До основанья, а затем...
Глава 1
Глава первая. Замок колдуна.
Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.
«В период с марта по ноябрь одна тысяча девятьсот семнадцатого года Россия являлось государством с самым демократичным режимом в мире.»
Из лекции по истории КПСС для второго курса юридического факультета НФ ТГУ в 1988 году.
9 марта 1917 года.
Всю ночь в столице бывшей империи было неуютно. Где-то вспыхивали истеричные перестрелки, зачастую пачками. Пару раз по набережной пробежали группы солдат. Судя по количеству блестящих, в сполохах редких фонарей, штыков, колышущихся над строем, в каждой группе было не менее пятисот бойцов. В довершение всего, где-то, скорее всего, в фортах далекого Кронштадта, ударила крупная пушка. Под утро все успокоилось, лишь по противоположному берегу реки Мойка, возле стен Новой Голландии проехал куда-то отряд пулеметных броневиков, не менее десяти единиц. Пришедшая на рассвете помогать с готовкой Исакова Анфиса, вдова зарезанного мастерового, которую я пригласил поработать на кухне кухаркой, рассказала, что вчера вечером большие силы германцев, то ли морской десант, то ли отряд с броневиками, пришедший по льду Финского залива. с территории Финляндии, которой позавчера Временное правительство, специальным манифестом, подтвердило все ранее существовавшие вольности. Якобы немцы напали на отряд анархистов. Бой шел несколько часов, пока кайзеровцы не применили против мужественных защитников города газовые снаряды. Но к тому времени, к изнемогающим анархистам, подошла подмога, и вражеский десант был сброшен в Балтийское море.
Всю ночь сотрудники отдела милиции крутились, как белки в колесах, приводя в порядок, засраный бандо-анархистами, наш новый дом. Через час после захвата здания, торжествующие гимназисты, разогнать которых по домам у меня не получилось, втолкнули в занятый мной кабинет, занимаемый ранее великим князем, дрожащего пожилого господина, одетого в какую-то рвань, с пожелтевшим синяком под глазом.
- Это вы, господа, человека так обидели?
- Нет, ваше благородие, это меня, три дня назад, анархист-максималист уму-разуму поучил, когда я его попросил не брать из гардероба пальто их высочества Александра Михайловича… Но мне разъяснили, что со своими реакционными воззрениями на частную собственность я в новое общество…
- Понятно. Несвоевременно вы за княжеское имущество вступились, не учли, так сказать, политический момент.
Старик покивал седой головой с густыми бакенбардами, мол, так и есть, не учел.
- Вы, милейший, кто такой будете?
- Я смотритель дворца, Бабицкий Сергей Станиславович. Я имею…
- Прекрасно, вы-то мне и нужны, любезный. Господа гимназисты, вооружайтесь бумагой, берите господина Бабицкого и начинайте осмотр всех помещений дворца. Бумагу назовите протокол осмотра, в протокол вносите описание каждого помещения с перечислением предметов обстановки и сразу же, со слов господина смотрителя, чего и где не хватает. Как закончите, бумаги и Сергей Станиславовича ко мне.
Под утро основные и неотложные дела были сделаны. Люди были отправлены отдыхать, предварительно проинструктированы, что ни одна бархатная штора не должна быть использована в качестве портянок или полотенца, а за похищенное народное достояние, спрос будет самый жесткий. Были выставлены наблюдатели в местах вероятного подхода сил противника. Грузовик и лошади устроены в конюшне и каретном сарае, а из телег, сцепленных между собой, устроена импровизированная баррикада у главного входа во дворец. Утром анархический лозунг на черной материи был заменен нашим, выписанным заранее на красном ситце «Милиция есть орудие защиты самых широких народных масс.», а рядом большое объявление, что отдел народной милиции по адмиралтейской части набирает в штат…
Любопытствующие и страждущие потянулись к нам сразу после рассвета. Часовой, щеголявший в новенькой повязке кумачового цвета, степенно выяснял цель прибытия очередного посетителя, после чего-либо предлагал подойти после девяти часов утра, когда будут осуществляться собеседования на предмет зачисления в штат, либо ожидать в фойе, на выставленных в ряд стульях.
Я приказал выставить туда же, в просторное фойе, два стола, за которым пара гимназистов с важным видом, принимала по составленному мной образцу, заявления от обиженных и оскорбленных. Свободный личный состав завтракал посменно в просторной столовой, я же с лежащим в ногах доберманом совещался со своими ближниками.
- Коллеги, сегодня к нам придут, будут пробовать нас на всхожесть. Я буду здесь, разбираться с нашим вчерашним пополнением. Вы продолжайте работать по плану. Учет трофеев провести немедленно, полный список трофеев мне на стол, желательно через пару часов и, в окончательном виде. Семен Васильевич, надеюсь на вас.
Фельдшер Красного креста Загибов Семен Васильевич, отправивший наших раненных на складе купца Пыжикова бойцов в городскую больницу, неведомыми путями нашел нас в квартире немецкого резидента, прибился, вчера участвовал в штурме дворца, а после победы вызвался организовать подсчет трофеев и их складирование в подвалах дворца.
- Когда закончите, Семен Васильевич, соберите газовые маски у всех, ровно двадцать пять штук и верните их на склад Егерского полка, я сейчас напишу, кому их надо сдать….
- Петр Степанович! – фельдшер вертел в руках мою записку для прапорщика с егерского склада: - Может быть, пока, несвоевременно маски возвращать, пусть они у нас останутся. Анфиса…
- Семен Васильевич, вы так шутите? – мне было не до юмора фельдшера, времени было катастрофически мало: - Давайте потом пошутим.
- Да какие шутки Петр Степанович! – фельдшер тоже начал злится: - Я, знаете ли, видел на фронте отравившимся хлором. И если в окрестностях города еще остались германские войска с газовыми снарядами, то негоже нам оставаться совсем без защиты. Двадцать пять масок – это хоть что-то.
Я недоуменно захлопал глазами, а потом начал истерически ржать, не в силах остановится под недоуменными, а потом и укоризненными взглядами соратников.
Наконец, я успокоился, смог взять себя в руки, и протирая платком повлажневшие глаза, смог дать объяснение своему странному поведению
- Извините, меня, господа. Я просто не сразу понял ваши мысли. По моему глубочайшему убеждению, никакого германского десанта нет и не будет. Между нами, господа, это мы и есть эти германцы с их газами. Просто я не видел иного способа выгнать из дворца несколько вооруженных банд без стрельбы, а, следовательно, без потерь, кроме как имитировать газовую атаку. Ведь нас было в несколько раз меньше, чем бандитов. И пулеметы наши бы не помогли. Началась бы перестрелка, несколько наших людей обязательно бы погибло. Я и попросил наших «химиков», когда они бумагой, пропитанной селитрой и марганцовкой, пустые консервные банки набивали, еще и горчицы туда добавить. Мне иприт, конечно, нюхать не посчастливилось, но слышал, что его еще горчичным газом называют.
- Мы думали, что вы просто дымовую завесу перед нами создаете, чтобы бандитам целится и стрелять было сложнее. – вахмистр откинулся на спинку стула и мелко захихикал.
- Ну и это тоже. Но решил, что люди настолько боятся газов, и проверять, газ это или не газ, никто не будет. Тем более, что твой противник наступает малыми силами, но зато, в противогазах. А потом уже, когда перепуганные бандиты разбежались по городу, они начали рассказывать страшные истории. Главное, господа, вернуть противогазы и личному составу сказать, что у нас были просто маски на лицах, от ветра, например. И да, Семен Васильевич, когда сдадите маски, постарайтесь найти вот эту штуку и купить или еще как-нибудь выцыганить вот такую штуку. – я протянул фельдшеру еще одну записку: - Они должны быть там, где обитают саперы или другие военные инженеры. По времени вас не ограничиваю, но пока я себя чувствую, как голый посреди Невского. Теперь с вами, Владимир Николаевич!
Вахмистр попытался встать, но я остановил его жестом.
- Организуйте постоянное наблюдение за окрестностями. Скорее всего, придут к нам силой великою. Попробуют ворваться - выставляйте пулеметы на окна, думаю, что после предупредительной очереди никто на штурм не пойдет. В здание впускать переговорщиков не более пары человек и только после моей команды. Дальнейшие распоряжения будут по обстановке. Что по оружию, кстати? Чем мы обогатились?
- По оружию, Петр Степанович…- фельдшер и заместитель по тылу в одном флаконе нашел нужный список: - Один пулемет системы «максим», винтовок разных систем двадцать четыре штуке и десяток револьверов, в основном «наганы» солдатские. Патронов около десяти тысяч штук и ящик с гранатами системы Рдултовского. И еще одно ружье – пулемет Мадсена нашли, только без патронов.
- Понятно. Винтовки раздать, «максим» приготовить к ведению огня в сторону набережной. "Мадсена" ко мне в кабинет. Все господа, вас я больше не задерживаю, а вас Платон Иннокентьевич попрошу остаться.
Фельдшер и вахмистр вышли, в бывший букинист Муравьев, а нынче ответственный секретарь отдела, придвинул стул поближе к столу.
Почти час мы потратили на то, чтобы определиться, как в нынешних условиях начать вести прием граждан и другой документооборот. К моему удивлению, некоторые вещи практически не изменились за прошедшие сто лет.
А потом я дал команду на общее построение.
Люди выстроены в просторном фойе дворца, подальше от посторонних глаз. Анфиса была плотно занята на кухне, готовя немудрящий обед для многочисленного личного состава, а учащиеся были отправлены домой, с наказом выходить на службу с завтрашнего дня, по скользящему графику, не в ущерб учебе. И теперь в здании дворца остались, так сказать, только свои. С одной стороны, мрачно, стояли «бывшие». Бывшие правоохранители, пытавшиеся до конца выполнять свой долг перед властью, которой они присягали, и вычеркнутые из всех списков властью новой, что просто принесла их, в качестве ритуальной жертвы, разъяренной толпе. А напротив, кривой шеренгой, стояли люди, призванные старой властью на войну, отдавшее свое здоровье, и брошенные подыхать. Их не ненавидели как первых, просто старались не замечать. При этом эти две группы людей, мягко говоря, не любили друг друга. Передо мной стояла задача заставить этих людей объединится, совместно выполнять стоящие перед ними задачи и держать языки за зубами. Потому что, если все вскроется, не выживу ни я, ни они.
- Здорово, уроды. – я вскинул руку к обрезу шапки и, не дожидаясь ответа от, задохнувшихся от возмущения, подчиненных, подал следующую команду: - Вольно.
- в чем вы со мной не согласны? – я не отводил глаза от этих, способных воспламенить меня, гневных взглядов: - Одни лишенцы, которых сейчас, или на улицах убивают, либо в Петропавловскую крепость садят, если только, живыми доведут. А вторые, вы что усмехаетесь? Считаете себя лучше? Вас самих просто выкинули на улицу, оставив наедине с вашими увечьями. И уверен, что следующую зиму вы не переживете. С хлебом в стране будет еще хуже, а таких, как вы, инвалидов, станет гораздо больше. Вы просто все вымрете, если будете жить, как жили раньше, пробираясь на улицах. Хотите выжить? Хотите получить новую жизнь? Держитесь меня и друг друга, и мы выживем. Вам, бывшие держиморды, я обещаю новые документы, с новыми биографиями. Обещаю, вытащить ваши семьи, которым, я думаю, сейчас не сладко живется. Позже найти способ, чтобы вы могли жить со своими близкими, нормальной жизнью, не думая о прошлом. Вам, калеки, я обещаю, что если вы будете четко выполнять мои приказы, и старательно изучать все то, чему вас будут учить, то, через пару лет, вы найдете себе место в этой жизни. Тем более, что революция и воцарившийся вокруг бардак, такую возможность дает. Но, я вас собрал не для этого. С завтрашнего дня будут вводиться совместные патрулирования, поэтому будьте так добры, перестаньте косится друг на друга. Вы либо будете вместе работать, либо у нас ничего не получится. Вас, бывшие городовые, одних в патруль не выпустишь, по вашим мордам видно, что по вам крепость плачет. Вам, инвалиды, в одиночку тоже делать нечего, уголовные зарежут в первый же вечер. Поэтому, только вместе. И да, если есть знакомые, за которых вы можете поручится, зовите их к нам. Я даже безногих готов принять, человек десять. Нам, по-хорошему, необходимо человек двести, не меньше, так что, имейте в виду, готов взять на службу очень многих. Командиры, после обеда, прошу выделить шесть человек, которых вы планируете ставить старшими патрулей завтра, если ничего не случится, пройду с ними по району, посмотрю, где завтра будем патрули выставлять. Пора заявить о себе. На этом все, разойдись.
Завтрак мне притащили в кабинет. Была жидкая овсяная каша с кусочками конины – убитая в перестрелке у склада купца Пыжикова лошадь была разделана и помещена в ледник. При таком количестве голодных ртов, в котел шло все. То же самое, только сдобренное костями, получил и Треф. Задумчиво ковыряя ложкой в глубокой миске, я думал о планах на ближайшее будущее.
Социализм - это, конечно, прекрасно, а социализм с человеческим лицом ещё лучше. Главную свою задачу я видел в том, чтобы не допустить установление в стране, так называемый, диктатуры пролетариата, со всеми её извращениями, типа обострения классовой борьбы по мере укрепления социалистического строя. Привнесенная пролетарской диктатурой в жизнь нашего народа революционная целесообразность потом аукалась на протяжении всего существования советского государства. Кровавые гильотины Великой французской революции, что, под крики обезумевшей от крови толпы "Liberté, Égalité, Fraternité ", отсекали головы врагам революции, а потом и самим революционерам, повторились в нашей истории. А тем более, я не приветствую казни аристократок, как-то неправильно носить головы красивых женщин на революционных пиках и штуках. И хотя, все лучшее, что я видел в детстве, как нас учили, дал социализм, это был совсем не тот социализм, что строили нынешние большевики, охреневшие ныне в своих Швейцариях от мгновенного падения многовекового царского режима. Социализм эпохи застоя – это была просто реакция на кровавую вакханалию, в которой бултыхалась Россия с семнадцатого по…, наверное, пятьдесят седьмой год, для ровного счета, когда от борьбы с самим собой устал как сам народ, так и молодые руководители страны, пришедшие к власти. И какой итог всех этих чисток и классовых боев? СССР доказывал свои успехи, используя в качестве точки отсчета экономические результаты Российской империи 1913 года. Это как Николай Второй доказывал свою состоятельность, сравнивая экономические результаты своей державы с показателями государства в конце правления своего дедушки - Николая Первого.
Что я помнил о будущем России на период с марта по ноябрь семнадцатого года? Главной заботой Временного правительства до лета семнадцатого года будет проведение, обещанного союзникам, летнего наступления Русской армии на позиции Центральных держав. А для этого необходимо выпихнуть на фронт огромную массу солдат из окопавшихся в столице запасных полков. И я очень сильно сомневался, что удастся отправить эти массы вооруженных людей в окопы. Скорее всего, правительство ожидает провал, иначе кто его свергал в ноябре семнадцатого года? Да и организовывать успешное наступление, имея армию, которая мыслила уже только категориями близкого мира, вряд ли посильная задача даже для такого записного говоруна, как господин Керенский.
Я, конечно, не стратег, да и военный опыт мой равен опыту «срочника» Советской Армии, но я бы, на месте правительства князя Львова, сидел бы в активной обороне, ожидая, когда голод окончательно задушит заблокированные со всех сторон Германию и Австро-Венгрию.
В принципе, как заставить запасные полки, численность которых доходила до двух десятков тысяч человек в каждом и, что чувствовали себя полными хозяевами в столице, проведя через Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов решение, что солдаты полков, участвовавших в Февральских событиях, на фронт отправляться не будут, я примерно представлял. Правда, провернуть эти мероприятия в одиночку было решительно невозможно, а если кто-то узнает… Наверное, смерть на штыках солдатни будет за счастье.
После этого останутся совершеннейшие пустяки – нейтрализация восьмидесяти тысяч моряков Балтийского флота, засевших на базах в Финляндии и, самое опасное, в неприступном до зимних холодов Кронштадте. Я представил, как армада бомбардировщиков «Илья Муромец», включив сирену, как немецкие «штуки», заходит на форты и на стоянки кораблей, а потом я стою на вокзале, с высоко поднятой над головой бумажной табличкой: «Большевики, ВКП (б), трансфер, бесплатно» и, не сдержавшись, заржал. В это время в дверь нервно постучали.
- Командир, вам надо посмотреть. Кажется, нас окружают.
Глава 2
Глава вторая. Прописка.
9 марта 1917 года.
Во дворце творился бедлам и кавардак. Весь личный состав отдела толкался локтями у высоких овальных окон, выходящих на набережную. Я довольно-таки невежливо, но энергично, сдвинул в сторону какого-то бойца в серой шинели, тот злобно обернулся, одновременно перехватывая поудобнее костыль, чтобы провести воспитательную работу, но узнав меня, сделал вид, что все в порядке.
- Извини, браток, еще насмотришься – я хлопнул его по плечу и прижался к холодному стеклу.
На узком пятачке набережной перед въездом к великокняжескому дворцу стояла плотная колонна солдат, человек в двести, перед которой стояли три, затянутые в плечевые портупеи фигуры, очевидно, офицеры, что внимательно смотрели в нашу сторону. Потом офицеры посовещались, затем один из них начал отдавать команды. Половина солдат встала на колено, вторая осталась стоять в положение для стрельбы стоя, в любом случае в сторону нашего дома смотрело множество стволов. С флангов залегли, прямо на мостовую, пулеметные расчеты станковых «максимов», что в количестве двух штук направили толстые хоботки стволов в нашу сторону.
Конечно, в современной реальности смотрелось это неимоверно круто, и полиция, да и, сохранявшие царю верность, подразделения войск, от такой картины чувствовали себя очень грустно и начинали переговоры о сдаче. Поэтому, наши визитеры, действуя по проверенной схеме, чувствовали себя вполне уверенно. Офицеры посмотрели на часы – висевший на запястье одного из них прибор, похожий на маленький будильник с крышкой сверху, о чем-то пошутили и достали папиросы из портсигара. Как я понимаю, эти господа ждали появления представителей с нашей стороны, которые обязаны были с опаской выйдя из дворца, абсолютно не приспособленного для обороны, должны были махать кривой палкой с примотанной старой портянкой и униженно просить о сохранении наших никчемных жизней.
- Вахмистр, что там сзади, обложили?
- Нет, ваше благородие, это раненные из госпиталя на улицу выходили. Войска только на площади.
- Ну и хорошо. Внимание, слушать меня. Приготовиться к бою. Пулеметы по моей команде на подоконники. Остальные, винтовки в свободные окна и изображаете готовность стрелять. Еще раз повторяю, только изображаете. Никакого боя не будет. Нас попугают, мы в ответ попугаем. Потом они вытащат из колоды свои козыри, мы свои, на этом разойдемся. Повторяю, сегодня никто не умрет. Но наши партнеры на улице должны видеть, что мы крутые перцы, готовы биться до последнего патрона, а потом их просто загрызем. Они кто? Сявки, что бояться идти на фронт, не зря такой толпой притащились. А вы все ветераны, герои, что не раз смеялись в лицо Костлявой. Это они вас забоятся, как только узнают, кто вы такие. Сразу говорю, максимум, что они смогут еще притащить – это пару броневиков, но я вам обещаю, что с броневиками я разберусь. А теперь по местам, к бою.
Надо сказать, что после моих слов местное воинство изрядно приободрилось. Узнав, что они герои, смеющиеся в лицо Смерти, ветераны и полицаи расправили плечи, заулыбались, спокойно занимая позиции у окон и дверей.
- Командиры, ко мне!
- Платон Иннокентьевич. – я кивнул букинисту: - Вынужден попросить вас уйти в город.
- Я не…- лицо однорукого ответственного секретаря исказилось гневом.
- Не трудитесь, рассказывать, какой вы герой, а дослушайте меня до конца. В вашей личной храбрости я не сомневаюсь, но с этим поручением можете справиться только вы. Слушайте внимательно. Возьмете двух гимназистов, незаметно для этих – я кивнул в сторону окна: - Перейдите в госпиталь, а потом, через дальний от нас выход, дворами уходите в город. Если вас задержат, вы волонтеры, помогали ухаживать за раненными, письма за них писали. Ваше задание состоит из двух частей. Первое – мне нужны журналисты и как можно больше. Расскажите, что на первый, избранный населением, отдел народной милиции напали солдаты и я готов дать интервью или конференцию для прессы и ответить на вопросы журналистов. Запомнили? Хорошо. И второе, очень важное – найдите мне хоть что-то, с толстым стволом. Мне нужно отогнать броневики, а наши калибры не годятся. Хоть пушку Петра первого, хоть пушку Барановского, хоть какой бомбомет, мне все равно. Найдите с любым количеством боеприпасов и притащите сюда, с заднего хода. Очень на вас надеюсь. Давайте, отправляйтесь, с богом.
- Семен Васильевич. – я повернулся к фельдшеру: - Ваше задание начинается почти так же- возьмите пару гимназистов. Мне надо, чтобы вы нашли несколько стеклянных бутылок, слили с грузовика, что в конюшне стоит, немного газолина, смешали его с постным маслом, жиром, дегтем, я не знаю, чем, но эта смесь должна гореть и быть липкой. Как намесите смесь, бутылки должны быть снабжены пробкой, надежным фитилем, и веревочной петлей, или проволочной. Знаете, как донки закидывают с помощью палки? Короче, эти бутылки должны лететь метров на пятьдесят, при ударе о мостовую, горящий фитиль должен поджигать разлившееся при падении содержимое. Понятно? Отлично. На эксперименты вам два часа. И, найдите пару рыбаков. Пусть в белье и шинелях выйдут на пустырь за дворцом, изображая раненных. Могут в городки или еще что поиграть, а потом пусть посоревнуются, кто с помощью палки дальше грузило закидывает. Ну вы поняли, что это будут наши гранатометчики. Все ясно. Отлично, исполняйте.
В это время с улицы донесся чей-то крик.
- Пойдем те, вахмистр, посмотрим, что там случилось.
Очевидно, время на добровольную сдачу вышло, о чем нам намекал молодой офицерик, что надрывался, крича в жестяной раструб – устройство, играющее в этом времени роль мегафона. Проорав что-то, офицерик отдал кому-то из подчиненных мятую жестянку, после чего они начали формировать команду переговорщиков- в нашу сторону выдвинулись, бренча шашками, офицерик, судя по погонам –прапорщик, второй офицер постарше, с солидными усами, парой орденов, приколотой к шинели. Компанию им составлял унтер с винтовкой на плече, на штыке которой висел чей-то носовой платок. Остальные бойцы пришедшей к нашему дому, роты, давно сломали строй, стояли кружками, нещадно дымя и весело балагуря. Пулеметчики, отряхнувшись, встали с холодной мостовой, и смешались с остальными «серыми шинелями».
Пришлось мне идти навстречу. Чтобы уравнять наши делегации, я прихватил с собой ручной пулемет «Мадсен», что, по причине отсутствия боеприпасов, стоял у меня в кабинете. Тем более, через металл рожка, торчащего над затворной коробкой, разглядеть, что он пуст, было невозможно. А с пулеметом на плече, к стволу которого был примотан белый платок, я выглядел одновременно брутально и миролюбиво.
- Это что за чучело? – зашептал на ухо, шедшего впереди, усатого капитана, прапор, имевший юное, румяное лицо и жалкую поросль над верхней губой.
- Я все слышу. Еще одно хамство в мой адрес, срежу всех вас одной очередью.
Штабс-капитан побледнел, а унтер сдвинулся на маленький шажочек в бок, полностью смещаясь за тела офицеров.
- Прапорщик, пожалуйста, проверьте, прибыли ли блиндированные автомобили. Когда я здесь закончу, доложите.
- Но я…
- Господин прапорщик!
- Слушаюсь. – недоросль козырнул и побрел в сторону солдатской колонны.
- Штабс-капитан Овечкин.
- Капитан мексиканской народной милиции Котов.
- Не сочтите за хамство и прошу вас, не хватайтесь за свой пулемет, но мне сообщили, что мексиканское посольство не располагает сведениями о гражданине Мексиканских Соединенных штатов Котове, тем более в таком высоком звании.
- Во-первых, мое звание примерно соответствует вашему, а насчет посольства… Когда-то господин Карранса, что объявил себя президентом государства, был одним из многих революционных вождей, которые возглавили народ на борьбу против тирана Диаса. Когда Диас бежал из страны, то власть в государстве принял нынешний президент Карранса, который стал постепенно сворачивать революцию, убирать бывших союзников и расстреливать безоружных крестьян, что пытались захватывать землю. Войска, верные Карранса называются сейчас правительственными и убивают представителей других революционных течений. Поэтому я здесь, а подконтрольное Карранса посольство меня не признает. Но звезды капитанские я выслужил сполна. Кстати, как вам такой каламбур? Шестьдесят лет назад, покойный диктатор Диас начинал, как и я – капитаном революционных сил и правоведом. Вероятно, я, закончив тут дела, начну захват власти в Мексике с нашего посольства в Санкт-Петербурге?
- Я надеюсь, господин Котов, что вы не планируете заниматься этим в ближайшие дни? - штабс-капитан криво улыбнулся, очевидно, допуская любое развитие событий.
- Нет, господин Овечкин, пока нет. В ближайшие дни я планирую начать восстановление правопорядка и общественного благочиния в центральной части города.
- Полицейские дела? – сморщил брезгливо носик его благородие.
- Да уж какие полицейские? Ваше правительство выпустив уголовников из тюрем и объявив служащих министерства внутренних дел вне закона, выпустило из сосуда страшную силу, которая сможет поставить вашу власть на колени. Как бы потом уголовную заразу ни пришлось выкуривать броневиками и пушками, а это дела армейские.
- Вы еще скажите, что придется аэропланы с фронта вызывать. – хихикнул Овечкин.
- Мне нравится ваше стратегическое мышление капитан. Но, например, если, сотня человек, к концк лета, захватит Петропавловскую крепость, и потребует, под угрозой обстрела города артиллерией, допустим, золотые слитки и бриллианты из короны императора, то, чтобы решить эту проблему, правительству придется крейсера в Неву вводить.
- Господин капитан, вы конечно можете мне грозить вашим пулеметом, но вам надо к доктору показаться. Мне кажется, у вас старые контузии или лихорадка. Если посчитаете себя оскорбленным, то я к вашим услугам…
- Ну что вы, капитан, какие дуэли между старыми вояками. Просто для Юга Северо- Американских Соединённых Штатов и юга Мексики, где власть откровенно слаба, но есть большие банды, это вполне обычная история. И я готов с вами биться об заклад, на три сотни золотых червонцев, что в городе, до конца лета, это произойдет.
- Банда захватит Петропавловскую крепость?
- Ну почему именно банда? Сейчас из-за границы в Россию приезжают всякие-разные боевые ребята, террористы, бомбисты, экспроприаторы. Приедут и начнут бузить. А вы, благородные армия и гвардия, сами с ними не справитесь. Поэтому придется подключаться нам с нашими полицейскими штучками, каого бы вы мнения об этом не имели.
- Значит, вы утверждаете, что до конца лета какая-то группа людей захватит Петропавловскую крепость? – политические умствования штабс-капитану были неинтересны, а вот спор на сотни золотых монет – это возбуждало. Тем более, что придурок – эмигрант нес чушь, считая, что возможно захватить крупную цитадель, с гарнизоном в размере полка, имеющим на вооружении пулеметы и орудия…
- Да, утверждаю. В случае, если этого не произойдет до первого сентября, я готов выплатить вам, господин штабс – капитан, триста червонцев золотыми монетами. – я протянул офицеру руку, которую он тут же схватил.
- Кравчук, разбей! – рыкнул он унтеру, который тут же хлопнул нас по сцепленным рукам.
- Отлично! Готовьте деньги, господин иностранец. – Овечкин сделал несколько шагов, чтобы тут же остановится и резко обернутся ко мне.
- Что-то забыли, господин капитан? – я улыбался.
- Да, черт побери! Вы меня своими разговорами о политике привели в полное смятение мыслей, и я забыл о своем поручении! – штабс-капитан, придерживая шашку, пошагал ко мне: - У меня имеется приказ провести обыск в этом здании, взять под арест всех находящихся там людей, изъять оружие и принять дворец под охрану. Вы собираетесь подчиниться?
- Никоим образом.
- Почему? – искренне удивился штабс-капитан: - Насколько я знаю, у вас там несколько калек, и вы не сможете долго сопротивляться.
- Простите, а вы вообще кто?
- Я же вам представился.
- Я помню, кто вы лично, но извините, на каком основании вы что-то с меня требуете.
- У меня приказ военного министра…- надменно произнес штабс-капитан.
- Лично Александр Иванович Гучков отдал вам приказ на захват вот этого объекта? – я иронично заулыбался.
- Нет, ну конечно, не сам. Его адъютант, подпоручик…- Овечкин щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить фамилию адъютанта.
- Господин капитан, не напрягайтесь, мне все равно, какой из тысячи подпоручиков, что трется возле кресла военного министра и что вам сказал. В соответствии с требованиями Устава уголовного судопроизводства обыск осуществляется мировым судом лично, или под его контролем, или следователями окружного суда. Где уполномоченные люди, где соответствующие бумаги?
- Какие вам еще бумаги? – побагровел Овечкин: - Вы что думаете, мы идиоты? У нас есть точные сведения, что вы вчера захватили это здание с применением химических снарядов! У меня есть приказ, и я его выполню…
- То есть переговоры закончены?
- Да!
- Всего, хорошего капитан.
Мы развернулись, и каждый пошел в свою сторону, только я еще махнул рукой и крикнул «Давай!».
С дребезжанием стекол, распахивались рамы и на подоконники выставлялись пулеметы, все, что у нас были.
Я встал у дверей главного входа, с любопытством наблюдая за развитием событий.
Самыми сообразительными оказались расчеты «максимов». Понимая, какая огневая мощь им противостоит, они, не оглядываясь по сторонам, подхватили свои патроны и пулеметы, после чего шустро побежали в сторону Демидовского приюта для девочек, за углом которого и скрылись.
- Ваше благородие, зайдите в дом, а то подстрелят…- зашептал мне из-за двери вахмистр.
- Не боись, Владимир Николаевич, никто стрелять не будет. Видишь, к капитану уже местные авторитеты подошли, говорят, что на пулеметы идти не подписывались.
Пока личный состав роты быстрым шагом расходились под защиты стен двух соседних зданий, к пребывающим в некотором ступоре офицерам, подошло несколько солдат и унтеров, которые стали что-то им доказывать. Как я догадывался, история о первом пулеметном полке, что, в своем походе из Ораниенбаума в Петроград, с ходу сбил десяток засад, с десятком пулеметов в каждой, была несколько преувеличина, и на пулеметный огонь в упор революционные солдаты идти не хотели.
- Эй, капитан! - я сунул пулемет в круки высунувшемуся из-за двери, вахмистру и шагнул вперед, приложив ладони ко рту, наподобие мегафона: - За моей спиной госпиталь с ранеными русскими воинами, слева от меня, в этом здании, где твои солдаты прячутся, еще один госпиталь и живут девочки –сиротки, что за ранеными русскими воинами ухаживают. Ты если стрелять начнешь, завтра про тебя вся Россия узнает. Знаешь, какой заголовок самым невинным будет? «Овечкин –мясник» я думаю. И еще подумай, или у прапорщика спроси, он и то сообразить должен – если бы я вчера применил химические снаряды, сколько трупов здесь бы лежало?
В это время из –за угла соседского жилого дома появились две пролетки, из которых начали сгружаться некие господа, одетые либо в клетчатые пальто в крупную клетку и спортивные кепки, либо полувоенную одежду, которые несли в руках толстые блокноты и фотокамеру. Фотограф, пока все с изумлением смотрели на него, расставил треногу и, накрывшись черной тряпкой, сделал несколько снимков на большую, гофрированную, фотокамеру, после чего, подхватив с помощью помощника, фотокамеру, споро бросились догонять остальных загадочных мужчин, что уже поднимались по широкой лестнице великокняжеского дворца.
- Вы, простите, кто будете? У нас тут, некоторым образом, война идет...
- Мы журналисты, нас пригласили. Газеты «День» и «Речь» - загорланили мужчины.
- О, гости дорогие. Пожалуйста, заходите, я сейчас подойду.
- Этот тип с вами? – я ухватил за рукав последнего из газетчиков и показал в сторону сцены, разыгравшейся на набережной.
Юный прапорщик остановил странного типа в бело-сером пальто, что-то ему сказал, заступив дорогу, после чего бело-серый мужчина, подпрыгивая, стал махать руками и тростью перед самым лицом растерявшегося офицера, при этом так орал и тряс головой, что с его носа соскользнуло и повисло на шнурке пенсне.
- А, это! Это Валериан Ширков, и он не с нами. Он из «Копейки». Постоянно в какие-то истории попадает. - газетчик назвал массовую «желтую» газету и равнодушно отвернулся.
Между тем странный тип наседал на прапорщика выкрикивая:
- Ни хрена о революции не знает, а суётся. Одним словом - служба - фуражка голову сформировала, вот и получилось…
Договорить, что там получилось, журналист «Копейки» не успел – его трость задела юного офицера по погону, после чего, тот взревев, потянул из ножен свою шашку.
Ширков не стал ждать дальнейшего развития событий и шустро бросился к лестнице, ведущей во дворец. Прапорщик пробежал за ним несколько шагов, после чего посмотрел на мои пулеметы, и погрозив шашкой своему обидчику, с самым независимым видом двинулся к углу дома призрения, откуда за ним наблюдали несколько десятков подчиненных, что-то оживленно обсуждая.
Проходя мимо меня, человек в белом выкрикнул: - Будет еще каждый рассуждать на малоизвестные ему темы!
Я не успел ему ответить, как Ширков захлопнул входную дверь в великокняжеский дворец перед моим носом.
Глава 3
Глава третья.
9 марта 1917 года.
«Наш лозунг должен быть один –учится военному делу настоящим образом.»
В.И. Ленин, газета «Правда» 9 марта 1918 года
Когда я вошел в здание, то обнаружил, что в фойе первого этажа настороженно замерли две группы людей – с одной стороны журналисты и фотограф с помощником, а напротив мои инвалиды с оружием.
- Так, господа! Предлагаю построить нашу работу следующим образом – сейчас можно сфотографировать наших сотрудников, после чего мы все поднимемся наверх, в мой кабинет, где я отвечу на все ваши вопросы.
Ветеранов для фотографии я подобрал отборных, в видимыми увечьями, но, браво держащих оружие разнообразное оружие, даже мой ручной пулемет. После фотосессии я пригласил репортеров наверх, а сам послал одного из солдат за штабс-капитаном Овечкиным.
Капитан прийти не отказался, войдя в кабинет, не чинясь, сел рядом со мной, напротив журналистов, после чего я начал говорить.
Я рассказал свою историю, что приехал в Россию из охваченной огнем гражданской войны Мексике, и после встречи в инвалидами решил дать им второй шанс, про мандат доверия, выданный нам жителями района, о том, что вместо того, чтобы заниматься очисткой района от преступных элементов, мы вынуждены оборонятся от правительственных сил, прибывших под наши стены с бредовыми претензиями.
- Вот, господин штабс-капитан Овечкин, привел сегодня к нам роту солдат, направил на здание пулеметы, изготовил роту для открытия залпового огня, после чего потребовал от нас выйти из здания без оружия, с поднятыми руками. Спрашиваю, в связи с чем такие нападки на нас, отвечает, что вчера мы, якобы, вели здесь бой химическими снарядами. Бумаг с собой нет, мандата нет, кто отдал приказ разоружить и захватить отдел народной милиции, ответить не может, якобы, кто-то из адъютантов военного министра, фамилию его назвать затрудняется, какой-то подпоручик. Прошу, можете задать свои вопросы господину штабс-капитану.
Овечкин, уже сто раз пожалевший, что вошел в здание, был вынужден отвечать на обрушившийся на него поток вопросов журналистов:
- Какая часть?
- Никакая, после ранения прибыл в распоряжение военного министерства.
- Нет, рота, прибывшая с ним ему не подчиняется, видит их сегодня впервые. Выборный командир роты – прапорщик, а его и оставшегося на улице поручика попросили поспособствовать выполнению задачи. Нет, он не знает, кто отдал приказ. Подпоручика, отдавшего команду видел несколько раз выходящим из кабинета военного министра, по аксельбанту и красному банту на френче понял, что это адъютант министра. Рота была случайно выбрана из числа митингующих возле Таврического дворца. Нет, не контужен…
На этой, трагической для Овечкина ноте я, извинившись, вышел из кабинета, положив у порога Трефа и дав команду «Охраняй», так как из коридора мне подавал отчаянные знаки вахмистр.
- Что случилось, Владимир Николаевич?
- Посмотрите в окно, там опять какая-то суета непонятная.
Перед нашим дворцом, на набережной, стоял десяток повозок ломовиков, нагруженных какими-то металлическими конструкциями, в сопровождении пары десятков солдат с оружием. Незнакомый мне поручик показывал какую-то бумагу стоявшим на улице офицерам. Солдаты осаждавшей нас роты, составив винтовки в козлы, собрались кружками, нещадно дымя, нахохлившись и засунув руки поглубже в карманы шинелей.
Поручик, осаждавшей нас роты развел руками и отошел с индифферентным видом от спорящих о чем-то офицером. Оставшегося в одиночестве юного прапорщика прибывший поручик просто поставил по стойке смирно, после чего поспешил к входу во дворец, где его ждал наш фельдшер-зампотыл.
- Здравия желаю. – гостя я встретил на первом этаже.
Поручик откозырял мне и представился:
- Командир роты запасного батальона Лейб-гвардии саперного полка поручик Бабич. Прошу.
Бумага, что мне протянул поручик было, составленное в лучших традициях местного ораторского искусства, решение солдатского комитета саперной роты о оказании революционной помощи товарищам ветеранам-инвалидам из отдела народной милиции в виде братской передачи им тридцати сажен пришедшей в негодность вследствие небрежного хранения, инженерной решетки Ощевского-Круглика.
- Мне где-то надо расписаться?
- Господин капитан…- глаза поручика обежали просторную залу дворца: - Мне ваш представитель рассказывал о некой сумме…
- Да, безусловно. Напомните, о какой сумме идет речь?
- Пятьдесят червонцев.
- Гхм. – это были последние царские червонцы, лежавшие у меня в сейфе, но заграждения были необходимы, как воздух: - Да, безусловно, как только ваши специалисты...
- Через полчаса мы закончим установку.
- От края до края?
- Да, от здания до здания. В центре будет небольшой проход.
- Когда закончите объект, заходите, я буду ждать вас с деньгами…
- Не подумайте плохого капитан… Солдаты бесплатно ничего делать не желают…
- Ну что вы, господин поручик, напротив, был бы весьма рад продолжить наше сотрудничество. Где вас можно будет найти в случае нужды?
- Мы или в казармах Лейб-гвардии Саперного полка пребываем, либо в карауле при арсенале в Кронверке.
- А его разве не крепостной полк охраняет?
- Нет, они на Заячьем острове сидят, бастионы непосредственно Петропавловки охраняют.
- Скажите, в арсенале что-то …
- Ничего интересного, господин капитан, одно старье прошлого века.
- Спасибо, но мы с вами потом поговорим более обстоятельно.
- Безусловно, буду ждать от вас весточки. – и поручик, круто развернувшись, вышел на улицу, где раздались зычные звуки команд и какой-то шум, а я поднялся на второй этаж, в свой кабинет.
- Надеюсь, вы не заскучали, господа. Прошу простить, но хозяйственные дела. Надеюсь, господин штабс-капитан ответил на все ваши вопросы и теперь тоже самое готов сделать я.
Штабс-капитан Овечкин сидел сбоку от моего кресла с самым несчастным видом. Очевидно, что он очень пожалел, что поднялся по моему зову во дворец, да и вообще, что возглавил сегодняшний поход.
- Скажите, вы подтверждаете, что левое крыло дворца набито красивыми – аристократками, с которыми вы, под предлогом охраны, сожительствуете?! – подскочил с кресла репортер Валериан Ширков.
Повисло гробовое молчание, журналисты смотрели на озабоченного половым вопросом коллегу со скорбным видом.
- Дежурный!
В кабинет заглянуло обветренное усатое лицо.
- Господина журналиста проводите в левое крыло дворца, он уверен, что у нас там публичный дом с аристократками. Пусть там все осмотрит. После этого препроводите господина Ширкова в госпиталь, и проследите, чтобы он всех сестер милосердия опросил, кто из них трудится в нашем публичном доме. Ну, а потом, выведете его на улицу. Там его господин прапорщик дожидается, они свой спор не закончили.
Пока репортера желтой «Копейки» «провожали» на выход, он безуспешно упирался штиблетами в паркет и орал, так что казалось, лопнут от натуги глаза с полопавшимися капиллярами:
- Вы все равно не заткнете мне рот! Этот держиморда к власти рвется, чтобы еще большую войну начать! И химическими снарядами он вчера стрелял!
Пресс –конференция длилась еще пятнадцать минут. Репортеры старательно записывали, мое послание властям и общественности:
- Милиция создана волей населения, для охраны общественного порядка, стихийной инициативой широких масс, без всякой помощи со стороны власть предержащих.
- Содержание подразделения происходим моим иждивением и пожертвованиями обывателей.
- Прием заявлений о преступлениях уже начат, патрулирование улиц начнем завтра, ждем добровольцев.
- Пока преступники свободно выходят из мест заключения, самой верной мерой считаю их ликвидацию при задержании.
Пока журналисты старательно выводили строки в блокнотах, а штабс-капитан Овечкин маялся в кресле, опасливо поглядывая на легшего на пороге кабинета упомянутого трефа, со стороны набережной раздались звуки резких ударов и крики команд.
- Что там происходит? – репортеры отвлеклись. Они с удовольствием побежали бы посмотреть, но, под внимательным взглядом пса, никто не осмелился встать с места и покинуть кабинет, перешагнув через добермана.
Через полчаса звуки на улице стихли, и я понял, что наступила минута расплаты.
- Господа, на этом прошу считать нашу встречу завершенной. Следующая беседа, если будет, на то ваше желание, состоится в следующий вторник, в полдень. Просьба записываться заранее по телефону или присылать заявки курьером. Надеюсь, что такие рабочие беседы будут регулярными. А теперь вы можете проследовать на набережную, полюбопытствовать, что за звуки там раздавались. Треф, ко мне.
Пес, которому надоело охранять выход из кабинета, черным демоном метнулся ко мне, подставляя холку для почесывания. Впереди всех из кабинета выскочил капитан Овечкин, за ним потянулись репортеры, после чего вышли фотограф и помощник, а я полез в сейф за золотом.
Поручик Бабич скромно стоял у окна в фойе первого этажа, а с улицы раздавались чьи-то крики.
Я выглянул в окно. Овечкин, как обезумевший, бегал вдоль металлических, вбитых в мостовую железными кольями, скрепленных между собой, штырей, что перегораживали всю площадку перед дворцом от одного соседнего здания до другого. В середине широкого, около двух метров, заграждения оставался узкий проход. Штабс - капитан пытался хвататься руками за штыри, наваливаться на них телом, и раскачивать их, но безуспешно – штыри были густо усеяны острыми, опасно выглядящими, крючками и наконечниками.
Наконец, устав резать о острый металл руки, Овечкин подскочил к стоящим в стороне прапорщику и поручику и стал орать на них, немало не обращая внимания на стоящих тут же и хихикающих репортеров.
- Я вижу, поручик, вы выполнили ваши обязательства полностью. Я весьма впечатлен скоростью работы. Откройте вашу сумку.
В планшет поручика Бабича были перегружены завернутые в бумагу столбики золотых червонцев, после чего он заметно повеселел, высунул голову на улицу и махнул кому-то рукой.
Тут же, мимо, продолжавшего орать капитана Овечкина несколько солдат –саперов с эмблемами в виде перекрещенных лопаты и кирки, пронесли четыре увесистых ящика, которые выложили на пол в фойе дворца, после чего, так же быстро вышли.
- Это ваш фельдшер тоже заказывал. –Бабич откозырял мне и вышел на улицу, прошел мимо попытавшегося остановить его Овечкина, как мимо пустого места, после чего сел на одну из ломовых телег и саперный обоз проследовал в сторону центра.
- Ребята, закрываем окна, нечего дом студить. Пулеметы держим наготове, наблюдатели наблюдают, всем свободным – обедать посменно.
Пока бойцы, вместе с Трефом, весело переговариваясь, двинулись в сторону столовой, я полез осматривать ящики, презентованные мне саперным поручиком.
С подарком я разбирался почти час, но он мне очень понравился. В ящиках лежали древние, как гавно мамонта, крепостные ружья Гана, слегка похожие на охотничьи ружья, с чудовищно толстым, особенно в казенной части, стволом, циклопического веса и с могучим медным крюком в том месте, где у ручных пулеметах наличествуют сошки. Больше всего этот ствол походил на пушки, с которыми Ермак Тимофеевич присоединял Сибирь к России.
Кроме ружей в ящиках лежало с сотню патронов к ним, более всего напоминающие раскормленных до неприличия патроны к «мелкашке», но весом каждый грамм в двести.
Между тем, штабс-капитан, устав орать на офицеров, укатил куда то на извозчике. Через некоторое время ушел, оставшийся мне не знакомым, поручик. Солдаты роты, устав стоять и мерзнуть на берегу канала, стали поодиночке и группами, расходиться, только прапорщик – выборный командир роты, оставался стоять на набережной, напротив дворца.
- Прапорщик, идите внутрь, чай пить. И солдат своих берите, хватит мерзнуть. – я приоткрыл раму окна и призывно помахал рукой.
Прапорщик помялся, позвал к себе какого-то унтера, после чего тоненькая цепочка оставшихся на набережной солдат, по одному, прошла через проход в заграждении, после чего, настороженно оглядываясь, вошла во дворе.
- Господа, винтовки прошу составить здесь у входа, ничего с ними не случится. Если хотите, можете с ними дежурного оставить. А сами прошу в столовую.
Солдаты переглянулись, но из глубины дворца тянула запахом печеных пирогов, поэтому, даже не оставив дневального подле винтовок, пошли в сторону столовой.
- Прапорщик, прошу со мной.
Чай с добавкой коньяка привел юного офицера в благодушное состояние.
Прапорщик горько жаловался на свою судьбу - в гимназии мечтал о шпорах с малиновым звоном, золотых погонах и быть благородием, а буквально через месяц после производства - никаких благородий и поговаривают, что погоны скоро отменят. Ротным выбрали после того, как офицеры сказались больными и перестали появляться в расположении полка. Наган солдаты отобрали, решения все принимает ротный комитет, а командиру лишь доводят решения солдат. По причине революции, денежное содержание за февраль не выплатили, и квартирная хозяйка отказала в комнате, поэтому живет сейчас юный командир роты в ротной канцелярии, в вонючей казарме.
- А тут еще Михаил Михайлович орет при подчиненных…
- Какой Михаил Михайлович, Алеша?
- Так штабс-капитан Овечкин Михаил Михайлович орет... – прапорщик Алеша, сам того не заметив, уронил бриллиантовую слезинку в стакан с чайно-коньячным раствором.
Много каких обид перечислил офицер, но все когда-то кончается, в дверь кабинета снова постучали, да и со стороны мойки раздались новые звуки. Торжествующий штабс- капитан Овечкин, страдающий излишними упрямством самолюбием в тяжелой форме, и которого я больше надеялся не увидеть, вернулся, приведя с собой два пулемётных броневика. Пока прапорщик надрывался криком выводя на улицу остатки своей роты, что, навернув чая с хлебом, улеглась спать в теплом помещении роты, пока броневики маневрировали на узкой мостовой улицы, занимая удобные позиции, я велел выставить на подоконники старые крепостные винтовки, глядя в толстые дула которых, испуганно крестились застывшие возле бронемашин солдаты из роты прапорщика. Овечкин! Овечкин! Смотри, что у меня есть! - орал я в окне, пока штабс-капитан, объяснявший что-то командиру одной из бронемашин через опущенную бронезаслонку. - Давай! Солдат, припавший к прицелу крепостного ружья зажмурил глаз, чуть довернул ствол и выстрелил. Бах! Мое окно окутало клубами сгоревшего черного пороха, а на другой стороны реки мойки взорвалась тёмно-коричневой кирпичной крошкой стена мрачной морской тюрьмы. -Ну что, по броне проверим? - я с сатанинским хохотом помахал рукой, с зажатым в ней огромным патроном и сунул его своему стрелку: - Заряжай и наводи на броневик, но не вздумай стрелять без команды. Через десять минут я вышел из здания дворца, и подтолкнул в спину Трефа: - Иди гуляй. Пес сделал круг по площадке перед дворцом, поднял заднюю лапу и пометил одну из секций инженерного заграждения, после чего подбежал к одинокой фигуре, навалившейся на парапет набережной, обнюхал ее сапоги и, вежливо махнув обрубком хвоста, побежал вдоль мостовой, по своим, кобелячим делам. Штабс-капитан поднял на меня белые от ярости и стыда глаза:
- Что, приполз торжествовать, бес? Смотри, как смывает позор русский офицер…
Я повис на руке, потянувшей из кобуры рукоятку «нагана»:
- Миша, Миша, ты что творишь? Пойдем, выпьешь на дорожку, а застрелится ты всегда успеешь…
- Есть что? – деловито спросил капитан, застегивая кобуру.
- Обижаешь. Для хорошего человека…
В три часа ночи, мы, уткнувшись друг другу в плечи, вполголоса, но душевно выводили дуэтом «корнета Оболенского». На девочках, что комиссары ведут в кабинет, Овечкин обхватив мое лицо руками, спросил:
- Петя, а пошли к бабам?
- К каким бабам?
- Ну как-же? Репортеришко этот, из «Копейки», а Ширкин…сказал, что у тебя тут бабы живут, штук тридцать, ослепительной красоты, и ты их всех по очереди пользуешь. Ну пойдем, а то я как год назад на фронт уехал, так с тех пор…
- Миша, вот ей Богу, нет у меня баб, а нет, одна есть, но ты столько еще не выпил…Она вдова, пожилая, на кухне у нас готовит, а больше нет не одной.
- Жаль. – Овечкин встал, надел фуражку, поправив кокарду, потянулся за шинелью.
- Ты куда?
- Пойду искать женской ласки…
- И вот хрен тебе, завтра пойдешь. А пока ложись спать здесь, на диване, а завтра, на трезвую голову еще раз обговорим, как тебе ко мне перевестись.
Штабс-капитан, не снимая шинели, рухнул на диван и тут же захрапел. Я же, перевернув его на бочок, вышел из кабинета и пошел вниз, где как раз заходили с улицы, потирая озябшие ладони, пятерка бывших полицейских.
- Ну что, все в порядке?
- Так точно, ваше благородие! – вытянулся старший: - Зашли и вышли без шума, все нашли.
- Ну и молодцы, давайте спать.
Служители правопорядка, аккуратно выставив стекла, сегодня посетили присутствие окружного воинского начальника, а именно архив призывной комиссии, где изъяли паспортные книжки призванных в армию ратников, для использования в качестве документов легализации.
¹
Глава 4
Глава четвертая.
10 марта 1917 года.
«Несмотря на наступающее в столице успокоение, до сего времени происходят нередко случаи незаконных и не вызываемых необходимостью арестов и обысков. Эти аресты и обыски в большинстве случаев производятся лицами, не имеющими на то никаких полномочий и зачастую преследующими корыстные и иные низкие цели.»
Комиссар г. Петрограда и Таврического дворца Л.И. Пущин
Сегодня был очень сложный день. Сегодня я обязался вывести своих сотрудников на патрулирование улиц, а для этого было ничего не готово, ни люди, ни средства, ничего.
Встал я очень рано, около шести часов утра, чему был не сказано рад Треф, с нетерпеливым видом сидевший у двери кабинета.
Я осторожно оделся, набросил через плечо ремешок «маузеровской» кобуры и осторожно вышел в коридор.
Дворец был погружен в утреннюю дрему. На кухне гремел посудой кухонный наряд под руководством кухарки, из спального помещения доносился могучий храп полусотни мужиков, а в фойе негромко переговаривалась дежурная смена.
Я кивнул трем служивым, сидящим у стола дежурного, перед окном, выходящим на набережную.
- Гражданин начальник, за ночь происшествий не случилось. – вполголоса доложил старший наряда, бывший городовой первого разряда Васильев.
- Хорошо, товарищи, готовьтесь к сдаче смены. – никто не напился, в воздух не стрелял, уже хорошо.
У калитки, сколоченной из деревянной рамы, обмотанной колючей проволокой, топтался часовой с большой кобурой на поясе. Увидев меня с псом, спускающихся по лестнице, часовой отомкнул запор и изобразил кривоватую, но стойку смирно.
- Доброе утро, все тихо? – пожал я ему руку.
- Да вроде бы тишина. – мужик аж засветился, видно раньше начальство его рукопожатиями не баловало.
- Давай закрывайся, я с собакой полчаса пройдусь по окрестностям.
Набережная была пуста, только метрах в двухстах дворник в темном пальто старательно сгребал на мостовую жидкую грязь, да еще дальше, по Храповицкому и Поцелуеву мосту перебегали через Мойку немногочисленные прохожие. В столице второй день продолжалась всеобщая стачка, рабочие требовали от хозяев заводов установления восьмичасового рабочего дня, поэтому утренняя толпа не валила на Франко-русский судостроительный завод.
Я поравнялся с мрачным, не глядящим по сторонам дворникам и резко остановился – во дворе дома, за полуоткрытой калиткой во двор, лежала мертвая женщина. То, что она мертва несколько часов, сомнений у меня не было – специфический цвет кожи иного варианта не предполагал.
- Любезный, а что это у вас там лежит? – спросил я вежливо.
- … – грубо ответил мне первейший помощник полиции.
- Я правильно понял, что это вы ее убили? – я откинул крышку кобуры и потянул пистолет наружу.
- Ты что такое говоришь? – дворник уронил метлу и сделал шажок в сторону двора.
- Стоять. Где твоя бляха, где свисток? Это ты дворника убил? А ты знаешь, что тех, кого на месте преступления застигнут, то расстрел на месте, так как все тюрьмы закрыли?
- Ты что такое говоришь, барин?! Я же дворник местный, Гаврила Воскобойников! Как я мог себя убить! – дворник пытался отступить назад, но запнулся о закоченевшую ногу женщины, что лежала в одной ночной рубахе, с зажатой в синей руке коричневой, тяжелой шалью, и шлепнулся на зал.
- Дворник бы не ходил вокруг мертвого тела, а достал бы свисток и дал бы два коротких свиста, а раз ты этого не сделал…
- Да, барин, ты что такое говоришь, сейчас же свобода…
- Ты, сука, свободой женщин убивать на улице считаешь? Становись к стенке! Я же вижу, что у нее голова сзади лопатой пробита! А кто тут с лопатой ходит? Я что ли?
- Это барин, не лопата. Это Яшка Костыльков свою бабу топором поучил немного…
- Какой Костыльков? Где живет? Не беси меня, рассказывай скорее!
- Да слесарь с судостроительного. Вчера выпил с устатку и решил бабу свою поучить. Ну, видимо, перестарался маленько. А я тоже вчера вечером выпил, слушал, как они во дворе орали, но сил подняться у меня не было.
- Что дальше? Так она здесь будет валятся неприбранная?
- А что дальше, барин? Сейчас господа проснуться, пойдут на улицу гулять, ну кто пятачок даст, или гривенник, так соберем денег, на Серафимовское кладбище пошлю мальчишку, оттуда дроги приедут и увезут покойницу то.
- Так. Давай-ка ты, гражданин Воскобойников, одевай бляху, свисток вешай и беги вон во дворец, скажи часовому, что Котов велел тревожную группу поднимать и ко мне ее веди. И давай быстрее.
- Так вы из этих…- разочарование дворника было неподдельным: - Опять полиция будет?
- Опять будет. Тебя же никто от обязанностей не освобождал? Ну вот, вспоминай, как раньше было и беги.
Номерная бляха у хитрого дворника оказалась в кармане, как и латунный свисток на шнуре. Облачившись в знаки своего ремесла, Гаврила изобразил медленный бег в сторону дворца, постоянно оглядываясь на меня. А что на меня оглядываться? Я делом был занят, заполнял протокол.
Эту бумагу я разрабатывал несколько дней. Никогда не понимал двойной системы ведения уголовного производства в СССР, а затем в России. Сначала уголовный розыск или участковый берут заявления с потерпевшего, разыскивает преступника, берет с него объяснение или явку с повинной, а потом все, тоже самое, делает следователь, только его бумаги называются протоколом допроса. И рождаются многочисленные бумаги, толстые уголовные дела, которые расследуются бесконечные месяцы, а в суде начинается все по новой – «Свидетель, расскажите, что вы видели полгода назад?».
А свидетель уже ничего не помнит, и потерпевшему уже ничего не надо, его раны, душевные и физические, уже заросли, и он хочет, чтобы вся эта история поскорее забылась, и ему одинаково неприятны, как рожа хихикающего жулика, так и равнодушное лицо судьи, а противнее всего следователь, который своими уточнениями, непонятными для обычного человека, выел потерпевшему весь мозг чайной ложечкой. А у проклятых американцев есть формализированный протокол, где надо галочки проставлять и слова, заранее отпечатанные в типографии, подчеркивать. И справиться с такой задачей любой грамотный человек, и не будет адвокат трясти протоколом, смеясь на малограмотностью полицейского, да и вообще, весь процесс надо делать проще и дешевле.
Когда быстрым шагом пришли три моих сотрудника и запыхавшийся с похмелья дворник, я дал команду солдату на деревяшке вместо ноги охранять тело, а сам в сопровождении дворника, бывшего городового и солдата, двинулся в прижавшийся к основному дому, старый флигель.
Дверь в маленькую комнату открыл нам мужик, одетый лишь в серые, застиранные кальсоны, с клочковатой бороды которого висел шматок квашеной капусты.
- Что тебе, Гаврила? – прогудел мужик, не поднимая глаз и опираясь на дверь.
- На! – оттолкнув дворника в сторону, я врезал хозяину комнаты в сплетение и когда он согнулся, пытаясь вздохнуть, вытащил его за шею в коридор.
- Вяжите его!
Когда мужик смог что-то возмущенно замычать, руки его были жестко связаны сзади.
- Вы за что тятю вяжете? – раздался за моей спиной детский голос.
Я обернулся. Из комнаты на меня равнодушным, сухим взглядом смотрела девочка лет двенадцати, с короткой стрижкой светлых волос и большими серыми глазами. Ее худые, тонкие руки, безостановочно теребили штопанное в нескольких местах байковое платье серого цвета. Из-за спины девочки выглядывали лохматые рожицы пацанов –погодков лет восьми-девяти.
- Батя ваш мамку топором во дворе порубил, поэтому, он сейчас в тюрьму пойдет. Дай его штаны, обувь, портянки, рубаху и пальто с шапкой.
Пока девочка, под хныканье братьев, собирала требуемое, я вдел босые ноги убийцы в растоптанные сапоги, накинул на плечи пальто и картуз, остальное запихал мужику по карманам и за пазуху.
Когда мы поравнялись с телом убитой, убийца с звериным рыком рванул к ней, упав на колени.
- Сука! Такую бабу красивую загубил! – одноногий инвалид, что стоял над телом, изо всей силы, вложив всю свою тоску по красивым бабам, ударил убийцу костылем по спине: - Убил бы тебя, тварь.
Когда мы уходили со двора, таща еле перебирающего ногами вдовца, девочка сидела на коленях над телом матери, гладя ее по, уже не живим, растрепанным и спекшимся от крови, волосам, а над ней гудел что-то утешающее дворник Гаврила. На отца –убийцу дочь даже не посмотрела.
Во дворце меня ждал уже накормленный, выспавшийся народ.
- Этого в подвал. – я ткнул пальцем в убийцу.
В глубоком подвале дворца были оборудованы три небольшие камеры, с крепкими дверями, простейшей вентиляцией и деревянными нарами, скрепленными деревянными шипами. Похмельный и потрясенный случившимся Яшка Костыльков оказался их первым постояльцем.
Пока задержанного, под руки, волокли в подвал, остальной личный состав стал быстро и привычно строится, после чего бывший вахмистр отдал рапорт.
- Здравствуйте, товарищи.
- Здрав-га-гав… - что-то непроизносимое, но вполне бодрое, прокричали сотрудники.
- Сегодня у вас первый выход на патрулирование. Сбор и смотр в шесть часов вечера. А пока разойдись. Товарища командиры, попрошу за мной.
Начальник канцелярии, вместе я десятком слов, какой он у меня молодец, получил задание обойти подведомственную территорию, имея при себе телефонный справочник столицы, и под роспись ознакомить владельцев телефонных аппаратов с моим приказом, который, если отбросить канцелярщину, гласил:
- Всем владельцем телефонных аппаратов, расположенных в общественных местах, как-то магазины, лавки, фирмы и иные конторы повесить на входе видимую издали табличку – «Вызов милиции бесплатно».
- Сотрудник народной милиции, при предъявлении повязки установленного мной образца, вправе воспользоваться телефоном для служебных надобностей безвозмездно.
- В случае, если ими получено сообщение из отдела народной милиции для охраняющего прилегающую территорию патруля, они обязаны выставить на входе красный флажок в специальном держателе, и, при появлении патруля, передать им полученное сообщение или предоставить возможность связаться с отделом милиции.
С учетом, что на начало одна тысяча девятьсот семнадцатого года в городе Санкт-Петербурге было более пятидесяти тысяч телефонных аппарата, а переносной рации не было не одной, этим нехитрыми мерами я хотел в какой-то степени решить проблему связи и маломобильности моих сотрудников.
- Ты, Платон Иннокентьевич, главное, заставь этих господ в амбарной книге расписаться, что с приказом ознакомлены, а если кто отказываться будет, скажи, что я приеду, и у меня теперь две гранаты с собой…Ну, короче, разберешься. Ну а мы с вахмистром поедем в Таврический, выбивать из министров капиталистов положенное.
Свое обещание возчику Тимофею я выполнил, представил ему ухоженную пролетку, обнаруженную в каретном сарае дворца и теперь его кобыла гордо катала по городу не старую телегу, а легкий экипаж.
- Владимир Николаевич, Тимофей, если через два часа я не выйду, то уезжайте домой и садитесь в оборону, надеюсь, что никто вас серьезно штурмовать не будет, но попугать попробуют. - я похлопал оставшихся с пролеткой соратников по широким плечам и соскочил со ступеньки экипажа.
- Вы думаете, Петр Степанович… - впал в задумчивость вахмистр.
- Ничего я не считаю, просто, стараюсь предусмотреть самое худшее развитие ситуации. Верю, что все будет хорошо.
Таврический дворец, сердце Февральской революции, по-прежнему окружала толпа народу. Человек пятьсот солдат, какие-то штатские, многие с различными винтовками. Время от времени на крыльцо выбегал какой-нибудь офицерик и, в зависимости от партийной принадлежности, кричал:
- Господа (товарищи) необходимо десять (двадцать) добровольцев для произведения ареста и обыска!
Добровольцы находились очень быстро. Мужчины, в военной форме и в гражданской одежде, многим из которых, судя по их одухотворенным лицам, я не доверил бы покараулить даже черствую горбушку, быстро грузились в кузов грузовика, или строились в короткую колонну. Старший получал клочок, реже полноразмерный лист бумаги, на котором, скорее всего, кроме адреса и имени, ничего не было, и сборный отряд революционеров, направлялся творить добро и карать зло.
Пока я вертел головой, пытаясь понять, куда мне следует идти, приехала одна из групп. Из высокого кузова грузовичка под мышки спустили какого-то деда в светло-серой шинели с красной подкладкой, без погон, в шапке ушанке и домашних гамашах, одетых на военные галифе. Очередного пенсионера-генерала, очевидно, призвали к ответу. Старика повели во внутрь здания, а из кузова стали сгружать вещи – шубы, пару ковров, несколько рулонов ткани, старое ружье, с резным прикладом красного дерева. Мне, подставившему плечо, подали огромный самовар, зеленовато-желтой латуни, с десятком медалей и кучей каких-то надписей.
Я пристроился в колонну носильщиков и двинулся во дворец. Мы уверенно шли какими-то коридорами, потом вышли в длинную стеклянную галерею, которая закончилась большой комнатой, заполненной большим количеством солдат. Генерала уже обыскивали в углу, сняв с него зеленый френч и проверяя швы внутри.
- Куда прешь? – передо мной возникла рябая морда в солдатской фуражке с винтовкой наперевес: - Вон на стол ставь самовар и можешь идти.
- Ты кто такой будешь, что бы я тебе подчинялся? – я теснил солдата пузатым самоваром.
- Мы четвертая рота Преображенского полка, личная охрана Александра Федоровича Керенского, понимать надо! – гордо подбоченился солдат.
- Ну, так бы сразу и сказал. А скажи, брат, как можно с господином Керенским поговорить?
- Ну ты и сказал! Кто ты и кто Керенский? Он, понимаешь министр Революции, а ты…- меня смерили пренебрежительным взглядом, но слово «блоха» не произнесли, и на том спасибо.
В это время генерала, не дав ему даже до конца одеться, завели в соседнюю комнату, где, через раскрытую дверь я успел заметить десяток человек сановного, но, несколько потерянного вида.
Поставив, наконец, самовар на стол, я решил покинуть это странное помещение, пока мне не начали задавать неудобных вопросов или не лишили меня материальных ценностей, больно по- простому они отнеслись к привезенным с генералом ценностям. Солдаты частично подошли к столу, рассматривая сгруженные туда вещи, кто-то стал щупать рукой ткань, а один, подняв крышку, стал, по-хозяйски, заглядывать в самовар.
Вернувшись в основное здание Таврического дворца через стеклянную галерею, я нашел кабинет, на двери которого было написано «Комендант Таврического дворца полковник Перетцъ Г.Г». Я потянул дверь на себя и заглянул. На меня уставились десяток человек в полувоенной форме, в основном чернявой масти и семитскими чертами лица.
- Пардон муа. – почему-то сказал я и поплотнее прикрыл дверь – самая революционная нация решала свои дела, мне там делать было нечего.
Пройдя буквально два десятка шагов, я набрел на кабинет комиссара города Петрограда и Таврического дворца Л.И. Пущина.
Пожалуй, комиссар города, что сейчас назначались Временным правительством вместо градоначальников, мне больше всего подойдет.
В кабинете, на диване, спал, укрывшись с головой, темным пальто, какой-то человек.
- Господин Пущин? Господин Пущин… - я стал медленно подходить к дивану, обходя большой стол для совещаний, когда обратил внимание на предметы, завалившие стол. Кроме всевозможных бумаг и амбарных книг, в уголке лежала скрепленная скрепкой, стопка серых, отпечатанных в типографии, бланков, на которых большими жирными буквами было написано «ПРОПУСК», а рядом, соблазнительно, на пористой подушечке, стояла небольшая печать.
Я быстро пропечатал несколько пропусков и даже не глянув на оттиск, сунул их в карман и отошел к большому окну. Буквально, через минуту, за моей спиной распахнулась дверь и кто-то строго спросил меня:
- Вы кто такой будете, милостивый государь?
Глава 5
Глава пятая.
10 марта 1917 года
«Без применения военной науки победить нельзя».
В.И. Ленин
На пороге кабинета стоял мужчина лет сорока на вид, с торчащим вверх бобриком, коротких, седоватых волос и пристально смотрящим на меня злым взглядом через стеклышки пенсне. Одет посетитель был в любимый всеми около военными мужчинами защитного цвета английский френч.
- Здравствуйте. Я ожидаю комиссара Санкт-Петербурга.
- Я спросил вас – кто вы?
Судя по тону, это был не посетитель, а хозяин кабинета.
- Надо полагать, вы Лаврентий Иванович Пущин, демократический градоначальник столицы?
- Я комиссар Временного правительства Пущин, а вы кто? – мужчина остановился в паре шагов от меня, покачиваясь с пятки на носок и скрестив руки на груди. Если я не ошибаюсь, согласно психологии, последнее означает отгороженность от меня или враждебность ко мне.
- Я начальник народной милиции Адмиралтейской части Котов Петр Степанович.
- Милостивый государь, мне ни о какой народной милиции ничего не известно. Если вы о рабочей милиции, то это инициатива рабочих комитетов отдельных заводов и фабрик….
- А наша милиция – инициатива населения. Вот список протокола схода жителей Адмиралтейской части о ее организации.
Комиссар Временного правительства впился взглядом в бумагу, потом вернул ее мне обратно.
- Мне по-прежнему ничего неизвестно о вашей милиции. Я считаю ее незаконной. Мы с сегодняшнего дня начали формировать органы общей полиции, в каждую часть Петрограда назначены коменданты и начальники районных полицейских частей. Если желаете поступить на службу, что милости просим, в общем порядке. А если вы по поводу проведения арестов и обысков, то это…- лицо Пущина презрительно скривилось: - к господину Керенскому Александру Федоровичу, этим занимается исключительно этот господин.
- Послушайте, Лаврентий Иванович...- я уселся на стул напротив севшего за стол комиссара: - Я не понимаю, о каких обысках вы говорите. Если о обысках богатых квартир, то мы этим не занимаемся. Законность нашей милиции ничуть не меньше, чем законность вашего назначения, но это все глубокая теория, а есть более неотложные дела. У меня сейчас под ружьем около ста человек, которые хотят кушать каждый день, причем, что удивительно, не по одному разу. Их положено снабжать оружием, патронами, бумагой, дрова в конце концов. Лошадям овес нужен, машине газолин и масло. Я уже не могу лично продолжать все содержать своими силам, а сотня вооруженных бойцов, когда они голодные, они вам могут еще одну революцию сотворить.
- Вы с ума сошли, как вас там…
- Моя фамилия Котов, капитан Котов, и я с ума не сошел, а вполне серьезно вас предупреждаю, что моя сотня бойцов, если они останутся голодными, придут сюда и разнесут здесь все к такой-то матери. Вы понимаете, какие будут последствия?
- Какие?
- Очень много облеченных властью лиц демократической направленности умрут, в столице образуется политический вакуум. В результате, власть, естественным образом, вернется в руки реакционных сил и вот тогда они закрутят гайки так, что мало никому не покажется. Повторения политического безволия конца февраля уже не будет. Все, у кого есть голова на плечах, уже поняли, что новая власть не особо лучше старой. Всех, кого вы успели обидеть, похватают оружие и утроят тут такой кровавый террор…
- Скажите, Котов, а вы не боитесь…
- Чего или кого? Вас? Нет не боюсь. Я уже умер далеко отсюда, в Мексике…
- Так, погодите… Вы тот самый, самозванец из Мексики, чья банда захватила дворец на набережной?
- Ни хрена себе! Это у меня банда? Подскажите, кто распространяет о мне и моих людях эту клевету, и я этого человека поставлю в позу ответственности!
- Куда, простите, поставите? – Комиссар развеселился, так что у него запотели стекла пенсне: - Я, милостивый государь уверен, что это вас поставят в эту позу. Военная комиссия со вчерашнего вечера план составляет, как банду с пулеметами и пушкой из великокняжеского дворца выбить, наряд сил и средств собирает, а тут их главарь во дворец приходит и ничего не боится, да еще и на государственный кошт свою банду принять просит. Кстати, говорят, что вы псих и с гранатой ходите?
- Уже двумя. – я достал из-за пазухи гранаты (позавчера обзавелся отличной французской «лимонкой») и постучал ими друг о друга.
Комиссар Временного правительства сморщился, как будто я ломал пенопласт у него под ухом.
- То есть, звать караул не стоит?
- Ну, если вы хотите жить, Лаврентий Иванович, то не стоит. А следует, чтобы избежать лишней крови, срочно поставить на все виды довольствия мою команду. А так, как я вас назначаю ответственным за это дело, то требовать выполнения вами этих обязанностей я буду именно с вас, как с градоначальника, причем по-революционному быстро, без всякой, старорежимной бюрократии, и с высочайшей степени личной ответственности.
- Что-то я вас милейший, не понимаю. – господин Пущин откинулся на высокую спинку удобного стула.
- Объясняю. Не позволю морить голодом моих людей. Невыполнение моих законных требований расценю как контрреволюционный саботаж с немедленным приведением приговора в исполнение.
- Что!? – усатый градоначальник вскочил, нависнув надо мной.
- Что слышал. Если в течении двух дней не поставишь мой отдел народной милиции на снабжение, тебя кончат. Каким способом, я еще не придумал, но кончат тебя очень быстро. А ты что думал, только офицеров и полицейских можно без суда кончать, расстреливать и в Неву сбрасывать? А вас это не коснется? Уверяю тебя, вас это коснется и очень быстро. Пойдем, проводишь меня, чтобы глупостей не наделал раньше времени. – я, как маракасами, постучал гранатами перед лицом побледневшего чиновника.
«Демократический» градоначальник ошарашенно смотрел на меня, выпучив глаза – очевидно, такой постановки вопроса он не ждал. Пока все Временное правительство занималось чистой политикой и распределением вкусных начальственных мест для людей, что старательно попадался под взор лиц, принимающих решения. Материально- техническое снабжение продолжало осуществляться по каналом, существовавшим еще при прогнившем царском режиме. Худо-бедно функционировали железные дороги, в столицу везли хлеб и дрова, очереди в хлебные лавки не уменьшились, но были «демократичными». Только система МВД была упразднена полностью, и оказывается, что надо выстраивать ее заново, а значит и снабжать, размещать, обучать. Существовавшие с момента восстания пулеметного полка «временные» или, зачастую, самостийные команды по борьбе с контрреволюцией кормились или солдатскими пайками, выдаваемыми в полках, или реквизициями по время обысков и арестов, осуществляемых, чаще всего по устному распоряжению господина Керенского, который будучи в недавнем прошлом присяжным поверенным, старался компрометирующих себя документов не оставлять.
Пущин схватил какой-то тонкий справочник, отпечатанный очевидно на ротапринте и стал яростно его листать. Судя по всему, это был список постоянных комиссий, наверное, чиновник искал место, куда меня можно было культурно послать. К его сожалению, большинство комиссий было связано армией и ее обеспечением, вся система МВД была разогнана и переложить обязанности по снабжению моих инвалидов, пока было не на кого.
- Пошли, пошли, не тяни резину. – я засунул гранаты за пазуху и сделал шаг к креслу Лаврентия Ивановича.
- Подождите, прошу вас. – Пущин закрылся руками: - После завтра к вам приедет комиссия и если вы действительно создали подразделение народной милиции, комиссия тут же примет решение, о постановке вас на снабжение по нормам….
-Мы нормы на месте оговорим, но паек должен быть не меньше, чем солдаты и офицеры запасных полков.
- Хорошо, мы договорились. В три часа пополудни комиссия будет у вас.
- Замечательно, господин комиссар! – я широко улыбнулся воспрянувшему духом чиновнику: - Только, если вы надеетесь, что ваша Военная комиссия со мной до этого разберется, то вы глубоко ошибаетесь. Поверьте, мы готовы. Один только вопрос – не подскажите, какой полк завтра против нас выступает?
- Ну почему же не сказать? Скажу. Батальон лейб-гвардии Литовского полка, не менее тысячи штыков, броневики Запасного броне дивизиона и четыре пушки из Михайловского артиллерийского училища. Что, господин Котов? Вы, почему-то, побледнели?
- Жду вашу комиссию послезавтра, господин комиссар.
- Я очень сомневаюсь, что мы с вами еще увидимся, господин авантюрист.
10 марта 1917 года. Час пополудни.
- Вы понимаете, что это невозможно?! - Сципионе Чинизелли, усатый брюнет лет пятидесяти, с закрученными вверх кончиками усов, с истинно итальянским темпераментом, воздел руки верх, потрясая приказом комиссара Временного правительства по городу Петрограду.
- Господин Чинизелли, при всем уважении в вам и вашей семье, я вынужден добиться исполнения приказа. И, если вы откажетесь его выполнить, то у вашего цирка будет новый директор, а вы отправитесь вместе со мной в Таврический дворец. Поверьте, я определю вас в чудесную компанию – генералы, сенаторы, министры, даже директор Императорских театров сидит в Министерском павильоне. Говорят, что с крыш подчиненных ему театров полиция из десятков пулеметов народ расстреливала. В любом случае, компания подобралась достойнейшая. Правда спят они там по очереди, на кушетках и говорят, что кормят плохо, но зато не надо никуда торопится, сиди и смотри в окошко и жди, когда в Петропавловскую крепость отведут. Кстати, подскажите, кто на ваше место метит, кто спит и видит, чтобы вас заменить в директорском кресле?
- Хорошо, господин Котов, у вас понял и подчиняюсь грубой силе. Но я буду жаловаться, предупреждаю вас об этом.
- Замечательно. Выполните приказ завтра и жалуйтесь сколько хотите. А чтобы вы не перепутали последовательность действий, я у вас несколько человек оставлю, для вашей же безопасности. Договорились? И будьте любезны, сеньор Сципионе, пусть мои люди каждые два часа мне телефонируют, что у вас все в порядке, а то у меня сердце не на месте будет.
11 марта 1917 года. Восемь часов утра.
Желание жить во дворце не является чем-то присущим только мне, оказывается, данному мещанскому влиянию были подвержены не только мои инвалиды, но и передовой отряд пролетариата – партия большевиков. До того, как захватит здание Смольного института, выгнав оттуда барышень – студенток, большевики успели обидеть мать одиночку – Матильду Кшесинскую, выгнав ее из дворца вместе с сыном, прижитым от кого-то из Великих князей. По стечению обстоятельств историю дворца Матильды с февраля по август 1917 года я знал хорошо, поэтому первым делом двинулся туда, так как там уже несколько дней базировался Запасной бронедивизон, что должен был выделить броневики для сегодняшнего выселения из моего дворца.
Во дворе дома Кшесинской царил утренний переполох, сопутствующий выдвижению боевой техники того времени на позиции. Два десятка солдат с ведрами, наполненными горячей водой и газолином, бегали вокруг темных туш броневиков, когда я вошел в ворота дворца. Часового ни у ворот, ни во дворе не было, поэтому я схватил за рукав гимнастерки пробегающего мимо меня молодого солдатика.
- Стой! Где Елин?
- Чего? Отпусти! – боец попытался вырваться, но я крепко держал его за рукав и он, оставив бесплодные попытки убежать от меня, начал внимательно осматривать мечущихся вокруг солдат.
- Вон он, в кожаной куртке! Ну, пусти! – и солдатик, подхватив ведро с каким-то дерьмом, то ли топливом, то ли маслом, скрылся за кормой ближайшего броневика. - Георгий! Елин! – я приложил ладони ко рту и гаркнул из-за всех сил, на мгновение перекрыв все звуки во дворе.
«Кожаный» солдат, вытирая руки какой-то тряпкой, приблизился ко мне.
- Ты меня звал, товарищ?
- Я тебя звал, товарищ Елин. Здорово! – я протянул ему руку, ухватившись за темную от смазки кисть: - Ты говорят сегодня меня воевать собрался?
- А ты кто? – бронеходчик вырвал свою скользкую руку из моей и отскочил на шаг, а из-за его спины стали медленно подходить несколько бойцов, наверное, большевистский «актив» бронедивизиона.
- Моя фамилия Котов, я начальник милиции Адмиралтейской части. Мне сообщили, что ваши броневики опять собрались ехать, мой отдел разоружать.
- Ты, эта контра, что на набережной Мойки засела?
- Я контра? Ах, ты сука! - я схватил не ожидавшего моего порыва большевика за шиворот и потащил его к воротам. Не ожидавший такой подлости от меня, Георгий попытался упереться ногами, но подмороженная мостовая плохо тормозила подошвы щегольских офицерский сапог, и по инерции, главный большевик «броневиков» выкатился за ворота, где стояла моя пролетка, у которой толпились мои инвалиды.
- Это они контра? – ухватив Елина за шею, шипел я ему в ухо, тыча в одетых в солдатские шинели милиционеров, что сегодня щеголяли красными повязками с соответствующей надписью на рукавах: - Их ты стрелять собрался?!
Сегодня, для наглядности и драматизма, я взял с собой исключительно одноногих вояк, что сейчас обступили пролетку, недобро поглядывая на одетого в щегольскую кожаную куртку и хромовые сапоги, лидера бронеходчиков.
- А давай мы вас сейчас всех перестреляем? А, Жора? К бою! – я махнул рукой и через несколько секунд на двор дворца Кшесинской и десяток солдат, что ввалились со двора, чтобы поддержать своего лидера, уставились грозными стволами пулемет «максим» и крепостное ружье, установленные на сиденья пролетки. Бородатые ветераны припали к прицелам, а возчик повис на оглобле упряжи, чтобы лошадь не понесла от громких звуков выстрелов.
- Ну что, Жора? Так вы нас хотели сегодня перестрелять? – я оттолкнул от себя побледневшего большевика и шагнул в сторону замерших у ворот солдат. К этому моменту вся суета у ворот замерла, пара десятков солдат, побросав свои емкости и охлаждающими и горюче-смазочными жидкостями, уставились на разыгравшуюся напротив дворца сцену, лишь самые умные спрятались за броневые корпуса, осторожно выглядывая из–за них.
- Солдаты! Я начальник народной милиции Адмиралтейской части Котов, как и вы, человек глубоко преданный делу революции, организовал вот –таких – я ткнул рукой за спину: - ветеранов и инвалидов, нашел им службу, дал паек, поселил их в брошенной дворце великих князей, приставил к делу. И вот я узнаю, что вы, революционные солдаты –бронеходчики, собрались сегодня, по приказу буржуазного правительства, приехать и расстрелять моих бойцов. И хочу я у вас спросить- кто вы тогда такие, после этого? И я же себе и отвечу – вы такая же контра, что и министры-капиталисты, что засели в Таврическом дворце и начали возвращать старые порядки под прикрытием революционной митинговой трескотни. И сегодня мы к вам приехали за ответом – если вы контра, то и с вами мы поступим, как с контрой – сейчас расстреляем к ебеням вас и ваши машины. А если мы ошиблись, то скажите нам о том, что вы нас расстреливать не собирались, и это на вас лож напрасно навели? Что молчим?
- Так это, погоди, товарищ… Нам сказали, что вы бандиты, что захватили дворец… - Елин, благоразумно убравшись с линии огня, растерянно развел руками.
- Бойцы, отставить. – я с тайным облегчением дал отмашку своим ветеранам, после чего они демонстративно отвернули готовые к открытию огня стволы в сторону.
- Ну так что, товарищи? Ошиблись мы? Не собирались вы в нас стрелять, правда? – я подошел к группе активистов.
- Да, наверное, мы, товарищи, ошиблись, не проверили, куда нас хотят направить…- Елин оглядел своих «ближников»: - Мы сейчас совет проведем и решение примем, что к вам мы выдвигаться не будем.
- Очень хорошо, товарищ Елин, что мы нашли общий язык и без стрельбы поняли, что делить нам с вами, товарищи нечего. – я пожал руку большевика и быстро распрощался: - До свидания товарищи, у нас еще дел очень много.
Двумя часами позже.
Запасной батальон Лейб-гвардии Литовского полка только что вышел из казарм, поэтому солдаты глядели бодро, подтягивая выводимые ротными запевалами «взвейтесь соколы орлами». Тысяча подошв в такт взбивала подтаявшую грязь на мостовой, блестящие штыки как иглы гигантского ежа, колыхались над серой гусеницей солдатского строя. Тысячный строй приближался к набережной реки Фонтанки. Казалось, никакая сила не остановит этот грозный и отлаженный механизм, состоящий из тысячи, обученных убивать, мужчин, красы и гордости революции, что вместе с солдатами Волынского и Преображенского полков, поставили на уши империю, за несколько дней разрушив все то, что за века не могли сделать иноземные захватчики. Вдруг, перед, шагавшими впереди строя батальона, офицерами остановилась пролетка, с которой какой-то человек в кожаной тужурке и фуражке, стал громко орать, размахивая какой-то бумагой.
Строй забуксовал, сломался и окончательно остановился, запевалы смолкли, где-то в конце колонны, в наступившей тишине, ударил в булыжную мостовую каблук сапога замыкающего строй солдата.
- Товарищи солдаты! – снова зычно заорал «комиссар» в кожанке: - Согласно указу нашего дорогого Временного правительства сегодня для солдат овеянного неувядающей славой, Литовского полка цирк Чинизелли дает двухчасовое бесплатное представление. Только один день и только сегодня! Да здравствует демократия и свобода! Ура товарищи! Ура!
Коляска свернула к приземистому зданию знаменитого цирка, а колонна, помявшись буквально пару секунд, двинулась вслед за экипажем, с призывно машущим бумагой, как флагом, человеком в куртке. Подведя колонну к зданию цирка со стороны Симеоновского моста, человек в коляске отдал команду: «Слева, справа, в колонну по одному, в здание цирка, шагом марш!», дождался, когда две тоненькие серые колонны, на ходу скидывая длинные винтовки с плеч, стремительно, как лесные муравьи, устремились в распахнутые улыбающимися капельдинерами двери здания цирка, после чего спокойно покатил на своей коляске по улице Инженерной в сторону Садовой.
Последний элемент боевой триады Временного правительства была полубатарея трехдюймовых противоштурмовых орудий образца одна тысяча девятьсот десятого года, что застряла на мосту у въезда в Морскую тюрьму на острове Новая Голландия, перебраниваясь с караулом моряков, что не хотела пускать дальше всякую сухопутную сволочь. Перед этим командир полубатареи напрасно проехал верхом прилегающие окрестности – другой точки для размещения орудий, кроме территории морской тюрьмы, чтобы обстрелять прямой наводкой великокняжеский дворец, где засела банда, он не нашел.
- Я еще раз говорю вам, поручик…- цедил флотский лейтенант, вызванный из караулки по требованию артиллеристского офицера: - Что без приказа из адмиралтейства я вас на территорию военно-морского объекта впустить не могу. Мало ли в кого вы там из своих плевательниц удумали стрелять. Нет, нет, решительно нет.
- Господа, я, наверное, ваш спор разрешу. – между офицерами вклинился тип в кожаной куртке, с ручным пулеметом на плече: - Спасибо, господин лейтенант, но тут дело сугубо сухопутное, флота никак не касающееся. Господин поручик, вы почему нарушаете правила перевозки опасных грузов в столице? Где сопровождение? Где красные флажки впереди и сзади? Я вынужден задержать ваш транспорт и отправить его на штрафстоянку.
- Что? – у командира полубатареи вздыбились усы: - Вы кто такой, что мне указываете, как перевозить пушки в военное время?
- Я тот, у кого есть пулемет и не один. – я указал на замершую в двух десятках метрах пролетку, с прильнувшими к «максиму» ветеранами.
По странной прихоти командования юнкера-михайловцы, отправившись обстреливать мой дворец, не взяли с собой, кроме пушек, никакого иного оружия, кроме, разве, что шашек, которая болталась на боку у каждого из них. Я не разбираюсь в их службе, может быть возле пушек сейчас сгрудились юнкера выпускного курса ускоренного срока обучения, которым уже было положено носить сабли, но против моих двух пулеметов они не играли. В результате недолгих переговоров, под ироничным взглядом флотского лейтенанта, что как черная ворона, наблюдал за нашим спором от черно-белого шлагбаума, преграждающего въезд на остров Новая Голландия, я заставил артиллеристов загнать пушки и повозки с зарядными ящиками на «штрафстоянку», во дворе великокняжеского дворца. Лошадей я «благородно» вернул артиллеристам, так как кормить их мне было нечем. Как результат, нападение на отдел народной милиции был пресечен без единого выстрела, ну а завтра меня ожидало более трудное испытание – приезд комиссии от коменданта города.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
