путь Темноте, то один из них стал упрашивать Создателя уничтожить изначальных, оставшихся без огня, ведь именно они вновь впустили Темноту и непременно станут открываться ей и впредь. Старший брат и сёстры согласились с ним и сказали, что опустошённым и правда не место в дважды спасённом мире.
Если бы и Седьмой согласился, так бы всё и решилось.
Но последний из молодых богов вдруг вступился за виновных: «Они не заслужили вечной смерти». Никто не знает, почему. Некоторые утверждают, что в нём говорило милосердие: ведь око за око — и вот уже все слепы; не следует богам быть жестокими. А другие верят, будто среди тех осталась девушка, что была ему дороже всего, пусть бы и целого мира.
Так или иначе, Создатель уступил. Седьмому отныне следовало забыть имя и родство и больше не мог он ходить по людской земле. Его душа, растворённая среди звёзд, стала залогом повиновения незримых. Он повёл свой новый народ дальше небес — на Изнанку мира, за кромку, проходившую по неприступным северным горам. Шёл он на вечное изгнание, на вечное проклятие, на вечный немир.
А Шестой не простил ни его, ни старших, что не преградили изгнаннику дорогу — да и самого себя, наверное, тоже. Израненное в битве тело больше не могло служить ему, и Шестой избрал иной облик. Не пожелал выглядеть человеком и отказался от имени, похожего на людское. Сбежал на небо и до сих пор мечется между вершинами высоких гор и глубинами звёздных россыпей — охотится на луну, следит за тем, чтобы ночь не задерживалась, прогоняет зиму, тянет за собой весну. Порой его хвосты задевают звёзды, и тогда по всему небосводу бегут цветные всполохи — загораются Лисьи Огни. Хвостов у Безымянного Лиса поболее одного и, говорят, после небывалых событий, что происходят в нашем мире, он отращивает очередной.
Иные, правда полагают, будто там, на небе, Шестой разыскивает среди звёзд душу брата. А когда найдёт — неизвестно что случится.
Так устроил мир Создатель. Люди рождаются и умирают, любят и убивают, поют песни и возделывают землю. Ткачихи сплетают их нити, и ширится полотно жизни. Но раз в году, в зимнюю полную луну засыпают Судьба и Случай, и Темнота проскальзывает к смертным. Времени у неё — от последних отблесков заката до первых лучей рассвета, но всякий, до кого она дотянется в эту ночь, попадёт в её вечный плен.
Так будет, пока стараниями Ткачих не исчезнет дыра в мироздании. Или пока однажды в последнюю луну года Шестой не уступит Темноте — к тому времени хвостов должно быть никак не менее семи. Тогда всё смоет Изначальное море, и Создатель сотворит мир заново. В тот не-день вернутся из-за Реки все ушедшие, и каждого спросит Он, каждому заглянет в глаза и решит, останется ли человек в новом мире. Возможность будет дана всякому — и вышедшему из Светлых рощ, и выбравшемуся из Топей. Только для ушедших в Темноту права на возвращение не предусмотрено — они навсегда останутся за пределами мира наделённых огнём.
А что станет с теми, кто ходит по Изнанке, никто не знает.
…Я заглянула в опустевшую кружку и смело предложила:
— Может, ещё медовухи?
— Хватит с нас, — Дракон усмехнулся и протянул мне блюдо с последним куском пирога.
С улицы накатила волна шума: хохот, пение флейты и свист. Дракон распахнул ставни, но потом остановился, задумчиво щурясь на разрисованные морозом стёкла.
— Знаешь, пожалуй, окно открывать не стоит.
— Он сказал, что плетение на ограду повесит, — пробормотала я, приблизившись следом.
Сама не знала, почему не назвала по имени.
Дракон глянул искоса — снова как-то чересчур внимательно, — и спрятал усмешку, но я всё равно успела её заметить.
— Всё так, — согласился он. — Но плетение с окна почему-то не снял.
— Думает, что с меня станется выпрыгнуть.
И различила в собственном голосе какую-то глупую обиду.
— А с тебя станется?
Я не ответила. Прижала палец к стеклу, растопила ледяное кружево. Ясное дело, в крохотную проталинку нельзя было различить ничего, кроме мечущихся огоньков, но я и без того представляла, как горожане носят по улицам украшенное свечами колесо — чтобы солнце не заблудилось во тьме самой долгой ночи.
— Всё будет хорошо, не обидим, — тихо сказал Дракон, вглядываясь в узорчатую темноту. — Я обещаю.
— Я ведь говорила…
— Я слышал. Шестой пусть тоже слышит.
Ночь за окнами была совсем светла.
Дракон
Карл вернулся утром, я как раз завтракал. Все столы в зале пустовали, от нетопленого камина тянуло запахом сажи, а звуки, доносившиеся с кухни, казались несмело-приглушёнными.
Осторожно, словно боясь расплескать что-то, Старший опустился на лавку напротив меня и пополз взглядом по столу. Пахло от него хорошим вином, можжевельником и удавшейся ночью, но вид у него был отнюдь не праздничный.
— Надо же, какой заботливый, — Карл приметил кружку с отваром исидорских ягод.
— Это не тебе, — я отодвинул кружку подальше.
— Ещё не просыпалась, что ли? — насторожился он.
— Просыпалась, — сказал я. — Но медовуха — дело такое...
Наверное, Алисе вовсе не следовало пить хмельное. Она стала улыбчивой и говорливой и совсем перестала бояться. Мне, конечно, того и надо было, но я прежде ни разу не видел, чтобы кто-то пьянел так стремительно, и теперь подозревал, что сегодняшнее пробуждение может оказаться даже тяжелее вчерашнего.
— Ты напоил девчонку? — вскинул брови Старший.
— Кружка медовухи лучше ведра слёз.
— Надеюсь, хватило ума ограничиться одними разговорами?
— Грубо, Карл. За кого ты меня держишь?
— Учитывая события последних седмиц — уже не знаю.
Я вздохнул. Хотя бы один из нас должен оставаться терпеливым.
— Ты зол по старому поводу или появился новый? — спросил я.
Карл нахмурился, рассеянно побарабанил пальцами по столешнице.
— Прошедшей ночью я встретил женщину с клювом совы, — наконец признался он.
— Ах, это…
Он молча смотрел на меня.
— Ты её просто видел? — уточнил я. — И всё?
— Почти.
Я вопросительно склонил голову набок, и Карл объяснил:
— Она была… в некотором смысле милая. Всё пыталась завязать беседу, но я немного… гм… растерялся. Пожелал приятного вечера и ушёл.
Я задумчиво поскрёб висок.
— Исходя из того, что я успел узнать о незримых — не беда. Если ты её никак не оскорбил, ничего не случится.
— По-моему, это справедливо не только в отношении незримых, — хмыкнул Карл, поглядывая на стопку блинов, исходивших паром.
— Обычная женщина не может утянуть на Изнанку или превратить в жабу на год-другой, — возразил я.
— Даже так?
— А то, — я позволил себе снисходительную усмешку. Всё-таки приятно знать немного больше Старшего.
Карл подозвал подавальщицу, морщась от громкости собственного голоса. Румяная упитанная девица подплыла к столу и глянула неприветливо — ей не нравилось, что мы тревожим её послейормским утром. Вчера на ней была красно-белая узорчатая маска с лентами, и теперь я узнал её лишь по во всех смыслах выдающемуся телосложению и пшеничной косище до колена.
Карл попросил себе очень плотный завтрак, а потом провожал девицу настороженным взглядом, пока та не скрылась в кухне.
— Ещё у незримых может быть хвост, — вкрадчиво поделился я. — Если он торчит из-под юбки, следует указать на это, но крайне вежливо и, разумеется, не напрямую. Что-нибудь вроде «У прекрасной нуры ленточка к подолу пристала».
Карл с любопытством уставился на меня.
— Целую ночь слушал, да, — улыбнулся я. — Но не жалуюсь.
— А как на ваши посиделки смотрит Кот?
Тут я улыбаться перестал.
Кот пришёл под утро. Алиса уже спала, смешно свернувшись клубком под одеялом, я дремал на соседней кровати, заленившись идти в нашу с Эдаро комнату. А, наверное, стоило — у Кота, стоявшего на пороге, был взгляд, который мне не хотелось бы заметить на себе ещё хоть раз, и вместе с тем в нём сквозила страшная растерянность, какой я прежде и не слышал.
— Он сам не знает, — сказал я.
Подавальщица брякнула на стол перед Карлом миску с кашей. В каше виднелись бурые вкрапления вяленой клюквы — наверное, в честь праздника.
— А мне ягод пожалели, — сообщил я.
— Ты недостаточно обаятельный.
Я даже глаза напоказ не стал закатывать — толку-то.
— Где Кот теперь? — Карл принялся вылавливать клюквины ложкой.
— Ушёл за портным и сапожником. И как же я им сочувствую…
Входная дверь распахнулась, впуская холодный воздух и мрачного Кота. Стремительным шагом он пересёк зал, направляясь к нам, а следом торопилась забавная пара: низкорослый толстяк в расстёгнутом полушубке и закутанная в тёплый платок высокая сухопарая женщина с растрёпанными волосами. Кота эти двое, определённо, опасались — стоит признать, было за что.
— Алиса ещё спит? — Кот подошёл к столу, и я, однажды дравшийся сразу с четверыми вооружёнными противниками, остро захотел спрятаться под лавкой.
— Наверное, — кивнул я, поглядывая на толстяка — тот делался всё краснее и краснее.
— Разбуди. Нужно снять мерки, чтобы через два дня вещи были готовы. Верно? — Кот через плечо глянул на своих спутников.
Те горестно вздыхали, но подбородками в знак согласия дёргали.
Спрашивать, почему он сам не может пойти к Алисе, я не стал. Молча прихватил кружку с исидорским отваром и поднялся по лестнице.
На стук в дверь никто не отозвался, и даже когда я заглянул в комнату, девушка не пошевелилась — так и спала, завернувшись в одеяло по самую макушку. Оставив портниху и сапожника ждать в коридоре, я подошёл к кровати.
— Алиса.
Она вздохнула во сне и съехала щекой по подушке.
— Проснись, — я легонько потряс девушку за плечо. — Только, пожалуйста, не пугайся.
Из-под одеяла показалась взлохмаченная голова, золотистые глаза сонно уставились на меня. На розовой щеке отпечатались складки наволочки. Краткий миг Алиса приходила в себя, а потом я услышал испуг, растерянность, осознание, раздражение и… Нет, я так умом тронусь.
— Тихо-тихо, — пробормотал я, протягивая ей кружку. — С медовухой вчера перегнул, прости. Зато принёс твоих любимых исидорских ягод.
Девушка фыркнула и поморщилась, потирая виски, но выпила без возражений. Я открыл ставни на окнах, впуская в остывшую комнату свет холодного солнечного дня.
— Там за дверью портниха и сапожник. Им нужно снять с тебя мерки.
Алиса в одеяльном коконе походила на недовольного воробья. С другой стороны, мало кто бывает довольным с похмельной головой. Ну, разве что Эдаро — наш красавец подобные состояния переносит удивительно легко, и плохое самочувствие у него начинается там, где я уже умер бы.
— Куртка, штаны, рубашки, сапоги, — уточнил я, чтобы нарушить повисшее молчание. — Не в платье же тебе ехать, так ведь?
Алиса недоверчиво склонила голову набок, окончательно приобретая сходство с мелкой птахой.
— Я ведь сказал, мы не собираемся тебя убивать, — терпеливо напомнил я. — И думал, что мы с тобой вчера договорились.
Она коротко угукнула, отводя взгляд — всё такая же хмурая и растерянная, — и спросила:
— Что я должна делать?
— Стоять ровно.
С посторонними людьми Алиса была чрезвычайно приветлива — нипочём не подумаешь, будто она здесь не по своей воле. Подчиняясь несмелым указаниям портнихи, крутилась на месте и потихоньку косилась на меня: достаточно ли убедительно? Я делал вид, что увлечён вознёй с отсыревшими дровами.
— На юную нураму, конечно, много ткани не потребуется, — осторожно начала портниха, отмеряя длину рукава. — Но два дня, да ещё йормских — чересчур короток срок, даже не знаю, успею ли вовремя…
— Рассказывайте это нуру, с которым пришли, — отозвался я. — Он наверняка посочувствует вашим трудностям.
Портниха поджала губы и взялась за другой рукав. Сапожнику, изучавшему перепачканные кровью туфли подозрительно и восхищённо, хватало ума помалкивать.
— Ты управился? — портниха пихнула его в бок. — Тогда ступай, нураме раздеваться нужно.
Я оглянулся на Алису. Она стояла с безмятежным видом человека, который понимает, до чего глупо было бы делиться с кем-либо историей появления на этом постоялом дворе.
— Не забоишься без меня с чужими остаться? — улыбнулся я.
Она поняла правильно и ответила усмешкой:
— Уж как-нибудь перетерплю.
Когда мы с сапожником вернулись в общий зал, Карл с Котом сидели друг напротив друга, и Старший, кажется, был близок к тому, чтобы перегнуться через стол и хорошенько потрясти Мур-Мура.
— Мы договорились? — спросил Кот сапожника, отвлекаясь от безмолвного спора.
Сапожник был не дурак, и потому кивнул спокойно:
— Разумеется, нур.
И не завёл речи ни о деньгах, ни о времени.
— Это будет дешевле табунчика лошадей? — полюбопытствовал Карл, проводив его взглядом.
— У нуры Мьеле следовало просить больше, — печально признал Кот.
Карл лениво подцепил с блюда предпоследний блин.
— А где Эдаро?
— С вечера не видел, — ответил я.
По лестнице спустилась портниха — теперь уже спокойная и уверенная. Деловито упёрлась руками в бока и сообщила:
— У меня найдётся готовая куртка. Шурин мой на парнишку одного шил, так отец парнишки по сей день не заплатил — даром что год кончился. Шурин всё сокрушался, как с курткой быть: парня хилого да при деньгах попробуй сыщи, а девица такое разве наденет?
Кот приподнял брови, и ремесленница торопливо закончила:
— Но раз вам потребно в дорогу, то вашей… э-э-э… в самый раз сгодится.
На «вашей э-э-э» Карл не сдержал ухмылку.
— Тёплая, никакой мороз не страшен, — принялась нахваливать куртку портниха. — Оторочка росомашья, леденеть не будет. А коли окажется велика, так подпоясать можно…
Кот на миг устало прикрыл глаза, но всё же кивнул:
— Пойдёмте посмотрим.
— А я спать, — сказал Карл и подтолкнул ко мне блюдо с последним блином. — Мы тут тебе оставили.
— Как бы не разрыдаться от такой щедрости, — вздохнул я.
Чай давно остыл, да и того половину выпил кто-то из тайле. Пока я ждал новый, по лестнице спустилась Алиса, всё кутавшаяся в одеяло. В зале было тепло, но одеялом она защищалась вовсе не от холода.
Девушка приблизилась к столу, на лице ясно читался вопрос, разрешено ли ей такое. Я кивнул на лавку напротив меня, однако она устроилась рядом, подобрав края одеяла на колени.
— По постоялому двору ходи сколько заблагорассудится, но за ворота — ни шагу, — сказал я.
— Хорошо, — Алиса покладисто опустила ресницы.
— Кстати, хозяевам мы говорили «сестра». Ты ведь не станешь разубеждать их, верно?
— Всем четверым? — уточнила она, болтая ногой в дырявой туфле. — Вы на родственников не больно-то похожи.
Я усмехнулся.
— Ну, пусть Эдаро.
На кухне что-то разбилось, послышалось истошное мяуканье, и в приоткрытую дверь прошмыгнул крупный коричнево-белый кот. Следом выскочила, потрясая кулаком, остроносая рыжая девчонка из прислуги. Кот пронёсся через зал и юркнул под лавку, на которой мы сидели. Девчонка собралась было пихнуть его ногой, но я остановил её:
— Оставь, потом сам вылезет.
— Он с улицы и в зал! — кипела девчонка. — Кувшин расколотил! Нахальство какое!
Алиса согнулась и заглянула под лавку:
— Потерялся, может? На Йорм шумно, вот и заблудился от испуга...
Кота ей было жаль. Он, наверное, это почуял: запрыгнул на лавку между нами и, прижав уши, распластался по доскам, показывая, что уходить не намерен. Снова мяукнул — теперь жалобно. По чистой холёной шерсти с разорванного левого уха тянулась красная дорожка крови.
Девчонка примерилась к кошачьей холке, но я отмахнулся и посмотрел на кота:
— А ты не наглый?
— Голодный, наверное, — предположила Алиса, разглядывая его. — И ухо вон…
Протянула руку и осторожно почесала кошачий лоб. Кот мурлыкнул и ткнулся мордой ей в ладонь.
Я представил лицо Карла, когда он узнает, что мы ещё и приблудного кота прикормили, и вздохнул:
— Можно налить ему молока или дать каких-нибудь обрезков. Но потом пусть идёт своей дорогой.
Девчонка глянула, как на блаженных, но принесла вонючих рыбьих потрохов. Кот потрохами побрезговал, предпочтя кашу и сыр. Ел он с жадностью давно голодавшего, хотя по пушистой лоснящейся шкуре заподозрить подобное было трудно.
Алиса, косясь на кота, размазывала кашу по краям миски, а я размышлял о том, что, может, ничего страшного не случилось. Девушка освоится, мы тоже привыкнем. Да и, если вдуматься, две луны — не такой уж большой срок, уживёмся как-нибудь.
— Почему Йорм? — я решил пойти изведанным путём вопросов о северных обычаях.
— «Новый год» с алема, — объяснила Алиса. — Как «Альфхёльм» — «земля на краю».
— На краю — в смысле…
— Ага.
Я хмыкнул — вот оно как.
Кот снова забрался на лавку, потёрся лбом об Алисину руку и коротко мяукнул, не то благодаря, но не выпрашивая добавки.
— Оставить его нельзя, — предупредил я.
— Разумеется, — кивнула Алиса, почёсывая кошачье ухо.
Зверь прошёлся по лавке и аккуратно взялся зубами за край моего рукава.
— Эй! — возмутился я. — Что за нахальство?
Кот мяукнул и печально заглянул мне в глаза.
— Лишь бы не больной, — сказал я.
— Ест как здоровый, — возразила Алиса.
— И привередливый, — добавил я.
Завтрак был съеден, и поводов сидеть за столом и дальше у нас не имелось, но я не представлял, как себя вести и что делать. Алиса, кажется, тоже.
— Ну, я пойду обратно? — пробормотала она, рассеянно поглаживая кота.
Я пожал плечами и спросил:
— Если я ненадолго лягу спать, ничего не случится?
Алиса помотала головой и ушла. Кот убежал следом.
Алиса
«…И хотя Шинарскую пустыню охраняли восьмирукие и четырёхголовые чудовища, Рансо и Альсо всё равно отправились на поиски Костяного источника — юноши любили свой народ и не желали его гибели…»
Кот, которому полагалось спать, запрятав нос под лапы, не сводил пристального взгляда с шелестевших страниц.
— Только попробуй испортить, — строго сказала я, и зверь прижмурил медные глаза: и не собирался, мол.
Кровь на разорванном ухе запеклась бурой корочкой, однако кот отчего-то не торопился её отмывать.
Я честно старалась сосредоточиться на доэрганских сказаниях, но смысл прочитанного ускользал от меня. Я откладывала книгу и бестолково бродила по комнате, волоча за собой одеяло, тщетно пробовала отчистить платье от сажи и подолгу смотрела на улицу через просветы в морозном кружеве, затянувшем стекло. Потом за окном стемнело, и ко мне подобрались отголоски вчерашней жути и маяты, голова моя снова заполнилась чёрными мыслями с горелым запахом: напрасно я теряю время, не к добру вся эта тишина и всеобщее терпение, не может быть такого, чтобы Охотники поступились приказом Гильдии…
— Как ты отнесёшься к мытью? — спросила я кота.
Он, ясное дело, не ответил, а я была готова заниматься чем угодно, лишь бы не думать.
— Приму за согласие.
На пороге я застыла в нерешительности. В двух соседних комнатах царила тишина — как будто и нет никого. За одной из дверей дальше по коридору кто-то разговаривал, но голоса были незнакомые. Я переступила порог, и ничего не случилось — видимо, бродить по постоялому двору мне и правда не возбраняется.
…А что будет, если выйду за ограду?
Но вместо этого я спустилась по скрипучим ступенькам, и, миновав пустынный зал, заглянула в кухню. Под потолком колыхался тёплый воздух с запахом выпечки и грибов, у большой печи хлопотали женщина в летах и полненькая круглолицая девушка с роскошной косой.
— Добрый вечер, — я неловко улыбнулась, стараясь прикрыть запачканные кровью туфли под подолом платья.
Кухарки, не отвлекаясь от своих занятий, с любопытством уставались на меня. Я ещё утром заметила его, это особенное любопытство — должно быть, в глазах здешних обитателей со мной была связана какая-то жгуче-интересная история. Ну, оно и понятно, если учесть, как я оказалась на постоялом дворе… Как там? Сестра тому красивому нуру?
— Мне бы тёплой водички, — попросила я. — И тряпочку, какую не жалко. А то у меня кот, и у него ухо такое…
Не вполне понимая своё положение, я никак не могла определиться, как следует вести себя с посторонними.
— Рува! — крикнула женщина, и из-за неприметной дверцы в углу высунулась девочка, которую я видела утром.
— Подай нураме тёплой воды и тряпку, — велели ей. — Она кота мыть изволит.
Насмешки в голосе женщины не было, и я поняла, что Охотников здесь записали в богатые постояльцы, и меня, выходит, тоже.
— И ещё пирожок с черникой, — добавила я. — Два.
…Кот мытью не сопротивлялся. Он терпеливо подставлял ухо и сносил мои прикосновения, лишь изредка вздрагивая, если делалось уж совсем больно. На оконные стёкла наседал разгулявшийся ветер, но от камина расплывалось тепло, и кошачья шерсть тоже была тепла, и от этого ветер и сумерки держались в стороне.
Я почти закончила, когда появился Дракон. Постучавшись, вошёл, и, посмотрев на нас с котом, улыбнулся уголком рта.
— Тебе что-нибудь нужно? Хочешь есть?
Улыбка у него была бледная, да и весь он казался встревоженным. Расстёгнутая куртка небрежно лежала на плечах — не то недавно пришёл, не то собрался уходить.
Я помотала головой и спросила:
— Что-то случилось?
Охотник помедлил, словно раздумывая.
— Не сиди на полу, — сказал он вместо ответа.
По шершавым доскам и правда тянуло холодом, но от огня, трепетавшего в камине, исходил свет.
— Так хоть что-то видно, — принялась оправдываться я, но с пола, конечно, поднялась. — А светляк… он…
Не приспособлен для немагов — Охотникам без надобности руны, которые опоясывали все светляки в нашем доме, а я без них могла бы читать разве что со свечой.
Дракон взял светляк с покрывала, покрутил в руках.
— Проглядели, — кивнул он. Вынул из кармана куртки и протянул мне другой — на гладком боку белели аккуратно выведенные знаки тувара.
— Льос, — пробормотала я, не больно-то веря, что Охотники даже светляками озаботились.
Из стеклянного шара полился неяркий ровный свет, и тени шарахнулись по углам, а темнота за окнами сделалась плотной. Дракон забрал у меня светляк, плавным движением ладони поднял его в воздух.
— А для вот такого рун не найдётся? — понадеялась я.
— Увы, — улыбнулся Охотник.
Я в который раз поразилась, до чего же он высоченный. Чтобы смотреть в лицо, мне приходилось запрокидывать голову; мой нос не доставал выше его солнечного сплетения, и от того, что надо мной высилось ещё столько Дракона, я испытывала смесь восхищения и ужаса.
— Эдаро куда-то запропастился, — наконец признался он, закрывая ставни.
— Как это? — удивилась я.
Дракон сел на край пустующей кровати, вытянул бесконечные ноги и утомлённо потёр лицо руками.
— Вчера вечером ушёл гулять и до сих пор не вернулся.
Я вспомнила красивого Охотника, на которого, наверное, все девушки заглядываются, и спросила:
— Такое на него непохоже?
Дракон усмехнулся.
— С одной стороны, когда боги раздавали ответственность, Эдаро точно отвлёкся и всё пропустил.
Кот, дёрнув порванным ухом, сердито мяукнул и заходил вокруг Драконовых ног.
— …С другой — нет, сейчас он бы себя так не повёл.
— Вы его искали?
— Разумеется, — Дракон мягко потрепал кошачью спину. — Но Регенар огромный, мы и трети не обошли.
Охотник был задумчивый и усталый, но мне страшно не хотелось, чтобы он уходил. Я не знала, что стану делать, если надо мной снова сомкнётся тишина. Сумрачные мысли налетят вороньей стаей и заклюют меня тупыми клювами тоски; ночь растянется в чёрную неодолимую бесконечность, и к рассвету я и правда надумаю выпрыгнуть из окна, лишь бы всё закончилось… Драконово присутствие меня ограждало — и от мыслей, и от тоски, и от ночи. Он улыбался, мягко и необидно подшучивая надо мной, и я ему верила.
Охотник искоса посмотрел на меня и прилёг на кровать, оставив ноги в сапогах на полу.
— Может, ещё придёт? — неуверенно предположила я, поглаживая растревоженного кота.
— Без душераздирающей истории ему уже лучше не возвращаться, — вздохнул Дракон. — Карл будет в ярости.
— А куда он мог пойти?
— Куда угодно, если его позвала за собой красивая девушка, — Охотник сложил руки на груди и уставился в потолок. — Мог проиграться в карты, а мог — выиграть, но попасться на… методах выигрыша.
— Странно, мне не показалось, что Эдаро такой уж... неосмотрительный.
Дракон хмыкнул.
— Нет ни одной женщины, которая полагала бы иначе — по крайней мере, до более близкого знакомства. Я сказал бы, что это магия, но точно знаю: всё дело в обаятельной улыбке и картинном откидывании волос.
Дракон быстро глянул на меня и насмешливо сощурился, но потом сразу сделался серьёзным.
— …Но ещё он мог полезть спасать тонущего ребёнка. Или ввязаться в драку. Одним словом, могло случиться что угодно.
Кот вздыбил шерсть и издал утробный звук, отчего Охотник поморщился. Приподнялся на локте, посмотрел на зверя.
— Будет мешать — выгоняй беспощадно. Наглый слишком.
— Не мешает, — я осторожно перенесла кота на покрывало.
— Завтра посидишь одна?
— Конечно, — пообещала я. — Никуда не денусь.
— Точно? — Дракон внимательно заглянул мне в глаза, и я вдруг подумала, что он читает мысли.
— Тут есть книга и кот, — неловко отшутилась я. — Это повод сидеть на месте.
— Значит, времени у нас, пока ты её не дочитаешь? — усмехнулся Охотник.
— Да, пожалуй.
— Ладно, я понял.
И так и не ушёл.
Глава 18. Снова Регенар
Дракон
Кот жмурил медные глазищи, разделяя со мной ночную тишину.
Возвращаться в свою комнату и видеть пустующую кровать мне не хотелось. Одэ-Йоре — «пасынок ветра» — прозвал Эдаро Цагрейв-анчин, и выразиться точнее он не мог. Истории, в которые наш красавец влипал по влюбчивости и неосмотрительности, были одна страшнее другой — в конце концов, в Альфхёльме мы оказались тоже из-за него и не больно-то удивились. Но, будучи страшно безответственным, Эдаро умудрялся быть хорошим другом, и потому ни в коем случае не остался бы теперь в чьей-то постели, зная, до чего этот день будет непохож на все прочие. Явился бы после полудня, помятый, но довольный, съел всё что под руку подвернётся и нарочито бодро спросил: «Ну как?», не сомневаясь, конечно, что ответим матерно.
Но он не пришёл и не спросил. Солнце скатилось за крыши, а Эдаро не было. Мы искали его до ночи: обходили таверны, постоялые дворы и бордели — те, в которые он не побрезговал бы зайти, — наведались в городскую тюрьму и даже заглянули в бани, но не обнаружили никаких следов. На обратном пути Карл сказал, что завтра нужно идти на Скорбный двор: не тянуть и поискать среди неопознанных тел — после Йорма таких наверняка немало. Мы с Котом согласились, хотя никто не верил, что Эдаро правда может быть там.
Ну, или не хотел верить.
…Я провалялся, пялясь в темноту, пока издали не долетел удар утреннего колокола. Тихо открылась дверь, на пороге вырос Карл, похожий на тень. Мрачно посмотрел на Алису, свернувшуюся под одеялом на соседней кровати, и строго глянул на кота, спавшего возле моего бока.
— Мы о чём договаривались?
Объяснять Старшему, что Алиса боится не то темноты, не то одиночества, было бессмысленно. Он покачал бы головой и сказал что-нибудь в меру обидное — не задеть всерьёз, но напомнить, как он относится к происходящему.
Я натянул сапоги, набросил куртку на плечи и вышел в коридор. Кот увязался следом, разумно сторонясь Карла.
— Развели тут, — Старший чихнул.
Зверь прошмыгнул мимо и деловито прошествовал к лестнице. Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, спустился в зал, где устроился на лавке рядом с нашим Котом.
— Дракон, это уже и правда слишком, — тот отрезал кусочек сыра и кинул его пушистому.
Говорил как ни в чём ни бывало — спокойно и ровно, но это и тревожило более всего.
— Алисе нравится, — возразил я, садясь напротив. — Ей с ним веселее, пускай пока с нами поживёт.
— А если она захочет взять его с собой? — спросил Карл, занимая третью сторону стола.
С собой — едва ли, а вот печься о кошачьем обустройстве девушка непременно станет. Но вслух я сказал:
— Не захочет.
Запихать в себя завтрак оказалось затруднительно: непривычно пустующее место четвёртого отбивало всякую охоту лакомиться блинами и сырниками. Хотя сам Эдаро не растерялся бы — наоборот, волнуясь, он ел больше обычного и тянулся за всем, что можно было прожевать.
…А что, если мы правда найдём его там, на Скорбном дворе?
Йорм прошёл, оставив следы в виде еловой хвои на снегу и разноцветных ленточек на дверных ручках и заборах. Впрочем, праздновать будут ещё двенадцать дней — по числу лун в году. Вчера отсчитали день за просинец — тихий и неспешный, как снежное безмолвие за кольцом городских стен, сегодня топят печи яблоневыми дровами, чтобы лютеньские вьюги не злобствовали, завтра выставят на столы берёзовую посуду — тогда в соковик деревья проснутся вовремя... Хотя альфхёльмцы могут праздновать на свой особый лад — с них станется.
Блёклое льдистое солнце выползло на облачное небо, жиденький зеленоватый рассвет озарил пустынные улицы и площади Регенара. В другой день года здесь уже было бы не протолкнуться от спешащих по делам торговцев, ремесленников, писарей, посыльных и чиновников, сейчас же окна в лавках едва-едва открывались — неторопливо и как будто нехотя.
Мы медленно, словно стараясь отсрочить неизбежное, доплелись до окраинного квартала, состоявшего из многоярусных деревянных строений, жавшихся друг к другу, и отыскали среди них единственное каменное, спрятавшееся в глубине сумрачного двора. На щербатой ограде висели гроздья сморщенных ягод рябины, обвязанные белыми нитками и лентами.
Карл постучал в ворота, и на стук явился сторож — сутулый мужик с грязной бородой почти до пояса. Даже на холоде ощущался исходивший от него кислый бражный запах.
— Мы ищем парня со знаком Гильдии Охотников на магов, — сказал Старший.
Описание было проще некуда, и сторожу следовало без раздумий ответить: «Не видал». Но он задумчиво сощурился:
— Парня со знаком пса нет, зато есть парень без рук. Не сгодится?
Речь его звучала странно — будто не на вопросы отвечает, а песню напевает, и оттого «сгодится» вышло расплывчатым и длинным.
— Как он выглядит? — ровно спросил Карл.
— Годами как вы, — протянул-пропел сторож. — Красавчиком считался, поди, девкам всегда такие нравятся: чтоб волосы волной.
Внутри меня, из-под солнечного сплетения, пополз иней.
— …Да впридачу не тощий и не жирный — ладный такой. Из воинов, видать. Лица-то, считай, нет, но…
Я прикрыл глаза, выравнивая дыхание. Нет, это не Эдаро. Это не может быть Эдаро.
— Покажи, — хрипло потребовал Кот.
Следом за сторожем мы спустились в обындевелый подвал и пошли по узкому проходу между длинными дощатыми столами на козлах. На каждом лежало тело, укрытое рогожей, но столов на всех не хватало, и десяток трупов свалили прямо на пол, друг на друга. В мутном свете масляной лампы синюшные ноги и скрюченные руки совсем не походили на что-то, относящееся к человеку. Пахло плохой брагой и смертью.
Лица тайле окаменели и не выражали ничего: ни ужаса, ни надежды. Я не слушал, мне своего хватало. За время службы Гильдии я навидался мертвецов, но теперь тошнотворный страх сворачивал кровь: «А если он?»
На дальнем от входа столе лежал кто-то, кто оказался бы одного роста с Эдаро, встань они рядом. Из-под грязной рогожи, наброшенной на тело, виднелась макушка с тёмными волнистыми волосами, слипшимися от крови.
Карл потянулся к краю ткани. Помедлил всего миг, но я успел различить, что у Старшего дрожат пальцы.
Сторож не преувеличил: лица и правда почти не осталось — то ли после падения с большой высоты, то ли от многократных ударов. Обе руки были отрублены по локоть — не то в наказание, ещё при жизни, не то их забрали как доказательство выполненной работы.
Но я не мог отыскать в себе сочувствие к несчастному — просто радовался, что это не Эдаро. Кот прислонился плечом к обындевевшей стене, Карл молча мотнул головой: не тот.
— Повезло, — отозвался сторож. «…о-о-о», — протянулось слово.
Покинув Скорбный двор, мы некоторое время стояли у калитки, бездумно взирая на кособокие домишки на другой стороне улицы.
— Это ничего нам не обещает, — наконец нарушил тишину Карл.
— Будь он мёртв, тело уже нашлось бы, — возразил я.
Возражение было глупое — я и сам знал не меньше трёх надёжных способов запрятать некстати возникшего мертвеца, но очень уж хотелось сказать это вслух. Как будто произнесённые слова приобретали больший вес — словно кто-то мог услышать и решить: пожалуй, пусть тот парень не будет мёртв.
— В Регенаре река большая, — мрачно заметил Карл. — И прорубей во льду — как звёзд в небе.
Он огляделся и вздохнул, выпустив серебристое облачко пара:
— Навестим почтенных горожан. Поговорим и со слугами, и с хозяевами.
— Каким образом? — усомнился Кот. — Так нас и пустили.
— А на что нам твой голос?
Утро перешло в день, а мы всё ходили из дома в дом и под различными предлогами спрашивали о нашем красавце. Я показывал рисунок: Эдаро, занятый стиранием грязи с налуча, имел непривычно серьёзный вид. Не то чтобы рисунок мне удался, но, по крайней мере, объяснял посторонним людям, кого мы ищем. Однако Эдаро никому не встречался. Я слышал тревогу, испуг, любопытство и желание что-то скрыть, но с нами это не было связано.
Так мы постепенно оказались у знакомого постоялого двора.
— Сходи-ка выясни, — велел Карл.
Я припомнил, как Верея отчитывала нас за погром, и сложил руки на груди:
— Нет уж. Бросаем монетку.
Кот хмыкнул снисходительно и зашагал на двор.
Вернулся он очень быстро — пожалуй, даже чересчур. Осторожно накрыл ладонью горевшую левую щеку и сообщил:
— Эдаро там не появлялся.
Карл молча протянул ему снежок: приложи, полегчает.
...Миновал полдень, когда нам хоть сколько-то повезло. В крохотной таверне на другом конце Регенара миленькая девушка-подавальщица чуть сощурилась:
— Помню такого. Хороший нур — весёлый и щедрый.
У девушки были светло-русые косы, любопытные серые глаза с пушистыми ресницами и чуточку вздёрнутый нос. Стройная, улыбчивая и с ямочками на щеках, она непременно понравилась бы Эдаро, и он бы постарался понравиться ей. Впрочем, особых стараний обычно не требовалось, и добрая половина наших бед происходила именно от этого.
— Когда он здесь был? — спросил Карл.
— В самый Йорм. Вон там сидел, — девушка указала на стол у огромной печи, сплошь покрытой витиеватым рисунком. — Ни маски, ни рябинки — сразу видать, не из наших краёв.
— Что делал?
— Ужинал. Спрашивал, не найдётся ли место для ночлега, а то он в городе впервые, и даже голову преклонить негде.
Я усмехнулся. Узнаю Эдаро.
— Но не остался, верно? — уточнил Карл.
Девушка развела руками, и я услышал её сожаление.
— Ушёл с нурамой.
— С какой?
— Я такую не знаю. Но она тоже маску не надела. Очень красивая. И платье у неё было красивое — жёлтое-жёлтое, ровно одуванчики. И ни плаща, ни накидки — будто и не зима на дворе.
Девушка вздохнула, перебирая складки потрёпанного, но чистого передника, оглянулась на дверь за спиной и заговорила быстрее.
— Она как зашла, сразу к нему подсела. Я до кухни и обратно сходить не успела, а они уже вовсю смеялись.
Разочарование в её голосе различалось и без моего дара.
— Что случилось потом?
— После полуночного колокола ушли, а куда — не знаю.
Карл ожесточённо тёр висок, я молча озирал стены, украшенные еловыми венками.
— Та женщина была из людей? — спросил Кот.
— Разве в Йорм разберёшь? — пожала плечами девушка, и мне сделалось зябко.
Поблагодарив её горсткой дубов, мы вышли на площадь. С молочного неба сыпались редкие медленные снежинки.
— Откуда такая мысль? — Карл повернулся к Коту.
— В Йорм нельзя быть одному, — вспомнил я. — Иначе незримые могут скрасить одиночество. Да и маски тут не просто так надевают.
Кот кивнул, подтверждая мои слова.
— Алиса говорила… — он провёл ладонью по волосам, отряхивая снег. — Но она вообще много чего говорила.
И вздохнул, попытавшись этот вздох утаить.
По правде сказать, за поисками Эдаро об Алисе я подзабыл. Кот же постоянно помнил — всё равно как о больном зубе: как бы ни были хороши или плохи прочие дела, от него не отвлечёшься.
— Идём обратно, — решил Карл. — Маловероятно, но вдруг вернулся?
Никто не возразил. Хотелось есть, да и Алису следовало проведать: удостовериться, что не задумала сбежать и заодно немного развлечь, а то одиночество ей явно вредит.
…Глупостей вроде попытки побега девушка себе не позволила. Кажется, вовсе из комнаты не выходила — так и сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и читала. Ну, или делала вид, что читает.
Кот дремал рядом, но при моём появлении немедленно оживился. Потянувшись, спрыгнул на пол и заходил кругами, мазнув по сапогам пушистым хвостом.
Алиса заулыбалась — совершенно искренне: правда мне радовалась, и я подумал, до чего же приятно находиться рядом с человеком, в котором нет противоречий между мыслями и поступками.
— Пойдём обедать, — позвал я. — Только оставь здесь своего приятеля, не то Карл расчихается.
— Кошачья шерсть?
— Угу.
— Но у вас ведь есть кошка? — удивилась Алиса. — Кыш вроде.
— Брысь, — поправил я. — Но её Карл купает в каких-то травах и чихать перестаёт. То ещё зрелище!
Я невольно улыбнулся этому воспоминанию: ритуал, повторявшийся после каждого возвращения с улама. Переступив порог дома, Карл первым делом хватал Брысь, осматривал со всех сторон и укорял Виду, что кошка похудела. Круглые, совсем не кошачьи щёки его ни капли не смущали. Вида смиренно отвечала, что Брысь плохо кушает в наше отсутствие, а сама кошка млела от всеобщего внимания и громко мурлыкала. Потом половину вечера Старший оглушительно чихал, а к ночи терял терпение и, разведя в лохани какой-то травяной порошок, торжественно нёс Брысь купаться. Купаться Брысь не любила, зато она любила Карла, а потому стойко сносила мытьё, после которого из пушистой самодовольной кошки превращалась в худенькое жалкое существо с огромными глазами, печально взирающими из полотенца. За страдания Брысь получала миску сливок и сворачивалась на коленях у Карла, а он, расположившись в любимом кресле у камина, старался лишний раз не шевелиться.
Вот тогда мы были дома. Кот занимал другое кресло, Эдаро разваливался среди подушек на диване с резной спинкой, а я растягивался на ковре. В прошлой жизни ковёр поела моль, но Вида удачно спрятала плешь краем шкафа, и в отблесках пламени из камина ковёр казался по-королевски роскошным. Эдаро, помнится, сумел сторговаться всего лишь на две серебряных монеты. «Он у вас дырявый, а вон там вообще какие-то страшные пятна — наверняка ведь кровь. Скажите честно: кого-то убили?» Продавец уступал иву за ивой, а я молча восхищался.
…Боги, как я хочу, чтобы мы вернулись домой. Мы все.
— Идём или мне здесь подождать? — осторожно напомнила о себе Алиса.
— Извини, задумался.
Кот оставаться в комнате не пожелал. Проскочил мимо нас и устремился к лестнице.
— Я же просил, — чихнул Карл, завидев его.
Зверь, будто угадав, в чём дело, обогнул стол и устроился у ног нашего Кота.
— Мне с того не легче, — проворчал Старший, плавным движением растягивая над собой плетение, отчего воздух подёрнулся серебристым маревом.
— Мур-Мур, иди сюда, — тихонько позвала Алиса, старавшаяся держаться за моей спиной.
Кот вскинул голову и уставился на неё, Карл удивлённо вздёрнул брови:
— Как ты его называешь?
— Мур-Мур, — девушка подняла кота, отчего тот смешно задрыгал лапами.
Наш Кот свирепо уставился на меня, я отшатнулся: «Это не я!»
— А почему? — вкрадчиво полюбопытствовал Карл.
— Мурлычет часто, — неловко объяснила растерявшаяся Алиса. — А что, нельзя?
Я хрюкнул от тщетно сдерживаемого смеха, Карл отвернулся, пряча улыбку.
— Если не нравится, могу по-другому звать, — пробормотала девушка. — Пускай будет Пряник.
— Ему вообще не нужно давать имя, — раздражённо вздохнул Карл. — День-два, и мы уедем, а он останется.
— Но пока мы здесь, надо же его как-то называть? — возразила Алиса.
— Чем тебе просто кот не угодил?
Она не ответила, изучая вышивку на туфлях.
— Пряник, так Пряник, — сказал Кот, не поднимая головы.
На Алису он не смотрел, а Алиса — вся розовая и с красными ушами, — не смотрела на него, и от этих не-взглядов Карл завёл глаза к потолочным балкам, словно взывая к богам.
Девушка устроилась рядом со мной на скамье — как-то смешно на неё втянулась, проехавшись по гладким доскам, — и тоскливо покосилась на магов. Карл её просто немного пугал, а с Котом было связано до того сложное, что я даже не пробовал разобраться.
— Как понять, что человека похитили незримые? — спросил Старший.
Девушка отвлеклась от миски с ухой.
— Думаешь, Эдаро…
— Просто спрашиваю.
Алиса рассеянно покрутила браслет на запястье. Я разглядывал перекрестья золота и янтаря: красиво, странно и удивительно неуместно. Надо будет расспросить, когда пообвыкнется.
— Если незримые забрали кого-то на Йорм, вернуть его можно на тринадцатую ночь, — девушка дотянулась до блюда с хлебом, отщипнула корочку. — Следует выбрать самую глухую лесную дорогу в округе и ждать.
Алиса запнулась и подёргала упавшую на глаза прядь волос.
— Чего ждать?
— Незримые будут уходить — до равенской ночи они не появятся на людской стороне. Ну, те из них, кто вообще может пересекать кромку... И вот когда они пойдут и поедут мимо — а это целая процессия самого удивительного вида, — надо…
Алиса вздохнула, очевидно жалея, что вообще взялась рассказывать. Снова потянулась к хлебу и оставила на боку каравая очередную проплешинку. У Карла дёрнулась щека.
— Ну?
— Заступить им дорогу и потребовать, чтобы вернули похищенного.
Она замолкла, мы смотрели на неё. Алиса снова сковырнула кусочек корочки.
— Сделаю вид, что этой дурости не слышал, — сказал Карл, отодвигая хлеб от неё. — Другие способы есть?
— Можно просто попросить.
— «Просто»?
Девушка уточнила:
— Я не знаю, что потом будет. Могут вообще не отозваться, особенно если они… не мелкие.
— И как просить?
— Как всегда, — Алиса пожала плечами. — «Отдаю что не брала, верни что не дарила».
Свечи в светильниках погасли разом — будто пламя языком слизнули. Огонь в камине вздрогнул и пригнулся, как трава под ветром. Холодное дуновение прошлось по спине, хлопнула входная дверь.
— Так, — Карл медленно отодвинулся от стола.
— Штирровы сквозняки! — кругоглицая подавальщица, охая и ругаясь себе под нос, поспешила к камину.
Взялась за кочергу, поворошила угли и запрокинула голову к погасшим светильникам. Пробормотала на алеме длинное и злое, повернулась к нам и объяснила:
— Язык стёрла просить Нода, чтоб починил дверь. Она от малейшего ветерка открывается, а я, значит, бегай…
Кот медленно выдохнул, разжимая пальцы на рукояти ножа, Карл криво улыбнулся. Алиса, украдкой щипавшая хлебные кусочки, напуганной не выглядела — видно, незримые так не являются.
Приблудный кот Пряник жался к моей руке.
Алиса
Фария ведь не хотела в Даргой. Говорили, она была чуть старше меня нынешней, когда Ойрэ привёз её из Доэргана, и в путешествие она отправилась не по своей воле. Однажды я спросила, правда это или нет, и Фари ответила: «Правда».
«Как же ты пережила такое?» — ахнула я. Она улыбнулась грустно и лукаво: «Я сказала себе, что нужно жить. Потихоньку, по чуть-чуть, шаг за шагом. Проснулась, заплела косы, осмотрела отведённую комнату. На другое утро проснулась, заплела косы, обошла дом. А когда на третье утро проснулась и заплела косы, то можно и на двор выйти. На шестой день обнаруживаешь себя варящей похлёбку, на десятый — вяжешь варежки, которых отродясь не вязала. Луну спустя узелки на вышивке перестают путаться, а вкус пирогов ничем не отличается от домашних... Когда всё меняется, так и нужно, Алиса, — потихоньку да по чуть-чуть, и сама не заметишь, как слёзы высохнут».
У меня не было кос, которые можно заплетать, да и постоялый двор домом не назовёшь, но приходилось признать, что я привыкаю. Не ко всем Охотникам, но к Дракону-то точно — к его ненавязчивому присутствию, благодушному терпению и голосу, похожему на гул печного огня. Я, пожалуй, даже скучала.
Честно пробовала углубиться в чтение, но увлечься приключениями отважных героев не удавалось. Ощущение шероховатой бумаги под пальцами вызывало почти домашнее чувство покоя и защищённости, а тишина и ровное сияние светляка были в точности как дома, и это отчего-то мне мешало: как я могу сравнивать с домом… вот это?
Ещё я думала об Эдаро, улыбчивом, лёгком и говорливом — к такому попросту нельзя не почувствовать расположение. Но где он теперь? Что приключилось на Йорм, раз он оставил друзей? Жив ли вообще? Дракон, похоже, не верил в это, и оттого мне было его жаль: хуже нет — бояться за другого.
Хотя мне теперь даже бояться не за кого — как раз из-за Дракона и остальных. Или нет? Чья вина в смерти Алесарда: их или моя?
Я закрыла книгу и ткнулась лицом в подушку. Пряник подошёл, боднул лбом в плечо. Уходить на поиски дома он не спешил, так и крутился рядом: топтался по одеялу, трогал лапой страницы книги и жалобно мяукал.
— Ты, я смотрю, тоже мало что понимаешь, да? — сказала я коту.
И вспомнила о другом Коте. Какой штирр дёрнул меня за язык? Зачем брякнула такое, да ещё и… неправду?
Я закрыла глаза, натянула одеяло на голову, и хоровод мыслей повернулся вспять: Кот, Алесард, Дракон, Эдаро… О Карле я поначалу вовсе забыла, хотя, конечно, не следовало.
Пряник мурлыкнул над ухом.
— Может, поедим? — предложила я из-под одеяла, и кот мурлыкнул снова, как будто выражая согласие.
…Несмотря на праздничное безвременье, за столами сидело немало людей. Большинство — постояльцы, задержавшиеся в городе; за минувшие два дня они мне примелькались, равно как и я им. Гудели голоса на алеме и рутине, кто-то звонко смеялся, стучали опускаемые на столы кружки с элем, звенели бубенчики на подвесках-бабочках, хлопала входная дверь, впуская холодные дуновения из сеней. Пахло печёной рыбой, ржаным хлебом и жареным луком. Все запахи были вкусные — даже рыбный, а раз пахнет хорошо, то такую рыбу можно попробовать.
Я почти миновала последние ступеньки, когда входная дверь отворилась, впустив самую красивую женщину, что мне доводилось видеть. Изяществом фигуры она больше походила на изваяние искусного мастера, влюблённого в собственное творение, нежели на живого человека; иссиня-чёрные волосы, хмелем вившиеся до пояса, укрывали хрупкие плечи и стройную спину, а платье цветом в одуванчиковую поляну было до того ярким, что, казалось, излучало собственный свет.
Засмотревшись, я застыла, забыв поставить ногу на ступеньку. А потом поняла, что, кроме меня, никто на незнакомку внимания не обратил — будто дверь распахнула не сказочная красавица, каких люди не видывали со времён Нарин Прекрасной, а пожилая соседка-булочница, встреченная восьмой раз на дню.
Кот, до того резво скакавший впереди, прижал уши к голове и с придушенным мяуканьем рванулся вверх по лестнице.
— А ну стой.
Зверь замер, распластавшись на ступеньке.
— Что же ты сбежал, милый?
Голос её был ласков и холоден, как смерть от мороза.
— Это ваш кот? — спросила я, загораживая бедного Пряника.
Женщина с любопытством уставилась на меня. Глаза напоминали капли смолы — жёлтые и прозрачные, с овальной прорезью зрачка.
— Кот — мой, — красавица широко улыбнулась, показывая ровные белые зубы и странно выделяя слово «кот».
— Что-то он вам не рад, — осторожно заметила я.
Ясное дело, влезать в подобную историю было глупее некуда — мне ни в коем случае не разрешат оставить кота, — но что-то в незнакомке казалось неправильным, тревожащим, как будто… живодёрским. И, боги, почему же никто на нас не смотрит? Ни мужчины, сидящие за столами, ни хозяйка, ни парень со свирелью, ни хохочущие подавальщицы в дверях кухни.
— Да ещё бы он радовался!
Женщина рассмеялась, запрокинув красивую голову, а мне сделалось совсем тоскливо: я уже слышала такой же металлически-бездушный смех.
— Сам виноват, никто не заставлял, — она махнула рукой, и неведомая сила повлекла кота вниз по ступеням. На досках оставались следы от когтей.
— Сестрица, куда же ты исчезла?
Двое парней, на вид чуть старше Охотников, дверью даже не стали утруждаться — просто возникли посреди зала, и снова никто и бровью не повёл.
— Я нашла свою пропажу, — весело объявила женщина, отвлекаясь от кота.
Парни тоже заулыбались. Один был светлолицый и румяный, а второй походил на чёрную птицу — худощавый и тёмный. Вместе они смотрелись нарочито противоположными друг другу — словно часть затеянного представления.
— Как же так? — укорил беловолосый кота, который освободившись, взлетел по ступеням назад ко мне. — Обещал сестрице остаться, а сам сбежал.
— Обещания-то надо выполнять, — добавил чёрный.
Меня они как будто не замечали — беседовали с котом. Кот шипел, выгнув спину. За мои ноги он не прятался, застыл между мной и неуютной троицей.
Я вздохнула. От этих песней не откупишься.
…Да эти и не станут ходить за котом — сдался им бессловесный домашний зверь. Они пришли за кем-то, кто выглядит как кот, но на деле им не является.
«Отдаю что не брала, верни что не дарила». Ох, Темнота…
Догадка обратила позвоночник в ледяной столб и вырвалась из горла испуганным возгласом.
— Смотрите, какая умная, — оскалился белый.
— И в кого такая уродилась? — в тон ему отозвался второй.
— Отстаньте от девочки, девочка маленькая, — строго одёрнула их женщина. — Не видите, что ли?
Чёрный скрипуче рассмеялся — словно ночная птица раскричалась.
— Видим-видим, как же не видеть?
Незримые ударились в излюбленную игру — говорить загадками, а мне впору было завыть. Я позвала их, и они явились. Значит, будем торговаться, а дёшево Другие не берут…
— Договоримся? — хрипло предложила я.
— Разве ты можешь дать что-то взамен? — удивилась женщина, наклоняясь к коту.
Я поспешно подхватила его на руки, и жёлтый взгляд уцепился за Юргенов подарок на моём запястье.
— Надо же, — все трое переглянулись, и, кажется, развеселились ещё больше.
— Где взяла? — спросил белый.
— Подарили, — я натянула рукав платья на браслет.
Юрген запретил его вообще снимать, не то что отдавать кому-то. Но ведь Эдаро — живой человек, а браслет — пусть и бесценная для меня, но всё-таки вещь. Боги, вот бы браслета им хватило…
— А этот тебе кто?
Вопрос был сложный, я замялась.
— Знакомый.
Парни дружно фыркнули, чёрный укоризненно тряхнул головой, и в воздухе мелькнул длинный грачиный клюв.
— Неужели он стоит того, чтобы связываться с нами?
Желтоглазая красавица насмешливо улыбалась, и я почти слышала, как трещит подо мной невидимый лёд. Не требуется великого ума, чтобы догадаться, как Эдаро встрял в эту историю; сам попался, пускай сам и выпутывается — правильный ответ, конечно же, «нет».
— Да, — вздохнула я.
— Дурочка, — ласково протянула незримая, и улыбка её была как полынья.
«Братья» сочувственно покачали головами, как тамирские болванчики.
— Хочешь, чтобы сняли чары, да?
— Хорошо бы, — я старалась казаться хладнокровной, хотя никакого смысла в этом не было.
— Но заслужил ли он свободу? — протянул чёрный.
— Даже не знаю, — поцокал языком белый.
— Он ведь обещал остаться, а сам… — из глаз женщины потянулись слёзы — медленные и золотистые, как сосновая смола.
Я содрогнулась и отвела взгляд.
Трое снова переглянулись — мало что не подмигивая, — и сказали стройным хором:
— Нам надо подумать.
— До завтрашнего заката, — уточнил чёрный.
— А потом придём, — пообещал белый.
Красавица смахнула со щеки слезу, и та растянулась тоненькой ниточкой — точно смоляная или медовая.
— И ты подумай, — незримая облизнула палец с острым когтем. — Подумай, как длинна жизнь и как часто смертным приходится жалеть о принятых решениях. Слыхала про Илларенн и Йона? Представляешь, сколько раз она об этом пожалела?
— В сказочках смертных о таком не говорится, — ухмыльнулся белый.
— На кота я бы на твоём месте не смотрел, — посоветовал чёрный. — Спать плохо будешь.
Я озадаченно моргнула, и незримые исчезли. Зал всё так же шумел людскими голосами, а я стояла на ступенях в одиночестве.
Кот в моих руках потяжелел. Очертания некрупного тела начали оплывать и растекаться тёмными струйками дыма. Запретив себе приглядываться, я помчалась наверх.
За полтора десятка ступеней создание вовсе перестало напоминать кота, я торопливо скинула его на кровать, и там, где некогда был позвоночник, лопнула шкура. Я зажмурилась и отвернулась, понимая, что зрелище будет из незабываемых.
Посмотреть пришлось, когда с кровати донёсся стон. Эдаро, голый и весь какой-то ободранный, скорчился на боку, подобрав колени к животу. С рассечённого левого уха капала кровь, Охотника колошматил озноб. Я стянула одеяло с соседней кровати и набросила на него.
Слышно было, как у Эдаро стучат зубы — от холода, жара или от чего-то ещё? Какое-то время я пыталась соотнести происходящее со своими знаниями о болезнях и лекарствах, а потом Охотник перевернулся на спину и уставился в потолок невидящим взглядом. Я перепугалась до замирания сердца.
— Эдаро? — позвала я, приближаясь к кровати.
Различила, что он всё ещё дрожит, и выдохнула. Ладно, от кальверры всяко хуже не станет: его отпустит озноб, а вреда от этой травы не бывает.
Осталось определиться, где я её возьму.
— У вас есть лекарства?
— Карл, — едва слышно выдохнул Эдаро, не то отвечая на мой вопрос, не то принимая меня за Старшего. В последнее верить не хотелось: это бы означало, что дела Охотника совсем уж плохи.
Следом я представила, как его приятели посмотрят на то, что я рылась в их вещах. Но, может быть, живой Эдаро окажется достаточно хорошим объяснением?
В соседней комнате царил безупречный порядок: кровати, застеленные без единой складочки, и одежда, сложенная ровными стопками. Должно быть, подобное и подразумевал Алесард, когда говорил, что от чересчур аккуратных мужчин следует держаться подальше: «Если ему не лень разгладить покрывало, неизвестно, как далеко он пойдёт, если его ненароком оскорбить».
Я оглядывала комнату, размышляя, где искать лекарства. Едва ли в большой раздутой сумке — там, вероятно, одежда. Люди, которые путешествуют по всему королевству и временами с кем-то сражаются, будут держать под рукой то, что может спасти жизнь. Значит, следует найти что-то небольшое и с надёжными застёжками — вроде вон той чёрной сумки со множеством карманов.
Я принялась перебирать тщательно уложенное содержимое, но быстро запуталась и попросту вытряхнула всё на ближайшую кровать. Разборчиво подписанным склянкам, свёрткам и мешочкам не было числа — оставалось только удивляться, как всё уместилось в одной сумке. Кровоцвет, ладанник, цветы хвостовика, корни овражника — остановить кровь; склянка с мазью из готторской глины и мешочек с краимской корой — если обжёгся; свёрток с мазями от ушибов и то, что может пригодиться при внутренних кровотечениях… Надо же, какие предусмотрительные — могут лечить магией, но всё равно чуть не половину аптеки с собой таскают. Особенно впечатляло разнообразие обезболивающих средств — если применить всё разом, наверное, потерю руки сходу не заметишь. Впрочем, разных успокоительных тоже хватает: и нардум, и серый мох, и...
Я выронила склянку без надписи. Внутри, определённо, были сухие соцветия аргайника — как с рисунка в травнике. Там аргайник описывался исключительно как пример опаснейшего растения, применению которого нет оправдания, а всё потому, что отвар аргайника — какие-то девять капель — превращал человека в куклу с верёвочками из ярмарочных балаганов. Своей воли у него не оставалось, ему что хочешь прикажи — всё исполнит. Хоть бы и со скалы прыгнуть — всё равно.
Я подняла пузырёк и положила обратно в сумку. Охотникам аргайник, наверное, по должности полагается — мало ли какой несговорчивый маг встретится на их извилистом пути.
…Ох, Темнота.
Вспомнив, зачем пришла, я продолжила ворошить обширные Карловы запасы. В свёртке со средствами от простуды нашёлся настой семян кальверры и, схватив склянку, я побежала назад.
Эдаро лежал, завернувшись в одеяло с головой, и, если бы не трепавшая тело дрожь, на живого совсем не походил бы. Восковая бледность и заострившиеся скулы делали его много старше. Кровь, всё капавшая с уха, пятнала подушку алым.
— Сейчас полегчает, — пообещала я, садясь на край кровати.
Налила в кружку воды из кувшина, накапала настой — на глаз, не считая, — и протянула её Эдаро. Приподнявшись на локте, он принял кружку обеими руками, стиснул непослушные пальцы так, что костяшки побелели.
Кружка упала на пол и разлетелась на черепки.
Эдаро бессильно откинулся на спину.
— Не беда, — убедительно сказала я. — Тут ещё много.
Из второй кружки я поила его сама, и мои руки тоже дрожали, а Эдаровы зубы стучали о глиняный край, и добрая половины воды лилась мимо.
— Что-нибудь болит? — спросила я, когда мы управились с кальверрой.
Эдаро помотал головой, и я не понимала, как правильно истолковать жест: то ли «нет», то ли «не знаю». На подушке остались бурые разводы — ухо следовало перевязать, без этого не обойтись.
Я принесла кровоцвет и чистую ткань и вздохнула, не зная, с какой стороны подступиться.
Губы Эдаро искривила бледная больная улыбка:
— Опять, да?
Опять.
— Поруководишь? — я улыбнулась, наверное, кривее, чем он.
— Доверяю тебе.
Однако повязка, которую пришлось накладывать в Бальмхайм, удалась мне лучше. За нынешнюю дядя непременно отругал бы: рыхлая и того и гляди сползёт. Но я в лекари вообще не годилась — врачующая рука должна быть твёрдой, а не дрожать осиновым листом при самой пустячной ранке.
Вскоре кальверра подействовала, и Эдаро перестало лихорадить. Притащив ещё два одеяла из комнаты Дракона, я потрогала холодный, как у неживого, лоб и попросила:
— Ты теперь только не умри, пожалуйста.
Эдаро усмехнулся:
— Да, это всё испортило бы.
Дракон
Птица на вывеске «Белого гуся» слабо светилась в темноте, подсвеченная хилым фонарём. Мы обошли большую часть города, залезли в каждый доступный подвал, пробрались на все чердаки, поговорили с попрошайками и ворами, но поиски ничего не дали: либо Эдаро не было в Регенаре, либо он лежал на дне реки под одним из мостов.
— Завтра пойду в яраш, — решил Карл, открывая калитку в ограде двора.
— Что скажешь? — спросил Кот.
— Правду: йормской ночью пошёл гулять и пропал.
За дверью Алисиной комнаты стояла тишина. Привычкой отвечать на стук девушка так и не обзавелась, и, выждав немного, я заглянул внутрь.
Огонь в камине освещал груду одеял на одной из кроватей и Алису, сидевшую в изножье. Алиса спала, на коленях у неё лежали клубки красных и белых ниток.
Я успел удивиться. А больше ничего не успел, потому что из соседней комнаты донёсся разъярённое рычание Карла: «Какой Темноты?!» От его вопля Алиса подскочила, клубки покатились по полу, а я разглядел под одеялами Эдаро — белого, как снег, и остроносого, как мертвец.
В следующий миг Старший ввалился в комнату, и Кот за ним, хватая за плечо, но все слова оказались позабыты, потому что тайле увидели Эдаро. Карл метнулся к кровати и принялся его тормошить, но Эдарова голова со слипшимися на лбу волосами безвольно моталась по подушке.
Мы с Котом вопросительно посмотрели на Алису. Мне для этого пришлось обернуться, потому что она собрала с пола нитки и спряталась за мою спину.
— Кота помните? — девушка решила начать издалека.
— Какого кота?
Голос у Карла был ласковый и вкрадчивый — тот самый, о котором мы знали: отвечать на заданный вопрос следует коротко и внятно. Но Алиса такого различать не умела и потому рассеянно наматывала на палец белую нитку.
— Ну кот... Пряник… Он...
Девушка вздохнула. И ещё раз.
— Быстрее, — процедил Старший, и Алиса выплеснула все слова разом:
— Эдаро на Йорм связался с незримой, и она превратила его в кота.
Мы озадаченно переглянулись.
— Подробнее.
Алиса примостилась на краю свободной кровати, поболтала в воздухе ногами в сползающих Эдаровых носках, и снова вздохнула:
— Прозвучит странно…
Она рассказывала, сама себя перебивая и запутывая, а нам оставалось только удивлённо поглядывать друг на друга: «Ты тоже это слышишь?»
— Я правильно понял, что они вернули Эдаро человеческий вид на время, до завтрашнего заката? — уточнил Кот, когда Алиса выдохнула коротенькое «ну и вот».
Девушка кивнула.
— Должно быть какое-то условие, — сказал он. — Что-то, чего они хотят взамен. Так ведь?
Она дёрнула плечом и принялась старательно отряхивать платье от невидимых соринок. Тут и без моих умений было всё понятно.
— Ты уверена? — спросил Карл. — Совсем никаких предположений?
Алиса помотала головой, Старший остро глянул на меня, и я незаметно показал раскрытую ладонь: подожди, я всё улажу.
— Ладно, иди спать, — разрешил он. — Дальше мы сами.
Алиса вопросительно повернулась ко мне.
— Что? — не понял я.
— Комната моя.
— Поспи на месте Эдаро, — я пожал плечами. — Не таскать же его туда-обратно.
Девушка немедленно улизнула, невесть зачем прихватив нитки, а Кот прислонился спиной к стене и сложил руки на груди.
— Они попросили что-то... не то. Иначе бы Алиса сказала.
— Чем скорее мы всё узнаем, тем лучше, — Карл похлопал Эдаро по щекам, но тот остался неподвижен. — Дракон, времени тебе полчаса.
Я, конечно, не возразил. Если Алисе есть что скрывать, Карл вытряхнет это из неё чрезвычайно быстро, но сидеть за одним столом потом вряд ли получится.
…Остывшие угли в камине давно укрылись серым пеплом, и в комнате было холодно — почти до пара изо рта. Алиса, кружившая по скрипучему полу, напоминала лису, запертую в клетке. Одеяло, в которое она куталась, силясь унять дрожь, волочилось за ней по занозистым доскам.
Я молча сложил отсыревшие дрова в камин и вынул из кармана огниво.
— Ты совсем не колдуешь? — спросила девушка, глядя, как я высекаю искры.
— Совсем.
Можно сказать ей, что мой дар развился в иную сторону, и объяснить, в какую — и пусть только попробует лгать или увиливать. Но я дождался, пока огонь разгорится, и сел на кровать.
— Тебя что-то тревожит, — мягко заметил я.
Правильным ответом было бы «всё», но Алиса не ответила вовсе. Остановилась у камина, сделала глубокий вдох, но не заговорила. Поджала пальцы на ногах, подтянула одеяло повыше и вздохнула опять. Была она едва ли не бледнее Эдаро, а тот цветом лица на живого вообще не походил.
— Раз вовсе не забрали, то всё поправимо, — снова начал я, понимая, что иначе она так и будет молчать. — Сторгуемся.
Алиса не ответила, и это беспокоило меня всё больше. Она об очень многом могла сказать «не беда», но нынешнее, кажется, не входило в этот перечень — значит, и правда беда.
— Это про смерть? — спросил я напрямик.
Тут она вздрогнула:
— Нет, совсем нет.
— Значит, поправимо. А Эдаро не отдадим, что бы они от нас не потребовали.
— Не то чтобы от вас…
Алиса смотрела, как огонь растекается по дровам. Тонкие струйки белёсого дыма, свиваясь, тянулись в черноту дымохода.
— Ты скажи как есть, а дальше разберёмся, — попросил я. — Мы живы и целы, а прочее уладим.
Она всё плотнее куталась в одеяло. Подняла на меня отчаянный взгляд, снова отвела глаза.
— Они ничего не просили, — обычно звонкий голос прозвучал глухо. — Но вспомнили об Илларенн и Йоне.
— Кто это? — не понял я. — Из какой-то легенды?
Девушка кивнула.
— В ней говорится, будто есть всего один способ уберечь того, кто пообещался незримым.
Я не хотел спрашивать, зная уже наверняка, что ответ мне не понравится, но всё-таки спросил:
— Какой?
— Они… вот… нить. Красная.
Я сперва не понял. А когда понял, тоже захотел завернуться в одеяло.
— Пожалуйста, скажи, что речь об этой, из клубка.
Алиса жалко улыбнулась, но уголки губ тянулись вниз.
— Хорошо бы. Вдруг Эдаро столкнулся с незримой, которая упустит возможность поглумиться над людьми и отступится просто так. Да?
Нет. Исходя из всего, что я успел узнать о незримых, — нет.
Я закрыл глаза и потёр переносицу.
— Ты уверена?
— С весёлым народом нельзя быть уверенным. Но они не сказали больше ничего, что сгодилось бы как намёк.
О, да. Намёки незримые очень любят...
— Зачем им такое?
— Что может быть веселее, чем заставить пойти вокруг чаши чужих друг другу людей? — Алиса наклонилась и протянула белые ладони к огню. — Следовало соврать, когда они любопытствовали, кем мне приходится Эдаро. Назвала бы любовью всей жизни — поставили бы условие никогда не жениться.
— Не назвала — и хорошо. Ты не умеешь врать.
Она обернулась, посмотрела чуть удивлённо.
— Совсем не умеешь, — подтвердил я. — Слишком по тебе всё заметно. И уши краснеют запросто — вот как сейчас.
Алиса вся сделалась розовой и сердито отвернулась.
— Других способов нет? — спросил я.
Она молча пожала плечами, подхватывая сползшее одеяло.
Я не двигался. Тянул те последние мгновения, когда ещё хоть что-то было устойчиво. Стоит мне переступить порог соседней комнаты и открыть рот, как всё провалится в Топи.
Прислушаться я тоже боялся. Не знал, что хуже: если Алиса согласится или если она откажется.
— Ложись спать, — сказал я. — Утром что-нибудь придумаем.
Она рассеяно кивнула, но так и не шевельнулась.
Я вышел в коридор и прислонился затылком к стене, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Пол казался шатким, как палуба корабля в шторм.
— Давай сразу, а то боязно, — Кот тенью вытянулся в дверном проёме. Свет лился из-за его спины, и лица я почти не видел — да не больно-то и хотел видеть.
— Нехорошо получается, — хрипло выдавил я.
— Нехорошо получилось с луну тому назад, — Карл опёрся плечом о косяк. — Не тяни. В чём дело?
И я за каким-то штирром начал мямлить про Илларенн и Йона.
— Будешь изъясняться, как эта бестолочь — я тебя ударю, — пообещал Старший.
Возможно, это даже поможет мне собрать слова в нужной последовательности.
— Если я правильно понимаю… Если хоть кто-то что-то правильно понимает… Чтобы остаться в людском облике и на людской стороне, Эдаро должен… жениться.
Мгновение они просто смотрели на меня.
— Как положено в легендах, да? — уточнил Кот неживым голосом. — На той, которая спасла?
Я беспомощно развёл руками.
— Да она издевается… — выдохнул Карл.
— Нет. Но незримые — почти наверняка.
Карл
На ночь я остался с Эдаро.
— Я могу посидеть, — предложил Кот.
— Боюсь, задушишь его подушкой, — отшутился я, хотя сам не знал, шутка ли это. Всё-таки Кот слишком уж... расстроился.
— За кого ты меня держишь, зачем мне подушка? Я и так могу... А тело с моста — там как раз проруби.
Он острил — вроде как всегда, да как-то не так.
— Иди спать, — сказал я. — Завтра всё станет...
— Лучше?
— Немного привычнее.
Он только хмыкнул в ответ, но и в этом звуке яда хватило бы, чтобы отравить все городские колодцы.
...А ведь был Мур-Мур — воплощённое спокойствие.
Кот всё-таки ушёл, а я вспомнил, как в Мьёльсе грозным голосом тряс с тайле обещания, что девчонка будет сама по себе. Седмицы не прошло, а она спит в комнате Дракона и, кажется, может стать женой Эдаро. Если Алиса всё это нарочно, преклоняюсь — молодец. Но если же нет, то надо будет поискать на ней какое-нибудь замудрёное проклятье.
…Эдаро очнулся к утру. Заворочался под одеялами и тихо застонал.
— Что же ты, сволочь, наделал? — ласково спросил я, нависая над ним.
Эдаро повёл соловыми глазами, вздёрнул брови: «А что я наделал?», и взглядом указал на кувшин с водой. Приподнявшись на локте, долго пил, медленно возвращаясь к действительности. Я почти видел, как воспоминания всплывают в его голове, но разобраться в них Эдаро, определённо, не мог.
— Худо?
Он кивнул.
— Сейчас станет ещё хуже, — пообещал я.
Эдаро только бледно улыбнулся. Что-то в нём было странно, неправильно. Я приказал светляку разгореться ярче, и Эдаро прикрыл глаза сгибом локтя, отворачиваясь от света, а когда снова посмотрел на меня, зрачки вытянулись двумя тонкими штрихами.
...Нет, ничего не уладится и не обойдётся.
— Что? — Эдаро заметил, как я смотрю.
Нахмурился, провёл языком по зубам, и зрачки расширились от удивления.
— Что это?!
Получилось не слишком-то внятно — ясное дело, куда ему теперь разговаривать.
— Зубы, — вздохнул я. — Вернее, клыки.
Клыки были почти кошачьи, но не слишком длинные — если молчать, то посторонний и не заметит, — но самого Эдаро не обрадовали.
— Да какой Темноты?!
Он вскочил с кровати, но и шага не сделал — словно запутался в ногах и повалился лицом вниз. Я успел подхватить, на шум прибежали заспанные Дракон и Кот, а наше проклятье, видимо, могло спать даже под нападение конницы.
Ладони у Эдаро были ледяные, а вдоль позвоночника обнаружилась полоска тёмной шерсти. Я осторожно потрогал её пальцем: совершенно звериная — гладкая и мягкая, как кошачья шкура. В носу защекотало.
— Рассказывай, — чихнул я.
— И побыстрее, — прибавил Дракон, опасливо поглядывая на Кота.
Тот ни слова ни проронил, но на сей раз его молчание не было ни спокойным, ни выжидательным — оно походило на вязкую тишину за миг до грозы. Эдаро этого не различал — впрочем, он вообще мало что понимал. Сел ровнее, недоумённо огляделся и спросил:
— Где моя одежда?
На том Котова тишина и закончилась.
— Там же, где и здравый смысл, — вызверился он. — В постели той бабы, из-за которой ты втравил Алису в эту дрянь.
Дракон качнулся в сторону, загораживая Эдаро, а тот удивлённо запрокинул голову:
— Причём здесь Алиса?
Повязка с уха сползла, открывая рану с корочкой засохшей крови.
Мы мрачно переглянулись.
— Что ты помнишь? — вздохнул я.
Эдаро потёр лоб, нахмурился. Какое-то время блуждал взглядом по комнате, силясь собрать хоть сколько-то связную историю, и наконец уставился на нас — глаза тёмные от расползшихся зрачков.
— Я что… она меня… не может ведь быть?
— То есть всё-таки «она»? — уточнил я. — Спутался с нечистью, да?
— Да я знал, что ли? — пробормотал Эдаро. — Я бродил по городу, было красиво: свечки, костры, колокольчики, песни… Но люди все в масках. Страшенных таких… Я помню, всё думал, что надо будет узнать у Алисы, зачем они так. А потом… Кажется, зашёл в таверну.
Эдаро пошарил глазами по потолочным балкам, словно рассчитывая найти там воспоминание.
— В таверне встретил девушку, верно? — подсказал Дракон.
Эдаро кивнул.
— Платье на ней было яркое. И она тоже… яркая. Без маски, что ценно.
— И ничего не смутило? — рявкнул Кот.
Я чуть толкнул его плечом: остынь. Уж если даже по словам Алисы девушка хороша так, что шею свернёшь, вслед оглядываясь, то Эдаро и подавно ни о чём не задумался. Это, конечно, его не оправдывает, но и судить я не возьмусь, поскольку сам на Йорм тоже не в орсаг ходил — не попадись мне девица с птичьим клювом, как знать, где бы себе сейчас невесту искал.
— Я не знаю, — простонал Эдаро. — Не помню почти ничего. Ну, кроме…
Он запнулся. Глаза у него были чуть стеклянные, и взгляд колыхался, как студень, выдавая тщетные усилия сосредоточиться.
— Кроме чего?
— Кроме блох. Это больно.
— Блох? — свистящим шёпотом переспросил Кот.
Я поймал его локоть, чуть сжал. Он высвободил руку, глянул на меня, и я поразился хрустальной прозрачности его глаз — плохо дело.
— Остальное как видения из бреда, — пробубнил Эдаро. — Я не понял, что произошло.
— А ты никогда не понимаешь, — окончательно рассвирепел Кот, и я даже не пытался его утихомирить — только хуже станет. — Ни до, ни после, а итог всегда один: расхлёбывает кто угодно, кроме тебя.
Дракон растерянно переступил с ноги на ногу. Мы видали прежде, как Мур-Мур злится — раза три, не более, — но происходило это совсем иначе. От его злости обычно хотелось надеть шубу.
Эдаро, и без того растерянный, втянул голову в плечи, щурясь от его голоса.
— А Алиса-то что?
Дальше Кот выразился длинно, матерно и очень зло, наградив Эдаро сразу десятком слов, которые мы друг к другу, как правило, не применяли.
— Ты либо женишься на ней, либо к ночи тебе заберут обратно, — пояснил я.
Эдаро оторопело уставился на меня, метнулся взглядом к Младшему в надежде на подсказку, что это просто злая шутка, поглядел на разъярённого Кота и растерянно моргнул.
— Почему? Причём здесь это?
— Северяне верят, что краденых незримыми спасает только красная нить, — сказал Дракон.
— Никаких иных объяснений или способов мы пока не нашли, — добавил я.
Эдаро уронил голову в колени, шерсть на загривке поднялась дыбом. Он долго-долго молчал, но наконец спросил:
— Она разве согласится?
— А что, может отказаться? — отозвался я.
Потом заметил, как смотрит Кот, и не удержался:
— Что? Ты готов сменять Эдаро на своё сомнительное сокровище?
Спинка кровати под Котовыми пальцами как будто тихо трещала.
— Да не может быть такого, — прошептал Эдаро, словно не слыша нас. — Это неправда. Нельзя ведь человека превратить во что-то другое.
— С одной стороны, нельзя, — согласился я. — Ну, может, кто из лаярре и умудрялся, но обратно точно не расколдуешь — да ещё так, чтобы он мог соображать и разговаривать…
— А с другой — Пряника нет, а ты есть, — договорил Дракон.
— Пряника? — не понял Эдаро.
— Пряник был милый, — Младший невесело усмехнулся.
Кот застыл, повернувшись к нам спиной.
— Невеста хоть не сбежит? — мрачно уточнил я.
— Нет, — ответил Дракон. — И уговаривать, наверное, не придётся, только это... неправильно.
Неправильно, конечно. Куда её девать, когда сдадим «стекло» и распрощаемся с Гильдией?
Сквозь доски пола просачивался шум пробудившегося постоялого двора: кухарка распекала подавальщицу Руву на алеме — слов я не понимал, но толковать тон иначе было невозможно, — стучал топор во дворе, звенел лаем пёс, хлопали двери... Позднее зимнее утро быстро обернётся днём, а там и до вечера недолго.
— Найдём другой способ, — пообещал я, снимая куртку со спинки стула. — Кот, наведаемся в библиотеку — регенарская не должна быть бедной.
— О незримых не пишут, — откликнулся он. — Верят, что плохая примета.
Когда успел стать таким сведущим в нечисти? Да ещё так невовремя...
— Значит, поговорим с библиотекарем, — терпеливо сказал я. — Обычно они много знают, если не принимать в расчёт Ранум. Но едва ли здесь служит подобный чудак.
Кот всё молчал, и я добавил — уже не очень-то терпеливо:
— Такой вот у тебя приказ от Старшего. Иди выполняй.
Не возразив ни словом, ни взглядом, он ушёл. И дверь за собой закрыл — тихо-тихо.
Эдаро завалился набок, утонул головой в подушке. Я глянул на Дракона: присмотришь? Тот кивнул.
…Кот стоял на крыльце и следил, как с розовеющего рассветом рыхлого неба сыплется снег — снова, опять, сколько можно.
— Ещё скажи, что сам жениться собирался, — поддел я.
— А если бы да? — он посмотрел на меня, и я ощутил холодок, никак не связанный с зимней стужей.
Впервые подумал, что всё это у него может быть всерьёз — очень всерьёз. Не увлечение, не уязвлённое самолюбие, не блажь от скуки и не желание из заурядных — луна-другая в обществе исключительно тайле всегда добавляет привлекательности даже самым невзрачным девушкам, — а действительно что-то иное, не как обычно. Мысль была неуютная, и я изобразил кривую усмешку:
— В таком случае мне пришлось бы учиться готовить отворотное зелье.
— А я, знаешь, даже не отказался бы.
Эдаро
В Южноморском крае часто готовят рагу: набросают в котёл всего, что под руку попадётся, насыплют побольше трав и пряностей, и получается ярко и вкусно.
Однако рагу из уродливых воспоминаний мне совсем не нравилось: голоса, звуки, запахи и осколки странно искажённого бесцветного мира царапали горло и ровно гудели в ушах. По правде сказать, более всего это походило на те страшные сны, которые видишь сначала в детстве, пока болеешь, а потом — взрослым с перепою.
В камине горел огонь, и три одеяла придавливали меня к кровати, но я всё равно мёрз. Вдобавок не мог не поражаться собственному телу, о чём тайле рассказывать не хотелось. Начни я рассуждать о том, как озадачивают руки с пальцами, они встревожились бы ещё больше, а им — нам — и так было о чём…
— Сапоги и куртку придётся покупать, — Дракон свалил на свободную кровать ворох моей одежды.
Будет очень хорошо, если мне придётся что-то покупать. Вслух я не произнёс, но Дракон и так понял.
— Выкрутимся, — заверил он. — Одеваться-то будешь? Помочь?
— Да ещё чего, — буркнул я.
Конечно, напрасно. Штаны вдруг оказались чем-то сложным, а испытание с рубашкой и рукавами я и вовсе провалил — запутался и не сумел управиться без Драконова вмешательства.
— Пройдёт, — пообещал Младший. «Наверное» оставил при себе.
Завязки на вороте чуть не свели меня с ума. От их ли неуловимости — или от чего другого — внутри поднялась душная горячая волна калёного бешенства.
Дракон сидел напротив, сложив руки на груди.
— Оставь так, — посоветовал он.
— Да какого… — рявкнул я, а потом различил тихий звук в коридоре — раздражающе певучие половицы скрипнули под лёгкими шагами. Дракон чуть повернул голову — не то прислушиваясь, не то не желая встречаться со мной глазами.
Слышно было, как Алиса в нерешительности мнётся за дверью, но звать её мне не хотелось.
— Тебе придётся с ней поговорить, — тихо сказал Дракон.
— «Выйди за меня замуж, потому что я боюсь подохнуть в кошачьей шкуре»? — зашипел я и сам едва разобрал собственные слова: штирровы клыки.
— Звучит достаточно искренне, — Дракон ободряюще улыбнулся и сказал громче: — Алиса, иди сюда.
Она несмело заглянула в комнату: сонная, взъерошенная и очень серьёзная, однако для меня выдавила улыбку:
— Как ты?
Я почти улыбнулся в ответ, но вовремя вспомнил про зубы.
— Всё хорошо.
Алиса, конечно, всё равно увидела.
— Ты, наверное, что-то ей пообещал. Поэтому выглядишь… так.
— Я не помню, — дальше мне отчего-то захотелось оправдаться, и я добавил: — Но и не помню, чтобы пил.
— Хмель здесь ни при чём, — вздохнула девушка. — Они вон явились, а кроме меня, их никто и не видел, хотя народу был полон зал.
«Кроме меня, их никто не видел…» Некая посторонняя мысль кольнула сознание, но тут же сгинула под ворохом других — ужасающе своевременных.
— А если не получится? — напрямик спросил я.
— Может, — признала Алиса. — Но даже в таком случае у меня останется право требовать, чтобы тебя вернули. У незримых это всё всерьёз.
А у нас? У нас как будет? Что мне с этим делать?
— Пойду попрошу завтрак, — Дракон шагнул к двери, Алиса вдруг схватила его за рукав, и от непроизвольности этого движения меня замутило.
Дракон глянул озадаченно, но тут же сделал вид, будто ничего не происходит:
— …и сразу приду назад. А то могу принести сюда. Надо?
Я помотал головой. Алиса, вспыхнув щеками и кончиками ушей, отодвинулась в сторонку. Я только тогда заметил, что она что-то прячет в кулаке.
Дракон ушёл, а я с тоской подумал, что с неё станется расплакаться. Отвёл взгляд и уставился в пол. По доске тащился по-зимнему квёлый паук, невесть зачем выбравшийся из какой-то щели.
— Ты не обязана, — медленно произнёс я, разглядывая паука. — Тайле тебе ничего не сделают, бояться не надо.
Хотя вот в этом я не был уверен. Совсем не знаю, как быть Коту, но для Карла выбор вовсе не стоит.
Алиса наблюдала, как паук плетётся к ней. Одна из восьми ног тянулась мёртво, словно нитка.
— Ты не заслуживаешь подобного, — ответила девушка, когда паук пересёк три половицы. — Да и просят не так уж много — подумаешь…
Сама себя уговаривала. Голос был звонкий-звонкий от усердно сдерживаемого плача.
— Только… ты мне не нравишься, — прошелестела она, обращаясь как будто к пауку. — Ну то есть… Я имею в виду…
— Очень рад, — честно сказал я. — Это всё упрощает.
Хотел подойти к ней, но Алиса испуганно попятилась к камину, и я замер на месте.
Без Дракона вся смелость её оставила. Меня, к сожалению, тоже.
— Я не трону тебя, клянусь. Никогда, ни в коем случае и не...
По комнате потянулся горький запах жжёных волос. Я удивлённо моргнул, перевёл взгляд вниз и увидел золото-чёрное пятно на подоле платья. Край ткани искривился и обуглился, огонёк пополз выше.
Алиса тоже заметила, тоненько ойкнула и отскочила от камина. Я выплеснул воду из кувшина на платье, девушка подняла на меня растерянные глаза. Отряхнула подол и растерянно пробормотала что-то вроде «Ну вот, опять».
...На самом деле, «опять» — это то, что я увяз в страшном мороке, и вновь меня от него загораживает человек, менее всего для этого приспособленный.
— Я буду тебе вместо родственника, — тихо пообещал я. — Любого, какого захочешь: брата, дяди, отца…
Сказал и запоздало подумал, что слова хуже некуда, но других не нашлось.
— Вместо бабушки, — проронила Алиса.
— Что? — я удивлённо вскинул голову.
Девушка пожала плечами:
— Всегда было любопытно, каково это — когда бабушка есть.
Она вроде пыталась шутить, и за одно это я чувствовал благодарность, да только вышло у неё как-то жалобно.
— Ну, бабуля, так бабуля, — я улыбнулся, стараясь не показать клыки. — Уже следует начинать ворчать из-за платья?
Алиса фыркнула и осторожно села на край кровати, разглядывая опалённый подол.
— А потом, как всё утрясётся, выберем тебе кого-нибудь хорошего, — добавил я.
Очень мне хотелось уцепиться за какое-то «потом». Алиса тоже за него уцепилась и застыла напряжённо, потому что смыслы наших «потом» различались: я надеялся, она страшилась.
— Если он не поймёт правильно, то не больно такой и нужен, — я неловко улыбнулся, хоть и понимал, что молчание было не о том.
Досчитал до десяти и тихо добавил:
— Не надо бояться. Пожалуйста.
Вместо ответа Алиса протянула мне мятую узкую полоску, сплетённую из красных и белых нитей. В узелки между ними были ввязаны сухие ягоды рябины.
— Повесь на запястье.
Я молча подставил левую руку. Если сейчас испугается или заупрямится, то об орсаге и думать нечего, что бы она вслух ни говорила.
Но Алиса аккуратно затянула кончики нитей, и липкий холодок внутри меня чуть разжал когти.
— Оберег? — спросил я, проводя пальцем по красно-белым сплетениям.
— Угу. От внимания незримых.
— Ни разу такие не видел.
Лицо Алисы приобрело странное выражение, и она нехотя объяснила:
— Обычно их вешают детям. От незримого, может, и не защитит, но, по крайней мере, напомнит, что не следует доверять незнакомцам.
Мне оставалось только восхищённо усмехнуться:
— Изящнейший способ сказать «ты дурак».
Дракон
Я трижды обошёл вокруг постоялого двора, вымок под снегом и замёрз до дрожи и лишь тогда принудил себя вернуться. Ни одного подходящего слова так и не отыскалось.
В комнате горько пахло жжёным волосом, на полу у камина темнело мокрое пятно, а Алиса, расправив платье, сушила обгорелый подол.
— Оно какое-то несчастливое, это платье, — сказала она, поймав мой вопросительный взгляд.
Прозвучало так, словно несчастливым здесь было не только платье.
Эдаро сидел на краю кровати, упираясь локтями в колени, голова свесилась ниже плеч. Из-под сползшего ворота рубашки виднелась шерсть, переходившая в волосы на затылке.
— Пойдёмте есть, — позвал я, и Алиса с готовностью улизнула — словно только того и ждала.
Эдаро медленно и тяжело встал и вдруг со всего размаха запустил в стену стулом. Стул грохнулся на пол, но не развалился.
— Да лучше бы отказалась.
— Это ты сейчас так думаешь, — возразил я. — Пока нет хвоста и блох.
— Я трус, — выдохнул он.
— Ты живой. И даже разумный и говорящий. Идём.
Он мотнул головой:
— Не хочу есть.
Никто не хочет, но все будут.
— Я не предлагаю тебе есть. Мне нужно, чтобы ты сам шёл вниз и поддерживал милую беседу с человеком, с которым…
…окажешься связан до конца жизни.
Вслух я не произнёс — не то доломает стул или что-нибудь ещё.
— Вам всё равно придётся как-то договариваться, — примирительно пробормотал я. — О многом. Сейчас, может, самое простое, пока Алиса толком не сообразила, но потом-то…
Эдаро молча гладил пальцем плоскую плетёную полоску на запястье. Увидев её, я догадался, на что Алисе потребовались нитки, и немедленно применил эту догадку для собственного успокоения: вот, раз взялась оберег ему плести, значит, не из страха соглашается. Ну, наверное...
На самом-то деле следовало прислушаться, но я совсем не знал, как быть, если пойму, что девушка попросту боится нас.
— Мне на люди-то можно? — спросил Эдаро.
— Можно. Главное, в глаза не смотри и не улыбайся.
— С поводами для улыбок у нас нынче туго.
Когда мы наконец спустились в зал, Алисы там не оказалось. Переглянувшись, мы кинулись во двор, но далеко бежать не пришлось: девушка просто стояла на крыльце и смотрела по сторонам.
— Зря ты это, — укорил я. — Туфли твои не для прогулок. А если простынешь, то, уверяю, Карл выберет самые мерзкие на вкус лекарства.
Карл мог сделать много чего ещё, если её тяга к свежему воздуху покажется ему подозрительной, но я так и не определился, следует рассказать об этом Алисе или нет.
Эдаро встревоженно покосился на меня, я всё-таки прислушался и качнул головой: и правда захотелось прогуляться. Дурака Эдаро девушка искренне жалела, а слова «насовсем» ещё попросту не поняла. У нас с Эдаро под ногами были доски крыльца, а у Алисы — речная вода: ни берега, ни дна, одно течение и немножко страха.
— Идём в тепло, — позвал Эдаро, намереваясь дотронуться до её плеча, но отдёрнув руку в последний миг. — А то тебя хотя бы лечить будут, а меня-то — точно нет.
…Остаток дня я ходил между двумя комнатами, заглядывая то к Эдаро, который сидел как пришитый, крутя оберег на запястье, то к Алисе, снова запрятавшейся в одеяло и старательно изображавшей увлечённое чтение. За весь день она не перевернула ни страницы, книга так и осталась раскрытой на чёрно-красном рисунке с воином, идущим через горы.
Ударил предвечерний колокол, и вскоре вернулись тайле. Я вслушался в шаги, разобрал сердитое Карлово «уймись», брошенное Коту, и посмотрел на Алису.
— Чего тянуть-то? — сказала она книге.
Когда я вышел в коридор, Эдаро уже стоял в полумраке, и бездонное отчаяние стояло рядом с ним. Глянул на меня, озадаченно потёр затылок и тут же скривился — наверное, наткнулся рукой на шерсть.
— Почти не видно, — утешил я.
В комнате Кот увлечённо складывал дрова в камин. Карл, сидевший на стуле рядом, пихнул его коленом в спину:
— Хватит.
Посмотрел на нас, но тут же отвёл взгляд.
— Эдаро, а совсем никак нельзя было предупредить?
— А как? — откликнулся Эдаро. — Человечий разум в кошачьи мозги не больно-то умещается.
На это Карл, который отыскал решение, ответил бы нечто вроде «Твой уместился бы». Но Старший просто ткнул полено кочергой — действие, напрочь лишённое смысла.
— Ясно, — пробормотал Эдаро.
И стало тихо, потому что никто не хотел ни произносить это, ни слышать. Тишина была стылая и липкая, с привкусом болотной воды.
— В книгах о таком не пишут, — наконец бросил через плечо Кот.
— Да и разговаривать не любят, — добавил Карл. — Даже в орсагах.
— Но хоть что-то посоветовали?
— Не тянуть до заката. Мол, нечисть может явиться заранее и станет отвлекать разговорами, пока солнце не сядет. А потом — «Очень жаль, но вы опоздали».
Эдаро растерянно моргнул.
— Что? Это сказали люди, которые…
— До богов далеко, а незримые — вот, за порогом.
— Да какого штирра они вообще в город явились? — взбеленился Эдаро. — Как же глухие чащи и золотые, мать их, рощи?!
— Хочешь дождаться и выяснить? — окоротил его Карл.
Эдаро спрятал руки под мышки, покачался с пятки на носок.
— Я собираюсь уладить свои неприятности за счёт человека, который подпалил собственное платье от камина, — шёпотом сообщил он.
Кот, определённо, не испытал удивления, а Старший невесело хмыкнул. Понаблюдал, как огонь поедает поленья, и спросил:
— Эдаро, а вот если узора им не хватит? Если не засчитают такой брак за выполненное условие?
Спина у Кота сделалась деревянно-прямая, но Эдаро не запнулся с ответом:
— Тогда с вас средство от блох.
Это, кажется, было единственное, в чём он не сомневался.
Карл удовлетворённо кивнул. Глянул на Кота и нарочито бодро произнёс:
— Что ж, с границами допустимого мы определились. Осталось придумать, как объяснить в орсаге Алисин вид.
— Они не пойдут навстречу даже при таких обстоятельствах? — удивился я.
— Во-первых, с вопросами я наведался в Главный орсаг, а мы сейчас пойдём в ближайший. Во-вторых, я не уточнял, что невеста выглядит лет на семнадцать — в лучшем случае.
Кот поморщился, будто клюквину съел.
— Да вовсе не…
— Да-да, это камень и в твой огород тоже. Кстати, отдай сапоги.
— А я как пойду? — вскинулся Кот.
— Никак. Ты не пойдёшь.
— А если тоже хочу на обряд посмотреть?
— Не на что там смотреть.
— Спрошу у хозяев какую-нибудь обувь, — Эдаро попятился к двери. — И, Кот… Мне правда жаль, что так вышло. Если бы можно было как-то иначе…
— Можно, конечно, — кивнул Карл. — Дождёмся вечера, сплавим тебя нечисти — всё равно дурак каких поискать, — и заживём счастливо. Да, Кот?
Кот снял куртку со спинки стула и бросил её Эдаро — попал ровнёхонько так, чтобы одна из вшитых селуровых пластин стукнула по лбу.
— Сапоги отдам, только вниз схожу.
В дверях он столкнулся с Алисой. Я задумался было, как давно она там стояла, но эта мысль быстро покинула мою голову: под платьем — мятым, обожжённым и перепачканным кровью и сажей — круглился впечатляющей величины живот. Алиса осторожно поддерживала его обеими руками, как это обыкновенно делают женщины, которые вот-вот станут матерью — ну, или те, кто прячет под одеждой подушку.
— Двадцать мне исполнится только весной, — пояснила девушка в ответ на наши оторопелые взгляды. — Без согласия родичей орше может отказаться от проведения обряда. А так — всё понятно. Должен пожалеть.
— Исход точно зависит от решения орше? — усомнился я.
— Думаешь, боги будут придираться к числам?
— Боги любят дураков, — вздохнул Карл. — Нам должно повезти. Не вывалится?
— Я простынёй перевязала, — Алиса подтянула подушку повыше.
— Ну, если вдруг что, начнём причитать, что незримые превратили дитя в сено, — криво улыбнулся Старший.
Эдаро покривился:
— Не поминай даром.
Повисла неуютная тишина, и даже Карл, который старательно убеждал нас и заодно себя, что он не видит ничего предосудительного в принятом решении, старался на девушку не смотреть. Эдаро возился с застёжками на куртке, Алиса пристально изучала сползшие носки.
Кот вернулся быстро. В руках он держал серые валенки — почти новые на вид, но довольно большие.
— Меньше не нашлось, — коротко сказал он, ставя их у порога.
— Спасибо, — пролепетала Алиса, и кончики ушей порозовели.
Свои сапоги Мур-Мур и правда уступил Эдаро.
— Хочешь, носки пока возьми? — пробубнил тот. — Они тёплые очень.
Кот ничего не ответил, но куда Эдаро следует засунуть носки, отчётливо читалось в его взгляде.
— Ты одни уже одолжил, — пробормотал Карл. — И чем дело кончилось...
Алиса фыркнула. К Эдаровым носкам она уже попривыкла, оставалось привыкнуть ко всему остальному.
Сладить с валенками ей никак не удавалось: они были слишком высоки, чтобы влезть в них стоя, а обуться сидя мешала подушка.
— Мне, кажется, требуется помощь, — наконец вздохнула девушка.
— Похоже на то, — признал Кот.
Был расстроен, зол и, кажется, обижен, но — сел на пол перед ней, принялся обувать. От этого по Алисиному лицу разлилось странное — не улыбка и не румянец, но что-то столь же красивое и неуместное.
Эдаро, занятый перетягиванием шнуровки на сапогах, закрыл глаза и ткнулся лбом в колено. Карл уставился в окно, за которым вообще ничего не различалось.
— А если до двадцати лет и правда нельзя замуж без одобрения родни? — спросил я, потому что молчать было невыносимо.
Алиса пожала плечами:
— У нас в Даргое...
Запнувшись, покосилась на Кота.
— Да-да, у вас в Даргое отразилась история всего мира, — усмехнулся тот.
Получилось у него удивительно ободряюще.
— Дочь мясника Ринаха вышла за писаря Гая, — продолжила Алиса. — Ей едва исполнилось восемнадцать, а Ринах и его жена точно были против: Гай после долго ходил к нам в лавку за болотной кровянкой, а то рука плохо срасталась.
Карл хмыкнул.
— Зачем уж так-то? — удивился я.
— «Грамотей штирров», говорили они. Всерьёз не принимали, но вскорости выяснилось, что Улдис в тягости.
Кот распрямился, взял Алису за локти и легко поставил на ноги. На её лице стремительно сменились много выражений. В лице Кота не переменилось ничего, но наблюдать за ним было интересно и жутко.
— Я понимаю, что никто не рад, — Карл развернулся от окна. — Но если слишком затянем, не обрадуемся ещё больше.
Кот набросил Алисе на плечи плащ, надвинул капюшон на голову, и это движение поразило меня своей… привычностью — словно так бывало, будет и вообще должно быть.
Мы ушли, а Алиса чуть задержалась, и я услышал, как она пролепетала невнятное:
— Я вот… не то сказала… и вообще зря…
— По лестнице осторожно иди, — ровно ответил Кот.
Я поймал взгляд Карла и подумал, что впервые вижу Старшего таким растерянным.
— Ты не оставайся с ним один, — посоветовал он Эдаро, на которого и вовсе было жалко смотреть.
— Завязывай шутить, — тихо попросил я. — Не то в орсаг его понесём: ты за ноги, я за руки.
— Наоборот: я за руки. Пусть тебя пинает.
Снег, шедший весь день, к вечеру перестал, запад золотился закатным светом. Город стряхнул с себя послепраздничную тишину, но жизнь всё равно отличалась от повседневной: ходили в гости, пели песни — северяне вообще поют удивительно много, — обнимались при встрече и желали длинных дней. По воздуху тянулись дымки и запахи пирогов, и было уютно и весело — всем, кроме нас.
Алиса и Эдаро шли чуть впереди. Алиса старалась не потерять валенки и не упасть, но запиналась о собственные ноги. Эдаро подставил локоть, и девушка ухватилась за него. Эдаро шёл быстрее, и временами она просто скользила по утоптанному снегу, не забывая придерживать подушку на животе — в другое время смотрелось бы забавно.
— Зато не придётся объяснять, кем она нам приходится, — заметил Карл.
— Несколько дольше, чем можно было подумать позавчера, да? — откликнулся я. — Приблизительно до самой смерти.
Старший чуть поморщился и отмахнулся.
— Это уже пускай Эдаро разбирается.
…Большой городской орсаг я видел вчера — столбов насчитывалось двадцать четыре, и строение поражало величием, размахом, каменной резьбой и серебряными украшениями. Тот, в который мы пришли теперь, не мог похвастаться ничем подобным. Крытый медью купол покоился на двенадцати деревянных столбах, причём те шесть, что были посвящены Держащим мир, удивительным образом выглядели хуже прочих. Ветер и дождь обглодали светло-серое дерево; изображение чайки, вырезанное на Столпе Руэ-Данну, растрескалось и стало почти неузнаваемым. На низких ступенях, расчищенных от снега, примостились двое попрошаек, занятых дележом щедрых праздничных подаяний.
Эдаро остановился в самом низу лестницы и обернулся к Алисе.
— Можешь отказаться.
— Тебе удобнее из миски есть или из блюдца лакать? — Карл подтолкнул его в спину, но Эдаро не двинулся с места.
Алиса на них не взглянула, но головой покачала отрицательно.
— Идём, — она вздохнула и добавила: — Но валенки я точно потеряю.
И стала подниматься по рассохшимся ступеням, аккуратно переставляя ноги.
— Надеюсь, боги сейчас смотрят в другую сторону, — пробормотал Эдаро.
Створки дверей, сплошь затянутые кованым кружевом, были как будто много старше самого орсага и поражали красотой: поверх дубовых досок распускались причудливые железные цветы и гнались друг за другом удивительные звери. Мне доводилось видеть подобное — распространённое украшение, — но здешний мастер обошёлся с металлом очень уж искусно.
Внутри орсага колыхался красновато-золотистый холодный полумрак, пропитанный запахом хвои и воска. Вечерний свет падал через отверстие в куполе и узкие окна с цветными стёклами, но его не хватало, чтобы осветить всё помещение; дальняя от входа часть растворялась во мраке, и деревянные фигуры Пятерых стояли на границе света и тени. Перед тремя из них трепыхались огоньки свечей, где-то чуть слышно позвякивали колокольчики, колеблемые сквозняком.
Я взглядом поискал что-нибудь непривычное: если северяне обращаются к Шестому, должны ведь они помещать его образ в орсагах? Сходу ничего не заметил, но, обернувшись, увидел над дверями витражное окно: по тёмно-синему небу мчится золотой лис, и от четырёх его хвостов разбегаются зелёные искры. Солнце опустилось ниже, и в закатных лучах витраж вспыхнул и засиял — это было до того красиво, что на мгновение я умудрился забыть, зачем мы пришли. Зажмурился, и, пока изумрудные всполохи гасли в темноте под веками, старался запомнить увиденное.
Карл между тем подвёл к нам орше, облачённого в серое одеяние с яркой вышивкой. Этого человека нельзя было назвать старым, но шесть десятков зим он точно встретил. Наверняка навидался всякого, но Эдаро с Алисой всё равно его удивляли и настораживали — может, из-за того, что в сумраке орсага Эдаровы глаза тускло замерцали.
Служитель кашлянул, поглаживая аккуратно подстриженную бороду:
— Обряд задуман богами для смертных…
В голосе его сквозило сомнение, которое он и не пытался скрыть.
Эдаро выдохнул серебристое облачко пара:
— Смертнее некуда.
— Их согласие должно быть добровольным.
— Конечно, — сказал Карл.
Орше сплёл пальцы перед грудью, красно-золотая вышивка по подолу и рукавам дрогнула и словно ожила. Я разглядел изображения синицы, сопровождающей Верен-Энну, и подумал, что едва ли Алиса рассчитывала на вот такое замужество.
— Вы уверены в своём решении? — осведомился служитель.
— Ещё как, — заверил Эдаро.
Алиса пристально изучала широкие половицы у себя под ногами. Карл встревоженно покосился на неё, потом глянул на меня. Я только вздохнул: внутри у неё была беспросветная вьюга, когда вперёд не сдвинешься, но и назад не пойдёшь.
Четыре изваяния, застывшие по сторонам света, безмолвно взирали на происходящее. Пятый, стоявший почти у самых дверей, тоже возражений не имел, а сквозь шестого лился закатный свет, и это походило на одобрение.
— А исполнилось ли юной нураме…
Алиса обхватила живот и всхлипнула:
— На Равен исполнится, орше. Но до Равена целых три луны, орше. Что люди скажут?
Эдаро виновато понурил голову, хотя казалось, что склонить её ниже попросту невозможно.
Орше опечаленно свёл брови:
— Люди непременно что-нибудь скажут, но нити вершатся не людской волей.
— Шестеро милосердны, — прошептала Алиса.
Служитель, всё ещё сомневаясь, перевёл взгляд на нас. Старший кивнул на Эдаро:
— Не будет обряда — ему конец.
Ни слова лжи. Орше, конечно, понял другое, но мы не стали его разубеждать.
— Пожалуйста, — попросил Эдаро.
Орше возвёл глаза к витражу за нашими спинами и, прошептав невнятно-горестное, повёл Алису и Эдаро к деревянной резной чаше на возвышении в середине зала. В потолке над ней зияло отверстие, и в чашу попадало всё, что посылало небо: свет солнца, луны и звёзд, дождевая вода и хлопья снега.
Мы с Карлом остановились в сторонке, Эдаро и Алиса положили ладони на края чаши, а орше вдруг попятился. Я пригляделся и различил, что руки Эдаро потихоньку покрываются шерстью.
Закат за окнами орсага наливался краснотой.
— Всё хорошо, — сказала Алиса, и ни разу прежде я не слышал, чтобы кто-нибудь произносил это столь неубедительно.
Несчастный служитель посмотрел на Эдаро, стремительно теряющего людской облик, на Алису с огромным животом и в плаще не по росту, и в отчаянии взглянул на меня, а потом — на Карла.
— Так надо, — сказал Старший.
Орше снова вознёс безмолвную молитву к потолку и повернулся к Эдаро и Алисе.
— Как вас зовут?
— Эдаро Ирманн.
Имя царапнуло своей непривычностью: все мы были Румару, и за право называться иначе ещё только предстояло заплатить.
— Своё-то помнишь? — с кривой усмешкой прошептал Карл.
— Главное, правильно выговорить, — в тон отозвался я.
Алиса же как будто растерялась — словно сомневалась в ответе.
— Алиса. Ордо.
Карл чуть нахмурился, но смолчал. А ведь и правда: если Алесард не удочерял её вот так же, в орсаге, Алиса должна носить другое семейное имя. Впрочем, какая разница? Теперь она будет зваться Алисой Ирманн, и, в некотором смысле, Карл прав — так действительно проще.
— Возьми невесту за руку, — велел орше.
Эдаро потянулся к Алисиной ладони, и девушка едва заметно подалась назад.
— Ну начинается, — беззвучно и зло выдохнул Карл.
Но Алиса сладила с собой, коснулась Эдаровой руки — пальцы наверняка холоднее могильного камня.
— Вам, Держащие мир, я вверяю этот союз, — слуга Шестерых двинулся вокруг чаши, Эдаро и Алиса последовали за ним. — Примите под защиту две души, стоящие перед вами, соедините их алой нитью, и пусть будет она крепка и неразрывна.
Шаги шелестели в гулкой пустоте, протяжно вздыхали сквозняки, и слова молитвы тянулись за троими людьми, каждый из которых дорого бы дал, чтобы этого дня не случилось.
— ...Обогрей их негаснущим огнём, светлоликая Верен-Энна, и пусть он освещает их путь до самого Моста. Разверни над ними белые крыла, всемилостивая Руэ-Данну, и стань опорой в самое лихое время, всех слышащая Тайе-Лару...
Хилые огоньки свечей перед изваяниями богинь трепетали, гнулись и норовили умереть. Алисины ноги выскальзывали из валенок, она спотыкалась на каждом шагу, и, забываясь, слишком стискивала подушку, которая начинала проминаться.
— …Яви милосердие и не обрежь их нити прежде старости, ждущая нас Тассе-Каан. Не оставь их покровительством, о всеведущий Юре-Саар, и склони чаши весов в пользу их дома.
На шестом круге Алиса едва не упала, но Эдаро вовремя поймал её.
— …А ты, незримый и неназванный, не подойди, но защити. Полукругом станут их соединённые руки, а ты силою своей замкни круг, и огради их души и тела от всякого чужого.
Я верил в богов — как же без этого — однако полагал, что им обычно не до нас, и, наверное, оно и к лучшему. Теперь же всерьёз боялся, как бы Держащим мир не вздумалось посмотреть на обряд в регенарском орсаге.
Но боги безмолвствовали.
— Согласен ли ты, Эдаро Ирманн, взять за руку и вести до самой смерти женщину, стоящую перед тобой?
— Согласен, — голос его изменился до неузнаваемости.
Орше извлёк из мрака бутыль, плеснул содержимого в чашу. Жидкость была тёмная, как красное вино. Холодные потоки воздуха повлекли по орсагу запах мха и древесины.
— Обещаешь ли ты перед людьми и перед богами беречь её и хранить ей верность?
— Обещаю.
И орше снова принялся лить вино.
— Назовёшь ли ты Алису Ордо своей женой?
— Назову.
Вина набралось на треть чаши.
— Согласна ли ты, Алиса Ордо, подать руку Эдаро Ирманну и следовать за ним до самой смерти, вверить ему свою жизнь и свою судьбу?
Мне показалось, что Алиса, уже растерявшая всю решимость, хочет высвободить пальцы из ладони Эдаро, но он не отпустил.
— Согласна, — прошелестела девушка.
Вино снова полилось в чашу, а Карл тихо вздохнул:
— Лучше бы они его пили.
Орше, по счастью, не услышал. Продолжал задавать вопросы, и Алиса отвечала, а я вспоминал серое зимнее утро в пустом красном городе. Мы зеваем и переговариваемся: в Тамге вещие сны, кому что снилось?
— Я, видишь ли, женился.
Эдаро мрачен и уныл. Увиденное во сне произвело на него настолько тяжёлое впечатление, что он и не пытается шутить по этому поводу.
— ... Я помню орсаг, помню, как мы идём вокруг чаши, как служитель обращается к Держащим мир... И помню, что она плачет, — Эдаро смотрит куда-то в сторону.
«Не воспринимай всерьёз», — говорит ему Карл.
Никто и не воспринял. Чтобы Эдаро да женился? Никак, никогда, невозможно.
— Назовёшь ли ты Эдаро Ирманна своим мужем?
— Назову.
Служитель велел обоим погрузить руки в чашу и накрыл их расшитой тканью. Потом шёпотом обратился к Эдаро, и тот послушно произнёс:
— Я твой, ты моя, и я клянусь, что так будет до прихода Смерти.
— Я твоя, ты мой, и я клянусь, что так будет до прихода Смерти, — слёзы градом катились по Алисиным щекам и падали на золотую вышивку.
Эдаро вдруг вздрогнул и зашипел сквозь зубы. Орше изумлённо вскинул голову и уставился на него. Перевёл взгляд на Алису, на миг прикрыл глаза и дал выход чувствам прерывистым вздохом. Слушать его мне совсем не хотелось.
Служитель возвратил самообладание и повернулся к нам.
— Что говорить-то? — буркнул я, и эхо потащило мой голос по орсагу.
— Назовись и повторяй за мной.
— Я, Геддард Шеккар...
— ...видел, как вершился обряд.
— Видел, как вершился обряд.
— Да увидят нас Шестеро. Вверяю тебе жену, — орше вложил Алисину ладонь в руку Эдаро.
Капли вина падали на пол и более всего походили на кровь.
Служитель снова покосился на нас.
— Я, Карл нан Вир, — вздохнул Старший.
— ...слышал клятвы.
— Слышал клятвы.
— Да услышат нас Шестеро. Вверяю тебя мужу.
Алисины руки утонули в Эдаровых ладонях. В нём теперь всё было как полагается — разве что красная вязь, покрывшая правую кисть, цепляла взгляд своей непривычностью.
Свечение в глазах Эдаро погасло, он повёл плечами, распрямляясь.
— Целуй жену, — пробормотал орше, отворачиваясь.
Мы уйдём, а он кинется замаливать совершённый обряд.
Алиса зажмурилась, из-под век скатывались слёзы.
Эдаро наклонился и осторожно-осторожно поцеловал её в лоб.
Карл
Девицы, на которых заглядывался Эдаро, неизменно были хороши и глуповаты. Кот выбирал восхитительно двуличных красавиц: одно на словах, другое на уме, третье — на деле; это его, кажется, забавляло. Драконовы, напротив, отличались прямолинейностью и были напрочь лишены влюбчивости — вероятно, Младший считал, что так честнее. Мне нравились красивые, остроязыкие и самостоятельные, но в любом случае все эти девушки были хоть сколько-то понятны и, чаще всего, предсказуемы.
Предугадывать Алису я не взялся бы и под страхом смерти. Задумка с подушкой была остроумна, представление в орсаге — правдоподобно, но на том всё её хладнокровие закончилось, и его жалкие остатки обратились в слёзы, лившиеся на ступени. Алиса булькала в ладони и трепетала плечами, а Эдаро и Дракон беспомощно переглядывались.
— Ну, что ты… — Младший осторожно тронул её за локоть.
Девчонка ткнулась лбом ему в грудь, стукнулась о зашитые в куртку селуровые пластины и разревелась пуще прежнего. Дракон застыл, неловко держа руки на весу. Я поймал его отчаянный взгляд и вскинул раскрытые ладони: такое уж точно не ко мне. Слова вроде «Ты сама согласилась» и «Ничего страшного не случилось» тут не помогут.
Подушка вывалилась из-под платья, но Алиса не обращала внимания — рыдала, как обычно плачут маленькие дети: всхлипывая и сотрясаясь всем телом. Двое шагавших мимо стражников покосились с подозрением.
Растерянный Эдаро подобрал подушку, отряхнул от снега и замер, не зная, как себя повести. Шагнул было к новоиспечённой супруге, но я поймал его за плечо:
— Тебе, конечно, теперь сами боги велели с ней возиться, но начни с завтрашнего дня. Пойдём-ка.
Дракон обречённо вздохнул. Погладил Алису по встрёпанным волосам, забормотал на ухо что-то утешительное — для этого ему приходилось сгибаться чуть ли не вдвое, а я потянул Эдаро за собой.
Закат догорал за крышами, быстро темнело. Эдаро волокся рядом, глядя под ноги — не от желания рассмотреть что-то в сумерках, но от невозможности поднять голову выше, и я даже злиться толком не мог. Теперь уже не скажешь: видишь, что из-за тебя получилось. Сейчас — наверное, впервые, — он понимал это лучше меня.
Угадав, о чём думаю, Эдаро глянул искоса:
— Будешь просто молчать? Никакой воспитательной беседы и разъяснительной затрещины?
— Я могу сделать хуже?
— Вряд ли.
— Так к чему даром тратить слова и затрещины? Ещё пригодятся.
Он фыркнул и тряхнул головой, и я добавил:
— …И потом, Кот ведь никуда не делся. Ждёт-не дождётся, когда ты вернёшься.
— Я ему всё объясню, — пробубнил Эдаро.
— Осталось сделать так, чтобы он выслушал.
Где-то на соседней улице звонкие девичьи голоса затянули песню на алеме. Слов я не понимал, но песня была красивая, и веяло от неё какой-то сладкой жутью — так поют о неизбежном: не то о смерти, не то о любви.
Эдаро потёр правую кисть, поднял к лицу, пристально разглядывая при быстро гаснущем вечернем свете.
— Пока держал руку в чаше, сильно пекло — думал, ожог останется.
Ожога не было, только затейливый узор — будто и правда тонкая красная нить пристала к коже: сплошные перекрестья и петельки.
— Не приходилось о таком слышать, — сказал я. — И, судя по орше, ему тоже. Может, дело в твоей… гм… наружности?
Эдаро испуганно вскинул глаза:
— А что, всё так же?
— Уже нет, — успокоил я. — Но перед обрядом ты был тот ещё красавец. На месте Алисы я бы тоже разревелся.
Сперва я уловил шорох, позвякивание и тонкий, чуть слышный смешок, а потом она возникла из узкого переулка: невысокая девичья фигурка в пушистой шубке и светлом платке на плечах. Лицо смутно белело во мраке.
Эдаро отпрянул, хватаясь за кинжал, но по-смешному не выпуская подушки, а я загородил его собой. Пальцы сами стиснулись на рукояти меча, хотя я уже знал, что от этих меч не защита.
— Как тебя звать, незнаемый-невстреченный? — прозвенел голосок.
Так. Я обернулся к Эдаро, тот застыл в недоумении.
— Нуры, так нечестно, — сказал из переулка другой голос, тоже девичий.
— Какой Темноты? — рявкнул я.
— Нужно ответить, — тихо попросила подошедшая Алиса. — Незачем портить человеку вечер и судьбу.
— Геддард, — назвался Дракон, и незнакомка разочарованно застонала:
— Да что за имя такое…
Мы с Эдаро против воли хмыкнули. Имечко у Дракона и правда было из странных, но мы так и не сумели выяснить, откуда он с таким мог взяться.
— Зато молодой и красивый, — успокоили девушку из темноты.
— Тут не видать, красивый или нет, — возразил другой голос.
— Главное, что не старикан, как у Альды, — отозвался третий, а четвёртый полюбопытствовал:
— А может, сразу спросим? Тут ещё двое — как раз мне да Ильме.
— Не считается.
— Мы так до утра простоим! — возмутилась одна из девушек.
— Я же говорила, надо было идти на Высокую улицу, а вы…
В переулке началась шумная возня. Я чувствовал себя глупее некуда.
— Что это за…
— Не ругайся, а то у кого-нибудь муж злой будет, — Алиса издала странный звук — не то всхлип, не то смешок.
— Ты плачешь или смеёшься? — не удержался я.
— По-моему, и то и другое, — ответил Дракон.
— Так не бывает.
— Это у тебя.
Препирательства в переулке перешли в звонкий смех, и девицы куда-то убежали. Я нашарил в кармане светляк, подбросил в воздух. Алиса деловито вытерла заплаканное лицо ладонями и пояснила:
— Это просто гадание. Ничего больше.
— На что? — Эдаро продолжил путь, мы пошли за ним.
— На жениха, разумеется, — пояснила девушка, подбирая полы плаща. — Нужно выйти вечером в переулок и сказать: «Встречный-поперечный, приходи, судьбу мою приводи». А потом спросить первого прохожего, как его зовут — такое же имя будет у будущего мужа.
— А если женщина подвернётся? — полюбопытствовал Дракон.
— Узнаешь имя свекрови.
— Я правильно понимаю, что кому-то теперь предстоит мучиться в ожидании человека с именем Геддард? — уточнил я, и Младший закатил глаза.
— Не обязательно, — Алиса поправила капюшон. — Мы вот на прошлый Йорм тоже гадали…
Она чуть запнулась, словно смущаясь тем, что к каждому случаю приводит пример из даргойской жизни. Как там Кот сказал? «Отразилась история всего мира»?
— Только не говори, будто тебе встретился кто-то с именем Эдаро, — подтолкнул я.
— Мне встретился кот, — вздохнула девушка.
Эдаро удивлённо поднял брови.
— Мы прятались в Яблоневом переулке — через него много народу ходит, но на мне, как назло, наступило затишье. Долго-долго ждали, девочки уже замерзать начали. И вдруг Тайка говорит: «Ой, идёт кто-то…» Да только оказалось, что это кот лазал по дровянику. Здоровущий такой, серый — у Мати-портнихи жил. Кот спрыгнул и дёру, а девочки в хохот… Наутро весь Даргой называл меня «кошачьей невестой».
Дракон хмыкнул, Эдаро задумчиво обнял подушку, а я отчего-то вспомнил стражника Таро. Он не упоминал кошачью невесту, зато печально улыбнулся: «Алиса-ветер-в-голове».
— Только ведь получается, что я и правда вышла замуж за того, кто был котом, — тихо добавила Алиса. — Пусть и на время.
— Но теперь-то я человек, — сказал Эдаро. — Можно хвастаться перед соседками.
— В первую очередь твоей скромностью, — кивнула Алиса.
Дракон рассмеялся и тут же схлопотал от Эдаро подушкой.
Я оглянулся на улицу, оставшуюся за спиной. Там неподвижно стояла девушка в каком-то светлом платье. В жёлтом, что ли.
Глава 19. Снова Регенар
Алиса
— Дядь, а если я не выйду замуж?
Алесард, не отвлекаясь, продолжает растирать в ступке крапивные корни.
— Ну и что?
— Станешь одинокой старухой вроде нуры Лирой, будешь прикармливать ворон и ненавидеть детей, — дразнится Таро, расставляя на полках подписанные склянки.
— Ничего подобного, — вступается Анджей. — Из тебя выйдет славная и милая старуха, которая прикармливает синиц. Но детей ненавидеть всё равно будешь…
Алесард усмехается укоризненно и насмешливо.
— Не слушай дуралеев, милая. Жизнь не вокруг чаши вертится.
…Я отчего-то никогда не верила в своё замужество. Кого угодно представила бы в орсаге с калиновым венком на голове, но только не себя — может, оттого что дядя не стремился разубедить, говорил: «Это неважно». На упрёки и причитания Фарии он неизменно отвечал, что если идти замуж, то лишь по любви да за человека, который ищет понимания, а не приданое или работницу в хозяйство. Порой мы вспоминали о хождении вокруг чаши и «кошачьей невесте», но я точно знала: это просто слова, шутка из тех, которые каждый временами шутит о себе. Хейно — о том, как переберётся жить в Даргой, Юрген — о выкупе «Гнезда» у Эбингов, а мы с Алесардом — о моей свадьбе.
«Не вздумай раньше двадцати. И ни в коем случае не за мага».
Я натянула одеяло на голову, вдохнула тёплую тьму с запахом сена и дыма. Помнится, снежень не наступил, а я сидела и мечтала, как этот Йорм переменит всю мою жизнь. Домечталась, переменил — да так, что жизнь теперь не моя…
Выступившие слёзы защипали глаза, и я зло стиснула зубы. Не хватало только опять разреветься. Потрогала левую руку, но на ощупь узор не различался: гладкая кожа, косточки и вены, ссадины и царапины — вот вылезу сейчас из-под одеяла и пойму, что никаких нитей, а весь этот день привиделся мне во сне...
Тюфяк просел под весом чужого тела. Я подскочила, одеяло свалилось на пол.
— Я стучал, но ты не ответила.
Эдаро сидел на краю кровати спиной к едва краснеющему камину, и я толком не различала выражения его лица. От этого мне сделалось не по себе. Я впервые подумала, что к нему относится слово «муж», и ужас заставил меня втянуть живот, а потом… Потом я узнала запах, поднимавшийся над кружкой, которую он держал в руках.
— Это что, шоколад? — шёпотом спросила я.
— Он самый, — Эдаро протянул кружку мне.
Кружка была горячая и шершавая, и от ароматного пара, тянувшегося за ней, немедленно защекотало в носу, а на глазах едва не навернулись слёзы — опять. Я зажмурилась и осторожно сделала глоток. Эдаро не пожалел ни молока, ни мёда — боги, как прекрасно. Как сладко, как уютно, как знакомо, и совсем не важно, что чуточку горчит, ведь остальное, самое важное — на месте.
…У шоколада вкус заботы. Сказок, нашёптанных в золотистом полумраке, бережно подоткнутого одеяла, тёплой ладони на волосах и мягкого укора: «Неужели болеть удумала? Кто же на Инар жаворонков звать будет?» Есть легчайший привкус отступившего, уже не настоящего страха — и своего, и чужого: навернулась с яблони, да так, что Ютка раскричалась, будто я насмерть убилась, и обеих нас потом отпаивали шоколадом, и Алесард, Ойрэ и Фария тоже его пили. Но острее всего в шоколаде заметна сладость дальних странствий, потому что Юрген добывал его невесть где и всякий раз рассказывал очередную историю: о гавани Улагара, куда приходят корабли с бесценным грузом, о коварном Бирюзовом море и морских драконах, о чудесах полусказочного Черхата и красивых обычаях дальних стран.
— По правде сказать, рассчитывал тебя удивить, — усмехнулся Эдаро. — Но, похоже, не удалось.
— Могу спросить, где взял, — я улыбнулась, а сама понадеялась: вдруг он тоже расскажет что-нибудь эдакое.
— В миррской лавке купил, — Эдаро пожал плечами, и я потопила разочарованный вздох в очередном глотке шоколада. — Знакомец возит из Доэргана.
— Из Доэргана? — удивилась я. — А я думала, шоколад растёт в Черхате.
Эдаро склонил голову набок, пристально глядя на меня.
— Из Черхата, конечно, тоже можно… Но втрое дороже и попробуй дождись. Я вот на сей раз не дождался. А ты, я так понимаю, к черхатскому привыкла?
— Да, — я осторожно поболтала напиток в кружке. — У нас всегда такой был.
— Всегда?
— Ну, обычно…
Удивление во взгляде Эдаро сменилось глубокой задумчивостью, он как будто что-то подсчитывал в уме, пока я тянула из кружки мягкую сладость, от которой серая хмарь внутри меня светлела, истончалась и развеивалась.
Наконец Эдаро медленным, странно неловким движением откинул волосы со лба и тихо произнёс:
— Я не сказал «спасибо». Не самое подходящее слово для… всего, что случилось, но других я не знаю.
— Шоколада хватит.
И мы молчали, пока кружка не опустела. Тогда я сказала не совсем правду:
— Это неважно.
— Было бы неважно, ты бы не плакала.
— Невесте положено плакать, — неловко отшутилась я. — На каждой свадьбе рыдают.
— Ах, вот оно как... — недоверчиво протянул Эдаро. — А я и не догадался.
— На свадьбах не бывал?
— Не довелось.
Я разглядывала узоры на наших руках. И правда одинаковые, зеркально отражённые: у меня на левой, у Эдаро — на правой. Они начинались на запястье у большого пальца и расползались по тыльной стороне ладони, заканчиваясь сразу над костяшками. Усмотреть закономерности в переплетениях красных линий не получалось, хотя я честно старалась. Говорили, будто по узору можно предсказать, каков окажется брак: в богатстве или бедности предстоит жить супругам, воцарится ли понимание меж ними или будут лаяться хуже собак, родятся ли свои дети или придётся воспитывать чужих… Ютка умела разбирать такое — ну, или попросту выдумывала. Всем, чью свадьбу праздновал Даргой, она гадала счастье и верность и рассказывала так уверенно и вдохновенно, что усомниться было попросту невозможно. Она и мне обещала подобное всякий раз, когда мы любовались очередной свадьбой: платьями с алыми расшитыми поясами, калиновыми венками, радостными лицами молодых и родни. «Ты, Лиса, чудная, и, значит, станешь счастливее всех. За скучного даргойца не пойдёшь, твой муж окажется отличен от прочих и будет всем на зависть». Ох, знала бы ты, Ютка…
— Моя подруга утверждала, что по линиям можно предсказать будущее брака, — поделилась я, чтобы не молчать.
— Проще простого, — с серьёзным видом согласился Эдаро и, взяв мою ладонь, развернул её к свету.
Руки у него были тёплые — не то что в орсаге, — но всё такие же жёсткие, словно выточенные из дерева.
— Вот тут — долгая дорога, — Охотник легко коснулся завитка на запястье. — Луны на две… Может, на три, но это нежелательно. В конце дороги красивый город — сплошные чудеса, о которых даже не расскажешь толком, всё равно никто не поверит. А это спутники, что будут сопровождать в дороге. Не сказать, чтобы повезло: трое дурковатых и всего один хороший…
— Он же самый скромный?
— Да-да, — Эдаро рассеянно кивнул и указал на линию под мизинцем: — А вот здесь знак возращения домой.
Я не ответила, и он добавил:
— Не без сложностей. Но как-нибудь.
«Это ведь Эдаро — дели на три всё, что слышишь». Кот, наверное, понимал в своих друзьях поболее моего, но подозревать Эдаро во лжи мне не хотелось.
— …И, определённо, ты найдёшь себе другого мужа, однако очевидно, что он не будет таким чудесным, как я.
— И скромным?
Эдаро фыркнул, я высвободила руку и, глядя в сторону, сказала:
— Узор-то одинаковый.
Он очень легко пожал плечами:
— Ну разумеется. Разве ты без меня попадёшь домой? И как выберешь хорошего жениха, который поймёт наше положение? За всем прослежу, а потом… Потом видно будет. По узору дальнего будущего не разобрать.
Я хмыкнула. Заглянула в кружку, убедилась, что она пуста и покосилась на Охотника. Он истолковал взгляд правильно и неуловимым жестом умелого картёжника извлёк из кармана льняной свёрток. Внутри оказались тонкие пластинки полупрозрачной сливовой пастилы, чуть прилипавшие к пальцам.
— Ты подкупаешь меня едой? — спросила я, чувствуя, как растекается на языке кисловатый вкус лета.
— Похоже на то, — признал Эдаро. — Получается?
— Пока не знаю, — я потянулась за следующим кусочком.
Припомнила йормский пирог с медовухой и пришла к неутешительному выводу. В сказках герои, падкие на еду, далеко через волшебные леса не уходят… Но вкусно ведь.
В Эдаро ничего не переменилось, но он вдруг громко сказал:
— Что ты там топчешься? Иди сюда.
Отворилась дверь, Дракон шагнул через порог, пригнув голову.
— Я не топчусь, я мимо шёл.
— Больно медленно.
За то, что расплакалась в орсаге, мне было стыдно, но зато теперь я знала: Дракон надёжный и тёплый и пахнет чем-то вроде свежей древесины — запах нового, недавно построенного дома, — а ощущение от его ладони на макушке почти такое же, как от Алесардовой руки, и это знание… успокаивало.
Дракон облокотился о спинку кровати, заметил пастилу и удивлённо приподнял брови:
— У Шестого отрос новый хвост — ты решил делиться?
— Не со всеми, — Эдаро отодвинул свёрток подальше. — Тебе не положено.
— Почти двадцать лет тебя терплю — и не положено? — Дракон попробовал дотянуться через его голову.
— Когда будет двадцать, тогда и поговорим, — Эдаро толкнул его локтем.
— Не дотянешь, — усмехнулся Дракон.
— Уж как-нибудь, — пробормотал Эдаро.
Дракон похлопал его по спине — не то утешая, не то угрожая, — и сел на соседнюю кровать, вытянув бесконечные ноги под мою.
— Алиса, а расскажи про Илларенн и Йона? — попросил он. — Я, собственно, за тем и пришёл.
— Разве не на запах шоколада? — поддел Эдаро.
— Будто я не знаю, что ты жмот каких поискать.
Мне подумалось, что они затеяли это для меня — чтобы я фыркала с их беззлобных шпилек и не огорчалась из-за остального. И хотя остальное от этого никуда не делось, я всё равно испытала тёплое чувство благодарности.
— Ну, как водится — давным-давно… — подсказал Дракон.
— В тысяча сто восемнадцатом году эпохи Веры, — уточнила я протягивая ему кусочек пастилы. — Доподлинно известно, потому что от Йона Железного Сердца пошёл род Таларна, который правил Альфхёльмом до самого его присоединения к Юканиму.
Эдаро с Драконом посмотрели друг на друга.
— Припоминаю, — покивал Эдаро, и это был, пожалуй, первый раз, когда я ему совсем не поверила.
— Йон родился восьмым сыном в семье, что некогда числилась среди Великих Дворов Севера, но к Йонову рождению обеднела и измельчала, — продолжила я. — Всё детство он слушал легенды, восхвалявшие подвиги прадедов, и с ранней юности начал грезить возвращением величия своему роду.
— Именно этим? — спросил Дракон. — Или просто богатством и властью?
— Неизвестно. Чего бы ни добивался Йон на деле, путь его был труден, но юноша одолевал его с честью. И, раз уж вы наслышаны об истории Альфхёльма, пересказывать все приключения Йона я не стану…
Эдаро усмехнулся и завёл глаза к потолку.
— …Важно, что однажды Йон пожалел врага — Иллариса Багряное Копьё из рода Ласар.
— Жалеть человека с таким прозвищем — глупейший поступок, — хмыкнул Эдаро.
— Они были друзьями, — объяснила я. — Не теперь, но когда-то давно. Потому, победив в битве, Йон не убил и не пленил Иллариса, а позволил ему покинуть поле боя.
— Умно, умно…
Я чуть пихнула Эдаро ногой и сама же испугалась — более всего лёгкости, с которой это проделала.
Эдаро только чуть сощурился — насмешливо и без всякого осуждения.
— Заслужил, — сказал Дракон, и я обрадовалась, что он тут сидит.
Посмотрела на Эдаро и поняла, что и он тоже рад.
— Илларис не оценил Йонова благородства. Исцелившись от ран, он собрал новое войско и на сей раз победил. Чудом уцелевший Йон рассудил, что в беде повинно его доброе сердце, и отправился к кузнецу Хелге. Слава о мастерстве Хелге шла по всему Старому Северу, но лишь самые отчаянные добирались до его жилища в Долгих горах со смиренной просьбой выковать непобедимый меч или непробиваемый доспех. Йона не отпугнули ни рассказы о страхах с горных перевалов, ни слухи о самом Хелге, он шёл целый год и наконец переступил порог кузницы. Не поклонившись и не размениваясь на долгие разговоры, Йон попросил не о щите или мече — он попросил о железном сердце: таком, которое будет холодно и прочно и не взрастит в себе ни жалости, ни сострадания. Хелге согласился выполнить такую работу и плату потребовал совсем небольшую — всего лишь обещание вступиться за него, когда придёт время. Йона просьбе не удивился: в конце концов, Хелге — кузнец из глуши, а он, если повезёт, — правитель Севера. Так Йон получил железное сердце. Он заменил им настоящее, живое и глупое, и вскорости собрал под своей рукой весь Альфхёльм. Враги рассеялись, как туман под солнцем, а Йон Железное Сердце воссел на Каменном троне. Семь лет он правил Альфхёльмом и, наверное, был не худшим королём из всех, кого знавали эти земли, но добрым его никто не назвал бы.
— А через семь лет из Долгих гор явился умелец-кузнец? — угадал Дракон.
— Верно. Не глядя на обмершую стражу, он вошёл в тронный зал и сказал: «Помнишь данное слово, Йон Железное Сердце?». Йон, конечно, помнил и отпираться не стал. «Перед кем я должен вступиться за тебя, кузнец?», — спросил он. «Перед теми, кто научил меня ковать непобедимые мечи и железные сердца», — ответил Хелге.
Эдаро встал и скормил огню ещё несколько поленьев — хотя в комнате и без того было тепло.
— …Незримые не просили много и не просили мало. Дело в том, что только люди, хрупкие и смертные, наделены даром создания, а Другие не способны ни гвоздя выковать, ни рукав вышить. Однако они могут одарить человека невиданным мастерством, а после, как выйдет срок, непременно заберут его к себе — вот и Хелге в обмен на своё удивительное умение должен был уйти на Изнанку. Кузнецу очень этого не хотелось, и он задумал выставить вместо себя Йона: его, с железным сердцем, незачем жалеть, а королевское слово он наверняка сдержит. Так и вышло. Йону пришлось сказать: «Пойду с вами вместо Хелге-кузнеца — такова моя воля», и времени у него осталось с воробьиный чих — до заката двенадцатого дня нового года.
— Ради него никто не потащился бы стоять на пути у незримых, — усмехнулся Дракон, и Эдаро посмотрел удивлённо, а я улыбнулась. Нет сомнений, обернись всё не так благополучно, Охотники на тринадцатую ночь и правда отправились бы торговаться с уходящими.
— …Йону не хотелось оставлять королевство, которое он собирал с таким трудом. Не желал он прощаться и со всем лунно-солнечным миром: с Лисьими Огнями, берёзовыми рощами и холодными реками — неизвестно, мог ли он любить всё это, но привык-то точно. Король пошёл к мудрым магам и спросил, как ему быть, однако они ничего не ведали о незримых, ибо колдовство делает самонадеянным. Йон поклонился канам норгэли, но и они не дали ему совета. Он добрался до белых земель лаами, но те испугались человека с неживым сердцем и умчались прочь, на дальние берега Стального моря. Отчаялся правитель Севера. Бродил по безлюдным окраинам своих владений и ломал голову, как уберечь королевство. Кого назначить преемником? Как избежать новой войны, которая непременно последует за безвластием? Там, в обычной своей жизни, воюя и управляя Альфхёльмом, Йон помышлял о наследнике, но не торопился им обзавестись. Нельзя решать сгоряча такое важное государственное дело; сперва нужно подыскать достойную невесту — чтобы, взяв её за руку, укрепить южные рубежи, обрести союзников на востоке или хотя бы заручиться поддержкой в Совете Западных земель… Словом, Йон оказался неженат, и теперь, перед лицом не-смерти думать об этом было поздно.
— Подумать о браке никогда не поздно, — пробормотал Эдаро, и мне опять сделалось смешно.
— Однажды ночью — как раз наступал Йорм, — король попросил ночлега в обветшавшем орсаге. Холодный ветер продувал стены насквозь, и сквозняки стонали и тянули унылую песнь под прохудившимся сводом, однако покидать орсаг раньше утра не собирался ни Йон, ни пятеро других путников. Они любезно поздоровались с Йоном и пригласили его к костру, разведённому прямо посреди зала. Йон назвался и сел рядом, пытаясь разглядеть в полумраке новых знакомцев — вроде бы, мужчину и четырёх женщин. Все они удивляли Йона: он никак не мог решить, стары или молоды его соседи. Пока он гадал, одна из пятерых спросила Йона, как он очутился в такой глуши. Терять королю было нечего, и он поведал им свою беду. Говорил долго, но наконец замолк. Пятеро тоже молчали, а Йон приметил особенно густую тень в дальнем углу. Он посмотрел на тень, а тень посмотрела на него — глазами мерцающими, словно звезды, и оказалась лисом, чья шкура черна, как сама ночь. Так Йон догадался, что сидит не возле пятерых, а возле Шестерых.
Я зевнула, немного жалея, что взялась рассказывать эту длинную историю. Золотистый полумрак комнаты оседал на ресницах и делал веки тяжёлыми, нанизывать слова в правильном порядке вдруг стало сложновато — неуместная тишина так и норовила вклиниться между ними.
— ...Ночь текла через орсаг, Шестеро безмолвствовали. Наконец одна из них сказала: «Отрёкшись от человеческого сердца, ты отказался и от нашего заступничества. Теперь мы не в силах помочь тебе, но, может быть, среди людей найдётся та, что поможет». Мраморно-белыми пальцами, не горячими и не холодными, она обвязала вокруг Йонова запястья красную нить; второй конец нити остался висеть свободно — не слишком длинный и не слишком короткий. «Если какая-либо женщина по доброй воле согласится привязать его к своей руке, будешь спасён», — пообещала Йону одна из Шестерых. Ни сам Йон, ни кто другой наверняка не знает, которая это была…
Я пихнула подушку локтем, сползла пониже и уложила на неё потяжелевший затылок.
— Что было потом? — спросил Дракон, и его голос прозвучал до странного громко. — Нашёл Йон ту, которая пожелала стать женой короля?
— Не-е-т, — протянула я, зевая в ладонь. — Все знали, что у Йона вместо сердца кусок железа, а потому и говорить-то с ним боялись. Глашатаи заглянули в самые дальние закоулки Альфхёльма, но ни одна девица, женщина и даже старуха не пожелала обречь себя на жизнь с мужчиной, чьё сердце не ведает ни любви, ни хотя бы жалости. Двенадцатый день был на исходе, и Королевский Совет уже назначил преемника, когда стража привела девушку, постучавшуюся в ворота замка. Звали её Илларенн, и Илларис Багряное Копьё приходился ей родным братом. Илларен давно любила Йона — с тех времён, когда они с Илларисом были лучшими друзьями, — и вражда разбила ей сердце, но любовь в нём не угасла. После победы Йона они с братом сбежали и спрятались далеко на юге. Илларенн никогда не отважилась бы предстать перед королём Севера, обещавшим казнить всякого Ласара, чья нога ступит на земли Альфхёльма, если бы не Йонова беда. Любовь пересилила страх, девушка вошла в тронный зал так же спокойно, как некогда вошёл Хелге-кузнец, и сказала: «Вот я, Илларенн из рода Ласар. Мне не нужно ни награды, ни обещаний, но позволь взять нить, что обвязана вокруг твоей руки, и пойти с тобой, куда бы ни вела твоя дорога». Йон посмотрел на неё и…
Я запнулась, зевая и раздумывая. В изложении Алесарда Йон не сомневался — очень уж ему хотелось спастись. Но Юрген рассказывал другое: «Он сперва отказался. Не пожелал платить чужой свободой за свою».
— …и вспомнил, что Илларенн некогда казалась ему красивее всех девушек, а её брата он называл другом. Король ответил: «Нет. Не дам я тебе эту нить — как ты со мной, железносердым, жить будешь?» Илларенн на это только улыбнулась: «Разве железное сердце подсказало бы такой ответ?». Тем же вечером, пока не догорел последний закат, Йон привёл Илларен в орсаг и сказал: «Посмотрите, Светлые. Вот та, которая согласна разделить со мной вашу нить». В тот же миг красная нить превратилась в узор на их руках. Незримые больше не показывались Йону, а люди с тех пор знают, что обряд сбережёт, если вдруг сдуру пообещался Другим.
Дрова в камине прогорели и осели, выбросив сноп жёлтых искр. Я потянулась и распрямила затёкшую ногу, ёжась от ощущения иголочек в лодыжке. Уютная тяжесть одеяла на плечах прижимала меня к мягкому тюфяку.
— Так любил Йон жену или нет? — спросил Эдаро.
— Никто не знает, — ответила я.
Не стала вспоминать слова незримых о том, что Илларенн не единожды пожалела о своём решении.
Где-то в городе ударил колокол, отмечая время между вечером и ночью — ещё не так уж поздно, но присутствие Охотников всё равно распадалось на голоса и шорохи, да и те постепенно отдалялись, сменяясь уютным знанием того, что сидит рядом кто-то надёжный и совсем не страшный…
— А что стало с Хелге? — теперь голос Дракона прозвучал приглушённо, будто издалека.
— Мне любопытнее, как сложилась жизнь преемника, назначенного Советом, — откликнулся Эдаро.
— Йоном Доброе Сердце короля не прозвали, потому предполагаю, что быстро и незавидно, — сказал Дракон.
И, кажется, что-то спросил, а я вроде бы ответила — а может, это мне уже снилось.
Дракон
Мы ещё рассуждали о кузнеце и наместнике, а Алиса, едва договорив, тут же заснула, смешно примяв щёку подушкой — я и не видел прежде, чтобы взрослые трезвые люди проваливались в сон так быстро.
— Я бы тоже не отказался, — зевнул Эдаро, глядя на неё. — День выдался слишком долгий.
— У тебя остались кое-какие дела, — напомнил я. — На твоём месте я бы с ними не затягивал.
Он рассеянно кивнул. Чуть посомневался, но поправил на Алисе одеяло.
— Учишься быть заботливым супругом? — шёпотом поддразнил я. — Карл предлагает спор, говорит, дня на три тебя хватит. Давай поставлю на седмицу, а? Деньги пополам.
Он ткнул меня в бок: разом «не шуми» и «отстань», и мы ушли, тихо закрыв за собой дверь.
А возле лестницы напоролись на Кота, как бегущие с поля боя напарываются на отряд копейщиков — Котов взгляд наводил именно на это сравнение.
— Слушай, — начал Эдаро, заступая ему дорогу.
На том слова у него, говорливого и находчивого, закончились. Оба молчали, а я оглядел ступеньки, размышляя, что случится, если Эдаро вдруг полетит вниз. Наверное, ничего — не так уж высоко. И потому я счёл за лучшее убраться: это Алисе я нужен, чтобы освоиться, а эти двое сами разберутся. До убийства дело не дойдёт, а всё прочее что-нибудь, да прояснит.
В зале колыхался уютный жарковатый сумрак, и я вдруг понял, что страшно голоден. Поводов для расстройства хоть отбавляй, но теперь уже ничего не поделаешь, да и не случилось настоящей беды. Поэтому сейчас съем здоровущую миску жаркого и выпью кружку эля, а после лягу спать, и пускай с Эдаро разбираются Карл и Кот. Потом и мне что-нибудь припомнят — уж найдут, что, — но, если повезёт, я буду хотя бы сыт. А может, даже пьян. Тогда, наверное, лучше не эль, а медовуху?
Нынче в «Белом гусе» было не протолкнуться. Добропорядочные горожане явились скоротать праздный вечер за кружкой хмельного и сплетнями, а те, кого в Регенар принесла дорога, нашли ночлег и теперь проводили время за едой и разговорами. Пахло дымом, хвоей и чуть подгоревшей выпечкой.
За длинным столом у камина расположились шестеро наёмников: пятеро парней и девушка. Худенькая и невысокая, она не производила угрожающего впечатления, однако с ней держались опасливо-уважительно — наверное, потому что она была магом. Три стола у входа занимали почтенные регенарцы, по виду как будто пекари; скрепляли вином некую сделку. У лестницы сидели два старика и паренёк лет шестнадцати. Под столом у их ног что-то возилось, и я почти признал в этом собаку, но лап, иногда вылезавших на свет, было как будто больше четырёх. В дальнем углу сгорбился мужчина лет сорока; стол, который он занял, был бы впору четверым, но никто не спешил разделить с ним пустующие скамьи. На левом рукаве его куртки виднелась кожаная нашивка: красный меч в белом круге — палач, значит. Не удивлюсь, если под рукавом у него знак гончей — добрая половина палачей получается из бывших Охотников.
Огибая гостей и торопливых подавальщиц, я протиснулся к столу у окна. Он единственный оказался свободен и, я сразу догадался почему: ледяной сквозняк, проникавший в щель между ставнями, заставлял вспомнить о куртке.
— Напишу трагедию, продам в Миррский театр, — с тоскливой ненавистью произнёс Карл за моей спиной.
— В нашем балагане трагедий нет, — не поворачиваясь, отозвался я. — Сплошной фарс.
Старший постоял молча, потом перелез через скамью и сел возле меня.
— Я не сказал того, что следовало.
И поставил на стол бутылку вина. Отличного шеграйского вина! Где только добыл?
— «Извини»? — предположил я.
Карл кивнул и поставил рядом вторую.
— «Я был неправ»?
— Да.
— А где же «Молодец» и «Ты поступил правильно»?
Карл едва не подпрыгнул.
— Спятил? Знаешь, сколько оно в Альфхёльме стоит?
— Сам же половину и выпьешь, — возразил я, поддевая ножом сургуч на пробке.
— Ах, если б половину...
По лестнице медленно спустился Эдаро — на вид целый и невредимый, — оторвал виноватый взгляд от пола, издали заметил бутылки и Карла, ушёл обратно.
— Что, теперь ещё и с ним возиться? — мрачно уточнил Старший.
— Нет. Он всё уладит: и с собой, и с Алисой.
— А кто не уладит?
Он спросил, хотя и без того догадывался об ответе. Вся эта история — страшно нелепая, если вдуматься, — больше всех зацепила Кота.
Эдаро вернулся быстро — нам даже кружки не успели принести. Нежно прижимая к груди три бутылки тёмно-коричневого стекла, обогнул стол и устроился напротив.
— Не шеграйское, но должно быть неплохо. Из самого Мьёльса везу.
Сквозняк вздыбил ему волосы, и Карл вскинул руку, растягивая перед окном воздушный щит. Холодом тянуть перестало, Эдаро вольготнее расселся на скамье.
Я откупорил бутылку, принюхался: пахло хвоей, брусникой и туманным рюенским утром. Чудесно.
— При таком внимании правительницы к жизни города едва ли там продаётся мерзкое пойло, — сказал Эдаро.
— А представь, что она следит ещё и за количеством выпитого, — Карл забрал у меня бутылку, плеснул вина в кружку и поболтал на дне, приглядываясь.
— «Любезные нуры, одна бутылка на четверых по мьёльсским законам считается излишеством», — Эдаро весьма похоже передразнил хозяйку Мьёльса и отхлебнул прямо из горла. — И правда хорошее, хоть и с привкусом травы. Надо было больше покупать.
— Или попросить у нуры Мьеле, — хмыкнул Карл. — Двадцать пять клёнов и шесть бутылок в придачу.
— Побоялся, что будет отравлено. Я и в деньгах-то сомневался: вдруг у неё там не только рудники, а ещё и монетный дворик.
— К слову о деньгах и о том, кто их попросил, — кашлянул я. — Надо бы его позвать.
И, конечно, не двинулся с места. Эдаро увлечённо разглядывал осадок на дне бутылки.
Карл укоризненно поцокал языком, но вылез из-за стола и ушёл.
Я посмотрел на разорванное Эдарово ухо. Оно больше не кровоточило, рана запеклась тёмной корочкой.
— Где тебя угораздило?
— Собака, — коротко ответил Эдаро, накрывая ухо ладонью.
— Попроси Карла залечить. Он уже незлой — согласится.
— Пусть так остаётся.
Года два назад он обзавёлся довольно заметным шрамом на подбородке. Как водится, по дурости, и Карл наотрез отказался разглаживать отметину. «Впредь умнее будешь», — сказал он. Эдаро препираться не стал, отпустил бороду и благополучно забыл и про шрам, и про историю, что привела к его появлению.
Теперь, видимо, забывать не хотел.
Шум голосов в зале набирал силу, но я этому радовался — до нас никому не было дела. Похожие на пекарей горожане завели какую-то весёлую песню, которой принялись подпевать и наёмники. Я подозвал пробегавшую мимо подавальщицу и попросил, чтобы еды несла побольше — вечер предстоит долгий.
Карл вернулся с Котом, но, похоже, привёл его под какой-то угрозой — во всяком случае, придать лицу хоть сколько-то дружелюбное выражение Мур-Мур даже не пытался. Взглядом пересчитал бутылки и холодно уточнил:
— Это пока я в библиотеке прозябал, а ты как бы ходил в орсаг?
Карл улыбнулся уголком рта:
— Я счёл, что если другой способ существует, ты его обязательно отыщешь. Посему решил озаботиться действительно важными вещами — в любом случае вечером либо праздновать, либо горе заливать.
Кот глянул остро, Карл хмыкнул и пожал плечами:
— Да ладно, я просто проходил мимо винной лавки.
— Так а в итоге-то? — спросил я, потому что в тайле сейчас и сам штирр не разобрался бы. — Мы празднуем или заливаем?
— Смешанные чувства, — вздохнул Эдаро.
— Тогда поздравляю с женитьбой, — ухмыльнулся Карл. — Кто бы мог подумать.
— Тамга, — серьёзно ответил Эдаро.
Старший на миг помрачнел. Нахмурился и дёрнул плечом:
— Тогда для начала выпьем за то, чтобы тамгские сны оказались просто снами.
— Присоединяюсь, — поднял кружку я.
— А я нет, — вдруг заулыбался Кот. — Мне надо. Хочу, чтобы сбылось.
— Поосторожнее с этим: на севере сбывается, да всё как-то…наизнанку.
— Изнанку я тоже видел, — криво усмехнулся Кот. — Жить можно.
Шеграйское было как полагается: тёмно-красное, почти до черноты, и медлительно-тягучее, точно кровь, но это сравнение я всегда отбрасывал.
— Ох, боги, как будто в прошлой жизни последний раз пил, — выдохнул Эдаро.
— Ну, в некотором смысле, так оно и есть… — протянул я.
Всё-таки слишком многое переменилось с того вечера, когда мы вот так же сидели миррской таверне «Клад», смывая хмелем минувший улам.
Вино красило язык и губы, изо рта растекаясь как будто сразу по крови. Вязкое и словно горячее, оно слегка туманило голову и вместе с тем делало её удивительно лёгкой.
Язык тоже становился очень лёгким.
— Давай сразу проясним, — сказал я Коту.
Эдаро издал тоскливый протяжный звук, похожий на скулёж, Карл аккуратно отодвинулся от стола.
— Что именно? — Кот смотрел прямо, и под его взглядом я почувствовал, как начинаю трезветь.
— Алиса хорошая и странная, но…
Я запнулся, подбирая слова, которые нельзя будет понять неправильно, однако молчать было попросту страшно, и я закончил первым, что пришло в голову:
— Она вроде Брыси.
— Хочешь сказать, притащи ты ещё одну кошку, всего этого не случилось бы? — Карл насмешливо приподнял брови.
Я отпил вина — боги, до чего прекрасное, — и терпеливо уточнил:
— Я хочу сказать, что не могу испытывать к Алисе ничего, кроме сочувствия. Честное слово.
Кот молчал, позволяя мне говорить. Я покосился на Эдаро, от беспокойства набившего рот сыром. Надо бы и за него замолвить словечко — и так ведь досталось.
— А Эдаро в её глазах вообще жалкий, и сам об этом знает. То Полуночным Панам попадётся, то к незримым угодит — восхищаться нечем.
Эдаро угукнул, то ли выражая согласие, то ли подавившись. Карл дотянулся и заботливо похлопал его по спине, отчего Эдаро подавился уже наверняка.
— Что до Алисы, то она росла при дяде, брате, Юргене и кто там ещё был… Я не стану утверждать с уверенностью, но, по-моему, для неё мужчины — это друзья и родичи, а до всего прочего она как будто… не доросла. В смысле влюблённостей мы ей без надобности: и я, и Эдаро, и Карл…
И тут я понял, что напрасно ударился в уточнения.
— Словом, кроме тебя, дураков нет, — выручил Старший.
Кот осторожно откупоривал следующую бутылку. Толковать выражение его лица я не взялся бы и за деньги.
— Однако не думай, будто это даёт тебе право вытворять с девчонкой что заблагорассудится, — продолжил Карл. — До Цераха луны две, не меньше, а протирать простыни её спиной тебе надоест седмицы через три — ну, может, луну…
Эдаро раздражённо нахмурился. Кот внешне остался спокоен, но внутри накатил грозовой вал. Карл замолк на коротенькое мгновение — выжидал, что будет дальше.
— Ты это нарочно, — сказал я.
— Да, — легко признал он и снова посмотрел на Кота: — Я хочу, чтобы ты понял, до чего это глупо — со всех сторон. Алиса ведь из тех, которые свято верят в превеликую любовь раз да навсегда, и я предпочёл бы оказаться подальше в день, когда выяснится, что это не так, поскольку во всём мире не сыщется достаточно большого корыта для слёз и соплей. Дракон, что ты кривишься?
Я пожал плечами. Смыслу слов возразить было нельзя, а всерьёз придираться к самим словам мы не привыкли.
— Я ошибаюсь? Всё не так?
— Нет, ты говоришь правду, — вздохнул Эдаро. — Но мне не нравится, как ты её говоришь.
Карл явно собирался съязвить, но в последний миг раздумал. Отпил вина и подытожил:
— В общем, я против.
— И весь этот разговор напрочь лишён смысла, потому что, прежде всего, против сама Алиса, — усмехнулся Кот и залпом осушил свою кружку. — «Даже приворотное зелье тебе не поможет».
— Серьёзно? — удивился Эдаро. — Прямо так и сказала?
— Приблизительно, — Кот убрал пустую бутылку под стол и потянулся за куском печёной гусятины.
— Она занятнее, чем кажется, — хмыкнул Карл. — А что послужило причиной такого откровения с её стороны?
— Неудачная шутка с моей, — буркнул Кот. Хотел было объяснить, но только махнул рукой: — Глупо прозвучит. Всё это вообще довольно глупо.
— Если тебе кажется, будто что-то звучит глупо, значит, ты недостаточно выпил, — задумчиво заметил Эдаро, снова разливая вино по кружкам.
За это мы выпили.
А потом ещё. И ещё.
Постепенно всё становилось проще и понятнее. Бутылка-две — и сделается совсем очевидно.
— Почему у нас теперь все светляки с рунами для немагов? — спросил Эдаро, намазывая кусок хлеба щедрым слоем масла. — Алиса ведь какая-никакая, а колдунья.
— Скорее никакая, — вздохнул Кот. — Она не различает плетений и не видит квельта.
Мы с Эдаро озадаченно повернулись к нему, и только Карл смотрел выжидательно. Мур-Мур сидел не шевелясь, и Старший толкнул его коленом.
— Рассказывай. Неизвестно, когда снова подвернётся возможность так набраться.
Кот поболтал вино, выпил. Оставил кружку, потом опять сделал долгий глоток.
— На Изнанке всё оказалось... сложнее.
— Мы заметили, что ты нам врёшь, — утешил Эдаро.
— Недоговариваешь, — поправил я.
— Я черпал из Алисы квельт.
Я не выронил кружку лишь потому, что заблаговременно поставил её на стол.
— Ух, зачем так сразу-то... — пробормотал Карл.
Повисла тишина — наша собственная, особенно острая в постороннем шуме. Эдаро побарабанил пальцами по столу, а потом сказал:
— Столько отличного вина переводим. Вроде хорошо стало, а теперь я опять трезвый.
Пока Кот объяснял, я разглядывал узор на столешнице. Дерево почернело от времени и пролитого на него вина и пива, но следы от давным-давно спиленных сучков всё равно виднелись — как круги на воде, когда бросишь камень. Камень уже на дне, а круги всё расходятся. Поступок совершён, а круги-последствия ещё не добрались до тебя, но доберутся обязательно.
Кот говорил и говорил, и вино в моей кружке постепенно утрачивало тепло и вкус.
Он замолк, но никто не шевельнулся. Наёмники на другом конце зала всё горланили песни.
— Ты живой, — наконец произнёс я. — А прочее... Изнанка ведь.
— И что это может значить? — он поднял на меня странно потемневшие глаза.
— О тебе или об Алисе?
— Ты всегда такой мудрый, когда напьёшься, — уважительно усмехнулся Карл, подливая вино в Котову кружку. — Пожалуй, прибавлю к этому, что я вижу мага.
— Так же, — кивнул Эдаро.
Я только пожал плечами: в последнее время не проверял, поскольку не знал, что свет может измениться. Я вообще многого не знал.
— Так и я, — вздохнул Кот. — Теперь. Вчера проверял и сегодня. Всё как полагается: свечение краснее некуда, явный признак мага.
Карл озадаченно потёр висок.
— Могу предложить списать всё на Изнанку: отпечаток, последствие, шлейф — называйте как хотите.
— Или нет? — Кот смотрел прямо перед собой.
Карл развёл руками.
— С девчонкой что-то не так — думаю, это всем очевидно. Вопрос лишь в том, как далеко распространяется это «не так». В лучшем случае она просто с причудами, в худшем… Ну, это нам только предстоит узнать.
— Не сейчас, ладно? — попросил я. — Пускай освоится, а там и расспрашивать не придётся — сама всё выболтает.
Старший показал раскрытые ладони: ладно, не возражаю.
В зале появились две похожие друг на дружку девицы, обе сказочно хорошенькие: светлолицые, румяные и кареглазые. Видимо, пришли за отцом или дядей — мужчиной из тех, кого я мысленно записал в пекари. Девицы со смехом уговаривали его пойти домой, а его товарищи улыбались всё шире — не улыбаться таким девушкам было попросту невозможно.
Эдаро с равнодушным видом крутил оберег на запястье, а Кот и вовсе не обратил на девиц внимания. Мы с Карлом переглянулись, он осуждающе поцокал языком:
— Докатились.
И, не удержавшись, спросил:
— А что, Эдаро, та незримая хоть не Эльзой назвалась?
Эдаро беззлобно пихнул его ногой под столом.
— Если бы Эльзой, я бы, наверное, что-то заметил.
— Вряд ли, — возразил я. — Незримые могут зачаровать так, что человек и своего-то имени не вспомнит потом.
— И не только незримые, — пробормотал Кот.
Мы выжидательно уставились на него, но объяснять он не стал. Вместо этого полюбопытствовал:
— А шерсть-то слезла? Или звать тебя Эдаро Пушистая Спина?
— Слезла, — сказал Карл. — Иначе бы я чихал.
— Зато варежки вязали бы, — усмехнулся Кот. — Вот и заработок на будущее.
Эдаро, не отвечая, сосредоточенно подбирал куски ветчины с общего блюда — знал, что его очередь веселиться придёт утром. Доел последний и сказал:
— К слову о заработках... Я отнёс Алисе шоколад.
— И даже не умер от жадности? — делано изумился Карл, но Эдаро пропустил насмешку мимо ушей:
— ... Рассчитывал её удивить. Она удивилась, но немного не так, как я ожидал. Спросила, почему шоколад не черхатский.
Я перестал жевать, Карл чуть приподнял брови.
— Они не бедствовали, — кивнул Кот. — По Алисе заметно.
— Ну не настолько ведь? — возразил Эдаро.
— Выходит, что настолько, — сказал Карл. — Помнится, Йорик упоминал о матушкиных сомнениях: мол, денег у Ордо больше, чем положено аптекарям.
— Так вот откуда?
— Ты ей муж, тебе и выяснять, — Старший пожал плечами и издевательски-мечтательно сощурился: — А то, может, приданое какое отыщется, так вообще заживём...
Проводил взглядом подавальщицу, собравшую со стола опустевшую посуду, и спросил:
— А никому не кажется, будто на нас косо смотрят?
— Не кажется — правда смотрят, — признал я. — Полагаю, это как-то связано с тем, что мы два дня выдавали Алису за сестру Эдаро, а теперь они женаты.
— Ох, штирр…
А потом всё стало как надо. Ночь повернула к рассвету, пекари разошлись по домам, наёмники устроились спать на скамьях, а мы сидели и разговаривали. Говорили о том, что не было сказано, и о том, что сказано было, но оказалось понято неправильно; рассуждали об Алисе и её историях, о незримых и Изнанке, об Альфхёльме и магии, о Йорме и гаданиях и о чём только не… Вино из Мьёльса с каждым глотком становилось всё лучше, хоть и отдавало травами — «северянская причуда», сказал Карл. Привкус у напитка был лесной: мёд, можжевельник и даже как будто дым от костра. Впрочем, наверное, последнее мне уже чудилось — как и едва различимый отголосок сожаления в весёлом и разговорчивом Карле.
Разумеется, пяти бутылок не хватило, и посреди ночи мы невежливо растолкали кухарку с требованием выдать винные запасы «Белого гуся». Платили, кажется, целыми ивами, даром что брага с приторной сладостью смородины не имела ничего общего с красным шеграйским вином. Впрочем, к тому времени нам было уже всё равно, и число выпитых кружек сгинуло в хмельном тумане.
…А наутро я остро раскаялся в каждой из них.
— Дракон.
Кто-то звал меня, и звук смутно знакомого голоса породил гул в голове. Я ещё барахтался в сумраке дрёмы, а боль уже принялась сплющивать виски.
— Дракон!
Со стоном разлепив словно залитые смолой веки, я увидел над собой золотистые глаза.
— Проснись, пожалуйста.
Алиса, перегнувшись через спинку кровати, нависала надо мной. Лицо у неё было румяное и довольное, медовые волосы — взлохмаченные и мокрые, с них медленно падали тяжёлые капли воды. Пахло шалфейным мылом и берёзовыми листьями.
— Что случилось? — прохрипел я, стирая с лица холодную каплю.
Боги, вода…
— Пришёл подмастерье сапожника. Говорит, будто им недоплатили.
Алиса с хрустом откусила от яблока со снятой кожицей, и я вздрогнул. Разом хотелось и яблоко, и умереть. Во рту стоял привкус песка.
— Какой ещё сапожник? — простонал я, приподнимаясь на локте. — Ты почему мокрая?
И почему мои ноги на подушке? Какая сволочь так меня положила? Или это я сам?
— Я мылась, — объяснила Алиса. — А сапожник — тот, который шил мне сапоги. Одежду-то уже принесли. Всё впору. Спасибо.
Я наконец сообразил, в чём дело.
— Спрашивай Кота, это он со всеми договаривался.
Алиса замялась, её лицо приобрело сложное выражение.
— А вы не можете? — с надеждой спросила она.
— Это ты зря, — подал скрипучий голос Эдаро. — С Котом надо дружить. Иначе кто будет тебя лечить? Кто воды на мытьё погреет? Тут мы тебе не помощники.
— Обойдусь как-нибудь, — Алиса со вздохом подала мне кружку с водой и подошла к Эдаровой кровати.
Только теперь я заметил, что одета она не в разнесчастное платье, а в штаны и рубашку. Цветом рубашка походила на тамирские маки, и хотя Алиса вдруг сделалась удивительно хороша, для дорожной одежды выбор казался странным — особенно если знать, что Кот выбирал исключительно серые и чёрные вещи. «Удобно», — объяснял он и других доводов не признавал.
— Может, ты сходишь поговоришь, а? — Алиса жалобно глянула на Эдаро.
— Расскажи, откуда у тебя яблоко, и я подумаю.
— Хозяйка дала. К слову, они с дочкой уверены, что вы меня украли.
— Ты ведь их разубедила? — я осторожно отпил из кружки.
Вода была холодной — аж зубы свело, — и казалась сладкой на вкус. Ох, счастье-то какое...
— Нет, — Алиса снова укусила яблоко. — Я сказала, что всё так и есть. Правда украли, но исключительно из-за нашей с Эдаро большой-пребольшой любви. Вы хорошие друзья, а мы счастливые супруги. Страшно трогательная история.
— А как же «брат»?
Она пожала плечами:
— Объяснила, что пришлось соврать. «Поймите правильно, такие обстоятельства…»
Я уважительно выпятил нижнюю губу.
— Поделись-ка с мужем, — Эдаро протянул руку за яблоком.
Алиса отступила на шажок.
— А ты пойдёшь разговаривать с сапожником?
— Да ты посмотри на меня, куда мне на люди?
— Тогда нет, яблоко моё.
Обманувшись нашим бледным похмельным видом, она не успела отскочить, когда Эдаро резким движением поднялся с кровати, схватил яблоко и, завалившись обратно, нагло откусил сразу половину. Судя по ловкости, с которой он это проделал, голова у него не болела.
— Эй! — в Алисиных глазах стояла смертельная обида.
— Я предлагал поделиться. Надо было соглашаться.
И тогда выяснилось, что заботливая Алиса принесла две кружки. Из одной пил я, а вторую она выплеснула на Эдаро, и я не взялся бы сказать, кто из них двоих удивился больше.
Эдаро застыл, Алиса испуганно ойкнула.
— Беги, — коротко посоветовал я, и девушка без рассуждений юркнула за дверь. Я мельком увидел всё те же туфли — шитые бисером и заляпанные кровью. Эдаро побежал босиком.
Чуть позже — три глотка воды — со двора донёсся визг: видимо, наш красавец воспитательно забросил супругу в сугроб. В соседней комнате стукнула дверь: наверное, Кот побежал разбираться.
Я пил воду и улыбался.
Эдаро
— Спятили?
Ночью Кот казался благодушнее, но ночью его и не мучило похмелье. Алиса выбралась из сугроба и спряталась за его спину, видимо, отринув все свои метания.
— Она заслужила, — я старался сохранить серьёзное лицо.
— Он украл моё яблоко! — девушка сердито отряхивалась от снега.
Кот глянул на меня выразительно: совсем дурак? Алису он мягко подтолкнул к крыльцу:
— Брысь в тепло.
— Там подмастерье сапожника пришёл...
— Сейчас разберёмся.
Снег обжигал ступни. Я домчался до комнаты и сунул ноги под не успевшее остыть одеяло.
Дракон, сгорбившись на постели, держался за виски и поморщился от звука, с которым закрылась дверь.
— Худо? — посочувствовал я, натягивая носки.
— Немного.
Когда Дракон, кряхтя и постанывая, одолел путь до зала, там уже сидели Карл, Кот и Алиса. Девушка, заняв дальнюю сторону стола, опасливо косилась на магов и неприкрыто обрадовалась нам с Младшим.
— Ягод осталось на одного, — сходу предупредил Карл, и Дракон не сдержал горестный стон.
— Бросаем кости или выясняем, кому хуже всех? — кисло улыбнулся Кот, медленно отпивая из кружки, распространявшей прохладный запах мяты.
— Готов уступить, — щедро предложил я.
— Я купила ещё, — несмело сообщила Алиса, задумчиво отщипывая кусочек хлебной корки.
Мы в молчаливом недоумении уставились на неё.
— Видела остаток, когда искала кальверру для Эдаро, — объяснила девушка. — Утром подумала, что вас это опечалит.
— Купила? — мрачно уточнил Карл.
— Послала в лавку мальчика, который пришёл от сапожника. Ему всё равно приходилось ждать, а от горстки дубов со сдачи никто не откажется.
— А деньги откуда?
— Платье продала, — Алиса пожала плечами так, словно говорила о чём-то заурядном.
— Продала? — поразился я.
— Хозяйской дочке на юбку. «Счастливое платье» и всё такое. За две ивы.
Я вспомнил ту самую дочку — в ней уместилось бы приблизительно три Алисы. Может, даже четыре. Следом представил «счастливое» платье: в крови, саже и с обожжённым подолом.
— Ты умудрилась сплавить ношеное обгорелое платье за две ивы? — уважительно уточнил Дракон.
— Свадебное своё платье — и продала? — издевательски ахнул Карл.
— Надо же как-то обеспечивать семейную жизнь, — в тон ему ответила девушка. — А то муж у меня, как выяснилось, пьющий.
Я только улыбнулся. Похоже, новая одежда значила для неё куда больше, чем просто удобство, и такая Алиса — которая могла и воды на голову выплеснуть, и съязвить в ответ, — нравилась мне больше вчерашней, запуганной и оттого покладистой.
Подавальщица принесла кружки с отваром ягод, ржаные пирожки и миски с кашей. Я подтянул поближе к себе блюдо с пирожками и разломил один. Лиловая начинка с запахом лета и вчерашнего вина потекла на пальцы, Карл глянул искоса и содрогнулся.
— Что-то я разлюбил смородину.
— Мне больше достанется, — откликнулся я и рискнул спросить: — Кот, одолжишь сапоги? Дойду новые куплю. Ещё куртка нужна, да и вообще...
Дракон молча улыбался в кружку.
— Бери, — щедро разрешил Кот.
Значит, и правда простил. Ну, хотя бы отчасти.
— Эдаро, а тебе денег-то хватит? — вкрадчиво осведомился Карл.
— Возьму с собой Алису. Она что-нибудь придумает — такая бездна предприимчивости.
Девушка, не зная толком, как себя вести, сосредоточенно разглядывала свои сапоги. Сапоги были отличные — не то сапожник попался мастеровитый, не то Кот хорошо его запугал.
— Пойдёшь? — спросил я.
— Пойду.
И только потом глянула на Дракона — может, сама того не желая.
Младший потёр висок и вздохнул. Я, в целом, представлял, каково ему сейчас, и блуждания по одёжным лавкам в списке желаемых занятий точно не значились, но потянулся он с весьма правдоподобной благодушной ленцой:
— Схожу с вами. Прогуляюсь.
…Куртка, которую Кот добыл для Алисы, оказалась хороша — я взял бы себе такую. Увидев её, Карл хмыкнул:
— Смотрю, парень был очень хилый.
— Какой парень? — удивилась Алиса.
— Ну а где, по-твоему, они взяли куртку за два дня? — сощурился Старший.
Кот наступил ему на ногу:
— Выкупили чужой заказ. Идите уже.
Под солнцем Регенар потонул в синеве и золоте. Ночью прошёл снегопад, и теперь крыши домов искрились так, что глазам делалось больно. На шпиле яраша, высившегося на холме, дневной звездой сиял золочёный герб города.
Над улицами неслись смех и птичьи трели: по дворам бегали шумные стайки детей с раскрашенными лицами и глиняными свистульками, звеневшими на разные голоса.
— Птичек закликают, — пояснила Алиса, не дожидаясь вопроса. — Чтобы весной вовремя прилетели.
— Такое в Мирре есть, — кивнул я. — Лиц, правда, не красят. Что, опять из-за незримых?
— Нет, зачем? Просто детям так веселее.
Дракон честно старался подстроиться под её короткие шаги, но девушке всё равно приходилось почти бежать. На большой площади она, боясь потеряться в толпе, аккуратно взялась за его рукав — жест был смешной и совершенно детский. Впрочем, рядом с высоченным Драконом Алиса и правда смотрелась ребёнком, мало отличным от тех, что сновали между домами.
Потом она выронила перчатку и, не заметив, побежала дальше. Я перчатку поднял, покрутил, рассматривая. Даже предположить страшно, сколько Кот потратил на Алисины вещи: в Альфхёльме, из отличных тканей и кожи да за такой короткий срок... Одними деньгами тут не обойдёшься — колдовал или запугивал, а может, и то и другое разом. Мастера, наверное, до нынешнего рассвета спать не ложились.
— Детям рукавицы вешают на верёвочки, а то не напасёшься, — я протянул Алисе перчатку.
— Ой, спасибо, — девушка сунула её в карман.
— Руки не мёрзнут?
— Нет, тепло ведь.
— Тепло? — Дракон поглубже натянул капюшон.
— Нынешняя зима теплее прошлых, — сказала Алиса. — Иногда бывает так холодно, что пар выдыхаешь, а он звенит. Хотя незачем загадывать, до весны далеко, а морозы-то обыкновенно ударяют во второй половине просинца…
— Ещё лучше, — вздохнул Дракон, выпуская изо рта лёгкое облачко пара — беззвучное, на наше счастье.
— Зато красиво, — улыбнулась Алиса. — В холода ясно, и по ночам видно Лисьи Огни.
— Это разноцветные полоски на небе? — решил блеснуть знаниями Младший.
— Ты никогда не видел, да?
— Только читал где-то. Или рассказывал кто-то.
— Оно и заметно, — хмыкнула Алиса. — «Разноцветные полоски».
Сапоги отыскались довольно быстро — не то чтобы хорошие и новые, но хотя бы по ноге. Для ходьбы по болотам не сгодились бы, но всё лучше, чем бегать в одних носках.
С курткой так просто не обошлось. Мы отправились на Портняжную улицу и долго-долго бродили по тамошним лавкам, насквозь пропахшим мокрой кожей и шерстью. В зимнюю пору продавалось немало курток и плащей, но выбирать пришлось бы с закрытыми глазами — их вид наводил тоску.
— По-моему, ты придираешься, — сказал Дракон, когда я влез в очередное сомнительное одеяние. — Куртка как куртка. И капюшон есть.
— Она из свиной кожи.
— А ты иритскую хотел? — усмехнулся он. — Боюсь, тебя ждёт разочарование.
— И вдобавок похожа на мешок, — буркнул я. — Алиса, что скажешь? Это тебе со мной на люди показываться.
— Может, ещё поищем? — невинным тоном предложила девушка.
— Спасибо за честность.
Другая куртка выглядела лучше и как будто даже принадлежала человеку, имевшему дело с оружием — во всяком случае, драться в ней было бы удобно, а металлические пластинки на груди и плечах пришлись бы кстати. Смущало в ней то, что она оказалась мне здорово велика. Ну, и кое-как залатанная дыра напротив сердца — тоже.
— Кому-то не повезло, — пожал плечами Дракон.
— Ты когда-нибудь носил одежду с трупа?
— Почему сразу «трупа»? — возмутился до того молчавший торговец. — Это хорошая вещь, которую принёс уважаемый нур.
— Ага, получил нож в сердце и на радостях пошёл куртку продавать.
— Но она красивее всех предыдущих, — заметила Алиса. — А что велика — так не беда, портной перешьёт.
Однако только четвёртый по счёту портной согласился взяться за перешивку и заделать дыру как полагается. Разумеется, за срочность попросил доплату, и получилось, что в Мирре куртка из иритской кожи стоила немногим дороже, чем эта, невесть с кого снятая.
— Впредь разборчивее будешь, — не преминул поучить меня Дракон.
— В портных?
— Ах, если бы твои беды были от портных…
Пошарив по карманам Котовой куртки, я насобирал ещё две гости монет — хватило на ремень и перчатки. Кот, конечно, припомнит мне всё до последнего дуба, но это будет потом.
— Больше ничего нет, — я ссыпал в карман оставшиеся медяки, на которые можно было бы купить разве что три баранки.
Дракон широко улыбнулся:
— Твой выигрыш — мой выигрыш, мой проигрыш — твой проигрыш.
— Всю дорогу, что ли? — возмутился я.
— Пока я тебя содержу.
— А если только вдвоём спорим?
— Как мы с тобой можем о чём-то спорить, если ты живёшь на мои деньги?
Алиса непонимающе переводила взгляд с одного на другого, и Младший объяснил:
— Когда требуется поделить неприятную обязанность, мы бросаем кости.
— И с сегодняшнего дня Дракон будет выигрывать вдвое чаще, — вздохнул я.
Алиса из наших объяснений сделала свои выводы.
— Тогда что должна я?
Мы с Драконом переглянулись.
— Нам — ничего, — сказал Младший и показал на крутой берег реки: — Смотри, как красиво!
Смешно, но девушка повелась — восхищённо уставилась на вызолоченный зимним солнцем склон, по которому с визгом скатывались на речной лёд дети и молодёжь. Снег, поднятый множеством ног, искрился в воздухе, похожий на пыльцу, а раскатанные ледяные дорожки блестели зеркалами. Действительно красиво, но всё же не настолько, чтобы поддаться на простейшую уловку.
Вскоре очередная улица привела нас к крытому городскому рынку, где я на последние дубы купил медовых яблок — и то, Дракону пришлось добавить. Яблоки мы съели на деревянном длинном мосту, глядя, как солнце опускается ниже и за дымами из труб становится медным.
— Ладно, брак не так страшен, как рассказывают, — Алиса аккуратно облизнула липкие от мёда пальцы.
— Просто тебе повезло с мужем, — откликнулся я, вытирая ладони снегом.
Дракон издал странный горловой звук.
— Подавился, — пояснил он в ответ на мой взгляд, и я затолкал горсть снега ему за воротник.
Драконова рука остановилась над моим затылком, когда Алиса повернулась и спросила:
— А вот котом — это как?
Это когда люди сразу становятся великанами из прежде невиданных, а собаки — чудовищами пострашнее любой дряни, изобретённой лаярре. Серый размытый мир делается оглушителен и опасен, а в первой же вонючей подворотне, куда заносят непослушные от испуга лапы, в шерсть пробираются блохи, и живот и шея зудят нескончаемо — даже когда улепётываешь от исходящего слюной уродливого пса. Не остаётся никого, кто понимал бы, чего ты хочешь, зато любой может покалечить по неосторожности. Разобрать человечью речь становится труднее с каждым часом, и остаётся всего несколько слов, за которые можно держаться: «Пускай с нами поживёт». И пока эти слова действуют — не умрёшь.
— Мне не понравилось.
Дракон вздохнул и убрал ладони в карманы, невзначай задев мой локоть.
У котов локтей нет, и это, пожалуй, страшнее прочего.
Алиса тоже вздохнула — пожалела, что спросила, — и я постарался улыбнуться:
— Мои представления о мире расширились, но повторения не хочется.
…Ко времени, когда я проголодался, начало темнеть. В Мирре солнце едва-едва склонилось бы к западу, здесь же золотой день замутился зеленоватыми сумерками, быстро густевшими в ночь.
— Кажется, пора идти обратно, — сказал Дракон, но по голосу было понятно, что возвращаться ему не хочется.
Я тоже предпочёл бы задержаться. Блуждания по городу под праздные разговоры оказались удивительно умиротворяющими и опустошали голову не хуже вина — теперь орсаг и слёзы в деревянной чаще остались совсем далеко.
— Пора бы, — согласилась Алиса. — Яблоки — это вкусно, но живот о них уже забыл.
— Так, может, зайдём? — я кивнул на таверну в конце улицы. Новенький фонарь ярко освещал раскрашенную вывеску «Свин и монета».
Дракон задумчиво позвенел монетами в кармане и пожал плечами: почему нет.
Внутри было многолюдней, чем в «Белом гусе». Таверна, видно, пользовалась любовью регенарских мясников, потому что лица у сидевших за столами были как на подбор свирепы, а стены украшали гербы мясницкой гильдии: кривые ножи, любовно прорисованные колбасы и позолота — Дракон аж хрюкнул, завидев этакое великолепие.
У прилавка премерзко пел парень с длинным овечьим лицом. Откинув назад давно не мытые волосы, он терзал неплохую на вид гитару и дребезжащим голосом выводил приторно-возвышенную балладу. За столом у дальней стены сгрудился разношёрстный люд, увлечённо наблюдавший за игрой. Звенели монеты, шлёпали карты о стол, слышались выкрики «Серп Зимы, Корона Осени!», перемежаемые сдавленными ругательствами.
— Даже не думай, — отрезал Дракон, хотя я и рта раскрыть не успел.
— С деньгами совсем худо, можно бы...
Младший глянул сердито. Я ожидал, что он сейчас пригрозит Карлом, но Дракон только указал взглядом на Алису, страдальчески изломившую брови от пения самозваного менестреля. На гитару она смотрела с жалостью, словно на живое существо.
— Судя по тому, что я видел в Рануме, в картах её можно брать в напарники, — тихо возразил я.
— Так Коту и скажешь, да?
Возражать враз расхотелось. Как-нибудь потом найду, на чём заработать.
Пустующий стол удалось отыскать только в передней части зала — там народ не засиживался из-за певца.
— Ты достаточно голодна, чтобы это слушать? — уточнил я, отодвигая для Алисы тяжёлый стул.
Она уверенно кивнула и уселась, смешно доставая до пола только носками сапог, и я поймал себя на мысли, что место — с краснолицыми мясниками и матерящимися игроками — для неё неподходящее. Пока я обдумывал эту мысль, к нам подплыла подавальщица — бойкая яркая девица — и улыбнулась мне приветливей, чем следовало. Я улыбаться в ответ не стал — женатый же человек. Да и нет у меня доверия к северянкам.
Алиса с любопытством озиралась по сторонам. Попросила себе миску тушёных овощей, уплела её быстрее, чем мы с Драконом осилили жаркое, и с непонятным выражением покосилась на блюдо с печёной рыбой, стоявшее перед Младшим.
— Хочешь? — он пододвинул блюдо к ней, но Алиса мотнула головой:
— Спасибо, но я к рыбе… придирчива.
— Ещё одна, — хмыкнул Дракон. — Теперь знаю, что выбирать, чтобы не делиться.
— Тоже рыбу не люблю, — объяснил я.
— Спроси его, почему, — фыркнул Младший, и я наступил ему на ногу.
Алиса это заметила и вопросов задавать не стала.
— Я не поклонник яичницы, — сообщил Дракон. — Карл ненавидит молоко, Кот — печень. Помня об этом, кое-как можно выбрать то, что не съест за тебя кто-нибудь другой.
— А я вот только рыбу, пожалуй…
Девушка задумчиво отломила корочку с хлеба — была у неё такая привычка. Пожалуй, через день-другой Карл взбеленится.
— …хотя печень тоже. И молоко, если козье. А ещё баранину и студень. И гадкую пенку на кипячёном молоке. Если оно с маслом и мёдом, то тоже невкусно.
Дракон рассмеялся.
— Что же ты ешь?
— Всё остальное.
— Перечень-то невелик.
— Шоколад в нём на первом месте, — глаза Алисы хитро блеснули.
— Это заметно, — отозвался я.
Между тем парень с овечьим лицом устал петь и убрался к камину ужинать, чему мы безмерно обрадовались. Разговор, перескакивая с одного на другое, шёл обо всём и ни о чём, и постепенно становилось очевидно, что сказками и легендами Алисины знания не ограничиваются. Она отлично разбиралась в истории, зодчестве и искусстве, помнила королей и династии, войны и полководцев, здраво судила о писателях и книгах и даже понимала в тамирской поэзии. Порой нам с Драконом оставалось только смущённо переглядываться, впервые слыша о чём-то, что Алиса считала общеизвестным или очевидным, а ведь до этого дня я пребывал в уверенности, будто у нас неплохое образование — Гильдия знала толк в обучении.
Девушка совсем освоилась с нами, настороженность уступила место любопытству. Мы старались отвечать на её вопросы: на те, которые она задавала вслух, и тщательнее всего — на те, которые оставляла при себе. Слова подбирали аккуратно, тишины не допускали и изо всех сил кроили из правды что-то безобидное и смешное. Алиса, кажется, верила — во всяком случае, улыбалась она много. Улыбок у неё оказался целый ворох, на всякую мысль и любое чувство: от искреннего веселья до насмешливого осуждения.
...Я не определил бы, сколько прошло времени. Народу в зале не убавлялось, а отдохнувший менестрель снова взялся за гитару.
— Нам пора, — сказал Дракон.
Я позвал подавальщицу, чтобы расплатиться, а Младший зазвенел монетами.
— Есть затруднение, — пробормотал он, пересчитывая дубы. — Нам, кажется, не хватает.
— Ты серьёзно? — зашипел я. — Говорил ведь, что деньги есть!
— Я думал, это ивы, а не дубы.
— Как можно перепутать?
Лицо подавальщицы перестало быть приветливым, она обернулась к громиле у двери. У него был вид человека, которого из гильдии мясников погнали за неаккуратность и кровожадность.
— Ольва, тебя обижают? — полюбопытствовали за соседним столом: трое мужиков, мало отличных от того, что встал у выхода.
Именно этим плохи подобные места. В заведении на тракте никто не станет вмешиваться, плата — забота хозяина. А здесь, где все друг друга знают, чужакам наваляют с превеликим удовольствием.
— Да вот, нуры платить не хотят...
Вернее, попытаются навалять. Они здоровые, но драться не обучены — мы с Драконом, скорее всего, управимся, но рисковать из-за горсти мелочи не хотелось, а устраивать драку при Алисе — и подавно.
— Мы бы с удовольствием, но у нас не хватает денег, — миролюбиво объяснил Дракон, держа руки на виду.
— Давайте, я спою, а вы простите нам недостающее? — вдруг предложила Алиса.
Ольва смерила её взглядом, полным сомнения.
— Парень поёт плохо, люди разбегаются, — убедительно сказала Алиса. — Хуже попросту некуда, а выгнать нас вы всегда успеете.
И улыбнулась — той своей улыбкой, которая, наверное, действует вообще на всех.
— Ну попробуй… — протянула Ольва.
— Уверена? — тихо спросил Дракон.
Раз спросил, значит, в Алисе никакой уверенности не было. Но вслух она ответила:
— Я так уже делала.
Сняла куртку, чтоб не мешала, и уточнила:
— Но если вдруг что, ведь успеем убежать?
— Бегаешь ты отлично, — заверил я. — А поёшь ещё лучше.
Через притихшее многолюдье Алиса дошла до прилавка. Все глаза следили за ней, по залу пополз шёпоток «Норгэлька, поди». Для посетителей «Свина и монеты» девушка выглядела чересчур необычно: стриженая и в штанах, да ещё не постесняется петь перед толпой мужчин.
Козлоголосый певец глянул недобро. Сунув Алисе гитару, сплюнул на пол и прошипел сквозь зубы что-то, отчего девушка растерянно моргнула и покраснела.
Ну, видать, судьба у нас такая — сегодня кого-то бить. Мы с Драконом, не сговариваясь, поднялись со скамьи и направились к прилавку, породив оживление среди посетителей, а парень, не замечая этого, продолжал говорить:
— Не видал девок, которые на гитаре играть горазды. Им обычно флейты к лицу. Смекаешь?
Алиса покраснела ещё больше, а я развернул менестреля за плечо и со всем удовольствием лёгкой злости погрузил кулак в тощий живот. Певец задохнулся и сложился пополам, а Дракон ухватил его за ворот рубахи, не позволяя упасть.
— Пойдём погуляем, объяснишь нам свои чудесные сравнения.
— Да я ж ничего... — испуганно захрипел парень, подгибая ноги, отчего воротник затрещал. — Я так просто...
— Вот и мы просто.
Алиса тронула меня за локоть, заглянула в глаза:
— Не надо, ну его. Это ничего не улучшит.
— Моё самочувствие, — буркнул я, но упорствовать не стал: — Ладно. Выкинем и пускай проваливает.
— Да я и сам управлюсь, — Дракон потащил менестреля к двери, тот скрёб подошвами дощатый пол. Вступаться никто и не подумал — наверное, многим мечталось провернуть с ним то же самое.
Алиса проводила их встревоженным взглядом, но я заверил:
— Ничего не случится.
С Драконом-то точно.
Девушка опустилась на скамейку, на которой до того сидел овцелицый, и устроила гитару на коленях. Легко прошлась пальцами по струнам, примеряясь к незнакомому инструменту, и звук разнёсся по всему залу — до того было тихо. Я расположился за столом неподалёку — место любезно уступили двое, по виду похожие на писарей.
Алиса всё перебирала струны и сдувала падавшие на лоб пряди, пытаясь скрыть волнение. Но потом всё-таки запела, и я немедленно понял, что сегодня нам ещё и заплатят.
Рядом с тобою гуляют боги, прячут своё лицо.
Мы для них — дети широких улиц, стайка смешных птенцов.
Боги играют на вечность в кости, спорят на свет и лёд...
Впрочем, порой из них кто-то добрый нас под крыло берёт.
Я не слышал прежде, чтобы кто-то пел так — слишком, почти непозволительно красиво. Я поразился ещё в Рануме, хотя гитара была плоха, а в Алисином голосе звучало больше тоски, чем красоты, и после сам с собой долго торговался, потому что тогда думать о таком казалось неправильным. Теперь думать приходится — и об этом, и о многом другом.
В сказке старинной злые проклятья — мнутся по дну души.
Жадным глотком ледяного пара боль утолить — дыши!
Боги навстречу толкнут безвинных, те разведут костёр —
В пепел сгорит тоска, а с ними станет твой дух остёр.
Тихо подошёл и сел рядом Дракон.
— Руку вытри, — беззвучно заметил я. — Левую.
— Ничего такого, — Младший провёл ребром ладони по штанине, стирая алый след.
— Я не осуждаю.
— А я, похоже, оправдываюсь не перед тобой, — он усмехнулся и тоже застыл, обратившись в слух.
Боги сидят во врагах и кружках, в сотнях вещей и лиц,
Боги не знают простых запретов, им не дано границ.
Кто-то столкнёт под колёса рока, кто-то придёт в беде...
Знай, что они стерегут повсюду. Помни, они — везде*.
— А ты сказал ей, что слышишь? — спросил я.
Дракон помрачнел и покачал головой.
— А надо бы.
— Надо, конечно, — признал он. — Но не сейчас. Не сегодня.
Алиса
К ночи похолодало, дыхание обращалось в густой серебристый пар. Крупные яркие звёзды — из тех, о которых говорят «величиной с кулак», — усеяли тёмное небо, складываясь в узоры привычных созвездий. С западной стороны над крышами домов розово мерцал Гилот — звезда, видимая лишь седмицу в году, да и то не всегда. Фария сейчас обрадованно заметила бы, что лето будет тёплым.
Я вздохнула, и Дракон сразу спросил:
— Что?
Он неторопливо шёл рядом, и я не уставала удивляться тому, какие у него огромные шаги, хотя Охотник честно старался подстроиться под мои.
— Гитара хорошая, — сказала я.
Неудивительно, что меня так слушали и даже набросали монет в кружку, дальновидно подставленную Эдаро.
— Дома была похожая, — добавила я и запоздало подумала, что напрасно говорю такое вслух.
Куда нам мой дом вспоминать?
— …Даже любопытно, откуда здесь взялась. Илиримские гитары делают в Аркате — единственные настоящие, считай. Их попробуй найди, да и стоят немало, а тут...
— Может, кто за долги оставил или попросту проиграл, — предположил Эдаро. — А дома откуда?
— Алесард говорил, мамина.
Песни тоже. Впрочем, в последнее верилось не всегда — временами казалось, что дядя сочиняет их сам.
— Научишь?
— Ой, нет, — я растерялась. — Играть умею, но учить нипочём не возьмусь — сложно.
— Играть и я умею, — Эдаро тряхнул головой. — Мне бы несколько твоих песен.
— Умеешь? — удивилась я.
— Немного.
— Это он скромничает, — сощурился Дракон. — Хотя с тобой, конечно, не сравнить.
Мороз царапал щёки, я поглубже надвинула капюшон куртки — тёплый и мягкий. Украдкой погладила дублёную кожу рукава, потрогала крепко пришитые застёжки, провела пальцами по длинному, но едва заметному шву на боку и попробовала хоть приблизительно представить, во сколько обошлась одна только куртка. А уж если прибавить шерстяные и льняные штаны и рубашки, тёплые непромокаемые сапоги, плащ, перчатки, резной гребень, коробочку с зубным порошком и вкусно пахнущее травяное мыло, то получалось, что у Охотников есть весомый повод так со мной возиться. И либо в Гильдии за меня должны сулить не меньше сотни клёнов, чего попросту не может быть, либо ими руководит что-то другое. Следом я вспомнила платье, на которое не поскупилась нура Мьеле, прежде чем отправить меня на смерть, но тут же решила, что сравнивать эти траты не следует: два десятка клёнов для Хозяйки Севера и для Охотников — не одно и то же.
— А Церах далеко? — спросила я.
Дракон, до того молчавший как будто нарочно, чтобы не сбивать меня с мысли, издал странный смешок:
— Неблизко.
Светляк медленно плыл в воздухе над ним, и я подумала, что в одиночку нипочём не осмелилась бы идти вот так: ярко освещённой и у всякой тени на виду. В одиночку я вовсе не рискнула бы высунуть нос на ночные улицы большого города, а если бы и пришлось, жалась бы к стенам, потея ладонями и не слыша ни звука за грохотом собственного сердца — прямо как в Бальмхайм. Теперь же я шла между Драконом и Эдаро, и колыхавшаяся в узких проулках темень меня совсем не пугала.
…Зал «Белого гуся» пустовал, если не считать кого-то, спавшего на скамье у закопчённого камина, и Карла с Котом за столом у окна. Между ними стояла сине-чёрная доска тавла; фигур на ней осталось совсем мало.
Доска была самая простая, а вот фигуры поражали красотой — прозрачные и как будто текучие, словно стеклянные, хотя едва ли Охотники стали бы возить с собой столь хрупкие вещицы. С другой стороны, светляки же почти не бьются благодаря магии; может, и эти фигурки оплетены невидимым мне колдовством.
— Ничья, — сказал Эдаро, подходя к столу.
— Похоже на то, — ровно отозвался Карл, поднимая голову.
— Мы уж забеспокоились, — Кот аккуратно передвинул фигурку — синюю, хотя прочие, стоявшие на его стороне доски, были чёрного цвета.
— Ты правда думаешь, что я не вижу? — Карл удостоил его мимолётным взглядом.
— Нет, но попытаться стоило, — улыбнулся Кот. Двигать фигурку обратно он не стал.
— Так что? — Старший снова повернулся к Эдаро и Дракону. — Есть поводы для обсуждения?
— Нет, всё хорошо, — заверил Эдаро. — Пока то да сё... Вот и задержались.
— А если хорошо, то почему твоя благоверная прячется? — Карл уколол меня насмешливым взглядом.
Я старалась держаться за Драконовой спиной, сама толком не зная почему. Причин бояться как будто не было, но по Карлу было уж очень заметно, что моё присутствие он снисходительно терпит, а заговорить с Котом и вовсе не получалось. Под его взглядом мне делалось странно и жарко, я не могла поднять глаз от пола и не знала, куда себя девать.
— Я не прячусь, — пробормотала я, когда тишина стала совсем уж нелепой.
Карл покачал головой и улыбнулся шире, но, пожалуй, не зло.
— Пойду спать? — я попятилась к лестнице.
— Иди, конечно, — кивнул Эдаро. — Доброй ночи.
…Под утро мне приснился дом: солнечный свет в окне, подвеска-лис из стекляшек, тканый половичок у порога и родные голоса. В этом сне ничего не происходило, но когда он развеялся, я ещё несколько блаженных мгновений нежилась в ощущении тепла и безопасности.
— Просыпайся.
Холодные пальцы легонько потянули за ухо, кто-то тихо рассмеялся.
— Пускай спит. Оставим на пробу пару штук, вмиг приучится вовремя вставать.
— Ты так и не понял про Эдаро, да? — хмыкнул Дракон. — Не будет нам печенья без неё. Алиса, эй?
Сон перемешался с явью, я вынырнула в сумрачную комнату с закрытыми ставнями и увидела Карла на краю соседней кровати. Я рывком села, а он ухмыльнулся:
— Вот так бы сразу.
— Доброе утро, — Дракон успокоительно коснулся моего плеча. — Нам пора уезжать.
— Отъезд — дело десятое, — отмахнулся Карл. — Эдарова вина — вот что сейчас важно. Не вздумай сказать ему «ничего страшного», ясно?
Я зевала и трясла головой, не соображая, что происходит и чего от меня хотят.
— Когда Эдаро чувствует себя виноватым, он готовит, — пояснил Дракон. — Поверь на слово, очень хорошо. Обычно это любимая еда того, перед кем он провинился, но поскольку готовить из шоколада попросту преступно, он расстарался на коричное печенье.
— Которого я не видал, даже когда чуть не сдох по Эдаровой дурости, — уточнил Карл. — Посему будь любезна немного растянуть это волшебное время. Пока Эдаро мается виной, с него можно трясти что угодно, но не думай, будто он всегда такой заботливый и покладистый — ещё день-два, и он придёт в себя.
— Пользуйся случаем и не забудь поделиться, — подытожил Дракон.
— А теперь вставай и бегом вниз. И мы тебе ничего не говорили, ага?
— Ага, — я озадаченно кивнула.
У меня не прибавилось ни понимания происходящего, ни уверенности в том, что я не сплю.
…Впрочем, я и без предупреждения заметила бы особость этого утра — по запаху. Сладкий и нежный, он просачивался из кухни и тянулся по залу и лестнице, и в животе от него делалось щекотно, а на душе — радостно.
Охотники расположились за столом, заставленным уже пустыми мисками; не было только Эдаро.
Я перелезла через скамью и села рядом с Драконом, борясь с зевотой. Посмотрела на Кота, а Кот вдруг посмотрел на меня, и я поспешно отвела взгляд, наткнулась им на Карла и промямлила дурацкие неуместные слова:
— Доброе утро.
— Так здоровались уже, — широко ухмыльнулся Карл, и я с ужасающей отчётливостью поняла, что он смеётся надо мной, и мы оба знаем повод.
— Алиса, это твоё, ни с кем не делись, — тихо подошедший Эдаро поставил передо мной деревянное блюдо с горкой печенья. — С них станется — всё сожрут, ни крошки не оставят.
Печенье было даже красивее того, что получалось у Фарии: тонкое, ровное и коричнево-золотистое, как сосновая кора в закатном свете. Пахло от него чистейшим счастьем.
— За кого ты нас держишь? — делано оскорбился Карл, дотягиваясь до блюда, и Эдаро глянул на него свирепо.
— Неужели треснешь по рукам Старшего? — сощурился Карл.
— Старший ворует у моей жены, — мрачно заметил Эдаро.
— Вот потому Охотникам и нельзя жениться.
— Что? — переспросила я, отвлекаясь от печенья.
— А ты не знала? — удивился Кот.
Я растерянно моргнула и посмотрела на Эдаро.
— Слушай дураков больше, они ещё не то выдумают, — он вздохнул и ушёл обратно в кухню.
Я перевела взгляд на Охотников. Лица у всех были серьёзные, но некая мелочь в них выдавала, что надо мной потешаются — опять.
— Браки в Гильдии действительно не поощряются, — сжалился Дракон. — Однако это не запрет, а…
— Нежелательное поведение, — подсказал Кот.
Карл весело оскалился:
— Однако в нашем случае об этом можно уже не тревожиться.
Кот пихнул его локтем, а я отчего-то только теперь сообразила.
— А если в Гильдии узнают, что я… что мы…
Мгновенная тишина показалась мне ослепительной вспышкой, она окатила холодом и тут же погасла, разрушенная словами:
— Небольшие затруднения, — пожал плечами Кот.
— Не заплатят, — покривился Дракон.
— Будет лучше, если Гильдия не узнает, — сказал Карл.
— Вы все свидетели, я возвращаю долги, — Эдаро торжественно опустил на стол блюдо с брусничным пирогом, и я не смогла бы определить, что пахнет лучше: пирог или печенье.
— Долги-то мои, — Карл подтянул блюдо к себе.
Кот с Драконом мрачно переглядывались.
— А мы ничего не заслужили, да?
— Я всё равно одна столько не съем, — я пододвинула печенье на середину стола.
— Ты сначала попробуй, а потом говори, — посоветовал Карл, разрезая пирог.
Рубиновая начинка потекла на блюдо, и мой рот немедленно наполнился слюной.
— До последнего боялся пирога с крысами, — сказал Карл. — А то поди разбери, что теперь для тебя «вкусно».
Эдаро только молча сложил руки на груди.
— Без яблок? — нахмурился Карл. — Тогда не засчитывается.
Эдаро дико глянул на него.
— Издеваешься?
— Не, ну если так, то мы с Котом можем доесть, — Дракон потянулся к пирогу и немедленно получил по рукам, а я надкусила печенье, и по коже прокатилась волна мурашек.
— Боги...
— Вкусно? — Эдаро сощурился довольно, как щурятся кошки на весеннее солнце.
— Сказочно, — искренне ответила я. — Ничего прекраснее в жизни не ела.
Рядом с корично-сливочным вкусом печенья, растёкшимся по языку, померкли даже чудесные пироги Фарии, лагойские орехи на Изнанке и шоколад.
Я снова потянулась за печеньем — сразу за двумя, а Эдаро набросил на плечи плащ.
— Скоро вернусь.
— Куда? — строго спросил Карл, не отвлекаясь от пирога.
Я невольно обратила внимание, до чего аккуратно он ест — я бы уже вся перемазалась красными ягодами.
— За курткой, — быстро отозвался Эдаро.
— Только воробьёв по пути не лови.
Эдаро закатил глаза и напомнил:
— Алиса, не делись — останешься ни с чем.
И исчез, беззвучно закрыв обычно скрипучую дверь.
— Я ведь могу не спрашивать, верно? — Дракон складывал печенье перед собой невысокой стопочкой.
— А я готов предложить обмен, — Карл чуть подвинул пирог.
Кот ничего не сказал, просто посмотрел на меня, и знакомая раздражающая улыбка проскользила из одного уголка губ в другой. Я молча подпихнула к нему блюдо с печеньем: угощайся. Кончиком пальца и едва-едва — на большее моего самообладания не хватило.
…Мы успели позавтракать, собрать вещи и рассчитаться с хозяевами, а Эдаро всё не возвращался.
Бледно-розовый рассвет занимался над Регенаром, было холодно. Охотники выводили лошадей из конюшни, я, чтобы не путаться под ногами, сидела на перевёрнутой бочке и смотрела на звёзды, исчезавшие в розовом утреннем свете так же стремительно, как исчезло печенье.
— Вот, будет твоя, — Дракон передал мне поводья.
Лошадь и без того была почти моя — я свела её со двора ранумской таверны, а после потеряла в мёртвой деревне в Яруле.
— Знакомая, да? — с усмешкой предположил Карл.
— Не припомню, — отговорилась я, радуясь, что моих ушей под капюшоном не видать.
— Зато я помню. Злыдней звать.
— А я Птицей называла. Слушалась вроде…
Карл посмотрел с непонятным выражением, Дракон отвернулся, скрывая улыбку. Птица, узнав меня, тепло фыркнула и защекотала ладонь мягкими губами.
— Вот хитрая морда, а? — Кот седлал Эдарову лошадь. — Сбежал, а мы с вещами его возись.
— Долго он за курткой ходит, не кажется? — мрачно спросил Карл Дракона.
— Не больше твоего знаю, — отозвался тот, с беспокойством оглядываясь на меня.
Карл заметил этот взгляд, и в синих глазах отразилась Драконова тревога.
— Да ну, — покачала головой я, поняв, о чём они думают. — По своей воле не пойдёт, а насильно посреди города не утащат. Теперь.
Ко времени, когда раздражение Карла переросло в злость, Эдаро влетел во двор с противоположной стороны, легко перемахнув низкую ограду, — в новой куртке и...
Я ахнула, сразу догадавшись, что он принёс.
— Чуть задержался, мои извинения, — выдохнул супруг и протянул мне гитару в чехле из тюленьей кожи. — Вот, держи.
Я растерянно моргала, не решаясь принять её.
— Что это? — удивился Кот.
— Кто это потащит? — спросил Карл.
— Йормский подарок, — Эдаро всё-таки впихнул мне гитару, и я осторожно обняла её.
Со вчера помнила серебристую гладкость ясеня под ладонью и тонкие, безупречные струны. Из чехла на морозе доставать — последнее дело, но я не сомневалась, что гитара та самая.
— Спасибо, — пробормотала я, тщетно стараясь удержать дурашливую улыбку.
— Но только при условии, что научишь, — уточнил Эдаро.
— Конечно, — пообещала я.
— Алиса оставалась последней, кто верил в твоё бескорыстие, — вздохнул Дракон и кивнул на гитару: — Не тяжёлая? Давай мне?
Гитара была лёгкой, и выпустить её из рук казалось невозможным, но я-то себя знала: разобью ведь.
— Да, возьми, пожалуйста.
Дракон пристроил чехол за спину, и мы как-то удивительно буднично покинули «Белого гуся», на котором столько всего случилось. Потом впереди показались ворота, а за ними — заснеженный оживлённый тракт.
— В Регенаре нам лучше не появляться, да? — спросил Дракон у Эдаро, когда городская толчея осталась позади.
— За кого ты меня принимаешь? — возмутился тот. — Это был честный обмен.
— На что менялся?
— На то, в чём пользы меньше.
Они ехали следом за мной, Кот и Карл — чуть впереди. Я смотрела в их спины, и холодный ветер продувал мою пустую голову как будто насквозь, отчего мне сделалось легко и весело. Охотники могли солгать про Церах, но могли сказать и правду. Так или иначе, у меня есть гитара и ещё один день — а может, и больше.
Дорога, завязавшаяся узлом в Мьёльсе, потянулась дальше.
Глава 20. Гисгулат
Константин
Тёмно-серые развалины расползлись по утёсу, похожие на проржавевшую корону погребённого короля. Часть камней давно осыпалась на тракт, и теперь дорога петляла, огибая опасное место. Я вздохнул: от развалин хорошего не жди — не разбойники, так нежить. Эдаро с очевидно теми же мыслями огляделся по сторонам, Дракон рассеянно коснулся рукояти меча, и только Алиса восхищённо улыбнулась:
— Это ведь Таларнова Стража!
И принялась рассказывать о крепостях, королях и древней войне, в которой одни правители поднимали против других разноязыкие племена.
— …Всего таких крепостей собирались построить три десятка, но успели всего двенадцать — и то, половину возвёл Разван Кровавый-Добрый…
— Что? — Карл обернулся. — Хочу подробностей.
Алиса примолкла на миг — она всегда медлила, если нужно было разговаривать с Карлом, — и объяснила:
— Сперва его прозвали Кровавым. Но потом на престол взошёл его младший брат, Альвис Братоубийца, и Развана в хрониках стали звать Добрым.
Карл восхищённо усмехнулся. Первые дня два он перед самим собой делал вид, будто ему безразличны и Алиса, и её истории, но потом смирился с собственным любопытством. Ласково прозвал «ходячим несчастьем» и ни разу не намекнул, что хорошо бы помолчать.
Мы ехали на запад, и вдоль тракта всюду виднелись приметы погибшего Старого Севера: зубчатые останки крепостей и сторожевых башен, каменные опоры разрушенных мостов, гранитные валуны, покрытые мхом и испещрённые рунами незнакомого языка, и однажды — каменная голова невообразимого уродства, наполовину вросшая в землю. «Изваяние?» — предположил я. «Да если бы…» — разом вздохнули тайле.
Города встречались всё реже, путь от деревни до деревни удлинялся, а постоялые дворы в селениях за высокими частоколами напоминали курятники. По всему выходило, что через ночь-другую придётся проситься на ночлег по крестьянским домам, а то и вовсе ночевать в лесу. Я бы не расстроился — конечно, если бы такая ночь хоть сколько-нибудь походила на ту, которой Алиса сидела рядом, завернувшись в край моего плаща и, сплетая легенду о чужой любви, словно лучилась в отблесках костра.
Но тогда нас было только двое.
Дракон и Эдаро поладили с Алисой поразительно легко. С обряда в орсаге миновала седмица, а Эдаро всё ещё был уступчивый и снисходительный, и за столом Алиса садилась либо с ним, либо с Младшим и временами могла польститься на содержимое мисок, но чаще делилась сама — хоть и не всегда добровольно. Впрочем, грани обидности Дракон и Эдаро никогда не переходили — так, дразнились немного.
К Младшему Алиса привязалась быстро и искренне — и без умения слышать было заметно. Карл поначалу щурился и молчал, а потом посмотрел, как Алиса идёт за Драконом через постоялый двор — ловя каждое его слово и спотыкаясь через шаг, — и задумчиво сообщил: «Вида говорила, будто утята, которые только вылупились, принимают за маму-утку первого, кого заметят».
Продолжения нам с Эдаро не потребовалось, но Дракон на «маму-утку» и не подумал обижаться — только глянул на меня сверху вниз и улыбнулся краешком рта. Получилось жалостливо и оскорбительно.
Алисина переносица приходилась ему ровнёхонько под локоть, и он стал аккуратнее в движениях, а шагать короче и наклоняться при разговоре приучился так легко, словно просто вспомнил забытое. Казалось, будто боги, создавая Дракона, оставили у него внутри место под младшую сестру, а сестру не выдали. А может, сестра и правда когда-то была — в той короткой жизни дома, которую Дракон напрочь позабыл и вспомнить не мог.
Для Алисы-то он точно занял опустевшее место родича, и лишь очевидность этого отношения удерживала меня от нелепой ревности — да и то не вполне. Алиса привыкла жить вместе с кем-то: обедать и ужинать за одним столом, желать доброго утра и спокойной ночи, делиться пришедшими мыслями — порой весьма чудными, — и греться о чужое тепло. Эта удивительная потребность ясно проступила ещё на Изнанке, но я истолковал её неверно: решил, что она относится именно ко мне, а не просто к кому-то живому и более-менее надёжному — за эту самоуверенность теперь и расплачивался.
Я думал, если Алиса каждый день будет рядом, зубная боль в груди сразу утихнет, я смогу спать ночами и заживу спокойно. На деле стало только хуже: не уменьшилась потребность слышать её и видеть, не пропало изумление от её красоты, не исчезло желание раздеть и присвоить, и вместе с тем мне по-прежнему хотелось защитить её от всех — и от себя в том числе. Когда в один из вечеров я услыхал сказку о парне, который сразил десяток чудовищ, не умея исцелиться от безнадёжной любви, я понял эту историю яснее всех прочих.
Тайле, судя по усмешкам, тоже поняли. Одна Алиса вспомнила её просто так — в этом я не сомневался, и оттого мне ещё острее хотелось сунуть голову в ведро с водой.
— …Говорят, при постройке в стену замуровали жену молодого каменщика, — развалины крепости уже скрылись из виду, а Алиса всё рассказывала. — Мол, кто-то пообещал, что так в крепость не проникнет враг.
— Или каменщик изобрёл изящный способ избавиться от надоевшей супруги, — усмехнулся Карл.
Алиса насупилась и стряхнула снежинки с гривы Птицы.
— Парень так горевал, что умер, а в ближайшее полнолуние превратился в страшенную нежить, из-за которой округа надолго обезлюдела.
— Люблю северные сказки, — хмыкнул Старший.
— Давно это случилось? — спросил Эдаро, вглядываясь в марево дальней берёзовой рощицы.
— Лет триста как, — Алиса неуверенно пожала плечами.
— Значит, деревня поблизости не должна нас беспокоить?
— Деревня? — девушка оживилась и приподнялась в седле, стараясь различить дымки, поднимавшиеся за рощицей. — Мы там поужинаем?
— И даже заночуем, если найдётся место, — пообещал Карл.
Деревня оказалась велика, но постоялый двор мы заняли целиком — все три комнатушки, что приткнулись слева от входа.
В зале Эдаро снял с лавки задремавшую кошку, аккуратно поставил её на пол — от этой заботливости мы не сдержали ухмылок, — и кивнул Алисе: полезай в угол. Она не возразила — у неё не возникало трудностей с тем, чтобы вытянуть ноги.
Прочие, более удобные, столы были заняты — ранним зимним вечером в здесь собрались все кто мог: пиво у гостинника дороже домашнего, зато щедро сдобрено разговорами и хоть какими-то новостями. В одном углу сгрудились громкоголосые парни, в другом сидели мужчины постарше, горячо обсуждавшие какого-то мельника. Под тёмным потолком висел ровный гул множества голосов. На смеси рутина и алема здесь говорили о чём угодно, но ни разу не помянули ни короля, ни Объединённый Орден — как и по всему Альфхёльму. В Мирре и сопредельных провинциях все беседы рано или поздно сводились к новому королевскому указу, к переменам в Ордене или хотя бы к дивной красоте Её Величества. В Островных фольварках рассуждали о том, как во дворце приняли доэрганского посла, в Южноморском крае судили о новых пошлинах на вино, а в Пограничье гадали, как долго корона будет терпеть выходки городишки Лакса. Северяне же, казалось, вовсе не вспоминали, что у них есть король.
Пока я озирался и прислушивался, подали ужин — глубокие миски с пельменями. По одному их виду было ясно, что восхищаться нечем, и Алисин нос разочарованно дрогнул — мне нравилось это коротенькое смешное движение.
— Фария обязательно добавляла к мясу лук и немножко сливок, — вздохнула она, попробовав. — У неё пельмени никогда не бывали пресными.
— Знаю, — отозвался Эдаро, сразу сообразил, что сказал не то, и плавно продолжил: —... одного повара, который любое мясо смешивает с орехами — без них, говорит, невкусно.
— Зачем? — удивилась Алиса, ничего не заметив.
Затем, что Эдаро брякнул первое пришедшее на ум и объяснений выдумать не успел.
— Как перевести с алема «пельмень»? — спросил я.
— «Талый лёд».
— Не похоже, — Дракон поболтал ложкой в миске.
— Это не от сходства, а от старого обычая, — пояснила Алиса и покосилась на Карла, правильно определив, о чьём мнении следует тревожиться более всего.
— Рассказывай, — разрешил он. — Ведь только затем и терплю. А как россказни закончатся, так голова с плеч.
Алиса растерянно моргнула, а я толкнул Карла коленом: нашёл, о чём зубоскалить. Дракон и Эдаро глянули сердито и укоризненно, а Старший широко улыбнулся: «шучу», и я догадался, что ему хотелось не Алису задеть, а посмотреть, как мы вскинемся.
— Не о чем беспокоиться, — примирительно заверил он. — Твоих сказочек на три жизни хватит, я помру раньше, чем ты расскажешь последнюю. Что там со льдом?
— Весь растаял, — нехотя буркнула Алиса, но всё же не обиделась и принялась объяснять: — Есть такой праздник — Ёлаен, «проводы льда». Празднуют по весне, сразу как лёд потрескается. Раньше, незапамятно давно, пельмени только для праздничного обряда и готовили. Одни говорят, будто их съедали на берегу реки, по мнению других, пельмени бросали в открывшуюся воду, а третьи верят, что их складывали в лодку, в которую сажали девушку — как водится, самую красивую в селении.
— Сдаётся мне, далеко она не уплывала, — пробормотал я.
Алиса чуть улыбнулась.
— Рассказывают, будто одна всё же уплыла, и там, за лесом и рекой, вышла замуж — с этой семьи началось новое поселение, и пельмени в нём ели всю зиму… Теперь на месте той деревни теперь стоит Рейнис, а пельмени их по всему Альфхёльму славятся.
Карл недоверчиво хмыкнул.
— А Ёлаен этот до сих пор празднуют? — спросил я. — Вместо Равена, что ли?
— Иногда до, а иногда после.
— С девушками или без?
Алиса фыркнула.
— Пекут лепёшки с солью и ничего более.
— А сколько всего праздников?
— Больших — восемь, а небольших — ну, сотня, наверное… Может, полторы.
— И неужели обо всех помнят? — изумился я.
— Они часто разнятся от селения к селению. Что мы в Даргое праздновали, о том в Регенаре могли и не слышать.
— Например?
— А я смотрю, ты всерьёз увлёкся… — вдруг задумчиво произнёс Карл.
Эдаро и Дракон замерли. Я перевёл оторопелый взгляд на Старшего, а он отпил из своей кружки и невозмутимо закончил:
— …северными обычаями.
Я против воли ухмыльнулся и одними губами произнёс: «Язвительная скотина».
— Неужели Альфхёльм так уж отличается? — спросила Алиса, не придав значения нашей краткой тишине.
— Не то слово, — вздохнул Эдаро.
— Через Озёрный край поедем — сама убедишься, — пообещал Дракон.
— Озёрцы вроде северян не любят, — осторожно заметила девушка.
— Северян никто не любит, но вас это не огорчает, — усмехнулся Карл.
Потом Алиса допила сбитень — он был вкуснее прочего, — и улизнула в свою комнату, оставив добрую половину пельменей в миске. Дракон и Эдаро своё доели, прежде чем идти следом. Просидят теперь до ночи под звон струн и песни на два голоса — с гитарой Эдаро угадал, ничего лучше придумать было нельзя. И почему я не догадался?
Сам Эдаро петь умел, но нас таким образом обычно не развлекал — берёг умение для очаровывания очередной девицы. Алису к «очередным» он не относил. Смотрел на неё как на младшего товарища — существо неопытное и бестолковое, нуждающееся в поучениях и защите, великодушно делился сладостями и даже мог смолчать, когда хотелось пошутить. Красный узор на правой руке понимал как знак обязанности следить за тем, чтобы Алиса была сыта, и ограждать её от посягательств посторонних — и отчего-то причислил к посторонним и меня тоже.
— Ты чего такой злой? — спросил я Карла, когда они ушли.
— По-твоему, я злой? — приподнял брови он. — По-моему, добрее некуда — учитывая обстоятельства.
Поболтал в кружке остатки пива и признался:
— Голова трещит.
— Что бы я ни ответил, ты скажешь, это мы виноваты.
— Разумеется, — хмыкнул он. — Что, опять в тавл?
Я пожал плечами. Уже который вечер подряд мы передвигали по доске чёрные и синие фигурки, и я без конца проигрывал, а Карл сердился — ему было скучно.
— Вот потому я и злой, — вздохнул Старший. — Однако на сей раз истолкую твоё молчание как «нет». Пойдём отсюда — там вон у дверей драка собирается, не желаю участвовать.
— Алиса тебя боится, — сказал я. — Немного.
— Дело точно во мне?
Я хотел думать, что да.
— Ну, тогда я пошёл пугать, — Карл легко поднялся со скамьи. — А ты как знаешь. Можешь пойти получить по морде — это всегда приятно освежает.
— Спасибо, обойдусь.
Чемерица да иссоп
Выстилают нитки троп,
Не догонишь не найдёшь,
Только сердце бросит в дрожь.
Старый рассохшийся сундук занимал едва ли не половину комнаты, кроме него сюда втиснулись только две короткие кровати. Дракон устроился на полу — садиться на сундук он, видимо, не рискнул. Эдаро расположился на одной кровати, Алиса — на другой, спиной к двери. Неровно обрезанные волосы птичьими перьями топорщились на затылке. Расставшись с косой, девушка, кажется, не считала нужным тратить время на расчёсывание, хотя красивый резной гребень я купил ещё в Регенаре. Впрочем, возможно, она его попросту потеряла.
Нас с Карлом Алиса не заметила — пела, едва касаясь струн, и опять мне подумалось: колдует. Непременно колдует.
Мой секрет не так-то прост,
Мой пушистый рыжий хвост
Заметает все следы,
Чтобы не было беды.
Дракон рисовал, подложив книгу под лист, и я, не глядя, знал, в чей портрет складываются карандашные линии. В этом смысле девушка ему особенно нравилась — всё-таки новое лицо, а не наши опостылевшие рожи, выученные до последней чёрточки.
Я приду к тебе сама,
Как родится вновь луна,
Постучусь к тебе я в дверь —
То ли дева, то ли зверь**.
Карл дождался, пока Алиса допоёт, и нарочито шумно рухнул на кровать рядом с Эдаро. Над покрывалом взметнулись клубы пыли и соломенной трухи из тюфяка, и мы немедленно расчихались.
— Да ты… — гневно начал Эдаро, отряхивая волосы.
Перешёл на амри, вспомнил, что Алиса тоже его знает, и закончил на тамирском. Карл коротко ответил на туваре, и Эдаро поспешно пригнулся — на всякий случай. Дракон фыркнул, Алиса, осыпанная пылью, настороженно обнимала гитару — ну, или пряталась за неё.
Свободного места, кроме как рядом с девушкой, в комнате не осталось, и я осторожно устроился на самом краю кровати. Доски под тюфяком заскрипели и ощутимо прогнулись.
— Эдаро раздаёт еду? — Карл приметил кулёк с орехами.
— Только за песни, — Эдаро подтянул кулёк к себе.
— Спеть?
— В твоём случае готов делиться за молчание.
— Так нечестно, — возмутился Дракон с пола. — Мне тогда тоже давай.
— Тебе-то конечно, — хмыкнул Карл. — А то в прошлый раз твоё пение призвало нечисть.
Алиса вопросительно склонила голову набок.
— В Яруле, — объяснил Дракон, шелестя грифелем по бумаге. — Вы провалились на Изнанку, мы собрались идти следом, и я решил спеть песню, которую ты… — он на миг замер с рукой, поднятой над листом. — Когда мы… я… Тогда. В роще.
— С ума сошёл? — Алиса подпрыгнула на месте, гитарные струны нежно загудели. — Твоё счастье, что условие о песне распространяется только на меня! Нарушенный договор же! После такого незримых не задобришь.
— Ага, — Эдаро со значением глянул на Дракона и Карла.
Старший пожал плечами:
— Обошлось ведь.
Обычно это мы ему такое бормотали, а он грозился избавиться от тайле-дураков.
Эдаро гневно фыркнул:
— Обошлось, ага. Если не считать зубастого незримого, который сперва вынудил нас сражаться с каменными тварями, а потом привязался с сомнительными предложениями.
— Даже жалею, что пропустил такое, — улыбнулся я.
— Какими предложениями? — удивился Карл. — Ты не говорил.
— Не до того было, — Эдаро отмахнулся. — Ты чуть не помер и вообще…
Мы молча смотрели на него, ожидая продолжения.
— Облик мой ему понадобился, — нехотя объяснил Эдаро, отряхивая с рукавов соломинки и пыль. — Старый, мол, поистрепался, нужен новый.
— Давно повторяю: все наши беды от твоей невозможной красоты, — развеселился я.
— Нос тебе сломать, что ли? — задумчиво предложил Карл. — Поводов хоть отбавляй, и, может, перестанут заглядываться сомнительные девицы и нечисть.
— Девицы-нечисть тоже, — прибавил Дракон.
Эдаро со вздохом повернулся к Алисе: видишь, как тяжело живётся?
— А что незримый предлагал взамен? — спросила она.
— Золото. Много золота.
— И ты отказался, да?
— Разумеется — не дурак ведь.
Однако что-то в выражении её лица натолкнуло его на обратную мысль.
— Или... Следовало согласиться?
— Нет, конечно, — чересчур уверенно ответила Алиса. — Ты поступил правильно.
— Врёшь, да?
— Нет, зачем? — она пристально изучала свои руки. — Кто этих незримых знает и вообще...
Эдаро нахмурился, сел ровнее.
— Сама же рассказывала Дракону о парне, который купил у нечисти умение петь, но после оказался проклят.
Алиса упёрлась подбородком в плечо гитары, подёргала упавшую на лоб прядь.
— Покупка облика — это особое дело, — призналась она. — Облик должен быть отдан добровольно, без обмана или принуждения, и платят за него по-честному — иначе не смогут пользоваться. Считай, единственная безопасная сделка с незримыми.
Эдаро шумно выдохнул и прикрыл глаза.
— Хочешь сказать, он упустил возможность получить кучу денег? — севшим голосом уточнил Дракон.
— Вроде того.
Я представил, что две седмицы назад мы могли получить золото, которого наверняка хватило бы, чтобы откупиться от Гильдии — и продавать бы ничего не пришлось.
— Может, на обратном пути заедем? — жалобно предложил Эдаро.
Мысль была глупая, но мы его упрекать не стали.
— Это могут быть выдумки самих незримых, и неизвестно, чем бы всё закончилось, — постаралась утешить супруга Алиса. — А так ты точно живой и здоровый.
— И нищий, — буркнул Эдаро.
— Беда легко поправимая, в отличие от «мёртвый», например. Вот когда-то давно в Атмире жил градоправитель...
Алиса, заметив наши внимательные взгляды, запнулась.
— Рассказывай, — усмехнулся Карл.
На башне отзвонили полночь, когда мы разошлись по комнатам. Перед уходом я воспользовался тем, что Эдаро отвлекает Алису очередным ворохом вопросов, и повесил сторожевые плетения на дверь и окно. Дракон утверждал, что нужды в них нет, но я-то знал: с Алисой ни в чём нельзя быть уверенным.
— Она забавная, — улыбнулся Карл, выставляя сапоги к камину в нашей комнате.
— Слово-то подобрал, — буркнул я, встряхивая комковатую подушку — из колючей льняной наволочки посыпались сухие травинки вперемешку с опилками.
— Правильнее будет «с придурью», но я решил, что ты оскорбишься.
…Разбудило меня покалывание в ладонях — сторожевое плетение, — и почти сразу заскрипела дверь.
— Пойдёмте на двор, — громким шёпотом позвала Алиса, смутно белевшая в полумраке. — Там сейчас будет…
— Уверена, что хотела сообщить это нам? — Карл приподнялся на локте, и девушка, ойкнув, попятилась.
— Что случилось? — спросил я.
— Я думала, тут Дракон… Показать хотела…
— Если это не какое-нибудь запретное колдовство, то не вижу смысла, — съязвил Карл, но на постели всё-таки сел.
— Чего тебе не спится? — Младший привидением возник за её спиной.
Алиса нетерпеливо вздохнула.
— Сейчас покажу. Только надо поторопиться, не то всё пропустим.
— Что мы можем пропустить ночью на морозе? — из коридора донёсся голос отчаянно зевавшего Эдаро.
— Всё самое красивое, — пообещала Алиса и, потеряв терпение, протиснулась мимо Дракона и убежала.
— Верните её кто-нибудь, — махнул рукой Карл.
— Лучше пойдём, — возразил я.
На дворе было холодно и тихо. Многодневный снегопад прекратился, и рассыпчатый снег слабо серебрился в свете половинки луны. Над спящим селом висела тишина, и только где-то на другом конце улицы коротко и сердито взлаивал пёс.
— И? — Эдаро оглядел пустой двор, пронизанный лунными тенями.
Алиса, запрокинув голову, смотрела в тёмное небо.
— Только не говори, что мы вышли любоваться звёздами, — зевнул Карл.
— Не звёздами, — она указала на север.
Сперва я ничего не увидел, но вдруг на небе засветилось бледно-зелёное пятно — словно капля краски в чёрной воде. Пятно расползалось и подрагивало, становясь ярче и вбирая в себя всё больше цветов.
— Что это? — потрясённо спросил Эдаро.
— Лисьи Огни, — победно улыбнулась Алиса и ткнула Дракона локтем в бок. — Разноцветные полоски.
Многоцветное зарево стремительно растеклось на половину неба. Изумрудно-зелёные полотнища, мерцая, змеились по всему горизонту, переливались и трепетали, как знамёна на ветру. Мы заворожённо следили за дыханием ночной радуги, забыв и думать о холоде и скором наступлении утра. За четыре года скитаний по всему королевству мы навидались разных красот: закаты над морем в Аспине, рассвет в Маковой степи, радуги, повисшие над Шигамским водопадом, но такого — не видели.
Алиса тоже смотрела, словно в первый раз, хотя наверняка любовалась Лисьими Огнями неоднократно. Пляска зелёных всполохов отражалась в широко раскрытых глазах, делая девушку невозможно, невыносимо красивой. Я даже не сразу заметил, что она стоит в одной рубашке — ёжась и пряча ладони под мышками. Сняв куртку, набросил ей на плечи, и Алиса сразу принялась отнекиваться:
— Ой, не надо — сама забыла, чего тебе мёрзнуть...
Хотела отодвинуться, но я не шевельнулся, и она замерла, придавленная тяжестью моих рук.
Карл чуть сощурился и покачал головой: дурак, мол.
Белый росчерк выпал из зелёного сияния и сгинул где-то за крышами дальних домов. Я припомнил рассказ о падающих звёздах и беспокойных душах под присмотром Шестого и улыбнулся:
— Что, скоро очередная лерем родится?
— Вроде того, — усмехнулась Алиса.
— Вот кстати, — встрепенулся Дракон. — Всё спросить хотел…
— «Лерем» — это «Лисово дитя», — поделился я.
— А означает что?
Я покосился на Алису. Она переступила с ноги на ногу и выдохнула серебристое облачко пара.
— «Умница-разумница», — сказал я. — «Девушка, которая всё делает как надо».
— Ах, вот оно как… — протянул Эдаро, пряча усмешку. — А неужели…
— Может, оставим словесные изыскания на утро? — перебила его Алиса.
— Кажется, мы уже выяснили, что хотели, — хмыкнул Дракон.
Небо сыпало зелёными искрами.
Карл
Маленькая недоколдунья уничтожила всякое подобие покоя, но более всего пострадали утра — они теперь неизменно начинались с неуместно шумной возни: то Дракон не мог Алису разбудить, то что-то с грохотом падало, то супруги Ирманн что-нибудь делили.
Сегодняшнее началось с криков в Алисиной комнате, от чего у меня немедленно разнылись виски.
— Нет! Не надо!
— Алиса! — строго рявкнул Дракон.
Кот подскочил на постели, сонно потряс головой и, сходу не найдя сапоги, вывалился за дверь как был — в льняной одёжке и босиком. А мне незачем трястись над ходячим несчастьем — я обулся, прежде чем тащиться на холод.
— Меня раздражает. Потому что такое не может не раздражать, — настаивал Эдаро с ножницами в руках.
Алиса, босая и встрёпанная, пряталась за Кота.
— Кому какое дело? Тебе разве мешает? — возмущалась она.
— Это мешает мне, — зевнул я. — Что бы это ни было. Чего разорались?
— Они гоняются за мной с ножницами, — Алиса обвиняюще указала на Эдаро и Дракона.
— Зачем? — удивился я.
— Обстричь хотят.
Я ухмыльнулся. Неровно обрезанные и уже немного отросшие волосы топорщились птичьим гнездом, придавая Алисе вид взъерошенный и слегка безумный — охотно верю, что Эдаро, ровняющему бороду раз в седмицу, наружность супруги причиняет тяжелейшие страдания.
Кот, выяснив в чём дело, отступил в сторону.
— В чём-то Эдаро прав, — мягко заметил он.
— И ты туда же, — сердито фыркнула Алиса. — Можно подумать, он лучше сделает.
— Да, — в один голос заверили мы.
— Вот видишь, — Эдаро шагнул к ней, Алиса отскочила.
— Ещё вчера ничего не мешало!
— Я не мог найти ножницы.
— Вот и запрячь их обратно, — Алиса обогнула его по широкой дуге, намереваясь проскользнуть за дверь.
Кот странно-пристально смотрел на неё, словно сомневаясь, а потом загородил дорогу:
— Так будет лучше.
Сперва я удивился тому, что Мур-Мур решился применить голос к девчонке из-за такого пустяка. Потом Алиса как ни в чём ни бывало мотнула головой, и моё удивление превратилось в крайнее изумление.
— Обойдусь, — заявила она.
Эдаро едва не выронил ножницы.
Мы оторопело пялились на Кота, а он вкрадчиво продолжил:
— Это безобразие и правда немного раздражает.
— Меня — нет, — отрезала Алиса, и Дракон укоризненно вздохнул:
— Зря ты так.
Обхватил поперёк живота и легко поднял — вот уж чего она терпеть не могла. Когда её отрывали от земли, Алиса сердилась всерьёз — Дракон и Эдаро выяснили это очень быстро и старались не злоупотреблять, но тут уж сама виновата.
— Пусти! Так нечестно!
Она вырывалась и изворачивалась, но Дракону её трепыхания доставляли неудобств не больше, чем комариный писк. Они ушли — Алиса так и болтала в воздухе ногами, Эдаро, удивлённо оглядываясь, последовал за ними, а я повернулся к Коту.
— Не впервой, да?
Он раздражённо дёрнул плечом — самое частое движение в последние седмицы, — и признался:
— Я думал, дело в Изнанке. Сейчас решил удостовериться и... вот.
И вот.
— Если я начну рассуждать о причинах…
— Провались в Топи.
— …то приду к выводу, что нас троих ты не больно-то и любишь.
— Причём здесь это, а?
— Не вижу других объяснений.
…Мы уже сидели, уныло созерцая сероватую размазню в мисках и куски клёклого хлеба, когда в зале наконец появился Эдаро. Следом рысила Алиса, проявлявшая все свои способности к лести:
— Я была неправа. Признаю. Так действительно лучше. Спасибо тебе.
Эдаро гордо и оскорблённо молчал, но щурился довольно, а Дракон за их спинами делал вид, что ему не смешно.
Алиса уже привычно втиснулась на лавку между ними, тряхнула стриженой головой, и я не мог не признать, что Эдаро молодец — вид у неё теперь был совсем одомашненный.
— Ну, так ведь лучше? — укоризненно спросил Кот.
— Лучше, — Алиса покладисто опустила длинные ресницы.
— А ты упиралась.
— Я же не знала, что Эдаро годится в цирюльники, — Алиса пожала плечами. — Где ты научился?
Тайле переглянулись, Эдаро улыбнулся уклончиво:
— Само получается.
Не уточнил, что у очередной «Эльзы» понахватался.
— Дракона бы остриг, а то скоро косы плести начнёт, — сказал я.
Младший состроил недовольное лицо, вытащил из кармана штанов верёвочку и стянул соломенные пряди в короткий хвост на затылке.
— Красота невыносимая, — вздохнул я.
По-хорошему, следовало торопиться, но выходить на мороз, пришедший на смену снегопадам, никому не хотелось, и мы неспешно ели каждый своё и разговаривали ни о чём.
— Думаешь, будет вкусно? — полюбопытствовал Эдаро, наблюдая, как Алиса мешает мочёную бруснику с толокном.
— Ещё как, — уверенно кивнула она, добавляя сметану в бурую кашицу.
Алисины предпочтения в еде озадачили бы кого угодно. Она могла смешать творог, соль и сушёный укроп, крошила в ряженку вяленую клюкву и мазала сыр мёдом. Поначалу мы слегка недоумевали, потом Эдаро попросил поделиться, и Алиса запросто согласилась — конечно, напрасно. Вот и теперь она загородила миску локтем, однако Эдаро это не остановило — дотянулся, зачерпнул полную ложку клейкой мешанины.
— Вкусно.
— Так попроси, чтобы тебе тоже принесли, — миролюбиво посоветовала Алиса, отодвигая миску — как раз в сторону Дракона, который не стал упускать подвернувшуюся возможность.
— А и правда, — хмыкнул он, облизывая ложку.
— Воровать плохо, — буркнула девушка.
— Говорит человек, укравший у меня лошадь, — усмехнулся я.
Алиса засопела и уткнулась взглядом в свою сомнительную кашу.
— До весны теперь вспоминать будет, — поцокал языком Эдаро.
— До следующей, — уточнил Дракон, и я не без удовольствия дёрнул его за собранные в хвост волосы.
Младший взвыл и ругнулся сквозь зубы, а я посоветовал:
— Расти-расти косу, да подлиннее.
— Ладно, я всё понял, — Дракон вывернулся, а Алиса непроизвольным движением погладила стриженый затылок.
Изо дня в день я наблюдал за ней, соотносил увиденное со словами даргойцев и понимал, что никто не соврал нам даже в малости: «Алиса-ветер-в-голове», «как котёнок» и, конечно, «лерем». Но её очевидно любили и берегли, и сама она умела относиться к людям точно так же — и это подкупало, что уж там.
Иначе-то от неё и спятить было бы недолго.
Перчатки она потеряла на второй день. Кот в какой-то деревне купил узорчатые девчачьи рукавички — сразу три пары, и мы тихо спорили между собой, как скоро Алиса потеряет последнюю.
В тонких руках билась посуда и шли трещинами склянки с лекарствами, а все бродячие псы и деревенские дурачки немедленно увязывались за ней, стоило нам отвлечься. Я не находил границ ни её бедовости — «сломалось», «потерялось», «ой» и «оно само» — ни собственному изумлению: не встречал прежде людей, у которых оно и правда бы само, да ещё так часто.
В дорожном быту Алиса оказалась бесполезнее всех, кого я знал. Стирать не была приучена — дома бельё отдавали прачке, мясо если и готовила, то исключительно в разделанном виде и, разумеется, не таскала из колодца тяжёлые вёдра с водой. После первого же привала в лесу Эдаро дождался, пока Алиса на что-то отвлечётся, и тихо сказал: «Чтоб у котелка даже не видел. Кто её до готовки допустит, тот и будет есть то, что получится». Но саму Алису ни словом не попрекнул — Эдаро, который седмицами мог припоминать Дракону плохо сваренные бобы.
Но прочитанных ею книг хватило бы на городскую библиотеку, и разговоры окупали бестолковость, а песни — самые красивые, что мне доводилось слышать, — и чудные сказки превращали Алису в бесценного спутника. В ответ на любое «А ты откуда знаешь?» она пожимала плечами: «В книжке читала», и это было разом и хорошо, и плохо. Она разбиралась во многих вещах, но её представления о людях и отношениях между ними, кажется, происходили тоже из книг, и я признал про себя: Кота следует пожалеть.
Я не понимал, на что рассчитывал Алесард, воспитывая девушку подобным образом. Едва ли она смогла бы жить самостоятельно, а замужество стало бы неразрешимой задачей: на какое сословие ни кивни, в жёны Алиса не годилась никому — по доброй воле, во всяком случае. Лавочнику она показалась бы изнеженной, а шляхтича смутило бы непонятное происхождение — конечно, кроме Йорика.
Происхождение настораживало и меня, но Дракон попросил — именно что попросил — пока не лезть. «Скоро сама расскажет», — пообещал он, и я не возразил: Алису было не назвать скрытной. Врать она тоже не умела, равно как и быть тихой. Её всегда было слышно: голос, смех, звон гитары или просто грохот, с которым падал стул или разлетался на черепки кувшин.
Всякое колдовство вызывало у неё неподдельное изумление. Впрочем, в ней всё было неподдельным — как по мне, даже чересчур: наверное, тяжело живётся с таким предательским лицом. Зато она была весёлая, по-хорошему любопытная и открытая, и тайле как-то незаметно привыкли — если не сказать «привязались». Ходили нарочито громко, чтобы её не пугать, уступали почти во всём и смешно сердились всякий раз, когда я над ней подшучивал.
Сам я толком не знал, как к ней относиться. Порой Алиса меня злила — была бы парнем, давно бы душу вытряхнул, — а иногда, с этими своими песнями, сказками и улыбкой, она казалась проявлением нашего везения.
В такие мгновения у меня перед глазами вставали мраморные Алесардовы руки с почерневшими кончиками пальцев.
Алиса
Я поначалу думала: где я и где Охотники? Как я буду жить с ними — каждый день на расстоянии вытянутой руки? Дня три занимали меня эти мысли, а потом я обнаружила себя вынимающей ягоды из каши в Драконовой миске и думать о таком прекратила.
Я выучилась различать шаги и запахи, голоса и тон, перестала путать комнаты и вещи и точно знала: Эдаро всегда выбирает самую вкусную еду; мыло у него шалфейное, но пахнет от него всё равно пряностями, а тёплой одёжки он припас в избытке — вечером можно запросто выпросить вязаные носки. Впрочем, и выпрашивать не приходилось — сам предлагал. Эдаро вообще оказался уступчив и лёгок характером. Сперва красный узор всё немного портил, но мы быстро свыклись с ним и друг с другом. Мой супруг был полон историй и песен, всепрощения и глупостей, легко шутил и дурачился и никогда не упрекал в неосмотрительности или невнимательности. Пел удивительно красиво, улыбался непобедимо-обаятельно, и с ним не бывало неуютно и неловко. Понимал он меня с полуслова.
Дракон понимал без слов вовсе — я не переставала удивляться, как можно оказаться так похожим с кем-то. Он был левша, рисовал лучше всех, кого я знала, и казался до того высоченным, что хотелось спросить, не мог ли его дедушка быть великаном из тех, о которых рассказывают сказки. Притом рост не лишал его ни аккуратности, ни ловкости, и меня завораживало, как Дракон управляется с собственным телом — ни одну притолоку головой не задел. Он слушал всегда внимательно и отвечал с неизменным терпением, чего бы оно ему ни стоило. Мог щуриться чуточку насмешливо, но вслух подшучивал редко. Словом, Дракон был удивительно хороший; ясный и светлый — как пронизанный солнцем утренний лес.
Карл был как лес ночной: попробуй угадай, что прячется в лунных тенях и чьи глаза глядят тебе в спину. Он звал меня ходячим несчастьем и не трудился это скрывать, но, пожалуй, имел право — три склянки из аптечных запасов разбила, а он сказал куда меньше, чем мог бы. Иногда я думала, что моему присутствию он не рад и попросту терпит — и неизвестно, как надолго его терпения хватит, — а иногда казалось, что ничего страшного, не мешаю. Но я враз забывала о всякой противоречивости, когда Карл колдовал, и по движению его руки вспыхивал огонь, замирали сквозняки или стихал звук шумной ссоры этажом ниже. Я ничего не смыслила в магии, но догадывалась, что они хорошие колдуны — он и Кот.
…Кот. Чем больше проходило времени, тем меньше я понимала — то ли о нём, то ли о себе. Мне разом хотелось смотреть на него и отвести взгляд, сидеть рядом и сбежать как можно дальше. Когда он заговаривал со мной, я по-глупому терялась и отвечала невпопад, и тогда Кот чуть улыбался — как всегда, из одного уголка губ в другой, — а я чувствовала себя невыносимо нелепой. С Изнанки я усвоила: он спокойный и надёжный, но отчего-то при мысли о нём делалось едва ли не жутко — так бывает, когда встаёшь на краю высоченного обрыва или из ярко освещённого многолюдья заглядываешь в неизведанную гулкую темноту.
Охотники, все четверо, вроде были очень разные, но порой в них проскальзывала какая-то одинаковая хищная повадка: всё равно как у рыси, которую мы с Анджеем однажды видели в лесу. Брат тогда велел затаиться и ждать, пока уйдёт, и мы наблюдали, как рысь ступает берегом озера — спокойно и неспешно, словно знает, что зверя страшнее в округе ещё поискать. Охотники иногда бывали такие же, и мне становилось не по себе, но почти сразу Дракон дразнился и шутил, а Эдаро возмущался недостаточной чистотой посуды в таверне, и я забывала — и о рыси, и о том, что видела в деревне, на которую напали разбойники, и обо всём прочем.
Я не знала, правду они сказали или нет, и даже предположить не могла, почему до сих пор жива на самом деле и действительно ли мы направляемся в Церах, но день сменялся ночью, и следом наступало утро, а мы всё ехали на запад, я всегда была накормлена и тепло одета, и никто от меня ничего не требовал — ну, кроме разве что песен и сказок о незримых. Они как будто определили моё место среди теперь уже знакомых людей, и это место мне нравилось. Эдаро попросил научить алему, и я старалась — вспоминала все слова, которые знала, и честно пыталась объяснить правильное произношение. Эдаро сперва возмущался: «Не язык, а журчание ручья!», но быстро привык и начал выговаривать как надо. Коту вдруг тоже стало любопытно, я старалась объяснить алем и ему, но быстро заметила, что запинаюсь и путаю слова куда чаще, чем с Эдаро.
Хуже всего было то, что Кот это тоже заметил.
…Заснеженный Регенарский тракт тянулся через белые поля и окутанные дымками деревни, и Альфхёльм поражал меня своей красотой, которую я прежде как будто не видела — ведь прежде я больше думала о том, как не быть убитой, и по сторонам смотрела разве что в поисках возможных опасностей. Теперь же увидала и пронизанные золотым солнцем заснеженные боры, и холмы со старинными развалинами, и скованные льдом разливы широких рек. Любовалась росчерками застывшего камыша по берегам озёр, полупрозрачными соснами посреди белых болот, стаями свиристелей и снегирей на красноягодных кустах калины и боярышника.
Малиновое солнце опустилось за дальний лес, но небо ещё переливалось закатным блеском. Крепчал мороз, дыхание превращалось в пар, замерзающий на ресницах.
Мы остались в торговом городке — чересчур велик, чтобы называться селом, но слишком мал, чтобы обзавестись стеной. Ветер гонял солому, птичьи перья и луковую шелуху вдоль пустых по вечернему времени рыночных рядов; где-то в их глубине собаки шумно делили кости.
Мне до того хотелось в тепло, что я даже не стала дожидаться Охотников — первой свернула на постоялый двор. Из-под забора с лаем кинулся длинноногий пёс — хоть и крупный, но почти щенок. От неожиданности я отпрянула, и испуганная Птица вскинулась, поднимаясь на дыбы.
— Тихо, — Карл поймал поводья, успокаивая лошадь.
Глянул строго и ничего не сказал, но я и так догадалась: «бестолочь».
— Не лезь вперёд, пожалуйста, — попросил Кот. — Дождись нас.
Лошадь фыркала, я вздыхала, и когда ремни на седельной сумке опять застряли намертво, я не решилась жаловаться — слишком уж глупо. И почему у меня никогда не получается, как надо?
— Помочь? — предложил Дракон.
Я мотнула головой:
— Сама.
— Если сама, мы тут до утра проторчим, — заметил Карл, и его рукам промёрзшая застёжка подалась удивительно легко — как по волшебству. Он снял сумку, пихнул её Дракону, и они двинулись прочь из конюшни. Я брела следом, стараясь не вздыхать совсем уж громко.
— Сумка с лекарствами где? — вдруг спросил Карл на ступеньках крыльца.
— Штирр, — ругнулся Дракон. — Сейчас схожу.
— Сбегаю! — предложила я. — Чего тебе возвращаться?
И, прежде чем они согласились или возразили, ссыпалась по ступенькам — очень уж мне хотелось стать хоть чуть-чуть полезной. Бегом пересекла сумеречный двор и нырнула в тёплый мрак конюшни.
Сумка отыскалась сразу — висела на гвозде, где её и оставили. Я дотянулась, сняла ремень с гвоздя, и, прижав сумку к груди, поторопилась покинуть конюшню.
Тяжёлый тычок в плечо едва не опрокинул меня на солому.
— Смотри, куда прёшь, болван, — рявкнули сверху, и всё окутало тошное облако бражно-рыбного запаха.
— Извините, — пробормотала я, сторонясь и пропуская в конюшню двоих парней чуть постарше Охотников.
— Чего бубнишь, сопляк? — тот, что повыше, загородил выход. На поясе, усеянном медными заклёпками, висел топор.
— Я не нарочно, — громче сказала я, пробуя обойти его.
— Никак девка? — поразился второй. Крупный и коренастый, с тяжёлым подбородком, мясистыми губами и крохотными глазами, он походил на рисе из сказок.
— Ну да? — не поверил первый.
— Знаете, я бы…
Железные пальцы стиснулись на плече и рывком развернули меня лицом к слабенькому сумеречному свету, сочившемуся из открытой двери. Я ойкнула и попыталась вырваться, но не тут-то было. Пальцы сжались сильнее, я взвыла от боли.
— И правда девка, — протянул парень. — Видал, Кабан?
Ох, какое подходящее прозвище…
Стискивая сумку, я старалась не двигаться, чтобы не злить их. Не могут ведь они со мной что-нибудь сделать — вот так, непоздним вечером и в двух шагах от множества людей?
— Миленькая, — осклабился Кабан, и стало ясно, что могут. Ещё как могут.
— Послушайте… — снова начала я, но липкая ладонь улеглась на горло.
— Зачем нам разговоры разговаривать, верно?
От запаха его дыхания я на миг зажмурилась, и потому не увидела, как это случилось: пальцы на моей шее разжались, а Кабан безмолвным кулём грянулся на земляной пол.
— Забирай его и проваливай, — голос у Кота был ровный-ровный, словно речь шла о мелком недоразумении.
Тот, что с топором, бросился с почти звериным рычанием. Кот даже не отошёл — только чуть отклонился и, пропустив противника, ударил его в висок. Парень рухнул на грязную солому, тут же взвился на ноги, хватаясь за оружие, но не успел снять его с пояса — Кот ударил снова, теперь по открытому горлу.
— Идём-ка, — шагнувший из мрака Дракон подхватил меня под мышки и вынес из конюшни — я и пискнуть не успела.
— А Кот? — испугалась я, очутившись под небом.
— Что? — он вышел следом. Наклонился, подобрал горсть снега и брезгливо вытер руки.
— Извини, что оставил, — тихо произнёс Дракон, и я не поняла, к кому из нас двоих он обращается.
Кот не ответил. Подобрал упавшую сумку и глянул на меня. Глаза у него были, как студёная вода в ручье.
— Цела?
Я утвердительно дёрнула головой, потирая шею. Больно не было — только противно; мне всё казалось, что я по-прежнему ощущаю чужое липкое прикосновение.
Кот как будто чуть выдохнул и также ровно велел:
— Одна больше ни шагу.
Он направился к крыльцу, мы пошли следом. Дракон на меня поглядывал искоса, словно не мог надивиться. Я догадывалась, почему, и мне хотелось провалиться сквозь землю.
— Испугалась?
— Немного, — соврала я.
На самом-то деле меня до сих пор потряхивало.
— Виноват, — просто сказал он. — Не ожидал, что…
«…можно вляпаться так быстро».
— …здесь может быть опасно.
Тесный зал постоялого двора заполнял сизый дымок, тянувшийся из распахнутой двери кухни. Оттуда же доносилась яростная цветистая брань на алеме. Мутноватые светильники, потрескивая, коптили стены, старый камыш, перемешанный с растаявшим снегом, скользил под ногами. Все девять столов были заняты: крестьяне, двое регенарских гонцов, трое немолодых служителей Юре-Саара и ещё не пойми кто.
Карл сидел за столом у окна, прижав пальцы к левому виску, и прислушивался к доносившимся с кухни словам.
— Вы серьёзно? — изумился он, глянув на моё лицо. — Приключения?
Я уселась на край скамьи и вздохнула:
— Да привязались какие-то…
— Без последствий? — Карл посмотрел на Кота.
Тот ответил ему долгим взглядом, и мне показалось, что они умудряются спорить вот так безмолвно, а вслух Кот произнёс как будто другое:
— Отдохнут и пойдут своей дорогой.
Карл удовлетворённо кивнул и повернулся к подошедшему Эдаро:
— Почему с твоей женой возятся все, кроме тебя?
— Потому что я занят их обустройством, — огрызнулся тот. — Комнат две, других мест нет.
— Сочувствую, — Карл развёл руками. — Я знаю, кто точно не будет спать в зале, а дальше разбирайтесь сами.
Ох, штирр… Как будто мало им из-за меня неудобств.
— Да вовсе не обязательно, чтобы мне…
— Я о себе, — ухмыльнулся Карл, и я уткнулась взглядом в стол.
Дракон легко коснулся моего локтя: не обращай внимания.
— Что случилось-то? — спросил Эдаро.
— Ничего, — сказал Карл.
— А что могло случиться?
— Да там… — промямлила я. — Какие-то…
— Они полезли к вам? — удивился Эдаро.
— Ко мне. Я вернулась в конюшню и… так вышло.
Он озадаченно моргнул.
— Но мы ведь… тут десяток шагов пройти.
— Да-да, — подтвердил Карл.
Жаркое было невкусным, и бессолое жёсткое мясо почти не жевалось, но сейчас не следовало ни жаловаться вслух, ни спрашивать замену. Никакой моей вины в случившемся не было, но и ни с кем другим подобного произойти не могло — я знала наверняка. Поняли это и Охотники — судя по тому, как быстро появился Кот. И даже не удивился, в отличие от остальных.
Когда я, таки не домучив жаркое, боком сползла со скамьи, Дракон тоже встал:
— Пойдём, покажу комнату.
Комнатёнка оказалась невелика — в ней едва уместились две кровати и шаткий стул, на который поставили гитару. В углах громоздились сваленные грудой вещи с лошадей Охотников.
— Оставим здесь, не возражаешь?
Я помотала головой. Дракон принялся складывать дрова в камин. Щёлкнул огнивом, и блёклый огонёк нехотя задрожал на сырой древесине.
— Не расстраивайся, — сказал Дракон, не поворачиваясь. — И даже не думай, будто кому-то мешаешь.
Как раз об этом я и думала. Отважилась спросить:
— Карл мне не слишком рад, да?
— Скоро ему надоест, — Дракон перекладывал не желавшие разгораться поленья. — Как перестанешь краснеть ушами, так он и втянет когти.
Я невольно накрыла ладонью вспыхнувшее ухо, а Дракон обернулся и чуть сощурился:
— Да-да, именно так.
Я пожевала губу, переступила с ноги на ногу и предложила:
— Если кровати переставить, то между ними уместится тюфяк. Будет не слишком удобно, но всё лучше зала. Там шумно, дымно и вообще…
Дракон приподнял брови, выражая сомнение.
— А что такого? — убедительно сказала я. — До Цераха далеко. Глупо создавать неудобства на пустом месте. Они и без того… создадутся.
Он посмотрел внимательно — опять как будто до самого дна, — а потом принялся разворачивать кровати, из-под которых сразу поволоклись похожие на мышей клубки пыли.
Я кинулась помогать, но Дракон мягко отказался:
— Не нужно, я справлюсь.
Я попятилась к двери, чтобы не мешаться, и поймала себя на чувстве вроде обиды. Может, где-то там, где прялись нити судеб, со мной напутали и выдали не то тело? Слишком хрупкое и слабое, которое не позволит не то что сражаться, а даже сдвинуть с места тяжёлую липовую кровать. Это разве справедливо? В сказках уж если герой попадал в переплёт, то спасался либо умом, либо силой, либо находчивостью. Впрочем, историй о везучих дурачках тоже хватало… Видно, моя история как раз из таких.
— Не всем быть одинаковыми, — поставив кровати как надо, Охотник подошёл ко мне. — Глупо тебе с нами силой тягаться. Но я вот, например, петь не умею. И историю рассказать не смогу.
— И пьяные громилы к тебе никогда не пристанут, — уныло прибавила я. — А ко мне как нарочно… В Черхате вот верят, что если проехать на коне под радугой, то можно стать парнем. Я бы попробовала — глядишь, веселее зажилось бы.
Дракон чуть сощурился, уголки губ дрогнули от улыбки.
— Может быть… — протянул он, носком сапога задвигая ком пыли обратно под кровать. — Только вот радуга не обещает ни силы, ни роста, а быть невысоким тоненьким парнем — хуже не придумаешь. Уж лучше оставайся как есть.
И взъерошил мне волосы на макушке. От этого жеста сразу стало как дома —«Лерем, Лисёна, но что поделать», — и я потянулась и обняла его, зажмуриваясь от собственной наглости.
— Как хорошо ты всё понимаешь, — пробормотала я, прислушиваясь к ровному биению сердца.
Дракон тяжело вздохнул над моей головой, но не отстранился и ладонь не убрал.
Дракон
Я думал, мы миновали все острые углы — и между собой, и с Алисой. Едем ведь в Церах, и разве может быть что-то не так?
Оказалось, что может.
Алиса была ласковая и совсем ручная, и я страшно привык — к её весёлому любопытству, незлым шуткам, вечно удивлённым глазам, чудным сказкам, но более всего — к её доверию, которое казалось осязаемым и тёплым, как прикосновение.
Только вот я его не заслуживал. Алиса не могла знать, что я такой хороший лишь благодаря сомнительному дару различать все её мысли и чувства — в особенности не предназначенные для посторонних. Я и говорил, и молчал вовремя, и она, конечно, велась на это — а кто бы не повёлся? Но я вообще не любил проделывать подобное с людьми, а теперь и вовсе — на второе утро стало тошно в зеркало смотреть. Следовало признаться в самом начале, и пусть бы Алиса мне не доверяла — не сидела бы рядом, не улыбалась лишний раз и уж подавно не обнимала.
Теперь же придётся отдирать это от себя.
Тайле в зале, конечно, спорили, и я, ещё не дойдя до стола, знал, из-за чего.
— …Потому что я не нанимался носить юбку, за которую можно цепляться! — рычал Карл. — А тут она, похоже, очень нужна. Раз ты так над девчонкой трясёшься, брал бы да водил везде за руку.
Кот, не отвечая, смотрел куда-то в сторону.
— И почему ты не попрекаешь вот эту наглую морду, которая перед богами обещалась возиться с ней? — Карл кивнул на Эдаро, терпеливо жевавшего жилистое мясо.
Тот набрал воздуха, чтобы ответить, но я тронул его за локоть: сейчас лучше жевать, чем говорить. Сел рядом, и Карл охотно отвлёкся на меня:
— Кого-то хороним? Что за погребальное выражение лица?
Я пододвинул к себе миску с остывшей похлёбкой, забрал с общего блюда последний кусок хлеба и принялся за еду. Старший понаблюдал внимательно — я едва не подавился, — рассеянно потёр виски и примирительно предложил:
— Можем тянуть соломинки, можем разыграть комнату в карты. Двое проигравших спят внизу, я тоже участвую.
Я криво улыбнулся.
— Ждать возвращения Создателя? Карл решил проявить милосердие?
— Сейчас дошутишься — станешь проигравшим, не играя.
— Даже не расстроюсь, — я пожал плечами. — Алиса говорит, раз кровати две, то зачем мне внизу маяться.
Тайле, отвлёкшись от содержимого мисок, молча уставились на меня.
— Эдаро тоже звала — главное тюфяк раздобыть или хотя бы ещё одно одеяло.
— Одеяло — это запросто, но она правда не против? — уточнил Эдаро.
— Сама предложила.
— Вот что мне в ней нравится, так это отсутствие склонности считаться с приличиями, — задумчиво произнёс Карл.
— А, всё же что-то в Алисе тебе нравится? — удивился я.
— Возможно. В те короткие мгновения, когда она ничего не ломает и не попадает в неприятности.
Мужик, уже спавший в дальнем углу зала, перевернулся на спину и захрапел — так, что храп с посвистыванием прорывался сквозь гул разговоров за соседними столами.
— Кот, а ты рассказывал Алисе о голосе? — спросил я.
Карл шумно вздохнул.
— Ясно. Началось.
Кот лениво пнул его под столом и ответил:
— Нет. И не буду — на неё всё равно не действует.
— И на твоём месте я бы тоже не стал, — заметил Карл.
Я покривился, болтая в кружке остатки разбавленного вина.
— Всё равно ведь узнает. А как, от кого да при каких обстоятельствах…
Старший дёрнул плечом: дело твоё.
— Но хоть не сегодня? — уточнил Эдаро, тоскливо косясь на храпящего мужика.
Я качнул головой:
— Иначе нечестно.
Эдаро шумно фыркнул и уныло сказал Карлу:
— Предлагаю бросать кости — в карты долго. Дракона сразу исключим, за свои глупости пусть расплачивается сам.
Я не ответил. Доел ужин и вышел из-за стола.
— Главное, не садись и не наклоняйся, — посоветовал Карл мне в спину.
Я удивлённо обернулся.
— Пока стоишь, Алиса не достанет до головы, — объяснил он.
…Девушка спала, укрывшись одеялом по самую макушку. Была у неё такая смешная привычка: ноги могли торчать наружу, но ухо непременно должно быть накрыто.
Ну и ладно. Даже хорошо, что спит.
Я постоял, размышляя, насколько правильным будет остаться, и, видимо, чужое присутствие Алису всё-таки разбудило. Она прищурилась сонно и перекатилась на спину, окончательно запутываясь в одеяле.
— А Эдаро?
— Скоро придёт.
Наверное. Может быть.
Я сел на край кровати, вздохнул.
— Слушай…
— М? — Алиса зевнула и примяла одеяло подбородком, устраиваясь поудобнее.
— Нам следует кое-что обсудить. И оно тебе не понравится.
— Точно?
— Точно.
Алиса села, обняв колени, потёрла глаза кулаком.
— Что-то случилось?
— Нет, но… Ты, главное, не бойся. Вот бояться меня точно не нужно. Тебе во вред никогда не применял и впредь не собираюсь.
Алиса удивлённо моргнула и чуть отодвинулась.
— Когда я сказал, что не могу колдовать, это была правда. Но не вся.
Вот надо же — шёл по лестнице, перебирал слова в уме, и вроде всё складно выходило: я не виноват, да и беды никакой не стряслось. А начал говорить — и пожалел, что рот открыл.
— Только это не чтение мыслей, как ты сперва решишь…
Лицо у неё сделалось, как в йормский вечер в Регенаре, и я подумал, что гитару теперь придётся просто так таскать — кто ж мне петь станет.
— Я как бы слышу твои чувства: удивление, радость, грусть... Различаю, страшно тебе или спокойно, скучно или весело, знаю, что тебе нравится, а что — нет.
Алиса, часто моргая, смотрела на меня. Правильный вывод она сделала быстро:
— Поэтому ты такой… понимающий, да?
Я кивнул, прислушиваясь: обида, разочарование, недоверие. Мне хотелось оправдываться, но я не знал, как.
— Подожди, — Алиса нахмурилась. — И так всё время?! Давно? И зачем?
— Насчёт «зачем» вопрос глупый, — пробормотал я.
Она глянула дико и снова отодвинулась. Едва не свалилась с края и неловко сползла на пол, волоча за собой одеяло.
— Не ходи босиком — простынешь.
— Ты боишься, что я простыну? — задохнулась Алиса. — Роешься в моей голове и при этом печёшься, как бы...
— Я не роюсь ни в твоей, ни в чьей-либо ещё голове, — терпеливо уточнил я. — Я слышу — не меньше, но и не больше. У лесного ручья один звук, у штормового моря — другой, но точного вида ни ручья, ни моря только по звуку не узнаешь. То же и с чувствами: злость и радость сильно различаются, но о подробностях я могу лишь догадываться. Иди сюда.
Алиса осталась стоять у дверей, поджимая пальцы ног.
— Пожалуйста.
Она молчала. Собрала брови домиком и сразу сделалась ещё младше.
— Хотя бы обуйся, — вздохнул я. — Сапоги надень и стой в углу сколько заблагорассудится.
Алиса вскинула голову, посмотрела внимательно и всё же подошла. Осторожно устроилась на самом краешке кровати, завернувшись в одеяло.
— Я не знаю твоих мыслей и узнать не могу, — сказал я, сминая в пальцах край подушки.
— А если я...
— Если солжёшь — пойму. Но правды мне не выяснить, пока сама не скажешь.
Даже в полумраке я различил, как покраснели её уши.
— Давно? — Алиса отчего-то перешла на шёпот.
— С самого начала. Это причина, по которой мы тебя не убили.
Она нахмурилась, ожесточённо подёргала упавшую на лоб прядь.
— …Лаярре отличаются, — я торопился объяснить, пока она слушает. — Очень. Я сразу заметил: с тобой что-то не так, не как обычно. Видел, как ты возвращалась домой — у забора стоял. Помнишь, лошадь идти не хотела?
Хотя, конечно, напоминать ей о той ночи не следовало — ни сейчас, ни когда-либо ещё.
— Но почему ты…
— Не моя задача, — я пожал плечами. — Обычно это Карл или Кот. Старший против того, чтобы я и Эдаро лезли к магам.
Алиса нахмурившись, смотрела прямо перед собой.
— Сейчас тоже слушаешь? — мрачно спросила она после короткого молчания.
Я развёл руками, девушка отвернулась.
— Нарочно рассказал именно теперь, да? Когда я никуда не могу уйти?
— Уйти могу я, если ты хочешь.
— А я хочу? — Алиса подалась вперёд и заглянула мне в глаза.
— Не знаю, — я не отвёл взгляд. — Ты сложная. Слушать — не означает понимать. Всё-таки ты другой, отдельный от меня человек. И притом довольно странный.
Она сердито потрясла головой, поёрзала на месте.
— Так будет всегда?
— Какое-то время. Пока не буду уверен, что ты... Не отчудишь что-нибудь.
Алиса бездумно водила ладонями по одеялу на плечах, прикусив искривившуюся губу и глядя куда-то в сторону. Не дождавшись ответа, я встал и отошёл к двери.
— Я просто хотел, чтобы ты не боялась.
И впервые в жизни пожелал, чтобы у кого-то был такой же дар, как у меня — тогда бы Алиса услышала, тогда бы она поверила.
Я шагнул за порог, когда она подняла голову и спросила:
— То есть ты можешь слышать или не слышать? А с посторонними как? Неужели всё время слушаешь чужих? И каково это?
Я тщетно постарался сохранить серьёзное выражение лица, приличествующее предмету разговора. И без дара было понятно, во внутренней Алисиной борьбе обиды, злости, разочарования и недоверия победило... любопытство.
— Ты что, улыбаешься? — нахмурилась девушка. — Что смешного?
— Ты, — честно сказал я. — Чудная и смешная. Временами.
Стоял на пороге, спрятав ладони в карманы штанов, и ждал, что она скажет.
— Объясняй, — сердито буркнула Алиса, подтягивая колени к животу и тем самым как бы освобождая место, которого и так было предостаточно.
Я сел на кровать, опёрся на отставленные руки, запрокинул голову и некоторое время разглядывал тёмный дощатый потолок, размышляя, с чего начать.
— Иногда у магического дара возникают побочные проявления, — звучало по-книжному, но давным-давно Карл с книг и зачитывал. — Я различаю чужие чувства, а кто-то может…
Навязывать свою волю. И рассказывать об этом не собирается.
— …Ну, всякое другое. Тут уж как повезёт. Я слышал всегда, сколько себя помню. И долгое время думал, что весь этот ужасающе противоречивый шум — мой собственный.
Я тогда даже не разговаривал толком. Как заговоришь, если в себе-то разобраться не получается? Может, потому и не запомнил ничего из собственного детства. Там, где у прочих были воспоминания о родителях и доме — хорошие или плохие, — у меня запечатлелись только холодный ветер, долгая тряская дорога и страшная сумятица внутри.
— …Ума не приложу, почему Ищущего, который забирал меня в Мирр, ничто не насторожило. Он счёл, что дар — в смысле правильный, колдовской, — непременно окажется сильным, и даже на возраст не посмотрел: в Гильдию брали с восьми лет, а мне едва исполнилось шесть, и это… имело значение.
Я проигрывал в драках. Постоянных, ежедневных — детям не нравятся странные.
— Так прошло полгода, и как-то по осени двое мальчишек разбили витражное окно в зале общих собраний. Разумеется, было строжайше запрещено соваться туда без дела и уж подавно — соваться с мячом, но тогда мы ещё не умели сразу понимать запреты, да и о Гильдии многого не знали… Словом, окно посыпалось. И было это до того красиво, что я до сих пор помню: осколки переливались разными цветами, а красно-жёлтый клён во дворе казался таким же ярким, как витраж... Те двое удрали, а я любовался игрой солнечных лучей на стёклышках. Но явившийся на шум Наставник Хория красоты явления не оценил.
Алиса слушала внимательно. На лице ясно читалось сочувствие ко мне шестилетнему, даром что я нынешний был больше её едва ли не вдвое.
— Стоит признать, он сразу не поверил, что это моих рук дело. Сначала расспрашивал, потом, ничего не добившись, приказал назвать виновных. А я молчал — сам не знаю, почему. Наверное, просто не мог взять в толк, чего от меня требуют. И потому оказался в карцере на полторы седмицы — не столько за окно, сколько за молчание. Для любого другого это стало бы страшнейшим наказанием, но я даже не испугался толком — скорее удивился небывалой тишине. Там и догадался, что шум-то не мой. Пока сидел да в окошко в потолке пялился, научился не слышать, и жизнь сразу наладилась.
Я невольно улыбнулся воспоминанию, хоть оно и было значительно приукрашено для Алисы.
— А те мальчишки, которые разбили окно? — спросила она, удивительным образом угадав главное в этой истории.
Я усмехнулся:
— Они приносили пирожки с ужина и пихали под дверь — получались лепёшки, но я не привередничал. Одного, помнится, звали Эдаро, а второй носил дурацкое длинное имя Константин.
Алиса рассмеялась, я фыркнул.
Вообще-то, ещё был третий — я отчётливо различал его присутствие по ту сторону двери, но он со мной не заговаривал, словно тоже прислушиваясь и пытаясь что-то понять. Что именно — я не знал до сих пор.
— И как же они с тобой?
— Привыкли, — я пожал плечами. — И они, и я.
— А что, неужели никак нельзя… — осторожно начала Алиса.
— Можно.
Я не продолжил, и она поняла правильно. Приготовился уже нелепо шутить, огибая этот острый угол, но за дверью послышались Эдаровы шаги — надо же, какой вежливый: предупреждает о своём присутствии. Ну, или попросту боится угодить в разгар ссоры.
— Тюфяк не забыл? — громко спросил я.
— Уж постарался, — откликнулся Эдаро.
Тюфяк, который он обнимал обеими руками, величиной походил на облако, и даже на вид казался мягким.
— Где ты такой взял? — в один голос изумились мы.
— Где взял, там уже нет, — Эдаро свалил тюфяк на пол и бодро осведомился: — Алиса, ты ведь знаешь, что Дракон страшно храпит? Ещё не поздно его выгнать.
— Я иногда разговариваю во сне, — рассеяно призналась девушка.
— Ну а я, похоже, пойду спать вниз, — вздохнул Эдаро.
Поймал Алисин вопросительный взгляд и угадал:
— Про колдовство, да?
Алиса кивнула.
— Нет, в этом смысле боги меня обошли, — Эдаро повесил куртку на ставни, закрывая сквознячную щель. — Искру зажгу и кровь из носа.
— Но как же…
— Свечение есть, вода слушается — этого достаточно, чтобы взяли в Гильдию. Ну а что дар не развился — тут уж ничего не поделаешь.
— А я вот в книжке читала… — Алиса протяжно зевнула в кулак.
Мы с Эдаро застыли с одинаково прямыми спинами. Представляю, что можно вычитать о Гильдии.
— Да? — кашлянул я.
— …мол, на четвёрку обязательно трое магов.
— А, это заслуга Карла, — выдохнул я. — Он очень старался.
А вот ради чего — одним богам ведомо.
— Кто спит на полу? — Эдаро повернулся ко мне.
Я пожал плечами:
— Тот, кто должен второму денег.
— Или тот, кому кровать коротка?
Я перевёл взгляд на высокую спинку в изножье кровати — по правде сказать, весьма короткой, но за прочими тревогами я на это внимания не обратил.
— Штирр…
— Ах, какая жалость, — поцокал языком Эдаро.
— Видишь, у высокого роста есть свои недостатки, — улыбнулся я Алисе.
— У всего есть свои недостатки, — заметила она. — Кроме, разве что, шоколада…
— Цена, — отозвался Эдаро. — Это его значительный недостаток.
— Тогда, может быть, у орехов недостатков поменьше?
— А эти заканчиваются быстро.
— Вяленая клюква?
— Возможно, — Эдаро со вздохом потянулся к сумке.
И я так и не узнал, что думает Алиса о моём сомнительном даре. Но она сидела рядом, подставляла раскрытую ладонь, разделяя со мной горсть ягод, щурилась и смеялась над россказнями Эдаро, и тёплый острый локоть чуть упирался мне в бок.
Пожалуй, это был однозначный ответ.
Алиса
— Ты на меня наступил!
— Случайно, — в голосе Карла не было и тени раскаяния.
— Да ты стоял и примерялся, куда поставить ногу!
— Тебе спросонья показалось.
— Боги, Карл, — простонал Эдаро. — Что тебе надо? Ещё ночь.
— Утро, дружище. Ясное яркое утро.
Свет от вспыхнувшего светляка ужалил глаза, я поспешно натянула одеяло на голову, ища уютной темноты. На соседней кровати ворочался Эдаро, на полу тихо ругался Дракон. Утренний холод просачивался в мой кокон, и я плотнее завернулась в одеяло, но на плечо улеглась Драконова ладонь:
— Вставай.
— Сейчас, — зевнула я.
Кто-то скрипел половицами, протяжно запели раскрывшиеся ставни — видно, Эдаро забрал куртку, — хлопнула дверь, откуда-то послышался голос Кота, хрипловатый со сна.
— Пропустишь завтрак, — Эдаро легонько дёрнул меня за ногу.
— Иду, — буркнула я, потягиваясь и набирая воздуха в лёгкие, чтобы вылезти наружу.
...Разбудил меня обжигающий холод. Я задохнулась и сразу завопила, вскакивая с постели. Дракон и Эдаро — в куртках и плащах — довольно скалились, остатки снега таяли на полу.
— За что?! — я приплясывала на месте, силясь вытряхнуть мокрый холод из-под льняной рубашки.
Дракон облокотился на спинку кровати.
— Принудительное умывание, — объяснил он.
— Применяется, когда кто-то не изволит проснуться с первого раза, — добавил Эдаро, отряхивая перчатки над камином.
— Это жестоко, — возмутилась я, натягивая тёплую рубашку, но упорно попадая мимо ворота.
— Жестоко — это то, что может сделать Старший, когда все уже собрались и готовы выезжать, а кто-то один ещё дрыхнет, — намекнул Дракон, одёргивая подол на моей спине.
— Правда спит? — в комнату заглянул Кот. Увидал меня и укоризненно покачал головой: — Алиса, ну как так-то?
Я, надевая сапоги, не нашлась с ответом и просто зевнула себе в колено.
— Всё, поехали, — Эдаро набросил куртку мне на спину.
— А завтрак? — удивилась я, влезая в рукава.
— Завтрак ты проспала, — сообщил Дракон.
— Мы предупреждали, — напомнил Эдаро.
Они вытолкали меня из комнаты, и только в холодных сенях Кот положил ладонь мне на макушку. По телу побежало знакомое колдовское тепло, я мгновенно высохла и согрелась.
— Спасибо, — сказала я, но он как будто не услышал.
— Ну, хоть выспалась? — издевательски улыбнулся Карл.
В синих глазах скользнуло что-то странное, будто болотный огонёк.
— О, да, — буркнула я, неловко забираясь в седло.
Лошадиные морды побелели от инея; пар, выдыхаемый изо рта, едва ли не звенел. Я натянула оба капюшона почти до самого носа и спрятала ладони в рукавицах под край плаща.
Дома, в Даргое, такие морозы были поводом отодвинуть все дела и сидеть в тепле. Мы топили печи, ели горячую сырную похлёбку и заваривали облепиху и шиповник в больших кружках, разрисованных цветами и травами; занимались работой по дому, а по вечерам подолгу разговаривали, усевшись поближе к живительно-тёплой печи.
— Держи, — Эдаро, ехавший рядом, протянул мне здоровущий пирожок, над которым на морозе вился чуть заметный пар — тёплый, значит.
Я вцепилась в мягкое тесто сразу зубами, не снимая рукавиц. Пирожок оказался с мясом, и я уплела его, стараясь не урчать.
— А ещё есть?
— Есть, но это на потом. И вот, — Эдаро бросил мне шарф — синий, с серым узором по краям.
Шарф немножко пах дымом — едва ли от костра норгэли, но хотелось думать именно так, и когда я обвязала им шею, то почти ощутила объятие сухих сильных рук старой каны, отчего в горле дёрнулся солёный комок.
Эдаро, глядя в сторону, негромко кашлянул, собираясь что-то сказать, но я отмахнулась. С той ночи, оставшейся в прошедшем году, столько переменилось, что о ней и вспоминать не стоило.
Я догнала Дракона и поехала рядом.
— Каково это?
Он понял сразу и увиливать не стал.
— С непривычки сложно, но со временем — почти как обычный слух. Я научился не слышать то, что не хочется. Как улицы или площади — ну, шумят и шумят.
— А как ты различаешь чувства?
— Просто знаю, — Дракон пожал плечами. — Раз-другой услышишь злость, на третий не ошибёшься. То же и со страхом, радостью, удивлением… Сложнее угадать с поводом.
— А кто-то кроме тебя может что-то... такое? Чего другие не умеют?
Эдаро глянул на Кота, а Карл, не поворачиваясь, кивнул:
— Да, я.
Я удивилась и совсем не знала, можно ли спрашивать. Но всё же осмелилась:
— И что же?
— Думать головой.
Эдаро безмолвно закатил глаза, остальные вздохнули.
— А часто такое бывает? Побочный дар? — спросила я.
— Доподлинно знаю одного, — Дракон задумчиво смотрел прямо перед собой. — О ещё троих предполагаю. Но нам… мне Ульм велел никому о том не рассказывать — ни прочим воспитанникам, ни уж подавно Наставникам. Наверное, и другие могли догадаться, что подобное умение лучше держать при себе.
Плавной рысцой мы ехали берегом большого озера, и справа тянулась бесконечная серебристо-белая равнина заснеженного льда, далеко-далеко смыкавшаяся с серым облачным небом. Она так и манила промчаться галопом, подняв в воздух снежные вихри, но подобного не одобрили бы ни Птица, ни Охотники. Вот любопытно, Дракон и такое чувство услышит?
…А если про Кота — тоже?
Я покосилась на него, Дракон сразу заметил и вздохнул:
— Что, так и будешь теперь смотреть, словно могу укусить?
— Укусить — это довольно безобидно в сравнении со всем прочим, — честно сказала я.
Эдаро то ли рассмеялся, то ли чихнул.
Слева поднималась гряда заснеженных холмов, покрытых чёрным островерхим лесом, и только на одной вершине высилось странного вида сооружение из положенных друг на друга камней. Такое, кажется, называлось башнями рисе, но Юрген говорил, что это древние могильники — в них хоронили своих вождей народы, жившие здесь задолго до того, как появились Альфхёльм и Юканим.
Кот и Карл ехали впереди, и ветер уносил слова прочь. Но вдруг Карл придержал лошадь и обернулся.
— Что скажешь, северянка? — спросил он меня.
— А о чём речь? — осторожно уточнила я.
— Наш Старший хочет за Гисгулатом свернуть на Йонову дорогу, — хмуро пояснил Кот.
— Тем самым значительно сократив путь, — веско прибавил Карл и улыбнулся: — Заодно можем заехать в Аргат и наведаться в местный Приют-на Перекрёстке — мы ведь их так любим.
Дракон криво усмехнулся и осуждающе покачал головой.
— Йон — это который Железное Сердце? — вспомнил Эдаро.
— Именно, — подтвердила я.
— На его дороге ничего хорошего быть не может, — отрезал супруг.
— Согласен, — поддержал Дракон. — Время дорого, но Глухомань по вечерам не поминают.
— Прямо как лаярре, — хмыкнул Карл.
— Некрасиво на такое давить, — поцокал языком Эдаро.
— Я не давлю. Но, выбирая между сказочными опасностями Глухомани и увеличением несказочной вероятности, что нас хватятся в Гильдии, я всё-таки выберу первое. И за себя, и за вас.
Охотники молчали и хмурились, и мне сделалось неуютно.
— В Глухомани даже селения есть, — примирительно сказала я. — Если не сходить со старого тракта, то проехать можно. А что до страхов, так их про весь Север сочиняют, верно?
— А почему тогда дорогу забросили? — сердито спросил Эдаро.
— Из-за Хопта, — я пожала плечами. — Там открылась руда и, ясное дело, путь на запад пролёг через него. Иными словами, сперва появилась новая дорога, а уж потом Глухомань стала Глухоманью.
— Не надо было спать на уроках, да, Эдаро? — сощурился Карл.
— Там такого не рассказывали, — буркнул Эдаро.
— Там ещё не то рассказывали, но кое-кто полагал это недостойным своего внимания.
Мне хотелось бы узнать, какой была их учёба, но я помалкивала: отчего-то казалось, что вопросы о Гильдии — из тех, которые лучше не задавать.
— Эдаро ведь на историю полгода не пускали, — сказал Дракон.
На меня не посмотрел, но я отчего-то знала, что он не просто так это вспомнил.
— А, точно, — усмехнулся Карл.
— Из-за чего? — спросила я.
Поняла — спрашивать можно.
— Птичек складывал, — фыркнул Кот.
— Из бумаги, — объяснил Дракон. — На ней полагалась записывать имена королей и даты битв, но Эдаро складывал… Ласточками вроде называлось?
— Стрижами, — поправил Кот.
— Да, точно. И летали они преотлично даже в те времена, когда мы колдовать вовсе не умели. Ну, и один стриж как-то попала Наставнику Матису прямо в глаз…Такой синяк расцвёл — загляденье.
— И никто из Наставников его не вылечил, — вспомнил Кот.
— Потому что старого брюзгу все ненавидели, — заметил Эдаро.
— Тайно, — уточнил Карл. — И только ты, наш честный и открытый, делал это явно. За что, кстати, расплачиваешься до сих пор. Впрочем, не ты один…
Они переглянулись весело, и только Эдаро состроил кислое лицо.
Дорога нырнула в неподвижный заснеженный лес и начала петлять вместе с узкой замёрзшей речонкой, испещрённой заячьими и лисьими следами. Деревья в лесу стояли разные, но сплошь громадные: если берёза, то толщиной с человека, если лиственница, то с макушкой под облака, если ель, то такая, что под шатром её ветвей могли бы укрыться мы впятером, да ещё и лошади уместились бы — одна из черт Глухомани, которая упоминалась в каждом рассказе. А рассказывали немало: о страшенном чудовище, живущем в самой глуши, о безглазом народе, который на людей совсем не похож и которого даже незримые чураются, о подземном городе и спящем в нём драконе, об озере с костяными берегами… И, ясное дело, у каждого нашёлся бы дальний родич или шапочный знакомый, чей сосед сгинул в этих тёмных лесах.
Я не слишком-то верила в подобные россказни, потому что обыкновенно слышала их от Старого Рамо, а он любил добавить мрачных красок. Однако на очередном повороте всё равно зябко поёжилась и обернулась — почудилось, кто-то смотрит из лесного мрака.
— «Дорогу забросили из-за Хопта», да? — передразнил Дракон, заметив это движение. — «Ничего страшного, сплошные выдумки»?
Не найдясь с ответом, я показала ему язык. Дракон дёрнул низко склонившуюся над дорогой берёзовую ветку, и меня засыпало снегом с головы до ног.
…Солнце уже покраснело, когда за лесом заблестел шпиль яраша Гисгулата — предпоследнего города перед поворотом на старую Йонову дорогу или первого, если ехать трактом через Хопт и Омун. Стоявший на перепутье, он оказался богат на постоялые дворы: мы не свернули в ближайший к воротам, а даже повыбирали — чтоб почище да посветлее. Помнится, первые дни я думала, будто Охотники так придирчивы к местам ночёвки из-за моего присутствия, но быстро поняла, что в смысле чистоты постелей и вкуса еды они едва ли не привередливее меня.
Дракон и Кот остались во дворе с лошадьми — перед самым городом Драконова захромала, и они, повесив в воздухе светляки, пытались отыскать причину.
Я понесла сумку в комнату — на сей раз мне досталась отдельная. Правда, приткнулась она на самом верху постоялого двора, под заснеженной черепичной крышей. Добираться пришлось по скрипучей неосвещённой лесенке; я почти задевала плечами стены, а Эдаро, шедший следом, и вовсе едва протискивался. Крутые ступеньки как будто разнились по высоте, и почти каждую супруг сопровождал словами на тамирском — значений я не знала, но без труда догадывалась о них по тону.
Подслеповатая, с узким оконцем, комнатушка едва вместила в себя камин, кровать и рассохшийся стул. Перекошенная дверь скребла пол, на нём уже появилась неглубокая борозда.
— Похоже на мышиную конуру, — признал Эдаро, упиравшийся склонённой головой в низенький потолок. — Но ты и сама, прямо скажем…
— Не будем говорить, — буркнула я.
Он глянул сверху вниз, явно дразнясь.
Оставшись одна, я скинула куртку, сняла сапоги и с наслаждением растянулась поверх одеяла. За полторы луны я привыкла к постоянной тряске в седле, и тело почти не болело по вечерам, но лежать на кровати всё равно казалось величайшим счастьем. А если ещё и помыться…
Я села, рассматривая свои руки — чистые, конечно, однако это не означает, что тёплая вода с травяным мылом будут излишеством. Тем более, даже не потребуется платить за дрова — этажом ниже есть два мага, любой из которых лёгким движением ладони нагреет целый чан.
Надо только попросить: либо Кота, либо Карла. Всего-то.
…Но, может, не так уж и хочется мыться.
Я вздохнула и взлохматила и без того растрёпанные волосы. До Цераха ехать и ехать, а живём мы и правда мирно… Чего я боюсь? Ни разу меня не попрекнули ни водой, ни едой — из-за чего тревожиться? Этот довод закончил мой внутренний торг, я вынула из сумки чистое бельё и решительно направилась вниз — опять по неуютной лесенке.
На моё вежливое поскрёбывание двери никто не ответил. В комнате магов стояла тишина и, набравшись смелости, я осторожно потянула за ручку. И даже успела удивиться — вот ведь Карл. Почему не отозвался?
Но он застыл, уставившись на огонь в камине, и было в его неподвижности что-то странное, от чего тошный холодок царапнул сердце. Карл повернул голову на скрип двери, и по кончикам длинных пальцев пробежали белые всполохи.
— Я тут хотела… — по-глупому начала бормотать я, хотя уже видела, что из его глаз смотрит вовсе не Старший Охотников.
…Ступени крыльца скрипят под ногами — раз, два, три, четыре, пять. Я толкаю тяжёлую дверь и кричу:
— Фари! Я мёд принесла.
Таро стоит, сгорбившись и опираясь на край стола — будто внимательно рассматривает что-то. На мой голос он поворачивается стремительно-звериным движением, из тёмных глаз с расплывшимися зрачками выплёскивается безумие. В тот же миг в меня летит большая глиняная миска. Выронив горшок, я приседаю к полу, острые черепки разлетаются по всей кухне, золотисто-тягучий мёд растекается по доскам.
— Не смей! — Хлопает дверь, и Бангур повисает на руке Таро, но он слишком маленький, слишком лёгкий — ему не сладить с братом.
— Беги, — Ойрэ выталкивает меня за дверь, хватает сына, притискивает его локти к бокам.
Я опрометью выскакиваю со двора и зову, не слыша собственного крика:
— Алесард! Анджей!
Я попятилась к двери, заворожённо наблюдая, как черты знакомого лица превращаются в жестокий оскал деревянного идола.
— Карл, — шёпотом позвала я, и воздух в комнате загудел.
В следующий миг что-то ярко полыхнуло, и мои ноги оторвались от пола — Дракон обхватил меня и наклонился, закрывая от света. Амулет, вспыхнувший на его груди, оцарапал мою щёку. Сгустившийся воздух швырнул нас к стене, Дракон ударился спиной о брёвна и сполз на пол, выпуская меня из рук.
Лицо у Карла было как страшная маска — не бывает такого у живых людей.
Пока я оглушённо трясла головой, между нами и Карлом вырос Кот, и воздух перед ним стал как будто плотным и вязким.
— Брысь!
Я сразу уразумела, к кому это относится. На четвереньках выкатилась из комнаты и, сев на пол в коридоре, перевела дыхание. Следом Кот с Эдаро под руки выволокли неподвижного Дракона. Из-под светлых волос капала кровь.
Охнув, я взвилась на ноги, но Эдаро сердито рыкнул:
— К себе.
Теперь он не казался ни лёгким, ни улыбчивым и, определённо, не был склонен повторять дважды.
— Я могу чем-то помочь?
— Ты можешь не мешать.
Признав, что проку с меня и правда никакого, я убралась в свою комнату. Плюхнулась на пол у двери и уткнулась лбом в колени. Сходила помыться, штирр побери…
— Три части лаамского винограда, одна — синичкиных слёз, две — чёрной полыни... Запоминаешь? — Фария складывает растения в медный ковшик.
Я киваю и спрашиваю:
— Это навсегда?
Фария опечаленно вздыхает.
— И к детям перейдёт, если мальчики. Того и боюсь, что у Бангура тоже... Обязательно запомни состав, хорошо?
Таро был очень спокойный. Почти всегда — кроме тех страшных мгновений, когда его взгляд затуманивался, и он переставал различать знакомые лица. Тогда Таро мог сделать всё что угодно — буквально всё. После он страшно раскаивался, и мы всячески утешали: его, Таро, вины в том нет, это всё кровь отца и деда Фарии, именно в ней живёт ай-тан — «дыхание пустыни», застилающее разум и показывающее врагов вместо родни, и мы не держим на него зла, сколько бы посуды он не переколотил или как бы нас ни напугал…
В глазах Карла стоял такой же туман. И, ясное дело, Охотник не впервые его видели.
Я открыла окно, жадно глотая ледяной воздух и прислушиваясь к звукам засыпающего Гисгулата. Колокол на башне яраша отсчитывал удары, возвещая закрытие городских ворот; на конюшне ржала лошадь, где-то тоненько взлаивал пёс и тянул заунывную песню пьяный голос.
Снизу доносилась липкая тишина, и зубы заплясали в неровной дроби. Ведь не может быть такого, чтобы Дракон умер? Он же вон какой… Да и амулет не просто так на шее носит. Не был бы живой — мне бы уже сказали. С мёртвыми столько времени не возятся.
Пожалуйста, боги. Я не знаю, как просить правильно, но не режь нить, Ждущая. Пожалуйста, не режь нить, не режь…
Я совсем не умела молиться — не была научена. Мы и в орсаг-то ходили редко и больше по настоянию Фарии. Однажды я спросила дядю, почему так. «Меня ни разу не услышали», — резковато отозвался он, и все молитвы, что я помнила, так и остались — голосом Фари и почти без слов.
…Не режь нить, не режь. Пожалуйста.
Дверь открылась — бесшумно, хотя вот только что скрипела, — и через порог шагнул Эдаро.
— Живой, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Затылком приложился, кожу рассёк. Полежит немного, завтра встанет.
Супруг произнёс это так быстро, что я поневоле представила, как он заранее заготавливал слова — так делают, когда говорят не вполне правду.
Я молчала, и Эдаро угадал мои сомнения. Повторил:
— Обойдётся. Кот хорошо лечит.
Устало опустился на кровать, потёр лицо с серыми тенями под глазами. Я немедленно приткнулась рядом — плечо к плечу, тепло к теплу.
— Ты-то так? — спросил Эдаро.
— А что мне сделается? — отозвалась я. — Но лучше бы вы предупредили.
— Если бы мы знали, Алиса.
Рассеяно провёл ладонью по волосам, болезненно поморщился.
— Мы попросту не заметили, да и сам Карл тоже. Хотя он повторял несколько раз: «Голова болит», и следовало догадаться. Но мы сочли, что это образное сравнение — из-за…. всех событий и перемен.
Повернулся ко мне, посмотрел внимательно.
— Послушай. Да, бывает с Карлом подобная дрянь, но бояться его не нужно. То есть когда такое, то нужно, но в целом...
— Я понимаю, — я тронула его за локоть. — Отложим до завтра? Как скоро он придёт в себя?
— Одним богам ведомо. Может, к утру, а может, через два дня, — вздохнул Эдаро. — Ложись спать, теперь только ждать.
— А ты?
— Пойду вниз.
— Оставайся, — я чуть отодвинулась. — Обоим места хватит.
На лице Эдаро отразилось сомнение, и я прибавила:
— Если тебя так тревожит мораль, то мы даже женаты.
Он рассмеялся, запрокинув голову.
— Порой опасаюсь показаться тебе наглым. Но, кажется, напрасно.
— Мне ведь не пять лет.
— Ну да?
Я пихнула его кулаком в бок.
И он всё-таки остался. Сложил сапоги под кровать, отодвинул подушку к стене, тем самым уступая её мне, и улёгся с краю.
— Как ты вообще у Карла оказалась? Ты же к нему обычно и не подходишь.
— Помыться хотелось, — я аккуратно устроилась возле него. — Думала попросить нагреть воды.
Эдаро цокнул языком.
— Давай-ка, впредь ты будешь подходить с этим ко мне или к Дракону?
— Да уж конечно.
Он заснул почти сразу. Задышал глубоко и ровно, и это неожиданно успокоило меня. Я прижалась спиной к его тёплой спине, сложила ладони под щёку и даже почти начала видеть сон о доме.
Но в том сне был Таро. Я вспомнила, каким потерянным он бывал потом, когда ай-тан отступал — через час или наутро.
…Карл первым рассмеялся бы, если бы узнал, о чём я думаю.
Я слезла с кровати и нашарила сапоги.
— Куда? — сонно проговорил Эдаро, не открывая глаз.
— Скоро вернусь, — пообещала я и выскользнула из комнаты.
Эдаро снова провалился в сон прежде, чем за мной закрылась дверь.
Глава 21. Гисгулат
Карл
Липкий туман свился клочьями и распался на темноту и тупую боль. Болели плечо и шея — оттого, что лежу не пойми как, — а из темноты лицом речного утопленника начали всплывать воспоминания. Смутные и неразличимые — скорее просто ощущение головной боли и какая-то сумятица под солнечным сплетением, такие знакомые, но почти забытые и означавшие только одно...
О, нет.
Я сполз с кровати, как пьяный протащился по комнате, спотыкаясь и до замирания сердца боясь наткнуться на кого-то, лежащего на полу. Отыскал наконец свою куртку, нашарил в кармане светляк и подбросил куда-то вверх. Яркий свет хлестнул по глазам, я зажмурился на миг и, смаргивая выступившие слёзы, оглядел комнату: никого, пусто.
...Только бурый потёк на бревенчатой стене и почти высохшее пятно крови на полу. Стылые Топи!
У порога валялась скомканная льняная рубашка — я сразу увидел, что маленькая. Волны холодного озноба покатились по спине.
Стены разъезжались, в желудке как змеи возились. В памяти не осталось ни одного воспоминания о последних часах, и я взмок от ужаса перед вестями, что могли ждать за дверью, на которой слабо светилось Котово сторожевое плетение — ещё один признак клятого сумрака. Поразмыслив — ох, какое усилие потребовалось, — я аккуратно развеял заклинание, выволокся в коридор и толкнул плечом дверь соседней комнаты.
Звук не разбудил ни Кота, ни Дракона — плохо дело. Кот спал на кровати у окна, съёжившись под одеялом и двумя плащами — пустой, значит. А потратился, по-видимому, на Дракона — голова у Младшего была перевязана, волосы слились от засохшей крови, а под глазами легли синеватые тени, заметные даже в зыбких отсветах углей в камине. Я приложил пальцы к шее, посчитал, как бьётся сердце: ровно и медленно — не беда, но и хорошего мало. Впрочем, главное, что живой. Выходит, это я его так?
Выходя, запнулся о высокий порог, потом добрался до лесенки наверх, под крышу — кто придумал делать там жилую комнату? Постоял, держась за стену, и начал подниматься. Свет от светляка мелко дрожал — вместе с моими руками. Ноги не попадали по ступеням, я спотыкался на каждой, один раз едва не навернулся, но тело, приученное действовать вперёд порой бесполезной головы, удержало равновесие. Взялся за скобу, заменявшую ручку, — до чего же холодная, — и заглянул в комнату.
Эдаро спал как всегда: широко разметавшись, занимая собой всю узкую кровать. При моём появлении он слегка вздрогнул, но не проснулся — сожри тебя Топи, а… Сколько раз сказано, что вот так во сне и прикончат, а он один штирр не пошевелится, пока не прикоснёшься.
Но где ходячее несчастье? Не мог же я её убить? То есть мог, конечно, но тогда бы тайле не спали…
К горлу подкатила тошнота, но по несчастному своему опыту я знал, что на самом деле это голод. Не поем — рухну в обморок. Опять. При мысли о лестнице колени превратились в студень, но выбирать не приходилось — я поплёлся вниз, к кухне. От светляка разболелись глаза, и я предпочёл темноту, погасив его.
…Алиса сидела в углу общего зала, забравшись с ногами на лавку, и, подперев висок ладонью, читала в тусклом круге оплывающей свечи. Зевала и ёжилась, но упорно всматривалась в красно-чёрные строки. Пряди волос, попавшие между пальцев, смешно топорщились.
Я выдохнул. Никогда не бы не подумал, что буду так радоваться, завидев её.
Меня она услышала куда позже, чем следовало. По собственным меркам я передвигался весьма шумно, да и в пустом зале звук разносился далеко, но Алиса отвлеклась от книги, лишь когда я приблизился к границе мутноватого свечного света. Тайле в таких случаях замирали выжидательно и с затаённым опасением, словно смотрели на оборотня — перекинулся обратно или ещё нет? — и это краткое мгновение до вопроса «Как ты?» я не любил больше всего. Оно выдавало все их — и мои — сомнения.
На Алисином лице промелькнули только испуг и узнавание — именно в таком порядке, отчего я как-то по-глупому обрадовался, — и уступили место… сочувствию? Я подошёл, сел на скамью напротив, и Алиса, чудо непредсказуемое, задала самый правильный вопрос:
— Есть будешь?
В пустом зале шёпот показался громким.
Я утвердительно дёрнул головой. Дотянулся до кувшина на краю стола и налил содержимое в кружку. Не приглядываясь, опрокинул в себя и только после опознал клюквенный морс.
Пока я морщился и отплёвывался, Алиса вынесла из кухни горшочек, закутанный в четыре полотенца. Поставила передо мной, сняла крышку, и от запаха тушёного мяса у меня помутилось в глазах. Я старался не набрасываться на еду совсем уж по-волчьи, но Алису моей жадностью не смущалась — словно того и ждала. Ушла обратно в кухню, вернулась с миской квашеной капусты и горсткой сырников на блюде с отбитым краешком, а следом приволокла большой медный чайник — у самого стола не удержала, я едва успел перехватить тёплую ручку. Чай плеснулся на пол, сладко запахло липой и таволгой. Ни один из нас не произнёс ни слова.
Алиса уселась напротив, спрятала руки под стол. Я пододвинул к ней блюдо с сырниками, но она мотнула головой. С каких пор такая умная? Тайле объяснили? Отправили дожидаться меня в зале, а сами улеглись спать? Да быть такого не может.
Я доскребал остатки бобов со дна горшочка и обретал некое подобие равновесия. Серый туман отступил, мир стал отчётливее и красочней.
— Что я сделал?
Алиса уставилась куда-то в стол.
— Я…Ты… Я пришла… Дракон меня заслонил, и ты его… Он ударился о стену, потом прибежали Кот и Эдаро. Но Кот всё поправил. Вот.
Прекрасное описание. Но чего я от неё ожидал? Даже тайле порой отводили взгляд, рассказывая, что я учудил во время приступа.
— Можно чуть подробнее? Я его ударил?
Она рассеянно покрутила прядь волос на виске.
— Нет. По-моему, это было… колдовство.
Штирр. Топи. Тьма. Я ведь не колдую в сумраке — никогда не колдовал, ни разу.
— Лучше бы предупредили. Я бы не лезла.
— То есть вообще ко мне не подходила бы?
— Да. Нет. То есть…
Она замялась и умолкла, а кончики ушей покраснели. Потрогала край миски, провела пальцем по ободку кружки и, не найдя, что покрутить в руках, вздохнула.
— А зачем вообще ко мне пришла? — спросил я.
— Хотела попросить воды нагреть.
Ну здорово.
— Давно это случилось?
— Вечером, почти сразу, как приехали.
Я оглянулся на закрытое ставнями окно.
— А сейчас…
— Часов пять до восхода.
— И почему ты не спишь? — я подтянул к себе сырники, заботливо политые сметаной. Это она так подлизывается, что ли?
Алиса смущённо потёрла кончик носа — это движение у неё обозначало сразу много всего: от сомнений до сочувствия.
— Я просто… Ну… Как ты будешь и вообще…
— «И вообще»? На твоём месте я бы сидел в конуре под крышей, для верности приперев дверь стулом. Но там почему-то спит Эдаро.
— Больше негде спать, — она снова вздохнула — пламя свечи затрепетало, — и высыпала слова неразборчивым ворохом: — Я подумала, что ты не захочешь быть один.
Я моргнул. Мы с тайле подобного друг другу в лоб обычно не говорили — как потом быть со сказанным и услышанным?
— …Таро никогда не хотел, — тихо прибавила Алиса, тем самым давая мне повод просто удивиться:
— А?
— Тоже болел.
— Да ну? Он не производил впечатление человека, который может… вот такое.
— Допускаю, что в подобных случаях это был не совсем он. Так же, как и теперь — не совсем ты.
Я криво усмехнулся. Хотел бы считать так, но последствия-то всегда мои…
Алиса налила чай в пустую кружку, пододвинула ко мне. Я вдохнул мягкий липовый запах и неожиданно для себя окончательно успокоился.
— Фария говорила, это наследственное, — объясняла девушка. — «Ай-тан» — когти пустыни. В Доэргане эту болезнь знают, но встречается она у потомков лишь двух племён — их вроде прокляли: в каждом поколении мужчина кого-то непременно убьёт: родителя, брата, дитя или жену… Ой, неважно.
— Да почему же? Важнее некуда.
— Я не знаю толком, — призналась Алиса. — Фари не любила об этом рассуждать.
Я вспомнил хозяйку таверны — плавную, приветливую и улыбчивую.
— Хочешь сказать, Фария…
— Нет. Болеют только мужчины, но женщины передают болезнь сыновьям.
Возможно ли, что в истории блестящего семейства Вирано затесались доэрганцы? Да — этим родством гордились и выпячивали при каждом удобном случае. Заволакивал ли сумрак разум мужчины, из-за похоти которого я появился на свет? Определённо. Человек в здравом уме едва ли наденет на ограду голову крестьянина, пойманного на мелком воровстве. И, разумеется, вся округа знала. Боялись до дрожи и говорили «сегодня не в духе», когда из подвалов дома доносились вопли боли — словно с живого кожу снимают. А может, и правда снимали…
— Ай-тан преследовал отца Фарии и, кажется, деда, — продолжала Алиса, и я был рад, что она не молчит. — А потом проявился и у Таро. Фари и Ойрэ боялись, что и с Бангуром то же случится, когда он станет старше.
— Насколько старше?
— У Таро в семнадцать началось.
У меня — в девятнадцать.
— …И Фария сразу стала поить его «нулмис-дан», — Алиса запнулась, задумавшись над переводом.
— «Дыхание моря», — подсказал я. — Что это?
— Лекарство, — она пожала плечами.
Так. Я озадаченно потёр переносицу.
— Ты не знал?
Я молча смотрел на неё. Не лгала, не шутила и не боялась. Всегда впечатлительная и заполошная, сейчас Алиса оставалась безмятежной и спокойной, словно мы беседовали о лёгкой бессоннице.
— Я перерыл все библиотеки Мирра, отыскивая любые сведения об этой дряни — и ни слова о средствах от неё.
— Книги были юканимские?
Книги были всякие: и светил лекарской науки, и законченных проходимцев из тех, что предлагали лечиться ношением амулетов из кошачьих хвостов, но по большей части действительно юканимские. Доэрганские считались редкостью, да я на них и не рассчитывал — на юге не гордятся лекарской наукой и не слишком любят писать, больше полагаясь на память… Я понимал — со временем, некоторым числом прочитанных книг и копошения в собственных воспоминаниях понял, — что сумрак достался мне вместе с цветом глаз и формой носа, но не предполагал, что искать следует так далеко: за морем и десятилетиями судеб высокородного семейства Вирано. Неужели я даром семь лет мучился сам и изводил тайле?
— …Фария знала, как поступить. То есть поначалу она страшно огорчилась — кажется, втайне надеялась, что здесь, на севере, да с отцом-северянином мальчиков минует эта участь. Но когда всё случилось, она рассказала Алесарду о болезни и описала, как готовится лекарство — видно, всех женщин в роду учат. Трудность была в том, что для него обязательно нужны водоросли — дыхание моря ведь. А у нас таких не бывает: Стальное отлично от Бирюзового. Но потом, после бессчётных попыток, дядя всё же подобрал правильный состав. Водоросли в нём самые заурядные — лаамский виноград, а прочие растения Алесард подменил так, чтобы они восполняли разницу. И уж года два как приступов нет… не было. А прежде чуть не раз в луну накатывали.
Я тёр переносицу так, что она заболела. Прямо представляю, как по весне возвращаюсь в Даргой — сразу в таверну «Гнездо». Особенно хорошо будет угодить на какой-нибудь семейный праздник — чтобы все Эбинги в сборе…
— Хочешь, попробуем? — предложила Алиса.
Я вскинул глаза на неё.
— Рецепт Фария вкладывала в мою голову усерднее всего прочего, — Алиса грустно улыбнулась. — Хотела, чтобы у Таро и Бангура всегда был кто-то, кто сумеет приготовить лекарство. Поэтому три меры сушёного лаамского винограда, половину меры грозоцвета и одну меру синичкиных слёз мне попросту не забыть, ночью разбуди — расскажу.
— То есть надо успевать сейчас, пока утро не наступило? — усмехнулся я.
— Я правда умею, — серьёзно сказала она.
Я про себя удивился, что кто-то рискнул доверить ей столь важное дело, но вслух спросил:
— В составе есть что-нибудь редкое?
Алиса чуть нахмурилась, раздумывая.
— Нет, едва ли. Мы без затруднений его делали.
Ещё хотелось спросить, есть ли там что-то, от чего можно умереть в случае неправильного применения, но это я и сам определю, когда увижу травы.
— А как же лаамский виноград?
— Он разве редкий? — удивилась Алиса. — Гисгулат не похож на деревню, сюда наверняка заглядывали торговцы с моря.
— Думаешь, в округе бродят толпы таких… как я?
— Он идёт в средства от кашля.
— Впервые слышу.
Тут она как будто немножко рассердилась, буркнула:
— Ты и про лекарство не слышал.
И сама же испугалась, что задела:
— То есть… Я имею в виду…
— Всё справедливо, не давай мне высокомерничать, — одобрил я, выходя из-за стола.
Собеседник из меня сейчас плохой: после еды снова клонит в сон.
— Завтра займусь, — пообещала Алиса и принялась собирать посуду на поднос.
Я подхватил его, поставил на прилавок и уточнил:
— Займёмся. А сейчас — спать.
Она неловко повела плечами:
— Эдаро занимает много места, а будить жалко.
Я хмыкнул. Вот потому, наверное, наш красавец, кобель каких поискать, так её и оберегает — знает, что больше его жалеть никто не станет.
— И не надо, — сказал я. — Кот со мной почему-то ночевать не захотел, его кровать свободна. Уверяю, он не будет против.
И тогда она замялась. Подтянула к себе книгу, посмотрела на свечу — сейчас погаснет, — и неубедительно пробормотала:
— Мне не хочется спать. Я ещё посижу.
Боги, вот ходячий комок противоречий: меня в сумраке она не испугалась, села дожидаться и сырниками кормить, а меня обычного до сих пор опасается.
— Это не то чтобы предложение, — уточнил я, соответствуя её ожиданиям. — Идём.
Хотел улыбнуться, но получилось только зевнуть — вышел страшноватый оскал, Алису очень впечатливший. Она задула свечу и, прихватив книгу, послушно поплелась следом за мной. В комнате увидела пятно на полу, коротко ойкнула:
— Замыть надо.
Собралась улизнуть, но я поймал её за плечо:
— Утром.
Я заново разводил огонь в сером камине, Алиса вздыхала и шуршала. В конце концов стянула сапоги и улеглась на свободной кровати, стараясь занимать как можно меньше места. Я с лёгким злорадством подумал, что это единственный повод, по которому она может оказаться в Котовой постели. Хотел спросить, как долго придётся пить это дыхание моря, но из полумрака уже доносилось тихое сопение. «Ой, да мне спать не хочется, ой, да я посижу ещё...»
…Заспанный и как будто испуганный Эдаро вломился в комнату совсем под утро — снизу доносился приглушённый шум медлительного пробуждения прислуги. Застыл на пороге, обвёл ошалелым взглядом огонь в камине и Алису, клубком свернувшуюся под одеялом, и остановился на мне.
— Что, выселил девочку, а теперь спохватился? — прошептал я, приподнимаясь на локте.
Он смотрел молча, потом так же шёпотом спросил:
— Ты как?
— Лучше, чем Дракон. Да?
Эдаро отвёл глаза, подошёл к Алисе, заглянул ей в лицо.
— Кот сказал, утром видно будет.
— Судя по нему, там было, на что тратиться.
Он вздохнул.
— Ну…
— Алиса говорит, будто я колдовал.
Эдаро кивнул — всё так же не глядя, — и коротко объяснил:
— Какая-то странная смесь из плетений. Дракон закрыл Алису, его защитил амулет. Так бы... не знаю.
От его слов ночь стала темнее. Я всё-таки надеялся, что Алиса напутала. Никогда прежде в сумраке я не доходил до колдовства и пребывал в уверенности, что в таком состоянии на него попросту неспособен.
— Потом обсудим, — наконец выдавил я, откидываясь на подушку. — Пока можно поспать.
— Конечно, — согласился Эдаро и осторожно спросил: — Заберу Алису?
— Пусть спит, — отмахнулся я. — Уж если схлынуло, то в ближайшее время не накроет. Не бывают приступы подряд.
— Так мы думаем, — неожиданно жёстко возразил Эдаро. — Но ещё мы думали, что умеем определять приближение приступа, и что в сумраке ты не колдуешь.
Я не любил, когда он становился серьёзным — это означало, что дела наши хуже некуда. Эдаро всегда улыбался, говорил глупости и устраивал балаган до последнего, но, получается, если дело касается Алисы, край его беспечности находится удивительно близко.
Но самое-то плохое — его правота. Я действительно не понял, что со мной происходит — наверное, отвык за год или просто не заметил в череде последних событий: списывал беспрестанно нывшие виски на шум постоялых дворов и кромешные снегопады. А может, я и правда не всё знаю об этой дряни, и меня поджидает ещё немало неприятных открытий — таких как способность колдовать с напрочь перемешанным разумом.
Вот только Алиса с этим своим «ты не захочешь быть один» подобрала слова убийственно точно. Я до утра так и буду похож на кисель, и тайле мне сейчас не помощники, но Алиса... С ней ошмётки сумрака развеялись поразительно быстро, и я не хотел их возвращения.
— Она может довериться кому угодно, — сказал Эдаро, который за давностью лет отлично знал все мои мысли. — Но если вдруг что, ты потом себя простишь?
— Забирай, — я пожал плечами. — Только разбудишь ведь.
— Нет, — Эдаро тихо фыркнул. — Уж если Алиса спит, она и прихода Создателя не заметит.
— В этом вы поразительно похожи.
Он покривился, провёл ладонью по волосам и повинился:
— Я как-то… Не услышал, да.
— Как всегда, — я сел, спустил ноги на холодный пол. — А как ты её по той лестнице понесёшь? Давай я пойду туда, а ты оставайся здесь.
Эдаро нахмурился, выражая сомнение.
— Уже ходил, — я криво улыбнулся. — Одолел.
— Чего вам не спится? — Алиса зевнула из-под одеяла, опровергая Эдаровы слова о приходе Создателя. — Что-то случилось?
— Комнаты делим, — объяснил я. — Твоему супругу очень хочется остаться со мной, ты ему мешаешь.
— Иди спать наверх, — сказал ей Эдаро.
Девушка в ответ посмотрела с таким выражением, словно он очень недогадлив и предлагает несусветную глупость. Снова завернулась в одеяло и отодвинулась к стене, освобождая место с краю. Эдаро сел в изножье, опёрся локтями о колени, глянул на меня. Я вздохнул. Мне действительно следовало бы убраться наверх, позволив всем спокойно доспать ещё несколько часов до рассвета, но я попросту не мог отыскать в себе силы — ни в каком смысле.
Эдаро долго-долго молчал. А потом сказал:
— Я что-то туповат спросонья. Извини.
…Когда я проснулся в третий раз, за окном посветлело. Алиса спала глубоким сном человека, который чувствует себя в безопасности, Эдаро дремал, приткнувшись с краю и свешиваясь с кровати почти половиной тела. Стоило мне пошевелиться, он сразу проснулся.
— Вот так бы всегда, — беззвучно усмехнулся я.
Обулся — даже без головокружения, — и пошёл в соседнюю комнату. Эдаро, потягиваясь и разминая затёкшее плечо, поплёлся следом.
Дракон выглядел лучше, чем ночью — цвет лица был как у живого и почти здорового, тени под глазами посветлели, да и дышал он как просто спящий. Кот тем же похвастать не мог — восковая бледность осталась при нём, и я подумал, что на молоке и мёде мы сегодня разоримся. При нашем появлении он дёрнулся во сне, застонал и повернулся на бок — вот-вот проснётся. Значит, нужно поторопиться.
— У меня есть дела, — сказал я, возвращаясь в свою комнату.
— Сочувствую, — Эдаро протяжно зевнул.
— …с которыми без Алисы не управиться.
— Это какие? — он враз утратил ленивый и сонный вид.
— Нужно сходить в аптекарскую лавку.
— Зачем?
Вместо ответа я кивнул на одеяльный куль на месте Алисы — только едва слышное сопение выдавало, что под одеялом кто-то есть.
— Она всегда так крепко спит?
— Иногда аж завидно делается, — усмехнулся Эдаро, легонько пихая её в бок. — Принудительное умывание, м?
— М-м-м…
— Ты знала, что целиком влезешь в бочку, которая стоит в конюшне? — спросил я.
Алиса рывком села и открыла глаза.
— Одевайся, прогуляемся до здешней аптеки, — сказал я. — Быстро: туда и обратно.
Она зевала, ёжась и тряся головой. Помятые пряди топорщились на макушке, напоминая телячьи рожки — крохотное напоминание о скрытом упрямстве.
— Заодно гребень тебе купим, — не удержался я.
— У меня где-то был, — Алиса небрежно пригладила волосы ладонями. — Но как же завтрак?
— Не успеешь проголодаться, — пообещал я. — Вернёмся и сразу поедим.
Нужно было уйти раньше, чем проснётся Кот — он ни за что не отпустит её со мной.
— Я тоже пойду, — заявил Эдаро, влезая в сапоги.
Кто бы сомневался.
Я пожал плечами:
— Мне не жалко. А за Котом и Драконом здешняя прислуга приглядит, верно?
Эдаро покривился, но ответить не успел, потому как Алиса проснулась окончательно.
— Дракон! — ахнула она. — Как он?
— Первым делом ты всё равно вспомнила о завтраке, о чём я ему непременно расскажу, — пообещал Эдаро.
— Спит, — успокоил я. — Проснётся — всё узнаем. Собирайся.
Я спустился в зал, окликнул пробегавшего из кухни мальчишку-слугу. Худой и смуглый, он напоминал Бангура — сына Фарии и брата Таро, и от этой мысли внутри завозилось холодное и сумрачное.
— Есть, как не быть, — мальчишка важно кивнул в ответ на вопрос об аптеке. — Идо злой, правда. Нипочём в долг не отпустит — даже если срочное надобно: от жара или от кашля. Но коли у нуров деньги водятся, то и опасаться нечего — бабка моя говорит, серебряные ивы Идо уважает поболее прочего.
— Далеко? — спросил я.
— Через три улицы, сразу за Травяным кварталом. Только сперва надо площадь перейти.
По лестнице ссыпалась Алиса — всё такая же взлохмаченная и заспанная. Застёжка плаща выскальзывала из пальцев, девушка шипела и тихо ругалась себе под нос. Следом спускался Эдаро, и все сомнения читались на его лице яснее, чем слова в новой книге.
Алиса сразу выскользнула во двор, мы задержались в полутёмных сенях.
— Не страдай, пойдём с нами, — предложил я.
— А Дракон? — тоскливо вздохнул Эдаро. — А Кот?
Я молча развёл руками.
— Зачем, Карл? С каких пор ты не можешь посетить аптеку без ходячего несчастья?
— С тех самых, как выяснил, что ходячее несчастье знает лекарство от сумрака.
Эдаро недоверчиво вскинул брови.
— Соседский парень им маялся, — пояснил я.
— Это который? — он уточнил так, словно знал всех по имени. А может, и правда знал.
— Таро.
— Серьёзно? — удивился Эдаро. — Никогда бы не подумал.
— А на меня бы подумал, да? — хмыкнул я.
— У тебя на лбу написано, что следует держаться подальше. Только с сумраком это никак не связано.
— Но выбора-то у тебя, бедняжки, нет, — я потрепал его по щеке, Эдаро увернулся. — Если Кот вдруг проснётся, ничего ему не говори.
— Прикидываться мёртвым?
— Просто прячься.
— Да ты…
Чем ещё он недоволен, я не узнал — поспешил убраться прежде, чем Эдаро осознает размах собственных неприятностей.
Гисгулат уже давно проснулся и теперь заполнился многоголосыми людскими потоками. Мы, похоже, угодили в рыночный день, и потому нельзя было и шагу ступить, чтобы не натолкнуться на радовавшихся встрече крестьян, до хрипоты споривших торговок или оказаться на пути у разносчика пирогов — понятно, почему мальчишка из таверны особо уточнил про площадь. Здесь зазывали, продавали, покупали, обманывали, хохотали и ругались. Заливались колокольчики и бубенчики, стучали молотки и звенел металл, блеяла коза, девичий голос на одном вдохе звонко вопил «Пироги-пироги-пироги-горячие пироги!», а кто-то перекрикивал: «Точить ножи!» — всё было так, словно я вернулся в Мирр.
Алиса держалась рядом, но совсем близко не подходила. Настороженности в ней я не замечал, но и того доверчивого любопытства, с каким она обыкновенно смотрела на Дракона, мне тоже не досталось. Шла, спрятав руки в карманы куртки, и озиралась по сторонам, чтобы не оттоптали ноги или не пихнули в бок — а пихали то и дело.
— Что ещё может понадобиться? — спросил я, замедляя шаги и локтем загораживая её от мужика с громадной корзиной, из которой сыпались перья.
— Ковшик или другая посудина — лишь бы из меди, — ступка, котелок. Если у себя не найдём, спросим на кухне — уж одолжат за отдельную плату.
Через Гисгулат протекало до странного много рек — после площади нам требовалось пройти не так уж далеко, а на пути встретились три моста: все каменные — в деревянном-то городе, — и с киноварно-красными перилами. Раньше я бы удивился, но теперь мог предположить причину необычного украшения.
— Есть легенда, будто гисгулатцы просили о помощи при постройке мостов, — сказала Алиса, проходя по очередному. — Но те, кого они просили, после предъявили свои права на мосты.
— И что, красная краска помогла? — усомнился я.
— Мосты ведь на месте, — улыбнулась девушка.
Ставни, наличники и двери в домах тоже были как клюквой перемазаны, но в сочетании с белым снегом это казалось даже красивым. Вывеска нужной нам лавки тоже краснела издалека: «Идова аптека» и корявый рисунок какого-то цветка.
Когда мы вошли, над головой тоненько звякнул колокольчик. Алиса потянула носом воздух, огляделась и вздохнула.
— Может, поищем другую? — тихо предложила она, но в противоположной стене пронзительно скрипнула низенькая дверца, явив нам худощавого мужчину с лицом зловещей балаганной куклы — наверное, самого Идо.
— Благословения Светлых, нур, — поздоровался он голосом таким же приятным, как скрежет ножа по глиняному горшку. — Чем могу услужить?
На Алису аптекарь даже не посмотрел.
— Выполните пожелания нуры, — я кивнул на девушку и отошёл вглубь лавки, делая вид, что увлечён чтением надписей на пыльных склянках, заполонивших рассохшиеся полки.
Понятно, почему Алисе не понравилась аптека — их собственная лавка в Даргое была много светлее и опрятней. Не сказал бы, будто здесь грязно, но каждый предмет обстановки — от старых шкафов до не единожды перепаянных медных весов — кричал о том, что хозяин — скряга, каких поискать.
Однако от разглядывания обстановки я отвлёкся довольно быстро — происходившее у прилавка оказалось гораздо занятнее.
— Октанник старый, я такой не возьму, — девушка отодвинула в сторону тряпицу с пучком голубоватой травы.
— Да где же старый? — возмутился аптекарь. — Своими руками собирал минувшим летом.
— Может быть, и своими, — согласилась Алиса. — Добрались до Пятиречья и насобирали — спорить не буду. Но это событие однозначно случилось лет пять тому назад.
— Да с чего нура такое придумала?
Наверное, мог выразиться и грубее, но я-то из лавки никуда не делся.
— Он синий, — Алиса была поразительно спокойна. — Такую окраску октанник приобретает через три года хранения — что недопустимо, между прочим.
Пробормотав себе под нос гневно-неразборчивое, Идо скрылся за дверцей и вернулся со свёртком сушёной травы, который девушка благосклонно приняла, равно как и ещё две склянки. На третьей снова покачала головой:
— Бальсирский корень заварен в кипятке. Он бесполезен.
Хозяин лавки намеревался возразить, но Алиса — та самая Алиса, которую малейшее проявление грубости обыкновенно заставляло мучительно краснеть, — не дала ему и рта раскрыть.
— Он обожжён. Вы это знаете, я это знаю, так не будем терять время. Дайте правильный настой, мы расплатимся и уйдём.
Аптекарь молча достал из-под прилавка склянку из зелёного стекла.
— Нура довольна или желает чего-то ещё? — приторно осведомился он.
— Двенадцать семян харна.
Идо медленно распрямился. Лицо его приняло выражение оскорблённой невинности.
— Нипочём не продам.
— Он стоит на полке за вашей спиной.
Аптекарь всплеснул руками, изображая гнев и возмущение.
— Как можно! Это преступление перед богами и перед людьми, нипочём не соглашусь!
Переигрывал он безобразно, но я не мог понять, в чём дело. Давно продажа харна стала преступлением?
— Выдумываете лишнее, — ровно сказала Алиса. — Харн мне нужен на другой состав.
— Знаем мы такие составы! — взвизгнул Идо. — Пришла замужняя да с посторонним и харн просит.
Алисины щёки вспыхнули маками, а я начал догадываться, о чём речь.
— Жалуйтесь кому хотите! — горячился аптекарь. — Хоть в яраш идите! Скажете там, что старый Идо Карр не продал молодой замужней женщине харн. Пускай осудят! Пускай попробуют!
— У вас на прилавке стоит мельхиналь, — заметила девушка. — В открытую. И вы продолжаете настаивать на своей добропорядочности?
Я невольно округлил глаза. Алиса, определённо, подразумевала совсем не снотворное свойство этой сомнительной травы. Только вот трудно было заподозрить, что она, домашняя и наивная, может знать о подобном.
— И откуда нуре ведомо про мельхиналь? — аптекарь изобразил потрясение. — Куда только ваш супруг смотрит?
— Я вдова, — процедила сквозь зубы Алиса.
— А харн спрашиваете.
— У человека, торгующего осаптисом, — девушка кивнула на склянку на дальней полке.
Идо картинно схватился за сердце, а я взял Алису за локоть и положил на прилавок три ивы.
— Этого хватит?
Аптекарь бросил быстрый взгляд на монеты и завёл глаза к потолку.
— Учитывая предмет интереса нуры…
— Пять ив и харн наш?
— Нет! Даже за клён! — он яростно замахал руками, словно рассчитывая взлететь. — Я честный человек. Да я...
— Удачной торговли, — я прихватил свёрток с травами и повёл девушку из лавки.
— Подлец, — буркнула Алиса, когда мы свернули за угол. — По нему ведь видно, что продаст хоть асцелат, если заплатят хорошо.
— Твои познания об окраске октанника его огорчили, — улыбнулся я и прибавил: — Не ожидал, что ты разбираешься в таких тонкостях.
— Было бы странно не смыслить в лекарствах, когда твой дядя владеет аптекой, — серьёзно откликнулась Алиса.
Что-то неуловимо изменилось — не то в голосе, не то в лице, и я, пожалев, что завёл этот разговор, поспешно спросил:
— Водоросли-то точно хорошие?
— Единственное, к чему не придраться.
— Поищем другую аптеку? — предложил я, направляясь к перекрёстку двух улиц с невысоким памятником. Снежный плащ укрыл его с головой, и я затруднился определить, в чью честь он здесь стоит.
— Харн мне нигде не продадут, — вздохнула девушка.
— Я чего-то не знаю? Сколько раз покупал — никогда не возражали. Он хорош при отравлении некоторыми ядами, да и то не самыми опасными…
— А ещё после пяти семян будет выкидыш, — прибавила Алиса. — Поэтому молодой женщине его никто не продаст.
Я сбился с шага и чуть не споткнулся. Она глянула с насмешливой укоризной.
— По-твоему, я верю, будто детей приносят выдры, да?
— Нет, ну что ты.
По мне, так думали вообще все. Не знаю, какие слова подбирал Эдаро, договариваясь с ней о браке, но едва он ли называл вещи своими именами.
— В аптеку ходят не только за лекарством от кашля, — пояснила Алиса.
Что ж, следовало сразу догадаться — с подушкой в орсаге она исхитрилась очень по-взрослому.
— А почему выдры? — спросил я, пока мы шли по очередному гисгулатскому мосту. Паренёк-водонос заверил нас, что до другой аптеки рукой подать — всего-то пройти мост и дважды свернуть направо.
— Так говорят детям, — Алиса отряхнула снежинки с рукава. — Забывают, мол, на берегу, и тот детёныш, который всю ночь пролежит, наутро становится человеком. Тебе такое не рассказывали?
Спросила и сама испугалась. Отвела взгляд, чуть покраснела.
— Детство у меня было, — успокоил я.
Короткое и сопровождаемое словами вроде «крапивник» и «ублюдок», но Алисе это ни к чему.
— …У нас о птицах говорили. Мол, если как следует молиться Верен-Энне, стая синиц принесёт младенчика.
Однако о своём появлении я был наслышан достаточно, чтобы не верить в подобные сказки даже в самом несмышлёном возрасте.
Другая аптека отыскалась отнюдь не за одним мостом и двумя поворотами, а почти на противоположном конце города: Алиса успела устать, а я — проголодаться. Однако заправлявшая лавкой бабуля продала мне харн без сомнений — видимо, сочла, что я больше похож на человека, имеющего дело с ядами, чем на того, кто хочет избавиться от нежеланного ребёнка.
Пока старушка хлопотала, отсчитывая семена, я наблюдал за Алисой через толстое оконное стекло, искажавшее улицу и придававшее всем движениям странную текучесть. Девушка похлопала по карманам куртки и, видимо, обнаружила, что забыла — или уже потеряла — очередные рукавицы. Сложила ладони лодочкой, подышала на них, прыгая на месте — очень детское движение. Но о харне рассуждала как взрослая — куда взрослее, чем можно предположить.
— Можем возвращаться? — спросила Алиса, когда я вышел из лавки.
— Можем. А можем сперва позавтракать, — я кивнул на небольшую таверну на другой стороне площади. — Всё равно тайле нас потеряли.
Представляю лицо Кота — и смешно, и страшно.
Алиса отказываться не стала, и мы зашли в таверну. Внутри было тепло и чисто, почти все столы оказались свободны — для завтрака поздно, для обеда рано, — и мы устроились поближе к камину.
— Почему «тайле»? — полюбопытствовала Алиса, разворачиваясь на скамье и осторожно вытягивая ноги к огню.
— «Верные» на туваре, — объяснил я. — Те трое, что с тобой.
— Их выбирают или уж кто достался?
Я усмехнулся.
— Рад бы сказать, что второе, но нет — сам выбирал.
Подошёл мальчишка-подавальщик, бодро перечислил блюда, которые может нам принести — все два, — и, выслушав наши пожелания, убежал в кухню.
— Ну, с харном всё понятно, — начал я, когда он скрылся. — А мельхиналь? Убеди меня, что ты не то имела в виду.
Алиса чуть сощурилась, золотые искры блеснули на дне глаз.
— Ты о красочных видениях, которые можно увидеть, если смешать мельхиналь с тремя другими травами и закапать в нос? Нет, конечно. Я о таком никогда не слышала.
Интересно, Дракон и Эдаро, которые с обращаются с ней, как с ребёнком, знают?
— Чем вы там в своём Даргое вообще занимались?
— Жили, — она пожала плечами. — Как все, как везде.
— Балуясь мельхиналем и применяя харн не от ядов?
— О мельхинале Анджей от кого-то узнал, но так схлопотал от Алесарда, что пробовать нам и в голову бы не пришло. А вскоре после этого дядя принёс книгу о человеческом теле — ох, какие там были рисунки! И посреди прочего — последствия пристрастия к мельхиналю и подобным снадобьям… До сих пор помню, — Алиса подтянула к себе снятую куртку, принялась отряхивать воротник. — А харн Алесард настрого запретил продавать без его ведома — и семена, и листья. Честно сказать, я не задумывалась, почему, но однажды подруга попросила принести ей несколько семян — пять, собственно. Я растерялась и разболтала Алесарду, а тот немедленно пошёл к Фарии — её матери то есть. Ну, тут и началось…
— И чем закончилось?
— Свадьбой, — улыбнулась Алиса.
— Я верно понял, что в Даргое не принято жениться по доброй воле?
— О доброй воле историю не расскажешь и в пример не приведёшь.
Я хмыкнул. Она, определённо, была сложнее, чем мне показалось сперва, но, пожалуй, это к лучшему. Алиса не делала вид, что вчера ничего не случилось — она искренне в это верила. Отступившийся сумрак обычно оставлял поганое чувство, мутным осадком колыхавшееся под солнечным плетением: я сам себе казался чудовищем, которому не следует жить среди людей; хотелось напиться, но я опасался вовсе спятить после вина, а потому обычно терпел молча и на трезвую голову. Через день-другой чувство исчезало, но этого благословенного часа ещё дождаться надо было. Теперь же, при Алисе, сумрак растворился бесследно, и, не разбираясь, в чём тут дело, я испытывал нечто вроде благодарности — не за знание о лекарстве и попытку помочь, а за безбоязненность, с которой она болтала ногами на чересчур высокой скамье, потихоньку отламывая корочку с плоского ржаного хлеба.
— Кто были твои родители? — спросил я.
Думал, сейчас самое время нам об этом поговорить. И, конечно, ошибся.
Алиса сперва вспыхнула до ушей, а потом сразу сделалась белее сметаны в миске.
— Не в укор, — мягко объяснил я. — В Гильдии нам не сообщили подробностей, а сам я никогда не слышал о семье Ютари.
— Да я… Просто… — невнятно пробормотала она.
Белые пальцы непроизвольно стиснули край столешницы, и на меня накатила тоска: так благостно всё было, а теперь придётся давить — ей явно есть что скрывать. А жаль. Правда не хотелось.
…Или сказать Дракону? Пусть выясняет — у него это хорошо получается.
— «Туда и обратно», да? — сердито выдохнул Эдаро над моей головой. — Почти полдень, Карл!
Рухнул на лавку возле Алисы, расстегнул куртку.
— Я смотрю, ты уже отвык бегать, — сощурился я.
— В штирровом Гисгулате три аптеки, и они весьма далеко друг от друга, — Эдаро по-свойски взял Алисину кружку, отпил.
— А нашёл ты нас…
— После третьей. Славная бабуля в окно видела, как вы направились в таверну, и отчего-то обеспокоилась.
— А, углядела, что раз с девицей, так не от яда лечиться собрался, — ухмыльнулся я.
Эдаро недоумённо вскинул брови. Потом посмотрел на Алису и спросил:
— Ты чего такая бледная?
— Душно здесь, — девушка распустила ворот верхней рубашки.
— Есть немного, — согласился Эдаро и потянулся за куском сыра. — Дракон жив и почти здоров. Лежит и поминает тебя нехорошими словами.
— Кот, я так понимаю, тоже проснулся? — уточнил я.
Эдаро кивнул, но, как всегда, выразительно — в коротком движении я прочитал и «проснулся», и «чуть не сожрал», и «это ты виноват».
Алиса сидела неподвижно. К завтраку не притронулась, и румянец на щёки так и не вернулся.
Константин
Карлов сумрак нависал над нами так давно, что казалось — всегда. Хотя, разумеется, я отлично помнил то утро, когда он пришёл в первый раз.
…Утро было летнее — солнечное и тёплое, одно из тех немногих, когда не требовалось вскакивать по звуку горна и бежать на построение. Тем более неожиданными оказались ледяные Эдаровы руки, сдёрнувшие меня с постели.
— Карл… Дракона… — прохрипел он.
Я ничего не понял, зато увидел багровые пятна синяков, проступавшие на его шее. Не думая, одолел короткий и незаконный путь через окно и очутился во дворе, где Карл, белолицый и странно темноглазый, похожий на ожившего мертвеца, вмял Дракона в землю и намеревался сломать ему если не шею, то хотя бы запястье.
Мы с Эдаро кое-как растащили их и попытались прижать Карла к стене, но он вдруг оказался гораздо сильнее, чем мы привыкли — справиться удалось только с помощью полуживого Дракона, плевавшегося кровью с разбитой губы.
Карл рычал и вырывался, и зрачков в его глазах как будто не было, а потом внезапно затих. Сделался как тряпочный и сполз спиной по стене. Молча и озираясь по сторонам, мы доволокли его до спальни и, обменявшись виноватыми взглядами, всё-таки связали ремнями и полотенцами — на всякий случай. Сами уселись зализывать раны. Эдаро пришлось хуже всех — потом седмицу он только и мог, что хрипеть. Синяки на шее я сразу убрал, но на большее меня не хватило — требовалось поправить вывихнутое Драконово запястье и залечить разбитый локоть. Собственную рассечённую бровь стянул кое-как — лишь бы не кровило, — и без сил рухнул лицом в подушку.
Впрочем, опустошила меня не столько трата квельта, сколько история, рассказанная Эдаро — хриплым, едва различимым шёпотом.
Минувшая ночь была по-липеньски жаркой, даже душной, и Карл ушёл спать в сад, под яблони. Ничего необычного — он частенько так делал, начиная с поздней весны. По возрасту мы уже не относились к младшим, а потому подобное дозволялось. Как Эдаро, которого без горна раньше полудня не добудишься, оказался ранним утром там же, объяснено не было. Видимо, он просто возвращался в комнату, в которой не присутствовал ночью — а вот такое уже запрещалось, и потому наш красавец старался быть тихим. Карл его заметил, но, ясное дело, Эдаро сперва не испугался — не Наставник ведь. Успел вроде брякнуть что-то приветственно-бодрое, а потом Карл сшиб его с ног и принялся душить. На том бы и закончилась наша история как четвёрки, но добрые боги сподобили Дракона отправиться дышать утренней прохладой. Он кое-как отбил у Карла почти задохнувшегося Эдаро, и тот сразу бросился за мной. Дальнейшее я видел собственными глазами, но не понимал ровным счётом ничего. Одно знал наверняка: этим утром нам повезло — повезло, что на Карла налетел Эдаро, а не кто-то чужой, и что Дракон вовремя вмешался — именно Дракон, а не какой-нибудь Наставник.
— Какого штирра? — донёсся с кровати возмущённый голос Карла. Приподнявшись на локте, наш почти Старший недоумённо взирал на связанные запястья.
— Это ты нас спрашиваешь? — задохнулся Дракон.
Эдаро прохрипел-пробулькал невнятное, но злое. Карл смотрел, вопросительно приподняв брови.
— Ты ничего не помнишь, да? — догадался я.
Он призадумался.
— Я помню, как вчера ложился спать.
— А как пытался убить Эдаро?
— Что?
…Со временем мы привыкли. Старались предугадать приступ, не угадывали, напарывались и снова искали закономерности; знали, что можно делать, а чего — нельзя, и притом, пожалуй, всё-таки не боялись — кроме Карла.
Болезнь — а это несомненно была она, — сводила его с ума. После приступа Карл ничего не помнил, а во время — мог выкинуть что угодно, и однажды не убранный со стола нож едва не стоил Дракону жизни.
Случилось это за год до испытания, и по уставу Карл ещё не считался нам Старшим. Через несколько дней после приступа он сел в изножье моей кровати и сказал:
— Сайо. Он неплохой.
— Что?
— Сайо, говорю, — Карл смотрел куда-то за окно. — Он хороший Старший. Вменяемый.
— Ага, всего лишь не произносит больше трёх слов в седмицу, — кивнул я, откладывая книгу о ядах. — А так хороший, да.
— Старший не обязан быть разговорчивым.
— Нет уж. Другой Старший нам не нужен.
— Зато мне нужны другие тайле.
Которых не жалко, если что.
Но вслух я предположил:
— Беззубый Хальс, поди?
Зубы у него почти все были на месте, за исключением двух передних — Карловыми стараниями.
— И Молчун Схиро, — добавил Эдаро, перестав прикидываться спящим.
Заткнуть Схиро не могли угрозы и наказания всех Наставников и Мастеров, говорили, что возьмёт его только глухой Старший.
— А меня можно оставить — всё равно скоро помру, — простонал Дракон со своей кровати.
У нас никак не получалось затянуть рану полностью, и на белой повязке под рубашкой временами ещё проступали красные пятна — отчасти потому, что Дракон слишком много шевелился, изо всех сил изображая перед Наставниками здорового.
— А ты уже прикидываешься, — серьёзно отозвался Карл.
— Да. Но с тобой такое можно, а с Сайо будет нельзя.
Потом мы поименовали это состояние сумраком и действительно приладились жить с ним. Шло время, и Карл всё-таки научился угадывать приближение приступа. «Виски ноют, а звуки кажутся чересчур громкими», — говорил он, а мы по тяжести изменившейся походки сразу определяли: сумрак — не попадайся на глаза. Карл втыкал нож над дверью своей комнаты, и пока он был там, мы не заходили. Что вызывает приступы, не знали ни мы, ни Карл: иногда сумрак накатывал без видимых причин, а иногда — после каких-то событий.
…И, конечно, неудивительно, что это случилось теперь. Странно, что не раньше — с луну назад. Только вот обычно после приступа Карл становился угрюмым и виноватым и, кажется, хотел убраться куда подальше от нас и вообще от людей — это были тяжкие и тревожные дни, когда мы толком не знали, оставить его в покое или, наоборот, глаз не спускать.
Вопреки этому обыкновению сейчас Старший щурился разом насмешливо и сочувственно и совсем не походил на человека, чей мир минувшим вечером на время утратил всякие границы.
— Зачем было так беспокоиться? Ну забрал я твою ненаглядную по городу прогуляться — подумаешь… Вернул ведь.
— Ты применил магию, а теперь скалишься, — мрачно заметил я.
Сон мне не больно-то помог, и проклятая слабость опустошения накатывала волнами.
— Наслышан, — Карл сразу посерьёзнел. Оседлал стул, уложив подбородок на высокую спинку. — Что именно я сделал?
— Слепил какую-то потрясающую дрянь из ударного и светового плетений — в здравом уме никто бы не догадался, — подал голос Дракон. — Если бы не амулет, нас бы по стенке размазало.
Он полулежал, опираясь спиной на подушки. Вид у него был бледный, однако Младший уверял меня, что голова болит самую малость и совсем не кружится. На сообщение о свежем шрам на затылке — ничего серьёзного, просто кожу рассекло, — махнул рукой: «Одним больше, одним меньше…»
— Но, кажется, ты колдовал до того, как пришла Алиса, — прибавил он. — То есть она просто под руку подвернулась, а не то что… ну…
— В смысле, что я не намеревался превратить в блин именно её? Да уж наверное. Было бы… жаль.
Мы с Драконом переглянулись. Вот как?
— Правда, что Алиса знает лекарство? — спросил я.
— Проверим.
— А где она вообще?
— Внизу.
Я не сомневался, что она сразу прибежит проведать Дракона, однако девушка так и не появилась. Мне ещё хотелось, чтобы она спросила, как я себя чувствую, но ей неоткуда знать, как тяжело приходится магу после опустошения, а в значимости я, определённо, проигрывал Дракону. И Эдаро. И, может быть, даже Карлу.
Я подавил тяжёлый вздох и заметил насмешливый прищур Младшего.
— Не буду больше лечить, — пригрозил я, со стоном поднимаясь с постели.
— Куда ты? — Карл легко поднялся со стула и подставил плечо на случай, если надумаю падать носом в пол.
— Хочу есть.
— Лежал бы, я принесу.
— Надоело лежать.
Едва мы спустились в зал, из кухни рассерженным вихрем вырвалась круглолицая хозяйка постоялого двора.
— Ваша девица котелок нам попортила! Зелёный весь, ровно еловые иголки. Как в нём теперь еду постояльцам варить? А новый-то в ивы две обойдётся, не меньше!
— По-моему, вы переоцениваете свою посуду, — усмехнулся Карл.
Под его взглядом хозяйка заметно смутилась.
— Ну, за иву какой-нибудь плохонький раздобыть можно…
В кухне мешались пар, дым и громкие голоса работниц, и Алиса, стоявшая возле печи, смотрелась здесь удивительно чужеродно. Она помешивала содержимое небольшого медного ковшика, и, казалось, была всецело поглощена этим занятием. На причитания немолодой кухарки, потрясавшей позеленевшим котелком, отвечала, не поворачиваясь:
— Щавелевую похлёбку в нём сварите и всё отойдёт. Станет чище прежнего.
— Ты уверена, что всё делаешь правильно? — Карл опасливо глянул на изумрудный отвар, важно булькавший в ковшике.
Ковшик, похоже, ждала участь котелка, но я сразу забыл об этом — что-то в Алисе было не так. Бледная и словно истончившаяся, она не подняла глаз и только кивнула.
— А почему оно такого цвета? — Карл смотрел пристально и, кажется, тоже не о лекарстве думал.
Неужели всё же что-то не поделили?
— Из-за синичкиных слёз и водорослей, — Алиса, низко опустив голову, мешала отвар. Ложка глухо лязгала по дну. — К вечеру должно стать синим.
— Хм, ладно. А что в каком порядке добавлять? — Карл обошёл её, подтянул ногой табурет и уселся, явно не собираясь уходить.
— Сначала грозоцвет — заварить в отдельной посуде и первую воду слить. Пока держишь во второй, считать до тридцати. Если больше — не беда, лишь бы не меньше. После добавить туда серебристую полынь и харн…
Алиса перечисляла ровно и невыразительно — слова точно текли сами по себе, далёкие от мыслей. Тонкие пальцы на ложке едва заметно дрожали.
— У тебя что-то болит? — не выдержал я.
— Мутит немного, — она облизнула белые губы. — Зря ела творог утром.
— Иди приляг. Принести что-нибудь?
Алиса мотнула головой.
— Доделаю и пойду. Посплю и всё пройдёт.
Карл задумчиво хмурился, кухарка, которую мы оттеснили, сердито косилась на нас.
Алиса сняла с печи посудину с лекарством, обернула её полотенцем и осторожно понесла из кухни — медленно и скованно, словно деревянная.
Я проводил её взглядом и повернулся к Карлу.
— Котелок-то погиб! — заладила своё кухарка.
— Вам ведь сказали — сварите щавелевую похлёбку, — повторил я. — Карл?
Он, кажется, не хотел отвечать, но всё-таки сказал:
— Надо бы отвести её к Дракону.
— Что случилось?
— Мелкое недопонимание, разрешение которого я готов отложить.
— О, такая щедрость… — издевательски протянул я, а сам встревожился.
Новая волна липкой слабости отозвалась дрожью в коленях, я прислонился плечом к стене, увешанной черпаками и ковшиками. Карл посмотрел на меня, встал и пододвинул табурет.
Кухарка с подозрением уставилась на нас.
— Болезные, никак? Шли бы вы с кухни, нуры, нехорошо, что вы тут…
— Пойдём, — Старший подставил плечо и повёл меня в зал.
Объяснять он не собирался.
Алиса
Вот и всё.
Начинать всегда нужно с главного. «Я Алиса Арим — дочь тех самых Аримов, которые двадцать лет назад перебили четверть вашей Гильдии».
Охотники попросту не знали. Им невесть почему назвали постороннее имя — настолько неизвестное, что Карл поверил, когда кто-то — скорее всего, Дракон — предположил, что случилось недоразумение. И недоразумение было, но совсем не в том…
Теперь всё их благодушие закончится, стоит только Карлу спросить снова — а он спросит, можно не сомневаться. Сумею ли я правдоподобно солгать? Нет, конечно — и в лучшие-то времена толком не получалось, а уж при Драконе… И когда я скажу правду — известную на весь Юканим правду, — то моё незнание не будет стоить ровным счётом ничего, потому что дело не в нём, а в том, кто я.
В дверь постучали, и я по одному только стуку угадала Эдаро. Вот, привыкла до того, что различаю такие мелочи, но теперь… Я перевернулась на бок, натягивая одеяло повыше, чтобы скрыть лицо — Охотники тоже научились понимать обо мне всякое.
Эдаро подошёл, коснулся моего лба прохладной ладонью.
— Отравилась, — пробормотала я, съезжая под одеяло.
— Угу, — он облокотился на спинку кровати над моей головой. — Подолгу это у тебя?
Я непонимающе моргала, и Эдаро вздохнул:
— На завтрак ты ничего не съела. А почему девушка может маяться животом, я, в целом, догадываюсь. Вот и спрашиваю: надолго? День, два, седмица?
Я сперва ощутила, как вспыхнули щёки, уши и виски, а потом поняла, что Эдаро отыскал отличное объяснение моему виду и поведению.
— Дня три, — прошелестела я.
Он задумчиво выпятил нижнюю губу.
— Ну, погостим в Гисгулате ещё немного… Тебе что-нибудь нужно?
Асцелат. Яд, убивает мгновенно.
— Нет, спасибо.
— Тогда спи. Если что — зови.
И поправил сползшее одеяло. От простоты и заурядности этого жеста я чуть не завыла — Алесард делал почти так же.
…Алесард, который воспитывал меня, зная, кто я. Ничего мне не рассказавший и сам невесть кем бывший — в историю о родителях-лавочниках я уже не верила.
За что, боги?
Я зажмурилась и ощутила, как слёзы выкатываются из-под ресниц, но Эдаро не заметил, ушёл.
А вот сейчас заглянет Дракон и всё. Он не поведётся ни на несвежий творог, ни на то, что моё тело решило вспомнить о своей женской природе. Я закусила край ладони, подавляя рвущийся наружу жалобный вой. Крупная дрожь волнами ходила по телу, я сглатывала стоявший у горла острый комок и точно знала одно: нужно быть тихой. Надо просто придумать, что соврать, чтобы... Да что тут соврёшь? Дракон поймёт, Карл догадается — равно как и Кот с Эдаро.
Я лежала, смаргивая слёзы, и пялилась в залепленное снегом окно. Где-то там, над городом, солнце опускалось на крыши домов и по-зимнему быстро скатывалось за них. Ещё чуть-чуть и наступит вечер, его сменит ночь, и завтрашнее утро станет моим последним, потому от лаярре родятся только другие лаярре — сгущённая Темнота, проклятые души. Охотники, может, и поверят, что я ничего не знала, но это не будет весить ровным счётом ничего — ведь я дочь лаярре и жива лишь по ошибке. Теперь-то эту ошибку устранят — должны устранить…
Мысли цеплялись и оплетали разум, мне казалось, что я угодила в холодную реку и там, под толщей чёрной воды, запуталась в водорослях, мёртвых и осклизлых, и они, эти водоросли, тянут меня вниз, в безвоздушную мутную глубь.
…Разбудило меня чьё-то присутствие. Я открыла глаза и никого не увидела, но на стуле, заставленном склянками с остатками вытяжек и настоев, прибавилась кружка, распространявшая свежий травяной запах.
Я дотянулась, взялась за шершавую ручку. Крапива, душица, календула — и правда помогло бы. Придётся пить, раз уж изображаю страдалицу. Только что мне это даст? Ну, выиграю три дня, прячась от всех под одеялом… А дальше? Здесь нет магии Ордена Дороги, чтобы очертить вокруг меня обережную границу.
…А в Аргате есть. В разговоре о Глухомани кто-то из Охотников упоминал Приют-на-Перекрёстке. До Аргата недалеко — дня два пути, не больше. Я приеду, попрошу убежища, и пока весь Объединённый Орден не возьмётся выцарапывать меня оттуда, к двери и не подойду. А там — может, что-то прояснится или переменится.
Мысль была глупая, страшная и спасительная. О том, что аргатский Страж может оказаться менее добрым или смелым, чем туэнский, думать не хотелось — как и о словах Соледаго о том, что Приюта-на Перекрёстке в Туэне никогда не было.
Но меня непременно найдут — как находили прежде, потому что у Охотников было заклинание, которое всегда указывало, где я. Было или есть? Разорвала его Иннре или оставила? Мог снять его тот, кто создавал? Скорее всего, нет и нет — незачем. У кого оно может быть? У Карла, конечно — он ведь Старший. И это он схватил меня в Даргое, после чего дядя и предупредил о нити… От этого воспоминания меня замутило. Как могло всё так запутаться?
Я цедила травяной отвар, смотрела на посудину с лекарством для Карла и не могла не думать, что есть травы, от которых человек спит крепче, чем обычно — икум, например. Он и без того содержится в лекарстве, но если налить чуть больше…
Пол неприятно холодил ноги, и от этого знобило ещё сильнее. Жидкость в ковшике под крышкой оказалась ровного синего цвета — как полагается. Карл станет пить лекарство, и ай-тан непременно отступится, разожмёт когти. А лишний десяток капель настоя икума ничего не испортит — просто сегодняшней ночью Старший Охотников будет спать крепче обычного. Только хватит ли десятка? Карл ведь здоровущий — не хрупкая старушка Таври, покупавшая у нас икум, чтобы сладить с бессонницей. Но и лишнего налить страшно — снотворные средства не из тех, которые можно применять, не считая.
Решившись, я отмерила пятнадцать капель, перелила «дыхание моря» в кружку и старательно перемешала. Ни на цвет, ни на запах икум не влиял, но я всё равно водила и водила ложкой по дну.
Помогите, светлые боги, ведь не делаю дурного — мне бы только немного времени да возможность объясниться.
…Комната магов пустовала, и я страшно обрадовалась. Поставила кружку на стол — от волнения едва не промахнулась мимо края, — и повернулась, собираясь уходить.
На спинке стула висела куртка Кота. Я знала, что она очень тяжёлая — из-за зашитых в неё пластин селура. И карманы тоже тяжёлые — Кот часто не глядя ссыпает туда медные дубы и даже серебряные ивы.
На мгновение я зажмурилась от острой ненависти к себе. Потом запустила руку в левый карман и вытащила горсть медяков; в правом нашлось четыре ивы. Я стиснула деньги в кулаке и попятилась к двери.
— Можно пить? — спросил Карл от порога, и я подпрыгнула.
Сжала кулак, и монеты больно впились в ладонь.
— Угу, — кивнула я. — Лучше на ночь, потому что первое время может клонить в сон.
— Из-за чего? — Охотник удивлённо приподнял брови.
— Икум, — неубедительно объяснила я. — Но, может, и не заметишь — у всех по-разному.
— Понял, — Карл заглянул в кружку, поболтал лекарство. — У тебя всё хорошо?
— Угу, — я отступила к порогу.
— Полегчало?
Он смотрел пристально, и мне сделалось страшно и холодно — как когда-то давно, на заснеженных ступенях Приюта-на Перекрёстке.
— Угу.
Я знала: он видит моё беспокойство, а не спрашивает то ли из вежливости, то ли из жалости, а может — позволяя признаться самой. Но завтра-то ему непременно надоест…
Я толкнула дверь спиной и, невнятно пробормотав пожелание доброй ночи, вывалилась в коридор. Спотыкаясь, взлетела по лестнице и, очутившись в своей комнате, какое-то время сидела на полу, крепко зажмурившись. Потом всё-таки заставила себя разжать кулак, посмотрела на красные отпечатки на коже и осторожно убрала монеты в карман куртки.
Понимала, что внизу меня не слышно, но всё равно старалась не звенеть, не шуршать и не скрипеть половицами. Сняла верхние штаны и рубашку и забралась под одеяло, укрывшись с головой.
Время тянулось мучительно медленно, и прошла как будто целая вечность, однако звон колокола на башне яраша утверждал, что даже городских ворот не закрывали. Повторяя про себя все песни и молитвы, какие знала, я покрывалась лихорадочно-липким потом. Красные полукружья отпечатков зубов сплошь испещрили костяшки пальцев.
Заскребла по полу дверь, и через порог шагнул Кот — как всегда, пугающе тихо. Я замерла под одеялом, а он положил в затухающий огонь несколько поленьев и так же тихо вышел.
Выждав ещё немного и до крови прокусив щёку изнутри, я встала и оделась. Потом принялась запихивать в сумку вещи, которых за полторы седмицы набралось немало: травяное мыло, коробок с живицей для зубов, чистое льняное полотенце, резной деревянный гребень — и это не считая отлично сшитой новенькой одежды.
…Может, пойти вниз и сознаться? Зачем-то ведь они тратились на меня?
Я стояла, стискивая в кулаке ремень сумки и разглядывая гитару, прислонённую в углу. Не знали, кто я — вот и тратились. Положились на Дракона и засомневались, что я лаярре. Но имя моих родителей — бесспорное доказательство, железное подтверждение, и уж теперь Карл Дракона слушать не станет. Если Дракон вообще не решит сразу, что я попросту умею обманывать его дар.
Боги, а вдруг я и правда чудовище? Сама хожу и не замечаю, а того и гляди вскипит чёрная кровь и обернусь ночным страхом из тех, о которых рассказывают под Нурмалинн? Может, потому и не могу колдовать — ведь предлагались упражнения лишь в хорошей, правильной магии, а требуется что-то вроде квельта из чужих душ и плетений на смерть — тогда и дело пойдёт? Из-за этого Мьеле выпихнула меня из замка? Поэтому Алесард молчал? Надеялся, что пока я не знаю, не проснётся во мне Темнота. А как перестану быть трусихой и мямлей, так и начну города рушить…
Нелепая мысль вызывала усмешку, придавшую мне смелости. Я вздохнула и, закинув сумку на плечо, взяла сапоги под мышку. Из окошка лезть глупо — высоко, тут уж лучше сразу прыгать и прямиком на Рябиновый Мост. Поэтому нужно тихо спуститься по скрипучим ступенькам — тихо-тихо, чтобы никто не услышал…
В густой темноте возле лестницы я замерла, всем телом вбирая звуки. Тишина — только гулко бухает в гортани сердце — кажется, всему постоялому двору слыхать. Мелкими мышиными шажками, притискивая сапоги к себе так, что свело запястья, я одолела лестницу — каким-то невозможным чудом ни одна ступенька не скрипнула, — не дыша миновала коридор и заглянула сверху в пустой тёмный зал, в котором ещё вчера дожидалась Карла. Медленно спустилась и только возле самых дверей натянула сапоги.
…В конюшне колыхалась тёплая темень; дышали и фыркали лошади, где-то в дальнем углу попискивала мышь. Зажав светляк в ладони, я вывела Птицу на двор, и, не рискнув открывать ворота, осторожно потянула её через калитку — едва-едва протиснулись.
Ночная улица потонула в непроглядном черничном киселе. Половинка луны то и дело проваливалась за облака, которые гнал по небу ожесточившийся ветер, и от проблесков её холодного света становилось как будто темнее. Я спотыкалась через шаг, Птица сердито ржала.
— Тихо, тихо, хорошая. Из города выйдем — посветлеет.
Я неумолчно бормотала что-то успокоительное, но скорее пыталась уговорить себя, нежели лошадь. Впереди, в тенях мне померещилось какое-то движение, и воспоминания о виденном в Бальмхайм немедленно ожили в памяти. Озираясь по сторонам, я свернула на другую улицу, и тень поползла следом. Я пошла быстрее, лошадь ступала за мной, и слежавшийся снег приглушал наши шаги. Где-то совсем рядом зазвенел-залаял тонкий собачий голосок. Сердце окостенело от страха и больше не желало биться, меня мутило. Вспомнила вдруг, как шла через ночной Регенар с Драконом и Эдаро, и чуть не разрыдалась от несправедливости — ведь хорошо было, почему теперь всё так худо?
Площадь, утром походившая на муравейник, сейчас пустовала, и ветер со свистом трепал голые ветви дерева над городским колодцем. Невысокий памятник кому-то из королей в подвижном свете луны приобрёл неприятную живость. Я чуть помедлила, вспоминая, где ворота — вроде направо. Тень за моей спиной замерла.
…К воротам я вышла как-то неожиданно. Свернула на очередную улочку и очутилась прямо возле створок. Стражники, казавшиеся двумя сгустками темноты, спокойно курили трубки, мерцавшие алыми огоньками. Наверное, моё приближение они давно услышали и теперь ждали, когда покажется тот, кто столь шумно тащится по спящему городу.
— Ты, парень, чего тут? — миролюбиво полюбопытствовал один, чьего лица я не видела и определённо различала только фигуру: невысокий и толстый, он походил на пивной бочонок.
— Мне срочно нужно уехать, — сдавленно пискнула я и поразилась звучанию собственного голоса.
— Не парень, — удивлённо заметил второй стражник, повыше ростом и, кажется, помоложе.
Он поднял тусклый фонарь, освещая моё лицо.
— Шла бы ты домой, девонька, — сказал первый — я разглядела, что у него есть усы. — Негоже по ночному городу шататься.
— Муж убьёт, — выдохнула я.
И, не удержавшись, разрыдалась.
Стражники переглянулись.
— Кто у тебя муж-то? Откуда ты тут такая? — спросил молодой, опуская фонарь и погружая нас во мрак.
— Мы из Даргоя едем, — всхлипнула я.
— Прям из Даргоя? — удивился похожий на бочонок. — А Харту Боя знаешь?
— Как не знать, — пробормотала я.
В прошлом году Харта спьяну да от великой обиды на писаря Киду заголился перед ярашем — весь Даргой до сих пор вспоминает. Но плотник он и правда хороший, этого не отнимешь.
— …В прошлом году дверь нам делал. До сих пор как новенькая, — сказала я, вытирая слёзы, пока не примёрзли к щекам.
— А он свояк мой, — похвастался стражник, не обращая внимания на многозначительное покашливание товарища. — И почто ты замуж-то не за местного пошла? Там вон какие парни! А теперь стоишь слёзы льёшь.
Сани моего вранья неостановимо покатились с горы.
— Красивый, — вздохнула я. — Говорил, любить будет.
— Э, вот все вы девки такие бестолковые, — цокнул языком усатый. — Отец-то куда смотрел?
— Нету отца. Брат выдавал.
— Тоже молодёжь, поди?
Я коротко угукнула.
— Бьёт? Муж-то?
Я понуро опустила голову, хотя они и без того едва ли видели моё лицо.
— Чем бежать, шла бы в яраш, — посоветовал стражник.
— Толку в чужой яраш ходить? — отозвалась я. — Разве послушают? А свой непременно защитит.
Стражники, сомневаясь, кряхтели, шмыгали носами и переминались с ноги на ногу. Я стискивала ивы в кармане и думала, как бы половчее намекнуть. Но разве может забитая отчаявшаяся девица подкупать стражников?
— Ну, вот выйдешь ты из города и что дальше? — рассудительно спросил усатый.
— Поеду в Регенар — там дядька по матери, — с готовностью объяснила я. — А оттуда домой вернусь, и пусть только попробует…
Я снова всхлипнула и вытерла лицо.
— Мне теперь всё одно: узнает, что ночью на улицу вышла — непременно голову снимет.
Я говорила, а сама почти разваливалась на части от жгучего стыда: и перед стражниками — кажется, неплохими людьми, — и перед Эдаро. Подразумевала вроде какого-то ненастоящего мужа, а выходило, будто говорю о нём.
…Впрочем, неизвестно ещё, как он посмотрит на новости о жениной родне.
— Не дело ты затеяла, — пожурил старший.
— А как ей иначе? — возразил его напарник. — Вот с луну назад Верену хоронили. До чего красивая по молодости была, а замуж вышла и…
Он горестно махнул рукой.
— …Тоже ведь бил да за косу таскал — вся улица видела. Соседи через день вмешивались.
Старший всё сомневался.
— Неужто одна по темнотище поедешь?
— У меня светляк есть.
— А если волки?
— Волкам ещё рано в округе кружить — до лютеня далече.
— Ну, будто они с лунами сверяются…
— Волки всяко лучше: они, может, съедят, а может, и нет. А он…
Тут слёзы хлынули рекой — никак не сдержать, потому что было, о чём плакать. И тогда эти славные люди всё-таки открыли мне калитку — тихо-тихо и погасив фонарь.
— Спасибо, не забуду вашу доброту, — пообещала я в темноту. — И Харте поклон передам.
Ну, когда-нибудь. Если моей удачи на это хватит.
Дракон
Я так и не понял, что меня разбудило. И в комнате, и за её пределами было тихо; ровно дышал спящий Эдаро, догорали дрова в камине, и над Гисгулатом висела неподвижная ночь, которая вот-вот перетечёт в утро. Я полежал, глядя на красные угольки и прислушиваясь к собственным ощущениям, но причины неясной тревоги так и не обнаружил — не звук, не запах, не чужое присутствие… Кружившие мысли упорно возвращались к Алисе. Вечером Эдаро в ответ на вопрос, что с ней случилось, выразился весьма внятно, но я всё равно испытывал какое-то липкое паутинное беспокойство — не беда, но предчувствие беды.
Я сел на кровати и на миг замер, пережидая головокружение.
— Ты чего? — Эдаро приподнялся на локте.
— Сейчас вернусь, — отозвался я и вышел из комнаты.
Босиком дошёл до лесенки — пол казался ледяным, — и начал подниматься по хлипким ступенькам. Одна, вторая, третья… Наверное, я уже знал. Семь, восемь, девять… Бегом.
Я без стука распахнул дверь, из давно остывшего камина взметнулось облачко пепла, горьковато потянуло сажей. На скомканном одеяле лежала гитара в чехле; других вещей не было.
Спускаясь, я прыгал через ступеньку, рискуя навернуться в темноте и опять треснуться головой. Я не старался быть тихим, и тайле, конечно, услышали. Выглянул из комнаты Эдаро, вышел в коридор Кот, и не потребовалось что-то объяснять.
Только Карл спал. Дышал ровно и не пошевелился, когда Эдаро принялся трясти его за плечи. Кот мрачно посмотрел на кружку, из которой Старший накануне пил лекарство от сумрака.
— То есть она это всё-таки продумывала, — сказал я.
— Вряд ли очень долго, — возразил он. — Буди Карла, без него не найдём.
И они с Эдаро убежали вниз.
Легко сказать — «буди». Как разбудить того, кто выпил икума? Я похлопал Карла по щекам и выплеснул в лицо кружку холодной воды — вода стекла на подушку, а Старший остался неподвижен. Ох, боги-боги. Сколько же Алиса ему налила?
…И как его утихомиривать потом?
Карл проснулся лишь после того, как я ухнул на него всю воду из кувшина. Вопреки ожиданиям, не вскочил с разъярённым рычанием, а с усилием открыл глаза и сонно уставился на меня. Медленно поморгал, возвращаясь в действительность, а потом тихо произнёс:
— Мелкая дрянь.
— Не будем торопиться с выводами, — попросил я. — Мы ничего не знаем.
— Я знаю, что у меня башка того и гляди лопнет, — сердито отозвался Карл, хватаясь за виски. — Нашёл, кому доверять, штирр бы её побрал.
Матерясь сквозь зубы, медленно сел и замер, упираясь локтями в колени. Не рискуя его торопить, я распихивал вещи по сумкам, позабыв про собственную тошную затылочную боль. Потом Карл начал одеваться — невыносимо медленно, как мне казалось, — и я спросил:
— Далеко?
Он вздохнул:
— Неблизко.
Время утекало речной водой сквозь пальцы. Мы вроде торопились как могли, а всё равно у ворот оказались, когда где-то за городской стеной заголосили петухи.
— Открывай, — велел Кот дозорному, неторопливо выкатившемуся из сторожни.
Для своей должности тот был удивительно круглым.
— Рано, нуры, — зевнул он, щурясь на светляки. — Колокол не звонил, обождите маленько.
— Открывай, — рявкнул Кот, и я поёжился.
— А вы кто таковы, чтоб приказания раздавать? — на пороге появился второй стражник.
Голос его звучал почти грозно, и Карла этот тон обрадовал — сам того не ведая, парень подал ему повод не сдерживать злость.
— Мы-то? — ласково улыбнулся Старший, и в сиянии светляка его лицо застыло страшноватой маской. — Мы Охотники на магов. А вы — стражники, у которых маг сбежал из ночного города.
Дозорные переглянулись, я услышал их испуг — до того сильный, что они даже не подумали спрашивать подтверждений.
— Досадное недоразумение, верно? — вкрадчиво продолжал Карл, и тяжелевшая в нём ярость казалась осязаемой. — Ведь не может быть такого, чтобы у столь доблестных стражей, радеющих о правилах, кто-то выбрался из города посреди ночи?
— Ну, не совсем ночь была, — неловко кашлянул молодой.
Карл выдохнул, и в этом звуке отчётливо слышался рык. Лошадь под ним тревожно ржала, перебирая ногами.
— Почему нам так везёт на болванов, неспособных держать ворота закрытыми? — спросил он меня.
Я помалкивал — вопрос не относился к тем, на которые действительно ждут ответа.
Круглый стражник шумно сопел.
— Да девонька маленькая и худенькая, совсем дитё, разве подумаешь плохое? — начал оправдываться его напарник. — Сказала, муж смертным боем бьёт, как тут не пожалеть?
— То есть? — вскинул брови до сих пор молчавший Эдаро.
— Мол, если узнает, что на улицу высунулась — убьёт, — забормотал стражник. — Говорила, к брату вернётся, защиты просить. А мы ж разве звери?
— Ещё какие, — вздохнул Карл. — Бараны.
Потом они зачем-то начали возиться со створками ворот, и лишь когда Кот их обматерил — до чего же злой, — эти двое догадались открыть калитку и выпустили нас в чуть поредевшую тьму, пронизанную хвостами позёмки.
— Если жизнь дорога — никому ни слова, — сказал Кот напоследок, и стражники забубнили что-то виноватое.
— Вот что у девчонки в голове? — Эдаро подбросил светляк в воздух.
— Слышал ведь, — отозвался Кот. — Муж, который лупит почём зря.
И посмотрел на Карла.
— Я спросил о родителях, — признался тот, пуская лошадь быстрой рысью.
— И что?
— Как видишь. Либо мы чего-то не знаем о Ютари, либо они не Ютари вовсе. И, видимо, объясняться она не собиралась.
— Дурочка, — цокнул языком Эдаро.
— Не она.
…Рассвет едва занимался над заснеженными полями, а мы уже галопом мчались мимо просыпавшихся деревень — и торопились гораздо сильнее, чем когда-либо прежде.
Глава 22. Аргат
Алиса
Отъехав подальше от Гисгулата и жмущихся к нему деревень, я зажгла светляк. Темнота сразу жадно приникла к границе жёлтого круга и встала непроницаемой водной толщей, в которой чудилось движение.
— Обойдёмся без этого, — сказала я Птице дребезжащим голосом, торопливо убирая светляк в карман. — Луна вон видна.
В её ненадёжном, будто болезненном свете мимо проплывали низкие холмы с чёрными тихими деревнями, издали похожими на россыпи громадных камней, пустые заснеженные покосы — словно скатерть на поминальном столе, и белёсые рёбра берёзовых рощ.
Умница Птица, живая, тёплая и недовольная ночным путешествием, мягко ступала по следам полозьев, и я не опасалась заблудиться. Зато всего остального — очень.
— Скоро посветлеет, — пообещала я самой себе. — Надо просто подождать.
Посветлело не скоро. Я успела охрипнуть, болтая с лошадью, чтобы заглушить свист ветра, тоскливый совиный стон и далёкую волчью перекличку, и не один десяток раз вспотеть от ужаса, то ли замечая, то ли выдумывая стремительные росчерки совсем не птичьих теней. Но наконец восток позеленел, точно вода в старом пруду. Зелень выцвела в красивый медовый цвет, а после из-за облаков протянулась малиновая свеча.
Я остановила лошадь и, неуклюже выпав из седла, какое-то время шла пешком, давая отдых Птице и разминая одеревеневшее от напряжения тело. Хотелось в тепло и спать и совсем не хотелось думать о совершённой глупости. На что только рассчитываю?
…Когда солнце, скрытое пеленой облаков, миновало середину своего дневного пути, я, поддавшись голоду, рискнула завернуть в большое село. Купила в таверне хлеба и варёных яиц и накормила Птицу овсом. Сама же решилась поесть, лишь добравшись до густой берёзовой рощи, из которой село виднелось едва-едва.
Приткнулась на снег у ствола старого дерева и, озираясь по сторонам, набросилась на еду. Хлеб оказался свежим, почти тёплым, но скорлупу с яиц я счистила плохо, и она хрустела на зубах. Была оттепель, и снег сделался плотным и мокрым; плащ сразу отсырел. Я косилась на качавшиеся берёзовые ветви и уныло размышляла, как бы не попасть в пургу — сейчас тепло и ветрено, а к вечеру может завьюжить.
Мысль о непогоде всерьёз меня встревожила, и больше я не останавливалась до самого вечера — как раз над сугробами завилась позёмка. Тогда же из-за реденького перелеска показался Аргат, и я даже издали разглядела, какая у него старая и обветшалая стена. Её окружала паутина из подпорок и помостов, содрогавшаяся при каждом порыве ветра.
В город меня пропустили без затруднений — Охотниковыми стараниями я больше не походила на вороватую бродяжку. Однако я совсем не знала, как поступить теперь. Подъезжая к Аргату, отчего-то ожидала сразу увидеть Приют-на Перекрёстке: только заеду в ворота, и вот он — стоит посреди привратной площади. Но посреди привратной площади Аргата стоял сплошь облепленный снегом памятник Карнану Книжнику. С конём и вороном — как полагается.
Я посмотрела на стражников, лениво закрывавших ворота.
— На что тебе? — удивился один, когда я спросила. Оглядел нас с Птицей, чуть нахмурился.
— Тётушку ждать буду, — смиренно ответила я, ровняя грязный снег носком сапога. — Она говорила, здешний хранитель — человек надёжный, не обидит.
Стражник недоверчиво хмыкнул, но махнул рукой, указывая на тёмный проулочек.
— Пойдёшь, значит, по Стенной, свернёшь налево у Яблоневого колодца — там сразу видать, над ним яблоня растёт, — потом через площадь иди до Горбатого переулка, а там от Птичьего дома направо. Дальше увидишь Приют, крыша у него красная — не пропустишь. Поняла?
Налево, через площадь, направо… Я кивнула:
— Поняла.
Вроде бы.
— И поторопись, — прибавил стражник. — Скоро колокол бить будет, а после нечего по городу шататься, если беды не ищешь.
Да уж конечно.
Поблагодарив его, я двинулась по сумеречным городским улицам. Ветер стряхивал снежные корки с крыш и качал вывески над дверями лавок, а я всё гадала, почему Птичий дом так зовётся и как мне его узнать. Флюгер с аистами? Резьба на наличниках? А может, в нём живёт продавец птиц?
...Птичьим дом прозвали из-за рисунков, усыпавших его стены от нижних венцов до тесовой кровли. Потускневшие от времени и многочисленных дождей, они всё ещё поражали красотой: изумлённо приоткрыв рот, я разглядывала лебедей, воронов, синиц, чаек, цапель, сорок… Они парили, раскинув крылья, сидели на цветущих ветвях деревьев, недвижно склонялись над зарослями камышей, вытягивали длинные шеи над гнёздами — и на всё это немыслимое великолепие художнику понадобилось всего лишь три цвета: чёрный, белый и красный.
Лошадь фыркнула и легонько ткнула меня мордой в плечо, напоминая, что следует поторопиться.
— Ты тоже Птица, — улыбнулась я, поглаживая бархатное ухо.
Свернула налево и пошла по улочке, больше походившей на щель — вытянув руки в стороны, я могла коснуться стен. Лошадь, аккуратно ступавшая за мной, тревожно ржала — узость улицы ей не нравилась.
Вскоре из плотных сумерек мы выбрались в сумерки пожиже — не то площадь, не то пустырь, заполненный ветром и снегом. Домов с красной крышей было не видать — только небольшая таверна с деревянной вывеской-котлом. Через щели между ставнями просачивался свет, из распахнувшейся двери вышел человек и прорвались отзвуки шумного зала.
…Налево. От Птичьего дома следовало повернуть налево.
Между тем человек торопливо вывел со двора лошадь и, оглядевшись, зашагал прочь, ведя её под уздцы. А я ведь совсем не подумала о Птице — в Приюте едва ли есть конюшня.
Решившись, я направилась к таверне. Пристрою лошадь, заплачу, чтобы о ней позаботились, а потом… Потом видно будет.
…Я поняла, что с пристройством Птицы здесь не сложится, едва переступив высокий порог.
В душном дымном полумраке собрались головорезы один другого страшнее — из тех, у кого на лице написано, что преступлений на их совести больше, чем пальцев на руках. Причём в самом прямом смысле написано — у двоих мужчин, сидевших у входа, на лбах темнели давно выжженные клейма.
Они обернулись на холод, потянувшийся из открытой двери. Удивились на мгновение, а потом на губах проступили одинаковые волчьи ухмылки.
— Извините, двором ошиблась, — проблеяла я, пятясь в тёмные сени.
Один из них, всё так же улыбаясь, поднялся из-за стола, и тут щелчком кнута раздался короткий крик:
— Стража!
Я сперва решила, что кто-то зовёт на помощь. А потом — когда все повскакивали со своих мест — догадалась: это не зов, это предупреждение.
Послышались грохот и лязг оружия, и по всей таверне завертелась суматоха: люди ругались и толкались, зазвенело разбитое окно, сквозняк слизнул огоньки в светильниках. Взлетел к потолку ослепительно вспыхнувший светляк, и стали видны мелькавшие в сутолоке стражничьи кирасы и шлемы с красным гербом Аргата.
Я бросилась обратно во двор, но ударилась носом о холодный металл, а на плече больно сжались чужие пальцы.
— Не торопись, красотка.
Я, не глядя, лягнула стражника в колено — едва ли сильно, но на миг он ослабил хватку. Этого хватило, чтобы освободиться и нырнуть под стол. На четвереньках проползла по грязной соломе, перескочила через перевёрнутую лавку, ненароком наступила на чью-то руку или ногу, поднырнула под локоть другого стражника и бросилась в кухню — убегать мне не впервой.
На пути, истошно воя и хватаясь за лицо, скорчился какой-то человек; между его пальцами сочилась чёрная кровь. Я обогнула его и почти дотянулась до заляпанной жиром дверной ручки, но меня схватили за воротник куртки. Добротная кожа вмялась в горло, я захрипела, но всё-таки вырвалась — всего на миг. Левую скулу хлестнуло огнём, я кубарем покатилась по земляному полу, треснулась затылком о край очага и ухнула в темноту.
Очнулась, когда меня волокли через кухню. Ударилась коленом о порог и взвыла от боли.
— Эту держи, — сказали над головой. — Сразу видать: воровка.
— Нет! — возмутилась я, хотя ворот сдавил горло. — Вы ошиблись!
Дёрнулась в сторону, но тяжёлая оплеуха объяснила мне, что шевелиться не следует. В ушах гудело; щека понемногу немела, но странным образом это не уменьшало боль, а, напротив, только усиливало…
В котле тёмного двора стражник, безликий во мраке, вывернул мне руки и принялся туго обматывать их верёвкой. Рядом двое других с каким-то удивительным равнодушием и расчётливостью пинали человека, распростёртого на грязном снегу.
— Глянь-ка! — стражник за моей спиной заметил браслет.
— Ну точно воровка, — протянул его товарищ.
Замерцал светляк, браслет, сухо щёлкнув, расстегнулся и соскользнул с запястья.
— Он мой! — вскинулась я.
— Уже нет, — усмехнулся стражник. Красивыми пшеничными усами и бородой он походил на Юткиного мужа Брема, и от этого совпадения хотелось выть от обиды.
Второй — при свете оказавшийся рябым — толкнул меня в спину.
— Перебирай ногами.
Возражать я не посмела — тот, лежавший на земле, как раз громко застонал, прикрывая голову локтями и заливая снег кровью изо рта и носа.
Потом пойманных погнали по пустым тёмным улицам, заносимым снегом. Я не знала, сколько было нас и стражников — люди обратились в ругавшиеся и стонавшие чёрные тени, освещаемые редкими отсветами тусклых, бережливо расходуемых светляков. Я тщетно отворачивала лицо от игл снега и даже не пыталась гадать, куда мы идём и сколько прошло времени — меня занимала исключительно боль. Болело ушибленное колено — казалось, оно всё раздаётся вширь, — болела скула, болели ободранные ладони и нос, но хуже всего обстояло дело с головой. Ровный гул не смолкал ни на мгновение, и мир временами утрачивал всякое подобие чёткости. Я спотыкалась и падала, снова и снова ударяясь коленом, и кто-то немедленно дёргал за вывернутые руки. Не осталось ничего, кроме ветра, холода и боли, и вдруг меня обдало жаром страшной догадки: я уже умерла и угодила в Топи. Никакие это не аргатские стражники, а самые что ни на есть штирры, и будем мы идти до края, которого в Топях не предвидится, — то есть целую вечность…
Тусклый свет масляного фонаря царапнул слезившиеся глаза. Я смутно разглядела размытое метелью высокое-превысокое здание — яраш, что ли. На узкой крутой лестнице умудрилась дважды упасть — и опять удариться коленом. Разом получила и оплеуху от стражника, и проклятия от шедшего впереди мужчины с бритым складчатым затылком.
Остановились возле отгороженного решёткой чёрного провала в стене, из которого тошно тянуло сыростью и нечистотами. Стражники принялись по одному вталкивать в провал пленников: и бритого, и клеймённых, и громилу со шрамом поперёк лица и разбитыми губами, и одноухого мальчишку лет пятнадцати, и страшно ухмылявшегося парня постарше… Что, и меня туда же?
— Девку затопчут, — сказал кто-то. — Отведи к Лигарату первой.
Стражник с пшеничной бородой вздохнул досадливо и кивнул на лестницу:
— Поднимайся обратно.
Я едва не разрыдалась, но, понимая, что может стать хуже, поползла наверх, хватаясь за стену, склизкую от инея. Деревянное колено не сгибалось, я так и ковыляла, отставив ногу в сторону, а наверху стражник протащил меня по узкому тёмному коридору и втолкнул в комнатушку, пропахшую пылью и потом.
Здесь было всего одно окно — высокое и узкое, едва ли хоть когда-то дававшее свет, но зато служившее источником сквозняка, качавшего светляк в сетке под потолком. От его движения по тёмно-серым небелёным стенам и высоким шкафам, заваленным старыми бумагами, метались страшноватые тени.
Народу в комнатушку набилось чересчур много. Помимо того, кто приволок меня, здесь уместились худощавый светловолосый мужчина за столом и трое стражников: один, самый высокий, переминался с ноги на ногу у двери, а двое других крепко держали парня чуть постарше Охотников, заломив руки ему за спину. Парню это не мешало нахально улыбаться, показывая окровавленные зубы и щурясь подбитым глазом.
— Кто такая? — рявкнул сидевший за столом. Для начальника стражи он был слишком молод, но медная бляха на плече свидетельствовала именно об этой должности.
— Пыталась сбежать, — бодро отчитался бородатый. — Стражу навредила — ударила Оди в колено.
Начальник, сведя белёсые брови, пристально изучал меня. Взгляд водянисто-голубых глаз проскользил от сапог до макушки и так же медленно вернулся, а я решилась объяснить, что случилось недоразумение.
— Меня зовут Алиса и…
Пшеничнобородый стражник отвесил мне оплеуху — довольно лёгкую, к великому моему счастью.
— Не раскрывай рта, покуда нур Лигарат не позволит, — пояснил он, а нур Лигарат скучным голосом осведомился:
— Норгэли?
Разговаривал он странно — словно ленился шевелить губами.
— Нет, я…
— С тобой? — Лигарат глянул на парня.
— Если вместе запрёте, то да, — ухмыльнулся тот, сплёвывая кровь на пол.
Начальник стражи переместил взгляд на меня — опять с головы до ног.
— Она ж некрасивая.
Рада слышать.
— Не видал ни одной, которую бы красила битая рожа, — заметил парень.
— Кто бы говорил, — ухмыльнулся Лигарат, по-прежнему не разжимая губ.
Парень весело оскалился:
— Ага, ты-то в этом смыслишь. Помнится, в прошлую нашу встречу ты выглядел ещё краше. Но, смотрю, оба глаза на месте. А что зубов не хватает — не беда, верно?
Лицо Лигарата дёрнула судорога.
— Зря ты мне напомнил, — протянул он. — Ох, как зря… Теперь моя очередь веселиться. Вниз его.
Парня уволокли — он, издеваясь, поджал ноги, и стражникам пришлось почти нести его, — а Лигарат уставился на меня. Левая щека не переставала дёргаться.
— Послушайте, я неместная, — ещё раз начала я. — Однако ничего предосудительного не сделала и…
— А если так, то зачем сбежать хотела? — спросил Лигарат, подпирая щёку кулаком. — Зачем стражника калечила?
Я удивлённо моргнула.
— Я не калечила. А убегала, потому что не сразу разобралась и…
— А как добропорядочная нура вообще оказалась в Двуличной таверне? — снова перебил Лигарат.
— Не знала, что это за место.
— А, по-моему, она точь-в-точь та девка, которая третьего дня украла у нура Тимея кошелёк, — подал голос пшеничный стражник. — Он говорил, мелкая и тощая.
— Ворует здесь только один, — зашипела я.
Конечно же, напрасно. Будто мало меня лупили.
От затрещины мозги словно ударились о череп, я прикусила язык. Во рту стало солоно.
— По голове не бей, — ровно сказал Лигарат, с сомнением хмурясь. — Для карманницы она уж больно… — он сделал неопределённое волнообразное движение ладонью. — Что там про воровство-то?
Стражник сердито засопел и нехотя полез в кошель на поясе.
— Браслет при ней был. Я сразу рассудил: непременно краденый! Решил изъять — для сохранности.
Нур Лигарат, задумчиво выпятив нижнюю губу, разглядывал мой браслет. Поднял повыше, покрутил, любуясь игрой света в гранях камней, и восхищённо поцокал языком:
— Эдакая красота!
Я всё ждала, когда наконец случится обещанное Юргеном: «этот браслет не потеряешь», но нур Лигарат пощёлкал застёжкой и убрал украшение в скрипучий ящик стола.
— Точно ворованный, — кивнул он. — Объявится хозяин — вернём.
— А если не объявится? — не утерпела я.
— Брось-ка её к Триш, — приказал он высокому стражнику у дверей. — Утром допросим.
— Опять визгу на всю ночь, — заметил тот.
— Зато не заснёшь в дозоре.
— Ну, к Триш, так к Триш, — стражник крепко ухватил мой локоть. — Пойдём. Да не вертись, а не то снова схлопочешь, а нур Крига в яраше раскричится — мол, мы тут преступников почём зря лупим…
Не переставая рассуждать, он повлёк меня по тёмному коридору, едва освещённому вонючими чадящими лампами, и этот путь показался мне частью дурного сна. Гул в голове не стихал, по плечам катались волны крупной дрожи.
Мы дошли до лестницы, и я поняла, что если пройду по ступенькам ещё раз, то сознаюсь в чём угодно: и в краденом браслете, и в родне-лаярре, а через спуск-другой — в замысле против короны.
Стражник подталкивал в спину — не слишком сильно, но и без особой аккуратности. Я жмурилась, глотала вой и слёзы и стискивала кулаки так, что ногти до крови впивались в саднящие ладони.
Внизу колыхалась нестерпимая вонь, от которой давным-давно съеденный обед рванулся к горлу. Она казалась многократно хуже царившей наверху, и я непроизвольно придержала дыхание. Стражник пихнул меня вперёд, в липкую темень.
— Привыкнешь, — пообещал он, поднимая повыше коптивший фонарь. — Вот летом тут беда, это верно. А сейчас ничего, на холодке-то.
Про холодок он не соврал. Дыхание вилось лёгким паром, на стенах, едва различимых во мраке, наросла изморозь, серебрившаяся, когда на неё падал свет фонаря. По углам свисали седые космы паутины, покрытой белыми хлопьями инея. В дальнем конце длинного помещения тлел огонь в очаге, где-то капала вода и попискивали крысы.
— Послушайте…
— Это ты послушай, — почти ласково перебил стражник. — Будешь шуметь — отправлю в общую, где сидят твои приятели. Но, сдаётся мне, ты не обрадуешься, — с этими словами он отворил решётчатую дверь и, освободив меня от верёвки на запястьях, втолкнул внутрь.
Лязгнул засов, загремели ключи, и стражничий фонарь скрылся за поворотом.
Я какое-то время постояла по-птичьи, на одной ноге, приучаясь к сырой темноте, лизавшей руки и лицо. Из крохотного окошка тянул с присвистом ледяной сквозняк и сыпался снежок. Невидимая отсюда луна почти не давала света, но вскоре привыкшие к темноте глаза различили тесное помещение: в одном углу дыра, бывшая источником вони, в другом — высокая груда тряпья. От коридора меня отделяла железная решётка, оставившая на коже следы с запахом ржавчины. За ней клубились мрак и тишина, изредка нарушаемая отдалёнными голосами.
Я сползла по стене и, неловко вытянув ногу, уселась на гнилую солому. Подышала на замёрзшие пальцы, косясь на груду и одолевая брезгливость. Если возьму что-нибудь, непременно подцеплю дрянь вроде вшей, а не возьму — околею за ночь. Ох, боги-боги… Я зажмурилась, рассчитывая убедить себя, что это просто страшный сон, который вот-вот развеется, уступив место яви с кроватью, одеялом и печным теплом.
Когда я открыла глаза, тряпьё в углу пошевелилось.
Отшатнувшись, я заорала и отскочила к решётке, позабыв про ушибленную ногу. На мой вопль никто не отозвался, зато боль копьём проткнула колено, и я глухо охнула, зажимая рот ладонями.
Груда снова качнулась, тускло блеснули белки глаз. Приглядевшись, я рассмотрела что-то вроде лица и заметила мелькнувшую руку с тонкими, почти костяными пальцами.
«Брось её к Триш», — велел нур Лигарат, и, кажется, стражники уже не раз оставляли здесь кого-то, раз говорили про визг. Знать бы ещё, куда подевались все эти люди…
— Здравствуйте, — промямлила я.
Мой сосед не отозвался.
— Извините, это я от неожиданности…
Существо в углу, кем бы оно ни было, не отвечало и больше не шевелилось.
— Пожалуй, не буду вас тревожить, — я медленно опустилась на пол, прижимаясь спиной к решётке и даже сквозь толстую куртку пропитываясь её холодом.
Внутри колена что-то дёргалось, кожа под штанами словно натянулась — того и гляди лопнет. Приступами накатывал душный жар, однако на самом деле я мёрзла: пальцев на ногах уже как будто не было. Закрыла глаза, но вместо темноты под веками заметались красные всполохи и хорошо знакомые лица — только совсем не те. Я хотела бы видеть Анджея, Алесарда, Юргена и Фарию, но их черты расплывались в моём внутреннем тумане. Зато я отлично могла представить, что и каким голосом скажет Карл, когда найдёт меня.
Что он скажет, когда узнает, в чём дело, я представлять не хотела.
…Но если нет никакой нити? Сняли, развеяли за ненадобностью — к чему тратить квельт, раз вот она я, каждый день на виду? Что тогда?
Во рту стоял железный привкус, язык прилип к нёбу, точно покрытый паутиной. Я потёрла онемевшие уши, натянула капюшон куртки и тихонько потрогала опухшую скулу. Замёрзший палец ничего не почувствовал, а щеке стало больно.
В сказках не говорилось, чтобы героев в подземельях лупили. Обычно всех забот — обмануть или усыпить стражу и ступай на все четыре стороны, никакие стены и замки не остановят. А я не сбегу, даже если решётку распахнуть — попросту не смогу бегать. Выдумал хоть кто-то сказку об одноногом герое? Выдумали, как не выдумать — вот только, кажется, у Отто Хромца был волшебный конь, скакавший по воздуху, как по земле.
У меня нет коня. Вообще ничего нет. Страшная сказка, нестерпимо страшная…
…Разбудило меня прикосновение к опухшему колену. Совсем лёгкое, но я всё равно его ощутила. Вскинула голову, ударившись затылком о решётку, и увидела, как метнулась в темноту здоровущая крыса. От неожиданности и омерзения перехватило горло, я пнула воздух здоровой ногой.
— А ну, кыш!
Получился неловкий шёпот. Я всхлипнула.
А потом в бледненьком свете, которым кровоточила сместившаяся луна, увидела, что существо из угла передвинулось ко мне — теперь оно сидело шагах в трёх.
— Я… Знаете… Крысы такие наглые, да?
Существо сопело, а на меня накатили тошнота и жуть. Я встала, ощущая боль уже во всём теле. Глаз заплыл, а колено отекло, но я всё равно походила по темнице — пять осторожных шагов вперёд, к вонючей дыре, пять шагов назад, — делая вид, что потягиваюсь и разминаю спину.
Лунный квадрат на полу казался заполненным водой.
Устав, я забилась в угол, подальше от Триш. Спрятав ледяные руки в карманы куртки, шмыгала носом и думала, что заплатила бы чем угодно, лишь бы вернуться в прежнюю жизнь — не далёкую даргойскую, а ту, бывшую ещё позавчера. Но её теперь попросту не могло быть — не оттого, что в прошлое даже в сказках не возвращаются, а оттого, что невозможно изменить главное: моё рождение от союза людей, названных лаярре.
Но где же тогда эта проклятая сила, которой все так боятся? Почему я не могу залечить разбитое колено, отогреть замёрзшие ступни и, растопив металл решётки, точно воск, покинуть вонючее подземелье? Это ведь нечестно, боги. Ни колдовства, ни дома, ни надежды.
Слёзы скатывались за воротник, противно щекоча шею.
…В очередной раз из липкой дрёмы меня выдернул странный звук вроде свиста. Я прислушалась, потом открыла глаза. Луна уже не светила в окошко, порывы ветра доносили снежинки, таявшие на лице. Где-то там, наверху, уже светлело, но в подземелье темнота стояла, как осенняя вода. Триш, неразличимая в этой холодной темноте, сидела рядом — почти вплотную. Странным свистом оказалось её хриплое дыхание, и даже сквозь тюремную вонь я чуяла тяжёлый, ни на что не похожий запах.
Она, кажется, тоже принюхивалась, и мне вдруг по-глупому подумалось, что сейчас это создание сожрёт меня. Я представила слепые от вечного мрака глаза, провал носа, когтистые руки-лапы и безобразную дыру рта на отсутствующем лице…
— Выпустите!
Вместо крика получился невнятный шёпот — голос пропал. Я вскочила — вернее, хотела вскочить, но на деле неловко поднялась и сразу упала.
— Пожалуйста!
Я помнила, что стражник обещался отправить меня к бандитам, если стану шуметь, но выносить чудовищное соседство была не в силах. Триш зашуршала, словно тоже собираясь встать, и я вжалась спиной в скользкую от изморози стену, унимая рвущийся наружу визг.
Послышались шаги, и подземелье залил яркий свет. Триш шарахнулась в дальний угол, а я зажмурилась.
— На остальных-то смотреть не будете? — спросил кого-то нур Лигарат. — Вдруг подельники?
Его собеседник молчал. Молчал так оглушительно, как умел он один.
Я зажмурилась ещё крепче.
Дракон
Мы остановились всего раз, уже под вечер — в большом селе, в середине которого стояла таверна. Порывистый, странно тёплый ветер пригибал дымы из труб к сугробам и крутил в воздухе крупные хлопья снега — пока ещё редкие. Небо, плотное, как толстая плесень на простокваше, на западе окрасилось в малиновый и розовый, растревоженные вороны кружились над крышами домов.
— Эх, завьюжит, — вздохнул мужик, чинивший просевшие ступеньки на крыльце таверны. — Дня три не уймётся.
— А чего ты дивишься? — откликнулся его помощник, заканчивая работу. — В эту ночь всегда вьюжит.
И на нас глянули косо: хорошие люди в такую пору по дорогам не шатаются.
Внутри было тепло и светло, вой ветра в печной трубе уговаривал остаться: можно улечься у огня, наконец заснуть, а проснуться, когда непогода уляжется.
…С Алисой к тому времени наверняка случится непоправимое.
— В Аргат, да? — спросил Эдаро, когда нам принесли миски с водянистой похлёбкой, сваренной из бобов и какой-то крупы.
— Он самый, — устало кивнул Карл.
— Из-за Приюта?
— Ну наверное.
Эдаро задумчиво подёргал себя за бороду и глянул искоса:
— А он там точно есть?
Карл поднял на него глаза.
— Я теперь не готов применять слово «точно» вообще ни к чему. Но да, скорее всего, Приют в Аргате есть, и как раз сейчас наше проклятье сочиняет очередную душераздирающую историю для тамошнего Стража — поскольку сидит на месте. В тепле и с ужином — может, даже повкуснее этого, — Карл брезгливо поболтал ложкой в похлёбке.
— Дайте боги, — пробормотал Эдаро.
В нём причудливо мешались досада, разочарование, обида и десяток прочих чувств, но призваны они были лишь для того, чтобы прикрыть навязчивый бесформенный страх. Он, кажется, хотел бы сердиться — как полагается, но на деле не находил себе места от беспокойства.
— Для человека, каждодневно избивающего супругу, ты поразительно великодушен, — оскалился Карл.
Был он разговорчивый и по-страшному улыбчивый, и очень я не завидовал тому, кто первым подаст ему повод сорвать свою злость.
Кот же отмалчивался. От его тревоги у меня кружилась голова — ну, или оттого, что я приложился ею о стену не далее, чем позавчера. Тут не поймёшь.
В собственных чувствах я не разбирался. Знал только, что пустота возле правого локтя мне не нравится.
…После сомнительного ужина мы двинулись дальше — полуголодные, и оттого ещё более раздражённые. Невидимое за облаками солнце стремительно катилось за зубчатую полоску дальнего леса. Снежные вихри заплетали и опутывали стволы берёз и сосен, всё теснее стававших по обочинам дороги.
Когда стемнело, ветер совсем одичал: кидался злым псом, продувал куртку, срывал капюшон и швырял в лицо горсти колючего снега, от которого слезились глаза и нарастала наледь на бровях и ресницах.
— Что там светится? — Эдаро, уворачиваясь от ветра, указал вперёд.
Там в белёсой темноте тянулись друг за другом красные, жёлтые и зелёные огоньки — словно самоцветная змейка из северных сказок или праздничное шествие с фонариками.
Только что могут праздновать люди в такое время в лесу?
…Ну, или не люди. «В эту ночь всегда вьюжит».
Мы с Котом догадались одновременно.
— С дороги. Живо.
Но, видимо, шедшие под огнями заметили нас раньше: лошади встали, как стреноженные — ни назад, ни вбок.
— В чём дело? — недоумевал Эдаро, легенды не слыхавший.
— Тринадцатая ночь после Йорма, — сказал Кот и тщательно подобрал слова для объяснения: — Соседи уходят… гм… на свою сторону.
Карл выразился коротко и матерно.
Озирая заснеженный бор, я выбирал меньшее зло: попытаться спрятаться и непременно быть обнаруженными или остаться на пути незримых. Торопливо перетряхивал в уме всё, что знал о них, и пытался наскоро вывести правило, подходящее под наш случай.
Кот посмотрел на меня, я пожал плечами:
— Быть вежливым и не принимать подарков.
— Понадеемся, что этого хватит, — решил он. — Едем. Как будто ничего не происходит.
— У лошадей другое мнение, — буркнул Эдаро, тщетно пытаясь вынудить Зорьку сделать хоть шаг. — Ну, пойдём, хорошая. Тебе не понравится хозяин, который мяукает.
Но когда Кот тронул поводья, посылая Метель вперёд, та пошла легко и покладисто, и остальные лошади последовали за ней.
— Уцелею хотя бы ради того, чтоб добраться до штирровой сказочницы, — зло процедил Карл. — Выперлись в проклятую ночь, а…
— Не вздумай упомянуть при них, что чего-то хочешь, — посоветовал Кот через плечо. — Не расплатимся.
Лошади сделали четыре шага — или четыре сотни шагов, — и мы угодили в искристый поток, состоящий из существ, каких я не видал в худших из своих снов. Треть из них походила на людей, треть — на зверей, а ещё треть — на озёрные отражения, рассветный туман, ненастную ночь, черничный куст, огородное пугало, берёзовый пень, переросший гриб, замшелый камень или птичью тень. Иногда — одновременно. Прекрасные и уродливые, они ехали, шествовали, текли и плыли нам навстречу, словно осенние листья, влекомые медленной рекой, обдавая лицо и руки странной прохладой — и это зимней ветреной ночью. В воздухе висела золотая взвесь вроде ивовой пыльцы и пахло прелой листвой и яблоками.
Мы ехали — или стояли на месте, — а поток не заканчивался. Тайле с окаменевшими от напряжения спинами смотрели прямо перед собой, и я не прислушивался — боялся услышать не только их. И почти уверился, что обойдётся, когда голос, прекрасный, как пение соловья, проник под кожу.
— Кто и зачем встал на нашем зимнем пути?
Ну вот. Не обошлось.
Кот глянул на Карла, тот жестом показал: разбирайся.
— Лёгкой дороги, — Мур-Мур чуть склонил голову в приветствии. — Мы не желали помешать, просто едем мимо.
Поток замедлился, растёкся за нашими спинами озером и встал стеной — никакой метели. Мы остались на снежном островке посреди золотистого марева, из которого вытаяли те, кто не отличался бы от людей, если бы не запредельная, невыносимая, невозможная красота.
— Просто так сюда не приходят, — лукавая улыбка изогнула безупречные губы и засветилась в топазовых глазах.
«…И была она столь же опасна, сколь хороша — заглянув ей в лицо, ни один мужчина не оставался прежним: забывали они дома свои, любящих жён и самих себя».
Похоже, северяне сказки не выдумывают. Я уставился на конскую гриву.
— У нас обстоятельства, — ответил Кот, и я позавидовал его спокойствию. Да, Мур-Мур им всегда отличался, но я и предположить не мог, что оно простирается так далеко.
Тихий смешок прозвучал странно — как будто тоже… золотисто.
Тонкие пальцы, вылепленные из надозёрного тумана, пронизанного восходящим солнцем, улеглись на Эдаров рукав, прошлись по красному узору и отдёрнулись от плетёнки с рябиновыми ягодами.
Я ощутил присутствие прямо у себя за спиной.
— И вам не требуется помощь с этими обстоятельствами? — вкрадчиво осведомился голос.
Она — золото глаз, пламя волос, алебастр лица и хрустальная нежность рук — остановилась совсем рядом с Котом. Прекрасная всадница в иволговых одеждах на великолепном коне — колени, правда, как у кузнечика. Конские колени, то есть. Про колени всадницы я старался не думать — сразу по многим причинам.
— Нет, — Кот держался расслабленно и терпеливо, как человек, занятый своими делами, но не возражающий против недолгой беседы со случайно встреченным знакомцем.
— И ничего другого не надо? — спросил второй голос — вроде бы мужской, похожий на гул штормового ветра. — Ни золота, ни власти?
Карл только качнул головой, Эдаро чуть поёжился.
— Нет, — сказал Кот.
— И свободы — тоже?
Я беззвучно выдохнул облачко пара. Плохо, что такое предлагают — задержимся ещё немного, и непременно подберут нужный ключик к каждому.
— Нет.
— И даже любви? — вкрадчиво полюбопытствовал певучий голос. — Взаимной любви?
Вопрос очевидно относится только к одному из нас — я сперва и не расслышал, хотя обычно на слух не жаловался. Этот один молчал чуть дольше, чем следовало в подобных обстоятельствах, но всё-таки ответил:
— Нет.
Соловейный голос рассмеялся одобрительно, а другой — звучавший как шелест палой листвы, печально заметил:
— Сам ведь потом придёшь.
— Так то будет потом, — возразил ему четвёртый — сухой, как мёртвая древесина.
Кот с равнодушным видом отряхивал снежинки с лошадиной шеи.
— То есть просто хотите проехать своей дорогой? — деловито уточнил первый голос.
— Да.
— Что ж, пусть будет так.
И всё исчезло. Разом, вдруг — словно я проснулся и открыл глаза. Снова были ночь и вьюга, и только далеко-далеко позади нас слабо светились огоньки. Мигнули раз-другой и погасли. Лошади ступали по заметённым колеям как ни в чём ни бывало.
Мы молчали очень долго. Потом Карл оглянулся на Эдаро и признался:
— Теперь я меньше осуждаю тебя за йормскую историю.
— Надеюсь, у тебя не появится повода понять вполне, — серьёзно откликнулся тот. — Кот, а что…
— Ничего. Не надо их слушать — тебе ли не знать?
…До Аргата мы добрались к утру — ещё тёмному, дорассветному. Снег, приносимый с невидимых во мраке полей, впивался в щёки и лоб, ресницы слиплись под коркой льда. Восток понемногу светлел, усталые лошади едва плелись, и мне было остро жаль их. Однако Карл не выказывал беспокойства — того, которое могло бы означать, что Алиса покинула Аргат, — и мы миновали городские ворота с безмятежным видом благонадёжных нуров, мирно следующих по своим делам. Лошадей оставили в городской конюшне, а две ивы убедили парня-конюха, что они нуждаются в наилучшем уходе.
За стенами города ветер, отягощённый запахами дыма и хлеба, поутих, но всё равно стряхивал с крыш мокрый снег, скрипел флюгерами и ставнями, наносил сугробы у бревенчатых стен. В такую погоду горожане благоразумно предпочли отсиживаться по домам, и улицы, пересечённые узкими полосками света из закрытых ставнями окон, казались пустыннее, чем обычно бывает в этот час. Немногочисленные прохожие, попадавшиеся навстречу, нас боязливо сторонились — и правильно делали, пожалуй.
Карл, мрачный и сосредоточенный, молча сворачивал с одной улицы на другую в только ему ведомом направлении, освещая путь почти погасшим светляком. Я слышал его злость, сухую и холодную — такая может колоть провинившегося седмицами, — но беспокойства в ней было намешано порядочно. Правда, я не понимал, об Алисе оно или о другом — например, о том, как поступить, если причина её побега окажется весомой.
Старший остановился так резко, что я чуть не налетел на него. Оглядел синеватую пустоту площади, над которой нависала тень башни и старые бревенчатые дома гильдий. Ветер силился оторвать от стен размалёванные светлыми красками гербы — кажется, ткачей, кузнецов и пекарей. Яраш за пределами башни тоже был деревянный: два трёхэтажных крыла, таких же почерневших от дождей и снегопадов, как и прочие дома, растянулись в обе стороны от широкого низкого крыльца.
И ничего, хотя бы отдалённо похожего на Приют-на-Перекрёстке.
— Либо опять магия Дороги путает мне нить, либо нам предстоит разговаривать вовсе не со Стражем, — мрачно сообщил Карл, тщетно отворачивая лицо от снежного ветра.
— Можно понадеяться, что это будут булочники или ткачи? — вздохнул Эдаро.
— Можно. Но начать предлагаю с самого нехорошего.
— Что скажем? — спросил я, стряхивая снег с рукавов.
Эдаро постучал себя по левому предплечью.
— Нет, — возразил Карл. — Не стоит. Чем меньше народу сможет вспомнить Охотников и мелкую колдунью, тем лучше — в любом случае. Как бы дальше ни повернулось.
«А как оно может повернуться?» Но я смолчал. Мы все помнили тот разговор на краю пустыря в Мьёльсе, и все делали вид, что забыли.
Кот, не считаясь с ветром, расстегнул куртку и извлёк из-за ворота рубашки перстень-печатку, который носил на цепочке и показывать не больно-то любил. Сам я видел его раза три, не больше; там на зелёном поле распахнул крылья серебряный стриж рода иштанов Эсхе. Это был, пожалуй, единственный положенный шляхтичу предмет, сохранившийся у Кота — не считая, конечно, дома в столице. Поводов применять перстень всерьёз не находилось — ни казны, ни доверенных лиц, — но случалось, что в сочетании с Котовым сквозистым взглядом и надменным подбородком перстень позволял нам выкручиваться из затруднительных положений.
— Не в обиду сказано, но сейчас ты совсем не похож на шляхтича, с которым ярашу следует считаться, — заметил Карл. — Даже при большом старании.
— Да мне и не надо, — усмехнулся Кот. — Это так, помахать перед носом, если не поверят, что я тут по воле своего господина разыскиваю воровку.
До того хмурый и молчаливый, он словно ожил; стал сосредоточен и собран, и, глядя на него, я уверился: сегодняшний ужин будем делить на пятерых.
— Это может только всё усложнить, — возразил Эдаро. — Обвинение в воровстве ещё никому не позволяло покинуть тюрьму поскорее.
— Если Алиса действительно там, её и без нас уже обвинили, — объяснил Кот. — Если браслет был при ней, я даже угадаю, в краже какого предмета. Всегда ведь принимают за норгэли, а что о них обычно говорят — сам знаешь.
— А если она там по другому поводу?
— Будем молиться, чтобы не за поджог. Во всех остальных случаях нам её отдадут — история о краже хороша со всех сторон, острое желание оскорблённого шляхтича побеседовать с воровкой никого не удивит.
— А если за поджог? — мрачно сощурился Карл.
— Тогда я скажу, что яраш преимущественно деревянный, — ровно ответил Кот.
— Ага, это и ожидал услышать. Лучше пойду я.
— У меня голос.
— А ещё ты можешь наломать таких дров, что вся Гильдия сбежится.
На деле спор был не о том. Кот боялся, что Карл, первым добравшийся до Алисы, может ей навредить, а Карл опасался, что Кот скроет от него правду, желая Алису защитить.
Мы с Эдаро переглянулись и безмолвно выбрали одну сторону — хоть, может, это и было неправильно.
— Давай пойду с Котом, — предложил я. — У него голос, я слышу — уж выкрутимся как-нибудь.
Карл только хмыкнул и покачал головой, понимая все наши метания, скрытые под словами.
— Это была глупость, а не умысел, — мягко и убедительно сказал Кот. — Причина Алисиного побега. Нам ничего не грозит. Ты напрасно тревожишься.
Карл повернулся к нему, выдохнул — как будто сразу снежинки.
— Я опять что-то упустил? Откуда такая убеждённость?
— Ты и сам знаешь, — не утерпел я.
Карл вскинул на меня глаза и посмотрел с серьёзностью, от которой я ощутил себя стоящим босиком на гвоздях.
— Я хочу, чтобы это было так, — тихо произнёс он. — Понимаешь разницу?
О, да. Я сам отчаянно надеялся, что всё случившееся просто недоразумение — неотъемлемая Алисина черта, — но крохотное противное «А если?..» точило нутро.
— Аргатский яраш нам в любом случае лишний, — здраво заметил Эдаро.
— Не поспоришь, — признал Карл и махнул рукой: проваливайте. — Дракон, отвечаешь за него.
— Именно так? — удивился я. — Не наоборот?
— Именно так.
Они с Эдаро остались превращаться в снежные изваяния, мы с Котом направились к дверям яраша. Я глянул искоса, Кот усмехнулся, не поворачивая головы.
На крыльце раздирал рот зевотой мальчишка-стражник. Никакого оружия у него не имелось, поясная петля для топора пустовала.
— Мы ищем человека, — сразу начал Кот. — Кто может ответить на наши вопросы?
Мальчишку очевидно смутила его холодная уверенность. Он неловко повёл плечами в чересчур большой куртке.
— Ну… стража…
— А ты не стража?
— Стража.
— Тогда будем беседовать?
Парень мотнул головой:
— Это лучше с нуром Лигаратом, если примет. Он в башне.
Кот молча кивнул и потянул на себя отяжелевшую от сырости дверь, а я спросил мальчишку:
— Ты, случайно, ничего не забыл?
Он опустил ладонь на пояс, охнул и, сорвавшись с крыльца, полетел через площадь так, что плащ на ветру распахнулся крыльями.
— Будет несложно, — хмыкнул Кот.
Поплутав по холодным пустым коридорам, мы вышли к двери, крест-накрест окованной железом. Возле неё дремал другой стражник — на сей раз как полагается, взрослый и при оружии. Нам он не обрадовался, неодобрительно глянул на мечи и хмуро сообщил:
— Час для посещения нура Лигарата просителями ещё не наступил.
— Может быть, он примет нас раньше? — вкрадчиво улыбнулся Кот, вкладывая в руку стражника горсть дубов. — Не затруднит узнать?
Стражник ловким движением балаганного трюкача растворил монеты между пальцами и безмолвно скрылся за дверью. Там побубнили голоса, и дверь распахнулась, приглашая нас войти.
— Оружие изъять? — спросил стражник.
— Не усердствуй, — отмахнулся сидевший за столом.
Для своей должности он был молод. Худощавый и невысокий, нур Лигарат терялся среди выстроившихся вдоль стен неустойчивых шкафов с пожелтевшими бумагами и книгами в потрёпанных переплётах. Вид, однако, имел грозный и высокомерный — подчинённым почти наверняка приходилось несладко. На нас он взирал с любопытством.
Кот небрежным движением смёл бумаги со стула и уселся, закинув ногу на ногу и расправив полы расстёгнутой куртки — всегда меня изумляло это их с Карлом умение садиться так, чтобы сразу становилось ясно, кто тут главный.
Я остался стоять, прислонившись плечом к стене.
— Мне доложили, будто у вас важное дело, — разговаривал нур Лигарат странно, едва шевеля губами — как человек, который стесняется недостатка зубов.
— Всё так, — кивнул Кот. — Наш господин — обойдёмся без имён, да? — недавно пострадал от рук одной…гм… девушки. Родовые драгоценности покинули стены замка без его ведома, и нас послали эти драгоценности отыскать. А воровку — вместе с ними. Это важное условие, с ней желают поговорить, — тут Кот неприятно усмехнулся. — Её след привёл нас в Аргат, а потому мы просим о содействии. Разумеется, щедро вознаградим все ваши старания и неудобства.
Печатка висела у него на груди поверх рубашки. Рассмотреть рисунок было бы нельзя, но форма кольца любым опознавалась безошибочно — такую могли носить только шляхтичи и их доверенные лица.
— Вот как… — протянул Лигарат, не отводя взгляда от перстня. — Но Аргат велик.
Ага, как же. Лет сто назад едва-едва перерос село да так и остался.
— У воровки весьма приметная наружность. Она юная и малорослая, — Кот показал ладонью в воздухе, до куда доставала Алисина макушка — как по мне, ещё и польстил. — Волосы коротко острижены.
Лигарат сразу догадался, о ком речь. Понимание проступило на его лице, и стражник постарался это скрыть, но не успел.
— Вижу, встречались? — предположил Кот, даже не оборачиваясь ко мне за подтверждением.
— Похоже на то, — признал Лигарат. — Не далее как ночью. Была облава на Двуликую таверну — есть у нас такое примечательное место: кто не вор, тот убийца. Мы ловили Гиза Липкие Руки — не слыхали?
— Не доводилось.
— У нас-то известен, аж легенды о нём слагают, — Лигарат самодовольно улыбнулся, не разжимая губ. — Ну, а когда сеть с крупной рыбой тянешь, непременно в неё набьётся рыбёшка поменьше — вот и привели вчера эту девицу. И правда приметная, от прочих отличается. Только, раз она у высокородного нура ценности увела, значит, не такая уж это мелкая рыба? Может, даже покрупнее нашего Гиза, да?
— Вас за неё не похвалят, — заверил Кот, догадавшись, куда клонит собеседник. — Давайте я расскажу, как будет. Вы оставите девчонку себе, мы вернёмся к тому, кто нас нанял. Нам, разумеется, не заплатят и, желая объяснить свой промах, мы не станем скрывать, что чрезмерно старательный начальник стражи города Аргата попросту не выдал нам преступницу, желая учинить над ней надлежащее правосудие. Тогда сюда явятся другие люди — не такие, как мы. Те вовсе разговаривать не приучены, у них иные…гм… подходы. И вот с ними вы и будете объясняться. Главное, чтобы к тому времени воровка была жива и могла отвечать на вопросы — иначе спасите боги Аргат и начальника его стражи.
Нур Лигарат хмурился, пытаясь решить, насколько всерьёз нужно относиться к угрозе.
— Но мы можем избежать любых неприятностей, — Кот успокоительно улыбнулся и звякнул о стол серебряной монетой. — Все: и мы, и вы. Мы заберём девчонку и покинем ваш чудесный город, а вы будете спокойно спать ночами, зная, что где-то в Озёрном крае с благодарностью вспоминают о вашей доблести — услугу не забудут, не сомневайтесь.
Монеты ложились аккуратным столбиком: три, четыре, пять, шесть... Хорошо бы обойтись клёном, а лучше — половиной.
— Всё законно, — увещевал Кот. — Отдавая её в наши руки, вы не совершаете ничего предосудительного. Будьте уверены: воровка непременно понесёт заслуженное наказание — куда более справедливое и суровое, чем может определить здешний суд, с которого станется пожалеть её юные годы и хорошенькое личико.
— Личико у неё уже не такое хорошенькое, — криво усмехнулся Лигарат.
И всё едва не посыпалось. Меня окатило волной Котова испуга и гнева, и следом, вместе со смыслом услышанных снов, нахлынула моя собственная, и я уставился на Кота, который ничем себя не выдал — только смялась в кулак ладонь, лежавшая на краю стола.
— Иногда это ещё сильнее воздействует на чересчур впечатлительных судей, — невозмутимо заметил он вслух.
Монеты продолжил выкладывать так же медленно, недрогнувшими пальцами. На тринадцатой остановился, и нур Лигарат, накрыв столбик рукой, со звоном подтянул ивы к себе.
— Что ж, с удовольствием освобожу подземелье — там и без неё тесновато.
Кот удовлетворённо кивнул и спросил:
— А драгоценности?
— Не видал, — соврал Лигарат.
— Печально, — Кот огорчённо покачал головой. — Беда, если они уже куда-то утекли в вашей округе. Мы уедем и не вернёмся, а вы имейте в виду: украшения прокляты.
Начальник стражи приподнял брови.
— Защита от воровства, — пояснил Кот. — Пока ими обладает законный владелец, плетение спит. Как только вещь покидает хозяина без его ведома, заклинание приводится в действие — постепенно подтачивает здоровье вора или нового владельца: сперва худоба и облысение, а вскоре — смерть. Поэтому если начнут помирать обеспеченные люди, зовите мага — желательно хорошего, смыслящего именно в охранных проклятиях. Запомнили? По-другому не избавитесь. Впрочем, может, и явится кто от нашего пана… Ближе к весне. Вы, главное, не упорствуйте — если будет что отдавать, отдайте обязательно.
Взгляд Лигарата метнулся к ящику стола.
— Много было украшений?
— Немало. Два браслета, серьги, перстень, брошь — всё из золота с янтарём и опалами.
— М-м-м… — невнятно промычал Лигарат. Выдвинул ящик и положил на стол Алисин браслет. — Вчера у кого-то изъяли только такой. Один.
— У кого? — Кот проницательно посмотрел на Лигарата.
— Не припомню, — не дрогнул тот. — Может, и у девчонки.
— Хорошо.
Кот надел перчатки, двумя пальцами взял браслет и не глядя протянул мне:
— Убери.
Я тоже надел перчатки — не портить же такое представление, — и принял украшение на раскрытую ладонь. Замотал в тряпку, извлечённую из кармана, и убрал в кошель на поясе.
— Не забудь потом переложить, — посоветовал Кот. — Или, как думаешь, твои деньги заплатят мне?
Я изобразил осуждение.
Лигарат украдкой вытирал руки о шерстяные штаны.
За браслет Кот прибавил ещё пять монет — чтобы у начальника аргатской стражи уж точно не осталось поводов для сожалений и разговоров, — и мы двинулись в подземелья: истёртые ступени, узкие сырые коридоры, скрипучие двери, холод и сшибающая с ног вонь. Светляк освещал полотнища паутины под низким потолком и шныряющих по загаженным углам крыс. Из темноты доносился писк, шуршание, бормотавшие голоса и дважды — чьи-то вопли.
Я считал шаги и ступени и отчётливо понимал, почему Карл не хотел отправлять Кота — Алиса ведь где-то здесь: в холоде, с крысами и едва ли здоровая и невредимая. И как поведёт себя Кот — одним богам ведомо.
…Алису заперли в самой дальней части подземелья. Испуганным зверьком вжавшись в угол между решёткой и обындевелой стеной, она прятала лицо в ладонях — не то от яркого света, не то от нас. Я не услышал ничего, кроме страха и боли, и на мгновение мне стало темно от жалости.
Лигарат, ругаясь себе под нос, отпирал замок на решётке. Связка ключей оглушительно бренчала. Кот стоял, сложив руки на груди, всем своим видом выражая усталое ожидание. Пальцы, вмявшиеся в рукав куртки на плече, были белы, как у мертвеца, а внутри сшибались встречными волнами гнев и облегчение.
Стражник наконец управился с замком, и Кот, пригнувшись, шагнул внутрь темницы. Я последовал за ним, но сразу потянулся к мечу — в углу клетки недвижно замерло какое-то существо, более всего походившее на груду истлевшей ветоши.
— Что за…
— Это Триш, — объяснил Лигарат, протискиваясь следом. — Она… оно здесь… Давненько. Ещё до меня поселилось… появилось. Девчонка та?
Кот наклонился к зажмурившейся Алисе, осторожно взял за подбородок, запрокидывая лицо, и я увидел всё сразу: грязные потёки от слёз, распухшую скулу, кровоточащие губы, ободранные руки, ссадины от верёвок на запястьях и крупную дрожь, сотрясавшую девушку от макушки до пяток.
Коту понадобилось три вдоха, чтобы собрать самообладание на равнодушный кивок:
— Да, это она.
Алиса переводила испуганный взгляд с него на меня, из блестевших ознобом глаз выкатывались крупные слёзы, которых она сама не замечала. Хотела что-то сказать, но голос, кажется, не слушался.
…Или пропал от крика.
У Кота дёрнулась щека.
Я вспомнил, что яраш наполовину деревянный.
— Забираете? — равнодушно уточнил Лигарат, брезгливо приглядываясь к созданию, возившемуся в углу.
— Забираем.
Кот распрямился и легко вздёрнул Алису на ноги, умудрившись соединить свою бережность с грубостью ловца беглых преступников, но девушка с коротким вскриком пошатнулась, опираясь за обындевелую стену. Кот подхватил, не дав упасть, и быстро упрятал свои чувства под показное раздражение:
— Нам её теперь на себе тащить, что ли?
Лигарат развёл руками:
— Мои ребята такой привели. Сопротивлялась, пыталась сбежать.
Мне хотелось узнать, где он живёт. Мне хотелось прийти к нему ночью.
Но Коту уже не было никакого дела до начальника стражи. Алису требовалось поскорее забрать отсюда и греть, лечить, кормить — словом, спасать, и это перевешивало для него вообще всё.
Он положил девушку на плечо — она ойкнула и упёрлась локтями ему в спину, — и понёс прочь из подземелья. Светляк плыл в воздухе перед ними, тени и крысы разбегались по углам.
— Кандалы нужны? — спросил Лигарат.
— Да на кой? — откликнулся я не своим голосом. — Бежать явно не сможет.
Смогла бы теперь ходить.
Алиса
Вода в чане почти остыла, и мокрая голова мёрзла, но я не могла заставить себя вылезти и одеться. Съёжилась, погрузившись в воду до подбородка, и прислушивалась к голосам за дверью.
— Ты не можешь сидеть там до ночи, — убедительно говорил Дракон. — Окончательно замёрзнешь и простынешь.
— Колено шире тебя, и глаз, наверное, заплыл уже так, что ничего не видишь, — вторил ему Эдаро. — Выходи.
Сырая стынь, проникшая под кожу в подземелье, не желала покидать тело, и прорывалась на поверхность ознобными мурашками и дрожью. Гул в голове затих, уступив место вязкой пустоте. Светляк под потолком походил на крохотную жёлтую луну. Пахло донником и шалфеем, и этот запах заглушал мерещившуюся мне вонь тюрьмы, но всё остальное не исчезло: острая горячая боль дёргалась в колене и щеке, ныли синяки на плечах, и я по-прежнему была Алиса Арим — дочь лаярре, которая жива, лишь пока молчит.
— Алиса, у нас не так уж много денег. Сломаем дверь — придётся потратиться, — сказал Эдаро.
— И собирать эти деньги будешь сама, — рявкнул Карл.
Я вздрогнула, вода колыхнулась и выплеснулась на дощатый настил.
— Станешь петь по тавернам и площадям, пока не расплатимся. Выходи, — велел он, и меня снова залихорадило. — Считаю до трёх. Два.
Я встала, опираясь на одну ногу, и дотянулась до рубашки, лежавшей на лавке. На полотенце у меня времени не оставалось — хорошо, если будет хотя бы «два с половиной». Не то чтобы я верила, будто что-то может стать ещё хуже, но злить Карла не решилась бы и при смерти.
Рубашка была Драконова, и мне пришлась ниже колена, подол сразу намок. Рукава оказались до того длинны, что их даже закатать не получилось; ворот на плечах не держался и то и дело съезжал на сторону.
— Три.
— Иду! — хрипло выдохнула я.
Выбралась на скользкие доски, и боль, мгновенно обернувшаяся темнотой, залила глаза. Я охнула, хватаясь за лавку и закусывая кулак.
— Алиса?
Держась за стену, я доковыляла до двери. Крючок никак не поддавался дрожащим пальцам, и голос Карла сочился раздражением:
— Ты издеваешься?
— Нет, — ответила я, выходя в тёмный коридор, и собственный голос показался мне чужим.
Поднять взгляд от пола я не могла, но знала, что Охотники смотрят на меня. Тяжёлая Карлова ладонь улеглась на темя, и я непроизвольно втянула голову в плечи. По телу побежали волны колдовского тепла, я оглушительно чихнула — аж в ушах загудело.
Эдаро двумя пальцами приподнял болтавшийся рукав рубашки, вздохнул.
— Разве можно отощать за полтора дня?
— В Драконовой одёжке любой будет похож на стрекозу, — возразил Карл.
— Моих родителей звали Арим.
Слова выплеснулись как будто сами по себе. Я не собиралась, не хотела их произносить. Вообще никогда — готова была изображать немую до конца своих дней.
Но произнесла.
И сразу стало тихо. Тепло Карловой руки соскользнуло с волос, и холод — невозможная в помещении зимняя стужа — окружил меня со всех сторон.
— А ты умеешь поддержать беседу.
На плечи улеглось тяжёлое тёплое одеяло, я обернулась, чтобы посмотреть на Кота, но он ловко завернул края и подхватил меня на руки — я только ойкнула. Глянул строго и сказал:
— Нет, плакать не надо. Будешь плакать — отнесу в сугроб, как обещал. Помнишь?
На Изнанке, да. А после он ещё обещал, что со мной ничего не случится, и действительно не случилось — по крайней мере там, где не успела вмешаться моя собственная глупость.
Но сейчас он был чересчур спокойный. Новость об Аримах так не встречают.
— Кот, ты разве…
— Помолчи немного — у тебя что-то с голосом. Горло болит?
Я утвердительно дёрнула подбородком. Оглянулась на других Охотников, но они просто стояли в полумраке, молча, ни слова не говоря даже друг другу. У Карла было такое лицо, словно он сам с собой играет в тавл.
Наверху Кот осторожно опустил меня на узкую кровать. Слабо пахло пылью и древесиной и сильно — травами. В камине колыхался огонь, и по комнате расходились волны тепла, о котором мне так мечталось в подземелье.
Почти сразу пришли остальные. Эдаро поставил на стол большую узорчатую кружку, источавшую сладкий пар с запахом малины и смородины, Карл сел на край моей кровати, вытирая руки чистым полотенцем.
— Где Птица? — спросил Дракон. — В той таверне?
Я кивнула.
— Пойду поищу.
— Сходи с ним, — сказал Карл Эдаро.
Тот обернулся к Дракону, как будто спрашивая о чём-то другом, но Дракон только усмехнулся:
— Тебе сами боги велели — твоё ведь семейное имущество. Идём.
Всё было так обыкновенно и привычно, словно я ничего не произносила вслух, а просто представила, как это будет, и успела испугаться.
Эдаро и Дракон ушли, а Кот остался — смешивал в кружке настои и вытяжки из разноцветных лекарственных пузырьков. Я по привычке пригляделась к ним, но Карл отодвинул край одеяла и коснулся разбитого колена. Я завопила и подскочила на месте, а он вздохнул:
— Ну, будешь как Дракон — непогоду предсказывать.
— По-моему, ты преувеличиваешь, — возразил Кот, не отвлекаясь от своего занятия.
— Она заслужила — такие вещи вот так говорить.
То есть я всё-таки сказала, а они услышали и поняли правильно.
— Я думала, вы знаете, — забормотала я, но голос совсем пропал. — Просто…
— Цыц. И не ёрзай.
Мне хотелось оправдываться, но, кажется, мои оправдания никого не заботили. Я не понимала причины, и от непонимания почти задыхалась. Руки у Карла были жёсткие и холодные, и пока он ощупывал сустав, я жмурилась, кусая губы. От этого разнылась щека, я скомкала край одеяла и зажала в кулаке — засаднило ладони. Принялась считать вдохи, но сразу бросила за ненадобностью: боль начала отступать так стремительно, словно попросту вытекала из колена.
— Встань, — велел Карл, и я послушалась — неловко спустила ноги на пол, оперлась на обе, поджимая пальцы на холодных досках и ожидая, что в колено вот-вот вгрызутся тупые зубы боли, но боли не было. Ох, боги… Оказывается, настолько привыкла к огню в колене, что почти разучилась дышать без оглядки на него. Я по-глупому заулыбалась, но потом наткнулась на взгляд Карла.
И ничего, кроме бесконечной усталости, в этом взгляде не прочитала.
— Или… вы что, знали? — прошептала я.
Кот обернулся, посмотрел на Карла. Тот поморщился:
— О тебе мы точно знаем только одно: всё всегда шиворот-навыворот.
Потом покрутил меня, рассматривая со всех сторон, словно кукольную, согнул и разогнул локти, развернул исцарапанные запястья, прошёлся пальцами по рёбрам:
— Не больно?
Я помотала головой.
— Насиловали?
— Нет.
— Повезло. Били?
— Смотря с чем сравнивать…
Он хмыкнул.
— Открой рот.
Я послушалась, Карл запрокинул мне голову, разворачивая к свету, и удовлетворённо заметил:
— Надо же, все зубы целы — поразительная удача. А горло красное. Намёрзлась?
А потом, пока я думала, как отвечать с открытым ртом, влил в меня смесь, приготовленную Котом — горше полыни и обжигающую, как жидкий металл. Зажал рот и нос ладонью, я булькнула, силясь сделать вдох, и чудовищный состав провалился внутрь. Из глаз хлынули слёзы, а в желудке полыхнул огонь, побежавший по всему телу.
— Что это?! — сипло выдохнула я, когда Карл убрал руку.
— Способ не умереть от простуды, — пояснил он и сказал Коту: — Остальное по мелочи — сам разберёшься.
Тот кивнул, но смотрел выжидательно.
— Потом поговорим, — пообещал Карл то ли ему, то ли мне. На самом пороге обернулся и спросил:
— Как звали дядю? Ведь не Ордо, так?
Внутри меня, кажется, что-то плавилось. Тюремный холод наконец растворялся и почему-то превращался в слёзы, поднимавшиеся к горлу.
— Ладно, потом, — вздохнул Карл.
— Сегедар, — выдавила я. — Мьеле, кажется, знала его под таким именем.
Он кивнул — не мне, а каким-то своим мыслям.
— Что теперь? — не выдержала я.
— Ложись спать.
И ушёл. А мы с Котом остались. Я повернулась к нему, он пожал плечами:
— Вот одеяло, вот кровать.
Всё было как всегда, ничего не рассыпалось. Скорее усталые, нежели злые, Охотники отнеслись к случившемуся как к очередному недоразумению, приключившемуся со мной — не первому и не последнему.
Я забралась в одеяло, натянула его на голову, рассчитывая укрыться в темноте и унять хоть что-нибудь: жар, озноб или стаю летучих мышей вместо мыслей, но Кот сел рядом и приподнял одеяльный край.
— Пей.
Над кружкой с ягодным запахом плясали, свиваясь в хороводы, золотые и изумрудные искорки, и у меня потемнело в глазах. Я что, всё-таки вижу плетения?!
Кот глянул на моё лицо и успокоительно улыбнулся:
— Так и должно быть. Я нарочно добавил световое плетение, чтобы тебе красивее было.
Я оторопело моргала, а он объяснил:
— Всего лишь хотел развлечь, а то ты слишком напуганная.
Тут-то я и разревелась. От простоты этих слов, от проступивших в них тревоги и заботы, от жгучего лекарства, от ночи в подземелье, от собственной глупости и вообще от всего — солёное половодье напрочь смыло жалкую плотину моего самообладания.
— Не успел я с нардумом, да?
Кот одной рукой потянул меня к себе, и я ткнулась носом в его полынную теплоту, окончательно распадаясь на дрожь и слёзы.
— Я думала… Алесард… Я не знала…Безумный король…
Захлёбываясь вздохами и словами, я пыталась объяснить, как это вышло: о дяде, об историях, которые он рассказывал о родителях, и о том, как от Анхельта в Приюте-на-Перекрёстке я услышала совсем другое, к чему мне до сих пор не привыкнуть.
Кот, пристроив куда-то кружку, обхватил меня вместе с одеялом и перетянул к себе на колени. Накрыл ладонью левую щёку, и тупая боль, терзавшая меня с вечера, выветрилась, как страшный сон под лучами солнца.
— Тише, — тёплые губы легонько коснулись виска. — Не о чем плакать. Ничего не случилось.
Я искренне верила, что он прав, но остановиться было невозможно. Я рыдала, Кот колдовал, и мир, совсем недавно напрочь лишённый равновесия, выравнивался и вставал как надо.
Карл
Я нигде не видал столько снега — ни в самые суровые миррские зимы, ни в степях Пограничья, ни в Полесье, ни в Береговых землях. Не снежинки и не хлопья, а целые куски белого северного неба валились на Аргат, поглощая всё на своём пути: дворы и заборы, крыши и дымящие трубы, деревья и кусты, ступени и вывески. Что-то там наверху распадалось и сыпалось сюда, вниз, чтобы останавливать сам ветер, тщетно пытавшийся эту небесную тяжесть куда-то тащить. Встречные потоки сшибались и смешивались, и тогда метель замирала, вставая стеной такой плотной, что и мечом не разрубишь — готовый щит, и безо всякого колдовства.
Я стоял на крыльце, заворожённо наблюдая исчезновение мира, и впитывал эту белую беззвучную пустоту — пускай займёт место в голове, вытеснив всё прочее.
Потом, правда, вспомнил, что туда, в эту кромешную снежину ушли Дракон и Эдаро. Если будет и дальше так кружить — а оно будет непременно, — придётся зажигать светляк поярче и отправляться на поиски. Светляки, правда, за две минувшие ночи исчерпались, оставался один полудлохлый, и с этим тоже следовало что-то делать, но я просто стоял и смотрел.
…Конечно, она Арим. Иначе и быть не могло. Ни во что другое я бы и не поверил.
Белая стена искривилась, пропуская облепленные снегом тени: две человечьих и одну лошадиную. Лошадиная немедленно направилась к конюшне, словно зная, куда идти. Тоже, наверное, устала от нескончаемых приключений, которые приносит ей хозяйка — то ли бестолковая, то ли невезучая.
Эдаро скрылся в конюшне вместе с Птицей, Дракон, покрытый снегом, словно пушистой шерстью, с Алисиной сумкой на плече поднялся по ступенькам крыльца и посмотрел, спрашивая взглядом сразу обо всём.
— Всё нашлось? — я отступил с метели в сени.
— По-моему, даже лишнего напихали, — усмехнулся Дракон, отряхивая снег и обдавая меня ледяными брызгами. — Я переусердствовал с рассказами о проклятых вещах.
«И хотел бы, чтобы мы обсудили другое».
— Давай высушу? — предложил я.
— Ты не тратился? — Дракон наклонил мокрую голову.
«Она не сильно пострадала?»
— Нет, там ушибы да царапины. Очень легко отделалась.
— Ну и хорошо.
И, хотя мог слышать, на всякий случай уточнил вслух:
— Да?
— Конечно.
…Когда я поднялся в комнату, блаженно-заплаканная Алиса в одеяльном коконе спала, удобно устроившись щекой на Котовой груди. Коту едва ли было удобно, но шевелиться он не собирался. Сидел, опершись плечом об изголовье кровати, потихоньку пил нардум из здоровущей кружки и мыслями пребывал где-то далеко-далеко.
— Он предназначался не тебе, — тихо сказал я, садясь на свободную кровать, хотя на самом-то деле очень хотелось лечь. Но тогда бы я заснул, а спать, пока не поговорим, мне бы не позволили.
— Алисе не понадобился, — шёпотом отозвался Кот. — Как видишь, она знает более простые способы успокоиться.
И заодно успокоить тебя, подумалось мне. Котова безмятежность ощущалась и без Драконова дара — как вчера его штормило с грозами, так сегодня в прозрачных глазах отражался безветренный золотой закат.
— Будешь? — предложил Кот.
— Плакать? Вряд ли. Да и какой смысл, если у тебя колени заняты?
Кот хмыкнул в кружку и уточнил:
— А нардум?
Я скривился:
— Нет, он отвратителен — хуже только клопиный мёд.
— Так это если не Эдаро заваривал. Тут вот малина, мята, смородина — вкуснотища. И действует, конечно, безотказно — видишь, какой я спокойный?
— Это точно благодаря нардуму?
Кот рассеянно пригладил Алисины взлохмаченные волосы, но быстро опомнился.
— Мне действительно есть что рассказать. Тебе, кажется, тоже — раз мы тут сидим.
— Твоя история длинная?
— Короткая.
— Тогда ты первый.
Кот сделал ещё глоток, и я потянулся к кружке: ладно, давай. На удивление, напиток и правда более всего походил на взвар: сплошные ягоды и мёд, нардум ощущался едва-едва — для Алисы Эдаро постарался, хотя мне казалось, что он страшно на неё обижен.
— Я помню о родителях немногое — так, обрывки всякие, — начал Кот. — Но точно знаю, что повышать голос в семье было не принято.
— По тебе заметно.
— …Поэтому тот единственный раз, когда они кричали друг на друга, я запомнил очень хорошо. Это случилось незадолго до отъезда в Южноморский край — последнего отъезда. Мать была против, но отец сказал: «Иначе будет как с Аримами». И сразу стало тихо. Мы отправились на следующее утро.
Я молчал. И правда коротко.
Приоткрылась дверь, потянуло холодком, и в комнату заглянул Эдаро — весь сырой от талого снега, мало что пар не поднимается. Посмотрел на Алису и Кота — при этом его лицо приняло сложное выражение, — перевёл взгляд на меня.
— Что, породнился с панами Аримами? — поддел я, но он не повёлся:
— Ты сам не веришь.
— Да почему же? — улыбнулся я. — Как раз в это верю. Но мы так и будем разговаривать, пока ходячее несчастье не проснётся?
Кот зыркнул сердито: вот и проваливайте. Ему не требовались ни объяснения, ни моё согласие — он и без того для себя всё решил. Возможно, ещё прежде, чем Алиса назвала родительское имя.
— Пойдём-пойдём, — я заговорил чуть громче. — Хоть пообедаем, а то я голодный, а потому злой.
— У тебя злость от сытости не зависит.
Кот осторожно переложил Алису на покрывало — не как хрустальную даже, а словно сотворённую из ломких мотыльковых крыльев. От этого движения она не то чтобы проснулась, но как будто выпала на границу яви, пробормотав что-то сонное, и Кот наклонился, зашептал на ухо, легко-легко провёл ладонью по волосам.
Я стоял на пороге и пялился, как дурак, потому что никогда не видел его таким.
Сообразил наконец, что Кот думает, будто я уже ушёл с Эдаро, и поспешил убраться, не забыв повесить на дверь сторожевое плетение — на всякий случай.
…В зале, освещённом свечами и масляными лампами, в непогоду собралось то самое приятное число людей, когда не сидишь один на виду, но и не вынужден орать, чтобы быть услышанным собеседником. За окнами пела вьюга, иногда ставни тихо поскрипывали под особо сильным порывом ветра, и тогда в нутре большой печи тоже что-то гудело.
Дракон расположился как раз там — поближе к тёплой белёной стенке с красно-чёрным узором из птиц и лосей. Привалившись к печи одним плечом, он больше дремал, чем ел, а завидев нас, смог разве что зевнуть — всё-таки усталость здорово притупляла даже самое острое беспокойство.
Зато Эдаро успел известись порядочно.
— Это недоразумение, — начал он, стоило подавальщице отойти от стола. — Быть такого не может.
— Недоразумение сейчас спит. Но всё остальное весьма правдоподобно.
— Где Алиса и где Аримы? — взвился Эдаро. — Лаярре, каких королевство не видывало, и она, которую выпусти в рожь — потеряется?
Я невольно хрюкнул.
— Остынь. Про лаярре ты, кажется, загнул.
Эдаро, удивлённо моргнув, проглотил все заготовленные слова и выжидательно уставился на меня, а я размышлял, как бы скроить историю так, чтобы не рассказать лишнего — не своего лишнего, не мне принадлежащего.
— Вообще, всё дело в фиалках.
Кот вопросительно склонил голову набок.
— Которые...
— Да, в кухне на окне.
Когда я принёс их домой, тайле ни словом, ни взглядом не выразили недоумения, и это я ценил в них более всего.
— …Они Ульмовы — ну, вы, наверное, знаете. Раньше — лет десять назад — я никак не мог взять в толк, чего он с ними возится. Библиотека библиотекой, а мужчин с любовью к цветам в Гильдии ещё поискать. Однажды спросил в лоб, и Ульм ответил, что фиалки достались ему в наследство. Отдельно уточнил: зацветают они всегда ровно на Весень.
Я поболтал ложкой в прозрачной ухе, посмотрел, как бултыхаются в рыбьем отваре колечки лука и сушёный укроп. Эдаро превратил кусок хлеба в груду крошек, а Кот единственный из всех принялся за еду. Вот любопытно, причина в нардуме или в том, что Алиса спит наверху в тепле и безопасности, и остальное ему попросту безразлично?
— В другой раз я пришёл к нему разговаривать о… — продолжил я и понял, что напрочь позабыл, как её звали, хотя в то время она казалась настоящей бедой. — О девушке, в общем.
Дракон удивлённо приподнял одну бровь.
— Шестнадцать и четырнадцать — очень большая разница в некоторых вопросах, — с усмешкой пояснил я. — А тебе вообще едва тринадцать стукнуло — о чём говорить? И потом, если вы спрашивали меня, то я ведь тоже должен был кого-то спрашивать, верно?
Кот кивнул: всё так. Улыбку оставил при себе.
— Словом, я спросил Ульма, влюблялся ли он. «Да», — ответил Ульм. Рассказал, как хотел оставить Гильдию и жениться, но та девушка не согласилась пойти за него. Сказала: «Целее будешь», и Ульм сперва решил, будто это шутка. А потом оказалось, что нет.
— Почему? — Дракон рассеянно ломал кусок сыра.
— Он не объяснил — тогда, — я потёр шею и сплёл пальцы на затылке. — Этот разговор не имел значения, пока я не явился к Ульму на Весень — как раз цвели его фиалки, да. Помните, по традиции занятий не было, всех отпускали в город на празднование? Вот поэтому никогда прежде я не оказывался в библиотеке в этот день. А в тот раз пришёл.
…Ульм не пил ни вина, ни пива — во всяком случае, я не видел. И уж конечно я не видел его пьяным, а потому теперь даже испугался.
За окнами библиотеки, выходящими за стену Серого квартала, звенит и кружится весенний праздник: голоса, смех, песни, колокольчики, а Ульм недвижно сидит один в холодном нетопленом мраке и пялится в никуда. На столе стоит пустая винная бутылка, и ещё две — под столом.
На звук моих шагов библиотекарь оборачивается.
— Зайду в другой раз, — хрипло бормочу я.
Он по-пьяному сердито мотает головой:
— Сядь.
Спотыкается о собственные слова и уже совсем другим голосом просит:
— Посиди со мной. Пожалуйста.
Я привычно опускаюсь на свою лавку у окна — кроме меня, её никто никогда не занимает.
— У меня, знаешь ли, дыра, — объясняет Ульм, извиняясь, и стучит себя по груди: — Вот здесь. Иногда начинает кровоточить, и ничем её не унять. Ну, разве что вином, если ненадолго…
Он осторожно убирает бутылки в тёмный угол за шкафом. Распрямляется, проводит рукой по седым волосам и косится вопросительно:
— Чего хотел?
А я вдруг — впервые — вижу, что Ульм совсем не старый. Ему едва-едва пятьдесят зим, а стариком его делает седина. И, наверное, что-то ещё.
— Спросить…
Я тяну это слово долго-долго — отчего-то кажется, будто вопрос, который я собираюсь задать, очень плохой, и особенно он плох здесь и сейчас.
— О чём?
— Вчера на формах запретной магии говорили об Аримах.
Ульм оборачивается и пригвождает меня к лавке заострившимся взглядом. Взгляд этот непривычно холоден, и я тороплюсь рассеять тягостный мрак вопросом:
— Не понимаю, почему так долго не замечали, что они лаярре? Ведь мощный запретный источник трудно утаить.
И тогда Ульм смеётся — хриплым каркающим смехом, запрокинув голову и содрогаясь всем телом. Это стократ страшнее, чем видеть его просто пьяным.
— Я не отвечу, Карл, — наконец выдыхает библиотекарь. — Нужно, чтобы ты догадался сам.
Я растерянно роюсь в уме в поисках подходящих слов, но в конце концов брякаю:
— Ты был там?
— Нет, — с неприкрытой печалью отзывается Ульм. — А если бы был — не сидел бы теперь здесь.
На улице девичьи голоса поют веснянки во славу Верен-Энны, и Ульм прислушивается к ним, а я неловко ёрзаю на привычной лавке, не решаясь ни уйти, ни остаться.
— Ты помнишь, что значит «улам» на туваре? — вдруг спрашивает Ульм.
Разумеется. Покажите того, кто не помнит.
— «Благое дело», — перевожу я, а он снова долго молчит.
Потом говорит:
— Все думали, что Кадже Яноро не осмелится на подобное. Но она осмелилась. И всё случилось очень быстро.
Голос его ровен, будто весь хмель разом выветрился.
— Улам на Аримов заверили королевской печатью. Разумеется, никаких Наблюдателей. Разумеется, никаких согласований и разрешений. Подняли все четвёрки, что оставались в Мирре. И было как было.
Ульм разглаживает бороду и деловито уточняет:
— Вам, наверное, каждый год рассказывают? Как раз под Весень...
Я утвердительно дёргаю головой. «Нынче десять лет с той ночи, когда ваши старшие товарищи, которых вы никогда не знали, погибли ради короля и королевства…»
— Аримы действительно убили почти четверть Гильдии?
— В ту ночь действительно погибла четверть Гильдии, — Ульм смотрит то ли в окно, то ли в прошлое. — Только не о каждом я взялся бы утверждать, на какой стороне он сражался.
Я ошарашенно молчу, потом выдавливаю:
— А источник? Что это было?
Вообще, я хотел спросить не о том, но все прочие вопросы встали поперёк горла.
— Орден не разглашал. И, честно сказать, не думаю, что они сами поняли.
Разговор, который по пути сюда предполагался всего лишь очередной беседой об истории, становится всё более диким.
— И Аримы не пытались бежать?
— Бегать от Ордена затруднительно, — вздыхает Ульм. — Имей в виду — на случай, если однажды разойдёшься с ним во взглядах… А Аримы бежать попросту не могли. Ингер носила ребёнка, и роды начались раньше срока. Мартину не оставалось ничего другого, кроме как защищать тех, кто ему дорог.
Ульм называет их по именам, и это очень ясный ответ на все мои вопросы.
Я смотрю на цветущие фиалки на подоконнике за его спиной.
Пока я рассказывал, стараясь передать только суть, без пристающей к словам шелухи впечатлений, не предназначенных вообще ни для чьих глаз и ушей, тайле не двигались, одинаково разглядывая содержимое своих мисок, и, скорее всего, не видя его.
— …Дальше я поступил некрасиво — сунул нос в чужие дела. Полез в библиотеку — не в гильдейскую, конечно, а в городскую. Потратил несколько седмиц — всё тайком от Ульма и вообще всех — но выяснил, что хотел: на Весень сто девятого года погибли не только Мартин и Ингер Аримы, но и другие маги. В списке — весьма длинном — значилось пять женских имён. Я почти собрался спросить Ульма, как звали ту, которая оставила ему фиалки, но сообразил наконец, до чего неправ.
Я отпил чуть тёплого нардума из Котовой кружки — и правда хорошо бы успокоиться, — и закончил:
— Список начинался с «ближайшего их прихвостня» — Алесарда Сегедара.
Все молчали. Уха в мисках исходила паром, а потом перестала — остыла.
Наконец Эдаро произнёс короткое и ёмкое слово и взялся за ложку.
— Не поспоришь, — признал Дракон. — А какую версию знает Алиса?
— Сейчас разговаривать с ней было… затруднительно, — Кот опёрся локтями о стол и сложил руки под подбородком. — Кажется, Алесард сваливал гибель семьи на Безумного короля, но потом Страж в Приюте рассказал общепринятую историю. Ну, и когда Карл завёл задушевную беседу о родителях, она испугалась — поняла, что мы не знаем. Вроде бы так, но ручаться не буду.
— Ульм мог ошибаться? — спросил Дракон.
— Все могут ошибаться, — ответил я, уже зная, куда он клонит. — Но не думаю, что в этом случае.
— То есть Гильдию натравили на магов, которые просто чем-то не угодили короне, так?
— Не короне, а Объединённому Ордену. А если точнее, то самой Кадже Яноро.
— И когда я спрашивал тебя, не может ли Гильдия ошибаться, а ты мне говорил, что за сотню лет такого не бывало…
Я вздохнул.
— Не путай, пожалуйста. Случившееся с Аримами — всё что угодно, но не ошибка. Те, кто подписывал улам, распрекрасно знали, что и зачем они делают.
Дракон молча смотрел на меня. Огонёк свечи отражался в потемневших глазах и, казалось, горел где-то у Младшего внутри.
— Нет, я даже не вспомнил об этом, — терпеливо сказал я. — Потому что где столичные маги из верхушки Ордена, а где девчонка из города, который не найдёшь на картах? А если ты о Мьеле, так мало ли чем она могла заниматься на своём севере. Это не повод предполагать замысловатые интриги с корнями вроде сосновых.
— Но почему не рассказал раньше? — заупрямился Дракон. — За столько лет?
Потому что ты был впечатлительный дурак, и больше всего на свете я боялся, как бы после испытания и клятвы ты в петлю не полез.
— Поводов не находилось.
Дракон набрал воздуха, но не заговорил, а Кот пресёк спор, ведущий в сторону:
— Теперь всё это не имеет значения. Важно лишь, знает ли Гильдия.
Я охотно отвлёкся от сомнительного предмета обсуждения на ещё более сомнительный:
— Тут всё друг другу противоречит. Посылать за дочерью Аримов в наказание за Эдаровы шашни попросту странно. И вместе с тем Грато — или тот, кто передавал ему улам, — знал наверняка, что Алиса не представляет опасности.
— Но про Алесарда то же самое сказали, — заметил Дракон. — И чем дело кончилось?
О, да. Дело кончилось хуже некуда.
Дракон, по привычке слушая, удивлённо поднял глаза от миски.
— Это говорит в пользу того, что Грато не понимал, за кем нас посылает, — я поторопился увести внимание Младшего в сторону. — Однако где-то в цепочке от пришедшего с именем до нас точно существует человек, который знает эту историю — причём всю, а не просто громкое имя Аримов.
Эдаро доел уху и заглянул в мою миску. Рыбу он не любил, но тревоги он любил ещё меньше, и потому предпочитал жевать.
— Не трогай мою еду, морда, — я пододвинул миску поближе к себе и зачерпнул полную ложку.
Эдаро вздохнул и потянулся за хлебом.
— А что известно об Аримах? — спросил он. — Ну, помимо… Того, что оказалось неправдой.
— Большинство подробных записей вырезали из хроник, — сказал я, жалея, что не начал есть раньше: уха оказалась хороша. — Там прям видать было: страницы искромсаны или залиты чернилам, а иногда и вовсе выдраны напрочь. Сохранились только сведения в записях о владениях — относясь к мелкой шляхте, предки Арима не входили ни в один меденский совет. Ещё есть запись о наследовании — всё отошло к Мартину, живых братьев и сестёр не нашлось. После отмечена продажа фольварка и обучение в Высшей Королевской школе — числился там магом «чрезвычайно средних способностей». Его имя попадается в каких-то списках рубак из магической гвардии — тоже не отличился, — и несколько раз упомянуты мелкие путешествия по поручению Ордена. И всё.
Я увлёкся едой, но Эдаро терпения не проявил:
— И когда случилась перемена?
— Сам не догадываешься? Лучше всех понимать должен.
— Он женился, да?
— Да.
— Это хорошее объяснение многих бедствий, — усмехнулся Дракон.
Я склонился над миской, пряча неуместную улыбку, и продолжил:
— О его жене неизвестно ничего, кроме имени. Встречал упоминание, будто Мартин привёз её с Севера, но, помнится, писавший путал медье — Танова у него в Альфхёльме стояла, — а потому верить ему не следует. Можно предположить, что Ингер попросту была не из шляхетского сословия, но хроники — те, которые каким-то чудом уцелели, — сохранили удивительно единодушное восхищение: хороша собой, умна, обходительна, собой владеет безупречно, любую беседу поддержит, играет на десятке инструментов, поёт и танцует, с мужем почтительна…
— Ну, нет, — протянул Эдаро. — Алиса не может быть её дочерью.
— Просто не всё унаследовала, — вступился за ходячее несчастье Дракон.
— Ага, а освободившееся место в ней заполнилось тягой к дурным приключениям, — тяжело вздохнул я, доедая похлёбку. — Только неясно, откуда это в ней, ведь, судя по косвенным сведениям, её будущий отец после женитьбы начал преуспевать. Оказалось — причём вдруг — что пан Арим не только отличный колдун, но и в обществе себя преподнести умеет. Тут дал мудрый совет, там принял верное решение, здесь обзавёлся новыми друзьями — мало-помалу он оказался при дворе, а потом вошёл в Широкий Орденский совет. Из этих списков его имя не вымарали — из такой песни слова не выкинешь.
— А его жена? — спросил Кот. — Она колдовала?
— Я видел упоминания, что её дар не развился. Упоминаний о колдовстве не видел.
— Ну, на первый взгляд, всё объяснимо, — заключил Кот. — Мартину повезло с супругой: советовала, как себя вести и всячески направляла в нужное русло. Но…
— Могло ли это весить больше, чем средненький дар? — подсказал я. — А вот не знаю. Все, кто входит сейчас в Широкий и Малый Советы — либо из знатных родов, которым повезло на колдунов в каждом поколении, либо сильные маги, никогда не тратившие время в магической пехоте и с самого начала бывшие на слуху.
— Но ведь появился же этот парень… — возразил Эдаро и пощёлкал пальцами, припоминая имя. — Как его? Словом, года не прошло, а даже в Гильдии его называют правой рукой пани Яноро, прочат великое будущее и чуть ли не верховенство в Ордене, когда Яноро отправится за Мост.
— А, — догадался Кот. — Рейдар Левир.
— Он самый, — кивнул Эдаро. — О нём невозможно не услышать, хотя тоже прибыл из какой-то глухомани.
— А он разве не чей-то внук или племянник? — возразил я. — Насколько знаю, он отнюдь не с низов поднимался, а сразу откуда-то из Орденской канцелярии.
— Не вдавался в подробности. Просто вспомнил.
— Так что потрепало Гильдию? — спросил Дракон. — Колдовство Арима или его союзники?
— У мертвецов не узнаешь, за кого они умерли, — вздохнул я.
На какое-то время стало тихо. Аргатцы и те, кого злая судьба занесла на границу Глухомани, беседовали за столами, вьюга гудела в трубе и пробовала выдавить оконные стёкла. Огоньки свечей трепетали, опадая и вытягиваясь.
Дракон зевал, Кот допил нардум, Эдаро доедал сыр — все были поразительно спокойны. Думали каждый о своём и вместе с тем — об одном и том же.
Я рассеянно потёр висок, и от этого движения тайле одинаково подобрались.
— Нет, просто устал, — успокоил я.
— А водоросли-то пьёшь? — уточнил Дракон.
— Ага, вместе с икумом? Нет уж, пусть наша наследница тёмных магов новые готовит.
Младший невесело улыбнулся.
— Несомненно, это скверная история, — признал я. — Но получается, что наше новое знание ничего не переменило. Мы понимали, что лезем куда-то не туда, ещё договариваясь с Мьеле. Просто размаха не оценили.
— И что теперь? — осторожно спросил Кот, хотя свой ответ уже давно знал.
— Не вижу смысла дальше таскать невод по трясине и предлагаю заспать всё это поскорее. Завтра расспросим Алису, она, как всегда, не расскажет ничего толкового, и мы поедем в Церах через Глухомань — теперь уж точно.
Кот хмурился, показывая, что заданный им вопрос был значительно шире.
— Если вернёмся в Мирр со стеклом, есть вероятность выкрутиться, — сказал я. — Однако также не исключено, что сразу после мы отправимся на улам, с которого уж точно не приедем назад. Но выбора-то нет. Бегать от Гильдии — распоследнее дело. Или кто-то собрался везти Алисину голову как свидетельство нашей верности Ордену? Сразу говорю: я против. С головой она потешная, я привык.
— Слушай, да ты как будто рад? — не утерпел Дракон.
Я только хмыкнул и пожал плечами.
И правда радовался. Совсем не знал, как поступил бы, назови Алиса любое другое имя. Ясное дело, всё это сулило нам сплошные неприятности, но зато у меня не осталось никаких сомнений: ни в ней, ни в себе.
Следовало только научиться забывать об Алесарде.
Глава 23. Аргат
Алиса
Шум ветра вплёлся в лунно-снежный сон и вынес меня в явь — тёплую и сумрачно-золотистую. Вьюга медвежьим плечом наваливалась на окно, отчего стёкла тоненько дребезжали. В дымоходе стоял ровный гул, в камине на чёрных дровах трепетали огненные лепестки.
На соседней кровати, опираясь спиной на подушку, устроился Дракон: рисовал, шелестя грифелем по бумаге, и этот шелест словно разглаживал некую неровность у меня внутри.
Впрочем, последних событий он бы не изгладил.
Заметив, что я проснулась, Дракон повернул голову. Листвяные глаза разом смеялись и осуждали, и мне захотелось упрятаться под одеяло, чтобы никогда-никогда и носа не казать наружу.
— Всё не так уж страшно.
Я вздохнула. Потом снова, и только тогда решилась прошелестеть не громче его карандаша:
— Я сглупила, да?
Лицо Дракона приобрело нарочито раздумчивое выражение, но уголки губ дрогнули от улыбки.
— Каждый вправе ошибаться, и не следует судить человека по одному лишь проступку…
— То есть сглупила?
— Да.
Конечно. Ясное дело. Теперь разве что сгореть от стыда, превратиться в дым и улететь в трубу…
Дракон отложил рисунок — я успела разглядеть ветвистые рога над совсем не оленьим телом, — и пересел на мою кровать.
— Не расстраивайся. — На сей раз улыбка была сочувственной. — Всё обошлось. Ну, почти — Эдаро на тебя малость обижен. А то, знаешь, гисгулатские привратники нам такого наплели…
В дым. Немедленно. Прямо сейчас. Пожалуйста.
Я съехала затылком по подушке, всё-таки погрузилась в пододеяльную темноту и уже оттуда глухо пробубнила:
— Что теперь?
— Будем завтракать.
— Завтракать? — я удивлённо высунулась на поверхность.
— Ты спишь со вчерашнего утра.
— О-о-о…
— Неважно — всё равно вьюжит, и пока не утихнет, никуда не двинемся. Как думаешь, надолго?
Я пожала плечами: на сколько угодно. Дракон глянул искоса, чуть сощурился:
— Это правда из-за тринадцатой ночи?
Сердце ухнуло в живот. Я рывком села и уставилась на рисунок, лежавший на покрывале.
— Вы что…
Судя по усмешке, ему всё-таки хотелось немного напугать меня. Но он же и поторопился успокоить:
— История из тех, в которые неприятно угодить, но зато потом есть что вспомнить. Насмотрелись всякого, но разошлись мирно, без обещаний с обеих сторон. Ну, потом расскажу.
Дракон встал и, подхватив листы, шагнул к двери.
— Одевайся и приходи, пока твой супруг с расстройства не съел всё самое вкусное.
— Да я ведь…
— Лучше скажи это ему. Я и так понимаю.
Дракон ушёл, а я осталась одна в тёплой безопасной тишине. Одежда дожидалась на стуле, сложенная аккуратной стопкой — я бы и не сумела так выровнять. Поверх лежал браслет, весь искристый в отблесках огня; на спинке висела куртка — чистая и сухая, словно и не было ни грязного пола Двуличной таверны, ни вонючих подземелий с крысами.
Одевшись и кое-как пригладив встопорщенные волосы, я свесилась с кровати и нащупала сапоги. Они вдруг зазвенели; вытянув их на свет, я удивлённо воззрилась на крепко пришитые к голенищам медные бубенчики — по одному на сапог.
Кто и зачем не поленился взяться за нитку с иголкой, было очевидно. И что этот кто-то ой как долго станет припоминать мне глупое приключение — тоже. Но звеневшие сапоги грели ноги, на вороте рубашки легла почти незаметная заплатка, а на теле не осталось даже самой крохотной царапинки, и оттого многие мысли казались лишними.
…Пустынный уютно-сумрачный зал с широкими столами и полосатыми дорожками на скамьях выглядел незнакомо — то ли не запомнила со вчера, то ли вовсе не видела. Вкусно пахло смородиной и выпечкой, над дверью колыхался на сквозняке звонкий медный колокольчик.
Охотники расположились за столом у большой узорной печи. Потихоньку подбирая блины с резного блюда, Дракон с Эдаро что-то вполголоса обсуждали, а Карл с Котом играли в тавл. Все четверо — расслабленно-немногословные, чуть ленивые и такие…привычные. Увидав их теперь как будто со стороны, я вдруг очень многое про себя поняла. Представила, сколько всего могло случиться по моей дурости, и едва не разрыдалась. Во всём Альфхёльме — настоящем, не сказочном, — не сыскался бы шагнувший за порог на тринадцатую ночь, а они…
Моё появление, сопровождаемое звоном бубенчиков, Карл отметил лёгким кивком и чуть злорадной улыбкой. Кот взглянул только мельком. Означать этот короткий взгляд ничего не мог, но мне всё равно сделалось не то жутко, не то радостно. Я вспомнила то вчерашнее и… втиснулась на скамью между Драконом и Эдаро, хотя рядом с Котом оставалось свободное место.
Дракон издал странный звук — как будто чихнул.
Какое-то время все молча следили за игрой, а я, чувствуя себя кошкой, застигнутой на краже сливок, сожалела, что вчера не утопилась в лохани — пусть это и было бы чрезвычайно затруднительно. Бубенчики на сапогах предательски позвякивали, развеивая остатки моей и без того невеликой выдержки.
— Это ведь ничья. Даже я вижу.
— Ты ещё и играть умеешь? — Карл, не отвлекаясь от доски, слегка приподнял брови.
— Немножко.
— То есть ты всё-таки можешь просчитывать свои действия дальше, чем на шаг вперёд?
Я пристально изучала столешницу. На затёртых до гладкости досках светлели старые зарубки от ножа, похожие на лесенку.
— Это было глупо, — промямлила я. — Вздорно. Недальновидно.
— Золотые слова, — насмешливо восхитился Карл. — О чём ты думала?
Я пересчитала «ступеньки» пальцем: раз, два, три, четыре, пять.
— Хотела переждать в аргатском Приюте-на-Перекрёстке.
Эдаро выразил все свои чувства, цокнув языком.
— Переждать до чего?
Я сама толком не знала. Решение не относилось к тем, которые называют разумными или взвешенными.
Не получив ответа, Карл поднялся со скамьи.
— Ладно, стражники достаточно тебе наваляли, я доволен. Ешь, потом поговорим.
— А вот…
Кто-то наступил мне на ногу под столом, и я поспешно заткнулась.
— Нет, так и будешь ходить звенеть, — отрезал Карл и ушёл.
Я покосилась на Дракона. Он задумчиво выпятил нижнюю губу:
— Могло быть и хуже.
Я уставилась на миску с остывшей толокняной кашей. Есть вроде бы хотелось, но стыд стоял поперёк горла.
Кот потянулся к блюду с блинами. Взглядом пересчитал остаток и отдёрнул руку.
— Знаешь, почему Эдаро не любит рыбу? — спросил он.
Я помотала головой.
— Однажды Карл на меня здорово разозлился, — Эдаро заговорил нехотя, глядя куда-то в сторону. — Пожалуй, за дело. В наказание заколдовал: любая еда приобретала вкус рыбы; вода отдавала ею же. И так две седмицы.
— Ну, справедливости ради — злился он только седмицу, — заметил Дракон. — А вторую сам не знал, как снять плетение.
— Но Эдаро с того было не легче, — Кот тоже вышел из-за стола. — Вспомни об этом, когда снова соберёшься сделать странное.
Я так и застыла, занеся ложку над кашей. Дракон осторожно задел мою ногу, бубенчик звякнул.
— Кстати, не такой уж раздражающий звук.
Стоило им уйти, белая кошка, до того пушисто горбившаяся у камина, нагло запрыгнула на Эдаровы колени. Он её не прогнал, почесал чуткое треугольное ухо, провёл ладонью по шелковистой шерсти. Кошка зажмурилась и замурлыкала.
Я вздохнула в кружку с шиповниковым чаем.
— Прости меня.
Эдаро молчал, размеренно поглаживая кошачью спину красивой рукой. Девичья половина Даргоя за такого мужа передралась бы. А я? А я ещё и обидеть умудрилась.
— Я не хотела тебя задеть. Испугалась и… наворотила всякого.
Он на меня не посмотрел. Спросил как будто кошку:
— Почему ты сказала стражникам именно это?
Я пожала плечами.
— Первое, что на ум пришло.
— Вот как?
Ответ, похоже, был неправильный, и я поторопилась объяснить:
— Другого от меня и не ждали. Замужней женщине словно вовсе не полагается думать о чём-то кроме супруга — как увидят узор, так сразу: «Передай мужу», «Пускай супруг решает», «Муж позволит?» и прочее. В аптеке, в таверне, на постоялом дворе — везде. Словами о муже, по-моему, можно объяснять вообще всё. Понимаешь?
Эдаро повернул голову и посмотрел чуть удивлённо. Кошка приоткрыла один глаз — тоже почти вопросительно.
— …Дома совсем не так было. Все знали и дядю, и брата, но разговаривали со мной, Алисой, а не с Анджеевой сестрой или Алесардовой племянницей. А теперь — вот. И когда стражники спросили, в чём дело, то… само вырвалось. Но тебя я в виду не имела.
Подумала и прибавила:
— Ты хороший. С тобой это всё… не так обидно.
— Лиса, — Эдаро усмехнулся уже совсем как обычно — с ласковой укоризной. Рассеянно почесал кошачью холку и уточнил: — Но ты ведь знаешь, что альфёхльмские семейные порядки считаются очень вольными?
— Если сравнивать с каким-нибудь Южноморским краем...
— Со всем прочим Юканимом.
Я повозила ложкой по окончательно застывшей каше и, не найдясь с ответом, потянула её в рот.
Эдаро мягко отвёл мою руку:
— Не мучайся — невкусно. Ешь блины.
…Когда мы поднялись в комнату, Дракон, ясное дело, рисовал. Кот на низкой скамеечке у огня увлечённо колдовал над камешком, оплетённым разноцветными нитями. Карл, растянувшись на кровати во весь рост и закинув ноги на спинку, поглядывал на него и давал советы — больше тувара, чем рутина, — но, похоже, скорее мешал, нежели помогал. Возможно, нарочно.
— Если вы заняты, можно как-нибудь в другой раз… — я попятилась к двери, но упёрлась спиной в Эдаро.
Он хмыкнул и легонько подтолкнул меня вперёд. Стянул с Драконовой кровати подушку и, пристроив её за спину, уселся на большом сундуке у стены.
— Ты начинай, — велел Карл, не поворачивая головы. — Не то до утра просидим.
Я поискала взглядом, куда бы приткнуться, но свободное место осталось только возле Дракона, а мне хотелось спрятаться куда-нибудь в угол, чтобы меня и видно-то не было. Обогнув Кота по широкой дуге, я неловко покружилась по комнате, а Карл зевнул:
— Даже пытки утомляют меньше, чем твои метания.
Я оторопело уставилась на него.
— Он шутит, — сказал Кот, не отвлекаясь от своего занятия.
— Ага, — чересчур легко подтвердил Карл.
— Иди сюда, — Дракон похлопал по покрывалу рядом с собой.
Я со вздохом подчинилась. Уселась, подтянув колени к подбородку, снова вздохнула — всё утро только тем и занимаюсь. Ну, сама виновата — поводов хоть отбавляй.
— Что рассказывать?
— Всё, — Карл пожал плечами. — Ты на самый Равен родилась?
Ещё луну назад сочла бы вопрос странным. Ещё луну назад ответила бы, не задумываясь. Теперь же поёрзала, тщетно стараясь завернуться в край одеяла, и пробормотала:
— Праздновали на Равен. С самого начала так повелось.
Я опять замолкла, пробуя выстроить хоть какую-то последовательность из рассыпавшихся мыслей и воспоминаний.
— Мы всегда жили втроём: Алесард, Анджей и я — все Ордо, но, наверное, на самом деле дядю звали иначе, потому что... Той ночью, когда…
Для такого не было и не могло быть слов. Не здесь, не теперь и не для нас.
Дракон пошевелился, садясь ровнее, и туго набитый тюфяк промялся, отчего я съехала назад, к тёплому Драконовому боку. Привалилась к нему спиной и неожиданно ощутила некое подобие спокойствия.
На деле-то лишь слова теперь и остались, только говорить и можно — ничего не изменишь и не исправишь. И я принялась мало-помалу тянуть из себя колючие чёрные нити: снег, ночь, ледяные дядины ладони, «Пан Сегедар шлёт привет с дальних берегов»… У Карла, запрокинувшего лицо к потолку, руки были такие же белые, как у Алесарда, разве что без чёрных пятен вроде сажевых. Остальные Охотники, потерявшись в глубоком безмолвии, тоже смотрели кто куда — лишь бы не на меня. А я смотрела на них и в который раз думала: чья вина? Лучше, чтобы моя. Пожалуй, в любом случае моя — потому что сижу теперь здесь.
— …Он ничего не объяснил, но я догадалась, когда увидела Иннре. Она очень похожа на Анджея — ну, или Анджей на неё.
Общее оцепенение враз спало, Кот удивлённо обернулся.
— Ты ведь говорила, Анджеева мать умерла родами?
— Я повторяла услышанное от Алесарда. А он рассказывал всегда одно и то же, ни разу не запутавшись.
Я помолчала, а потом принялась подробно описывать своё «прежде»: как жили в доме без замков и засовов, как числили семьёй Юргена и всех Эбингов, и не боялись никого и ничего — во всяком случае, я не боялась… Вспомнила, как Юрген и Алесард дарили браслет за день до конца нашей жизни, и Карл протянул раскрытую ладонь:
— Можно?
Спросил не как обычно — только попробуй отказать, — а так, что я поняла наверняка: могу ответить «нет», и ничего не случится. Но я, конечно, не ответила. Мои странности превратились в его заботы, да и что теперь скрывать?
Карл осторожно покрутил украшение в руках, чуть слышно произнёс какие-то заклинания и озадаченно потёр переносицу, а я говорила, говорила и говорила. Поначалу думалось, что легче раздеться, чем вытряхнуть из себя всю память, всю любовь к тому, чего уже никогда не будет, но на деле всё оказалось до странного просто — то ли от того, что я слишком болтливая, то ли Охотники хорошо умели слушать.
Кот, обведённый тонкой полоской отблесков пламени, снова сидел спиной ко мне, я рассматривала его затылок и, путаясь в словах, ловила себя на остром желании сесть рядом — тогда что угодно можно было бы рассказать и что угодно услышать. А если бы как вчера, чтобы щекой к плечу и под уютную тяжесть руки, то хоть небо на землю упади — всё равно не страшно.
Испугалась собственных мыслей и покосилась на Дракона. Тот не шевельнулся, и я уверилась: не слушает.
Упомянула, что из магического в нашем доме допускались лишь светляки, а сам Алесард не колдовал ни единого раза — даже когда я упала с яблони и ободрала плечо, — и Кот спросил:
— А как же Анджей?
Сиди я рядом, было бы проще услышать этот вопрос? Было бы проще ответить — о том единственном, что хотелось утаить?
Дракон поправил одеяло на моей спине, чуть задержал ладонь — сочувственно и успокоительно, но горло всё равно перехватило, ведь моя память об Анджее — вся жизнь без одного дня. День этот я признавать не желала, но как только скажу вслух, он немедленно станет былью. Не получится утверждать — саму себя уверять, — будто брат от честолюбия и жажды знаний собрался в Мирр.
— Анджей колдовал, — хрипло проговорила я. — Дядя его понемножку учил.
— Я слышу какое-то «но», — негромко сказал Карл.
— Они… просто…
На самом-то деле, ох как не просто. Именно оттуда, из колдовства, и прорастали все сложности.
— Дядя почему-то не любил магов…
Он, помнится, твердил, чтобы я не доверяла им, и перед самой смертью повторил: маги опаснее всего. А у меня их теперь вроде как четверо. За одним из них я замужем. Доверяю ли я им? Больше, чем себе.
— Анджей догадался, что может колдовать, в четырнадцать.
Эдаро удивлённо присвистнул.
— Поздновато, да? — уточнила я.
— Назовём это так, — кивнул Карл.
— Дядя обучал его лекарству, но Анджею хотелось большего, а, по правде сказать, у него получалось не очень хорошо. Ну, я теперь это понимаю. Вот вы колдуете как дышите, всё так легко и ладно…
— Только со стороны.
— Может быть, — признала я. — Но Анджеево колдовство даже со стороны выглядело… натужным.
— Если бы я начал в четырнадцать и учился от случая к случаю, у меня бы тоже выходило натужно, — заметил Карл.
— Или ему ресурс не позволял, — возразил Эдаро. — Врождённый. Может, Алесард оттого и не хотел учить?
Я пожала плечами. Моих знаний о колдовстве в последние луны прибавилось, но оценивать минувшее я бы не взялась. Да и какая теперь разница?
— Словом, колдовство и разговоры о нём никого не радовали, — я вздохнула, глубже опускаясь в свою душевную топь. — А с год назад случилось особо… плохое. Анджей, кажется, сделал что-то… не то.
— Насколько не то? — Карл задумчиво хмурился.
— Мне не объяснили. Но дядю таким злым я прежде не видала.
— Из-за этого Анджей потом и ушёл?
— Ну да. Вроде того.
Карл глянул проницательно.
— Или нет?
Между ссорой и Анджеевым уходом минула не одна луна, и в дорогу брата погнало совсем другое… Но как же я скажу такое?
— Давай так, — тихо произнёс Кот, и в его голос хотелось укутаться, как в одеяло. — Если ты уверена, что это никак не связано с твоими сомнительными способностями к магии, историей родителей или ещё чем-то важным — можешь промолчать.
Тлевшее в моей памяти никак не могло коснуться Охотников, да и вообще кого бы то ни было — теперь. Но кому рассказать, если не им? Неужели так и носить, задвинув в дальние углы рассудка, пока не отравлюсь насмерть?
— Заканчивался соковик, — хрипло начала я и тут же замолкла. Слова жгли нёбо и нестерпимо горчили.
— Только не вздумай реветь, — попросил Карл.
Я мотнула головой: и не собиралась. Хотя, конечно, это была неправда.
— Он выдался удивительно тёплый. Обычно в это время белым-бело и вьюги, а тут подснежники распустились. Старый Рамо, ясное дело, и в них углядел плохую примету, но все остальные радовались….
Я плела что-то о цветах и тепле, а потом увидала, как смотрит Дракон — точно заранее ужасаясь причине моего многословия.
— Не слушай, пожалуйста. Не надо, — я просительно дёрнула его за рукав. — Анджей… Он…
Вот сейчас. Можно обойтись всего несколькими словами. Подробности ни к чему. Не обязательно рассказывать так же, как помню.
Весенний закат красит розовым макушки деревьев. К вечеру похолодало, но весна чувствуется в каждом глотке воздуха: талым снегом, берёзовым соком, ивовой пыльцой. Я развешиваю бельё во дворе: встаю на носочки, дотягиваясь до верёвок, морщусь от прикосновений мокрой ткани и любуюсь парусами, которые южный ветер надувает из простыней.
— Лисёна, иди сюда.
Анджей выныривает из-за рядов полотенец и занавесок и обнимает меня. Обнимает странно, не как всегда — за шею, чтобы взлохматить волосы, — а поперёк спины. Привлекает вплотную, заглядывает в лицо.
— Лисёна, — повторяет он и протягивает раскрытую ладонь.
На ней свернулась змейкой жёлто-синяя нитяная плетёнка с половинкой медной монетки — прибежище тех, кто на Инар не осмелился подарить птичку, или до Инара ждать не желает.
— Ты чего? — я вырываюсь из его рук и немедленно попадаю в холодные липкие объятия простыни. — Шутишь?
От Анджеева взгляда меня пронимает дрожь.
— Не шучу. Мы не кровные родичи, и люблю я тебя не как сестру. Всё ждал, что ты повзрослеешь и заметишь, но не дождусь ведь. Алиса, будь мне женой.
Корытце с выстиранным бельём опрокинулось в грязный талый снег, край расшитого полотенца смял тоненький голубой подснежник, пробившийся на проталине.
На крыльце стоит дядя. Лицо его словно высечено топором из дерева.
— Алиса, сходи-ка к Фарии, — говорит он мне. — Попроси у неё… мёду. Или муки.
Я не смею и рта раскрыть — до того Алесард страшный. На тряпочных непослушных ногах плетусь прочь со двора.
— Он позвал меня замуж.
Слова упали в наше молчание, как камни — в тихий пруд. У Кота сделались хрустальные глаза, Дракон и Карл переглянулись, а Эдаро — человек, приходившийся мне мужем, — вскинул брови с таким искренним изумлением, что я невольно ухмыльнулась.
— Зачем? — вырвалось у него.
— По-настоящему или как с Эдаро? — уточнил Кот, избавляя меня от очередного произнесения вслух.
— По-настоящему.
Эдаро хмурился.
— Но ты ведь… Мне казалось, вы были всё равно что родня. Разве нет?
Я беспомощно пожала плечами. Так я и думала: старший брат — и без всяких «почти».
— И что случилось после?
Я добрела до дома Эбингов, ввалилась в натопленную кухню и, ткнувшись лицом в чистый передник на коленях Фарии, надолго застыла. Она ни о чём не спросила — ни словом, ни взглядом. Просто гладила меня по волосам и, перебирая растрепавшуюся косу, тихонько напевала доэрганскую колыбельную.
— Фари, как понять, что любишь человека? Что он — тот самый?
Может, я чего-то не разумею? Может, правда не доросла?
Фария вопросом не озадачилась.
— Рядом с ним мир становится простым и правильным.
Но мой мир всегда был правильным. До сегодняшнего дня.
— Наутро Анджей ушёл, — сказала я, когда тишина сделалась невыносимой. — Обещал вернуться и спросить снова, но через луну к нам пришёл человек. Он сообщил, что на Йог-Даг сошла лавина. Анджей остался под ней.
Уставившись на свои руки, я не видела, как смотрят Охотники. Была уверена, что все слёзы из меня уже вытопились, но они вдруг снова застряли в горле куском пересоленного хлебного мякиша. Потом Дракон вздохнул, собираясь заговорить, я проглотила их и поторопилась вильнуть в сторону:
— Что вы знаете об Аримах?
Дракон вздохнул снова, на сей раз иначе.
— То же, что и все, — ответил Кот. — И — чуть больше, поскольку…
Он потянул последнее слово — не то сомневаясь, не то спрашивая, и за него договорил Карл:
— Человек, которому я доверял — и доверяю до сих пор — был иного мнения. Его звали Ульм, он служил библиотекарем в Гильдии и не сомневался, что Аримов объявили лаярре из-за разногласий с главой Ордена…
Карл объяснял, и его слова прорывались сквозь гул — как будто вьюга пробралась прямо в мою голову, и теперь вертится там, холодная, белёсая и шумная. Я слушала третью историю о родителях и их гибели, и эти истории попросту перестали во мне умещаться. А если есть четвёртая? Или пятая? Сколько их может быть вообще? В которую верить?
— Не молчи, а? — донёсся до меня голос Эдаро, и я сообразила, что уже давно стало тихо.
Слова, много сегодняшних слов, улеглись на плечи и заставили ссутулиться. До чего хорошо, что Дракон рядом — без него, наверное, растеклась бы неудавшимся студнем.
— Этот человек, Ульм, мог ошибаться? — промямлила я, потому что от меня ждали вопросов.
— На моей памяти такое случилось лишь однажды, — ответил Карл.
— Со вчера что-то переменилось? — изумился Дракон.
— Да, я вспомнил один его плохой совет.
— Какой? — спросила я, желая, чтобы все отвлеклись от меня и моего рассказа.
— Он сказал: «Выбирай Дракона».
Дракон как будто удивился, но напоказ закатил глаза: вот как всегда, начинается. А я вдруг догадалась, что это разрешение спрашивать. Не мне одной собственную изнанку выворачивать — Охотники решили по-честному сменять мою историю на свои, и внутри потеплело от благодарности.
— ...То есть, конечно, он тогда не был Драконом, но слова «мелкий», «белобрысый» и «дурковатый» не предполагали иных толкований.
— Мелкий? — не поверила я, пропуская «дурковатого» мимо ушей — удивилась бы, скажи Карл иначе.
— Были и такие времена, — усмехнулся Кот.
Константин
— Я совсем ничего не помню о доме, — начал Дракон. — И не потому что прошло много времени — я сразу умудрился всё забыть: родню, если она вообще была, название местности и причину, по которой попал к Ищущему. Помню только воду: много холодной воды — не то озеро, не то море.
— Из-за этого мы предполагаем, что его вырастили рыбы, — вставил Эдаро.
— Это я о выдрах вовремя не услышал, — весело оскалился Карл.
— Каких выдрах? — не понял я.
Алиса глянула на Старшего сердито, и он проглотил смешок.
— Потом расскажу.
— …Ещё помню, что с Ищущим мы ехали очень долго и в Гильдию явились в какое-то неурочное время — по весне, кажется, — а потому я надолго остался сам по себе. Прочие мальчишки были много старше, а вдобавок я, наверное, казался им странным…
— «Казался» здесь лишнее, — заметил я.
Белобрысый был тронутый — это все знали. Знание не подлежало сомнению, и я усвоил его, едва переступив порог учебного крыла. Помимо бурелома в башке ему достались волосы цветом в выгоревшую солому и зелёные глаза — не то безумные, не то взрослые. Его не то чтобы сторонились, но старались не замечать, а если чудила всё-таки напоминал о себе очередной несуразной выходкой — разве здоровый на голову додумается лечить лапу вороне? — его лупили. По имени никогда не звали, а только — «мелкий». Во-первых, потому что он был младше всех. Во-вторых — и правда мелкий.
День, когда мне впервые пришлось поднимать взгляд, чтобы видеть его лицо, я как-то упустил.
— Ну, может, и водились за мной некоторые причуды, — признал Дракон. — Слух и всё такое…
— Да причём тут слух? — возразил Карл. — Ты каждому встречному-поперечному первым делом сообщал, что в шестнадцать станешь драконом.
Алиса тихо фыркнула. Рассказ быстро увлёк её, позабытое одеяло сползло с плеч, и я обрадовался. Разговоры о семье её мучили, хотя я понимал, что без них не обойтись. Сама того не замечая, девушка натягивала рукава рубашки на ладони — жест, хороших чувств не обозначавший, и рассказывала такое, от чего во мне мешались странная тревога, колючая бесполезная злость и глупая ревность к давно мёртвому парню. Но теперь, слушая Дракона и Карла, Алиса постепенно успокоилась и расслабилась, и мне тоже стало чуть легче дышать.
— …Нёс он эту чушь чересчур уверенно — просто так не отмахнёшься. Потом, слава богам, уяснил, что не следует говорить подобное вслух, но всё равно к его шестнадцатому дню рождения мне стало не по себе. Вот, думаю, проснёмся поутру, а он…
— Алиса, это дурацкая история, — отрезал Дракон. — Сейчас они тебе такого наплетут…
— Конечно, дурацкая, — признал Карл. — Но умолчать о ней невозможно.
— Но день рождения-то вы знали? — уточнила Алиса. — То есть что-то о Драконе было известно?
— Карл видел отметку в каких-то списках, — объяснил Дракон. — Там указали девятый день красеня.
Едва договорив, замер. Повернул голову, уставился на Старшего, а тот увлечённо разглядывал потолок.
— Ты что… всё выдумал?
Карл пожал плечами и сложил руки на груди.
— Очень давно. Ты тогда толком не умел пользоваться даром.
Дракон растерянно моргнул — совсем как Алиса. Мы с Эдаро встретились глазами: «Ты знал?» «Нет».
Младший отодвинул листы, на которых рисовал, сел ровнее.
— Зачем?
Карл обвёл взглядом комнату: из одного угла в другой и обратно.
— Могу сказать, что пожалел тебя — и так-то богами обиженный, да ещё и без дня рождения. А могу — что Ульм велел с тобой подружиться.
В первую причину не верилось. Что такое жалость, Карлу того возраста, когда вообще мало кто бывает добрым, приходилось объяснять на примерах.
Дракон же и объяснял.
— И ты решил соврать?
— Все уже так привыкли, что я не считаю это ложью.
Дракон молчал, Эдаро растерянно тёр подбородок. Разговор, предназначенный для того, чтобы поберечь Алисину уязвимость и хоть как-то уравнять девушку с нами, определённо, свернул не туда.
— Что поменялось-то? — Карл посмотрел на Дракона.
— Да как тебе сказать…
— Сейчас бы речь не зашла — никогда бы не узнал.
— Вот именно.
Алиса тронула Младшего за локоть и примирительно улыбнулась ему снизу вверх:
— По-моему, выдуманный день рождения лучше, чем без дня рождения вовсе. О нём хоть история есть. Вы, правда, никак не соберётесь её рассказать…
Дракон очевидно хотел огрызнуться, но раздумал. Не сиди девушка рядом, он бы чрезвычайно подробно объяснил Старшему, что именно его расстраивает.
— Сейчас расскажу, — пообещал я, пока Младший торговался с собой. — Ночью мы сбежали из спальни. Разумеется, подобное запрещалось, но мы понадеялись, что никто не узнает — напрасно, конечно. Вина раздобыли — тоже зря. До сих пор помню, до чего оно было мерзкое.
— Сливовое, — уточнил Эдаро. — По сей день считаю, что не пил ничего хуже.
— С вином мы и отправились на Талльский Мел, — продолжил я. — Это место на берегу моря — пожалуй, самое красивое в окрестностях Мирра: скалы белые, словно снег, а море внизу всякий раз новое: то голубое и нежно-шёлковое, то чёрное, как баранья шкура, и пены больше, чем в пиве. Мел всегда казался мне как будто нашим собственным — да и сейчас кажется: ни разу посторонних не встретил. Добраться туда можно только по узкому ходу между камнями. Просто так его и не заметишь, а нам его показал Эдаро. Вот, кстати. Я никогда не спрашивал, но как ты его нашёл?
Эдаро глянул исподлобья, показывая, что вопрос неудачный. Вслух, впрочем, ответил уклончиво-насмешливо:
— Лишнее знание.
— У нас сегодня праздник сомнительных откровений, — возразил Карл.
— В отличие от прочего, это действительно неважно.
— Тем более, — сощурился Дракон. — Столько лет прошло — объясни им уже.
Эдаро посмотрел выразительно, и я без труда догадался: «Лет прошло много, а выхвачу я так, словно всё случилось вчера».
— Мне будет лениво вставать, чтобы до тебя дотянуться, — заверил Карл.
— Обещаешь?
Карл приподнялся на локте, разглядывая Эдаро с любопытством.
— Пообещать, что не встану с кровати, или что не соберусь тебе навалять?
Эдаро вздохнул и сдался:
— Помните, все вокруг считали, будто я ворую, потому что у меня водились деньги? Воровство было ни при чём, я просто взялся оказывать мелкие услуги панам, которые возили в Мирр кое-какие товары в обход портовых пошлин. Делали они этот как раз возле Талльского Мела.
— Контрабандистам то есть? — вкрадчиво уточнил Карл.
Эдаро утвердительно дёрнул подбородком.
— Деньги у тебя потом кончились, — вспомнил я.
— Контрабандисты тоже.
— И как же ты не закончился вместе с ними? — полюбопытствовал Старший.
— Повезло, — не стал скрывать Эдаро.
— Это ж сколько лет тебе было?
— Тем парням я сказал, что четырнадцать. Не смотри так, ты обещал.
— Вообще-то, не успел.
— Так что там со сливовым вином? — напомнила Алиса, вступаясь за супруга.
За меня бы так вступалась, я стал бы счастливее всех.
— Пили мы его до самого рассвета, — сказал Карл. — А на рассвете Дракон возьми и сигани со скалы.
Алиса оторопело уставилась на Младшего.
— Встал на краю, руки раскинул и шагнул, — подтвердил я. — Мы не успели не то что остановить его, а даже испугаться.
Дракон неловко провёл ладонью по волосам.
— Во мне говорило желание выяснить, полечу я или нет.
— Или сливовое вино, — предположил Карл.
— Не без этого, — покладисто признал Дракон. — Но всё ведь закончилось хорошо.
— Для тебя — да, — кивнул Карл. — Вынырнул целый и невредимый, крикнул, что под водой красивые огоньки… А у меня седые волосы появились.
— Теперь я думаю, что ты заслужил. И погреб — тоже.
Алиса вопросительно приподняла брови.
— За все проступки четвёрки перед Гильдией отвечает Старший, — объяснил Карл. — В то же утро меня позвали к Наставнику Кидо, а от него отправили на Гартскую винодельню, где я ворочал бочки и занимался прочей тяжёлой работой. Первые три дня обещал себе задушить Дракона, а остальные десять — самому вина не пить и этим троим не позволять.
— Как ты могла заметить, не случилось ни того, ни другого, — усмехнулся я. — Но Дракон окончательно стал Драконом.
— А почему именно девятый день красеня? — вдруг спросил Младший. — Только правду.
По лицу Карла было понятно, что правда Дракону не понравится. Он сел, спустил ноги на пол.
— В Береговых землях он зовётся Рыбьим праздником. Считается, что рождённые в этот день… странноваты.
В лице Дракона ничего не переменилось, а слышать я не мог. Ну, оно и к лучшему.
— Скорее всего, в записи значилось слово «слабоумный», да? — ледяным голосом уточнил он.
— Нет, — серьёзно ответил Карл. — «Чудаковатый».
— Мне казалось, мы шутим о «рыбьем сыне» из-за того, как Дракон плавает, — Эдаро поторопился вклиниться в разговор, грозивший вот-вот вывихнуться в ссору — вроде из-за глупости, а вроде и нет.
— Ни слова лжи, — кивнул Карл. Подумал и прибавил: — Остальное — всего лишь совпадение. Неудачное.
— А вот про Береговые земли… — тихо начала Алиса.
— Нет, эта запись просто попалась мне на глаза, — охотно объяснил Карл. — В одной книге.
Я почему-то сразу догадался, о чём он скажет дальше, и удивился: неужели правда чувствует вину за выдумку и готов расплатиться откровенностью?
Карл перевёл взгляд с Дракона на Алису, подбирая слова, которые сгодились бы для неё.
— Своим появлением на свет я обязан одному из йалтаваров Вирано — род ветвистый, богатый и прославившийся... Ну, назовём это склонностью потакать своим прихотям. Моя мать пополнила перечень таких прихотей. Ей было семнадцать, она служила в одном из поместий, и едва ли Барна Вирано спросил её согласия. Он считался жестоким даже по меркам своего безумного семейства, никто не рискнул бы ему возразить. Все отлично помнили, как однажды сын мельника обвинил йалтавара в надругательстве над невестой — мельницу новую пришлось строить… Да и мельники с тех пор были другие.
Карл поглядел на огонь в камине, не поленился подойти и поворошить дрова кочергой. На моей скамейке вдвоём было не уместиться, и он уселся прямо на пол, спиной к остальным.
— Словом, вышло как вышло. Когда оказалось, что она беременна, родители поторопились пристроить её замуж, хотя вряд ли кто посчитал бы случившееся бесчестьем. Округа была полна такими, как я — темноволосыми и синеглазыми, — но никого они не заботили. Йалтавары бастардам учёта не вели, а все прочие считали появление таких детей чем-то вроде судьбы: не зарекайся от тюрьмы, от сумы и от того, что твою дочь или сестру изнасилует пан Вирано… Случалось подобное и с жёнами, но тогда причинённое неудобство возмещали ивами и клёнами.
Оглянулся на Алису и невесело усмехнулся:
— Да, вот такой чудный край. Но там привыкли — видимо, жизнь без Вирано казалась хуже, чем с ними. Что до моего дома, то мать меня… Пожалуй, любила — насколько могла. Или жалела — это вероятнее. Однако человек, за которого её выдали и которого мне полагалось бы называть отцом, не сумел себя перебороть. Теперь-то я понимаю: мою мать он любил, почти обожал, а защитить не смог, и я стал ему каждодневным напоминанием о позорном бессилии. Имени своего он мне не дал, посему неудивительно, что в доме его родни меня называли… Ну, по-всякому. Через два года после свадьбы мать родила отчиму сына, и я даже его помню. На третью зиму он умер. После появились другие двое, и ко времени, когда мне исполнилось десять, оба были живы и здоровы. Но мать умерла. От серебрянки.
Карл рассеянно потёр ладони, провёл пальцем по белому следу ожога на правом запястье. Для меня этот шрам существовал всегда, а, значит, появился до Гильдии — видимо, где-то там, в доме, в котором Карлу не нашлось места.
— Я сразу сообразил, что дальше будет совсем худо, и начал откладывать хлеб для побега. Но тут в деревне появились Ищущие — как всегда после моровых поветрий. У меня нашли дар, но возиться со мной им не хотелось: я был старше положенного, а вдобавок не умел читать.
— Что? — поразился Дракон.
— Я думала, вы знакомы друг с другом чуть лучше, — пробормотала Алиса.
Я помалкивал. Эта история, в сущности, довольно нелепая, так и осталась между нами двоими. Обещая мрачному, скорому на расправу мальчишке не болтать, я точно знал, что обещание лучше выполнить, и придерживался этого мнения по сей день.
— Так вышло, — Карл развёл руками. — Никто из многочисленной не-родни не счёл нужным заняться моим обучением или хоть отвести в орсаг. Подозреваю, они попросту не заметили магический дар.
— И почему тебя всё-таки забрали?
— Отчим заплатил Ищущим. Помнится, тогда я страшно оскорбился, и потребовалось немало времени, чтобы догадаться: это лучшее, что он мог сделать для меня. Наверное, в память о матери — не иначе. А дальше…
Карл развернулся к Алисе, посмотрел на неё.
— Вот ты представь сборище из нескольких десятков мальчишек, каждый из которых — сирота, бастард, бродяга, воришка… Понятно, что новичков при встрече не обнимали. Однако мне повезло: я был двумя-тремя годами старше приобретённых товарищей, а потому сильнее. Вдобавок многочисленные двоюродные братья без конца упражнялись в изобретении прозвищ, намекавших на моё происхождение, а потому я привык сперва бить, а уже потом слушать, что они там бубнят и насколько это оскорбительно. Словом, шарахаться от меня начали на второй день — все, кроме Кота. Этот умник предложил сделку: он научит меня читать, а я должен присматривать, чтобы его не лупили.
Дракон с Эдаро удивлённо переглянулись.
— Не совсем так, — сощурился я. — Это важное уточнение.
— Тогда я понял именно так, — откликнулся Карл. — Сам дурак, ага. Знал бы, чем всё обернётся — послал бы тебя куда подальше.
Я ласково двинул его локтем в бок.
— …А потом я оказался в библиотеке. В наказание за мелкую провинность послали помогать библиотекарю — так я познакомился с Ульмом.
Карл вздохнул. Ульм ушёл четыре года назад — не умер, а именно покинул Гильдию и Мирр. Нашему Старшему остались горшки с фиалками, которые он приволок домой и расставил по окнам. «Ничего не смыслю в цветах, но, сдаётся мне, они у нас помёрзнут», — сказал я, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Карл принял мою правоту, и цветы стали поводом конопатить щели в рамах. Помнится, потом, год спустя, Ярек позволял себе едва заметные усмешки, переделывая нашу работу. Однако фиалки до сих пор исправно цвели каждую весну. Правда, прежде я не замечал, что непременно на Равен.
…Вот вернёмся в Мирр, а на подоконниках цветы — белые и синие. Алисе, наверное, понравились бы. Брысь ей понравилась бы непременно, и Вида с Яреком, конечно, тоже. Вида сперва обрадовалась бы, а потом принялась втихомолку вздыхать над Алисиными подходами к ведению домашнего хозяйства, но, разумеется, и её бы подкупили удивительные песни и сказки…
Я отчётливо понимал, что эти рассуждения непозволительно наивны, но прерывать их не собирался. Со вчера помнил невесомую тяжесть на руках и тепло шелковистой макушки под ключицей и хотел продлить это ощущение хотя бы мысленно, потому что ничего другого мне не осталось. Сегодня Алиса уже пряталась за Дракона, а на меня смотреть как будто избегала, и, сравнивая сегодняшнее со вчерашним, я тщился сделать хоть какой-то вывод — пускай безнадёжный, только бы определённый. Но определённость рядом с Алисой никогда не ходила, и от этого что-то внутри меня покрывалось осенним ледком.
Карл между тем продолжал рассказывать:
— Ульм сразу мне понравился. Я ему, видимо, тоже — если в библиотеке требовалась помощь, он всегда выбирал меня. Ну, так и повелось… Книг там было хоть отбавляй, и первой, которую я прочитал самостоятельно, оказалась вот та, про обычаи Береговых земель, — он покосился на Дракона и чуть виновато улыбнулся: видишь, не рассчитывал обидеть. — Вскоре Ульм сказал, что меня наверняка определят в Старшие, и настоятельно посоветовал, во-первых, выбирать тайле сразу, а во-вторых, присмотреться к «вон тому мелкому».
Дракон хмурился, хотя на деле казался больше растерянным, чем сердитым.
— Мысль о тайле была дельная, но совет про белобрысого чудилу звучал сомнительно. Сперва я пропустил его мимо ушей, потом ещё с луну прикидывался глуховатым, но Ульм настаивал — напоминал при каждом удобном случае, а времени в библиотеке я проводил немало. Словом, я решил попытаться: хуже-то не будет.
— Кому как, — вздохнул Дракон.
Эдаро громко фыркнул.
— А я чуть от страха не умер, заметив, что за нами всё время таскается этот… Его, кстати, кто-то Барракудой назвал, — и пояснил для Алисы: — Рыба такая, злая немножко.
Помнится, прозвище придумал мальчишка по имени Хальс. «Барракуда» к Карлу не пристало, а вот «Беззубый» к Хальсу приклеилось намертво. Ну, оно и понятно.
— Я читала, — сказала Алиса. — Правда, там употреблялись слова «свирепый», «чудовищный», «беда побережья» и…
Карл чуть приподнял брови. Алиса запнулась:
— Неважно. «За нами» — это за тобой и за Драконом?
— Да, — кивнул Эдаро. — Я…
Он запнулся и на миг словно провалился внутрь себя. Потом медленно произнёс:
— В семь лет я сбежал из дома и целый год бродяжничал. По случайности добрался до Мирра, где связался с шайкой уличных воришек. Поймали меня быстро, но пальцы рубить не стали — углядели, что маг и отдали в Гильдию.
Эдаро всегда начинал так: «В семь лет…» Как будто до этого ничего не было, как будто он сразу родился таким: семилетним и бездомным. Но если Дракон действительно всё позабыл, то что-то в Эдаро не оставляло сомнений: он помнит. Возможно, чересчур хорошо.
Город он никогда не называл, о семье не упомянул даже случайно, а по тому, что мы знали о нём самом, догадаться было затруднительно. Но однажды седьмой улам завёл нас в город Дег в Островных фольварках. Эдаро выдало то, как он шёл по тонувшим в грязи улицам: человек, смутно помнящий, что ждёт за следующим поворотом. И вместо того чтобы греться у камина в таверне — а стоял промозглый грудень, — он вдруг отговорился какой-то нелепицей о лавке с пряностями и ушёл.
«Надо идти за ним», — сказал Дракон, и мы с Карлом удивились: за Младшим не водилось привычки непрошено лезть в чужие дела. Но, конечно, я пошёл. Нагнал на другом краю заваленной дровами площади, а потом крался следом, гадая, что отвечать, если Эдаро меня заметит. Однако он был слишком занят мыслями о месте, в которое направлялся — то медленно, словно подумывая повернуть назад, то ускоряя шаги, будто решившись на что-то. Наконец улочки, похожие на ущелья, вывели нас на окраину, в нищий квартал, где подпирали друг друга гнилые хижины с осыпавшимися кровлями и скрипящими на ветру ставнями. Поворот, второй, третий… В конце улицы темнело обширное пепелище: остовы развалившихся печей и чёрные обломки с тревожным запахом гари.
Эдаро как на стену с размаху налетел. Остановился на половине шага и застыл. И стоял долго-долго — началась ночь. Я замёрз прятаться в вонючем проулке и всё думал подойти, но откуда-то знал: Эдаро мне этого не простит.
— …В Гильдии новичка, разумеется, решили бить. И не один на один, а всей толпой. Это что-то вроде традиции. — Эдаро, сейчас совсем не похожий на того, смотревшего на горелые дома, криво усмехнулся. — Легко я бы не отделался, если бы не Дракон.
— Я был маленький и глупый и верил в справедливость, — хмыкнул тот. — Поэтому попёрся защищать его. Тогда мне нос и сломали, кстати.
— Я предлагал поправить, — напомнил Карл.
— О, да, — Дракон закатил глаза. — Тебе было семнадцать, и ты недавно начал осваивать сращивание костей с помощью магии. Предварительно ты бы сломал его по новой.
— Ну ты имей в виду, никогда ведь не поздно.
— Нет, спасибо, мне до сих пор всё нравится.
— Я, конечно, понял, что Дракон…гм… не вполне обычный, — продолжал Эдаро. — Но он был первым, кто за меня заступился — я к такому попросту не привык. Бросать его стало как-то неловко, а затем он и вовсе не выдал нас с Котом, когда мы набедокурили в зале общих собраний. Хотя его самого заперли в карцер на полторы седмицы.
— О, да, это выглядело великим подвигом, — я кивнул и заметил, как смотрит Алиса.
В её взгляде читался не столько вопрос, сколько разрешение не рассказывать, если не хочется.
— Безумный король, — сказал я, и девушка опустила ресницы. — Доподлинно, достоверно, без всяких сомнений — я был там.
И воспоминания об этом поразительно живы.
— Ты едва ли слышала об иштанах Эсхе. Таких семейств по всему королевству хоть отбавляй: дом в городе и два-три небольших поместья. Ну, в нашем случае город не какой-нибудь, а столичный, но это заслуга деда…
Я этот дом почти и не помнил — обычно мы жили в фольварке на границе между Тановским Поречьем и Озёрным краем, а в Мирр приезжали на семейные праздники. Тогда в большой зале накрывали длинный стол, во главе которого восседал величавый старик с белыми волосами и холодно-светлыми глазами — словно из осеннего тумана тянет сырой сквозняк. Многочисленные родственницы трепали меня за щёки и восхищённо шептали «До чего похожи», а я маялся страхом: неужели буду как этот старик?
— Мне было восемь, когда всё случилось, — проговорил я, отряхиваясь от прикосновений давно умерших людей. — Наверное, отец о чём-то догадывался, потому что в то лето вопреки обыкновению мы поселились в самом дальнем от столицы поместье — почти в Южноморском крае. Прожили там луну, и стоял липень, когда…
С утра я возился с завтраком под строго-насмешливыми взглядами родителей и двоих старших братьев, а после помчался на задний двор. Братья были много старше, и потому пока, по малолетству, мне дозволялось играть с детьми прислуги или деревенскими. Отец не находил такую дружбу предосудительной, полагая, что шляхтичу есть чему поучиться у крестьян. Едва ли он имел в виду умения ругаться и драться, но именно они предсказуемо оказались наиболее полезны, когда я загремел в Гильдию.
— … Я возвращался с реки, весь в зелёной тине, когда у ограды встретил кухарку Юльму. Она отвела меня в угол за печью и попросила назваться её сыном. Загорелый и грязный, я не отличался от деревенских мальчишек, и потому вошедший в кухню королевский гвардеец в мою сторону и не посмотрел.
Латы на нём были начищены до блеска. На груди краснело древо — знак королевского рода Вранов. Потом долго, очень долго я не мог спокойно смотреть на него, хотя в Мирре древо встречалось на каждом шагу.
— …Наутро в сенном возе я уехал к родичам Юльмы. Потом очутился в Гильдии и даже вроде бы под чужим именем — во всяком случае, так мне казалось, пока четыре года назад я не получил королевское веление явиться во дворец. Не знаю, как это вышло. Может, стараниями Юльмы, но после я так и не сумел её отыскать.
Я невольно потянулся к кольцу, висевшему на цепочке под рубашкой. Девиз семьи Эсхе гласил: «Высота духа и скорость решений». Мой собственный свёлся к словам Юльмы: «Не забывай, кто ты».
— К тому времени король Эдан уже два года возвращал уцелевшим шляхтичам их имущество, и, разумеется, я пошёл. Вернее, мы пошли…
Вообще, в коротком письме, которое вручил мне каменнолицый мужчина с красным древом на плаще, не содержалось ни слова о возможных спутниках, но тайле заявили, что одного меня не отпустят, и безмолвно стояли за спиной, пока король проникновенно рассуждал об ошибках отцов и необходимости прощения сыновей сыновьями.
Едва ли среди вот так приходивших во дворец нашёлся хоть один, кто не принял бы доводы Его Величества: мёртвых не вернуть, фольварки ветшают без хозяйского глаза, а благополучие королевства под угрозой. Ну, и в конце концов, династия королевских палачей не прервалась с воцарением нового правителя — это вслух не произносилось, но, определённо, подразумевалось.
Впрочем, я не слишком пристально размышлял о справедливости слов молодого короля — Карловы пальцы стискивали мой локоть так, что я думал исключительно о том, как бы не завыть, и моё сдавленное угуканье было истолковано как нужно: «Вы безусловно правы, Ваше Величество. Благодарю за милость».
— …Так нам достался дом в Мирре и одно поместье. В семье их было больше, но королевские дары пересчитывать не принято. Поместье я сразу продал.
Я бы всё равно туда никогда не поехал. Южноморский край далеко.
— …Деньги ушли на починку дома, который полтора десятилетия простоял пустым. Но, увы, даже после таких трат он не вырос в цене достаточно, чтобы... — я споткнулся на полуслове, поняв, что могу сказать лишнее. — Словом, не подорожал вовсе.
— Чтобы что? — Алиса не проявила своей обычной чуткости к недомолвкам.
— Чтобы на деньги с продажи откупиться от Гильдии всем четверым разом.
— Это много?
— Тогда — почти тысяча клёнов.
Она ойкнула удивлённо и испуганно.
— А теперь?
«Девчонка и ещё один улам».
— Теперь меньше.
Или больше — это как посмотреть.
— Сколько?
Карл хмурился, не понимая её внезапной настойчивости. Ну да, ведь не он говорил Алисе о двадцати пяти золотых, положенных за её голову.
— Приблизительно… — начал было Старший, но замолк, встретив мой взгляд.
— Немало, — сказал я.
Дракон, кажется, догадался и увёл разговор в сторону:
— Поэтому мы усердно копим. Вернее, пытаемся… По крайней мере, стараемся своевременно забрать деньги у Эдаро. И живём в доме, да.
— На самом деле, я просто не выгнал их вовремя, — уточнил я.
— Да ладно врать-то, — возмутился Эдаро. — Ты сам нас звал.
— Я был пьян.
— А это уже другой вопрос.
Алиса улыбалась. От этой её улыбки мне сделалось до непривычного уютно — чувство, на постоялых дворах не возникавшее.
— Может, пообедаем? — предложил Эдаро, лениво потягиваясь.
— Мы недавно завтракали, — возразил Карл.
— Ты за окно смотрел? В такую погоду разве что есть да спать.
— Ещё можно сказки послушать, — прибавил Дракон. — Или вот песни — тоже хорошо...
— Доэрганцы верят в доброго духа вдохновения, который снисходит лишь к тем, кого угостили сладостями, — задумчиво проговорила Алиса, отряхивая с рукава невидимые соринки. — А без вдохновения никак.
— Пастила духу сгодится? — с нарочитой заботой осведомился Эдаро, роясь в сумке.
— Только сливовая. И чтоб с орехами.
…За окном валил оглушительный снегопад, в каминной трубе гудел ветер, и пламя то тянулось вверх, то опадало. Алиса рассказывала очередную историю о лиственничных рощах, упрямой любви и волшебном золоте — красивую и страшную, как сам Север. Голос её лился подобно свету, я слушал его и смотрел на него, и мир обретал удивительную правильность — словно так было всегда, и иначе быть не могло.
Глава 24. Глухомань
Эдаро
Глухомань представляла собой ровно то, что сулило название: угрюмый ельник, перемежаемый страшноватыми серыми берёзами, волчий вой безлунными ночами и несколько деревушек, запрятавшихся в лесной чаще вдали друг от друга. В деревушках стояли дома из толстенных почерневших брёвен, между которыми неизменно торчали клочья мха. Крохотные оконца, поднятые высоко над землёй — не то от сугробов, не то от паводков, — больше походили на бойницы.
Жители были под стать домам: хмурые и неприветливые, они смотрели на чужаков чересчур косо. При разговоре как-то особенно растягивали некоторые слова, и оттого казалось, что собеседник постоянно борется с зевотой. Весь остальной мир они называли «там, за лесом».
Первую ночь мы провели в обшарпанной таверне, уцелевшей не иначе как со времён, когда Глухомань ещё не стала Глухоманью. Хозяин оказался мертвецки пьян, а из прислуги обнаружился только глухонемой конюх — с лошадьми, правда, обошёлся хорошо.
Внутри царила паутинная разруха, и даже Карл, обычно терпеливый к подобным неудобствам, брезгливо покривился. Заснуть сумела одна Алиса, притом сразу за ужином: втиснувшись на узкую лавку между мной и Драконом, поёрзала, устраиваясь поудобнее, и вскоре уже тихо сопела, привалившись к Драконову боку.
Мы ложиться не стали. Лавки были всем коротки, да вдобавок гнилы и скрипучи, а стелить плащи на заплёванный пол не хотелось. Так и сидели, тихо разговаривая или по очереди погружаясь в зыбкую дрёму, пока на дворах не заголосили хриплые петухи.
Дальше двинулись усталые и голодные, а Глухомань простиралась впереди ещё на седмицу пути. Древняя дорога угадывалась под снегом до странного хорошо, и я почти собрался полюбопытствовать вслух, где король Йон сыскал таких мастеров, но подумал, что не больно-то хочу знать ответ — во всяком случае, здесь, среди воронья и ельника.
Дорога змеилась вместе с широкой рекой, на которой дымных полыней было по десятку на изгиб. Пар поднимался над чёрными зеркалами, свивался, расплывался и превращался в туман, оседавший инеем на ветках деревьев.
— Почему река так называется? — спросил я, когда мы опасливо пересекали застывшую протоку с остатками давно рухнувшего моста. — Мертвяк?
— Какой ещё Мертвяк? — Алиса, ехавшая чуть впереди, удивлённо обернулась.
— На карте обозначено.
— И не только на нашей, — подтвердил Дракон.
— Тепляк, — сказала Алиса. — Через Глухомань течёт Тепляк. На дне бьют тёплые ключи, и потому река не замерзает даже в самые морозные зимы — сплошные полыньи.
Кот тихо хмыкнул. Обычно как раз Алиса плела что-то таинственное и неправдоподобное, а мы искали разумные объяснения названиям, но теперь я просто обрадовался: Тепляк лучше Мертвяка.
— Сонное озеро тоже редко замерзало целиком, — вспомнила девушка, поглядев на очередную парящую полынью. — Говорили, из-за того, что во время сплава много деревьев тонет и потом гниёт на дне. Но в детстве я думала, будто это незримые под водой варят уху.
— Я и сейчас готов поверить в такое объяснение, — усмехнулся Карл. — С них сталось бы.
И тут же плавным движением пригнулся к лошадиной шее, пропуская быстрый росчерк над головой. Я отклонился в сторону, но нечто всё равно упало на моё плечо, и я схватился за нож, а Дракон расхохотался — от этого звука с ближайшей ели снялись потревоженные вороны.
Белка, задержавшись на миг, спрыгнула с моего рукава и помчалась к ближайшем дереву, оставляя бусы следов на снегу.
— Мелочь несчастная, — буркнул я.
Зверёк, забравшись на ветку, смотрел сердито и словно с осуждением.
— Кого-то напоминает, — заметил Карл, оглядываясь. — Мелкая, суетливая, свалилась на нас нелепо и по явному недоразумению…
Мы заулыбались, Алиса гневно фыркнула. Бубенчики на её сапогах позвякивали от каждого шага лошади. Были они совсем небольшие — наверное, предназначались для какой-нибудь маленькой, но зловредной козы, — и звенели достаточно тихо, чтобы никого не раздражать. Ну, может, кроме самой Алисы.
...На привал мы остановились на пологом берегу. На повороте реки, над стремниной, вился пар, склонившиеся к воде деревья покрылись коростой многодневной изморози, похожей на звериную шерсть.
Дракон кормил лошадей, Карл ушёл в лес за дровами, а мы с Котом возились с обедом — давно разделённые обязанности, устоявшийся обиход. Алиса путалась под ногами, стараясь помочь, но на деле лишь мешая. Надо бы найти ей какое-то занятие на такие случаи, а то берётся то за одно, то за другое, не может сладить ни с чем и только печально вздыхает.
— Сбегай до ручья, — я вручил ей котелок.
Кот отвлёкся от мешка с посудой, нахмурился — не хотел отпускать одну.
— Тут два шага пройти, — успокоил я. — Вон ручей-то.
Он чуть покривился:
— Всякое может случиться.
Алиса весело сощурилась:
— Не бойся, с тобой останется Эдаро.
Я догадался, что она дразнит Кота, и удивился. А потом заметил, как Мур-Мур — воплощённое хладнокровие, образец умения владеть собой, — начал вроде бы... краснеть. Я потрясённо уставился на него, а Алиса, перепрыгнув поваленное дерево, убежала к роднику, сопровождаемая тихим звоном.
— Беги-беги, — сказал Кот ей вслед. — Я тут подожду.
Провёл ладонью над кучей веток, сложенных на костёр, и плетение, куда более сильное, чем требовалось, опало на хворост — пламя взметнулось столбом.
— Эй! — я шарахнулся в сторону. — Поспокойнее.
В ответ Кот взглядом посоветовал держать шутки при себе.
— Всё равно ничего не понял, — пробормотал я, с любопытством косясь на него.
— Тебе же лучше.
Меня изумляло, как легко Алиса, порой даже сама не замечая, выводит его из равновесия, и с такой же лёгкостью равновесие возвращает — опять о том не догадываясь. Как быть с этим наблюдением, я не знал: вроде бы не моё дело, но Алиса мне жена — пусть и не так, как принято у прочих людей. Ответственность за её будущее всяко на мне, а у Кота в этом смысле имелся недостаток, который я прежде таковым и не считал: однолюбом Мур-Мура было не назвать — Карл не просто так опасался, что Алиса ему быстро надоест. Однако то, что я видел каждый день, уверяло меня в обратном, и получалось сплошное противоречие. Чем больше проходило времени, тем острее оно становилось.
Кот, конечно, догадывался о моих сомнениях. Вот и теперь посмотрел хмуро, и я подумал, что однажды нам всё-таки придётся об этом заговорить.
— Знаешь… — начал я.
И забыл, о чём хотел сказать, потому что увидал коня. Конь был сказочно хорош: серебряно-белый, с роскошной гривой, шёлком стекающей до самых копыт, с изящным изгибом шеи и тонкими, словно из кости выточенными ногами. Красуясь, он гарцевал по поверхности воды, утопая в клубах перламутрового пара.
Я залюбовался и не сразу сообразил, как это нехорошо. А когда сообразил, было поздно.
— Держи лошадей! — крикнула Алиса.
Но мы не успели. Только что спокойно поедавшие овёс из торб или рывшие снег копытами, все пять лошадей сорвались с места и бросились к берегу. Дракон поймал Гору за уздечку, но она вздыбилась, сшибла его с ног и потащила по снегу. Я кинулся следом, но ослеп от снежной пыли, а когда проморгался, лошади уже мчались по мелководью и одна за другой скрывались под поверхностью.
— Бросай! — гаркнул Карл, но Гора рухнула в глубину, увлекая Дракона за собой. Кот прыгнул следом, Карл поймал Алису, которая тоже собралась спасать Младшего.
Толком испугаться никто не успел — над чёрной водой показалась голова Дракона, потом вынырнул Кот. Кашляя и ругаясь, они добрели до берега; с обоих ручьями стекала вода.
— Водяная ты крыса! — Алиса гневно развернулась к реке. — Сволочь!
Мы молча переглядывались.
— Что это? — севшим голосом спросил я.
— Йелен, — печально и зло вздохнула девушка.
Дракон потряс волосами, обрызгав всех. Карл опустил руку ему на плечо, создавая согревающее плетение.
— Водяные лошади, да? — вспомнил Кот откуда-то из марева рун и пара.
— Вроде того, — кивнула Алиса, заворожённо наблюдая, как одежда на нём высыхает. — Не совсем и не всегда лошади, но однозначно водяные.
— Те, от которых колокольчики вешают? — кашлянул Дракон. — Серебряные, медные или какие там ещё?
— Они самые.
Я смотрел на равнодушную реку: зеркальная гладь и звенящая тишина — будто и не было ничего.
— Я так понимаю, лошадей нам теперь не видать?
— Не обязательно, — Алиса задумчиво подёргала прядь, выбившуюся из-под капюшона. — Надо звать хозяина реки и договариваться.
Мы разом повернулись к ней:
— Ты что?
— Белка спятила?
— Мне послышалось?
— Даже не думай.
Алиса шумно фыркнула и набрала побольше воздуха, сделавшись похожей на воробья в морозы.
— Там наши лошади! А ещё — все вещи и еда!
— А мы живые — здесь, — возразил Дракон. — И добровольно к нечисти никто не полезет.
— Они украли всё, и если…
— Прискорбно, — согласился Кот. — Но начни мы вызывать здешнего речника, станет только хуже. Я по горло сыт славными соседями. Пусть подавятся.
— В последний раз, когда я пытался о чём-то договориться с незримыми, это едва не стоило мне жизни, — напомнил Карл Алисе.
— В последний раз с незримыми не вы договаривались, — процедила она.
— Если уж на то пошло, то в самый последний раз мы умудрились обойти без договорённостей, — уточнил Кот. — Мне понравилось, я собираюсь продолжать.
— Но…
— Нет, — коротко сказал Карл, и Алиса умолкла.
Потери оказались велики: пять лошадей, вся сменная одежда, большая часть запасов еды, лекарства, самаррские камни, мелкое, но дорогое оружие вроде ножей и сверх того — бессчётное число предметов, которые мне сходу не удалось вспомнить, но которые непременно вспомнятся позже. Уцелели еда, посуда, гитара и ненужный теперь овёс. «И мы сами», — прибавил Карл, но я начал сомневаться, такое ли это достижение. Где взять столько денег? И как добыть всё остальное, поскольку ясно, что в захолустье вроде Скаура самаррских камней не купишь и за всю городскую казну. А до Скаура ещё добраться надо — идти пешком через заснеженный лес… Сколько? Седмицу, полторы?
Мысль о переговорах с обитателями Тепляка перестала казаться такой уж глупой.
…Крупы в закипевшую воду мы засыпали вдвое меньше, чем собирались полчаса назад. Пообедали в скорбном молчании, в таком же молчании распределили уцелевшие пожитки и дальше двинулись пешком.
Глухомань, и без того негостеприимная, теперь нравилась мне ещё меньше, и с каждым шагом эта неприязнь усиливалась. Ремень сумки неудобно оттягивал плечо; дорога под ногами оказалась куда как заснежена — иногда я проваливался по колено. Она всё так же тянулась берегом, то отступая в сторону, то прижимаясь к самой кромке незастывшей воды. Мы тревожно посматривали на лёд с антрацитовыми полыньями, но река оставалась тиха и безмятежна.
— С чего лошадей понесло в воду? — спросил я, обернувшись к Алисе. — Утонули ведь.
— На йелен повелись, — объяснила она, поправляя чехол с гитарой за спиной. — Лошадь как завидит йелен, так пиши пропало. Это как... Ну, мужчинам они иногда предстают красивыми девушками.
Дракон хмыкнул.
— Звучит как упрёк, — заметил я.
— Ну что ты, — усмехнулась Алиса.
— А людям зачем?
— За тем же, зачем и лошадям.
— Только мужчинам?
— Ещё детям. Подманивают красивой игрушкой или сладким пряником и утаскивают. Но иногда возвращают домой — бывает, через половину дня, а бывает, лет через восемь…
Дракон покачал головой, осуждая не столько йелен — нелюди, что с них возьмёшь? — сколько северян, терпеливо сносящих подобное соседство.
— Как вы до сих пор здесь живёте, а?
— Подвешиваем серебряные колокольчики, — вздохнула Алиса, снова поправляя гитару. — Местные обычно знают, что поблизости обитают йелен, и защищаются таким образом.
— И никому не мешает? — усомнился я.
— Ты просто не видал травы на тех лугах, где гуляют йелен.
— Да-да, спихни в реку сына старосты и начинай сенокос, — съязвил Карл.
— Йелен не требуют жертв, — насупилась Алиса.
— Они сами их берут.
…Мы плелись через лес до ранних сумерек. Алиса, шедшая последней, уже не задавала вопросов и не рассказывала историй. Кот забрал у неё гитару — девушка даже для вида не стала отказываться, — но угнаться за нами ей всё равно было трудно.
— Ночуем? — предложил я, в очередной раз оглядываясь на неё.
— Соглашусь, — кивнул Карл.
— А я бы прошёл немного вперёд, — Дракон озирался по сторонам. — По-моему, пахнет дымом.
— Вот и сходи, — решил Старший, усаживаясь на поваленное дерево, наполовину перекрывшее дорогу. — А мы пока дождёмся человека, который трижды умудрился от нас сбежать.
— Четырежды, — поправил я, садясь рядом.
— Зависит от того, как считать.
Дракон сложил сумки на снег и зашагал-побежал дальше по дороге. Я моргнуть не успел, а он уже скрылся за поворотом.
К нам подошёл Кот. Снял с плеч сумки, аккуратно прислонил к дереву гитару в чехле и уселся на снег.
— Так мы долго будем идти, — вздохнул Карл.
— В ближайшей деревне можно раздобыть лошадь, — сказал Кот. — Для Алисы и вещей.
— Представляю, сколько запросят здешние крестьяне по зиме за какого-нибудь доходягу, — покривился я.
— Сдаётся мне, здешние крестьяне не продадут лошадь даже за пяток клёнов, — возразил Карл.
— Так это если добровольно… — Кот что-то рассматривал не то на небе, не то в ветвях дерева.
Карл ухмыльнулся:
— Раньше у нас за совесть отвечал один, а теперь их двое. Не убедим.
— Первый не осудит, а второй рассказывать не обязательно.
Вроде шутили, но вот это «необязательно рассказывать» с каждым днём становилось всё сомнительнее, всё тяжеловеснее — как туча, наползающая с края безмятежного неба и сулящая снегопад посреди липеня. Конечно, было бы глупо сразу, в Регенаре, уточнять, что, если не видел смерти мага, то телу надо отрубить голову, и что смерть Алесарда оказалась как раз из таких непонятных... Вспоминать, как Йорик надумал изображать героя, тоже не следовало, да и признаваться, что половина Даргоя слышала, как Карл назвал Таро пособником лаярре, также не годилось. Но теперь «глупо» превратилось в «невозможно», «сразу» обернулось «слишком поздно», а из всего вместе получалась вроде как ложь.
Алиса подошла и молча устроилась возле Кота. Посмотрела виновато, вздохнула тяжело.
— Купим тебе пони, — утешил её Кот. — Лошадь нам не продадут, а вот пони, глядишь, удастся раздобыть.
— В Альфхёльме их не держат.
— Тогда барана. Будет ездовой.
— Баранов у нас в избытке, — пробормотал Карл.
— Ты чересчур строг к себе.
Карл потянулся к Коту через мою голову, но на повороте дороги показался Дракон. Он возвращался таким лёгким размашистым шагом, что я даже позавидовал этакой бодрости.
— Надо пройти чуть-чуть, — пообещал он, приближаясь и подхватывая сумку. — Деревушка невелика, но приютить должны.
— Ну да, ну да… — протянул Кот, и Алиса бледно улыбнулась, поймав его взгляд.
…С «приютить» мы поторопились. Деревня была мала — на единственной улице не набрался бы и десяток домов, — и чужакам в ней не обрадовались. Во всех дворах заходились хриплым лаем псы.
— Кто такие? — хмуро спросил молодой мужик с рябым лицом. Жилистые ручищи покоились на обухе топора, нарочито небрежно заткнутого за плетёный пояс.
За ним стояли ещё пятеро: трое взрослых мужчин, мальчишка лет шестнадцати, державшийся за оберег на груди, и древний старик. Остальные жители деревни, наверное, наблюдали из-за приоткрытых дверей домов.
— Нам бы переночевать, — обаятельно улыбнулся я, обводя перед собой полукруг. — А то неприятность приключилась, йелен лошадок увели…
— Вы как здесь оказались?
— Путь сокращали, — безмятежно пожал плечами Кот. — Трактом ехать долго.
Мужик смотрел с сомнением, и Кот прибавил:
— Мы заплатим. Половину клёна.
Старик значительно кашлянул, а мне чуть дурно не стало. За мрачные морды и ночёвку на холодном сеновале — половину клёна?
— Ну, хотите платить — мы возражать не будем, — мужчина посторонился, пропуская нас в калитку в изгороди. — Я здешний староста, Олвеном звать. А вы кто такие?
— Домой со службы возвращаемся, — пояснил Кот. — Я Рахо.
Мы по очереди назвались прозвищами, а Алиса сказала «Юта», и Олвен повёл нас по тропе, которую здесь считали улицей. Руку с топора он не убрал, на ходу предупредил:
— Дома, чтоб пятеро влезли, у нас не найдётся.
— Да нам хоть где, лишь бы тепло и сухо.
И чтобы без клопов и вони, но с горячей едой…
Олвен остановился напротив покосившегося дома. Просевший конёк крыши походил на хребет старой собаки, из-под стрехи свисали клочья соломы и выцветшего мха. К кривому крыльцу тянулась едва расчищенная тропка, и я уже знал, чем придётся расплачиваться за ужин. Только бы дрова у них были наколоты…
— Товис! — хрипло крикнул староста, опасно облокотившись на хлипкий плетень. — Товис, отворяй!
На крыльце появилась сухопарая старуха, до самых глаз закутанная в плешивую шубу и яркий платок, совсем новый на вид.
— Чего разорался?
— Путники переночевать просятся.
Старуха, щурясь и дёргая подбородком, придирчиво оглядела нас и поджала губы.
— Ты рожи их видал? — осведомилась она у Олвена так, словно нас здесь не стояло. — Разбойничьи рожи-то. А вон тот, поди, ещё и убийца, петля по нему плачет.
Узловатым пальцем она указала на Карла, и Дракон закашлялся.
— …Куда их пускать-то? Совсем одурел? Я даже к овцам их не пущу, потому как…
— Ива, Товис, — щедро пообещал Олвен.
— А если они со мной дурное сотворят?
Карл наступил мне на ногу: не вздумай пошутить, но я и не собирался — очень уж хотелось спать в тепле.
— Так пусти девицу, — предложил Олвен. — Глянь, какая мелкая — чисто дитё.
Алиса сердито тряхнула головой, я тихонько пихнул её локтем: стой спокойно. Старуха задумчиво жевала губами, изучая девушку.
— Вот поеду в город по лету, а ты дашь мне целую иву, и я куплю тебе пряников, — посулил Олвен.
— На иву еды накупить? — возмутилась Товис.
— Тут уж сама решишь, — улыбнулся староста. — Так что, остаётся девица?
— Да какая ж она девица, если…
— Товис.
Старуха молча махнула рукой, похожей на ветку.
— Одну не оставим, — спокойно сказал Кот, и Олвен сердито надул щёки.
— Не пущу! — отрезала старуха. — Чтоб вы в моём доме невесть чем занимались да…
— Она моя жена, — я снял перчатки. — Законная, богами данная.
Дракон криво усмехнулся: ах, если бы богами.
— Вот за то боги и наказывают, что всякие…
— Две ивы? — оборвал её брюзжание Кот.
— …ина на вас нет, — проворчала старуха и удалилась в дом, оставив дверь распахнутой.
— Кого на нас нет? — озадачился Дракон.
Я отмахнулся.
— Посчитаем это приглашением войти. Осталось дождаться приглашения поужинать.
— Главное, чтоб на ужин были не мы, — прошептала Алиса, цепляясь за мой рукав.
Тайле трогательно помахали нам на прощание.
Дракон
Шаткая лесенка с верхнего двора стонала под моим весом, но Карл и Кот, спавшие в жилой части, не должны были услышать — стены в доме по-северному толстые. Я прокрался через сени, по памяти огибая углы и предметы: где-то здесь стояли вилы, а вон там — детские салазки и какой-то бочонок… Добрался до двери, тихо-тихо отодвинул засов и вышел на крыльцо — тоже, штирр побери, скрипучее... Однако осторожничать было некогда: очень я сомневался, что Эдаро устоит перед Алисиным умением уговаривать. Уж если она замыслила глупость, то непременно втянет в неё всех, кто окажется поблизости.
Деревушка, залитая лунным молоком, застыла в глубоком сне; серебряно блестели заснеженные крыши и высокие сугробы — нарисовать бы, но я совсем не умею обращаться с красками.
Проснулся и вылез из-под крыльца лохматый пёс. Не залаял, а криволапо подошёл, виляя хвостом — недаром я втихую скормил ему половину собственного ужина. Главное, чтобы прочая животина не разоралась: гуси какие-нибудь или не в меру чуткий петух…
Призывая богов поберечь сон брехливых собак, пустыми огородами я дошёл до двора Товис. Хилый домик в синеватом свете казался громадой, нависающей над снежно-плоским миром. В его тени тихо спорили знакомые голоса.
— Пойдём уже, — прошипела Алиса и, видимо, переступила с ноги на ногу, потому что бубенчики зазвенели.
— Ещё чуть-чуть, — отозвался Эдаро.
— С чего бы ему приходить?
— С того, что он знает меня и кое-что успел понять о тебе.
— Если ты такой умный, то что мы здесь делаем? — спросил я.
Алиса ойкнула от неожиданности, а Эдаро спокойно ответил:
— Собираемся идти за лошадьми.
Я перешагнул давно полёгший плетень и мрачно поглядел на смутно белевшие в темноте лица.
— «Собираемся»? То есть тебя она уломала?
— Сейчас и с тобой управится, — пообещал Эдаро.
— Нет, — отрезал я. — Одно слово об этой дурной затее, и я сдам вас обоих Карлу.
— Если бы ты всерьёз так думал, сразу с ним бы и пришёл, — здраво возразила Алиса.
— Так о тебе, бестолочи, беспокоюсь, — вздохнул я. — Ты вот ходишь звенишь, но не хочешь уяснить, до чего это вежливое напоминание и мягкое предупреждение. Однако подобная выходка будет не мелкой глупостью, простительной по малолетству и недостаткам воспитания, а явным ослушанием — которое всегда наказуемо.
В Гильдии, конечно, с малолетством и воспитанием не считались — там карали сразу, без дознания о причинах и прочих разбирательств. Собственно, поэтому мы искренне считали, что нам удивительно повезло со Старшим: он всё-таки сперва предупреждал.
— Иными словами, тебя тревожит только гнев Карла? — уточнила Алиса, пропустив мимо ушей малолетство и недостатки воспитания.
— Всё остальное я даже не собираюсь обсуждать. Сам к нечисти не сунусь и вам не позволю.
И осуждающе посмотрел на Эдаро: с Алисой всё ясно — лерем, но ты-то куда лезешь? Он завёл глаза к звёздному небу — белки тускло блеснули, — и не слишком уверенно сказал:
— Там нет ничего страшного.
— Ну да? А я вот сегодня чуть не утонул, даром что плаваю неплохо — в отличие от тебя.
— Не сердись, — Алиса просительно тронула мой рукав. — Без лошадей мы будем тащиться по Глухомани несколько седмиц. Видел ведь: у меня ноги короткие, как у ежа.
Эдаро фыркнул.
— …Я попросту не могу ходить быстро. Устаю сразу и вообще не умею…
— Научишься.
Она упрямо тряхнула головой.
— И всё это без лекарств и самаррских камней. А еда? Будем делить чёрствый хлеб на пятерых?
Я молчал. Понятно, как она убедила Эдаро: ему скажи, что придётся голодать, так он согласится на куда более самоубийственные предложения, чем торги с нечистью.
— Риск не так уж велик, — настаивала Алиса. — Если всё получится, вернём и лошадей, и вещи.
— А если не получится?
— Ну, немного вымокнем…
— Это так называется? А по-моему, о таком обычно говорят «утонуть».
— Ты сейчас похож на Карла, — заметил Эдаро.
— Сочту за похвалу. У него есть недостатки, но здравомыслия ему не занимать. А ещё — склонности к доходчивым, но болезненным путям объяснения. Да, Эдаро?
Он рассеянно подёргал себя за бороду.
— Если всё будет хорошо, о риске никто и не вспомнит.
— А если плохо, то мы умрём и не увидим, как маги взбеленятся, — предположил я.
— Никто не умрёт, — Алиса поморщилась, словно я ляпнул несусветную глупость. — Речным обитателям незачем нас топить. Утопленник запросто может стать нежитью, а оно им надо?
— Мне неоткуда знать, что им надо, а что не надо. И тебе тоже.
Она едва ногой не топнула, я даже поразился: две седмицы была сама кротость, а теперь такое упрямство. И как я раньше не заметил?
— Ничего не случится. Нужно просто быть внимательным, не дать себя запутать и думать прежде, чем ответить.
— «Просто»? Ты, по-моему, и с людьми-то этим правилам не следуешь, что уж говорить о незримых.
Прямо как я сам: сперва брякнул и только потом подумал. Но Алиса не собиралась обижаться.
— Нам нечего бояться, честное слово, — терпеливо повторила она. — Есть много легенд о...
— Легенд, Алиса! — я чуть не взвыл.
Где-то на соседнем дворе заворчал и вопросительно тявкнул пёс, но никто из собачьих собратьев ему не ответил, и он замолк.
— Там легенды, а у нас тут самая настоящая жизнь, — зашипел я. — Единственная. Лошади с барахлом её не стоят.
— Пешком, Дракон, — тихо напомнил Эдаро. — Через всю Глухомань. Впроголодь. А завтра-послезавтра начнём бросать монетку, кому нести гитару и сумки, а кому — Алису.
— Зачем монетки? — откликнулся я. — У неё на руке отмечено, на чьей шее сидеть.
— Хорошо, — пожал плечами он. — Тогда хотя бы не буди остальных. Мы сами управимся.
— Да чтоб тебя… — простонал я. — Ладно Алиса. Но ты-то взрослый, разумный и…
— И не вижу ни одной причины, по которой не стоит попытаться.
— Может, хотя бы поднимем Карла и Кота?
— Рассказать, куда они тебе затолкают такие предложения?
Я молча махнул рукой. Отпустить их одних я не мог, будить магов — тоже, поскольку ясно, что сделаю только хуже. Да и чувствует себя Алиса очень уж уверенно — похоже, и правда знает, о чём говорит. В конце концов, вот он я, живой и здоровый, и вот Эдаро — стоим в ночи на чужом дворе, а могли бы плясать или мяукать на изнаночной стороне мира.
Алиса между теми истолковала моё молчание как безоговорочное согласие и, неловко перебравшись через остатки плетня, зазвенела по тропке через огороды. Я понадеялся на собак — может, тогда мы одумаемся и пойдём спать, — но было тихо.
— Дурак, — сказал я Эдаро.
— Дураки, — поправил он.
…Широкая утоптанная тропа, ведущая к реке, отыскалась довольно быстро. Надо полагать, деревенские частенько туда ходили: за водой, постирать одёжку, поудить рыбу. Я тешил себя надеждой, что они навтыкали и поразвешивали достаточно оберегов, чтобы речным обитателям расхотелось показываться поблизости. Тогда мы просто унесём Алису обратно, а если кто явится на шум, скажем, что она ходит во сне — чудом поймали.
Однако при первом же взгляде на бело-чёрную ленту реки стало понятно, что местные не больно-то стараются отвадить сомнительных соседей. Над полыньями дрожал туман, а в нём вились в танце сияющие белизной обнажённые девичьи тела. Лунный свет стекал по ним, ясно вычерчивая каждый изгиб, освещал фарфорово-тонкие лица, вплетался в шёлк волос, плывших по воздуху. Серебристый дразнящий смех переливался над рекой.
— Отлично, и звать не придётся, — бодро заявила Алиса, разглядывая девушек из-за ствола старой сосны.
Обернулась к нам и сразу помрачнела.
— Это всё затрудняет, да?
Эдаро шумно сглотнул.
— Не похожи они на лошадей, — заметил я, тщетно силясь отвернуться от реки.
— На девиц тоже, — заверила Алиса. — Их истинный вид вам едва ли понравится. Но если не можете, то и без вас управлюсь — ничего сложного.
Я потряс головой, сгоняя наваждение.
— Глупостей-то не говори.
— Хорошо, — Алиса удовлетворённо кивнула. — Нам нужна одна, любая. Если поймал, главное — не отпускать: что бы ни случилось, что бы ни увидел или услышал. Ладно?
Я снова удивился. На сей раз — её серьёзности и собранности; такую Алису и не подумаешь дразнить. Как так? Две седмицы была ходячим несчастьем, а теперь вроде бы и прислушаться надо…
Алиса внимательно посмотрела на Эдаро и мягко уточнила:
— Если есть сомнения, сейчас самое время уйти. А то как бы потом не пришлось вас отбивать…
Слово «опять» она не произнесла, но Эдаро всё равно его услышал и возмутился:
— Ещё чего!
— Только давай мы сами? — предложил я. — А то ты звенишь.
— Они тоже.
Едва Алиса договорила, смех сменился удивительно нежной и тоскливой песней без слов. Она лилась и растекалась, омывала прохладными ласковыми волнами и была до того прекрасна, что в груди щемило…
Алиса ткнула меня локтем в бок. Я глянул на неё и льстиво заметил:
— Ты поёшь лучше.
— А, главное, не пытаюсь своим пением заморочить голову.
— Тут я бы поспорил, — усмехнулся Эдаро. Высвободив плетёный оберег из-под рукава куртки, он пальцами пересчитывал рябиновые ягоды.
— А зубы у них ненастоящие, — прошептала Алиса. — Ну, если вдруг что…
— Какие зубы?
— Сейчас!
Она кинулась на лёд, и нам с Эдаро не оставалось ничего другого, как бежать следом.
Фарфоровые девицы бросились врассыпную, я едва-едва успел поймать одну за кончики волос. Волосы оказались всё равно что сосульки — холодные и скользкие. Я намотал пряди на кулак и сразу ощутил, как рука немеет от холода.
Однако в следующий миг я держал уже не волосы, а конскую гриву, и обладатель гривы громадными прыжками, похожими на полёт, нёсся к середине реки — туда, где чернильными пропастями зияли самые большие полыньи. Намертво вцепившись в ледяные пряди, я скользил за лошадью, даже не пытаясь удержаться на ногах.
«Если поймал — главное не отпускать. Что бы ни случилось». Ну, Алиса…
Лошадь нырнула в полынью, и я задержал дыхание, готовясь к убийственным объятиям зимней воды, однако йелен не ушла на глубину, а снова выскочила на лёд. Я очутился на лошадиной спине — не был уверен, что собственными усилиями, — а нечисть принялась носиться вдоль берега, норовя меня сбросить. Я цеплялся омертвевшими пальцами и сведёнными судорогой коленями, костеря себя последними словами: куда я полез, кого я послушал, на что я надеялся… Река и берег слились в чёрно-белый водоворот, который затягивал меня всё глубже невесть куда.
Йелен в очередной раз доскакала до берега, резко повернула — спасибо, что не кувырком, — опять не смогла уйти под воду, снова метнулась к берегу и вдруг странно, по-змеиному свила позвоночник, отчего я грянулся на лёд.
На меня с мольбой взирали озёрные глаза.
— Отпусти, — жалобно попросила девушка.
Я оторопело уставился в голубые омуты и ощутил под собой девичье тело — гибкое, подвижное, живое.
— Прекрати. Никто не поведётся, — строго сказала Алиса над моей головой. — Соли насыплю — мало не покажется.
А как же вежливость и уважение? Где все эти «Простите, что потревожили»?
Йелен страдальчески свела брови домиком, в лунном свете заблестели жемчужины слёз.
— Я ни при чём, — заплакала она, не пытаясь освободиться.
Эдаро в замешательстве переводил взгляд с меня на Алису и обратно, а Алиса вздохнула укоризненно и как будто устало:
— Ну, сама виновата.
Протянула руку, и на снежную кожу йелен просыпались искристые крупинки соли, а я чуть не заорал: голубые глаза растеклись чёрными лужицами без зрачков, а на только что красивом лице распахнулась огромная — от уха до уха — пасть, полная мелких зубов. Зубы клацнули у моей шеи, я дёрнулся и едва не выпустил чудовище. Эдаро разразился забористой бранью.
— Держи, — напомнила Алиса.
— Держу-держу, — выдохнул я, поднимаясь на ноги. — А как выпущу, так за тебя примусь.
Алиса посмотрела на извивавшуюся на льду тварь и признала:
— Имеешь право. Но всё-таки стоит закончить начатое.
Её спокойствие поражало.
— Мы пришли за тем, что принадлежит нам, — медленно и внятно проговорила девушка. — Верните наших лошадей и наши вещи, и мы тебя отпустим.
Слово «наши» она выделяла особо. Значит, могут подсунуть совсем не лошадей… Ох, Темнота.
— Мне никак, — всхлипнула йелен.
Голос её походил на кваканье, и даже не верилось, что совсем недавно она и другие — теперь наблюдавшие за нами из полыньи, — могли зачаровать песней.
— А так? — Алиса показала раскрытую ладонь с пригоршней соли.
Йелен моргнула — белёсая плёночка на миг затянула черноту глаз, — и из распахнувшейся пасти разнёсся тоскливый вой, от которого у меня заложило уши, а половина Глухомани, должно быть, повыскакивала из своих постелей.
Карл с Котом, наверное, тоже.
Я поймал взгляд Эдаро и по губам прочитал коротенькое слово, означавшее, что наши неприятности приобрели невиданный размах.
Впрочем, до встречи с тайле ещё предстояло дожить. Йелен как-то подозрительно обмякла, сделавшись похожей на студень, а за моей спиной, определённо, что-то изменилось.
— Ходу! — коротко выдохнул Эдаро, хватая Алису за локоть.
Я обернулся, хотя знал, что не следует. Из полыньи вздымалась чудовищная груда спутанных чёрных водорослей. Похожие на змей, они казались живыми и, склизко поблёскивая в лунном свете, норовили ползти по гладкому льду. В середине груды появилась вмятина, затем — провал, и разверзлась пасть, покрытая зубами до самой глотки. Больше я не приглядывался — рванул за Эдаро, который тащил упиравшуюся Алису. Она звенела бубенчиками и вопила неразборчиво, похоже, желая продолжить беседу с речными обитателями.
Что-то бросилось мне под ноги, и более всего оно походило на кучу лягушачьей икры — немалую такую кучу, величиной со свинью. Попыталось меня цапнуть, я, не рассуждая, рубанул мечом, и опять едва не оглох от воя.
«Ничего не случится. Никто не умрёт». Чтоб я ещё хоть раз её послушал!
Мы бежали, а берег как будто не приближался. Водоросль-змея протянулась надо мной и нацелилась поймать Эдаро. Лезвие меча рассекло её — точно, я видел! — но ничего не случилось. Щупальце не распалось надвое, а лишь дрогнуло и лениво отклонилось в сторону.
А потом лёд проломился. Сперва в воду ухнули Эдаро и Алиса, а следом и я. Ушёл с головой, накрепко стиснув рукоять меча, нашарил ногой камень на дне и почти сразу всплыл — мелко, но утонуть достанет.
— Поубиваю нахрен, — выдохнул Карл, цепляя меня за воротник куртки и выволакивая на лёд.
Над нами что-то ослепительно сияло, Кот растягивал в воздухе щитовое плетение, но тварь из проруби оно не остановило — водорослевые щупальца пронизали щит, не замедлившись. Ожидаемо: ползущее из глубины явно не принадлежит людскому миру.
Эдаро уже поднимался по высокому берегу, обхватив Алису поперёк живота, словно крупного щенка, а она всё оборачивалась и возмущалась. Мы мчались следом. Нырнули под полог ельника и не останавливались, пока не очутились на дороге — вроде бы той же, по которой пришли минувшим вечером. Я оглянулся на густой неподвижный лес, постоял, выравнивая дыхание, но оно не выравнивалось — теперь его сбивал не бег, а мороз, пробравшийся под мокрую одежду.
Впрочем, мороз не сравнился бы со взглядом Карла.
Старший шагнул к Эдаро, и тот не пытался увернуться — знал, что за дело. Но Алиса, временами являвшая прямо-таки чудеса неуклюжести, вдруг ловко втиснулась между ними, загораживая Эдаро — ну, пытаясь загородить.
— Это я, — голос звенел вместе с бубенчиками. — Я пошла на реку, а Эдаро побежал следом. Спасать.
Карл сложил руки на груди — наверное, удерживаясь от того, чтобы перевернуть Алису вверх ногами и хорошенько потрясти.
— А Дракон? Дракон, видимо, побежал спасать Эдаро, так? — его голос скрёб позвоночник.
Алиса потупилась в снег под ногами — белая и звонкая. Эдаро громко стучал зубами, а я замёрз до того, что и холод перестал чувствовать.
Карл повернулся к Коту:
— Её я скорее подожгу, чем высушу. Честно.
Кот всё молчал. С самой реки ни слова не произнёс, а слушать его совсем не хотелось. Так же безмолвно подтянул к себе Алису за рукав, положил ладонь на серебристую от инея макушку. Прикрыл глаза — не то стараясь успокоиться, не то сосредотачиваясь на плетении, — и вокруг девушки заискрились руны.
— Я вроде не мёрзну, — Эдаро попятился от Карла.
— Ты умрёшь от воспаления лёгких, — ровно сказал Старший. — А я пальцем не пошевелю, чтобы тебя вылечить, ибо тупость наказуема.
Эдаро понуро протянул ему руку и только поморщился, когда Карл стиснул его пальцы.
Кот отпустил Алису, и она чихнула, тряхнув высохшими волосами. Чтобы расслышать её «спасибо», требовалось усилие. Кот расслышал, но снова ничего не сказал. Посмотрел на меня, и я тоскливо подумал, что и правда предпочёл бы сушиться где-нибудь у печки. Но увиливать было нельзя, я приблизителся к Коту, надеясь, что он не повесит на меня других плетений, помимо согревающего.
— А ты вообще осознаёшь, что вы могли умереть? — спросил Карл, выпуская Эдарову ладонь. — Вот так запросто и по чистейшей дурости?
— Нет, — Алиса сердито тряхнула головой. — Там не было ничего действительно опасного и если бы…
От Карлова гнева мне стало тяжело дышать.
— Не было опасного? — зарычал он. — Ты слепая или глупая?
— Это ты слепой, если не отличаешь наваждения!
— Алиса, — Кот осторожно взял её за локоть, чтобы не наговорила лишнего, но девушка вывернулась, и даже звон бубенчиков получился какой-то рассерженный.
— Через речника другой берег просвечивал! И если бы не Эдаро…
— Я ещё и виноват? — взвился Эдаро. — Следовало дождаться, пока тварь выберется целиком и сожрёт нас?
— Да. То есть нет… Никто не стал бы нас жрать — речник просто пугал, вот и всё.
Карл молчал, и в лунном свете его лицо казалось неживым, ненастоящим. Выражение это я хорошо знал и без дара — обычно сразу после его появления несообразительному собеседнику становилось больно.
Кот отнял руку от моего плеча, подался вперёд, а Алиса продолжала:
— Ты ведь ничего не знаешь о незримых. Но всё равно…
Запнулась и замолкла. Старший смотрел на неё, словно впервые видел, и в нехорошо потемневших глазах мерцали отсветы сумрака — от гнева нет лекарств.
Алиса каким-то кошачьим движением втянула голову в плечи, и я с удивлением понял, что испугалась она лишь теперь: не выморочных опасных тварей с зимней реки, а Карла — хоть и разъярённого, но всё-таки человека.
Он тоже это понял.
— Дура.
Развернулся и зашагал к деревне.
…В селении нам не обрадовались: дом Товис оказался накрепко заперт, а на улицу повысыпали жители от мала до велика. Люди, разбуженные воем на реке, хмурились сердито и испуганно. Кот с Эдаро, лучась дружелюбными улыбками, долго заговаривали зубы старосте и прочим мужикам, но в конце концов всё уладилось и улеглось.
Кот с Карлом вернулись в уютное домашнее тепло, а нам достались верхний двор, тусклый светляк, проеденное молью одеяло, чуть тёплая печная труба и пахнущий летом ворох берёзовой листвы, сложенной здесь на корм корове.
Эдаро прислонился спиной к трубе и выдохнул, я прижал ладони к шершавому кирпичу и едва не взвыл от боли в левой руке. Алиса, сопя разом виновато и сердито, втиснулась между нами. Смотрела искоса, вздыхала тяжело. Мы молчали. Да и что тут скажешь? Сами виноваты. Не следовало вестись на её уговоры и думать, будто с незримыми обойдётся вот так запросто.
— Разве мы так уж неправы? — наконец пробормотала она.
— Да, — кивнул я. — Мы рисковали жизнью по поводу, который того не стоил.
— Да нет же! Как вы не понимаете…
— Это ты не понимаешь, — возразил Эдаро. В его голосе звякнул металл — скорее редкость, чем правило, но Алиса не заметила.
— Змеи и пасть — они ведь не настоящие! Бесплотные, ими нельзя ни ухватить, ни поранить.
— Да ты смеёшься, что ли? — обозлился Эдаро. — Ещё немного, он бы ими тебя и сожрал. И, похоже, следовало ему позволить!
Я вспомнил, как попытался разрубить водорослевое щупальце, но клинок как через тень прошёл.
— Почему вы не верите очевидному? — горячилась Алиса. — Карл и вовсе — даже не видел ничего толком, а сам…
— Увиденного нами достаточно, чтобы признать: он был прав, запрещая делать подобное, — сказал я.
— Тебя послушать, так он всегда прав.
— Почти всегда.
Единственное исключение из его правоты сейчас вовсю этим возмущалось.
— И я бы на твоём месте об этом не забывал, — проронил Эдаро.
Алиса напыжилась, чтобы разразиться ещё более гневной речью, но я протянул руку и поймал светляк, погружая нас в темноту.
— Давайте спать.
Алиса
Когда я спустилась во двор, восток едва-едва зеленел отблесками рассвета. Кот с Эдаро тщетно уговаривали сердитого старосту продать нам хоть какого коняжку, но продавать нам что бы то ни было не желали — визжавшая на реке нечисть, как казалось местным, добра не сулила.
На меня староста посмотрел странно. Не осуждающе — к такому я уже привыкла, — а словно оценивающе. Наверное, с вечера если и гадал, почему я с бубенчиками, теперь-то несомненно понял.
Я тоже поняла. Но запоздало.
Потом увидала Карла, и мне сразу расхотелось дышать и вообще быть. Он, впрочем, на меня внимания не обратил: ссыпал монеты в подставленную Олвеном ладонь и повернулся, собираясь уходить.
— С дороги не сворачивайте, — посоветовал староста. — Недалече развилка будет, но тропа там хоть и хоженая, а после осеннего паводка гиблая — за Вольчим Бором до того размыло, что ни конному, ни пешему хода нет. По каменной дороге ступайте, её и держитесь.
— Так и собирались, — отозвался Карл. — Но спасибо, что предупредили.
— Спасибо-то не звенит…
Карл хмыкнул и досыпал несколько мелких монет.
По ступенькам крыльца спустился Дракон, нагруженный поклажей почти как лошадь: умудрился и сумки на себя понавесить, и гитару за плечо пристроить.
— Да я и сама могу, — я потянулась к гитаре.
— Это ты сейчас так говоришь, — весело отозвался он. — А к полудню станешь проситься на руки.
— Не стану! — возмутилась я.
Но, конечно, Дракон оказался прав: полдень ещё не наступил, а я уже устала. Дорога вилась крутым берегом реки, и то дыбилась горбом, то полого стекала вниз. Справа высились песчаные отвесные стены; в них виднелись чёрные провалы пещер, из которых тянулись звонкие незамерзающие ручейки. Река почти не различалась из-за клубившегося над ней пара. На ветвях деревьев наросла блескучая изморозь, и такая же быстро оседала на ресницах и бровях. Эдарова борода сделалась совсем белой.
Поначалу Дракон шёл рядом со мной, терпеливо деля свои шаги вдвое, но я видела, что ему неудобно.
— Иди вперёд, — предложила я. — Быстрее узнаем, что там деревня и отдых.
— Скоро будет привал, — пообещал он и ушёл.
Окончательно отстав, я плелась последней и уныло размышляла о незримых, об Охотниках и о себе. Вот говорят, что встреча с весёлыми соседями добра не сулит, но есть правила, позволяющие поладить: будь вежлив, не называйся по имени, тщательно уточняй все условия — и почти наверняка уйдёшь благополучно. А с людьми? Колокольчики не защитят от непонимания, а ссору не обогнёшь десятой дорогой, как золотую рощу.
Эдаро замедлил шаг, дожидаясь меня. Пошёл рядом, поглядывая искоса. Вынул из кармана куртки горсть сушёных яблок, протянул мне. Я поскромничала, взяла одну дольку, и супруг усмехнулся:
— Кого обманываешь?
Я взяла ещё пять.
— Ты не сердишься?
— Сам дурак, — он пожал плечами.
Помолчал и спросил:
— Речник правда был наваждением?
— Не весь. Ну плети мерзкие — точно. Даже странно, что ты не заметил.
Эдаро цокнул языком:
— Опасность бывает неопределённая — тогда лучше замереть, понаблюдать и подумать. Но страшила со ртом, в котором зубов, как звёзд на небе — это определённее некуда. Тут либо убегать, либо драться, а порассуждать можно и после.
Я смущённо потёрла нос: трудно поспорить.
Дорогу занесло снегом куда меньше, чем можно ожидать в зимнем лесу, но идти было всё равно тяжело. Я старалась наступать в следы Охотников, но чаще всего не могла в них попасть, и потому просто тащилась по сугробам, оставляя за собой глубокую борозду. Эдаро ступал рядом легко, словно гулял по расчищенной мостовой.
— Это всегда так? — продолжал расспросы он. — Приглядись повнимательнее и опознаешь наваждение?
— Не знаю. Но считается, что если незримый захочет заморочить голову, то нипочём не разберёшься, где явь, а где морок. А если вдруг разобрался, то это вовсе не твоя заслуга.
Эдаро хмурился.
— А на что они способны?
— На что угодно — хоть заставить смертного поверить, будто он на королевском пиру, когда на деле вокруг квакают болотные жабы. С другой стороны, перенести на пир они тоже могут… Так что, поди разбери.
Эдаро прожевал яблоки, полез в карман за новыми, но раздумал.
— А показать приют чудаковатого Ордена вместо пепелища? Так показать, что в целом городе о нём будут знать всего пятеро?
Я вскинула взгляд на него.
— Карл говорил, жители Ранума словно не замечали Приют, — объяснил Эдаро. — И на расспросы о Стороже ни один внятно не ответил.
Я вспомнила текучую улыбку того, кто назвался Анхельтом, и поняла, что не так уж удивлена.
— Соледаго уверял меня, что в Рануме нет и никогда не было Приюта, — поделилась я. — Он вырос там, и потому знает наверняка.
— И зачем же ты поехала в Аргат? — сощурился Эдаро.
— Про Аргат никто подобного не рассказывал, — неловко отговорилась я, ведь мы оба знали, что на самом-то деле — по глупости.
…Очередной моей глупости.
Эдаро отряхнул бороду и волосы, выбившиеся из-под капюшона.
— Как по-твоему, зачем это ему?
Я пожала плечами.
«…Если положить в огонь одну меру, все, кто окажется поблизости, заснут и проснутся часов через шесть-семь. Две меры — не проснутся вовсе».
— Но… Знаешь… — хрипло начала я. — Он предлагал…
Эдаро вопросительно склонил голову набок.
— Незримые такого не делают, что он предлагал, — пробормотала я.
— Сыпануть в камин побольше пепла, да?
Я кивнула.
— Сам собирался или позволил бы тебе?
«Одну меру. Не напутайте. Пожалуйста».
Старик, наклонившийся к камину, насмешливо щурится.
«При всём желании не мог бы».
— Не знаю.
Некоторое время мы шли молча, обдумывая сказанное и услышанное. Сидевший у камина в несуществующем Приюте, определённо, вступился за меня. Только ради чего? Устав Ордена Дороги — достоверное объяснение, если Страж действительно служил ему. Но если нет?
«Я в долгу перед вами». «Не ты».
— Ты обсуждал с остальными? — спросила я.
Эдаро покачал головой.
— До этой ночи списывал всё на пепел — башка после него трещала до тошноты, что угодно могло примерещиться. Но вчера ты заявила, будто чудище просвечивало, и я вспомнил.
— Вообще-то, я это ещё на реке кричала. Ты как раз тащил меня к берегу.
— Я не расслышал. Бубенчики звенели.
Я фыркнула, выдохнув облачко пара.
— Вот, кстати…
— Нет, — серьёзно предупредил Эдаро. — Ты ошибаешься, если полагаешь, что Карл о них забыл.
...И, конечно, он знал, о чём говорил.
На ночёвку мы остановились на широкой прогалине, походившей то ли на старый покос, то ли и вовсе — на давно исчезнувший хутор. По краям безмолвной стражей застыли необъятные берёзы и ели, которые, должно быть, помнили ещё Йона Железносердого. На их стволах наросли жёлтые древесные грибы величиной с седло.
Синие сумерки наползали из леса, быстро превращаясь в темноту. Золотой закат отгорел на западе, и небо переливалось последними розовыми красками — до десяти сосчитать не успеешь, а уже погаснет.
Мне считать было некогда. Сперва Карл отправил меня за водой к роднику, после — насобирать веток для костра: «И смотри, чтоб без хвои, нам дым не нужен». Потом опять пришлось идти на родник, и дальше я ожидала снова ветки, но Карл, казалось, не обратил на меня внимания. Я села на бревно у костра, с наслаждением вытянула ноги и выдохнула.
В снег передо мной упал мёртвый заяц.
— Разберись, — велел Старший.
Заяц был большой и мало что не дёргался. Шерсть склеилась от крови, ещё сочащейся из рваной раны в боку. Я уставилась в стеклянный мутнеющий глаз и едва не рассталась с содержимым желудка.
— Я не умею.
— Учись, — Карл равнодушно пожал плечами и отвернулся. — Должна же быть от тебя хоть какая-то польза.
Кот поднялся со своего места по другую сторону костра.
— Карл.
Тот отозвался на тамирском. Я ничего не поняла, но это и не требовалось — о смысле можно было догадаться по тону. Дракон что-то прибавил, и ему Карл ответил всего двумя словами — достаточными, чтобы Дракон замолк.
Эдаро, который зайца в лесу и подбил, подошёл ко мне, сунул под нос веточку сушёной мяты и вынул нож. В ответ на взгляд Карла безмятежно улыбнулся:
— Раз не умеет, нужно научить, верно?
От запаха парного мяса меня всегда мутило, и я не могла с этим ничего поделать. Дома Анджей и Алесард приносили из лавки совсем другое мясо: ни шкур, ни внутренностей, ни мёртвой, но ещё текучей крови. Возню с таким я одолевала, но потрошить противно тёплого зайца было выше моих сил.
— Ничего сложного, — подвесив тушку на ветке, Эдаро рассёк заячью шею, и более всего меня замутило от плавности движения, которым он это проделал.
Кровь бурой струйкой потянулась в снег, а я, заведя глаза к лиловому небу, думала, что Алесард и Эбинги многое упустили в моём воспитании. Похоже, не следовало убегать куда подальше, когда Фари рубила головы курицам — сейчас бы подобное равнодушие пригодилось.
Эдаро управился быстро. Настороженно поглядывая на меня и разговаривая ни о чём, разделал зайца, прополоскал его в ручье и, нарезав мясо, закинул в котёл. До того легко у него это получалось, что я даже немного позавидовала и решила обязательно научиться. И правда: должен быть с меня какой-то прок. А дышать можно и ртом.
Ужинать я не стала.
…Когда ночью Карл беспощадно растолкал меня и сказал, что теперь моя очередь сторожить, в небе вовсю полыхали Лисьи Огни. Я не попыталась возразить и не попробовала его разжалобить — безропотно осталась ёжиться у потрескивающего костра. Переливчатое небо колыхалось надо мной, зацепившись за макушки чёрных елей — точно стяги над копьями лесного воинства.
Поднялся Дракон, зевнул, потряс головой.
— Спи, — прошептала я. — Посижу, ничего не случится.
Он молча принёс чистого снега, повесил котелок над костром. Сел рядом со мной и чуть отогнул край плаща. Я придвинулась вплотную, прислонилась плечом, ощущая Драконово тепло даже сквозь куртку.
Костёр щёлкал и плевался искрами, волны жара омывали лицо и руки. Снег в котелке таял и закипал, а мы наблюдали за пляской небесного огня: вспыхнул, истончился, вновь засиял... За изумрудной пеленой мигали звёзды, похожие на самоцветы в глубине заколдованной реки. Я смотрела на них и вспоминала лаамские легенды — они утверждали, что в небе сияют души умерших: чем больше людей помнит о человеке, тем ярче светит звезда, а как позабудут, так и звезда погаснет.
Мне нравились эти легенды: они не сулили ни Топей, ни Светлых рощ, а только вечный покой среди других огоньков. Ещё они значили, что Анджей и Алесард где-то там, над берёзами и елями, за искрами костра, и с меня всего-то и требуется, что не забывать.
Горевать-то я уже не могу. Нипочём не отыщу в себе той страшной неизбывной тоски, которую носила поначалу, потому что вот ночь, вот костёр и вот кто-то, сидящий рядом — разом похожий и на брата, и на дядю, и оттого ставший… как будто вместо них.
Но вправе ли я? Не предательство ли это — оставлять звёздам тех, кто был мне домом, семьёй, основой мира?
Дракон посмотрел искоса, потом повернул голову.
— Я не знаю, о чём ты думаешь, но уверен, что выдумываешь лишнее.
Его внимание застало меня врасплох.
— Сейчас мог бы и не слушать, — буркнула я чересчур зло.
— Я бы и рад, но нельзя не услышать того, кто кричит.
Не умея ответить, я спрятала руки в карманы куртки и отодвинулась, но Дракон осторожно потянул меня обратно, наклонился к самому уху и прошептал:
— Ты ни в чём не виновата. И виновата быть не можешь.
Я хотела спросить, какую именно вину он подразумевает, но Дракон натянул мне капюшон почти до носа — очень своим жестом, ему одному свойственным.
— Ну, будешь оплачивать моё бодрствование сказкой?
С ним всегда запросто можно было сделать вид, что ничего не случилось, и я в который раз ощутила благодарность.
Уставилась в огонь, вдохнула холодного горьковатого воздуха и начала:
— Рассказывают, что где-то в Глухомани есть Каменный город, и живёт в нем страшенное чудовище...
— Нет уж, — Дракон содрогнулся. — Эту историю ты расскажешь, когда мы выберемся отсюда. А сейчас предпочту что-нибудь далёкое от действительности. Чем дальше, тем лучше.
Я невольно улыбнулась и снова подняла взгляд к небу, выискивая среди созвездий знакомые. Огненные искры рвались туда, ввысь, и не долетая, растворялись в драгоценной россыпи.
— Видишь там семь звёзд?
Дракон кивнул:
— Созвездие Телеги.
Я фыркнула.
— У нас его зовут Филином. А ещё — Гимнар. Говорят, оно может освободить из неволи и показать дорогу домой.
— Ну да? — Дракон чуть приподнял брови — скорее насмешливо, чем удивлённо.
— Если попал в плен и оказался связан, ночью следует зажмуриться покрепче, а потом открыть глаза. Если первым, что увидишь, будет Гимнар, то любые узы немедленно спадут. А если дом далеко, нужно находить Гимнара каждую ночь и идти за ним — тогда непременно вернёшься.
Дракон недоверчиво хмыкнул.
— Кто такой этот Гимнар? Воин, частенько бывавший в плену?
— Он был воин, верно. В плену не оказался ни разу, зато однажды влюбился.
— О, ну конечно... С этого всё и начинается.
За границей тёплого света непроницаемой стеной стоял оплетённый лунным кружевом лес, и мне вдруг подумалось: это ведь почти как в горах Ярулы, когда мы с Котом вдвоём грелись у костра.
Вот только с Драконом не было как с Котом. С Драконом хорошо сиделось плечом к плечу, к Коту же хотелось забраться на руки, а лучше — сделаться вроде мыши, запрятаться в карман или за пазуху и тихо таиться там в тепле и безопасности, не вылезая ни по какой надобности.
Мысль была несусветно глупая. Я вспомнила, с кем сижу, и уши вспыхнули жаром, не связанным с костром, но Дракон не шевелился, запрокинув лицо к небу в ожидании, когда я продолжу рассказ.
— ...Гимнар служил королю Севера и бесспорно считался лучшим его воином, — голос мой чуточку охрип. — Он был храбр, силён, умён и невозможно красив...
Эдаро, с головой укрытый плащом, издал звук, который с равным успехом мог сойти как за вздох спящего, так и за смешок. Я заговорила ещё тише:
— Однажды в доме по соседству поселилась девушка — не хуже и не лучше прочих. Каждое утро Гимнар видел, как она идёт за водой, каждый день наблюдал, как она возвращается с рынка, каждый вечер искал её взглядом среди подруг. Гимнар смотрел на неё, а она на него не смотрела, и это не давало ему покоя.
— Задетое самолюбие — страшная штука, — задумчиво согласился Дракон.
Подпихнул в костёр большую ветку, и пламя поднялось выше, залив нас медовым светом. Я чуть отодвинулась и продолжила:
— Как-то осенью Гимнар заблудился в лесу.
— Дай угадаю, кого он встретил.
— Старушку.
— Обычную? — не поверил Дракон.
— Сперва Гимнар решил, что обыкновеннее некуда. Старушка провалилась в холодный ручей и никак не могла выбраться. Гимнар слез с коня, желая помочь ей, но увидал, что ноги её оплетены красными шерстяными нитками. Да и не ноги вовсе — птичьи лапы.
— Ага, — глубокомысленно протянул Дракон.
— Но Гимнар не испугался. Он вытащил её из ручья и снял нитяные путы. Тогда старушка обернулась женщиной — прекраснейшей из всех, что Гимнару доводилось видеть.
— А ноги? – с нарочитым беспокойством уточнил Дракон.
Я ткнула его локтем в бок.
— Скрылись под роскошным платьем. В благодарность за помощь красавица предложила Гимнару исполнить любое его желание.
Дракон с серьёзным видом разглядывал небо, зато Эдаро фыркнул — на сей раз вполне определённо и различимо.
— Гимнар был умён, — сказала я. — Достаточно, чтобы не размышлять о её ногах, но недостаточно — чтобы отказаться от предложения вовсе. Он попросил...
— Возможности спать по ночам, — рыкнул Карл. — И чтобы человек, оставленный сторожить, делал это молча.
Мы с Драконом переглянулись, он вздохнул и приложил палец к губам, но я бы и без его предупреждения не вздумала возражать. Карл всё-таки был прав — и сейчас, и, похоже, вообще.
…Весь следующий день мы так же шли через лес, и конца-края ему не предвиделось. Казалось, в нём нет и не может быть человеческого жилья, а есть только звериные тропы и хриплое воронье карканье. Тусклое небо было усеяно серыми клочьями, которые постепенно густели и тяжелели, и вскоре после полудня лиловые тучи накололись рыхлым подбрюшьем на макушки елей. Повалил снег.
— Ну, это надолго, — вздохнул Эдаро.
Тяжёлые крупные хлопья опускались на рукава куртки и рассыпались узорными снежинками. Поначалу я любовалась ими, но они быстро превращались в ровный слой снега, который приходилось стряхивать, а он нарастал заново.
Поднявшийся ветер выдул из разума все крутившиеся там мысли, искусал лицо, расцарапал щёки. Я закуталась в шарф, надвинула капюшон и наклонила голову так, что видела только свои ноги, но снег всё равно обжигал кожу. Охотники шли где-то впереди, и временами я боялась вовсе отстать и потеряться, но Кот всегда оставался на виду — вроде бы ещё чуть-чуть и исчезнет в белой пелене, но он не исчезал.
На привал не остановились, так и плелись до самого вечера, пока очередной порыв ветра не принёс запах печного дыма. Вскоре вдоль дороги потянулся обомшелый частокол. Велико селение или мало, за снегопадом было не разглядеть, но Дракон обнадёживающе улыбнулся мне.
— Пока что нас никуда не пустили, — хмуро заметил Карл.
Однако нам позволили остаться. Выяснилось, что в деревне даже есть маленькая таверна: три длинных стола и пяток лавок — для себя и соседей. Наверное, здешней хозяйке удавались пиво и эль, вот и собиралась округа у неё на дворе.
Хозяин, рыхлый мужчина с лицом, похожим на луну, назвался Висаром. Широко улыбаясь, он неустанно пёкся о нашем удобстве: «Проходите, располагайтесь. Сейчас ужин поспеет». Впрочем, появление чужаков вообще у всех деревенских вызвало радость, но оно и понятно: в глуши ни новостей, ни новых людей, а все местные события давно перемолоты и оценены.
За половину клёна нас пообещали накормить и устроить на ночлег, и даже Эдаро не возмутился ценой этих скромных удовольствий. Комнат не нашлось, но никто не расстроился: сухой и чистый зал выглядел уютно. Сладко пахло горячей едой и чуть горько — можжевельником. Большую белёную печь украшал чёрно-красный рисунок: островерхие ели, громадный рогатый змей и крохотные люди — затейливо и страшновато, словно из книги с нурмалиннскими легендами.
Я приткнулась к тёплому печному боку, подобрала колени к подбородку и, потихоньку отогреваясь, жмурилась от навалившейся сонливости, воображая пирожки с капустой и прозрачную щучью уху.
Но было мне неладно. Какие пирожки и уха, если с Карлом теперь не заговоришь? Он очень зол, и, пожалуй, за дело: я опять полезла куда не просили и наворотила невесть чего. Речник и йелен ведь действительно не из знакомых, привычных. Чужие же на что угодно способны, и правильно Охотники не желали с ними связываться…
— А где Карл? — спросил Дракон, отряхивая с волос растаявший снег.
— На конюшне, — ответил Кот, прислоняясь к печи с другой стороны. — Вроде на лошадь сторговался.
Из открывшейся двери потянул сквозняк, мимо по-утиному проковылял хозяин таверны. Царапнул меня взглядом — опять из-за бубенчиков, не иначе, — и скрылся в кухне, а я подумала, что сейчас, может, самое время извиниться перед Карлом. Застегнула куртку и выскользнула на крыльцо.
По-прежнему снежило, и ранний зимний вечер казался особенно тёмным. Я бегом пересекла двор и юркнула в тёплый сумрак конюшни. Возле дальнего стойла неярко мерцал светляк, под ним тихо спорили Карл и Эдаро.
— Она столько не стоит, — вздыхал Эдаро. — Старая.
— Главное, чтоб не хромая и осилила путь до Скаура, — возразил Карл. — Там купим новых — не знаю, правда, на какие деньги…
Лошадь — неясного сизого цвета с белыми пятнами, — с равнодушным видом вздыхала, прядя ушами и фыркая.
— Утром, прежде чем платить, поторгуемся ещё, — прибавил Старший. — Кота привлечём…
Я медленно приблизилась, и на звук бубенчиков оба обернулись. Эдаро посмотрел на меня мельком, сразу догадался и чуть нахмурился: зря ты это затеяла.
— Видела? — он кивнул на лошадь. — Красой звать.
И украдкой взял меня за локоть:
— Пойдём-ка ужинать.
Карл щурился насмешливо и недобро.
— Оставь, — велел он Эдаро. — Неужели не видишь, Алиса разговаривать пришла?
— В том-то и дело...
— Иди, мы сейчас.
Эдаро покачал головой, но всё-таки ушёл, оставив нас в полумраке, заполненном шорохами и мышиным писком.
Карл выжидательно молчал, а меня вдруг начало потряхивать от волнения, и бубенчики зазвенели трусливо и тонко.
— Карл, я…
Звяк-звяк-звяк.
— Я неправа. Ты… Я…
Где-то там, в своём воображении, я всегда была красноречива и отважна: смотрела прямо, уверенно объясняла любой свой поступок или имела смелость признать его ошибочность. Здесь же я мямлила невнятно, забыв половину слов на родном языке, и отчаянно звенела.
Карл криво усмехнулся:
— Выразительно.
А потом вдруг наклонился к самому моему носу.
— Вот что, Алиса. — Железные пальцы стиснули плечи — чуть сильнее, и будет больно. — Я пожалел тебя трижды: в Мьёльсе, в Гисгулате и теперь. Четвёртого раза не будет — всё как в твоих сказочках. Ещё одна такая выходка — утоплю. Не за то, кто ты есть, а за то, что ты делаешь. Спаси тебя твой Лис, если любому из них снова придётся рисковать по твоей вине. Мы договорились?
Я облизнула губы и дёрнула подбородком, и даже это движение отозвалось звоном.
— Я рад.
Карл выпустил меня и ушёл, а я села там же, где стояла. В горле ворочался острый горький комок, я сглотнула непрошеные слёзы. Боги, только и знаю, что реветь, а чего реветь-то, если и правда сама виновата…
Дверь за моей спиной тихонько скрипнула, зашуршала солома под тяжёлыми шагами — Дракон, наверное. Я поспешно вытерла сырость с лица — он расстроен не меньше моего, зачем нагнетать? А то поругаются из-за меня, чего доброго, и…
Охотники ведь ходят тихо. Их обычно не слышно.
Я обернулась.
А больше ничего сделать не успела.
Глава 25. Глухомань
Дракон
Дверью Старший грохнул так, что с потолка посыпалась труха.
— Карл, ну…
— Мы о чём договаривались? — он ожёг меня взглядом.
— О брусничном пироге, — буркнул Эдаро, счищая невидимую грязь с рукава.
— Не нашутился ещё? — сощурился Карл, и голос его недобро зашелестел.
Я знал, что сейчас самое время немного помолчать, а потому рассматривал рисунок на печи: лес, змей, крохотные человечки — все чёрные, один красный. Не иначе, очередная легенда; надо будет спросить Алису, какая.
Кот, конечно, тоже понимал всю пользу молчания, а потому направился к двери без слов.
— Если ты так и будешь без конца за неё вступаться и возиться, как с маленькой, она ничему не научится, — сказал Карл ему в спину.
Кот остановился и обернулся.
— А кто у кого учиться должен? Алиса пришла настаивать на своей правоте или произнесла незнакомое тебе слово «извини»?
Что-то в его голосе было такое, от чего Эдаро отлип от печки и распрямился.
В приоткрытую кухонную дверью просочился белобрысый мальчишка с подносом, источавшим сытный мясной запах.
— Ужинайте, нуры, покуда горячо, — посоветовал он, аккуратно расставляя миски по столу. — Сейчас вкусней всего.
Помедлил мгновение, глянул холодно и воровато — очень странно для двенадцатилетнего мальчика.
Тайле, впрочем, внимания не обратили.
— «Извини» недостаточно, когда кто-то едва не отправился на корм сомам, — возразил Коту Карл, и до ссоры оставалось несколько слов.
Но меня она уже не заботила: я услышал мальчишку, юркнувшего обратно в кухню.
И людей, затаившихся там, за дверью.
И тех, которые ждали во дворе таверны.
— …Притом заметь — я безмерно терпелив. По-хорошему, следовало свернуть ей шею ещё в Аргате, как и обещал. Да, не лаярре, но это не отменяет того, что она непроходимая…
Продолжая рычать, Карл взялся за ложку, но я накрыл её ладонью. Старший посмотрел удивлённо и зло, однако догадался сразу. Запнулся на миг, но не замолк:
— …бестолочь, от неё сплошные неприятности.
Я коснулся ободка миски с похлёбкой, и амулет на груди под рубашкой кольнул кожу — яд, значит. Ах, какие гостеприимные люди…
— Не ходи, тебе говорят, — с нажимом повторил Карл. — Садись, ешь.
Кот сделал вид, что внял его словам и раздумал тащиться под снегопад. Приблизился к столу и опустился на край лавки, невзначай подвинув поближе снятые ножны. Эдаро лениво зевнул и потянулся, обводя взглядом окна и двери.
— Только куда бестолочь запропастилась?
— Ну, пока едим, наверное, явится, — предположил я, знаком показывая: в кухне пятеро.
Кот незаметно кивнул на дверь во двор. Я провёл раскрытой ладонью над столом: много, очень много.
Карл со скучающим видом водил ложкой по дну миски. Губы почти беззвучно шевельнулись:
— Я на кухню, вы во двор.
Никаких плетений поблизости заметно не было. Если боги милосердны хоть самую малость, здесь ещё не поняли, что мы маги.
— Нуры чем-то недовольны? — из кухни высунулся улыбчивый хозяин таверны. Как там его? Висар?
— Конечно, недовольны. Ты это видал? — Эдаро возмущённо кивнул на миску.
— А что же там такое? — Висар досеменил до нас и озабоченно наклонился над столом.
— Отрава, — Кот приложил его переносицей о край.
Тело не успело осесть на пол, а из кухни уже вывалился мужик с топором. Я ударил его гардой меча в горло, а Карл проскользнул за дверь. Кто-то завопил, что-то упало.
Эдаро подхватил лук, вытащил стрелу из колчана и остановился в сенях.
— После тебя, — он пропустил Кота вперёд.
— Ты очень любезен.
Кот сплёл щит и толкнул дверь. От щита сразу отскочила стрела.
— Кто ж так стреляет, — вздохнул Эдаро.
Щёлкнула тетива, и один из тех, что стояли дальше прочих, упал лицом в сугроб. Второй выронил самодельный лук, а остальные — десятка два людей, кое-как вооружённых косами, вилами и серпами, — дружно подались назад. Мокрый снег оседал на шапках и тщательно застёгнутых и подпоясанных полушубках — выходит, собирались и готовились.
Магов среди них не обнаружилось. Значит, справимся; знать бы только, где Алиса…
— Voede! Voede! — заорали на заднем дворе.
Это слово я успел выучить — в разговорах Эдаро и Алисы об алеме оно всплыло быстро и неизбежно: «колдун».
Из-за угла выскочил давешний мальчик-подавальщик, пробежал пять шагов и повалился в снег, закрывая макушку руками и дрожа всем телом.
— Как путников травить, так не страшно? — рявкнул Карл, появляясь следом. — А теперь напугался?
Мальчишка затаил дыхание, сжавшись в комок.
— Ну? — спросил Старший у деревенских.
Оставив нас с Эдаро под защитой его плетения, Кот двинулся в обход дома к конюшне.
— Её здесь нет, — предупредил Карл, и под рёбрами вспыхнул тошный страх — то ли мой собственный, то ли ощущаемый Котом.
— Мы готовы вас отпустить, — из толпы выступил высокий мужчина с ярко-голубыми глазами и узким лицом, с час назад назвавшийся здешним старостой. Его имени я не запомнил.
— Разумеется, готовы, — усмехнулся Карл. — А мы готовы уйти. Здорово, правда? Возвращаете девчонку и расходимся.
— Её нельзя вернуть, — мотнул головой мужчина.
Прибавил какое-то слово на алеме — я как будто уже слыхал его в прошлой деревне, — и тут же свалился, хватаясь за бедро, пробитое стрелой. Не издал ни звука, зато мальчишка, украдкой ползший по снегу, вскочил на ноги и с воплем бросился к нему.
Кот поймал его за шиворот и приставил лезвие меча к горлу.
— Спрошу ещё раз, — тихо произнёс он, и от его голоса сумерки потемнели. — Где девушка?
— Отпусти, — простонал староста. — Сын тут ни при чём.
— Да что ты? — неприятно улыбнулся Карл. — А мне показалось, это он принёс нам похлёбку с ядом.
— Их всего четверо! — вдруг крикнул рыжий парень с рогатиной. — Чего стоять? Навалимся и…
И рухнул со стрелой в шее — Эдаро не стал размениваться на вежливости вроде выстрела в плечо.
По ступеням крыльца крайнего дома слетела худощавая женщина, растрёпанная и в одной рубахе. Мешая алем и рутин, она выкрикивала какие-то слова, и было там что-то про «забрал хозяин» и «не вернуть» — я не разобрал толком.
— Совсем одурели? — рассвирепел Кот. — Вся деревня в пепел ляжет, ни одного живым не отпущу. Этот будет первым, — он тряхнул мальчишку, и тот тихо заскулил.
Я не к месту задумался, как далеко Кот может зайти, когда дело касается Алисы. В любое другое время не усомнился бы — попугает и отпустит, но сейчас…
Женщина, добежав до нас, рухнула на колени и зарыдала. У них со старостой был одинаковый узор на руках и схожее облако страха вместо разума.
— Его они боятся больше, чем нас, — сказал я тайле. — Что бы это ни было.
Карл подошёл к старосте, наклонился.
— Быстро и внятно.
Тот молча мотал головой: то ли от боли, то ли не желая отвечать. Карл взялся за стрелу и потянул. Староста заорал, и сразу завыла его жена.
— Да что же нам было делать? — плакала она. — Проснулся ведь! Посередь зимы, проклятье наше…
— Глупая гусыня! — гаркнул рябой детина с вилами. — Не гневи понапрасну.
— Последний раз спрашиваю, — Карл дёрнул древко посильнее.
— Хозяина надо накормить, — зачастил староста, хватая его за полу куртки окровавленной рукой. — Он всегда после Равена просыпался, тогда девку и отводили. А тут заворочался, лёд разломал… Мы жребий потянули, на дочку Унты указало, Унта голосила до утра… А тут мальчонка из Осинного Угла прибежал; сказал, едут четверо, да девка при них.
Кот с Карлом переглянулись, и я тоже вспомнил «добрый» совет старосты Олвена: «С дороги не сворачивайте». Нас нарочно пустили по длинному пути, чтобы успеть предупредить здешних.
Боги, неужели теперь к каждому встречному прислушиваться?
— Что за тварь кормите? — спросил Карл, а мне на ум вдруг пришла печная роспись, которую я рассматривал совсем недавно. Нас тогда заботила какая-то несущественная глупость вроде истории с речником…
— То не тварь, то Хозяин, — поправил староста, и Карл ударил его в лицо.
На снег выпали два зуба.
— Ещё раз…
— Ну их в Топи, сами найдём, — поторопил его Кот. — Найдём же?
Старший на миг застыл, прислушиваясь к собственным ощущениям. Затем решительно кивнул:
— Найдём, конечно.
Константин
Сумеречный лес, исполосованный снегопадом, обернулся неразборчивой мешаниной из чёрных стволов, колючих ветвей и равно тёмных земли и неба. Светляки помогали мало, от мельтешения снежных хлопьев рябило в глазах.
Среди деревьев отыскалась узенькая тропка, заваленная снегом, и угадывалась она лишь по тому, что по ней не так уж давно прошли. Мы бежали, то и дело теряя её, и тогда полагались только на нить, которая вела Карла. Рыхлый снег проседал, я проваливался по колено, а порой и по пояс, но всё равно бежал так быстро, как никогда прежде — ни за лаярре, ни от них. Сведённое судорогой сердце колотилось в гортани и гнало по крови ледяной страх: а если не успею? если уже не успел?
Еловая ветвь хлестнула по лицу и оцарапала щёку, приводя меня в чувство. Сквозь снегопад пробился слабый, едва уловимый запах. Впрочем, раз я его чую, не такой уж он и слабый… Пахло горьковато и приторно, и в памяти сразу всплыла улочка, тянувшаяся вдоль заднего двора миррского дома — каждую весну тонула в белых цветах, словно в морской пене.
— Черёмухой пахнет, — выдохнул Дракон на бегу.
Точно, черёмуха. Посреди зимы.
— Цагрейв ненавидит черёмуху, — прибавил Эдаро, и голос его дрогнул.
…Это случилось в конце зимы. Мы сидели в таверне на Серебряной улице, и Цагрейв поделился задумкой: вместе с тремя анчинами собирался избавить соседний яраш от шенара. Оплату сулили хорошую — за такие деньги пришлось бы мыкаться по деревням, вылавливая утопелей и нэлучей, года два, не меньше. А шенар вроде недавно появился, а потому едва ли старый и сильный… «Для четверых плёвая работёнка», — сказал он.
Луну спустя в нашу дверь постучали. Вида открыла, и Цагрейв рухнул прямо ей под ноги. По только что намытому полу поплыла красная лужа: текло с развороченной правой руки, с располосованной спины, из-под мятых рёбер… Пёс Грай жалобно скулил, чего за ним прежде не водилось.
Очнулся Цагрейв спустя пять дней — мы с Карлом едва таскали ноги из-за траты квельта. Глядя в потолок, сухо рассказал, что Грай выволок его через болото к ближайшей деревне. Там его кое-как подлатали — мало что не сапожной дратвой, — и он отправился в Мирр, а в яраше стали ждать следующих охотников на нежить. На вопрос о других троих ответил коротко: «У них не было Грая».
Вскоре мы уехали на очередной улам, а когда вернулись, Ярек и Цагрейв умудрились разругаться: анчин порывался вырубить зацветшую под окном черёмуху. Невыносимый, говорил, запах — шенары черёмухой пахнут.
Тропа в очередной раз исчезла, Карл замедлил шаги, озираясь по сторонам — начал терять направление. Значит, Алиса где-то неподалёку, но сейчас неопределённость этого «где-то» пугала и злила. Я почти возненавидел плетение нити: почему никто не додумался сделать его точнее?
— Так не пойдёт, — Карл остановился и отряхнул снег с капюшона. — Ничего не видно.
Извлёк из кармана пузырёк с настоем трайской сосны, и я восхитился предусмотрительностью Старшего.
— Решил в Альфхёльме его далеко не убирать, — усмехнулся он, поймав мой взгляд. Закапал средство в оба глаза и протянул склянку Дракону. Тот покривился:
— Мерзкое чувство.
У него единственного настой вызывал слёзы.
— Можешь ходить вслепую, — предложил Карл. — Станем хлопать в ладоши, чтоб не потерялся.
— Кто будет хлопать, того найдут первым, — хмыкнул я, пережидая лёгкое жжение под веками. — И, увы, не Дракон.
— Это же шенар, верно? — мрачно уточнил Эдаро.
— Ну а кто же ещё, — откликнулся Карл.
— Впредь буду внимательнее разглядывать, чем там печь украшена, — вздохнул Дракон.
— Да, тоже обратил внимание, — кивнул Эдаро. — Хотел спросить у Алисы, какая легенда нарисована.
— Похоже, на сей раз мы будем рассказывать её сами. Ну, идём?
Мир постепенно обретал чёткость. Из посветлевшей ночи проступили очертания деревьев, кромешно чёрные тучи на дегтярном небе выцвели в синеву. Снежные вихри, опутавшие лес, слабо замерцали.
— Чтобы убить шенара, надо отсечь ему рога, — бодро сообщил Карл, не сбавляя шага.
— Я почему-то полагал, будто шенары — это громадные змеюги, — заметил Эдаро, подныривая под низко склонившиеся ветви. — Я ошибаюсь?
— Нет. Это действительно громадные змеюги. С рогами.
— И как тогда…
— Вот именно.
Тропинка вильнула влево, огибая бездонный овраг, нырнула в молодой ельник, вскарабкалась на холм и упёрлась в стену. Она казалась бесконечной и вверх, и в стороны — из-за снегопада края не просматривались. Ну, хотелось думать, что дело именно в снегопаде… Белый слоистый камень, покрытый инеем, слепил привыкшие к темноте глаза. Тропа огибала один из выступов и уводила в узкий проход между скалами — взрослый человек едва-едва протиснется.
Я сплёл щитовое заклинание и шагнул к камням.
— Если что, песня выйдет печальнее некуда, — привычно пошутил Эдаро. — Алису научу сразу.
— Никакой песни. И давай-ка лучше я, — Карл мягко оттёр меня от прохода и вопреки обыкновению пошёл первым.
В расщелине было слишком темно, даже трайские капли не помогали видеть; пришлось вынимать светляк, становясь заметными для тех, кто мог смотреть сверху. Под ногами дыбилась мешанина из льда и камней, в лицо летел снег, и временами стены вставали до того близко друг к другу, что приходилось просачиваться боком.
Карл остановился и, наклонившись, что-то подобрал. Повернулся ко мне, показал раскрытую ладонь: деревянная пуговица с резным узором. Я её, конечно, сразу узнал — столько торговался за куртку, к которой она была пришита, — и холодные пауки страха с новой силой заелозили по спине, изводя бесконечными «а что, если».
Дальше мы пошли ещё быстрее. Дракон второпях зацепился о камень и едва тоже не лишился застёжки. Наверное, если внимательно посмотреть под ноги при дневном свете, можно будет отыскать всяких мелочей по числу тех, кто здесь оказывался — по своей воле или против неё.
Вскоре снегопад поредел, а потом и вовсе прекратился. За облаками засеребрилось размытое пятно луны. Тропа начала свиваться подъёмами, и шагов через двести выбралась на плоскую вершину — продуваемую всеми ветрами, и оттого бесснежную. Вид, открывшийся с неё, в другое время непременно поразил бы меня: внизу раскинулось чёрное беспокойное озеро, а по берегам его высились, сплетались и изгибались белоснежные стены, столбы, навесы, арки, выступы и наросты. Ветры столетиями вытёсывали из податливого камня причудливые изваяния, и то, что мы видели теперь, более всего походило на…
— Каменный город, — пробормотал Дракон. — В котором, говорят, живёт страшное-престрашное чудовище…
— Меня больше привлекает сравнение с грибами на пне, — заявил Эдаро. — Оно безобиднее.
— Где-то возле этого пня поселился крупный уж, — уточнил Карл. — И нам, мышам, о нём лучше не забывать.
По вытесанным в камне ступенькам мы спустились на пустые «улицы», пронизанные свистом ветра. Ничьих следов поблизости не было заметно: то ли похитители сильно опережали нас, то ли мы пошли не той дорогой.
Вскоре она вывела нас к берегу и потянулась к нависшему над водой уступу — словно каменный великан попробовал разглядеть свой язык, да так и застыл.
— Алиса где-то здесь, но я не понимаю, где, — сказал Карл.
— Я тоже, — вхдохнул Младший. — Слышу отголоски страха, причём народу там немало, но...
Он развёл руками.
— «Немало» — это сколько?
— Больше трёх. Точнее не скажу.
Смоляная вода в озере колыхнулась, куски льдин наползли на берег, и Карл тихо произнёс своё извечное и красноречивое:
— Так.
— Думаешь, он в воде? — спросил Эдаро.
— Может, в воде, а может, вон в той расщелине… Но понадеемся, что у него предобеденный сон. Нам главное вовремя забрать его обед и унести ноги, — Карл посмотрел на меня и прибавил: — Сейчас живая. И вряд ли станут убивать — шенары мертвечину не жалуют. Её либо где-то привяжут, либо сбросят в озеро.
— Ты правда веришь, что утешил? — невесело хмыкнул Дракон.
— Второе, конечно, хуже, — признал Старший.
Слова ещё висели в воздухе, когда ветер принёс не звук даже, а отголосок звука: тихо-тихо, на грани слышимости, звякнул бубенчик. Мы застыли, вслушиваясь, и звон повторился — едва различимо и коротко, но нам хватило, чтобы определить: справа, наверху. Мы переглянулись, Карл весело оскалился:
— «Сплошное издевательство», говорите? «Зря девчонку мучаешь»?
— Мудрость нашего Старшего не знает границ, — пробормотал я, подпрыгивая и цепляясь за каменный край. — Мы с Драконом поверху?
— Угу.
…Их тоже было четверо. Двое поджидали на одном из уступов, через которые тропа карабкалась выше. Отчего-то парни не сообразили, что мы можем забраться по камням, а потому не успели ни воспользоваться длинными ножами, ни хотя бы зашуметь.
Другие двое торопливо продолжали путь к скале-языку, освещая дорогу тусклым масляным фонарём. Один из парней тащил связанную Алису, неаккуратно устроив её на плече. На голову ей надели мешок, но временами она лупила локтями по спине похитителя, и навязчивый страх, полосовавший меня изнутри, сразу схлынул.
Прятаться здесь было негде, пришлось догонять в открытую. Я уже слышал их усталое дыхание, когда один обернулся. В следующий миг он стоял на краю скалы, опустив на снег замершую Алису — носки сапог над пустотой. Бубенчики на голенищах неумолчно звенели.
— Отпусти девушку, и мы отпустим вас, — убедительно соврал Дракон, поднимая раскрытые ладони.
— Сейчас отпущу, ага, — угрожающе протянул парень. — Как отпущу, как полетит…
— В таком случае ты умрёшь, — пообещал я. — Притом медленно. Сотню раз успеешь пожалеть, что не внял хорошему совету.
У него были длинные светлые волосы, собранные в хвост, острый кадык и бегающие глаза. Руки казались не по-деревенски хилыми, и это меня беспокоило.
Второй, на вид младше, всё озирался по сторонам и выглядел напуганным до смерти. Вздёрнутый нос то и дело тревожно подрагивал, отчего парень походил на мелкого зверя вроде хорька.
— Ваши приятели мертвы, — сказал я. — А вы живы. Но только пока девушка цела.
Хорёк озадаченно оглянулся на товарища.
— Не веришь — можешь посмотреть, — пожал плечами Дракон. — Вон, внизу лежат.
— Кто вы такие, а? — с тоскливой ненавистью произнёс длинноволосый.
— Люди, которым не понравилось, что их пытаются отравить.
Высоко там или нет? Здешние скалы действительно как грибы вокруг пня: за краем может быть половина роста до следующего уступа, а может — обрыв до самого дна.
Я сделал шаг, длинноволосый попятился.
— Слово даю, уйдёте живыми.
— Да что мне твоё слово, — прошипел он. — Сейчас вот явится Хозяин…
— Если Хозяин явится, он сожрёт вообще всех, — возразил я. — Ты ничего не выиграешь. А так — вернёшься домой и успеешь собрать вещички. К нему ведь только женщин отводят, верно?
— У меня сестра.
— С собой заберёшь, — мягко настаивал Дракон. — Подадитесь в город и забудете, как страшный сон…
Белобрысый оставался на месте; на напарника он не смотрел. Пальцы, стискивающие Алисин локоть, начали мелко дрожать, и я решил попробовать:
— Отпусти девушку.
Он потряс головой и покосился на хорька — увы, ожидаемо. К великому моему сожалению, голос всегда действовал только на одного человека.
Я подошёл ещё ближе, и белобрысый встряхнул Алису. Из-под её ног обломился и сорвался вниз пласт снега.
— Назад! — рявкнул парень, а у самого голос дрожал.
— Ранко, а может, ну их? — пробормотал хорёк. Лицо у него было восковое. — Пускай забирают.
— Дело говорит, — кивнул Дракон.
— По-твоему, лучше отдать Хозяину сестру, а не чужую девку? — прорычал белобрысый.
— Да, в этом смысле у нас с вами неразрешимое противоречие, — признал я, незаметно сплетая щитовое заклинание. Алиса лёгкая — щит должен выдержать. Хотя бы ненадолго, чтобы я мог…
— Не смей! — хрипло выдохнул Дракон.
Белобрысый оттолкнул девушку и кинулся прочь. Я рванулся к ней и не успел: пальцы схватили воздух, а Алиса со звоном провалилась в пустоту — и моё сердце следом.
— Поймал!
Я заглянул за край и увидел, как тают в воздухе руны щитов. Внизу — два Драконовых роста — Карл держал на руках Алису.
Колени сделались как студень, мне пришлось сесть.
— Даже без шума и писка, что удивительно, — Старший осторожно поставил девушку на снег. — И как-то настораживает…
Дракон подошёл, сел рядом со мной, и я наконец вспомнил о тех двоих. Оглянулся на распростёртые на камнях тела.
— Мы предупреждали, — Дракон вытер лезвие комком снега.
Карл между тем стянул с Алисиной головы мешок, под которым обнаружился кляп.
— Это многое объясняет, — усмехнулся Карл, вынимая тряпку. — Зачем сразу реветь, ну? Все живы, все целы, белка ты бестолковая…
— Беги! — заорал Эдаро откуда-то сверху.
Наша ошибка заключалась в том, что занятые Алисой, мы не больно-то смотрели по сторонам. Потому, подняв взгляд, на миг я попросту обомлел: из озера, пошедшего водоворотами, беззвучно вздымалась громадная змеиная голова, покрытая чёрной чешуёй. Мутно-голубые глаза с щелями зрачков отражали лунный свет; над ними топорщились рога вроде оленёнковых — если, конечно, бывают оленята величиной с баню.
Карл, подхватив Алису, бросился к ближайшей расщелине, мы с Драконом тоже любопытничать не стали и рванули назад, торопясь покинуть открытое место. Не успели спуститься на тропу, а громадное тело уже текло между камней с тихим шелестом. Треугольная башка твари сравнилась бы с телегой, и, наверное, этот шенар не относился к действительно крупным, но нам с того было не легче — он выбрался из озера за едой, а считаться едой могли одни мы.
— А он точно ест только женщин? — едва слышно прошептал Дракон.
— У меня какие-то сомнения, — откликнулся я, наблюдая, как змеиное тело тянется мимо нас. Завораживающую и жуткую красоту движения смолистой чешуи изредка нарушали пятна проплешин, в которых просвечивало розоватое и склизкое. И до чего же громадная тварь, боги…
— Похоже, войдём в легенду, — пробормотал Дракон.
— В сказку, — поспешно поправил я.
— В чём разница?
— Потом объясню.
И колдовать-то не получится — шенар самая что ни на есть нежить, без всяких сомнений. Но что, если…
Всё дальнейшее случилось быстрее, чем я моргнул. Заострённый хвост взметнулся вверх и ударил в скалу над нами. Дракон с силой дёрнул меня за плечо, и мы повалились на снег, а обломок слоистого камня накрыл то место, где я только что стоял.
И нам пришлось опять бежать — на сей раз обратно к озеру. Впрочем, шенар быстро бросил преследование, отвлёкшись на что-то более любопытное. Прошелестел по широкому распадку, стёк ярусом ниже и попытался сунуть морду в узкую расщелину.
Судя по тому, что не было видно ни Карла с Алисой, ни Эдаро, там прятался кто-то из них, а может, и все трое.
Хвост ударил в стену, каменное крошево осыпалось в снег. Длинное тело клубилось у расщелины, пробуя протиснуться внутрь — совсем не похоже на поведение обыкновенной змеи.
— Камень легко ломается, — заметил Дракон.
И, с одной стороны, это означает, что шенар до них доберётся. С другой — что я тоже смогу рушить стены.
— Нужно обвалить вон тот выступ, — я указал на плоскую скалу, нависавшую над узким походом. — Это обездвижит тварь хотя бы на время.
— А ты потянешь? — усомнился Дракон.
— Должен, — сказал я.
— Какой смысл мы вкладываем в это слово?
— Все, — усмехнулся я. — Но кому-то придётся заманить шенара туда.
— Понял.
Дракон отбежал подальше, поднял вывороченный из-под снега камень и швырнул в змея. Камень стукнулся о чешую на хвосте и отскочил. Стылые Топи! Ещё и неуязвим для ударов, да?
Дракон посмотрел озадаченно и двинулся к нежити, однако успел сделать всего три шага, прежде чем рогатая башка развернулась. Громадное тело свилось кольцами и метнулось к Младшему.
Он бросился бежать, выкрикивая что-то матерное не то змею, не то мне — за дурную мою затею. Я, посматривая на шенара, прикинул силу воздействия и сплёл руны: «Тол-бери нуали аэсо» — «воздух», «вихрь», «молот» и следует прибавить ещё…
Мерцающие глаза оказались прямо передо мной. Я глянул в молочное марево, и мир сделался тихим и вязким. Из разинутой пасти потянулся сладкий смрад и выскользнул чёрно-красный червь раздвоенного языка. Дрогнул, пробуя воздух, и убрался обратно. Лезвия кинжальных зубов залоснились под луной, и вкрадчивый шепоток проник в разум: «Не торопись».
Сверху послышалась отборнейшая брань, и голубое око залилось чёрной кровью. Стрела с красным оперением застряла в глазнице, и я отстранённо подумал, что Эдаро напрасно тратит на него посеребрённые наконечники.
— Кот, твою ж…
Эдаро матерился, шенар извивался — длинное тело билось о скалы, высекая каменные брызги. Я очнулся и спрятался за острым выступом, переводя дыхание. Надо же, попался. Но теперь у твари глазом меньше; осталось избавиться и от второго.
Я подбросил в воздух ком световых плетений, и шенарова башка повернулась за ним, а Эдаро вскинул лук. На сей раз промахнулся, но едва ли кто сумел бы попасть — нежить была чересчур быстрой.
— Стреляй в плеши! — крикнул Карл от кромки воды. — И поживее! Сожрёт одного — сразу исцелится! Остальные его не завалят, сдохнем все!
Шенар повернул голову на звук, Эдаро выстрелил в третий раз, и змей ослеп. С острой морды капало на снег чёрное и тягучее, распространявшее одуряющий запах черёмухи — нестерпимый, сильный, приторный до ломоты в висках.
Лишившись глаз, змей уже не извивался, а замер, покачиваясь. Только рогатая башка чутко поворачивалась из стороны в сторону, и не приходилось сомневаться: для шенара зрение — невеликая потеря. Он отыщет нас на слух, и нечего и думать о том, чтобы последовать анчинской мудрости и добраться до рогов.
Потому плеши и правда казались спасением. Вблизи я разглядел повисшую лохмотьями чешую, обнажавшую невесть что — хорошо бы, уязвимую плоть. Но выяснить наверняка можно лишь одним способом. Я извлёк меч из ножен, пожалел и порадовался, что Алиса меня сейчас не видит, и шагнул из-за уступа.
Тогда же змеиный хвост метнулся к Эдаро, снова натянувшему тетиву.
Удар пришёлся в грудь, и я почти услышал, как хрупнули рёбра. Эдаро исчез из виду, а рогатая башка змея потянулась к нему.
Карл бросил огненный шар в кустарник, цеплявшийся за склоны, и тварь отвлеклась на тепло. Я нырнул в проход, похожий на узкий переулок и, подпрыгнув, уцепился за ближайший уступ. Ящерицей распластался по стене и, обдирая ладони, вскарабкался по камням.
Наверху дул ветер. Он поднимал позёмку и трепал волосы Эдаро, который лежал, широко раскинув руки. Под затылком растекалась тёмная медленная лужа, тянувшаяся к отброшенному луку.
— Не смей говорить, что ты сдох, — я опустился на колени, осторожно коснулся его плеча. Лишь бы позвоночник был цел — остальное срастим и выправим.
— Не надейся, — прохрипел Эдаро. — Не могу оставить супругу вдовой.
Закашлялся и, приподнявшись на локте, сплюнул красным.
— Звучит как повод тебя не лечить, — откликнулся я, торопливо осматривая его. — Рёбра?
— Да.
Снизу донёсся каменный грохот: что-то обвалилось. Хорошо бы не само, а по Карлову замыслу…
— Откуда кровь? — спросил я, прислушиваясь к происходящему.
— Прикусил язык. Переживу.
— Голова как?
Эдаро провёл ладонью по затылку, посмотрел на перемазанные кровью пальцы и со вздохом вытер руку о куртку.
— На месте.
Внизу орали: Дракон спрашивал, что дальше, Карл уточнял, зачем он побежал именно туда. Обходились они всего несколькими ёмкими словами.
— Без тебя там никак, — заметил Эдаро, морщась от боли.
— Похоже на то. Ты полежи пока.
Он издал неопределённый гортанный звук — смешок, возмущение или всё разом, — а я подобрался к краю уступа.
В конце расщелины ходил загнанным зверем Дракон, и за спиной у него возвышалась стена — как назло, довольно гладкая: по такой не взберёшься. Шенар тянулся к нему чудовищной башкой, но не мог протиснуться между камнями, а глыба, обрушенная Карлом, не позволяла развернуться.
Теперь, когда рога оказались близко ко мне, я увидел, что они отличаются от остального тела: и цветом, и чешуёй. В бледненьком свете затянутой облаками луны они как будто даже чуть просвечивали.
— Если песня будет плохая, явлюсь к тебе из-за Реки, — предупредил я Эдаро и шагнул с края.
…Как и следовало ожидать, рога на ощупь оказались омерзительны — всё равно что кожа утопленника, да ещё в какой-то слизи. Шенар крутил башкой, силясь меня сбросить; небо и земля без конца менялись местами, я тщетно старался понять, где тут верх, а где низ, и еле сдерживался, чтобы не заорать от страха и собственной дурости.
— Лови!
Моток верёвки, брошенный Карлом, едва не пролетел мимо, но я успел его ухватить. Чуть не сверзился с рогов, но уцепился двумя руками, зажав верёвку в зубах.
Дракон между тем швырял камни в стены, отвлекая нежить на звук, а сам медленно приближался к шенарову телу. Пока тварь вслушивалась в его перемещения, я исхитрился привязать себя к одному рогу — верёвка оказалась коротка, едва-едва хватило, — и рубанул мечом второй. Клинок вошёл в него легко, словно в хрящ, но на середине застрял, а шенар тряхнул головой. Я повис в воздухе, держась за целый рог и рукоять меча. Со стороны, наверное, походил на тряпичную куклу, забытую на заборе невнимательным ребёнком — над кем другим непременно посмеялся бы.
— Придурок! — орал Карл, а я всё пытался влезть обратно к рогам.
Шипение раненой нежити походило на звук, с которым оползает в реку песчаный берег после дождей. Ночная темень становилась плотнее: то ли тучи сгустились, пряча луну, то ли заканчивалось действие трайских капель.
Меч выскользнул из рога, верёвка натянулась.
— Руби так! — крикнул Дракон.
Умник какой, а…
Однако внизу что-то изменилось. Нежить содрогнулась всем телом и прекратила трясти башкой, зато стало слышно, как хвост лупит камни.
Пользуясь передышкой, я вполз обратно и, левой рукой вцепившись в целый рог, принялся рубить второй, точно неумелый ученик мясника — свиную тушу. Шатко-валко, но дело шло. Вонючая кровь брызгала во все стороны, как фонтаны на площади Всех Королей. Шенарово тело содрогалось и колотило скалы, но я думал только о том, как бы не выронить меч.
Рог наконец отвалился. Тогда же лопнула верёвка, скользкие от крови пальцы предали меня, и я ухнул в голый колючий кустарник.
Удар совпал с темнотой, но Карл сразу выволок меня из кустов и вздёрнул на ноги.
— Не разлёживайся. Бей по проплешинам.
После падения в ушах стоял ровный гул, и голос Старшего доносился как сквозь одеяло. Но вдвоём им и правда не управиться.
…Мы отчаянно рубили чешуйчатое тело, метя в незащищённые места и оставляя всё новые раны. Кровь не то была чёрной, не то казалась такой в зыбком ночном свете. Снег и скалы сделались как дёгтем облитые, над каменным городом поплыл тошнотворный аромат поздней весны.
Мы кромсали тело нежити, пока шенар окончательно не ослабел. Потом Дракон снёс второй рог — в отличие от меня, управился одним ударом, — и хвост дрогнул в последней судороге.
— Башку долой, — выдохнул Карл, и мы ещё невесть сколько провозились, отделяя чудовищную голову. Чёрная кровь хлюпала под сапогами и нестерпимо смердела — Дракон старался дышать ртом.
Когда всё закончилось, мы оглядели друг друга — помятые и сплошь покрытые дегтярной жижей, но вроде без серьёзных ран.
— Эдаро? — позвал Карл.
— О-о-о, — донеслось со скалы.
— Отлично, — удовлетворённо кивнул Старший.
— Где… — начал я.
— В безопасности, — улыбнулся он. — Вон там сидит. Только доставай её сам.
— Ты её не развязал, да? — страшным голосом уточнил Дракон.
— А ты знаешь другие способы заставить Алису усидеть на месте?
Эдаро
Я почти не запомнил дорогу через освещённый светляками лес. Шаг — боль, вдох — боль, выдох — боль… Я считал шаги, но сбивался после первой сотни и начинал заново: два, три, четыре, шесть…
— Ещё терпишь? — то и дело спрашивал кто-нибудь из тайле, и я утвердительно дёргал подбородком, отчего в затылке начинали перекатываться острые камни. Но да, я терплю. Я сколько угодно протерплю, лишь бы убраться подальше от озера и деревни.
Двадцать три, двадцать пять, двадцать шесть… Повязка, наложенная вокруг головы, сползала на лоб, каждый шаг сопровождался ощущением копейного удара в бок.
Алиса шла рядом и старалась ободряюще улыбаться, хотя губы дрожали. Я ожидал, что она утопит нас в слезах, но девушка держалась: видимо, жалость ко мне оказалась сильнее пережитого страха.
Сорок, сорок один, сорок пять…
Бубенчики на сапогах больше не звенели: Карл срезал их ещё в расщелине — на всякий случай.
Шестьдесят. Шестьдесят один, шестьдесят сколько там…
— Нельзя ему дальше идти, — голос Кота доносился как будто издалека.
Деревья, словно отлитые из чернёного серебра, недвижно высились по краям неширокой прогалины; в низине за ними поблёскивала слюда реки.
— Подними-ка руки, — сказал Карл.
— Обниматься будем? — криво усмехнулся я.
Честно попытался сделать что велено, но вместо этого лёг на снег — прямо там, где стоял.
…Очнулся уже на подстилке из лапника. Искры высокого костра взлетали в небо, расчистившееся от туч; алые отсветы обнимали стволы деревьев, а дальше, за ними, стеной стояла ночь.
На коже мерцали тепловые плетения, повязка на голове сменилась на новую, но боль в затылке осталась прежняя — тупая и тошная.
— Как ты?
Надо мной появилось сочувственное лицо Алисы, и следом — насмешливо-усталая Карлова рожа.
— Выспался?
Я застонал, а Старший сощурился:
— Не изображай умирающего. Переломов нет, только сильные ушибы. Повезло.
О, да. Повезло так повезло. Врагам бы такое везение…
— Всё поправим, но придётся немного подождать.
— Почему? — прохрипел я.
Ждать совсем не хотелось. Хотелось дышать.
— Нужно, чтобы вернулись Кот и Дракон. Тогда станет понятно, какие у нас есть лекарства и сколько квельта можно потратить.
— Вернулись? — переспросил я, пробуя приподняться на локте. Резкая боль ковырнула рёбра, мир ухнул в темноту.
— Не двигайся, — посоветовал Карл. — Они ушли в деревню.
— И, по-моему, не следовало их отпускать, — Алиса уселась у меня в ногах.
— Там все наши вещи, — напомнил Карл и с печальной усмешкой уточнил: — Все наши уцелевшие вещи. Вплоть до жалкого котелка. И, между прочим, твоей гитары. А без гитары тебя никто терпеть не согласится.
— Никакая гитара не стоит того, чтобы отпускать Дракона и Кота в штиррову деревню!
Я невольно рассмеялся, хотя смех сразу перешёл в стон.
— Подожди-ка… — начал я, кое-как выровняв дыхание. — Разве не ты позапрошлой ночью…
— Так то просто речник, — вскинулась Алиса, и голос её звенел. — А это — целая деревня полоумных, кормивших нежить людьми!
— Гляди, какая упрямая, — Карл с усмешкой покосился на меня. — А так и не скажешь…
Она сердито сопела, и Старший — наверное, уже не в первый раз, — объяснил:
— Это, белка, десятка три людей, не умеющих колдовать и обращаться с оружием, зато остро боящихся за себя и своё имущество. А то — неведомые твари, против которых ни меч, ни магия не помогут.
Алиса сжала губы в нитку и отвернулась, не переставая бросать встревоженные взгляды на неподвижный лес.
— Я бы их туда не отправил, если бы не был уверен, что это безопасно, — примирительно сказал Карл, и мягкость его голоса относилась не к предмету разговора, а к тому, что случилось раньше. — И отодвинься, пожалуйста, от костра: сапоги сгорят — новые не раздобудем.
Алиса опять вздохнула, но послушалась. Подобрала ноги к животу и, спрятав лицо в капюшоне, нахохлилась, точно зимний воробей.
— Откуда здесь взялся шенар? — спросила она после короткого молчания.
— А откуда шенары вообще берутся? — отозвался Карл, подбрасывая хворост в огонь.
Алиса пожала плечами.
— Вроде бы их создают. Да?
— Не совсем то слово. Их, скорее… призывают. Из Темноты, конечно.
— Лаярре?
— Не обязательно.
— Зачем?
— Служить: охранять, выполнять грязную и тяжёлую работу, устранять врагов... Начинается-то всё довольно безобидно. Человек, которому вздумается обзавестись таким помощником, должен раздобыть яйцо змеи и продержать его ровно четырнадцать лун в змеином черепе, ежедневно заливая кровью: сперва голубиной, потом кошачьей, затем…
Карл улыбнулся, заметив, как смотрит Алиса.
— Мне Цагрейв рассказывал. Он анчин и как-то раз попался шенару…
— И что с ним стало?
— Ну, рассказывал же, — Карл улыбнулся шире. — Значит, всё обошлось.
Я чувствовал себя так, словно из меня вылущили все кости, а после заменили их свинцовыми пластинами, но всё же подал голос:
— Почему-то не помню таких подробностей.
Улыбка Карла сделалась совсем широка:
— А ты тогда дома и не появлялся. Всё пропадал у зазнобы своей — той, которая…
— Вспомнил, — буркнул я.
Такое не забудешь: говорила, вдова, а что узор на руке не почернел — так ещё года не прошло, как муж в море сгинул; но однажды под утро «мертвец» вернулся, и был он вовсе не моряк. Хорошо, цветень стоял — бежать голым через половину города оказалось унизительно, но хотя бы не холодно.
Алиса косилась на меня с насмешливым любопытством.
— Так что там с шенаром? — увильнул я. — Поливают яйцо и череп кровью…
— Минуем эту часть истории, — Карл всё-таки вспомнил, кому собрался рассказывать о нежити. — Перейдём сразу к тому, как шенар вылупляется. Пока хозяин занимает его работой, он представляет собой змейку с ладонь. Задания выполняет легко и быстро: вели выкопать яму больше двора — часа не пройдёт, а уже готово. Корова не даёт молока — не беда, шенар наворует у соседских. Староста косо посмотрел — наутро не проснётся, будут нового выбирать, посговорчивее. Словом, поначалу владелец твари очень радуется, тем более что шенар много не требует: миска молока — человеческого, правда, — и капля хозяйской крови.
В лесу кто-то застонал и заухал, и Алиса встревоженно приподнялась на месте.
— Просто птица, — успокоил я.
— Ничего страшного, — подтвердил Карл и продолжил её отвлекать: — С каждым днём шенарова работа выполняется всё быстрее, а ничем не занятый шенар начинает расти — притом как в твоих сказках: не по дням, а по часам. Такому, конечно, и еды требуется больше: не миска молока, а горшок, не капля крови, а половина кружки. Кто из хозяев поумнее, те догадываются занимать помощничка пересчётом иголок в еловом лесу. Или, бывает, втыкают кол в речное дно и велят заливать его водой — словом, на время спасаются. Только рано или поздно всё заканчивается одинаково: подросший шенар сжирает хозяина. А раз работы никто не выдаёт, он знай себе растёт. К счастью, чем шенар крупнее, тем медленнее происходит рост. Впрочем, едва ли кто в округе посчитает это за везение…
Алиса задумчиво хмурилась.
— Значит, кто-то из Глухомани вызвал шенара?
— Шенара могли вызывать где угодно, но облюбовал он Глухомань. Местные, наверное, сначала перепугались, но деваться-то некуда: анчинов не позвать, они сюда и не заглядывают, да и дорога анчинова работа, без яраша её не оплатить. Переезжать тоже не с руки — разве кто бросит хозяйство? А раз не можешь устранить — привыкни. И, должно быть, какая-то сумасшедшая старуха или чересчур мудрый старик — ну, вроде вашего Старого Рамо, — раз-другой брякнули о гневе богов, хозяине лесов и малых жертвах… Мы уже видали подобное. Правда, там был не шенар, а…
Костяные драконы, вконец спятивший лаярре и целое селение безумцев, поклонявшихся Безликой, — восьмой улам.
— Неважно, — Карл раздумал уточнять. — Словом, если постараться, людей можно уверить в чём угодно. Вот и здесь так вышло: насочиняли примет и правил и самих себя убедили, что любая женщина, оказавшаяся в Глухомани, приведена сюда не иначе как судьбой на радость Хозяину.
Карл замолк и насторожился. Я прислушался и различил тихое лошадиное ржание, но удивиться не успел — из лесной черноты возникли Кот и Дракон. Младший вёл в поводу давешнюю конягу, за которую мы торговались с хозяином таверны. Теперь ясно, почему он так запросто сбавил цену…
Алиса вскочила, бросилась было к Коту, задумалась, растерялась — так неприкрыто и очевидно, — и подалась к Дракону. Подошла, спрятав руки за спину, и неправдоподобно спокойным голосом спросила:
— Всё хорошо?
Её улыбкой можно было бы осветить Вранову площадь в Мирре, но Кот — тот Кот, который замечал всё и всегда, — теперь, кажется, не понял, что этот свет относится к нему, и чуть помрачнел.
— Лучше не бывает, — Дракон, пряча усмешку, легонько щёлкнул Алису по носу и вручил ей спасённую гитару.
— Я смотрю, там остро раскаиваются, — заметил Карл.
— Не то слово, — откликнулся Кот, снимая с лошадиной спины сумки и вьюки. — Сказали, совесть мучает, и не отступились, пока мы не взяли лошадь со сбруей, овёс, тёплые одеяла и два мешка еды.
Ухмылка у него была весёлая и страшная. Я обвёл взглядом верхушки деревьев: не видать ли за ними зарева дальнего пожара.
— А вдруг тоже отравленное? — усомнилась Алиса, ныряя в мешок чуть ли не целиком.
— Ни в коем случае, — заверил Кот. — Лично спускался в подполы и выбирал приглянувшееся.
— Тебе разрешили? — девушка удивлённо вскинула голову.
— Конечно.
В лице Кота не дрогнула ни одна черта. Дракон, отвернувшись к костру, беззвучно глотал смех, но Алиса всё равно наконец догадалась.
— Вы что, их ограбили?!
— Мы позволили им загладить вину, — уточнил Кот.
— Ещё скажи, что это неправильно, — вздохнул Карл. — Нечестно, несправедливо и вообще нехорошо.
Девушка как будто всерьёз засомневалась, но Дракон извлёк из мешка колбасу, и её запах дотянулся даже до меня. Кончик Алисиного носа дрогнул, и она признала:
— Ну… Нет. Тут уж сами виноваты.
— Слава богам, можно не выбрасывать, — хмыкнул Кот, усаживаясь на лапник рядом со мной. — Дракон, с тебя ужин.
— Алису в помощники возьму, — кивнул тот.
— Останемся голодными, — предупредил Карл, растягивая над нами тепловые плетения.
Кот разворошил мой кокон из плащей и ледяными пальцами задрал на мне рубашку. Под ней оказалась густая пятнистая синева, опоясавшая рёбра.
— «Ничего страшного»? — выдохнул я, уставившись на Карла. — А это…
— Лежи молча и не дёргайся, — Старший стукнул меня по лбу и посмотрел на Кота: — Ты, я или пополам?
— Пополам.
— В деревне не колдовал? — чуть сощурился Карл.
Кот оглянулся на Алису, которой Дракон доверил следить за водой в котелке, и дёрнул уголком рта:
— Немного.
— Они хоть сюда не придут? — спросил я.
— Нет, им есть чем заняться, — ровно ответил он и весело усмехнулся: — Ну, что мы там шутили о вдовстве? Самое время обсудить.
…Совсем меня, конечно, не вылечили, но боль в голове попритихла до терпимого, а кровоподтёки выцвели до зелени; я снова мог дышать, разговаривать и ходить без стонов. Ходить, впрочем, не хотелось — хотелось накрыться тремя одеялами и заснуть. Однако все одеяла отошли Коту и Карлу, которые основательно потратились на лечение.
Липкая тягучая кровь шенара от одежды и кожи почти не отставала, и тайле так и сидели: все в чёрных разводах, благоухая не то весенним садом, не то гнилыми грушами, но я не позволял себе шуток по этому поводу — знал, как будет дальше. А вот Алиса не знала и старалась держаться на расстоянии.
— Иди-ка сюда, — позвал её Дракон, сосредоточенно разглядывая что-то в мешке.
Девушка приблизилась, и Младший, обхватив её одной рукой, мазнул чёрной жижей по лбу и носу.
— За что?! — взвыла Алиса, вырываясь и пробуя стереть грязь с лица.
— Для общности, — улыбнулся Дракон. — А то сторонится она меня, видите ли.
Алиса обиженно надулась и обернулась ко мне.
— Ничем не могу помочь, я раненый, — уклонился я, грея ладони о миску с мясной похлёбкой.
— Я могу, — предложил Кот. — Подойди поближе.
Она подозрительно сощурилась.
— Нет уж, спасибо.
Угнездилась на лапнике, пристроила миску на коленях и чихнула — уже в который раз за вечер.
— Накупалась, да? — мрачно предположил Карл, стараясь одновременно удержать и ложку, и миску, и края одеяла.
Алиса фыркнула. Здраво сочла, что фыркать на слова Старшего не слишком умно, и решила пояснить — как водится, ничего не улучшив:
— Ты сейчас похож на Фарию. Она точно так же ворчала.
Это откровение как будто слегка смутило Карла, но с ответом он нашёлся сразу:
— Ещё она воспитательно стегала тебя крапивой, верно?
— Тут крапивы нет.
— Дождусь лета.
Алиса глянула искоса, но промолчала.
— Ты тоже соли боишься, да? — спросил я Дракона, попробовав похлёбку.
— Почему «тоже»? — полюбопытствовал Кот.
Дракон, набив щёки хлебом, старался не ухмыляться.
— Незримым не нравится соль, — пояснил я.
— И речнику? — приподнял брови Карл.
— Да, — буркнула Алиса.
Огонь ел дрова, мы ели похлёбку — самую наваристую и сытную за последние дни. Тепло накатывало волнами и убаюкивало, на смену сосредоточенности и тревоге явились лень и расслабленность. Вдалеке запели волки, и новоприобретённая лошадь испуганно всхрапнула.
Алиса подумала-подумала и пересела поближе к Коту.
— Тут теплее, — пояснила она, хотя никто не спрашивал.
— Конечно, — кивнул Карл с непроницаемо серьёзным видом. — А что, не будешь кормить с ложки раненого супруга?
Алиса, уже набравшая полный рот еды, растерянно моргнула.
— Обойдусь как-нибудь, — сказал я.
С удовольствием поддержал бы шутку, не будь похлёбка только что с огня — ожогов мне не хватало.
— Ну тогда хотя бы доскажи про Гимнара, — попросил Карл, а сам смотрел куда-то в сторону.
Алиса не стала упрямиться и вспоминать обиду — очень мне нравилась эта её черта. Быстренько уплела остатки похлёбки, непроизвольно заглянула в Котову миску и, смутившись этого движения, заторопилась начать рассказ:
— Гимнар был воином и…
— Все слышали, — усмехнулся Карл. — Давай сразу к его неприятностям. Вытащил парень из ручья незримую и…
— Она спросила, чего Гимнар хочет. Позабыв, что любой дар Других однажды неизбежно обернётся проклятием, он сразу подумал о девушке, на него не смотревшей. Незримая выслушала его желание и пообещала исполнить, если Гимнар примет дар вместе с одним условием. Юноша без колебаний согласился и отныне мог завоевать расположение любой женщины.
— Не больно-то похоже на проклятие, — насмешливо заметил Кот.
— ...Кроме той, которую будет по-настоящему любить, — договорила Алиса.
Кот улыбаться перестал.
— Точно так же и Гимнар не принял слова незримой всерьёз. И всё случилось, как было обещано: когда юноша вернулся в город, девушка, прежде проходившая мимо не глядя, встречала его у ворот. Гимнар обрадовался, а вскоре… гм... ещё больше обрадовался. И радовался седмицу, вторую, третью и так — почти две луны. Но потом начал ловить себя на мысли, что девушка не так уж красива, вовсе не умна и не то чтобы весела.
Я наклонился над миской, понадеявшись, что моего лица Алисе не видно. Дракон тихо кашлянул, Карл рассеянно тёр переносицу, а Кот усердно пихал ветки в огонь. Они, как и я, наверняка хорошо знали это чувство: когда наутро начинает облезать позолота с прежде недосягаемого образа, и вместо прекрасного видения рядом оказывается женщина из плоти и крови — по-прежнему красивая, но… заурядная. И, разумеется, я понимал, что бывает иначе — просто не всегда и не со всеми. Именно об этом «иначе» и слагают легенды — они ведь все о великих редкостях, в том их красота, в том их ужас.
— ...Вскоре Гимнар встретил другую девушку, много милее и веселее, — Алиса не заметила неловкости. — Но и к ней быстро остыл. После была ещё одна, следом — уже четвёртая, но это только в сказке счёт ведётся, а сам Гимнар их не считал. Ни одна не могла устоять перед его обаянием, и всё повторялось, пока Гимнару не повстречалась Атна.
— Раз упоминается её имя, парню конец, — зевнул Карл.
— Не сразу. Сперва-то Гимнар вовсе не записал её в красавицы. Однако вскоре увидел, что девушка миловидна и обаятельна, нрав у неё лёгкий, а сердце — чуткое.
Кот искоса глянул на Алису.
— …А ещё она отменно пекла пирожки. Может, из-за них всё и случилось: Атна сделалась ему нужнее воздуха. Тогда дар незримой и явил свою оборотную сторону: девушка очень ценила Гимнара и частенько называла хорошим другом.
Тут Алиса на миг призадумалась, почесала нос о плечо и уточнила:
— Она, наверное, и правда была не из сообразительных.
Дракон пролил чай себе на колени. Карл сосредоточенно рассматривал сапоги, а я изо всех сил старался не рассмеяться, потому что, во-первых, было больно, во-вторых, Алиса, скорее всего, подразумевала своего злосчастного братца, и смеяться над этим не годилось, а в-третьих — если Кот заметит моё веселье, ушибами не отделаюсь.
— ...Гимнар догадался не сразу. Он надеялся, что сердце Атны отзовётся на его любовь, но девушка совсем не видела в нём мужчину, и Гимнар напрочь утратил покой и сон. Может, всё закончилось бы прыжком в бездонное лесное озеро, но тут грянула война — в то время они разражались над Севером едва ли не каждый год. Гимнар покинул дом и отправился на западную границу Альфхёльма. Он надеялся, что в битвах проклятое чувство оставит его, но всякий раз, когда ножницы Ждущей касались нити его жизни, Гимнар вспоминал Атну: уж если умирать, так с мыслью о ней.
Алиса рассказывала, а Кот исподволь подвигался к ней всё ближе — как лис к зайцу, и от этого мне становилось смешно. Но у сравнения тоже имелась оборотная сторона: как мотылёк к огню, и от этого меня колола тревога. Я вдруг подумал, что ни одна из слышанных мной истории о любви не закончилась безоблачно.
— ...В решающей битве Гимнара ранили. Почти умирая, маясь от боли и бреда, он увидал сон: с юга пришли нежданные враги и разорили город. Атна очутилась в плену — далеко-далеко от дома, и ещё дальше — от Гимнара. Юноша ни на миг не усомнился в увиденном, он хотел встать и мчаться на помощь, но ноги его не держали, а рана с каждым днём кровоточила всё сильнее. Чего только не обещал Гимнар богам, чтобы они спасли Атну, но боги не откликнулись. И тогда он обратился к тем, которые являются даже на случайный зов.
Искры мешались со звёздами, волны жара касались наших лиц. Костёр был высок, но Кот, не зная, куда себя девать, всё складывал в него ветки. Дракон отодвинулся подальше — не то от огня, не то от Кота.
— …Незримые сказали, что людскую плоть им не исцелить, а над далёким югом они не властны, однако могут помочь Гимнару иным способом. Как водится, всего с одним условием: он никогда не сможет заговорить с Атной. Гимнар сразу согласился и в тот же миг обернулся филином. Он отправился через весь Альфхёльм, с севера на юг, с востока на запад — туда, где течёт Великий Айн... Но не долетел. Стрела охотника пронзила его сердце однажды на рассвете.
— Не очень-то и хотел, значит, — пробормотал Кот. Непонятно, в шутку или нет.
— Очень, — возразила Алиса. — И потому тот, которого просят все оступившиеся, отвергнутые и попросту странные, даровал Гимнару вечность. Безымянный Лис не пустил душу Гимнара на Рябиновый Мост, а поместил в ночном небе. Далеко-далеко на юге, на границе обитаемого старого мира Атна в ночи увидела это созвездие, и путы упали с её рук. Бежав из неволи, девушка шла ночами, не отрывая взора от звёзд, пока их блеск не привёл её на родину. А Филин с тех пор светит всем, кто жаждет вернуть себе свободу и дом.
Карл
Опустошение заставляло ёжиться и кутаться в одеяло, и где-то между сном и явью, не то на миг проснувшись, не то ещё не заснув, я слышал, как шепчутся ходячее несчастье и Младший.
— Ты спи, а я посижу. Ничего не случится, честно.
Я хотел возразить, но не смог. Потом проснулся глухой ночью: Дракон действительно спал, а Алиса щурилась на пламя, и созвездие Филина мерцало у неё над головой. А в третий раз меня вырвал из сна её испуганный голос:
— Проснитесь! Вставайте!
Я сперва вскочил, а уж после начал соображать.
— Что случилось? — заспанный Кот озирался по сторонам.
— Ты чего? — Эдаро осторожно сел, потёр лицо ладонями.
Дракон молча разжал пальцы на рукояти меча.
Вид у Алисы был слегка безумный — глаза казались тёмными из-за расширившихся от страха зрачков.
— Слышите?
Мы замокли и честно прислушались: трещали ветки в костре, тихонько фыркала потревоженная лошадь Краса. Сторожевые плетения, растянутые между деревьями, висели не шелохнувшись.
— Нет, — сказал я.
— Тебе, может, приснилось что? — мягко предположил Дракон.
Алиса смотрела растерянно, словно сомневаясь в себе.
— Лес стонет, — прошептала она.
Мы озадаченно переглянулись.
Следом раздалось испуганное лошадиное ржание. Краса изогнула шею, потянула уздечку и заходила на месте, взбивая копытами снег.
И тогда я услышал. Поначалу едва различимый, но всё нараставший звук пробрался за ворот куртки и холодом пополз по хребту. Лес и правда стонал, как стонет человек, влекомый в небытие мучительной болью; беспрестанный, несмолкающий, этот стон походил на гул, доносившийся разом отовсюду, но всё-таки издалека.
Пока что издалека.
Алиса испуганно зажала рот ладонями и сделалась ещё белее.
— К воде! Сейчас же!
— Что это? — Кот напряжённо озирал лесную темень.
— Ёлс, — истончившимся от страха голосом ответила девушка. — Неспящий ёлс. Нам надо к реке. Пожалуйста.
— Что за…
В лесу затрещали деревья.
Дракон распустил узел верёвки, и лошадь рванула прочь, не разбирая дороги.
Алиса была близка к тому, чтобы последовать за ней, но побег по ночному лесу с помятым Эдаро выглядел последним средством, и я спросил:
— Есть другие предложения?
Алисин испуг очень быстро перекинулся в злость.
— Спрятаться за рябиной, — процедила она, и я сразу понял, как Эдаро и Дракон — дураки, но не напрочь — оказались тогда на реке.
Ещё я понял, что теряю драгоценное время.
И мы опять, уже в которой раз за эту сказочно-бесконечную ночь, побежали. Мчались через серебристую темноту, рискуя переломать ноги или угодить в волчью яму, а за спиной нарастал треск. Я отчётливо слышал, как валятся столетние ели, и старался не представлять, какая сила их сокрушает.
Стон-гул настигал, от него закладывало уши.
Эдаро споткнулся и чуть не растянулся на снегу.
— Что-то мне… — выдохнул он.
— Потом расскажешь, — я поймал его за плечо, Дракон подхватил с другой стороны.
Впереди заблестели лёд и полыньи. Над открытой водой поднимался жемчужный пар, и внутри меня скрутилось предчувствие опасности: я знал, кто может выглянуть из речных глубин.
Кот, не выпускавший Алисиной ладони, добежал первым.
— Что теперь? — выдохнул он.
Эдаро молча согнулся пополам.
Алиса выжидательно уставилась на реку, а я мог смотреть только на лес, из которого изникло нечто, в словесных определениях лежавшее где-то между «никакой» и «неправильный». Едва освещённое тусклым холодным светом луны, создание казалось выходцем из страшных снов, по чьей-то злой воле вытащенным в людской мир. Тошное и выморочное, оно плелось-шагало прямо на нас, и я не сумел бы описать его: сперва это был исполинский — высотой с ели, — столб из земли, мха и веток; он застонал, искривился и распался, и сбоку вылезли лосиные рога, послышался медвежий рёв, мелькнули жёлтые глаза и лисий хвост, а потом возникли оленьи копыта, но как если бы олень превосходил величиной ветряную мельницу…
— Беги вдоль реки, — велел я Алисе, вынимая меч. — И побыстрее.
— Нет! — она повисла на моём локте. — Не вздумай! Нельзя его…
— С ума сошла? — рявкнул Эдаро. Он дрожащими пальцами накладывал стрелу на тетиву, хотя, наверное, и сам знал, что с луком сейчас не управится.
— Пожалуйста, нет!
На реке громко плеснуло. Дракон оглянулся и разразился тоскливо-злой бранью — по привычке на тамирском. Тогда я тоже посмотрел: из полыньи вздымалась тварь, от которой мы уносили ноги позапрошлой ночью. Щупальца, пасть, склизкое громадное тело — всё на месте.
Ну, Алиса… «Бежим к реке».
Однако речное чудище пугало меньше, чем наступавшее из леса, — у него были хоть какие-то очертания.
— Кровь прольётся на твою землю, виноват будешь ты! — звонко крикнула Алиса.
Кот обхватил её одной рукой и потащил прочь от воды; девчонка изворачивалась и продолжала ругаться на речника.
— Заколдую, — пообещал Кот, легонько встряхивая её.
— Вы не понимаете!
— Да где уж нам, — вздохнул я. — Дракон, на вас с Котом река.
Эдаро втянул воздух сквозь зубы и вскинул лук.
Алиса исхитрилась вырваться и боднуть его локоть.
Стрела со свистом ушла в небо.
Чудовищно живой ком земли с корнями и костями почти дошагал до нас.
Снег перед ним засветился. Золотистая полоска зазмеилась по сугробам, засияла, расплылась и повисла в воздухе медовым маревом, отделяя нас от существа.
— Железо-то попрячьте, — произнёс голос с реки.
Стараясь не упускать из виду лесную тварь, я обернулся.
На льду стоял голый мужик. На первый взгляд — обыкновеннее некуда: не молодой и не старый, худощавый, с камышовой бородой и сомовьими усами. Настораживали в нём только ярко-жёлтые глаза и свисавший до колен…
— У людей принято одеваться, — дружелюбно сообщил Кот, заслоняя Алису спиной.
Речник ухмыльнулся, повёл плечами и обернулся девицей — разумеется, тоже без одежды. На сей раз вся тяга нечисти к преувеличениям ушла в девицыну грудь.
— А так? — вкрадчиво осведомился нежный обволакивающий голос.
— А так — тем более. Смотреть холодно.
Девица хрипло загоготала-залаяла, тряхнула серебристыми волосами и превратилась в мужика — на сей раз одетого, разве что босого. Мужик подмигнул нам, похлопал себя по колену, и на ногах наросли сапоги — точь-в-точь Эдаровы.
— Так сгодится, привередливые гости?
— Гости обычно приходят по доброй воле, — Алиса высунулась из-за спины Кота.
— Будто я вас силой тащил, — ухмыльнулся речник. — И даже наоборот: это ты, девушка, дважды в мои владения вломилась.
— Так вышло, — обаятельно улыбнулась Алиса.
Тварь, бродившая вдоль границы, её как будто не смущала, а у меня мало что голова не кружилась: разум отказывался воспринимать подобную дрянь.
В земляной мещанине появилась и пропала волчья морда, и мертвецки побелевший Эдаро уставился на небо, силясь уцепиться сознанием хоть за что-то привычное.
Кот спрятал меч в ножны, Дракон, чуть помедлив, последовал его примеру. Я решил не выделяться и тоже убрал оружие.
— Раз мы гости незваные, были бы рады уйти и не тревожить ваш покой, — осторожно сказала Алиса. — Да вот…
— Да вот, — эхом откликнулся речник, пристально глядя на неё.
Мы четверо его вроде не заботили, но к ходячему несчастью незримый прикипел взглядом.
— Вы можете…гм… сделать так, чтобы он ушёл? — спросила Алиса.
Речник моргнул: прозрачная плёночка на миг заволокла глаза; веки остались неподвижными.
— Нет. Как ты справедливо заметила, здесь моя земля. А там — его.
Дракон обречённо вздохнул.
— Прошу простить, что прерываю беседу, но очень хочется спать. Давайте сразу: что от нас требуется?
— Люблю деловой подход, — обрадовался речник.
— Это у вас семейное, — пробормотал Эдаро.
Я помалкивал: здесь все управлялись с незримыми лучше меня.
— Мне нужно, чтобы вы помогли ему, — заявил речник, и Эдаро выразил свои чувства беззвучным коротким словом.
Создание между тем почти обернулось вепрем, которому самое место в легендах; только голова была медвежья — с человеческими глазами.
— А что с ним такое? — Алиса поразительно спокойно наблюдала за тошнотворными переменами. — Ёлсы обычно выглядят не так.
— В том-то и дело, девушка, что ёлсы могут выглядеть как угодно.
— Он не может принять никакой облик, да? — предположил Кот. — Из-за раны.
Тогда я понял, что, как бы ни перекидывало нечисть, с одного бока непременно торчала длинная деревяшка. А соображай я чуть лучше, уже опознал бы древко копья.
Речник развёл руками: как видишь, мол.
— Давно это с ним?
— Седмицы две, — ответил незримый, и Алиса сочувственно ойкнула. — Явился тут один ублюдок с заговорённым копьём… Как отыскал берлогу — ума не приложу.
— Зачем же он?..
— Я не удосужился побеседовать.
— Перепутал с кем-то, да? — не удержался я.
Речник широко ухмыльнулся:
— Нет, за змеюгой охотников не появлялось. Да местные и не звали.
— А что с ублюдком стало? — уточнил Кот.
— Замёрз, — коротко отозвался речник, а Алиса решительно шагнула к пограничному свету:
— Надо вытащить копьё.
— Ещё чего! — Дракон выставил руку, преграждая ей путь. — Сожрёт и не подавится. А что ему нельзя чего-то с людьми делать, и не вспомнит, поскольку разум давно потерял.
Кот кивнул, соглашаясь:
— Помочь мы можем, разве что прекратив мучения, да и то...
— Убить не позволю, — сквозь человеческое лицо речника на миг проступило что-то другое.
— Но если он убьёт нас, будет проклят, — заметил Дракон. — Или в этом и смысл?
Незримый смотрел мрачно.
— Смысл в том, чтобы избавить его от копья. И я не заставляю — я прошу помочь. Откажетесь — принуждать не стану. Дождитесь, пока уйдёт, и ступайте своей дорогой.
— И случится это…
— Как повезёт.
Вот всегда с нечистью так: «Помоги или сдохни».
— Если согласитесь — щедро награжу, — прибавил незримый для убедительности, хотя мог бы и смолчать. Полюбовался бы я тем дураком, который на их награду позарится.
— Да мы бы рады, — мягко заверил Кот. — Но сам видишь, раскидает он нас, как кутят, и хорошо, если хребты не переломает.
— Вас, вооружённых мужчин, — да.
Продолжения не потребовалось.
— Ни в коем случае.
Алиса тихонько тронула его за рукав, но Кот не Эдаро — он и головы не повернул, понимая, что это единственный способ устоять перед её уговорами.
— А вот в сказке…
— Нет.
— Но ему же больно!
— Алиса, нам будет больнее, — сказал я.
Правда, при любом раскладе. Эти двое ведь с рассветом не исчезнут.
— Если мы избавим вашего друга от копья, отдадите наших лошадей? — Алиса повернулась к речнику.
И штирров незримый, только что стоявший шагах в десяти от неё, радостно потряс Алисину ладонь:
— Договорились.
Девушка растерянно оглянулась на меня, высвобождая пальцы и пряча руки за спину. «Я не хотела», — шевельнулись губы.
Я молчал. Считал, через сколько лун появится крапива, и прикидывал, поможет ли меч от нечисти величиной с дом.
— Только он мне не друг, — уточнил речник. — Так, болтаем иногда.
Кот ничего не ответил. Отстегнул ремень с ножнами и положил на снег.
— Видишь? — обратился он к твари по ту сторону границы. — Оружия у меня нет, я не причиню тебе вреда.
Алиса смотрела испуганно.
— Что ты делаешь?
— Собираюсь идти вытаскивать копьё, — ровно ответил Мур-Мур. — Мы же ввязались в договор, верно?
— А ты крапивы нарастить можешь? — спросил я незримого.
— Я — нет, но он — может, — речник кивнул на ёлса. — Если, конечно…
— Уж ради крапивы-то — непременно.
— Но пусть и правда девушка идёт, — серьёзно посоветовал он. — Не шутя говорю. Хотите — рядом стойте, но не лезьте вперёд неё.
— Темнишь, — сказал я.
— Соблюдаю правила.
— Какие?
— Не мной придуманные.
Алиса ловко увернулась от руки Кота и, миновав золотую границу, направилась к ёлсу. Мур-Мур пошёл за ней.
Эдаро осторожно прислонил лук к стволу корявой берёзы, мы с Драконом сняли ножны.
Граница погасла, и пришлось вынимать светляки. При них стали хорошо видны земляные бугры и еловые ветки там, где у чудища предполагалась спина, и я подумал, что впервые предпочёл бы действовать вслепую.
Ёлс утробно зарычал и, наклонив ни на что не похожую голову, двинулся к Алисе.
— Я хочу помочь, — убедительно произнесла она, показывая раскрытые ладони, как делала, когда на постоялых дворах к ней подбегали собаки.
Чудовище выгнуло хребет — посыпались комья земли вперемешку с прошлогодними листьями, — и тихо заскулило. Рядом с ним Алиса, и без того маленькая, казалась совсем крохотной, да и Кот, стоявший за её спиной, выглядел игрушечно.
Мы приблизились следом, и я учуял запах смолы — так пахнет, когда на излёте липеня стоишь где-нибудь в разогретом солнцем сосновом бору.
— Всё будет хорошо, — Алиса потянулась к чудовищу, и я с изумлением обнаружил, что она совсем не боится — правда жалеет страшилище.
Её ладонь мягко улеглась на то место, где у создания поприятнее был бы лоб — там как раз вспух и опал тёмно-синий пузырь вроде болотного. Я напряжённо следил за Алисой, и меня мутило от наблюдаемого зрелища: земля, корни, шерсть, чья-то лапа, ежиные иголки... Вот надо же, от вида подстреленного зайца ей худо сделалось, а сейчас, когда нет ничего зазорного в том, чтобы упасть в обморок от омерзительного зрелища, она ведёт себя так, будто перед ней стоит что-то вроде коровы.
— Тихо-тихо.
Красный влажный язык высунулся из пасти и лизнул Алисину щёку. Кота залихорадило.
— …Сейчас больно, а потом не будет. Всё заживёт, ты не волнуйся. Пройдёт и забудется, честное слово...
Кот медленно обогнул огромное тело, подошёл к тому месту, где торчало древко копья. Мы с Эдаро последовали за ним, Дракон остался возле Алисы.
— Потянем, ему станет больно, и нам конец, — Кот мрачно разглядывал грязную рану, сочащуюся янтарной жидкостью.
— Кто-то должен его держать, — сказал Эдаро.
— Желательно, корабельными канатами, — согласился я.
— Ты ведь потерпишь? — Алиса бережно взяла чудище за какие-то выступы — не то уши, не то рога. На руки ей потекла, обволакивая, блестящая жижа — чернила с плавленым золотом.
Лицо Дракона, стоявшего рядом, сделалось как будто прозрачным: на нём проступили все чувства разом.
Остро хотелось бежать. Схватить ходячее несчастье и не чуя ног лететь через ночной лес — может, и не догонят.
— Нужно будет немножко потерпеть, хорошо? — ворковала Алиса, и у меня на затылке волосы шевелились.
От её прикосновений на теле нечисти прорастала медвежья шерсть. Браслет из-под рукава куртки сполз на ладонь и привлёк внимание чудища. Оно повело головой, заурчало.
— Нравится? — девушка безбоязненно подставила запястье.
Создание выпростало откуда-то из середины тела человеческую кисть и ухватило украшение.
Кот дёрнулся.
Эдаро вывернуло в снег недавним ужином.
Пальцы чудища превратились в рысьи когти и немедленно разжались, не оставив и следа на Алисиной коже, но жёлтые глаза продолжали заворожённо наблюдать за переливами безымянных камней.
— Красивый, правда? — улыбнулась Алиса и, беспечно поднеся руку к глазам создания, принялась рассказывать о дяде, Юргене и Даргое. На нас не смотрела, словно ничего страшного не происходит: этакое «сейчас корову успокою и пойдём чай пить».
— Эдаро блевать больше нечем, поэтому держать ему, — сказал я и глянул на Кота. — На счёт «три»?
Он кивнул.
— Три.
Древко, засевшее глубоко в плоти, сходу не поддалось. Ёлс, выгнув спину, взвыл, но остался на месте — и едва ли стараниями Эдаро и Дракона.
— Ещё раз, — выдохнул Кот, и я приложил всю силу.
Тело напрягалось, как в последний раз, но толку от этого не было. Мы тянули копьё, а казалось, что вырываем дерево с корнями. Пахло сосновой смолой.
Наконец хлюпнуло, щёлкнуло, и древко выскользнуло из влажно поблёскивающей раны.
Без наконечника.
Чудовище выло оглушительно и беспрерывно, Алиса сидела рядом с ним, прижавшись к страшной башке всем телом.
Я снял куртку, отбросил её в сторону и закатал рукава рубашки, совсем не чувствуя холода.
— Держи край.
Кот аккуратно отодвинул бахрому изодранной плоти, и я погрузил руку в рану — осторожно, но быстро, не желая думать о том, что делаю. Ощущение было странное, ни с чем не сравнимое: не тепло и не холодно — остывший кисель, а не живое существо.
Рука ушла почти по локоть. Я наткнулся пальцами на что-то непонятное — определённо, не наконечник, — и предпочёл просто не трогать.
— Начнёт затягивать — ори, — сказал Кот.
— Вытащишь?
— Тоже заору.
Наконец я нащупал металл — он показался раскалённым, — и, развернув острием вверх, по чуть-чуть начал вытягивать. Извлёк и…
Тело нечисти опало, как подушка, из которой выпустили перья. Свернулось клубком и, на миг став совсем невнятной грудой, превратилось в медведя — даже не очень крупного.
— Надо перевязать.
— Не надо, — покачал головой Кот. — Эдаро, дай еды. Любой.
Эдаро не глядя вынул из кармана холщовый мешочек и протянул его Коту. Тот вытряхнул на ладонь сушёные ягоды и опустился на снег возле медвежьей морды.
— Сгодится? — спросил он Алису.
— Конечно, — кивнула она.
— Кусаться не будешь? — бодрым голосом осведомился Кот. Не дождался ответа — хотя всерьёз ждал, — открыл медвежью пасть и ссыпал ягоды на лиловый язык.
Медведь зажмурился и облизнулся.
И разом, вдруг, превратился в человека — коренастого парня лет двадцати, круглолицего и курносого, с тёмными волосами, аккуратной бородкой и медовыми глазами. В отличие от своего приятеля, одеждой он озаботился сразу, и если что в нём и могло смутить, то только лёгкость рубахи и штанов, в которых он лежал на снегу, да босые ноги — похоже, незримые отчего-то не любят обувь.
А круглые медвежьи уши я даже не сразу заметил. Ёлс небрежным движением пригладил их к голове, словно непослушные волосы, и они исчезли.
— Везучий ты дурень, — речник, размашисто шагая вдоль берега туда-обратно, широко улыбался. — Что хмуришься? Дурень и есть. Как тебя угораздило?
Ёлс молча усмехнулся и поднялся на ноги. Подошёл к границе, чуть помедлил.
— Заходи-заходи, — торопил речник.
В полынье за его спиной темнели макушки каких-то существ и раздавались странные звуки — не то клёкот, не то кваканье.
Лесной незримый шагнул через уже невидимую черту, и речной принялся тормошить его и разглядывать, не умолкая ни на миг.
— Повезло, повезло, слов нет. Знал бы, что так обернётся, сразу бы вас звал…
А лучше бы просто не воровал наших лошадей.
— Куда девать? — я оборвал его восторги, показав тускло блестевший наконечник.
Речник нахмурился, подёргал себя за спутанную бороду.
— Зарой в землю. На самой границе — чтоб ни тут, ни там.
Ёлс глянул себе под ноги, и снег осел весенней кашей; показалась узкая полоска серой земли с жухлой травой и белёсыми корневищами. Я не стал ни спрашивать, ни возражать: с незримыми и то и другое — дело бесполезное. Наковырял рукоятью ножа ямку поглубже и положил в неё наконечник.
Речник ногой пододвинул большой гладкий камень — придавим для верности, мол. Я бы такой нипочём не сдвинул в одиночку, а он — ногой… Заметил мой взгляд, истолковал его правильно и насмешливо подмигнул.
Эдаро с Драконом тем временем ловили выходивших из реки лошадей: все пять, целые, невредимые и с поклажей. Гривы струились шёлком, округлившиеся бока курчавились плотной шерстью. Эдаро громко восхищался, не забывая проверять содержимое сумок: всё ли на месте.
…Возвращаться к погасшему костру мы не стали — развели новый у реки и перенесли к нему вещи. Из леса безмятежно и неторопливо явилась Краса, и теперь все шесть лошадей, не считаясь с ночью, мирно объедали свежую траву.
Мы кружком устроились у огня, и незримые сели рядом. Словно любуясь величайшим чудом, они заворожённо смотрели на пламя, и даже говорливый речник умолк. Мы же больше глазели на блестящие почки, лопнувшие на берёзовых ветвях, на голубевшие незабудки, желтевшие купальницы и белые звёзды кислицы — не прошло и получаса, а на поляне промелькнули соковик, цветень и травень, и вот уже в земляничнике наливались краснотой крупные ягоды.
Алиса щурилась с сомнением.
— Не оскорбляй недоверием, — ухмыльнулся речник. — Они хоть и еда, но с этой Стороны.
Алиса осторожно сорвала ягоду, покатала на ладони, разглядывая.
— Неужели настоящая? — удивилась она.
Ёлс улыбнулся краешком рта, а речник пообещал:
— На вкус будет сладкая.
Об именах мы друг друга вежливо не спрашивали.
Кот ловким движением забрал земляничину у Алисы — не то дразнясь, не то решив проверить неизвестное на себе.
— И правда, — удивился он, положив ягоду в рот. — Вкусно.
— Что хотите в оплату? — спросил речник, пока мы увлечённо набирали полные горсти ягод — даже я не удержался.
— С нас, пожалуй, хватит, — улыбнулась Алиса, аккуратно обирая хрупкие кустики.
— Мудрая девушка, — рассмеялся речник, и ёлс тоже разразился странными звуками, походившими на уханье филина.
Было в обоих незримых что-то общее, одинаковое, но я никак не мог сообразить — уже почти осязаемое понимание выскальзывало, как живая рыбина из рук.
— Будешь много думать — голова разболится, — речник насмешливо и строго сузил шафранные глаза. — Лучше ешь чернику.
Алиса мягко тронула меня за рукав:
— Ничего не случится, не тревожься.
И ссыпала мне в ладонь горсть синих ягод.
Блестели на траве водяные капли, шелестели листья на деревьях, и даже пахло летней тёплой ночью: влажной землёй, папоротником и пьяной сладостью перезрелых ягод. Над ухом тоненько звенел комар, перед лицом промелькнула бабочка и уселась к Алисе на нос. Та ойкнула и подпрыгнула от неожиданности, но тут же рассмеялась обычным своим звонким смехом.
Ёлс недовольно цыкнул и качнул ладонью: давай сюда, мол. Девушка подставила палец, и бабочка послушно перебралась на него. Замерла, подрагивая жёлтыми крыльями, а у меня перед глазами вдруг зарябило — словно очутился среди солнечных бликов на летней листве. Алиса растворилась в этих бликах и появилась снова, но уже какая-то совсем незнакомая — вроде Алиса, а вроде и нет.
Я тряхнул головой, сгоняя наваждение. Девушка протянула ёлсу руку, и тот спрятал бабочку в горсти, где она немедленно заснула.
— Расстроится, если бабочка замёрзнет, — пояснил мне речник, вдруг оказавшийся неприятно близко.
Ёлс поднялся на ноги и деловитым движением отряхнул штаны, всем видом показывая, что ему пора.
— Пока вы в этом лесу, по ночам можете не сторожить, — сказал речник. — Для вас здесь безопасно.
— Спасибо, — серьёзно поблагодарила Алиса, вытирая о куртку перепачканные ягодами ладони. Губы у неё были синие от черники, на щеке остался лиловый след, и я поразился бредовости недавнего видения: вот же она, такая же смешная и бестолковая, как и всегда.
— Мы там немного наследили, — сказал Кот. — У озера.
Ёлс отмахнулся: ничего страшного, мол. Кивнул на прощание и исчез за деревьями.
— Утром настанет зима, — предупредил речник и направился к воде.
Я прихватил пустой котелок и последовал за ним. В молчании мы спустились к ледяной кромке, там незримый остановился.
— Ну чего тебе?
— Ответ на вопрос, — сказал я так же, как говорила Алиса — вежливо, но настойчиво.
— Много просишь.
— Ты сам предлагал оплату, — я пожал плечами.
— Так не с тобой договаривался.
— Но выполнял я.
— Справедливо, — с усмешкой признал речник. — Хорошо, один вопрос. Подбери слова правильно.
Да с вами как ни подбирай… Я поразмыслил немного и спросил:
— Что особенного в браслете?
Речник склонил голову набок и сощурился, но вилять не стал.
— Он извещает таких, как я, что к девушке не следует лезть.
— Почему?
— Это второй вопрос. Доброй ночи.
И исчез — просто растаял туманом.
Я оглянулся на костёр — яркая заплатка на чёрном полотне — и снова посмотрел на парившие полыньи.
Ответ незримого ничего не упростил. В сущности, я и без того догадывался, что браслет — вещица не из людского мира. Важно было, откуда он взялся и что означает, но даже сейчас, задним умом, я не мог втиснуть это в один вопрос.
Алесард договорился, что незримые не тронут Алису? А чем платил за этот договор? Или не платил, а заслужил?
Не тронут или будут помогать? Ведь если они в силах нарастить земляники посреди зимы, то убедить смертных, что на месте пепелища стоит дом, им ничего не стоит. Как человек, не привыкший к Альфхёльму и его сомнительным чудесам, тогда я приписал все странности ранумского Приюта-на-Перекрёстке незнакомой мне дорожной магии. Как человек, в буквальном смысле по локоть извозившийся в крови нелюдя, теперь я понимаю, что Анхельт, скорее всего, развеялся в воздухе вместе с Приютом, едва мы покинули Ранум. Кошка его чудная, конечно, тоже.
Но почему тогда не посчитались с оберегом незримые из Регенара? Явившись к Алисе торговаться за Эдаро, они должны были видеть то же, что и все прочие, однако это отчего-то не помешало им провернуть столь злую шалость. Или выходка с брачным узором не попадает под условие «не лезть»? А может, они вообще хотели как лучше? По людским меркам подход сомнительный, но Эдаро теперь кому угодно за Алису шею свернёт — что незримому, что зримому.
Алесард поэтому оказался на Севере? Всерьёз рассчитывал, что нелюди вступятся за Алису перед людьми, если понадобится?
В полынье плеснула вода, и я почему-то не на рыбу подумал, а догадался, что мне советуют идти отдыхать. Ну, может, оно и правильно.
…Когда я вернулся к костру, Эдаро спал, вытянувшись в высокой траве во весь рост. Кот дремал, прислонившись спиной к стволу берёзы, Дракон зевал и щурился.
— Я посижу, — сказал я ему. — До утра всего ничего осталось.
Он не возразил; с видимым удовольствием улёгся в пожухший земляничник и заснул прежде, чем висок опустился на сгиб локтя.
Остались мы с Алисой. Подобрав ноги и набросив на плечи снятую куртку, она сидела на полусгнившем берёзовом стволе; за её спиной буйно зеленел куст крапивы мало что не с меня ростом.
— Спи, пока затишье, — посоветовал я, садясь рядом. — А то кто его знает, как дальше будет.
— Потом. Не хочется упускать… такое.
— То есть до зимы будешь сидеть?
— Хотя бы до осени.
Сорвала крапивный листок, помяла в пальцах.
— Не жжётся.
— Ну ещё бы, — усмехнулся я. — Стал бы ёлс растить жгучую крапиву — вдруг и правда к тебе применю. Это же ты его спасла.
— Мы, — поправила Алиса и протянула мне горсть смородины.
Я выбрал несколько ягод и долго-долго их жевал. Пожалуй, слишком долго.
Посмотрел на тайле, посчитал вдохи-выдохи и, удостоверившись, что все действительно спят, произнёс:
— Я был неправ. В смысле речника и… вообще. Впредь обещаю слушать.
— Я тоже была неправа, — просто отозвалась Алиса. — Впредь обе… постараюсь слушаться.
— Рад, что ты трезво оцениваешь свои способности.
Опадали синие лепестки с колокольчиков, на краю папоротниковых зарослей желтели крохотные лисички. Я подпихнул в костёр сухих веток, и огонь взметнулся выше.
— В Даргое тоже так? Ну...
Алиса помотала головой, отблески пламени выкрасили встрёпанные волосы в лисью рыжину.
— Нет. У нас до такого нипочём не дошло бы. Не могу представить, чтобы кто-то явился к ёлсу с копьём. Да и зачем?
— А у вас ёлс… такой же?
— Похожий, — охотно кивнула Алиса и шёпотом прибавила: — Почему-то тоже немой.
— Так рассказывали или сама видела?
— Раз заблудилась, так он меня домой вернул. Правда, я совсем маленькая была.
— И ты не испугалась?
— Нет, — поразмыслила немного и прибавила: — Мне почему-то не кажется, что незримых нужно бояться. С ними как будто всё понятно... Не то что с людьми.
Я покосился на неё, не зная, что ответить. Ещё вчера поспорил бы, но сейчас и возразить-то нечего: люди отправили нас к одному чудовищу, незримые — к другому, но как по-разному всё обернулось.
— Почему эти двое не ушли после Йорма вместе с прочими?
— Они так решили, — Алиса заворожённо следила, как плети хмеля обвивают ствол старой ольхи. — Среди незримых есть те, которые ходят через кромку и те, кто… прирос к нашей стороне. Они хозяйничают в лесах, реках, озёрах…
— На горных перевалах, — подсказал я, вспомнив Яуссе.
— Вот такие никуда не уходят; они всегда неподалёку от людей. Разве что на зиму заснут — вот как ёлсы.
— А чем отличаются от ходящих через кромку?
Она улыбнулась и потёрла бровь хорошо знакомым мне движением.
— До нынешней ночи я думала, что ничем.
Я хмыкнул. Слышал множество историй о незримых, но среди них не встретилось ни одной о дружбе — ну, или о «так, болтаем иногда».
— От людей понахватались, наверное, — предположил я.
— Не иначе.
Алиса зевнула, содрогнувшись всем телом, и чуть навалилась на меня боком — неосознанное и очень кошачье движение: так Брысь, приходя посреди ночи, легонько толкала меня тёплой круглой спиной и, свернувшись клубком, принималась мурчать разом громко и успокоительно.
Но Алиса, человечье воплощение домашней кошки, мурчать не стала. Она сказала:
— Спасибо.
Не объяснила, за что, но мне и не требовалось.
— Можно подумать, мы могли тебя там оставить.
Она шумно посопела носом и собралась уточнить:
— Но это бы всё упростило, верно?
— Нет. Теперь уже нет.
Над Эдаровой макушкой отцветал зверобой. Солнечные лепестки темнели и один за другим опадали в траву, медленно набиравшую предосеннюю желтизну.
— А ведь незримые наделены невероятной силой, — произнёс я, пока Алисе не вздумалось спрашивать о чём-то ещё. — Нас тут пятеро, и в лесу зима, а мы чернику едим… Я даже не знаю, что страшнее: если это наваждение, и на самом деле Эдаро лежит в снегу, или если на поляне и правда серпень.
— Для человека, чей друг несколько дней пробыл котом, ты сомневаешься удивительно долго, — с непривычной серьёзностью отозвалась Алиса.
Я мрачно разглядывал черничные следы на ладони.
— Хотелось бы знать, каким образом. Магия ведь не предусматривает превращения одного существа в другое. Я имею в виду, правильная магия, без всяких неприятных вывертов.
— Так то людская.
Я молчал.
— Какая разница, Карл? Ты подходишь к этому с меркой человека и мага, а они — Другие. Важно здесь только то, что черника вкусная, а мы не замёрзнем, пока на поляну не вернётся просинец.
Я усмехнулся.
— Вообще, я удивлялся, почему до сих пор никто не попытался присвоить эту силу. Но ты, кажется, ответила на мой вопрос.
И потом мы сидели молча, соприкасаясь локтями и глядя в один костёр. Искры рвались к звёздному небу, а я, отчаянно того не желая, вспоминал другую ночь — в самом начале зимы, тёмную, снегопадную и пронизанную светом плетений.
Это нельзя изменить. Об этом нельзя жалеть. Там и тогда я был вправе убить Алесарда — иначе он убил бы меня или кого-то из моих друзей. Но здесь и сейчас мне не следовало делить костёр и тишину с той, которую он вырастил.
Я вдруг представил, как признаюсь. Всего несколько слов разобьют её вдребезги, и не будет больше Алисы с дурацкими выходками, кошачьими причудами и ворохом небылиц и песен. Следом разлетится на осколки Кот, и Дракон, и Эдаро. И сам я, вероятно, тоже.
В Топи такую правду.
Алиса подняла голову и пристально посмотрела на меня.
— Зуб болит, да?
— Нет.
Не зуб.
— Всё хорошо, — я набросил капюшон ей на голову. — Спи давай, пока можно.
На берёзовых листьях медленно проступала осенняя позолота.
Глава 26. На Лисьей Тропе
Константин
Ворота у Скаура были, а стены — не было. В сотне шагов от ворот она превращалась в частокол, а ещё дальше — в почти деревенские плетни и заросли кустарника.
— Местные такие смелые или им безразлично? — удивился Эдаро. — Мол, Глухомань под боком — куда уж хуже?
— От Глухомани стена всё равно не защитит, — ответил Карл. — А все прочие убоятся как раз Глухомани.
Плату за въезд с нас, правда, взяли. Однако ни одного вопроса не задали, хоть мы и явились со стороны леса. Оно и понятно — Скаур стоит на Лисьей Тропе, здесь от вопросов давно отвыкли.
Мы задумчиво позвенели оставшимися деньгами, и Эдаро уныло посетовал:
— Следовало не скромничать и попросить у речника сотню-другую клёнов.
— Уже больше трёх дней прошло, — возразила Алиса, с любопытством озирая привратную площадь, на которой великолепно совместились древние каменные дома и десяток краснолапых гусей, степенно гуляющих вокруг колодца.
— И что?
— Вытряхивали бы сейчас из кошелей водоросли. Деньги незримых — успевай тратить за три дня, иначе сам дурак.
— Водоросли или кленовые листья? — уточнил я, припомнив изнаночное торжище.
— Наверное, водоросли — речник ведь, — улыбнулась Алиса.
— Думаешь, они бы нас обманули? — усомнился Дракон. — Мы вроде помогли и всё такое…
— Если кто-то не знает очевидных истин, это даже не обман, — откликнулась Алиса. — Во всяком случае, незримые посчитали бы именно так.
— Подожди-ка, — нахмурился Эдаро. — Ты говорила, в Яруле следовало уступить облик и получить золото. Разве нет?
— За облик — можно. За остальное — лучше обойтись.
— Словом, если никто больше не позарится на Эдарову красоту, то судьба нам ночевать в курятниках, — заключил Карл, придирчиво разглядывая постоялый двор за частоколом, в котором кольев насчитывалось меньше, чем прорех. — С клопами, жиденькой ухой и плесневелыми подушками…
Сразу было видать, что всего перечисленного там в избытке, хотя на криво висевшей вывеске значилось «Новый двор».
Седмица в Глухомани сделала нас менее привередливыми, но всё же не настолько. Эдаро не сдержал тяжёлого вздоха.
— Ну, у меня-то вкусы непритязательные, мне, допустим, всё равно, — Старший обернулся к нам. — Но ходячее несчастье непременно начнёт пищать, верно?
Алиса покачала головой:
— Я не маленькая, я понимаю, что у нас нет денег.
Эдаро сразу сообразил, куда клонит Старший, и охотно подхватил с самым серьёзным видом:
— Это ты сейчас так говоришь. А потом начнёшь расстраиваться и возмущаться.
— Мы-то ко всему привычные, — поддержал Дракон. — А вот ты…
— Тебе подавай чистые простыни и горячую воду, — кивнул Карл, решительно разворачиваясь и направляясь к постоялому двору на другой стороне площади.
— Мы бы стерпели, но ты создание домашнее, изнеженное…
Я молча улыбался, Алиса задохнулась от возмущения:
— Вы просто сами не хотите ночевать с клопами, а сваливаете на меня!
— Мы о тебе заботимся.
«Старый двор» оказался из дорогих: дом из крепких брёвен, почищенное от снега крыльцо, камин, выложенный слоистым горшечным камнем и добела скоблёные столы. В окнах переливались разноцветные стёкла — никакого прока, одна красота; Алисе, конечно, понравилось.
— На сколько нам хватит? — спросил я Карла, когда мы вернулись в чистенькую конюшню снимать поклажу с лошадей — хотя бы за это слугам не платить.
— Дня три, не больше, — вздохнул Старший. — Если жить как обычно — с горячей водой в чане и мясом в похлёбке. Если попроще — можно протянуть седмицу, но в любом случае придётся что-то придумывать.
— Может, эту продадим? — я кивнул на Красу.
— В последнее время у нас появилось столько вещей, что без неё не обойтись, — Карл покачал головой и посмотрел на Эдаро. В открытую дверь было хорошо видно, как он беседует с миловидной девушкой из прислуги, хотя ещё сегодня утром имел весьма бледный вид, стенал и жаловался на ноющие рёбра.
— Его задорого не купят, — предупредил я.
— Зачем продавать такой источник дохода? Эдаро не надо продавать, Эдаро надо на вечерок упустить из виду.
— Ты запрещал ему играть в карты с посторонними, — напомнил я.
— Это хоть раз его остановило?
…Наутро меня разбудил яркий солнечный свет, разлившийся по всей комнате. Карлова постель пустовала — я слышал, как он уходил, возвращался и снова уходил, но не собирался вставать вместе с ним. Да и теперь, окончательно проснувшись, позволил себе поваляться под тёплым одеялом, разглядывая дощатый потолок с блёклой росписью. Не спешить и не беспокоиться было очень приятно.
Когда я всё-таки спустился вниз, в зале обнаружились только Эдаро и Дракон, сосредоточенно уминавшие завтрак. Солнечные лучи, проникая через толстые разноцветные стёкла, усеяли стены, столы и скамьи сияющими красными и синими пятнами, и тайле тоже сделались разноцветными.
— Карл просил передать, что в Скауре есть какие-то развалины, которые строили ученики Высоких, — пробубнил Эдаро, откусив половину сырника.
— Прям сразу развалины и строили? — уточнил я, подтягивая к себе блюдо с уцелевшими сырниками.
Эдаро нетерпеливо отмахнулся. Дракон глянул на лестницу за моей спиной и чуть слышной скороговоркой предупредил:
— Сиди молча и кивай.
Тихо подошла Алиса — сонная, взъерошенная и по-кошачьи ленивая. Устроилась на скамье возле Младшего и принялась задумчиво изучать полупустые миски на столе.
— Мы тут поразмыслили и сошлись на том, что немножко друг другу надоели, — начал Эдаро.
— Поэтому сегодняшний день проводим по отдельности, кто как хочет, — прибавил Дракон, пододвигая к Алисе крынку с ряженкой. — Но поскольку тебе без присмотра никак, останешься с Котом.
Я помалкивал, как было велено. Алиса, чьи уши цветом стали походить на шиповник, часто моргала.
— Он проиграл, — объяснил Эдаро, пытаясь стянуть с блюда предпоследний сырник. Я позволил, поскольку мысли мои сосредоточились отнюдь не на завтраке.
Алиса покосилась на меня.
— А такое разве бывает — чтобы Кот проиграл?
— Тут достаточно одного раза, — улыбнулся Дракон, выходя из-за стола.
— Но по-крупному, — усмехнулся Эдаро, следуя его примеру.
— И даже не нам.
Они не прятали усмешки, за которые и по шее надавать было бы непредосудительно. Алиса уткнулась взглядом в стол, налила себе полную кружку ряженки и сделала большой глоток.
— Успей соскучиться, — Эдаро легонько похлопал её по спине.
— Алиса уже, — фыркнул Дракон. — Вот-вот вслед кинется, за сапоги хватать станет.
И исчезли, прежде чем кто-то из нас успел швырнуть в них ложкой.
Мы остались сидеть вдвоём, внимательно рассматривая плошки и миски.
— В Скауре сохранилась часть замка, построенного учеником Высоких, — сказал я.
Вроде бы это замок — я читал о чём-то подобном.
— …Хочу пойти посмотреть. Ты со мной или под честное слово никуда не ходить останешься здесь?
И подумал, что если она откажется, то мне впору топиться. Вернусь в Глухомань и полезу в Тепляк: там речник знакомый, глядишь, не даст всплыть раздутым трупом по весне, а возьмёт в помощники — пугать рыбаков лунными ночами.
— С тобой, конечно, — кивнула Алиса. — То есть в замок. Поэтому «конечно». В смысле…
— Тут ещё оладьи есть. Будешь?
— Буду.
…Скаур, рассыпавшийся по берегам Ястребиного озера, производил странное впечатление. Горбатые безлюдные улицы и переулки нарезали его на большие кварталы, отделённые друг от друга обширными пустырями, разросшимися садами, огородами и едва ли не лесом — год-другой и за привратной площадью вытянется целая берёзовая роща. Если бы изъять всё лишнее, городская стена стала бы впятеро короче — наверное, оттого за ней и не следили.
Однако даже в этом необычном устройстве проступали отпечатки прежнего величия Старого Севера: каменные дома, не единожды перестроенные, всё равно поражали красотой; обветшалые орсаги казались обителями тайн, не дозволенных человеку, и башня яраша с медным гербом просилась в какую-нибудь легенду. Старое здесь вросло в новое и тесно переплелось с ним: древняя каменная стена у бревенчатого дома, старинная ограда у молоденького тонкого сада, колодец, наверняка видавший Йона Железносердого, и мост, по которому могли ходить ещё Йоновы прадеды… Я оглядывался по сторонам и думал, сам я вижу всю эту сказочную изнанку или пытаюсь смотреть на мир глазами Алисы — ей-то чудной город, конечно, понравился.
Мы шли молча, и молчание не было тяжким, неловким или выжидательным — оно было… удивлённым. Впервые за долгое время мы остались одни, а я как будто поглупел до подросткового возраста и не знал толком, как себя вести.
Впереди замерцали глянцевые дорожки-ледянки, раскатанные детьми на беду всем взрослым и неповоротливым. Я бы, разумеется, обошёл — не хватало поскользнуться и шлёпнуться на ровном месте. Алиса разбежалась и, крыльями раскинув руки, проехалась по льду. Капюшон свалился с головы, волосы под солнцем блеснули мёдом и бронзой. Я проводил взглядом этот яркий всполох и вздохнул.
Тоже разбежался, догнал Алису у края, осторожно обхватил поперёк живота — она тихо ойкнула, — и втолкнул на другую дорожку, подлиннее. Холодный ветерок царапнул щёки.
Следом была третья ледянка, и мне сделалось по-дурацки весело, а потом четвёртая, и закончилась она предательски — снежным горбом. Мы едва не полетели носами в сугроб, но я удержал равновесие, и Алиса звонко расхохоталась. Я сразу согрелся и совсем не хотел её отпускать — чувствовал себя героем сказки, поймавшим волшебную ящерку-огневицу.
Но поводов не разжимать руки не нашлось, и дальше мы пошли размеренным шагом взрослых людей. Впрочем, недалеко — улица вильнула вправо, и мы очутились на обрывистом берегу, а впереди лежала белая скатерть озера, посреди которой высилась белая же скала с выраставшим из неё замком. «Гордость», «великолепие», «царственность» — затёртые бессмысленные слова, но только они на ум и приходили.
— Уверен, есть легенда о том, как некий великан зашвырнул обломок скалы в озеро, — сказал я. — Раскусив обман какого-нибудь хитреца или разочаровавшись в красавице.
— А может, это некий колдун вырастил скалу? — предположила Алиса.
Я хмыкнул.
— Пожалуй, мог. Сразу вместе с замком.
Налюбовавшись, мы неторопливо двинулись дальше по улице, стекавшей вниз, к застывшей воде.
— А если серьёзно? — спросила Алиса. — Может магия такое?
Я посмотрел удивлённо.
— Глупый вопрос, да? — смутилась она.
— Нет, почему же… О магах прежних времён такое рассказывают. Причём иногда подобные случаи упоминаются в весьма серьёзных трудах по колдовству. Кое-что мне кажется преувеличением: нелегко поверить, будто кто-то магией возвёл стену вокруг города. Хотя если стена получилась вроде местной, сплошь из кустов, то всякое может быть…
— А почему теперь нет такого колдовства?
Можно было ответить, что миррские и церахские маги пускают колдовство на удержание положения в Ордене и изредка — на что-то полезное, но мне не хотелось рушить волшебство мгновения прозаическими рассуждениями. Я улыбнулся:
— А почему теперь никто не ходит между мирами и не куёт волшебных мечей, как в твоих легендах?
— Потому что легенды складывают об исключительном.
— Вот и с магией то же. Видимо, время небывалого колдовства ушло перед войной, а новое — ещё не наступило.
Просиньское солнце не грело, но блёклое небо казалось по-весеннему ярким, — наверное, мне одному во всём Скауре. Мы шли, как давным-давно через ярульские леса, Алиса слушала, как умела она одна, и мне хотелось, чтобы этот путь никогда не заканчивался, однако постепенно мы всё-таки спустились к кромке ледяного панциря, накрывшего озеро. Здешний лёд отличался от изнаночного и выглядел как полагается: мутный, толстый, испещрённый вмёрзшими ветками и камышинками.
Ступив на него, Алиса осторожно потянулась к моему рукаву, но тут же опомнилась, растерялась и подалась назад. Я поймал её ладонь и мягко удержал.
Алиса ничего не сказала. Тонкие пальцы дрогнули, удобнее устраиваясь в моей руке.
…Чем ближе мы подходили, тем больше неба закрывал замок, оплетённый коричневыми плетями облетевшего хмеля. Светло-серые стены, сложенные из гладко отёсанных камней, вырастали прямо из плоти скалы и, казалось, тускло мерцали в бледном зимнем свете — не то сами по себе, не то из-за покрывшего их инея. Провалы окон и бойниц смотрели печально и строго, но красоты строения это не умаляло, сразу было видно: не люди его возводили — а если и люди, то не без чьего-то совета.
Из четырёх башен уцелели две с половиной, и я подумал, что вид, который открывается с них, стоит того, чтобы полазать по развалинам.
— Пойдём внутрь? — предложил я.
— Конечно, — согласилась Алиса, на сей раз без всяких уточнений.
На берегу обнаружились натоптанные тропинки, заметные даже после недавних снегопадов. По одной и вовсе кто-то прошёл незадолго до нас и наивно попытался замести следы веничком из сухостоя: либо дети, которым настрого запрещено играть в проклятом месте, либо девица, торопившаяся на свидание — в этом смысле заброшенные и обходимые всеми развалины особенно хороши.
Над давным-давно разбитыми воротами уцелела часть красно-жёлтой мозаики, изображавшей въезд в город кого-то из королей — точно не Врановой династии. Снега во дворе намело по бедро, но вдоль северной стены тянулась цепочка следов, казавшихся не такими уж глубокими. Обогнув выступ, тропинка привела нас к низенькой дверце, болтавшейся на одной петле. Изнутри дохнуло холодом, снежный вихрь лизнул сапоги, и Алиса юркнула в темноту.
— Куда? — я поймал её за капюшон. — Мы о чём договаривались?
— Не лезть вперёд тебя, — покладисто вздохнула она.
Уговор был ещё изнаночный, и это воспоминание меня как-то по-глупому обрадовало. Вот уж не думал, что буду скучать по тем не-дням…
Светляк поплыл вперёд, освещая обындевелые стены узкого коридора, который вскоре закончился в просторном зале. В своде, покрытом облезшими росписями лун и звёзд, виднелась знатная дыра; через неё сочился бледный дневной свет.
Озираясь по сторонам, мы медленно двинулись по занесённому снегом полу. По углам высились сугробы и ноги разбитых изваяний, каменная резьба перил покрылась причудливыми узорами инея, с уцелевших арок свисали сосульки, намёрзшие после оттепелей.
В одном из следующих залов свод украшала наполовину осыпавшаяся мозаика вроде тех, что попадались в Тамге: глянцевые плитки неправильной формы и первое впечатление бессмысленных потёков краски. Однако на деле потёки складывались в изображение, которое могло удивить по многим причинам. Сверху, определённо, смотрели боги, но совсем не такие, как в орсагах: без серых плащей с капюшонами, они разнились между собой и вместе с тем казались схожими — как это бывает у братьев и сестёр. Я узнал Верен-Энну с синицей, Тайе-Лару и Руэ-Данну с чайкой и псом и Юре-Саара с кошкой. Только одно лицо скрывалось под серебристо-серой тканью — у той фигуры, возле которой не виднелся спутник-зверь. В её руках лунно блестели ножницы.
Но фигур было семь. Шестой и седьмой казались младше прочих и совсем не различались между собой.
Я посмотрел на Алису. Она заворожённо застыла, чуть приоткрыв рот от удивления и восхищения, и была до того хороша, что я подзабыл о богах.
Девушка почувствовала мой взгляд, повернула голову.
— Почему их семеро? — спросил я, делая вид, будто всецело поглощён изучением мозаики.
— Потому что их и было семеро. Но я прежде не видела, чтобы кто-то их изображал. И даже не слышала о таком.
— А Седьмой — он…
— Люди ему не молятся. Он хранит... Не нас.
В коридоре зашуршало, по обледеневшему полу неловко переступили подошвы обуви, выдавая, что за углом крадётся кто-то неумелый. Я не больно-то встревожился, но на всякий случай молча отодвинул Алису к себе за спину.
Снова послышался шорох — на сей раз погромче, — и какая-то возня, а потом в гулкой тишине разнёсся взволнованный шёпот:
— Может, они уйдут?
— Уйдём-уйдём, — усмехнулся я.
Из-за угла появился парень чуть постарше Алисы, за его спиной топталась русокосая девушка — оба взъерошенные, румяные и смущённые появлением чужаков.
— Ну вы нашли место, — я поцокал языком.
— А сами? — буркнул парень.
— А сами мы любуемся древностями, — улыбнулся я и повлёк Алису дальше в пещерно-холодные глубины покинутого замка.
Большинство комнат давно утратили изначальный облик, превратившись в голые стены, затянутые разводами мха и плетями растений, но в некоторых сохранились частицы прежней красоты: осколки мозаик, куски росписей, обломки изваяний и каменной резьбы.
В одном из залов по потолку вились сине-золотые цветы и, насколько можно было судить, некогда они покрывали его целиком. Алиса долго смотрела, а потом сказала:
— Я видела такую же роспись в замке Мьеле.
И больше ничего не прибавила.
Мы ещё немного поплутали по комнатам и переходам, но наконец отыскали подъём на башню. У подножия лестницы струился из одной темноты в другую широкий ручей, местами подёрнутый тонкой корочкой льда. Сбегая откуда-то сверху, он так давно пересекал разломанные каменные плиты, что уже промыл в них неглубокую ложбинку.
Длины моего шага как раз хватило, чтобы поставить ногу на другой берег. Я повернулся к Алисе, протянул руки:
— Иди сюда.
Она осторожно подалась ко мне, и я в который раз поразился её птичьей лёгкости. Обхватила за шею и, задев носом мою щёку, поспешно наклонила голову, пряча лицо. Я усмехнулся про себя: наверное, все парни в Скауре в сюда девиц водят — как нарочно это место задумано.
Винтовая лесенка оказалась уже некуда — меч нельзя было бы из ножен вынуть, не то что им размахивать. Стены покрывали непонятные мне записи, но истёртые ступени выглядели надёжными. От движения светляка по камню шарахались резкие тени, и я впервые подумал, что, может, напрасно мы сюда полезли.
— Тут не слишком уютно, — вздохнула Алиса за моей спиной.
— Пойдём обратно?
— Ни в коем случае.
Наверху башни ветер не то что дул, а тёк рекой — ровно и беспрерывно. Однако открывшийся вид окупал неудобства: внизу расстилалась равнина, иссечённая тенями облаков и солнечным светом, и проглядываемая до самого далёкого горизонта, обозначенного едва различимой полоской гор. Река, крапчатая от прорубей и полыней, тянулась куда-то к Айну между деревнями, усыпавшими её берега. Над городом, раскинув пёстрые крылья, парил ястреб. Высматривал воробьёв и голубей, пугал своей тенью кошек.
Каменные перила по краям площадки давно обвалились, пол обрывался в пронизанную ветром пустоту. Алиса встала на кромке, заглянула вниз, и я аккуратно положил ладони ей на плечи — на всякий случай и потому что хотелось.
Она сделала крохотный, почти незаметный шажок назад, вставая подальше от края — или поближе ко мне.
— По какой дороге мы поедем?
— Как всегда: по самой кривой, — я указал на серую нитку, нырявшую через поля и перелески и исчезавшую в зелёном бархате ельника. — По Лисьей Тропе.
— Почему она так называется? — Алиса запрокинула голову, упёрлась макушкой мне в грудь.
— У тебя спросить хотел, — улыбнулся я, разглядывая её перевёрнутое лицо: острый подбородок, чуть обветренные губы, веснушчатый нос и солнечный свет в глазах. — А то всё жду легенд, но вместо этого вынужден рассказывать сам.
— Я ничего не знаю, кроме того, что Скаур очень старый, — Алиса выпрямилась и чуть повела плечами. — Может, он слишком старый — всё успели позабыть. А про тропу и вовсе впервые слышу.
Она как будто оправдывалась, и мне стало смешно. По-хорошему, о Лисьей Тропе ей знать и не следовало — едва ли о дорогах контрабандистов пишут в книгах.
— Лисья Тропа — это обход Айнского тракта, — объяснил я. — На карты её не наносят, а если и наносят, то неправильно. По ней ходят те, кто не желает платить пошлины, или те, чей товар стража на тракте не пропустит. Но почему её так назвали, я не знаю. Раньше сказал бы, что все идущие по Тропе подобны лисам, но теперь посмотрел на здешние орсаги и подозреваю, что эти путники таким названием призывают покровителя.
Алиса снова посмотрела на меня, ожидая продолжения. Я мрачно подумал, что с какой другой уже давно бы целовался, а не вытряхивал из памяти сведения о городах и дорогах.
— …Все остальные мои знания связаны, конечно, с лаярре — теми старыми, которых ещё и лаярре-то не называли. В истории войны был случай, когда по этой дороге один маг убегал от второго, и всё закончилось тем, что кто-то из них решил зачерпнуть квельт то ли из своих людей, то ли из воинов противника. Воины обратились в камень, а под воздействием плетений земля треснула, и по ней разлились горячие озёра.
Алиса нахмурилась.
— Если из человека взять квельт, он превратится в камень?
— Он умрёт.
Я сказал, вспомнил и содрогнулся.
Никогда больше. Ни за что. Даже с ножницами Безликой возле губ.
— …То есть, может, и не умрёт, — я оправдывался перед самим собой. — Если взять немного, то ничего не случится. Ну, условно говоря, можно зачерпнуть горстью, а можно — ведром. Но, во-первых, трудно понять, где проходит граница, а во-вторых, лаярре всегда забирают всё — «горсти» им попросту не хватит.
Помолчал, мгновение размышляя, и топорно спросил:
— А где твои варежки?
Алиса, дышавшая на побелевшие пальцы, печально пожала плечами.
— Эти были последние, — сообщил я, протягивая ей свои перчатки. — Возьми пока.
Она мотнула головой.
— Сама виновата.
— Я не Карл — я хочу не воспитать, а чтобы ты не замёрзла.
Алиса улыбнулась и неразборчиво пробормотала что-то вроде «Вот и хорошо». Перчатки не взяла, зато сунула свою ладонь в мою — греться.
…Возвращались мы другой дорогой. Тут-то и выяснилось, что Скаур многолюден и ещё как — на торговой площади развернулась ярмарка, и жители всей округи явились в разноцветные ряды палаток и лотков. В Мирре ярмарку назвали бы крохотной, но после Глухомани она оглушала и ослепляла. В холодном воздухе свивались звуки и запахи, ноги увязали в бороздах рыхлого снега, смешанного с соломой, опилками и хвоей. Я никогда не мог похвастать тонким обоняние, но сейчас ярмарку было невозможно не учуять: пахло дымом, воском и железом, лошадями и мокрой шерстью, хлебом и сладкой выпечкой, тушёным мясом, жареными орехами, пряностями и медовым сбитнем. Лязгал металл, ржали лошади и заливался тонким лаем упрямый пёс, бренчали струны, заходились дудка и бубен, звенел колокольчик и неслись зычные голоса зазывал:
— Рыба копчёная из Стального моря!
— Мех беличий и лисий!
— А у меня росомаший!
— Ткани заморские, из самого Черхата!
Вокруг балагана толпа оказалась непроходимо плотной, с подмостков доносились выкрики и пение, на которые зрители отзывались хохотом. Я вслушался, опознал «Рассказ о восемнадцати свиданиях» и счёл, что Алисе там делать нечего.
Мы свернули и двинулись вдоль лотков и лавок, увешанных разноцветными отрезами тканей: шерсть и сукно, шёлк и лён, конопля и рогожа. За ними раскинулись россыпи мехов и протянулись горы узорчатых горшков и мисок, а дальше звенел металл на прилавках кузнецов и оружейников. Здесь можно было купить всё: от скобы и гвоздя до меча — не слишком хорошего, впрочем. На некоторых клинках стояли тановские клейма, но я, не приглядываясь, видел, что поддельные.
— Пироги! Кому пироги? Яблочные и с капустой!
— Вкусно пахнет, — Алиса потянула воздух носом.
— Если яблоки и капуста не в одном пироге, то купим.
Варежки она выбрала самые простые: серые, грубой шерсти. Я взял те, которые ей — я видел — понравились: белые с красно-синим узором и короткой бахромой.
— Да всё равно ведь потеряю, — вздохнула Алиса.
— Но до этого дня они будут тебя радовать.
Она улыбнулась, но ещё чуть-чуть посомневалась:
— А нам точно не приходится выбирать между варежками и едой?
— Точно.
Ну, почти.
На ювелира, зорко следившего за сохранностью своего товара, Алиса внимания не обратила. Равнодушно прошла мимо торговца лентами и костяными гребнями и тихо фыркнула, послушав, как толкователь снов уверяет какую-то девицу, будто приснившийся окорок — к близкой свадьбе. А потом я заметил прилавок, который она не пропустила бы, и подумал, что лучше бы Алиса заглядывалась на ювелиров: на простенькую безделушку денег, может, и хватило бы, а вот на хорошую книгу — едва ли.
Алиса тоже увидела книжника и ничего не сказала, но это и не требовалось.
— Посмотрим? — предложил я.
— Если хочешь, — она пожала плечами как будто безразлично, а сама не сводила взгляда с прилавка, пытаясь издалека прочитать названия на обложках.
— Лиса, — хмыкнул я.
Под парусиновым навесом стояли сани, закрытые досками. На них высились стопки книг, и всё разных: травники, лечебники, кое-как свёрнутые обтрёпанные карты, любовные романы в обложках, изукрашенных розами и чертополохом, «Наставления молодой хозяйке» и «Повести стариков», рассказы о путешествиях, душеспасительные рассуждения орше со знаком Бессмертника…
Алиса, конечно, потянулась к самому странному: не книга даже, а сшитые жёлтые листы, упрятанные под небрежно сделанную тканевую обложку. Обложка не выглядела потёртой, однако фальшивая позолота давно осыпалась, и название можно было только угадать: «Рассказы лаами». Внутри оказались записи, сделанные твёрдым разборчивым почерком, а на полях и в конце глав красовались весьма неплохие чернильные рисунки — тут и Дракон признал бы, что хороши. В целом, эта вещь ничем не походила на великолепные произведения книгопечатных гильдий Мирра, Аспина или хотя бы Регенара и не имела ничего общего с «Доэрганскими сказаниями», которые мы везли с собой от самого Мьёльса, но Алисе чем-то приглянулась.
— Единственная, больше таких не сыщете, — сообщил закутанный в шубу торговец, неуловимо похожий на енота. — До лаами попробуй доберись, и с чужаками они не откровенничают, а тут парень у них целый год прожил и записал россказни, которые они плетут возле костров.
— А где сам парень? — спросил я.
— Кто ж его знает? — торговец выпятил нижнюю губу. — Книжку мне товарищ продал. Задорого — уж больно редкая вещица.
На самом-то деле, если нам и следовало тратиться на ярмарке, то разве что на колокольчики, чтобы обезопасить лошадей. Однако я понадеялся, что колокольчиками озаботятся хозяйственный Эдаро или дальновидный Карл.
— Задорого — это за сколько?
— Девять ив.
Алиса, до того увлечённо листавшая хрупкие страницы, поспешно вернула книгу к прочим. Я качнул головой:
— Она столько не стоит.
— Одна, нур! Другой не найдёте.
— За исключительность готов добавить половину ивы.
Торговец потёр руки в тёплых варежках.
— И получится…?
— Полторы, — нагло улыбнулся я.
Он подпрыгнул на месте и мало что не распушился от возмущения:
— Нур! Как вы можете!
— Собрание трудов Старшего Риго-змееборца стоит семь, — заметил я, отряхивая снежинки с обложки. — А тут…
— Это где вы такое дешёвое собрание нашли?
— У книготорговца из Тановы.
— Так то Танова! — книжник всплеснул руками, отчего на прилавок посыпались длинные волоски шерсти с шубы.
— …Вольный город, в котором жил сам Риго, — зевнул я.
Алиса старательно изображала, будто увлечена «Наставлениями молодой хозяйке».
— Пять.
— Собрание трудов, почтенный, — уточнил я.
— Четыре.
— В кожаных обложках с золочением.
— Ну уж такого быть не может! — торговец решительным движением подтянул книгу поближе к себе.
— Три ивы?
— Вы оставляете меня нищим.
— Зато сани, которая повезёт ваша лошадь, станут легче.
Не переставая сокрушаться, книжник принял монеты, довольная Алиса прижала к груди свою бумажную радость.
— Дожился — за книги торгуюсь, — вздохнул я, когда мы отошли подальше.
— Если бы мы купили её за девять ив, я бы умерла от жадности, — возразила Алиса, на ходу листая страницы.
— Сдаётся мне, на девять он и не рассчитывал, — хмыкнул я.
— Главное, что рисунки красивые и сказки занятные.
— Надеюсь, их действительно сочинили лаами.
Алиса пожала плечами.
— Они приходили к нам, но разговорчивостью и правда не отличались. Водоросли запросто продадут — ещё и уговаривать будут, — а чтоб песню спеть или о своих порядках рассказать — такого ни разу не было. Хотя один обычай я видела — лаами здороваются чудно: соприкасаются носами.
— Как это? — я вопросительно приподнял брови. Надеялся, что правдоподобно.
Конечно, я знал. Но здесь и сейчас хотел объяснения на примере.
— Ну… — Алиса чуть растерялась от моей непонятливости. — У нас руку пожимают, или вот норгэли по ладоням хлопают, а лаами друг к другу носами тянутся…
— Вот так?
Я наклонился к ней — к выбившимся из-под капюшона прядям, к розовым губам, к теплу медового дыхания, — и ощутил, как кончик носа обожгло невидимой искрой.
Алиса вспыхнула и отпрянула испуганной птицей.
— Занятный способ, — улыбнулся я, распрямляясь. — Но, пожалуй, годится только для встреч с приятными людьми.
Алиса молча моргала — растерянная и как будто чуть напуганная.
...Те, которых я целовал прежде, никогда так не смотрели. Впрочем, я начинал сомневаться, что было какое-то «прежде».
— Ну что, поищем еду? — бодро предложил я, и Алиса охотно кивнула. И ничем не возразила, когда я снова взял её за руку.
Мы ещё долго бродили по ярмарке и улицам Скаура. Никакого молчания не осталось, мы разговаривали, как за всю минувшую луну: о лаами и Незнаемых землях, о миррских библиотеках и атмирских солеварнях, о Крайнем море и Маковой степи, о Драконовых рисунках и о том, как Эдаро учился играть на гитаре у попрошайки из ближайшего орсага… Послушали, как у таверны поёт хриплая флейта, понаблюдали за свиристелями, клевавшими остатки рябины в одной из дворов — щёлканье, свист, шелест — поели тёплых пирогов, которыми торговала лоточница, сама похожая на пирог, и запили горячим сбитнем. Сбитень оказался немного пьяный и слегка пощипывал язык; Алиса сделалась совсем румяной и улыбчивой и какой-то невозможно красивой, отчего внутри у меня смешивались искристое кипучее счастье и неуёмная тоска. Если вскоре придётся умирать — не хотелось бы, но о таком не спрашивают, — знал, о чём вспомню на последнем вздохе.
…На свой постоялый двор мы возвращались в сиреневых сумерках. В зале было шумно и многолюдно, но свободный стол отыскался — хоть и почти под лестницей. Я опустился на скамью, и Алиса села рядом, а не напротив.
— Остальные не придут? — спросила она.
Горячо надеюсь, что нет.
— Эдаро раньше утра точно не явится, — сказал я вслух. — Карл тоже, а Дракон — может быть… А, впрочем, уже.
Младший шёл через зал, возвышаясь над посетителями и подавальщиками и ловко огибая тех и других. Я постарался подавить в себе разочарование, а он, подойдя, усмехнулся укоризненно: много хочешь, мол.
Сел напротив нас, осторожно убрал ноги под скамью. Достал листы с рисунками, и Алиса немедленно потянулась посмотреть. Дракон улыбнулся:
— Лучше погляди, что я… М-да. Не очень-то мы друг другу надоели.
Я заметил Карла и ощутил, как слабеет моя любовь к тайле.
— Без денег наслаждаться одиночеством затруднительно, — заявил он, садясь возле Дракона. — Поэтому я решил добропорядочно вернуться к семье, а остаток ив потратил на белку.
— М? — Алиса удивлённо подняла голову, отвлекаясь от карандашного портрета какой-то торговки.
— Подумал, пусть хоть у кого-то будет повод для радости, — Карл положил на стол и подтолкнул к Алисе небольшой прямоугольный свёрток.
Внутри обнаружилась книга. Полустёртая надпись на тёмно-синей тканевой обложке извещала, что Алиса держит в руках «Рассказы лаами».
Мы переглянулись. Дракон кашлянул, побарабанил пальцами по столу:
— Тебе тоже сказали, что она единственная и другой такой не найдёшь?
— «Тоже»? — удивился Карл.
Младший вынул из сумки книгу в тёмно-синей обложке.
— Значит, будет две, — хмыкнул Карл.
— Три, — вздохнул я, показывая ту, которую купили мы.
Тайле молчали, Алиса дрожала от беззвучного смеха.
— А колокольчики? — спросил я. — Колокольчики кто-нибудь купил?
— Я решил, что Эдаро за ними первым делом побежит, — ответил Дракон.
— А зачем нам? — возразил Карл и кивнул на Алису: — У нас переговорщик есть.
Алиса не ответила. Подобрав ноги на перекладину под скамьёй, листала книги, выискивая различия между ними. Различий обнаружилось бессчётно: одинаковыми были, кажется, только обложки, а сказки оказались под стать истории приобретения — нелепые, странные и едва ли хоть когда-то звучавшие у костров лаами: притчи, очень похожие на те, что рассказывают в орсагах, но вместо богов — кошка, чайка, пёс и «мелкая птица»; сказка о девушке, скроившей себе платье из водорослей, и о парне, проклятом мертвецом, и потому боявшемся темноты…
— Я одновременно хочу и не хочу знать, откуда всё это взялось, — задумчиво пробормотал Дракон.
— А мне всё равно нравится, — возразила Алиса. — Они чудные.
— Не удивлён, — откликнулся Карл и коварно полюбопытствовал: — А которая книга нравится больше?
Алиса, уткнувшись в страницы, ответила невнятно, и Дракон милосердно увлёк разговор в сторону.
Карл вынул пузырёк со своим — Алисиным — лекарством и начал отсчитывать капли. Дракон пристально следил, чтобы получилось не меньше положенного — на всякий случай.
— Ещё две.
— По-твоему, я считать не умею?
— Первая и последняя были мельче прочих.
— Но тогда ещё одна?
— А вторая для верности.
Принесли ужин, и мы лениво принялись за еду. Алиса попробовала по чуть-чуть из каждой миски, умудрилась наесться и снова нырнула в книги. Увлечённо шелестя страницами, прислонилась к моему плечу, но не с обычной своей рассеянностью, а странно-осторожно, словно проверяя, каково это. Сама же испугалась и поспешно отстранилась.
Дракон улыбался, низко склонившись над кружкой.
— Я соскучился и решил вернуться, — Эдаро с размаху уселся на край скамьи, расстегнул куртку.
— Просто у тебя нет денег на ужин, — предположил Карл, пододвигая к себе блюдо с запечённой перепёлкой.
— Обижаешь, — тряхнул головой Эдаро, хватаясь за край блюда.
— Северянок побаивается, — хмыкнул Дракон. — Оно и правильно, конечно.
Эдаро отмахнулся, откусывая целую перепелиную ногу.
— Лучше посмотрите, что я купил, — пробубнил он и вынул из сумки свёрток.
Мы застыли.
— Дай угадаю, — начала Алиса. — Там книга, да?
— Нет, — удивился Эдаро. — С чего бы?
Отодвинул миски, развернул рогожу и разложил по ней аккуратные туго завязанные мешочки.
— Нашёл лагойские орехи и всякого по мелочи: сушёная черника, крыжовник, пастила…
— Не думал, будто этот день настанет, но, похоже, приходится признать, что Эдаро из нас самый разумный, — сказал Карл.
Эдаро удивлённо замер.
— В чём дело? Учтите, сразу сожрать не позволю.
— Всё хорошо, — заверил я. — А колокольчики не купил?
— Купил, разумеется. И купил, и уже повесил. Правда, медные, а не серебряные — серебряные на здешнем торгу переоценены.
— Заботливый ты наш, — похвалил Карл и чуть сощурился: — Только скажи, на какие деньги ты добыл всё это великолепие?
— Ярмарка ведь, — безмятежно откликнулся Эдаро. — Состязание лучников.
— И карты?
— И карты.
Народу в зале прибывало, беспрестанно хлопала дверь, сквозняк гулял по стеблям камыша, устилавшим пол. Эдаро применял новые знания — любезничал на алеме с хорошенькой подавальщицей. Та отвечала с лукавой улыбкой, но вдруг улыбаться перестала. Брякнула на стол миску с солёными огурцами и гордо удалилась.
Эдаро озадаченно посмотрел на нас.
— В целом, я понимаю, что ты подразумевал: как поражён тем, что девушка столь царственной красоты управляется с тяжёлой работой на кухне… — я аккуратно складывал блин, чтобы было удобнее макать в сметану. — Но на деле ты назвал её королевой разбитой посуды.
Алиса, которая до того сдерживалась изо всех сил, звонко расхохоталась, и мы тоже заржали лошадиным гоготом. Эдаро вспыхнул от досады, но смолчал.
Всё ещё смеясь, Алиса задела локтем плошку со сметаной и столкнула её со стола. Плошка разлетелась черепками, обдав Алису и Дракона сметанными брызгами.
— Соврал ты девушке, Эдаро, — протянул Карл, неприкрыто радуясь, что сидит на противоположной стороне стола. — Вот она — истинная обладательница этого высокого титула.
— Для такого в алеме есть слово покороче, — улыбнулся я.
— Лерем, — вздохнул Дракон.
Алиса с сердитым сопением стирала со штанов и рубашки белые капли.
— Ну, раз у нас очередные траты на битую посуду, то хорошо, что я нашёл нам работу, — сказал Карл.
Мы уставились на него.
— Ты нашёл нам что? — поднял брови я.
— Работу, дружище. Это когда человек что-то делает, а ему платят деньги. Тебе, высокородному, сие понятие, конечно, чуждо, но нам, простолюдинам...
— Я слыхал о подобном, — в тон отозвался я. — Но боюсь предположить, что это может быть в твоём представлении.
— Сопровождение обоза.
— Зимой? — удивился Дракон.
— Какого ещё обоза? — возмутился Эдаро.
— За сколько? — спросил я.
Алиса молчала.
— Семь клёнов.
— Почему не восемь? — покривился Эдаро. — Кто из нас дешевле?
— Знаю, что ты не любишь некруглые числа, но не настолько же... — Карл насмешливо покачал головой, но сразу сделался серьёзным. — Хозяин не больно-то любопытствовал, кто мы и откуда, и платит золотом — четверть здесь, остальное в Сканде. Что колдуем — я не говорил.
— Сканда? — я нахмурился. — С обозом полторы седмицы тащиться будем.
— Хотят управиться за седмицу. И за семь клёнов.
— Семь клёнов — это здорово, — согласился я. — Но мы на Лисьей Тропе.
— Да, вряд ли обоз везёт мёд и пряники, — кивнул Карл. — Взяться за это дело — риск, но хорошо оплачиваемый риск. И потом, нам самое место среди тех, кто десятой дорогой обойдёт любого стражника или орденца.
— Звучит заманчиво, — признал Дракон. — Но у нашего бытия есть одна...гм... сторона, которая может усложнить сопровождение обоза.
— Сторона будет ходить за мужем, как привязанная, и прикидываться немой, — сказал Карл.
Алиса сердито поджала губы.
— Белка, я серьёзно, — Карл посмотрел на неё. — Тебя вообще брать не хотели, но я пообещал, что ты будешь помогать обозному повару. Ну, и тот клён, о котором тревожился твой супруг, тоже пришлось уступить…
— Сделка становится всё выгоднее, — хмыкнул Эдаро.
— На месте договоримся, — пообещал Старший. — Отдадим повару иву-другую — освободит тебя от работы. А лучше — начнёшь ему помогать, и через денёк он нам приплатит, чтобы мы тебя забрали… Но одна, без кого-то из нас — ни шагу, что бы ни случилось. Всего седмица — удержись от своих обычных приключений, хорошо?
Алиса выразительно вздохнула: мол, я здесь ни при чём.
— Ну-ну, — пробормотал Эдаро.
— А кто мы такие? — спросил Дракон.
— Служили иштану… — Карл задумался. — Скажем, Нитму — он из Пограничья, там у них сам штирр ногу сломит. А он возьми и помри. Его сын не доверился старой охране и всех распустил. Теперь вот едем в Ярвис, где нам обещали новую службу, а один придурочный ещё и жену с собой тащит. Сгодится?
— Вполне, — согласился я.
— Кстати, можете объяснять сразу: Эдаро женился лишь потому, что Алисин отец грозился его повесить, — предупредил Карл.
— По-твоему, на мне нельзя жениться по доброй воле? — насупилась девушка.
— Мы с тобой оба знаем ответ, — Карл пожал плечами. — Только я к тому, что по мужу твоему и слепому видать: подлец и бабник — такой иначе как в петле на шее вокруг чаши не пойдёт.
Эдаро закатил глаза.
— …Но если у вас получится целую седмицу изображать счастливых влюблённых, то пожалуйста. Это всё упростит, влюблённостью можно оправдать любую дурость, — Карл ласково оскалился, глядя на меня.
— На чём вешать собирались? — уточнил Эдаро.
— На заборе, — подсказала Алиса. — Он в батюшкином доме высокий-превысокий.
Глава 27. На Лисьей Тропе
Алиса
Наутро требование «одна ни шагу» показалось обоснованным. Поздний зимний рассвет ещё не занялся, а на «Новом дворе» — том обшарпанном, которым мы побрезговали день назад — стоял шум не тише ярмарочного: крики и приказы, конское ржание, собачий лай, грохот и лязг. Пар дыхания людей и лошадей смешивался с дымом факелов и поднимался к зеленоватому небу с потускневшими звёздами.
Обозников было восемнадцать человек. Двое из них, должно быть, числились отдельно: молодая женщина с диковатой красотой лесной лани и её сын — молчаливый мальчик лет шести в красной шапке и куртке с пушистым капюшоном.
Женщина неуловимо походила на хозяина обоза — наверное, родственники. Хозяина звали Йарсу, лицо у него было по-тамирски смуглое и широкоскулое, смоляные волосы он носил заплетёнными в четыре косицы. Красную длиннополую куртку сплошь покрывал красивый вышитый узор, похожий на руны.
— Тамирские обережные заговоры, — усмехнулся Карл. — Суеверность у тамирганцев в крови.
Остальные выглядели как обыкновенно выглядят люди дороги: тёплые непромокаемые плащи и куртки, множество оружия, носимого на поясе и за спиной, потёртые сумки с поклажей, отметины на руках и лицах. Эдаро, которого я встретила в Даргое, не сильно отличался и производил похожее впечатление; да и сейчас Охотники как-то поразительно быстро растворились в окружении — если бы просто проходила мимо, нипочём не выделила бы среди прочих.
По-настоящему выделялся один. Вернее, одна — высокая девушка с мягкой ленивой повадкой хищного зверя. Отороченный мехом капюшон обрамлял красивое лицо с по-мужски твёрдым подбородком. За спиной виднелся небольшой круглый щит, у левого бедра покоился одноручный меч, а о взгляд голубых глаз можно было порезаться. В правом уголке губ белел тонкий шрам, из-за которого казалось, что девушка всё время чуть улыбается.
— Сразу б сказали, что столько баб будет — за вечер охрану набрали бы, — хрипло хохотнул мужчина лет тридцати пяти, рослый и жилистый, с длинным шрамом от левого виска до шеи.
Девушка на него и не взглянула. Ответила ровным голосом:
— Из баб здесь только ты.
— Ты кое-чего обо мне не знаешь, но скоро узнаешь, — ухмыльнулся обладатель шрама.
— Ещё слово — и нечем хвастать будет.
Остальные помалкивали, приглядываясь друг к другу. Мне понравились двое: некрупный мужчина со смуглым обветренным лицом и волосами, присыпанными пеплом седины, и светлолицый парень, почти мальчишка, с большими прозрачными ушами. Возможно, дело было в том, что при этих двоих крутился лохматый черно-белый пёс: треугольные уши, пушистый хвост и отсутствие всякой угрозы, а возможно — в том, что мужчина острым подбородком, светлыми глазами и спокойной доброжелательной повадкой очень походил на Алесарда.
На меня обозники смотрели по-разному: некоторые — с любопытством, другие — равнодушно, но большинство — с насмешкой. Впрочем, все помалкивали — рука Эдаро лежала на моём плече, и было понятно, что нас здесь пятеро.
— Ссор не потерплю, за драку вышвырну, — объявил Йарсу. — Едем до Сканды, отставших не ждём, оплаты они не получат. Несогласные есть?
Несогласных, конечно, не нашлось, и обоз потянулся к городским воротам. Всего повозок было шесть, на них лежало что-то, тщательно укрытое соломой и тряпьём. Много места оно не занимало, но лошади тянули груз не без усилия.
На последней повозке устроились женщина и её сын. Женщина куталась в беличью шубку и узорчатый платок и настороженно озирала наёмников. Рукавица у неё была всего одна, правая. Вторую она отдала сыну — видимо, взамен потерянной, — и теперь прятала ладонь в рукаве.
Мальчик материнской тревоги не разделял. Крутил головой по сторонам, следил за птицами и наёмничьим псом, сновавшим в придорожных кустах, попробовал заглянуть под тряпьё, скрывавшее поклажу — мать легонько шлёпнула его по рукам. Солнце поднялось из-за дальнего леса, а я не слышала, чтобы он произнёс хоть слово. Кожа у него была смуглая, как у матери, но волосы, выбившиеся из-под сдвинутой со лба шапки, оказались светлы, как солома. Удивительные песочные глаза смотрели до странного взросло.
…На привале один из наёмников, смуглый громила с повязкой поперёк бычьи-бугристого лба, раскричался на обозного повара — мужчину, похожего на Алесарда. Что-то ему не понравилось в сваренной похлёбке, и громила орал, стуча кулаком по стволу сосны. Повар отвечал тихо и вежливо, даже не касаясь рукояти меча на поясе, зато его сын то краснел, то бледнел. В конце концов громила утихомирился, а повар спокойно продолжил перекладывать сухие грибы из большого холщового мешка в мешочки поменьше.
Тогда же красивая наёмница кривым ножом вспорола плечо парню, который попытался её обнять. Другие сразу всё уразумели, и можно было не сомневаться, что больше к ней никто не полезет.
Во взглядах Охотников читалось уважение и что-то ещё, и, может быть, поэтому они оказались единственными, кто снискал благосклонность воительницы: после обеда девушка догнала нас и поехала рядом с Котом.
— Йарсу заявляет, что не потерпит ссор, а сам повсюду таскает за собой склочника Хару, — сказала она. — Хару же с каждым годом всё злее, его, наверное, только Джай и стерпит, но попробуй найти второго такого терпеливого.
— Хорошо их знаешь? — Карл с любопытством повернулся к ней.
— Хару и Джая знают все. Меня — приблизительно половина. Грета.
Мы по очереди назвались.
— От какого иштана, говорите, едете?
— От умершего, — ответил Кот.
— И, поди, к живому? — Грета лукаво сощурилась.
— Хотелось бы.
Она казалась такой же смелой, даже почти нахальной, как Элия. Но обаяния ей немножко недоставало — видно было, что Грета привыкла больше полагаться на силу оружия, а не на свою красоту. Оружия, к слову, у наёмницы оказалось с избытком: меч, щит, засапожные ножи, три кинжала — один подлиннее, два покороче. Чёрного коня она трогательно звала Лихо, держалась с ленивой уверенностью бесстрашного человека и, кажется, повидала весь Юканим от Стального моря до Бирюзового — словом, Гретой нельзя было не восхищаться.
Охотники и восхищались — я наконец догадалась, что это за выражение лиц. Самой же Грете больше всех приглянулся Кот; скрывать своё расположение девушка не трудилась — говорила с ним не как с остальными, и взгляда небесных глаз почти не отводила.
Что-то в её странной недоулыбке стало меня раздражать.
— Грета, свет мой, ты ещё не надумала выходить за меня? — без предисловий начал догнавший нас парень.
Был он не старше Охотников; лисьи-лёгкий и проворный, остролицый и темноволосый, с глазами, блестящими, как спелая смородина. Говорил быстро и чуточку гортанно — едва ли северянин; на щеке белел короткий шрам, в левом ухе болталась серьга с алым камнем.
— Я ведь сказала: как Лихо запоёт, так сразу выйду, — на лице Греты блеснула насмешливая улыбка.
— Лихо-Лихо, — вздохнул парень. — Что ж ты меня подводишь?
— Он тебя бережёт.
Парень перевёл смородиновый взгляд на Охотников и показал ровные белые зубы:
— Меня, кстати, Ринран звать. Можно просто Рин.
Я, не удержавшись, фыркнула. Парень глянул на меня и весело подмигнул.
— А можно Ран, — прибавила Грета.
— Можно и Ран, — легко согласился он. — Как повторяла моя бабуля, хоть штирром зови, только хлебом корми.
— Имя тоже бабуля выбирала? — предположил Эдаро.
— Нет, нарекал меня посторонний мужик, и его оправдывает лишь то, что он был не из северян.
Я улыбнулась, а Ринран на всякий случай пояснил:
— На алеме моё имя звучит почти как «половина мыши», и я предпочитаю шутить по сему поводу прежде, чем это сделает кто-то другой.
Дорога — хотя слово «тропа» и правда казалось уместнее, — петляла вместе с замёрзшей рекой, а вскоре и вовсе перебралась на лёд. Лошади пошли легче, обозники оживились, стали слышны разговоры и хриплый смех. На берегу показалась старая рябиновая роща: голые ветви с красными каплями ягод и подобравшиеся к самому обрыву поминальные камни в снежных покрывалах. Дальше снова потянулся лес: невысокие ели и серые корявые берёзы. В кронах трещали сойки и каркали вороны.
— …На деле-то, опасная затея, — донёсся до меня голос Рина.
— Почему? — спросил Кот.
— Так ведь Горт с Омуром опять воюют. Не слыхали? Йалтавар даже какую-то деревеньку пожёг, на границе. Ну, совсем чуть-чуть, чтоб сосед позлился, но до короля жалоба не дошла, — парень закашлялся, хватанув холодного воздуха, и продолжил: — Оба вроде набирают войско. Свин и Пёс — вон те двое, с топорами, — как раз туда едут. От самого Даргоя мы с ними тащимся.
— Даргоя?!
От моего резкого движения Птица вскинула голову и испуганно заржала.
— Ну да, — Ринран удивлённо потёр нос. — Дно и водоросли, а не город! Не думал, что о нём слыхал кто-то, кроме меня.
— Алиса сказок наслушалась, — ровно пояснил Карл, испепеляя меня взглядом. — Да?
Я уставилась на лошадиные уши и подтвердила:
— Угу. Возле Даргоя есть долина, в которой тени проклятых воинов каждую ночь бьются за волшебный меч.
— Бабкины россказни, — отмахнулся Ринран.
— А я бы не удивился, — улыбнулся Кот.
— Потому у вас лошади звенят? — сощурился наёмник.
— А ты на севере недавно, верно? — предлположил Дракон.
— Впервые занесло, считай, — признал Ринран. — С моим именем тут делать нечего.
Постепенно беседа потекла другим руслом — я знала, что Охотниковыми стараниями. Принялись обсуждать северные дороги и города, пошутили об Озёрном крае, скомкали упоминание Глухомани, перешли к Айнскому тракту... Потом Грета рассказала, как сопровождала обоз до Цераха, и её начали подробно расспрашивать. Она отвечала, а сама всё посматривала на Кота, и от этого мне хотелось закрыть глаза.
Я легонько тряхнула поводьями и уехала чуть вперёд — один штирр, ширина дороги не позволяла держаться вместе. Меня что-то сердило, но я никак не могла разобрать, что именно. Видимо, всё-таки собственная глупость. Разве можно было спрашивать о Даргое? Мы ведь вроде как из Пограничья, там о таком городе и не слыхивали… Почему никак не привыкну сперва думать, а уж после открывать рот?
Похожий на Алесарда повар оглянулся раз-другой, потом придержал лошадь и обернулся ко мне.
— Йарсу мне с утра говорит: нанял тебе помощницу, — начал он. — Я его не просил, но разве кто от помощницы откажется? Вот и я не стал. А имени помощницы Йарсу так и не сказал. Ну, думаю, сам догадаюсь — много ли в обозах бывает девиц? А тут вон оно как повернулось. Но потом-то я сообразил, что Нирая мне помогать не будет, поскольку она Йарсова родственница. Перед обедом всерьёз рассчитывал на ту славную девушку Грету, но после поглядел, как она орудует ножом — увы, совсем не для нарезки хлеба, — и понял, что снова ошибся. Так что, порадуешь? Обещанная помощница — это ты?
Я неуверенно оглянулась на Охотников. Вчера шла речь о поваре, но Карл вроде собирался договориться. А с другой стороны — что я, не справлюсь?
— Нечему радоваться, — честно предупредила я.
— Да, правильно резать хлеб — великая премудрость, — кивнул повар. — Но я тебя научу, не тревожься. Джай.
Он до того напоминал Алесарда, что я ощутила горький комок в горле.
— Алиса, — я улыбнулась менее приветливо, чем следовало.
Джай указал на парня, ехавшего чуть впереди.
— А этот юноша, от самого Скаура не сводящий с тебя восхищённого взгляда, — мой сын Люци.
— Отец! — вскинулся тот, заливаясь отчаянным румянцем.
Был он почти по-девичьи тонколицый и светловолосый, и едва ли ему исполнилось больше семнадцати лет.
— …Но восхищается он исключительно твоим просхождением, — продолжал Джай. — Люци, видишь ли, полагает, будто ты из норгэли.
— А вы так не думаете, верно?
— Я наёмничаю больше тридцати лет, хоть и со значительным перерывом на добропорядочную жизнь. Однако странники Севера за это время не изменились, и мне очевидно, что растили тебя не они.
Пёс, гонявший птиц в придорожных кустах, подбежал к нам, вопросительно насторожил чуткие уши.
— Гиру, веди себя прилично, — велел ему Люци.
Пёс радостно гавкнул и умчался обратно в кусты, толкуя слова хозяина как-то по-своему.
— …И те же тридцать лет странствий научили меня: когда к красивой девушке прилагаются четверо парней, им может не понравиться, что она улыбается кому-то ещё — пусть бы даже мальчику и старику.
Я оглянулась на Охотников. Кот, чуть щурясь, что-то рассказывал, Грета хрустально смеялась, запрокинув голову; Эдаро добавил несколько слов, хмыкнул Дракон.
— Они не будут против.
— Плохо ты супруга знаешь, — возразил Джай. — Сероглазые все ревнивы. Вон как смотрит!
Сероглазый, по-моему, был увлечён прекрасной воительницей и едва ли замечал хоть что-то. Сегодняшнее разительно отличалось от вчерашнего и, пожалуй, обманывало мои ожидания. От этого где-то внутри пузырилась глупая обида.
— Не угадали — я замужем за другим. Тот, который с луком.
— Ещё хуже — от лучников трудно убежать.
— Тридцать лет странствий?
— Здравый смысл.
Люци хмурился и фыркал, не понимая, как себя вести. Я хорошо представляла, каково ему, и потому спросила:
— Гиру всегда с тобой?
— Разумеется, — парень просветлел лицом. — Я... Мы подобрали его щенком в прошлом году, и теперь вот скитается вместе с нами.
— Часто сопровождаете обозы?
— Случается. Обычно летом, а зимуем дома, в Ласпи.
— Ну, как «обычно»,— усмехнулся Джай. — Для Люци это первый поход.
— Главное, что не последний, — тот едва заметно покраснел.
— …И притом самовольно начатый, — в голосе Джая прозвучала мягкая насмешливая укоризна. Люци покраснел ещё сильнее и поторопился похвастать:
— Отец лучший походный повар во всём королевстве.
Джай цокнул языком, но подтвердил:
— Между обозными поварами даже состязания есть.
Я недоверчиво воззрилась на него.
— От кого, убоявшись отравления, отказалось меньше обозов, тот и победил.
Я рассмеялась, а Джай улыбнулся:
— Сразу видать, в дороге впервые. Верно?
Посомневавшись, я поведала заготовленную накануне историю. Имя иштана бормотала невнятно, говоря о муже, делала грустные глаза — чего уж проще. Похоже, была убедительна, потому что наёмник сказал:
— Двадцать пять лет назад я женился из-за большого приданого. Представь только, перечень несметных богатств моей невесты едва уместился на трёх во-о-от таких листах, убористо исписанных с двух сторон.
Джай развёл руки, показывая величину небольшой карты королевства.
— …Но что главное богатство в перечне не значилось, я понял, лишь когда супруга умерла в минувшем году, — вздохнул он.
Видимо, это была попытка утешить: «Стерпится — слюбится». Я рассеянно кивнула, а сама — кажется, впервые, — подумала: а как дальше-то? В Регенаре я вовсе не рассчитывала на будущее, но теперь по всему выходило, что и правда окажусь в Церахе. И тогда… Что тогда?
— Или вот слыхала историю про премудрую Катарину? — Джай снова прервал течение моих сумрачных мыслей.
Я помотала головой.
— Да ну? — удивился он. — Неужели местный орше её не рассказывали?
— Моя семья нечасто посещала орсаг.
— Что ж, хоть где-то пригодятся мои знания…
Джай был лёгкий и весёлый, его речи мне нравились. Ну а кому бы не понравились истории, где сплетаются наёмничьи байки и древние легенды? Я быстро позабыла о дороге и обозниках, но без конца вспоминала Алесарда, который умел так же — причём это был живой и здоровый Алесард, с запахом табака и лёгкими тёплыми руками, певший себе под нос, отменно готовивший пироги с орехами и вовсю хваливший мою кривую вышивку на занавесках.
Люци, державшийся рядом, старался казаться взрослым, серьёзным и уверенным, но получалось плохо: он чересчур много улыбался и смотрел по сторонам. Пёс Гиру рысил по обочине, опустив нос к земле, и то и дело убегал в лес, тщетно силясь поймать белку или нарочно дразнившихся сорок.
— …И ровно в полночь колесо мельницы закрутилось, хотя вся вода давно высохла. Да как закрутилось! Грохот стоял такой, что… — Джай запнулся и чуть смущённо кашлянул. — Ну, в другой раз доскажу. Люци, мальчик мой, давай-ка догоним Йарсу и выясним, где сегодня ночуем.
Я обернулась и увидела Дракона. Он поравнялся со мной и поехал рядом. Птица мотнула головой и потянулась боднуть Гору в шею, я тряхнула поводья: не балуйся.
— Мы расспросим этого говоруна о Даргое, но чуть позже и… поаккуратнее, — пообещал Дракон.
Я кивнула: всё понимаю. Глупее некуда, но как услыхала домашнее название, внутри как ветер поднялся.
…И до сих пор не улёгся.
— И давай-ка ты не будешь много беседовать с посторонними, ладно? — в голосе Дракона скользнуло что-то уклончиво-осторожное — словно он знал, что его слова мне не понравятся.
— А? — я удивлённо вскинула голову.
Дракон взглядом указал на уехавших вперёд Джая и Люци.
— Да ведь ничего такого… — пробормотала я. — Мы так… о всяком незначительном.
Дракон посмотрел пристально, до дна — как он умел, и на сей раз от этого хотелось хмуриться.
— Ты увлеклась.
Ну, может быть, самую малость.
— …А когда человек увлекается, он иногда рассказывает лишнее.
«А ещё у человека есть право, чтобы его не слышали». Но я сдержалась. Спросила только:
— Хочешь сказать, Джай опасен?
— Хочу попросить быть осмотрительнее. Да, он похож на Алесарда. Но это другой человек. Чужой.
Это слово меня рассердило, хотя не в слове было дело.
— Вон там, можно подумать, ближайшая родня едет, — я сердито ткнула большим пальцем к себе за спину.
Дракон вскинул брови и улыбнулся:
— Да ты, никак, ревнуешь?
Может, если бы он не позволил себе усмешку, я бы так не обозлилась. Может, снова сдержалась бы. Но он сказал как сказал, и я ответила:
— Тюремщиков не ревнуют.
Лицо Дракона приобрело странное выражение — не то растерянности, не то обиды, но всего на миг. Потом глаза потемнели — я прежде и не видала, чтобы так. Он выдохнул облачко пара, но не заговорил; придержал лошадь и отстал, а я молча гладила Птицыну гриву, таращась на дорогу.
…Ночёвка пришлась на огромный постоялый двор посреди промозглой темени — я даже не поняла, есть ли поблизости селение. Внутри было многолюдно, шумно и грязно. Под коптившими лампами вытянулись ряды длинных столов, и за ними теснились люди: наёмники, сапожники, бродячие лекари, палачи, угольщики, дровосеки, гонцы и невесть кто ещё. Сырая солома чавкала под ногами, пахло прогорклым маслом, горелой рыбой, кислой капустой и потом. Гудели голоса, стучали по столам чаши для игры в кости и звонко шлёпались карты, сопровождаемые выкриками.
Я растерянно озиралась, не зная, куда податься.
— Идём, — Эдаро, выросший словно из-под земли, мягко подтолкнул меня вперёд. — Вон там, видишь?
Я, конечно, не видела — передо мной мелькали только бесчисленные спины и затылки. Придерживая за плечо, Эдаро повёл меня через толпу, аккуратно прикрывая локтем.
— В таких местах всегда многолюдно, — он улыбнулся, как будто извиняясь.
— И «таких мест» на нашем пути будет немало? — вздохнула я.
— Если мы не хотим останавливаться в них и после Сканды, придётся потерпеть.
Охотники расположились в самой светлой части зала, под наименее коптящей лампой. Ясное дело, Грета и Ринран сидели тут же, и, только приблизившись, я поняла, что места за дощатым столом осталось на одного.
— Сейчас найду что-нибудь, — пообещал Эдаро. — Садись.
Я отступила на шаг:
— Да я не…
Карл глянул выразительно. Ни слова не произнёс, но ледяное «сядь» всё равно раздалось у меня в ушах.
Я перелезла через скамью и села на единственное свободное место — возле Дракона. Он пододвинул ко мне миску, от которой пахло речной тиной. Я вопросительно вскинула взгляд, Дракон пожал плечами:
— Ещё есть жареная рыба и рыба варёная. Другого здесь не подают.
— Название «Щукин сын» намекает на это весьма прозрачно, — заметил Ринран, уплетая содержимое своей миски.
Я молча повозила потрескавшейся ложкой в мутной ухе. Углядела рыбий глаз и подумала, что не так уж голодна.
Вернулся Эдаро с колченогим табуретом, уселся боком на углу стола. Посмотрел на меня искоса, но ничего не сказал. Ринран рассуждал о гавани в Улагаре, а мне хотелось перегнуться через стол — знала, разумеется, что не дотянусь, — схватить его за рубашку и трясти: «Что там в Даргое, ну?!»
— Ты, говорят, хорошо поёшь? — вдруг спросила Грета.
В руках она держала гитару.
Мою гитару.
— Пока только учусь, — ответила я.
Эдаро уставился на меня, приподняв брови.
Я разглядывала, что ещё плавает в ухе. Вот кусочек хвоста, например. И переваренная морковка…
— Не возражаешь? — Грета легонько похлопала по корпусу.
Я, конечно, возражала. Но не вслух, и потому просто мотнула головой, не отрывая взгляда от ухи. Грета, расценив это как разрешение, потянула завязки на чехле и бережно извлекла гитару.
…Пела она, пожалуй, хорошо — о ком другом я сказала бы «замечательно», и мысль о собственной мелочности меня расстроила. Песни были простые и весёлые — их, наверное, знал всякий, кто хоть сколько-то умел петь или играть, и потому неудивительно, что вскоре за соседним столом Грете начали подпевать.
Я пялилась в миску и тщетно уговаривала себя съесть хоть ложку гадкого варева, но быстро признала, что попросту брезгую. Вокруг было смрадно, темно и грязно, и не хотелось даже класть руки на стол, покрытый бурыми разводами. Мне не нравились подавальщицы в замызганных передниках и постояльцы с липкими улыбками, хватавшие их за подолы. Однако никто из сидевших рядом этим не тяготился; Охотники и Ринран ужинали и переговаривались с видом людей, наконец получивших отдых после долгой дороги.
Только Дракон молчал, и его молчание как будто кололо мне бок.
Грета пела, и обрывки чужих песен застревали у меня в ушах.
Никогда прежде я не чувствовала себя такой неуместной и странной.
…Довольно. Я так и не поняла, произнесла я это или просто подумала. Судя по тому, как на меня смотрели — могла и сказать.
— Пойду спать, пожалуй, — промямлила я, неуклюже вылезая из-за стола.
Запоздало сообразила, что комнат для сна здесь может и не быть, но Эдаро легко поднялся со скамьи:
— Идём, провожу.
— Думаешь, заблужусь? — буркнула я.
— Боюсь, как бы не умыкнули эдакое сокровище, — он взял меня за локоть — мягко, но цепко, и пришлось идти следом. И гитару прихватила — хоть это и смотрелось страшно глупо.
— Комнат всего три, все наши, — негромко сказал Эдаро, ловко огибая людей, столы и скамьи. И тут же, не меняя тона, спросил: — Что с Драконом не поделили?
«Я, наверное, его обидела». Но слова для ответа вслух не нашлись.
— Алиса! — донеслось сквозь гул зала.
Я повернула голову и увидела, как Люци машет мне из кухни. Улыбался он так, словно мы были хорошо знакомы, но не виделись целую луну.
Эдаро тоже обернулся, и улыбка Люци сразу погасла.
— Мешает? — ровно осведомился супруг.
Мы остановились у лестницы — здесь толкали меньше. Я поднялась на ступеньку, но всё равно смотрела на Эдаро снизу вверх, и почти ненавидела свой рост.
— Он — нет.
Эдаро хмыкнул и сложил руки на груди.
— Не буду спрашивать, а кто же мешает.
Я шумно вздохнула.
— Дракон говорит, нечего с болтать с посторонними.
— Правильно говорит, — согласился Эдаро и чуть мягче прибавил: — Тебе действительно следует быть осторожнее с чужаками.
«Луну назад ты мне таких советов не давал».
Но все сегодняшние глупые слова достались Дракону. Вслух я сказала другое:
— Это разве честно?
Не объяснила, какое «это» подразумеваю, но Эдаро и так понял. Его лицо приняло выражение бескрайнего терпения, которого в супруге на самом-то деле не водилось.
— Что, нам прогнать всех? И Грету, и Рина, и любого другого, кто приблизится? Получится... странно. Люди такого пошиба не любят заносчивых павлинов, а именно так мы и будем смотреться, если станем вести себя, как...
«Как ты».
— …Словом, станем отдельно от всех.
— Будто кому есть дело, — фыркнула я.
— В дальней дороге всем и до всех есть дело.
Я понуро разглядывала свои сапоги. Эдаро разом был прав и неправ.
— Ну что ты там забыла? — он прислонился боком к перилам. Лестница опасно заскрипела.
— Историю, — невнятно проговорила я.
— О, ну конечно…
— Потом перескажу, — пообещала я, поднимая глаза.
Эдаро хмурился, сомневаясь.
— Хорошо, — наконец решил он. — Но недолго. И молча — о себе ничего не рассказывай.
Я с готовностью кивнула — сразу молча.
— И не ходи одна — дождись, пока приду.
— Лестница-то вот, — осторожно заметила я. — Ничего попросту не успеет случиться.
— Это справедливо для кого угодно, но только не для тебя. — И тут же, без перехода, уточнил: — Ночевать пустишь или будем изображать ссору?
Слово «изображать» прозвучало как-то особо.
— Приходи, конечно, — я снова кивнула.
Эдаро отступил в сторону, позволяя мне пройти, и я с гитарой в обнимку юркнула в кухонную дверь.
Джай с Люци расположились в углу за пышущей жаром печью. Я подошла и осмотрелась: на кухне клубилась обычная суматоха, но наёмники не обращали на неё внимания. Рядом с ними на плотно набитых мешках примостились женщина-тамирганка и её сын. На досках, из которых соорудили некое подобие стола, исходил паром медный котелок, стояли четыре деревянные миски и небольшой кувшин.
От котелка волшебно пахло мясом и пряностями, и я с трудом подавила желание облизнуться.
— Плох тот повар, который себя не прокормит, — улыбнулся Джай. — Будешь?
— Спасибо, но…
Я запнулась. Сама не знала, зачем подошла, но уж всяко не с надеждой на еду. Ну, наверное… Но в любом случае, согласиться будет невежливо — получится, что напросилась.
— Вообще, я хотела историю дослушать, — пробормотала я, сглатывая слюну.
— С пустым животом не рассказывают и уж подавно не слушают, — весело усмехнулся наёмник.
В котелке оказались пельмени. В одну миску Джай положил вдвое больше и подал женщине. Две других, поменьше, оставил себе и Люци, а четвёртую протянул мне.
Люци подвинулся, освобождая место рядом с собой. Я прислонила гитару к стене и устроилась на мешковине, подобрав ноги по-восточному.
— Тебе, Джай, сто лет стукнет, а всё равно вокруг будут виться девки, — мимоходом заметила одна из кухарок.
— Только самые умные, — откликнулся Джай. — Те, которые знают, что быть поближе к повару — это к сытости. Люци вот говорю: учись готовить, а он отмахивается. На что будешь приманивать умных да красивых, сын мой?
Люци опять краснел, мы с тамирганкой фыркали. Сейчас, при Джае и без посторонних глаз, она сделалась намного спокойнее и перестала походить на настороженную лань. Сняла шубу и тёплый платок, и я увидела похожие на шёлк волосы, собранные в четыре косы; в одной серебрилась белая прядь. В ушах позвякивали затейливые медные серьги: в правом половинка луны, в левом — лучистое солнце.
Её сын, по-прежнему молча, перебирал насыпанные в подол рубахи разноцветные бусины. Крутил в руках, смотрел на свет, низал на нитку в лишь ему ведомом порядке.
— Ох, я не назвалась, — спохватилась женщина. — Я Нирая, а это Кьендель.
Мальчик застенчиво улыбнулся, не поднимая длинных ресниц.
Я тоже назвалась и улыбнулась, но не могла не коситься на миску. Не утерпела, выловила ложкой исходящий паром пельмень, сунула в рот и раскусила нежную оболочку. На язык потекло горячее и острое, я вздрогнула и залилась слезами.
Пока я хватала ртом воздух, остальные неспешно зачерпывали из своих мисок — их не смущала обжигающая острота еды.
— Ты бывал в Тамиргане? — спросила Нирая.
— Приходилось, — кивнул Джай.
— И там научился добавлять к мясу гастийский перец?
— Ну разумеется, — наёмник щедрыми ломтями нарезал хлеб. — Где ещё додумаются до подобного?
Ага, ясно. Гастийский перец — один стручок и можно умереть, обзаведясь дырой в желудке. Во всяком случае, так считали в Юканиме, а вот в Тамиргане его добавляли повсюду — говорят, даже в сладости.
Утерев слёзы, я отважилась на второй пельмень, и на сей раз ела аккуратно, чувствуя, как по всему телу расходятся волны жара. На лбу и висках выступил пот, я закатала рукава рубашки и принялась за третий. Вся стынь и сырость, набранные за целый день пути, разом из меня выветрились.
Пожалуй, вкусно. Эдаро непременно понравилось бы — он всегда сыплет в котелок много пряностей, а вот Дракон сказал, бы что после такого седмицу хлеб от ягод отличать не будешь. Карл признал бы, что вкусно, а Кот промолчал, и было бы непонятно, нравится ему или нет.
Я вздохнула и облизнула ложку.
Нирая, пододвинув миску поближе к сыну, улыбалась светло и грустно.
— Я давно покинула Тамирган, но более всего скучаю как раз по острому мясу — по действительно острому, а не тому, которое считается таковым в Юканиме.
Только теперь я заметила, что на её руке нет брачного узора — ни красного, ни чёрного. А сын есть, и, исходя из всего, что я знаю о тамирских семьях, брат её, наверное, не больно-то любит. Потому и сидит она не с ним за столом, а здесь, с едва знакомыми людьми.
…Я, к слову, тоже сижу с едва знакомыми людьми. И отчего-то мне с ними проще, чем со знакомыми.
— Ты поёшь? — Люци посмотрел на гитару, прислонённую к стене за моей спиной.
— Немного, — уклончиво отозвалась я, вытирая дно миски хлебной коркой.
Пельмени вместо гадкой рыбы, определённо, сделали меня добрее и терпимей.
— А нас порадуешь? — спросил Джай.
Я призадумалась. Рассудила, что в дальнем углу шумного зала меня не услышат, а своим собеседникам я задолжала, и потянулась за гитарой.
Вплети мою верность в клинок
Семью закалёнными нитями.
В колоде есть сто дорог —
Какую из них ты вытянешь?
Я сначала запела, а потом испугалась — песня была Анджеева. С того дня, когда он растаял в предутренней дымке над дорогой, я не позволяла себе петь её, и совсем не понимала, почему она пришла ко мне именно сейчас.
Смешай мои песни с вином,
Гвоздикой и диким мёдом —
Пируя в краю чужом,
Ты вспомнишь, откуда ты родом,
Я пела, и сидящие напротив казались страшно знакомыми — до щемящей боли в груди. Мы ведь точно так же сидели: Алесард, Анджей, Ютка, Фария, а порой и кто-нибудь из других соседей. И стояло глухозимье, когда ночи особенно темны, а вьюги — свирепы, но мы их не боялись, потому что были вместе. Когда вместе, вообще ничего не страшно, а в одиночку только герои сказок могут управляться — да и то не в каждой. Всем остальным непременно нужны свои, обязательно быть «мы», и тогда половина бед окажется одолимой, а другая половина и вовсе пройдёт мимо…
Посей мои слёзы зерном —
Пусть тянутся вверх колосья,
Я буду твоим плечом
В мгновенья тоски и злости,
Тогда же я призналась себе, зачем пришла. Затем, что Джай и правда был как Алесард. А ещё — потому что там, на другой стороне зала, я самой себе казалась дитём, которое путается под ногами у взрослых, а здесь я равная — как дома.
Возьми мои жилы для струн,
Коль скоро твои порвутся.
Пройдут все двенадцать лун —
Найдёшь ли, куда вернуться?**
Люци с Кьенделем слушали одинаково — широко распахнув глаза и чуточку приоткрыв рот. Нирая замерла недвижно, похожая на изящное изваяние, а на лице Джая проступало как будто… узнавание.
Я допела, взялась за следующую песню, и струны легко ложились под пальцы. Мне нравилось, когда так — музыка и слова текли и сплетались сами по себе, и я плыла в них, не чувствуя ни печали, ни беспокойства, ни одиночества.
Одна песня сменяла другую, и я не сразу заметила, что все в кухне работают молча, и даже ножи не стучат о столы; не спорят подавальщицы, не царапают дно котлов ложки и не гремит медная посуда.
— Как зовут твою мать? — спросил Джай чуть охрипшим голосом, когда я замолкла.
Я вздрогнула, струны загудели.
«И давай-ка ты не будешь много беседовать с посторонними, ладно?»
Я не задумалась и не запнулась.
— Фария. Фария Эбинг.
— Доэрганка, судя по имени? — удивился наёмник.
— Отчасти, — уклончиво ответила я. — Но я, по общему мнению, пошла в отца.
— Надо же... Я ошибся, наверное.
Я смотрела вопросительно, и Джай объяснил:
— Ты напомнила мне старую знакомую. Вы страшно похожи, разве что у неё была роскошная коса и чуть больше роста.
Джай печально улыбнулся, а у меня внутри что-то съёжилось, словно в предчувствии беды.
— …Она двадцать лет как ушла за Мост, но на миг я понадеялся, что ты её дочь, хоть и говорили, будто детей у них с мужем не случилось.
— Как её звали? — спросила я, хотя губы вдруг сделались непослушными.
— Ингер Хашту, — ответил Джай. — Впрочем, обычно её называли Ингер Соловей — как раз за удивительные песни вроде твоих.
Мне как снега за шиворот напихали.
— …Ну, или за умение заморочить какую угодно голову. Лучшая воровка, лучшая певунья, лучшая рассказчица и красивейшая из женщин.
— Впервые слышу, — подал голос Люци откуда-то издалека.
— Тебя и в помине не было, когда она оставила дорогу — вышла замуж и осела в Мирре. Но, увы, на беду.
— Ты Инге в честь неё назвал, что ли? — ахнул Люци.
— Просто красивое имя, — пожал плечами Джай. — Решил угодить твоей сестрице, да ей всё не то.
— А почему семья не принесла ей счастья? — выдавила я, уповая на то, что в полумраке нашего угла моего лица не разглядеть.
Джай погрустнел, подлил себе в кружку из кувшина. Запахло брусникой и хвоей.
— Ты когда-нибудь слышала об Аримах?
Я не шевелилась, и ледяная рука ворочала моё сердце под рёбрами.
Не может быть. Так не бывает. Невозможно.
— Краем уха, — выдавила я, и собственный голос казался чужим. — Что-то с Безумным королём, да?
— Что-то с Безумным королём... — эхом повторил Джай, рассеянно качая головой. — Вроде того, да. Ингер вышла замуж за Мартина Арима и через несколько лет погибла вместе с ним, когда его обвинили в запретной магии.
— Она была колдуньей?
— В том-то и дело, что нет. Теперь иные болтают, будто они оба колдовали, но я-то доподлинно знаю, что вся магия Инге заключалась в улыбке — как кому улыбнётся, так пиши пропало.
Кухня раскачивалась и плыла, пельмени в желудке обернулись горстью камней.
— …Помню, как-то раз она попалась на взломе сокровищницы одного йалтавара. И что ты думаешь? Инге до того заболтала и очаровала стражников, что те добровольно её отпустили.
Джай улыбался.
Я прятала дрожавшие руки.
— А разве Арим не был шляхтичем? Как же они встретились? Да ещё и женились потом?
Я говорила удивительно внятно, хотя язык почти не слушался.
Джай хмыкнул:
— Ну, Ингер умела держать себя так, что с ней и при королевском дворе краснеть бы не пришлось. Но как Верен-Энна связала их с нуром Аримом — про то мне неведомо. Рассказывали, будто Инге увела него какую-то ценность, а Арим возьми и влюбись — да так, что не успокоился, пока не отыскал воровку и не убедил уехать с ним в Мирр. Но Ингер, наверное, тоже его полюбила, раз согласилась — по-моему, не сыскать было девушки, менее пригодной для тихой домашней жизни. Однако ж вон как всё повернулось...
«Как всё повернулось».
Кто-то из кухарок скрёб ложкой по котлу, а мне казалось, что скребут внутри моей головы, вдруг ставшей тяжёлой-тяжёлой.
— А ты её откуда знал?
— Оттуда же, откуда и всех остальных: тут в одном обозе ехали, там на постоялом дворе встретились, а разок-другой совместно изучали внутреннее устройство городской тюрьмы на предмет плохо запертых дверей, — Джай широко улыбнулся. — По-моему, в те времена об Ингер слыхали вообще все, кто ходил по дорогам.
Я невольно обернулась на зал.
— …Но это, знаешь, два десятка лет прошло.
Никому из наших спутников не исполнилось больше сорока. Джай в обозе самый старший, если не сказать «старый».
Я медленно встала, изо всех сил стараясь держаться ровно.
— Пойду спать. Спасибо за ужин. Доброй вам ночи.
Джай смотрел обеспокоенно.
— Я чем-то тебя расстроил?
— Нет, что ты, — промямлила я. — Перегрелась. Здесь очень жарко.
Взяла гитару и на деревянных ногах поплелась наверх — мне ещё предстояло одолеть лестницу.
…Ввалившись в комнату, я задвинула засов и сползла на пол и прислонилась затылком к двери. В тёмной духоте сладковато пахло гнилью и старыми орехами. Поленья в камине давно прогорели и теперь переливались закатным светом.
— Ну какого хрена, Алесард? — прошептала я в алый мрак. Слёзы щекотали шею и стекали за воротник рубашки. — Когда ты собирался рассказать, штирр побери?
Снизу доносился гул зала, но от него мрак как будто становился плотнее и давил на виски. Я испугалась, что захлебнусь в нём, и рванула завязки на вороте рубашки, хватая ртом горький воздух.
— Алесард, а какой была мама?
Дядя разливает по склянкам шиповниковый настой — его каждый день покупают: на дворе промозглый грудень. Я стараюсь помогать, но, наверное, больше мешаю.
— Она была замечательной, — Алесард медлит, подбирая слова поточнее. — Весёлая, добрая и очень красивая. Ты похожа на неё.
Я приподнимаюсь на носках, заглядываю в зеркало на стене и испытываю сомнения. Если мы похожи, то дядя преувеличивает: не бывает красавиц со вздёрнутым носом. Да ещё и с веснушками.
— Не в носе дело, золотко.
Я ничего не говорю вслух, но дядя знает все мои метания лучше меня самой.
— Ты станешь взрослой и увидишь: кроме твоих глаз и улыбки, люди ничего замечать не будут.
И волосы, которые только и знают, что во все стороны торчать, а в косе лежать не желают? И коленки ободранные?
— Когда твой отец впервые увидел Ингер, она от макушки до пят была в тине и болотной траве. Но ни трава, ни тина не спасли его от того, чтобы влюбиться без памяти.
— А как же мама оказалась в болоте? — спрашиваю я, не зная, каким будет ответ.
История встречи моих родителей всякий раз отличается. Даже своим невзрослым умом я понимаю, что она не из правдивых, но никогда не выражаю сомнений.
— Пряталась, — Алесард улыбается, но не мне, а чему-то внутри себя.
— От кого?
Он усмехается и задумчиво трёт подбородок.
Я сняла куртку, свилась в клубок на кочковатой кровати и, натянув пахнущее сыростью одеяло, крепко зажмурилось — так, что темнота под веками вспыхнула красным. В зловеще пустой голове перекатывались мысли одна другой острее, я гоняла по кругу воспоминания, и ничего не клеилось и не складывалось, а только обдирало с меня кожу.
Я, конечно, спрашивала дядю о старшей родне. Алесард ответил, что мать не знала родителей, и я не больно-то удивилась: сама ведь не в кровной семье расту. Но в том-то и было дело: я считала своей семьёй дядю и Анджея, и другая мне не требовалась. Всё остальное казалось неважным.
А теперь что? Теперь весь мой мир разваливается по кусочку в седмицу. Я не племянница, не сестра, не жена и не друг, а штирр пойми что такое.
Сирота, жертва королевского произвола: «Это страшно, милая, но Безумный король…»
Дитя лаярре: «Страшнее Аримов свет не видывал».
Или не лаярре: «Их объявили запрещёнными магами, но на деле могло быть иначе».
Дочь колдуна и воровки: «...самой ловкой из всех, кого я встречал».
Маг, а вроде и не маг.
Но хуже-то всего: человек, которому все лгут. Хоть раз кто-нибудь был со мной честен? Дядя, даже перед смертью ничего не объяснивший? Анджей, без малого двадцать лет бывший мне старшим братом, а потом вдруг позвавший идти вокруг чаши? Юрген, подаривший очевидно изнаночную вещь, и ни словечком об этом не обмолвившийся?
Дракон? Эдаро? Карл?
Кот?
Впрочем, Охотники и вовсе ничего не обещали. Ну, кроме того, что не убьют — и то, возможно, имелось в виду «в ближайшее время».
Липкая тьма хлынула внутрь и заполнила меня по самую макушку.
…Проснулась я от шума, долетавшего снизу: голоса, грохот передвигаемых скамей и лавок и мерные удары по котлу. В комнате было темно и холодно, я пошевелилась под тонким одеялом и поняла, что страшно замёрзла. Нестерпимо зудели запястья и шея, и какое-то время я таращилась во мрак, с наслаждением расчёсывая кожу и собирая рассыпавшиеся мысли.
Нет, нельзя рассказывать о вчерашнем. Если Охотники узнают, что Джай спрашивал о матери, сидеть мне за Эдаровой спиной до самого конца пути.
…Эдаро. Которому я вчера сказала «Приходи, конечно», а сама заперла дверь. Ох, и рассердится же он…. Я нашарила в кармане куртки светляк, велела ему разгореться и уставилась на покрасневшую кожу с цепочками выпуклых зудящих пятен. Некоторое время изумлённо рассматривала руки, а потом припомнила, как несколько раз к нам в лавку приходили с точно такими же узорами. Просили мазь после укусов клопов и «средство от них, проклятых, а то от чесотки и спятить недолго».
Содрогнувшись от омерзения, я вскочила с кровати и принялась отряхиваться. Запоздало сообразила, что клопы в одежде не живут, а обоз меня одну ждать не будет. Не стоит давать Эдаро повод сердиться ещё больше. А что до укусов, попрошу Кота залечить — он наверняка такое может.
И даже как-то обрадовалась, что нашёлся повод к нему пойти — пусть и такой нелепый.
Прихватив гитару, я шагнула за порог.
Тогда же из комнаты через одну от моей вышли Грета и Кот. Грета на ходу собирала светлые косы в узел на затылке, Кот затягивал шнуровку на рубашке. Увлечённые разговором, меня они не заметили, а я примёрзла к полу; в голове и в животе растекалась клейкая пустота.
…Идти стало не к кому.
Глава 28. На Лисьей Тропе
Эдаро
Воротами на этом постоялом дворе обзавелись исключительно по привычке, и наступление ночи не уменьшило приток народу. Люди прибывали, как весенняя вода, а длинные скамьи оказались вместительнее, чем можно было предположить, и вскоре за наш стол постепенно перебрались другие обозники. Напротив меня уселся Борсах — мечник с рыжей бородой, собранной в четыре косицы, переплетённые красными и синими нитками. Рядом расположились Хага и Лайл, похожие, как братья: золотые волосы, карие глаза, открытые лица и острые топоры; и на самом краю — кудрявый лучник Райво, на любой вопрос отвечавший вопросом.
Стиснутый плечами Дракона и Кота, подперев висок кулаком, я лениво цедил горький эль и прислушивался к разговорам, которые Кот по ниточке тянул к нужному предмету. Он уже выяснил, что Ринран Даргоя толком не видал, поскольку всю седмицу был пьян в травы, и теперь пытался узнать о поваре, за которым вдруг увязалась Алиса. Однако здешние беседы меняли направление быстрее ласточек над речным берегом, и балагура Рина потянуло в праздные рассуждения.
— ...Женщины — они как хмельное: одни всё равно что прокисшее пиво, а другие — словно белое аспинское, — наёмник нежно глянул на Грету.
На деле Грета была ему без надобности, а сетования на сердечную тоску давно стали частью старой, привычной игры. Ровно с тем же выражением лица Ринран смотрел на всех хоть сколько-то миловидных девушек — и на Алису в том числе, но Алиса таких вещей различать не умела.
Зато Гретиной наблюдательности хватило бы на троих. И половины дня не прошло, а она, с нами совсем незнакомая, поняла, до чего бесполезно улыбаться Коту. Понаблюдала, как он даже при самой увлекательной беседе не выпускает из виду медовую-бедовую Алисину голову, не сумела скрыть удивление, но ничем не выдала разочарования, и начала улыбаться Карлу. Карл был не дурак, ни с одной из сторон возражений не последовало.
Сам я к ней, похожей на клинок в ножнах, нипочём бы не полез, и оттого больше размышлял о Коте и Алисе. Вчера встретил их в Скауре, и они прошли мимо, всерьёз меня не заметив, а я поразился, как общий смех может выдать больше, чем поцелуи. Но какого же штирра это очевидно вообще всем, кроме них двоих? Ну, или кроме неё одной…
— Встречаются такие, как вересковка: и пить страшно, и после дурно, а всё равно — тянет, — продолжал разливаться Рин, и другие наёмники благосклонно слушали, видно, перебирая в уме своих знакомиц. — Есть те, которые как шеграйское: обойдутся дорого, но если хоть раз попробовал, то уже не забудешь. Другие — ежевичное вино: чудно и сладко, а кто-то...
Ринран замолк на полуслове: от кухни надвигалась изумлённая внимательная тишина, а следом за ней, отставая на полшага, — звон струн и голос.
— А кто-то — грушевый сидр с беленой, — прошипел Карл.
И на меня посмотрел: разберись.
Эль, и без того скверный, сделался ещё хуже.
— Как быстро она учится, — Грета упёрлась подбородком в ладонь и сощурилась.
— О, да… — откликнулся Карл. — Не устаю удивляться.
Песня лилась прохладной речной водой, столь странной и неуместной в духоте смрадного полутёмного зала, и все эти люди, половина из которых ради золотых клёнов прирежет без раздумий, а вторая — с раздумьями, но недолгими, сидели недвижно, внимая каждому звуку, и я не мог не считать это колдовством.
— Там Джай? — спросила Грета, когда песня закончилась.
Я кивнул. И Джай, и лопоухий мальчишка, и женщина с ребёнком — нельзя не признать: общество поприятнее нашего нынешнего.
— Джай хороший, — заверила Грета. — Может, самый хороший из всех. Рассказывают, что однажды он спас целый отряд, хотя запросто мог сбежать.
— Правда, я слыхал, будто он оставил дорогу, — лениво заметил Борсах, выискивая взглядом подавальщицу.
— Я тоже слыхал, — подтвердил Лайл. — Но ещё я слыхал, что его сыну вздумалось пойти по стопам отца, и он пошёл, не спросившись. Где-то в Пограничье влип всерьёз, однако Джай подоспел на выручку. Теперь, видать, возвращаются домой.
— Вот не дают мужику покоя, а… — покачал головой Хага. — Это ведь он три года с Ирмо Медная Плешь ходил?
— Он самый.
Ну, по Джаеву сыну сразу видать: он из тех, кого северяне зовут лерем. Вот только двое лерем на один отряд — многовато.
Вообще, следовало идти за Алисой, но я отлынивал изо всех сил, поскольку чуял неприятности — разом мои и не мои. Было время, когда я верил, будто Алиса предсказуемая, но по прошествии луны и некоторых событий я понял, что заблуждался. Вот и теперь: пока мы разговаривали на лестнице, девушка казалась подавленной непривычной обстановкой и излишком людей, но песни, которые она сейчас пела посторонним, вроде намекали на обиду. Я точно не был её причиной, но запросто мог нахлебаться последствий.
— ...вот тогда они проклятье и схлопотали.
— Бабкины россказни! Какое ещё проклятье? Доверились дураку-предводителю — вот и вся история.
Наёмники толковали о своём — преимущественно, о других наёмниках. Поднялся из-за стола и ушёл Дракон, за весь вечер не сказавший и десятка слов. Кот и Карл коротко переглянулись, и Мур-Мур безмолвно отправился следом — Карл уж конечно предпочтёт делить комнату с Гретой.
Я вздохнул, понимая, что пересидеть Алисино огорчение не удастся, если, конечно, не хочу спать в зале на скамье. Снова обжёгся о Карлов взгляд и пожелал всем доброй ночи.
...В кухне домывали посуду. В углу за печкой спала сестра Йарсу с сыном, на лавке приткнулся лопоухий Джаев сын. Сам Джай, устроившись на низенькой скамейке, веселил работниц очередной историей.
— Алиса ушла спать, — доброжелательно сообщил он, заметив меня, а я ощутил укол чего-то вроде раздражения. Предупреждал ведь, просил: «Не ходи одна, дождись меня».
Так и сердясь на всё разом, я одолел гниловатую лестницу и окунулся в сырую темень второго этажа. В коридоре колыхался запах дыма и влажной древесины, ближняя дверь была приоткрыта и поскрипывала на сквозняке. Из-за второй доносились голоса Дракона и Кота, и я направился к самой дальней.
На стук никто не отозвался — ну разумеется. Из трёх раз Алиса дважды не откликнется, но заходить в комнату без спроса мне было неловко только первую седмицу.
Я толкнул дверь, но она не поддалась. Толкнул посильнее и признал: заперто.
«Приходи, конечно».
Я почувствовал себя глупо. Собрался постучать так, чтоб наверняка услышала, но остановился — в памяти загрохотало, вдоль позвоночника прополз липконогий паучок стародавнего, теперь бессмысленного страха: глухая ночь, ненадёжная дверь, тихие испуганные всхлипы и раскаты бражно-гневного голоса. Я сам давно стал одним из тех, кем порой пугают детей, но до сих пор задыхаюсь на миг, если ночью просыпаюсь от стука в дверь.
За спиной скрипнуло, на грязный пол пролился жёлтый свет. Котова тень вытянулась за порогом, прислонилась плечом к дверному косяку. Он ничего не сказал, и я так же молча протиснулся в комнату мимо него.
Дракон, сидевший на ближней кровати, посмотрел мрачно. Я развёл руками:
— Алиса заперлась.
— Так постучи, — недобро посоветовал Младший.
Я поморщился:
— Спит уже, наверное.
— Постучи громче и разбуди.
Дракон вообще был сострадателен к чужим слабостям и страхам, а к Алисиным — и подавно, но, видно, моя супруга умудрилась отыскать границы его терпения.
— Когда ночью ломятся в дверь — это пугает, — объяснил я.
— А меня пугает, что ты всерьёз собираешься спать втроём.
— Первый раз, что ли?
Дракон сердито фыркнул и упрямо качнул головой:
— На пол не лягу, даже не рассчитывайте. Тебя выставил Старший, — он кивнул на Кота и перевёл взгляд на меня. — Тебя — жена. Один я на своём законном месте, поэтому разбирайтесь между собой.
— Старший у нас общий, — усмехнулся Кот, заталкивая дрова в дымливый камин.
— Жена, в некотором смысле, тоже… — пробормотал я, наблюдая, как сквозняк треплет паутину, свисающую с балок.
— Мне тут страдать не за что, — отрезал Дракон, и я про себя удивился: до чего же зол.
…Или огорчён?
— Да никто не ляжет на пол, — миролюбиво сказал Кот. — Там вон изморозь под окном. Кровати сдвинем и как-нибудь влезем. Ты ведь жаловался, что холодно — так вот, втроём теплее.
— Я рассчитывал на заурядности вроде тепловых плетений, — буркнул Дракон.
Пока мы передвигали кровати, из них с грохотом посыпались доски. Кот нырнул в пыльный сумрак прилаживать их на место, а мы с Драконом перенесли все вещи в пока ещё пустующую комнату — Карлу будет не до них, а нам втроём и без того тесно.
Однако ночь всё равно не задалась. Сперва невесть отчего задымил камин — и не малость, как с вечера, а до сизых облаков, заполнивших комнату. После по коридору загрохотали тяжёлые чужие шаги, быстро сменившиеся храпом; вдребезги пьяный незнакомец, свернувшийся на полу трогательным калачиком, не проснулся, даже когда Дракон от избытка чувств пнул его в бок.
В середине ночи — гул голосов внизу не смолкал — от внешней стены потянуло холодом, и к утру комнату выстудило до пара изо рта — на подобных постоялых дворах печной камень не считали обязательным. Не то чтобы это было нам внове, но здесь и сейчас угнетало.
…Ну, и не только это.
Кот сел на тощем тюфяке, кутаясь в одеяло и облако тепловых плетений. От движения очередная доска ударилась об пол.
— Похоже, на улице мороз.
— Зря мы вчера, — простонал я. — С поклажей. В ней все тёплые вещи и самаррские камни.
— Зря было не вчера, а позавчера, — вздохнул Дракон, переворачиваясь на спину и растирая затёкшую шею. — И не мы, а Карл.
— Пойди скажи ему об этом. Заодно и согреешься.
…В комнате Старшего было тихо: либо никого, либо плетения ещё действуют. Мы постучали, затем постояли, переглядываясь, и потом я предположил:
— Наверное, можно.
— А если нельзя, в башку прилетит сапог, — хмуро возразил Дракон.
— В лучшем случае сапог, — уточнил Кот.
— Вот и иди первым — ты же колдун.
— Так тем более — меня беречь надо.
Но всё-таки отворил дверь, прикрывшись воздушным плетением.
Комната пустовала, гора сумок в углу немного расползлась — я споткнулся о мешок и почти услыхал слова, которыми Карл награждал нас накануне и поутру.
Ёжась и зевая, мы распотрошили сумки и принялись копаться в одежде, выискивая что потеплее.
— По-моему, у меня ни одной целой рубашки не осталось, — мрачно заметил Дракон, просовывая голову в порядком обтрёпанный ворот. — Что не дырявое, то не отстирывается.
— Я бы предложил купить новые, но у нас нет ни времени, ни денег, — откликнулся Кот.
Извлёк из очередной сумки тёплую рубашку — не свою серую, а красную. Протянул мне, но я нахмурился:
— Сама придёт и возьмёт.
Вчера песни и закрытая дверь казались мне чуть оскорбительным недоразумением, но сегодня — с тяжёлой от недосыпа головой и настоявшейся, забродившей в теле усталостью, — они сердили меня всерьёз.
Кот хмыкнул с насмешливой укоризной и повесил рубашку на спинку кровати. Он-то ещё носил в себе недавнюю скаурскую радость и потому был спокоен и миролюбив.
— С Джаем нужно что-то решать, — начал я.
— Ага, я вчера попробовал, — мрачно ухмыльнулся Дракон, затягивая шнуровку на рукавах.
Была у него чудесная черта: Младший не сердился подолгу. Однако сейчас он оттаял не до конца — похоже, Алиса задела его всерьёз.
Мы выжидательно молчали, но он сказал только:
— Я бы не лез. Вернее, так: я точно больше не полезу и вам не советую.
Кот чуть поморщился:
— Ты, наверное, прав, но Алиса очень... разговорчивая. И чересчур доверчивая к незнакомцам.
Я не сдержал усмешку. Вчера упрекнул её в том же и заметил, как сердито сузились золотые глаза. Оно и правильно: ведь в Регенаре мы её доверчивость одобряли, мы на неё и надеялись.
— До вчерашнего дня мне это нравилось, — признал Дракон вслух. — Но теперь не нравится.
— Мы — это другое, — отрезал Кот, стягивая с себя рубашку. Свет упал на длинный рубец на боку — из новых, ещё непривычных — и я невольно поёжился. — Ты слышишь Джая? И этого, второго?
— «Этому второму» семнадцать, — усмехнулся Дракон. — Ревновать к нему попросту глупо.
У Кота дёрнулась щека. Он бы отшутился: не выдумывай, но с Младшим такое не проходит.
— Слышу обоих, — продолжил Дракон, не желая уязвить всерьёз. — Но Джая не вполне понимаю — он испытывает что-то помимо любопытства и простого расположения, но я никак не соображу, что. С другой стороны, тут определённо хватает народу похуже.
Едва слышно скрипнули половицы, я обернулся. В комнату неспешной хищной поступью вплыла Грета — всё так же похожая на лезвие ножа. В небесных глазах светилась обманчивая безмятежность, шёлковые волосы стекали по плечам, отливая белым золотом.
— Заколку забыла, — она блеснула лунной улыбкой.
Смущения или неловкости наёмница не испытывала. Неловко было только Коту, который, покрывшись гусиной кожей то ли от холода, то ли от Гретиного взгляда, поторопился влезть в обе рубашки сразу.
— Замёрзли? — она легко прошлась по комнате, задев меня горьким можжевеловым запахом. — На дворе и правда мороз. Внизу с утра дверь открыть не могли — примёрзла.
Поворошила подушки, гибко наклонившись, заглянула под кровать. Извлекла оттуда заколку — по виду очередное оружие, — и принялась небрежно сминать шёлк волос.
Зрелище, что и говорить, завораживало. Не смотреть было затруднительно, и я смотрел, а Грета, конечно, понимала и попросту дразнилась. Как и все девицы Карла, с которыми мне доводилось столкнуться, она хорошо знала и себя, и мужчин.
...В отличие от Алисы, совсем не разбиравшейся ни в том, ни в другом.
— Хару по такому случаю пьян с самого утра — ну, или с ночи, тут как посмотреть, — продолжала наёмница. — Сцепился уже с Джаевым мальчишкой.
— Вот как? — вежливо удивился Кот, аккуратно раскладывая одежду по сумкам. — Из-за чего?
— Самые глупые ссоры у мужчин случаются из-за женщин, — в медовом голосе мне опять почудилась издёвка.
Что там Карл ей наплёл? Рассказать лишнего точно не мог, но насочинять каких-нибудь нелепиц обо мне, Алисе и Коте с него сталось бы — как объяснение Котовым странностям и баловства ради.
— Очередные жертвы твоего обаяния? — уточнил Кот. Прозвучало почти как лесть, но от этого крохотного «почти» Грета прекратила дразниться и насмешничать.
— Нирая, — ответила она совсем иначе, спокойно. — Хару к ней цепляется, а Люци — мозгов-то не нажил — вступился.
— Хару цепляется к сестре хозяина обоза? — рассеянно удивился я, содрогаясь от прикосновения колючего ворота. Ага, вот почему эта рубашка выглядит новее прочих…
— Они давно знакомы. Сколько Хару сватался — не счесть.
Дракон удивлённо хмыкнул. Вот вроде, люди дороги — ни двора, ни дома, — а всё равно страсти у них не тише деревенских.
— Но, судя по мальчонке, безуспешно?
— Как раз мальчонка и злит Хару особо. О нём болтают, будто… Словом, разное.
Грета наверняка знала, что следует уйти, но продолжала рассеянно плести косу. На месте наёмницу, должно быть, держало любопытство: остро хотелось разобраться, почему такой, как Кот, не смотрит на такую, как она, и на что ему такая, как Алиса.
Последний вопрос, впрочем, занимал и меня. Котовы девушки в смысле нрава обычно были ещё хуже Карловых.
...Хотя, возможно, мы многого об Алисе не знаем.
Понимая, что договорить всё равно не удастся, Кот взглядом указал мне на Алисину рубашку: «отнеси, пожалуйста» и ушёл. Грета, рассуждая о постороннем, последовала за ним.
Дракон цокнул языком — не то насмешливо, не то сочувственно. Я взял рубашку, развернул, потряс, сложил заново и сказал:
— Обижаться на Алису ещё глупее, чем ревновать её к мальчишке.
Дракон не обернулся — так и продолжал звенеть пряжкой ремня.
— Это ты мне или себе?
— Обоим, — буркнул я.
Он ничего не ответил, ушёл, а я потоптался на месте, оттягивая неизбежное. Ну, может, наутро всё само уладилось — бывает ведь такое. Алиса вообще вроде бы из тех, которые обидевшись вечером, к утру признают обиду глупостью.
А если и нет — что ж, буду прикрываться рубашкой и заботой.
...На стук она снова не отозвалась. И на сей раз это было очень неправильно, потому что когда я вошёл, Алиса не спала, а сидела на кровати, поставив гитару на пол и уронив руки-плети между колен. На меня посмотрела ознобно и пусто, и я встревожился: сердитые или огорчённые люди так не смотрят — так смотрят оглушённые тяжким ударом.
— Тут прям мороз, — чересчур бодро произнёс я и мысленно покривился от этой нарочитости. — Замёрзла?
Алиса качнула головой, но не заговорила. С видимым усилием вздёрнула себя на ноги — точно кукла на ниточках, — и шагнула к двери.
Я протянул ей рубашку, а сам всматривался в горестное заострившееся лицо.
— Оденься, сегодня будет холодно.
Она молча смяла рубашку белыми пальцами и застыла, словно не понимая, чего я от неё хочу.
— Что-то случилось?
Снова неопределённое движение головой — то ли «да», то ли «нет», то ли «отстань». Натянула рубашку прямо поверх уже надетой и замерла как будто вопросительно: ты доволен? я сделала как надо?
Я перебрал в уме весь вчерашний вечер, на время отодвинул одно предположение, признал, что не могу проверить второе, и решил начать с третьего:
— Ринран в «Гнездо» не заходил и Даргоя, считай, не видал: всю седмицу пролежал в другой таверне.
Алиса равнодушно повела плечами, глядя куда-то на мои сапоги.
То есть не угадал. Ну, не особо и рассчитывал.
У обыкновенной, привычной Алисы я бы, наверное, спросил о вчерашнем: что за детская выходка с песнями и за какую провинность она лишила меня ночлега. Спрашивать эту было попросту страшно — она казалась чужой самой себе и какой-то очень хрупкой: дотронься неосторожно, и рассыплется ворохом льдинок.
— Идём завтракать? — я мягко взялся за гитару. — Может, хоть на завтрак здесь рыбу не подают...
Гитару Алиса не отпустила, и я поспешно разжал пальцы. Принялась натягивать куртку, отчаянно не попадая в рукава, и я потянулся помочь, но почти кожей ощутил, до чего ей хочется, чтобы я поскорее убрался.
— Что-то болит?
Она зажмурилась на миг — мне почудилось, вот-вот расплачется, — и ответила почти ровным голосом:
— Нет. Не выспалась и всё.
И, заслонившись от меня гитарой, скользнула мимо и побежала по коридору к лестнице. Я поплёлся за ней, чувствуя, как виски проваливаются внутрь головы, а ведь только утро… Светлые боги, вот за что?
А, вспомнил.
Алиса слетела по ступеням и нырнула в многолюдье зала, который со вчера не светлел и не затихал. Кот, сидевший за столом с Карлом и Гретой, увидел её издали — как всегда, — и улыбнулся, мгновенно это улыбку упрятав. Но Алиса выскочила за дверь, на него не посмотрев, и по тому, как именно она не посмотрела, я догадался.
Кот проводил её удивлённым взглядом и, оставив недоеденный завтрак, пошёл следом — вряд ли выяснять, в чём дело, но хотя бы убедиться, что за ближайшим углом не сторожит очередная беда.
Я приблизился к столу и заглянул в миску: вид каши наводил на мысль, что однажды её уже съели. Вид Карла, лениво прислонившегося спиной к стене, наводил на мысль, что нынче утром ничто не может вывести Старшего из равновесия. Грета, устроившаяся рядом, задумчиво болтала питьё в кружке и всё равно напоминала отточенный клинок.
Карл чуть приподнял брови, указав взглядом на дверь, за которой скрылась Алиса. Я в ответ указал взглядом на Грету. Старший сердито сузил глаза: что за глупость. Я развёл руками: уж как есть. «Как дети малые», — беззвучно выдохнул он. Я пожал плечами: дитё у нас одно, зато какое…
…Стоило ступить на крыльцо, как холодный воздух проник в горло стаей лезвий — я закашлялся от неожиданности. Дыхание повисло густым паром, на бороду и ресницы улёгся иней. Я потёр щёку, и перчатка едва не примёрзла к коже.
Восточный край неба бледно розовел, обещая ясный день, на брёвнах наросла белая короста, мерцавшая в свете фонарей. Из конюшни лилась отчаянная хриплая ругань: Йарсу костерил конюха и гостинника такими словами, что Нирая, стоявшая неподалёку, закрыла уши сына ладонями.
— Слыхал? — повернулся ко мне Ринран. — Две лошади околели.
— Из-за чего?
— А кто бы знал... Йарсовы помощники с утра пошли сани запрягать, а коняги лежат с раздутыми животами.
— Хару непременно отыщет в этом дурной знак, — посулила приблизившаяся Грета.
— Но приятного и правда мало, — хмуро заметил Карл.
Остальные лошади уцелели, и в конце концов Йарсу раздобыл где-то пару на замену — как по мне, они мало годились тянуть тяжести, — и обоз тронулся. Разумеется, много позже, чем рассчитывали, и Кот укоризненно покосился на Старшего: «Всего седмица, да?» Я был согласен, но не вполне — если бы не обоз, мы бы в такой холод вообще с места не двинулись. Собрались бы в одной комнате, у натопленного камина и с подушечно-одеяльной горой, и Алиса, по чуть-чуть таская орехи и пастилу, журчала бы свои сказки, а мы бы слушали и пили горячий сбитень или смородиновый чай…
Семь клёнов — это мало. До обидного мало.
Постоялый двор остался позади, дорога потянулась через селения. Неугомонные деревенские собаки провожали обоз лаем, но смешной наёмничий пёс не удостаивал их ответом — бежал впереди хозяйской лошади и лишь изредка оглядывался, вопросительно виляя колечком хвоста. Люци кивал: всё правильно делаешь. Они были удивительно похожи — оба желали казаться старше и серьёзнее, но в мельчайшем движении, в каждом повороте головы и ушей сквозили невзрослые любопытство, общительность и суматошность.
Грета рассказывала, как однажды нанялась на корабль, прикинувшись парнем. Я смотрел на изгибы её тела, которые не прятала даже меховая куртка, и думал, что это был корабль слепых.
— Мне едва стукнуло семнадцать, — хмыкнула наёмница, поймав мой взгляд и угадав направление мысли. — Да и смекнули они быстро. Однако ровнёхонько в то утро часть корабельной братии вознамерилась бунтовать, а потому всем стало не до меня.
Алиса ехала в хвосте обоза, пристроив гитару за спину. Спрятав лицо в капюшоне, сутулилась, ёжилась и тёрла запястья и шею, походя на захворавшего зверька. Оглядываться на неё было глупо, а не оглядываться — как будто ещё глупее.
Ринран, напевая себе под нос, рассматривал макушки лиственниц, стоявших по обочинам дороги, и вдруг выдохнул облако пара:
— Мой дедуля упрямых женщин называл двухмешковыми.
Я повернулся к нему, изображая вежливое внимание.
— Была у мужика страшно упрямая жена, — начал Ринран. — Что мужик ей ни велит, на всё она фыркнет: «Ещё чего!» и сделает ровнёхонько наоборот. Ввот однажды отправились они за клюквой. Муж советует жене: «Гляди, какая трясина. Ступай-ка левее». Жена ему в ответ «ещё чего» и нарочно пошла самым краем. Ясное дело, провалилась — только пузыри вздулись. Мужик опомниться не успел, а супруга утопла, и даже над телом не погорюешь.
Он отряхнул изморозь с воротника и продолжил:
— На другую ночь на крыльце застучало. Открывает мужик дверь, а за дверью — штирр. Настоящий, как полагается: зубастый и когтистый, но с видом донельзя несчастным. Твоя, говорит, жена давеча в бездонную трясину упала? «Моя», — отвечает мужик. Штирр вздыхает: «Попала она в Топи, и нет нам теперь житья. Забирай её назад». Мужик обрадовался — вот дурной! — но виду не подал, покривился: «Не возьму». Тут штирр на колени упал и ну его умолять: «Мешок золота дадим — только забери!» Мужик прикинулся, что сомневается, и тянет с неохотцей: «Е-е-если мешо-о-ок, да побо-о-ольше... Ладно, так уж и быть». Не успел договорить, а штирр сгинул без следа. Мужик едва моргнул, а на крыльце уж стоит жена, а подле — мешок, доверху набитый золотыми монетами.
Грета фыркнула, Карл спрятал улыбку и покачал головой.
— ...Но встречаются такие упрямицы, что за них и два мешка могут дать, — закончил наёмник. — Вот они и есть двухмешковые.
— Я, кажется, знаю, как нам разбогатеть, — усмехнулся Старший.
Тогда же обозники вскинули щиты и схватились за оружие.
Я тоже схватился, а уж после посмотрел: за поворотом дорога уткнулась в громадную ель, и наёмники настороженно озирались по сторонам. Озадаченными выглядели только Алиса и Нирая — люди, не привыкшие считать упавшее дерево предвестием нападения.
Над Алисой повисло свечение рун защитного плетения. Карл сердито глянул на Кота и цокнул языком, быстро озирая обозников, но никто из них не различал колдовства. Алый огонёк мага теплился только в сынишке Нираи, однако он был слишком мал, чтобы понимать подобное.
— Да просто ёлку ветром повалило, — прогудел Борсах. — Чего все перепугались, ровно девки в бане?
— А сам? — хохотнули в ответ. — Меч-то убери.
В повозках нашлись топоры, и четверо обозников принялись отсекать ветки, остальные уносили их с дороги.
— Выпряжем лошадей, пускай волокут.
— Не уволокут. Надо рубить.
— С дуба упал? До вечера рубить будем.
— И то верно! Сами утащим, нас тут два десятка, не считая девок.
— Я не потащу, мне платят за охрану, а не за возню с дровами.
Дракон, отпихивая на обочину очередную ветку, шумно вздохнул. Вспомнил, наверное, почему мы никогда не думали податься в наёмники, как освободимся от Гильдии.
Грета таскала ветки наравне со всеми, на Алису Карл цыкнул, и она, окончательно сникнув, приткнулась к Нирае и Кьенделю, игравшим в ладошки на последней повозке. Мальчик светился улыбкой, но не произносил ни слова.
— А я предупреждал? Предупреждал, — громко, чтобы все слышали, заявил Хару, сплёвывая на снег.
Нирая обеспокоенно покосилась на него.
— О чём, Хару? — отозвался кто-то.
— Что нечего набирать в обоз детей и баб — от них все беды. Помяните моё слово, дохлые лошади и ёлка — это начало. Дальше будет хуже.
И снова сплюнул.
Джай строго глянул на Люци, намеревавшегося что-то сказать.
Наконец с деревом управились: лошади всё-таки отволокли ствол с дороги, освободив неширокий проезд — как раз повозке протиснуться, — и обоз двинулся дальше.
Алиса
— Ну, что умеешь? — спросил Джай, когда остановились на привал.
По-честному, следовало ответить: «Ничего».
— Всё, — сказала я.
— Славно, — улыбнулся Джай, ничем не выдав недоверия.
Вокруг было черным-черно. Хотелось забраться в какой-нибудь тёмный угол и там, в тишине и одиночестве, навести порядок в вороньих стаях мыслей, но в одиночестве они меня точно заклюют.
Да и тёмных углов в дороге не сыщется.
— Пока Люци носит воду, будешь резать мясо, — Джай ловким движением рассёк бурую жёсткую полоску. — Вот так, вдоль волокон — с вяленым иначе не управиться.
Он протянул мне нож и поднял глаза на кого-то за моей спиной.
— Йарсу согласился взять Алису в обоз, если она будет помогать тебе, — начал Карл. — Но я бы предпочёл обойтись без этого. Готовы уступить часть нашей платы, если освободишь её от работы.
— Как-нибудь справлюсь, — заявила я, и прозвучало это по-детски упрямо.
Карл посмотрел сверху вниз — хотя, вообще-то, умел смотреть иначе: я тогда забывала про страшенную разницу в росте, и, пожалуй, в возрасте.
— Сам говорил, мне надо чему-то учиться, — прибавила я, но лучше не стало.
— Учиться всегда полезно, — согласился Джай. — Если Алиса хочет — пускай остаётся, а не захочет — я не в обиде и денег не спрошу.
Карл снова посмотрел на меня, и я, конечно, поняла значение этого взгляда. В другое время не посмела бы ослушаться, но сейчас попросту не могла пойти с ним — ноги бы не разогнулись, не подняли тело с елового чурбачка.
— Я останусь.
— Учти, отрубленные пальцы обратно не приставить, — сказал Старший и ушёл. Люци, возвращавшийся с котелком воды, едва успел отскочить с его пути.
Джай подмигнул мне:
— Но пальцы и правда лучше поберечь.
Подошла Нирая и села прямо на снег, аккуратно подобрав ноги под себя. Кьендель, раздобывший сосновую палку, играл с Гиру, и тамирганка улыбнулась Джаю:
— Помочь?
— Кто ж откажется?
Ей он доверил дело посерьёзнее: выпекать лепёшки из солёного ржаного теста. У Нираи они получались даже на вид вкусными, я не утерпела и стянула одну.
— Сыру положи, так вкуснее, — посоветовал Джай, не оборачиваясь.
Вчетвером мы управились быстро, хотя от меня пользы было немного — тонкости походного приготовления еды мне не давались. Вот казалось бы: огонь и котёл, что сложного — похлёбку сварить? Но то дома, на знакомой печи, да и то не без затруднений. А уж в большом котле, над своенравным костром, на ветру и морозе… Ничего толком не получалось, но я хотя бы отвлеклась от беспрестанно зудевших запястий и шеи. Пройдёт само или придётся Карла просить? Представляю, как он посмотрит и что скажет...
Потом я разливала похлёбку по деревянным мискам и, разумеется, обожглась. Вида не подала и сунула ладонь в снег, только когда обозники разошлись к своим кострам и принялись за еду.
— Джай, а расскажи ещё о той девушке, Ингер Соловей? — попросила я, чувствуя, как талая вода затекает в рукав.
— Какое первое правило рассказчика? — Джай сосредоточенно размешивал похлёбку в миске.
Я перебрала в уме всё, что знала о рассказывании историй — в сущности, не так уж много. Нарочно меня этому не учили, а просто рассказывали.
— Верить в то, что говоришь? — предположила я.
— Слушатели должны быть сыты, — усмехнулся наёмник. — Берись за ложку, а там уж расскажу.
Я хмыкнула и почти уселась на свой чурбачок, но увидала, что к нам направился Эдаро. Взвилась на ноги и вцепилась в пустой медный котёл.
— Оставь, он тяжёлый, — сказал Джай, нарезая копчёную рыбу.
Тяжёлый, да. Но не тяжелее разговоров.
— Ничего, — ответила я. — Помою, пока не засохло.
Нирая проследила за моим взглядом, звякнула серьгами и ничего не сказала, а я сунула в карман тряпку с куском мыла и торопливо потащила котёл по стёжке, протоптанной к берегу.
— Давай помогу! — Люци приткнул миску в снег и вскочил, но я помотала головой и поудобнее перехватила ещё тёплую ручку.
— Я справлюсь.
Все поняли правильно, и только Гиру увязался следом.
…На реке мороз был особенно силён. Над прорубью вился лёгкий пар, в солнечных лучах колыхались крохотные искристые льдинки. Рыжее полуденное солнце, по-зимнему невысокое, казалось закатным, и длинные синие тени елей тянулись по льду. Где-то в стороне скрипели сойки и посвистывал снегирь, а больше ничего не было слышно — людские голоса остались на высоком берегу.
Я подтащила котёл к проруби, и старая медь заблестела под солнцем. Я осторожно опустилась на колени — не свалиться бы, — и сунула обожжённую руку в воду. На какое-то время полегчало, но потом рука начала неметь от холода. Я спрятала её в кармане и запрокинула лицо к блёкло-золотистому небу, по которому низко вились сизые пряди костровых дымов.
Гиру надоело шуршать в сером тростнике, он подошёл и ткнулся носом мне в плечо.
— Ты прав, — признала я. — Котёл сам себя не вымоет.
А ведь хуже не придумаешь — жир в ледяной воде полоскать, тут никакое мыло не поможет… Кто тянул меня за язык? Неужели не сыскалось бы более благовидного предлога увильнуть от бесед — не то воспитательных, не то утешительных?
Я пыхтела и злилась, догадываясь, что упускаю очередную походную хитрость: если её знать, котёл немедленно засияет. Но дома не требовалось возиться в холодной воде — там в достатке было и кипятка, и чистых тряпочек.
Дома. Много чего не требовалось дома. Например — размышлять, насколько со мной честны. Хотя, вообще-то, следовало.
Пальцы потеряли чувствительность, на месте ожога вспухли волдыри, и я не знала, от чего больнее: от волдырей, от очередной правды о семье — впрочем, правды ли? — или от неправды Кота.
…Вот так, с прорубью, котлом и ноющими руками эти мысли всё же настигли меня и рассыпались в груди горстью ржавых гвоздей.
Только ведь Кот никаких обещаний не давал. Мы гуляли по городу и ярмарке, и мне было хорошо до невесомости, но… С Эдаро и Драконом мы тоже гуляли, и ничего — мои ноги по-прежнему касались земли, принимая всю тяжесть тела. Так разве Котова вина, что с ним мне совсем не так, как с другими?
— Исключительно людское умение, Гиру, — сказала я псу не своим голосом. — Навыдумывать всякого, а после по выдуманному лить слёзы. Собаки такими глупостями не занимаются, верно? Собакам вовсе не обязательно, чтобы их любили — всё равно будут любить в ответ. Или не будут?
Гиру, приподняв белые пятнышки-бровки, вилял хвостом. По нему было понятно, что он любит вообще всех.
Грязи в котле как будто только прибавлялось. Вода, подёрнутая жирной пелёночкой, каталась по скользким стенкам. Кожа на руках покраснела, и я почти чувствовала, как по ней змеятся мелкие болючие трещинки. Расчёсанные клопиные укусы горели вместе с ожогом.
— Если бы меня превратили в собаку или в... — на слове «кот» ком в горле сделался острым. — Или вот как Эдаро, я бы нипочём не стала проситься обратно. А если б в лису, то убежала бы в чащу и никогда назад не вышла. Если к людям не выходить, никто тебя не обманет и сам не обманешься…
Мыло щипало кожу на месте ожога, но ничуть не разъедало засохшие потёки и кусочки на медных стенках. Я ожесточённо скребла их размокшим мхом и тряпкой, но, похоже, скорее протёрла бы дырку в закопчённой меди, чем сумела избавиться от следов похлёбки.
Я поставила котёл на край проруби и разогнулась, отряхивая колени.
— Не стало чище, да? — мрачно спросила я Гиру.
Пёс, конечно, не ответил — так и валялся снегу, подставляя холодному солнцу пушистый живот. Я почесалась, потом спрятала ладони в карманы и повернулась.
Подпрыгнула от неожиданности и сшибла котёл в прорубь — он только булькнул.
— Не хотел пугать, прости, — Кот, сидевший на извилистом стволе ивы, плавно стёк на лёд.
Приблизился ко мне, выловил почти утонувшую посудину.
— Давно ты тут? — выдавила я, косясь на Гиру — ведь даже ухом не повёл, предатель.
— Достаточно, чтобы понять, что ты чем-то очень огорчена.
Кот зачерпнул воды в котёл и покосился на меня. По медному боку расползлась золотистая сетка плетений, со дна начали взвиваться юркие пузырьки. Кот намылил тряпку, легко прошёлся по стенками и ополоснул засиявшую посудину в проруби.
Я стояла, обледенев изнутри, и лихорадочно перебирала в уме всё, что успела наговорить псу — и правда достаточно.
Кот аккуратно отставил котёл подальше от воды и распрямился. Наверное, смотрел на меня, но я на него смотреть не могла. Подумалось, что все мои глупые надежды и обиды ему видны как на ладони, и он сейчас станет мягко и необидно объяснять то, что я и так знаю: с кем он ночует — не моё дело.
— Я пришёл просить о снисхождении и милости, — по голосу было слышно, что Кот улыбается.
— М? — промычала я, боясь, что от моих ушей и щёк на морозе вот-вот повалит пар.
— Провинился Эдаро, а страдают остальные. Ты оставила его за порогом, и он явился к нам с Драконом. А делить на троих две кровати — то ещё удовольствие... Пустила бы ты его обратно, а?
Я сопела, натянув капюшон до самого носа и по крохам собирая слова.
— А ты разве ночуешь не с...
Гретой. Красивой небесноглазой наёмницей Гретой.
— С Карлом? — вытолкнула я, и враз охрипший голос выдал меня с головой.
— Карл на время обзавёлся обществом поприятнее моего, — мурлыкнул Кот, и я немедленно уразумела, откуда взялось прозвище. — А когда Старший велит поискать другое место для ночлега, спорить не будешь.
Я разглядывала свои сапоги, не зная, улыбнуться или расплакаться. Мне отчаянно хотелось поверить ему, но было страшно — боялась невесть чего. Сейчас опять пойму неправильно, а потом обдерусь до крови.
— А что у тебя с руками? — спросил Кот, и тогда я сообразила, что самозабвенно чешусь.
— Ничего страшного... Просто... — промямлила я, пряча руки за спину — испугалась, что он ко мне прикоснётся, и я точно разревусь.
— Давай посмотрю?
Отказаться было нелепо, согласиться — невозможно, и я стояла молча, натянув рукава на ладони.
Кот тоже молчал. Вздохнул, и на коротенький миг мне показалось, будто он изо всех сил сдерживается, чтобы не потрясти меня хорошенько, но когда Охотник заговорил, его голос был спокоен до ласковости — или до вкрадчивости.
— Удостоверюсь, что ничего страшного, и оставлю тебя в покое. А иначе так и буду следом ходить, ты ведь знаешь.
Вообще-то, я не знала, будет или нет; а если и будет, то почему.
— Клопы, — пискнула я.
— Вот как? — протянул Кот то ли сочувственно, то ли недоверчиво.
«А ещё наёмник Джай знал мою мать. Которая, кажется, была вроде Элии. И я страшно обидела Дракона из-за того, что он сказал...»
Мне остро, до смерти хотелось, чтобы Кот меня обнял — ткнуться носом в спасительную тёплую темноту под его курткой и разом, на одном вдохе, рассказать всё: и про Джая, и про Дракона, и про Грету.
Но он просто приподнял мой левый рукав, взялся за правый, и брови его удивлённо поползли вверх, однако Кот ничем не выразил укора. И даже не спросил, почему сразу не пришла — значит, понимал.
Утешительно улыбнулся:
— Дракон жаловался, будто клопами пахнет, но, видимо, от нас все перебежали к самому тонкокожему.
Тёплые пальцы легко прошлись по красной коже, оставляя мерцающий след, и все пятна, трещины и цыпки начали затягиваться и таять в этом свечении.
— Нарочно, чтобы мне было видно? — я восхищённо следила за перекрестьями искристых нитей.
— Ну не стоять же тебе просто так, — усмехнулся Кот.
Паутинно-тонкие узоры сплетались и распадались, исчезали и возникали заново. В их медленном танце напрочь растворился недавний ожог, затянулась царапина, а отогревшиеся пальцы вернули подвижность.
— Шею тоже искусали, да? — предположил Кот.
— Угу, — признала я. Наверное, всему обозу было видать, как чешусь.
Кот расстегнул ворот моей куртки, взял за подбородок и осторожно запрокинул мне голову. Прикосновение показалось прохладным, а значит, щёки мои сейчас цветом в свёклу. Я вспомнила Изнанку и отчего-то задрожала по-заячьи. Молчать стало невыносимо — я испугалась, что из меня выплеснутся какие-нибудь неуместные слова, и решилась заговорить об услышанном накануне.
— Знаешь, я...
Кот резким движением распрямился, в одно мгновение становясь по-хищному собранным. Его пальцы чуть сильнее сжались на моих плечах.
— Что…
В тростнике зашуршало и затрещало, и на речной лёд вывалился Люци.
Увидал нас, подался назад:
— Ой, я не вовремя?
Взглядом, который метнул в него Кот, можно было рассечь надвое. Но вслух Охотник произнёс спокойное:
— Немного.
— Там все уже собираются, а Алисы всё нет… — промямлил Люци, пятясь в заросли.
— Сейчас идём, — ровно пообщал Кот, а я молчала. Запоздало припомнила, что, в отличие от меня, он хорошо умеет скрывать свои чувства.
...Когда обоз снялся со стоянки и пополз дальше, Кот не вернулся к остальным Охотникам, и я опять потерялась в собственных мыслях: то ли он остался из-за меня, то ли... тоже из-за меня, но чтобы я не сболтнула лишнего.
Помог Джаю и Люци аккуратно уложить поварскую утварь, вовремя поймал за шиворот Кьенделя, едва не свалившегося прямиком под конские копыта, приветливо улыбнулся Нирае, которой в обозе вроде бы сторонились, и стало казаться, будто он здесь не то что давно — всегда был.
С Джаем, теперь управлявшим последней повозкой, Кот разговаривал уважительно, признавая в нём старшего и более опытного, а с Люци — как с равным, и тому это ужасно льстило, поскольку прочие обозники почти не делали различий между ним и шестилетним Кьенделем. Место привала не так давно скрылось из виду, а я услыхала от Люци больше, чем за полтора минувших дня. Он сознался, что сбежал из дома, желая начать вольную наёмничью жизнь, и отправился по Айнскому тракту. С видом, какой бывал у Джая, когда тот плёл истории о небывалом, и малость привирая, Люци говорил о своих приключениях — хотя даже мне казалось, что правильнее назвать их злоключениями, — и немного сник лишь к концу рассказа: речь пошла о том, как он угодил к работорговцам в Пограничье.
Джай усмехался, изредка вставляя пояснения и уточнения — неизменно призванные щёлкнуть Люци по носу, но как-то удивительно незло. Если бы мне пришлось тащиться за кем-то через половину королевства, я бы, наверное, не проявила такой искренней снисходительности и заботы.
...А Охотники вот проявляют. Все беды на нашем пути мои — самая малость Эдаро перепала, — а они ничего мне не говорят. Почти как дома: «Лерем, Алиса».
Я подумала про Дракона и поёжилась. Зачем брякнула? Не собиралась, не хотела, да и правдой не считала, а всё равно… Приподнявшись в седле и вытянув шею, я посмотрела вперёд — Дракон ехал где-то там, вместе с Эдаро и Карлом.
Кот заметил, как я ёрзаю, глянул вопросительно.
— Мне бы… — пробормотала я. — Знаешь, так получилось…
— Не сейчас, — посоветовал Кот. — Подожди до вечера.
Он уладил всё поразительно легко: ещё утром я не видала просвета, а теперь мой мир выправился и выровнялся — осталось только подыскать нужные слова для Дракона, но это я уж как-нибудь... Ну, и рассказать Охотникам новости двадцатилетней давности.
— Алиса, помнится, я задолжал тебе историю с обеда? — Джай обернулся ко мне. — Или ты раздумала слушать о девушке, отыскавшей драконье золото в Поднебесных зубьях?
Кот покосился на меня с любопытством, а я взмолилась всем богам, чтобы не краснеть — нехорошо выйдет, если он догадается. Такие вещи лучше рассказывать самостоятельно и добровольно, притом начав издалека.
— О той, которую звали Соловей? — уточнила я, надеясь, что это прозвучало убедительно-рассеянно.
— О ней самой, — кивнул Джай. — Впрочем, ещё её называли Ингер Чистые Руки: никто не слыхал о том, чтобы она кого-то убила, но никто и не сомневался, что может. Так вышло и в тот раз, хотя обычно наёмничьи склоки непременно заканчиваются чьей-нибудь гибелью…
Джай сощурился, улыбнулся и начал вдохновенную повесть — сказочно-прекрасную смесь из правды и вымысла.
— …Никто не соглашался проделать столь долгий и опасный путь ради цели, о которой лишь слухи ходят: то ли есть та пещера в горах, то ли нет её, а если и есть, то давно разграблена, и даром будем пробираться через степи и снег… Я и сам сомневался, едва ли не больше всех, а вот Ингер согласилась без раздумий. За ней и остальные потянулись — уж очень уверенно она рассуждала…
Он рассказывал, как Ингер Соловей не побоялась отправиться к далёким Поднебесным зубьям за проклятыми драконьими сокровищами, как уцелела в бою, когда на удачливых добытчиков напали разбойники, как сразу по возвращении согласилась везти лекарство для дочери одного йалтавара через несколько медье и успела в срок — за четыре коротких осенних дня. Она отыскала Врановы изумруды — а они, между прочим, считались затонувшими в море, — и продала их брату короля, но все деньги куда-то подевала. Одни говорили — проиграла в карты и кости, а другие — отдала парню, который никак не мог жениться на возлюбленной, поскольку был беден. Джай верил во второе, «потому как неизвестно ни одного случая, когда бы Ингер осталась в проигрыше».
Я слушала и пыталась увязать услышанное новое со старым — разом и получалось, и нет.
Дядя рассказывал: мама пела так, что её слушали бы даже самые жестокие разбойники, встреться они на её пути. Она была находчива и решительна, из любого положения выкрутилась бы — хоть бы из-под горного обвала. Боги одарили её быстротой и ловкостью — владение мечом далось бы ей без всякого труда, если бы, конечно, она пожелала этому научиться.
Но женщина из Алесардовых воспоминаний таким не занималась. Не встречались ей разбойники, и в горах она не бывала. Алесард рассказывал не истории, а сплошное «такого никогда не случалось, но если бы вдруг случилось...»
Мне бы впору сердиться, но отчасти я понимала, почему дядя поступил так. Расти я на рассказах о матери, которая утёрла носы целому наёмничьему отряду, пожалуй, вышло бы как с Люци — с меня сталось бы отправиться на поиски приключений. Это сейчас я взрослая, а ещё не так давно всерьёз мечтала о странствиях. Чего доброго, Ютку и Таро с собой сговорила бы, а то и Йорика... До Пограничья у нас дело не дошло бы, но впечатлений хватило бы всем.
Нирая, ехавшая на Джаевой лошади, слушала со смесью восхищения и недоверия. Вчера она показалась мне покладистой и тихой, но сегодня я усомнилась — похоже, мнение брата её не так уж заботило. Вчера я посчитала её замкнутой и молчаливой, но сейчас Нирая вдруг улыбнулась:
— Джай, ты рассказываешь нам про обычного человека или про деву-воительницу из тамирских легенд?
— Не слыхал о таких, — весело откликнулся наёмник. — Поделись.
Нирая усмехнулась. Запрокинула голову к небу — луна и солнце у неё в ушах зазвенели на морозе, — и вдруг стала рассказывать, притом ничуть не хуже Джая. Но если его речь была быстрой и поворотистой, словно горный ручей, то слова Нираи текли неспешной равнинной рекой, в воде которой колышутся, складываясь в узоры, тёмные донные травы. Она говорила о малахитовых горах, о серебряных степях, о непроходимых лесах, где растут сплошь лиственницы и ели, и о девушках, в чьих жилах текла кровь «зарен дьон» — «золотых людей». Красивые, весёлые и упрямые, они не соглашались жить как заведено и не сидели смирно у очагов: взяв лук, меч, а порой и копьё, они вставали на защиту своих домов и своей судьбы…
Кот слушал с рассеянным любопытством и только иногда щурился с непонятным выражением — как будто с лёгкой укоризной: нашла, за кем тянуться.
— Вряд ли эти девы были ростом с сидящую собаку, — буркнула я, поймав его взгляд.
— Большую сидящую собаку, — великодушно уточнил Кот. — Но я рад, что не приходится тревожится о том, как бы ты не отняла у Дракона меч, вознамерившись в одиночку сражаться против вражеских толп.
Я фыркнула, а он прибавил:
— Но если тебе уж очень захочется, мы что-нибудь придумаем.
...На ночёвку обоз остановился на окраине Кадъюга — не то города, не то села. Здесь Лисья Тропа сходилась с другими дорогами — наверное, такими же несуществующими на картах, — а потому жилых домов на улицах было меньше, чем складов и постоялых дворов.
Наш, наверное, считался самым большим из всех — во всяком случае, я таких огромных строений прежде и не видала: во дворе величиной с площадь толкались лошади и люди, теснились повозки и горы тюков, ящиков и бочек, а в сумрачные дымные залы втиснулось столько народу, что хватило бы населить целый Даргой.
— На ваше счастье я знаю здешнюю хозяйку, — возвестил Джай и направился прямиком к кухне, пронизывая гомонящую толкотню, словно рыба воду.
— Есть хоть один город, в котором ты никого не знаешь? — подразнила Нирая, ведя за собой Кьенделя.
— Дай-ка подумать… Есть такие, в которых я знаю слишком многих, а вслух лучше сказать, что не знаю никого.
Я подалась было за ними, но заметила в сторонке Дракона и опомнилась. Увидела неподалёку Грету, Ринрана, Борсаха и ещё двоих, чьих имён не запомнила, и вздохнула.
— Хочешь остаться с ними, — Кот кивнул вслед Джаю, и это совсем не походило на вопрос.
Я понуро дёрнула плечом:
— На Эдаро и так-то косо смотрят.
Кот усмехнулся.
— Выбирая между косыми взглядами и тобой, обиженной, Эдаро не запнётся.
— А ты?
— А я — и подавно. Всё что угодно, лишь бы ты не огорчалась.
Этот ответ меня отчего-то смутил, и я, растерявшись, промямлила:
— Я спрашивала, что ты собираешься делать. Сейчас.
— Ах это... — протянул Кот, непроницаемо улыбаясь. — Я пойду туда, где мой Старший. Долг обязывает.
— Да оставался бы... — пробормотала я, обнимая гитару.
— Думаешь, Джай прокормит двоих?
Я вспыхнула ушами и только тогда сообразила.
— О тебе он сказал, что возражений не имеет, — успокоил Кот. — А обо мне речи не заходило. Но я могу позже вернуться, — замолк на миг и уточнил: — Если ты хочешь.
Я утвердительно дёрнула подбородком — от чересчур резкого движения в затылке сделалось больно. Но Кот вроде бы не заметил — просто указал на Люци, высунувшегося из кухни:
— Тебя, кажется, зовут.
И я помчалась туда, не приглядываясь: улыбается или нет.
...Джаю и здесь обрадовались, словно родичу. Нам выделили по великанской миске тушёных овощей с зайчатиной и угол стола. Мы с Нираей и Кьенделем немедленно набросились на ужин, а Люци, которого Джай держал за плечо, бросал на нас тоскливые взгляды. Его тоже ждала зайчатина, но пока что отец живописал его подвиги собравшимся работницам — наверное, в качестве науки: чтоб впредь неповадно было.
Женщины слушали с неподдельным вниманием и сочувствием, однако это ничуть не мешало им чистить лук, раскладывать по мискам похлёбку или намывать посуду в больших лоханях.
Я жевала и без того мягкую репу и складывала про себя слова, которые скажу Дракону. Есть хотелось до дрожи, но я медлила изо всех сил, потому что как доем, надо будет идти к нему, а идти было нестерпимо стыдно. Может, даже не придётся ничего объяснять — Дракон и так поймёт, но это казалось ещё более несправедливым: как будто от того, что он слышит, его можно меньше беречь.
Пока я вздыхала и тянула ложки с овощами в рот, Нирая задумчиво поглядывала на меня из-под ресниц. Наконец отставила опустевшую миску, понаблюдала, как Кьендель у печи играет соломинкой с рыжей кошкой, и решилась:
— Алиса, я хочу попросить тебя о помощи.
Я застыла с круглыми щеками. Отчего-то представилось всё самое ужасное: вот сейчас она скажет, что им с сыном нужно бежать, и попросит пособить.
— Если это в моих силах, то конечно, — осторожно пробубнила я, с трудом проглотив жилистый кусок мяса.
Нирая посмотрела на моё лицо и успокоительно улыбнулась:
— Ничего опасного, вредного или преступного. Мне всего лишь нужен твой узор.
Я наморщила лоб, честно стараясь сообразить, о чём речь.
Вместо пояснений тамирганка выложила на стол маленький свёрток из чёрной кожи. Внутри оказалась тонкая кисточка и плотно закупоренная склянка толстого зелёного стекла.
— Ты ведь заметила, что мужа у меня нет и никогда не было? — спросила Нирая, и я смущённо отвела взгляд.
— Подумаешь.
— Это тебе «подумаешь», — усмехнулась она. — А я за семь лет три дома сменила — от одной родни посылают к другой: никто не желает мириться с эдаким позорищем. Посему в Алхо мне хотелось бы осесть и зажить спокойно — я и денег скопить успела. Однако для спокойной жизни требуется уважение соседей, которое невозможно без благословения богов...
Она тронула меня за левую руку, оплетённую красными линиями.
— Но боги не благословят, отец Кьенделя не появится на пороге, и потому придётся изображать безутешную вдову. Вот здесь особая краска, — Нирая потрясла склянкой. — Раздобыл её Йарсу, которому вся эта история опротивела больше моего. С кожи она смывается только холодной водой и лишь сразу после нанесения. Если дождаться, пока высохнет — ничем потом не сотрёшь. Ну, через луну-другую поблёкнет, но я буду подкрашивать.
Я кивнула: поняла. Затея выглядела одновременно странно и разумно.
— Мне нужен образец — для правдоподобия рисунка. Маленькая просьба заключается в том, чтобы ты позволила срисовать узор, а большая — чтобы ты сама его нанесла. А то, знаешь, на собственной руке завитушки выводить затруднительно, пусть и на левой…
Я с сомнением выпятила нижнюю губу и призналась:
— Я не очень аккуратная. Опасно мне такое доверять.
— До тех пор, пока от снега нас отделяет шага три, опасности нет, — Нирая указала на неприметную дверцу, наверное, ведущую во двор.
— А точно сотрётся?
— Проверено.
Я задумчиво поскрипела табуретом, но согласилась:
— Давай попробуем.
Нирая благодарно кивнула и оглянулась на сына. Кьендель, пригревшись у печи, зевал и щурился; кошка тоже щурилась, выставив на всеобщее обозрение пушистое пузо.
— Уложу спать и приступим, хорошо?
Я пожала плечами: как скажешь.
Нирая подхватила Кьенделя и понесла в тёплый угол, на застеленную плащом лавку. Кошка важно прошествовала за ними.
Джая не было — ушёл в зал по какой-то надобности. Люци неторопливо ел ужин и чуть застенчиво поглядывал на хорошенькую мойщицу посуды — кудрявую круглолицую девушку лет семнадцати. Всем прочим до нас дела не было, каждый занимался своей работой, а остаться на ночь нам уже разрешили — под честное Джаево слово, разумеется.
Я, конечно, знала, что не останусь. Мне вообще следовало идти к Дракону, но я дожидалась Нираю, сама не зная, действительно я хочу помочь или попросту малодушно тяну время. А ещё ведь Кот обещался прийти... У него, к слову, узор наверняка получился бы красивее моего.
Кьендель всё вертелся на лавке, пытаясь то дотянуться до кошки, то дёргая мать за рукав. Нирая тихо-тихо, почти неслышно напевала колыбельную и гладила его по волосам, но мальчик, похоже, не собирался засыпать.
Я вытащила из-под стола сумку и вынула оттуда книги со сказками. Всё надеялась прочитать как-нибудь вечером, но, видать, не в ближайшую седмицу.
— У меня книжка есть, — прошептала я, подойдя к Нирае. — Вернее, книжки… Возьми какую-нибудь.
— Одинаковые? — удивилась она.
— Не совсем.
Удивлённо усмехнувшись, Нирая зашелестела страницами, а я села на пол, прислонившись спиной к тёплому печному боку, и прикрыла глаза. Вскоре в уши полился тихий размеренный голос, читавший сказку о мальчике, который превратился в серебряного кита.
Я слушала, и под веками у меня проплывали то кит, то Кот, то Дракон, и пол как будто тоже плыл и раскачивался. Я думала о книгах, об Охотниках, о маме, о доме и ещё о чём-то — многом, разном и путаном.
…Вздрогнула, услыхав шёпот Нираи над ухом:
— Ну как, согласие в силе?
В кухне не стало тише или малолюднее, всё так же гремела посуда, стучали ножи и перекликались певучие голоса кухарок. Они не мешали Кьенделю — он спал, подложив ладони под щёку. Кошка свернулась рядом, согревая ему бок.
Я зевнула и сонно потрясла головой:
— На твой страх и риск.
— Мне не впервой.
На деле всё оказалось не так уж сложно. Мы устроились в углу, приладив поперёк коленей широкую доску, и я принялась осторожно водить кисточкой по смуглой коже: завиток, волнистая линия, ещё завиток и почти улитка… Рисунок выходил не слишком кривым, Нирая одобрительно кивала.
А я не могла не думать, до чего же он страшный, когда чёрный.
— А если замуж соберёшься? — я решилась нарушить колкую тишину.
— Не соберусь, — заверила Нирая. — Будет надо — на второй руке узор нарисую, но замуж не пойду.
— Почему? — спросила я, хотя, может быть, не следовало.
— Мало кому везёт, как тебе, а мне и вовсе рассчитывать не на что.
Я замерла с занесённой кисточкой.
— Что хочешь, то и делаешь, — пояснила Нирая. — Мужчины редко позволяют подобное.
Я призадумалась. Любопытно, знай Нирая, как я очутилась замужем и вообще здесь — так же говорила бы?
— По тебе это видно, — усмехнулась она. — Ты сомневаешься, но, сдаётся мне, попросту не знаешь, как бывает иначе. Оно и хорошо. Повезло.
Я медленно опустила кисточку в склянку — чтобы не накапало, — и потрогала аккуратно остриженный затылок. К слову, «аккуратно» — исключительно стараниями Эдаро.
Эдаро, который всего раз намекнул мне, что я не вполне понимаю значение слова «муж»: «Ты ведь знаешь, что альфхёльмские семейные порядки считаются очень вольными?»
Ойрэ обожал Фарию. Брем носил Ютку на руках — буквально. И, в конце концов, нур Гант на моей памяти ни разу не возразил своей склочной супруге. И, конечно, в Даргое были те, чьи жёны при стирке не закатывали рукавов, скрывая синяки, но о таких людях говорили плохо и дел с ними старались не иметь.
Я снова взяла кисточку и продолжила выводить завитки и петельки. Они сходились и пересекались, и вскоре я запуталась в их перекрестьях.
И в себе самой тоже.
— А брат разве позволит тебе жить одной и с ненастоящим узором?
— Йарсу порядком утомился — он что угодно позволит, только бы избавиться от обузы.
— Но почему же он…
— Не выдал меня замуж? — зло улыбнулась Нирая. — Потому что до смерти боится отца Кьенделя. Не то бы, конечно, уже отдал меня за Хару.
— Хару? — я поёжилась.
— Нынче утром в шестой раз сватался.
Ох, боги...
— Теперь понятно, почему он такой.
— Злой он сам по себе, уверяю тебя.
Меня удивляло, что отец Кьенделя может пугать брата Нираи и при этом не может устроить её судьбу, но в чужие дела лезть не годится. Хочет узор — нарисую, мне не жалко.
— Думаешь, почему он не вступится? — угадала меня Нирая, и взгляд у неё сделался холодный и острый.
Я поёрзала на месте, неловко повела плечами: вам виднее.
— Тебе ещё непременно расскажут, что он был не из людей.
И посмотрела выжидательно. Отмолчаться не вышло бы, и я снова пожала плечами:
— Подумаешь.
Окунула кисточку в краску и умудрилась задеть пузырёк. Подхватила, перевернула, но по ладоням расползлись чёрные пятна.
Нирая охнула и вскочила на ноги.
— Быстрее!
Я одолела расстояние до двери в два прыжка, толкнула её локтем и вывалилась на двор, едва освещённый совсем истончившейся луной.
— Не здесь. Тут грязно, — Нирая мягко пихнула меня в спину.
Я хотела ответить, что грязь смывается всяко проще, чем её чудесная краска, но замерла, услышав знакомый голос.
— …перерезать мне горло прямо сейчас. Как раз пока я связан — вам ведь так привычнее.
— Привычнее нам шеи сворачивать, — сказал Карл. — И я бы так и поступил, если бы это хоть что-то упростило.
Я испугалась сделать вздох. Потом медленно, словно во сне, заглянула за угол и увидела крохотный закоулок между стеной дома и оградой двора. Там среди разбитых бочек и развалившихся коробов стояли Охотники и сидели на снегу двое других.
Мне понадобился шаг, чтобы узнать их, и два — чтобы поверить в их присутствие.
…Чёрная краска безнадёжно въедалась в кожу.
Глава 29. На Лисьей Тропе
Карл
— Как всё закончится, подайся в королевский зверинец. Станешь укротителем диких белок — они у тебя будут домашние и покладистые.
Кот не удостоил меня ответом. Сел напротив, улыбнулся своей непонятной улыбкой, но было видно, что он доволен — не то чтобы собой, а просто. Повернулся к Дракону, подтолкнул плечом:
— Ну, ты-то ведь взрослый, разумный и великодушный?
Младший тряхнул головой, но усмехнулся.
Всеобщий мир был восстановлен — Кот всегда такое умел, и я радовался, что эта способность, почти утраченная в последние седмицы, вернулась к нему.
— А что не привёл? — ревниво спросил Эдаро.
— Не хочу, чтобы новые слова учила.
— Это кто у кого учиться будет…
Эдаро, пожалуй, скучал — впрочем, вообще стало заметно, что мы все как-то удивительно попривыкли. Алиса не занимала лишнее место, она занимала пустующее — пустоты которого мы не видели до поры до времени. Но белка пришлась кстати, вовремя, как надо, и теперь её отсутствие казалось противоестественным. Только и Кот во многом был прав: наше окружение — и ближнее, вроде Ринрана, и дальнее, вроде девиц-подавальщиц и гвардейцев, — Алису бы не порадовало. Да и сама она привлекала бы ненужное внимание. В этом я просчитался: знал, что в обозе мы будем смотреться странно, но не представил, насколько.
Дракон вопросительно покосился на Кота, тот пожал плечами и отмахнулся:
— Пусть. Не пойму, кто там больший сказочник, но понимаю, что Алиса там забыла.
Помолчал чуть-чуть и прибавил:
— Я там тоже кое-что забыл. Мне ведь тут с вами прозябать необязательно?
— Слова научись подбирать, а потом я подумаю, — откликнулся я.
— Мы подумаем, — уточнил Эдаро.
Кот глянул искоса, улыбнулся неуловимо и признал для вида:
— Справедливо.
Подошёл Ринран, сразу приметивший самую хорошенькую из подавальщиц, следом явился Борсах.
— Место найдётся?
— Садись, — кивнул Эдаро.
— Что, заботу о супруге опять спихнул на Джая? — поддел Ринран, перелезая через скамью. — Смотри, он хоть и старый, а уведёт запросто.
— О Джае я тревожусь менее всего, — хмыкнул Эдаро.
Проплыла сквозь толкотню и гомон и села рядом Грета. Снятые ножны с мечом положила между собой и мной — под руку, как удобнее. В ней не проскальзывало ни намёка на трогательную девичью беззащитность, она была умная, красивая и злая — женщина, с которой никогда ничего не приключается, и которая не достаёт неприятности прямо из воздуха. Я уже и подзабыл, что такие существуют.
С любопытством понаблюдала, как я капаю лекарство в кружку и чуть сощурилась:
— Всё думаю, надо ли мне знать, для чего капельки — вдруг разочаруюсь?
— Не буду пить — сам не замечу, как поубиваю всех к штирру, — миролюбиво пояснил я.
В таких случаях лучше говорить правду — всё равно никто не поверит. Вот и Грета фыркнула и покачала головой.
Было шумно, сумрачно и жарко. Постоялый двор назывался «Котёл», и название месту подходило: в зале всё как будто беспрестанно кипело и кружилось, под высоким тёмным потолком смешивались гул голосов, стук деревянных ложек, кухонный чад и всё многообразие запахов многолюдья. На столы здесь подавали похлёбку из тех, которые булькают и пенятся в котле целыми седмицами, ежедневно обогащаясь новыми составляющими — обычно весьма сомнительными.
— Не приглядывайся, — посоветовал Дракон Эдаро.
Жижа в мисках перед ними была одинакова, но в Эдаровой миске виднелся рыбий хвост, а из Драконовой торчала тощая куриная нога.
— Смотрю, нынче у нас в соседях гвардейцы, — Ринран озирал заполнивших зал постояльцев. Среди них было много людей в бурых куртках с гербом: зелёный медведь на красном щите — та ещё причуда. Набралось их десятка четыре, все при оружии и слегка пьяны.
— Люди йалтавара Регья, — покривился Борсах, болтая ложкой в своей миске. — Сброд, а не гвардия.
— Им сообщать об этом не обязательно, — усмехнулся Дракон.
— Сброд — не сброд, а их много, — заметила Грета, аккуратно поправляя трещавший фитиль светильника. — Или ты, Борсах, думаешь повторить свой подвиг в лидальской таверне?
— А ты слыхала? — довольно сощурился Борсах.
— Мне знакомы две версии… — Грета невинно завела небесные глаза к потолку.
— Вторая враньё!
— Готов выслушать обе и рассудить по справедливости, — предложил Ринран, разливая по кружкам пиво. Пиво пенилось и как живое норовило перебраться через края.
— В соответствии с одной доблестный Борсах вступил в бой с девятью разбойниками и одержал победу, — начала Грета.
— Их было двенадцать, — уточнил Борсах. — И так всё и случилось. А враньё сочинил менестрель Кидо Говорун, потому как у нас с ним давняя вражда. Теперь вот ходит и всем рассказывает.
— А порой поёт, — фыркнула Грета.
Гул голосов перемежался раскатами хохота и ругани, иногда из соседнего зала долетали обрывки хриплого нестройного пения. В дальнем углу кто-то играл на волынке, и её протяжный звук нагонял тоску. Я загадал про себя, что драка начнётся с волынщика: в подобных местах драки неизбежны, а повода долго не ищут.
Грета слушала, подперев щёку ладонью, Борсах с Ринраном обсуждали всё того же менестреля — похоже, он успел насолить обоим. Дракон, прислонившись спиной к бревенчатой стене, умудрялся рисовать, не считаясь с полумраком.
— Меня нарисовал? — Ринран, отвлёкшись от разговора, вытянул шею, пытаясь заглянуть в лист.
Дракон такого терпеть не мог, но вида не подал.
— Ты слишком много суетишься — тебя и не различить-то толком.
— Ради искусства готов замереть.
— Ну тогда замри, — Дракон улыбнулся краешком рта.
— Надолго?
— На сколько потребуется.
Кот проводил взглядом прошмыгнувшую между столами крысу, окунул ложку в недоеденную похлёбку и поднялся со скамьи.
— Спрошу о комнатах.
— Их нет, конечно, — отмахнулся я. — Ты вокруг-то посмотри.
— За спрос денег не берут.
Он ушёл, и Эдаро, с пинка Дракона вспомнив, что это законному супругу надлежит беспокоиться об Алисином удобстве, поплёлся следом, доедая на ходу ржаной пирожок.
Вернулись они скоро, с видом заговорщицким и довольным.
— Свободная комната нашлась, — сообщил Мур-Мур.
— Удивлён, — признал я. — И что, вам её запросто уступили?
Эдаро ухмыльнулся, и в ухмылке ясно читалось: «Ищи дураков, кто ему откажет».
— Разумеется, — кивнул Кот. — А мы уступим её Алисе, верно?
«И только попробуй сказать, будто она тебе нужна».
— Да-да, нам с супругой, — прибавил Эдаро.
Будь мы одни, я бы рискнул пошутить, но привлекать внимание посторонних к нашей причуде не следовало. Впрочем, будь мы одни, все пятеро уместились в эту комнату, и никто не остался бы в обиде.
— Уступим, — я лениво потянулся. — Пойду поищу уютный угол на дворе. Доброй ночи.
— А в карты? — Борсах поднял глаза от колоды, которую тасовал. — Хочу отыграться.
— Так давай, — охотно согласился Эдаро, и Дракон улыбнулся в кружку.
Я глянул строго, чтоб не вздумали раздевать наёмников до последнего — нам с ними ещё долго ехать. Тайле понимающе покивали. Кот всё косился на кухню, но Эдаро толкнул его в бок: нечего, сиди тут.
Грета вышла из-за стола следом за мной.
— Вдруг заблудишься, — мурлыкнула она.
— Всякое может случиться, — признал я, обнимая её за талию. Под рубашкой и расстёгнутой курткой явственно прощупывалась рукоять ножа.
…Во дворе было черно, как под землёй — тощая луна почти не виднелась, пришлось вынимать светляк. К ночи мороз вроде ослаб, но затея спать над конюшнями могла и провалиться — слишком холодно. С другой стороны, здешние пристройки наверняка приспособлены под ночёвки в любую пору: не поверю, что все сидящие в залах улягутся там же. Ну, и в конце концов, колдовать я ещё не разучился, да и самаррский камень взять можно. Опять же, Грета — в Сканде она расстанется со мной без всяких сожалений, но до того нас двое, и мы оба знаем, зачем нужны друг другу.
Мы обогнули дом и направились к скопищу неподвижных теней, исчерченных слабеньким светом, сочившимся через дверные щели — кто-то возился с лошадьми.
— Твой друг считает наёмничье общество неподходящим для вашей девочки?
Я разочарованно цокнул про себя. Мне казалось, Грета достаточно умна, чтобы не задавать подобные вопросы. Но вслух отшутился:
— Он не о девочке печётся, а о наёмничьем обществе. — И когда мы дошли до навеса пустующей коновязи, попросил: — Расскажи, что из себя представляет Йарсу.
— Такими вопросами следует задаваться прежде, чем заключишь сделку, — откликнулась Грета.
— Когда мы договаривались, Йарсу показался мне здравомыслящим. Но потом я увидел Хару.
...Мы, наверное, тоже производим впечатление здравомыслящих. А потом люди видят Алису.
Грета хмыкнула, подтверждая мои сомнения.
— У всех бывают друзья, которые портят жизнь, но с которыми никак не расстаться.
— Прямо-таки у всех?
— Почти, — уточнила она, подразумевая, конечно, себя. — Но если ты о деньгах, то Йарсу едва ли обманет. Не должен, поскольку…
Драка началась не из-за музыки. Она началась буквально с ничего — в темноте зарычали, не умея справиться со злобой, и человек кинулся. Высокий, почти как Дракон, а ещё безоружный и, видимо, не слишком-то быстрый — раз уж я успел всё это различить.
Я чуть отклонился и ударил снизу вверх. Что-то хрупнуло, парень опрокинулся на спину. Падать он тоже не был научен — и, скорее всего, вообще драться.
— Чего это он? — удивилась Грета, ничуть не испугавшись.
Я пожал плечами. Навалять бы пьяному дураку, чтоб впредь неповадно было, но… Парень стонал, держась за челюсть, и меня царапнул холодок узнавания.
Светляк разгорелся ярче и опустился к земле, освещая лицо с тёмным от крови подбородком.
Стылые Топи, бездонная Темнота!
— Знаешь его? — спросила Грета.
Знаю. Но дорого бы дал за то, чтобы не знать, и ещё дороже — чтобы не встретить теперь.
С нашей встречи миновало всего две луны, а Йорик сделался старше лет на пять. На голове вместо нелепых рыжих кудрей золотился едва заметный пух отрастающих волос, но самая неприятная перемена заключалась в куртке с гербом. Кровь из разбитой губы уже украсила медведя тёмными пятнами.
Йорик продышался и открыл глаза, и чтобы заметить душившую его ярость, не требовалось быть Драконом.
Подняться он не успел — я надавил локтем на горло.
— Ублюдок, — прохрипел даргойский дворянин.
— Даже спорить не буду.
— Будь ты проклят!
Ага, судя по всему — уже.
Грета с любопытством следила за нежданным и бесплатным представлением.
Я ткнул Йорика под рёбра — не сильно, почти любя, — и он съёжился, хватая воздух ртом.
— Не дёргайся и не схлопочешь, — я перевернул его на живот, заломил тощую руку и упёрся коленом в позвоночник.
Йорик шипел и плевался, а я поднял взгляд на Грету, понимая, что на уютную ночёвку где-нибудь в тёмном мягком углу сеновала теперь рассчитывать нечего.
— Вернись и скажи остальным — без разницы, кого первым увидишь, — что я встретил старого знакомца, и мне требуется их участие. Сама обратно не приходи. Пожалуйста.
Грета молча кивнула и растворилась в темноте двора, а я сгрёб даргойского шляхтича за шкирку и повёл в конюшню.
— Если со мной что-то случится, мои друзья вас повесят, — Йорик шумно сплюнул. Хорошо бы, не зубами — их отсутствие всегда очень заметно посторонним.
— У тебя друзья появились? — удивился я. — Поздравляю.
Он яростно дёрнулся, я потянул локоть наверх, и дворянин жалобно заскулил.
— Не нарывайся, ну.
Внутри колыхался тёплый тихий мрак — только лошади фыркали, переступая копытами. Я толкнул Йорика под колени, и он повалился лицом в солому, витиевато матерясь — я даже услышал новые для себя выражения.
Много ли у Алисы поводов пойти в конюшню? В эту — никаких, поскольку своих лошадей мы оставили в другой. Но с Алисой ведь не бывает, как ожидаешь. Вот, например, разве мог я там, в Даргое, подумать, что при виде Йорика испытаю едва ли не ужас? Нипочём ведь не расхлебаем…
— Откуда ты здесь взялся? — спросил я, вслушиваясь в отдалённые голоса и хлопанье дверей.
— Не твоё собачье дело.
Я снова дёрнул его руку, Йорик застонал.
— Можешь пытать — ничего не скажу.
— Ты совсем дурак?
— Что ни делай — всё равно сдохнешь, как собака, а я порадуюсь.
— Да что ты всё заладил про собак? — удивился я, но потом сообразил.
Гильдия ведь. Знак её — кайсарская гончая, наш вечный повод не закатывать рукавов в жару и шутить о любви к темноте, помогая хорошенькой девушке с застёжками на платье. А те из гвардейцев и наёмников, кто посмелее или поглупее, порой позволяют себе шуточки о псах. На моей памяти таких было двое, и одного я лично полоскал головой в реке — не оттого что оскорбился, а оттого что он спьяну на меня кинулся. А Йорик, выходит, туда же. Йорика бы тоже хорошо окунуть в реку — не в наказание, а чтоб остыл.
Граница света дрогнула, из темноты выткался Кот. Я только вздохнул, поймав его взгляд. Эдаро, подошедший следом, выругался тихо и затейливо; вкратце его мысль сводилась к тому, что нам удивительно не повезло.
— А, вы все тут, сволочи, — процедил Йорик. — Вам конец, стоит моим друзьям…
Я чуть тряхнул его, зубы клацнули — значит, на месте.
— Как его сюда занесло? — спросил Дракон, наклоняясь и разглядывая Йорика.
— Скрытничает. Просит, чтоб пытали, — хмыкнул я.
— Что теперь? — Кот тоже наклонился.
— Мур-мур, дружище.
Он нахмурился.
— Я такого никогда не делал — это не стражнику при воротах голову заморочить.
— Самое время научиться.
— Нет, Карл. Мы для него такое потрясение, что никакой голос не справится.
— Ты хотя бы попробуй, а потом говори.
— А если он попросту спятит?
— Никто даже не заметит.
— Да как ты себе это представляешь?
— Свяжем и уйдём. Ты провернёшь с ним всё что нужно и можешь треснуть по затылку. Когда очнётся, то и не вспомнит.
— По затылку его треснуть можно и без голоса, — невесело усмехнулся Дракон.
Йорику, видать, надоело служить предметом столь неуважительного обсуждения, и он решил презреть боль и освободиться. Дёрнулся, завыл и обмяк. Я пообещал себе, что на следующей попытке всё-таки устрою ему вывих.
— Усыпляющее плетение? — предложил Эдаро. — Только не как с… не как в тот раз. Облить пивом да пристроить где-нибудь в хлеву: либо утром проснётся, либо свои найдут — судя по куртке, их тут хоть отбавляй. А как найдут, решат, что перебрал.
— А если с ним случится что? — тоскливо возразил Дракон. — Конь наступит, свиньи объедят…
— Этого могут, — поддержал Кот.
«Туда и дорога», — сказал бы я с луну назад. Теперь не вышло бы: не хотелось удлинять перечень событий, которые придётся замалчивать с Алисой — он и без того только что стал длиннее.
Судя по выражениям лиц, тайле занимали те же мысли: Йорика мы не то чтобы жалели, но обойтись с ним жестоко теперь было как-то… неловко.
— Йора, куда тебя штирр унёс? — донеслось со двора.
Так.
Мы переглянулись, потому что узнали голос. Я запихнул перчатку в Йориков рот, но дурень всё равно замычал. Я встряхнул его, но шаги уже остановились у двери.
— Йорик? Эй! Ты здесь?
Послышался шелест вынимаемой из ножен стали.
— Сюда весь Даргой сбежался? — прошипел Эдаро.
Дождался, когда откроется дверь, и вышиб меч из рук Таро. Ткнул под дых и опрокинул на спину, ногой оттолкнув меч. Потом, пока парень не продышался, забрал с пояса два ножа.
— Не вставай, — Дракон упёр остриё меча в ворот куртки. Куртка, конечно, была с со знаком медведя — как же иначе?
— И, пожалуйста, окажись умнее своего приятеля, — добавил я.
Глаза Таро заливала чернота — не то от мрака, не то от ненависти, но он молчал.
— Поговорим?
Парень ошпарил меня презрительным взглядом и холодно откликнулся:
— О чём нам разговаривать?
А и правда.
— В любом случае, по-моему, беседовать лучше не здесь, — заметил Дракон. — А то явится кто-нибудь лошадок проверить…
— Да с чего бы? — пробормотал Эдаро.
Тайле обменялись беспокойными взглядами. Когда нас было четверо, каждый всегда точно знал, чего от него ждут и что делать. Пятый — пятая — этот порядок разрушила до основания.
У входа чихнули, дверь открылась, и через порог юркнула щуплая тень.
— Ой, — увидев нас, мальчишка-конюх попятился. Яркая рыжина и россыпь веснушек как будто светились в полумраке. — Нуры, вы тут… я… мимо…
— Подожди-ка, — Кот шагнул к нему, и от вкрадчивого голоса мне сделалось зябко — что уж говорить о парнишке. Он подался назад, спиной налетел на дверь и вывалился на снег, но Кот вышел следом, и я то ли услышал, то ли кожей ощутил шелест слов, морочивших голову мальчишке. Глаза у Йорика и Таро были ошалелые и, пожалуй, испуганные. Я догадывался, что они себе представляли, но не собирался разубеждать.
Кот вернулся — сама безмятежность на вид, мы связали даргойцам руки их же ремнями и повели прочь с беспокойной конюшни. Поладить у нас всяко не получится, но если эти двое привлекут к нам внимание своих товарищей — беда. А уж если они узнают об Алисе… Предложение Эдаро об усыпляющем плетении выглядело всё более здравым.
Разгуливать с двумя связанными гвардейцами было бы верхом глупости, и мы свернули в первый же подвернувшийся закоулок — в крошечный двор, уместившийся между изгородью и стеной и заваленный разбитыми бочками, коробами и тележными колёсами. Эдаро встал в сторонке — наблюдать за крыльцом и конюшнями, Кот с Драконом посадили Таро и Йорика на снег подальше друг от друга. Перчатку из Йорикова рта не вынули — умных мыслей от даргойского дворянина всё равно не дождёшься.
Из наползших туч медленно падали редкие тяжкие хлопья, похожие на пепел, и я подумал, что всё чудовищно-насмешливо повторяется: бревенчатая стена, ночь, снег и тягостное молчание. Требовалось говорить, но я не представлял, что. Эдаро хмурился и выдыхал облачка пара — когда явилась Грета с новостями, он, должно быть, уже мысленно спал в кровати в отдельной комнате. У Дракона, над которым колыхался тусклый светляк, было такое лицо, словно разболелись все зубы разом, а Кот и вовсе казался непривычно растерянным — его, может, развернули с полпути в кухню.
— Станете нарываться — всё закончится никому не нужной дракой. Обе стороны приобретут разве что неприятности с начальством.
— Почему же? — верхняя губа Таро по-волчьи дёрнулась то ли в улыбке, то ли в оскале. — Вас убьют или хотя бы покалечат. Уж если что и есть хорошего в гвардейцах Регьи, так это ненависть к вашей Гильдии.
Покажите мне того, кто нашу Гильдию любил бы.
— Если начнётся заваруха — поляжете первыми.
— Думаешь, мне есть что терять? — голос Таро дрогнул, из него плеснуло холодом бездонного омута. — Вы убили двоих людей, которых я считал частью семьи. Моя мать поседела от горя, а отец луну не вставал с постели. Семья моей невесты запретила ей выходить за меня, а сам я загремел в гвардейский отряд какого-то шляхтича, потому что в родном городе мне теперь лучше не появляться — пособник лаярре ведь. Ну? Считаешь, месть не стоит того, чтобы за неё умереть?
Дракон шумно вздохнул. Переступил с ноги на ногу, чуть сгорбился и мягко заметил:
— Но твои родители живы, и они не заслуживают вестей о столь нелепой смерти старшего сына.
Главная трудность заключалась в нашем знании: о том, что он старший, вечно бодается с младшим, мучается страшной наследственной болезнью, любит лошадей и ещё целый ворох бесполезных сведений, которые осели в памяти как-то сами собой и вот теперь всплыли, чтобы усложнить эту и без того непростую беседу.
— Им скажут, что я погиб в бою, — отозвался Таро. — И это хоть отчасти смоет позор, покрывший моё имя после вашего появления.
— Ой, дурак, — цокнул языком Эдаро.
— Дурак я или нет, но мира не будет. Если хотите, чтобы было тихо, вам следует перерезать мне горло прямо сейчас. Как раз пока я связан — вам ведь так привычнее.
— Привычнее нам шеи сворачивать, — огрызнулся я. — И я бы так и поступил, если бы это хоть что-то упростило.
…Алиса появилась справа, из-за старых бочек. Медленно и осторожно она вступила в круг света, странно держа руки на весу. Я разглядел чёрные пятна на коже и на миг почти испугался, но быстро догадался, что ходячее несчастье перепачкалась не то в дёгте, не то в чернилах. Поморщился от досады, сообразив, что за углом, оказывается, есть другое крыльцо, подумал, как бы на бедовую голову не свалился какой-нибудь короб, и лишь после допустил до себя мысль обо всём остальном.
Из-за угла высунулась Нирая — так низко наклонилась, что длинные косы подметали снег. Ойкнула испуганно и немедленно исчезла.
Алиса стояла неподвижно, приоткрыв рот — удивлённая и настороженная, чрезвычайно напоминающая Брысь, увидевшую непонятное. Мы тоже застыли, а Йориково лицо утратило цвет, сравнявшись со снегом — того и гляди дворянин опрокинется в обморок.
Я вспомнил сразу всё: и как мы стучали Йориковым лбом о стол, и топор в Котовых руках, и любому колдуну понятные чёрные следы на окоченевших пальцах…
— Что с тобой такое? — бодро спросил Эдаро, хотя я заметил едва уловимое движение, которым он втянул голову в плечи. — Это дёготь?
— Краска, — невнятно проговорила Алиса, скользя взглядом от Йорика к Таро и обратно. — Что…
— У нас случилось недопонимание, — пояснил Кот.
Йорик облизнул разбитую губу, а Таро вздёрнул подбородок, сдул прядь волос со лба и спросил:
— Lounta henne?
Я знал алем плохо, но всё равно уразумел: «Как ты могла?»
Алиса вздрогнула, а Кот и Эдаро одинаково вскинулись:
— Тебя спросить забыли.
Таро хмыкнул, а Алиса сердито посмотрела на меня:
— Зачем вы их связали?
Потому что Йорик на меня набросился.
Я представил, как это прозвучит, и едва не расхохотался.
— Сейчас развяжем, — миролюбиво пообещал Кот. Он отчаянно старался удержать хрупкое равновесие, восстановленное всего несколько часов назад. Снял куртку, набросил Алисе на плечи, и она не отстранилась, но лишь потому, что не обратила внимания — не могла отвести взгляда от друзей детства.
Таро широко оскалился, когда ему вернули меч, но ничего сказать не успел — штирр вынес в злосчастный двор ещё кого-то.
— Таро! — позвал гулкий голос. По снегу заскрипели тяжкие шаги. — Таро, пёсий хвост! Где тебя штирр носит?
С тайле сразу облетело напускное добродушие, Йорик и Таро переглянулись.
— Прирежу любого, — предупредил я. — Без раздумий.
Алиса сердито задохнулась:
— Что…
— Цыц.
Она фыркнула и потупилась в снег. Таро с любопытством наблюдал за нами, а потом повернулся в сторону двора:
— Мы здесь, Ярни.
В закоулок втиснулся почти сказочный громила; ширина его плеч едва не превосходила рост — рядом с ним Дракон казался мальчишечьи-хрупким.
— Где вы застряли?
— Да вот… — Таро оглянулся на нас с недоброй улыбкой. — Знакомцев встретил. Так неожиданно.
— А с Гантом что?
Вид у Йорика был зашибленный, я даже призадумался, не сильно ли он приложился головой. Но Йорик, дрожащими пальцами отряхивая куртку, невнятно пробубнил:
— Упал.
— Сейчас подлечим, — пообещал Эдаро, протягивая ему комок снега.
Ярни переминался с ноги на ногу, блестя хмельными глазами. Он, похоже, чуял какую-то неправильность, но Таро выглядел спокойным.
— Поболтаем да разойдёмся, — пообещал я.
— Очень давно не виделись, — подтвердил Таро.
— Ну смотри, — прогудел Ярни, развернулся и захрустел снегом прочь.
А Йорик вдруг протянул руку и осторожно коснулся Алисиной щеки, едва ли представляя, как сильно рискует рукой.
Кот подался вперёд, но удержал себя на месте.
Алиса не отстранилась, Эдаро вздохнул, и я уловил сомнение — то ли его, то ли собственное, а скорее всего, одинаковое для всех четверых: Йорик и Таро Алисе свои, домашние, а мы... А мы?
— Чего здесь стоять, идёмте внутрь, — предложил Дракон.
Алиса решила растревожить мою совесть просительно-печальным взглядом. Я понимал, чего она хочет: чтобы мы убрались, позволив им поговорить. С нашей стороны это было бы по-дружески, великодушно и вообще правильно, но ещё — столь же умно, как оставить на сеновале зажжённую свечу и уповать на удачу. О том, как всё обернулось в Даргое, Йорик и Таро знали поболее Алисиного, и за их спинами действительно стояли четыре десятка гвардейцев, с которых станется вступиться за своих.
— Там есть проход? — Эдаро через плечо указал в ту сторону, откуда пришла Алиса.
— Такой толпой не пустят, — она мотнула головой.
«И чего ты мне зубы заговариваешь?» Эдаро принял самый безмятежный вид, на который был способен, но на крыльце Алиса рассердилась и осмелела до того, что дёрнула меня за рукав. Я замедлил шаг, и тайле тоже остановились. Только Коту я махнул рукой: сопроводи даргойцев.
— Сбежим? — улыбнулся Эдаро, когда они ушли.
— Что? — взвилась Алиса.
— Я должен был предложить, — Эдаро прикинулся, будто пошутил, но Алиса шутку не оценила. И прежде чем она возмутится вслух, я сказал:
— В прошлый раз, когда ты осталась без присмотра, тебя умыкнули сумасшедшие змеепоклоники.
— Да это же другое! — упёрлась Алиса. Она стояла внизу лестницы, и потому ей приходилось задирать голову сильнее обычного. — Вы боитесь, что я с ними сбегу? Я глупая, что ли? У Карла ведь нить дурацкая!
Ага, уже дурацкая. Ох, как же невовремя штирр вынес этих двоих…
— Не хочу потом втолковывать толпе гвардейцев, кем мы друг другу приходимся и почему я вправе забрать тебя из их общества, — терпеливо объяснил Эдаро. — А с твоих бывших соседей станется что-нибудь разболтать.
Слово «бывших» как будто прозвучало громче прочих.
Алиса молчала. Я повернулся, чтобы уйти, и она спросила:
— А вы вообще собирались мне рассказать?
Голос дрожал от обиды — она и сама всё знала.
— Не стой на морозе, простынешь, — проронил Дракон.
…Стол отыскался неподалёку от входа, во мраке и на сквозняке. Не самое удобное место, но выбирать не приходилось, и Таро, успокоительно показав кому-то раскрытую ладонь, сел, привалившись спиной к резному столбу. Йорик приткнулся рядом, неловко ссутулился. Губа у него была цела — хотел бы я посмотреть, с каким выражением лица Кот его лечил, — и встревожить кого-то могли разве что пятна крови на куртке, но и они не слишком бросались в глаза.
Алису, которая вознамерилась устроиться с краю, Дракон мягко, но настойчиво усадил между собой и Эдаро. Мы с Котом заняли свободные стороны стола.
Грета сидела на нашем прежнем месте с другими обозниками и на нас благоразумно не оглядывалась. Из кухни показался Джай, как будто невзначай, но внимательно оглядел зал и ушёл обратно.
Алиса потёрла край глиняного светильника, пересчитала пальцем зарубки и трещины на столешнице, спрятала перепачканные чёрным руки под мышки и вздохнула.
— Кожа хоть не облезет? — обеспокоился Эдаро. — Что это такое и где ты это взяла?
— Не облезет. Неважно.
Подняла глаза на Таро и спросила:
— Откуда вы здесь?
Я, в целом, догадывался, и ответ мне заранее не нравился.
— Маменька посоветовала уехать из Даргоя, — пробормотал Йорик. — На время.
— Сослали нас, — уточнил Таро. — Стараниями семьи Гант хотя бы не на рудники.
— Меня устроили в помощники йалтавара Регья, — продолжал Йорик, стряхивая с рукавов прилипшие соломинки. — Ну, то есть не то чтобы прям к йалтавару, а к его управляющему — иштану Нирмо. У него много дел и... помощников много. И вот я составляю новый перечень живущих на его землях, потому как предыдущие перечни писались лет двадцать тому назад, и подати взимаются по ним. Только чтобы перечень был надлежащим и полным, следует объехать все города, что подчинены йалтавару, и в тамошних ярашах испросить число жителей, а яраши, оказывается, не всегда знают, сколько народу у них живёт — сущее безобразие. Вот, например, в Хопте…
Он как будто не нуждался во вдохах — всё говорил и говорил, а сам ощупывал Алису восхищёнными горячими глазами, но не тем взглядом, за какой мужья, отцы и братья крушат зубы, а тем, которым истово молившийся будет взирать на богиню, вдруг шагнувшую в свечной сумрак орсага — разом веря и не веря и сберегая у себя внутри мельчайшие черты обожаемого облика.
Таро тоже смотрел на Алису, но совсем иначе — от выражения его лица становилось прохладно. Алиса смотрела в стол, и я не знал, от кого ей больше хочется спрятаться — от них или от нас.
Кот, сосредоточенно глядя прямо перед собой, сплетал какое-то заклятие. Я вчитался в руны и опознал плетение от боли в горле — правда, вывернутое наизнанку: по Котовой задумке, оно не лечило, а порождало кашель.
— Ну а меня отправили к нему довеском, — криво усмехнулся Таро, когда подавальщица принесла поднос с кувшином и кружками, и Йорик всё-таки прервался, чтобы попить. — Сопровождающим, как выразилась нура Гант. Теперь вот сопровождаю — из одной дыры в другую. Но что это мы всё о себе? Твои дела как? Смотрю, лучше всех — ещё и замуж вышла?
Хотел, наверное, прибавить что-то ещё, но бросил быстрый взгляд на Кота и проглотил лишние слова — видимо, пока мы кривили душой и перед Алисой, и перед собой, Мур-Мур успел провести быструю и доходчивую беседу о допустимых предметах разговора.
…Как же Таро защищал её, там, в Даргое, — когда обычно дрожат, забыв родной язык. И до чего же ему обидно здесь и сейчас.
— Я понимаю, как это выглядит, — тихо-тихо вымолвила Алиса, и мне захотелось услать её в комнату немедленно. Пускай бы спала, а мы бы тут разобрались — всё-таки с её появлением всё здорово усложнилось: теперь от Йорика и Таро требовалось больше, чем просто тишина сегодняшним вечером.
Но такой произвол нам точно не простится.
…Всё остальное, впрочем, тоже. И это «остальное» весит куда больше.
— Ну, полагаю, всем очевидно, что история сложилась не совсем так, как было задумано, — сказал я.
— Мы должны обрадоваться? — приподнял брови Таро.
— Да уж могли бы, — ответил Эдаро.
Я знал этот тон — он всегда свидетельствовал о том, что Эдаро, вообще-то большой нелюбитель драк, ждёт-не дождётся, когда собеседник даст повод для рукоприкладства.
Я аккуратно наступил ему на ногу: сиди спокойно.
— А я знал, — вдруг брякнул Йорик бодро-дурацким голосом и улыбнулся Алисе: — Ты мне приснилась на седьмую йормскую ночь, а такие сны всегда к встрече.
— Это когда ты стенал, что скоро умрёшь? — поддел Таро.
— Я болел, — буркнул Йорик.
Таро хмыкнул и перевёл взгляд на меня:
— Дело, конечно, ваше. У меня всего один вопрос: разве то, что я вижу, не означает, что мы с Йориком даром таскаемся по дрянным постоялым дворам? Ведь если Алиса не лаярре, то и мы не преступники.
Алиса растерянно моргнула и сжалась в комок. Дракон покосился на неё и тяжело вздохнул.
Кот исподлобья глянул на Таро и усилил плетение. Я пнул его под столом: «Полегче» — если повесить такое, парень начнёт кататься по полу в приступе удушья. Мур-Мур нехотя ослабил руну боли.
— Нет, — сказал я, когда молчание затянулось. — Не означает. Если дойдёт до Гильдии, Алису убьют.
Нас тоже, но для Таро это не довод.
— …Потому давай проясним сразу: если ты готов ею пожертвовать, то не обессудь — мы поступим так, как посчитаем нужным.
Рука Таро подпрыгнула над столом, потянувшись к мечу, но Кот с ледяной улыбкой легонько похлопал его по предплечью:
— Это не угроза. Не будешь болтать — ничего не случится. А ты ведь не будешь болтать, правда?
Закатно-рыжее плетение змеёй проползло к вороту куртки, обернулось вокруг шеи. Таро поёжился, кашлянул и отхлебнул из кружки.
— А что... Как в Даргое? — рискнула спросить Алиса, пытаясь придать разговору хоть какую-то видимость мирной беседы.
Йорик провёл ладонью по макушке — похоже, до сих пор не привык, что откидывать нечего.
— Мы уехали… давненько.
— На два дня позже, чем ты, — уточнил Таро, и стало ясно, что на следующем уточнении кто-нибудь из тайле неизбежно двинет ему в зубы. — Сразу как похоронили Алесарда. Kin easheg…
Я не понял этих слов, да и Таро произнёс их невнятно — снова закашлялся. Тайле тоже ещё не настолько выучили алем, зато Алисиных знаний хватило с лихвой. Она молчала, уставившись в стол, и кусала искривившиеся губы. Вот сейчас расплачется, и кто будет виноват: они или мы?
— Но мама иногда присылает письма, — подхватил разговор Йорик, и прозвучало это одновременно бодро и жалко. — Пишет, что всё хорошо. Вот, например... К примеру...
Он замялся и начал краснеть.
— Например, Лейда Штар замуж собирается, — снова ужалил Таро. — За Юна Ливаля.
Я перебрал в уме всех даргойцев, о которых что-либо слышал, но этих имён не вспомнил. Однако Алису известие, определённо, огорчило — растерянное лицо побледнело ещё сильнее.
— Таро, я очень...
— Тебе очень жаль, ага.
Сипел он здорово — Кот не пожалел квельта в плетение.
— А я всё равно считаю, что не очень-то она и хотела за тебя идти, — с внезапной смелостью заявил Йорик. — Был бы нужен — подождала бы, пока вернёшься.
Ах, вот оно что.
Эдаро шумно вздохнул.
— Во-первых, я тебя не спрашивал, — ровно отозвался Таро, и было заметно, что он говорит это не в первый и даже не в третий раз. — Во-вторых… Ты правда рассчитываешь вернуться?
— Однажды всё забудется, — тихо сказала Алиса.
— Хотелось бы застать это время не седым, — откликнулся Таро.
Повисло молчание, казавшееся особенно гнетущим при разноголосом шуме переполненного зала. К Грете и другим обозникам подсели пятеро в бурых куртках, о стол стукнула чаша для игры в кости, и беседа потекла вполне мирная, что бы ни думал о гвардейцах Борсах.
Алиса отыскала ободрение в Йориковой растерянной улыбке и снова попыталась всё уладить:
— А зачем ты… — не подобрала слова и просто провела ладонью по голове.
Йорик потянул себя за мочку уха, дёрнул уголком рта.
— Вшей подцепил, — неловко признался он. — Но без волос даже удобнее.
Его ответ что-то переменил в Таро. До того морозивший взглядом стол перед собой, он вскинул глаза и удивлённо уставился на Йорика, а тот продолжал:
— …Маменька всегда строжила, чтоб я чужих шапок не надевал, но то и не шапка была, а шлем. Десятник Лероно сказал, что без шлема через Певчий лес ехать опасно — разбойников много. Стрела в макушку прилетит и всё — никаких больше путешествий. Мне выдали шлем, который остался от Красавца Энци. Энци был одноглазый, но вот что у него водились вши — никто не припомнил вовремя…
Йорик рассказывал свою дурацкую историю, и это — вдруг — был всеобщий выдох. Цветистая и путаная, глупая повесть ветвилась, как бредовое видение, но Таро слушал, не перебивая. Лицо его странно смягчилось.
— Старый Рамо женился, — кашлянул он, когда Йорик всё-таки закончил.
— А?
Алиса изумлённо уставилась на него.
Мы все уставились, не понимая этого поразительно резкого поворота разговора.
— Он тоже лысый, вот и вспомнил, — пояснил Таро.
И улыбнулся.
Алиса моргнула.
— Так он ведь…
— Старый брюзга и лет двадцать как вдовец, — кивнул Таро. — Но к Ренне Лит приехала её мать — почти такая же старая, как Рамо, но очень весёлая. И вот…
Он рассказывал как ни в чём не бывало — словно и правда встретил давних хороших знакомых. Я покосился на Дракона, тот чуть пожал плечами: Таро действительно утихомирился, но причины Младший не предполагал.
— …Орше Фёль не хотел проводить обряд — мол, старикам брак ни к чему. Так всем Даргоем седмицу уговаривали. Уговорили.
— И что теперь?
— Сам не знаю — жду, пока напишут.
Таро смотрел куда-то в сторону, и Алиса смотрела мимо, и оставалось только удивляться, как много могут значить не встретившиеся взгляды.
— А твои как?
«Моя мать поседела, а мой отец луну не вставал с постели».
Но Таро её всё-таки пожалел.
— Справляются. Дела в таверне идут хорошо, хотя мама с ног сбилась. Поручает что-то Тайке с Симой, но ты же знаешь: сестрицы те ещё помощницы. Отец присматривает за аптекой, на пару с Бангуром они даже…
Таро запнулся всего на миг. Его мне хватило вспомнить, как хрустело под сапогами битое стекло. Следом вспомнились ледяной сквозняк, треплющий занавески, винно-красные ягоды, устлавшие подпол, вытряхнутая из сундуков одежда и сброшенные с полок книги.
— …порядок навели, — продолжил Таро, откашлявшись. — Правда, на лавку зарится… кое-кто.
— Я поговорю с маменькой, — буркнул Йорик.
— Нур Ласли заверил, что пока шесть лун не пройдёт, новых владельцев у аптеки не будет — вдруг объявятся прежние хозяева или их родня.
Никакого вопроса не прозвучало, но мы его услышали.
Алиса внимательно разглядывала разводы на столе. Эдаро с Драконом встревоженно переглянулись; Кот сидел отрешённо, сложив руки на груди и постукивая пальцами левой по локтю правой, и всё это молчание почти трещало от того, сколько в него уместилось.
— Юрген не появлялся? — Алиса нарушила нестерпимую тишину.
— Нет.
Она помрачнела ещё больше.
— Это ничего не значит, — утешил Таро. — Забыла, какой он? Сегодня там, завтра тут. А может, вовсе тебя ищет, но тогда уж вы как-нибудь сами разберётесь.
Упасите боги. Только Юргена нам и не хватало. Впрочем, как раз с ним я бы побеседовал с удовольствием — есть о чём спросить.
Менестрель снова принялся мучить волынку, и кто-то запел надтреснутым сиплым голосом. Песня была голосу под стать — про бесславную наёмничью смерть.
— А мы, кстати, видели Смородиновую крепость, — задумчиво поделился Йорик. — Помнишь, Юрген рассказывал? Хотя я совсем по-другому её представлял…
И он снова заговорил без умолку, но теперь я почти любил его за это.
Из другого зала донёсся шум какой-то свары. Трое гвардейцев поднялись со своих мест и ушли туда. Вернулись быстро, волоча за собой четвёртого, который, размахивая кулаками, порывался бежать назад.
— Не хочу мешать, но мы собрались спать, а такое сокровище без присмотра не оставишь.
Джай подошёл неслышно, протянул Алисе гитару. Девушка схватилась за неё обеими руками — и правда как за сокровище, но, скорее, не волнуясь о сохранности, а ища успокоения.
Джай — боги, до чего мудрый человек, — немедленно исчез, а Йорик набрался наглости попросить:
— Споёшь?
Алиса молча перебирала завязки на чехле.
— Пожалуйста.
— Что спеть?
Йорик рассеянно поковырял пальцем ладонь.
— Ту… про живущую на болоте.
Алиса нахмурилась, а Таро криво усмехнулся:
— Порыдать захотелось?
— Я с Нисом спорил, — широко улыбнулся Йорик. — Говорит, не сыщется такой песни, чтобы он расчувствовался. Вот и поглядим.
Я не мог сообразить, о какой из Алисиных песен идёт речь. Возможно, мы её попросту не знали, и это… Пожалуй, задевало.
Стоило Алисе запеть, как по залу растеклась тишина. Волынщик замер, проглотив последний звук, а все прочие отставили кружки с вином и пивом. Переступавшие порог застывали и слушали стоя, и даже подавальщицы с подносами вросли в пол там, где их околдовала песня — мучительно-красивая и страшная, о парне, полюбившем болотную нечисть и понимающем, что никуда ему не деться — ни от любви, ни от трясины.
От этой песни можно было умереть. В тех, что Алиса пела в другие вечера, тоже порой звучала тоска, но совсем иная — по неосязаемому, далёкому, а может, вовсе никогда не бывшему. Эта была — тоска по несбыточному.
Йорик не отводил взгляда ни на миг и, по-моему, не моргал, словно боясь упустить малейший блик на волосах, легчайший взмах ресниц, кратчайшее движение руки. Догадаться, почему на самом деле он попросил именно об этой песне, труда не составляло, но думать о таком мне не хотелось.
Ещё я опасался, что Кот сейчас сидит точно так же, и потому я не поворачивал головы в его сторону.
— Ну, хватит, — неловко улыбнулся Таро, когда Алиса допела. — А то кто-нибудь пойдёт топиться, чего доброго. Спой другое?
Она усмехнулась — тоже какой-то странно чужой, незнакомой усмешкой.
— Повеселее?
— Как получится.
Алиса снова запела, и пела долго, но весёлых песен было — ни одной. Потом голос начал садиться, чего прежде не бывало. Она сбилась раз, другой, сняла пальцы со струн и виновато повела плечами:
— Устала.
Убрала гитару в чехол, посмотрела исподлобья. Не на нас, конечно — на нас она теперь совсем не смотрела.
В зале снова заплескались чужие голоса.
В голове у меня плескалась мешанина из несказанных слов и воспоминаний о давней зимней ночи.
— Завтра мы уедем затемно, — предупредил Таро.
— Я всё равно приду, — пообещала Алиса.
И на меня покосилась, сама на себя за это сердясь. На дне золотых глаз тлел недобрый огонь.
Я в ответ приподнял раскрытые ладони: как пожелаешь.
— Тогда до утра, — кивнул Таро.
Йорик неловко вылез из-за стола да так и остался стоять. Ни слова не произнёс, ни малейшим движением не дал понять, что хотел бы обнять или хотя бы прикоснуться — то ли дурак, то ли наоборот. И когда Алиса ушла, он смотрел ей вслед с непередаваемым выражением ясной горечи и такой бездонной печали, какой я никогда не встречал.
Эдаро, увлёкшись изучением узора на ножнах, прилип к скамье, резко утратив желание спать в кровати, а не где-нибудь в углу. Я не осуждал — любой из нас предпочёл бы драку с пресловутыми гвардейцами, чем остаться сейчас с Алисой. Однако отпустить её одну было нельзя, и Кот с Драконом пошли следом — виновато и опасливо держась на почтительном расстоянии.
После разошлись в разные стороны Эдаро, Йорик и Таро, а я всё бессмысленно наблюдал, как трепещут огоньки в светильниках. По-хорошему, догнать бы даргойцев и порасспрашивать — всё-таки Алисин взгляд на мир частенько не совпадает с действительностью. Но как не сделать хуже? Впрочем, есть ли куда?..
Пока я размышлял и зевал, вернулся Таро с закупоренной бутылкой тёмного стекла. Устроился на другом краю стола, разглядывая потолок в ожидании, пока я уберусь. Все прочие лавки оказались заняты — кто ещё пил, а кто уже спал, — а потому деваться ему было некуда. Вытащил зубами пробку, плеснул содержимого в кружку, и от запаха меня передёрнуло: вересковка — самое забористое и отвратительное пойло, до какого только могли додуматься люди.
— Я бы на твоём месте не пил в одиночку. Особенно сейчас.
— Ты не на моём месте, — ровно ответил Таро, всем своим видом показывая, что отпущенное ему добродушие он потратил на Алису — ну, или на Йорика.
— Я про… ай-тан. В вечер вроде нынешнего может накрыть.
Таро повернул голову и посмотрел в упор. Было заметно, что он задаётся вопросом, тупой я или наглый.
— Не знаю, что хуже: если вы это из неё выуживали обманом или если она сама разболтала.
— У меня тоже бывают приступы, — миролюбиво пояснил я, склоняя чашу весов в пользу «тупой». — Алиса приготовила лекарство, а я и не подозревал, что такое существует.
Таро молча вращал кружку, глядя, как жидкость плещется внутри.
Я помалкивал, но встать и уйти не мог — и потому, что хотел расспросить, и потому что знал наверняка: той ночью в Гисгулате ходячее несчастье сидела со мной отчасти из-за него.
Решил попытаться снова:
— Признателен, что ты не стал ничего рассказывать Алисе.
Таро вскинул подбородок, сверкнул тёмными глазами.
— Твой друг пообещал вспомнить, где живёт моя семья, если я буду чересчур разговорчив.
Я сдержал неуместную усмешку.
— Кот из-за Алисы очень… легко огорчается.
Таро отпил из кружки, содрогнулся всем телом, скривился и выдохнул, стирая выступившие слёзы.
— А разве огорчаться должен не другой? — спросил он.
По-хорошему, никто не должен: «Ни один её пальцем не тронет, она спит в отдельной комнате и существует сама по себе». Но теперь даже смешно как-то.
И странно, как многое я умудрился позабыть за столь короткий срок.
Подумал-подумал, счёл, что если хочу правды, то придётся поделиться своей, и коротко объяснил:
— Эдаро влип в историю с незримыми, а те пожелали, чтобы… вот так.
Таро фыркнул.
— Да, такое похоже на Алису и всё объясняет. Одного мне жаль — не рассказать сёстрам как поучительный пример того, что не следует верить йормским гаданиям.
— Эдаро превратили в кота, — уточнил я. — Выходит, сбылось.
Таро застыл лицом, и я не сразу понял значение этого выражения. Потом догадался и кивнул: да, о «кошачьей невесте» тоже знаю.
— По-моему, Алиса не разговаривает только во сне, — пояснил я. — Да и то — не уверен.
— А вы и рады, да?
— А что плохого?
В соседнем зале загрохотало — видимо, всё-таки занялась драка. Таро бросил ленивый взгляд в ту сторону, но не шевельнулся. Снова посмотрел на меня и сказал:
— Нур Гимай объявил, что Алесарда убило колдовство.
Более всего это походило на удар в ухо, но я не вздрогнул. Таро — не Дракон, он не может услышать. Таро вообще меня не знает и не сумеет прочитать ничего ни в лице, ни в голосе, ни в какой другой мелочи, которую непременно различили бы тайле.
— Ты, помнится, нура Гимая не хвалил за наблюдательность. Нет, с Алесардом что-то случилось до нас.
— Почему я должен тебе верить?
Что ж, с нашей последней встречи он, определённо, стал осмотрительнее и злее — словом, повзрослел.
Я пожал плечами:
— Алиса верит.
Таро недобро усмехнулся.
— Алиса доверчивее чижа. В детстве не ловил? Запросто идут в простейшие ловушки и приручаются так же запросто. Потом сидят в клетке и поют, а про волю и не вспоминают… Алиса, кстати, всегда их жалела. И всех моих птиц выпустила в лес.
— Где их, привычных к дому и безопасности, кто-нибудь сожрал, — предположил я.
— Нет. Их сожрали прямо во дворе — кошка. Они ей доверяли.
У меня непроизвольно дёрнулась щека. Если я чего не любил всерьёз, так это дурацких словесных игр, а Таро, похоже, в новом обществе в них поднаторел.
— Я оценил твои яркие и образные сравнения, — медленно произнёс я. — Не думал в стихоплёты податься? Ну, ты подумай. И подумай ещё вот о чём: если бы мы хотели ей навредить, давно бы управились. В любом смысле.
— Это меня и пугает. Я не понимаю, что вам надо от Алисы, и я не понимаю, что тебе надо от меня.
Первый вопрос был сложнее второго. Я вздохнул, перебрал в уме слова, не обнаружил пригодных и решил немного побыть как ходячее несчастье — говорить что в голову пришло.
— Мне жаль, что так вышло. Но исправить ничего нельзя. Да, мы знаем, что Алиса — это Алиса, но не перестаём быть Охотниками в глазах остальных, включая Гильдию. Ты можешь искать справедливости, можешь поднять шум. Тогда Алису убьют, нас повесят, а ты заживёшь тихо и счастливо в своём Даргое. Или — займёшь соседнюю с нами перекладину. Тут не угадаешь.
Таро прислонился плечом и виском к столбу. Поболтал вересковку, отпил. Долго-долго молчал, потом наполнил вторую кружку и пододвинул её ко мне.
— Будешь?
Этого мне не хватало.
Жидкость на дне казалась густой и чёрной — как та дрянь, в которой умудрилась извозиться ходячее несчастье. Завтра надо будет выяснить, что это такое, и чем оно смывается.
— А закуской ты не озаботился, да?
— Рассчитывал просто напиться.
— Но это ведь не повод так над собой издеваться…
— Ну зато горло болеть перестало. А то уж думал, что простыл.
Простыл, ага.
Я угукнул сочувственно и сделал глоток. Глотку обожгло, жидкое пламя хлынуло в живот, по позвоночнику прокатилась жаркая волна. Какая дрянь, боги…
Мы посидели молча. Тело примирилось со вкусом напитка, по крови побежало хмельное тепло. Я позвал подавальщицу и попросил принести еды — не то чтобы хотелось есть, но трезвая голова наутро мне пригодится.
Снова заныла волынка, но, наплевав на выворачивающую нутро тоскливость её звука, три голоса весело запели о приключениях хорошенькой неосмотрительной пастушки.
— И что же вы делаете, раз Алиса вроде как лаярре?
— Нам нужно добраться до одного города, — уклончиво ответил я. — Там всё уладится. Если нам повезёт.
— А вам как, везёт?
— Скорее да, чем нет.
— И чего ты хочешь от меня?
— Поговорить.
— Ну говори.
Я почувствовал себя почти так же, как рядом с речником. Надеюсь, этот не скажет, что я потратил свой единственный вопрос. Отхлебнул ещё вересковки, заел пряным сыром — на удивление хорош, — и осторожно начал:
— Мы догадались, что Алиса не маг... довольно быстро. Сразу после мы догадались, что принёсший её имя в Гильдию был в этом уверен.
Таро задумчиво хмурился.
— И?..
— Расскажи о Юргене.
— О нашей семье ты слышал, а о Юргене — нет?
— Истории о том, какой он славный и сколько сказок знает, я слыхал. О том, как он торговал книгами и с того покупал черхатский шоколад — тоже. Но ты не Алиса, ты не можешь в такое верить.
Таро улыбнулся, на миг сделавшись тем самым соседским парнем, рассказы о котором я слышал.
— Ну, поначалу верил. Потом перестал. Но шоколад был вкусный, а истории — прекрасные. Всё прочее — не моего ума дело. Я не сомневался, что Юрген всех нас любил, и остальное не имело значения.
Посмотрел на меня и прибавил:
— Но вас такому, конечно, не учили.
Мы сейчас этому учимся. И мне бы хотелось, чтобы нам ничто не помешало.
Я не ответил, и Таро уточнил:
— Так ты думаешь, будто это Юрген донёс в Гильдию? Нет, невозможно.
— Он приходил за день до нашего появления, и даже Алиса не верит, что просто так. После Алесард написал Хейно с просьбой не пускать её обратно в Даргой и отправить в Мьёльс.
— На Серебряную гору? — припомнил Таро. — Да, наслышан. Мама рассказала.
Я тоже вспомнил. Подавил вздох и продолжил:
— Возможно, Юрген знал этого человека — или этих людей.
Таро развёл руками.
— Может, и знал. Но я никогда не поверю, что Юрген мог навредить Алисе и Алесарду.
Вся моя жизнь в последние луны заполнилась тем, во что я никогда не поверил бы — от изнаночников до Котовых причуд, — но я не стал его разубеждать.
— Кто-то другой?
— Нет, — Таро снова мотнул головой и наконец заговорил, как я того и хотел: — Тебе неведомо, что такое — жить в Даргое. У нас попросту не происходило ничего из ряда вон. Ни тревожного, ни таинственного — всё как у всех: случались холодное лето и чересчур морозная зима, горели окрестные леса, объявлялись разбойничьи шайки или заводилась нежить на дальнем озере… Но это было всё, чего мы боялись — равно как и любая другая семья, любой другой город. Что до Алисы, то… Да, странностей у неё, что лопухов под нашим забором, но и опасности в них не более.
Таро рассеянно побарабанил пальцами по столу. Он, конечно, оценивал мои вопросы и соразмерял последствия своих ответов. Но, наверное, понимал, что Алисе ничем не навредит — хуже всё равно некуда.
— Этот человек не из Даргоя, — подытожил он. — Скорее всего, дело вообще не в Алисе, а в Алесарде. Это кто-то из его прошлого: нашёл, узнал, дотянулся…
Нура Мьеле, например. Но зачем бы ей? Они, похоже, годами не виделись и впредь не собирались.
— Так и назвали бы его лаярре, чего уж проще?
Таро посмотрел на меня, чуть щурясь.
— Сделать человеку больно можно по-разному. Иногда собственная смерть — ещё не самое страшное.
— Алесард бы всё равно умер, защищая Алису, — произнёс я, и пол подо мной даже не провалился прямиком в Топи.
— Однако он достоверно знал бы, что она погибнет, — возразил Таро.
— Тогда следовало подсуетиться пораньше, пока сын был жив. Или хочешь сказать…
Таро покачал головой:
— Нет, ничего такого. Йог-Даг никогда не называли надёжным. Любой идущий через него понимает риск.
Ну да. Все в этой истории понимают риск, но он никого не останавливает.
Огоньки в светильниках догорали, и прислуга не поправляла фитили и не доливала масла — незачем, уже совсем ночь. Зал постепенно погружался во мрак, и даже хмельные голоса звучали как будто приглушённо, хотя я знал, что в таких местах они не смолкают до утра. В соседнем зале и вовсе полным ходом шло какое-то веселье — не то драка, не то пляс.
— Почему Анджей вообще ушёл? — спросил я.
— Я ведь сказал, — чересчур ровно ответил Таро. — Тогда.
— Теперь я спрашиваю по-другому.
— И всё равно мне нечего прибавить. Не ладилось у них с Алесардом.
— Из-за колдовства?
Таро кивнул.
— Алесард не жаловал магию, но почему — не знаю. Может, обжёгся где-то там, откуда взял Алису. Ну, учитывая, как всё обернулось — даже почти наверняка.
— И Анджеев уход никак не связан с Алисой?
Таро искренне удивился вопросу.
— Иногда Анджей сердился, что Алесард любит её больше, чем его, родного сына. Но то было давно, лет в четырнадцать — мне тогда тоже казалось, будто мои родители только о том и мечтают, как бы от меня избавиться.
— И всё?
— А что ещё? С самой Алисой они ладили, но Алиса ладит со всеми.
Моя настойчивость его удивляла — значит, история о сватовстве Анджея не вышла за пределы двора Ордо. А ещё это значит, что Таро — вообще говоря, явно не дурак, — никогда не замечал, что близкий друг влюблён в девушку, звавшую его братом. Я вспомнил, как из Кота весь этот ужас проступил и стал очевидным даже прежде, чем он открыл рот и заговорил. Выходит, не так уж и дружили Анджей и Таро?
…Или не было никакой влюблённости, а было другое?
Никто и никогда не назвал бы Алису наблюдательной, но я не встречал ни одной женщины, которая совсем уж не понимала бы, что нравится мужчине. Вот и для Алисы, я видел, были мы с Драконом и Эдаро и отдельно — Кот. Она, может, не умела определить словом эту разность и не представляла, что с ней делать, но всё-таки знала.
И про Йорика ведь знала. Хотя Йорик, наверное, в лоб сказал. Раз пятнадцать. И спасибо, что не теперь.
Вересковка перестала казаться такой уж мерзкой — значит, утро будет тяжёлым. Ну, ещё чуть-чуть, и это больше не будет меня заботить. Тут главное не забыть всё услышанное. Впрочем, пока ничего нового я не узнал, и не мог определиться, хорошо это или нет.
Сам Таро говорил удивительно связно и внятно, хотя я ожидал, что он стукнется лбом о стол ещё глотка три назад. Впрочем, тут не угадаешь: из нас четверых Эдаро весил меньше всех, а перепить мог любого — может, даже давешнего Ярни. В одном сомнений не возникало: Таро принадлежал к числу людей, которым хмель облегчает речь — во всяком случае, его уже не приходилось подталкивать вопросами.
— …Так и повелось: все знали, что Алиса с чудинкой, и серьёзных дел ей лучше не доверять, но зато никто в округе не поёт красивее и не рассказывает складнее.
— «Лерем», да?
Он рассеянно кивнул и улыбнулся половинкой рта — разом грустно и осуждающе. Мне захотелось объяснить ему, что у нас с Алисой всё не так уж просто. Она, вообще-то, умудрилась обидеть Дракона всего парой слов — я не знал, каких, но, наверное, оно и к лучшему.
Ровно на этой мысли я понял, что с вересковкой всё-таки пора завязывать.
— …Словом, страннее моих сестёр, но разумнее Линса-дурачка, — вздохнул Таро.
— И на том спасибо.
— Я к тому, что в ней, да и вообще в семье Ордо не было ничего особенного. Алиса точно не внебрачная королевская дочь или что-то вроде того — если ты клонишь к этому.
Знаю я, чья она дочь, но это ничего не упрощает. Однако для Таро состроил ухмылку:
— Что, Йорик и тебе приносил романы?
— Он мне их пересказывает, — весело оскалился Таро.
— Бедолага, — я сочувственно поцокал языком. — А как звали родителей Алисы?
— Мартин и Ингер.
— А дальше?
Таро развёл руками, я глянул укоризненно.
— Они не скрывали, — пояснил он. — Это мы не допытывались. Алисино происхождение никого не смущало — ну, нашу семью. Но, ясное дело, находились те, кого оно страшно заботило. Нура Гант не уставала злословить: то плела, будто Алесард Алису в лесу подобрал, а соседям врёт, то обвиняла её в колдовстве — мол, своими песнями добронравным парням голову морочит.
— Дай-ка угадаю…
— Разумеется. Только любому в городе было очевидно, что Йорик чудаковат как раз из-за маменьки, и потому никто подобные слова всерьёз не принимал.
Я криво усмехнулся.
— А если историю с Гильдией затеяли Ганты?
Таро отмахнулся.
— Они любят выпячивать свою миррскую родню, но нет.
— А я так понял, вы тут как раз из-за этой родни?
— Пристроить нас в гвардию — наибольшее, на что хватило её влияния, — объяснил Таро. — Не представляю, чтобы Ганты всерьёз добрались до Гильдии. Да и зачем? Это чересчур. Во всех смыслах. В наших краях, если кто-то надоел до смерти, куда проще отвести его на реку и столкнуть в воду. Запереть в бане, позвать на болото за клюквой... Особенно Алису. Ей даже помогать не потребуется, она и сама управится.
Примолк ненадолго, и я вдруг ясно осознал, что последующие слова будут произнесены не Таро, а выпитой им вересковкой.
— А знаешь, что на самом деле приключилось с головой Йорика?
Я хотел сохранить серьёзное лицо, но не преуспел.
— Нет, я не о том, что он ею в детстве ударился, — Таро улыбнулся, но тут же как будто одёрнул себя за насмешку. — Я о том, что у него все волосы выпали.
— То есть? — удивился я.
— Когда... Всё закончилось, Алесарда отнесли в рябиновую рощу, а вместо Алисы рядом зарыли книгу и гитару.
Я пьяно-неуместно подумал, что на словах о гитаре Эдаро непременно застонал бы от досады.
— …И с того дня Йорик начал лысеть — волосы вылезали клочьями. Седмицы не прошло, а он весь оплешивел, точно пёс с лишаём. Когда собрался брить, там и сбривать-то было почти нечего.
Таро отхлебнул из кружки, поморщился.
— …И я прежде не предполагал, что свою любовь к человеку можно выразить, рассуждая о вшах.
Я пил жгучую вересковку, не чувствуя вкуса.
Вот поэтому вся Тарова злость так внезапно утихла — отступила перед удивлением от невмерной, дурацкой, невозможной Йориковой любви и непостижимого благородства, которое никак не заподозришь в без конца маменькающем парне. Любой другой проклял бы Алису — и за свой потерянный дом, и за её замужество, и за каждого из нас по отдельности. А этот — сочинил глупую байку о том, как подцепил вшей, только бы не сделать больно.
…А вот любопытно: Кот бы смог — так?
Хотя нет, не любопытно. Не знаю и хочу никогда не узнать.
— И что Йорик будет делать теперь?
Со своей плешью и со своей любовью.
Таро рассеянно поводил кружкой по столу.
— Жить дальше. Отращивать волосы. Учиться стрелять из арбалета.
— Кто-то доверил ему арбалет? — поразился я.
— Доверил, а сам залёг в овраге... — Таро уточняюще поднял палец вверх. — Но зря мы шутим — всё не так уж плохо. Йорика даже хвалят.
Он разлил вересковку по опустевшим кружкам, посмотрел выжидательно.
— А что будет делать Алиса? Потом, когда вам повезёт с тем городом?
Мне представился перекрёсток, на котором однажды утром мы скажем что-то вроде: «Были рады знакомству» и разъедемся в разные стороны. Кот исцелится от своей страшной привязанности и успокоится, Эдаро выдумает историю о сбежавшей супруге и станет плести её хорошеньким девушкам, а Дракон принесёт домой очередную ничейную кошку.
Я невольно хмыкнул. Что ж, по крайней мере, знаю, как точно не будет, а как будет…
— Не знаю.
Таро кивнул, принимая если не ответ, то хотя бы его честность. Снял с шеи железный оберег и протянул мне:
— Мама подарила перед отъездом, но если бы могла — отдала бы Алисе. Ей он и правда нужнее. Но она завтра проспит, я не сомневаюсь. Передай, пожалуйста. Ладно?
Бессмертник был шестилистный, и будь это иначе, я сказал бы, что он неправильный.
— Обязательно.
Глава 30. На Лисьей Тропе
Дракон
Из-за стола Алиса ушла, но как будто сама не понимала, куда. Проскальзывая между постояльцами и прислугой, добралась до кухни и там остановилась в обнимку с гитарой, зная, что мы идём следом.
Я нужных слов не собрал — от меня даже ненужные разбежались, — а Кот сразу смирился с тем, что по-хорошему уже не будет.
— В кухне не останешься. Наверху комната есть.
И не попытался смягчить ни голоса, ни смысла.
Алиса рассматривала грязный пол под ногами, а я рассматривал затылок её низко склонённой головы. Место для чужих тревог во мне закончилось, и потому я не слушал ни Алису, ни Кота — да и себя тоже. Думал разом и про вчерашнее, и про Даргой, и про Йорика, в котором — вне которого, поскольку не умещалось внутри, — жило чувство, каких я прежде не слышал….
Алиса так ничего и не ответила, только кивнула и побрела по ступеням наверх, а я быстро отвлёкся от насущных бед, потому как здешние лестницы сооружал сумасшедший. Они пересекали, сворачивались, начинались и прерывались в самых непредсказуемых местах — подобную путаницу я видал разве что в зданиях Гильдии; уму непостижимо, как Кот разбирался, куда идти. Народу нам повстречалось не меньше, чем в залах; большинство было нетрезво, а один — вроде бы мёртв. Другие двое поддерживали его под руки, старательно делая вид, что ничего не происходит.
Наконец мы очутились в кромешно тёмном и оттого бесконечном коридоре. Светляк освещал пол на пять шагов вперёд, и в этот круг света вдруг беззвучно вынырнула парочка, не размыкавшая объятий — я не разглядел, проявление это страсти или очередной труп волокут. Из-за плотно затворённых дверей доносились хохот, крики и стоны. С каждым шагом я всё острее сомневался, так ли здраво будет оставить Алису где-то одну, пусть даже в комнате, оплетённой колдовством. Но Кот бросил через плечо: «Здесь», и я смалодушничал, остался скрипеть половицами в коридоре. Думал, как хорошо было бы на время утратить слух во всех смыслах — чтобы и слов тоже не слышать.
Но, конечно, всё равно слышал.
— Могу не вешать на окно сторожевые плетения? — спросил Кот.
— Повесь, — откликнулась Алиса, и никогда прежде её голос не звучал так ровно и бесстрастно. — И такие, чтоб тряхнуло как следует. Чего мелочиться-то?
Я прислонился плечом к стене, вздохнул. А кто бы на её месте не обиделся? Никто. И, выходит, мы умудрились поссориться заранее: вчера я был уверен, что Алиса обвинила нас незаслуженно, но сегодня мы заслужили.
Ну, или она наблюдательнее, чем мне казалось.
— Утром пойдёшь провожать и скажешь, что хотела, — примирительно предложил Мур-Мур. — Препятствовать не стану.
Алиса не ответила, но я представил, как она поднимает голову и внимательно смотрит на него, а потом переступает с ноги на ногу — движение не то лошадиное, не то кошачье, — и кивает.
— Доброй ночи, — пожелал Кот у самого порога, и я посторонился, чтобы не получить по носу распахнувшейся дверью.
— Это место трудно назвать безопасным, — сказал я, когда он вышел. — Пока ты добежишь на сторожевое плетение, здешние обитатели успеют Алису доесть — не то что просто навредить.
— Внизу не лучше. Или ты хочешь остаться?
Я замотал головой чересчур рьяно, Кот невесело усмехнулся.
— И никто не хочет. Эдаро вон первым уют разлюбил, хотя я не думал, что на свете есть силы, которые заставят его сменять отдельную комнату на зал с храпящими пропойцами.
— Храпящие пропойцы хотя бы не разрыдаются… Может, запечатаешь дверь, чтобы вообще не открывалась? А с утра пораньше снимешь плетение.
Кот потёр бровь, выражая сомнение, но после короткого раздумья кивнул, принимая мою правоту. Руны прилипли к доскам, просочились в щели, заполнили выемки и пустоты, и дерево дрогнуло, плотнее усаживаясь в проём. Кот поколдовал ещё немного: охранное плетение, сторожевое, крадущее звуки, — наконец отошёл и направился к лестнице.
— По пути видел уютненький закуток, там и лягу.
— Тот, где паутина, как пуховые шали? — припомнил я.
— Глядишь, теплее будет...
— Я с тобой.
— Я не Эдаро — пауков не боюсь.
— Зато я боюсь холода, а ты умеешь создавать тепловые плетения.
Закуток при ближайшем рассмотрении оказался немал — не то чтобы зал, но стола два-три уместились бы. Однако пахло здесь по-банному, дымом и влагой; свеженькие, как будто только летом сложенные, стены в дальнем углу обгорели, а ближе ко входу покрылись сажей. Было прохладно и неуютно, и желающих ночевать в столь причудливом месте не нашлось: пьяным сюда забраться затруднительно, а спать трезвым — зябко.
Кот улёгся на лавку, протянувшуюся от двери, я устроился на соседней, головой к нему. Золотистое облако плетений повисло в воздухе над нами, я вытянул руку, и руны послушно побежали по пальцам к запястью.
— Надо просто пережить завтрашнее утро, — сказал Кот вслух, но, пожалуй, не мне. — А потом разберёмся.
Говори это кто другой, я бы ответил, что никаких «просто» не предвидится. Но Мур-Мур и правда мог всё уладить — не впервой, бывало и хуже.
…Всю ночь рядом топали шаги и бубнили голоса, дважды что-то грохотало, где-то вопили и дрались, и Кот беспокойно скрипел лавкой, а когда под утро стало немного тише, я наконец провалился в сон, как в чёрную яму, и лишь чьё-то близкое присутствие извлекло меня оттуда.
— Дальше-то запрятаться не могли? — спросил Эдаро. — Я уже думал, наши новые друзья забрали вас с собой.
— Что значит «забрали»? — зевнул Кот, садясь на лавке и растирая лицо ладонями.
— Ну, они уехали, и…
Кота подбросило на месте словно колдовством. Он выломился на лестницу и помчался наверх, а Эдаро перевёл на меня вопросительный взгляд.
— Вчера посоветовал ему запечатать дверь, — пояснил я.
И, похоже, это был худший совет, из всех, какие я когда-либо давал.
Эдаро поджал губы, привычно удержав слово, которым собирался описать случившееся.
— Она наверняка ещё спит, — понадеялся он.
— Возможно, — согласился я, хотя на деле не сомневался в обратном: Алису никогда не добудишься, но только не сегодня.
Как подтверждение этой мрачной уверенности, сверху послышался Котов голос:
— Алиса! Да постой же!
Мимо промчался дробный перестук торопливых шагов — очень лёгкая, девушка порой умудрялась быть очень шумной, — и Эдаро аж зажмурился. Кот пробежал следом, и мне хотелось крикнуть ему, чтобы не ходил, но я понимал: он не может.
Мы спустились медленно — пожалуй, даже чересчур, и Эдаро на ходу оправдывался перед самим собой:
— А что, мы должны были оставить её с... этими?
— Вообще, да. Должны были.
Мы все знали, как надо. И все сделали вид, будто не знаем.
В йормскую ночь я пообещал Алисе: «Не обидим». Ни слова лжи, но я не мог и представить, что однажды мы по-глупому приревнуем её к другим людям.
— С Таро-то они особенно хорошо поговорили бы, ага, — продолжал кипятиться Эдаро. — По нему ведь сразу видать: человек умеет понимать правильно, да?
— Но потом-то он правда успокоился, — заметил я.
— Или тебе так показалось, — упрямо возразил Эдаро, хотя и сам всё знал.
…Над крышами занималось студёное серебристое утро, удивительно красивое и тихое. Таким утром хорошо пить малиновый чай у печи, лениво перебирая в уме всё задуманное на день и отодвигая на потом добрую половину этого перечня.
Однако тихо было только в розово-полосатом небе, двор же гудел человечьими голосами и лошадиным ржанием и звенел сбруей и оружием — последние постояльцы снимались с ночёвки. Хлопали двери и створки ворот, клубы пара вырывались в сизый морозец.
Алиса нырнула в одну конюшню, убедилась, что людей там немало, но нет никого в куртке с медведем, и юркнула в следующую — почти пустую. К животу она прижимала книгу с доэрганскими сказаниями, и я сперва удивился, но потом догадался, и сделалось совсем тошно.
Обратно на двор Кот её не выпустил, поймал всё-таки за локоть:
— Да послушай же…
А я не слушал. И без того ясно ощутил, что Алиса маленькая, а вот злость её — большая и взрослая.
— Ты ведь обещал! Сам предложил, никто за язык не тянул!
— Я проспал, — тихо объяснил Кот.
Возле большой бочки с водой возился вчерашний мальчишка-конюх. Глянул на нас и не узнал, но явно испытал какую-то тревогу. Поразмыслил мгновение, покачав ручкой старого ведра, и рассудил, что у него есть дела во дворе. Оно и вовремя: в распахнутую дверцу протиснулся Карл с видом донельзя помятым и мрачным. Стукнулся затылком о притолоку и сделался ещё раздражительнее.
— Люди, которые о таком знать не должны, сказали мне, будто мои спутники что-то делят, — он обвёл нас недобрым взглядом. — Но едва ли это книга. Алиса?
Она не обернулась, дёрнула плечом:
— Это Йорику…
Глаза её, на миг словно вспыхнувшие липово-медовой желтизной, требовательно и обвиняюще уставились на Кота, и я почувствовал, почти услыхал, как внутри у него что-то хрустнуло.
— Ты соврал, да? Чтобы я не злилась. Надеялся, что просплю?
Уголки Котовых губ дёрнулись, как резкой зубной боли.
— Я клянусь, это случайность.
— Случайность? — прошипела Алиса, и я невольно отступил на шаг: вьюга, шторм, лавина — просто не подходи, спрячься и пережди. — Ты ничего не делаешь случайно! У тебя на всё умысел!
Кот изумлённо застыл, но лицо его закаменело в непроницаемую маску. Алиса же продолжала яриться:
— …Хотя бы раз ты сделал что-нибудь просто так? У тебя любой вопрос к чему-то, каждое слово — намеренно. Всё как в тавле, на десяток ходов вперёд, да только я-то живой человек! И не надо было тебе верить, ты же как чаруса: на вид безобидно, а на деле — топь без дна!
Она, наверное, выплеснула бы много чего ещё — и правды, и того, что казалось ей правдой в слепящем свете обиды, — но Карл не позволил. Одним слитным движением он сгрёб Алису и выхватил у неё книгу; книга полетела Эдаро в руки, Алиса — в бочку.
Вода хлынула через край, залив Карловы сапоги и устланный соломой пол. Алиса вынырнула, кашляя и хватая ртом воздух, и мгновение, долгое как вечность, смотрела на нас. Потом с небывалой ловкостью выпрыгнула на солому и бросилась прочь.
— Да куда ты… — охнул Эдаро, стряхивая оцепенение.
— Стой! — рявкнул Карл. — Обледенеешь!
Кот оторопело смотрел на него.
— Спятил? — прохрипел он.
— А что, хотелось ещё послушать? — приподнял брови Карл. — Как по мне, с тебя довольно.
— И где её теперь искать? — спросил я.
— Дурацкая нить никуда не делась.
Я хотел напомнить, что нитью на постоялом дворе не отыщешь, но смолчал — целее буду.
— Не ходи, — велел Карл Коту. — Лошадями занимайтесь.
А я пошёл с ним, хотя предпочёл бы седлать лошадей всего обоза, да и в повозки запрягать не отказался бы. Но оставить Старшего с Алисой было боязно, причём я не знал, за кого опасаюсь больше: сейчас Алиса и Карлу может сказать невесть что.
Мне-то уже сказала.
На дворе Карл потянул носом холодный воздух, прикрыл глаза и длинно выдохнул. Покосился на меня и снова вздохнул.
— Да, один из нас, определённо, перегнул. Но на сей раз это не я.
Даже на холоде от него пахло исидорскими ягодами, хвоей и укропом.
— Ты пил, что ли? — не утерпел я.
— Налаживал отношения, — буркнул он.
В залах Алисы не оказалась — мы, впрочем, и не рассчитывали, — зато Джай, сидевший в клокотавшей кухне, озадаченно чесал затылок. Люци, по-лягушачьи устроившись возле белёной стенки, заглядывал в запечье, словно надеясь выманить оттуда кошку.
Увидев нас, Джай кивнул в знак приветствия и поднялся со скамьи:
— Люци, пойдём-ка — пора. Там уж, наверное, все собрались…
Люци вознамерился посмотреть на нас презрительно и осуждающе, но Карл широко оскалился, и мальчишка, понурив голову, поспешил за отцом.
— Джай мне всё-таки нравится, — поделился я.
— Ага, сразу видно человека с богатым опытом в воспитании упрямых детей.
Мы приблизились к печи, постояли, переглядываясь. От стенок тянуло теплом, но уже не жаром: утро позднее, дрова прогорели. Работницы, не отвлекаясь от своих дел, косились с насмешливым любопытством, но спасибо, что не гнали с кухни. Стучали ножами, мешали варево в котлах, лепили пирожки и рассуждали-перекликались о действительно важном.
— Если Альвис замуж позовёт, буду думать, — певуче тянула одна, круглолицая и хорошенькая. — Он человек хоть и немолодой, да обеспеченный…
— Богатой вдовой можно остаться, ага, — поддела другая, постарше.
— А если Нарн — вдвойне думать. Он молод и пока собственного состояния не сколотил, но все говорят, будто…
— …он каждую юбку задрать норовит, — вклинилась третья, с растрёпанной косой.
— Зато добрый, — возразила четвёртая, со строгим и печальным лицом. — А то Тийну как вышла замуж, так вовсе улыбаться перестала — всё в орсаге пропадает.
Алиса-то, должно быть, уж сотню раз прокляла тот день, когда согласилась идти с Эдаро вокруг чаши. Никогда не жалела — я слышал, — но вчера вечером, наверное, начала. А если не вчера, то сегодня утром — уж непременно.
Карл кивнул мне: доставай её. Оно, конечно, правильно, но трудность заключалась в том, что в запечье я бы не протиснулся — вообще никто крупнее Алисы там бы не уместился.
— Вылезай, — сказал я, наклоняясь пониже. — Простынешь.
Из темноты донёсся не то вздох, не то всхлип.
— Хватит, — процедил Карл. — Мы достаточно порадовали здешний люд.
Злость в нём потихоньку вытесняла вину, да и времени оставалось всё меньше — и без того обоз догонять.
— Считаю до трёх. Два.
В запечье зашуршало, и Алиса, вся облепленная паутиной, вылезла — а кто бы не вылез? Мокрая и дрожащая, вытерла ладони о сырые штаны, но грязи на них как будто лишь прибавилось. Ни слова не произнесла, только размазала по веснушкам не то воду, не то слёзы.
Повисла тревожная тишина — как на мосту, который вот-вот рухнет, и Старший, вообще-то умевший молчать умопомрачительно долго, этой тишины не выдержал.
— Думаешь, мало наговорила? Хотелось добавить?
— А зачем он так? — откликнулась Алиса, почти не размыкая посиневших губ. Голос звенел натянутой струной — полвздоха до плача. Она уже и сама понимала, что нырнуть в бочку следовало раньше и, возможно, добровольно, и это понимание для неё было хуже всего.
Карл коснулся встрёпанной макушки, стряхнул прилипшую паутину.
— Сказали ведь тебе: проспал. Почему ты не веришь?
Её колотила крупная дрожь, и Алиса, тщетно силясь с ней справиться, переходила взглядом с моих сапог на Карловы и обратно и лишь вздыхала. Наконец собрала ещё горсть слов — не столь же колючих, как доставшиеся Коту, но я всё равно не обрадовался.
— Потому что вчера вы собирались поступить так же. Если бы я руки не вышла отмывать...
— Вот кстати о руках...
— Не кстати. Не увиливай.
Ого. Мы удивлённо переглянулись, Карл выпятил нижнюю губу вроде бы насмешливо-уважительно, но на самом деле — растерянно.
— А что, эта встреча сделала тебя счастливее? — попытался оправдаться я.
— Счастливее или нет — я сама бы разобралась, — очень печально и очень по-взрослому ответила Алиса. — Почему вы посчитали, что можно решать за меня такое?
Потому что мы решаем за тебя всё, и это порядком нас испортило.
Но вслух мы, конечно, не сказали. Молчали, пока Карл колдовал над Алисой, и молчали, когда она ушла.
Константин
Дорога спускалась с лесистой возвышенности, закладывая широкие петли вместе с рекой — точно белые ленты, обронённые на какой-нибудь великанской свадьбе. Я поймал себя на этом сказочном сравнении и почувствовал боль сродни зубной. Вот только зуб вырвать можно, а сердце — затруднительно. Хотя северяне сложили легенду о таком: один парень от отчаяния сменял сердце на кусок льда, однако мысли ему тоже покоя не давали, и тогда вместо них он заполнил голову облаками; но и оставшаяся душа была беспокойна, и парень заместил её ветром, после чего окончательно превратился в гору — возвышается теперь где-то в Яруле над вершинами помельче.
Ещё я слышал историю о короле, решившем утопить в реке девушку, которую полюбил — только бы она не имела над ним власти, — и об охотнике, сгоряча пожелавшем, чтобы упрямицу забрали незримые. Они, ясное дело, забрали, а охотник потом ходил её возвращать, и дело кончилось плохо…
Словом, северяне как будто ничего другого от любви и не ожидали. Мудрые люди.
Алиса ехала в хвосте обоза, с Джаем и Нираей — уже привычно, и это «привычно» меня злило. А от того, как быстро всё переменилось, меня и вовсе почти мутило. Вчера по-глупому радовался, что Алиса приревновала меня к Грете — ну хорошо ведь, значит, я ей нужен, — а сегодня выяснилось, что я похож на болото. Как там? «Чаруса, нельзя верить»?
«Она так не думает. Это от огорчения», — неловко-утешительно пробубнил Эдаро, когда мы остались одни.
И я, конечно, знал, как обида собирает воедино все хоть раз пришедшие недобрые и тревожные мысли — и со мной, и с тайле такое бывало, но потом как-то всегда улаживалось. С Алисой же могло и не уладиться — во всяком случае, так, как я того хотел. Сказанное утром как будто значило, что она мне… не очень-то доверяет.
А, может быть, и правильно. Мешать ей попрощаться с Таро и этим пришибленным я бы не стал, но… Рассказывать ей о Даргое, голосе и о том, как черпал из неё квельт, тоже не собирался. Хотя, наверное, следовало.
Драконова лошадь появилась справа, поравнялась с Метелью и потянулась то ли боднуть, то ли укусить. Дракон тряхнул поводьями, призывая Гору к порядку. Выдохнул облачко пара, посмотрел искоса.
Я понимал, что с Младшим прикидываться спокойным глупо, но всё равно не желал выворачивать остатки души — даже перед ним. Пожал плечами:
— Не открыл ничего нового. Ты, помнится, как-то раскричался по тому же поводу и почти теми же словами. Ну, разве что лет нам тогда было... О, да вот как Алисе.
Дракон невесело усмехнулся, стряхнул невидимые снежинки с лошадиной гривы.
— В тебе и правда бывает сложновато разобраться. Даже мне.
— Хотя ты слышишь?
— Хотя я знаю тебя почти всю жизнь.
Я не ответил, и Дракон продолжил:
— Потому Алиса и подавно в ужасе: мы действительно… перегнули. Ещё вчера. И приди ты утром вовремя, вряд ли что-то переменилось бы к лучшему.
— Никак не пойму, ты меня утешаешь, что ли?
— Я оправдываюсь. Помню ведь, чьё было предложение.
Я хотел отмахнуться: сам дурак, но обозники, ехавшие впереди, остановились. Переглянувшись, мы догнали их и переглянулись снова.
Справа от дороги на пригорке показался столб с топорно-грубой резьбой и алой тряпкой. Резьба была свежая, выемки на древесине не потемнели; тряпица, подрагивавшая от слабого ветерка, ещё не вылиняла — значит, всё это здесь недавно. И роща высоченных лиственниц, сплошь жёлтых от неопавшей хвои, — тоже.
Дорога взбиралась на пригорок и исчезала за деревьями.
Обозники столпились на краю, не рискуя пересечь невидимую, но отчётливо ощущаемую границу. Те, кто ехал за нами, медленно подъезжали, смотрели на столб и рощу, и на лицах проступали разные выражения: от досады до непонимания.
Слева от дороги виднелись обломанные деревца и неровные колеи от полозьев, засыпанные снегом — благоразумные предпочитали объезд, но появился он недавно, и дальше вёл по льду реки, а потому никому не нравился.
Алиса, приподнявшись в седле, испуганно округлила губы и посмотрела на Карла. Опомнилась, сама на себя рассердилась, но всё-таки взгляда не отвела. Старший чуть качнул головой: в рощу, конечно, не сунемся.
— Что ж, всё не так плохо, — нарочито-бодро заявил Эдаро. — Сплавить нас хозяевам золотой рощи моя супруга всё-таки не готова.
— Зато все остальные готовы, — откликнулся я.
В большинстве своём обозники угрозы не видели и сворачивать не желали.
— Чего выдумывать, дорога вон по роще, — уверенно говорил одноухий Свин, и его приятель Пёс согласно кивал.
— Старая дорога, — возразил Хага. — А новая вон там.
— То есть роща недавно появилась? — уточнил Ринран.
— Первую зиму, поди.
— Велика беда — иголки не опали! — влез Крапива. Прозвище ему подходило; поводов для бесед у нас не нашлось, однако я слышал, как в пути и на постоялых дворах он цеплялся ко всем подряд. Ну, почти ко всем — преимущественно к тем, кто не мог ответить равновесно. И он же полез к Грете в самый первый день, отчего я записал его в непроходимые тупицы.
— Ты такое видал? — спросил Лайл. — Если б видал, чушь бы не нёс. А раз не видал, то помалкивай, дай умным людям сказать.
— Это ты кого умным назвал? Себя, никак?
Йарсу, которому вообще-то следовало принять решение, всё молчал, и голоса спорщиков набирали громкость. Большинство, определённо, предпочитало наезженную дорогу, хоть бы и среди золотых деревьев.
— Мы в рощу не войдём.
Карл произнёс эти слова тихо и невыразительно, но его услышали все.
— Испугались? — Крапива показал щербину на месте переднего зуба.
— Обсудим на другой стороне, — наш Старший пожал плечами.
— Да, может, нас в той роще как раз и поджидают! — возразил Фраго. Был он щуплый и ростом немногим выше Алисы, но его топор пришёлся бы впору кому-то вроде Дракона. — Йарсу вас нанимал, чтоб вы добро стерегли, или чтобы прятались, как зайцы?
— Йарсу пусть поступает как посчитает нужным, — сказал Карл. — Но мы пятеро через рощу не поедем. Оплату разделите между собой.
— Если будет кому делить, — вдруг ухмыльнулся Хару, и я удивлённо понял, что и он верит в хозяев рощи. — Не к добру это. Сперва лошади подохли, потом лесина на дорогу упала, а теперь — вот.
— Не хотелось бы тревожить другой народ без нужды, — поддержал Джай. — Если станем голосовать, так мой голос против, а если без голосования, то я попросту не поеду.
Люци, под которым лошадь тревожно перебирала ногами, сжимал в кулаке оберег, вынутый из-под куртки.
Переступать незримых границ не хотели ещё Хага, Лайл и парень с лицом несчастного земледельца по прозвищу Редька. Грета помалкивала, выжидая, какая из сторон спора победит; Ринран и Борсах возражений против пути через рощу тоже не высказывали. Вот странно: неужели только нас так угораздило — впервые приехать в Альфхёльм и навидаться незримых больше, чем бывалые наёмники?
Йарсу смотрел на золотые деревья, переводил взгляд на реку, выдыхал облачка пара и потирал заросшую щетиной щёку. Ему, конечно, не хотелось затевать спуск и тащиться по льду незнакомой реки — невеликий, но всё же риск, но, северные легенды, видно, его смущали.
Покосился наконец на сестру, стараясь проделать это незаметно и ничем не выдать своего вопроса: не бывало такого, чтобы тамирганец советовался с женщиной, и ещё долго не будет. Нирая сделала неопределённое движение — как будто просто разминала затёкшую шею, но Йарсу разгадал его значение.
— Спускаемся.
— Мы всерьёз испугались деревьев? — покривился Крапива.
— Мы испугались тех, кто объявил их своими, — ответил Лайл.
Из повозок снова извлекли топоры, и обоз, переваливаясь полозьями, потянулся вниз, к реке, оставляя за собой широкую просеку в подлеске — тем, кто проедет после, придётся легче.
Наёмники, ясное дело, махали топорами без всякой охоты, а я прямо-таки обрадовался — телесная усталость опустошала голову не хуже вина.
— Если мы сегодня напоремся на вооружённый отряд, даже меч не выну, в сторонке постою, — поддел Карл. — Выпустим на врагов Кота, он в одиночку управится.
— Коту ничего не достанется, кое-кто другой управится с ними быстрее, — уныло откликнулся Эдаро.
Река была узкая: упади ель на одном берегу — дотянется макушкой до другого. Но ели не падали, стояли непроницаемой стеной, словно скрывая за собой что-то неприятное. Лёд был толстый, надёжный, и хотя снегу сверху намело порядочно, по нему лошади пошли веселее. Йарсу, ехавший впереди, почти по-совиному крутил головой — как у него только шея выдержала.
Наёмничий пёс увлечённо промчался мимо нас, преследуя вдоль берега какого-то мелкого зверька.
— Исходя из того, что я успел понять об Алисе, она сейчас сама с собой всё обсудит, обдумает, раскается и скоро придёт, — ответил Карл на вопрос, который никто не задавал, но о котором все думали.
Меня кольнуло насмешливой злостью: произносит подобное вслух Старший, а людей с тавлом путаю я.
— Эта черта в Карле её пугает не так, как в тебе, — сказал Дракон, увлечённо разглядывая что-то вдалеке.
— Знаешь что…
— Ты ухмыляешься так криво, что лишь тупой не догадается, по какому поводу, — сразу окоротил меня Карл.
Я смолчал, а он прибавил:
— Ну вот видишь, хоть какая-то очевидность в тебе есть.
Эдаро шумно вздохнул. Оглянулся на Алису и уточнил:
— А «скоро» — это когда?
— На днях.
В еловом полумраке левого берега затрещали ветки, и весь обоз разом схватился за оружие. Повозки остановились, лошади заржали, наёмничий пёс коротко взвыл. Ельник качнулся, окутавшись снежной взвесью, и на лёд выметнулась громадная рогатая тень, за которой алой дорожкой по белому снегу тянулись кровавые пятна.
Обозники зашлись в удивлённой брани, Гиру — в яростном лае. Раненый лось заметался по льду, выдыхая белые клубы пара; глаза, стеклянные от боли, смотрели на людей и мимо них.
— Добей! — гаркнул Карл.
Эдаро и Райво одинаково вскинули луки. Звякнула тетива, стрела воткнулась лосю под лопатку и разъярила его ещё сильнее. Он поднялся на задние ноги, в воздухе мелькнули раздвоенные копыта. Угодить под них никому не хотелось — кроме глупого пса. Этот, захлёбываясь звонким лаем, скакал вокруг зверя.
— Гиру, прочь! — орал Люци, но пёс оглох к хозяйским приказам. Оскалился и кинулся, вознамерившись вцепиться в заднюю ногу, но в следующий миг взлетел в воздух и шлёпнулся в снег.
Джай поймал за шиворот Люци, соскочившего из седла.
— Берегись!
Лось, заложив широкую дугу, обогнул часть повозок и бросился к правому берегу, и расторопные обозники успели убраться с его пути.
Почти все.
Я видел, как Птица — умница Птица, всегда спокойная лошадь, — заплясала на месте, тряхнула головой и, не слушаясь поводьев, взвилась на дыбы.
Алиса кувырком полетела на снег.
Я не запомнил, как сплетал огненные заклятия с воздушными. Стена пламени выросла перед лосем, двинулась на него, и зверь бросился в сторону и назад, и там его настигли две стрелы — теперь уже насмерть.
Туша с треском грохнулась на лёд.
Дружный вздох за спиной напомнил наш с Карлом уговор: не колдуем. Мало кто поверит, что захолустный иштан мог держать в охране магов.
Я соскочил с лошади и подбежал к Алисе, которая сидела на снегу, потирая плечо. Выглядела она невредимой, разве что напуганной.
— Ушиблась? — Дракон присел рядом.
— Больно? — наклонился над ними Эдаро.
Карл молчал, хмуро глядя на меня.
— Знаю: дурак, — согласился я.
Подбежал Гиру — живой и бодрый, подъехал Йарсу, посмотрел с любопытством.
— А что не сказал? — спросил он.
— Никто не спрашивал, — я пожал плечами.
— Вы все колдуете? Все четверо?
— Нет, он один, — кивнул на меня Карл. — Раньше в столице служил, потом провинился и очутился с нами.
— Это ж как надо было провиниться…
— Долгая история.
Я не сводил взгляда с Алисы. Она держала на коленях раскрытый чехол с разбитой гитарой — не помогут ни клей, ни самое затейливое колдовство.
Дракон и Эдаро скорбно молчали. Гитара — я случайно узнал — обошлась Эдаро в дорогущий серебряный оберег с гранатами. Прежде я думал, что он скорее умрёт, чем с ним расстанется, но, видно, в Регенаре Эдаро переменил свои взгляды на ценности и цену.
— Неважно. Главное, что сама цела, — он осторожно поставил Алису на ноги. — Гитару где-нибудь новую украдём, ещё лучше прежней.
Девушка вывернулась и мотнула головой, сдерживая злые слёзы.
— Хуже девки может быть только девка с придурью, — Хару сплюнул на снег.
Сейчас опять примется перечислять все обозные беды, чтобы завершить перечень лосем, а после станет искать виноватых. И ведь найдёт...
— Ничего хуже, чем спутник-пустобрёх, с нами уже не случится, — ответил Дракон.
Глаза Хару мгновенно налились кровью, пальцы стиснулись на рукояти меча — надо же, какой впечатлительный. Но Йарсу, видно, был к этому готов, поскольку сразу заступил ему дорогу:
— Ну, нечего тут торчать. И без того спешим.
И обоз двинулся дальше. Лося решили не трогать: в подранке может таиться что угодно. Некоторые и вовсе сочли его добычей незримых, и весь обоз ударился в обсуждение весёлых соседей и встреч с ними. Эдаро, слушая их россказни, помалкивал и только усмехался язвительно и печально.
Йарсу и правда торопился, но после полудня всё же пришлось остановиться, чтобы дать отдых лошадям. Больших костров не разводили, посуду не доставали — грызли у кого что нашлось, промёрзшее и жёсткое. Мы с Карлом втихомолку нагрели воды в кружках, но Алисе не предложили, а сама она и не просила. Приткнулась возле Джая с Люци и даже не подняла головы, когда я прошёл мимо и подсел к Нирае.
Устроившись у чахлого костерка, она вязала варежку; Кьендель рядом увлечённо листал книгу со сказками. Я пригляделся к рисункам и не опознал ту, что покупал в Скауре, — эта была либо Драконова, либо Карлова.
Нирая посмотрела безо всякой настороженности, с одним благожелательным любопытством. Чёрный узор на её левой руке не отличался от настоящих и очень напоминал Алисин, отчего половина вопросов, которые я собирался задать, разрешились сами собой. Но до чего же молодец — не всякая решится на подобное, да ещё в тамирском окружении.
— Можем поговорить?
— Конечно, — Нирая отложила вязание. — Но если ты пришёл спрашивать, чем смыть краску, то я не знаю ответа.
Она вынула из сумки склянку тёмного стекла и протянула мне. Я откупорил пробку и принюхался, но ничего не учуял — ну, оно и немудрено.
— Из чего она?
— Йарсу надо спрашивать, он добывал, — Нирая пожала плечами, и длинные серьги зазвенели.
— Совсем не стирается?
— Если засохла, то сойдёт через луну-другую. Но вам такое не годится.
Я капнул жижей на палец, подождал, пока капля растечётся по коже, и стёр её снегом. Комок сперва сделался чёрным, но почти сразу позеленел — так, уже кое-что: значит, в составе есть вороний камень. Но что требовалось добавить, чтобы он не разъедал кожу? Черхатскую смолу? И, возможно, корни железного кедра — раз не смывается.
— Ещё бывает такая же, только красная. Если вдруг это тебе чем-то поможет.
Я вскинул голову и уставился на Нираю. Она не улыбалась и смотрела безмятежно и прямо, но серьги чуть слышно позвякивали, отчего в её словах мне упорно чудилось некое второе дно.
— Не думаю, что цвет меняет суть состава, — осторожно отозвался я.
Взболтал содержимое склянки, снова капнул на ладонь и наблюдал, как краска проникает в кожу, когда чужой взгляд ожёг затылок. Я распрямился и обернулся, а Нирая, наоборот, съёжилась и потупилась в вязание.
Хару, стоявший неподалёку, даже не пытался сделать вид, что занят беседой с Йарсу.
— Заберу краску на время? — кашлянул я. — Позже непременно верну.
— До послезавтра, — уточнила Нирая, снова обретая вид спокойный и независимый. — Скоро будем в окрестностях Алхо, и мы с Кьенделем покинем обоз.
— Договорились.
Остаток дня, до самой ночёвки, мы с Карлом ломали головы над составом краски и пытались придумать, чем её смывать. Йарсу ничего толкового не сообщил: «Купил у одного торговца в Баллаи, а из чего сделано — не знаю».
Мимо дороги по-прежнему тянулся лес: сначала еловый, потом сосновый, дальше — ели вперемешку с корявыми серыми берёзами, за ними — чахлая поросль болотистых низин, и снова ельник… Я размышлял о краске, об Алисе, о болотах и о себе, и опять о краске.
Когда без того блёклый день подёрнулся сумеречной дымкой, обоз остановился. Дорога шла по узкому лесистому перешейку между рекой и озером, и располагаться пришлось прямо среди высоких сосен. Обозники, у которых нашлись походные шатры, принялись ставить их, а прочие растягивали навесы из плащей и бродили по округе, обрубая лапник с редких елей.
Алиса вела себя так, будто нас вовсе нет и никогда не было. Обещанное Карлом «сама придёт» всё истончалось и утрачивало вес — начинало казаться, что Алиса до конца обозного пути просидит при Джае.
Хотя я знал, что не просидит. Знал, что придёт. Даже знал, что извинится. Я вообще много чего знал и понимал, но всё это не отменяло острого желания сунуть голову в ведро с водой и захлебнуться — помнится, давным-давно я предлагал подобное Йорику. Наверное, тогда он меня и проклял…
— Займись-ка делом, — Карл швырнул мне свою сумку. — Лошади на тебе.
— Он их распугает, — буркнул Эдаро.
— По-моему, они от всех нас сегодня не в восторге, — возразил Дракон, и Метель заржала тонко и жалобно, как будто подтверждая его слова.
Вечер, неуютный и суетный, покатился мимо. Обустроиться на ночлег в зимнем лесу — это не на постоялый двор завалиться, здесь работы до ночи, но я был только рад что-то таскать, рубить и складывать — рассчитывал измотаться и уснуть. Наконец среди деревьев запылали костры, и стволы сосен порозовели от их света. Вечер быстро сгущался в ночь, на западе, за речной излучиной вытянулась красная свеча заката. Мы уселись к огню, и Карл увлечённо принялся изучать краску.
У Джаева костра гремела посуда и звенели голоса: Люци взахлёб рассказывал весёлое, Нирая смеялась. От лилово-золотых фигур отделилась одна, безошибочно мной узнаваемая, и, размахивая котелком из маленьких, направилась к реке. Наёмничий пёс, о котором я достоверно выяснил, что охранник из него никудышный, увязался следом, но реку с тёмной прорехой проруби ещё было видно, и я остался на месте.
— Чего одна ходишь? — вдруг раздался голос Хару, и все, кто оказался поблизости, обернулись и затихли, предчувствуя развлечение: наёмник заступил девушке дорогу и улыбался одной из тех улыбок, которые оскорбительны сами по себе. У Эдаро удивлённо вытянулось лицо: странно было, что кому-то вздумалось лезть к Алисе, да ещё при нас. Но я-то знал: это не к Алисе — это ко мне, из-за Нираи.
— Тебе какое дело? — ровно откликнулась девушка, и в обычно звонком голосе глухо лязгнула утомлённая злость.
— А я бы, может, проводил... — протянул Хару, и я почти обрадовался: он прямо-таки нарывается на драку. А я, пожалуй, и не против: как говорит Карл, иногда драки успокаивают.
— Коня своего провожай, — тем же ровным голосом ответила Алиса. — Да и тот не обрадуется.
Так мы открыли для себя, что Алисе не всегда требуется заступничество. От дружного наёмничьего гогота с деревьев сорвались потревоженные птицы, Дракон едва не выплюнул обратно в кружку то, что пил, а Карл невольно усмехнулся, однако тут же помрачнел:
— Шутка смешная, а вот последствия — не очень.
— Можно набить ему морду заранее, — предложил Эдаро.
— Или — призвать к порядку кое-кого мелкого и объяснить, что остроумие полезно лишь в тех случаях, когда за него не схлопочешь.
Я молчал. Не к месту припомнил сказанное в Регенаре — «Наголо стричь придётся, да и то не поможет», и подумал, что я ещё и злопамятный.
Следом подумал, что если Хару и правда сватался не раз, то уже давно должен был возненавидеть всё сущее и более всего — Нираю.
И в чём-то, где-то, отчасти и немного — я его понимал.
…Совсем стемнело, и сосновая кора в отблесках костров теперь казалась красной. Ночь проглотила лес, но пока не могла прожевать огни лагеря. Напрочь запутавшись в тоске и злости, я плёл амулет для Алисы: болото или нет, но от колдовства — случайного своего и намеренного чужого — защитить её сумею. Я начал ещё в Аргате, пока она отсыпалась после своих сомнительных приключений, и кайсарских нитей на камне было уже предостаточно — пожалуй, даже чересчур, — но мне казалось, будто я не всё предусмотрел. Кроме того, занятие требовало сосредоточенности, и змеиный клубок, свившийся у меня внутри, постепенно убаюкивался.
— Нам нужен зелёный огневик и берёзовый пепел, — заявил Карл, отодвигаясь от костра. — Тогда отмоется.
Перевернул кружку, из которой обычно пил в дороге, и на снег закапала тягучая изумрудная жижа.
— …И, видимо, новая кружка, — вздохнул он, задумчиво разглядывая дно.
— А что надо добавить, чтобы краска стала красной? — спросил я, не отвлекаясь от амулета.
Карл повернул голову и внимательно посмотрел на меня.
— Здравый смысл. Без него ничего не получится.
Алиса
Эта ночь тянулась дольше прочих — даже йормская и нурмалиннская истекли быстрее. Я толком так и не заснула: было холодно, и оказалось вдруг, что без тепловых плетений и самаррских камней костёр не больно-то и спасает. Мне не осталось ничего другого, кроме как кутаться в плащ, наблюдать за вьющимися искрами и, вдыхая ночь и дым, выдыхать отчаяние, от которого хотелось реветь, как в детстве.
«Что хочешь, то и делаешь» — позавидовала мне Нирая. Ага, как же. Я поверила, что у меня есть собственное место в мире Охотников, но минувшим утром стало очевидно, что наши представления об этом месте здорово разнятся, а словами Нираи его и подавно не опишешь.
Ещё я думала о Таро и Йорике. Ночью мне почудилось, что отдам Йорику книгу — ведь такая же, как дома! — и хоть немножко мы будем в расчёте. Но, конечно, не будем — ни с книгой, ни без. Всё безнадёжно поломалось, всё рухнуло — из-за меня, а я...
А я понимала, что тело пошедшего против Охотников на магов по-хорошему не похоронят. Кто-то скажет «лаярре», другой — «не может быть», но все сойдутся в одном: зарывать в землю надо так, чтобы наверняка не поднялся. И хорошо, если в рябиновой роще... Ещё я выучила, что Охотники очень внимательны к таким вещам — рукой бы не махнули. В лучшем случае сожгли бы, но Карл не стал бы расходовать квельт подобным образом. «Нежити башку рубить надо».
Словом, всё я знала. Но, пока Таро не произнёс вслух, это не было правдой. Знание лежало где-то на самом донышке разума, но думать об этом я не собиралась — иначе пришлось бы задаться вопросом, вправе ли я прощать такое. И не чудовище ли я, раз привязалась к этим людям? Из-за них Алесарда и правда хоронили как нежить, а я…
А я словно заплутала в лесу, да не страшном дремучем, а в четырёх соснах, которые как будто замудрёней целого леса.
…Когда посветлело, наскоро собрались и двинулись дальше. Восход вспыхнул, прогорел и погас, день замутился серым мелким снегопадом. Обоз тянулся через болотное мертволесье, и по обочинам высились камни, похожие на людей, сгорбившихся под тяжестью снега. Мне сразу вспомнился рассказ Кота о Лисьей Тропе: о магах, колдовстве и окаменевшем войске.
То был другой Кот — вернее, одно из его многих лиц.
Я подумала, и вся маета началась по новой. Вспомнила, как надулась из-за Греты — вот дура, — а он пришёл утешать. Утешать или утихомиривать, чтобы не создавала неприятностей?
Если человек привык просчитывать всё на десять шагов вперёд, как поверить, что кто-то может быть нужен ему просто так?
Я не знала ответа ни на один вопрос, и оттого вместо дороги у меня была зыбь, а в груди — темнота и иголки. Я вздрагивала и озиралась, но все были заняты своими разговорами и думами. Нирая с Кьенделем перебрались в начало — так сказал Йарсу. Карл тоже уехал вперёд — с Гретой, а Кот, Дракон и Эдаро после вчерашней истории с лосем переместились в хвост обоза — чтобы увидеть, пришлось бы оборачиваться, а я не собиралась.
Джай позволял держаться рядом с собой и мастерски делал вид, что не замечает никаких странностей.
— Улагар — это край штормов, — рассказывал он Люци. — Нигде более бури не бывают столь часты и свирепы; там самый воздух — гроза и влага, и трижды за седмицу покажется, будто просвета не предвидится, а начавшийся день — первый из последних этого мира…
Я невольно хмыкнула.
— …И потому у каждого улагарца в достатке свечей, доброго вина и игральных карт — с ними можно что угодно переждать, нужно всего лишь выбрать уголок потише и посуше, вдохнуть-выдохнуть разок другой и зажечь свечу. Сам не заметишь, как всё стихнет.
Голос у него был мягкий, утешный, и мне упорно казалось, что Джай о «переждать» втолковывает вовсе не Люци.
— А если дом в море смоет? — не утерпела я.
— А если и смоет, так со свечами, вином и картами.
К вечеру, когда обоз добрался до постоялого двора — такого же многолюдного и грязноватого, как и предыдущие, — мне стало совсем худо. Две бессонные ночи напустили в голову вязкого тумана и налили тело свинцовой тяжестью.
Открылись и закрылись въездные ворота, лошадей разводили по конюшням и выставляли сторожей, и в этой суматохе наёмник, которого звали Крапивой, мимоходом широко ухмыльнулся:
— Ты, Джай, чужую жену отбиваешь для себя или для сына?
Я не расслышала ответа Джая, но Крапива от этих слов скалиться перестал.
Только я всё равно замерла в растерянности. У костров на привалах я Джаю вроде как к месту — какая-никакая, а помощница. Но и на постоялых дворах с кухней, где вообще-то каждый сам за себя, я вот уже два вечера кормлюсь с ним и Люци. Они едва ли меня попрекнут, но на деле-то всяко не рассчитывали содержать ещё и постороннюю девицу.
Чужую жену.
— Идём, — Люци мимоходом тронул меня за локоть, и я пошла.
На деревянных негнущихся ногах поднялась по проседающим ступенькам высокого крыльца, в сутолоке получила от кого-то локтем по макушке и протолкалась внутрь. Там оказалось чудно: по двум залам, длинным, словно амбары, были густо понатыканы столбы, державшие низкий дощатый потолок. Одни потрескались от времени, другие казались почти новыми, не далее, чем по осени поставленными — видно, из страха, что старых уже не хватит.
— Здесь всегда так было, — заверил Джай, поймав мой опасливый взгляд. — Лет десять уж точно стоит и ещё столько же простоит.
На сей раз в кухню они не пошли, направились в зал, как все, и Люци оглянулся вопросительно: идёшь? Я помотала головой. Нет, не могу. Куда я им? Выждала немного и сунулась за кухонную дверь — очень мне хотелось помянутого Джаем безопасного угла и свечи, но далеко не сразу я догадалась, что без Джая тут спокойно не будет.
Кухню, как и всегда бывает в подобных местах, распирали жар, пар, грохот, лязг и голоса. Потоки тёплого воздуха кружились под потолком, покачивая укропные связки и низки чеснока. Пахло жареной рыбой, чуть горелым хлебом и какой-то острой пряностью.
Вся кухонная суматоха вращалась вокруг большой печи и стоявшей рядом высокой женщины, сединой в волосах походившей на барсучиху. Засучив рукава и вытирая пот со лба, она умудрялась разом мешать похлёбку в котле, резать хлеб и чистить лук, а вдобавок раздавала указания девушкам-прислужницам, раскрасневшимся от тепла и спешки.
— Шестеро в помощь, — промямлила я, приблизившись к ней.
Очевидно было, что я задумала сущую глупость.
Барсучиха обернулась, не бросая своих дел, и цепко оглядела меня, наверняка отметив про себя и одежду, и остриженные волосы, и красный узор на руке.
— На ночлег просишься? — угадала она.
Я кивнула.
— Норгэли?
Я хотела сказать «нет» — узор-то не норгэльский, — но вместо этого снова дёрнула подбородком: плести хоть сколько-то правдоподобную историю у меня не осталось сил.
— Воровать не станешь?
— Юбку не надела — прятать краденое некуда.
Женщина усмехнулась.
— Будешь посуду мыть. И быстро — не то на всех не хватит. Меня Людвикой звать.
Я призадумалась на миг, но всё-таки назвала своё имя, пускай и невнятно.
Вода в чане для мытья, на моё счастье, оказалась горячая — это не в ледяной реке жир с днища отковыривать. Я сняла куртку, закатала рукава и приняла самый уверенный вид, на какой была способна. Что я, с посудой не справлюсь?
…Четвёртая деревянная миска, за которую я взялась, выскользнула из рук и, ударившись об пол, треснула и разломилась надвое. Во всеобщей суматохе этого никто не заметил, и я, велев совести молчать, ногой задвинула половинки в угол за чаном. Миской больше, миской меньше... Вон их тут сколько — мыть не перемыть.
Постепенно я увлеклась. Занятие было несложное, однообразное и оказалось удивительно успокоительным: ещё немного и окончательно привыкну, а потом, глядишь, однажды и работу себе найду.
Потом. Однажды.
«Пока шесть лун не пройдёт, аптека сохранится». А понадобится она мне, наша аптека? Где я буду через четыре луны? И с кем?
Вспомнилось, как в Рануме я вот так же пыталась найти ночёвку за работу. Следом вспомнилось всё, что случилось после: не окажись в городишке Приюта, закопали бы меня за стеной.
…Без головы — тоже.
Я потёрла нестерпимо чесавшийся нос и вздохнула. Всё-таки живая, хотя уже десяток раз могла стать мёртвой: сожрала бы мерзкая грумь в Бальмхайм, разорвали ходячие трупы в туманной горной деревушке, выпили страшные пауки на Изнанке…
Ну, или просто убили Охотники на магов. Как и должны были. Вообще-то.
Я полоскала в чане миски и своё одиночество, смотрела, как мыльная пена течёт по рукам, сплетаясь с красным узором и чёрными пятнами, и чувствовала растерянность, от которой половицы казались вязкими и ненадёжными, как кисель.
За всё надо платить, и, если вдуматься, свобода за жизнь — не такая уж высокая цена. Да и до Цераха могла бы ехать с мешком на голове и связанными локтями, однако у меня своя лошадь, отдельная комната и даже гитара была, пока я по собственной дурости её не лишилась — следовало Дракону отдать, как обычно. Надо просто помнить, что это «обычно» не мной заведено, вот и всё. Зла-то мне не хотят.
Наверное.
— Эй, норгэлька!
Я не сразу сообразила, что обращаются ко мне. Подняла голову и напоролась на строгий взгляд Людвики.
— Никак, глуховата?
— Задумчива.
— Это ты мне брось, тут задумчивых не кормят, — хмыкнула Людвика. — Как тебя? Эльза? Приветливо улыбаться умеешь?
Я растянула губы в подобии улыбки.
— Держи, — хозяйка вручила мне поднос, уставленный посудой, и распахнула дверь. — Троим, которые у дальнего окна сели. И гляди под ноги.
Поднос оказался непомерно тяжёл, я не выронила его лишь небывалым чудом. Давным-давно, словно в прошлой жизни, я помогала Фарии и Ютке, когда в начале лесосплава Даргой наводняли плотогоны, и в таверне Эбингов становилось вдвое многолюдней, чем здесь. Но и в те времена подносы в «Гнезде» показались бы легче этого: три миски, до краёв заполненные ухой, кружки с горячим вином, хлеб и большущая плошка с тушёной капустой и сосисками.
Я сглотнула слюну и потащила свою ношу куда было велено. Там сидели трое из обоза, но на меня они даже не взглянули.
Следующий поднос пришлось нести в середину ближнего зала, огибая бесчисленные столбы, столы, скамьи, других подавальщиц и посетителей, не больно-то смотревших по сторонам.
— Ты чего это? — Когда я подошла, Ринран удивлённо вскинул брови, отвлекаясь от общего громкого разговора, где все гомонили разом и трудно было различить хоть что-то. — Неужели супруг всё-таки рассердился?
Я сердито поджала губы с «всё-таки» и не слишком аккуратно плюхнула на стол миску с тушёной репой.
— Ну, я ж не в обиду, — парень с усмешкой наклонил голову, серьга в ухе сверкнула алым. — Хочешь, оставайся? Руки у тебя нежные, какая тебе кухня?
Он смотрел на меня… странно. Вроде улыбался участливо и предлагал помощь, но его улыбка меня царапнула. Сразу захотелось нажаловаться Дракону — Ринран не говорил ничего оскорбительного, но повод как будто был.
Только вот жаловаться было некому.
— Приучаюсь к самостоятельности, — ответила я. — Не всё ведь за мужниной спиной сидеть, верно?
…После седьмого похода через душные залы с неподъёмным подносом я растеряла все чувства, кроме усталости. Ноги гудели, запястья ломило, а штирровы столбы как нарочно выстраивались на моём пути. Все обиды померкли перед мыслью о том, чтобы приткнуться где-то в тепле и безопасности и съесть хоть что-нибудь. Если для этого придётся извиняться — не беда. Ну не понравились Охотникам Йорик с Таро, так сама виновата — они тревожатся, что с меня станется сбежать, а им потом искать да с гвардейцами спорить…
Однако в очередной раз Людвика послала меня к «столу у печи, там шестеро», и четверо из них посмотрели так, что извиняться я раздумала.
— Что ты делаешь? — сердито удивился Эдаро, а Карл приподнял брови в немом вопросе, и вышло у него это как-то оскорбительно.
Борсах не попытался спрятать усмешку, Грета осуждающе покачала головой, и прогоревшая было злость вспыхнула во мне с новой силой. Я брякнула поднос на стол, похлёбка выплеснулась из миски.
— А вот за такое тебе ещё и не заплатят, — прибавил Карл.
Я не ответила и после ходила и ставила посуду особенно осторожно — ведь непременно скажут, что...
— Слеподырый крысёныш!
Я обернулась и увидела Хару. По грязной жёлтой рубахе расплылось красное пятно — должно быть, от ягодного морса.
— От тебя, ублюдка, одни беды! — разорялся Хару, тщетно стряхивая уже впитавшиеся капли. Кьендель, стоявший перед ним, дрожал от макушки до пяток, прижимая к себе пустую кружку и беззвучно открывая рот.
— …Мало того что сучонок к нам все неприятности волочёт, так ещё и руки из…
— Хару, зачем так кричать?
Я сказала и сама испугалась. Разглядела наконец, что он страшно, вдребезги пьян, а к Хару-то и трезвому нельзя лезть. А уж мне — и подавно.
— О, кто рот вздумал открывать, — наёмник даже как будто обрадовался. — Тебя, подстилку, разве спрашивали?
Вокруг было полно народу — и постояльцев, и прислуги, но никто не пытался вступиться за Кьенделя. Значит, и за меня не вступятся — так и будут молча наблюдать, чем дело кончится.
— Хару, он просто ребёнок, а ты слегка пьян, — пробормотала я, украдкой отпихивая мальчика в сторону.
«Слегка», как же. Боги, вот бы просто упал…
Наёмник медленно поднялся с лавки, распрямился и шагнул ко мне — штиррова гора мышц без капли жалости.
— Иди-ка сюда, уж так и быть: научу уму-разуму, раз муж не справляется….
Я попятилась, прикрывая собой Кьенделя и рассчитывая нырнуть за ближайший столб, но зазвенели серьги, взметнулись в воздухе тёмные косы, и Нирая бросилась к сыну. Почти обняла и подхватила, но Хару поймал её за руку повыше локтя и дёрнул на себя. Женщина вскрикнула и терпеливо замерла, не пытаясь освободиться. В тёмных глазах стыли ярость и тоска, но — ни капли страха.
— Чего ты так огорчился? — я переминалась с ноги на ногу, не понимая, как поступить. — Отстираешь рубаху, велика беда…
Сидевшие за столами переглядывались и ёрзали на скамьях, один парень встал, но сосед усадил его обратно. Осудить было трудно: парень не дотягивал макушкой и до плеча Хару. Но, может быть, сейчас поднимутся двое-трое других, и тогда…
— Беда-беда, — прошипел Хару, вминая заскорузлые пальцы в плечо Нираи. — Бедоносец он, а не ребёнок. Тёмное отродье, поганый выродок, матерью-потаскухой нагулянный от нелюдя…
Повёл мутными от хмеля и ненависти глазами и выплюнул вместе с тягучей слюной:
— Икша!
Свист плети, удар бича, гадючье шипение — всё разом.
Стало очень тихо.
…Ёланку, в любую погоду игравшую на дудочке у крайнего дома, в Соленьках так же называли. Лет мне было мало, и я не разумела, отчего Хейно и Алесард так страшно сердятся, заслышав это слово.
Потом случилось грозовое лето, и ближние к Соленькам леса загорелись.
Девочка пропала. Мы приехали, а её не было. Молчала дудочка, не вторили ей чижи и жаворонки.
— А куда Ёланка подевалась? — спросила я Хейно.
— Уехали они. В другое село перебрались, — ответил травник. — И соседи их тоже.
И брови у него дрожали. Потом, уже взрослой, я выучила, что брови у Хейно трепещут, когда он говорит неправду.
И взрослой же я услыхала это слово в «Гнезде»: один из постояльцев кричал на мальчонку из пришлых. Постояльца того Алесард и Ойрэ вышвырнули через порог на улицу, а Фария сухо и коротко объяснила мне, за что. «На свете не так уж много непростительных слов, но это — первое из них».
Липовые миски с грохотом свалились на пол. Поднос врезался Хару в подбородок: выше я не дотянулась. Зато — с размаха, снизу вверх, рассекая заросшую щетиной кожу.
Кто-то охнул, а наёмник выпустил Нираю и пошатнулся, но на ногах устоял. Время замедлилось и растянулось — я даже успела разглядеть, как кровь с подбородка капает на пол.
— Ах ты дрянь, — протянул Хару почти ласково.
И я со всей отчётливостью поняла, что сейчас мои мозги полетят во все стороны. Он вытер подбородок, а я подалась назад, закрываясь треснувшим подносом и зная, что в этом нет никакого смысла.
…Удар пришёлся Коту в плечо — он нарочно его подставил, принимая всю тяжесть наёмничьего кулака. Коротко выдохнул, отталкивая меня прочь, развернулся и ударил Хару рукоятью ножа в нос.
Кровь хлынула ручьём, Хару взревел, хватаясь за лицо. Отступил, взмахнул руками, а в следующий миг в правой уже держал меч.
Что случилось дальше, я не видела из-за спины Эдаро.
Разнять их никто не пытался, но заорал, пробиваясь через толпу, Йарсу:
— А ну, стоять! Какой Темноты?!
Нирая, прижимая к себе Кьенделя, пыталась объясниться, кто-то кричал «Пусть лучше за девкой своей смотрят», и прибежал встревоженный Джай и встал между Хару и Котом.
— Совсем ополоумели?
— Икшей назвал!
— Да девка-то куда лезет?
— Она его первая ударила!
— Это Хару-то страдалец?
А я, из-за которой всё завертелось, и слова вставить не могла, потому что за Охотниками меня и видно-то не было. Попыталась обогнуть Эдаро, но он не глядя отпихнул меня обратно, и я успела увидать только Кота, бледного от бешенства и потому страшного.
— Я предупреждал, что за драку вышвырну? — свирепо спросил Йарсу.
— Всех пятерых? — весело оскалился Кот.
— Пока я вижу, что ты напал на Хару.
— Хару сказал то, из-за чего любой северянин схватится за меч, — спокойно заметил Джай. — Разумеется, если у него есть хоть капля совести и здравого смысла.
Некоторые из наёмников одобрительно закивали, а я подумала, что Охотники едва ли поняли, в чём дело: я им не рассказывала — ни о Ёланке, ни о других.
— За такое вызывают на поединок! — звонко выкрикнул Люци, и Джай не успел его одёрнуть.
— Так, может, вызовешь? — Хару страшно ощерился окровавленным ртом.
— Я вызову, — спокойно сказал Дракон. — За твою привычку воевать исключительно с детьми и женщинами.
Я хотела его остановить, но холодная Карлова ладонь зажала мне рот.
— Хару его убьёт, — прошептала Грета.
— Не убьёт, — ровно отозвался Карл, удерживая меня на месте.
Легонько встряхнул, наклонился ниже.
— Не вздумай мешаться. Ты уже наворотила, теперь без тебя разберутся.
Голова моя горела, в горле колошматилось сердце, и от страха меня почти тошнило. Как можно позволить Дракону так рисковать?
Хозяин постоялого двора, протолкавшись к спорщикам, ярился и угрожал позвать стражу, но его не больно-то слушали: наёмники говорили все разом, каждый старался перекричать остальных. Зрителей всё прибывало, голоса сливались в гул, похожий на прибой штормового моря.
А Хару, как будто разом протрезвевший, вдруг бросился на Дракона. Рыжее свечное пламя размазалось по стали обнажённого клинка, и враз опустели ближайшие столы и лавки. Вся толпа раздалась широким кругом.
И тогда я — словно впервые — увидала, какой Дракон лёгкий и проворный. Зверино-плавным движением он отклонился, принял удар на крестовину меча и с силой дёрнул вниз. Хару потерял равновесие и сделал два лишних шага, но тут же снова ударил, метя по ногам, а Дракон взлетел — спиной вперёд, не глядя! — на пустующую скамью. На выходе из замаха поддел меч Хару, направляя его в сторону и вверх, и без всяких затей ударил наёмника ногой в грудь.
Хару тяжко рухнул на пол, меч звякнул о столб, толпа дружно выдохнула и притихла.
Всё закончилось в два удара моего обезумевшего от страха сердца.
Дракон переместился к Хару — это даже нельзя было назвать «подошёл» — и приставил острие клинка к шее, ровно в ямку между ключиц.
— Я не убью тебя. Сейчас. Но если подобное повторится, я непременно воспользуюсь своим правом. Мы договорились?
Хару ответил матерно, но Йарсу, который, похоже, подзабыл о своём обещании выгонять затеявших драку, окоротил его:
— Остынь. Хватит.
Примирительно тронул Дракона за локоть:
— И ты не сердись. Печалей у него много, вот и переусердствовал с вином.
Дракон убрал меч и посмотрел на Йарсу сверху вниз.
— Твоя ведь сестра. Что ж ты делаешь?
У Йарсу дёрнулась верхняя губа, ему, кажется, хотелось огрызнуться: «Не твоя забота», но сейчас на всём постоялом дворе не сыскался бы тот, кто сказал бы Дракону подобное. Вот и Йарсу смолчал.
— А лучше бы добил, — хмуро заметил Кот где-то над моей головой.
— Да ну, потом хлопот не оберёшься, — отозвался Карл. — Чего кривишься?
— Думаю, что надо было куртку надевать, — Кот усмехнулся, потирая плечо. — Рука теперь немеет.
Был он уже совсем спокойный — словно ничего не случилось.
Меня они как будто не замечали. Я наступила Карлу на ногу, и Старший наконец позволил мне освободиться. Развернул лицом вправо и указал на дверь в дальней стене.
— Ты сейчас пойдёшь вон туда, — тихо произнёс он, и каждое слово проваливалось мне за шиворот колкой льдинкой, заставляя ёжиться. — Там проход и другие двери. Откроешь вторую справа, ляжешь спать и не высунешься до утра. Увижу в зале — заколдую так, что не сможешь отходить от меня дальше, чем на четыре шага.
— Тебе же хуже, — брякнула я.
Сама себе ужаснулась и потупилась в пол.
— Вторая справа, — повторил Карл. — Не напутай.
Дракон
— Хотел извиниться, — начал Джай, придерживая лошадь и оборачиваясь. — Вчера недоглядел — заговорился со знакомцем и явился только к драке.
Люци сердито вздохнул — жалел, что не смог вступиться за Алису. О том, что Хару раскатал бы его в блин, мальчишка не думал — в этом смысле они с Алисой были одинаковые.
— Не за что извиняться, — ответил я. — Ты не нанимался за ней следить.
— Не нанимался, но вроде как следил. А то у вас, кажется, небольшие затруднения.
Алиса вся сплошное затруднение. Но вслух я, конечно, не сказал.
Кот выразил свои чувства мрачной усмешкой. Были они с Эдаро помятые и совсем злые, поскольку всю ночь просидели под Алисиной дверью — в прямом смысле, по Карлову указанию: «Раз не можете сладить — сторожите». Сам Карл на ночь исчез, зато теперь выглядел куда благодушнее, чем вчера. Ехал где-то в начале обоза вместе с Гретой и даже не оборачивался.
Дорога змейкой взбиралась на невысокое нагорье, держаться на ней рядом было непросто, но ехать молча не хотелось. Со старых корявых сосен осыпался снег и падал на камни, горбившиеся по обочинам и неуютно напоминавшие людей.
— Однако вы не должны сердиться, — продолжал Джай. — Алиса поступила правильно.
Эдаро сердито глянул на него.
— Да ну?
Понял, что прозвучало грубо, и добавил мягче:
— Это было недальновидно.
— И всё-таки — правильно. Неправы были молчавшие мужчины.
— Это такое уж тяжкое оскорбление? — усомнился я.
— Не оскорбление — призыв к убийству.
Мы недоумённо уставились на него.
— Люци, а посмотрел бы, как дела у Нираи и Кьенделя?
— Я не маленький, — насупился мальчишка. — Ни сейчас, ни тогда. Я видел, как они его…
Голос сорвался, Люци уставился на дорогу перед собой.
Джай отряхнул с рукавов снег, поправил капюшон и, поглядев то ли вдаль, то ли в прошлое, выдохнул облачко пара.
— Давным-давно я решил оставить наёмничество и начать жизнь честного земледельца. Наивно с моей стороны, но это я теперь знаю, а тогда у меня взаправду появились жена, дети, большое хозяйство — всё как у людей, соседям нечем было меня попрекнуть. Однако одиннадцать лет назад в Альфхёльме случилась засуха. Седмица без капли дождя, другая, третья… Стало понятно, что ещё несколько дней и не видать нам урожая, а там и голод придёт. Заставали когда-нибудь голод?
Мы дружно помотали головами. В Гильдии было мало хорошего, но кормили там как полагается: из дохляка убийцу не вырастишь.
— В то время в нашей деревне жила молодая вдова Лита с маленьким сыном, — продолжал Джай. — О них говорили… Разное. Бабам за шитьём заняться нечем, вот и чесали языками: будто бы родила Лита всяко не от мужа, а то и не от человека вовсе. Она красивая была, очень. А сын её — странный. Ферни его звали.
— Ферней, — поправил Люци.
— Ну да, — согласился Джай. — По-правильному, конечно, Ферней. Мальчонка, прямо скажем, отличался от прочей ребятни — не видом, но повадкой. Молчаливый был, тихий, но разумел порой больше иного взрослого. И, главное, всё с ним что-нибудь приключалось: то речник из воды покажется, а он ни капли не испугается, то три дня в чаще проплутает и вернётся целый и невредимый.
Я подумал, что речник — не так уж страшно, и что тоже знаю человека, которого подобные явления совсем не впечатляют.
— …И всегда Ферни оказывался не там и не в то время. Травит одна соседка у другой козу потихоньку, а он по случайности увидит. Валяется мужик с чужой женой по стогам в поле — мальчик поблизости окажется. Заведёт парень девку в лес с нехорошим намерением, глядь — а на краю поляны Ферни собирает землянику, и непонятно, донесёт кому или нет. Словом, не любили его. Мало-помалу в глаза стали икшей называть.
— Икша — это ребёнок незримого и смертной? — догадался Кот.
— Верно. И многие упорно считают, будто такое дитя непременно накличет беду на селение, в котором живёт.
— Засуху, например? — уточнил я.
— Именно.
— А чтобы избавиться от напасти…
Наёмник кивнул, и все вопросы встали у меня поперёк горла.
— Не знаю, с кого началось, — тихо продолжил Джай. — Кто первым сказал это вслух да погромче. Я увидел только, как они волокли Ферни к реке — всей деревней, от мала до велика. Кроме, разве что, кузнеца — его, как потом оказалось, в амбаре заперли.
Он чуть приподнялся в седле, посмотрел вперёд — туда, где ехали в повозке Нирая и Кьендель.
— Сам я оказался в другом амбаре, семья — в подполе. Выпустили к вечеру, и сосед — тот, с которым с утра через ограду здоровались, — предложил купить мой дом со всем хозяйством. Весьма дёшево, — Джай криво усмехнулся. — По цене двух коров. Я, конечно, согласился — в конце концов, это мой сын дружил с Ферни. И мы сразу уехали: моя семья и кузнецова.
Мы молчали. Я жалел, что вчера отпустил Хару.
— Тем вечером над всей округой лил дождь — да такой, что три дня не переставал. Полагаю, для моих соседей он стал доказательством: вся вина за сушь лежит на чудном мальчонке. Им не было и не будет дела до того, что задолго до этого ласточки начали летать над самой землёй, а донник в полях пах так, словно ему больше никогда не цвести.
Эдаро смотрел на Алису, ехавшую чуть впереди — достаточно далеко, чтобы не слышать разговоров, но достаточно близко, чтобы всегда быть на виду. Отделяться ей запретил Карл, и она благоразумно не заспорила, понимая, что вчера мы разозлились, и притом разозлились за дело.
Впрочем, теперь я так не думал.
— Правды в этих россказнях — как ног у змеи, но поганое суеверие не исчезает, — вздохнул Джай. — Люди могут отмахиваться и не относиться к нему всерьёз, но лишь до первого лесного пожара или неурожая. А дальше — одним богам ведомо, как случается, что хорошие знакомцы и добрые соседи оказываются способны на подобное. Но всякий, кто видел расправу над таким ребёнком — а это всегда дети, — никому и никогда не позволит произнести это слово. Это клеймо — но на том, кто его произносит.
Мы переглянулись. Что произошло в безмятежном Даргое, раз Алиса решилась затеять драку с Хару, но не решилась рассказать нам? Ни разу ведь не обмолвилась, не подала ни одного повода для вопроса.
— И Хару тоже верит, будто отец Кьенделя — незримый? — уточнил Кот.
Джай сощурился, задумчиво пожевал губами.
— Похоже на то. — Поправил пряжку плаща и подытожил: — Однако Алисе он вчерашнего не простит. Посему нам не следует упускать её из виду.
— Сказать это легче, чем сделать, — буркнул Эдаро.
Джай чуть заметно улыбнулся.
— Бесспорно, это потребует определённых усилий, но затем боги и придумали брак.
— Зачем именно? — Эдаро удивлённо приподнял брови.
— Чтобы мы измеряли глубину собственного терпения.
…До заката оставалось немало времени, когда обоз остановился возле исходящего паром голубого озерца, похожего на крупный агат. На дне подрагивали и искажались бирюзово-чёрные разводы, а по берегам торчали камни, одетые в белые шубы инея, и мне подумалось, что у северян наверняка есть легенда о тех, кто не вовремя решил поплавать и вот так застыл. Спросить бы…
Впрочем, судя по обозникам, они таких легенд не слыхали — многие начали примеряться к купанию. Йарсу же вдруг позвал к себе Кота и Карла; те обменялись настороженными взглядами, но пошли.
Вернулись донельзя мрачными.
— Йарсу повезёт сестру в Алхо. Остальные будут ждать, — сообщил Карл.
— Я бы предпочёл ждать где-нибудь в таверне, — заметил Эдаро, счищая с куртки налипшую грязь.
— А ещё он просит нас проехать вперёд и проверить дорогу, — продолжил Старший. — Я так понимаю, он чего-то боится.
— Чего? — я оглянулся на хозяина обоза.
— Не говорит.
— А почему именно вас?
— Потому что Кот колдует, — Карл укоризненно покосился на Мур-Мура, тот виновато покривился. — А меня — на всякий случай, видимо.
— На рожу твою мрачную рассчитывает, — предположил Эдаро. — Надеется, распугаешь всех разбойников.
— Возможно, — легко согласился Карл. — Но я бы предложил посовращать разбойников смазливой рожей — вдруг поведутся? Съезди-ка ты.
— Не поведутся — я бородатый, а бриться не буду.
Карл потянулся дёрнуть его за бороду, но Эдаро увернулся.
— Я серьёзно, — Старший перестал улыбаться. — Мало ли что случится, а магов здесь больше нет.
— Так и я серьёзно, — откликнулся Эдаро. — «Мало ли что» — это там впереди, а здесь почти полтора десятка вооружённых людей.
— Грета предлагает сопроводить, — сказал Кот. Он очевидно предпочёл бы, чтобы Карл остался при обозе.
— Если ты думаешь, будто хуже некуда, то ошибаешься, — предупредил я. — Если к этому добавить ещё и Грету, то узел получится из тех, которые ладят на виселицах.
— Дожились, — мрачно вздохнул Карл.
Посмотрел на Алису, возившуюся с лошадиной сбруей — что-то у неё не получалось, седло съехало набок, Птица пятилась и мотала головой, девушка гладила её по морде и успокоительно шептала на ухо, — и перевёл взгляд на меня:
— Чтоб к нашему возвращению сидела у костра между вами двоими и лучилась дружелюбием, ага?
— Да как? — вскинулся я.
— Как хотите.
Алиса
Голубое озеро с чёрным дном походило разом на драгоценный камень и галочий глаз. Вода в нём была прозрачна, тепла и пахла глиной.
— Там внизу горячие ключи, — объяснил мне Джай. — Летом в воду вовсе не войдёшь — можно свариться, а вот зимой купаться — одно удовольствие.
Наёмники, видно, были знакомы с чудесным озером — они бодро раздевались на берегу, нимало не смущаясь ни друг другом, ни мной или Нираей. Я заметила Хару, на бегу снимавшего штаны, торопливо отвернулась и увидела, как на дальнем краю стоянки Охотники собирались уезжать. Кот складывал вещи со своей лошади Эдаро на руки, Карл уже сидел верхом, давая какие-то указания Дракону. Грета скинула на снег две своих сумки, легко взлетела в седло и тронула поводья. Кот и Карл поехали следом, а Дракон и Эдаро остались.
Я тоже осталась, и больше всего на свете мне хотелось бежать к ним с вопросами.
— Куда они? — я растерянно огляделась по сторонам и уставилась на Джая.
Он щурился, не отвлекаясь от разведения огня.
— Спроси у оставшихся.
— Они поехали проверять дорогу, — сказала тихо подошедшая Нирая. — Всё ли на ней ладно и безопасно ли ехать обозу.
— А может быть небезопасно?
— Исключать такое никогда нельзя, — признал Джай, распрямляясь. — Но я уверен, что твоим друзьям и Грете ничего не грозит — они не вчера родились и вдобавок колдуют.
— А мы уезжаем, — грустно улыбнулась Нирая. — Йарсу сопроводит нас до Алхо и вернётся, а вы пока будете ждать здесь.
Я молчала, не понимая, как себя повести, а тамирганка вдруг крепко-крепко обняла меня.
— Прощай? — пробормотала я в пахнущие сосновой хвоей волосы.
— Как знать, — Нирая отстранилась.
Кьендель по-взрослому протянул мне ладонь, и я, наклонившись, легонько пожала тёплые пальцы.
— Береги маму.
Он серьёзно кивнул. Джай точно так же серьёзно похлопал его по плечу и пожелал Нирае:
— Сил тебе и упрямства.
Она усмехнулась, а я решилась промямлить:
— Послушай, но Хару…
— О, нет, — её усмешка стала шире и злее. — Он ничего не сделает.
— Но вчера…
— Ты была единственной, кто об этом не знал. Поэтому спасибо. За вчера — в особенности.
Посмотрела на меня и добавила:
— Не потеряй то, что у тебя есть.
И протянула книгу, которую я дала ей как будто давным-давно, но на деле — всего лишь два дня назад. Я стояла, упрятав руки за спину, и спорила с самой собой: на кой мне столько книг, скоро библиотека вроде тамгской получится, а Нирае и Кьенделю чтение явно нужнее… Но вместе с тем я не хотела отдавать ни одну из трёх. И вовсе не из-за того, что ещё не все сказки прочла.
— Я всё равно читать не умею, — Нирая всё-таки пихнула мне книгу.
Я растерянно моргнула.
— Но ты же…
— Придумывала по картинкам.
И так они ушли, а я осталась посреди стоянки, разрываясь между грустью, тревогой и досадой и не зная куда девать глаза: наёмники себя стеснять не привыкли.
— Пособирай хвороста на костёр, — попросил Джай. — Вон там, в лесочке. Только далеко не уходи.
— С удовольствием.
Лес стоял пронизанный лучами заходящего солнца, и вечер был какой-то поразительно весенний, хотя ещё даже Инар не наставал. В кружевных прогалах сосен розовело тёплое небо, длинные тени деревьев расчерчивали твёрдый наст на лиловые и белые полосы, и я шла по нему, почти не проваливаясь, подбирала сухие ветки и думала сразу обо всём.
Вчера ведь Хару убил бы меня — вот так запросто, с одного удара. А Охотники, я знала, были далеко, и совсем не могла представить, как же им пришлось бежать.
…Как же им пришлось воевать с чудовищным змеем в ночи, выкручиваться, вызволяя меня из аргатской тюрьмы, и, в конце концов, взять и пойти против своей Гильдии — Гильдии, о которой я знаю так мало и так много, что очень мне затруднительно верить, будто с ними ничего не случится, если наша сомнительная затея вскроется.
Нога за ногу, я добрела до озерца, запрятавшегося в берёзовой низине. Оно тоже было ярко-голубое и исходящее паром, но совсем небольшое — по берегу и полсотни шагов не наберётся.
Я свалила ветки на снег и прислушалась к отдалённому шуму, сопровождавшему купание: все там, по лесу им бродить незачем. А чем я хуже? Могу считать, что озерцо моё собственное.
Я спустилась к самой кромке воды — туда, где виднелась серо-голубая глина, — и поторопилась раздеться — скорее, пока не одумалась. Вмиг покрылась гусиной кожей и соскользнула в исходящую паром воду, невольно взвизгнув от удовольствия и радости.
Ох, боги, чудо какое…Удивительное ощущение: лес, зима и холод, а телу тепло. Я сделала несколько мелких шажков и погрузилась в горячую воду до ключиц. Взбаламученная глина повисла вокруг меня непрозрачным туманом. Дна видно не было, и потому я старалась ступать осторожно, но когда из-под ног вывернулся скользкий комок, не удержала равновесие и ушла под воду с головой. Испугаться не успела — сразу вынырнула, коря себя за глупость: мокрые волосы на морозе — последнее дело. Проморгалась от попавшей в глаза воды, и сердце ухнуло в живот.
На берегу, возле моей одежды сидел Ринран.
Просто сидел. Улыбался, и от этой улыбки мне стало холодно в горячей воде.
— Что ты тут делаешь? — спросила я, и голос мой дрожал.
— Увидел, как ты одна в лес пошла, и решил, что это нехорошо, — оскалился он. — Вдруг кто пристанет?
— Здесь никого нет.
— Верно, — Ринран неприятно усмехнулся.
Я облизнула губы, чувствуя вязкий вкус глинистой воды.
Дура. Ну кто меня заставлял сюда лезть? Даже если заорать — не услышат.
— Да чего ты испугалась?
Глина оседала, вода становилась прозрачной. Я повозила ногой по дну и ответила:
— Я не испугалась.
— Вот и хорошо. Вылезать-то будешь? Или мне тоже искупаться?
Наёмник встал — каким-то слитным змеиным движением, — и подошёл к самой воде. Я попятилась на глубину, которая, как назло, была совсем невелика. Штирр, Топи, Темнота! Хоть бы камень какой найти…
— Заблудился?
Я обернулась.
Эдаро стоял, положив ладонь на рукоять длинного ножа, и выражение лица у него было точно такое же, как у Фарии, когда однажды вечером выяснилось, что в сад за таверной пробрались козы бочара Аймо.
Козы тогда бросились бежать, перепрыгнув изгородь, а Ринран теперь попятился от кромки воды.
— Мимо проходил, — он обаятельно улыбался, но уголки губ чуть подрагивали. — Смотрю, Алиса плавать надумала, а тут сплошные омуты. Решил, надо приглядеть, чтоб беды не вышло.
— Я сам пригляжу. А ты иди куда шёл, — посоветовал Эдаро. Голос у него был тихий-тихий и почти такой же ледяной, какой бывал у Карла — я и не думала, что Эдаро умеет так же.
Ринран, всё ещё деревянно улыбаясь, смотрел выжидательно и оценивающе, и я опять начала мёрзнуть. Но наконец он дёрнул плечом: не больно-то и хотелось, развернулся и зашагал к стоянке.
Эдаро дождался, пока он скроется за деревьями, и, не глядя на меня, велел:
— Вылезай.
Сел на заснеженную корягу ко мне спиной, чуть сгорбился. Я поспешно выбралась из воды, споткнулась, испачкала колени в глине и принялась торопливо втряхиваться в одежду. Понимала, что сейчас Эдаро начнёт отчитывать меня за лес и купание, и в отдельности — за мокрые волосы, но даже как будто обрадовалась этому…
— Мне не было семи, когда мой отец убил мою мать, — сказал Эдаро, и я замерла на одной ноге.
Вцепилась в ненадетый сапог и не могла ни шевельнуться, ни заговорить.
— Он избивал её всегда, сколько я себя помнил. Меня и сестёр — разумеется, тоже, даже младшую. Но в тот раз забил до смерти. Было очень много крови — страшно много, удивительно много… Я прятался под столом и просто смотрел, как она течёт. А когда полилось в щели между половицами, оттуда полезли пауки, многоножки и прочая дрянь.
Я молчала, медленно покрываясь инеем.
— Отчего-то именно это напугало меня больше всего. И я убежал. Не подумал о сёстрах. Да и о себе, наверное, тоже. Просто бежал — не думая. И до сих пор не знаю, что случилось после.
Я путалась в рукавах рубашки, и слабые тряпочные пальцы меня не слушались.
— Потом, уже взрослым, я вернулся. Но дома не было — он сгорел. Может, при моей семье, а может — при какой другой. Такой же нищей, где муж день за днём медленно убивал жену — иные на таких окраинах попросту не живут.
Я кое-как влезла в куртку, подошла к нему. На звук шагов Эдаро обернулся и вдруг показался мне старше, чем всегда был.
— Я не знала, — прошептала я. — Не думала, что… В Гисгулате просто так брякнула, чтобы...
Он нахмурился чуть удивлённо, потом мотнул головой:
— Я не о том, Алиса.
Встал, спрятал руки под мышки, словно мёрз, и задумчиво покачался с пятки на носок.
— Я рассказываю это не за тем, чтобы ты меня жалела. Я пытаюсь объяснить... Понимаешь, вероятность того, что Дракон забыл о своём доме хорошее, ничтожно мала — возможно, это было похуже моего. Карл, говоря о себе, здорово преуменьшает. Только Кот, может быть, успел увидеть что-то правильное — единственный из нас четверых. Во всяком случае, я хочу так думать…
Я стояла, бестолково перебирая застёжки на куртке, и пялилась в сторону, смаргивая прозрачно-серебристую пелену с глаз.
— Нам попросту неоткуда знать, как ведут себя люди, живущие вместе не в силу обстоятельств, а уважающие и любящие друг друга. Такому в Гильдии не учат — это знание бесполезное, а то и вредное; если бы там умели, вырезали бы всё, что отвечает за привязанности, ещё в раннем детстве. И друг к другу мы притирались… уж как получалось. А с тобой, да, поступили... жестоко, грубо и глупо. В одном могу уверить: не от желания обидеть.
Привлёк меня за рукав поближе, поправил капюшон куртки, пряча под него волосы, которые уже начали застывать сосульками.
— Опять ты вся мокрая. Не везёт тебе с водой, да?
Поднял глаза и одёрнул себя, не позволил увильнуть. Продолжил:
— Мы не хотели, чтобы...
Эдаро снова запнулся, и я подумала, до чего же ему, всегда говорливому и уверенному, сейчас тяжело находить слова — как будто в гору карабкается.
— В Даргое… Так получилось, что… С Йориком мы обошлись не слишком ласково. И с Таро тоже. И...
Мне сделалось его жаль, тем более что я догадывалась, в чём он хочет, но никак не соберётся признаться.
— Kin easheg значит «как проклятого». И я понимаю, как вы должны были поступить с телом человека, которого действительно считали запрещённым магом. И не могу вас винить.
Я сказала, и это стало правдой.
Эдаро долго смотрел на меня и молчал, и его молчание позволяло мне задать вопрос, уточнить… Но я не собиралась — ни сейчас, ни впредь.
«Loun ta henne?»[1] — спросил меня Таро. «Mirn sat»[2], — следовало ответить мне.
— А я вот не ожидал, что ты так решишь, — медленно произнёс Эдаро. — И потому испугался, хотя вообще-то не привык, — он развёл руками. — Прости.
Я подалась к нему и обняла, вдыхая запах костра и орехов. Эдаро сперва удивлённо замер, но потом всё-таки осторожно погладил меня по спине.
— Но Йорика я вам, конечно, припомню, — пробубнила я ему в куртку.
— Имеешь право. Но, может быть, твою память притупит шоколад?
— Если только с коричным печеньем.
Эдаро расхохотался, и смех гулко отдавался в его груди. От этого звука что-то внутри меня светлело и расправлялось.
А потом мы услышали вопль — испуганный, громкий, со стороны стоянки.
Эдаро, выпустив меня, оглядывал лес. Крик повторился, и это совсем не походило на веселье.
— Останешься здесь?
— Ни за что.
Эдаро
Когда я понял, что Ринран ушёл за Алисой, и отправился следом, на поляне горели пять костров.
Теперь остался один, умирающий под порывами белого ветра. Рядом распластался Крапива: мёртвое обындевелое лицо запрокинулось к закатному небу. В воздухе над ним извивался снежный вихрь вроде тех, какие городские метели стряхивают с высоких крыш и закручивают длинными хвостами вдоль улиц. Те, правда, не хватают прохожих за головы и не выпивают дыхания, а этот, мерцая выморочным голубоватым светом, оплетал мёртвое тело, оглаживал побелевшие волосы, шевелил мех на капюшоне, и Крапива — то, что было Крапивой ещё полчаса назад, — затягивалось инеем, словно паутиной.
Да и штирр с ним. Туда и дорога, и хорошо бы Ринрана с Хару с собой прибрал, но все обозники либо разбежались, либо по шею залезли в горячую озёрную воду. Драконова макушка светлела дальше прочих, и я чуть выдохнул.
— Сердце Метели, — прошептала Алиса, осторожно высовываясь из-за большого пня, за которым мы прятались.
Я пригнул её голову к земле.
— Беги обратно.
— Ещё чего!
Я не к месту припомнил дурацкую сказку и не сдержал глуповатой ухмылки.
Нежить между тем отвлеклась от мертвеца и потянулась к озеру — медленно, но неотвратимо приближаясь к людям.
— Вода его не остановит, — Алиса обеспокоенно следила за её плавным, нарочито медлительным движением.
Не остановит, конечно. Остановить Сердце Метели можно только теплом и серебром, да не на выбор, а непременно вместе. И если бы я добрался до колчана и лука, а потом получил немного времени, чтобы нагреть наконечник стрелы с красным оперением… Но нежить меня сожрёт — выпьет так же, как Крапиву.
— Она ведётся на пение, — сообщила Алиса. — Когда возле Соленьков такое объявилось, анчины вдвоём ходили ловить. Один пел, второй костёр разводил.
Я с сомнением покосился на неё.
— Думаешь, у твари есть мозги, чтобы оценить красоту твоих песен?
Алиса криво улыбнулась.
— Анчин, говорят, плохо пел.
Цагрйв вроде бы тоже пел Сердцу. И остался жив, а про Цагрейва я знал достоверно: поёт он так, что голуби с крыш валятся.
Нежить змеилась по самой кромке воды, и пар становился льдом.
Алиса толкнула меня в бок.
— Давай? По-другому никак.
Никак, верно. Но и позволить ей рисковать я не мог — только не опять, не как в Бальмхайм. Штирр, да почему тайле как-то умудряются этого избегать, а со мной Алиса вечно лезет под топор?
— Послушай, тварь быстрая. Это она сейчас червём бултыхается, а если вдруг что, я к тебе не успею.
— Если вдруг что, то без горячего серебра ты ещё и не поможешь, — здраво заметила Алиса.
— То есть даром я с тобой мириться ходил?
— Сердце Метели вроде бы рождается как раз из обиженных — тех, что из дома убежали и замёрзли насмерть.
То есть преимущественно детей и впечатлительных девушек. И предсказуемости в нём ровно столько же.
От берега по воде потянулась белёсая корочка льда, и мне сделалось совсем тоскливо. Вот штирр… Дракон, конечно, может плавать дольше всех, но едва ли будет.
Я снова глянул на нежить: белые вихри, голубые всполохи и изредка — как будто выступающее из метели лицо, хотя ручаться я бы не стал. В середине, там, где мельтешение снега было гуще всего, мерцал-переливался бирюзовый сгусток.
— Пой, — решился я. — Начинай, если тварь меня увидит, и, главное, держись поближе к воде. Если что не так — ныряй без раздумий. Постараюсь управиться поскорее.
Усмирив дыхание счётом, я зарылся в снег и аккуратно, плавно повлёкся к остаткам нашего костра — туда, где лежал лук. Это ладно, это ничего — привычно даже. И ползать, и бегать, и стрелять я приучен — это, пожалуй, даже проще, чем открыть рот и начать говорить…
Я одолел почти половину пути, когда затылком ощутил: оно здесь. Прямо надо мной. По позвоночнику проскребла ледяная волна, и я немедленно вспомнил Бальмхайм: ночь, стынь, вкрадчивая страшная Темнота.
Скуй мне, кузнец, колечко
Да серебра венец,
Выйдите на крылечко
Мать моя да отец…
Холод разжал когти, я повернул голову и увидел, как позёмка тянется к Алисе — скручивается, распрямляется, ползёт по-змеиному… Мне захотелось позвать её обратно. Но пока всё идёт как задумано.
Я поднялся во весь рост и парой прыжков одолел оставшееся расстояние. Вытряхнул стрелы, подул на угли, укрытые серым пеплом. Вот ведь дрянь какая, напрочь погасила…
Нежить вилась вокруг Алисы, а та стояла неподвижно и даже смотрела куда-то в сторону — поразительная выдержка. Всё-таки когда надо, она полна чудес.
Впрочем, когда не надо — тоже.
Сестры мои да братья —
В путь проводить меня.
Сшили мне нынче платье
В цвет самого огня,
Я судорожно шарил по карманам, вспоминая, где могло заваляться огниво — никогда не нужное и таскаемое исключительно на всякий случай. И вот случай наступил, а огнива нет… Стылые Топи! Штирр бы его побрал!
Ой да нетерпеливо
Конь грызёт удила,
И растрепалась грива
Воронова крыла...
Я поворошил чуть тёплые поленья, но не обнаружил ни уголька. Уцелевший костёр уже не сочился дымком, да и остался почти на другом краю лагеря. Побегу — Сердце наверняка заметит, как бы ни пела Алиса.
Где-то в дали далёкой
Ждёт меня мой жених,
Лес — до небес высокий —
Будет нам на двоих
Ладно. Не просто же так Карл учил меня разжигать искры магией. Я потом обычно в обморок падал, но то когда было… Да мне и надо-то всего ничего.
— Эген.
Более всего это походило на удар в затылок. На миг я провалился в темноту, из носа закапала кровь, но хилый огонёк лизнул обгорелые поленья. Я прикрыл его ладонью от ветра и положил рядом две стрелы.
Домом и колыбелью.
Крыша моя — листва,
Будут моей постелью
Мох да дурман-трава…**
Серебро нагревалось быстро, я кормил неохотно разгоравшийся огонь корой, оглядывался на Алису и невольно вспоминал доэрганских заклинателей змей. Они подчиняли гадин игрой на дудке, но посмотрел бы я на того, кто рискнул бы связаться с ледяной нежитью.
Выждав ещё немного, потрогал грань наконечника. На коже вспух ожог, и я обрадовался — значит…
— Пошевеливайтесь уже! — рявкнул Хару.
Я вздрогнул.
Алиса тоже. Сбилась всего на миг, но его оказалось достаточно — нежить бросилась. Вытянулась, истончилась и искривилась, словно стая скворцов над полем, и в следующий миг распахнулась громадной пастью над Алисиной головой.
Я слышал, как орал Дракон и свистнула над ухом моя собственная тетива. Нагретый наконечник прошил снежную круговерть, но никакого смысла в этом уже не было: Алиса упала ничком, а Сердце Метели вдруг посыпалось белыми лохмотьями, пряча девушку под снежное покрывало.
Дракон добежал первым — мокрый с головы до ног и зарастающий инеем.
— Брось! — рявкнул он, разжимая Алисины закоченевшие пальцы, но голубоватый дрожащий комок почти растаял в белой ладони.
— Живая? — я заглянул в бескровное лицо.
Алиса утвердительно дёрнула подбородком и дробно застучала зубами.
…Костёр мы развели такой, что ещё чуть-чуть — и достанет до лилового сумеречного неба. Алису завернули в плащи и одеяла по макушку — одни глаза видать, — и обложили самаррскими камнями, но я ощущал колотившую её дрожь даже просто сидя рядом.
Дракон по другую сторону костра переодевался в сухое, стараясь разом влезть и в рубашку, и в штаны, и сетуя, что нырнул в сапогах — запасных бы не нашлось.
— За эту штиррову зиму я купался больше, чем летом, — жаловался он вслух, а сам всё настороженно оглядывался на другие костры — что-то его тревожило.
Меня мутило от опустошения, рот раздирало зевотой — страшно хотелось спать. Кровь из носа никак не унималась, я стирал её снегом. Закрывал глаза, начинал съезжать в тёплую дрёму, встряхивался и снова слышал, как Алиса рядом стучит зубами.
— К-к-карлу н-не ск-к-кажем, д-да? — предложила она.
Я только вздохнул. Карл — это полбеды. А вот Кот…
— Б-б-башку они Э-эдаро от-т-орвут, — передразнил Дракон. — И мне заодно.
Но где носит магов, когда они так нужны? И зачем я предложил Карлу ехать? Ведь кто-то теперь непременно простынет: не Алиса, так Дракон, а, может быть, и я сам — холод-то невыносимый…
За спиной кашлянули, я обернулся и увидел Джая. Он стоял на кромке света и рассматривал Алису, не то прислушиваясь к своим мыслям, не то просто сомневаясь. Наконец подошёл ближе, протянул руки к пламени, но не греясь, а словно показывая нам, что ничего не прячет.
— Хару уверяет остальных, будто успокоивший Сердце Метели сам становится им.
Дракон с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, а я сперва не понял, только опять зевнул.
— А?
Джай пристально разглядывал Алису, и Дракон вдруг почти потянулся к мечу, но раздумал — сделал вид, что поправляет ремень.
— Он утверждает, что Алиса опасна.
Дальше вслух не сказал, но я догадался, и зубы свело сожалением, что Младший вчера оставил Хару в живых.
— Но это же неправда, — Алиса высунула побелевший нос из одеяльного кокона. — Причём здесь я? Эдаро убил его стрелой.
Мы с Драконом переглянулись. Нам было что возразить, но не теперь и не вслух.
— Думаешь, придут? — Дракон как будто заглянул в Джая.
Тот сел к костру, подобрав ноги по-восточному, и размеренно кивнул:
— Думаю, придут.
Младший только вздохнул и принялся натягивать хлюпавшие сапоги — драться-то удобнее в обуви. А замёрзнуть, может, и не успеет — оба сейчас согреемся…
Я поправил одеяло на Алисе и подтянул лук поближе к себе. Нас двое. В обозе сейчас тринадцать человек, и это очень-очень плохой расклад: наёмники ведь, а не какие-нибудь крестьяне.
Чем-то позвякивая, приблизился Люци — бледный и сосредоточенный. Пёс тащился за ним, словно на привязи — поджав хвост и припадая брюхом к земле, мало что не повизгивая. К Алисе не подошёл, обогнул по широкой дуге и спрятался за Джаеву спину.
— Гиру, — позвала Алиса, и голос её звенел алтарным колокольчиком на ветру. — Ты чего, Гиру?
Пёс прятался за хозяевами, Алиса перебегала испуганным взглядом от меня к Дракону и обратно.
— Похоже, ему не понравилось купание, — Младший ободряюще хмыкнул.
— Ага, — Люци бледно улыбнулся, хотя уголки губ тянулись вниз.
— Спасибо, что предупредил, — сказал я Джаю. — Но вам, наверное, лучше уйти.
Он помедлил, что-то взвешивая про себя. Вытянул из ножен меч, положил на колени.
— Да что уж там.
Ладно, их там одиннадцать, а нас здесь три с половиной — Люци-то вряд ли хороший боец.
— Мы правда собрались драться? — Алиса растерянно моргнула.
— И ты будешь, — пообещал я, проверяя тетиву. — Осталось раздобыть поднос. Выберешь кого помельче и станешь прям по роже лупить.
Она поёжилась, но всё-таки хоть как-то улыбнулась.
— А далеко ваши друзья собирались ехать? — осведомился Джай.
— Обещали вернуться до темноты, — я оглянулся на деревья, закрывшие от нас дорогу.
Они ещё не опаздывают, нет. Ещё ничего не случилось — по крайней мере, с ними.
— Колдуют только они, верно?
Я кивнул.
Алиса пыталась выбраться из одеял или хотя бы что-то сказать, но ни то ни другое ей не удавалось из-за озноба, который никак не унимался.
— Чего именно они хотят? — спросил Дракон.
— Хару утверждает, будто видел, как человек, растопивший Сердце Метели, сам обратился в него, — вздохнул Джай. — И потому уверяет остальных, что Алису следует убить прежде, чем она обернётся нежитью.
— Хару следовало убить прежде, чем он раскроет свой поганый рот! — сказал Люци.
Теперь он сделался весь красный — волновался.
Я тоже волновался. Всё думал, отмахаемся мы или нет.
— Ну, эту возможность мы упустили. Сейчас первым делом надо избавиться от лучника.
Лучником был Райво — иногда мы сидели за одним столом, и меня забавляла его привычка на любой вопрос отвечать вопросом.
— Там сейчас говорят то же самое, — невесело усмехнулся Джай.
— Идут, — тихо предупредил Дракон, озираясь — не подобрался бы кто с другой стороны.
Я быстро пересчитал приближавшихся к нам людей: Свин и Пёс, Фраго, Борсах, Редька, Хага и Лайл, молчаливый парень, чьего имени я так и не узнал, и Ринран. Райво с луком встал чуть дальше, а Хару, наоборот, выступил вперёд — или, мне показалось, его выпихнули, а сам он не больно-то и хотел.
Что ж, все на месте. Некоторые даже сухие: повезло тем, кто разделся, вознамерившись купаться. Прочие сейчас инеем покрываются, и Дракон в том числе.
«"Мало ли что" — там, а здесь — почти полтора десятка вооружённых людей». И десяток из них — против нас.
— Встань ко мне за спину, — велел Дракон Алисе. — И не высовывайся.
Она не заспорила, послушно спряталась за него, ловя спадающее одеяло. Прошелестела только чуть слышно:
— Прости меня.
— Нашла что вспоминать, — буркнул Младший.
Зато я вспомнил, как давным-давно мы с ним в одной из портовых таверн Мирра — такой, где есть особая дверь, ведущая прямиком в море, — сели играть в кости, задумав быстро и легко раздобыть денег у заезжих простаков. И мы даже выиграли. Но «простаки» не захотели расставаться со своими деньгами, и оказалось вдруг, что их не трое, а половина таверны… Однако смерти нашей они не желали. Огребли мы тогда знатно, а потом — ещё больше, но уже от Карла.
— Если дело дойдёт до ближнего боя, рассчитываю на Фраго, он мелкий, — тихо сказал я.
— И всё ещё живой, а лет ему немало, — возразил Джай. — Поэтому, скорее всего, расчёт ошибочный. Лучше посмотреть на вон того молчуна. Он помнится, сегодня утром хромал, да и сейчас неровно идёт. У Свина, похоже, что-то с правым плечом. А Борсах, вероятно, хуже видит левым глазом, поскольку обычно не замечает того, что происходит с левого бока.
Я покосился на него, Джай усмехнулся:
— У наёмников доверия не бывает.
Мы одинаково хмыкнули, и Джай ответил на невысказанное:
— Так вы и не наёмники.
Они наконец остановились — так, чтобы можно было разговаривать, и это обнадёживало. Но с этого же расстояния не промахнётся и полуслепой лучник.
— Давайте решим всё миром, — начал Борсах.
Мы играли в карты два вечера назад. Он проиграл полторы ивы и отдал их целой россыпью мелких дубов.
— С удовольствием, — отозвался Дракон. — Но без оружия разговаривать было бы приятнее.
— Девка нежить, — Хару с мечом в руке не был склонен к переговорам. — Не порешим её немедленно — ни один живым не уйдёт.
— Моя жена спасла нас всех от весьма незавидной участи, — медленно сказал я. — Пока ты, Хару, сидел по шею в воде. Но ты не придумал ничего лучше, чем использовать это для мести за вчерашнее.
И едва не прибавил что-нибудь об умении принимать отказы. Но остроумие и правда хорошо лишь там, где за него не схлопочешь.
— Хару девчонку невзлюбил, это верно, — согласился Фраго, державший ладони на рукояти топора. — Но мы тут о другом толкуем. Все знают, что поймавший Сердце Метели в него и превратится.
— И как это связано с Алисой? — возразил я. — Она его только отвлекала. Убил нежить я — стрелой и с безопасного расстояния.
— За дураков нас держишь? — оскалился Хару. — Собственными глазами видел, как она его рукой уцепила и в кулаке сжала. Тот парень то же самое провернул и поначалу заледенел — вот прям как она. А потом и ночи не прошло, как завьюжило. Еле мы тогда ноги унесли!
— Нежить убила стрела, — Алиса осторожно выглянула из-за Дракона. — Горячее серебро.
Дыхание её не становилось паром, как у всех остальных. Может быть, от близости костра. Может быть — нет.
Но никакая сила не заставила бы нас признать это вслух.
— Можно бы проверить, — предложил Ринран.
— Как? — мрачно уточнил Дракон.
— Пускай положит руку в огонь. У человека ожог будет, а нежить таять начнёт.
Список моих сожалений удлинился. Надо было утопить ублюдка. В пресловутых, мать его, омутах, про которые он там плёл.
Алиса смотрела растерянно, а Дракон ровно пообещал:
— Ты ляжешь в костёр первым, и притом целиком.
— Да как вам не стыдно! — не выдержал Люци. — Десяток взрослых мужиков, а одной девушки испугались!
— Когда она оставит от тебя мороженый труп, тогда и поболтаем о страхе, — ответил Хару.
— Давайте, мы просто уйдём? — предложил я. — Прямо сейчас, немедленно.
— Далеко убраться успеете? Она сперва вас сожрёт, а после за нами явится.
— Уезжайте сами, — не отступал я.
— Ещё солнце не взойдёт, а уже догонит! Эдакой твари и день пути — не расстояние.
— Тогда вспомним счёт, которому нас всех учили в детстве, — подал голос Джай. — Вас одиннадцать, нас четверо. И вы, и мы — все неплохи, иначе бы не дожили до своих лет и тут не оказались.
Люци приобрёл зеленоватый цвет, ясно различимый даже в свете костра, и я понял, что парня в расчёт принимать не следует вовсе. Хорошо, если он дрался хотя бы раз. Но вряд ли.
— …Значит, скорее всего, вы нас убьёте. Но в то же время есть все основания полагать, что мы успеем уложить четверых, а то и больше. Теперь можете высчитать вероятность собственной смерти. Если для кого-то это представляет затруднение, я подскажу: в лучшем для вас случае умрёт каждый третий. Но вчера я видел, как этот парень управляется с мечом, и готов поставить на смерть каждого второго.
Наёмники переглядывались — уж очень уверенно рассуждал Джай, а умирать никому не хотелось. Мне тоже не хотелось, но я почти видел, как пальцы Райво стискиваются на рукояти лука. Ещё мгновение-другое и…
Переливчатая стена, похожая на мыльный пузырь, возникла между нами и обозниками, разрослась, изогнулась куполом над нашими головами.
— Какой Темноты?
У Карла от злости аж голос сел.
Они с Котом подошли к нам, встали рядом, и Алиса заулыбалась: живые.
Я тоже улыбнулся: пятеро против одиннадцати, да с колдовством — это хороший расчёт. Отличный.
Грета осталась в сторонке — во всех смыслах.
— Ваша девка того и гляди обратится в нежить и всех убьёт, — заявил Хару.
— Наша, как ты выразился, девка, ещё не то может, — холодно отозвался Карл. — Но это наше дело, и мне непонятно, почему вы все здесь собрались.
— Хару утверждает, что она успокоила Сердце Метели, — объяснил Борсах. — И теперь сама станет им.
— Трусливые бредни, — отрезал Кот.
— О, ты ж со мной тогда была! — Хару вдруг указал пальцем на Грету. — В отряде Нулу, мы ехали в Арвенгур, помнишь?
Все уставились на наёмницу, я чуть повернул голову, стараясь не упускать из виду Райво — на всякий случай.
Грета молчала. Я не думал, что она может чего-то бояться — просто не представлял, как выглядит это выражение на её лице. Но сейчас в небесных глазах ясно читался страх: видимо, в тот раз до Арвенгура и правда добрались не все.
— Да, — Грета медленно кивнула.
Но Алиса пока была просто Алисой, и что будет потом — неизвестно. А вот Карл был здесь и сейчас, и, если мне не требовалось оборачиваться, чтобы знать, как он смотрит, то Грета это увидела. И, наверное, невозможно спать с ним в одной постели и совсем ничего о нём не понять. Грета поняла.
— Был такой поход, — сказала она. — Но того, о чём ты говоришь — не было.
Кто-то тихо назвал Хару трусливым болтуном. Другой прибавил выражение позатейливее.
— Словом, глупейшая попытка мести, — подытожил Дракон, ленивым движением убирая меч.
— Да вы гляньте на неё! — взвизгнул Хару. — Белая вся, совсем нелюдь!
Возразить бы не получилось — с Алисой действительно происходило неправильное. Такой белизны лица у людей не бывает, а на губах, голубых и словно прозрачных, как будто поблёскивал иней.
— А может, всё-таки в костёр её? — пробормотал кто-то. — На всякий случай?
— Только после тебя, — пообещал Карл.
Кот смотрел молча. Потом взял Алису за локоть и потянул к себе:
— Иди-ка сюда.
Обхватил и поцеловал.
Я не знал, кто опешил больше: мы, обозники или сама Алиса. Краткое безмолвное мгновение растянулось в вечность, а потом девушка вывернулась из рук Кота.
— Дурак!
Щёки и уши у неё вспыхнули ярче костра — очень по-человечески. И сердилась она как человек — мало что не пнула Мур-Мура, а тот непроницаемо улыбался. Ободранные губы кровоточили, как если бы он приложился ими к железу на морозе.
— Ты…
— Решил, что надо как в сказках: там вовремя целуют и никто не превращается в чудовище, — спокойно пояснил Кот, аккуратно стирая кровь. И не удержался, прибавил: — Случайная мысль, ненароком подумалось.
Алиса стала ещё краснее, чуть не до слёз.
— А ты чего такая мокрая? — Карл развернул её к себе, положил ладонь на макушку. — Купалась, что ли?
— Я купался, — кашлянул Дракон. — И был бы рад, если бы меня кто-нибудь высушил, только без… всякого.
Кот шагнул к нему, Младший ловко увернулся и опасливо протянул руку — самые кончики пальцев.
Карл, не выпуская Алису, полосовал нас свирепым взглядом поверх её головы. Дракон, окутанный тепловыми плетениями и паром, отряхнул с волос капли растаявшего инея:
— Ты сам сказал: чтоб к вашему возвращению сидела при нас и лучилась дружелюбием.
Шутка была так себе, но я рассмеялся — аж в боку закололо.
Наёмники молча расходились к своим кострам.
[1] Как ты могла?
[2] Вот так.
Глава 31. На Лисьей Тропе
Карл
Выходка Кота Алису озадачила и возмутила, но сидеть рядом ей это не помешало. До самых глаз завёрнутая в плащи и одеяла и залитая сиянием тепловых плетений, она осторожно удерживала кружку пятнистыми кончиками пальцев и больше дула на неё, чем пила.
Кот тоже цедил горячее вино и тоже мёрз. По телу временами пробегала крупная дрожь, но снимать плетения с Алисы он не торопился. И каким-то неведомым образом эти двое потихоньку умудрялись придвигаться друг к другу — соответственно не то Котовой наглости отчаяния, не то выпитому Алисой вину.
Дракон, сидевший с кружкой по другую сторону костра, так же трясся от холода — этот после купания в одежде. У Эдаро, сгорбившегося слева, поводов мёрзнуть вроде бы не имелось, но он всё равно кутался в плащ, прижимал к животу сияющий самаррский камень и очевидно очень хотел прилечь — о Коте я бы сказал «опустошение», об Эдаро… вот болван!
— У тебя кровь из носа. Опять.
Эдаро провёл ладонью по лицу, поглядел на красную полосу, оставшуюся на пальцах, и покосился на меня.
— Я колдовал, — наконец сознался он. — Дай чего-нибудь? От… этого.
— Если только леща. Как тебя, дурака, не убило?!
Эдаро поморщился.
— Ну, я ж не веселья ради. Пришлось — огонь надо было развести.
— А руки тебе на что?
— Ими и колдовал.
Я дотянулся до сумки, извлёк фляжку с иритским настоем и кинул её Эдаро. Тот поймал — едва-едва, — вынул пробку и сделал большой глоток. На лице проступило отвращение, он застыл, округлив щёки.
— Это регенарский? — удивился Кот. — Он там ещё плесенью не покрылся?
— Заодно и узнаем, — откликнулся я и предупредил Эдаро: — Не вздумай выплюнуть, он ценный.
Эдаро дёрнул кадыком, проглатывая лекарство, и опрокинулся на груду лапника.
— Точно протух!
Кот взял фляжку и осторожно пригубил.
— Не, он всегда такой.
— Значит, непременно поможет, — пообещал я Эдаро. — А после этого я, наверное, наконец услышу, с чего началось то восхитительное представление, к концу которого мы так удачно явились. Да?
Им с Драконом не требовалось переглядываться, чтобы сговориться — опыта хоть отбавляй. Вдвоём они почти наверняка соврали бы так, что мы с Котом не распознали бы лжи, но вдвоём у них и не появилось бы повода выдумывать.
— Так вышло, — чуть слышно пробормотала Алиса, и мне стало смешно и странно. Всё-таки сладкое вино с брусничной горчинкой и привкусом хвои изрядно разбавляло мысли и приглушало беспокойство.
Заскрипел снег под чужими шагами, и в рыжем круге света появился Йарсу. Вид у него был бледный, красная узорная куртка сделалась ему как будто велика.
Дракон глянул равнодушно, мы не шевельнулись.
— Грета говорит, впереди дорога снова по реке, — начал Йарсу, сдвигая капюшон и неловко приглаживая волосы. — И берега-крутояры.
— Ага, с таких очень удобно обстреливать тех, кто на льду, — охотно подтвердил я, отпивая вино.
Йарсу изменился в лице. Тихо кашлянул, переступил с ноги на ногу.
— Вы, наверное, оскорбились, — предположил он.
Кот неприятно улыбнулся:
— Самую малость.
Йарсу окончательно смешался, но ума замолкнуть ему не достало.
— У нас был договор. Мы ударили по рукам.
Эдаро вопросительно покосился на Дракона: тамирганец напрашивается на драку, дать нам повод быть изгнанными, или просто слова по-дурацки ставит?
— …Если откажетесь — осудить не смогу, после такого-то. Я б за сестру тоже обиделся.
Ага, как же. Вчера твою обиду видали.
— …Но, может быть, всё-таки передумаете?
Кот взглянул на меня, и было очевидно, что этот немой вопрос — не более, чем дань дружеской вежливости. Он не согласится ни за семь, ни за семьдесят клёнов, а мне не больно-то и хотелось настаивать на ином. Случись всё иначе — обозники собрались бы пихать в костёр меня, — я просто стряс бы с Йарсу лишние деньги и благополучно забыл о произошедшем; коснись дело кого из тайле — призадумался, но согласился бы: красное шеграйское за обиду не купишь, а вот за ивы — можно. Но отчего-то позволить расплатиться деньгами за историю, связанную с ходячим несчастьем, было затруднительно.
— Лишние два клёна уменьшили бы тяжесть оскорбления, — вдруг подала голос Алиса. — Оно стало бы терпимым.
Мы уставились на неё, а она упрямо нахмурилась:
— Голова моя — мне и решать, разве нет?
Кот приподнял брови, снова скользнул взглядом ко мне. Я с ухмылкой показал раскрытые ладони: проклятье твоё, ты и выпутывайся. А то о красной краске размышляет, а спорить с ненаглядной до сих пор не научился.
— Три клёна сверху, — посулил Йарсу, по-своему толкуя наши сомнения. — Крапиве деньги без надобности.
Поразмыслил и прибавил:
— Хару тоже платы не получит. Он с нами дальше не едет — другие дела нашлись.
— Мудро, — усмехнулся Дракон, а Алиса уточнила:
— Так, значит, нам положено одиннадцать клёнов?
Если к семи прибавить три, получится десять, но Йарсу боялся потерять ещё четверых сопровождающих.
— Верно.
— На гитару хватит, — невинным голосом заметила Алиса, заглядывая в кружку.
— А я уже вознамерился украсть, — буркнул Эдаро.
Я подумал, что с него и правда станется, и кивнул:
— Одиннадцать клёнов, до Сканды. Если возникают новые недоразумения, каждая из сторон поступит как посчитает нужным.
На том обнадёженный Йарсу наконец убрался, а мы посмотрели на Алису.
— Видите, я не такая уж бесполезная, — пробубнила она, кутаясь в одеяло.
Глаза её странно блеснули, и Дракон догадался первым:
— Да она же пьяная!
— Похоже на то, — признала Алиса, а я хмыкнул про себя: пьяная или трезвая, а мы опять пошли у неё на поводу.
— Сколько ты ей налил? — спросил Эдаро Кота.
— Определённо, больше, чем следовало, — признал тот.
— А если буянить начнёт? — поддразнил Дракон.
— Придётся нам заступаться за обозников, — вздохнул я. — Вот что ты улыбаешься?
— Радуюсь, что все живы, — Алиса пожала плечами.
— Я тоже радуюсь. Но ещё больше я радуюсь, когда у меня нет поводов беспокоиться о подобном. Однако поводы без конца находятся, поскольку ты постоянно что-нибудь откалываешь. А потом сидишь улыбаешься.
— Я бы не хотела откалывать, — печально возразила Алиса. — Оно как-то само... откалывается. Мне ведь не хочется тебя огорчать — ты очень хороший. Страшный немножко, но хороший всё же больше.
Дракон шумно проглотил смешок, Кот аккуратно изъял кружку с остатками вина. Алиса лениво потянулась за ней и завалилась к нему на руки, словно игрушечная. Вздохнула, да так и осталась, полусидя-полулёжа. Пробормотала что-то в своё оправдание, а в следующий миг уже спала.
— Разбуди, — посоветовал я. — Сейчас с ней самое время про доверие разговаривать.
Кот отмахнулся: да ну тебя, дурака. И какое-то время — до дна кружек — мы сидели молча. Потом Дракон тихо сказал:
— Йарсу всерьёз дёргается. Там впереди настолько неприятно?
— На семь клёнов — прямо беда, а на одиннадцать — приемлемо, — усмехнулся я.
— Если не напихают лучников на оба берега, то ничего, — пояснил Кот.
— А если напихают? — уточнил Эдаро.
— Поколдуем, — я пожал плечами. — Сразу не попадут, а дальше разберёмся. Я спать, стражи делите как хотите.
— А чего там делить? — улыбнулся Дракон. — Кот не ляжет.
Тот ничего не ответил, но и правда толком не улёгся: не то боясь потревожить Алису, не то тревожась сам. Но ходячее несчастье, мирно сопевшая под его рукой, не бледнела, не мёрзла и вообще выглядела здоровее всех. Я не находил этому никаких разумных объяснений и понемногу начинал верить в такие, которые считались разумными в Алисиных сказках.
…К утру число обозников уменьшилось на два: Хару уехал с вечера, а Ринран — незадолго до рассвета, пока все зевали и потягивались.
— А этот-то чего? — удивился я.
— Потому что он не половина мыши, а целая крыса, — мрачно откликнулся Эдаро.
Мы посмотрели вопросительно, но Алиса украдкой дёрнула его за рукав. Эдаро покосился на неё с сомнением, но отмахнулся:
— Неважно. Уехал и ладно.
Это безмолвное возражение стало единственным, которое Алиса позволила себе с трезвых глаз — в остальном она сделалась необычайно тиха и покладиста. Ехала рядом с Драконом и неуловимо походила на Брысь, попавшуюся на мелком преступлении: были бы острые уши, прижимала бы к голове.
Вместе с тем мне отчего-то казалось, что ещё не всё произнесено и улажено, и, судя по тому, как хмурился Дракон — не мне одному.
— Держи, — Младший ссыпал в Алисину ладонь горстку медных дубов и серебряных ив. — На самостоятельность.
— Не пригодится, — Алиса глянула исподлобья. — Мне не понравилось.
— Всё равно возьми — мало ли что.
Она спорить не стала и спрятала монеты в карман.
— И ещё… — Дракон поправил капюшон, выдохнул облачко пара. — Есть два способа, чтобы помешать мне услышать.
Алиса вскинула голову.
— Я не…
— Будешь применять или нет — дело твоё, но знать нужно. Тем более что один тебе, пожалуй, не сгодится.
— Почему?
— По нашим впечатлениям, для этого требуется умение колдовать, — объяснил я. — Во всяком случае, Эдаро не удаётся.
— Вероятно, у меня не такое богатое воображение, — заметил Эдаро.
Мы загоготали в один голос, и даже Эдарова лошадь фыркнула, выражая недоверие.
— …Или я всегда находил занятия поинтереснее, нежели изучать стены в подробностях.
«Одно из этих занятий привело к тому, что ты теперь женат». Но я смолчал: подобные шутки не задевали ни Эдаро, ни Алису, зато Кота — очень.
— Стены? — недоумённо переспросила Алиса.
— Мы называли это «стеной», — пояснил я. — Поначалу приходилось закрывать глаза и представлять, как растёт стена из старого кирпича…
— Почему именно старого?
Я пожал плечами:
— Наверное, и правда видел его чаще. Ну, потом уже можно было не зажмуриваться, и я научился возводить её в один миг. А ещё через какое-то время её и стеной-то было не назвать — скорее, щит, который не требует усилий.
Зато Дракона щит позволял щёлкнуть по носу больнее, чем любыми словами. И вот чему я до сих пор не научился — не проворачивать подобное исключительно ему назло.
Кот освоил «стену» даже быстрее меня, а вот Эдаро она никак не давалась, и потому он пошёл по другому пути. Впрочем, по мне, Алисе не сгодился бы и он — тут требовалось хоть какое-то самообладание, а я до сих пор не определился, отсыпали этого ей боги или нет. Розовые уши всегда выдавали её с головой, но в Аргате она нас провела; частенько мямлила невнятно и растерянно, но могла оказаться весьма злоязыка — вот как с Хару. Ну, и не только с Хару… Потеряла уже не одну пару варежек и вместе с тем в картах была достойным соперником. Словом, я не взялся бы угадать: получится у неё или так и придётся всегда полагаться на Драконову чуткость к чужой уязвимости.
— Нужно заменить скрываемое чувство на другое, безопасное, — объяснял между тем Младший. — Разыграть представление вроде театрального — для себя и для меня.
Я не сдержал усмешки, Алиса озадаченно хмурилась.
— Сейчас на примере поймёшь, — вклинился Эдаро. — Однажды я ненароком залил вином целую стопку Драконовых рисунков, а когда увидел, как он взбеленился, быстренько представил, что единственная моя беда — ссора с одной девушкой и…
— Так это сделал ты? — вскинулся Дракон.
— Да ты б себя видел!
Младший тогда пришёл в такую небывалую ярость, что Эдаро трудно было осудить.
— А главное — уж если сумела обмануть Дракона, то никогда в этом не сознавайся, — поучительно сказал Кот, и Алиса посмотрела на него искоса, а он смотрел вперёд и выглядел привычно безмятежным — я даже почти повёлся.
Мур-Мур всегда умел делать вид — в этом смысле Алисины обвинения были не совсем беспочвенны. Но сегодня он превзошёл самого себя — по нему нипочём нельзя было предположить, что последние дни выдались беспокойными; как будто мы так и ехали, мило беседуя о странном и забавном, и не случалось никаких недопониманий и опасностей.
Опасностей, да... Я вздохнул и запрокинул голову к красным стенам песчаных берегов: любое движение на реке как на ладони. Если кому вздумается обстреливать едущих по льду, то никуда эти самые едущие не денутся.
Йарсу встревоженно озирал берега, остальные обозники невзначай оглаживали рукояти мечей и топоров. Я сплёл несколько рун и растянул над нами воздушный щит, Кот повесил своё плетение чуть выше. Оставалось надеяться, что возможные противники начнут не с метания копья.
— Дракон, а что бы ты делал, если бы мог заниматься чем хочешь?
Алиса всегда задавала подобные вопросы вдруг, не размениваясь на объяснения.
— Спал, — Младший оглянулся на пустую белизну за нашими спинами.
— Нет, — Алиса помотала головой, не замечая всеобщего беспокойства. — Вот представь, пришёл к тебе кто-нибудь и сказал: «Дракон, отныне ты волен делать что захочешь».
Младший весело покосился на меня.
— Беда в том, Алиса, что он и так делает что в голову взбредёт, — заметил я. — И не он один.
— Да я же не про то, — протянула она. — Я про мечту.
— О, ну в мечте я поехал бы в Аспин, — улыбнулся Дракон. — Там тёплое море и живёт художник Лаго Свареш. Я попросился бы к нему в ученики.
— В Аспин и я бы уехал, — поддержал Эдаро, зевая и потягиваясь. — Там отличное вино и гавань — наладил бы торговлю. В Юканиме полно мест, где не хватает дорогих, но столь приятных вещей вроде настоящего вина или хорошей ткани, а про шоколад там и вовсе не слыхивали.
— Но разве тебе не пришлось бы ездить по всем этим местам? — усомнилась Алиса.
— Годик-другой, не больше. Потом нашёл бы хороших управляющих, а сам встречал корабли в аспинской гавани.
— Ага, гавань-то в Аспине загляденье, — поддел Дракон. — А уж запахи…
— Пожалуй, соглашусь, — кивнул Эдаро. — Кораблями и правда лучше любоваться с балкона собственного дома.
— А дом с виноградничком?
— И с погребами.
— Захотелось в гости, — вздохнул я. — К виноградничкам и погребам.
— А ты? — спросила меня Алиса. — Чем бы занялся?
Ни я, ни тайле не рассуждали о подобном — ни в шутку, ни всерьёз, ни вслух, ни про себя. Понимали: от «заниматься чем захочешь» нас отделяет необходимость вернуться живыми с очередного улама, скопить денег, продать дом, развязаться с Гильдией и лишь потом... Оказаться не у дел, толком не умея ничего мирного. Ну, разве что лечить, да и то — преимущественно раны и переломы, а в больных зубах, воспалённых суставах и детских хворях я не смыслил ни штирра.
— Первым делом избавился бы от вас, — сказал я. — А после отправился в Тамирган: там есть люди, которые умеют… разное. Дай-ри — мастера меча. Пожил бы какое-то время, понаблюдал, перенял что-нибудь полезное. Но вообще, самое приятное в учении дай-ри — это необходимость провести в тишине и молчании целый год.
Тайле косились недоверчиво, и я понял, что преувеличиваю.
— …Но лучше ты скажи, чем сама занималась бы в этом своём безупречном мире.
— О, я бы объехала всё королевство, — мечтательно произнесла Алиса. — Побывала в каждом городе, заглянула в каждую деревушку и услышала бы всё, что там рассказывают: были, сказки, легенды, поверья... И записала бы в книгу.
— Которую продавала бы на ярмарках по восемь ив?
— По двенадцать.
— Без картинок никто не купил бы, — предупредил Дракон.
— Знаю одного хорошего художника, — Алиса улыбнулась. — Он, может, согласился бы.
— Возможно. Даже почти наверняка.
— До учёбы у Лаго Свареша или после? — уточнил я.
— Судя по всему, вместо.
— …А потом добралась бы до лаами, — продолжала Алиса. — Походила по морю с шойтами — если бы взяли, конечно, — и увидела Доэрган, в особенности те края, откуда родом Фари. Затем поплыла бы в Тамирган. Ну и в Черхат — охота посмотреть, как растёт шоколад и послушать рассказы о нём. А то и в Сирракос рискнула бы сунуться — представляете, сколько там неизведанного?
Кот покачал головой, Дракон хмыкнул. Пожалуй, вечные скитания — это то единственное, что мы можем обеспечить Алисе наверняка.
— То есть две луны в дороге тебя ничему не научили? — спросил Эдаро. — Готова и дальше месить грязь, ночевать где придётся, встречаться с нежитью и мёрзнуть?
Алиса призадумалась, но ненадолго, и признала:
— Похоже на то. Сидеть на одном месте мне было бы тесно и скучно.
— Ничего, годик-другой, и ты передумаешь, — пообещал Эдаро.
— Тогда придётся открывать аптеку, потому что ничего другого я не умею.
«Открывать» — не «возвращать». Возвращать и возвращаться Алиса, судя по всему, не рассчитывала. И, ясное дело, этот разговор, шутливый и глупый, принимать всерьёз не следовало, но то, что она не выразила тоски по спокойной даргойской жизни, как будто всё немного упрощало.
— Аптека мне нравится, — одобрил Эдаро, и опять прозвучало больше, чем было сказано: получалось, что это и его, Эдарово, дело.
— По-твоему, в ней можно продавать вино?
— Отличная мысль!
Алиса укоризненно цокнула языком, и Кот посочувствовал:
— Испортили они тебе все мечты, да?
— А что бы ты делал ты? — спросила Алиса и наконец посмотрела на него прямо. Сама испугалась и отвела взгляд, но Кот и тому обрадовался.
Ответил, впрочем, без затей и неправду:
— Не знаю.
Но даже я знал. Там непременно должно быть что-то о скитаниях по деревням и собирательстве сказок. Или хотя бы об аптеке.
— Так не бывает, — протянула Алиса.
— Не волнуйся, мы придумаем Коту мечту, — усмехнулся Эдаро.
— Что там думать? — сказал Дракон. — Кот подался бы ко двору, и не прошло бы и года, а мы бы уже стояли в очереди на аудиенцию: «Нур Эсхе, позвольте просить о милости…»
— Пан Эсхе, — поправил Кот.
— Ах, ну да.
— А по-моему, Кот не рассиживался бы при дворе, — вступилась за него Алиса.
— Пожалуй, — охотно согласился Дракон. — По долгу службы он посещал бы всякие города и деревни — чем глуше, тем лучше, потому что сказ...
Кот дёрнул склонившуюся ивовую ветвь, и Дракона засыпало снегом. Алису, правда, тоже.
— Кот стал бы послом в Тамиргане, — предположила она, отряхиваясь.
— О, да, — подхватил Эдаро. — Он быстро вернул бы Юканиму Темирские острова.
— Тогда Карла следовало бы назначить военачальником небольшой армии, — развеселился Дракон. — Он вернул бы ещё быстрее.
Тут бы мне хмуриться, но я не мог сдержать улыбку.
— Впрочем, им ничто не помешало бы основать на тех самых островах собственное государство, — продолжил Эдаро, а Дракон кивнул:
— И вот туда мы бы не поехали и за редчайшими сказками и чудесами.
…День прошёл тихо, над рекой никто не таился, но вечером мы с Котом растянули сторожевые нити вокруг лагеря — на всякий случай. Когда вернулись, Алиса сидела у костра между Драконом и Эдаро — как и полагается. Слушала, как они препираются о какой-то нелепице, и чем-то хрустела, осыпая крошки на одеяло.
Перепачканные краской ладони ей ничуть не мешали; наверное, так и ходила бы, пока само не сотрётся, но я то и дело замечал почерневшие кончики тонких пальцев — отчего-то только их, — и меня всякий раз как иглой кололо.
— Пойдём-ка, — сказал я, выдёргивая её из тепла.
— Куда? — пробубнила Алиса, цепляясь за одеяло.
— На озеро, руки твои отмывать.
— Я предпочла бы не ходить с тобой туда, где много воды.
— А что ещё ты предпочла бы: окунуть в холодную воду руки или нырнуть целиком?
— Ну, отмывать, так отмывать...
Она отряхнула крошки и послушно порысила по тропинке к берегу. Дракон и Эдаро дальновидно помалкивали, только Кот посмотрел косо.
— Не оставлю тебя с ней, — хмыкнул я. — Ради твоего же благополучия.
И, пока он не ответил, подхватил пустой котелок и последовал за Алисой.
Она обернулась, на ходу запрокинула голову и тут же споткнулась, но я поймал её за воротник куртки.
— А что, ты знаешь, чем смывать краску?
— Выяснил.
— И у нас всё нашлось?
— Вроде того. Что ты там такое вкусное ешь?
— Сухари.
— Где взяла?
— Эдаро дал.
— А мне сказал, что закончились.
— Ну вот теперь и правда закончились, — она протянула руку и ссыпала горстку в мою ладонь.
Сухари были вкусные: ржаные, с солью и тмином. Помнится, они как-то попадались мне на глаза, но то случилось несколько дней назад, и мешок с ними казался довольно большим. Впрочем, Эдаро всегда мирился через еду — не удивлюсь, если весь мешок супруге и скормил.
— Нет, их все ели, а не я одна, — буркнула Алиса, а я восхитился:
— Открылся дар чтения мыслей?
— Твой дар изображения их на лице никуда не девался.
Озеро, небольшое и до странного круглое, при свете дня походило на миску, в которую зачерпнули снега. Теперь же, безлунной ночью, светляк позволял разглядеть разве что округлые валуны, выступавшие из-подо льда, и чёрный маслянистый провал проруби, уже подёрнувшийся тонкой ледяной корочкой.
Я зачерпнул воды в котелок, подкинул светляк в воздух и вынул из кармана склянку. Состав средства мы с Котом подбирали почти наугад из содержимого сумки с лекарствами; зелёного огневика там не нашлось, но три мази от ожогов, два противоядия и ободранный с камней мох должны были его заменить.
— Это смоет с тебя все сомнительные красоты, но потребуется много холодной воды, — я плеснул в котелок тягучей изумрудной жижи. — Будет неприятно — оно жжётся, но потом всё залечу.
Алиса устроилась на коряге, вмёрзшей в лёд у берега, я поставил котелок и сел рядом, хотя подо мной коряга прогнулась.
— Начнём с руки, которая менее дорога. Давай левую.
Она испуганно отдёрнула пальцы от котелка, но тут же укоризненно сощурилась. Я взял её ладонь — до чего же мелкая! — и сунул в воду. По поверхности поплыли, свиваясь, чёрные ниточки, Алиса поморщилась и зашипела.
— Потерпи, — я принялся оттирать пятна тряпкой.
Кожу пощипывало, но, как по мне, самую малость — даже холод причинял больше неудобств. Однако на мраморно-розовых Алисиных пальцах чёрные пятна превращались в красные, с мелкими пузырьками по краям. Алиса вздыхала и кукожилась, но вслух не жаловалась, а потом и вовсе пробормотала чуть слышно:
— Вся эта история... Из-за меня с Гретой нехорошо вышло, да?
Да как раз хорошо. Окажись наёмница менее догадливой — вот тогда да...
— Не думаю, что она заблуждалась относительно меня, — откликнулся я.
Под светляком было отчётливо видно, как Алиса покраснела ещё больше. Я догадался, что она печётся вовсе не о Гретином разбитом сердце, и едва не рассмеялся.
Потом, правда, стало не смешно. «Алиса ведь из тех, которые верят в превеликую любовь раз да навсегда». А Кот, вообще-то, нет — во всяком случае, прежде за ним такого не водилось.
— Ничего страшного, — убедительно сказал я, оборвав нить ненужных рассуждений. — Мы расстались не столь тепло, как могли бы, но не более того.
Ну, хотелось надеяться — всё-таки нам ещё ехать и ехать. Вообще, я предпочитал не оставлять по себе недопонимания и обид, однако тут выбирать не приходилось, и я рассчитывал, что Грета не примет вчерашнее за оскорбление.
Алиса поёрзала-поёрзала и снова вздохнула — сейчас последует очередное диковатое откровение.
— А про Эдаро вы меня зря не предупредили. Я бы гисгулатской страже такого не говорила.
На сей раз я вовсе не уловил сути.
— То есть?
— Про отца и про мать, — Алиса подняла глаза и запнулась. — Ой.
Я вопросительно вздёрнул брови, не отвлекаясь от своего занятия.
— А спроси его сам, ладно?
Ну надо же. Ни одному из нас не рассказал — ни пьяным, ни при смерти, а с Алисой, выходит, решил поделиться…
— Если бы Эдаро хотел — мы бы давно знали, — возразил я.
Алиса неразборчиво пролепетала нечто вроде «Про такое трудно» и смущённо поболтала рукой в котелке.
— Поэтому я не стану его спрашивать. Незачем. Но ты могла бы просто намекнуть. А то вдруг тоже не то говорю?
— Только если шутишь о мужьях, которые избивают жён.
— Понял.
Я не то чтобы удивился — что-то в отношении Эдаро к женщинам наводило на эту мысль. Однако мы никогда об этом не заговаривали, и я не предполагал, что его можно как-то задеть.
…Иначе бы, конечно, уже разок-другой задел.
Когда все пятна слезли, я набрал в котелок чистой воды, смыл остатки краски и сплёл исцеляющие заклятия. Руны растеклись по покрасневшей коже, возвращая ей привычный вид. Алиса понаблюдала, как сходит краснота, и рассеянно поделилась:
— А когда Кот колдует, всё красиво светится.
Я хмыкнул. Кот и сам при тебе красиво светится.
— …Но он это нарочно делает, я знаю.
— Вот как?
Она сообразила, что прозвучало неоднозначно, и сосредоточенно засопела, придумывая, как бы выкрутиться. Пояснила наконец дрогнувшим голосом:
— Кот добавляет световые плетения, чтобы мне не скучно было. Но…
«О-о-о» растянулось в задумчивую вечность, и я поддался:
— Но что?
А сам содрогнулся от мысли, что сейчас придётся ей что-то про Кота объяснять. И ведь вздумала же у меня спрашивать — нет, чтоб к Дракону пойти…
— Это же очень странно, что я не вижу колдовства, да?
О, ну ещё ничего… Не про Кота и ладно.
— Это, прямо скажем, не единственная и не самая большая твоя странность.
— Если я спрошу, куда уж больше, твой ответ выйдет длинным, верно?
— И начнётся он с драки, затеянной с мужиком крупнее Дракона. Давай вторую руку.
Алисе пересела, оседлав корягу, и протянула мне правую ладонь. Я молчал, не собираясь подавать других поводов для разговора, и ей пришлось вздохнуть:
— Да понимаешь…
Запнулась и снова замолкла.
— Понимаю, но только отчасти. Джай объяснил.
Вернее, тайле со слов Джая — сухо и без подробностей, однако о подробностях было нетрудно догадаться.
Но Алиса вдруг вскинула на меня глаза — тёмные, испуганные и вопросительные. Видимо, Джай мог объяснить что-то ещё.
— Нам есть что обсудить?
Алиса не отвечала, сомневаясь, а я оттирал краску, стараясь не застонать от предчувствия — очередной! — неприятности. А то ведь давно их не было, ага…
В небе над дальним берегом зажглась и растянулась призрачная лента Лисьих Огней. Извиваясь и мерцая, она растекалась среди звёзд, похожая на весеннюю реку, и зелёный свет лился на снег, лес и Алисино растерянное лицо в меховой опушке капюшона.
— Люци попросил спеть, — наконец произнесла она, словно продолжая прерванный рассказ. — В тот первый вечер, когда… ну…
— Когда ты решила предъявить нам новые грани твоего нрава? Да, получилось неожиданно.
Алиса не улыбнулась и даже укора не изобразила. Нехорошо.
— Джай потом сказал, что я напомнила его давнюю знакомую. Она была… вроде Элии.
И покосилась вопросительно.
— Элия нас впечатлила, — кивнул я.
— А ту звали Ингер Соловей, потому что пела красиво. А кроме того — дралась, путешествовала, обманывала, отменно играла в карты…
— Мечта, а не женщина.
— Да, один человек подумал так же. И позвал её замуж.
И тогда я вдруг замёрз, хотя имён она не называла. Но это уже и не требовалось — я и без того догадался.
— …И вышла Ингер Соловей за Мартина Арима.
Лисий огонь вспыхнул особенно ярко, расплескался на половину неба и осел на дне Алисиных глаз — янтарь и изумруд.
Я не ответил. Оттирал пятна, следил, как чёрная краска расплывается по воде с зеленоватыми бликами, и крутил-переворачивал в уме Ульмовы слова, библиотечные записи и собственные воспоминания. Закончив стирать краску, выплеснул грязную воду на снег и спросил о том единственном, что ещё имело значение:
— Ты призналась Джаю?
— Соврала. Сказала, что мою мать звали Фарией.
— Молодец, — серьёзно похвалил я.
Алиса молчала, и молчание было большим и громким.
— Что ещё говорил Джай?
— Всякое. Почти сказочное, — она бледно улыбнулась и снова замолкла, словно затаившись в ожидании.
Я сплёл исцеляющие руны и, только отвлёкшись от колдовства, сообразил: Алиса ждёт разрешения вытряхнуть содержимое своей головы на мою. Принесла свои тени и сквозняки и безмолвно просит их с ней разделить. Не Дракона и не Эдаро — меня.
И, конечно, можно было не уточнять, а наутро просто подойти к Джаю. И даже повод нашёлся бы: «Что там за истории, которыми ты девчонке голову морочишь?» Джай не удивился бы — насмотрелся и на Алису, и на нас.
Но я уточнил:
— Насколько сказочное?
И она принялась торопливо и путано пересказывать истории из тех, что рождаются у походных костров и за столами таверн: о битвах, сокровищах, сгинувших отрядах и о том, как чей-то дальний знакомец получил прозвище «Полторы Руки»…
Но почти сразу из путаницы имён и названий начало проступать нечто другое, что я сходу услыхал по звону голоса, но сперва не увязал со словами.
— ...Алесард упоминал случаи вроде этих, но по его рассказам нипочём нельзя было решить, будто речь о моей матери!
Не усидев на месте, Алиса вскочила и заходила кругами и петлями: коряга, прорубь, камень, снова коряга.
— …И, получается, ничего они мне не рассказывали — ни Алесард, ни Юрген. Их послушать, так заурядная семья — странно, что столичная, а не деревенская! И я себя вроде убеждаю, что у них были поводы помалкивать, но чересчур много всего набирается. Что завтра может выясниться?
Она говорила, говорила и говорила, вынимая из себя накопившееся за последние дни, а Безымянный Лис всё гонял по небу Темноту, заливая мир зелёным сиянием.
—...Понимаешь? — выдохнула наконец.
Я понимал, что вина была Алесардова, а поплатился за неё Кот — подвернулся невовремя.
Я убедился, что Алисино молчание всегда не к добру, и нам следовало насторожиться в первый же вечер. Это как козий колокольчик: пока звенит, всё хорошо, а затих — беги проверять.
Я поразмыслил и пришёл к выводу, что для нас всерьёз ничего не переменилось, просто у всего, что касалось Алисиной матери, появилось хоть и своеобразное, но объяснение. Алиса сама же и сравнила: «Вроде Элии». А кто бы перед Элией устоял?
— Не беда, — убедительно сказал я. — Ничего страшного не случилось.
Алиса, хмурясь, продолжала ходить вокруг проруби, детски-аккуратным движением ставя пятку к носку и выплетая цепочку следов.
Я вздохнул и похлопал по коряге рядом с собой.
— Сядь, пожалуйста. А то в глазах рябит от твоих кружений.
Она послушно устроилась рядом и, запрокинув голову, уставилась на Лисьи Огни. Выдохнула облачко серебристого пара:
— Я не думаю, что Джай несёт угрозу. Ты, конечно, ответишь, что я ни о ком так не думаю и вообще в людях не разбираюсь...
— Главная ошибка в том, что касается людей — придумывать ответы за них, — усмехнулся я.
Алиса насупилась, так и не подобравшись к тому, что по-настоящему хотела сказать. Пришлось говорить за неё.
— Тебя огорчает, что Алесард многое утаил, так?
— Так.
На его месте я бы утаил ещё больше. Но Алисе об этом знать ни к чему.
Вспомнилось вдруг, как обрадовался Дракон, когда я уверил его, будто видел запись о дне, в который он родился. Для Младшего это значило, что у него было всё как у всех: дом,родня, обряд в орсаге. И спасибо Ульму, что удержал меня от дальнейшего вранья: с меня, одиннадцатилетнего дурака, сталось бы сочинить Дракону семью — я ведь хотел как лучше.
Алесард, наверное, тоже.
— Может, он собирался? — предположил я. — Когда взрослой станешь?
Алиса глянула возмущённо.
— По закону взрослой, — извернулся я. — Когда двадцать исполнится.
Она только шумно вздохнула, а меня ковырнула мысль нелепая и страшноватая: плету сейчас что на ум придёт, но если Алесард и правда ждал Алисиного совершеннолетия? «Вот тебе, золотко, полная история семейства Арим и волшебный меч, которым твоя матушка в одиночку громила вражеские толпы».
— Ничего он не говорил про двадцать лет, — буркнула Алиса. — Ну, разве что запрещал выходить замуж раньше этого срока.
Я хмыкнул.
— ...И не за мага.
— Если тебя это утешит, то Эдаро за мага считать не следует. Да и брак ваш за настоящий — тоже.
— А что я вообще могу считать за настоящее?
Прозвучало печально, зло и, пожалуй, чересчур обширно. Алиса и сама это поняла; поморщилась виновато и втянула голову в плечи:
— Я имела в виду…
— Намерения, — сказал я. — Считаться стоит только с ними.
И не знал, одного ли Алесарда подразумеваю.
— ...А что до правды, так она не всегда хороша.
Алиса выпрямилась и села чуть свободнее.
— Такое я себе говорила, когда узнала от Анхельта общепринятую историю семьи Арим. Но потом всё оказалось иначе. А затем — снова. И я боюсь, что это не последнее «оказалось».
А я не боялся — я был уверен. И так давно привык к этой мысли, что спокойствие даже не потребовалось изображать.
— Ну разберёмся как-нибудь. Первый раз, что ли?
Она помолчала, изучая носки собственных сапог, и призналась:
— Я думала, вы рассердитесь.
Я повыбирал между «Это бессмысленно» и «Не на что» и склонился ко второму:
— Как ты справедливо заметила, Джай едва ли может представлять угрозу. Не болтай лишнего и обойдётся. Ну, впрочем, последняя мысль применима не только к Джаю...
Я погасил светляк и убрал его в карман. Наткнулся пальцами на холод постороннего металла и извлёк цепочку с Бессмертником.
— Таро просил передать. От Фарии, в некотором смысле.
Алисино лицо удивлённо вытянулось, она приняла оберег в ладонь и склонилась над ним, разглядывая. Провела пальцем по тонким лучам Бессмертника и тихонько вздохнула.
В этом вздохе мне послышался вопрос. Хуже того — я угадал его суть.
— С Даргоем давай решать после Цераха, хорошо?
Алиса покосилась задумчиво, под ресницами блеснула небесная зелень и что-то ещё.
— После Цераха... это будет иметь значение?
«Будет вам дело до меня?»
— Неужели ты веришь, будто Эдаро упустит возможность остаться женатым на единственной женщине в мире, которая станет закрывать глаза на его бесконечные шашни?
Она вроде бы улыбнулась. Или мне показалось — я не взялся бы утверждать.
— Кстати, давненько не замечала...
— Обозники не соответствуют его представлениям о красоте.
Лисьи Огни всё плясали в небе, а мы сидели и смотрели. Алиса не собиралась уходить, а я не собирался её торопить. Нашарил в кармане очередной предмет, который задолжал ей — Кот попросил закончить амулет, добавив нить защиты от случайного воздействия моих плетений. Просил он об этом дня два назад, но мне не до того было.
Мы четверо носили подобные — от чужого колдовства, ядов и прочих неприятностей, — но тут аметистовую основу было почти не видать под перекрестьями кайсарских нитей: Кот столько понаплёл, что оставалось лишь удивляться. Я попробовал придумать, защиту от какого заклятия или яда он позабыл, но так и не преуспел и просто вплёл в последнюю свободную нить нужные руны.
Я затянул узелок, а Алиса сказала:
— С тобой хорошо. Поговорили — и действительно стало «не беда».
Помедлила мгновение и прибавила:
— Это почти как с дядей. Он тоже так умел.
Острые края амулета впились мне в ладонь.
А что до правды, так она не всегда хороша.
Алиса смутилась сказанным, почесала нос и отвернулась.
Я заставил себя разжать пальцы и протянул ей амулет.
— Надень и не снимай ни на ночь, ни в бане.
— Что это? — удивилась Алиса, опасливо вытягивая шею смешным кошачьим движением.
— Оберег надёжней Бессмертника, — улыбнулся я, и сам удивился убедительности этой улыбки.
Алиса нахохлилась, спрятав руки в карманы и не решаясь взять амулет.
— Если что — все вопросы к Коту, — прибавил я. — Из моего колдовства тут всего одна нить, а вот он очень старался.
И чуть поёжился, представив, что теперь разговор всё-таки свернёт на Кота. Но пусть лучше так, чем обратно ко мне и Алесарду…
Алиса шумно засопела и осторожно потянула амулет за цепочку. Вот за этим Кот недоглядел: одной цепочки не хватит, тут бы сразу три.
— Спасибо.
— Так не мне, — я усмехнулся. — Ну, и, пожалуйста, помни, что от кого-нибудь вроде Хару он тебя не защитит.
В лесу за спиной обозначилось постороннее присутствие, но я сразу опознал его и не двинулся с места. Странно, что раньше не явились.
В ветку над нашими головами ударился снежок. Снег осыпался крупными хлопьями, Алиса, надевавшая цепочку с амулетом, взвизгнула и подскочила на месте, а подо мной проломилась коряга.
С берега донёсся Эдаров голос:
— А говорили, не попаду!
— А ты попал, да ещё как! — откликнулся я, потирая ушибленный зад.
— Меня впутывать не надо! — заявил Дракон, освещая себе путь светляком. — Я вообще молчал!
Но снежок, пущенный Алисой в отместку, угодил именно в него. По случайности, разумеется — никогда бы не поверил, что она сумеет попасть в цель. Дракон мог бы увернуться, но не стал. Изобразил удивление и негодование, а Алиса правильно догадалась, что надо уносить ноги. Младший побежал следом, вскоре из сосновых теней послышался визг, потом — голоса Кота и Эдаро. Я швырнул снежок наугад, в кого-то попал, но тут же прилетело в ответ.
Дракон напихал снега Эдаро за шиворот, Кот уронил Дракона, тот потянул за собой Эдаро, Алису окунули в сугроб... Голоса и смех метались над озёрной чашей, отражаясь от стеклянно-зелёного неба.
— Сейчас на ваши вопли весь обоз сбежится, — предупредил я.
— Нет, — возразил Дракон из-за дерева. — Скорее всего они уже вовсю бегут куда подальше.
Очередной снежок ударился мне ровнёхонько в затылок, и я кинулся искать виноватого. Виноватая с ойканьем и извинениями попыталась укрыться за Котом, который, конечно, не отошёл в сторону. Воздушное плетение вздыбило густой вихрь и осыпало снегом обоих.
— Это нечестно! — Алиса смеялась и фыркала. — Вот поэтому дядя запрещал связываться с магами!
…Запрещал ей дядя. Наверняка ведь знал, о чём говорил.
Понимание щёлкнуло у меня внутри, как щёлкает замок, поддавшийся отмычке. Я прикрыл глаза, размывая чёткость мира ресницами, и всё окрасилось красным и жёлтым — как под летним закатом. В этих тёплых отсветах с хохотом и криками кружились по искристому снегу четверо, и трое из них мерцали алым — маги.
Четвёртый же — четвёртая — ослепляла золотым светом источника. Смеялась и сияла, противореча всему, что я знал о квельте, колдовстве и себе самом.
«Это всё равно что воду из моря брать. Нам доступны, условно говоря, лужа или родник, ручей или, если очень повезёт, то река. А здесь — море, понимаешь?»
Алиса
Тёмная зимняя вода неспешно влечётся под мостом, гладит почерневшие ряжи и колышет зелёные водоросли, похожие на волосы йелен. На поверхности течения нет, вода стоит, точно стекло аптечных склянок — я вижу своё отражение: какое-то непривычное, слишком взрослое.
А вот Анджей ничуть не переменился — разве что странно-мрачен и смотрит неодобрительно.
— Ты забыла нас.
Я молча вздыхаю: нечего возразить.
— Напрасно, — Анджей зло усмехается.
Я хочу сказать, что мне очень жаль.
— Спрячься, — Дракон схватил меня и потащил в темноту.
Блаженное пододеяльное тепло уступило место зимнему холоду, по коже покатились волны мурашек. За кострами мелькали и вытягивались быстрые тени, и налипала на уши нарочитая тишина, совсем не похожая на сонную.
— Что…
— Тихо. Не высовывайся.
Дракон запихнул меня в густую темноту под ветвями разлапистой ели, а где-то поблизости вдруг заорали. Зашелестела сталь, извлекаемая из ножен, и как будто запахло железом. Над ближним костром взметнулся столб искр, и по стоянке покатился оглушительный крик-лязг.
Я прижалась спиной к смолистому стволу и втянула голову в плечи, силясь унять дрожь. Тени, хлынувшие на стоянку, метались и переплетались, и, только у костров обретали облик и плоть: почти такие же наёмники, как те, что были с нами в обозе, но куда страшнее.
На границе света возникли Борсах и совсем молодой мечник; правая рука Борсаха повисла окровавленной тряпкой, но он управлялся и левой, закрываясь клинком от выпадов противника. Отклонился, шагнул, увернулся и оба пропали из виду.
Я поняла, что забываю дышать, и сделала вдох.
Топор Фраго с влажным хрустом вошёл в спину незнакомого наёмника и застрял. Фраго тянул топорище, побурев от натуги, но лезвие увязло в рухнувшем теле. На руки ему упал молот, ломая кости и топорище, но Лайл — в одной рубашке, весь в крови, — ударил наискось, разваливая нападавшего надвое.
На Эдаро почти танцевальным шагом двинулся рослый копейщик. Эдаро, отступая, выждал до последнего мига — я опять перестала дышать от страха, — вильнул вбок, перехватил древко и дёрнул на себя. Наконечник вошёл в берёзу за его спиной, Эдаро змеино-стремительно метнулся вперёд, и из горла противника хлынуло тёмное.
Я выдохнула.
Свин достал металлический шарик, метнул, промахнулся, выхватил нож, но стрела ударилась ему в шею.
Вдох.
Незнакомец с длинными чёрными волосами уселся на снег и принялся деловито и сосредоточенно перевязывать обрубок руки.
Выдох.
Молот взметнулся над головой Редьки и подбросил к звёздному небу розовые комья, похожие на тряпки из чана красильщика.
Вдох.
Оставил схватку и поплёлся в мою сторону Пёс. Рухнул на колени, выронив кистень и зажимая ладонью рваную рану между плечом и шеей. Оттуда бил алый родничок, переливавшийся рубиновыми бликами в отсветах костра.
Выдох.
Подбежавший наёмник ударил Пса в спину, развернулся и напоролся животом на клинок Греты.
Вдох.
Где-то орали, словно от нестерпимой боли.
Выметнулся из теней хромавший Люци, его с рычанием преследовал наёмник, похожий на злобного вепря. У него была бритая голова и изогнутый меч вроде доэрганского ятагана; кожаная куртка с бесчисленными металлическими бляхами как будто светилась во мраке. Со лба свешивался лоскут кожи, и наёмник поправлял его ленивым движением, не обращая внимания на струящуюся по лицу кровь.
Люци оставалось жить всего ничего. Я огляделась, но не увидела никого, кто мог бы спасти его. Ох, боги…
Досчитав до двух — до трёх не хватило бы времени, — я выползла из-под ёлки. Ветка остро и больно чиркнула по щеке и сдёрнула капюшон. Побоявшись распрямиться во весь рост, я двинулась за Люци и наёмником, хотя желудок — и вслед за ним всё тело — содрогался от страха.
У костра на красном снегу лежал Райво. Я узнала его только по белым кудрям — лица не осталось.
Что-то свистнуло над головой, я упала на четвереньки и взглядом упёрлась в чужое копьё. Его владелец скорчился рядом, и кровь протопила снег до прошлогодней жухлой травы.
Пальцы коснулись холодного осклизлого древка, оно тяжело улеглось в ладони. Я не умела с ним управляться, я вообще никогда не касалась копий, но большого умения тут и не потребуется — наёмник, нависший над упавшим Люци, меня не видел. Раз-два-три, короткий замах и...
Я испугалась. Наконечник прошёл вскользь, погнув бляхи и распоров куртку на боку.
Древко вывернулось из рук и разлетелось деревянными брызгами, правую бровь обожгло. Я увидала оскаленные зубы и белые глаза, лезвие ятагана вспыхнуло перед самым моим носом.
Сталь ударилась о сталь, сыпанули искры. Джай оттолкнул меня к себе за спину, скалясь широко, весело и страшно.
— Надумала драться — не стой на месте. Сынок, хватит разлёживаться!
Но чужаков вдруг оказалось сразу трое. Первого Джай свалил рубящим ударом короткого меча. Второго ранил — тот согнулся пополам, ухватившись за бок.
Кистень третьего, размывшись в воздухе падающей звездой, врезался Джаю в грудь и уложил его на красный снег.
Люци закричал и отчаянно-точным ударом всадил длинный нож в шею врага. Кровь брызнула веером, окропила нас и Джая.
Я повалилась на колени рядом с ним и увидала, как на измятой груди поверх куртки проступает маслянисто блестящая кровь.
На ресницы что-то тяжело капало — наверное, с брови.
— Ты теперь хозяйка, — Джай сунул мне скользкую от крови рукоять. — Защищай её, слышишь?
— Кого — её? — переспросила я, но что-то — то ли толчок, то ли окрик, а, может, всё разом — подбросило меня на ноги.
Я не успела ни задуматься, ни удивиться. Блеснуло лезвие меча, нож в моей руке взлетел к нему навстречу, и меня опрокинуло тяжёлым ударом, но смертоносный клинок соскользнул в сторону.
В затылке вспыхнула тупая боль, в ухо будто плеснули калёного железа. На бесконечно долгий миг я ослепла и оглохла и провалилась в какую-то яму, не понимая даже — телом или сознанием.
Ухо горело, по шее текло горячее.
«Вставай!»
Так и не разобрав, чей это голос, я рывком поднялась; меня повело, пришлось опереться о липкий сосновый ствол. Люци, хромой и окровавленный, из последних сил сдерживал натиск мечника, а между тем к нам приближались ещё двое.
Джай заливал кровью вспаханный снег.
Рукоять ножа в правой ладони была тепла до живости.
В голове гудел набатный колокол. Я зажимала ухо и шею левой рукой, но сквозь пальцы текло и текло — как совсем недавно текло из шеи Пса.
Безликая тень — один только блеск железа, — широко замахнулась, и шипастое яблоко кистеня взмыло в воздух по крутой дуге.
Я моргнула.
Железный шар свалился медленно, точно продираясь сквозь густой студень. На плече человека раскрылась рана и потянулась вниз, словно трещина в древесине. Он упал лицом в снег, а Кот закрыл меня от боя. Оттеснил к стволу большой сосны, и там наклонился, отирая кровь и вглядываясь в рану.
— Не бойся. Обойдётся.
Я уцепилась за его рукав, едва не умерев от мысли, что он сейчас меня оставит. Изругала себя последними словами и разжала дрожащие пальцы, но Кот не исчезал, успокоительно держа ладонь на моём плече. Воздух вокруг нас подёрнулся дымкой марева, словно в сильную жару.
Противник Люци лежал на снегу у ног Дракона.
Эдаро склонился над Джаем.
За спиной у Карла поднималась стена огня.
Во рту стоял привкус соли и железа. Перед глазами мотались сгустки темноты, в ушах шумел морской прибой. Я трясла головой, силясь вытряхнуть его оттуда, и от этого снежно-кровавая земля под ногами вертелась и норовила взлететь.
И всё-таки взлетела. Стало темно.
…Когда я очнулась, был день — влажный, дымный и горький на вкус. Надо мной нависли яркие ветви молодых ёлочек и край плаща, растянутого на жердях. Рядом спал Дракон, от его спины шло тепло. Теплом веяло и от костра, над которым висел котелок; из-под крышки змеились струйки пара.
Я приподнялась на локтях, и в затылке колыхнулась боль. Мгновенно разгорелась, разрослась и обручем стиснула голову — почти по линии аккуратно наложенной повязки. Левое ухо под ней пекло, щипало и дёргало. Лоб над правым глазом словно нитками стянуло.
Я неуклюже села и огляделась. Справа простиралось промёрзшее болото с частоколом чахлых сосенок, слева поднимались в небо исполинские чёрные ели — почти как на Изнанке. Чуть в стороне дымил второй костёр, возле него под грудой одеял и плащей лежал Люци и ещё кто-то — вроде бы Джай. Там же сидели Карл и Грета — напротив друг друга, разделённые огнём. На краю леса Эдаро с каким-то ожесточением разрубал толстые ветки для костра, а больше никого не было.
И Кота тоже.
На меня накатил липкий ужас, сердце рванулось вниз, в бездонную черноту.
Дракон перевернулся на спину и что-то сказал. Я не поняла ни слова — то ли от того, что оглохла, то ли от того, что он говорил, почти не размыкая губ: всю правую половину лица перепахала длинная рваная рана. Она начиналась под волосами и тянулась вниз, до самого подбородка, сочась кровью через толстый слой серой мази.
Я молча моргала, и темнота поднималась к горлу. Дракон моё молчание истолковал правильно и успокоительно тронул за руку.
— Нет, что ты. Он где-то здесь. Сейчас придёт.
Холодный воздух хлынул в лёгкие, я шумно выдохнула и спросила:
— Больно?
Хотя, конечно, вопрос был глупее некуда.
— Бывало и хуже, — Дракон дёрнул щекой в подобии улыбки, но тут же зажмурился и тихо застонал.
Я неловко погладила его по плечу, он отмахнулся:
— Ничего, заживёт.
— А где остальные?
Дракон ответил не сразу, и по этой краткой тишине я и сама догадалась.
— Лайл и Свин помогли нам перебраться сюда. Потом уехали.
— А Джай? А Люци?
— У Люци рана лёгкая, заживёт быстро.
А про Джая ничего не сказал.
Эдаро заметил, что мы проснулись, воткнул топор в дерево и подошёл. Куртка на плече была разорвана и кое-как прихвачена нитками.
— Ну что, великий воин? — он бодро улыбнулся. — Будем складывать песнь о битве?
— Как я сидела под ёлкой, а затем схлопотала по уху? — уныло покривилась я, стараясь не шевелить головой. — Звучит не слишком героически.
— Это смотря как преподнести.
И они с Драконом почему-то переглянулись.
— К слову об ухе… — кашлянул Эдаро, и меня замутило.
— Что, напрочь? — неверяще прошептала я, дотрагиваясь до повязки.
— Нет, конечно. Но вообще…А спроси у Карла?
Я неуклюже поднялась и поплелась к другому костру, хотя и костёр, и лес чуточку покачивались перед глазами.
— Я подразумевал «потом», — уточнил Эдаро, догоняя меня парой длинных шагов. Однако убедился, что я не собираюсь падать, и вернулся к костру и котелку.
При моём появлении Грета встала и, чуть волоча правую ногу, пошла к лошадям, бродившим под деревьями. Карл, прижимавший к носу алый комок снега, кивнул мне, выражая разом и «Рад тебя видеть», и «Белка ты бестолковая, странно, что жива».
Я посмотрела на Люци. Он спал, и во сне казался ещё младше своих лет. Лицо у него было совсем серое, лежавшая поверх одеяла перевязанная рука походила на спелёнатую куклу.
Джай выглядел много хуже: лицо заострилось и стало как будто восковым, на лбу блестела испарина. Дышал он рвано и хрипло, и даже я, в таких делах вовсе не смыслившая, поняла: завтра для него не настанет.
…Следовало убить того, в куртке с заклёпками. Я должна была его убить.
— Лучше бы ты полежала, пока можно, — произнёс Кот за моей спиной.
Я обернулась к нему и испугалась: глубокие тени превращали глаза в ямы. Куртка на груди была распорота и больше не застёгивалась; на серой рубашке виднелось чёрное пятно, которое Кот прикрывал ладонью.
— Ты ранен? — промямлила я, прикипев взглядом к пятну.
Кот отмахнулся:
— Просто царапина. Больше куртку жаль.
Карл вздохнул чуть громче обычного и подбородком указал на другой костёр:
— Ложись спать.
— Дельная мысль, — согласился Кот.
Двигался он без привычной плавности, скованно и тяжело, что очевидно противоречило словам о «просто царапине».
— Не смертельно, — сказал мне Карл. — Всё заживёт.
И похлопал по лапнику рядом с собой:
— Покажи-ка остатки уха — надо проверить, кровит или нет. Залечить пока не получится.
— Остатки?
— Шучу. Иди сюда.
Мне остро хотелось к Коту, но я села рядом с Карлом, повернувшись к нему левым боком.
— Ну, везения у тебя однозначно больше, чем ума, — он принялся аккуратно разматывать льняную ленту на моей голове. — Только мочку отрезало. Со стороны почти не видно, никаких неудобств — разве что серьги носить затруднительно, но я не замечал, чтобы они тебе нравились.
Я вздохнула и потянулась почесать саднившую бровь.
— Не трогай, — Карл легонько шлёпнул меня по руке. — Ухом ты теперь в законного супруга, а бровью в… Словом, как Кот.
Я опять вздохнула.
— Значит, легко отделалась.
— Рад, что ты это понимаешь, — Карл глянул мне в глаза, отчего мне тут же захотелось зажмуриться. — Обычно сразу за ухом следует шея, и тело падает: иногда с головой, иногда — без, но в любом случае мёртвое.
Я сосредоточенно уставилась на свои ладони, липкие от засохшей крови.
— Я хочу, чтобы ты усвоила кое-что важное, — продолжал Карл так же размеренно, как снимал повязку. — Дома, за высоким забором, с добрыми соседями, с дядей и братом тебе не приходилось выбирать, а если и приходилось, то от твоих решений ничего не зависело. Но теперь зависит. Вступиться за Кьенделя или Нираю, побежать спасать Люци или ещё кого — это, конечно, правильно; всё как положено в сказках. Только нам и Кьендель, и Люци, и все прочие без надобности, а твою голову мы предпочли бы видеть у тебя на плечах. И, разумеется, я не рассчитываю, что ты перестанешь лезть в подобные истории. Просто прошу: впредь всякий раз вспоминай, что платить не тебе.
Я молчала. Потом спросила:
— С Котом… Это из-за меня?
Карл прикоснулся к уху чем-то жгучим — как будто кипятком брызнул, и я подскочила на месте, не удержав вопля.
— Ой, да ладно тебе, сейчас пройдёт, — он мягко надавил на шею, вынуждая показать затылок. — А тут просто ссадина, заживёт без следа, косу растить не помешает.
— Ты не ответил.
Холодная ладонь на затылке чуть потяжелела.
— Нет, ты здесь ни при чём, — ровно сказал Карл. — Подобное просто случается и всё. Нужно быть чрезвычайно удачливым, чтобы в такой заварухе вовсе не зацепило.
Да. Это из-за меня. Потому что я вылезла из-под ёлки и сунулась в круговерть мечей, копий и топоров.
— Голова болит? — спросил Карл, показывая, что этот разговор закончен. — Кружится?
— Немного.
— Тошнит?
— Малость.
На самом деле в голове у меня плыла и колыхалась серая каша с редкими вкраплениями связных мыслей, но жаловаться было глупо — всем вокруг приходилось хуже, чем мне.
Пока Карл накладывал новую повязку, я сидела, не шевелясь и блуждая взглядом вокруг себя. И только тогда заметила, что Старший ранен — бедро было обвязано куском бывшей рубашки.
— Тоже скажешь, что просто царапина?
— Всё намного лучше, чем могло быть, — Карл вытер руки и закинул в рот целую горсть сухих зеленоватых ягод. Я опознала болотную костянку — она притупляет боль, но ненадолго. Есть средства куда действеннее, но, видимо, все они закончились...
Я потрогала повязку и уставилась в небо. Тяжкое, серое, точно свитое из мокрых тряпок, оно накололось на верхушки елей и угрожающе просело — к ночи, наверное, заснежит.
Посчитала вдохи-выдохи и осмелилась спросить:
— А Джай…
На том смелость закончилась, горло перехватило. Я не хотела слышать правду.
— Пожилых лечить труднее, чем молодых, — сказал Карл.
— Требуется больше квельта?
Он посмотрел странно долгим взглядом, будто раздумывая.
— Вылечить колдовством можно лишь то, что срослось бы и само. У стариков обычно не срастается. — И пока я не спросила ещё, кивнул в сторону другого костра: — Гляди-ка, там еду выдают.
Я поняла, что следует уйти.
— Тебе принести?
— Заботливая какая, — хмыкнул Карл, откидываясь на лапник и укрываясь плащом. — Не упади по пути и будет с тебя.
Я не упала. Доплелась обратно и тяжело плюхнулась поближе к огню, хотя больше всего на свете мне хотелось улечься под плащом возле Кота и крепко-крепко зажмуриться. А когда открою глаза, Охотники, Джай, Люци и все остальные будут здоровы и невредимы, и я пойму, что всё нынешнее — от кроваво-стальной ночи до горько-серого дня — просто страшный сон...
— Держи, — Эдаро подал мне горячую миску. От неё уютно пахло сыром и укропом, но есть совсем не хотелось.
Зато Дракон вздохнул и покосился на похлёбку с тоской и завистью.
— Могу налить так, чтоб жевать не пришлось, — предложил Эдаро.
Дракон отмахнулся и потянулся к кружке, стоявшей у огня.
— А ты съешь хотя бы половину, — велел мне Эдаро. Подхватил другую миску и понёс её к Карлу.
Я для вида поболтала ложкой в похлёбке, но сама могла думать только про Кота — про его страшноватые бледность и неподвижность.
— Кто были те люди? — не вытерпела я, хотя понимала: требовать ответа от измотанных и раненых Охотников неправильно.
— Наёмники, — сказал Кот, не открывая глаз. — Им заплатил либо йалтавар Гортский, либо элтебер Омурский — зависит от того, чьё железо лежало в Йарсовых повозках.
Я молча хмурилась, пытаясь сладить со своими простоквашными мозгами, и Кот пояснил:
— В обозе рассуждали, что Горт с Омуром снова в ссоре. Йарсу, очевидно, вёз оружие для кого-то из них, но второй этому не обрадовался. Из Сканды прямая дорога на оба города, и потому не угадаешь, чьи слуги должны были встречать Йарсу. Но слуги эти теперь не дождутся, поскольку второй сосед оказался расторопнее.
Я рассеянно понаблюдала, как похлёбка стекает с ложки, и подобралась к неприятному выводу.
— Так ведь за нами придут?
— Некому приходить, — сухо ответил Кот. — По крайней мере, в ближайшее время. Но рассиживаться нельзя, утром надо ехать дальше, к городу, а там — обходить десятой дорогой людей с гербом-вороном и с гербом-лилией. Ну, и никогда не поминать случившееся вслух.
Подошла Грета, всё такая же молчаливая. Села с другой стороны костра и принялась за еду: аккуратно, но быстро, словно поскорее хотела избавиться от нашего — или моего? — присутствия.
Я не знала, правду она сказала обозникам или нет, но с того вечера она больше не смотрела ни на меня, ни на Охотников — в особенности на Карла. Но хорошо, что осталась теперь: без неё Эдаро, пусть и пострадавшему меньше всех, было бы не управиться с ранеными.
У соседнего костра застонал и заворочался Люци. Неловким движением сел и какое-то время плутал соловыми глазами по нашей крохотной стоянке. Джая отчего-то увидал последним, и, выпроставшись из-под плаща и одеяла, подполз к нему.
— Отец? Отец, ты спишь?
Дракон застыл, сгорбившись. Костяшки пальцев, обнимавших кружку, побелели.
Эдаро, наблюдавший за котелком, в котором снова что-то булькало, сыпанул в кипящую воду две горсти сушёной травы.
Грета поставила пустую миску в снег и подошла к Люци.
— Он спит. И ты зря проснулся.
Я тоже встала и подошла — сама не зная, зачем.
— Что с ним? — Люци обратил к нам бледное лицо.
— Сломаны рёбра, помяты лёгкие и печень, — наёмница не выбирала слов.
— Всё будет хорошо, — пробормотала я, садясь рядом.
— Он умрёт? — Люци не сводил взгляда с Греты, и в глазах его мешались ужас и мольба.
— К утру.
Он уронил лицо в ладони и застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Я хотела сказать, что Карл и Кот непременно вылечат Джая — нужно только дать им немного времени, но… Это была неправда.
Люци вдруг завалился вбок, обнял меня здоровой рукой и, вжавшись лбом в моё плечо, расплакался. Я нелепо застыла, бормоча что-то невнятно-утешительное и изо всех сил стараясь не разреветься.
— Держи-ка, — Эдаро мягко отстранил его и сунул в дрожащие руки кружку со сладким запахом нардума. Мне махнул через плечо на оставленный костёр: иди, нечего тебе здесь делать.
И я ушла.
Остановилась на краешке тепла и какое-то время таращилась в огонь, сживаясь с очередной смертью.
— Поспи ещё немного, — тихо посоветовал Кот, не поворачивая головы.
— Это что-то исправит?
— Твоё самочувствие.
Он, конечно, был прав, но внутри у меня мела вьюга — она не позволила бы мне уснуть. И потому я спросила:
— Можно к тебе?
Вместо ответа Кот чуть подвинулся и приподнял локоть, открывая бок. И я угнездилась рядом, под уютной тяжестью руки; различила приглушённое биение сердца, вслушалась в ровное дыхание и задышала вместе с ним, украдкой признаваясь себе, что нет ничего важнее этого дыхания и этого биения… И на том провалилась в мягкую сонную яму.
…Бездонное небо стыло стеклянной чернотой — ни луны, ни звёзд. Полянка, освещённая кострами, плыла сквозь ночь, словно плот, и за краем этого плота колыхалось смоляное небытие.
Все спали, одна Грета сидела у второго костра — недвижимая, точно изваяние. Огонь освещал усталое строгое лицо с ясными чёткими чертами и бликовал на обнажённом клинке, лежавшем у ног наёмницы.
Поразмыслив, я решилась подойти.
— Спасибо.
Грета повернулась, смерила меня неспешным взглядом.
— Не обольщайся. Я сказала бы правду, если бы не знала наверняка, что твой приятель потом сломает мне шею.
Ага. Ясно. Что ж неясного...
— За то, что осталась, — выдавила я.
— А тут ты ни при чём. И благодарить тебе меня не за что.
Я переступила с ноги на ногу, проглотила оставшиеся слова и предложила:
— Ты отдохнёшь, может? Я посижу.
Грета снова глянула в упор — на сей раз ещё медлительней и холодней.
— По-моему, обычно это тебе не доверяют.
На самом деле, мне не доверяют вообще ничего, но оно и правильно.
— Сейчас у них нет выбора.
Наёмница угрюмо хмыкнула и улеглась где сидела, с головой укрывшись плащом.
Я постояла, озирая других спящих: измотанный Карл, повернувшийся спиной к огню, Люци, неподвижный от нардума, и восковой Джай. Подбросила веток в костёр и села, чувствуя, как накатывает запоздалое сожаление — я не выносила одиночества и в лучшие-то времена, а уж теперь... Трещало дерево в огне, ухал филин и где-то вдали жаловались на судьбу волки. Ельник застыл чёрной стеной, придавленной крышей беззвёздного неба, и мне казалось, что мы все очутились в орсаге из древних легенд: вот-вот придут боги, и проси у них чего хочешь — всё одно откажут…
— Алиса.
Не то вздох, не то стон. Я сперва решила, что мне почудилось, но потом заметила движение — Джай слабо шевельнулся.
— Как ты? — я подобралась вплотную.
— Умираю.
— Глупости! — шёпотом возмутилась я. — Ты обязательно поправишься. Завтра Карл и Кот...
— У меня нет времени до завтра, славная девочка, — он легонько сжал мою ладонь ледяными пальцами. — Дай попить.
Я осторожно напоила его и укутала поплотнее. Джай закрыл глаза, вздохнул.
— Я понимал, что так будет. Все наёмники верят: всерьёз попрощаться с жизнью, но уцелеть можно лишь четырежды. А если пришлось выйти на дорогу в пятый раз — значит, Смерть тебя зовёт. О ней говорят «Безликая», но те, кто служат ей и удаче, верят, что Тассе-Каан очень красива. И я гляжу на тебя, и думаю, что это правда.
Джай примолк, собираясь с силами. Дыхание его шелестело в тишине — словно мотылёк, бьющийся крыльями об оконное стекло.
— Как Люци?
Вместе с вопросом из уголка губ соскользнул тёмный сгусток крови.
— Ранен, но совсем чуть-чуть, — собственный голос показался мне чужим. — Разбудить?
— Не нужно. Не хочу, чтобы он запомнил меня таким.
С неба посыпались крупные хлопья снега. Они выпадали из темноты, ложились на плащи и одеяла и таяли над костром. Я стряхивала снежинки с Джаевых волос и вспоминала другую такую же ночь и другой снегопад. Зажмуривалась и глотала слёзы.
— Ты ведь соврала мне, верно? О матери?
Я кивнула. В горле ворочался острый комок. Больше всего на свете я боялась расплакаться и этим всё испортить.
— Так и знал, — Джай улыбнулся. — Дочка Ингер, значит?
— Да.
Его улыбка сделалась совсем светла — живые так и не улыбаются, наверное.
— Прости, я…
— Да что уж там, — Джай хмыкнул. — С такой роднёй я тоже врал бы всем напропалую.
На белых губах запузырилась кровь и тонкой ниточкой потянулась по подбородку.
— Я очень рад. Рад, что не все истории заканчиваются так...
— Может, разбудить кого-нибудь? — я стёрла кровь рукавом и оглянулась на спящих Охотников.
— Не нужно, — Джай удержал мою руку. — При женщине умирать не так страшно — вы светлее нас, мужчин. Послушай... Я дал тебе нож, помнишь?
Я утвердительно потрясла головой, стряхивая слёзы с ресниц.
— Принести?
— Нет. Он говорил с тобой?
Я недоумённо нахмурилась.
— Он… что?
— Ты слышала голос? Он помог тебе?
Я не знала, было ли это голосом, но знала, что нипочём не сумела бы вовремя подставить лезвие под чужой клинок, тем самым обменяв кусочек уха на жизнь.
— Это кадар, — сказал Джай. — Теперь он твой.
— Но я не…
— Спроси своих друзей. А нет, так он сам объяснится.
Джай сглотнул и содрогнулся всем телом, но продолжил:
— В руки его никому не давай. Потерять не бойся — его не потеряешь.
Я совсем не представляла, о чём речь, но покладисто кивнула.
— А как же Люци?
Джай двинул головой — не то возражая, не то от боли.
— Я хочу, чтобы Люци вернулся домой и вёл мирную жизнь. Ему нечего делать на дороге. Тебе тоже, но, думается, тебя не спрашивали.
— По-моему, самое время его разбудить и...
— Утром скажешь. Передашь мои слова.
И надолго замолк.
Я сидела рядом, прокусив щёку изнутри до крови: только не расплакаться, только не расплакаться…
Слабое дыхание Джая развеивалось серебристым паром. Алесардовы руки были холоднее льда. Жизнь гасла в светлых глазах, и почти не билась жилка на запястье — знакомом и незнакомом, родном и чужом... И когда я уже вовсе перестала понимать, кто из них умирает, Джай посмотрел на меня.
— А теперь спой мне, пожалуйста.
В его зрачках не отражался костёр. Там отражалась что-то другое.
Я не посмела возразить или отказать. Стёрла с лица замерзающие слёзы и тихонько запела.
Как забрезжит рассвет, ты уже не услышишь мой голос.
Ты же знала всегда, я уйду, стоит ветру дозваться.
Мы за счастие быть так отчаянно вместе боролись,
Но однажды с уже обретённым придётся расстаться.
Эта песня едва ли была знакома Джаю, но я не сомневалась, что он непременно поймёт, о ком она. Я-то поняла — пусть и совсем недавно.
И дорога летит, и торопится конь,
И всегда впереди меня ждут чудеса.
Но куда бы ни шёл, я иду посолонь,
Ведь горячее солнце — твои золотые глаза.
И кто её придумал — тоже теперь знала. И даже почти примирилась с тем, что он ничего мне не рассказал: всё-таки иные истории не помещаются в слова.
Как погаснет закат, я открою ворота и двери,
Там дрожат за окном слабым пламенем старые свечи.
За усталой спиной Тайе-Лару хранит твою веру,
Тайе-Лару хранит твою веру в сегодняшний вечер.
Ночь закручивалась водоворотом.
Я закрыла глаза — знала, что если буду смотреть, то непременно увижу её.
Самую красивую из богов.
Самую страшную.
Самую милосердную.
И как солнечный свет засияет твой взгляд,
И тепло твоих рук не подпустит беду.
Ведь приятней дорог возвращаться назад...
Но когда позовёт меня ветер — я снова уйду.*
Все звуки исчезли, ночь загустела.
За моей спиной стояла Смерть.
— Лёгкой дороги и крепкого Моста. Пожалуйста.
Снег на руке, которую я держала, больше не таял.
…А потом случилось утро, и первым проснулся Люци. Увидел Джая, окостенел лицом и тихо завыл-заплакал, обхватив тело отца поперёк груди.
Поднялся Карл и вскочил Эдаро, а я трусливо улизнула прочь от костра, мёртвого Джая и живого Люци. Вытряхнула из сумки спрятанный кем-то нож и сбежала в тень старых елей.
Зажав в ладони светляк, пробралась на край болота, села на кочку и покрутила в руках сомнительное наследство. Ножны были заурядные — из чуть потёртой свиной кожи с медными заклёпками; извлечённый из них нож тоже выглядел обыкновенно: слегка изогнутое широкое лезвие с радужными разводами и резная деревянная рукоять с навершием из меди — хорошая, надёжная и довольно дорогая вещь, но не более того.
Я огляделась кругом: лесная чернота и тоненькая, едва заметная розовая полоска в небе над болотом. Подёргала упавшую на лоб прядь, вздохнула. Я чувствовала себя очень глупо, но это чувство странно успокаивало: Джай и Люци остались по другую его сторону, а здесь были только я да моя нелепая растерянность.
Я встала, походила вокруг кочки и решилась легонько постучать ногтем по навершию.
— Гм… Вы вроде говорящий?
«Говорящий, но дверь не открою — можешь не стучать».
Я вздрогнула и выронила нож в снег.
«Но моя задача не трепаться, а защищать тебя. Делать же это проще, когда я нахожусь в руках хозяина... Ну, теперь хозяйки».
У голоса не было громкости, но он казался тихим. У него не было выражения, но я различила язвительную насмешку.
— Извините, — я опасливо, двумя пальцами извлекла нож из сугроба.
«Можно про себя».
— Хорошо.
«Про себя — это когда другим не слышно».
Я фыркнула, пряча неловкость.
«Кто вы?»
«Кадар».
Я наконец уразумела, что требуется, и спросила-подумала: «Что такое кадар?»
«Оружие. Слуга. Вещь».
«И что я должна делать?»
«Радоваться свалившейся удаче».
— Боюсь, не сумею воспользоваться… — промямлила я вслух.
Боги, с ножом ведь разговариваю. А если просто с голосом в голове? Как Линс-дурачок — тот тоже всех уверял, будто голоса велят ботву репы воровать.
«Не бойся, это не помешательство».
Ага, все сумасшедшие так заявляют.
Пересилив себя, я взялась за рукоять как полагается. Она улеглась в ладонь удивительно удобно — словно под меня делалась.
«Как к вам… к тебе обращаться?»
«Как захочешь».
«А имя? У тебя ведь есть имя?»
«Было. Но о нём обычно не спрашивают».
«Почему?»
Он долго помолчал, но всё-таки ответил:
«Когда я был человеком, меня звали Валиром».
Я покрылась гусиной кожей и невольно клацнула зубами.
— Когда ты был…человеком?
«Примерно сотню лет назад».
Вот Темнота! Я боролась с желанием зашвырнуть нож куда подальше и никогда к нему не прикасаться.
«Кадары редки и страшно дороги», — заметил тот, кто назвался Валиром.
Да и штирр с ними! Мне такого не надо.
«Думаешь, Джай перед смертью решил подбросить тебе нечто непотребное?»
Я медлила с ответом.
«Так, может, не будем делать скоропалительных выводов? Я объяснюсь, ты выслушаешь, а уж после решишь?»
Меня царапнула тошная жуть. Хотелось оставить кадар воткнутым в пень и бежать к Охотникам — уж при них-то со мной ничего не случится.
«Я должен только предупреждать об опасности и помогать в бою. Ничего более».
Где-то в кронах деревьев хрипло каркал ворон. Из темноты медленно проступали очертания болотных сосенок.
— Откуда мне знать, что ты не лжёшь?
«Можешь спросить своих спутников. Разумеется, не исключено, что они предложат меня выбросить или продать, но это мы обсудим».
— Ты уверяешь, что безопасен. С чего бы им от тебя избавляться?
«Для начала, их непременно смутит, что ты болтаешь вслух с невидимым собеседником».
Я поджала губы. Пожалуй, Валир мне не слишком нравился.
«…Но потом они расскажут тебе, что ныне кадары уже не создают — после войны это колдовство оказалось под запретом. Однако когда-то давно они были… не то чтобы распространены, но в ходу, поскольку их пользу для владельца трудно переоценить».
«И почему же их запретили создавать?»
«Ну, по правде сказать, колдовство из сомнительных. Душу заточали в предмет, и она обитала в нём, пока предмет не разрушится или пока её не отпустит маг, произносивший заклятие. Но маги смертны, а вещи-кадары обретают особую прочность и порче почти не подвержены».
А?! Души, заточённые в ножах?
«Обычно к такому приговаривались за тяжкие преступления».
«И тебя тоже? За преступление?»
«Мой палач посчитал так, — уклончиво ответил Валир. — Но любой подтвердит: кадар не способен предать хозяина. По-моему, этого достаточно, чтобы ты не оставляла меня воткнутым в пень».
Я вздрогнула.
«Ты читаешь мысли?»
«Поделиться своими наблюдениями мне всё равно не с кем. Единственный человек, с которым я могу разговаривать — это хозяин».
Штирр побери... Джай, ну зачем?
«Джай был прав: я нужен тебе. Например, сейчас я предупрежу, что сюда идёт Карл».
Мгновением позже Старший и правда возник из темноты и накрыл ладонью светляк, лежавший на пне.
— Белка, бродить по здешнему лесу со светом — затея не из разумных.
От мягкости его голоса мне сделалось не по себе: Карл обычно так не разговаривал. Его, кажется, тревожило, что Джай умер, а я в одиночестве болтаюсь по безлюдному лесу, но я не знала, как объяснить, в чём дело. Поэтому просто спросила:
— Карл, а что такое кадар?
Он посмотрел на меня.
Перевёл взгляд на нож в моей руке.
— О, боги...
Глава 32. Сканда
Константин
Проснувшись от духоты жарко натопленной комнаты, я обнаружил боль в груди, ощущение песка во рту, провал в памяти и... Алису. Она спала, уложив горячую щёку мне на сгиб локтя и свесив ноги с кровати — как сидела, так и заснула. Повязки на голове уже не было, хотя в моём последнем воспоминании она, определённо, присутствовала.
В камине, выложенном печным камнем, исходила жаром высокая груда красных углей — кто-то напихал дров от души. Со стены пялилась блёклая намалёванная морда вроде львиной или свиной — видать, хозяева как-то давненько решили украсить комнату, но не преуспели. В щель между затворёнными ставнями сочился бледненький дневной свет и долетали звуки шумной улицы: далёкие выкрики торговой площади, собачий лай, стук топора и под самыми окнами — женский смех. По нему я угадал присутствие Эдаро: по-моему, так смеялись только при нём.
Мне не хотелось тревожить Алису, но спина затекла и разнылась, а губы спеклись от жажды. Я осторожно пошевелился, и боль раскатилась жаркой волной — от груди во все стороны, от макушки до пят. Подавив вырвавшийся стон-хрип, я выровнял сбившееся дыхание и покосился на девушку. Она глубоко вздохнула, но не проснулась.
Сдвинул одеяло и потрогал плотную повязку, наложенную поперёк груди. Раной под ней я обзавёлся по непростительной глупости: увидел Алису, сплошь залитую кровью, испугался, что это — раскроенное горло и последние вздохи, неудачно сместил магический щит и схлопотал удар по касательной — хорошо, не глубже, а не то запихивал бы Карл мои лёгкие обратно. Но, что более вероятно, похоронили бы меня вместе с Джаем под курганом из камней…
Я пошарил в уме, собирая воспоминания: утро Джаевой смерти, дорога через ельник — тихо, быстро, озираясь, — и перекрёсток с новеньким алтарём Шестерых. Блестящие колокольчики звенели на ветру, а Карл сказал Люци: «Мстить некому, виноватых нет. И поступи так, как просил отец». На том они с Гретой уехали по дороге на Ласпи — там жила старшая дочь Джая. Отпускать мальчишку одного было нельзя, но Грета обещалась сопроводить его до родни. Я только тогда понял, почему наёмница вообще осталась.
Мы к вечеру добрались до Алхо; нашли постоялый двор, и Эдаро вроде бы шутил о клопах, а потом... Потом я очнулся. И, разумеется, об этом следовало беспокоиться, но Алисино тепло согревало бок, и все прочие мысли и ощущения теряли цвет и остроту.
Тихо скрипнула дверь, и через высокий порог шагнул Карл. При виде меня широко улыбнулся, но даже в сумраке закрытых окно было заметно, до чего он бледный и усталый.
Глянул на Алису и облокотился о спинку кровати.
— Мне любопытно: существуют ли обстоятельства, которые ты не сумел бы обернуть себе на пользу?
— А что я обернул сейчас? — просипел я. Сухой язык царапал нёбо.
— Ты мастерски изобразил тяжело раненого. Пожалуй, чересчур убедительно.
Алиса вздохнула и приподняла голову, показывая наспанную ярко-розовую щёку с отпечатками прядей волос. Медленно моргнула, распрямилась и тут же схватилась за затылок.
— А я предупреждал, — укорил Карл. — Заснёшь креветкой — шея заболит.
Алиса, ещё сонно щурясь, смотрела на меня, и вид у неё был немного испуганный.
— Ты как?
— Жив, — заверил я.
Карл старательно сохранял серьёзное выражение лица.
Она окончательно растерялась:
— Хорошо.
— Попроси Эдаро, чтобы принёс поесть, — милосердно подсказал Старший, и Алиса немедленно улизнула.
Карл открыл ставни, впуская в комнату серый зимний свет. Налил воды из кувшина, протянул мне кружку и, сев на край кровати, взялся за моё запястье.
— С чего меня так? — спросил я, осушив кружку в два глотка.
— От избытка дурости, разумеется.
Карл помолчал, отсчитывая удары сердца, и убедившись, что оно бьётся как надо, пояснил:
— Мы добрались до города, ты был бодр и говорлив, а потом Эдаро нашёл тебя на полу. И хорошо, что Эдаро, а не кое-кто другой...
— Насколько всё плохо?
— Не настолько, как могло бы. — Холодные пальцы прошлись под краем челюсти, больно надавили под подбородком. — Я молчу о том, как тебя ранило…
— По глупости. Я понимаю.
— Но ты ни сам не лечился, ни мне толком не показался. Теперь там весьма неприятное воспаление, а ночь ты провалялся с жаром.
— Я…
— Напрочь растерял самообладание и идёшь на поводу у чувств, а в наших обстоятельствах это прямая дорога в мертвецы.
— В счастливые мертвецы, — буркнул я.
— Ну, если ты так настаиваешь… — Карл лениво потянулся за подушкой.
— Ладно, признаю: дурак.
— Прибавь «Больше не буду», и я пойму, что вы с Алисой похожи гораздо сильнее, чем мне казалось.
Он вроде шутил, но что-то было не так. Я не обладал даром слышать, но понять, что Старший недоговаривает, всё-таки мог. Для начала решил проверить самое нехорошее:
— Как Дракон?
— Подцепил какую-то заразу, — вздохнул Карл. — Ест жидкую кашу и ругается. Но невнятно.
В коридоре послышались лёгкие Эдаровы шаги. Он осторожно вплыл в комнату, торжественно неся поднос, уставленный плошками и кружками. Вкусно запахло свежим хлебом.
Я непроизвольно скользнул взглядом к закрывшейся двери. Эдаро заметил и насмешливо сощурился:
— Раз уж ты больше не при смерти, она не придёт — и не надейся.
— А я разве был при смерти?
— Нет, — Карл с интересом проследил за подносом. — Но это мы знали, а вот Алиса не верила — со вчерашнего дня сидела тут, как пришитая.
От такого хотелось улыбаться, но при тайле, конечно, не следовало.
— …И, послушай, она ведь упрямее целого козьего стада — что-то невообразимое. Подумай об этом.
В последнее время он часто повторял это «подумай» применительно к Алисе. Пока что в шутку, но однажды скажет всерьёз. Однако думать уже было не о чем — о себе я всё знал.
Эдаро опустил поднос на широкий подоконник и сунул мне в руки липовую миску с бледно-серой жидкой кашей.
— Это потому что ты раненый, — объяснил он в ответ на мой оторопелый взгляд.
— Так не в ногу же, — я поднял глаза от миски. — Встать и добраться до тебя я сумею.
— Да ты попробуй, — Эдаро попятился к окну.
— Добраться?
— Кашу. Она вкусная, хоть и мерзкая на вид.
Тут он не соврал — толокняная каша и правда оказалась удивительно хороша, в ней даже обнаружились ягоды: клюква и черника. Я ел, стараясь не торопиться и не капать на одеяло.
— Мы здесь надолго?
— Зависит от тебя — как поправишься. Ну, и как у Дракона дела пойдут.
Внизу, в зале, что-то загрохотало и понёсся крик на два голоса:
— ...огрызок волчий! Чтоб тебя, бездельника, ослепило!
— …мать твою! Куда ставишь?!
Карл развёл руками: не могу колдовать. Я прислушался к своим ощущениям и, пристроив миску на колени, сплёл заклинание, крадущее звуки. Оно медленно опустилось на пол, приглушая шум, словно туман.
Карл посмотрел внимательно и задумчиво.
— Есть силы?
Я пожал плечами: как видишь. Хотя, конечно, следовало удивляться: сперва я потратился весь, до дна и дальше, потом не слишком хорошо спал, не очень-то много ел, а в придачу рухнул в обморок и валялся в бреду и жару… По всем признакам в смысле колдовства я должен быть бесполезнее котёнка.
Эдаро, высматривая невесть что за замёрзшим окном, потихоньку поедал небольшие пирожки, сложенные горкой на блюде.
— Что кадар? — спросил я, зачерпывая очередную ложку каши.
— Дракону он не нравится, — ответил Карл. — А Эдаро его присвоил.
— И уже вернул, — откликнулся Эдаро. — Нельзя же было давать Алисе в руки невесть что, правильно?
— Ах, какая заботливость, — насмешливо протянул Карл.
— Не оправдал твоих ожиданий, да? — предположил я.
Эдаро улыбнулся:
— Сам не знаю, чего ждал. Чудес, наверное, каких-то, а он точно… деревянный. Спросишь — ответит, не спросишь — молчит. И больше ничего. Ну, разве что ощущение голоса в голове неприятное.
— И что голос тебе рассказал?
— Звали его Валир Карху, в кадар угодил перед самой войной.
— За что?
— «Занял не ту сторону».
— Словом, ничего необычного, — подытожил Карл, продолжая разговор, начатый ещё в утро появления ножа. — Всё, что я читал и слышал о кадарах, приблизительно так и звучит — в то время действительно многие избавлялись от врагов подобным образом.
— Но ты ведь понимаешь, что в ноже он очутился не за избыток доброты и благородства? — рассуждать с кашей во рту было трудно, но я старался.
— Понимаю. А ещё я понимаю, что Алиса уцелела лишь благодаря Джаю и кадару. Мы не успевали.
Я молчал, принимая его правоту.
— Чтобы представлять опасность, нужно чего-то хотеть, иметь некую собственную цель, — продолжал Карл. — Но кадары хотеть не могут. Они вообще ничего не могут, кроме как служить владельцу. Да и не следует забывать, что сам способ создания кадара исключает возможность причинения вреда хозяину.
— А ты знаешь его, этот способ? — мрачно уточнил я.
— Наслышан, — кивнул Карл. — Сейчас за такое объявят лаярре, но сейчас кадары и не сотворяют. А в истории нет ни одного случая, когда бы кадар навредил хозяину. Они, говорят, и у королевской семьи есть.
Я поморщился.
— И всё равно я не хочу, чтобы у Алисы остался предмет, который…
— Который может научить её плохому? — весело ухмыльнулся Старший.
Звучало глупо, но было правдой.
— Уж если мы не научили, то бояться ножа незачем, — сказал Карл.
— Но ругается-то она будь здоров, — хмыкнул Эдаро.
— Справедливости ради — Алиса умела ещё до нас, — усмехнулся я, отставляя миску.
— Если появится странности, мы заметим, — заверил Карл. — Уж если что по ней и понятно — это когда что-то идёт не так. Как начнёт ходячее несчастье рассуждать о кровавом колдовстве и дверях в Темноту, так сразу нож изымем.
Старший был прав со всех сторон. К кадару не стоило относиться как к человеку: он — оружие, наделённое способностью и обязанностью предупреждать владельца об опасности и руководить его действиями в бою — не больше и не меньше. Я бы радовался, достанься подобная вещь мне или кому-то из тайле, но досталась она не нам.
— Ты посмотри на Алису: неприятности всей округи непременно будут её, — поддержал Карла Эдаро. — И даже сторожевые колокольчики не помогли. А нож защитит — пускай не от всего, но хотя бы от насильника или грабителя. А то, может, и стражника — с законом у неё не ладится.
Я молчал. Понимал, о чём они говорят, но согласиться не получалось. Порылся в собственных чувствах и признал, что причина, пожалуй, не из разумных: мне попросту не нравился тот тёмный извращённый путь, по которому шли создатели кадаров.
— Алисина голова всё ещё при ней, — настойчиво повторил Карл. — По-моему, это лучшее доказательство. Да и Джай не производил впечатления человека, который мог отдать Алисе что-то… не то.
— Так и оставил бы сыну.
— Ну, будем честны: у мальчишки следовало изъять любые острые предметы. Кадар — защита, но не дополнительные мозги, а Люци требуются как раз они. Алисе, конечно, тоже хорошо бы, но... Эдаро, а ты куда?
Эдаро, почти добравшийся до двери, замер.
— У меня дела.
— И как дела выглядят? — осведомился Карл. — Рыженькая или чёрненькая?
— В пятнышко или в полоску? — прибавил я.
Эдаро только шумно вздохнул с порога.
— Убедись, что она либо человек, либо кошка, а не что-то среднее, — сказал Карл, уже не вполне шутя. — И к ночи чтоб вернулся.
Потом доел пирожки, оставив мне жалкие два, и, пока я гневно хмурился, напихал в камин очередную груду дров толщиной с ногу.
— Спи, а вечером перевяжу. Может, и поколдуем — тогда совсем хорошо будет.
Глаза Старшего тонули в тенях, а об заострившиеся скулы можно было порезаться — словом, как раз колдовства ему и не хватало, чтобы очутиться в обмороке на соседней кровати.
— Посмотрим, — откликнулся я.
Карл ушёл, я уставился в потолок. Спать не хотелось, но в полезности прогулок я здорово сомневался. Со стоном влез в рубашку и попытался дотянуться до сундука прямо с кровати, но чуть не подох от боли. Слез на холодный пол, покопался в вещах и извлёк книгу с доэрганскими сказками. Книга изрядно обтрепалась, разбухла от сырости и покрылась пятнами, и мне даже жаль её стало: не заслужила она такого. Устроился на кровати и погрузился в чтение.
Со страниц пролились чёрные скалы на краю белой пустыни, сияющие стены соляного дворца, караваны медлительных верблюдов, алые шатры доэрганских войск, стеклянные башни с красавицами и прочие южные чудеса. Я провалился в них, то ли зачитавшись, то ли попросту уснув, и какое-то время, определённо, пробыл вне комнаты. Во всяком случае, когда дверь едва-едва приотворилась, я вздрогнул.
В щели, как луна из-за туч, появилась половинка Алисиного лица. Я услышал слова «Эдаро» и «одеяло». Вопросительно приподнял брови, и она повторила смелее:
— Эдаро попросил принести тебе второе одеяло.
Молодец какой.
— Да, мёрзну очень, — я подтянул повыше сброшенное от жары лоскутное покрывало. — Он уже вернулся?
Алиса утвердительно дёрнула подбородком. Опасливо приблизилась, расстелила одеяло поверх первого и попятилась было к двери, но я поймал её за руку:
— Подожди.
Она шумно вздохнула и уставилась себе под ноги.
— Посиди со мной, — попросил я. — Пожалуйста.
Алиса снова вздохнула и по-сиротски устроилась на самом краешке кровати. Боги, ну что не так? Совсем недавно ведь рядом спала!
Однако свою ладонь из моей она не убирала, и я почувствовал себя почти здоровым. Сидела, рассматривая ворсинки на не единожды штопанном одеяле, и сосредоточенно хмурилась, должно быть, выискивая повод нарушить тишину. На правой брови белел короткий шрам — такой не убрать без следа даже при большом старании. Других перемен я не отыскал — ни грусти, ни чрезмерной задумчивости; как-то обошлась она внутри себя с Джаевой смертью — и прочими смертями.
— Как ухо? — спросил я.
Алиса отмахнулась:
— Ничего страшного, Карл почти сразу заживил. Сказал, чтобы хоть я не ныла.
— Дай-ка посмотрю, — я осторожно потянул её за локоть и отодвинул короткие пряди волос. Алиса затаила дыхание, и от этого я ощутил себя кем-то вроде волка из сказки: «Наклонись поближе, ягнёночек, плохо тебя вижу».
Ухо было розовое и аккуратное, но мочки теперь не хватало, и по нижнему краю краснел свежий шрам. Росчерк глубокой царапины виднелся и на шее, и внутри меня колыхнулся холодок: ещё бы чуть-чуть и…
— Карл обещал потом сделать красивее, — пробормотала Алиса, кошачьим движением выскальзывая из-под моей руки. — Вернее… он сказал, что ты сделаешь.
— Обязательно, — кивнул я. И, пока она не собралась уходить, придумал способ задержать её подольше:
— Почитай мне?
— А? — Алиса удивлённо вскинула голову.
— Могу я на правах раненого просить о странном?
Она глянула озадаченно, но кивнула:
— Можешь.
Взяла книгу и зашелестела страницами, сдувая со лба рассыпавшиеся пряди волос. Чуть нахмурилась, всматриваясь в слова и рисунки, чем-то увлеклась и наконец постепенно расслабилась и села свободнее.
— Что читать?
— На твой выбор.
— Тогда вот — «Легенда о вышивальщице Лиэт и апельсиновом древе».
— А она хорошо заканчивается? — сощурился я. — А то мне нельзя расстраиваться.
Алиса уютно фыркнула:
— Не начнём читать — не узнаем.
— А как же ты её выбрала?
— По картинке. Гляди, такая красота.
Она показала разворот с рисунком: красное закатное небо, резные чёрные башни доэрганского города и белое дерево, а под ним — тоненькая девичья фигурка. Рисунок был хорош, но я посмотрел лишь мельком. Отблески из камина падали на Алису сбоку, и оттого она как будто лучилась мягким золотым светом — стократ красивее книжных деревьев и девиц.
— Завораживает, — признал я.
Чуть подвинулся, и Алиса устроилась на одеяле, подобрав ноги в Эдаровых шерстяных носках, которые были ей непомерно велики. У неё имелись собственные — если, конечно, не потеряла, — но отчего-то в том, что касалось тепла, Алиса тяготела именно к нашим вещам.
— Многие столетия назад, когда Бирюзовое море ещё не подступило к Хрустальным скалам, а на месте Мраморной пустыни благоухали сады, два великих народа во всём спорили между собою. Кадиссцы были сильны, свирепы и многочисленны, а линарцы славились как искусные мастера, чьим произведениям не сыскалось бы равных в целом свете. Кадиссцы считали линарцев изнеженными и ленивыми, а линарцы звали кадиссцев дикарями. Долгая война между ними закончилась поражением линарского государя, и прекрасный Магареш, слава о чудесах которого докатилась до самых дальних уголков обитаемой земли, достался кадисским войскам. Они, однако, не разграбили город, а отнеслись к нему как к величайшей ценности. Захватчики вели себя учтиво и за всякую мелочь — пусть бы даже и чёрствую лепёшку, — платили справедливую цену. Ни один житель Магареша не мог бы пожаловаться на учинённое над ним насилие, ибо оное было строжайше запрещено кадисским воинам.
Да-да, именно это обычно и происходит в захваченном городе. Но я постарался удержать при себе недоверчивую усмешку — сам же просил сказку.
— …Однако Магареш перестал быть линарским: линарская речь всё реже звучала на улицах, линарские песни не звенели над площадями и дворами, и никто больше не осыпал мостовые розовыми лепестками в праздник Изумрудной луны. В это печальное время на городской окраине жили старый стеклодув Харад и его дочь, искусная вышивальщица Лиэт. Харад был добр и мудр, а Лиэт — легка нравом и красива лицом. Волосы её, убранные в гладкие косы, цветом походили на солнечный свет, а тёмные глаза — на спелые вишни. Всей душой она любила своего отца и свой город, и сердце её болело от того, что по Магарешу ходят чужие люди, говорящие на чужом языке.
Я смотрел на вызолоченный пламенем нежный овал лица, на искры в медовых волосах и на кончиках длинных ресниц, на движение губ и едва уловимый трепет голубой жилки на шее и плавился, умирал от счастья и тоски. Прошло так мало времени, а мне без Алисы уже никак. Прошло так много времени, а она и далёкая, и близкая; чуточку моя — когда вот так сидит рядом, — и совсем чужая, если позволю себе лишнее. Лишнего мне, конечно, хотелось — до того сильно, что я и про рану позабыл, и слов легенды почти не разбирал — слышал только голос, его ласковое течение с перекатами доэрганских названий.
Алиса что-то заметила и вопросительно подняла голову. Я отвёл взгляд и сделал вид, будто всецело поглощён наблюдением за язычками пламени в камине.
— Ты когда-нибудь ел апельсины?
Я чуть промедлил с ответом — потребовалось сглотнуть и собрать надлежащие слова.
— Приходилось. Давным-давно Эдаро приносил — не то купил, не то выиграл, а может, попросту украл. Лет через пять мы оказались в Аспине, а там апельсины можно есть сколько заблагорассудится — деревья целыми рощами растут.
— И какие они?
— Как апельсины, — я усмехнулся, закрывая глаза. — Вот поедем в Аспин и сама попробуешь.
Алиса ничего не сказала, а как смотрела, я не видел — так и лежал, смежив веки и распадаясь в медлительном водовороте радости присутствия, нежности, вожделения, усталости, надежды и тепла. Напрочь потерявшись среди собственных мыслей, пропустил добрую половину истории, а между тем умница и красавица Лиэт однажды вечером спасла мужчину, который едва не утонул в колодце, но зато выручил жителей нескольких кварталов.
— …Человек этот был добр и смел — трус не полез бы в драку с нежитью-колодезником. Видом он отличался от соседских парней, да и разговор незнакомца звучал иначе: каждое слово свидетельствовало, что перед Лиэт человек образованный. Он назвался Гесеном и всю ночь просидел за мудрой беседой со старым Харадом, а сам всё не сводил взгляда с Лиэт. Пришёл он и на другой вечер, а потом ещё и снова… Так и повелось: Гесен появлялся на закате солнца и уходил незадолго до рассвета. Еженощно они с Лиэт помогали Хараду по дому, а после разговаривали, пели и много смеялись.
Надо же, какая выдержка и самообладание — неудивительно, что о парне сочинили легенду.
— …Старый стеклодув не знал, радоваться или горевать: Гесен ему нравился, но о себе толком не рассказывал. Одежду носил простую — чуть лучше, чем сам Харад, — но по всему было видать, что кланяться мужчина не привык. В отличие от соседей и друзей Харада и Лиэт, он никогда не говорил дурно о кадисских захватчиках и много рассуждал о том, что людям, делящим один город, следует жить в мире и согласии — здесь Лиэт обыкновенно начинала с ним спорить, но до серьёзной ссоры не доходило.
Со двора доносились голоса, лошадиное ржание и стук, приглушённые плетением. Трижды ударил колокол на башне яраша, знаменуя, что день почти завершён.
— …Так всё и шло несколько лун: сырая зима сменилась нежной весной. Харад уверовал в добрые намерения Гесена и принялся складывать в резную шкатулку монеты к свадьбе Лиэт. Старому мастеру и его дочке отныне улыбалась удача — их изделия оценила магарешская знать: как кадиссцы, так и линарцы. Поток заказов и просьб не иссякал, Харад едва успевал выполнять работу и даже подумывал нанять помощников. В своём намерении он укрепился в одно утро, когда слуга очень знатного человека не явился за стеклянным подносом в назначенный час. Однако помощники ещё не были наняты, и стеклодув попросил дочь отнести поднос в дом этого человека. Лиэт вышивала на роскошном шёлковом покрывале невиданное древо с белыми цветами и солнечными плодами, но обрадовалась поводу дать отдых уставшим глазам и пальцам и с лёгким сердцем отправилась в богатые кварталы Магареша. Девушка шла и любовалась прекрасными домами и цветущими садами, тихонько напевала песни и размышляла, как бы ещё украсить покрывало с вышивкой. Она почти достигла нужного дома, когда послышался топот копыт и звон колокольцев на дорогой сбруе. Все, кто был на широкой улице, отступили к стенам и застыли в почтительных поклонах: через Магареш, направляясь в свой дворец, ехал кадисский наместник — на великолепном коне, в дорогих одеждах и в окружении верных слуг. Лиэт смотрела, забыв поклониться. Красота узоров на ткани и металле заворожила её — вот бы вышить подобное для Гесена! Она жадно рассматривала роскошное убранство и вдруг заметила, что из-под бархатного одеяния торчит краешек знакомой рубашки — собственными руками вышивала её с луну назад. И лишь тогда Лиэт поняла, кого видит перед собой, ведь этот суровый и надменный властитель совсем не походил на её любимого Гесена.
Алиса вздохнула и перевернула страницу. Счастливого конца в легенде, похоже, не предвиделось — ну, на то и легенда. Впрочем, мне не хотелось, чтобы у неё вообще был конец; пускай бы никогда, никогда не кончалась, и вечер — вместе с ней.
— …Процессия проехала, и замершая толпа ожила, обсуждая увиденное. В шуме многих голосов никто не услыхал, как разбился поднос, выскользнувший из ослабевших пальцев Лиэт. Девушка добрела до дома и, залившись слезами, поведала отцу своё горе. Он выслушал и постарался утешить, но Лиэт не могла примириться с тем, что отдала сердце врагу. Проклинала себя за то, что обманулась его обликом и речами и не заметила, как чудно он порой выговаривает некоторые слова, как благожелательно рассуждает о кадиссцах… А сердце Харада болело лишь от того, что мужчина обманул его дочь. Он простил бы Гесену и скрытую правду, и кадисскую кровь — только бы тот любил Лиэт и не давал её в обиду.
Я невесело усмехнулся. Стеклодув был умнее прочих героев истории.
— Когда вечером по затихшей улице разнёсся тонкий звон конской сбруи, Харад сразу догадался, кто и в каком обличье едет к нему. Он вышел на порог дома и приветствовал Гесена низким поклоном, но наместник запретил Хараду кланяться — наоборот, сам уважительно склонился перед ним. Рассказал, как иногда выходил на улицы в одежде простого человека, желая послушать, чем живут горожане, что их тревожит, а что — радует. Так и сцепился с колодезником, так и очутился в гостях у Харада, и теперь просит прощения за вынужденный обман. А ещё просит отдать ему в жёны прекрасную Лиэт, потому как не представляет жизни без неё. Обрадовался стеклодув, обнял будущего зятя и позвал дочь. Но никто не откликнулся на его зов. Не было Лиэт ни в доме, ни во дворе, ни у соседей. Харад и Гесен обошли всю улицу и весь квартал, а после Гесен поднял городскую стражу, но никто не встречал девушку с волосами, как солнце. Разве что двое дозорных у калитки, ведущей к озеру, припомнили, как кто-то выходил из города незадолго до заката. Бросился Гесен на берег, но никого не нашёл — только стояло над обрывом невиданное дерево с белыми цветами и звенела на его ветке резная подвеска, которую Гесен когда-то дарил Лиэт.
Я вздохнул. А вот признался бы этот Гесен сразу, и ничего не случилось бы: либо простила, либо вовсе не довелось в неё влюбиться — тут неизвестно, что предпочтительнее.
…А вот признался бы я сразу во всех своих сомнительных умениях. Тем более, Алиса спрашивала.
— Горе Гесена не знало границ. Он провёл у дерева всю ночь и весь день и следующую ночь, а затем созвал в свой дворец колдунов, знахарей и мудрецов, чтобы сняли чары с его возлюбленной. Но каждый отвечал, что Лиэт обратилась в дерево от нестерпимой тоски, разрываясь между любовью к человеку и любовью к своему народу, и нет средства, чтобы вернуть ей прежний облик. Два года провёл Гесен в поисках лекарства, а на третий в его земли пришла засуха. Озеро обмелело, многие деревья погибли, и дерево, в которое обратилась Лиэт, тоже начало засыхать. Тогда однажды ночью Гесен напоил его собственной кровью. Наутро жители Магареша не нашли своего властителя, а дерево на берегу озеро оказалось усеяно яркими плодами. Их сок спас горожан от жажды и голода, а дерево назвали в память о несчастных влюблённых, ведь «апельсин» созвучно доэрганскому «не простила».
Алиса закрыла книгу и посмотрела на меня.
От её красоты и близости хотелось выть.
— А лучше бы назвали «дурак, потому что скрыл важное», — сказал я. Вздохнул поглубже и прибавил: — Я тоже дурак. Тоже скрыл важное.
Алиса подняла удивлённые глаза, и я растерял всю решимость. Может, ну его? Какая разница, если на неё не действует?
Штирр, нет. Нельзя.
— Помнишь, Дракон объяснил про свой дар, и ты спрашивала, не умеет ли кто из нас подобного?
Она кивнула как-то наискосок: разом и «помню», и ожидание, и недоверие. От этого движения меня клюнула тоска.
— У моего магического дара есть побочное проявление, но как бы противоположное Драконову… Я сейчас объясню, но ты запомни главное: на тебя оно не действует.
— А ты проверял? — тихо уточнила Алиса.
— Да, дважды. Один раз на Изнанке, второй — уже здесь. Стричься ты не хотела, помнишь?
Она чуть подалась назад, и я осторожно накрыл её ладонь своей — боялся, что уйдёт, не дослушав.
— Видишь? Ты даже не понимаешь, о чём речь. На тебя голос не влияет.
— Голос? То есть ты можешь…
— Убедить человека в том, с чем он изначально не был несогласен.
Я тщательно подбирал слова.
— Навязать ему свою волю? — правильно переиначила Алиса, высвобождая пальцы из-под моей руки. Я немедленно отпустил.
— Звучит хуже, чем есть на деле.
— А со мной…
— Первый раз попытался, когда хотел, чтобы ты отдала браслет. Ну, вроде как постеснялся отбирать силой… Но ты вела себя так, будто ничего не происходит, и я списал всё на причуды Изнанки.
И не только это.
— …Во второй раз просто хотел удостовериться. Эдаро предлагал тебя обстричь, а ты…
— Я помню.
— Правда?
— Как мы спорили. Но больше ничего такого…
— Это потому что с тобой голос силы не имеет, — поспешно повторил я.
— А может человек забыть, что ты с ним такое сделал? — Алиса посмотрела мне в глаза.
— Может, — я не отвёл взгляд. — И обычно забывают. Однако странное чувство, некий осадок, всё равно останется.
Алиса отвернулась, разглядывая что-то в углу, но хотя бы не уходила.
— А с кем ещё?
— По мелочи — например, со стражником в Регенаре: у нас не осталось денег, чтобы заплатить за вход в город.
Вспомнил нашего соседа по земляной тюрьме на Изнанке и решил не вдаваться в лишние подробности. Но вот о воровке, пожалуй, «забывать» не следовало.
— С Элией. Она не хотела выдавать тебя.
Алиса вскинула голову.
— Остальные, конечно, знают?
— Они считают, что я неправ.
Вообще-то, так считал один Дракон, но ладно уж…
— И ты решил рассказать теперь, пока лежишь тут раненый? Нарочно, да?
«У тебя любой вопрос к чему-то, каждое слово — намеренно. Всё как в тавле, на десяток ходов вперёд».
— Нет. Просто не хочу, чтобы между нами осталось такое… несказанное. И чтобы ты ещё хоть однажды подумала, будто я могу поступить тебе во вред.
Алисины уши порозовели, она уставилась на книгу, лежавшую на коленях.
— И как это? Голос твой?
— Толком не разобрался, — признался я, радуясь, что она не убежала, а задаёт вопросы. — Опытным путём выяснил, что на одного человека подействует, а на двоих — уже нет. И никогда не рисковал применять к хорошим магам. Ну, кроме Карла, но его в расчёт брать не следует — всё-таки не чужие.
Алиса хмурилась, между бровей пролегла тонкая складочка. Я поймал себя на мысли, что даже она кажется мне красивой, и почти разозлился: боги, ну что за дурак.
— Давай проверим, — решительно предложила девушка, и меня чуть не подбросило на месте: этого не хватало!
— Алиса, ну…
— Я хочу увидеть. Вернее, услышать.
— Ты не заметишь разницы.
— Значит, вели такое, чего я никогда не сделаю. Тогда я пойму, как это звучит, и удостоверюсь, что на меня не влияет. Только по-честному, хорошо?
Слово «никогда» больно ковырнуло под рёбрами, и все мои отчаяние, надежда и глупость произнесли:
— Поцелуй меня.
Я думал, она разозлится, а я завтра скажу, что страдал от жара — чего только человек в бреду не наболтает.
Я думал, она хлопнет дверью и больше никогда и близко ко мне не подойдёт.
В лучшем случае спросит: «Дурак, что ли?», и я попросту перестану дышать.
Алиса замерла — на миг или на вечность, — а потом наклонилась близко-близко, так, что её волосы защекотали щёку. Книга упала на пол, на меня накатила лихорадочная дрожь. Это же не голос, попросту не может быть голос… Никогда он на неё не действовал, так с чего бы сейчас? Но если это всё-таки магия? Что я тогда натворил?
— Нос ведь мешается, — прошептала Алиса.
— Не мешается, — ответил я, притягивая её к себе и забывая о боли.
— Ты ещё живой? — бодро вопросил Карл, распахивая дверь.
Алиса с несвойственной ей ловкостью соскользнула с одеяла и мгновенно исчезла — Старший едва успел посторониться. Вода из лоханки в его руках выплеснулась на пол.
— Эй, а помогать мне кто будет? — возмутился он.
Посмотрел на меня, прекратил ухмыляться и сказал:
— Это слишком.
Только тогда я заметил ослепительные искры на кончиках собственных пальцев. Резко выдохнул, плетение рассеялось, искры погасли.
— Стучаться не учили?
— В мою же комнату? — сощурился Карл.
Я закрыл глаза, посчитал вдохи и выдохи.
— Ты невовремя.
— Вам двоим весь мир невовремя, — хмыкнул он, но зубоскалить по этому поводу не стал. Сказал с шутливой укоризной: — Я тебя перевязывать пришёл, а ты рычишь.
Мне хотелось хорошенько наддать ему ногой, от злости аж горло сдавило. Однако подобное благодушие страшно настораживало: Карл, которого я знал, должен был упражняться в остроумии, пока ему не надоест, или пока я действительно не швырну в него каким-нибудь в меру опасным плетением.
Старший ногой придвинул шаткий стул поближе к кровати, поставил на него лохань и принялся раскладывать чистые тряпки и склянки с лекарствами.
— Всё выглядит так, словно у меня там сквозная дыра, — осторожно предположил я, снимая рубашку.
— Сквозная дыра у тебя разве что в голове, но это мы уже обсуждали.
Карл устроился на краю кровати, сдёрнул одеяло. Я осторожно сел, опираясь на руки, чтобы ему было удобнее снимать повязку.
Он глянул мне в глаза, собираясь произнести что-то издевательское и смешное, но я опередил:
— Теперь, когда ты меня достаточно запугал, может, скажешь, в чём дело?
Карл молча разматывал ткань, покрытую пятнами крови и мази. Снял верхний слой и надавил на плечо: ложись. Дальше повязка плохо отставала от раны, и Карл щедро налил на неё незнакомый зеленоватый раствор.
— Что это? — насторожился я.
— Смесь из одвайской серы и бородатого мха, — Карл задумчиво следил, как жидкость впитывается в ткань. — Алиса научила.
В груди под повязкой похолодело.
— Слушай, может, не надо? — пробормотал я, беспокойно приподнимаясь. — Чем кровоцвет плох?
— Кровоцвета тебе ещё хватит, а с этим тряпки отстают легче. А чего ты так побледнел?
— Да как тебе сказать…
Карл широко ухмыльнулся:
— Не ёрзай, я проверил на самой Алисе и Драконе — все довольны. И к слову об Алисе...
Он медленно потянул размокший край ткани. Я покривился и от боли, и от ожидаемого продолжения фразы, а Карл договорил:
— Она и правда источник.
Я сел рывком, остатки повязки свалились на одеяло.
— Что?
— Видишь, зато не больно, — весело оскалился он.
Я таращился то на рану — порядком воспалившуюся, — то на Старшего, и думать о ране не удавалось.
— Я заметил накануне нападения на обоз, — продолжал Карл, заставляя меня улечься обратно. — Там, на реке. Алиса вспомнила про дядю и магов, и я зачем-то посмотрел... Ты был прав: действительно море. Я такого прежде не видал.
Налил на тряпку кровоцвета и принялся отирать края раны. Кровоцвет жёгся, но потряхивало меня вовсе не из-за него.
— …Спросил Дракона и Эдаро — у них такое же. Предполагаю, если ты теперь посмотришь, то снова увидишь источник.
— К чему ты клонишь? — выдавил я, созерцая паутину в углу под потолком.
— К тому, что ты и Изнанка тут ни при чём.
— А ещё?
— Сам не знаю. Оттого и пришёл с тобой поговорить — больше, конечно, по привычке, поскольку тебя нынче за умного собеседника считать не следует…
— Карл, хорош.
Он перестал скалиться и вздохнул.
— Готов предположить, что квельт даёт Алисино… — Карл помедлил, подбирая точное слово, но, кажется, не преуспел: — Доверие.
— Доверие?
— Ты меня понял.
Вообще-то, не вполне. Мысли плясали штирров хоровод: неровно, бестолково и в разные стороны. Я припомнил земляной колодец под красным квадратом изнаночного неба: рана в боку — похуже нынешней, боль, сырость, чужой голос в углу и тёплые слёзы, капавшие мне на лоб. Следом пришла ночь у костра: исчезнувший в проруби парень-лис, свет от пламени, свет от спящей Алисы.
А если причина не в том, что чувствует Алиса, а в том, что чувствует к Алисе другой, умеющий колдовать?
Но я ведь проверял и после: в Регенаре, когда снова увидал алое свечение мага, и… опять в Регенаре — с тем же результатом. Понимал ли я, в чём была разница между ночами лесной и регенарской? Ещё как. Поменялось ли что-то во мне самом? Разве что усугубилось.
Карл отрезал чистого полотна, собрался накладывать повязку. Глянул на меня и уточнил как ни в чём ни бывало:
— Извиняй, если поколдую — прилягу рядом, но на полу и даже без подушки.
— Я и сам могу.
— Правда? — озадачился Карл.
Вместо ответа я положил пальцы на край раны и сосредоточился на плетении: руна «нид», отрицание «рас», не напутать «эт-тере» — «лихорадка» и «эт-тару» — «гореть»… Руны светились на разодранной коже, ряской затягивали открытую плоть; боль, сперва накатившая волной, постепенно стихала, следом медленно сходила краснота.
— Какой молодец, — протянул Карл, и в голосе его смешивались уважение, задумчивость и что-то ещё — как будто некое невысказанное «но».
— Не век же мне пустым лежать, — отозвался я, откидываясь на подушки. — Времени-то много прошло.
В дверь тихо постучали, я усмехнулся:
— А Дракон вот вежливый.
Младший возник на пороге и, не дожидаясь приглашения, шагнул в комнату, пригнувшись под низкой притолокой. Лицо было упрятано в повязки, виднелись лишь глаза, рот и краешек носа.
Я цокнул языком:
— Красавец.
— Меня наш Старший перестал мучить, а тебя — только начал, — заметил Дракон.
Чтобы разобрать сказанное, потребовалось усилие — говорил он ещё неразборчивее, чем вчера.
Подобрал книгу с пола, сел в изножье свободной кровати и положил рядом листы бумаги и карандаши.
— Собрался рисовать? — удивился Карл.
— Отвлекает от ощущения того, что мне половину лица ободрало.
— Так уж и половину…
— От других мыслей тоже отвлекает.
Дракон посмотрел на нас, очевидно, прислушиваясь, и заговорил без предисловий:
— По-моему, источник порождает Алисина привязанность. Или что-то вроде того.
А я хотел бы знать наверняка, без всяких «вроде». Быть наравне с тайле в этом смысле мне совсем не нравилось.
Дракон склонил голову набок, и я ясно представил выражение его лица.
— Ну, на том и порешим, — Карл стянул концы повязки плоским узелком. — И теперь…
— Алесард ведь знал, да? — перебил Дракон.
— Знал, конечно. Потому и не жаловал магов.
— Но сам он дальше этого знания не шёл, — сказал я. — Годами не колдовал.
— Кроме того последнего дня, — тихо возразил Карл. — Вернее, ночи.
Мы с Драконом выжидательно замолкли.
— Я всё гадал, из какого источника аптекарь взял квельт на плетение, развалившее ворота, — пояснил он и больше ничего не прибавил, но Дракон хмурился, и что-то в молчании Старшего — опять! — было очень неправильно.
Эдаро на стук размениваться не стал. Толкнул дверь ногой и перешагнул порог; руки его были заняты кружками — разом пятью. Я изумился такой ловкости, но потом учуял запах, который они источали — волшебный, но, пожалуй, пугающий.
— Что случилось? — деревянным голосом спросил Карл.
Эдаро недоумённо приоткрыл рот, потом насупился:
— Я просто принёс шоколад — решил, он всех порадует. А вы обо мне такого плохого мнения.
— Мнение у нас ровнёхонько то, которого ты заслуживаешь, — хмыкнул Карл, разворачиваясь к нему и опираясь спиной об изножье кровати. — Но, смотрю, брак хорошо влияет на нрав.
— А ты, кстати, не хотел бы жениться? — невинным голосом осведомился Дракон, забирая кружку у Эдаро.
— Мило, что ты предложил, но, пожалуй, откажусь, — ровно отозвался Старший, вытирая руки остатками чистой ткани.
Дракон, может, и закатил глаза, но из-за повязки было не видать.
Эдаро, на удивление мрачный, их веселья не разделял. Поставил пятую кружку поближе к каминному теплу и оседлал шаткий стул, устроив локти и подбородок на резной спинке.
— Я тут подумал…
Карл молча приподнял брови, оставив «Неужели?» при себе.
— История о том, что Аримы положили четверть Гильдии, перестала казаться мне преувеличением.
— Хорошо подумал, — одобрил Старший. — Далеко.
— По-твоему, это у Алисы наследственное? — недоверчиво уточнил Дракон.
— Почти наверняка, — вздохнул Карл, отпивая из своей кружки. — Во всяком случае, отлично объясняет, с чего шляхтич решил жениться на… гм… не ровне.
— Мы ничего не знаем об Алисиной матери, — возразил я.
— Да нет… В том-то и дело, что знаем.
Карл чуть покривился — обычно это выражение выдавало что-то вроде вины или неловкости.
— Джай сказал Алисе, что она очень напоминает одну его приятельницу: хорошая была воровка и пела лучше всех, а потом вышла замуж за иштана Арима.
«Алиса, ты не раздумала слушать о девушке, отыскавшей драконье золото в Поднебесных зубьях?»
— Ингер Соловей? — прохрипел я.
Карл повернулся ко мне.
— А, ты тоже слышал?
Слышал, да не сообразил… Но кто вообще мог бы предположить, что все эти истории — больше, чем обыкновенный дорожный трёп? Я думал, Джай попросту нашёл, чем Алису развлечь.
— Хочу пояснений, — попросил Дракон.
— Алиса мне рассказала, — Карл пожал плечами, словно это было самое заурядное дело.
Дракон с Эдаро переглянулись, Младший аккуратно почесал кончик носа под повязкой:
— Не знаю, что удивляет меня больше: история или то, что я слышу её от тебя, а не от Алисы.
— А тут ты сам виноват, — Карл улыбнулся из-за края кружки.
— Каким образом?
— Всё началось в самый первый наш вечер с обозом.
— М-м-м… — протянул Дракон, а Старший принялся пересказывать истории об Ингер Хашту, Ингер Соловей, Ингер Чистые Руки, так похожей и не похожей на Алису. Его изложение было сухо и кратко — без чудес и свершений, и всё-таки многого в судьбе будущей пани Арим не мог объяснить даже он.
Когда Карл закончил, дрова в камине рассыпались на мерцающие угли, комната погрузилась в тёплый мрак. Эдаро подбросил светляк, и тот завис под потолком, покачиваясь в воздухе. Недопитый шоколад в кружках остывал, затягиваясь коричневой плёночкой.
— Итак, — подытожил я. — Мартину Ариму однажды открылся источник квельта в девушке, которую он любил...
— Которая любила его, — поправил Дракон. — Это не то же самое.
— Пожалуй, — согласился я. — Он сообразил, что к чему, и быстренько повёл её вокруг чаши. А затем годами черпал квельт. Много квельта.
— Звучит убедительно, — Карл задумчиво постукивал пальцем по деревянному боку кружки. — Но на деле тут различных «если» — как тропинок в Королевском лесу, и хрен угадаешь, куда выведет очередная. Но если предположить, что мы знаем… ну, хоть что-то, то я вижу два объяснения: либо пан Арим был сволочь из редких, либо — вопреки здравому смыслу, законам колдовства и порядкам мироздания — это не наносило супруге ущерба. — Он примолк на мгновение, словно сомневаясь, но всё-таки прибавил: — В пользу второй версии свидетельствует то, что в безвыходном положении Алесард рискнул зачерпнуть из Алисы.
Я почти открыл рот, чтобы заговорить, но Карл меня опередил:
— Прежде чем кто-то из вас гневно зашипит, скажу сразу: мы даже проверять не станем. Во-первых, квельт этот не наш — доберёмся до Цераха, и всё закончится.
«Во-вторых» он вслух не произнёс, но никто не стал уточнять — потому что есть разумное и есть правильное. Правда, я всегда думал, что день, когда Старший и Младший окажутся по одну сторону этой границы, будет прост и безоблачен.
Эдаро качался на стуле, щурясь на алые переливы углей, и я вдруг вспомнил, что именно его ресурс едва не стал препятствием к существованию нашей четвёрки. Про Дракона-то мы быстро догадались: рассчитывать не на что, но Эдаро очевидно был магом. Только потом вдруг перестал — мы с Карлом и большинство наших сокурсников постепенно становились сильнее, а Эдаро не продвинулся дальше зажигания свечи. История из заурядных — среди учеников Гильдии таких четверть, — однако нам с того было не легче. «Надо выбирать», — сказал мне Карл, но так и не выбрал. В конце концов всё осталось по-старому, но Эдаро, я знал, долго маялся своей «бесполезностью» — хотелось надеяться, что не по сей день.
Он поймал мой взгляд и сразу угадал ход мысли. Помотал головой и усмехнулся:
— Не жили богато, нечего и начинать. И потом… я считаю, что это чересчур. Если у Мартина и Алесарда действительно были разные взгляды, то я разделяю Алесардов.
И мы снова погрузились в сосредоточенное молчание. За окнами совсем стемнело, но никто не поднимался, чтобы закрыть ставни. Снизу долетали голоса, топот и хлопанье дверей, но и они не справлялись с нашей собственной тишиной. Когда от неё зазвенело в ушах, я сказал:
— Никогда не слышал и не читал о подобном. Ни единого упоминания, ни одного намёка.
— А как мы теперь поступим? — отозвался Карл.
— Будем скрывать ото всех.
— Это ответ на твой вопрос?
Ещё какой.
— Но с чем это связано? — подал голос Эдаро.
Карл пожал плечами:
— Побочное проявление дара? Как Драконовы и Котовы чудеса.
— Но неужели за сотню лет в Гильдию ни разу не угодил кто-то… вот такой? — не поверил Эдаро.
— В Гильдии трудновато доверять и привязываться, — предположил Дракон. — Уж всяко не к Мастерам и Наставникам, а если и заметил кто внутри четвёрки, то здраво решил не трепаться, поскольку такой источник сразу изымут.
— Или всё гораздо проще, — усмехнулся Карл. — Например, эта причуда проявляется только у девочек.
— Ну, или так, — признал Дракон и вдруг спросил: — А ты, может, собирался рассказать что-то ещё?
— Я побеседовал с Таро, — легко поделился Старший, и мне сразу захотелось сесть ровнее: это имя ещё долго будет вызывать у меня ощущение съеденной клюквы.
Карл отпил из кружки, задумчиво поболтал остатки шоколада.
— Таро ни сном ни духом о том, что Анджей звал Алису замуж и вообще был в неё влюблён. Если прибавить к этому то, что сама Алиса по сей день от его сватовства в ужасе, а с отцом парень ссорился из-за магии — в том числе по-крупному, — то берусь предположить, что Анджей…
Эдаро выразил продолжение его мысли и свои чувства парой коротких ёмких слов.
— Вот и Алесард, наверное, подумал так же, — кивнул Карл. — И решил сплавить сына в Мирр — пускай там колдует.
— Тут, возможно, не следует забывать, чей ещё он сын, — прибавил я.
— Да, но это пресловутая «тропинка», — качнул головой Карл. — Мы ни штирра не знаем. Ну, можем допустить, что любовь к подковёрным играм парень унаследовал от матушки, но нам с того ни горячо ни холодно.
Я молчал. Казалось, что мы и правда вслепую блуждаем по лесным тропкам в поисках невесть чего, да вдобавок в густом тумане.
— Ладно. Это что-нибудь меняет?
— Ты не о том спрашиваешь, — заметил Дракон.
«О том» спрашивать и не хотелось. Я рассказал Алисе о голосе, и всё стало легко и просто, но теперь голос — несущественная мелочь. Жаль, Карл не пришёл раньше — тогда бы нынешнее было не так обидно.
— Не глупи, — мягко произнёс Дракон, видя, что я сомневаюсь. — Из маленьких недоговорённостей вырастают большие неприятности.
— Да, — признал я. — Но если мы расскажем Алисе, она сразу догадается, что руководило Анджеем. По-моему, от этого открытия её лучше уберечь, тем более что Анджей уже где-то по другую сторону Моста.
— Наверняка в Топях, — буркнул Эдаро.
Карл хмыкнул:
— Ну а главное, о чём Кот вслух рассуждать не изволит: скорее всего, первым делом Алиса примерит свои выводы не на почившего братца, а на живых нас. И если мёртвый Анджей в оправданиях не нуждается, то нам они ох как понадобятся. Причём я не представляю, как доказать, что мы сперва решили не убивать её, а уж потом обнаружили эту бездну квельта, а не наоборот.
— Алиса поверит, если мы объясним, — возразил Дракон. — Однако если она узнает от кого-то чужого…
— От кого бы? Чужие видят мага.
— Но мы ведь не единственные близкие ей люди на всю оставшуюся жизнь, верно?
— Судя по недавним событиям, в этом мы преуспеваем, — невесело усмехнулся Эдаро.
У Карла как будто дёрнулась щека.
— Алесард по какой-то причине молчал, хотя знал поболее нашего. Значит, и нам лучше не откровенничать.
— Или ты просто не хочешь? — уличил Дракон.
— Или просто не хочу, — Карл утомлённо прикрыл глаза. — И никто не хочет. Только-только всё утряслось: заваруха эта, кровищи по колено, Джай, кадар, раны и прочая дрянь. Алису и так лихорадило от того, что всё от неё скрывают и чуть не каждый день выяснятся новое…
— А ты связи не видишь?! — вскинулся Дракон.
Карл вздохнул.
— Вижу. Но ты представь, как это будет. А если не поверит — что нам делать?
— Поверит, — упрямился Дракон. — Всё можно объяснить.
— И Джаеву смерть? Двух дней не пройдёт, а она уже придёт с вопросом, как это вышло, что у нас квельта больше, чем воды в море, а я позволил ему умереть. «Потому что я так решил» Алиса за довод не примет, а когда я попробую втолковать, что не собираюсь ставить над ней опыты под угрозой смерти малознакомого человека, она скажет мне… многое. И Коту вон, может, прибавит. Опять.
— Чего сразу Коту? — буркнул я, хотя на деле и сам этого опасался.
Дракон сидел, замерев взглядом на камине, и по спрятанному в тряпки лицу нельзя было что-то определить.
— Пожалуй, ты прав, — наконец признал он. — В ближайшее время рассказывать не следует. Седмицу-другую можно подождать.
— А раз уж можно подождать седмицу-другую, то и до Цераха это дотерпит, так? После ритуала затруднение разрешится само собой: нет квельта — нет сомнений, и последующее объяснение станет менее... острым.
В коридоре заскрипели половицы, что-то упало и покатилось — светляк, наверное. Алиса зашла в одну комнату, убедилась, что там пусто, и приблизилась к нашей.
— Мы договорились? — Старший оглянулся на дверь.
— Договорились.
Дракон
Алиса осторожненько поскреблась в дверь и опасливо заглянула внутрь — от такой аккуратности мне стало любопытно, в чём дело. Впрочем, Котовы чувства половодьем заливали комнату, и долго гадать не требовалось.
— Шоколад без меня пьёте, да? — Алиса осуждающе смотрела на кружки и очень старалась не смотреть на Кота.
Кот глянул на неё, опустив ресницы, и отвернулся, как от яркого света.
— Тебя ждём, — Эдаро кивнул на поставленную к огню пятую кружку. — О кадарах рассуждаем.
— Есть о чём рассуждать?
— А то, — усмехнулся Карл, задвигая ногой окровавленные тряпки под кровать. — Я говорю, полезная вещь, а они мне: «Кадары — чистое зло».
— Но мы же всегда слушаемся тебя, верно? — Алиса бочком просочилась в комнату.
Карл изобразил удивление:
— Давно?
Алиса подхватила кружку и забралась на кровать, куда-то ко мне за спину — выглядело так, словно она прячется.
Кот рассеянно расправлял рукава рубашки. Чуть заметная улыбка скользила из одного уголка губ в другой.
— Почему кадар не может взять никто, кроме хозяина? — спросила Алиса, стараясь и шоколад не расплескать, и бумагу не помять, и меня коленом не задеть. В последнем она не преуспела, и я постарался отодвинуться подальше.
— От этого возникает мерзкое чувство, — ответил Эдаро, опустошая свою кружку. — Беспокойство, дрожь, необъяснимый страх — как если ты украл что-то тяжёлое и не можешь уйти от погони. И от этого ощущения не избавиться, пока не выпустишь чужой кадар из рук.
— А откуда ты знаешь? — удивилась Алиса.
— Мне любопытнее, откуда ты знаешь, как ощущается кража чего-то тяжёлого, — сощурился Карл.
— Или кого-то? — предположил Кот.
— Я как-то выяснял, — вильнул Эдаро.
— Что именно? — не унимались тайле.
— Подумывал купить кадар.
— А, точно! — вспомнил Карл. — За двадцать восемь клёнов, да?
— Сколько?! — ахнула Алиса.
— Вот и я удивился, — кивнул Старший, и я рассмеялся, хоть от этого и разболелась щека.
Кот улыбнулся:
— Да-да, Карл так удивился, что Эдаро два дня прятался в подвале.
— Это был меч-кадар, с которого началась война между орденами! — возмутился Эдаро.
— Нет, — Карл помотал головой. — Это был меч, о котором сказали, будто бы он кадар и с него началась война. А поскольку сделки с кадарами безвозвратны, под их видом можно продавать что угодно.
В Алисе, конечно, немедленно загорелось любопытство.
— Что за меч?
— Рассказывают, что Берит Чонгор, начавшая ту войну, однажды поссорила двоих колдунов… — Эдаро запнулся, обвёл нас взглядом, словно сомневаясь, не станем ли мы возражать.
— Алисины истории прибережём на более весёлые времена, — сказал Старший. — Поэтому валяй. Но я устал и хочу лечь. На своё законное место.
И на нас посмотрел выразительно: проваливайте, мол. Я передвинулся к изножью, чтобы Карл мог вытянуть ноги ко мне за спину, а Алиса слезла с кровати и осталась стоять посреди комнаты, не зная, куда податься.
Кот с равнодушным видом сел, опираясь на подушку, и чуть отодвинулся, освобождая место рядом с собой. Алиса, не глядя на него, осторожно примостилась с краю, подтянув коленки к животу. И уши, и щёки цветом напоминали тамирские маки, и Карл снисходительно взмахнул рукой, спуская светляк, плававший под потолком. В углах комнаты сгустился уютный полумрак — в таком только спать.
Поэтому когда я глянул сквозь ресницы, сияние ударило по глазам. Огненный свет квельта затапливал комнату и казался почти осязаемым — немыслимая, невозможная сила, для применения которой и плетений-то не сыскалось бы.
И ведь поди разбери, когда это случилось. О вычурах её магической стороны мы давным-давно позабыли, Алиса была просто Алисой: песни и сказки, ворох чувств и противоречий и мир, красиво вывернутый наизнанку. Думать о том, что у ходячего несчастья, белки и лерем действительно могут оказаться какие-то колдовские способности стало попросту… странно.
Рассказать ей об этом тоже было бы странно. «Алиса, тут такое дело...» — я представил, как будет дальше, и невольно поморщился. В этом Карл определённо прав: уж всяко не сегодня заводить такую беседу.
Однако Эдаро, видно, во мне усомнился, потому что начал несколько торопливо:
— Говорят, незадолго до войны за Второе королевство в Мирре нельзя было и шагу ступить, чтобы не наткнуться на какого-нибудь искусного мага, но одна колдунья выделялась особо. Ей с лёгкостью удавались самые сложные, самые затейливые плетения. Звали её Берит Чонгор, и во всём королевстве не нашлось бы женщины прекраснее: кожа нежнее шёлка, глаза зеленее Изумрудных озёр, и волосы огненные, как хвост падающей звезды. Поэты сравнивали её с Нимрис Гонтской — королевой древности, из-за которой вспыхнула Пустынная война. Однако те, кто знал её ближе, утверждали, что ей под стать сравнение с другой королевой — Мирой Эткас, подчинившей себе весь Черхат. И тихонько прибавляли, что красота Берит не людская и заставляет мужчин совершать немыслимые поступки, а более всего следует опасаться голоса колдуньи, своей нежностью подобного ирису и столь же смертоносного.
— Разве ирис такой уж ядовитый? — шёпотом удивилась Алиса.
— Только для кошек, но сама понимаешь… — так же шёпотом откликнулся Карл.
Эдаро нахмурился, всем своим видом показывая, что продолжение истории под угрозой.
— Ладно-ладно, — пробормотала Алиса. — Опасная, значит, была красавица.
— Так утверждали злые языки. Но они не помешали Берит занять высокое положение в Ордене Белой Воды. В то время было не как сейчас — чтобы пересчитать все ордены, пальцев на руках и ногах не хватило бы. Все они ссорились между собой, но главным противником Белой Воды было Холодное Пламя.
— У них были разные источники? — спросила Алиса, и Эдаро чуть не выронил кружку — слово «источники» сейчас прозвучало… царапающе.
— У них всё было разным, — объяснил Карл недрогнувшим голосом. — Источники, законы, цели, мировоззрения, допустимое оружие и даже приемлемые цвета одежды.
— Ага, поклонники красного без конца задирали любителей белого, — усмехнулся Эдаро.
— Мы сейчас про цвета или про вино? — уточнил Кот.
Эдаро жестом показал, что Кот умничает не к месту, но продолжил рассказ:
— Орден Холодного Пламени возглавляли двое — немыслимая редкость для тех неспокойных времён. Эти двое вместе росли, вместе учились колдовству, вместе набивали шишки. Через тридцать лет жизни они пронесли эту дружбу, почти родство, и даже власть её не испортила. Но потом на их пути встретилась Берит, и всему пришёл конец.
— Карла на них не нашлось, — не удержался я.
Кот метнул в меня сердитый взгляд, Эдаро хмыкнул. Алиса смотрела непонимающе, и Эдаро объяснил:
— Давным-давно — нам лет по семнадцать-восемнадцать было — мы с Котом подрались из-за девушки. Не то чтобы она того стоила, но… Так вышло.
— И что потом?
— Карл оттрепал обоих так, что какое-то время мы заглядывались исключительно друг на друга, сравнивая, у кого синяков больше.
Алиса фыркнула, Карл невозмутимо пожал плечами:
— Зато мы все здесь, и о нас не сложат неприятных в своей поучительности легенд. Ну, я надеюсь...
Угли в камине тепло переливались, отблески их касались оконного стекла, и морозный узор на нём мерцал по-сказочному таинственно. Я выбрал чистый лист, подложил под него растрёпанную книгу и покрутил в руках карандаш, размышляя, что нарисовать. Алиса с Котом вот чудно сидят — вроде и вместе, а вроде и нет, но однозначно красиво. Они почему-то вообще всегда смотрятся красиво.
Эдаро между тем продолжал:
— Берит долго морочила обоим головы, но в конце концов выбрала Рехора Злотана. Имени второго теперь никто не помнит, и тому есть причина. Он не смирился с поражением и продолжал добиваться своего — нагло и настойчиво. Между бывшими друзьями разгорелась вражда, а поскольку оба были колдуны не из слабеньких, от их стычек страдал весь Мирр. В конце концов Совет Орденов пришёл к единому мнению — возможно, в последний раз в истории Первого королевства, — и приговорил того, другого, к изгнанию из города. Преступление, за которое его судили, было не так уж страшно — за такое обычно изгнания не полагалось, но Рехор и Берит приложили немало усилий, чтобы склонить мнение Совета в нужную сторону. Осуждённому объявили, что времени у него до утра, а после восхода солнца любой внутри миррских стен будет вправе его убить. Колдун не стал собирать вещи, а заглянул в гости к бывшему другу. Того дома не оказалось, зато там была Берит.
Эдаро задумчиво посчитал взглядом половицы, выискивая слова, пригодные для Алисы.
— Вернувшись домой к ночи, Рехор едва успел вынуть возлюбленную из петли. Несмирившийся враг получил желаемое силой, и красавица, не вынеся позора, пыталась повеситься.
— Колдовство её не защитило? — нахмурилась Алиса.
— С одной стороны, иногда недостаточно ни колдовства, ни оружия — и, кстати, никогда не забывай об этом. С другой — Рехор вообще не задался этим вопросом. Он разъярился и возжелал мести — ну, как и любой мужчина в его положении.
Карл лениво дотянулся до стопки с рисунками и на мгновение завис над ними ладонью, спрашивая разрешения. Я кивнул, а сам вспомнил, что некоторые следовало изъять, лишь когда Старший показал мне один: непослушные пряди недавно обрезанных волос, кое-как зашнурованные сапоги и растерянное лицо; левая рука убрана в карман штанов, правая лежит на голове огромной чёрной кошки, которая, обвив лапы змеиным хвостом, жмурит совсем не кошачьи глаза. За спиной девушки теряется в темноте высокий свод просторного зала.
— На днях нарисовал, — буркнул я, разглаживая давно замятые углы рисунка.
— Ага-ага, — сощурился Карл.
— ...Изгнание больше не казалось Рехору достойным наказанием — даже смерти не хватило бы. Но он знал наверняка: в одиночку ему не одолеть бывшего друга, их силы равны. Доподлинно неизвестно, как пан Злотан пришёл к этой мысли: сам ли догадался, бальмхаймской ночью подняв взгляд к небу, или Берит надоумила… Так или иначе, он призвал тех, кого звать не следует.
— Ирланову свиту? — ойкнула Алиса и непроизвольно придвинулась к Коту. Он, конечно, не возражал. Незаметно вытянул руку, положил её на подушку за Алисиной спиной: то ли обнять, то ли просто так удобнее — это с какой стороны посмотреть. Правда, эта двойственность могла ввести в заблуждение разве что одну Алису, но о нашем мнении Кот не больно-то заботился.
— В Мирре их всегда звали Панами с Полуночного Пути, поскольку не годится поминать никого из них по имени, на такое лишь северяне отваживаются. Кстати, до сих пор не понимаю, почему, — Эдаро покривился и потянулся потереть голень, но раздумал и сел прямо. — Впрочем, как ни назови, а желание Рехора Полуночные Паны одобрили. Месть — дело благое, сказали они. До того благое, что даже не потребуется платить за их помощь — но только если Рехор никогда не раскается в содеянном. Если же он пожалеет о своём выборе, то после смерти присоединится к их вечной скачке по Полуночному Пути.
Алиса болезненно поморщилась. Эдаро кивнул, соглашаясь.
— Да, тут бы Рехору насторожиться, но желание мести и любовь к Берит затмили его разум. О чём жалеть? Предатель заслужил свою кару. И уже на следующую ночь Всадники отыскали врага Рехора и доставили его в подвалы дома Злотанов, поскольку...
Эдаро снова помедлил, и Кот сказал вместо него:
— Поскольку создание кадара предполагает длительные пытки. Целей тут сразу две: лишить человека личности и не пустить душу на Мост.
Алиса повернулась к нему, он пожал плечами:
— Уж как есть. Собственно, поэтому подобное колдовство теперь под запретом.
— ...Словом, случилось непоправимое. Изуродованное тело мага сожгли и развеяли по ветру, имя оказалось проклято и стёрто из людской памяти, а душа попала в кадар — роскошный меч. Меч тот ковался лучшими кузнецами, и равных ему не сыскалось бы и в королевских сокровищницах: воронёный клинок, серебряные руны и аметисты на рукояти.
— Вздумай я запирать бывших друзей в кадары, избрал бы предметом-носителем ночной горшок, — заметил Карл.
— Не удивлён, — пробормотал я.
— Спасибо, что предупредил, — кивнул Кот.
Эдаро осуждающе покачал головой.
— ...Рехор преподнёс меч Берит — в знак свершённой мести, своей преданности и их блестящего будущего. Этим мечом Рехора и убили. Пани Чонгор не явила милосердия: обманутый маг умер не сразу — успел понять, что к чему. Пожалеть, конечно, тоже успел.
Колокол на башне яраша возвестил о закрытии ворот, по коридору прошёл, скрипя половицами, кто-то тяжёлый.
— Легко догадаться, где Рехор очутился после смерти. Мёртвый, он был не в силах освободить друга из кадара, и меч с пленной душой начал свой долгий путь по битвам войны за Второе королевство.
— К слову, большинство едино во мнении, что, если и существовал этот меч-кадар, то теперь он воткнут в гробницу последнего короля старой династии, — прибавил Карл.
— А что будет, если его вынуть? — полюбопытствовала Алиса.
— Стража надаёт по шее, — усмехнулся Старший. — Поэтому рассчитывать, будто его можно купить на рынке, — высшая глупость. Да, Эдаро?
— Это случилось давно, я был юн и не всегда сообразителен.
Мы загоготали, а Алиса уточнила:
— А что стало с Берит?
— Она рассорила все остальные ордены и развязала войну, — сухо ответил Эдаро.
— А потом?
— А потом её одолела другая колдунья — Анико Балаш, — сказал Карл. — Ярчайший пример того, что о колдунах не следует судить по внешности. Ей едва исполнилось семнадцать, она, говорят, была совсем маленькая и бестолковая — вроде тебя. Но вон как повернулось: и с Берит расправилась, и Ордены объединила. Нынешняя глава, Кадже Яноро — её преемница.
У этой истории было продолжение, но никому не хотелось его рассказывать.
— И Гильдию основала, да? — спросила Алиса.
— Да.
Она поняла, что спрашивать не нужно. Поёрзала, потянулась поставить пустую кружку, и на пол выпал нож-кадар. Алиса ойкнула и свесилась с кровати, чтобы поднять.
— Пожалуйста, скажи, что ты притащила его сюда из-за недоверия к нам и ради безопасности, а не потому, что он в одиночестве заскучает, — попросил Карл.
Алиса шумно фыркнула, пряча смущение.
— Ты ведь понимаешь, что ему не может быть скучно?
Она вздохнула и пробормотала что-то ещё более неразборчивое, отчего Карл безмолвно завёл глаза к потолку.
Я не мог определиться со своим отношением к кадару. Умом я понимал, что он такое, и знал, что никто никогда не сомневался в их безопасности для владельца. Однако нож меня смутно тревожил: созданное на крови и муке едва ли может быть избавлено от отпечатка Темноты. И вместе с тем нельзя было отрицать правоту Карла и Эдаро, настаивающих на том, что лучшей защиты для девушки не изобрести — кадар надёжней любого амулета, а мы попросту не сможем всегда быть рядом. Ну, кроме Кота, конечно, — он непременно попытается...
Постепенно разговор свернул в сторону, затем уселись играть в карты. Беседовали обо всём и ни о чём, потихоньку ели орехи и вяленую клюкву, на которые расщедрился Эдаро, и украдкой косились друг на друга, гадая, у кого какая карта в рукаве — почти как давным-давно в Приюте-на Перекрёстке.
Я всё думал, кто и что тогда на самом деле выиграл.
Глава 33. Сканда
Алиса
Мы покинули Алхо через четыре дня — и Кот, и Дракон почти выздоровели. На Драконовой щеке остался длинный багровый шрам, но в дороге он не мешал. Маги потихоньку, вечер за вечером колдовали над ним, и рубец постепенно разглаживался.
Моё ухо тоже заживили, но отчего-то это потребовало времени немногим меньше, чем Драконова рана. Каждый вечер я садилась рядом с Котом и не видела, что он делает, зато чувствовала его тёплые щекотные прикосновения. От этого в крови словно шипели и лопались мелкие пузырьки, мне становилось разом жарко, страшно и радостно, я не знала, куда девать глаза и не могла усидеть на месте. Думала, зачем в тот вечер, когда шёл разговор о голосе, не рассмеялась как шутке — ведь следовало. Нельзя же поверить, будто я вдруг оказалась нужна Коту. Вот Йорик мог влюбиться — он всегда чудил; да и то, наверное, стоило заглянуть в орсаг и попросить Верен-Энну, чтобы обратила его чувство на кого-то более достойного. Кот же… Кот казался другим — непостижимо другим. В прежней, даргойской, жизни мы бы никогда не встретились, у нас не нашлось бы ни одного повода, чтобы заговорить.
Я наталкивалась на эту мысль и не хотела думать дальше. На подобный вопрос вообще не существовало ответа.
Мне остро хотелось поговорить с кем-нибудь, но я не умела облекать подобное в слова. Будь рядом Ютка, она бы всё поняла и, конечно, дразнилась. Фария — посоветовала бы мудрое. Был бы рядом Алесард… Нет, ему я не призналась бы.
Охотники делали вид, будто ничего не замечают. Выходило до того убедительно, что порой я начинала сомневаться: вдруг замечать попросту нечего, а я сама всё навыдумывала?
Валир никак себя не проявлял — мог молчать так подолгу, что я напрочь о нём забывала. Как и обещал Карл, он не выражал никаких чувств, хотя мне упорно казалось, будто обитатель ножа на них всё-таки способен: нельзя быть таким язвительным, ничего не испытывая. Поначалу я совсем не понимала, как вести себя и без конца сомневалась: брать его с собой, уходя по вечерам к Охотникам, или оставить в комнате. В первом случае Валир стал бы нежеланным наблюдателем, во втором — остался в одиночестве, не имея возможности себя занять. Сам он утверждал, что скуки не знает — как-то пролежал в овраге пять лет, и ничего, — но оттого мне ещё острее казалось, что нельзя бросать его в одиночестве.
Я перекатывала в уме легенду, рассказанную Эдаро, и всё гадала, неужели и Валир прошёл через подобное: предательство, пытки и смерть? Или — предал сам и был наказан? Но спросить никогда бы не осмелилась, ведь это всё равно что подойти к калеке: «Расскажи, куда ноги делись».
День сменялся ночью, затем снова и опять, и всё дальше оставались и Даргой, и Мьёльс, и Лисья Тропа. Приближался Инар, солнце поднималось раньше, и мы — вместе с ним. Теперь в отрезок от рассвета до заката умещалось всё больше деревень и городов, и мир постепенно утрачивал привычный вид. Ели сменились берёзами, красный гранит обрывистых берегов превратился в покатые песчаные склоны, укрытые ноздреватым снегом. Реки уже не были так быстры и своенравны, озёра сплошь заковало в лёд, а полей стало почти столько же, сколько лесов.
В один из таких тихих дней мы наконец достигли Сканды — города, в который должны были прибыть с обозом. От этой мысли в горле как хлебный мякиш застрял, но Дракон тронул меня за плечо:
— Смотри.
Арку ворот покрывало удивительное деревянное кружево. В его светло-серых сплетениях распускались затейливые цветы и гордо несли витые рога невиданные звери. Серебристый иней затянул резьбу, и она словно светилась в лучах неяркого зимнего солнца.
Я так и прошла в ворота, запрокинув голову и забывая моргать — боги, до чего красиво! Но стоило оторваться от восхищённого разглядывания, как Драконова ладонь закрыла мне глаза.
— Не смотри.
— Да чего ты? — возмутилась я, пробуя увернуться.
«Если ты намерена ужинать нынче вечером, то тебе и правда лучше этого не видеть», — заметил Валир.
«Не видеть чего?»
«Затрудняюсь ответить… Но, определённо, ему очень не повезло».
Дракон всё-таки отпустил меня, но обзор загораживали спины Кота и Карла. На видимом краешке площади мужчина в старой шубе, небрежно наброшенной на плечи, с тоской взирал на что-то, лежавшее на снегу. За его спиной стояли рассохшиеся дровни с запряжённой в них пегой лошадёнкой; она сердито косилась на вившихся вокруг лохматых собак и прядала ушами. Собравшиеся поодаль люди переговаривались, разглядывая нечто с беспокойством, почти страхом.
Я высунулась было из-за Кота и уцепила взглядом непонятную красно-розовую груду, но Эдаро развернул меня за плечо, не давая смотреть.
— Да куда я его теперь дену? — сердито вопрошал невидимый мне собеседник мужчины в шубе. — Привёз на свой страх и риск, а дровни кто оттирать будет? Уже все псы следом бегают!
— Это дело яраша, — говорил другой. — Они звали анчина, им и хоронить.
— Мы прошлого хоронили, могильщикам и орше из казны заплачено, — возразил тот, что был в шубе.
Я начала догадываться, о чём речь, а между тем спорщики заметили нас.
— Вы, нуры, не на призыв, случаем? — спросил тот, который хотел свалить всё на яраш.
— Мы не анчины, — ответил Карл.
— А кто?
— Наёмники, — пояснил Кот. — За нежить не берёмся.
— Даже за семь клёнов? — уточнил одетый в шубу.
Двое других охнули — похоже, анчинова плата выросла, и притом значительно.
— Семи клёнов мало за то, что я вижу, — сказал Карл.
— Семь с половиной, — легко согласился служащий яраша.
— И который он по счёту? — Карл кивнул на груду.
— Четвёртый.
— Девять.
— Восемь. Они все были одиночки.
— И кто их так?
— Ругра.
— Страх какой, — поцокал языком Карл.
— Так что? Возьмётесь?
— Не, ещё чего, — Старший взял Вербу под уздцы и зашагал прочь.
— Девять!
— Хоть за двенадцать — голова у меня одна.
Когда площадь осталась позади, я спросила:
— Что такое ругра?
Карл пожал плечами:
— Не знаю.
— А торговался зачем?
— А почему нет? — хмыкнул он.
Постоялых дворов в Сканде набралось на половину улицы, но нам пришлось остановиться на том, что попроще: денег, взятых Карлом у Йарсу в Скауре, оставалось всё меньше. Конюха и прочей прислуги поблизости видно не было, и Дракон ушёл на поиски, а Эдаро заскрипел воротами конюшни, умудряясь проделывать это укоризненно.
— А вот если бы ты разрешил мне вернуться за деньгами…
— Тебя сожрала бы нежить, что явилась на трупы, — процедил Карл. — Остатки доглодали волки, а мы спокойно зажили без твоего нытья.
— И всё равно без денег, — усмехнулся Кот.
Охотники беззлобно переругивались, пока снимали с лошадей покажу и сбрую, а я размышляла о том, до чего легко они относятся к чужой смерти.
...Впрочем, как и я сама.
Джай ведь снился мне в первые ночи: шагал по новенькому мосту, перила которого проросли рябиновыми побегами, и мне отчаянно хотелось верить, что это не просто сны. Но однажды вечером, садясь ужинать, я перешагнула вытянутые Эдаровы ноги, поднырнула под Драконов локоть, устроилась рядом с Котом и вдруг пересчитала мысленно: один, два, три, четыре — все на месте, всё в порядке. И тогда наконец призналась себе, что на самом-то деле это важнее всего, остальное можно отодвинуть и позабыть. От этой мысли меня жгло стыдом, но «Мы ведь живы» всё равно весило больше. И Джай перестал мне сниться.
Кот, не спрашивая, легко снял сумку со спины Птицы и перекинул ремень через плечо.
— Я и сама могу, — пробормотала я, поймав его взгляд и испугавшись молчания. — Чего тебе возиться...
— Потому что хочу.
На это точно следовало что-то ответить, но я вдруг позабыла, как произносятся слова. Задала самой себе сразу сотню вопросов, а вслух промямлила невнятное, но Кот уже направлялся к выходу из конюшни. Я торопливо порысила следом, и когда он резко остановился, едва не ткнулась носом в его спину.
— Что случилось?
У ворот разговаривал со слугой парень: ровесник Охотникам, невысокий и крепкий, со смуглой кожей и широкими, резко очерченными скулами — тамирганец, наверное. Снятый меховой капюшон открывал смоляные волосы, заплетённые во множество косиц и связанные в узел на затылке; за левым плечом виднелась крестовина меча.
Мне почудилось, будто Кот раздумывает, не отступить ли обратно в темноту конюшни, но парень повернулся, и спустя миг узнавания его лицо осветилось белозубой улыбкой:
— Рахо!
Он широким шагом направился к нам, а за ним тяжело ступал тайраннский волкодав, больше похожий на медведя, нежели на собаку.
— Здравствуй, Цагрейв, — Кот подался навстречу. Он тоже улыбался, но в голосе звякнула едва уловимая настороженность. Догадаться о причине было нетрудно: я слышала о Цагрейве, но слышал ли Цагрейв обо мне?
— Смотрю, боги к вам благосклонны, — анчин от души хлопнул Кота по спине. — Где остальные?
Заметил меня и с весёлым любопытством приподнял брови, но Кот объясниться не успел — волкодав обогнул хозяина, угрожающе сгорбился и издал утробный рык.
— Отзови, — рявкнул Кот, загораживая меня.
Удивлённый анчин властно и успокоительно опустил ладонь на страшную башку:
— Тише, Грай.
Не было ни поводка, ни ошейника, но пёс покорно замолк, опуская вздыбленную шерсть. Потянул носом воздух, переступил огромными лапами и обернулся к хозяину.
— Извини, не хотел напугать, — ровно сказал Цагрейв, но заострившийся взгляд чёрных глаз противоречил спокойствию голоса.
— Всякое случается, — промямлила я, разжимая пальцы на рукаве Котовой куртки.
— Это Цагрейв, — Кот перехватил мою руку, легонько сжал.
— Который анчин, — неловко улыбнулась я. — Рада знакомству.
— А это Алиса.
Цагрейв собачьим движением склонил голову набок:
— Которая..?
— Которая... — Кот вздохнул, потёр переносицу. — Которая.
Лоб анчина пошёл продольными складками, брови уползли едва ли не под самую кромку волос. Цагрейв открыл рот, чтобы ответить, но вместо этого просто хватанул воздух ртом. Определённо, он знал, кто я.
— Пойдём, чего на дворе-то стоять, — кивнул ему Кот и мягко повлёк меня к крыльцу.
Грай двинулся следом, холодя мне спину своим присутствием.
Двор назывался «Яблочко», и бревенчатые стены украшала поблёкшая роспись: ветки, листья, цветы, плоды. Однако уюта она не прибавляла, поскольку внутри оказалось немногим теплее, чем снаружи. В углах поблёскивала изморозь, сквозняки шуршали соломой на полу. Печь тоже украшал яблочный рисунок, но одна стенка была наполовину разобрана, обнажая кирпичное нутро. Рядом спорили двое работников — видимо, с какого-то штирра взялись зимой подновлять кладку, и теперь что-то у них не получалось. Судя по всему, уже давно — зал выстудило.
Охотники разыгрывали из себя людей, которые безмерно огорчились этим обстоятельством и готовы немедленно покинуть постоялый двор — иными словами, старательно сбивали цену. Гостинник, и без того терпящий убытки, сбавлял иву за ивой. Волосы и борода у него были восхитительно рыжи, в них красиво белели молочные нити седины.
— К вечеру починят, нуры, — уверял он.
— Да где же к вечеру? — возражал Эдаро, мрачно взирая на груду камней. — Тут работы дня на три!
— Вот увидите!
— А если и так, то что нам, коченеть до самой ночи?
— Уж потерпите немного, а ежели потерпите, я с вас за ужин...
Хозяин взглядом пересчитал нас всех и запнулся, решив оставить «…денег не спрошу» при себе.
— Ужином вкусным накормлю, — быстро нашёлся он. — И за три комнаты возьму как за две.
Охотники переглянулись, всем своим видом выражая сомнение, и Карл лениво махнул рукой:
— Ладно уж.
— А собачку накормишь? — весело спросил Цагрейв.
Гостинник боязливо глянул на пса и дёрнул круглым подбородком:
— И собачку.
Джай и Люци не водили Гиру через порог, но по Цагрейву было понятно, что первым дом покинет тот, кто велит оставить пса на дворе.
Охотники обернулись на голос и одинаково заулыбались, протянули руки здороваться. Дракон наклонился погладить Грая, довольный пёс высунул язык и зажмурился — похоже, недружелюбен он был исключительно ко мне. Впрочем, наверное, анчинову стражу и не положено быть приветливым с незнакомцами.
— Ну, это более приятные обстоятельства? — Цагрейв смотрел на Карла.
— Думаю, да, — улыбнулся тот и лишь коротко покосился на Дракона, увлечённо трепавшего уши волкодава.
Вот любопытно, знает Цагрейв о Драконовом умении? Наверное, знает — видно, что знакомы давно и близко.
— Откуда ты здесь? — спросил Эдаро.
— Явился на призыв, — ответил Цагрейв и взглядом указал на стол неподалёку от кухонной двери — там, возможно, было хоть сколько-то теплее.
— Мне не хочется ужинать, лучше пойду спать, — сказала я, весьма правдоподобно зевая. Понятно ведь, о чём станет спрашивать анчин, куда я тут…
— Сперва поешь, потом иди, — отозвался Дракон. И глянул выразительно: веди себя прилично.
Я спорить не стала — не снимая куртки, устроилась на скамье, честно взялась ковырять ложкой принесённое подавальщицей жаркое. Потом, впрочем, увлекалась: овощи были вкусные, мясо совсем не жилистое, и голод быстро взял своё. Я потянулась за лепёшками с общей тарелки, попробовала колбасу, располовинила предложенный Драконом сырник.
Двое у печи махнули рукой на работу и принялись собирать пожитки — значит, тепла не предвидится. Стоило им уйти, на кирпичи взвился лёгкий юркий хорёк. Грай, лежавший у ног хозяина, удивлённо приподнялся, но девушка-служанка, такая же рыжая, как гостинник, сердито притопнула:
— Брысь, негодник. Гостям не мешать!
Хорёк не испугался, а только дёрнул круглыми ушами и резво поскакал за хозяйкой. Эдаро проводил обоих взглядом — неясно, кого больше: зверька или девушку.
— А что такое ругра? — спросила я.
— Никто толком не знает, — Цагрейв рассеянно водил ложкой по дну миски. — Считается, что они появляются после скотьего мора там, где мертвечину не сжигают, а закапывают. Выбираются из отравленной земли и успевают извести немало народу, пока их заметят. А заметить их не так-то просто: поначалу ругры невидимы. Однако по какой-то причине им требуется оболочка; они лепят её из веток, хвои и прочего лесного мусора. Получаются не то панцири, не то коконы вроде тех, какие ручейники строят из песчинок и ракушек — видала, наверное?
Я кивнула, и анчин продолжил:
— У ругр панцирь походит на первое попавшееся ей существо: медведя, лося, лисицу… Та ругра, которая встретилась нам, выглядела, как соломенная корова, а воздух вокруг неё зыбило, словно в жару над дорогой. Я сперва не больно-то испугался: коровы — они ж медленные…
— Такое может сказать только тот, кто ничего не знает о коровах, — заметил Эдаро, а остальные Охотники рассмеялись.
Цагрейв призадумался на миг, но тоже расхохотался, видимо, припомнив какую-то историю.
— Да-да, тебе виднее, — выдохнул он, а Эдаро сердито отмахнулся.
— Не забудь потом расспросить супруга, — посоветовал мне Карл, и Цагрейв покосился с любопытством, но закончил:
— …Словом, еле мы тогда с Искаром ноги унесли.
И нарочно для меня пояснил:
— Искар — мой учитель.
Мне понравилось, что он уточнил. И как рассказывает — тоже нравилось. Да и весь анчин, с загадочным чёрным узором на руках и шее, весёлыми глазами и лукавой улыбкой, располагал к себе. Даже строгий Грай начал нравиться мне чуть больше.
— А чем опасна ругра?
Цагрейв удивлённо приподнял брови:
— Я от ворот шёл, так там…
— Алиса не видела, — сказал Эдаро. — Рост не позволяет.
Я хотела пнуть его под столом, но вместо этого попала по Карловой ноге.
— Я запомнил, — сощурился он, и я потупилась в миску с мочёной брусникой.
— А надо ей чего?
— А кто нежить разберёт? — отозвался анчин, возвращаясь к похлёбке. — Если не сожрать, то хотя бы жизни лишить.
— И как ты собрался её ловить? — полюбопытствовал Карл.
Цагрейв снова широко улыбнулся, явно довольный собой.
— Огонь. Нарочно изобрёл смесь — должна хорошо гореть.
— Ты ведь знаешь, что будешь пятым по счёту? — спросил Кот. — Четверых уже схоронили.
— И то не до конца, — прибавил Эдаро.
Цагрейв равнодушно пожал плечами:
— Когда работа анчина была безопасной? Но за ругр вообще хорошо платят, а эта и вовсе заперла дорогу до села, за которым стоят рощи — ну, те самые серебряные осинники. Посему и яраш не поскупится, и резчики отсыплют из гильдейской казны.
— Яраш нам девять клёнов сулил, — хмыкнул Эдаро.
— Да ну? — оживился Цагрейв. — Значит, буду торговаться до одиннадцати — с утра пойду. А вы куда?
— Мы в Церах, — сказал Карл и глянул на меня.
Сейчас прибавит «Ты вроде спать собиралась?» и получится совсем нелепо — будто я дитё малое, которое взрослые при гостях в постель усылают.
— Ну, мне пора, — я вылезла из-за стола. — Рада знакомству. Доброй ночи.
Охотники и анчин дружно кивнули.
Эдаро
— Я потрясён. Ошарашен. Озадачен. Огорошен. Изумлён, — Цагрейв никак не мог выразить свои чувства.
— Неужели начал книжки читать? — удивился Кот.
— Познакомился с дочкой одного библиотекаря. Вот и подцепил.
— Надеюсь, только новые слова, а то я с тобой за руку здоровался.
— Да ты вдобавок из кружки моей пьёшь.
— Штирр!
Мы позубоскалили ещё немного — по привычке и для порядка, — но потом всё равно воцарилась малость настороженная тишина. Цагрейв обвёл нас вопросительным взглядом.
— Вино?
— Для такого нужна вересковка, но завтра рано вставать, — усмехнулся Дракон.
За ниочёмным разговором мы подождали, пока хорошенькая медно-рыжая подавальщица принесёт выпивку, но вместо неё явился хмурый детина, тоже, впрочем, рыжий — видимо, брат. Все разочаровались, и только Коту стало смешно.
А потом Цагрейв заявил:
— Граю ваша девочка не нравится.
Мы обменялись озадаченными взглядами: Грай со щенячьего возраста был натаскан на нежить; на людей он внимания не обращал — если, конечно, те не несли угрозу хозяину.
Дракон наклонился и погладил собачьи уши:
— Стареешь, приятель?
Грай заворчал, а Карл отмахнулся:
— Не бери в голову. Возле Алисы всегда то нежить, то нечисть, то дураки какие-нибудь…
Цагрейв хмыкнул, но глаза остались настороженными.
— А что она у вас такая... — он неопределённо покрутил рукой в воздухе.
— Стриженая или дурковатая?
— Второго не заметил.
— Это пока.
Мы снова переглянулись, и Дракон вздохнул:
— Алиса заплатила косой, чтобы меня отпустили незримые.
— Незримые? — поразился анчин. — Неужели встречались?
Карл издал сдавленный смешок.
— Было дело.
Дракон отпил вина и начал рассказывать — с той предзимней даргойской ночи, которая случилась так давно, что казалась частью истории, сложенной о ком-то другом, не о нас. Приют-на-Перекрёстке Драконово повествование обошло стороной, затем докатилось до Бальмхайма, и мне пришлось вспоминать, как я хотел убежать от Полуночных Панов, но повалился неподвижным чучелом во дворе, похожем на речное дно. О том, как Алиса сидела рядом, я упомянул, а про узорчатый норгэльский шарф смолчал — это Цагрейву ни к чему.
После Кот говорил об Изнанке — описывал подробно и красочно, но как будто не совсем то же, что и нам, а события, приведшие Алису в Мьёльс, на действительность вовсе не походили.
Карл скупо объяснил, как отреклась от Алисы всесильная колдунья Иннре Мьеле, и снова пришла моя очередь — раскаиваться в ночи, проведённой с красавицей, имени которой я не запомнил, а, может, и не знал.
Вино с привкусом земляничных полян пилось легко, не тяжеля головы, а мы, даже не переглядываясь, кроили свою быль красиво и ладно, но не вполне правдиво. Цагрейв верил — как округлил глаза, так и забывал моргать. Иногда по привычке косился на Грая: ты, мол, слышал такое? Пёс выказывал понимание тихим поскуливанием. Чаще всего оно раздавалось в тех местах рассказа, которые особенно сильно заставляли чувствовать себя дураками.
— Да как тебя угораздило? — возмущался анчин. — В Йорм, с незнакомкой, в Альфхёльме и без маски…
— Тебя рядом не оказалось, никто не наставил на путь истинный, — буркнул я. — А она была красивая.
Хотя, разумеется, это меня не оправдывало.
— Он теперь только на страшненьких смотрит, — уколол Карл.
— Ну, колдунья ваша довольно хорошенькая, допустим.
— Я осуждаю, когда заглядываются на детей, — откликнулся Старший, и глаза Кота чуть сузились, а Дракон фыркнул в кружку. — И, кстати… Алиса не то чтобы колдунья. Не умеет, не научена.
Цагрейв склонил голову набок — почти как Грай.
— Но почему Гильдия выдала улам?
Потому что какой-то ублюдок, знавший правду, выяснил, где живёт дочь Ингер Арим. Нам же, вероятно, всей правды никогда не узнать, но главное — унести от неё ноги…
— Так вышло, — ответил Карл.
— А что вы Мастерам скажете?
— Что несколько лун ехали по ложному следу человека с отводом — да, вот такие болваны… Но среди первых умников нас никогда не числили.
Сказать «нас» с его стороны было очень великодушно.
Цагрейв рассеянно барабанил пальцами по столу.
— Услышь я эту историю от кого другого, нипочём бы не поверил.
— Я тоже, — хмыкнул Карл.
— И девчонка теперь всё время с вами?
— Ну а куда её девать?
— И каково это?
Мы переглянулись.
— Нескучно, — Кот улыбнулся уголком рта.
— Ага, вот недавно у шенара отбивать пришлось, — невзначай прибавил Дракон.
— У шенара? — у Цагрейва ожидаемо вытянулось лицо. — Это там тебя так ободрало?
Дракон задумчиво потёр шрам, стараниями Кота и Карла уже изрядно побледневший.
— Нет. Это позже.
И мы рассказали про деревушку в Глухомани, но не упомянули речника и ёлса. После добрались до Сердца Метели, но о Котовых подходах к спасению от холода, конечно, никто не рассуждал.
Цагрейв нахмурился:
— Когда это случилось?
— Седмицы полторы-две как, — прикинул я.
Анчин цокнул языком:
— Очень нехорошо. Обозники были правы — уж если коснулся Сердца Метели, то не уцелеешь.
— Но обошлось ведь, — возразил Дракон. — Ты сам видел: жива и здорова.
— Да, если бы перекинулась, то сразу… Но это не отменяет невероятности события.
— Алиса, — усмехнулся я. — Такое трудно объяснить, просто поверь на слово.
…Разговор получился долгим — настала глухая ночь, все прочие разбрелись по домам или легли спать в тёмных углах холодного зала. Горка кирпичных осколков наводила на мысли о курганах древних воинов. Грай устроился у ног Цагрейва и захрапел громче спящих по лавкам.
— И сказать-то нечего, — вздохнул Цагрейв.
— А как же библиотекарская дочка? — поддел Кот. — На такой случай ничему не научила?
— Она не давала поводов для подобных слов.
— Разве не ты хотел, чтобы всё решилось миром? — припомнил я. — Вот оно и решилось. Кстати, как Элия?
— Не поверит, когда расскажу, — Цагрейв заглянул в горлышко винного кувшина. — Она говорила, что девица с причудами, но, может, причуды вовсе и не девицыны... Вам самим не странно?
— Уже нет, — без улыбки ответил Кот. — И давай о другом?
— Как скажете, — пробормотал анчин. — О вас ведь тревожусь.
— А лучше бы о себе побеспокоился, — заметил Карл. — Эти деньги не выглядят лёгкими.
— Деньги вообще не бывают лёгкими, чем бы это ни казалось по первости.
Потянулись-заплелись беседы о жизни — значит, к тому времени было выпито немало.
И уж всяко не с трезвых глаз мы собрались за ругрой вместе с Цагрейвом. Как эта светлая мысль забрела в наши пьяные головы, осталось загадкой; ночью затея казалась здравой, и только наутро мы оценили величину трудностей. Не из-за ругры — из-за Алисы.
— Схожу с Цагрейвом в яраш, — вызвался я, прежде чем Карл вспомнит о моих семейных связях. — Торговаться. Глупо рисковать впятером за жалкие девять клёнов.
— Без меня не справитесь, — хитро прибавил Кот.
— А я... — начал Дракон, но Карл его перебил:
— А ты скажешь ходячему несчастью, что мы на два дня уедем, и ей придётся пожить здесь одной.
На Дракона сделалось жалко смотреть.
— Утону в слезах. Может, лучше ты? С тобой она спорить не станет.
Старший изломил бровь, выражая сомнение.
— Мы все знаем, что станет, и дело кончится плохо. Опять.
Цагрейв с любопытством наблюдал за нами. Увиденное его веселило и разочаровывало.
— Ну я...
Наверху скрипнули ступеньки, и Кот испарился. Я прихватил со скамьи плащ и последовал его примеру.
Во дворе потихоньку истончался утренний сумрак, небо над крышами окрасилось нежным медовым цветом — точно спелые абрикосы в аспинских садах. Слабенький ветерок принёс запахи дыма, лыка и свежей древесины.
— Одэ, вы же вроде женаты? — напомнил Цагрейв, когда мы свернули на соседнюю улицу.
— Это не делает меня непотопляемым в слезах.
— А как же ты потом будешь?
Я покосился на Кота, шагавшего рядом, и почувствовал себя неуютно. Этот вопрос и без того уже стал острее любого ножа, но анчин задал его ну совсем не к месту. Ответ лежал гораздо дальше нашего йормского уговора; я много чего наобещал Коту и не видел трудности в том, чтобы эти обещания выполнить, но ни о каких «потом» тогда речи не шло. Я вообще не мог представить, что меня всерьёз озаботит Алисино будущее, а теперь вот...
— Как-нибудь разберёмся, — прохладно сказал Кот. — Лучше подумайте, что в яраше говорить.
Я пожал плечами:
— Тут всё просто. Устранение двух ругр дёшево обойтись не может.
— С чего вдруг двух?
— Они со свежего мяса растут, ровно плесень. Четыре мертвеца — и новое страховидло готово.
— Так нам и поверили, — усомнился Кот.
— Нам — нет, а вот известному на весь Юканим анчину Цагрейву Гаруши — непременно.
— Известному на весь Юканим?
— Неужели ни разу не слыхал? Ну ты и серость.
Кот ухмыльнулся.
— А если затребуют доказательства?
— Нарубим их из того, что поймаем. Пусть складывают, чтобы получить целое.
Они с Цагрейвом переглянулись. Анчин покачал головой, Грай, мягко ступавший рядом, в точности повторил хозяйское движение.
— Ладно, попробуем.
Алиса
Я слышала голоса Кота и Эдаро, но увидела только, как мелькнул короткий Граев хвост. Потом дверь закрылась, и за столом остались Дракон и Карл, доедавшие завтрак. Было по-прежнему холодно, лишь из открытой кухонной двери тянулись волны тепла и вкусный запах пшённой каши.
— Куда это они? — я зевнула в ладонь, перелезая через скамью.
— По делу, — сказал Карл, опрокидывая в себя содержимое кружки. — Алиса, мы уедем на два дня, ты останешься здесь. Если не вернёмся в срок — поступай как знаешь, но в этот свой Даргой возвращаться не вздумай: там тебя быстро Гильдии сдадут.
Отставил кружку и встал:
— Я в город, мне надо.
И ушёл, на ходу застёгивая пряжку плаща, а я застыла, забыв закрыть рот.
— Вот сволочь, — выдохнул Дракон, проводив его взглядом и старательно избегая смотреть на меня.
— А?
— Нарочно дразнится, а ты опять ведёшься.
— То есть вы никуда не уезжаете?
Дракон смущённо потёр шею, поводил по столу кружкой, внутри которой плескался тёмный отвар исидорских ягод.
— Уезжаем. Но обязательно вернёмся.
В груди у меня как змеи завозились.
— За ругрой собрались, да? — шёпотом спросила я.
— Нам нужны деньги, — вздохнул Дракон. — Йарсу не успел заплатить.
— Я с вами.
Он протянул руку и коснулся моего уха:
— Это ничему тебя не научило?
Я смотрела на шрам, пересекавший его щёку. «Вот это меня научило — научило бояться за вас». Но вслух я спросила:
— Вы можете отказаться?
— Мы уже пообещали Цагрейву.
— Ага, сам он струсил, так решил...
— Ты его совсем не знаешь, — Дракон снова улыбнулся. — Завтракай давай. И пожалей меня — не плачь.
— И не собиралась, — выдавила я, чувствуя мокрость в уголках глаз.
— Спасибо.
— А если со мной что-нибудь случится?
На лице Дракона промелькнуло сомнение — я угадала с доводом.
— Если, например...
— Никаких «если». Договоримся с хозяином, чтобы к тебе чужие не подходили. У него дочка не старше тебя, ему не привыкать.
Я молча тёрла пальцем край столешницы. Вздрогнула, когда под кожу воткнулась заноза, и спрятала руки под стол.
— Алиса, ну? Здесь безопасно.
— А там — нет.
И поняла, что сейчас всё-таки разревусь.
Дракон легонько щёлкнул меня по носу.
— Что ты как маленькая? Тебя послушать, так мы всю жизнь зарабатывали сбором земляники, а нынче впервые за оружие взялись. Шенар твой был куда хуже, но завалили ведь.
Я сидела, уставившись на свои руки — тонкие, слабые и оттого бесполезные. Не умела объяснить, что больше не могу бояться — не за себя, а за кого-то. Почти всю мою жизнь поводов не находилось, а когда нашлись, так враз стало поздно, и мне не вынести этого снова.
Дракон вздохнул так глубоко, что выдох зашевелил волосы на моей макушке.
— Завтракать будешь?
— Не хочу, — буркнула я, и самой себе показалась избалованным ребёнком.
— Не беда, — Дракон облокотился о стол и сцепил пальцы под подбородком. — Времени у нас хоть до ночи — отказывайся сколько угодно. Меня нарочно оставили, чтобы я тебя уговаривал, успокаивал, утешал...
— Где-то провинился?
— Я по жизни самый виноватый.
И я ела несчастную кашу, чтобы его не огорчать, и с каждой ложкой впихивала в себя чуть-чуть утешения. Не беда; дурацкий Цагрейв собирался ловить штиррову ругру в одиночку, и потому уж впятером-то они точно справятся; можно подумать, ничего страшнее ругры с ними не приключалось…
Дракон, видимо, прислушиваясь, одобрительно кивал. Пододвинул ко мне последний кусок пирога с творогом и нахмурился, когда я начала отказываться — пришлось есть.
— Идём-ка прогуляемся, — предложил он, когда я осилила пирог. — Незачем сидеть в холоде, да и Сканда, говорят, красивая.
Мне не было никакого дела до скандских красот. В любой другой день первой бежала бы разглядывать улицы незнакомого города, на ходу доедая пирог и застёгивая куртку, но теперь…
— Слёзы на холоде замёрзнут, — предупредил Дракон.
…Город, тремя ярусами тянувшийся по берегам реки, оказался сказочно хорош. Давным-давно он вырос среди Серебряных рощ — густых осинников, древесина из которых ценилась едва ли не выше черхатского железного дуба. Любое изделие из неё казалось покрытым шёлком или отлитым из серебра — в зависимости от задумки мастера. В Сканде создавали столы и стулья, сундуки и лавки, прялки и рамы для зеркал, и каждый резчик наносил на вещи свой неповторимый узор.
И, разумеется, они не скупились на украшение собственных домов. Мы бродили по узким улочкам и восхищённо рассматривали ставни, наличники, двери, пороги, лестницы, вывески и даже заборы — на них разворачивались целые истории с дальними странствиями и великими битвами, вырастали горы и леса и сплетались узоры нежнее и тоньше морозных. При свете холодного дня Сканда казалась полупрозрачной, ледяной от инея, мерцавшего на серебряной древесине. Купол орсага, крытый лемехом, шелковисто блестел, отражая серый небесный цвет.
Дракон, вынув из кармана карандаш и сложенные листы желтоватой бумаги, старался зарисовать самое красивое из увиденного, а я шла рядом и невольно сравнивала: с ним гуляется совсем иначе, чем с Котом. Вернее, с Котом — иначе, чем с прочими, и неясно, что делать с этой инаковостью: радоваться ей или бежать куда подальше… Заметила взгляд насмешливо сощуренных глаз и запоздало испугалась — нельзя при Драконе такое думать. Спросила, лишь бы не молчать:
— Цагрейв верит, будто имена не следует называть вслух, да?
— Говорит, духи могут услышать, — Дракон старался идти помедленнее, но на один его шаг всё равно приходилось два моих. — Я даже подозреваю, что его вовсе не Цагрейвом зовут — иначе бы возражал против этого обращения. Всем своим друзьям или хорошим знакомым он назначает прозвища, но смысла никогда не объясняет. Меня вот Шибу зовёт, с тамирского это что-то вроде «сполоха».
— Ну, не так уж и загадочно, — я невольно улыбнулась.
— Эдаро досталось Одэ-Йоре — «пасынок ветра».
— Тут тоже не поспоришь.
— Кот — Рахо, то есть «серый».
Я просто кивнула — и без того запомнила.
— А Карл и вовсе Ярту, то есть «вьюга».
— Что, Цагрейву тоже за что-то доставалось?
— Он просто очень наблюдательный, — хмыкнул Дракон, огибая большую наледь, раскатанную шаловливыми детьми. — И я всё гадаю, как же он тебя обзовёт.
— Карл уже управился, осталось перевести на тамирский, — буркнула я.
Разбежалась и, раскинув руки, проехалась по блестящему льду. В конце дорожки чуть не шмякнулась, но Дракон вовремя поймал за воротник. Хмыкнул и произнёс два слова на тамирском: одно покороче, второе подлиннее.
— «Ходячее несчастье» или «наше проклятье»? — насупилась я.
— «Упрямая белка».
Скрытое облаками серебристое солнце миновало полуденную высоту и сдвинулось к западу, а мы добрели до большого моста через реку Дрёму. Имя реке не подходило — вода так и не заснула на зиму, и посреди белого льда чернела широкая блескучая полоса, в которой кувыркались упитанные домашние утки.
На мосту стояли палатки и ходили лоточники, торговавшие снедью и горячим питьём; пахло чабрецом и хлебом. Деревянные перила украшали доски с вырезанными картинами: девушка и медведь строят дом среди осин.
— Как по-твоему, что хотели показать? — спросил Дракон, разглядывая странные сцены.
— Основание города, не иначе.
— Правда? — не поверил он.
— Я читала, будто бы Сканда...
И поняла, что не хочу говорить дальше — куда сейчас все эти глупые небылицы.
Дракон, дразнясь, легонько дёрнул меня за целое ухо, но ничего не сказал.
Опоры моста были сложены из слоистого бело-розового камня — сверху смотрелось красиво, но я подумала о другом:
— На сало похоже.
— Допускаю, что нам просто следует пообедать, — усмехнулся Дракон. — Хотя сало и впрямь напоминает.
Мы купили лепёшек с сыром и грибами и съели их, глядя с моста на город. Однако лепёшки быстро закончились, и на меня опять накатило уныние. Я провожала глазами горожан — и торопливых, и праздных, — и почти сердилась: им и дела нет до того, что где-то за кольцом кружевных стен свирепствует страшная нежить. Вот пекарь: потихоньку убирает выпечку с прилавка, чтобы завтра положить обратно. Если честный, так продаст беднякам за дуб, а если нет, то разогреет в печи и станет говорить, будто свежая. Зависит ли его решение от ругры? Ничуть. Или мастера с Серебряной улицы — вспоминают ли они о твари, пока прилаживают тонкие дужки к изящным серёжкам? Едва ли. А я здесь первый день, и скандская ругра стала самой большой моей бедой…
Мимо проплыли две девушки — обе хорошенькие и изящные, как фарфоровые фигурки, которые я видела в доме Гантов. Полы тёплых узорчатых плащей подметали снег, нежные лица разрумянились от холода. При виде Дракона залились колокольчиковым смехом, блестя глазами из-под пушистых ресниц.
Дракон заулыбался в ответ; шрам, перечеркнувший щёку, его не смущал и ничего не портил. Зато я — пожалуй. Разглядев выражение моего лица, девушки улыбки попрятали.
— Выразительно, — оценил Дракон. — У Карла научилась?
На перекрёсток вышли четверо парней — я мрачно подумала, что один явно лишний, — на которых девушки даже позволили себе обернуться. Остановились, заговорили. Я невольно отметила, что Кот прошёл мимо, лишь самую малость вежливо замедлив шаг.
— Ну что ты так свирепо смотришь? Хочешь, тоже купим тебе платье? — безнадёжным голосом предложил Дракон, неверно толкуя мои чувства.
— Ага, буду в нём верхом разъезжать и по тавернам шататься. Непременно в розовом и чтоб кружева по подолу.
— Хм... На такое зрелище я готов потратиться. А кружева белые или розовые?
Я хотела ткнуть его в бок, но Дракон увернулся.
— Скажи мне повод, и я тресну его по голове, — предложил подошедший Эдаро. — Благо дотягиваюсь.
Глянул на меня и принял скорбный вид:
— Понял. Отойду-ка я подальше.
— Расстроилась, да? — вздохнул Кот.
— Обрадовалась. Разве не заметно? — огрызнулась я, ковыряя снег носком сапога.
Карл пристально разглядывал ближайший дом, Цагрейв поглаживал уши Грая. Вчера он нравился мне больше — вчера он собирался лезть к ругре в одиночку.
— На одиннадцать клёнов сторговались, — поделился Эдаро, зябко пряча руки в карманы куртки.
Я доковырялась до дощатого настила и снова попыталась отговорить их:
— Да сдалась вам нежить, а? Других способов заработать нет?
— В очередной обоз податься? — невесело усмехнулся Кот. — Не заладилось у нас с ними.
— Я могу петь.
Эдаро недоверчиво приподнял брови:
— Это ж сколько петь придётся, чтобы платы хватало на комнаты, еду и лошадей?
— Тогда возьмите меня с собой. Что я тут одна делать буду?
— Вышивать, — рявкнул Карл.
Я вздрогнула, Старший длинно выдохнул, очевидно призывая всё своё терпение.
— Алиса, ты шагу ступить не можешь без приключений, однако просишь взять тебя туда, где точно ждут неприятности.
— Да я...
— Нет уж, сиди в тепле и вышивай, как порядочная супруга.
— Что вышивать-то? — оторопело пробормотала я.
— Солнце, — процедил Карл. — Возьми рубашку и вышей: с лучами, завитушками и чтоб гуси по бокам.
— Какие гуси?
— Каких придумаешь.
Развернулся и зашагал в сторону постоялого двора.
— Он гусей хочет, вот его рубашку и бери, — сказал мне Эдаро. — А мою трогать не вздумай, порядочная супруга.
Я плелась последней, но Кот чуть замедлил шаги, дожидаясь меня. Ни слова не произнёс и даже не взглянул — просто пошёл рядом.
С неба крупными хлопьями повалил снег. Отсёк нас от домов и площадей, спрятал залезших под стрехи воробьёв и недовольных кошек, превратил идущих впереди Охотников в неясные тени. Ветер покачивал снежные перья, тянул вверх и перемешивал с сизыми дымами, струившимися из труб.
Я делано глазела по сторонам, хотя больше всего на свете мне хотелось смотреть на Кота. Я прятала озябшие ладони в карманах куртки, хотя больше всего на свете мне хотелось, чтобы он взял меня за руку.
— Пообещай, что за время нашего отсутствия не попадёшь в очередную историю, — попросил Кот.
— Пообещай, что вернёшься, — отозвалась я.
— Обещаю.
— Постараюсь.
— Понимаешь разницу? — хмыкнул он.
Я невольно улыбнулась.
— Приложу все усилия.
— Ну, хоть так.
И чуть развернул ладонь: грейся, если хочешь.
Рука у него была горячая-горячая.
…Остаток дня Охотники и Цагрейв собирались в дорогу. Переговаривались и перешучивались — иногда больше на тамирском, чем на рутине, — переходили из комнаты в комнату, звенели оружием, утрясали вещи в сумках и аккуратно раскладывали ненужное по сундукам. Чтобы не путаться под ногами, я скукожилась в изножье кровати; таращилась в наугад раскрытую книгу, а сама всё думала про ругру и вслушивалась в тревожный шёпоток, исподволь точивший душу: «А что, если...»
К вечеру спустились ужинать, и я тоже пошла, хотя есть не хотелось. Устроилась между Драконом и Котом и поглядела на замороженное окно, в которое колотился снежный ветер. Может, не поедут в такую непогоду? Может, вовсе раздумают?
Печь починили, и в зале было тепло, даже жарко. «Яблочко» вернуло доверие горожан, почти все столы оказались заняты. Под потолком колыхался гул голосов, стучала деревянная посуда и игральные чаши, вспыхивали смех и споры и вилась негромкая песня. У камина перебирала лютневые струны тростниково-тоненькая девушка, неподалёку сидел похожий на неё паренёк с такой прямой и напряжённой спиной, будто он жердь проглотил — должно быть, волновался за сестру.
— А ты на лютне играть умеешь? — спросил Эдаро, когда затихла очередная песня.
Я неопределённо пожала плечами: вроде как умею, но не больно-то хочется.
— Попросить? — предложил супруг.
— Э, нет, — покачал головой Карл. — От таких песен половина гостей отправится топиться в Дрёме, хоть там и по колено.
Цагрейв посмотрел удивлённо, я тоже.
— Песни, которые Алиса поёт от великой грусти, способны нагнать тоску на кого угодно, — пояснил Дракон. — Один раз слышали, больше не хотим.
— Сами виноваты, — буркнула я, догадавшись, что он подразумевает.
— Не спорю.
Девушка снова запела, и в зале стало тише. Песню я знала — её частенько напевала Фария, хлопоча на кухне. Я старалась быть полезной и учиться домашним премудростям, но даже маленькая Сима не изводила столько муки, сколько рассыпалось из моих рук. «Лерем», — вздыхала Фария, но не теряла надежды сделать из меня хорошую хозяйку.
«Лерем-бестолочь-ходячее несчастье», — вздыхают люди, которые прощают мне куда больше, нежели просыпанная мука, и о которых я не осмелюсь рассказать Фарии, если мы когда-нибудь встретимся.
Дракон глянул искоса: что опять?
— А если там больше, чем одна ругра? — спросила я вслух.
— В яраше мы так и сказали, — сощурился Эдаро, явно довольный собой.
— Но в действительности они одиночки, — объяснил Цагрейв. — Рядом с ругрой не уживается никто и ничто. Пустой лес — главный признак этих тварей; в нём не поют птицы, не бегают зайцы, и даже медведи и росомахи покидают его, ибо ругра уничтожает всё живое.
«Шенар твой был куда хуже»?! Я вскинула взгляд на Кота, но он был как всегда — само спокойствие. Улыбнулся обнадёживающе:
— Ругры боятся огня. Я поделился бы нашей задумкой, но Цагрейв верит, будто это может помешать.
— Не я верю, а так оно и есть, — спокойно уточнил анчин. — Чем больше треплешься, тем меньше получается.
— Четверо предыдущих, видать, те ещё болтуны были, — усмехнулся Кот.
— Не в том дело.
Анчин всё поглядывал на Грая, лежавшего у хозяйских ног. Пёс больше не рычал и вёл себя спокойно, но я ни за какие пряники не осталась бы с ним один на один.
— А если вы не вернётесь, что будет со мной?
По правде сказать, это беспокоило меня менее всего, но зато было тем единственным, на что мне не отвечали «Это не обуждается».
Карл с усталым вздохом отвлёкся от тушёной рыбы.
— Ну хочешь, усыплю на три дня? Никаких тревог! Потом, правда, с памятью беда будет, но уж нас, наверное, признаешь… Может быть.
Я нахмурилась, но смолчала. Старшему ведь не скажешь «дурак» — себе дороже.
— Не приедем назад — начнёшь жаловаться каждому встречному, что анчин с псом помер, — сказал Цагрейв. — А после просто подождёшь с седмицу. Сюда явится множество людей, и среди них обязательно будет Ииду-лан. Уж она тебя куда-нибудь пристроит.
— Множество? — не удержалась я. — Ты уверен, что столь любим?
— Треть из этих людей придёт, чтобы поделить моё имущество, треть — чтобы плюнуть на мою могилу, и ещё треть — чтобы проститься. Тебе главное не напутать.
Охотники прятали усмешки, и я поняла, что всё равно ничего не добьюсь. Отвернулась к окну, но за ним уже сгустилась метельная ночь.
— Пей, — Дракон поставил передо мной кружку с яблочным сбитнем.
Я обняла её ладонями, потянула носом летний запах — яблоко, мёд, морошка — и малость успокоилась. Мёда в напитке оказалось чересчур, он был как будто немножко забродивший и пощипывал язык.
Цагрейв между тем завёл рассказ о путешествии через Поднебесные зубья, и я слушала, примеряя его слова на нынешнее, и старательно утихомиривала тревогу: Цагрейв не дурак, опыта в борьбе с нежитью у него хоть отбавляй, ничего не случится, всё обойдётся.
И сама не заметила, как съехала в уютную медовую дрёму — тёплую, золотистую, тягучую, когда мешаются под веками события уходящего дня и сонные видения, речной водой плещутся знакомые и чужие голоса, кто-то чуть слышно касается струн, и нельзя уже различить, что рассказывает анчин, а что — попросту снится.
...Тело утратило опору и переместилось из одного тепла в другое. Не проснувшись толком, на грани между сном и явью я различила полынный запах и по-глупому заулыбалась.
— Не бойся, это я, — голос Кота гулом отдавался у него в груди.
Знаю. Из сотни других угадала бы — по запаху, по прикосновению, по шагам, да хоть бы и по одному дыханию... Поняла, что Кот несёт меня по лестнице, и остро захотела, чтобы ступеней у неё оказалось больше, чем волн в море. Но вслух зачем-то возразила:
— Я и сама могу дойти.
— Можешь, конечно, — охотно согласился Кот.
Но отпустил только в комнате — аккуратно посадил на комковатый тюфяк. Сам сел рядом и сидел неподвижно всё то время, что я возилась со шнуровкой на сапогах, зевая себе в колени.
А возилась я долго, потому что вдруг испугалась. Вспомнила то, недавнее, и подумала, что Кот чего-то ждёт. И теперь главное — понять правильно, а как раз этого я и не умею…
Глянула искоса, потом повернулась. Серые глаза в полумраке казались стальными, и смотреть в них было всё равно что стоять над высоким обрывом — разом восторг и беспокойство. Но с Котом всегда так: и хорошо, и страшно.
Зажмурившись, я подалась к нему, почти дотянулась до губ и... Оглушительно, с чувством чихнула. Содрогнулась всем телом и ударилась о Котов подбородок лбом — аж под веками вспыхнуло красное.
Открыть глаза я побоялась. Так и сидела, зажмурившись, пока тихо-тихо не стукнула закрывшаяся дверь.
Жаркая волна стыда затопила меня с головой, я спрятала пылающее лицо в ладонях. Прогневала я тебя, весёлая Верен-Энна? Заменила ты, Светлая, весь мой ум на кромешную глупость, чтобы я позорилась даже там, где это невозможно?
«В следующий раз сильнее бей, — посоветовал Валир. — И лучше не в подбородок, а хотя бы в нос — он чувствительней».
Я оторопело замерла. Вещь, значит? Покорный слуга?
«Выброшу», — пригрозила я.
«И сиди одна, без защиты и собеседника. Сначала два дня, а потом как пойдёт».
«Ты такой говорливый, потому что бесплотен, да?»
«Я такой говорливый, потому что ты позволяешь».
Я, не найдясь с ответом, вылезла из сапог и подошла к камину. Задумчиво потыкала кочергой недогоревшее полено и вздохнула: похоже, забывать о кадаре всё-таки не следовало.
«Да чего ты терзаешься? Парня завтра, глядишь, нежить слопает, и тревожиться станет не о чем».
«Ещё слово — утоплю тебя в реке. Будешь лежать на дне и пялиться на рыб, пока Дрёма не пересохнет».
«Мне не впервой, а вот ты тогда не узнаешь важного о руграх».
Я распрямилась.
«Что?»
«Они не всегда селятся в одиночку. Существует тварь, которая соседствует с ними. Её отчего-то зовут... грибницей».
«Как?» — удивилась я.
«Грибницей. Лаар-ийна, ларна. Она растёт на крови жертв ругры. То, что мы видели — вернее, видели все, кроме тебя, — груда ошмётков, но крови в них маловато. Вероятно, все дружно решили, что это от морозов, но на деле в роще может обретаться и ларна».
«Что ж ты молчал?!»
«Я хотел предупредить, но ты то перебиваешь, то утопить грозишься…»
Махнув рукой на дальнейшие препирательства, я помчалась в комнату Охотников. Торопливо постучала в дверь и вломилась, не дожидаясь ответа.
— Ругра не одна!
Карл уставился на меня из ворота не до конца снятой рубахи, а Кот, как будто и не собиравшийся ложиться, сидел на краю кровати и колдовал над исчерпавшимся светляком. Нижняя губа у него чуть распухла.
— Алиса, ты чего? — Карл влез обратно в рубашку.
— У ругр бывают грибницы, — я старалась впихнуть всё в несколько слов. — Они пьют кровь и...
— Помедленнее, — попросил Кот. — Я не понял.
И стало зябко от мысли, что он прибавит ещё что-то вроде «Я тебя вообще не понимаю».
— Живут при руграх, — промямлила я, пятясь к двери. — Они... Растут...
Охотники обменялись взглядами и, как всегда, друг друга поняли. Одна я не умела внятно объяснить.
— Так Валир говорит, — выдохнула я, возвращая себе подобие самообладания, и передала всё, что поведал кадар.
— Их название на туваре? — озадачился Кот.
— Это значит, что они магические? — предположила я.
— Это значит, что они древние, — объяснил Карл и потёр подбородок, выражая сомнение: — Но первый раз слышу.
— Но ты и про ругр не знал, верно?
— Я-то да, но вот Цагрейв...
«Ларн извели задолго до войны, — снова подал голос Валир. — Даже в моё время они считались редкостью и не всякий в них верил».
— Валир говорит, они очень редкие. Их истребили ещё перед войной.
«…И после я слышал о них всего дважды».
Я повторила.
— А Валир может как-то напрямую рассказывать? — осведомился Карл.
«Могу, — хмыкнул кадар. — Передай нож парню и заживём. Хороший будет хозяин».
— Нет, — сердито ответила я.
— Ладно, допустим, — кивнул Старший. — Что ещё? Чем опасны? Как их победить?
«Больше ничего не знаю. Сам ни разу не видел».
Я развела руками, выражая Валиров ответ.
— Ладно, — Карл обвёл комнату задумчивым взглядом. — Пойду растолкаю Цагрейва, а ты иди спать. И босиком не ходи.
Посмотрел на меня и добавил:
— Про гусей не забудь. Вернусь — первым делом проверю.
Я хотела бы возразить, но испугалась оставаться с Котом и улизнула из комнаты.
Забралась в холодную постель и накрылась одеялом с головой. Может, за ночь они передумают? Или хотя бы возьмут меня с собой — как хозяйку полезного кадара?
...Когда я проснулась утром, Охотников уже не было.
Глава 34. Сканда
Дракон
— Алиса пожелала удачной дороги и благополучного возвращения, — сообщил Карл, с раздражающей бодростью спускаясь по заснеженным ступенькам крыльца.
— Ты её не разбудил, да? — укоризненно предположил я, ёжась от пронизывающего сырого холода.
— Да, — легко признал Старший. — Спит и пусть спит дальше. Огорчится, расплачется — оно тебе надо?
Возразить было нечего — с Алисы, конечно, сталось бы и то и другое.
Цагрейв смотрел внимательно. Отчасти мы его забавляли — ну, со стороны я бы и сам посмеялся, — но беспокойство, проклюнувшееся в анчине в первый вечер, не исчезало. Щурился он вроде насмешливо, но на деле Алиса отчего-то ему не нравилась, и это чувство нельзя было принять за обыкновенную настороженность к чужакам.
Гора тихонько заржала и толкнула меня лбом в плечо: может, передумаешь тащиться куда-то в такую холодищу и рань? Я вздохнул: хорошо бы, но кто ж мне позволит…
Во дворе колыхалась сизая утренняя хмарь, восток едва-едва теплился бледненьким светом. Повсюду в городе топились печи, и горьковатый дым цеплялся за коньки крыш. В соседнем дворе стучал топор, за оградой звенели весёлые голоса девушек, идущих за водой.
— Куда Кот провалился? — спросил Карл.
— В заботы о вашем благополучии, — Мур-Мур шагнул из сумрака и начал пристраивать к седлу трепыхавшийся холщовый мешок.
— Что-о-о это-о-о? — удивился Эдаро, растягивая слова зевотой, отчего меня тоже потянуло зевать.
— Кролики.
— Зачем?
— Думал выпустить к нежити тебя, но потом решил начать с кроликов.
Эдаро, толком не проснувшийся, ещё был лишён способности понимать шутки — нахмурился.
— Чего сразу меня?
— Это же очевидно, — Карл помахал у него перед носом правой рукой — у Эдаро на ней краснел брачный узор.
Я фыркнул, Кот ужалил Старшего мрачным взглядом.
— На ругру так смотреть будешь, — осадил тот. — Губу-то залечил, кстати?
— А что с губой? — удивился Цагрейв.
— Треснула, — ухмыльнулся Карл.
Как по мне, то зря. Котово море, чуть успокоившееся в последние дни, опять штормило — могло и затопить. Впрочем, Карл понимал это не хуже моего, но упустить возможность подразниться был попросту не в силах.
— Может, перенесём на денёк? — предложил Эдаро, глядя, как ёрзает мешок. — Сходите в библиотеку, поищете что-нибудь об этих ларнах…
— А ты пока поспишь, да? — хмыкнул Карл. — Нет уж, без толку. Если ларн не видели больше столетия, то записи могут быть только в довоенных книгах, а в Сканде подобного добра наверняка не водится. Вдобавок о нежити обычно такие книги, что садись и плачь.
На том мы и покинули сперва постоялый двор, а затем Сканду и направились к деревне Лютая Лужа, возле которой завелась тварь. Неудивительно — с таким-то названием.
В восточной части неба в разрывах лиловых туч протянулась болезненно-розовая полоса света — точно заживающая рана; постепенно розовый сменился медовым, потом — ярко-медным, а после тучи сомкнулись, лишая нас всякой надежды на солнечный день.
Цагрейв, мерно покачиваясь в седле, всматривался в далёкий островерхий ельник. Грай рысил рядом с его лошадью, не позволяя себе умчаться далеко вперёд или заняться распугиванием птиц в придорожных кустах — это не весёлый и бестолковый наёмничий пёс Гиру, чьих хозяев так жаль…
— Всё-таки мне не верится, что там ларна, — Цагрейв лениво потянулся. — Я слыхал о них, но рассказывают уж больно разное: у одних ларны велики, как три медведя, а у других — малы, точно мышь...
— Про мышь звучит обнадёживающе, — заметил Эдаро.
— …Но в любом случае смертоносны, — договорил Цагрейв. — Словом, ничего толкового.
— Ну, лгать кадар не может, — сказал Карл. — Может заблуждаться, но предупредил — и на том спасибо. И, между прочим, это отлично объясняет, как тварь ухлопала четверых анчинов. Ты, кстати, их знал?
— Одного, — Цагрейв помрачнел.
— И как? Хороший анчин был?
— Любой живой анчин — хороший анчин.
— То есть на этого равняться не следует, — подытожил Кот.
— Дело за малым — оказаться лучше, — вздохнул Эдаро.
— Странно от тебя жалобы слышать, — Цагрейв обернулся к нему. — Даже я в Бальмхайм из жилья нипочём не высунусь, а ты мало того что с Полуночным Паном встретился, так ещё и всю ночь протянул.
— Этого опыта мне достаточно, чтобы на будущий Бальмхайм найти укрытие загодя.
— Либо убедиться, что Алиса где-то поблизости, — прибавил я.
Цагрейв хмыкнул задумчиво и рассеянно потёр подбородок, как будто что-то взвешивая.
— А давно у неё кадар? — полюбопытствовал он, и назвать это «просто так» я не сумел бы при всём желании.
— На днях… гм… обзавелась.
— Неужели купили?
— В наследство достался.
— У неё есть родня?
— Нет. Просто так получилось.
Я сказал и невольно улыбнулся: вообще-то, мы обычно посмеивались с этого извечного Алисиного «так получилось». Но, оказывается, порой иначе и не опишешь.
Затем я понял, что тревожит Цагрейва и смущает меня. У каждого из нас находилось, о чём промолчать, и, хорошо зная эти внутренние границы, мы никогда за них не лезли. Но всё, что касалось Алисы — вдруг — тоже оказалась за такой границей. Мы не собирались рассказывать Цагрейву очень многого — пожалуй, даже без весомой причины, — а он проявлял непривычную настойчивость.
— Как ты познакомился с Элией? — спросил Эдаро.
Взгляд Цагрейва потеплел, что прежде бывало только при разговорах о Грае.
— Через Лайше.
«Лайше» с тамирского — «другой».
— Брат её, — уточнил анчин. — Ну, почти брат.
— Наслышаны мы о таких братьях, — буркнул Эдаро, а я вспомнил имя:
— Соледаго.
Наёмник, с которым мы прятались в туэнском дворе от бродящей по городу Темноты.
Карл поморщился, как от зубной боли.
— А его откуда знаешь?
— Как-то подвернулась общая работёнка. Лайше требовалось раздобыть... одну вещь, а я помог. Затем наклюнулось другое дело, на нём с Ииду и встретились.
— Мне не хватает воображения, чтобы представить дело, которое связало анчина, наёмника и воровку, — улыбнулся Кот. — Просветишь?
— Увы, это тайна. Но взамен могу поведать напрочь вымышленную и ничуть не правдивую историю о том, как один йалтавар решил побольнее ущипнуть своего заклятого врага. Он поручил наёмнику выкрасть меч, который передавался из поколения в поколение в семье недруга. Меч из древних и знаменитых, не безымянный какой-нибудь. Наёмник взял в напарницы свою знакомую воровку, но, прежде чем отправиться в путь, эти двое выяснили, что меч стережёт не кто-нибудь, а самая настоящая нежить. И тогда они обратились к анчину.
Эдаро уважительно выпятил нижнюю губу.
— И что, враг йалтавара и владелец меча их не нашёл?
— Нашёл, — кивнул Цагрейв. — С предложением выкрасть меч обратно.
Мы рассмеялись.
— Они согласились?
— Разумеется. Повиснув на крюке вниз головой, от таких предложений не отказываются.
Карл хмыкнул.
— Давно?
— Года три.
— И ни разу не упомянул об Элии? — осуждающе нахмурился Эдаро.
— Тебя, дурака, берёг. — Цагрейв посмотрел, как ворон кружится над вершиной холма, и прибавил: — Разругались мы, кстати, из-за вас да вашей девицы. Ииду здорово опечалилась.
Он укоризненно глянул на Кота, тот безмятежно пожал плечами:
— Объясни ей, чем дело кончилось, и пусть успокоится.
— То есть это не тайна?
— Поведай своей подруге, что Алиса жива-здорова, — посоветовал Карл. — А болваны Охотники схлопотали проклятье богов и каждодневно расплачиваются за свои ошибки — ни слова лжи.
Из низин поднимались лохмотья тумана, стелились над дорогой и цеплялись за ветки шиповника. Вспомнилось вдруг, как Алиса рассказывала завораживающе неуютную легенду о птице, что ночами вьёт гнёзда в колючих кустах и выстилает их обрывками тумана, но кто выводится в тех гнёздах, смертному человеку лучше не знать…
Затем нас обступил лес. Косматые ели выглядели поразительно угрюмо, и я вспомнил, что эти — из тех, которые в другой Алисиной истории назывались злыми. Я удивился, а Алиса пояснила: «Ну ёлки ведь разные. Бывают зелёные, пушистые, под ними хоть втроём спрятаться можно — то есть добрые. А бывают тёмные и лохматые, словно их собаки трепали. Под такими не спрячешься, среди них неуютно, а под вечер или по осени и вовсе страшно». Я тогда — в бессчётный раз — подумал, что Алиса чудная, и не больно-то поверил в такое разделение. А теперь увидал: напрасно. Ельник, тянувшийся мимо, явно был из злых.
Эдаро с тоскливой ненавистью смотрел на длинные пряди мха, повисшего на ветвях. Они колыхались в безветрии и казались клочьями не то бороды, не то волос. Про этот мох и великанов у Алисы тоже нашлась сказка — вспоминала она её поздним вечером, а сама всё жалась к моему боку. Мы над ней подшучивали, но сейчас мне требовалось некоторое усилие, чтобы не оборачиваться на каждый шорох.
Потом среди елей начали попадаться чахлые серые берёзы; постепенно ели стали ниже, и обочь дороги потянулись осинники, похожие на леса из неприятных снов: мечешься в поисках тропинки, а деревья вокруг стоят стеной, и нет между ними ни единого различия.
...К Лютой Луже мы подъехали в глубоком молчании. У деревенского частокола нас встретили издёрганные неприветливые жители. Впереди стоял худощавый мужик, тяжело опиравшийся на посох — староста. Он был не такой уж пожилой, но зато как будто молью траченный — видно, Лютая Лужа знавала немало напастей и помимо ругры.
— Развели тут дрянь всякую? — нахально начал Цагрейв, въезжая за частокол.
— Анчины, что ли? — хмуро уточнил староста.
— Анчины, — подтвердил Цагрейв, легко спрыгивая на землю. — С чего взяли, что ругра?
— Юталь её видал, — староста попятился от Грая, тянувшего воздух носом.
— Юталь — он кто?
— Кузнецу помощник.
— Веди.
До кузнеца пришлось тащиться через всю деревню — как и полагалось, он жил на отшибе. Над крышей кузницы скрипел на ветру грубовато сделанный флюгер, из высокой трубы валил жирный чёрный дым, а внутри оказалось нестерпимо жарко. Кисло пахло железом и потом — Грай расчихался; в горне полыхало пламя, над стоявшей в углу бадьёй поднимался пар. По кромешно чёрным стенам плясали красные отблески огня и длинные тени, тянувшиеся от громадной фигуры кузнецова помощника. Воистину громадной — я потрясённо таращился на человека, которому ростом приходился всего лишь до подбородка. Остальные задирали головы, чтобы видеть его лицо.
— Рассказывай, — велел Цагрейв, поздоровавшись и объяснив, кто мы такие.
Юталь отложил в сторонку клещи чудовищной величины и, собираясь с мыслями, провёл по светлым волосам огромной пятернёй.
— Я в лес пошёл, д’ов на’убить. Едва за де’евце взялся, гляжу — стоит. Точно чучело: ветки, иголки, листва. Тоже глядит. Ну я и ’ешил, что надо ноги уносить.
Я хмыкнул: Юталь, видать, не только здоровый, но ещё и шустрый. Прочим повезло меньше.
— Это ты правильно решил, — одобрил Цагрейв. — На что чучело походило?
— Дык на человека, — пожал плечами парень. — Как пугало ого’одное, но кто ж его посе’едь леса поставит?
Мы мрачно переглянулись. «У ругр панцирь походит на первое попавшееся ей существо».
— А что дальше?
— Людей ж’ать п’инялась. Спе’ва ошмётки от чужих находили — видать, по до’оге шли, да и угодили к ней. После Х’ув ей попался, он д’овосек был. И Ильну сож’ала, когда та в Елову Глушь пошла.
— Ну а потом тварь перешла на анчинов, исправно поставляемых скандским ярашем, — мрачно подытожил Карл.
— Видели ещё что-нибудь необычное? — спросил Цагрейв.
— Кажись, нет... Девицу ’азве что. Чужую. Один ’аз.
— Девицу?
— Ага, вско’е как пугало это повст’ечал. Я в лес и к до’оге не совался больше, но однова пришлось опушкой идти. И вд’уг слышу голосок. Тоненький такой и звонкий — ’овно колокольчик. «Помоги». Заблудилась, гово’ит. Я башкой пове’тел: стоит в тенёчке под ёлкой. ’осту невысокого, тельце тонкое, а лица не видать под капюшоном — так, белеет что-то. А я думаю, чего тут блуждать-то — до села доплюнуть можно. Ну и дал дё’у.
— Молодец, долго жить будешь, — похвалил Цагрейв. — А больше про девицу не слыхали?
— Не-а.
Мы распрощались и вышли на двор. Эдаро жадно хватал ртом холодный свежий воздух.
— Что за девица-то? — озадачился я.
— Она в беде, конечно же! Спасём и заберём с собой, — развеселился Карл.
— Да шти’ её знает, — поморщился Цагрейв. — В’яд ли человек.
Мы по-глупому заухмылялись.
— Штирр, — анчин сплюнул и заговорил как полагается: — На ругру не похоже — те вообще немые.
— А если ларна? — предположил Кот.
Цагрейв пожал плечами.
Мы задумчиво посозерцали низкое серое небо, улёгшееся на макушки осин за деревней. Вокруг было пустынно, даже местные детишки не прибежали смотреть на заезжих анчинов — похоже, уже насмотрелись. Взрослые, должно быть, спорили, чья очередь будет везти наши тела в город. Ну, и заодно лошадей делили — этих ярашу возвращать не обязательно.
— Есть хочется, — вздохнул Эдаро, поправляя капюшон.
— Ловить нежить голодным нельзя, — поддержал Цагрейв.
— А мы не больно-то торопимся, да? — заметил Кот.
— Спешка хороша лишь при ловле блох, — наставительно поднял палец анчин.
— А ты мыться не пробовал?
— Волосы потом долго расчёсывать.
Мы напросились к старосте на обед, разумеется, не заплатив: мы ведь спасать их приехали, какие деньги? Однако, вопреки моим опасениям, деревенские не поскупились, и на столе оказалась не только жидкая каша — богатство выбора изумляло.
— Мне нравится работа анчина, — довольно улыбнулся Эдаро, щедро поливая гречневый блин мёдом.
— Это первая её часть, — отозвался Цагрейв, уплетая кашу с грибами. — Если и вторая понравится, возьму в напарники. Надо же тебе чем-то зарабатывать после освобождения от Гильдии.
— Ага, осталось всего лишь освободиться…
Когда мы вышли за околицу и направились к лесу, сгущались сумерки. Свет убывал стремительно, как вода. Высокие осины стояли не шелохнувшись, но их серые стволы всё равно мельтешили перед глазами, и чудилось в них движение каких-то теней.
— Пожалуйста, скажи, что мы намеренно ждали ночи, — попросил Эдаро, глядя, как клочья опостылевшего тумана путаются в голых ветвях.
— Конечно, — уверенно кивнул Цагрейв. — Днём тварь не вылезла бы и за кроликами. Потёмки — самое то.
Эдаро
— Это точно нас защитит? — я смотрел на пепел, широким кругом насыпанный по краю прогалины.
— Точно, — ответил Цагрейв, бросая в костёр какие-то сушёные листья.
— Ты уверен?
— Уверен, — анчин оставался терпеливым. — Это пепел боярышника и чертополоха.
— Ладно, — протянул я, хотя по-прежнему сомневался.
— …И жжёные кости крыс.
— А они-то зачем?
— Без них ничего не выйдет, — улыбнулся Цагрейв, и я так и не понял, шутит он или нет.
К делу анчин подошёл основательно: Карл и Кот растопили снег по всей поляне, и Цагрейв ножом по земле обвёл большой круг, кропотливо отбрасывая в сторону ветки, листья и жухлые травинки. Сверху щедрыми горстями рассыпал пепел и набрызгал какой-то жижи со смолистым запахом.
Свет от костра, горевшего посередине прогалины, стоял над нами жёлтым куполом, а за его пределами колыхалась сырая темень. Ветки в костре дымили, шипели и плевались искрами. Одна обожгла протянутую к огню ладонь, я отодвинулся подальше и вздохнул:
— Как будто в погребе сидим.
— Скоро согреемся, — пообещал Карл.
Мешок с кроликами лежал за пределами круга. Соскучившиеся и проголодавшиеся зверьки возились под мешковиной, и я радовался отсутствию Алисы — она бы непременно заявила, что мы мучаем зверей. Но на деле зверей мучила ругра: живность должна была привлекать её внимание, однако в оплетённом туманными прядями лесу стояла вязкая, непроницаемая тишина. Стволы осин, в быстро густевшем мраке казавшиеся железными, стеной окружали поляну, и ни малейшего движения не было в голых ветвях — ни дуновения ветра, ни сорочьей возни, ни стремительного мелькания белки.
Грай, пригнув голову и встопорщив шерсть на загривке, с глухим ворчанием бродил вдоль границы. Глаза в отблесках костра порой вспыхивали неуютной зеленью.
— А если тварь не явится? — спросил я.
Карл принял нарочито задумчивый вид.
— Полагаю, в таком случае через день сюда приедет Алиса и немедленно соберёт к себе всех окрестных чудовищ: и ругру, и ларну, и ещё два-три страшилища, каких свет не видывал со Второго сотворения.
— Может, следовало брать её вместо кроликов? — пошутил Цагрейв.
Мы шутку не оценили.
— Да ладно-ладно, я же не всерьёз, — он вскинул раскрытые ладони. — Зачем так злобно уставились?
— А не надо о таком шутить, — прохладно улыбнулся Кот.
— Докатились вы, ребята, — Цагрейв покачал головой. — А польза-то от неё есть? Или одни приключения?
— О, это ты просто не слышал, как Алиса поёт, — ответил Дракон.
— И не услышит, иначе мы потом его не отвадим, — пробормотал я.
— Неужели так хорошо?
— Не то слово. А уж если начнёт сказки рассказывать…
— Ну, сказки у всех северян в ходу, — отмахнулся анчин. — Оно и понятно: когда на дворе полгода ночь, чем ещё заниматься? А уж если добавить к этому, что треть твоих соседей нежить, а треть — нечисть…
— Ты предвзят к Северу, — сказал Карл.
— Я с ним хорошо знаком. Больше нигде с человеком не может приключиться столько дряни разом.
— Трудно поспорить, — согласился я. — Но приятных чудес здесь тоже немало.
— Просто вы везучие, — тихо возразил Цагрейв. — До поры до времени.
Костёр дрогнул и просел, выбросив сноп искр и осветив лицо анчина — пугающе серьёзное.
— Прежде не слыхал от тебя таких суждений, — осторожно заметил Кот.
Цагрейв пожал плечами:
— Так прежде и поводов не находилось. Маги ваши в Альфхёльме не селятся, советов вы не спрашивали.
— Теперь-то непременно станем спрашивать, — пообещал Кот. — В Тамге вот очень по тебе скучали, поминали добрым словом…
— То-то мне икалось по пути из Ингитара, — Цагрейв усмехнулся, но сразу помрачнел. — В Ингитаре, кстати, услыхал, как в одной деревне по лету, ровнёхонько после Вершинника, парень жену домой привёл. Кроме шуток — родня ни о чём и не догадывалась, а он заявился под вечер и говорит: «Вот супруга моя законная, поутру вокруг чаши обошли».
— Первая жена, поди, удивилась, — поддел Карл, но Цагрейв не повёлся.
— Не было у парня другой жены, только мать с отцом и братья с сёстрами, которые и не догадывались, что у него невеста есть. Саму невесту тоже не знали — ни в этой деревне, ни в соседних, а парень толком не объяснился: «На ярмарке встретились, и не о чем тут рассуждать». Родичи поудивлялись, но смирились. Да и узор на руках есть — значит, всё честь честью, такова, видать, воля богов. А скрывал, наверное, чтоб не увели такую красавицу, пока в невестах ходит…
Грай зарычал, роя землю задними лапами. Анчин распрямился и огляделся по сторонам, но темнота за пределами круга оставалась неподвижна и беззвучна.
— Потерпи, скоро покажется, — Цагрейв потрепал пёсью холку и продолжил рассказ: — Зажили они как все прочие люди. Ну, почти — молодая жена всё-таки чудная была: самая простая работа давалась ей с превеликим трудом. Ничего толком не могла: ни кашу сварить, ни варежку связать, ни полотенце вышить.
— Парню хватило ума жениться на благородной? — предположил я.
— Не тебе укорять за выбор невесты, — хмыкнул Карл.
— Про благородство все и думали, верно, — кивнул Цагрейв. — Но к осени перестали. К тому времени мать парня заболела и умерла. Отец нашёл утешение в выпивке, да пьяным в бане и угорел. Младший брат утонул в реке, старшая сестра не вернулась из лесу… Короче, никого из семьи не осталось — один парень. Его как-то поутру нашли в петле на воротах. А вот жёнушку его так и не отыскали — словно и не было. И что она такое, гадают до сих пор.
— Ты к чему это рассказываешь? — нахмурился Дракон.
— К тому, что Северу доверять нельзя.
Цагрейв вынул из сумки флягу, извлёк затычку и отхлебнул содержимого, содрогнувшись всем телом.
— Вижу, это греет, — сказал я. — Поделись.
Он бросил мне флягу, я отпил и на миг забыл, как дышать — жидкость ободрала горло хмельной смесью огня и гвоздей. Кот дотянулся, тоже глотнул и зажмурился, мотая головой:
— Чудовищно. Где взял?
— Сам приготовил, — Цагрейв улыбнулся, довольный собой. — Зверобой, шиповник, крапива, девясил и яблоко… И жжёные кости крыс.
Мы замерли на миг, но анчин и не пытался сохранить серьёзный вид.
— А почему это великолепное пойло пахнет погребом? — спросил Дракон, возвращая ему флягу.
Цагрейв заглянул в горлышко, принюхался.
— С чего вдруг погребом? Травы сплошные. Тебе мерещится, может?
Дракон пожал плечами, а я тоже учуял слабенький запах трухи и плесени.
— Это от земли, — предположил я. — Снег растопили, вот трава и пахнет.
Заметил, что из-под бревна, на котором я сидел, высовывается чёрный гриб, похожий на мозги, но порядком подгнившие. Второй такой же лез из-за старого пня поодаль.
— Растёт вон всякое, — прибавил я и ткнул гриб носком сапога.
Гриб схватил меня за ногу.
Я заорал от неожиданности, но телесная выучка управилась быстрее разума. Нож рассёк тянувшиеся из-под бревна плети, в воздух взмыли светляки и огненные шары. Их свет разбавил темень и сырой туман, и Цагрейв очень тихо и протяжно прошептал:
— Твою же мать...
Осины стояли доверху заплетёнными в тошное кружево: от ствола к стволу тянулись, поблёскивая слизью и инеем, нити белой плесени и бесцветных тонких грибов из тех, что растут в погребах.
Сбоку, на краю зрения, мелькнула тень, я едва успел обернуться и воткнуть нож в выросшую за плечом чёрную фигуру. Буквально выросшую — из земли, словно побег. Нож её не испугал, зато Котов меч рассёк надвое. Брызнуло бурой жижей, полетели белёсые ростки, и фигура опала грудой неопрятных кусков — точно накрошенные грибы. По воздуху потянулся тухлый смрад, а на краю прогалины распрямилось следующее существо: почти как невысокий человек в тёмном плаще, но лица не было вовсе — из-под капюшонной черноты тянулись белёсые ниточки. Дракон снёс то, что выглядело башкой, но третья фигура встала у Карла за спиной. Старший управился без посторонней помощи, однако рядом уже очутились четвёртая и пятая.
— Да сколько их? — возмутился я.
— Боюсь, сколько угодно, — откликнулся Кот. — По-моему, мы их даже не убиваем.
— Ругра так не делает, — сообщил Цагрейв, одним движением разрубая сразу двоих. — Значит, ларна.
— Или ларны?
— А вот кто бы знал…
Щёку обожгло, Драконов меч свистнул возле самого уха, склизкие нити опали на землю, поблёскивая красными каплями.
— Береги лицо, — посоветовал Младший.
На лбу у него кровоточили крохотные, но многочисленные дырочки — как пчелиные соты. Я представил то же на своей щеке и едва не взвыл от отвращения.
— Из круга ни шагу! — заорал Цагрейв.
— А толку-то? — возразил я, кромсая чудищ. — Не тех крыс ты жёг!
— Глаза разуй!
И тогда я увидел. Чучело из листьев и хвои стояло за пепельной границей и походило на соломенные мишени, по которым я учился стрелять. От тех, правда, не возникало ощущения, что они смотрят безглазым лицом, а это будто пялилось прямо в душу.
— А вот это ругра, — вздохнул Цагрейв.
— Поджигай стрелы, — велел Карл.
Я окунул наконечник в выданную Цагрейвом баклагу и подпалил тёмно-синюю жижу. Пальцы на тетиве разжались вовремя, но стрела всё равно ушла в лес — ругра уже стояла на противоположном краю поляны.
— Быстрая, — признал Кот, рассекая очередную тварь. — Очень.
— Слишком, — уточнил я.
Кот выхватил из костра полено и ударил очередную тварь. Та опала ворохом тряпья и зашипела, словно свинина на сковороде. Запах, увы, голода не пробуждал — скорее наоборот.
— Следи за ругрой! — дёрнул меня Цагрейв. — Если цапнет, то всё. Твоя задача — она.
Хвойный панцирь ругру не сковывал и не замедлял, и уследить за её перемещениями не удавалось — нежить возникала то в одном месте поляны, то в другом, постепенно приближаясь к пепельной линии. Когда она замирала, можно было различить, как вокруг дрожит воздух и кружатся снежные вихри.
Чёрных тварей не убывало, они лезли из-под гнилой листвы и травы с настойчивостью сорняков. Грай с рычанием носился по поляне, грызя и затаптывая вспухавшие из земли комья.
— Грибница! — крикнул Карл. — Мы жжём грибы!
— А по запаху не скажешь, — отозвался Дракон: в правой руке меч, в левой — горящая головня.
— Надо найти ядро! — догадался Кот.
Надо, конечно. Только вот едва ли оно в круге.
Ругра снова мелькнула на границе света и тьмы, и тут на её пути очутился кролик, вылезший из развязавшегося мешка. Марево обняло его, втянуло внутрь, как в водоворот, и на покрасневший снег упали меховые лохмотья. Грибная паутина жадной лапой накрыла остатки кролика, по белым ниткам потянулись алые капли.
Липкая сеть свесилась с осины, упала на Карла и вздёрнула его над поляной, точно ярмарочную куклу. Старший застрял в ветвях, матерясь на трёх языках, а по стволу к нему со звериной ловкостью торопился чёрно-белый ком.
Я выстрелил, ком загорелся и рухнул на землю. Кот и Дракон не позволяли забраться на дерево новым — наше счастье, что ларна отчего-то не могла растить их сразу на коре.
— Оно меня жрёт! — заорал Карл, тщетно стараясь вырваться из паутины.
— Быстро не сожрёт, ты большой! — утешил Кот, выжигая землю вокруг корней.
Я крутился на месте, стараясь предугадать появление ругры, и даром растратил уже добрую половину стрел. Цагрейв и Грай оберегали меня от посягательств кровожадных нитей, Дракон и Кот пытались добраться до Карла. Понятно, как твари ухлопали аж четверых анчинов. Мы и впятером-то едва держимся, а уж если в одиночку, то давно бы…
— Живее! Ядро! — орал Старший. — Тело, башка или что там у неё!
Нити провисли, качнулись и ударили его о дерево — Старший едва успел закрыть голову локтями.
Меч мелькнул серебристым росчерком и воткнулся в очередной ком за Котовой спиной.
— Буду верить, что это было нарочно! — крикнул Кот.
— Пошевеливайся! Справа!
Кот оглянулся, я тоже посмотрел мельком: чуть в стороне от поляны переплетение нитей казалось особенно плотным — точно громадная паучья норка, какие я видел в тёплых краях вроде Аспина. Ни воспоминание, ни сравнение мне не понравились.
Кот рассёк очередной гриб и приблизился к кругу.
— Там ругра, — возразил Цагрейв. — Моргнуть не успеем, а ты превратишься в готовую начинку для пирожков.
Я отпустил с тетивы очередную стрелу, и на сей раз попал, пусть и в самый край панциря. Пламя жадно облизнуло ветки и хвою, от нежити повалил белый дым, но она шмыгнула в сугроб, и, вздыбив снежные вихри, исчезла в лесу.
— Возможно, обойдёмся без пирожков, — предположил Кот и, перешагнув линию, нырнул в паутину.
— Прикрывай, — велел Граю Цагрейв и двинулся следом.
Я озирался в поисках ругры, но её не было видно. Кот и Цагрейв резали паутину, за которой проглядывало что-то большое и белое, похожее на переросший гриб-дождевик. Оно студенисто шевелилось и излучало подвальный зеленоватый свет.
Дракон с размеренностью дровосека рубил и жёг выраставшие целыми рядами чёрные комья, не позволяя им подобраться к Коту и Цагрейву или влезть к Карлу. Нити оплетали Старшего тугим коконом, но он ещё старался высвободиться. На нас сыпалось содержимое его карманов и слова, каких я никогда не слыхал, хотя всегда считал собственные познания весьма обширными.
И вдруг по поляне разнёсся проникновенный и жалобный женский голос.
— Постойте!
Волосы у меня на затылке поднялись дыбом, как Граева шерсть.
— Оно говорящее?!
— Даже выяснять не буду! — заорал Цагрейв. — Добивайте к штирровой матери!
Послышалось низкое шмелиное гудение, затем — пронзительный визг, на какой человеческое горло не способно, и нити вдруг выпустили Карла. Тот рухнул на Дракона, оба остались лежать. Я кинулся было к ним, но тут громко хлюпнуло — словно некий великан вытягивал сапог из жидкой грязи. Ларна лопнула, разбрызгивая смердящую красную жижу. Цагрейв успел укрыться за деревом, до меня не долетело, зато Кота окатило с головы до ног.
Грибное кружево обвалилось с ветвей и укрыло Карла и Дракона, в следующий миг обратившись в склизкую гнилую размазню. Дракон застонал — не то от боли, не то от отвращения.
— Что ж ты Старшего не поймал? — укорил его Карл, садясь и потирая затылок. — Хоть бы руки выставил, что ли…
Его лицо, шея и кисти были сплошь красными от крови, сочившейся из бесчисленных круглых отверстий — от этого зрелища я содрогнулся. Помятый Младший выругался грубо и ззатейливо. Перевернулся на бок, ухватился за правое плечо.
— Всё цело? — спросил Кот, наклоняясь над ним.
— Не подходи, — выдохнул Дракон, зажимая рот ладонью.
— Это от тебя же и разит, — спокойно возразил Кот, носком сапога поддевая студенистый ошмёток. На его лице и одежде не осталось ни одного чистого пятнышка — ну, разве что глаза протёр.
— Рад, что все живы, — пробормотал Цагрейв, с нарочитой деловитостью восстанавливая пепельный круг.
— Подойди-ка, протяни товарищу руку помощи, — позвал Карл.
— Не, я тут постою…
Грай чихал и тёр морду лапами.
Я, конечно, подошёл — знал, что так или иначе окажусь заляпан вонючей жижей, и лучше заляпаться добровольно. И отчего нежить всегда так смердит? То шенар, то ларна...
— У анчинов, наверное, обоняние отшибает в первый же год? — предположил я.
— В первые полгода, — усмехнулся Цагрейв. — Мёртвое всегда пахнет плохо, а вдвойне мёртвая нежить — и подавно.
Карл между тем поднялся без посторонней помощи и поглядел на Дракона уже с не наигранным сочувствием:
— Что, серьёзно зашиб?
— А ты думал, будто весишь, как цветочница? — огрызнулся тот.
Старший вопросительно приподнял брови, отчего кровь со лба потекла сильнее.
— Из незримых, — буркнул Дракон, осторожно расстёгивая куртку здоровой рукой. — В цветах живут, чаще всего — в колокольчиках. Не угадаешь с полянкой и заснёшь на седмицу-другую.
— Это ты головой треснулся или тебе Алиса рассказала?
— Во сне видал, — огрызнулся Младший.
Цагрейв задумчиво покосился на Грая — как будто молча спрашивал его о чём-то.
Пока Кот лечил ободранного Карла, а потом они вместе — ушибленное Драконово плечо, мы с Цагрейвом оставили Грая сторожить появление ругры и приблизились к омерзительной груде, в которую превратилась ларна.
— Ну, половину работы, считай сделали, — бодро заявил Цагрейв.
— Главное, чтоб вторая половина не сделала нас, — вздохнул я, стирая кровь с щеки.
Бело-розовое развороченное тело походило на мешок с потрохами, притом потроха были отнюдь не ларновы. Ног насчитывалось шесть, и по виду они напоминали паучьи, но, к счастью, много короче. Тут и там влажно поблёскивали острые зубы, и мне не хватало воображения представить, как же должен быть устроен рот. Больше ничего разобрать не удалось — то ли от того, что Кот с Цагрейвом перестарались, то ли нежить изначально выглядела разом нелепо и страшно.
— И как ты теперь будешь описывать ларн? — спросил я.
Анчин ответил длинно и матерно, я покивал, соглашаясь с каждым словом.
Алиса
«…Пятую рыбу поймал Эгиль, а солнце ничуть не сдвинулось. Поймал десятую — глядит, оно всё там же. Отправился домой, наколол дров и сварил обед, а светило так и висит над самыми макушками ёлок…»
Привалившись спиной к тёплому печному боку, Юрген рассказывает о парне, который частенько сетовал, что ничего не успевает, и потому оказался в бесконечном дне — разумеется, по прихоти незримых.
Мы расположились по лавкам в просторной кухне «Гнезда» и рукодельничаем под присмотром Фарии. У прочих девочек вышивки получаются искусные и ладные, даже у совсем маленькой Таи; только в моей нитки торчат во все стороны и стежки ложатся один кривее другого, отчего задуманные нежные подснежники более всего походят на вилы для сена.
— Лерем-лерем, — чуть слышно вздыхает Фария. — Запоминай сказку.
Солнце, скрытое облаками, словно дразнясь, медленно вкатилось на коньки крыш за окном, поднялось выше и зависло на одном месте, не торопясь перемещаться к западу. Нитки путались и затягивались в узелки, глаза разболелись от напряжения. Я распускала стежки в пятый, что ли, раз, и ругалась себе под нос. Сиди, говорит, вышивай. Как благонравная нура. «Какой тебе лес, какие тебе чудовища…» У, ненавижу! Уж лучше пяток чудовищ, чем одна вышивка.
Нитки и пяльца я выпросила у хозяев постоялого двора, расшитое полотенчико для образца — у них же. Наверное, именно оно и попалось на глаза Карлу, раз Старший сказал про гусей и солнце. Но на полотенце они были вышиты с завидными мастерством и аккуратностью, а у меня получалось… Как получалось.
«Язык не прикуси, — предупредил Валир. — От усердия и злости».
Я сердито ткнула иголкой и едва не угодила в собственный палец.
«Лучше бы помог».
«Чем? Уж вышивке я тебя всяко не научу».
«А чему научишь?»
«Составлять страшнейшие яды, смерть от которых медленна и мучительна, сплетать затейливые заклинания — конечно, убийственные, накладывать проклятия, извлекать души из живых и повелевать мёртвыми».
Я замерла с занесённой иголкой.
Валир позволил себе рассмеяться, чего раньше не случалось.
«Извини, увлёкся».
«А ты такое делал? — осторожно спросила я. — Раньше? Когда…»
«Когда был живой? — ровно уточнил Валир. — Чего я только не делал».
«И поэтому…»
«Нет, в кадаре я оказался, потому что доверял тому, кому доверять не следовало».
Я хмурилась, сомневаясь.
«Если ты спросишь, я не смогу не ответить», — сказал Валир.
Ага, ясно.
Мне, конечно, хотелось узнать о нём больше, но принуждать казалось неправильным: всё-таки у каждого должна быть возможность промолчать.
«Лучше расскажи, каким был мир тогда, — неловко попросила я. — Сто лет назад».
«Точно таким же».
«Да ну?»
«Люди не меняются. Лица и имена другие, а суть та же».
«Ну, что-то же должно быть иначе…»
«Маги убогие пошли, — произнёс Валир после короткого раздумья. — Всех толковых выкосили в войну, а на тех, кто теперь именуется колдунами, без слёз не взглянешь».
«А в чём отличие?»
«Те маги колдовали, чтобы понимать язык зверей, а нынешние колдуют, чтобы репа к обеду сварилась быстрее».
Я нахмурилась его заносчивости.
«Зачем нужна магия, если ею жизнь не упрощать? Без колдовства не было бы ни светляков, ни прозрачных стёкол, а книги стоили бы дороже лошадей».
«Да я ж разве против? — Говори я с человеком, решила бы, что он улыбается снисходительно. — Это хорошее применение колдовства. Но беда, если светляками да книгами всё ограничивается. Те, старые, колдуны умели такое, о чём нынешние и помыслить не в силах: плетения в несколько слоёв, сравнения, развороты и отражения… Их заклятия делали невидимыми целые города и приращивали отрубленные руки. Да что там — эти маги посягали на бессмертие, желая стать подобными богам…»
«Ну и куда привело их высокое колдовство?»
«К всеобщей бойне, — признал Валир. — Да, по всему выходит, что одним магическим искусством людям не прожить. Но я не могу смириться. Ты вообрази город, который населён сплошь великими певцами и сказителями. Баллады их — о благородстве, чести, отваге и любви; слушаешь и словно от земли отрываешься. Но возвращаешься через год — и вдруг не слыхать в этом дивном городе ничего, кроме похабных песенок о том, как мужик к бабам в баню пробрался… С магией случилось то же, пусть и не за год. И поскольку я вовремя не умер, мне пришлось увидеть, как прекрасный город сказителей превратился в село шутов».
Я молчала, не умея подобрать нужных слов. Мой мир однажды тоже исчез, но затем на его месте вырос новый. Валиру же боги такой удачи не даровали.
«…Но нынешним колдунам сравнивать не с чем, поэтому они тягаются исключительно мастерством варки репы и горя не знают», — бодро договорил Валир.
Как будто жалел, что позволил себе лишнее.
«У тебя там змей кривой получается, — прибавил он. — Слева».
«Это гусь».
«М-м-м…»
Больше о магии мы не заговаривали. Я протягивала красные нитки в чёрную ткань и старалась думать о вышивке: вот солнце, оно закручивается спиралью и распускает в стороны острые лучи, а вот гуси со сложенными крыльями — они из тех птиц, что первыми чуют беду, и всегда отводят её. И солнце, и гусей изображают, когда хотят оберечь от Темноты. И если бы как в сказках, если бы узор обещал защиту и возвращение тем, кого ждёшь, я бы расшила все рукава, воротники и подолы… Но боги, почему же так криво?
Когда солнце всё-таки сжалилось надо мной и позволило небу за окном окраситься лиловым предзакатным цветом, Валир посоветовал:
«Ты б поела, что ли?»
Потускневший свет потихоньку сворачивался в дремотный сумрак и вытекал через мутные стёкла, уступая место темноте — без светляка стежков было уже не видать. Болели уставшие глаза и исколотые пальцы, но я боялась отложить работу, потому что тогда бы за мной снова принялись охотиться липкие страшные мысли.
«Не хочется».
«Грохнешься в обморок, ударишься головой, станешь дурочкой, — пригрозил Валир. — Совсем».
— Что значит «совсем»? — вслух огрызнулась я, но совету решила последовать. Еда — занятие не хуже прочих, на ней тоже можно сосредоточиться.
В зале было многолюдно, тепло и немного душно. Сладко пахло ягодными пирогами и горько — можжевеловым дымом, хлопала входная дверь, в дальнем углу весёлые подмастерья тянули песни — пока ещё довольно тихо. Пустых столов не виднелось, и это означало, что нужно сесть к кому-нибудь — где место найдётся, — но я неловко топталась у лестницы. Может, я не такая уж голодная?
— Садись к нам, красивая, — светловолосый веснушчатый парень за ближайшим столом повернулся ко мне. Смотрел он прямо и чуточку нагло, но совсем не зло.
— Накормим, напоим и рассмешим, — поддержал его товарищ. — Денег не возьмём — ты только сиди и улыбайся, а то негоже, что такая славная девушка грустит.
Я растерянно моргнула и покачала головой. По локтю легонько постучали чужие пальцы, я обернулась. Рядом стояла рыжеволосая подавальщица, на плече у неё сидел хорёк.
— Вот вернётся завтра муж красавицы и спросит с вас, дураков, за каждую её улыбку, — весело предупредила она. — Сам вида грозного, а друзья его и того хуже.
— Так мы ж не в обиду, Тиба, — забормотал веснушчатый.
— Так ему и скажешь, — подмигнула подавальщица и мягко повлекла меня за собой. — Пойдём-ка, найду тебе местечко — чтобы и тепло, и без глупых разговоров.
Местечко обнаружилось неподалёку от печи. Там уже лениво расположился рыжий парень, похожий на Тибу и на хозяина постоялого двора. Он с задумчивым видом тянул какой-то напиток из треснутой кружки, но на меня уставился с опасливой насмешкой.
— Пригляди за девушкой, но не мешай ей болтовнёй, — строго сказала ему Тиба.
— Это та, за которую обещали денег заплатить и башку оторвать?
— «Или», — уточнила Тиба.
Я кисло улыбнулась.
— Нет уж, забоюсь стеречь такое сокровище, — парень подхватил поднос с пустой посудой с соседнего стола и с неспешной, почти девичьей плавностью ушёл в сторону кухни.
— Не слушай дуралея, — Тиба легонько и ласково сжала мою руку. — Сейчас принесу тебе зайчатину, она удалась. Ешь и ни о чём не тревожься.
Хорёк на её плече, цепляясь коготками за рубашку, вглядывался в зал с зоркостью морехода, ведущего свой корабль через скалы.
Пока Тиба ходила за зайчатиной, я глазела по сторонам и прислушивалась к болтовне за соседними столами. Мне хотелось бы проделывать это бездумно, но мысли мои неизменно возвращались к одному и тому же. Пожалуйста, боги. Пусть ничего не случится, пусть приедут назад, живые и здоровые.
— …А тварь-то, говорят, крупна! Поболее шенара, никак — анчины вон, впятером, поехали её ловить.
— Да не впятером, а вшестером!
— Может, ими нажрётся и от нас отстанет?
— Не, и до весны ей не хватит…
Незнакомая девочка-подавальщица принесла миску с зайчатиной и гречкой, осторожно поставила на стол и сразу умчалась на чей-то зов — я и хлеба попросить не успела.
Впрочем, про хлеб я тут же забыла: то ли зайчатина оказалась дивно хороша, то ли тщетно подавляемое беспокойство открыло дыру в моем животе — я умяла половину миски, мало что не урча, и лишь усилием воли заставила себя есть медленнее: добавки не предвидится, если не стану посмелее. Хотя ради зайчатины можно и осмелеть…
«В углу сидит мужик, которому ты очень не нравишься, — сказал Валир, и я вздрогнула. — Не вертись и не ёрзай. Если полезет — доставай нож и ничего не бойся».
Я украдкой покосилась в полутёмный угол: и правда мужик, да притом страшенный — худой и всклокоченный, как бездомный кот.
«Что ему нужно?»
«Определённо, не то, чего обычно хотят от миленьких девиц. Но смотрит нехорошо и точно представляет угрозу».
Я отложила ложку и непроизвольно села ровнее. Сделалось тоскливо, как давным-давно на том постоялом дворе, где ко мне пристал парень с масляным взглядом. Но тогда за меня вступилась Элия, а тут?
«А тут твои приятели так запугали хозяина, что он с радостью вмешается, только бы не объясняться с ними, — возразил Валир. — И потом, ты ведь счастливая обладательница кадара. Не скажу, что мы запросто его одолеем, но перерезать тебе горло легко у него не получится».
«Перерезать мне горло?»
«Ну, это если совсем нехорошо выйдет».
Тот, из угла, должно быть, что-то заметил. Поднялся с лавки и пересёк зал, вблизи оказавшись ещё страшнее. Тёмное обветренное лицо избороздили тонкие длинные шрамы. Пегие от ранней седины волосы, перехваченные узорчатым ремешком, падали на плечи, придавая мужчине вид престарелого менестреля. Куртка состояла сплошь из заплат, а почти новые сапоги были как будто велики своему владельцу, и мне отчего-то подумалось, что он снял их с мертвеца. Однако сильнее всего глаз цеплялся за несчётное множество амулетов и оберегов: подвески на ремне, цепочки на груди, браслет на одной руке и кольцо на другой, тиснёный узор на потёртых ножнах меча. С гарды клинка свирепо пялилась орлиная голова.
Я рассматривала незнакомца, он изучал меня, а потом спросил ржавым голосом:
— По чью душу явилась, отродье?
«Вот это воспитание!» — восхитился Валир.
— Вы, наверное, обознались, — сказала я, удовлетворённо отметив про себя, что прозвучало это спокойно и с достоинством.
— Обознался ли я? — ухмыльнулся мужчина. — Я ваше поганое племя примечу хоть в толпе, хоть в пустыне.
И, наклонившись, потряс перед моим носом рыжим камешком, оправленным в позеленелую медь. Камешек поблёскивал и переливался на свету, и это выглядело бы красиво, будь он чуточку чище: без грязи, липкой даже на вид, и приставших к ней мелких соринок.
— Убирайся подобру-поздорову, покуда цела, — мужчина дохнул пивом и кислой капустой. — Один раз предупреждаю, больше не буду. Да и то — только ради честных людей, что здесь присутствуют.
Я шумно сглотнула и медленно подвинулась к краю скамьи.
— Ага, хорошо… Как скажете…
На нас никто не обращал внимания. Подавальщицы сновали между столами, хозяин — вроде бы Олеком его звали, — беседовал с кем-то из гостей возле входа. Стараясь не коситься в его сторону слишком уж явно, я слезла со скамьи и сделала осторожный шажок.
Железные пальцы стиснули предплечье.
— Что замыслила, тварь?
— Убираюсь подальше, как велено, — я попыталась вырваться.
«Не бойся, сейчас набегут», — тихо пообещал Валир и оказался прав — сбоку послышался строгий окрик:
— А ну, отойди!
Тиба налетела на мужчину, замахиваясь подносом. Хорёк на её плече угрожающе топорщил шёрстку на загривке.
— Какого штирра? — рявкнул подошедший следом хозяин.
Безумец разжал руки и отодвинулся.
— Болван, — выплюнул он. — Пригрел нелюдь, да ещё и вступается!
Хозяин озадаченно моргнул.
— Какую нелюдь? Нура два дня назад прибыла с супругом и спутниками. Добропорядочные люди, в отличие от тебя, оборванца.
Валир коротко хохотнул с «добропорядочных людей».
— Я анчин, — холодно произнёс незнакомец. — И мне виднее, кто тут добропорядочный человек, а кто — зловредный перевёртыш.
«Стой спокойно, — сказал Валир. — Глаза покруглее и поиспуганнее».
Вокруг нас собирались люди, и большинство из них были сердиты.
— Звать тебя как, анчин? — спросил парень, приглашавший меня за стол.
Мужчина вздёрнул покрытый шрамами подбородок:
— При ней называться — распоследнее дело, попомни мои слова.
— Нет уж, — сдвинул брови хозяин. — Ежели вздумал бросаться такими обвинениями, так сперва назовись.
— Зови меня Ратулой, — процедил анчин.
— Ратула Мышебой, никак? — сощурился парень.
— Ратула Волкодав, — отчеканил анчин.
— То есть и правда Мышебой, — подытожил парень и повернулся к хозяину. — Я слыхал о нём, Олек. На каждом шагу нечисть видит. Однажды даже подпалил таверну, а потом всех уверял, будто весёлые соседи в ней пляску затеяли.
— Как подпалил? — охнул Олек.
— Свечой да с угла. Но потушили вовремя, обошлось. А этого проходимца отлупили и в Иктаре появляться запретили.
Ратула слушал со скорбным видом человека, которому не впервой терпеть людскую глупость.
— Во-первых, там действительно была нечисть, — сказал он. — Восемь уродов и девятый в подполе. А хозяин — такой же дурной, как вы все — верил, будто это служители Верен-Энны почтили его двор своим присутствием. Во-вторых…
— Во-вторых, ты немедля уберёшься вон, — перебил Олек. — Раз уж не уважаешь ни меня, ни моих гостей. У которых, между прочим, вперёд за ужин уплачено. В отличие от тебя.
Ратула извлёк из кармана горстку медных монет и ссыпал их на стол, не пытаясь скрыть презрения.
— Теперь, когда ты получил свои жалкие деньги, окажи любезность выслушать, — холодно произнёс он. — Это — благородный златоискр с берега Стального моря, в простонародье — чайкина слеза. Никому из альвари не дано прикоснуться к нему.
При имени незримых все собравшиеся поспешно прикрылись обережным полукругом.
«Повторяй-ка», — посоветовал Валир, и я тоже провела ладонью от левого плеча к правому. Пусть видят, что я человек.
— …Сей камень безошибочно указует на нечисть, — продолжал Ратула как ни в чём ни бывало. — Покрытый тайными рунами, он начинает сиять, если поблизости оказывается любая из этих тварей, пусть бы и в людском обличье. Ну, и что же вы видите?
Он потряс цепочкой, отчего в камне замелькали золотистые искры. Я подумала, что более всего это напоминает леденец, который кто-то облизал и выплюнул — блестит красиво, а трогать не хочется.
Люди озадаченно переглядывались.
— А для пущей достоверности… — продолжил Ратула, и Валир неожиданно строго велел: «Скажи, что это ложный янтарь с Ржавых болот. Они светятся, если их нагреть».
— Слушайте, а разве это не болотный янтарь-обманка? — спросила я вслух. — Видела такие в одной лавке. Так же мерцали — вроде от тепла.
— А и верно: похож, — согласилась Тиба. — И уж всяко не чайкина слеза — неказистый больно.
— Товарищ мой торговал такими, — поддержал кто-то. — Светились.
Гул голосов нарастал: люди обсуждали, может ли столь заурядный камешек быть той самой чайкиной слезой. Заодно выражали сомнения, что «незримый принял бы вид эдакой коротышки».
«А хорошо быть малорослой девицей, да? — поддел Валир, точно угадав, что меня всегда печалило в собственной наружности. — Никто угрозы не разглядит. Но для закрепления успеха намекни, что анчин пьян».
— А много ли пива выпил доблестный Ратула? — послушно осведомилась я.
— Так целый кувшин попросил, — ответила девочка-подавальщица.
— А крепкое у вас пиво-то?
— И правда, пьяный, никак, — согласился кто-то из стоявших поближе к анчину. — Пахнет вон.
— Я трезв! — возмутился Ратула. — Жалким кувшином паршивого пива меня не опьянить.
— Паршивого? — вскинулся Олек.
— С гнилым языком всё кажется паршивым, — утешили его.
— Раз кувшина ему мало, значит, ещё и пьёт частенько, — сделала вывод Тиба.
— Ему, поди, незримые подливают, — рассмеялся кто-то, и происшествие начало утрачивать яркость и вкус. Люди, переговариваясь, потихоньку возвращались к своим столам, а хозяин пригрозил Ратуле:
— Опять увижу возле нуры — выгоню. И не вспомню, что ночь и мороз!
Я не слышала ответа анчина. Рассудила, что не следует мозолить глаза безумцу, и улизнула наверх, оставив недоеденную зайчатину.
«Напрасно, — укорил Валир. — Во-первых, за ужин вперёд уплачено, а во-вторых, это выглядит так, будто тебе есть чего бояться».
«Да кто бы его не забоялся? — отозвалась я. — А если опять начнёт гадость свою мне совать?»
«Мужчины вообще очень любят совать свою гадость юным девицам, но это не повод голодать».
…Зимняя ночь уже давно притащилась в комнату, и звуки внизу постепенно стихали, а я всё никак не могла улечься. Пробовала снова сесть за вышивание, попыталась читать, навела порядок в лекарствах, перетряхнула и переложила всю одежду… Долго ходила по пустым комнатам, трусливо задвигая засовы, и царапала себя нелепой надеждой: вдруг уже приехали? управились и вернулись раньше срока?
Прилегла на Котову кровать, ткнулась лицом в подушку, вдыхая запах полыни и сена. Стиснула в кулаке разом и Шестилистник, переданный Таро, и амулет, сделанный Котом, и пообещала себе, что, если — когда, когда, когда! — он вернётся, я непременно всё ему скажу. Какое «всё» подразумеваю, толком не знала, но оно, определённо, было связано с тем, что под Котовым одеялом я наконец заснула.
...Из беспокойного сна меня вытолкнул тихий голос Валира:
«Проснись. Но бояться не нужно. Пока».
— А чего бояться-то? — спросонья я заговорила вслух.
А потом услыхала: за дверью, в коридоре, кто-то был. Очень осторожный и тихий, он почти не производил шума, но от этого его присутствие пугало ещё сильнее. Коротко скрипнула половица и что-то заскребло по двери — медленно, но настойчиво.
Ладони взмокли, я вцепилась в рукоять кадара, лежавшего рядом.
«Твой новый знакомец», — сказал Валир.
«Зачем?»
«Правда хочешь выяснить?»
В комнате колыхалась стылая темнота: нетопленый камин не давал тепла. Зубы застучали — не то от холода, не то от страха, я натянула одеяло повыше.
«Что он делает?»
«Не знаю. Но главное, что не поджигает дверь».
«А если внутрь полезет?»
«Зарежешь».
Я помотала головой.
«Ты что? Я не могу…»
«А, ну конечно... Девчачья жалостливость».
Я закипела безмолвным возмущением:
«Причём здесь это? Убийство есть убийство, и неважно, кто его совершает!»
«Книжек много читала, да?»
«Да, но…»
«Причём здесь это, ага. Притом, Алиса, что подобную дурость только в книгах и можно прочесть. Ну, или услышать в проповедях добросердечных орше — тех, которые за ограду своего орсага ни разу не выходили. А всякий, кого хоть раз хватали за горло, распрекрасно знает, что лучше убить, чем быть убитым. Уж ты-то должна понимать — не первый день по дорогам болтаешься, да ещё с такими спутниками».
Наверное, как раз из-за спутников я и не поняла. Мне всё кажется, будто со мной попросту не может ничего случиться: непременно придут Охотники и любая беда отступит. Вот хоть бы и теперь — сумасшедший анчин скрипит половицами за порогом комнаты, а я упорно надеюсь, что мне не придётся ничего предпринимать для собственной защиты.
«…Или как раз в них и дело, — Валир то ли угадал, то ли прочитал мои мысли, и неизвестно, что хуже. — Но как так вышло? Не сказать, что вы люди одного круга».
Я неопределённо хмыкнула, а сама подумала, можно ли ему о таком рассказывать.
«Правильно сомневаешься, — одобрил Валир. — Но применить это знание я никак не смогу».
«А если сменишь хозяина?»
«Такое возможно либо по твоей воле, либо после твоей смерти. Первое не советую, второе — тем более».
Я перевернулась на спину и уставилась в темноту. За разговором с Валиром она казалась менее пугающей.
«Понимаешь, как-то так вышло…»
И в который раз — но впервые вполне правдиво — я потянула из тумана памяти ниточки событий, связавшиеся в тугой узел. Вроде бы у норгэли было подходящее слово, вроде бы Сольвэ называла это «лурат» и говорила, что запросто такое не распутаешь, но о себе я теперь достоверно знала одно: я и не хочу ничего распутывать.
Я перебирала в уме путь через Тамгу, полумрак Приюта-на-Перекрёстке, норгэльские костры, Бальмхайм, Изнанку и Мьёльс, и не взялась бы сказать, кому больше объясняю и доказываю: Валиру или самой себе. Следом вспомнились регенарский орсаг, аргатская тюрьма, глухоманские чудеса и бесконечная Лисья Тропа, а Валир слушал, и мне ни разу не представилось, будто он усмехается.
О безумном анчине за дверью я напрочь позабыла. Даже немного удивилась, когда Валир сообщил:
«Кстати, пан Мышебой отправился спать. Ты теперь тоже можешь».
«Завтракать он пошёл, — вздохнула я, возвращаясь в действительность. — По-моему, почти утро».
«Ворота не скоро откроют, а до тех пор ждать нечего. Спи».
Константин
— Может, ругра издохла? — понадеялся Эдаро.
— Я бы не рассчитывал, — уныло откликнулся Цагрейв. — По-моему, потушила огонь в снегу.
Паршивое предутреннее время, в которое желание спать становится неодолимым, колыхалось студнем, туманило разум, пригибало голову к груди. Мы зевали, цепенели, встряхивались и разговаривали обо всём подряд — лишь бы не съехать в уютную дрёму. Грай без устали обходил пепельную границу; кролик, обвязанный верёвкой, скакал по другую её сторону.
— А если сбежала? — предположил Дракон, подпихивая ветки в огонь. Гора припасённого валежника быстро таяла — ещё час, и останемся без костра, что в зимнем лесу само по себе неприятно, а в присутствии ругры и вовсе смертельно.
— Сомневаюсь, — возразил Цагрейв. — Нас, живых и теплокровных, тут шестеро. И кролик вон бегает, седьмой. Такое не может не привлекать — у нежити ведь мозгов обычно немного, а то и вовсе нет. Зверь бы со всех лап удирал, но у зверей вообще чувств поболее. За ними посмотришь, не сильно они и от людей отличаются: солнцу радуются, друг друга любят, зверёнышей берегут, боятся за них... А нежити лишь бы убить и сожрать, прочего и не надо. Тем неживое с живым и разнятся.
Мы с одинаковой задумчивостью наблюдали за кроликом. Любопытно, что он ответил бы на верёвку поперёк брюха и гибель товарища? Но, возможно, Цагрейвовы рассуждения касались только собак — как и всегда.
— А незримые? — вдруг спросил Дракон.
— Среднее между человеком и нежитью, а потому хуже всего.
Развить свою спорную мысль анчин не успел: Грай зарычал, а между осинами мелькнула тень. Кролика как ветром сдуло — только меховые клочки закружились осенними листьями.
— Сожри тебя Темнота!
Эдаро опять промахнулся, но винить его было трудно — ругра передвигалась с такой быстротой, что воздух свистел.
— Она точно сгорит вместе с панцирем? — засомневался Дракон.
— Точно, — сказал Цагрейв.
— А если нет?
Анчин успокоительно выставил раскрытую ладонь: всё будет как надо, не ёрзай.
Окостеневший осинник инисто мерцал в медленно светлеющей ночи. Туман истончился и истаял, но над поляной всё равно висела липкая влага, с морозом обычно не совместимая. Ноги в сапогах отсырели и замёрзли, но я старался не тратить квельт: колдовство против нежити, конечно, бессильно, но потребность в лечении от этого лишь возрастает.
Лицо Дракона даже в рыжих отсветах костра отливало зеленью: несмотря на холод, смрад от ларны крепчал с каждым часом. Вместе с ней вонь распространяли опавшие с деревьев грибные кружева и, вероятно, мы сами.
Пока я пытался — в восьмой, наверное, раз — всё-таки отчистить куртку снегом, ругра появилась снова. Мелькнула справа, потом слева, выросла возле самого пепельного круга, отодвинулась в осинную тень и издевательски замерла. Теперь мы разглядели, что по хвойному панцирю расползлась чернота гари.
На сей раз со стрелой они разминулись всего ничего, и Эдаро раздражённо зарычал.
— Нарочно выматывает? — предположил Карл.
— Похоже на то, — покривился Цагрейв. — Одэ, побереги стрелы. Надо дождаться рассвета — полегче станет.
— Мы будем ждать рассвета, а ругра — когда у нас костёр погаснет, — заметил я, отряхивая рукава. — Второе произойдёт раньше первого.
— Уж на стрелы огня добудем.
— А нет впечатления, что её вовсе не круг отгоняет?
— Может быть, — согласился Цагрейв и уточнил: — Или сочетание огня и круга. И да, пожалуй, не следует проверять, что будет, если изъять одно из слагаемых.
— Мы теряем время, — Дракон поднялся на ноги и кивнул Эдаро: — Я выйду, она кинется. У тебя будет немного времени, постарайся попасть. Желательно не в меня.
— Глупо, — покачал головой Карл. — Мы тебя даже выдернуть не успеем, если что.
— Другие предложения?
Ругра возникла из-за деревьев и замерла у покосившейся осины, рассечённой длинной трещиной.
В колчане Эдаро оставалось три стрелы.
— Они всегда такие быстрые? — спросил я.
— Не ожидал, что настолько, — признался Цагрейв. — Та, «коровья», в сравнении с этой была сама неторопливость.
— Страшно представить, что выйдет из лося или медведя.
— Впредь всегда буду выяснять, на кого похожа, прежде чем откликнуться на призыв.
Ругра исчезла, снова появилась, пропала, возникла вновь, а потом просто закружилась по краю прогалины.
Грай коротко и отчаянно взвыл.
— Продешевили мы с оплатой, — цокнул языком Эдаро.
— Зато уверились, что анчинами не станем, — улыбнулся Дракон.
— У тебя оставались сомнения? — хмыкнул я. — Я вот ещё на шенаре догадался.
Карл повесил над поляной два новых светляка, вспыхнувших крохотными солнцами. Длинные тени от деревьев выплеснулись в лесную темень.
— Надоело, давайте заканчивать, — Дракон потянул клинок из ножен.
Мы с Карлом переглянулись: отправлять его не хотелось, но если речь шла о мечах, то Младший и правда был лучше нас всех, вместе взятых.
— Возьми факел, — предложил я.
— Нежить хоть и безмозгла, но не напрочь, — возразил Цагрейв. — К огню не подойдёт. А если и подойдёт, это будет означать, что он для неё не опасен…
— А?
— Обойдёмся без факела.
Дракон вздохнул и приблизился к границе.
— Если ты тут умрёшь, будут говорить, что ты погиб в Лютой Луже, — заботливо напутствовал его Старший.
— Сложить об этом песню будет затруднительно, — усмехнулся Дракон и обернулся к Эдаро: — Пожалуйста, помни, что оставить твою жену вдовой мечтаю не я.
— Помни, что без тебя к моей жене нам лучше вообще не возвращаться, мамочка Дракон.
— Сейчас обоих выпихну, — пригрозил я.
Младший пересёк черту, и сперва ничего не произошло. Он сделал несколько осторожных шагов, держась спиной к нам. Мы стояли на самой границе, носками сапог касаясь пепла.
Ничего.
Тишина.
Дракон отходил всё дальше, но ругра не появлялась. Ещё немного, и никто к нему уже не успеет.
— Хватит, ты не настолько мне надоел, — сказал Карл. — Иди обратно.
Но стоило Младшему обернуться, как ругра возникла прямо перед ним. Кромка дрожащего воздуха коснулась клинка, сталь зазвенела. Меч заплясал, едва не вывихнув Дракону запястье, но Младший удержал его и крутанулся на месте, отсекая хвойную голову. Ругру это не остановило — похоже, пустая башка ей не больно-то требовалась, а что внутри, под панцирем, мы до сих пор не знали.
Сухо щёлкнула тетива, и снова мимо.
— Эдаро! — гаркнул Дракон, отпрыгивая назад и очерчивая лезвием круг, чтобы не подпустить нежить.
Эдаро снова выстрелил, и теперь попал — наконечник проткнул грудину, пламя поползло по панцирю. Вторая стрела ударилась ниже, и, видимо, задела содержимое — ругра завертелась волчком, издавая шелест и стрекот.
Дракон не растерялся и рубанул мечом наискось — только ветки полетели. Мы выскочили из круга и кинулись на помощь.
— Главное не упустить! — орал Цагрейв.
И мы не упустили.
...В конце концов край Карловой куртки обратился в лохмотья, нарезанные точно портновскими ножницами, а Дракону исполосовало плечо, но зато ругра окончательно превратилась в падаль.
Под сгоревшим панцирем оказалось тощее тельце, отдалённо напоминавшее человечье: руки, ноги, голова, но всё прозрачно-белое — будто гриб со склизкой шляпкой, что пророс на земляной стенке погреба. Там, где полагалось быть лицу, темнели покрытые плёнкой отверстия.
— За такое нам не заплатят и пяти клёнов, — простонал Эдаро.
— Кусков от того наберём, — я указал подбородком в сторону ларны. — И применим всё наше красноречие.
— Даже не верится, что эдакое недоразумение может причинить столько неприятностей, — покачал головой Дракон, потирая заживлённую рану.
— Меня уже две луны не покидают подобные мысли, — откликнулся Карл, навешивая на дыру в куртке воздушные и тепловые плетения. — Только не про нежить.
— Будем честны: на этот раз мы сами дураки, — возразил я.
— Да и не только на этот, что уж там…
Грай деловито обнюхивал тело.
— Запоминай, — велел ему Цагрейв. Потом условятся о каком-нибудь особом лае, и в следующий раз анчин будет заранее знать, что поблизости ругра. И, глядишь, догадается вовремя унести ноги, а не браться за работу.
— Вообще, они очень похожи, — поделился я. — Что ругра, что ларна. В обеих есть... грибные черты.
— Блесну этим наблюдением при случае, — кивнул Цагрейв.
— При каком?
— Ну соберутся где-нибудь анчины, а тут мы с Граем, видавшие невиданное...
— А кто будет разделывать эту невидаль? — бодро осведомился Карл. — Я не могу, я ранен.
— Где? — удивился Дракон.
— Головой об дерево приложился.
И посмотрел выразительно. Мы переглянулись, но шутить не рискнули.
…Когда утренний свет пронизал осинник, тот враз утратил свою костяную мрачность. Не то чтобы это прибавило приятности нашему занятию, но дело пошло живее. Однако ко времени, когда мы распихали куски нежити по мешкам и направились к деревне, солнце всё равно стояло предательски высоко.
— Останемся в Луже, отмоемся и отдохнём, а с утра поедем в город, — предложил Цагрейв, вышагивая по сугробам. — А то, боюсь, не успеем до заката и будем куковать под воротами.
— Мы обещали Алисе вернуться сегодня, — возразил Дракон, шедший следом.
Анчин оглянулся недоуменно:
— Подождёт до завтра, нет?
— Ни в коем случае! — испугался я.
— Потом всё объясните и…
— Не в том дело, — хмыкнул Карл. — Алиса уже наверняка представляет, как мы попались чудовищам пострашнее ругры, и к утру может заварить такую кашу, что нипочём не расхлебаем. По мне, лучше ночевать под воротами, но успеть перехватить её до того, как она выберется на дорогу или сразу в лес.
— Думаешь, она поедет за вами? — удивился анчин.
— Я не думаю, я знаю.
Цагрейв удивлённо и недоверчиво надул щёки.
— Ты просто не понимаешь, о чём речь, — прибавил Дракон. — Я уже сейчас готов к тому, что мы приедем, а во дворе собрались гвардейский отряд, бездомная собака, сирота и дракон. Если же их там не обнаружится, это будет означать, что Алиса перед самым нашим возвращением запихнула их в дальнюю кладовую и стоит, дверь спиной подпирает, чтоб не вывалились. А они вывалятся. И нам придётся воевать с отрядом, пристраивать собаку с сиротой и приручать дракона.
Эдаро одобрительно выпятил нижнюю губу:
— Ёмко.
— Лучше и не опишешь, — согласился я.
Цагрейв пожал плечами.
— Да как скажете, я ж разве против...
В Лютой Луже на нас поглядели как будто даже неприветливее, чем вчера. Увидав пятнистые от крови мешки, сперва испугались, затем удивились, а после развязали мешочные горловины и принялись обсуждать, откуда могли взяться «эдакие уроды». Благодарить нас никто не собирался.
— Не заплатят? — спросил Эдаро.
— Они — нет, — ответил Цагрейв.
Лошади нам тоже не обрадовались: то ли их пугал запах, исходивший от мешков и от нас, то ли деревенские конюшни казались приятнее походной жизни. Даже всегда послушная и приветливая Зорька ржала и мотала головой, не позволяя Эдаро надеть сбрую, а Метель и вовсе забилась в дальний угол стойла.
Со всей вознёй и бесконечными проволочками мы двинулись в обратный путь далеко за полдень. Возможная ночёвка под воротами меня просто огорчала — всё-таки хотелось помыться, поесть и лечь, — но ежечасно возраставшая вероятность того, что Алиса решит, будто нам нужна помощь, пугала по-настоящему, всерьёз.
И это если не допускать до себя мысль о том, что с Алисой уже что-нибудь случилось. Да, гостиннику были обещаны и деньги, и неприятности — в зависимости от исхода, — но что такое гостинник и весь его постоялый двор в сравнении с Алисиной бедовостью?
...День обернулся вечером, запад выглядел так, словно за холмы углей насыпали, а лошади ещё несли нас через угрюмый ельник и затихающие деревни. Никуда мы, конечно, не успевали, но признавать это никому, кроме Цагрейва, не хотелось.
— Нас уже не пустят, — ворчал анчин. — И дайте боги, чтобы таверна под стеной была не слишком плоха, а то я однажды в такой всех клопов собрал, и никакие амулеты не помогли.
Я подумал, что клопы — наименьшая из возможных бед, но отвечать ему не стал.
Когда мы добрались до стен Сканды, совсем стемнело. Ветер донёс звонкие колокольные удары, извещавшие о закрытии ворот, но на наше счастье калитка ещё не была заперта. Цагрейв успел протиснуться внутрь и сунуть парню в кирасе вонючий мешок:
— С ругрой.
Тот охнул от запаха, но в мешок всё же заглянул.
А я увидел причину нашего везения и стражничьей нерасторопности: причина сидела у костерка вместе с дозорными и, судя по их лицам, плела очередную сказку. Сердце моё провалилось в какую-то тревожную радость, а Эдаро упавшим голосом предположил:
— Двор сгорел. Вовек не расплатимся.
— Если там и правда что-то стряслось, просто не пойдём, — откликнулся Карл. — Заберём ходячее несчастье и сделаем ноги.
Алиса обернулась. Замолкла на полуслове, сорвалась с места, будто за ней гнались, и в следующий миг уже обнимала меня, прижавшись щекой к перепачканной куртке. Я обхватил её, оторвал от земли, ощутил ни на что не похожее тепло и… весь мой покой враз закончился. Алиса со всеми её противоречиями снова была рядом, и сражения с нежитью показались мне проще, чем это чувство.
— Ваша? — хмуро спросил старший дозорных.
— Наша, — кивнул Эдаро, и один из стражей разочарованно вздохнул.
— С самого утра нам тут мешается, — сказал дозорный со строгостью, в которую я не поверил. Лет им было ещё меньше, чем нам, и едва ли присутствие хорошенькой разговорчивой девушки всерьёз их сердило.
— Волновалась за нас, видите? — примирительно улыбнулся Дракон.
Объятия стражников занимали мало, куда больше их впечатлило содержимое мешка.
— Вот это страхолюдина!
— Ну и плети! Она ими жрёт или только хватает?
— Как плетями жрать, дурак?
— Суёт, может, куда. В рот или в задницу…
— О, а это ж как гриб! Кровяной зуб, тётка моя сказывала!
Алиса, похоже, сама испугалась своего порыва и дёрнула ногой: пусти. Больше всего на свете мне хотелось удержать её, но я, конечно, не посмел.
— Кто-то, помнится, обещал не высовываться со двора, — с притворной строгостью нахмурился Дракон.
— Ты говорил за ворота не ходить, — уточнила Алиса. Потянулась к нему, обхватила поперёк живота. — Я и не выходила.
— Речь шла о воротах двора, — буркнул Дракон, а я поймал себя на том, что непроизвольно сравниваю, кого Алиса обнимает дольше: его или меня.
— Ой, а я решила, что о городских...
Она даже не пыталась придать своему голосу убедительность, но это теперь было и не важно: все на месте, всё в порядке.
Карл насмешливо сощурился:
— А меня обнять?
И на миг растерялся, когда Алиса так и поступила. Замер оторопело, вроде бы хотел погладить по волосам, но посмотрел на собственную руку, в чём только не испачканную, и раздумал.
— А почему ты такой ободранный? — удивилась Алиса, запрокидывая голову.
— Он по деревьям лазал, — широко улыбнулся Дракон. — Ты бы видела, до чего ловко!
Карл ласково ткнул его в ушибленное плечо, а Эдаро усмехнулся, являя глубокое знание женской природы:
— Давай уж сразу, обожаемая супруга: что случилось?
— Просто радуюсь, что вы вернулись, — Алиса подошла к нему. — Хоть и пахнете так, будто всё-таки умерли, и притом давно, но что поделать…
— Значит, обошлось без приключений?
— Угу.
Дракон насмешливо-недоверчиво приподнял брови.
— Совсем?
Алиса чуть пожала плечами:
— Валир призывал меня к порядку.
— Какой молодец, — восхитился Карл, позволив ей увильнуть.
Глянул на Дракона, тот показал раскрытую ладонь: не беда, разберёмся.
— …Спасибо ему, кстати. Выручил — без подсказки о грибнице соображали бы дольше.
— Правда? — Алиса покосилась на мешки, которые Цагрейв уже затягивал верёвками. — Там страшное?
— Очень, — кивнул Эдаро.
— Нет, — в один голос сказали мы с Драконом.
— Можно посмотреть?
— Ещё чего!
…Печь в «Яблочке» топилась исправно, в зале было жарко и шумно. В дальнем углу играли в карты, у печи бренчал на лютне паренёк-менестрель, и после леса и нежити я обрадовался всем этим людям, как родным.
Алиса же, обежав взглядом зал, заметно помрачнела.
— Знаете, я кое-что забыла рассказать…
Но я уже и сам увидел: из-за стола под лестницей поднялся неопрятный, побитый жизнью мужик. Магом он не был, а понавешанных на нём амулетов хватило бы на пятерых, однако все они предназначались не для защиты в бою, а рукоять меча поражала неуместной вычурностью.
Многоголосый шум зала затихал с каждым его шагом — похоже, сидевшие по лавкам знали поболее нашего.
— Ну, хотя бы не такой здоровый, как Хару, — криво усмехнулся Дракон, а мужик приблизился к нам, не сводя с Цагрейва мутно-сырых глаз.
— Ты анчин, верно? — начал он, не размениваясь на приветствия.
— Возможно, — медленно кивнул Цагрейв, разглядывая собеседника.
— А это — пёс.
— Не исключено.
— Значит, ты Цагрейв Гаруши, так?
— А кто спрашивает?
— Ратула, — наконец назвался мужик. — Ратула Волкодав.
— Остальные его не так называли, — влезла Алиса.
Дракон тронул её за плечо: подожди, сами разберёмся.
— Я наслышан, — Цагрейв улыбнулся уголком рта.
— Куда ты, анчин, смотришь? — строго вопросил Ратула. — Разве не видишь, кто это?
И указал пальцем на Алису.
— Это ты, Ратула, по-моему, чего-то не видишь, — хмуро возразил Эдаро, отводя его руку.
Анчин перетёк взглядом на него, словно только что заметив. Подбежал запыхавшийся гостинник. Я забыл, как его звали — не то Олек, не то Олав, — но более всего мне хотелось спросить его, как это вышло, что Алиса сидела у городских ворот.
— Кому говорили… — сердито загудел он, обращаясь к Ратуле.
— Мы разберёмся, — аккуратно прервал его Эдаро.
— Девка эта — не человек вовсе, а нечистое отродье! — заявил Ратула.
Стало тихо до звона в ушах. Весь постоялый двор как будто разом уставился на нас — даже из кухни высунулась лохматая рыжая голова.
Эдаро моргнул и замер с приоткрытым ртом, у Дракона вырвался короткий смешок, а я постарался сдержать улыбку.
— Чем навеяно подобное откровение? — ласковым голосом уточнил Карл. Я отстранённо подумал, что Ратулова башка ещё не катится по полу лишь потому, что Алисе будет трудно позабыть подобное зрелище.
Анчин, не чуя угрозы, торжественно извлёк из-за ворота грязной рубахи цепочку с бледно мерцавшим камешком.
— Златоискр Стального моря, — объявил он. — Безошибочно определяет таких, как эта — которые людьми прикидываются.
Цагрейв задумчиво щурился на камень. Алиса фыркнула и закатила глаза.
— Ступай-ка наверх, — сказал я ей.
— Да дурак ведь, — пробормотала она, касаясь моего рукава. — Пусть идёт своей дорогой.
— Вчера с ним недоразумение вышло, — признался гостинник, честно стараясь не жмуриться от запаха, но не больно-то преуспевая. — Пива выпил и давай нам всем каменюкой этой тыкать. Говорил, будто настоящая чайкина слеза. Я-то думал, со вчерашнего его попустило, но какое там…
Я повернулся к Алисе:
— Это вся история? Или есть ещё что-то?
Она рьяно замотала головой.
— Ну, разве что двери попортил…
— Как попортил?! — охнул гостинник.
Дракон и Эдаро переглянулись: вроде бы уезжали мы, а сплошные новости почему-то у хозяина. Тот, впрочем, спохватился, что дела его и так плохи, и зачастил:
— Вы не гневайтесь, нуры. Анчин этот…
— Анчин этот Ратула Мышебой, и тут ничего не прибавишь, — заявила подошедшая рыженькая подавальщица. — Мне вчера про него рассказали!
— Гусыня ты глупая! — вскинулся Ратула. — Нечисть вам всем глаза отвела!
— Я устал.
Карл произнёс это очень тихо, но услышали его все — даже те, кто сидел поодаль. Паренёк-менестрель втянул голову в плечи.
— …Я дрался с нежитью и приложился об дерево. Я хочу помыться, поесть и лечь спать. И если ты, Мышелюб, немедленно не уберёшься с дороги, я тебя искалечу. Считаю до трёх. Два.
— Я не Мышелюб, а вы…
— Пойдём-ка поговорим, — Цагрейв уцепил его за локоть и повлёк прочь.
Мы посмотрели на Алису. Она юркнула за спину к Дракону и пробубнила оттуда:
— Я просто ужинать пришла, а он…
— Пусть Цагрейв разбирается, — я махнул рукой.
Поняв, что драки не будет, гости «Яблочка» вернулись к своим занятиям. Менестрель тронул лютневые струны, игроки в карты шумно выясняли, куда делся Кубок Осени.
— Поэтому ты весь день у ворот провела? — спросил я.
— Стражники преувеличили, — соврала Алиса. — Часок-другой, не больше.
Дракон
— Вот повезло же на сумасшедшего нарваться, — вздохнул я, рассматривая двери. Старую древесину покрывали недавно вырезанные руны со множеством ошибок и непонятные знаки, размашисто нарисованные мелом, углём и охрой. На ручках были намотаны красные нити, а из притолоки комнаты Кота и Карла торчал ржавый гвоздь, с которого свешивалась плетёнка из соломы и дратвы, напоминавшая человечка.
— Главное, чтоб хозяин взимал ущерб с Мышееда, а не с нас, — откликнулся Эдаро.
— Тот, может, ещё и плату потребует — за украшение дверей и усмирение опасной нечисти, — хмыкнул Карл, покосившись на Алису.
— Ну, к слову, учитывая, что постоялый двор не сгорел, а на крыше не сидит дракон — анчин преуспел, — улыбнулся Кот.
— Тогда надо срисовать руны — нам пригодятся. И куклу страшную не забудьте.
Но Алиса была слишком рада нашему возвращению, чтобы обращать внимание на подначки. Пока мы отмывались и переодевались, она ходила следом то за одним, то за другим и малость путалась под ногами — совсем как Брысь в те дни, когда мы возвращались с улама. Брысина радость, правда, была маленькая, зато Алисиной хватило бы, чтоб на денёк-другой сделать счастливым целый город. И мы радовались этой радости, рассказывали про высоченного кузнеца — преувеличивая, и нежить — порядком преуменьшая, шутили и смеялись, и Алиса — громче всех.
Когда спустились в притихший по позднему времени зал, Цагрейв сидел за столом в одиночестве, но тоже умытый, переодетый и благодушный.
— Я уж думал, вы решили поступиться ужином в пользу сна.
— Мы выжидали, пока два анчина уладят свои разногласия, — отозвался Карл, усаживаясь напротив.
— У двух анчинов не может быть разногласий, — покачал головой Цагрейв. — У всех нас одна цель.
— Немного заработать? — предположил Эдаро.
— Много заработать.
Алиса привычно — и с видимым удовольствием от этой привычности, — устроилась между мной и Эдаро, украдкой покосившись на Грая, спокойно лежащего у стола. Пёс при её появлении глаза не открыл, но чуткие уши настороженно приподнялись.
— Что за представление мы увидели? — спросил Карл, когда подавальщица без хорька уставила стол мисками с едой.
— Ратула Мышебой, — усмехнулся Цагрейв. — Широко известен в кругу анчинов. За его пределами, как выяснилось, тоже.
— И с чего он к Алисе привязался?
Цагрейв рассеянно поболтал эль в кружке, и я вдруг понял, что он намерен о чём-то умолчать.
Я не рассказывал ему об умении слышать — к слову не пришлось, а делить нам было нечего, и до сегодняшнего дня это казалось неважным. Теперь же я почувствовал себя неуютно.
— Никто толком не знает, как он спятил, — начал Цагрейв. — Раньше был обыкновенный человек и хороший анчин — ну, раз уж дожил до своих лет. Но потом что-то с ним приключилось... Говорят, на Севере. Говорят, по вине незримых: то ли похитили, то ли обманули — там поди разбери. Ратула их возненавидел, и мерещились они ему на каждом углу. Но однажды он заявил, будто изобрёл амулет, который защитит от любой нечисти, а заодно и от нежити.
Мы недоверчиво уставились на него. Цагрейв развёл руками:
— Такой слух пошёл. Самое смешное заключается в том, что нашлись желающие приобрести амулет.
— И как?
— Двое сгинули бесследно. Остальные вскорости сообразили, что амулет не защищает ни от чего, кроме… мышей. Там, где ночевали обладатели амулетов, мыши дохли десятками. Вот Ратула и стал Мышебоем. А Волкодава он сам сочинил — никогда его так не звали.
— Что ж ты сразу не сказал? — ухмыльнулся Эдаро. — Амулет от мышей я готов купить.
— Увы, это не тот, я проверил, — развёл руками Цагрейв. — А то бы и сам приобрёл.
— Этот отзывается на белок, не иначе, — предположил Карл. — Раз уж анчин к Алисе пристал.
Алиса посмотрела сердито и мстительно стянула с общего блюда предпоследний блинчик с грибами. Карл с нарочитой заботой придвинул блюдо поближе к ней.
— Ты его выпроводил? — спросил Эдаро.
— Заверил, что собственными глазами видел, как твоя супруга касалась чайкиной слезы, и никаких ожогов не появилось.
— Про чайкины слёзы — не глупость разве? — нахмурилась Алиса.
— А что, ты не веришь? — Цагрейв склонил голову набок.
— Россказни ушлых шойтов! На Рябиновом берегу эти златоискры под ногами валяются, лаами их собирают и выменивают на них всякие мелочи вроде иголок и склянок. А торговцы на наших ярмарках продают их как величайшую редкость, которая ещё и незримого опознать поможет.
Кот и Карл удивлённо переглянулись: обычно Алиса в чудесах не сомневалась.
— Неужели бывает такое, что ты отрицаешь какую-то сказочную выдумку? — улыбнулся Эдаро.
Алиса глянула на него исподлобья, и я поразился непривычной серьёзности в её глазах.
— Эта выдумка сродни историям об икшах — даже богам неведомо, чем дело закончится.
Эдаро отвёл взгляд, кивнул:
— Понял.
— Наверное, один из нас знает слишком мало, а второй — слишком много, — протянул Цагрейв.
Алиса сердито вздёрнула подбородок:
— Или кто-то думает, будто знает.
Я вздохнул: не заладилось у них с Цагрейвом.
— А почему название такое чудное? — спросил Кот, не позволяя им поспорить. — Златоискры видел, но чтобы чайки плакали — слышать не приходилось.
— Не все чайки, а всего одна — Калгу, — объяснила Алиса. — Та, которая сопровождает Руэ-Данну. Это случилось очень давно — тогда Стальное море было тёплым, а на его берегах жило большое племя. Они ловили рыбу и собирали то, что приносило море, а расплачивались с ним песнями...
Она покосилась на Цагрейва и скомкала рассказ:
— Однажды двое детей, ушедших собирать ракушки, не заметили, как наступила ночь, и заблудились на берегу. Они испугались и стали просить о помощи Руэ-Данну, указующую потерянный путь. Богиня отправила к ним свою спутницу — серебряную чайку Калгу. Та полетела к селению, роняя искристые слёзы. Они светились ярко, словно маленькие солнца, и освещали путь. Так дети благополучно вернулись домой, а золотистые камешки назвали в память о заступничестве богини.
Эдаро разочарованно фыркнул — это совсем не походило на обычные Алисины легенды. Цагрейв сузил тёмные глаза:
— Надо же, я слышал совсем другую историю. Дети не просто плутали по берегу, а убегали от незримых. И слёзы Калгу не только светили им, но ещё жгли преследователей, и лишь благодаря этому дети спаслись.
Алиса нахмурилась.
— По-твоему…
— Так или иначе, надо порадоваться, что чайка роняла слёзы, а не что-нибудь другое, — перебил её Карл, подливая в анчинову кружку эль.
— Покарают тебя боги, — усмехнулся Кот.
— Они уже, — отозвался Старший.
И больше мы не заговаривали ни о нечисти, ни о нежити. Просидели ровно столько, сколько требовалось, чтобы съесть ужин, и разошлись спать.
…Наутро меня разбудил свирепый Карлов рык, от которого мало что стены не содрогнулись.
— Алиса!
Мы с Эдаро подскочили и, не тратя время на поиски сапог, вывалились в коридор.
За Старшим грохнула дверь Алисиной комнаты, Кот проскользнул следом, мы, мешаясь друг другу в проёме, протиснулись за ними.
— Что это такое? — Старший, нависая над кроватью, тряс перед Алисиным носом своей рубашкой.
Алиса, кутаясь в одеяло, сонно тёрла глаза и щурилась от сияния светляка. Пригляделась и с невинным видом пожала плечами:
— Солнце и гуси.
Я подошёл ближе и невольно охнул: на вороте чёрной рубашки красовалась жёлто-красная вышивка, в которой, кажется, не нашлось бы ни одного ровного стежка.
— Где здесь солнце, а где гуси? — тихо спросил Эдаро, глотая смех.
— Ты это нарочно? — ледяным голосом уточнил Карл.
— Я старалась, — ответила Алиса. — Два дня сидела, не разгибась. Не закончила, правда, но обязательно...
— По-твоему, это что-то исправит?!
— Ты сам просил, — заметил Кот. — Ещё и настаивал: мол, приеду и первым делом проверю.
— Теперь она твоя, — Карл кинул ему рубашку. — А мне свою отдашь.
— Мне чёрный не к лицу, — Кот расправил ткань, склонил голову набок, разглядывая вышивку. — А это что, шенар? Вон тут, слева?
— Это гусь.
— Как живой, — дрогнувшим голосом похвалил Эдаро.
— Нет, Карл, — Кот вернул ему рубашку. — Никто из нас не посягнёт носить этакое великолепие.
— Такого только Старший четвёрки достоин, — кивнул я.
Алиса изо всех сил старалась сохранить серьёзное выражение лица. Понимала, что если улыбнётся, то немедленно окажется в ближайшей бочке, а то и в котле.
— Вы чего расшумелись? — в комнату заглянул заспанный Цагрейв.
— Выражаем своё восхищение, — выдохнул Эдаро. Выскочил за дверь и там расхохотался.
Анчин посмотрел на рубашку, чуть сощурился, но ничего не сказал.
…Позже — когда Алиса клятвенно заверила Карла, что хотела как лучше, и он чуть поостыл, — мы отнесли мешки в яраш. Там платить не желали, потому что мёртвая нежить не казалась страшной, но в конце концов Кот вытряс у казначея обещанные одиннадцать клёнов; Эдаро и Цагрейв посетили гильдию резчиков и получили ещё два.
Цагрейв забрал себе три золотых, остальное уступил нам.
— Ты ведь четыре хотел? — приподнял брови Эдаро.
— Без вас они мне не пригодились бы — там в осиннике и остался бы. Это тебе да Дракону — заслужили.
— Карл, ты слышал? Это нам.
— Конечно. Но вы же отдадите их Старшему для сохранности, верно?
Полученные деньги позволяли нам добраться до Цераха, ночуя на неплохих постоялых дворах, да вдобавок можно было заменить испорченные или пропавшие вещи. И, вероятно, могло хватить на гитару — пусть и не илиримскую.
Эдаро разыграл яркое и убедительное представление о том, как огорчила его встреча с супругой у городских ворот, Алиса изобразила тяжелейшие душевные страдания от обвинений безумного анчина, и их общими усилиями постой в «Яблочке» обошёлся нам втрое дешевле, чем было условлено. Жизнь начала налаживаться.
На другой день мы покинули Сканду. Цагрейв собирался в Аттис и часть пути вознамерился проехать с нами. Мы не отказались: присутствие анчина было привычно и заурядно, а поделиться своими невесть откуда взявшимися сомнениями никто так и не собрался — и я в том числе.
Следующие несколько дней минули тихо и мирно: дорога через обжитой край, вечерние костры и таверны и необременительная болтовня обо всём подряд. И я слушал эту болтовню и участвовал в ней, а сам старался не думать о том, что чувство к Алисе, которое крепнет в Цагрейве с каждым днём, именуется подозрением. Он не говорил и не делал ничего предосудительного и не подавал нам ни единого повода нахмуриться, но как-то раз Кот сказал:
— Цагрейв Алису по имени зовёт.
И это удивляло. Даже не давая прозвищ, анчин всегда умудрялся обходиться без имён. Тут же — словно не считал Алисино за настоящее.
Алиса, конечно, ничего не замечала. Наше благополучное возвращение примирило её с Цагрейвом, о незримых речь больше не заходила, а потому через день она снова сделалась собой: весёлой и ненавязчиво-любопытной. Расспрашивала анчина про нежить и другие города и с искренней увлечённостью слушала его истории. Истории, правда, были осторожно рассказанные, удивительно безликие — будто и не о Цагрейве вовсе, но это мы понимали, а Алисе так не казалось.
Потом как-то вечером на постоялом дворе нам встретился менестрель с гитарой. Алиса поёрзала на скамье и не утерпела — пошла просить разрешения поиграть. К тому времени я уже не рассчитывал на подобное всерьёз, но всё-таки понадеялся: а вдруг теперь-то Цагрейв поймёт, какая она на самом деле? Может, и прозвище придумает — какое-нибудь с песнями связанное.
И с гитарой вышло как всегда: Алиса была красива, песни — светлы и легки, и все, кто оказался в зале, слушали их, как зачарованные, отложив свои занятия и беседы; слова и музыка сплетались в удивительный узор — почти видимый, почти осязаемый, с цветом и запахом, и я ощущал себя героем из старинных северных легенд... Но Цагрейв если и понял, так что-то не то. Угрюмо смотрел на нас и по сторонам, а когда в конце недолгая тишина сменилась восхищённо-одобрительным гулом, спросил:
— Это всегда так?
— Иногда песни грустные, и тогда я готов расплакаться, — отшутился Карл.
Анчин не улыбнулся.
Карл
Четыре дня подряд погода стояла непривычно тихая и благая: ни снегопадов, ни ветров, ни морозов, от которых мир становился как стеклянный. Теперь стало заметно, что лютень потихоньку поднимает солнце всё выше: гладкий блестящий снег в полях в полдень слепил глаза, а под крышами домов вытягивались сосульки.
Граница Альфхёльма приближалась, и я испытывал почти сожаление — привык к Северу. Вроде научился разбирать журчание алема, распробовал гречишную медовуху и пельмени, разглядел красоту деревянной резьбы с Лисом и всерьёз полагал, что столбов под сводом орсага должно быть не меньше шести.
Здесь, где сходились три медье, тракт был оживлён, и от рассвета до заката по нему ехали и шли путники самой разной наружности: от королевских гонцов — я не смог припомнить, когда видал их в последний раз, — до медлительных рыбных обозов и слепцов-попрошаек. Городов на нашем пути не встречалось, зато деревни цеплялись друг за друга: сразу за частоколом одной начиналась вторая, а на дальнем холме виднелась третья.
Таверны, впрочем, стояли не в каждой. Нам не повезло ни вчера, ни днём ранее, и на сегодняшний вечер я возлагал большие надежды: хотелось спать в кровати, а не в лесу или над конюшней. Однако в двух деревнях, что мы миновали после полудня, остановиться было негде; решили рискнуть с третьей — в худшем случае, попроситься в самый большой дом.
Алиса, уверенная в том, что всё как-нибудь непременно разрешится, плела очередную историю — смешную и странную, и Эдаро с Драконом слушали до того внимательно, что едва не проехали мимо двора, над которым висела вывеска с котлом.
— Эй! — позвал Кот. — У вас на ужин сказки, а мне-то еда нужна.
— От сказок только больше есть хочется, — возразил Эдаро, разворачивая лошадь. — Там на волшебной скатерти появляются жаркое с травами, горячее вино, свежий хлеб и…
— Хорош, мы пока не за столом.
Однако наше везение, видимо, где-то исчерпалось: в небольшой чистенькой таверне едва ли отыскалось бы место для ещё шестерых. Зал был переполнен людьми — должно быть, вся деревня собралась. На длинном столе, покрытом узорчатой скатертью, теснились резные блюда с едой и горели свечи. У печи заходился криком младенец, а старушечьи голоса тянули заунывную песню.
При нашем появлении все смолкли — кроме, конечно, ребёнка, который завопил ещё громче.
— Гости! — воскликнул кто-то. — Вот повезло!
Из-за стола выскочил кудрявый парень с блестящими от радости и хмеля глазами.
— Счастливы? — выдохнул он, глядя на нас.
Алиса покосилась на топор, воткнутый в край лавки, и пихнула меня локтем в бок.
— Да вроде, — кивнул я.
Улыбка парня дотянулась до ушей.
— Как звать?
Мы дружно уставились на Алису: что происходит?
— Только не Дракон, — едва слышно прошептала она.
Я пожал плечами: ладно.
— Карл.
— Карл! — радостно подхватили пирующие.
Младенец вдруг затих, качавшая его на руках молодая мать — по виду чуть старше Алисы — заулыбалась.
— Нравится, — предположил мужчина с бородой, в которую были вплетены красные нитки.
— Ещё бы не нравилось — хорошее имя-то, — откликнулась круглолицая женщина.
— Да и парень тоже, — нарочито вздохнула девушка с роскошной золотой косой.
— Отпразднуйте с нами, подарившие имя, — пригласил довольный отец, и одна длинная скамья тут же опустела. Две женщины споро принялись выставлять на скатерть чистые миски и кружки.
— Мы с удовольствием, — охотно согласился я. — Но нам бы сперва лошадок пристроить.
— Ханну, помоги гостям, — мужик с бородой отвесил лёгкий подзатыльник мальчишке лет четырнадцати, и тот немедленно сорвался с места.
Когда мы вернулись на двор, я уточнил:
— Выходит, моим именем ребёнка назвали?
— Вроде того, — кивнула Алиса. — Видимо, сегодня показывали его Шестерым, а как стемнело, начали имя выплетать.
— Как это?
— Самые мудрые старухи поют особую песнь, в конце которой ребёнок получает имя. Но большой удачей считается, если, прежде чем они допоют, на пороге появится незнакомец. Тогда его спросят, счастлив ли он, и если счастлив, то его именем нарекут ребёнка.
— Впервые о таком слышу, — заметил Кот, заводя лошадь в конюшню. — По-моему, в Мирре дитя просто относят в орсаг.
— Скукотища, — улыбнулась Алиса.
— А почему «Только не Дракон»? — сощурился Младший.
Алиса подняла на него глаза.
— А если мальчику не повезёт, и ему не придумают хорошего прозвища вместо сложного имени?
— Как ты вообще поняла, что там мальчик?
— Так по топору. Была бы девочка, веретено висело бы.
Цагрейв, наблюдавший, как Грай тщательно обнюхивает углы конюшни, повернулся ко мне и сказал укоризненно:
— Зря ты это. Не годится так именами разбрасываться. Откуда знать, кто они на самом деле? Сейчас вернёмся, а там груды гнили на столе да паутина по углам.
Алиса поморщилась, но смолчала.
— До Равена ещё долго — незримых не из местных не видать, — возразил Дракон.
— Ну, и в любом случае, сперва нас всё-таки накормят, а там разберёмся, — добавил Кот.
Вопреки обыкновению, Цагрейв нашего веселья не разделял. Он вообще был мрачен в последние дни, и не требовался Драконов дар, чтобы угадать причину.
Мы торопливо снимали поклажу и рассёдлывали лошадей — остро хотелось поскорее оказаться в тепле и у стола с едой. Ханну, благодарный за то, что работу не свалили на него одного, старался изо всех сил, успевая разом и уздечку снять, и овса в ясли насыпать.
— Парень, иди-ка сюда, — позвал его Цагрейв из дальнего конца конюшни.
Ханну приблизился, и анчин указал на одну из балок. Грай, стоявший рядом, топорщил шерсть на загривке.
— Шкаду, — пожал плечами мальчишка. — Спят.
— Так вы их замечали? — мрачно уточнил Цагрейв.
— Как их не заметишь, когда по лету всякий вечер над двором кружатся?
Мы тоже подошли, я поднял светляк выше. В углу на балке серело нечто, на первый взгляд напоминавшее чересчур крупного кота, свернувшегося в клубок. Однако чем дольше я всматривался, тем отчётливее понимал, что существ несколько, но определённо можно было сказать только одно: создания спали и просыпаться не собирались.
— А, подумаешь, — протянула Алиса. — У кого они не заводились?
Цагрейв свирепо уставился на неё:
— Твари, способные свести с ума любого?
Алиса сердито фыркнула.
— Давно они у вас? — спросила она Ханну.
— Года два как.
— Видишь? — Алиса упрямо вздёрнула подбородок. — Домашние, считай.
— Домашние?! — рявкнул Цагрейв, и Драконова ладонь легла на его плечо.
— Спокойнее, — ровно предупредил Кот.
Анчин сердито сбросил руку Дракона.
— Эти твари способны создавать видения, от которых недолго спятить: собаку величиной с осла и с шестью ногами, стаю пауков крупнее курицы, человека без лица…
— Ворам они эти видения будут показывать! — рассердилась Алиса.
— Я запутался, — признавался Эдаро. — Мне нужны пояснения.
— Это шкаду, — начала Алиса.
— Важно, что они из этих, — перебил Цагрейв.
— Из незримых, которые остались на нашей стороне мира, — терпеливо уточнила Алиса. — Маленькие, пушистые и похожи на летучих мышей, разве что с рожками. Обычно живут вот такими стайками на конюшнях или в хлеву, а хозяева частенько их подкармливают. Миска молока в день и все довольны.
— Зачем они хозяевам? — удивился Дракон, разглядывая нечисть.
— Шкаду быстро привыкают к людям и животным и могут защитить от непрошеных гостей: будь то ласка, лисица или конокрад. В этом Цагрейв прав — чужака, замыслившего плохое, действительно напугают не на шутку.
— Они разумны? — удивился Эдаро.
— Вроде псов, — кивнула Алиса, и Цагрейв вскипел:
— Нашла, с кем сравнивать! Твари безмозглее куриц.
— С чего ты взял?
— Парень, они вам мешают? — спросил Кот Ханну.
Тот помотал головой:
— Какое там…
— Значит, не наше это дело, — Кот приобнял анчина за плечи и повлёк к выходу из конюшни.
Эдаро пошёл следом, Алиса задумчиво ковыряла солому носком сапога.
— Я вот хотела узнать…
— Дня два, — сказал я. — Потом Цагрейв свернёт на юг.
— Я ему не нравлюсь, да?
— Не твоя беда.
— Ему же хуже, — ободряюще улыбнулся Дракон. — Ни песен, ни историй — пускай болтает с Граем.
Пока мы возились с лошадьми, в таверне успели выпить ещё пива, и голоса стали громче. Ребёнка с моим именем уже унесли, старухи последовали за матерью.
— Больше ничего делать не потребуется? — тихо спросил я Алису, устраиваясь на скамье.
— Разве что предложат пожелать чего-нибудь.
— А что можно получить?
— Ребёнку пожелать, Карл.
С просьбой о пожеланиях ко мне никто не пристал, и мы больше жевали, чем говорили. Угощениям на столе не хватало места: блюда с печёной олениной, прозрачная уха с белой рыбой, тушёное в клюкве мясо, золотистые лепёшки с творогом, морошка в меду, румяные пирожки и лившиеся полноводными реками брусничное вино, гречишная медовуха и странно-сладковатое пиво. Незнакомых блюд было хоть отбавляй, и я решил опираться на выбор Алисы: во вкусной еде она разбиралась.
...Вечер почти превратился в ночь, и гости уже порядком запьянели, когда Цагрейв наклонился над моим плечом:
— Нужна твоя помощь.
— Штаны подержать?
— Ведро, — ухмыльнулся он.
Я так и не понял, в чём дело, но перелез через скамью и вышел на двор следом за анчином и псом.
Почти круглая луна щедро лила голубой свет на горы снега у плетня, в безоблачном бархатном небе моргали крупные звёзды. Ветра не было, и над деревней висела пронзительная тишина — если не принимать в расчёт хмельные голоса, доносившиеся из таверны.
У конюшни анчин и правда вручил мне пустое ведро.
— Зачем? — удивился я.
— Не оставлять же их потом там.
— Кого — их? — спросил я, хотя уже догадывался, зачем мы пришли.
Внутри было темно и тихо, только лошади вздыхали и переступали копытами, да попискивали мыши в углу. Белая кошка метнулась из-под ног, зашуршав соломой, но Грай и ухом не повёл.
— Однажды я видел парня, который стал заикой после встречи со шкаду, — сказал Цагрейв, направляясь вглубь конюшни и освещая себе путь светляком. — Весь седой, хотя ему и двадцати не исполнилось.
— Если верить Алисе, повстречал он их на чужом дворе, где оказался без приглашения, — уточнил я.
Цагрейв хмыкнул:
— Если верить Алисе, ага.
Я хотел спросить, что он имеет в виду, но анчин протянул мне светляк, а сам развязал тесёмки мешочка, вынутого из кармана. Внутри искрилась соль, и я совсем не удивился.
— Шкаду звуков не издают, шумно не будет, — деловито начал Цагрейв. — От соли посыплются вниз, большинство — мёртвые. Но если живые, то ты…
— Я ничего делать не буду. И ты тоже. Просто потому что нас об этом не просили.
— По-твоему, я уничтожаю всякую дрянь, только если мне хорошо заплатят?
Я подбросил светляк в воздух и оставил висеть под балками. Цагрейв покривился — оскорбился моим молчанием.
— Нет, Ярту. Я уничтожаю её везде, где могу, ибо это то, что несёт угрозу людям и существовать не должно. Что бы северяне себе ни выдумывали.
Я обошёл его, встал, загораживая дорогу к нелепому гнезду. Грай насторожил уши и посмотрел на хозяина, вопросительно склонив голову набок. Анчин чуть заметно двинул ладонью: стой на месте.
— Я в этом не разбираюсь, Цагрейв. Но знаю ту, которая разбирается, и если она говорит, что шкаду трогать не следует, я буду настаивать на том же. На моей памяти Алиса ещё ни разу не ошиблась в том, что касается незримых.
Анчин одним движением переместился ко мне вплотную. Глаза его при тусклом свете казались заполненными дёгтем.
— А ты не думал, почему?
— Потому что она умеет слушать и понимать, — ответил я и сам себе напомнил Дракона.
Цагрейв усмехнулся криво и зло — словно трещина по лицу побежала.
— Или потому что ей нелюди ближе людей?
«Мне почему-то не кажется, что незримых нужно бояться. С ними как будто всё понятно... Не то что с людьми».
Цветут в зимней ночи вереск и зверобой, мы с Алисой вдвоём смотрим в один костёр и говорим о том, что случилось — о том, как она полезла спасать тех, от кого все остальные бежали бы без оглядки.
Я молчал, и Цагрейв поторопился меня убедить:
— Послушай, Ярту. С девчонкой что-то не то, и это «не то» — по моей части. Мне сразу многое показалось странным: и Грая она насторожила, и история ваша ни в какие ворота не лезет, а потом увидел у Ратулы златоискр и…
— Ты поверил сумасшедшему? — я вскинул брови.
Цагрейв глубоко вздохнул, самого себя успокаивая.
— Ратула обижен богами, это верно. Но тогда у него была настоящая чаячья слеза. У меня есть точно такая же.
Цагрейв выудил из-за ворота амулет на шнурке. В полумраке конюшни он выглядел заурядно — камень как камень, ничего особенного.
— В присутствии Алисы светится.
— Где взял?
— Неважно. Важно, что…
— На нём столько рун нацарапано, что поди разбери, с чего он светится, — возразил я, приглядываясь к камню. — И притом неправильных рун.
Цагрейв потёр лоб: тяжело с дураком разговаривать.
— Будь Алиса человеком, она превратилась бы в Сердце Метели, — медленно произнёс он. — В лучшем случае — умерла. Будь Алиса человеком, их с Рахо не выпустила бы Изнанка. Будь Алиса человеком, вы бы не повелись.
Он смотрел мне прямо в глаза, и я отвёл взгляд.
— Рахо же страшно влюблён, да? Рахо, которому боги чувств вовсе не выдавали. Ты всегда ругался, что Шибу с Одэ вечно идут на поводу у собственных причуд и прихотей, и то ли дело Рахо… А теперь у него без девчонки ни смысла, ни воли, ни жизни.
Я помалкивал, поражаясь тому, как быстро он догадался. И как метко подобрал слова.
— Так не бывает, Ярту.
— Видать, иногда всё-таки бывает, — хмыкнул я. — Иначе бы люди легенд не слагали и песен не пели.
Цагрейв глянул как на дурака или одержимого — ещё чуть-чуть и обведёт перед собой обережный полукруг.
— У всех свои причуды, — сказал я. — У Кота — Алиса. И нам с тобой тут обсуждать нечего.
Злость на лице Цагрйева сменилась почти жалостью.
— Мне за вас страшно, — очень тихо и очень внятно произнёс он. — Мы виделись две луны назад, и за этот срок вас будто подменили. Стоило девчонке поулыбаться и побренчать на гитаре, как вы поплыли, словно масло в горячей каше: решились сунуть голову под топор Гильдии и день за днём делаете то, что на каждого из вас совсем не похоже. Ну, кроме Шибу — тот всегда мог откалывать странное… А эта рассуждает о нечисти, как о хороших соседях: ну живут рядышком, зла не причиняют.
И это мы ещё не упомянули о речнике и ёлсе, не вспомнили Приют-на-Перекрёстке, оставили в стороне тринадцатую послейормскую ночь, да и в целом изрядно перекроили очень многое…
— Они с Эдаро в орсаге вокруг чаши ходили, — возразил я невесть зачем, ведь на самом деле это ничего не оправдывало и не упрощало. Как раз после орсага наш красавец и пожаловался, что руку в чаше здорово жгло. Я тогда отмахнулся: а чего ты хотел, человек, зачарованный незримыми?
— Тем хуже для вас, — Цагрейв помрачнел ещё сильнее. — Значит, она что-то совсем страшное, которое даже богов не боится или умеет укрыться от их гнева. По-твоему, я просто так рассказывал о парне с жёнушкой из ниоткуда? В том доме никто не уцелел, и я представить боюсь, чем вам придётся заплатить за это сомнительное знакомство.
— С оплатой мы как-нибудь сами разберёмся, — ровно сказал я. — За заботу спасибо, но больше не лезь.
Анчин хмыкнул и отступил на шаг:
— Ну надо же. А я-то думал, те трое тебе друзья и ты стараешься, как бы они не умерли…
— Четверо.
Цагрейв в злой досаде втянул воздух сквозь зубы.
— Ты мне не веришь, да? Считаешь, что я такой же, как Ратула? Так позволь доказать.
Беда была в том, что я ему верил. Больше того: я знал, что каждое его слово правдиво. Вообще не сомневался.
— Дай камень ей в руки, — анчин протянул мне амулет. — Если Алиса человек, ничего не случится, но если она что-то другое, останется ожог.
Я не шевелясь смотрел на камень в раскрытой ладони. Ладонь была хорошо знакомая, дружеская, не раз спасавшая и спасаемая.
Но, кажется, теперь мы не разойдёмся миром. Цагрейв ведь действительно ненавидит всё иное.
— Сильный ожог?
— Заметный, — он вздохнул как будто с облегчением. — А дальше уж сами решите — с таким камнем можно поспрашивать и получить все ответы.
Да если бы. Пытай-не пытай, а никто нам ответов не даст — во всяком случае, на этой, людской, стороне мира… Разве что опять какого-нибудь речника потревожить?
За стеной конюшни, совсем рядом, заскрипел снег под лёгкими торопливыми шагами. Шедший следом был потяжелее, и по одному только звуку я сразу узнал обоих.
— Ты, главное, Карлу не говори, ладно? — попросила Алиса. — Он ругаться будет.
— Ещё бы он не ругался! — отозвался Дракон. — Это же надо умудриться… Где его теперь искать?
Отворилась дверца, внутрь скользнули тени — маленькая и высокая. Дракон увидел светляк и поймал Алису за воротник куртки. Цагрейв поморщился от этого движения.
— Из-за чего я должен ругаться? — спросил я, когда они приблизились.
Грай угрожающе переступил тяжёлыми лапами, Дракон невзначай заслонил Алису.
— Я амулет потеряла, — прошелестела она, глядя на солому под ногами. — Но непременно найду. Как раз тут воротом зацепилась, когда сумку с лошади снимала…. Найду, точно.
Найдёт, конечно. Вон, болтается на крюке рядом с лошадиной уздечкой — наверное, Ханну нашёл, но побоялся брать чужой амулет.
— Мне-то с чего ругаться? — я пожал плечами. — Это же не я, а Кот две седмицы его плёл. Ну, что поделать, новый наколдует…
Алиса жалобно свела брови домиком и покраснела. Дракон осуждающе поджал губы, но проследил за моим взглядом и усмехнулся. Снял амулет с крюка, вручил Алисе.
— Впредь... Ой, ладно. Кому я это говорю.
Она обрадовалась, но не могла не спросить:
— А вы тут зачем?
И покосилась на комок спящих шкаду.
— Лошадок напоить решили, — я толкнул ногой пустое ведро.
Потревоженные ссорой лошади фыркали в стойлах.
— Алиса, вот хочу узнать… — Цагрейв шагнул к ней, и я поймал его за плечо.
Грай вздёрнул верхнюю губу и угрожающе заворчал. Я разжал пальцы, а Цагрейв обжёг меня злым взглядом:
— Болван.
Камень в его ладони искрился-переливался — на игру света не спишешь.
— Иди-ка в тепло, — Дракон мягко развернул Алису к выходу. — Мы сейчас догоним.
Она — небывалое дело! — не заспорила и немедленно улизнула. Младший вслушался в затихающий скрип снега, а затем распрямился и сложил руки на груди, отчего сразу стал казаться выше ростом.
— Что происходит?
— Старший твой дурак и самоубийца, — сказал ему Цагрейв, успокоительно поглаживая Грая между ушей. Поднял взгляд на Дракона и уточнил: — Впрочем — вы все.
— Возможно, — признал я. — Даже почти наверняка. Но не вздумай её трогать. Увижу подобное — пеняй на себя.
— Цар, ты, может быть, что-то упускаешь? — мягко предположил Дракон, правильно угадав, о чём речь.
— Или вы не замечаете очевидного, — ощерился анчин. — Считаешь, она просто так сюда явилась, да ещё и тебя с собой привела?
— Меня Алиса привела, потому что ей настрого запрещено одной ходить, — объяснил Дракон. — А то умеет собирать неприятности.
— А больше ничего не умеет, верно? — злорадно выдохнул Цагрейв. — Не слыхали сказочек о том, что нелюди обделены даром создания? Не знаете, что им даже самой простой работы не выполнить?
Дракон смотрел на меня, я смотрел на Дракона.
Слыхали.
Знаем.
Цагрейв подался вперёд, вглядываясь в наши лица, но, догадавшись, сразу попятился.
— Или.. Что, напрасно я тут распинаюсь? Никаких открытий?
Совсем недавно скрипевшая дверь на сей раз отворилась бесшумно, по конюшне прошлось холодное дуновение. Кот и Эдаро вынырнули из ночи — оба без курток и порядком встревоженные.
Цагрейв зло выругался, наддал ногой ведро и, сунув камень мне в ладонь, зашагал прочь с конюшни; Грай последовал за ним.
Кот посторонился, пропуская их, а я спросил:
— Что случилось?
— Алиса сказала, вы тут ссоритесь, — объяснил Эдаро.
Кот посмотрел на гнездо нечисти за моей спиной.
— Вот не зря меня насторожила её покладистость, — хмыкнул я.
Они не отводили выжидательных взглядов, а я молча стискивал в кулаке злосчастный златоискр.
— Карл?
— Идём, нечего тут стоять.
Холодные звёзды по-хищному внимательно смотрели с неба. На севере мелькнул зелёный всполох, пропал, снова вспыхнул и начал расти, как костёр, раздуваемый ветром. Разноцветные блики лизнули верхушки деревьев, упали за дальний лес и в следующий миг взметнулись за ним, охватив половину неба.
Мне не хотелось идти обратно, но оставлять Цагрейва и Алису в одном доме хотелось ещё меньше.
— Он понял правильно и не полезет, — заверил Дракон. — Что у тебя там?
Я вынул руку из кармана и разжал кулак.
— Проверь, говорит. Если не человек, останется ожог.
— Это потому что Грай на неё рычит? — спросил Эдаро.
Кот ни слова не произнёс и даже не шевельнулся — так и стоял с видом человека, которому сообщили новость вроде «Утром солнце встанет, а вечером зайдёт».
И ни один из них не вскинулся: «Да что за бред!» Не возмутился, не рассмеялся, не возразил... Как и я сам.
— И поэтому тоже, — я снова запрокинул лицо к пламенеющему небу. — А ещё потому что Алиса не должна была уцелеть после встречи с Сердцем Метели. Пережить Бальмхайм и вернуться с Изнанки. Потому что за неё не должен был вступаться старик на Перекрёстке и не должно было слушаться раненое чудовище, которое она смешно называет ёлсом…
Небо вздрагивало и дышало, и снег под нашими ногами превратился в россыпи изумрудов.
— …И потому что мы не должны были её пожалеть.
— Вот в этом Цагрейв неправ, — сказал Дракон.
Я повернул голову и посмотрел на него. От Лисьих Огней глаза у него стали зелёные-зелёные.
— А в остальном?
— А в остальном — не его дело.
Проследил взглядом стремительный росчерк упавшей звезды и добавил:
— А камень выброси. Ещё обожжётся ненароком…
Глава 35. Граница Альфхёльма
Константин
Цагрейв уехал рано утром, почти в ночь — в деревне даже третьи петухи не пропели. Провожать его никто не пошёл; я только прислушался к шагам, желая убедиться, что анчин пройдёт мимо Алисиной комнаты.
Заснуть снова мне не удалось. Собственно, не то чтобы я и до этого спал: скопище мыслей в голове не позволяло. Сильнее всего меня занимал вопрос, как всё происходило с Мартином Аримом. Как ему открылось, что девушка, лучше которой нет на свете, вообще не из людей? Сам догадался или она ему рассказала? И что было после? Наверное, вот так же лежал, таращился в непроглядную темень какой-нибудь комнаты и перебирал в памяти всех незримых, каких доводилось встречать — и лосеголовых, и похожих на пень, и откровенно чудовищ, — и думал, как же она, красивая и весёлая, может быть одно и то же с ними, выморочными и жуткими?
И, видимо, что-то надумал, раз позвал идти вокруг чаши. Скорее всего, понял, что будь она хоть страшилище лесное, хоть нечисть болотная, а жизни ему без неё нет и не будет.
— Если не прекратишь вздыхать по ночам, будешь спать на конюшне, — зевнул Карл из темноты.
Я аккуратно придержал дыхание и попросил:
— Давай поговорим?
Старший фыркнул по-лошадиному.
— Ты уверен, что нужно разговаривать со мной? Шёл бы к Дракону — он больше приспособлен к сочувствию. Особенно сейчас. Очень тебе обрадуется посреди ночи. А ещё лучше — к Эдаро, поскольку это действительно нужно решать с ним. А вообще, если уж на то пошло...
— Я не о том.
— А вздыхаешь о том.
Я не ответил, считая до десяти, чтобы сделать новый вздох.
— Кот, мне известно не больше твоего. К слову, подозреваю, что даже меньше...
— Нет, в Мьёльсе я и не догадывался, если ты об этом.
— А когда догадался?
Я пожал плечами, запоздало сообразив, что Карл меня не видит.
«Думаю, всем очевидно, что с девчонкой что-то не так», — заявил Старший в регенарской таверне, и никто не усомнился в его правоте. Но затем одно накладывалось на другое: Алисина лёгкость, чрезмерная даже для малого роста и лисьи-тонких костей, безбоязненность к незримым, неповторимо прекрасные песни, удивительная хозяйственная бестолковость, странное сочетание бедовости и поразительного везения... Оно проявлялось, сплеталось, становилось привычным, и оттого понимание не обрушилось, не вспыхнуло и даже не закралось — на самом деле оно уже давно поселилось с нами, просто никому не хотелось смотреть на него в упор, как не следует смотреть на незримых.
— Не вчера точно. Вчера это просто произнесли вслух.
Карл заскрипел кроватью, переворачиваясь на другой бок, и спросил:
— Так и чего ты мне спать мешаешь?
Я понял, что если вздохну ещё раз, он дотянется и треснет меня по лбу, и проговорил на выдохе:
— Полагаю, Цагрейву ты ответил, что разберёшься сам, и предложил проваливать, покуда цел...
— Нет, я использовал очень вежливые слова.
— Хорошо. Но мне всё равно не хотелось бы, чтобы ты... разбирался.
— А, это, — Старший снова зевнул. — И не подумал бы. Слишком лениво.
Я молчал, и он прибавил уже серьёзнее:
— Цагрейв считает наше отношение к ходячему несчастью последствием чар: отвела глаза, заморочила головы пением, втёрлась в доверие... Но я не вижу странностей. Будем честны: Алиса и с медведем подружится; она безо всякого колдовства и наваждений искренняя и забавная — привязаться к ней нетрудно. Неудивительно, что Дракон и Эдаро, которые далеко не медведи, так прикипели.
О себе, разумеется, не сказал. Зато не преминул ткнуть меня:
— Ну, разве что ты отличился. Можешь, конечно, понадеяться на альварские чары, но, сдаётся мне, сам дурак. Или всё же рискнём с отворотным зельем?
— Знаешь, ты был прав...
— Неужели? В чём именно?
— Не надо с тобой разговаривать.
…Завтракать Алиса явилась последней. Вернее, Дракон притащил её в одеяле и направился прямиком во двор, к высоким сугробам. Только поверив в серьёзность его намерений, Алиса утратила упрямо-сонный вид и начала вырываться, болтая ногами в воздухе.
— Не надо! Пусти! Я проснулась!
— Это следовало говорить в комнате, — Дракон нарочито медленно шёл к двери. — А теперь поздно: в снег, значит, в снег.
На крики в зал выглянула круглолицая хозяйка с ухватом наперевес.
— Воспитываем, — миролюбиво пояснил Карл. — Никак не приучится вставать раньше полудня.
Хозяйка осуждающе поджала губы и снова скрылась в кухне.
Алиса уцепилась за резной столб, подпирающий потолок. Посмотрела вроде бы на меня, но потом вспомнила, что заступничество богами предписано другому человеку.
— Эдаро!
Тот сочувственно поцокал языком, не отвлекаясь от блинов.
— Ты ведь мне муж! Ты должен меня защищать!
— А ты меня — слушаться, — возразил Эдаро, поливая блин сметаной. — Было такое хоть раз?
— Будет!
Эдаро победно улыбнулся.
— Все слышали? Дракон, отпусти.
Младший со смешком разжал руки, а я подумал, как быть, если Эдаро придёт в голову защищать её от меня.
Алиса подобрала края одеяла и устроилась на скамье. Свободного места хватало, но она села рядом со мной, и мне захотелось настучать себе по лбу за то, что обращаю внимание на подобные мелочи и всерьёз рассчитываю найти в них какие-то ответы.
— Ну, как-нибудь разок непременно будет... – пробормотала она, потянувшись за блинчиком.
Обвела взглядом стол и помрачнела.
— А Цагрейв?
— Уехал, — Карл пожал плечами. — С утра пораньше.
— Ты вчера говорил о двух днях.
— Анчины редко живут как захотят. Его позвали, и он откликнулся.
Алиса посмотрела на наши невозмутимые лица и предположила:
— Это из-за меня, да?
— Не выдумывай. У Цагрейва свои дела, у нас — свои.
Она шумно вздохнула, выражая недоверие, но спорить не стала. Отпила ряженки, отчего на щеках остались белые молочные усы, заела брусничным пирожком. На макушке топорщились пряди волос, чересчур живо напоминавшие рожки — мне остро хотелось прикоснуться к ним: не то пригладить, не то удостовериться.
Алиса отвлеклась от миски с творогом:
— Почему вы так смотрите? Что-то случилось?
— Запоминаем, сколько съела, — ответил Карл.
Дракон дотянулся и провёл ладонью по Алисиной макушке. Волосы улеглись, Эдаро фыркнул в кружку.
Алиса опасливо пригнула голову:
— Что ещё?
— О красоте твоей заботимся.
Распахнулась дверь, на пороге запрыгала, отряхивая снег, кудрявая девушка, вся румяная с мороза. В руках она держала внушительную охапку ольховых прутьев.
— Зачем это? — спросил Эдаро, проводив её взглядом.
— Инар скоро, — пояснила Алиса. — Надо украсить дом.
— А что празднуют?
— Синичкино пение.
Мы смотрели недоверчиво.
— Серьёзно. Инар приходит, когда синица запоёт.
— Опять северяне нашли повод попить медовухи? — сощурился Карл.
— Для медовухи повод не требуется, а на Инар и вовсе пьют земляничное вино, — Алиса призадумалась на миг и принялась рассказывать: — Давным-давно Альфхёльм населяли племена, у которых год состоял всего из двух половин — холодной и тёплой, тёмной и светлой. А у других народов повелось иначе, они знали по два десятка времён: то пение лягушек, то цветение клевера, то золочение листьев. Потом всё перемешалось, и стало как теперь: зима, весна, лето и осень, а при них — восемь больших праздников. Про Нурмалинн говорят, что он открывает дверь тёмной половине года, а Инар — запирает её, хоть сам ещё и зима. Лютень холоден и вьюжен, но ветер потихоньку переменяется с северного на восточный, облака становятся легче и быстрее, а солнце поднимается выше елей и самую малость пригревает… Словом, в Инар празднуют надежду.
Описание было красивое — как и всегда. Определённо, Альфхёльм нравился бы мне куда меньше, не умей Алиса так о нём говорить.
— В любой день, что ли? — удивился Дракон. — Неужели по синицам вымеряют?
— Обычно на вторую полную луну от Йорма. Но синицы к тому времени непременно поют.
— А как празднуют? Что делать надо?
— Дома сидеть, — Алиса подпёрла щёку ладонью, поводила пальцем по столешнице, огибая узоры спиленных сучков. — Вымести всю грязь, стряхнуть пыль, перестирать покрывала и занавески… По подоконникам расставляют свечи и жгут их три вечера перед праздником. Инарские свечи не простые, а непременно красные и тонкие, как ветки вербы. Вербу и ольху создала сама Тайе-Лару, и оттого их почки первыми распускаются по весне. А Ойрэ с Фарией, например, заранее приносили в дом веточки, ставили их в кувшины с водой, и на Инар все в «Гнезде» любовались зелёными листочками.
Она вздохнула, вспоминая, и лицо на миг приняло выражение, которого мы все очень не любили, поскольку оно... царапало.
— И всё? Тихий домашний праздник? — усомнился Карл. — По-моему, в Альфхёльме так не умеют.
— Твоя правда, — Алиса усмехнулась. — Чистота и свечи днём, но сам Инар наступает ночью. Повсюду горят костры — чем больше, тем лучше. Нужно, чтобы ни клочка темноты не осталось: там, куда достигает свет от огня, не задержатся холод и ночь, а вместе с ними — и всякое другое… Девушки надевают белые или голубые платья, а в косы вплетают зелёные ленты. Как сядет солнце и зажгутся костры, начинают танцевать вокруг них, и сложнее инарского танца ещё ничего не придумали. Впрочем, и красивее — тоже. Если со стороны смотреть.
Мне захотелось это увидеть — чтоб и костры, и танец, и Алису с зелёными лентами в косе… Но всякий раз когда я думал про её косу, я начинал немного недолюбливать Дракона.
— Нет, меня не звали, — договорила Алиса, заметив наши вопросительные взгляды.
— Почему?
— В свой первый Инар, в шестнадцать, я подпалила подол.
— Можно подумать, это кого-то удивило, — фыркнул Эдаро.
— …И потом, как правило, у костров пляшут те, кто замуж собирается — на Инар обычно и сватают. Поэтому я ходила просто любоваться. Ну, и синичкиного печенья поесть вволю. Оно самое вкусное — для него всю зиму чернику берегут.
— А где его взять? — заинтересовался Эдаро.
— Выпросить, — хмыкнула Алиса. — Его в каждом доме пекут. Считается, что Тайе-Лару и Верен-Энна наделяют «синичек» своим светом, и потому ими угощают друзей и родичей — всех, кто дорог. Правда, иногда птичку дарят не просто так, а со значением. Это если…
Договорить она не успела — всё в таверне задребезжало от детского плача.
— Внучка принесли к бабуле, — пробормотал Дракон, втягивая голову в плечи.
— По-моему, нам пора, — Карл поднялся из-за стола.
— Обратите внимание, как быстро имя отразилось на нраве, — не утерпел Эдаро, а от подзатыльника ловко увернулся.
Собравшись и расплатившись с хозяевами, мы вышли на двор; Ханну уже вывел из конюшни лошадей и открывал ворота. Рассвет пока не занялся, но утренний сумрак побледнел, позволяя ясно различать предметы. Лиловое небо с поблёкшими звёздами сулило безоблачный день — с солнцем, которое должно было подняться выше елей.
— Поёт, — вдруг сказал Дракон, замерев на середине шага.
Я прислушался: из заснеженных кустов боярышника доносилось синичье теньканье.
...В следующие три дня дорога вновь начала пропадать в лесах, но то были не глухоманские враждебные дебри, а светлые сосновые боры, изрезанные хожеными тропинками, заметными даже под снегом. Раз в день непременно встречалось селение, опоясанное возделанными землями. Поля, обнесённые косыми изгородями, ещё беспробудно спали под сугробами, но над ними как будто дрожало в воздухе предчувствие весны — уж не знаю, сам я его ощущал, или больше смотрел на Алису: она то и дело забывала надеть капюшон, а варежки и вовсе куда-то сгинули — опять.
Ни я, ни тайле лютеньским солнцем не обнадёживались. По-настоящему потеплеет к Равену, это после него хоть без куртки ходи, если день погожий; конечно, не здесь, в Альфхёльме, а где-нибудь в Мирре, которому неведомы такие холодные долгие зимы. Но к Равену, если везение останется при нас, мы действительно окажемся в столице, и тогда… Что будет тогда, я не представлял.
— Если боги продолжат нас жалеть, через седмицу доберёмся до Озёрного края, — заявил Карл как-то за ужином.
Мы остановились на крохотном постоялом дворе, где кроме нас других путешественников не нашлось. Потолок здесь был до того низкий, что Дракону приходилось пригибать голову.
— …А оттуда — дней пять и Церах.
Алиса не то ойкнула, не то вздохнула.
— А что мы там скажем? — спросила она.
— Рад, что ты задалась этим вопросом за две седмицы до конца пути.
— И всё-таки?
Карл искоса глянул на меня. Разговоры были, и не единожды, но так ни к чему и не привели. Мы утешались тем, что если бы всех лаярре сразу убивали, то Гильдия знала бы об их природе намного меньше — значит, возможно, кого-то притаскивали в подвалы живым, но без квельта. Мы надеялись, что не окажемся первыми Охотниками, пришедшими в Обитель с требованием о ритуале — вроде бы какие-то четвёрки отправлялись в Белый город. Во всяком случае, я смог припомнить, как другие рассказывали о Церахе, но главная беда с этими рассказами заключалась в том, что делились ими на больших попойках в миррских тавернах, а там правду редко не приукрашивали. Да и слушал я вполуха — тогда незачем было. Теперь-то, конечно, каждого расспросил бы…
— Мы скажем, что содержимое твоей головы чересчур ценно, — объяснил Карл Алисе, видя, что я молчу. — Мол, квельт из колдуньи вытряхнуть надо, но должна остаться живой — некая высокопоставленная особа желает допросить.
— Какая особа?
— А вот это не нашего ума дело. Нам Мастер велел лаярре изловить, притащить в Церах, а после живой довезти до Мирра, что мы и собираемся выполнить.
— Но если мы заявимся вот так…
— «Вот так» мы не заявимся. Походишь денёк-другой с мешком на голове — не бойся, выберем какой почище, может, даже из-под капусты, а не из-под репы, — Карл снова бросил на меня быстрый взгляд и добавил: — И руны сдерживания нарисовать бы… чем-то. Надо придумать.
— А в чём трудность? — не поняла Алиса.
— Их наносят на тыльные стороны ладоней, чтобы лишить мага возможности колдовать, — пояснил я. — И рисовать нужно тем, что просто так не сотрётся и не смоется. Поэтому уголёк не сгодится — не поверят.
— А обычно как?
Обычно они вырезаются ножом — тогда маг не избавится от них быстро. Или, что более вероятно, не избавится вообще.
— Да как придётся, — уклончиво ответил Карл.
— В Танове можно купить краску, которой Нирая рисовала узор, — предложила Алиса. — Город большой, наверняка удастся раздобыть.
— Толковая мысль, — протянул Карл, и в каждом звуке я услыхал насмешку. Повернул голову и уставился на него в упор, но Старший в ответ широко улыбнулся.
— А если нам не поверят? — продолжала тревожиться Алиса.
— Могут, — признал Карл, отвлекаясь от меня. — Но, с другой стороны, в чём наша корысть? Ради чего обманывать? А до того, как есть на самом деле, магам из Обители догадаться… затруднительно.
— Вряд ли они глупее нас, — усомнилась Алиса.
— Они, определённо, умнее. Но в Обители запрещены любые отношения, включая родственные и дружеские: хочешь стать великим колдуном — сперва научись обходиться без привязанностей.
Дракон только вздохнул — очень выразительно, у Алисы перенял, не иначе.
— Словом, у нас не замысел, а решето. Но самое в нём паршивое — что лучше уже не появится.
— Пока так, а на месте разберёмся, — отмахнулся Карл. — Белке, правда, придётся поголодать, а то больно румяная и благополучная.
Подцепил последний кусок сыра, за которым уже тянулась Алиса, и с довольным видом отправил в рот.
— Эй!
— Тебе пора голодать.
— Прямо сейчас, что ли?
— Самое время — у нас меньше двух седмиц.
И они препирались остаток вечера — уже как-то привычно и по-домашнему, что ли. Я тянул из деревянной кружки странный напиток, в котором можжевеловая горечь забивала прочие вкусы, и перебирал в уме все наши «если» и «иначе». Потом Алиса над чем-нибудь смеялись, я вслушивался в звон её смеха, и мысли меняли направление. Она потирала шрам на брови, к которому сама уже привыкла, а я всё никак не мог, и мне опять становилось неспокойно.
Когда Алиса ушла спать, Дракон задал мне вопрос, который звучал редко и обычно подразумевал сразу много всего:
— О чём ты думаешь?
— По-моему, это очевиднее некуда, — буркнул Эдаро.
— Нам точно нужно в Церах? — спросил я.
Дракон отвернулся и рассеянно потёр шею, Эдаро уставился прямо перед собой — значит, не меня одного мучило это сомнение.
— Всё ждал, когда ты это скажешь, — Карл заглянул в свою кружку, словно рассчитывая найти там какие-то ответы.
— Значит, ты со мной согласен?
— Нет уж, поделись своими доводами, раз начал.
— Хорошо. Давай так: таким, как Алиса, можно на ритуал?
Тайле молчали, и я продолжил:
— Дело не в том, что она...
Подходящего слова мы так и не придумали. «Икша» звучало странно, «нелюдь» — грубо, и ни то, ни другое ничего толком не описывали.
— Штирр знает, что такое, — любезно подсказал Старший.
Я посмотрел на него, Карл хмыкнул:
— Ладно, боги знают, что такое.
— О, вот уж они тут всяко ни при чём, — вздохнул Эдаро.
— Ну разве что один, — уточнил Дракон. — Шестой.
Да, пожалуй, «лерем» подходило более всего.
— Словом, неважно, кто она, — договорил я. — Важно, что с ней не бывает как надо.
— А, по-моему, это связанные вещи, — заметил Эдаро.
Карл ладонью смахнул крошки со стола, побарабанил пальцами по доскам.
— Всё так. Но я готов назвать это «лучше, чем могло быть». И потом: что ещё нам делать? На корабль и в Черхат? А там прятаться и озираться до самой смерти? Такой жизни хочешь — и для себя, и для Алисы?
— Мы можем принести голову, — вклинился Эдаро. — Всё по правилам: если лаярре умер до того, как из него извлекли квельт, нужно предъявить Мастеру доказательство смерти. Найдём похожую голову, а если не очень свежая, так и уродовать не придётся…
— И где мы её возьмём? — осведомился Карл. — Будем ходить по деревням, показывать Алису и спрашивать: «Нет ли у вас такой же, только мёртвой?». Или просто найдём подходящую девочку в весёлых кварталах Тановы? Ну что же, Кот управится… Верно?
Убил бы я невинного человека ради Алисиной безопасности?
А кто бы да? А кто бы нет?
— Бессмысленная затея, — сказал я вслух. — Явимся с головой, без «стекла», и нас затаскают по допросам — и вместе, и поодиночке. Мастера умеют спрашивать, там посыплются даже те, кто действительно устранил лаярре — не то что мы с нашим многолунным враньём.
— Рад, что ты это понимаешь, — кивнул Карл. Обвёл взглядом зал и прибавил: — То, что есть в Алисе помимо дурости, сказок и незримой крови — это квельт. Да, по иным причинам, нежели у прочих колдунов, но это не должно ничего менять. От живых источников квельт всегда отделим, иначе не бывает.
Я пристально разглядывал содержимое кружки. В тёмной жидкости плавали хвоинки, и мне вдруг вспомнилось, что у северян есть гадание: еловые иголки, брошенные в вино, расскажут о том, что было, сосновые — покажут, как оно есть, а если заботит будущее — спроси лиственничные.
Но я-то знал наверняка, что лиственничные правду никогда не скажут.
Алиса
Деревню мы увидели издали. Зимний вечер уже сделался синим, и среди домов мелькали огни. По лёгонькому, мягкому морозцу разносились весёлые голоса: заканчивались последние приготовления к празднику. За частоколом темнели сложенные костры.
— Надеюсь, у них найдётся что-нибудь получше сеновала, — сказал Эдаро.
— Сегодня всё равно никто спать не будет, — возразила я.
— Что, всю ночь?
— Инар ведь.
— Ну, может, какой-нибудь тихий угол нам выделят? — зевнул Дракон.
— Все тихие углы довольно скоро будут заняты.
Охотники глянули косо, я пожала плечами:
— Инарская ночь суда не знает.
Деревня была большая: не меньше пяти длинных улиц и высокий алтарь Шестерым на холме.
— Переночевать пустите? — окликнул Карл парня, влекущего за собой салазки, нагруженные бочонками.
— Переночевать-не переночевать, а за стол посадим, — бодро откликнулся тот.
К нам приблизился мужчина в расстёгнутой шубе и залихватски сдвинутой на затылок шапке. Густая борода и усы поседели как-то удивительно красиво: столь благородное серебро в волосах ожидаешь увидеть разве что у короля.
— Ярких огней, — я обвела перед собой полукруг. — Ночь будет весела, но нам бы отдохнуть.
— По мне, застольная беседа и быстрая пляска куда как хороши для отдыха, — озорно сощурился мужчина. — Меня Келеном звать, я здешний староста. А вы кто?
— Наёмники, — Кот мягко улыбнулся. — Едем в Танову.
Мы по очереди назвались, и Келен разрешил нам проехать на большой двор в середине деревни — там нашлось место для шести лошадей. Двор оказался из богатых: добротный дом с бревенчатым взвозом и высоким крыльцом, новая конюшня, сложенная, наверное, не раньше минувшего лета, и просторный хлев, в котором протяжно мычала недовольная суматохой корова.
Пробегавшая мимо двора стайка девиц остановилась за оградой и принялась шушукаться, рассматривая нас через плетень.
— Дядя, неужели Верен-Энна на наш праздник гостей привела? — весело крикнула одна.
— Привела, да не для вас, языкатых, — отмахнулся Келен, а сам улыбался в усы. Повернулся к нам и сказал: — Понимаю, что с дороги устали, но негоже весь Инар во сне провести.
— Я не устал, — заявил Эдаро, оборачиваясь на девушек.
— У нас в деревне парни ревнивые, — Келен сделался серьёзным.
— А мы не глупые, — заверил его Карл.
Староста пристально посмотрел на него:
— Праздник для нас был бы радостнее, ежели бы вы оставили оружие под запором в доме.
Охотники мрачно переглянулись, я тронула Кота за рукав:
— На гуляния с мечом не ходят.
— Много ты знаешь о гуляниях, — буркнул Карл, но я уже видела, что он не станет возражать.
— Здесь нечего и не с кем делить, — заверила я. — Ну, конечно, если Эдаро не нарвётся на чьего-нибудь жениха…
— Безнадёжно женатый Эдаро здешним красавицам нужен менее всего, — хмыкнул Дракон и, отстегнув перевязь с мечом, вручил её Коту. Сам остался ждать конюха или другого помощника, а нас староста повёл в дом.
Такому дому позавидовали бы и в городе, не то что в деревне. Несмотря на поздний вечер, по инарскому обычаю ставни не были закрыты, и два яруса окон щедро лили свет во двор, а на подоконниках виднелись горшки с цветами и зеленью. Крыльцо украшала красно-синяя роспись: чудные звери и птицы с длинными хвостами.
Внутри оказалось тепло, но без духоты, а потолки были до того высоки, что Дракону почти не пришлось бы пригибаться. Вдоль стен протянулись широченные лавки и стояли расписные сундуки; чистый пол устилали узорчатые дорожки, а на надёжной лестнице не скрипнула ни одна ступенька.
— Дочки от умершей супруги замуж повыходили и разлетелись, горницы их пустуют, — объяснил Келен, показывая нам две комнаты с общей печью. — А младшие пока не доросли, при матери крутятся.
Под оружие он выделил сундук — сундучище! — окованный железным кружевом. Я им залюбовалась, а Охотники одинаково нахмурились.
— За сохранность головой отвечаю, — серьёзно заверил Келен.
Карл вроде хотел съязвить, но смолчал: всё-таки нас ночевать пустили и на праздник позвали. Он первым положил перевязь на дно сундука, Кот и Эдаро последовали его примеру — убрали меч, лук и пару ножей; ножи — больше для вида, поскольку у каждого точно осталось ещё по два-три. Я, конечно, не полезла с увещеваниями: Охотники не станут причинять вред местным, а ходить вовсе безоружными им было непривычно.
Кадар тоже пришлось убрать — уж больно он бросался в глаза.
«Извини», — сказала я Валиру.
«А то я мало пьяных деревенских рож видал», — отозвался он.
Келен запер дверь на внушительный замок, задумчиво подёргал себя за бороду и предупредил:
— Только дальше костров — ни ногой. В деревне будет светло, шумно и многолюдно, а в темноту ходить не нужно.
Кот глянул вопросительно, я объяснила:
— На Инар за кострами бродит зима, и всякого, кто станет шататься по лесу или в полях, она заморозит насмерть.
— Или он замёрзнет пьяным в снегу? — предположил Карл, спускаясь по сосновым ступенькам.
— Может, и так, — согласилась я. — Но вот лаами — они, между прочим, тоже Инар празднуют, — верят, что в это время в стороне от тепла кружатся духи зимы, и если им попадётся смертный, духи вырвут его сердце, а взамен запихнут кусок льда. Такой человек разучится любить и радоваться и сделается очень жестоким.
— Зато мёрзнуть не будет — сплошное удобство.
В кухне, где все поверхности оказались уставлены деревянными блюдами со снедью, заканчивала последние хлопоты молодая женщина с плавной, но совсем не медлительной повадкой.
— Яника, — коротко назвалась она.
Её руки раскладывали исходящие паром пирожки, нарезали аккуратными кусками большие пироги, переливали из одной плошки в другую густой черничный кисель, и мы все зачарованно следили за её движениями, а сама Яника нежно улыбалась мужу:
— Нам пора?
— Уж давно. Заждались, наверное.
…За оградой деревни и правда всё было готово к началу празднования. Келен принёс с собой масляный светильничек, в каких берегли йормский огонь, сунул в пламя длинную лучину и поднёс её к горе сухих веток. Костёр вспыхнул сразу, осветив ночь золотой вспышкой, и деревенские закричали радостно: хороший знак. Следом взметнулись лисьи хвосты других костров, и деревня оказалась в огненном кругу. В иное время это могло бы пугать, но только не нынешней ночью — сегодня огонь оберегал.
— А это что? — спросил Дракон, и я оглянулась.
За границей селения, внизу, сияла цепочка зелёных огоньков. Кроме них, ничего не было видно, но я догадалась, что там река, и огоньки протянулись поперёк неё — как мост.
— Инарские фонарики, — объяснила я. — Рыбам светят.
Охотники посмотрели недоверчиво.
— Обычай такой: на лёд ближайшей реки ставят шестки, а на них вешают фонарики. Лучше всего с зелёным стеклом, но на такое не в каждой деревне денег соберут.
— А рыбам-то зачем?
— Чтобы знали: недолго осталось мёрзнуть подо льдом. А ещё это мост, по которому весна пройдёт — если наутро появились проталины, значит, скоро потеплеет. Иногда, правда, рассуждают о другом Мосте… А где-то рассказывают, будто фонарики напоминают о тропе, проложенной Тайе-Лару для жителей одного селения в Яруле… Везде по-разному. В Даргое и вовсе такого не делали — у нас озеро, да и то не всегда замерзает. Но в Соленьках фонарики зажигали и шутили о рыбах.
Пока я рассуждала, к костру приблизились девушки в белых и нежно-голубых одеждах. В высоко подобранных косах зеленели ленты; на головах у некоторых красовались венки, украшенные ольховыми шишечками.
— Холодно ведь, — пожалел девушек Эдаро.
— Им — нет.
Не знаю, как здесь, а в Даргое танцующим до начала праздника разрешалось выпить горячей медовухи. От неё и мороз не чувствовался, и танцевалось веселее.
Девушки встали в два ряда и, взявшись за руки, медленно пошли кругом костра: первый ряд по солнцу, второй — против. Пламя освещало светлые лица, и каждая казалась красавицей. Девушки задумчиво улыбались, глядя в огонь, а потом затянули песню — медленную и печальную, как лютеньский вечер.
Знакомые слова на алеме поднимались к небу вместе с искрами, и в груди защемило от узнавания и тоски. Вспомнился последний Инар — тот, когда мы с Алесардом и Анджеем вместе с другими даргойцами сидели на вытащенном из озера топляке, а Ютка вот так же танцевала вокруг костра, не сводя с Брема счастливых глаз. По другую сторону пламени переминался с ноги на ногу Йорик и крутил в руках синичкино печенье; я старалась не смотреть на него и боялась представить, что будет, если он решится подойти. Но Йорик не подошёл — разломал печенье и рассеянно съел по кусочку, а я вздохнула свободнее. Тогда его сватовство казалось мне самой большой бедой, и разве могла я подумать, что всё необратимо изменится раньше, чем через год? Что следующий Инар я встречу у чужих костров и рядом будут люди, которые…
Дракон глянул искоса, натянул капюшон мне на нос. Я так же молча ткнула его локтем в бок.
…которых знаю две луны, но с которыми всё равно что дома.
Песня между тем стала громче и быстрее — как весенняя вода. Ряды танцующих смешались, объединились, снова распались. В разогретом воздухе мелькали расшитые подолы, растрепавшиеся косы и зелёные ленты, а от тихой печали и следа не осталось. Медленный танец превратился в стремительную пляску, тянувшую в свой водоворот всех, кто очутился поблизости.
К костру подтащили дощатый стол, на него выставили пироги с овечьим и козьим сыром. В деревянные и глиняные кружки полились медовуха и земляничное вино, зазвучало главное инарское пожелание «Ждём и дождёмся!».
На нас здесь не смотрели как на чужаков: и просить не пришлось — в руках появился чуть масляный кусок пирога и большущая кружка с горячей медовухой.
— Тебе тяжело, уронишь, — Дракон забрал у меня кружку, отпил едва ли не половину. — Вот, так-то лучше, держи.
С Эдаро уже заговорила хорошенькая девушка, разносившая пироги. Я из вредности крутилась рядом, пока он не шикнул: не мешайся. Я показала ему язык и, выбравшись из толпы, устроилась в сторонке на толстых досках, положенных на чурбачки. Еда сейчас занимала меня куда больше танцев, тем более что танцевать я никогда толком не умела.
Роняя крошки, я уплетала пирог и поражалась, как быстро Охотники освоились среди толпы незнакомцев. Какая-то девица утянула Дракона танцевать, и он, конечно, не возражал. Карл беседовал со старостой, и тот обращался с ним как с равным. От них не отходила одна из старостиных племянниц; в другое время её бы одёрнули — не лезь в разговор старших, — но нынче был Инар, чем девушка и пользовалась, а Карл умудрялся улыбаться ей, не отвлекаясь от беседы. Возле Эдаро оказались уже две девицы — мало что локтями не толкались, — и стоявшие поодаль парни глядели хмуро. Эдаро их взгляды не смущали, он с величайшим вниманием слушал своих собеседниц, поедая пироги сразу с двух подносов. К парням подошёл Кот, с донельзя серьёзным видом задал некий вопрос, и они охотно принялись что-то ему втолковывать, позабыв об Эдаро.
На Кота здешние красавицы тоже смотрели — может быть, даже внимательнее, чем на остальных Охотников. Ну, или мне так казалось, потому что сама я не могла на него не смотреть...
Едва я управилась с пирогом, как над деревней понёсся шум: смех, вой и оглушительный грохот — стучали по котлам, били по лоханям и бочонкам, трещали стиральными досками.
Подошёл Карл, вопросительно приподнял брови.
— Волков отпугивают, — пояснила я, отряхивая крошки с ладоней. — И всякое другое.
— По-моему, даже Йорм был тише, — усмехнулся он.
— О, это ты ещё Равена не видал…
Карл осторожно устроился рядом, протянул мне треснутую миску с ржаным рыбником.
— Ты целый взял, что ли? — удивилась я. — На Инар принято делиться.
— Вот я и пришёл с тобой делить. Помню, что рыбу не любишь.
— Да, но рыбник — это совсем другое… — пробормотала я, разламывая пирог на две неравные части. Себе взяла ту, что поменьше, и Карл насмешливо похвалил:
— Ценю твою заботу.
— Я просто знаю, что иначе до весны будешь припоминать.
Пока мы ели, до нас добралась процессия, издававшая шум. Впереди плыла большая конская голова из бересты, за ней шагало укрытое простынями тело — отчего-то с шестью ногами, — следом шли прочие ряженые, вывшие и хохотавшие на разные голоса.
— Неудивительно, что северяне не боятся незримых, — заметил Кот, подходя к нам. — Один раз на празднике побываешь — после вообще ничего не испугаешься.
Сел слева от меня и ссыпал в миску из-под рыбника десяток пирожков-лодочек. Мне такие всегда нравились тем, что влезали в рот целиком. Правда, съесть их можно было бессчётно, а потом приходилось краснеть за собственную прожорливость.
Ряженые направились к соседней деревне, и постепенно лязг и грохот стихли. Над кострами взвилась очередная праздничная песня, похожая на воды лесной реки — то плавно текущая, то стремительная на перекатах.
— О чём поют? — спросил Кот.
— А о чём петь можно? — пожала плечами я.
— О любви?
— О надежде. Но, правда, о надежде на любовь...
Я прислушалась — та ли песня, — и начала пересказывать историю о том, как Верен-Энна послала двоим влюблённым, которых хотели разлучить, свою помощницу синицу Тибо. Карл улыбался недоверчиво — история, впрочем, действительно была не из достоверных, — а Кот слушал молча.
Пока я рассказывала, к кострам привели белую козу. На её рогах подрагивали зелёные ленты и мелкие бубенчики — звук их напомнил сразу о многом. Карл ничего не сказал, но я видела, что ему смешно.
— Зачем?
— Гадать будут.
Коза сердито мекала и мотала головой, норовя боднуть тянувших её парней.
— Зарежут, что ли? — предположил Карл.
— Нет, ещё чего! — возмутилась я. — Накормят.
Люди разошлись в стороны, на утоптанный снег постелили чистое полотно, и девушки вынесли три охапки сена, обвязанные ткаными кушаками: белым, чёрным и красным. Парни отпустили козу, и все замерли в ожидании. Коза по-собачьи насторожила уши и мелкими шажками приблизилась к сену.
— Вроде лучше всего, если выберет красное, — шёпотом пояснила я Охотникам. — Тогда и урожай будет, и…
Коза вскинула задние ноги и лягнула парня, стоящего ближе всех. Тот едва успел увернуться, а коза, выставив рога, бросилась к костру. Легко перемахнула пламя и умчалась в ночь.
Люди сперва охнули, но потом кто-то рассмеялся.
— Ну, это совсем хорошо! — весело объявил Келен. — Раз так, начнём орсаг строить.
И только какая-то бабка причитала и ругалась на парня:
— Лови Бруснику, дурень!
Парень бросился за козой, трое его друзей с хохотом помчались следом.
— Вчетвером одну козу не поймать, — поучительно заметил Карл, отправляя в рот сразу два пирожка.
Мальчишки лет двенадцати попытались украдкой унести кувшин с чем-то хмельным, но были пойманы бдительными взрослыми.
— Что-то вспомнилось, как Эдаро домой козу привёл, — хмыкнул Кот.
— Зачем? — удивилась я.
— В карты выиграл.
— А мне сказал, что купил, — заметил Карл.
— Так или иначе, пьяный он был вдребезги, — покачал головой Кот. — Заявил, что звать козу Розой и жить она будет с нами.
Я недоверчиво посмотрела на него.
— Рассказов о козе я что-то не припомню.
— Так Вида, которая едва-едва намыла полы, весьма доходчиво объяснила ему, чем плоха эта затея.
— Никогда прежде не видел, чтобы кто-нибудь так стремительно трезвел, — подтвердил Карл.
— И куда вы Розу дели?
Карл многозначительно завёл глаза к небу.
— Скажешь, что зарезали — не поверю, — предупредила я.
— Ты такого хорошего мнения о нас?
— Я знаю, что вы слишком привередливые, чтобы есть козлятину.
Охотники рассмеялись.
— Ладно-ладно, — усмехнулся Карл. — Мы и правда её продали.
Между тем взрослые начали расходиться по домам, у огней шумела одна молодёжь. Костры прогорели и осели, но по-прежнему щедро сыпали красными искрами. Хоровод давно распался, теперь девушки танцевали рядами, взявшись за руки, но то и дело кого-нибудь из них звали в сторонку, а иногда попросту утаскивали за рукав. Песни перемежались смехом и визгом.
Карл всё смотрел на Кота, но тот головы не поворачивал. Мне чудился какой-то разговор — из тех безмолвных, которые Охотники умели вести между собой одними взглядами, — но в этот раз Кот как будто не собирался отвечать.
— Ложатся спать? — наконец спросил Старший, наблюдая, как староста в окружении родни медленно идёт к дому.
— Стол накрытый видел? — улыбнулась я.
— Видел, но без подробностей, — Карл задумчиво сощурился. Снова покосился на Кота и поднялся с досок: — Пойду изучу повнимательнее.
Он исчез, а мы с Котом остались. Ночной морозец потихоньку пробирался под куртку, заставляя ёжиться и притоптывать, остывшая медовуха уже не согревала; я шевелила пальцами ног в сапогах и размышляла о том, что самое время пойти в дом. Скоро станут прыгать через костёр, и это тепло и весело, но только если участвовать, а не просто наблюдать.
Кот медленно тянул исходившее паром питьё — кружка в его руках не остывала. Я косилась на него и думала, до чего хорошо быть колдуном. Ещё я думала, что стоит мне уйти, и в одиночестве он пробудет недолго — девушки, кружившиеся у костров, частенько взглядывали на него из-под ресниц. Я их понимала: сама бы, наверное, засматривалась, если бы Кот однажды явился в Даргой праздничной ночью — не так, как это случилось на деле, а вот как теперь, назвавшись проезжим наёмником. Но я нипочём не отважилась бы подойти к нему и уж подавно — позвать танцевать.
— Согреть? — предложил Кот, поймав мой взгляд.
Я вздохнула, набираясь смелости и наглости.
— Угу.
И придвинулась вплотную, даже сквозь куртку чувствуя его тепло.
Ну и что. Ну и пусть. Кто бы им ни любовался, немного посидеть рядом и погреться я могу.
Кот поставил кружку в снег, укрыл меня краем плаща и осторожно обнял за плечи. И сказал:
— Вообще, я имел в виду медовуху.
Я зажмурилась от стыда и ужаса.
— …Но так даже правильнее.
Теперь мне было жарко. Я сидела, боясь пошевелиться и поднять голову — наверняка ведь смотрит на меня и улыбается.
— Холодно очень, — пробубнила я, пытаясь оправдать собственную нелепость.
— А варежки ты потеряла, да? — ладонь Кота накрыла мои руки.
Варежки, может, и лежали в карманах куртки, но сейчас мне не хотелось бы найти их там.
— Забыла в доме.
К поутихшим кострам потянулась молодёжь. Одни смеялись и шутили, другие шли молча. Прыгать будут все, но некоторые сделают это поодиночке — просто загадав желание на весну и не рискнув испытывать судьбу прилюдно: ведь если парень и девушка не удержатся друг за друга над костром, то не бывать им вместе.
Звонкие молодые голоса завели очередную песню, и первая пара — не обрывая песни, не сбивая дыхания — пролетела над пламенем, только узорный подол мелькнул. Их встретили радостными криками и смехом: хорошее начало всем сулит удачу. Другие тоже одолели костёр благополучно, а вот от прыжка третьих посыпались искры.
Я им не завидовала и не сочувствовала. Блаженно оцепенела от покоя под рукой Кота и отстранённо размышляла о том, что с ним прыгнула бы хоть через огонь, хоть через бездонную пропасть — знала бы, что ничего со мной не случится.
Кот глянул искоса и кивнул на костёр, отчего я на миг испугалась, что ненароком сболтнула все свои глупости. Вслух, однако, отшутилась:
— Это для незамужних, куда мне…
Он хмыкнул и пожал плечами.
Помедлил мгновение, а потом протянул мне раскрытую ладонь. В ней лежало печенье-птичка: круглая и аккуратная, с глазками из сушёной черники и растопыренными треугольными крылышками — такую и съесть-то жалко.
— Где взял? — заулыбалась я. — Сам пробовал? Они очень вкусные, но их поди получи просто так…
Кот смотрел молча, и его взгляд заставил меня отдёрнуть пальцы, которыми я почти коснулась печенья.
— Только вот… — пробормотала я. — Ты, конечно, не знаешь, и это ничего, но считается, что если парень девушке на Инар дарит синичкино печенье, то…
— То он зовёт её замуж, — сказал Кот. — Если девушка печенье возьмёт, значит, согласна.
Я щурилась и моргала, таращась на синичку, и мне казалось, что выпитая медовуха ударила в голову лишь теперь — именно поэтому я никак не соображу, о чём говорит Кот.
— Алиса, я не могу взять тебя в жёны перед богами, но могу — перед людьми. Я понимаю, что нарисованный узор не сравнится с тем, который возникает в чаше, но я могу прибавить к нему своё обещание: я всегда буду слушать тебя и слышать, не обижу сам и не позволю никому другому. Мне без тебя ни смысла, ни радости, и я прошу: останься со мной. Навсегда, насовсем, что бы ни случилось.
Стало нестерпимо жарко, словно до меня дотянулся огонь из костра. Я отодвинулась и расстегнула ворот куртки.
— Подожди… Разве…
Губы не слушались, я лепетала невнятное, сама не зная, что хочу сказать. Подняла взгляд, посмотрела в глаза — светлые-светлые, как вода в лесном ручье: вот только что воду пронизывали золотые лучи ласкового солнца, но солнце вдруг скрылось, и она вмиг сделалась хрустально-ледяной.
— Кот… Я же не…
И замолкла.
Ладонь с печеньем стиснулась в кулак, крошки посыпались на утоптанный снег. Кот отряхнул руки и, резким движением распрямившись, ушёл.
Я растерянно пялилась на крошки, и, кажется, минула целая вечность, прежде чем я очнулась.
— Кот!
Он не отозвался, да и едва ли услышал в толпе празднующих. Я бросилась следом — не помня даже толком, в какую сторону он ушёл, — но наткнулась на кого-то, задела локтем другого, наступила на ногу третьему.
— Осторожней, мелочь, — беззлобно усмехнулся какой-то парень.
— Сперва гляди, потом беги, — посоветовала девушка.
Я металась среди незнакомых людей, в ночи обернувшихся говорящими тенями, и никак не могла отыскать того единственного знакомого и нужного. Глаза защипало, на губах сделалось солоно.
— Кот!
Девичьи голоса выплетали печальную тихую песню, обращённую к Верен-Энне: чтобы позволила встретить любовь — ту самую, которая один раз даётся; чтобы дала разглядеть, не пройти мимо, и чтобы чувство было взаимное, а строгие родичи не воспротивились браку… Словом, счастья просили. И ума, чтобы это счастье не упустить.
— Кот!
На мой голос никто не обернулся.
Эдаро
Девушку звали Ива, и это имя ей удивительно подходило: стройная и гибкая, с русыми косами и кошачьи-внимательными серыми глазами. Повстречай я её где-нибудь в лесу, непременно решил бы, что она из незримых. Сейчас же хотелось верить, что до Равена иной народ сидит на своей Изнанке и зла против меня не замышляет.
В риге пахло дымом и копчёным луком, сквозняк шуршал сухими шишками хмеля в мешковине. Светляк я нарочно зажёг поярче, чтобы сразу было видно: здесь кто-то есть, однако за бревенчатыми стенами то и дело слышались шаги и голоса бродящих по округе пар.
Холода я не чувствовал: в крови струилось тепло от земляничного вина, но ещё сильнее грело присутствие Ивы. Она сняла с головы шерстяную шаль и расстегнула полушубок, под которым оказалось платье с яркой вышивкой. Голос звенел весенним ручейком, но девушка больше спрашивала, чем сама говорила: «Издалека едете? А не страшно, в дороге-то? За какую работу берётесь? А жена дома ждёт, да?»
О жене я сказал, будто она давно позабыла меня с другим, и понадеялся, что Алиса Иве не попадётся. Об остальном ответил расплывчато и быстро перешёл к рассказам о подвигах: тут шенар, там ругра. Ива ойкала и хваталась за щёки, а я заворожённо смотрел, как округляются похожие на лепестки губы и трепещет жилка на нежной шее, и размышлял, насколько предосудительным по инарским меркам будет всё дальнейшее. Если я понял правильно, то в большие праздники допускается многое и прощается многое. Но если я понял неправильно, то плохо дело.
— А вы правда просто ехали мимо или всё-таки вас Келен позвал из-за оборотня?
Я моргнул, выныривая из своих мыслей.
— Какого оборотня?
Ива опустила длинные ресницы.
— По округе оборотень лютует, да не все в него верят. Говорят, обыкновенный волк, разве что злой очень. Но волк только скотину резал бы, а этот и на людей охотится. Уже троих убил, а деревенские старосты между собой никак не решат: звать анчинов или не звать…
Я молчал, пережидая приступ жгучего разочарования. Вот тебе и весёлый Инар, вот тебе и красавица Ива... В том, что Карл и Дракон сидят в тепле и безопасности с хорошенькими девицами, сомневаться не приходилось. Алиса должна быть с Котом, и им всяко нет нужды бродить по тёмной округе, но… Но.
— Прости, придётся ненадолго тебя покинуть, — я поднялся с плаща.
Ива глянула удивлённо, но в следующий миг в глазах загорелся недобрый огонёк.
— Скоро вернусь, — горячо пообещал я. — Вина принесу.
И, прежде чем она окончательно разобидится, подхватил отставленные в сторонку кружки и выскочил в темноту и холод. Застегнул куртку и, чуть поразмыслив, побежал к дому старосты: отыщу кого-нибудь из тайле, предупрежу и бегом назад. Главное, вино не забыть...
Людей на улицах и во дворах стало меньше, но праздник не затихал: оставшаяся без надзора старших молодёжь позволила себе безоглядное веселье. Вокруг пели, кричали, смеялись, спорили и целовались, а я всё пытался вспомнить, в какой части деревни стоит дом старосты.
Не вспомнил, зато наткнулся на Дракона. Он обнаружился у костра в окружении сразу трёх девиц, причём одна сидела у него на коленях. Пил из кружки величиной с мою голову и, широко улыбаясь, плёл какую-то небылицу — да так, что девушки слушали, затаив дыхание. Никак, у Алисы научился?
— Надо поговорить, — я наклонился над Драконовым плечом.
Девицы нехотя посторонились, я сел на бревно возле Младшего.
— Куда тебе три сразу, а?
— Завидуй молча.
— Нечему завидовать — сейчас оба побежим по деревне искать Алису, Кота и Карла.
— Что случилось? — Дракон наконец различил мою тревогу.
— У них тут оборотень. Потому и не советовали ходить по темноте да в одиночку.
— Я думаю, никто и не пойдёт, — Дракон пожал плечами. — Карл не глупее нас с тобой, а Кота я видел с Алисой. Он бы, может, и рад убраться подальше ото всех, но сейчас не лето.
Покосился на меня и вздохнул.
— Но ты прав: лучше предупредить.
Искать Карла не понадобилось — едва мы встали с бревна, он возник у костра: при мече и злой, как штирр с Топей.
— В округе оборотень. Где ходячее несчастье?
— С Котом была, — ответил Дракон.
— Где была, там уже нет.
— Значит, найдём. А ты откуда про оборотня узнал?
— Староста любезно предложил нам работёнку.
— Ты ведь отказался?
— А что, мог согласиться?
Деревенские гуляли так, что в оборотней не больно-то верилось. В костры бросали разрисованные охрой камни, плели пояса из зелёных и белых лент, пекли лепёшки в золе, пытались согнать разбежавшихся откуда-то кур, чем-то гремели... Алиса в этой суматохе отыскалась на удивление быстро: останавливаясь и озираясь, она направлялась к реке, обозначенной зелёной ниткой фонарей.
— Эй, — я догнал её у дальнего чахлого костерка. Парень и девушка, самозабвенно целовавшиеся на краю светового круга, нашего появления и не заметили. — Куда ты?
Алиса обернулась. Глаза у неё были тёмные, как зимняя вода.
— Я… — она запнулась и закусила костяшку пальца, унимая всхлип.
Я окончательно растерялся.
— Что такое?
И где, штирр побери, Кот?
Алиса шумно потянула носом воздух. Подошедшие тайле переглянулись, Карл обеспокоенно нахмурился.
— Тебя кто-то обидел? — Дракон тронул её за локоть.
Она мотнула голой, а Старший предположил:
— Из-за Кота?
Алиса кивнула, и губы задрожали и искривились — всё-таки расплачется. Карл вздохнул и потёр лоб, и взгляд у него был как будто растерянный. Мы с Драконом ждали, когда он объяснит, но Старший только развёл руками.
— Кот, видите ли... — нужных слов не подобрал и ограничился вопросом: — Слыхали о местном обычае с инарским печеньем?
Алиса спрятала лицо в ладонях и задрожала плечами, а я вспомнил, как у костров парень протянул девушке печенье, и та, счастливая, заулыбалась и мало что от радости не запрыгала.
— Ой, боги, — простонал Дракон.
— Что ты ему сказала? — Карл наклонился к Алисе.
— Н... Н-ничего…
Старший распрямился и сложил руки на груди, самого себя удерживая от лишних движений.
— Алиса, почему?
Рыдания сделались отчётливыми и почти детскими в своей громкости.
— Я не зна-а-ю… Я испугалась…
На лице Карла читалось сразу много всего, а мне остро захотелось найти Кота и хорошенько его потрясти: нашёл к кому с такими предложениями лезть, Топи его забери!
Дракон встревоженно всматривался в ночь, стоявшую за огнями.
— А у него теперь есть повод гулять по темноте, да?
Константин
Полная луна пялилась сверху, заливая снег холодным голубым светом. Утоптанная тропинка петляла по берегу реки, спускаясь на лёд там, где брала начало нить фонарей. С вечера они показались мне ярче — может, из-за того, что луна тогда ещё не взошла.
Впрочем, вечером всё казалось и ярче, и лучше. Вечером я был уверен, что нужен и любим, и требуется всего лишь подобрать правильные слова, чтобы стать счастливее всех.
Но я ошибся. Не различил, не понял, не догадался, принял желаемое за действительное...
Дойдя до ближайшего фонаря, я остановился над подмёрзшей прорубью. Луна светилась в чёрной воде.
Хотелось убраться на дальний тёмный берег и идти через лес, пока ноги держат, и чтобы поутру меня не нашли. Хотелось напиться, ввязаться в ненужную драку, ободрать кулаки о чужие зубы и получить в ответ — так, чтобы думать лишь о том, как бы вздохнуть без боли. Всё что угодно, только бы позабыть растерянность, с которой смотрела Алиса — будто я ей мерзость какую-то предлагаю.
Зашелестел, осыпаясь, снег. Я обернулся и увидел девушку — выставив руки для равновесия, она осторожно спускалась с берега по моим следам. Рыжая коса, перевитая цветными лентами, лежала на плече, из-под тёплой шубки виднелся украшенный вышивкой подол.
— Тебе не говорили, что нельзя бродить одному в темноте?
Приблизившись, она блеснула жемчужной улыбкой. Лисьи глаза с пушистыми ресницами насмешливо щурились.
— Да-да, наслышан, — кивнул я. — Выскочат из леса духи зимы, вырвут сердце, а взамен него засунут ледышку…
А я им и не возражу. Скажу только, чтобы всего целиком забирали.
— Что, отказала?
Я повернулся к девушке:
— О чём ты?
— У красивого парня нет другой причины инарской ночью мёрзнуть среди речных фонарей.
— А что красивая девушка забыла инарской ночью среди речных фонарей?
Она негромко рассмеялась, поправила сползший с головы платок.
— Шла мимо, а над прорубью кто-то стоит. Вот и подумалось: мало ли какую глупость замыслил человек?
Девушка была хороша даже в холодном лунном свете: невысокая и ладная, с приятно круглым лицом и россыпью веснушек — какая другая казалась бы простушкой, но в этой таилось нечто такое, из-за чего хотелось обернуться ей вслед.
Две луны назад я бы непременно обернулся, но теперь выискивал различия: ростом она повыше, волосы рыжее, веснушек меньше, оба уха целые и никакого шрама на брови…
Боги, в которой из легенд варили зелье, отшибающее память? В какую золотую рощу идти за забывай-травой?
— Мы незнакомы, — девушка смело разглядывала меня. — Ты нездешний, верно?
— Проездом.
— А упрямицу с собой привёз?
Я ухмыльнулся. Ага, с собой. Жена друга.
Может, следовало Эдаро спросить? Он бы, наверное, отговорил — ему Алиса доверяет больше, чем мне. Она, кажется, кому угодно доверяет больше, чем мне.
— Меня Эстой звать, — сказала девушка, видя, что я молчу. — А тебя?
— Рахо.
Не то чтобы я её опасался — скорее, уже просто по привычке.
Девичья ладонь мягко и ненавязчиво скользнула под мой локоть.
— Проводишь до дома, Рахо? Здесь-то светло и шумно, а дальше одной идти боязно. Тут недалече — деревня сразу за перелеском, только речку перейти.
— А почему ты думаешь, что меня можно не бояться?
— Те, которых нужно бояться, отказавшую девушку на сеновал волокут, а не в прорубь глядят.
— А если она уже в проруби?
Эста чуть округлила рот, но тут же нашлась с ответом:
— Тогда я тебе перечить не стану.
Она снова улыбнулась, чуть склонила голову набок. Я медлил. Понимал, что в деревне на той стороне реки эта красивая девушка предложит мне остаться. И ещё две луны назад я бы остался. Да и сейчас вправе — мои обещания оказались никому не нужны.
Но что мне, глаза закрывать? Представлять другую, ненароком назвать эту чужим именем... И ведь она даже не обидится — отлично знает, как я здесь очутился.
Впрочем, может, и обидится. Я же, как выяснилось, в женщинах вообще не разбираюсь.
— Провожу и пойду обратно.
Эста чуть сердито дёрнула плечом.
— Ну смотри.
Мы медленно двинулись вдоль постепенно меркнущих фонарей.
— Какими судьбами в наших краях? — полюбопытствовала Эста.
— Дела в Танове.
— Важные дела?
— Стоящие того, чтобы ехать.
Она поглядела внимательно и предположила:
— Анчин, что ли?
— Наёмник. Обозы стерегу.
— А что без оружия?
— А кто ж с оружием на праздник ходит?
Так, за вежливым бессмысленным разговором, мы пересекли реку. Я поднялся на невысокий берег и обернулся, протягивая спутнице руку. Она ухватилась холодной ладонью и легко взлетела за мной, а я заметил красный узор на кисти.
— Муж умер семь лун назад, — объяснила Эста, проследив мой взгляд. И, видно, не больно-то она его любила, потому что лукаво прибавила: — Некого бояться.
— Неужели одна живёшь?
Эста чуть нахмурилась.
— Со свекровью. Но она глуха, как пень.
Из-за перелеска показалась тёмная громада крайнего дома. В окнах, закрытых ставнями, не виднелось ни полоски света, да и дальше единственная улица освещалась только луной. Должно быть, все отправились праздновать в селение побольше, а то какое веселье среди пяти домов?
Мы приблизились к плетню, и Эста вздохнула:
— Пришли.
Я посмотрел на заметённый снегом двор, а она развела руками:
— Без мужчины тяжело.
— Предлагаешь взяться за лопату?
— Просто не хочу, чтобы ты считал меня лентяйкой, — улыбнулась Эста.
— Не считаю, — сказал я. — Рад знакомству. Доброй ночи.
— Правда уйдёшь?
— Меня ждут.
— Уверен?
— Да.
Я развернулся и, не оглядываясь, пошёл по тропинке обратно. Луна скрылась за облаками, с неба посыпался снег, похожий на птичий пух. Я торопливо шагал к реке: скоро тайле меня хватятся; можно сколько угодно избегать встречи с Алисой, но с ними объясняться придётся. Глупо было вот так…
В лесной тьме звякнул бубенчик, и я остановился, потянувшись к ножу под курткой. Дрогнули тени, и на тропинку выпрыгнула белая коза — видно, парни не сумели её поймать. Коротко мекнула, дёрнула чутким ухом.
— Что ты тут бродишь, глупая? — усмехнулся я. — Шла бы к хозяевам, в тепло.
Она снова заблеяла, аккуратно переступила копытцами. Мотнула головой, пробуя боднуть развязавшуюся зелёную ленту. Бубенчики задорно зазвенели и, штирр побери, даже этот звук полоснул что-то у меня внутри.
— Тебя тоже проводить? — я криво улыбнулся. — Ну, пойдём.
Я поманил её к себе, и коза сделала крохотный шажочек.
Из еловой темени выпала сплошная чернота. Накрыла белую козью спину, и тишина лопнула от предсмертного вопля. Коза с разорванной шеей повалилась на тропинку, крупный волк повернул ко мне перемазанную кровью морду.
Я взмахнул рукой, сплетая щит, но он не стал зверю преградой. Лоснящиеся клыки лязгнули перед самым лицом, пахнуло гниющим мясом и смертью. Опрокинувшись в снег, я ударил ножом. Лезвие погрузилось в густую шерсть на боку, дошло до плоти, и волк с рычанием отскочил назад.
Мы медленно закружились по сугробам, за зверем тянулась тёмная дорожка крови. Пошедший крупными хлопьями снег торопился укрыть её, словно хотел спрятать следы. Волк вздёрнул чёрную губу и снова зарычал.
Да кого я обманываю? Волк, на которого не действует магия, называется по-другому.
Оборотень подобрался для прыжка, я поудобнее перехватил рукоять ножа. Меня мёртвого Алиса, конечно, будет оплакивать, но мне в том никакой радости.
Но зверь вдруг пропал. Растворился в ночи и снегопаде, и даже кровавый след за ним не тянулся — выходит, правду говорят, что на оборотня вмиг заживает любая. Вот штирр… Я озирал снежную темноту, понимая, что тварь выжидает. Я тоже выжидал, но всё равно не успел — тень возникла совсем рядом.
— Пригнись!
Я рухнул в снег, клинок рассёк воздух над головой. Карл двигался стремительно и должен был хотя бы задеть оборотня, но тот оказался чересчур быстр. Вильнул в сторону, оскалился и снова бросился. Крови на снегу прибыло, раздался глухой рык, и я не сказал бы достоверно, чей.
Зверь растаял в темноте, а я повернулся к Карлу.
— Зацепил?
— Я его — да. Он меня — тоже.
Старший зажимал ладонью левый бок, между пальцами сочилась кровь. Я мгновение смотрел на него, и лишь потом сообразил, что может случиться теперь.
…Мы бежали через лес, и вереница красных пятен, ясно различимых в сиянии светляка, поначалу позволяла не потерять оборотня. Но постепенно расстояние между пятнами удлинялось, они уменьшались и становились похожи на ягоды рябины, а затем и вовсе пропали. Лёгкий крупный снег предательски скрадывал отпечатки лап, и я полагался уже только на обломанные ветки или ненароком ободранный с коры мох.
Карл, с которым мы всегда бегали наравне, теперь отставал: кровь текла всё сильнее. Я обернулся раз, другой и наконец остановился.
— Хреново мне, — Карл опустился на колени, зачерпнул горсть снега и жадно съел.
— Не догоним, — признал я, подходя к нему. — Следа не осталось.
— Спятил? — взвился Старший. — Надо найти! Причём немедленно. Идём.
— Сразу после тебя.
Он запрокинул голову, в глазах что-то блеснуло.
— Ты не понимаешь?
— Понимаю. Именно поэтому сейчас залатаем тебя и вернёмся в деревню…
— Где местные поднимут меня на вилы, — рыкнул Карл.
— Мы никому не скажем, — я расстегнул куртку на нём. — А наутро найдём тварь.
— Каким образом?
— Придумаем.
Я замолк, сосредотачиваясь на исцеляющем плетении. Понаблюдал как жёлтые руны запекают кровь, и сказал:
— Прости меня.
Карл, смотревший куда-то мимо, мотнул головой:
— Ты не знал.
— Я сглупил.
— Сегодня я тебя не виню.
Я криво ухмыльнулся: от Старшего ничего не скроешь.
— Ты меня ещё пожалей.
— Ну, я всего лишь схлопотал укус оборотня и всего лишь перекинусь к завтрашней ночи…
— Не перекинешься. Найдём зверюгу, убьём, и проклятие не завершится, — пообещал я.
— Ну вот и Алиса скажет тебе, что не то имела в виду.
Судя по отсутствию злых шуток, дела мои были действительно плохи. Поэтому я попробовал шутить сам:
— Звучит так, словно это два равновеликих события.
— Разумеется, — серьёзно подтвердил Карл. — Мы оба того и гляди начнём убивать без разбору.
Я оторвал край рубашки и наскоро перевязал Старшего — лишь бы рана не кровила. Потом поднырнул под его локоть, помогая подняться, и мы медленно заковыляли назад, всматриваясь в снежное кружение за границами света.
На ногах Карл держался плохо: крови ушло много, и попытка догнать оборотня на пользу тоже не пошла. Рана в боку затянулась не до конца — мне не достало бы либо квельта, либо сил на обратную дорогу. Я волок Старшего по сугробам и проклинал тот миг, когда согласился провожать Эсту.
Эсту, говорившую «боязно», но никак не помянувшую оборотня…
— Как ты узнал? — спросил я.
— Староста сказал, — слова вылетали с присвистом дыхания. — Вот, мол, у нас тут оборотень, и не согласитесь ли вы, нуры наёмники…
— Теперь-то согласимся.
Карл тяжко вздохнул.
— Не умея заглянуть наперёд, я отказался. Но меч из сундука забрал.
— Дальновидно. А меня как нашёл?
— Явился на крик.
— Это коза, — буркнул я.
— Рад, что не ты.
Эдаро
Наплакавшись, Алиса съёжилась под одеялом и заснула. Я послушал её ровное дыхание, расправил пропитанный слезами рукав рубашки на своём плече — хоть выжимай, — и, заперев дверь на засов, ссыпался по ступенькам, на ходу надевая куртку. Внизу хозяева уже ложились спать, но нам ночные шатания, пожалуй, простились бы по возрасту.
Однако далеко бежать не пришлось — когда я слетел с крыльца, Дракон и Кот осторожно втискивались в калитку, заметённые снегом с головы до ног. Карл, повисший на их плечах, честно старался идти самостоятельно, но не слишком преуспевал.
— Что с ним? — удивился один из парней, проходивших по улице.
— Крепкое у вас вино, — весело откликнулся Дракон.
— Это разве крепкое? Ну, сразу видать: чужаки!
Парни прошли, и Карл хрипло выдохнул:
— А я бы напился...
— Завтра, — пообещал Кот. — Где Алиса?
Вот надо же — первым делом спросил. Я не знал, стал бы я спрашивать на его месте.
Впрочем, я бы на его месте и не оказался.
— Спит. Что…
— Меня подрал оборотень, — ровно сообщил Карл.
Я посмотрел на Кота.
— Нашли?
— Найдём.
Дракон помог Старшему подняться на крыльцо и поволок его наверх.
— Утром скажем, что согласны ловить зверюгу? — спросил я.
— Ещё и поторгуемся, — подтвердил Кот, отряхиваясь от снега.
Когда мы поднялись в комнату, Алиса уже не спала — стояла возле скамьи, на которую Дракон усадил Карла, и я не взялся бы сказать, кто из них был бледнее.
— Что делать? — прошептала она.
— Не путаться под ногами, — ответил Старший, позволяя снять с себя разодранную куртку. Чёрная ткань рубашки, пропитанная кровью, дёгтево блестела в мерцании светляка.
Кот сплёл заклятие, поглощающее звуки, я вытряхнул на кровать содержимое сумки с лекарствами.
— Воды, — коротко приказал Кот, и Дракон молча вышел за дверь.
Я кое-как стянул с Карла рубашку — поднимать руки ему было больно, — и он улёгся на лавку. Кровь весенней капелью застучала по половицам.
— Лучше взять не кровоцвет, а лунник, — чуть слышно предложила Алиса. Голос её звучал испуганно и виновато, но относились эти чувства к разным людям.
Кот не оглянулся.
— Кровоцвет вытравит всякую заразу, — бесстрастно возразил он. — Воспаления не будет.
— А лунник замедлит действие проклятья.
Карл удивлённо приподнял брови:
— По Даргою бегали оборотни?
— Я в книжке читала. Кровоцвет хорош, чтобы не получить заражение от всякой грязи, но то, что попало в твою рану — не от грязных рук. А лунник и правда может защитить от Темноты.
Старший сразу подобрался:
— Насколько хорошо?
Алиса отвела взгляд.
— Не настолько, насколько нам нужно.
Кот откупорил склянку с кровоцветом, но Карл опустил ладонь ему на предплечье:
— Давай лунник.
На коже отстался бурый отпечаток, но Кот не обратил внимания, без возражений взял другую склянку. Его спокойствие мне очень не нравилось.
Вернулся Дракон, принёс лохань с водой.
— Хозяева спят? — спросил Кот.
Младший кивнул.
— Карла перевяжем и прогуляемся до деревни на том берегу. Надо навестить крайний дом.
— Думаешь на ту девицу? — предположил Карл и явно пожалел об этом.
Алиса с равнодушным видом кромсала чистое полотно на повязки. Ткань пушилась неровной бахромой.
— Какую девицу? — удивился я, давая Коту возможность объясниться.
— Просила проводить. Всё рассуждала, до чего страшно одной реку переходить, а про оборотня и не вспомнила.
— Тут не все в него верят, — заметил я. — Мол, лютень — чего волкам удивляться.
— За их правоту я бы заплатил, — вздохнул Карл.
Мы замолчали, и пока Кот колдовал и накладывал повязку, никто не произнёс ни слова. В печке лопнул уголёк, и этот звук показался громким — Алиса вздрогнула. Я переводил взгляд с на неё на Кота, затем на Карла и Дракона, а потом — в обратном порядке, и поражался, как же это вышло: совсем недавно мы грелись у костров, ели пироги и пили вино, а вот уже всё разладилось и поломалось, и за порогом стоит большая беда.
Действительно беда.
Убить оборотня, нанёсшего рану, нужно до ближайшего заката, иначе оборотничество станет неисцелимым. Значит, у нас есть эта ночь и завтрашний день, и если мы не справимся...
Кот вытер руки и кивнул на красные от крови тряпки:
— Надо сжечь.
— В печи увидят хозяева, — возразил Дракон, запихивая ткань в сумку. — Возьмём с собой, спалим за деревней.
Карл, шипя и путаясь в рукавах, влезал в чистую рубашку.
— Убери лекарства, пожалуйста, — попросил Кот Алису, и она немедленно принялась складывать их в сумку.
Мне вроде следовало тревожиться о Старшем, но я подумал, какие они молодцы — отлично держатся. Не знай я, как Алиса рыдала полчаса назад, и не догадался бы, что случилось. Решил бы: чуть повздорили.
— До утра за порог ни шагу, — сказал Карл Алисе, и она сердито повернулась к нему, готовая заспорить.
— Ты тоже, — прибавил Кот.
Карл полоснул его холодным взглядом.
— По-моему, ты кое о чём забыл.
— Зато я помню, что ты ранен и тебе надо отдохнуть.
Если не принимать в расчёт сумрак, то с Карлом никогда ничего не происходило, и оттого нынешнее тревожило вдвойне. Мы вообще-то знали, что в случае чего за главного будет Кот, но знание было отвлечённое, ни разу не пригодившееся. А теперь вот...
— Кот прав, ты зелёный какой-то, — мягко заметил Дракон.
— Кот наглый очень, — тихо проронил Карл.
— До завтрашней ночи — да, — так же вполголоса откликнулся Кот. — А там делай что хочешь.
Ох, боги, нам бы на чуть-чуть назад — ответить старосте: «Спасибо за приглашение, но мы устали и хотим спать». Такая малость, а как бы спасла...
Кот и Карл смотрели друг на друга с одинаковым упрямством, и я мрачно подумал, как же мы с Драконом будем их разнимать. А потом увидел, как Алиса, вполуха прислушиваясь к происходящему за спиной, сосредоточенно капает в кружку с нардумом синий настой.
Я подошёл, и она, вздрогнув, принялась оправдываться яростным шёпотом:
— Пусть поспит, ему ведь надо, ну?
Я коротко поразмыслил, забрал у неё пузырёк и влил в кружку ещё пять капель — Карлу очень надо.
Увлечённые спором, тайле вспомнили об Алисе, лишь когда она сунула Старшему кружку. Замолкнув на полуслове, он посмотрел озадаченно и зло.
— Нардум, ничего такого, — Алиса неловко переступила с ноги на ногу. — Кто бы не разволновался, если бы его цапнул оборотень? Выпей, а уж после решишь, надо тебе, раненому, куда-то идти в ночи или лучше поспать до утра…
Карл всё молчал — мне даже не по себе сделалось. И вдруг весело оскалился:
— Не много налила? Голова, как в тот раз, болеть не будет?
Алиса вспыхнула до кончиков ушей, чуть не расплескала питьё.
— Не будет, — пробормотала она, пристально изучая узор на половике.
— Тогда давай.
Кот с Драконом переглянулись, Младший аккуратно, негромко выдохнул.
Карл отхлебнул из кружки, покривился и покосился на меня: как ты допустил приготовление такой гадости?
— Утром всё наладится, — тихо пообещал ему Кот.
Старший ответил взглядом, в котором без труда читались слова — много слов. Улёгся на кровать и посмотрел на Алису, пытавшуюся одновременно и в сапоги влезть, и куртку надеть.
— А ты куда собралась?
Она растерянно оглянулась на меня, я помотал головой: и не рассчитывай.
— Кто будет сторожить, пока я беспробудно сплю? — сощурился Карл. — А куртку мне кто зашьёт?
Алиса набрала побольше воздуха, собираясь возмутиться, но Дракон с усмешкой похлопал её по плечу, и мы ушли.
Дракон
Крайний двор в деревушке за рекой оказался нежилым. Там не было пса, в дровянике не лежали наколотые поленья, а на крыльцо в этом году и вовсе не поднимались.
— Мог бы догадаться, — мрачно вздохнул Кот.
— Как? — уточнил я.
Он молча пожал плечами, и мне сделалось его жаль. О Коте ведь обычно не приходилось тревожиться: он не маялся виной, не ощущал раскаяния, не бывал потерянным и не чувствовал тоски — до недавнего времени. Теперь же боги отсыпали ему разом за все минувшие годы.
В дом мы всё-таки зашли. Тем же путём, которым приходил кто-то другой — в обход калитки, перелезая через плетень на дровяник, а оттуда — под крышу. Там среди пыли и похожей на пряжу паутины валялся старый тулуп и стоял масляный светильничек.
— Наверное, перекидывается здесь, — предположил Эдаро, вглядываясь в пыльные разводы. — Но едва ли кого-то жрёт — незачем портить укромное место кровищей.
— Видимо, я стал бы первым, если бы согласился зайти в гости, — невесело усмехнулся Кот.
Эдаро открыл рот, намереваясь что-то ответить, но, кратко поразмыслив, благоразумно его закрыл.
Мы ходили по ближней округе до утра. Праздник закончился, и селение постепенно заснуло, однако ещё долго по дворам воровато крались тени, слышались голоса и смех, и брехали собаки, потревоженные гостями. Наши блуждания по затихшим улицам никому не казались подозрительными, но мы так ничего и не обнаружили. Снегопад надёжно спрятал все следы, и даже мёртвая коза куда-то делась.
— Нечего было и надеяться, — Эдаро раздражённо пнул кривой плетень, и мы пошли к старосте.
Нашему согласию ловить оборотня Келен до того обрадовался, что даже не спросил, почему мы передумали. Впрочем, Эдаро сразу начал весьма правдоподобно торговаться — любому было бы очевидно, что нам нужны деньги.
— Мы ведь можем рассчитывать на помощь? — уточнил Кот.
— О чём разговор! — всплеснул руками староста, едва не столкнув со стола миску с кашей. — Вас пустят в любой дом, в любой двор, уж не сомневайтесь. А ежели облаву делать, так вся деревня пойдёт.
Я недоверчиво усмехнулся: деревня не может решить, оборотень у них или волки, какая уж тут дружная облава?
Когда я поднялся в горницу, Карл и Алиса спали. Карл — как и улёгся ночью, а Алиса — почти кошачьим клубочком в изножье кровати, укрывшись Карловой курткой. Дыра на левой стороне осталась наполовину незашитой, нитка с продетой иголкой свисала из шва.
Чужое присутствие разбудило Старшего. Он приподнялся на локте, покривившись от боли, и вопросительно посмотрел на меня. Вид у него был до странного нездоровый: словно не вчера рану схлопотал, а мается лихорадкой уже не меньше седмицы.
— Это почти наверняка Эста, — сказал я, и меня окатило Карловым разочарованием и тревогой.
Он откинулся на спину, покосился на спящую Алису и согнул колени, освобождая ей больше места.
— А дальше что? Кого спасёт это знание? Или оно как-то поможет вам, когда я…
Алиса, разбуженная нашими голосами, чуть не свалилась на пол.
— Не видать тебе завтрака — не заслужила, — криво улыбнулся я, кивнув на дыру в куртке.
— Да там делов-то, — Алиса зевнула, подбирая иголку, а сама спрашивала меня взглядом, и ответить ей было ещё труднее, чем Карлу.
Я уставился за окно и отрицательно покачал головой.
— Сейчас быстренько дошью, позавтракаем и поищем ещё, да? — с нарочитой бодростью предложила она.
— Если быстренько, то мне самому дошивать надо, — хмыкнул Карл, забирая у неё куртку.
За столом, накрытом праздничной зелёной скатертью, обнаружились только Кот, Эдаро и Келен. Молоденькой хозяйки не было видно — наверное, муж услал её куда подальше от серьёзных разговоров. Где-то в глубине дома хныкал ребёнок и бурлило, подпирая крышку, содержимое горшка на печи.
— Из наших первым пропал сын мельника, — рассказывал староста. — Нашли ободранным, перепугались, но не больно-то удивились — мельница на отшибе стоит, там что хочешь из лесу выползет. А потом ещё двое погибли — не за раз, а по одному в луну. Но некоторые до сих пор верят, будто это волк-людоед…
Он держался удивительно деловито, словно обсуждал продажу зерна или нанимал работника-подёнщика.
— Прежде мельникова сынка и другие были, но не у нас — далеко, за Папортью. Но то ещё в прошлом году приключилось, а после до самой зимы стояла тишина. Ну, а зимой все на волков подумали, да оно и понятно… Мы собрали малый сход округи — это, значит, я да старосты из других деревень. Но там каждый своё кричит. В Золотинке и Кривом Ручье толкуют, что надо звать анчинов, а наши да папортские против — анчины дорого берут, а уж за оборотня и вовсе заломят цену… А ежели это волк окажется, меня со свету сживут за пустую трату.
Мы слушали, мрачно ковыряя предложенную кашу — есть никому не хотелось, хотя, определённо, следовало.
— А если волк, то почему ваши охотники его до сих пор не поймали? — спросил Карл.
— Такие, выходит, охотники, — вздохнул Келен.
— А сам на кого думаешь?
— Да какое там, — отмахнулся староста. — Все наши на виду, это кто-то чужой. Может, вон, из Пустареки приходит. Она хоть и за лесом, но волкам-то бегать не привыкать, верно?
Кот рассеянно кивнул и вдруг глянул Келену в глаза:
— Что ты знаешь об Эсте?
Староста знакомо оцепенел, и слова полились из него ровно и невыразительно:
— Вдова резчика Ида. Ид умер с полгода назад, они теперь вдвоём со свекровью. Детей не родила, свекровь её за то и грызёт. Как помрёт, Эста вовсе одна останется, но за кого из наших идти нипочём не желает.
Алиса, сидевшая рядом со мной, съёжилась и замерла, испуганно наблюдая за переменой, произошедшей в Келене. Переводила взгляд со старосты на Кота и обратно, и, сама того не замечая, стискивала край лавки побелевшими пальцами.
— Почему?
— Неведомо.
Я укоризненно глянул на Кота: голос сейчас не нужен, Келен ничего не скрывает, это только даром Алису пугать… А потом понял, что Кот того и хотел — чтобы она увидела.
Он злился. Ещё ночью был подавлен и растерян, а теперь эти непривычные чувства перекинулись в хорошо знакомую злость: на Алису, на себя, на деревенских, у которых завёлся оборотень, и, пожалуй, на весь мир.
— Где живёт?
— За речкой. Дом приметный — сплошь резной.
— Хватит! — Алиса вскочила на ноги, задела кружку, и облепиховый взвар пролился на скатерть.
Староста очнулся, моргнул. Сонно посмотрел на пятно и пробормотал:
— Ничего, Яника приберёт. Так о чём это мы, нуры?
— Ты хотел проверить, как там скотинка в хлеву, — подсказал Кот.
— И правда, — староста хлопнул себя по лбу. — И как это я запамятовал? И за что Янушка меня, старого, любит?
Келен ушёл, а Кот отпил из своей кружки и, не глядя на Алису, пояснил:
— Нам не нужно, чтобы он помнил, как мы спрашивали об Эсте.
Алиса задохнулась:
— По-твоему, ради этого можно с людьми такое делать?!
Карл мягко толкнул её коленом: сядь. Вслух он ничего не говорил, а Эдаро даже как будто втянул голову в плечи — беда, когда сердится Старший, но если разозлился Кот, то лучше прикидываться тенью.
Алиса не послушалась — выскочила в сени, хлопнув дверью.
— Вообще-то, можно было просто сказать, что мы хотим расспросить Эсту, — заметил Карл, увлечённо разглядывая на просвет кружевной блин.
— Можно было, да, — согласился Кот.
— Ты вот… Ай, ладно, — Карл махнул рукой. — Навестим вдову?
— Угу.
Алиса во дворе гладила и чесала за ухом пушистого остроухого пса, неуловимо похожего на волка — как и все здешние собаки. Пёс непозволительно дружелюбно для стража катался по снегу, подставляя пушистое брюхо под ласковую ладонь. Однако стоило Карлу спуститься с крыльца, как зверь с рычанием бросился к нему — Алиса от неожиданности отшатнулась и плюхнулась в снег.
Вздыбив шерсть на спине и захлёбываясь лаем, пёс закрутился вокруг Старшего, желая укусить, но боясь до дрожи.
— А ну, цыц! — гаркнул подоспевший Келен. — Совсем из ума выжил, старый?
Пёс заскулил и спрятался за хозяйские ноги.
— Извиняйте, нуры, чего в собачью башку не взбредёт… Ну, чего тебе почудилось? Кого увидал?
Продолжая разговаривать с собакой, он ушёл вглубь двора. Карл проводил их задумчивым взглядом и бросил через плечо:
— Идите, я догоню.
Он направился в конюшню, мы, переглянувшись, пошли следом.
Едва Старший открыл дверь, поднялся шум и взвилась пыль: лошади вскинулись на дыбы, мотая головами — словно учуяли хищного зверя.
— Ясно.
Карл отступил на двор, а Алиса тронула его за рукав:
— Зря ты так. Это только расстраиваться понапрасну.
— Понапрасну?
— Не лей кровь, пока не ранен.
Карл невольно усмехнулся.
— Но, видишь ли, я как раз…
— Образное выражение, — буркнула Алиса. — Совет не тревожиться о том, что ещё не случилось.
— Когда оно случится, белка, тревожиться будет поздно.
— Не случится.
Украдкой глянула на Кота и первой пошла к калитке, пока мы не вспомнили, что её вовсе не следует выпускать со двора. Вина шла вперёд неё, и я вздохнул — тяжело быть Алисой. Нам всем приходилось жалеть о сделанном сгоряча, но её раскаяние настигало совсем уж быстро. Не история бы с оборотнем — ещё вчера пришла бы к Коту извиняться за всё сказанное.
Или несказанное.
…Дом резчика и правда выделялся среди прочих: ставни и наличники покрывало тонкое деревянное кружево, с воротных столбов глазели звериные морды, а на створках сидели многочисленные резные синицы, совы и вороны. Однако было заметно, что хозяйство потихоньку приходит в упадок: дровяник покосился, навес над крыльцом просел под тяжестью снега, а ступени возвестили о нашем приходе пронзительным скрипом.
Впрочем, скрип никого не потревожил. Хозяева не выглянули на стук в окно и не вышли, когда мы с Котом и Карлом открыли незапертую дверь и по очереди переступили высокий порог, оббитый рваным войлоком.
— Есть кто дома? — позвал Кот.
В сенях пахло тухлым мясом. Как хорошо, что Алиса с Эдаро остались во дворе… Я вынул меч из ножен и потянул на себя следующую дверь. Изнутри пахнуло точно так же, разве что ещё с примесью пыли и лука. Было тепло; из глиняного рукомойника, висевшего в углу, потихоньку капала вода и собиралась в подставленной лоханке.
Когда холодное дуновение прошлось по дому, на печи что-то зашевелилось.
— Эста, ты? — крикнул старческий голос, и из сумрака полатей свесилась голова в линялом платке.
— По крайней мере, живая, — пробормотал Карл. — А то по запаху и не скажешь…
Со слухом у старухи была беда, но вот зрение её не подводило — сразу поняла, что чужаки, и испугалась.
— Кто такие? Что надо?
— Эсту ищем, — миролюбиво сказал Кот. — Расспросить хотим.
Старуха удивительно ловко слезла с печи и молча уставилась на нас.
— Где Эста? — громче повторил Карл.
— Чьё место? — нахмурилась старуха. — Мой дом, сына моего!
Тайле оглянулись на меня, я развёл руками: не прикидывается.
— Бабуль, где твоя невестка?
— Невеста? — охнула бабка. — Неужто согласилась за тебя пойти? А ты кто такой?
Карл покосился на Кота, а я задумался, действует ли голос на глухих. Судя по выражениям, с которыми тайле взирали на старуху, они размышляли о том же самом.
— Ты побеседуй, а мы пока поищем что-нибудь любопытное, — Карл легонько похлопал Кота по спине и вышел в сени, а я открыл лаз в погреб возле печи.
— Куд-да?! — возмутилась старуха и схватилась за кочергу.
— Остынь, бабуль, — мурлыкнул Кот, удерживая тощее запястье. — Погляди-ка на меня. Смотри в глаза.
В подполе не нашлось ничего неправильного. Всё как у всех: квашеные капуста и огурцы в бочонках, солёные грузди, репа, короба с ягодами, крынки с ряженкой и молоком... Я вылез и откинул крышку сундука в углу, но внутри лежала только одежда.
Кот между тем пытался узнать у старухи хоть что-то. Голос на неё действовал, но слуха он не улучшал.
— Почему ты одна? Где родня?
— Третьего дня? Третьего дня Инар был, никак. Или то вчера?
— Эста ходила на праздник?
— Кто проказник? Откуда?
Я невольно хрюкнул и поймал тоскливый взгляд Кота.
Сверху спустился Карл:
— Воняют две бараньи шкуры — не выскоблены, потому и смердят. Да и вообще сняты не пойми как… Об этом можно спросить при случае.
— Некого спрашивать, — вздохнул Кот, и мы ушли, оставив старуху в недоумении.
Во дворе Алиса с Эдаро рассматривали резьбу на дверной притолоке пустующего хлева — вернее, Эдаро рассматривал, а Алиса подпрыгивала рядом, стараясь увидеть хоть что-нибудь.
На нас оба посмотрели с надеждой.
— Эсты нет, — разочаровал я. — А её свекровь слышит ровно четверть из всего сказанного, да и то неправильно. А у вас что?
— В резьбе много волков, — поделилась Алиса.
Я оглядел двор. Волков и правда хватало: бегущая стая на перилах крыльца, зубастая морда на воротах, резные фигурки на наличнике окна.
— С одной стороны, это действительно красиво, — признал Карл. — А с другой…
— Странно, — кивнула Алиса. — Если оберег, то очень необычный.
Но какие мысли посещали резчика, полгода как ушедшего за Мост, спрашивать и подавно было не у кого.
Константин
В деревне мы разошлись в разные концы, условившись не расспрашивать об Эсте прямо — я всё надеялся, что она захочет отвести от себя подозрения и вернётся домой. Эдаро ушёл с Карлом, Дракон — с Алисой, а я радовался возможности побыть одному — пусть и весьма сомнительной.
Палевый рассвет разгорелся и выцвел в хмурый серый день. После Инара все были тихие и сонные, и в воздухе с запахом печного дыма и свежего хлеба царила какая-то особая благостность, которую я бы разделял, будь у нас другой повод ходить по дворам. Деревенские охотно рассуждали об оборотнях и волках и разрешали осмотреться, но я понимал, что прятаться здесь попросту негде.
Других нежилых домов поблизости не нашлось, и только седьмой по счёту собеседник вспомнил о старом доме колдуна.
— Какого ещё колдуна? — опешил я.
— Помершего, — объяснил рябой мужик, весь разговор не выпускавший топор из рук. — Он в рябины ушёл года четыре как, по осени. Но на доме точно какое-то проклятье — его нежить сторожит, из наших туда никто не ходит. Мавра как пришёл, так сладил себе новый дом в Птичьей роще. Старик стариком, а как-то управился.
— Мавра?
— Знахарь, лекарь, травник — как хочешь зови, а мы к нему лечиться ходим и про козу иль корову спросим, а то и про лошадь. Вот прошлым летом…
— Он давно здесь живёт? — невежливо перебил я.
— Года три, — мой собеседник наконец воткнул топор в колоду. — Как старый помер, так вскорости и пришёл — будто знал, что место пусто. Но тот, старый — по имени поминать не буду, — страшный был, а Мавры детишки не боятся.
— Где пустой дом?
— Да в лесу, где же ему ещё быть, — мужик потёр ладони, вытянул из-за пояса меховые рукавицы. — Я по лету мимо шёл, так оторопь берёт. Думал большим кругом обойти, чтоб даже не видать, а ноги сами вынесли прям к крыльцу. У другого давно бы крыша провалилась, а этот не шелохнётся — ровно хозяева никуда не девались…
Он всем телом развернулся к собственному дому, словно желая убедиться, что тот выглядит как полагается.
— Как его найти?
— А вы туда неужто собрались? — округлил глаза мужик. — Нельзя! Ни в коем разе! А ну как разбудите дрянь, что там живёт?
— У вас по округе оборотень бегает, — напомнил я.
— Да мало ли кто там бегает, — отмахнулся он. — Девки глупые волка увидали, а всем плетут, будто зверь ох какой большой, а потому непременно оборотень.
Я вздохнул: болтливый, но упрямый.
— Как пройти к дому колдуна?
— По лесной дороге, что на Пустареку ведёт, — покорно забормотал мужик, уставившись на меня стеклянным взглядом. — У сосны с двумя верхушками направо своротить. Тропа сама выведет.
— Спасибо, — я пожал ему руку, позволяя очнуться. — Ну, мне пора.
Мужик озадаченно потирал лоб.
— К дому колдовскому не ходите, — напомнил он напоследок.
— Ни в коем случае, — заверил я.
И торопливо пошёл, почти бежал на двор старосты. Хорошо бы тайле уже вернулись, и не пришлось тратить время на их поиски.
На высоком речном берегу с визгом и смехом толклась деревенская ребятня: катались на салазках, спорили, кто дальше уедет. Там же стояли Алиса и Дракон, и я только хмыкнул, совсем не удивившись — где ж ещё им быть?
…Но какой штирр дёрнул меня звать замуж девушку, которой самой впору кататься с горки?
Рядом топтались четверо мальчишек плутоватого вида — таким обычно в родном дворе не сидится. На Дракона глядели зачарованно: наёмник, при мече, из чужих краёв, с размахом плеч шире их раскинутых рук… Знать, что являют собой наёмничество и дорога на самом деле, мальчишкам было неоткуда.
Один из них, путаясь и запинаясь, что-то торопливо объяснял, Дракон внимательно слушал. Заметил меня, ободряюще улыбнулся. Алиса тоже заметила и посмотрела растерянно, но я отвёл взгляд. Мне разом и хотелось видеть её — это никуда не делось, — и не хотелось: становилось больно от собственной дурости. Она ведь, наверное, действительно не из людей, а я попался на её страшное обаяние, и теперь жизни мне без неё нет — как всем тем дуракам из северянских баек.
— У меня есть оправдание, — сказал Дракон, когда я приблизился. — Выяснял, как пройти к заброшенному дому…
— Давно умершего колдуна, — закончил я. — Я тоже выяснил. Но твой подход, пожалуй, приятнее.
Мальчишки, стараясь сохранять вид равнодушный и независимый, жадно ловили каждое слово; пришлось состроить свирепое лицо, чтобы убежали.
Мы зашагали ко двору старосты, Алиса молча шла рядом с Драконом.
— Думаешь, колдун был из лаярре? — спросил он, оглядываясь на толстого пса, увязавшегося следом. Пёс осторожно поддел лбом Алисины пальцы, убедился, что руки пусты, и побежал своей дорогой.
— Едва ли, — отозвался я. — Будь он лаярре, не жилось бы им так благостно даже теперь.
— А если оборотня сотворил именно он?
Я помедлил с ответом, размышляя, а Алиса тихо возразила:
— Эста появилась после его смерти. Резчик привёз её из дальнего села.
— Когда успела? — удивился Дракон, оборачиваясь.
— Пока ты рассуждал с мужчинами о колдунах, я решила послушать, что их жёны говорят об одиноких вдовах.
— То есть колдун тут ни при чём, — признал Дракон.
— Но прятаться здесь больше негде — вот что важно, — сказал я, принудив себя сосредоточиться на деле, потому что мне хотелось придираться к каждому Алисиному слову.
Хотелось схватить за плечи и хорошенько потрясти.
Хотелось попросить: «Прости дурака. Сделай вид, будто ничего не было».
Но оборотень. Надо отыскать и убить его — её — до заката. И что у меня за беда с башкой, если я сейчас могу думать о чём-то кроме?
Карл и Эдаро ждали нас на ступеньках крыльца; Эдаро стирал грязь с налуча — она, скорее всего, была видима ему одному, и это означало, что он очень тревожится. Внизу стояла девушка, румяная от мороза и смущения — наверное, уже и забыла, зачем пришла. Она что-то говорила и улыбалась Эдаро, и тот, иногда поднимая голову, натянуто улыбался в ответ — как и полагается заезжему охотнику на нежить.
Увидев нас, тайле пошли навстречу. Девушка, проводив Эдаро взглядом, юркнула в дом.
— Что плетётесь? — поторопил Карл, и от его вида мне сделалось не по себе: черты лица заострились и провалились в восковую желтизну, губы утратили цвет, а холодная синева глаз словно подёрнулась пеплом.
— Мы спешим в дом старого колдуна? — угадал Дракон.
— Ценю вашу сообразительность. Осталось добавить к ней расторопности.
— Верхом?
Карл нахмурился и вздохнул.
— Меня любая лошадь скинет и затопчет. Поэтому пешком, но быстро.
— А ты дойдёшь? — усомнился я.
— Вот и я ему о том же, — поддержал Эдаро. — Мертвецы краше выглядят.
— Дойду, — ответил Карл, и я невольно удивился, как одно слово может казаться тяжелее гранитного валуна.
— А если… — тихонько начала Алиса и тут же замолкла. Поняла, что напрасно заговорила.
— Не волнуйся, мы бы всё равно о тебе вспомнили, — усмехнулся Дракон. — И сказали бы сидеть в доме.
— Да почему? — вскинулась она. — Я же…
— Находишь неприятности даже там, где их нет, — перебил Карл. — А мне пока хватит собственных.
Алиса потупилась в снег под ногами.
— Я ведь помочь хочу.
— Потому мы и просим тебя сидеть на месте. Пожалуйста.
— Алиса, ну? — Дракон осторожно тронул её за плечо.
Она молча кивнула.
— Обещаешь? — серьёзно уточнил Карл.
Алиса буркнула что-то неразборчивое.
— Так не пойдёт, — хмыкнул Дракон.
— Обещаю.
— Ну, тогда мы пошли, — Эдаро взъерошил ей волосы на макушке, что Алису обычно сердило. — Реветь не вздумай.
— Ещё чего.
Я ничего не сказал. Я вчера наговорился на год вперёд.
Алиса осталась у калитки. Только спросила:
— Ужинать будете?
Мы все знали наверняка, что она хотела произнести другое. Но разговор об ужине, пожалуй, был даже надёжней обещаний вернуться.
— Конечно, — отозвался Эдаро. — Ещё и пропущенный обед наверстаем.
На повороте дороги я всё-таки не выдержал и обернулся. Алиса стояла, спрятав руки в карманы куртки. На воротный столб за её спиной уселась сорока, и я не к месту вспомнил, что северяне верят, будто сороки приносят беду.
— Если оборотня там нет, на закате надо меня убить, — буднично сказал Карл, озирая тихий лес по обеим сторонам тропы.
Эдаро споткнулся.
— Что ты несёшь?
— Свет истины, — огрызнулся Старший, перешагивая торчащий из-под снега корень. — Раз уж мы вдвоём не одолели зверя, в которого перекидывается селянка, то получившееся из меня почти наверняка оставит от вас одни клочья. Магия на таких тварей не действует, если кто забыл.
— Нет, Карл. Даже не думай.
Он смерил меня тяжёлым взглядом, за которым раньше частенько следовала тяжёлая рука.
— Я как раз думаю. И тебе тоже не помешало бы — тем более есть о ком.
Я отстранённо наблюдал, как мои ноги шаг за шагом одолевают петлистую тропинку.
— Что будет с ходячим несчастьем, если мы все здесь поляжем? — спросил Карл.
Дракон с Эдаро растерянно переглядывались.
— Без меня с вами ничего не случится, а вот Алисе без нас никак. Значит, хотя бы один должен уцелеть. Ты, Кот, решил жениться и принять на себя ответственность? Что ж, наслаждайся: вот она, ответственность за другого во всей красе.
Я молчал, а сам поражался, как это он умудряется отчитывать меня сейчас, в шаге от непоправимого?
— ...Как стемнеет, кто-то из вас вернётся в деревню, и я хотел бы, чтобы это был ты. Но если нет, то решайте между собой, хоть монетку бросайте.
Снег поскрипывал под сапогами, где-то стучал по стволу дятел, и в этом дробном стуке мне мерещилось предупреждение.
— А если провозимся долго, и я перекинусь, то близко не подпускайте, — сухо закончил Карл. — Эдаро вон пристрелит.
Эдаро, не найдясь со словами, только помотал головой.
— Это приказ.
— А шёл бы ты с такими приказами… — Дракон красочно расписал весь путь — по привычке на тамирском.
— Тебя всё-таки сожру, — мрачно пообещал Карл, и наступила тишина.
У сосны с раздвоенной макушкой мы свернули направо — тропинка, хоть и занесённая снегом, хорошо угадывалась среди деревьев. Не было похоже, что кто-то ходил по ней в последнее время, но едва ли оборотень, пусть бы и в человеческом обличье, пользовался людскими тропами.
Золотое солнце висело совсем низко. Густой лиловый сумрак растёкся среди сосновых стволов, но о светляках не могло быть и речи. Мы шли тихо, но птицы в заснеженных ветвях всё равно раскричались, потревоженные чужим присутствием.
…Боги, лишь бы была там. Убью, не пожалею.
Дом стоял посреди некогда огороженной поляны. Теперь лес постепенно поглощал его: изгородь утонула в мелкой сосновой поросли. На дымовой трубе топорщилось пустое гнездо, окна с незакрытыми ставнями слепо таращились на нас. Никаких следов заметно не было, дверь занесло снегом едва ли не наполовину — этой зимой её точно не открывали.
Мы осторожно обошли дом с разных сторон. Карл, почти по бедро в снегу, приблизился к окну и толкнул створки, которые неожиданно легко поддались. Подтянулся — непривычно тяжело, — заглянул внутрь и, забравшись на подоконник, исчез в темноте.
Я подошёл ближе, прислушался. Было тихо. Солнце уже не блестело за деревьями.
Старший снова появился в оконном проёме.
— Кто-то жил. Но сейчас пусто.
Он смотрел на меня, я смотрел на почти севшее солнце.
— Вы мне обещали.
— Мы послали тебя на...
Из лесного синего сумрака выплыло светлое пятно. Трудно вытягивая ноги из сугробов, Эста несла тяжёленькую тушку зайца и, может быть, поэтому не сразу заметила незваных гостей.
Выронила зайца и исчезла среди деревьев.
Мы сорвались с места и растянулись цепью. Перемахивали коряги, огибали стволы и проваливались в снег, а Эста мчалась легко, словно ноги у неё уже были не человечьи. Я сплёл ударное заклятие, оно сорвалось с пальцев и достигло цели, но, коснувшись спины, не причинило вреда.
Рыжая коса мелькнула в еловой рощице у подножия холма и исчезла, я кинулся следом под полог колючих ветвей. Совсем рядом разразился бранью Эдаро, я свернул туда и очутился перед кромешной чернотой, ведущей внутрь холма.
— Пещеры? — выдохнул Дракон.
Карл, цветом лица сравнявшийся со снегом, не произнёс ни слова.
— Тупые селяне! — беленился Эдаро. — Смолчали, сволочи!
— Потом покричишь, — я подтолкнул его вперёд, во мрак.
Проход всё сужался, мы задевали плечами стены, с них сыпались красные куски песчаника. Затем светляк выплыл под своды обширного зала; в середине поблёскивало небесно-голубое озерцо — может, мелкое, а может, и нет.
Следов на твёрдом камне не осталось. В противоположной стене виднелись четыре хода.
— Разделимся, — предложил я, пока Карл не сказал что-нибудь другое.
Он и не сказал. Просто посмотрел на меня, и я испугался этого взгляда. Не было в нём никакой угрозы — один только мёртвый покой.
— Нет, — Дракон качнулся загородить ему дорогу.
— У меня ещё есть время, — хрипло возразил Карл. — А ты его теряешь.
Он нырнул в крайний левый ход, и мне отчаянно захотелось бежать за ним, но там, наверху, закат не догорел, а, значит, надежда действительно была при нас.
Я торопливо шёл за светляком, касаясь стены рукой, и вслушивался в холодную тишину. Вскоре пришлось пригибать голову, чтобы не задевать свод, потом — вовсе согнуться, но я старался не сбавлять шага. Под ногами сделалось сыро, без конца приходилось перепрыгивать бурые земляные груды и гнать от себя мысли об обвале.
Впереди показался перекрёсток — очень плохо. Я остановился на нём и прислушался, задержав дыхание: тишина, тишина штиррова тишина... Наклонился, опуская светляк к земле, но отпечатков не увидел.
За спиной послышался шорох. Я обернулся: Дракон, согнувшийся почти вдвое, над головой мерцает светляк. Дальше мы пошли вместе, и вскоре в лицо потянуло свежим холодным воздухом. За очередным поворотом открылся тёмно-лиловый провал выхода под снежной шапкой, нависающей сверху.
Стемнело.
Глава 36. Граница Альфхёльма
Алиса
Зверобой — он от всякого зла, и своего, и чужого; калина — от печали и простуды, рябина — от темноты, а липовый цвет врачует душеные раны... Я затягивала тесёмки на мешочках и перекладывала связки трав, и руки мои дрожали. За окном ещё светился день, но мне казалось, что ночь уже встала за порогом, и она не позволит Охотникам вернуться, а я не смогу признаться, какая же я дура...
«Можно мне обратно в сундук, а?»
Я вздрогнула, выронила листья крапивы и прошипела вслух:
— Ты ж должен меня защищать, разве нет?
«От чего угодно, но не от самоедства», — откликнулся Валир.
Я вздохнула и села на кровать. Погладила лоскутное покрывало, расправила и снова сложила Карлову рубашку. Её бы постирать, но так, чтоб хозяева не видели...
«Ты сталкивался с оборотнями?»
Валир помедлил, прежде чем ответить.
«Было дело».
«Расскажи, пожалуйста».
На сей раз молчание было ещё длиннее.
«Моего деда цапнул оборотень».
«Его спасли?»
«Нет».
«И что, неужели…»
«Деда убил мой дядя, его старший сын. Дед настоял».
Я растерянно комкала рубашку. Напрасно полезла с расспросами.
«Но ведь какое-то лекарство есть? Не может не быть».
«Может».
В дверь робко постучали.
«Хозяйка», — предупредил Валир.
В глазах Яники, перешагнувшей порог, блестело отчаяние. Она мяла край передника, расшитого жёлто-лиловым узором, и скрипела половицами, переминаясь с ноги на ногу.
— Лечить умеешь?
— Ой, нет, — я помотала головой. — А что случилось?
«Зря ты спрашиваешь, — заметил Валир. — Ей же что-то надо».
— У сынка, Куты, живот болит, — тихо объяснила Яника. — Его бы к лекарю, к Мавре.
— Надо, конечно, раз болит, — кивнула я.
Хозяйка выжидательно смотрела на меня.
«А теперь угадай…» — хмыкнул Валир.
— Сходи с ним, окажи милость? Страшно с дочкой отправлять, она у меня тоже невелика.
Яника замолкла, выжидающе глядя на меня. Я кашлянула, подбирая слова — всё-таки удивиться «А причём здесь я?» будет совсем невежливо.
— Понимаю, что ещё светло, да ведь муж твой с товарищами оборотня ловят, — Яника смущённо отвернулась. — А ну как спугнут с насиженного места? Боюсь я — дети ведь. И самой не пойти: зыбку без присмотра как оставлю? Келен к соседнему старосте ушёл. Ишта вот забегала в гости, да с ней не отпустишь — девка бестолковая, что с неё взять...
Хотелось уточнить, почему Яника решила, будто со мной дети окажутся в безопасности, но потом я сообразила: она видит перед собой девушку в штанах и сапогах, коротко стриженую и при ноже на поясе; эта девушка бесстрашно путешествует по свету с мужчинами, не боясь косого взгляда и дурного слова, и потому, конечно, нежити тоже не испугается.
«Ты мужу своему и товарищам его обещала, что за ворота ни ногой», — напомнил Валир.
«Так разговор шёл про оборотня, а тут ребёнок мается! — беззвучно возмутилась я. — Вдруг ему станет хуже? Яника и Келен нас приютили и накормили, а я теперь откажусь помочь?»
«Или тебе просто не сидится на месте и ты ищешь повода влезть куда не следует?»
«Много ты обо мне знаешь!»
Но, по правде сказать, мне действительно хотелось отвлечься — что угодно, только бы не мешались в памяти крошки печенья в Котовой ладони и Карлова кровь на полу.
И да, быть поближе тоже хотелось. А лучше — очутиться там, а не изводиться здесь.
«Ещё вечер, до лекаря едва ли далеко, — решилась я. — Туда и обратно, вернусь дотемна и буду сидеть смирно».
«Ты не передо мной оправдывайся, а перед своими драгоценными. Уши они тебе надерут и будут правы».
Да лишь бы было, от кого уши беречь... Я вздохнула и сообразила, что Яника всё это время наблюдала за сменой выражений на моём лице. Разговора с Валиром она слышать не могла, и, должно быть, в её глазах я выглядела чудно — может, уже вовсе не рада, что попросила сопроводить сынишку к знахарю.
— Где он?
Хозяйка кивнула в сторону лестницы:
— Внизу.
…Мальчик был совсем маленький — года четыре, не больше. Съёжившись под покрывалом и подтянув коленки к животу, он тихонько хныкал; на бледном лбу блестела испарина. Рядом сидела девочка, такая же светловолосая и светлоглазая, разве что годом или двумя старше. Поглаживала брата по плечу, мурлыкала незатейливую песенку.
— Чем только его ни поила, чего ни прикладывала, — посетовала Яника, поднимая сына на руки. — Горячий весь.
«Потравился, наверное, — предположил Валир. — Дети ж тащат в рот всё что не приколочено».
— Что он ел? — спросила я.
— С утра — блины, после молоко, — начала перечислять Яника, укачивая сына. — В обед кашу с грибами и пирог с брусникой, а потом ещё блины доедал…
«Удивительно, что у него всего лишь болит живот. Кто другой давно бы лопнул».
— Кошачью лапу ему не давала?
Яника попятилась от меня.
— Это растение, — пояснила я. — С розовыми ягодками.
— Не держу такого, — покачала головой хозяйка.
— А зря, — вздохнула я. — Ну, раз так, то пойду.
«Ой, бестолочь, — протянул Валир. — Были бы руки — надавал бы по шее».
Я сердито цыкнула на Валира, и Яника удивлённо вскинула брови.
— В носок острое попало, — я пошевелила ногой. — Дорогу укажешь?
— Так она всего одна, дорога-то, — женщина торопливо одевала сына: штаны, рубашки, куцый полушубок. — За ограду выйдешь и прямо до расколотой сосны, никуда не сворачивая. Там натоптано — частенько бегаем.
— Поняла, — кивнула я, уповая на то, что Валир запоминает лучше меня, и не получится, как в Аргате.
— Как отблагодарить за твою доброту?
Я задумчиво посмотрела на венок из ольховых веток, подвешенный под потолком.
— А печенье осталось? «Синички»?
Яника если и удивилась, то вида не подала.
— Найдётся одно-два.
— Дай мне, пожалуйста.
Пока мы с Кутой выходили на крыльцо, она принесла печенье — точно такую же птичку, как и та, что была у Кота. От этого мне захотелось разрыдаться, но я бережно убрала «синичку» в карман. Вот как вернётся — прямо сразу и подарю, пусть бы даже и при всех, не стану ждать, пока останемся одни. Конечно, говорят, что для влюблённого парня хуже нет, если девушка подарила печенье на Инар — значит, ты ей хороший друг, а об ином и не мечтай, — но Коту о том знать неоткуда. Главное-то, что будет у нас инарская птичка, которую съедают напополам, а уж кто кому дарил — дело десятое. И я ведь не просто так отдам, а непременно скажу, что…
Что я скажу, я так и не придумала.
Яника заверила, что седлать лошадь придётся дольше, чем идти, а Валир сказал, что я обязательно выроню мальчишку, и потому пришлось отправляться пешком. Но едва дом скрылся из виду, Кута захныкал и схватился за живот. Я посадила ребёнка на спину, и лёгким он казался только первые шагов сто. Про себя я костерила Валира и собственную самонадеянность, а вслух развлекала Куту простенькими сказочками, и вскоре он, сперва робевший, заулыбался и почти перестал всхлипывать.
Деревня закончилась, но за частоколом обнаружилась тропинка, и я зашагала по ней — по первости весьма бодро. Однако тропинка вилась и вилась между деревьями, и я начала уставать, а Кутины коленки намяли мне рёбра. Пришлось ссадить мальчика на пенёк, а самой приткнуться рядом в снегу.
— Как по-твоему, далеко нам ещё идти? — спросила я, проверяя, цела ли птичка в кармане.
— Далеко-о-о, — протянул Кута, болтая ногами.
«И я бы на твоём месте не рассиживался, — заметил Валир. — Темнеет».
Солнце и правда опускалось чересчур быстро. Длинные тени, исчертившие позолоченный сосняк, становились всё лиловее; в тёмно-зелёных ветвях затихал снегириный свист, зато где-то вдали печально и протяжно крикнула сова.
Мы двинулись дальше, и вскоре я увидела цепочку следов, свернувших с тропинки. Следы остались как от одного, хотя я знала, что шли четверо.
Боги, я выучу какие-нибудь молитвы, честное слово. Только пусть встретятся мне на обратном пути; пусть сердятся, укоряют, смеются — как угодно, лишь бы вернулись.
Представила, что придётся говорить с Котом, и невольно ускорила шаг. А в самом деле, что я ему скажу? Он ведь, получается, позвал меня замуж. Вот прям по-настоящему. Но как люди вообще соглашаются на замужество? Этого мне никто не рассказывал и не объяснял: ни Ютка, ни Фария, ни уж подавно Юрген или Алесард, которые и женаты-то никогда не были...
Я остановилась, услышав негромкий звук, вившийся среди стволов, — сухое постукивание, будто качаются на ветру длинные нити деревянных бус.
Кута засмеялся над ухом и неловко надавил мне на шею, отчего я закашлялась.
— Птицки! — веселился он. — У Мавы птицки!
За поворотом тропы белела берёзовая рощица. Стройные деревья тянулись к розоватому предзакатному небу и казались покрытыми живой, ранимой кожей. В кронах покачивались подвески из плоских деревяшек и птичьи домики; вокруг них со свистом и щебетом носились синицы и снегири.
Кута заёрзал, потянулся обеими руками, пробуя достать ветки. Похоже, живот у него не так уж болел, но поворачивать назад было глупо, и я направилась к крепкому домику в глубине рощи. Над заснеженной крышей кудрявился дымок, в запахе которого чудилось что-то вкусное.
Мы поднялись на крыльцо, показавшееся почти игрушечным после высоченных деревенских, и на мой стук сразу отворилась дверь — словно нас ждали. Из-за порога улыбался хозяин дома, и я немедленно догадалась, откуда чудное имя: на алеме «мавра» значит «дрозд». Невысокий и по-птичьи подвижный, с неравномерно поседевшей головой — волосы пёстрые, как перья рябинника, — он и правда походил на дрозда. Светло-карие глаза с золотинками смотрели внимательно и чуть лукаво.
— Здравствуйте, — пробормотала я, устыдившись того, что так явно таращусь на незнакомого человека.
— Здравствуй, — приветливо кивнул он. — Заходи, с порога разговоры не ведутся.
Мавра посторонился, пропуская нас в дом. Над его левым плечом трепетал в воздухе зеленоватый огонёк, какие обыкновенно мерцают над болотами осенними ночами.
— Не бойся, он мирный, — предупредил хозяин, проследив мой взгляд. — Куту сюда сажай.
Я устроила мальчика на лавке, покрытой овчинкой, разогнулась и с наслаждением потёрла спину. А ведь ещё обратно топать…
— Что случилось? — спросил Мавра у Куты.
Тот шмыгнул носом, наблюдая за полётом огонька:
— Живот.
— Покажи, где.
Кута прижал ладошку к правому боку.
— Пойдём-ка, — лекарь увёл его за дощатую перегородку, потом выглянул: — А ты пока посиди отдохни.
Я покладисто кивнула и принялась озираться: низкий потолок — Дракон бы ох как не обрадовался, — чисто выметенный пол, широкие лавки вдоль стен и множество полок, на которых теснились склянки, мешочки и свёртки с травами. Пучки ромашки, зверобоя, крапивы, полыни и душицы мягко покачивались в потоках тёплого воздуха, текущих от большой беленой печи, и оттого я сразу вспомнила дом Хейно в Соленьках. И пахло здесь почти так же, как у Хейно — пшённой кашей.
Я сглотнула не то подступившую тоску, не то голодную слюну.
Под столом зашуршало, и на свет выскользнул крупный полосатый кот, вообще-то очень мало похожий на домашнего. Я подумала про лесных котов, затем про котов, а следом про Кота… Зверь выжидательно смотрел на меня от двери. Я выпустила его в сени, и кот юркнул на лесенку, ведущую наверх.
Не знаю, сколько я так просидела, размышляя разом о Коте, Карле, Хейно, каше и обо всём остальном. Из затянутого морозом окошка лился красно-золотой свет близкого заката. Если так и дальше пойдёт, Охотники, чего доброго, вернутся в деревню и меня не застанут — придётся им снова идти в лес, и едва ли они меня за это похвалят...
Боги, сделайте так.
— Ты тут не заскучала, незнакомая девушка? — весело спросил Мавра, появляясь из-за перегородки. Зелёный огонёк прилетел следом, закружился над головой.
— Алиса, — пробормотала я, косясь на него.
Или, может, не надо было по имени?
— Рад знакомству. А это Халле, — Мавра вытянул руку, позволяя огоньку усесться на раскрытую ладонь. — Он иллике и бояться его не нужно.
Огонёк подлетел ко мне, завис перед самым носом, будто изучая, и я увидела, что внутри зелёного шара трепещет подвижная искорка, похожая на крохотного человечка. Выглядел иллике дружелюбно — конечно, если отделаться от мыслей о болотных огнях.
— Халле и правда вроде болотничка, только домашний, — признал Мавра.
— Он… из другого народа? — осторожно уточнила я, наблюдая за тем, как огонёк кувыркается в воздухе.
— Ну всяко не лесной зверь.
— А они разве бывают… домашними?
Мавра по-птичьи склонил голову набок.
— Ещё как, — усмехнулся он и тут же заговорил о другом: — Кута поспит немножко да пойдёте обратно.
Лекарь заглянул под крышку горшка, стоявшего на печи, и я невольно облизнулась.
— А мы пока чаю попьём, — сказал Мавра. — С донником. Он отгоняет тревожные мысли, а то от твоих аж потемнело.
Я озадаченно уставилась на него.
«Допускаю, что всё написано на твоей печальной морде — чтобы заметить, много ума не надо», — предположил Валир.
«Или?..»
— Товарищ твой, наверное, есть-пить не будет? — лукаво сощурился Мавра, выставляя на стол большие деревянные кружки.
«Или, — удивлённо протянул Валир. — Но опасности я не чую».
— А то, может, повечеряешь со мной? — продолжал Мавра как ни в чём не бывало. — Каша как раз поспела.
— Незваного гостя можно и не кормить, — возразила я, но без должной искренности. Проницательность хозяина меня смущала, однако каша пахла до умопомрачения вкусно.
— Ничего страшного. Не объешь меня.
«Точно можно есть?» — спросила я Валира.
«Да ты уже ложку в рот тянешь», — сварливо буркнул он.
Каша оказалась дивно хороша: горячая, рассыпчатая, щедро сдобренная яблоками и морковью. Даже если бы и отравленная — от такой помирать необидно.
— Не бойся, Алиса, — Мавра чуть улыбнулся, разливая по кружкам чай. — Это мой дом, нет ничего дивного в том, что мне ведомо обо всех, кто в него пришёл. Расскажи лучше, откуда ты в наших краях.
Халле-огонёк завис над столом — словно тоже хотел послушать.
— Проездом, — я облизнула ложку. — Мы вчера заночевали в деревне, но пришлось задержаться…
Я запнулась, потому что вдруг отчаянно захотелось сказать: «Моего друга поранил оборотень. Что нам теперь делать?»
— Решили оборотня поймать, — кашлянула я. — Келен просил.
— Слыхал, — Мавра помрачнел. — Лес тревожится: и оборотень, и четверо чужаков.
— Это как раз мои друзья. Они его ищут.
— Вот как? — Мавра пожевал губами. — Ну, дайте боги… Мне-то самому не сладить — больно стар. Только лечить и могу.
Чуть поразмыслив, я решила рискнуть:
— А можно вылечить оборотничество?
— Нет, — Мавра пристально глянул на меня. — Едва оборотень убьёт впервые, назад хода нет.
Взгляд у него был до того строгий, что я втянула голову в плечи.
— А если не убьёт?
— Они всегда убивают. На то и оборотни.
Я молчала. Подумала вдруг, что Мавра может позволить себе в одиночку жить в лесу и никого не бояться. Знать бы, почему…
— Найдут, в пещерах-то? — спросил он прежним приветливым голосом. — Там теперь ходов, наверное, как улиц в столице...
Чудесная каша в желудке обернулась холодным комком.
— Каких пещерах? — промямлила я с набитым ртом. — Они в дом старого колдуна пошли… Нам ведь в деревне сказали…
— В деревне о чём знали, тем и поделились, — вздохнул Мавра.
Мне на плечи как сырая простыня улеглась, по телу покатилась противная дрожь.
— Нет, лес говорит, в пещерах кто-то прячется, — продолжал Мавра. — Ох, до чего жаль, что я нынче в Излуки не собрался…
Я пропустила мимо ушей это его «лес говорит». Отодвинула миску, оглянулась на перегородку, за которой спал Кута. Если я успею к Охотникам, округа станет безопасна. И вообще, может, мальчик здесь заночует? Раз Мавра в лесу живёт и с ним беседует, значит, беспокоиться не о чем. А мать захочет, так придёт, и не одна, а со всей деревней. А я просто добегу до старого дома и скажу про пещеры — и всё, ничего опасного. Сама-то я никуда не полезу.
— Это далеко?
Мавра не стал отговаривать:
— Халле покажет дорогу.
Повторять не требовалось. На ходу застёгивая куртку и плащ, я выломилась со двора и помчалась по тропинке, едва касаясь ногами снега. Иллике, в подступающих сумерках оказавшийся неожиданно ярким, нёсся впереди меня.
«Вот же старый пень! — возмущался Валир. — Ослеп он, что ли? До ночи два раза моргнуть, куда ты собралась?»
Я не отвечала даже мысленно, чтобы не сбить дыхание. Успею до заката. Должна успеть!
Следом за огоньком, почти обгоняя его, я свернула с тропы и побежала по сугробам. Если не задерживаться, наст не ломается. Если не задерживаться, я успею. Успею. Должна успеть.
Лес слился в сплошной бело-зелёный поток. Целую жизнь назад я мчалась по тёмным улицам Ранума, спасаясь от Охотников, а теперь хочу спасти их и бегу ещё быстрее, чем тогда. Раз, два, три, выдох. Вдох. Раз, два, три, выдох... Успеть, успеть!
Я упаду без сил и не смогу подняться. Но это потом, когда все будем живы. А сейчас — перепрыгнуть пень, перемахнуть корягу, пригнуться под ветками. Успеть!
…Но я не успела. Когда ноги вынесли меня к старому дому, четыре цепочки следов тянулись дальше в ельник.
Я согнулась пополам, пытаясь отдышаться. В лёгких пылал пожар, съеденная каша просилась назад. Было жарко, я расстегнула куртку.
Солнце село, на смену ему из-за деревьев выкарабкивалась сырная луна, и в её свете иллике казался изумрудным. Он пролетел по следу и завис в воздухе — словно спрашивал: «Идём?»
— Идём, конечно, — ответила я, вытягивая ногу из сугроба.
«Спятила?» — рявкнул Валир.
Я вздрогнула и споткнулась — не ожидала, что он на такое способен.
«Кадары могут грубить?»
«Кадары обязаны сберегать жизнь хозяина, пусть бы и самого непроходимого тупицы. Ночь — беги обратно».
Я, не отвечая, шагала за зелёным огоньком — как все те смелые, но глупые девочки из сказок.
«Уже нельзя ничего изменить, — настаивал Валир. — Даже если позабыть об оборотнихе, бегающей по округе, то насчёт твоего приятеля заблуждаться не нужно. Если он перекинулся, то конец любому живому существу, которое встретится на его пути. В этом краю ещё плакать будут по Эсте».
Он, конечно, был прав. Я слышала рассказы об оборотнях: один другого страшнее и вовсе не легенды и сказки, а бывальщины, приключавшиеся на самом деле и не так уж давно. В них никто никого не спасал, и рассчитывать нам теперь не на что. Но…
«Я не могу, Валир».
Кадар долго молчал. Потом сказал:
«Если что — на лезвии серебро».
Если что. Если, если, если...
Когда я через ельник продралась к чёрному провалу пещеры, луна остыла и утратила жёлтый цвет. Наколовшись на макушки деревьев, она заливала замерший лес холодным светом, и в этой неподвижности нестерпимо захотелось заорать, чтобы убедиться, что я не оглохла.
Снег у входа в пещеру был истоптан, но я ничего не разобрала в следах, кроме того, что они принадлежали Охотникам. Пока я раздумывала, Халле решил за меня — полетел вправо, прочь от пещеры. Светил он ярко, и я не опасалась споткнуться или куда-нибудь провалиться. Другое дело, что и со стороны нас хорошо видно... И жаль, что Халле не говорящий — он, может, не такой злоязыкий, как Валир.
«А ещё он напрочь безмозглый, как и любая мелкая нечисть», — заметил кадар.
Иллике сердито затрепетал.
«Он нас слышит?» — удивилась я.
«Похоже на то».
«Извини, пожалуйста».
«Я надеюсь, ты это мне?»
«Нет».
Снег светился под луной, и оттого лес казался ненастоящим, словно вырезанным из голубой бумаги. Где-то вдали заплакала ночная птица. Я поёжилась, опять пожалела, что мои спутники не могут говорить вслух, и спросила:
«Может быть, оборотни способны себя как-то… сдерживать?»
«Днём способны — селяне вон не догадались о соседушке. Но под полную луну оборотень — это чудовище, которое рвёт всё, что движется. Что не движется — тоже, было бы живое».
Скрип снега под ногами оглушал. Я сдвинула капюшон, чтобы не мешал слышать, и мороз царапнул уши.
«…В волчьей шкуре человек забывает и себя, и близких, — продолжал Валир. — Оттого оборотничество и называют проклятьем, что обычно родня погибает первой, а проклятому наутро только кровь смывать и слёзы лить. Рассказывают, будто есть зелья, позволяющие держать зверя в узде, но это ложь, глупая надежда для отчаявшихся. Вверять свою жизнь травам и козлиной крови и всякий вечер засыпать, не зная, проснёшься ли, — это выбор безумцев».
Я шумно сопела — идти было тяжело, а от Валировых слов меня затошнило и начало потряхивать. Однако я понимала, что делает кадар: хочет загнать подопечную обратно в свет и безопасность.
«…От оборотней нет спасения, они крупнее обычных зверей, а вдобавок хитрее, умнее и беспощаднее. Из Карла с его нравом и навыками получится чудище, о котором анчины станут рассказывать шёпотом. Если, конечно, найдётся, кому рассказывать».
«Помолчи, а? — не выдержала я. — Ещё ничего не случилось. Может, обошлось».
Хотя, конечно, нет. Карл, не занятый ничем другим, уже отыскал бы меня и, ругаясь, волок за шиворот в деревню.
Валир обиженно замолк, но шагов через сорок спросил:
«А как думаешь, когда тебя съедят, кто станет мне новым хозяином? Наверное, Кот? Заберёт нож в память о тебе».
Я выругалась так, как ругаться мне обычно запрещали. Валир не обратил внимания.
«…Хотя, зная вас — наверняка все тут ляжете. Трупы похоронят безголовыми, а я достанусь какому-нибудь деревенщине. Опять…»
Следы обогнули холм и вывели к другому входу в пещеру. Оттуда тоже тянулась цепочка отпечатков сапог, и я запуталась окончательно: четверо Охотников и Эста, но не похоже, чтобы они встретились.
Иллике полетел прочь от пещеры, и я двинулась за его зелёным светом вниз, к белому речному льду. Склон становился круче, я ловила равновесие и тихо бранилась; Валир бранился не скрываясь. Из-под ног осыпались комья снега, сапоги скользили — того и гляди ступня подвернётся. Я цеплялась за ветки и корни, замёрзшие ладони покрылись пятнами смолы и мха. Боги, только бы не упасть, только бы не...
Под снегом что-то хрупнуло, и я с воплем покатилась вниз.
Падение завершилось быстро и бездарно, я ткнулась лицом в снег и какое-то время лежала ничком, пережидая колотьбу в сердце и гул в голове. Затем со стоном поднялась на четвереньки и потрогала макушку, где набухала знатная шишка. Разодранные ладони саднило, перед глазами ещё крутилась мешанина из снега и веток, в ней светился зелёный огонёк иллике.
А когда мир перестал раскачиваться, шагах в десяти я увидела оборотня.
Незачем было обманываться и называть его волком: уж слишком здоровый, такого, наверное, и медведь обойдёт стороной. В ушах шумело море, и вместо того чтобы испугаться как следует и бежать, я озадачилась, как же из Эсты, которая едва ли была очень уж крупна, могло получиться подобное?
«Так это и не она», — тихо сказал Валир.
И только тогда мой страх меня догнал.
Я поглядела в глаза, невозможные для волка — синие, как озёрный лёд в ясный день, — и не различила ни одного из знакомых выражений. Там вообще не было ничего, кроме снисходительного любопытства хищника к существу, которое нелепо скатилось к самому его носу и которому, конечно, не сбежать.
Нет, он не скажет: «Бестолочь». Не напомнит, что обещала в доме сидеть. Не рассердится и не отвесит подзатыльник.
Карл — то, что теперь вместо него — просто меня убьёт.
«На счёт три, — прошелестел кадар. — Я помогу».
Зверь шагнул ко мне.
Карл
Бежит-торопится заяц — он напуган. Он чует, только не понимает, что.
Лиса, пластаясь по снегу, медленно крадётся кромкой берега. Лиса умная, лиса понимает. Она знает про меня и про ту, другую. Которая испортит охоту.
Шум пугает лису — она взлетает над сугробами и мчится прочь, уже не стараясь быть незаметной. Шум доносится сверху, с речного берега. Сыплются камни, ветки и снег, а потом падает живой. Стонет, распугивая всех, кто ещё пытался затаиться — человечьего голоса ни один зверь не вынесет.
Хорошо не быть зверем.
Хорошо не быть человеком.
Этот — эта — неловко поднимается: белое лицо, стук сердца на весь лес, запах крови и смолы. Над ней дрожит золотистое марево, от каждого движения осыпается мелкая искристая пыль.
Над её плечом трепещет неживой огонёк, за её плечом стоит неживой человек. Он говорит: «Раз».
От неё пахнет живой бегущей кровью. Кровь сладкая, слаще ничего не бывает, но сейчас что-то не так. От этой почему-то тянет осиновой горечью.
Надо выяснить.
Неживой говорит: «Два».
Она пятится. Болотная вода страха заливает её с головой.
Неживой говорит: «Три».
Она ищет что-то — не то в карманах, не то у себя внутри. Выныривает по другую сторону страха и спрашивает:
— Карл, печенье будешь?
Неживой говорит: «Что ты, дура, делаешь?»
Я не помню имени, а чувство — помню. «Что ты, дура, делаешь?»
Она молчит и всерьёз ждёт ответа. В перепачканной кровью ладони лежит мятая-ломаная еда, которая пахнет огнём — бездымным чистым пламенем. Ладонь не дрожит.
Я приближаюсь.
Не дрожит.
Ещё ближе.
Не отдёргивается рука, не сжимаются пальцы.
Еда крошится во рту, смешиваются горечь смолы и вкус пламени. Обжигает нёбо, обжигает гортань, а потом трещит, распрямляясь, позвоночник.
…Когда меня наконец перестало корчить, мир не обрёл чёткости — сплошные тени и дрожь. Или это людское зрение устроено так по-дурацки?
Я приподнялся, ткнулся лбом в снег и не сдержал стон. Алиса сидела поодаль, спиной ко мне — хватило ума отвернуться, не то бы перестала спать по ночам.
Я попробовал разогнуться и чуть не завыл от боли, скрутившей каждый сустав и мышцу. Следом за болью накатил холод, я затрясся. На спину мягко опустился плащ, я кое-как замотался в него, попробовал встать и даже преуспел. Всё немедленно закружилось-поехало тошнотворным хороводом, и я бы шлёпнулся обратно, если бы Алиса не обхватила меня, стараясь удержать. Попытка глупее некуда — я в который раз поразился, до чего же ходячее несчастье мелкая, — но как раз поэтому пришлось выровняться.
Дрожала Алиса так, что зубы стучали. Или это у меня? У обоих.
Откуда-то страшно разило псиной, и мне потребовалось усилие, чтобы догадаться. Вот же ж холодные Топи…
В воздухе над нами болтался зелёный огонёк. Я махнул рукой, отгоняя его, но Алиса тронула меня за локоть:
— Это Халле, он иллике.
Из сказанного я понял ровно половину, но и в этих словах смысла не обнаружилось.
Пальцы у Алисы были горячие — почти до ожога. На предплечье остался тёмный отпечаток крови, и я содрогнулся всем телом.
— Ой, — Алиса отдёрнула руку, уставилась на ободранные ладони. — Сейчас вытру, подожди.
«Как ты умудрилась? Надо залечить», — хотелось сказать мне, но я никак не мог вспомнить, как это делается. Потряс головой, тщетно стараясь привести её содержимое в порядок, и укоризненно выдохнул:
— Лерем.
— Кто бы говорил, — буркнула Алиса, а сама улыбалась: обрадовалась, что разговариваю.
Отряхнула ладони от снега, поморщившись — больно, конечно, — и потянула меня туда, откуда недавно свалилась:
— Пойдём скорее, не то замёрзнешь.
Глянула куда-то мне за спину, и улыбка оцепенела. Обжигающие пальцы стиснулись на моём запястье.
Я уже знал, на что она смотрит, и потому повернулся с той медлительной обречённостью, с какой поднимаются на виселицу. Чуда не случилось, мне отсюда не уйти.
Звери не могут насмехаться, но оборотень — может. Она и смеялась. Стояла на самой кромке лесной черноты и лунной ясности и показывала зубы: никакой угрозы — одно страшное веселье.
— Бегом, — я подтолкнул Алису к берегу. — Наверх и не оглядываясь.
Она ухватилась за мою руку, отчаянно мотая головой.
— Тебе нельзя убивать, — голос трепетал и неровно подпрыгивал, как пойманная рыбёшка. — Даже её. Иначе перекинешься обратно.
— Не убью я — она убьёт нас.
Почему-то всегда так бывает. Это разом и просто, и сложно.
— Нет.
Оборотниха приближалась неторопливо, явно забавляясь тем, что видит. Есть у этих тварей такая дурная склонность — поиграть с жертвой, прежде чем убить.
Уж я-то знаю.
А она знает, что нам не убежать.
— Уйди! — рявкнул я.
Алиса обычно побаивалась, когда прикрикнешь, но, видимо, не сейчас.
— Нет, — повторила упрямо и, выставив лоб, точно собираясь бодаться, потянулась к ножу на поясе. — Мы с Валиром справимся.
— Сдурела? — я притопнул, как если бы отгонял увязавшуюся кошку. — Брысь!
Алиса втянула голову в плечи, но не отошла и на полшага. В глазах отражалось что-то странное — совсем не луна.
Эста вдруг исчезла. Вот только что приближалась, обходя нас по широкой дуге, а теперь растворилась среди теней и прибрежного кустарника.
Меня била мелкая противная дрожь, от которой на висках выступил пот. Челюсти сводило от тошноты.
По заснеженному льду, разделявшему берега, белому и чистому, словно скатерть, плыли чернильные разводы. Неоткуда было взяться теням, но они змеились, тянулись, ползли... Конечно, за мной.
— Я хотел оставить тебя в Бальмхайм, — произнёс я, озирая лес и тени. — А потом — убить. Всерьёз хотел, только Соледаго и помешал.
Алисины пальцы на рукояти кадара побелели.
— А в Глухомани? — сощурилась она. — В Аргате? Или на Лисьей Тропе?
В Глухомани я, вообще-то, немножко попугал её и сказал: «Пожалел тебя трижды, а четвёртого раза не будет». Но Алисе это, конечно, неважно: лерем. Лисье дитя, ходячее несчастье и блаженная бестолочь.
«Ты очень хороший. Страшный немножко, но хороший всё же больше». И потому она будет стоять рядом, пока мир не развалится.
Тени затопили лёд. Реки исчезла, мы зависли над пропастью.
— Я убил Алесарда.
Алиса отступила на шаг, запрокинула голову, и я увидел, что глаза у неё золотые — таких не должно быть под холодной луной.
Тени со льда поднялись чёрной стеной, и их близость морозила затылок.
Алиса всё смотрела, пытаясь отыскать ответ в выражении лица, и я собрал ошмётки самообладания, чтобы она не разглядела сожаления. Разомкнула посиневшие губы, и я скорее угадал, чем услышал:
— Он умер при мне. Вас там не было.
— А плетение — было. Я рассчитывал, что оно подействует в лавке, но Алесард дотянул аж до окраин, — ровно объяснил я. — Потому что на вашем клятом Севере магия отзывается замедленно.
Алиса молчала, но не двигалась.
Эста, слившаяся с тенями, подкралась совсем близко.
— Руки у него почернели, — прибавил я, добивая нас. — Кончики пальцев. Заметила ведь, ну? Последствия заклятия.
И отвернулся, чтобы видеть оборотниху и не видеть Алисино лицо. Мне бы продержаться чуть-чуть, не пустить тварь к ходячему несчастью, и потом, когда снова перекрутит всё тело и вывихнет разум, самому не побежать следом...
— Да ты просто хочешь, чтобы я ушла.
Алиса шагнула вперёд, загораживая меня.
Зверь прыгнул.
Стрела рассекла воздух и вонзилась ему в шею. За ней ударилась вторая, третья, и ещё одна, и ещё, превращая волка в страшноватое подобие ежа — Эдаро здорово испугался за нас.
— Хорош! — гаркнул я, хотя даже не разобрал, откуда он стреляет.
Тело на речном льду стремительно меняло очертания, лунный свет запутался в рыжих волосах.
Я вдруг понял, что не могу стоять, и медленно сел на снег.
Алиса, застыв, наблюдала, как мёртвый зверь превращается в мёртвую женщину, и я тронул её за руку:
— Не надо, не смотри.
Она повернулась ко мне. Обхватила себя за плечи, словно замерзая, и чуть слышно попросила:
— Ты скажи, что соврал. Я поверю.
Вместо льда подо мной зияла чёрная бездна.
Я молчал.
Алиса зажала рот ладонями, зажмурилась и замерла, чуть покачиваясь, как на сильном ветру, и я почти ощутил его, этот ветер — точно все грудни и лютени, самые беспросветные луны, навалились разом.
Эдаро наконец добежал, мельком глянул на тело, на меня, затем на Алису. Решил, что её пугает вид мёртвой Эсты и успокоительно погладил по спине:
— Всё закончилось. Ничего не случится.
Всё случилось. И теперь не закончится.
«Почему не раньше? — хотелось спросить мне. — Ну почему же ты не выстрелил раньше?»
Но я не произнёс ни слова — то ли оттого что горло вымерзло, то ли оттого что боги запоздало решили прикрыть мне рот. Опять же, почему не раньше…
— Как ты? — Эдаро присел передо мной и только тогда заметил зелёный огонёк, носившийся над нами. — А это что?
Я отмахнулся.
Эдаро посмотрел пристально, вздохнул и, оставив в стороне прочее, задал насущный вопрос:
— Одёжка-то где?
Валяется где-то, разодранная в лохмотья. И там же отлично сшитые сапоги из иритской кожи — волчьи когти их разорвали.
— Ясно, — Эдаро снова вздохнул и принялся торопливо снимать куртку. — Если не застёгивать, то налезет. И носки сейчас дам…
Он говорил ещё что-то, но я почти не слышал. Смотрел из-за его плеча на Алису, а она смотрела разом вдаль и прямо перед собой, как человек, оглушённый тяжёлым ударом. Потом развернулась и начала медленно карабкаться по берегу.
Эдаро надел на меня носки и куртку — продевать руки в рукава было очень странно, — и мы тоже полезли по склону. Вернее, Эдаро лез, а я просто повисал на нём, честно стараясь переставлять ноги, но задача оказалась непосильной.
— Да, две лапы вместо четырёх — это нелегко, — понимающе улыбнулся он.
— Спасибо, — клацнул зубами я, но Эдаро только чуть крепче сжал руки.
Огонёк над Алисиной головой светился зелёным.
Сама она светилась золотым — тёплым светом живого пламени.
Я даже не спрашивал себя, мерещится мне или нет.
Ступни потеряли чувствительность, но о колдовстве я и не помышлял — скорее загорюсь, чем согреюсь.
— Где Кот и Дракон? — я спросил, а сам испугался: показалось, что неправильно назвал имена, что забыл их и спрашиваю о ком-то другом.
— Мы разошлись в пещерах, — глухо сказал Эдаро, и его опасение оцарапало что-то внутри меня. — Я их пока не видел. А ты?
— Крови на мне нет. Значит, не встречались.
Конечно, зря я это. Снег под ногами сделался чёрным.
— Не пойму, от чего темнеет в глазах: от твоих шуток или от твоей тяжести, — простонал Эдаро, выволакивая меня наверх.
Колени подломились, я осел в сугроб.
— Эй-эй, — Эдаро подхватил меня, но я мотнул головой: оставь. Привалился спиной к мшистому пню, длинно выдохнул и, пока выдыхал, чувствовал, как внутри нарастает иней.
Мне не дойти. Куда бы мы ни шли.
Чернота наползала отовсюду, густела, закручивалась водоворотом. Вдоль позвоночника тёк холод — не тот холод зимы, что морозил ноги, а тот, из-за которого я утратил человеческий облик.
И утрачу снова.
— Дай нож.
— По башке я тебе дам, — рассердился Эдаро. — Вставай.
Хотел поднять меня, но не преуспел.
— Раньше ты был не такой тяжёлый, — он отряхнул рубашку от снега, откинул со лба мешающие волосы и наклонился снова. — Ну ладно, зато не замёрзну. Давай так: я сейчас руку подставлю, а ты постарайся...
— Скажи, чтоб не надрывался — тут ничьей силы не хватит, — произнёс голос надо мной.
Я моргнул и увидел незнакомого парня.
Ниже Эдаро на полголовы, но плотнее и шире в плечах, он едва ли застал больше тридцати Йормов, однако в коротко стриженых волосах уже светлело пятно седины. Одетым его было не назвать — только льняные штаны и рубашка с закатанными рукавами, но более всего удивляло не это. Незнакомец казался каким-то… ненастоящим, лишённым плоти. Словно отражение в оконном стекле, за которым стоит ночь.
— Алиса, забирай живого и проваливайте, — настаивал парень, и я понял, что он говорит не со мной.
Ещё я понял, что знаю, как его зовут.
— ...Ему конец. А если мы и дальше будем здесь топтаться, то и нам тоже.
Поймал мой взгляд и совсем помрачнел.
— Вот как… Видишь, да?
Я кивнул и спросил:
— Почему?
— Потому что это граница.
— С Изнанкой?
— Нихрена.
Откуда-то потянулся ветер, но не порывистый, а сплошной, как сквозняк между открытыми дверями. Он не смёл ни одной снежинки с сугробов, зато трепал волосы, холодил уши и вынимал дыхание — кажется, мне одному.
Из-за взъерошенных хмурых елей протянулась тощая цепкая лапа. Валир отскочил с руганью, покривился брезгливо и с тоской.
— Не смотри по сторонам, — хрипло велел он. — Это за тобой.
— Я знаю.
Что-то улыбалось мне из-за дерева. У него были лунные бельма и рот, полный крови.
Моё сердце больше не билось. На языке разлился привкус железа.
Алиса застыла в сторонке, спрятав ладони в карманы куртки.
— Надо идти, — сказала она, и ей совсем не хотелось звать меня по имени. В янтарных глазах застыли слёзы, схваченные незимней стужей. Стужа эта морозила меня сильнее, чем всё прочее; я не сомневался, что заслужил её, и мне хотелось только, чтобы ей не было хода дальше нас двоих.
— Кот ни при чём, — прохрипел я, потому что ничего важнее этих слов не осталось. — Дракон и Эдаро тоже. Они не видели, а я не рассказывал.
Алиса зажмурилась на миг, облизнула губы и выдохнула:
— Идём, говорю.
Наклонилась и взяла меня за руку.
Золотистые бусины слёз упали на мою ладонь и превратились в чёрные капли крови.
— Вставай, придурок! — Валир совсем потерял терпение. — Нас всех сожрут из-за тебя!
Он, наверное, пнул бы меня, если бы мог, и я, увязая в Темноте по горло, сообразил наконец, что уже видел это — в ту ночь, которую мы провели в Тамге. Наутро насмешливо рассуждали о правдивости предсказаний, а Эдаро пожаловался, что во сне угодил на собственную свадьбу... В орсаге я, конечно, об этом вспомнил.
Теперь вспоминаю, что спасения в моём сне не было.
— Ты мёртвый, чего тебе бояться? — возразила Алиса и сердито дёрнула лисьи-острым ухом.
— Смерть не всегда означает окончание неприятностей, — Валир затравленно озирал хищный ельник. — И только ты, бестолковка, никак не хочешь уразуметь, во что влезла. Даже моему дурковатому дружку не удавалось втравить меня в подобную дрянь, а ты умудрилась. И это когда я дохлый, как пёс на обочине!
Зелёный огонёк трепетал над его головой, будто выражая согласие с каждым словом.
Непостижимо уродливая тварь выползла из-за ели, резко дёрнула плоской башкой и высунула раздвоенный язык, пробуя воздух.
Алиса тянула меня за руку с детским безоглядным упрямством. Прикосновения оставляли на коже золотистые пятнышки — точно ивовая пыльца. Слёзы оставляли ожоги.
В ушах гудел ветер, внутри меня была тишина отсутствия.
Рыба никогда не взлетит, солнце не взойдёт на западе, водопад не потечёт вверх, а мне не подняться с алого снега.
— Я не могу.
Алиса села рядом, не выпуская край моего рукава.
— А я не могу уйти без тебя.
И я понял: правда не уйдёт. Даже теперь. И если я хочу, чтобы она уцелела, придётся идти: живым, мёртвым, проклятым — каким угодно.
Я встал и мы пошли.
Все мои мертвецы плелись следом. Я хорошо представлял их, и, пожалуй, не жалел — кроме одного. Но как раз из-за него Темнота меня и не выпустит.
— Разожмёшь пальцы, и его заберут, — ровно предупредил Алису Валир, шагавший рядом. — Пойдём дальше — тоже заберут, но уже вместе с нами.
— Ясно, — кивнула Алиса, и её рука крепче стиснула мою.
Её сапоги оставляли на мраке очень странные следы, совсем не похожие на отпечаток подошвы, да и вообще человеческой ноги.
— Хочешь, оставлю нож где-нибудь здесь? — предложила она Валиру.
— Здесь — это где?
— В лесу.
— А где ты видишь лес?
— Ясно, — повторила Алиса.
Я видел лес: он стоял по обеим сторонам тропы, одинаковый с гулкими сводами мрачного зала и донными водорослями, неподвижный и неприятно живой, пустой и переполненный безобразными тварями. Ели застыли, точно каменные, и — я знал достоверно — смотрели на нас. Ещё я знал, что если обернусь, то обнаружу их прямо у себя за спиной. Их лапы дотянутся до шеи, подцепят кожу за ухом, и хлынет кровь, а взамен по венам потечёт Темнота…
Но я шёл. Уже давно не чувствовал ног, зато чувствовал бездну под ними. Она услужливо разинула пасть с запахом стоялой воды, и по всем законам и правилам я давно должен был в неё свалиться, но Алиса спросила:
— Когда-нибудь слышал об иллике?
Зелёный огонёк над нами выписывал круги и петли, всячески выражая свой ужас.
Я ужаса не испытывал — одно только неестественное отмороженное спокойствие, которое приходит к тем, кто приговорён к смерти или замерзает в снегу.
— Отвечай вслух, — сказал Валир. — Тебе надо разговаривать.
Я облизнул шершавые губы.
— Зачем?
— Вовремя заметишь, что язык цепляется за клыки.
Алиса укоризненно вздохнула и уточнила:
— Видишь его, да?
Она говорила со мной, но на меня не смотрела, и оттого казалось, что выхода из Темноты не будет. Но золотые пальцы по-прежнему держали мой рукав, и оттого Темнота пока не кинулась.
— Он сейчас вообще много чего видит, и всё не то, что надо, — ответил Валир вместо меня. — И ох как же я буду удивлён, если после этого мы увидим солнечный свет.
Алиса тихо фыркнула, на миг делаясь похожей на себя прежнюю — ту, которой я не признавался в убийстве Алесарда.
Когтистая лапа схватила меня за ногу, я вздрогнул от боли.
— Не надо про такое думать, — посоветовал Валир. — Иначе не дойдём.
— А куда мы идём?
Не то чтобы это всерьёз меня волновало, но раз надо разговаривать, буду разговаривать.
— Не куда, а откуда, — уточнил Валир.
— Мы идём к Мавре, — сказала Алиса.
— Кто это?
Валир задумчиво потёр висок:
— Будем надеяться, человек в достаточной мере, чтобы пустить нас в свой дом, и кто-то ещё — чтобы не пустить идущее следом.
— Не преувеличивай, — возразила Алиса. — Он лекарь, слышал ведь.
— Как ты у него оказалась? — спросил я и ощутил, как в груди заворочалось сердце.
— Яника попросила сходить, — просто объяснила Алиса. — У её сына разболелся живот.
— Ты же обещала, — укоризненно напомнил я, и окончательно понял: живой. — Обещала, что не выйдешь со двора.
— Так получилось.
С неё больше не сыпалась странная позолота, и уши были обыкновенные: покрасневшие от холода и ничуть не острые. На левом не хватало мочки.
Я протянул руку, на миг испугался, что не смогу прикоснуться, но всё-таки надвинул капюшон ей на голову.
Валира больше не было видно. Зато я вспомнил об Эдаро, и он тут же выдохнул облачко пара:
— Нам бы побыстрее идти, а? Можешь?
Словно всю дорогу шёл рядом. Или правда шёл?
Я оглянулся: от пня мы отдалились шагов на десять.
— Постараюсь.
— Тут недалеко, — заверила Алиса.
Иллике вился над нами, указывая путь. Меня беспощадно трепал холод — тот, который морозит только живых и теплокровных. Когда он сменился теплом — то есть я замёрз окончательно, — откуда-то долетел сухой стук, приведший на ум слово «костяной».
Тропинка вильнула, и из-за еловых ветвей — обыкновенных, зелёных и колючих, — я увидел золотую стену выше деревьев. Она казалась гладкой и плотной, как металлическая.
Я остановился.
— Как мы пройдём?
— Ногами, дружище, — ответил Эдаро. — Если они у тебя ещё не отвалились.
— А стена?
Эдаро встревоженно нахмурился.
— Какая?
Я посмотрел на Алису. Она выглядела озадаченной — значит, тоже видит.
— Не попробуем — не узнаем.
Перед Эдаро стена беззвучно расступилась, за его спиной немедленно сомкнувшись. Стук вверху стал громче, словно предупреждал: «Не подходи». Зелёный огонёк, который явно был не из людей, проскользнул через золото, и Алиса шагнула следом, как сквозь водопад. Меня она потянула за собой, и я сам не понял, как очутился на другой стороне.
Белёсые рёбра берёз как будто лучились собственным светом. Из ветвей, царапавших лунно-синее небо, доносился стук, однако теперь он был прост и объясним: птичьи домики, беличьи кормушки, деревянные подвески. За берёзами маяком желтело окошко, на покатой крыше серебрился снег.
Мы ещё не добрались до крыльца, а дверь уже распахнулась. На высоком пороге появился старик, и чудилась в нём какая-то неправильность. Может быть — свет в глазах, отливающих медью.
Стук за спиной сделался громче.
Старик широко улыбнулся:
— Будьте моими гостями.
Теперь он был совсем обычный; забавный даже, похожий на печёное яблоко.
Сразу после этой мысли я как-то очутился на лавке, и Эдаро тормошил меня, заглядывая в лицо:
— Что-нибудь болит?
— До утра у него ничего болеть не будет, — сказал старик. — Но вот что ноги отморозил — это почти наверняка. На вот, мажь.
Мазь пахла лесной землёй, медведем и жжёной шерстью.
Эдаро пах орехами и тревогой.
От Алисы исходил запах лиственничной смолы, яблок и пламени; не дыма, а живого чистого огня — я откуда-то знал, что он пахнет так.
От Мавры горько тянуло весенней землёй и тоже смолой.
Дом пропитался запахом берёзового сока и давних утрат, одеяла, в которые меня кутали, источали аромат мёда и свежей древесины.
Тёплые голоса шелестели надо мной и переплетались с далёким деревянно-костяным стуком, сквозь доски пола прорастали трава и мох, а на кровати — самой странной, что мне доводилось видеть, состоящий сплошь из брёвен и веток, — раскинулось покрывало из сухой листвы.
— Что делать? — спросила Алиса.
Мавра, снимавший с полок свечи, долго-долго молчал, а потом ответил:
— Я мыслю так: если идёт Темнота, надо зажигать свет.
У меня перед носом оказалась коричневая кружка, расписанная охристыми солнцами и красными птицами. Солнца двигались и жглись — я никак не решался коснуться их.
— Карл, пей.
Алиса, сидевшая на полу, взгляда не отводила. И даже по имени назвала.
Мне многое хотелось сказать ей, но у старика за её спиной был острый птичий клюв.
В жирном белом молоке плавал жёлтый медовый кружок.
— Он не любит молоко, — осторожно заметил Эдаро, накидывая мне на спину очередное одеяло. — Да ещё и с мёдом.
— А я не люблю, когда в мой дом притаскивают Темноту, — строго отозвался Мавра, и я усомнился, такой ли он старик. — И если не хочешь, чтобы она увела его с собой, пусть пьёт.
— Слышишь? — Алиса посмотрела с тем же выражением, с которым вчера совала мне нардум с икумом. — Надо выпить.
Я принял кружку из её рук и подумал, что, может, и не случилось ничего. Может, на реке мне хватило ума промолчать или хотя бы солгать.
Зубы стучали о глиняный ободок, я цедил приторную сладость, от которой хотелось кашлять, и ночной лес таял во мне, как туман под солнцем. Я не любил молоко, потому что давным-давно у него был привкус ненужности, но теперь я пил его, потому что оказался нужен больше, чем виноват, и еловые корни внутри меня втягивали когти и умирали.
От печи шли волны жара, огонь протяжно гудел в топке. Мавра зажигал свечи, расставлял по всем поверхностям: на стол, на полку, на сундук. Лицо у него было самое обыкновенное — по-стариковски сморщенное и приветливое.
— Приведи товарищей, — велел он Эдаро. — Нечего им по лесу бродить.
Эдаро рассеянно подёргал себя за бороду. Я знал, что ему не хочется оставлять Алису с нами — со мной, — и пол под ногами мгновенно остыл. Я сквозь шерстяные носки и одеяла ощутил его, этот холод.
— Здесь ни с кем ничего не случится, — настойчиво сказал Мавра. — А там — может.
Эдаро, нарочито ворча и ругаясь, помог мне добраться до кровати, трижды задев полки своей головой и дважды — моей. Я провалился в перины, как в болотный мох, Алиса подпихнула под затылок шуршащую подушку с запахом берёзовой листвы, и я увидел кроны деревьев вместо потолка.
— Я быстро, — Эдаро ободряюще похлопал меня по груди и даже о песне не пошутил.
— Да уж постарайся, — усмехнулся Мавра и посмотрел на Алису. — Раз ты взялась за небывалое, то до утра никому спать нельзя. И за огнём приглядывай — беда, если погаснет.
Я выдохнул и закрыл глаза. В красноватом мраке под веками набухали чёрные сгустки, щерились разверстыми пастями, таращились выпуклыми бледными пятнами...
— Нельзя спать, Карл.
Алиса стояла, по-детски упрятав ладони под мышки, словно до сих пор мёрзла, и покачивалась с пятки на носок. Посчитала про себя — губы беззвучно шевелились, — и села на край кровати. Отряхнула с покрывала соринки и сложила руки на коленях.
— Я расскажу, что лаами думают о морском винограде. Ты, главное, слушай.
Она отчаянно делала вид, будто ничего не случилось — передо мной, перед собой или перед кем-то ещё.
— В те времена норгэли ещё жили на Лунных островах в самой середине Стального моря. И вот однажды...
Алиса говорила, и её голос становился то морским течением, то серебряной нитью в чёрном лесу, то движением ветра среди звёзд. Я слушал сказки и истории, путался в именах и названиях, проваливался то в темноту, то в солнечный свет и не сразу заметил, когда появились тайле: усталый Дракон, издёрганный Эдаро и Кот с глыбой речного льда вместо сердца.
Они пришли и молча сели по лавкам, а я возненавидел себя за то, что умудрился так всё запутать и испортить...
Свечные огоньки вздрогнули и задымили, светляк под потолком лопнул, осыпав нас мелкими осколками.
— Что это? — охнула Алиса. Страх расплавил ей зрачки, и они растеклись чёрными лужицами по золотой радужке.
Мавра уже стоял у двери, и людского в нём осталось очень мало.
— Пришла, — сухо сказал он. Взял со стола свечу и коснулся досок, стремительно покрывавшихся мхом.
— Кто? — удивился Дракон, отряхиваясь от стекла.
— Та, у кого мы решились отбирать добычу.
— Она мертва, — возразил Эдаро.
— Та, о ком ты говоришь, тоже была добычей, — печально откликнулся старик.
Он прибавил что-то ещё, но никто не услышал: со двора хлынул крик. Истошно орали козы, гоготали обезумевшие гуси и верещали куры.
Алиса испуганно прижала к голове острые уши.
— А такой тихий вечер намечался, — вздохнул Мавра, бывший уже совсем птицей, но птицей из безобидных — куда ей против того, что пришло к порогу…
Когда он оглянулся на Алису, глаза его светились.
— Стереги огонь.
Мавра открыл дверь, и в неё полилась ночь.
Скотина во дворе всё голосила, и я вдруг ясно ощутил, что Темнота стоит там, прямо за золотой стеной. И она больше стены, и ей, голодной и всесильной, не составит труда перешагнуть эту стену, и старик с закатными глазами и свечой в руке не преградит ей путь, и обереги дома её не остановят, и деревянная дверь не защитит…
Кот и Дракон, пригнувшись под низким потолком, стояли у порога, и блики свечного пламени скользили по клинкам. Эдаро усердно запихивал поленья в печь, огонь с воем рвался из топки. Валир, сидевший на полу, что-то беззвучно бормотал — не то ругался, не то молился, но во второе не больно-то верилось.
Ужас просачивался в щели и заливал комнату, как чёрная вода с запахом трясины.
— А что там с Лёйвой? — подал голос Эдаро, знавший о Темноте больше всех нас.
— С какой ещё Лёйвой? — хрипло спросил я.
Темнота касалась стены, и моё сердце билось медленнее.
— Глупой, — невесело улыбнулся Дракон.
— Доброй, — уточнила Алиса.
И принялась рассказывать о девушке, которая никого не боялась: она отправилась спасать братьев, угодивших к незримым, встретила стража с головой филина, наткнулась на живые огни — наверное, иллике как раз из таких, — а потом исцелила от ран нечеловека по имени Орсо, что значит просто «медведь»…
— Лёйву предупреждения Орсо не напугали, она не сомневалась, что Незримый король выслушает её и непременно согласится отпустить братьев. Орсо подивился такому упорству, но решил не оставлять Лёйву — всё-таки она не побоялась и спасла его, а раз так, то и он, Орсо, бояться не должен.
Я смотрел, как смола, выступившая на бревенчатых стенах, медленно краснеет, превращаясь в кровь.
Снова пришёл ветер и начал раскачивать пучки трав и чесночные связки.
Моя судьба опутывала Алисины руки, липла паутиной, стягивалась узлами.
— …Орсо и Лёйва долго шли через густеющий лес, и сугробы под деревьями таяли и становились ниже. В проталинах показалась бурая опавшая листва, и вскоре зима сменилась серединой осени, горько пахнущей и разноцветной. Узкая тропинка обернулась широкой дорогой, ветви лиственниц по обеим её сторонам золотились хвоей. Дорога вывела Лёйву и Орсо на поляну, небольшую и бескрайнюю. На ней горели костры с пламенем синим, как холодный рассвет, а в середине возвышался трон, сделанный не то из гнилой древесины, не то из чистого золота — никто не сумел бы сказать точно. На троне сидел мужчина, красивее и ужаснее которого не сыскалось бы ни в одном из миров. Длинные волосы сияли ярче золота, грозные очи желтели топазами, а брови зеленели, как болотная ряска. Бледное лицо застыло в надменной неподвижности, а на голове, увенчанной лосиными рогами, покоилась корона из изнаночного золота ший и чёрного янтаря. То был сам Незримый король, и вокруг его трона толпились создания из тех, что приходят во снах, когда ночи темны, ветрены и беспокойны. Их было бессчётно, и каждый разом походил на зверя и человека: у одного тело людское, но вместо лица — волчья морда, второй выглядел как обыкновенный юноша, но стоял на оленьих ногах, а у третьего за спиной виднелись крылья сродни лебединым… Иные были красивы так, что глаз не отвести, другие — уродливы, что и смотреть тошно, а прочих и описать-то нельзя.
Я слушал, позабыв о Темноте за порогом, и жалел, что не слышал этой истории раньше.
Я вообще много о чём жалел.
— …От одного только вида этих созданий человек, менее смелый, чем Лёйва, убежал бы без оглядки. Лёйва же не испугалась. Она низко поклонилась Незримому королю и всей его свите и промолвила: «Здравствуй, царствующий под закатом. Я пришла к тебе с просьбой, не откажи». Незримый король лишь улыбнулся. Обыкновенно приходящие к нему выражались более витиевато, но в словах девушки было столько искренности, что король не торопился гневаться. Он не спросил имени гостьи и позволил ей вести свою речь дальше. «Мои братья очутились в твоих владениях, и наши родители очень тоскуют по ним. Прошу, отпусти их домой», — сказала Лёйва. Стоящие у трона насмешливо переглянулись, а когда король заговорил, голос его был красив и страшен: «Просто отпустить? Твои братья нарушили границу, злодейски проникли на мои земли, а теперь я должен даровать им свободу и платы не взять?»
«Какую же плату ты хочешь взять с нас, смертных, о король? Чего не хватает в твоём богатом доме, чьей крышей служит алый небосвод?»
Король сощурился задумчиво.
«Рубашек, — произнёс он. — Их у меня вдосталь, но не найдётся ни одной, которая была бы достаточно мягка и тепла. Сшей мне такую, и если я сочту, что она хороша, то отпущу... кого-нибудь. Срок тебе три ночи — ваших, людских. А как наступит четвёртое утро, так принеси мне рубашку или назови мне своё имя и останься здесь навек. Согласна?»
Лёйва не знала, как добыть нужную рубашку, но братьев любила, и потому согласилась без раздумий.
Едва она кивнула, на поляне сделалось пусто — ни короля, ни придворных, у трона стояли только Лёйва и Орсо-медведь, но он покачал головой и исчез, как прочие незримые.
Долго бродила Лёйва среди золотых лиственниц и чёрных елей, но так ничего и не придумала. Время утекало быстрей речной воды, и девушка уже мысленно попрощалась с отцом и матерью, с солнцем и луной, с ночами и рассветами — отныне ей оставался один закат. Тут и появился перед ней страж-филин, встреченный на границе. Поглядел сердито и вручил мешок, который был больше Лёйвы, но весил легче дубового листка.
«Вообще-то, помогать нельзя — такие здесь правила, — сварливо произнёс филин. — Но Медведь говорит, что надо».
Лёйва заглянула в мешок: он был полон нежнейшего птичьего пуха. Девушка удивлённо посмотрела на филина, а тот объяснил: «Ощипывать придворных наш прекрасный король ещё не додумался».
Лёйва ничем не возразила — сама великодушная и щедрая, она умела принимать дары и помощь. «Благодарю за доброту, — она поклонилась филину ничуть не ниже, чем королю. — Но не сшить мне рубашку из пуха — человеческие руки на такое не способны».
Филин вздохнул — всему учить надо, — и вручил Лёйве моток паутины и тонкую костяную иглу. «С этим получится», — пообещал он.
Лёйва немедля взялась за работу, и к исходу третьей ночи предстала перед Незримым королём с легчайшей и белейшей рубашкой.
Король был изумлён. На самом деле он рассчитывал просто посмеяться над Лёйвой и оставить её бродить среди лиственниц, пока родня на людской стороне мира не состариться до смерти, но рубашка оказалась диво как хороша, и король не сумел скрыть удовольствия.
«Ты порадовала меня, — признал он. — Пусть твой старший брат вернётся домой».
Лёйва горячо и искренне поблагодарила короля за щедрость, а потом сказала:
«Старший брат истоскуется без среднего. Они не разлей вода».
На сей раз король долго не думал.
«Хорошо. Средний тоже вернётся домой, если ты рассудишь спор моих подданных так, как никто из нас не рассудил бы. Но если не справишься — отдашь мне своё имя и останешься здесь навек. Согласна?»
«Согласна», — ответила Лёйва, и тут же из разных концов королевской свиты выступили двое: один был рослый и сильный человек с бычьей головой, а человечью голову второго венчали бараньи рога.
Завидев друг друга, оба преисполнилась ярости. Человек с бараньими рогами обратился к быкоголовому бранно и затейливо, а тот ответил взаимностью, и его слова прозвучали ещё злее. Не обойтись бы без драки, если бы не строгий взгляд короля. Заметив его, двое одинаково преклонили колени: «Прости меня, мой повелитель».
«Ваша ссора стара, как людской мир, — произнёс король. — Среди нас не нашлось того, чей суд показался бы вам справедливым, так пусть теперь рассудит смертная».
Быкологовый хотел возмутиться, но промолчал, повинуясь раскрытой ладони короля. Поглядел на Лёйву и принял облик человека: высокого крепкого мужчины с рыжей бородой. А тот, у которого вились бараньи рога, почти не переменился, разве что копыта и рога исчезли. Он назвался Казураном, что значит попросту «баран», и начал рассказывать историю своей обиды. Когда-то давно Артейю — «этот быкологовый уродец», — назывался его другом, и он, Казуран, ни на миг в том не усомнился. Но как-то раз на охоте в лесу Артейю украл его, Казуранову, добычу — роскошного фазана. Тут Артейю заклокотал от гнева и выкрикнул, что Казуран поминает глупого фазана, а сам обманул его сестру, и та от горя ушла в мир людей и пропала в нём.
…И после кто-то сжёг чей-то дом, убил слугу, проклял, запер на земле людей, пошёл войной и проиграл, обвинил в преступлении… Лёйва слушала, но вскоре запуталась, да так, что нипочём не сумела бы вспомнить, кто в чём виновен.
«Ну, — сощурился король, когда оба спорщика закончили свою повесть и вновь перешли к оскорблениям. — Как им поступить, чтобы прекратить вражду?»
«Простить друг друга», — сказала Лёйва, и все незримые уставились на неё — кто человечьими глазами, кто звериными, а кто и вовсе жабьими.
«Что за глупости? — расхохотался король. — Никто из нас до такого и не додумался бы!» И тут же понял, что Лёйва выполнила его условие: её решение и правда не было предложено никем из незримых. Он обратил взор на Казурана и Артейю, а те помалкивали, разглядывая листья и хвою у себя под ногами и копытами.
«У вражды не будет конца, — прибавила Лёйва. — Даже если один из вас умрёт, второй не заживёт в мире. Без прощения вам никак».
Король смотрел то на неё, то на бывших друзей.
«Что скажешь, Казуран? Выполнила она моё условие? Отпустить её брата?»
«Пусть идёт», — согласился Казуран. Надо лбом его вновь виднелись рога.
«А ты, Артейю, что думаешь?»
«Пускай проваливает. Сдался он нам здесь», — качнул бычьей головой Артейю.
«Что ж, — улыбнулся король. — Значит, быть посему. Сейчас средний догонит старшего на лесной опушке».
И снова Лёйва низко поклонилась и поблагодарила короля за доброту и щедрость.
«Но, мой король, как же они предстанут перед отцом и матерью без младших братьев? Разве позволительно вернуться без них?»
Король сощурился задумчиво.
…Темнота стояла прямо надо мной. Выбралась из-под кровати, свесилась с потолка, изогнула что-то вместо шеи и ощерилась красными улыбками в сторону Алисы. Я хотел встать, но из простыни проросли чёрные плети, опутали руки и плечи, потянулись к шее.
— А ты простишь? — спросила Темнота.
Слизнула огоньки свечей, погасила пламя в печи, со свистом потянула воздух из лёгких. Мир вывернулся наизнанку и начал разваливаться. Я куда-то падал — вместе с холодными простынями, стенами из кровоточащих брёвен и рассыпавшимся на ледышки окном.
Одна Алиса осталась на месте — привычная до мельчайшей черты и напрочь другая, совсем незнакомая. Сидела, не шевелясь, и солнца на кружке сияли между её пальцами.
Она положила свою ладонь поверх моей, останавливая падение, и сказала:
— Здесь нет виноватых. Уходи.
Я вздохнул, открыл глаза, которых точно не закрывал, и увидел, как Эдаро, ругаясь себе под нос, торопливо зажигает свечи. Стукнула дверь, потянуло холодом, и через порог шагнул Мавра.
Небо за окном посветлело.
Дракон
Я отсыпался за обе минувшие ночи и когда проснулся — сидя за столом и с ноющей болью в шее, — в окошко просачивался золотой свет дня. Эдаро дремал на сундуке, подобрав ноги и всё равно не уместившись, Кот неудобно скорчился на лавке, Карл лежал под грудой одеял на кровати и цветом лица не отличался от светло-серого льна подушки, однако дышал ровно и выглядел как просто спящий.
Я потёр лицо ладонями и вышел на крыльцо, осторожно пригибаясь под низкими полками, но всё-таки бодряще приложившись затылком о притолоку.
Вся ночная темень давным-давно облезла с мира, и теперь он сверкал, словно сделанный заново — на сей раз как полагается, без угроз и страхов. Солнце висело за берёзовой рощей, из которой доносился сорочий стрекот и тихое постукивание птичьих кормушек. Воздух пах дымом — спокойный, нетревожный запах растопленной бани.
За спиной послышались непривычно тяжёлые шаги, и на крыльце появился Карл в одеяле: босой, помятый и страшно растерянный. Прислонился плечом к бревенчатой стене, сощурился и отвернулся — то ли от неяркого солнечного света, то ли чтобы мне не вздумалось смотреть ему в глаза. От запаха мокрой шерсти хотелось попятиться, но я сдержался.
— Как ты? — спросил я, хотя и сам видел: паршиво.
— Радуюсь способности говорить. Восхищаюсь пальцами на руках — так удобно.
Он вроде улыбался, но не замечал, до чего же криво выходит.
— А вот пальцы на ногах — это чудно. Впрочем… всё чудно.
Я не мог припомнить Старшего таким. Знал его усталым и злым, сосредоточенным и весёлым, но и представить не мог настолько… виноватым. Эта страшная, неподъёмная вина ему дышать мешала. Я, конечно, ещё вчера догадался, перед кем она, но вчера я слышал и видел так много странного, что решил отложить размышления на завтра. И вот теперь мы стояли на холодном крыльце: я, Карл и наступившее завтра, и мне казалось, что ничего уже не исправить.
Карл взглянул на меня, понял, что я не собираюсь прикидываться, будто оглох, и чуть сгорбился. Спросил:
— Где Алиса?
— Разве я должен знать?
— Плетения не держатся на оборотнях. Нить рассыпалась.
Я хотел спросить, что ещё рассыпалось, но вместо этого сказал:
— Понадеемся, что Алиса там же, где и хозяин дома. Одевайся, поищем?
— Было бы во что, — вздохнул Карл.
Поднял взгляд и, мне показалось, собрался ответить на незаданный вопрос, но через высокий порог шагнул Кот. За ним вышел Эдаро; зевнул, потянулся, потёр щёку, на которой отпечаталась пуговица от куртки и, оглядев нас, удовлетворённо кивнул:
— …Три, четыре. Где пять?
Я пожал плечами.
Кот молча озирал двор, но следов — в том числе и Алисиных, — было чересчур много.
Эдаро потянул носом воздух и невинным голосом заметил:
— От кого-то страшно разит псиной.
Карл повернул голову и внимательно посмотрел на него.
— Я просто хочу узнать, насовсем это или нет, — забубнил Эдаро.
— Насовсем, конечно, — пообещал Старший. — Перестану мыться и буду спать в твоей постели.
— Ты проявляешь слишком много внимания к моей постели. Это меня смущает.
Карл только бледно улыбнулся и даже не спихнул Эдаро с крыльца.
Эдаро чуть слышно вздохнул и покосился на меня.
Когда мы вернулись в дом — опять согнувшись в три погибели, чтобы избежать столкновения с полками, — за печкой лежала наша одежда, сложенная аккуратными стопками; в них обнаружились все Карловы вещи за исключением куртки и сапог. Где добыть новые, мы сейчас не думали.
Пока Карл одевался, Эдаро совал нос под крышки горшков, стоявших на тёплой печи. Кот с отрешённым видом сидел на лавке в углу, и я невольно посматривал, не покрываются ли доски инеем. Ему было больно и зло — и много хуже, чем вчера. Вчера мы тревожились о Карле, а сегодня угроза исчезла, и у Кота появилось время поразмыслить о прочем. На пользу ему это не пошло.
Мне хотелось сказать, что он попросту напугал Алису своим признанием, а потому нужно дать ей немного времени, и она непременно объяснит — криво-косо, невнятно и поначалу будет вообще неочевидно, о чём речь — что имела в виду совсем другое, а не то, что само собой произнеслось вслух.
Но ещё я не сомневался, что схлопочу где-то на первых трёх словах, и помалкивал.
С Карлом дела обстояли хуже: случившееся с ним и Алисой совсем не походило на просто недоразумение. Когда я заглянул за перегородку, Старший сгорбился на краю кровати и разглаживал на коленях рубашку с кривым узором, вышитым Алисой в Сканде.
Тогда это было смешно. Теперь от этого стало страшно.
— Потом вернёшь, — я протянул ему свою рубашку. Даже не прислушиваясь, я понимал, что надеть эту, с вышивкой, Карл попросту не может.
— Спасибо, — кивнул он, подразумевая вовсе не рубашку.
В сенях зашелестели чужие шаги, и вместе с волной холодка в дом вошёл — вернее, как будто впрыгнул, — хозяин: румяный, улыбчивый и так же неуловимо похожий на мелкую птицу, как и вчера. За ним скользнул упитанный полосатый кот.
— Выспались?
Мы одинаково отвели взгляды от закрывшейся двери.
— Алиса в бане, — пояснил Мавра, не дожидаясь вопроса. — Чего и вам советую, а не то кони так и будут шарахаться. Но сперва повечеряем — то есть это я повечеряю, а вы, выходит, завтракать станете…
Речь его перекатывалась птичьей трелью, и странно было думать, что в нём, приветливом и говорливом, вчера могло чудиться что-то… не вполне людское.
Мавра вынул из печи горшок, до которого Эдаро не добрался, и от запаха печёной рыбы живот свело судорогой, но тайле больше смотрели на меня, чем на еду. Я чуть качнул головой: Мавра не лжёт и не таит в себе угрозы.
— Мы проводили Куту домой и забрали ваши вещи у Келена. Там одёжка и всякое другое полезное, — рассказывал Мавра, выставляя миски на стол. — Про Эсту объяснились, теперь сход решает, кому свекровь призреть.
— А тело? — Карл чересчур пристально разглядывал что-то на чистом полу.
— Лес управился, — безмятежно отозвался хозяин.
Эдаро покосился на меня, я чуть пожал плечами. После всего увиденного охотно поверю, что Мавра подразумевает ровно то, что говорит.
— А как мы оказались знакомы? — осторожно начал Кот.
— Келенов сынок, Кута, животом разболелся, — сказал Мавра. — Алиса по доброте душевной согласилась отвести его ко мне.
Эдаро усмехнулся. По Алисиной душевной доброте наш мир то и дело переворачивается вверх дном.
И по той же доброте мы все до сих пор живы.
— Я тут знахарствую помаленьку, — продолжал хозяин, нарезая мягкий хлеб. — Лечу больные животы и зубы, а то, бывает, и что похуже… Вот и пришли они под вечер. А там, покуда мальчонка спал, мы с Алисой слово за слово и до оборотня добрались. Я про пещеры и брякнул. Но, может, и хорошо, что брякнул…
— Почему нам не рассказали о них?
— А в Излуках и не знали. Прежде пещеры были неглубоки, но по осени что-то размыло: обвалилась стена, открылись ходы. Но в грудень по лесу бродили разве что я да, видать, Эста, а позже всё снегом замело.
— Давно она?.. — спросил Кот.
Мавра помрачнел. Заглянул в глиняный чайничек, поставил его обратно на печку.
— Давно. Думается мне, что Ид — её муж — знал. Однако любил очень, а потому принял вместе с проклятьем. Женился, привёл домой и несколько лет поил сдерживающим зельем.
— А такое есть? — изумился я. — Если бы мы…
— Оно не работает, — сухо перебил Мавра. — Год, два, три оборотень сможет удерживаться от превращений, но рано или поздно, так или иначе, наступит ночь, когда Темнота возьмёт верх.
Карл выронил ложку.
— Если уже принадлежишь ей, конечно, — уточнил Мавра. — Как Эста. Она вкусила человеческой крови и разве могут спасти от этого какие-то травы? Да и то — о травах лишь мои теперешние догадки. Однажды Ид приходил ко мне и спрашивал лунную красавку. Травка безобидная, хороша для собак — я запросто поделился и не сразу вспомнил, что Ид никогда не держал пса.
— Но как же их с Эстой обвели вокруг чаши? — недоумевал Эдаро.
— Это если они вообще ходили вокруг чаши, — откликнулся Кот. — Видимо, красную краску можно раздобыть где-то поближе Тановы.
Мы не переглянулись, но промолчали одинаково.
— Ид умер сам? — спросил Карл.
— Деревом в лесу убило, — кивнул Мавра. — Эста страшно тосковала. И, видать, перестала готовить зелье.
— Почему ты не предупредил деревню?
— В лес приходил человек и превращался в кого-то другого, но толковать такое трудно, а собственными глазами я не видел ни разу. Нынче догадки запросто складываются, и всё выходит ладно и объяснимо, однако ещё седмицу назад я скорее заподозрил бы Ринса, что на отшибе живёт. А кто из деревенских, может, и меня обвинял…
Полосатый кот запрыгнул на лавку к Карлу, нагло и просительно боднул лбом. Карл осторожно погладил его, и зверь с удовольствием подставил уши под ладонь.
Старший чихнул в сгиб локтя и посмотрел на Мавру.
— А я? Что теперь со мной?
Мавра улыбнулся, начал разливать по кружками чай с запахом липеньской ночи.
— А ты, видать, любим богами. Или кем-то ещё.
Карл растерянно моргнул.
— Так я…
Мавра развёл руками:
— Человек не в силах спасти оборотня — это всё, что я знаю. Дальше думай сам.
В сенях тихо стукнула дверь. Вошедший очень старался не привлекать к себе внимания, но ступени лестницы предательски заскрипели под лёгкими шагами.
— Ясно, — вздохнул Эдаро.
— У меня поветь тёплая, — успокоительно заверил Мавра. — Сена там вдосталь, Кута нынче ночевал и не замёрз.
— Она ела? — спросил Кот, и я призвал всех богов, чтобы помогли мне не улыбнуться. Как это только уживается в нём: обида со злостью и тревога о том, сыта ли Алиса?
— Пирог взяла, — уклончиво ответил Мавра, а Карл поднялся с лавки:
— Мне надо…
Я тронул его за локоть:
— Не надо.
Конечно, зря. Он обернулся, и я понял, что сегодня непременно схлопочу за привычку лезть куда не просили.
— Для начала — ты и правда пахнешь псиной, — выдохнул я. — Нелегко беседовать с человеком, возле которого чувствуешь себя, как в собачьей конуре.
Старший посмотрел внимательно и долго, но всё же отыскал силы на печальную усмешку:
— А потом разберёмся?
— А потом разберёмся, — пообещал я.
…Когда мы вернулись из бани — куда более благодушные и уравновешенные, чем прежде, — в доме было тепло и сумрачно. На столе трепетала свеча и стоял высокий пузатый кувшин. Хозяин вытирал вымытые миски и кружки; зелёный огонёк, о котором я уже успел позабыть, висел над его плечом. В углу кот шумно лакал из плошки.
Мавра аккуратно составил посуду на полку и повесил полотенчико к печи.
— В баньку спать пойду, там тепло, — сказал он и, прежде чем мы возразим, уточнил: — Тамошние лавки любому из вас будут коротки, а мне придутся впору. А тут уж сами размещайтесь. Надумаете — можете выпить, — Мавра кивнул на кувшин.
— Что это? — мрачно спросил Карл.
— Берёзовый сок.
— Да? — усомнился я, вынув деревянную пробку и принюхиваясь. На глазах немедленно выступили слёзы.
— Был, — признал Мавра. — По весне.
— От этого можно умереть, — предположил Эдаро.
— От этого можно дышать легче и спать спокойнее, — усмехнулся Мавра.
Ловко скользнул ногами в белые валенки и накинул тулупчик:
— После прибраться не забудьте. Доброй ночи.
Зелёный огонёк и полосатый кот ускользнули следом за хозяином. Тогда-то я и вспомнил, что ни одного северянина не загонишь в баню после заката — говорят, будто ночью туда могут заглянуть те, с кем лучше не встречаться.
Мы остались в тёплом полумраке, но вешать светляк никто не торопился: темнота, скрадывающая выражения лиц, всем казалась удобной. Эдаро деловито разливал по кружкам содержимое кувшина; запах быстро выветрился и теперь не бил в нос.
— Надо проверить на ком-нибудь одном, — предложил я, потому что тайле молчали.
— Приму риск на себя, — Эдаро поболтал брагу в кружке и осторожно отпил.
Поразмыслил и подлил ещё:
— Не распробовал, но, кажется, гадость страшная.
— Ага, мы так и поняли, — хмыкнул я, отбирая кувшин.
Вкус у напитка был странный, ни на что не похожий — островато-кислый и одновременно сладковатый, наводящий на мысли о весенней ночи в молодой роще.
— Правда берёзовый сок? — удивился Карл.
— Не знаю, — Кот пожал плечами. — И не уверен, что хочу выяснять.
В голову брага ударила с двух глотков, и я аккуратно отставил кружку — мне бы не пьянеть.
— Завтра утром не встанем, — задумчиво протянул Карл.
— Не исключено, — согласился Кот. — А ещё есть?
— Вроде да, — Эдаро поглядел на полку.
Я подносил кружку к губам, но не пил, однако следя за тем, чтобы пили тайле. Огонёк свечи горел ровно, освещая нас едва-едва; чтобы полностью оказаться в тени, достаточно было чуть отклониться от стола, чем воспользовались все, кроме Эдаро — он один остался сидеть, подперев щёку ладонью.
Мы пили, пока далеко в лесу не завыл волк — печально и страшно. Карл вздрогнул, глаза блеснули в полумраке.
— Ты чего?
— Ощутил потребность ответить, — невесело усмехнулся Старший, и я так и не разобрал, шутит он или нет.
Волчья песнь смолкла, где-то за бревенчатыми стенами дома порыв ветра качнул берёзы, и до нас донёсся деревянный перестук подвесок. Ну, или мне хотелось думать, что дело именно в ветре.
— Зачем Мавре это? — Эдаро распрямился, прислушиваясь.
— Выясни у него, — откликнулся Кот.
— Обереги, — сказал Карл. — Не пускают незваных гостей.
Мы выжидательно молчали, но он не собирался продолжать. Однако Эдаро не любил неясностей:
— А он… Точно просто знахарь?
— Выбери ответ, который тебе больше понравится.
Кувшин пустел, и медленная мрачная ночь тянулась мимо, не похожая на прочие подобные: всё-таки обычно мы пили, чтобы заговорить о том, для чего трудно найти слова. Берёзовая брага здорово туманила голову и должна была развязывать языки, но, видно, только не теперь.
В кувшине осталось меньше половины, когда Эдаро не выдержал. Посмотрел на Кота и начал:
— А ты не хотел меня спросить?
Кот не уточнил — и так яснее некуда. Огонёк свечи затрепетал от его выдоха.
— Не о чем теперь рассуждать.
Эдаро сердито цокнул языком, но я помешал ему заговорить:
— Не о чем, так не о чем.
Предугадать Карла оказалось сложнее — видимо, что-то в нём переменилось, и он посчитал нужным вмешаться.
— Я, кажется, сожрал твоё печенье.
И мне оставалось только удивляться, как можно пятью словами ухудшить то, что и без того было плохо.
— Ты сожрал что? — Кот приподнял брови, а я толкнул Карла коленом, но движение не укрылось от Кота. Он чуть наклонился вперёд, к столу, и глаза приобрели хрустальную прозрачность, от которой хотелось укутаться потеплее.
— Инарское печенье, — пробормотал Старший. — Мятое в кашу, но это было оно. Сомневаюсь, что Алиса нарочно носила его в кармане, чтобы оборотня кормить. Она, конечно… с чудинкой, но не настолько.
Кот медленно кивнул, его лицо потяжелело и обрело неподвижность каменного изваяния.
— Ясно.
Карл догадывался, что сказал не то, и, чтобы не усугубить, теперь решил пойти напрямик:
— Похоже, мы друг друга не поняли.
— Недопонимание, безусловно, имело место. Но не у нас с тобой, — Кот покривил губы в мрачной усмешке и пояснил: — Девушки обычно дарят это печенье подружкам. Ну, или друзьям. Словом, в проявление сестринских чувств. Странно только, что не Дракону — я думал, он у нас ближайшая подружка.
Карл озадаченно покосился на меня: «Это ему вот настолько худо?». Я утвердительно дёрнул подбородком: «Вот настолько».
— По-моему, ты сделал неправильные выводы, — осторожно заметил Эдаро.
— По-твоему, — уточнил Кот. — Но, согласись, было бы глупо в этом вопросе полагаться на тебя. Когда же я спросил саму Алису, её ответ прозвучал весьма определённо.
— Правда? — не утерпел Эдаро. — Вот прямо-таки сказала «нет»?
— Это тот самый случай, когда всё, что не «да» означает «нет».
И, прежде чем Эдаро открыл рот, чтобы окончательно вывести Кота из себя, я больно наступил ему на ногу. Эдаро тихо зарычал, а я подлил браги в Котову кружку.
— А ты всерьёз веришь, будто мы не замечаем? — вдруг усмехнулся Карл.
— Попытаться стоило, — я выбрал самую безобидную из своих улыбок.
— Сейчас скажешь, что надо баиньки, а завтра всё станет лучше?
— Оно не станет хуже. По крайней мере, если вы останетесь здесь.
— А ты?
— А мне надо поразмыслить.
— Вот как? — делано удивился Карл. — Какая там присказка о редкостях? Что у Лиса хвост отпал?
— Отрос, — поправил я. — Чем больше хвостов, тем ближе возвращение Создателя.
Карл задумчиво выпятил нижнюю губу.
— Не надейся, — хмыкнул я. — Гибель мира никому из нас не поможет.
— Проваливай уже.
Алиса
Тиккен-кровельщик попал к незримым случайно: в густых осенних сумерках не разглядел золотую хвою на лиственницах. Дело было на Нурмалинн, и весёлый народ праздновал на свой лад — не тихо, у свечи и печи, а буйно, с реками пьяного верескового мёда. В честь праздника весёлые соседи не стали мучить или запугивать Тиккена и с лёгкостью согласились отпустить его, а условие поставили проще некуда: Тиккен не должен думать о тех, кого встретил, и тогда ему откроется дорога из золотой рощи.
Но Тиккен не справился: не сумел отодвинуть увиденное и потому раз за разом возвращался к одной и той же лиственнице, пока через два дня его не нашли дровосеки — истощённого и обезумевшего.
А я бы справилась. Никогда прежде моя голова не была так пуста.
Я шагала по лесной тропинке и держала за руку маленького Куту. Глядя по сторонам, он сыпал бесконечными вопросами, и я отвечала, отчего заяц белый, белка быстрая, а снег холодный, и совсем не думала об ином.
Я слушала, как ахают над рассказом Мавры деревенские, и как постепенно набирают громкость голоса: «А я говорил! По Эсте сразу видать было!», и не допускала до себя прочих мыслей.
Я вынимала из сумок одежду — серую, синюю и зелёную рубашки — и не думала. Провела пальцами по красно-жёлтой вышивке на чёрной и положила её к остальным.
Я смотрела на белый искрящийся снег, голубое небо над пригорком, воробьёв под стрехами домов, бархатную морду лошади Красы, румяных детей с салазками, толстого кота, улепётывающего от лохматого пса, и считала шаги и вдохи.
Но в роще среди птичьих голосов Мавра сказал мне: «Ты всё решила ещё ночью, когда привела его из Темноты. А уж если решила, то нечего жалеть и оглядываться. Не казни теперь ни себя, ни парня». Нахмурился строго и зашагал к дому. Высокие белые валенки оставляли удивительно неглубокий след в рыхлом снегу.
Но и после я не думала: возилась с лошадью, таскала дрова в баню, жевала холодный пирог, запивала ледяной водой и всё шарила глазами вокруг себя: узор на половичках, пляска огня в печи, раздвоенная берёза на берегу, заснеженные мостки, покосившаяся поленница…
Но теперь надо мной нависала ночь, и смотреть стало не на что. Я улеглась в сено и постаралась не быть, но снизу доносились голоса. Даже не различая слов, я могла догадаться о выражении лица — и уже давно. Давным-давно, почти две луны — аж целых и всего лишь. И это знание было невыносимо, нестерпимо — до глухого воя и кровоточащих лунок от ногтей на саднящих ладонях.
Мне хотелось спуститься по скрипучей лесенке и, зажмурившись, ткнуться в Котово плечо. Ощутить Драконову ладонь на макушке — «всё будет хорошо». Спрятаться в тепле — в том тепле, которого не дадут ни тяжёлое одеяло, ни жарко натопленная печь. Сказать Карлу: «Разве ты мог поступить иначе?»
Мне хотелось проклясть их, всех четверых, и чтобы штирр уволок в Топи немедленно.
Мне хотелось разрыдаться.
Мне хотелось заснуть и не просыпаться никогда.
Я разваливалась от острой ненависти к себе, простившей непростительное. Гладила тёплый металл браслета и вспоминала Алесарда и Анджея, Юргена и Хейно, Фарию и Ойрэ, Таро и Ютку, Йорика и его родителей и всю нашу даргойскую жизнь — хорошую и уютную. Я была счастливая и беззаботная, и мне казалось, что так будет всегда. Я радовалась дядиной улыбке и тому, как его борода чуть колола мою макушку, когда он обнимал меня, любила засыпать дождливым вечером возле тёплого Анджеева бока, обожала Юргеновы сказки и искренне верила в них — в тех сказках мудрые герои всегда поступали правильно и всякое зло неизменно бывало отомщено.
А кто же зло теперь, сейчас? И что я сказала бы Алесарду, если бы он вдруг предстал передо мной, как бывает в страшных нурмалиннских легендах? «Этот человек забрал твою жизнь, а я не могу желать ему беды и смерти, и я протянула ему руку, хотя его руки в твоей крови. И как же мне жить дальше, распавшись надвое: на ту, которая знает, как поступить правильно, и на ту, которая нипочём не найдёт в себе сил на это?»
Я предавала их, моих домашних, любимых и всегда бывших, не когда вступалась за Охотников перед незримыми или нежитью, а когда позволяла Эдаро запоминать Алесардовы песни, рассказывала Дракону истории о севере и вышивала гусей на Карловой рубашке — мне хотелось немножко подразнить его. И ещё мне хотелось, чтобы красно-жёлтая вышивка, пускай неровная и нелепая, правда уберегла Старшего от беды.
А про Кота думать и вовсе нельзя. Стоит только допустить мысль, что он знал — а Охотники, кажется, знали друг о друге всё и всегда, — и мне, пожалуй, придётся слезть по шаткой лесенке и отправиться к водопаду: туда, где шумит и пенится, срываясь с высоты, не сдавшаяся морозу река. Там кружат ледяные водовороты, тянущие в чёрную глубину, но они ничем не страшнее тех, которые скручиваются во мне из памяти, любви и вины.
…Я даже не испугалась, когда кто-то обхватил меня и извлёк из тёмного угла — наверное, рассчитывала на чудовище, после встречи с которым станет нечего решать.
— Раз уж мы прячемся на чердаке, то давай хотя бы там, где потеплее, — Дракон аккуратно переместил меня к печной трубе.
Задел спиной подвешенные под крышей веники, и на нас посыпались сухие берёзовые листья. В бледненьком мерцании светляка я разглядела, что Дракон вроде улыбается, но глаза оставались серьёзными — я прежде и не видела у него таких: ни настороженности, ни внимательности, одна печаль.
Я не отвечала, и Дракон перестал улыбаться. Ходить вокруг да около тоже раздумал, сказал напрямик:
— Оно страшное очень, Алиса.
— Мне не страшно.
— Тебе больно. А страшно от этого мне.
Я не ответила. И правда болело — сильнее, чем ободранные ладони, рассечённое ухо и ушибленный локоть, вместе взятые.
Я зарылась в ворох берёзовой листвы, отвернулась от светляка и натянула одеяло до ушей. Хотелось, чтобы Дракон ушёл, но он тоже улёгся: головой ко мне, ногами к лесенке, и едва ли сумел распрямить колени.
— Я не уйду, потому что внизу вчетвером тесно.
Помолчал — вдох, выдох, вдох, — и прибавил:
— И потому что не могу оставить тебя с… этим.
Макушкой я ощущала его тепло, и от этого чувства, знакомого и полузабытого, меня знобило. Когда-то давно — и, кажется, в какой-то другой жизни — мы с Анджеем точно так же лежали в колючем сене и смотрели, как в прорехах кровли Хейнова двора мерцает созвездие Росомахи.
Но я уже не помнила, о чём мы говорили.
Светляк погас, и мы очутились в кромешном мраке — ни лучика света. Мне казалось, что я не то падаю в этот мрак, не то плыву в нём, а Дракон вдруг сказал:
— В детстве я здорово боялся темноты. Неясно, почему. Ну, то есть, наверное, все дети её боятся, однако в Гильдии от подобных глупостей отучают очень быстро… Но не меня. Мне уж восемь стукнуло, а я не мог без света, хоть мы тогда и жили в огромных общих спальнях, где всегда полно народу. Это здорово мешало — не только в том смысле, что надо мной потешались все кому не лень, но и во всём остальном: трудно, знаешь, жить со страхом темноты, когда светляки недоступны.
Он зашуршал, укрываясь курткой, и продолжил:
— Карла эта причуда выводила из себя. Он вообще почти сразу начал указывать и распоряжаться, и это мне не понравилось, хоть я и был весьма покладистый. Но возмутился всего раз — не при Карле, разумеется. Эдаро на это ответил коротко: «А ты заметил, что Мертен от тебя отвязался? Уже луну не слыхать». Я, конечно, не заметил. Но, поразмыслив, понял, что от меня и правда отстали все, кто прежде проходу не давал. Они не то что больше не лезли, а даже ка будто стороной обходили, лишь бы не задеть ненароком. Зато Карл всюду таскал меня за собой: «Идём туда, жди здесь». — Я по голосу услышала, что Дракон усмехается в темноте. — К Ульму тоже он привёл, и, помнится, я здорово удивился, до чего же этот взрослый… другой. А Ульм посмотрел на меня и тихо-тихо посоветовал: «Обнаружишь в себе отличное от прочих — Наставникам не рассказывай». И больше о таком не заговаривал. Я тогда не то чтобы внял совету — и без него при Наставниках и Мастерах мало что не прикидывался немым, — и вскоре позабыл. А теперь вот знаю, что именно из-за дара Ульм велел Карлу выбирать меня в тайле, но не понимаю, как он его разглядел.
В дальнем углу пищали мыши и что-то скрипело на крыше — словно тяжкие шаги. Далеко в лесу снова завели свою лунную песнь волки.
— Ну, впрочем, история не о том, — Дракон чуть подвинулся, упёршись головой в мою макушку. — Как-то раз Карл попросил дождаться его у библиотеки. Ну, как «попросил»... Ты знаешь, как иногда звучат его просьбы. Вот и я пришёл куда сказано и стоял там долго-долго. Заканчивался рюен, быстро темнело. Затем и вовсе миновало время отбоя, а я мало того что не находился в своей постели, так ещё и торчал в кромешно тёмном коридоре. Когда я поднялся в библиотеку, дверь оказалась заперта. Помню, я даже позволил себе покричать и поругаться вслух. Затем сообразил, что мне теперь в одиночку идти в жилое крыло и едва не разрыдался. Сейчас звучит скорее смешно, чем страшно, но Гильдия в Мирре занимает целый квартал — его зовут Серым. Библиотека стоит на одном краю, а младшие ученики живут на другом.
Где-то разразилась плачем-хохотом ночная птица, и от этого звука, скребущего позвоночник, даже волки смолкли. Дракон не обратил внимания.
— …И вот я шёл, и темень стояла ещё хуже, чем сейчас. Вдобавок начал накрапывать дождь, и в его шорохе мне всё мерещились шаги. Я позвал Карла — отчаянно хотелось, чтобы это был он, а не что другое, — и никогда больше мой голос не звучал так пискляво. Потом я побежал, свернул не туда, врезался в гору пустых ящиков, зацепился капюшоном... Почудилось, что кто-то схватил меня, я заорал уже не таясь, навернулся в какую-то лужу, ободрал ладони, снова побежал… Словом, самый длинный путь в моей жизни. Казалось, я половину города одолел — даже поверилось, что каким-то образом вышел за гильдейские стены. А когда я доволокся до спальни, мокрый больше от ужаса, чем от дождя, Карл уже был там — преспокойно спал в своей постели. Но я до того вымотался, что ничего ему не сказал.
Дракон сдул невидимую мне соломинку и признал:
— Да, я был очень несообразительный. Догадался, лишь когда Эдаро упомянул, что в ту ночь Карл явился перед самым моим приходом — влез в окно, весь промокший, и нырнул под одеяло прямо в одежде. Отчего-то я разозлился ещё сильнее — за то, что Карл посмел разбираться с моими страхами без моего ведома. Думал, больше никогда с ним не заговорю и из кожи вон вылезу, только бы не загреметь в его четвёрку. Однако надолго моей обиды не хватило: я вывихнул ногу и целую седмицу ночевал в лазарете — один в кромешной гулкой темноте. Но она не мешала мне спать.
Я не шевелилась, зажмурившись до алых вспышек. Лежавший в груди холодный камень постепенно поднимался к горлу, а Дракон продолжал рассказывать, словно самому себе:
— Прошло много лет и много всякого случилось, мы стали совсем взрослые, и друг друга уже знали так, что порой страшно делалось. Потому неладное с Эдаро заметили сразу. Он здорово переменился, пропадал невесть где и не собирался объясняться, а мне на глаза вовсе не показывался — однажды даже по-глупому спрятался под кровать. От меня — под кровать, представляешь?
Дракон шумно вздохнул, закинул руки за голову, задев моё плечо.
— Карл отыскал его в одной из курилен Весёлого квартала — туда торговцы с востока привозили... всякое. Рассердить Старшего всегда было несложно — поводов хоть отбавляй, — но таким злым я не видел его ни до ни после. Хотя, пожалуй, после всё-таки видел... Но тогда он приволок Эдаро за шиворот и с разбитой губой, а наутро заставил наняться на Скорбный двор — ровно тот, где оказывались бедолаги, неудачно посетившие Весёлый квартал. Разумеется, и завсегдатаи курилен тоже — у них после смерти весьма своеобразное выражение лица: словно блаженство перешло в ужас и… Ладно, это тебе ни к чему. Но, поверь, там кто угодно впечатлился бы — даже мы, хоть к тому времени уже навидались мертвецов. Эдаро хватило приблизительно на луну, а потом он начал орать во сне. Вскакивал посреди ночи и не ложился, пока не начинало светлеть, а затем поднимался и шёл на Скорбный двор — время собирать трупы после ночи. Я всерьёз забеспокоился, что ещё немного и Эдаро спятит, но тут нас призвали в Гильдию и отправили на очередной улам.
Дракон помолчал, а когда снова заговорил, что-то в его голосе переменилось.
— Порога курилен Эдаро больше не переступал. Да и вообще стал осмотрительнее — насколько это слово к нему применимо. С Карлом он не разговаривал седмицы две, не меньше, но затем понял, что Старший его же и защищал. Просто подходы у Карла… такие. И сам Карл такой. И рассказываю я это только за тем, чтобы ты не сомневалась: последнее на свете, чего он хотел — сделать тебе больно. Да, поначалу он не желал ехать в Церах, и кое-какие твои черты и поступки его сердят, но теперь, после всего, Карл тебя… очень к тебе привязан. Но он никогда об этом не скажет. Просить прощения тоже не будет, поскольку уверен, что это непростительно — то, о чём вы оба думаете.
Я лежала, съёжившись так, что рёбра заболели, и стискивала кулаки до саднящей боли. Дракон либо действительно не знал, о чём речь, либо прикидывался, но в таком случае он был бы совсем чудовищем, которому в человечьем обличье ходить не положено.
Но чудовища не кладут тёплой руки на лоб — так легко и успокоительно. Не садятся рядом, не укрывают своей курткой от тоски и озноба, не шепчут вопросительно и сочувственно:
— Алиса?
Следовало просто спросить, знал ли он. Но я представила, как Дракон ответит «нет», и тогда… Как тогда ему быть? Как нам быть?
Я со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы и хрипло попросила:
— Расскажи ещё.
Дракон чуть слышно выдохнул.
— О чём?
— О себе. О вас.
Он снова вздохнул и осторожно погладил меня по волосам.
— Хорошо. Ты, главное, слушай.
И как я минувшей ночью рассказывала Карлу о вымышленных людях, чтобы не пустить к нему Темноту, так теперь Дракон рассказывал о себе и друзьях — живых и осязаемых — чтобы отогнать темноту мою собственную. И я слушала, ощущала милосердное тепло его присутствия и думала, что в одном Дракон ошибается: советуя Карлу выбрать его, Ульм подразумевал вовсе не умение слышать.
Он просто сразу понял, что с Драконом никогда не будет темно.
Карл
Вопреки ожиданиям, голова наутро не болела. Я даже огорчился — надеялся, будет достаточно паршиво, чтобы думать только о холодной воде и исидорских ягодах и не думать о прочем.
Кот спал на лавке, Эдаро — на полу в горе плащей и покрывал, а с кухни доносилось чуть слышное пение-бормотание. Я сбросил одеяло на Эдаро — он и не шевельнулся, — заглянул за перегородку и увидел Мавру, хозяйничавшего у печи. Больше никого не было, и это значило, что сейчас всё-таки придётся пойти наверх.
— Доброе утро, — поприветствовал Мавра. Жидкое тесто падало на большую сковороду и растекалась ровными кружками — ни одной капли мимо. — Как самочувствие? Похоже на человеческое?
— Более чем, — усмехнулся я. Сел на лавку, посмотрел на знахаря.
Он пихнул сковороду в печь и приподнял крышку на полосатом горшке — запахло гречневой кашей. Всё так же напевая себе под нос, снял чистое полотенце, укрывавшее хлеб, положил на стол варёные яйца, легко вскочил на лавку, дотянулся до полки, поставил на неё ненужную миску, а взамен снял короб с сушёными ягодами… Он был очень ловкий и лёгкий — совсем не по-стариковски. Или даже не вполне по-людски.
В памяти плавали обрывки воспоминаний о позапрошлой ночи, и я, прислушавшись — тайле точно спали, — решился спросить:
— Мавра, а ты кто?
Вопрос был из тех, на которые можно ответить: «Знахарь — вчера ведь сказал». Но Мавра ответил другое:
— Теперь человек.
Без «теперь» я, наверное, не догадался бы, хотя глаза у него были светло-карие, цвета старого золота и знакомо огнистые — будто янтарь на солнце. У совсем нелюдей они жёлтые, но, видимо, ко времени, когда это замечаешь, всегда становится слишком поздно.
— А что, можно выбирать?
— Нужно.
— И как это происходит?
— Не «как», а «когда». Остальное неважно.
Я подавил вздох. Нет, всё-таки никто из их народа прямо не отвечает – даже полукровки. Тем более удивительна Алисина искренность.
...Алиса. Каково ей теперь будет со мной разговаривать?
Мавра обернулся, отложил деревянную ложку.
— Я рад бы объяснить, да не могу — такие правила. Обычно объяснениями занимаются родственники.
— Родственник умер.
Как же, умер... Убили его. Я убил.
Мавра нахмурился моей недогадливости.
— Эти родственники умирают крайне редко. Не один, так другой, но всегда есть.
А, вот как... Но где тогда штирр носит Юргена?
Мавра взялся за нож, начал нарезать хлеб крупными ломтями и аккуратно укладывать на деревянное блюдо. Получалось это у него легко и ловко, чего нельзя было сказать об Алисе — уже дважды порезалась бы. То есть настанет день, когда она перестанет быть ходячим несчастьем?
Я споткнулся об эту мысль и покривился. Любое из слов, которые я прежде применял к Алисе, теперь ничего не описывало — разве что напоминало, какой же я болван.
— Хотя бы скажи, что делать, пока родственника не видать, — попросил я.
Мавра странно шевельнул плечами — то ли пожал ими, то ли вознамерился взлететь.
— Помалкивать. И не вмешиваться. Даже если очень захочется — это всегда к худу. — И пока я не спросил ещё, прибавил: — Друзья твои стирку затеяли. У реки.
Я понял, что мне сказали достаточно, и разговор окончен. Влез в Котову одежду, заодно лишая его возможности отправиться следом, и вышел на двор. Острый морозец немедленно пробрался под незастёгнутую куртку, но я даже обрадовался этому ощущению: хороший холод — обыкновенный, правильный.
…Эта река совсем не походила на ту спящую, где мы очутились ночью. Теперь воду было слышно издалека: она шумела на водопаде выше по течению и рокотала на гладких коричневых валунах, рассыпанных между пологими каменистыми берегами.
Широкая натоптанная тропа вывела меня к излучине, окаймлённой молодым ельником. Здесь вода чуть замедлялась и по краям покрывалась бугристой ледяной коркой, блестевшей под розовыми рассветными лучами.
Дракон, легко и рискованно переступая по обындевелым камням до открытой воды, полоскал разноцветные дорожки длиной в собственный рост. Мыльная пена весело убегала вниз по течению.
Алиса сидела неподалёку, с ногами забравшись на ствол давным-давно упавшей лиственницы, и сосредоточенно перебирала какие-то веточки и куски коры.
Я не видел её всего день, но старше она стала не на один год.
Дракон обернулся на мои шаги, и я сразу понял, что Алиса ничего ему не рассказала.
Ещё я понял, что минувшую ночь он потратил на то, чтобы вступиться за меня перед ней — даже не разбираясь, что случилось.
И следом подумал, что бы я без Дракона делал — и сейчас, и вообще.
— Когда Мавра упомянул стирку, я решил, что речь идёт о нашей одежде.
От звука моего голоса Алиса вздрогнула, но головы не подняла.
— Так оно и было, — зевнул Дракон, покрасневшими руками вынимая из тряпичной горы очередной половник. — Сперва мы стирали собственные вещи, но потом Мавра намекнул, что раз уж взялись за это, то почему бы заодно не постирать и дорожки. А их, по-моему, не меньше двух десятков.
— Он, кстати, тебя зовёт, — сказал я.
Если бы Дракон ответил: «Сейчас закончу и пойду», я бы знал, что мне лучше уйти. Но он улыбнулся:
— Я свою половину выполнил, с остальным разбирайся сам.
И речь шла как будто не о половиках.
Подошёл вплотную, сунул мне в руки ком сырой ткани и тихо прибавил:
— Кораблик делает. Очень ей это важно, уж не знаю, зачем.
Зато я знал. Смотрел на беспокойную воду и вспоминал не то услышанное, не то вычитанное северянское верование: реки, что не замерзают зимой, текут за границу смертного мира. И что-то там было о корабликах из рябины и бересты: вроде если не потонет, а уплывёт за поворот, это будет значить, что ушедшие простили оставшегося.
Но «прощают» редко: спокойные реки зимой спят, а подобные этой ломают в щепу всё, что в них попадает.
Алису, которая простила меня, но никак не простит себя за это, тоже изломает.
Дракон исчез, и если бы Алиса пошла следом, я не посмел бы её останавливать. Но она осталась на месте — разом печальная, какими могут быть только взрослые, и растерянная, как дети, не умеющие справиться с горем.
Я подошёл ближе и застыл.
Я умел защититься от ударного заклятия, снять морок, определить яд и вылечить рану. Я мог уцелеть в бою с превосходящим числом противников, стать невидимым на безлюдной улице и заставить собеседника рассказать то, чего он рассказывать не хочет. Я отчётливо представлял, как одолеть лаярре, нежить, вооружённого человека и хищного зверя.
Но совсем не понимал, как поступить теперь, потому что нельзя было ничего исправить, а у слов не осталось ни смысла, ни веса.
Просто стоял и наблюдал, как Алисины пальцы обматывают белой нитью рябиновые веточки — одинаковым движением, круг за кругом, уже очевидно избыточно. На ладонях темнели глубокие ссадины.
— Давай помогу?
Наверное, никто и никогда не произносил ничего глупее, но молчание казалось настолько нестерпимым, что нелепое предложение вырвалось само собой.
— А ты умеешь делать кораблики? — уточнила Алиса, и в её голосе не звучало ничего, кроме искреннего беспокойства о надёжности судёнышка.
— Есть некоторый опыт.
Опыту лет пятнадцать, и миррские ручьи не идут ни в какое сравнение с северной рекой, но я обязан попытаться.
Алиса доверила мне нитки, веточки и кусочек бересты, и я честно взялся ладить из них хоть сколько-то крепкий кораблик, поглядывая на реку. За острым каменистым выступом она резко поворачивала — там кораблик исчезнет из виду. Если отпускать вон с тех камней, то не так уж далеко — дотянусь. Кораблик лёгкий, щитовые плетения его запросто выдержат; вопрос только в их числе и быстроте замены. А то, может, сразу сферу построить? Но будет заметно, что судёнышко болтается в воздухе — Алиса непременно догадается.
Истратив все нитки и для верности обмотав веточки берестой, я вручил кораблик Алисе. Честно сказать, получился скорее плот, но обычаю это, кажется, не противоречило.
— Идём вон туда, — я первым ступил на обледенелый камень. Перешагнул на следующий и ещё один, обернулся и протянул руку Алисе.
Она медлила, прижимая к груди кораблик и не глядя на меня.
Под рёбрами заворочалась ледяная тяжесть, и когда я заговорил, мой голос мне не принадлежал:
— Осторожнее. Не поскользнись.
Алиса подняла на меня глаза, и было в ней что-то разом от домашнего зверя и дремучего леса.
— Но ты же подхватишь, если что.
Прозвучало не как вопрос. И как будто не о воде и реке.
— Обязательно, — пообещал я и усмехнулся: — Но всё же давай сейчас обойдёмся без этого.
Она перепрыгнула с камня на камень и ухватилась за мою ладонь, давая мне возможность больше ничего не говорить.
Добравшись до середины реки, мы остановились на валуне с плоской макушкой — здесь можно было стоять, не рискуя упасть. Алиса переминалась с ноги на ногу — понимала, что в таком течении всё развалится, но надеялась на чудо, и мне отчаянно требовалось это чудо совершить.
Она бережно опустила кораблик на волны, и я осторожно коснулся рябиновой мачты — повернуть в нужном направлении и заодно повесить плетение. Кораблик накренился, выровнялся, подпрыгнул и понёсся, подхваченный стремительным потоком. Я прикипел к нему взглядом, выгибая плетения полукругом и предугадывая опасные места: тут острый камень, там расщелина, здесь порог… А до поворота ещё так далеко!
Алиса тоже смотрела, не отрываясь. Я аккуратно придерживал её за капюшон, чтобы не съехала ненароком в воду. Следить за выражением на её лице мне было некогда, я боялся отвлечься от кораблика хоть на миг — он бы непременно перевернулся и больше не всплыл. Миновал шесть камней, прежде чем заметил, что Алиса уже не смотрит на кораблик, а смотрит на меня.
— Ты колдуешь, что ли?!
Я отрицательно качнул головой и подставил очередной щит — они, благо, требовали скорее точности, нежели силы, — но Алиса дёрнула меня за рукав:
— Да как ты…
Задохнулась и поглядела яростно, но не смогла продолжить. Слёзы крупными горошинами покатились из глаз, она отвернулась и зажала рот ладонью, подавляя всхлипы.
— Да заче-е-м...
Алиса попятилась и чуть не съехала с камня, но я успел ухватить, обнял локтем за шею и привалил к себе. Она жалобно зарычала, унимая рвушийся наружу вой, и зло ткнула меня кулаком в живот, но заметила под расстёгнутой курткой неправильно зелёную, Драконову, рубашку и мгновенно сдалась. Обхватила меня, словно дерево, и расплакалась тихо и горько: об Алесарде, о себе и обо мне.
Враз намокшая рубашка липла к коже, горячие слёзы словно топили во мне какую-то дыру, и я отстранённо удивлялся этому ощущению, хотя следовало отыскать слова и объяснить, что Алиса ни в чём не виновата и быть виновата не может: не давали ей выбора ни боги, ни люди, а более всего — я сам. Прибавить, что я не встречал никого смелее и отчаяннее и что теперь я должен ей и буду должен всегда. Пообещать, что всё непременно наладится и станет как надо... Но вместо этого я произнёс слова, на которые у меня не было права:
— Я не мог поступить иначе.
Алиса не допустила и мига тишины. Ответила сразу и так, что мне поверилось:
— Я знаю.
Река текла в посмертие.
Кораблика не было видно.
Конец второй части
Часть третья. От Инара до Равена
Любая сказка — она всегда о любви,
даже если кажется, что о смерти.
(Лемерт, 2012)
Глава 37. Танова
Константин
В Инар северяне праздновали первые проблески весны и надежду. После Инара минула седмица, и не осталось ни надежды, ни весны — только войлочное небо, затяжные снегопады и нескончаемая зима. Синицы на рассвете не звенели, а мне не хотелось просыпаться по утрам.
Альфхёльм закончился, дорога влилась в Айнский тракт и потянулась Озёрным краем: высокие холмы, холмы пониже и совсем пологие пригорки. В другое время между ними блестели бы озерца и вились реки, но сейчас всю водную синь скрывала опостылевшая снежная белизна.
Земли на севере мало кто посчитал бы наградой, и пограничные камни, отмечающие шляхетские владения, встречались в Альфхёльме не так уж часто. Здесь же, в обжитом краю и вблизи тракта, одна вотчина всегда переходило в другую, застава следовала за заставой.
На тракте, который и на ночь почти не засыпал, было многолюдно до утомительности; место для ночлега находилось не каждый вечер, и обычно свободный угол доставался Алисе. Столбов в орсагах теперь насчитывалось по десять и пятнадцать, а на придорожных алтарях — всего по пять. Поминая Альфхёльм, озёрцы обводили перед собой обережный круг и бормотали «Заступитесь боги». Их говор, медленный и тягучий, совсем не походивший на журчание северянских голосов, резал слух. Обращение «пан» казалось странным; вопросов на постоялых дворах задавали втрое больше, и мосты стали сплошь каменными, а проезд по ним — платным. Круглые печи в залах таверн были невелики, но облеплены коричневыми и зелёными изразцами; дома не украшали резьбой, но зато кровли обкладывали черепицей даже в деревнях, а во всяком дворе непременно сажали яблоню…
Словом, я размышлял о чём угодно, только бы не об Алисе, и это было труднее, чем все драки и колдовство, вместе взятые.
Дракон заявил, что скоро ко мне соберётся вся окрестная нежить из чующих страдания. Я ответил, что на его кровь сбегутся быстрее, и Младший с тяжёлым вздохом закатил глаза. Карл, заставший этот разговор, усмехался разом участливо и осуждающе. На все вопросы об Инаре он отмалчивался, но над Алисой теперь не подшучивал и в мелочах. А что происходило с ней, не брался объяснять даже Дракон, и от этого я вдруг начинал чувствовать себя виноватым, злился, ощущал растерянность, впадал в тоску, как-то снова добирался до злости — и круг замыкался.
Дни сменяли друг друга, похожие, как некрасивые и недобрые близнецы. Церах приближался, и когда я не гадал, почему все лошади, встреченные нами в Озёрном крае, рыжи, то думал о будущем. Мы ещё не миновали ни ритуала в Обители, ни возвращения в Гильдию, а я пытался представить, каким станет мой мир после. Как ни крути, в нём обнаруживалась огромная дыра.
…В один из снежных тёмных вечеров, когда о весне уже ничто не напоминало, мы заехали на постоялый двор под городскими стенами. Ухоженные лошади других путешественников тихо фыркали в стойлах, а конюх в дальнем углу, повалившись в сено и укрывшись овчиной, храпел-рычал и не шевельнулся даже от тычка под рёбра.
— Рановато он нализался, — вздохнул Дракон. — Хоть бы ночи дождался, а…
— Управлюсь, — я отмахнулся. — Лучше проверьте, трезв ли хозяин.
Младший посмотрел пристально: знал, что я готов возиться с лошадьми хоть целого обоза, лишь бы не сидеть за столом под взглядами людей, ближе которых у меня вроде как не было. Но он хотя бы смолчал, а вот Карл предложил:
— Я помогу.
— Да где ж это видано, чтобы Старший сам за работу брался?
— Захотелось чудес.
И в самом деле остался. Скинул полушубок, который ему дали в Излуках на замену изодранной куртке, и зазвенел сбруей на Вербе. Я неторопливо снимал уздечки и сёдла; лошади фыркали в тёплом полумраке, тихо переступали копытами и тянулись ко мне подвижными носами. Тёмные глаза смотрели с пониманием, людям несвойственным: лошадь-то не станет соваться с беседами к тому, кто очевидно хочет побыть в одиночестве... Конюх в углу храпел на все лады.
Карл начерпал воды из большой бочки и разлил по поилкам. Тепловые плетения мягко засветились на деревянных бортиках, Старший улыбнулся:
— До чего легко колдуется, а? Никак не нарадуюсь.
Я не мог радоваться — ни колдовству, за пределами Альфхёльма вновь ставшему привычным и послушным, ни чему-либо другому. Старательно — возможно, чересчур, — счищал грязь с лошадиного бока и молчал. Карл занялся тем же в соседнем стойле, но умудрялся проделывать это с выразительностью, от которой у меня сводило зубы.
— Что надо? — наконец спросил я, хотя и без того знал.
Старший ожиданий не обманул:
— Обсудить очередные сложности с Алисой.
Метель под моей рукой испуганно стукнула копытом и сердито заржала.
— Извини, пожалуйста, — сказал я ей.
А Карлу сказал, что он лезет не в своё дело, обсуждать здесь нечего, всё произнесено и решено, оправдываться перед ним я не собираюсь, в сочувствии не нуждаюсь, и лучше бы ему впредь с такими разговорами не соваться.
Слов мне понадобилось меньше десятка.
— Алисин кадар меня тревожит, — безмятежно уточнил Карл. Над ним едва-едва мерцало слабенькое щитовое плетение.
Светляк под балками как будто немного померк, в висках у меня застучало. Метель встревоженно попятилась.
Я выдохнул и посчитал до пяти, затем — до восьми и аккуратно провёл щёткой по лошадиной спине. Потом снова и ещё раз.
Если бы мне теперь встретились незримые, попросил бы у них умения ответить: «А причём здесь я?» Но они не встретились. Не отсыпали равнодушия.
— Ты ведь говорил «большая удача», — напомнил я, пытаясь это равнодушие хотя бы изобразить. — И, приходится признать, был прав. Что переменилось?
— Я его встретил.
В голосе мне на миг померещилась улыбка. Она, впрочем, тут же выветрилась, уступив место задумчивой серьёзности: Карлу, конечно, хотелось меня подразнить, но кадар его действительно беспокоил.
— …Увидел, когда меня перекинуло обратно.
Запнулся и замолк удивительно надолго. Я успел вычистить Метель и подойти к Драконовой Горе, и лишь тогда Старший продолжил:
— Я вообще видел… много чего. Но в том числе Валира. Он сказал, это из-за того, что граница.
— Но не с Изнанкой?
— Нет. Совсем нет.
Зашелестел овёс, насыпаемый в торбу, и Карл, вздохнув, продолжил:
— Но странно не это. Странным был сам Валир. Трепался всю дорогу, шутки свои мрачные шутил — теперь даже кажутся смешными. Только вот он совсем не походил на того, кто лишён личности и воли. Личности у него с избытком, и мне хочется знать, на что он направляет прилагающуюся к ней волю.
Я озадаченно нахмурился, задержав руку на лошадиной гриве.
— Но Эдаро брал кадар себе. Ещё сказал, что тот будто...
— Деревянный, — припомнил Карл. — Но это слово никак не применимо к тому парню.
— Но, может, только там, на границе?
— Судя по тому, как отвечала Алиса, они всегда так беседуют.
Гора толкнула меня мордой в плечо: чего застыл? Я рассеянно погладил её и предположил:
— Алиса бы рассказала.
— Если бы мы спросили, — возразил Карл. — В самом-то начале она описывала его приблизительно так же, как и Эдаро. Но с тех пор что-то переменилось, а мы не заметили.
Конюх протяжно всхрапнул и засвистел носом. Я потёр занывший висок: как будто у нас было мало неприятностей…
— А что этот Валир говорил?
На сей раз Карл явно ухмыльнулся.
— Советовал меня бросить. Но я и сам советовал меня бросить, а потому утешаюсь тем, что он точно на Алисиной стороне.
— Насовсем или как?
— Вот этот вопрос меня и беспокоит.
Я знал о кадарах не так уж много, но не сомневался, что никто из них не мог остаться собой. Даже если не принимать в расчёт пытки до безумия и колдовство из запретных, этот человек должен быть попросту мёртв, а мертвецы не шутят и советов не дают. Вывод отсюда очевиднее некуда: то, что Алиса всегда носит с собой — это не кадар.
Я сам не заметил, как сделал два шага к двери.
— Вижу, в целом, ты готов с ней разговаривать? — Карл прислонился плечом к перегородке между стойлами.
— О кадаре — да.
— Я хотел бы, чтобы ты обсудил с Алисой другое. Тогда у меня станет одной заботой меньше, и с кадаром я уж как-нибудь сам.
Злость опять всколыхнулась во мне и полезла наверх закипевшим молоком.
— А с каких пор подобные вопросы вообще стали твоей заботой?
— С недавних.
— С тех самых, после которых ты с собой-то разобраться не в силах?
Я сказал и сразу пожалел: нехорошо, зря я так. Всё-таки сделать Карла тихим могло лишь что-то очень серьёзное.
Но Старший только внимательно и насмешливо посмотрел мне в глаза.
— Вижу, ты узнал, как это бывает, когда сперва говоришь, а уж потом думаешь?
Я отвёл взгляд и мотнул головой:
— Давай не будем, а?
— Нет, будем.
Карл прислушался к дыханию спящего конюха и приблизился вплотную — с такого расстояния одинаково удобно говорить тихо и бить под дых.
— …Я-то разобрался, что бы тебе ни казалось. И мне очевидно, что вся твоя идиотская обида улаживается проще некуда — стоит только перестать беречь свою непомерную гордость.
Я увлечённо разглядывал седло, повешенное в углу стойла: шов по краю, похоже, истрепался — надо будет проверить…
Карл чуть отклонился и вздохнул одновременно с Горой.
— Неверно понятное прояснится и забудется, поскольку это всего лишь слова, — примирительно сказал он. — Исправь, пока можно. Пока вы оба живы.
Я повернул голову и посмотрел на Старшего. И в страшном сне не привиделось бы, что однажды услышу от него подобное. Не находилось у нас поводов для таких разговоров.
— Поверь, я теперь разбираюсь в непоправимом, — Карл невесело усмехнулся. — Но тебя это никак не касается — к счастью. И я объяснил бы, но Алиса, у которой речь всегда вперёд ума, на сей раз решила промолчать. И должен признать, что она права: так лучше. Для всех.
Он снова вздохнул и совсем другим голосом прибавил:
— Поэтому я тебе наваляю, если не перестанешь издеваться над ней. Да и над собой. И над нами, кстати, тоже. Ну что ты всё пятый угол ищешь? Это так уж нестерпимо? Нельзя справиться?
Я мрачно хмыкнул. Можно ли перетерпеть? Можно ли справиться?
Я жить без неё не могу, и сам себя за это презираю и ненавижу. Я остро и ясно понимаю королей из легенд, которые жгли обожаемых колдуний на кострах или топили в болотах — лишь бы избавиться от их власти, а потом на тех же болотах исчезали сами. Я согласился бы на любую сделку с незримыми, укажи они, в какой роще искать траву забвения.
И хотя я сомневался, что подобное следует произносить вслух, всё-таки решил объяснить:
— Трудно справиться, когда твоё сердце носит кто-то другой. В руках. Но чаще — в кармане. С гвоздями. Словом, это ужасно.
Карл удивлённо моргнул и задумчиво выпятил нижнюю губу:
— Образно. Понял.
И мы молчали, пока не закончили работу. Затем так же в тишине вышли из тёплого полумрака конюшни в ледяной мрак двора, где валил кромешный, напрочь зимний снег. Крупные хлопья мотались над постройками, взмывали к чёрному небу, медленно опускались и снова летели невесть куда.
А за снегопадом стояла Алиса. Бледненький фонарь освещал высокое крыльцо, и даже сквозь снег было видно, как она ходит туда-обратно: спустилась на три ступеньки, поднялась на две, постояла, снова медленно спустилась — саму себя в чём-то убеждала. Обычно в таких случаях она ещё вздыхала и, беззвучно шевеля губами, приноравливалась к словам, которые собиралась произнести.
Я был готов в одиночку сразиться с шенаром или пойти прямиком к Незримому королю, лишь бы не услышать этих слов. Я не хотел — попросту не мог — испытывать это снова.
— По мне, не похоже на гвозди, — заметил Карл.
— Много ты в гвоздях понимаешь, — огрызнулся я.
— Вообще-то, достаточно, потому что...
— Надо добавить лошадям сена, — я нырнул назад в конюшенную темноту. Дверца стукнула за моей спиной, но Карл не поленился открыть её, чтобы я наверняка услышал:
— Идиот!
Ещё какой.
…Когда я наконец рискнул вернуться, во дворе оставался только снег. Снежинки метались бестолковым роем, вились над крышами, налипали на ресницы и сыпались за воротник расстёгнутой куртки.
Я постоял, выдыхая и наблюдая, как белеет и глохнет весь мир. Наверное, скоро стану как Цагрейв: его изодрал шенар, и теперь анчин не любит весну из-за запаха черёмухи, а я буду не любить зиму, потому что весь истрепался под нескончаемыми северными снегопадами.
Эдаро
Танова понравилась мне сразу, в первый же приезд три года назад. Даже небо её, вечно затянутое сизыми дымами из многочисленных кузниц, казалось по-своему красивым, а уж всё прочее — каменные дворцы, мозаичные купола орсагов, расписные дома, кружевные ограды и шумные яркие рынки — меня восхищало. С первого дня мне полюбились широкие улицы под фонарями, знамёнами и вывесками, прославленный на весь Юканим Высокий мост с изваяниями Пятерых, железные деревья на Ярашной площади, лавки, в которых торговали всем, что только можно выдумать, гостеприимные таверны — конечно, для тех, у кого есть деньги, — и улыбчивые красавицы из Весёлого квартала…
Но на сей раз Танова — царственная, прекрасная, ослепительная Танова — встретила нас толпой и виселицей. Дома, обступившие площадь за первым кольцом стен, были великолепны, но между ними толкались и гомонили жители, норовя протиснуться поближе к помосту с перекладинами, с которых свисали петли. Под петлями стояли трое парней чуть постарше нас, переминался с ноги на ногу совсем молодой орше с бледным растерянным лицом, и сосредоточенно проверял узлы палач — утомлённый жизнью мужчина, которому скорее пристало быть писарем в яраше, нежели отправлять провинившихся на Ту Сторону.
— Что они делают? — растерянно выдохнула Алиса.
— Вопрос, чересчур наивный даже для тебя, — откликнулся Карл. — В Даргое не казнили?
Алиса помотала головой, не умея отвести взгляда от помоста, где начали зачитывать приговор: «В соответствии с Кодексом, утверждённым Королём нашим Карнаном в девяносто втором году Эпохи Надежды…»
Я отчего-то услыхал другое. «…Охотник, уличённый в измене делу Гильдии, признаётся клятвопреступником и подлежит смертной казни без права на оправдание». По спине прокатилась холодная волна, я содрогнулся.
— Север — благой край, — вздохнул Карл. — Уже хочу обратно.
Алиса сделалась ещё тише и задумчивее, чем была поутру. До этого мгновения я всерьёз рассчитывал, что ей тоже понравится Танова — хоть что-нибудь радостное после штиррова Инара, — но попробуй теперь объясни, чем хорош город, в котором виселица не простаивает.
Однако когда мы миновали второе кольцо стен и направились в гостевые кварталы, Алиса всё же принялась понемногу осматриваться. Заметила красно-золотую роспись на стенах дома, флюгер-чайку над черепичной крышей, кованую решётку, обнимавшую заснеженный сад, и в глазах мелькнул знакомый огонёк. Поводья Птицы чуть не выскользнули из рук, а Дракон удовлетворённо улыбнулся: Алиса, которой любопытно — это правильная Алиса.
Увидев орсаг с мозаичными столбами и куполом, она восхищённо запрокинула голову, глядя, как яркая голубая смальта блестит и переливается под тусклым пасмурным небом, не нуждаясь в солнце.
— Этот даже не главный, — вкрадчиво сообщил я.
Алиса недоверчиво приоткрыла рот:
— Правда?
— Завтра сходим на Высокий мост и заодно завернём к большому орсагу — вот там-то и впрямь красота, — пообещал я.
— У нас с тобой завтра дела, — возразил Карл через плечо. — Алиса пусть с Драконом идёт.
— Какие ещё дела? — возмутился я.
— Как всегда: тёмные и мерзкие.
Я вздохнул:
— Алиса, вы там завтра водорослей купите, пока от Альфхёльма недалеко. А то, не дайте боги, закончатся.
Кот, ехавший последним, всё молчал. И правильно делал.
…На другое утро Карл растолкал меня, когда полоска между оконными ставнями едва-едва позеленела.
— Поднимайся, — Старший безжалостно содрал одеяло. — Мне требуется твоё участие.
Вторую руку он ненароком держал за спиной, и в ней наверняка таилось что-то неприятное — комок снега, например.
— С чего вдруг? — я тщетно старался упрятать в одеяльное тепло хотя бы босые ноги. — Разве есть что-то, в чём ты разбираешься хуже меня?
— В стыдных болезнях и гитарах.
Дракон, который усердно прикидывался спящим, не удержал смешок.
Я цокнул языком и открыл глаза.
— Во-первых, я ни разу ничего не подцепил, потому что…
— Буду иметь в виду, но сейчас речь о гитарах.
Я зевнул и, потерев лицо ладонями, предпринял последнюю попытку если не остаться в постели, то хотя бы выторговать плату за страдания:
— Для человека, который о чём-то просит, ты ведёшь себя очень невежливо.
— А что, похоже, будто я прошу? — приподнял брови Карл.
Левую руку он по-прежнему прятал. Продолжу бубнить — то, что в ней лежит, окажется у меня за шиворотом.
— Ладно, я всё понял.
— Ценю твою сообразительность, — похвалил Старший и выбросил в камин подтаявшую горсть снега.
…Под восходящим солнцем Танова сделалась ещё краше. Снег, выпавший ночью, спрятал копоть и грязь, выбелил мостовые и закопчённые трубы, заискрился под медленным малиновым рассветом. Башенные шпили, купола орсагов, островерхие крыши под лёгкими флюгерами, стёкла навесных фонарей в расселинах улиц — всё нежно розовело в лучах солнца, вздымавшегося за холмом. В воздухе мешались запахи дыма, железа и свежего хлеба и трепетали на утреннем ветерке зелёные и жёлтые флажки, украшавшие город к какому-то празднику.
Несмотря на полутёмный час, уже вовсю шумели-перекликались ремесленные кварталы и рынки; улицы, из-за высоты домов похожие на ущелья, заполнялись людьми, и разноголосые потоки стекались на бурлящие торговые площади — словом, ничего общего с Альфхёльмом. Поразмыслив над этим, я решил, что, пожалуй, рад: всё-таки на Севере слишком тихие города, а леса — чересчур беспокойные, хотя должно быть наоборот.
Сперва мы направились в кварталы, где торговали поношенной одеждой: в начале улицы располагались лавки подороже, а в конец мы идти не хотели, но пришлось — похоже, все хорошие куртки тщательно сберегались владельцами. Утро перетекало в день, а мы бродили из затхлого мрака в душистый свет, перебирали кожу и сукно, ненароком отыскали бархатное платье непомерной величины — пришлось бы впору Дракону, — и не могли не обсудить, для кого оно было сшито... Пахло донником и пижмой, пылью и шерстью, а мальчишки, помогавшие лавочникам, от Карла шарахались.
Вспомнился Регенар в середине зимы: с Драконом и Алисой мы точно искали замену сгинувшим сапогам и куртке; занятие было неприятное и утомительное, но я радовался, что у меня вообще осталась нужда в одежде. Карл сейчас тоже радовался — и, наверное, так же Алисиными стараниями.
Но спросить вслух я не решался.
…В конце концов куртка отыскалась. Ясное дело, не из иритской кожи, но зато налезла на Карла. Аккуратно заштопанная дыра на спине почти не бросалась в глаза.
Карл застегнул пуговицы, оглянулся вопросительно:
— Ну?
— Встреть я тебя в тёмном переулке, отдал бы кошелёк без возражений. Хоть побрился бы, что ли… Подожди, или мы о куртке?
— Иди торгуйся, остроумец.
Карл скинул мне на руки излукский полушубок и кивнул на лавочника, кружившего вокруг молодого толстяка. Продаваемый суконный камзол на покупателе грозил лопнуть.
— Кота надо было с собой брать, — посетовал я. — Он бы на два дуба... убедил.
— Кота сейчас можно брать разве что на медвежью охоту. Да и то — медведя жаль.
Сапоги нашлись быстрее: добротные и почти новые на вид. По какой-то причине предыдущий владелец даже не успел их разносить.
— Помер сразу после покупки, — предположил Карл.
— Может, в карты проиграл? — понадеялся я.
Карл молча развернул ко мне подошвы, на которых запеклась кровь. Я покривился:
— Хоть бы отмыли, а...
— Я уже говорил, что для нашего рода занятий ты непозволительно брезглив?
— Раз восемь, — кивнул я. — Только вот… какой у нас теперь род занятий?
— Ну, думается, что стихоплётами и рисовальщиками нам не стать, о чём бы Дракону ни мечталось. А до того, как мы откроем свои аптеки и винодельни, ещё придётся поразнашивать мертвяковы сапоги.
— С аптекой-то, боюсь, будут трудности, — вздохнул я.
— Правильно боишься.
Валенки в уплату не приняли, и сапоги обошлись нам дороже куртки. Однако когда я на улице спросил, что дальше, Карл пожал плечами:
— Гитара.
— Серьёзно?
— У человека должны быть поводы для радости, когда вокруг одни дураки.
И, увязая в рыхлых бороздах свежего снега, мы направились в совсем другую часть города — туда, где живут возможные покупатели гитар, арф, клавесинов и прочих бесполезных, но прекрасных вещей.
Дома в Танове стояли сплошь каменные: оружейный город не раз горел, и потому деревянное строительство давным-давно оказалось под запретом даже на нищих окраинах. А уж богатые кварталы поразили бы чьё угодно воображение, хоть бы и столичного жителя — среди тановских каменщиков было немало искусных мастеров, чьи предки учились у Высоких.
На одной из площадей высился громадный — двадцать пять столбов — орсаг. На куполе поблёскивала зелёная черепица, а Столпы Пятерых покрывала каменная резьба, напоминавшая нежное кружево. Наверху лестницы, почти у самых дверей застыло изваяние в малахитовом плаще; с яшмовых пальцев левой руки свисали разноцветные ленточки, верёвочки с пластинками слюды и даже серебрёные подвески на цепочках. Ну, оно и понятно: кому же ещё молиться в торговом городе, как не ведающему удачей?
— И не смотри, — усмехнулся Карл. — Они нам точно больше не помогают.
— Значит, если одолжить цепочку-другую, никто не будет в обиде?
— Разве что вон тот стражник. Но я ещё не проверял, как в этих сапогах бегается, поэтому давай не будем.
И пока он улыбался, я осторожно спросил:
— Сколько ты намерен потратить на повод для радости?
— А сколько надо?
— Дешевле, чем за клён, не получится. А то и полтора.
Карл вздохнул.
— Как лошадь?
Я пожал плечами:
— Можно обойтись десятком ив. Тут всё зависит от того, чего ты хочешь...
— Я хочу хорошую гитару. А цена — дело десятое.
То есть очень виноват. Очень-очень.
Музыкальная лавка занимала весь первый этаж длинного дома — потягаться с ней величиной могли бы разве что винные погреба на миррской Хмельной улице. Все стены от пола до высокого потолка были увешаны и уставлены гитарами, лютнями, флейтами, барабанами и волынками. В одном углу стоял старенький клавесин, явно не предназначенный для продажи, а в другом — высилась арфа в мой рост.
— Порадуемся, что нам нужна не она, — я кивнул на арфу.
— Пожалеем, что не флейта, — откликнулся Карл.
— Если покупать флейту работы банатских мастеров, то и в два клёна не уложимся.
— Они из хрусталя? — опешил Карл.
— Из каменного дерева.
— А гитары?
— Из озёрного ясеня, — вздохнул я, озирая стены. — И добыть его ещё труднее, чем каменное дерево.
Мягкой кошачьей поступью приблизился хозяин. Лысая голова и ямочки на щеках придавали ему сходство с великанским младенцем, но кисти словно достались от другого человека — длинным сильным пальцам позавидовал бы любой музыкант. Улыбался он хорошо — вежливо и без заискивания.
— Чем панам угодить?
— Гитарой. Нам нужна гитара.
Нарушая первое правило торга, я тщетно силился отвести взгляд от одной: светло-серая, узорчатая, с белыми паутинными струнами — лучше, чем Алисина домашняя и регенарская, вместе взятые.
— Вижу, пан умеет выбирать, — торговец одобрительно сощурился. — Из самого Арката, сделана в мастерской Илода — слыхали, наверное?
Слыхал, конечно. Но в руках не держал — Карл первым удавил бы меня за подобную трату.
— Покажите вон ту, — я отвернулся от красавицы и кивнул на другую гитару: тоже светло-серая, с правильными струнами и без всяких вычур — Илирим, но попроще.
— С удовольствием, — хозяин снял гитару со стены и бережно, точно любимое дитя, доверил мне.
Белые струны отозвались на прикосновение чистым, но безжизненным звуком. Карл качнул головой, не дожидаясь моих слов.
— Посмотрите эту, — торговец забрал первую гитару и дал мне другую — украшенную затейливее, но звучавшую глуше. Взглянул на моё лицо и безмолвно ушёл за третьей.
— По-моему, ты уже выбрал, — вполголоса заметил Карл.
— Боюсь, у неё есть существенный недостаток, — пробормотал я.
— Насколько существенный?
— Клёна так два.
— Три, — поправил подошедший торговец.
Карл молча уставился на него.
— Думается, пан выбирает не для себя? — предположил хозяин. — Пану ближе бой, чем музыка, а потому осмелюсь объяснить: эта гитара в сравнении с прочими — всё равно что клинок из лучшей тановской кузницы рядом с подделками ушлых ритланцев.
Карл покосился на меня: это так? Я кивнул и неожиданно понял, что он согласится, не торгуясь — так в Алисиных сказках брали волшебные вещи, с которыми затем спасали жизни и кроили судьбы.
— Пан не пожалеет, — пообещал хозяин.
…Когда мы вышли на улицу, я не выдержал:
— Мне страшно представить, насколько ты провинился.
— Раньше ты не был таким любопытным.
— Раньше я и тревожился бы о тебе одном. А теперь, знаешь ли, положение обязывает…
Карл ожидаемо молчал. Молчал, молчал и молчал и вдруг сказал, не замедляя шага:
— Это не извинение, а благодарность. И держи, головой отвечаешь.
Вручил мне гитару, но я не стал вешать чехол за спину — ещё помнут в какой-нибудь давке. Вон, впереди уже не протолкнуться.
— Панам погадать? — девочка лет двенадцати, смуглая и светлоглазая, смело заступила нам дорогу.
— Посмотри внимательнее, — посоветовал ей Карл.
— Этим панам не требуется, — девушка постарше возникла рядом и дёрнула младшую за рукав, увлекая за собой.
— Мне, пожалуй, надо! — встрепенулся я, но обе рыбками нырнули в толпу — только звякнули медные украшения в светлых косах.
Толпа, похоже, собралась как раз из-за гадания, и поглазеть было на что. На перевёрнутом бочонке сидела девушка — круглая, белокурая и румяная, похожая на пшеничную булочку; из-под подола верхней шерстяной юбки выглядывали ещё четыре, и все разноцветные, как заведено в Озёрном крае. Руки с пухлыми пальцами девушка держала на весу, и между ними вился-выплетался пёстрый узор из ниток. Молодая женщина с коротко остриженными волосами со звоном и шелестом мелькала вокруг неё, перекидывала нитки из ладони в ладонь и без устали рассказывала:
— ...Видишь, синяя с красной связались? Это по лету вокруг чаши пойдёшь, и получится всё ладно да гладко.
— А жених? — «булочка» затаила дыхание. — Жених молодой будет?
Не спросила, богатый или нет — значит, в деньгах не нуждается. Ну, иначе норгэли её и не выбрали бы: какая радость гадать беднякам?
— Молодой, конечно, — пообещала гадалка. — Молодой, красивый… — Она обежала взглядом зрителей, остановилась на мне и принялась подробничать: — Воинского сословия, широкоплечий и статный, не какой-нибудь писарь сутулый.
Я улыбнулся, она подмигнула. Всерьёз тут рассчитывать не на что — у таких мужья обычно как два Дракона, — но полюбоваться красивой девушкой всегда приятно.
— Волосы густые, волной — никаких плешей, и борода, как у шляхтича, а не лопата до пояса…
— Это всё по ниткам видно? — изумлённо ахнула девушка.
— Яснее, чем день, — уверенно кивнула норгэли. — Вон какой тут узел!
Карл чувствительно ткнул меня под ребро и потянул прочь, я попытался поспорить:
— Подожди, мы могли бы…
— Идём, тебе уже поздно гадать на жениха.
Возвращаться на постоялый двор и любоваться сумрачной рожей Кота не хотелось, и мы под ленивые разговоры и необременительное молчание направились в другие кварталы: в Аптекарский — за исидорскими ягодами, на Рунную площадь — за светляками, по пути изучили переплетения трёх Винных улиц. Потратились на шоколад и марципан, хотя покупать сладости казалось бессмысленным: то, что прежде уплеталось за один вечер, вот уже седмицу лежало в мешках, и виной тому были Кот и Карл — это я знал наверняка, но не знал, кто больше. Однако Танова — даже имя её тягучее, точно мёд, — славилась не одними клинками, и обойти стороной Пряничный торг было бы непростительно.
Затем через обшарпанную арку, под которой по-комариному клубились бесчисленные голуби, мы покинули благопристойную часть города и по кривым путаным лестницам спустились в интересную. Там отыскали сомнительного вида лавчонку с подоконниками, сплошь заставленными синими пузатыми колбами, отчего лавчонка казалась подводной, а её хозяин — нестарый, но до самых глаз заросший бородой, — родичем речника. Даже при тусклом синем свете можно было разглядеть книги, за переписывание которых изгоняли из королевства, травы, за выращивание которых могли повесить, и приспособления, не годившиеся ни на что другое, кроме подвальной чеканки серебряных ив. Краска для подделки воли богов казалась самым безобидным из здешних товаров.
— Слушай... А ты-то что думаешь? — спросил Карл, и голос его прозвучал нарочито равнодушно.
Я думал, что Алиса и Кот — затея не из тех, которые называют хорошими. Но ещё я думал, что по-другому быть не может, и, видимо, воля богов проявляется не только в орсагах.
— Нужна красная, — уточнил я торговцу, нырнувшему под прилавок.
— Коту пока скажем, что чёрной не было? — предложил Карл.
— Разумеется.
…Когда мы наконец добрели до своего постоялого двора, совсем стемнело. В каменном зале, похожем на перевёрнутую чашу, умопомрачительно пахло жареной свининой; под потолком покачивались в сетках яркие светляки — ещё одно приятное отличие от Альфхёльма. В углу источала тепло печь, обложенная круглыми блестящими изразцами. Посетители, отогреваясь от зимней сырости, распластались над своими дымящими кружками и мисками, словно ветки папоротника; под сводами метались голоса и смех, и не было видно ни одного свободного места — кроме стола, за которым расположились угрюмый Кот и его свирепая тоска.
— Ты ведь понимаешь, что от тебя люди шарахаются? — укорил я, устраиваясь подальше от него.
— Можно подумать, вы против, — Кот осторожно потянулся к гитаре, но на середине движения одёрнул себя и отклонился назад.
Я вздохнул:
— Лишь бы нам самим не шарахаться. А хочется, знаешь ли.
Пробегавшая подавальщица мимоходом поставила перед Котом кружку с пивом и умчалась — мы и ужина попросить не успели. Оставалось лишь наблюдать, как плотная, хоть ножом режь, пена переваливается через бортик.
— Краску купили, — Карл вынул из кармана пузырёк, завёрнутый в алый лоскут.
Кот размотал ткань, поднял склянку к свету.
— Цвет нашёлся только такой, — сказал я.
— Ну да? — Кот выложил на стол похожий пузырёк, но ткань на нём была чёрная.
— Вот ты, наверное, последний и забрал, — бодро предположил я.
Он посмотрел неприятно внимательно, и я напомнил себе, что главное — не начать оправдываться, но взгляд Кота переместился куда-то вверх. Я обернулся и остро, отчаянно пожалел, что Альфхёльм закончился — там такого не случилось бы.
— Какая встреча! — Яуген без приглашения опустился на скамью. — Здравствуй, Карл.
Нам с Котом он просто кивнул, не снизойдя до слов. Мы натянуто улыбнулись в ответ, я спрятал ладони под стол. Глаза Кота заскользили по залу, выискивая знакомую повадку в ком-нибудь ещё, но чужая четвёрка здесь была вроде бы одна. Ладно, ничего...
За минувшие лун девять или десять Яуген изменился мало: невысокий и тонкокостный, беловолосый и светлолицый, он по-прежнему походил на восемнадцатилетнего, хотя на деле был нашим ровесником. Правда, в прошлый раз пальцев у него насчитывалось как у всех, а теперь на левой руке недоставало трёх: уцелели только указательный и большой. Утрата, видимо, была недавней — с кисти ещё не сошёл отёк, а шрамы выглядели мучительно-розовыми. От их вида захотелось поёжиться и вспомнился Половина. Вообще-то, Наставник Совин, но человека, у которого остались правое ухо, левый глаз и ровно половина пальцев, попросту не могли прозвать иначе.
Последовав примеру своего Старшего, Яугеновы тайле расселись по скамьям вокруг стола — спокойно и не нарочито, действительно просто занимая свободные места, а не воплощая некий замысел.
Двоих я знал давно: рано начавший седеть, с костистым ястребиным лицом Мерано — хороший колдун, толковый мечник и злопамятная сволочь, — и бритый наголо Хоста, колдун послабее, но зато обладатель рук, с лёгкостью гнувших подковы.
А вот четвёртый здесь прежде был другим. Звали его Люр, Люр-балагур. Он умел рассмешить любого — хоть бы и мрачного Хосту, — и мог с завязанными глазами метнуть кухонный нож в цель. Но, похоже, где-то одной меткости оказалось мало, и теперь напротив меня сидел парнишка из совсем свеженьких — наверное, со знака на предплечье ещё не сошла краснота. Не высокий и не низкий, не тощий и не крепкий, с круглым лицом простака и хорошей несуетливой повадкой; рыжеватые кудрявые волосы походили на овечье руно, отчего издали могло почудиться, что парень не снял шапку.
— Дей, — он приветливо показал ровные крепкие зубы.
Ну точно: первый улам. Ещё не утратил привычку улыбаться и открывать рот, когда не спрашивали. И это же объясняет, почему его отправили затыкать дыру в старшей четвёрке: более опытные товарищи перевоспитают дурака и станет как надо.
— Люр всё, — сухо сообщил Яуген.
— Бывает, — откликнулся Карл.
Так всегда говорят. А ещё — «Четвёртый умирает первым». Поговорку повторяла вся Гильдия, но нам с Драконом она ох как не нравилась.
Яуген отмахнулся:
— Был дурак и умер как дурак. Его предупреждали.
У Мерано дёрнулась верхняя губа.
Карл качнул головой не то осуждающе, не то сочувственно, а я не к месту задумался: они ведь как мы — пятый год по уламам, а если считать само знакомство, так и того дольше. И что, совсем не привыкли?
— Какими судьбами? — Яуген смахнул крошки со стола, показывая, что разговор о Люре закончен. — Вас же вроде в Альфхёльм сослали?
— Так и говорят: «сослали»? — весело уточнил Карл, придвигая к себе Котово пиво.
Яуген сощурился:
— За хорошую службу такие уламы не выдают.
Карл выразительно покосился на меня и признал:
— Да, кое-кто и правда отличился.
Мерано злорадно ухмыльнулся. Помнится, в нашу прошлую встречу он обещал свернуть мне шею. Встреча эта непредвиденно состоялась на пороге дома одной девушки, и нашим Старшим о ней знать не следовало.
— Это давненько случилось, да? — продолжал Яуген. — Уже управились?
Карл криво улыбнулся.
— Да какое там… С отводами быстро не бывает.
— Да ну? — изумился Мерано. — А кто ж за него взялся?
— Дурак влюблённый. Ну, или приворожённый. Так или иначе, а пока мы доплелись по грязище до очередной дыры, уже и метели пришли. Ну, а под Новогодье намертво застряли в городишке, названия которого, по-моему, даже жители не помнят.
— А у них же ещё нечисть на каждом шагу, — веско прибавил Кот. — Двух коней потратили. Улам, считай, в убыток.
— Да, Север никто не хвалит, — протянул Яуген, тонко мешая насмешку и сочувствие.
— Тобар ведь там сгинул? — Мерано громко хрустнул пальцами.
Хоста аккуратно постучал трубкой о край стола и закурил. Сизый дымок с горьким лиственным запахом потянулся к тёмному потолку.
— Тобар? — озадаченно нахмурился Карл.
— Плохо Дело, — подсказал Яуген, и я сразу вспомнил деревню, утонувшую в тумане, беспокойных мертвяков и иссохшее тело вместо парня чуть постарше меня.
— А что с ним?
Мерано махнул рукой, подзывая подавальщицу, и устроился удобнее, опираясь локтями на стол.
— Вопрос, который очень занимает Гильдию. Там только четвёртый и уцелел, а история у него невнятная. Но не знаю, чем дело кончилось — мы уехали.
— А где левша? — полюбопытствовал Хоста. Вроде невзначай, но было заметно, что этот вопрос его страшно заботит.
— Скоро придёт, — рассеяно отозвался Карл, и Хоста разочарованно вздохнул.
Яуген глянул свирепо, Карл недоумённо приподнял брови. Мерано опять хрустнул пальцами.
— Как будто они не знают, — буркнул Хоста сквозь дым.
— О чём? — осведомился Карл.
Промолчать, когда тебя спрашивает Старший — пусть даже не твой, — нельзя.
— В Сером квартале спорят, вернётся ли он на этот раз, — хмуро объяснил Хоста. — Ставки делают.
Я посмотрел на Кота — потому что на Карла лишний раз теперь смотреть не следовало, — но тот сохранял выражение безмятежного равнодушия.
Ладони под столом шероховато коснулась ткань. Карл, сидевший рядом, продолжал насмешливо улыбаться Хосте.
— Ты, конечно, поставил на невозвращение? — уточнил он.
— Да я ж так, в шутку…
— Даже если повезёт, много не выиграешь, — предупредил Кот. — Таких большинство.
Хоста только хмыкнул, пряча неловкость, и снова задымил трубкой.
Я наощупь обматывал льняной лентой правую руку. Ну, одной заботой меньше — можно рассказывать про страшенный ожог, а не сочинять историю о том, как меня угораздило жениться и куда подевалась супруга. Впрочем, побеспокоиться о супруге всё-таки надо — они с Драконом вот-вот вернутся.
— А вы откуда и куда? — между тем спросил Кот.
— Из Алты, — Яуген рассеянно потёр искалеченную кисть, и мне опять потребовалось усилие, чтобы не ёжиться. — Потрепали нас малость.
Малость? У него пальцев меньше, чем ног у паука, а он говорит «малость»?
— …То ли лаярре обзавёлся компанией, пока мы ехали, то ли Следователи изначально недоглядели.
— О, эти-то могут, — протянул Карл. — Нам тоже обещали плёвую работёнку. Но вот мы здесь. А вы вторую четвёрку ждёте?
— Ещё чего, — отмахнулся Яуген. — Ублюдок задолжал мне.
И прибавил значительно:
— Да и долго другую четвёрку ждать.
Холодные Топи! Этого нам не хватало!
— Рассчитываешь управиться сам? — Карл прикинулся дураком. — Даже теперь?
— Особенно теперь.
Яуген нарушал Устав. Там ясно и неоднократно указывалось: если лаярре оказалось двое, Старшему надлежит известить Мастера и дожидаться помощи. Правило было давнее, писаное кровью ещё в первые годы существования Гильдии. И с тех же пор оно временами нарушалось; потом ученикам на занятиях рассказывали о незавидной судьбе самонадеянной четвёрки, а взрослые Охотники по тавернам качали головами: «До чего же болваны, туда и дорога».
Но обратиться к Гильдии — решение из рассудочных и трезвых, а у Яугена была смерть одного тайле на прошлом уламе — как знать, ещё по чьей вине, — новичок в четвёрке и потерянные пальцы. Я ошибся, когда решил, что он не изменился.
— А вы в какую сторону? — спросил Мерано.
— Куда-то на запад, — расплывчато ответил Карл. — Если, конечно, девчонка не свернёт.
— Куда там поворачивать? Не в Церах же она поедет.
— Да, в Церахе лаярре соваться незачем…
— И не в Кевролу, — продолжал рассуждать Яуген. — У них там серебрянка, ни одну бабу через заставы не пропустят. Да ни одна баба в здравом уме туда и не полезет: серебрянке ж без разницы, колдунья или нет… Значит, ей либо в обход большаков, а сейчас не лето, либо до Вирсы. Ставлю на Вирсу. Как раз и поедем вместе — я соскучился по знакомым лицам.
Сожри его Темнота!
— Ну тогда повезло, — Карл улыбнулся удивительно естественно и перевёл на меня требовательный взгляд: — Ты когда сделаешь что я просил?
— Ой, забыл, — я подскочил на скамье. — Сейчас.
Мерано не подобрал ноги, вынуждая меня перешагивать и спотыкаться, но это была обыкновенная вредность, а не попытка задержать всерьёз, и я ещё немного выдохнул: не повезло, удивительно не повезло, но ничего, как-нибудь выкрутимся… Набросил куртку и выскочил из зала, словно торопясь выполнить поручение своего Старшего. Надеюсь, мой Старший уже придумал, что это было за поручение.
…Город медленно погружался в ночь, где-то звенел колокольчик стражи и стояли между крышами и небом серебристые дымы из труб. Над круглым двором повисла половинка убывающей луны, восточнее мерцало созвездие Филина. Вообще-то, в Озёрном крае его звали Телегой, но теперь привычное название казалось неправильным.
Я спустился с крыльца и встал в сторонке от света фонаря. Хлопала дверь, мимо брели пьяные и шли трезвые, от окон тянулись потоки дрожащего воздуха. В них далёкие звёзды колебались и мигали: Чайкино гнездо на севере, Кошкины Следки на западе и почти над головой — Треховечье, которое не то о вечности, не то об овцах, я всё хотел уточнить у кого-нибудь, но всегда забывал…
А ведь где-нибудь в Черхате эти созвездия зовут иначе. Если они там вообще видны.
Мысль вильнула как-то сама собой, и я не обрадовался. Незачем, совершенно незачем загадывать так далеко и так мрачно. Если хоть кто-то из четвёрки Яугена уцелеет на этом уламе и вернётся в Мирр, до Мастеров наверняка дойдёт, что мы живы, но не справились с колдуньей сразу, попавшись на такую глупость, как отвод. Хорошего о нас не скажут, но и на поиски никого не отправят.
Только как не попасться дальше? Я представил, какие лица сделаются у Яугена или Мерано, если они узнают. А в Гильдии таких шесть сотен, и ни один не поймёт. Ну, и для чересчур понимающих всегда есть Мастера, шесть десятков которых хуже шести сотен Охотников, вместе взятых.
Подошла, извиваясь худой спиной и длинным хвостом, пегая собака, похожая на гончую. Ткнулась холодным носом мне в ладонь и, разочарованно вздохнув, побрела к конюшням.
Я прислонился спиной к каменной стене. Ну неужели, неужели не случалось подобного за сотню лет, что существует Гильдия? Впрочем, сто лет — большой срок лишь по меркам человеческой жизни; мне нипочём век не прожить, вот и кажется, будто этого много… Вообще, учитывая нынешнее, хотя бы до двадцати пяти дотянуть — уже молодец буду.
Макнуться в отчаяние с головой я не успел — из воротной арки вынырнули Алиса и Дракон, и я обрадовался, что вышел встречать: Алиса, повисая на Драконовом локте, смеялась и подпрыгивала, тщетно стараясь дотянуться до чего-то, что Дракон поднял повыше — ровно настолько, чтобы Алиса могла почти хватить это.
— Так нечестно!
— Честнее некуда: мы делили по-братски.
— По-братски — это пополам!
— По-братски — это когда большая часть достаётся старшему.
— Так ты ведь не Старший!
— В сравнении с тобой — ещё как.
Они спорили, но совсем не всерьёз. Алиса, пожалуй, даже была весёлая — ну, как и всегда, если с Драконом. Жаль, что сейчас придётся всё испортить.
Я оглянулся на дверь — не вздумал бы кто из наших знакомцев выйти проветриться. Младший заметил это движение, чуть забывшись, приподнял руку, и Алиса повисла, болтая ногами в воздухе. Он аккуратно поставил её на снег и, приблизившись, спросил:
— Что случилось?
— Товарищи наши. Люди, непрестанно радеющие о благом деле…
Дракон беззвучно ругнулся, Алиса испуганно округлила рот:
— Другие Охотники?
Я кивнул:
— Яуген.
— Думаешь, за нами?
— Нет, не похоже. Своих неприятностей хоть отбавляй, и, кажется, очень хотят ими поделиться...
— То есть?
— Лаярре у них двое.
Дракон вздохнул. Протянул Алисе большой надломанный пряник, который даже на холоде источал уютный запах гвоздики и мёда, и она понуро принялась запихивать сладость в карман.
— И ещё новичок, — сообщил я.
— На испытании?
— Вместо Люра.
— Жаль.
Я коротко угукнул, подышал на замёрзшие ладони. Из двери выпал мужичонка и повлёкся через двор: шаг прямо, два в сторону. Дракон проводил его взглядом и спросил:
— Что рассказываем?
Я пожал плечами:
— Отвод, метели, бездорожье — полный Альфхёльм.
Алиса чуть-чуть фыркнула и переступила с ноги на ногу этим своим смешным кошкиным движением, а я наконец подобрался к важному, произносить которое мне совсем не хотелось:
— Беда в том, что они намерены ехать с нами до Вирсы. — Посмотрел на Алису и невесело усмехнулся: — Что, хотела самостоятельности? Вот тебе чудесная возможность.
Её лицо утратило нагулянный по Танове румянец и сделалось жалобным.
— Я уже передумала.
Я развёл руками:
— Поздно.
— Это всего день, с тобой не успеет что-то случиться, — утешил Дракон, и сомнение в его голосе почти не было заметно.
— А с вами?
— С нами — тем более, — пообещал я.
Наверное. Надеюсь.
— Всё, мне пора возвращаться. Алиса, ты выжди немного и ступай следом. Поднимешься в комнату и запрёшь дверь, а там уж разберёмся. В нашу сторону даже не смотри. Сумеешь?
Она кивнула так, что капюшон свалился с головы.
— Конечно.
— Да, в этом ты иногда мастерица…
Алиса ткнула меня в бок, я поленился уворачиваться.
— Ну, а я пока тут постою, — зевнул Дракон. — Звёздами полюбуюсь.
— Только недолго. Там тебя и так заждались.
Он непонимающе нахмурился, и я пояснил:
— Оказывается, в Сером квартале ставят на то, что ты не вернёшься живым с улама.
— А, это…
— Ты знал?
— Кот рассказал.
— И Кот знает?
— Кот это и затеял, — хмыкнул Дракон. — Разумеется, не напрямую, а через кого-то. В прошлый раз два клёна получили. Теперь должно быть больше — мы давно в отъезде.
Я почувствовал что-то вроде возмущения.
— Не припомню, чтобы ты делился этой новостью.
— Поделись я новостью, пришлось бы делиться и клёнами, — возразил Дракон. — Иди уже. А мы пока пряник доедим. Да, Алиса?
— Так давайте, — обрадовался я, а они почему-то посмотрели мрачно.
Но пряником всё-таки угостили.
Дракон
Когда я переступил порог зала, до драки оставалось всего ничего.
Алиса, которая от двери успела пройти шагов сорок, замерла возле одного из столов. За ним сидели трое — по виду из подёнщиков, все со злым хмельком в глазах. Один из них — детина лет двадцати, с лицом, похожим на репу, — держал Алису за локоть, мерзко улыбаясь. Что он там говорил, в гуле зала было не разобрать, но это и не требовалось — и так яснее некуда.
Яуген и трое других, сев вполоборота, наблюдали с ленивым любопытством — равно как и все прочие, оказавшиеся поблизости. Тайле изображали безразличие, но под столом, наверное, Карл всей стопой стоял на ноге Кота. Ждали, когда я приду: с меня станется вступиться за незнакомую девушку, никого это не удивит.
Но когда Алиса несвойственно-плавным движением приставила кадар к горлу детины, Эдаро едва не выронил кружку.
Я ускорил шаг, пробираясь через сплетения столов, скамей и чужих ног.
Детина послушно разжал пальцы, его товарищи потянулись к ножам на поясе, но острие кадара надавило детине на щёку.
— Дёрнешься — ослепнешь, — ровно пообещала Алиса и прибавила слово, которое вообще не должна была знать. И даже не покраснела.
Я подумал, что кадар приносит не только пользу, и спросил:
— Нуре требуется помощь?
— Клятые северяне, сбереги от вас боги, — детина сплюнул на пол. — Норгэльку защищаешь?
— Тебя спасаю, — весело оскалился я, отодвигая Алису к себе за спину.
— Мы всё уладили, — ровно произнесла она. — Так ведь, нуры?
Я чуть не расхохотался: Карлов тон, поразительное сходство. Не знай я Алису, непременно поверил бы, что она ничуть не испугалась.
— Проводить? — я кивнул на лестницу.
— Возражать не буду.
Парни, даром что пьяные, оказались не совсем дураки. Но вот Мерано, увы, себя к ним не приравнял.
— Панна присоединится скоротать вечер? — предложил он, пока я изображал удивление от встречи и прислушивался.
— Мне придётся повторить? — холодно осведомилась Алиса, напоказ отходя подальше от меня: мол, и этот из дураков.
— Нет, мы понятливые, — Яуген миролюбиво поднял раскрытые ладони, и я невольно уставился на его изуродованную руку. — Никому не нужны неприятности. Пусть даже маленькие.
Алиса моргнула растерянно, на миг делаясь собой, но тут же зло сузила глаза. До ответа не снизошла и направилась к лестнице: не быстро и не медленно — как девушка, давно привыкшая к приставаниям всяких болванов и умеющая за себя постоять.
Что ж, напрасно я не радовался появлению кадара.
— Маленькая, а злюка, — вздохнул Яугенов новичок.
— Хорошенькая злюка, — заметил Мерано, провожая Алису вязким взглядом. — Зря отпустил.
Эдаро издал звук, похожий на кашель и на рычание. Карл заботливо постучал его по спине.
— По-моему, она выразилась весьма определённо, — возразил я.
— Не умеешь уговаривать?
Кот сидел с равнодушным видом, но глаза у него были стеклянные — представлял, наверное, как проверяет прочность столешницы Мерановой головой. Хоста увлечённо разделывал тушёную свиную ногу; о нём рассказывали, будто случилась в его жизни некая девушка, которая то ли отвергла его, то ли умерла — а может быть, сперва одно, а затем другое, — но с тех пор Хоста на женщин вовсе не смотрел.
— Пока не сел: отнеси наверх, — Эдаро протянул мне гитару в чехле.
— А сыграть? — сощурился Мерано.
— Куда мне, — Эдаро выразительно потряс перевязанной рукой.
— И неужели твой Старший не вылечил? — делано удивился Яуген. Можно подумать, он своим тайле мелкие раны исцелял, ага, как же…
— Он не заслужил, — холодно отозвался Карл.
На ходу рассматривая чехол из тюленьей кожи, я взбежал по лестнице, аккуратно положил гитару на кровать в комнате и, возвращаясь мимо Алисиной двери, прислушался к шуршанию и сердитому шёпоту: с кадаром ругается, не иначе. Ну и хорошо; пусть теперь сидит на месте.
Вернувшись вниз, втиснулся на скамью возле Эдаро, поймал вопросительный взгляд Карла и чуть качнул головой: нет, они здесь точно не по наши души. Оглядел стол и вздохнул: белый пшеничный хлеб, по которому я так скучал в Альфхёльме, багряное, с янтарными прожилками, вяленое мясо, толстые ломти белого сыра с тмином, солёные огурцы, хрусткие даже на вид, квашеная капуста с колечками лука, жареные сосиски с каплями жира, блинчики из гречневой муки с яйцом… С удовольствием и дальше ел бы ржаной хлеб и рыбу, только бы за столом сидели мы пятеро, а больше никого.
— Как Мирр? — полюбопытствовал я, пододвигая к себе кувшин с пивом.
— Кипит, — откликнулся Хоста, отправляя в рот большой кусок свинины. — Вот-вот станем воевать за Третье королевство.
— Да ну? — приподнял брови Карл, отпивая из своей кружки.
— Преувеличивает, — махнул рукой Яуген. — Спор Ордена и Королевского Совета вечен. Мы успеем состариться и помереть, прежде чем что-то случится.
— Рассчитывать на старость — великая самонадеянность со стороны любого Охотника, — хмыкнул Кот.
— Я уж постараюсь.
— А что там приключилось-то?
— Вы в своём Альфхёльме совсем одичали? — Яуген поднял глаза от блюда с сосисками.
— А кто б в Альфхёльме не одичал?
— Стычки между королевскими магами и орденскими, — пояснил Мерано.
Мы удивлённо переглянулись. Все знали, что молодой король потихоньку избавляется от власти Ордена — собственно, потому Коту и прочим шляхтичам возвращали имущество, — но всё-таки ход был чересчур смелый. Такое и правда может закончиться открытым противостоянием, а нас тогда поставят на сторону Ордена…
— Не в лоб, ясное дело. — Мерано положил огурец на кусок сыра, а сверху щедро плюхнул горчицы. — Один раз спьяну сцепились в таверне, в другой — кто-то кого-то на улице толкнул, на третий бабу не поделили... Порознь вроде ничего, но ведь не каждый день?
— Зная королевских магов...
— Не поспоришь, — кивнул Яуген. — Но началось-то всё ровнёхонько после того, как король подписал указ: теперь все расходы Ордена должны получать одобрение Совета.
— А что, указ из тех, которые зачитывают на площадях? — усомнился Карл.
Яуген чуть-чуть усмехнулся.
— У меня хороший источник. Надёжный, достоверный.
— И красивый? — предположил Карл.
— И красивый, — охотно согласился Яуген.
Мерано и Хоста одинаково покосились на его руку. Любопытно, как на неё посмотрит красивый источник…
— Как же это вышло, что ты нашёл себе девицу из дворцовых?
— Неважно. Важно, что за неё в Альфхёльм не отправят.
Эдаро изобразил кислую улыбку, хотя на деле Яугеновы подначки его совсем не трогали: поводов для беспокойства хватало и без них.
— А что пани Яноро?
— Наверное, ищет лужу поглубже, чтоб макнуть Его Величество, — предположил Яуген.
Карл с Котом обменялись задумчивыми взглядами. А, может, оно и к лучшему? Гильдии будет не до нас; привезём «стекло», рассчитаемся и исчезнем.
— Наставник Саго умер, — продолжил делиться новостями Мерано.
— Сам? — уточнил Карл.
— Считается, что да, — Мерано с удовольствием хрустнул огурцом. — Но я не удивился бы, если б нет. Всех Мастеров злил; с орденской канцелярией чуть не до драки враждовал. Ну, и, рассказывают, даже повздорил с Рейдаром Левиром.
— Причём здесь Левир и Гильдия? — озадачился я.
— Пан Левир нынче везде причём.
Мы опять удивлённо переглянулись, Яуген цокнул языком.
— М-да, смотрю, вы совсем потерялись... Тимею Гатш прочили на место пани Яноро. Это хоть слыхали? Ага, слыхали. Но та была болезная, да? Да. Вот как раз перед Новогодьем и доболелась — в первый день схоронили. Ну а Левир теперь правая рука Яноро. Чего он там этой рукой делает — тот ещё вопрос, но уж как есть. К чему Тимея годами шла, то парню в одночасье свалилось с неба. Зато, глядишь, прервёт наконец эту бабью череду...
— Тут-то Ордену и конец, — фыркнул Эдаро, и Хоста неодобрительно сощурился.
— Некоторые того и хотят, — кивнул Мерано. — Юнца будет проще спихнуть или подчинить. Вит Аренц на месте не сидит; он возглавляет Совет и не откажется возглавить Орден. А то чего это маги отдельно от короля? Власть должна быть единой…
Я покосился на Карла, тот чуть повёл плечами: не о чем беспокоиться, где мы и где дворец? И вроде всё так. Но лучше бы нам не состоять в Гильдии в день смерти пани Яноро. Да и вообще быть подальше от Мирра…
— А что церахцы? — лениво спросил Кот.
Мерано отмахнулся, придвинул к себе миску с огурцами.
— Церахцы сидят в своём Церахе — их дело сторона. Даже если Совет дожмёт Орден, они найдут, как устроиться, и не хуже, чем сейчас.
— Податься, что ли, в Обитель...
— Гильдия не отпустит. В последние луны уламов прибыло.
А вот это совсем нехорошо.
— Лаярре разгулялись? — шутливо предположил Эдаро.
— Или кто-то решил запастись квельтом, — мрачно ответил Яуген.
После этого все замолкли, уставившись в свои кружки и миски. Я жевал, почти не чувствуя вкуса, и вместе с едой пережёвывал мысли одну другой хуже. До чего же скверная встреча, и как бы нам теперь выпутаться без потерь…
Вечер в зале шёл своим чередом. Народу прибавлялось, становилось всё теснее и душнее. Голоса теряли трезвость и набирали громкость, из угла в угол метались раскаты хохота и посетители, искавшие свободное место. Нас, впрочем, вежливо обходили — даже те, кто ровно идти почти не мог.
— Четвёрка Нарса полегла, — нарушил молчание Мерано, заглядывая в опустевший кувшин.
— Вся?
— С Нарсом вместе.
— Как их угораздило?
— Из-за новичка. Незадолго до того выдали.
Хрустнул пальцами и со значением глянул на Люрову замену. Парень увлечённо изучал остатки пива в своей кружке; ему хотелось поучаствовать в общем разговоре, но сказать было нечего. Ну, или это ему попросту не разрешалось.
— Вот мальчишка и польстился на колдунью.
— Ужас какой, — поцокал языком Карл, и Эдаро булькнул в кружку.
— Исла и Тиган со своими потом туда ездили. Привезли лаяррову башку, а у той зубы в четыре ряда.
— Звучит так, словно новичка привлекли четыре ряда зубов.
Мерано ухмыльнулся.
— Как знать — у всех свои пристрастия… Или лаярре хорошо строила иллюзии. Исла именно так сказал.
Алисины обидчики, всё косившиеся на меня, убрались из зала. Освободившееся место быстро заняли музыканты с инструментами, упрятанными в добротные чехлы.
— По осени под Эгресом появился колдун, — припомнил очередную историю Мерано. — Убивал девок и развешивал по деревьям, выпустив потроха. Следователи приехали, подтвердили: лаярре из тех, которые на страданиях плетут. Днём, значит, мельник, а по ночам вот… Отправили туда четвёрку Рэду. Те на месте половину дня потратили и выяснили, что мельник никакой не лаярре, а попросту спятивший. Что-то с его невестой стряслось, он и тронулся умом. Рэду взял да и вздёрнул его. Ну а чего кружева развешивать? Так, не поверите, яраш взъелся: как это без суда…
Меня замутило — то ли от духоты, то ли от собеседников. Где-то внутри бродила и булькала жгучая бессмысленная злость. Не на кого было злиться и не за что, но длинный тановский день — пожалуй, даже весёлый, — закончился очень нехорошо. Я смотрел на Яугена, а видел Серый квартал. И совсем не был готов туда возвращаться.
Разговор свернул к другим новостям, покрутился вокруг завтрашнего дня, потом разветвился и перестал быть общим: Карл с Яугеном обсуждали своё, Хоста донимал Кота расспросами, во сколько ему обходится содержание дома. Кот с непроницаемой полуулыбкой отвечал подробно и вдумчиво, исправно подливая пиво в кружки Хосты и Мерано. Карл усердно поил Яугена, но, увы, не было заметно, чтобы кто-нибудь пьянел.
Я кромсал свинину ножом и пробовал вообразить, как наша история будет звучать в изложении Мерано: «Не поверите, недоумки купились на отвод!» — и пальцами хрустнет. Получалось хорошо. Убедительно.
— Так это вы та четвёрка, где вроде два немага? — решился заговорить Дей, отставив кружку.
— Мы, — кивнул Эдаро. — И даже без «вроде».
— И как?
— Ну… как видишь.
Дей примолк, сообразив, что вопрос был не из умных. Поёрзал на скамье и задал следующий:
— А в Альфхёльме правда колдовство кривое?
— О-о-о, спрашиваешь! — откликнулся Эдаро. — Там всё кривое, яблоко положи — укатится.
И начал вдохновенно плести такое, что я невольно заслушался: края страшнее северного свет не видывал, там на каждом шагу нечисть и нежить, колдовать невозможно, дорог нет, люди дики и непредсказуемы. Одного нельзя было понять из его повести: каким же чудом мы там уцелели.
Дей слушал внимательно, с прилежностью хорошего ученика. Развесистое Эдарово враньё ушей ему не оттягивало, парень верил каждому слову и даже думал, будто эти новые знания могут быть полезны. Видимо, правило о том, что чужие россказни следует делить на три, ему только предстояло усвоить.
В остальном Дей был осторожный и неглупый, и мне скорее понравился. Он пока не оброс коростой чужих смертей, но со временем наверняка переменится — разумеется, если уцелеет. Может, даже сделается под стать Яугену. Сейчас-то новичок своему Старшему не нравился, но оно и понятно: кого бы обрадовал жизнерадостный щенок вместо опытного напарника?
— А у них там вроде змеи домашние, да?
Эдаро, прервавшийся, чтобы отхлебнуть пива, удивлённо глянул из-за кружки.
— Гадюки, — Дей чуть растерялся. — Прям в домах живут. Под печкой спят. Вроде.
Мы с Эдаро переглянулись. Похоже, об Альфхёльме действительно можно рассказывать что заблагорассудится. Любопытно, а с Мастерами так не получится?
Карл поднялся со своего места, чуть заметным движением позвал меня с собой. Я лениво потянулся и вышел из-за стола, вслух старательно проговорив:
— Подожди, мне тоже надо.
...На воздухе дышать стало легче — наверное, давно следовало проветрить голову. Холод царапнул уши и полез под рубашку. Я спрятал ладони под мышки и покачался с пятки на носок, пытаясь не то согреться, не то уравновеситься.
Карл глянул искоса, прочитал меня без всякого дара и выдохнул прозрачное облачко:
— Сами виноваты, расслабились. Север закончился, здесь маги и Гильдия на каждом шагу.
— Вообще-то, мы вели себя разумно, — возразил я. — Любой Охотник, оказавшийся в Танове, отправится в совсем другие кварталы.
— Ты их видел? Явно не до веселья.
— А нам-то с этим что делать?
— Ехать до Вирсы, — вздохнул Карл. С видимым удовольствием потянулся и потёр затёкшую шею обеими ладонями. — Попробуем напоить, но что-то мне подсказывает, что первыми под стол ляжем.
Ну да, все в Гильдии много пьют. И я даже знаю, почему.
— Так, может, по этому пути и пойдём? — предложил я. — Какая разница, у кого похмелье, главное, что ехать вместе не получится.
— Боюсь, они заварят исидорских ягод и заботливо посидят рядом, пока не придём в чувство. Мы им очень нужны.
— Из-за лаярре?
Карл кивнул.
— Яуген не хочет обращаться в Гильдию, но помощь ему требуется.
Мы помолчали, вслушиваясь в приглушенный шум голосов за дверью.
— Посиди ещё немного и иди к Алисе, — наконец решил Карл. — Скажи, чтобы утром ехала следом, отставая на полчаса... Нет, лучше на час. Она всё равно столько не вытерпит, и получится как надо. Тракт оживлённый, днём ничего не приключится. А в Вирсе разберёмся. Город вроде невелик, если повезёт, то не влезем на один постоялый двор ввосьмером. А если и нет, так исчезновение Эдаро на ночь никого не удивит.
Поднял на меня взгляд и ободряюще усмехнулся:
— Ну что за скорбный вид? Это всё ещё не худшее из того, что с нами случалось.
Похлопал по спине и, спустившись с крыльца, исчез в лунном мраке двора.
...Стоило мне подняться на второй этаж, как дверь Алисиной комнаты распахнулась — я и постучать не успел.
— Нельзя так, здесь полно посторонних, — укорил я, ныряя под низкую притолоку.
— Валир предупредил, что это ты, еду несёшь, — Алиса, босая и взлохмаченная, вытянула шею, пытаясь заглянуть мне за спину.
— И про еду предупредил?
— Нет, это я выражаю свои надежды.
Я хмыкнул и протянул ей пирожок с мясом, прихваченный со стола.
— Держи. Надкусить пришлось для правдоподобия.
Алиса придирчиво изучила пирожок и начинку и чуть нахмурилась:
— Много ты что-то откусил… Мог бы просто изобразить, будто кусаешь.
Я сел на кровать, дотянулся до раскрытой книги: «Рассказы лаами». История о том, как дух болот влюбился в Рассветную Деву — сплошные цветистые сравнения и чудной рисунок обоих; дух отчего-то получился красивее девы.
— Вы совсем не похожи, — сказала Алиса, и я непроизвольно выпрямился.
Она всё-таки сравнивала. На самом-то деле, не могла не сравнить, но меня это вдруг задело. Хотя, конечно, я и сам знал, что мы с четвёркой Яугена похожи: это сходство неизбежно у тех, кто воспитан в одном месте с одной целью. Все мы, клеймённые знаком гончих, — не столько люди, сколько оружие, и пусть разница между топором и мечом велика, их главная общая черта никуда не девается, как бы я — мы четверо — ни старались об этом забыть.
Алиса откусила от пирожка и с набитым ртом прибавила:
— От них чувство такое… Как цветеньским днём в погреб спуститься.
— А ты думаешь, что у нас нет погреба?
Прозвучало резче, чем следовало, но мягче, чем мне хотелось.
— Есть, — Алиса тихонько скрипнула половицами. — Но ни одному из вас он не нравится.
Я молчал, чувствуя, как под рёбрами шевелится змеиный ком раздражения и усталости. Лучше бы мне передать ей что требуется и уйти спать.
Алиса села рядом, тёплым плечом к моему плечу, и протянула мне уполовиненный пирожок.
— Я просто хотела объяснить... А то вдруг не то подумаешь.
В ответ я едва не брякнул что-то о том, как она объясняет, и почти приплёл Кота. Ужаснулся себе, мгновенно остыл и неловко оправдался:
— Я малость раскис… Не ожидал, что так будет. А теперь не хочу, но всё равно вспоминаю о Гильдии и… всяком, — посмотрел на Алису и похвалил: — А ты молодец. Было очень убедительно. Особенно последнее слово.
Я ждал, что она смутится или рассердится — опять, мол, воспитываю, — но Алиса опустила голову и тихо сказала:
— Если нас поймают, вас казнят.
На вопрос это ничуть не походило.
— Не поймают, — пообещал я.
Легонько щёлкнул её по носу и наклонился, заглядывая в лицо:
— Много не требуется — всего лишь день. Не попадись им на глаза и всё. А потом можешь изобразить сильное душевное потрясение и выпросить у Эдаро шоколад или ещё какие вкусности.
Она отстранённо улыбнулась, дожевала остатки пирожка и спросила:
— А нельзя завтра сказать, будто кто-то заболел?
Хоть похмелье, хоть лихорадка — Яуген предложит полечить. Но Алисе ни к чему знать, чего ждут от нас эти четверо.
— Могут не поверить. Они, понимаешь ли… — я запнулся, подбирая слова. — У нас были одни учителя. Не хочется давать повод для сомнений и размышлений.
Алиса вздохнула и чуть сгорбилась. Покрутила браслет на запястье — в камнях вспыхнули золотые искорки, — и призналась:
— Мне почему-то очень страшно. Будто… беда большая.
Я ничего не ответил вслух, но она догадалась и закатила глаза:
— Ну да, Карл сейчас сказал бы, что самая большая беда смотрит на меня по утрам из зеркала.
Произнесла и замолкла. Поняла, что Карл ей такого не скажет — теперь.
Это из-за Карла в ней заметно поубавилось смешливости и беззаботности, а взамен появились изломы и тени. Однако для нас Алиса старалась казаться весёлой и порой до того усердствовала, что сама начинала в свою весёлость верить. Меня это немного успокаивало: что бы там ни было, оно пройдёт. Не сразу и не бесследно, но пройдёт.
— Они точно не за нами, — заверил я. — Случайная встреча. И, пожалуй, даже к лучшему — потом расскажут в Мирре, что мы живы, но глупы. А ты утром выждешь час после нашего отъезда — заодно и позавтракаешь, — и тоже поедешь в Вирсу. Особо не торопись: нельзя, чтобы тебя опять увидели — запомнят. Дорога тут одна, не сворачивай с неё и не заблудишься. Валира слушайся — если, конечно, он не учит тебя материться. В городе от ворот не уходи, мы тебя там встретим. Всё поняла?
Алиса отряхнула крошки с рубашки и кивнула.
— Нити нет, — напомнил я. И ох как же я жалею об этом...
Она чуть сердито дёрнула плечом:
— Я же не маленькая.
— Ну, большой тебя всяко не назвать, — подразнил я. Подумал, что это далеко не шутка, и легонько постучал её по коленке: — Не встревай ни во что, ладно? Даже если на дороге будет твориться величайшая несправедливость этого мира — пройди мимо. Один раз. Пожалуйста.
Алиса снова кивнула и кошачьим движением заглянула мне в руки, словно я мог прятать там второй пирожок.
— А ещё есть?
— Я был уверен, что от великой тревоги ты будешь голодать.
— Вообще-то, от тревоги только больше есть хочется.
— О, это ты от Эдаро подцепила…
Она всё-таки смотрела с надеждой, и мне пришлось разочаровать:
— Прости, не придумал, как объяснить посторонним, на что мне колбаса и хлеб под одеялом.
— Колбаса-а-а... — протянула Алиса, и кончик носа печально дрогнул.
— Подожди огорчаться, может, супруг о тебе позаботится. А пока расскажи мне, что там с домашними змеями в Альфхёльме и почему мы такое пропустили.
…Верен-Энна, говорили, покровительствует влюблённым, поэтам и пьяницам. Заворачиваясь в одеяло на кочковатом тюфяке, я просил её, чтобы отступилась от Яугена и его тайле и отсыпала им страшного похмелья; в конце концов, мы ей ближе — у нас вон Алиса и Кот, пусть лучше им помогает.
Всю ночь где-то наверху скрипели балки, внизу скрипели полы под чужими шагами, рядом скрипел кроватью ворочавшийся Эдаро. Наступлению утра я прямо-так обрадовался, но вот всему остальному — не очень: Яуген и его тайле выглядели бодрее нас.
Это, впрочем, не помешало им разругаться. Когда я пришёл на конюшню, Мерано со свирепым рычанием тряс Дея. Я не разобрал причины, но парня мне сделалось жаль.
— Эй, полегче, что ли…
— Тебя просили лезть? — огрызнулся Мерано.
Как вышло бы дальше, неведомо, но подошедший Яуген управился быстро.
— Опять? — рявкнул он, и Мерано сразу разжал руки.
Раз «опять», то Дею можно только посочувствовать.
— Этот лайдак чуть моего коня не угробил!
— А я тебе что, конюх? — вскинулся Дей.
— Я тебя просто попросил…
— Заткнулись, — проронил Яуген, и стало тихо.
Дей отряхивал куртку с независимым видом, я сосредоточенно затягивал подпругу на Горе и благодарил богов за тот день, когда Карл счёл, что я ему нужен.
— Вы запасную лошадь взяли, что ли? — удивился Хоста, когда я вывел из конюшни Красу.
— Это Эдарова, — сходу нашёлся Кот. — Его барахло на одну не влезает.
Над двором ещё колыхалась ночная темень, и различить что-то за пределами светляковых кругов было невозможно, но Кот всё равно оглянулся на окна второго этажа. Там не мелькало ни огонька, но я не сомневался, что Алиса смотрит в щёлочку между ставнями, высчитывая, когда можно будет спуститься.
...Солнце выкарабкивалось из-за холмов за нашими спинами, и мир медленно выцветал из розоватого сумрака в белёсый день. Противоположный берег Айна, заснувшего на зиму, терялся в сизой дымке, висевшей в низинах.
Здесь не зеленели сосновые боры и еловые леса — всё только чёрное и белое, словно углём нарисованное. Над редкими деревьями, подступавшими к дороге, кричали вороны. Изредка тракт взбирался на пригорки, и тогда обзор чуть расширялся: показывались другие холмы, напоминая мне однажды виденную картину: металлическое небо, плотный снег, посеревший от сажи, петляющая понизу река, а на льду — игрушечные фигурки терпеливых рыбаков и мальчишек с коньками.
Картину я заметил в королевском дворце, когда ходил туда вместе с Котом. Она висела там, где непарадные серые коридоры сменялись пышными галереями, и сразу мне запомнилась: сдержанными красками, холодным зимним светом и живостью всего изображённого. Я отчаянно хотел уметь так же, хотя, на самом-то деле, уже тогда следовало задуматься, кто я, чем занимаюсь и куда иду.
От картины мои мысли потекли обратно во дворец, а оттуда — к Коту и дому, который ему вернули. Дому, который он хочет продать. Дому, без которого ему вообще-то никак, если однажды он всё-таки заставит себя выслушать Алису. Ну, и если, конечно, она не наберёт каких-нибудь неуместных слов, от которых Кот окончательно спятит…
Серебристый пар оседал на ресницах и бровях, покрывал изморозью лошадиные бока. По мешанине из снега, навоза и соломы тащились торговые обозы с хмурой охраной и скрипели полозьями дровни служителей Тайе-Лару в серых плащах. Неспешно проехали двое незнакомых анчинов; у седла старшего болтался мешок, покрытый розовым инеем. Навстречу, обдав снежными брызгами, пролетел гонец и протянулась кавалькада всадников в разноцветных плащах, стоимости которых хватило бы на покупку и обоза, и орше, и анчинов.
Карл и Яуген уехали далеко вперёд, за ними следовали Кот, Мерано и Хоста, а мы плелись в хвосте: куда четвёртым слушать разговоры многомудрых магов. Дей держался рядом со мной — то ли из-за того, что я вступился за него утром, то ли просто углядел родственную немагическую душу.
— А вы что, прям вместе живёте?
— Прям вместе.
— Зачем?
За тем, что Коту не больно-то нравился его дом, а всегда знать, где обитает Эдаро, было попросту невозможно. Ну, и ещё потому, что привыкли.
— Дешевле.
Дей покосился с сомнением. Спросить в лоб, не тошно ли мне видеть рожи тайле там, где их можно не видеть, ему было неловко. Оно и хорошо: правды я не сказал бы из жалости.
Парень помолчал и задал следующий вопрос:
— А где вы амулеты брали? Дорого?
Мы с Эдаро переглянулись. Амулеты нам сделали наши маги и обещали по шее надавать, если не будем носить. Но Дею на такое рассчитывать не следует.
— Дорого, — ответил Эдаро. — По сей день расплачиваюсь.
Дей удивлённо округлил глаза.
— Деньги откладываешь?
— Да если бы…
— Как в Мирр вернёшься, сходи в лавку Анрави на Холодных Пристанях, — посоветовал я. — Он плетёт лучшие во всём Мирре амулеты. Пару клёнов, конечно, потратишь, но потом сотню раз себя поблагодаришь за эту трату.
Дей задумчиво кивнул, запоминая имя. Отряхнул иней с лошадиной шеи, покрутил головой по сторонам. Даже не слишком старательно прислушиваясь, я понимал, что он разрывается между желанием поболтать и осознанием неуместности этого желания.
Победило первое.
— А если собаку завести, а? Это ж вроде не запрещено...
Я вдруг почувствовал себя не то чтобы старым, но умудрённым опытом. Ну какая, к штирру, собака в Гильдии?
— Если не жалко, то заводи.
Парень сообразил и смущённо поправил волосы, торчавшие из-под капюшона.
— Ты прав, наверное... Собакам-то опасно. — Снова примолк, но почти тут же поделился: — Зато вот лошадь у меня хорошая, повезло.
Он любовно потрепал гриву, а я кивнул:
— Да, мне первая тоже нравилась.
— А потом что?
— А потом начались сплошные траты на новых.
— Кстати, у казначея Нивена можно попросить возмещения, а вот у Морая — бессмысленно, — сообщил Эдаро. — Но к лошадям лучше не привыкать. И держать в запасе клён на новую, иначе придётся гоняться за лаярре на своих двоих.
Дей опять ненадолго примолк, раздумывая над этим советом. И, похоже, мысли его скакали, как заяц, петляющий от погони, потому что дальше он спросил:
— Если начнётся заваруха, мы же вроде на стороне Ордена? И как? Вроде как придётся убивать королевских просто по приказу?
Я взглянул на Эдаро, тот вздохнул и потёр переносицу: бедолага, тяжело ему будет.
— Когда начнётся заваруха, тогда и будет видно. Незачем тревожиться заранее.
Постепенно сумятица непроизнесённых слов в голове новичка улеглась, и странная беседа наконец превратилась в лёгкий дорожный трёп, призванный скрасить однообразие окрестностей. Дей рассказывал об учёбе — и похоже, за почти пять лет в ней ничего не переменилось, — о том, что он рассчитывал на четвёрку ровесников, да не срослось, о том, как первый раз покинул Мирр... Об испытании рассуждать не стал — значит, ещё не свыкся, хотя я встречал тех, которые сразу говорили об этом легко. Яуген был именно из таких.
После полудня впереди показался большой мост через одну из бесчисленных рек, впадающих в Айн. Перед мостом сгорбилась сторожка мытаря; сам мытарь, закутанный в шубу до бровей, ходил вдоль рогатки, потирая ладони в красных рукавицах. Узор на них был несомненно альфхёльмский, и я ощутил чувство, похожее на родственное. Я оглянулся на тракт за нашими спинами, но Алисы там, конечно, не было.
Когда мы остановились у рогатки, Мерано посмотрел на нас и весело оскалился:
— Сорока всё трещит?
— Ладно тебе, — примирительно буркнул Хоста, а Дей прикинулся глухим.
Мы с Эдаро снова переглянулись: парня прямо-таки жаль.
Яуген поленился беседовать с мытарем — просто приподнял рукав, обнажая левое предплечье.
— Все, что ли? — хмуро уточнил сборщик.
— Все, — Карл тоже показал знак на руке.
— Ежели и так, то одна лошадь лишняя.
— Лишняя у тебя голова, а лошадь — государственная необходимость.
Мытарь поджал губы, но рогатку отодвинул. С другой стороны моста, навстречу нам, приближался бесконечный обоз, и времени на споры не оставалось; напарника, положенного по закону и здравому смыслу, было что-то не видать.
Миновав мост, Яуген подозвал к себе Дея — должно быть, проверить, о чём мы так увлечённо беседуем.
— Любопытно, сколько он не разговаривал? — вздохнул Эдаро. — Седмицы три?
— По-моему, там счёт на луны, — откликнулся я.
Карл придержал лошадь, дожидаясь нас, и весело предупредил:
— Зря на парня засматриваетесь: сменять его на Алису не выйдет. И вы видали вчера, сколько он ест? Алиса выгоднее.
Мы ответили мрачными взглядами, Кот посмотрел на дорогу. Его тревога была так велика, что я не просто слышал её, а ощущал животом как свою.
— Кадар, — коротко напомнил я.
— Ну да, ну да…
Тревога только возросла.
— И она недалеко, — прибавил Карл.
— Откуда такая уверенность?
— С нити.
— Ты повесил? — обрадовался я.
— А кто б не повесил, — Карл кивнул на Кота: — Он заявил, что без нити с места не двинется, и пусть я объясняюсь с Яугеном как захочу.
Кот приподнял брови: чего ты врёшь, но Карл только улыбнулся.
— А Алиса об этом знает? — осторожно уточнил Эдаро.
— Знает, конечно. Я же умею разговаривать.
И снова посмотрел на Кота.
— О да, — пробормотал Эдаро. — Никогда таких умельцев не встречал.
Странное дело, но наш Старший казался веселее, чем вчера, однако повод был понятен лишь ему. Впрочем, если они с Алисой виделись, то могли обсудить не только нить, а что-нибудь ещё.
— Яуген всё хочет, чтобы мы вместе с ним совались к колдуну? — спросил я.
— Колдунам. У этого умника два «стекла».
— Так он знал, что ли?
Карл поглядел на меня, как на дурака.
— Второе без отчёта, — объяснил он. — Всегда при себе таскает, наверное. А тут такой случай… Выручку предлагал пополам.
Эдаро удивлённо присвистнул, а я призадумался, что хуже: пытаться поймать двух лаярре или продавать потом амулет с квельтом в обход Гильдии. Денег можно было получить немало, но и неприятностей — втрое больше. В последнее время на таком никто не попадался, но, помнится, лет десять назад чьи-то руки рубили вместе со знаком.
— А где эти колдуны?
— Говорит, нить указывает в сторону Харлу. Но, по-моему, нить у него плутает. Словом, от них надо делать ноги, да поскорее.
— А вот если бы второе стекло… — начал Эдаро, но Карл не стал дожидаться продолжения:
— Если бы второе стекло было у кого-то более здорового, я бы подумал. Но связываться с Яугеном, его кривой нитью и неясным числом лаярре — затея ещё хуже, чем Церах. Одним богам ведомо, в каком составе они вернутся в Мирр и не возникнет ли у Мастеров желания позадавать вопросы, куда делись пальцы или, к примеру, новичок. И потом, если тащиться в Харлу, то как быть с Алисой?
Эдаро вздохнул, принимая его правоту.
— Их не удивит твой отказ? — спросил я Карла.
— Не удивит. Я не согласился бы ни с Алисой, ни без. Ну его в Топи, пускай сам в свои игры играет…
У четвёрки, уехавшей вперёд, опять случился какой-то разлад. Обычно молчаливый Хоста настойчиво убеждал в чём-то своего Старшего, но тот не соглашался. До меня доносились только обрывки вроде «я не должен» и «все подохнем», но их хватало, чтобы догадаться о причине спора.
Яуген заметил, что мы почти догнали их, смерил Хосту ледяным взглядом — нарочно ему всех Старших учат, что ли? — и негромко рыкнул:
— Ты тоже забыл, как надо отвечать?
Хоста опустил голову.
— Следую вашему слову.
Тронул поводья и уехал вперёд.
Мы с Эдаро переглянулись, Кот отряхнул изморозь с капюшона, покосился на Карла. Хоста, конечно, помнил, а вот мы правда забыли. Формула — вбитая, выученная, даже более привычная, чем знак на руке, — напрочь выветрилась из головы: мы слишком давно не показывались в Сером квартале.
Потом Дей чуть отстал, дожидаясь нас, и все выстроились прежним порядком.
— Что не поделили? — спросил я.
Раз он спрашивает обо всём подряд, то и мне можно.
— Мерано суеверный очень. Рыжий, говорит, к беде. А тут ещё лаярре эти...
— Что за лаярре-то?
Дей замялся, неловким движением поправил капюшон куртки.
— Старший велел помалкивать, да?
Он кивнул.
— Хочет, чтобы мы помогли?
Снова кивок.
— А сколько их хотя бы?
Три пальца.
Эдаро громко выругался — Кот обернулся.
— Ты ведь не выживешь, — тихо сказал я. — Маги — ещё может быть, но тоже вряд ли. Трое — это чересчур.
— Мерано и Хоста говорили Яугену. Но он упёрся — из-за руки вроде… Или ему стыдно просить помощи в Гильдии. Не знаю. Но вот так.
— А где колдуны-то?
Дей пожал плечами.
Попробуй Карл убедить Яугена, тот ответит просто: «Так помоги». Но трое магов даже на две четвёрки — слишком много, соотношение ведь не случайно выдумано. И беда, если Яуген этого не понимает.
Дальше ехали в молчании. Солнце, укрытое стальными облаками, неуклонно катилось к западу, но мне хотелось его немножечко пнуть: чтобы поскорее вечер, чтобы разойтись с Яугеном, чтобы встретить Алису, не собравшую — пожалуйста, боги! — всех неприятностей тракта, и чтобы не видать Дея, которому так не повезло…
Навстречу неспешно проехали две колдуньи в белых орденских плащах: пожилая и совсем юная. Эдаро по привычке улыбнулся — зря, конечно, — а Дей проводил их взглядом и ухватился за возможность заговорить, словно ничего не было:
— А почему в Гильдию не берут женщин? Они ж вроде не все слабые...
— Не в слабости дело, — ответил Эдаро. — В среднем, одна женщина способна нарушить жизнь четырёх мужчин. Вот и представь, что случилось бы с Гильдией, принимай она девочек.
— Неужели кто-то считал? — удивился Дей.
— Есть один мудрец. Ему можно верить.
…Я обрадовался, когда впереди показались очертания Вирсы. Город лепился к уступчатому плечу высокого холма, дымы из труб и шпили башен тянулись к вечернему небу. Темноводная беспокойная речушка, едва-едва одетая в лёд, огибала холм и спешила к Айну; тракт пересекал её по трём деревянным мостам — тоже платным, разумеется.
Небо розовело, но цвет был неуютный, тревожный, приводивший на ум Яугеновы шрамы. В деревнях зажигались огни, и все ехавшие и шедшие на запад тонкими ручейками растекались в стороны: кто на постоялые дворы, а кто домой.
В Дее теперь ясно различалась печаль, Эдаро прятал нетерпение за зевотой, а Кот оглядывался всё чаще, и я невольно ужаснулся, до чего же быстро улетучилась вся его выдержка, которой мы прежде так восхищались. Впрочем, может, нынешнее и есть выдержка — кто другой давно бы ушёл в запой.
Мы миновали городские ворота без очереди, но с недовольным бормотанием за спиной, и очутились на треугольной площади, стиснутой разновысокими старыми домами из тёмно-жёлтого камня, похожего на копчёный сыр. Над их крышами, заваленными снегом, вздымались следующие ярусы крыш и труб, за ними — новые и ещё, и так до самой вершины холма, на которой синел замок с тёмными неживыми окнами и башнями, подсвеченными закатным всполохом.
Посреди площади горбилось новенькое бронзовое изваяние поразительного уродства. Сутулый всадник на костистой кривоногой лошади не походил на короля, да и герб на неудачно отлитом плаще был совсем не королевский — с какой-то свиньёй, что ли. Должно быть, горожане старались для хозяев замка.
Слева от ворот расползлась присыпанная снегом груда мёрзлой земли с торчащими корнями, щепками и осколками кирпичей. Дальше начинались торговые склады и открытая всем ветрам дощатая конюшня. Напротив расположился постоялый двор с настолько потемневшей вывеской, что разобрать название не удалось бы, наверное, и солнечным днём. В распахнутые створки ворот медленно втягивался обоз, две повозки с усталыми лошадьми ещё понуро стояли на площади.
Карл удручённо поцокал языком:
— Ну, мы туда точно не поместимся.
Посторонний человек нипочём не различил бы радости в его голосе.
— Лучше бы под стеной оставались, — заметил Кот.
— Соглашусь… — протянул Карл и посмотрел на Яугена: — Без обид, но неохота ночевать по конюшням. Мы себе другое место поищем.
Яуген хмурился не то рассеянно, не то озадаченно, словно пытаясь что-то вспомнить.
— Понятное дело, — пробормотал он. — Если вернусь в Мирр первым, передам привет Грато. Скажу, что живы, здоровы, веселы и румяны.
— Нет уж, про веселье не надо, — хмыкнул Карл. — Ты лучше скажи, что...
Яуген не пытался вспомнить. Яуген пытался разобраться в ощущениях, порождаемых исковерканной нитью.
Нас спасло лишь то, что Кот и Карл поняли меня быстрее, чем я сам. Я ещё поражался созданию, присутствие которого ощутил, а они уже выгнули над нами щиты. Следом крест-накрест улеглись плетения Мерано, Яугена и Хосты, заметались голубые молнии и искры. Воздух загудел, а я наконец увидел нападавшего: из-под низкой арки между двумя домами шагнул худощавый парень одних с нами лет. Длинные, почти до пояса, волосы были собраны в хвост, рукава светло-серого служительского одеяния сплошь почернели от крови. С них скатывались на снег тёмные тяжёлые капли.
Толпа у ворот колыхнулась и забеспокоилась. Один упал, другой закричал, прочие подхватили этот крик, и люди хлынули от ворот, толкаясь и тесня друг друга. Верба и Метель с ржанием бросились через распахнутые створы, и следом — остальные наши лошади. Только Краса побежала в другую сторону и быстро потерялась из виду.
Два щита проломились. Если в четвёрке двое магов, четвёрка уже мертва.
Со стороны складов появился второй лаярре, и за ним третий: толстяк неясного возраста и совсем мальчишка, на вид младше Дея. На них тоже светлели просторные одеяния служителей Юре-Саара; почти настоящие, разве что вышивка со знаками Пятерых была ободрана.
Послышался щелчок, как от кнута, и в следующий миг — гильдейская выучка, четыре года уламов — я обнаружил себя на корточках за грудой земли. Эдаро сидел рядом, держа Дея за шиворот.
Площадь залило светом плетений, запахло дымом и грозой.
Эдаро звякнул застёжкой плаща и принялся деловито укутывать гитару.
— Без неё мне к Карлу лучше не возвращаться.
Я подумал о той, кому гитара предназначалась. Боги, задержите в пути! Пусть бы сердитый мытарь у моста задавал вопросы, пусть бы общительные девицы отвлекли болтовнёй или какая старуха попросила о помощи… Или пусть стража хотя бы закроет ворота.
Эдаро осторожно-осторожно устроил гитару у стены, не забывая приглядываться к происходящему на площади. Я тоже смотрел, и нравилось оно мне с каждым мигом всё меньше.
Плетения наслаивались одно на другое, и прочитать их было невозможно; Котовы и Карловы я узнавал скорее по привычке: воздушное щитовое, отражение, вода-лёд, ударное — так, вполсилы, исключительно для проверки. Огненных, с которыми хорошо управляется Кот, пока что не будет — куда их посреди города… Хотя лаярре, конечно, с этим не посчитаются, их плетения и сейчас — сущее безумие, а дальше станет только хуже.
— Что мы должны делать? — спросил Дей.
Мерано умер бы от злости, услышав этот вопрос.
— Помнить, что таких, как мы, в Светлые Рощи не берут, — ответил Эдаро. — И не торопиться.
— Сперва маги измотают лаярре, — пояснил я. — А когда наступит очередь погонь и заурядных драк, можно будет поучаствовать.
Ну, если всё пойдёт хорошо. Если все мы достаточно удачливы.
Сумеречная синева затапливала Вирсу, в домах на склоне холма зажигались жёлтые огни, а над площадью стояло белое зарево и выгибались дуги молний. Слова плетений метались между стенами домов, вспыхивали и гасли руны. Воздух заполнял тошный рыхлый запах свернувшейся крови, мокрой шерсти и затхлости. Люди, совсем недавно толпившиеся у ворот, разбежались и попрятались — все, включая стражу. Но я их не винил, и начальство тоже не обвинит: соваться к лаярре и Охотникам — дело безнадёжное.
Испуганные лошади из обоза метались у ограды, волоча за собой повозки. Одна рванулась в проулок и попала в плетение. Затрещали оглобли и кости, грязный снег залило кровью. От лошади осталось невесть что — точно громадной скалкой прошлись.
Дей — лицо белее молока — переводил ошалелый взгляд с площади на нас и обратно.
— Первый раз? — уточнил Эдаро.
Дей молчал.
Трижды ударил колокол в надвратной башне. Медленный, тягучий звук растёкся над городом: «Колдуны, прячься». Давно в Вирсе, наверное, такого не слышали. Да и не только в Вирсе… «Хорошая работа — тихая работа», — в один голос повторяли Мастера и Наставники. И желательно чистая. А мы здесь что устроим?
Шар из лаярровых плетений полетел к Хосте. Тот не успел ни отбить, ни увернуться, и шар опустился. Движения Хосты замедлились, он по-рыбьи разинул рот, задыхаясь, из носа потянулась струйка крови. Кот и Мерано бросились на выручку, Яуген наколдовал туман, выигрывая краткую передышку, но порыв ветра разметал плетения и вышиб окно в ближайшем доме.
— Как вы только уцелели, а? — прошептал я.
— С трудом, — сглотнул Дей. — Толстяка вроде здорово ранило, они сбежали.
— Вас за ним послали?
Дей кивнул, зарываясь ладонью от яркой вспышки.
— А другие двое?
— Ученики вроде.
— Какой источник?
— У младшего земля, у толстяка люди. Вроде.
Эдаро глянул на него косо. Дей умудрялся вставлять своё «вроде» через раз, и от этого хотелось хорошенько его потрясти.
От рук длинноволосого мага поплыли тёмные потёки — словно в воду капнули чернилами. Что будет, если очутиться в таком пятне, выяснять не хотелось.
— А хвостатый? — спросил Эдаро. — Откуда он черпает?
Дей пожал плечами.
— Я не понял толком. Но он весь в крови, видишь? И когда мы пришли на бойню…
— Куда?
— На бойне они прятались. У них там чан стоял. С кровью вроде. Я посмотрел потом, там головы плавали. Ну, всякие — и людские, и собачьи, и зверей мелких вроде. И ещё репа зачем-то.
Ага, ясно. Вот на этом всё наше везение, видимо, и закончилось…
Дей шумно сглотнул:
— Вот зачем им репа, а?
— Она тоже круглая, — процедил Эдаро.
Я хотел спросить, чем лаярре занимались, но догадался и сам. Теперь стало заметно, что двое колдунов, толстяк и длинноволосый, отвлекают внимание от третьего, самого молодого. Значит, подлинная беда — это третий. Плетения перед ним, поначалу сложившиеся в подобие венка, разрослись вверх и вниз, отчего венок теперь больше походил на колодец. Из него высунулась лапа вроде птичьей, слепо пощупала землю и убралась обратно, но мальчишка удовлетворённо кивнул. Над ним вращались, не позволяя себя прочитать, защитные плетения.
— Тебе страшно? — вдруг прошелестел Дей.
Внутри у меня рокотали натянутые струны, но чувство это было, пожалуй, привычным. Первое время я тоже принимал его за страх, но потом понял, что это здравый смысл.
— Совсем не боятся только дураки, — сказал я. — А все остальные боятся, но идут и делают.
Снова ахнул колол. На втором ударе из «колодца» выметнулась тень. Взмыла над воротами, свистнули рваные крылья, и на третьем раскате звонарь полетел вниз, на лёд. Тень попробовала подняться выше, но скорчилась и распалась туманными клочьями. Разглядеть её толком я не успел, а представить не хватило воображения — сталкиваясь с Темнотой, оно отступало, вздрагивая и озираясь.
Лаярре разочарованно цокнул языком, и плетения на колодце засветились ярче.
— Ему требуется носитель, — выдохнул я.
— А? — переспросил Дей.
— Ты плоховато учился, да? — предположил Эдаро.
— С любителями оживления как ни учись, никогда готов не будешь, — вступился я.
— А у вас такое было?
Я качнул головой. Вот такого нам не встречалось; все наши лаярре, превращавшее неживое в живое — ну, в их представлении, — перед нынешним однозначно бледнели. И никаких, штирр побери, договорённостей…
— Колдун тянет что-то из Темноты, — пояснил я Дею. — Но сил не хватает — то ли ему, то ли твари, и сейчас им потребуется оболочка.
— Какая?
— А штирр знает. Вон, мёртвая лошадь, наверное, сгодится.
— А если оно залезет в эту лошадь, то…
Дей не закончил, потому что и сам понимал.
Эдаро молча тронул меня за локоть. Я повернулся в ту сторону, куда он смотрел, и отказался верить собственным глазам. Ох, лучше бы тварь лезла в мёртвую кобылу…
Корявое изваяние чуть повело уродливой башкой, с плеча осыпался снег. Бронзовое копыто дёрнулось, отрываясь от каменного основания.
Дей сдавленно выматерился.
Если тварь залезет в такую лошадь, Вирсу будет проще стереть с карт, чем восстановить.
Мы с Эдаро переглянулись. Тайле сейчас, конечно, не до призывающего — на то и лаярров расчёт. Запрещённые маги всегда сильнее обычных, поскольку не ограничивают себя правильными источниками; и с двоими колдунами даже пятеро Охотников быстро не сладят. Кричать, привлекая внимание, — распоследнее дело, больше вреда, чем пользы. Значит, с «колодцем» придётся разбираться нам.
Эдаро вскинул лук.
— Не получится, — предупредил я.
— Знаю. Но попробовать надо.
Стрела, не долетев до мага, вспыхнула и сгорела вместе с железным наконечником.
Дей, высунувшись из-за земляной груды, вчитывался в плетения над головой лаярре, но они беспрестанно меняли очертания. Хитро придумано: воздушные заклятия искажают восприятие рун на основных защитных. А если не можешь прочитать, но и противодействие не подберёшь.
— Откуда, говоришь, черпает? — чуть сощурился Эдаро.
— От земли. Вон, видать даже.
— А Наставник Удоро рассказывал, что земля — это очень редкий источник, она мало кому поддаётся, — вздохнул Дей.
Я невольно фыркнул. Наставника Удоро на моей памяти всегда звали Наставником Уродо. Собственно, первое время я думал, что это его настоящее имя и однажды обратился так вслух…
— Наставник Половина обещал, что мои потроха украсят забор на первом же уламе, — откликнулся Эдаро, подбирая комок промёрзшей земли. — Но, как видишь, забора не случилось.
Он размахнулся и метнул ком в мага. Ком угодил лаярре ровнёхонько в висок, земляные брызги полетели во все стороны. Колдун покачнулся и схватился за голову. Очертания колодца дрогнули и пусть на миг, но исказились.
Я улыбнулся, восхищённый Эдаровой сообразительностью: черпающий от земли никогда не добавит защиту от неё в плетения. Дей не растерялся и тоже швырнул в мага глинистый кусок, сразу за ним — второй, а потом ещё и ещё. В метании он оказался достойной заменой Люру: ни один ком не пролетел мимо цели, лаярре доставалось то в плечо, то в бедро, а в особо удачных случаях — сразу в ухо. Промёрзшая земля прошибала все воздушные щиты, которыми окружил себя колдун; возвести ограду плотнее он, по-видимому, уже не мог — все силы уходили на поддержание «колодца».
— Мы правда просто закидаем лаярре кусками земли? — неверяще пробормотал Дей.
— Скажи спасибо, что это земля.
Лицо колдуна приняло странное выражение, почти до смешного обиженное. Он отвлёкся от призыва раз, другой, третий... Теперь комья не попадали в него, но и «колодец» померк и сжался. Затем что-то загудело, и над лаярре взметнулась переливчатая волна плетений.
Взметнулась и понеслась на нас.
Мы бросились в разные стороны, Дея я толкнул перед собой. Амулет кольнул кожу под рубашкой, но выдержал, а вот от земляной груды, за которой мы до этого прятались, повалил пар.
— Ты видел...
— И не смотрел. Не читается сходу — просто убирайся подальше.
Накатил другой горячий вал, но он только растопил снег. Амулет снова выдержал.
— Куда лезешь?! — гаркнул Кот, едва не пропуская летящую в лицо молнию. Зато заметил, чем занят мальчишка-лаярре. Что-то крикнул Карлу и Яугену, но голос потонул в низком гуле: мостовая под ногами задёргалась, как пёс, отряхивающий шерсть, и её начало заливать чёрной водой с тухлым запахом — словно все сточные канавы разом переполнились. Вот штирр…
Но тогда же боги решили заступиться за нас: у волосатого лаярре закончились силы. Он сплёл было стену между собой и Карлом, но преграда с хрустальным звоном осыпалась ледяными осколками.
— Наконец-то! — азартно воскликнул Эдаро.
Лаярре бросил колдовать и ринулся прочь, огибая плетения своего подельника.
Я вскочил на ноги:
— Я за этим, ты помоги здесь. Да?
Эдаро кивнул, а Дею я сказал:
— А вот теперь нам пора.
И мы побежали.
Петлявые улицы погружались в темноту и прибывавшую воду. Она была иллюзией — от неё не намокали ни сапоги, ни одежда, но это не означало, что падение в вонючую глубину не станет смертельным. Одним богам ведомо, что там под этой иллюзией змеится, струится или ползает.
Светло-серое одеяние теперь подводило лаярре: он не мог затеряться в лиловых сумерках. Однако бегал хорошо — Дей начал отставать, но меня выручала длина ног. Мы мчались, разбрызгивая ненастоящую воду, и я мысленно благодарил погибшего стражника: колокол предупредил жителей, улицы теперь пустовали. Лаярре не за кого прятаться, мне некого жалеть.
Прямо, налево, снова налево. Сшибая поленницы и пустые бочки, перепрыгивая ступени и огибая углы. Направо, направо, вверх по расщелине между глухих стен. Оттуда снова направо, вниз, налево... Занятно потом будет искать тайле в темноте. Придётся ходить аукать, как в лесу.
Вниз по лестнице, вверх по лестнице, влево по краю площади, под низкой аркой и через дыру в заборе. Дея за моей спиной уже не было, зато лаярре очевидно начал уставать.
Мы миновали крохотную площадь и широкую улицу, затем снова очутились в сплетениях подворотен и оград. Оттуда вылетели в закрученный поросячьим хвостом проулок; над головой нависали деревянные балки пристроек, колыхались голые плети хмеля и поблёскивали длинные сосульки. Неаккуратная поленница, грозившая вот-вот рухнуть, загораживала проход, любого вынуждая протискиваться боком. Дальше проулок заканчивался аркой из сырого камня, и сквозь неё было видно… городские ворота. Развороченная и обожжённая площади перед ними пустовала — значит, двое других лаярре тоже ударились в бегство.
А мы с длинноволосым, выходит, сделали круг, и колдуна это обстоятельство ох как не обрадовало. Короткий меч взвился из ножен, поймав на лезвие последние отблески тусклого света.
Лаярре напал, не осторожничая и не примеряясь. Выпад был быстрым и точным — парня учил кто-то опытный и умный. Но меня-то учил Наставник Рамзо, и не просто учил, а даже хвалил. Иногда.
Я отбил лезвие и шагнул влево, насколько позволяла узость проулка. Ударился локтем о стену — плохое место для драки, очень плохое.
На втором выпаде клинок высек искры из каменной стены. Под ногами хлюпало и чавкало, но то была уже не вода, а обыкновенная снежная мешанина из грязи и соломы. Воздух пах железом.
Теперь я разглядел лицо колдуна: худое и сосредоточенное, с глазами, словно залитыми чернилами — то ли мне мерещится в потёмках, то ли...
Я прислушался, желая предугадать следующий ход, но лаярре не чувствовал ничего, кроме чистой беспримесной злобы загнанного в угол зверя.
Он ударил наискосок, клинки встретились со звоном, я подался вперёд и чуть надавил, не позволяя противнику отвести меч. Лаярре упёрся спиной в стену, нырнул вниз и попятился к арке. Дышал он тяжело, хрипло и с присвистом. Сейчас, наверное, попробует опрокинуть дрова и сбежать…
Но он снова кинулся: быстрее и отчаяннее, а потому опрометчивее. Острие моего меча рассекло служительское одеяние, показалась кровь. Чуть-чуть не достал! Парень зарычал, я приглашающе улыбнулся: ну же, бросайся… Теперь уже много не потребуется.
Он и бросился. Но не с мечом.
Плетение, вобравшее вообще всё, что оставалось в колдуне, вспыхнуло, затопив проулок слепящим светом и какой-то чудовищной тишиной. Я подался назад и услыхал тихий треск, с которым раскрошился амулет.
Следом затрещали селуровые пластины в куртке, а потом накатила калёная добела боль. Глаза залило пунцовым мраком, я прочувствовал всё, что испытала лошадь, раздавленная на площади, и тело отказалось служить мне.
Пальцы выпустили рукоять меча, грязный снег вздыбился и рванулся мне навстречу. Горлом хлынул солёный металл, ладони сами прижались к животу, и на них полилась горячая чернота… Рот разинулся в крике, но получился только свист из-под разодранной куртки. Почему из-под куртки? Что случилось?
Лаярре, с лицом, белеющим во мраке, точно маска, с чёрным потёком, тянущимся из носа к губам, подошёл и наклонился, погружая руки в мою кровь.
Я хотел встать. И не смог.
Я хотел вздохнуть. И не получилось.
Почему, да почему же… Что не так?
Багровая темнота накатила на меня и куда-то поволокла, и в ней, в её тошном огненном водовороте, вдруг сверкнул ответ, ужасный в своей простоте: я теперь мёртвый.
Меня убили.
Глава 38. Вирса
Алиса
Меня разбудило прикосновение к плечу. Я открыла глаза, увидала Карла и поняла, что проспала всё на свете.
— Я сейчас! Быстро!
— Тихо ты, — шикнул Карл. — Не надо вставать, ещё ночь.
Комнату заполнял золотистый сумрак, в камине потрескивало недавно положенное полено. Карл сел на пустующую кровать, сложил руки на груди. Нательная льняная рубашка царапала своей непривычностью — Карл в ней обычно только спал.
— Ты почему дверь не заперла?
Вообще-то, я давно отвыкла пользоваться засовами, поскольку не видела смысла: справа комната Дракона и Эдаро, слева Кота и Карла — что может случиться? Но, пожалуй, следовало хоть как-то оправдать своё легкомыслие.
— Валир предупредит, если вдруг что, — я зевнула в ладонь и упряталась обратно в ещё не остывшее одеяло.
— Сдаётся мне, даже он тебя не разбудит, — усмехнулся Карл, и Валир явственно угукнул, выражая согласие.
Я покосилась на полено в камине — то есть Карл действительно не только что пришёл, а я и правда не услышала.
— Надо поговорить, — сказал он, и я пожалела, что проснулась. Таких слов по хорошим поводам не произносят, а уж если посреди ночи… Я опять зевнула, содрогнувшись всем телом, и уселась напротив Карла, соприкасаясь с ним коленями в межкроватной тесноте.
— Когда меня перекинуло в оборотня, нить лопнула, — начал Старший. — И я хотел бы создать новую — только на завтра, а потом сниму. Так мне было бы спокойнее.
— А, это... — рассеянно отмахнулась я. — Конечно. Мне тоже будет спокойнее.
Карл помолчал чуточку дольше, чем можно было, чтобы я не обратила внимания. И лишь из-за этого молчания я проснулась окончательно и поняла, почему он пришёл. И почему спрашивает.
Карл, которого я знала, не стал бы спрашивать — повесил бы плетение и всё. Этот спросил, и мне немедленно вспомнилась замёрзшая река под полной луной, а следом — другая, не заснувшая на зиму, с корабликом в рокочущей воде.
Вот об этом мы так и не поговорили толком — просто потому что такой разговор был невозможен. Но раз уж возможным оказалось всё остальное, молчать больше не годилось.
— Когда ты такой серьёзный, я немного пугаюсь, — пробубнила я, пробуя запихнуть в эти слова то, для чего слов не придумали. — Уж лучше шути. Я привыкла к этому.
Скомкала край одеяла в кулаке и прибавила:
— И вообще... привыкла.
«Пусть будет как было. Пожалуйста. Я смогу притвориться, что всё по-старому. Мне ужасно нужно, чтобы всё было по-старому», — вот что я хотела сказать.
Карл вздохнул так глубоко, что будь этот вздох колодцем, брошенная в него монетка никогда бы не звякнула о дно. Я испугалась ответа и поторопилась спросить:
— Что надо делать?
Он протянул раскрытую ладонь, и я почти опустила на неё свою, но в последний миг раздумала. Карл приподнял одну бровь:
— В ладошки играем?
— Как это выглядит? Нить? Ты можешь сделать, как Кот?
Спросила вроде без всякого умысла, а всё равно пожалела: произнесла имя вслух, и внутри завертелась-закружилась тоскливая вьюга.
Карл, конечно, заметил.
— Он знает, что ты бестолочь.
— А?
— Нить назвали так, потому что это действительно нить.
Он поймал мою ладонь, и между нашими руками возникла и натянулась… ну, и правда нить — иначе не опишешь. Переливчатое плетение обвило пальцы, поднялось к запястью и, вспыхнув, бесследно растворилось в коже.
— И всё? — разочарованно протянула я.
— А чего ты ждала?
— Наверное, чего-то более… зловещего.
Две луны назад эта самая нить казалась мне ох какой бедой, во снах снилась и представлялась не то цепью, не то канатом. Ну, впрочем, не в нити ведь было дело…
— По такому случаю могу состроить злое лицо, — предложил Карл.
— А чем оно будет отличаться от твоего обычного?
Карл легонько дёрнул меня за целое ухо: не умничай.
— Нить может путать на малых расстояниях, — предупредил он. — Иными словами, внутри квартала придётся искать тебя довольно долго, заглядывая во все дома. Поэтому если загремишь в чей-нибудь подпол, ори погромче.
Я фыркнула.
— Да чего сразу подпол…
— Вот и я надеюсь, что обойдётся без него.
Карл встал, намереваясь уйти, а мне вдруг сделалось страшно почти до тошноты. Чувство было неуместное и не то чтобы объяснимое, и я постаралась его не выдать, но Карл всё равно остановился.
— По какому поводу сопение?
Я только вздохнула.
Он развернулся и снова сел напротив. Чуть подался вперёд и убедительно сказал:
— Тебе нечего бояться. Не встречал больше никого, кто пережил бы Бальмхайм под открытым небом, целую луну водил за нос четвёрку Охотников, а потом ещё и утихомирил Сердце Метели… И всё это без кадара. А с ним-то и подавно не о чем тревожиться, так?
И посмотрел как будто выжидательно. Я смущённо потёрла нос, потому что сейчас мы подразумевали разное: собственная судьба не так уж меня заботила.
— А, это… — догадался Карл. — Ну, тут уж вовсе незачем терзаться. Мы выросли среди Яугенов и Мерано и, уверяю, теперь не пропадём. Завтра вечером улизнём в отдельную таверну, и ты сможешь изобразить тяжкое страдание и выпросить у Эдаро что-нибудь вкусное.
Я невольно улыбнулась:
— Дракон то же посоветовал. Не любите вы Эдаро, да?
— Мы слишком хорошо его знаем: без твоего участия нам ничего не перепадёт. Тебе денег дали?
— Даже с избытком.
— У денег избытка не бывает, — усмехнулся Карл. Посерьёзнел и прибавил: — Если что, не бойся пустить нож в ход. Главное, уцелей сама, а остальное неважно — с чем угодно разберёмся.
Я покладисто кивнула.
— С наёмниками в драку не лезь, на собак не рычи, — продолжал Карл. — Непонятных тварей не гладь, с анчинами не спорь. Увидишь дракона — не вздумай приручать, ещё одного не прокормим.
Я, конечно, закатила глаза напоказ, но на деле чуточку успокоилась.
Карл снова встал — теперь уже окончательно — и похлопал меня по спине:
— До вечера.
Коварно набросил одеяло мне на голову, и, пока я выпутывалась, ушёл.
Где-то на окраине как раз загорланил петух. Я снова устроилась щекой на подушке и принялась утихомиривать мысли, вслушиваясь в проникавшие со двора звон топора о колоду, перекличку хрипловатых заспанных голосов и далёкие удары колокола на башне. Начиналось утро, теперь нужно дождаться, пока Охотники уедут, позавтракать поплотнее, а потом…
…А потом меня разбудил голос Валира:
— Время на завтрак только что вышло.
Я подскочила, словно ужаленная. За окном шумел давно проснувшийся город, в щёлочку между ставнями тянулся розоватый свет зари.
— Ты чего раньше-то не сказал?!
«Я, вообще-то, говорил. В первый раз ты ответила «Сейчас-сейчас», а во второй обозвала такими словами, каких я ни в жизни, ни в смерти не слыхал».
«Врёшь!»
«Врать я тебе не могу. Могу только шутить».
Беседовать дальше было некогда. Умываться, причёсываться и завтракать — тоже.
Я ссыпалась по лестнице, на бегу приглаживая волосы и поправляя ремень сумки, и хотела спросить у слуг, давно ли уехали восемь мрачных панов, но с постоялого двора уехали как будто вообще все, а прислуга была слишком занята своей работой, чтобы отвлекаться на мои расспросы.
Потом я малость заплутала между городскими стенами, покинула второе кольцо через другие ворота, чуть не потеряла лошадь и, завязнув в толпе, прошла несколько кварталов с зелёно-золотой процессией, славящей Юре-Саара... Валир вздыхал и цокал языком. Солнце за рваными облаками поднималось всё выше.
Наконец я добралась до громадных выездных ворот, украшенных яркой мозаикой: алый дракон выдыхает пламя, а широкоплечий кузнец заносит внушительный молот над наковальней. Наш Дракон вчера рассказал, что все тановцы уверены: чудище до сих пор спит под самым высоким из тановских холмов и непременно проснётся в день, когда к городу подступит враг.
Площадь походила на горшок с убегающей кашей — людей было чересчур много, но в Танове, наверное, иначе и не бывает. Взяв у лоточника ещё тёплый пирожок невесть с чем и заплатив, кажется, вдвое больше, чем нужно, я пешком миновала длинный ход и пустила Птицу тряской рысью по дороге, огибающей стену и ныряющей в тракт.
«Слишком-то не торопись, — посоветовал Валир. — Ну, или заранее сочиняй объяснение. Можешь сделать вид, будто кто-то тебе очень приглянулся — осталось определиться, кто именно, но с этим у тебя, кажется, трудностей нет. Трудности твои в другом…»
Он умудрялся насмешничать по всем поводам разом. Но я не больно-то сердилась: за Валировой болтовнёй собственные мысли казались не такими уж громкими. Иначе-то от них начинала болеть голова. Дракон на днях сказал, что и у него болит — от моих мыслей. И многозначительно прибавил, что у Птицы, должно быть, тоже... Я знала, как ему тяжело со мной, но объяснить никогда бы не собралась — тяжело стало бы всем. Честно хотела перешагнуть и жить как живётся, но думать о весёлом не получалось. Впрочем, вчера вот получилось — на Танову-то я отвлеклась, но на неё попробуй не отвлечься: никогда прежде я не встречала столько народу на улицах, не видала домов, подобных дворцам, и не могла вообразить, что где-то улицы украшают деревья, выкованные из железа…
Я перекатывала в уме свежие воспоминания, блестящие и разноцветные, словно камешки с морского берега, и разглядывала ехавших и шедших по туманному Айнскому тракту.
Одевались в Озёрном крае совсем не как на севере. У нас вроде холоднее, а всё равно никто бы не додумался надеть пять юбок — это только в подолах путаться. А вышивки здешние проще — такие, наверное, и я осилила бы: всего-то две-три нитки, никакого многоцветия, как на Юткиных рукавах. Что до мужчин, так многие озёрцы перевязывали бороды пёстрыми плетёнками, иногда даже с подвесками. Я видала такое и в Альфхёльме, но то была скорее редкость, а в этом краю так украшались многие, от парней до дедов. А если я забывалась и называла кого-то из них нуром, смотрели косо и бормотали опасливое «Сберегите боги». Меня же звали пани, если видели руки, или панной — из-за невзрослой моей наружности. Теперь вот я вспомнила, что впервые услыхала подобное обращение от Эдаро — в тот день в Даргое, когда...
В тот день, о котором я теперь не думаю.
Однако, если не придираться к мелочам, то в остальном озёрцы мало отличались от альфхёльмцев. Когда кто-то проезжал навстречу сквозь серебристую взвесь, колыхавшуюся над дорогой, до меня доносились обрывки разговоров, и они были те же, что в Даргое: цена на шерсть, иссякающие к весне запасы зерна, дочкина свадьба, хорошее и плохое пиво, неверная жена, сбежавшая корова, взяточник в яраше, больной зуб...
По снежным колеям протряслись дроги, заряженные унылой кобылкой. Правила ими крупная женщина, к которой кто угодно забоялся бы поступиться, а сзади на мягкой горе из сена и шкур сидели две румяные девушки и, посматривая по сторонам, лили на дорогу свою печаль:
Иглой сосновой, нитью из рос,
Сошью оберег от горьких слёз,
Чтобы не знать, как твои дела,
Чтобы забыть, как тебя ждала...
А вот не мог же он меня разлюбить, да? Хотя, пожалуй, мог… Позлился день-другой, зато увидал, какая я дурища, и теперь ходит удивляется, как его вообще угораздило. Не знает, наверное, как и выкрутиться, как сказать, что вышло у нас недоразумение...
«Ты погляди-ка! — воскликнул Валир. — Попутчики как раз для тебя. Ну-ка, просись к ним!»
Чуть впереди выкарабкивались с боковой дороги две повозки на скрипящих полозьях. Одна была обита крашеными досками, вторая — обтянута рогожей; когда-то яркие и нарядные, обе со временем выцвели и скособочились. Хилые лошадёнки вытягивали шеи в оглоблях, одолевая сугробы на обочине, а в повозках звенело, гремело и повизгивало. К боковинам были прилажены щиты с нарисованными медвежьими головами и длинные шесты с развевающимися полосами линялой ткани. Рядом плелись, облегчая работу лошадям, восемь человек разного пола и возраста: самый младший едва ли застал хотя бы семь Йормов, а самый старший — старик с бородой до земли, — должно быть, видал осаду Тановы.
Ну, словом, балаган.
«Да чего ты надулась? — хихикнул Валир. — Они хорошо едут, тебе быстрее и не надо. А кто со стороны посмотрит, так решит, будто ты при них, а не в одиночку».
Приходилось признать, что совет скорее дельный, нежели издевательский. Я придержала Птицу и поехала за повозками, разглядывая людей, сопровождавших их. Вопреки своему занятию, в пути они не шутили и не пели — брели устало и молчали угрюмо, изредка переругиваясь, да и то без особых затей.
Шедший последним парень в длиннополой шубе, подметавшей снежные колеи, обернулся на меня. Потом, шагов через сто, опять.
«Валир?»
«Не льсти себе. Ты его пугаешь — привязалась какая-то».
Бесконечные разновеликие холмы, обвитые реками и озёрами, всё тянулись и тянулись, похожие то на горбы рийсе, то на хребет дракона, а порой — на обронённые на землю великанские бусы, и мои мысли точно так же сменяли друг друга, походя то на вороью стаю, то на груду камней…
Когда дорога вынырнула из-за очередного холма, показался большой каменный мост через один из притоков Айна.
«А теперь обгони-ка их на всякий случай, — сказал Валир. — В мои времена на здешних заставах с балаганов брали втрое дороже».
«Почему?» — изумилась я.
«Один не в меру даровитый лицедей чересчур правдиво изображал тогдашнего элтебера».
Я толкнула лошадиные бока, переводя Птицу на рысь, а сама затаила дыхание: вдруг Валир расскажет что-нибудь ещё? Но он больше ничего не прибавил, а я приблизилась к рогатке и хмурому мытарю. Его рукавицы украшал узор из альфхёльмских: сложный и многоцветный, с птицами и елями, и от этого узнавания мне стало разом тепло и грустно.
— Пяток дубов, милая. — Хмурое лицо мытаря разгладилось и осветилось тёплой улыбкой. — Эх, до чего на дочку мою похожа!
Я растерянно улыбнулась в ответ, а он по-отечески укорил:
— Только зачем одна ездишь? Опасно ведь: хоть и людный, а всё же тракт. Я тут всякого понасмотрелся…
— Мне совсем недалеко, — заверила я. — Брат встретит в Вирсе, а то и пораньше.
— А, Вирса — это ничего... К вечеру будешь. Но, пожалуй, поторопись. Они там лентяи знатные, с них станется закрыть ворота, не дожидаясь заката, не то что колокола. А уж если праздник какой выдумали, то вовсе беда — могут и в полдень захлопнуться…
Он бормотал в воротник что-то ещё, а я, звякнув монетами о чашку, поехала через мост.
«Видишь, даже мытарь говорит, что надо поторопиться», — сказала я Валиру.
«О, ну раз мытарь, то конечно. Охотникам так и объяснишь — мытарь, мол, велел. Они очень обрадуются».
И хотя он, кажется, был прав, я всё равно пустила Птицу чуточку быстрее, а когда незадолго до заката город показался вдалеке — наконец-то! — лошадь и сама прибавила шагу, словно почуяв близкий отдых. Я не возражала: чего доброго, опоздаю, и по моей вине все останутся ночевать за воротами, а что такие постоялые дворы всегда хуже городских, я уже усвоила твёрдо. Гостевые уставы ярашей там не действуют, и потому хозяева не стараются ни с чистотой, ни с едой — ну, разве что некоторым совесть не позволяет разводить грязь. Впрочем, совестливые у трактов отчего-то встречаются редко.
Повспоминала такие дворы и поймала себя на мысли, что рассуждаю, как опытный путешественник. Кажется, совсем недавно восхищалась Элией, которая с лёгкостью раздавала указания и прислуге, и хозяевам, и думала, что сама нипочём так не смогу, а теперь вот освоилась. Правда, рявкнуть хорошенько я до сих пор не умею, но оно и понятно — при Охотниках такой нужды не возникает: всегда либо Эдаро вовремя сторгуется, либо Карл посмотрит выразительно.
…Холм с Вирсой вырастал впереди, похожий на исполинскую голову, увенчанную короной. В закатном свете замок на вершине казался облитым кровью. Наверняка о его владельцах в округе слагают какие-то жуткие истории — уж больно зловещий у него вид… Я почти вообразила одну такую, когда мне почудилось, что от города бегут люди.
«Чего это они?» — удивилась я, придерживая Птицу.
Со стенной башни донёсся раскат колокола, медлительный и оттого тревожный. Повторился и зазвучал в третий раз.
«Ну всё, — сказал Валир. — Поворачивай и прячься».
«Что…»
«Это предупреждение: в Вирсе колдуны. Я так понимаю, что… Эй, куда?»
Птице, может, и не хотелось бежать к источнику тревоги, но теперь решение было за мной, и мы помчались прямиком к городу. Холодный ветер ударил в лицо, содрал капюшон и вышиб дыхание.
«Без тебя разберутся!» — возмущался Валир.
Я не заспорила: конечно, разберутся. А я просто удостоверюсь.
Навстречу колокольному стону никто не торопился: и пешие, и конные, ещё недавно тянувшиеся к воротам, теперь бежали прочь и старались укрыться за хилыми оградами предместий, побросав имущество у коновязей и под навесами.
Колокол загудел снова, на сей раз — всего дважды. Над башнями и домами вспыхивали белые и голубые молнии.
Долетев до распахнутых створок, я соскочила на землю, едва не вывихнув ногу. Птицу оставила на привратной коновязи вместе с другими встревоженными лошадьми.
— Туда и обратно, — пообещала я ей. — Только посмотрю и сразу вернусь.
Плащ оставила на седле — чтобы не цеплялся. Вознамерилась прошмыгнуть под гулкой воротной аркой, но была схвачена за шиворот.
— Куда? — рявкнул медвежий голос. — Не слышала, что ли? Там колдуны и Охотники!
— Мне очень надо, — объяснила я, пробуя вывернуться из стражничьих рук.
— Ещё и девка! — удивился мужчина. — А куда лезет…
— Мне надо, слышишь?
Стражник удивлённо моргнул и, разжав пальцы, озадаченно попятился от меня. Лицо у него было до странного растерянное.
Валир сердито цокнул языком: «Ну, а теперь угадай, за кого тебя приняли. Станут каждому встречному рассказывать, что лаярре было четверо».
«Помолчи, пожалуйста».
Но Валир, разумеется, не собирался молчать.
«Меня всегда изумляет, какая ты мямля, если нужно побеспокоиться о себе, и какие восхитительные зубы отрастают, когда дело касается Охотников».
«Приму за похвалу».
«Похвалу глупости. Слыхала, книжка такая есть?»
Отирая плечом обындевелую стену хода, я подкралась к краю и опасливо высунулась на площадь. Там было гулко и тихо, как вообще-то не должно быть на городской улице; постукивал ставень, повисший на одной петле, скрипел погнутый флюгер и с чуть слышным звуком падали капли талой воды с бронзового изваяния всадника. В убывающем сумеречном свете чернела выжженная земля и блестели смоляные лужи. На краю площади расползлась какая-то ужасная груда, красная и влажная, источавшая запах парного мяса. Приглядевшись, я узнала в ней лошадь, и меня замутило. Я поспешно отвела взгляд и наткнулась им на груду поменьше, сплошь тряпичную. Спустя страшное мгновение я догадалась, что это человек — мятый и изломанный, точно брошенная кукла.
Дождавшись, когда сердце перестанет колошматиться в горле, я сделала робкий шажок вдоль стены.
«Не отговаривать?» — мрачно предположил Валир.
«Не надо».
«Тогда хотя бы будь внимательна. Да стой ты!»
Я послушно замерла на середине шага.
«Совсем не замечаешь?»
Я покрутила головой, старательно избегая смотреть на мёртвого человека и мёртвую лошадь.
«Плетение, — подсказал Валир. — Его остатки. Вон тут, прямо, и ещё слева, хоть и слабенькое. Впрочем, один штирр: попадёшь в такое — мало не покажется. И это очень, очень, очень плохо... Колдун, который может так наследить — настоящая заноза в... Да осторожнее ты!»
Хотя я и так шла осторожнее некуда, медленно огибая площадь по краю. От стены пришлось отлипнуть, и теперь спину холодило от страха. Дома казались мне спасительным берегом — можно будет вжаться, укрыться и переждать… А вот куда я, спрашивается, лезу, если страшно даже просто шевелить ногами?
Я вздохнула и вытерла вспотевшие ладони о край куртки. Идти, конечно, страшно, но ничего не знать об Охотниках, пожалуй, страшнее: вдруг с Котом беда, а я…
Чуть впереди из-под узенькой арки донёсся шум: чавканье грязи под ногами и железный лязг.
«Валир?»
«Нечего тебе там делать. Только помешаешь».
Нет, мешать я не стану. Я ж не глупая, чтобы куда-то лезть. Где я и где драки? Просто одним глазком посмотрю издали и удостоверюсь, что и без меня справятся. Справятся ведь, как же иначе...
Обзор из-за этого угла закрывала поленница. Я встала на четвереньки и поползла за неё, всей душой надеясь, что снег на углу здания не так уж грязен.
Доползла и перевела дыхание, считая до десяти. От дров приятно и успокоительно пахло древесиной и немножко — трухой, как от пенька в лесу, а за дровами в гаснущих сумерках метались две тени. На снег сыпались искры от сшибавшихся звонких клинков.
Страх накатил вместе с тошнотой. Я зажала рот обеими ладонями, чтобы не пискнуть ненароком, и принялась уговаривать саму себя: это же нестрашно, никакой угрозы, Дракон дерётся вообще лучше всех, во всей округе не сыщется того, кто ранил бы его, когда дело решается на мечах. Ничего не случится, ничего…
Но оно случилось. У меня на миг заложило уши — как если бы я нырнула с обрыва и ухнула в ледяную воду. Зрение осталось при мне, и я увидела, что Дракона словно ударило порывом ветра. Он сперва вроде бы устоял, но меч выскользнул в снежную грязь, и сам Дракон повалился следом.
Красно-чёрные ручейки потянулись по снегу. Человек с длинными волосами, одетый как орше, тяжело наклонился и погрузил руки в эти ручьи.
Валир коротко выругался.
Я неверяще таращилась в спину колдуна. Он стоял на коленях, покачиваясь от усталости, а затем неторопливо потянулся к мечу.
«Его придётся убить», — Валир не стал советовать всяких там «сиди тихо» или «беги», и я почувствовала благодарность и ужас.
«Я сумею?»
«Если захочешь».
Я зажмурилась до красных вспышек. Нет никаких «хочешь». И времени нет. Есть только «должна», и притом немедленно.
«Не бойся пустить нож в ход», — говорил Карл нынче утром. Он явно подразумевал совсем другое, но до чего же оказался прав...
«Мне жаль, что так получилось», — сказал Валир напоследок.
Я помолчала чуть-чуть — ровно столько, чтобы сглотнуть.
«Жаль будет, если не получится».
Изнутри меня раскачивал бесшумный шторм. Я тряслась от сотни видов страха, челюсти сводило от тошноты, а непослушные коленки норовили превратиться в студень.
Но за поленницей — в пяти шагах — стояла Драконова смерть.
Я подумала и успокоилась.
Одолела эти пять шагов сосредоточенно и быстро, как человек, занятый важным делом, и даже не испугалась, когда колдун — в распоследний миг, в который уже нельзя было ничего изменить, — обернулся. Из его глаз глянуло что-то чернее подступающей ночи.
Тяжёлый нож стал легче пера. И с такой же лёгкостью взлетел, подхваченный моим тихим штормом. На горле мага распахнулся второй рот, широкий и красный, и оттуда, окатив клюквенным соком, полилось, хлынуло, заструилось... Запахло железом.
Колдун успел схватиться за раскроенное горло, а больше ничего не успел. Захрипел, булькнул и повалился в тёмную лужу, прибавляя свою кровь к Драконовой. Глаза его, теперь самые обыкновенные, даже какого-то светлого цвета, широко раскрылись и замерли, и стало казаться, будто они никогда и не было настоящими, их просто нарисовали, навели поверх блёклых стекляшек... Да и сам маг не был настоящим, ведь не может живой и настоящий вот так в один миг лечь и лежать неподвижно...
«Беги!» — рявкнул Валир.
Кровь лилась и лилась. Её оказалось много, чудовищно много. Носки сапог, куртка, рукава, ладони — всё покрылось кровью. Я потрогала лицо и облизнула губы. Во рту появился привкус солёного железа.
«Что ты уставилась? — рычал Валир. — Не твоя! Убирайся отсюда!»
Я снова посмотрела вниз и вдруг поняла, что маг был совсем молодой, не старше Охотников. Не старше Дракона.
Дракона, Дракона, Дракона...
«Прочь, дура!» — голос Валира непривычно дрожал, и только эта дрожь вынудила меня отвести взгляд от убитого человека.
Когда я обернулась, под аркой стоял незнакомец — круглый, точно яблоко, и такой же безобидный на вид. Люди с подобной наружностью должны рождаться исключительно в семьях пекарей, они не могут быть кем-то иным... Одеяние на нём было служительское, сплошь в каких-то чёрных пятнах.
«Чего ты застыла?» — выл Валир, и я наконец побежала — сперва словно Валировой волей, но на ходу обретая свою.
Что-то тянулось ко мне — с присвистом вьюги, с холодом зимы и жадностью болота. Вспомнилась лауха, которой я попалась в Бальмхайм. Чужой взгляд гнал по затылку стада липких тошных мурашек. Конец проулка, как в страшном сне, всё не приближался.
Я запоздало уразумела, что Валир напуган, и почти испугалась сама, но вьюга настигла меня.
Стало больно. Я ослепла, оглохла и онемела, повалилась на колени и пыталась ползти, но холодный поток вынимал дыхание, леденил нутро и скрёб по костям. Сердце больше не хотело биться. Валир орал какие-то слова — вроде бы на туваре. Требовал, чтобы я повторяла, но мне казалось, что мои мозги вот-вот потекут вместе со слезами.
И когда я уже почти умерла, внутрь точно плеснули огня. Он взметнулся ярким хвостом, растёкся и раскинулся, и обжигающая волна покатилась от макушки до пят. Кожа будто облезла — вся, целиком, — но дышать стало легче.
Кто-то заверещал, точно кошка, которой прищемили лапу. За спиной загрохотало, и в голове проползла отстранённая неповоротливая мысль: поленница обвалилась.
Валир матерился не то изумлённо, не то восхищённо. Потом завопил громче прежнего: «Беги! Ходу!»
На груди жгло. Я дёрнула застёжки куртки, пошарила за воротом и извлекла амулет, подаренный Охотниками — то, что от него осталось: смятая стекляшка с вплавленными разноцветными нитями.
«Беги!»
Я поднялась на четвереньки, затем на ноги, и снова побежала, оскальзываясь, ударяясь локтями и плечами, обдирая ладони о стены и наледи.
«Не сюда! Вправо!»
Слышались голоса. Незнакомые и знакомые. Опять кто-то кричал. Этой ночью отчего-то все кричат, одна я не могу...
«Да не туда! Назад! Нельзя!»
Значение слов не доходило до меня. Я нырнула из одной темноты в другую, оттуда — в следующую и, споткнувшись, растянулась на грязном снегу. Здесь отвратительно пахло рыбой, но даже этот смрад не перебивай мёртвого железного запаха, который упорно влёкся за мной.
Я скорчилась за бочкой, уткнув лоб в колени и стараясь отдышаться. В висках изнурительно грохотал молот, в горле стоял солёный комок не то слёз, не то тошноты.
«Сиди тихо, — велел Валир. — Давай считать. Раз, два, три...»
На шестнадцати я осторожно высунула голову из-за бочки и увидала половину двора, зажатого каменными домами. Из домов не просачивалось ни лучика света, однако светляк, повисший над двором, позволял различать всё очень хорошо. Слишком хорошо.
«Не смотри, — посоветовал Валир. — Закрой глаза и давай считать дальше: семнадцать, восемнадцать...»
Но я смотрела, и широко раскрытым глазам было холодно.
Во дворе на снегу лежал парень вроде Бангура — вряд ли сильно старше. Руки его тоже лежали — отдельно от остального. В левом бедре торчала стрела, и винное пятно плавило снег.
Над парнем стояли трое Охотников из чужих — все, кроме того, который вчера заговорил со мной. Эдаро, помятый и усталый, чуть в стороне рассеянно отряхивал рукава и полы куртки. Он старался отвернуться от чего-то, скрытого от меня стеной и бочкой, зато на человека на снегу взирал с деловитым равнодушием.
Самый младший, кудрявый, держал нож со странной рукоятью и заворожённо разглядывал шар в навершии. Один из напарников пихнул его в спину, и парень неловко, словно деревянный, приблизился к лежащему человеку.
Опустился на колени — прямо туда, где снег протопило до чёрной земли.
Макнул палец в кровь, вывел какие-то знаки на лбу и между ключиц лежащего.
Нож вошёл под рёбра с хрустом как из мясной лавки.
Человек на земле выгнулся и издал странный булькающий звук.
«Не реви, — сказал мне Валир. — Хотя бы не сейчас».
«Не реви, — повторило что-то. — Поздно реветь».
Оно, без имени и названия, явившееся за Карлом в ночь после Инара, сидело теперь рядом со мной. Улыбалось.
По этой улыбке стало понятно, что у ночи не будет конца.
Эдаро
Вот в чём Охотники однозначно лучше магов — нас приучают действовать сообща. Лаярре же всегда одиночки, и в особенности — когда дело доходит до спасения собственной жизни.
Стоило длинноволосому сбежать с площади, следом подался земляной маг. Колодец призыва окончательно распался, и, мальчишка, прикрывшись щитовым плетением, нырнул за склады.
Мерано сорвался за ним, Хоста дёрнул меня за локоть:
— Ты тоже нужен.
Я оглянулся на оставшегося лаярре. Толстяк хорошо держался против троих магов, но Карл махнул мне рукой: догоняй, управимся.
Под ногами хлюпала вода: хорошо, что иллюзия, плохо, что ничего под ней не видно. Знать бы, который из лаярре такую дрянь наплёл… Спины Мерано и Хосты мелькали впереди, сливаясь с сумраком. Узкие улицы свивались клубком, в каких зимуют змеи. Поворот следовал за поворотом, переулки заканчивались тесными щелями, лестницы вели в тупик. С луком и стрелами здесь делать нечего, вот и получается сплошная беготня.
Возле городского колодца лаярре, не замедляясь, швырнул через плечо какую-то мелочь — мелькнул хвост из плетений. Мерано ловко вильнул в сторону, а мелочь начала увеличиваться, словно в Алисиных сказках: бросили гребешок — вырос лес.
Однако происходящее мало походило на сказку, и потому передо нами разрослись отвратные твари вроде уховёрток. Все пять быстро сравнялись с откормленной кошкой и тут же — со здоровущей псиной покрупнее Грая. На блестящих панцирях золотились остатки вывихнутых плетений, но я уже не вчитывался: не до того стало.
Мерано и Хоста одинаково промахнулись с колдовством — уховёртки были так же стремительны, как их собратья правильной величины. Жвала на хвосте царапнули мой сапог, я подпрыгнул и взлетел на край колодца.
Раз ухватила, значит, не иллюзия... Ну почему, почему всякая насекомая погань вечно достаётся мне?
Припомнился чужой рассказ о лаярре, черпавшем из земли. Он, не тратясь на сложные построения, пустил квельт по самому короткому пути и нарастил на болоте росянок, которые обычно жрут мух; но большим росянкам мух, понятное дело, не хватало... Ну, выходит, нам ещё повезло — спасибо, что город, и спасибо, что зима. Да и не такие уж твари крупные, если подумать: голова в пасть не помещается и ладно… Но ноги лучше поберечь, да и всё остальное тоже.
Уховёртка полезла за мной, я воткнул нож между пластинами панциря там, где башка крепилась к туловищу. Страшилище завертелось, ударяя хвостом во все стороны, я едва не свалился в колодец, но всё же спихнул туда тварь; Хоста разрубил вторую. Третью я застрелил, и Мерано, уверившись, что справимся без него, помчался вдогонку за магом.
С четвёртой и пятой мы провозились непозволительно долго. Я предпочёл не покидать колодезного сруба, потому что уховёртки, извиваясь блестящими телами и щёлкая жвалами, бегали по стенам и земле и прятались под ненастоящей водой.
Кто-то — наверное, Дракон — уверял меня, будто эти создания безобидны, но в такие рассуждения мне и раньше-то не верилось, а уж теперь — и подавно. Как всё закончится, вернусь за наиболее целой и покажу Дракону: пусть полюбуется на «безобидных»...
Хоста орудовал мечом короткими мясницкими движениями, но многоногая тварь не позволяла себя убить. Я промазал, целясь в пятую, и она исчезла из виду, а потом кинулась на меня со спины. Я успел обернуться и воткнуть нож в уже испытанное место на шее, но на сей раз гадина убежала вместе с оружием.
— Да чтоб тебя! — обозлился я.
Гулкое эхо протащило по площади далёкий крик — обычно так вопят от боли. Я не узнал голос, но в таких случаях это ничего не обещает. Но, боги, пусть узнавать будет некого, пожалуйста…
Хоста управился со своей уховёрткой, я наконец пристрелил последнюю и, выдернув нож, поторопился туда, где кричали. Тут главное не забывать смотреть под ноги и по сторонам — когда в городишке трое лаярре, это всё равно что Бальмхайм.
Чёрная вода ушла так же внезапно, как появилась — словно получила что хотела, и от этой мысли мне окончательно сделалось не по себе.
Окончательно, безнадёжно стемнело, и эта темнота была той самой, от которой псы во дворах забиваются в безопасные углы, боясь даже заскулить. Капли трайской сосны в карманах не обнаружились — это я зря, конечно, — и пришлось вынимать светляк.
Поворот, другой, третий, и мы с Хостой очутились во дворе между каменными домами. На дальнем краю застыл, сгорбившись, мальчишка-лаярре, и паутина его плетений грибницей покрывала странно блестевшую землю, из которой торчал человек.
Светляк взмыл над двором, и я узнал Мерано — его затянуло по грудь, и рыхлая земля теперь стремительно застывала, делаясь гладкой и блестящей, точно гагат. Изо рта и носа Мерано сочилась вишнёвая кровь; он уже не кричал.
Хостово плетение ударило по лаяяре, но щит погасил воздействие. Зато стрела пробила бедро, и колдун повалился, хватаясь за ногу. Заклинания ослабли, я забросил лук за спину и кинулся к Мерано, а разъярённый Хоста шарахнул колдовством так, что удар докатился до стены дома. Лаярре отшвырнуло, как тряпичную куклу, и протащило по грязи.
Откуда-то выскочил встрёпанный Дей, ухватил Мерано за рукав, пробуя вытянуть из ловушки.
— Где Дракон? — рявкнул я.
Мальчишка растерянно пожал плечами:
— Я отстал. Бежал за ними, но Дракон больно быстрый. Потом я вроде свернул не в ту сторону, а там...
— Тихо.
Мерано моргнул и застонал. Глаза невидяще уставились на меня; он хотел что-то сказать, но вместо слов снова полилась кровь.
Лаярре был ещё жив, и Хоста двумя ударами отсёк ему обе руки — когда такой источник, лучше напрочь лишить возможности колдовать. Плетения вокруг Мерано растаяли, но земля уже окончательно остекленела, не позволяя его освободить.
— Погодь, — пробормотал Хоста. — Сейчас вытянем.
Мерано потянулся ему навстречу, кровь залила подбородок и грудь. Сбоку мелькнула тень, я обернулся: Яуген. Тёмная полоса ползла из носа — значит, пустой.
— Где... — испуганно прохрипел я, но он развёл руками:
— Третий сбежал, твои потерялись.
Стылые Топи! То есть где-то по Вирсе бегает лаярре, черпающий из людей, а против него — всего двое магов?
— Он пустой, — заверил Яуген.
Может быть. Да только источник у него — люди. В наши амулеты вплетены нити, защищающие от такого, но Карл всегда предупреждал, что на них не следует полагаться безоглядно — могут не выдержать.
Яуген присел возле Мерано, провёл правой ладонью по оплавленной земле и вздохнул:
— Как тебя угораздило?
— Иллюзия воды, — предположил я. — Наверное, не увидел под ней.
Яуген молчал. Смотрел на Хосту, а Хоста так же безмолвно мотал головой.
Мерано, хрипя и давясь кровью, поймал Яугенову страшную двупалую руку. Старший сочувственно улыбнулся и успокоительно похлопал его по плечу:
— Ничего, сейчас полегчает.
Переместился к Мерано за спину, взялся за виски и сделал быстрое плавное движение.
Дей с коротким воплем отшатнулся и, не удержав равновесия, шлёпнулся задом в грязь.
— Зачем? — выдохнул он.
Яуген перевёл на него холодный взгляд.
— Тупой вопрос.
— Его раздавило, Дей, — объяснил Хоста. — Такое не вылечить.
Я таращился на алый снег и разделял мысли надвое: нужные и те, для которых сейчас не время.
— Чем трепаться, лучше займись делом, — Яуген за шиворот вздёрнул Дея на ноги и сунул ему ритуальный нож. — И смотри не напортачь.
Дей провалился взглядом в туман, мерцающий в шаре на рукояти, и растерянно застыл. Хоста подтолкнул его в спину, и парень на негнущихся ногах подошёл к лаярре, снег под которым растаял до кровавого болота. Обмакнул палец и вывел на лбу колдуна руну Возврата — правильно, аккуратно, как надо, — после нарисовал руну Забвения между ключиц, а потом замешкался.
Яуген нахмурился, и Дей наконец воткнул нож под рёбра — грудная клетка приподнялась, расправляясь в последний раз, и лаярре вздрогнул всем телом. Туман в шаре засветился закатом, Дей забормотал слова плетения:
— Ба-хор ан-сколод, бару-лан…
«Пусть руны откроют путь, что начинается на острие клинка...» — ночью разбуди, смогу повторить.
Всегда меня это удивляло: я не мог и свечи зажечь, а провести ритуал — мог. Он, кажется, вовсе не требовал внутреннего ресурса, квельт сам собой перетекал из одного сосуда в другой. Ну, наверное, только поэтому неколдующих и держат в Гильдии...
Шар светился всё ярче, но я не стал смотреть дальше — надо отыскать тайле. Яуген пошёл за мной, и я ох как не обрадовался. Полезло в голову дурацкое и неуместное о Мерановой и Люровой смерти, я ускорил шаг. Яуген не возразил: наверное, ему было удобнее, чтобы я со своим светляком, заметный издали, шёл чуть впереди.
Вся Вирса затихла и затаилась испуганным зверьком под тенью ястреба. Тишина сплеталась с темнотой, и сочилась из них тревога, от которой меня мутило. Карл и Кот, наверное, вместе, а вот Дракон один, даже без дурковатого Дея, и почему же он до сих пор не появился, не отыскал нас? Вряд ли колдун убежал так уж далеко…
— Ты б ещё факел зажёг, а то тебя недостаточно видно, — тихо сказал Карл из темноты справа.
От радости я едва не последовал Алисиному обыкновению обниматься: и за то, что живой, и за то, что я больше не один на один с Яугеном, свернувшим шею своему тайле. Конечно, удержал себя от глупостей, но Карл всё равно заметил и удивлённо приподнял брови.
— Земляной всё, — сообщил Яуген.
«Мерано тоже», — чуть не брякнул я.
— Значит, осталось двое? — уточнил Карл.
— Похоже на то, — кивнул Яуген. — Если, конечно, Дракон не управился.
— Дей их потерял, — прибавил я, и Карл, и без того встревоженный, помрачнел ещё сильнее.
Ненароком показал ладонь, развёрнутую к земле — жест, который сам собою, без всяких договорённостей и уже давно, стал обозначать у нас Алису.
«Откуда?!» — безмолвно ужаснулся я, а Карл пожал плечами. Вторая рука у него была обожжена до волдырей, на ней мерцало лечащее плетение.
«Далеко?»
Он отрицательно качнул головой, и мне сделалось совсем худо. Да кто только пустил её в штиррову Вирсу? Понятно, что стража у ворот залегла по рвам и канавам, но неужели вовсе не смотрели...
Яуген, скорее всего, замечал наши переглядывания, но вряд ли мог догадаться о смысле. Да и занимали они его мало — и без того было о чём подумать.
— Не найдём в ночи, — раздражённо признал он. — Сейчас пойду в яраш, пусть выдают стражу — надо обыскивать город. И не дайте боги, лаярре откуда-нибудь начерпают...
— Берущий из людей и берущий из крови? — невесело хмыкнул Карл. — Можешь быть уверен: они уже.
И замер на середине шага: впереди в узком проулке что-то слабенько светилось.
Мы одинаково прижались к стене, Карл вопросительно обернулся к Яугену. Тот, извиняясь, развёл руками: пустой, многого не жди. Карл кивнул и сплёл перед нами щит, Яуген создал ударное плетение — даже на вид хилое, из остатков квельта, — я наложил стрелу на тетиву. Если боги на нашей стороне и колдунам ещё никто не попался, этого хватит.
Мы подобрались к углу и Карл осторожно выглянул, прикрываясь щитом. И почти сразу безмолвно бросился вперёд.
Я тоже высунулся, потратил миг на узнавание и рванул следом.
...Крови пролилось столько, что снег в проулке растопило от стены до стены. Длинноволосый лаярре очевидно был мертвее некуда, о толстяке, лежавшем в груде рассыпавшихся дров, Кот коротко сказал: «Труп». Сам он, восковой и ободранный, сидел над Драконом. Рукава куртки на локтях повисли лохмотьями, на щеке краснел ожог.
Я посмотрел на Дракона и все слова застряли в горле. Он был бледен, как не бывают бледны живые, и на каждом хриплом рваном вздохе на губах закипала розовая пена. Куртка пропиталась кровью, на груди блестела вывернутая из подкладки селуровая пластина.
— Тоже не жилец, — сочувственно цокнул языком Яуген.
Я не сумел бы объяснить, что случилось дальше. Яуген ударился о стену, у меня разболелись костяшки пальцев на правой руке — вот и всё.
— Эдаро! — рявкнул Карл.
Яуген, держась за ушибленную челюсть, полосовал меня свирепым взглядом. Я вспоминал, что ударить Старшего — любого Старшего — это серьёзное нарушение Устава, и пожалуй, испытывал сожаление: следовало бить сильнее.
Яуген шагнул ко мне, а Карл, не отвлекаясь от Дракона, тихо сказал:
— Считай, что это было моё поручение.
Вьюга пострашнее всех северных свистнула в его голосе.
Яуген остановился. Подобрал комок снега почище, приложил к щеке.
— Я не знал. Нить вела дальше Вирсы.
Карл молчал — то ли наскоро сплетал заклинания, останавливающие кровь, то ли просто считал до десяти.
— По-моему, тебе пора, — наконец произнёс он.
Яуген ничего не ответил. Подошёл к толстяку, удостоверился, что тот мёртв, и пошёл к площади, перешагивая раскатившиеся поленья. На спине мерцало щитовое плетение.
Кот и Карл в его сторону и головы не повернули.
— Это здесь зачем? — спросил Старший.
— Свистело, — вздохнул Кот. — Я закрыл плетением, чтобы воздух не затягивало.
Я подошёл к ним и пристальнее вгляделся в Драконовы раны. Чем дольше я смотрел, тем навязчивее становилось сравнение с Мерано.
Дракон вдруг застонал и повёл головой. Мы удивлённо переглянулись.
— Не, дружище, это ты не вовремя.
— Больно... — Дракон закашлялся, изо рта потянулась алая нитка.
Я не выдержал и отвернулся. О, боги, штирр бы вас побрал!
— Больно, конечно, — охотно согласился Карл. — Потерпи, сейчас разберёмся.
Нахмурился, раздумывая, и решил:
— На постоялый двор у ворот.
— Другой ближе, — Кот мотнул головой влево. — Я видел вывеску — мы совсем рядом, это его стена.
— Тогда сделай так, чтобы нас впустили, — велел ему Карл и кивнул мне: — Я за плечи, ты за ноги.
Когда мы попробовали поднять Дракона, он заорал от боли и снова потерял сознание.
— А вот это правильно, — пробормотал Карл, стараясь перехватить руки поудобнее. — Ну, одна во всём этом радость: Младшенький у нас худой. Эдаро, что за вид? Ты там уже песню складывать начал? Зря.
Я представил, как спрошу его, не добьёт ли он Дракона в безнадёжном случае, и почти ощутил, с какой силой получу по башке. От этого стало чуточку спокойнее.
Кот не ошибся: постоялый двор и правда оказался по соседству. Каменный двухэтажный домик настолько врос в землю, что можно было бы ходить через окна, не утруждаясь дверью, над которой топорщились оленьи рога и темнела какая-то вывеска.
Кот для начала всё-таки постучал в дверь, но сразу ногой.
— Охотники на магов! — рявкнул он.
— Чем докажешь? — глухо донеслось изнутри.
— Вышибу сперва дверь, а потом твои зубы, и ничего мне за это не будет.
Грохнул засов, через порог шагнул, загораживая проход, мужчина: невысокий, зато широкий, едва ли заставший больше сорока зим. Светильник в его левой руке позволил разглядеть незатейливую одежду: штаны и тёмно-синяя рубаха без всяких вышивок. Волосы, камышовые с проседью, топорщились, придавая ему вид грозный и малость безумный; на нитках, стянувших бороду, посверкивали бусины, а пышные усы были любовно закручены кверху.
В правой руке мужчина держал боевой топор с длинным древком, и я ни на миг не усомнился: этот человек знает, как управляться с оружием.
— Хозяин? — предположил Кот.
— Он самый, — степенно подтвердил мужчина.
— Мы к тебе на постой, — Кот приподнял остатки левого рукава.
Мужчина взглянул на знак, внимательно осмотрел нас, задержавшись на Драконе, и посторонился:
— Заносите.
Сперва внутри было темнее, чем снаружи. Кот велел светляку разгореться ярче, и по низкому потолку заметались причудливые тени, а я, про себя молясь все богам, чтобы не выронить Драконовы ноги, увидел сразу полтора десятка людей: преимущественно, мужчин, вооружённых ножами и поленьями. Из-за их спин протиснулась девчонка с ухватом, но её тут же запихали обратно. Тёплый влажный воздух пах хлебом и хорошим пивом, отчего я неуместно вспомнил, что ужина сегодня не было. И вряд ли будет.
Посуда с самого длинного стола полетела на пол, черепки захрустели под сапогами. Кто-то издал возмущённый возглас, но его быстро заткнули. Мы принялись устраивать Дракона на столе, а Карл тихо сказал:
— Все вон.
Желающих возразить не нашлось.
— Маги убиты, можете идти спокойно, — прибавил я, и гости таверны начали покидать её живее.
— Вода сейчас будет, — пообещал хозяин. — Простыни тоже найду, а вот лекарств для такого не наберётся. Сходить за лекарем?
Карл, разрезая куртку на Драконе, мотнул головой:
— Мы сами.
Кровь быстро собралась на досках столешницы и закапала вниз.
Мы подвесили в воздухе все светляки, какие отыскались по карманам. Пол и стены исчертили страшноватые тени, я огляделся и обнаружил, что весь зал сплошь увешан рогами — по большей части, оленьими и лосиными. Потолок держался на толстом столбе не самого надёжного вида: точно пьяница, бредущий из таверны — то ли упадёт, то ли продержится ещё немного.
Пока я озирался, девочка, которая грозилась ухватом, принесла лохань с горячей водой и кусок тёмного мыла. Раненый человек её совсем не пугал, а кровь как будто даже рассердила — девочка глянула на лужицу под столом и грозно сдвинула брови.
— Эльча, не мешай, — велел хозяин.
— Алиса где-то в Вирсе, — тихой скороговоркой сообщил Карл, закатывая рукава рубашки. — Неподалёку. Найди её. И хоть какую из лошадей — кровоцвет по всей поклаже распихан. Бегом.
И я побежал.
Карл
Будь это кто-то другой, чужой мне, я бы тоже сказал: «Не жилец». Слева осколок ребра вылез наружу, разодрав кожу и плоть, там же свистело на мелких, судорожных вздохах, а промятая грудная клетка поднималась и опадала неровно и с каждым разом всё слабее…
Но это был Дракон, и я жалел, что позволил Яугену разговаривать. Что не оторвал ему башку напрочь. Причём ещё вчера.
— Бывало и хуже, — пробормотал Кот то ли себе, то ли мне.
Бывало, конечно. Вот только прежде колдовство выручало, а сейчас оно почти не справлялось — получалось даже хуже, чем на Севере. Мы вливали квельт, не жалея себя, а сосуды, хоть бы и самые мелкие, срастались едва-едва. Стоило чуть ослабить воздушное плетение, и снова послышался свист повреждённого лёгкого — такую рану надо заращивать, и поскорее, но сперва следует лёгкое выправить, а ещё — остановить кровь и сложить рёбра, а на это у нас ни времени, ни квельта…
Болела рука, обожжённая зелёным колдовским огнём, которым толстяк лаярре поливал всё вокруг — и нас с Котом в том числе. Потом мы оба не успели толком излечиться, но теперь об этом не могло быть и речи.
Дракон с какого-то штирра опять очнулся. Повёл стеклянными от боли глазами, стиснулись на краю стола белые пальцы, и на предплечье, как молния на небе, проступила вена.
— Пить, — беззвучно выдохнул он и зашёлся удушающим кашлем. Кровь изо рта полилась сильнее.
— Сейчас нельзя, потерпи, — Кот успокоительно похлопал его по руке, но Дракон едва ли слышал.
Хозяин поменял воду в лохани, принёс берестяной короб с травами и склянками. На Дракона он посмотрел с очень понятным выражением, и я загадал про себя: если брякнет дрянь вроде Яугеновой — убью на месте.
— Что ещё нужно? — спросил он.
— Подбрось дров в печь.
Хотя какой, штирр побери, смысл? Чтобы нам хватило квельта из огня, пришлось бы скормить пламени целую рощу.
Кот, не отпуская плетений, принялся перебирать склянки, раздражённо отбрасывая ненужные. Наконец выудил тёмно-синюю, полупустую и налил кровоцвет на тряпку.
— Будет больно, — на всякий случай предупредил он Дракона.
Тот только застонал. Всё тело от макушки до пят сотрясала крупная дрожь.
Когда кровоцвет пролился на рану, Дракон снова потерял сознание, но вряд ли надолго — что-то раз за разом выдёргивало его из бесчувствия, заставляя мучиться.
— Нас не хватит, — бесцветно сказал Кот, и эти слова как будто не затихли, как полагается всему произнесённому, а зависли под потолком, запутавшись в бесчисленных рогах.
Да, нас не хватит. Нам нужен источник. Что-то посильнее огня в печи.
Кот сосредоточенно отирал края ран, удерживая плетение, закрывающее дыру в Драконовом боку. Я снова тщательно намыл руки, облил их кровоцветом со всех сторон и принялся ставить рёбра. Дракон то проваливался в забытьё, то выныривал обратно, и вместе с багряными сгустками изо рта вырвались ругательства и мольбы.
— Хватит. Пожалуйста, хватит...
Мои пальцы скользили в тёплой крови, рубашка на спине намокла от пота и противно липла к коже. Трата квельта тоже давала о себе знать: холод опустошения потихоньку поднимался от ступней, меня начало потряхивать — очень невовремя, сейчас попросту недопустимо.
Светляки под потолком начали гаснуть — ну, или это у меня темнело в глазах.
Дракон в очередной раз дёрнулся с криком, и Кот нахмурился:
— Что это?
Я отвлёкся от треснувшего ребра, обежал взглядом кровавую пропасть раны.
— Здесь что-то... чужое, — растерянно пояснил Кот. — Не наше колдовство. Видишь?
— Нет.
Кот нахмурился ещё сильнее, вскинул на меня глаза.
— Надо снять плетения. Ненадолго.
Я вздохнул:
— Непременно расскажу Дракону, как ты над ним издевался.
Кот изобразил подобие улыбки:
— Надеюсь на это.
Без плетений кровь полилась снова и ничуть не слабее, чем прежде, однако в её маслянистом блеске я действительно заметил едва уловимое мерцание незнакомого плетения. Оно дрожало и извивалось, точно живое, и норовило исчезнуть из виду.
— Какой Темноты? — изумился Кот.
Я пристальнее вгляделся в закольцованные руны. Вдоль позвоночника потёк ледяной сквозняк, от которого волосы на затылке поднялись дыбом.
...Под конец учёбы Старшие большую часть времени занимаются отдельно — так заведено. На одно из таких занятий Каван, которого чаще зовут Совушкой, чем по имени, приносит клочок бумаги с наскоро нарисованным построением.
— Наставник, что это?
Наставник Азора опускает светляк к самому клочку. Щурится, вчитываясь, и раздвигает губы в невесёлой усмешке.
— Это ж какие книги ты выпросил у старого Ульма, а, Каван?
— Ульм таких не дал, — невозмутимо отвечает Совушка. — Это из городской библиотеки.
Я хмыкаю про себя. Временами думаю, что Ульм упрямится нарочно — чтобы мы в обход правил учились добывать… всякое.
Наставник Азора одобрительно усмехается и кивает Совушке: садись на место.
Азору все знают как отличного лекаря, но никто из наших не радуется, загремев к нему с ранами: Азора может исцелить что угодно, но напрочь равнодушен к чужим страданиям и никогда не осторожничает, стараясь обойти лишнюю боль.
— Запоминайте, панове, — он поднимает руку, привлекая внимание к тому, что появляется в воздухе. — Ваш товарищ принёс построение «паутинки».
Посреди лекционного зала повисает плетение — пустое, одно свечение, — и мы изумлённо таращимся на него, а Наставник Азора рассказывает: это отзеркаленные руны Боли, построенные на рунах Течения и Колеса и замкнутые сами на себя.
— ...Можно смело считать «паутинку» проклятьем: обычно она создаётся от великой ненависти или отчаяния — порой даже плетение остаётся после смерти мага. И чем, на ваш взгляд, оно грозит?
— Будет… неприятно, — предполагает кто-то.
— Да, когда боль лезет из ушей, это и правда довольно неприятно, — охотно соглашается Азора. — А ещё?
— «Паутинка» перетягивает квельт на себя, — прибавляю я.
— Верно, — кивает Наставник. — Она впитывает квельт — и внутренний, и внешний; всякая попытка исцеления магией приведёт к усилению боли. Следовательно, в сочетании с любой раной — это непременная смерть, притом мучительная. Без раны, впрочем, тоже.
В зале повисает тишина. Слышно, как бьётся о стекло поздняя осенняя муха.
— Из хорошего: «паутинка» — это редкость. На своём веку ни разу не видел, чтобы её применяли, да и чужих рассказов не слышал — сам вот так же из книг узнал.
— Как её снять?
Азора пожимает плечами.
— Никак. Кольцевое плетение — такое разве что силой разбивать. Однако ни у кого из вас подобной силы нет и вряд ли появится — иначе бы давно прибрали повыше Гильдии. Значит, что?
Все опять молчат, Азора укоризненно качает головой и отвечает на собственный вопрос:
— Значит, бедолаге надо перерезать горло до того, как он спятит от боли.
Дракон пошевелился, я положил руку ему на плечо, успокаивая.
— Ты знаешь, что это? — спросил Кот.
— «Паутинка».
Он непонимающе приподнял брови.
— Впитывает квельт, — коротко объяснил я.
Из бока полило сильнее, Кот сцепил два плетения, и Дракон застонал.
— Подожди, — я остановил Кота. — Пока не надо. Лучше попроси иголку с ниткой.
— И что здесь можно сшить?
— Ты принеси, а там разберёмся.
Он исчез в кухне, а Дракон повернул голову и уставился на меня в упор. Взгляд у него был осмысленнее некуда.
— Карл, хватит. Мне больно.
Слова срывались с синих губ вместе с алой пеной, ледяные пальцы стискивали мою руку.
— Ты сам видишь... Я же почти мёртвый.
На мраморном лице глаза светились, как изумруды — зеленее болотного мха и весенней листвы. Никогда у него таких не бывало.
Да только отчего-то перед смертью глаза у людей всегда становятся очень яркими.
— Отпусти, — Дракон ловил воздух хриплыми короткими вздохами. — Пожалуйста.
Я оторвал кусок льна, скрутил в жгут и запихнул ему в рот.
— Побереги язык — пригодится ещё.
Накатил очередной приступ, Дракон выгнулся дугой и стиснул челюсти. Хрустнули зубы и столешница, лён окрасился алым, по полу застучала кровяная капель. Прибежал Кот, поймал его за плечи, удерживая на месте. Глянул на меня удивлённо: что стоишь? Я молчал.
Если не колдовать, Дракон истечёт кровью или задохнётся, если колдовать — умрёт от боли. Вот и весь мой выбор.
Боги, ну почему я не сдох раньше?
…Бесконечная ночь текла за окнами таверны. Там, в этой ночи, кружила смерть, неуклонно пробираясь внутрь — сквозь каменные стены и деревянные двери, через сплетения рогов и теней, подкрадываясь всё ближе, обдавая сквозняками огонёк свечи, позабытой на соседнем столе. Огонёк бился и трепетал, медленно угасая. Я совсем не хотел на него смотреть — незачем, — но всё-таки видел.
Дракон то выл, срываясь на крик и кроша пальцами край стола, то затихал, почти переставая дышать. Мы с Котом пробовали разломать «паутинку» и вместе, и по очереди, но она не поддавалась. Квельт во мне убывал, лицо Кота стало не белым даже — синим.
Холодное дуновение качнуло огонёк свечи, и в отворившуюся дверь вошёл Эдаро; Алису он не привёл — принёс, и вместе с ними через порог втянулась неясная тень.
— Что? — испуганно дёрнулся Кот.
Эдаро промямлил невнятное. Осторожно усадил Алису на скамью, и стало ясно, что крови на ходячем несчастье едва ли не больше, чем на Драконе: на лице, руках, меховой опушке капюшона и даже на сапогах. Кровь, однако, была засохшая, не разбавляемая новой, и я чуть успокоился.
На щеках светлели дорожки, оставленные слезами, но прозрачные горошины просто катились, катились и катились, а сама Алиса при этом отсутствовала.
Только при виде Дракона она вроде бы пришла в себя. Хотела подойти к нам, но Эдаро удержал на месте:
— Нет-нет, не будем мешаться. Посиди здесь, ладно?
Он стряхнул с плеча сумку — ту, что была на Алисиной лошади, — положил на скамью поближе к нам и принялся вынимать свёртки и склянки, сразу откладывая в сторону неподходящие.
— Что случилось? — настойчиво повторил Кот.
Эдаро посмотрел на Дракона, пожал плечами и вернулся к Алисе, а я вспомнил длинноволосого мага с неаккуратно распоротым горлом: кровь, наверное, с него. Стража на воротах проглядела, Алиса очутилась в Вирсе и попалась обоим лаярре, а те не поделили источник. Кровяной уложил земляного, а его самого убил Дракон — и поплатился. Теперь представить страшно, сколько нам придётся убеждать Алису, что её вины здесь нет… Впрочем, сейчас неважно. Цела и ладно, а всё прочее хорошо лечится нардумом и сном. А то, может, Эдаро вкусное испечёт — сейчас так издёргается, что седмицу потом на кухне будет пропадать.
Это были очень спокойные защитные мысли, которыми я не нарочно баюкал выматывающую тревогу. Проклятая «паутинка» всё светилась на ранах, а Драконово сердце билось быстрее и мельче птичьего.
Квельта в нас с Котом уже не осталось.
Правильный ответ был совсем рядом. От него меня мутило.
Я опустил веки, глядя на мир из-под ресниц. Зал топило золотым светом, заполняя до дальних углов, от пола до потолка.
А Дракон утекал, ускользал, исчезал, и явись сейчас сама Темнота с предложением, я согласился бы без раздумий.
Эдаро между тем постелил свою куртку на пол у печи и перетащил туда Алису — она, страшно не любившая, когда её отрывают от земли, сейчас не сопротивлялась. Неумолчно воркуя что-то утешительное, вынимал Алисины руки из рукавов куртки, кутал её в плащ, озирался в поисках чистой воды…
Кот сосредоточенно менял очередную повязку, пропитавшуюся кровью, и я вдруг отчётливо понял, что Алису он всё равно видит — даже вот так, не поворачиваясь. И, значит, всё дальнейшее уже завтра станет для него неподъёмным и непростительным. Настолько ли мне нужен второй лекарь? Пожалуй, нет.
— Давай снова попробуем разбить, — предложил я Коту. — Должна ведь эта паутина как-то сниматься.
Кот рассеянно кивнул, а Эдаро, подошедший за тряпкой, возмутился:
— Да куда ему? Он же сейчас свалится!
— Не лезь, — сказал я. — Два-три.
Плетение бледненько засветилось, а Кот и правда свалился — я едва успел подставить руки.
Алиса, которая до того, казалось, не замечала вообще ничего вокруг себя, подскочила и бросилась к нам.
— Не беда, — успокоил я. — Доколдовался — бывает. Полежит и встанет.
Она молча размазала слёзы по веснушкам и покладисто осталась стоять на месте, а Эдаро посмотрел на меня тяжело — конечно, догадался. Кот бы тоже догадался, дай я ему чуть больше времени, но я потому и не дал…
Вдвоём мы пристроили его на скамью, подпихнув под голову куртку, и Эдаро больше глаз не поднимал. Мне хотелось объяснить ему, что зачерпнуть из Алисы — огромный риск, а не зачерпнуть — непременная, обязательная, неодолимая Драконова смерть, и никакого выбора попросту нет.
Вместо этого я сказал:
— Если тебе станет легче, считай, что таков мой приказ.
Эдаро глянул куда-то вниз и вернулся ко мне с другим, непривычно строгим и печальным лицом:
— Это лишнее. — И, приблизившись нос к носу, почти беззвучно уточнил: — Спрашивать не станем?
— В смысле, снимать с себя ответственность? — усмехнулся я. — Ты ведь знаешь: она согласится, даже если мы скажем, что это будет стоить ей жизни.
Он вздохнул глубоко-глубоко, как перед прыжком в воду, и повлёк оцепеневшую Алису обратно к печному теплу. Уселся рядом и принялся оттирать засохшую кровь.
— Всё закончилось, больше ничего не случится. У печки тепло, да? Посидим пока здесь. Руки вымоем, давай левую. Во-о-т, молодец какая…
Эдаро говорил, говорил и говорил, совсем не требуя ответа — успокаивал не то Алису, не то себя, а может, и меня заодно. Я постоял послушал, затыкая рану рукой. Не вспомнил ни одной молитвы и сделал что должен был.
…Квельта оказалось немерено. Слово «море» вообще ничего не описывало — у моря был край, а у этого источника — не было.
Я посмотрел на Алису — в ней ничего не переменилось, разве что чуть удлинилась тень на печи за её спиной. Эдаро же сидел прямо-прямо, словно кол проглотил, но, поймав мой взгляд, чуть пожал плечами: ничего.
Что ж, значит, повезло.
Время зависло и прекратилось. Сила текла не привычным ручейком, а шла лавиной — только успевай сдерживать. «Паутинка» распалась, словно слабенькое заклятие, выстроенное первогодкой-неумехой, и Дракон вздохнул свободнее. От этого кровь полилась сильнее, но я успел подхватить: и сосуды, и лёгкое. Потянул жидкость из плевры, заставил лёгкое чуть-чуть выровняться — надо же, оказывается, этим можно заниматься одновременно, если быть достаточно внимательным…
Я забыл, что устал, я забыл, что у меня болит рука. И про смерть, притащившуюся к нам, — тоже забыл. Колдовал, направляя потоки квельта к сосудам и мышцам, и кровь в лужах на полу сворачивалась и высыхала.
Края разрыва затягивались медленно — я попросту боялся поспешить с этим, — и пока они не сомкнулись, воздух просачивался наружу и слышался свист, но всё слабее и слабее. Дракон лежал неподвижно, но жизнь уже не вытекала из него. Он не ребёнок и не старик, и в последние дни у нас не случалось неприятностей — ни ран, ни голода, — значит, он справится. И я справлюсь. Так было всегда, и так будет дальше.
Пар над отставленной лоханью делался прозрачнее и реже, а потом вода и вовсе остыла. Морочившая мне голову свечка на дальнем столе почти истаяла и погасла. Эдаро аккуратно забрал её со сквозняка и поправил фитилёк; подумал-подумал и зажёг все остальные, расставленные по столам.
Я невольно улыбнулся. Рад был, что он здесь.
Алисино лицо тоже походило на свечной огонёк — печальное, тонкое до прозрачности, со скорбно поджатыми губами. Минувшим утром она бормотала что-то совсем невнятное, но я понял самое важное: её невероятное, невозможное доверие оставалось при мне, и оттого — в чём не хотелось признаваться самому себе, — со спины словно сняли мешок с камнями.
А теперь вот положили обратно. Сразу два.
От этих мыслей плетения начали слабеть и разъезжаться. Я сцепил зубы и вернулся к работе.
...Светляки исчерпались и погасли, свечные огоньки плясали на сквозняках. От усталости пол на краю зрения двигался, точно поверхность тяжёлой зимней воды, и оттого казалось, будто я стою посреди реки.
Где-то ударил колокол, извещая о том, что ночь повернула на рассвет. В кухне загремели посудой, и я с отстранённым удивлением вспомнил о хозяевах таверны. Когда окончательно наступит утро, придётся объясняться из-за разбитой посуды. Но до чего же хорошо, что можно беспокоиться о посуде.
...Я сделал всё, что было в силах человека, которому боги выдали бездонный источник. Идти дальше не следовало — Драконово тело могло не выдержать. Завтра попробую ещё — ведь будет у нас какое-то завтра? И если всё обойдётся — когда обойдётся, — признаю, что боги взяли очень недорого.
Кружку с водой я не удержал — руки до того дрожали от усталости, что она выпала и раскололась. Кот на дальней скамье даже не шевельнулся, зато Эдаро, кажется, задремавший, вздрогнул и поднял голову. Алиса, приткнувшаяся возле него, осталась неподвижной — словно не услышала. Глаза её смотрели в какую-то немыслимую даль, и вся она, вроде бы осязаемая и привычная, непонятным образом казалась одиноко сидящей на краю бездонной пропасти.
Тень сидела рядом с ней в перекрестье других теней.
Я моргнул и потёр воспалённые веки. Перевёл взгляд на Эдаро и только теперь заметил то, что следовало различить с самого начала: это был Эдаро-который-делает-вид. На лице лежал отчётливый оттиск вины за утаённое, и я с тоскливым ужасом понял, что спокойствия мне осталось, пока Эдаро не откроет рот и не заговорит.
— Что там такое? — прохрипел я, с трудом шевеля языком, прилипшим к гортани. — Что с ней случилось?
Вознамерился встать и подойти к ним, но, похоже, проделал это чересчур резко. Холодный вал опустошения накатил и ударил меня по затылку.
Глава 39. Вирса
Константин
Что-то подняло меня из серого липкого сна; что-то ещё хуже, чем этот сон. Я открыл глаза и увидел небольшой сумрачный зал, оплетённый рогами. Со стены над лестницей таращилась стекляшками чёрная кабанья голова. В воздухе мешались холодок из приоткрытой двери и печное тепло.
Я сел на широкой скамье и сразу понял, что меня били. Спину, шею и бока ломило, в ушах шумел морской прибой, а возле горла стояла холодная тошнота. Закатанные рукава рубашки топорщились лохмотьями, и было очевиднее некуда, что придётся пришивать новые.
Со скамьи в дальнем углу донёсся стон и три матерных слова, затейливо сцепленных между собой. Карл поднялся, уцепившись за край стола, и сел, держась за виски. В полумраке его лицо едва ли не светилось покойницкой белизной, и от этого всё — всё разом — вскипело в памяти и выплеснулось в действительность.
Но поблизости не было видно ни Дракона, ни Алисы, ни Эдаро. Пол поражал чистотой — никакой битой посуды или кровавых луж.
Несколько мгновений мы с Карлом хмурились друг другу, соображая, что нас разбудило, а потом ступени лестницы запели под чужими лёгкими шагами.
— Панна ваша — припадочная! — сообщила девочка, спустившаяся сверху.
Лет ей было десять, а, может, двенадцать — никогда не умел разбирать; светлые волосы лежали на затылке строгим узлом, а коричнево-зелёная юбка была подоткнута как у Виды, когда та собиралась мыть пол. Словом, ничего девчоночьего в девочке не нашлось. Во взгляде, тоже очень взрослом, чудилась какая-то неправильность.
— Половину утра с ней нянчились, а теперь ещё и кричит, — девочка сердито сдула со лба упавшую прядь, а я наконец сообразил, о ком она говорит.
Головная боль и слабость остались на лавке, а я взлетел по лестнице наперегонки с тревогой. Наверху чуть не треснулся лбом о низкую балку; в противоположном конце узкого коридора светилось круглое окошко с прозрачными и зелёными стёклышками.
Двери посчитались сами собой: четыре. Я направился в ту, из-за которой доносился смутно знакомый голос:
— Тут с тобой ничего не случится. Приляг пока, а там и Эдаро вернётся... Очень уж надо, чтоб вернулся….
В комнате, освещённой белёсым зимним светом из окна, уместились две кровати и сундук между ними. В хорошо вычищенном камине переливались угольки на прогревших дровах. У двери висел глиняный умывальник над лоханью, вдоль стены протянулась пустая полка. По старой облезлой побелке вился потрескавшийся узор из веток и желтоватых ягод, явно выведенный рукой, не слишком привычной к рисованию.
Алиса съёжилась на кровати у окна, по самую макушку упрятавшись в зелёное шерстяное одеяло — виднелся только покрасневший кончик носа.
Хозяин обернулся к нам, на лице отразилось облегчение.
— Быстро вы, — он дружелюбно улыбнулся. — Друг-то ваш сказал, раньше вечера не очнётесь.
Встопорщенные волосы, борода с нитками и подвесками и ухоженные усы, залихватски закрученные кверху — всё то же, что и вчера. Правда, сегодня гостинник держался расслабленнее, чем накануне.
Я рассеянно кивнул ему, но смотрел на Алису. Она, выглянувшая из одеяла, сама на себя не походила: бледная и осунувшаяся, всего за несколько часов истончившаяся почти до бестелесности. Лоб, щёки и губы сровнялись одним серым цветом, и даже глаза словно подёрнулись пеплом.
Карл, конечно, тоже заметил пугающую перемену, но, в отличие от меня, остался вежлив:
— Мы, кажется, незнакомы.
— Барна, — запросто назвался хозяин. — Со мной ещё девочки живут, вы, может, видали. Серьёзная панна помладше — Эльча, а старшая — Верена, она сидит с вашим Драконом. Его мы с Эдаро перенесли наверх, тут за стенкой. Дышит, не холодный и не горячий — насколько могу судить, дела неплохи.
Барна отступил к двери, взялся за резную ручку. Я только теперь заметил чёрный узор, обвивший правую ладонь.
— Обидите девочек — зашибу, а так Эдаро заплатил клён вперёд, и вы уже мои любимые постояльцы, даже битой посуды не жаль. Добро пожаловать, располагайтесь.
Он улыбался вроде ободряюще, но на Алису косился с тревогой.
— Что случилось? — спросил Карл, когда Барна ушёл.
Алиса повела плечами, одеяло съехало.
— Сн-н-ни-ится…
Я где стоял, там и сел. Кровать жалобно скрипнула.
— Белка, ты чего? — растерянно пробормотал Карл. На лице проступило непонятное выражение — о ком другом я сказал бы «испуг», но у Карла такого быть не могло. — Что ты? Всё ведь хорошо, Дракон вон живой, мы тоже. И Эдаро сейчас придёт, где там его штирр носит...
— Л-л-л... Лошадей ищ-щет. И в-вещи.
Мы переглянулись. Представить страшно, чего она вчера могла насмотреться.
Алиса, опустив глаза, молча крутила браслет на запястье; кружевной металл как будто чуть потемнел, как порой темнеют серебро или медь.
— Все проснулись, да? — Эдаро ввалился в комнату как был — в заснеженной куртке и с двумя сумками через плечо. Глянул на нас, удовлетворённо кивнул каким-то своим мыслям, легонько похлопал Алису по спине и мимоходом потрогал её лоб. Свалил сумки на пол и нарочито бодро улыбнулся:
— Лошадей отыскал, но в Барнову конюшню они не помещаются. Сторговался с соседом, поставил к нему Гору и Метель.
Вид у него был помятый и измотанный. Карл выглядел плохо, потому что колдовал, а Эдаро походил на человека, работавшего в каменоломнях. А ещё — на того, кто отчаянно не желает о чём-то говорить.
— Хочешь есть? — обратился он к Алисе.
Она помотала головой и, посмотрев на свои ладони, беспокойным рваным движением вытерла их об одеяло.
— А если молока? Шоколада? А то, может, вина?
Ответ на всё был один. Эдаро потоптался на месте, затем расстегнул куртку и боком сел на кровать.
— Поспи час-другой, хорошо? А я пока попрошу Барну нагреть воды. Помоешься, переоденешься, а потом сядем обедать. Ну, или ужинать — тут уж как пойдёт.
Наклонился ниже и совсем тихо прибавил:
— Руки у тебя чистые. Слышишь?
Алиса утвердительно дёрнула заострившимся подбородком.
— А пока надо поспать. Самую малость.
Было здорово заметно, что это «надо поспать» Эдаро произносит за сегодня уже далеко не в первый раз. Алиса всё-таки улеглась, а нам Эдаро украдкой махнул рукой: не мешайте. Я вспомнил, что иногда нужно дышать и моргать, а Карл взял меня за локоть и повлёк за собой.
В коридоре мы помолчали, уставившись в круглое окошко. За окошком виднелась снежная шапка, свесившаяся с крыши; на ней стеклянно блестела бахрома прозрачных сосулек.
— Успокойся, — наконец сказал Карл. — Все живы, Эдаро сейчас всё объяснит.
— Ты это мне или себе?
— Глаз дёргается только у одного из нас, и это не я. Пока что.
Я приложил ладонь к скуле и ощутил биение под пальцами. Ну, этого не хватало…
— Идём посмотрим на Дракона.
Дракон, как и обещал Барна, обнаружился в соседней комнате — лежал на кровати, запрокинув к потолку восковое лицо; не чтобы здоровый и благополучный, но и на умирающего не похожий.
У окна на стуле с высокой спинкой занималась вышиванием девушка, подобной которой я прежде не встречал. Когда добрые боги раздавали нежные лица, точёные или пышные фигуры, толстые косы и колдовские очи, она явно стояла в очереди за чем-то другим, никак не относящемся ни к красоте, ни хотя бы к миловидности; лет ей могло быть шестнадцать, а могло — двадцать шесть, и вся она казалась слепленной из сырого теста, замешанного на не самой чистой воде. И если суровая девочка внизу была Эльчей, то это, выходит, Верена — вот надо же, ещё и в честь богини названа…
Появление чужаков девушка заметила как будто не сразу. Отвлеклась от вышивки, окинула нас изучающе-доброжелательным взглядом бесцветных глаз и улыбнулась в ответ на приветствие. Приложила кончики красноватых пальцев к губам, коснулась ушей и покачала головой.
Мы с Карлом невольно переглянулись. Барна мог бы и предупредить.
Верена вопросительно склонила голову набок, затем плавным движением руки указала на себя и на дверь.
— Иди, конечно, — рассеянно кивнул я. Опомнился, что слова здесь неуместны, но девушка уже исчезла.
Я покосился на Карла.
— Зато вышивает хорошо, — он пожал плечами. — Не то что некоторые…
Наклонился к Дракону, посчитал биение сердца на шее. Дышал Младший тяжело, но иного при таких ранах лучше и не ждать. Под ключицами и на плече виднелись разводы запёкшейся крови — их, пожалуй, следует отмыть. Да и самим отмыться не помешало бы. И выяснить, в конце концов, что случилось с Алисой; она, кажется, здорово напугана — значит, надо заварить нардума и…
Понимание того, как Карлу удалось спасти Дракона, добралось до меня несколько запоздало. Затем я догадался, что ночью Старший нарочно велел мне колдовать до последнего.
Карл, занятый Драконом, на меня не смотрел, но моё озарение явно уловил.
— Иначе было нельзя, — медленно произнёс я.
— Ты это мне или себе? — невесело усмехнулся он.
Себе. Прежде всего — себе.
Карл, усердно изображая спокойствие, принялся изучать повязки, перетянувшие Драконову грудь.
— Наверх ничего не проступило, — заметил я, решив не размышлять о прочем. — Это хорошо.
— Очень, — согласился Карл. — Но всё равно надо перевязывать. Заодно и проверим, что там.
Меня мутило, в затылке катались камни, Карл походил на двухдневного мертвеца — я, наверное, тоже, — Алиса угодила в какую-то беду, Дракона надо перевязывать…
— Поедим? — в приоткрытую дверь просунулась взлохмаченная Эдарова голова.
— Восхищаюсь твоей мудростью, — откликнулся я.
— Я бы не отказался и от остального, что ты Алисе обещал, — прибавил Карл, укрывая Дракона. — Что с ней такое?
Эдаро покачался с пятки на носок, глядя куда-то в угол. Потом сказал:
— Я просил Эльчу нагреть молока с мёдом. Думаю, уже готово.
Он исчез, и нам не оставалось ничего, кроме как пойти следом.
…Вчера я почти не рассматривал зал, и потому сегодня впечатлился должным образом. Но даже многочисленные рога не озадачили меня так сильно, как потолок, державшийся только на кривом столбе и печной трубе — казалось, изыми одно из двух, и таверна сложится карточным домиком. Возможно, рога требовались, чтобы этого избежать.
Пока я одолевал певучие ступеньки, снова закружилась голова; на рубашку, и без того грязную, упали тёмные капли крови. Я зажал нос ладонями и поймал строгий взгляд девчонки.
— Уделали всё кровищей, а как я убралась, так опять начинается?!
— Принеси молоко, милая, — Эдаро примирительно улыбнулся. — Выпьют и разом поправятся. Больше никакой кровищи.
Эльча грозно нахмурилась, но отложила тряпку, которой протирала скамьи, и торжественно прошествовала в кухню.
— Это, пожалуй, страшнее, чем пройтись по мытому полу у Виды, — пробормотал Карл.
— Подозреваю, вся таверна только на ней и держится, — согласился Эдаро.
— И на рогах, — прибавил я.
Эльча принесла две кружки с молоком, и я наконец разобрал, что смущало в её взгляде. Глаза чуть уловимо различались цветом: правый был скорее карий, а в левом явно преобладала зелень — разница не такая, чтобы люди шарахались, но её хватало, чтобы настораживать.
Остальными чертами девочка напоминала сестру — хотя даже сейчас много пригожее, — но в их наружности не находилось ничего общего с Барной, и либо собрание рогов хозяина таверны началось с его собственных, либо они не кровная родня.
Карл придвинул к себе кружку и уныло уставился на густую пенку, в которой колыхалось жёлтое масляно-медовое пятно.
— Козье? — упавшим голосом уточнил он.
Эдаро кивнул.
Карл принюхался и поморщился:
— Алиса утверждает, что козье молоко пахнет мокрыми варежками. Я с ней согласен.
Произнёс и выжидательно замолк.
Эдаро хмурился, потирая висок.
— Вы пейте, пейте.
— А ты рассказывай. Сказочки под выпивку — всё как мы любим.
— Сказочка, прямо скажем, нехороша…
— Выпивка, знаешь ли, тоже.
Эдаро выложил на чистую столешницу кусок плавленого стекла с обрывками нитей. Всё ещё туго соображая, я не сразу догадался, что это. Но потом-то подавился молоком.
— Из-за чего?!
Эдаро рассеянно побарабанил пальцами по столу.
— Если я правильно понял, а понимать было затруднительно, то Алиса убила мага.
Содержимое кружки расплескалось на стол. Я представил лицо строгой Эльчи, потому что представлять остальное не хотел.
— …Я не выяснил подробностей — сами слышали, как она разговаривает. Амулет вообще случайно увидел. Пытался расспрашивать, но слёз у неё куда больше, чем слов.
Эдаро отпил из Карловой кружки, покривился:
— И правда варежки.
— Не тяни.
— Я не тяну, я не знаю, с какого бока подойти… В общем, с утра в городе болтали, будто лаяяре было четверо: трое мужчин и малорослая девчонка. Значит, кто-то видел, как Алиса входила в ворота. И, наверное, она оказалась единственной, кто рвался внутрь Вирсы, а не наоборот — поэтому её запомнили.
Карл устало прикрыл глаза.
— И, вероятно, она очутилась где-то возле Дракона, — продолжал Эдаро. — Разумеется, потому что хотела как лучше… И там произошло что-то, из-за чего амулет расплавило, а кадар по рукоять в крови. И Алиса тоже — в крови.
Я помотал головой — произнесённое Эдаро в ней не укладывалось.
— Невозможно.
— Из-за Дракона-то? — возразил Карл. — Ещё как. Или ты об… исполнительской стороне? Так на то и кадар. Если хозяину потребуется, он и не такое поможет осуществить.
«Только вот он совсем не походил на того, кто лишён личности и воли. Личности у него с избытком, и мне хочется знать, на что он направляет прилагающуюся к ней волю».
— Он, кстати, где?
— В моей комнате, — ответил Эдаро. — На всякий случай. Алиса его как видела, так сразу в слёзы, вот я и убрал. Потом, правда, выяснил, что слёзы могут начаться от чего угодно...
— А толстяк? Который черпал из людей?
Эдаро молча развёл руками.
— Что ещё? — спросил Карл.
Эдаро чуть сгорбился, поёрзал на скамье. Обычно его не требовалось подталкивать к повествованию, но сейчас на каждое слово приходилось по три вздоха.
— С числом колдунов я вроде уладил. — Он как будто произнёс не совсем то, что собирался. — Пока искал лошадей, обошёл таверны, колодцы и рынки, теперь там рассказывают, что лаярре было шестеро, и все один другого здоровее.
Карл одобрительно улыбнулся:
— Молодец.
— Памятник, кстати, упал...
— Неудивительно.
— …Мерано достали, но, кажется, не целиком.
— Достали?
Эдаро опять вздохнул и принялся объяснять. По мере его рассказа выпитое молоко поднималось обратно к горлу.
— …И, если учесть место, где я нашёл Алису, то, возможно, она это видела. И ритуал тоже.
Эдаро замолк и вопросительно взглянул на нас. Вопрос понимался без труда: что делать-то?
Карл смотрел прямо перед собой. Мне хотелось удариться лбом о стол и снова потерять сознание.
— Ещё новости будут?
— Яблок купил, — сообщил Эдаро. — Весна на носу, а здесь продаются и весьма неплохие…
Карл перевёл взгляд на него, Эдаро печально усмехнулся.
— Ну, вот так.
Встал и, подхватив пустые кружки, направился к кухонной двери, из-за которой доносились стук ножа и позвякивание.
— А ты ведь знал вчера, — сказал Карл ему в спину. — Да?
Эдаро остановился, не поворачиваясь к нам. Порассматривал что-то у себя под ногами и пожал плечами:
— Знал, не знал… Какая разница?
— Почему не предупредил?
— А что бы это упростило?
И ушёл. И даже заговорил с кем-то бодрым голосом.
Ничуть я в эту его бодрость не верил. Изучал разорванные рукава и прикидывал, как их чинить. И как чинить всё остальное.
Поднял глаза на Карла, наткнулся на растерянно-жуткий взгляд и, кажется, угадал главный повод его беспокойства.
— Ты здесь ни при чём.
— Я всегда при чём, — глухо отозвался Карл. Вытянул руки и ткнулся лбом о столешницу. — Я говорил ей, что бояться нечего. «Просто доедем до Вирсы, беды не случится…» Придурок.
Алиса
Рябины, отягощённые алыми гроздьями и снегом, клонятся к сугробам, пряча между собой поминальные камни. Я озираюсь, пытаясь отыскать хоть какую-то примету, которая укажет на Алесарда.
— Он вряд ли в старой части, там редко хоронят...
Анджей идёт рядом, но я не вижу его лица — стыжусь поднять голову: ведь даже не знаю, где Алесардова могила.
На снегу лежит цепочка алых капель — словно кто-то прошёл, задевая рябины, и они осыпали красные ягоды на белое покрывало.
— Наверное, нам туда, — предполагаю я.
Алых пятен становится всё больше. Они сливаются в сплошные полосы, и меня начинают одолевать сомнения: а ягоды ли это?
Дорожка, хлюпающая под сапогами, выводит к холмику. На вершине из сугроба торчит поминальный камень, а на нём лежит Алесардова трубка: без единой снежинки и мало что не дымится — будто только-только оставили.
Из-под холмика тянется красный ручеёк.
— Пришли, — говорю я Анджею и оборачиваюсь.
Мёртвый маг рядом со мной широко ухмыляется.
Вторая ухмылка раскрывается на его горле, и оттуда льётся кровь.
В сугробе вокруг поминального камня проступает алое кольцо, и вмиг растаявший снег скрывается под красными волнами.
Они вздымаются выше рябин и накрывают меня с головой.
— Тише, тише, всё хорошо…
Я ткнулась носом в полынное тепло Котовой руки и закусила губу, удерживая плач. В ушах ещё было звонко от собственного крика, в бедре ворочалась тупая боль ушиба — я свалилась с кровати.
— Всё в порядке, ты в безопасности, все живы и здоровы.
Остатки страшного морока развеивались, уступая место знакомой комнате. Щелястый пол, пепельный провал камина, окна с прикрытыми ставнями: одна старая, тёмная, вторая — светленькая, недавно струганая. Угол за дверью пустовал. Пока что.
Кот посадил меня обратно на тюфяк, заглянул в глаза.
— Ушиблась?
Я вцепилась в его предплечье, потому что уже знала, как будет дальше. Наползёт чёрный туман с тленным тошным запахом, поднимется стеной, вытянется гулким колодцем, и не станет ни света, ни звука — один только липкий страх.
— Н-н-не….
«Не оставляй меня, пожалуйста».
Но на белых Котовых ладонях темнели бурые пятна. Пальцы разжались сами собой.
— Н-н-нет. Н-ничего.
Он заметил, куда я смотрю, и поспешно отстранился, убирая руки за спину. Объяснил:
— Дракона перевязывал. Сейчас это надо делать часто.
Я ощупывала браслет, царапавший запястье. В зелёных камешках прибавилось пятен — не то теней, не то плесени. А может, мне казалось. Может, плесень появилась на мне самой — оттого, что кровь у меня холодная, всё время холодная…
— Опять? — вздохнул Карл от порога. На шее у него висело полотенце, с волос капала вода.
Эдаро молча протиснулся мимо и тяжело сел на пустую кровать, привалившись плечом к стене над изголовьем.
— Который раз за сегодня?
Кажется, в четвёртый. Но я совсем не была уверена. Я не была уверена даже, что проснулась.
От этой мысли внутри что-то дёрнулось и замерло. Показалось, что сейчас лица Охотников тоже превратятся в те, мёртвые.
Я, наверное, съёжилась, потому что Карл мрачно уточнил:
— А это ещё почему?
Я честно хотела объяснить, но разжать зубы и вымолвить хоть что-то никак не получалось из-за дрожи и тошноты. Голову изнутри затягивало паутиной.
Карл не то зарычал, не то застонал. Сел на кровать возле Эдаро, дотянулся и легонько постучал меня по колену.
— Белка, так не пойдёт. Давай поговорим. Тебе страшно? Скажи, что тебя пугает. Словами, пожалуйста, ну?
Я утвердительно потрясла головой, но слова не шли.
В остывшем камине лежал серый пепел. Узор на стене темнел и оживал: по углам, во мраке, ветки и листва превращались в страшные лица, а ягоды — в неуютные звериные глаза.
— Да я… П-п-просто…
Я слышала, как звучит мой голос, и видела лица Охотников. Набрала побольше воздуха, досчитала до десяти и сказала:
— Я хотела убедиться, что ничего не случится.
Мёртвый маг улыбнулся мне из угла за дверью. Багровую рану на шее он зажимал синей рукой, между пальцами сочилась кровь.
Рыдания выплеснулись из горла, я ткнулась лицом в ладони, но вспомнила, что ещё совсем недавно они были сплошь алыми от чужой крови, и в ужасе распрямилась.
Кот и Карл переглянулись. Кот снял полотенце с Карлова плеча и старательно вытер руки, а потом сел на пол перед камином и принялся разводить новый огонь.
Карл вздохнул:
— Да ты же спасла Дракона, ну что ты теперь рыдаешь...
Валир сказал мне то же. Но слушать Валира я больше не хотела.
«Убив другого, умираешь сам», — говорил Алесард. Он говорил о смерти что-то ещё, но я не могла вспомнить ничего, кроме слова «непоправимо».
Чёрный переулок, чёрный снег, чёрная кровь и мёртвый маг.
Ночь навалилась навсегда.
— Алиса, плакать стоило бы, хорони мы сейчас Дракона, — настойчиво повторил Карл. — А так всё сложилось лучше, чем можно представить. Понимаешь?
Я почти перестала понимать. Меня выворачивало наизнанку, голова грозила лопнуть от переполнявшей её тьмы. Внутри металась чернота, прерываемая красными вспышками, и лезла, лезла, лезла — разом прочь и внутрь. Я разваливалась. Распадалась на черепки, как кувшин, упавший со стола.
— Если не нардум, то что? — тихо спросил Кот где-то по ту сторону колодца, и от недосягаемого тепла его голоса слёзы побежали быстрее.
— Серый мох? — предложил Карл.
— Он очень горький.
— Зато будет на что отвлечься. Или вон Эдаро разбавит какой-нибудь малиной...
Эдаро спал, прислонившись к стене плечом и виском. Кот посмотрел на него и перевёл взгляд на меня:
— Пускай побудет с тобой, хорошо? Потом поменяемся.
Мёртвый маг тоже посмотрел на Эдаро и довольно улыбнулся. Голова, облепленная клочьями чёрной паутины, упиралась в потолок, разрезанная шея изогнулась, точно гусиная.
— Н-н… Не надо, — попросила я, но Охотники сделали вид, что не услышали.
Они ушли, и огонь в камине пригнулся к дровам.
Мёртвый маг потянулся к Эдаро — не сходя со своего места в углу. Через всю комнату. С синей руки капало красное.
— У-у-ходи.
Эдаро застонал в полусне, сел ровнее и только потом открыл глаза.
— Что?
— Н-не о-оставайся.
— Алиса, послушай…
— Н-н-не хочу, чтоб ты о-оставался.
Эдаро потёр лицо ладонями, посмотрел на меня устало и сердито.
— Ну если не хочешь, то конечно.
И я осталась в колодце одна.
С магом.
Карл
Дракон умер утром.
Розовая полоска рассвета просочилась между неплотно закрытыми ставнями, пересекла мою кровать и, не падая на пол, преломилась на остром Драконовом кадыке. Застывшие глаза-изумруды смотрели сквозь меня, шерстяное одеяло покоилось на неподвижной груди.
— Дракон? Дракон, эй…
Я скатился с кровати, дотянулся до руки и ощутил под пальцами каменный холод.
— Дракон!
Я потряс его за плечо, и голова мотнулась по подушке. Малиновый луч блеснул в самоцветных глазах, но Дракон не моргнул.
Меня оглушило и ослепило, я принялся трясти его, словно надеясь вытряхнуть смерть. Орал что-то бессмысленное и звал по имени, потому что был уверен: оттуда можно дозваться, если быть достаточно громким...
В скуле вспыхнула боль и волной покатилась к виску и подбородку. Малиновый свет полоснул веки, я вздрогнул и проснулся.
Вид у Эдаро был ошалелый.
— Какой Темноты, а?
Он загораживал Дракона, я отпихнул его в сторону. Скатился с кровати, дотянулся до неподвижной руки и ощутил тепло и биение.
Малиновая полоска кралась из оконной щели. Я сел, заслоняя от неё Дракона, и запоздало возмутился, держась за щёку:
— Зачем так больно-то?
— Давно хотелось, — буркнул Эдаро, садясь рядом. Глянул искоса и предположил уже серьёзным голосом: — Это что, заразно?
Я помотал головой.
— Нет. Просто я думал… о всяком. И вот. Спасибо, что разбудил. Как Алиса?
Эдаро только вздохнул.
Ну, понятно: так и не спала толком. Я трижды просыпался от её крика и шёл говорить бессмысленные утешительные слова; потом успокоил себя тем, что Кот тоже всегда приходит, и на четвёртый раз уже не сумел оторвать голову от подушки. А лучше бы встал, чем видеть такие сны… По спине прокатилась холодная волна, я содрогнулся и спросил:
— А ты спал?
— Смотря с кем сравнивать.
Из теней под Эдаровыми глазами можно было выжимать чернила.
— Иди, — сказал я ему. — Дальше я сам.
Эдаро не шевельнулся, разглядывая Дракона, и я несильно ткнул его в бок:
— Слушай, у него ребро наружу торчало и крови на кувшин вытекло. Если бы он уже очнулся, я бы здорово удивился и начал искать подвох.
— А снилось тебе что?
— Что ты задаёшь дурацкие вопросы, и я тебя за это гоняю по всей таверне.
Эдаро убрался, а я ещё какое-то время посидел, щурясь в одну точку и отстранённо вслушиваясь в птичий щебет под самым окном — воробьи расшумелись совсем по-весеннему. Где-то горланил петух, ему вторил тоненький щенячий лай. Потом со двора послышалась суровая отповедь, и я узнал голос Эльчи — удивительный ребёнок. Впрочем, назвать её ребёнком язык не повернётся, даже к Алисе это слово подходит больше.
Но дети не должны убивать. И Алиса не должна была.
…В её комнате оказалось сумрачно и холодно; затворённые ставни не пропускали утренний свет, огонь в камине давно погас, и по полу влёкся ледяной сквозняк. Алиса, свернувшись под одеялом почти кошачьим клубком, вроде бы спала — во всяком случае, при моём появлении не шевельнулась.
Сил на тепловые плетения у меня не нашлось. Я развёл огонь в камине, понаблюдал, как прозрачно-серые пряди улетучиваются в черноту дымохода, и отправился навстречу другим насущным делам.
Дела начали тяготить, стоило спуститься в зал. За столом у окна расположились трое горожан, у двери увлечённо беседовали двое других. На меня все уставились, как на двухголового. Что ж, ясно, ради чего явились... А ведь ещё только утро — что же будет к вечеру?
Мимо пробежала Эльча с подносом, на котором исходила сладким паром каша. Вкусный запах показался удивительно знакомым.
Пока строгая хозяйка отвлекалась на посетителей, я заглянул в кухню, словно затопленную туманом: в печи что-то выпекалось, под крышкой горшка бурлило, на сковороде шкварчало, и всё это парило, чадило и дымилось. С балки свисали отощавшие к весне связки лука — парочку я задел головой и без приглашения устроился на табурете у стола.
Барна разделывал ощипанного гуся, и круглая палевая кошка следила за его движениями влюблёнными глазами. Я тоже последил и сразу вспомнил вчерашнее обещание: «Обидите девочек — зашибу». Можно не сомневаться: зашибёт и сделает жаркое.
Однако на его девочек вряд ли кто в здравом уме станет засматриваться: одна мала и зла, а вторая… Эдаро никогда не называл женщин некрасивыми, вслед за ним и я привык обходить подобные определения. Он утверждал, будто во всякой можно найти, чем полюбоваться, но Верена в этом смысле представляла трудную задачу. Её наружность казалась странной, почти сказочной — такие девушки в конце истории обычно становятся прекрасными, как сон. Однако Верена, похоже, о сказках не размышляла — ловко лепила пирожки на краю стола, посыпанном мукой, и пирожки выходили красивыми.
Барна, позволив мне оглядеться и освоиться, вопросительно позвенел подвесками в бороде: что надо?
Вообще-то, мне надо было поесть самому и отнести что-нибудь Алисе, но сперва я попросил о другом:
— Слушай... Понимаю, что тебе это будет в убыток, но нам бы обойтись без посторонних глаз. Недолго, хотя бы дня два. За всё заплатим или отработаем.
Барна хрустнул гусиными косточками и нарочито поцокал языком:
— Эх, а я уж мысленно сосчитал и потратил немереную прибыль... Народ у нас до смерти любопытный, нынче ко мне зашла бы половина города. А вторая — оставила бы свои денежки в «Медном коне» на площади.
— Вы город у Айнского тракта, у вас чужаки каждый день.
— Но лаярре и Охотники — не каждый, — Барна усмехнулся и прибавил уже серьёзнее: — Но что уж там, просьба понятная. Скажу Эльче, чтоб выставила всех.
Я невольно сглотнул.
— Пусть сперва хоть доедят.
Барна рассмеялся и снова зазвенел бородой. Сделал два шага назад, помахал рукой, привлекая внимание Верены, и указал ей на печь. Двигался он с увалистой медвежьей грацией — почти даже забавно, но смеяться над ним никому бы не захотелось.
Верена, оставив пирожки, принялась мешать содержимое сковороды. Дразняще запахло жареными грибами.
— Я бы тоже поел, — сказал я. — И с собой взял.
Барна показал Верене ладонь, согнутую лодочкой, и на стол передо мной плавно опустилась миска с пшённой кашей, щедро пересыпанной маком. Я пригляделся к чёрным крупинкам и предположил:
— Эдаро готовил?
— Вчера, — Барна сноровисто раскладывал гусиные куски по крутобоким горшочкам. — Нам, знаешь, недосуг было: кто-то залил полы кровью, перебил посуду, а потом ещё привёл лошадей и требовал горячую воду бочками.
— Похоже, свой клён эти люди уже потратили…
— Пока нет, но близки к этому. Однако они уверяют, что у них есть ещё.
Барна покосился на меня, я серьёзно кивнул. Видимо, здесь все наши деньги и останутся, но что поделать…
— А как хоть таверна называется?
— Ты в зал выгляни да угадай.
— «Добрая Эльча»?
Барна расхохотался и зазвенел бородой.
— «Рогатой» прозвали. Прежде, при тесте, было другое название, да теперь уж никто не вспомнит.
Каша оказалась привычно хороша, не костровая из леса, а печная — то есть почти домашняя. Но оттого же в ней ясно различался привкус тревоги. Пока мы жили без Виды, Эдаро частенько готовил, но потом стал заниматься этим, лишь когда его что-то заботило. Еда всегда выходила вкусной, не придерёшься, но мы знали, что появилась она от беспокойства. Однако сейчас причину искать не нужно, она у всех на уме…
И ведь смолчал же он позавчера. Я здорово маялся, принимая решение, но Эдаро, выходит, досталось вдвойне. А я-то всегда думал, будто он безответственный...
— И ещё кое-что, — решился я, выскребая ложкой дно миски. — Признателен, что чужих здесь не будет, но хорошо бы избежать и разговоров.
Барна присвистнул: много хочешь. Я уточнил:
— Без них не обойтись, понимаю. Но пусть разговоры будут о четверых.
— А, это, — отмахнулся Барна. — Я сказал девочкам, чтоб не болтали о ней.
Любопытно, почему… С другой стороны, если Эдаро возился по хозяйству весь день, то гостинник наверняка разглядел красный узор на руке. Женатых среди Охотников почти не встречается, но большой любовью можно оправдать какую угодно глупость.
— Бывал в Мирре и знаю, что припадочных девчонок в Гильдии не полагается, — пояснил Барна, заметивший молчание.
— Она не припадочная, — буркнул я.
Барна сделал сложное движение двумя руками, и Верена ушла во двор. Из зала вихрем ворвалась Эльча с подносом, на котором высилась горка грязной посуды. Аккуратно пристроила поднос у кадки с водой — ни одна плошка не звякнула, — и строго уставилась на меня своими удивительными разными глазами. Если сейчас заявит, что я должен мыть посуду, придётся послушаться.
— Гостям скажи, чтоб до конца седмицы к нам не ходили, — поручил ей Барна. — А как все уйдут, запри дверь.
Эльча фыркнула и распушилась от возмущения:
— Эдак мы нипочём не купим Верене платье!
— Купим не позже Равена, — пообещал Барна. — Ступай. И повежливее, Эльча.
Мне сделалось прохладно, когда я вообразил Эльчину вежливость.
Барна проводил девочку тем взглядом, которым обычно провожают любимых, но раздражающих, и повернулся ко мне.
— Нехорошее случилось? С Алисой? Уж очень кричит.
Четыре болвана недоглядели, и ей пришлось убить лаярре. Ладно, три — Дракон пусть сперва хотя бы очнётся.
— Угу. За шум извини, к вечеру наколдую тишину.
Барна снова отмахнулся и исчез за узкой дверцей, ведущей, должно быть, в погреб. Чем-то погремел там и вернулся с холщовым мешком.
— Облачное вино пробовали? — спросил он, вынимая из мешка ровные кругляши свёклы.
— Впервые слышу. Это вино или?..
— Толком не знаю. Здешний аптекарь готовил для Верены — она после смерти родителей... Тяжело перенесла, словом.
Я чуть не выронил пустую миску.
— Перестала разговаривать?
Барна помотал головой.
— Не, это у неё с рождения.
Вернулась Эльча, принялась мыть посуду, фальшиво насвистывая себе под нос. Верена принесла ведро воды с кусочками льда, поменяла местами горшки на печи. Барна спросил у неё что-то руками — я догадался, что это был вопрос, — и Верена принялась отвечать обстоятельно и размашисто, явно отходя в сторону от предмета разговора. Её кисти, не по-девичьи крупные, взлетали и опадали, выписывая в воздухе немыслимые круги и дуги — точно ласточки над речным обрывом.
Я сидел, рассеянно оглаживая пальцами пустую миску и всматриваясь в обычную жизнь обычных людей. Круглая кошка пристроилась рядом, подобрав под себя лапы и прижмурив зелёные глаза. В носу сразу зачесалось, но я не стал её прогонять — это я посторонний и нечего мне тут рассиживаться.
Однако ещё сколько-то времени я любовался, как легко и слаженно всё получается у хозяев «Рогатой таверны»: они готовили, мыли, убирали, выходили на двор и возвращались, почти не прекращая своего поразительного беззвучного разговора.
Все, с кем у меня получалось легко и слаженно, сейчас могли бы провести состязание «Кому хуже?». Коту с Эдаро победа не светила, но поучаствовать они были вправе. Вот всегда меня это изумляло: непосредственно возня с лаярре или другой бедой в худшем случае займёт час, а последствий потом — на дни, седмицы, а то и луны…
Мысли метались от Дракона к Алисе и обратно, но постепенно замедлились, потекли ровнее и, пожалуй, разумнее. Дракон вне опасности — по крайней мере, сейчас. Тут главное, чтобы он не простыл, пока лежал на снегу — в его положении малейшая простуда может стать смертельной. Надо сварить хвои и шиповника и поить его сразу, не дожидаясь каких-либо проявлений. Как раз Алису и озадачу — пускай отвлечётся, а то сидение в комнате ещё никому на пользу не пошло…
Когда зачерпывают квельт, тоже на пользу не идёт. Я подумал и одёрнул себя. Кот уверял, что заикается она не поэтому, а от сильного потрясения. А когда такое говорит Кот, это весомый довод — думай он иначе, уже попытался бы свернуть мне шею.
Однако Алесард, явно знавший об Алисиной природе больше нашего, отчего-то побоялся взять много. Ударное плетение разбило ворота, но с таким источником можно было сравнять с землёй не то что четвёрку Охотников, а весь Даргой разом — ещё бы и соседние деревни зацепило. Ну, впрочем, может, того и опасался. Или прежде не пробовал и попросту не был уверен в последствиях... Но неужели он вот так и провёл двадцать лет, каждодневно глядя на бездну квельта, с которой можно горы ворочать — и отнюдь не в сказочном смысле, — и ни разу не захотел применить?
Но, с другой стороны, как выяснилось, не так-то легко зачерпнуть из того, кто домашним зверем ластится к ладони и временами напоминает, что ты, вообще-то, хороший… А Мартин Арим тогда что? Ему такое не мешало? Видимо, нет. И, возможно, Алесард сделал правильные выводы как раз из примера друга, который из-за своего выбора оказался на виду у Ордена и Гильдии. Кстати, прямо как мы окажемся, если вирсенский маг начнёт расследование…
Кошка решила переместиться ко мне на колени, и пришлось всё-таки аккуратно её спихнуть — Эдаро бы посмотрел осуждающе.
Барна с молотком выравнивал криво висевшую посудную полку. Эльча, стоявшая рядом, вздыхала и цокала языком.
— Какой у вас городской маг? — спросил я. — А то теперь отчитываться за всю эту историю…
Барна обернулся с помрачневшим лицом.
— В Вирсе нет мага.
— Помер или сместили?
— Позвали в Мирр объясняться, откуда взялась травяная чума. Уж три года как.
И я даже припомнил эту историю, очень громкую. Вирсу тогда накрыло поветрие заразы, которую все считали давным-давно исчезнувшей. Потом, когда всё стихло, дознаватели выяснили, что виной стали плетения городского мага, решившего бороться с крысами колдовством.
— Это когда маг напутал и…
Барна кивнул.
— С тех пор мага у нас так и нет, только помощник.
— Молодой?
— Мальчишка. Да и тот невесть какой по счёту — они без начальства не держатся. А в случае нужды всё через Танову решается — тут до неё рукой подать.
Отлично. Если так, никто не станет разбираться, что стряслось в Вирсе. Эдаро говорил, ущерба на один труп и поломанные двери; уродливый памятник не в счёт. До Тановы может и не дойти, а если и дойдёт, то тановцы едва ли станут извещать Мирр: кому охота быть виноватым? Ну, а с мальчишкой-магом Яуген наверняка выкрутится — ему это нужнее всех.
Ещё немного побеседовав о постороннем и ненароком выяснив, что Эдаро уже пообещал помощь с дровами, я набрал каши в миску, украшенную редкостно кривым узором, и осторожно поднялся в тишину второго этажа — благословенную и чуть пугающую.
Алиса уже точно не спала — сидела в коконе из одеял и безмолвия, и я ужаснулся тому, как она переменилась. Щёки ввалились, нос заострился, и даже волосы утратили прежний цвет: перестали напоминать гречишный мёд и сделались как опавшая листва, подёрнутая инеем. Вообще вся Алиса как будто была в инее.
Из погасшего камина тянуло холодом. Да что с ним такое?
— Может, переберёшься в другую комнату? — предложил я, ставя миску на крышку сундука. — А сюда хозяин пускай зовёт печника.
Алиса подняла на меня глаза, блестящие ознобом. Между бровей пролегла горестная складка, обычно ей совсем не свойственная, и я невольно отвёл взгляд. Чего-то подобного я ожидал в Регенаре — поводов у неё было хоть отбавляй, но там я принял бы это легче: макнул в сугроб или пригрозил, что не будет есть, пока не успокоится… А теперь на еду придётся уговаривать. Вчера вот ни один из нас не преуспел.
Я заново развёл огонь, положил в него побольше дров и сел на край кровати.
— Давай-ка завтракать.
Алиса помотала головой. Слов она теперь избегала.
— Надо. Ты когда ела в последний раз?
Она пожала плечами.
— Вот очнётся Дракон, и как мы ему объясним, почему ты такая тощая?
Алиса бледно улыбнулась.
— О-он оч-чнётся?
— Разумеется.
Она снова улыбнулась, уже чуть веселее, но улыбка сразу погасла — как солнце в осенних тучах, — и Алиса виновато пояснила:
— Н-но м-мне сов-всем н-не хо-очется е-есть.
— А мне не хочется знать, как выглядит твой скелет.
«Я не могу встать».
«А я не могу уйти без тебя».
И она действительно не ушла без меня из самой Темноты, а я почему-то допустил вот такое.
— Что ж… — протянул я. — Кажется, всё идёт к тому, что придётся кормить тебя с ложки: ложечку за Дракона, ложечку за Эдаро, за меня можно бы и две…
Алиса фыркнула почти по-настоящему, привычно. Заглянула в миску с остывающей кашей, но сразу отстранилась, зажав рот ладонью. В глазах блеснули слёзы, она посмотрела на меня и упряталась обратно в одеяло.
— И-извини.
Я вздохнул.
— Глупая ты белка. Меня это не сердит, меня это пугает.
Алиса, не отвечая, тихонько покачивалась из стороны в сторону. Дрова в камине горели, сухо потрескивая, по комнате плыли волны тепла.
— Есть что-то, чего тебе хотелось бы?
— З-земляники.
— Зимой? Звучит как начало сказки. Продолжение будет?
Алиса повела плечами: сам ведь спросил.
— Ладно, передам Эдаро. Он хвастался, будто может добыть что угодно — пускай теперь выкручивается.
Константин
Солнце било в окна с той ослепительностью, которая бывает только в сильные морозы. По углям в камине перебегали алые огоньки, и было тепло, тихо и удивительно спокойно. В голове тоже было тихо и спокойно, и бока малость болели от того, что я спал слишком долго.
В зале, иссечённом солнечными лучами, завтракали тайле. В мисках светились бело-жёлтые яичницы, ломти пышного белого хлеба, казалось, дышали, а над кружками вился пар с золотинками мелких капель.
— Увы, он проснулся, — сказал Карл Эдаро. — Делёж отменяется.
И отодвинул четвёртую миску на середину стола. Дракон с молчаливой усмешкой размазывал блестящее сливочное масло по щедрому куску хлеба.
— Ты выздоровел? — изумился я.
— Твоими стараниями, — улыбнулся он и осторожно шевельнул плечом. — Уже намного лучше.
Из-под ворота рубашки виднелся край повязки.
Я занял свободное место, обвёл взглядом стол: четыре миски, четыре кружки, четыре ложки. Неужели опять отказалась есть?
— Алиса спит?
Карл удивлённо отвлёкся от еды.
— Кто?
Я мгновенно обозлился: сейчас шутки неуместны.
— Как она?
Теперь все трое смотрели на меня одинаково непонимающе, отчего по волосам на затылке словно прошлась ледяная рука.
— Какая Алиса? — тихо спросил Дракон.
Я молчал, потому что знал достоверно: так шутить они бы не стали.
— А здорово тебя шкафом приложило, да? — предположил Эдаро.
По спине что-то ползло. Не то паук, не то мой ужас.
Тайле озадаченно переглядывались.
— Давай-ка уточним на всякий случай, — очень мягко сказал Карл. — Нас послали в Альфхёльм с уламом на девчонку. И если совсем вкратце, то мы неплохо справились. Всё так, верно?
Он выложил на стол «стекло» — заполненное, с багровым туманом. Правильно прошедший ритуал, хорошо сделанная работа. Никакого Цераха.
Я таращился на туман и даже заорать не мог.
— Нет.
Я отодвинулся от стола, с грохотом опрокинув тяжёлый стул.
— Кот?
В глазах Дракона читалась неприкрытая тревога.
— Тебе, может, приснилось?
— Отдохнул бы ещё немного? — Карл плавным движением встал. Взгляд пробежался по мне, выискивая нож или другой опасный предмет. — Сегодня один штирр обратно не двинемся — Дракон вон побитый, долго не продержится. Ему лежать надо, да и тебе не повредит…
Я зажмурился, но яркий свет всё равно проникал под веки.
— Нет, нет, нет…
Зацепившись о стул, я полетел спиной вперёд — ухнул, словно в колодец. Под рёбрами натянулось чувство падения, а из кухонной двери выпал странно одетый незнакомец.
— Не просыпайся, — попросил он. — Только не сейчас.
— Просыпайся, скотина! — Карл встряхнул меня так, что зубы клацнули.
Я подскочил, давясь собственным криком. Комната, солнце, Карл и Эдаро… Сердце колотилось в гортани.
— Эдаро, видишь? — сказал Карл. — Вот так надо человека будить. Потрясти легонько, а не бить по роже.
— Кота бы и я потряс. Но ведь ты — это совсем другое дело.
Карл вопросительно приподнял брови.
— Спишь крепко, — невинным голосом пояснил Эдаро.
Я сел на кровати и огляделся, унимая дыхание. Комната с двумя окнами — самая светлая, но она же и самая холодная, — была затоплена солнцем и облачками блестящих пылинок. По углам высились расползшиеся горы наших вещей — пора бы и порядок навести. В изголовье соседней кровати стояла аккуратно прислонённая гитара, и всё было в точности так, как несколько часов назад.
С улицы доносился пронзительный скрип и заунывный призыв: «Точу ножи! Точу ножи!».
— Ну, что это за представление? — спросил Карл.
— Ой, вот кто бы говорил, — хмыкнул Эдаро, вороша сумки.
Я потёр лицо обеими ладонями, сгоняя остатки страшного сна.
— Приснилось… не то. Что Дракон?
— Лучше, чем было, — осторожно ответил Карл.
— А Алиса?
И едва не зажмурился в ожидании удивлённого вопроса «Какая?».
— Не может похвастать тем же.
Мой страх наконец разжал когти, и я непроизвольно выдохнул:
— Слава богам!
Карл уставился на меня, Эдаро оторопело замер, наклонившись над сундуком.
— Радуюсь, что жива, — промямлил я.
И что она вообще существует.
— …Но, конечно, всё это очень… — я сглотнул, лихорадочно перебирая уместные слова. — Тревожно.
Карл хмурился задумчиво. Поймал мой взгляд и свёл брови сильнее:
— Не смотри на меня так, я не знаю, что делать. Мы с тобой ходили на одни и те же занятия по лекарству, и ты слышал то же, что и я.
«Голову магией не лечат, голову магией только калечат» — вот и вся мудрость. Наставники-лекари, дотошные и придирчивые, если речь шла о телесных ранах, вопрос душевных потрясений обходили стороной и учили разве что определять, когда человек прикидывается сумасшедшим, избегая наказания, а когда спятил всерьёз. В первом случае полагалась казнь, но если ненароком перепутаешь, то невелика беда — считай, избавил бедолагу от напрасных мучений.
Однако вторая часть мрачной присказки пугала предположением, что происходящее с Алисой — последствие колдовства. Но никаких плетений на ней не осталось, хотя мы искали тщательно, помня о «паутинке». Пытались выудить хоть какие-то подробности — прежде всего выяснить, что оплавило амулет, — но не преуспели. Алиса не помнила почти ничего, кроме убийства злосчастного мага, которого мне остро хотелось оживить и убить снова. Раза три.
— Пытаться что-то поправить колдовством — это очень плохая затея, — сказал Карл, отодвигая гитару и устраиваясь на соседней кровати. — Сам не полезу и тебе не дам.
— И не собирался, — буркнул я. — Но с Драконом ты ведь как-то управился. И безо всякого колдовства.
Карл мрачно ухмыльнулся.
— Оказывается, с Драконом ещё ничего было. Ну мыл человек руки по пятьдесят раз на дню, подумаешь... Алиса в этом смысле хуже Дракона, ей не предложишь напиться.
— Почему нет? — усмехнулся Эдаро.
На испытание отправлялись поодиночке, и это, пожалуй, был первый раз, когда мы ничем не могли помочь друг другу. Мне повезло и не повезло одновременно: я угодил к четвёрке не из толковых, они потом полегли через улам. А я чуть не погиб на самом испытании, и, убив-таки лаярре — даже не запомнил его лица, — почувствовал много всего, но прежде всего облегчение: «Спасибо, что он, а не я». Вина и сожаление не явились ни тогда, ни позже.
С Драконом же случилось что-то совсем нехорошее. Он вернулся очень тихий и ничего не рассказал. Сперва мы не встревожились — в конце концов, испытание ни у кого не походило на увеселительную прогулку. Но вскоре заметили, что Младший тщательно моет руки перед завтраком. Затем ещё раз. И после завтрака. Трижды до обеда, дважды — сразу после… Иногда подряд. Седмичный кусок мыла исчезал за день.
Карл сходил куда-то — кажется, к той четвёрке, с которой Дракон уезжал на испытание, — и невесть на какие деньги потащил нас всех в Весёлый квартал. На следующий день — или через несколько дней, мы так и не выяснили достоверно, — на нашу долю выпало чудовищное похмелье, хуже которого мы не знали ни до, ни после. Однако с того дня Дракон тратился на мыло не больше, чем любой из нас.
— Хотя, стоит признать, в целом мысль о вине мне нравится, — протянул Карл, разглядывая потолок. — По правде сказать, мы все посыпались… Ну, кроме Эдаро.
Эдаро, оседлавший стул, испугался, что отстраним от вина, и состроил сложное лицо.
— Мне тоже снится всякая дрянь, просто я не верещу, как девчонка. Но спать одному мне совсем не нравится.
Карл покачал головой:
— Тут, дружище, мы тебе точно не помощники… Однако искать помощниц поблизости ох как не советую. И вот кстати: ты по-прежнему уверен, что прям каждая чем-то красива?
Эдаро кивнул без колебаний.
— И Верена? — уточнил Карл.
Эдаро не запнулся:
— Руки. Не говорящие даже — поющие.
Карл удивлённо хмыкнул, а я уставился на обоих:
— Больше не о чем думать?
Карл пожал плечами:
— Всё остальное обдумано и со всех сторон худо. А мы — не ты, обетов слепоты и воздержания на себя не возлагали. — И, прежде чем я дотянусь до кочерги, вспомнил: — Барна сказал, будто здешний аптекарь готовит какое-то чудесное успокоительное с поэтическим названием «облачное вино». Предлагаю прогуляться до аптеки, и пока что это моё единственное предложение.
Я подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Морозный узор расплавился и потёк, но голове стало чуть легче. Где-то под крышей с гугуканьем возились голуби, у меня за спиной скрипел стулом Эдаро.
Потом у стула отломилась ножка. Эдаро почти улетел носом в пол, но в последний миг удержал равновесие.
— Денег нет, чини сам, — сразу предупредил Карл.
— А затем не забудь переставить к себе, — прибавил я и вышел.
У двери в Алисину комнату ноги против моей воли замедлили шаг. Я достоверно знал, что мне там делать нечего, но сон, ещё не утонувший в памяти, всплыл на её поверхность, и затылку стало морозно. Ругая свою неуместную и дурацкую впечатлительность, я осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь: горка из одеял, под которой Алиса угадывалась едва-едва, лежала неподвижно.
Карл, тоже вышедший в коридор, смотрел на меня молча, но взгляд был красноречивее любых слов.
…Я ещё не успел спуститься в зал, а из сеней вынырнул Барна:
— Тут пан пришёл, желает тебя видеть.
— Именно меня?
— Сказал, что да. И, сдаётся мне, вы должны быть хорошо знакомы.
О, ну понятно. Мерано умер, Дея посылать без толку, Старший говорил бы со Старшим — хотя, боги, дураком надо быть, — следовательно, это Хоста. В целом, очевидно, о чём пойдёт беседа, и я рад был бы вовсе не тратить на неё время, но нельзя, чтобы кто-то из чужой четвёрки ошивался возле нашей таверны.
Хоста курил трубку у крыльца, подставив лицо чуть тёплым солнечным лучам. Над головой висело сизое дымное облако, капюшон куртки лежал на плечах, а бритая наголо макушка поблёскивала, напоминая круглое женское колено.
— Что надо? — любезно осведомился я, складывая руки на груди, чтобы хоть как-то защититься от холода.
Хоста выдохнул густое облако дыма, разогнал его громадной ладонью и кивнул на дверь:
— Зайду?
Я прислонился плечом к косяку, загораживая проход.
— Давай лучше подышим воздухом. Погода дивная.
Он понимающе усмехнулся, зажав трубку в зубах.
— Как Дракон?
— Ты пришёл за этим?
— Да. Если он умер, нам всем отчитываться перед Гильдией.
Я, вообще-то, не имел ничего против Хосты и умом понимал, что его вины здесь нет — решение Старшего обсуждению не подлежит. Но там, наверху, до сих пор не очнулся Дракон и плакала во сне Алиса — если бы не Яуген и его четвёрка, ничего этого не случилось бы. И потому мне не хватило ни снисходительности, ни хотя бы вежливости.
— За Мерано отчитайтесь. О Драконе в Гильдию сообщать нечего.
Хоста дымно кивнул.
— Повезло.
— О, да, — зло улыбнулся я. — Повезло, так повезло.
— Короче: пойдёте к Мастерам?
По правилам обсуждать подобное должны Старшие, однако разнять наших было бы затруднительно. Яуген наверняка объяснил Хосте, о чём спрашивать, мы с Карлом едва ли разойдёмся во мнениях, и потому я заверил:
— Не пойдём. Что хотите, то и рассказывайте. Нас в Вирсе не было.
— Карл точно согласится?
— Позвать?
Хоста хмыкнул и вытряхнул пепел из трубки себе под ноги.
— Вы тут надолго? — спросил я.
— Как пойдёт дело с ярашем.
— А он сообразительный или не очень?
— Здешнему магу двадцать. Луну назад прибыл.
Я сочувственно поцокал языком и не вполне искренне пожелал:
— Удачи.
— Дракону здоровья, — откликнулся Хоста и зашагал прочь.
Я здорово замёрз, но всё равно постоял на крыльце, вдыхая острый свежий воздух и слушая птичье чириканье. Алису бы отвести прогуляться — от этого легчает. Вспомнил, как бродили по Скауру, и сделалось совсем тоскливо. Я ей столько всего обещал, а она теперь заика и, кажется, немножечко сумасшедшая.
…Когда я вернулся наверх — уже поумерив все свои чувства умыванием и завтраком, — Карл колдовал. Драконовы живот и грудь были сплошь в красно-лиловых переливах — если бы речь шла о серпеньском закате над озером, я назвал бы эти цвета красивыми. Сам Дракон сравнение обязательно оценил бы — улыбнулся либо одобрительно, либо укоризненно, либо даже умудрился совместить.
Жаль, что сейчас не улыбнётся. Я посмотрел на его строгое белое лицо — словно у надгробий в усыпальнице рода Эсхе, — и признался себе, что скучаю. Дракон уж наверняка сумел бы успокоить Алису. Ну, или хотя бы сказал, можно мне к ней ходить или нет, а то ведь в прошлый раз шарахнулась, как от прокажённого, и поди разбери, из-за крови на рукавах или из-за чего ещё…
— Давай я?
Карл кивнул, отпуская плетения, и пересел на свою кровать.
— Особо не усердствуй, много тоже нельзя.
— А не пора бы ему очнуться?
— Хотелось бы. Но… Наверное, беспокоиться рано.
Ну да, у нас и без этого поводов хватает.
— Там Хоста припёрся, — сообщил я, сцепляя руны.
Карл прикрыл глаза, пряча злую синеву под веками.
— Чего хотел?
— Спрашивал, будут ли у нас жалобы.
Карл громко фыркнул, я покосился на него.
— Просто представил, — пояснил он, не поворачивая головы. — Прихожу я к Грато или Альгери и прям с порога начинаю: «Требую расследования и наказаний, а то из-за ублюдка Яугена у меня Дракона чуть не убило и лаярре начала заикаться, и даже не знаю, кто тревожит меня сильнее…»
— Дня два назад сказал бы, что Дракон — дыра в боку, как-никак, — откликнулся я. — Но сейчас — уже не знаю.
Карл помрачнел и вздохнул.
— Вот и я.
Карл
Он стоит у камина спиной ко мне, но я сразу узнаю его: белёные сединой волосы, чуть сгорбленные плечи и даже рубаха та же самая — бурая, без вышивки.
— Ты умер, — говорю я.
— Умер, конечно, — легко соглашается Алесард. — Ты убил меня. Убил и занял моё место. А теперь не справляешься.
Он оборачивается.
На кончиках пальцев чернеет сажа. Из глазниц свешиваются алые рябиновые грозди.
Я вздрогнул и вынырнул из сна. Полежал, отсчитывая удары сердца и вглядываясь в тени по углам. Квадрат ставней обозначался во мраке, за ним угадывался тусклый рассвет. Или закат? Дни давно переплелись и склеились, я потерял счёт времени и напрочь перестал отличать утро от вечера.
Дракон на соседней кровати лежал неподвижно, но не совсем так, как я запомнил. Он дышал уже иначе, правильнее, порой что-то чуть слышно бормотал, и его можно было напоить водой и отварами. Мы ждали, что Младший вот-вот придёт в себя, но вместе с тем меня глодал ужас: я был уверен, что это случится в день, когда Алиса не проснётся от очередного страшного сна.
Нелепая мысль проклюнулась из бреда недосыпа в одну из бесконечных ночей и с тех пор не покидала меня надолго. Что, если это всё-таки я? Если я напутал с источниками и колдовством и заплёл такой чудовищный узел? Что, если это действительно был выбор?
Предположение было напрочь лишено разумных оснований, и я гнал его от себя, едва заметив, но оно упорно возвращалось, тем более что времени для ненужных размышлений мне хватало — я почти не спал.
Да никто не спал. А если всё же засыпали, сны приходили один другого поганее. Через несколько дней начали жаловаться даже Барна, Эльча и Верена, хотя они не слышали Алисиного плача — я повесил плетения от шума между этажами.
Мы с Котом наведались в аптеку, и никогда прежде он не был так дотошен — выспросил у аптекаря мельчайшие подробности: что за «облачное вино», из каких трав, откуда они взяты, как готовились, побочные действия у всех вместе и у каждой по отдельности… По всему выходило, что лекарство хорошее и должно помочь, но Кот на всякий случай решил проверить на Эдаро. Забыл, правда, спросить согласия, однако Эдаро, счастливо проспавший всю ночь и весь день, обижаться не стал.
Должно было помочь, но не помогло. Алиса, и без того странная, словно сама себе чужая, сперва сделалась как стеклянная, а затем задремала. Тогда-то и выяснилось, что лекарство не избавляет от снов — половину ночи мы были вынуждены наблюдать, как она рыдает от ужаса, но не может проснуться. Я думал, Кот там и поседеет. Спасло нас ведро воды, вылитое на постель, но и потом Алиса продолжила плакать и не могла успокоиться до самого рассвета.
Это случилось то ли вчера, то ли четыре дня назад.
Оставаться в её комнате Алиса не позволяла с каким-то поразительным упрямством. Заикаясь, лепетала нелепейшие объяснения и могла совсем разрыдаться, если мы упорствовали. А со слезами, как оказалось, нельзя было ничего поделать — ну, разве что переждать их или не видеть вовсе.
Кот, впрочем, ни на чём не настаивал вслух — просто сидел с Алисой, пока она спала и не могла ему возразить, и будил, когда начиналось страшное. Потом уходил к себе и с головой зарывался в притащенные откуда-то потрёпанные травники. В любое время в кухне грелась вода, в которой кружились какие-нибудь корни и листья. От этого вся таверна пропиталась острым горьким запахом трав и дыма, и Эльча, бабка в теле девочки, не уставала ворчать: «Воняет, как в аптеке».
Видно было, что Кот остро жалеет о каждом вечере, когда не захотел поговорить с Алисой — той правильной, здоровой Алисой. Однако сожаление и ужас он носил в себе молча и также молча переливал их в лекарства, способные хоть что-то улучшить. Придумал какую-то смесь с ягодным запахом — почти земляничным, — которой поил Алису, и она держалась весьма сносно для человека, уже седмицу ничего не евшего. Между делом приготовил мази для Дракона, сделал лекарство для простывшей Верены и даже мне умудрился наварить какой-то гадости с хвойным привкусом, от которой, однако, жилось чуть легче. «В аптекари готовишься?» — пошутил я. Кот ничего не ответил, просто посмотрел, и я решил отложить шутки до лучших времён — ещё пригодятся. Должны пригодиться.
Мне казалось, Котовых стараний было бы достаточно, чтобы исцелить половину обитателей Дома Тайе-Лару на Острове Чайки, куда весь Мирр издавна свозил своих безумцев. Безумцам непременно хватило бы — Алисе не хватало. С каждой почти бессонной ночью ей становилось всё хуже. Потускневшие волосы начали выпадать, и серые льняные наволочки были сплошь усеяны медными нитями. Она не хотела совсем ничего — ни спать, ни есть, ни разговаривать, и требовалось её тормошить, дёргать, водить за собой и стараться хоть как-то развлекать, потому что иначе она впадала в сумрачное оцепенение, видеть которое было попросту жутко.
Эдаро целыми днями и порой даже ночами пропадал внизу: готовил, возился с лошадьми, стирал и чинил одежду — словом, занимался всем. Он топил печь, помнил, что где лежит в кухне, и выучился странному языку Верены, которую находил по-своему милой. Эльча смотрела на него совсем не так строго, как на прочих, а Барна, кажется, перестал брать с нас деньги.
Я за минувшие дни перечувствовал всё — от раздражения до жалости, но остался при последней. Временами хотелось хорошенько потрясти Алису — вдруг бы вся дрянь выпала из бедовой головы. Иногда мечталось растолкать Дракона: очнись уже, наконец, и помоги; ты же как-то улаживал всё там, где уладить было невозможно, а я, выходит, без тебя не справляюсь… Порой я ловил себя на мысли, что уж лучше бы Алису ранило, как Дракона — я бы хоть знал, что лечить. А когда темнело, и сон начинал налипать на веки, являлись воспоминания об Алисиной родне — той, которая едва ли страдает людскими недугами. Хоть зови их и проси помочь; будь мы на Севере, наверное, так бы и сделал — может, позволили бы взять Алисину вину себе, а с собой я уж как-нибудь разобрался бы.
…Я лежал, пока окончательно не уверился, что за окном светает. Мысли, тяжкие и неповоротливые, двигались в голове, как льдины в ледоход — сталкиваясь и крошась друг о друга. В комнатах стояла вязкая тишина, и, наверное, можно было поспать ещё, но я представил, что у последнего сна будет продолжение, и спустил ноги на холодный пол.
Откинул крышку сундука и принялся рыться в вещах: Драконова рубашка, Котовы штаны, его же рубашка и опять Драконова… Одежду тоже раскладывал Эдаро — молодец, конечно, то теперь ничего не найдёшь.
Вынул наконец искомое, и хребет царапнуло холодом: по воротнику рубашки вилась кривая жёлто-красная вышивка. Она уже давно перестала смущать меня своим видом, но неизменно ввергала в тоску сутью — мне казалось, я её не заслуживал. И с каждым днём всё сильнее.
Но, может быть, Алису это хоть немного отвлечёт.
Умывшись и одевшись, я заглянул в соседние комнаты: Эдаро не было, а Кот у себя спал сидя, словно опасаясь провалиться в глубокий сон. Голубые тени усталости под глазами достигали середины щёк. На соседней кровати стояла гитара и я опять подумал, что хорошо бы её спрятать — никому не нравилось замечать её лишний раз. Эдаро как-то предложил отнести Алисе, но сам же себя и одёрнул: «Сейчас — это только огорчать понапрасну». Я мысленно придрался к слову «сейчас» — здорово сомневался, пригодится ли эта гитара хоть когда-нибудь.
Я повесил вокруг Кота плетение, поглощающее шум, и, призвав всё своё спокойствие, пошёл к Алисе.
…Вообще-то, в ней уже мало что осталось от Алисы. Она страшно исхудала, и даже веснушки куда-то делись с осунувшегося лица. Однако при виде рубашке бледно улыбнулась:
— С-сты-ыдить п-пришёл? М-мне стыдно. Ра-аспустить её надо.
Я до сих пор вздрагивал, когда Алиса начинала говорить. Но в ответ широко улыбнулся:
— Ну что ты, какое «распустить»! Где ещё я найду подобное великолепие?
Она только фыркнула — почти как раньше, — и подобрала ноги, позволяя мне сесть на кровать.
Противоположную стену с облупившейся побелкой пересекал потускневший от времени узор: переплетение коричневых веток и зелёной листвы с ярко-жёлтыми ягодами. В полумраке там начинали проступать какие-то желтоглазые рожи, беспокоившие даже меня — что уж говорить об Алисе. Но переселить её не получилось: комнаты, занятые Котом и Эдаро, были много холоднее, даром что камин гас только в этой. Поэтому Кот попросил у Барны разрешения перекрасить стену; тот отказал, и довольно грубо. Потом, чуть смягчившись, пояснил: «Жена рисовала». И мы, разумеется, больше с такими предложениями не лезли.
— Идём со мной, — позвал я, отводя взгляд от узора. — Кот спит, поможешь перевязать Дракона.
Алиса смущённо потупилась на свои руки. Браслет, такой же потускневший, как и она сама, стал до того велик, что съезжал на ладонь.
— Н-н… Я б-бы л-лучше… одна.
— Что бы ни говорили поэты, одиночество ещё никогда никому не помогало, — возразил я.
— Н-но… м-мне н-нельзя.
— Почему?
Алиса долго-долго крутила браслет, потом посчитала вдохи и выдохи и ответила почти ровно:
— Со м-мной что-то… не то.
Я напоказ закатил глаза:
— С тобой «что-то не то» уже почти лет двадцать, но все привыкли. Идём, твоё присутствие Дракону не повредит. Может, ему хоть совестно станет — столько времени колодой валяется, пока мы вокруг бегаем.
— Я ег-го в-вижу, — шёпотом сообщила Алиса.
— Кого?
— М-мага.
Я всё-таки сел на кровать и, согнувшись, заглянул в бесцветное лицо.
— Послушай. Тебе сейчас может сниться всякое страшное, но...
— Н-не во с-сне, — Алиса мотнула головой. — На-аяву.
А вот это совсем беда. В одну из ночей Эдаро упоминал подобное, но я понадеялся, что он не так понял.
— И сейчас тоже?
— Об-бычно ве-ечером. К-когда т-темно.
Подышала мелко, по-птичьи, и спросила:
— Я сп-пятила, д-да?
— Нет. — Ни для кого больше я не изображал уверенность так старательно. — Ты столкнулась с очень страшным, и то, что с тобой происходит — объяснимо и закономерно. Но ни я, ни Кот, ни кто другой это не излечит. Ты сама должна.
— Н-но я ч-чело-овека у-у..
— Нет, Алиса, — я взял её за тощие плечи и легонько встряхнул. — Те трое давно перестали быть людьми. А ты спасла Дракона, нас, а заодно — целую Вирсу. И во всей этой истории я жалею только об одном: что не успел вовремя, что не убил его сам.
Вспомнил, как Алиса просила не говорить с ней серьёзно, и прибавил:
— Поэтому хватит скорбеть, оно того не стоит. Пойдём, делом займёшься — так легче, честное слово. А если и дальше продолжишь прятаться под одеялом, Кот приготовит какую-нибудь горькую гадость и станет тебя ею поить.
Она чуть порозовела и возразила:
— Об-обычно пуг-гают т-тобой, а не К-котом.
Постаралась, чтобы было как всегда. Я поддержал игру и улыбнулся:
— Сейчас Кота боюсь даже я.
И Алиса всё-таки пошла, хоть и вместе с одеялом.
На Дракона она смотрела долго и внимательно, спрятав ладони в подмышки и переступая с ноги на ногу. Я успел усомниться, а не напрасно ли затеял всё это, но Алиса спросила:
— Ч-что н-надо делать?
— А что делают обычно?
Она призадумалась и начала перечислять:
— Сп-перва п-повязки снять. Ес-сли п-пристали, так с-с од-два-айской серой. А т-там... Ну, к-как де-ела о-обстоят. Са-арвиной про-отереть м-можно, ли-ишним н-не будет. А м-много нак-колдовали?
— Сейчас покажу. Но сперва добудем тёплой воды.
И она как-то увлеклась. Драконова рана выглядела страшновато, но Алиса даже не побледнела — бледнеть, впрочем, было уже некуда. Потом я колдовал — разумеется, со световыми плетениями, — и она следила с кошкиным любопытством и почти не заикалась.
— В-выходит, сильный маг м-мо-ожет вылечить сразу?
— Н-нет, — я сказал и прикусил язык. В прямом смысле — чтобы уж наверняка заткнуться. Передразнивать Алису мне бы и в голову не пришло, но когда я чуть отвлекался, это происходило как-то само собой.
Алиса, впрочем, либо не заметила, либо решила не обижаться. Сидела, складывая и расправляя на коленях льняную полоску, и ждала пояснений.
— Плетения ускоряют заживление во много раз, — продолжил я, тщательно вымеряя слова. — Но у каждого тела есть свой порог, за который ни с каким квельтом не зайдёшь. Оно либо может восстановиться после повреждений, либо нет.
— Как у Д-джая?
Я вздохнул и признал:
— Как у Джая.
Почти наверняка угадал, о чём она подумала, и хотел сказать, что ни в чьей смерти её вины нет, но Алиса спросила:
— А с-со мной так н-нельзя? К-колдовством?
Я покачал головой.
— С этим не разберётся никто, кроме тебя самой. Так что, ты уж постарайся.
А иначе у нас Кот следующий в очереди на сумасшествие; после этого останется спятить мне, а с Драконом пускай Эдаро возится.
Я представил, как Дракон очнётся, а у нас тут Дом Чайки. Лицо у Младшего, наверное, будет ох какое удивлённое…
Мысль и последовавшее воспоминание оказались смешными, я невольно улыбнулся и поделился с Алисой:
— До того, как нас разбили на четвёрки, все ученики — человек тридцать с лишним, — ночевали в большой спальне. Временами мы сами себе объявляли Ночь Долгих Разговоров — требовалось до утра травить всякие истории. Тех, кто не выдерживал и засыпал, пришивали к простыням. Эдаро вот за все годы не пришили ни разу, зато Дракон проигрывал всегда. Начинал сопеть одним из первых, и ниток на него не жалели. А он всякий раз не мог понять, как же это вышло и, выдираясь наутро из простыней, здорово удивлялся.
Алиса улыбнулась — очень по-настоящему, почти как всегда.
— А в-вы с К… Котом?
— Ну… меня не пришивали, даже если засыпал. Так уж сложилось. А Кот просто ни разу не застал этого увеселения — всегда избегал его чрезвычайно ловко.
Дверь открылась очень осторожно: стоявший за ней, видимо, был вежлив, однако постучать не удосужился.
Я замер, не отпуская плетений, Алиса выронила льняную полоску. Мальчишка изумлённо таращился на нас: простецкое лицо, вздёрнутый нос, рыжеватые кудрявые волосы, похожие на шапку. Мне потребовалось усилие, чтобы вспомнить его имя.
А вот ему никакие усилия не понадобились. Привычку запоминать лица, виденные даже мельком, в Гильдии прививали быстро и всем, и Дей, несомненно, этому научился. Однако сохранять невозмутимость ещё не умел, и теперь каждая черта выдавала его чувства: круглые глаза, круглый рот, приподнятые — полукруглые — брови вопили об узнавании.
— Я... вроде... Хотел узнать... Дракон...
Он бормотал бессвязное, а сам пятился от меня в коридор, и, к сожалению, был не совсем тупой. Смотрел на Дракона, на Алису, на меня, потом снова на Алису и, моргнув, — опять на неё же. Все его мысли немедленно отпечатывались на лице. Убедить его, что у нас тут случайное знакомство, уже не вышло бы.
Дей развернулся и побежал. Лестница заскрипела, с досок взмыли облака пыли. Мальчишка одолел ступени в три прыжка, я — в два, и почти его поймал.
— Хватит спать, я добыл чудо! — радостно возвестил Эдаро, распахивая дверь и ныряя в зал с волной холодного воздуха. К груди он нежно прижимал большой свёрток. Увидел Дея, озадаченно склонил голову набок и улыбаться перестал.
Парень затравленно озирался. Он отчётливо понимал, чем дело кончится — не мог не понимать. Вот принёс же штирр… И как только миновал хозяев? Они чужих не пускают, уговор ещё в силе.
— Зачем ты, а? — тоскливо спросил Эдаро.
— Про Дракона узнать хотел...
— Ну как, узнал? — я спустился на одну ступеньку.
Эдаро растерянно смотрел на меня: и как теперь быть?
Да яснее некуда. Только вот Яуген и Хоста его хватятся, а, значит, придётся идти к ним первыми: нас трое, их будет двое, но, пожалуй, зря я колдовал нынче утром.
— Я никому не расскажу, — пролепетал Дей. — Клянусь.
— Конечно, не расскажешь, — кивнул я.
Взгляд Эдаро ускользнул куда-то мне за спину. Я обернулся.
Алисины глаза занимали половину лица, и я сразу вспомнил своё первое впечатление: чужое воспоминание в стеклянном шаре на столе Грато. У той Алисы была роскошная коса и мечтательная улыбка, у этой — короткие волосы, шрам на брови и отрезанная мочка уха.
Всё-таки боги поступили не по-доброму, доверив её нам. Мы и правда не справляемся.
— В-в-вы чег-го?
— Вернись в комнату, пожалуйста, — ровно попросил я. — Присмотри за Драконом.
Она отчаянно мотала головой.
— Н-нельзя так! З-за что?
— Посоображай немножко, — прошипел я и хотел отвернуться, но Алиса повисла у меня на локте.
— Н-нет, по-о… пожа-алуйста, нет... Х-хватит см-мерти!
Я плохо разбирал слова, но хорошо понимал, о чём она просит. Попытался оторвать от себя, но не преуспел — побоялся повредить птичьи-тонкую руку. Наклонился, глянул в золотые глаза и ясно осознал, что платить за жизнь Алесарда придётся сейчас — другой жизнью. Если сделать как надо, Алиса точно сойдёт с ума — непременно, окончательно и непоправимо.
Я распрямился и вздохнул.
— Ох, как же я пожалею об этом…
— Нет, — прошелестел Дей. — Слово даю, что нет.
— Сдалось мне твоё слово. Проваливай. Быстро.
Эдаро чуть посторонился, и только дуновение ветра тихонько стукнуло дверью. Представляю, как сейчас несётся мальчишка: и захочешь — не догонишь… Но я не захочу.
Алиса весенним снеговиком стекла на ступеньки и уткнулась лбом в колени, вздрагивая всем телом. Вязаные носки на её ногах быстро становились мокрыми от слёз.
Я сел рядом с ней. Положил ладонь на спину, ощутил остро выступающие позвонки, и понял, что не испытываю ничего, кроме бесконечной усталости.
— Ну, что за чудо ты добыл?
— Землянику, — Эдаро осторожно покачивал свёрток в руках. — Почти.
Эдаро
Ничего не случилось. Туманно-серый день потемнел до сумерек, сумерки сгустились в ночь, а на пороге «Рогатой таверны» не появились ни Яуген с Хостой, ни городской маг в сопровождении стражи.
Кот, узнав о произошедшем в скупом Карловом изложении, лишь слегка пожал плечами: «Понял». Я тоже понимал, но зато сам Карл не находил себе места. Повесил сторожевые плетения на ограду двора и вынул меч из сундука, однако за весь день к нам заглянул только соседский мальчишка — попросил немного соли взаймы. У него мы выяснили, что сегодня покой Вирсы ничем не нарушался. Ну, разве что в «Медном коне» сцепились обозники, но не случалось ещё дня, когда там не дрались.
Так все и легли спать в сплошной тревоге. Остались я, Барна и стопка вафель.
За этими вафлями, говорили, приезжали чуть ли не из самой Тановы. Светло-серые хрустящие пластинки продавались с земляничным вареньем, и я здорово сомневался, что хоть одним из покупателей двигала любовь к вафлям. А вот любовь к варенью — да, определённо. Варенье было почти сказочное: свежие, словно только что собранные ягоды в прозрачной сладковатой водице. Но без вафель это чудо не продавалось — никак, никому, ни за какую цену.
Ехать за вареньем и несчастными вафлями следовало в одну из ближних к Вирсе деревень. Там в середине селения стоял дом, который я нашёл, не зная дороги и не спрашивая местных — по одному волшебному запаху. Притащился в непроглядную рань, но всё равно угодил в очередь: пекарь готовил эти свои чудеса в одиночку и не больно-то любил утомляться, а потому уже вскоре после рассвета нельзя было бы добыть ни вафель, ни варенья.
Мужик оказался колдун, но из обыкновенных, правильных. Свою ягодную тайну он хранил пуще жизни и ни в какую не соглашался уступить варенье отдельно; не помогли ни уговоры, ни грустные рассказы о больной жене, ни деньги — пришлось накупить этих вафель так, чтобы ягод с них набралось на среднюю плошку.
Алиса, сама похожая на землянику от очередных рыданий, ягодам, конечно, удивилась и обрадовалась. Однако не настолько, как мне хотелось — рассматривала варенье с неуловимо грустной улыбкой, и было понятно, что сейчас извинится и откажется.
Она подняла на нас взгляд, снова опустила его в миску и пробормотала:
— Ст-транно...
— Что?
— Е-есть в-вроде над-до м-мне, а см-мотрите в-вы так-к, б-будто съед-дят ме-меня.
Карл издал звук, значение которого я затруднился определить: смешок или рычание.
— Вы посмотрите, она ещё и шутит! — возмутился я, хотя на самом деле обрадовался: и правда ведь шутит.
— Ну к-кто-то же д-должен...
И на Карла покосилась виновато и благодарно: понимала, что её вмешательство было не из разумных. Но Старший только отмахнулся и кивнул на землянику: «Ешь давай». И Алиса съела всё до последней ягоды, правда, четырежды предложив поделиться. Мы, конечно, отказались, заявив, что нам достаточно и просто вафель, без варенья.
Разумеется, это было ошибкой. Штирр знает, зачем тот колдун вообще возился с этими вафлями, но удавались они ему однозначно хуже варенья. Барна сперва посмеялся над нами, а потом предположил, что пиво всё исправит.
…Свечной огонёк дрожал и подпрыгивал на фитильке, по стенам и полу кружились причудливые тени. В пивном кувшине шипела пена, в балках возился жучок-короед и что-то поскрипывало за печью. Кошка Репка увлечённо намывала лапы, кругло устроившись на краю скамьи.
Барна, позвякивая бородой, рассказывал о своей молодости: как был учеником сапожника, ловцом птиц, садовником и рыбаком, путешествовал с балаганом, немного наёмничал и даже воровал коней.
— А откуда таверна?
— На таверне я женился, — Барна усмехнулся, но на лицо набежала печаль. — Проезжал мимо, увидал хозяйскую дочку и остался.
Узор на его руке был чернее ночи. Я припомнил, что в кухне, слева от окна, висит на стене красивая ложка с длинной резной ручкой — вроде бы удобная на вид, но пользоваться ею было нельзя.
Я понял, что расспрашивать будет нехорошо, и поспешил свернуть в сторону:
— А рога?
Барна широко улыбнулся:
— А тебе в городе ещё не поведали?
— Я не любопытничал.
— Зря, — Барна отхлебнул пива, хрустнул вафлей и пояснил: — Местные верят, что если подарить мне рога, то жена никогда не изменит.
Я удивлённо замер, забыв поднести кружку ко рту.
— Я тут ни при чём, — Барна рассмеялся. — Они сами выдумали, сами поверили и теперь другим передают. Оттого у меня потолка почти не видать, хотя начиналось-то всё довольно безобидно…
Он сходил в кухню, наполнил там кувшин и уселся, облоктившись о край стола.
— Однажды по осени, в страшенную непогоду, в дверь поскрёбся какой-то бедолага. По виду не совсем оборванец, но и на богача не походил. Просил еды и ночлега, но не мог заплатить ни монеты. Я бы, может, не пустил — насмотрелся на таких проходимцев, — да Тальва уговорила. Она вообще добрая... была.
Уголки губ потянулись вниз, подвеска в бороде печально звякнула.
— Ну, разрешили ему остаться. Парень похлёбки поел, вон на той лавке улёгся и захрапел. А наутро что удумал? Заболеть! Денег у него ни дуба, а жар такой, что блины печь можно. Пришлось выделить угол потеплей да поспокойней, да ещё и лекаря позвать... Дней через пять отошёл, а всё равно — слабый, кашляет. Тальва его жалела, россказни бредовые слушала. А парень утверждал, будто он шляхтич самых благородных кровей, йалтавара Бреге сынок! По всякому поводу расписывал, какие у них великолепные угодья, и какой он там знатный охотник… Я, конечно, не верил. А кто б поверил? Но вообще, малый он был неплохой. Как немного окреп, всё порывался помочь, но выходило у него паршиво — будто и правда шляхтич неучёный. А как напрочь выздоровел и собрался уходить, так вежливо спросил, чем со мной расплатиться. Ну, я возьми и отшутись: хочу, мол, знатный охотник, твоих трофеев по числу дней, что ты был моим гостем. Парень рассмеялся и пообещал. Ушёл и ушёл, я и думать о нём забыл. А вскорости...
Барна запнулся, рассеянно почесал Репку за острым ухом. Та выгнула палевую спину и замурлыкала.
— Вскорости чума грянула. И Тальвы... не стало. Я её схоронил и запил. Не знаю, надолго или нет. Пил, пил и пил, покуда солнце не сделалось чёрным... А потом, когда уж заставы сняли, в один из дней у крыльца остановилась повозка, а в ней — доверху этих рогов. И слуга, учтивый такой: «Пан Бреге просит принять обещанное».
Барна улыбнулся воспоминанию, отломил кусочек от вафли и протянул Репке. Та принюхалась и с брезгливым недоумением отвернулась.
— …Делать нечего, пришлось принимать и тащить внутрь. Свалил прям тут, в зале, но через шаг спотыкался, а спьяну-то вовсе беда — чуть нос не расшиб и глаз едва не потерял. Ладно, думаю, придётся вешать. Молотка не нашёл — пропил его, что ли? — и постучался к соседям. А там только Эльча да Верена, малые ещё. Обе чумазые, у печи возятся. Я спросил, что делают, Верена руками помахала. Я, конечно, не понял, но Эльча пояснила: «Кашу варим». А у самих в горшке вода, хвоя и ольховые почки. Оказалось, что родители у них как моя Тальва... А я ж знал, будь она жива, нипочём бы детей не бросила, пусть и чужих. Ну, пришлось для них еду добывать. А там уж покатилось... И вот теперь висят тут эти рога — напоминают, что жена у меня была добрая. А раз жены нет, то, вроде как, нужно быть добрым за неё.
Он тихо стукнул кружкой о стол и улыбнулся с напускной весёлостью:
— Но все прочие, конечно, толкуют про неверных жён, а я не разубеждаю — их стараняими моя таверна стала приметная. Вон, видал вепря? Это глава яраша притащил. Ну, вроде бы просто так, от широты душевной, но я-то слыхал, как о его благоверной судачат. Но, между прочим, живут теперь в верности и согласии. Я, правда, думаю, что любая зажила бы в согласии с тем, кто вепря голыми руками завалил...
Ночь шла своим чередом, и мы проводили её за пивом и болтовнёй до тех пор, пока из комнаты за кухней не донёсся сердитый Эльчин голос:
— Барна, ты ж завтра помирать будешь!
Он посмотрел на меня и печально-насмешливо и выпятил нижнюю губу:
— Вроде маленькая, а дело говорит — действительно засиделись. Мне всё ж не двадцать, чтоб до утра бражничать.
Я совсем не хотел спать, но отнюдь не из-за возраста. Здесь, в Вирсе, всякое пробуждение было как с похмелья, а сны приходили один хуже другого: сумрачные тени на грани зрения, гадкое чувство чужого присутствия, что-то паучье, мерзкое, тянущее… Дважды приснился отец — впервые лет за десять. И мать — неживая, конечно.
Я помог Барне убрать со стола и, пожелав доброй ночи, наклонился к Репке, вившейся вокруг моих ног. Меня посетила отличная мысль.
— Пойдёшь спать к Алисе? А то ей одной страшно, но нас она видеть не желает. Может, тебя пустит?
Кошка согласно мурлыкнула. Я подхватил её на руки и, почёсывая за ухом, понёс по лестнице. По пути уважительно покосился на вепря и подумал, что с вирсенским ярашем споров лучше не заводить.
Пиво приятно грело голову изнутри и делало шаги обманчиво лёгкими. В потёмках я одолевал уже привычные ступеньки, а вместе с ними — сумрачную змеиную возню у себя внутри: может быть, ничего, может быть, всё наладится. Вот у Барны — да, беда и непоправимость, а мы живы и почти здоровы; Карл и Кот утверждают, что Дракон у становится лучше, а Алиса ела землянику, хотя до этого не ела ничего, и, возможно...
Репка, только что уютно рокотавшая у меня на руках, утробно загудела и вздыбила шерсть на загривке.
— Ты чего? — удивился я.
Кошка взвизгнула и рванулась изо всех сил. Я сдуру попытался удержать, острые когти вонзились в щёку под левым глазом. Я схватился за лицо, а Репка шумно приземлилась на ступеньку и бросилась вниз.
Матерясь сквозь зубы, я зажимал щёку ладонью, осторожно ощупывая нижнее веко — вроде всё цело. Но, штирр побери, представляю, чего завтра наслушаюсь от Карла. И почему мне так не везёт с кошками?
...Впрочем, не только с кошками. Мне вообще не везёт.
Меловой свет половинчатой луны проникал в круглое окошечко в конце коридора, и там, в этом свете, стояла горбатая тварь, упиравшаяся в потолок — не тень даже, а кромешное изъятие из мировой ткани. Она почти походила на высоченного человека, но что-то на ней было налеплено — какие-то тошные чёрные клочья, шевелившиеся сами по себе.
Я почувствовал, как застывает кровь на щеке и останавливается течение в венах.
Создание дёрнуло башкой, словно втягивая запах, и двинулось ко мне — очень медленно, как будто неумело. Весь хмель вмиг выветрился, и по корням волос побежал холодок: у меня ведь и ножа нет. Хотя от такого нож вряд ли помогает...
Существо брело ко мне, и мир темнел и глох. Лунный свет перестал быть белым, и не осталось никаких звуков, кроме грохота моего сердца — всё как в недавних снах, разве что теперь я не чувствовал опасность у себя за спиной, а смотрел прямо на неё. И только боль, острая и яркая, убеждала в действительности происходящего — болели щиколотки, распоротые кнутом Полуночного Пана. Я отчётливо понимал, почему болят именно они. Ещё отчётливее я осознавал, что тащится ко мне. Какая-то часть меня вопила, что нужно бежать или хотя бы предупредить тайле шумом, но я примёрз к доскам — как и должно быть во сне.
Время растянулось. В ушах звенело.
Я был без трёх вздохов мертвец.
Крик — звонкий вопль ужаса — подбросил меня на месте. Сердце кувыркнулось и застучало быстрее, а смертоносная тень истаяла, как дымок над закоптившей свечой.
В следующий миг из одной комнаты выломился Кот, из другой вышел Карл.
— Ты чего застыл? — удивился он. — И что с лицом?
Я молчал, ощущая, как спадает пелена морока. Боль в ногах утихла так же внезапно, как появилась.
В Алисиной комнате ярко вспыхнул светляк, прямоугольник жёлтого света выпал в коридор, уже напрочь утративший всякую выморочность. На тряпочных ногах я шагнул через порог и увидел Алису: на руках и подбородке блестели красные пятна и разводы, и вся она от макушки до пят дрожала от рыданий, переходящих в тщетно сдерживаемый вой.
— Ну что ты, что ты… — бормотал Кот. — Кровь из носа, это не беда, это у всех бывает...
Подтянул к себе, обнял, не жалея рубашки, вмиг расцветившейся алыми пятнами, и начал осторожно покачиваться из стороны в сторону, шепча что-то утешительное.
— Тише, не реви, — Карл протянул ей чистое полотенце. — Кровь сейчас перестанет, а всё остальное — просто сон.
— Нет, ни хрена, — сказал я, и не узнал собственный охрипший голос.
Тайле удивлённо обернулись.
— Что?
— Это не сны. Совсем не сны.
Глава 40. Вирса
Алиса
Из войлочного тумана вытаивают очертания домов: лавка пекаря Вельма, двор стариков Його и угол Рыночной площади. Перед резными воротами семьи Откар малышня с хохотом и визгом играет в снежки, белые кляксы гулко пластаются по тёмным доскам.
При моём появлении смех стихает. Альта Откар выглядывает из-за ограды и подзывает к себе детей. Эрве-столяр, идущий навстречу, шарахается от меня и испуганно оборачивается.
— Алиса, что с тобой случилось?
Олле, вышедший из дверей пекарни, в растерянности роняет корзинку со свежими булочками — они, сверкая гладкими румяными боками, катятся по снегу.
А что со мной случилось?
Я опускаю взгляд: подол белого платья красен от вышивки и алых брызг. На руках поблёскивает клюквенный сок, по снегу за мной тянется дорожка из ярких капель. Откуда это? Соседи, застыв на своих местах, смотрят на меня и совсем не моргают. От этого по корням волос ползёт холодок. Забыв, куда шла, я сворачиваю в Пекарский переулок, и холодок следует за мной, царапает спину. Я ускоряю шаг, а затем и вовсе бегу.
У калитки нашего двора стоит Джай. Повязки на нём алые, а губы — синие-синие, словно он ел чернику.
С яблони, растущей у ограды, сыплется снег вперемешку с пеплом.
— Алесард! Дядя!
Одна за другой скрипят под ногами ступеньки крыльца — все восемь, — а дома...
Дома сквозняк гоняет по полу пыль и сушёный бродник, во мраке поблёскивают осколки оконных стёкол. В глубине аптеки, там, где обычно стоит шкаф с лекарствами, мерцает зеркальная поверхность.
Я приближаюсь и удивлённо разглядываю резьбу на раме: лес, конная охота, убегающая лисица. Как это возможно? Это зеркало — из замка Мьеле.
Я перевожу взгляд в стеклянный омут и вижу себя: лицо сплошь забрызгано кровью.
За моей спиной улыбается мёртвый маг. Рама ему тесна, он упирается в неё головой.
Я оборачиваюсь, но позади меня пустота.
А когда смотрю снова, маг делает шаг из зеркала.
Граница между сном и явью оказалась небывало длинной, почти непроходимой, прошли часы, дни и луны, пока я окончательно проснулась — напрочь охрипшая и оглохшая от собственного крика.
На губах было солоно, руки блестели красным, и я испугалась, что сон не закончился — и, похоже, не закончится никогда...
— Тихо-тихо, всё хорошо.
Котов тёплый голос поднял меня на поверхность яви и сдёрнул с мира страшную пелену морока. Я вжалась в жёсткое плечо, жадно вдыхая полынный запах, и сцепила зубы, чтобы не стучали. Сердце колотилось, норовя покинуть издёрганное испуганное тело, а в голову точно тряпок напихали — красных, чёрных и синих, перепачканных чернилами и кровью. Я слышала голоса, но с трудом разбирала слова и почти не понимала их смысла.
— ...в коридоре... бродит...
— Да ты...
— Сколько... выпил?
— Не столько.
Голоса, шаги, скрипы и шорохи, обрывки, темень в голове. К полынной горечи примешивался запах тления, мучивший меня все последние ночи.
— По-твоему, я тоже спятил? — резко спросил Эдаро.
На слове «тоже» я всхлипнула.
— Да тихо ты, — сердито цыкнул Карл, и я придержала дыхание. Котова ладонь тепло погладила меня по спине, а Старший примирительно уточнил: — Я не тебе.
Его шаги прошелестели по комнате, затем половицы скрипнули около самой кровати.
— Этот твой маг — он какой?
— М-мёрт-твый.
— А ещё? Объясни. Это важно.
Я молчала. Не умела рассказать, как он стоит, согнувшись под потолком, как льётся кровь между пальцев, какой он мёртвый, напрочь мёртвый, но — улыбается; что иногда стены выгибаются белёсыми костяными остовами, а углы комнаты становятся прозрачными, и там, за ними, сперва показывается улица, а потом — чёрная лунная река или красное болото…
— Что говорил Валир? — расспрашивал Карл, и какая-то часть меня — та, которая ещё могла соображать, — понимала, что это не просто так.
— «Н-никог-го н-нет», — промычала я. — О-он н-не в-вид-де-ел, а я... з-з-зна-ачит с-с ума со-о...
— Нет. Успокойся. Он говорил что-нибудь ещё?
На самом деле Валир много чего говорил: уверял, что маг умер совсем и окончательно, а потому всяко не может брести ко мне по тёмным улицам; настаивал, что ничего страшного не случилось, что я всё сделала правильно, и иначе было нельзя… Он говорил, говорил, говорил, и меня мутило от мысли, что я слушаю нож, которым оборвала чужую жизнь, и нож этот меня оправдывает — или я сама себя оправдываю?
И тогда Валир замолчал. Я знала, что сейчас его нет поблизости, и не знала, как быть потом, когда снова придётся взять кадар в руки.
— М-мы н-не го-оворили. Н-не хо-очу.
Охотники, наверное, смотрели друг на друга, но я не видела из темноты Котова плеча. Не хотела видеть.
— Чего ты от меня ждёшь? — сердито бросил Карл. — Я что, похож на бога?
— Временами, — откликнулся Эдаро, и насмешки было не слыхать.
— Если предложим Барне съехать ненадолго, он согласится? — спросил Кот, и голос уютно отдавался у него в груди, сплетаясь с ровными ударами сердца.
— Он пошлёт нас в... другую таверну.
— Утром схожу к Яугену, — решил Карл. — Узнаю, чем занимались лаярре.
— А чем объяснишь внезапное любопытство?
— Драконом. Скажу, что это с ним происходит... всякое. Кстати, иди-ка к нему. Не будем оставлять одного.
— Ты думаешь...
— Ничего я не думаю. Но здесь что-то не то, и поэтому никто больше не остаётся один. Слышишь, Алиса?
Я не ответила. В комнате повисла вязкая тишина, а затем пробежал сквознячок от движения двери, и мы остались вдвоём.
Кот медленно раскачивался из стороны в сторону, и я раскачивалась вместе с ним. До смерти устала барахтаться в бездонном смоляном ужасе, но теперь Кот держал меня на плаву, и я отдыхала.
— Рубашка, — тихо сказал он, когда я задышала ровнее.
— Ч-что?
— Отпусти её, пожалуйста.
Только тогда я почувствовала ком ткани, стиснутый в кулаке. Проглотила солёный камень, застрявший поперёк горла, и заставила себя разжать пальцы.
— Я никуда не уйду, обещаю.
В том и была беда. Рядом с Котом липкий страх неизменно отступал, но мёртвый маг всякий раз довольно скалился, завидев кого-то из Охотников, и мне становилось страшно уже за них.
— Н-нельзя, — я помотала головой. — Он-но ту-ут из-за м-меня…
Попробовала отстраниться, но Кот будто не заметил. Обхватил крепче, вместе со мной дотянулся до кувшина на сундуке и принялся стирать кровь с моего подбородка.
Конечно, следовало возразить. Сказать: «Я что, маленькая?». Или — «Незачем со мной возиться». Ну, или хотя бы: «Сама управлюсь».
Я молчала. Мне казалось, что после кромешной бальмхаймской ночи наконец взошло солнце — моё собственное; я добежала до спасительного леса на том страшном болоте и вынырнула из острозубой полыньи сразу на летний безопасный берег, и теперь со мной ничего, ничего не случится…
Константин
Белая кожа мраморно светилась в полумраке подступающего утра: изгиб плеча, впадина тончайшей талии, перламутровый блеск ягодиц и восхитительная линия бесконечных ног. Плавленое золото волос морем растеклось по простыням.
Я приподнялся на локте, разглядывая Уллу. Зрелище было, бесспорно, красивое, но озадачивающее: она не просто пришла, да ещё и до утра осталась? Улла ведь мой дом не жалует, она утверждает, что…
Каких Топей?! Улла?
Одеваясь на ходу, я выломился из комнаты. Через ступеньку миновал половину лестницы и налетел на Эдаро.
— Спаситель наш, — светло улыбнулся он, а я шарахнулся к перилам. — Как ты умудрился, а?
— Умудрился что?
— Уговорить Мастера.
Это похмелье? Или я где-то треснулся головой?
— На что уговорить?
— Заменить нас Яугеновой четвёркой, — подсказал Дракон, спускаясь сверху.
Я шумно сглотнул подступивший к горлу ком.
— Мы вчера не столько выпили, — удивлённо заметил Эдаро.
Я молчал, они озадаченно переглядывались.
— Нас хотели отправить за какой-то девчонкой из аптеки, — объяснил Дракон.
— Дело вроде несложное, но в Альфхёльм! — продолжил Эдаро. — Однако ты куда-то ушёл, потом вернулся и сообщил, что на Север едет Яуген со своими. Вот я и хотел спросить, каким же чудом…
Альфхёльм. Аптека. Яуген.
Ступени раскачивались и плясали, грозя сбросить меня в подпол.
— Доброе утро, мальчики. В вашем доме найдётся, чем позавтракать?
Улла стояла наверху лестницы — как всегда, напоказ, не слишком стараясь прикрыться простынёй. Дракон вежливо отвёл взгляд, а Эдаро улыбнулся:
— У короля не найдётся такого, что найдётся у нас.
И, конечно, отворачиваться и не подумал.
Я не чувствовал ничего, кроме потери. Бред, это какой-то бред…
— На твоём месте я бы уже навестил какую-нибудь сговорчивую вдовушку, — сказали у меня за спиной. — Нельзя так над собой издеваться.
Я обернулся. Парень сидел на ступеньке, беззаботно свесив босые ноги в густой туман, и казался выходцем из чужого сна: льняные штаны и рубаха, в каких хоронят бедняков, и серебристое пятно седины в тёмных коротких волосах.
— Не просыпайся. Выслушай.
Домашняя лестница окончательно растаяла, мы очутились в комнате с почти погасшим камином. В щель между ставнями тянулись холодные лунные лучи, освещавшие смятую постель и двоих людей на ней. Алису, свернувшуюся клубочком, я узнал сразу, а на узнавание второго потребовалось время — не так уж часто я смотрелся в зеркало, особенно в последние дни.
А что это такое блестит на виске? Неужели седина?
— Видишь? — парень кивнул на нас. — Вот ты, вот Алиса — хотя я бы предпочёл красотку из начала сна, но дело твоё…
Тогда я враз всё понял.
— Валир.
Он дружелюбно показал ровные крупные зубы:
— Рад знакомству.
— Я думал, ты старше.
В улыбке блеснула язвительность:
— Ревнуешь? Это бессмысленно — я мёртвый.
Я пропустил подначку мимо ушей и спросил:
— Разве кадары могут ходить по снам?
Валир снова улыбнулся — на сей раз холоднее, — и напрочь утратил шутовской вид. Стало ясно, что при жизни врагов у него было хоть отбавляй, и все они принимали его всерьёз.
— Ты, разумеется, можешь задавать глупые вопросы, пока Алису жрёт чудовище — тем самым мы довольно скоро вообще избавимся от повода для беседы. Но мне показалось, будто она нужна тебе живой, и поэтому я предлагаю помощь. И давай-ка сразу сократим долгий путь рассуждений: да, тебе неоткуда знать, что я — это я, а не какая-нибудь выморочная тварь, и ты никак не можешь быть уверен в том, что у меня нет собственной цели. Но так бывает, — Валир развёл руками, заодно показывая, что безоружен. — Тебе придётся довериться мне. И, может быть, поплатиться за это. А может быть, и нет.
— Чудовище? — я уловил главное.
Теперь улыбка вышла одобрительной:
— Я принимаю это за деловой подход?
Я кивнул.
— Тогда идём, покажу кое-что.
Узор на стене, многие вечера тревоживший меня своей живостью, искривился и потёк. Жёлтые ягоды мигнули и превратились в глаза, корявые ветви раздвинулись и переплелись заново, образуя проход. Валир толкнул невесть откуда возникшую дверь, и мы вышли на белое полотно реки. По обоим берегам к стеклянно-звёздному небу поднимались остроконечные чёрные глыбы непроходимого леса.
— Это Алисины сны, — пояснил Валир. — Здесь есть места поприятнее, но не на этой седмице.
Его ступни не отпечатывались в мерцающем снегу. Я оглянулся: за мной тоже не оставалось следов.
— Времени у нас мало, поэтому не будем тянуть кота за хвост, — бодро начал Валир. — Алиса схлопотала то, что в умных книжках при моей жизни называлось «карво».
Повисло кратенькое молчание, приглашавшее ответить.
— Никогда не слышал.
— Я и не ожидал.
Мир казался склеенным из бумаги, как это бывает под луной, но вблизи кора деревьев походила на вышивку, а в перекрестьях света и тени мерещились слова. Впереди — там, где был то ли поворот реки, то ли ничего, — шла девушка. Я, конечно, сразу узнал её, как, наверное, буду узнавать всегда, до самой смерти. Даже если не буду этого хотеть. Или — особенно если не буду.
Алиса брела по бумажно-лунному льду, обхватив себя за плечи и съёжившись под тёмным плащом. За ней тянулся след: лужицы, полные талой воды, красных капель и слов. Чёрные тени чередовались с белым снегом, и Алиса золотой искрой то пропадала из виду, то снова возникала.
А затем лёд перед ней растопила краснота. Зубчатые полыньи одна за другой распахивались у самых Алисиных ног, плеща густым и алым.
— Мы просто смотрим, — сказал Валир. — Не вмешиваясь. Это сон, помнишь?
Алиса обогнула одну полынью, вторую, третью… Из четвёртой что-то поднималось.
— Не лезь, — в голосе Валира появилась настойчивость. — Сейчас с ней ничего не случится.
Соврал. Из красной воды выметнулась тварь, которую только во сне и можно встретить: паучьи ноги, тело, обвитое чем-то вроде старого тряпья, и ободранный череп с ошмётками бурого мяса.
Алиса отшатнулась и закричала, а я куда-то провалился, да так, что перед глазами вспыхнула россыпь искр.
…Лунный свет полосовал комнату, из погасшего камина тянуло холодом и запахом пепла. Алиса, опять зажав мою рубашку в кулаке, заходилась в плаче. Но кто бы на её месте не плакал? И ведь теперь не скажешь: «Это просто сон, ничего страшного».
Я аккуратно пригладил колтуны волос на макушке и прошептал на ухо:
— Скоро утро — ещё чуть-чуть и посветлеет. Станет полегче.
На самом деле я не представлял, сколько осталось до утра. Мне казалось, что время в комнате застыло, как замёрзшая вода.
У камина корчились какие-то неприятные тени.
Алиса всхлипывала, тщетно стараясь сдержаться. Крупная дрожь волнами проходила по её телу, а тело было неправильно прохладное, будто только что с мороза. Я плотнее завернул её в одеяло и спросил:
— А ты знала, что в Черхате определяют время по кошачьим глазам?
Мне, разумеется, доводилось слышать, что мужчины от любви глупеют и могут говорить нелепости, но я, похоже, переплюнул и распоследних болванов. Почти услыхал, как гогочет Валир, хотя этого быть не могло — нож лежит в комнате Эдаро. Но откуда-то ведь он явился в сон? Ну, если это вообще Валир...
Алиса удивлённо затихла и приподняла голову.
— Ч-что?
Я обрадовался, что она отвлеклась, и охотно продолжил:
— Ранним утром зрачки у всех кошек округлы, точно яйцо, затем они постепенно сужаются и становятся похожи на зёрнышко, а в полдень почти превращаются в иголки.
— А н-ночью ка-ак? — недоверчиво нахмурилась Алиса.
— Ну, если все кошки на охоте, то, должно быть, время узнают по сверчкам, — предположил я. — Ну, и ещё черхатцы всё-таки придумали часы: не как наши, а с подвижными пластинками — и правда вроде кошачьих глаз. Я видел однажды… Подожди-ка, давай передвинемся, а то у меня тут рубашка совсем мокрая, тебе, наверное, плакать уже неудобно.
Алиса тепло фыркнула и завозилась, вытирая слёзы с лица. Я сполз ниже, приткнув подушку под спину, и Алиса ухватилась за мой рукав кончиками пальцев, но опомнилась и сразу отпустила. Движение было мимолётное, но приятное определённостью своего смысла.
Однако ближе она не придвинулась. Улеглась, оставив между нами крохотное, но всё же расстояние: достаточное маленькое для того, чтобы я чувствовал будоражащее присутствие, но неодолимо громадное для всего остального. Вздохнула, намереваясь что-то сказать, и длинно выдохнула, раздумав.
Я тоже вздохнул: обо всём разом.
Карво, значит… На туваре есть похожее слово, его обычно переводят как «якорь», но созвучия могут быть совпадением. И что делать дальше? Отправляться в библиотеку, расспрашивать магов — притом сразу тановских?
Штирр, да я ведь даже не спрашивал Карла, как выглядит Валир. Но, может, и к лучшему — что бы это ни было, оно не подберёт наружность под мои ожидания, а утром уточню. И, кроме того, парень соответствует Карлову описанию в главном: шуточки у него мрачнее некуда. Я бы им поусмехался, но в другое время.
— Ты меня видишь? — вдруг спросила Алиса.
Я повернул голову и посмотрел на неё. В лунном мраке Алисины глаза были ясно различимы — как будто даже чересчур.
— Вижу, конечно.
— А я тебя — нет. Здесь темно.
Нехорошо. Очень нехорошо.
— Значит, я могу безнаказанно схватить тебя за нос?
Нос у неё был холодный. Алиса сердито заурчала и пихнула меня локтем в бок, но как-то не всерьёз. Я сгрёб её вместе с одеялом и притиснул к себе, и она не возразила — ткнулась ледяным носом мне в ключицу и так замерла. Полежала неподвижно и вскоре задышала ровнее, ускользая в сон.
Я смотрел на голубые пятна на полу, старательно приводя в порядок мысли и одёргивая чувства, но не преуспел ни с тем ни с другим. Мне было неспокойно, но вместе с тем впереди забрезжил хоть какой-то просвет. Даже если это всего лишь мой сон — и, стоит признать, это звучит правдоподобнее настоящей встречи с парнем из кадара, — всё равно надо будет выяснить, что такое карво. И вот если окажется, что это плод моего воображения, тогда беда — где в Озёрном крае искать золотые рощи?..
Ягоды в узоре на стене мигнули, жёлтая краска потянулась на пол тонкой струйкой; растеклась лужицей, превратились в цветки кубышки, и я очутился на краю красного болота под красным небом — точно разом попал на Изнанку и в рисунок из книги с доэрганскими сказаниями. Валир сидел на гнилом бревне, вытянув ноги в алый мох. На коре, зацветшей лишайником, свивались слова, которые выглядели знакомо, но уловить их смысл не удавалось.
— Тебя выбросило, поздравляю, — Валир снова улыбнулся — так же раздражающе, как и до этого.
— А могло и не?
— Сон ведь Алисин, не твой.
Он приглашающе похлопал по бревну, я сел рядом. Ожидал почувствовать сырость и холод, но не ощутил ничего.
— Мы остановились на объяснении, — сказал я.
Валир хмыкнул:
— Лучше б ты такой настойчивый был не со мной.
Глянул на моё лицо и усмехнулся:
— Не взвивайся, я не в обиду — просто рад, что есть с кем поговорить.
— За разговорчивость тебя в кадар и поселили, да?
— Не поверишь, но я здесь как раз из-за недостаточной настойчивости, — усмехнулся Валир. — Но что-то ты меня заболтал, давай уже к делу.
Я молчал, ясно представляя удовольствие, с которым создатель кадара проводил ритуал.
— …Вкратце история такова: когда я был живой, то искал бессмертия. Ну, как и все вокруг — и друзья, и враги. И, разумеется, речь только о магах.
— Сейчас за такое объявят лаярре.
— Ну да. Мы и есть причина появления этого понятия.
Я озадаченно молчал, свыкаясь с открытием, а Валир спокойно продолжал:
— Искали кто как умел, и большинство способов… влекло за собой кое-какие последствия. Но я в этом смысле чист — всего лишь выучился ходить по снам.
Я тихо кашлянул, Валир невесело улыбнулся:
— Поверь на слово. Это очень безобидно. Но и бесполезно, как выяснилось в дальнейшем. То есть, в чём-то я оказался прав, но, увы, совсем не в том смысле, в котором предполагалось…
В болоте громко плеснуло, я оглянулся, но никого не увидел. Вспомнил то, что выбралось из полыньи в прошлом сне, и невольно поёжился. Валир не шевельнулся.
— …Однако прежде чем со мной случилось всё, что случилось, я кое-что слыхал о карво. Тоже разновидность бессмертия, хоть и хреновая, на мой вкус. Умные люди сразу предупредили, что так делать нельзя: мол, станешь ещё мертвее, чем был, и я не усомнился, поскольку весь ритуал явно требовал сделки с Темнотой. Но ведь не всем вовремя встречаются умные люди, верно? Вот вашему лаярре не встретились. И он наплёл… собственно, «карво».
— Якорь? — решил блеснуть я.
— Он самый, — кивнул Валир. — Если создатель карво помирает не своей смертью — а иного, похоже, не бывает, — плетение ложится на убийцу и пускает корни в его снах. Потом с этого якоря можно мало-помалу выбраться назад и даже отрастить какое-никакое тело. Личность, ясное дело, утрачивается, поэтому таких тварей обозначают тем же словом — карво. Заметить его вовремя — задача не из простых. Со стороны кажется, будто человек мается виной или страхом: плохо спит, кричит во сне, перестаёт есть… Ну, ты хорошо представляешь. Если быть чуть посообразительнее, то можно понять, что, когда этот человек засыпает, гаснет любой огонь — печь, камин, свечи, а порой даже светляки.
Валир значительно глянул на меня. Что ж, печника в Алисину комнату можно не звать.
— Постепенно, через несколько ночей, на сны начинают жаловаться вообще все, кто очутился поблизости. Твои, впрочем, весьма недурны...
Валир насмешливо сощурился, но я сделал вид, что не заметил. Раньше и сам не поверил бы, что присутствие красивой девушки под одеялом может оказаться в разряде плохих снов лишь потому, что девушка — не та.
— То есть это плетение? — уточнил я вслух. — Просто колдовство?
— «Просто»? — Валир недоумённо склонил голову набок. — Позволь спросить, что в твоём представлении сложно?
Проклятие незримых. Вот это было бы подлинной бедой.
Бесконечно перебирая в уме всё, что мне было известно о смерти, снах и Алисе, я пришёл к выводу, что происходящее может быть связано с её природой. В историях о весёлых соседях утверждалось, что незримым нельзя убивать людей, но не объяснялось, почему. Из-за этого я уже начал прикидывать, куда идти и кому доказывать, что лаярре среди людей числить нельзя, и надеялся только, что не придётся следовать примеру тех, кто со своими просьбами заявлялся напрямую к богам.
Но колдовское плетение — это ничего. Это поправимо.
— Всего лишь радуюсь, что всё прояснилось.
— Это ты размахнулся… — протянул Валир. — Сразу говорю: сам я карво прежде не видал и вплотную не любопытничал. Догадываюсь, что они оказались из слабеньких — то ли лаярре, то ли плетение, и только поэтому твоя ненаглядная до сих пор жива. Но, с другой стороны, повезло далеко не во всём: на тебе или любом из твоих приятелей, карво, наверное, вовсе не зацепился бы. Но девчонка впечатлительная, человека убила впервые… Впрочем, чего я тебе рассказываю — больше моего видишь.
— И что теперь?
Валир чуть отклонился назад, разгладил штаны на коленях.
— Есть два пути. Коротышка умрёт, ты погорюешь луну-другую, а потом найдёшь утешение в объятиях какой-нибудь красотки ростом повыше. Что, нет? Тогда тебе придётся действовать, как положено в легендах: выворачиваться наизнанку ради спасения той, которая на тебя, может, и не взглянет.
— В легендах или всё же сказках?
Валир посмотрел, как на блаженного.
— В чём разница?
— В смерти.
— О, ну в смерти я разбираюсь. И с высот этого опыта могу утверждать, что сказка ни с кем не случится.
В лужице у моих ног плавала веточка брусники. Вокруг неё расходилась рябь из слов, и я почти узнал их, но смысл в последний миг ускользнул.
Валир пошевелил пальцами во мху, я поразглядывал его ступни: самые обычные, человеческие — ни когтей, ни перьев, ни перепонок; второй палец чуть длиннее первого.
— Слушай, не пялься на мои ноги, ты сегодня видел и покрасивее. А если вдруг сам хочешь обувку, так спи в сапогах. Меч, к слову, уж точно не помешал бы.
— Зачем? И как?
— Говорю же: ложись с ним спать. Возле Алисы, разумеется.
— А как я ей это объясню?
— Заботой о её чести, — Валир пожал плечами и вдохновенно завёл глаза к алому небу, затянутому блестящей паутиной. — Читал «Повесть о Рордане Благочестивом»? Рордан был лучшим другом короля Исбена Тамирского, и ему доверили сопровождение королевской невесты из отчего дома. По дороге на обоз напали враги, желавшие развязать войну; стражу перебили, однако принцессу Рордан всё-таки спас. Затем с ними приключилось много всего, и принцесса влюбилась в Рордана, как кошка. Еженощно тянула к нему свои шаловливые ручонки и предлагала всякое, но Рордан на каждой ночёвке, будь то крестьянский дом или стог сена в поле, неизменно клал между собой и принцессой меч, ибо превыше всего ставил дружбу короля... Или очень дорожил головой — королевская невеста всё-таки.
Сказочник штирров. Ещё один.
— ...Ну, или просто дождись, пока Алиса заснёт, — договорил Валир. — И объяснять ничего не придётся.
Теперь у меня не осталось сомнений, что Валировы шуточки стали одной из причин для заключения в кадар. Наверняка указали это в обвинительном приговоре, если таковой был…
— Ты нас там слышишь? Наяву?
Валир весело сощурился.
— Сейчас я слышу только мышей в сундуке. И мыши мне нравятся больше.
А мне помимо меча, похоже, потребуется куртка с карманами — чтоб было куда прятать руки, а то кулаки чешутся.
Я поднялся с бревна и провалился в мох по колено. Вытащил одну ногу, снова увяз, но затем выбрался на твёрдую поверхность.
— Ты до сих пор не объяснил, что надо делать.
— Ничего сложного, — Валир тоже встал, однако под ним мох даже не просел. — Тут бродит множество тварей вроде давешней — это порождения карво. Они страшные и Алису пугают; она хуже спит и быстрее слабеет, а твари того и надо. Однако ловить их — затея бессмысленная. Нужно отыскать карво и завалить его прежде, чем он убьёт Алису и выберется наружу.
— Делов-то.
— Знал, что ты так скажешь, — Валир удовлетворённо кивнул и зашагал через болото.
Я опасливо попробовал почву одной ногой, но мой проводник удалялся так быстро, что пришлось бежать следом.
— На меня не рассчитывай, — предупредил он. — Карво не может навредить мне, но и я ему — тоже.
— А почему ты вообще вмешиваешься?
Валир удивлённо обернулся на ходу.
— Я ведь кадар. Я не могу не пытаться спасти владельца.
— Настолько, чтобы аж в чужие сны притащиться?
Он снова смотрел прямо перед собой, и потому я не видел выражения лица.
— Я обязан сделать всё возможное. А что мои возможности несколько шире, чем обычно — ну что ж, ваша удача.
— Почему именно я?
Он рассеянно пожал плечами:
— Не знаю, может богов где прогневал? Заглянул под юбку служительнице Верен-Энны или забрал монету из чаши для подаяний…
— Почему ты пришёл ко мне, а не, скажем, к Карлу?
— А, это... Ну, с одной стороны, будь ты лошадью, я бы такую не стал покупать. Но с другой — тебе шепни: «Алиса в опасности», и можно вить не то что верёвки, а шёлковые шнурочки. Карл в подобных обстоятельствах сто раз подумал бы, прежде чем связываться с мужиком из сна, но времени на раздумья уже не осталось.
Я молчал, стараясь отвлекаться на то, что видел вокруг — странноватая смесь Изнанки и бредовых видений. Знакомству с Валиром не сравнялось и часа, а раздражал он меня так, словно лазает через мой забор лет десять.
— Отказаться, конечно, тоже можешь, если тебе это совсем против шерсти, — сказал Валир. — Осуждать не стану: собственная задница всегда роднее самой распрекрасной женщины. Да и, если уж на то пошло, женщина должна быть источником радости, а не седины…
Болото превратилось в бурную реку с камнями по берегам, затем всё утонуло в тумане, из которого вскоре выступила лиственничная роща, сплошь золотая от хвои. Я заозирался в ожидании её хозяев. Они и наяву-то впечатляли наружностью, а уж что может встретить во сне, и помыслить страшно...
— Как я пойму, где сам карво, а где порождение?
Валир развёл руками:
— Увы, только по последствиям. Если оторвёшь башку порождению, оно перестанет существовать.
— А если оно — мне?
— Будет немного неприятно, но ты просто проснёшься.
— А в случае с карво?
— Сперва будет очень-очень неприятно.
— А потом?
— Щи с котом.
— Ты действительно думаешь, будто есть шутки со словом «кот», которых я ещё не слышал?
— Важно, что я ещё не все перешутил, — безмятежно улыбнулся Валир, перешагивая ствол поваленного дерева.
Ствол вздрогнул и пополз, я подпрыгнул от неожиданности. Вильнул в сторону от тропы, но подвижное бревно уже скрылось среди правильных деревьев.
— То есть я умру?
— Если повезёт.
— А если не повезёт?
— Сперва застрянешь здесь. Станешь как я и сможешь понаблюдать, как карво выбирается наружу. Но я потом останусь при ноже, а ты исчезнешь, когда умрёт Алиса.
Ясно. Предельно ясно.
— А магия здесь работает?
Валир выразительно щёлкнул языком.
— Смотрю, ты совсем мышей не ловишь? Магия — это воздействие на предметы путём произнесения слов на туваре с применением квельта. Если ты, мало ли, не знал. А здесь ни предметов, ни квельта.
Я почувствовал себя глупо — мог бы и догадаться.
— Так что, будь любезен драться как не-маг, — подытожил Валир. — Судя по тому, что ты ещё жив, это у тебя получается лучше, чем управляться с девушками.
Вот что: разберусь с карво и утоплю нож в выгребной яме. Алиса, может, даже не огорчится, а мне одного будет жаль: что не увижу выражения наглой Валировой рожи.
— Мы будем просто бродить здесь, пока не наткнёмся на очередное страшилище? — спросил я.
— Нет, я чую чужаков, — Валир остановился, всмотрелся в лесные тени и пошёл дальше. — Они нас, кстати, тоже. Так что встреча неизбежна, и притом довольно скоро.
Между стволами лиственниц протянулись верёвки, увешанные чистыми простынями и расшитыми полотенцами. Под ногами голубели колокольчики, небо над головой походило на перевёрнутую лохань, в которой неким чудом удерживается вода.
Навстречу прошёл громадный лось. Подпрыгнул, пробуя боднуть высокую ветку, и превратился в простыню. Ох, боги-боги… Я уже давно понял, что воображения Алисе отсыпано с лихвой, но к такому придётся привыкать.
— Алиса знает, что ты шатаешься по её снам?
— Обычно людей подобное настораживает.
— То есть не знает?
— Она на меня в обиде, я к ней и не суюсь с разговорами.
Я не смог понять, с каким чувством он это произнёс, но что чувств у Валира хоть отбавляй, уже не сомневался. И потому счёл нужным вступиться: в конце концов, лучше, чтобы он был на Алисиной стороне не только из-за проклятия кадара.
— Она не то чтобы в обиде, — пояснил я. — Ты правильно сказал: не повезло в том, что Алиса впечатлительная. Убила колдуна, а теперь жалеет и никак не может отойти… Или это из-за карво?
— И из-за карво тоже, — кивнул Валир. — Но в том, что она не хочет со мной говорить, виноват отчасти я сам: той ночью уверял её, что поблизости нет никаких мертвецов. Действительно не увидал тварь снаружи, а уж когда заметил здесь, было поздно. Потом я пытался добраться до тебя, но это вообще нелегко, а ты вдобавок не изволил спать как полагается. Посему можно лишь порадоваться, что мы встретились хотя бы сейчас. И смотри-ка! Вот наш первый претендент!
По узкой улочке, сменившей рощу и простыни, плёлся на непослушных ногах высокий рыжий парень, в котором я без труда узнал потомка славных даргойских дворян Йорика Ганта. Был он почти такой же, как и в жизни, если не считать свежей резаной раны на шее; в серой дорожной пыли оставались красные лужи. Длинный плащ волочился по ним, словно хвост неведомой твари.
Создание направлялось прямиком к девушке, занятой выбиванием подушек во дворе дома с аптечной вывеской.Девушку я тоже знал, и, конечно, был согласен убивать кого угодно.
— Рискнёшь? — Валир неотрывно следил за «Йориком».
Я внимательнее огляделся по сторонам, выискивая оружие.
— Кол из ограды сгодится?
— Зависит от твоих умений.
— Если кола не хватит, меня точно убьёт или «может быть»?
Валир сделал странное движение бровями, которое меня непременно бы рассмешило, не будь это ответ на вопрос о сохранности моей жизни.
— Если это карво, то и меча может не хватить. Но вряд ли это он.
— Почему?
— Как-то не впечатляет, согласись?
Я неверяще уставился на него.
— Мне следует полагаться просто на твоё впечатление?
— Я предупреждал. Всякий раз это будет кот в мешке.
Я против воли ухмыльнулся. Зараза.
Страшный «Йорик» шагал по улице.
— Серьёзно, мне кажется, что карво проявится иначе, — Валир стёр с лица усмешку. — Или думаешь вернуться за мечом?
— Да чего уж там, — вздохнул я и, перемахнув ограду, оказался на улице. Если этот «Йорик» дерётся так же паршиво, как и в жизни, то мне может повезти.
…Но, конечно же, нет.Этот, с распоротым горлом, был не чета тому, что мы повязали сперва в Даргое, а затем на Лисьей Тропе. Ведь у того Йорика не выбирались из груди уродливые твари.
Рыжая голова безжизненно запрокинулась, грудная клетка захрустела, раздвигаемая чёрными лапами, и наружу полезло что-то вроде жука. Или нет? Мне понадобилось несколько лишних мгновений, чтобы сообразить, что это весь «Йорик» выворачивается наизнанку и превращается в...
— Беги! — заорал Валир.
Мысль была здравая — кол мне сейчас не защита. О магии же я и подумать не успел — в спине сверкнула боль, а из живота высунулась острая жучья лапа. Под ноги посыпались осколки позвоночника и куски внутренностей.
Моих собственных.
...На этот раз я проснулся не от Алисиного крика, а от своего. Сел рывком, хватаясь за живот, и сумел вздохнуть лишь с пятой попытки. Сердце шумно гоняло по телу кровь, колючие остатки страха ворочались под рёбрами.
Алиса всхлипнула, вжимаясь лицом в подушку. Я наклонился к ней и, удостоверившись, что руки у меня чистые, легонько погладил по волосам:
— Всё хорошо.
Хорошо, прямо-таки замечательно: мои печень и селезёнка внутри меня, и хребет цел — это особенно приятно.
— У-уходи. Н-нельзя с-со м-мной, в-вид-дишь? Т-тебе то-оже сн-нится...
— Как раз поэтому и не могу уйти. Как же я пропущу самое интересное?
Осторожно потянул её к себе, и Алиса легко поддалась. Перекатилась ко мне под бок и притиснулась всем холодным, точно с мороза, телом от виска до ступней так, что между нами и иголка бы не пролезла. Я почувствовал выразительную остроту локтя и отшибающую разум мягкость всего остального. Оцепенел, напрочь запутавшись в тревоге и радости, и мне стало разом хорошо и плохо.
А затем громовым отголоском докатилась тупая боль — словно упал со второго этажа. Но я постарался не шевелиться; баюкал Алису, бормотал ей утешительные глупости и заставлял себя думать о карво, Валире и прочих важных вещах, но не больно-то преуспевал.
Алиса успокаивалась и теплела, и я теплел вместе с ней.
...Когда она заснула крепко, я потихоньку отодвинулся. Высвободил край рубашки из тонких пальцев и полежал, вслушиваясь в размеренное дыхание. Потом затеплил светляк — едва-едва, чтобы видеть хоть что-то — и аккуратно сел. Сосчитал до пяти, стиснул зубы и извернулся, пытаясь разглядеть спину.
На рёбрах наливалась грозовая синева кровоподтёка.
Дракон
Тёмное течение, не холодное и не тёплое, влечётся ровно, без стремнин и заводей, тянет меня в туман. Над рекой выгибаются рябины — от берега до берега, точно мост. Листья на них светло-зелёные, молодые, едва раскрывшиеся, и хрупкие, жёлтые: заденешь неосторожно — и рассыплются. Белые цветы роняют лепестки на речное стекло, тяжёлые грозди ягод клонятся к поверхности.
На берегу стоит Эдаро. «Не смей. Не вздумай», — он тянется ко мне, но течение быстрее, его пальцы ловят воздух.
Кот свешивается с согнувшегося ствола: «Подожди, ну какая, к штирру, река?». Я почти чувствую его руку, но это «почти» оказывается бесконечным.
Карл ничего не говорит. Просто хватает меня за шиворот, не даёт течению утянуть.
Алиса стоит рядом со мной, по колено в воде. Когда я смотрю в следующий раз, вода ей уже по пояс.
…Запах, вкусный почти до осязаемости, вывел меня на поверхность, в жарко натопленную комнату. Из окна тянулись струны солнечного света, за окном сходили с ума птицы и шумел город.
На соседней кровати сидел Эдаро, окружённый большими мисками: две криво стояли на тюфяке, третью он пристроил на колени, а в четвёртую, на полу, стряхивал мелкий мусор — преимущественно, промахиваясь, отчего крупинки рассыпались по всей комнате.
В боку пекло, язык присох к нёбу, но я всё-таки вытолкнул вопрос:
— Что ты делаешь?
Миска подпрыгнула и кувыркнулась, россыпь зёрен окатила комнату. Эдаро поймал посудину и ошалело уставился на меня:
— Ты очнулся?
На его левой щеке краснела длинная царапина.
Я хотел попросить воды, но не услыхал собственного голоса. Потянулся было к кувшину на сундуке, но боль безжалостно ковырнула рёбра и горячо потекла во все стороны — и к плечу, и в живот. Я зажмурился и не сдержал стона.
— Ой, это ты зря… — пробормотал Эдаро. Торопливо налил воды в кружку и поднёс к моим губам.
— Сам, — хрипнул я.
— Очень вряд ли.
Тут он не преувеличил: руки слушались плоховато. Да вообще всё тело не желало подчиняться и казалось чужим. Только боль ощущалась как следует, и я пожалел, что проснулся.
С помощью Эдаро я выхлебал всю кружку и попросил ещё. Пока пил вторую, заметил, что Эдаро выглядит усталым, и сумел определить чувство, заполнявшее комнату — глухая сумрачная тревога.
— В целом, ничего непоправимого, — ответил он на незаданный вопрос.
От воды мне чуть полегчало. Перестало казаться, что рот обшили сукном, и голос прозвучал почти как полагается:
— «В целом»? Где все?
Эдаро пожал плечами и постарался быть кратким:
— Алиса в слезах, Кот в отчаянии, Карл в ужасе от того, как мы вляпались.
— А ты?
— А я пирогов напёк. Но их всё равно никто не ест. Ты будешь?
От слова «пироги» живот стянуло голодом.
— Спрашиваешь! Может, ради них и проснулся… А что, дела вот настолько плохи? Аж на пироги?
— Ты очнулся — теперь вполовину легче.
— По тебе не скажешь.
Эдаро отвёл взгляд и хмыкнул:
— А я-то надеялся, что ты разучился лазать в чужую башку.
— Ну что ты, я скорее разучусь дышать.
— Да, знаешь ли, почти...
Эдаро вернулся на свободную кровать, поставил миску обратно на колени и увлечённо принялся перебирать крупу. Чересчур увлечённо.
Я порылся в памяти и не обнаружил ничего хорошего. Отодвинул одеяло, посмотрел на чистые повязки, обвившие грудь, и предположил:
— Там совсем плохо, да?
Эдаро качнул головой, но взглядом ускользнул за окно.
— Совсем плохо было с седмицу назад. А сейчас — ничего.
— Седмицу?! — охнул я.
— Или поболее. Мы несколько… гм… заблудились в днях.
Борода у него отросла длиннее, чем обычно — значит, во-первых, времени прошло немало, а во-вторых, ровнять её Эдаро было некогда.
Он принудил себя отвлечься от окна и обречённо вздохнул:
— Сначала поесть, потом поговорить?
— Хорошо, — согласился я.
Хотя уже чуял, что ничего хорошего.
Открылась дверь, и на пороге возникло привидение — я даже вздрогнул. Мгновение спустя узнал Кота и испугался всерьёз: понимал, что Эдаро преуменьшает, но не представлял, насколько.
— Ужасно выглядишь, — честно сказал я.
— Ты тоже, — улыбнулся Кот.
Вместе с ним притащились тоска и одиночество, сильное беспокойство, немножко злости, немало вины и мрачная решимость. И, разумеется, то чувство, в котором я предполагал любовь к Алисе — оно меня неизменно удивляло и малость пугало. Что ж, хотя бы здесь всё как всегда.
Но радость от того, что я пришёл в себя, сейчас звучала в нём яснее прочего. Он потянулся было потрясти меня, но одумался и просто коснулся плеча:
— Ну, ты к нам насовсем или так, последнюю волю изъявить?
— Ты мне скажи.
— Тогда привыкай.
Кот подтянул стул к кровати — движения насторожили меня своей непривычной тяжестью, — и оседлал его, уложив руки на спинку. Солнечный луч блеснул на виске, и я удивился:
— Это что, седина?
Эдаро подался к нему, приглядываясь, и удивлённо свистнул:
— И правда…
Кот рассеянно коснулся виска и тут же сердито дёрнул плечом:
— Отвалите. Эдаро, что ты делаешь?
— Крупу перебираю, — безмятежно откликнулся тот. — Очень успокаивает.
Эдаро успокаивается нудной работой? Я точно многое пропустил.
— И попутно сыплешь её на Карлову постель? — приподнял брови Кот.
Эдаро повёл плечами тем же плавным движением.
— Так он всё равно уехал в Танову.
— Он — что?! — подскочил Кот. Стул под ним жалобно заскрипел.
— Разбудил меня в непроглядную рань, заявил, что Яуген уже убрался из Вирсы, а раз так, то нужно отправляться в Танову — трясти библиотеки и, если совсем не повезёт, городских магов. «Там должны быть толковые», — так и сказал. И ещё сказал, чтоб ты лечил Дракона. И чтобы мы вели себя хорошо и больше не тащили в спальни никакую нежить.
— И ты ему позволил?
— Очень смешной вопрос.
Кот растерянно скрипнул стулом. Он был удивлён и раздосадован, но под слоями этих чувств мне почудилось что-то вроде облегчения.
— Эй, — подал голос я. — Вы оба темните, я же слышу. А мне, наверное, нельзя волноваться?
— Мы тебе чинили лёгкие, а не сердце, — откликнулся Кот. — Так что, волноваться ты можешь сколько влезет. Выбирай повод.
— Что-то мне подсказывает, что за Карла тревожиться нечего. А вот где Алиса?
— Спит.
Эдаро посмотрел на Кота вопросительно.
— Правда спит, — кивнул он и объяснил мне: — Но тут такое дело, что надолго её оставлять нельзя. Я сейчас.
Он встал — как-то неловко, словно это потребовало значительных усилий, — и вышел. Эдаро проводил его озадаченным взглядом и повернулся ко мне:
— После того, как всё случилось, Алиса жалуется на… всякое. Часто плачет, почти не ест.
— Это из-за меня?
Эдаро рассеянно покрутил истрёпанную плетёнку на запястье.
— Она убила лаярре, который тебя ранил.
— А?!
— Кадар, — сказал с порога вернувшийся Кот. — Никакого выбора. Ни у кого.
Он сел на прежнее место, устроил подбородок на сложенных руках. Я вгляделся внимательнее: действительно седина. И то ли я просто не замечал прежде, то ли…
— И ещё Алиса, кажется, видела ритуал, — чуть слышно прибавил Эдаро. — Яугенов мальчишка его проводил, получилось… неаккуратно.
Кровать и потолок поплыли в разных направлениях, меня замутило.
— …А теперь она из-за этого заикается.
— Заикается?!
— Немножко.
Кот только вздохнул. Не «немножко», значит.
Эдаро поёрзал, торгуясь с самим собой, и уточнил:
— То есть, это я подумал, что из-за лаярре и ритуала. Карл-то, похоже, боялся, что по его вине — из-за того, что он зачерпнул из Алисы квельт на твоё лечение.
Я понял, что не хочу ни переспрашивать, ни уточнять, а хочу обратно в реку. Но рассказанное Эдаро, конечно, объясняет оттиск вины, лежавший на обоих. Представляю, что там у Карла...
— А что Карл собрался искать в Танове? Зачем библиотеки?
— Сегодня ночью оказалось, что всё это не связано. Вернее, связано, да не так… Алисино видение встретилось мне в коридоре. Я потому тут и сидел — на случай, если оно явится к тебе.
— Крупой закидал бы? — поддел Кот.
— На пересчёт бросил, — буркнул Эдаро. — А для тебя каша теперь будет отдельная, из неперебранной.
Они принялись беззлобно препираться, а я почувствовал себя героем из какой-то Алисиной сказки: «И происходили с ним до того дивные и загадочные события, что вскоре он вовсе разучился удивляться...»
— Так это Алисино чудовище тебе рожу располосовало? — спросил я.
Эдаро осторожно потрогал царапину.
— Не, это чудовище Репкой звать — тебе понравится... А в остальном всё хорошо.
Кот просто промолчал. Все его чувства уже были тщательно приглажены.
Дверь распахнулась до того резко, что по комнате прошёлся ветер. На пороге застыла девочка с лицом, суровее которого не нашлось бы и в Королевской сотне.
— Твоё варево того и гляди выкипит! — сердито сообщила она Эдаро. Увидала меня, и светлые брови удивлённо подпрыгнули: — Очнулся?! Слава богам! А то я уж сходила в орсаг и спросила, сколько возьмут за очищение дома после покойника. Орше Гвира, старый проходимец, затребовал две ивы!
И, видимо, обрадованная сбережением двух ив, исчезла, напоследок грохнув дверью.
— Это Эльча, — пояснил мне Эдаро, распрямляясь.
— А разве Эльча не должна пожить в другом месте? — Кот посмотрел на него. — Вместе с Барной и Вереной?
— Они выразили… гм… несогласие. Мол, не наступил тот день, когда какие-то тени заставят их покинуть дом.
— Ясно. В целом, представил.
Я неуместно вспомнил, что мне обещали еду. Наши дела очевидно обстояли плохо, но тело не желало с этим считаться, и пришлось проявить неуместное любопытство:
— А что за варево привело Эльчу в такой гнев?
— О, это не гнев, — усмехнулся Эдаро, и Кот согласно угукнул. — Похоже, ей не нравится, как тушится капуста.
— Капуста? — разочаровался я. — То есть я оживал ради капусты?
— С колбасками и копчёностями.
— Ну тогда ладно... Отказываться не буду. И пироги давай.
Эдаро ушёл, прихватив миски, мы остались с Котом. К нему уже давно больше не клеилось прозвище Мур-Мур, но сейчас спокойствия не осталось вовсе — да и самого Кота как будто тоже не осталось. Он истрепался и истончился, словно корабельный парус за десятилетия штормов.
— Это точно всё? — я глянул ему в глаза, но ничего толком не разобрал.
Кот улыбнулся уклончиво и просительно: не лезь, пожалуйста.
— Пока освойся с тем, что есть.
— Я могу чем-то помочь?
— Не создавай поводов беспокоиться о тебе. Этого будет достаточно.
Константин
— Сходи к Дракону, — настойчиво повторил я. — А не то обидится и правильно сделает.
— А ес-сли он-но то-тоже п-придёт? — глухо откликнулась Алиса из-под одеяла.
— Не придёт.
Она не шевельнулась, и я, отогнув край одеяла, нырнул в мягкую тёплую темень. Алисины глаза блеснули в мелькнувшем свете и погасли.
— От-тсюда его не в-видно, — неловко пробормотала она.
— Отсюда вообще ничего не видно.
В памяти неожиданно всплыло давнее, почти бесцветное воспоминание: в детстве я чего-то здорово боялся. Явно не того, что следовало, но был уверен, что под одеялом оно меня не найдёт. Отец тогда пришёл и сказал... Я не помнил толком, но наверняка что-то разумное, даже мудрое. Затем случилось всё то, что убедило меня раз и навсегда: под одеялом от беды не спрячешься. От неё вообще не спрячешься; беду, если очень повезёт, можно только разделить с кем-то, и тогда она станет поменьше.
Руны световых плетений вспыхнули, озарив одеяльный свод золотистыми отблесками. Я чуть усложнил плетение, и на моей ладони затрепетали крохотные огнистые мотыльки вроде тех, что мы видели на Изнанке.
Алиса удивлённо ахнула.
— Т-так то-оже мо-ожно?
— Можно.
Мотыльки плавали между нами, гасли, исчезали и сменялись новыми, а мы молча наблюдали. В Алисиных глазах мерцали искры, и я знал, что они погаснут вместе с мотыльками, но утешался тем, что теперь хотя бы знаю, как вернуть нужные, настоящие. Удастся или нет — это другой вопрос...
Задумавшись, я не сразу заметил, что Алиса смотрит непривычно прямо.
— Я-я... Ска-азать х-хотела...
Она надолго замолкла — три мотылька истаяли, — а потом потянулась ко мне, отчего наши носы почти соприкоснулись.
Я отклонился назад.
— Поговорим, когда выздоровеешь.
— Т-ты с-сердишься, д-да?
Я сержусь, я напуган, я в растерянности, я до смерти устал, да и куда мне такие разговоры сейчас, в получасе от очередного чудовища...
— Нет. Просто не хочу, чтобы ты принимала решения от страха.
Алиса молчала. Мотыльки погасли, и кромешная темнота разделила нас.
Я сбросил с себя одеяло и укрыл Алису.
— Н-но... с-с то-обой н-не с с-страшно.
— Очень рад.
Розовые уголки глаз заблестели от слёз, и я поспешно заверил:
— Не собираюсь уходить. Хочешь, почитаю что-нибудь?
Она отвернулась и вытерла щёку тыльной стороной ладони, но всё-таки попросила:
— Л-лучше та-ак ра-асскажи.
— О чём?
— О д-других мед-дье. Т-ты же м-много вид-дел. Или ч-читал. Ил-ли с-слышал.
Сейчас Алиса заикалась как будто сильнее, чем до этого. Даже пожелай я узнать, что она там «ска-а-азать» хотела, пришлось бы ждать до утра.
...И случилось бы очередное непонимание. Зато наверняка выяснилось бы, что друг я, конечно, хороший — этого не отнимешь.
Я действительно злился, на всё сразу: на лаярре, на Яугена, на тайле, на Валира, на себя. И на Алису тоже. А ещё — жалел её до рези в груди, и она, встрёпанная, бледная и красноглазая казалась мне прекраснее любой из женщин, когда-либо ходивших по земле.
Боги, ну как такое возможно? И где там клятый карво, очень бы сейчас пригодился — драки и правда здорово приводят в чувство...
Я сел у изголовья, устроив ноющее тело среди подушек. Утром залечил все ушибы, до каких сумел дотянуться, но, пожалуй, сбегать от чудовищ предпочтительнее спиной вперёд.
— Иди сюда.
Алиса торопливо переместилась ко мне — хотела аккуратно, но не преуспела и подкатилась к моему боку смешным круглым движением. Преодолённого расстояния и на шаг не хватило бы, а выдохнула она так, словно добежала издалека. Знать бы, почему: оттого, что я живой и тёплый, «какой-никакой, а человек» или... Или, или...
Не о том думаю. Если не разделаюсь с карво, любой ответ утратит смысл.
— Ра-аскажи п-про д-дру-угое, — попросила Алиса, робко прислоняясь виском к моему плечу. — Ч-чтоб н-не как з-здесь.
Я, наверное, мог бы вспомнить что-нибудь затейливое и поразительное, но только не теперь, когда Алиса об этом попросила. После её слов в голове образовалась сумятица, в которой вертелись вопросы исключительно о снах, и из этой сутолоки мыслей как-то само выпрыгнуло очередное неуместное:
— Глава меденского совета Островных фольварков должен быть не женат.
Такой вот молодец. Мастер завязать беседу.
Алиса чуть подняла голову, выражая вопрос и ожидая продолжения. Пришлось объяснять:
— В прочих медье такого требования нет, но Острова — совсем другое дело. Вступая в должность в Идалире, всякий новый глава бросает в бухту перстень с бирюзой — тем самым он обещает хранить верность морю, а море будет благосклонно к Островам и их кораблям.
Я помолчал, сомневаясь, следует ли портить красивый обычай скучной правдой, но всё же прибавил:
— Ну, или чтобы через брак никакая семья из местных не имела на него влияния.
Алиса ничего не сказала, и я не видел её лица, но отчего-то был уверен, что она улыбнулась, и потому продолжил:
— А ещё на Островах есть чудная традиция, связанная с черепахами. Когда-нибудь видела их?
— Н-на к-картин-нках.
— Ну вот, значит, представляешь... В Островных фольварках уверены, что у каждого благородного семейства непременно должна быть черепаха. В столице для потомков строят усадьбы и сажают сады, а в Идалире главное — обзавестись черепахой. Она ведь и первого хозяина переживёт, и, возможно, второго... На праздник Велия среди дворянских семейств устраивают состязание: чья черепаха первой доберётся до утёса Касле. Идут они дня два, а бывает, что и три, и панцири их расписывают в цвета хозяйских гербов. Тот, чья черепаха доползёт первой, получает всеобщий почёт и шапку серебряных монет.
Хозяин последней получает насмешки и миску черепаховой похлёбки; остальное съедают прочие шляхтичи, а нерасторопную черепаху очень жаль. Но об этом я не стал упоминать, свернул на другое:
— Шапка там тоже не лишь бы какая, и местные уверяют, будто сто лет назад её наполняли не серебром, а золотом...
Я увязывал слова одно с другим, а сам изо всех сил запрещал себе сосредотачиваться на ощущениях тела и думать об Алисином тепле под ладонью. Вспомнилась дурацкая Валирова история, и я невольно озадачился, от кого тот парень отгораживался мечом на самом деле: от королевской невесты или от себя самого?
Мой меч лежал под кроватью с прошлой ночи. Я принёс его, пока Алиса спала, и когда она уснёт снова, не придётся её тревожить. Ну, главное, чтобы не уснула вот так, на мне, иначе, конечно, будет затруднительно... Сразу во многих смыслах.
И ещё я надеялся, что никто из тайле этого не увидит. Впрочем, и смотреть-то пока некому: Дракон в ближайшие дни не встанет, Эдаро некогда, а Карл вовремя уехал в Танову. Рассказывать правду — о том, что по указке незнакомца из сна суюсь к каким-то тварям, — я, разумеется, не собирался.
...Я описывал Идалир и Фрир, острова Кетра и Панский берег, потом как-то незаметно начал вспоминать все те истории, в которые втягивал нас Эдаро, — выбирая, конечно, только глупые и смешные. Алиса, уютно прислонившаяся ко мне уже всей тёплой щекой, несколько раз даже засмеялась. Словом, было почти как на Изнанке — а, выходит, на Изнанке мне нравилось... Ну что я за дурак такой? Как всё это со мной случилось? Жил ведь спокойно в своём мире — да, половинчатом и бессветном, но знать не знал, что бывает иначе, а потому и не маялся.
Но теперь знаю, и маяться мне, похоже, до самой смерти. То есть, возможно, не так уж долго — час-другой.
...Когда Алиса заснула, я осторожно пошевелился, и она сквозь сон недовольно мурлыкнула. Съехала головой на подушку, а я опустил руку с кровати и нащупал холод меча. Боги, как я надеюсь, что это не просто Валирова глупая шутка! Но, с другой стороны, спина-то у меня болит всерьёз...
Я ворочался долго-долго — даже успел испугаться, что не засну вовсе. Колокол на башне отсчитал полночь, а я всё таращился во мрак. И сам не заметил, как очутился на морском берегу. Белый песок и розово-голубая вода тянулись на сколько хватало глаз, а по морю медленно и беззвучно шагали невесть откуда и невесть куда огромные создания, похожие разом на облака и паруса, с длинными ногами, свитыми из ниток.
— Сегодня красиво, — сказал Валир, запрокидывая голову и следя за их движением. За его спиной возвышалась башня-маяк, сложенная из нежно-розовых камней.
Красиво, очень. Но чего Алиса на Изнанку жаловалась? В сравнении с её снами там ничуть не странно.
— Но вот это нехорошо, — Валир указал на большой камень, возле которого стоял. Камень был голубой и пёстрый, похожий на громадное яйцо, однако на поверхности чернели пятна вроде плесени. Такие же пятна виднелись на соседних камнях, и они же покрывали тощенькое светлое деревце, отважно выросшее у самой воды.
— Из-за карво? — предположил я.
Валир кивнул и медленно двинулся вдоль кружевной кромки прибоя. Я пошёл рядом, не зная, что разглядывать: невесомых исполинов или своего спутника. Валир, пожалуй, занимал меня больше, но в его наружности не было ничего примечательного: глаза неясного цвета — не то карие, не то зелёные, — и лицо из тех, что на каждой миррской улице по десятку. И никаких отметин: то ли умудрился прожить без драк и недоразумений — что вряд ли, – то ли в совершенстве освоил лекарскую магию. Единственное, что могло привлечь внимание — почти круглое пятно седины в напрочь тёмных волосах: будто капнули белой краской. Но, кажется, я последний, кто вправе считать чужую седину...
— И часто ты бродишь по снам?
— Осуждаешь? Зря. Потом покажу тебе место, предназначенное для души в кадаре.
— Покажешь? — насторожился я. — То есть отведёшь туда?
Валир широко улыбнулся.
— Разумеется, сперва мы должны познакомиться поближе. Ну, и чтобы ты уцелел — а то, поди, забыл, ради чего мы тут собрались?
— Чтобы слушать твои шуточки о котах.
— Я как раз придумал новые.
Сопроводил взгляд на меч одобрительным кивком и ускорил шаг.
Башня исчезла, в воздухе одна за другой появились и пропали два десятка дверей.
— Как мы вообще здесь оказываемся? — спросил я.
— Если вкратце, то для хождения по чужим снам требуется соблюдение двух условий: находиться рядом со сновидцем и иметь с ним связь — чем она сильнее, тем легче пройти. То есть, условий полным-полно, но эти — главные. На твоей привязанности можно таскать корабли, не то что по снам шататься — и вот ты здесь. А я мертвец на привязи, и как раз привязь позволяет мне посещать сны хозяев.
— Всех хозяев? Ты так делал всегда?
— Почти. С первыми тремя не догадался, а к четвёртому научился.
— А разве кадар не обязан говорить хозяину правду?
— Обязан. Если спросят. Однако никто не спрашивает — это и в голову никому не приходит. Все знают, что кадары нужны, чтоб не прирезали во сне или на улице из-за угла. А для болтовни они не предназначены.
— Потому что разговаривать там, как правило, не с кем, — осторожно заметил я.
— Ну да, — кивнул Валир. — Как правило.
Можно было спросить, как так вышло. Но я понимал, что вопрос будет плохой, неправильный. Ну, и солгать Валиру ничто не помешает — я не хозяин кадара.
На горизонте — там, где я упорно видел море, — показался город с деревянной стеной. Над городом шёл снег.
— А можно так же попасть в воспоминание? — спросил я.
Валир покачал головой и разочарованно выпятил нижнюю губу:
— У, как некрасиво. Был о тебе лучшего мнения.
Я озадаченно помалкивал, и Валир пояснил:
— Сны — это ничья земля, они ничего не говорят о человеке. А вот воспоминания — уже личное, и лезть в них — всё равно что за голой подглядывать. Но, впрочем, чего это я…
— Мне нужно понять, что случилось со вторым лаярре, — холодно сказал я. — Ни Алиса, ни Дракон ничего не помнят.
— А, это и я могу рассказать. Толстяка убило отражённым плетением зачерпывания.
Я отчётливо расслышал, но невольно переспросил:
— Что?
— Ну знаешь, иногда всякие нехорошие дядьки на свои тёмные дела берут квельт из других людей…
Валир легко перемахнул поваленное дерево. Я припомнил, как вышло в прошлый раз, и перешагнул ствол аккуратно.
— Поэтому амулет оплавился?
— Да, поэтому, но не льсти себе: ваше хилое колдовство от такого не защитило бы. У Алисы есть нечто, что отразило плетение обратно на мага.
Я вспомнил гнилой мост над беспокойной рекой; воспоминание было давнее и неприятное.
— У Алисы или в Алисе? — вдруг уточнил Валир. — Что скажешь?
— Что ты неуместно любопытен.
Валир фыркнул:
— Да брось. Мне отсюда виднее: кто лаярре, кто человек, а кто… Алиса. Только я не понимаю, что это.
— Мы тоже, — сказал я и сменил предмет разговора: — Лаярре оставил на Драконе плетение-паутинку. Во всяком случае, Карл так его назвал. Это важно?
Валир равнодушно пожал плечами:
— Не слишком. Просто лишний раз свидетельствует о том, что лаярре умел много неприятной дряни. Если у одного из вас потом что-нибудь отрастёт или отвалится, я не буду удивлён. И, кстати, я видел, как Карл снимал плетение. Здорово иметь такой источник, да?
— Вот эти твои вопросы не способствуют укреплению моего доверия.
— А доверять вообще никому нельзя. В особенности тем, кто лишён плоти.
Некоторое время мы шли в тишине. Слышался только звук наших шагов, а больше ничего — даже море не шумело.
Я размышлял сразу о многом, но, штирр побери, о чём угодно, кроме карво.
— Алисе это не вредит? Если... сделать, как Карл?
Или как сделал я сам на Изнанке.
Валир не стал отмалчиваться — приятная черта.
— Поразительно, но нет. Я подозреваю, если это будет ей во вред, то всё закончится, как с толстым лаярре. Ну, словом, вы непременно заметите.
Мы ещё помолчали. Парусные создания исчезли из виду — то ли ушли, то ли улетели; море сменило нежные цвета на холодную беспокойную сталь.
— А ты когда-нибудь сталкивался с таким… источником?
Валир помотал головой:
— Ни живым, ни мёртвым. Но мы можем обсудить потом, когда управимся. Вернее, если.
Берег закончился, впереди распахнулась пропасть. Между острыми краями протянулась густая паутина из толстых разноцветных верёвок; волокна состояли из слов, и я совсем не удивился. Внизу виднелись река и город, но до них было далеко-далеко — даже высотой птичьего полёта не измеришь.
— Что будет, если упаду? — спросил я, хотя догадывался об ответе.
— Приземлишься на все четыре лапы, — весело оскалился Валир. — Но если нет, то заявлюсь в сон к Эдаро. Скажу, что они с Алисой женаты, и ему вроде как боги велели…
Он перестал ухмыляться и обеспокоенно заглянул за край.
— Ты вряд ли туда свалишься. Главное, чтобы Алиса не проснулась прямо сейчас. Однако, стоит признать, при тебе она спит лучше, и я рассчитываю на успех.
Я не обрадовался его наблюдению. Мне вообще не понравилось, что Валир решил им поделиться: шутки позволяют отшутиться в ответ, но когда подобное произносится всерьёз, это всегда означает, что собеседник счёл себя вправе лезть туда, куда лезть не следует.
— Сколько тебе лет? — спросил я. Не столько от того, что было любопытно, сколько из желания напомнить, что у Валира тоже есть то, о чём он предпочёл бы промолчать.
Однако ответ последовал охотно и без малейшей запинки.
— При жизни чуть не хватило до тридцати трёх, — Валир обезоруживающе улыбнулся.
— Молодо выглядишь, — буркнул я.
Он поучительно поднял указательный палец:
— Я много спал, досыта кушал и всегда выбирал только предсказуемых девушек. Учись, пока можешь.
— Со сном у меня трудности.
— Это от того, что ты нарушил правило о девушках.
Он бросил на меня быстрый взгляд и угадал намерение:
— Ты хотел узнать, как же это вышло, что я, такой мудрый, подох во цвете лет? Всё потому, что мой друг не следовал этим золотым правилам.
Я подумал, что дело едва ли было в сне и еде, но вслух предпочёл увильнуть:
— Как далеко кадары могут… присутствовать?
— Зависит от «привязи». У меня вот коротенькая — не дальше комнаты. Ну, или сундука.
— Что, вынуть?
Валир махнул рукой:
— Нет уж, с мышами спокойнее. Слушай, ты переходить-то собираешься? Или раздумал? Если что, упрекать не стану. По такому поводу есть четвёртое золотое правило: «Лучше вернуться с середины брода, чем утонуть». Его мы тоже нарушали направо и налево...
Я вздохнул и осторожно поставил ногу на перекрестье нитей. Они не дрогнули и не прогнулись, и я медленно перенёс вес тела вперёд. Приставил вторую ногу, сделал ещё несколько аккуратных шагов и признал, что ощущения ничем не отличаются от ходьбы по тропинке. Валир шёл чуть позади, настороженно оглядываясь.
— Не смотри под ноги, — посоветовал он. — От этого можно проснуться.
Я послушно уставился вперёд — туда, где в небе зажглись два солнца.
Пропасть оказалась значительно уже, чем выглядела с того края, и всего через десяток шагов под ногами запылила серебристая дорога. Она тянулась берегом большого озера; чуть в стороне с визгом и хохотом ныряли с обрыва мальчишки: разбегались и, сложив руки перед собой, уходили под воду, вздымая облака искристых брызг.
Я пригляделся и среди прочих узнал Люци — такого же, каким он был на Лисьей Тропе; рядом обнаружились Таро, которому явно не исполнилось больше двенадцати, и совсем маленький рыжий Йорик. Я припомнил вчерашний сон и содрогнулся.
— Алиса! — закричали за спиной. — Анджей!
Я обернулся:на дороге стоял Алесард — живой и молодой, почти без седины. Он смотрел из-под ладони на обрыв, где мелькнул стремительный росчерк — белая рубашка, высветленные солнцем волосы и широко раскинутые руки.Боги, да кто ж так ныряет?!
В последний миг Алиса сложила ладони, и вода приняла её без шума и брызг.Я выдохнул, мальчишки огласили округу воплями — кто восхищёнными, кто разочарованными.
— Я выиграла! — Мокрая голова блеснула над поверхностью озера.
— Ты доигралась! — крикнул Алесард.
— Они нас видят? — спросил я, глядя, как маленькая Алиса с поразительной ловкостью загребает к берегу подальше от того места, где к кромке воды спускается Алесард.
От мальчишечьей стайки отделился один, худой и русоволосый, и заторопился к ним. Что-то в нём показалось мне знакомым, но я отвлёкся на Валира.
— Нет, — сказал он. — Смотреть на нас здесь вообще некому, кроме самой Алисы и порождений карво.
— Но если Алиса…
— Примет за часть сна. И я бы на твоём месте её не разубеждал. На своём, пожалуй, тоже. Сны ничего не значат, но присутствие в них чужих глаз мало кому понравится.
— Совсем ничего? — уточнил я. — А как же Тамга? У Эдаро сбылось.
И — я никогда в этом не признался бы — мне отчаянно хотелось, чтобы моё сбылось тоже.
Лицо Валира приняло задумчивое выражение.
— Мне сомнительно, что в городе, все жители которого исчезли в одночасье, показывают всего лишь сны. А что снилось?
Отвечать мне не пришлось. Берег внезапно сменился даргойской улицей. Только что с озера тянул тёплый сильный ветер, а вот мы уже стоим в чернильной темноте у ограды, и безлунная ночь нависла над двором.
— Ну, что ты? — Алиса ласково погладила морду усталой старенькой лошади. — Это ведь дом. Наш с тобой — разве не узнала? Пойдём, хорошая. Алесард, наверное, заждался.
Я позволил себе на миг прикрыть глаза.
— Мы снимся ей… вот так?
Валир поморщился.
— Не то чтобы вы. Это, скорее, само чувство страха. Карво выдёргивает из памяти и мыслей самое яркое, самое острое и извращает себе на пользу — порой до неузнаваемости. И хорошо бы нам управиться до того, как он явит что-то всерьёз пугающее...
Алиса, прижав к груди мешок с травой, пробежала через двор, взлетела на крыльцо и распахнула дверь.
Мне хотелось её остановить. Мне хотелось, чтобы всего этого никогда не было.
— Нам туда, — Валир смотрел выжидательно.
— Кого я там убивать-то буду? — тоскливо спросил я.
— Кого понадобится, того и будешь.
…Карл. Понадобилось убивать Карла, потому что это его лицо покрылось серым налётом и съёжилось, словно горелая бумага. В воздухе закружились ошмётки пепла, опадавшие со лба, щёк и подбородка и обнажавшие что-то… совсем не людское. Конец длинного змеиного хвоста терялся среди обломков шкафа.
— Не глупи, — сказал Валир.
Это ведь просто сон. И даже не мой.
Я метнулся вперёд и вправо — у этого «Карла» тоже был меч, но бок остался открытым. Настоящий Карл не допустил бы такой неосмотрительности, но мороку осмотрительность не требовалась: он легко уклонился, и в следующий миг на месте руки выросла длинная лоза вроде виноградной. Она обвилась вокруг моего меча и с силой дёрнула. Я не выпустил рукоять, меня протащило по полу и ударило спиной о стену. Что-то хрупнуло в позвоночнике, клинок беззвучно выпал в груду стеклянных осколков.
Я наподдал твари ногой в середину груди. Сапог прошиб рёбра насквозь, из дыры хлынула тёмная вода. Лоза свистнула у виска, я увернулся, не отводя взгляда, но всё равно пропустил миг, когда Карл превратился в Дракона.
Сон. Просто сон. Главное, чтобы этот Дракон обращался с мечом не так же, как настоящий, иначе...
Удар в челюсть осыпал мир искрами и опрокинул меня на спину. Тварь, отрастившая сразу три лица, навалилась сверху, что-то надавило на шею и обожгло ухо, с бровей полилась кровь.
Я выставил локоть, отчаянно пожалел, что не прихватил с собой нож, и кончиками пальцев дотянулся до меча. Сгрёб за лезвие и ударил гардой в мягкое. Хватка на горле ослабла, я вскочил на ноги и запоздало понял, что с левым коленом приключилась какая-то беда.
Сон. Просто сон. Но больно по-настоящему!
Комната, похожая разом на даргойскую аптеку и на Рогатую таверну, куда-то поплыла.
— Убери хвост! — крикнул Валир.
С-скотина! Нашёл время шутить!
Кровь заливала глаза, я уже не нападал, бросив все силы на защиту: у порождения число рук не ограничено, а у меня их всего две, а меч и того один. Удар слева, выпад справа, подножка от очередной лозы...
— Ты тупой? — заорал Валир. — Хвост! У рыжего тоже был хвост!
Я не понял, о чём речь, но вникать было некогда — только успевай уворачиваться. Шипастая плеть располосовала плечо, разодрала щёку и, кажется, уравняла нас с Алисой в смысле ушей.
Но хвост... Хвост действительно был. И тварь никак не применяла его в бою, хотя казалось, что порождение пытается дотянуться до меня всем, чем может.
Я уклонился от очередного выпада, рыбкой нырнул вперёд и, больно проехавшись животом по занозистому полу, очутился за спиной твари. Спина эта отчего-то была жабьей, зелёной и с бородавками прямо поверх обрывков плаща. Когтистая совиная лапа расцарапала бедро, но я оказался проворнее: клинок воткнулся в чешуйчатый хвост.
И порождение развеялось. Без звука, вспышки или жара — просто растаяло, как свечной дымок.
Я перевернулся на спину и уставился в потолок, затянутый болотной ряской и блестящий от звёзд.
— «Парень», который вчера выпустил тебе потроха, тоже был хвостат, — пояснил Валир, садясь рядом. — Только сперва этот хвост выглядел как плащ. А потом страшилище тебя убило, и ты хвоста, выходит, не видал… Что ж, тут я, пожалуй, неправ, ты не тупой.
— Так лестно, сейчас разрыдаюсь, — прохрипел я.
Он примирительно улыбнулся.
— И ещё теперь я припоминаю, что подобия хвостов были у всех порождений, которых я здесь встречал. Что, если это и есть якорь? Держатся им за сны, а, может, и за самого карво...
Я хотел сказать, какое это ценное наблюдение, но заметил, что из бедра бьёт кровавый родничок. Валир сочувственно поморщился.
— Больно?
— Малость щекотно.
Я прикрыл глаза, чувствуя, как из меня вытекает горячая кровь, уступая место холодной пустоте.
— Ну ладно, просыпайся, — разрешил Валир. — Пересчитывай кости и приходи обратно, тут работы ещё — кот не валялся.
— Конь.
— У нас с тобой — кот.
И я умер. Опять.
Глава 41. Вирса
Дракон
— Т-тебе н-нельзя! — вскинулась Алиса.
— Нельзя, — охотно согласился я.
Рассчитывал лечь как полагается, но получилось только рухнуть, подняв облака пыли и мелких травинок из тюфяка. На бок набросились все виды боли разом: грызло, жгло, пекло и ныло. Глупая затея, очень глупая…
Алиса слезла со своей кровати и опасливо приблизилась ко мне.
— Мо-ожет, по-озвать к-кого?
Я мотнул головой:
— Они мне разве что добавят. За дурость.
И будут правы. Ой, боги-боги... Я украдкой скосил глаза на рубашку: пятен нет — значит, не разваливаюсь. Вчера с помощью Эдаро я кое-как осилил мытьё — тяжело и больно, но собственная липкость казалась нестерпимой, — и потому сегодня я счёл себя достаточно бодрым, чтобы ходить по комнатам без чьей-либо помощи. Зря я так подумал. Очень-очень-очень зря…
Алиса растерянно стояла, поджимая пальцы ног в ожидании, пока я отдышусь. За то время, что я бултыхался в тёмной нездешней реке, она страшно переменилась. Лицо обрело непривычное скорбное выражение, на лбу между бровей обозначилась едва заметная, но не исчезающая складка. У тайле прошла седмица, у меня — час, а у Алисы — лет пять.
Внутри у неё тлели страх и вина. И — что-то ещё. Не столько чувство, сколько страшноватая тень, на саму, настоящую, Алису ничуть не походящая.
— Это глупо с моей стороны, — признал я, когда бок малость утихомирился. — Но сама же нипочём не придёшь, верно? Верно. А когда я в прошлый раз напрасно ждал, что ты явишься беспокоиться о моём самочувствии, дело кончилось плохо: ты навыдумывала невесть чего и сбежала в Аргат. Повторять своих ошибок я не собираюсь.
И тут она разрыдалась. Я враз позабыл про бок.
Эдаро вчера, вообще-то, предупреждал: «Как весенняя гроза: тишина и ясность, а потом моргнуть не успеешь, а уже стоишь весь мокрый, по колено в воде. Ещё день-два, и здешние речонки выйдут из берегов». Он такого попросту не выносил и от слезливых девушек бежал, как от огня, но теперь седмицу продержался и ничего, смирился… Я, наверное, тоже привыкну. Но сейчас захотелось изобразить обморок — Алиса, конечно, испугается и побежит за Котом и Эдаро, но хоть плакать перестанет.
— Мы затопим Вирсу, да? — пробормотал я. — Ну ладно, она мне всё равно сразу не понравилась.
— Д-да п-просто… — начала Алиса, но так и не договорила. Обхватила себя за плечи, будто замерзая, и вздохнула.
— Я в целом, наслышан.
— Он-но, п-понимаешь…
И опять замолкла.
— Пока что не понимаю. А хотелось бы.
Алиса стояла, натянув рукава на ладони — давно я не видал у неё этого жеста, — и блуждала взглядом по стенам, и долго, бесконечно долго молчала. В этом молчании не слышалось ни обиды, ни упрямства, оно было… пустым, как зимняя безжизненная вода — словно Алиса уходила в себя, прочь от меня с моими вопросами.
Но так не годится.
— Ты похожа на пана Костицу, — сообщил я.
Она удивлённо подняла глаза, и я поразился их бесцветности — точно пепла насыпали.
— Н-на к-кого?
— В Гильдии был такой скелет-пособие. Да и сейчас есть. Паном Костицей его назвали до нас, и после нас продолжили. Кости по нему учили: тут локтевая, здесь лучевая, а это запястье, в нём восемь костей, и у каждой своё название…
Дотянулся и взял холодную Алисину руку, хотя от движения опять завертелась боль в боку. Удержал стон, но Алиса всё равно заметила — не отклонилась, а села на край кровати поближе ко мне. Понуро сгорбилась, и над воротом рубашки жалко выступили позвонки — точно хребетик бездомного котёнка.
— Мы заучивали кости, суставы и сухожилия, да и вообще всё, из чего состоит человек, чтобы знать, где нажать или дёрнуть, причиняя действительно невыносимую боль. Или — что сломать, а что отрубить, оставив при этом в живых... Правильно соотносить это с обстоятельствами нас тоже учили.
Алиса смотрела на меня и одновременно — куда-то не то мимо, не то сквозь. Внутри у неё было пугающе тихо.
— Зачем ты полезла туда? Зачем убила мага?
Взгляд не обратился ко мне, но губы шевельнулись:
— Он б-бы у-у-убил… тебя.
— На этом можно остановиться. Прочее неважно.
Алиса снова не ответила, а я как никогда хорошо понял Карла: тяжело ему — и со мной, и… вообще.
— Ты же видела ритуал, так? А я ведь тоже ему научен. Более того — я его выполнял. И повторю, если потребуется — один раз или десяток. А уж сколько народу я уложил во всяких стычках, разве что богам ведомо. Но все мои мертвецы не помешали тебе рисковать ради меня. Чудовище это своё боишься привести, хотя если рассуждать как ты, то ещё неведомо, кто тут чудовище.
— Но-о ты же-е не с-сам хо-отел, — возразила Алиса, разглядывая свои колени. — Та-ак б-было н-надо.
Я не удержался и цокнул языком. Получилось громко, Алиса ссутулилась ещё сильнее.
— Больше всего меня в тебе изумляет то, что ты можешь совершенно искренне сказать такое постороннему человеку. А себе самой — никак.
— Т-ты н-не по-осторонний.
— А раз не посторонний, так послушай меня, — я легонько постучал её по руке. — Поверь мне. Я думал то же, что и ты сейчас. Но не нужно было. Это всё не то.
Дальше говорить стало сложнее, и я уставился на рисунок, украшавший стену. Узор из веток и листьев с чересчур яркими ягодами восхищения не вызывал, однако он позволял отвлечься — можно было подивиться его некрасивости и поднять нужное воспоминание не сразу, а потихоньку.
— Как оказываются в Гильдии, ты, наверное, уже поняла — история одна на всех, и начинается она всегда с того, что некий мальчик оказался не нужен там, где он родился. И все они — мы, — каждый, без исключения, об этом знают. Гильдия никогда не позволит забыть об этом, трижды на дню напомнят: «За стенами Серого квартала вас посчитали бесполезными, но здесь вас будут ценить — разумеется, если вы будете чего-то стоить…» Доказательство же полезности очевиднее некуда, его усваивают даже самые недалёкие.
Алиса вздохнула. Из серой сумятицы её чувств, приглушённых недосыпом и страхом, поднимались знакомые жалость и сострадание.
— Поэтому в Гильдии косовато смотрят на дружбу. Не запрещают, нет, но и не поощряют. Мне думается, лет через десять окончательно придут к мысли, что она вредна, и начнут разбивать подобные четвёрки ещё до испытания: всё-таки превыше всего должны стоять Гильдия и её дело, а не какие-то нелепые привязанности. Но ведь всякая привязанность, потребность в другом человеке позволяют меньше ожесточиться — всё-таки когда есть друзья, мир становится проще и приятнее. Мне в этом смысле особенно повезло: я знал, что существуют те, которые всегда за меня — это было так же достоверно, как снег зимой и солнце по утрам. Я усвоил и привык: вот Эдаро — в случае прокола огребём вместе, а это уже вполовину не так обидно; если дело совсем худо, то вмешается Кот, и всё враз уладится, ну а если вдруг не уладится…
Алиса понимающе хмыкнула — можно было не договаривать.
— …Но как раз поэтому я развалился после испытания. Потому что очутился один на один… сразу много с чем.
Я снова поразглядывал дурацкий узор и продолжил:
— Испытание всегда проходят в одиночку. Я имею в виду, не со своими тайле — отправляешься с другой четвёркой. Под их присмотром и по их указаниям нужно провести ритуал — такой, как ты видела. Предполагается, что на двенадцатый год ученик к этому готов, и чаще всего так и оказывается, но иногда...
В комнату заглянул Эдаро, заметил меня, и удивление перекинулось в возмущение:
— Я смотрю, ты всё-таки хочешь умереть?
— Скучно стало. Ты ж бросил меня в одиночестве и даже кошку не предложил.
Алиса шмыгнула носом. Эдаро покосился на неё, взглянул на меня и чутко оценил обстановку:
— О чём беседуете?
Я поразмыслил мгновение — ещё можно было отступить. Но я не стал: до Алисы надо достучаться, да и не таскать же это впечатление за собой до конца жизни…
— О том, как я мальчишку убил.
Эдаро застыл, не зная, что закрыть: рот или дверь.
— Мы не обсуждали, верно, — я кивнул, и он зашёл и сел на Алисину кровать. — Меня тогда отправили в Разверад — дня три пути от Мирра. И все эти дни, пока мы ехали, я ежечасно, постоянно, бесконечно думал, что нипочём не смогу убить человека. Хотя, разумеется, мне рассказали: он лаярре, замучивший всех бродяг в округе и наплодивший хищной нежити...
Я примолк, пережидая неприятный холодок — не то в боку, не то где-то ещё.
— Мать этого парня смертельно заболела. Уж не знаю, чем, но лекарств не нашлось, а вот время, похоже, было. И парень решил, что попросту оживит её. Учиться оживлению он стал на попрошайках и пьяницах: заманивал в дом, убивал, пробовал возвращать к жизни. Сперва ничего не получалось, и весь двор оказался перерыт на могилы. Но постепенно он продвинулся... И плоды его трудов начали бродить по округе. Тогда-то яраш и призвал Гильдию.
Я поворочался, устраивая разнывшийся бок, и продолжил:
— И, конечно, я очень старался вообразить человека, способного на такое. Однако на месте выяснилось, что это мальчик. Ну, то есть совсем — лет на шесть младше меня, а мне едва исполнилось девятнадцать. Меня несколько выручило то, что я слышал его. Чувствовалась в нём какая-то… червоточина, дыра. Так вроде смотришь: мальчишка. А из мальчишки на тебя смотрит что-то… другое.
Уточнение, может, было лишнее, но Алисе оно точно требовалось. На самом-то деле это наблюдение пришло ко мне позднее, и я долго боялся, что попросту оправдываю себя за тот раз. Но постепенно начал замечать то же в других лаярре и чуть успокоился — ну, или просто время прошло.
— ...Короче говоря, убить-то я убил, но умудрился всё запороть — крови налилось немерено, сопровождающей четвёрке пришлось быстренько за меня доделывать, а «стекло» всё равно не заполнилось. Думается, Арцу — это их Старший, — потом посоветовал Карлу от меня избавиться, но тогда я об этом не тревожился. Мне было слишком… нехорошо. Я не спал, видел по углам всякое, невесть сколько мыла извёл и... всех остальных, наверное, тоже извёл.
Эдаро ничем не выразил согласия, хотя я теперь понимал, что тогда они со мной намучились. Он молчал долго-долго, затем произнёс:
— Выходит, мне даже повезло. Это был парень моих лет, и он превращал людей в серебро.
— К-как? — Алиса недоверчиво уставилась на него.
— До сих пор недоумеваю. В тех плетениях никто так и не разобрался. И как парень до них додумался, тоже неясно. Но, к слову, вопрос про «додумался» — самый частый, которым приходится задаваться относительно лаярре. В общем, он на живых людях… Нет, знаешь, тебе это ни к чему.
Я одобрительно кивнул. Когда по возвращении потрясённый Эдаро начал описывать увиденное в том подвале, мутить стало даже не слишком восприимчивого Карла, а я помнил рассказ по сей день, хотя поверх него наложилось немало впечатлений и похуже.
— Потом возникло какое-то недоразумение с этим серебром и одним Охотником из старшей четвёрки, — продолжал Эдаро. — Я до дрожи хотел вернуться в Мирр, а они без конца что-то выясняли, и мы застряли в том городишке почти на две седмицы — вот тогда-то я чуть умом и не тронулся.
Я приподнялся на локтях, пробуя устроиться удобнее. Не буду сегодня больше ходить, нипочём не буду — так и останусь здесь, и пусть катятся к штирру все Алисины чудовища... А, нет. Кот ведь придёт. Он быстро вернёт всё на место — и меня, и мои несчастные рёбра.
Алиса взяла две подушки со своей кровати и подпихнула мне — осторожно-осторожно, словно я того и гляди рассыплюсь. Сама примостилась под боком Эдаро, подобрав колени к подбородку. Из зелёного вязаного носка на левой ноге торчала длинная нитка.
— А б-быва-ает, что н-не п-проходят и-испыта-ание? Н-ну, не мо-огут и в-всё?
— Бывает, конечно. На это затруднительно повлиять.
— И ч-что с ни-ими п-потом?
— Никто не знает. Они назад не приезжают.
Именно тогда, незадолго до отъезда в Разверад, я впервые услышал в Карле ужас — да такой, что у Старшего не получалось скрыть его от меня. Он исчез на несколько дней, пропадал то в библиотеке, то ещё где, но провожать меня всё же явился. Похлопал по спине и зло прошипел на ухо: «Только попробуй не вернуться».
Это была самая глупая и самая действенная угроза в моей жизни.
— ...Я приехал. Затем мы стали четвёркой, отправились на улам и на первом же тракте нарвались на разбойничью засаду. Вот там я уж вовсе не рассуждал: толковые-бестолковые, взрослые и не очень — все они хотели моей смерти, мои сапоги и мою лошадь. Потом пошло-поехало, оказалось, что дороги полны возможностями убить и быть убитым, и я привык. Теперь иногда даже радуюсь, что убил — потому что не меня. И я знаю, достоверно знаю, что это опустошает. Мне не нравится забирать чужие жизни, но есть то и те, за кого я согласен это делать. Ну, и вдобавок мне совсем не хочется умирать.
Алиса беспокойно вертелась на месте, словно растревоженная кошка. На меня она не смотрела, но, несомненно, слушала. В очередной попытке собраться в как можно меньший комок ненароком ткнула Эдаро локтем. Эдаро поморщился, но стерпел.
— …Как видишь, тут у каждого своя правда, и наша не всегда совпадает с книжной или той, что несут орше. Но об этом бессмысленно рассуждать, пока не окажешься перед выбором, и ты свой сделала. Мне, живому, он кажется правильнее некуда.
Она вздохнула, но так и не ответила. Утекла взглядом в сторону, мотнула головой: выражая то ли несогласие, то ли просьбу, чтобы её оставили в покое. Я сделал вид, что не заметил этого движения.
— …И я сюда притащился, чтобы ты перестала себя винить. Это можно пережить, слышишь? Даже нужно. Но лучше не в одиночку — в одиночку сложно.
Алиса шумно потянула воздух носом, на лице Эдаро проступило страдание: «Опять слёзы». Однако вместо этого она принялась сосредоточенно наматывать вылезшую из носка нитку на палец, и я чуть выдохнул, тщетно стараясь разобраться в хитросплетениях Алисиных чувств.
Или — не только Алисиных. Мне упорно чудилось в ней что-то постороннее.
— Лаярре всегда такие, — убедительно сказал Эдаро. — Все до единого, сомневаться тут не в чем.
Алиса вскинула на него глаза, и мы оба догадались о непроизнесённом.
— У нас есть оправдание, — торопливо пробормотал я.
Она молчала, но теперь молчание было выжидательное. Мы с Эдаро переглянулись: что ж, ладно — сами начали.
— Первый лаярре, за которым нас послали, лишил урожая всю округу Танура, — Эдаро решил пойти по порядку. — Он черпал квельт из земли и осторожничать не собирался: пшеница на полях не взошла, яблони облетели, не успев зацвести, а лес превратился в частокол. Словом, всё очевиднее некуда.
— Поэтому на втором уламе мы едва не погорели, — признал я. — Девушка чуть старше тебя, из мелкой шляхты, владелица крохотного фольварка. Когда мы приехали, я услышал обычного человека — с тревогами, радостями, головной болью и беспокойством об урожае груш. Это нас и обмануло. Ну, по правде сказать, больше всех обманулся я и тайле тоже запутал. Карл поверил, когда я заявил, что это ошибка и недоразумение: в пани Иваис нет и тени свойств лаярре, она попросту не может быть причастна к исчезновениям девушек в округе, а Наблюдатели, которых частенько ругают за дело, наверняка напутали….
— Она у-умела зак-крываться, д-да? — догадалась Алиса.
— Да. А ещё — поддерживала облик с помощью чужой крови. На деле-то она была очень старая и, за давностью своих сомнительных опытов, вообще не похожая на человека. Нам повезло в том смысле, что ей как раз требовалась новая кровь — плетения слабели, и колдунья не дождалась, пока мы уберёмся. Ну, и не повезло во всём остальном...
Я поднял левую руку, поразглядывал шрамы, оплетавшие кисть. Теперь они не казались такими уж уродливыми: то ли малость разгладились со временем, то ли я попросту привык.
— …С другой стороны, в тот раз река мне не снилась, — прибавил я.
— А сейчас — да? — удивился Эдаро.
Я кивнул.
— И Мост?
— В некотором смысле.
— Гнилой?
— Всякий.
Алиса снова вздохнула — на сей раз сочувственно. Нитка на пальце запуталась, за ней уже тянулись, распускаясь, новые петли.
— И к-как в-вы п-потом?
— Внимательнее, — невесело усмехнулся Эдаро, уворачиваясь от очередного Алисиного движения. — Третий лаярре наслал какую-то плесень на виноградники, и от вина люди сходили с ума.
Алиса отыскала в себе силы на мрачную шутку:
— И в-вы по-осле та-акого всё ещ-щё пьёте?
— Вино из Вейзера — нет. На всякий случай. Но оно и без того, знаешь ли, не очень… Четвёртый наплодил нежити и чуть не затопил округу дождями. Впрочем, там изначально были болота, так что поди разбери… Пятый в сравнении с ним показался мелким — отшибал людям память и разум и заставлял работать на своих полях. Огурцы выращивал, представляешь?
Вообще-то, помимо огурцов на тех полях росло кое-что ещё, но я решил не лезть с подробностями.
— А я… — Алиса мелко подышала, управляясь со словами, и спросила почти ровно: — Которая по-о счёту?
Предпоследняя. «Девчонка и ещё один улам».
Мы подумали одинаковое, но вслух Эдаро сказал:
— Семнадцатая.
— Н-ну да, — Алиса кивнула каким-то своим мыслям, и Эдаро, всё ждавший бури, мрачно уточнил:
— Что — «ну да»?
— К-кто б н-на ва-ашем м-месте п-поверил.
И опять беспокойно завертелась, фырча на комковатый тюфяк. Эдаро, чьё терпение подошло к концу, аккуратно отпихнул её подальше:
— Сколько у тебя локтей? Восемь?
— Ту-ут не-еудобно! В-видишь?
Я понаблюдал, как они препираются, прислушался к Алисе и наконец сообразил: я пришёл по одному поводу — тому, о котором мне рассказали, — но поводов-то несколько… И во втором она нипочём не признается. В первую очередь — себе самой.
— Алиса, ничего не выйдет, — заявил я, остро предчувствуя весеннюю грозу. — Потому что Эдаро не Кот. И я не Кот. Вообще никто не Кот, кроме Кота. Давай облегчим себе жизнь хотя бы этим пониманием.
Она застыла, мгновенно вспыхнув ушами, щеками и даже шеей.
— Д-да я… п-просто…
— Слово «просто» выдаёт тебя и без моих умений.
И, наверное, помер бы при попытке побега, если бы Алиса расплакалась. Но открылась дверь, и через порог тяжело шагнул Кот. Эдаро вздрогнул, Алиса вмиг проглотила слёзы, я невольно сложил руки на животе, прикрывая раненый бок.
На Алису Кот как-то разом посмотрел и не посмотрел, а меня спросил:
— Ты дурак?
— У тебя не получается, как у Карла, — сообщил я. — Звучит как вопрос, а у него — явное утверждение.
— Вот этой лестью и отвлечёшь его, когда он станет выяснять, какого штирра ты снова развалился пополам.
В руках он держал миску, накрытую круглыми серыми вафлями. Поискал взглядом, куда бы сесть, не обнаружил свободного места и, осторожничая, словно раненый, устроился на кровати, вынудив Эдаро и Алису подвинуться. Втроём они живо напомнили мне птиц, упрятавшихся под стреху от непогоды: два ворона и между ними — воробей. По всем признакам о щёки «воробья» сейчас можно было бы обжечься; она ожесточённо дёргала нитку, по носку медленно ползла дыра.
— Что там у тебя? — спросил я Кота. Вопрос подразумевал сразу много всего, в том числе и его тяжёлую медлительность, но Кот прикинулся, что говорим о содержимом миски.
— Эльча сказала, чтобы мы сами это доедали.
— Спорить с Эльчей тут не принято, да? — предположил я.
— А ты попробуй, — Кот зачерпнул содержимое миски обломком вафли. До меня донёсся сытный грибной запах.
— Ну давай.
Он хмыкнул и мотнул головой:
— Поспорить попробуй, а не вафли. Тут я сам управлюсь.
— А вдруг нет? Поделись.
И он, конечно, протянул мне одну хрусткую пластинку, но его щедрость меня не обрадовала — вкус у вафель оказался ни к штирру.
— Фу, как будто бумагу ем… — пробубнил я, чувствуя, как сухое тесто липнет к нёбу.
— Бумага, по-моему, вкуснее, — возразил Эдаро. — Есть это без пива — только зубы даром стирать.
— А что в миске? — уточнил я.
Кот покрутил посудину, словно впервые видя:
— Курица, солёные грибы, сушёный укроп — что нашёл, то и накрошил.
— Так с этого и надо было начинать!
Дальше дело пошло веселее, но Эдаро всё равно отказался:
— Не, я не буду. У меня плохие воспоминания.
— Думаешь, причина в вафлях? — Кот с показным удивлением склонил голову набок.
— Как знать? Перестал их есть, и вроде тихо… — Эдаро покосился на Алису.
Она, в присутствии Кота оцепеневшая с коленями под подбородком, опасливо заглядывала в миску. Кот молча и почти не глядя подставил ей ладонь с сомнительным лакомством, Алиса так же молча взяла вафлю с грибным крошевом и аккуратно захрустела. Я вспомнил, как вчера Эдаро жаловался, что она почти не ест.
— Раз они такая дрянь, то откуда их столько взялось? — спросил я.
— Кое-кто попросил у Карла земляники, — объяснил Эдаро. — А Карл сказал мне, чтоб я не возвращался, пока не добуду её.
Алиса возмущённо подпрыгнула, рассыпав крошки на одеяло.
— Н-неправда!
— Но это не похоже на землянику, — заметил я.
— Считай, это то, на чём она растёт, — улыбнулся Эдаро и принялся описывать своё великое путешествие за вареньем.
Кот, наверное, уже знавший эту историю, щурился насмешливо и утомлённо. Сидел он криво и очевидно нуждался в отдыхе, но делал вид, что всё идёт как надо. Не поворачивал головы и не перемещал взгляда, но тем не менее следил, сколько съела Алиса.
Она же затаилась рядом, словно опасаюсь, что прогонят. Украдкой прислонилась к Котову плечу, потихоньку таскала кусочки невкусных бумажных вафель, и всё-то ей было удобно.
Константин
Теперь это был город, разом похожий на Даргой, Вирсу и остальные города, встречавшиеся на нашем пути; напрочь пустой и затопленный холодным светом бальмхаймской луны. Ограды дворов состояли из горелых деревяшек, вниз по улице вился ручеёк, блестевший красным. Длинные серебристые нити тумана протянулись между землёй и небом, а в небе повисла, словно гвоздями приколоченная, круглая невыносимая луна.
Алиса, подобрав подол столь нелюбимого мной платья с красным узором, шла далеко впереди, огибая рубиновые лужи, в которых временами что-то плескалось.
Валир, непривычно молчаливый, прыгал по камням рядом со мной.
— Ты правда боишься замочить ноги? — не утерпел я.
Он пожал плечами:
— Привычка. Такая же, как дышать — ну, в моём случае. Помню, однажды видел человека, которого вели вешать, а он старательно кутался и норовил обойти лужи. Я тогда подумал, дурак какой, о чём уже беспокоиться? А оно вон как…
Валир мне, определённо, нравился — даже вместе с присказками о котах. Собеседник он был великолепный — с таким не шататься бы по Алисиным снам, а устроиться в хорошей таверне за бутылкой терпкого шеграйского вина…
Впрочем, о вине Валир утверждал, что за прошедшую сотню лет оно наверняка испортилось — как и всё остальное; вот то ли дело виноградники, что были до войны! Вот то ли дело магия, творившаяся до войны, и колдуны того, старого мира… О магии он вообще знал больше, чем самые мудрые и опытные Мастера, Наставники и библиотекари. По прошествии трёх ночей стало очевиднее некуда: Валир принадлежал к числу крупных магов — такие теперь составляют Большой Орденский Совет. Следовательно, загреметь в кадар он мог буквально за что угодно: от несогласия с любым из Орденов до утопления в лаве пары городов — тут поди угадай, время такое было. Однако спросить я не решался — вопрос очевидно больной, а уязвить или поставить Валира на место мне уже не хотелось: это его стараниями я ходил здесь, а там, над поверхностью снов, Алисе стало чуть легче.
Мне-то явно становилось хуже. Я потерял счёт ночам и чудовищам, и днём меня тошнило от того, что всё болит. Все здешние раны, даже резаные и рваные, в явном мире проступали синяками. Я залечивал что мог, а ночью всё начиналось по новой, и именно эта пыточная повторяемость угнетала меня сильнее всего. Во сне боль глохла и притуплялась, но я по-прежнему чувствовал себя усталым и разбитым — как никогда в буквальном смысле. Свинцовая тяжесть недосыпа здесь ощущалась даже хуже, чем наяву: там теплилась надежда заснуть — пусть и ложная, — во снах же отступать было некуда.
— Чего плетёшься? — Валир обернулся. — Заснул, что ли?
— Рад бы, но во сне это затруднительно.
— Не вздумай, — серьёзно предупредил он.
— А что будет?
— На твоём опыте и выясним.
Улица раздвоилась, но обе части оказались почти одинаковыми. Единственное различие заключалась в том, что левая выглядела улицей на сколько хватало глаз, а правая сужалась и втягивалась в распахнутую дверь, за которой колыхались высокая трава и красноватая темнота.
Алиса, конечно, пошла направо, и нам пришлось следовать за ней. Сухие стебли со зловещим шелестом больно огладили колени, затем из мрака проступил не по-хорошему памятный проулок: обындевелые стены домов, провал арки с густой чернотой и рассыпавшаяся поленница. Медленная, похожая на дёготь, кровь затапливала землю; здесь её было куда больше, чем в действительности.
В луже лежал маг с рассечённым горлом. Когда Алиса приблизилась, он сел.
Я понял, что сейчас сон закончится, и почти ощутил, как явь обрушивается на меня всей тяжестью, но Алиса молча отшатнулась и бросилась прочь. За ней по стенам побежала юркая лисья тень.
Мёртвый маг неловко поднялся и на деревянно-прямых ногах повлёкся следом. Получалось это у него чересчур быстро.
— Ненавижу бегать, — цокнул языком Валир. — Особенно во снах.
Мы мчались через ночной Гисгулат и безлюдную Тамгу, перемахивали сугробы хищного ельника и петляли заснеженными улочками Даргоя. Улицы сменялись оврагами, на речном льду расцветали костры с голубым изнаночным пламенем и раскручивались петли бесконечных лестниц. Я не желал знать, откуда это берётся, что означает, и чем закончится. Я почти забыл, за кем-то мы бежим или от кого-то. Затылок леденил чужой враждебный взгляд, под ноющими рёбрами перекатывались острые камни.
Алиса и маг исчезли из виду, Валир перешёл на шаг. Дома щерились разбитыми окнами, на крышах и стенах чередовались полосы нелунного, невесть откуда взявшегося света. В дальнем конце улицы виднелась площадь, освещаемая алыми отблесками.
— А вот это похоже на карво, — произнёс Валир.
— Что? — медленно переспросил я, чувствуя, как внутри нарастает ледяная короста.
— Страшно, да?
— Немного.
Это не вполне походило на страх — скорее мрачная, выворачивающая нутро уверенность: оно — что бы это ни было, — следует за мной, шаг в шаг, неотступно и равнодушно, словно за подбитой добычей, когда хищнику уже не требуется расходовать силы, а надо лишь подождать. И оно своего дождётся, можно не сомневаться...
— Не справишься сейчас — дальше можно не стараться, — сказал Валир. — Если неким чудом сумеешь проснуться, вскакивай и уноси ноги.
Я натянуто улыбнулся:
— А ты умеешь подбодрить.
На земле, в страшноватом узоре, сплетённом из снега, крови и грязи, распростёрся человек. Его грудь пересекала багровая пропасть смертельной раны, но пальцы всё ещё сжимали рукоять длинного полуторника. Был этот человек очень высок, соломенные волосы слиплись и потемнели от крови.
Ну вашу ж мать…
Валир коротко вздохнул и взглянул на меня.
— Это сон, не забывай.
— Не как в Тамге?
— Нет.
Второй лежал ничком, вывернувшись неестественно, точно изломанная балаганная кукла на нитках; в спине торчали три стрелы с красным оперением. Волна тёмных волос наплыла на лицо, и видно было только алые капли, бисеринами блестевшие в бороде. Какая-то часть меня понимала, что я вообще не должен такое различать — свет не позволяет, — но впечатление всё равно достигало цели.
— Это из-за меня, да? — предположил я, чтобы нарушить тишину.
— Вряд ли. Здесь всё завязано на Алисе. Карво ищет — или создаёт, тут поди разбери, — самые сильные страхи жертвы. Алисин, стало быть, — вот такой.
Третий сидел у стены дома, согнув колени и уронив голову набок. В груди торчало древко копья, отрубленные кисти рук лежали на снегу, но даже сейчас, напрочь мёртвым, он умудрялся смотреть строго.
Образы всех чудовищ, встреченных за прошлые ночи, враз померкли. Я ускорил шаг, торопясь убраться отсюда.
— Ты же понимаешь, кто будет четвёртым? — спросил Валир.
Я кивнул. Четвёртый, пожалуй, был единственным мертвецом, который меня не напугал бы.
…Но чего я не ожидал, так это собственной красоты. С длинной раной, развалившей тело от плеча до живота, в луже крови, с белым лицом и синими губами — и всё равно хорош, как бывает только на картине. Мысль была дикая и глупая, но отогнать её не удавалось — эта странная, ничем не объяснимая красота слишком бросалась в глаза.
— Это сон Алисы, — хохотнул над ухом Валир. — А её взгляд тебе льстит. Притом очень сильно.
— Ах, вот оно что, — пробормотал я.
А другой я, красивый и мёртвый, начал подниматься. Капли крови, быстро-быстро сбегавшие с него, складывались в круги на снегу.
— Тебе когда-нибудь хотелось надавать по роже самому себе? — бодро осведомился Валир.
— Случалось, — признал я.
— Так не упусти возможность!
Мертвец, точно оценив шутку, весело оскалился, и вся красота враз закончилась, потому что зубы у него оказались как частый костяной гребень.
Из проулка на краю площади выскочила Алиса, видимо, заплутавшая в снах и городе. Увидала эту дрянь с моим обликом и, зажав рот ладонями, в ужасе отпрянула.
— Вот она обрадуется, проснувшись…
— Если не справишься, никто не проснётся, — утешил Валир. — Посмотри внимательнее: хвоста нет.
И правда — нет.
— Значит, мы нашли карво?
— Или он — нас.
Карво ухмыльнулся лицом на затылке и, резким движением выбросив длиннющую руку, поймал Алису за воротник платья. Вздёрнул над землёй, и девушка беспомощно повисла в воздухе, словно кукольная. Лисья тень испуганным клубочком свернулась на земле.
Рассуждать дальше стало невозможно. Клинок рассёк руку легче, чем туман — только клочья поплыли. Карво выронил Алису, и она осталась лежать неподвижно в переплетениях из теней и крови. Вторая длинная рука вытянулась к небу и ухватила луну. Провал пасти разделил голову надвое — боги, я теперь перестану спать, — сверкнули щучьи зубы, и стало темно.
Очередная, третья, конечность издевательски-лениво поползла ко мне, извиваясь по-змеиному.
— Что я должен делать? Как его убить, раз он бесхвостый?
Валир разглядывал тварь с непритворным любопытством, сосредоточенно хмурясь и потирая переносицу.
— Надо думать.
— А нельзя было подумать заранее?!
— У вас с приятелями всё равно так не принято.
Разводы крови на земле тускло засветились. Свет медленно приобретал яркость тревожного заката. Карво больше не походил на меня: рост уменьшился, волосы заблестели золотом. Без всякой надежды я отсёк голову.
— Ух ты, это ты такой злой на неё? — присвистнул Валир у меня за спиной.
Я не ответил. На месте отпавшей головы отросла новая, и, если сходство усилится, можно будет просто выбросить меч и ложиться в землю.
Сверкнуло лезвие алебарды, я едва успел уклониться. Да что ж такое-то!
Карво, видимо, наскучило глумиться. На теле, теперь совсем нечеловечьем, похожем на ком теста, начала нарастать железная кираса. На ней краснел знак Королевского древа. Плохо. Это очень плохо — Алисины страхи здесь уже ни при чём, ублюдок явно роется в моей памяти.
В наросте, заменявшем голову, с тихими щелчками открывались жёлтые козьи глаза: один, два, три... Восемь. И все таращились в разные стороны — незаметно не подойти. Длинные руки, снова бесчисленные, извивались и нападали, сверкая смертоносным железом, а я мог лишь уклоняться и бездарно рубить их, точно заросли упрямого ивняка.
Но долго так не протянуть — скоро устану.
— Помоги! — заорал я Валиру. — Придумай что-нибудь!
Никто не отозвался. Уворачиваясь, подныривая и отмахиваясь, я оглядел площадь: никого. Только я, неподвижная Алиса и здоровущая тварь, вобравшая в себя всё худшее, что сыскалось в моих мозгах.
Я не успел подобрать слов для Валира и для себя, ему поверившему, — удар под колено, яркая красная боль в затылке, и меня потащило вперёд, прямо в пасть, открывшуюся под кирасой.
Тело управилось без участия помутневшего разума, меч разрубил очередной отросток карво. Однако встать мне не позволили — на спину обрушился новый удар. В рот набилась горькая земля, на языке стало солоно от крови.
— Уйди! — голос проникал как сквозь толстое одеяло. — От... Ся!.. Полезно... бить!
Я приподнялся на локтях, откатился подальше и в мельтешении темноты и цветных пятен различил Валира. Он орал и размахивал руками на одной из крыш.
Я обрадовался: не бросил!
Громадная лапа оставила яму слева от меня. Полетели комья земли и осколки камней, лоб и щёку обожгло.
Я вскочил, в три неровных прыжка пересёк площадь и подхватил Алису.
—...авь! — орал Валир. —...тение!
«Оставь смятение»? Что за строки из «Панских трагедий»?
Я не пробежал и пяти шагов, когда в руках у меня стало пусто. Я оглянулся: Алиса так и лежала на земле. Сквозь белую босую ступню просвечивали камни, блестевшие от крови; через подол и рукава платья прорастала чёрная трава — или протягивались подвижные блестящие нити.
— Беги! — надрывался Валир. — ...ичего... будет!
Ни штирра не понятно! Но вроде бы «ей ничего не будет»... Жгучая боль прокатилась от плеча по спине, и только выучка Мастера Рамзо и Карлова настойчивость спасли меня от участи быть разорванным пополам. Я ещё соображал, что случилось, а ноги уже бежали под прикрытие стен. Громадное и многолапое с топотом неслось по пятам. Ничто не помешает ему уменьшиться и пробраться во дворы, но я получу хоть краткую передышку. Разумеется, если там дворы, а не пропасть...
— Кровь... тение...что ж! — кричал Валир.
Я втиснулся в проулок, съехал спиной по стене и вздрогнул от боли. Похоже, рана. Похоже, большая.
— Ты глухой? — рявкнул Валир, выныривая из темноты слева. Сюда не проникал алый свет с площади, но я всё равно ясно различал его возмущённое лицо. — Я ж тебе кричал: рубить бесполезно, уничтожь плетение!
— А я думал, что надо оставить смятение...
Стены, земля и небо перед глазами завели тошный хоровод.
— Треснулся, да? Своей и без того тупой башкой?
Я молчал. Сдохну ведь. Вот так, во сне. И даже не в своём.
— Приходи в себя, пожалуйста, — голос Валира изменился.
— Алиса...
— Карво не навредит ей в том смысле, от которого ты собрался её прятать. Да и бесполезно это, сам видел.
Я кивнул. Мозги больно ударились о стенки черепа.
— Послушай внимательно, — Валир присел передо мной. — Я посмотрел сверху: следы на площади — не грязь и не кровь, это руны плетения. Давай предположим, что за него держится карво. Если нарушить плетение, всё закончится.
Я потряс головой в попытке вернуть себе хоть какое-то подобие понимания. Слова «давай предположим» мне не нравились.
— Как я должен его нарушить?
— Для начала — буквально. Попробуй стереть линию.
— То есть ты не знаешь наверняка?
Валир развёл руками:
— Нет. И каждую нашу встречу начинаю с напоминания об этом.
Я прижался щекой к стене, покрытой льдом, но это не принесло желаемого облегчения — я не почувствовал холода.
— То есть мы будем просто уповать на удачу?
— Как и всегда. А что плохого?
Я посмотрел на него, мёртвого и запертого в кадаре. Не видит он ничего плохого в расчёте на одну только удачу... Ну, с другой стороны, не мне его упрекать.
— Это удача и немножко знаний, — убедительно прибавил Валир. — Если тебе хочется уроков магии, то твоя тяга к знаниям похвальна, однако время ты выбрал неудачное.
— Хорошо, допустим, — я снова медленно кивнул. — А как быть с самой тварью? Она вряд ли обрад...
В арке появился громадный глаз с замочной скважиной зрачка.
— Валир, ты что, прячешься?
Голос, мужской и довольно молодой, походил на прикосновение холодной липкой руки.
— Оно говорящее? — ужаснулся я, но Валир не ответил. Он стал совсем прозрачным, а взгляд утратил привычную снисходительную язвительность.
Глаз моргнул, по стенам зашуршало, а в следующий миг рогатая голова на длинной шее появилась над проулком, тщетно стараясь протиснуться между крышами. От неожиданности я чуть не завопил, но вместо этого выматерился и плотнее прижался к стене. В лопатку толкнулась боль, но я почти не обратил внимания — страшная башка наверху здорово бодрила.
— Ага, вот как... — тихо произнёс Валир, возвращая себе обычную невозмутимость. — Я такого не ожидал, и, скорее всего, это нехорошо, но я не так уж безразличен карво.
Будь мы знакомы чуть меньше, я решил бы, что слышу печаль в его голосе.
— Почему?
Валир пожал плечами:
— Может быть, ты недостаточно боишься?
Я удивлённо вскинул брови, следя за уродливой башкой, качавшейся между крышами. На снег сыпались куски черепицы, пепел и птичьи перья.
— Карво питается страхом, — пояснил Валир. — А ты, кажется, слишком отвлекаешься на борьбу.
— Я ещё и виноват?
— В глазах карво — определённо, — хмыкнул Валир. — Во всех восьми, или сколько их там?
— По-моему, уже с десяток... Хочешь сказать, тебе страшнее, чем мне?
— Мне нечем глушить чувства. Ты занят делом, а я могу только наблюдать и подбадривать.
— Надеюсь, в плетениях ты разбираешься лучше, чем в подбадривании.
Карво исчез, а я вдруг вспомнил детские рассуждения Эдаро: «Неприятно видеть паука, но перестать видеть паука может быть ещё неприятнее».
— Раз мой страх тоже годится, попробую отвлечь урода, — решился Валир. — Пока я его кормлю, ты разберись с плетением.
— Ты собрался бояться по собственному желанию?
— Я собрался кое-что наковырять из памяти. Получится довольно мерзко, тварине должно понравиться. А ты не рассиживайся, времени будет мало.
Он повернул голову, и холод его взгляда я почувствовал яснее, чем лёд.
— …А если ты уцелеешь и после станешь спрашивать меня об увиденном, так и знай: я найду, кому скормить твой болтливый язык.
И, не размениваясь на другие угрозы и объяснения, шагнул из-под арки.
Да штирр бы вас всех побрал... Я со стоном распрямился и поковылял туда же, опираясь рукой о стену. На жёлтом камне оставались красные отпечатки ладони.
Сдохну. Точно сдохну, и так мне, дураку, и надо.
Отсюда, с края площади, стало заметно, что пятна крови, тени, камни и грязь действительно складываются в узор, этакое страшноватое кружево. Однако если применить воображение, то в кружеве можно угадать руны: вон там «эдес», дальше «балль» и, вероятно, «лима»... Но, кажется, думать нужно не о них.
Валир стоял в середине площади, а рядом хищной поступью кружил высокий мужчина примерно тех же лет. Длинноногий и подбористый, темноволосый и остролицый, он походил на холёного борзого пса. Одежда на нём была непривычная, словно со старинных картин, а на щеках виднелась многодневная щетина, столь противоречившая его нарочито-благородной наружности. Меряя площадь широкими уверенными шагами, мужчина что-то негромко выговаривал Валиру, а тот следил за ним глазами, и только заострившиеся костяшки на кулаках могли выдать его чувства.
Алый узор на земле светился всё ярче, а я сообразил сразу две вещи: во-первых, я плоховато слышу — видать, сильно головой треснулся, — а во-вторых, теряю время.
Я подкрался к краю построения и качнул ногой ближайший камень. Камень поддался, из-под него показались нити: чёрные, синие, красные — все как будто живые.
Карво повёл плечами, но от Валира не отвлёкся. Теперь он принял облик женщины, и неведомый ветер влёк по воздуху огненные стяги великолепных волос и отзвуки повторяемых слов: «Послушай, милый... Милый... Любимый». И чего Валир упрекал меня за мои сны?
Я наддал камень ногой и мечом рассёк нити. Их концы вздрогнули и поднялись кверху, точно водоросли, а я увидел, что перед Валиром возвышается всадник, и ног у его коня никак не меньше восьми.
Всадник обратил ко мне белую костную маску с прорезями для глаз и серпом ухмылки.
— Быстрее! — гаркнул Валир.
Кровь, камни и тени исчезли — теперь я видел только нити: они опутывали всю площадь, прорастали из земли и свешивались с неба, сходясь в середине плетения — там, где лежала Алиса. Они шевелились вокруг меня и норовили ухватить за локти, но я рубил, рубил и рубил, жалея лишь об одном: зря я не прихватил с собой серп. Знал бы, что так будет, спросил бы у Барны. Очень бы сейчас пригодился...
Красное свечение то вспыхивало, то гасло. Всадник в костяной маске торопился ко мне, но площадь стала ему велика, а у коня отваливались ноги. Весь здешний мир кренился и трещал, но когда я прорубился через плетение и подхватил Алису на руки, то почувствовал её тёплую тяжесть.
А потом конь, всадник, небо и дома обрушились на нас, и я то ли умер, то ли проснулся.
Карл
От самой Тановы небо сыпало снегом вперемешку с дождём. Ветер нёс их во все стороны, полоскал над раскисшим трактом, лепил на затылок и швырял в лицо. Грива Вербы покрылась ледяной коркой, а ноги и бока потемнели от грязи. Я обвесился тепловыми и воздушными плетениями, но всё равно промок и замёрз до стука зубов.
Тракт, ещё седмицу назад заснеженный и проезжий, превратился в кашу из грязи и льда, и за весь день я встретил едва ли больше десятка людей — всадники и трое несчастных пешеходов. Солнце, скрытое за волчьей шкурой непроглядных туч, быстро катилось к западу, и ночь тащилась за лошадиным хвостом. Усталая Верба еле шла, но я не останавливался: надо успеть, обязательно надо успеть...
Сам не знал, куда хочу успевать: если всё верно, если я не ошибся, то спешить уже не к кому. Я приду и увижу пустую Рогатую таверну — так всегда бывает там, куда принесли карво. Уцелеть мог разве что Дракон; тварь, созданная во избежание смерти, побоялась бы его, одной ногой стоящего на Мосту. Но мог ведь и очнуться — себе на беду...
Мысль была до того страшная, что я не подпускал её близко. Рассматривал как умозрительное построение, не имеющее к нам никого отношения, одёргивал себя от молитв и крутил в мыслях единственное подходящее плетение — не найденное даже, а почти полностью выдуманное на основе прочитанного. Слабенький щит, который даст нам немного времени, чтобы...
Чтобы что? Ведь с этим нельзя ничего поделать.
...Сведения о карво отыскались ох как не сразу. Сперва пришлось продираться через дребедень, собранную в сонниках, советы по приворотам и гаданиям, через признаки десятка разных болезней — их описания не подходили под состояние Алисы во всём остальном, — и лишь на второй день в, как водится, самой дряхлой и рассыпающейся книге я обнаружил рассказ о лаярре, который, избегая смертной казни, превратил себя в карво.
Дальше библиотекари, чьих лиц я не запомнил, исправно приносили только нужные книги, но главная мысль каждой из них сводилась к тому, что игры в бессмертие заканчиваются плохо, и создавать карво нельзя ни в коем случае. Как от него избавиться, объяснялось мало, а примеры приводились однообразные — «умер», «помучился и умер», «умерли вообще все, но сперва помучились». В «Магии вне тел», книге в целом весьма неглупой, давался совет обратиться к сноходцам — мол, такой умелец вытравит карво изнутри. Я едва удержал себя от того, чтобы швырнуть книгу в стену.
К городскому магу я не пошёл: во-первых, расспросов не оберёшься, во-вторых, карво — предмет, очевидно далёкий от круга их забот. С таким надо идти сразу на Стальную площадь или ехать в церахскую Обитель. Но там, наверное, просто посоветуют подыскать нового тайле.
...Вирса показалась вместе с малиновой полоской на западе. Быстро темнело, но колокол ещё не возвещал о закрытии ворот, и, лишь приблизившись, я увидел причину: сомкнуть створки было невозможно — у самой въездной арки колебался воз с горой сена. Верхушку стыдливо прикрывала рогожа — можно подумать, эта тряпица спасёт от небесной сырости и дорожной грязи. Полозья еле тащились по глинистой слякоти, понурая лошадёнка притоптывала и выдыхала белые облачка пара, а хозяин — мужичонка чуть выше Алисы, — бестолково бегал вокруг. Приседал, хлопая себя по коленкам, и, роняя шапку, запрокидывал голову, сверяя высоту арки с высотой сена. Весь отряд стражи и пришлые ротозеи, позабыв про непогоду, азартно спорили, протиснется воз в целости или сено само отправится на благое дело устилания дороги.
Я бы поставил на второе. И если так, то до утра у ворот будет возня.
— В Рогатую таверну, — многозначительно сказал я самому молодому стражнику.
Парень обернулся, перехватил копьё в правую руку и смерил меня неторопливым взглядом. Намёк он, похоже, уловил, потому что ответил осторожно:
— Я оттуда только одного знаю.
— Рожа смазливая, даром что бородатый? — предположил я.
— Он самый.
— А давно видел?
Я произносил вопрос, а под ногами у меня раскрывалась пустота: вдруг он сейчас скажет, что…
— Да с утра, — сердито сплюнул стражник. — В пекарне клинья к Насье подбивал.
На горле словно разжались костлявые пальцы, которые, оказывается, стискивали его все эти дни. Никогда бы не подумал, что однажды обрадуюсь известию об Эдаровых шашнях...
— О, это он так, по привычке, — успокоил я. — Вам с Насьей опасаться нечего, ему всё важное колдовством поотрывало.
Парень потрясённо уставился на меня.
— Такая вот работа, — я развёл руками и кивнул на калитку: — Пропустишь?
До таверны я бежал, таща Вербу в поводу и не глядя по сторонам. Обогнул ограду и, заведя лошадь во двор, взлетел на кухонное крыльцо. Я не загадывал, что увижу — один штирр не был готов ни к чему.
Из-за двери выплеснулись тепло и свет. Верена, мывшая посуду, неторопливо обернулась от чана и приветливо улыбнулась, сразу показавшись мне очень красивой. В кухне всё было как четыре дня назад, когда я уезжал: посуда на печи, травяные пучки в потоках тёплого воздуха, незаконченное шитьё на лавке. Из-за двери, ведущей в зал, доносился приглушённый шум мгновенно узнаваемых голосов.
— А, по-моему, надо ехать, — заявила Алиса: сплошная настойчивость и никакого заикания.
— Да что ж тебе на месте не сидится? — зевнул Эдаро, и даже отсюда было слышно, до чего лениво это у него получилось.
— А если с ним беда стряслась?
— Сочувствую беде.
— Но ведь…
— Ждём ещё день, и тогда мы с Котом поедем. А вы с Драконом оставайтесь и сторожите друг друга.
— За такое — три клёна, деньги вперёд, — хохотнул Барна возле самой кухни и шагнул через порог с пустым подносом в руке. Увидев меня, расплылся в улыбке, подвески в бороде весело зазвенели.
— О, тебя там заждались.
— Да я слышу...
Барна глянул мне под ноги и громко позвал:
— Эльча! Принеси тряпку!
Я тоже посмотрел — лужа натекла знатная.
— Зачем? — откликнулась девочка из глубин дома.
— Надо!
Я представил лицо Эльчи, кое-как стряхнул грязный снег с сапог и поторопился протиснуться в зал, пока грозная мелочь не выяснила, зачем требуется тряпка, и кто тому виной.
Все рога были на месте, свечки на столе едва разгоняли мрак, и оттого казалось, что трое людей расположились в древесной кроне, среди густых безлистных ветвей. Алиса сидела криво, подобрав одну ногу под себя, а вторую свесив со скамьи; на затылке топорщился смешной хвостик-кисточка, собранный из отросших прядей. Дракона, всё ещё страшно худого и остролицего, любезно прислонили спиной к стене, а Эдаро с задумчивым видом разложил локти по столу, устроив подбородок на сплетённых руках. Общительная кошка Репка круглилась рядом с ним, не собираясь нападать. Над тремя кружками вился золотистый пар горячего напитка.
— Кому ты там соболезновать собрался? — укоризненно спросил я Эдаро. — Одна Алиса, смотрю, обо мне печётся.
Она удивилась и обрадовалась, и все эти чувства ясно отразились на лице — как и полагается. Заулыбалась, потянулась обнять, но Эдаро придержал её за воротник рубашки:
— Ты глянь, на нём грязи по плечи.
— Да, там всеми обожаемая весна, — буркнул я, аккуратно выворачиваясь из плаща. Дважды чихнул, и Репка мудро утекла со скамьи.
Дракон тоже улыбался — всему разом: мне, весне и, похоже, собственной возможности пользоваться лицом. Я осторожно опустился на лавку рядом с ним — испугался вдруг, что от неловкого движения всё рассыплется, и я увижу предназначенное: пустоту и смерть. Однако все трое одинаково придвинули ко мне свои кружки, и наваждение рассеялось; я взял Эдарову — не обирать же болезных? — и внутри оказалось горячее яблочное вино. Оно весело побежало по крови костровым теплом и жарко ударило в мою промёрзшую голову.
— Как ты? — спросил я Дракона.
— Лоб трещит от здешних потолков. Все балки собрал.
— Это боги намекают тебе, что нечего шарахаться, а надо лежать. Рёбра внутри?
— Твоими стараниями, — улыбка стала теплее и шире.
Интересно, Кот и Эдаро рассказали ему всё? Совсем всё?
Я перевёл взгляд на Алису. Тут вовсе можно было не спрашивать — все положенные цвета вернулись, она больше не походила на тень и снова была просто Алисой. Похвасталась неловко:
— Выспалась вот...
— И больше никто не появлялся? — я глянул на Эдаро.
Тот помотал головой. Понял направление моей мысли, но не попытался оправдаться: «Я его точно видел!» — слишком радовался, что обошлось. А я подумал даже не о том, что понапрасну таскался в Танову и без сна дышал книжной пылью, а о том, что все эти дни за мою спину цеплялся тяжёлый холодный ужас, и это им, а не дорогой и бессонницей, меня вымотало сильнее всего.
— И погань всякая не снится?
— Как ты уехал, так и перестала... — Эдаро принял нарочито сосредоточенный вид.
Я лениво пнул его под столом и полюбопытствовал:
— А почему в потёмках сидим?
— Светляки вычерпались, — ровно сообщил Дракон, и что-то в его голосе мне очень не понравилось.
— А Кот чего? Или провинились?
Они с Эдаро переглянулись поверх Алисиной кисточки, а потом оба посмотрели на меня.
Так. Ясно.
— Кот спит, — сказал Эдаро, а Алиса принялась увлечённо рассматривать содержимое своей кружки.
— Мы… я… со мной… наверное, не поспишь. Вот.
И явно не в том смысле, в котором Коту хотелось бы не спать… Но у Алисы выяснять всё равно нечего, и при Алисе — тоже.
— Барна, мы тебе задолжали? — спросил я подошедшего хозяина.
Он отмахнулся полотенцем:
— Я ещё полгода буду сочинять о вас всякие враки, по вечерам тут будет не протолкнуться.
— То есть от оплаты откажешься?
— Нет, конечно.
Я звякнул о стол чужим кошелём, Барна взвесил его в ладони, задумчиво хмыкнув.
— Намерены задержаться до лета?
— Не бойся, Дракон теперь за седмицу наест, ещё и не хватит, — заверил я. — Бери, на платье Верене, ты ж ей обещал.
— Ну, платье-то — это первым делом…
— Откуда деньги? — удивился Эдаро.
— Заработал, — честно сказал я.
— Каким образом?
— Уроками хороших манер.
Ни слова лжи, но никто мне не поверил. Пришлось рассказывать:
— В Танове меня пытались ограбить. Совсем мальчишки — им бы втихомолку воровать, а они зачем-то решили попробовать силой. Не разглядели в темноте, что ли? Один убежал, а второй нет. Кстати, на Эдаро был похож… Судя по тому, что у него обнаружились деньги, видать, незадолго до меня ребята преуспели с кем-то ещё. Я объяснил парню, что воровать плохо, а поскольку бесплатные уроки запоминаются хуже, взял небольшую плату.
Барна расхохотался, Алиса недоверчиво фыркнула, а Эдаро вздохнул:
— Надо было и второго догнать.
— Ужин? — предложил Барна.
Я вытянул шею, заглядывая в приоткрытую дверь кухни — там Эльча, свирепо сдувая волосы со лба, вытирала пол.
— Сперва отмоюсь и переоденусь. А то, чувствую, получу тряпкой…
— Ну что ты, ты ведь гость! — возмутился Барна.
— Просто заставит намыть всю таверну?
— Да.
— Я до сих пор не понимаю эти шутки, — подал голос Дракон.
— Выздоровеешь — поймёшь, — посулил Барна и ушёл.
— Куда дел Вербу? — спросил Эдаро.
— Тебя дожидается. Я пообещал ей, что позаботишься.
Он не возмутился и не возразил — золото стал, а не тайле. Легко поднялся со скамьи и потянул за собой Алису:
— Идём, поможешь.
— Но я…
— Всё-всё, ты здоровенькая, пора приносить пользу.
Алиса для вида повздыхала, но затем побежала вперёд Эдаро — только бы чем-то заняться. Я проводил её взгядом: вроде бы всё стало как всегда, да как-то не так…
— С этим ничего не поделать, — ответил на мои мысли Дракон.
— Как было уже не будет?
— Нет. Такое не проходит бесследно.
Я вздохнул, и он прибавил:
— Но это явно лучше, чем ещё вчера. А потом привыкнем.
Какое-то время я посидел молча, оттаивая и согреваясь. Затем сказал:
— Это второй раз.
— Это бессчётный раз, — виновато улыбнулся Дракон.
— Такой — второй. Пообещай мне, что третьего не случится.
Он прислонился затылком к стене и прикрыл глаза:
— Запросто. Осяду в какой-нибудь таверне и ни в какие драки соваться не буду. Как думаешь, Барна возьмёт управляющим?
— А ты хотел бы? — спросил я, словно поговорить было больше не о чем. — Держать таверну?
Младший пожал плечами: почему нет.
— А я вот их возненавидел, — признался я. — Барна хороший человек, аккуратный хозяин и приятный собеседник, но таверны набили мне оскомину. Как началось с даргойского «Гнезда», так и не заканчивается. Из одной в другую, и конца-края нет.
— Вообще-то, уж четыре года так, — справедливо заметил Дракон.
— Но надоело мне только теперь, — я отпил из его кружки. — Впрочем, сейчас я рад: когда на дворе снег и дождь, любое жильё становится привлекательнее.
— Так ты, наверное, просто избаловался? — весело предположил Дракон. — Вот как вернёмся ночевать в леса и поля, так сразу начнёшь мечтать о постоялых дворах...
У нас имелись куда более насущные поводы для беседы, но трепаться ни о чём было безмерно приятно. Дракон это понимал и не мешал мне — дождался, пока основательно выдохну и успокоюсь, и лишь потом произнёс:
— Я сказал это Алисе и скажу тебе: вы оба поступили правильно, не в чем себя упрекать.
Ага, то есть всё знает. Совсем всё.
— Она поэтому... починилась? — осторожно уточнил я. — Потому что ты с ней поговорил?
Дракон качнул головой:
— Я так много на себя не беру. — Поболтал вино в кружке и значительно прибавил: — Кот пустой.
— На что потратился?
— Не отчитывался. Он почти не просыпается, а если разбудить, так матерится. С утра швырнул в Эдаро кувшин, и больше мы не лезли, потому что в другой раз можно и не увернуться, а лечить будет некому.
Я молчал, ожидая продолжения.
— По-моему, ему очень больно, — уклончиво предположил Дракон.
В ответ на такое можно было только надуть щёки и протянуть неопределённо:
— Ну... Тут уж ни ты, ни я ему не помощники. В некотором смысле, сам дурак. Хотя такое вообще не выбирают, наверное.
Дракон вдоволь насладился моим глупым видом и уточнил:
— В прямом смысле. Он такой был, когда подцепил лихорадку, помнишь? Совсем не умеет болеть.
— Конечно, до тебя ему далеко, — я допил вино и поднялся из-за стола. — Пойдёшь?
— Не, лучше тут посижу. Не знаю, сколько у него там кувшинов.
...В комнате Кота, тёмной и холодной, хрустели под ногами глиняные черепки. Я повесил светляк в воздухе и сел в изножье кровати, а Кот лишь тогда проснулся. Ну, как проснулся — со стоном всплыл из сна, медленно и тяжело, словно карабкался из болота. Узнал меня, улыбнулся и постарался принять более собранный вид.
— А я уж думал, как тебя искать, — он сел, неловко опираясь на локти. — Все библиотеки перерыл?
— Все до единой. Выяснил много всякого, но, кажется, всё не то... А чего у тебя огонь не горит?
Кот пожал плечами и покривился от этого движения, но попытался не подать вида. Зевнул лениво:
— Слишком долго спал.
— Потому что весь на что-то потратился?
— А, нажаловались уже?
— Первым делом. И про кувшин тоже.
Кот молчал с окостеневшей усмешкой, похоже, окончательно решая, в чём сознаваться, а что будет лучше оставить при себе. Я посмотрел, как криво он сидит — на рёбрах явно что-то впечатляюще плохое, — и сказал:
— Раздевайся.
— Что, вот так сразу?
Я несильно ткнул его в бок, и он не сумел уклониться. Тихо зарычал и неловкими деревянными движениями принялся стягивать рубашку.
Спина у него оказалась такая, что оставалось только присвистнуть: будто чернила пролились — сплошные пятна и разводы кровоподтёков; какие-то совсем свежие, а другие — давностью дня в три-четыре. У подобного состояния вряд ли могли быть разумные оправдания, но я всё же спросил:
— Ты откуда-то упал? Притом раз пять...
— Наверное, с дуба, — вздохнул Кот, и это был виноватый вздох.
— С какого? — не понял я.
— Сейчас объясню, и ты сразу разорёшься, что я с дуба рухнул.
И он объяснил. А я даже не разорался, потому что у меня не осталось ни голоса, ни слов. Голос пропал от злости, а самые матерные слова всё равно ничего не выражали.
— Не мог бы ты совместить размышления с колдовством? — смиренно попросил Кот, не обманываясь моим безмолвием. — А то, если честно, мне довольно паршиво.
— Слушай, ты хоть осознаёшь, в какую...
— Осознаю, — спокойно кивнул он, и это была правда. — Но я не мог поступить иначе.
И это тоже была правда.
Я удивлённо молчал, и Кот тихонько толкнул меня локтем:
— Так что? Или, раз дурак, то лечить не будешь?
— Такое не лечится, — буркнул я.
Пока плетения разгоняли сгустки крови, Кот хрустел зубами, ткнувшись лицом в подушку, а я думал о лечении — да, одни ушибы, без переломов, но зато какие! — и обо всём остальном. Искал несоответствия с тем, что сумел выяснить в Танове, но ничего не обнаружил: описания совпадают, и весь ход событий ничему не противоречит. Следом припомнил совет отыскать того, кто способен посещать сны — что ж, зря я посчитал эту мысль глупой.
— Значит, Эдаро не напутал спьяну? — нарушил тишину я.
— Эдаро ещё и здорово повезло, — глухо откликнулся Кот. — Алиса тогда вовремя проснулась. А потом карво отвлекался на нас с Валиром.
Я посомневался, но всё-таки спросил:
— А появление карво не может быть связано с... самим Валиром?
Кот ответил не сразу. Сел, потянулся опасливо, ожидая боль — не дождался, и чуть распрямился.
— Валир в первую же ночь предупредил, что я не смогу ничего проверить и должен буду полагаться лишь на его слова. И, в целом, так и вышло. Он не обманул — по крайней мере, на сегодня.
Я глянул на него — вид хуже, чем у мертвеца, — и подумал, что последствия могут нас только ожидать.
— Нет, я не проклят, — усмехнулся Кот, правильно истолковав мой взгляд. — Просто очень устал. Не спать даже во сне — это чересчур.
— И всё равно меня тревожит вопрос оплаты.
Он пожал плечами:
— Говорит, раз кадар, то не может не вступаться за хозяина.
Звучало правдиво, но я сомневался. Прочитанного в Танове хватало, чтобы понять: карво — это страшно, почти непоправимо, и мне не верилось, что мы выпутались вот так, без потерь.
— Поначалу это меня тоже беспокоило, — признал Кот.
— Первые часа два?
— Приблизительно. Потом попривык.
Кот разглядывал синяки на руках, я встал и развёл огонь в камине. Благое домашнее тепло коснулось лица и ладоней, разошлось широким полукругом по комнате, и внутри у меня что-то успокоилось и улеглось.
— Что ж, выходит, я всё пропустил?
— Ты не помешал, — поправил Кот.
— Не рассказал бы мне, да?
Он качнул головой и опередил мой ответ:
— «Ну и дурак». Знаю.
Я хмыкнул и спросил:
— А какой он? Тот, кто назвался Валиром?
— Через слово вызывает желание ударить по морде.
Я припомнил свои впечатления и кивнул:
— О, тогда это действительно он.
— И пятно седое, — Кот провёл ладонью по голове.
— У тебя, кстати, тоже.
Он мало что не подпрыгнул и зарычал:
— Да отвяжитесь вы! Отец рано поседел, вот и я такой же.
А ещё твой отец умер молодым, и мне не хотелось бы, чтобы ты и в этом походил на него.
— Я был последним, кто не наступил на эту мозоль, да? — сочувственно предположил я.
— Почти.
Я глубокомысленно хмыкнул: Алиса-то уж точно ему такого не скажет, а если и скажет, так жалеючи, и тут не знаешь, что и хуже...
Сухие поленья весело трещали в камине, я смотрел на них и прикидывал, насколько рискованно вести разговор дальше. По всему выходило, что со злым Котом можно нарваться на серьёзную ссору, но ведь повод для беспокойства-то у нас общий.
— Значит, Алиса убила мага, — осторожно начал я, садясь на соседнюю кровать.
От этих слов Кот выпрямился, отчего мне захотелось начать оправдываться: мол, ничего лишнего в виду не имею.
— Двоих, — уточнил он.
Я удивлённо вскинул голову, и он пояснил:
— Второго зашибло отражённым плетением зачерпывания. Так сказал Валир.
— То есть...
— Ну да. Лаярре попытался провернуть то же, что...
Сделал я.
— ...что и мы. Но плетение отразилось от Алисы, и он умер.
Я откинулся на отставленные руки и какое-то время просто таращился в пустоту, свыкаясь с этой новостью. Всеми силами пытался найти в себе удивление, но отчего-то не преуспел. Кот меня не торопил, и по нему совсем нельзя было понять, как он к этому относится. А, впрочем, как он может относиться? Да и не он один, если уж на то пошло…
— То есть девчонка ростом с пони ухлопала двоих лаярре, которых упустили две четвёрки Охотников? — подытожил я.
Кот покосился чуть удивлённо:
— Я думал, ты начнёшь рассуждать о том, как это вышло, почему, с чем связано...
— А смысл?
— Никакого.
— Но ты ведь расспросил нашего нового друга?
— Он сказал, что впервые такое видит. Но это действительно не опасно для Алисы, и нас скорее зашибёт отражением, нежели мы сможем ей навредить.
— Он знает или предполагает?
— Предполагает. Но, как по мне, его предположения весят больше, чем знания всей Гильдии, а то и Ордена.
— Ну, с его-то опытом...
Дальше, наверное, говорить не следовало, но я спросил:
— Алисе ты ничего не рассказал, да?
Кот прикинулся, что не понял вопроса:
— О магах?
— О карво.
Он раздражённо дёрнул уголком губ:
— Если Алиса что и запомнила, то спишет всё на сон.
— А того, на что я сейчас потратил половину своего квельта, она не видела?
— Я ушёл раньше, чем она проснулась.
— Уходить раньше надо в других случаях. А не в этом.
Вот за такое точно можно было схлопотать кувшином, но в дверь тихонько поскреблись — нам обоим вмиг стало очевидно, кто. Кот вздрогнул, а мне захотелось провалиться сквозь пол: очутился бы сразу за столом и спокойно ел свой ужин...
— Мне как раз пора, — сказал я, открывая дверь.
— Мы ещё не закончили, — громко возразил Кот.
Алиса от его голоса сделалась вся малиновая.
— Да я... Там… знаете... Н-ну ладно.
Вид у неё был жалобный. Тряхнула взлохмаченной головой, попятилась в свою комнату и спряталась там. Нет, всё-таки перемена в ней меньше, чем мне показалось поначалу: лерем была, лерем осталась.
Я прислонился спиной к двери и укоризненно посмотрел на Кота. Он сидел, уперевшись локтями в колени и непривычно сгорбившись. Весь его вид советовал мне проваливать отсюда как можно скорее.
Я оглядел комнату, не нашёл второго кувшина и ступил на тончайший лёд:
— Ты сейчас скажешь, что я лезу не в своё дело, но, по-моему, когда девушка приходит вечером в спальню, то всё очевиднее некуда.
Кот понаблюдал за огнём в камине и равнодушно пожал плечами:
— Или девушка путает свои чувства с благодарностью и долгом.
— От долга и благодарности не мычат и не краснеют.
Кот запрокинул голову и полоснул меня мрачным взглядом:
— А ты уверен? Это же Алиса, ну. Мы оба знаем, что она может прийти по какой угодно причине. Ты, кстати, зря не спросил — возможно, у неё там ненароком открылся проход на Изнанку. Или сразу в Топи.
Мне хотелось возразить ему и заодно сообщить, что он — самый непроходимый тупица и упрямец из всех мною встреченных, но... Но это ведь Алиса, да.
Кот улёгся и примирительно-тихо сказал в потолок:
— Я до смерти устал. И у меня нет сил разбираться — с чем бы она ни пришла.
И всё ж лукавил: даже сквозь эту свою усталость до сих пор сердился — то ли на Алису, то ли на себя. Мне, впрочем, в любом случае следовало уйти, оставив его в покое.
— То есть я могу пойти и лечь спать?
Кот кивнул.
— И больше беспокоиться не о чем?
Он помотал головой.
— Слушай. Ты там точно ни с кем душой не торговал?
— По-моему, мне уже нечем.
— Это ты с мозгами путаешь.
Теперь он ответил матерно, и я чуть успокоился — это было почти как всегда. Кот натянул одеяло на голову и отвернулся от света, а я вспомнил, что так и не поужинал.
— Глянь, что там, ладно? — донеслось из-под одеяла, когда я почти перешагнул порог.
— А если Изнанка, побежишь меня спасать?
— Они тебя сами выпнут. Ещё и приплатят.
…Алиса вынырнула из-за двери, стоило мне постучать. По лицу ясно читалось, что Кот оказался прав, притом безо всяких преувеличений.
— Тут... вот...
Она отступила в сторону и растерянно развела руками, и я опять не нашёлся со словами: на одеяле умилительным клубочком свернулась серая крыса небывалой величины — такой и собака поостереглась бы. Подрагивала во сне драным ухом, слабо шевелила длинными усами и явно не собиралась в страхе убегать от людей.
В коридоре послышался лёгкий Эльчин топоток, стукнула одна дверь, вторая… Алиса, запрокинув голову, вопросительно смотрела на меня.
— Ты можешь перебраться в другую комнату, — предложил я. — Причём не собирая вещей..
Теперь она посмотрела укоризненно. Я смотрел на крысу оценивающе: такая может и не согласиться на позорное изгнание.
Дверь, распахнутая Эльчей, породила сквозняк.
— Панове, вы, случаем…
Алиса зажмурилась, я с содроганием представил величину пятна, которое сейчас останется от крысы.
Девчонка с воплем ринулась к кровати. Я испугался, что это зрелище снова заставит ходячее несчастье заикаться, а свирепая Эльча подхватила крысу на руки, и та охотно полезла на плечо, ловя равновесие голым хвостом.
Мы с Алисой оторопело переглянулись.
— Дурная ты скотинка... — ворковала Эльча, отряхивая серую шерсть. — А если б съели?
— Да уж скорее наоборот, — пробормотал я.
— Это Смородина, — пояснила девочка, смущённо почёсывая крысу. — Она живёт со мной, чтоб Репка не зарилась. Только вот сбежала зачем-то... Напугалась поди, да?
Алиса помотала головой, но вопрос, кажется, предназначался Смородине.
Эльча виновато улыбнулась и, вся вежливая и тихая, бочком вытекла в дверь.
— Вы не тревожьтесь, больше хлопот не доставит, — сказала она из коридора. — Спасибо. Извините.
Ну надо же — «спасибо», «извините»… И всё это из-за крысы.
Алиса потопталась с ноги на ногу, переживая явление Смородины, а потом вдруг начала:
— А Кот…
И замолкла, потому что не вполне понимала вопрос. Я лишь отдалённо чувствовал ответ:
— Ему нужно отдохнуть.
— От меня? — в Алисином голосе прозвучало уныние.
Я подумал, что у Эльчи и Кота есть кое-что общее: одной выдали крысу, другому — Алису, и едва ли хоть кому-то позволили выбирать свою странность. Всё-таки недаром говорят, что Верен-Энна — самая насмешливая из богов.
— От себя, — сказал я. — Идём, надо живописать Смородину Эдаро, он очень обрадуется.
Алиса
Барна, чью чудную звонкую бороду я на днях увидала как будто впервые, открыл Рогатую таверну для вирсенцев, и Верена с Эльчей теперь ежевечерне сбивались с ног. Девочек я тоже по-настоящему узнала только сейчас, спустя седмицу житья в таверне: стремительная и резкая, словно быстрая птица, Эльча и плавная мягкая Верена с удивительнойй речной красотой. В работе они, однако, обе были сноровисты и расторопны и непостижимым образом успевали накормить и напоить всех, кто переступал порог зала.
А таких насчитывалось немало. С утра до ночи кто-то сидел за столами, ходил, разговаривал, пел, а то и танцевал. На нас, конечно, смотрели с любопытством, но Охотники посидели внизу вечер-другой и сразу стали для местных чем-то очень привычным, на что можно не обращать внимания. Ну подумаешь, Охотники, эка невидаль...
Дракон упрямо спускался к завтраку, обеду и ужину и порывался гулять по двору, хотя ему это запрещали. Он много рисовал — таверну, хозяев, посетителей, кошку Репку и даже меня, и получалось всякий раз по-новому, но неизменно хорошо. Я ничего не смыслила в рисовании и красоте, но мне было очевидно, что любой художник с удовольствием взял бы его в ученики: явно одарён богами тот, кто может изобразить целую кошку одной плавной линией.
Но художника не случилось. Случилась Гильдия.
Эдаро, удостоверившись, что Дракон справляется самостоятельно, зачастил на рынок — порой по несколько раз за день. Приносил булочки, плюшки, пирожки, калачи и крендели — всё мягкое, сладкое и вкусное, но я отчего-то не могла радоваться как следует.
— Эдаро, ну почему булки? — вздохнул Дракон, разламывая очередную. — Почему не вино или хотя б колбасы?
— Это ты просто не бывал в здешней винной лавке и не видал громилу-колбасника, — хмыкнул Карл, и я только тогда догадалась, почему Эдаро под различными предлогами отказывался брать меня с собой в город.
В город мне хотелось. Мне хотелось уже лишь бы куда — только бы выйти под солнце, в холодный влажный воздух и идти далеко-далеко, пока не ноги не устанут.
В многолюдье зала я почти не спускалась. Не то чтобы пряталась, а просто: всякий вечер мне было слишком душно, слишком шумно, слишком ещё что-нибудь. Я обреталась наверху, слоняясь по комнатам, заполненном тёплыми солнечными пятнами и золотыми пылинками, и ни в одной не задерживалась надолго. Слушала, как стучит капель за окном и урчат голуби на крыше и не знала, как управиться с половодьем чувств, нахлынувших почти так же внезапно, как я увидела таверну и её хозяев. Я не понимала, как это случилось — просто однажды утром границы серого приглушённого мира раздвинулись, я словно вылезла из колодца и увидала новое место и новых людей, а внутри, в голове и в груди, появилось много такого, чему я и названия-то подобрать не могла.
Тогда же — вдруг! — выяснилось, что остриженные несколько лун назад волосы изрядно отросли, и пришлось просить у девочек ленточку, чтобы собирать непокорные пряди, лезшие в глаза. Только вот с волосами я худо-бедно управилась, а ленточки для чувств и мыслей раздобыть было негде.
Тяжкие сумрачные сны, так пугавшие меня, исчезли и постепенно выветрились из памяти, однако ночи всё равно не приносили сна — я подолгу вертелась на бугристом тюфяке и сбившихся простынях, ложилась то на живот, то на спину, сворачивалась калачиком, натянув одеяло на голову, и порой не могла заснуть до предутреннего колокола.
— Где кадар? — наконец спросила я у Эдаро.
Он отвёл меня к себе в комнату и открыл сундук. Там под штопаными синими рубашками, на самом дне, лежал нож — такой же, как всегда, даже без липких бурых пятен, которые, как мне казалось, должны были намертво отпечататься на моих руках. Но — именно что «казалось».
— Ты отмыл? Спасибо.
Взять кадар я не решалась.
Эдаро прислонился плечом к стене, задумчиво поправил мою ленточку — от этого хвостик окончательно развалился, — и сказал:
— Как по мне, всё правильно. Он тебе нужен. А если начнёшь сомневаться, просто представь пустоту на месте Дракона. Ну, или не Дракона...
Я унесла нож в комнату, положила на кровать и долго-долго молчала даже у себя внутри. Казалось, что слов для такого попросту не придумано.
«Любую неловкую беседу обычно начинают с обсуждения погоды, — посоветовал Валир. — Расскажи, что там снаружи?»
«Там почти весна. Прости, пожалуйста. За то, что бросила одного».
«О, я не в обиде. Очень мило проводил время в сундуке. Познакомился с пятью мышами. Назвал в вашу честь. Вчера, правда, „Алису” съела здешняя кошка».
«Я испугалась».
«Мышь, наверное, тоже».
«…хотя не следовало».
Разговаривай я с обычным человеком, сказала бы, что он перестал усмехаться, но у Валира серьёзным сделалось не лицо, а молчание. На башне зазвонили полдень, и только с последним ударом колокола он снова заговорил:
«Я думаю, что мир стоит лишь до тех пор, пока люди боятся убивать друг друга. Едва это изменится, я и медяка ломаного за его судьбу не дам».
Теперь пришла моя очередь молчать, и Валир продолжил:
«... А ещё думаю, что напади я первым, решись убить — и можно было бы избежать большой беды. Но я не решился, и стал проклят и мёртв. Мертвы вообще все, кем я дорожил, и это случилось с ними гораздо раньше, чем могло бы, окажись я чуть смелее».
В голосе прозвучало настоящее, не насмешливое сожаление.
«Но ты же мог и ошибаться… — я попыталась утешить его. — Тогда-то тебе откуда было знать?»
«Да, это меня и напугало. Но у тебя нет поводов бояться, что ты ошиблась».
Я вздохнула, и Валир бодрым голосом предложил:
«Ну хочешь, для успокоения твоей совести порассказываю о лаярре? Я много знаю. Правда, не ручаюсь, что потом заснёшь…»
Я припомнила истории Дракона и Эдаро и мотнула головой.
«Нет, спасибо, я и без того сплю не очень хорошо».
Валир как будто насторожился:
«А что так?»
«Не знаю», — соврала я и постаралась оборвать все свои мысли — а то вдруг поймёт? Совсем всё, а не только про лаярре... Усилие оказалось напрасным: Валир действительно понял и примолк, но его молчание звучало отчётливо насмешливо.
…От примирения с Валиром мне стало легче, но не настолько, чтобы перестать ворочаться по ночам. Я открывала ставни и смотрела на весеннюю луну, размытую толстым стеклом. Размышляла о всяком, и, чем больше размышляла, тем сложнее «всякое» становилось. Сердилась на саму себя, отворачивалась от окна в комнату и хотела разрыдаться, потому что всё в ней напоминало о Коте: здесь он спал, там сидел, под куполом из этого одеяла колдовал светляков; в пыли на подоконнике остался отпечаток половинки ладони, а мне казалось, будто ладонь отпечаталась у меня внутри...
Я не могла не заметить, что все мои чудовища исчезли вместе с ним. Но когда я спросила Дракона, он удивлённо пожал плечами: «Каким образом?». Тогда я подошла к Карлу, но Старший даже головы не повернул: «Не выдумывай». Спросить же самого Кота я отчего-то не решалась.
Самое дурацкое заключалось в том, что он по-прежнему жил в соседей комнате, но как-то умудрялся мне не встречаться. А когда всё-таки встретился, улыбнулся с ровным дружелюбием:
— Как ты?
«Хочу к тебе. Мне без тебя не спится, мне без тебя не естся, мне без тебя всё не то и не так».
— Хорошо, — сказала я.
А больше ничего не сказала. И уже через два шага мечтала влезть в ближайшую печку и сгореть вместе с дровами.
Кот поднялся на четыре ступеньки, обернулся, и я почувствовала, как все слова провалились вглубь меня.
— А что Валир? — спросил он.
— Утверждает, что с мышами было спокойнее, — прошелестела я.
Кот кивнул и продолжил путь, а я снова подумала про печку.
Мне хотелось бы просто прийти и устроиться под тяжёлой тёплой рукой, ничего не говоря, потому что говорить было невозможно — я не умела, я не понимала. Могла рассказать истории о тех, которые спасали единственно нужных из-за смертного края, и сама пошла бы за любой край, но только без объяснений… Как я вообще могла что-то объяснить Коту, если не умела уговориться с собой?
У меня был Йорик и его увесистые романы. В романах отважные герои мчались вызволять прекрасных дев из злодейских замков, а затем торжественно и красиво вели спасённых вокруг чаши — может, даже впервые их видя. А что там за чашей, в романах не писали; об этом вообще нигде не писали и толком не говорили, и не сомневалась я только в одном: всё романное — сущая глупость. А Йорик, кажется, в неё верил. Он вздыхал, глядя на меня в Инар, а я прятала глаза и руки, потому что знала наверняка — с Йориком меня ни один костёр не пропустит. И слава богам.
Ещё была Ютка, спешно выходившая за Брема, пока круглившийся живот не слишком топорщил платье. Она, должно быть, что-то смыслила в любви — мне хотелось верить в это, — но её слова для меня как будто не годились. Ютка утверждала, что Его — того, которого всякий праздник выпрашивают у богов, — узнаешь мгновенно, с самой первой встречи, с одного взгляда. И у них с Бремом действительно всё сладилось и спелось так быстро, словно всегда знакомы были.
В нашу первую встречу Кот пытался меня убить, а я затем дня три не могла толком вспомнить, как он выглядит.
Да только ведь и Ютка сперва испугалась, чуть беды не наделала. Утаила свой живот от Брема, стала просить у меня харн… А, оказалось, надо было сразу сказать. Брем обрадовался, узнав — хоть и за миг до того, как Таро ударил его в челюсть. Потом лежал на спине и смеялся, а Таро не понимал, чего он смеётся...
Надо было сразу сказать. Всего-то.
Я как-то спрашивала Фарию — женщину, что вышла замуж за чужака-иноземца и прожила с ним больше двадцати лет. Она много не рассуждала: «Мир становится правильным», и это чувство было мне понятно — но при Коте. Теперь же, когда я больше не могла просто прийти и сесть рядом, вся правильность летела в громадный разлом внутри меня, и вот это было самым колючим и непостижимым, этого я никак не могла уразуметь.
Со мной случались потери, страшные и неподъёмные, и не требовалось спрашивать себя, отчего на месте Алесарда и Анджея образовалась пустота: они всегда были, и вдруг их не стало. Но эта пустота затянулась, обросла новой тонкой кожей, трогать которую с каждым днём становилось всё менее больно. Связанное же с Котом никак не измерялось этими рассуждениями — я ощущала пустоту, когда я не могла сидеть рядом, и некое прибавление, если могла; он был источником безмятежного покоя, сладкой тревоги, тепла, холода — всего того, что попросту не могло соседствовать. Однако соседствовало, и оттого я бессонно таращилась на луну. Вспоминала, что когда-то давно спрашивала и Алесарда с Юргеном. Лет мне было мало, вопрос происходил из книг, и поводов тревожно хмуриться у них не нашлось. Юрген открыл рот для ответа, но Алесард толкнул его в бок.
«Дорастёшь — узнаешь», — сказал он мне.
«Но лучше не надо», — пробормотал Юрген.
Я доросла. И всякую ночь думала, что Юрген был прав.
...В один из вечеров, окончательно запутавшись, я предположила, что никто на всём свете не понимает, как правильно, и решилась подступиться к Валиру — быть может он, живший и умерший, успел разобраться.
«Слушай…»
«А можно мне обратно в сундук?»
«Ты ведь даже не знаешь, о чём я хочу спросить».
«Об этом знают все, включая, по-моему, здешнюю кошку».
Я промямлила невнятно-ругательное, ощутила, как пылают уши и щёки и, испугавшись, что он прибавит что-нибудь ещё, выскочила в коридор. Пробежала несколько шагов, покачалась с пятки на носок — раз, два, три — и поскреблась дверь крайней комнаты. Тут же пришла в ужас от своего порыва, но за дверью стояла тишина.
Я заглянула внутрь и увидела только безопасную пустоту: угольки в камине и вечерние тени по углам. Внутри затеплилось тихонькое, неловкое облегчение: ну и ладно, ну и хорошо, такая, значит, судьба…
В углу стояла гитара. Скорее всего, она стояла там уже давно, но, как и многое другое, по-настоящему попалась мне на глаза лишь сейчас. По чехлу видать — дорогущая; я понимала, что её купили для меня, но трогать отчего-то было боязно — вдруг мне теперь нельзя касаться музыки?
— Ты чего застыла?
Я обернулась к Карлу, повела плечами, не умея объяснить толком. На миг мне подумалось, что он прекрасно понял, чего я тут топчусь — уши-то у меня, наверное, заранее стали красные, — но вида милосердно не подал.
— Твоя, конечно, — сказал он и сунул гитару мне в руки. — Держи.
Она была легче той, разбитой, и отозвалась на прикосновение едва уловимым звоном: я его как будто не ушами услышала, а пальцами. Внутри меня тоже запели струны, я села на кровать, бережно-бережно расстегнула застёжки на чехле и положила гитару на колени. Боги, умопомрачительная... Светло-серая древесина была гладкой и нежной, в сравнении с ней собственные ладони показались мне шершавыми, но белые струны улеглись под пальцы безупречно удобно — тут и привыкать не потребуется, — и зазвенели легко и серебристо.
Карл сел рядом.
— Надеялся хоть немного тебя порадовать.
Я улыбнулась, испугалась, что вышло чересчур дурашливо, и попыталась придать своему лицу сколько-то подобающее выражение.
— Так я радуюсь. Правда, честно. Спасибо.
Карл рассеянно качнул головой:
— Не совсем так, как я ожидал… Но с тобой и не бывает как ожидаешь.
Мне оставалось только вздохнуть: все так говорят.
— Не в укор, — поспешно уточнил он. — Это мне давно следовало привыкнуть, лей-ремен.
Я хмыкнула. Поправила браслет на запястье, чтоб не мешал — цвет у него снова был обычный, без всяких разводов и пятен, — и пробежалась пальцами по белым колкам над струнами. Хотела подкрутить как надо, но вдруг словно споткнулась: не могла сообразить, как это. Как надо?
Карл чуть отклонился назад и повернул голову ко мне.
— Послушай...
Я отпустила колки и уставилась на тончайший перламутровый узор, стлавшийся по краю гитарного корпуса — точно мороз прикоснулся к оконному стеклу. Поводила по нему пальцем и попробовала собрать подходящие слова хотя бы для этого разговора:
— Да я всё понимаю. Просто... Мне уже каждый сказал: «Туда ему и дорога», и это правда. Но я не хочу больше. Снова.
— Я бы дорого дал за возможность пообещать тебе, что снова и не придётся. Но с обещаниями у меня в последнее время не ладится, — вздохнул Карл. — Поэтому так: я сделаю всё возможное, чтобы не пришлось.
Я кивнула. Мне хватало поводов для сомнений, но Карл среди них больше не числился; о нём я знала достоверно: не обманет и не подведёт, и мы всегда поймём друг друга правильно.
Все мои сомнения были сосредоточены вокруг другого человека — или меня самой? — и от этого струны, дорогие, хорошие, правильные, звучали совсем не так. Прекрасная гитара не слушалась неуверенных рук, и ничего у меня не получалось.
Я прижала струны ладонью и уставилась на пол. Ну, этого не хватало...
— Скоро вернётся, — сказал Карл. — В город ушёл.
Струны предательски тренькнули.
— К булочнице какой-нибудь, да?
Вопрос вырвался сам собой, и я на миг зажмурилась от стыда, но в голосе Карла не прозвучало и подобия насмешки.
— Не думаю. Булочницы для него — слишком просто. С ними всё всегда как ожидаешь... — И легонько дёрнул меня за хвостик на затылке: — Ну, споёшь или как?
Я благодарно улыбнулась за перевод разговора и поспешно заиграла. Сразу же сбилась, а потом снова и опять — руки будто не знали, что им делать. И я не знала.
Струны задрожали вместе со мной, я растерянно подняла взгляд на Карла.
— Я ведь не могла разучиться?
— Исключено, — отрезал он. Послушал моё сопение, взглянул искоса и спросил: — О чём ты обычно думаешь, когда играешь?
Играть было всё равно что плавать в озере во время дождя. Миновала жара, отгремела гроза, и теперь вода тепла, как парное молоко, сверху льётся такой же тёплый дождь, и нет ничего, кроме уютной невесомости, а мир за искристой пеленой незнаком и сказочен, и тревожиться не о чем, нечего загадывать — можно только плыть...
— Ни о чём, — сказала я. — Совсем.
— Вот именно, — кивнул Карл.
Ладно. Я посмотрела за окно — там закат заливал золотом стены соседних домов и блестел на дальней башне. Это, кажется, был первый закат, который я по-настоящему видела за почти две седмицы, и от этого вдруг вспомнился Юрген: необъяснимо не любя закаты, он всегда ценил мгновение, когда наступала ночь.
Чемерица да иссоп
Выстилают нитки троп,
Не догонишь не найдёшь,
Только сердце бросит в дрожь —
Эта песня не была красивее и затейливее прочих, но всегда мне нравилась, потому что обладала запахом: дядиного табака, печного дыма, мокрого дерева и травы — так пахло дома, когда начиналась весна.
Мой секрет не так-то прост,
Мой пушистый рыжий хвост
Заметает все следы,
Чтобы не было беды.
Тихо скрипнули половицы — Дракон ещё не мог ходить так же беззвучно, как обычно. Он медленно, опираясь на Эдарово плечо, сел на кровать, и мне показалось, что тёплая летняя вода колышется у самых моих ног — осталось сделать всего несколько шагов.
Я приду к тебе сама,
Как родится вновь луна,
Постучусь к тебе я в дверь —
То ли дева, то ли зверь…**
Песня о девице-лисе бежала, как ручей по камням, как огонёк рыжего хвоста среди папоротников, и я свыкалась и успокаивалась — и почти плыла.
Когда я допела, Охотники переглянулись.
— Хорошая, — сказал Эдаро как будто осторожно.
Я улыбнулась:
— Одна из первых, которым научилась. Юрген научил.
И они опять переглянулись, а я поняла, что песни ко мне вернулись, и следующая, о северной весне, потекла, как дымы над крышами Даргоя, как влажные туманы среди ольх, увесившихся серёжками, а затем Даргой и ольхи развеялись, и плавное течение музыки теперь напоминало мне Эдаров голос, если он говорил с красивой девушкой, и движение Драконовой руки над листом бумаги...
Когда пришёл Кот я, конечно, сбилась, но все сделали вид, будто не заметили. Он ничего не сказал о том, что мы заняли его комнату — устроился на полу у камина, аккуратно и беззвучно сложил поленья, и по ним затанцевал золотой огонёк.
На меня он не смотрел. Но вроде бы слушал.
…После очередной песни Дракон спросил напрямик:
— О гитарах сочинили сказки?
— Ну, есть одна... — я запнулась. — Легенда.
Дракон сложил руки на животе, всем своим видом показывая, что готов слушать.
— Но она сомнительная, — предупредила я.
— Мы привыкли.
И это было до того хорошее, уютное «как обычно», что я на немножко позабыла все слова, наслаждаясь этим чувством.
— Эдаро, по-моему, без еды легенда не состоится, — негромко заметил Карл.
— Вы всё съели, — буркнул Эдаро. — А на новое денег нет.
— А ты ходи в пекарню ещё чаще.
— Да не надо ничего, я просто вспоминала, — пробормотала я. Припомнила, что Дракон сказал о слове «просто», уловила мелькнувшую усмешку и поторопилась начать: — То ли на юге, то ли на востоке, в Черхате или Тамиргане, а, может быть, сразу в Сирракосе, но всяко не в Юканиме, жила девушка, прекраснее которой не сыскалось бы во всей округе. Звали её Гаэтарэ и пела она тоже лучше всех — красивые песни обычно называют соловьиными, а в тех краях так и говорили: «Поёт, как Гаэтарэ». И были влюблены в неё множество мужчина и юношей, а среди них — немой пастух Эрмин. Гаэтарэ отвечала ему взаимностью, и они встречались под старым ясенем каждую третью ночь, однако красавица никак не соглашалась назваться его женой перед людьми и богами. Впрочем, она и не отказывала, но всякий раз что-то мешало их счастью: то у её отца завелись большие долги, то мать разболелась, то сперва требовалось выдать замуж старших сестёр. И Эрмин брал долги отца возлюбленной на себя и тяжело работал, находил лекаря для матери и женихов — для сестёр. И когда показалось, что все препятствия наконец устранены, на младшую сестру Гаэтарэ пал страшный жребий: её предназначили в жертву чудовищу — такой завёлся порядок в тех краях ещё при прадедах Гаэтарэ и Эрмина.
— А что за чудовище было? — деловито уточнил Эдаро.
— Шенар, поди? — предположил Карл.
— Мне рассказывали о драконе, — ответила я, и все заулыбались. — Не самый крупный, Поднебесных зубьев из такого не получилось бы, но достаточно большой, чтобы откупаться от него девушками.
— Что значит «Поднебесных зубьев не получилось бы»? — удивился Дракон.
— Тамирганцы утверждают, что они — хребет дракона, — пояснила я. — Собственно, на их картах они так и зовутся...
— Вообще-то...
— Не перебивай, — отмахнулся Карл. — Иначе мы не узнаем, что там с этим болваном.
— Он не болван. Просто очень любил Гаэтарэ, — вступилась я за Эрмина.
— К сожалению, обычно это взаимосвязано, — вздохнул Карл, и спина у Кота как будто сделалась прямее. — Ну, сестрицу красотки собрались скормить чудищу, и парень, наверное, согласился занять её место?
— Парни туда не годились… Поэтому Эрмин обманом завлёк на жертвенник подругу детства, девушку, любившую его всю жизнь. Чудовище забрало её, а сестру Гаэтарэ Эрмин привёл домой.
— И там его убили? — понадеялся Эдаро.
— Там ему пообещали, что теперь-то Гаэтарэ выйдет за него. Оставалось только раздобыть денег на свадьбу, но Эрмин и подумать об этом не успел: на следующий день Гаэтарэ пела на лугу, и её похитил другой дракон — с ним никаких договоров не было.
— Что это за край драконов и дураков?!
— Такая вот история.
— Ну ладно. И парень, конечно, потащился её вызволять?
Я кивнула:
— Через самые высокие горы, холодные реки и глухие леса. Он шёл, шёл и шёл, и мог умереть раз пятнадцать, не меньше, но преданность Гаэтарэ вела его вперёд. И так он подошёл к самой высокой горе, в сердце которой дракон прятал красавицу. И у подножия той горы Эрмин встретил ещё троих: плотника, ткача и поэта. И все они явились спасать Гаэтарэ.
— Не сходится, — возразил Эдаро.
— Что? Почему?
— Ты сказала, что Эрмин встречался с ней каждую третью ночь. Один, выходит, лишний.
— Значит, кто-то любил издали, — хмыкнул Карл.
— По всем признакам это должен быть немой пастух, но история о нём.
— Ставлю на поэта, — усмехнулся Дракон.
— Да чего вы злые такие? — буркнула я. — Но да, поэта Гаэтарэ никогда не привечала — он был... не очень красивый.
— Да и денег у него, наверное, не водилось...
Я сердито сдула прядь волос со лба, и все трое покладисто замолкли.
— Сообща они обхитрили чудовище и спасли Гаэтарэ, а затем предложили ей выбрать, за кого же она выйдет. Гаэтарэ попросила время подумать, пока длится путь домой, а, вернувшись, вышла за короля.
Карл уважительно выпятил нижнюю губу.
— …Плотник разъярился и проклял Гаэтарэ, ткач пообещал убить её, поэт — себя, и только пастух остался тих и смирен.
— Естественно, он же немой, — пробормотал Карл, и я пихнула его локтем в бок.
— …Жестом Эрмин показал, что прощает Гаэтарэ и попросил на память прядь её волос. Но когда наступил свадебный пир, Эрмин явился туда и принёс невиданный музыкальный инструмент: был он лёгок и звучен, очертаниями походил на девичье тело, а струны, свитые из волос, блестели при свечах. И когда Эрмин коснулся их, то инструмент запел-заговорил и рассказал обо всём, что связывало Гаэтарэ и Эрмина — о ночах под ясенем, о бесконечных условиях и просьбах, о подмене драконовой жертвы. Истории ткача и плотника тоже поведали струны, а поэт сказал сам за себя, сложив стихи.
— Мне аж приятно стало, — поделился Эдаро.
— Всем четверым отрубили головы, — закончила я. — Потому что они какие-то проходимцы, а Гаэтарэ — королевская жена. Инструмент же сберёг менестрель, бывший на пиру; нарёк его именем Гаэтарэ и понёс по свету сложенную пастухом и поэтом балладу. Вот с тех пор и считается, что гитары поют о любви только правду.
Я замолчала, а Карл, Дракон и Эдаро вздохнули как будто одинаково устало.
— Это история о чём угодно, но не о любви, — сказал Дракон.
— А, по-моему, очень поучительно, — язвительно улыбнулся Карл. — Но даже я признаю, что вышло довольно однобоко.
— Твои сказки обычно не такие! — возмутился Эдаро.
А Кот ничего не сказал.
— Это не то чтобы сказка и уж вовсе не моя, — объяснила я. — Это история Мальвига Рави, того самого менестреля. Считается, что он сочинил первую в мире балладу — ну, или взял произведение этих несчастных.
— Это тот, который трёх жён убил? — уточнил Эдаро. — Я бы его россказням не доверял...
Речь зашла о балладах Рави, затем — о самой длинной песне, и Эдаро спел «Поучение юным», по пути выбросив предосудительную треть, но я сделала вид, будто не заметила — по всеобщему мнению, мне вообще не полагалось такое знать. Сама я вспомнила «Хронику последней башни», сложенную во время осады Тановы, и Карл начал рассказывать о тановских магах-оружейниках… Разговор ветвился, музыка чередовалась с историями, струны сами ложились под пальцы, и я всё-таки плыла: через тепло и невесомость, не видя другого берега и совсем не беспокоясь о нём. Не боялась, не стыдилась, не сожалела. Думала, что, повернись время вспять, я изменила бы только одно — постаралась убить лаярре прежде, чем он ранит Дракона. И если потребуется — если снова придётся выбирать, — я поступлю так же.
…Мы сидели, пока над Вирсой не раскатился ночной колокол. Затем Эдаро поднялся, деловито отряхивая рубашку от невидимых соринок.
— Ну, мне пора.
— На рынок? — сощурился Карл. — Булки-то к утру будут?
— Я бы не рассчитывал. Поэтому предпочту поесть сейчас, — сказал Дракон, осторожно приподнимаясь на локте и протягивая Карлу руку. — Поможешь?
— Поесть? С удовольствием.
Я не знала, кто из них понимает больше: Эдаро, Карл или Дракон. В любом случае, оставили нас с Котом они весьма правдоподобно.
Мы долго молчали. Кот всё так же сидел спиной ко мне, глядя на огонь.
— Я вот думаю…
На этом все слова куда-то подевались, и я пожалела, что нельзя потрясти себя за шиворот, чтобы вытряхнуть хоть какие-то. Пристроила гитару на кровать — струны предательски дрожали вместе с руками, — и осторожно приблизилась к Коту. Встала за спиной и спрятала ладони в подмышки, потому что больше всего на свете мне хотелось его потрогать. Чувство походило на голод и поселилось во мне недавно — ну, или я заметила его недавно, — но так и этак не понимала, как с ним обходиться.
— Мне кажется… Ты что-то сделал, да? Для того, чтобы я перестала видеть… мага.
Кот, не оборачиваясь, спокойно пожал плечами:
— Просто посидел рядом, пока это требовалось.
А мне и сейчас требуется! И всегда будет требоваться — прямо как воздух.
Это были хорошие слова, но вслух они так и не произнеслись. Я переминалась с ноги на ногу, и комната перед глазами немножко раскачивалась.
— Ты мне ничего не должна, не думай об этом, — с мягкой убедительностью произнёс Кот, и ему следовало верить.
Я считала вдохи, собирала мысли и, кажется, стучала зубами. Сообразила, что вдобавок к этому пыхчу, как ёж, и придержала дыхание.
Кот выждал ещё немного, а потом попросил:
— Иди спать, ладно?
Голос напрочь утратил мягкость. От его звучания хотелось прижать уши к голове, но для этого они были устроены неправильно.
Я не шевельнулась.
— Уходи. Пожалуйста.
Я шла через ночную враждебную Тамгу. Смотрела в глаза Темноте. И, в конце концов, убила человека. Однако следующая короткая фраза далась мне труднее, чем всё это, вместе взятое:
— Бы…с тобой… вот.
Ну, почти далась.
Кот, не глядя на меня, качнул головой:
— Не понял.
Мне казалось, что с пылающих щёк облезает кожа, но я молчала — слова попросту встали поперёк горла. И это вот-вот станет моей самой большой, непоправимой и безнадёжной ошибкой.
Я притопнула на саму себя и повторила:
— Я хочу остаться с тобой.
Кот вздохнул, и вздох был как вечность: долгий, медленный и бесконечно усталый.
— Сейчас или… — И потянулась тишина, в которой так грохотало моё сердце, что я едва расслышала продолжение: — Или вообще?
— Вообще, — пискнула я и села рядом с ним, спиной к огню.
Лицо у Кота сделалось такое, словно с ним заговорила Репка. Я испугалась этого выражения, и голос против воли зазвучал жалобно:
— Я не понимаю, кто это всё так устроил? Тебя ведь раньше не было, никогда не было, а теперь без тебя никак! Как такое вообще возможно?
Кот растерянно моргнул:
— Ты меня в чём-то обвиняешь?
— Я по тебе скучаю. Хотя вот же он ты. А всё равно скучаю.
Зажмурилась до красных вспышек, и слова посыпались, как альварские монеты — нипочём не соберёшь, утекают сквозь пальцы.
— Ты мне нужен. Ужасно нужен. С тобой всё правильно или одолимо, а если бы и нет, то и штирр с ним — столько всего сразу оказалось неважно. И я теперь точно знаю, из-за чего в сказках ходят на край света и побеждают чудовищ. И куда угодно пойду — лишь бы с тобой ничего не случилось. Никаких чудовищ не побоюсь, смогу молчать семь лет, носить медные башмаки, шить рубашки из пуха и что там ещё делают... что угодно. Смерти не испугаюсь, и весь мир дотла спалить тоже решусь, потому что без тебя он мне без надобности.
Слова закончились вместе с воздухом.
Стало тихо, и я, не умея вынести этой тишины, открыла глаза.
Кот смотрел на меня, улыбался.
— О рубашках ты, конечно, соврала. Ты же шить не умеешь.
— Умею, — возразила я.
И всё-таки разревелась.
А Кот притянул меня к себе и щекотно прошептал на ухо:
— У прочих людей, Алиса, всё это укладывается в три слова.
И сказал, каких.
Глава 42. Пеньковая дорога
Пеньковая дорога
Константин
Утро было уже не раннее, с розоватым восходным светом, медленно заполнявшим стеклянный проём окна. Нежный и несмелый, свет едва касался комнаты; его не хватало на отражения и блики, и это значило, что Алиса, осязаемая, но всё ещё сказочная, лучится сама по себе — точно вылепленная из прозрачного мёда и выглаженного морем янтаря.
У людей такого не бывает. Впрочем, я и без того со всей ясностью видел, что она не из людей: всё в ней было не так и всё — прекраснее, чем можно представить. Здесь чуть тоньше, там чуть круглее, и ни одной грубой линии — словно божественный ваятель, очарованный собственным творением, поправил природное в угоду безупречному. Если бы застал такую девушку за купанием в лесной речке, десятой дорогой бы... Нет, кого я обманываю? Непременно залез бы к ней в воду и пропал. Вот как теперь.
Под островатым бугорком седьмого позвонка начиналась тонкая золотистая полоска, сбегавшая по ложбинке позвоночника до яблочных половинок ягодиц, — будто кисточкой мазнули. Отчаянно, до покалывания в пальцах хотелось её потрогать — налипнет позолота или нет? Мысль была глупая, но соблазнительная, и я надеялся, что право потрогать не исчезнет, когда Алиса проснётся.
Эта мысль казалась ещё глупее. Вот ведь — спит. Я теперь знаю её кожу на ощупь и на вкус, видел родинку под левой грудью и розовые брусничины сосков, пропускал между пальцами прохладные пряди медовых волос, и на всю жизнь, сколько бы её мне ни осталось, запомнил ощущение шёлковых бёдер под ладонью.
Но всё это не помешает Алисе открыть глаза и заявить, будто вчера вечером она имела в виду совсем другое. С неё же станется. Даже теперь.
Я поразглядывал её ещё немного — нет, нестерпимо, — и перевёл взгляд на потолок. Трижды пересчитал все доски и балки, сам себя поуговаривал, решил, что нужно сократить число благовидных предлогов для Алисиного побега, и, собрав одежду с пола и спинки кровати, отправился за завтраком. А потом разберёмся.
Внизу Верена скоблила столы, в кухне Эльча складывала посуду, а через приоткрытую дверь проникали холодок и оживлённые голоса: Барна обсуждал с соседом завернувший в Вирсу балаган. Я понадеялся, что речь не о нас, и, подхалимски пожелав Эльче доброго утра, подобрался к печи. Отлично, сырники; к ним хорошо бы найти сметану или варенье и, желательно, миску, а то бы и две...
— Садись, — буркнула Эльча. — Сейчас принесу, а то ещё уронишь.
Продолжая улыбаться, я медленно потащил сковороду с печи.
— Мне наверх надо.
— Ты, никак, шляхтич, чтоб в постели есть? — Эльча упёрла руки в бока очень гневным и очень взрослым движением. — Или опять у вас кто-то при смерти?!
— Первое, — покладисто кивнул я. — Шляхтич.
Эльча по-своему истолковала мой блаженный вид и обиженно поджала губы, решив, что я над ней смеюсь. Пришлось искать доказательство, но перстня за воротом рубашки не оказалось — нынче ночью он здорово мешал.
— Поверь на слово, — убедительно сказал я. — И не отвлекайся на меня, управлюсь.
— Куда ты всё поволок-то? Эдаро ещё не завтракал!
— А, вот почему что-то осталось...
Я покорно стряхнул в большую посудину половину сырников. Взял поднос, по пути подхватил миску с вареньем и глиняный чайник — надеюсь, там заварено не какое-нибудь Драконово лекарство, — плавно развернулся, обогнул печной угол и... Столкнулся с Эдаро, вошедшим со стороны зала.
Выглядел он как человек, проведший ночь вне стен Рогатой таверны и безмерно этим довольный. Довольство, впрочем, не убавило ему наблюдательности. Улыбка исчезла с лица, уступив место непривычной убийственной серьёзности.
Ещё вчера я уподобился бы Валиру и пошутил о кошках, но теперь обстоятельства изменились.
— Доброе утро.
Прозвучало как вопрос. Эдаро, не отвечая, посмотрел куда-то мне под ноги, поднял взгляд обратно, изучил содержимое подноса и наконец согласился:
— Возможно.
От холодка в его голоса мне вспомнилось всё сказанное тем вечером, когда они с Алисой вернулись из орсага. Зря я тогда, конечно. Можно было и промолчать...
— Пойду, пожалуй? — я осторожно протиснулся в дверь.
— Иди.
Это было очень весомое «иди». Если пойду и что-нибудь сделаю не так, то ногами больше никогда не воспользуюсь.
К моему возвращению Алиса успела проснуться. Сидела, завернувшись в одеяло, и золотые глаза занимали половину лица. Я с некоторым беспокойством осознал, что не понимаю их выражения. Прокрутил в голове все вероятные исходы, решил проверить самый смертельный и собрал слова на вопрос о сожалении, однако Алиса меня опередила:
— Я думала, будет хуже.
Сырники не разлетелись по полу лишь потому, что некая часть меня всё-таки умела принимать удары. Вторая часть шершавым голосом переспросила:
— Что?
— Ну... То есть…
Алиса залилась земляничным румянцем, зажмурилась и упряталась в одеяло.
— Девочки друг другу всякое рассказывали... — глухо донеслось до меня. — Я слышала... я ожидала...
Ах, вот оно что. Славный город Даргой: вольные нравы, болтливые подружки. Свет за окном сразу сделался ярче.
— Нет уж, подожди, — я спешно приткнул поднос на стул и поднял край одеяла. — Давай-ка выяснять.
...На ощупь золотая полоска на спине ничем не отличалась, и позолота не липла ни к пальцам, ни к губам. О сырниках мы вспомнили только после полудня.
Время утратило течение и смысл. Закаты смешивались с рассветами, за пределами комнаты шла другая жизнь, а мне казалось, что я очутился в вечном лете и лежу теперь на песчаном острове посреди тёплой янтарной реки.
Порой сквозь тепло накатывал страх: вдруг это очередной прекрасный сон? Проснусь — и развеется бесследно. Но я засыпал, просыпался, затем засыпал снова, и Алиса всякий раз была рядом, а я думал, что Тамга, пожалуй, солгала: показала лишь отголосок этого слепого, щемящего чувства, бледное его подобие. Может, оно и к лучшему — тогда, давным-давно, я испугался бы.
Любопытство в Алисе быстро пересилило застенчивость, и мне стало незачем опасаться недоразумений. Простиралось это любопытство безмерно далеко, но больше всего крутилось вокруг моего тела, в котором, помимо наиболее явного отличия, Алису изумляло почти всё: «А вот зачем мужчинам кадык? А ты его чувствуешь?» или — «Рёбер у нас с тобой поровну? Смотри, у меня как будто меньше...» Я знал, что должно быть столько же, но у неё на всякий случай пересчитывал. Алиса фыркала и смеялась от щекотки, и наши изыскания всякий раз заканчивались одинаково. Мне нравилось.
Плечо, правда, она мне прокусила почти до крови. Я и заметил-то не сразу, но сама Алиса огорчилась. Я отмахнулся:
— Во всём мире не сыщется мужчина, которого это опечалит.
— Да что я как нежить какая-то...
Я скосил глаза на лиловый след и утешил:
— Ну что ты, отпечаток-то человечий. Но шею, конечно, лучше не подставлять.
Алиса шутке не улыбнулась. Вздохнула и по-кошачьи уложила подбородок мне на грудь, но вдруг приподнялась на локте, озарённая какой-то догадкой:
— Подожди-ка...
Во всём мире не сыщется мужчина, который не насторожится от этих слов.
— М?
— Когда в Яруле крайса... Ты что, думал, будто это я?
— Ничего я не думал, — я осторожно потянул её обратно. — Я этого очень хотел, а в таких случаях не думают вовсе.
Алиса удивлённо округлила рот:
— Это ж когда ты...
— Когда меня угораздило влюбиться? Не устаю гадать. Наверное, когда ты пыталась меня пристрелить — такое не оставляет равнодушным. Кстати, давно хочу спросить: я всё ещё противно целуюсь?
Она подняла на меня задумчивый золотой взгляд.
— Непонятно.
Выждала ровно столько, чтобы мне расхотелось улыбаться, и уточнила:
— Надо проверять.
И мы проверяли.
Я любовался её светом в утренних лучах, вечерних отблесках и лунном молоке и остро жалел, что не умею рисовать. Заучивал созвездия родинок и россыпи веснушек, выглаживал завитки волос на висках и на лбу и никак не мог привыкнуть, что всё это теперь моё.
Потягиваясь в постели, Алиса смешным, совсем не женственным, но сразу полюбившимся мне движением растопыривала пальцы на ногах. Одеваясь, ленилась вывернуть рубашку как полагается и подолгу пыталась попасть в перепутанные рукава. Я тянулся помочь, и одевание частенько откладывалось, а потом уж я сам расправлял вещи как надо.
По вечерам она играла на гитаре и пела — мне. Улыбалась тоже мне и смотрела на меня. Плела сказки, выверяя беспокойными пальцами все углы моего тела и выводя невидимые узоры на моей спине, и мне хотелось поступить по-сказочному — как хищная лиса унести за дальние леса, и чтобы никого, кроме нас двоих. Но вслух я, конечно, подобного не произносил — от таких признаний кто угодно испугается.
Обо всём остальном мы разговаривали запросто и много, словно за дни, когда разговоры не складывались. И хотя я быстро догадался, что Алиса не была напрочь, по-детски, невинна — слава богам! — но источники её знаний озадачили бы кого угодно.
— Я вот сейчас поняла, что означал «зверь с двумя спинами» в «Доме под ивами».
Я чуть не захлебнулся водой, которую пил.
— Что? — смутилась Алиса. — Это поэма такая.
— Да знаю я… Откуда ты знаешь, вот в чём вопрос.
Она повела медовыми плечами: что, мол, удивительного?
— Я ещё и «Оду на разоблачение возлюбленной» читала.
— Которую написал Реван Длинное Перо?
— Ну да.
— И которая была запрещена аж в Гильдии?
— Прямо-таки запрещена? — поразилась Алиса.
— Да. Что, разумеется, не мешало ей быть в ходу... Но я понимаю, откуда она взялась в месте, где воспитывается три сотни мальчиков. Тебе-то в руки она как попала?
— Кто-то из семейства Гантов купил книгу, совсем не разбираясь в поэтических сравнениях, и она преспокойно стояла на полке.
— А тебе её Йорик притащил, да? — ревниво спросил я.
— Сама взяла. Йорик, кстати, всерьёз думал, что «разоблачение» — это про раскрытие обмана, а не про снятие одежды.
— А ты что теперь думаешь?
Алиса потянулась ко мне, ткнулась носом в шею и глубоко вздохнула, словно вбирая запах.
— Реван о многом умолчал.
И только знак Гильдии она разглядывала молча, без вопросов. Ну а сам я не спрашивал про Инар.
Тайле старательно не попадались нам на глаза, даже если мы выбирались в зал. Из-за Алисы, конечно — вздумай я провернуть подобное с какой другой девушкой, в первое же утро стал бы зрителем такого балагана, от которого только самая терпеливая не ушла бы, хлопнув дверью.
Но долго это, разумеется, не продлилось.
В один из вечеров, когда сумерки были уютно-лиловы, Алиса отправилась мыться, а я вознамерился помочь ей с этим непростым занятием. Чтобы не изумлять Эльчу с Вереной и ради приличия выждал немного и пошёл следом.
В полумраке под рогами шумели Барновы гости, и кто-то пел, но даже из этого почти рыночного гомона слух вынул знакомые голоса. Встречаться с их обладателями я не собирался — чуял, что отведённое нам время уже вышло.
— Не проходи мимо! — весело позвал Карл, когда я огибал их стол через самое многолюдье.
— У меня дела.
— Хватит с тебя дел. Иди сюда.
Я замедлил шаг и вздохнул. Следует быть честным: я и без того получил немало. Сколько прошло дней? Пять, семь?
— Мы соскучились, — заявил Дракон, когда я приблизился.
— По мне?
Карл приподнялся на скамье и перегнулся через стол, разглядывая что-то у меня под ногами.
— По Алисе, — Дракон последовал его примеру. — Но теперь к ней и подступиться-то страшно — накинешься и сожрёшь не жуя.
— Похвальная наблюдательность. А куда все смотрят?
— Проверяем, касаются твои ноги пола или нет. А то кажется, что ходишь по воздуху.
И скалились, довольные. Один Эдаро широко не улыбался.
— Мы хотели сказать, что раньше было лучше, — начал Дракон.
— Кому как.
— Не поспоришь, — признал Карл. — Но ещё я хотел сказать вот что: если Алиса принесёт котят до того, как ты найдёшь, где жить и чем зарабатывать, я тебе голову оторву. Хоть такие вещи и происходят не по вине головы.
— Оставишь дитя сиротой?
— Лучше сиротство, чем отец-идиот.
Я посмотрел на Эдаро. Он ни слова не произнёс, но весь его вид сообщал, что за глупости утратой головы не отделаюсь — сперва придётся помучиться. Я дёрнул подбородком: доходчиво, уразумел.
Перевёл взгляд на Дракона, тот безмятежно улыбнулся:
— Всё понимаю, ни за что не осуждаю.
— Ну, хоть кто-то.
— Но если что…
— Разумеется, — смиренно отозвался я.
Вспомнил, как однажды, сидя на дереве и вслушиваясь в перекличку злых голосов по округе, сердито выговаривал Эдаро: «Нужно быть зверски тупым, чтобы связываться с девушкой, у которой три старших брата». Поразительно, до чего же я был прав…
— Ладно, мы тут не поугрожать собрались, — Карл допил содержимое кружки, заглянул в кувшин.
— Да ну?
Он кивнул на скамью рядом с собой, и я, конечно, сел. Окинул стол быстрым взглядом: недоеденный мясной пирог, два кувшина то ли вина, то ли пива и стопки карт, за которыми никто не следит — значит, уже надоело играть. Такие вечера всегда были просты и хороши, но, видно, «соскучились» — совсем не шутка.
— Я понимаю, правда, — Карл перестал ухмыляться.
Я вздохнул:
— Руны, да?
— Рад, что ты ещё о чём-то помнишь.
— Когда?
— Сего... — посмотрел на меня и сжалился: — Завтра. А там и ехать пора. Нельзя больше тянуть, весна на дворе.
Я и сам знал, что нельзя. Но всё-таки спросил:
— А как же Дракон?
— Из седла не вывалюсь, — Младший развёл руками, словно извиняясь. — В драках на меня рассчитывать пока не надо, но и на спине нести не придётся.
Ну да. Ведь, наверное, Карл все эти дни его лечил, пока я там… берёг квельт. Стало почти стыдно, Дракон услышал и заулыбался насмешливо. Карл тоже догадался и похлопал меня по плечу:
— Сплети страдальцу новый амулет, и мы в расчёте.
— Ой, не скоро я его дождусь, — покачал головой Дракон.
— Приложу все усилия, — пообещал я.
— Ага, знаем мы, на что уходят твои усилия, — буркнул Эдаро.
Я лениво пнул его под столом.
— Слушайте, а вот в Танове вы совали мне красную краску...
— Даже не думай! — отрезал Карл.
Я поднял брови, и он примирительно вскинул раскрытые ладони:
— Не сумею внятно объяснить в Гильдии, почему у половины четвёрки перевязаны руки. Об Эдаро-то можно наплести, будто он подцепил кожную заразу…
— Эй!
— Но если рассказывать это о двоих, то история получится ещё хуже, — закончил Дракон.
Я невольно ухмыльнулся.
— Так, может, этим и прикроемся перед Гильдией? Хотим, мол, проводить товарища к прокажённым, поскорбеть как полагается, вот и вынуждены оставить обожаемую службу…
— При зелёной проказе больные воняют, — заметил Карл.
— Тем лучше! Никому из Наставников не захочется призывать Эдаро, да и нас постараются спровадить поскорее.
— В таком случае нам придётся отказаться от мытья уже сейчас, и ты первым пострадаешь, потому что снова будешь спать со мной.
— Ох, сколько историй про вас получится, — пробормотал проходивший мимо Барна. — Кладезь, а не постояльцы.
— Если разрешишь не платить за ужин, сочиняй что угодно, — откликнулся Карл.
— Я подумаю.
Барна ушёл утихомиривать какой-то спор — там слышался голос Эльчи, — а Карл подцепил с блюда последний кусок пирога и подытожил:
— Словом, вот как смоются чёрные руны, так и делайте что хотите. — Глянул на меня и на Эдаро и уточнил: — На что договоритесь.
— И на что Алису уговоришь, — чуть слышно прибавил Дракон из-за края кружки.
Мне оставалось только вздохнуть.
Алиса
Никто не говорил мне, что от счастья может быть больно. Было оно яркое и острое — в руках не удержишь. Тянуло, жгло и искрилось внутри, под солнечным сплетением, и больше всего походило на праздник Велия, когда качели взлетают выше крыш и городской стены, выше леса и выше неба, и стоять на них жутко и сладко одновременно.
Я смотрела на Кота — на эти его безупречные руки, в которых ничего не было чересчур или недостаточно, на речные извивы вен на предплечьях и глубокую выемку между ключицами — и самой себе не верила. Не то чтобы я прежде не видала мужчин без одежды — летом на озёрном берегу полно купальщиков, — но смотреть на них мне совсем не хотелось. От Кота я бы век глаз не отводила.
В лекарских книгах писали, будто кости у женщин и мужчин устроены одинаково, и мышцы к ним привязаны почти одни и те же, но уложить это в голове толком не удавалось — в Коте, определённо, всего набиралось больше, чем во мне, и не нашлось бы ничего мягкого: сплошные углы и перекрестья. Вдобавок его поразительное тело вдруг оказалось немножко моим, и я могла потрогать белую полоску шрама, пересекавшего бровь, обежать пальцами прямой нос, проскользить губами по коротким волосам на виске: вниз гладкие, как стекло, а вверх — чуть колючие, точно звериная шерсть. От этого ощущения по ладоням разбегались щекотные тёплые мурашки, но прекраснее всего казался запах — лучший на свете, от него хотелось спать и танцевать, плакать и петь, от него наворачивались слёзы и стискивались зубы. Чувство, которое он во мне будил, было немножко звериным — очень хотелось укусить. Я, конечно, такого себе не позволяла, но порой — когда каждый выдох Кота становился моим вдохом и было совсем не как в поэмах, — выдержка меня покидала.
Утра, солнечные, блаженные и долгие, незаметно перетекали в освещённые пламенем вечера, а мы почти не покидали кровать. Она была узка для двоих, но это позволяло мне устраиваться вплотную к Коту, чтобы и иголка между нами не пролезла, и слушать, как под щекой сильно и ровно бьётся сердце. Кот не возражал. Неизменно неуловимая улыбка скользила из одного уголка губ в другой, и можно было дотянуться и поцеловать её, хотя губы уже болели от поцелуев. Скулы сводило от смеха, голос немножко охрип, и, не вылезая из-под одеяла весь день, я всё равно умудрялась устать. Усталость, впрочем, была особая — уютная, похожая разом на вино и объятие, и в её золотистом мареве так приятно было разговаривать обо всём подряд, произнося вслух любые пришедшие мысли.
— Мне так жаль, что я потратила столько времени впустую. Если бы знала, то сразу бы...
— Если б сразу, я бы здорово удивился, — хмыкнул Кот. Помолчал и вдруг спросил: — Я понравился бы Алесарду?
Я призадумалась. Обвела пальцем шрам на груди, дошла до белой полосы шрама на плече, потрогала ключицу, примерила всё нынешнее к прежнему и поняла, что нарушила ровнёхонько все Алесардовы запреты и не последовала ни одному совету.
— Ты Охотник на магов. Ты маг. Ты очень аккуратный — дядя всегда говорил, что таких нужно сторониться. А вдобавок красивый. Да ещё и шляхтич. Словом, нет — я не решилась бы привести тебя домой.
— Это самые необычные недостатки, которые во мне отыскивали.
Мне захотелось узнать, много ли было тех, кого заботили Котовы недостатки, но получилось только ойкнуть — в бедро что-то больно ткнулось.
Мы принялись шарить среди простыней, и в ладони Кота блеснула цепочка с перстенем-печаткой: на малахитовом поле распахнул острые крылья серебряный стриж; металл оправы потемнел от времени, и вырезанные на нём слова нельзя было разобрать, но фигурка птицы блестела точно новая. Подобные кольца были дозволены только шляхтичам; Йорик как-то невзначай хвастался, но на мой вкус золочёный перстень Гантов казался вычурным. Этот, принадлежавший Коту, выглядел старинным, если не древним, и очень... значительным.
Отлитый явно под мужскую руку, ни на одном из моих пальцев он, конечно, не держался.
— Мне тоже не впору, — усмехнулся Кот, забирая кольцо у меня. — На одни пальцы велик, на другие — мал. Так я к нему и не приладился.
Я молчала, боясь задеть больное, но Кот догадался и пожал плечами:
— Это было очень давно. Я вроде кое-что помню, но даже воспоминаниям веры нет. Например, долгое время я точно знал, что у старшего брата Томаша имелась ужасающая привычка тщательно складывать все вещи на место — ровно туда, откуда взял, ни шага в сторону. В детстве это сводило меня с ума. Потом я, правда, эту привычку отчасти перенял… И только уже совсем взрослым понял, что так делал Карл. Это он в детстве был таким, Томаш здесь ни при чём.
Кот потёр пальцем стрижа, счищая невидимую грязь, и аккуратно положил кольцо на стул, заваленный одеждой.
— Всё это значит, что воспоминаний о доме у меня может не быть вовсе. И, если подумать, то получается, что я толком не чувствую себя частью рода Эсхе, хотя и желаю этого. А частью Гильдии — не желаю, но чувствую.
Он договорил, и Гильдия, лаярре и вся наша история просочились в моё уютное наваждение. Разумеется, я знала, что счастье и невесомость не бесконечны, но с горячим Котовым плечом под щекой эта мысль казалась чужой, ненастоящей.
Однако тем же вечером, когда Кот встал из-за стола, где сидел с остальными Охотниками, я поняла, что всё переменилось. Ещё я поняла, что за минувшие дни — сколько? — ни о ком из них не вспоминала.
— Дракон уже выздоровел, да? — спросила я наверху.
Кот кивнул и посмотрел на меня осторожно-вопросительно.
— Мы за него, конечно, рады, — пробормотала я, свирепо ругая себя за лёгкий укол сожаления.
— Я тоже думаю, что он мог бы полечиться ещё немного, — согласился Кот. — Но увы…
— И когда мы?..
— Через день. А завтра надо нарисовать тебе руны. Помнишь, обсуждали? До того, как...
До всего.
Я уставилась на собственные руки — такие же, как всегда, но теперь казавшиеся мне очень красивыми, потому что Кот называл их такими. Узор на левой, правда, с недавних пор как будто усложнился.
— Может, сейчас? — предложила я. — Чего тянуть?
В лице Кота, уже очутившегося вплотную ко мне, ничего не переменилось, но глаза сделались темны, теплы и бездонны.
— Отложим до завтра, — вкрадчиво мурлыкнул он, и мне пришлось вильнуть в сторону, не позволяя прикоснуться к себе — не то бы вся моя решительность развеялась без следа.
— Давай сперва разберёмся с рунами? Иначе так и будет в голове крутиться.
— Могу отвлечь.
Я не заметила, как очутилась в кольце его рук, но не обнаружила в себе желания выбираться. Зарылась носом в рубашку, вдохнула чудесный запах так глубоко, что голова закружилась, и неуверенно пробубнила:
— Можешь. Но потом я опять вспомню. Где-нибудь посреди ночи.
— Разбудишь меня, будем беспокоиться вместе.
— С тобой беспокоиться невозможно.
— Неужели это тоже недостаток?
— Иногда.
Я всё-таки отыскала силы упереться лбом и попятиться на полшажка, Кот выпустил меня и вздохнул:
— Вот так и знал. Ладно, идём разбираться с неприятным.
...В комнате, которая ещё седмицу назад считалась моей, теперь поселился Карл, отчего порядка, определённо, прибыло, а клубочки пыли исчезли из углов. Стопка одежды аккуратно лежала на стуле, а крышку сундука занимала растеленная карта, над которой Карл что-то втолковывал Эдаро — кажется, речь шла о деньгах. Дракон на свободной кровати увлечённо шелестел карандашом по бумаге.
— Мы решили не тянуть до завтра, — сообщил Кот.
— Мудро, мудро, — рассеянно похвалил Карл. — Может, тогда и поедем с утра?
И на меня посмотрел.
— Через денёк бы, — пискнула я.
Он пожал плечами: как скажешь.
Я топталась у порога, не понимая, как себя вести. Все трое держались так, словно ничего не случилось и не переменилось — как будто я всегда жила в Котовой комнате и вот так приходила вместе с ним. Или... Нет, ну не могли же они правда не заметить?
Дракон отвернулся, и я поняла, что он смеётся. Проглотил смех и похлопал ладонью по одеялу:
— Иди сюда.
Я устроилась, сохраняя самый равнодушный вид, на какой была способна, и кивнула на пузырёк, который Карл аккуратно поставил на одеяло:
— Краска, как у Нираи?
— Наверное, — зевнул Карл. — Мы купили её в одном тановском подвале. Там ещё какая-то жидкость прожгла полки, а другая лезла вверх по прилавку — до чего чудно!
Я испуганно отдёрнула руку, едва не опрокинув пузырёк. Дракон подхватил его и глянул укоризненно:
— Ты до сих пор не привыкла и ведёшься на это?
— Или отвыкла, — предположил Карл. — В последнее время я был слишком добр.
— Как ёлке бобр, — буркнула я и, прежде чем Старший изобразит мне что-нибудь на лбу, спросила: — А снег?
— Зачем? — удивился Дракон. — Уж пять линий и четыре точки я тебе и так нарисую. Да и попробуй уже чистый снег найди...
Кисточка щекотно и прохладно мазнула кожу, за ней протянулась чёрная линия, а по спине прокатился холодок, как от сквозняка. Было очевиднее некуда, что надо просто сидеть смирно, пока Дракон наносит руны, но в тюфяк словно камней насыпали. Я поёрзала, повздыхала, досчитала до десяти и опять вздохнула. Дракон тоже вздохнул, а я не утерпела:
— Как это происходит?
— Мы не знаем, — ответил Карл, и чёрная линия прошла криво по моей вновь дрогнувшей руке.
Дракон цокнул языком, а Карл качнул головой:
— И не должно быть ровно — оно ж не для красоты. — Бережно сложил карту, посмотрел на меня и продолжил: — Ты, полагаю, представляешь, в каком виде мы сталкиваемся с ритуалом. В начале обучения, разумеется, всех знакомят с общими законами, по которым этот ритуал протекает, и по тем же законам ничего страшного с тобой не случится. Однако с ножом или без — разница большая. Я умею только с ножом, но нам такое не подходит. О церахском же ритуале знаю, что требуются крупные аметисты и кайсарские нити — всё как при создании обычного амулета.
— Как тот, что на мне превратился в плавленую стекляшку?
— Это тебе очень повезло.
Я уныло угукнула в ответ, но Кот облокотился на спинку кровати, и его дыхание защекотало мне макушку. От этого на плечи словно улеглось тёплое одеяло.
— А почему для колдовства нужны именно аметисты?
— Никто толком не знает. Скорее всего, из-за строения граней и окраски. Были предположения, что сгодится кварц, но в лучшем случае колдовство получалось хилым. Что происходило в худшем, до сих пор показывают в старых орденских домах — отпечаталось на стенах.
— А вот если...
— Алиса, успокойся. У Цераха полно аметистов, их туда везут прямиком из шахт. Все прошедшие через ритуал остаются в живых и в своём уме. Если уж на то пошло, давным-давно одним из первых магии лишился Лугар Лысый из Нирайской династии. Его брат провернул с ним ритуал, рассчитывая захватить трон, но Лугара это не остановило. Он устранил брата более надёжным способом, а сам правил ещё около тридцати лет. Прославился законами, которые здорово мешали магам.
— А Лысым его прозвали, потому что?..
Карл удивлённо уставился на меня, Дракон и Эдаро переглянулись.
— Да ну, не может быть...
Я беспомощно запрокинула голову к Коту, тот остался невозмутим:
— Если что — нарисуем тебе какой-нибудь узор, чтоб все обзавидовались. Будет красиво.
Я непроизвольно провела ладонью по макушке.
— И удобно, — прибавил Кот.
— А другие примеры есть?
— Полно, — уверенно кивнул Карл. — До войны и в самом её начале маги с превеликим удовольствием проделывали это друг с другом.
— И они же создавали кадары, да? — мрачно уточнила я.
— А я не говорил, что это были хорошие люди, которые поступали правильно. И кстати: кадар при тебе?
— Да какое там, — фыркнул Эдаро. — Натыкаюсь на него по всей таверне. Знал бы чуть меньше — поверил бы, что нож отрастил ноги.
Я помалкивала. Валир и правда остался внизу — куда бы он там, в комнате? В зале же на него никто не зарился, но и вряд ли Валир скучал — одни только Эльчины подходы к посетителям чего стоили...
— Спроси его, — сказал Карл. — Вдруг что полезное подскажет.
И как будто на Кота посмотрел.
Представляю Валировы подсказки, как же... Такого наподсказывает, что опять захочется сбежать.
— А что я должна буду делать? Там, в Церахе?
— Вести себя, как дурочка.
И даже не прибавил «как обычно» — значит, всё же беспокоился.
— Мы все будем вести себя так, — вздохнул Дракон, затыкая пузырёк пробкой.
— Как дурочки? — переспросил Эдаро.
— Как исполнительные болваны, — усмехнулся Карл. — Вы — как немые исполнительные болваны, а я — как говорящий.
Я разглядывала одинаковые знаки на обеих руках: квадрат из пересекающихся линий и точки по углам. При всём желании не разглядишь ничего страшного.
— И всё?
— Если кожа сразу не облезла, то да.
— Но ведь ничего не изменилось.
— В твоём случае это к лучшему.
Пока все смотрели на мои руки, Дракон потихоньку тянулся к Эдаро кисточкой с остатками краски. Эдаро в последний миг увернулся. Пихнул Дракона локтем, тот завопил и схватился за бок. Эдаро побледнел и наклонился к нему.
— Я забыл! Извини!
— Ты зря ему веришь, — предупредил Карл, но было поздно: Дракон достал Эдаро, и длинная чёрная полоса легла поперёк его лба.
— Сволочь!
На том оба с грохотом свалились на пол, а Карл сказал мне:
— Видишь? Нам больше нельзя сидеть на месте.
Я на всякий случай подобрала ноги повыше и положила подбородок на колени. Кровать тряхнуло, Кот отошёл в сторонку.
— А если что-то пойдёт не так? Если нам не поверят?
— Мы постараемся, чтобы поверили, — Карл по очереди слегка пнул Дракона и Эдаро. — Потрясу тебя за шиворот, можешь порыдать.
— А если не выгорит, то разрыдаемся все разом и станем уговаривать, чтоб нас просто отпустили, — хмыкнул Эдаро, отряхиваясь от пыли. Полоса на его лбу размазалась и стала бледнее, но шире.
— Как Тармо-дурачок уговаривал рисе?
— Мы не знаем этой истории, — оживился Дракон, усаживаясь на кровать как ни в чём ни бывало. На левой щеке виднелось чёрное пятно.
— Хотя должны бы, — заметил Карл.
— Из-за рисе?
— Из-за слова «дурачок».
— Э, нет, на такое уговора не было, — Кот вдруг подхватил меня под колени и легко поднял с кровати. — Уже поздно, у вас тут драки, а нам пора спать.
— Неужели не поучаствуешь? — нарочито удивился Карл. — У нас с тобой даже поводы есть...
— Завтра расскажешь про свои поводы.
Пока я размышляла, возмутиться или нет — всё-таки ощущение было уютное, — Кот дошёл до порога комнаты.
— Хотя бы скажи, чем у дурачка дело кончилось! — крикнул Эдаро уже из-за двери.
Тармо съели. Но про такое я не рассказала бы, выдумала другой конец.
...В комнате Кот осторожно посадил меня на кровать и сел рядом, а я вдруг поняла, что комната не его и не моя, а правда наша. Мысль вроде бы лежала на поверхности, но всё равно казалась странной. Я покрутила её так и этак, но оставалось неясно, что с ней теперь делать.
Кот, опираясь на отставленные руки, смотрел на меня выжидательно и как-то ещё — вроде бы с насмешкой, но ласковой, не обидной.
— Когда у тебя становится такое лицо, ты потом обычно говоришь что-нибудь, от чего мне требуется пойти погулять-подышать.
— Нет, — я помотала головой. — Вовсе нет. Просто…
— О-о-о, — протянул Кот. — Слова «просто» я и вовсе боюсь.
Я невольно усмехнулась. Привалилась к его тёплому боку, вдохнула полынный запах и решилась:
— Как мы будем... потом?
И сама не знала, какое «потом» подразумеваю.
Блаженно-тяжёлая рука улеглась мне на плечи, а Кот не запнулся ни на миг:
— Мы с тайле вернёмся в Мирр, а ты подождёшь где-то в безопасном месте. Отчитаемся о завершении улама, я продам дом, расплатимся с Гильдией, и я вернусь к тебе. А там можешь выбирать город для житья. Только не Даргой, пожалуй, — я пока не готов показаться Фарии.
И получилось это у него очень легко — словно не было в мире ничего более очевидного: «Летом тепло, зимой холодно, а мы с тобой будем жить вместе». Вот так.
— Фарии, знаешь ли, и я не готова…
— Но однажды непременно соберёмся, — пообещал Кот и предложил: — А, может, пока мы возимся с Гильдией, погостишь здесь, у Барны с девочками? После Цераха Вирса будет не по пути, но ради такого можно сделать крюк. Им бы я тебя доверил — уж при Эльче точно будешь в безопасности.
Тут-то я и поняла: штирр с ним, с магическим ритуалом — как-нибудь переживу. А вот последующее многолунное ожидание... Боги, ну что за дурацкое устройство головы? Ведь только что беспокоилась о совсем другом!
— Я бы хотела остаться поближе к Мирру.
Кот качнул головой.
— Чем дальше, тем лучше. — Наклонился ко мне, ткнулся носом в висок и тихо пообещал: — Со мной тоже ничего не случится. С тобой я почти бессмертный.
— «Почти», — повторила я, и сама услыхала, как звенят в голосе непрошеные слёзы.
Кот легко перетянул меня к себе на колени, я даже ойкнуть не успела.
— «Почти» подразумевает день, в который ты скажешь, что я тебе не нужен. Но и тогда, наверное, не помру, а сразу перекинусь в какую-нибудь нежить — чтоб целое медье в ужасе.
Я хотела укорить его за несусветные глупости, которые он тут сочиняет, но Кот опрокинул нас на кровать. Я пискнула от неожиданности и рассмеялась, а Кот щекотно поцеловал меня в ухо, и это чувство было удивительнее любого колдовства.
Я устроилась щекой на тёплой деревянной груди и вслушалась в ровный стук сердца: не быстро и не медленно, под такое и заснуть недолго…
— А нельзя меня как-нибудь заколдовать? В мышь, например?
Кот улыбнулся в потолок.
— Или в белку?
— Можно и в белку. Жила бы у тебя в кармане. Как Смородина у Эльчи... А что, сложили ведь сказки про жену-овечку или жену-птицу? Одна вообще ястребом была.
Кот чуть повернул голову и пристально посмотрел на меня.
— Жену?
Я замолкла. Стало беспокойно и жарко, но никому на свете я не смогла бы объяснить, чего испугалась.
— Такое, значит, у тебя условие?
Сердце под моей щекой застучало быстрее. Я поёрзала над ним пылающим ухом и удивилась про себя: неужели бывают слова, от которых обоим становится страшно?
— Да я так просто... Сказки же...
— То есть без условий? — уточнил Кот.
Я ткнулась в него носом и сунула свою руку в его горячую ладонь.
— Без.
Дракон
Петух вопил во всё горло, нарываясь на котёл, и хриплый голос с соседнего двора уже дважды пригрозил ему этой судьбой. Вирса ещё спала; час стоял слишком ранний для растопки печи и варки каши. Для открытия ворот — тоже, но Барна обещал договориться.
Я боялся, что отвык от дороги, но несколько седмиц не могут перечеркнуть многолетнюю привычку, и потому собрались и вышли без суеты — конечно, если не принимать в расчёт Алису. Она бегала вверх и вниз по лестнице, то и дело спохватываясь о забытом.
— Можно было ещё спать и спать, — зевнул Эдаро и укоризненно глянул на Кота.
Тот развёл руками:
— По-моему, она так и делает. Прямо на ходу.
Потом мы начали выводить лошадей со двора, но Алиса успела ещё трижды вернуться в дом с самого крыльца, а на четвёртый раз крикнула, что оставила Валира. Вышла виноватая, с ушами, алеющими даже в предрассветной синей мгле — кадар, должно быть, поделился своим мнением о её сообразительности.
Барна, Верена и Эльча дошли с нами до памятных городских ворот. Вместо изваяния на площади лежала гора досок — может, теперь горожане сподобятся на что-нибудь покрасивее прежнего всадника.
При нашем приближении от стены отделилась тень, замерцал бледненький светляк.
— Утречко доброе, Иво, — поздоровался Барна. Подошёл к молодому стражнику, сунул ему какой-то свёрток и заговорил тихо и убедительно. Парень кивал, а сам всё смотрел на Эдаро. Чувство, которое слышалось в нём, было не из добрых.
— С чего он так пялится? — насторожился Кот.
— Тоже любитель выпечки, — откликнулся Карл и приветливо помахал рукой, а Эдаро принялся увлечённо поправлять сумки, уложенные на Красу.
Воротная калитка отворилась без скрипа, но стражники нарочито не стали отходить в сторонку, и пришлось прощаться при них.
— Если заглянем на обратном пути, примешь? — спросил Кот Барну.
— Всех постояльцев из комнат повыкидываю! — весело откликнулся тот, а Верена вдруг приподнялась на носочки и поцеловала Эдаро в щёку. Вид у него сделался смущённый — наверное, впервые в жизни.
Эльча шумно фыркнула и на всякий случай подалась назад. Своих чувств она старалась не показывать, но я-то слышал грусть.
— Пироги, — буркнула она, протягивая Эдаро узелок. — Если сообразите убрать подальше, то до обеда будут тёплые.
— Лучше сразу съедим, — улыбнулся Карл.
— Кто б сомневался.
И носом шмыгнула.
— Надеюсь, ещё встретимся, — Барна протянул руку Карлу, а затем Коту и мне. Эдаро он сгрёб в медвежьи объятия, Алису легонько похлопал по спине, отчего она споткнулась и ойкнула.
Потом я последним протиснулся в калитку, и Вирса осталась позади. Впереди колыхались сырая темень и неизвестность.
Эдаро подбросил в воздух ярко вспыхнувший светляк.
— А теперь признайтесь: крысы не было.
— Была! — в один голос воскликнули Карл и Алиса.
— Кроме вас, её никто не встречал. Вы ж наверняка выдумали её нарочно для меня, так?
— А ты веришь, что нарочно для тебя я выдумал бы всего лишь ручную крысу?
Рассвет ещё не затеплился, но мимо уже промчался вестовой на взмыленной лошади. Тракт и окрестности казались зыбкими, по-водному ненадёжными, грязь мешалась со снегом и сумраком. Где-то далеко гоготали гуси, и в тенях придорожных деревень один за другим зажигались сонные огоньки. Затем небо посветлело, в кустах зазвенели синицы и воробьи, и утро начало набирать непривычную, весеннюю силу.
К полудню небо расчистилось, среди светло-серых облаков замелькали голубые заплатки. За минувшие седмицы мы до того засиделись на месте, что сейчас даже не стали заворачивать на обед ни в одну из придорожных деревень. Заехали в прозрачную рощицу и вынули Эльчины пироги. Завёрнутые в конопляные полотенца и шерстяную ткань, они до сих пор грели руки.
— Похоже на Барнову рубашку, — задумчиво сообщил Карл, расправляя зелёный лоскут.
— Видел её дня два назад, — подтвердил я.
— Но Эльче она, кажется, не нравилась, — вспомнил Эдаро.
— Как же хорошо, что мы Эльче понравились…
Так с этим причудливым Эльчиным благословением дальше и поехали. День незаметно скатился к вечеру и закончился, за ним начался второй, а потом — третий, и всё понемногу вернулось в привычную колею. Ну, почти — теперь у Кота была Алиса, у Алисы — Кот, и пропажу всего остального мира они заметили бы ох как не сразу. Не шутить над этим было невозможно, но Алиса так терялась и огорчалась, что очень скоро мы оставили их в покое.
Узнав много нового о прикосновениях, она стала садиться неуловимо дальше от любого из нас, но всегда так, чтобы чувствовать Кота хотя бы локтем. Да и вообще вся её привычка касаться и обнимать доставалась теперь Коту — впрочем, как и всё остальное, вместе с улыбками и сказками. Это рождало во мне странное чувство, с которым я предпочитал не знакомиться ближе.
Зато Кот наконец-то сделался как прежде — Мур-Мур и воплощённое спокойствие. Но только снаружи — от того, что искрилось у него внутри, я чувствовал себя так, словно напился молодого вина, бьющего в голову с первого глотка.
Эдаро перемены беспокоили. Алисе он этого не показал ни словом, ни взглядом, но за Котом наблюдал мрачно, может, даже сам того не замечая. И я понимал, почему: девушки, которых раньше можно было увидеть рядом с Котом, от Алисы отличались так же, как лебеди от синицы — и то и другое из птичьего рода, но никто в здравом уме не назовёт их похожими.
Да вот только то были живые женщины, из плоти и крови, с телами и лицами, а Алиса Коту стала — солнечный свет, пронизавший непроглядный туман в конце мрачноватой сказки, и уже ничья красота не повлекла бы его назад. Поди угадай, альварские чары или судьба, но всё одно безнадёжно. Однако объяснить это Эдаро или кому-то ещё я не сумел бы.
— Что за рожа для угроз? — Карл пихнул его в бок, пока мы собирались в путь очередным утром. — Или правда рога голову тяготят?
С крыльца легко было разглядеть, как Алиса, позабыв застегнуть куртку, любуется Котом с таким чистым восхищением, что, во-первых, становилось завидно, а во-вторых — сомнительно, кто тут кого околдовывал. Кот всего-то навьючивал вещи на лошадь, но взгляд у Алисы был такой, словно перед ней творилось самое высокое и затейливое колдовство. И так — уже который день, чем бы Кот ни занимался. Кот, впрочем, смотрел на Алису с тем же выражением, и это было смешно и ужасно.
Карла, похоже, занимали схожие мысли, потому что он усмехнулся:
— Нужно помнить, что какое-то время нас будет трое. Кот безнадёжен, рассчитывать не на что.
— Зато об Алисе можно не беспокоиться, — откликнулся я. — Всегда под присмотром.
— Иногда чересчур.
— Соглашусь.
— А вот «какое-то время» — это какое? — Эдаро развернулся к нам и глянул в упор.
Мы одинаково пожали плечами, а он мрачно спросил:
— Что, если попривыкнет и заскучает?
— Тут не угадаешь, — признал Карл. — Но вообще, не должна...
Эдаро уставился на него дико, а Карл столь правдоподобно изобразил запоздалое понимание, что даже я не различил, шутил он или говорил всерьёз.
— Ты про Кота, что ли? Нет, тут я вовсе не беспокоюсь.
Эдаро озадаченно свёл брови:
— А ты думаешь, что Алиса может?..
— Разве есть что-то, чего Алиса не может?
У Эдаро вытянулось лицо.
— И что нам тогда делать?
— Убегать. Прятаться. Прикидываться мёртвыми... Как там ещё можно спастись при встрече с раненым чудовищем?
— Не слушай его, — посоветовал я Эдаро. — Они со всем разберутся, а нам и без того есть о чём беспокоиться.
— Например, как быть, если Кот краской не обойдётся, — вкрадчиво проговорил Карл, обнимая Эдаро за шею. — Вдруг он вспомнит единственный способ жениться на замужней?
Эдаро вывернулся:
— Страшнее тебя со мной уже ничего не случится.
Карл
По непривычно яркому небу влеклись громады белых облаков, между ними проглядывало солнце, и земля блестела талым снегом и полосами жирной грязи. С холма было видно, что тракт по-речному распадается на два рукава: левый, пошире, забирал южнее вместе с потемневшим к весне Айном, а правый ручейком тянулся на восток и исчезал за лесом.
— Тракт ведёт на Севельту, — сказал я. — А мы можем сократить напрямик, по Пеньковой дороге. Выиграем денёк, да и во владения Цераха заявимся не с главного крыльца.
— Это что-нибудь улучшит? — усомнился Дракон.
— Мне просто не нравится тракт и те, кто по нему едет.
— Когда мы в прошлый раз решили сократить, дело кончилось худо, — заметил Эдаро.
— Это не мы решили, а кое-кто вздумал сбежать, и мы очутились в Глухомани, — я обернулся на Алису. — А здесь — проезжая дорога. Полагаю, все, кому торг без надобности, пользуются ею.
Я посмотрел на Кота, тот пожал плечами: почему нет. Алиса, нахохлившаяся по-воробьиному, своего мнения никак не выразила. И без Драконовых умений было очевиднее некуда, что её тошнит от беспокойства — наверное уже отчудила бы что-нибудь пострашнее гисгулатских приключений, если бы не Кот. За него она отлично держалась.
Мы все отлично держались, но беззаботной болтовни со вчерашнего дня всё равно не получалось. До Цераха осталось меньше трёх дней.
Пеньковая дорога оказалась уже и пустыннее тракта, но безлюдной её было не назвать — на вершинах холмов и в озёрных низинах темнели селения, на перекрёстках звенели колокольчиками алтари с пятью столбами. По грязному снегу, осыпанному сеном и опилками, тащились редкие повозки с рыбой и дровами.
Однако вскоре деревни исчезли, дорога нырнула в лес и пошла берегом извилистой речонки, ещё не освободившейся ото льда. Обочины становились всё выше, а после длинного спуска и вовсе превратились в отвесные песчаные стены. В ноздреватом сером снегу проступали красно-жёлтые плеши с клочьями зелёного мха, на дорогу свешивались корни деревьев, облепленные остекленевшими потёками талой воды, а в кронах надрывно орали вороны — во всём чувствовалась весна.
А пока мы доберёмся до Мирра, она повернёт к лету, и нашему уламу набежит почти шесть лун. Это много, но не то чтобы необъяснимо — каких только уламов не бывало у других четвёрок. Столь долгое отсутствие непременно вызовет вопросы, но мы сочиним подходящие ответы и выкрутимся... Однако я всё равно думал о том, что по Пеньковой дороге можно добраться до Синдора — гавани, из которой уходят корабли с любым грузом. Там не задают вопросов и берут на борт кого угодно — были бы деньги.
— А почему дорога называется Пеньковой? — спросила Алиса.
— Наверное, шла среди пеньков, — предположил Дракон.
— Или по ней возили пеньку для канатов, — разочаровал всех Кот.
— А, может быть, её предпочитали те, кого ждало пеньковое ожерелье, — мрачно предположил Эдаро, и я понял, что мы думаем об одном. — Синдор всё-таки.
Справа наверху, за деревьями, застучало, Кот сдвинул капюшон и запрокинул голову.
— А разве... — начала Алиса, но закончила вопрос неожиданно: — Какой обвал?
Валир, может, и успел ей ответить, а мы не успели ничего.
На дорогу скатился серо-синий булыжник, и тут же затрещали деревья. Верба рванула вперёд, не слушаясь поводьев, а сверху понеслись рыжие глыбы песчаника и хлынула грязь.
— К стене! — заорал я, но едва ли меня услышали.
Воздушные плетения создались сами собой, без участия разума, хотя я понимал, что они никого не спасут — моей силы не хватит против мчащихся камней.
В следующий миг я ослеп от вспышки квельта. Зрение вернулось быстро — ровно затем, чтобы я увидел, как обломок стены величиной с пони пролетел надо мной и мягко соскользнул по воздушным щитам. Ударился о дорогу и развалился надвое.
Грязь, камни и тощие изломанные деревца падали в стороне — над нами светился купол, в который было влито столько квельта, что любой орденский маг на месте спятил бы от зависти.
Всё стихло так же внезапно, как началось. Дракон и Эдаро переглядывались, Алиса дышала по-птичьи часто. Кот выглядел ошеломлённым — как будто это не он понастроил щитов, выдержавших оползень.
Лошади ржали, выплясывая на месте, Красу трепала крупная дрожь.
— Ну, бедная старушка, — Эдаро спрыгнул из седла, принялся успокаивать лошадь. Дракон на всякий случай перехватил поводья Алисиной Птицы.
Выждав, пока прокатятся последние мелкие камешки и осядет пыль, мы с Котом подошли к осыпи, перегородившей дорогу. Глина чавкала и проседала под ногами, я сделал пять шагов и провалился по колено, но затем отыскал путь понадёжнее. Несколько крупных обломков песчаника улеглись на нём нехорошо, неустойчиво, однако их можно было обойти.
Я покосился на Кота, но он молчал, оглушённо уставившись прямо перед собой. Я похлопал его по спине: успокойся, ты поступил правильно. Зачерпывать из Алисы, понятное дело, тошно, но порой выбирать не приходится. Он не ответил, только дёрнул головой.
Потеряв невесть сколько времени, мы осторожно перевели лошадей через обвал и двинулись дальше, сняв капюшоны и до звона в ушах вслушиваясь в тишину.
Когда красные стены превратились в обычный осиновый лес, из-за поворота выскользнули пустые дровни с двумя весёлыми парнями.
— Там обвал, — предупредил Дракон.
Парни весёлости не утратили — лишь переглянулись да одинаково вздохнули: «Опять». Отпили по глотку из темнобокого кувшинчика, один слез с дровней и зашагал рядом с лошадью.
— Опять? — задумчиво переспросил Эдаро, когда они скрылись за деревьями.
Дракон пожал плечами:
— Весна. Но давайте больше не будем сокращать дорогу?
Мне оставалось разве что ухмыльнуться.
— Я думала, магия не может остановить... такое, — сказала Алиса, глядя то на меня, то на Кота.
— Это магия особого рода, — нашёлся Дракон. — Называется «отчаяние». От него люди что только не совершают. Чаще всего глупости, но порой — настоящие чудеса.
— Когда мы учились, в Гильдии случился пожар, — Эдаро ловко повёл разговор в сторону. — Горела Ветровая башня, где жил Мастер Нунц. Со дня на день ему стукнуло бы лет сто, не меньше. Так вот он вынес из огня сундучище, который обычно едва-едва поднимали двое парней. До того дорожил своими склянками!
— Ты, кстати, знаешь, что ему было едва за пятьдесят? — спросил Кот.
— Да ну, — не поверил Эдаро. — А чего он так худо сохранился?
— Пил то, что разливал по своим склянкам.
Дальше они слаженно понесли смешные глупости, временами изрядно привирая, но Алиса отвлеклась. Я, впрочем, тоже выдохнул и успокоился, и вечером мы подъезжали к постоялому двору уже за разговорами. Кот говорил больше всех, и Дракон всё оборачивался на него.
За ужином Алиса разочаровалась содержимым своей миски и заглянула в Котову. Выловила кусочек мяса, попробовала, снова зачерпнула — уже полную ложку. Она поступала подобным образом от самой Вирсы — за последние дни Кот, кажется, ещё ни разу не съел свой ужин целиком.
— Налог на общее одеяло, — не удержался Эдаро.
Алиса вспыхнула ушами, распрямилась и виновато пробормотала:
— Здесь почему-то вкуснее.
— Не сомневаюсь, — усмехнулся Кот. — У меня крольчатина, а у тебя рыба.
И великодушно поменял посуду местами. Алиса не стала отнекиваться и принялась уплетать предложенное, а Кот завздыхал над костистой рыбой. Проделывал он это напоказ, в шутку, но на нём лежала тень.
Все мы эту тень, конечно, чувствовали, и Алиса, пожалуй, даже острее нас. Невзначай потрогала Кота за локоть, спросила взглядом, тихонько вздохнула. Он легко и рассеянно погладил её по спине, заверяя, что беспокоиться не о чем.
— Иди, — предложил, когда Алиса в очередной раз зевнула. — Доем и тоже поднимусь. Только оставь мне хотя бы краешек одеяла. Пожалуйста.
Последнее он прибавил нарочно — чтобы Алиса смутилась и, бормоча что-то оправдательное, улизнула из-под наших насмешливых взглядов.
— Зато мы живые, — сказал я, когда мы остались вчетвером. — И она живая. Не в чем себя упрекать.
— Я не зачерпывал, — сообщил Кот миске с рыбой.
Эдаро поднял глаза от кружки.
— Что?
— Это мой ресурс. Внутренний.
Мы переглянулись.
— Ты хочешь сказать...
Кот кивнул.
— И после этого ты не вывалился из седла и не запиваешь иритский настой молоком? — уточнил я.
— По ощущениям я потратил квельта не больше, чем на котелок воды.
— И ты не заметил раньше?
— Я ведь почти ничего не делал. Зажигал огонь в камине да грел воду на мытьё. Мне казалось, будто колдуется легче, но так всегда бывает, когда много спишь.
И спишь не один. Но не настолько ведь!
Я помолчал, свыкаясь с этой мыслью, но она попросту не умещалась в голове. Не бывает такого. Не может быть.
— Так, — я поднялся из-за стола. — Незачем ёрзать понапрасну, когда можно всё проверить. Идём.
На заднем дворе стояла густая сырая ночь. По небу бежали низкие тёмно-синие тучи, из-за которых едва-едва проникал холодный белёсый свет.
— Покажи нам луну, — велел я.
— Воздушным плетением?
— Хоть тепловым. Тут думай сам.
И Кот придумал. Переливчатые потоки плетений поднялись к тучам, а от земли начал подниматься туман, блестевший рунами тепла. Он скрыл нас от посторонних взглядов, но над головами небо осталось чистым, и в нём сияла гнутая монета почти круглой луны.
— Как в колодце сидим, — сравнил Дракон, и его голос в тумане звучал приглушённо.
— Устал? — спросил я Кота.
— Нет.
Я опустился на ступеньки крыльца, потому что очень захотелось сесть. Эдаро прислонился плечом к стене дома.
— Приданое к общему одеялу, да? — без улыбки подытожил он.
Кот всё молчал. Туман, отпущенный на свободу, опал к земле, небо вновь затянуло тучами, и стало совсем темно. В этой темноте Дракон произнёс:
— А Мартин Арим, выходит, не маялся каждодневным выбором?
— И я не буду, — откликнулся Кот.
Константин
— Соскучился? — Валир весело оскалился.
За его спиной колыхалась грязно-серая взвесь, отдалённо похожая на туман, но больше — на облако пепла. Под ногами вместо земли стелилась она же, и оттого я остался стоять на месте, чувствуя, как пепел и тоска пробираются мне под кожу.
— Не обойтись без тебя, — признал я, непроизвольно отряхивая рукава рубашки. — Где мы?
— У меня в гостях, — Валир раскрыл руки радушным жестом. — Я счёл, что мы знакомы достаточно, чтобы можно было привести тебя к себе. Тут здорово, правда?
Я озирался, не зная, как выразить свои чувства.
— Здесь всегда так или нынче какой-то праздник?
— Всегда. Это обиталище кадаров.
Я представил, и по спине пробежал холодок.
— Да тут же с ума сойти можно…
— В том и замысел, — усмехнулся Валир. — Я бы тоже спятил, но способен выходить в сны. Кстати, с удовольствием посетил бы твои. Или ты как, предпочтёшь остаться здесь?
— Нет, спасибо.
И мы очутились в заснеженном лесу. В его глубине, за чёрно-белыми стволами проглядывала позолота на ветвях лиственниц, и я невольно подобрался.
— Это твой сон, — успокоил Валир. — Ты здесь хозяин. И, кстати, уж мог бы расстараться на голых красоток, но я не настаиваю.
И вольготно расположился прямо в сугробе, закинув ногу на ногу. Я сел на подвернувшийся пенёк и уставился в розоватое небо — то ли рассвет, то ли закат. Ну, не красное и ладно.
Валир молчал, затем начал насвистывать, а я всё колебался — даже теперь, когда сам же его и позвал. Если бы речь шла обо мне одном, заговорил бы без раздумий, но Алиса… Алиса умудряется озадачивать меня даже теперь, когда спит под боком. Два вечера назад поделилась мыслью: жаль, нельзя ходить в сны друг друга. Я насторожился было, но она имела в виду ровно то, что сказала: не хочется расставаться даже на сон. А я забыл кое-что ей рассказать, и подходящее время, похоже, уже упущено.
Валиру наскучило свистеть.
— Ну, пока ты смущаешься, дай похвалю: красиво каменюки раскидал, я аж засмотрелся. А давно ты такой могучий стал?
Хороший собеседник. Сообразительный.
— Точно не знаю. Седмицы полторы как.
— Вот чудеса-то! — издевательски восхитился Валир, но тут же посерьёзнел. — Начинай уже, а? Ночь не бесконечная.
И я начал — с того дня, когда в кабинете Грато подумал, что ещё не видал такой дурашливой улыбки у лаярре. Закончил минувшим днём, когда удержание песчаных глыб в воздухе совсем меня не утомило.
Валир не отвечал очень долго. В сновидном лесу ничего не менялось, и я не предполагал, сколько прошло времени, однако казалось, что вот-вот меня разбудит стук в дверь.
— Слыхал о Изене Саврийской?
Я удивлённо посмотрел на него и помотал головой. Чего угодно ждал, но точно не такого.
— Чему вас только учат, — цокнул языком Валир. — Изена, королева Савра, была прекраснейшей из женщин.
Я подумал, что она приблизительно пятая, кого в истории зовут прекраснейшей, но Валира решил не перебивать.
— …Она сводила с ума одним взглядом и вертела мужчинами как заблагорассудится: могла даже заставить убить жену, пообещав выйти за такого смельчака.
— Но не вышла?
— Ну что за вопрос? Нет, конечно. Зато однажды Изена прилюдно объявила, что отдаст свою ночь тому, кто расплатится за это жизнью. Как ни удивительно, желающий нашёлся. Наутро ему отрубили башку, но это не привело в чувство остальных — в Стеклянный дворец стекались толпы дураков, палачи ни дня не сидели без дела.
Валир глянул на меня — в глазах читалась неприкрытая насмешка, которую я без труда понял. Сменял бы я жизнь на ночь с женщиной, именуемой прекраснейшей? Ни в коем случае. Согласился бы я, точно зная, что вирсенское утро с Алисой станет моим последним? Без раздумий.
— Я их не осуждаю.
— Не сомневаюсь, — хмыкнул Валир. — Тальбо Бирс, кстати, тоже не усомнился. Оставим в стороне вопрос, насколько приятно быть у женщины приблизительно сто двадцатым, но и это Тальбо не остановило. Изене он приглянулся, и в один из вечеров она открыла перед ним дверь спальни. А к утру парню открылась истина: если женщина хороша собой, это вовсе не означает, что она хороша в постели. Умирать за такое было попросту жалко, и он сбежал, прихватив с собой кое-какие драгоценности. И Саврский изумруд в том числе…
— Всё ещё не осуждаю.
— И я. А вот Изена пришла в ярость. Она собрала самых отъявленных головорезов, и они годами гоняли Тальбо по всем королевствам, пока он не очутился в богами забытом Альфхёльме. Половина преследователей потонула в болотах, четверть замёрзла, а про остальных даже и предположить нечего. Так Тальбо и застрял в глуши. Подолгу на одном месте не засиживался, ходил из одного города в другой и постепенно отрастил себе славу мудреца. Люди такое любят, за ним потянулись ученики — о Саврской королеве он, конечно, не упоминал...
— Подожди. Это Тальбо Бездомный? — поразился я.
— Он самый.
— А как же служение Дороги, бескорыстие и милосердие?
— Заметь, там нет ни слова о «смерти по женской прихоти». Так что, противоречий не вижу.
Я удивлённо молчал, припоминая затейливые высокопарные изречения, которыми описывалась история Ордена Дороги в книгах. Надо будет с Карлом поделиться, он придёт в восторг.
— А как связаны Тальбовы приключения с нашими?
— Никак, — Валир пожал плечами. — Я просто понял, откуда Орден Дороги брал квельт и с какими созданиями его маги водили дружбу.
— Но ведь ходили по всему Юканиму, не только по Северу.
— Ходили, — согласился Валир. — И верили в свою ходьбу. Вряд ли уж новичкам рассказывали, что надо найти себе друзей в золотой роще. Кто знал, тот знал, а все остальные верили, будто Дорога не являет им благосклонности — мало, мол, стараешься.
Валир примолк, разглаживая льняные штаны на коленях. Перебросил из одной ладони в другую сухой рассыпчатый снег и закончил:
— Но вам, разумеется, нового Ордена не основать.
— И не собирались.
— Прятать вас некому, вот что худо. А прятаться надо, поскольку есть некто, знающий всю историю, целиком.
Я уныло кивнул: уж до этого мы догадались.
— Это человек из близкого окружения Аримов, скорее всего друг Мартина, — поделился я предположениями. — Мы сперва думали на Юргена, но…
— Юрген по рассказам вообще не похож на человека.
— Именно.
Валир рассеянно постучал себя пальцем по подбородку. Подбородок у него был гладкий, без единого волоска. Вот, наверное, одна радость от посмертия — борода не растёт, бриться не надо.
— А где, говоришь, Алисиного братца схоронили?
— Его не хоронили, он... Твою ж мать.
Они обрушились на меня одновременно: догадка и осознание собственной тупости, я даже застонал от досады. Есть же в Гильдии правило: убедись, что лаярре мёртв, а если он свалился в пропасть — полезай за его головой.
— Со стороны такое всегда заметнее, да и вам не до того, — утешил Валир. — Так что, не в тупости дело. Хотя и в ней тоже.
Я молчал, сгорая от стыда и злости. Топи, ну как можно было не сообразить? Впрочем, неудивительно: Алиса рассуждала об Анджеевой гибели так уверенно, что её уверенность передалась и нам. А ведь стоит только допустить мысль, что братец уцелел, и всё сойдётся…
Почти всё.
— Не получается, — возразил я. — Чтобы отправить четвёрку на улам, да ещё вот таким кривым путём, минуя Наблюдателей, надо иметь либо положение в Ордене, либо друзей с положением. А откуда бы сыну аптекаря из захолустья...
— Так я не утверждаю, что это обязательно он сам, — не дослушал Валир. — Парень мог выболтать кому-то — уж не знаю, спьяну, по любви, под пытками или в бреду. После этого не исключена смерть, но знание осталось. Просто в чужой голове.
— Но тогда обладателя головы очень занимают наши успехи...
— Скорее всего, — кивнул Валир. — Однако ему не так уж нужны доказательства Алисиной смерти — вряд ли коротышка успела породить в ком-то столь сильную ненависть. Этого человека удовлетворит квельт, а квельт вы предоставите. Это из хороших новостей.
— А из плохих?
Валир подобрал веточку, принялся вычерчивать на снегу какие-то линии — то ли узор, то ли руны.
— Во время учёбы мне частенько повторяли, что умение колдовать подобно крыльям. Сравнение было избитым уже тогда, но точности от этого не теряло: человеку крылья не обязательны, но с ними жизнь ярче и приятнее. Кто хоть однажды не мечтал летать? Хотя, разумеется, с высоты можно упасть... Ну, речь не о том. Ритуал «крылья» обрубает, и эта утрата совсем не мешает человеку ходить по земле. Я знал тех, из кого вынули квельт — ничего, приучились обходиться без магии и притом неплохо. Один, правда, повесился, но он прежде колдовал, даже когда шёл в нужник. Так что, в целом ваша затея неглупа. Алиса, которая колдовать никогда не умела, потери и не заметит...
И что-то недосказанное повисло в воздухе.
— Но?.. — осторожно подтолкнул я.
— Но для таких, как она, квельт может быть не крыльями, а позвоночником, — мрачно закончил Валир. — Во всех известных мне случаях через ритуал проводили магов. Источниками они никогда не были.
Я не шевелился. Таращился на укрытые снегом деревья — если присмотреться, их было не больше пяти, а потом они просто повторяли друг друга, — и отстранённо удивлялся, что в этом моём лесу даже не завелась никакая живность.
Валир отложил веточку. Линии на снегу собрались в короткое, но ёмкое слово. Я против воли ухмыльнулся.
— Это всё, что ты можешь сказать?
— Ну да. Больше я ничего не знаю. Решать вам. — Взглянул на меня и уточнил: — Тебе.
Я потому и пришёл, что решать мне. За всех.
— Я решу. Но что мне потом со всем этим делать?
— В чём трудность? — Валир утратил сочувственный вид. — Берёшь подушку, одеяло благородно оставляешь девушке и уходишь на отдельную кровать, где практикуешь воздержание либо…
Я посмотрел мрачно.
— Да что ты как маленький? — вздохнул он. — Судя по тому, что мы обсуждаем, ты отличаешься от Алисиного отца в главном и без чужих подсказок ясно понимаешь, чего делать не надо. Определись, без чего не обойдёшься — без девчонки или без колдовства, и оставь что-то одно. Сдаётся мне, для тебя выбор будет несложным.
Я кивнул. Это даже не выбор — это данность. Без крыльев-то я обойдусь, а без души — вряд ли.
— На всякий случай предупреждаю: пока мы тут беседуем, ты спишь плохо, — сообщил Валир. — С утра не будешь бодр и свеж.
Я поразмыслил мгновение и предложил:
— Могу попросить нож у Алисы.
Её от себя ни на шаг не отпущу, благо теперь вправе, а с Валиром хорошо бы советоваться не только во сне — во всём, что начнётся сразу после моего пробуждения, мне пригодился бы толковый союзник...
Мысль оборвалась, потому что я увидел выражение лица Валира. Он то ли сомневался, то ли просчитывал что-то, но я вдруг ощутил холодок в животе и вспомнил, что этот человек, запертый в пепельном тумане и чужих снах, вообще-то много, много старше и умнее меня...
— Не надо, — Валир качнул головой, стряхивая наваждение. — Просыпайся.
Глава 43. Церах
Эдаро
Бинвир приткнулся на перекрёстке дорог, ведущих на Синдор и Церах, и их близость не позволяла городишке ни разрастись, ни исчезнуть. Жили здесь немногие, а вот проезжих хватало: в Синдоре торговали и прятались, а в Церахе... Зачем Церах обычному человеку, я не догадывался. Моя бы воля — нипочём не сунулся бы; но воля была не моя, и мы переступили порог постоялого двора под бинвирской стеной.
Хозяев, похоже, занесло с юга, потому что «Золотую бочку» они поставили на свой лад: комнаты располагались не сбоку или над залом, а снаружи, под отдельной крышей. Попасть в них можно было только с круглого двора, похожего на крепостной. Впрочем, с закрытыми воротами он крепостью и становился — хоть осады выдерживай. Хилые дощатые перегородки, прикрывавшие галерейку от непогоды, дрожали под порывами западного ветра, ступеньки обледенели и хищно поблёскивали в свете фонарей.
Я уже представил, каково будет подниматься в комнаты, отогревшись за ужином, но комнат нам не перепало вовсе. Упорная зима с полудня сыпала снегом и дождём, и потому в зале народу набилось едва ли не больше, чем в Бальмхайм. Укрытия от непогоды искали дровосеки, невесть как забредшие в здешние безлесые холмы, гонец, двое судейских, орше в потрёпанном облачении, трое крестьян, четверо торговцев, писари, лекарь с учеником и дорого одетая высокомерная пани со свитой — тоже высокомерной. Удушливо пахло потом, мокрой шерстью и горелым луком, а пригожая румяная хозяйка развела руками:
— Вон те паны всё заняли. И та пани.
У пани со свитой ловить было нечего, а вот «паны» выглядели обнадёживающе: двое парней Алисиного возраста и двое мужчин постарше, все похожие друг на друга по-родственному. Они лениво и привычно играли в карты между собой — скорее всего, уже не первый вечер.
— С ними можно договориться, — предположил Дракон. — Но вот хозяину мы не нравимся.
Карл оглянулся на сутулого гостинника, хмуро взиравшего с кухонного порога; он всё вытирал мосластые пальцы о подол рубахи.
— Потому что хозяин маг, и пятеро других магов его тревожат. Надо успокоить.
А ещё мужик намного старше своей хорошенькой супруги, и, пожалуй, следовало улыбаться ей чуть менее обаятельно.
Стол нам достался попросту крохотный, за ним и втроём было бы толком не уместиться. Алиса юркнула в угол у печи, но Кот по-хозяйски перетянул её к себе на колени, а сам занял освободившееся место.
Алиса сердито распушилась и заёрзала.
— Я что, кошка?!
— Ты очень самостоятельная и независимая белка, — задумчиво откликнулся Карл, пытаясь устроить ноги под столом. — Однако сейчас придётся этим поступиться, потому что здесь чересчур тесно.
Я приткнулся с краю и оглядел зал. Теснота за столом — полбеды, трудности начнутся, когда все эти люди устроятся спать; к утру голова лопнет от запахов и духотищи.
— Капустно-луковая похлёбка! — торжественно возвестила хозяйка, выставляя на стол миски с серо-зелёным варевом. — С сухарями.
И щедро посыпала варево крошками.
— Я обойдусь, — Карл успел прикрыть свою миску ладонью, и хозяйка удалилась, напоказ покачивая круглыми бёдрами. Красиво, конечно, но без дряни в мисках было бы лучше.
— Мне не очень хочется есть, — Алиса отклонилась от стола, а я поучительно поделился:
— Однажды мы питались таким три седмицы, потому что потратили все деньги на починку крыши.
— И вино, — испортил мораль истории Дракон.
— Возможно, — признал я.
— Слушайте, а это вкусно, — сообщил Кот, держа миску на весу и зачерпывая полную ложку.
— Правда? — удивился Дракон.
— Нет.
Алиса даже не стала пробовать. С надеждой посмотрела на меня:
— А в твоих запасах ничего не найдётся?
— Я не намерен тебя укорять, но, сидя на коленях у одного мужчины, другого о еде не спрашивают.
Она вспыхнула ушами, а Кот исподтишка показал мне кулак.
— Ничего у него нет, — сказал Карл. — Я с утра проверил.
— Зачем? — возмутился я.
— Чтобы не дать тебе соврать. И объясни, зачем ты пялишься на тех парней? Тебе приключений мало?
— Я хочу комнату. Иначе спать будем здесь же, а ваши колени мне не нравятся.
Тайле одинаково выразили сомнение молчанием, а Алиса покосилась на тех четверых и неуверенно предположила:
— Так и до драки недалеко.
— С тобой нам бояться некого. Главное, чтоб поднос был поблизости, верно?
Парней надолго не хватило. Один из младших встал из-за стола и направился к нам с видом, который сам, должно быть, считал свирепым. Однако наружность его подводила: он был слишком светловолосый и веснушчатый, с открытым лицом, больше приспособленным под шутки, чем под драки — о таких говорят «славный паренёк»; девушкам они обычно нравятся, но всегда не всерьёз.
— Что надо? — рявкнул парень.
Я приветливо улыбнулся.
— Уступите комнату? Одну.
Он нахмурился и невзначай коснулся ножа на поясе.
— С какой радости?
— От честного сражения в карты, — предположил я. — Это всегда радостно.
Суровая складка между бровей разгладилась, парень насмешливо сощурился.
— А с вас что?
— При любом исходе заплатим за комнату — не для нас, так для вас.
— За всех нас, — уточнил он, качнув головой в сторону родичей.
Я глянул на Карла, тот кивнул.
— По рукам, — я со скрипом вылез из-за стола.
— А друзья чего? — парень обвёл нас взглядом, чуть задержавшись на Алисе.
— А мы разве к вам поместимся?
— И то верно… А тебя, выходит, посылают как самого ловкого игрока?
— Как самого прожорливого, — заверил Карл, но парень отмахнулся:
— На здешнюю стряпню никто не зарится. Меня Раматом кличут.
— Поймёшь, что проигрываешь — отправим Алису петь, — шёпотом напутствовал Дракон. — Они вообще про всё забудут.
— Нам только петь под носом у Цераха не хватало, — цыкнул на него Карл.
За чужим столом моё появление было встречено с радостью — ясно, что грядёт развлечение. Все трое походили на Рамата: кареглазые, светловолосые, с затейливыми вышивками на воротниках и знакомо-плавным речным говором.
— Sabbnen halveri[1], — поздоровался я.
Северяне заулыбались. Самый старший польщённо угукнул в бороду и ответил на алеме, но таких слов я не знал. Пришлось развести руками:
— Увы, не настолько.
— «Встреча на благо», — перевёл он.
— Этот самонадеянный юноша намерен отыграть у нас комнату, — сообщил Рамат.
Я чуть не гоготнул с «юноши» — парень явно был младше меня, — но сдержался и прибавил:
— А то и две.
— Не наглей. Их у нас всего две.
— А остальные, значит...
Я растерянно обернулся на знатную пани со свитой. С лиц всех восьмерых не сходило выражение брезгливого страдания.
— А что? — усмехнулся брат Рамата. — Каждому по комнате, чего мелочиться?
— Но сдаётся мне, с той нурой сыграть не получится, — ухмыльнулся старший. — Так что садись к нам. Меня Хейнолом звать, это братец мой Одвик, а те двое — племянники Рамат и Кади.
Я назвался Цагрейвовым прозвищем. На всякий случай — учёный я северянами...
— В четверики? — предложил Хейнол.
Четверики — игра хорошая, но чтоб выиграть в неё с незнакомцами, придётся долго осваиваться.
— Не научен, — слукавил я. — В оборот?
— А давай.
Младших подвинули, освобождая место. Я перелез через скамью и устроился спиной к залу, чтоб никто не подумал, будто мне подсказывают.
— Сразу? По сдаче и расходимся?
— Ну, ещё чего! — ожидаемо возмутился Одвик. — Кто ж играет одной сдачей? Плохая примета.
— Тогда с пяти?
— Идёт.
На столе стояла берестяная миска, наполненная сухарями. На ровных ржаных гранях блестели крупинки соли.
— Угощайся, — предложил Одвик.
Я не стал отнекиваться, но вежливо взял небольшую горсть — незачем сразу наглеть, да и вдруг невкусно.
Но оказалось вкусно.
— Где такие взять? — я оглядел зал в поисках источника сухарей.
— С собой привезти, — хмыкнул Хейнол. — В здешней кухне рассчитывать не на что.
Зазвенели о доски медные дубы, я рассматривал колоду в руках Одвика: карты были хорошие, почти новые, без всяких отметин; красно-синий узор на рубашках напоминал альфхёльмские росписи, и это мне отчего-то нравилось.
На первой сдаче я и не пытался выиграть — больше наблюдал за соперниками. Кади говорил чудно — словно собеседник задолжал ему денег; он напрочь не умел играть и перед каждым ходом косился на брата, а тот, сомневаясь, шумно елозил кружкой по столу. Разобраться в старших было труднее, однако довольно скоро я понял, что у Одвика на всё найдётся примета, притом чаще плохая; я и половины из них не слышал. Хейнол же начинал крутить усы, если радовался картам, но я сомневался, не проделывает ли он это нарочно для меня.
— Давно с Севера? — спросил Одвик.
— Луну как.
— Про торговлю у вас спрашивать без толку?
Я застенчиво улыбнулся.
— Пожалуй. Мы больше по сопровождению.
Сами они ожидаемо оказались торговцами: обычно продавали шерсть, но нынче по поручению знакомца и между делом взялись за соль.
— В Синдор возили, — уточнил Хейнол. — И больше не повезём.
— А я тебе сразу сказал, — буркнул его брат. — Слыхал, как на Йорм лёд трещал? Яснее некуда: раньше Равена важных дел не затевать.
— Это всё новые копи, Одвик, — устало вздохнул Хейнол. — Целое медье теперь на них надеется.
Взглянул на меня и пояснил:
— Озёрцы болтают, что у Веспрема открыли новые копи, и вот-вот для местных соль станет дешевле снега.
— Это ж кому так повезло? — изумился я. — Королевские или панские?
— Вроде панские. Имя потешное… — он покрутил в воздухе рукой, словно рассчитывая достать воспоминание, да так и не вспомнил. — Но Орден, понятное дело, мимо не пройдёт — Церах-то рядом. Что, открываемся?
— Я подожду, уж больно карты хорошие.
— Врёшь ведь.
Я полюбовался откровенно безнадёжным набором: тут тебе и Верёвка Лета, и Серп Зимы, и ничего не сходится.
— Ну, мне нравятся.
И, разумеется, проиграл. Но оно и к лучшему — мало кому нравятся те, кто сразу выигрывает.
Вторая раздача оказалась ещё хуже первой, но о второй никогда не следует тревожиться.
— Церахцы обнаглели, суются всюду без разбора, не глядя, их земли или чужие, — Одвик продолжил рассуждение, откладывая в сторону Меч Лета. — Даже в Синдор полезли. Там, слыхал, в гавани встал корабль с аметистами, так никак не разберутся, чей.
— Прям целый корабль? — поразился я.
— Целый, — Хейнол тоже заменил одну карту. — Доверху гружёный, любая волна через борт перехлестнёт.
— Так он сюда или отсюда?
— И того не выяснили.
— Зато весь торговый люд замучили подозрениями, — подхватил Одвик. — Еле доказали, что едем сами по себе. Да и то: «Что за соль, откуда, бумагу предъявите, право подтвердите...» Больше туда ни ногой.
Дальше я для поддержания разговора плёл небылицы про «знакомого анчина», в которые едва ли кто верил, но всем было смешно.
— А я слыхал, что в одной деревеньке на Инар явился оборотень, — поделился Кади. — Половину жителей порезал, ровно овец, а прочим свезло, что поблизости оказались четверо анчинов.
— Я тоже слыхал, — поддержал Рамат. — Только оборотней видали аж двоих, а при анчинах была девка. Рассказывают, что мелкая, вон вроде вашей, но самая свирепая охотница на любую нежить — не всякий парень с ней сравнится.
Я подавился хлебными крошками и закашлялся. Одвик постучал меня по спине, а его сыновья начали спорить между собой:
— Ну какая девка среди анчинов? Разве хоть одна управится с оружием?
— О-о-о, а мельникову дочку ты забыл?
Ну, вот о нас уже и легенды слагают. Жаль только, этим рассказом не повеселить остальных — у нас при слове «Инар» никто не улыбается.
На втором круге я снова проиграл — теперь уж без всякого умысла, но третий и четвёртый обернул в свою пользу. Значит, судьба комнаты решится на пятом, и моих знакомцев это лишь радовало: неизвестность приятно бодрит, ради неё и соглашались.
Однако пятый круг не задался. Я углядел Зеркало у Кади, неловко державшего карты, а Хейнол оставил свои усы в покое. Одвик в задумчивости перестал пить, а Рамат возил кружкой по столу — похоже, всем нечем похвастать. Кроме, возможно, Одвика.
— Сдаюсь, — Рамат отложил карты.
Кади торопливо последовал примеру брата, а я сказал:
— Удваиваю.
Не на мою голову играем и ладно.
— Опять врёшь, — весело усмехнулся Одвик.
— Врать? При игре в оборот? Да как можно?
Хейнол похмыкал и тоже сдался, а Одвик остался, держа карты в обеих руках. А зачем так странно? А затем, что у него там Зеркало. Их с Верёвкой в одной руке не держат — это, говорят, к виселице. Примета, в отличие от прочих, общеизвестная, хоть я в неё никогда и не верил. Второе Зеркало я заметил у Кади, а оставшиеся у меня. Прочие хорошие карты под такое сочетание уже вышли, и, значит, опасаться нечего.
— И ещё.
Одвик заглянул в свои карты, с сомнением покосился на мои.
— Не, с меня хватит.
Я выложил на стол свои пустячные Зеркала и Серп, и он восхищённо цокнул языком:
— Беда, а не карты. Я б с такими не выдержал.
Я развёл руками:
— Всё ради спокойного сна.
Хейнол толкнул Рамата в бок: учитесь, мол, и подозвал мальчишку из прислуги.
— Скажи вон тем панам, что уступаем комнату. Пускай располагаются, нам не жалко.
Я оглянулся. Тайле вели себя тихо, старательно показывая хозяевам своё миролюбие. Алиса, позабыв про самостоятельность, с Кота слезла только наполовину. Сидела, закинув ноги на Котовы колени, и слушала его с таким жадным вниманием, что становилось завидно.
Мимо проплыла красивая девушка из панской свиты, и Карл с Драконом, не прерывая разговора, посмотрели, а Кот — нет. Но однажды ведь начнёт… И что тогда?
Мальчишка подошёл к Дракону, и все, конечно, обрадовались моему выигрышу: Алиса заулыбалась восхищённо, Карл — одобрительно.
— Давай ещё кружок-другой? — предложил Хейнол.
— На вторую комнату? — весело ухмыльнулся я.
— На ужин?
— На сухари.
— А давай.
Карты снова улеглись на стол, а Одвик вздохнул:
— Зря вы едете на запад. Скоро там быть беде. Да и наша торговля накроется...
— Тоже приметы? — не утерпел я.
Одвик серьёзно глянул на меня.
— По всему королевству подорожало железо. И подорожали кони. Угадай, к чему бы.
Мы сыграли ещё дважды вничью, а потом мои знакомцы засобирались в свою единственную комнату.
— Я надеялся, ты выиграешь какую-нибудь еду, — разочарованно протянул Дракон, когда я втиснулся на скамью рядом с ним.
Я высыпал на стол припасённую между делом горстку северянских сухарей, и тайле вмиг её растащили — кто сколько успел. Алису уже отправили спать, жалеть было некого.
— Что услышал? — спросил Карл.
Я пожал плечами:
— Всякое. Кому-то в Озёрном крае повезло открыть соляные копи, а Обитель суёт свой нос аж в Синдор. В гавани полно церахцев, проверяют всё и всех...
Я принялся было подробно пересказывать услышанное, но сам же и запнулся. Зачем я это? Где мы и где Синдор?
Повисло краткое молчание, и затем Кот негромко произнёс:
— Рад, что этот разговор будет короче, чем я ожидал.
Ну да. Его все ожидали — выходит, даже я сам.
— Ладно, давайте, — вздохнул Карл. — Я так понимаю, Валир ничем не обнадёжил?
Дракон недоумённо нахмурился:
— Подожди, а как...
Кот потёр шрам на брови. Его лицо приняло чуть растерянное выражение, отчего мне сразу вспомнилась Алиса.
— Я кое-что забыл рассказать.
Слова тоже походили на Алисины.
— Когда я слышал такое в прошлый раз, к нам привязался свихнувшийся анчин, — припомнил я.
— В этой истории свихнувшийся разве что Кот, — заверил Карл. — Но это не новость.
— Я не нарочно. К слову не пришлось, а потом не до того стало. Сейчас объясню...
А когда объяснил, нам с Драконом осталось только переглядываться обиженно и ошалело.
— Как так-то? — пробормотал Дракон.
— И вот про такое — забыл? — возмутился я. — Шарахался по снам и едва не помер, а потом из головы вылетело? И про кадар? И про…
Кот остро глянул на меня:
— Можно подумать, ты нам всё рассказываешь.
— Если вас касается — да, — без колебаний кивнул я.
Он чуть улыбнулся, и мне сходу вспомнились четыре случая, о которых я умолчал.
— А вот, например...
Шесть. И это лишь те, что известны Коту.
Лицо Карла приняло заинтересованное выражение.
— Ладно, чего уж теперь, — пробубнил я. — Не за тем собрались. Забыл, так забыл. Отвлёкся, увлёкся, оказался занят… Что тут удивительного?
Дракон что-то прикинул про себя и уставился на паутину в углу, а Карл качнул головой:
— Я бы повыяснял, но сейчас как будто неважно. Так что сказал Валир?
Кот посмотрел куда-то в сторону.
— Валир спросил, где похоронили Анджея, и мне открылась вся бездна нашей тупости.
Карл поднял на него глаза, Дракон удивлённо отклонился от стола.
— Ну нет... — протянул я. — Невозможно.
— Да и как бы он сумел заставить аж Гильдию? — прибавил Дракон.
Кот дёрнул плечом:
— Это не обязательно сам Анджей. Но он мог проболтаться кому-то, кто в силах провернуть подобное.
Мы молча переглядывались. Удостовериться в Алесардовой смерти нам ума хватило — таково непреложное правило Гильдии, но применить его к Анджею никто не догадался. Впрочем, тогда это никого и не заботило: не путается под ногами и ладно.
— Ну, теперь уже безразлично, — продолжил Кот. — О самом ритуале Валир не сообщил ничего нового, но предположил, что дело может кончиться плохо. Мол, ритуал рассчитан на магов, которым квельт всё равно что крылья, а вот Алисе со всеми её чудесами квельт может приходиться чем-то вроде… позвоночника.
Стало очень тихо. И тем оглушительнее казалась эта наша тишина, что в углах и за соседними столами люди разговаривали как ни в чём не бывало. Один рассмеялся, другой фальшиво запел, и там же послышался чей-то храп.
— Ты клонишь к тому, что ехать в Церах нельзя? — медленно произнёс Карл.
Кот рассеянно катал по столу шарик, слепленный из здешнего клёклого хлеба.
— Я знаю, это касается всех... — кивнул он, и потянулось долгое беззвучное «но», за которым можно было и не продолжать.
— Ты не считаешься, у тебя в башке цветение, — возразил Карл.
— Судя по тому, что мы оказались на развилке в Бинвире, ты думаешь так же.
Карл поморщился, словно хлебнул иритского настоя:
— Мы оказались в Бинвире, потому что я не знаю, как правильно. Совсем не знаю.
Помолчал, наблюдая, как мальчишка-подавальщик украдкой собирает посуду со стола заснувших крестьян, и продолжил:
— Я понимаю, что ты не хочешь рисковать Алисой. И никто не хочет. Но ещё я понимаю, что затеянное нами — это не кража лаяррского серебра, которая тоже наказуема, но хоть объяснима. Такое решение — посягательство на устои Гильдии и Ордена, оно никогда не простится и не забудется. Нас будут искать — долго, упорно и тщательно.
— Но у Ордена, судя по всему, трудности, — заметил я. — Вдруг им будет не до нас?
— У Ордена трудностей нет. Чем бы ни закончилась грызня между Яноро и королём, сам Орден никуда не денется. Возможно, его возглавит другой человек, но всё останется по-прежнему: лаярре не исчезнут, королевские маги не откажутся от чужого квельта, а от Охотников точно так же, как и предыдущие сто лет, будет требоваться слепое подчинение, потому что добровольность в этом деле себя плохо показала. И поэтому таким как мы никто не обрадуется — ведь остальные могут решить, будто им тоже можно своевольничать. Короче, мы плохой пример — вообще для всех, кто бы эти люди ни были.
Отнял у Кота комочек хлеба, покрутил в пальцах, сминая ещё плотнее.
— И да, ты прав: я думал о Синдоре. И думаю до сих пор. И чем дальше, тем мне страшнее.
Кот выпрямился и посмотрел холодно:
— А проверять, смертелен ритуал для Алисы или нет — не страшно?
— Страшно. Но я не припомню ни одного случая, когда Алисе навредила бы магия. Валир же и сказал, что лаярре убило при попытке зачерпнуть. А ударное плетение на мосту перед Тамгой? Его вообще развернуло. Судя по всему, что-то в ней отражает вредоносное колдовство. Значит, и ритуал не навредит. Если уж совсем не повезёт, просто ничего не получится. Скажем «Очень жаль, в столице разберутся» и сбежим. Но мы хотя бы попытаемся.
Карл помедлил, катая хлеб и тщательно выбирая правильные слова, которые позволят обогнуть возможную ссору.
— Должны попытаться, потому что... Я хочу, чтобы все понимали, как будет: покинем Юканим — и прятаться нам всю жизнь. Причём первые несколько лет — поодиночке. Алиса знает только амри, так что Коту путь в Доэрган. Эдаро заболтает кого угодно на любом языке, а у Дракона плохо с черхэ, следовательно, вам делить Черхат и Тамирган. Ну а я как-нибудь разберусь.
— Вижу, ты не просто думал, ты прямо-таки продумывал, — буркнул я. — Зачем уж так-то?
— Мы слишком приметные, — деловито пояснил Карл. — Один задевает балки лбом, а другая затеряется среди детей. Таких и будут искать.
— Порознь тоже будут.
— Но не так быстро найдут.
— А если всё же найдут, то мы ещё и не защитимся от магов, — сказал Дракон. — Ну, я.
— А я женюсь на какой-нибудь свирепой колдунье. Ах нет, подождите, я ведь женат… Значит, и меня любой маг ухлопает.
— И тут мы подходим к тому, что мне в этой затее не нравится, — кивнул Карл и повернулся к Коту, словно объяснять требовалось ему одному. — Я прекрасно знаю, что ты выберешь, первый не понял бы, поступи ты иначе. Но взгляни на другую сторону. Я не хочу до старости прятаться, не хочу искать убийцу в каждом незнакомце и маяться неизвестностью, удалось ли спрятаться вам. А ты? Хочешь такой жизни? Бояться всякий раз, когда Алиса пойдёт в лавку? Гадать, заболталась она с соседками или её голову уже несут к тебе домой, а твоя голова — следующая?
Кот сидел неподвижно, глядя на угольки, выпавшие из печи, и теперь медленно умиравшие на полу.
— Или Алиса не будет ходить в лавки? — предположил Карл. — Ну да, чудесно. До чего сказочно получится. Башню построишь, сторожевое чудовище раздобудешь?
— Я сам справлюсь, — ровно ответил Кот. — Без башен и чудовищ.
Карл посмотрел на него, а Дракон не посмотрел, и я не уловил смысла этого не-взгляда. Вспомнил ли он Алесарда, который, наверное, тоже не сомневался, что сумеет защитить Алису? Или ему на ум пришёл Мартин Арим, проложивший себе путь к верхушке Ордена квельтом, обретённым вместе с женой? Усомнился ли Дракон в Коте? Или не Дракон...
Я подумал и сам себя одёрнул. Это же Кот. Он чего только для Алисы не делал — вон, даже бродил по снам и сражался с выморочной тварью, которая, вообще-то, меня едва не ухлопала. О нём самом впору легенды слагать.
Карл ничего не ответил, и я испугался, что сейчас придёт моя очередь говорить, но хлебный шарик подкатился к Дракону.
— Ну, может, не совсем уж поодиночке? — Младший попытался улыбнуться.
Карл пожал плечами:
— Оставайся с Эдаро. Выкрасишь волосы пустынной травой и будешь следить, чтобы он никуда не вляпался. А я тогда поеду в Черхат.
— Вижу, ты как никогда близок к мечте избавиться от нас.
— О, да, — Карл изобразил радость. — Представляешь, буду просыпаться с утра, и никаких глупых приключений и сомнительных новостей...
Мы снова надолго замолчали. У всех вокруг тянулся обыкновенный вечер, каких будут ещё сотни — при должном везении, разумеется. Высокородная панна вздыхала в своём углу, один из её свиты взялся за лютню. Лютня была хороша, певец — плох, но никто его не останавливал. Всё выглядело заурядно до зевоты, и только мне казалось, будто мы вот так сидим в последний раз. Я понимал, что это в любом случае неправда — до Синдора несколько дней пути, — но отделаться от мрачной мысли не удавалось.
Ни один из нас не собирался провести всю жизнь в миррском доме или хотя б поблизости, без всяких договоров мы знали: наступит день, когда каждый пойдёт своей дорогой, и это было закономерно, ожидаемо, правильно... Но я никак не рассчитывал, что этот день наступит на следующей седмице.
А дальше? Разойдёмся по разным городам и странам, сменим имена и наружность, условимся поддерживать редкую связь каким-нибудь безопасным способом и... Впервые за долгое время, почти всю свою жизнь, я окажусь в пустоте — точно такой же, в какую выбежал давным-давно из дома.
Я честно попробовал представить, но не преуспел. А остальные? Куда подастся Дракон? И как мы без Кота и Карла?
А что Алиса? Она останется с Котом, и он, конечно, нарисует себе узор, но однажды краска поблёкнет, и придётся наводить новый. И так год за годом... Но что, если наступит день, когда Коту этого не захочется?
Мысли сделали круг и вернулись к тому же. У меня не было ни права, ни повода сомневаться в Коте, но я сомневался. Да и вообще: кто из нас добровольно собрался бы жениться? Ну, кроме Дракона, разве что. Но Кот — не Дракон.
— Алиса не согласится, — я уцепился за последний довод, хотя сам не понимал, в пользу чего.
Кот разломал шарик на мелкие крошки.
— Я думал, тебе хватит наблюдательности заметить, что мы обсуждаем это без неё.
— Знаешь, вот эти твои подходы…
— Ладно. Пойду позову.
Он приподнялся, словно собираясь встать со скамьи, и все разом представили, как будет дальше.
— Ой, не, — Дракон потянул Кота за рукав. — Толком ничего не решено, тут ещё думать и думать, да и пока она догадается, что мы не к Цераху едем…
— У меня подходы паршивые, да?
— Лишь бы с неё не сталось сбежать и самой поехать в Церах, — заметил Карл. — От избытка дурости, любви и благородства.
Кот вздохнул.
— Я прослежу.
Дракон осторожно вытянулся из-за стола и взглянул на Карла:
— Отложим до утра?
— По-моему, уже нечего откладывать, — откликнулся тот, тоже вставая. — Но не надо думать, будто я забыл, что осталась свободная кровать. И я пока ещё Старший.
— Но я ведь был ранен!
— Зато теперь здоровее меня.
Они ушли, огибая столы и неудачно прилёгших постояльцев, и я почти пошёл следом, но Кот меня остановил:
— Слушай.
Я невольно ухмыльнулся: ровно с этого слова я начал в Регенаре. Всё дальнейшее, помнится, прозвучало ещё более нелепо и неловко.
— Я не буду колдовать, — сказал он. — Совсем. Если это не потребуется для спасения нашей жизни, то даже теплового плетения не сплету. Светляки покупать стану, как Алесард. Обещаю.
— Я не спрашивал.
— Но думал.
— У тебя ещё и Драконов дар открылся?
— Это видно, — Кот пожал плечами. — Ты не очень-то хочешь со мной разговаривать.
— Так вроде не о чем.
— Например, о том, что я тебя ненавижу.
Я вскинул голову и уставился на него, а Кот продолжал тем же ровным голосом:
— Иногда. За Йорм. Потом вспоминаю, что богам до нас дела нет, и, возможно, Алиса забоялась бы идти со мной вокруг чаши, и остался бы я как дурак. И, выходит, всё к лучшему, ведь я никогда не узнаю этого достоверно, — он мрачно улыбнулся. — Но стоит вспомнить, что мне теперь всю жизнь маяться с краской, и опять ненавижу.
Мне вмиг расхотелось молчать.
— Знаешь ли, взаимно. Вот как раз за «всю жизнь», в которую я не верю — тебя не хватит надолго. Алисе с тобой вообще не место, потому что она хорошая, а ты... всякий. И я радуюсь, что всё так вышло, ведь ей будет за кого прятаться, когда тебе надоест и ты снова станешь собой.
Подмывало на том и остановиться, но Дракон нас от такого давно отучил: если уж взялся говорить правду, то всю. Я глянул в прозрачные Котовы глаза, сел рядом с ним и закончил:
— Но потом я понимаю, что меряю по себе. А у вас-то обязательно получится, чтоб насовсем — как же иначе? И думаю, какая ж я скотина, что всему помешал... А на другое утро опять не верю и думаю, что скотина тут ты. Такое вот противоречие.
— Ещё какое, — согласился Кот. — Красное или белое?
— Смеёшься? Здесь только эль и притом отвратительный.
— Значит, придётся помучиться.
— Но, наверное, лучше мучиться от эля, чем от прочего...
Константин
— Чего тебе не спится? — пробормотал Карл в темноте.
— Какая-то сволочь ковыряется в наших вещах, — зашипел я, окончательно выныривая из уютного сонного марева. Сторожевые нити, повешенные с вечера, плясали, как паутина под мухой.
— Ох, как я сочувствую этому человеку, — Карл зевнул, приподнимаясь на локте. В его руке затеплился светляк. — Если, конечно, это не ласка. Тогда я сочувствую тебе.
— Сейчас выясним.
От двери, за которой стояла сырая предвесенняя ночь, тянуло холодом, на пороге блестел иней. Однако стена из тепловых и воздушных плетений исправно отражала сквозняки — Дракон и Эдаро, спавшие на полу, закутались даже не с головой.
А вот раньше такие плетения за ночь опустошили бы меня почти до дна.
Я посмотрел на Алису — вид у неё был до смешного серьёзный, как будто она сосредоточилась на том, чтобы хорошенько выспаться. Когда я аккуратно слез с кровати, она перекатилась на место, нагретое мной, но не проснулась.
— Не наступи, — предупредил Эдаро, переворачиваясь на спину.
— Да вроде не осталось поводов, — хмыкнул я, а он попытался схватить меня за ногу.
Карл вышел следом, не слишком осторожно перешагнув через Дракона, изображавшего сон.
Сырой ветер тянул с запада ровным потоком. Небо ничуть не походило на утреннее — черно, как в бочке, а внизу вовсю горели-переливались яркие светляки и фонари. Ворота были открыты, и в кольце двора стояли четверо в тёмных плащах и один в сером. На кирасах у всех поблёскивал золочёный знак пчелы, а над головами мерцали щитовые плетения.
— Да сожри вас Топи, — почти беззвучно простонал Карл.
Я припомнил, что в Обители цвет одежды связан с положением: самые умелые носят светлое. Эти, выходит, неопытные или туповатые. Чтецы или как их там? Чтецы, но книжек при них не заметно, зато оружия до зубов…
Как все прочие недолюбливали Гильдию, так в самой Гильдии было принято недолюбливать церахцев. «Заносчивые ублюдки» — говорили все, кого я знал. Сам ни разу не сталкивался — встречал в Мирре несколько раз, но не больно-то присматривался. Зря, конечно...
Хозяин двора, ёжась на ветру и приплясывая, что-то втолковывал парню в сером. Бубнил, видать, невнятно, потому что парню пришлось снять шлем, открывая коротко стриженные рыжие волосы.
Рыжих мужчин я в последнее время начал недолюбливать. Всегда с ними какие-то сложности.
Маг заметил нас и посмотрел на хозяина вопросительно, тот утвердительно дёрнул головой. Карл тихо помянул его родню до пятого колена, взглядом велел мне помалкивать, и, широко зевая, продолжил лениво спускаться по лестнице:
— Добрая ночь, панове. Что случилось?
— Ясного утра, — откликнулся рыжий, и я немедленно понял, почему «заносчивые ублюдки». — Нам сообщили, что вчера вечером сюда прибыли маги. По закону Обители я должен установить цель вашего появления.
— А мы разве на землях Обители? — изумился Карл.
— Орденским указом Церах получил право оберегать своё приграничье.
— Надо же, не слышал… Давно?
Рыжий выразительно молчал, дожидаясь ответа на заданный вопрос. Я вспомнил, что серых в Обители именуют Искателями — истину они ищут. И, выходит, беглых магов.
Из дверей, как беличий выводок из дупла, высовывались прислуга, жена хозяина и те, кто спал в зале, и я взмолился Шестерым, чтобы среди этих людей не нашлось разговорчивых.
Карл между тем приблизился к Искателю и очень плавным и безопасным движением приподнял рукав рубашки, показывая предплечье.
— По делам занесло. Хлопот не доставим.
Рыжий удовлетворённо кивнул и заметно расслабился.
— А пятый кто?
Да чтоб вас всех! На гостинника, бдительного урода, следовало смотреть внимательнее.
— Пятый и есть дело, — безмятежно ответил Карл. — Отойдём? А то чего тут при всех?
Обернулся ко мне и повелительно махнул ладонью:
— Поднимай лентяев. Собирайтесь.
Изображая исполнительское рвение, я взлетел по лестнице и вломился в комнату.
— Что там? — зевнул Эдаро.
— Церахцы.
Их с Драконом подбросило на полу.
— Зачем?!
— Хозяин позвал. Мол, пятеро магов, мало ли что...
Дракон тихо выматерился.
— А мне показалось, он к ночи успокоился.
— Ну да, — согласился я. — Отправил посыльного и успокоился.
— И как мы?..
— Так и так — сперва надо одеться. Не знаю, на сколько Карл их заболтает.
У нас одевание занимало один вдох — пока мы разговаривали, Эдаро и Дракон уже успели собраться, но с Алисой дело обстояло сложнее.
— Радость моя, просыпайся, — я обхватил её за плечи и посадил на кровати. — Завтрака не будет. У нас сложности.
— Ка-а-акие? — она зевнула и поёжилась, пробуя спрятаться в одеяло.
— Большие, — я принялся её обувать. — Куртку, быстро.
— Сколько их? — спросил Дракон вошедшего Карла.
— Десять. Два отряда.
Эдаро мрачно присвистнул.
— Позвал хозяин, потому что увидал магов, а округа, как ты вчера рассказал, неспокойна. Штирр, кто ж знал... Но, к счастью, звал без подробностей, и остаётся только порадоваться, что вчера обошлось без песен.
Алиса сонно трясла головой и непонимающе хмурилась.
— Вы двое — бегом вниз, — распорядился Карл. — Отвлекайте, чтобы ни один из обительских не заговорил с теми, кто видел нас вчера. Разбирайтесь как хотите, но учтите, что среди этих десяти могут быть умельцы вроде Дракона — в Обители такой дар наверняка бы оценили.
Эдаро и Дракон исчезли, Карл надел куртку, застегнул перевязь с мечом и посмотрел на меня. Окончательно проснувшаяся Алиса растерянно собирала волосы под ленточку, но дрожавшие пальцы её не слушались.
— Что...
— Не ёрзай, разберёмся.
Карл выволок меня из комнаты и прижал спиной к сырой бревенчатой стене.
— Мы едем в Церах, — прошептал он. — Я уже сказал им.
— Что? Нет! Мы должны хотя бы попытаться...
— Попытаться что? Уложишь всех? — Карл слегка встряхнул меня. — Даже если ты сумеешь выжечь целый постоялый двор, в чём я не сомневаюсь, то мы оба понимаем, кто первым не простит тебе это побоище. А ещё у такого будет штиррова гора последствий. Откуда нам знать, сколько отрядов рыщет по округе? Нас начнут искать немедленно, мы не доберёмся до Синдора.
Я мотал головой, потому что возразить было нечего, а согласиться я не мог. Снизу, из сумрака двора доносились спорившие голоса, и громче всех возмущался Эдаро, нещадно трепавший хозяина:
— Где мой великолепный мешок? Его своими нежными руками вышивала моя возлюбленная! Я спрашиваю тебя, которому доверил своё имущество!
Остальные — и постояльцы, и слуги, — с удовольствием наблюдали за нежданным представлением, и большинство заняло Эдарову сторону:
— Не впервой в «Бочке» вещи пропадают!
Справа притворилась дверь, в щель высунулся парень из вчерашних игроков.
— Утречко. Что тут?
Глянул на нас, оценил обстановку и мудро закрыл дверь.
— Я скажу, что девчонка нужна Ордену живой и здоровой, — убедительно произнёс Карл, отпуская воротник моей куртки. — Уже сказал. И буду повторять каждому по сотне раз. Мы выпутаемся.
Я не ответил, и он решил за всех — как и полагается Старшему. Вернулся в комнату, велел Алисе:
— Браслет мне, Валира — Коту, сама оденься потеплее.
Алиса без колебаний щёлкнула застёжкой и стряхнула украшение в Карлову ладонь, затем вынула из-под подушки кадар и протянула мне с должными словами:
— Ты теперь хозяин.
— Подожди-ка, почему у тебя нож под подушкой? — удивился Карл, а Валир хохотнул где-то в моей голове: «Надеюсь, скучал по мне?»
Я невольно вздрогнул — это совсем не походило на наши разговоры в снах. Вот только голоса в башке мне сейчас не хватало!
— Пусть он посоветует что-нибудь умное, — попросил Карл.
«Бросай их и беги через окно. Это единственное будет умно, а любое другое — не очень».
Ну, придётся осваиваться. И быстро.
«Карл хочет ехать в Церах», — сказал-подумал я.
«Правильно хочет».
«А не ты ли утверждал, что ритуал может навредить Алисе?»
«Я предполагал, — уточнил Валир. — Потому что достоверно не знаю. Но если я в чём и уверен, так в том, что сцепиться с Гильдией Пчеловодов — провальная затея. Прятаться от вашей Гильдии — тоже. Кому надо, тот всегда найдёт, а искать вас начнут немедленно, стоит только кому-то из тех парней ойкнуть. Я так понимаю, вы посматривали в сторону Синдора? Судить не берусь, но если ты устроишь здесь кровавую баню — отодвинем мораль, да? — до гавани вы не доберётесь. Вас же и объявят лаярре, потому что такая гора трупов звучит очень по-лаяррски».
«Не будет никакой горы», — я едва не ответил вслух.
«Как это не будет? Два отряда и хозяин, чтоб не звал на помощь. Хозяйку следом, прислугу придётся туда же, а потом…»
«Ладно, я всё понял».
— Вы разговариваете или ты просто таращишься в стену? — не выдержал Карл. — У нас нет времени на это.
— Валир говорит то же, что и ты.
— Хороший собеседник. Умный.
Алиса, цветом лица похожая на снятое молоко, путалась в рукавах рубашки, которую натягивала поверх первой.
— Ничего не случилось, — убедительно сказал ей Карл. — Но руки связать придётся. И веди себя тихо, ладно? Особенно остроумие поумерь — оно у тебя всегда не вовремя.
Алиса покладисто кивнула.
— Вообще можешь молчать. В твоём положении это объяснимее некуда.
Она снова кивнула.
— Не сейчас, — уточнил Карл. — Когда выйдем.
Алиса опять обошлась движением головы, и Карл широко усмехнулся:
— Да ну тебя.
Получилось у него очень ободряюще.
Я осторожно оплёл Алисины запястья верёвкой, подложив два пальца: со стороны казалось, что узлы завязаны на совесть, но в кожу они не впивались.
— Как? Не туго?
— Лучше, чем в прошлый раз, — пробормотала Алиса, глядя себе под ноги.
Карл с весёлым удивлением уставился на нас, а я малость растерялся.
— Я уже говорил, что порой твои шутки ужаснее Карловых?
Старший пихнул меня кулаком в бок.
— К слову о шутках. Чтоб ни намёка на пчёл, ясно? Уж на что ты умеешь задирать нос, но эти-то прям мастера.
— Валир называет их Гильдией Пчеловодов, — поделился я.
— О боги… Зачем ты мне это рассказал?
Он ушёл с нарочито бодрым видом, а я разрешил себе чуть помедлить. Подержал Алисины ладони в своих, заглянул в золотые глаза.
— Всё будет хорошо. Выкрутимся.
Она улыбнулась доверчиво и, пожалуй, даже смело:
— Я знаю.
А Валир промолчал.
Алиса
Церахцев и правда было десять: восемь в тёмно-синем и двое в сером, на плащах и кирасах отпечатана золотая пчела. А больше я ничего не разглядела, потому что мне на голову надели мешок, а сверху натянули капюшон.
— Чего ради? — громко ворчал Эдаро. — Опять она споткнётся и расшибёт башку, а мы потом лечи.
— Так надо, — примирительно объяснял ему Дракон. — Наши провожатые беспокоятся о своём уль... Церахе.
В мешке было темно — впрочем, темно было везде, — и пахло сушёными грибами. В носу щекотало от этого запаха, а ещё — от страха. Я думала обо всём подряд, отчаянно стараясь не расплакаться. Карл вот укорял, что молчу заранее, но я-то знала: если заговорю, непременно разревусь. Это не будет выпадением из роли, но вряд ли упростит жизнь Охотникам.
Внутри причудливо и тошно смешивались тряска от Птицыной рыси и звуки постороннего присутствия: топот копыт и фырканье незнакомых лошадей, скрип сбруи и лязганье доспехов, редкая перекличка чужих голосов. Впереди мелькали огоньки светляков, плывших над церахцами, и вскоре я догадалась, что в мешке есть дыра. Однако мне не удалось ничего разглядеть, и подкатила тоска: я чувствовала себя поросёнком, купленным на ярмарке незадолго до Йорма.
Мы выехали из-за домов и стен, и ветер принялся толкать в плечо. Он не набрасывался порывами, а тянулся потоком вроде речного. Связанные руки худо держали поводья, и Птица шла непривычно неровно, меня подкидывало на сугробах и кочках. Капюшон съехал, голова начала мёрзнуть, но попросить поправить я не решалась: вот этих Охотников всяко не должна заботить сохранность моих ушей. Мне вообще было жутко от того, как правдоподобно у них получается; в особенности смущала быстрота, с которой у Карла отыскался мешок — Старший, выходит, не шутил, когда угрожал мне этим раньше, не в лучшие времена? Действительно так бы и ехала, да ещё и мешок был бы целый, без дыры...
Снова тряхнуло, я прикусила язык. Во рту сделалось солоно, на душе окончательно стемнело. Вот сейчас бы с Валиром болтать… От его шуток рассвет бы померк, но было бы чуточку смешно и совсем не одиноко.
Однако лаярре кадар не положен, и, чтобы вконец не отчаяться, я принялась вспоминать всё, что знала о здешних краях: озера больше Веспрема не сыскать ни в Юканиме, ни по соседству, вода в его западной половине чистая, без запаха и вкуса, а в восточной — солона, точно морская, и никто не знает причин. Норгэли называют его младшим братом Стального моря и раз в году освещают свадьбы своих сыновей и дочерей в холодной воде — путешественники в один голос утверждают, будто нет зрелища красивее, хотя, вообще-то, всем известно, что норгэли не допускают чужаков на свои праздники... Все прочие плавают по Веспрему как по морю и ловят особую рыбу — бронзового сига, который в другие озёра и реки никогда не заплывает. Ещё говорят, будто на песчаных отмелях можно отыскать и жемчуг, и янтарь; я даже читала, что как раз торговец жемчугом и возвёл первую белую башню для своей дочери, уплывшей в замужество на другие веспремские берега — отцу хотелось, чтобы девушка видела родные места издали, сияющие, словно жемчуг. Правда, в другой книге, более учёной, поминали Высоких: Церах и Тамга — одинаково их творения, но на Церах не ложились проклятия, и потому он уцелел. А дядя так и вовсе считал, что Белый город основали искусные, но жадные маги: давным-давно берег прорезали аметистовые жилы, ныне напрочь опустошённые...
— Ребята, а правда, что на высшее испытание надо отстирать одежду? — спросил Кот.
И вопрос, и тон были ему несвойственны, но зато я сразу поняла, что он здесь, совсем рядом.
— Высшее испытание подразумевает сохранение белизны одежд, — мрачно объяснил кто-то. — Магией. Стирка ни при чём.
— Надо же, — протянул Эдаро слева. — А нам-то рассказывали…
— Не удивлён, — откликнулся другой голос. — Набирают вас по мясницким лавкам, а потом делают вид, будто получаются колдуны.
— Почему это? — нарочито удивился Эдаро. — Мой батя вот был пчеловодом. До чего пчёл любил! А они ведь создания нежные: то им холодно, то жарко — прихотей больше, чем у самой избалованной девицы. От любой мелочи мрут.
— Жалко... — вздохнул Дракон.
Я постаралась не фыркать, но не преуспела. И неясно, то ли Карл не запрещал им шутить, то ли они его не так поняли…
Постепенно небо посветлело, и я вполне оценила дыру. Она оказалась не то чтоб очень большая, но, если тихонько покрутить головой, то удавалось разглядеть кусочки мира: Птицыну гриву, спину Карла, дальние холмы, немножко дороги и одинаковые синие плащи. Иногда нам кто-нибудь встречался, но я не могла разобрать, шарахаются от этакой процессии или нет.
...Мы ехали, ехали и ехали, а церахцам отдых не требовался. Солнечные лучи, изредка пронзавшие серую пелену, уже светли с другой стороны небосвода, но никто и не думал останавливаться. Я измучилась трястись в седле; спина и ноги гудели от усталости, а зад отбился на кочках до онемения. Разнылась поясница, и стало казаться, будто у меня есть хвост, который ненароком прищемило, ещё чуть-чуть — и отвалится.
— Вы как хотите, а у нас кони не казённые, да и желудки тоже, — громко сказал Карл, когда мы переехали мост через замёрзшую речонку. Я под мешком разулыбалась.
Один из предводителей церахцев, парень в сером плаще, развернул коня и подъехал к нам. Он был вообще-то молодой, но на лице отпечаталась такая бесконечная усталость, словно терпеливец мирится со слабостями смертных вот уже не одну сотню лет.
— Нужен привал, — пояснил Карл.
— Четверть часа.
— Лучину зажигать будем?
— У меня есть часы.
И правда извлёк из-под плаща песочные часы. Песок тонкой струйкой потянулся вниз.
Дракон и Эдаро обменялись взглядами, поусмехались непроизнесённым шуткам.
Кот аккуратно вытащил меня из седла, поставил на снег и снял мешок.
— Не вздумайте развязывать, — предупредил серый.
— И не собирались.
Лошадям дали овса, мне дали овсяную лепёшку и кусок ноздреватого сыра. Лепёшка была пресная, как лица церахцев, а сыр порядком заветрился, но я слишком проголодалась, чтобы с этим считаться.
Охотники, расположившись на пеньках и прямо на снегу, тоже принялись за еду, а вот обительские маги есть не стали. Спешившись, они разминали затёкшие мышцы и, негромко переговариваясь, пили воду из мехов, отмеченных знаком пчелы. Я исподтишка разглядывала их, вспоминая рассказы Карла: в Обители запрещены любые привязанности, даже дружеские. Ну, оно и видно — рядом с такими и в цветеньский полдень стоять холодно.
— Сделай так, чтобы она не пялилась, — громко произнёс второй из тех, что носили серое. Он был постарше, но выражение лица ничуть не отличалось.
— Сглаза боитесь? — не утерпел Эдаро, а Карл развернул меня спиной к прогалине.
— Смотри на лес.
Я послушно уставилась на ольшаник, увешанный круглыми шишечками. От ветра на снег сыпались чешуйки и семена, и воробьи, намеренные обедать, но боявшиеся людей, озабоченно чирикали в ветвях.
Сыр закончился, от лепёшки осталось два укуса. Я молча и задумчиво покосилась на Охотников, и Эдаро вынул из сумки лоскуты вяленого мяса. Один выдал мне, остальное Охотники разделили между собой.
— Зачем? — спросил маг за моей спиной.
— Если её не кормить, она помрёт, — пожал плечами Карл. — А нам такое нельзя.
Я трясла головой, пробуя откусить жёсткое мясо.
— Но зачем отдавать столько?
— Да мне не жалко. Казна рассчитается, ни дуба своего не потрачу.
— Но ведь она мерзость.
Я замерла с мясом в зубах.
Дракон упёрся коленом Коту в спину.
— Бросаться громкими словами — не моя работа, — ровно сказал Карл. — И, судя по цвету одёжки, не твоя тоже.
— Neki fer kaaleri, — я заговорила громко и нараспев, ясно представляя, как это прозвучит для чужаков, — gota tilave ver baar.[2]
Церахцы одинаковым движением подались назад, словно от вспышки огня. Воздух вдруг обрёл вес и надавил на плечи.
— Тихо-тихо, — Карл встал перед ними, вскидывая раскрытые ладони. — Глупая шутка, не больше.
Встряхнул меня за шиворот и, нагнувшись нос к носу, прошипел:
— Угадай, кто первым полезет тебя защищать и поплатится за твои выходки.
Я молчала, потупившись в снег — уже и сама жалела о глупом порыве. Сидела б жевала, кто тянул за язык?
Карл отвесил мне подзатыльник — я пригнула голову сильнее, чем ощущалась его рука, – запихал мне в рот оставшееся мясо и махнул остальным:
— Едем.
Эдаро мимоходом легко щёлкнул меня по лбу, и я безмолвно возмутилась, а Дракон тихо пообещал:
— Потом со всеми поквитаешься.
Кот ничего не сказал, только вздохнул, и я снова очутилась в мешочном полумраке. Капюшон на сей раз надели плотнее.
...Вскоре ветер сменился и как будто потеплел, и я углядела в дыру далёкий белый отблеск. Покрутила головой так и этак, но толком не разобрала и предположила, что это и есть великий Церах.
Встречных становилось больше, некоторые даже здоровались, но маги отвечали приветствием лишь изредка. Между собой они не разговаривали вовсе, да и Охотники замолкли. Тревога снова запустила когти под кожу, и я принялась уговаривать саму себя: беды не случилось, всё складывается почти как задумано, мы так и так собирались в Церах и точно так же оказались бы под взглядами чужаков — да, на день позже, но это ничего не меняет. И в магах нет ничего страшного — Охотники совсем не беспокоятся, а ведь Дракон слышит, а у Кота и вовсе теперь Валир, и все вместе они с чем угодно разберутся. От меня же вообще ничего не требуется, надо просто больше не болтать на алеме, пугая и без того напуганных колдунов...
Впереди мир разошёлся на полосы: сизое небо с солнечными проблесками, сероватые облака, зелёно-коричневая нитка дальнего берега и стальная вода, в которой что-то светлело. Поперёк этих полос белели и тянулись вверх ледяные глыбы большого города.
Затем всё скрылось за поворотом.
— Чего это они? — удивлённо спросил Эдаро слева от меня.
Я аккуратно поёрзала, пробуя разглядеть, о чём речь, но так и не поняла. Карл уехал вперёд, однако быстро вернулся.
— Наши новые друзья сочли, что они не вправе подвергать горожан опасности. Мы объедем Церах.
Я почувствовала неуместное в моём положении разочарование. Но это же Церах — жемчужная точка на любой карте, город из сотен легенд, я столько читала и слышала о нём! И, раз уж судьба привела меня сюда, то было бы справедливо хоть полюбоваться им. А что на деле? Я осторожно подула, чтобы нитки поменьше загораживали вид.
Вскоре стало совсем сыро, в вышине замяукали чайки — значит, большая вода не замёрзла. Ещё через какое-то время я расслышала вкрадчивый шелест. Сперва решила, что мешковина елозит по уху, но звук нарастал.
— Это что такое? — бодро полюбопытствовал Эдаро — уж не знаю, для меня или для себя.
— Шуга, — коротко ответили ему.
— А?
— Наша половина озера замерзает не во всякую зиму, поскольку вода здесь сродни морской. Если, разумеется, вам это известно...
«Наша половина озера»! Вот это самомнение!
— Что-то такое слыхал, да, — протянул Эдаро. — От батюшки-пчеловода.
—...Порой лёд не появляется вовсе, но чаще всего он плавает на поверхности, сбившись в комья.
— Дети называют его «ледяной кашей», — насмешливо подсказал кто-то.
— Каша — это хорошо, — воодушевился Эдаро. — Ужин-то нам выдадут?
Маги не удостоили его ответом. Наверное, закатили глаза так, что увидали собственные затылки.
Вскоре Церах снова замелькал в моей дыре. Торчавшие нитки мешали разглядеть как следует, но казалось, будто от белой громады города откололся островной кусок с башнями. Строения с многоярусными серыми крышами вздымались от самой воды, похожие на ледяные горы, которые, говорят, плавают по дальним северным морям.
Солнце пробилось сквозь тучи, и белый камень засиял так, что даже в моём мешке посветлело. Не верилось, что такую красоту могли выстроить обычные люди — уж точно не обошлось без Высоких. Луч погас, затёртый тучами, и подумалось, что история об аметистовых копях, пожалуй, звучит правдивее.
Постепенно мы приблизились, и Церах стал слишком большим, чтобы умещаться в дыре. Домики предместий здесь не лепились к самой стене, как это частенько бывало в других медье, а стояли на почтительном расстоянии, оттого между деревнями и городом образовалась широкая полоса пустоты и тени. Наш путь пролегал ровнёхонько по ней, и получалось странно: звуков людского присутствия хоть отбавляй, а самих людей почти не видать — только стены, сложенные из плотно пригнанных друг к другу камней, между которыми даже не проросли хилые кустики и не приткнулись птичьи гнёзда.
Зачесался нос, но я представила, как переполошатся церахцы, если я начну выделывать какие-то резкие движения, и решила потерпеть. Поморщилась и попробовала почесаться о мешковину, отчего дыра съехала, сузив мой и без того неважный обзор.
Холодная белая громада стены уплыла влево, шелест справа сделался громче, затем зашумело со всех сторон разом, и копыта лошадей гулко застучали по деревянному настилу. Наверное, мост — раз уж мы направляемся в Обитель.
Сверху надвинулась очередная тень высоких строений, под мешок проник колодезный холод и запах железа. Звонкий копытный перестук отражался от сводов и стен, громко курлыкали потревоженные голуби, и мальчишечий голос повторял слова на туваре — не то стихотворение, не то молитву.
— Ждите здесь, — велел кто-то из церахцев, и Кот спустил меня на твёрдую землю. Его ладони успокоительно остались на моих плечах. Со стороны, должно быть, выглядело надлежаще — опасную колдунью надо придерживать, мало ли что?
— Мне ничего не видно, — шёпотом пожаловалась я.
— Да тут и нечем любоваться, — тихо откликнулся Кот, но мешок поправил.
В дыре появился некрасивый тёмный двор, замощённый булыжниками. Рядом с нами настороженно замерла половина церахского отряда, и оттого мы стояли в молчании, Охотники не разговаривали даже между собой.
Наверху зазвенело. Звук был чистый, хрустальный, словно вместо обычного колокола повесили множество маленьких серебряных.
— Часы, — сказал Дракон для меня.
Я вздохнула — посмотреть бы, а один из церахцев не преминул поддеть:
— Тоже незнакомо?
— Ага, у нас до такого не додумались, — откликнулся Кот. — Висельник в петле болтается, по его тени время и считаем.
Мне было плохо видно всё остальное, но зато хорошо — как Карл наступил ему на ногу.
Явился один из приехавших с нами и приказал идти следом. Кот легонько подтолкнул меня вперёд. Дракон и Карл обозначили своё присутствие короткой беседой о погоде, а Эдаро оставили устраивать лошадей.
Понять, какова Обитель изнутри, наверное, не удалось бы и без мешка — сплошная гулкая каменная белизна. Мы шли по коридорам, поднимались по лестницам, поворачивали и снова шли, и единственной переменой было чередование света и теней, окон и колонн. Иногда справа или слева руки царапало холодком и долетали крики чаек и шуршание шуги.
Ноги уже едва несли меня по бесчисленным ступенькам, когда мы наконец остановились у высоченной двери. Её верх не попадал в дыру, но отворилась она легко и беззвучно. В мешке сразу сделалось ярко, я зажмурилась на несколько мгновений.
— Ясного дня. Я Толкователь Ридан, мне доложили, что у вас дело к Обители.
Холодный гладкий голос напоминал стекло.
— У Гильдии Охотников дело к Обители, — уточнил Карл. — А мы так, исполняем.
— Это?
Карл, наверное, кивнул, потому что Ридан разрешил:
— Показывайте.
Я вроде ожидала, что свет будет слепить, но всё равно оказалась не готова. Он лился отовсюду, проникая сквозь веки и царапая глаза, я втянула голову в плечи и отвернулась, но помогло мало. И, лишь попривыкнув и сморгнув с ресниц выступившие слёзы, я различила комнату, где не зародилась бы и самая крохотная тень: под потолком неподвижно висели аж три светляка, а одну стену сплошь занимали высоченные окна, за которыми догорал розовый закат. На трёх других стенах полыхали острые блики — беспощадный свет отражался от бесчисленных застеклённых ящиков. Стекло было такой прозрачности, какой я не встречала — явно не обошлось без магии, — а под ним яркими пятнами застыли... бабочки. Десятки, может быть, даже сотни бабочек разной величины и окраски: простые белые лепестки капустниц, голубые капли мотыльков и громадные, с мужскую ладонь, нездешние веера, украшенные красными, жёлтыми, синими пятнами…
За большим столом напротив входа расположился человек непонятного возраста, но точно не из молодых. Пока я разглядывала бабочек, он разглядывал меня, и на лице не читалось ничего, кроме умеренного любопытства и брезгливости — точно смотрит на дохлого зверька. Впрочем, лицо вообще не относилось к тем, по которым легко что-то разобрать: высокий лоб с выпирающими костяшками, острый нос, незаметный подбородок — всё неподвижное, словно замершее в ожидании; бесцветные сухие губы и плотно прижатые к голове уши приводили на ум ящериц. Одеяние, тоже сухое и невыразительное, было скроено из хорошего сукна — не серого, но и не белого; узкие рукава плотно охватывали предплечья, тщательно застёгнутый воротник подпирал подбородок. На груди золотилась фибула-пчела, хотя человеку с таким взглядом скорее пристала бы змея.
— Как к вам обращаться? — спросил он Карла.
— Пан Румару, как же иначе? — тот, не дожидаясь приглашения, придвинул стул и сел так, чтобы видеть и Толкователя, и меня, и Кота с Драконом.
— А зачем столько сопровождающих?
— Для вашей безопасности, — пожал плечами Карл.
— Вы полагаете, что Толкователь из Обители испугается одной лаярре?
— Десять ваших ребят в синем испугались.
Ридан откинулся к высокой спинке кресла, чуть задрав ящеричий подбородок.
— Это не «ребята в синем», а Чтецы, и очень жаль, что людям, оберегающим покой королевства, незнакомо устройство магической Обители. Обращаясь к нам с важным делом, было бы желательно знать, что цвет одеяний говорит о положении мага: в чёрном ходят самые юные, мы называем их Послушниками, синий дозволен тем, кто прошёл начальное обучение и показал свои способности должным образом. Это и есть Чтецы, и обыкновенно над ними стоят Искатели…
Я растерянно моргала, не веря, что этот человек — прямо сейчас! — затеял лекцию об устройстве Обители. Карл слушал, расслабленно сплетя пальцы на колене, Кот и Дракон застыли с одинаково пустыми глазами и даже на бабочек не косились. Я уже поняла, что говорливость им не положена Уставом, но это знание ничуть не утешало. Ведь вчера всё было совсем не так, а теперь мы тут стоим, и им нет до меня никакого дела: довезли куда надо и ладно...
Мысль была откровенно бредовая, но по спине покатился озноб. Да что ж такое-то? Штиррова Обитель с этими её белыми стенами и ярким светом! Я прикусила щёку, чтобы отвлечься хотя бы на боль, и стеклянный голос Толкователя заставил меня вздрогнуть.
— Так в чём же суть поручения, пан Румару?
Карл ничем не выразил своего отношения к неуместному занудству мага.
— Нужно провести ритуал по извлечению квельта, — объяснил он. — Главное условие — чтобы девчонка осталась жива и в здравом уме.
Ридан по-змеиному прикрыл веки и вопросительно склонил голову набок.
— Её желают видеть… там, — Карл выразительно завёл глаза к потолку, указывая на очень высокое начальство.
Маг не шевельнулся, и Карл как бы нехотя продолжил:
— Родственничек её чего-то навертел и подох, а она теперь единственная, кто может распутать. Однако позволять девчонке колдовать, разумеется, никто не намерен. Она должна лишь разобрать плетения, а не взаимодействовать с ними.
— Любопытно… — протянул Ридан. — Что за колдовство всех столь смутило?
Карл равнодушно перевёл взгляд на закат, меркнущий за окном.
— Много знать — мало спать. Но я слыхал, будто стражникам, которые это видели, вырезали языки.
Ридан встал, колыхнув длинные полы одеяния, и прошёлся по комнате, задумчиво рассматривая бабочек за стеклом; бабочки, в отличие от меня, ему нравились. Неторопливо приблизился, и мне до дрожи захотелось пятиться, пока не упрусь спиной в Кота. Я собрала все ошмётки выдержки, чтобы остаться на месте и не прокусить щёку окончательно.
— Ну, что расскажете, деточка? — шершавая ледяная рука подцепила мой подбородок, тускло-зелёные глаза ввинтились в зрачки.
— Деточка ничего не расскажет, — ровно сказал Карл.
— Немая? — Ридан повернулся к нему, и я тихонько выдохнула.
— Глуповата.
— И как же она будет расплетать?
— Не моё дело. Мне приказали — я привезу. А вопросы задавать — себе дороже, — устало зевнул Карл.
А у меня вдруг свело челюсти так, что рот перекосился. В ушах зазвенели недавние часовые колокольчики, под рёбра просунулась холодная рука и, обдирая внутренности, нырнула вверх. Надавила на виски, пошарила в затылке и больно потянула. Слёзы хлынули рекой, я замычала и хотела отодвинуться, но страшная рука не пустила.
— А вот лезть к ней в голову не надо, — издалека донёсся голос Карла. — Иначе буду вынужден известить Мастеров.
Чужое присутствие схлынуло, колени подогнулись, словно восковые. Я стиснула кулаки и зажмурилась, но слёзы всё равно сочились из глаз и стояли в горле остро-горьким комком. Что это было, штирр побери?!
Ридан раздражённо потряс кистью, будто обжёгся.
— Сопротивляется, — процедил он. — И притом хорошо.
— Я не за этим её привёл, — укорил его Карл. — Зря вы не верите, что всем будет лучше обойтись без лишнего любопытства.
И неприятно улыбнулся. Улыбайся он так раньше, в начале нашего знакомства, я бы скорее в овраг прыгнула, чем с ними осталась.
Кот, очутившийся рядом, взял меня за локоть и осторожно потянул назад. Нельзя было опереться, нельзя спрятаться, но стало можно дышать.
Ридан отступил на шаг и сложил руки на груди, постукивая пальцем левой по локтю правой.
— К чему ритуал? Вот руны, вы их нанесли, значит, и в дальнейшем с ней управитесь.
— Руны есть, но отчего-то десять Чтецов — извините, восемь Чтецов и два Искателя — затребовали мешок на девчонкину голову и всю дорогу дрожали, как стадо зайцев.
Карл снова зевнул, поднялся со стула и, потирая шею, подошёл к застеклённым бабочкам.
— Если не хотите — так и скажите, — проникновенно предложил он, увлечённо разглядывая одну. — А вернее, напишите бумагу: «В прошении отказано». Я спокойно вернусь в Мирр, а там уж разберутся, кого вызывать. Может, даже не вас — глядишь, кто другой поедет.
Ридан посмотрел на Кота и Дракона. У них был вид людей, напрочь лишённых любопытства и доброй половины прочих чувств, а меня здесь вообще вряд ли считали за человека.
— Я слыхал, в столице беспокойно? — напрямик спросил он. — Его Величество недоволен Орденом?
Карл шумно поскрёб щетину на щеке.
— Я в столице нашёл чудную комнату у чудной вдовушки и внёс плату аж до лета, а сам изнашиваю ноги на ваших лестницах. И это всё, что меня волнует в столице.
— Надо же, а говорят, будто Охотники вперёд не платят — возвращаются, мол, не всегда.
— Это объяснение для некрасивых.
— Вижу, вы не расположены к беседе, — Ридан усмехнулся и покачал головой.
Карл чуть прикрыл глаза, показывая смертельную усталость:
— Не примите за оскорбление, но единственное, к чему я сейчас расположен — это сытно поужинать и удобно прилечь.
— Сытость тела приводит к голоду разума, — поучительно изрёк Толкователь, и я съёжилась в ожидании нового рассказа об устоях Обители, но Карл холодно улыбнулся:
— Безмерно мудрая мысль. Жаль только, не полезна для тех, кто в дороге вторую луну. — И дальше заговорил, словно малость передразнивая собеседника. — Давайте так: если речь о деле, то я с удовольствием продолжу обсуждение, но если вы желаете столичных новостей, то с меня взять нечего, я плохой источник. Во-первых, давно в отъезде, во-вторых, никогда не совал нос в высокие игры.
— Однако вас послали с этим заданием, — возразил Ридан, приближаясь к Карлу и заглядывая ему в лицо. — Оно, согласитесь, не вполне обычно для вашей Гильдии.
— В карты проигрался, требовались деньги, — объяснил Карл, запросто выдерживая взгляд болотных глаз. — Вот и попросился на любой ближайший улам. Знал бы, как будет — предпочёл бы гонять скопцов на Яншарских пустошах. Всё лучше, чем ёрзать, уцелеет тут у вас девчонка или нет.
Ридан насмешливо поцокал языком:
— Какой вы недоверчивый. Или пугливый?
— Есть причины.
Толкователь сделал круг по комнате и наконец уселся обратно на своё место. Сцепил руки под подбородком, и я поняла, что сейчас последует очередное поучение.
— Я надеюсь, вам известно, что человек, по сути своей, состоит из двух слагаемых: тело и разум. У магов таких частей три, к означенным двум прибавляется способность к обращению с квельтом.
— Странно, я ещё про душу слыхал, — задумчиво произнёс Карл, по-прежнему стоя возле бабочек.
Ридан снисходительно улыбнулся.
— Ни разу не видел. И никто другой — тоже.
Я припомнила то, что бродило по Туэну в Бальмхайм, являлось за Карлом в ночь после Инара и сидело на краю моей кровати в Вирсе. Привлекал ли его исключительно разум? Сомневаюсь.
Толкователь остро и вопросительно глянул на Карла, но тот равнодушно пожал плечами:
— Воля ваша, мы не в орсаге.
Ридан снова усмехнулся и продолжил:
— Ритуал, принятый в вашей Гильдии, отталкивается от того, что без тела существование невозможно. Едва тело умирает, прочие составляющие высвобождаются и при надлежащей подготовке могут быть заключены в отдельные носители. Собственно, изначально таковой ритуал применялся для извлечения мысленной составляющей и создания кадаров. Слыхали?
— Краем уха, — ответил Карл, а я уставилась себе под ноги, чтобы Ридан не разглядел чего-нибудь на моём лице.
— Следует признать, — продолжал он, — что квельт извлекается проще, чем разум. Помнится, для собирания квельта Гильдия применяет... «Стекло», кажется? Так?
Карл кивнул.
— Вы хоть знаете, что правильное наименование этого предмета — амулет Ярмара Тарлица? — уточнил Толкователь.
Он это нарочно, что ли? Хочет вывести Охотников из себя? Однако Карл остался невозмутим:
— Слово «стекло» произносится втрое быстрее, — пояснил он без улыбки.
Ридан на миг призадумался, затем легонько постучал себя по переносице:
— Упустил из виду, что вам приходится проводить ритуал в не самой спокойной обстановке. Ну, вот вам и ещё одно отличие гильдейского ритуала от нашего. Основное же заключается в том, что ритуал Обители отделяет магическую составляющую, не затрагивая прочие. Он проще в смысле понимания и сложнее, если речь об исполнении.
Карл молчал, не выражая ни согласия, ни сомнений, и Ридан наконец закончил:
— Иными словами, мозгам колдуньи ничего не грозит.
— А если она какая-нибудь неправильная?
— Магия по сути своей не бывает неправильной, как бы ваши лаярре ни извращали её, — наставительно возразил Толкователь. — Всякая тяжесть устремляется вниз, и становится ли сей закон плох от того, что кто-то идёт к скале и применяет его для убийства? Нет. И действовать он никогда не перестаёт. Вот так же и магия: у неё есть свои правила, и большая их часть хорошо изучена и доказана. Уж они-то вам должны быть известны, да?
Повисшая тишина получилась слишком долгой, и Карл принялся невыразительно перечислять:
— Зачерпывание квельта из невещественного ведёт к гибели источника, квельт из вещественных источников сохраняется только в амулетах, запрещено создавать живое из неживого и растить то, что не предполагает роста…
— Да-да, всё верно, — одобрил Ридан. — Вот и эта девчонка, из какой бы дыры вы её ни извлекли, всяко не станет исключением.
Он помолчал немного, затем выпрямился и сложил ладонь в ладонь, словно заключая некий договор с самим собой.
— Что ж, я услышал и понял. И Обитель, и Гильдия служат Ордену, и «объединённый» ровно это и подразумевает, посему я не вижу причин для отказа… Однако, прежде чем совершать любые действия, мне следует испросить дозволения у Хранителя Обители.
Карл пожал плечами:
— Хоть у пани Яноро. Постоялый двор с вас.
— Всего одна ночь, — Ридан для наглядности поднял указательный палец. — Завтра утром я дам ответ, а до тех пор воспользуйтесь нашим гостеприимством.
Карл сощурился, изображая раздумья, но всё-таки согласился:
— По рукам. Помните главное условие?
— Живая, разумная, говорящая.
Ридан бросил короткий взгляд на дверь, и она тут же отворилась. Я понадеялась, что дело в магических плетениях.
На пороге возник тонколицый юноша в тёмной одежде — не то чтобы в чёрной, но и как будто не в синей.
— Молодых людей обустроишь в гостевом крыле, — сказал ему Ридан. — Эту — на нижний ярус.
— Мы сперва посмотрим, что там у вас за нижний ярус, — возразил Карл. — Доброй ночи.
Кивнул Ридану на прощание и подтолкнул меня к двери.
— А глаза ей завязать? — возмутился парень.
Карл с широкой ухмылкой повернулся к Толкователю: что я говорил?
— Порядок есть порядок, — равнодушно пожал плечами тот, и грибной запах снова опустился на меня вместе с мешком. Чересчур яркий свет померк, но взамен накатила тошная тревога. Слова «нижний ярус» мне не нравились.
Котова ладонь улеглась мне на плечо, и мы снова двинулись по коридорам и лестницам, теперь уже непроглядно тёмным — за окнами началась ночь.
Лестниц оказалось гораздо больше, чем по пути к Ридану. Мы бесконечно куда-то спускались, и становилось холоднее. Под мешок проникал запах сырости. Я попробовала считать ступеньки, но быстро сбилась. Следом поняла, что совсем не представляю, где мы, и в случае чего не сумею выбраться при всём желании…
В случае чего.
Это была плохая мысль. Зря я её подпустила.
Меня по-прежнему мутило от страшного колдовства Толкователя — будто кто-то перемешал сердце с желудком и запутал их вокруг рёбер. Во рту было железно и солоно, довольно свободно завязанная верёвка вдруг начала давить на отёкшие руки, а деловитое молчание Охотников попросту пугало. Не доверять им было верхом глупости, от такой мысли кто угодно расхохотался бы, но что-то внутри потихоньку подёргивалось ледком страха. Меня колотило от правдоподобности их усталого равнодушия, и с каждым шагом всё сильнее казалось, что никто театра не устраивает — это я одна не знала о своей роли...
— Ты чего там? — чуть слышно прошептал Дракон, на ходу наклонившись ко мне.
Сквозь стиснутые зубы вырвался то ли вой, то ли скулёж, я зажмурилась и задержала дыхание. Ничего не случилось, совсем ничего. Раз ступенька, два ступенька, третья неровная…
— Мы в Топи спускаемся? — громко спросил нашего проводника Карл. — Долго ещё?
— Уже пришли.
Эта дверь отворилась со скрипом — наверное, нечасто пользуются. Через дыру было толком не разглядеть помещение, мне открывалась только белёная стена. По ней протянулась бурая размазанная дуга, похожая на засохшую кровь.
Я вцепилась в Котов рукав.
Спина Дракона заслонила вид.
— Не годится, — устало вздохнул Карл. — Здесь холод волчий. Моё начальство пообещало мне, что если она умрёт или станет бесполезна, со мной проделают то же самое. Поэтому простуда с воспалением лёгких нам без надобности. Ищите комнатёнку потеплее.
Я не видела стражника и не услышала ответа из-за грохота собственного сердца, но Кот аккуратно высвободил руку, и мы снова куда-то пошли. Разумеется, по ступенькам, но теперь уже наверх. Накативший в подземелье ужас растёкся по дальним уголкам головы и притих, мешок опять съехал, и мир сузился до ступенек под ногами. Шаги шелестели по камню, вокруг мешались потоки холодного и тёплого воздуха с разными запахами: прелого сена, сырой земли, застоявшейся воды, жареной рыбы, свежего хлеба, мокрой шерсти. Некоторые из них в сочетании с грибным запахом мешка казались даже вкусными — страх не отменял голода.
— Это сгодится?
На пол сочился бледненький жёлтый свет.
Повисла краткая тишина, потом голос Карла ответил откуда-то слева:
— Вполне.
Взвизгнули дверные петли, дохнул сквозняк, и чужое присутствие исчезло.
— Располагайся, — Карл сдёрнул мешок и одним движением распустил узел на верёвке.
Обительской щедрости хватило на крохотную комнатёнку с застеклённой щелью вместо окна. На стекло с той стороны налипла непроницаемая темень гуще ночной. У стены поместилась узкая кровать, напротив стоял табурет с торчащими занозами, а в углу горбилась старая печь, выложенная зелёными и белыми плитками, похожими на пчелиные соты. В обитой железом низкой двери было окошко, из которого тянуло холодком.
— Гляди-ка, аж на кровати спать будешь! — поёрничал Старший.
На деле это был вопрос вроде «Успокоилась?», а выражение лица обещало целебный подзатыльник, если вдруг нет. Я, конечно, успокоилась — как же иначе? Стало даже неловко: как умудрилась навыдумывать столько всякого?
Пока я озиралась, Охотники завели одну из тех бесед, что меня всегда изумляли: ни слов, ни звуков, только взгляды и короткие жесты. Карл что-то «спросил», Кот покачал головой, Дракон пожал плечами. Я потирала запястья, переминалась с ноги на ногу и вздыхала. Вот они просили научить их алему, а чего ж я не выучила их собственные знаки? Впрочем, там вряд ли отыскалось бы «Боги, мне так страшно, давайте убежим, пожалуйста».
— Я посторожу, — сказал Кот вслух, и я обрадовалась, хоть и понимала, что повода нет: наверняка за нами наблюдают, и хорошо, если глазами, а не колдовством.
— Ладно, — согласился Карл, хотя по голосу было ясно, что не ладно вовсе. Остальное прибавил движением рук — кулак выглядел весьма однозначно. — В полночь сменим, придёшь и ляжешь спать.
По смыслу походило на обещание, но прозвучало как приказ.
— Следую вашему слову, — Кот улыбнулся в пол.
Стоило Карлу и Дракону уйти, в дверное окошко заглянул незнакомый парень в тёмно-синей одежде.
— С ней сидеть будешь?
— А что? — оживился Кот. — Предлагаешь с вами? Карты, вино?
Парень искренне возмутился:
— Мы ведь в дозоре!
Дурашливая надежда на лице Кота уступила место разочарованию.
— Тогда какой смысл? Нет уж, останусь. Тут глаз да глаз нужен, мало ли что… А ужин будет?
Я смотрела на эти стремительные перемены, происходившие с ним, и не могла не восхищаться. Припомнила, чего я ему тогда наговорила про чарусу. Кот, наверное, тоже вспомнил — сощурился укоризненно и насмешливо, а мне захотелось спросить, не получится ли разыграть такое представление, которое позволит нам улечься рядом? Устроила бы щёку у него на плече и спала, а завтра утром хоть на казнь… Кот, кажется, понял — чуть качнул головой. Губы не шевельнулись, но я почувствовала улыбку, словно нежное прикосновение.
Села на кровать и сразу выяснила, что тюфяков здесь не полагалось — только доски под простынёй, похожей на мешковину. Одеяла были, но до того колючие, что казались особым видом наказания для тех, кто сюда попал.
Кот развёл огонь в печи, и стало чуточку веселее. Дрова затрещали уютно, по-хорошему, и от язычков пламени на пол упали тёплые блики — хоть что-то тёплое среди здешних неживых людей. Вскоре принесли ужин под стать обстановке: мне досталась водянистая ячневая каша с комочками, а Коту — рыба с овощами, вроде бы разными, но одинаково коричневыми. Ещё в его миске лежал кусок хлеба; Кот постучал им о спинку кровати — послышался глухой деревянный звук.
— Всех проваливших испытание отправляют на здешнюю кухню? — громко спросил Кот, но из-за двери не ответили, и он принялся сосредоточенно выбирать из рыбы острые кости.
Я не ела со вчерашнего дня, но каша была до того отвратительна, что каждая ложка превращалась в борьбу. Я осилила половину, когда Кот подошёл поправить огонь в печи, и с такой быстротой поменял наши миски, что я и моргнуть-то не успела.
— А ты? — зашипела я.
— Позже раздобуду.
Я запихнула рыбу в рот почти целиком и проглотила, не жуя, но можно было и не торопиться, потому что Кот шумно возился с огнём, загораживая меня от двери, пока я не доела.
А потом мы опять сидели: я на кровати, Кот — на табурете, и крохотное расстояние между нами было неодолимее Великого Айна. Хотя через Айн есть переправы, а тут… И не докричишься.
Я до смерти измолчалась и всё хотела выдумать вопрос, который в нашем положении прозвучал бы уместно — чтобы просто послушать Котов голос, — но ничего путного на ум не шло. Я хотела бы знать, как выглядит Обитель без мешка, много ли времени займёт ритуал, что за дрянь провернул со мной Толкователь, и как там Валир... Однако спрашивать такое было нельзя, и потому я просто ёрзала на досках, подсунув под себя ладони и вслушиваясь в скрип, доносившийся из коридора — похоже, у кого-то из стражников тёрлись ремни доспеха. Скрип перемещался туда-обратно, и от однообразия ныли зубы. Вправо стражник шёл помедленнее и как будто недалеко, а влево скрипел живее, но дольше, и иногда оттуда доносились голоса, лениво что-то обсуждавшие. Мне отчаянно хотелось, чтобы этим людям нашлось о чём поговорить, и скрип прекратился хоть на чуть-чуть, но стражник ходил и ходил, окончательно вгоняя меня в тоску. Направо, нале-е-во, туда, обра-а-тно... Как старая ель на ветру.
Сткрип в очередной раз потянулся влево, а Кот вдруг одним быстрым движением подался вперёд, поставил меня на ноги и притиснул к себе. Я ткнулась носом в тёплую полынную рубашку и замерла от удивления и радости, но тут же испугалась.
— А если...
Он колюче поцеловал меня в макушку и пробормотал:
— Иначе ради чего я терплю Валира?
— Шутит? — угадала я.
— Ещё как. Но о чужих предупредит.
Вспомнилось, как приходилось сторожить на углу, чтобы мимо не прошёл кто-нибудь из семейства Эбингов, пока Ютка воркует с Бремом, а я сердилась и ворчала, потому что они тоже говорили друг другу ужасные глупости и вообще вели себя по-дурацки. От воспоминания стало смешно и спокойно, сразу захотелось поделиться с Котом, но я только вздохнула. Расскажу, когда всё закончится.
— Валир хороший, а к шуткам быстро привыкнешь, — пробубнила я в рубашку.
— У тебя все хорошие, — Кот тепло и щекотно фыркнул мне в ухо. От этого я улыбнулась и сладко поёжилась. Представила замечания Валира и едва не рассмеялась.
Скрип развернулся и начал приближаться.
— Постарайся заснуть, — прошептал Кот, выпуская меня.
Хотелось ухватиться за его рубашку и никогда, никогда не разжимать рук, но скрип был уже совсем близко. Я до головокружения вобрала обожаемый горький запах, и Кот вернулся на табурет, а я улеглась, отодвинув подальше колючее одеяло. Натянула на ухо плащ, подобрала колени к носу и замерла, баюкая внутри Котово тепло. Ничего, не беда. Разделаемся с ритуалом и почти свобода.
Кот смотрел на меня и старательно не улыбался.
Завтра. Всего лишь завтра.
Карл
О гостеприимстве Ридан, конечно, пошутил — в гостевом крыле было немногим уютнее, чем в подземельях. Доставшаяся нам комната казалась тёмной, несмотря на белые стены и два светляка под высоким потолком; здесь кое-как поместились восемь узких кроватей, отчего я сразу вспомнил спальни в Гильдии: новички всегда воображали, что место у окна хорошее, но на деле там летом пекло, а зимой пробирал холод — прямо как сейчас.
Половина кроватей уже была завалена вещами — Эдаро, кажется, перетаскал сюда всё, что у нас имелось. Я не предполагал, как он успел, но подмывало сказать, будто нам велено убираться немедленно, и посмотреть на его лицо.
Впрочем, сейчас Эдаро не выглядел человеком, способным понимать шутки. Сидел у печи и, ворча себе под нос, сосредоточенно рылся в сумке. Извлёк рубашку и принялся натягивать поверх первой.
— А говорят, в нашей Гильдии все бедоголовые, — послышалось из ворота. — Да мы в сравнении со здешними...
— Тихо ты, — цыкнул я.
Плетений по всей Обители светилось немерено. Большая часть была скучно-бытовой, но я заметил немало и тех, что относились к разряду сторожевых. Вон, в углу светится узелок: такой может оказаться безобидным стражничком, а может по ниточке влечь звуки в щель между камнями. Его едва ли повесили нарочно для нас — скорее от желания вовремя узнавать настроения среди Послушников, в чью комнату мы угодили. В таком случае сейчас его никто не слушает, но… Могли ведь и вспомнить. Выяснить же, действует плетение или нет, не удастся без проверки, которую непременно заметят и задумаются, зачем мы дёргаем за ниточки.
— Как успехи? — невзначай спросил Эдаро, поправляя рукава.
Дракон искоса глянул на меня и подобрал аккуратные безликие слова:
— Толкователь Ридан не слишком удивился просьбе Гильдии и был столь любезен, что обещал попросить дозволение у своего начальства и дать ответ к утру.
И ладонью прибавил, что не слышал опасности и лжи. Эдаро кивнул.
Валира, судя по всему, тоже ничего не насторожило — если б насторожило, тут бы уже не было ни Кота, ни Алисы, а нам бы пришлось бежать следом.
Впрочем, Кот повёл себя очень спокойно, когда Ридану вздумалось применить к Алисе плетение дознания. Алиса, впрочем, и сама продержалась неожиданно хорошо. Толкователь вряд ли успел что-то увидеть и точно не успел навредить, но больше всего мне не понравилось, что он вообще отважился на подобное. Здесь, выходит, не так уж высоко ставят веления Ордена? Или Ридан отчаянно старается упрочить собственное положение, а ради такой цели любые средства хороши. А если он попросту глуп? Возможно ли такое? Чью сторону занимает Обитель? Как и полагается, всецело разделяет стремления Ордена, или всё же их заедает женщина во главе, и они не прочь бы сменить её, засидевшуюся? А то и вовсе, половина за Орден, другая — за короля, но найдутся и третьи, которые хотят быть сами по себе…
Затем мысль вильнула, и я вспомнил, что несколько раз — не в последнее время, а вообще, — я слыхал, что высокие орденцы «отходили от дел», не будучи стариками. Очень «уставали от обязанностей» и пропадали из виду. Не через Церах ли их выводили из дворцовых игр? Или им действительно хотелось свободы?
— А где колдунья? — Эдаро подбросил к потолку ещё один светляк, но уютнее не стало.
— Под присмотром.
Он понимающе хмыкнул. Кот — такой присмотр, лучше и хуже которого не придумаешь.
Поразмыслив, я тоже отыскал в горе сумок рубашку потеплее. Попалась та, что с Алисиной вышивкой, но я представил лица здешних магов и отложил её в сторону.
— Про цвет одёжки смешно у тебя получилось, — поддел Эдаро.
Я невольно ухмыльнулся. Знал бы, как всё обернётся, набрал бы в Мирре рубашек посветлее.
— С тобой не сравнюсь, сын пчеловода. Ты по округе погулял?
— Округа невелика, — невесело усмехнулся он. — Это остров, притом небольшой. Из всех окон проверил.
Стучать в дверь здешних, похоже, не учили — она распахнулась от удара ноги и грохнула о стену, осыпав крошки побелки. На пороге стоял мальчишка в чёрном, руки его были заняты подносом. Буркнув нечто вроде приветствия, он пристроил поднос на ближайшую кровать и исчез.
— Я так понимаю, колдовство здесь применяют везде, кроме кухни? — протянул Эдаро, разглядывая содержимое мисок.
— Это овощи? — предположил Дракон.
— Возможно.
Я вспомнил Ридановы рассуждения о вреде сытости и всерьёз заподозрил, что всё это делается нарочно.
— Беспокоятся о бодрости нашего разума, — объяснил я. — Или духа. Забыл, чего именно.
— В другой раз надо записать, — посоветовал Дракон.
— Непременно.
Но я надеюсь, что другого раза не будет.
А ведь, помнится, давным-давно я мечтал, что однажды меня заберут из Гильдии в Церах, и буду я заниматься высоким искусством, а не возиться со всякими дураками. Не придётся колдовать, чтобы высохнуть и согреться, и размахивать мечом, чтоб не убило. Вот, думал, преуспею и научусь соединять магию с механизмами, отыщу лекарство от серебрянки, стану управлять течением рек и подчинять огонь в горах... Никаких лаярре и дорожной грязи и, конечно, вовсе без дураков — в Обители же все сплошь умные.
Ну да, ну да…
Ужином давились в молчании — руками много не обсудить, а слов мы на всякий случай избегали. Потом так же без разговоров улеглись, укрывшись плащами и куртками. Комната погрузилась в зыбкий мрак, разбавляемый свечением чужих плетений и красноватой полоской по краям печной дверцы. Я бессонно таращился на её мерцание, когда Эдаро шёпотом спросил:
— Мы точно знаем, что делаем?
Нет. В последнее время я уже ничего не знал и ни в чём не был уверен. Уповал лишь на то, что монетка встанет на ребро и отмеренной на всех удачи хватит, чтобы выплыть и выбраться, а потом прожить хоть сколько-то долгую и спокойную жизнь без ощущения чужого взгляда в затылок...
— Главное, чтобы маг на ритуале знал, — ответил я вслух.
Опустил руку в карман куртки и вынул Алисин браслет. Острый край металла поцарапал палец, я слизнул выступившую кровь. Это, наверное, оттого что я браслету не хозяин — Алиса об него никогда не царапалась. И что-то такое занятное о нём рассказывала: то ли «оградит от беды», то ли «выведет откуда угодно» — не запомнил толком, а жаль. Сейчас пригодилось бы то и другое — ну, или хоть вера в это.
Может, следовало ехать трактом? Никакой Пеньковой дороги, никакого Банвира. Впрочем, и на тракте магам не обрадовались бы. Но когда же было ещё не поздно свернуть? Да и наступал ли вообще этот день? Или там, в Мьёльсе, мы выбрали путь, не предполагавший перекрёстков?
И может ли быть с Алисой что-то настолько не так, чтобы вывихнуть даже древний ритуал? Ну не должно ведь. И ритуал, и эти магические причуды Севера безмерно стары, и если бы хоть однажды кто-то из Обители получил повод задуматься о подобном, в Альфхёльме никому бы спокойно не жилось. А поводы за столетия уж должны были найтись — невозможно, чтобы совсем никто не попытался заполучить квельт из полукровок без дурацких ненадёжных привязанностей. Невозможно ведь, да?
...Когда на башне отзвонили полночь, круглая луна пришла и встала в окне, заливая комнату холодным светом. От этого света Дракон сделался весь мертвецки-белый и какой-то ненастоящий.
— Пойду?
— Попробуй, — зевнул я. — Будет упираться — пригрози, что не видать ему отдельной комнаты до самого Мирра.
— Рискованно, — усмехнулся Дракон.
Однако, похоже, всё-таки отыскал весомые доводы, потому что вскоре явился Кот в позолоте тепловых плетений. Сел на свободную кровать и, ничуть не сомневась, что не спим, с надеждой глянул на Эдаро:
— Пожрать найдётся?
— Со вчера ничего не переменилось, — сварливо отозвался тот, закидывая руки за голову. — Вот покинем гостеприимную Обитель...
— Штирры в Топях гостеприимнее, — с тоской откликнулся Кот.
— Здесь можно разговаривать? — спросил я.
— Да, сейчас уже не смотрят, — Кот стряхнул сапоги и вытянулся поверх одеяла на свободной кровати. — Мы им наскучили.
Ну, хоть одна хорошая новость.
— Что ещё говорит Валир? — я приподнялся на локте, чтобы видеть его лицо.
— Что старый хрыч морил бабочек своим занудством.
Эдаро фыркнул.
— Зато гляди, как мы теперь сведущи в устройстве Обители, — хмыкнул я. — А по делу?
— Какое там «по делу»? Я услыхал пятнадцать старых — старинных! — шуток о том, как в Обители обходятся без женщин.
— Я придумал только три, — заметил Эдаро. — И, кстати, зря они так.
— Ничего не зря, — возразил я. — Тебе напомнить, из-за кого мы здесь оказались?
Кот не стал размениваться на укоризненные взгляды. Посмотрел в блестящее от луны окно и поделился:
— Валир говорит, Толкователь ничего не замыслил. Против нас, во всяком случае. Да и, скорее всего, мы тут не первые... Словом, нет поводов для тревоги. И нет причин не попытаться.
Вышло очень неправдоподобно. Эдаро выразил эту мысль вслух:
— А по тебе не скажешь.
Кот мотнул головой и ничего не ответил.
— Уймись, — я устроился обратно на подушке. — Пока что всё идёт неплохо, и как бы ни повернулось завтра, ты нам нужен сообразительный и собранный. Так что, поспи.
Подумал и прибавил:
— Пожалуйста.
Кот опять промолчал, но я и так понял — скоро не хуже Дракона стану. Ну, или это от того, что мы думали об одном.
— Я десять раз сказал, чтоб в целости и сохранности, и завтра повторю. Ридан, наверное, дивится, как такого мнительного деожат в Гильдии. А если что-то пойдёт криво — распрощаемся и уедем.
— Нас отпустят?
— Почему нет?
— А вдруг заметят, что квельта много?
— Весь этот квельт принадлежит Ордену, и зариться на него неосмотрительно. Спи уже.
Кот лунно блеснул глазами и отвернулся.
— Если окажусь неправ, позволю надавать мне по башке, — пообещал я.
— Это предложение распространяется только на Кота? — заинтересовался Эдаро.
— Тут ещё важно, чтобы башка осталась, — заметил Кот. — И желательно, не одна на всех.
И потом долго-долго хрустел то ли кроватью, то ли зубами. Я даже пожалел, что велел ему явиться сюда — пусть бы сидел при Алисе, один штирр не спит. Да и я тоже.
...К утру я всё же макнулся головой в сон — мутный и холодный, как грязный ручей. Мне показалось, его протекло всего ничего, когда на пороге возник чужак.
— Что надо? — хрипло спросил я.
— Толкователь Ридан готов провести ритуал, а ваш... — слово «болван» парень оставил при себе, — спутник упирается.
— И правильно делает, — одобрил я. — В обед выдам ему добавку. Сейчас иду.
Кот и Эдаро встревоженно переглядывались.
— Чего это они? — пробормотал Эдаро.
— Выясню. А вы собирайтесь и будьте готовы.
Никто не уточнил, к чему. И так понятно — ко всему.
Я влез в сапоги и куртку, плащом пренебрёг и с поспешностью, позволявшей сохранить хоть какое-то достоинство, положенное Старшему Охотников, направился в подвалы, которые здесь именовали нижним ярусом.
Сон не принёс ничего хорошего, в затылок словно набросали камней, и я не понимал, гудит ли лестница под моими шагами, или это гул в голове. Однако довольно скоро все прочие звуки перекрыл спор, издалека слышный в каменной пустоте.
— Мне мой Старший сказал, чтоб без него ни шагу.
— А мне мой — чтоб привели лаярре.
— Твой приятель уже побежал жаловаться, вот и ты беги.
Я хмыкнул и ускорил шаги, а голоса набирали громкость:
— Там три Толкователя из-за тебя, дуроплясины, время теряют! И откуда только вас таких берут?
— Воспитывают, — Дракон отвечал непривычно невозмутимо. — Двенадцать лет объясняют, что если Старшим чего-то не велено, то делать это не надо.
Он стоял, загораживая проход так, что мимо не протиснулась бы и мышь. В Обители вообще отчего-то не жаловали двери обыкновенной величины — все были либо высотой в потолок, либо рассчитанные на детей. Нынешняя относилась ко вторым.
— По какому поводу крики? — бодро спросил я.
Очередной парень в синем, по-утреннему сутулый и какой-то весь скомканный, с обиженным видом повернулся ко мне.
— Толкователи готовы принять вас. И чтоб колдунью привели.
— Хорошо, сейчас, — я пихнул Дракона в живот, Младший попятился в комнатушку, сложившись вдвое. Я зашёл следом и плотно закрыл дверь.
К утру здесь здорово похолодало и появился странный звук — точно сыплются на пол мелкие камешки. Я огляделся, но источника не обнаружил.
— Что это такое?
— Это Алиса, — вздохнул Дракон. — Зубы стучат.
Сейчас она выглядела совсем уж по-детски: напуганная и заспанная, похожая на едва оперившегося птенца — пряди волос торчали во все стороны. Вот занятно: замуж таким нельзя, орше не хотел проводить обряд, а протащить через ритуал — выходит, можно.
Или убить... Тоже можно.
— Это нестрашно, — шёпотом пообещал я, вслушиваясь в нарочитую тишину за дверью. — Уже вечером будем в какой-нибудь хорошей таверне, где кровати всё ж мягче камня.
Алиса переступала с ноги на ногу, силясь унять дрожь.
— Даже если… вдруг...
Запнулась, запихала кулаки в карманы куртки и закончила тихо, но внятно:
— Главное, сделай так, чтобы Гильдия вас отпустила. Ладно?
Дракон медленно распрямился, а я дёрнул её за выпавшую из-под ленточки прядь:
— Не ладно, бестолочь. Надавать бы тебе по глупой голове, да боюсь, что отвалится.
И мы двинулись по очередным ступенькам. Мешок я спрятал — пусть катятся к штирру со своими предосторожностями.
За высокими окнами не было и намёка на рассвет, и я всё гадал, с чего маги подхватились в такую рань. И вообще — будет ли ритуал? А то начнут задавать вопросы, рассматривать Алису, и хорошо, если просто рассматривать, а не как вчера…
Путь оказался удивительно долгим — похоже, мы обходили всю Обитель. Галереи сменялись башнями, лестницы вились вверх, и в Алисиных сказках непременно бы утверждалось, что ещё чуть-чуть — и герой достигнет неба.
Мы же достигли исполинской двустворчатой двери — целых ворот, пожалуй. Однако её открыванием никто утруждаться не стал, и нас пропустили в дверцу поменьше — мне пришлось пригнуть голову, а Дракон старательно ссутулился. За дверью открылся зал, которым нельзя было не впечатлиться. Стрельчатые окна смотрели на все четыре стороны света, а вместо стёкол маслянисто поблёскивали тонкие агатовые срезы, спаянные между собой — жёлтые, красные, лиловые, зелёные, коричневые... Я глянул на Алису и Дракона: оба рассматривали витражи одинаково восхищённо. Тоже, наверное, забыли, зачем мы здесь.
Стены покрывала паутина многочисленных плетений, выбитых прямо в камне. Цепляясь друг за друга, они стелились по стенам, поднимались до сводчатого потолка и стекали на скользкий мраморный пол. Я узнавал руны по отдельности, но не понимал смысла сочетаний.
По залу неторопливо перемещались Ридан и ещё двое в толковательских одеждах. Один на пару с Риданом был занят тем, что касался резьбы, отчего руны загорались неярким золотистым светом. Мне понадобилось время сообразить, что из всего многообразия плетений эти двое попросту выбирают нужные: зал был устроен под проведение любого ритуала — вероятно, и тех, которые ныне запрещены.
Блестящий пол изрезали узкие глубокие желобки. Они тоже складывались в плетения, сходившиеся к границе круга из крупных аметистов. В его середине стояла высокая каменная чаша сродни тем, над которыми взывают к богам в орсагах. В чаше лежал пурпурный аметист, похожий на половинку перезрелого граната, а в нём — пустое «стекло». В шаре колыхался туман, и я невольно вздохнул: такая мелочь, а столько из-за неё неприятностей...
Третий Толкователь, полный и увалистый, с высокими залысинами, лил в желобки жидкий металл. Серебряные капли падали прямо из его ладоней, словно не были горячи. Ну, или плавились от тепла рук... Это что, церашит?
— Зачем такая рань и спешка? — спросил я, невежливо пропустив приветствие.
— Это наше обычное утро, — безмятежно отозвался Ридан, не отвлекаясь от плетений. — Весьма позднее.
— И, разумеется, ясное, — пробормотал Дракон, но его, к счастью, не услышали.
Я повернулся к незнакомым магам:
— Как ваше имя и какова ваша роль в проведении ритуала?
Толстяк, ливший металл, по-кошачьи сощурился:
— Неужели у вас в Гильдии такие представления о вежливости?
— У нас в Гильдии такие представления об отчётности и ответственности. Если с девчонкой что-то случится, желаю встречать последствия в достойном обществе.
Он усмехнулся, отчего и без того заметные щёки округлились ещё сильнее — наверное, отбирает еду у подчинённых. Впрочем, сколько ни ешь здешнюю стряпню, таких щёк не отрастить.
— Я Толкователь Бэла, — назвался маг и ласково, почти по-родственному попенял: — Вот вас всегда четверо, а от нас хотите, чтобы справлялись с ритуалом в одиночку?
— Нас четверо отнюдь не для ритуала, — мрачно улыбнулся я.
Третий, самый молодой, с неподвижным лицом, едва шевеля губами и не моргая, назвался Толкователем Конратом и вернулся к оживлению плетений.
— Почти всё готово, — сообщил Ридан. — Ещё три плетения и можно начинать.
— А кайсарские нити?
Толкователи воззрились, как на дурака — это каждому в Обители удавалось лучше всего.
— С кайсарскими нитями мы провозимся до вечера. В них нет необходимости, если есть церашит, — Бэла показал серебряную лужицу в руке. — Вам что-нибудь рассказывали о нём?
Что не видать нам его как своих ушей. Церашит умеет добывать только Обитель, и учёт ведётся строже, чем в королевской казне: золото из казны украсть кое-как можно, а церашит из Обители — нет. Вот только зачем он на ритуале?
— Впервые слышу.
— Церашит вбирает квельт и направляет его исключительно в нужную сторону — никаких случайностей и потерь. Ну, и вдобавок сбережёт наше время — с ним всё закончится впятеро быстрее, чем если бы применялись кайсарские нити.
Звучало вроде бы дельно. Но лучше б нити, к ним я привык.
— Вы уверены, что эта быстрота не навредит девчонке?
Бэла глянул сверху вниз, хотя ростом был мне до подбородка.
— Вы думаете, мы проводим ритуал впервые?
Возразить было нечего. Я даже не понимал, а надо ли возражать — о церашите знал только понаслышке и никак не мог увязать его с предстоящим ритуалом.
Бэла отошёл, капая металлом, а я вопросительно покосился на Дракона.
— Самые неуверенные тут мы с тобой, — прошептал он и кивнул на Алису: — И то лучше нас справляется.
Преувеличил, конечно. Алиса переминалась с ноги на ногу, покачивалась и вздыхала и до того измочалила рукава рубашки, что полезли нитки.
— И вот ещё что, пан Румару, — вновь отвлёкся Ридан. — Хранитель Сафро просил передать в Гильдию, что не следует злоупотреблять щедростью и дружелюбием Обители.
«Совсем вы обнаглели лаярре сюда таскать».
— Непременно передам, — пообещал я. — Слово в слово.
Главное, чтобы они это своё послание не отправили ещё с кем-нибудь... Надо будет поторопиться и успеть рассчитаться с Гильдией прежде, чем кто-то сообразит, что Обитель выполнила больше, чем её просили. Значит, деньги на откуп надо искать прямо по пути — ну, или продавать дом первому, кто на это согласится. И Алису пристроить, в Мирре ей делать нечего. Кот предлагал вернуться в Вирсу, к Барне, и эта мысль была плоха потерей времени, но очень хороша — всем остальным. А ещё надо придумать объяснение каждому потраченному дню, и чтоб все говорили одно и то же даже в мелочах...
— Встань вон там, — велел Ридан Алисе.
Она вздрогнула и подалась назад. Испуганно оглянулась на нас, саму себя обругала и решительно направилась к чаше.
Мне захотелось сказать: «Не надо». К штирру Обитель, незачем рисковать, соврём что-нибудь другое. Слова стояли на языке, они почти сорвались. Я открыл рот и в последний миг заменил их:
— Её потом вести или нести?
Ридан беспечно отмахнулся:
— Сегодня на еду можете не тратиться, но это быстро проходит. Завтра как новенькая будет.
Дракон уставился себе под ноги, лицо утратило истуканское выражение, каким он обыкновенно прикрывался перед посторонними. Что творилось на моём лице, я гадать не брался, но до чего ж хорошо, что Кота здесь нет...
— Возьмись за камень, — сказал Ридан Алисе. — Обеими руками. И не выплясывай, стой ровно. Это понятно?
Алиса послушно устроила ладони как велено. Посчитала вдохи — было видно, как шевелятся губы, — затем рискнула посмотреть на нас и едва заметно пожать плечами: ничего, мол. Дракон аккуратно выдохнул, а я до рези в глазах всматривался в плетения, боясь моргнуть и что-то упустить. Вот надо же, раньше думал, будто смыслю в колдовстве, а на деле как в лесу очутился — и ни одного знакомого дерева.
Руны ровно мерцали светом, похожим на звёздный, туман в «стекле» наливался краснотой. Алиса, чуть освоившись, разглядывала его уже почти с любопытством. Церашит, застывший в желобках, снова стал жидким и медленно потёк к кругу. Ритуал шёл как положено, и до чего приятно потом будет повторять Коту «Я же говорил», пока он окончательно не взбесится…
Я упустил миг, когда всё переменилось. Отчего-то сперва заметил, как расширились глаза Дракона, и лишь затем перевёл взгляд на Алису. Она билась пойманной птицей, пытаясь оторвать руки от камня, но не издавала ни звука. По залу тянулся запах горелой плоти.
Я обернулся к Толкователям. Они, стоя в сторонке — даже дальше, чем мы с Драконом, — недоумевающе хмурились.
— Неужели это из-за рун сдерживания? — удивился Ридан.
— Да не бывало такого, — качнул головой Бэла. — Откуда, говорите, девочка?
— Останови! — рявкнул я.
— Да ты что? — вскинул брови Бэла. — Кто ж туда полезет?
По залу прокатился глухой стон, и Алиса звонко завопила от боли.
Ридан сказал что-то вроде «Сам объяснюсь с Орденом».
Я одолел расстояние до круга одним прыжком и почти пересёк границу, но Дракон толкнул меня в плечо — во всю силу, не жалея. Я потерял равновесие и грохнулся на пол, расплёскивая серебряные брызги церашита, а Младший перешагнул через аметисты.
Ослепительная красно-золотая дуга прошила его насквозь, как игла — тряпичную куклу, и на весь громадный зал вспыхнуло закатное солнце. Вспыхнуло и погасло.
Дракон стал белее здешних стен и споткнулся, но, падая, дотянулся до Алисы и оторвал её от камня. Лицо её было до того прозрачным, что мне померещился череп с провалами носа. Из глаз по щекам тянулись янтарные потёки, похожие на смолу или мёд.
Ридан, верно, что-то понял. Над ним поднялась яркая волна атакующего плетения, но я швырнул навстречу незатейливый, но действенный вихрь. Толкователь его, конечно, отбил, но потратил время и внимание.
Поэтому с Котовым плетением ничего сделать не сумел.
Котово плетение ещё и стену повредило, а от Ридана на ней осталось большое красное пятно.
Время споткнулось и зависло, словно мы все взлетели на качелях к высшей, последней точке. Одно мгновение — и качели ринутся вниз.
Стало пронзительно тихо, и Бэла с Конратом смотрели на покрасневшую стену.
Я радовался, что мои тайле умеют меня не слушаться.
— Ну всё, — проронил Эдаро.
Обернулся и воткнул нож в шею Чтеца, стоявшего у дверей.
Качели рухнули.
Плетения у Толкователей оказались непривычные — громоздкие, но мощные. Я наскоро загородился щитами, выигрывая время, но над Котом прозмеилась молния, запахло грозой, и оба мага тихо легли на пол, как живые не ложатся.
Надо будет сказать Валиру спасибо.
Эдаро уже сидел в погасшем круге рядом с Алисой и Драконом. Алиса лежала на боку, белая и лёгкая, словно бумажная.
— Дышит, — сразу сказал Эдаро. — Но руки...
С руками была беда. На ладонях ало блестели глубокие ожоги, на кончиках пальцев повисли лоскутки кожи.
Кот опустился на колени, принялся сосредоточенно накладывать исцеляющие плетения. Да вот только ожоги быстро не излечить, главная беда с ними в том, что лечение всегда требует времени, а как раз времени у нас и нет.
Щит, запечатавший дверь, выгибался всё сильнее.
Дракон оглушённо тряс головой, из носа и ушей падали алые капли. Я поймал его за плечо, успокаивая.
— Чего это он? — пробормотал Эдаро. Хотя, конечно, видел то же, что и я: Дракон не светился. Совсем.
— Что ж ты наделал, дурак?
Он вытер лицо рукавом куртки и пожал плечами:
— Предотвратил потерю одного мага из двух.
Ну да. Это кто ещё из нас дурак.
Эдаро отвернулся. Подобрал ритуальный камень и швырнул его в ближайшее окно, отчего агатовый витраж со звонком посыпался, открывая тёмное дорассветное небо. Я осторожно высунулся, но ничего хорошего не разглядел: угловая башня — кажется, самая высокая из здешних. Далеко внизу поблёскивала сланцевая крыша какого-то крыла Обители, а ниже стояло непроницаемое море тумана.
— И что теперь? — спросил Эдаро.
Я посмотрел на Кота. Мартин Арим уничтожил четверть Гильдии, но проиграл. Нам досталась целая магическая Обитель, и проигрывать было нельзя.
— Нужна дверь, — сказал я.
Кот аккуратно затянул повязку на Алисиной руке и кивнул:
— Раз нужна, то будет.
Ровно тогда дверь и сдалась. В высоких створах появился пролом с острыми краями, щит из плетений лопнул, и в зал по-муравьиному полезли синие кирасы.
Кот выждал, пока они отойдут от двери, и бросил «кисель» — хорошее плетение, но обычно нас хватало лишь на то, чтобы остановить одного противника. Сейчас же в загустевшем воздухе застряли все полтора десятка.
Я помог Дракону подняться, Эдаро подхватил Алису, но как-то чересчур легко — словно она перестала весить хоть сколько-нибудь.
— Не будем нарушать традицию, я иду первым, — мрачно улыбнулся Кот.
— Главное обойтись без песен, — откликнулся я.
У самой двери Кот замедлил шаги, выглянул в коридор, а затем обернулся ко мне.
— Как делаем?
— Ни в чём себя не ограничивай. А я присмотрю, чтоб никто не потерялся.
Мы не успели миновать и половины лестницы, когда снизу загрохотали шаги нового отряда. Наверху тоже послышалось движение, и мы друг за другом, не разбираясь, нырнули в подвернувшуюся дверцу. За ней оказались крутые узкие ступеньки; Дракон, которого и без того шатало, обдирал куртку о стены, осыпая вездесущую побелку. Эдаро, тихо причитая, протискивался следом, лишь неким чудом умудряясь не задевать каменную кладку Алисиной головой.
Отдалённые колокола загудели тревожно и глухо, но когда лестница вывернула в застеклённую галерею, звук ударил по ушам.
Навстречу вывалился небольшой отряд в чёрном. Или в тёмно-синем — поди разбери, паршивые у них тут красильщики.
— Алиса, нет, — простонал Эдаро. — Это очень не вовремя.
Кот обернулся, я тоже посмотрел. Алиса и правда пришла в себя — есть чему радоваться, но лучше б попозже.
Впереди заблестели лезвия мечей и даже две алебарды. Ну точно Послушники — колдовать и не попытались.
— Посиди тихо, — Эдаро пихнул Алису за стенной выступ, а Дракон, который вот только что повисал на моём плече почти всей тяжестью, уже обрубил древко у нерасторопного стражника.
Ладно. Дела наши не так уж плохи.
И я едва успел отбить удар, направленный в Дракону в висок. Промах был глупейший, такой выпад, вообще-то, трудно не заметить.
— Посмотри за Алисой, — я отодвинул Младшего к себе за спину.
Кот метнул вихрь в окно, зазвенело очередное разбитое стекло. Внутрь потянулись струйки тумана и колокольный грохот. Я подсёк мечом одного Чтеца и набросил плетение-удавку на другого, не переставая удивляться: что Кот задумал? Знакомо выглядели разве что руны Холода и Воды.
Но пока я размышлял, туман, заполнивший галерею, окутал Чтецов и стремительно, за один вдох, замёрз. Стены заблестели от инея, на стёклах сплелись морозные узоры, а церахцы начали синеть. Те, что поумнее, рванули назад, а самый тупой ринулся на нас. Его левая нога примёрзла к полу и обломилась в колене. Тело со стеклянным звуком повалилось на каменные плиты.
Кто-то заорал, и уцелевшие пятеро побежали вперёд нас. Потом будут рассказывать, до чего странные плетения творили напавшие на Обитель. Если, конечно, Кот сейчас не наколдует ещё что-то, и рассказывать станет некому.
— Ты как? — спросил Кот Алису, перекрикивая колокол, но она только всхлипнула. Держала руки на весу и тряслась от боли. Глаза были непривычно темны, и я не понимал, это расширенные зрачки или что-то... другое.
— Ясно. А ты? — мы посмотрели на Дракона. Он мотнул головой, кровь из носа всё тянулась тонким ручейком. Плохо, но терпит — разберёмся позже.
Каким будет это «позже», я не загадывал.
Мы снова бежали, пока галерея не превратилась в кромешно тёмный коридор. Впереди слышались голоса, лязг и топот, пахло дымом. Кот свернул вбок, в очередную малорослую дверцу. Грела надежда, что они предназначены для прислуги, и умелые зазнайки в светлом в этих путях не разбираются, а уж с чёрными и синими мы как-нибудь управимся.
Спину кольнуло чувство опасности, я обернулся как раз вовремя, чтобы выставить щит. Комок болевых плетений отскочил, а я бросил в мага огненный шар. Силу соразмерил плохо — чересчур потратился, серая одежда вспыхнула легко, точно маслом облитая. Я не стал смотреть, что будет дальше, а побежал следом за тайле.
Коридор закончился в очередной галерее. Она опоясывала громадный круглый зал, над которым вздымалось исполинское белое изваяние — выше нашего миррского дома и даже доброй половины строений Серого квартала. Благородная длинноволосая голова, увенчанная серебряным обручем, приходилась вровень с галереей, и выпуклые пчелиные глаза высотой с человека слепо пялились в разные стороны.
Кот махнул рукой: переждём здесь. Я не то чтобы устал, но зато очевидно устал Дракон, и мы тихо устроились на полу прямо напротив изваяния. Снизу нас было не видно, с противоположной дуги помешали бы перила, и только из одного бокового хода мы оказывались как на ладони.
Алиса очень правильно приткнулась возле Дракона, а Эдаро поозирался и зашипел:
— Что это такое? Кому они тут поклоняются?
— Лова Сворж, основатель Обители, — объяснил я, осторожно заглядывая вниз: там у каменных ступней метались бесчисленные тёмные пятна, но то и дело в их мельтешении вспыхивала белизна. Один, два, сразу трое, пятеро собрались в кружок... Над ними колыхалось разноцветное марево плетений.
— Он что, был не человек? Или доколдовался?
— Тебе вот сейчас потребовался урок истории? — шёпотом рявкнул я.
— А вдруг знание полезное?
— Я думаю, это поэтическое переосмысление, — вмешался Кот и нарисовал в воздухе затейливое построение. — Собери вот такое, а?
Я вчитался в руны, посмотрел на связи и, в целом, понял, что требуется: такое плетение укроет от посторонних глаз. Но даже вычерпайся я до дна, оно пятерых не спрячет.
— Я такое не потяну.
— Насколько сможешь. Чтоб уж совсем на виду не сидеть. Мне нужно немного времени.
— Попробую. Эдаро, не болтайся сбоку, сядь вон к Дракону.
И мы принялись каждый за своё колдовство. Я сплёл укрытие — не то чтобы безупречное, но случайный взгляд проскользит мимо. Обычно трудность заключалась в том, что, даже если плетение действительно спрячет от человеческого зрения, то свечение самих рун выдаст с головой. Однако Валирово построение состояло из двух слоёв и не так уж привлекало к себе внимание. Я постарался его запомнить — мало ли когда пригодится. Быстрая у нас тут учёба, но до чего ж доходчивая...
Кот занимался чем-то гораздо более затейливым. Я последил за сцепками рун и с удивлением опознал плетение иллюзии. Мы их обычно не строили: настоящие иллюзии требуют много квельта и вообще затей. А если и удавалось, то получившееся скорее походило на отражение — да и то, лишь при условии, что позволит влажность воздуха. Однако у Кота сейчас выплеталось что-то правдоподобное — во всяком случае, выглядело, как люди.
— Валир хорошо объясняет, — Кот улыбнулся уголком губ, не отвлекаясь от колдовства. — Ничего лишнего: одна половина тувар, вторая — мат.
— Ты насочинял каких-то уродов, — придрался Эдаро.
— Сделай красивее, — огрызнулся Кот. — И вообще, это ожидания тех, кто нас ищет.
Ожидания у церахцев были странноватые: наполовину Дракон, наполовину я, и всё это повторённое четырежды. Вместо пятого в воздухе колыхался ком чёрно-серого плаща.
— Они всё равно гонятся за нами не для того, чтоб любоваться, — одобрил я. — Идём дальше?
Кот обернулся на Алису и Дракона. Я не смог бы определить, кто из них выглядит хуже; обоих колотил озноб, снова слышался стук Алисиных зубов, а сама она сидела зажмурившись. Однако покивали оба очень уверенно: идём, конечно. И вовремя — эхо притащило грохот многочисленных шагов.
Котовы произведения немного покачались на месте и потекли в коридор, откуда мы пришли. Шаги затопали следом по дальнему краю галереи, а мы побежали прочь.
— Надолго их хватит? — спросил я Кота.
— Пока меня хватает. Или пока их не догонят.
Круговая галерея сменилась широким коридором, затем — коридором поуже, который обернулся лесенкой с плоскими ступенями, а после мы очутились в открытом переходе. Туман колыхался под сводами белых арок, а впереди, в самой гуще, сверкнуло плетение. Оно отлетело от щитовых заклятий, ярко высветив все их руны, и следующее плетение разнесло нашу защиту вдребезги.
Я перемахнул перила и спрыгнул на покатую крышу. Дракон неловко сполз за мной, мне пришлось ловить его за локоть, Эдаро мягко приземлился рядом. Кот бережно передал ему Алису, и она висела смирно, стараясь ни за что не хвататься перевязанными руками. За Котовой спиной расцветала стена чужого колдовского огня, еле сдерживаемая очередным щитом.
Кот тоже спрыгнул, и мы побежали туда, где не виднелось новых башен — должен ведь быть край у причудливого обительского строения. Света от плетений едва хватало, чтобы различать крышу, свинцовые листы грохотали под ногами, перекликаясь с колоколами. Звонаря хотелось убить.
Кто-то позаботился о том, чтобы снег на крыше не задерживался — может, Послушники, обречённые на уборку, а может, озёрный ветер. Оно и к лучшему, но жаль, что песком не посыпали… Мимо пролетали какие-то затейливые комки рун, но преследовать нас никто не торопился — видимо, здесь высоко.
Уклон сделался круче, а туман — гуще. Дракон поскользнулся, упал и поехал вниз. Эдаро кинулся его ловить и чуть не выпустил Алису, но Дракон и сам уцепился за гребень между двумя листами. Я помог ему подняться и заглянул за опасно приблизившийся край.
— Можно было не останавливаться.
Под ногами расстилался очередной свинцовый скат, постепенно растворявшийся в тумане.
Эдаро заметно оживился:
— Я видел эту часть со стороны. Внизу будет ещё один ярус крыши, а потом — третий. А там и до земли невысоко!
Звон заглушал большинство его слов, а ветер уносил оставшиеся, но я понадеялся, что не ослышался.
— Главное, чтоб на земле нас не ждали, — заметил Кот.
— Пока не попробуем, не узнаем.
Сверху больше не кидались плетениями, и мы, пользуясь передышкой, спустились на нижнюю крышу и побежали поперёк, полагаясь на наблюдательность Эдаро. Чужое присутствие по-прежнему не ощущалось, пока почти у самого края Кот не произнёс отрывисто:
— «Комары»!
Летом я бы не понял. А сейчас понял сразу и повалился ничком, горячим лбом к холодному свинцу.
Тайле заученно улеглись порознь, и только Кот подтянул Алису вплотную, укрывая собой.
На краю зрения промелькнула светящаяся точка. Затем пролетела другая, покачалась в воздухе чуть в стороне, и исчезла в тумане. Следом явилась третья, но не задержалась вовсе, зато четвёртая зависла прямо надо мной.
Я перестал дышать. Если не шевелиться, всё обойдётся. Колокола им, между прочим, тоже здорово мешают, а тут так звенит, что...
Звон стих. Видно, кого-то из магов посетили схожие мысли.
Плетение немного покачалось и полетело дальше, к Дракону. Два других колыхались над Эдаро, и третье тоже повлеклось к нему. Что он там делает? Сейчас ведь начнётся... Боги, ну хоть бы кошка какая-то пробежала, что ли!
Что-то зазвенело, скатываясь по крыше — то ли пряжка, то ли пуговица. Половина плетений ринулась за ней и исчезла в тумане, остальные повисли как будто в растерянности.
Сколько же здесь сильных магов? Поисковые плетения, да ещё вот такие, почти самостоятельные, требуют много, очень много квельта, а их тут вьётся не меньше десятка. Значит, Хранителей должно быть столько же, уж не поверю, что кто-то способен удерживать сразу два «комара». А если и способен, то лучше бы с ним не встречаться.
Прошло ещё невесть сколько времени, пока остатки плетений наконец убрались. Кот приподнялся на локтях и покрутил головой. Я тоже осторожно огляделся: туман и крыша, больше ничего. На всякий случай не поднимаясь во весь рост, мы потихоньку доползли до края. Там, как и обещал Эдаро, была новая крыша, но, в отличие от предыдущих, довольно крутая — по ней недолго и скатиться, а далеко ли до земли, мы выясним только в полёте.
— Я проверю, — Кот сел, свесив ноги. — Если всё хорошо — позову.
— А если плохо? — уточнил я.
— Заору.
— А разница?
— Ты поймёшь.
И, прежде чем Алиса успела испугаться и начать отговаривать, соскользнул вниз. Шаги прозвенели по свинцовым листам и заглохли в тумане.
Дракон резким движением наклонился над краем, и его вывернуло.
— Надеюсь, Кот успел отойти, — пробормотал Эдаро.
— Он бы уже выразил своё огорчение, — утешил я и похлопал Дракона по спине. — Лисов ты сын. Слушай, а может, ты тоже из северян?
Он бледно улыбнулся, вытирая рот рукавом и размазывая кровь по белому лицу.
— Тебе виднее. Ты ж мне родню сочинял.
Алиса, неловко держа кисти на весу, смотрела то на Дракона, то в туман, не зная, о ком тревожиться больше.
— А если…
— Даже не начинай. Лучше скажи, как руки?
— Пока не отвалились.
— Молодец какая, — искреннее похвалил я. Думал, из Алисиных слёз натечёт второй Веспрем, а она вон, держится…
В туманной яме вспыхнул и погас синий болотный огонёк. Снова мигнул, а затем в третий раз. Я досчитал до четырёх, и на пятом счёте огонёк появился снова.
Мы с Эдаро переглянулись.
— Такой уговор вроде был?
— Был, — кивнул я. — Ни разу не понадобился, а вот погляди-ка… Слезаем. Что, Алиса, проверим на тебе, поймает или нет?
Она даже кисло поулыбалась. Эдаро обвязал её вокруг пояса своим ремнём, я подумывал провернуть то же с Драконом, но при падении он попросту утянул бы меня за собой. Пришлось спускаться как есть, и мы благополучно одолели большую часть крыши.
А потом Дракона качнуло. Он даже не пытался удержать равновесие. Свалился набок, гулко ударившись локтем, я едва успел поймать его за ворот куртки, и мы оба понеслись по крыше, обдираясь на стыках листов. На самом краю я попытался уцепиться хоть за что-то, но Дракон перевесил, и мы с треском рухнули в красно-колючие кусты барбариса.
Кот, вынырнувший из серой хмари, сочувствия не выказал. Принял из Эдаровых рук Алису и аккуратно поставил на землю, а Дракон сел и застонал тихо и матерно. Я лежал молча, оценивая тупую боль, разлившуюся в левом плече. Рука занемела, но, кажется, слушалась. Ладно, легко отделался.
Туман позволял разглядеть какую-то часть двора, в котором мы очутились. Вдоль стен топорщился штирров барбарис, весь красный от ягод — похоже, даже птицы не любят залетать в Обитель, — неподалёку торчало очередное изваяние. Опять, наверное, какой-нибудь основатель с лицом из страшных снов.
— Мы слезли не с той стороны, — мрачно сообщил Эдаро.
— Спасибо, что мы вообще на земле, — откликнулся Кот. — Двор вряд ли глухой, надо искать выход.
— Но лишь бы выход был не обратно в коридоры Обители, — вздохнул Эдаро.
— Разделимся и вдоль стен?
— Не готов с тобой расставаться, — возразил я, а Дракон хмыкнул:
— Вот и нам с тобой не хотелось, а ты про разные страны завёл...
Зря это он, конечно. Однако измученная Алиса, кажется, нас не слушала; чуть покачивалась и, саму себя успокаивая, мурлыкала незатейливую песенку.
— Потерпи, немножко осталось, — пообещал ей Кот. — Скоро выберемся и всё поправим.
Земля дрогнула — не то чтобы сильно, но ощутимо. Стена, к которой я прислонился спиной — тоже. Прошло несколько мгновений, и снова по камням прошла дрожь, а затем всё повторилось.
Мы недоумевающе переглядывались, а Алиса заметила очень ровным голосом:
— Похоже на шаги.
— Похоже, — согласился Кот, не сводя с меня взгляда.
Живые существа так не ходят — подобных существ попросту не бывает. Прячься мы от лаярре, я бы предположил, что они призвали или оживили какую-нибудь дрянь. Но в Обители ведь не могли?..
«Душа? Не слыхал».
На ум некстати пришёл пчелоглазый основатель Сворж. Но нет, он уж больно здоровый — не поместится в проём. В эти их здоровущие проёмы, невесть зачем сделанные…. Да чтоб вас всех!
— Надо бы поторопиться, — сказал Кот, сплетая щиты, которых хватило бы и против конного отряда.
— Очень надо, — согласился я.
Гуськом, прижимаясь к стене, мы побежали вправо. Туман сгущался, я видел только спину спотыкавшегося Дракона и белую каменную кладку. Когда я прикасался к ней, по пальцам пробегала дрожь: то, тяжёлое, бродило внутри Обители.
Наконец за большим выступом обнаружилась дверь, но радоваться не пришлось: она была заперта и, определённо, не вела наружу. По краям слабенько светилось сторожевое плетение — начнём ломиться, и сюда сбежится вся Обитель.
— Давайте посмотрим там? — предложил Эдаро, указывая в кромешный туман. — Там может быть выход.
— Ты что-то видишь? — не поверил я.
— Я предполагаю. Вчера таскался через похожий двор, там с одной стороны была галерея с окнами, а под ней — калитка. А ещё озеро шумит, слышишь?
— Я слышу только, что сюда тащится очередная неприятность, — вздохнул я. — Но давайте попробуем. Если ты прав, больше никогда не обзову дураком.
— Сомнительное обещание. Ты обычно применяешь совсем другие слова.
Мы пробежали ещё шагов сто, и мне захотелось обнять Эдаро — в стене виднелась калитка, запертая изнутри на ржавенький засов. В щели между деревом и камнем сочились пряди тумана.
На засове тоже мерцали руны, но теперь выбирать не приходилось. Плетение сломалось легко, засов испачкал пальцы ржавчиной, и Кот, обвесившись щитами, как йормское дерево — бусами, осторожно шагнул вперёд.
Спасла его лишь быстрота.
Кот нырнул обратно в калитку, а сверху обрушилась огненная лавина. Жар накатил на лицо и руки, я едва успел зажмуриться и почувствовал, как вспыхнули и закурчавились брови. Мы подались назад, тихо пискнула придавленная Алиса, а пламя разлилось впереди, вмиг растопив туман.
Эдаро выругался по-тамирски, изощрённо помянув бабушку каждого из церахцев.
Источник плетений скрывался где-то над нами — увидеть его не позволял навес над калиткой. Огонь лился по земле, и она сохла и горела, а стены грелись и исходили паром. Плетения защищали нас от жара, но долго это не продлится.
— На пятерых меня не хватит, — предупредил Кот. — Я не знаю, далеко ли бежать, а сила воздействия... Сам видишь.
Я кивнул, принимая его правоту. Поэтическое выражение «в пламени брода нет» на глазах приобретало прямое значение. Похоже, придётся обратно через двор — если его, конечно, тоже не выжгут…
— Ну зато согреемся, пока стоим, — ободряюще улыбнулся Дракон. Он очень старался держаться и сам не замечал, что наваливается на стену уже всем телом.
Кот, хмурясь, смотрел прямо перед собой — я понадеялся, что Валир сейчас советует что-то дельное.
— Бежим на счёт «три», — наконец решил Кот, не глядя на нас. Перед ним разрасталась рунная паутина чего-то совсем незнакомого.
— Считаем Карловым счётом? — уточнил Эдаро.
— Разумеется. Три.
И выметнул плетение, как рыбаки мечут в море сети. Полотно из рун зависло в воздухе, а затем вздыбилось и расправилось корабельным парусом. Весь огонь, лившийся сверху, вмиг обернулся вспять и обратился против своего источника.
На галерее заорали — всего два голоса. Остальные, наверное, сгорели сразу, а мы бросились прочь, вздымая облака золы и пепла. Они забивались в глаза и рот, мешали смотреть и дышать, но мы всё равно бежали.
Кот споткнулся и едва не упал. Я с ужасом разглядел на его лице знакомые тени опустошения.
— А вот и граница, — выдохнул он на бегу.
— Больше так не делай, — сказал я, подталкивая его вперёд. — Но не сейчас. Сейчас делай всё, пожалуйста.
Я понаплёл щитов — всех, какие умел, — и сыпавшиеся сверху стрелы, заклинания и как будто даже камни до поры до времени пролетали мимо. Больше всего нас выручал туман, но он же всё и затруднял: церахцы не видели нас, а мы не видели вообще ничего. Уже всходило солнце, но туманный войлок не светлел, и где-то в нём — то ли далеко, то ли близко, — перекликались голоса преследователей. Я перепрыгивал камни, тащил за собой Дракона и молился Шестому, чтоб не ухнуть в какую-нибудь яму. Грохота позади не было слышно, зато впереди нарастал угрожающий шелест.
— Мост! — крикнул Эдаро. — Нам надо на мост.
— Мост они подняли первым делом.
— А куда мы бежим?
— Прямо.
— Но ведь…
Но ведь Обитель стоит на острове.
И оттого край показался не совсем уж внезапно. Кот и Алиса остановились, Дракон согнулся пополам, упираясь руками в колени и тяжело дыша. Впереди колыхалось туманное ничто, а я сообразил, что нас попросту не старались поймать. Незачем — бежать-то здесь некуда.
Если ты, конечно, не совсем сумасшедший.
— И что дальше? — спросил Эдаро.
Из-под его ног сорвалась снежная шапка и куски глины, и я не услыхал плеска, с которым они упали в воду.
Голоса приближались.
Я посмотрел на Кота:
— Заберёшь Алису?
— На тебе Дракон, — кивнул он.
— Я сам, — прохрипел Младший.
— Вы все тронулись?! — ахнул Эдаро.
— Это плохие последние слова, — возразил я, не позволяя ему попятиться. — Придумай получше.
И спихнул с обрыва.
Дракон действительно прыгнул сам — не так ловко, как обычно, но всё ещё лучше многих. Кот крепко обхватил Алису и, произнеся что-то вроде «Нам не впервой», шагнул с края, а я последовал за ними.
Внизу двигалась и шелестела жадная шуга.
[1] Шестеро в помощь
[2] Ничто не мерзее, чем индюки, которые прикидываются пчёлами.
Глава 44. В тумане
Эдаро
Туман шелестел. Подкрадывался, наползал, заливал по шею, свивался толстыми прядями, тёк, колыхался... Был он плотный и серый, глухой и мягкий, точно мышиное войско, хлынувшее из подпола в какой-то старой-престарой сказке. Волны серых спинок тянулись мимо без конца и без края, словно в медленном хороводе, и совсем не торопились. Торопиться было некуда — ни им, ни мне...
— Эдаро?
— Эдаро! Эй!
— Он башкой ударился, да?
— Уже давно. Эдаро, нет. Ты не мёртвый, не надейся.
Сильно тряхнуло. Нос обожгло, горло ободрало солёной водой. Мышиные спинки рассеялись, я захрипел и сел, отплёвываясь.
Рядом, в трёх шагах от моих сапог, шуга с шорохом выплёскивалась из тумана и наползала на берег, облизывая круглые обледенелые камни. Справа неясно виднелись стволы сосен и песчаная отмель, на ней топорщился страшный серый комель с обточенными водой корнями. На комле съёжилась Алиса, окутанная дымкой тепловых плетений, рядом горбился Дракон, тоже весь золотой от колдовства. Такие же плетения светились на Карле и Коте и на мне самом. Ниточки пара, тянувшиеся от одежды, свивались жгутами и присоединялись к туману.
— Живой?
Я утвердительно дёрнул подбородком, отчего от макушки к затылку прокатилась волна звонкой боли.
— Молодец, — Кот с Карлом подхватили меня под локти, заставляя подняться. — Смотри за остальными.
— А с чего вы взяли, что я самый целый? — обиженно промямлил я.
— Тебе придётся им быть, — убедительно сказал Кот.
Вид у него был мертвецкий, лежи он на песке, я бы и не стал проверять дыхание. Однако Кот разговаривал, ходил и даже вовсю колдовал — греющие плетения перемежались рунами Укрытия и незнакомыми сочетаниями Взгляда и Отражения.
В голове мешались шелест и гул, и мир звучал вязко и приглушённо, как под одеялом — наверное, в ухо затекла вода. Перед глазами висело облако, Алиса и Дракон казались подёрнутыми белёсой дымкой — то ли из-за плетений, то ли в самом деле башкой треснулся. Берег покачивался, я поторопился усесться на костлявую деревяшку. Повспоминал слова и спросил:
— Как?
Дракон согнулся над кромкой воды, его снова вырвало.
— Ясно, — кивнул я. Помолчал ещё немного и тронул Алису за тёплый мокрый рукав: — Покажи, что там.
Влажные повязки отставали хорошо, но когда я добрался до нижних слоёв, Алиса зажмурилась. Я аккуратно снял остатки ткани и постарался не выражать впечатлений вслух: ладони были сплошь красно-розовыми, в жёлтых волдырях и белых лоскутках кожи.
— Ну... — протянул я. — Не так уж плохо.
— Угу, — в Алисином голосе звенели близко подступившие слёзы.
— Правда хорошо. Ничего не обуглилось и даже костей не видать.
Алиса попыталась выдавить из себя подобие улыбки, но было заметно, что дело вот-вот кончится слезами.
— Это не смертельно, — заверил я. — Если не подцепишь какую-нибудь заразу, обойдётся.
И сам же вздохнул: именно что «если».
— Вылей на самые паршивые ожоги и перевяжи, — Карл бросил мне на колени пузырёк, в котором обычно носил лекарство от сумрака. — Здесь грозоцвет и водоросли — воспаление не пойдёт.
— Ещё чего! — весьма живо возмутилась Алиса. — А как же ты?
— Сумрак — это скорее ваша трудность, нежели моя.
— Ладно: а как же мы?
— Лес большой, спрячетесь, — Карл пожал плечами. — А если серьёзно, то со склянкой всё равно придётся расстаться. Пусть уж будет пустая.
— Зачем? — не понял я. — Что вы вообще делаете?
— Ты не поверишь, — усмехнулся Кот, оплетая рунами крупную корягу, наполовину лежавшую в ледяной каше.
— Считай, отводы, — пояснил Карл. — Ну, по Валировым указаниям — то есть позатейливее обычных. Должны обмануть Обитель.
— А ты думаешь, Обители хватит квельта на поиск по всей округе?
— А ты думаешь, нет?
Сказанное Карлом было очень и очень плохо, но осознавала это только одна часть меня. Другая просто таращилась в туман.
— Как закончишь, помогай, — значительно прибавил Старший.
Алиса перенесла перевязку стоически — без криков и обмороков. Жмурилась и ёжилась, смаргивая с ресниц крупные капли, но терпела. Я полил ожоги лекарством — не так уж и много его оставалось, — и осторожно перевязал кусками нижней рубашки. Хорошо, что чистая — утром надел, двух часов не прошло.
…Всего два часа и совсем другая жизнь — такая простая и свободная, какой больше не будет.
Эта мысль мне не понравилась, я её отодвинул. Затянул концы повязки и спросил:
— Что-то ещё болит?
— Всё, — вздохнула Алиса. — Но, как ты говоришь, не смертельно.
— Растёшь, — похвалил я, а Карл протянул нам браслет:
— Держи, заслужила.
Алиса подпрыгнула, едва не свалившись на песок:
— Не потерялся!
— Ну что ты, как можно, — оскорбился Карл и, незаметно кивнув мне на Дракона, снова занялся колдовством.
Я повернулся к Младшему:
— Ну а ты что?
Он невесело приподнял уголки белых губ:
— Не настолько плох, чтоб доверяться тебе.
Выглядел он почти невредимым — разве что рассадил подбородок и ободрал куртку. Только усмешка была неправильная — сумрачная, сухая, совсем не Драконова.
Я опустил веки и взглянул на затуманенный мир. Утратившие чёткость Карл и Кот привычно светились алым, слева слепило золото источника — значит, с Алисой всё хорошо. А вот с Драконом — нет. Дракон походил на размытое отражение в тёмной воде; так обычно выглядели гостинники, крестьяне, городские стражники...
Эта мысль споткнулась и дальше не пошла.
— Не рассиживайся, помогай, — произнёс Кот, заметивший, чем я занят. — Нужны коряги. Покрупнее и чтоб уплыли от берега. Совсем хорошо будет, если потом утонут, но это уж как повезёт...
— Для отвода нужен человек, — вяло припомнил я.
Кот мотнул головой:
— Озеро управится. Тем более, нам не живыми прикидываться.
— Порезвее, Эдаро, — поторопил Карл. — Мы очень зря ошиваемся на берегу.
— А где мы вообще? — я огляделся, но не увидел ничего, кроме тумана. — Далеко от Обители?
— Вряд ли. Далеко в такой воде мы бы не доплыли, даже с плетениями. Следовательно, Обитель рядом, но, судя по тому, что топляк никто не забрал на дрова, поблизости не живут.
— Или мы попросту на острове, — мрачно прибавил Кот.
Мне не хотелось никуда идти, хотя я понимал, что должен. Посидел, раскачиваясь, а потом поплёлся через туман, оставляя воду по левую руку. Вокруг было влажно, как в киселе, а внутри у меня шумело. Мысли, путаные и тревожные, то носились птичьей стаей, то плелись улитками. Я испугался, что ещё немного, и полезут из ушей, и сосредоточил всё внимание на корягах.
Их на берегу хватало — беспокойный Веспрем круглый год вышвыривал ветки, корни и целые брёвна, опутанные рыболовными сетями. Угольно-чёрные, шелковисто-серые и костяно-белые, они врастали в песок, похожие на изнаночных чудовищ. Но, боги, таким чудовищам я даже обрадовался бы: может, вывели бы нас отсюда, из тумана, и... Вообще.
Домой бы. Но дома теперь не было.
Споткнувшись о небольшое бревно, я счёл его подходящим, развернулся так, чтобы вода шуршала справа, и потащился назад.
Пока тянул деревяшку, пропахивая в снегу и песке глубокую борозду, из уха горячо и щекотно вылилась вода. Потом в голове постепенно прояснилось, ощущения обрели привычную отчётливость, я обнаружил, что мёрзну, несмотря на руны тепла. Ещё я выяснил, что на макушке изрядная шишка и корочка запёкшейся крови. Под корочкой постукивала тупая боль, но я утешался мыслью, что больно бывает только живым.
Когда я вернулся, Дракон тоже попытался заняться делом, но надолго его не хватило: одолев шагов двадцать, он сполз на заснеженный песок, привалившись спиной к сосновому стволу.
— Управлюсь, — неловко пробормотал я. — Ты пока посиди, а к завтра уж точно пройдёт.
Карл укорил меня взглядом за дурацкое «пройдёт», а вслух сказал другое:
— Соберите вещи для отвода — с каждого по одной. Ножами разбрасываться не будем, отдавайте что-то бесполезное.
— Например? — уточнил я.
— Подумай.
Я подумал, и от открытий виски заныли с новой силой.
— А где мой лук?!
— Угадай.
— А где...
Где вообще всё?
Мы ведь лишились лошадей, еды, самаррских камней, посуды, тёплой одежды, оружия, лекарств... Уцелели три меча, мои ножи и сущим чудом — Драконов плащ. Всё прочее либо осталось в Обители, либо сгинуло в озере.
Я пошарил по карманам, но Веспрем не вынул из них разве что крошки печенья, налипшие на швы, и крохотный орешек, застрявший в углу.
— У меня пусто, — сипло сообщил Дракон. — Даже амулет потерялся.
И не только амулет.
— Тогда кусок рубашки, — предложил Кот. — Но не подол — может пригодиться на перевязку. Давайте воротники.
Мой амулет остался при мне, но расставаться с ним я не собирался. Наклонил голову, влез под куртку, поёжившись от холодного прикосновения собственных пальцев, и подёргал ворот. Он, разумеется, был пришит намертво. Ирам — хороший портной, умелый и добросовестный, не зря я к нему столько лет ходил.
— Подожди, у меня всегда была мечта, — нарочито оживился Карл, направляясь ко мне.
— Про твои мечты мы уже всё уяснили, — я попытался уклониться, но оказался недостаточно расторопен.
Карл потряс меня за шиворот так, что зубы клацнули. Затрещала ткань, я испугался, что с воротником оторвётся половина рубашки, и торопливо вынул нож.
— Ты прав, ухо тоже сгодится, — ухмыльнулся Старший.
Очень уж много он шутил. Значит, дела наши шли смертельно плохо.
Дракон так же лишился ворота, а Алиса аккуратно, кончиками перевязанных пальцев выпутала из волос измятую ленточку. Кот поступился цепочкой, на которой носил перстень, а Карл обрывками сети привязал к разлапистому пню опустошённую склянку из-под лекарства.
Маги по пояс зашли в ледяную кашу и оттолкнули коряги от берега. Две никак не хотели отплывать, норовя пристать обратно, и Коту пришлось идти дальше в туман. Вода стала ему по плечи, а потом он пропал из виду.
— Вылезай! — не вытерпела Алиса, и я едва успел поймать её за локоть, не то бы тоже нырнула в воду.
— Всё-всё, иду, — голос Кота продрался сквозь сырую хмарь, и вскоре он сам выбрался на берег, сверкая рунами и стуча зубами.
Было тихо, только скрипела сосна поблизости и шуршала ледяная каша.
— Это поможет? — спросил я, усаживаясь на песок и вглядываясь в туман.
— Всяко не навредит, — Кот быстро, но аккуратно сплетал очередные заклинания, в которых я предположил укрывающие.
— Не сидим, — Карл пихнул меня в спину. — Надо убираться с берега.
— Мы знаем, что делать? — понадеялся я.
— Нет. Мы просто убегаем.
Константин
Края у леса не было. Вчера сменилось на сегодня, а понимания, куда нас вынесло, так и не прибавилось.
Ночь мы провели под каменным выступом в стороне от воды. Разжигать огонь не решились — я испугался, что меня не хватит, чтобы укрыть его от чужих глаз. Спали с тепловыми плетениями, вплотную друг к другу. Дракона, который мёрз больше всех, уложили в середину, и краешек его плаща дотянулся даже до меня. «Как мыши-полёвки», — пробормотала Алиса в полусне. Я обрадовался, что она шутит, но опечалился, что не можем и правда стать мышами на время: так точно не попались бы пчеловодам.
— А что мы будем есть? — осторожно спросила Алиса, когда наутро двинулись дальше.
— Бельчатину, — откликнулся Карл на ходу.
Алиса обиженно нахмурилась, и Старший с ухмылкой обернулся:
— В прямом смысле. Эдаро вон поймает десяток-другой.
— Для этого нужны ловушки, — возразил Эдаро. — А с ловушками придётся сидеть на месте.
Сидеть на месте было нельзя. Вообще-то, следовало прямо-таки бежать, но из-за Алисы и Дракона мы просто шли. Дрожа от холода и сырости, проваливаясь в плотный слежавшийся снег и мешая его с прибрежным песком, мы брели через вязкий туман и ледяной шелест в направлении неизвестности. Туман пробирался под одежду, шелест — в голову, дышать и думать было тяжело, а говорить — попросту больно. Я всё боялся заметить какое-нибудь знакомое место — это означало бы, что мы кружим, то ли заблудившись, то ли... Мысль об острове я старательно отбрасывал. Пили талый снег и холодную воду из родников, хоть и знали, что так делать нельзя. Однако греть и уж подавно кипятить воду было не в чем.
Валир помалкивал, пока я не спрашивал, а когда спрашивал, то ответы редко мне нравились.
«Ничего не подскажешь?»
«Я не вижу ничего дальше вон той сосны. Но буду ох как опечален, если вы прямо отсюда уйдете на Мост, потому что нож никто не найдёт».
Привыкнуть к постоянному чужому присутствию оказалось не так-то легко, я гадал, как же приладилась к кадару Алиса, а сам попеременно испытывал то тревогу, то благодарность: мне не нравилось, что кто-то может знать все мои мысли — совсем все, — но ещё я понимал, что без Валира мы бы нипочём не уцелели.
Постепенно проглядный сосняк сменился густым елово-лиственным лесом. Идти стало труднее, но зато среди деревьев да в нередеющем тумане мы сделались невидимыми. Снег лежал плотный, блестящий, покрытый гладкой коркой наста, и воздушные плетения, стиравшие наши следы, тянули больше квельта. Я чувствовал себя истончившимся, почти прозрачным; малейший ветерок продувал насквозь, а в грудь точно насыпали битого стекла. Но Алиса светилась, как и прежде, и я исправно сплетал руны, защищая нас от всего: от холода, от сырости, от диких зверей и от чужаков. На привалах лечил Алисины руки, не позволяя себе сомневаться — помаяться потом успею, а ожоги в грязи куда как опасны.
Единственное, что меня радовало в окружавшей беспросветице — Алисино самочувствие. Она довольно быстро пришла в себя, и, если не принимать в расчёт несчастные ладони, всё было в порядке. Тогда, после ритуала в башне, мне померещились чёрные прожилки на солнечной радужке — словно сетка трещин на позолоте, — но сегодня я уже не находил перемен: Алиса была такая же измотанная, как мы все, но старалась не подавать вида.
Она не спрашивала, почему так вышло — понимала, что сейчас не время, — а я понимал, что потом непременно спросит. От правды теперь не получилось бы избавиться — отныне свет источника всегда будет при нас: при мне и при ней. Другое дело, как это «всегда» будет выглядеть...
— Я устал.
Это были первые слова, которые Дракон произнёс со вчера. Накануне его весь день выворачивало, сегодня вроде стало лучше — либо желудок совсем опустел, — но румянее или разговорчивее Младший не сделался.
Осилил два шага и улёгся в снег на спину, вытягиваясь во весь рост. Алиса присела рядом, дотронулась до ладони кончиками пальцев.
— Надо идти.
— Я не могу, — просто сказал Дракон, и было очевиднее некуда, что так оно и есть.
Карл отчего-то посмотрел на Алису, Алиса посмотрела на Карла.
— Идём за лапником, — вздохнул Старший.
«Валир?»
«А кто бы после извлечения бегал довольный?»
Ага, вот как. А мы ведь собирались провернуть это с Алисой.
«Так вы бы и сидели потом в тепле и покое, — возразил кадар, хотя эта моя мысль ему не предназначалась. — Ну, если бы всё прошло как надо. А Дракон недавно был ранен, ему теперь вдвойне худо. Но лет ему мало, не старик — должен вытянуть».
«Мы всегда так говорим».
«Что поделать, если это правда? Вы, мальчики, ещё ничего не знаете о старости».
«Ты, можно подумать, много о ней знаешь».
«Кое-что. Запомни: колени. Колени — это очень предательская штука».
«Чем помочь?»
«Ничем. Уже не болят. Хоть какая-то радость».
«Дракону».
«А, это… Тебе ж сказали — собирай лапник. А потом разводите костёр».
Я огляделся. Слева колыхались туман и озеро, справа виднелся туман и молодой густой ельник. Впереди ожидаемо стоял туман, а в нём — коричневые заросли рогоза, облепленного инеем; пройти через такие будет непросто. Там, откуда мы пришли, нависал над озером песчаный обрыв — все начерпали воды в сапоги, пока пробирались мимо.
«Здесь хорошее место, — заверил Валир. — Дым растянешь по воздуху, даже собака не учует. Построение плёвое, много квельта не потребует, и всяко проще укрывных».
Легко сказать.
— Есть предложение по ужину, — заявил Эдаро.
Я обернулся и проследил за его взглядом. Эдаро смотрел на рогоз.
— Ну нет, — протянул я.
— Мы так никогда не делали, — поддержал Карл. — Квинтаровы упражнения не в счёт. Мы тогда чуть не померли.
На Квинтаровых упражнениях — не сдохни в лесу за седмицу и не забудь вернуться в Гильдию, — погибли трое с курса, так что эти испытания были безусловно ценным уроком. Но в первые два раза и мы сами здорово отравились, а позже я слыхал мнение, будто в этих лесных днях нет никакого толка: если Охотник неудачлив настолько, что ему пришлось питаться болотной травой, то, может, он — не такая уж потеря для Гильдии.
— Рогоза там не росло, — усмехнулся Эдаро. — Уж в нём я разбираюсь.
— Давно? — недоверчиво уточнил Карл.
— Очень.
И больше ничего не прибавил.
За рогозовым частоколом оказалась по-весеннему раздувшаяся река. Тёмная торфяная вода бежала поверх отяжелевшего льда, иссечённого молниями трещин. Эдаро ухватился за ближайший стебель и потянул, но тот не поддался, разве что со свечки-навершия посыпались коричнево-белые комья пуха и инея.
— Сапоги высушите? — Эдаро обернулся к нам.
— И даже ноги, — пообещал Карл, а Эдаро уставился на ремень моей перевязи: — Как думаешь, вон то колечко так уж необходимо?
Я невольно попятился, прикрывая пряжку ладонью.
— Не хочу завязывать ремень узлом.
— А я не хочу есть один рогоз, — поддержал Эдаро Карл.
— И колечко это исправит?
— Если повезёт. Может, рыбу поймаем.
Мне оставалось только вздохнуть и проститься с застёжкой.
Из ремённого кольца заточили крючок, я отвязал со своего амулета две кайсарские нити, а в ближайшем пне наковыряли толстых белых червей, по-зимнему неподвижных.
— Тоже съедобно, — заметил Карл.
— Давайте сперва попробуем с рыбой, — пискнула Алиса.
— Ещё неизвестно, какая тут рыба.
— Сиг. Бронзовый.
— Алиса, ну ты б как-то поскромнее, что ли.
Перчаток у нас осталась одна пара на всех, и та разновеликая, и мы отдали её Эдаро. Он, ёжась и ругаясь, ковырялся в прибрежной каше из грязи и льда. На снегу постепенно росла горка длинных белёсых корневищ, не внушавших доверия. Алиса косилась на них обеспокоенно, а Дракон смотрел равнодушно, словно вообще не намеревался есть. Однако нашёл в себе силы подняться и принялся собирать ветки на костёр.
— Свалим? — спросил я о старой берёзе, изломанной ветром и уже лежавшей на соседних деревьях. Сам я здорово сомневался в успехе, и Дракон, кажется, тоже, но он всё же кивнул:
— Попробуем.
Алисе опрометчиво доверили следить за костром, и он взвился выше ёлок, среди которых мы расположились. Искры взметнулись к медным облакам — где-то за поредевшим туманом садилось солнце, и другой костёр, небесный, вздымался за голыми кронами.
Возясь с обустройством, я устал до дрожи. Рубашки прилипли к спине, горло саднило от жажды, и было жарко до головокружения, но Карл и Эдаро вымокли и обледенели, и пришлось снова тратиться на тепловые плетения. Зато все, и Дракон в том числе, избавились от отупелого равнодушия, которое в таких случаях опаснее всего.
Горка корневищ, нарытых Эдаро, сперва внушала надежду, но после чистки удручающе уменьшилась; рыбин, полосатых окуней, поймалось всего три, пусть и довольно крупных. Словом, на пятерых получилось мало.
«Я немного рад, что хотя бы тебе не нужна еда», — признался я Валиру.
«А уж как я рад, что мне не придётся это есть!»
Пока чистили рыбу и рогоз, совсем стемнело. Огонь в тумане горел едва-едва, дёргался, дымил и шипел. От его неровного света подступившая темнота казалась плотной, влажной, точно озёрная глубина, и мне вдруг бредово подумалось, что мы всё же утонули и теперь сидим на дне, видим ельник вместо водорослей...
Алиса примостилась рядом. Нырнула под край моей расстёгнутой куртки, обняла поперёк живота и уложила ухо на грудь:
— Какой ты тёплый...
— Работал, — хмыкнул я. — Это всегда здорово согревает.
Я, конечно, предпочёл бы другие способы, но до них дожить надо.
— Как твои руки?
— Почти не болят, — в доказательство Алиса легонько постучала по моему боку.
Я шевельнулся, намереваясь проверить ожоги, но она мотнула головой:
— Давай так посидим? Хорошо очень.
— Хорошо? Ну-ну.
— Так мы ведь живые. Что ещё надо?
Я вздохнул: перечень был длинным, но для начала хватило бы тепла, еды и безопасности. Однако вместо сожалений я прижал Алису к себе, закрыл глаза и улыбнулся: главное-то у меня не отняли.
— Ты странно дышишь, — глухо пробубнила Алиса.
— Звучит как упрёк.
Наклонился поцеловать, и тут же по спине хлестнула ветка.
— Ой, извини, пожалуйста, — издевательски пробормотал Карл, проходя мимо. — Не заметил в темноте.
— Скотина, — прошипел я.
Старший пихнул в огонь охапку валежника, и Эдаро вскинулся:
— Куда ты их суёшь? Сгорит!
— Да рыба совсем сырая, ты погляди!
— Сейчас сам будешь готовить.
— Ладно-ладно.
Вскоре к дымному запаху примешался тёплый съестной, его учуял даже я. Дракон вроде немного повеселел, а Эдаро имел небывало сосредоточенный вид. Рогоз, уложенный на камни, потемнел и покрылся корочкой, которая выглядела, пожалуй, привлекательно.
— Можно представить, что это сосиски, — поделилась Алиса. — Фария подавала их с тушёной капустой.
— У нас не такое богатое воображение, как у тебя, — вздохнул Карл. — И я вижу, что вон там, сбоку, торчит что-то, похожее на древесину.
— Будет вкусно, — пообещал Эдаро. — Ещё пожалеете, что мало.
Тут он, конечно, преувеличил, но не слишком. Под обуглившейся кожурой корневищ открывалась бело-румяная мякоть, исходящая сладковатым паром; на вкус она походила на слишком разваренную кашу и малость отдавала пеплом.
Окуни же словно голодали — костей и шкурки было больше, чем белого суховатого мяса, но мы не придирались. Собственно, кости стали единственной причиной, по которой я не сожрал всё в два укуса.
Алиса смешными кошачьими движениями таскала их на край берестяного куска, замещавшего миску.
— Давай меняться? — предложил я, пододвигая к ней перебранную рыбу.
Она помотала головой и грустно улыбнулась:
— Представляешь, я тогда ела и думала, что обойдётся...
— Так оно и обойдётся, — ответил я. — Обязательно. Добавки хочешь?
— Не, что ты.
— Это вкуснее, чем в Обители, — с неровной усмешкой произнёс Дракон, и мне показалось, что это потребовало от него усилий.
— Ну, вот если нас поймают, будем отвлекать пчеловодов поварским искусством, — охотно откликнулся Карл.
— Вот сюда бы наших знакомцев из Глухомани, — мечтательно вздохнул Эдаро. — Грибов бы насобирали, орехов, ягод...
— С речником за рыбу не рассчитались бы, — прибавил Карл.
— Да уж как-нибудь…
— Но мы не в Альфхёльме, — возразила Алиса. — Им неоткуда здесь взяться.
— Раньше я спросил бы, почему, но теперь и сам знаю. В Альфхёльме спокойнее.
Какое-то время все молчали, занятые рыбой с дымно-пепельным привкусом. Сырость наползала из леса и с озера, дым стелился во все стороны, куда ни сядь. Туман чуть поредел, уступая темноте, где-то стенала птица из водных, и с унылой неживой равномерностью шуршала шуга.
— Что теперь? — Эдаро решился задать вопрос, никому не дававший покоя.
— Не знаю, — сказал Карл, и стало тихо.
— А дальше? — уточнила Алиса, умудрившись смешать в голосе надежду и требовательность.
Карл пошевелил веткой угольки в костре, и встрепенувшийся огонь осветил его усмешку.
— Если пчеловоды нашли коряги — это одно. Не нашли — другое. Возможно, вот сейчас из-за ёлки выскочит десяток в сером, и тут главное — успеть доесть ужин или хотя бы похвастаться, что умеем готовить… А возможно, что улей уже разваливается от собственных свар: трое Толкователей выбыли, и какой-нибудь парень в синем до смерти этому рад.
Карл подпихнул в огонь ещё веток, отчего в темноту взметнулся сноп искр. Несколько упали на Эдаро, и тот отодвинулся от костра.
— А то вдруг, — продолжил Старший, — на востоке вылез из-под холма дракон, о котором так любят заливать тановцы. Столица наша теперь Танова, а новый король — кузнец с Оружейной улицы.
— За два дня не успели бы, — усомнился Эдаро.
— Ну, ещё через два, мы один штирр в лесу, — Карл прислонился спиной к ольховому стволу. — Я это к тому, что мы можем разматывать предположения до завтрашнего утра и всё равно не угадать. Ты мне лучше другое объясни...
Эдаро понимающе хмыкнул, но посмотрел куда-то в сторону.
— Я не могу не спросить, — оправдался Карл.
— Да уж конечно.
И Эдаро очевидно хотелось соврать. Но он глянул на Дракона и сказал:
— Много рогоза росло там, где я родился — в Деге. Это в Островных Фольварках. Помнится, как-то заезжали. Седьмой улам.
Мы с тайле одинаково угукнули, глядя кто куда, лишь бы не на Эдаро.
— Вы заметили, да? — предположил он.
— Ну в целом...
— Значит, представляете — сплошная вода: где не море, там реки. Вдоль прибоя далеко не уйдёшь, непременно придётся пересекать какое-нибудь русло. Но для рыбалки это даже хорошо, в устьях всегда много рыбы.
Эдаро сосредоточенно принялся отряхивать рукава от грязи — в нашем положении занятие бесполезное. Однако от рассказа не отвлёкся:
— Все местные, понятно, рыбачат: встают до зари, таскают тяжести, чинят снасти... Отцу было не до того — он пил. Поэтому мы ели что придётся и часто голодали. За ту свою жизнь мясо я ел раза три — как подарок на день рождения. Мама по такому случаю запекала тощую птичку. Дни всякий год были разные, но всегда выпадали на долгое отцовское отсутствие, чаще всего — по весне. Поэтому когда в Гильдии взялись за бумаги, я и сказал, что весной родился. Про возраст ответил, как обычно считали чужие взрослые — восемь лет, мол. Ну, наверное, столько и было.
«У меня день рождения, будем праздновать», — заявил Эдаро в первую весну. На вторую мне показалось, что он напутал с числом, но затем день всегда был один и тот же — тринадцатый цветеня, и праздновать Эдаро умел.
— ...Вот дома-то я и усвоил, что крапива съедобна и лопух — тоже, да и осот годится, главное не хватать его голыми руками. Рогоз в сравнении с ними очень хорош, чина по-настоящему вкусная, а уж дикий лук — и подавно... Но позже выяснилось, что травы из Дега растут не везде. Ну, это когда я сбежал. После того как отец забил мать до смерти.
Я не шевелился, не зная, как себя повести: заговорить и позволить Эдаро уйти в сторону, или молчать, чтобы он продолжил. Взглянул на Алису и прочёл на её лице одно сочувствие — ни капли удивления.
—...Зато мне открылось, что можно есть кислицу и заболонь, — Эдаро кивнул на ближнюю берёзу. — Так что, если рогоз был последний на всю округу, наснимаем коры, напечём блинов, — он улыбнулся. — Это меня в балагане научили.
И снова ненадолго замолк, что-то пристально высматривая в огне.
— Но с балаганом я пробыл недолго, там приключился пожар... А я попал к Манеке. Манеке новой еды мне не показал, зато научил воровать. Сам он, правда, предпочитал подделку монет. За то его и казнили — зашили в мешок вместе с его монетами и бросили в реку.
— Ой, — Алиса теснее прижалась ко мне.
— Вообще-то, за такое полагается варка в масле, — уточнил Эдаро. — Но масла пожалели. А я попал в Три Канавы.
Вот об этом я догадался почти сразу. Тремя Канавами — окраиной, ограниченной зловонными речушками без мостов, — пугали миррских детей, да и взрослых тоже. Воспитанники Гильдии того возраста, когда отпускают в город, делились на две неравные части: первые, которых было меньшинство, слушались строгого запрета заглядывать в эти кварталы, а вторых туда неудержимо тянуло. Однако временами такие посещения заканчивались по-настоящему плохо, и это становилось доходчивым уроком для более удачливых.
Эдаро же заявил, что в Три Канавы он носа не сунет и нам не советует. Прозвучало это не опасливо или послушно, а с таким знанием дела, что мы сразу поверили.
— В Трёх Канавах не растёт ничего, — продолжал нынешний Эдаро. — Вообще, совсем, даже пырей и лебеда. Поэтому крысу я тоже ел, хоть и всего однажды. Деревянный Гош — тогда он мне казался стариком с одной ногой, а теперь я понимаю, что ему едва ли было больше двадцати пяти, — по общему мнению готовил их отменно. Но крыса и есть крыса, хоть в шеграйском её вари, а шеграйского в Канавах не водилось. Зато как-то раз случилась собака. Я её даже знал — она жила у доброй пани, которая всегда угощала нас блинами и печеньем. Не в Канавах, конечно, а когда мы выбирались в город — кто милостыню просить, а кто... сам брать. Вот её-то собачонку и принёс Гарб. «Жирная, как кролик», — сказал он. Собачонка была живая и визжала. Я был как все — очень голодный. Но... Короче говоря, я схватил её и дал дёру. Выпутался из Трёх Канав, поднялся в Средний город, а там псина, почуяв дом, меня укусила и убежала. Я побродил по округе, испугался оставаться один, да сдуру и вернулся... И ох как радовался, что свои же меня не отлупили. Поразительное великодушие, да? — Эдаро мрачно ухмыльнулся. — Ну, а на следующий день, когда старшие полезли в богатенький дом, стража и приняла меня с награбленным. Теперь смешно, но тогда я не сообразил, как всё совпало… Однако стражи попались добросовестные и показали меня магу. Тот поставил кружку с водой, а дальше вы знаете.
Мы молчали. Я забыл, что надо жевать. Эдарова привычка всегда делать запасы перестала казаться забавной на Изнанке. А на деле следовало вообще никогда не считать её таковой.
— Вот с тех пор рогоз и прочий корм безысходности терпеть не могу, — подытожил Эдаро, протягивая свою бересту Дракону.
Тот хмурился, пытаясь разобрать, правда Эдаро не хочет есть — даже сейчас, голодным, — или уступает, потому что Дракону еда нужнее. Я склонялся ко второму, но Эдаро смотрел прямо и не моргал, и было... действительно неочевидно. Я подумал и ужаснулся: как мы дальше-то будем? Не один Дракон привык к умению слышать.
«Это точно насовсем?» — обратился я к Валиру. Умом всё понимал, но позволил себе глупую надежду.
«Разумеется. Ритуал-то был правильный, отработал как надо».
Алиса выскользнула из-под моей руки и пересела к Дракону. Погладила по плечу и как всегда умело подобрала слова:
— Ничего ведь не переменилось.
Я подавился и закашлялся.
— Ну... Не считая того, что мы в лесу и в розыске, — уточнила она. — Но мы-то всё такие же. Да и ты тоже.
То ли в костре что-то вспыхнуло, то ли в Драконе — по его лицу прокатилась красная волна, но еду он взял.
Алиса посмотрела на Эдаро и уже почти отважилась и его огорошить каким-нибудь утешением, но тот опередил:
— Доскажи про Лёйву.
«Только не надо мне сочувствовать» — это и без Драконова умения яснее некуда.
— С самого Инара узнать хочу, чем дело кончилось, — прибавил он.
От этого упоминания у Карла дёрнулась щека.
— Так на Равен узнаем, — улыбнулся я. — Разве не по праздникам слушаем?
— Кто как, — усмехнулся Эдаро, а Карл предположил:
— А вдруг на Равен белка станет взрослая и от нас уйдёт?
Алиса отмахнулась: да ну тебя! — и зевнула:
— Я уже забыла, что там.
— Зато я помню! — заверил Эдаро. — Ссора быка с бараном и сомнительные подходы к торгам с незримыми.
— Но двоих братьев-то отпустили, — возразила Алиса. — Выходит, подходы правильные.
— Их хватило на двоих младших?
Алиса рассеянно потёрла бровь, а я изобразил на лице возмущение: куда ты сбежала, иди обратно! Она, конечно, пришла и устроилась рядом, снова юркнув под куртку. Сладко поёжилась и начала:
— Раз уж двоих отпустили, то Лёйва попросила и за третьего брата. Король умолк в задумчивости, и свита его тоже молчала. Затем он промолвил: «Одного брата ты получила по нашей доброте, второго — за свою доброту. Но третьего я не могу отдать просто так — такие здесь правила. За него тебе придётся сразиться: не до смерти, но до крови. Победишь, и твой брат вернётся домой, а проиграешь — останешься с нами».
Где-то в тумане забеспокоились птицы, и мы непроизвольно выпрямились, вглядываясь и вслушиваясь в сырую темень. Сторожевых нитей я не вешал — если бы нас искали маги, плетения они заметили бы прежде всего.
Алиса же продолжала как ни в чём не бывало:
— Драться Лёйва, конечно, не умела. Это умение не полагалось ей как земанской дочери и не требовалось как младшей сестре четверых братьев. Но на поединок согласилась вновь без раздумий: «Как повелишь, царствующий под закатом». Никакого оружия у неё при себе не имелось, если не считать ножика, подаренного тем самым третьим братом — им Лёйва чистила яблоки и морковь, и уж всяко он не годился для драки с незримым. А вышла-выпрыгнула против Лёйвы дева-сорока — остроносая и чернобровая, быстрая и шумная, с переливчатыми крыльями, что были острее любых лезвий. Взмахнула она не то рукой, не то крылом, и половины Лёйвиной косы как не бывало. Взмахнула снова, и от косы остался хвостик, да и тот неровный.
Дракон хмыкнул и недоверчиво покачал головой.
— ...А дева-сорока выплясывает, сверкает лезвиями и глумится. Знает, что она быстрее Лёйвы, да и любого смертного; её, крылатую, попробуй подлови. И вот скачет она и дразнится: «Медленная ты, человечка! Ну гляди, я буду щедра и поддамся, пусть хоть коснётся твой ножичек моих ножей!». И Лёйва кинулась уж как умела. Скрестились альварское золото с людским железом и высекли такую искру, что на миг ослепли все вокруг. Дрогнула сорока, споткнулась Лёйва и, сама не поняла как, порезала быструю белую руку. На рыжую листву капнула не кровь, а золотая смола, и стоящие у трона зашумели, точно лес под бурей: где это видано, чтобы смертная победила незримую? Но медведь и филин даже обрадовались. И Казуран с Артейю — как будто тоже. А Закатный король поднял левую ладонь, и буря вмиг смолкла. «Уговор есть уговор, — произнёс он. — Идёт твой третий, сейчас отыщет тропинку. Ступай-ка и ты за ним». Лёйва поклонилась ниже прежнего, коснулась пальцами нетленной опавшей листвы: «Благодарю за твою доброту. Но ведь нельзя нам без четвёртого». И улыбнулась просительно и радостно. Но король не улыбнулся в ответ.
«Сейчас тебе не понравится», — вдруг сказал Валир, и я только поэтому не вздрогнул, когда лесная темнота грозно заворчала. Зато повскакивали тайле, Алиса ненароком пихнула меня локтем.
— Это что, медведь? — испуганно выдохнула она.
— Да хорошо бы, — откликнулся Карл, вынимая меч.
— А?!
— Лучше медведь, чем нежить. От медведя отмахаемся.
«Валир?»
«Зверь — уверенно ответил кадар. — Точнее не пойму, но, кажется, и правда медведь. А может, рысь. А то и кабан...»
«Охоту ты не любил, да?»
«Мне хватало развлечений и без этого».
Ворчание кружилось за куполом кострового света, то приближаясь, то удаляясь.
— Уйди, пожалуйста! — звонко выкрикнула Алиса, и я не сдержал смешка, а Дракон усмехнулся, как усмехался до этого Лёйвиным приключениям.
Однако зверь словно решил послушаться — ну, или просто испугался шума. Под тяжёлой поступью защёлкал валежник — сперва рядом, затем всё дальше и дальше.
— Эдаро, а чего ты не пошёл разбираться? — поддразнил Карл, когда стало совсем тихо и мы уселись обратно.
Эдаро сердито отмахнулся, а Дракон поддержал шутку:
— В тот раз получилось великолепно.
Я обрадовался, что он улыбается, а Алиса вопросительно склонила голову набок.
— Дракон пусть рассказывает, — буркнул Эдаро.
— Бросили они меня, значит, в озере, — начал тот. — Веспрему не чета, но дна не нащупать.
— Э, нет! Всё было не так! Ехали мы на первый улам…
Ночь потемнела и разлилась, как весенняя река, а мне стало как-то по-глупому хорошо. Если поразмыслить как следует, то дела наши шли поразительно скверно, но голова была тяжёлая и думать не больно-то хотела. И я позволил себе выдохнуть: здесь и сейчас мы живые. Помнится, давным-давно у другого костра я называл такую радость в Алисе птичьей беспечностью, но теперь и сам поверил, что выпутаемся.
...Звёзды, скрытые облаками, должно быть, развернулись к полуночи, когда мы наконец улеглись.
— А Лёйва-то? — спохватился Эдаро, оставшийся сторожить.
— Расскажу за следующий ужин, — зевнула Алиса.
Карл
На рыбе и рогозе наше везение закончилось. Кот, который накануне вслух радовался, что наконец-то согрелся, наутро оказался болен — и притом сразу всерьёз, чересчур: до горячего лба, частящего сердца и свиста в груди.
— Не цокай, — прохрипел он, когда я закончил любоваться его красным горлом. — Ничего страшного.
— Не похоже.
Алиса, беспокойно кружившая около нас, сделалась бледнее Кота и посмотрела на меня испуганно, а Кот — свирепо: кто тебя за язык тянул?
— Но ты ведь можешь это вылечить? — спросила она с надеждой.
— Горло могу, — кивнул я. — Только беда-то не в горле. Плетения помогают, когда промочил ноги или целовался с какой-нибудь простуженной, а не когда плавал между льдин, затем таскал брёвна по воде и после толком не высушился. Да, Кот?
— Ну ты меня ещё повоспитывай, — буркнул он и закашлялся.
Я принялся сплетать исцеляющие заклинания, а Эдаро спросил:
— И как мы теперь? Останемся здесь?
— Да брось, — отмахнулся Кот. — Покашляю денёк-другой и пройдёт.
Дракон с Эдаро переглянулись, и Алиса заметила эти их гляделки.
— Что?
— Ничего. Не беда, Кот редко болеет.
Но если уж болеет, то так, что держись… Но вслух никто не уточнил.
Эдаро, извозившись в грязи по макушку, натаскал ещё рогоза. Корневища сложили в мешок, связанный из моей рубашки — не повезло с короткой веточкой, — и двинулись дальше, держась озёрной кромки. Многодневный туман наконец рассеялся, и теперь лес стал виднее. Приятного, впрочем, было мало: высокие осины, кривые ольхи, заросли голых кустов.
По пути Кот держался нарочито бодро — шёл не медленнее, чем накануне, на ходу надёргал хвоинок с ёлок и принялся жевать вперемешку с сосновой смолой. Все последовали его примеру, и до полудня мы шли в молчании, потому что смола намертво склеивала зубы.
Лисий хвост из воздушных плетений, стиравший наши следы, пришлось брать на себя, и я быстро понял, что к ночи он опустошит меня напрочь. Источник на крайний случай, конечно, никуда не девался. Сияние ничуть не померкло, и я поймал себя на мысли, что лучше бы это закончилось — там, в Обители. Лучше бы не приходилось выбирать.
Но ещё я понимал, что это рассуждение живого — живого благодаря колдовству.
Постепенно Кот начал отставать. Сел на пень, когда мы искали брод в ручье, ненароком привалился к ольхе, пока я вылезал из внезапного сугроба, затем споткнулся и удержал равновесие, но шагов через десять опустился в снег…
До заката оставалось часа два, когда мы вышли к широкой натоптанной тропе — по-весеннему грязной, усыпанной обломанными веточками и хвоинками. Некоторые из них лежали на поверхности, ещё не вмятые ничьими шагами — ну, дня два здесь не ходили, не больше.
Мы постояли, рассматривая тропу и переглядываясь.
— Это ведь хорошо? — спросила Алиса.
— Скорее да, чем нет, — осторожно ответил Эдаро, а Кот бодро пообещал:
— Сейчас отдохну и пойдём.
— Нет уж, — возразил я. — Давайте ночевать. А к людям явимся на свежую голову.
— Не знаю насчёт головы, но вид у нас несвежий, — вздохнул Эдаро. — Я бы сказал, протухший.
— Так и тропа явно не к королевскому дворцу.
Мы отыскали низинку в стороне, закрыли просвет между двумя елями лапником и развели костёр. Если бы не Кот, я не стал бы рисковать и обозначаться огнём, но было очевидно, что ему без тепла никак. Пока устраивались, Алисе поручили следить, чтобы штирр никого не понёс мимо; она, разумеется, успела заблудиться и насобирать красно-розовых грибов, есть которые мы побоялись даже от голода. Эдаро запёк рогоз, но сегодня он казался хуже, чем вчера.
Разговоры тоже не шли, и спать мы улеглись в настороженном молчании. Драконов плащ отошёл Коту — его к ночи залихорадило. Алиса устроилась рядом, обняв поперёк груди — словно чтоб не забрали; заснула первая, но и во сне не отодвинулась.
Да только вот любовь не спасает от смертельных простуд.
Кот не подумал о себе, а я недоглядел, и теперь всё может закончиться очень плохо. По-настоящему, всерьёз. С болезнью не сторгуешься и не договоришься, от неё не сбежишь, и предвесенний лес — совсем не то место, где можно отлежаться.
...Да я вообще много за чем недоглядел. Топи, с чего я решил, что получится? Зачем понадеялся, что обойдётся?
Дракон, вроде бы спавший, приподнялся на локте и сел. Зевнул, потёр лицо ладонями и сердитым хриплым шёпотом спросил:
— Да что ты всё мечешься? Как вышло, так вышло.
Я недоверчиво покосился на него:
— Ты слышишь?
— Слышать я перестал, но, как справедливо заметила Алиса, ни один из вас не изменился.
— А ты?
Дракон, не поворачивая головы, смотрел в костёр.
— А я привыкну.
Я хотел, чтобы он сказал что-нибудь ещё — ну сколько можно молчать? — но было тихо. И ночь темнела и углублялась, а мы всё сидели. Спать Дракон больше не лёг.
...Рассвет был как Кот: тоже полуживой. Сизые тусклые полоски пошли по небу, а Котов кашель переполошил ворон на ближних елях. Жар уже не сбивали никакие плетения, и перепуганная Алиса всё ловила мой взгляд: как быть?
— Что говорит Валир?
Кот дважды клацнул зубами на ответе:
— Что так мне, болвану, и надо.
— А если поколдовать?
— Вот ты знал, что великий маг Играт Ривен умер от простуды? И Тура Гроза — тоже?
— Я смотрю, он умеет обнадёжить и поддержать, — Эдаро чихнул так, что Алиса подпрыгнула.
Штирр, да мы все тут подохнем от простуды...
— Ещё говорит, надо идти в селение, — прибавил Кот. И, может, продолжил бы каким-то мрачным «иначе», но при Алисе не стал.
— Поищу глины, — предложил Дракон. — Слепим посудину и сварим иголок.
— Ты не только художник, но ещё и гончар? — чихнул Эдаро.
— Если наплести основу из бересты или лыка, можно обмазать глиной, — терпеливо пояснил Дракон. — Тогда и воду не будет пропускать, и на огонь можно ставить.
Я молчал, ожидая, что сейчас последует какая-то история из далёкого прошлого — всё-таки этот переход через лес открыл много нового, — но Дракон опять погрузился в своё штиррово молчание.
— Вот и займитесь, — решил я, не дождавшись откровений. — А я выясню, куда ведёт тропа. Добуду еды и лекарств, а там разберёмся.
— Я с тобой, — Эдаро снова чихнул.
Я попятился для вида:
— Ну тебя к штирру, ты явно заразный. Нет уж, сиди здесь. В кои-то веки будешь за главного.
— В сборище калек, ага, — буркнул Эдаро.
— Тебе в самый раз.
— Я пойду, — заявила Алиса.
Тут я вскинулся уже всерьёз:
— Этого не хватало!
Но отчего-то больше никто не возразил. Я обернулся и обнаружил, что Кот спит — ну, или провалился в беспамятство.
— Не соваться туда в одиночку — мысль, безусловно, здравая, — сказал я Алисе. — Только ты тут не решение, так что, сиди при супруге… супругах? Короче, заодно и разберётесь. Раз тропа пешая, то не должно быть далеко. Ждать до завтрашнего утра.
— Но послушай... — она даже на носочки приподнялась, стараясь казаться выше.
— Алиса, нет.
— Разве…
— Алиса!
— Наверное, ты прав, — признал Эдаро. — Иди один. Но сперва помоги набрать веток на костёр, а то от этих помощи никакой.
Дракон усмехнулся очень знакомо — как всегда бывало, если он понимал чью-то задумку. Я, конечно, и сам догадался, что Эдаро не ветки понадобились, но сообразить, в чём дело, пока не мог.
Мы отошли достаточно далеко, чтобы не быть услышанными, и он заявил:
— Пусть Алиса идёт с тобой.
Я поднял брови, собирая слова на вопрос, а он сразу принялся меня убеждать:
— Она маленькая и умеет втираться в доверие.
Тут я невольно ухмыльнулся. Ещё как умеет.
— Да и тебе второй нужен, — продолжал Эдаро. — Пусть бы и такой. Еду покупать не на что, а раз так, нужен тот, кто посторожит.
— О да, напарника для воровства лучше не придумаешь. Ты что, так сильно башкой треснулся? Так я подлечу.
Эдаро глянул в сторону костра, для вида наклонился за веткой и, распрямившись, наконец сказал как есть:
— Забери её, пожалуйста. Мне не уследить за всеми. Дракон сегодня лучше, чем был, но сам видишь — с ним не всё ладно. Кот того и гляди начнёт бредить, Алиса спятит от беспокойства и нас с ума сведёт. А то, может, попросту пойдёт за тобой и провалится в какую-нибудь яму.
Я помотал головой, ужасаясь его правоте.
— Я не хочу, Эдаро. Я попросту боюсь.
— Если столкнётесь с пчеловодами, то хоть один из двоих убежит и расскажет нам. А бегает Алиса хорошо.
— А знаешь, что ещё она хорошо делает?
— Находит неприятности, — согласился Эдаро. — Но хуже-то некуда.
— Ой ли?
— Это будет потом. А Кот загнётся сейчас.
Я оглянулся на костёр: Дракона не было видно, Кот спал, свернувшись под плащом, а Алиса сидела рядом, напряжённо вслушиваясь в дыхание. Но едва ли она будет и дальше просто смирно сидеть на месте. Ведь хорошо понимает: сидение не поможет. А, значит, может наворотить таких дел, что наши сомнительные приключения в Обители покажутся утренней прогулкой по яблоневому саду.
— Если глубина задницы, в которую мы угодили, станет ещё больше, виноват будешь ты, — предупредил я Эдаро.
Тот смиренно потряс головой, а Алиса, конечно, обрадовалась, когда я сказал «Штирр с тобой, идём».
В глубине души я надеялся, что далеко идти не придётся: из-за ближайшего поворота потянет дымом и долетит колодезный скрип или собачий лай. Но тропинка вилась и вилась, то уходила от озёрного берега, то возвращалась, и лес по сторонам позвякивал несмелыми птичьими трелями; становилось теплее, на ветках блестели водяные капли, и в другое время шёл бы да радовался... Но когда оно было, это другое время? И как я вообще докатился до того, что самым подходящим спутником для вылазки к людям стала Алиса?
— Будь тихой и незаметной, — строго велел я. — Без моего разрешения ничего не делаешь, ясно? Даже не чихаешь.
Вспомнил послеинарскую ночь в деревушке на излучине реки и про себя вздохнул: нашёл кого поучать. Но Алиса покладисто кивнула.
— Нам нужен котелок или хотя бы горшок, — принялся перечислять я. — Словом, любая посудина. Что-то тёплое: одеяло, шкура, шуба... С лекарствами будем разбираться на месте. Если что — найдёшь нужное?
Она снова кивнула, на сей раз уверенно. И прибавила:
— Шуба тяжёлая, с ней трудно убегать.
— Я надеюсь, убегать не придётся. Уйдём размеренным шагом законопослушных людей.
— Только вот не таким широким, я не успеваю.
— Сама напросилась.
Но шаг, конечно, поумерил — а то ведь потом тащи её на закорках. Впрочем, от такого зрелища и Кот сразу исцелится, и Дракон повеселеет.
— Мы можем продать браслет, — неожиданно предложила Алиса.
— Я просто так, что ли, с крыши на другой бок падал и в озере карман берёг? Нет уж, давай повременим с этим. И потом, мы с тобой сейчас не похожи на людей, которым дозволительно распоряжаться такой ценностью. Расспросов не оберёмся и, скорее всего, загремим к страже.
...После полудня я заподозрил, что погорячился с «ждать до завтра». Начал просчитывать, чем может закончиться наше долгое отсутствие, но из-за деревьев донёсся громкий, совсем не лесной звук. Я остановился, Алиса, рысившая следом, ткнулась мне в спину. Я цыкнул на неё, прислушиваясь, но звук не казался враждебным: там, впереди кто-то безбоязненно и бездарно пел, и между голыми кронами прыгало, отражаясь, задорное «э-э-о».
Я показал раскрытой ладонью «Идём. Тихо», но Алиса не поняла — пришлось хватать за шиворот и шипеть вслух. Шагов через сорок впереди замелькали просветы, а затем тропа вывильнула к дороге, по которой сразу было заметно, что ведёт она отнюдь не в деревню: широкая и разъезженная, с глубокими колеями, заполненными грязью и снегом, и сплошь пропечатанная человеческими и конскими следами.
По дороге беззаботно вышагивал мужик — не то чтобы старый, но и давно не юнец, в войлочной шляпе, усеянной цветными заплатами, линялой куртке с облезлым лисьим мехом и с мешком за плечами. Мужик-то и пел неразборчиво, похоже, не зная слов, но с удовольствием вытягивая окончания.
Я утянул Алису за большой чёрный камень, какими обычно отмечают границу шляхетских владений. Мы переглянулись, и она заявила:
— От тебя он убежит с визгом.
— А тобой залюбуется? — хмыкнул я.
Впрочем, стоило признать, что она права: в лесу посреди дороги я бы ох как себе не обрадовался. Во встрече с золотоглазой девушкой тоже мало приятного, но мужик явно не из северян.
— Ладно, у тебя хотя бы щетина не наросла, — согласился я. — Капюшон не снимай, здесь короткие волосы не в ходу. И болтай поменьше.
Алиса всем видом выразила понимание и неуклюже выбралась на дорогу. Постояла, отряхиваясь и озираясь, а потом приветливо помахала рукой. Прохожий бросил пение и настороженно замедлил шаг.
— Шестерых в путь! — крикнула Алиса, и я закатил глаза, самого себя ругая: нашёл, кого на люди выпускать.
Мужик приблизился и остановился, переместив к животу мешок, из которого выпирали какие-то рукояти. Одна была очевидно топорищем, вторая тоже выглядела по-плотницки. Ну, наверное, тем их хозяин и занимается.
— Благословения Светлых, — поправилась Алиса. — Мы тут с братцем удумали сократить и малость заблудились. Теперь никак не сообразим, как к людям-то выйти.
От известия о спутнике мужик снова подобрался.
— А братец где?
— Да там, на полянке отдыхает, — Алиса сделала неопределённое движение подбородком. — Притомился.
— Малой, что ли?
— Не, какое там — в годах.
Она улыбалась приветливо и слегка дурашливо, отчего мужик, разглядев её как следует, заметно расслабился. Кивнул снисходительно:
— В Тавит идёте?
— Угу. Далече?
Разговаривала Алиса уже совсем не как книжное дитя. Прежде с такой быстротой к собеседникам прилаживался разве что Кот. Научилась, значит. Ну, не всё ж плохому...
— Не боись, ещё по свету дойдём. Если, конечно, будем ногами шевелить, а не языком чесать, — плотник наклонился и принялся поправлять голенища потрёпанных сапог. — Только вот ноги уж устали, я как твой братец — тоже немолодой... А что делать? Деньгу зарабатывать надо. В Тавите вон какой праздник, там уж всяко работа найдётся.
И он самозабвенно ударился в подробные объяснения, на что ему деньга. Алиса ковыряла грязный снег носком сапога, не умея отвязаться от бесполезного разговора. Я решил немного выждать, чтобы проучить её за «братца в годах», тем более что услышанное слегка озадачивало: я слышал о Тавите, но по моим представлениям городишке «вон каких» праздников не полагалось.
— ...Топор нарочно купил. За дорого, а что делать? Но хорош, хорош! У деда моего такой был, в то время их ковать умели…
Я уже почти собрался вылезти и напугать говоруна разбойной рожей, но он наконец-то решил продолжать путь. Поправил мешок и, снова заведя свою странную песню, зашагал между колеями.
Алиса завернула за камень и вопросительно посмотрела на меня.
— Тавит? — уточнил я. — Правильно услышал? А то слух подводит — возраст, знаешь ли...
— В другой раз скажу, что братец не показывается, чтоб люди не пугались, — буркнула Алиса. — Тавит, да.
— Занятно... И при этом праздник?
— Угу. Ты что-то о нём знаешь?
— Немного. Но я представлял, что Тавит — это дыра вроде...
Вроде Даргоя.
— Ну, захолустье. А Кот не упоминал?
Алиса помотала головой.
— Спроси его, — посоветовал я. — Серьёзно, спроси. Это забавная история.
Отчасти. А рассказывать как есть или о чём-то забыть — это уж пусть сам решает.
Мужик скрылся из виду, и мы двинулись следом. Снег, перемешанный с сеном, опилками, конским навозом и просто грязью, затягивал ноги не хуже трясины, и, пожалуй, лесная тропа нравилась мне больше. Однако близость города приятно бодрила, а праздник неплохо занимал мысли: с одной стороны, стража бдительнее, с другой — больше сомнительного люда, среди которого легче затеряться. Если нашего везения осталось хоть на пригоршню, то раздобудем всё нужное; совсем замечательно будет вернуться дотемна, хотя вот с этим могут возникнуть сложности. Впрочем, в придачу к еде можно прихватить и светляк...
— Мы с Котом так же шли в Регенар, — поделилась Алиса, разглядывая лес по обочинам.
— И посмотрите-ка, чем дело кончилось, — хмыкнул я, и она враз сникла.
Пришлось щёлкнуть по носу и почти пообещать:
— Ой, да ладно тебе. Сейчас раздобудем нужное, посидим у костра денёк-другой, и проживёте вместе лет шестьдесят. Ещё укорять станешь: «Зачем ты, Карл, не отговорил меня связываться с этим занудой?»
— Ты, кстати, зануднее.
— Не ожидал, — я обошёл яму, на дне которой плескалась снежная грязь. — ...Не ожидал от тебя ничего другого.
Мимо протащились розвальни, запряжённые кривоногой коняжкой, больше похожей на осла. Сидевшая на сене троица громко обсуждала какого-то шляхтича:
— ...И пан от этого такой гордый ходит, носом облака протыкает.
— А кто б гордый не ходил, когда столько счастья привалило?
— А дочку, дочку-то его видали?
Вскоре в дорогу влилось ещё несколько троп, и народу значительно прибыло. Судя по оживлению, царившему в округе, в Тавите и правда что-то намечалось — надо будет позабавить Кота этой новостью.
Впрочем, моих ожиданий город не обманул: дыра дырой. Он сиротливо ютился в низине на берегу замёрзшего веспремского заливчика, и едва ли мог чем-то похвастать перед пресловутым Даргоем — ну, разве что стена каменная. Однако даже издали она походила на улыбку плохого драчуна — такая же щербатая. Над стеной и россыпью крыш — тесовые и десяток черепичных — на пологом холмике виднелся замок: настоящий, каменный и мрачный, с двумя подслеповатыми башнями. Возводить такие перестали задолго до войны, а, значит, к нему можно было смело применять слово «древний». Или — «старая развалина».
Алиса молчала, но её лицо выдавало разочарование.
— В хороших городах хорошая стража, — утешил я. — А нам такое ни к чему.
Вблизи стало ясно, что на днях состояние стены внезапно опечалило хозяина, и он решил заняться починкой — немедленно, прямо ранней весной. Возле ворот уже светлел кусок свежей кладки, а у стены лениво копошились каменщики, матерившие мелкую снежную морось, вдруг посыпавшую с неба.
Стража небесной сыростью не смущалась — привыкли, наверное. И отчего-то, вопреки обыкновению сонных городишек, она очень старательно выполняла свою работу.
— Нам такого сброду не надобно! Проваливай!
Один стражник ткнул какого-то оборванца древком копья — не сильно и не зло, но весьма настойчиво. Двое других придирчиво подсчитывали поклажу на санях, а четвёртый разглядывал бумагу, вручённую хорошо одетым парнем при мече. Никто из них не торопился, и оттого перед распахнутыми воротами собралась немалая толпа. Я пристально всматривался в неё в поисках плащей с пчелиной отметиной. Ни одного не увидел — да и не стали бы эти паны ждать своей очереди с простолюдинами. Ладно, хоть тут повезло.
— Как нам пройти? — спросила Алиса. — Нас ведь не пустят. Кем назваться?
Четверо отступников, маленькая нелюдь и болтливый кадар. Встречайте в вашем городе, впервые и ненадолго, лишь в честь здешнего праздника «Поди угадай какой»!
— Я бы предложил прикинуться балаганом, но вдвоём мы смотримся не впечатляюще. А прочими нашими умениями на людях лучше не хвастать.
Алиса шутке не улыбнулась, и я вздохнул:
— Надо искать другой вход в город. Либо обратить внимание на предместья.
— Думаешь, там есть аптеки?
— Уж средства от простуды в домах найдутся.
Пользуясь случаем, на краю многолюдья парень с опухшим красно-синим лицом продавал здоровущую лошадь из озёрских тяжеловозов. Нахваливал всячески, охотно показывал всем желающим зубы и копыта, да только вот лошадь была слепая. Стража ему вопросов не задавала.
Прямо рядом с нами остановились торговки с полупустыми корзинками. В одной из-под полотенца блестели жирнобокие пирожки, а из второй, хорошо укутанной, дразняще тянуло съестным запахом.
— Короля ждут! — громким шёпотом сообщила владелица пирожков своей собеседнице.
— Брешут! — отмахнулась та, оправляя юбку. — Не поедет сюда король. А вот Ордену хозяйка — та точно явится.
— Она ж, говорят, старуха совсем?
— Сватьин брат в замок пристроился, воду таскать. Он сказывал — ждут! И каких-то важных панов из самого Доэргана! И огни в небе будут, ровно как на королевской свадьбе.
— О-о-о, беда какая...
— Чего беда-то?
— Огни-то дороги, а копи ещё рыть надо. Откуда нашему плану денег взять?
— А ему не потребно, жених оплатит.
— Пусть платит, только б не из нашего кармана...
Торговки, увлечённые беседой, не смотрели по сторонам, а я смотрел на пирожки. Они призывно блестели из-под не слишком чистого полотенца и пахли рыбой.
— Подожди!
Алиса с воплем рванулась в гущу толпы. Я схватил её за шиворот, а уж после задумался. Алиса повисла в воздухе, болтая ногами и выворачиваясь яростнее, чем Брысь перед купанием.
— Надо её остановить!
Через самое многолюдье, петляя, удирала девчонка: по воздуху летели синий платок и светлые косы, а с ними — звон браслетов. Норгэли. Неужели украла?! Браслет? Или что?
— Вспомнила! — выдохнула Алиса и завопила громче прежнего: — Тан! Тан! Подожди!
«Будь тихой и незаметной» — твердил я, и она опускала ресницы так смиренно, что трудно было не поверить. Теперь же на нас оборачивались все, кто оказался поблизости, а на другом краю толпы уже звали стражу. Боги, как я скучаю по временам, когда Алиса меня боялась!
Норгэли оглянулась и перешла на опасливый кошачий шаг. Лица я толком не видел, но наклон головы выдавал любопытство. Я выпустил Алису, она снова завопила то короткое слово и ринулась к девчонке.
Приблизившись следом, я увидел, как радостно-удивлённо поднялись светлые брови.
— А бабушка Сольвэ говорила! — как-то по-мальчишечьи расхохоталась девочка. — Говорила, что ты вернёшься к нам!
Алиса против обыкновения не растерялась:
— А можно?
Норгэли по-свойски обхватила её одной рукой за плечи.
— Считай, уже ждут.
Люди у ворот поняли, что просто-напросто случилась внезапная встреча знакомых, и вернулись к своим делам. Торговки с пирожками уплыли в толпу, а норгэли перевела на меня вопросительный взгляд.
— Кто это?
Я посмотрел на Алису, не сдержав ухмылки.
— Ну давай, объясни в двух словах.
Она чуть помедлила и обошлась одним:
— Орой.
— Это какое-то ругательство, да? — сощурился я, но девочка кивнула уважительно.
— Я Тан, дочь Агира и Нетты.
— Я Карл. Оставим в стороне вопрос, чей сын.
— Элия вам очень обрадуется.
Ох, ещё и Элия… Зеленоглазая красавица и злыдня — и захочешь, а не забудешь, но что-то я сомневаюсь в её радости.
Алиса вспыхнула щеками и ушами: видно, тоже вообразила эту встречу.
— Я по делу в город шла, но да ладно, — Тан звякнула подвесками. — Вернуться с вами будет даже лучше, чем... чем дело. Идём, тут недалеко.
И бодро зашагала прочь от стены прямиком через чей-то заснеженный огород. Я обратил внимание, что она одета не по-зимнему легко, но не казалось, будто Тан мёрзнет.
— Так рада, что ты жива, — она улыбнулась Алисе через плечо. — А что твои Охотники? Сгинули? Или миром решилось?
Судя по цвету, на Алисиных щеках можно было печь оладьи.
— Ну... Решилось, да. Только вот... Потом расскажу, ладно?
В другое время я рассмеялся бы, но сейчас представил этот рассказ и всерьёз обеспокоился.
— А вы здесь откуда? — Алиса неловко попыталась увильнуть от дальнейших расспросов.
Тан глянула чуть озадаченно — будто вопрос был из глуповатых.
— Равен ведь. Свадьбы.
Мне это ничего не объяснило, но Алиса протянула «А-а-а» так, словно теперь-то всё стало на свои места. Я придержал её за локоть, позволяя легконогой Тан умчаться вперёд.
— Послушай...
Алиса мотнула головой, капюшон съехал.
— Они приняли меня тогда, хотя сразу обо всём догадались. Не испугались вас и вашей Гильдии.
— Это, конечно, славно... Но сейчас дела обстоят похуже. Нас могут найти — там, у них. Понимаешь?
— Мы скажем как есть, и пусть сами решают. Но красть еду и одеяла теперь уж точно не придётся.
Алисины впечатления о людях всегда следовало делить надвое, но ведь правда норгэли вступились за неё. А с другой стороны, дать убежище малорослой девочке на Севере, где Охотники из Гильдии сродни героям из страшных сказок, — это одно, и совсем другое — пустить к себе компанию из пятерых прямо под носом у оскорблённого Цераха. Но я оставил сомнения при себе. Главное, чтобы норгэли нас не выдали; по Алисиным рассказам, в это можно верить — или хотя бы надеяться...
— А что ты подразумеваешь под «как есть»? — уточнил я.
Тут Алисиной решительности поубавилось.
— Ну, там... что-нибудь... — пробормотала она. — Я не удивлюсь, если Сольвэ и так поймёт, кто ты.
— Я зато удивлюсь.
— Зря. — Прошла шагов пять и собралась спросить: — А мне всё известно о вашей встрече с Элией?
Я отмерил на размышление четыре шага и за них решил, что если Мур-Мур смолчал — сам дурак.
— Кот применил к ней голос.
— Знаю, — кивнула Алиса, и я аккуратно выдохнул.
— Ей не понравилось.
— Догадываюсь.
— Сейчас тебе скажут, что всё прочее — тоже колдовство.
Цагрейв-анчин вот нам говорил.
Алиса только фыркнула:
— Первое в мире колдовство намеренно себе во вред?
— Просто предупреждаю. А кто кому больше навредил, мы как-нибудь потом разберёмся.
— Да чего разбираться? И так яснее некуда.
Ну, снова-здорово. Я посмотрел на неё, насупленную, как замёрзший воробей.
— А, опять нашла главную виновницу всех бед? Позже обсудим.
— Не люблю, когда ты так говоришь, — вздохнула Алиса.
— Никто не любит. Но отчего-то все без конца подают поводы.
...Идти пришлось неблизко. Истоптав огороды, Тан свернула на едва заметную тропинку. Та петляла между изгородями и рвами и исчезала в молодом лесочке. Холм с городом скрылся за деревьями, снег иссекли цепочки остроконечных лосиных следов. Пока мы шли, небо прояснилось, и сквозь облака пробились слабенькие неуверенные лучики.
Наша проводница одолевала путь с быстротой, с какой обычно бегают. Я без труда успевал за ней, но Алиса тихо сопела — то ли от усталости, то ли от волнения.
Окончательно освоившись с нами, Тан начала заводить разговоры и быстро увлеклась.
— Вы на праздник-то останетесь? — стрекотала она, не сбавляя шага. — Оставайтесь обязательно! Столько вкусноты наготовят! Шушка даже папоротник уже нашла, представляете? В этом году Илувис выдаём, а она самая красивая девушка среди трёх семей. Я и кусочек платья видала — великолепие небывалое! Только волос жаль... Вот никогда не жалела — морока с ними одна, но у Илувис-то красота! До пят длиной и ровно белый шёлк! Я как-то приметила такой плащ у знатного шляхтича, но волосы Илувис красивее...
Слева затрещали ветки и громко фыркнуло. Я потянулся к мечу, Алиса испуганно ойкнула, а Тан махнула рукой:
— Не бойтесь, это наши.
Зашумело ближе, из осинника выступила горбатая длинноногая тень. Молодой лось шумно вздохнул и, ломая ветки, двинулся к нам. Вернее — прямиком к Алисе. Та юркнула ко мне за спину, а Тан снова рассмеялась:
— Смотри-ка! Улхо тебя помнит, вышел здороваться.
— В тот раз он меня ограбил, — откликнулась Алиса, опасливо пряча руки.
— И теперь попробует — было бы что красть.
Не найдя угощения, зверь обиженно тряхнул головой с короткими бархатными рожками — мне по-глупому захотелось потрогать их, но я, конечно, удержался, а Алиса просто побоялась.
Лось Улхо пошёл с нами, совсем по-лошадиному бодая плечо Тан. За деревьями покачивались другие похожие тени, а когда мы вышли на опушку, я увидал сразу десяток лосих и лосят, увлечённо лизавших большие грязно-прозрачные комья.
— Соль, — пояснила Тан. — Поэтому лоси тоже любят Веспрем.
За краем осинового леса начинался лес из разновеликих шатров — войлочных, ковровых, рогожных, крытых лосиными шкурами и кожей. В шатрах и между ними звучали обычные звуки человеческого жилья: громкие разговоры и серебряный девичий смех, младенческий плач, сердитый лай собаки, звон топора и лязг медной посуды. Над верхушками, украшенными рогами и ветками, курчавились дымки обеденных похлёбок — я чуял их запах и заранее был согласен на любые условия норгэли.
— Эй! — перед нами возникли двое парней — я не заметил их приближения и ощутил уважение. Оба рослые и светловолосые, со смуглой кожей людей, в любую погоду проводящих много времени под открытым небом. Под плащами мелькали длинные ножи, у одного был гладкий шест — таким можно погонять скотину, ставить его основой навеса или чувствительно перетянуть по хребту незваного гостя.
— К Элии веду, — важно сообщила Тан.
— О, я тебя помню, — тот, что постарше, улыбнулся Алисе. Перевёл взгляд на меня и улыбку припрятал. — А тебя — нет.
И на меч посмотрел.
— Думаешь, Элия отнимет? — нарочито забеспокоился я, а они расхохотались с такой же лёгкостью, как Тан. Похоже, здесь вообще запросто смеялись, и это странным образом обнадёживало.
— Вижу, знакомы? — предположил второй.
— Самую малость. Убить обещала.
— О, ну значит, понравился.
Тан, не дожидаясь окончания беседы, повлекла Алису в прозоры между шатрами. Я поторопился следом, потому что без проводника разобраться было бы невозможно.
Алиса вздыхала и хмурилась, должно быть, произнося про себя заготовленные слова.
— Сейчас самое время разрыдаться, — шёпотом посоветовал я. — И пожалобнее.
Она бы, может, так и сделала, но из-за цветных покрывал, невесть зачем развешанных на верёвке между шатрами, донёсся шелковисто-стальной голос:
— Ты так себе пальцы отхватишь, а тётя Нату сживёт меня со свету!
Алиса на миг зажмурилась, словно шла сознаваться взрослым в мелких проказах — краже яблок из чужого сада или вырезания неприличных слов на соседской ограде.
— Ну подумаешь, связалась с Охотниками, с кем не бывает? — утешил я, а Тан сорвалась в бег:
— Эли! Эли!
У шатра — как будто самый маленький из тех, что я здесь увидел, — трепыхался бездымный костерок. Элия, расположившись на чурбачке, ловко жарила коричневые кружевные блинчики; в плоской деревянной миске уже исходила паром целая стопка. Платье на воровке было шерстяное, какие частенько носили норгэльские девушки, в ушах покачивались длинные медные серьги, и, не встречайся мы прежде, я бы даже повёлся на её домашний безмятежный вид.
Рядом возился с толстой рыбиной белобрысый мальчишка. Чистка давалась ему плохо — чешуя летела во все стороны и красиво блестела на чёрных Элииных косах.
— Смотри, кого я привела! — выпалила Тан.
— Надеюсь, это Заву и мои три ивы, — сварливо откликнулась Элия, не поднимая головы. А потом всё-таки подняла и увидела Алису.
Её лицо приняло почти невозможное выражение детского удивления и растерянности, но в следующий миг засветилось неподдельной радостью. Сразу после этого Элия узнала меня, и нож, которым мальчишка чистил рыбу, неприветливо улёгся в её ладонь.
Я вдруг подумал, что за время с нашей прошлой встречи она стала ещё красивее. Мысль была очень несвоевременная.
Между тем изумительные малахитовые глаза скользили от Алисы ко мне и обратно, требуя объяснений.
— Лурат, — промямлила Алиса.
— А?!
— Так вышло, понимаешь...
— Нет. Не понимаю.
Элия ждала, не выпуская ножа, Алиса сопела, собрав брови домиком — и правда ведь разревётся, — а мне оставалось только улыбаться невиннейшей из улыбок.
Тан уразумела, что встреча идёт неправильно, и исчезла за покрывалами. Сейчас созовёт родичей, и отсыпьте мне боги Котова красноречия...
— Юро, иди погуляй, — ровно велела Элия мальчишке, и тот для вида послушался, но белобрысая макушка так и не скрылась за невысокой поленницей.
Алиса топталась на месте, пытаясь не то удерживать меня, не то закрывать от Элии.
— Блин горит, — предупредил я, и воровка окатила меня ледяным взглядом. — Что? Серьёзно, сама посмотри.
Она не посмотрела, а мне блина было жаль. Судя по всему, нас могут и выдворить, но хорошо бы хоть горелым блином вслед кинули...
— Говорят, Тан привела малявку без гитары? — весело спросили из-за шатра, и к костру вынырнул беловолосый парень со странными глазами. Сейчас они походили цветом на фиалки, а тогда, в Бальмхайм, отливали красотой. Помнится, в Бальмхайм я пытался убить его, а он — меня, а незадолго до этого Элия грозила мне смертью, если я причиню ему вред... У богов, наверное, сейчас животы болят от хохота.
Соледаго замер на середине шага и слова. На сей раз меча при нём не было, но на поясе висели длинные ножны с медными заклёпками.
Алиса неразборчиво мяукнула что-то вроде приветствия.
— Ты вот настолько не разбираешься в людях? — процедил беловолосый.
Прозвучало враждебно, и Алиса совсем потерялась.
— Полегче, — сказал я, а из-за поленницы выглянул давешний Юро, а с ним — две девочки. С другой стороны подошли трое парней, из-за их спин выступила женщина с лоханью, полной стираного белья, затем появились четверо мужчин и хорошенькая девушка, за ней — дед, словно обросший паклей, а потом ещё целая горсть детей...
Я слышал журчание чужого языка, но постепенно сквозь непонятные слова проступил рутин.
— У нас гости?
— Тан привела.
— О, это ведь девочка с песнями!
— А Эли, смотрю, что-то не рада?
— Ой, у парня какое злое лицо!
Элия и Соледаго молча обменивались взглядами, понятными только им, а Алиса шумно вздыхала, теребя мой рукав. Блин на медной сковороде обращался в угли, к небу вился чёрный дым.
Из-за покрывал и шатра появлялись новые и новые лица — все разные, но неуловимо похожие. Сперва улыбались, но обращали внимание на Соледаго и Элию и становились встревоженными.
Я всерьёз задумался о побеге, но наконец явились настоящие взрослые: все, от вертлявых детей до плечистых парней и согбенных стариков, перед ними расступались. Впереди шёл мужчина с пепельными волосами и короткой бородой, и что-то в нём — прямая ли спина или бронзовая кожа — вдруг напомнило мне Ульма. Мужчина окинул меня быстрым измеряющим взглядом, собрал в уголках светлых глаз множество мелких морщин и весело посмотрел на Алису:
— За всю зиму никто не пел нам лучше, чем ты.
И она заулыбалась в ответ, а этот человек явно видел всё разом: и меня с мечом, и меня, которого Алиса держала за рукав.
А та, вторая, тоже видела — притом наверняка вместе с гончей на предплечье, мёртвым Алесардом и лунным светом на речном льду. Глаза её скрывала вышитая повязка, но я ни на миг не поверил, что это имеет какое-то значение. Старуха стояла неподвижно, высоко держа голову с седыми косами, а мне казалось, что я ненароком заглянул в древнюю тёмную чащу, пронизанную тишиной и запахом земли.
Руки, похожие на корни, оплели Алисины плечи, протянулись к лицу, легко огладили спину. На каждом остром длинном ногте чернели руны — почти такие же, как у Элии и других здешних женщин, но едва ли смысл этих был известен хоть кому-то из живых.
Старуха притиснула Алису к себе, легонько постучала по лбу и удовлетворённо спросила:
— Поумнела никак?
— Не похоже, — мрачно заметил Соледаго.
— Выше разумения не заглядывай, — строго одёрнула Сольвэ, не поворачивая головы, и Соледаго уставился себе под ноги. Вспомнилось всё, что я слышал о норгэльских канах. А ведь не поверил тогда Цагрейву — ну и дурак.
Сольвэ повернулась ко мне, и что-то внутри дёрнулось почти в испуге: не дайте боги, назовёт по имени...
— Охота не задалась?
Ну, ещё лучше.
Я шумно сглотнул, а сухие тёмные губы растянулись в чуть хищной усмешке:
— Как тебя звать-то?
— Карл, — ответила Алиса, всё ещё пытаясь меня загородить, и мужчина незло поддразнил:
— Он великоват для того, чтобы ты могла его спрятать от нас.
— Агир! — не вытерпела Элия, и изумруды в серьгах блеснули вместе с глазами. — Да ты знаешь, кто он?
Мужчина взглянул на Сольвэ, и та плавно повела острыми плечами:
— Человек, которому требуется еда и отдых. Элия, чойнара, испортим славу о себе, какие нам свадьбы? Подумай об Илувис и Циро.
Воровка отвернулась гневно, но не позволила себе ни заспорить, ни хотя бы фыркнуть. Кана же легко, почти неощутимо коснулась моего рукава и продолжила:
— Скажут, пришли к Агиру и Сольвэ пятеро просить о приюте, а вместо костра получили глупые вопросы и пустые поучения...
У Элии и Соледаго одинаково вытянулись лица.
— Пятеро?
— Ну... — пискнула Алиса. — Вот я, Карл и ещё трое.
Соледаго выразил чувства коротким движением губ, а Элия безмолвно наклонилась и сняла почерневшую сковороду с огня. И это Алисиных рук под повязками не видать — представляю, что бы тут началось... Впрочем, с норгэли сталось бы просто отпраздновать.
И тогда я понял, что же было чуднее всего: хозяева вели себя так, будто и правда ждали Алису. И, кажется, нас с тайле...
Однако знать им следовало побольше.
— Мы очень благодарны, — сказал я Агиру, — но за нами могут прийти неприятности. Большие неприятности.
— Величиной с церахскую Обитель, — Алиса решила быть честной, что при таком скоплении народу показалось мне неуместным.
Соледаго удивлённо присвистнул, а Агир усмехнулся:
— Неужели? Что ж, с удовольствием послушаю эту небылицу нынче у костра.
И отвёл взгляд, выискивая кого-то среди родичей.
— Тан! Что же ты гостей привела и бросила? Обустраивай, раз взялась.
Мы с Алисой переглянулись. Мне не верилось, что всё решилось так запросто, а Алиса попросила Агира:
— Нам бы ещё пару лошадок.
— Пару — это только лошадей даром мучить, — возразила Сольвэ. — Пусть возьмёт четыре и возвращается поскорее. Соледаго покажет короткую дорогу, а мы пока посидим с тобой, Элией и блинами…
Глаза Элии сверкали так, что хотелось прикрыться ладонью, а Соледаго вдруг ухмыльнулся:
— Когда Сольвэ сказала, что история закончится для вас плохо, я не такое представлял. Но она, как всегда, не ошиблась.
И посмотрел прямо, как не все умеют — хорошая черта.
— Ну, идём? Или дать тебе возможность сбежать?
— Все свои возможности сбежать я давно упустил.
Оглянулся на Алису, которую Элия за локоть тащила к приоткрытому пологу, прихватив миску с блинчиками. Мне блинчики явно не светили.
— О замужестве сразу не говори, — посоветовал я Алисе. — К такому подготовить надо.
Элия споткнулась, миска подпрыгнула в воздух, но была поймана. У Алисы сделалось сердитое лицо, а я улыбнулся:
— Мы быстро.
— Я аккуратно, — пообещала она, и я услышал голос, которым Алиса обычно оправдывалась: — Это очень долгая история…
— Ну ты сядь и начни. А там посмотрим.
***
Как вы догадываетесь, история подходит к концу. Не скажу точно, сколько осталось глав, но не больше пяти (наверное).
А что особенно важно в финале? Чтобы всё сошлось и объяснилось, и я очень боюсь с этим проколоться. Поэтому думаю, что сперва сделаю хотя бы корявый черновик до самой последней точки эпилога, а потом уж начну прорабатывать оставшиеся главы и публиковать их.
Это означает, что перерыв до следующей главы будет особенно длинным. Но успокаиваю себя мыслью, что вам не привыкать — все уже поняли, что я автор не из быстрых.
А если вам вдруг станет тревожно за судьбу книги, всегда можно заглянуть в канал ТГ или сообщество ВК (в обоих случаях @lisovydeti) или просто написать комментарий здесь — я обрадуюсь вашему интересу и обязательно отвечу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
