До края Степи 2
Глава 23. Бей первым
«Бей первым» — говаривала ня. «Бей первым» — настаивал Горын. Послушный юный Адди делал, как советовали те, кто разбирался в теме: наносил упреждающий удар агрессивному мутанту, степному хищнику либо туннельному мотыльку, и шансы на победу возрастали. Ну а взрослый, с набитой рукой, Адам по копи шёл — как острый нож по тлиному жиру. Да с музыкой — под незатихающие вопли аварийной сирены, которую успел включить второй из встреченных в коридоре блестящих, аккурат перед тем, как распасться пополам. Сегментарный клинок Оборотня вошёл в плечо у самой его шеи, а вышел в паху. Сектант развалился, как спелое перекати-поле, и брызнул так же.
А ведь Адам хотел лишь посмотреть на сборище тайком, как стылый репти — в оконце женской бани. Но нет, сорвался, на психе расхерачил заслонки второго контура, не забыв завалить дверь. Рановато, конечно, зато половину врагов из строя сразу вывел. Горын ещё говаривал, что биться надо до победы, иначе выжившие враги станут мстить. Впрочем, теперь Адам не чувствовал ненависти, сожравшей его поначалу при виде жертвоприношения.
— Куда теперь?
— Налево, вверх по с-ступеням, мальчик.
На лестнице он встретил ещё двоих, обоих достал сегментарным копьём с левой руки и добил ножом в правой. Адама словно замкнуло в петле времени: это всё уже происходило с ним — и бойня, и тяжесть запитанного Оборотня. Он помнил, как резал сродников. В тот раз им двигала жажда мести, а в этот — острая нужда.
Лишь один из попавшихся по дороге пс-совиков владел техникой боя, видимо, пришлый: он сумел увернуться от удара и ранить Адама в плечо, прежде чем тот сбил его с ног и разбил броню. Теперь левый рукав подплывал юшкой. Боли пока не было — не успевала за горячкой боя, она явится потом, в покое…
Пс-совики бросались тупо, как колорады на медведку в бойцовой яме: она шматует пауков, а те всё панцирь угрызть пытаются и гибнут друг за другом. Уверенные в крепости композитных доспехов, сектанты бесстрашно подбегали, чтобы познакомиться с живым металлом в его руке, запитанным до самой кости. Слишком близко не подбирались, и удобнее копья для этого был только пистолет, правда, не против пс-сового «твёрдого духа». Зато от живого металла композит крошился, как песок -- его не выковал, а вырастил на ментальном кристалле настоящий черепашник. Пс-совикам нечего было противопоставить: их щиты, кольчуги и нагрудники осыпались стеклянной пылью. Везде, где прошёл Адам, силикатный этот песок впитывал кровавые потёки, а сектанты чередой отправлялись к покровителю. Ни жалости, ни капли сомнения — просто работа. Да, грязновато, но кому-то надо было это сделать, и Адам работал.
Тактика боя копчан мало чем отличалась от бестолковой драчки каннибалов в развалинах, но всё равно он прилично потрудился, прежде чем вышел в центральный зал с цветами и бабочками. Там-то пс-совы высидиши и навалились со всех сторон, как медоносные муравьи на муравьиного кота. Второй раз ранили в спину, и тут же кто-то полоснул по голени, хоть Адди и крутился, как змей, нанося удары в разные стороны, уворачиваясь от композитного оружия и закрываясь их же звонкими телами. Потом его сбили с ног, да только Оборотень не распитался: копьё превратилось в удобный короткий клинок. Им Адам бил стеклянные ноги, пинающие его, с сырым хрустом раскалывал голени, ломал коленные суставы, протыкал неуклюжие стопы, и каждый его удар нёс увечье одному из своры. Попадали, словно кегли в баре. Вой, поднятый сектантами, перекрыл сирену, но, пока он поднимался из шевелящегося червивого клубка тяжёлых тел, кто-то снова ткнул его силикатным клинком и, сука, попал в лопатку. Задыхаясь, Адам поднялся над кровавым силикатом, песком и увечными сектантами, и добил каждого, кто пытался швырнуть в него композит или ткнуть оружием.
Тогда и понял, что помяли его знатно. И штаны, и рубаха подплыли кровью, раны жалили при каждом касании рубахи, это значило, что продержится Адам меньше, чем планировал. Глубоко дыша, чтобы сердце хоть немного замедлилось, он обернулся в сторону, откуда пришёл. Там из коридора выглядывал Абрра, старый дра, которого он искал. Если бы не этот старик да малой Рахели — ни в жизнь не сунулся бы он в Дурную Копь. Но у ня вылупился ребёнок, он был здесь, неподалёку, и обоих удерживали против воли. Адам помнил, как носил овоид у сердца и как в ужасной ссоре расстался с его матерью. Память грызла, как оса, все эти шесть проклятых лет, и останавливаться он не собирался.
Умный старик не геройствовал, в бой с вооружёнными блестящими не лез, понимая, что шансов нет, зато тяжелораненых добивал с удивительным спокойствием — обнюхивал языком и, если находил безнадёжными, привычным движением сворачивал шеи людские и чешуйчатые. Был он каким-то постоянно удивлённым, что ли, глаз с Адама не сводил. Ах да, он же выполз из Горы, где людей за скот держали…
— Ты дерёшься как дра, — недоверчиво сказал старик.
— Меня… растила Рахель… — Он шумно высосал последнюю воду из фляги. — Я живу с Горыном.
А вот щит из силиката Адди никак не помешал бы… Чуть отдышавшись, он забрал такой из мёртвой руки хумуса со сквозной раной в груди — и как раз вовремя, потому что из коридоров с двух сторон со звоном и композитным скрежетом доспехов ввалились новые клоуны в блестящем облачении. Подняли свои палаши с мечами, закрыли щитами тела. Адам посмотрел на них и улыбнулся: в блестящих силикатных щитах отражался тот самый чел из вивариума, с чёрными ямами глаз, весь в крови, своей и вражеской, даже в дерьме — кому-то по брюху прошёлся, вот брюхо на него вывалило, что хранило.
— Взять живым! — выкрикнул невысокий, с музыканта ростом репти, по голосу — их главный, типа священника, но сам в бой не кинулся, остался осторонь.
А остальные побежали и были встречены сперва копьём, затем и саблей — кто приблизился. Рука уже болела бить их, ныли плечи, горели раны, однако те, кто отведал живого металла, второй раз не подходили, даже если могли подняться, а с плачем отползали. Силикатная защита, в которую они веровали, рассыпалась вдребезги, под нею прятались мягкие, ни на что не годные тела цивильных и сытых копчан. Ну, кажется, в ваш улей забрался шершень...
Немало кадок перевернули в бессмысленной кровавой бойне, земли рассыпали, растений да гусени подавили. В опрятном и нарядном прежде зале воцарился разгром, не затыкаясь, выла сирена, вопил приказы пс-сов священник, блестящие кричали воззванья к «праотцу» и бросались в бой. Бессмысленные и жалкие отродья пс-са! Адам достал многих, пока они не перестали идти в рукопашку и орать, оттащили раненых и взяли его в круг, не приближаясь. Теперь испуганные сектанты ждали его оплошности, а он оглядывал — ну, кто первый? Глупые бесчувственные бабочки трепетали в брачном танце, порхая над побоищем, как над цветами.
— Метай в него, братья!
Адам укрылся за силикатным щитом и сам бросился на них прежде, чем они подняли руки по приказу вожака. Опять пошла свалка, в которой он дважды лёг — под ноги бросились, уж думал, что не встанет, заколют, но пс-совики теперь боялись приближаться, а что метали — он щитом отбил. Вскочил, как загнанная крыса, и вновь на них пошёл, тогда уже оставшиеся пустились наутёк, ховаясь в коридорах. Пс-с с ними! Хотелось пить, начало подташнивать — Адам выдыхался, да только производственную зачистку следовало окончить. Вой сирены захлебнулся сам в себе, огрубел и потонул в привычном шуме насосов, словно кто-то перекрыл запорный вентиль, и наступила непривычная тишина.
— Дальше?
Старик ткнул пальцем в коридор, в котором скрылся главарь с его приспешниками. По-бычьи нагнув голову, Адам двинулся следом.
Двое выскочили внезапно, как пс-с из табакерки: невысокий хумус с таким же мелким репти. Адам привычным движением вскинул руку с сегментарным копьём, когда пс-совик завопил знакомым музыкальным голосом:
— Стой! Это мы!
Хумус поспешно откинул забрало и явил розовые щёки, маленький носик и азартно блестящие глаза упрямой легкомысленной дуры, восторженно глядящей на зловонное и грязное побоище. От выброса адреналина Адам будто рома хлебнул.
— Какого хера?! — рявкнул он. — Ты снова мешаешь!
И вдруг понял, что невероятно рад и Нагу, и своей норовистой девочке, хотя она была последним, кого хотелось видеть в логове недобитых сектантов. Однако справилась с кем-то, даже защиту обрела. Хорошо.
— Говори, что делать, — просто сказала Женя.
— Держись за мной, щит наизготове.
Только больше им никто не встретился.
Заблокированные двери в детский покой живой металл вскрыл за считанные секунды. И больше Адам ни пс-са не мог сделать, так болели руки — и не хотел распитываться, а пришлось.
Покой, открывшийся ему, был просторным, хорошо прогретым и светлым, не хуже центрального, только без линзы в потолке, уровнем ниже, по прикидке Адама, рядом с женским узилищем. Здесь тоже было зелено от цветов и небольших деревьев в кадках, стрекотали сверчки в клеточках.
Рядами стояли мягкие постели с шерстяными одеялами, в широких кроватках, перекрикивая сверчков, плакали испуганные малыши. За диванами и креслами прятались дети постарше. Двое подростков вцепились друг в друга, храбрясь и подбадривая. Стены украшали силикатные панели и мозаика, на полках теснились игрушки, настоящие книги и множество стеклянных фигурок. В почётном углу — изваяние пс-са, к счастью, поясное, кто-то принёс ему в жертву печеньки, но проклятый их не ел.
Силикат блестел повсюду: из него состояли прозрачные шкафы, низкие столики и светильники на стенах, посуда с остатками еды — очевидно, недавно была трапеза, — даже декоративные перегородки. В углу Адам увидел игровую зону, как в хорошей шахте: с брусьями, качелями, лесенками для лазанья и мягким покрытием, одна качелька ещё совершала круговые движения. У стены стояли столы с конструкторами и наборами для занятий. Тепло, уютно, чисто: разительный контраст с тем адом, из которого он явился и который сам устроил. На секунду Адам устыдился, но только лишь на миг, потому что увидел его.
Мелкие хумусы и репти метались меж кроватями и прятались за мебелью. Кто-то плакал, кто-то звал друга, только один пацан стоял насупившись, глядел исподлобья янтарными глазками на ввалившихся чужаков, сжимая кулачки. И поза у него была самой правильной, с ногой вперёд — Адам сто раз такую видел. Он готов был поклясться, что будь у крохи грива, она б воинственно дыбилась до последнего отростка. Когда-нибудь так и будет, Адам всё для этого сделает. Он представил, как выглядит глазами мальчика, и поспешно рассовал оружие по карманам, чуть не выронив нож.
Воспитатель, пожилой грузный репти с массивной головой, поднялся навстречу гопкомпании и, раскинув короткие толстые руки, заслонил собой самых маленьких. На нём не было доспехов, но короткая гривка гневно топорщилась, сектант полнился яростной решимостью не подпустить чужаков к своим подопечным.
— Резеф, — сказал Абрра, входя последним. — Поди с-сюда…
Мальчик не тронулся с места.
— Это дети! Дети! — тонким голосом закричал грузный воспитатель. Адам в его сторону и не смотрел.
— Подойди, не бойс-ся, — вновь позвал старый лекарь, но тот не сводил настороженного взгляда с Адама.
Адам вытер лицо руками, руки — о штаны в местах почище, и сам к нему пошёл. Так нужно было это сделать, что лови его десяток пс-совиков — голыми руками всех порвал бы и прошёл сквозь них. Когда совсем приблизился, малец не выдержал и бросился наутёк, но Адам был готов к такому: крепко поймал его за руку, притянул и обнял, почему-то сотрясаясь всем нутром — сам удивился. Может, из-за ран?
Мальчишка крикнул высоким голосом и забился, как дьявол. Словно дикое животное в руках у Адди оказалось: он царапался, бил хвостом, пинался ногами, кусался всей своей пастью, ощутимо кусался, до крови! Адаму пришлось уворачиваться, чтобы не вцепился в лицо или шею, но рук он не разжал.
Старый лекарь было сунулся, но Женя движением силикатного клинка остановила его:
— Стой, где стоишь, старик, — холодно произнесла она.
— Самка!!! — ещё выше и тоньше завопил воспитатель, теперь с натуральным ужасом, отчего дети заревели с новой силой.
— Самка — твоя ебаная мамаша, жирная мразь, — ответила Женя. — А я — женщина.
Тем временем Адам всё держал отчаянно сопротивлявшегося мальчика. Нужно было что-то сделать, пока ребёнок не убил его, и так полуживого. Придушить? Нет, не годится… Ничего толкового в уставшую, гудящую голову Адама не пришло, и он запел, подражая выговору ня:
— С-спи, мой маленький с-сынок,
С-свернис-сь в маленький клубок,
Придёт чёрный злобный пс-с,
И ухватит за хвос-сток.
Он ухватит за хвос-сток,
И утащит на вос-сток.
А с-свернешься ты в клубок,
С-спрячешь маленький хвос-сток,
Не заметит тебя пс-с,
Не ухватит аис-сток…
Не сразу, но чудо случилось: демон в его руках затих и превратился в обычного испуганного и тихого ребёнка. Может, от речи Горы, может, слышал эту песню раньше, а может — вспомнил шум крови и тепло тела Адама.
— Я нос-сил тебя у с-сердца, — сказал он в лысую пока макушку, но Резеф, так его назвали, ничего не ответил.
За спиной, у кадки с деревом, послышалось движение и лязг композита.
— Сдохни, сучий выродо-о-ок!!! — завопил главарь пс-совиков, и в спину, у основания шеи, воткнулся клинок.
Адам выпустил мальца из разом ослабевших рук и лёг ничком. Лежал и таял, как кусочек льда, слушал, как музыкант и Женя с грохотом и звоном молотят священника, сдирая с того доспех. Адам закрыл глаза — такая усталость навалилась, не передать. Сквозь тьму и тошноту прорезались глухие удары в живую плоть, стоны и раздельные, полные ненависти слова между ними:
— Это… Мой… Мужчина! Мой… Блядь!!! Мужчина!!!
Кто-то хрипнул — может, даже сам Адам, — и всё затихло.
Глава 24. Выздоравливай
Тошнило адски, он повернул голову набок, чтоб блевануть в подставленный лоток, и заорал от боли в спине и шее.
— Пошевели ногами, — сказал старый скотский лекарь.
— Отвали, — прошептал Адам.
В губы ткнулась силикатная чашка, он с жадностью напился и тут же снова блеванул. По лицу прошлась холодная влажная тряпка, сразу полегчало.
— Пошевели ногами, — железным тоном приказал Абрра, и Адам понял, что дело его, кажется, плохо.
Вспомнил, как нож вошёл в основание шеи и сообразил, что может оказаться парализованным, если задели хребет. Так испугался, что сразу смог сосредоточиться. Как больно ни было, кажется, живого места во всём теле не осталось, он шевельнул пальцами сперва правой, затем и левой ноги.
— Хорошо. Теперь руки.
Адди со стоном приподнял обе и уронил.
— Молодец. Пей… — старик сунул снадобье в его рот, Адам проглотил, и теперь желудок не изверг подношение.
Проснулся, уж не знал когда, в гораздо лучшем состоянии, чем засыпал, теперь без тошноты, от раздражающего чавканья. Кто-то громко жевал по соседству, не закрывая рта, а также издавал иной знакомый звук — мерный шорох щётки. Адди открыл глаза и уставился на Женю, сидевшую у изголовья кровати, нога за ногу, и была она одета в платье из светлой шерсти, на бретельках, очень простое и эффектное. Женя исполняла вечерний ритуал чесания.
Из руки Адама торчала натуральная капельница, как в шахтарской больнице, только пакет, вливающий жидкость в его вену, был не пластиковым, а силикатным, и весело поблёскивал в свете ночника. Адам даже решил, что бредит до сих пор. Объект бреда тем временем не видел, что он проснулся, а чесал, чесал, чесал свои волосы от корней до кончиков, бесконечно пережёвывая какую-то пищу, и это чавканье так резало по ушам, что Адди не выдержал, разлепил ссохшиеся губы и хрипло произнёс:
— Леди не чавкают… Я читал в книге…
«А также бранно не выражаются, не убивают сектантов и не продают своё расположение даже нормисам…» — добавил мысленно.
С коротким возгласом Женя отложила щётку, выплюнула жвачку, подскочила и радостно чмокнула его в угол рта. По запаху жвачка была мятной, чисто вымытая Женя выглядела той самой аппетитной конфетой с розовыми лентами на шляпе, которую он увидел когда-то в лагере, под зонтиком, и отлично пахла.
— Ты проснулся! — сказала она с восторгом. — Какое счастье! — она сложила руки на груди. — Там насос в центральном зале полетел, в нём композитный меч застрял, и сразу половина поливалок из строя вышла, это раз. Во-вторых, в композитном зале чаны — полупустые, практически без воды стоят, медузы на дне копошатся, вязнут в выделениях, очень надо, чтоб ты посмотрел, что с подачей воды…
Адам начал было смеяться, но так больно ему смеялось, что сразу бросил это гнилое дело.
— Это всё, что ты надумала, пока сидела? — с горечью спросил он.
— Нет! — Женя с досадой нахмурилась. — Ты даже не представляешь, сколько мне приходится думать обо всём на свете. Мы ревизию припасов на складе делали, там два холодильника сломано, а из техников в живых лишь один остался, обваренный и пока нерабочий, это раз, к тому же не хочет сотрудничать с новой администрацией, это два. Они такие женофобы тут, не передать. Как видят меня — до сих пор кричат и обзываются. А вытянешь по хребту разок — мигом попускает. Я с плёткой хожу, представляешь? — она показала свёрнутую верблюжью плеть. — Так вот, если будут холодильники, я тлятины у кочевников на шерсть выменяю, надо, чтоб ты глянул…
— А я могу? — Адам так разгневался, что даже приподнялся на том локте, который меньше болел.
— Ну-ну, не злись, а то швы разойдутся.
Мегапрактичная Женя его чмокнула повторно и вновь взялась за щётку, больше не умолкая: она нашла гербицид и собиралась вытравить защитный терний вокруг линзы для удобства въезда и выезда, она уже протравила хороший коридор и забрала Бурлея, и взяла у Адама браслет пыльников, и съездила в их лагерь…
— Сколько я лежу? — перебил он.
— Неделю, — ответила Женя. — Так вот, Жмых, старый жмот, заломил за покровительство копи столько, что я выпала в осадок! Ма и с гидропонников столько не берёт. Я ему сказала, что ты сам поговорить приедешь, как восстанешь, обязательно надо сбить порог дани хоть поначалу. Можно было предложить силикатного оружия…
— Не вздумай! — испугался Адам. — Не давай преимущества пыльникам!
— И я о том же… — она наконец принялась заплетать косу, позёвывая: дело, скорее всего, двигалось к ночи.
Адам устало молчал. Он уже вдоволь и наболтался с нею, и понервничал, и сейчас просто хотел помочиться, попить и снова уснуть. На тумбочке стояла чашка с водой, он постепенно подобрался к ней и напился.
— Там… бабы заперты на втором этаже, — сказал наконец.
— Первым делом выпустила, — кивнула Женя. — Одни помогают чем могут, в основном — пришлые. Но уроженки копи — совершенные бестолковки, всего боятся и ничего не умеют делать. Одна дура покидать клетку не хотела, сидела, пока мы не привели тех сектантов, кого выловили по закоулкам. Так представляешь, увидала мужчин и встала раком! Другая встретила знакомого по визитам. Он раненый, она за ним ходить взялась. Прилипла, говорит — люблю. Зла не хватает! Там тоже дети были, — щёки Жени покраснели. — Девочки… Ты бы видел, как они смотрели по сторонам, когда вышли… Кстати, детскую мы ещё больше расширим за счёт технического помещения рядом, нужно, чтобы ты посмотрел трубы и проводку — коротит. Так что выздоравливай...
Она вела себя как рачительная супруга фермера, словно накануне Адам перепил и теперь маялся с похмельем, тем временем у деловитой жёнушки скопилось много мужских дел.
— Так кто ты теперь, — скрывая раздражение, спросил Адам. — Атаманша женской банды, Женька Плётка?
Женя ещё больше покраснела и прищурилась.
— Женькой Плёткой я быть не желаю, — сердито сказала она. — Ты обещал мне собственную копь — и ты её дал.
Адам как раз пытался снова напиться, отчего подавился водой. Кашлять было ещё больнее, чем смеяться. Когда он обещал ей мэрство, имел в виду совсем не эту копь: думал расстроить небольшую угольную, со скважиной, на территории Горына, на подходящем месте поверх погибшего леса — имел намётки.
— Ты же всё это сделал ради меня? — угрюмо спросила Женя, поводя рукой по сторонам, и Адам, всё ещё давясь кашлем, проследил взглядом за рукой.
Ничего он тут не делал. Это была чья-то жилая комната, мужская, аскетичная, но вполне комфортная. Наверное, её хозяин сварился в храме либо сгинул при резне. А раньше жил себе, молился, ходил к бабам в клетках, спал на этой самой кровати, очень, кстати, удобной, с толстым шерстяным матрасом…
— Для меня, да? — требовательно спросила жадная, амбициозная и честолюбивая девочка, заботливо выращенная атаманшей Гривой по образу своему и подобию.
— Да, — коротко солгал он.
— Спасибо, я ценю, что ты сдержал своё слово, — просто сказала она, словно Адам новый гребень преподнёс.
— Женя, ты что, совсем меня не любишь? — не выдержал он.
Она опять нахмурила практичный лобик.
— Уважаю — несомненно, — сказала затем, загибая розовый пальчик, — как человека слова. Восхищаюсь вполне — сильным и отважным воином. Ценю более чем, — загнулся третий палец. — Ты очень полезен в быту, — четвёртый. — Нуждаюсь в тебе отчаянно, — ручка сжалась в кулачок. — А ещё ты красавчик и нормис, а не какой-нибудь рогатый чмошник. Конечно же, я тебя люблю! Мой мужчина — самый лучший. И об этом мы договорим завтра…
Что-то было в её тоне такое, от чего Адам снова напрягся, не успев расслабиться в похвалах. К счастью, дверь открылась, в неё сунулась остриженная наголо женская голова, оглядела Адама, пошарила взглядом по сторонам.
— Евгения Рхеевна, — сказала голова. — Там наши дерутся, никак без вас не разнять, третий раз сошлись, поршень сломали. Гляньте?
Евгения Рхеевна поспешно встали и вышли, высоко вздёрнув голову и не забыв прихватить их свёрнутую верблюжью плеть. Адам вздохнул и, стиснув зубы, спустил с кровати дрожащие ноги. На этом силы иссякли. Цель была: добраться до силикатного ведра, и Адам к ней приблизился как мог. К счастью, до того, как он обоссался, явился старый Абрра и переставил ведро поближе.
— Ты поразил меня, мальчик, — сказал он.
— Я вообще поразительный… — на моноязе буркнул Адам, стараясь не промахнуться мимо ведра, но руки тряслись и вышло так себе. — А если б я не смог?
— Что?
— Ес-сли б я не с-смог пошевелить ногами?
— С-страдать никто не должен, даже с-скот, — философски заметил старый дра, помогая снова опуститься на мягкую подушку.
В постели лежало нечто холодное и скользкое, вроде большого чешуйчатого пузыря со льдом. Оно бесшумно самообразовалось под одеялом, пока Адди совершал свои подвиги на краю кровати.
— Резеф! — воскликнул старый скотский лекарь. — Ах ты негодник, горе на мою с-седую гриву! Опять?! С-сей же час убери хвос-ст из ложа! А ну за ухо…
И он решительно двинулся в обход кровати.
— Не надо, — остановил его Адам. — Пускай лежит, мне приятно.
Он так устал, что уснул почти сразу, даже не выпив обезбола.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
