Обложка Дорога зайца

Дорога зайца

Лео Эспуар

0% прочитано
Стандартный
Лео Эспуар

Дорога зайца

Песнь об Ореонде, Арахоши и Гибеллеине

Древняя песнь Заячьей Долины

В долине ветров колосья согнулись печально,

Ибо боги столкнулись в смертельном бою.

Один предоставить победу отчаянно

Не мог, пока на землю кровь не прольют.

Так, владыка охоты и военного дела,

Оленеглавый стрелец из Левого Уха долины,

Ореондом зовучись, слушал лук и напевы

Пускаемых стрел, поражая долю чужбины.

И горели жарким огнем паутинные хаты

От атаки всеславного бога войны Ореонда.

Охватило злобой и пеплом станки, ароматы

Арахоши, богини труда, по иную часть горизонта.

Мать-паучиха нитью в руке пригрозила

Когда-то старому другу, строгому, верному,

И промолвила та: «Природа нас сотворила,

Чтоб однажды с тобою в сече чрезмерному

Зною обид предали свои иглы и стрелы.

Угодно так богу смертельному, Гибеллеину,

Ссорить детей своих, чтоб испытать нас на деле –

В силах ли мы отыскать середину?»

Тогда тетива Ореонда замолкла,

И оленеглавый стрелец отозвался сейчас же:

«Арахошь, подруга иглы и шелков,

Не потому ли мы в ссоре, что чаще

Не можем оставить свое сердце в покое?

Нас заботит судьбы ли смятение,

Иль все жизни донесенье дурное,

Иль горечи прошлого и их отражение?»

«Да», – говорила Арахошь, мать нити с иглою, –

«Ты прав, Ореонд, стрелец оленьглавый,

Признайся, не можем сказать мы с тобою,

Как в груди поселился дух злой и лукавый.

Мы воюем друг с другом оттого ли, мой верный,

Что отобрать мастерство чужого желаем,

Что из станков моих под землею пещерной,

Ты и стрелы твои весь дух выбивают?»

«Нет», – отвечал Ореонд вовсе без страха, –

«Мы с тобой как две капли воды похожи,

Ведь такого, Арахошь, размаха

Только забытая боль принять может.

Давно, поминаю, я был злым человеком,

Имевший желанье Творца погубить живого.

А то, что тот блага желал всему свету,

Я же думать не стал. Сокрушил векового.

И за то я, владыка божественной крови,

Несу лук и стрелы пораженного бога,

Как в ночи, в трагическом реве,

Человек понесет печать страшного рока».

Арахошь в молчаньи охотника сникла,

Глаза опустила, о доле суровой задумалась:

Вспомнила, как три сотни века

Ей богиню-мать обмануть причудилось.

Украла станок расчудесный, что ткал без наказу

Нити волшебные, ковры и шубы защитные.

И сбежала прочь, в земли чужие сразу,

И встретилась вскоре с мыслями стыдными.

Богиня-мать умерла без станка, рассердилася,

Но тихо ушла, без проклятий ушла, родимая.

А Арахошь, новая иглова мать, научилася

Снова нити судьбы плести, паучиха неисцелимая.

Тут на жалость, воинов зов, прилетел,

Ветер пером рассек филин ночной.

Он только уханьем гордым своим сумел

Сквозь деревьев пожар разогнать тяжкий бой.

Признали боги владыку смертельного, Гибеллеина,

Чудотворца, что смерть другим предрекает.

И спросили боги господине единого,

Коль тот им говорить позволяет:

«Скажи, мудрый друг, смертоносная птица,

Как зло причинять и себе, и другим перестать?

Если мы не можем без войны примириться

И обид на себя все никак приласкать?

Смерть обновит ли нас, светом наполнив?

Что придет в хмурый час на подмогу?»

Филин крылом замахнулся, промолвив:

«Отпущение. Остальное оставьте богу».

Часть Первая. Порожняя. Глава 1

– Уйди с глаз долой в нечестивую землю! Прочь отсюда! Гони порожнюю!

Заячья Долина дышала дымом костров в первый осенний месяц, Бурый, после знойного и плодоносного лета. Вечерело. Облака косыми полосами, как зубья вил, загораживали пробивающиеся звезды. Народ левобережной части Заячьей Долины, деревни с названием Левое Ухо, еще приминал шаркающими ногами землю и жег кожуру, очистки, остатки льна и шерсти. Все это щелкало в печках, обогревая к ночи хаты, и уличных кострищах под жаром огня, тянущегося острием кверху, и лишь иногда, от редкого ветерка, в сторону. Первые холодки желтеющего клена потянулись с севера и лениво укусили за кончик носа. Еще все же было по-летнему тепло.

Галинира, по птичьему прозвищу Галка, поглядела на небесную ниву и медленно, не шевелясь, опустила черные глаза на голос, сыплющий, как бабки из рук в руки семечки, гонения и угрозы. В груди заскрежетали кошки.

– Прочь, порожняя! – с порога деревянного дома пятил голос женщины, больше похожей на почерневшую от тягот лет старуху. – Уходи!

Лицо бабы собралось гармошкой. Светло-серые глаза вдруг сощурились иначе, подбирая кончиками веер морщинок, брови подкинулись ко лбу – залилась смехом. Женщина-старуха, пригорбленная, прилизанная грязным русым волосом, ткнула пальцем в сторону Галки. Веселье ее напоминало радость нечисти.

– Уходи, порожняя, уходи… Верни дочь мою! Где моя дочь? – и снова через смех прорвалась звериная необъяснимая злоба. – Уходи! Ха-ха-ха!..

Так гнала свою дочь родная мать, ударившаяся рассудком.

Женщина-старуха пропала за дверями хаты. На глазах Галки выступили слезы. Девица восемнадцати лет прыснула бы ревем от обиды, но услышала недалекие шаги. Позади нее показался старик, обнявший двумя руками толстый еловый посох. На его верхушке, загнутой серпом, с вырезанными цветными знаками, висел узелок беличьих хвостов и хвойных иголок с ароматными шишками.

– Галинирушка.

Голос старика, стоявшего в клубках дыма, был ласков и нежен, как свежее сливочное масло. Девушка тремя юркими шагами оказалась возле него и уткнулась лицом в чужое плечо. Затрепыхалась, захлебнулась слезой. Галка вдыхала соленый аромат длинной деревенской рубахи и накинутой поверх нее енотовой жилетки с росписью красных нитей. Волшебный узор.

– Не плачь, – дернулась седая борода старика. – Не плачь. Помнит тебя матушка, видишь, да по-своему.

– Горько на языке, дедушка.

– Знаю, – он погладил ее по плечу. – Пройдет боль и злоба, придет уразумение. Вот увидишь.

– Тяжко мне жить.

Галка отпрянула, взяла сухую руку старика в свою. Девушка была выше его на голову. Пепельные волосы деда накрывали уши с серьгами из серебра, а нос, похожий на сливу, только и был виден, в отличие от крохотных хитрых глазок.

Он погладил свободной ладошкой щеку девушки.

– Пойдем, Галинирушка, за мною, – сказал он и ласково отметил: – Уж который день толкую тебе об одном.

– Маменька не принимает, не узнает, отец лупит, – продолжала Галка. – Брата младшого защищаю, он меня держит здесь. Старшой уж сам справляется. Горячий он.

– Я тебя с родного дому забрать хочу не потому, что ты мне нужнее. Я тебя за собою – чтоб ты потом на деревне, на родимой земле, нужнее была, – старик моргнул на свой посох. – Не зря я своим чудесам тебя научил. А там, на северном снегу, еще больше покажу.

Имя старику – Саром, и рука его была колдовская. Жил кудесник на Заячьей Долине уже месяц в Башне Волчицы, местной ведьмы, давнешней своей подруги и учителя Галки по деревенской магии. Одарил девушку отцовской любовью, которую не успел подарить собственным детям, и которую не получала Галинира от кровного батюшки. Саром показал ей свои чудеса, и Галка прикоснулась к ним с особой охотой.

– Хочешь? – снова спросил кудесник.

– Не знаю, дедушка… Дай-ко мне подумать.

– Думай, да недолго. Завтра на закате ухожу.

– Уже? – дрогнула Галинира. Ее курчавый и неподатливый волос вороным крылом махнул на ветру. – А на свадьбу придете, дедушка? Элежена ведь, подруга моя, за мо́лодца из Авариндии замуж выходит. Вы ее родителям давеча с больной козой помогли. Они вас пригласили и ждут. Чтобы на Левом Ухе чужих колдунов почитали – редкость.

– Помню, Галинирушка. Подруга твоя замуж – и в Авариндию, княжество царственное, умчит. Помню. Посижу тихонько, за счастье молодых по беззубым деснам калач погоняю да пойду, – Саром погладил бороду. – Ежели надумаешь, то на закате приходи ко псарне отцовской.

– Неужто в ночь пойдете?

– В ночь… – старик хихикнул. – Галинирушка, чего мне бояться? В ночи наземь ступает нога той силы, что мне дружна. Днем же меня каждый человек оплюет и на вилы вскинет. Чего бояться?

Старик, толкаясь от посоха, продолжил путь, и скоро его теплая волшебная фигура растаяла далеко за избами. Галка все думала над словами кудесника, оглядываясь на родную хату, где была затоплена печь. Земля Заячьей Долины не желала отпускать ее на волю. Только в этом ли было дело? Галка вдохнула во всю грудь копченый воздух, поймав печальную мысль: не может она бросить то, что здесь жило. Да если и захочет – кто отпустит ее? Взъяренный ли батюшка, всеми членами тела ненавидящий колдовство, взявшее в служители и без того неугодную дочь?

Еще стояла Галка на дороге, когда с другого края, отправленная самим лукавым, надвигалась медвежья фигура. Черной марой она, длиннорукая, качалась и держала веревку, как пойманную гадюку. Галка отшатнулась, но тотчас замерла, задумав призвать колдовство. Острое лицо, коварное и дикое, смотрело сквозь нее покрасневшими глазами. Жилки на полысевших висках то вздувались, то распрямлялись. Зубы его стучали от холода, плечи трусились – вышедший на дорогу человек был весь мокрым.

Призванный неведомым голосом мужчина улыбнулся волчьим оскалом и крепче сжал веревку. Голова склонилась на бок, что у хищника, рассматривающего засевшую в кусте перепелку. Безумный гыгыкнул и топнул, будто хотел рвануть на Галку и накинуть петлю на шею.

– Исчезни, Двоедушник! – воскликнула девушка, отбежав в сторону. – Исчезни, говорю тебе!

Двоедушника, по правде, на Заячьей Долине кликали Ильаваном. Был он сыном ведьмы Иливы, той же, что жила в Башне Волчицы. Душа его с рождения была чернее дна могилы, и точно в ней было похоронено все светлое, что могло быть на его сердце. Он был нечист на руку, глумился над слабыми, мог забить до сломанной кости. Как бы не чистила его мать, как бы не окропляла его заговоренной водой с реки Юрдчиль, как бы не взывала к Ореонду, Арахоши и Гибеллеину – оставался сын ее со звериной душой. Брала на себя вину сына, молила прощения у жителей Заячьей Долины, задаром одаривала их своими чарами и исполняла пожелания.

Все дело, по мнению Иливы, было в дне рождении сына. Двоедушник явился на свет в ночь, когда в лесу буйствовали лесные силы после большой охоты, за которую им было не уплочено. Пели они тогда смертельные песни за убиенных зверей для мужчин, вернувшихся с того дня домой, и наказывали их беременным женам мертвых детей. Так и случилось. Только Илива смогла защитить дитя от гибели… В обмен на жизнь любовника, отца своего чада.

Впрочем, Ильаван сам имел удовольствие грабить и колотить. Было то проклятье от нечисти, вселился кто иль человеческая черта – никто не знал. Так и прозвали сына ведьминого Двоедушником и бросали ему это имя, как приговор, в лицо.

– Пойдем к колодцу.

Его голос напоминал ветер в болотных плачущих ивах – тягучий, таинственный, страшный. Смертельный смрад потянулся от Двоедушника под звон стекающих капель.

– Не пойду! – Галка нахмурилась. – Отойди, Ильаван, иначе Аксагора позову!

Имя старшего брата Галиниры спугнуло Двоедушника больше, чем матушкино. Он почесал мокрый нос, размазывая грязь, и сплюнул. Однако же ведьмин сын помял губы и повторил еще раз, уже вальяжнее и легче:

– Колодец…

– Не слыхал ты, что гонят тебя, собака?

Галка вспорхнула и спряталась за добрым гостем. Это был не братец, а житель ее трепетающего сердца. Тот, кто был наречен ей с недавних пор женихом, с соседнего Правого Уха. Светловолосый и плечистый, старше годами тремя, ростом немногим выше Галки и с пробивающимся пушком волос на бороду. Он синевой глаз окинул сжавшегося в тихом хихиканьи Двоедушника.

– Пнуть тебя али сам сгинешь с глаз долой?

Ткач – такое имя дала ему приемная мать, главная ткачиха Правого Уха, Лахарса Веретено – сжимал в краешке губ ушко зачарованной, блестящей при свете заходящего солнца, иглы. Если держал ее в зубах, то немного шепелявил, потому говорил всегда редко и по делу.

– Ну-у?

Двоедушник, спотыкаясь, как зашуганный кот, подобрал выпавшую веревку и скрылся. Галка беспокойно думала о колодце. Игла Ткача перепрыгнула к соседнему уголку ровно вычерченного рта и повернулась к невесте.

– Сколько раз трещать тебе надо про Двоедушника? – отчитывал ее Ткач, на миг высунув иглу изо рта. – С ним не заговаривай. А то не знаешь, что сделать может тот, кого мать родная у богов не отмолила?

Галка посветлела, бледность ее испуга сошла и растворилась. Девушка пригладила красную рубаху жениха: пальцы ее коснулись мягкого черного узора, похожего на туго натянутую паутину в кустах колючего крыжовника.

– Не кусайся, – ласково просила Галка. – Скажи лучше, чего пожаловал ко мне?

– А чего-сь, нельзя? – подобрел Ткач, снова задвинув ушко иглы в складку губ. Говорил он растянуто, стараясь проговорить каждое слово. – Глаз на кого положила и прячешь от меня? Ну-ну. Найду и на иглу посажу обоих.

Галка не посмеялась такой шутке. Глаза Ткача повеселели, налились согревающим одеялом доброго блеска, и она поняла, что любимый напрашивается на поцелуй.

– Достанешь – поцелую, – Галка указала на иглу в зубах. – На минуточку.

– На минуточку… – тихо пробурчал Ткач, но взял иголку с губ и вколол в рубаху, под сердцем. – Негоже мне ее в свои годы вынать так-то впусте, знаешь ведь, но иногда можно. Приходится. И очень хочется.

– Не истает в ней сила за столько времени. Спишь-то и ешь ты без нее.

Галка прикоснулась к губам Ткача, нежно прикрывая глазки густыми черными ресницами, и ощутила привкус волшебной стали, не портящей зубов. Жених мягко пожмал копну ее волос и отпрянул.

– За тобой пришел, – сказал, наконец, Ткач. – Батька твой отпустил, как кормку на псарне раздали. Охота скоро будет, мы теперь крокотт реже кормим, чем надобно,чтоб как волки цепные стали. Иначе самому придется в заячьи зады вгрызаться.

Крокотт, помесь собаки и волка, издревле разводили на Левом Ухе, деревне охотников. Отец Галки, главный добытчик, годами назад починил псарню: поправил стены да крышу, укрепил клетки для кровожадных зверей. Ткач участвовал в охоте вместе с батюшкой Галиниры и следил за крокоттами. Их он укрощал, приручал и обучал командам.

И вспомнила Галка разговор с кудесником, посмотрела внимательно на смелое лицо Ткача. Призадумалась. Они прошлись в сторону Лапчего Леса, что окружал Заячью Долину со всех сторон, и встретились с рыжеющей тесьмой берез. Белые красавицы бережно охраняли по-девичьи стройные сосны и бархатистые можжевельники. Далеко уходить не стали. Не к добру это к ночи. С самых верхних макушек слетела свора воробьев и с шелестом крыльев удалилась. Галка думала: куда летят они? Далеко ли? По своей воле или по чужой?

– Что тебя гложет, птичка моя?

Галка сжала холодные пальцы Ткача и промолвила:

– Дедушка Саром приходил ко мне сегодня.

Ткач мгновением сделал гримасу, хорошо знакомую Галке: не злую, но внимательную, морозную, когда скулы напрягаются, будто игольчатая спинка ежа, и кажется, что жениху хочется сплюнуть.

– И что сказал?

– Уходит завтра, – Галка подобрала раскрытую шишечку и осторожно принюхалась.

– Навсегда уходит?

– Годы у него не те, чтобы думать, что что-то будет во второй раз.

– Твоя правда, – Ткач помолчал, только вопрос у него уже созрел. Он со сдержанным волнением спросил: – С собою звал?

Галка уставилась на жениха такими глазами, как смотрят дети, чтобы выпросить у родительницы что-нибудь с городской ярмарки.

– Звал.

Ткач притих в ожидании.

– Звал, – повторила Галка, опустила ослабевшие руки и из пальцев с перекатом выпала шишечка. – На север зовет. Сказал, что научит меня многому.

– А чего у него там?

– Рассказывал дедушка мне, еще в Башне Волчицы, что колдуны там со всего света собираются и знаниями обмениваются, – воодушевилась Галка. – Место там волшебное, магией пропитано, точно соты медом. По соседству деревня есть. И море ледяное, соленое…

– И сдалось тебе это море?

Галка потухла, приложилась к березке виском.

– Не дуйся на меня, Галка, – сразу же сказал Ткач, – но куда же ты собралась? С дедом чужим и не пойми куда. А ежели помрет по дороге?

Галка даже не улыбнулась.

– Знаю, – продолжал Ткач. – Дома тебя одни братья жалуют. Только скоро и ноги твоей там не будет, покуда пожелаешь. Свадьбу сыграем с тобой, в лес уйдем… Там у меня хата. Отстроился.

Галка все смотрела себе в ноги.

– Заживем хорошо, – Ткач потеребил рукавчик ее платья. – Ведьма Илива многому тебя научила, и учение твое на Заячьей Долине, вот увидишь, почитать будут…

– Так же, как и Иливу? – осекла его Галка.

– Нашла, кого сравнить, – Ткач был спокоен. – Иливу в Заячьей Долине не любят за сынка, что народ шугает. Тебя же, агнца, каждый знает.

Галка увидела шевеление в зелени. Это юркий ужик искал дорогу к реке Юрдчиль.

– Каждый знает, – заговорила Галка, снова думая о словах Сарома, – и каждому я нужна. Но знают ли они, что Заячья Долина меня тисками жмет и душит? Хочу мир посмотреть, Ткач, хочу узнать, что за лесом творится. Что за люди живут дальше стен княжеств соседних – Аеринса и Авариндии? Чему я могу научиться?

Галка повернулась к жениху.

– Давай вместе уйдем? Пойдем за кудесником, глянем на далекие земли, вдохнем полной грудью. Авось долетели бы, как утки, не до холодного, а до теплого моря, – вдохновенно лепетал девичий голосок. – Спрячемся на пару лет, а там, боги дадут, в Заячью Долину вернемся: расскажем соседям, что повидали и что прознали. Чего нам? Чего нам, молодым, сидеть в дремучей клетке Лапчего Леса?

Ткач смотрел на нее с косой кроткой улыбкой, приглаживая ее дрожащие ямочки, и Галка проглотила свою надежду. Не было в любимом участия, только сожаление и пустое сомнение. Не покинет он дома: большая забота лежит на нем – Заячью Долину своей особенной магией охранять. Ткач стал стражем этих земель и получил силу от приемной матери.

– Все дороги ведут к дому, – сказал он. – Однажды ты это поймешь.

И был таков.

Глава 2

В сумерках, не дождавшись отца и братьев с охоты, Галка уложила спать мать и наказала послушному псу, белому Черенку, охранять свою женщину-старуху. Спала Морания тихо, не бродила во сне и будто не дышала, оттого дочь не переживала за нее.

Девушка в заячьем полушубке и больших сапогах старшего брата ступала по пустому полю прямиком к Башне Волчицы. Уже близки были черные кирпичные шпили обители ведьмы. Прежде чем всмотреться в тусклые огни, Галка глянула на небо, что разъяснелось к ночи. Там, в хороводе далеких звезд, которые девушка так часто высматривала и запоминала, гордо держался Небесный Серп. То была луна, что однажды, сто веков назад, разделилась на несколько частей. С того дня она напоминала лестницу, выстроенную из трех белоснежных серпов, уголок к уголку. Считали на Заячьей Долине, земле древних богов, что, поднявшись по ней, в облаках найдешь храм бога смерти, Гибеллеина.

Пролетели летучие мыши, пища́ и хлопая перепончатыми крылышками. Вдалеке ухали совы, пел свою сладкую путающую песню невидимый блуд и укрывал поляну своими руками-корягами суровый пущевик. Галка не боялась голоса зверей и той живности, что поднималась из-под земли под светом Небесного Серпа. Вместе с тем сам вид их, тень и намерения клацали слюнявыми зубами подле ее уха и отгоняли прочь. Никто, даже самый смелый, не станет над ними царем. Была она осторожна и избегала встречи с лесными хозяевами.

– Не трожь, божок, проходи через лужок, – взволновано нашептывала Галка песню-заговор. – Не трожь, божок, уходи в лесок…

Девушка осмотрела знакомую старейшую башню, раньше собирающую в себе кочевых воинов для наблюдения за недругом. Местами она крошилась и сыпалась. С земли до самой крыши тянулся колючий плющ, что поддерживал ломающиеся стены. Летом, до сбора урожая, обитель Иливы заботливо укрывало поле бойкой желтой пшеницы и живой венок из полудениц.

У жителей Заячьей Долины, что на правом берегу от Юрдчиля, что на левом, Илива была не в почете. И все же ходили. Один заглянет скот отлечить, второй порчу снять, третий – наложить. Все делала ведьма за грехи своего сына, нехотя, с предупреждением, но исполняла волю гостя. Научила своему мастерству и Галку, да только запрятала настоящую черную магию, что только старой ведьме по плечу, в глубокий ящик. Так девушка умела силу направить во благо.

Галка оказалась у входа в Башню Волчицы и постучала дверным молотком. Внутри, точно в муравейнике, что-то закопошилось, засобиралось, тряхнуло костями. Иногда девушке казалось, что башня просыпается, дабы подняться и раздавить ее, маленькую и черненькую…

Дверь открылась сама по себе. Изнутри потянуло сквозняком забытой усыпальницы. Галка вошла с улыбкой, не боясь, что в столь жутком месте ее обидят, и за ней тотчас захлопнулись двери. По стенам поползли пауки. В круглом зале, от которого вверх завивались пыльные ступеньки, перед заженным очагом стоял стол с серой прожженой скатертью. На ней мирно спала черная кошка, приглаживая хвостом бока. Один хищный глаз открылся и золотисто сверкнул при лучине.

– М-р-р-ачный час ты выбрала для встр-р-р-ечи, – кошачий голос промурлыкал женскими чарами, – Галинир-р-рушка.

Кошка потянулась. Розовый язычок облизнул черный влажный нос.

– Потревожила? – смутилась Галка.

– Тр-р-ревожат мертвецов на погосте, – кошка села на край стола, и мягкое тельце вдруг пшикнуло искрами, обратившись в молодую красавицу, – а ведьм – успокаивают.

Илива Волчица. Тощая ведьма напоминала сухостойное деревце среди столетних дубов. Черные локоны спускались до колен, скрывая оголенные руки и спину. Желто-карие глаза быстро мигали и присматривались лисьим прищуром. Галка знала – это ее неродное обличье, но наверняка любимое.

Илива сорвала с обтянутого рваной тканью кресла с резьбой нечто похожее на пододеяльник с подбитым пушком из волка и укутала в него обнаженное тело. Поковыряла в зубах мизинцем. Съела намедни мышь. Галке всегда было любопытно, как охотится в животном обличье Илива, да ни разу не застала ее за таковым занятием.

– Чем меня успокоишь сегодня? – дружелюбный голос заструился гладью тихого и мирного Юрдчиля. – И есть ли чем? С доброй новостью в расцвет Небесного Серпа к ведьме не приходят.

Галка села за стол, сдунув серый пепел, и положила побелевшие ладони.

– Погадайте мне, бабушка.

– Бабушка? – удивилась ведьма. Глянула в зеркальце на столе, увидела сгнившие проявленные зубы, повела по ним языком и выбелила. – Кхм…

Галка с ожиданием почесала локоток.

– Погадать? Что ж… – Илива вскочила на стол, на четвереньки, напоминая лягушку, и затем приземлилась в свое кресло. – Погадать нынче нетрудно. Это легко. Токмо это обязательно?

Галка чихнула от вспорхнувшей после прыжка ведьмы пыли.

– Правду говорю! – хихикнула Илива. – Коли колдунья своего будущего нутром не чувствует, то нет в ней силы.

– А ежели и нету, – сухо промолвила Галка, – ведь я точно пути своего не вижу.

Илива сдвинула темные брови, срастающиеся редкими волосками в одну, и постучала ногтями по столу.

– Где дедушка Саром? – полюбопытствовала Галка. – Спит ли?

– Спит, дедок, отсыпается, – все так же серьезно сидела Илива, отбивая медленный ритм пальцами. – На крыше спрятался. Сегодня твой папаня его чуть ли на костре не пожег в лесу.

– Ох! – воскликнула Галка и положила лоб на влажные ладони. – Этот человек не знает добра.

– А кто знает? – Илива пригнула голову. – Даже боги злы.

– Погадайте мне, Илива, погадайте! Не знаю, что делать. Меня словно пауки-игольщики в нити опутали, как муху, и жрут, жрут…

– Несчастная невеста, неужто тебе жених не угодил?

– Жених мой самый прекрасный на свете, – сразу же ответила Галка. – Он за мной бы на другой свет пошел, ежели бы…

– Ежели бы что?

Галка неуверенно взглянула на ведьму.

– Ежели бы не его хлопоты. Он, можно сказать, такой же колдун, как и мы.

– О нет, любушка, это совсем другое! Не сравнивай, что делает ведьма и чем живет страж Заячьей Долины. В его руках большое оружие, и оно только впитывает силу. Даже твой отец его задобрил своим уважением, хотя магия у него совсем не высоко ценится. Станешь женой Ткача – кусочек-то отломишь. На то мы ведьмы – хитростью чужое забираем…

– Нет, не стану! Какая вы, Илива...

– Жадная? – пожала плечами ведьма. – Вовсе нет.

– А где же Ильаван? – вдруг вспомнила Галка.

– Стережет башню с другой стороны. Наказан. Негоже девок пугать.

– Намаялись вы с ним.

– Намаялась, – в глазах мелькнула былая усталость и тоска. – Кому сын в радость, а мне… Видишь, Галка, и из башни выходу не знаю. Заперлась, чтобы бестыжие глаза за Ильавана не прятать перед Заячьей Долиной. Волнуюсь я. Предчувствие дурное…

– Не бойтесь, Илива, – заботливо успокаивала Галка. – Лахарса Веретено, владычица Правого Уха, за вас горой постоит перед моим отцом. На вас он со своими охотниками, как глава Левого Уха, не пойдет без ее дозволения. Хорошая вы на самом деле. Поймут это однажды.

– Лучше поведай мне, Галинира, что с тобой сталось.

Девушка вздохнула.

– Дедушка Саром приходил, – чуть тише рассказывала Галка. – С собой звал.

– Так иди же.

– Легко сказать! Бросить дом предлагаете? Жениха?

– А бросишь – под землю провалятся, что ли? – сразу же спросила ведьма, и Галка оторопела. – Ты девка молодая, с талантами. Я на снегах Сарома не была, но слышала многое. Он бы тебя вместе со своим колдовским кругом древней силе научил. Ежели никто за тобой не идет, Галинира, то идти одной следует. Не держись за землю: вот-вот глянешь – она и развалится, а ты над развалинами ее царицей будешь. Только бы тебя ими не завалило раньше времени.

Девушка слушала и не говорила. Илива все же увидала на душе Галки неподъемный камень и согласилась на гадание. Она постучала ложкой по тарелке, и свысока упал жестяной таз, будто тайный помощник ведьмы скинул ей его прямо на стол. С пола Илива подобрала почерневшую от гнилых цветов вазу и вылила из нее жидкость прямо в чашу – воду Юрдчиля, отпетую шутовками, подругами ведьмы.

– Покажи, вода, покажи, вода, – шептала Илива. – Дрогни, дрогни, дрогни…

Галка взяла из рук ведьмы чашу и заглянула внутрь. Тьма буроватого дна молчала, пахла речными парами и немного склизкой тиной. Безмолствовала вода.

– Скажи мне, Юрдчиль, покажи, – себе под нос протороторила Галка. – Куда повернуть, от кого руку дернуть, а кому – подать…

Зашевелилась вода кругами, закипела и тут же успокоилась. Девушка переглянулась с ведьмой, и Илива указала на таз грязноватыми пальцами. Галка сглотнула. Вокруг слышалось только хождение ветра и переползание голодных пауков.

– Вижу.

И из воды глянул на нее беспокойным глазом длинноухий белоснежный заяц. Казалось, что утоп он в сугробе и вынырнул из него, а на шубке остался снежный покров. Долго они смотрели друг на друга. Галка с замиранием ждала, что сделает видение из воды Юрдчиля, только заяц быстро исчез. Гладь успокоилась. Ведьма выхватила таз и через левое плечо Галки выплеснула воду.

– Что видала? – Илива подскочила к побелевшей девушке и положила ей руки на подрагивающие плечи. – Говори!

– Себя видала, – Галка, не сводя глаз со стола, потерла затылок. – Зайца.

Илива отстранилась. Галка не видела, но слышала, как ведьма скакала по залу тут и там, рыская по сторонам и разбрасывая свое колдовское тряпье.

– Возьми, – Илива протянула заговоренную заячью лапу, перетянутую белой ниткой. – Спать ляжешь – под подушку брось. Наутро достань и прикопай на первом перепутье.

– И что с того?

Илива волнительно пожала в руке лапку.

– Ежели зайца назавтра встретишь, то иди за ним. Он тебе дорогу покажет. Твою единственно верную дорогу.

Глава 3

Вернулась Галка домой ближе к полуночи. Илива Волчица проводила почти до родной улицы. По пути их преследовали шаги, принюхивались темные лесные силы и, почуя ведьмину защиту, притаивались. Галка лишь оборачивалась, мельком улавливая проворные скачки сосновых духов. Земля дышала ровно, но часто на полянах Лапчего Леса угрожающе качала ветром старые полые деревья, прогоняя нежеланную гостью.

Дома уже не было света. Галка в полутьме увидела телегу, доверху наполненную тушками пойманных на охоте зайцев. Много их тут водилось – тем славилась долина. Галка поняла, что отец и братья вернулись, и зарделась от волнения. Кожа покрылась рябью мурашек под слоем полушубка и теплого матушкиного платья с подъюбником. Она снова обернулась в сторону леса, застыв в колесе вычищенной поляны из домов, прислушалась к его сумрачному жутковатому пению.

Не боялась она лесных чудищ. Было другое, более страшное и более осязаемое, и скалилось оно дома, будто бешеный пес. Изба напоминала ей лоно непобедимого затягивающего мора.

Затрусились ноги так, что девушка больше не могла стоять. Пошла вперед. Осторожно глянула в открытое волоковое окно. В темноте, давая очам привыкнуть, Галка долго блуждала взором по горнице. На печи медленно качалась туча из одеяла, утомленно храпя с напевным свистом. Аксагор. Старший брат, добрая душа, знал, что сестра вернется, ведь Илива Волчица ее провожает, и ни одна лесная тварь ее тронуть не посмеет.

Девушка мыслями обняла брата, который был старше ее на четыре с половиной лета, жилистого и немного сгорбленного, как отец. Только черный чуб торчал из-под одеяла, и иногда худая, но сильная ладошка выглядывала, чтобы почесаться.

– Околел, бедный, за день, – неслышно проговорила Галка, и подумала, что надобно брату из шерсти связать новые носки. – Где же мой Вьюрочек?

Такое птичье имя было дано младшему брату, Вьюлерну. Пока она выискивала его по комнате, с приятным огоньком вспомнила, как в детстве они сидели в лесу и слушали пение птиц, представляя себя пернатыми созданиями. Сговорились: кто какую птицу поймает, так и будет себя называть. Тогда Галинира стала хитрой, какой была девчонкой, Галкой. Аксагор же нашел стрижа со сломанным крылом, который усердно пытался взлететь. Вьюлерн схватить пернатое создание не смог, но все услышали пение вьюрка, порешив, что на этом тоже можно сойтись. Так об этом узнала вся Заячья Долина и стала сама их так называть.

Она увидела брата на лавке. Вьюрок поджал ноги и замер, разглядывая пустоту. Блеснули его пугливые глазенки при виде Галки.

– Вьюрок, – шепнула девушка. – Это я.

Нескоро она увидела, что облился скупыми слезами пятнадцатилетний парень. Галка почувствовала, как замирает сердце. Сзади послышались шаги, будто веником кто-то сметал гнилые листья. Страх связал из девушки узел. Такой ужас перед ожиданием своей участи чувствует заблудившийся ночью в лесу человек, затылком ощущая приближение голодного царя леса.

И снова вспомнила Галка, что не боялась она ни ведьм, ни неупокоенных утопленников, ни кричащего дива с уродливым лицом, ни кровожадного упыря так, как зловещей избы своих родичей.

Вьюрок дрожал. Не мог сказать. Галка увидела за собою такую же, как у Аксагора, сухощавую тень и пискнула.

Корявая, заскорузлая рука хватанула девушку за волосы и кинула наземь. На миг отпустила, чтобы Галка как следует поворочалась в грязи. Стесала висок об камень. Сильные лапы вновь зажали копну черных кудрей и поволокли на свет Небесного Серпа. Галка не кричала, только тихо ныла, будто потревоженный зуб. Смиренно тащилась следом.

Девушка свалилась рядом с клеткой, от которой несло собачьим пометом. Крокотты, бешено выпятив зубы, подрагивали губами и облизывались на запах молодой крови. На их шерсти еще остались багровые подсохшие капли после недавней охоты на зверя. Волкопсы завиляли хвостами-щетками. Ждали, когда хозяин, щедрый на пищу для своих помощников, заведет добычу им в клетку и скормит.

Галка заплакала, представляя мучительную смерть под лапами и челюстями серых извергов. Крокотты засмеялись по-человечьи. Издевались над Галкой.

– Не трожь, батя!

Из хаты бежал Аксагор. За ним прытко летел и Вьюлерн, что вызволил брата из глубокого омута сна. Заспанный Стриж осветил зажженой лучиной отца, держащего за шкирку свою дочь у клетки вечноголодных крокотт.

– Про-о-чь! – у отца был грозный низкий голос, от которого даже дикие полуволки прижимали уши. Аксагор тотчас остановился, Вьюрок врезался ему в спину. – Гляди: все пришли полоумную спасать.

– Полоумная спит, – шикнула Галка, сжав зубы и обхватив руками крепкие отцовские пальцы. – Твоим трудом спит в твоей постели и не шелохнется.

Батальян Зверолов, главный охотник Заячьей Долины, тряхнул девушку так, словно освобождал мешок от мусора.

– Языкастая выросла, – рычал Батальян. – Смотри, девка, подрежу тебе пасть.

– Оставь ее, батя, – в темноте лучше проявилось взволнованное лицо Аксагора с черными усами. – Не сделала она худо.

– Где гуляла?

Батальян за волосы поднял Галку с колен. Почти поровнялись их лица. Дыхнул отец мягким перегаром от огненной воды. Не спал, ждал дочь после ее ночной прогулки и бодрился жженой настойкой.

– Где гуляла эта сука? – с едкой ухмылкой напевал Батальян, обнажая желтые зубы под волосами черной бороды. – Какого кобеля нагуляла и в дом привела?

– Не то ты думаешь, отец, – голова Галки разрывалась от боли. – Совсем не то…

– Прав или не прав – мне виднее. Опять к деду ходила? Ублажала колдуна?

– Брось! – успокаивал его Аксагор своим басом. – Жоних у нее есть! На кой черт ей этот дед сдался?

– Молчи, щенок!

– За что не любишь меня так? – спрашивала сквозь боль Галка. – За что?

– Да просто так, – с насмешкой прыснул Батальян. – Всегда ль для ненависти причина нужна?

У Галки мутилось в глазах.

– Пусти, отец, пусти, – уже не могла терпеть Галка. – Больно мне.

– Больно?

Батальян толкнул девушку прямо к братьям. Галка упала в руки к Аксагору и затряслась. Одежда прилипла к телу от ледяного пота.

– А мне не больно, потаскуха ведьминская, когда ты по ночам к старому колдуну под подол ходишь? – рычал Батальян, а за ним залаяли крокотты. – А? Вся деревня толкует. Ведьма-молодуха! Позоришь мое имя. На кой мне в доме черная сила, от которой и проку нет – одни убытки? На охоты бабы не ходют, но портки мужикам подшивают. А ты? По лесу шастаешь, бродяжная душонка, себе на уме с пеленок. Поучилась бы, какой бабой должна быть, у других. Послушной, рукастой. Ох, девка!..

Батальян сплюнул под ноги.

– Лучше б идиотка, – сказал он о жене, – сына родила. Пользы бы больше было. Попади мне на глаза еще – удушу! Детей твоих, коли они будут, возом, как котят, передавлю. Брысь скорее замуж, брысь! Чтоб ноги не было твоей больше, сила темная, в моем доме.

Отец пригрозил кулаком дочери и ушел в летнюю кухню, обогретую небольшой печкой. Там он быстро уснул под медвежьей шкурой после третьей стопки, и уже совсем скоро напуганные дети услышали его животное сопение.

Галка мягко оттолкнула брата и поплелась в дом. Вьюрок хотел прижаться к сестре, но Аксагор строго наказал ему идти спать. Совсем скоро все, под наблюдением Небесного Серпа, в тягостном молчании разошлись.

Галка решила спать с матерью. Она сняла с себя запачканную одежу, обмылась прохладной водой в тазу в сенях, счищая налипшую зловонную грязь. Запахнула на себе большую рубаху и легла под бок к матери. Долго не могла заснуть. Голова была пустой, только черные тени клубились под лобной костью, нагревая жаром обиды. Вспомнила про заячью лапу, положила под подушку, подмяла ее поудобнее и повернулась лицом к затылку женщины-старухи. Та не сопела, как не дышала, спала крепко и ничего не слышала.

Или делала вид, что не слышала.

Глава 4

Вьюрок разбудил Галку с первыми петухами. Брат просыпался по своим часам, был чуток и всегда знал, когда наступает рассвет. Этому его приучила их покойная тетушка Даримья. Мудрая сестра матери, любившая прислушиваться к далекому вою шутовок на восходе солнца, зазывала с собой и Вьюлерна. С тех лет он и сам приобрел птичий завораживающий дар петь.

Сестра погладила светлую голову Вьюлерна, которому достались и голубые глаза матери, и наказала ему вымыть волосы после вчерашней охоты. Вспомнила про свадьбу подруги. Галка наскоро привела себя в порядок, мигом схватила лучший наряд. Ходила на носочках, чтобы не разбудить спящих домочадцев, переживая, как бы и отец не проснулся раньше времени в летней кухне.

– Яблочко, сестрица?

Вьюлерн беспокойно смотрел на Галку и ее стесанный висок, забившийся за ночь плотной винной коркой. Девушка прикоснулась к раненой коже, вздохнула. Придется спрятать под чем-нибудь на время праздника.

– Не хочется. Ну, будь здоров, Вьюрочек! – Галка в коридоре потрепала братца за щеку. – Аксагора со следующим петухом разбуди. Ему дружкой сегодня быть.

– Хорошо, сестрица.

– Не хнычь, – с грустной улыбкой протянула Галка. – Все до́бро будет.

– Злой наш папаня, – потер сонные глаза Вьюрок.

Галка сказала только:

– За мамкой гляди. Дай ей того взвара, что я вчера утром настояла. Спокойнее будет. На обед кашу ей поставь с салом и сам поешь. Дома за главного остаешься.

– Я тоже на свадьбу хочу, Галка. Можно?

– Хочу тебя взять, Вьюрочек, но не могу. Кто за маменькой углядит? Отец хоть на гулянья не пойдет, но весь день будет резать зайцев. Не до мамки ему, – Галка приобняла брата. – Со свадебного стола тебе карамельного петушка принесу. Элежена говаривала, что их ее жених из города привезет. Договорились?

– Угу.

Эх, была бы воля Галки, то всем бы по желанью раздала! Все бы в ее мире царствовали над собой в любви и нежности. Без обмана, без печали, без тоски по жизни, которой нет и не было.

– Ой!

Вспомнила. Галка забежала в дом, забрала из-под подушки лапку и сунула в карман фартука. Вышла на двор и махнула рукой брату.

– До скорого! Подберется момент – приду пораньше.

– Приходи! – с мольбой просил Вьюрок. – Приходи скорее, сестрица!

И голос брата скользнул ей по сердцу так, будто прощаются они надолго. Галка утерла подступившие слезы, сама не зная, отчего они льются по-настоящему.

– Приду, Вьюлерн, – бубнила она самой себе и бежала по деревне лисьей прытью. – Обязательно приду.

Галка остановилась на первом перепутье и шустро, копнув ногой рыхлую землю, спрятала под ее слоем заячью лапку. Выдохнула холодный пар. Небесный Серп тусклел при первых утренних огнях, предвещая своим особым серебристым блеском скорые заморозки. Она вдруг подумала о том, что если бежать из дому, то лучше бы летом… Осеклась, дрогнула, сжалась. Глупая! Помчалась дальше. О чем думаешь, Галка? О чем думаешь?..

Родительский дом Элежены был совсем не далеко. Косая ветхая избушка с крышей из теса склонилась к двум сестрам-березкам. Галка распахнула деревянные ворота и подскочила к дверям, где уже ждала младшая сестра подруги, четырнадцатилетняя Моррипла. Ее личико было румяненькое, как наливное яблоко, а красивые глазки светло сверкнули при виде Галиниры.

– Доброе утро, красавица, – ласково поздоровалась Галка. – Как сестра?

– Доброе утро, – немного поклонилась Моррипла. – Собирается к Юрдчилю.

– Хорошо, – Галка вошла через сени в горницу. – Доброе утро, соседи!

Горница была похожей на любую, что была на Заячьей Долине. Печь, лавки и стол, угол с приношениями Гибеллеину, Арахоши и Ореонду. Над дверью висело черное перо филина, оберегающее от болезней. Все лишнее с пола было выметено, а притоптанный годами коврик выбит еще по второму летнему месяцу, Поливану.

Галка первым делом поклонилась маленькому домашнему алтарю богам.

– Галинира! – засуетилась мать подруги, вытаскивая ароматный хлеб из печи. – Доброе-доброе! Заходи скорее. Элежена не в себе совсем… Кажись, всю ночь ее недобрый дух по граням водил…

Галка вышла на задний двор, завидела сидящую на лавке драгоценную давнюю подругу. Златовласая девица Элежена Светоч, еще в помятой сорочке, глядела на мечущихся гусей, разгоняемых отцом. Ее тонкое запястье ходило возле шеи, пока лаковый гребешок чесал мягкий блестящий волос.

– Ты, Галинира?

– Я, Элежена.

– Сядь-ка.

Ее голос был слабым, тающим.

– Волнуешься?

Галка присела рядом. У Элежены был женственный писаный профиль, лазурные очи и блеклые веснушки. Милый вздернутый носик чернел осторожной маленькой родинкой. К женственным загорелым запястьям хотелось прикоснуться. Не просто так купец из города глаз на нее положил.

Галка по детству завидовала красе Элежены. Ей, в отличие от подруги, достались отцовские грубоватые черты лица, непослушные волосы, которые только и приходилось, что отрезать покороче. Элежена и повыше, и попрямее, с ровной спиной и выделявшейся грудью. Что не надела бы на себя девушка, все сидело, а на Галке – как мешок. Приходилось долго подбирать юной колдунье наряды, чтобы те не старили ее. Плечами только выдались подруги одинаковые – то заслуга коромысла. Его они тоскали, каждая свое, с полными ведрами всегда вместе с Юрдчиля.

Смутилась дочь Зверолова своей зависти, отвела взор.

– Как не волноваться? – спрашивала девушка. – Расстаюсь сегодня со свободой. Ухожу в жени́хову клеть.

– Отчего же в клеть? – Галка была осторожна. – В городе жить будешь. Жених у тебя богатый, благородный… Счастливой станешь, Элежена.

– Сон мне снился дурной, – Элежена все чесала локоны. – Плохой. Проснулась после него, как иголками утыканная. Стою я во сне посередь поля, вокруг народу – тьма! А потом – раз! – все бегут от меня в разные стороны. И ты, ты бежишь прочь. А за тобой жених мой, Даказзор, только в другую сторону заворачивает и точнехонько в черную-черную пропасть ныряет. Затем все водой заливается. Жижа болотная топит всю поляну, тучи сгущает… Нехорошо на душе…

– Волнуешься ты. Наше это дело, невестино. Тетушка наша покойная однажды рассказывала, как висельник ей накануне свадьбы приснился. Ничего – тридцать лет прожили с мужем, дядюшкой нашим, душа в душу. Ушли почти в один день.

– Может… – Элежена повернулась к подруге и сразу увидела стесанный висок. – Отец Ореонд! Опять?..

Галка искоса посмотрела на подругу и накрыла висок ладонью.

– Не думай про это. У тебя сегодня прекрасный день, Элежена. Шутовки ждут.

– Шутовки ждут, – жалко улыбнулась Элежена и поднялась. – Ах, не будем горевать! Пойдем... Моррипла! Матушка! Идем к Юрдчилю.

Они хлопотно собрались и примчались к реке, к спокойному берегу, где не видны были шутовки. Благодать. Вода щебетала прозрачными струйками, а рыбка выпрыгивала из потока, расплескивая капли. Пока Элежена надевала купальный наряд, вышитый зелеными и голубыми узорами по белому прямому сарафану, Галка вспомнила рассказ Сарома. Он ходил по свету и видел, как невесты накануне свадьбы встречаются с подругами и прощаются с ее девичеством. Девушка знала, что в Заячьей Долине то было под запретом. Считалось, что к вечеру к невесте не подруги приходят, а обращенная в них нечисть. Счастье чужое забирает. Только утром свадебного дня невеста могла взять с собой мать, сестер и близких подруг, чтобы очиститься в Юрдчиле и попросить милости у шутовок.

И затянула Элежена песню, подходя к реке. Подол ее наряда впитывал в себя гладь Юрдчиля. Голосок у нее струился низковатый для девятнадцатилетней девушки, но со своим особенным зовом:

Обдавай водой, сестра –

Пока еще ничья жена.

Обдавай меня мать

Буду с шутовками гулять.

А шутовки меня

Благословят. И жениха

Защитят…

Вскоре зашла, дрожащая, по шею в воду и нырнула. Булькнули над поверхностью пузыри. Скоро выпрыгнула и девушка. Элежена медленно, тяжело дыша, выходила из Юрдчиля на берег и выжимала волосы. Мокрая ткань приклеилась к ее охолодевшей груди, облепила живот, ребра и бедра. Продолжила:

А шутовки меня

Благословят, и жениха

Защитят…

А я царицею буду над ними,

Повелевать шутовками стану,

Повелевать…

Договор с шутовками о счастливом браке отныне и вовек заключен.

Галка стянула сарафан с невесты и бросила его в наспех разведенный костер. Мать и сестра насухо отирали надушенными полынью и смородиновыми листьями полотенцами кожу невесты. Принялись укутывать ее в лисью шубу, теплые отцовские портки, шерстяные носки и меховые сапожки. Голову укрыли платком и шапкой. Стала Элежена похожа на девичью куклу для игр на дворе.

Зуб на зуб не попадал, и девушка грелась возле костра. Кипяченный на огне отвар из некрепкой ягодной настойки подали невесте, и она, отдувая пар, пила напиток маленькими частыми глотками.

– Хорошо-то как, – улыбнулась Элежена отогревшимися губами. – Хорошо. Шутовки меня милуют. Я это чувствую. Маменька, оставь на пне побольше сухарей…

– Видала кого под водой? – с ребячьим волнением спросила младшая сестра.

– Видала, – после долгого молчания ответила Элежена. – Черный рот меня в лоб поцеловал и под камышом скрылся.

Галка на мгновенье замерла, глядя на подругу. Черный рот. Забыла она, что значил такой поцелуй, хотя хорошо помнила, как Илива Волчица рассказывала ей про это несколько зим назад. Сгрустнулось ей от своей девичьей памяти, подумалось: «Ох уж и колдунья из меня!»

По приказу матушки Элежены Галка и Моррипла затушили костер речной водой, припорошили влажной землицей. Собрали пепел от жженого наряда для омывания в шкатулку, чтобы в новом доме поставить и помнить о договоре с шутовками.

Элежена и ее родственницы уже шагали наверх от реки, а Галка спокойным взором глянула на Юрдчиль еще раз. Пахла река по-особенному, пряно, напитанными влагой корнями и перьями цапли. Жители Заячьей Долины старались не ходить задаром к Юрдчилю, лишний раз обходить стороной, пугаясь мертвых дев, что были тут владыками. Галка же, увидев приподнявшиеся буро-зеленые пузыри на поверхности, кивнула в знак благодарности. Вскоре Юрдчиль притих и больше не подавал знаков.

Глава 5

Элежена окончательно отогрелась в подготовленной к ее приходу баньке. Отец постарался. Пока Элежена парилась и отбивалась березовым веником, Галка заговаривала ее пышный наряд сушеными ромашками для легкости дня невесте. Юная колдунья тщательно все узнавала у своей учительницы перед всеми обрядами, что от нее требовались. Илива Волчица охотно даровала ученице все атрибуты, показала, как ими пользоваться и что говорить. Благодаря такой помощи Галка справлялась ладно и без ошибок.

Свежая и бодрая Элежена вошла в дом и обменялась тремя поцелуями с батюшкой. Мужчина он был пухлый, короткий, совершенно лысый. Лишен он почти и бровей – из волос на лице только потешно хлопали подожженные недавно ресницы. Подмышки рубахи пропитались потом, выступившей после беготни. Мужчина то и дело спотыкался об порожки и страшно ругался на их высоту, а когда увидел свою красавицу-дочь, уже наряженную в свадебное платье, то сразу же подобрел.

Элежена обернулась в деревенские меха. Недаром отец охотником слыл. Жених дал денег на вставки из покупного салатового бархата и хороший подъюбник. Сарафан на белоснежной рубахе был сплетен из перекрещенных лоскутов серо-белой ткани, и он удачно очертил прелестный стан невесты. В цвет подобрали украшение из бисера и тесьмы на рукавах, поясе и воротничке – все в зелени, как переливы леса. Поверх сарафана мать помогла Элежене надеть душегрею с бронзовой канителью и большой вышивкой на спине с изображением летних берез. То был подарок от главной ткачихи Заячьей Долины.

– Ай да краса! – приговаривала мать Элежены, застегивая ей сапожки. – Ай да краса…

Матушка поправляла ажурный малахитовый косник со спускающимися лентами на голове. Перед одеванием Галка и Моррипла собрали волосы невесты в тугую косу и обвязали ее цепью белых бусин, купленных в Аеринсе. Элежена все время приготовления держала в руке зеркало и подсказывала, куда приложить, где подвернуть и поправить. Снова волнение охватило невесту.

– Хлебни с отцом горяченькой, – тихо подсказала ей мать.

Она надеялась, что другие девушки ее не услышат, и зарумянилась с улыбкой, когда уловила приглушенный смех младшей дочери.

– Это бы с радостью, – согласилась Элежена. – Неси, папенька, свою жаркую!

Усадили украшенную и готовую невесту в центр стола для ожидания жениха. Отец, вытирая виски платком, охнул:

– Поймай меня Ореонд! Что за девица?

Мужчина подбежал к дочери и принялся целовать руки. Заплакал. Элежена сморщила носик, сдерживая подступивший плачь. Растрогалась.

– Доченька моя, любимая моя! – хныкал отец. – Все за тебя отдам, изумрудинка! Что скажешь – сделаю… Не о́тдал бы тебя жениху, будь моя воля! Люблю кровинушку. Как мы без тебя?

– Брось! – хлыстнула подорванным голосом Элежена. – Брось ты это!

– Кровинка моя, моя любимая, мое Солнце, мой Серп, – все целовал и плакал отец. – Люблю, люблю…

Галка смотрела на чужую отцовскую любовь и радость дочери. Не сдержалась: отвернулась, закусила губы, вспомнив прошедшую ночь. Отчего у нее не так?

Матушка оттащила мужчину от Элежены и приказала мужу налить всем, кроме младшей дочери, по стопке настойки. Галка охотно выпила, выдохнув крепость одновременно с остальными.

– Хороша, папенька!.. – Элежена заела ломтем хлеба. – Букет где мой? Подайте.

Галка сделала то же самое – закусила вчерашней коркой черного хлеба. Наконец и у нее выдалась возможность переодеться. Прихорашивались в сенях. Моррипла помогла ей затянуть куда более бедный, но вполне приличный сарафан с аметистовым фартучком, обшитый белыми перламутровыми нитками. На непослушные волосы Галка повязала ленту, скрывая больной висок, а плечи укрыла цветочным платком матери. Его синее полотно с розовыми и сиреневыми бутонами и мягкой бахромой были Галке к лицу.

– Дай поправлю тебя, – помогла девушка Моррипле. – Юбка спуталась.

Так девушки оделись. Пока ждали жениха со свадебным табором, затянули песню женским хором, а отец басил без слов им в такт:

Кабы из паутины муху,

Вытащил жених девуху,

Да забрал бы в свой дом.

Каб из батькиного теста,

Вытянул жених невесту,

Да забрал бы в свой дом…

На улице заблеяли козочки. Разбежались куры. Свадебный табор с женихом и дружкой приближался к дому невесты. Родители, сестра и Галка вышли на порог встречать гостей, оставив невесту ждать за столом. Увидали на деревянной телеге с тремя кобылицами мужское собрание, а за ним – хоровод из гостей. В нем пританцовывали и напевали деревенские бабы и мужики, кружилась детвора с погремушками.

Встречали гостей единым пением:

Тишина была лесная, мертвая

Тишина была лесная, мертвая

Да приехал, да приехал полон двор

Да приехал, да приехал полон двор

И всех девушек посмел, посмел…

С козел первым спрыгнул дружка. Галка с нескрываемой радостью разглядела холщового нарядного брата Аксагора, а тот подмигнул ей издалека. Чернобровый и черноусый, он живым взглядом пробежался по встречающим хозяевам дома. Его длинная рука потянула за собой жениха. Тут последовала хвостом и толпа, махающая платками и шапками.

С телеги сошел и Ткач. Он и Аксагор усадили жениха на свои плечи и под раскатистый хохот ребятишек поднесли к воротам.

Даказзор, жених Элежены, уродился худым, без особых сил, но обладал невыразимой городской обольстительностью. Русоволосый, с ласкающим каждую юбку взором, он довольно ухмылялся во все зубы. Даказзор был старше невесты на одну зиму, состоялся наследником купца в Авариндии, уже без отца и без матери, оттого без единого родственника на свадьбе. И не унывал. Приехал на деревню специи продавать и влюбился в местную красавицу. Приказал свадьбу играть как можно скорее и отмахнулся от просьб родителей сделать это после последней уборки урожая. Счастье и наслаждение застыло на его приятном лице с острыми скулами и треугольным гладким подбородком. На деревенщину он смотрел свысока, но видела это только Галка и, кажется, наблюдательный Ткач.

Галка три раза поклонилась перед гостями и своим женихом, что встал напротив ее. Ткач отряхнул бело-красную косоворотку, пригладил волосы. Он голубил Галку взглядом, и ее орлиный, как у брата и отца, но куда более аккуратный носик покрылся багрянцем от теплоты. Скоро и они будут гулять свою свадьбу, думала Галка. Скоро.

Не успела утонуть в своих мыслях девушка, как брат разбудил ее праздничным приветствием дружки. Он обменялся поклонами с родителями, вспоминая богиню труда, Арахошь, и покровительницу свадеб:

Во славу Арахоши!

Во славу Арахоши!

Во славу Арахоши!

Подернув ус, Аксагор запел:

Откормили, отпоили свое чадо, папенька?

Отогрели, отмолили, маменька?

Нас вы за столы усадите,

Невесту нашу ободрите –

Наш жених пришел.

Выставляйте блюда крашены,

Выставляйте стопки чистые –

Будем мы гулять!

Толпа подсвистывала и подхлопывала бодрому дружке. Теперь он вместе с женихом кланялся снова в отцовы и матушкины ноги:

Во славу Арахоши!

Во славу Арахоши!

Во славу Арахоши!

Принялись откупать место рядом с невестой. Аксагор вместе с мужской частью гостей и Ткачом загорлопанили куплет под наигранные отмашки родителей, указывая на жениха:

Вот наш жених:

И красив, и хорош

За невестой пришел.

Благословите, папенька!

Благословите, маменька!

Наш жених уж пришел,

За невестою пришел!..

Залепетал, окружился двор топаньем, пересвистами и смехом. Пришедшая на свадьбу бо́льшая часть Левого Уха и малая часть Правого зазвенела медными колокольчиками. Давал жених за невесту серебро, ссыпая их в карман матери.

И сказал отец:

– Во славу Арахоши!

Обменялись поклонами. Даказзор поцеловал тещу и тестя. Моррипла обмазала его правую щеку медом, в которую снова его чмокнула мать невесты. Затолкали жениха в избу, где за столом стояла безмолвная и взволнованная Элежена с букетом цветов. Тревожилась и сочилась радостью одновременно. Вошедшие, даже те, кто уже видел ее, очаровались красотой невесты. Платье переливалось сиянием бусин, как и помокревшие веки.

Усадили жениха за стол, налили и ему, и невесте по кубку горького меда, обвязав их запястья лентой. Стояли родители, Галка, друзья жениха и Аксагор, печаль прикрывший радостью. Под благословения и молитвы к богам от опоздавшего жреца Заячьей Долины жених и невеста хлебнули из кубков и подарили друг другу серебряные перстни. Поцеловались: робко, коротко, но нежно. Даказзор несколько отстраненно, и снова это не ушло от глаз Галки. Стеснялся ли?

Всем налили выпить, дали закусить. Отмечали первый поцелуй и обручение.

– Хватайте молодых! – призвал Ткач. – Везем на деревню!

Совсем скоро молодые объехали деревню, Левое Ухо, на телеге под песни долинцев, разбрасывая лепестки и ленты. Тиликали бубенчики и звонкие рукодельные свистки. На ушах стояла вся Заячья Долина.

Довезли до родительского дома, где женщины и девицы уже накрыли на дворе стол. Пошло гулянье. Пили наливку, ели жареных цыплят и молочных поросят, хрустели подзаветренной корочкой пирога-купола с гусятиной, смазывали хлеб и мясо хреном, лакомились маковыми бубликами и пряниками с вареньем и мочеными яблоками.

– Целовась! – просили гости. – Целовась!

Жених и невеста скромно чмокались в губы, чтобы задобрить народ.

После множества тостов и поздравлений грянула музыка. Забрынчали гусли, грохнули трещотки и дунули рожки́. Затанцевали вихрем: то толпой, то парами, окружая молодожен. Галка обрадовалась, когда пришелся момент побыть рядом с любимым. Ткач, немного охмелевший, но в разуме, подхватил свою невесту и закружил.

– Пархай, моя птичка!..

Галка смеялась и покрывала его лицо поцелуями. Его игла в тот раз была пристегнута к высокому вороту. Она уткнулась в его плечо и почувствовала на нем особенный запах. Запах волшебной силы. Он ошпарил девушку кипятком, напомнил слова Иливы, но Галка быстро пришла в себя от вдохновляющей мощи и продолжила пляс.

– Эх, Галка, скорее бы… – сказал ей Ткач, и она поняла, что тот говорит о свадьбе.

– Скорее бы.

Лента на ее виске ослабла, и Ткач покрылся белыми пятнами от розовой, в царапинах, раны любимой. Он прижал девушку к груди, и Галка услышала его взбешенное сердце.

– После свадьбы ко мне пойдешь, – строго наказал Ткач. – Не пущу домой. Отца отчитаю…

– Не надо, – заволновалась Галка. – Он тебя, кажись, больше меня любит. Не рви с ним последнюю ниточку.

– И черт с этой ниточкой! Он и меня не милует за мою силу. Принимает только, что я со псарней в ладах. Кроме меня никто крокотт на деревне не может толком воспитать. Охота для него важнее, потому и про правила свои забывает...

Народ вихрем танцевал около них, одним горлом воя праздничную песенку:

Пощадите зайчика, да пощадите!

Будет вам зайчик колыбельку качать.

Ой, пощадите, да пощадите!

Зайчик будет вас охранять.

Отдадим мы того зайчика

Ореонду в лес густой,

Чтобы он молодоженам

Шубку в зиму дал долой!..

Галка ненароком вспомнила предсказание ведьмы. Ее черный взгляд бродил тут и там, будто выискивая что-то и цепляясь за каждый закуток.

Толпа юношей и девушек расступилась, разделилась и уступила полянку для старших с их неловкими присядами. Галка потерялась во множестве людей и, на удивление, оказалась возле Аксагора. Он взял ее руки и покружил под игру гуслей.

– Здравствуй, Галка!

– Здравствуй, Стрижонок.

Брат пах брагой. Был уже хорошенько пьян.

– Сестрица, – пригладил ее волосы, такие же вороные, как у него. – Моя сестрица… Скоро и тебя замуж выдам.

– Сам бы женился!

– Многих видал, да голубушку свою не повстречал еще. Нужна мне такая – чтоб раз и навсегда…

Нет, думала Галка, нет, братушка, все ты встретил, все ты нашел… Только отдал ты сегодня свою настоящую любовь замуж, к ее ногам подвез жениха и кричал с гостями «целовась!» Никого больше не нежил в своем сердце, кроме Элежены Светоч, и сейчас смываешь с себя брагой горе свое. Не дал ее отец разрешения, негоже, считал он, со Звероловами кровью обмениваться, и на место твое пришел Даказзор, купец познатнее, посмелее, понаглее.

Не хотела Галка бередить душу брату. Очами только обменялись словами без слов – и хватит.

– Ничего, все впереди.

– Иди сегодня к Ткачу. Не приходи домой.

– Не пойду, Стриж.

– Устал я сестра, вот и напился, – Аксагор пьяно вертел языком. – Гулять хочется!

– Знаю, Стриж, знаю.

– Иди к Ткачу. Батька… Заколотит! Уморился я. Не смогу… – он икнул. – Отстоять…

Он, совсем красный и с мутными глазами, покачнулся. Стоявшие позади мужики подхватили его и поставили на ноги. Все смеялись с пьяного дружки. Когда он сел за стол и задремал над тарелкой, с доброй издевкой понеслись напевы:

Пропах кислым дружка наш –

Отгулялся.

Жениха на двор привез –

И набрался.

Нахлестал за воротник –

Дорвался.

Пропах горьким дружка наш –

Отмывайся!

Галка не стыдилась брата. Она с сочувствием осматривала его выпачканные усы и сонные прикрытые веки, всегда находя в нем то, что чувствовала в собственном сердце.

Недалеко от Галки сидел торговец иголками, малорослый дядька с лысым озерцом на голове. Он нюхал сушеную рыбку и переговаривался с двумя мужиками-охотниками. Галка прислушалась к их разговору.

– Был я в Авариндии давеча, – молвил торговец. – Толки ходят, что из-за моря зеленая змея ползет на нас…

– Змея зеленая? – басисто хохотнул охотник с сарделями из трех подбородков вместо шеи. – Пустое! Она на нас уже напала.

Второй охотник подхихикнул. Торговец покачал головой и сказал:

– Не то, братцы. То заморский князь, какой-то там вождь с другого краю света лезя на нашу сторону. Говорят, сила темная на его стороне, потому все головы пред ним склоняют. Земли под себя загребает и загребает. У городе мо́лвя, кабы на Авариндию, а то и на Аеринс глаз не положил. Княжество-то богатое, громкое…

– Богатое да громкое, а еще с силой немереной, – второй охотник выпил за честь соседнего княжества. – Сколько падали лакомый кусок хотело отломить от Аеринса – и никак! Жопу драли им влегкую. Чего ты, старик, несешь?

– Не то это. Не то. Мутные времена нас ждут – о как, братцы. Тяжелые дни настанут… Не будем мы ведать даже, что в лесу нашем, под боком, творится…

– Пустое! Не нагнетай.

– Что пустого-то? Заладил! – хмурился торговец. – Что пустого? Придет лиходей – от вас щепочки не останется, дураки!

Охотники, румяные и тяжелые на мысль от жженого самогона, цеплялись к словам и лезли на торговца с кулаками. Мужики их быстро разняли и спровадили. Разговор наскоро забылся.

В дальнем углу стола сидел кудесник Саром, про которого Галка уже успела забыть. Старик праздновал, но лишний раз не маячил перед глазами гостей, дабы не злить тех, кто его невзлюбил. Таких на Заячьей Долине оказалось немало, и только в этот день, хотя бы до захода солнца, была забыта ненависть… И страх перед незнакомым колдовством.

За всю свадьбу Саром выпил лишь три положенные стопки, а все остальное время закусывал обещанным калачом и прихлебывал щи. Его посох не выходил у него из правой руки, и серп озарялся при вечереющем солнце.

– Галинирушка, – он подозвал девушку к себе, махнув калачом. – Иди-ка сюды. Надумала чего?

Галка окружила заполненный веселым народом двор, обняла себя за плечи, и на целованных губах показалась смиренная улыбка.

– Надумала, дедушка. Ступайте без меня. Дома остаюсь.

– Точно?

– Были у меня сомнения, да все иссякли. Не в силах Галка, дочь Зверолова, сестра двух братьев, новоназванная колдунья и невеста хранителя Заячьей Долины, бросить леса.

Кудесник, показалось Галке, взгрустнул. Он пожевал пустые десна, наполненные кашей из теста калача, и часто закивал головой. Девушке стало жаль старика, которому за месяц она стала отрадой последних зим.

– Не грустите, дедушка, – Галка присела рядом и закурлыкала, как голубенок. – Останьтесь у нас еще немного. У нас зимы не очень холодные: отогреетесь, здоровье поправите…

– Тут я скажу твоим словом: не могу сородичей бросить. Ждут меня в колдовском кругу с новыми знаниями, – он повернулся к девушке, и его борода, как живая, потянулась, словно смеясь. – О тебе расскажу.

Старик Саром, с хрипом упирась на посох, поднялся с лавки. Под столом у него был небольшой сверток с вещами. Галка напомнила ему о крохотных пожитках, подала ему узелок, и колдун принялся прощаться:

– Пойду я до псарни потихоньку, – подмигнул Саром. – Будь здорова, Галинира. Береги себя.

– До свидания, дедушка, – шмыгнула носом Галка. – Живите долго.

Она проводила взглядом старика и притерла слезы краем платка. Напряженно думала она вновь: сомнения одолевали ее, пережевывали пастями кровожадных крокотт, напоминая о жестоком отце и сумасшедшей матери, отгоняющей ее прочь. С леса на нее смотрели чужие глаза, будто волком, и затяжный гневный голос приговаривал: «Прочь, порожняя…»

Тут проснулся Стриж, долго припоминая, что забыл в чужом доме. Потом деревенские мужики подвинули ему еще стопку, он выпил и ухмыльнулся от пляшущего со своей тещей жениха под смех Элежены. Указав на них жилистым пальцем, Аксагор подпел:

Думал жених, как к теще подойти:

Тещка, тещка, старый сапожок.

Под юбку залезе, дебре перелезе –

Ох, старый сапожок!..

Мужики заржали, как кони, а молодые девушки хлыстнули Стрижа платками, чтоб неповадно было.

Что случилось дальше, для него было неясно – сон или явь. Стриж наблюдал, как танцует радостная Элежена: золотые локоны тряслись в резвой пляске, улыбка не покидала лица, юбка подпрыгивала, когда пальчики девушки защипывали подол и рисовали им воздушный узор. Парень наслаждался искрами ее смеха и хлопаньем ладошей – все было посвящено Красе. Вид Элежены трезвил его. Из любования девушкой Стрижа вырвали слова, прозвучавшие над его ухом, невзначай и враждебно:

– Она моя. Она – моя…

Стриж понял, кому они принадлежали, и вновь веки отяжелели, а все пляшущие долинцы смазались. Он уснул. Даказзор тыкал в Стрижа пальцем и высмеивал сына Зверолова так, что его издевку услышал бы мертвый.

Глава 6

Закат был совсем близок. Ткач, увидев свою невесту в грусти, снова вернул ее к жизни игривым танцем и лаской. Он не давал ей покоя, отграждая от репейных мыслей. Под бодрый марш музыкальных инструментов они кружились в объятиях, и Галка поддавалась этому натянутому чувству счастья.

И Ткач, имеющий с юных лет с девушкой особую подкожную связь, от которой они словно читали мысли друг друга, подозревал, что уйдет его невеста, его любовь. Он не показывал своих сомнений, сдерживался и, как обманчивый волколак, изображал непрерывную верность, но, сжимая зубами волшебную иголку, рвался изнутри на части.

– Пойдем, Галка, – чуть невнятно от иглы буркнул Ткач.

– Куда же?

Ткач поправил ее ленту и платок, вдел иглу в рубаху, а затем повел за собой в укромное место. Не знал он, молодой, чем еще привязать любимую. Галка не сопротивлялась, хотя в душе по-настояшему не желала она лечь в ту минуту в теплой голубятне отца Элежены под ласковые поцелуи жениха. Птицы хохлились от робких нежностей влюбленных, и Галинира внутри себя смеялась со смущенных пернатых шариков, пока Ткач стягивал с нее туго затянутый фартук сарафана.

Вдруг лицо Ткача изменилось, и он замер, напоминая зайца, услышавшего шаги лисицы. Галка только после него подорвалась с мягкой сеновой перины и прислушалась.

– Что там?

Галка вздрогнула, когда послышались бабские визги, смешанные, точно белок с желтком, с яростью.

– Вставай, – приказал Галке Ткач, протягивая ей руку и помогая подняться. – Случилось что-то.

Они выскочили из голубятни под перелеты серых крыльев, обогнули дом и вернулись ко двору, где временем назад было счастливое гулянье. Народ столпился бледными масками лиц. Кто-то отворачивался, кто-то старательно пытался сунуть любопытную голову как можно ближе к центру.

– Что там у вас? – грозно спросил хмурый Ткач, расталкивая людей. – Пропустите же, ну! Что там?

– Подошел в-в-водицы набрать, – заикался отец Элежены, встречая хранителя. – А там…

Галка стояла возле дома и наблюдала с порога. Ткач растолкал народ, и она увидела в центре живого круга выложенный кирпичом колодец.

Колодец.

Повеяло смрадом и холодом, когда небо обнимало рыжеющую землю добрым покровом. Обманчива была пелена. Предвещала она кровь тем, кто стоял под багровым облачным лугом.

Под суету гостей кое-как подняли со дна колодца синее тело паренька Левого Уха, одного из юных охотников Батальяна Зверолова. Оно, искалеченное и измученное, тухлое, с выпученными белками позеленевших глаз, запечатлело на своей шее узор широкой удавки.

Вспомнила Галка Двоедушника с гадюкой-веревкой накануне свадьбы. Закрыла рот руками, пока девки верещали, а невеста упала без чувств. К горлу Галки подкатил ком.

– А-а-а-а! – вопила мать Элежены. – Ведите гада, ведите сволочь! Двоедушника ведите!

Разбудили молодцев, подняли на ноги даже полуживого Аксагора. Засуетились, забегали мышами в поисках сыра.

Галка, точно пьяная, тяжело задышала. Родительский двор Элежены давил на девушку невидимыми стенами. Поплохело. Хотелось снова бежать, бежать вон отсюда, из этого ужаса, где любая радость заканчивалась горем. Ее бледное лицо отвернулось от закатного солнца, и она вошла в тень навеса.

И увидела его.

С другого двора, возле дыры в заборе, подрагивал длинными песочными ушами заяц. Носик шевелился, а покруглевшие от животной тревоги глазки посмотрели на суету гостей, а потом – на Галку.

– Иди сюда, – позвала девушка, делая шаги к зайцу. – Иди ко мне…

Заяц сорвался с места, вылезая через дыру в досках. Галка, не оборачиваясь и не слыша больше ничего, перескочила через низенький забор. Едва не упала в некошенную траву, но помчалась вперед. Заячьи лапки мелькали по тропе, изредко приостанавливаясь: зверь проверял, идет ли за ним девушка или нет.

Уже отдалился свадебный двор с мертвецом, показалась первая стена Лапчего Леса. Галку мутило, будто от наложенного черного колдовства. Ее отравленная думами голова дошла до предела, но подкашивающиеся ноги плелись и плелись за зайцем. Сильные кроны деревьев, как когтистые лапы чудовищ, зарывали последние лучи солнца.

Вокруг потянулся перекличкой гул жителей Лапчего Леса – блудов, мохового, листинов. Заплакали лисицы. Они, словно собираясь вокруг бегущей Галки, хотели разом накинуться на испуганную жертву и вгрызться в кости.

– Порожняя… – ехидно издевались лесные духи. – Порожняя…

– Кыш! – отгоняла Галка. – Кыш!

Она выкрикнула простое заклинание, и муравейники, что собирались в человеческие тела, рассыпались с охом.

На высокой ветке сидел худощавый и тонкий див, похожий на богомола. Он дунул в рог лося, созывая на ужин всех тварей Лапчего Леса, что услышат его музыку. Когда Галка, на глупость свою, подняла к нему глаза, то завопила от скорченного квадратного лица с червивыми глазами. Див отозвался на ее крик своим пугающим воплем, переходящим в смех, тем самым подгоняя девушку вперед и вперед.

А заяц все бежал и бежал. Уже весь Лапчий Лес шевелил стволами сосен, точно руками, стараясь перегородить девушке путь к отступлению. Галка уже не оборочивалась, но чуяла, как все лесные духи следовали по пятам, цепляли ее за сарафан и волосы.

И вдруг зверь исчез, словно не было. Оторопев, Галка не увидела во тьме змеиный клубок корней, тотчас связавший ее по ногам. Девушка упала, зажмурилась от боли коленках – стесала. Снова отогнала колдовством мелких зубастых чудищ, только тело не слушалось, было слабым и едва ли могло дать отпор целой армии лесных тварей.

– Порожняя… – грубый грудной голос послышался совсем рядом, нависая над ней. – Порожняя…

Галка увидела прильнувшую к земле деревянную руку-вилку, окруженную цепочкой черно-зеленого мха. Ноги никак не отпускали живые корни, поднимаясь уже до пояса. Галка с густой испариной на лице и красными от кошмара глазами несмело повернула голову. Ей хотелось знать, как он выглядит, увидеть его перед обещанной лесом гибелью.

– Здравствуй, – прохрипела ее пересохшая глотка, – сила лесная.

Он был похож на иссохший после многих веков скелет, сделанный из тополя. Пу́гало с корявыми ручищами и горбатыми плечами с наростом мха и притоптаной листвы и травы. Много же по нему ходили, не замечая. На Галку смотрели пустые глазницы деревянного лысого черепа. Из открытого зубастого рта сыпались корешки. Ребра и прилипший к позвонку из веток живот вздымался. Дышал лес.

Он пригнулся ближе, и на его спине вытянулся полый пень после срубленного давным-давно дерева. Изнутри выглядывали острые носы голодных чертей с множеством рогов-шишек на голове и пенными ртами.

Шишига лесная, что склонилась над Галкой, пахнула ей в лицо свежим перегноем.

– Порожняя…

Засмеялись нечистые. В глазах Галки темнело от слабости – силу жадно сосали чудовища. Ее окружили угрожающие и издевающиеся причеты всего проснувшегося леса. Она провалилась в беспамятство, будто утопая в плесневелых корнях Заячьей Долины и силе Лешего.

– Прочь, порожняя! – послышалась далекая смесь материнского голоса с утробно-земляной. – Гони порожнюю!..

Девушка очнулась только тогда, когда уже не было ни одной твари. И была ли она? Горел пригревающий костер, на котором изжаривался заяц. Галка, свернувшаяся в клубок, лежала на подстилке из листьев, мха и старого потрепанного одеяла под материнским платком. Душа подсказывала, что она совсем далеко от дома.

Рядом стоял умиротворенный Саром. Серп его посоха приветственно качнулся в сторону девушки, и она окончательно поняла, куда лежит ее путь.

И точно не в Заячью Долину.

Часть Вторая. По дороге к дому. Глава 1

Полоса далекой границы начинала пробиваться первым неуверенным светом сквозь ночь. Торговая телега после ночлега тряслась по тропе с влажными выбоинами, а кони то и дело фырчали, спотыкаясь в такт кроткой брани двух повозчиков. Дорога была к облачному вечеру пустой, смирной, и ни одна живая душа не преградила пути.

Тянули свою брачную песнь лягушки со зловонных болот. По сторонам раздувались недалекие свежие ветры третьего месяца весны, Прощальника. Угасал Тлеющий.

– Вот же жизнь у тебя, колдуха! – взглянул через плечо повозчик. – Какова нашлась. Все ль рассказала?

Колдуха, как назвал ее мужчина, сидя спиной в углу крытого воза, притаилась во тьме пухлых мешков. Молчала. Не все, знает лес, далеко не все поведала. Упустила споры, пересуды души, то, что могло напугать или разозлить.

– Слышал, братец, историю? Да-к мы не просто ведьму везем, а кудесницу из северного круга. Я слыхал о таких. Многое они умеют, многому научены. Знаки они чудотворные рисуют на себе. Авось нам добрую службу сослужит.

То был Вбуром, щетинистый тридцатилетний повозчик товарного груза. Везли деревенское продовольствие. С его дозволения колдунья отправилась с ними до Авариндии от далекой реки, через которую искала мост. Шла домой. Так и сказала двум повозчикам: «В гнездо иду».

Рядом с ним на козлах сидел молодец, подергивающий поводья. Его кликали Сфорумом. Совсем молодой, с задоринкой и лукавостью, он из раза в раз полизывал вышедшие немного вперед верхние зубы. Залысины на высоком лбе масляно поблескивали.

– Добрую не добрую, – смотрел в спины коней Сфорум, – но был у меня случай один с ведьмой настоящей. Еще в те времена, когда с ними не в соглашенье вступали, а на огне жгли.

– У тебя на все случаи есть случаи, – отметил Вбуром. – Расскажи, коли начал!

Тут Сфорум оживился, выпрямился, точно петух перед курами.

– Да, было дело. Просквозило меня однажды знатно, да так, что разогнуться не мог. Узнал у хозяйки корчмы, у которой ночевал в то время, где бы мне лекаря хорошего найти. Говорит, мол, нету на нашем месте врачевателей. Сгинули все после мора, а остальные разбежались. Ведьма только на деревне осталась.

– Так уж прям одна ведьма?

– Так оно и было, – повысил голос Сфорум. – Не перебивай, торопыга, дай рассказать… Ну, делать нечего – поплелся до ведьминской хаты…

– Сказал ведь, что разогнуться не мог.

– Поплелся согнутый, как улитка! – занервничал Сфорум. – Что ж неймется тебе?

– Арахошь с тобой, трындычи, сколько влезет.

– Пришел, – злобно отчеканивал слова Сфорум. – Обошел хату кругом один раз, второй, третий, да дверь не могу найти. Тут я прикрикнул домишке-то, дескать, открывай ворота́! И тотчас приподнялась хата на красных индюшиных ногах. Я – грудь вперед, руки в боки, ноздри надул. Говорю дому-курице, что меня не напугаешь. Выходи, говорю, ведьма треклятая!

– Да уж, вежливый из тебя гость.

Кони негодующе фыркнули.

– Опустилось домишко на корточки, – бодро продолжал Сфорум. – Открылась дверца, и на пороге бабуся показалась. Все лицо в бородавках, несло от нее вареными поганками. Страшная такая! Но я, конечно, не заробел, в хату вошел по ее приглашению, как миленький. Рассказал что да как. А она мне: «Коли ночь со мною переспишь, так все пройдет».

– И что же ты – с бабкой в одну постель лег?

– Тяжко мне было, делать нечего – лег. Я к стенке-то повернулся: чувствую, жмется, падлюка старая, по спине гладит и шепчет что-то. Все, думаю, пришел живой, хоть и с больной спинякой, но душенька моя в этой хате и останется. Голос все хрипит и хрипит, точно мужик какой…

– А дальше что?

– Надоело. Шепчу бабке: «Ночь почти прошла, рассвет видать. Делай что-то или заколю». Да, у меня в штанинке ножичек был припасен. Знал к кому иду. Тут она, слышу, встала. Заходила по комнате, огонек разожгла – теплом повеяло. Ты, говорит, не поворачивайся, лежи смирно, сейчас я тебя силой огненной отчитаю. Ах ты, подлость! Я понял, что в котелке она меня сварить хочет, а до этого принюхивалась, вкусное у меня мясцо али нет. Поворачиваюсь… А на стуле черная тварь сидит, с глазами красными, рогами вострыми, как у горного козла.

– Испужался, поди, – с издевкой протянул Вбуром.

Тряслась телега. Колдунья внутри нее с улыбкой слушала рассказ.

– Испужался? – Сфоруму, кажется, вовсе не нравилось это слово. Он особенно покраснел, надулся. – Да мне бы любой аеринский богатырь позавидовал в ту минуту. Я ножичек в голову твари бросил, она заверещала, и я ее в котел сам и кинул. Раз ее, два, три – растудыть ее маковку! Сварилась, согжглась, потом прижарилась на дне и скукожилась. В корчму местную пришел, поведал все. Так мне потом за освобождение от чудища харчей надавали. Героем был…

Вбуром голосисто засмеялся.

– Чего это ты ржешь?

– Брешешь, как сивый мерин.

– Я-то – и брехать? – возмутился Сфорум. – Эх, пустая голова! Ты там был? Не был. Вот и не вякай!

– А что же спина твоя?

– А что спина?

– Гнутая! – прыснул Вбуром. – Прошла али нет?

– Да отлежался – прошла…

Вбуром цокнул и тут же указал вперед. Через лесистую даль показался сизый пояс от поднявшегося солнца. Стало светлее.

– А вот и ворота Авариндии кажут. Огни.

– Впустят нас? – заерзал Сфорум. – Нынче времена нелегкие.

– Впустят… – хмыкнул Вбуром и покосился на товарища. – Тварь рогатую не побоялся, а как пришельцев заморских увидел, так струсил?

– Почем знать, кто из них страшнее?

Сторожевые башни восточных ворот Авариндии при приближении повозчиков зарябили кольчугами. Колдунья отодвинула пальцем край навеса из протертой серой холстины и разглядела лучников и напряженные копья солдат. Прежде чем снова скрыться, заметила, что на деревянных крепостных стенах трепались незнакомые ей полотна. Напитанные пурпурным цветом ромбы делились ровно пополам. На верхней части знамени красовался то ли человек-конь, то ли человек-бык с боевым луком и стрелой на натянутой тетиве. На нижней же, алой, с языками огня, золотилось изображение солнечной сабли. От земли тянулись такие же стяги, угрожающе указывая путь назад.

– Чужаки, – сказал Вбуром, нахмуренно разглядывая и знамя, и таких же цветов снаряжение приближающихся мужчин. – Князя Авариндии, Аваргонна Хмевлячича, двумя месяцами назад прирубили. Теперь в его покоях спит заморский враг. Новый вождь, мать его!..

– Тише! – шикнул Сфорум.

Воз окружили караульные с факелами. Говорить стал один:

– Зачем пожаловали? – рука подошедшего караульного легла на эфес сабли. – Кем будете?

Его темно-серый взор забегал по приезжим через легкий шлем с выпуклым рисунком мчащихся коней по широким вискам. От него несло застарелым потом, сталью и прогорклым дымом согревающих по вешним ночам костров. Сразу повозчики смекнули, что перед ними переметнувшийся на вражескую сторону авариндиец. Рядом же, смолянистые и диковатые, но мухортые, были пришельцами. Они напоминали колдунье (онаподглядывала за ними через выжженную дырку навеса) лесных маленьких божков с щуплыми тельцами-корнями, слегка согнутыми и корявыми. Таков ли тот, кто привел их сюда?

– Заказной товар везем, – обращался сквозь зубы Вбуром напрямую к мужчине. – Для базара.

– Что везете? – авариндиец поймал на себе недоверие повозчика и пристыженно отвел взор. – Харчи?

– Пушнину песцовую, кожу змеиную.

Сторож кивнул и надумал дать дозволение на проезд, как один из пришельцев тотчас оказался возле телеги и, обнажив саблю, ткнул в нее острием.

– Акацтера та хирнга, – приказал он на своем, чужестранном языке. – Тталот, тталот!

– Что хочет этот… – спрашивал Сфорум. – Добрый господине?

Авариндиец тихо вздохнул.

– Покажите возы.

Вбуром и Сфорум переглянулись.

– Тталот! – приказывал чужак, что, кажется, означало «живее».

Делать было нечего – пришлось показывать свое добро. Только Сфорум спустился с козел, как полотно с задов откинулось изнутри. Другие подошедшие пришельцы оскалились, махом выставили вперед сабли и факелы, Авариндиец быстрыми шагами обошел телегу, пока Вбуром всеми силами старался угомонить поднявших ржание лошадей.

– Ваша баба? – серьезно спросил авариндиец. – Отвечайте!

– Своей буду.

Колдунья спрыгнула и встала нос к носу к одному из чужаков. Тот отшатнулся, еще яростнее направляя саблю: в ее руках крепко лежал еловый посох-серп с вырезанными цветными знаками, узелком беличьих хвостов и хвойных иголок с ароматными шишками. Старый друг. С колдуньи свисала мешковатая нехитрая одежа, что подбавляла лишние года, с головы – синий цветочный платок. Под левым нижним веком красовалась нарисованная краской цветная метка.

Темные глаза мрачно разглядывали чужаков, и тот, что встретился с этим взглядом, сразу и по нему, и по посоху, понял, кто она есть.

– Ви'ирдчхе! – рыкнул чужак. – Парадта нер ви'ирдчхе!

– Сказал, что чихнул, – шепнул на ухо Вбурому Сфорум. – Что за язык такой?

– Ви'ирдчхе!

– Можно и так, – невозмутимо проговорила та самая ви'ирдчхе, догадавшись о значении сказанного. – По-нашему – колдунья.

– Галинира, лезь обратно в телегу! – шепнул на ухо ей Сфорум. – Не играй с огнем…

Галка, или Галинира, дочь Зверолова, стояла без движения.

– Почему сразу не сказали, что с вами баба? – авариндиец заметно похолодел.

– А что от этого, добрые люди? – Сфорум наивно улыбнулся. – Бабье́, что ль, угрозу какую представляет?

– Сама ведь сказала, что колдунья, – мужчина оценивающе разглядывал Галку. – Я издалече подумал, что ты старше, а оказалась совсем молода, ведьма.

– Не стоит волноваться, – вмешался Вбуром. – Это она так, для красного словца сказала, что колдунья. На деле же простая целительница.

– Целительница?

С другого края послышался молчавший до этого басистый голос. То был тоже чужак, но прямее и взрослее, чем другие – бывалый вой. Из-под шлема виднелась пышная борода цвета черного перца. Понимал он их речь недурно.

Галка повернулась к нему.

– Лечить умеешь? – слова из его уст вырывались ударом по металлу – звонкие звуки особо ярко выговаривались им.

– Говори как есть, – дергал ее за рукав Сфорум. – Не трепи душу!

– Чего греха таить – умею.

Пришелец махнул медвежьими дланями, и по его приказу все заморские лица, в том числе и авариндиец, опустили оружие и расступились. Он подошел ближе, и теперь Галка лучше рассмотрела его выделяющийся пластинчатый панцирь на груди с пурпурным отливом. Она поняла, что на самом деле именно этот человек среди окруживших их мужчин был главнее. И, думалось ей, вовсе не караульным.

– Пойдешь со мной, ви'ирдчхе. Окажешь службу. Если жить хочется.

Галка обернулась, чтобы посмотреть на повозчиков. Сфорум не сопротивлялся, Вбуром пожал плечами, мол, выбора иного нет. Она уж подумала, что те вовсе готовы оставить ее, как второй сказал:

– Как управишься, – подмигнул Вбуром, – что уж, можешь найти нас на Земном базаре. Отпустят нас добрые люди?

Галкины глаза пробежались по богатырской фигуре чужака. Тот указал вперед, тем самым давая повозчикам дорогу.

Улыбка соскользнула с ее губ. Галка поправила платок и, опираясь на посох, направилась по следу грозного пришельца под выщирами его товарищей.

Глaва 2

По городу пронесся сильный ветер, что едва не сорвал платок с головы Галки, но не сумевший унести панцири чужаков и отправить их обратно в свои кровавые края. Авариндия только начала просыпаться. Она потянула свои царственные руки сначала направо, расталкивая городских тружеников, затем налево, чтобы подтолкнуть задремавших красавиц-служанок и влюбленных в них молодых часовых. Белая кошка спрыгнула с порога и, потянувшись, проследила за чужаками, ведущими колдунью за собой. Животное заунывно замяукало и зашипело, когда один из ратников пнул его под бок.

Так здесь разгоняли всяких, кто встанет на пути пришедших господ.

Галка прислушивалась к почти не нарушаемой тишине пустых улиц. Везде были разбросаны амулеты, заговоренные камни, налип на землю растопленный воск. Защищались горожане от нечистивых, а пришли люди. Кто-то скрипнул открытой дверью и снова закрыл ее. В закоулке человеческая тень сдерживала кашель. Даже Небесный Серп приказал голубой выси зарыться в набитых белыми облаками мешках, как бы надеясь скрыться от любопытного взора.

Вскоре показалась наспех сколоченная повозка, чьи доски собирали из себя косой квадрат. На таких не людей возят, а тараны для взятия крепости. Галку, молчаливую и послушную, все же усадили, и полуживой от усталости и затравленности авариндиец повез ее вместе с пришельцем по переулкам.

Лошадь медленно волокла свою ношу, давая Галке возможность рассмотреть зашуганный город. Она зевала в ладонь, наблюдала за проходящими мимо жилыми возвышенностями, напоминающими тогда унылые пыльные шкатулки с маленькими человечками. Кое-где еще лежали сломанные стрелы, растоптанные и выкрашенные грязью с голубиным пометом знамена Авариндии, подбитые филигранью покоричневевшей крови женские юбки – большие и маленькие.

Галка поджала губы. Чужак подумал, что колдунья сдерживает очередной зевок, и не отреагировал. Всю дорогу мужчина не отводил от нее глаз: пытался разгадать, о чем та думает, видя следы прошедших столкновений и пары́ свежих смертей. Говорить он не смел, да и не дозволено было.

– Но-о-о! – воскликнул внезапно оживившийся авариндиец. – Что ж ты будешь делать?..

Последнее выражение он пробубнил и с отчаянием, и с укором. Встали колеса. Пришелец, сидевший к повозчику спиной, недовольно повернулся полубоком.

Перед лошадью стояла с обвисшими грудями баба. Подол ветхого темно-зеленого платья лежал за ней хвостом протухшей рыбины. На плечах и ключицах ткань была сильно натянута, а местами – порвана. Ее васильковые заплаканные глаза исподлобья смотрели на чужака. Галка не сразу увидела, что в ее руке – ладошка маленького парнишки, голодного и исхудавшего. Он спрятался за ней и несмело бормотал: «Пойдем, пойдем же…»

– Уйди с дороги! – не просил – умолял авариндиец. – Ослепла? Да ты не видишь, что ли, кого везу?

Баба шмыгнула носом и размазала сопли исцарапанной рукой.

– Отойди, – гремел авариндиец. – Ну, давай!..

– Девку еще одну везете к шакалу? – вдруг прорычала она, и мальчик захныкал. – На кормку? Ага-а-а… Надо его кормить, надо… Надо живот растягивать, чтобы еще больше земель проглотил!

– Отойди! – грозил плетью авариндиец, зная, что все равно не ударит. – Последний раз говорю!

Пришелец все держал и держал при себе свое слово.

– Моего муженька вот скормили, из дома выгнали, – баба пнула лежащий на щебне помятый шлем. – Вот теперь и спрашивается: меня на что оставили? Чтобы я от голода сынка своего съела?

– Маменька, пойдем!..

– Не пойдем никуда, – жутко протянула она. – Я за все эти дни кожей обтянулась, но не пошла под плешивое крыло нынешнего коршуна… Что за дело слугой для вражины становиться?

«Что же ты делаешь?» – с облитым кровью сердцем думала Галка. – «О дитенке подумай!»

– Объезжай, – стальным и безучастным голосом скомандовал чужак.

Авариндиец хлестнул лошадь по бедру. Повозка медленно и плавно двинулась в сторону. Пришелец приподнялся, подобрался к другому краю.

– Войди в пропасть, утони в пропасти!.. – проклинала баба. – Утони…

Лязгнула сабля, спрыгнувшая с пояса чужака, и всплеснула багровым жалом.

– Не смотри, – велел мужчина колдунье, убирая саблю, и тотчас передумал: – А что уж – как хочешь.

Галке заложило горло, точно оно отекло или наполнилось речной водой с тиной. Она остолбенела, и только пальцы сжали скромный узелок пожитков. Краем глаза Галка заметила, как горожанка упала, а мальчишка всхлипнул как-то странно, без эмоций, еще будто не понимая, что произошло. Испугался.

Колдунья опустила густые ресницы и что-то с дрожью зашептала. Пришелец было хотел одернуть ее молитву во упокой души чуждому для него богу, Гибеллеину, однако смолчал. Не его печаль, думал он, пусть шепчет себе стишки выдуманному духу.

Глава 3

Княжеская крепость, чей остов зародился еще с основания Авариндии, злобно подбочинилась линиями караула. Почерневшая, но устоявшая в пожар деревянная постройка возвышалась к блеклому небу. Видно было, что захватчики запасались известняком – желали жилище покойного князя укрепить. Здравая мысль. Пользовались пришельцы местной дармовой силой, которая не могла дать отпора врагу. Авариндийцы только склоняли головы, тяжело дышали, надрывали спины.

Галка сошла с повозки и после немого приказа незнакомца неровными шагами двинулась за ним. Один из авариндийцев приподнял чело, чтобы взглянуть на девушку, и отчего-то смутился от ее посоха. Должно быть, загнутый серпом конец напомнил ему о гибели, которая нависла над всеми смрадной мантией.

В колдунье не было зудящего гнева, не было клокочущего страха, брошенного в смесь отрицания и поругания. Было пустое, сосущее состояние от воспоминаний о брошенном посередь града мальчике, оставшимся сиротой. Роскошное государство превратилось в штыки из трупов и чужестранных пик. Улицы, мимо которых провез ее молчаливый пришелец, своим отчаянием и запахом нового порядка обращал ее сердце в разбитое стекло. Галка, смотря на мелькающие перед собой черепа в шлемах, чувствовала себя умирающей бабочкой, принесенной муравьями на съедение матке.

Только где она сама?

Теперь они, под оглядки караула, шли по жилой части крепости. Не осталось от нее царственности. Кружили мухи. Стоял невыносимый запах грязного белья. В забитых гостевых комнатах лежали раненые общим табором, чуть ли не друг на друге, как брошенные в трупную яму тела. Лекарей было не видать. Либо, думала Галка, они сливались со скопищем больных, либо вовсе здесь не водились. Хотят, гады, новую морь здесь развести?

– Твое дело, – неожиданно, с трудом и кривым словом, басовито выговаривал ее проводник, – должно вылечить воина.

– Я хочу знать, кто он.

Галке не хотелось помогать завоевателям. Это чужаку было понятно, как ясный день. Статная спина остановилась, повернулась, и человек внимательно уставился на колдунью – хотел убедиться в ее замысле.

– Этот человек здешний.

– Авариндийца, так уж и быть, вылечу… – Колдунья осеклась и пригрозила: – Но ежели обманешь меня, чужак, так помни, что от лжи в скорем времени свой гроб поимеешь.

Мужчина еще не знал колдовской силы этих земель, оттого и страха не чуял. Смех да и только. Он лишь наскоро толкнул Галку в округлую комнату и запер дверь на все наружные засовы, будто бросил тушку полуживой гусыни к пасти изголодавшейся лисицы.

Колдунья вглядывалась в полумрак и вслушивалась в густую, как тесто, тишину. Она нащупала крохотное кресало и с трудом зажгла единственный подсвечник, который робко озарил комнату. Окна, как и зеркала, были затянуты покрывалами. Галка не стала их срывать от греха подальше. Полы, затертые шагами, впитали в себя разлитое вино и пущенную кровь. Лоснящиеся по стенам гобелены с профилями ястребов в розовых гвоздиках удушающе пахли травами. Окуривали, видать, покои.

Что-то мешало дышать ровно и путало ноги. Галка встала над ложем с пологом и догадалась, что там ее и ждали.

– Вставай, – приказала она. – Поднимайся.

На смятых простынях лежал бугор из желтого цветастого шелка вперемешку с плотным небеленым льном, шерстяными одеялами, шкурой медведя и черного козла. К диковенному холсту по краям пришили звенящие монетки малахита и золота, рассыпали мелкий алмаз. Все было испачкано отслоившимся песком бурых пятен.

– Вставай.

Скрипнуло. Бугор засобирался и приподнялся человеческим очертанием, садясь на атласные колени. Дрогнули маленькие колокольчики. Галка из-под открывшегося на миг подола увидела людскую кожу, вместе с которой вырвалось что-то невидимое, но ощутимое, и напоминало оно недобрый дух.

Колдунья тронула пальцами свое клеймо под глазом – маленький голубой пунктир из трех чередующихся линий с точками между и под ними. Символ защиты от худой силы. Именно он дал ей почувствовать, что пред ней, под роскошными тканями, самоцветами и металлами – истинная гадость, отросток черной магии, что хлебает человеческое здоровье половниками.

Выбора не было. Галка потянулась ладонью к спрятанной фигуре, страшась увидеть лицо, которое было так тщательно скрыто под искусственным наростом из драгоценностей. Защитных драгоценностей. Поняла, что все это великолепие было клеткой для смертельно опасного заключенного.

Мягким ручейком спустилась ткань и скатилась по мужской обнаженной груди. На Галку смотрели иссиня-зеленые большие глаза, налитые наболевшей кровью. Серые дуги под глазами опускались по скулам, очерчивая широкое и гордое лицо. От черных нездоровых губ колдунью отвлекли взъерошенные пожаром волосы мужчины. Рыжие копны спускались по плечам лошадиной гривой, успевшей за нахождение в стойле набрать от невнимательного конюха колтуны застарелой грязи.

Что ж, незнакомец и впрямь не напоминал заморских воинов. Не обманул, подумала Галка, пришелец. Похож мужик на авариндийца. Или…

Незнакомец округлил глаза и, закрывая желтой тканью рот, утробно закашлялся. Легкие выплескивали жидкие и вязкие фонтаны черной слизи с мелкими пузырями. Задыхался. Откинув от себя загрязненное полотно, он со свистом задышал открытым ртом после приступа. Галка увидела его сине-фиолетовый язык.

– Открой рот шире.

Незнакомец мысленно был где-то далеко, потому его тело оказалось податливым и слабым. Галка пальцами оттягивала ему губы и щеки, под блеклым светом разглядывая воняющие гнилью мелкие ранки на деснах. Занес себе паразита? Беда. Неужто это он вынудил укутать мужика в защитные одежды и колдовать травами?

Галка отпрянула. Незнакомец на мгновение пришел в сознание и, похоже, понял, что с ним происходит и где он находится. Мужчина вытер рот от липких слюней и спросил:

– Кем будешь?

– А кем захочешь, той и буду, – искоса глядела на него колдунья. – Хочешь, де́вицей красной, а пожелаешь – бараном горбатым. Как по нутру придется.

– Давно такую языкастую дворню не видел, – он поменял положение и свесил ноги с постели. – Где таких сейчас делают? Надо бы привыкнуть.

– Да хоть у соседушек ваших, – пока Галка забалтывала незнакомца, в мыслях она раздумывала, как бы болезнь его разрешить. – На Заячьей Долине.

Мужчина внимательно на нее зыркнул. Осмотрел, зацепился взором за одежу, за посох в руке, за знак под глазом.

– Ведьма?

– Колдунья.

– Здоровье бы мне наколдовать.

– Сделаю, как имя свое скажешь.

Никто из них двоих своим именем обмениваться не думал. Опасно это в пору великого колдовства и волшебных тайн.

– Имя…

Густой голос захрипел, будто глотка набилась слипшимися в меду и желтках перьями. Краешки губ треснули и тронулись алыми полосами. Трудно было сказать, кто за него говорит. Галка отошла назад.

– Страшно тебе?

– И не такое видала.

– А что страшнее умирающего?

– Тебе ли не знать, воин, кто жутче, – отвечала Галка. – Первый, кто приходит на ум, так это тот, кто скармливает нечистой силе раненых воев без зазрения совести.

Чудовищный смех мужчины перешел в затянувшийся кашель. Он превратил человека в бурлящий котел с костями и пораженными органами, мешая и окисляя все в кипятке колдовства. Галка подскочила к двери, застучала кулаками с призывом:

– Эй, чужаки! Воды бы чистой мне для вашего больного!

Молчание. Отвечал ей только незнакомец позади:

– Да зачем тебе водица? – мужчина сполз с кровати и встал на четвереньки. – Вина бы нам с тобою для пира.

– В честь чего пируем-то?

– А хоть бы за встречу.

– А где же стол? – подыгрывала Галка. – Где яства?

Незнакомец изогнулся, впиваясь зубами в скатившуюся простынь. Он бесновато замычал, выпустил ткань и в муках перевернулся на спину.

Тут Галка отставила посох в сторону. Задышала ровно, спокойно. Одной ладонью накрыла правый глаз, на другой растопырила пальцы и через них левым, где знак был, глянула на тело мужика, лежащего враскорячку. Все вокруг точно укрылось тонкой просвечивающейся голубоватой тканью, и только незнакомец светился по-особенному. От пупа до глотки, жирной кляксой, передвигалось внутри него что-то живое, червячное. Стучало, как сердце.

– Тошно тебе, – пожалела его колдунья, снова взяв посох. – Не корчись, без того все видно. Яством тебе становятся те, кто сюда заходит. Вином запиваешь да прихлебываешь.

– Какая догадливая, – усмехнулся мужчина. – Стало быть, и скажешь, кто меня таким сделал?

– Не кто, а что.

Рыжеволосый гибко напружинился змеей. Очередной приступ кашля вырвался из его груди, но у него, на удивление Галки, появились силы подняться и пойти к ней навстречу.

– Обманул меня чужак, – выдохнула она, сжав древко от злобы. – Ой, обманул… Камни, ткани, ложе господиново… Вот ты какой, новый вождь.

С ног незнакомца скатились остатки запутавшейся ткани, тренькнули, ударившись об пол, малахитовые бусины. На талии, придерживая штаны, висел пояс с гербовой пряжкой из изумруда.

– Вот от чего к тебе такая сила банным листом приклеилась, – Галка разглядывала его пояс. – Заморским князем будешь, воеводой, что под себя полмира подмял. Любит таких нечистая сила.

Мужчина сощурил больные глазища, облизнул иссушенные черные губы.

– Любит или не любит, – сплюнул в сторону князь, – все одно. Не верите, что человек может без нечисти троны поиметь, от того защищаться правильно не можете. Талисманами заместо мечей размахивали. Ну-ну.

Заморский полководец зверел на глазах. Он хватался за горло и кашлял – желал что-то застрявшее выплюнуть из себя.

– Да уж, князь, больно силы в тебе много и без того, – нагловато усмехнулась Галка. – Иначе дрянь, в тебе поселившаяся, уже давно бы тебя сожрала.

Она думала. В руках ее жизнь палача, лишившего живые души спокойствия. Галке легко оставить умирать его, но если так, то и ей придется лечь рядом с ним. Не будет сопротивляться, и тварь, засевшая в его груди, проглотит и тех, чья кровь уже сделалась в покоях вторым полом. Перекинется на нее – не успеет дернуться. Либо он, либо она. Убить или жить?

Внезапно он налег широкой грудью на колдунью, прижал к двери, ударяя в женский нос амбровым дыханием. Меж ними застрял колдовской посох, а сквозь округлость серпа смотрел багряный глаз чужака. Одной рукой он схватил древко, другой зацепил крупные аметистовые бусы на шее колдуньи. Потянул. Напряглась бичевка под бусинами.

– Богато трещишь да глаз от чужеземца не отведешь, когда надо, – булькал нечеловеческий, но отчего-то такой знакомый Галке голос, – а когда дело до кровных дойдет... Хвост поджимаешь, так?

Что это за глас? Он струится, как листья Лапчего Леса на знойном ветру перед грозовой бурей. Он чирикает тоненьким пением брошенных в гнезде пташек. Он грозит деревянным пальцем Лешего и улыбается зубами кикиморы… Он пахнет Заячьей Долиной.

Екнуло сердце Галки. Лопнули бусы. Аметист со стуком разлетелся по половицам, и зачарованный камень тотчас напружинил воздух вокруг. Мужчина закачался, делая вдохи, но не выдыхая. Закружилось, завертелось пространство. Галка ткнула тупой стороной серпа на посохе прямо в живот князя, и из истощенного тела вырвалось маленькое существо, похожее на отожравшуюся черную личинку.

Все вернулось на свои места.

Мужчина упал спиной на кровать, наконец силясь вдохнуть полной грудью. Личинка, ползая по полу, плевалась маленькими кляксами.

– Сгинь, скверна, – шепнула девушка. – Кем бы ты не была.

Галка раздавила личинку волшебным посохом, проговорив заклинание, и существо разложилось на песчинки. Одна из них поползла по колдовскому сапогу, но пшикнула – защитное клеймо под глазом работало безупречно. В то мгновение влетел с горшком воды чужак, что привел сюда Галку, ипоееуказанию дал напиться как следует воеводе. Вода вывернула его наизнанку и высвободила всю осевшую в желужке дрянь до последней капли.

– Обманул ты меня, вой, – сказала пришлецу колдунья. – Не прощу, даже ежели ответишь на вопрос: бывал ли твой князь на Заячьей Долине?

Галка стояла и ждала, но темнобровый мужчина с угрозой сверкнул на нее глазом, и она, более не задерживаясь, растворилась в тенях крепости.

Глава 4

Эх, борьба борьбой, а рынок по расписанию. Деньги и в горе, и в радости – счастье. Уже гутарили торговцы, поднося к носам прохожих корзинки с колбасами и сушеной рыбой. Текла по усам горожан медовуха, которую на пробу давали в пивной лавке. Изворачивались и торговались перекупщики, выдававшие краденое за свое. Плакались девки с разрезанными сумами. Украли, бесчестные! А от них, толкая монетки глубоко под бедную рубаху, скакали мальчишки-воришки, коих удвоилось после поражения Авариндии.

На рынке сразу стало ясно, что не так уж и плохо при новом князе живет народ. Даже торговать было чем и покупать за что. Только никто делиться ни с кем не хотел, как и уступать. И все равно наработанное стало меньше, талии были у́же от скромных обедов. Мысленно горожане подсчитывали каждую монетку. Авариндийцы под кольчугами чужаков думали, смогут ли они заработать побольше, чтобы подровнять дом после решающей осады врагов. И не поднимут ли новоявленные вожаки дань? Не занесут ли саблю над их шеями?

Галка укрыла голову капюшоном и, пригорбившись, ступала меж протянувшимися линиями людей. Наглые молодцы то и дело пихались плечами, даже не замечая ее. Ей оставалось только держаться за посох. Однако один, курносый и желторотый, все же заметил. Не слюбезничал:

– Подвинься, старуха! Стала, как корова посередь двора.

Двое парнишек помладше, что шли рядом, захохотали. Галка привыкла. Колдовство – дело такое. Кому-то сроки убавляет и лицо глаже делает, а кого-то морщинами исполосывает да ранней сединки придает. И хоть этого не было у Галки, а все ее со старухами путали. Что уж теперь, на всех обиду держать?

А все равно что-то грызет…

– А ну, цыплята, ушли под наседку! – разгонял хохотунов обрушившийся мужской тон. – Пшли, пшли!

– Сфорум? – удивилась Галка. – Чей-то ты сегодня такой важный?

Сфорум провожал взглядом молодежь, уперев руки в бока.

– А он мелочь пузатую не боится, – появился и Вбуром из палатки. – Хотя зря. Чем моложе народ, тем злее.

– Чего вы о пустом говорите? – несмело переводил тему парень. – Ты лучше расскажи, как там твое лечение сложилось.

Галка пожала плечами.

– Да ничего занятного. Мужик один высморкаться не мог, да я ему вот и подмогла.

Вбуром засмеялся.

– Вот враги пошли – соплежуи.

– Соплежуи не соплежуи – все одно, – Сфорум передвигал мешки под навес. – Авариндию захватили, князя нашего нет больше. Что будет-то?

– Ты погромче еще скажи, а то не слышат тебя, – хмуро уколол Вбуром.

– Молчать тоже тошно. Мы даже знать не знаем, чьи знамена над Авариндией висят.

– А то что? На их родину пойдешь?

– Да ну тебя, Вбуром!

Обиженный Сфорум отер пот и пропал извиду.

– Помягче бы ты с ним.

Вбуром с удивлением накренился.

– Глаза у него и впрямь озабоченные, – продолжала Галка. – Он трусишка, но доблесть в нем рано или поздно проснется. Что-то его тревожит.

– Да какой там! Девка его, поди, бросила – вот и все дело.

Колдунья хмыкнула и скинула капюшон. Площадь Земного базара осветилась светом солнца, на мгновенье выглянувшего из облаков. Сейчас, думала Галка, смотрю на желтый небесный диск из Авариндии, а скоро – из Заячьей Долины…

– Когда выдвигаетесь в путь?

– А сразу после ярманки, – Вбуром натирал башмаки. – Товар доставили, двинемся на Аеринс. Там тоже работенка есть.

– Для тебя и Сфорума?

– Для меня и Сфорума, – Вбуром покрутил башмак в руке и продолжил тереть его нос. – Там дела лучше обстоят, чем здесь.

– Неразлучные.

– Дело житейское. Я уже давно один по миру хожу. Родители померли от заразы, братьев и сестер тоже нет, родная земля давно ушла под чужое крыло. Сфорум такой же. Свела нас жизнь, все веселее вместе лошадей гнать.

– Это хорошо.

Вбуром, перейдя на второй башмак, кивнул Галке.

– А ты? До вечера стоять будешь?

– А чего мне? Могу и постоять.

– Домой едешь. Гостинцев бы взяла.

– Гостинцев? – для Галки это слово по вкусу казалось чем-то несъедобным. – Гостинцев…

– Их, их. Чего надо – спрашивай. Скажу, где найти.

Галка задумалась. С пустыми руками едет, еще и мириться вхолостую будет. Беда. Только не знала она, кто что сейчас любит, кто бы чего захотел откушать да приодеть. В кошеле денег было с гулькин нос.

– Можно кое-что.

– Выкладывай.

– Мне бы… – робро решалась она, не веря, что хочет сказать. – Петушка… Петушка карамельного.

Глава 5

В лавке со сладкими подарками оказалось не так много народу, однако Галке все же пришлось отстоять в очереди. За это время она разглядела баночки с закатанными орехами в меду, горшочки с мазуней, ягодное варенье, пастилу. Среди нежных, но слегка заветренных сахарных булочек нашлись пряники в немалом количестве. Колдунья при этом уловила краем уха, как торговец сластями жаловался на чужаков, заставивших его отдать им мешок сушек, десять свертков пряников и связку баранок.

Галка с печалью водила по ладони свои последние сбережения. Бывало, что по пути домой ей удавалось выменять у торговцев что-то из еды за амулет или талисман. Сейчас, к несчастью, были лишь два золотуна – медные, самые нестоящие. На петушка хватило. Колдунья, принюхавшись через тканевый сверток к приторной карамели, спрятала купленное в свой вещной узелок на поясе.

– Как знала, надо было сделать еще хотя бы парочку оберегов на такой случай.

Галка, стискивая край плаща, замерла. Недалеко от лавки сладостей, между мешков с перьями, сидел мальчишка. Он обнимал свои колени и глядел вникуда.

Колдунья узнала его.

– Мальчик? – звала ребенка Галка. – Слышишь меня?

Впустую. Мальчишка только затряс губами, нашептывая что-то неразборчивое.

– Зря стараешься, – обратил ее внимание продавец перьями. – Он тут с самого утра сидит и ни с кем словечко не молвит. Мамка его померла: ее незадолго до твоего прихода за стены уж свезли.

– А что с матерью? – притворно вызнавала Галка.

Продавец сморщился.

– Считай, что казнили.

– Куда ж решили мальчишку деть?

– А кто его знает? Его мать только и воспитывала. В их семействе никого больше не видал и не слыхал. Взять никто не возьмет, будет по улицам огрызки подбирать, если додумается… Э-э-э, погоди, куда это ты его?

Мальчик был достаточно мелким, чтобы даже Галка смогла поднять его на руки. Хрупкое и прозрачное, как хрусталь, тело прижалось, нащупав тепло, отдаленно напоминавшее материнскую грудь.

– Подскажешь, куда его снести, дабы о нем позаботились – туда и пойду.

– Если ты о пристанище каком спрашиваешь, – продавец почесал косматый затылок, говоря тише, – то пустая это затея. Детей там всех по улице распустили, а вражины из него свое логово устроили. Божьи места заодно заняли. Тебе надо ему другой кров искать, но кто ж мальчугана, лишний рот, в такие времена примет?

Галка понадежнее обхватила парнишку. Ни одна дельная мысль в голову не лезла.

– Не могу тебя взять, но и бросить тоже не ссилю.

В Авариндии колдунья никого не знала. Пристроить ребятенка требовало времени, которого у Галки было все меньше и меньше. Ей оставалось только развернуться обратно, дойти до палатки, где ее ждали повозчики.

Вбуром принял непредсказуемость колдуньи и промолвил:

– Почем нынче такие петухи-переростки?

– Надобно найти ему место, где о нем позаботятся, ­– как не слыша, ответила Галка. – Один остался.

– Придумала, где искать, – Сфорум, стоявший позади Вбурома, сложил руки на груди. – Тут из чужих детей колбасу делают.

– Сфорум, скажешь такое еще раз, и я твой язык превращу в куриную лапку, – пригрозила Галка, мигнув на ребенка. – Лучше бы подумал хорошенько.

– А что тут думать?– Вбуром развел руками. – Нет на всей Авариндии дурака, что взялся бы сироту растить. Оставь его там, где взяла. Отмолишься... Хотя и просить прощение тебе не за что.

Щеки Галки покрылись пунцовым одеянием. Пальцы похолодели и задрожали, перебирая рубаху мальчика, чья голова бессильно склонилась к ней.

– Знаю, Галинира, жалко, – все прочитал Вбуром. – И зло берет, что нечем помочь. Коли мы бессильны…

Галка отвернулась от повозчиков и уткнулась носом в пахучую макушку мальчика. Он зашевелился, будто просыпаясь после затяжного сна, и вскинул лицо, чтобы взглянуть на ту, в чьих объятиях оказался.

– Прав дядька, – стало совершенно ясно, что мальчик все слышал. – Вы меня оставьте тут, тетенька.

– Да что же с тобой будет? – не сразу спросила Галка, удивляясь словам ребенка.

Он пожал плечами и попросился вниз. Колдунья поставила его на босые ноги.

– Покормить его надо, – додумался Сфорум. – Слушай-ка, Галинира, есть тут недалече корчма одна…

– Та самая? – спросил уже Вбуром.

– Да не, другая. Там у меня обслуга знакомая. Вот, думается мне, пристроить туда мальчугана. На хлеб и лапти себе ботинки кому начистит.

– Веди, – Галка оживилась и схватила ладошку мальчика, ударив себя воспоминанием, когда он брал материнскую руку точно так же. – Веди скорее.

– Э, стойте! – окликнул их Вбуром. – Нечисть вас всех… С вами пойду! Только хозяину скажу, что отойдем на час…

За рынком, совсем недалеко, и впрямь стояла корчма с безыскусным названием «Яблочко». Небольшая, но гостей могла вместить в себя порядочно. Низкий потолок темнил и без того мрачную залу. Кругом суетились девицы с подносами, фартуками то и дело цепляясь за край стола. Мужики заглядывались на их торопливые бедра, постукивая пустыми кружками после выпитого кваса. Горожане побогаче хлебали сносные щи и хлеб с кусочком сала.

– И кого ты тут знаешь? – поинтересовался Вбуром. – Отлавливай.

Сфорум несмело оглянулся, вглядываясь в лица мелькающих мимо людей, пока не решился подойти к раздаче. Там, шмыгая красным наливным носом с зелено-коричневой бородавкой, точил нож хозяин.

– Будь здоров, дядюшка Корой, – обратился Сфорум, пригибаясь ближе. – Все хвораешь?

Хозяин признал Сфорума нескоро, а когда это сделал, то и здороваться не спешил. Мужчина с редкой бородкой отложил нож, взвешивающе глазея на Вбурома и особенно на Галку с мальчишкой.

– Ну и компашка, – он смачно освободил ноздри, высмаркиваясь в полотенце. – Как говорится, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

– Ничего не подумайте дурного! – замахал руками Сфорум. – Дело у меня к вам есть…

– О-о-о, что мне до твоих делов? У меня своих пруд пруди. Ты мне еще за разбитую посуду отработать должен.

Сфорум бросил на стол свежезаработанный золотун. Хозяин, названный дядюшкой Короем, хмыкнул.

– Да ладно тебе, я же пошутил, – мужчина сразу же прибрал монетку в рукав. – Обо мне, как о жадном человеке мненье сложил. А что твои друзья будут помнить о дядюшке Корое?

Сфорум равнодушно вздохнул.

– Мальчика вот этого, – говорил он, – не заберете к себе?

– На кой мне дитеныш этот? – хозяин перекинулся через стойку. – И где его родня?

– Он теперь один. Некому о нем позаботиться.

– И сколько таких? Я сирот собирать по всему свету не горазд.

– Он вам, добрый господине, в помощь будет, – вступилась Галка. – Да, мал он еще совсем, но науськать в такие годы очень просто.

– Все я понимаю, – цокнул хозяин. – Если бы вы мне сказали мальчишку на время взять, то я бы, может быть, да и согласился. А тут вы мне предлагаете его оставить совершенно. У меня бабы-разносчицы за всякий золотун дерутся… Хотите, чтобы они и из этого парня перышки повыщипывали? А потом и до меня доберутся. Нет-нет! Давайте, идите по-хорошему в другое место.

– Ежели на время… – задумалась Галка. – Так уж и быть. Возьми мальца к себе до конца Прощальника, хозяин. Я, ежели ты не передумаешь, решу, как с ним быть.

– Куда ж ты его денешь? – узнавал Вбуром с изумлением.

– А найду куда. Даст Арахошь, я ему в Заячьей Долине подыщу кров.

– Договорились, – хозяин сощурил влажные поросячьи глазки. – Только помни, дорогуша: не дашь знак до конца Прощальника, так я твоего паренька за дверь выставлю.

Галка ощутила облегчение, несмотря на то, что хозяин оставил после себя кислый тошнотворный осадок на душе. Мальчик дремал на лавке под стойкой, пока уговор между колдуньей и хозяином корчмы заключался до конца. Конечно. Пока голодный, так ничего не поймет.

– Держи, хозяин, – Вбуром напоследок дал ему желтый золотун. – Покорми дитятю. Купи рубаху, портки да поршни какие. Знаю, у соседей твоих под боком можно взять. Не скупись. Некогда нам, ехать надо.

– Дядюшка Корой, не подведи, – Сфорум глянул на него с умолением. – Еще увидишь, дюжий паренек станет, отпускать не захочешь.

– Типун тебе на язык, Сфорум!

Корой, провожая гостей, бросил взгляд на дремлющего мальчишку и с безысходством отправил одну из баб в соседнюю лавку. Сделал это, на самом деле, без промедления. Знал, что сдача останется.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге