"Дорога без начала и конца"
Пролог. Ночью лежишь во тьме, понимаешь - смертен...
Нашим друзьям из Театра Поэтической Песни «La Сhanson» - посвящается.
«Поскольку в наш жестокий век всему он предпочел дорогу…» А.Городницкий
Бронзовую раму портрета покрывал толстый слой пыли. Когда я провел по ней рукой, на пальцах остался серый след. Все огни в зале были погашены, но мягкий свет старой зеленой лампы падал точно на лицо моего далекого предка. Он горделиво улыбался, восседая на белом коне и не обращая внимания на летящие вокруг ядра и пороховой дым, затянувший половину неба. Сжимая в правой руке обнаженную шпагу, а левую призывно вскинув вверх, поднимая усталое войско в атаку. Знаменитая треуголка, сбитая шальной пулей, валялась у ног коня, а косица седого парика воинственно топорщилась. Смотрел предок куда-то вперед и вверх, мимо меня. Я вздохнул и отошел от картины. Потоптался на месте. Потом зачем-то взял лампу и начал обходить с ней остальные портреты,в великом множестве украшавшие обветшалые стены моего «родового гнезда». Знаменитого замка в Ганновере, который с семнадцатого века принадлежал древнему и славному роду, произведшему на свет «самого правдивого человека на земле». Если честно, то я и сам не знаю, кем на самом деле был мой знаменитый предок. Великим волшебником, способным шагать сквозь пространство и время, запросто приглашая на чай Гомера и Шекспира? Непревзойденным вруном и обманщиком, как считали многие? Гениальным писателем, заставившим поверить тысячи читателей в реальность всего того, что с ним происходило? И тем, и другим, и третьим?! Поколения исследователей его биографии веками бьются и не могут найти ответ на этот вопрос. Куда уж мне, неудачливому и не шибко ученому потомку, разбираться во всех этих тонкостях! Портрет великого предка открывал целую галерею изображений его детей внуков, правнуков и так далее. Я приподнимал лампу, и свет выделял на холсте, то блеск эполет, то лихо закрученные усы, то тусклый свинец ружейного дула. Странно, но в нашем роду повелось так, что каждый потомок наследовал от легендарного барона только одну выдающуюся способность. Суперспособность, как сказали бы в нашем новом веке.
Я продолжал задумчиво вглядываться в лица своих прапрапрадедов. Конрад Ламберт Олберих. Он был невероятно, немыслимо удачливым охотником! Художник изобразил его со старинным мушкетом в руках, гордо стоящим возле очередного трофея – огромного кабана. Говорят, Конрад укокошил зверя порцией старых, окаменевших до состояния шрапнели земляных орехов. Которыми зарядил свое оружие, когда клыкастый обитатель леса, разъярившись, накинулся на него. Этот предок свято чтил семейную традицию и всегда ходил на охоту без единой пули в подсумке. Без добычи не вернулся ни разу!
Следующий портрет – Дитрих Отто Иоганн. Прославленный, в свое время, повар и кулинар. Что там облитая соусом и посыпанная яблоками свежезажаренная утка, вывалившаяся из дымохода! Прадед Дитрих был личным поваром самого короля и пред лицом его величества, а также послов иностранных держав, вельмож и фрейлин умудрялся доставать самые изысканные блюда из абсолютно невозможных мест. Он шел к пруду королевского сада, бросал в воду удочку и через пару секунд вытягивал из воды огромный поднос с заливными осетрами. Дамы ахали, мужчины аплодировали! Затем Дитрих подходил к яблоне, легонько ударял по стволу, и из густой кроны прямо ему в руки выпадал гигантский фруктовый пирог. Черт его знает, как он это делал! Но король был в восторге от такого повара и самолично прикрепил к белому рабочему колпаку прадеда специально изготовленный алмазный орден в виде большой сковородки. Я ускорил шаг. Лица на портретах закружились перед глазами, сливаясь в пеструю карусель. Карл Петер Вольфганг – знаменитый путешественник, перешедший Гибралтарский пролив, не замочив ботфорт. Каспар Филипп Максимилиан – великий полководец и тактик, способный в одиночку разгромить весь штаб противника. Фридрих Теодор Харманд – известный на весь мир дрессировщик. Крокодилы подносили ему тапочки, а львы исполняли роль сторожевых собак. Если честно, этого предка я недолюбливаю. Пользуясь своим даром, он заставлял животных делать то, что им было совершенно не нужно и даже противно.
Последний портрет в галерее – мой отец. Эрих Маркус Парсифаль. Курьер на королевской службе. Летал на утках, на ядре, на дырявом воздушном шаре. Он был способен отправиться в небо на чем угодно, да хоть на бумажном самолетике! И всегда приносил донесения точно в срок. По совместительству подрабатывал еще и разведчиком. Во время многочисленных военных кампаний летал над позициями противника, запоминая расположение вражеской техники. Хотя сам по жизни был человеком абсолютно мирным и скончался в собственной постели от банального сердечного приступа. Я опустил лампу. Если бы отец был жив, возможно, и у меня все сложилось бы иначе. Хотя, что я себя обманываю! Отцу, наверно, было бы больно смотреть на такого потомка великого барона. Ведь я не унаследовал от предка ни одной легендарной способности! Я не умел летать на ядре, скакать верхом на тигре и путешествовать в животе гигантской рыбы. Я ненавидел охоту и все с ней связанное. Вишневые косточки в моих руках не превращались в пули, и никогда ни один даже самый захудалый древний философ не заходил ко мне «на огонек». Я не умел путешествовать сквозь Время и превращать день в ночь. На моем рабочем календаре никогда не появится волшебная дата «32 мая». Я последний в роду непревзойденного выдумщика и фантазера. Неудавшийся потомок. Выродок… Нет, таким страшным словом никто из родни меня, конечно, не называл. Наоборот, и мать, довольно скоро вышедшая замуж второй раз, и ее многочисленные братья и сестры, – исключительно жалели меня. И вслух о моей беде не говорили. Относились ко мне, как к тяжело больному, опекали, сочувствовали приторно-ласково. Наверно, от этой вечной жалости и сочувствия я и кинулся лет десять назад, как говорится, во все тяжкие! Я сделал шаг в сторону. Потемневшее от времени зеркало отразило мою длинную, чуть сутуловатую фигуру. Мда. Узкая, худая, физиономия типичного рефлексирующего интеллигента, а вовсе не героя и пижона, что подобало бы наследнику столь одиозной личности, как знаменитый барон. Прическа в беспорядке, классический английский пробор давно зарос. И темные волосы падают почти до плеч. Просто хиппи какой-то! Легкая небритость и оттенок вдохновенного безумия в серых глазах – служат отличным дополнением к образу. Губы сжаты в прямую линию, брови трагически изломлены. Да не похож я ни разу на своего жизнерадостного предка! Вот разве что фамильный крупноватый нос с горбинкой выдает историческое происхождение. Поймав себя на мысли, что уже несколько минут рассматриваю себя в зеркале, как юная девица перед первым свиданием, я хмыкнул, опустил, наконец, лампу и сел в продавленное кресло. Пружины жалобно пискнули. Сколько лет я здесь не был? С тех пор как первый раз сбежал из дома в восемнадцать? И чего я только с тех пор ни перевидал!
Сплавлялся на плотах по горным рекам, пас коней в южных степях, пытался добывать золото в холодных предгорьях Страны Кленового Листа, жил в шатрах с цыганами, бродяжил и ночевал под мостами вместе с чернокожими бродягами Западного Континента. Однажды попробовал окончить универ, поступив на факультет истории языка и литературы, но был отчислен с третьего курса. Не столько за непосещаемость, сколько за бесконечные срывы лекций, вернее, превращение их в словесную дуэль с почтенными седовласыми профессорами. Зачем я все это делал? Теперь думаю, что не только из-за неуемной тяги к приключениям. Подсознательно я все же верил, что в один роковой, смертельно опасный момент кровь прославленного барона даст знать о себе. И я спасу других и спасусь сам невероятным и диким, но блистательным способом. Но этим тайным мечтам так и не дано было сбыться. Последним моим, поистине идиотским поступком, было добровольное вступление в Иностранный Легион. О чем, точнее – чем я думал?! Я ведь даже до капрала не дослужился! Полковник заявил, что он отказывается принимать донесения от человека с таким именем. Когда на поверке выкрикивали мою фамилию, солдаты кусали губы, чтоб не расхохотаться! Да и вообще – служба это не мое! При моей-то анархической сущности, и искреннему отвращению к любого вида приказам. Да-а! Вот где я сполна понял смысл пророческой фразы: «Я согласен бегать в табуне. Но не под седлом и без узды!» Пришлось, пришлось мне и побегать, и пострелять, и лишний раз убедиться, что война – называй ее хоть «справедливой», хоть «священной» - все же однозначно гадостная штука! И для защитников и для агрессоров. Тут я невольно поморщился и потер слегка занывшее колено. Рана давно заросла, но на плохую погоду моя многострадальная нога до сих пор реагирует. Ладно, это меньшее из зол. Случись пуля парой сантиметров ниже, мог бы и на протезе в фамильный замок приковылять. Представив себе сию мелодраматичную картинку, я горько усмехнулся. А как пригодилось бы внезапное пробуждение чудесных способностей во время того, последнего боя! Вернее, после его окончания, когда мой отряд, отрезанный врагом от товарищей, безнадежно застрял посреди огромного мерзкого болота. Я бы вытащил за волосы из трясины себя и всех ребят! Но проклятый дар так и не вышел из отключки. И я с хрипом и матюками тащился по пояс в черной жиже, неся на спине раненого друга. Мы выжили. Проползли на карачках к своим позициям через вражеский тыл.А там подоспело известие, что «владельцам» двух воюющих держав внезапно надоело «играть в солдатики», и они решили замириться. Не исключено, что для того, чтобы создать коалицию и тем вернее напасть на третье государство. Только вот меня от таких игр уже тошнило! И старая рана все чаще давала о себе знать. Так что, получив положенную сумму денег от полкового казначея, я поехал назад по ликующей, пьющей и пускающей фейерверки в честь наступившего мира стране.
Я вернулся в опустевший дом, который когда-то считал родным. Чтобы ответить на тупые и вечные, как небо, вопросы, которые в один, далеко не прекрасный день, всегда приходят к человеку. Кто я? И что мне делать в этом мире? Я сунул руку в карман и достал копию военного контракта. Черные буквы на желтоватой бумаге гласили, что оный документ подписал двадцативосьмилетний житель Ганновера, потомственный дворянин, Карл Себастьян Иероним фон… Фамилию предка размыла случайная капля дождя. Кстати, второе имя мне подарила влюбленная в музыку и ненавидевшая прусского завоевателя Фридриха Барбароссу бабушка. А так – почти готовая калька с имени предка…
Господи, как же мне надоела эта овеянная веками почтительность к основателю рода! Это восторженное придыхание, с которым тетушки произносили знаменитую фамилию! Эти вопросительные и печальные взгляды в мой адрес, которые я с детства привык чувствовать на расстоянии! Хватит. Пора перестать жалеть себя. Если не удалось разобраться с двумя вопросами, попытайся хотя бы найти правильный ответ на третий. Итак! Что делать, если жизнь приелась?! Пожав плечами, я встал и захотел выйти из зала с картинами, но споткнулся на пороге обо что-то твердое. Наклонился и поднял тяжелый, непонятно как очутившийся здесь потертый том. Бабушкина кулинарная книга! Вот и ответ на третий вопрос. Все элементарно: если жизнь приелась, надо перестать есть ее под этим соусом. Пора поменять вкус. А заодно имя, улицу, город и век. Впрочем, последнее сделать проблематично. А вот написать свою страницу в поваренной книге жизни – запросто! Надо только снова уйти, чтобы увидеть то, чего никто не видел. Сделать свое блюдо! С одним или несколькими компонентами, не похожее ни на что.
Я снова бросил взгляд в зеркало и на этот раз подмигнул своему отражению.
- Какой интересный вкус! Что это?.. Не угадаете. Это я… Такая вот новая ягода…
Потом рассмеялся над глупостью сказанного. И неожиданно почувствовал странную, окрыляющую легкость. В самом деле, как просто-то все оказалось! Отказаться от громкой фамилии. Встать спиной ко всем эпичным деяниям предков. И признать, что ты – это только ты. Со всеми достоинствами и недостатками. Другого такого на свете нет. А те, кто ищут в тебе сходства с кем-то там еще, и шепотом сетуют на отсутствие оного – могут смело отправляться лесом!
От внезапного открытия пьяняще закружилась голова. Да вот же оно – долгожданное чувство свободы! Она открывается человеку в тот момент, когда ему безразлично, какое впечатление он должен производить. А путешествие тоже в какой-то мере освобождает. Ты едешь куда-то и буквально чувствуешь, как меняешься. Ты можешь стать любым для людей, которые увидят тебя всего один раз. И это называется свободой. Быть любым. Быть таким, каким хочется.
Глава 1. Я на страницах старых книг себя в чужих портретах вижу
Головокружение прошло, но начался знакомый символический зуд в пятках. Я бегом кинулся в свою комнату, торопливо накидал в видавший вида армейский вещмешок самые необходимые в дороге вещи. Сунул деньги во внутренний карман куртки. Копию контракта и еще несколько документов, удостоверяющих мою личность, бросил в догорающий камин. Потом приостановился на минуту и вернулся в зал с картинами. Дернул за незаметный на фоне пыльных драпировок, шнур. Потертый малиновый бархат с шуршанием взлетел к полотку. И мне открылся совсем другой портрет. Там мой предок сидел за письменным столом с гусиным пером в руке. В простой белой рубашке, без сверкающего орденами мундира, без шпаги и напудренного парика. Он был совсем молод, ну, может быть, лет на пять старше меня. Каштановые волосы, густые усы, легкая улыбка. И взгляд! Пронзительный. Веселый и отчаянный. С болью и смехом над собой, со все понимающей мудростью, скорбью и надеждой. Казалось, глаза барона на картине каждую минуту меняют выражение. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок . Неудивительно, что моя родня успешно прятала портрет все эти годы. А гостям показывала парадное полотно с баталией, конем и всеми делами. Трудно стоять и пытаться что-то сообразить, когда на тебя смотрят так.
- Ну, вот, - негромко сказал я, но в тишине опустевшего замка мой голос прозвучал, как удар колокола. – Я все-таки ухожу, господин барон. На этот раз – навсегда. Пусть и не в небо, как это когда-то сделали вы. Легенда гласит, что вы вернетесь через триста лет. И срок как раз подходит. Не знаю, понравится ли вам наш двадцать первый век. Во всяком случае, добро и зло в нем местами не менялись. И как пел один известный бард, наш мир до сих пор «поделен на подонков, утративших совесть, и на людей, у которых она еще есть». Но плох или хорош этот мир, а мне пора увидеть его снова. Другими глазами. Глазами человека, свободного от чувства вины за свою «неправильность». Прощайте, господин барон. Ключ от замка я спрячу в большом фонаре справа от ворот. И я снова дернул за шнурок, закрывая картину. Но в последний миг уловил на себе взгляд предка. Мне показалось, что он посмотрел мне вслед с одобрением и пониманием. Я повернул тяжелый бронзовый ключ в замке. Сунул его в середину фонарной металлической розы со стеклянными лепестками. И пошел по направлению к городу, напевая себе под нос старую детскую песенку:
Слева горка, справа ямка, посредине бугорок. Вышел раз Король из зáмка, запер зáмок на замóк.
И то сказать – к чему все эти бесполезные копания в родословной? Или, может быть, в себе? Черт возьми! Всю мою сознательную жизнь дорогие родственнички чего-то от меня ждали. А я – мучился, не понимая – что именно я должен сделать? Родись я в семье лавочника, все было бы гораздо проще. Там иногда мечтают, чтобы сынок стал премьер-министром, а не торчал у прилавка. Но я-то – родился бароном! Они, что – боялись, что я свалю в лавочники? Кстати, о лавочниках. Ту дурацкую войну, в которую я затесался наемником, как раз и устроили премьер-министры с «темным» происхождением. Видимо, желание набить карман жило в них на генетическом уровне…
Впрочем, я отвлекся. С самого детства мне вбивали в голову мысль, что жить надо так, чтобы предки тобой гордились. Интересно, каким образом? Если их давным-давно нет на свете. Мне вот абсолютно все равно – кто родится после меня, и как он будет жить. Если, конечно, у меня случатся дети и внуки. Что весьма проблематично, если учесть, что на данном этапе ни жены, ни подружки у меня нет. Тут я вспомнил бедного монаха, давшего начало нашей фамилии. Когда его род почти пресекся, бедолага специальным указом был расстрижен, чтобы получить возможность иметь потомство. Хм! Хорошо, что в наше время это никого не волнует! И меня – в том числе. Если бы в нашем прошлом были только вруны, маршалы и премьер-министры – я бы еще подумал. Но, куда девать прадедушку – поэта, ставшего академиком и одним из наиболее видных официозных литераторов при Гитлере? Он, правда, успел покончить с собой после поражения Германии в войне. Но, как в анекдоте с ложечками - осадочек остался. И вот как прикажете теперь жить – с такой фамилией?! Тут я громко вздохнул. Размышляя над тем – признаваться ли кому в своем самом большом грехе? Ведь от всех моих дорогих и не очень предков мне досталась дурацкая способность сочинять истории. Черт бы побрал барона Бёрриса! Сколько себя помню, тетушки за обедом вечно и неодобрительно перемывали косточки именно ему. Кстати, он был единственным, чей портрет отсутствовал в замке! Точнее сказать, портрет, безусловно, был. Но, говорят, после войны перекочевал сначала в дровяной сарай, а потом и вовсе исчез неизвестно куда. Беда в том, что «играть в слова», я научился гораздо раньше, чем узнал о прадедушкиных «пятнах в биографии». У меня хватило ума никому не рассказывать о своем умении. Особенно после того, как я своим детским умишком сложил эти «банки с литрами», то есть, провел параллели между словом «поэт» и словом «фашист». Понятное дело, что одно из другого никак не вытекает, но – не в нашем семействе. А так как выключить в своей голове проклятую «бетономешалку» у меня не получилось, то я и подался в наемники при первом удобном случае. Видимо, рассчитывая избавиться от нее вполне радикальным способом: потеряв свои способности вместе с головой. Но быстро понял, что я не хочу своей смерти. И главным образом потому, что в почетном карауле будут стоять отъявленные головорезы. И совершенно не близкие мне люди.
Конечно, со стороны очень легко укоризненно покачивать головой и призывать к благоразумию. Будь оно трижды проклято это благоразумие! Всё не так просто! Жизнь есть жизнь, она не стоит ничего и стоит бесконечно много. От неё можно отказаться – это нехитро. Но разве одновременно не отказываешься от всего, что ежедневно, ежемесячно высмеивается, оплевывается, над чем глумятся, что зовется верой в человечность и человечество? Эта вера живет вопреки всему. Хоть она и пуста, твоя жизнь, но её не выбросишь, как стреляную гильзу! Она ещё сгодится для борьбы, когда настанет час, она ещё понадобится.
Бр-р-р! Что за чушь я сейчас несу? Какая борьба? Не иначе во мне Карл Людвиг Август просыпается! Это он у нас не только в литературе наследил, но и в американской войне за Независимость отметиться успел. Мда! Не многовато ли среди нас писателей и наемников?! А, с другой стороны – какая разница? Не меняться же мне из-за каждого идиота! К тому же фамилию можно и сменить. Надеюсь, что полторы тысячи предков меня поймут и не обидятся. А полсотни ныне живущих – вздохнут с облегчением. Под аккомпанемент нелегких мыслей я шагал по улицам знакомого с детства города: вдоль старинных домов, мимо красивой, как пряничный домик, ратуши и собора с острым шпилем. Уже смеркалось, случайных прохожих распугал начинающийся дождь, и я, по счастью, не встретил ни кого из знакомых. Когда я подошел к зданию вокзала, дождь усилился, постепенно грозя стать тропическим ливнем. Так что внутрь я влетел, как мокрая комета, громко шлепая по мраморным плитам тяжеленными армейскими ботинками. В зале ожидания, к моему удивлению, было темно и совершенно безлюдно. Да и сам вокзал оказался погружен в какой-то полумрак. Где-то в глубине зала одиноко светилось окошко кассы. К нему я и кинулся, как капитан корабля на свет маяка.
- Дайте, пожалуйста, билет…
Тут я на мгновение замялся. А в усталой голове зазвучала фраза из знаменитой песенки: «Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры!» Но не обращаться же, в самом деле, к кассиру с таким странным вопросом. Однако, старушка в зеленом пиджаке с серебряными пуговками неожиданно проявила ко мне участие.
- Вам, наверное, билет на проходящий поезд нужен? Он у нас последний остался. Только поторопитесь, молодой человек. Поезд отходит через пять минут.
Еще одна загадка! Какой такой проходящий и куда он едет? При том, что на вокзальном табло не было никаких обозначений, и радиоточка на этот счет тоже молчала. Впрочем, мне-то какая теперь разница! Бежать отсюда – куда глаза глядят, вот все, что мне нужно. Сунув в окошко наличность и сжав в руке розовую бумажку, я помчался, петляя как заяц, по каким-то лестницам, коридорам и переходам. Вспотев и запыхавшись, все-таки выскочил на вожделенный перрон. Дождь к тому времени лил уже так, что в двух шагах ничего нельзя было разглядеть. Я услышал гудок и рванулся навстречу двум желтым огням, разбивающим сырую муть. Проводница махнула рукой, я вломился в первый попавшийся вагон. Поезд лязгнул, дернулся и покатил. Вокзал исчез, следом за ним исчез и весь город. Женщина в форме, почти не взглянув на билет и не спросив документы, распахнула передо мной дверь пустого купе. Я бросил мокрые вещи куда-то на пол и, не раздеваясь, повалился на нижнюю полку. А потом почти мгновенно провалился в сон. Видимо, сказался долгий путь домой и тяжесть раздумий последних дней.
Проснулся я от того, что все купе заливали яркие лучи солнца. Золотистые блики бежали по стенам и тонкой искристой сетью дрожали на потолке. В приоткрытое окно дул плотный, горячий, пахнущий морской солью ветер. Я встал, потянулся и … пейзаж, увиденный за мутным стеклом, заставил меня раскрыть от удивления рот и плюхнуться обратно на полку.
Там направо и налево, и везде, куда хватало взгляда, тянулась блестящая водная гладь. Время от времени по бледно-голубой воде бежала легкая рябь. Местами поверхность загадочного водоема покрывала плотная розоватая корка соли, по которой, не проваливаясь, медленно прогуливались белые цапли. Я растерянно наблюдал, как за стеклом под мерный стук колес проплывают растянутые на колышках серые рыбацкие сети. Хотя ни людей, ни лодок в этом странном море не было видно. Лишь вдалеке, у самого горизонта, где вода под лучами солнца горела нестерпимым алмазным блеском, одиноко белел чей-то парус. Все это, я повторюсь, было очень странно. Поскольку я помнил точно, что от моего родного Ганновера до такого моря - несколько дней пути. Впрочем, с моим знаменитым предком, о котором я упорно стараюсь не вспоминать, и не такие чудеса приключались!
Немного успокоив себя этой мыслью, я наскоро умылся и остановился в коридоре. Вагон, в котором я ехал, оказался непривычно тихим. Никто не выбегал покурить в тамбур, не шел от кипятильника, осторожно неся перед собой кружку чая. Не было слышно мужских или женских голосов, нигде не плакали и не шумели дети. Лишь из какого-то отдаленного купе доносился негромкий перебор гитарных струн. Поколебавшись, я пошел на звук. Дверь в чужое купе оказалась открыта. На полке, поджав под себя ногу, сидела девчонка лет пятнадцати в рваных джинсах и пела очень странную песенку.
Я жил в поездах месяцами и вот, устав, Жду указаний сверху, но им до лампочки. И когда за мной на вокзал присылают состав, Проводницы в плацкартных вагонах готовят мне тапочки. Я пью с проводницами чай. Я вру им про города, В которых я был и не был во время рейсов. Они говорят: "Хороший ты парень". "Да, - Я им отвечаю. - Я крепко стою на рельсах".
А потом, уже ночью, в, казалось бы, темном окне (Будто за полночь взял машинист и маршрут поменял) Проплывает большая земля, неизвестная мне. Но рельсы держат меня. - Если Ты водрузил меня, Боже, на эти стальные пути – Ты скажи, и я замолчу, обид не тая. Только право молчать ты себе оставляешь... Прости, Проводницы интересуются, с кем это я?
У поющей был довольно низкий для столь юного возраста голос. Даже немного с хрипотцой. Когда она замолчала, я вежливо поаплодировал.
- Хорошая песня. Сама сочинила?
Девчонка отрицательно мотнула головой, так что ее косо срезанная челка взлетела и упала.
- Один известный бард написал. Мой знакомый.
Больше она ничего не сказала, а, отложив гитару, облокотилась на стол и принялась с задумчивым видом разглядывать волны и чаек за окном. Легкий ветерок, влетавший в купе, шевелил завитки ее темных вьющихся волос, в беспорядке падавших на плечи. Я неловко потоптался у порога. С одной стороны юная незнакомка явно не желает продолжения разговора. С другой – грустные и тревожные слова ее песни что-то разбередили в моей душе. В том уголке, в который я давно и безрезультатно запретил себе заглядывать. Проще говоря, «бетономешалка» тут же включилась, требуя при этом музыкального сопровождения. Мой дружок - легионер, тот самый паренек, которого я протащил на спине через проклятое болото, как-то раз в казарме показал мне «три блатных аккорда». А потом, обнаружив у меня зачатки музыкального слуха, показал еще несколько более сложных сочетаний нот. Славный был парнишка! Надеюсь, после окончания чертовой войны он все же поступил в консерваторию, как мечтал. Преодолевая смущение, я сделал шаг вперед и спросил неразговорчивую попутчицу:
- А можно я теперь сыграю?
Она пожала плечами, но «нет» не сказала. Я присел на соседнюю полку, осторожно взял в руки инструмент и прикоснулся к струнам. Как ни странно, пальцы сразу встали на знакомые лады. И я стал то ли напевать, то ли тихо декламировать под музыку собственные стихи:
Моя придуманная жизнь - где мне искать её начало... На лёгком кончике пера иль в пыльной лавке антиквара... Я весь - придуман сам собой: от снов до замшевых перчаток, Мой дом, мой кот, мои друзья театра носят отпечаток.
Девчонка, наконец-то, оторвала взгляд от окна и посмотрела на меня. Удивленно и, пожалуй, с интересом. Широко распахнув огромные зеленые глазищи. Ресницы у нее были длинные, как усики бабочек, черные и изогнутые. А личико худенькое, полудетское. С чуть широковатыми скулами и острым маленьким подбородком. И в уголках губ уже, кажется, начинала пробуждаться улыбка. Заглядевшись на попутчицу, я чуть не пропустил аккорд и сбился, но тут же исправился.
Я на страницах старых книг себя в чужих портретах вижу - Там мой таинственный двойник ясней становится и ближе. В ночной игре скупых теней, зеркал, туманных очертаний, Ищу я оправданья дней и вдохновенья для мечтаний. Меланхоличный мизантроп с коньячной капелькой лиризма... Мой мир продуман и суров, хотя далёк от драматизма. Я разрисовываю дни в тона чистейшей акварели, Моя придуманная жизнь и настоящие дуэли.
Глава 2. Господь Бог, почему ты тратишь красивые ресницы на мужчин, которые этого не ценят?
Закончив песенку, я протянул гитару девочке. Она взяла ее, но, поколебавшись, снова отложила в сторону.
- Хорошо-о, - раздумчиво протянула попутчица. - А ты и вправду дрался на дуэли?
Я усмехнулся.
- Нет, конечно. Но повоевать в жизни пришлось.
Она понимающе кивнула.
- Твои стихи?
- Мои, - со вздохом признался я.
- Ты – поэт, - констатировала девочка. – Настоящий. А я вот стихи и песни писать не умею. Исполняю чужое.
- Но у тебя это здорово получается! - тут же встрял я, надеясь, что вышло не слишком льстиво.
Она улыбнулась в ответ на мои слова. Улыбка преобразила ее замкнутое лицо, неожиданно сделав его красивей и … старше. Я понял, что немного ошибся с возрастом. Похоже, моей спутнице было не меньше семнадцати - восемнадцати лет.
- Как тебя зовут? – спросила вдруг она.
- Себастьян, - после секундного замешательства откликнулся я.
А потом,озаренный внезапной идеей, добавил:
- Нойманн. Себастьян Нойманн.
В самом деле! Слово Нойманн в переводе с древнего языка означает «новый человек». А я, в очередной раз сбежав из родового гнезда, действительно чувствовал себя заново родившимся. Девушка протянула мне маленькую крепкую ладошку:
- Элис.
Потом она слегка подалась вперед, вглядываясь в мое лицо.
- Господь Бог, почему ты тратишь красивые ресницы на мужчин, которые этого не ценят? – пробормотала она.
Я смутился и отвернулся. Но Элис рассмеялась, тронула меня за плечо и с какой-то чисто женской интуицией спросила:
- Ты есть хочешь?
Я покраснел, как пойманный с поличным, но все же кивнул. Завтракал я вчера утром в придорожной гостинице. А в замке «сеанс самоедства» окончательно отбил весь аппетит. И никаких припасов в дорогу я с собой, конечно же, не взял. Элис нырнула под полку достала чехол от гитары, вынула из него пару бутербродов и нераспечатанную пачку печенья.
- Подожди, я сейчас у проводницы кофе закажу, - засуетился я.
- Лучше чай, – крикнула мне вслед попутчица.
Слегка подкрепившись и с наслаждением вдыхая кофейный аромат, я подумал, что жизнь, в сущности, не так уж плоха. И, пожалуй, я напрасно столько лет шарахался от листа белой бумаги, как черт от ладана. Некоторые последствия «игры в слова» у меня выходят определенно неплохими. Во всяком случае, похвала этой девочки подействовала на меня сильнее, чем снисходительные отзывы жюри на каком-нибудь литературном конкурсе. Хм! Сейчас даже вспоминать стыдно, что у меня хватало наглости куда-то посылать свои «творения». Самое странное заключалось в том, что иногда процесс творчества доставлял мне несколько приятных минут. А грехи предков… Пусть они останутся на их совести! Тем более что от классической баронской фамилии, я, считай, уже отрекся.
- О чем ты сейчас думаешь, Себастьян? – спросила Элис.
Она легла щекой на столик и лениво следила, как в темном янтаре горячего напитка медленно кружатся и оседают чаинки.
- Я думаю, что иногда мы, как глупые улитки, закрываемся в своих домиках – коробочках - ракушках, изредка сонно и осторожно показываясь оттуда... А ведь мир вокруг такой живой, цветной и искрящийся! Он стоит того, чтобы проснуться пораньше, выбраться из своего домика и окунуться в его разноцветное и многоголосое буйство!
- Просыпайтесь, улитки! – усмехнулась моя попутчица.
Они отпила чаю и снова замолчала, задумчиво глядя в окно. Странная это все-таки была девушка. Чтобы не хрустеть печеньем в полной тишине, я придумал встречный вопрос:
- Почему ты пьешь чай, а не кофе?
Зеленые глаза снова широко распахнулись. И Элис ответила без промедления:
- Потому что в современном мире кофе - напиток движения, а чай - напиток покоя.
- Но сейчас-то мы никуда не торопимся. Просто едем туда, куда нас везет поезд.
- Вот именно! – строго заметила девушка. – Иногда сама дорога важнее того, что ждет тебя у ее окончания. И хочется, чтобы она подольше не кончалась. Для того и пью. Знаешь, как это удобно - наливаешь кружку чая и останавливаешь мир на несколько минут.
И она сделала еще один глоток. Я отчетливо услышал, что колеса где-то внизу замедлили свой ход. Поезд мягко качнулся, останавливаясь. А за окном безмятежно поблескивали все те же волны и кружились белые птицы. И тут меня обожгла неожиданная мысль. Я вскочил, чуть не пролив себе на штаны остатки горячего кофе.
- Слушай! Как же мы едем столько времени через это море, залив или чего там еще за окном, если тут нет никаких опор железнодорожного моста?! А море – справа, и слева. И почему в этом вагоне так тихо?! И куда мы вообще едем?!
Я плюхнулся обратно на полку, несколько устыдившись своей вспышки. Девушка преспокойно покивала:
- Такой уж это поезд. А ты разве не знал, куда садишься?
- Хм! Если бы я в него не сел, то провел бы ночь на вокзале. А это – скучно и утомительно. А что касается – куда, то мне вообще кажется, что человек никогда не знает – куда он идет. Кроме тех случаев, когда выскакивает из дома в ближайшую булочную.
Я снова взял в руки гитару, и задумчиво тронул струны.
Алиса бежала по́ лесу, не зная, куда бежит. За ветки цеплялись волосы, за ноги цеплялся стыд. Ей кроны казались лицами, а корни – изгибом плеч. Она не искала рыцаря. Алиса искала меч.
Ее заточили в комнате, сказали сидеть и ждать. Она не хотела. «Полноте! - твердили отец и мать. - Однажды приедет суженый, залезет к тебе в окно…» «А, может быть, мне не нужен он? А, может, мне все равно?»
А годы прошли, но рыцаря как не было, так и нет. Алиса, болтая с птицами, устала нести обет. Так сложно, себя не мучая, свободе смотреть в лицо, Когда ты от воли случая закрыта своим крыльцом. Когда ты сидишь меж койками три года, а может, пять… Алиса сбежала. Только вот не знала, куда бежать.
Я улыбнулся.
- Скажи, куда ты бежишь, Алиса? Точнее сказать, плывешь?
- Я – не Алиса, – возразила моя попутчица. – Я – Элис.
Я пожал плечами.
- Это одно и то же! Просто принесенное в Англию норманнами имя изменило свое звучание и стало - Элис. Кстати, не исключено, что оно произошло от латинского «alis», означающее «крылья». У тебя есть крылья, Алиса?
- Нет! – буркнула девушка. – Только умение падать в кроличью нору.
И снова сердито уточнила:
- Я – Элис!
Я хмыкнул, припоминая где-то прочитанное:
«Она может на пустом месте заупрямится и переубедить ее нереально, тут поможет только время».
- Понял, понял – не дурак! Давай не будем ссориться из-за такой ерунды. В конце концов, человек в праве сам выбрать себе имя. Извини!
Она кивнула, соглашаясь. А потом хитренько на меня посмотрела.
- Мне почему-то кажется, что ты тоже не совсем Себастьян!
- Угу. Карл Себастьян Иероним. Согласись, что это немного длинновато для одного человека. Я выбрал среднее. В старину Карлом звали многих королей европейских государств. Но я же не король! А имя Иероним у людей ассоциируется исключительно с Босхом. А я ни разу не художник.
- Ну, да. Ты всего лишь – придворный краб! – усмехнулась Элис. – И куда плывешь ты – краб Себастьян?
- Трудно сказать. Куда-нибудь. В другое измерение. Или государство. Это забавно. Будто во сне или в детстве: стоишь посреди чужой страны, никого не понимаешь, ничего не должен. Можно развлекаться, как в голову взбредет.
- Там все гораздо проще, – вздохнула Элис. – Я только теперь осознала, чем отличается взрослый от ребенка. Взрослые, в большинстве своем, это дети, потерявшие возможность мечтать и глядящие в будущее через толстые очки своего опыта. А вот для детей не существует непреодолимого - они уверены в своем могуществе. И не приемлют никаких неудач на пути к желанной цели. Иногда этот дар остается на всю жизнь. Такие люди - штучный товар, а иметь с ними дело доставляет огромное удовольствие...
- Подозреваю, что я не из их числа, – вздохнул я и снова потянулся к гитаре.
Я так много читал, что почти ни во что не верю, Если книга закрыта - значит, всему конец: Где-то будет бродить одинокий герой без цели, Пока старую книгу вновь не откроет чтец.
- Ты так и не ответил на вопрос, – напомнила Элис.
- Почему? Я ответил. Срочно требуется другое государство. Или хотя бы город. Ганновер меня уже слегка утомил: ровный, зеленый и скучный, как конгресс. Черепичные крыши, деревья, как по линейке. Даже озеро – и то искусственное…
- А как же дворцы и парки?
- К этому я равнодушен.
- Тогда эта песенка про тебя – улыбнулась Элис, взяв в руки инструмент.
Дети Гаммельна, к черту отца и мать! Уходите в леса, за пределы грехов и генов. Ваши взрослые, мир превратив в геенну, вам диктуют, как дальше в него играть. Тот, кто выплакал слезы, уже не придет водой, не зальет города, не устроит второй всемирный. Отправляйтесь туда, где земля до сих пор невинна, где никто не придумал, как день проводить шестой. Дети Гаммельна, к черту, здесь искренне лгут в лицо проповедники всех обобравших приход религий. Вам наденут к шестнадцати – нет, не плащи – вериги, под названием "Истина", "Вера", "Добро" и "Зло".
Я опять покосился в окно. Море за ним виднелось какое-то абсолютно не северное: слишком уж лазурной была волна…
- Подозреваю, что вместо леса Крысолов подсунет нам джунгли. Или какую-нибудь пустыню. Вот уж куда бы совсем не хотелось…
- Ты там воевал?
- Не только там, – вздохнул я и машинально потер колено.
- Ты был ранен? – сочувственно спросила Элис.
- Слегка, – улыбнулся я. – Вместо того, чтобы прострелить мне голову, вражеский снайпер разбил мне полсервиза.
- Это как?
- Я потерял одну коленную чашечку. Теперь там титановый сплав. Поэтому на самолетах стараюсь не летать.
- Звенит?
- Иногда звенит, иногда - нет. Показываю на шрам, металлоискателем поводят вокруг и отпускают. Но сама понимаешь – чтобы шрам показать, надо снять штаны… Или круглый год ходить в шортах.
Элис смущенно опустила глаза.
- Поэтому ты ездишь поездами?
Я кивнул.
- А зачем ты подался в легионеры? Впрочем, можешь не отвечать. Прекрасно знаю, что не обо всем надо спрашивать. Но почему-то все равно это делаю.
- Наверное, это «синдром попутчика». В поездах люди почему-то многое о себе рассказывают. Может быть – зря. Никто не должен знать о тебе ничего лишнего. А лучше - вовсе ничего чтоб не знали. Стоит хотя бы чуть-чуть приоткрыться - моментально получишь удар, набегут, налетят хищники, вцепятся в мягкое и будут рвать живое мясо, пока насмерть не загрызут. Так что - никому и ничего!
- Наверное, именно поэтому мы и привязываемся к животным, – вздохнула Элис. - Они не несут столько боли и разочарований, как люди, к которым привязываться уже опасаешься…
Девушка окинула взглядом мою довольно «звонкую» фигуру. И усмехнулась.
- Ты и меня относишь к хищникам? Тогда повернись, пожалуйста. Я попробую найти лакомый кусочек. Помягче.
- Э-э-э… Вряд ли он тебя устроит! – рассмеялся я. – Помнится, мои тетушки вечно сокрушались, что я больше похож на велосипед, чем на человека. Предлагаю лучше догрызть печеньки! А скользкую тему – закрыть.
Глава 3.Вышел месяц из тумана…
Я снова сбегал за чаем для девушки. Пил свой кофе и слушал болтовню Элис. И думал о том, как незаметно все мои проблемы растворились в маленькой чашке горячего ароматного напитка.
- Ну, я не такая умная, как ты, – говорила моя попутчица. - Точнее, не такая осторожная. Понимаешь, я мало знаю людей. Исторически так сложилось, что бОльшую часть жизни я провела с книгой, велосипедом и вордовскими файлами. Но мне очень хочется найти настоящего друга! Такого человека, который живет в полную силу. Слишком часто я в своей короткой жизни встречала холодных, как айсберг в океане, или аморфных, как дохлая рыбина, существ. Элис вздохнула и как-то особенно внимательно посмотрела на меня. - Мне нравится, когда в человеке есть страсть, жар, есть жизнь, желание, блеск. Пусть он много говорит, смешно выходит из себя, кричит или стучит кулаком по столу, но глаза при этом живые, бешеные, дикие. Мне неуютно со спокойными людьми. Как будто я бестактный ребёнок среди полумёртвых йогов. От них холод, пронизывающий, могильный, они не смеются шуткам, не обижаются на колкости. От них тоска. А я ненавижу тоску... И знаешь… Она чуть смутилась, опустила ресницы, но закончила фразу: - Мне кажется, у нас с тобой есть что-то общее. Наверно, мы могли бы стать друзьями.
Я молча улыбался в ответ и понимающе кивал. Что-то в рассуждениях Элис напомнило мне меня же десять лет назад. Та же юношеская пылкость и нетерпимость к однообразию будней, то же отчаянное желание перешагнуть грань уютной маленькой реальности, к которой тебя приучили. Но произнесенная девушкой фраза: «Мы могли бы стать друзьями» заставила меня внутренне вздрогнуть и напрячься. Конечно, новая знакомая мне очень понравилась. Но одно дело – непринужденная дорожная беседа, и совсем другое – создание каких-то более прочных уз. Дружеских или, чего доброго, любовных. Сейчас я был абсолютно к этому не готов! Мне бы со своими проблемами разобраться и хоть как-то устроиться в этом мире. Начать жизнь с нуля под новым именем. А пока я чувствовал, что безумно хочу отдохнуть от себя. От своих постоянных сомнений, мыслей, тревог, воспоминаний. Хочу выйти из своей больной головы! Я надоел сам себе… А зачем юной и привлекательной девушке взрослый неустроенный мужик, ушибленный вечным самокопанием?!
То ли Элис обладала способностью читать чужие мысли, то ли краски заката настроили девушку на грустный лад. Но она вдруг замолчала на полуслове, потом как-то нервно, одним глотком, допила чай и принялась немилосердно терзать гитару, крутя колки и извлекая из струн резкие негармоничные звуки. Я понял, что меня выпроваживают таким своеобразным способом. Поднялся, пробормотал какие-то вежливые слова и вышел, не дожидаясь ответа. На душе у меня опять стало пасмурно и тоскливо. Обидел девочку, взрослый дурак! А она перед тобой всю душу раскрыла. Хотя, чем это обидел? Ни слова ведь вслух не сказал! Может, она по моей кислой физиономии обо всем догадалась? Что мысленно я уже оттолкнул ее? Эх, Карл Себастьян Иероним – дубина ты редкостная! Человеческое доверие – штука хрупкая. Элис уже начала доверять тебе, как родному, а теперь снова замкнулась в себе. И ничего уже не исправить! Ладно, может это и к лучшему. Девушка доедет до своего пункта назначения, там ее, скорее всего, ждут друзья или родные.В их веселом теплом кругу она и думать забудет про странного, хмурого попутчика, с которым ее свела дорога.
- Вот так-то, краб Себастьян! – сердито сказал я отражению в темном стекле. – Залезай в свой панцирь и наблюдай мир оттуда! Чтоб ненароком кого-нибудь не оцарапать клешнями недоверия и обиды.
Море за окном куда-то пропало. И начали мелькать фонари, темные очертания складов и гаражей. Похоже, мы приближались к какому-то городу. А не выйти ли мне на ближайшей станции? В конце концов, я же сказал, что мне без разницы, куда ехать. Да и продолжать путь в одном вагоне с Элис, не имея возможности вновь поговорить с ней, было бы совсем паршиво. И как только поезд замедлил путь, я схватил вещмешок и выскочил в тамбур.
- Город Валенбург, стоянка две минуты, - предупредила меня проводница.
- Понял. До свидания, - ответил я и спрыгнул вниз. На перроне стоял автомат с шоколадками, играя роль комиссии по встрече. Из мусорного бака со значением поглядывал свежий труп скамейки. Вокруг вокзала гомонили девушки в очень коротких юбках, рядом кружили молодые люди в восточных усах. Стайка шумных подростков оккупировала сквер напротив. Вереница такси мигала вдоль длинного здания, по виду больше всего напоминающего тюрьму. Не сомневаюсь, что дневной Валенбург – прекрасный город, где в каждом доме действует шахматный клуб или библиотека, а в каждом парке играет симфонический оркестр. Но ночью он не выглядел местом, в котором мне нашлось бы, чем заняться.
Я быстро пересек привокзальную площадь и остановился на углу какого-то старинного дома с позолоченными масками львов на фасаде. Серые сумерки сменились ночным мраком, разбиваемым огнями фонарей и неоновым сверканием витрин. Я совершенно не представлял, куда мне идти и что делать дальше. Неугомонный дождь, похоже, решивший преследовать меня в моих странствиях, опять начал накрапывать, и колено постепенно наливалось знакомой болью. К тому же подкрепляющее действие одинокого бутерброда, которым угостила меня Элис, давно закончилось. Пожалуй, прежде чем устраиваться на ночлег, стоило поискать какое-нибудь заведение с приличной и недорогой кухней.
Оно нашлось, причем довольно быстро. В паре кварталов от шумного вокзала обнаружилось небольшое здание из красного кирпича, над которым переливалась яркая вывеска: Бар «Дикая утка». И символическое изображение летящей птицы, которая с успехом могла быть как уткой, так и гусем, лебедем и даже куропаткой. Из приоткрытой двери заведения доносились громкие голоса и лихое бренчание кантри, исполняемого, судя по звуку, на расстроенном банджо. Я немного поколебался перед тем, как зайти туда. Честно говоря, мне хотелось поужинать в каком-то более уединенном и тихом местечке. Но проголодался я на тот момент так сильно, что готов был проглотить светящуюся утку вместе с вывеской. И, отбросив дурацкие колебания, решительно вошел внутрь заведения. Все-таки это был не бар, а скорее кабачок или даже таверна. Стены из необработанного кирпича. Облака дыма, зависшие под закопченным потолком. Длинные дощатые столы и лавки вместо стульев. Современный вид этому помещению придавали лишь плакаты с изображениями рок-музыкантов, в изобилии развешанные по стенам. Да небольшая эстрада, стоящая у размалеванной граффити стены. С нее как раз соскочил парень в ковбойской шляпе, и в заведении воцарилась долгожданная тишина. Я скромно присел в углу и огляделся. Трое здоровенных мужиков в косухах увлеченно пили пиво за дальним столиком. Неподалеку от меня что-то шумно обсуждала группа пестро одетой молодежи. Тут ко мне подскочил юноша в клетчатой рубашке и вежливо осведомился: что я буду заказывать? Оказывается, в этой рок-таверне имелись даже официанты.
Я глянул в меню, отпечатанное на нарочито желтой газетной бумаге и, хмыкнув, заказал утку под клюквенным соусом и пинту эля. Жаркое и выпивка были поданы точно в срок, причем, к моему удивлению, оказались отменного качества. Минут десять я был полностью увлечен гастрономическим наслаждением. А когда поднял голову, увидел, что на эстраде уже стояла… Элис.
Ресторан на вокзале под вечер похож на остров - здесь остались лишь те, чей корабль давно ушёл. Я смеюсь по привычке, не веря, что это просто - быть на острове грешных молящимся моряком. Не читаю канцоны, не повторяю имя - моя библия стёрта пьяным гольфстримом в ноль. Она будет прочитана тысячу раз другими - но лишь мной переложена в песню, в морскую соль.
Девушка опять пела что-то тревожное и незнакомое. И этот долгий, переходящий в ночь вечер, и дорожная усталость, и тепло старой таверны - так чертовски правильно сочетались со словами ее баллады:
И пока я на острове тех, кто не верит в южный, в корабельные снасти, в бога чужих морей - Будет голос мой холоден, груб и слегка простужен - это, значит, опасен для большинства людей. Для сирен, их мужчин, капитанов, бродяг и кошек моя кровь так сладка, что не нужен потом коньяк. Эта чаша конечна... Только кого тревожит, что другой не отыщешь после - пьянеть вот так.
Похоже, в этом заведении мою попутчицу слышали уже не раз. Молодежь покачивалась в такт музыке и подпевала. Даже обладатели мощных косух оторвались, наконец-то, от своего пива и издали несколько одобрительных возгласов.
И смеются сирены и умирают боги в этом маленьком зале между семи морей. В корабельном журнале пляшут, как черти, строки, но их нет откровенней - стало быть, нет точней.
Баллада закончилась. В зале дружно зааплодировали. Элис неловко поклонилась и спрыгнула с эстрады. Я застыл над недоеденной уткой, не зная, что делать? Подойти к девушке, как ни в чем не бывало? Или не стоит беспокоить ее своим внезапным появлением? Расстались-то мы как-то по-дурацки… Пока я, традиционно, маялся раздумьями, Элис проскользнула в какую-то незаметную дверь возле барной стойки и скрылась из вида. Я с легким вздохом сожаления дожевал то, что оставалось в тарелке, допил эль, а потом спросил расторопного паренька-официанта, где здесь можно найти гостиницу попроще или хостел? И покинул гостеприимное заведение, сжимая в кулаке салфетку с каракулями, изображающими схему ближайших улиц.
Все-таки я заблудился. Тусклые фонари горели через раз и почти не давали света. Ругательски ругая свой топографический кретинизм, я ломился сквозь ночь по лужам, тыкаясь то в одну подворотню, то в другую и не находя обозначенной на схеме гостиницы. Матюкнувшись в сотый раз, я свернул в какой-то проулок, и вдруг под низкой аркой увидел, как три здоровые черные тени наклонились над четвертой, маленькой. Возможно, я прошел бы мимо чужой разборки. Тем более что нога болела все сильнее, и искать приключений на свою задницу совершенно не хотелось. Я ускорил шаг, и вдруг услышал то, что заставило меня застыть на месте. Тонкий вскрик. И жалобный звон упавшей на мокрую брусчатку гитары. И тогда я рванулся туда! Не раздумывая! Но в последний момент в сознании включилось хитроумие моего далекого предка. И перед тем, как броситься в бой, я возопил хриплым и пьяным голосом:
- Слышь, мужики, а чему равен квадрат гипотенузы?!
Один из подонков обернулся с выражением тупого недоумения на лице:
- Чево-о?
И, крякнув, грохнулся в лужу, сраженный ногой в солнечное сплетение. Армейская выучка сработала хорошо! Второго противника я вырубил хуком в челюсть. Но на этом эффект неожиданности закончился. К тому же больная нога решила подвести меня в самый неподходящий момент. Я пошатнулся на мокрых камнях. И моя голова взорвалась от удара, который нанес мне третий громила. Дальнейшая драка мне запомнилась плохо. В сознании мелькали какие-то разорванные кадры. Я приподнимаюсь на четвереньки, один бандит заносит ногу, снова целя мне в голову. Перекатившись на бок, я хватаю его за ступню и дергаю с вывертом. Тот рушится. Я вскакиваю, но кто-то виснет у меня на плечах, а другой всаживает кулак мне в лицо. Из последних сил я резко нагибаюсь, противник перелетает через мою спину и падает на второго мерзавца. Валятся оба. Я бью их, не давая встать, что есть силы. И тут пришедший в себя громила, подкравшись сзади, хватает меня за горло. Я рвусь, пытаясь освободиться, хриплю, а воздуха уже не хватает.Чернеет в глазах, и в ушах словно бы раздаются удары громкого колокола…
И тут страшная хватка на горле ослабла. Враг разжал пальцы и с каким-то странным всхлипом повалился в грязь. Я рухнул вслед за ним, но все же нашел в себе силы приподняться на локтях и обернуться. Элис стояла с тяжелым булыжником в руках. Видимо, этим вовремя выпавшим из мостовой «оружием» она и огрела напавшего на меня урода. Глаза у девчонки были безумные, на щеке кровоточила свежая царапина, но в остальном она, вроде бы, была цела и невредима. Я с трудом встал на четвереньки. Плеснул себе воды в лицо из ближайшей лужи. Элис бросила булыжник, подбежала ко мне, принялась теребить за плечи, перемежая слова со всхлипами.
- Себастьян, ты – как? Сам встать можешь? Я так за тебя испугалась! Пойдем же, пойдем скорее отсюда!
- Пойдем… - прохрипел я, медленно поднимаясь и держась на стенку. – Пока эти скоты не очухались. И полиция не прискакала нас с тобой в кутузку забирать.
- А … почему нас с тобой? – пролепетала девушка.
- Потому что. Превышение пределов необходимой самообороны – слыхала про такое? И никто не гарантирует, что один из напавших на тебя подонков не окажется, к примеру, сыночком мэра этого милого городка.
Последнюю фразу Элис, кажется, не услышала. Вспомнив что-то, она кинулась к валявшейся рядом гитаре. Торопливо подняла ее с мостовой, ощупала деку и гриф, и облегченно вздохнула.
- Цела!
- Ага! Чего не могу сказать о своей нижней конечности. Да и о верхней – тоже! Ладно, детка, валим отсюда с максимально возможной для моей больной ноги скоростью!
Глава 4.Ключ незатейлив: чуть-чуть серебра и стали, что им откроешь - то будет вовек твоё
Я торопливо ковылял, опираясь на хрупкое плечо Элис. Девочка держалась молодцом: не плакала и не жаловалась, лишних вопросов не задавала. А у меня в голове опять начал гудеть проклятый колокол. Правую половину лица я уже почти не чувствовал. Завтра к утру буду совершеннейшим «красавцем»! Ладно, лишь бы найти хоть какой-нибудь приют этой промозглой ночью. Пока же на пути нам попадались лишь еле горящие фонари да бродячие собаки. Когда я был уже готов совсем свалиться под ближайший забор, тетка Судьба все же решила сжалиться над нами. И в темноте проступили очертания приятного на вид коттеджа с палисадничком и табличкой на калитке, гласящей о наличии свободных комнат. Внутри было тихо, чисто и пусто, за крошечной конторкой скучала хозяйка. Не знаю, что подумала о нас почтенная матрона, закутанная в пуховую шаль поверх бархатного халата. Наверно, не каждую ночь к ней вваливаются побитые мужики, которых почти тащат на плечах чумазые заплаканные девчонки.
- Можно ли сейчас снять у вас комнату до утра? – осведомилась у нее Элис светским тоном.
Я листал проспекты на стойке и пытался выглядеть посетителем библиотеки, выбирающим, что почитать: Гейне или Гёте? Тетка, бросив на нас несколько пристальных взглядов, хмыкнула, но деньги все же взяла и выдала ключ от комнаты. Кстати, даже своим единственным не заплывшим глазом я успел заметить, что помещение было довольно чистенькое и милое. С пестренькими обоями и наивными шторами в голубой цветочек. Вот только кровать в данной комнате имелась в единственном экземпляре.
- Я буду спать на полу! – тут же заявила Элис. – Ты ранен, тебе нужен покой.
- Ну да. Вечный! – глупо пошутил я, но девушка шутку не оценила.
Потащила меня в умывальник, под аккомпанемент моей тихой ругани помогла стянуть куртку и майку. Сама пустила теплую воду. Охнула, увидев кровоподтеки и царапины на моих ребрах.
- Йодом бы смазать…- пробормотал я, когда все-таки умылся и вытер кровь с лица.
Элис насмешливо качнула головой:
- Давно леопарда в зеркале не видел? Присядь пока на кровать, сейчас я все найду.
И моя спасительница опять полезла в свой гитарный чехол. Бездонный он у нее что ли? Покопавшись там, достала вату, чистый бинт и пузырек с перекисью водорода. Несмотря на сильную боль, я расплылся в улыбке, когда тонкие пальцы девушки коснулись моей щеки.
- Эй, ты чего?! – бедняжка, кажется, подумала, что от удара в голову я превратился в блаженного идиота.
- Ничего. Так, песенка из старого кино вспомнилась. «Если ранили друга, перевяжет подруга горячие раны его».
- Я тоже помню это кино. Там девушка переоделась мальчишкой и устроилась юнгой на пиратский корабль, чтобы быть рядом с любимым человеком. А ты мне друг?
- Конечно, Элис, – серьезно ответил я. – Теперь мы друзья. Самые верные и самые лучшие. Навеки!
Она тоже улыбнулась в ответ. Потом сказала тоном строгой сестры милосердия:
- А теперь ложись и засыпай. Если надо будет, я утром вызову врача.
- Надеюсь, не придется, - вздохнул я. – Элис, давай на пол лягу все-таки я. Я же, как-никак, бывший солдат и привык к спартанской жизни.
- Не выдумывай! Ты сейчас не солдат, а израненный герой. А герою полагаются лучшие условия.
- На полу пыльно! И из окна дует. А у тебя ни коврика с собой нет, ни спальника.
- А я тогда вон в том кресле размещусь. Если ноги подогнуть – отлично получится. Не беспокойся за меня, Себастьян! Отдыхай, а если что – я рядом.
Элис потушила свет и уютно свернулась клубочком в старинном кресле с высокой спинкой. Спорить с ней у меня уже не было сил. Я просто закрыл отяжелевшие веки и провалился в бездонную темноту. Снились мне в эту ночь не кошмары, а какая-то чушь. Что сижу я в штабе и пытаюсь указать на карте расположение сил противника. Но вместо этого начинаю рисовать стаю уток, на бреющем полете пролетающих мимо оленя, у которого между рогов торчит кокосовая пальма. А командир взвода орет на меня и грозит гауптвахтой. И тут сон вдруг прервался из-за какого-то странного звука. Будто где-то рядом скулил голодный и испуганный зверек. Я с трудом продрал глаза. Чуть не взвыв от боли, повернулся на локте. И встревоженно ляпнул шепотом крепкое словцо. В свете пробившейся сквозь штору луны я увидел, что Элис не спала. Сидела одетая в своем дурацком кресле, подтянув к груди острые коленки, и плакала. Тоненько и жалобно. На щеках – мокрые дорожки, неподвижный взгляд огромных глаз устремлен куда-то в темноту. А плечи мелко-мелко вздрагивают. Я понял. Девочка только сейчас поняла, какой опасности ей удалось избежать. И ее накрыло запоздалым ужасом, который теперь выходил из нее с дрожью и слезами.
- Элис, детка, ну, ты что? Все позади!
Я бросился к ней. Потрепал за плечи. Слегка похлопал по щеке, потом шлепнул сильнее, чтобы привести ее в чувство. Ничего не помогало. Она продолжала сидеть, как закаменевшая, а всхлипы стали еще громче. Чертыхаясь, я кинулся в ванную, налил полный стакан воды, протянул ей. Зубы девушки лязгнули о стекло. А я почувствовал, что руки ее холодны, будто Элис полчаса держала ладони в сугробе. Теперь дрожь полностью сотрясала худенькое тело. Это уже начинало нехорошо попахивать лихорадкой!
- Держись, детка, я сейчас!
Забыв о злосчастной ноге и ноющих ребрах, я кубарем скатился по лестнице на первый этаж. Нашел на конторке колокольчик и гремел им до тех пор, пока сонная тетка не выскочила из своей спальни с выпученными от возмущения глазами. Не помню, что я орал ей яростным шепотом, срываясь на крик и пугая остальных постояльцев. Но потрясенная таким напором хозяйка гостиницы кивнула и через пять минут притащила мне горячий чайник с парой стаканов на подносе. Я стрелой взлетел наверх. Выплеснул в чай все, что оставалось на дне моей чудом не опустевшей за время путешествия походной фляжки. Почти силой заставил Элис выпить два стакана «лекарства». А потом взял ее на руки, отнес на кровать, закутал, как ребенка, в одеяло и лег рядом. Она дышала тяжело, но уже без всхлипов. И вздрагивала все реже и реже. Чуть поколебавшись, я обнял ее за плечи и притянул к себе. Элис глубоко вздохнула и ткнулась носом мне в плечо. Господи, ну что же мне делать с этим бедным ребенком? Разумеется, помог бы «гусарский способ» успокоения испуганных девиц. Но худенькая девчонка, прижавшаяся ко мне, как единственному спасению от ночных страхов, вызывала желание накормить и погладить по пушистой головке, а не что -либо иное. К тому же после «ночной встречи» в подворотне она вряд ли готова к такому повороту наших отношений. А я – так вообще ни к чему не готов… Но как заставить ее забыть пережитый кошмар? И почти что впав в отчаяние, я вдруг начал рассказывать историю:
- В один ясный летний день мне стало скучно, и я решил пообщаться с Лунными Девами. Должен тебе сказать, Элис, что для перешептывания с Лунными Девами необязательно ждать ночи. Луна - дама себе на уме, может висеть и на голубом небе, как ни в чем не бывало. Может висеть, а может спрятать свое личико среди облаков и подглядывать одним глазом на землю. Иногда луна бывает узким серпом, иногда - сырной краюхой. Но я отвлекся. Так вот, я не стал дожидаться полуночи, а вышел на балкон в разгаре полдня и рассыпал перед собой горсть жемчужин. Не просто так, конечно, рассыпал, а сложил из них сердечко, пронзенное стрелой. Лучше способа подманить Лунную Деву я не знаю. Эти серебристые красавицы обожают жемчуг, а еще больше любят болтать и флиртовать с земными парнями. Еще бы! На небе-то им пообщаться не с кем! Одни холодные звезды, да Лунный Человечек из мужчин и имеется. А он уже старенький и все время кашляет да ворчит.
Я рассказывал или, вернее, плел эту сказочную лабуду, и с радостью чувствовал, как плечи Элис под моими руками постепенно расслабляются, дыхание становится ровнее, а проклятая дрожь исчезает бесследно.
- Ну, так вот! Не прошло и пяти минут, как ко мне на облачке спустилась Лунная Дева…
- А на кого она была похожа? – вдруг сонным голосом осведомилась Элис.
Господи, совсем еще дитя!
- Она была похожа… на тебя! – выпалил я глупо и галантно.
Но девушке это явно понравилось. Она даже чуть улыбнулась, поправила волосы и, положив голову мне на грудь, шепотом потребовала:
- Рассказывай дальше!
- Дальше все было очень хорошо. Мы прелестно провели время. Я заварил для Лунной девы самый душистый крепкий чай, а она угостила меня лунным молоком с Млечного Пути. Потом я включил музыку, и мы танцевали под песню «Лунная река». На прощанье я подарил неземной гостье фантастический роман под названием «Лунная дорога», чтобы ей было не так скучно в небесах. А она попросила меня отправить письмо своей подружке Дриаде прямиком в Нарнию. Я сунул блестящий конвертик, как положено, в платяной шкаф, а когда открыл его утром – письмо пропало…
Я замолчал. Элис спала на моем плече тихо и мирно, слегка посапывая и улыбаясь чему-то во сне. Какое-то время я лежал неподвижно, а потом, убедившись, что сон девушки крепок и глубок, осторожно подложил ей под голову подушку, сполз с кровати и кое-как устроился в пресловутом кресле, укрывшись своей курткой и подставив под ноги скрипучий стул.
Проснулся я на удивление рано. Девушка продолжала спать, только перевернулась на другой бок и по-детски подложила ладонь под щеку. Стараясь не разбудить ее, я проскользнул в ванную и критически оглядел свою физиономию. Мда! Прямо не лицо, а полотно Кандинского в полный рост. Со всеми оттенками желто-зеленого и черно-лилового. На улицу, господин бывший барон, вам явно не следует показываться в ближайшие несколько дней. Иначе арестуют за один только устрашающий вид. Согласившись с собственным решением, я, шипя от боли, принял горячий душ и намазался остатками перекиси. А потом все-таки решил выглянуть в окно, чтоб хоть при свете дня поглядеть, куда же меня на этот раз занесло.
Картина, открывшаяся мне, напоминала съемки безумного кинофильма. По уютному зеленому бульвару, расположенному прямо перед окнами гостиницы, неторопливо шествовала дородная дама, метя мостовую розовым кринолином. Над ее головой, в такт шагам покачивалась круглая шляпа со страусиными перьями. Дама вела на поводке толстую белую болонку, внешне весьма схожую с хозяйкой. На перекрестке стоял полицейский в черной форме и почему-то в медной каске. По краю дороги на тощей лошаденке лениво протрусил усатый мужик в мушкетерском плаще и при шпаге. Он остановился возле перекрестка, достал из седельной сумки яблоко и принялся его жевать. Полицейский, взяв «под козырек», жестом вежливо попросил его продолжить завтрак на обочине. Пролетела на скейтах стайка подростков в бейсболках, надетых задом наперед. Размахивая листами пергамента и о чем-то споря, прошагали два седобородых старца, закутанных в белые, похожие на простыни, хитоны. Простучала колесами карета, промчался черный БМВ. Я глазел на все это, разинув рот. Потом растерянно заморгал и пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь:
- Какое, милые, у вас тысячелетье на дворе?
- Распалась связь времен, – неожиданно ответила проснувшаяся Элис.
Она вскочила, подбежала ко мне, ласково коснулась моей руки. И, бросив взгляд за окно, продолжила:
- Теперь не знаем: век нынешний у нас иль век минувший?
- А люди? Как же люди? Как они живут? – продолжил я странный, будто из ненаписанной пьесы, диалог.
- Что люди! Во все века ведь одинаковы они. Работают по будням. Гуляют, пьют по выходным. Растят детей, влюбляются, страдают.
Она бросила на меня лукавый взгляд.
- Ты сам откуда будешь, добрый человек?
- Должно, из мира параллельного какого, - вздохнул я. – И что же нам со всеми этими выкрутасами времени и пространства делать?
Глава 5. А для охоты сгодятся вишневые косточки…
- Хар-роший вопрос! – усмехнулась Элис. – Особенно, если учесть, что мы и с собой-то не знаем – что делать. Впрочем, есть одна идея. Правда, я боюсь, что ты отнесешься к ней без энтузиазма.
- Смотря какая.
Девушка помолчала, собралась с мыслями и произнесла.
- Прости. Я, наверное, покажусь тебе навязчивой. Но, мне кажется… Она запнулась на миг, опустила взгляд и тихо продолжила: - Мне кажется, нам не надо расставаться. Мы по счастливой случайности встретились в этом большом городе. И уже успели помочь друг другу в трудный час. Давай и дальше будем держаться вместе? И к тому же, Себастьян… Ты только не смейся! Не знаю, как тебе, а мне ужасно интересно с тобой общаться. Конечно, ты старше и умнее. Но вдруг и тебе захочется со мной поговорить? Наверно, мои размышления не будут отличаться глубоким смыслом. И я вряд ли смогу подискутировать с тобой на тему глобальных проблем человечества Но зато охотно поделюсь своими впечатлениями о прочитанной книге, посоветую вдохновляющих песен, с удовольствием расскажу о чем-то интересном из моей жизни. А главное, я буду искренне рада, если и ты станешь мне об этом рассказывать... И вместе нам будет легче преодолеть любые беды. Ну что, подружимся?
Она не смотрела мне в глаза, опасаясь прочитать там отказ. И у нее были на то основания. Я же слинял из поезда, как только просчитал подобное развитие событий. Я бы и сейчас сделал то же самое, если б не события этой ночи. Как я могу оставить девочку одну в этом странном и опасном городе?! Даже я, бывший солдат, едва отбился от трех злодеев. Впрочем, если уж быть предельно честным – то не отбился. Не подвернись под руку Элис тот булыжник, лежал бы я сейчас в какой-нибудь канаве с удавкой на шее или дыркой в боку. А что было бы с девочкой – и подумать страшно. Я досыта насмотрелся на такие дела в те времена, когда наш легион занимался эвакуацией населения из зоны боевых действий…Вчера мы кинулись защищать друг друга – не задумываясь и не просчитывая последствий. Хотя, кто мы? Всего лишь – случайные попутчики. Ни одним из существующих вселенских законов наша встреча не была предопределена. Расположение звезд на небе не сулило нам общих дорог. Но наши судьбы крепко связала злая беда. Мы нашли друг друга в тишине вечного одиночества и уже не способны разойтись в разные стороны…
Все эти мысли роем гонимых осенним ветром листьев взметнулись в моей побитой голове и опали. Я осторожно сжал в ладони хрупкие пальцы девушки и произнес тихо и твердо:
- Не бойся, Элис. Я тебя не оставлю.
Она облегченно вздохнула. Потом сразу же заулыбалась и принялась хлопотать надо мной.
- Ты хорошо себя чувствуешь? Голова не кружится? Не болит? Сколько пальцев видишь?
- Один, – усмехнулся я. – Кажется, сотрясения мозга у меня нет. Вероятно потому, что там нечему сотрясаться. Ребра немного побаливают, а коленка почти прошла. Так что не беспокойтесь обо мне, милый доктор.
Она недоверчиво нахмурилась и покачала головой. Сбегала в аптеку, притащила какую-то примочку и снова обработала мои раны. Потом спустилась в столовую при гостинице и принесла мне, как заправскому больному, куриную лапшу с паровыми котлетами. Хозяйка на глаза больше почему-то не показывалась. Видимо, Элис успела заплатить ей за постой, продлив наше пребывание тут. После сытного обеда меня опять начало клонить в сон. Тем более что предыдущую ночь я почти не спал. Девушка заботливо поправила на мне одеяло, материнским движением погладила меня по волосам.
- Отдыхай, Себастьян. Восстанавливай силы. Я пока пройдусь немного. Не волнуйся – только до соседней улицы и обратно.
Элис встала. Но я успел поймать ее руку и поднес к губам тонкое запястье:
- Спасибо, моя Прекрасная Дама!
- Дама?! – девушка кокетливо распахнула зеленые глаза. - Так меня еще никто не называл.
- Самая настоящая Дама, - торжественно подтвердил я. – Во всех балладах принцессы ухаживали за ранеными рыцарями, бережно снимали с них доспехи…
- Ага! Вот только под доспехами обнаруживался плешивый мужичонка, как правило, еще и кривобокий.
- Это почему вдруг? – немного обиженно протянул я.
- Шлем не способствует густой растительности. А попробовал бы ты всю жизнь махать двуручным мечом!..
Элис лукаво рассмеялась и показала мне язык.
- До скорой встречи, рыцарь! Надеюсь, пока я отсутствую, тебя не слопает какой-нибудь голодный дракон?
- Подавится, - буркнул я, поворачиваясь на бок. - Титановой коленкой. Смотри, не гуляй долго, а то я волноваться буду.
Девушка ушла, а я провалился в какое-то полузабытье. Перед глазами опять плыли портреты предков, потом замелькали картинки сто раз прочитанной в детстве книги. «Конь на колокольне», «Олень и вишневое дерево», «Полет на стае диких уток»… Уток! И тут мне по странному уклону сознания вдруг вспомнился злосчастный бар. Видимо, на подкорке запечатлелись какие-то отрывочные, но очень важные воспоминания. Кроме меня, Элис там слушала какая-то молодежь и трое бритых мужиков в косухах. Бритых! А у того урода, чуть не придушившего меня в подворотне, под тусклым светом фонаря блестел лысый череп. Сон вмиг слетел с меня! Я подскочил на кровати, еле сдерживая желание выскочить из этого чертова номера и бежать, сломя голову, разыскивая Элис. Выходит, ее «пасли» прямо от бара?! Или у меня паранойя на нервной почве разыгралась? Мало ли лысых мерзавцев бродит ночью по темным улицам? К счастью, моей тревоге не суждено было перерасти в настоящую панику. Дверь распахнулась и в комнату вбежала моя попутчица. Улыбающаяся, оживленная и размахивающая каким-то пестрым листом бумаги.
- Себастьян, смотри, как интересно!
Она сунула мне под нос рекламный плакат. Разноцветные надписи среди ярких фотографий гласили, что сегодня вечером в Валенбурге состоится «Карнавал Света и Шоу Уличных Театров». Я поднял глаза на Элис. Девочка смотрела на меня с видом диккенсовского бедного сиротки, с восторгом и безнадежностью приникшего к рождественской витрине. Я глубоко вздохнул и произнес тоном взрослого зануды:
- Тебе мало было приключений? Хочешь еще разок ощутить всю «прелесть» прогулки по ночному городу?
Элис жалобно заморгала. Я почувствовал себя полной сволочью, отнявшей у малыша конфетку.
- Там же весь город будет гулять! По центральным улицам, где полно полиции. И светло. Знаешь, я столько раз бывала в Валенбурге, но ни разу не попадала на этот карнавал. И вообще, про карнавалы читала только в книжках…
Кажется, в ее голосе отчетливо прозвучали слезы. Я вздохнул еще раз и поднял глаза к потолку, как бы призывая Небеса даровать мне немного терпения.
- Ты же понимаешь, что с такой физиономией я на улицу выйти не смогу. И отпустить тебя одну на это увеселительное мероприятие тоже не вправе. Потому что чувствую себя ответственным за твою жизнь! Элис, детка, поверь, мне очень жаль.
Она снова заморгала, но на этот раз сосредоточенно, словно бы решая какую-то задачу.
- А что – единственное, что мешает тебе выйти из гостиницы – это фингал под глазом?
- Не только под глазом. Но вообще – да! Это главное препятствие.
- Так мы его сейчас устраним! – весело воскликнула девушка, - Слушай, Себастьян, вот что я только что придумала!
В общем, эта ненормальная меня все-таки утолкла. И пока я ворчал, что некоторые чертовки, с которыми я без году два дня знаком, из меня веревки вьют, Элис притащила коробочку с косметикой и принялась раскрашивать мою многострадальную физиономию в какие-то загадочные цвета и оттенки.
- Эй, ты что делаешь? Зачем пудру достала?!
- Ну, надо же твои «боевые отметины» как-то замаскировать.
- Ладно, а зачем тебе эта кисточка? И тени синего цвета?! По-моему, синяков у меня более чем достаточно!
- Не вертитесь, больной. То есть, клиент! Мастер-визажист знает, что делает.
- Ага! Точно! Оговорка по дядюшке Фрейду. Только глубоко больной на всю голову псих мог согласиться на твою авантюру. Стоп! Только не тушь для ресниц! Кого ты из меня пытаешься сделать? Меня побьют второй раз за вызывающий неконтролируемые ассоциации вид и непристойное поведение.
- Рядовой Нойманн, не рассуждать! И выполнять приказ старшего по званию!
- Покомандуй мне еще! Подумаешь, капрал в юбке. Убери расческу! Убери, я сказал! Какие еще «косички»?! Одну заплела – и хватит.
В общем, превратив меня черти во что, эта мелкая поганка даже не дала мне зайти в ванную, чтобы полюбоваться на черное, то есть пестрое дело ее рук. А потребовала, чтобы я нашел в своем багаже другую майку. В полосочку. Побурчав для приличия, я выудил из недр вещмешка старую тельняшку. Элис удовлетворенно хмыкнула и повязала мне на голову какую-то косынку на манер банданы. Потом все-таки разрешила мне посмотреться в зеркало. Я обомлел! Из мутноватой зеркальной глубины на меня смотрел…Джек Воробей! Или, как минимум, его родной брат, пострадавший в абордажном бою. Длинные волосы прикрыты красным пиратским платком, одна прядь заплетена в косичку, ловко подрисованные усы и бородка. Даже глаза слегка подмазаны темными тенями. Еле сдерживаясь, чтобы не заржать во весь голос, я строго заметил:
- А фингал все равно виден!
- А маска – на что? – парировал этот юный косметолог.
И тут же нацепила на меня довольно большую черную полумаску.
- Где ты ее взяла?
Элис опустила глазки и пропела елейным тоном послушной маленькой девочки.
- Заранее купила, пока ты спал.
- Ты все-таки Алиса! Хитрая, как сто чертей, Лиса Алиса!
- Но ты пойдешь со мной на карнавал, дорогой Базилио?
Хотел бы я посмотреть на того, кто устоит перед этим умоляющим взглядом и лучистой улыбкой!
- Да куда же я теперь денусь, такой расписной красавец! А вот у тебя, дорогая, и костюмчика-то подходящего нет.
Девчонка только гордо повела плечом.
- Жди! Через пять минут все будет!
И скрылась в недрах ванной. Впрочем, вскоре появилась снова. Причем в таком наряде, что я еле подхватил падающую на пол челюсть! Элис была одета в черный, расшитый звездами топик на тоненьких бретельках. И синюю, украшенную блестюшками юбку, похожую на перевернутый цветок колокольчика. Тщательно расчесанная копна каштановых кудрей подхвачена синей же ленточкой с бантиком на боку. А личико скрывает изящная полумаска. Заметив мой остолбенелый вид, девушка усмехнулась и крутанулась на одной ножке. Костюмчик очень выразительно обрисовывал ее хрупкую, но вполне женственную фигурку. Я перевел дыхание и решительно сказал:
- Просто потрясающе! Ладно, идем, но от меня - ни на шаг!
Прежде чем покинуть гостиницу, я повесил на плечо свой вещевой мешок. Элис потянулась за гитарой, но я пресек эту попытку.
- А твою драгоценную девочку сегодня понесу я. Это придаст моему безумному костюму еще больше колорита. Будет пират-меломан, ограбивший танкер с музыкальными инструментами!
Моя подружка расхохоталась, и мы вышли на улицу. Говорить Элис об истинной причине моего решения отобрать у нее инструмент мне не хотелось. Если мои подозрения верны, те мерзкие типы будут искать девчонку в джинсах с гитарой. А нас двоих и не заметят. Надеюсь, однако, что все это – лишь мои бредовые измышления.
Мы шли по шумным улицам, и я все время украдкой поглядывал на Элис. Она беспечно веселилась. Все время дергала меня за руку, показывая то на одного затейливо наряженного прохожего, то на другого. Смеялась и хлопала в ладоши, когда видела выступления уличных клоунов. Я снисходительно кивал и тихо радовался про себя, что все ужасы прошлой ночи благополучно выветрились из ее кудрявой головы. Кстати, в том, что я все-таки согласился на эту сомнительную прогулку, не последнюю роль играло понимание того, что девочке необходимо отвлечься. А вокруг действительно было на что посмотреть! Город, смешавший все времена и эпохи, к ночи превратился в какую-то безумную, но, по-своему, прекрасную фантасмагорию. Навстречу нам летела стайка огромных бабочек. Нет, это были не бабочки, а девушки в переливающихся всеми цветами радуги облегающих костюмах и с разноцветными, воздушными крыльями за спиной. Сотни искр пробегали по ткани крыльев, а сами девушки, оказывается, мчались на роликовых коньках. Потом раздался невероятно громкий, но, как ни странно, мелодичный звон. По мостовой прокатило странное сооружение, напоминающее разобранные часы. Какая-то причудливая каша из колес, пружин и шестеренок. Посередине этого загадочного механизма восседал знаменитый Шляпник в ярко-зеленом цилиндре и золотом сюртуке. Он лихо лупил по клавишам инструмента, отдаленно напоминающего фортепиано, издавая те самые перезвоны. А рядом весело плясал Белый Кролик, потрясая в воздухе брегетом, размером с репу.
- Знаменитый театр Валенбурга «Кривое зеркало»! - завопила Элис.
И помахала Шляпнику, как старому знакомому. А он, прервав игру, снял цилиндр и раскланялся ей в ответ. Проходящие мимо нас карнавальные процессии становились все более невероятными и сказочными. То ли дело было в хитрых механизмах, то ли в этом мире, на самом деле, действовала магия. Мимо нас, медленно и величаво проплыли белоснежные кони. Они летели в нескольких дюймах над мостовой, и их полупрозрачные тела излучали серебристое, какое-то лунное сияние. Подгоняли их мужчины восточного вида в тюрбанах с павлиньими перьями. Затем мостовая чуть содрогнулась. Кто-то в толпе потрясенно ахнул. Не спеша и с достоинством, твердо печатая шаг длинными, тонкими ногами, одетыми в алмазную чешую, по центру улицы шли…драконы. Они красиво изгибали шеи, взмахивая порой бронзовыми крыльями. И тогда над толпой проносился сильный ветер. Иногда драконы склоняли длинные узкие головы и внимательно рассматривали людей горящими глазами-изумрудами. Впрочем, во взгляде их читалась не угроза, а скорее дружелюбное любопытство. Управляла этой стаей волшебных существ, стройная девушка, закутанная в черный шелк. Она передвигалась на ходулях, так ловко скрытых под тканью брюк, что они казались продолжением ее ног. За спиной «дрессировщицы» так же развевались огромные крылья. А диадема, больше похожая на изогнутые рога, придавала ей сходство со знаменитой Малефисентой. Девушка что-то негромко говорила драконам на непонятном языке. И время от времени осторожно касалась их спин палочкой с черной звездой на конце. Послушные ее движениям, волшебные существа тут же начинали гарцевать на месте или издавать протяжные звуки, похожие на горловое пение. Оглушенный карнавальным шумом, ошарашенный всеми этими волшебными делами, я все же не переставал придерживать Элис за руку. Девчонка то рвалась в самую гущу толпы, то вылетала на обочину, чтобы лучше рассмотреть очередное шествие. Впрочем, толпа была хоть и возбужденной, но вполне дисциплинированной.
И, когда надо было освободить путь для очередной кавалькады чуднЫх существ, охотно подчинялась указаниям полиции, расходясь в разные стороны. Кстати, я заметил, что, кроме полицейских в форме и в касках, порядок на улицах наводили воины в туниках с затупленными копьями, похожие на римских легионеров. А так же типичные средневековые стражники в медных нагрудниках и с алебардами наперевес. Еще одна особенность этого загадочного города!
Глава 6. Я живу, постоянно краснея за упадок ума и морали: раньше врали гораздо честнее и намного изящнее крали
Поделиться с Элис своими вопросами я не успел. Карнавальные шествия уже закончились и начались народные гуляния. В темное небо взлетели огни салюта, где-то громко заиграла музыка, а в толпе начали сновать юркие торговцы, продающие с лотков всякую всячину, начиная от картонных масок и заканчивая лимонадом и сладостями. Я купил девушке шоколадное мороженое в большом рожке, себе – большой стакан чего-то, носящего завлекательное название «Имбирный коктейль для настоящих мачо», и мы пошли дальше, наслаждаясь вкусом и музыкой. Впрочем, музыка на этом празднике жизни как раз и подкачала! С небольших эстрад, встречавшихся нам на каждом десятке метров, неслась, в основном, какая-то попса. Элис недовольно скривилась.
- Пошли дальше! Я читала в программке, что на площади Мира сегодня состоится рок-концерт.
Я не стал возражать. Слушать про «букеты белых роз» и прочие «муси-пуси» действительно не хотелось. И мы ускорили шаг. Означенная площадь обнаружилась на другом конце города, возле желтого здания с колоннами. Местного университета, как было указано на фасаде. У самых ступенек стояла большая сцена. Возле нее уже толпилась молодежь. Причем опять же – одни парни и девушки были одеты в уже знакомые мне греческие туники и сандалии, другие – в черные мантии и квадратные шапочки, а третьи – просто в джинсы и майки с разными надписями, не всегда приличными. На сцену взлетел черноволосый кудрявый парень и заголосил что-то рок-н-ролльное и весьма повстанческое:
Всем привет от Кена Кизи – мир один сплошной дурдом, По планете бродит кризис, словно шизик с топором. Косит биржи по приколу, на ходу выносит мозг, Запивает кока-колою глобальный передоз.
Кто уже слетел с катушек, кто подсел на порошок... У меня в ушах беруши, мне в берушах хорошо. Я побрил с утра гипофиз, сдал анализ на фигню, И послал свой офис-шмофис на десятой авеню!
Толпа радостно взревела, приветствуя музыканта. Элис запрыгала и заверещала вместе со всеми. Я тоже хлопнул в ладоши несколько раз. Песенка мне, в целом, понравилась. Своей непримиримостью к обывательской жизни, что ли? Хотя звук мог быть и потише. Музыкант улыбнулся, отбросил со лба мокрую прядь волос и неожиданно заиграл лирическую и очень проникновенную мелодию:
Я умею смотреть на тебя бесконечно - как на древнюю медь и бегущую воду. Я вдыхаю твой запах, когда больше нечем дышать. И уже ненавижу свободу. Я могу каменеть, останавливать вечность, приникая губами к ознобу мурашек. Я могу обгонять своё время по встречной, чтоб увидеть тебя хоть минутою раньше.
Толпа притихла. Элис крепко взяла меня за руку и вдруг положила голову мне на плечо. Я на мгновение замер, а потом тоже обнял ее за плечи и привлек к себе. Так мы и стояли посреди толпы, чувствуя себя отделенными от этого шумного, холодного мира. Здесь и сейчас существовали только мы и музыка. Вьющиеся мягкие кудри девушки щекотали мою шею, я чувствовал на своей щеке ее легкое дыхание и ощущал почему-то аромат яблок, струившийся от ее волос. Мне отчаянно хотелось задержать это мгновение. Растянуть его и превратить в Вечность.
Я не помню других. Я уже не играю в эти полутона отражённого света. Я почти научился любить, не сгорая, но ещё не умею любить безответно. Я смотрю на тебя, я цепляюсь по-птичьи за последнее солнце, согретое взглядом. Я могу описать твою жизнь постранично - с того места, где мы появляемся рядом…
Закончить песню артисту не дали. Откуда-то из-за угла внезапно раздались звуки совсем иной музыки. Громко ухал барабан, гремели трубы, оглушительно звонко взвизгивали и дребезжали медные тарелки. Все это складывалось в какой-то неблагозвучный, но явно военный марш. Однообразная, как казарменный плац, мелодия ввинчивалась в уши. И вскоре на площадь вышло шествие, весьма далекое от карнавального. Это была стройно шагающая колонна из мужчин среднего возраста и вполне почтенного вида. Одетых в черные сюртуки с ослепительно белыми крахмальными манишками. И что самое дикое – в руках эти господа несли большие прикрепленные к палкам плакаты с изображением какого-то прилизанного типа во фраке с бабочкой и моноклем в правом глазу. Все, кто был на площади, удивленно обернулись навстречу странному шествию. Музыкант на сцене растерянно опустил гитару.
Один из демонстрантов призывно взмахнул рукой, и кто-то тут же подал ему большой мегафон. Он и еще несколько мужчин из той же процессии вскарабкались на сцену.
- Молодежь! Будущее Нации! – взревел тип в манишке, - Судьба славного, овеянного веками Валенбурга – только в ваших руках. Поддержите нашего кандидата в мэры города! Голосуйте за лорда Лотрока! Лорд Лотрок – это сила и независимость! Он почитает наши священные традиции и не допустит того, чтобы презренные сапоги переселенцев с Востока, этих ничтожных иноверцев, топтали дорогие нашему сердцу мостовые. Лорд Лотрок наведет порядок в Валенбурге и железной метлой выметет всех, кто мешает нашему городу процветать и развиваться. Слава Закону и Порядку! Кроме того, лорд Лотрок свято чтит науку и просвещение. Господа наставники, присутствующие на празднике, это касается и вас! В случае победы на выборах, наш благородный кандидат обязуется выплатить старейшему учебному заведению Валенбурга премию в размере ста тысяч окладов всех его преподавателей. И каждому студенту предоставить именную стипендию. Вы слышали? КАЖДОМУ!!!
Толпа дружно охнула и заволновалась, неразборчиво зашумев. Я нахмурился. Происходящее нравилось мне все меньше и меньше. Присутствовать на политических разборках в разгар всеобщего гулянья, когда народ разгорячен дешевой выпивкой, было откровенно небезопасно. Надо немедленно выбираться отсюда! Я потянул Элис за локоть, ища глазами мало-мальски свободный выход с этой проклятой площади. Но тут с другого ее конца, так же грохоча трубами и барабанами, ворвалась новая колонна демонстрантов. И сразу же полезла на сцену, бесцеремонно спихивая с нее типов в манишках.
- Петерсен! Купец Петерсен! Почетный житель Валенбурга! – голосили по очереди мужики в пестрых камзолах, блестевших золотом пуговиц. – Наш старина Петерсен не кичится своим происхождением, как некоторые. Он такой же, как и вы, ребята! Что вам этот чванливый лорд?! Голосуйте за купца Петерсена! Вот лучший мэр для нас! Он отличный хозяйственник! Тот, кто умеет навести порядок в своей лавке, наведет порядок и в городе. Старина Петерсен откроет новые магазины и обеспечит всех неимущих достойной работой. Наш добрый купец уже ведет переговоры с западными партнерами насчет совместного открытия в Валенбурге сети казино и кафешантанов. Деньги рекой потекут в городскую казну! И тогда, дорогие друзья, старина Петерсен поднимет зарплату всем, кто до сих пор живет за счет скудных подачек от Муниципалитета. Вы слышите нас, учителя, доктора, музыканты и актеры? Только купец Петерсен может помочь вам!
Выкрикивая все это в перелетающий из рук в руки мегафон, демонстранты изо всех сил трясли в воздухе портретами какого-то толстого усача.
- Ваш лавочник продаст наш город иноземцам за копейку! – завизжали в ответ аристократы в черном.
- Это ваш поганый лорд уже продал свой замок за долги! – тут же парировали купцы, - У него за душой – ни гроша, одни лживые обещания. Эй, молодежь, что вам сейчас наговорили эти жалкие людишки? Каждому студенту - именная стипендия? После выборов?! Ха! Добрый друг ученой молодежи, старина Петерсен даст вам денег прямо СЕЙЧАС!!!
И тут, словно повинуясь неслышимому сигналу, все приверженцы усатого Петерсена, как один, распахнули тугие кошельки, висящие на поясе. В толпу золотым дождем полетели монеты. Это был грязный прием. Люди на площади заметались, ловя деньги. Началась свалка, причем не только из-за дармовой подачки. В толпе молодежи загремели агрессивные выкрики:
- Лотрок! Дворяне правы! Петерсен нас всех купит и продаст!
- Я вот начищу тебе рыло, дворянская ты морда! Не хочешь, гад, чтоб простой народ хорошо жил!
- Бей иноземцев!
- Вся власть купечеству!
- Люди, опомнитесь! Это же примитивная манипуляция! Оба кандидата – жулики и мерзавцы!
- Ты из кармана сначала подхваченное золотишко вытряси, а потом уже нашего друга лавочника обижай! Парни, дайте ему по кумполу! Мда! Как говорится – вечер перестает быть томным! Для полноты картины не хватает только какой-нибудь малолетки из не очень дружественной страны - с плакатом: «Хочу кружевные трусики и в ЕС!!!»…Господи, как же я от этого устал! Раньше войны начинались из-за клочка земли или куска хлеба. Ну, или хотя бы из-за женщины. А теперь – из-за любителей «халявы», и тех – кто ее раздает. Твою ж мать! И это – в двадцать первом веке! Когда воюют отнюдь не каменными топорами, а всякими там «джавелинами» и «стингерами». На ум тут же пришла строчка:
Я живу, постоянно краснея за упадок ума и морали: Раньше врали гораздо честнее и намного изящнее крали.
Я силой потащил Элис прочь от беснующейся толпы. Она почему-то отчаянно упиралась. Случайно я поймал ее взгляд и вздрогнул. Девушка была бледной, как полотно. А в глазах застыла боль и такая ненависть, что я чуть не разжал руку. Тем временем, явно чтоб подлить масла в огонь, на сцену взгромоздился еще один тип - в очках, круглых, как тыквы, штанах и красном берете.
- С кем вы, мастера культуры?! – трагически возопил он, - К кому вы примкнете, творческая молодежь?! Два достойнейших кандидата сражаются на выборах ради вашего же блага! Что вы скажете в ответ этим благородным людям?
Элис вырвалась из моих рук, яростно оттолкнув меня в сторону. Подлетела к горестно застывшим у сцены музыкантам. Что-то сказала кудрявому парню, тот протянул ей гитару.
- Не-ет! Слышишь, не смей!
Я орал во весь голос и рвался к этой ненормальной девчонке. Так «подставиться» посреди массовой драки! Да ее вмиг увидят и вычислят все, кому надо! Но крики толпы заглушали мой голос. Элис встала посреди сцены. Сорвала маску, швырнула ее в лицо очкастому демагогу.
- Вот наш ответ!
И ударила по струнам.
Жили просто, жили трудно, дорожили хлебом скудным, приучали к промыслу детей. Было людям не до жиру, от натуги рвались жилы. Сил не оставалось для затей. Но однажды в храме старом дивных идолов расставив, жрец народ приветил речью складною. И какой-то пьяный зритель вдруг воскликнул: «Посмотрите! До чего те идолы нарядные!»
Потянулись вереницы странным идолам молиться. Позабыли люди про нужду. Ведь не каждому народу улыбается природа, щеря зубы в каменном ряду! Чтоб свою прославить силу, марши бодрые трубили. Ошалела музыка парадная! Затоптали на плацу дурней, крикнувших жрецу, что идолы его, мол, плотоядные.
Эти камни-истуканы ухмыльнулися погано и, сведя во фронт колонны ратные, Проглотили для почина всех подростков и мужчин. Идолы-то были плотоядные! А потом пошло веселье. Истуканы осмелели, во всю ширь раскрыли пасти смрадные. И теперь уж без затей старцев съели и детей. Идолы ведь были плотоядные!
И тогда решились вдовы и в безмолвии суровом закопали идолов в чащобе. А потом, спасая род, родили они сирот. Грустных обитателей трущоб. Те живут все так же трудно, хлеб выращивают скудный, для досуга нет у них минуты. Лишь один юродивый с головой уродливой по лесам с лопатой бродит почему-то…
Она опустила гитару и крикнула в микрофон хриплым, почти сорванным голосом:
- Посвящается вам, господа политтехнологи!
Дальше я ее не слушал. И почти не обратил внимания, подействовала ли песня Элис на беснующуюся толпу. Кажется, кое-где потасовки все-таки прекратились. Да разве музыкой исправишь этот поганый мир! Из последних сил, работая локтями, я пробивался к сцене. И в какой-то момент успел заметить впереди до омерзения знакомую лысую макушку. Правда, сейчас этот урод был одет не в косуху, а в неприметный серый пиджак. Господи, что же делать?! Драка на площади вот-вот снова разгорится, а девчонка беззащитно стоит на сцене. Кажется, опять петь собралась, революционерка ненормальная! Серый тип стоял уже почти под сценой. И тут меня снова торкнуло! Не иначе, опять фамильная находчивость сработала. Я поднял руки и заорал безумным голосом:
- Пожар! Универ горит!
- Где? Где? – послышались испуганные возгласы.
- Там! – я вдохновенно показывал куда-то вверх. – Где химлаборатория! Щаз ка-ак рванет! Бежи-им! Конечно, на шумной площади меня услышали только те, кто стоял рядом. Но ничто так быстро не разносится по толпе, как крики «Пожар!» или «Держите вора!» И через пару секунд почти все студенты и прочие горожане истошно голосили и в ужасе метались, забыв про распри. Серого типа закружило и утащило прочь людское море. Меня тоже чуть не сбили с ног, но я, пинками расшвыряв попавшихся на пути, все же пробился к сцене. Элис там уже не было. Я, чуть не заорав от отчаяния, судорожно огляделся. Слава богу, девочка стояла возле дверей универа рядом с кудрявым рокером и его музыкантами. Я взлетел туда подбитой птицей.
- Убью! – выдохнул я, встряхнув эту авантюристку за плечи. – Выдеру, свяжу и отправлю домой к маме и папе в багажном отделении!
- Некогда! – Элис никак не прореагировала на угрозу.
Она дышала учащенно и была все такой же бледной. – Меня обнаружили!
- Я это уже понял! И что теперь прикажешь делать?!
- Вот что, ребята! – спокойно вмешался рокер. - Сейчас я вас проведу через универ. Я там все закоулки знаю. Сам недавно в нем учился, а потом преподавал. Выйдем сквозь черный вход. Надеюсь, вы оторветесь от погони.
И он распахнул перед нами высокую дверь. Мы неслись какими-то подвалами, поднимались вверх по заваленным хламом лестницам и снова спускались в полутемные подсобки. Здание университета занимало гораздо бОльшую площадь, чем казалось взгляде на его фасад. В какой-то момент Элис всхлипнула и споткнулась, чуть не упав. Я чертыхнулся и подхватил ее на руки…
Глава 7. А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам - колеса, колеса, колеса…
- Себастьян, прости, - шепнула она мне в ухо.
- За что? – прохрипел я.
- Я тебя опять втянула. Это моя война, понимаешь?
- Нет! И понимать не хочу! Маленьким девочкам воевать запрещено! Когда все закончится, я тебя отшлепаю, а потом снова повторю эти слова .
Больше я ничего не сказал. Берег дыхание. Нога гудела и ныла, но пока что исправно сгибалась и разгибалась. Мы выползли наружу сквозь какую-то дощатую дверцу, отогнув одну доску. И оказались среди знакомых гаражей и складов.
- Отсюда до вокзала - пара кварталов. Вам ведь нужно поскорей убраться из города, я правильно понял? – музыкант пожал мне руку. – Удачи! Постарайтесь не попасться на глаза фараонам.
Он нырнул обратно в дыру. Мы, взявшись за руки, медленно побрели вдоль кирпичных и железных стен. Бежать уже не было сил. К счастью, на пути нам никто не встретился. Вынырнув из очередной подворотни, я с удивлением увидел перед собой привокзальную площадь. Рекламные огни были погашены, над городом занимался тусклый рассвет. Мы ускорили шаг. Вошли в здание вокзала. Я хотел сразу же кинуться к кассам, но Элис буквально повисла у меня на руке.
- Нет, Себастьян, не надо!
- Ты что, совсем рехнулась? Нам отсюда валить пора! И как можно скорее!
- Пожалуйста! - она чуть не плакала. - Идем на перрон! На первую платформу. Я знаю, что говорю, Себастьян, ну поверь мне!
Ничего не понимая и мысленно выкрикивая самые непечатные слова, я молча шагнул вперед. Стеклянные двери бесшумно разъехались и сомкнулись за нашими спинами.
- И что теперь? - буркнул я, поеживаясь на стылом предрассветном ветру.
- Подожди чуть-чуть… - начала девушка и не закончила фразы.
Вдоль пустого перрона к нам бежал печально знакомый лысый тип в сером. Рядом с ним мчались двое полицейских в касках и один мужик в шлеме и с копьем. Пронзительный свист прорезал воздух. Я крикнул Элис:
- Беги!
И сделал шаг вперед, заслонив ее собой. Она не двинулась с места. Только вдруг присела на корточки и начала что-то чертить на земле, приговаривая какие-то слова лихорадочным шепотом.
- Беги, ненормальная!
Мужик в медном шлеме уже занес копье над головой. Полицейский выхватил пистолет...
Грохот и лязг колес обрушился на нас лавиной звуков. Поезд, возникший из ниоткуда, мчался прямо к нам, не касаясь рельсов! Вот он издал оглушительно громкий протяжный гудок. Откуда-то из-под колес вырвалась струя пара. Наших преследователей сдуло в сторону и отшвырнуло к стене вокзала. Поезд замедлил ход. Я увидел открытую дверь одного из вагонов. Втолкнул туда Элис, сунул ей в руки гитару. Потом сам повис на подножке. Попытался подтянуться. Это мне почти удалось, но проклятая раненая нога тянула вниз, как гиря. Но тут девчонка, всхлипывая и бормоча такие слова, услышав которые, мой командир покраснел бы со стыда, буквально втянула меня в тамбур за шиворот. Я собрал последние силы. Встал. Дотащился до ближайшего купе и бросил туда свои вещи. Потом вспомнил про дурацкий карнавальный грим. Наверно, сейчас я похож уже не на пирата, а на Чингачгука в полной боевой раскраске. Надо хоть умыться, что ли. Я сделал несколько шагов по направлению к умывальнику. Нога и голова одновременно взорвались фейерверком жуткой боли. И тут я, кажется, все-таки отключился.
Лучше бы я этого не делал! Потому что подсознание, сложившее банки с литрами, быстро отправило меня на последнюю войну. Мы снова тащились по пустыне, охраняя конвой с беженцами. В какой-то несчастный момент чертов террорист сумел приблизиться к припаркованной на стоянке колонне автобусов - под видом «спасателя» с продовольственными наборами и подарками для детей. Последнее, что я помню – глаза маленькой девочки с пластмассовым паровозиком в руках. Когда заминированная машина «рванула», взрывной волной меня отбросило в сторону. Я лежал на земле среди раненых и убитых, и на лицо мне капала чужая кровь…
- Не-ет! – заорал я, внезапно осознав, что детские глаза на чумазом личике до боли напомнили мне другие, принадлежавшие Элис.
И очнулся. Не сразу поняв, что лежу на полке, и на лицо мне капают ее слезы. Поезд мерно стучал колесами, благополучно унося нас от странного города Валенбурга и всех его политических разборок. Я приподнялся на локте и посмотрел в окно. Там опять расстилалась безбрежная морская гладь. Край солнца не спеша поднимался над водой, раскрашивая волны в золотой цвет. Покой и безмятежность царили над этой привычной и прекрасной картиной.
- Будем надеяться, что никакой «Трафальгар» или «Вирджиния» тут не всплывут, – буркнул я, снова откидываясь на подушку.
Наверное, следовало спросить Элис – о какой войне она говорила? Но пока на это не было ни сил, ни желания. Хотелось элементарного: раздеться, нырнуть под одеяло и просто полежать в тишине. И чтобы ничего нигде не болело. Но для того, чтобы все это проделать следовало, как минимум, стянуть с себя башмаки. Свои армейские ботинки я любил и ненавидел одновременно. Они были удобны при ходьбе и просто незаменимы в любой драке, но вот шнуровать их было – сущее наказанье! Особенно, с моим коленом. Как-то не получалось у организма никакой дружбы с искусственным суставом. А, кроме всего прочего, я до сих пор не мог понять – что там может болеть?! Я кое-как сел на полке, опустил ноги на пол и попытался развязать шнурки. В голове снова предательски зашумело. Я вцепился пальцами в край стола с одним единственным желанием – не отключиться. Возвращаться в пустыню совершенно не хотелось…
- Черт! – пробормотал я. – Вот же засада! Чувствую себя каким-то Железным Дровосеком, попавшим под дождь! Все скрипит и ничего не гнется! Хотя титан вроде бы не должен ржаветь?
Элис восприняла мои слова, как руководство к действию. Она мгновенно вытерла слезы и тут же бросилась мне помогать. Я позволил себя раздеть и уложить. Хотя с детства этого не любил. И никого прежде к своей персоне не подпускал. Маменька едва не разорилась на няньках, которые, словно утки в осеннюю пору, улетали из нашего замка пачками. В общем, в этом плане я рос редкостным упрямцем. Вот только о том, кто из моих предков был таким же «подарком к празднику» история умолчала. Возможно, что и его портрет может обнаружиться в дровяном сарае. Интересно было бы послушать – о чем он беседует с прадедушкой Бёррисом долгими зимними ночами? Если, конечно, они оба не попали куда-нибудь в печку…
При слове «печка» в моей дурной голове что-то щелкнуло – и из памяти полезли строчки:
Такой у нас нрав спокойный, что без никаких стараний, Нам кажется путь окольный кратчайшим из расстояний. Оплачен страховки полис, готовит обед царевна... Но помни: отходит поезд. Ты слышишь?! Уходит поезд сегодня и ежедневно.
Мы пол отциклюем, мы шторки повесим, чтоб нашему раю - ни краю, ни сноса. А где-то по рельсам, по рельсам, по рельсам - колеса, колеса, колеса, колеса... От скорости века в сонности живем мы, в живых не значась... Непротивление совести - удобнейшее из чудачеств! И только порой под сердцем кольнет тоскливо и гневно: Уходит наш поезд в Освенцим! Наш поезд уходит в Освенцим сегодня и ежедневно!
Подсознание тут же услужливо подсунуло мне кадры военной кинохроники, и они были куда страшнее пережитого мной в ливийской пустыне. Огромные комнаты, наполненные... очками, десятками тысяч пар обуви, ... детскими вещами... Смотришь, и понимаешь, что у тебя внутри пустота. А волосы шевелятся от ужаса. Ужаса осознания, что эти очки и туфли принадлежали живому человеку. Может быть, почтальону, а может быть студенту. Обычному рабочему или торговцу на рынке. Или девушке. Или семилетнему ребенку. Освенцим. Место зла и бесчеловечности… Я вздрогнул. Сел на своем ложе, и, наконец, задал вопрос, который мучил меня уже несколько дней.
- Девочка моя! Я не стану тебя спрашивать – откуда ты взялась? Но ответь мне – что это за поезд? И скажи - куда мы едем?
Элис подняла на меня глаза. В эти глаза можно было заглянуть, как в дом, когда на окнах нет занавесок. И, заглянув в них, я увидел огромную печаль, так не присущую молоденьким девушкам.
- Это волшебный поезд, – прошептала она. – Он называется «Голубая Стрела».
- Че-ево? – изумленно протянул я, мало сейчас отличаясь от того, злодея у которого я интересовался «квадратом гипотенузы».
Элис вздохнула, опустила глаза и принялась крутить в пальцах прядь волос.
- Ты думаешь – я сумасшедшая?
- Вовсе нет! – оптимистично отозвался я, прогоняя от себя именно эту мысль. – Просто никогда на таких не ездил…
- Так сошлись звезды, что раз в сто лет этот поезд приходит на самый обычный земной вокзал. Причем, никто не может заранее предсказать – в какой именно город он приедет. Ты оказался на нужном вокзале в нужное время. Хотя, может быть, все дело в твоем имени.
- А что в нем такого? – глупо спросил я.
- Себастьян - римский легионер, христианский святой, почитаемый как мученик. А еще Себастьян - путешественник, он изучает мир, чтобы понять смысл жизни.
Я присвистнул.
- Ну, надо же! Я ведь и вправду – легионер, хотя и бывший. Вот только на святого я мало похож.
- Зато на мученика - вполне! – наконец-то, улыбнулась Элис.
А потом наклонилась и осторожно поцеловала меня в разбитые губы. Но я даже толком на это не отреагировал. Мысли мои были заняты поездом.
- Так, хорошо, – сказал я, уклоняясь от очередного поцелуя. – А почему ты назвала его «Голубой Стрелой»?
- А ты что - не читал сказку с таким названием? – удивилась девушка.
- Нет, – хмыкнул я. – В моей жизни хватало других сказок. И однажды я их невзлюбил. И читать перестал.
- Ну, и зря! Этот сказочный поезд сбежал от вредной Феи к бедному мальчику Франческо! Мне так нравилась эта книжка, что я зачитала ее до дыр!
- Хм! А от кого сбежала ты? И кто за тобой охотился?
- Одни мерзавцы. Это же не простой поезд, а межпространственный. Ну, или межконтинентальный – кому как нравится. Воюющим сторонам такая штука, ой-ой, как нужна! А я умею его вызывать…
- Ага! Паззл начинает складываться! – подумал я. - Стало быть, я мыслил правильно: эти подонки пасли девочку от самого бара. Типа "группа захвата". Со спецподготовкой. Это объясняет, почему я в одиночку не смог с ними справиться. Мда! Кажется, я слишком рано списал себя в утиль! А как же первое правило легионеров – никогда не сдаваться? Я вспомнил, как нам говорили: "Главная наша задача сегодня состоит в предотвращении военных действий". Собственно, этим я и занимался все последние пять лет. И не исключено, что продолжал бы делать это дальше – если бы не проклятая коленка, из-за которой мне пришлось прервать контракт…
- А вот интересно – что было бы, если бы из трех своих имен я выбрал какое-нибудь другое? – улыбнулся в ответ я.
- Не знаю, – вздохнула Элис. – Но мне почему-то кажется, что от судьбы убежать нельзя.
- Ага! Зато можно от нее уехать! На поезде. Давай, рассказывай мне свою сказку! Хочу, как говорится, изучить матчасть!
- Хорошо. Слушай! – сказала Элис, устраиваясь у меня под боком, и стараясь не задеть мои побитые ребра. - Жила такая синьора – без пяти минут баронесса. Не самая плохая, в общем, тетка. Но немножечко скупая. И вот однажды говорит она своей служанке:
- Итак, подведем баланс. Дела в этом году неважные, денег маловато. Еще бы, все хотят получить от Феи хорошие подарки, а когда речь заходит о том, чтобы платить за них, все начинают торговаться. Все стараются брать в долг, обещая уплатить потом, как будто Фея – это какой-то колбасник. Впрочем, сегодня особенно жаловаться нечего: все игрушки, которые были в магазине, разошлись, и сейчас нам нужно будет принести со склада новые. Я рискую заболеть воспалением легких, разнося свои товары, и никакой благодарности! Этот не хотел деревянную саблю – подавайте ему пистолет! А знает ли он, что пистолет стоит на тысячу лир дороже? Другой, представьте себе, хотел получить аэроплан! Его отец – швейцар курьера секретаря одного служащего лотереи, и было у него на покупку подарка всего триста лир. Что я могла подарить ему за такие гроши?..
Я начал дремать, убаюканный голосом Элис. И видел себя то - Начальником поезда, то - Машинистом, то - Летчиком, то – Генералом войска оловянных солдатиков… История была длинная, забавная и запутанная. Но больше всего мне понравилась в ней одна фраза: «Все игрушки мира не стоят одного друга».
Глава 8. Что ни поле - то редут: вряд ли выберешься целым…
- Ну вот, ты заснул и не узнал, чем закончилась сказка, - с притворным огорчением сказала Элис.
И ласково коснулась моей щеки. Я снова прижал ее прохладные пальцы к губам.
- Почему же не узнал? Я хоть и дремал, но все отлично слышал. Волшебный поезд остался у сына путевого обходчика. Храброго мальчика, которому удалось предотвратить железнодорожную катастрофу. А игрушечный песик превратился в настоящего и стал верным другом для Франческо. Да и вредная фея подобрела. Так что у этой сказки, как положено, счастливый финал.
Я сел на полке, чувствуя себя бодрым и вполне отдохнувшим. Приобнял девушку за плечи.
- А вот какие недобрые силы заставляют тебя метаться по всем этим странным мирам, детка? И почему сказочный поезд появляется по первому твоему зову? Ты не хочешь рассказать мне свою историю, Элис?
Она резким движением освободилась от моих объятий. Встала, нервно поправила волосы. Потом сказала, глядя в окно:
- Себастьян, можно я сделаю это потом? Сейчас мне очень больно. Перед глазами до сих пор стоит та площадь возле университета. И то, как веселый карнавал превратился в отвратительную вакханалию местных политиканов!
- Ладно, - озадаченно произнес я. – Потом так потом. Не думал я, что ты примешь так близко к сердцу проблемы жителей чужого города.
Элис снова повернулась ко мне. В потемневших зеленых глазах стояли невыплаканные слезы.
- Потому что во Вселенной все взаимосвязано! Ты сломаешь цветок, а где-то на далекой планете промчится ураган и погубит заповедный лес. Жители страны выберут в правители подлеца или жулика. А в соседнем пространстве разразится кровавая война. Маленькое зло, сотворенное в одном мире, отзывается страшными последствиями в другом! Оно растет в геометрической прогрессии! Как цунами, понимаешь? Сначала у подножия подводного вулкана рождается небольшая волна, а потом она все растет и растет, пока не обрушится черной стеной на мирные прибрежные города.
Элис замолчала. Я тоже примолк, пораженный нарисованной ею страшной картиной. Потом осторожно спросил:
- Но ведь этому злу можно противостоять? Иначе, зачем жить на этом свете?!
- Думаю, что можно - со вздохом ответила девушка. – Ведь недаром «Голубая Стрела» встретилась нам обоим.
Элис вышла за кипятком, а я все-таки сходил в умывальник. Привел свою прическу и физиономию в относительный порядок и с удовлетворением отметил, что следы ночного сражения стали на ней почти незаметными. Возможно, доброе волшебство этого поезда обладало еще и целительной силой. Но делать еду из воздуха не научились пока что ни в одной сказке. Чайку-то мы попьем, а вот проблему питания придется решать незамедлительно.
- Война - войной, а обед – по расписанию, - громко сказал я классическую фразу, входя в купе. – Элис, у тебя не завалялось случайно в бездонном чехле от гитары еще одного бутербродика?
Девушки на месте не оказалось, а стаканы с чаем стояли на столе и весело звенели ложечками в такт колесам. Ну, мало ли куда моя подружка отлучилась по своим девичьим надобностям? Раскрытый чехол лежал на полке. Надеюсь, Элис не будет сердиться на меня из-за того, что я немного тут похозяйничаю. И я сунул руку в глубину гитарного футляра.
Там не было НИЧЕГО! Ни медицинских принадлежностей, коими девушка спасала меня в первые минуты после драки. Ни ее карнавального костюмчика. Хотя, пока я спал, Элис успела переодеться в привычные рваные джинсы и майку защитного цвета. Ни расчески, ни злосчастной косметички, ни даже завалящей корочки хлеба! Более того! Когда я полез в этот чехол, в первую секунду мою руку обдало просто леденящим холодом. Будто я сунул ладонь внутрь морозильной камеры.
- Загадок становится слишком много! – растерянно буркнул я.
И зачем-то встряхнул чертов футляр. На пол выпал потертый газетный лист. В глаза сразу бросился заголовок, набранный жирным шрифтом: «Обстрел тангерийскими войсками железнодорожного вокзала в Ирении. Сотни убитых и раненых». И фотографии, взглянув на которые, я сразу отвел глаза. Но что это за страны? Тангерия, Ирения… На каком континенте земного шара они находятся? Или … уже не земного?! За спиной раздались тихие шаги. Элис стояла на пороге купе, вцепившись побелевшими пальцами в край дверного проема. Я неловко протянул ей лист со страшной статьей.
- Извини, девочка моя. Я без спроса покопался в твоих вещах. И вот…
Она медленно шагнула к полке. Села, знакомо подтянув к груди коленки. И, глядя вперед невидящими глазами, тихо произнесла:
- Сначала это была одна страна. Небольшая, небогатая. Совсем не ведущая мировая держава.
Она усмехнулась углом рта.
- Совсем, как в той песенке. «Жили плохо, жили трудно. Дорожили хлебом скудным». Но хотя бы был мир. А потом…
Элис замолчала на мгновение. И выкрикнула с яростью, с накипевшей болью:
- Главное, никто толком не знает, из-за чего все началось! Ты спросил, почему меня так накрыло в Валенбурге? У нас тоже были выборы. Два кандидата обещали стране золотые горы. Потом пошел раскол и смута по всей стране. Люди словно обезумели! Каждый день митинги и драки на площадях. Говорили, что над городами с вертолетов распыляли какие-то вещества, от которых народ дурел и начинал делать то, что ему приказывали приспешники этих рвущихся к власти уродов. Звучит, как полный бред, но сейчас я в это почти верю. Это проще принять, чем мысль о том, что сосед по лестничной клетке, которого ты знала с детства, объявляет твою семью врагами нации и грозится всех убить.
Я содрогнулся. Перед глазами сразу всплыли привидевшиеся мне чудовищные картины немецкого концлагеря. Я сказал почти умоляюще:
- Элис, если тебе тяжело, не надо, не рассказывай дальше!
Она отрицательно мотнула головой.
- Нет, теперь я расскажу все. Я тогда совсем еще мелкой была. Когда смута превратилась в гражданскую войну. И одна страна раскололась на две ненавидящие друг друга державы. Были сражения. Потери с обеих сторон… И, как всегда, больше всего страдало мирное население.
Девушка сжалась в комочек. Сказала шепотом.
- Наш город бомбили почти каждый день. Мама и бабушка решили, что пора бежать. И так решило полгорода. Помню бесконечную пыльную дорогу вдоль пшеничного поля. Вереницу людей. Пеших. У автомобилей быстро кончился бензин, а взять его в этой глуши было негде. Люди медленно тащились, несли свои чемоданы, узлы, котомки. Каждый миг где-то начинали плакать дети. Еще помню, мама взгромоздила на плечи большой брезентовый рюкзак моего отца. Он погиб в первом же бою. За свободную Ирению – так написали в похоронке.
Элис вновь горько усмехнулась.
- А мне невероятно повезло. Какой-то фермер сжалился над нами и одолжил маме свою лошадь. На нее закинули рюкзак и посадили меня. Я ехала, и мне даже было интересно. Такое приключение! А потом…
Элис уткнулась головой в коленки. На светлую ткань джинсов упали темные пятнышки.
- Прилетел бомбардировщик. Были взрывы. Были дикие крики людей. Я скатилась со спины лошади и спряталась под ее животом. И лошадь, среди всего этого ада, стояла неподвижно! Она спасала меня. Я видела, как у самых ее копыт взлетали пыльные фонтанчики от врезающихся в землю пуль. Но животное не сделало ни шагу! Ты понимаешь, Себастьян?! Лошадь оказалась умнее озверевших, спятивших от этой войны людей! Она делала единственное, что было нужно и правильно. Защищала ребенка!
Голос ее сорвался. Я не выдержал. Рванулся к Элис, подхватил ее на руки, сжал в объятиях.
- Хватит, довольно. Девочка моя, родная, успокойся. Не надо! Не вспоминай больше!
Я говорил что-то еще, пытался даже ее поцеловать. Меня самого колотило от такого рассказа. Господи, что довелось пережить этой девчонке! Поганый мир, проклятая война...
Элис со слабой улыбкой высвободилась из моих рук.
- Да я в порядке, Себастьян. Видишь, уже не плачу. В общем, что было дальше, я не помню. Потому что потеряла сознание. А очнулась в чужом доме у полузнакомой женщины. Оказывается, после бомбежки меня и немногих уцелевших подобрали какие-то сердобольные люди и довезли до соседнего города. А там меня в лагере беженцев опознала двоюродная тетка матери.И забрала к себе жить. Она была очень добра ко мне. Кстати, в ее доме я и прочитала ту самую историю про волшебный поезд. Я тогда часто рисовала его в школьных тетрадках. И мне казалось, что картинка вот-вот оживет. Машинист высунется из своего окошка, помашет мне рукой и пригласит в путешествие. И мы все уедем туда, где нет ни войн, ни выстрелов.А однажды я сделала игрушечную железную дорогу из спичечных коробков и пластилина. Рельсы нарисовала прямо на полу. И хочешь верь, хочешь нет, Себастьян, мой поезд поехал! Без батареек, без электричества. Сначала по полу, потом поднялся в воздух. Я поняла, что «Голубой Стреле» нужна свобода. Как небо – птице!Я распахнула окно. И мой игрушечный поезд взмыл в синюю вышину, а за ним серебристыми полосками потянулись рельсы. А над самым моим ухом кто-то сказал:
- Ты открыла сказке дорогу в реальный мир, Элис. Отныне сказка станет твоей защитой в самый тяжелый час. Позови нас. И нарисуй рельсы на любой поверхности, что будет под твоими руками. И мы придем на помощь!
Девушка снова замолчала. И я уже решил, что ее рассказ закончен. Но она потерла заплаканные глаза и с усилием продолжила:
- Мне осталось рассказать совсем немного. Про странный случай с игрушечным поездом я никому говорить не стала. И постепенно мне начало казаться, что это был просто сон. Я мирно жила у тети, играла, ходила в школу, делала уроки. Так прошло несколько лет. Я успела закончить десятый класс. А потом война разразилась с новой силой. И докатилась до этого города. Тетя решила эмигрировать за границу. И меня тоже взяла с собой. Все уже было готово: чемоданы собраны, визы куплены. Кто же мог знать…
- Да, – тихо сказал я. – Именно в этот день Тангерия начала обстрел железнодорожного вокзала.
Элис кивнула.
- Бомба попала в наш вагон, который только начал отходить от перрона. Меня выбросило наружу взрывной волной. Наверно, в тот момент я вела себя, как сумасшедшая. Не пряталась, как все, от взрывов. Не бежала прочь. Просто упала на колени и начертила на пыльном, заваленном бетонной крошкой асфальте две параллельные линии. И почти не удивилась, когда солнце заслонили клубы паровозного дыма. А поезд завис в паре метров над разгромленным перроном.
Она вздохнула.
- Конечно, я пыталась вернуться обратно. Но вместо этого попадала в разные другие миры. И почему-то чаще всего в Валенбург. А однажды прямо в раскрытое окно «Голубой Стрелы» залетел этот листок со статьей из газеты. Видишь? В некрологе есть фамилия моей тети.
Элис всхлипнула.
- А с недавних пор я почувствовала за собой слежку. Не знаю, каким образом враждующие стороны узнали обо мне и моей способности вызывать на помощь волшебный поезд. Но мне уже приходилось срочно удирать из незнакомых пространств. В этот раз меня спас ты.
Она опять по-детски ткнулась носом мне в плечо, совсем, как позапрошлой ночью. Я погладил Элис по волосам и сказал нарочито бодрым голосом.
- Ну, ты мне тоже очень помогла. И вообще, как говорил один очень мудрый хоббит: «Пока жив – все жив. А не помрешь – так и есть захочется». Все это, конечно, в равной степени печально и волшебно. Но мы с тобой живы, а значит, должны думать о насущных делах. Так вот - у тебя в магическом гитарном чехле не завалялось случайно одинокой котлеты? В крайнем случае, я согласен и на бутерброд с черствой колбасой. Но только не с сыром! Сыр я ненавижу - это у нас семейное.
Моя старательно легкомысленная болтовня сработала. Элис отвлеклась от тяжелых воспоминаний и удивленно распахнула глаза:
- Почему семейное?
- Потому, что один мой далекий предок тоже любил путешествовать по разным планетам. И однажды угодил в пространство, где все было сделано из сыра. Даже дома и дороги! Но поскольку сыр – вещь скоропортящаяся, климат там был жаркий, а предку пришлось волей случай в этом мире задержаться… В общем, вернувшись домой, мой прапрапрадед первым делом приказал выбросить из кладовки все сырные головы. А потом облил себя с головы до пят розовой водой и тем же составом велел вымыть все комнаты в замке. Говорят, что еще после этого он и на молодой месяц долго смотреть не мог, потому что он напоминал ему кусок сыра.
Все-таки фамилию великого фантазера я носил недаром! Девушка окончательно вытерла слезы, рассмеялась, хоть и немного нервно, и полезла в свой чехол.
- Нет, дорогой, не пугайся. Твоего ненавистного блюда мы сегодня не получим. Кстати, я сама не знаю, кто или что сделало гитарный футляр, как ты говоришь, бездонным и волшебным. Просто, как только я очутилась в этом поезде, он приобрел такие свойства. Я вспоминаю вещи, предметы или продукты, которые были в нашем доме, а потом достаю их из чехла. Обычно, по паре за раз. Конечно, это должны быть легкие вещи, а не шкафы и стулья, к примеру. Кстати, деньги таким способом тоже достать нельзя.
- А так хочется! – мечтательно вздохнул я. – Наличность в моем кармане пока шуршит, но все тише и жалобней. Ладно, моя железнодорожная фея! Раскрывай свой чехол - самобранку. Твой бедный рыцарь так голоден, что способен слопать собственный доспех.
В этот поздний час волшебный футляр послал нам две пары бутербродов с ветчиной и пачку вафель.
- Пока, в принципе, неплохо, - ободрительно проворчал я. - Но на следующей же станции я всерьез озабочусь запасом еды. Кстати, детка, почему в твоем чехле холодно, как в животе у лягушки?
- Так межпространственный вакуум же! – с солидным видом профессора астрономии сообщила мне Элис. – Чтобы перелететь из одного пространства в другое, нужные мне предметы попадают сначала в него.
- Ясно, - делая вид, что понял, протянул я. – Ну вот, поели, теперь, как говорится, можно и поспать. Что-то из меня сказочные цитаты сегодня, как горох, сыплются. Это все ты, дорогая фея, виновата!
Глава 9. Лето упало в Лету - как камень в пруд…
Элис не отозвалась на шутку. Она опять уставилась в темное окно. А потом сказала тихо и жалобно:
- Себастьян, знаешь, мне иногда кажется, что все это просто сон. Или что я на самом деле погибла под бомбежкой на том вокзале, а теперь моя душа летает по всем этим мирам. А меня самой больше нет на свете!
Меня опять тряхнуло от злости на весь мир и острой жалости к ней. Я сел рядом с Элис. Крепко встряхнул ее за плечи. Сказал самым строгим, не терпящим возражения тоном:
- Ты мне эти глупости брось! Ишь, чего выдумала – нет на свете! На привидение ты, дорогуша, совсем не похожа. Так что я тебя мигом отучу от дурацких мыслей!
И с этими словами я решительно дернул Элис за каштановый завиток. Она пискнула.
- Чувствуешь? – не сбавляя суровости, спросил я.
- Ой! Ага.
- То-то же!
И сразу же, без перехода, ласково коснулся губами ее губ. Девушка на миг замерла, а потом обняла меня руками за шею. Так мы и целовались, прерываясь на миг, чтобы прошептать друг другу какие-то нежные слова, и снова смыкая объятия. Потом я осторожно отстранился и прошептал:
- Теперь веришь, что ты – живая?
- Верю, – чуть слышно ответила девушка. – Спасибо тебе, Себастьян.
- Да не за что, - усмехнулся я. – Если опять одолеют дурацкие сомнения…
- Я буду знать, где искать лекарство! – с готовностью кивнула Элис.
И мы поцеловались еще раз. Потом девушка начала зевать и тереть кулачками глаза. Я, опять преобразившись в строгого дядю, велел ей немедленно отправляться спать. Уснула Элис почти мгновенно. Видимо, ресурс ее сил был на этот вечер исчерпан. А вот ко мне сон не шел. Я стоял в тамбуре, слонялся по пустынному коридору и все думал о превратностях хитрой тетки Судьбы, бросившей нас друг другу в объятья.
За пять лет, проведенных в легионе, я досыта насмотрелся на таких девочек. И частенько думал о том, что погибшие – куда счастливее выживших. Им не надо жить дальше с такой дырой в сердце или, упаси Господи, сиротой или калекой. Их страдания уже закончились. А что прикажете делать остальным? Наверное, больше всего в данной ситуации везло совсем маленьким детям – они ведь не понимали, что происходит. И, скорее всего, ничего не помнили… Хотя – черт его знает, какие сюрпризы преподнесет им собственная память, когда они станут взрослыми?
Даже мне – стороннему наблюдателю, все это выходило боком. Наш капрал любил повторять, что на службе надо слушать голос долга, а не голос сердца. Но куда ж его денешь – это бедное сердце, готовое разорваться на части при виде чужих страданий? Порой мне тоже кажется, что меня – нет. В смысле, как человека – нет. И я – просто робот. Потому, что в груди у меня – камень. И я не способен больше ни на какие чувства. Просто – плыву по течению, живу по заданной программе. И ничего больше. «Бесчувственная машина» – так обычно говорят о наших механических друзьях. И я все больше становлюсь одним из них. Хотя я все еще бываю зол или голоден, и способен ощущать боль или страх. Но все это как-то не по-настоящему. Как будто, меня засунули в какой-то кокон, из которого уже вряд ли вылупится прекрасная бабочка… Даже стихи я пишу какие-то дурацкие:
Лето упало в Лету - как камень в пруд. Если вернешься в осень - то будешь цел. Летом любые пророки безбожно врут. И на тебя равнодушно глядят в прицел. Смерть убивает душу, как яд - вино. Сводки с фронтов - это тоже дорога в Ад. Но даже тем, для кого это лишь кино, ленту судьбы не дано отмотать назад. Больше не важно - "против" ты или "за", если в чужом окопе твой бывший друг. И остается только смотреть в глаза - раз уж нельзя ничего изменить вокруг.
Легко сказать! Я ведь даже в глаза Элис смотреть – боюсь. Потому что вижу в них ту убитую ливийскую девочку…
Я покопался в кармане и достал из него маленькое пластмассовое колесико – все, что осталось от ее игрушки. Сколько лет прошло, а я так и ношу его с собой… Никак не могу с ним расстаться. Мне почему-то кажется, что пока оно со мной, цел паровозик и жив ребенок. Наверное, из тех же соображений у меня не поднимается рука удалить с телефона номера моих погибших друзей. Вдруг – это просто кошмарная ошибка? И кто-нибудь из них мне однажды позвонит?..
Окончательно разбередив душу, я вернулся в купе. Пожалев, что не умею плакать,взгромоздился на верхнюю полку , и волевым решением заставил себя заснуть. Весь оставшийся кусок ночи мне снилось, что я – чехол для гитары. Потому что во мне живет межпространственный холод, и из меня можно доставать воспоминания… Утром я устыдился своей слабости. Взрослый мужик, а рефлексирую, как подросток! Я же прекрасно знал, что война - дерьмо! Собственно, и в легион-то я записался, чтобы планета стала чище. Так в чем же дело? Я остался жив, мои родные – целы. А потерянные друзья с честью выполнили свой воинский долг. К тому же, никакая космическая сволочь за мной не гоняется. И значит проблем у меня вообще – ноль целых, хрен десятых. А вот с Элис надо что-то делать. Куда бы ее так спрятать, чтобы никто не нашел? Увезти к себе в замок и занять там круговую оборону? Так ведь войско в моем лице - маловато. Тут я вспомнил, что где-то в швейцарских Альпах у меня имеется некий домик, доставшийся нашему семейству от знаменитого охотника. И перепавший мне, как единственному мужчине, оставшемся в роду. Хм! Конрад Ламберт Олберих – а не посетить ли мне ваши, точнее, наши владения? Отец возил меня туда, когда я был ребенком. Если напрячь память и озадачить навигатор нужными координатами, то мы сможем туда добраться. Мои размышления на тему – «куда наследнику податься», прервал тихий аккорд. Я свесил вниз лохматую голову. Элис сидела в обнимку со своим инструментом, и, время от времени, перебирала струны.
- Доброе утро, детка! – сказал я и спрыгнул с полки.
Кованые башмаки с грохотом стукнули об пол. Мне даже показалось, что еще немного, и я провалюсь вниз и побегу по шпалам.
- Ты что - так в них и спал? – спросила Элис.
И добавила:
- Сумасшедший солдат…
- Пустяки! – бодро ответил я. – Служба приучила меня терпеть любые неудобства. – И, к тому же, мне просто было лень их снимать…
- Не хотела тебя будить – вздохнула девушка. – Но на рассвете ко мне постучалась песенка. И я не могла ее не впустить…
Города построились по росту. Амбразура кассы – дулом кольта. Привыкаю жить со странным, острым чувством Эльзы - чувством дома-в-ком-то. Словно после хрупких, драгоценных замков из песка, воды и кружев Вознеслась за каменные стены, где могу ходить душой наружу. Мчат составы – хохот, тамбур, пиво… Мне плевать на эту эпопею: Я плету рубашку из крапивы, понимая – к сроку не успею. Осень зенки рыжие разлепит, на луну отчаянно завоет - И возьмёт разбег железный лебедь, и рванётся в небо грозовое. Вот тогда застыну бедной Эльзой: время ждать не будет, зря просили. Он крылом начертит в тучах вензель, расписавшись в собственном бессилье.
Несколько минут мы помолчали. А потом я, придуриваясь, проковылял от стола до двери и обратно, приговаривая:
- Скырлы, скырлы, скырлы… На титановой ноге, на березовой клюке…Все по селам спят, по деревням спят. Одна Эльза не спит…
Потом сел рядом с Элис, обнял ее и спросил:
- Хочешь, я утащу тебя в свою берлогу? В одном глухом лесу есть маленький охотничий домик. В нем я спрячу тебя от мира. А, может быть, от самой себя. Я буду читать тебе стихи. Своим кривым и тихим голосом. Или - писать тебе письма. Они могут быть с глупыми словами, или с целыми отрывками, вырванными из книг. Ведь я давно запутался, где мои слова, а где - цитаты писателей. Я могу написать глупость, а может, что- то настолько сложное, что сам не пойму, что написано… Ну, давай возьмем твою гитару, на которой я знаю только пару аккордов, и свалим в лес. Мы будем петь так долго, что сорвем голос. А потом пойдем домой на рассвете и выпьем дешевого кофе. Там ты сможешь раскрыть передо мной душу. Даже, если она темнее, чем твой старый свитер. Я бережно постираю его. Мне не страшно замарать руки. Я ничего не стану требовать от тебя. Ты просто будешь собой. А я приму тебя без масок и с твоими друзьями-демонами.
- Ты, правда, этого хочешь? – тихо спросила Элис, высвобождаясь из моих объятий. - В прошлой поездке мне показалось, что тебя пугают … отношения.
- Ерунда! Сейчас нам с тобой требуется такое место, где можно прийти в себя. К тому же, совсем не обязательно задумываться над тем – кто мы друг другу. Друзья? Случайные попутчики? Или обитатели одной палаты в сумасшедшем доме? В общем, клянусь, что я тебя не обижу. Твой медведь, то есть, тьфу! – рыцарь будет незаметным домашним роботом. Я могу покормить, постирать, почитать книжку. Правда, домашние говорили, что руки у меня растут не из привычного места. Но я буду стараться!
- Ну, хорошо, допустим, я соглашусь. А как мы туда попадем?
- Для начала доедем до Базеля – вокзал-то там есть! А дальше – разберемся. У меня имеются водительские права (слава Богу! – я не выкинул их в камин!) и немного денег - так что до охотничьей избушки сможем добраться с некоторым комфортом.
- Ты умеешь водить машину? – с сомнением спросила Элис. – А как же руки? Сам же сказал, что они растут … не оттуда. Мы точно доедем, куда надо, и не свалимся в какую-нибудь пропасть?
- Доедем! Я за рулем уже десять лет.
- Да? А можно посмотреть права? Интересно взглянуть на твою фотографию.
- Японский городовой! – мысленно взвыл я. – Там же, кроме фотографии моя настоящая фамилия!
Но, что я мог сделать? Пришлось послушно лезть в вещмешок за проклятыми «корочками». Я понял, что моя хрупкая психика не готова к публичному превращению рядового Нойманна в господина барона. Сунул удостоверение Элис и выскочил за дверь. Я стоял у окна, судорожно вцепившись в поручень, смотрел на уже ставшую привычной, морскую гладь и больше всего на свете боялся услышать смех за закрытой дверью.
- А впрочем, что в этом смертельного? – тоскливо подумал я. - Ну, подумаешь, повеселится девушка. Не бросать же ее за это?
И я вернулся обратно.
- Ознакомилась? – спросил я непринужденным тоном.
- Ага. Ты тут такой прикольный! Стриженый. И глаза веселые. Я бы даже сказала – нахальные. Не то, что сейчас…
- А что не так сейчас?
- Ты похож на подбитую птицу, – вздохнула Элис.
Она помолчала и добавила:
- Это совсем не монтируется с твоей фамилией, дорогой барон…
- Я никогда с ней не монтировался, – буркнул я. – Потому что к ней нужно акклиматизироваться, как к отпуску, постепенно. А у меня не было на это времени! Я еще не успел осознать себя, как личность, а меня уже притащили в картинную галерею. И задолбали знаменитыми предками…
- И поэтому стал рядовым Нойманном? Новым человеком?
- Нет, старым идиотом! Я не был «рядовым Нойманном». Представь себе, я умудрился записаться в легион под своей собственной фамилией! Хотя наши правила позволяют назвать любую. «Рядовой Мюнхгаузен» – это же веником убиться, как звучит!
- Ты вовсе не идиот, – возразила Эдис. – Ты – храбрый мальчик, Себастьян. Мне даже кажется, что твой знаменитый предок мог бы тобой гордиться.
Я пожал плечами.
- Не знаю, чем тут можно гордиться? Мне не досталось от него ни одной волшебной способности. Я даже врать толком не умею. Кстати, прости, что я тебя обманул!
- Разве? Ты просто не сказал мне всей правды, Карл Иероним. Не знаю, как бы я поступила на твоем месте? Наверное, тоже бы промолчала. Молодежь, порой, бывает жестокой. Скажи, сильно тебе доставалось?
- По-разному. Пока отец не умер, было кому разбираться со школьными драками. И выплачивать компенсации за сломанные носы. А потом маменька просто забрала меня из школы. И я учился дома.
- А потом ты из него сбежал?
- Ага. В восемнадцать лет. А в двадцать три – записался в легион. Теперь мне двадцать восемь. И я ничего не умею. Только сопровождать конвой, водить машину, да писать плохие стихи. А этим летом я вообще застрял между тем, что - "надо копить деньги" и "юность у меня одна". Спасибо, что вытащила меня из этого дурацкого выбора!
- Стихи хорошие, – возразила девушка. - От холода действительности иногда сжимается сердце, а ты умеешь растопить этот лед. А юность – и, правда, одна. Вот только не знаю – следует ли тебе ее на меня тратить? Я нечаянно подсовываю тебе свои проблемы. И тут выбор – гораздо сложнее…
- Ну, и что? Я давно его сделал. Так что не беспокойся, девочка моя, я на твоей стороне. Э-э…э-э-э …То есть я хотел сказать – не волнуйтесь, дорогая хозяйка, ваш домашний робот вас не подведет!
Элис улыбнулась.
- Хорошо, дорогой медведь! Мы поедем в твою берлогу, но только на такси. А то, гоняя по своей пустыне на каком-нибудь танке, ты, наверное, давно забыл все правила дорожного движения.
Глава 10. Цветы и травы пробились к солнцу….
И тут мы неожиданно замолчали, обнаружив кое-что, чего сначала не заметили в пылу разговора. Колеса молчали. Поезд неподвижно стоял, а ветер, залетающий в открытое окно, нес уже не запах морской соли, а медовые ароматы цветущего луга.
- Ексель-моксель, - растерянно ляпнул я и еле удержался, чтоб не выразиться покрепче. – Кажется, мы куда-то приехали. Позвольте, господин волшебный машинист! Я, вроде бы, заказывал Базель. А в перспективе – уютный домик в Швейцарских Альпах. Но за окном – ни гор, ни даже захудалого вокзала. Элис, ты понимаешь, что происходит?
Девушка пожала плечами.
- Не очень. Но раз «Голубая Стрела» остановилась, мы должны выйти на этой станции. Доверься сказке, Себастьян.
- Гм! Я попробую, но все это очень странно. А есть в этом поезде вообще кто-нибудь, кроме нас? Когда мы приехали в Валенбург, в вагоне, кстати говоря, была проводница. Куда же она пропала?
- Наверно, нашла свою станцию и вышла на ней. А машиниста, между прочим, я еще ни разу не видела. Даже мне не известны все тайны этого поезда, Себастьян. Но знаю точно – он меня ни разу не подводил. Так мы выходим?
- А у нас есть варианты? - проворчал я. – Ладно, пошли. Надеюсь, нам не встретится очередной «милый» городок, страдающий острым политическим расстройством!
Я спрыгнул с подножки прямо … в густую траву. Потом помог девушке спуститься. Картина была, прямо скажем, сюрреалистическая! «Голубая стрела» стояла посреди бескрайнего поля. Ярко-зеленая трава оплетала ее колеса, под которыми не было никакого намека на наличие рельсов и шпал. А необыкновенно крупные ромашки, покачиваясь под ветром, касались белыми головками лазурных стен вагона. Кстати, только сейчас я смог разглядеть волшебный поезд целиком. Он, действительно, был окрашен во все оттенки небесного цвета. И ослепительно ярко сверкал, переливаясь в солнечных лучах, как сапфир очень странной формы. Причем вагоны имели вполне современный вид, а вот паровоз выглядел так, словно сошел с кадра какой-то старинной хроники. Круглый, приземистый, со смешной толстенькой трубой. Ободы красных колес блестели золотом. Не поезд – а елочная игрушка! Впрочем, он ведь и появился впервые на страницах рождественской сказки. Пока я в задумчивости рассматривал наше загадочное транспортное средство, а Элис, присев на траву, беспечно плела венок из ромашек, произошло еще кое-что необыкновенное. Очертания поезда вдруг дрогнули и поплыли у меня перед глазами. «Голубая Стрела» становилась прозрачной, таяла, как кусок сахара в горячем чае! Еще мгновение, и она испарилась целиком. Но зато у самых наших ног в густом сплетении цветущих трав обозначилась довольно прямая тропинка. Черт знает, кто ее протоптал! Элис поднялась, отряхнула ладони и надела на голову белоснежный венок. А потом ободряюще улыбнулась мне:
- Не удивляйся, Себастьян. Я уже не раз такое видела. Наверно, «Стрела» полетела на помощь кому-нибудь еще. Но она вернется по первому моему зову.
- Допустим, - вздохнул я. – Ну, что ж, пошли по проложенной прямо для нас тропиночке. Знать бы еще, куда нас занесло? В какие неведомые дали?
- Куда вас, сударь, к черту занесло? Неужто, вам покой не по карма-а-ану? – рассмеявшись, пропела девушка.
Потом сорвала еще один цветок и, повертев его в руках, неожиданно заткнула мне прямо за ухо.
- Ну вот, побредем вдвоем по цветущему лугу, как какие-нибудь эльфы. Знаешь, мне кажется, это очень доброе пространство. Мы же просили тишины и покоя. И вот сказка подарила все это нам.
- Я, вообще-то, свой дом просил, - хотел заметить я, но решил больше не ворчать.
Тем более что окружающая природа, жужжание пчел и звонкие трели жаворонков, доносящиеся с высоты, настраивали на мирный, идиллический лад. А Элис в ромашковом венке была чертовски хороша! Словно, и вправду, эльфийка или лукавая лесная нимфа. И мы двинулись по тропке навстречу неизвестности. Уже упомянутые ромашки, колокольчики, пушистые метелки лилового дербенника, оплетенные бело-розовым вьюнком, ласково касались наших рук. Кое-где, потревоженные нашими шагами, с венчиков цветов поднимались, кружась в воздухе, большие, яркие бабочки. Горячий воздух звенел от стрекотания сотен невидимых кузнечиков. Я шел, жмурясь от удовольствия. И чувствовал, как недавняя тревога постепенно тает, а в сознании начинают мигать разноцветными лампочками успокаивающие мысли. Типа: «Как-нибудь обойдется» и «Все будет хорошо!» Элис совсем развеселилась. Бежала впереди меня, прыгая то вправо, то влево, как шаловливый щенок, и что-то напевая при этом. Вот и славно! Девочка заслужила свою порцию ничем не омраченной радости. Луговая тропинка привела нас под своды лиственного леса. Густого, дышащего прохладой, и, словно бы, очищенного от сухих веток и бурелома. Еще несколько поворотов тропы, и перед нашими глазами открылось лесное озеро. Ясное, светлое, удлиненной формы, оно, видимо, было очень большим. Дальний берег его не был виден нам с этого края поляны. В озере отражался лес. Вода у белого прибрежного песка была такая чистая, что казалась легкой, невесомой. В ней спали, пошевеливая хвостами, маленькие серебряные рыбы. Берега озера заросли высокими цветами и травами. У самых наших ног розовым кустом расцветал кипрей. Чуть поодаль – золотился бессмертник. А в десятке метров от оборвавшейся у песка тропы стоял … мой швейцарский домик! Нормальный такой, с занавесками на окнах, ухоженным маленьким палисадником и дымом из трубы. Заборчик, клумбочка, розы на окнах… И, что самое интересное, двери его были гостеприимно распахнуты.
- Вот такие чудеса в наших сказочных лесах! – обалдело пробормотал я. – Дорогое пространство, ты как-то очень уж вольно обходишься с моей недвижимостью! Ну что ж, добро пожаловать в мое швейцарское шале, Элис!
- А почему «шале»? – поинтересовалась девушка.
- Само слово пришло к нам из Франции. Обозначало уютный небольшой домик за городом. А вообще такие дома впервые начали строить пастухи, когда отправлялись в Альпы на длительные выпасы своих стад. Сначала они складывали из бревен небольшие хижины, но потом научились строить более комфортное жилье. А в восемнадцатом веке этими уединенными жилищами на лоне природы всерьез заинтересовались … догадываешься кто?
- Догадываюсь! Поэты, художники.
- Вот-вот! А также музыканты, философы и прочие творческие люди. Все, кто считал, что для вдохновения человеку необходимо единение с природой. Тогда они дружно потянулись в горы – строить себе такое жилье, пасти коз, выращивать овощи.
- Мы тоже будем всем этим заниматься?
- Гм! Вряд ли. Мой предок, бывший владелец этого местечка, был знаменитым охотником, а никак уж не поэтом и не пастухом. Так что при домике нет ни хлева с домашней скотиной, ни огорода. Но зато имеется камин, овечьи шкуры вместо ковров, обитые мехом стены.
- Шале… - мечтательно улыбнувшись, повторила Элис, когда мы с ней подходили к дому. – Какое теплое слово! Уютное, словно пуховая шаль.
- Это ты верно заметила. Настоящий горный приют для одиноких странников. Не только красивый и комфортный, но еще и очень надежный Фундамент из камня, а мансарда – из деревянных бревен.
- Это для защиты от горного ветра и снегопада?
- Правильно мыслишь! А крыша у шале всегда двускатная, чтобы дождь и снег не замочили стены. Кстати, обрати внимание – фасад шале повернут на восток. И жилые комнаты дома в любое время года освещаются солнечными лучами. Давай поднимемся по ступенькам на веранду, а потом пройдем гостиную.
Я неторопливо вел свою «лекцию». Элис только восхищенно вздыхала, разглядывая мощные потолочные балки, украшенные деревянной резьбой, массивные некрашеные доски пола и высоченные двери из мореного дуба, от которых так и веяло стариной. Потом она, окончательно потеряв дар речи, неподвижно замерла у огромного, во всю стену, панорамного окна, открывавшего дивный вид на озеро. Пока девушка любовалась природой, я задумчиво огляделся. Гостиная выглядела так, словно кто-то заботливо приготовил ее к приходу хозяев. В камине жарко пылали дрова. Со всей мебели были сняты чехлы, стулья аккуратно расставлены вокруг убранного к обеду стола.
- Мда! Все чудесатей и чудесатей, как говорила твоя сказочная тезка. Кто-то терем убирал да хозяев поджидал. Выдь и покажися! С нами подружися!
- Ты смешал в кучу английскую и русскую сказки, - рассмеялась Элис, отрываясь от созерцания пляски солнечных зайчиков на воде.
Она подошла ко мне и сказала таинственным голосом:
- А, может быть, здесь поселились добрые домовые?
- Я был бы этому рад. Честно говоря, содержать такой большой дом в порядке без целой армии слуг довольно сложно. Ну, что ж! Мысленно поблагодарим того, кто подарил нам этот уют и насладимся трапезой.
Запеченный кабаний окорок был великолепен. Вино – еще того лучше. А уж черничный пирог по праву заслуживал названия «пищи богов». После ужина посуду я все-таки отнес на кухню и вымыл сам, грохнув, правда, пару бокалов. Домовые – домовыми, а эксплуатировать без надобности доброе пространство тоже незачем. Элис смущенно сказала, когда я вернулся:
- Не надо было так утруждаться, Себастьян. Убирать со стола – дело женское.
- Моя добрая хозяйка не прав-в-ва! – прогудел я, старательно копируя голос «кухонного робота». – Ее верный механический помощник все сделает сам, сделает сам, сделает сам…
Я задергался, изображая «зависшую систему». Элис расхохоталась.
- Может вместо вина тебе следовало бы подлить в бокальчик свежего машинного масла, дорогой Дровосек?
- Мои усталые шарниры излечит только длительный отдых, – заявил я, падая на медвежью шкуру возле камина. – А слуховые антенны желают насладиться странным сочетанием звуковых волн, которые люди почему-то называют «музыка».
- Намек понят! – подмигнула мне Элис.
Села рядом, достала гитару. Тихо полилась грустная, щемящая мелодия.
Холод снятых оков, шелест чаячьих крыл, от восторга побед до пробитых знамен. Я войду в твои сны, как забытая быль, звуком тонкой струны…звуком древних имен.
Я приподнялся на локте. Песня была нежная и светлая. И все же в ней звучала какая-то скрытая тревога. Словно отзвуки грозы далеко за горизонтом. Теперь так почти не говорят вслух. Я ушел в музыку всем сердцем и душой, словно свернул в знакомый с детства переулок…
Недосказанных строк брешь на белом листе, стены зыбких жилищ в золотых облаках, От сожженных мостов белый след в темноте, тонкий образ мечты … горький вкус на губах.
И я понял, что знаю эту песню. Ее пел как-то во время привала мой друг-музыкант. Командир, правда, ругался и требовал чего-нибудь «повеселее».
Я негромко подхватил мелодию.
Это все, что мы взяли, идя на восход, это все, что несли мы в горячих руках, Через холод и кровь, через тьму непогод, это все, что погубит нас в ваших глазах…
И замолчал на полуслове, вспомнив последние слова песни. Но все же взял себя в руки и допел их.
Недописанных строк прихотливая вязь, стебли согнутых трав на росистом лугу, Ты отмеришь мне срок, я уйду, не боясь, бросив тело свое… На твоем берегу.
Глава 11. Из ножен вырван он и блещет вам в глаза…
Камин почти погас. Но алые отблески от догорающих углей еще бросали свой отсвет на наши лица. Элис отложила гитару. Накрыла мою руку своей.
- Да, - стараясь развеять внезапно подступившую печаль, сказал я – Какую-то ты неудачную песенку выбрала, хозяйка. Железному Дровосеку плакать противопоказано, он от этого заржаветь может.
Элис только вздохнула. Положила голову мне на плечо и тихо сказала:
- Себастьян, я боюсь за тебя.
- С чего бы это?! – нарочито громко изумился я. – Мы с тобой находимся в совершенно очаровательном месте самого доброго из всех пространств. Нас ждет прелестная жизнь в пасторальном стиле. Кстати, хочешь, я завтра поймаю тебе в лесу дикую козочку? Ты нарядишься пастушкой, будешь ее пасти. И распевать тоненьким голоском: «Мой миленький дружок, любезный пастушок!» Гм! Как это у моей прабабушки граммофонная пластинка с такой музыкой называлась? А-а, вспомнил! «Дует Нелепы и Кривовзора». Русский композитор Чайковский написал.
Девушка все-таки расхохоталась.
- «Дуэт Прилепы и Миловзора» - меломан ты мой цельнометаллический!
- Да-а? – картинно воскликнул я. – Добрая хозяюшка вразумляет своего нерадивого слугу. Однако, домашний робот это не только куча гаек и заклепок, но и неуклонное соблюдение режима, полезного для здоровья хозяйки. Вот сейчас я возьму тебя на ручки и отнесу спатеньки. И пусть тебе приснятся самые светлые и легкие сны. Двери нашего дома овевает прохладный ветер с озера, а в его окна глядит только ясный свет звезд. Отдыхай, детка, а завтра наступит новый чудесный день.
Говоря все это, я уже поднялся по лестнице и толкнул дверь спальни, где стояла красивая старинная кровать под шелковым балдахином. Элис вдруг теснее прижалась ко мне. Я услышал, как учащенно бьется ее сердце.
- Себастьян… - прошептала она.
- Что? – еле слышно отозвался я.
Мое сердце тоже глухо стукнуло, а потом заколотилось, как бешеное. Я понял, что если девушка сейчас скажет: «Останься со мной», я останусь, наплевав на все свои сомнения и дурацкие муки совести. Но Элис произнесла словно бы через силу:
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, детка, - с облегчением и грустью отозвался я, закрывая дверь.
И несколько секунд зачем-то потоптался у порога. Мне почему-то представилось, как девушка тоже стоит у двери с обратной стороны и нерешительно касается ручки, как и я, боясь и желая сделать первый шаг...
Я отскочил от спальни на пару метров и отчаянно затряс головой. Все! Хватит! Себастьян Нойманн, ты не только хромой на ногу, но больной на всю голову! Чего ты себе нафантазировал, солдафон несчастный?! Даже если девочку на миг швырнуло к тебе под влиянием страха или случайно вспыхнувшей нежности, пользоваться этим ты не имеешь права!
Я сам не заметил, как опять очутился на кухне. Залпом допил из бутылки, оставшиеся там несколько глотков вина. Из окна тянуло прохладой, а мне было жарко, как в проклятой Ливийской пустыне. Чувствуя, что не засну, а если засну, то опять буду маяться кошмарами, я, как ошпаренный, выскочил из дома. Кубарем скатился по веранде и, кое-как избавившись от ботинок, не раздеваясь, нырнул в озеро. Бьющие со дна ключи окатили меня поистине космическим холодом. Но я яростно работал руками, нырял и выныривал снова, пока не почувствовал, что жар, охвативший меня, погас. Тогда я перевернулся в воде на спину и стал рассматривать звездное небо. В этом пространстве оно не просто мерцало отдельными огоньками, а горело переливами сотен туманностей и планетных скоплений. Время от времени черный бархат небосвода прорезали яркие штрихи метеоритов. Я, вроде бы, отыскал среди этого холодного пожара знакомую Большую Медведицу. Но в привычные очертания ковша влезло столько новых звезд, что я еще раз убедился: это не Земля! Потом я все-таки выполз из озера, и добрел до дома. Сон сразил меня прямо на шкуре посреди гостиной…
Дальнейшие дни нашего пребывания в этом чудесном местечке слились для меня в один. Полный туманных рассветов над озером и долгих прогулок по лесу, после которых так приятно развалиться у камина на мягких шкурах и поболтать о том, о сем. Закат окрашивал берега в немыслимо прекрасные багрово-карминные тона, я зажигал свечи, а Элис брала гитару. Впрочем, иногда и меня пробивало на исполнение собственных опусов. В основном, смешных и немного фривольных песенок, которыми я в свое время веселил ребят в казарме. Девочка падала на бедного медведя и долго хохотала, болтая в воздухе восхитительными загорелыми ногами. Ни о моей военной службе, ни об ее горьком прошлом мы, словно по негласному договору, не упоминали. И о той странной вспышке, что едва не произошла между нами в первый вечер, я тоже постарался забыть, усердно изображая старшего брата. И мысленно навесив на девушку музейную табличку: «руками не трогать»! Прикасаясь к ней только в случае острой необходимости – помочь перебраться через ручей, или удачно спуститься в какой-нибудь тенистый овражек. Или наоборот – подняться на край утеса по узкой тропинке. Впрочем, иногда я позволял себе ткнуться губами в ее щеку, перед тем, как уйти спать.
Мы с Элис беседовали о красоте природы, о прочитанных когда-то книгах, о стихах и музыке. Не забывая, конечно, и о насущных делах. Кладовые дома были забиты продуктами, но «домовые», видно решив побаловать нас только разик, больше обед не готовили. Поэтому роль повара выполняли по очереди то я, то девушка, соревнуясь в оригинальности приготовленных блюд. После десятого раза у Элис перестало пригорать мясо, а я научился мыть посуду, не принося в жертву очередную деталь сервиза. Не знаю, сколько бы мы еще прожили в такой беззаботной пасторали, если бы однажды я не почувствовал, что мы в этом лесу не одни.
Началось все с каких-то мелких, незначительных на первый взгляд деталей. Однажды утром я увидел, что на полу веранды лежит цветок горного вьюнка. Как он мог попасть сюда? Птица что ли в клюве занесла? Я пожал плечами и вскоре забыл об этом случае. Но потом произошло нечто еще более необъяснимое. Элис постирала белье и развесила его на ветвях молодого дубка, растущего вблизи дома. Потом мы, как водится, пошли прогуляться, и в лесу нас застал короткий, но сильный летний ливень. Переждав его под раскидистым кленом, мы поспешили домой. Девушка все сокрушалась, что белье придется перестирывать. Но когда мы вернулись к себе, то обнаружили, что все простыни и полотенца, чистенькие и сухие висят на перилах веранды. Элис сначала очень удивилась, а потом решила, что это она успела убрать их перед прогулкой, а потом забыла об этом. Я не стал ее разубеждать, но решил держать ухо востро. И на всякий случай стал запирать на ночь двери дома. От диких зверей - так объяснил я Элис.
После этих событий некоторое время ничего интересного не происходило. Пока я однажды, как заправский Робинзон не обнаружил на мокром песке озерного берега след человеческой ноги! Я напрягся. След явно не походил на отпечаток подошвы моих армейских башмаков. И был куда больше кроссовок Элис. К тому же, это был след босой ноги! Нет, ну я не рассчитывал, конечно, что в этом райском местечке, мы будем абсолютно одни. Но после злополучного города Валенбурга неожиданных встреч как-то не хотелось. Причем, совсем.
Я взбежал вверх по откосу, чтобы лучше осмотреть всю окрестность. Снова спустился к озеру, прошёл немного вдоль берега - и нигде не нашёл ничего: никаких признаков недавнего присутствия людей, кроме этого единственного отпечатка ноги. Я вернулся ещё раз на то же место. Мне хотелось узнать, нет ли там ещё следов? Но других - не было. Впрочем, хватило и одного: я отчётливо различал пятку, пальцы, подошву. Откуда здесь взялся человек? Как он сюда попал? Я терялся в догадках. В страшной тревоге, не чувствуя земли под ногами, поспешил я домой. Мысли путались у меня в голове. Мозгами я прекрасно понимал, что в этом «Эдемском саду», куда так волшебно перенесся мой охотничий домик, рано или поздно все равно обнаружится какой-нибудь «змей», но сейчас абсолютно не желал этой встречи. Конечно, это мог быть всего лишь безобидный рыбак, но следов лодки я нигде не обнаружил. Не по воздуху же он прилетел? Тут я весьма некстати припомнил трех бритых амбалов, и у меня заныло под глазом. Черт знает – откуда берутся эти «перемещенные лица»! Вдруг нас уже вычислили?Эх! А так все было хорошо и спокойно! Но все хорошее, как известно, однажды заканчивается. Осталось только услышать - «Ваше время истекло»! Мда! Пожалуй, в этом чудесном месте я забыл главное правило: не сдавайся, если тебе плохо, и не расслабляйся – если хорошо…
За завтраком я был тих и задумчив. Разглядывая портрет очередного прапрадеда, висевший над камином в столовой, я безо всякого энтузиазма ковырял вилкой в тарелке.
- Хм! Не исключено, конечно, что тень охотника Конрада заглядывает сюда по старой памяти, наполняя дичью нашу кладовку. Но тень не оставляет следов! А даже, если бы оставляла, вряд ли знаменитый предок шляется тут босиком!
Я покосился на его ботфорты, потом перевел взгляд на ружье и длинный кинжал в затейливо расписанных ножнах. И едва не выругался вслух! Господи, какой же я идиот! Всю дорогу с озера я печалился, что у меня нет с собой оружия. Так ведь надо его поискать! Я быстро отодвинул тарелку и встал из-за стола.
- Невкусно? – испуганно спросила Элис.
- Вкусно, – отозвался я. – Просто голова болит не по-деццки. Видимо, погода меняется, и это плохо действует на ушибленную черепушку. Пойду, полежу.
- Конечно, конечно! Я сама все уберу. А потом спрячусь в библиотеке с какой-нибудь книжкой. И не буду ничем греметь и тебя беспокоить.
- Вот и славно! – подумал я. – Девочка «засунется» в очередной рыцарский роман, а я, под предлогом поиска «средства от головы», обшарю дом. Даже, если ничего подходящего под руку не подвернется – незаметно прихвачу из кухни какой-нибудь тесак. Потому, что без оружия я чувствую себя голым…
До последнего времени меня интересовали в доме только библиотека и кладовая. Так сказать, пища для ума и тела. Впрочем, «тело» интересовала еще и спальня Элис. Но об этом я старался не думать. Я, конечно, не монах, но и не сволочь. Навязываться чистой и молоденькой девочке со своими грязными намерениями как-то не хотелось. И, если сейчас я вспомнил про ее комнату, то только потому, что мне страшно оставлять Элис одну.
Эх! Как говаривал старина Леннон: «жизнь – это то, что с вами случается, когда у вас совсем другие планы». Это точно! Потому, что никакая драка или, чего доброго, очередная война в мои планы точно не входила! Вот только, к сожалению, как известно, «человек предполагает, а бог – располагает».
Тут я зачем-то опять вспомнил несчастного предка, которого волевым решением вытащили из монастыря и заставили «продолжить род». Ну, не получилось у бедняги прожить без греха! Хм! А ведь я тоже – последний мужчина в нашем роду. Многочисленные «братцы», случившиеся после маменькиного второго замужества, понятное дело, в расчет не берутся. Потому, что фамилия у них совершенно другая. Черт! Да что же меня все на какие-то неправильные мысли заносит? Сейчас думать надо только о том, как не вляпаться в очередную политическую разборку. И не втянуть в нее Элис. Выждав полчаса, я вышел из своей комнаты и отправился на поиски. Если мне не изменяет память, витрина с оружием находится в кабинете. Значит, придется туда подняться. Особо не скрываясь, я шагнул к лестнице на второй этаж. Если девушка и застукает меня в процессе поисков, всегда могу сказать, что ищу таблетку аспирина.
Парочку охотничьих штуцеров, так очаровавших меня в детстве, пришлось сразу забраковать. Во-первых, выяснилось, что весят они, как чугунный мост, и явно не рассчитаны, на мою тощую фигуру. Это оружие предназначено для особо точной и дальней стрельбы, но долго стоять с ним в руках в каких-нибудь кустах, сил у меня явно не хватит. А, во-вторых, скорострельностью штуцеры не отличаются. Процедура заряжания - довольно трудоемкая, а забивание цилиндрической пули в нарезной ствол – так вообще особая песня! Это вам не «шмайсер» какой, из которого можно палить очередями! В общем, облом! Я с сожалением закрыл дверцу стеклянного шкафчика. Лежавший в нем же старинный дуэльный пистолет я даже трогать не стал. Такая же фигня с зарядом! А для удара противника по голове проще использовать топор или подсвечник.
Пожалуй, лучше поискать кинжал - холодное оружие, предназначенное для поражения зверя на охоте. Как говорится - ни добавить, ни убавить. А для чего оно еще может быть предназначено? Не для разделки, не для снятия шкуры, не для отрубания пробок на бутылках на бивуаке, а для охоты, которая есть: процесс выслеживания, преследования и добывания диких зверей и птиц, находящихся в состоянии естественной свободы. Вот! Раньше специальных охотничьих ножей не было, и люди охотились с чем попало. Как правило, с обычным боевым оружием, то есть, мечами, тесаками и кинжалами, которыми добивали дичь, пораженную стрелой из лука или болтом из арбалета, а позже - пулей, картечью или дробью из ружей, штуцеров или обычных винтовок, типа берданки. Добивать старались, конечно, выстрелом или на худой конец рогатиной, а потом придумали багинет, чтобы не таскать копье. Надо иметь в виду, что в ранние времена у охотника был, как правило, всего один выстрел из ружья, после чего они с дичью могли поменяться местами, поэтому наличие оружия последнего шанса, типа холодняка, было крайне желательным. Одним словом, надо искать этот прообраз штыка. Черт! Да вот же он! Притаился под очередным портретом!
- Сорри! – сказал я господину барону, снимая оружие со стены.
И с чувством глубокого удовлетворения ощутил в ладони круглую рукоять…
Глава 12. Стоял над озером вигвам уже немало лет…
Моя тревога сменилось каким-то лихорадочным возбуждением. Холод узорчатой рукояти в руке придавал уверенности и одновременно требовал немедленного начала активных действий. Я посмотрел на свое отражение в витрине и скептически хмыкнул. Растрепанный тип в поношенной куртке, глазеющий оттуда, походил скорее на неандертальца, сжимающего в мозолистой руке любимый кремневый нож. А вовсе не на щегольски одетого «волшебного стрелка», каким мой предок был представлен на своих портретах. Ну, и ладно! Главное, я теперь вооружен. И готов ко многим неожиданностям самого неприятного толка.
Спрятав багинет под рубашкой, я спустился вниз, попутно заглянув в библиотеку. Как я и предполагал, Элис, свернувшись в кресле калачиком, мирно читала какой-то роман в толстом растрепанном переплете. Решив не мешать девушке, я вышел наружу и снова внимательно осмотрел прибрежные камыши. Но ничего подозрительного не обнаружил. След босой ноги на подсохшем песке стал еле заметным. Пожав плечами и, на всякий случай, походив дозором вокруг да около еще минут десять, я вернулся в дом.
До вечера больше ничего интересного не произошло. Когда девушка ушла спать, я еще раз обошел берег. Некоторое время постоял в добровольном «карауле» у крыльца. Но сумеречную тишину нарушал лишь легкий ветерок, качающий камыш, и громкое кваканье лягушек. Убедившись, что вокруг по-прежнему царят мир и покой, я тоже пошел спать. Не подозревая, что завтра нас ждет совершенно неожиданная встреча! Это утро началось, как обычно. Мы с Элис позавтракали и спустились к озеру. Было довольно жарко, и девушка сказала, что гулять по лесу ей сегодня не хочется. Я не возражал, так как со вчерашнего дня стал более настороженно относиться ко всем этим уютным полянкам и тенистым овражкам. Элис принесла гитару и начала подбирать какую-то милую песенку про лето и землянику. Я опять прошелся туда-сюда по берегу. Потом мне почудился подозрительный шорох среди кустов жимолости, возле палисадника. Я рванулся туда. Опять ничего не обнаружил. Обозвав себя старым параноиком, двинулся обратно. И замер, как громом пораженный! Элис пересела на песок у самой воды. Она самозабвенно перебирала струны гитары, не замечая, что возле ее босой ступни свернулась клубком довольно большая пестрая змея! Я захотел заорать и не смог. Слова застряли в горле. К тому же мой неосторожный крик мог напугать девушку. А если она неловко дернет ногой…
Вмиг покрывшись холодным липким потом, я выхватил багинет из ножен. Бежать?! Могу не успеть! Метнуть?! Но если я промахнусь или попаду в Элис?! Черт, я же не охотник и никогда эти штуки в цель не кидал.
- Девочка! – беззвучно простонал я. - Не двигайся!
В этот самый миг Элис пошевелила пяткой. Змея взметнулась! Что-то серебристое пронеслось в воздухе, и тварь рухнула на песок, разрубленная пополам. Девушка вскрикнула. В ужасе вскочила, прижимая к груди гитару. Одним прыжком я подлетел к Элис. Рванул ее в сторону, хотя опасность уже миновала. Обе половинки дохлой змеи, конвульсивно подрагивая, валялись на песке. А между ними ярко блестел стальным лезвием небольшой топорик с украшенной перьями и пестрыми шнурками рукояткой.
Прибрежные кусты расступились. Из них навстречу нам вышел высокий, стройный, обнаженный по пояс мужчина в кожаных штанах. Он поднял руку вверх и сказал низким мелодичным голосом.
- Отец Сол вовремя послал меня сюда. Поющий Цветок спасена.
Я, хлопая глазами, растерянно смотрел на этого аборигена. Он был немного похож и, одновременно, совсем не похож на типичного индейца Западного Континента, с которым мне приходилось сталкиваться во время моих многочисленных странствий. Это был высокий стройный человек с тонкими чертами лица и умными темными глазами. Кожа у него была загорелая. Но не красноватого оттенка, а скорее, золотистая. Волосы светло-русые, выгоревшие на солнце. Широкую грудь незнакомца украшало ожерелье из зубов каких-то зверей и речных ракушек. Длинные волосы подхвачены сплетенным из травы жгутом, а не кожаным шнурком с орлиным пером, как у киношного Чингачгука.
Молчание затягивалось. Девочка, похоже, совсем «выпала в осадок». А я отчаянно силился что-то сказать, но в голову лезло нечто бредовое типа: «Моя – Тарзан, твоя – Джейн». Незнакомец, видимо, истолковал мое замешательство по-своему. Он понимающе качнул головой и произнес все тем же бесстрастным тоном:
- Воин Света испугался за свою женщину.
- Она не моя женщина! – чуть было не ляпнул я, но вовремя прикусил язык.
А вместо этого сказал с возмущенной интонацией:
- Меня зовут не Света. Я – Себастьян.
«Индеец» еще раз вежливо кивнул. Коснулся своей груди и громко сказал:
- Антачи.
Тут девушка, наконец-то, сбросила оцепенение и тоже приняла участие в разговоре.
- А я – Элис. Скажите, почему вы назвали меня Поющим Цветком?
Я был готов поклясться, что в голосе этой пигалицы прозвучало та-акое кокетство, а глаза так широко распахнулись, что сам Большой Змей отдал бы свой парадных убор из перьев за один этакий взгляд! Легкая улыбка тронула губы Антачи. Он ответил, сменив бесстрастную интонацию на более теплую и напевную:
- Твое лицо – светлое и нежное, как любимый цветок Духа Реки. А благословение отца Сол, - тут он снова поднял руку к небу, - лежит на всех, кто владеет даром сплетать звук и слово.
После этих слов Элис бросила на меня горделивый и одновременно укоризненный взгляд.
- Вот! А ты мне таких комплиментов никогда не говорил! – отчетливо читалось в нем.
Я только терпеливо вздохнул. И спросил нашего спасителя :
- Скажите, уважаемый Антачи, вы давно следили за моим домом?
Он спокойно кивнул.
- С того самого дня, как волею Светлых Духов вы поселились здесь. Но давайте продолжим нашу беседу за стенами твоего жилица, Воин Света по имени Себастьян. Сегодня Праматерь всех Змей собирает своих детей на брачные игрища. В такой день они становятся особенно опасными и нападают на всех, не разбирая, человек перед ними или зверь.После такого предупреждения мы немедленно покинули берег. И уже в гостиной, окончательно придя в себя, продолжили беседу с благородным дикарем.
В общем, я был прав, когда предположил, что в этом райском местечке живем не только мы. Лес, растущий вокруг озера, населяло большое племя охотников и рыболовов, похожих и внешностью, и манерой речи на знаменитых индейцев, но, гораздо более мирных. Они промышляли зверя и птицу, путешествовали по озеру и соседним рекам на больших лодках. Поклонялись своим Светлым Духам, главным из которых почитали Солнце и называли его «Отец Сол». Наше внезапное появление немного обеспокоило аборигенов. И они установили за домом тихую и незаметную, но неустанную слежку. Убедившись, однако, что мы природу не губим, зверей не стреляем и Духа Леса не гневим, местные жители успокоились. Как я понял, особенно им понравились песенки Элис. Способность, выражаясь по-научному, к литературному и музыкальному творчеству, благородные дикари считали высшим проявлением небесной благодати. Вождь племени уже начинал подумывать о том, как бы ему задружиться с внезапно свалившимися на берег его озера чужаками. Как вдруг все разрешилось само собой! И один из разведчиков, которым оказался наш новый друг Антачи, спас Элис.
После этого случая, добрые «индейцы» зачастили на наш берег, уже не таясь. Мужчины учили меня ловить рыбу острогой, метать боевой топорик, местную разновидность томагавка, и стрелять из лука. Каждый раз немного удивляясь, что суровый и закаленный в боях Воин Света не умеет делать такие простые вещи. И как они только вычислили мою принадлежность к армии – ума не приложу! Кстати, огнестрельного оружия аборигены не знали. И на коллекцию старинных пистолетов и штуцеров смотрели, как на странную деталь украшения дома. А когда я попытался объяснить, что к чему, с отвращением заявили, что настоящий мужчина сочтет за подлость бить зверя с большого расстояния молниями, когда есть нож и стрелы. Я поспешил с ними согласиться. Охоту я не любил. Да и смысла ее не понимал. Как тот мужик из анекдота: «Друг говорит – недавно купил себе ружье за двести тысяч. Пойдет на тетерева. Мне кажется, что это как-то жирно для тетерева». Наверное, я просто сыт по горло человеческой подлостью другого свойства… Элис теперь постоянно окружали девчонки и малышня из племени. И я, признаться, был этому рад. Потому, что со своими внезапными провалами в не самые лучшие воспоминания и вечными размышлениями о смысле собственной жизни, я порой был не лучшим собеседником для юной девушки. Теперь моя «сестренка» еще больше повеселела. И я все чаще слышал ее звонкий, беспечный смех. Вместе с новыми подружками она шушукалась о чем-то девичьем, хихикая, показывала им, как пользоваться современной косметикой и с огромным удовольствием пела им свои песенки. А прекрасные дикарки брали Элис в лес по грибы и ягоды, учили ее своим сложным и необыкновенно красивым танцам, похожим на затейливую пантомиму, и постоянно задаривали бусами, браслетиками и прочими девчачьими безделушками.
Наконец, наступил знаменательный день, когда Антачи объявил, что вождь племени, великий охотник Туал Мигуон-Большое Перо, готов принять нас с визитом. Ранним утром, на самой заре, на еще укутанной туманом поверхности озера показалось большое каноэ ярко-желтого цвета. Как потом оказалось, оно было выкрашено соком ольхи под цвет золотистых стволов дерева, похожего на березу, росшего на соседних холмах. Все щели каноэ были залиты темной сосновой смолой. На носу у него красовался огромный расписной глаз, словно у сказочной птицы, а на корме развевался по ветру пучок разноцветных лент – знак мира. Сей изысканный водный транспорт предназначался для нас.
Каноэ ткнулось носом в берег, мы с Элис взошли на борт. Гребцы ударили разом веслами о воду, и путешествие началось. Сначала мы плыли вдоль берегов знакомого нам лиственного леса. Потом клены и дубы сменились темным бором. Его стройные сосны распростерли свои ветви высоко над водой. Черные дрозды, зяблики и еще какие-то мелкие птички кружились над изумрудной травой берегов в поисках пищи. Воздух был напоен сладким ароматом шиповника и вереска, а стрекозы, словно ослепительные ярко-синие стрелы, носились над водой. Вскоре с берега потянуло дымком. Мы медленно приближались к «индейской деревне». - Ой! – вскрикнула Элис. - Вигвам! Прямо картинка из романов Фенимора Купера!
- Хм! Все помнят, что индейцы жили в вигвамах, – возразил я, мысленно покопавшись в своих познаниях. - Но вообще-то, «вигвам» относится, скорее, к обрядовым сооружениям. Он нужен для очищения и возрождения: потому, что представляет собой тело Великого Духа. Округлая форма вигвама олицетворяет мир, как целое. Выйти на белый свет из этого темного помещения означает оставить позади все нечистое. Дымоход обеспечивает доступ к Небесам и вход для духовной силы. Хау! Я все сказал!
И я хитро подмигнул девушке.
- А это тогда что? – кивнула она на разукрашенные шатры.
- Помещения для проживания называются «типи». Точнее, "ти-пи", что на языке индейцев означает "для жизни". Вход в типи всегда расположен с восточной стороны, что имеет своё поэтическое объяснение. "Это для того, - говорят индейцы, чтобы, выходя утром из типи, первым делом поблагодарить солнце".
Слушавший эту своеобразную лекцию Антачи, улыбнулся и согласно кивнул. А я продолжал блистать эрудицией:
- Устройство типи - совершенно и хорошо продумано. Внутри жилища к шестам привязывается подкладка - широкая полоса, сшитая из кожи или ткани, которая доходит до земли, что предохраняет от сквозняков по полу и создает тягу в верхней части палатки. В больших типи устраивали озан - своеобразный потолок из кожи или ткани, сохраняющий тепло. Пространство над костром он перекрывает не полностью - остается путь для выхода дыма через верх. Озан еще используют и как антресоли - для хранения вещей.
Элис радостно захлопала в ладоши:
- А я помню, что дымом можно подавать всякие сигналы! И так разговаривать с другими охотниками. Очень удобно!
- Ага. Куда удобнее, чем по мобильнику. Тут батарея не сядет. Если, конечно, не полениться и собрать дрова, – ухмыльнулся я и продолжил.
- Вообще, место для костра – это первое, что делают, поставив типи. Очаг должен быть как можно просторней (насколько позволяет размер типи), потому что чем нагревающиеся от очага камни будут ближе к спальным местам, тем теплее будет всем. Лучше не бросать в очаг окурки, мусор и прочую фигню. Потому что он может обидеться и очень даже реально. Как минимум, вонять будет на всю типуху. Огонь всегда неплохо подкормить, не только дровами - кашу он тоже любит. Вообще, если ты хочешь дружить с огнем, то с ним надо делиться. Хорошая жертва огню - щепоть душистой травы, шалфея или можжевельника. Когда проживешь в типи достаточно долго, то начнешь относиться к огню с уважением, от него ведь много хорошего, и тепло и еда...
- Откуда ты все это знаешь?!
- Доводилось посещать, – улыбнулся я.
- Посещать? То есть, в твоей «прошлой жизни»? Как думаешь, а сегодня нас в типи пустят?
- Конечно! Надо только соблюдать некоторые правила. Мужчинам полагается находиться в северной части типи, а женщинам - в южной. Еще там принято двигаться по часовой стрелке, то бишь по ходу солнца. Гости, особенно впервые пришедшие в жилище, должны размещаться в женской части. Ну, еще нельзя проходить между человеком и очагом. Считается неприличным. Потому, что нарушается связь между тем и другим. Так что нужно проходить за спинами сидящих. Что еще? Дрова обычно лежат у входа с мужской стороны, а кухня - припасы, котелки и прочая утварь - находится на женской половине. Вещи, которыми пользуются редко, можно положить за полог. Если у тебя в наличии имеется добрая старушка, а ты - настоящий индеец, посади старушку в дровяной угол (индейцы называют его "старушечий угол"). Там ей будет хорошо. Считается, что старые люди страдают бессонницей, а потому в холодную погоду твоя старушка сама будет всю ночь подкидывать дрова в очаг. Будет тепло и тебе, и старушке.
- Да ты просто – кладезь какой-то, индеец Себастьян! – воскликнула Элис. – Все! Идем скорее на берег. Хочу все увидеть своими глазами!
Глава 13. Мы будем жить с тобой в маленькой хижине на берегу очень тихой реки
А дальше начала сбываться детская мечта о мире славного Зверобоя и отважного Кожаного Чулка. Каноэ причалило к берегу. Мы увидели высоких стройных людей, одетых, как Антачи, в замшевые куртки,украшенные разноцветными шнурками и кисточками. Не сговариваясь, мы с Элис вскинули вверх правые руки жестом приветствия. С берега нам ответили тем же. Два крепких «индейца» уже тащили специально для нас, как для почетных гостей, какое-то подобие паланкина. В нем нас торжественно пронесли по всей деревне до самого типи великого вождя. Навстречу нам вышел очень высокий мужчина с точеными чертами смуглого лица, широкими плечами и длинными русыми с проседью волосами, заплетенными вместе с хвостами горностая в косу. Голову его венчал убор из настоящих черно-белых орлиных перьев. Поверх одежды из оленьей кожи на нем было красивейшее шерстяное зеленое покрывало. Он стоял, скрестив руки на груди, с видом человека, привыкшего повелевать. Рядом с ним остановился высокий, тонкий юноша, совершенный его двойник по чертам лица и одежде, за исключением покрывала – у юноши оно было ярко-красное. И на голове не было орлиного плюмажа. Великий вождь Туал Мигуон первым сделал шаг нам навстречу. - Да пребудет с вами благословение отца Сол! – торжественно произнес он, - Пусть мои дочери приветливо встретят Поющий Цветок. А мы с Воином Света поговорим наедине, как подобает вожакам своих племен.
У входа в типи появилась женщина, а за нею три девушки. В нарядных костюмах, и все очень красивые. Светлые, как лен, косы переплетали стебли горного вьюнка с ярко-синими цветами. Жена Туола протянула руки навстречу нам и произнесла нараспев: - Мы приветствуем вас и открываем для вас наши сердца. Я искренне поклонился. Женщина бесшумно откинула шкуру, служившую дверью, и жестом пригласила меня войти. А ее веселые дочери стайкой окружили Элис и куда-то повели. Я вошел в типи и просто онемел от изумления. Жилище вождя и снаружи было на редкость красиво – с расписными стенами, на которых было изображено много солнц и разных планет, а также медвежьи и волчьи головы. Однако внутреннее убранство говорило о таком тонком вкусе, что я только головой озадаченно покачал. Типи стояло на чистой, сухой, коричневой земле леса, застеленной шкурами разных животных – светло-бурого медведя, лисицы, серебристого волка и барсука. С опорных шестов свисали костюмы из прекраснейшей оленьей кожи, кожаные ноговицы, рубашки, мокасины и все это было расшито с настоящей роскошью. Не менее дюжины костюмов украшала бахрома из горностаевых хвостов на рукавах и на отворотах рукавиц. Сбоку на полу лежала топка разноцветных шерстяных одеял и целая гора пушистых звериных шкур. Королевским жестом Туал указал мне на нее. Я плюхнулся в шкуры, напряженно думая:о чем же собирается беседовать со мной этот суровый молчаливый вождь? Он присел рядом. Достал длинную трубку, не спеша набил ее какой-то травой, и затянулся. Белое колечко дыма медленно поплыло вверх и зависло под потолком типи. - Два огня горят в сердце Воина Света, - произнес вождь внезапно. И я почему-то вздрогнул от этих слов. Туал Мигуон отвел в сторону руку с трубкой. Он смотрел вперед спокойно и бесстрастно. Мне показалось, что сейчас он видит нечто незримое глазам простого смертного. - Один огонь – его прошлое. Воин Света считает себя недостойным своих великих предков. Это не так. Однако, Воину еще только предстоит познать себя. Откуда этот «индеец» знает о моих предках? И о моей проблеме с проклятой «наследственностью»?! Тень улыбки скользнула по чеканному лицу вождя. - А второй огонь – женщина. И это прекрасно! Воистину лишь того можно назвать настоящим мужчиной, чье сердце обожгла радость и боль истинной любви. Я опустил глаза, чувствуя, что краснею, как школьница. Туал продолжал, как ни в чем не бывало: - Я умею немного смотреть в будущее. Там я вижу много тьмы. Много дыма. Но и свет отца Сол вижу тоже. Ты будешь счастлив, Воин Света. Тебя ждут удача и верность той, чей лик в твоем сердце. - Я не очень понимаю, о чем вы, - помолчав, отозвался я. – Но, спасибо на добром слове. Надеюсь, все у нас так и получится. Вождь приветливо кивнул мне и встал. - Сегодня вечером будет великий потлатч. Раздели с нами трапезу, Воин Света. И прими наше приглашение на празднество. Антачи уже объяснил мне, что слово «потлатч» на местном диалекте означает «дар». Жители леса так называют большой праздник. Его устраивает вождь племени в честь дня летнего солнцестояния. На этом празднике он награждает своих воинов, которым выпала особенная удача в охоте или рыбной ловле, даря им одеяла, красивую одежду или оружие. А главное событие этого праздника -танцы. Причем тот, кто исполнит свой собственный оригинальный танец – мужчина, женщина или ребенок - будет награжден из рук самого вождя. День выдался очень теплым, поэтому обед приготовили на открытом воздухе. Таит, жена Туала Мигуона, показала Элис, как разжигать огонь даже в ветреную погоду. Под укрытием типи, с подветренной стороны, между двумя шестами под поперечиной, на которой висит над огнем глиняный горшок. Главной едой «индейцев» было жареное мясо, бодрящий настой из трав и пресные лепешки. А также вкуснейшие грибы. Мы с легкостью проглотили несколько порций. После обеда девушки опять увели Элис, чтобы показать ей чудесные вышивки и орнаменты, сделанные на оленьих шкурах. Мужчины пошли готовить дрова для ночных праздничных костров. А я решил пока прогуляться по индейской деревне. Там царила веселая суматоха. Кто-то уже тащил охапки хвороста. Кто-то вытряхивал и проветривал шкуры. Девушки несли целые корзины ягод для праздничного угощения. Чтобы не путаться под ногами у занятых своим делом людей, я отошел подальше в лес. И сразу же наткнулся на мальчишку лет девяти, закутанного в волчью шкуру. Он прыгал по поляне, что-то выкрикивал и размахивал руками. Сначала я решил, что парнишка играет в охотника. Но потом понял, что он сочиняет свой собственный танец. Я осторожно сделал шаг назад. Сухая ветка хрустнула под ногой. Мальчик тут же вздрогнул, прекратил кружиться и испуганно оглянулся. - Извини, приятель. Не буду тебе мешать, – поспешно сказал я. Он застенчиво улыбнулся. Я вспомнил, что видел мальчишку возле типи вождя, когда его семья вышла встречать нас с Элис. У паренька были светло- русые волосы отца и карие глаза матери. - Тенас хочет исполнить Танец Волка на потлатче. Шепотом сказал он мне. - Но пока никто не должен об этом знать. - Я никому не скажу! Слово Воина! – уверил его я. Мальчик серьезно кивнул и снова закружился по поляне. Я пошел дальше, по узкой, но отчетливо видной среди травы тропинке и вышел на берег озера. Закат окрасил его воды во все тона алого и золотого. На лесные дали уже опускалась синеватая сумеречная дымка. Тянуло прохладой. И в высоком вечереющем небе зажглась первая звезда. Я сидел на траве, наблюдая величественную пустынность и уединенность, разлившуюся над этими берегами. Все было прекрасно. И я почувствовал такую любовь к этому миру, словно он принадлежал по рождению мне, а не лесным жителям, унаследовавшим этот мир от своих предков. За спиной раздался тихий шелест шагов. Я обернулся. Элис стояла, улыбаясь и кивая мне. Одетая так, что я просто ахнул! Длинная, расшитая какими-то сложными узорами рубашка-туника. Ожерелье из речных раковин. Изящные, украшенные бахромой сапожки. И витой кожаный шнурок с висюльками, перехватывающий густую копну вьющихся волос. - О чем ты задумался, мой вождь? – напевно, подражая своим лесным подругам, произнесла девушка. - О том, что сегодня ты необыкновенно прекрасна, о моя белая скво! – торжественно ответил я. – И о том, что было бы здорово так и остаться на этих диких прекрасных берегах. Жить здесь, охотиться, ловить рыбу, петь песни и плясать у костра звездными ночами. И забыть навсегда наш злой и несчастный двадцать первый век. Элис подошла ко мне совсем близко. - Ты, правда, так думаешь, Себастьян? В синих лесных сумерках мне показалось, что от ее лица исходит легкое сияние. Сзади раздалось деликатное покашливание. Мы обернулись. - Великий вождь велел передать, что потлатч уже начинается - с легкой улыбкой произнес Антачи. - Дети Леса будут счастливы услышать песни Поющего Цветка.
Весь берег озера озарился десятками костров. Они отражались в воде, а искры улетали в бездонное, пылающее холодным звездным пожаром небо. После обильного ужина из отварного лосося и каких-то необыкновенно вкусных «салатов» из моллюсков и водорослей Туал Мигуон произнес приветственную речь, пригласив всех желающих начать свои пляски. Никогда я не забуду великолепное зрелище, которое мне случилось наблюдать в течение нескольких часов. Молодые мужчины и женщины выделывали одну за другой необыкновенно красивые фигуры, мягко скользили в танце, а их украшения из ракушек весело побрякивали в такт каждому движению, каждому изгибу и повороту их тела. И бешеная музыка, которую исполняли индейские барабаны и трещотки из корней деревьев, звучала то таинственно, то печально, возносясь к вершинам гор и замирая в венчавшей их лесной полосе из гигантских пихт. Наконец, в круг танцующих вышел знакомый мальчик. - Тенас! Тенас, сын Туола! - зашептались все вокруг.
На пареньке уже был роскошный костюм из оленьей кожи, на который, его мать, должно быть, потратила много дней и ночей, а серебристая шкура волка висела у него на руке. - Вы оказали мне, еще мальчику, большую честь, о великие воины, - прозвучал в тишине его звонкий голос. – Тем, что позволили мне участвовать в великом празднике. Я постараюсь танцевать хорошо и понравиться вам. Он накинул волчью голову на свою, завязал передние лапы у себя под подбородком и ступил на просторную круглую песчаную площадку, находившуюся между сидящими зрителями и горящими кострами. Не знаю, насколько хорошо танцевал мальчишка. В хореографии я никогда не разбирался. Но мне казалось, что с каждым шагом сын вождя все больше перевоплощался в волка, которого изображал. На паренька нашло вдохновение, и получился поразительно точный, прекрасный портрет дикого бродяги северных лесов. Бесшумной крадущейся походкой Тенас мчался по кругу. Десять минут, не меньше, он кружил и пел, потом вдруг присел на корточки, запрокинул голову, обернулся к востоку и завыл, как волк, на луну, которая как раз в этот миг показалась из-за темной тучи. Его песня и причудливый танец волка закончились. И тут же все зрители, как один, громко закричали: - Тенас-тайи! Тенас-тайи! Мальчишка выпрямился и скромно улыбнулся. Отец встал рядом с ним, благодаря сына за редкостное зрелище. Мать обняла Тенаса. Ее глаза сияли гордостью за своего ребенка. От соседнего костра прибежали сестры, чтобы поздравить братика. И при взгляде на это счастливое семейство, в моем сердце снова вспыхнуло отчаянное желание остаться здесь! Зажить простой жизнью честного воина из этого племени. Я ведь прошу от судьбы так немного - только покоя для себя и Элис! Погруженный в свои мысли, я не сразу заметил, что девушка отошла от меня. По знаку жены вождя встала возле костра и достала гитару. Полилась тихая, задумчивая мелодия:
Плывут немые облака, светла дорога, По ней, прозрачна и легка, скользит пирога. Скользит пирога над землёй в лучах рассвета, И мальчик спит в пироге той, похож на лето.
Он спит, не ведая, куда несет теченье, И жизнь не радость, не беда, а приключенье. Рука не трогает весла, несёт пирогу, Вода прозрачна и светла, и слава Богу.
Сойдется тихая река с рекой познаний, И образуется река воспоминаний. И покачнется тяжело его пирога, И он возьмется за весло, и слава Богу.
Он поплывет через моря и океаны, И он увидит, как горят сердца и страны. Ночей и будней штормовых случится много, Но он останется в живых, и слава Богу.
Пирога по небу парит в седую просинь, В пироге той сидит старик – похож на осень. Рука не трогает весла, несёт пирогу, Вода прозрачна и светла. И слава Богу.
Притихшие зрители слушали этот вечный рассказ о человеческой судьбе и предназначении. И о том, что сделав один раз шаг в широкий мир, останавливаться нельзя. Как бы тебе ни хотелось спрятаться от жизни на самом уютном берегу, полном тишины и шелеста листьев. Мигали красные огоньки костров, освещая мерцающим светом извивающиеся фигуры, кружащиеся в танце среди множества каноэ, вытянутых на берег, и курящихся дымом типи. А над всем этим с безоблачного неба светили миллиарды незнакомых звезд.
Глава 14. Хороший шаман - транслирует Духов, плохой - себя самого
Когда каноэ возвращалось обратно, скользя по воде озера под ясным светом восходящего солнца, а Элис мирно дремала на моем плече, я вдруг вспомнил кое-что странное, что сразу бросилось мне в глаза в селении моих наших новых друзей. И спросил Антачи:
- Послушай, приятель, я правильно понял, что твой народ не умеет плавить и ковать железо? В вашей деревне я не увидел ни одной кузницы.
Он кивнул мне с привычно невозмутимым видом:
- Да. Дети Леса не владеют таким даром.
- Но я видел у вас множество вещей из металла! Ножи, пилы, топоры. Откуда же тогда все это?
Антачи недоуменно пожал плечами, словно удивляясь незнанию такой простой вещи:
- Люди Равнин дают нам железные вещи.
Так я узнал о существовании еще одного людского поселения в этих диких местах. И выяснил, что за опушкой леса находится большое село, где проживают земледельцы и хлебопашцы. Словом, местные крестьяне. Леса они чураются, но с «индейцами» охотно ведут натуральный обмен. Проще говоря, в назначенный день фермеры приносят на опушку хлеб, ткани и изделия из металла и оставляют их там. А потом забирают мех, шкуры и ягоды, собранные Детьми Леса. И так продолжается уже много десятилетий.
Насколько я понял из полного красочных эпитетов и метафор рассказа Антачи, когда-то это был один народ. Народ кочевников, что бродили по бескрайним южным степям этого мира, а потом внезапно подались на север. Тогда-то и произошел раскол. Часть людей решила осесть на земле и заняться хозяйством. А другая часть - подалась в леса. Постепенно жители равнины забыли о кровном родстве с Детьми Леса. Стали считать их кем-то вроде леших или колдунов и стараться как можно реже иметь с ними дело. Но товары для обмена приносили на опушку каждый месяц, прекрасно понимая собственную выгоду. Сами же крестьяне в лес, если и заходили, то не дальше ближней поляны. Максимум – дров набрать и срубить пару деревьев на бревна для обновления избы. Словом, классическая картина! Индейцы и фермеры. И если с первыми мы уже благополучно познакомились, то встреча со вторыми нам только предстояла.
И она не заставила себя ждать! Произошло все, как водится, нежданно-негаданно. Однажды, пока Элис с девчонками из племени плескалась на озере, я решил прогуляться. И зайдя довольно далеко в чащу, услышал громкий шорох и резкий треск прямо у себя над головой. Рысь?! Я шарахнулся прочь от дерева. Но чей-то жалобный вскрик заставил меня обернуться и поднять взгляд. Надо мной, вцепившись руками и босыми исцарапанными ногами в кривую ветку, висел мальчишка в рваной рубашонке. Он пискнул еще раз. Ветка треснула. Я кинулся обратно, присел, широко расставив ноги и вытянув руки на уровне пояса. И поймал грохнувшегося с дерева пацаненка. Потом опустил его на землю и сам устало плюхнулся на мох, ощущая сильную встряску во всем теле. Черт! У меня даже, кажется, от напряжения кровь носом пошла. Хлюпнув и высморкавшись, я спросил это блудное дитя страшным голосом:
- Ты чего это по деревьям шастаешь и на прохожих валишься, как спелая груша?! А? Отвечай, бандерлог юный!
Мальчишка попятился. Таких ругательств он, видимо, не слыхал. Потом потупился и шепотом сказал:
- А вы меня не съедите, дяденька волшебник?
- Гм! Пожалуй, нет. Я только что хорошо пообедал. Кроме того, от чумазых детей у меня бывает сильная изжога. Откуда ты вообще взялся, неудачливый потомок Тарзана?
«Потомок» почесал одной ногой другую, бросил на меня неуверенный взгляд, но, видимо, убедившись, что в качестве первого блюда он на мой стол уже не попадет, охотно затараторил:
- Так из деревни я, дяденька! Гусиные Пятки, что за холмом. Меня мамка за ягодами послала, а я заблудился. Ночью в лесу-то стра-ашно! То огоньки какие-то горят, то ухает кто-то. Я на дерево-то и залез. Невысоко, правда. Пояском подвязался, так ноченьку и скоротал. А утром слезть хотел, а лапы-то затекли, а тут вы, дяденька волшебник, проходили…
- Постой-постой, не тарахти. Скажи хоть, как тебя зовут?
- Юлек! – с готовностью отозвался мальчишка.
Был он, кстати говоря, довольно славный. Лет семи, светловолосый, вихрастый, с облупленным конопатым носом и щербинкой между передними зубами. Разговаривая со мной, парнишка то смущенно теребил подол порванной в лоскуты рубашки, то поддергивал широкие, видно, купленные на вырост штаны.
- Гм! Юлек, скажи, а почему ты меня упорно волшебником величаешь?
Он удивленно распахнул светло-карие, цвета жидкого чая глаза и растерянно протянул:
- А кто же вы? У нас в деревне все судачат, мол, появился на озере дом из ниоткуда. Не дом, а целый домище! И поселился в нем волшебник с молодой женой. Днем они притворяются, что живут, как люди. Едят, пьют, песни поют.А ночью – зелья колдовские варят да заклинания творят… Дяденька, а вы меня точно ни в кого не превратите?
- Не превращу! - буркнул я, пытаясь понять, каким образом подробности моей личной жизни стали известны поселянам из какой-то далекой деревни.Уже нас с Элис поженить успели, надо же! Про зелья какие-то чушь плетут… Надеюсь, местные пейзане не агрессивны, а инквизицию в этом благословенном крае, к нашему счастью, еще не изобрели.
Видя, что мальчишка смотрит на меня с ожиданием, я важно повторил:
- Ни в кого я тебя превращать не буду.
- А почему? – кажется, даже огорчился мой неугомонный собеседник.
- Волшебную палочку дома забыл.
- Жа-алко! А то я думал, весело было бы лягухой поскакать! Ну и шмелем полетать тоже неплохо.
- В другой раз! А пока что давай я тебя, юный крестьянин, доставлю пред светлые очи родителей. В каком направлении твоя деревня находится, знаешь?
- Не-а!
- Ну, хоть в какую щеку тебе солнце светило, пока ты, отрок неразумный, по чащобе шатался, помнишь?
Юлек слегка призадумался.
- Вроде, в левую.
- Ага, Сейчас сориентируемся!
И я достал из кармана компас. Вид пляшущей стрелки окончательно убедил мальчишку в моих «волшебных» способностях. Пока мы пробирались через лес, он преданно смотрел на меня, как видно, ожидая очередного чуда. Потом набрался смелости и спросил:
- Дяденька волшебник, а ты леших видел?
Я даже остановился от удивления.
- Каких еще леших?!
- А таких, которые в чаще живут и на медведях катаются. Сами стра-ашные! Волосы зеленые, глаза горят и зубы – до полу. Мы им топоры носим, а они нам шкуры свои. То есть, не свои, конечно, а звериные.
Я только вздохнул. Вот вам и один народ. И всего-то несколько поколений лесных и равнинных жителей разделяет, а они уже друг о друге страшные сказки плетут. Хорошо если дурацкими сказками все и ограничится ! Впрочем, по счастью, в этом мире нет идиотов-правителей, которые сказали бы народу: ребята, все ваши беды, вон от тех чужаков. Я с усилием прервал невеселые мысли и решительно сказал:
- Видел я лесных жителей. Никакие они не страшные! Такие же люди, как мы с тобой.
Юлек, конечно, мне не поверил. Насмешливо качнул головой и заговорил о другом. Под его беззаботную болтовню о деревенских играх, вредном соседе и строгой мамке, мы и подошли к деревне, носившей странное название: Гусиные Пятки. Впрочем, гусей в этом селении, и вправду, водилось много. Большие, упитанные, серые и белые, они, громко гогоча, высыпали нам навстречу, как только мы с Юлеком ступили на деревенскую улицу. «Обгоготав» нас и выполнив свою роль служебных собак, пернатые спокойно разошлись и продолжили мирно щипать свою травку. А мы с мальчишкой пошли дальше. Деревня, судя по всему, была зажиточная, опрятная, с невысокими плетнями вместо заборов. На длинных жердях сушились глиняные горшки, расписанные цветами и птицами. Солнце играло на их круглых боках.
Выскочили, откуда ни возьмись, две голенастые девчонки, поздоровались со мной, показали язык Юлеку, потом засмущались и брызнули прочь. Там и здесь в огородах маячили согнутые спины, где-то чинили крышу, и полуголые рабочие картинно сидели на ней верхом, взмахивая молотками. Хмуро покосился на нас встречный старик, удивленно вытаращился чумазый малыш, копошащийся на куче песка. Выглянула из подворотни рыжая собака, забрехала без особого рвения, потом чихнула и скрылась. Я усмехнулся. Юлек шел, насупившись. Видимо, представлял, какая взбучка ожидает его дома. Мы прошли уже половину деревни и свернули на околицу. Справа высились копны сена, слева – золотилось пшеничное поле, где горбились жнецы. Прямо – протекала небольшая речка. Ребятишки таскали карасей из ленивой, неподвижной, прозрачной до дна воды. Один из них - плотный темноволосый крепыш в красной шапке – выпрямился и крикнул:
- Эй, Юлек, где ты столько пропадал? Твоя мамка моей сказала - что по тебе хворостина давно уже плачет!
Мой спутник надулся и, не глядя на обидчика, громко сказал:
- А зато я в лесу настоящего волшебника нашел.
- Ну, это еще вопрос, кто кого нашел, - усмехнулся я.
Юные рыболовы дружно посмотрели в нашу сторону.
- Вре-ешь! – выдохнул обладатель красной шапки.
- Не вру! Дяденька, покажи им ту штучку с волшебной стрелкой.
Я вытащил из кармана компас. Пацаны уставились на него так, будто перед ними опустилась на траву летающая тарелка последней модели.
- Дрожит стрелка колдовская-то, - испуганно прошептал кто-то из ребят. – Кажет что-то…
Юлек победно задрал нос.
- То-то же! Поверили теперь? Это она мне путь домой указала.
Неизвестно, сколько бы еще он хвастался перед приятелями, но тут из крайнего дома выскочила полная смуглая женщина в пестром платке и, всплеснув руками, побежала к нам:
- Чудище немытое! – голосила она на всю улицу. - Где тебя носило, песий ты сын?! А ну, или сюда, бродяга! Я сейчас тебя крапивой-то угощу!
В руке у тетки зловеще покачивался огромный зеленый пук. Юлек охнул и спрятался за мою спину.
- Это дяденька волшебник! Тот, что у озера живет, – завопил в ответ мальчишка. - Он меня от леших спас и домой привел!
Тетка остановилась. Окинула удивленным взглядом мой наряд, остановившись почему-то на ботинках. Потом выронила крапиву и испуганно прошептала:
- Простите, господин хороший. Я тут, пока этого бездельника ждала, последний разум потеряла.
- Да все нормально, - смущенно отмахнулся я. – Мальчик жив-здоров, только немного заблудился. Кстати, никакие лешие его и пальцем не тронули.
Она не обратила внимания на мои последние слова. Робко махнула рукой в сторону своей избы:
- Вы проходите, господин волшебник. Угощу, чем бог послал, уж не взыщите.
В чистой светлой горнице хозяйка накрыла на стол. Поставила крынку с молоком, блюдце с медом и поднос с пышками. Юлек, поняв, что экзекуция отменяется, цапнул одну со стола и умчался к друзьям на реку.
Почуяв запах свежей сдобы, я понял, что жутко проголодался. Пока макал плюшку в тягучую золотистую жидкость, мать мальчика, подперши щеку локтем, певуче жаловалась мне на него и на жизнь.
- Сладу с этим паршивцем нет! Ежели отец в поле, а я на хозяйстве, так и норовит в бега удариться. И как его только волки до сих пор не съели! Подумать только, всю ночь на дереве просидел! А если б ему кто-то из лешаков встретился?! Они ж говорят, малых детей в пеньки обращают!
Я поперхнулся. Прокашлялся и сказал наставительно:
- Почтеннейшая госпожа, почему вы так плохо думаете о лесных жителях? Я знаком с ними. Это храбрые, честные люди.
Хозяйка только отмахнулась:
- Вы волшебник, вам виднее. Да только, что хорошего можно сказать о тех кто, не садит жито, как добрые люди, а в самую чащобу вперился и бродит там незнамо зачем, ровно медведь по малиннику? Нам испокон веку предки завещали от лесных подальше держаться!
Мед, стекающий по моим губам, показался мне вдруг невыносимо горьким. Я встал, пробормотал какие-то вежливые слова, попрощался и вышел. На душе было тошно. Мы с Элис попали в это странное место по «туристической» путевке, выданной нам Голубой Стрелой. Жили себе тихо, наслаждались тишиной и природой и помыслить не могли, что и тут от дурацкой политики не спрячешься. Ну, смешались в кучу континенты и эпохи! Вроде бы, совсем – не страшно, зато познавательно. А тут дело опять войной пахнет…
Может, пока еще и не войной, а банальной дракой – но, кто знает – чем она закончится. Начнут выяснять – чьи предки круче? И – кто в доме хозяин? И пиши – пропало. Особенно, если кто мимо «кормушки» проехал. Что-то это мне напоминает? А, вспомнил: «Белые люди, если у вас нет потомков, отдайте свою недвижимость черным людям. Желательно тем, кто живет в нищете». Ну, или «индейцы» - «поселянам». В какие жуткие, уродливые формы все это претворится, и до каких бездн дойдет искажение системы ценностей? Да и есть ли тут эти самые ценности?..
Глава 15. Выходили из избы здоровенные жлобы…
Какое-то время я шел вдоль чистеньких, крытых соломой домиков, проникновенно матерясь про себя и ругая весь род людской. Потом все же немного успокоился. Вспомнил, как тепло и по-дружески встретил нас вождь «индейского племени», как радовались ребятишки песням Элис. Я бросил взгляд на занятых своими делами жителей поселка. Нормальные, вроде, люди. Спокойные, дружелюбные. Может, зря я себя так накручиваю? При том, что делить Детям Леса и Детям Равнин, в общем-то, нечего. И, несмотря на взаимное недоверие, никаких вооруженных конфликтов между ними не было, начиная с момента разделения их народа на два племени. То есть уже очень давно. Может, хрупкий мир удастся сохранить и дальше?
У самого края деревни, почти на опушке леса, я вдруг увидел больших, вырезанных из бревен идолов. Почему-то не заметил их, когда шел с сюда с мальчиком. Я вздрогнул. Сразу вспомнилась песенка Элис. Но эти истуканы выглядели вполне безобидными и даже забавными. Какие-то толстые дядьки и тетки с круглыми глазами и надутыми щеками. Наверно, они символизировали довольство и сытость, которые местные боги должны были ниспослать деревне. Я хмыкнул, щелкнул ближайшего ко мне идола по курносому носу и пошел дальше, чувствуя, как хмарь на душе постепенно рассеивается.
Домой я пришел уже на закате. Солнечные лучи золотили дальний край озера, но их свет угасал, придавленный огромной, черно-лиловой лучей, которая наползала с запада, неся резкий влажный ветер и запах скорого дождя. Элис сбежала ко мне по ступенькам. Вид у нее был довольно встревоженный.
- Себастьян, куда ты запропастился?! Утром ушел в лес гулять, а вернулся только к ночи.
Она неожиданно всхлипнула и прижалась ко мне.
- Я так волновалась за тебя!
Чувствуя себя Юлеком, готовым добровольно попросить в качестве воспитательного средства ту самую хворостину, я мысленно обругал себя бездушной скотиной и умоляюще сказал:
- Детка, прости меня, пожалуйста, дурака! Но я не виноват. Тут один мальчишка в лесу заплутал. Пришлось срочно доставить его в родные пенаты.
- Какой еще мальчишка?
- Крестьянский, судя по всему. Пойдем в дом, Элис, я тебе все расскажу.
За ужином я описал свое знакомство с Юлеком, не жалея ярких красок. В том числе и то, как временно пришлось выдавать себя за волшебника. Элис звонко смеялась и твердила, что хочет сама посмотреть на эту красивую, как картинка, деревню и попробовать изумительно вкусных пышек с медом.
О резко отрицательном отношении поселян к «индейцам» я упомянул вскользь. И грузить девочку переживаниями по поводу их возможного конфликта тоже не стал. Она от своей войны только-только начала отходить! Пусть пока поживет в мире добрых сказок. Впрочем, обещание в скором времени навестить поселок Элис с меня все-таки сорвала.
Рано утром, когда рассвет только-только занимался над озером, меня разбудил тихий стук в стекло. Спал я всегда чутко, как кошка. Поэтому сразу вскочил, машинально нащупывая под подушкой тот самый охотничий нож.Но под верандой стоял всего лишь наш добрый друг Антачи. Он держал в руке пригоршню мелких камушков, готовясь вторично запустить ими в стекло. Недоумевая, что понадобилось в такую рань от меня этому сыну лесов, я спустился вниз. И заметил, что «индеец» был бледен и необычайно серьезен, даже мрачен.
- Недобрый день наступает, - резко произнес он вместо приветствия, - Черная буря надвигается, но не она будет страшна. Сегодня Отец Сол сразится с Духом Мрака. И затмится его небесный лик. Себастьян, пусть Поющий Цветок не выходит из дома, пока не закончится эта страшная битва. И сам оставайся рядом с ней! Я чую, что грядет зло. Но не знаю, пока – откуда. Наши воины войдут в священный вигвам, воскурят травы и будут петь гимны Отцу Сол, дабы упрочить его силы в смертельной схватке.
Я обалдело кивал этой тираде, не понимая почти ничего. Какой еще Дух Мрака? Какая Небесная битва?! И почему мы не можем выходить из дома? Но, чтобы не волновать Антачи еще больше, торопливо закивал.
- Конечно, приятель, мы сделаем все, как ты говоришь. Спасибо за предупреждение!
Сын леса кивнул мне, не сказав больше ни слова, шагнул в прибрежные кусты и словно бы растворился в них. Встревоженный и недоумевающий, я вернулся в спальню. Конечно, заснуть уже не смог, и долго ворочался на постели, перебирая странные слова нашего друга и гадая, что они могли бы обозначать.
Из-за всех этих мыслей за завтраком я был чрезвычайно рассеян. Настолько, что вместо зажаренных сосисок упорно мазал горчицей печенье, пока Элис не отобрала у меня злосчастную приправу. А за окном, тем временем, все было тихо и мирно. Как всегда, блестела гладь озера, слегка покачивались камыши. Впрочем, одну странность я все-таки заметил. Птицы в это утро не пели. И абсолютно не было слышно лягушачьего хора, к которому я за долгое время пребывания здесь уже успел привыкнуть.
После полудня погода испортилась. Быстро сгустились нехорошие, свинцового оттенка тучи и наступило затишье, зловещее, многообещающее. Мы как раз, пренебрегая запретом Антачи, вышли из дома и собрались немного порыбачить. Я только-только закинул удочку в воду, и в этот миг затишье оборвалось, как обрывается натянутая струна. Рванул ветер, заметались прибрежные деревья, словно силясь убежать и спрятаться. Крупная рябь пронеслась по воде, и на озеро обрушилась черная, непроглядная тень. Небо вдруг окуталось красивой сеткой молний, и в ту же секунду победно ударил гром.
- Элис, скорее в дом!
Мы пригнулись и побежали. Крупный ледяной дождь замолотил по нашим спинам, но мы уже успели влететь на веранду. Молнии сверкали одна за другой, дождь лился с темного неба неровными, рваными космами. И мы, промокшие, продолжали стоять на веранде, не в силах оторваться от зрелища разбушевавшейся стихии. Но гроза, обрушившаяся на наше жилище, и ливень, терзающий озеро, были ничто по сравнению с той черной бурей, которая бушевала за лесом. Туча, накрывшая его край, казалось похожей на уродливого, раздутого дракона. В брюхе небесного чудовища, похоже, бушевали нешуточные вихри. Ослепительная молния разрезала тучу пополам, и я отчетливо увидел, как от лапы «дракона» оторвался дымно-свинцовый отросток, завертелся в воздухе зловещей спиралью, а потом вонзился в землю!
- Смерч! – Элис повернула ко мне бледное, испуганное лицо. – Себастьян, но там же деревня! Что теперь будет с ее жителями?
Я ничего не ответил. В памяти сразу пронеслись уютные домики, забавные горшки на плетнях, золотое поле пшеницы, лица Юлека, его матери, маленьких рыболовов… Я стиснул в горсти резное украшение перил так, что пальцам стало больно. Сказал девушке, стараясь сохранить спокойствие:
- Когда все закончится, я пойду туда. Возможно, жителям деревни понадобится помощь.
- Я с тобой! Надо будет взять побольше лекарств!
Гроза промчалась так же быстро, как и налетела. Туча выдохлась, ливень сменился легким дождичком, который вскоре утих совсем. Как ни в чем не бывало, явилось солнце, и первая лягушка робко попробовала голос где-то в камышах.
Я торопливо собирал вещмешок, набивая его, самым необходимым для оказания первой помощи. Слава богу, в охотничьем домике этого добра водилось в изобилии! Я пересчитал бинты, вату, пузырьки с йодом. Кинул еще несколько склянок с антисептиком и ранозаживляющей мазью. И мы, не теряя ни минуты, отправились в путь. Элис быстро шагала по лесной тропинке почему-то с гитарой за плечами.
- Вдруг понадобятся какие-то средства, которыми были у нас дома, – пояснила она. – Достану их из чехла. А инструмент я просто вынуть не успела – так торопилась.
Чем ближе мы подходили к селению, тем ярче были видны страшные последствия урагана. Под ногами хрустели нерастаявшие градины. Большие – размером с голубиное яйцо. Все вокруг имело жалкий, растерзанный вид. Ступая, как по битому стеклу, мы вошли в несчастную деревню. Крыши домов были почти полностью снесены. Голые балки торчали, как ребра скелетов. Под обломками плетней валялись глиняные черепки. Главная деревенская улица была почти полностью завалена обломками ветвей. У многих плодовых деревьев напрочь снесло макушки, а огороды превратились в мокрую зеленую кашу, смешанную с битым льдом.
Элис, горестно прижав ладони к щекам, смотрела на этот разгром. Но главный ужас ждал нас впереди. Две трети пшеничного поля были безнадежно погублены. Изломанные, искалеченные колоски бессильно валялись на земле. Все зерно из них высыпалось в черную грязь.
- Лесовики наслали на нас град! Они колдуны и чернокнижники! Спросите, почему их проклятая чащоба уцелела, а наши поля погублены!
- Спросите… - хором загудела толпа.
- Почему туча обошла стороной их заросли? Почему мы должны теперь умирать с голоду?
- Колдуны! Колдуны! – кричали обозленные, почерневшие от ненависти люди.
У той самой реки, где еще вчера ребята ловили рыбу, а сегодня превратившейся в мутный глинистый поток, столпился весь деревенский люд.
Мне показалось, что я заметил в толпе белую макушку Юлека и красный платок его матери. Оратор стоял в кольце народа на старой телеге, затянутый ремнем поверх круглого живота и похожий на бочку с одним обручем. Односельчане, понесшие в один день чудовищные убытки, толпились вокруг него, наступая друг другу на ноги и горланя:
- Колдуны! Лесовики – колдуны!
Человек на телеге вскинул руку:
- Разве мы не знали этого раньше? Разве эти лесные чудовища не насылали своих волков на наши стада? Разве не пропал без вести сын угольщика, когда однажды отправился в этот проклятый лес за грибами?
- Правильно! – тонко выкрикнул женский голос. - Свекровь взяла у них заячью шкуру, сшила из нее шапку и заболела!
- А не надо было брать! - откликнулась другая женщина. – Все знают, что ихние шкуры – отравленные!
- Колдуны! – завопили обезумевшие люди.
Я стоял в толпе беспомощно оглядываясь и крепко сжимая руку Элис.
- Бедные злые люди! – в отчаянии прошептала девушка.
Вокруг нас топотали испачканные тяжелой грязью башмаки. Практически у всех поселян была в клочья изорвана одежда, лица покрыты синяками и ссадинами. Кое у кого на голове виднелись неумело наложенные повязки. Но из оборванных рукавов выглядывали видавшие виды кулачища, а на лицах застыло ожесточение. Вся давняя, граничащая с ненавистью неприязнь деревенских к лесным жителям, весь их страх и дремучее непонимание - выливались теперь в неукротимую злобу. Наделавшая несчастий буря была последним звеном в длинной череде подозрений, тупых суеверий и хранимых обид. Возмущение нарастало:
- У меня тетка ослепла от их ягод! – доказывал молодой долговязый парень, вертясь, как волчок.
Я не выдержал.
- Да перестань врать! Я сегодня ел их ягоды и прекрасно вижу твою противную физиономию!
Элис испуганно дернула меня за руку. К нам обернулись.
- Тоже колдун! - пронеслось по толпе. – С лешими заодно.
Мысленно я проклял свой длинный язык. Выступать против беснующейся толпы не только бесполезно, но и смертельно опасно. Господи, зачем я только девчонку с собою взял! Что же делать-то теперь? Что?!
Но в этот момент внимание толпы отвлеклось на другого оратора. Подпоясанный ремнем, слез с телеги, и на нее забралась заплаканная женщина в когда-то нарядном, а теперь изодранном нервными руками переднике.
- Дети у меня… Дети… - и разрыдалась вдруг так горько, что не в силах продолжать, тут же спустилась снова.
У меня болезненно сжалось сердце. Плачущую женщину сменила толстуха в туго повязанном платке:
- Слушайте, соседи! У меня в огороде листика целого не осталось! Что же это, а? А ихний лес не тронуло, только дождичком подмочило! Так что же нам ждать, пока эти колдовские морды пожар на нас нашлют или чуму? Да бить их надо!
- Бить! Бить! – завопила осененная счастливой мыслью толпа.
- Бить! - продолжала женщина. - И добро ихнее себе забрать. Шкуры там, ягоды и прочее. Чтоб по справедливости было! А то гляди ж ты – только дождичком подмочило!
- Себастьян… - всхлипнула Элис.
Я знал, что она сейчас чувствует. Вокруг нас все были охвачены новой идеей, все орали, всем было за что мстить. У меня перед глазами плыли картины. Улыбающиеся сестренки Антачи. Костры вокруг типи. Младший сынишка Туала, пляшущий Танец Волка в кругу взрослых охотников.
На телегу, тем временем, залез хмурый здоровенный человек, которого приветствовали криками:
- Скажи, кузнец! А ну, скажи!
Кузнец обвел всех тяжелым взглядом из-под щеток торчащих бровей.
- А что.. скажу… - проговорил он хриплым, каким-то «железным» голосом.
- Я там своих парней послал горн раздувать… До ночи накуем пик железных, сколько успеем. На колдуна с голыми руками не попрешь… А вы несите в кузню косы поломанные – мечи будут.. Мы не ягнятки, вот что! Измываться не дадим!
Глава 16. Ты почти окружен – плохи ваши дела…
Толпа загудела:
- Правильно! Хватит терпеть!
- Не достанет пик – с топорами пойдем!
- Бить лесовиков, бить!
- Сожжем лес проклятый! – визгливо выкрикнул кто-то.
Но кузнец тут же рявкнул в ответ:
- Дотла жечь не будем! Он нам самим пригодится. Аккуратно, с края подпалим, чтоб лесовиков подлых выкурить.
Толпа согласно загудела.
- Бить колдунов! - подытожил кузнец, - Завтра, как рассветет, соберемся у кузни, разберем оружие и вдарим! Хватит языками плескать, чернокнижника языком не проймешь… Утром пики будут и мечи…
Толпа закивала, соседи хлопали друг друга по плечам.
- Опомнитесь! Это не колдуны! У них дети!
Элис дико кричала и билась в моих руках. Все, как по команде обернулись на нее. Тяжелые, мрачные взгляды. Переполняющая глаза боль и ненависть.
- Это люди! – отчетливо сказал кто-то у меня за спиной.
Худой седеющий мужчина спокойно вышел в центр толпы.
- Меня однажды в чаще медведь порвал. Так один из лесовиков меня подобрал, перевязал и на закорках до деревни нес.
Другой голос перебил:
- Подумаешь, нес! Так, может, он на тебя медведя того и наслал. И что мне до чужих детей? Своих бы пять душ прокормить!
Я уже не слышал криков толпы. Вспоминалось ярко-желтое каноэ, серебристый топорик, убивший змею, Элис в цветочном венке, танцующая в кругу лесных подруг.
Тяжело дыша и чуть не плача сам, я машинально прижимал к себе рыдающую девушку. Кажется, она опять просила меня сделать что-то. А что я мог сделать? Бежать в лес? Предупредить Туала и Антачи о грядущей расправе?! И тем вернее начать первую гражданскую войну в этом мире! Или есть другой способ предотвратить грядущий ад? Но как один человек может справиться с обезумевшей толпой?! Я уже видел, как в типи сестры Антачи врываются громилы с железными пиками и белыми от ненависти глазами. Как пламя лижет стволы деревьев. Как Дети Леса поднимают боевые топоры, чтобы обрушить их на головы соседей, в один миг ставших заклятыми врагами…
И тут в ушах отчетливо прозвучал захлебывающийся от восхищения голосок одной из матушкиных сестричек:
- Говорят, наш великий предок так умел рассказывать о своих подвигах, что даже простые невежественные звероловы начинали воочию видеть оленя с вишневым деревом на голове или бегущую по городу Бешеную Шубу…
Опомнился я уже, стоя на телеге:
- Люди! – мой хриплый командный голос разлетелся над всей деревней и эхом погас где-то на краю истерзанного поля. – Бойтесь знамения! Я, великий маг и прорицатель, говорю вам это!
Кто-то испуганно заозирался. Кто-то наклонился за камнем.
- Я вижу! – кричал я, что есть силы. – Оно приближается! Оно несет вечный мрак всем, кто осмелится взять в руки оружие!
Что за бред я несу! Нужно бежать отсюда, спасать Элис. И все-таки предупредить Антачи… Предупредить… В голове, как в горячечном бреду, всплыли слова друга, сказанные на рассвете: «Сегодня Отец Сол сразится с Духом Мрака. И затмится его небесный лик» Затмится! Господи, неужели?.. Это было бы спасеньем! Мироздание! Силы Небесные или как вас там, сделайте, чтобы это произошло именно сейчас!
- Знамение! – вздымая руки к небу, голосил я. – Ужасное знамение! По моему зову затмится светлый солнечный лик, ибо не будет уже у него сил смотреть на все то зло, что творят люди на земле! Так сказал я - великий маг и прорицатель!
Кто-то с силой дернул меня за штанину. Элис стояла внизу, прижавшись к телеге, и больше не плакала. Она взмахнула руками, словно рисуя в воздухе какие-то линии. Я все понял и взревел с новой силой:
- И по зову светлой волшебницы явится с небес грозная железная колесница!
Все! Я сделал все, что мог. Неужели, не выйдет?! Тогда нам конец… Я, как дурак, продолжал стоять на телеге. Элис – внизу, с силой сжав мою руку. Холодея от ужаса, я видел, что страх и недоумение на лицах людей постепенно сменяются недоверием и открытой злобой. От толпы отделились пятеро здоровых лбов и двинулись к нам. И в этот миг яркий солнечный свет, заливавший разоренную деревню, потемнел. Все, как по команде, подняли головы. Тьма наползала на солнце, поглощая его блестящий диск. Светило горело немощно, полумертво, почти без лучей, в грозном свечении. Великая тень вылилась с небес на землю. Было уже темно, как перед сильной грозой. Где-то совсем рядом зашлась плачущим криком какая-то женщина. Потом заголосила та самая тетка, которая первая велела бить лесовиков.
Я обвел толпу взглядом. Ненависть и решимость в глазах людей стремительно сменялись паническим страхом. Бледный кузнец сделал шаг вперед, встав перед самой телегой.
- Ну, ты… Наколдовал… Что же это, а?
На небе среди равнодушно блестящих звезд сиял слабый кольцеобразный свет вокруг черного, зловещего ядра. Которое теперь казалось насмерть перепуганным людям - потухшим навеки солнцем. Я грозно потряс сжатым кулаком:
- Вы видели мою силу?! Я ниспослал нам знамение! Вы клеветали на своих лесных соседей и прогневили небо. Отсюда – град! Вы не вразумились, и вот новое грозное предупреждение… Это знак смерти! Это худшее из возможных знамений. Вы должны оставить неправедные, жестокие планы. Вы должны помириться со своими лесными соседями! Смиритесь, подумайте, о творимых вами несправедливостях, иначе мор, голод и безумие овладеют вашим поселком! И вечный мрак сгустится над ним!!!
Все вокруг перешептывались, тряслись от ужаса. Сначала один поселянин упал на колени, потом другой, третий…
- Смилуйся, великий волшебник! Пощади нас!
Отдельные возгласы сливались в общий жалобный вопль.
- Верни нам солнце! Мы клянемся никогда не воевать с лесовиками! Полный блеск солнца воскресил прибитую дождем и градом зелень. Голубое небо раскинулось над деревней и над мокрой опушкой леса. Крики радости и ликования разом вырвались из сотни глоток!
И среди всеобщей радости никто не заметил, как в толпу, легко, как нож в масло вошел стройный длинноволосый мужчина в замшевой куртке. Спустя мгновение, стоящие рядом отшатнулись от него. Но, скорее от удивления, чем от страха.
- Дети Леса помогут Детям Равнины, – произнес Антачи в наступившей тишине с обычной для него невозмутимостью. – Мы не дадим вам голодать. Лес прокормит.
Кузнец нахмурился. Хотел что-то сказать, но только сухо сглотнул. Резко дернулась жилистая шея. Он молча сделал шаг вперед и протянул руку жителю леса.
- А где же волшебная колесница? – торжественность минуты разрушил звонкий детский голос.
Элис рассмеялась:
- Вот она, дружок.
Опустилась на колени и провела в пыли две тонкие прямые полоски. Что-то беззвучно шепнула. Лазурный блеск, зависшего над крышами чудесного поезда затмил на миг солнце. Белые облака вырывались из трубы паровоза и мчались по небу наперегонки с облаками…
- Доннер- веттер, патер-ностер! – бормотнул я, закидывая девушку на подножку. – Как, говорится, все свободны, всем спасибо!
Едва волоча ноги, я добрался до ближайшего купе, рванул дверь и шумно плюхнулся на полку.
- Не фига ж себе! Съездили в отпуск!.. Хорошо еще, что наше транспортное средство закинуло нас к этим дремучим поселянам, которые понятия не имеют – что такое солнечное затмение. Где бы мы были, окажись в какой-нибудь средневековой Европе во времена крестовых походов или Варфоломеевской ночи?! Сколько же можно убивать себе подобных? Не учили меня мир спасать…
- Тебя не учили, – вздохнула Элис. – Но в тот момент, когда земля уходит у тебя из- под ног, ты сам должен стать твердью.
Тут она улыбнулась и добавила:
- А еще говорил мне, что врать не умеешь. О вас еще долго будут рассказывать в этих местах, господин барон!
- Вот уж не надо мне такого щастья! – буркнул я.
Понимая, что не вспомни я дорогого предка в нужный момент, никуда бы мы не ехали. Стоял бы я сейчас с Антачи, спиной к спине и отбивался бы от тупых аборигенов дедовским охотничьим кинжалом…
- Господи, как умирать надоело! – пробормотал я коронную фразу, глядя на свои трясущиеся руки. - Скажи мне, Марта, то есть, я хотел сказать, Элис, не выдает ли твой гитарный чехол глоточек чего-нибудь успокоительного?
- Увы! – вздохнула девушка. – Но могу покопаться в пузырьках и таблетках. Может быть, там найдется какая-нибудь валерьянка.
- Да ну ее! Даже, если она обнаружится, нужно сожрать ее, как минимум, два мешка. А столько там, однозначно, не найдется…
- Тогда попробуй заснуть.
- Легко сказать – пробурчал я, пытаясь закинуть на полку больную ногу. – Твой Железный Дровосек, кажется, опять заржавел. Не повезло тебе с попутчиком, детка! Я – бывший барон, бывший – домашний робот и - бывший легионер.
- Зато ты – настоящий герой! – улыбнулась Элис. – К тому же, легионеры «бывшими» не бывают.
- А герою полагается награда? – нахально поинтересовался я.
И поймал себя на мысли, что это чертовски приятно, когда девушка смотрит на тебя с таким восхищением.
- Конечно, полагается! – рассмеялась она. – Сейчас я помогу тебе снять твои проклятые ботинки!
Я вздохнул. Набивался-то я на поцелуй…
Но, пожалуй, он сейчас неуместен: после всей этой «апупеи» от меня несет, как после трехдневного марш-броска по пустыне. Причем, в полной выкладке. До умывальника мне со своей «титановой» ногой опять не доползти. А нырять в заоконное море как-то не хочется. Вдруг окажешься в чреве кита? Или волны вынесут на какой-нибудь первобытный остров? Нет уж, увольте! Становится персонажем песенки «За что аборигены съели Кука?» - ни разу не заманчиво. Так что приятные моменты в своей жизни придется отложить на «потом».
- Дурачок, – сказала Элис, словно прочитав мои мысли.
И погладила меня по щеке.
- Конечно же, я тебя поцелую…
Глава 17. Звякнет узда, заартачится конь, вспыхнет зарница степного пожара...
Она наклонилась ко мне и ласково коснулась губами моих губ. На какое-то время я забыл об усталости и о том, что руки до сих пор дрожат от пережитого нервного напряжения. Осторожно гладил и перебирал шелковистые завитки ее густых кудрей, шепча какие-то глупые и нежные слова. Потом Элис слегка отстранилась и посмотрела на меня долгим и печальным взглядом.
- Ты сильный, – тихо сказала она.
Я усмехнулся.
- Не настолько, как тебе кажется, детка. Дедовский штуцер оказался мне не по плечу.
Девушка покачала головой:
- Я не о том. Ты сильный, потому что отвечаешь не за себя. И даже не за своих близких. Ты отвечаешь за весь мир, попавший в твою орбиту.
- Сила притягивает к себе, - я немного смутился и попытался обратить этот странный разговор в шутку. - Так говорят физики. Правда, я в этой науке – абсолютный ноль.
Но Элис, не обратив внимания на мои слова, продолжала серьезным тоном:
- Сильные люди вовсе не здоровее и не крепче всех прочих. Просто они точно знают, что не имеют право падать в обморок и умирать, пока от них всё еще кто-то зависит. И ты именно такой, Себастьян!
Она грустно вздохнула и закончила еще слышным шепотом:
- А еще сильные люди очень одиноки. И вовсе не потому, что никого не терпят рядом с собой. Просто… Они же сильные? Вот никому и в голову не приходит, что и им бывает больно, страшно, одиноко, просто тоскливо. Но ведь я - твой друг, Себастьян. Пожалуйста, не скрывай от меня свои чувства.
- Когда это я их скрывал? – немного растерянно буркнул я.
- Ты все время стараешься поддержать меня. Даже когда все плохо, ты улыбаешься и шутишь. Спасибо, конечно. Но если ты захочешь немного погрустить, пожаловаться на жизнь или на нелегкую дорогу, связавшую нас – я с радостью выслушаю тебя.
Элис улыбнулась и закончила свою речь более веселым тоном:
- Можешь даже немного поныть и поплакать на моем плече. Я не возражаю.
- Ага! Щаз прямо и начну! – отозвался я. – Вот только носовой платочек найду и жалобную книгу в мешке откопаю. А вообще, конечно, спасибо и тебе Элис за теплые слова. Но один восточный мудрец сказал: «Мужчина может плакать в двух случаях: или из-за настоящей любви, или из-за смерти». А поскольку последнее с нами, по счастью, не случилось, и я верю, что не случится…
- А первое? – перебила меня Элис.
Упс! Кажется, мы опять ступаем на скользкую почву. Что же мне сейчас сказать-то? Девушка смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Увиливать от ответа под таким взглядом невозможно.
- Что ты хочешь от меня услышать? – медленно произнес я. – Что за время нашего безумного путешествия ты стала мне дороже, чем родная сестра, и я никогда тебя не оставлю? Да. Это так. Но я не понимаю значения слова «любовь». Теперь это слово превратилось в пустую красивую упаковку. Куда люди пихают все подряд: ревность, похоть, привычку, инстинкт собственника… Давай не будем больше произносить его! Мне кажется, для наших отношений можно найти более живые и теплые слова.
- Какие же? – чуть улыбнулась девушка.
- Нежность. Чуткость. Взаимопонимание. И радость, Элис! Огромная, как небо, сияющая радость от того, что, несмотря на все, что нам довелось пережить, мы снова вместе. За окнами шумит море, впереди долгая дорога, мы болтаем и пьем чай, а ты смотришь мне в глаза, и солнце отражается в их зелени веселыми бликами. И в этот миг я счастлив! И больше мне ничего не надо!
- Совсем-совсем ничего? – лукаво усмехнулась Элис.
- Ну, разве только одну малость.
Я обнял девушку за плечи и поцеловал ее. Потом встал, потянулся, пошагал на месте, разминая затекшую ногу.
- Кажется, твои поцелуи, детка, обладают лекарственным эффектом. Будь я доктором, прописывал бы себе их прием ежедневно до и после еды. Теперь я настолько ожил, что смогу уже самостоятельно доползти до умывальника.
И я бодро потопал по коридору. Вернувшись, не стал сразу заходить в купе, а немного постоял в коридоре, глядя в окно. Диск солнца уже коснулся одним краем воды. Интересно, а почему пока поезд едет, за окнами всегда видно море? Это какое-то особое водное пространство, соединяющее разные миры? Впрочем, тайн мироздания мне все равно не постигнуть. В школе по физике и астрономии у меня действительно был трояк. Это отец знал точные науки в совершенстве. А вот проработал всю жизнь спецкурьером на службе правительства. Курьером с супер-способностью к полету на чем угодно. Я вздохнул. В принципе, все красивые слова Элис о сильном человеке относились не ко мне, а именно к моему отцу. Это он был всегда молчаливым и сдержанным. Ни разу я не слышал, чтобы он жаловался на людей, погоду или обстоятельства. И на здоровье тоже не жаловался. От того, что у отца было больное сердце, мы с матушкой узнали только тогда, когда он покинул этот мир. Накануне к нам в гости нагрянули дальние родственники. И с ними отцовский племянник – мелкий пацаненок лет пяти. Меня, двенадцатилетнего оболтуса, послали в парк погулять с ним. А я не уследил, и мальчишка свалился в искусственное озеро с водопадом. Отец примчался на мой отчаянный крик. Бросился в воду, доплыл до тонущего ребенка, вытащил его на берег, удостоверился, что с ним все в порядке – и только тогда отключился. Обширный инфаркт. Чувствуя, что опять разбередил себе душу воспоминаниями, я оперся о поручень и прислонился лбом к холодному стеклу.
Ходят по земле сильные, молчаливые люди. С ними не всегда легко, не всегда приятно, не всегда комфортно - зато надежно. Это и есть та самая кавалерия, которая всегда приходит на помощь в последний момент…
Элис вышла из купе. Тихо встала за спиной, положила руку мне на плечо.
- Опять плохо, Себастьян?
Я обернулся. Изо всех сил постарался улыбнуться.
- Просто детство вдруг почему-то вспомнилось. Идем спать, детка. Ночью мне снилось, что я маленький, хохоча, бегаю по коридорам нашего замка и прячусь от очередной няньки. А проснулся я от тишины. Поезд снова почему-то остановился.
Я вышел из вагона. Раскаленная степь пахнула жаром мне в лицо. Отсюда до самого горизонта лежала сухая, выжженная солнцем земля. На песчаной почве росли редкие кустики полыни. Они пахли лекарственно и дико. И то тут, то там возвышались странные сооружения из белого ракушечника. Похоже, что это были фундаменты каких-то разрушенных в незапамятные времена сооружений. Я оглядывался по сторонам, недоумевая, почему нас вдруг занесло в это безлюдье и безводье.
- «Голубая Стрела» часто здесь останавливается, - ответила на незаданный вопрос Элис. – И стоит довольно долго. Давай прогуляемся немного.
Мы не спеша пошли вдоль рельсов. Солнце сильно припекало. Воздух дрожал раскаленным маревом. Где-то вдали выгоревшая синева неба сгущалась в плотную дымку. Должно быть, в том направлении лежало далекое море. Я вытер пот со лба, еще раз удивившись странному выбору места для прогулки. Элис шла молча, погруженная в собственные мысли, и, кажется, совсем не замечала жары.
- Это Таурская степь, - сказала она, наконец. – Когда-то здесь жили вольные племена коневодов. Потом эллины построили тут большой богатый город. А когда линия берега изменилась, и море отступило на много миль назад, люди покинули эти места.
- Неудивительно, - буркнул я. – Кому понравится жить среди раскаленных камней?
Девушка с жаром возразила:
- Тогда все было совсем иначе! Цветущие травы укрывали степь разноцветным ковром. Всюду звенели веселые ручьи и пели птицы. А потом в эти края пришла война.
Она с грустью покачала головой.
- Собственно, эта земля никогда не знала мира. Тысячу лет назад кочевники воевали здесь с эллинами. Потом было много других сражений.
Элис присела на корточки и зачерпнула ладонью горячий песок.
- Знаешь, если копнуть поглубже, можно найти каменные наконечники древних стрел, перемешанных с ржавыми гильзами и осколками снарядов Второй Мировой войны. Сотни и сотни лет – непрекращающаяся война! Не удивительно, что земля устала. Теперь она, как вдова, выплакавшая все свои слезы. Сухая. Измученная. Дремлющая в тяжелом забытье.
Девушка встала и отряхнула руки.
- В твоем охотничьем домике я видела много оружия. Красивое. С серебряными накладками, тонкими гравировками. Столько красоты придумали, чтобы убивать живые существа. Может, поэтому детей так тянет поиграть в войну? Почувствовать себя непобедимым героем. Ощутить приятный, щекочущий нервы холодок стали в своей руке.
- Никогда не любил такие игры, - сумрачно ответил я.
Чем-то этот разговор начинал тревожить меня, и чем дальше – тем больше. И Элис с самого утра была какая-то странная.
- А я играла! – она рассмеялась и резко оборвала свой смех – Представляешь, когда наш город только-только начали обстреливать, мальчишки и девчонки разделились на несколько отрядов и тоже начали устраивать сражения. Высшей доблестью было найти в развалинах использованные патроны или те же осколки мин. Про то, что это – смертельно опасно, мы тогда и не думали. А однажды соседский мальчишка притащил ко мне домой настоящую гранату! Целую! Неразорвавшуюся! Я спрятала ее в комоде. А мама потом нашла. Крику было! Я неделю не могла сидеть на попе ровно.
Элис снова засмеялась, но на этот раз в ее смехе отчетливо прозвучали слезы.
- А теперь я часто думаю. Вот если бы я стояла с той гранатой в руках. А напротив меня сидели все правители и главнокомандующие Тангерии и Ирении. Смогла бы я дернуть за кольцо? И навсегда прекратить эту бойню.
- Девочка, - почти умоляюще сказал я, беря Элис за руку и испуганно заглядывая ей в глаза. – Почему ты мне все это говоришь? Откуда вдруг такие мысли?
Она высвободилась из моих объятий и сказала с непонятной интонацией:
- Потому что дорога закончилась.
Я посмотрел вперед. Железнодорожное полотно в этом месте, действительно обрывалось. Точнее, не обрывалось, а раздваивалось на два прямых рельсовых пути. Один резко сворачивал на запад, другой – на восток. Получалась нарисованная на шпалах большая серебристая буква «Т». А прямо перед нами возвышалось очень странное сооружение. Высоченная арка из того же светлого песчаника. С арки свисал огромный медный колокол, почему-то без языка. Железной дороги за аркой не было. Хотя, если присмотреться, можно было разглядеть над кустами полыни слабое серебристое мерцание. Наверно, «Голубая Стрела» легко прошла бы по этому странному пути.
- Ну вот, - произнесла Элис все с той же интонацией и застывшей на губах горькой улыбкой. - Это граница. Направо пойдешь – попадешь в Ирению. Налево – в Тангерию. А раньше, как ты помнишь, это была одна страна. И две ее области связывала железная дорога. Справа и слева рельсы упирались прямо в арку с колоколом, словно в какой-то небывалый тупик. Где-то вдали в дрожащем мареве раскаленного воздуха смутно виднелись бетонные заборы, стены с колючей проволокой, вышки дозорных… - Нам, наверно, небезопасно здесь находиться, - торопливо сказал я. – Раз границы воюющих держав находятся так близко. Элис, детка, мне не нравится твое настроение. И эта прогулка мне тоже не нравится. Прошу, давай вернемся в вагон.
Девушка привычно мотнула головой:
- Ты не понял. Это не просто граница. Это Грань. Ну, в общем, стык двух разных миров. Ты же видел сияние за той аркой? Кстати, арка с колоколом тоже не принадлежит нашему миру. Говорят, она появилась здесь сразу после того, как наша страна разделилась на две…
Она надолго замолчала.
- А почему колокол без языка? – спросил я, только для того, чтоб прервать тяжелое молчание.
Девушка пожала плечами.
- Я не знаю. Есть поверье, что колокол запоет сам, а эта земля вновь зацветет, когда война все-таки прекратится.
- Выходит, если пройти под аркой, можно оказаться в другом пространстве?
- Проехать. На «Голубой Стреле». Что мы сейчас и сделаем.
Элис улыбнулась мне. Легко провела рукой по лбу, словно стирая горькие мысли. Я не очень поверил ее оживлению. Мне показалось, что девушка старается успокоить меня.
- Детка, с тобой точно все в порядке? – тревожно спросил я ее, когда мы все-таки проехали под аркой, и пустынный пейзаж сменился привычным морским видом.
- Все нормально, Себастьян, – откликнулась она. – Просто опять воспоминания одолели. Ну, ты же меня понимаешь?
Глава 18. Нам бы жить с тобой вдалеке от чужой войны, от чужой беды…
Больше мы к разговору о войне и земле, превратившейся в пустыню, не возвращались. Элис рассказала мне, что в нескольких милях от границы миров находится маленький приморский город. Тихий и уютный, совсем не похожий на роскошный курортный рай.
- Не получилось спрятаться от всех проблем в лесах, так может в провинциальном городке получится? – весело предложила девушка. – Как там знаменитый поэт писал? «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря».
Я поспешил с ней согласиться. От «вагонной жизни» я порядком уже устал. Хотелось хорошей гостиницы, душа и просторной кровати. При последнем слове в мою дурную голову опять полезли разные грешные мысли, но я сурово приказал им заткнуться. Все это мы получили в том самом городке, о котором говорила Элис. Местечко и впрямь было патриархальное. С уютной гаванью, полной небольших парусных лодок. Ресторанчиками и мелкими магазинами вдоль неширокой набережной. И высокой горой, увенчанной развалинами средневековой крепости. Хозяйка местной единственной гостиницы, говорливая черноглазая женщина, взяла с нас за двухкомнатный номер ничтожно мало. Окна выходили на море, по утрам нас будили крики чаек и крепкий, пахнущий солью ветер, надувающий белые занавески, как паруса.
Мы с Элис вновь погрузились в безмятежное счастье, лишенное забот о будущем и мыслей о невеселом прошлом. Брали напрокат лодку, уплывали к маленьким скалам, разбросанным то тут, то там за пределами бухты. Купались, ловили рыбу, загорали на нагретых солнцем камнях. Элис загорела, стала еще красивее. А я по-прежнему играл роль сурового, но доброго «старшего брата». И только сердце стучало с перебоями, и, замирая, падало куда-то вниз, когда уча девушку плавать, я бережно поддерживал ее в воде за тонкую талию. Или она сама, расшалившись, поднимая сотни брызг, бежала ко мне по полосе прибоя и с размаху падала мне на грудь. Все эти переживания я хранил в самом глубоком тайнике на дне души. А дни проплывали медленно и опять сливались в один бесконечный знойный июльский полдень. Мы покупали персики на местном шумном и веселом рынке. В сумерках гуляли по маленькому парку, где воздух, настоянный на ароматах кипарисов, казался таким плотным, что его можно было пить глотками, как чай. Лето, зной, море, безмятежность. Я расслабился. Я позабыл простую и жесткую, как черствый хлеб, истину. Надо всегда надеяться на лучшее, но ожидать худшего. Часть тебя должна любить мир и восхищаться им, другая же ждать удара и быть готовой к войне. Я не был готов. И расплата вскоре последовала...
Теперь-то я понимаю, что «вычислить» нас двоих в маленьком городке, где все друг друга знают, проклятым спецслужбам не составило ни малейшего труда. Все случилось в тот самый день, когда мы уже собрались уезжать отсюда. Какие злые силы потащили меня на ту злополучную улицу с антикварным магазином?! Но Элис, увидевшая в витрине мечту своего детства – игрушечную электрическую железную дорогу, уже не могла пройти мимо. И мы зашли внутрь. Хозяин магазина, чернявый мужичонка с огромным шнобелем, улыбаясь и кланяясь, выкладывал на прилавок все новые и новые раритеты. Элис, тихо взвизгивая от восторга, хватала то резной веер из слоновой кости. То пыталась вытащить из ножен «самую настоящую абордажную саблю». То любовалась статуэткой – мальчик верхом на дельфине. Я снисходительно смотрел на все это, стоя немного поодаль. И не сразу заметил, что в лавке стало темнее. Я обернулся. В дверном проеме, загораживая солнечный свет, стояли три типа, затянутые в кожу. Лысая макушка одного из них блестела, как биллиардный шар. За ними маячила долговязая фигура какого-то мужика в черном мундире с серебряными нашивками. И лезло еще штук пять мордоворотов. Лавочник исчез под прилавком. Должно быть, он был в сговоре с врагами.
- Именем закона свободной Тангерии, - равнодушно сказал офицер в черном, - Арестовать иренийскую шпионку Элис Лейнберг.
Последнее слово еще не успело отзвучать, а в нападавших уже летел столик со стеклянной витриной. Осколки шрапнелью брызнули во все стороны.Со звоном и грохотом разлетелись подстаканники, серебряные ложки и прочая дребедень. Двоих мерзавцев снесло к стенке. Третий прижимал ладонь к окровавленному лицу и грязно ругался. Пятеро громил накинулись на меня. Одному я со всего маху врезал, куда следует, подкованным носком армейского ботинка. Противник надолго вышел из строя. Я увернулся от кулака другого и нанес ему мощный удар в корпус. Почти сразу с начала драки я потерял Элис из виду и теперь изо всех сил надеялся, что девочка успела нырнуть под прилавок или спряталась в какой-нибудь кладовке. Думать было некогда! Следующий удар основательно помял мне скулу. Я сплюнул кровь и отправил противника в нокаут. На мгновение мне показалось, что мы побеждаем. Но из какой-то задней двери выскочил целый отряд «кожаных». Я бил наотмашь, почти слепо, хрипя и задыхаясь под массой их тел. Меня скрутили и швырнули на пол. В затылок уперлось дуло пистолета. Изогнувшись в немыслимой позе, я чуть-чуть приподнял голову. И увидел, как Элис, бледная и прямая, говорит офицеру очень спокойным голосом:
- Я сделаю все, что вы прикажете. Отпустите, пожалуйста, Себастьяна.
Я попытался рвануться к ней. Голова взорвалась от невыносимой боли. Больше я ничего не помню.
Очнулся я уже в тюремной камере. Небольшой и чистой. Голова была аккуратно перевязана. Я лежал на узкой койке, застеленной серым одеялом. Сквозь решетчатое окошко на меня встревоженно смотрел щекастый веснушчатый парень.
- Жив, вроде, - пробормотал он то ли мне, то ли самому себе.
Загремев ключами, открыл дверь и поставил на пол жестяную миску.
- Еда для заключенного номер двести шестьдесят девять. Так потянулись дни моего тюремного заключения. Точнее, счет дням в кутузке я потерял довольно быстро. Ничего значительного со мной в этой время не происходило. Меня не били. Не пытали и не водили на допросы. Кормили какой-то безвкусной, но питательной кашей. Один раз пришел доктор во френче и белом халате. Снял, с меня повязку, осмотрел заросшую рану на голове и удовлетворенно хмыкнул. Разговаривать ему со мной, видимо, было запрещено. Еду мне приносили два охранника. Один – типичный фанатик. С воспаленным, полным ненависти взглядом. Ставя на пол миску с кашей, он шепотом слал проклятья «шпиону и врагу народа свободной Тангерии». Второй, тот самый конопатый тюфяк, был подобрее. Он даже смотрел на меня с каким-то выражением вины в глазах. Мол, извини, приятель, служба такая. Впрочем, какое мне было дело до моих тюремщиков! Меня ежеминутно, ежечасно терзали одни и те же мысли:
- Что с Элис? Где она сейчас?
Иногда в голову лезла такая жуть, что я начинал, дико крича, метаться по камере и бить кулаками по каменным стенам, рассаживая в кровь костяшки пальцев. Против своей воли я представлял себе девушку, окруженную «кожаными» отморозками, и от этих картин хотелось взвыть, а потом садануться головой о стену, чтобы уже ничего не видеть, не слышать и не чувствовать!!! Обычно такие припадки сменялись приступами глубокого отчаяния. Когда я просто ложился на пол камеры. Не ел, не пил, не двигался по нескольку суток, пока сознание не проваливалось в бездонный черный колодец.
Но однажды в этом кромешном мраке мне привиделась странная, но светлая картина. Мне приснилось, что я – тот самый Мюнхгаузен. И я, как в старом фильме, сижу, свесив ноги, на окне моего же замка. А рядом сидит Марта. Только во сне она была похожа на Элис. Она поворачивается ко мне и улыбается. Яркий солнечный свет над нами постепенно, как лампы в театре, гаснет. И от окна, где мы сидим, до купола звездного неба разворачивается серебряным ковром лунная дорожка. Она сияет и идет легкими волнами, словно гладь реки под ветерком. В руках у меня откуда-то возникает гитара. Звучит очень знакомая трогательная, светлая и щемящая мелодия. И я начинаю петь:
Что же ты, Марта, молчишь? Так томительны паузы. Да, залоснился пиджак и в заплатах штаны. Но для тебя все равно я – тот самый Мюнхгаузен. Тот, что когда-то буквально свалился с Луны. Тот, что дарил тебе небо с попутными ядрами, тот, что не смог напоить половинку коня. Видящий правду всегда за любыми неправдами. Тот, что похож на еще молодого меня.
Смейся же, Марта! Танцуй! Будут новые праздники. В зале каминном закатывать станем пиры. В нашей скворечне поселятся дети-проказники. И треуголку примерят они для игры. Им для охоты сгодятся вишневые косточки, им на медведя ходить вообще без ружья. Дети барона примерят костюмы с иголочки. Или камзолы весьма дорогого шитья.
Марта, родная, не плачь! Из болота вытаскивал я сам себя за косицу одною рукой. Что же ты смотришь опять на меня так неласково? Мне еще рано! Мне рано еще на покой! Ждет Гибралтар, Тибет, Турция, Англия, Арктика. Море, подземное царство, небесная высь! Подвига ради, важна ежедневная практика. Только дождись меня, Марта! Ты только дождись…
Я очнулся с ощущением прикосновения нежной руки к своей щеке. Беспросветное отчаяние отступило.
- Только дождись меня, Элис, - прошептал я, приходя в себя. - Я вернусь, я спасу тебя, девочка моя! Больше никто не посмеет тебя обидеть!
В коридоре раздались громкие шаги. Тюремная дверь распахнулась. От знакомого типа в черном мундире меня отделяла железная решетка.
- Добрый день, господин Нойманн, - почти приветливо произнес он. – То есть, прошу прощения, ваше сиятельство, барон Карл Себастьян Иероним фон Мюнхгаузен. Книгами о приключениях вашего замечательного предка я зачитывался с детства. Кто бы знал, как надоела мне эта дежурная фраза! Я холодно посмотрел на незваного гостя и процедил сквозь зубы:
- Ну, я, допустим, барон. А вы-то кем будете, господин неизвестный?
Он, не спеша и с достоинством представился:
- Готфрид Брунс. Министр Обороны свободной Тангерии. Ого! Какую важную птицу занесло в мою клетку! А я его сначала за простого офицера принял. С виду этот тип вовсе не похож на главнокомандующего. Высокий, худой, гладко причесанные темные волосы, очки в тонкой оправе на длинном носу. Скорее уж учитель математики из какой-нибудь гимназии. Пока я в упор глядел на министра, он тоже пристально и внимательно рассматривал меня.
- Поразительно! - задумчиво произнес, наконец, Брунс. – На первый взгляд вы совсем не похожи на супермена, господин барон. Но трое моих лучших бойцов так и не смогли справиться с вами в Валенбурге. В этот раз чтобы схватить вас, мне пришлось отправить на задание целую группу спецназа. Но и тогда вы сопротивлялись, как бешеный! И почти что одержали победу. Интересно, это результат вашей отличной подготовки, как легионера? Или тут сработали гены знаменитого предка? В любом случае, такие люди нам очень нужны! Я буду рад предложить вам сотрудничество. Присоединяйтесь к нам, господин барон, присоединяйтесь!
Я смачно плюнул ему под ноги. Сложил из трех пальцев знаменитую фигуру и сунул ее сквозь решетку.
- Прадедушку Бёрриса хотите из меня сделать?! Хрен вам!
И послал этого типа по известному адресу. Он не оскорбился и даже не отшатнулся. Покивал мне с каким-то грустным пониманием:
- Зная вас, господин барон, ничего другого я и не ожидал.
Он еще раз внимательно окинул меня взглядом. На этот раз в нем читались скука и легкое раздражение.
- Понимаете, господин Нойманн, вы нам больше не нужны. Совсем. Признаюсь честно, мы держали вас здесь, чтобы использовать, как рычаг давления на небезызвестную вам особу. Но пару часов назад госпожа Элис Лейнберг согласилась пойти на сотрудничество с нами.
- Что вы с ней сделали, суки?!
Я яростно затряс решетку. Брунс удивленно вскинул брови.
- Ничего плохого. Вы нас прямо какими-то монстрами считаете! Мы просто поговорили с ней. Вежливо, продолжительно, аргументированно. И убедили, что ее, скажем так, сверхвыдающаяся способность очень поможет Тангерии в отстаивании своих прав и свобод. Да-да, я помню, что Элис - иренийка. Но мы пообещали ей снятие всех обвинений в шпионаже, гражданство и политическое убежище.
Я молча выслушал весь этот бред. И устало привалился к решетке.
- Скажите, господин Брунс, а вам-то какая от всего этого выгода?
Он тонко усмехнулся.
- Я мог бы наговорить вам много пафосных речей о любви к родине и о праведной войне за свободу и независимость. Но зачем я буду врать потомку самого Мюнхгаузена? Признаюсь честно, у меня есть собственный интерес в том, чтобы война продлилась как можно дольше. Просто я являюсь ведущим акционером крупной иностранной военной компании, поставляющей нам оружие. Кстати, министр обороны Ирении тоже имеет там немалый пакет акций.
- Твари! - выдохнул я. - Какие же вы твари! Ежедневно посылаете на смерть тысячи людей, только чтобы набить свой поганый карман.
Министр пожал плечами.
- В нашем мире каждый ищет свою выгоду. А заполучив это ваше... Гм! Как бы получше выразиться? Нестандартное транспортное средство. Мы будем иметь доступ к прямым поставкам новейших видов вооружения из самых разных сопредельных миров. Что же вы молчите, барон? Удивлены, что мы тоже умеем шагать по параллельным пространствам? Но если бы вы знали, сколько энергии и средств на это уходит! Однако, теперь все будет иначе. Впрочем, вы это все равно уже не увидите. Последний вопрос, вы по-прежнему отказываетесь сотрудничать с нами?
- Да пошел ты...
- Тогда прощайте, заключенный номер двести шестьдесят девять.
Брунс ушел. Я повалился на койку лицом вниз. Ни на мгновение не верю, что Элис могла согласиться на их грязное предложение! Проклятый министр солгал мне! Или... девочку замучили, запугали... Я застонал, вцепившись зубами в угол подушки. И тут дверь распахнулась снова. За мной пришли.
Глава 19. Спасибо, голова, что не даешь, смириться мне со всем происходящим!
Всего их было человек шесть, включая почему-то оператора с камерой на плече. Этот тип все время вертелся вокруг меня, снимая с разных ракурсов. Остальные терпеливо ждали. Потом меня повели узкими коридорами и железными лестницами. Я прекрасно понял, что меня ждет. И, честно говоря, думал, что будет какой-нибудь грязный подвал и пуля в затылок. Но тангерийцы решили все обставить красиво. И к тому же, зачем-то заснять на видео. Наверно для того, чтобы выложить потом его в сеть и, тем самым, устрашить своих «врагов». Поэтому меня вывели наружу. За высокую тюремную стену. И повели дальше. Оказывается, тюрьма находилась на каком-то нешироком горном плато. Тропинка шла вдоль обрыва. Можно было бы попробовать сигануть вниз. Но охрана плотно сомкнула строй. Я поднял голову вверх. В глаза мягко светило закатное солнце, гаснущее, малиново-золотистое. Меня подвели к высокому парапету. Далеко внизу было море - зеленая глубина под каменным отвесом. Погода стояла тихая, но там, у камней, вода лениво ворочала космы бурых водорослей, ходила туда-сюда... Мне хотелось смотреть на море. Вот странно - пара минут до смерти, а я почти не боюсь. Только безумно жалко Элис. Что же теперь с ней будет?
Один из младших чинов в мундире с тускло-бронзовыми нашивками развернул очень белый лист и стал громко читать. Громко... и не слышно. Между ним и мной как бы выросла прозрачная стенка, и слова отскакивали от нее. Я разобрал только что-то про шпионаж и подстрекательство к терроризму. Усмехнулся краем рта. Забавное обвинение для бывшего миротворца! Адьютант пролаял:
- Солда-аты! На-а прицел!
Кажется, должны ведь завязать глаза? Черта с два! Не дам. Про повязку, видимо, забыли. Ружья поднялись. Медленно и ровно. Оператор встал рядом, торопливо брал планы - крупный, средний, общий. Солдаты подняли ружья на уровень плеч. Впереди равнодушных холодных глаз я увидел дула, похожие на зрачки. В тот же миг в голове моей вспыхнула картинка из какого-то увиденного в детстве кинофильма. Человек в матросской одежде так же стоит на обрыве. В него прицеливаются. Но прежде, чем ударит первый выстрел, он успевает...
Тело среагировало раньше, чем разум понял, где спасение. Пропуская над собой хлесткие выстрелы, я отчаянно выгнулся назад, толкнулся подошвами. Ахнула пустота, завертелся, засвистел мир. Темно-зеленая, завитая в спирали вода рванулась навстречу. Сквозь ее неровную толщу видны были размытые пятна медуз. Краем сознания скользнула мысль, что удар о воду с такой высоты будет страшен. Я попытался извернуться в воздухе, чтобы хоть как-то сгруппироваться. И тут из моего кармана выпало давно забытое колесико от паровоза. Оно полетело вниз, набирая скорость. Потом ударилось о выступ скалы внизу, высоко подпрыгнуло, но не упало в воду, а завертелось в воздухе. Сперва оно казалось алой, замкнутой в кольцо полоской огня. Потом начало утолщаться, разбрызгивая красно-золотые искры, как фейерверк. И, наконец, превратилось в пылающий диск с маленьким черным кругом посередине. Диск разрастался, пока не заполнил все небо, и вот края его словно бы приблизились, а черная сердцевина отдалилась, и это был уже не диск, а воронка, крутящийся огненный тоннель. И прямо в него, разогнавшись, влетел я. Меня закружило в стремительном вращении. Сверкающие искрами пол и стены тоннеля менялись местами. Я зажмурил глаза. И все-таки потерял сознание.
Очнулся я, лежа на железнодорожной насыпи. Солнце жгло затылок. Отчаянно пахли шпалы. Я медленно поднялся. Руки и ноги, кажется, были целы. Даже голова не болела. Я огляделся по сторонам. И замер на месте, не дыша, и не веря своим глазам. В паре метров от меня, прямо на блестящем рельсе сидела ... ливийская девочка. В руке у нее был зажат пластмассовый паровозик.
- Себастьян!
Она всплеснула руками. Засмеялась и радостно побежала ко мне.
- Как хорошо, что ты не забыл меня!
- Ты жива... - хрипло прошептал я, гладя ее растрепанные кудряшки.
Девочка удивленно распахнула глаза.
- Конечно! Ты же сохранил колесико от моего паровозика.
Я растерянно полез в карман. Моя юная собеседница хитренько улыбнулась, и протянула мне руку. На раскрытой ладошке лежало знакомое маленькое красное колесо. Тут ноги у меня все-таки подкосились, и я почти без сил хлопнулся обратно на насыпь. Девочка пристроилась рядом, неумело пытаясь нацепить колесико на ось.
- Подожди, надо вот так.
Я починил игрушку и протянул ее малышке. Потом устало потер лоб и произнес куда-то в пространство:
- И что же мне теперь делать?
- Как это - что? Спасти, Элис, конечно!
Девчонка вскочила на ноги, черные глазищи ярко сверкнули.
- Ты же любишь ее!
Я кивнул. Ничуть не удивляясь, что малышка знает все обо мне и девушке. В этом странном полусне-полуяви возможно было все, что угодно.
- Тогда слушай меня очень внимательно.
Она перестала улыбаться, вмиг повзрослев на добрый десяток лет.
- Элис думает, что тебя убили. Она решилась на отчаянный шаг. Отвезти на «Голубой Стреле» всех военачальников обеих враждующих стран к Арке Над Гранью Миров. И там взорвать их вместе с собой!
- Как взорвать?! Чем? Что ты несешь?! - чуть было не заорал я.
Но слова застряли у меня в горле. А в ушах прозвучал печальный голос Элис: «... Однажды соседский мальчишка притащил ко мне домой настоящую гранату! Целую! Неразорвавшуюся! Я спрятала ее в комоде...»
И еще слова, прозвучавшие страшным вопросом:
«Я часто думаю. Вот если бы я стояла с той гранатой в руках. А напротив меня сидели все правители и главнокомандующие Тангерии и Ирении. Смогла бы я дернуть за кольцо?! И навсегда прекратить эту бойню.»
- Она достанет оружие из гитарного чехла, - холодея, прошептал я. - Господи, как мне предотвратить это?! Как успеть спасти ее?
- Ты успеешь! Ведь теперь у нас есть паровоз!
И с этими словами девочка поставила игрушку на рельсы. Тугая струя горячего воздуха чуть не сбила меня с ног. Оглушительный стук колес заполнил все окружающее пространство. Большой старинный паровоз, стремительно набирая скорость, несся к нам, сверкая ярко-алым тендером и выпуская из трубы огромные клубы пара. Поршни двигались так быстро, что от их мелькания зарябило в глазах. Издав пронзительный гудок, паровоз остановился возле нас.
- Себастьян Нойманн? - из будки машиниста раздался громкий мужской голос. - Быстро сюда! Огня не боишься? Придется поработать кочегаром!
Я одним прыжком взлетел на подножку и распахнул дверь. Машиниста я разглядеть не успел. Заметил только, что он был худ и высок. Почти одного со мной роста.
- Скорей! - взревел машинист.
Я рванул на себя дверцу топки. В лицо пахнуло жаром, сравнимым разве что с адским котлом. Зачерпнув полную лопату угля, я швырнул ее в огненное жерло. Волшебный паровоз тронулся и, набирая ход, помчался вперед.
- Торопись, Себастьян! Счастливого пути! - голос девочки прозвенел где-то за окном и затих.
Я опять потерял счет времени. Швырял и швырял лопатой бесконечные потоки угля в жерло топки, как в пасть прожорливого Ваала. Брови давно уже были опалены. Кожу лица саднило, руки покрылись кровавыми мозолями. Жар стоял такой, что волосы на голове уже начинали сухо потрескивать. Я не разгибался, ничего не говорил сумасшедшему машинисту, не жаловался. Передо мной стояло лицо Элис. Бледное, печальное. В огромных глазах застыл грустный вопрос. А потом эта картина сменялась вспышкой взрыва… И я, стиснув зубы и хрипло рыча, продолжал махать лопатой. Паровоз летел уже почти с субсветовой скоростью! Если бы я мог оказаться снаружи, то увидел бы, как из трубы валит бешеными клубами черный дым и вылетают снопы искр. Мне казалось, что стены будки машиниста раскалились докрасна. И наше безумное транспортное средство превратилось в огненный болид, который несется, сбивая с орбит планеты, сквозь времена и пространства. Не знаю, где на самом деле мы ехали. Иногда краем глаза я успевал увидеть за стеклом кабины то голые, острые скалы, то окаменевший древний лес с деревьями, похожими на застывших спрутов. То мелькали вполне нормальные березки и проселочные дороги, которые тут же сменялись странным полем, покрытым черными и белыми мраморными плитами, подобно шахматной доске. Потом я чуть не уронил горячую лопату себе на ногу. И рванулся к окну. Там желтела знакомая выгоревшая степь, и белели развалины древнего города. На горизонте уже проступили очертания арки с колоколом. И тут я в бессилии выругался. Потому что вспомнил: рельсы упираются прямо в арку! А паровоз не сможет резко остановиться, разогнавшись до такой скорости! Мы врежемся в камень и погибнем. Я не спасу Элис… Надо немедленно что-то предпринять!
- Дальше-то – что? – заорал я машинисту. – Рельсы кончаются! Тупик – впереди!
Он, не оборачиваясь, крикнул в ответ:
- Прыгай, парень! Другого пути нет!
Элис стояла в коридоре «Голубой Стрелы». Она смотрела на проносящиеся за окном желтые холмы и белые груды песчаника и не видела ничего. За ее спиной в купе что-то громко обсуждали и почти ругались два министра Обороны враждующих стран. Кажется, считали и никак не могли рассчитать минимальные потери войск в своих будущих сражениях. Почтительные адъютанты подносили им чай и коньяк. Это было то самое купе, в котором девушка ехала с Себастьяном. Но сейчас она не чувствовала ни отчаяния, ни ненависти, ни отвращения от того, что сытые лощеные «паркетные генералы» в орденах и новеньких с иголочки мундирах шляются по всем вагонам, курят прямо в коридорах, не выходя в тамбур, прикрикивают на своих солдат и смачно гогочут, вспоминая какие-то казарменные шутки.
С того самого момента, когда она узнала о гибели Себастьяна, Элис перестала что-либо чувствовать вообще. Оказавшись в плену, девушка сразу же сказала, что готова пойти на сотрудничество, лишь бы не тронули ее друга. Министр Обороны клятвенно обещал ей это. Но во время одной из бесед с главнокомандующим, в кабинет Брунса вошел офицер. И заговорил с министром на языке древних тауров, населявших когда-то эту степь. Они и не догадывались, что Элис понимает эту речь. Отец, до войны работавший этнографом, научил девочку древнему языку. Брунс спросил: - Что с тем мальчишкой, с так называемым бароном? И ударом погребального колокола прозвучал ответ. - Пущен в расход, согласно вашему приказу. Ей казалось, что душа ее вмиг покрылась толстым слоем льда. Осталось только ноющая, саднящая боль где-то глубоко в груди.И спокойное трезвое понимание того, что ей надо будет сделать через несколько минут. Они убили Себастьяна. Уничтожили холодно и расчетливо. И тогда, закаменевшая от горя Элис, подтвердила свое решение о «сотрудничестве» с правительством Тангерии, вызвав «Голубую Стрелу» прямо на казарменный плац.
Девушка коснулась щекой стены вагона. Она показалась ей теплой, словно поезд и впрямь был живым существом.
- Прости… Но ведь иначе нельзя, правда? Ты меня понимаешь.
Из купе вышел господин Брунс. Что-то опять долго говорил, обещал, рассыпался в извинениях и благодарностях. Элис снова выпрямилась, как струна, и закусила губу. Глядя в сторону, ровным голосом поблагодарила главнокомандующего. И незаметно коснулась рукой застежки на чехле с гитарой, с которым она не расставалась с тех пор, как снова села в поезд.
Прыгай!.. Я в отчаянии прижался лбом к стеклу. Холмы и камни летели за окном с такой скоростью, что казалось размазанными желто-белыми линиями.
- Это безумие! Я не смогу… Я погибну сам и не спасу ее.
В тот же миг мое сердце сжалось от страшного предчувствия. Я словно воочию увидел, как «Голубая Стрела» останавливается неподалеку от арки. И Элис не спеша выходит из вагона, а за ней почтительно идут министры и генералы со своей свитой.
- Сможешь!
Глава 20. Зря кружится воронье: весть о гибели - вранье!
Голос машиниста прогремел над ухом, как полковая труба. Он встал с места, не обращая внимания на то, что поезд продолжал свой бешеный полет. Выпрямился в тесной кабине во весь рост. Отсветы огня из жерла топки упали на его лицо. Смеющиеся и отчаянные серые глаза. Седеющие волосы, собранные в косицу. Нос с горбинкой. Я смотрел на него и не верил своим глазам.
- Это – вы?!
- Ты сможешь, парень!
Он с силой встряхнул меня за плечи.
- Ты - мой потомок! Черт возьми, это не сложнее, чем летать на ядре или сражаться в одиночку с целой армией. Иди! Я верю в тебя!
Он приобнял меня и тихо сказал:
- Помнишь, я когда-то сказал, что любовь – это теорема, которую нужно постоянно доказывать? Сегодня вопрос у тебя сойдется с ответом!
Дверь будки распахнулась. Мне показалось, что это не я прыгнул с подножки, а летящая земля рванулась мне в лицо.
Элис сама спрыгнула с подножки вагона, демонстративно не обратив внимания на протянутую ей каким-то офицером руку. Не оборачиваясь, пошла по шпалам. Брунс, обогнав своих коллег по министерству, подбежал к ней, тревожно заглянул в лицо.
- Вы откроете нам границу миров прямо здесь, госпожа Лейнберг?
Она сухо кивнула.
- Да. Через пару метров. Имейте терпение, главнокомандующий.
Кажется, я все-таки упал, но не почувствовал боли. Встал и поразился странной легкости во всем теле. Даже раненое колено упорно не давало о себе знать. Тогда я побежал. Нет, не побежал, а полетел вперед с неукротимой скоростью. И не было на свете такой силы, что посмела бы меня остановить! Я – ядро. Разрезающее со свистом горячий воздух. Я – снаряд! Ни огонь, ни вода не станут мне преградой. Путь перегородила какая-то бетонная стена. Элис, говорила: здесь граница. Элис… Я задел стену плечом, и она осыпалась за моей спиной горой серой пыли. Впереди черными рваными линиями вставало заграждение из колючей проволоки. Я ударился об него грудью. Услышал, как со звоном лопается сталь и увидел густые красные капли, скользящие по моим рукам и падающие на землю. Снаряду не больно. Быстрее, еще быстрей!
Элис стояла между аркой с колоколом и десятком мужчин в военной форме. Кто-то что-то спросил. Она ответила: «Сейчас». И, сняв с плеча чехол, дернула застежку.
Я задыхался от немыслимого напряжения. И все ускорял бег! Паровоз остался далеко позади, а каменная арка и стоящая возле нее хрупкая фигурка приближались, но слишком медленно.
- Элис! – я кричал пересохшим ртом. - Детка, услышь меня! Не надо! Не делай этого! Она не слышала.
Девушка опустила руку внутрь чехла. Пальцы привычно обжег знакомый морозный холод. И они сомкнулись на округлой металлической поверхности.
Я заходился диким криком. Ветер, летящий навстречу, забивал его обратно в горло. Последний рывок! Ну же, Карл Себастьян Иероним! Черт! Впереди показались какие-то вышки с дозорными. Один из них вскинул оружие к плечу. Автоматная очередь пыльными фонтанами вспенила передо мной дорогу. Правое плечо обожгло мгновенной болью. Снаряд ничего не чувствует…
До Элис оставалась уже пара метров. Девушка сжимала в руке гранату и спокойно смотрела, как люди в форме с искаженными лицами отшатываются от нее. Ей показалось, что она что-то крикнула им. Но на самом деле ее губы лишь беззвучно шевельнулись. Пальцы Элис коснулись чеки. - Элис, обернись! Я – здесь!
Теперь она была совсем рядом. А я, как в страшном сне все тянулся к ней и никак не мог дотянуться.
- ЭЛИС!!! Последним чудовищным усилием я сделал рывок вперед. И она обернулась!
Смотрела на меня огромными, в пол-лица глазами и не верила тому, что видит. Я успел схватить ее за руку и с такой силой сжать кисть, что Элис, невольно вскрикнув от боли, выронила проклятую гранату. Я подхватил этот чертов боеприпас у самой земли. И посмотрел вперед. Генералы, пятились, как испуганные зайцы. Офицеры уже выхватывали из кобуры оружие. Я толкнул девушку под насыпь. Она упала, а я, рванув кольцо, швырнул гранату прямо в приближающихся военных. И прыгнул вниз, прикрыв Элис собой. И уже не увидел, как нагнавший меня паровоз с силой врезается в арку. Как рушатся ее столбы, а колокол без всякой опоры повисает в воздухе и сам собой начинает громко звонить. Пространство разрывается и сворачивается жгутом, словно старая кинопленка. И огненная вспышка бьет по глазам!
Очнулся я от того, что кто-то бережно, осторожными движениями касался моего лица, вытирая кровь и грязь. И тихо плакал при этом. Я открыл глаза и увидел рядом с собой Элис. Чуть не заорал от радости, попытался вскочить, но тут же рухнул обратно. Ощущение было такое, что меня переехал танк. А потом на моих бренных костях сплясали джигу штук сорок чертей. Элис охнула.
- Себастьян, осторожнее! На тебе ведь живого места нет!
- Это ничего, - шептал я, целуя ее соленые от слез губы. – Все хорошо, девочка моя. Все хорошо. Главное, что мы живы.
Оказалось, что нас «вынесло» вблизи какой-то рыбачьей деревушки у залива, который мы столько раз видели из окна «Голубой Стрелы». До сих пор не знаю, как мы остались живы! Должно быть, измученное войной пространство все-таки пожалело нас. И в последний момент, свернувшись коконом, защитило от взрыва и выбросило в безопасное место.
Как только я более-менее пришел в себя, Элис сбегала в деревню и позвала на помощь. Люди, жившие там, оказались добрыми и отзывчивыми. Они перенесли меня в какую-то пустующую хижину, позвали местного доктора. И потом еще не раз заглядывали к нам, спрашивали, не надо ли чем помочь, приносили то воду, то продукты. То ли морской воздух оказался мне особенно полезен, то ли благодаря заботам Элис - я быстро пошел на поправку. И уже меньше чем через неделю стал выползать из хижины на солнышко. Кстати, раненая нога после того дикого бега по степи почему-то окончательно перестала беспокоить меня.
Пока я отлеживался и глотал лекарства, выписанные заботливым доктором, мы с девушкой много разговаривали о том, что же произошло тогда, на Границе миров, у арки с молчащим колоколом.
- Мне кажется, твой предок таранил ту арку абсолютно сознательно, - рассуждала Элис, попутно помешивая и пробуя ароматную уху из здоровенного окуня, принесенного нам очередной сердобольной рыбачкой.
- Понимаешь, Себастьян, это сооружение было как бы главной точкой на Границе миров. Ну, как зАмковый камень в воротах дворца. И когда Карл врезался в нее, вздрогнуло на миг не только наше пространство. Но и вся Вселенная.
- Но зачем он это сделал? – недоуменно воскликнул я.
- Чтобы прекратить войну, – тихо ответила Элис. - Мне кажется… Нет, я совершенно точно знаю, что когда Граница разорвалась, Тангерию и Ирению разбросало по разные стороны пространственно- временного барьера.
- То есть, ты хочешь сказать?..
- Да! Теперь эти страны находятся в разных параллельных мирах.
- А подстрекатели войны погибли, - пробормотал я.
И невольно содрогнулся, прокрутив в памяти те страшные минуты. Элис ласково провела прохладной рукой по моему лбу, как бы смывая тяжелые воспоминания.
- Когда выздоровеешь, прогуляемся с тобой до Границы. Если я права, то там все должно здорово измениться.
Мы стояли возле бывшего железнодорожного полотна. И не узнавали ни-че-го! Высохшая, безводная степь пестрела разнотравьем. Тонкие зеленые плети луговой повилики оплетали древние развалины. У самых наших ног весело журчал и заливался звонким смехом маленький ручеек. А с небосвода струились хрустальные трели жаворонков. Ни бетонных стен, ни сторожевых вышек, ни покореженной колючей проволоки не было и в помине. А в небесной синеве одиноко висело большое облако, похожее на белый колокол. Мне даже послышался тихий, протяжный звон.
- Предсказание сбылось!
Элис удивленно и радостно оглядывалась по сторонам. Зеленые глаза лучились от счастья.
- Война, терзавшая этот край, ушла навсегда.
- Только потому, что силою Мироздания, которому, не скрою, и мы немного помогли, Тангерия и Ирения оказались разделены временем и пространством.
Я вздохнул.
- Неужели людям для того чтобы прекратить убивать друг друга, непременно нужно какое-то вмешательство свыше?! Но ведь это же был один народ!
- Разделены не навсегда! – возразила Элис. – Пусть пройдут годы, может, даже десятилетия. И кто-то из детей ныне живущих найдет способ шагнуть через пространственный барьер.
Я с сомнением покачал головой.
- Если этим детям уже сейчас так хорошо промыли мозги… На тему: кто у нас враг, и куда надо стрелять…
- Не всем! – девушка даже ногой притопнула. – Помнишь, я рассказывала тебе про мальчишку, притащившего мне ту злосчастную гранату? Так вот, это был сын того самого соседа, который грозился убить нас. Именно этот парнишка предупредил мою семью о готовящемся погроме. И мы успели сбежать из города.
Я только вздохнул.
- Что-то невеселые у нас с тобой разговоры получаются. Все о войне, да о войне. Послушай лучше – что я сочинил, пока болел. Может, потом песенка получится.
Все дороги прекрасны, моя дорогая, к чему нам Рим? Мы горим, нашу молодость прожигая. Огнём горим. В нашем пульсе клокочет безумное море. Ревёт тайфун. Ты преследуешь ветер, а я беспризорен. Иллюзорен и вечно юн. На веснушках твоих зашифрована карта волшебных стран. Мы проталины нежного робкого марта кладём в карман. Прорастают согретые нежные листья у нас внутри. На груди отпечаток оставил лисий Экзюпери. Улыбнись, как умел улыбаться Алисе Чеширский Кот, А потом растворимся в годах и числах. Вводи пин-код. Мы оставим на память весеннее небо и запах трав. И тепло от горбушки пшеничного хлеба в родных руках. Наш потрёпанный глобус закружится в пляске. Горят сердца. Мы - герои из нами придуманной сказки... где нет конца!
Элис слушала меня очень внимательно. Примолкла на мгновение. А потом обняла меня. Опять прижалась щекой к моему плечу. И тихо сказала:
- Я люблю тебя, Себастьян.
Вот это новость! Я застыл столбом, не зная, как дальше вести себя и что вообще с этим заявлением делать. Обратить все в шутку? Сделать вид, что ничего особенного не произошло? Элис, видимо, поняв, что крепко оглоушила меня необдуманными словами, отскочила от меня на пару шагов, уперла руки в боки и вдруг затараторила, как будто защищаясь:
- А ты сам первый мне в любви признался! Я все слышала!
- Когда это было? – слегка возмущенно поинтересовался я.
- Когда ты лежал без сознания в рыбацкой хижине. Ты тогда метался в жару и все время повторял: «Элис, детка, не уходи! Я люблю тебя!»
- Это был горячечный бред… - начал было оправдываться я.
Но наткнулся на упрямый и жалобный взгляд. Улыбнулся и развел руками:
- Сдаюсь, девочка. Ты меня поймала.
Глазищи Элис полыхнули, как зеленые звезды.
- Да?!
- Да! Иди ко мне, родная!
И я распахнул ей объятия. Шелест медовой травы и тепло любимых губ. Два сердца, бьющиеся в такт, два дыхания, сливающиеся в одно…
- Ты повзрослела. И поумнела. И погрустнела. Обычная лестница из трех ступенек... Но мы всегда будем вместе, девочка моя. Мы будем счастливы! Пусть твоя Дорога отныне станет и моей. Только одно меня огорчает – мне не у кого попросить твоей руки.
Элис грустно вздохнула. Но потом хитро улыбнулась.
- Мне кажется, что я знаю человека, который может благословить наши нежные чувства. Хотя за столько лет я так ни разу его и не видела. Ты ведь познакомишь меня с Машинистом?..
Глава 21. Мир колеблется где-то между чистой правдой и грязью лжи
- Для того чтобы я мог познакомить тебя с Машинистом, нужно, чтобы сюда приехал поезд, – вздохнул я. – А я не уверен в том, что он уцелел во время взрыва…
- Он – уцелел! – улыбнулась Элис. – Это же сказочный поезд! Как он может куда-то пропасть, если в кабине – сам Мюнхгаузен? Для него это всего лишь обычное путешествие на немного необычном ядре. Я растерянно почесал в затылке. - Но ведь в это же время барон вез меня на волшебном паровозе. Как он мог одновременно управлять «Голубой стрелой»?! Элис пожала плечами. - Может, на «Стреле» есть что-то вроде автопилота? Я же говорила, что не знаю всех тайн этого поезда.
- Может быть, - пробормотал я. – Кстати, прочие военачальники накрылись, как говорится, медным тазом…
- Они не были сказочными персонажами. Так что тут действовал принцип – кто не спрятался, я – не виноват. И вообще, зачем тратить время на пустые сомнения и разговоры? Можно же легко проверить – кто из нас прав?
Я снова вздохнул. С одной стороны, безумно хотелось увидеть Машиниста живым и здоровым. А с другой – я боялся узнать, что мой предок героически погиб…
Элис словно прочитала мои мысли.
- Решайся, Себастьян! Иначе потом ты долгие годы будешь напрасно мучиться тем, что своими руками угробил господина барона.
- Хорошо – сказал я. – Вызывай поезд!
Элис захлопала в ладоши, потом чмокнула меня в щеку, присела и принялась чертить на земле знакомые линии…
Пространство дрогнуло, отозвалось на ее зов, и издалека раздался знакомый паровозный гудок. Элис вскочила на ноги и впилась глазами в легкое марево. Откуда-то с неба прямо в траву упали серебряные рельсы, и по ним, пыхтя и отдуваясь, прикатил знакомый поезд. Впрочем, нет, не знакомый. Это паровоз был все тот же. А вот вагоны… Вместо знакомых синих коробочек, в которых мы с Элис приехали сюда, к паровозу был прицеплен всего один вагон.
Но – какой! Он был окрашен в лазурный цвет, а швы - украшены позолотой…
В таком, наверное, путешествовал русский царь. Или наш кайзер Вильгельм.
Я подал Элис руку, и мы поднялись по ступенькам. Нашим глазам открылась поистине потрясающая картина. Потолок вагона был обтянут белым атласом, а стены обиты стеганым штофом малинового цвета. Все деревянные части были сделаны из индийского тика. Вместо типовых купе – роскошные комнаты. Столовая, кабинет, две спальни, ванная, гардеробная – и еще чего-то там, что мы даже не стали разглядывать. Двери мозаичной работы открывались и закрывались совершенно бесшумно, а свежий воздух доставлялся по бронзовым трубам, украшенным наверху флюгерами в виде орлов. Полы укрывал линолеум и пушистые ковры.
Мебель в кабинете, сделанная из карельской березы и бука, была обита коричневой кожей. На столе стояли бронзовые часы и письменный прибор. Интерьер украшали вазы севрского фарфора и бронзовые канделябры.
А каждая спальня имела три окна, и стены в ней были обиты сафьяном. Помимо кровати, там были стол, диван, небольшой туалетный столик…
- Убиться веником! – выдохнул я.
- Это еще не все! – улыбнулась Элис. – Загляни в столовую!
Чувствуя себя Аладдином в пещере джинна, я толкнул дверь. На столе, сервированном посудой дивной красоты, возвышался торт с лебедями.
А рядом с ним помещался букет роз. И потрет моего дорогого родственника. Карл Фридрих Иероним улыбался с него весело и загадочно. Возле стола стоял неизвестно как попавший сюда чехол с гитарой… А на зеркале губной помадой были нарисованы два сердечка. И красовалась надпись – «Вы знаете, где взять колечки».
- Конечно! – согласилась Элис и, покопавшись в чехле, достала оттуда маленькую коробочку. – Оно - серебряное! Зато - бабушкино.
Я тоже протянул руку и представил себе письменный стол, в ящике которого лежало обручальное кольцо отца…
- Подожди! – лукаво улыбнувшись, шепнула Элис, когда золотое колечко легло в мою ладонь. – Давай сначала навестим гардеробную. - Хочешь, чтоб все было красиво? – усмехнулся я. - Ага! Как в самой лучшей волшебной сказке.
Шитый золотом камзол господина барона сидел на мне, как влитой. Белоснежную батистовую рубашку украшало кружевное жабо, а из рукавов торчали серебристые манжеты. Я хмыкнул, разглядывая свое отражение в зеркале. Прямо какая-то кинозвезда! Если честно, чувствую себя немного по-дурацки в этом парадном облачении. Ладно, если Элис будет приятно… А, кстати, где она? За спиной раздались легкие шаги. Я обернулся. И тут же почтительно склонился в самом глубоком и изысканном поклоне. Передо мной стояла самая прекрасная невеста в мире – в легком, как лепесток яблони, белом платье из тончайшего шелка. Неярко мерцала ажурная вышивка. Пышные каштановые кудри венчала маленькая диадема, украшенная алмазами. Я опустился на одно колено и прижал руку Элис к губам. Традиционные слова клятвы жениха как-то незаметно выпали из памяти. Да они тут и не были нужны. И, надевая кольцо ей на палец, я сказал только: - Я люблю тебя, девочка моя. И еще раз полюбовался искорками счастья в ее лучистых глазах.
Потом мы резали торт, пили чай и бродили по своим владениям, удивляясь и восхищаясь увиденным. Для начала я посидел в кабинете. И даже написал какой-то стих золоченым пером на гербовой бумаге с орлами…
Потом отправился в спальню, сбросил, камзол, башмаки и рубашку и с наслаждением плюхнулся на шелковое покрывало. Хм! Меня не покидало странное ощущение, что такое со мной когда-то уже было…
В каждой шутке есть доля шутки, в каждой правде - свои ножи. Мы пройдем этот путь по суткам, отвлекаясь на виражи. Но в конечном слепом итоге... в самой трудной войне-борьбе, Я собью об него все ноги, но приду всё равно к тебе.
Звёзд охапку набрав в карманы, с сотней шишек и синяков, В стертых кедах и джинсах рваных, мимо злобы и дураков.... Я лелею свою надежду, пусть и до тошноты изжит... Мир колеблется где-то между чистой правдой и грязью лжи.
Этот маятник бьёт так сильно, что порой застаёт врасплох: Я - то счастлив невыносимо, то всё счастье моё - подвох. Дым осевший костров под утро оголяет пустырь да гладь. Попытался собрать остатки, да следа - не сумел сыскать.
Руки в саже... на сердце - горько... в теле дрожь, но иду вперед… Я не знаю куда, но только... раз иду, значит, кто-то ждет...
- Я жду тебя, Себастьян, – тихо сказала Элис, устраиваясь рядом. – Знаешь, я так боялась, что ты умрешь, что готова была оплатить твою жизнь разлукой. И расстаться с тобой, если ты не захочешь меня видеть…
- С чего это вдруг я должен был совершить такую глупость? – удивился я. – Сама же говорила, что в бреду я признавался тебе в любви. Зачем же нам расставаться?
Элис осторожно провела ладошкой по моим едва затянувшимся ранам.
- Ну, ты же из-за меня пострадал…
- И что? Я же солдат, детка. И не просто солдат, а миротворец. Так что работа у меня такая – защищать обиженных девочек. И даже умирать за них иногда.
- Значит, ты на меня не сердишься?
- Нет, конечно! Стал бы я надевать тебе на пальчик колечко, если бы на тебя сердился,– сказал я и хитро ей подмигнул.
Элис замолчала. И несколько минут разглядывала свое новое украшение.
А я вспомнил чужие стихи:
Пролитую слезу Из будущего привезу, Вставлю ее в колечко. Будешь глядеть одна, Надевай его на Безымянный, конечно.
Моя подружка грустно улыбнулась и продолжила:
Ах, у других мужья, Перстеньки из «рыжья», Серьги из перламутра. А у меня - слеза, Жидкая бирюза, Просыхает под утро…
Я обнял Элис, и прошептал ей на ухо:
Носи перстенек, пока Виден издалека, Потом другой подберется. А надоест хранить, Будет, что уронить Ночью на дно колодца.
- Вот еще глупости! – возмутилась она. – Мне никого кроме тебя не надо!
Я притянул Элис к себе и поцеловал, почувствовав, как громко и испуганно стукнуло ее сердечко под моими руками…
- Эх, девочка, - подумал я. – Тебе и меня - не надо. И что мне теперь делать с этой малышкой?
Я выпустил ее из объятий и откинулся на подушку.
- Ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой? – тихо спросила Элис.
- Хочу, – усмехнулся я. А про себя подумал, что, честно сказать, не представляю, как убалтывают молоденьких дурочек.
- Тогда в чем дело? – удивилась она. -Разве у тебя раньше не было… Элис не договорила фразу и смущенно замолчала, покраснев.
- Были, – согласился я. – Но с женщинами все немного проще. К тому же они случились у меня на войне, а не в мирной жизни. А там – все иначе. Там – это не любовь. И не развлечение. А единственная возможность не сойти с ума…Или не дать кому-то умереть.
- Это как?
- Однажды после налета на наш конвой, в живых остались только двое: я и женщина из каравана. У нее там погибли муж и ребенок. Она пыталась себя убить и кричала, что никому не нужна. Я не нашел другого способа показать ей, что надо жить дальше. И что у нее еще могут быть дети…
- И что с ней теперь?
- Все нормально – насколько это вообще возможно. Она работает волонтером в сиротском приюте. И все чужие ребятишки теперь – ее. Мы там с ней виделись иногда. Но ничего больше себе не позволяли…
- Ужас какой! – вздохнула Элис. – Я даже не знаю, что страшнее – терять детей или терять родителей?
Я пожал плечами.
- Родителей не вернешь. А муж и дети еще могут случиться.
- Бедные мы с тобой, бедные. Как же нам жить дальше, святой Себастьян? Что нам делать с этим адом в душе?
- Попытаться его забыть. И начать привыкать к мысли, что оставшуюся жизнь мы проведем вместе.
- В твоем замке? – улыбнулась Элис.
- Ага. Хотя, будь моя воля, я бы туда не возвращался. А так и ездил бы на «Голубой Стреле». Кто-то ведь должен помогать Машинисту? И подкидывать в топку уголек. Когда мы с ним мчались к тебе на помощь, я прочувствовал всю «прелесть» этого занятия! До сих пор удивляюсь – как у меня тогда сердце не разорвалось?
- Как ты вообще уцелел? Если сейчас начать целовать твои шрамы – мне дня не хватит…
- Пустяки! Шрамы украшают мужчину!
- Но не добавляют ему здоровья…
- Сначала следует разобраться – что страшней? Дырки на шкурке или же – в душе? Иногда мне очень не хочется туда заглядывать…
- Но демоны, живущие там, вылезают без спроса?
- Ну, да. Вот что мы сейчас делаем? Дружно копаемся в своих грустных воспоминаниях, вместо того, чтобы любить друг друга. Наш дорогой барон сделал все, чтобы нам с тобой было здесь хорошо. А нам все равно плохо… Ты – боишься меня. Я – боюсь к тебе прикоснуться. И мы оба боимся потерять то, что у нас есть, в какой-нибудь очередной войне…
- Я тебя не боюсь, – вздохнула Элис. – Я же знаю, что ты меня не обидишь.
- Но перевести наши отношения…э-э-э… в другую плоскость ты все равно пока не можешь. Она не ответила. Призадумалась на миг, а потом шепотом сказала:
- Наверное, для этого нужно время…
- Надеюсь, что Мироздание в лице нашего Машиниста, и по совместительству, моего предка, позволит нам провести в этом волшебном поезде пару недель. Мы вместе вкусим всех прелестей богатой жизни! А заодно доедим этот дурацкий торт. Ты – почувствуешь себя императрицей, а я – ненадолго стану кайзером Вильгельмом…
Тут я тоже призадумался и прервал свой монолог.
- Почему ты замолчал?
- Пытаюсь сообразить – как должна называться жена кайзера.
- Вот уж чего не знаю – так не знаю! – рассмеялась Элис.
- Хм! И как нам тогда сосуществовать в разных ипостасях? - Но ведь Вильгельм, как и русский царь, тоже был императором? - Не хочу в императоры! Революционные массы низвергают своих монархов.
- Ох! Я об этом как-то не подумала! Но из царских фамилий у нас тогда остаются одни англичане. Их королева тоже, наверное, ездила на чем-то подобном?
- Их королева торчала в своем дворце! Куда ей на острове ездить? Вся ее Англия – половина нашей Пруссии. И - треть Германии. Да и король там какой-то ненастоящий: типа приложения к короне… - Хи хи! А ты, значит, не хочешь быть «приложением»?
- Не хочу! Куда лучше – общаться на равных! И вообще – как-то не комильфо уподобляться англичанам потомку славного немецкого барона.
- Наверное. Но служить-то ты отправился не в бундесвер, а в иностранный легион.
- Угу. В своей армии можно было загреметь на чужую войну. А легион как-то с войнами боролся. Ну, или хотя бы с их последствиями.
- Но на чужую войну ты все-таки попал…
Элис опять загрустила, видимо, припомнив свою.
- Так, все! Хватит этих дурацких разговоров, госпожа баронесса! – буркнул я. – И войн – тоже хватит! Единственное поле боя, которое меня устроит – это моя спальня! Или ты предпочтешь перебраться в свою? Их ведь тут - две.
- Зачем нам две? Тем более – таких огромных? Я там потеряюсь. И без тебя мне будет одиноко…
- Зато у тебя появится шанс выспаться. А здесь я до утра буду коварно приставать к тебе с поцелуями…На правах влюбленного рыцаря и не очень законного мужа. И уже не смогу называться «святым» Себастьяном.
- Не беда! В этом случае, я буду звать тебя просто – господин барон…. Элис наклонилась надо мной. Так низко, что ее каштановый завиток коснулся моей шеи. И еле слышно произнесла: - Поцелуй меня еще раз, господин барон. И не обижайся на малолетнюю дурочку. Зачем выжидать какое-то время, если сейчас мы вместе?
Я целовал ее губы. Тонкие пальцы, хрупкие запястья и узенькие плечи. И чувствовал, как сердце Элис уже не вздрагивает от затаенного страха, а начинает биться учащенно, сильно и горячо. Обнимая меня, она прерывисто вздыхала, как ребенок после слез, и все шептала: - Только не отпускай меня, Себастьян. Я люблю тебя. Теперь все будет хорошо! Я держал в объятиях эту тонюсенькую тростинку, без которой я, ловкий и сильный, мгновенно сломаюсь. Я держал ее, потому что знал: оставь — и она упадет. Золотистый огонь в светильниках, вспышки проносящихся за окном фонарей, отблеск их света в глазах Элис – все слилось, все смешалось в огненном круговороте. И вся Вселенная сомкнулась до круга наших жарко сплетенных рук.
+++
Солнце медленно вставало из морских волн. Отблеск рассвета падал на лицо спящей Элис, золотил ее волосы, рассыпавшиеся на моей руке, освещал ее счастливую и спокойную улыбку.
Я смотрел на ту, которая сегодня стала моей женой. Моей жизнью, моим сердцем. И осторожно касаясь губами душистых каштановых завитков, беззвучно, чтобы не разбудить, говорил: - Детка, мы всегда будем счастливы! Никакое горе больше не властно над нами. Разве не венчал нас немыслимый страх, ожидание смерти и желание обычного тепла? Разве не рисковали мы друг ради друга? Разве не получил я тебя как величайшее счастье, на которое не надеялся?
Эпилог. Вы потом все припомните…
Стрелки на циферблате главного городского вокзала показывают шесть. Я улыбаюсь и громко декламирую вслух:
- Когда я вернусь, пусть будет шесть часов.
- Шесть вечера или шесть утра? – смеется Элис.
- Шесть дня!
Мы пробегаем через шумный зал ожидания и спешим на маленькую, обычно пустующую платформу. Еще мгновение, и небесно-лазурный состав появится над ней, как по мановению волшебной палочки. Мы торопимся. Сегодня у нас много дел. Прежде всего, я должен найти то пространство с высокой железнодорожной насыпью, возле которой сидит черноглазая девочка с пластмассовым паровозиком в руке. Наша спасительница. Мы с Элис, не сговариваясь, решили забрать девочку с собой. Да, еще надо заскочить в мэрию – расписаться. Чтобы сын, которого мы ждем, на радость Машинисту, носил нашу знаменитую фамилию. Потом можно навестить наших друзей рок-музыкантов в Валенбурге. Хотя, там, кажется, опять начинают кипеть политические страсти. Значит, товарищам тем более нужна наша поддержка.Потом можно будет отдохнуть в моем охотничьем домике у озера. Когда мы были там в последний раз, «индейцы» и поселяне вполне мирно общались и торговали между собой.
Куда же мы отправимся после? На далекие южные острова? В какой-нибудь сказочный мир, где до сих пор живут феи и гномы? Или просто осядем временно в небольшом городке у моря, чтобы пожить там весело и беспечно? Я пока не знаю. Как и не знаю того, найдется ли для нас в этой Вселенной тихий и добрый уголок, где мы сможем, наконец-то, построить свой дом под звездным небом. И зажить, не опасаясь ни войны, ни беды.
Хочется верить, что такое место все же существует. А пока что – дороги, как добрые руки хороших друзей, распахивают нам свои объятья. Даря необъятные просторы, купол небес, радость встреч и боль расставания. И, значит, у нашей сказки нет - и не будет конца. Потому что однажды можно взять – и нарисовать новую карту Мира. Не знаете, как это сделать? Все – очень просто! Нам понадобится гусиное перо, перочинный нож, чернильница с чернилами, секстан, компас, циркуль, линейка и много-много воображения. Потому, что нарисовать карту известного места любой дурак может. А вот нарисовать карту мира несуществующего, но досягаемого - это задачка для редких смельчаков и первооткрывателей. Даже, если в вашем роду никогда не было фантазеров и мечтателей, и никто из ваших предков не путешествовал на Луну, давайте вместе проложим сегодня надежный курс, твердо очертим на карте берега, обозначим реки и проливы, гавани и прибрежные скалы. Нарисуем животных и растения - иначе наша карта останется не вполне точной. Все великие географические открытия начинались с карт несуществующих земель и великих же заблуждений. Бог с ним, пером, пергаментом и чернилами - возьмем ручку, кисть, карандаш, мышку - и начертим образ нового мира. И совершим его открытие! Помните, что стоит только впустить самое маленькое, порой совсем невзрачное чудо в свою жизнь, как серая обыденность начинает трещать по швам. А чудеса - часто забывают закрыть за собою двери...
Многие я вспоминаю края. Море в пенной короне, Реки лугов, храмы и звоны, камень столиц и сталь. Но больше всего на свете я люблю простые перроны, По которым с любимыми шел к вагону, чтобы занять места.
Снова куплю билеты в кассе и выйду на самую кромку. Стукнут колеса, звякнет дверь, в тамбуре – горький дым. Можно о жизнь разбиться насмерть, можно гнить потихоньку. А мир за окнами, верь не верь, останется молодым.
А те, кто со мною из года в год за поручни, как за ванты, Крепко держатся, им не вдруг стал кораблем вагон. Здесь из радио прет «Арго». Значит, мы – аргонавты. Встречный товарный режет слух. Видимо, есть резон
В том, что качает допьяна, что незнакомы станции. Капли ложатся на стекло, ищет строку строка. Жизнь скоротечна и так длинна – всякое может статься. Капли ложатся набело. И нет черновика.
Многие я вспоминаю края. Море в пенной короне, Реки лугов, храмы и звоны, камень столиц и сталь. Но больше всего на свете я люблю простые перроны, По которым с любимыми шел к вагону, чтобы занять места...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
