Обложка Душа моя

Душа моя

Евгения Пилёвина

0% прочитано
Стандартный
Евгения Пилёвина

Душа моя

Глава 1

С давних времен незамужние девушки спрашивали у воды, кто будет их суженым.

Ульяна задрала платье и ступила в воду. Солнце уже давно закатилось, над рекой сгустился туман. Щиколотки онемели от ледяного потока, едва не подогнулись ноги. Ульяна бросила красный расшитый платок с головы и произнесла заговор:

— Возьми платок с моей головы. Знаю, что знаешь, плачу, чтобы сказала. Кто суженым моим будет?

Платок потемнел от воды и поплыл вниз по течению. Ноги сводило от холода до самых колен. Худая бледная рука выглянула из воды и утянула платок в глубину. Над водой появились два больших желтых глаза и черный венок, в темноте походивший на воронье гнездо.

Ульяна стояла твердо, хоть и продрогла. Русалка потянулась к ней, чтобы схватиться, и Ульяна подала ей руку. Мертвой хваткой она вцепилась в нее и дернула вниз. Недаром матушка говорила, что русалки не любят молодых и красивых девушек. Миг – и Ульяна оказалась в воде, и тут же в голове она услышала голос.

На третий день явится за тобой барин.

Русалка прижала ее ко дну. Она топила ее, но, кажется, Ульяне не нужно было дышать. Русалка не отрываясь глядела ей в глаза, и все было как в мареве, она видела только ее огромные мертвые глаза.

Страшно красивый и страшно богатый, из соседних земель, названия которых ни один старожил не упомнит. Страстно он будет в тебя влюблен, тем же днем сыграете свадьбу, и будешь ты жить с ним, как царевна заморская. Многие искали в нем счастья, а нашли лишь смерть. Любы ему молоденькие и красивые, ты следующей будешь.

Русалка ухмыльнулась, и в искаженном водой отражении Ульяне почудилось, будто похожа русалка на нее саму!

Ульяна скинула с себя цепкие руки, и марево тут же исчезло. Вода залилась в рот и нос, и поняла она, что тонет. Едва выбравшись на берег, Ульяна раскашлялась и торопливо уползла от воды подальше. Ночь впустила ее в холодные объятия, она вцепилась в собственные плечи, стараясь удержать крохи тепла и побежала к дому. Бесовка! Подумать только, врать вздумала, в глаза глядя! Откуда бы барину – страшно богатому и страшно красивому – знать о скромной дочери мельника? Вот бы Ульяна не была вся мокрая, задала бы ей трепу! Но сейчас – домой, в тепло.

На третий день и вправду приехал свататься барин из соседних земель. Как ей русалка и обещала – статный, страшно богатый и страшно красивый, с огромной свитой, с подарками и откупом.

Ульяна увидела его из окна светлицы мельком, когда он выходил из кареты, запряженной черными лошадьми. Волосы у него темные, кожа бледная, после зимы еще не загорелая, красивый кафтан, каких она раньше не видывала – черный, с золотым орнаментом и мехом, и весь он – барин – какой-то щуплый, не такой здоровый, как деревенские парни, которые к ней сватались. Ульяна прилипла к окну, рассматривая его, и он тоже удостоил ее пронзительным взглядом серых глаз. Сердце у нее заколотилось, хотя казалось бы, что такого – мужик и мужик, что на нее мужики никогда не смотрели? К лицу прилила кровь, и она поспешила спрятаться за рамой.

После того, как она увидала барина, руки отказывались браться снова за вышивание. Ульяна бросила пяльца на скамью и тихонько скользнула к лестнице, ведущей в избу. Спустилась только до середины и притихла, надеясь услышать хотя бы его голос. Подойти ближе, чтобы снова его увидеть, она бы не рискнула.

— Вы приехали так издалека, — заговорил строгий голос отца. — Откуда вы по Ульянку узнали?

— Слухи дошли, — сказал незнакомый властный, глубокий голос, наверняка принадлежащий барину, — что дочка мельника из здешних земель страшно красива и не по годам умна.

Ульяна зарделась. Да не может быть, чтобы слухи такие о ней ходили! Ее ж за пределами деревни и не знает никто!

— Я не рассчитываю задержаться здесь дольше, чем на одну ночь. Я все же барин, у меня много работы на моей земле. Вы бы наверняка не хотели мурыжить своего барина четырехдневной свадьбой. Вот и меня не нужно.

Отец недолго молчал, а потом сказал:

— Нам нужно время обдумать.

— Обдумайте. Я пока пройдусь.

Скрипнули стулья – много стульев – и изба опустела. Ульяна не решалась издать и звука, пока не заговорил отец:

— Позови Ульянку.

Зашуршала юбка, когда матушка вставала со стула. Ульяна заметалась, не желая быть обнаруженной, но тихий звук шагов матери говорил, что это неизбежно. Ульяна подала голос:

— Я здесь.

Матушка замерла, и все стихло. Больше не шуршали юбки и не скрипели стулья, изба погрузилась в такое молчание, какого Ульяна еще никогда не слышала. Она осторожно сделала шаг, скрип половицы прорезал молчание, оживив избу вновь. Матушка засеменила ей навстречу и отдернула занавесь, скрывающую проход на лестницу. Ульяна замерла под строгим взглядом и едва не рванула наверх, в светлицу, где и должна была быть, но любопытство оказалось сильнее.

— Поди сюда, — сказал отец. Голос его еще не перестал быть грозным после разговора с барином, но Ульяна уже принимала это на свой счет.

Она села за стол. Отец насупил брови, матушка бледнела, а старший брат Ульяны Захар сидел мрачнее тучи. Кажется, ему идея отдавать Ульяну замуж за барина нравилась меньше всех.

— И что ты слышала? — спросил отец.

— Ничего почти, только то что он собирается уехать с рассветом.

— Видела ты его? Пойдешь за него?

— Вы, вроде, уже все порешали. Коли надо – пойду.

— Я настаивать буду, чтобы свадьбу завтра с утра играли. Как свадьбу сыграем, ты с ними, Захар, и поедешь.

Захар кивнул, но от Ульяны ускользнуло, зачем с ними поедет Захар.

— Ты поди поболтай с ним, вдруг он тебе приглянется, — сказал Захар. — А опосля я, если что недалеко буду. Не станет поди тебя держать за городскими стенами, ежели что, я с ним потолкую.

Захар – мужик крепкий. В плечах широк, высокий и красивый. С женой у них уже двое маленьких. Куда это он навострил уши?

— За такие разборки с барином могут и головы лишить, — ответила Ульяна.

— Не лишит он последнего мельника головы, — Захар рассмеялся и сложил руки на груди.

Значит, барин пообещал им мельницу. Что же стало с прошлым мельником, коли сейчас мельницу отдает?

— Отчего нет? Думаешь, не мог он прошлого мельника…

Ульяна провела пальцем по шее.

— Да ну, этот хилячок? Он поди-кась и бабу-то на руках удержать не в состоянии, не то что мужика здорового забороть.

Ульяна встала и расправила подол платья. Поправила косичку и покрутилась.

— Ну что? Готова я к разговору с женихом?

— Иди уже, — сказал отец. — Может, хоть ты ему зубы заговоришь.

Ульяна вышла из избы и направилась искать барина. Тот стоял у кромки реки и глядел вдаль. Сопровождающие его – пятеро здоровых крепких мужиков стояли поодаль и, стоило Ульяне приблизиться, их взгляды устремились к ней. Ульяна встала рядом с барином, изо всех сил стараясь не обращать внимания на мужиков. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, и фигура его оказалась несколько более внушительной, чем она думала. Он худой, но из-за роста выглядит не таким уж и щуплым, как на первый взгляд.

— Добрый день, Ульяна, — сказал ей барин после недолгого молчания. Голос у него оказался мягче того, которым он говорил с ее отцом, но все равно холодный и грубоватый. — Как поживаете?

— Добрый, барин. Поживаю, хорошо. Узнала вот, что папенька собрался меня за вас замуж отдавать.

— Разве плохо?

Он повернулся к ней, и Ульяну обожгло взглядом его ледяных серых глаз. Она поежилась и игриво отвернулась, надеясь вызвать у него улыбку. Он остался непреклонен, и она едва не топнула ножкой от досады и от того, что чувствует себя теперь так, будто что-то у него выпрашивает.

— В общем-то, я вышла просто на вас поглядеть, ничего особенного.

Она стрельнула в него глазками. Он все так же не отводил от нее взгляд, но теперь уголок его губ был приподнят в улыбке.

— Поглядеть? А что, в окно светлицы не нагляделись, душа моя?

Она смутилась и ткнула землю носком туфли.

— Какая я вам «душа», господин? Вы ж меня вот-вот только увидели.

— Некоторые вещи следует желать прежде, чем они станут твоими. Итак, раз уж вы пришли просто поглядеть на меня… я удовлетворил ваше любопытство?

Она молча заглянула ему в глаза. Смотрел он на нее мягко, даже с нежностью, но холод его глаз пробирал до костей. Она поежилась и поспешила сменить тему:

— Отчего на реку глядите, барин?

— Зовите меня по имени – Георгий. Все-таки вы почти моя жена. А что до вашего вопроса… отсюда открывается чудесный пейзаж.

Ульяна не знала, что такое пейзаж, поэтому благоразумно промолчала в ответ на это замечание. Судя по тому, как Георгий снова устремил взгляд на реку, Ульяна поняла, что ему нравится природа. Быть может, это и есть «пейзаж».

Она молча осталась рядом с ним. Он не велел ей уйти и больше не завел разговора, даже не взял ее за руку, несмотря на то, что она – как он сам выразился – почти его жена. Может, у баринов какие другие порядки на этот счет?

Скоро стало скучно и Ульяна пнула к воде крохотный камушек.

— В общем, папенька сказал, что свадьбу он намерен играть не ранее, чем с утра.

— А я и не против.

— Он говорил, вы настаивали, чтобы уехать с рассветом.

— Настаивал. Но не могу же я уехать один, верно?

Ульяна пожала плечами и промолчала. Она с большим трудом удержала себя от того, чтобы не поднять на него взгляд. Боялась увидеть его глаза – нежные и одновременно холодные.

Георгий только вздохнул и сказал:

— Иди домой, Ульяна. Отдохни, завтра долгий день. А я пойду еще потолкую с твоим отцом.

Он протянул руку, будто желая приобнять Ульяну за плечи, но так и не коснулся ее. Ульяна двинулась вслед за ним к дому, не зная, как относиться к этой сцене. Уже утром они станут мужем и женой, должны будут жить под одной крышей и рожать детей, а он ее даже не приобнял. От одной мысли о том, что им предстоит ночь вместе у Ульяны запылали щеки. Скоро она уже станет совсем взрослой. Она стыдливо подняла взгляд на Георгия, но тот на нее даже не смотрел. Она едва не вспылила. И как тут, спрашивается, становиться семьей, когда он на нее даже не смотрит?

Будто услышав ее мысли, Георгий повернулся к ней, но Ульяна тут же отвела взгляд.

Отдохнуть, как велел Георгий, у Ульяны не вышло. Стоило ей переступить порог дома, на нее тут же повесили работу по подготовке к собственной свадьбе. До самого заката она бегала по подругам, стряпала, топила баню… В кругу подруг подготовка к свадьбе проходила играючи, будто это обычный праздник, а не переломный момент ее жизни. Подруги шутили, плели венки и месили тесто, поздравляли и заливались попеременно то смехом, то слезами.

Когда солнце коснулось земли, пришла пора идти в баню. Ни одна из Ульяниных подруг еще не была замужем – она не была самой старшей, но ей предстояло познать эту долю первой.

В бане пахло березой и жаром. Пар поднимался клубами. Девушки резвились и брызгались холодной водой, а когда пришло время расплетать косу, затянули печальную песню, каждое слово которой камнем ложилось Ульяне на сердце. Она чувствовала каждое прикосновение нежных Настенькиных пальцев, как она прочесывала ее густые волосы и расплетала косу.

— Завтра уже не девка будешь, — сказала Варвара. — Готова женой стать?

— Какая коса у тебя тяжелая, да густая.

Настенька стала прочесывать волосы гребнем, и Ульяне казалось, что с волосами из нее вытягивают ее прежнюю девичью жизнь.

— Ой, Ульянка, барыней завтра станешь, забудешь нас, — завыла Дунька.

— Не забуду, — тихо пробурчала Ульяна, и на глаза отчего-то навернулись слезы. Может быть, оттого, что и сама понимала, – не видеться им так же часто, как и раньше.

— Гляди, не плачь, — подбодрила ее Аленка. — Перед свадьбой плакать – плохой знак. Мы плакать за тебя будем.

И девушки поддержали ее нестройным воем, от которого еще сильнее сжималось сердце.

Запах веников смешался с потом и запахом горящих дров. Вода в котле закипела, и девочки поторопились омыться. Дышать с каждым мгновением становилось все тяжелее – и Ульяна не могла понять, это от жара или от осознания, что от ее девичьей жизни оставалось все меньше и меньше.

Домой они шли разгоряченные и шумные – не слышала деревня еще такого девичьего веселья. Дорога пролегала вдоль реки, и аккурат в том месте, где Ульяна в прошлый раз видела русалку, она снова услышала плеск и шипение. Девушки остановились, прислушиваясь.

— Не подходи близко, вдруг что, — Настенька удержала Ульяну за руку.

— Что там? Что там? — Аленка всматривалась в темноту.

Шипение повторилось, и Ульяне показалось, она услышала в нем свое имя.

Она наклонилась к воде, и в черных бурных водах ее встретил взгляд русалки. На голове у нее – то же гнездо, что и раньше. Ульяна вскрикнула и отступила на пару шагов. Русалка протянула ей что-то блестящее, влажное и белое.

— Не бери, страшно же, — одернула Настенька.

Ульяна протянула в ответ руку. Что-то холодное и скользкое оказалось в ее руке, оно ложилось в ладонь нитями, на которые будто нанизаны округлые бусины. Русалка булькнула и пропала в темной воде.

— Что это? Что это?

Подруги обступили Ульяну кругом. В руках у нее оказалось большое жемчужное ожерелье, леденящее руки. Жемчужины в нем были поразительно круглыми и ровными, будто их выточили сами морские глубины. Подруги завороженно протянули руки, кто-то испуганно ахнул. Столько жемчуга… столько слез…

Девушки заметно притихли по сравнению с тем, какими веселыми были в бане. Все дело было в ожерелье, которое лежало теперь, раскинувшись, на сундуке.

Настенька заплетала Ульянины волосы, вплетая в них красные ленты.

— Ой, Улька, завтра барыней станешь, — снова запричитала Дунька и залилась притворными рыданиями. Подруги подхватили нестройным хором.

После воя каждая сделала по глотку горячего сбитня. Ульяна указала им на деревянную коробочку, и Аленка тут же подала ее Ульяне.

— Что это? Что это?

Ульяна открыла простой замочек на коробочке и развернула холщовую тряпочку. Внутри стройными рядками лежали молочно-розовые и зеленые брусочки, покрытые белым порошком, похожим на иней.

— Угощайтесь.

Ульяна протянула коробочку подругам. Они сгрудились, с сомнением глядя на брусочки. Аленка даже ткнула один из них, и порошок остался на пальце.

— Фу, — протянула она. — Ты уверена, что это можно есть?

— Да, я бы не стала, оно такого странного цвета, — сказала Дунька.

— Еще и мука сверху, кто это ест? — Настенька дунула на брусочки, раздувая порошок.

Ульяна только рассмеялась в ответ.

— Попробуйте, это сладкое.

Подруги с сомнением покосились на Ульяну.

— Вот, смотрите, я съем кусочек и совсем ничего не будет!

Ульяна взяла кусочек и положила в рот. Порошок сладостью разлился по языку, а сам брусочек стал таять во рту, как сахар, а на вкус он был, словно цветы обрели вкус, такой же сладкий, как их запах. Ульяна довольно облизнула пальцы и с преувеличенным удовольствием заулыбалась.

— Видите? Очень вкусно!

Ульяна заметила, как Аленка облизнула палец, и глаза ее тут же округлились.

— Ммм, — протянула она. — Мука-то сладкая! Дай-ка попробую.

Аленка смело подняла кусочек зеленоватого цвета. Дунька поморщилась:

— На вид, будто отвар из крапивы.

— Вкусно! — тут же воскликнула Алена. — Он на вкус такой, будто сладкие семечки.

— Сладкие семечки? — Настенька оживилась. — Дай-ка попробовать. Которая из них?

Комната наполнилась смехом. Девушки пробовали сладости, пили сбитень, заплетали косы и обсуждали предстоящую свадьбу. То и дело они подталкивали Ульяну в бока и спрашивали, готова она к одному или другому. Когда вопросы дошли до предстоящей ей с Георгием ночи, Ульяна застеснялась, зарделась и стала отмахиваться. Подруги, почувствовав ее смущение, еще больше стали наседать, что Ульяна едва не раскричалась.

Отвлек их стук в дверь – тихий, но настойчивый. Девушки удивленно переглянулись и перешли на шепот, будто тот, кто стоял за дверью, мог подумать, что их здесь нет.

— Кто бы это мог быть?

— Может, матушка?

Ульяна подошла к двери и приоткрыла щелку. Увидев за дверью Георгия, она вскрикнула и отступила.

— Барин, нельзя ведь…

Девушки в страхе замерли перед таким нарушением правил и притихли в уголке комнаты. Барин тем временем прошел в комнату, наклонив голову, и подошел к Ульяне, которая все стремилась отдалиться. На нем была темная рубаха и простые брюки, в которых он стал больше походить на деревенского жениха. Вещи выглядели так, будто их ему кто-то одолжил.

— Нельзя ведь, — повторила Ульяна.

Георгий смотрел только на нее, будто вовсе не замечал девушек, в страхе сгрудившихся в углу.

— Я хотел лишь убедиться, что невеста моя здорова и весела в свой последний девичий вечер.

Он сказал это просто, будто мог бы говорить это каждый день, но у Ульяны упало сердце. Сейчас она как никогда до этого она осознала, что завтра ее жизнь изменится навсегда. Ее жизнь уже сейчас изменилась – ее волосы заплетены сейчас в две косы, будто она уже его жена.

— Здорова, — кивнула Ульяна, но дыхание у нее сперло, на глаза навернулись слезы. — И весела.

Георгий улыбнулся ей, словно младенцу, наклонил голову, ловя ее взгляд, и едва слышно проговорил:

— Вижу, — и после добавил: — Не бойтесь. Я буду вам добрым мужем.

Слова его звучали по-доброму и одновременно холодно. Все, что он для нее делал, было одновременно добрым и холодным, и Ульяна не знала, как к нему относиться – любить его или бояться.

— Отдыхайте, — он отступил к двери. — Завтра будет долгий, тяжелый день. Не хочу, чтобы вы чувствовали себя усталой.

Он смотрел ей в глаза, пока между ними не возникла дверь. Ульяна привалилась к двери спиной, и комната словно ожила: подруги двинулись к ней и окружили в кольцо, гладили по голове и не давали расплакаться.

— Прав он, прав, поспать следует, — причитали подруги. — Завтра день долгий. Нужно отдохнуть.

Они стали подталкивать Ульяну к постели, погасили лучину, уложили ее на постель, накрыли одеялом и окружили теплом. Они ютились впятером на большой постели, но тем не менее все равно было тепло и уютно. Так же тепло и уютно, подумала Ульяна, ей должно быть в объятиях мужа в каждую из следующих ночей. Она раскраснелась, но в темноте этого никто не увидел.

Подруги позволили Ульяне подольше поспать. Проснулась она совсем растрепанной, когда выкуп уже начался. Сама не зная, отчего, она громко рассмеялась. Подружки, кто не преграждал жениху путь, помогали наряжаться. На ярко-красном свадебном платье была шнуровка сзади, с которой Ульяна сама никогда бы не справилась. Это снова стало причиной шуток и крайнего Ульяниного смущения. Настенька застегнула на ней ожерелье, которое закрывало не только шею, но и спадало кольцами на плечи и грудь.

— Жемчуг на свадьбу – к слезам, знаешь ведь, — сказала Настенька.

Ульяна только кивнула в ответ.

— И не боязно тебе? Еще и от нечистой подарки принимать. Вот уж точно мельникова дочь, знал бы барин, что ты с нечистью якшаешься.

Подруга все стремилась ее накормить – хоть хлебом с белым сыром, но Ульяне кусок в горло не лез. После первого же укуса ее начало от волнения тошнить. А после и вовсе стало не до еды. Ее забрали на пир, но до еды она так и не добралась: сначала они пели, потом плясали, потом снова пели, и только потом Ульяна смогла танцевать с женихом. Когда он довел ее до стола, ломящегося от еды, и подал бокал бражки, есть и пить уже не хотелось – она была сыта плясками и устала настолько, что впору только лечь и уснуть. Ульяна вся раскраснелась и тяжело дышала. Георгий наклонился к ней и шепнул:

— Пейте. Не волнуйтесь.

Ульяна послушно сделала глоток и поморщилась. Бражка оказалась горьковатой, но сладкой.

— Вы совсем не едите, — заметила Ульяна.

Георгий закивал и тоже сделал глоток.

— Я не голоден, душа моя.

Ульяна отвернулась, пряча румянец. Снова он за свое, снова ее душой называет.

— Как вы там говорили?

— Некоторые вещи следует желать прежде, чем они станут твоими.

Ульяна кивнула и сделала еще глоток.

Беспокойство Ульянино усилилось, когда солнце коснулось земли. Свадьба подходила к концу, а это значит, что совсем скоро она окажется с барином одна. Никак она не могла думать о себе как о барыне, хотя с этого момента ею и являлась. Когда пришло время целоваться, у нее от волнения заболел живот и задрожали ноги.

Губы у Георгия холодные, как и пальцы, наверное, оттого, что весь день провели на улице. Когда он поцеловал ее, холод обжег губы, но Ульяна не отстранилась, ведь чем дольше они целуются, тем дольше проживут вместе. Гости кричали «горько», а он так и продолжал целовать ее – немного грубо, но так ей это нравилось… Сердце у нее от немого восторга стучало в горле и в пятках и во всем теле. Когда они оторвались друг от друга, Георгий нашел ее взгляд. Ульяна потянулась за еще одним поцелуем, и Георгий – теперь почти невесомо – поцеловал ее.

Их оставили почивать в ее комнате. Сердце у Ульяны стучало, колотило ее аж до самых пяток. Она поверить не могла, что остается на эту ночь наедине с барином – теперь со своим мужем.

Когда за ними закрылась дверь, Ульяна в предвкушении сжалась. Чем ближе оказывалось заветное мгновение, тем сильнее у нее дрожали руки и тем сложнее становилось дышать. Георгий подступил к ней со спины, и она лопатками ощутила его холод. Она не могла забыть его холодных губ, и ее охватывало жаркое предвкушение и страх в ожидании, когда они коснутся ее снова.

Георгий подцепил застежку ожерелья. Холод ушел с плеч. Георгий откинул ожерелье на сундук. Шнуровка на платье, наконец, ослабла, и Ульяна смогла вздохнуть полной грудью.

— Не холодно? — спросил Георгий.

Ульяна замотала головой, хотя в его присутствии ее всякий раз охватывал озноб. Георгий мягко тронул ее поясницу, подталкивая к постели.

— Ложись под одеяло. Не хочу, чтобы ты заболела.

Ульяна послушно забралась на постель, пока Георгий расстегивал пуговицы на кафтане. Всю свадьбу она попеременно глядела то на эти сверкающие пуговки, то на самого Георгия. Он бросил кафтан к ожерелью и погасил лучину.

Под пуховым одеялом было еще прохладно. Ульяна задрожала, когда барин лег поодаль. Она ожидала, что он прижмется к ней и сделает ее женщиной, но он сказал только:

— Постарайтесь выспаться. Завтра с рассветом уже отправимся, вам предстоит тяжелое путешествие.

Повисла тишина, нарушаемая лишь слабым дыханием обоих. Ульяна никак не могла расслабиться, зная, что за спиной у нее лежит барин. Ей казалось, она промучилась вечность, прежде чем решилась обернуться к нему.

— Георгий.

— Да?

Она вздрогнула, когда поняла, что он еще не спит. Прошла уже вечность, солнце совсем село, на улице уже даже затихло празднование, а он все не сомкнет глаз.

— Поцелуйте меня.

Он едва не рассмеялся, и Ульяна смущенная отвернулась. Подумать только, она действительно это сказала! Она спрятала нос в одеяле и забурчала.

— Забудьте.

— Пожалуй, не забуду, — это вышло у него веселее всего, что он говорил до этого.

Он поманил ее к себе. Стояла кромешная тьма, и Ульяна поняла, что он рядом, только когда его ладонь легла на щеку. Она оказалась такой же холодной, как и прежде, будто они не лежали теперь под пуховым одеялом, а все так же стояли на улице.

— У вас такие холодные руки.

— Не переживайте. Я всегда такой. Главное, что я люблю вас, душа моя.

Когда он поцеловал ее, Ульяна вдруг вспомнила, как о нем говорила русалка: многие искали в нем счастья, а нашли лишь смерть, любы ему молоденькие и красивые, ты следующей будешь. У него холодные руки, и он почти не ест.

Страшная догадка поразила Ульяну, она отстранилась от поцелуя и взяла ледяные щеки барина в ладони.

— Георгий, давно с вами такое?

Он едва не рассмеялся:

— Что это, дочь мельника думает, что я проклят?

— И вам не боязно?

— Слыхал я, что мельники с нечистью на короткой ноге. Если вы об этом – нет, от этого мне не боязно.

— Сколько жен у вас было до меня?

— Ульяна, побойся бога, кто тебе это все про меня наговорил?

Она промолчала. И так он уже знает, что с нечистью она водится, наверняка знает! Не взял бы в жены дочь мельника, кабы не знал!

— Русалка!

— Русалка? — он протянул это удивленно и приблизился.

— Да, русалка. Сказала, погубишь ты меня, как многих погубил.

Георгий промолчал. Он провел по Ульяниным волосам, все еще сплетенным в тугие косы. Провел по сплетенному жгуту, нашел его конец, развязал узелок и стал медленно распутывать. Голове стало легче, когда ее отпустили крепкие тиски сплетенных волос.

— Поверила нечисти речной, душа моя?

Он запустил пальцы ей в волосы и продолжил:

— Отдыхайте, вас ждет долгое путешествие.

Наутро Ульяна проснулась одна. Георгия она нашла в предотъездной суете: сопровождающие его поили лошадей и грузили повозку. Сам Георгий сидел на коленях у реки, совсем наклонившись к воде. Ульяна подошла к нему, и он обернулся. Лицо его выглядело совсем уж недовольным. Он поднялся с колен и отряхнул брюки.

— Что-то случилось, барин?

Лицо его тронула улыбка, и его недовольство тут же развеялось.

— Нет, барыня. Показалось, увидел что-то в рогозе.

Она прикусила язык, когда он назвал ее барыней. И ведь точно – именно барыней она теперь и была. Он теперь ее муж. Перечить мужу – нельзя. Она несмело спросила:

— И что же?

— Показалось. Пойдемте, вам нужно поесть перед дорогой.

— А вам?

— Я не голоден.

Стоило ему отвести от нее взгляд, лицо его снова стало суровым и непроницаемым. Он тронул Ульяну за плечо и вернулся в дом.

Перед отъездом Ульяна поцеловала всю семью, расцеловала подруг и долго-долго еще смотрела вслед удаляющихся очертаний родной деревни. Дольше всего было видно самую верхушку мельницы, но и она скоро исчезла из виду. Ульяна взгрустнула.

Ехали долго, солнце дважды в небесах переменилось. Захар, ехавший в другой карете в какие-то близлежащие земли, оставил их еще давно – это Ульяна поняла на одной из стоянок, когда вышла размять ноги. Ее согревала мысль, что даже здесь, вдалеке от дома, у нее где-то есть свой родной человек. Однако с прежней семьей ей нельзя видеться еще полгода, так что даже Захара – самого близкого к ней теперь из родных, она не увидит в ближайшие месяцы. Это звучало приговором в ее голове.

Слуги ввели ее в черные хоромы с острыми крышами и высоким забором, который ей теперь предстояло звать домом – ранее она таких не видала. Дом стоял на вершине холма, и отсюда было видно далеко-далеко вперед. Но недостаточно далеко, чтобы увидеть родные места.

Внутри всё было каменное, гладкое, на полах ковры, а на стенах – гобелены с вышивкой. Ульяну поселили в одной из верхних комнат, недалеко от комнаты барина, хотя она ожидала, что они будут жить вместе. Георгий вошел в избу разъяренный, он все метал гневные взгляды на слуг и раздавал какие-то указания.

Первое отличие, которое она заметила от родных земель – это баня. Это была скорее купальня прямо в хоромах, что уже было не по правилам, одна комната в которой была горячей, чтобы париться, а вторая – холодной, чтобы мыться. Ульяне казалось, что она никогда не сможет к этому привыкнуть. Также она никогда не сможет привыкнуть, что круглый год в ее спальне топили открытую печь – в каменных хоромах стояла страшная стужа, так что ей пригодились шерстяные платья, нижние рубахи и подаренная Георгием меховая накидка.

После купальни она рассчитывала хорошенько поспать, но всю первую ночь она не могла сомкнуть глаз от душераздирающих криков, пронзающих хоромы. Слуги не выпускали ее из спальни и делали вид, будто все хорошо, так и должно было быть. Но терпеть эти крики, будто кого-то секут розгами, было выше ее сил. Когда она утром спросила об этом Георгия, он сказал, что переживать ей не о чем, этого больше не повторится.

Ульяна никак не могла привыкнуть, что все здесь относились к ней как к госпоже – кланялись, не смотрели в глаза и прятались по углам, стоило ей появиться. Порой ей казалось, что живет она в этих хоромах одна, а остальные – бестелесные призраки, появляющиеся только по ее желанию.

Георгия она видела каждый день на протяжении практически всего дня – изредка он уезжал куда-то после завтрака, но к ужину всегда возвращался. Ел он мало – настолько мало, что Ульяне становилось даже стыдно за свое прожорство. Редко можно было увидеть, чтобы он съел больше двух ложек любого блюда, и скоро Ульяне начало казаться, что он избегает есть при ней. Остальной день они проводили в просторном, но очень холодном зале, который до самого потолка был заставлен книгами. Читать Ульяна умела только немного, и то оттого, что отец разорился для нее на учителя, но в обычной жизни этот навык применить ей было некуда. Георгий в одном из кресел обустроил ей теплое гнездышко: свернул несколько одеял, чтобы можно было завернуть и плечи и ноги, обложил подушками, чтобы было мягко, а сам сидел рядышком и тоже что-то читал. Ульяна не знала, как выглядит работа барина. Быть дочерью мельника было намного проще: блюсти мельницу в чистоте, засыпать зерно и пересыпать и просеивать после муку. Она вполне могла бы справляться с мельницей и сама, потому что была девушкой крепкой, но отец так и не научил ее быть на мельнице хозяйкой. Она так и не знала, когда чья очередь смалывать муку, не знала, сколько отец брал за эту работу, и уж тем более никогда она не смогла бы переточить жернова или починить колесо, потому что для этого нужна была недюжинная сила. Какой бы сильной девушкой она ни была, она так и останется девушкой. А вот что делать барыне? Какая у нее работа? А если нет никакой работы? Так это наверняка дико скучно! Чем она будет цельный день заниматься, ежели нечем заняться?

Она даже понемногу научилась читать и считать. Георгий хвалил ее, но Ульяна только злилась. Даже пятилетний ребенок считает и читает лучше нее – если верить рассказам барина о его детстве! Быть может, он хвалит ее только оттого, что она его жена. Вероятно, так и есть.

Светлицы в ее новом доме не было, так что в дни, когда ей хотелось вышивать, слуги зажигали в ее комнате лучины, но они были не похожи на те, которые были у нее дома – те дымили, давали мало света и их приходилось чаще менять, а эти – липковатые на ощупь, скользкие, с ниткой внутри, и горят долго и ярко. Георгий сидел с ней рядом и все смотрел, как она орудует иглой, лишь изредка читал какую-то книгу.

За два месяца он ни разу не пригласил ее к себе, ни разу не остался у нее, и теперь Ульяну уже несколько пугало, что спустя два месяца после свадьбы она все так и осталась девкой. С каждым днем у нее возникало все больше и больше подозрений.

Попривыкнув к одинокой жизни, в моменты отсутствия Георгия Ульяна стала постепенно расширять свои владения. Очень скоро она поняла, что она действительно здесь госпожа, и для нее нет закрытых дверей. Она заглядывала то туда, то сюда, постепенно складывая в голове картинку этих огромных хором. Большая часть дома была отдана для слуг, на вторую неделю исследований она нашла холодную кухню, которой как будто бы почти не пользовались. Слуги, впрочем, хоть и не запретили ей туда зайти, но поспешили вывести госпожу в более интересные места. Так Ульяна, например, узнала, что у нее теперь есть сад. Она совершила по нему небольшую прогулку, но вскоре совсем продрогла и вернулась в не менее холодный и влажный дом. Тем временем погода портилась и близилась осень.

Она не рассказала Георгию, что слуги выставили ее с кухни, но была уверена, что ему рассказали, потому что с этого дня за ней следовала немой тенью одна из служанок. Ульяне никогда не удавалось разглядеть ее лица, но она точно знала, что за ней наблюдают. Так что в следующий день, когда Георгий уехал по делам, она снова направилась в сторону кухни, надеясь найти кладовую, из которой ее, конечно же, тут же погонят. На удивление ей даже дали время осмотреться в пустой кладовой. Смотреть было нечего, так что Ульяна вскоре ушла сама, размышляя, отчего в ней ничего не хранится. Слуги же должны что-то есть, верно?

Она свернулась в своем гнезде и уткнулась в книгу.

Почему же у них нет никакой еды? Да и печи они не топят.

Слова не лезли в голову. Ульяна отложила книгу и потерла глаза. До возвращения Георгия еще много времени, наверняка в доме еще есть уголки, в которые она не забредала. И из которых ее выгонят.

В глубине хором Ульяна набрела на дверь, большую и тяжелую, словно ворота. Она огляделась. Это была, наверное, самая дальняя часть дома, забрести сюда случайно было весьма трудно. Но Ульяна справилась. Не сказать, что сделала это случайно. Дверь запиралась на три железных засова, сидящих очень плотно. Ульяна навалилась на дверь всем телом, вдавила ее в проем и смогла отодвинуть засовы. Изнутри в хоромы хлынул промозглый холод, будто внутри там была река, текущая рядом с родной мельницей. И холод и запах воды и камней напомнил об этом, и Ульяна поежилась. Так холодно у реки бывало только по ночам. За дверью стояла кромешная тьма, будто за ней – ничего, обрыв.

Ульяна кликнула слугу, и из-за угла, будто ожидая сигнала, тут же выбежала женщина. Она не смотрела в глаза, но настойчиво попыталась прикрыть дверь.

— Нельзя, госпожа, — шептала она.

— Отчего ж нельзя? — Ульяна сморщилась. Раз уж она здесь главная, они должны подчиняться. — Если в моем доме есть дверь, я должна знать, куда она ведет.

— Там холодно, госпожа.

— Холод я стерплю, а вот в темноте шарохаться не собираюсь. Подай-ка чем подсветить.

Ульяна требовательно протянула к слуге руку. Она скрылась за углом и тут же вынырнула оттуда с тремя свечами, прикрепленными к блестящей подставке. Ульяна выхватила подставку и сунула в дверь. Сквозняк всколыхнул пламя, но оно не погасло. Вниз вели влажные каменные ступени. Ульяна смело ступила внутрь. Ступени уходили вниз, во тьму, и совсем скоро привели ее в большой грот, на дне которого плескались черные воды. Приближаясь, Ульяна услышала плеск воды и, подняв свечи, увидела только волнующуюся воду.

— Кто здесь? — крикнула Ульяна в темноту. — Покажись!

Из воды вынырнуло знакомое воронье гнездо, а под ним показались два больших желтых глаза.

— Ты, — прошипела Ульяна, подходя к воде. Русалка поспешила скрыться в воде. — А ну, стой, бесовка! Что здесь забыла?

Русалка послушно вынырнула и показалась по плечи. Ульяна мотнула головой, снова увидев в ней себя.

— А ну вылезай!

Русалка склонила голову и послушно вылезла из воды. Она была тощая, но платье ее на спине было разорвано. Ульяна ахнула.

— Ну-ка покрутись.

Русалка послушно обернулась вокруг себя. На спине у нее залегли глубокие борозды, уже заросшие, черные шрамы.

— Что с тобой случилось?

Ульяна осветила лицо русалки, и та поморщилась, свела ноги и сцепила руки, опустила голову, и черные мокрые пряди упали ей на лицо.

— Как тебя зовут?

Тьмара.

Она шевелила губами, а голос ее звучал прямо у Ульяны в голове, но ее это не пугало.

— Что случилось?

Она молчала.

— Говори!

Он наказал меня за мой длинный язык. Больше я тебе ничего не скажу. Госпожа.

Тьмара посмотрела на Ульяну исподлобья, а затем снова опустила глаза.

— Наказал? За то, что ты сказала, что многие нашли в нем смерть?

Да.

— Многих он погубил?

Тьмара промолчала.

— Отвечай!

Он накажет меня. Я больше не хочу наказаний.

— Отвечай, иначе накажу тебя я.

В библиотеке есть потайная комната. Там он хранит свои записи.

— Откуда ты знаешь?

Я уже сказала слишком много. Он накажет меня.

На глазах у нее выступили слезы, и Ульяна разволновалась. Не думала она, что нечисть может плакать.

— Только не плачь, пожалуйста. Откуда ты это знаешь?

Ульяна встретила взгляд Тьмары, и взгляд этот оказался печальным, пронзительным и, Ульяне казалось, она может прочитать все в ее глазах.

— Тебя он тоже называл своей душой?

Тьмара кивнула.

Но я этого не помню. Как и все мы не помним.

Тьмара шагнула в воду. Ее встретили с десяток русалок с такими же вороньими гнездами на головах, обняли ее худыми ледяными руками, приласкали, и их голоса слились в единый шепот, набатом звучащий в ее голове.

Поспеши в библиотеку.

Ноги несли Ульяну в библиотеку. В коридорах стало темнее, и они тянулись к Ульяне длинными тенями на стенах и полу, словно подгоняя ее или желая остановить. Ульяна не знала – она торопилась узнать все, что скрывал от нее Георгий.

Она не знала, что искала, поэтому бросилась ворошить всё, до чего могли дотянуться ее трясущиеся руки. Ульяна брала одну книгу, другую, пролистывала и скидывала в кучу. Она потянула за очередную книгу, что-то щелкнуло, и шкаф отъехал в сторону. Ульяна поразилась и ужаснулась таким чудесам – не иначе колдунские штучки!

Ульяна с опаской заглянула в открывшийся проход – там также стояли книги и письменный стол. Она кинулась туда и стала ворошить бумаги, среди которых скоро нашла заветную книгу с записями, о которой, вероятно, и говорили русалки.

«Я нашел подходящую женщину. В этот раз, мне кажется, я близок. Она очень красива, ее улыбка согревает мою душу, уже давно не знавшую тепла».

Ульяна едва не раскраснелась. Каждое слово, что он писал о ней, было пропитано любовью, в тексте он путался в словах, в языках, но эти строчки были полны невиданной ей до этого любви и восхищения.

«Жаль, что крайний срок у нее – всего год. Но смотря на нее, я уверен, что она – моя душа и мое сердце. В ее глазах я вижу то, чего не видел, наверное, никогда».

Ульяна листнула назад, чтобы докопаться до начала этой истории. Она нашла запись о том, что он просил русалок искать ему невест по ближайшим землям. То есть они не только были его погибшими женами, но еще и искали ему новых.

«Сегодня я в очередной раз схоронил супругу. Мои желания губят одну жизнь за другой. Я близок к тому, чтобы оставить попытки. Мне нужен перерыв».

Ульяна листнула еще, к началу дневника. Это было, видимо, много-много лет назад, потому что тогда у Георгия был еще совсем другой почерк.

«Я забыл вкус еды. С тех пор как я произнес это ужасное проклятие, прошло уже больше лет, чем я прожил до этого. Если не начну записывать, сойду с ума. Я потерял счет женщинам, которых любил, потерял счет времени… Мои бывшие возлюбленные, из-за страшного проклятия ставшие русалками, добросовестно выполняют свою работу, и как хорошо, что мне есть, чем платить. Все же они теперь больше нечисть, чем женщины, которых я когда-то знал. С каждым годом их аппетиты становятся все больше. Кажется, скоро мне придется расплачиваться крестьянами. Но я найду способ решения этой проблемы».

За спиной послышались шаги. Она обернулась и увидела Георгия. Он скользнул по ней взглядом – обеспокоенно и настороженно, его глаза задержались на дневнике, а потом вернулись к ее лицу.

— Ты… — она сглотнула и поборола дрожь в голосе. — Рано.

— А ты… — он снова скользнул по ней взглядом. — В моем кабинете.

Георгий шагнул Ульяне навстречу, но она отступила, уперевшись в стол.

— Не подходи, — грубо бросила она. — Я знаю, кто ты.

— И кто же, душа моя?

— Какая я тебе «душа»?

Он замер, выжидающе глядя ей в глаза. Ульяна сглотнула.

— И кто я? — спросил Георгий. — Барин? И твой муж?

— Ты – колдун, — бросила Ульяна.

Пламя в лампе задрожало.

— Ах, я колдун? — Георгий выдохнул и понурил плечи.

— Тьмара сказала, русалки не ослушаются тебя, ты убеждаешь людей в чем хочешь, ты книги колдовские листаешь, с травами хитрыми знаешься, все слуги твои – мертвецы. И сам ты – мертвец.

— С чего ты это взяла?

— Вы не едите, не пьете и не спите. Ходите за мной тенями. Здесь нет еды, на кухне не готовят и не топят печи. Ты ни разу не пригласил меня к себе, только смотришь и смотришь на меня. И твой дневник…

Он кивнул.

— В нем написано, — Ульяна замялась. — Что я умру через год после свадьбы.

— Может, я и колдун, — согласился Георгий.

У Ульяны подкосились ноги, сердце заколотилось быстрее. Перед ней настоящий колдун. И – более того – она теперь его жена! Какой позор! И какой ужас.

— Но если только поневоле.

— Как это?

— Я… — он помолчал, раздумывая. — Слишком сильно желал того, что не дано иметь ни одному смертному.

— Что это?

Он улыбнулся – печально и устало.

— Я желал женщины, которая любила бы меня так, как люблю ее я. В момент печали, когда я был совсем один, это желание сорвалось с моих губ, и с того дня я был навеки проклят. До тех пор, пока не появится то, чего я так страстно желал. А теперь ответь, колдун ли я?

Он положил ее ладонь на свою грудь, и Ульяна отчетливо ощутила слабое биение сердца где-то глубоко внутри. Первый раз он показался ей живым и теплым. Быть может, что-то изменилось?

Георгий поднес ее руку теперь к губам, согревая окоченевшие пальцы горячим дыханием. Оно и правда стало теперь горячим, хотя руки его все еще были прохладными, но от его прикосновений на душе становилось тепло.

— Тебе холодно? Пойдем, я отведу тебя в комнату.

Ульяна заскулила и сквозь подступающие слезы улыбнулась. Улыбка у нее вышла вымученной, и она тихо спросила:

— Я умру?

Георгий поцеловал ее в макушку.

— Я получил то, чего желал. А теперь хочу есть.

— Да, я тоже.

Он взял ее лицо в ладони, провел пальцами по щекам. Ульяна растаяла от его горячих прикосновений, прикрыла глаза, растворяясь в этой ласке.

— Колдун ли ты?

— Возможно. Главное, что ты – моя душа.

— А ты – свет моих очей. Даже если это погубит меня.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге