Обложка Двойной генерал-3. Ответная угроза

Двойной генерал-3. Ответная угроза

Генрих

0% прочитано
Стандартный
Генрих

Двойной генерал-3. Ответная угроза

Глава 1. Подсчёт осенних цыплят

Справка по личному составу Западного фронта.

Расшифровка: тд – танковая дивизия, мд – моторизованная, сд – стрелковая, кд – кавалерийская дивизия. ТБр – танковая бригада. МК – моторизованный корпус (или мехкорпус), СК – стрелковый корпус.

Состав 10-ой армии.

Командующий – генерал-майор Голубев Константин Дмитриевич. В начале декабря 1941 года представлен к званию генерал-лейтенант.

В составе:

– 1 СК (2, 8 сд) – 5 СК (13, 86, 113) – 6 КК (6, 36 кд) – 155 отдельная СД

– 6 МК (4, 7 тд, 29 мд) – 13 МК (25, 31 тд, 208 мд)

Приданные авиачасти

– 9 смешанная авиадивизия (начальное место дислокации – Белосток и область)

Состав 11-ой армии.

Командующий – Анисимов Николай Павлович, с 18.08.1941 генерал-лейтенант.

Генерал-майор Шлемин Иван Тимофеевич – начштаба 11-ой армии.

– 3-ий МК (2, 5 тд, 64 мд)

– 44-й СК (64, 108 сд, 8 ТБр)

– Отдельные 1 и 50 сд.

Приданные авиачасти

– 12 бомбардировочная авиадивизия (первоначальное место дислокации – Витебск, Полоцк);

– 59 истребительная авиадивизия за исключением 84 иап (первоначальное место дислокации – Минск, Мачулище)

Состав 13-ой армии.

– 20 МК, ядро армии, комкор – генерал-майор Андрей Григорьевич Никитин. После взятия Кенигсберга представлен к званию генерал-полковник.

Мехкорпуса по сути превратились в мотокорпуса. Танковые части с приданной им пехотой.

– 2 СК в составе 100 и 161 стрелковых дивизий.

– 17 МК, фактически моторизованный, в составе 26, 37 танковые дивизии, 209 моторизованная (по факту все три дивизии – моторизованные).

– 21-й СК воевал в составе армии при отходе к Минску, но 1 октября Павлов его забрал. В начале ноября вернул.

Приданные авиачасти

– 11 смешанная авиадивизия (первоначальное место дислокации – Лида и область);

– 60 истребительно-штурмовая авиадивизия (первоначальное место дислокации – Барановичи)

Состав 24-ой ударной армии.

Командный состав уровня взводов, рот и батальонов сформирован из политруков остальных армий. Командующий – бывший командующий 13-ой армией, существовавшей ранее только на бумаге, генерал-лейтенант Филатов Пётр Михайлович.

– 31-ый МК (241-ая, 242-ая и 243-я мд)

– 71-ый СК (244, 245, 246 сд)

(Из текста – в 24-ой армии создаётся 71-ый стрелковый корпус с дивизиями 244, 245, 246)

Состав 3-й армии.

Командующий – генерал-лейтенант Кузнецов Василий Иванович.

– 11 МК (29, 33 тд, 204 мд)

– 4 СК (27, 56, 85 сд)

– 70 СК (241, 242, 243 сд), новобранцы и запасники.

Состав 4 армии.

Командующий генерал-майор Коробков Aлександр Aндреевич.

Начштаба полковник Сандалов Л.M.

– 28 СК (6, 49, 42, 75 сд);

– 4 МК (22, 30 тд, 205 мд).

Приданные авиачасти

– 10 смешанная авиадивизия (первоначальное место дислокации – Кобрин и Пинская область);

Состав Украинского фронта.

Командующий – генерал-лейтенант Рокоссовский. После взятия Люблина, Львова и Дрогобыча представлен к званию генерал-полковник. Штабной бронепоезд – «Артемида».

37 армия в составе: 27 СК (87 сд, 124 сд, 165 сд);

9 МК (20 тд, 35 тд, 131 мд).

24 ударная армия в составе: 71-ый СК (244, 245, 246 сд)

31-ый МК (241-ая, 242-ая и 243-я мд)

4 ноября 1941 года в состав фронта включена 19-ая армия из состава РГК.

19 армия в составе: 34-й СК (38-я, 129-я, 158-я, 171-я сд)

25-й СК (127-я, 134-я, 162-я сд, 394-й кап)

67-й СК (102-я, 132-я, 151-я сд)

25-й МК (50-я, 55-я тд, 219-я мд).

8 МК – передан под временное управление Южным фронтом 10 ноября

Приданные авиачасти

15 ноября под командование Украинского фронта переданы:

– 43-я истребительная авиадивизия.

– 202-ая истребительно-штурмовая авиадивизия из авиакорпуса Рычагова.

– Формируется полк ночных бомбардировщиков.

Состав авиации без изменений, кроме появления авиакорпуса Рычагова, на настоящий момент насчитывающего порядка 1000 машин всех типов, в том числе трофейных. Основная часть состоит из Як-7М.

21 армия

По тексту – 4 ноября 1941 года передана в состав Северо-Западного фронта с местом дислокации восточнее Паневежиса. Поддерживается 13-ой бомбардировочной авиадивизией.

Сформирована в июне 1941 года на базе управления и войск Приволжского военного округа. Командующий — генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко, (Василий Филиппович) начштаба — генерал-майор В. Н. Гордов. (Василий Николаевич) Накануне войны с Германией начата переброска 21-й армии в район Гомеля.

25 июня 1941 года включена в состав группы армий Резерва РГК (в её составе перечислены 66-й, 63-й, 45-й, 30-й и 33-й стрелковые корпуса, всего 14 стрелковых дивизий).

2 июля Ставка Главного Командования передаёт войска Группы армий Резерва Главного Командования (20, 21 и 22-я армии) и 19-ю армию (9 дивизий) в состав Западного фронта, то есть в Действующую армию (ЦАМО, ф. 108, оп. 2425, д.27, л. 282).

Боевой состав на 10 июля 1941 года

63-й стрелковый корпус (61-я, 154-я и 167-я стрелковые дивизии и 5 артполков)67-й стрелковый корпус (102-я и 151-я стрелковые дивизии[1])66-й стрелковый корпус (232-я и часть 53-й стрелковой дивизии, с 16 июля — 75-я стрелковая дивизия)25-й механизированный корпус (50-я и 55-я танковые дивизии, 219-я механизированная)117-я стрелковая дивизияДействия армии поддерживала 13-я бомбардировочная авиадивизия (наиболее мощное авиасоединение Западного фронта: на 8 июля имела 121 исправный самолёт — треть всех самолётов Западного фронта)

Состояние дел к концу 2-ой книги.

Наши потери.

(Без учёта потерь до середины июля кроме личного состава)

Личный состав. С момента боёв за Вильнюс и до момента отступления фон Бока от Минска – 40 тысяч санитарных потерь. Общие потери с начала войны – около 150 тысяч убитыми, ранеными, пропавшими без вести.

Танки и бронетехника.

Около 40 штук. Т-34 и трофейные. Половина, как правило, возвращается в строй после ремонта.

Авиация.

303 самолётов всех типов. Около 40% лётчиков при этом погибает.

Артиллерия.

Потеряно 22 гаубичные и миномётные батареи с начала Вильнюсско-Минской операции.

Повреждено два бронепоезда.

Немецкие потери.

На начало августа потери л/с вермахта Павлов оценивает в 50 тысяч.

С момента начала Вильнюско-Минской операции, с середины июля.

Личный состав: СП – 75 тысяч.

Танки: 320, из них 90 взяты трофеями.

Самолёты: 415 машин всех типов.

Общее количество пленных с начала войны достигло 100 тысяч человек.

________________________________________________

16 октября, четверг, время 09:30.

Воздушный КП генерала Павлова над юго-восточными окраинами Каунаса.

– Мессеры слева по борту. Четыре штуки. Высота примерно семь тысяч метров, – докладывает один из наблюдателей.

– Мессеры-хренессеры, – бурчу под нос. Слегка недовольно.

Причина недовольства не «худые», как их лётчики называют. Что нам «худые»? Плевали мы на них со своей высоты. Немчура нагло заявляет, что высотный потолок их замечательного истребителя одиннадцать тысяч метров. Сотни на три метров, чем мы сейчас. Поверю облезлому ежу, а им погожу. Плотность воздуха почти в четыре раза меньше, соответственно, кислороду меньше во столько же раз. Никакая кислородная маска не поможет. Надолго. Температура за бортом – минус шестьдесят или около того. Такой махонький самолётик промёрзнет насквозь. Руки лётчика пристынут к рычагам. Ну, я так думаю.

Мы свой ТБ-7 герметизируем, как можем, но всё равно, где-то уходит. Потому постоянно работает нагнетатель воздуха. И для двигателей и в салон.

Так что не верю я, что мессеры могут работать на такой высоте. Выпрыгнуть ненадолго, туда-сюда, реальное боевое маневрирование? Хм-м…

Не верю и до сих пор немчура меня в обратном не убедила. Так что я даже без охранения летаю.

Причина моего недовольства в том, что фон Бок, – зараза такая! – вырвался таки из Вильнюсского котла. Умом понимаю, что удержать мы его не могли, пусть даже и сил у нас было чуть больше. В сильно уменьшенном масштабе мы оказались в положении вермахта, который пытался окружить мой фронт. Как в анекдоте про пойманного медведя, который не отпускает поймавшего его мужика.

Хвосты и второстепенные трофеи он нам оставил, поспешное отступление это всё-таки не паническое бегство. Так что танки Никитина уже на окраинах литовской столицы.

Между Вильнюсским и Каунасским лесом прогальчик небольшой, так что проскочили они почти без потерь. Ещё и там перекрыть наши не успели. Собственно, я их придержал. Пусть под бомбёжками и артобстрелом побегают.

А вот в Каунас я уже их не пустил. Аж на душе теплеет при мысли о взятом Каунасе, – хоть и потеряли там убитыми и ранеными пару тысяч и пару десятков танков, – и жирнючих взятых там трофеях. Вермахтовские пайки, как и прежде, укомплектованные апельсинами и мандаринами, личный состав радуют безмерно. Меня же безмерно радуют эшелоны с горючим. Раскидали их махом. И поставки из центра идут, так что я Рокки подбросил составчик. Сверх лимита. Радуйся, мужичина, и ни в чём себе не отказывай.

Так что фон Бок, или кто там командирствует, прочно застрял в Каунасском лесу. Вот освоимся на новых территориях, возьмёмся за него всерьёз.

Потрясающе легко всё получилось у Голубева. Недаром я целенаправленно выдёргивал его дивизии и после жарких боёв возвращал обратно. Почти вся его армия состоит из обстрелянных, опытных бойцов. А перед ним, с немецкой стороны – никого! В практическом смысле никого. Пограничные части, охранные дивизии, лёгкие дивизии… 10-ая армия растоптала их, не особо заметив сопротивления. Больше возни было с устройством десяти тысяч пленных. Хм-м… может приказать им Варшаву взять? Всё время удерживаю себя от этих дурных идей. Пусть фон Бок почти разгромлен, остаются фон Лееб и фон Рунштедт. И остаются за спиной. Кузнецов и Жуков их добьют? Ой, сомневаюсь!

Стучит пулемётная очередь. Стрелки хлебосольно встречают гостей.

– О, щени дэда! – возмущённый вопль Якова доносится из гондолы под крылом. – Куда ты стреляешь, олух?! Дай сюда! Нахрен отсюда!

Невозможно сдержать смешок. Наш пострел и здесь успел. Пока связисты передают сообщение «вниз» о замеченных вражеских самолётах, Яшка уже нырнул в гондолу. Ему-то сейчас делать нечего, пушки фрицев взяли паузу. А ещё он развлекается тем, что коллекционирует крепкие выражения на многочисленных языках нашей обширной многонациональной родины. Это грузинское, тюркские ещё могу распознать, но иногда выдаёт что-то совсем невообразимое. При этом не всегда помнит, из какого языка позаимствовал.

Из гондолы вылезает недовольный стрелок.

Приникаю к иллюминатору – не видать.

– Сюда, товарищ генерал, – приглашает адъютант Саша. Одобрительно ему угукаю и приникаю.

Зрительское место не очень удобное, но главное, что подлетающие мессеры в поле зрения. Так-так-так, – раздумчиво говорит им крупнокалиберный пулемёт. Каждая пятая пуля трассирующая, поэтому хорошо вижу, как огненная метёлка в конце непредсказуемо изогнутой траектории проходит впритирку к лидирующему мессеру. Тот резко дёргается в сторону и вниз, ведомый за ним. Возможно, Яков задел его, некритично, но задел. Поэтому мессер так нервно и отказался от более близкого знакомства.

Вторую пару Яков радушно приветствует не строчкой, как в первый раз, а расходящимся конусом пулевых траекторий. И опять попадает именно туда, где самолёты пытаются набрать высоту. Попал бы, если бы «худые» не вильнули вовремя в сторону.

После такого горячего приёма, благоразумные орлы Геринга решают, что такой хоккей им не нужен и сваливают в сторону и вниз. При наборе высоты маневрировать очень не с руки. А не маневрировать означает подставляться под дьявольски ловкого стрелка. Как говорится, вердамт и ну его нахер.

Отсмеявшись, отворачиваюсь от окна. Слышал как-то, как эта жидовская морда пытался растолковать стрелку политику партии в вопросе воздушной стрельбы. Вектор скорости пули складывается с вектором скорости самолёта, – вещал Яшка прямо в тоскливо расширенные глаза стрелка. Скорость пули – 850 м/с, скорость самолёта – 120 м/с, то есть, не учитывать движение самого пулемёта вместе с самолётом нельзя. Пуля летит порядка секунды-двух, – на более дальних расстояниях стрельба вообще не имеет смысла, – уклонение на сотню метров от цели это даже не в молоко. Это заплесневелая простокваша какая-то.

Да там ещё и угол полёта цели надо учитывать! По отношению к нам. А ещё траектория пули совсем другая, нежели на устойчивой земле. Опять же ветер, который есть всегда, потому что мы летим со скоростью бешеного урагана.

Компьютер из времени Кирилла Арсеньевича, наверное, мог бы справиться. Если толковый программист пропишет грамотный алгоритм. А как это делает Яшка? Составил какую-то таблицу упреждений и поправок, снабдил кучей примечаний, и по итогу разобраться может только сам. Хотя самому ему оно нафиг не упало, у него в голове и так всё есть. Наши стрелки, по-моему, воспринимают это, как некий вид шаманизма, а методичку Яшки держат за колдовские заклинания. Ничего не понятно, но почему-то работает. И это они ещё после десятилетки, других в авиацию не берём.

Я сразу от него отмахнулся, как только увидел, что он использует сферические координаты. Умник нашёлся! Дело не в том, что не справлюсь интеллектуально, а в том, что практического значения его метода не имеет. Стрелков надо учить сразу на уровне практических навыков.

– А вы там чего долбите? – приятственно вопрошаю связистов, усиленно над чем-то работающих. Хм-м, разве я что-то приказывал?

Оказывается, да.

– А как же, товарищ генерал? – недоумевает старший сержант, сверкая на меня ярко-голубыми глазами и задорными веснушками. – Есть такой приказ. Как только пост ВНОС замечает в небе вражескую авиацию, он тут же сообщает об этом в эфир…

Слушаю с нарастающим недоумением, которое скрываю. Мы, в том числе, выполняем и функцию поста ВНОС. В эфир сейчас ушло сообщение, что на такой-то высоте, по такому-то курсу следуют четыре вражеских истребителя. Сообщение в коротком и понятном формате. Состоит из привлекающего внимание сигнала, означающего угрозу с неба, и ряда чисел. Координаты – расстояние обзора (зависит от высоты) – курс – количество – индекс по типу самолёта, 0 – транспортник, 1 – истребитель, 2 – бомбардировщик, 3 – разведчик-наблюдатель.

Все заинтересованные принимают меры. Активируют маскировку или прячутся, прекращают движение, авиация по возможности идёт на перехват, зенитчики разворачивают пушки в нужную сторону.

– Мой приказ это понятно, – делаю вид, что прекрасно помню, хотя смутно, – а кто конкретно всё это придумал?

Младший радист пожимает плечами.

– Начальник связи, наверное…

– Майор Крайков! – весело поправляет веснушчатый старший сержант.

– Майор? – значица, капитан всё-таки стал майором. А почему только майором? Хотя майор НКВД это полковник в армейской иерархии.

Смотрю на Сашу, тот реагирует моментально. Достаёт блокнот.

– Представление дать не можем, парень не из нашей песочницы, но ходатайствовать право имеем. Пиши, Саша: майора Крайкова счесть достойным к получению следующего звания и звезды Героя. За создание эффективной системы оповещения о воздушной угрозе в масштабах фронта.

– Облачный фронт с севера, – докладывает наблюдатель. – Беспросветный. Наверняка дождевой.

– Летим домой.

Лето давно кончилось, и дожди уже идут. Мы в паузу попали и вряд ли такие будут в ближайшее время. Есть в нелётной погоде огромная выгода, которой железнодорожники чрезвычайно рады. Не надо прятаться, можно гонять составы на полном ходу и без опаски.

Какая-то мысль застряла в голове, но выныривать не хочет. Досадно, потому как по ощущениям мысль очень приятная.

18 октября, суббота, время 20:40

Бронепоезд «Геката», рядом с Минском.

Обожаю этот бронепоезд и его домовитого хозяина майора Сергачёва. Николая Ефимыча, если что, но как-то повелось, что всё время его по званию величаю. Кстати…

– Кстати, Саш, а почему у нас товарищ майор до сих пор майор? – делаю ленивый жест в сторону Сергачёва, придерживая простыню другой рукой.

Адъютант молча пожимает плечами. Не царское, то есть, не адъютантское это дело поощрять или наказывать подчинённых. Прерогатива высокого начальства, моего высокопревосходительства.

Мы сидим вчетвером, майор, генерал армии, ещё один майор и старший сержант Эйдельман – особа, приближённая к моему высокопревосходительству. Все в простынях, только что после парилки.

– Сергачёву только за банный вагон надо орден дать. Не говоря уже о том, что он под Брестом вытворял…

Сергачёв скрывает смущение процедурой разливания настойки. Понемногу, на дно стакана. Лениво закусываем солёными огурчиками с салом.

– А что он там вытворял? – встревает Яков, хрустя огурцом. Хмыкаю.

– Да по военному времени ничего особенного. «Геката» и «Аврора» тогда ворвавшийся в город немецкий полк с щебёнкой смешали. Вместе с той окраиной города. После гарнизон остатки вышиб и больше немцы в Брест не совались.

Ещё раз хмыкаю.

– То ли после этого, то ли сразу у них такая установка была, не знаю. Но есть у немцев такое правило: если на участке фронта присутствует 152-миллиметровая артиллерия… ну, или выше, то они в этом месте не наступают. Пытаются сначала найти и уничтожить и только потом. А бронепоезд в лесах обнаружить не просто. Отстрелялись и отъехали на пяток километров.

Обращаюсь к Саше.

– Запиши, пока я не забыл. Сергачёва представить на следующее звание и орден Красной звезды. По совокупности.

Сидим в состоянии полнейшей и безответственной расслабухи. А чего нам? Небо затянуло плотно и надолго. По ощущениям, минимум, ещё на три дня. Так что авиация с обеих сторон почти на полном приколе. Немчура небось тоже отдыхает от наших бомбёжек. Хотя авиаразведка работает, в Минске есть аэропорт с бетонной полосой.

Армия здорово учит ценить такие минуты отдыха. Даже генералов. А уж во время войны любые крохи мирного быта идут по высшей золотой пробе. Особенно такие посиделки с близкими людьми. А кто может быть ближе, чем те, кто рядом с тобой кровь проливает или может пролить?

У-п-с-с! Слегка улыбаюсь. Поймал ту ускользнувшую позавчера мысль, ещё в самолёте.

Да, помню я тот приказ о создании системы оповещения. И как часто бывает, хорошее или отличное исполнение приказа не замечается. Проваленное задание немедленно вызывает пристальное внимание, а успешно выполненное… А чего там любоваться? Работает и хорошо! Постоянно весь фронт и я, в том числе, пользуемся этой системой, не задумываясь о её создателях и рядовых исполнителях.

Исправить это легко. Крайков, как и вся служба связи достойны щедрого поощрения. Но главная мысль не в этом…

– Что это с вами, товарищ генерал? – беспокоится Сергачёв, сквозь которого смотрят мои расфокусированные глаза. Возвращаюсь в себя и хмыкаю.

– Поначалу, друзья мои, я сильно удивлялся. Неужто мы настолько хороши, что половина вермахта с одним нашим фронтом ничего сделать не может?

Все переглядываются кроме Якова. Пацан клюёт носом и вроде норовит притулится прямо на лавке.

– Кузнецову и Жукову накостыляли так, что они еле ноги унесли. А мы стояли и стоим.

– Уже не стоим, товарищ генерал, – проявляет перфекционизм Саша. Ну, да. Мы уже влезли в Восточную Пруссию.

– Чем мы от них отличаемся? То же самое РККА…

– Вами, товарищ генерал, – твёрдо заявляет Саша и Сергачёв согласно кивает.

– Это понятно, что генерал Павлов ого-го, но всё-таки? А дело в том, – поднимаю вверх палец, – что мы сумели создать эффективную военную машину. Единый боевой организм. Появляется в небе один-единственный немецкий самолёт, и в радиусе ста, или даже двухсот километров об этом тут же узнают все. Весь фронт реагирует.

– Это так, – подтверждает Сергачёв. – Постоянно связисты эфир слушают, когда мы в пути. И если что, останавливаемся. Желательно в лесах. На открытых местах маскировку сразу набрасываем.

– Мы создали свою машину, – продолжаю после майора, – и ломаем немецкую. Они без авиаразведки не могут успешно воевать, поэтому за их наблюдателями наши истребители постоянную охоту ведут. Мы фактически выкололи им глаза.

Вот в чём секрет успеха. Не одно это, конечно. А вот у моих дубоватых соседей нет военной машины, поэтому и бьют их в хвост и гриву. Они ведут дела на уровне ополчения. Или кулачного боя стенка на стенку.

Ещё в одном месте сглупил. В мыслях. Меня удивила лёгкость вхождения Голубева на германскую территорию. Но чему тут удивляться, если разобраться? Это Черняховский в мире Арсеньевича не входил, а проламывался и не с первой попытки. Потому что мы выдавливали вермахт с нашей территории целиком. Отодвигали его. А Голубев фактически в незащищённые тылы вошёл. Передовые боевые части вермахта остались позади. Он почти в пустоту, в военном смысле, ударил.

Своим наступлением 10-ая армия всего лишь реализовала то преимущество, которое мы получили, застряв в горле немецкого боевого орла. И мы из этого положения выжмем все выгоды до капли.

– Ну-ка давайте отнесём парня на боковую, – ухмыляюсь, глядя на уже сползающего с лавки Яшку.

Относим мы его недалеко, в этом вагоне спальных мест нет. В офис к банщику, у него гостевой топчан есть и чем укрыться имеется.

Здорово Сергачёв придумал. И что важно? В здоровом и чистом теле крепче боевой дух. Особенно после парилки. Ему за одну эту идею орден надо дать. В бытность своей службы в империалистическую войну слышал о банно-прачечных поездах. Сколько там за раз отмывалось народу, точно не скажу, а за всю войну миллион набрался. Так-так… от этого пережитка проклятого царизма отказываться не стоит.

Война идёт не только на поле боя. В противоборстве участвуют не только танки, пушки, самолёты. Победят солдаты той армии, о которых командование лучше заботится. И тут есть, в чём посоревноваться с проклятыми гитлеровскими фашистами. До сих пор хренею от одного факта: в ежедневном рационе солдата вермахта, – повторяю, солдата, не офицера! – апельсин. Шоколад вряд ли ежедневно, но выдают регулярно. Но благодаря тому, что мы неплохо воюем, в рационе наших бойцов тоже появляются апельсины и шоколад, ха-ха-ха.

Приказ № 1142 от 19 октября 1941 года

Командирам всех частей и соединений.

С целью подготовки к зимним боевым действиям изыскать любые возможные средства соответствующей маскировки.

Технику и вооружения можно красить, покрывать известью, оклеивать газетами или белой тканью.

Задача обеспечения личного состава белыми маскхалатами будет решаться централизованно.

Командующий Западным фронтом___________/генерал армии Павлов

19 октября, воскресенье, время 19:15.

Минская квартира генерала Павлова.

Скомандовал Яшке растопить печку, надо чай заварить. На удивление Кирилла Арсеньевича, который явно вылезает всё реже, грузинский чай в это время очень хорош. Это он позже выродился. Ленились грузины обновлять плантации, стригли и стригли стареющие кусты. Сталина на них нет. То есть, уже не было тогда.

Неохота мне одному в квартире даже ночевать. Скучно. Саша мог бы компанию составить, но нехорошо личную жизнь парню рушить. Так что пущай Яшка. Он до личной жизни пока не дорос, хоть печку растапливать научиться.

– Поддувало открой, чукча, – и снова ухожу в мысли.

Недели четыре назад подскочил среди ночи. Честно говоря, до того момента даже не мечтал, что засуну в капкан всю 3-ю танковую группу Гота. Во сне, но предельно ясно увидел карту. Похоже на хитрые картинки, где в хитросплетениях линий надо найти человека или зверушку. Или распознать кого-то или что-то в разнообразной формы облаках. Пока не распознал, ничего не замечаешь. Но когда разглядел, потом удивляешься, как раньше не увидел. Оно же вот, прямо в глаза бросается.

Отчётливо увидел карту, расположение войск обеих сторон и до холодящей голову ясности понимаю, что если возьму Каунас, то Гот и Гудериан, прежде всего Гот, попадёт в сложнейшее положение, из которого вряд ли выпутается. Потеряв Каунас, Гот попадает в логистический мешок. Городишко Ионава – узенькое горлышко, через которое он, может быть, и продерётся, но как Наполеон при отступлении из Москвы. Сам выберется, а войсками весь свой путь загатит. А если Ионаву взять под контроль, то совсем ему худо будет.

Плохо даже не то, что пробиваться трудно. Возможность пробиться при соответствующих усилиях есть. Есть намного более неприятное обстоятельство. Полнейшая предсказуемость его действий. С севера и севера-востока 24-ая ударная и 11-ая армии. Сзади я со своим малоограниченным контингентом. С юго-запада злой и опытный генерал Никитин во главе мощной 13-ой армии.

Остаётся одно направление – Ионава. Минируй его, обстреливай, бомби… а ты иди там, герр Гот, иди…

20 октября, понедельник, время 09:10.

Где-то в Каунасском лесу. Штаб 3-ей танковой группы.

В гостиной дома лесничего трое. Генерал-полковник Герман Гот – командующий, полковник Вальтер фон Хюнерсдорф – начальник штаба и командир самым мощным 39-ым моторизованным корпусом – генерал Рудольф Шмидт.

– С Гудерианом связались? – Гот требовательно глядит на начштаба. – Где он?

– Ушёл в сторону Паневежиса, герр генерал, – полковник докладывает чётко и лаконично. – Соединился с войсками фон Лееба.

– В переводе с твоего дипломатического это означает, что он нас бросил? – едко комментирует Гот.

Полковник пожимает плечами. Генералу просто неприятно вспоминать, что это движение было почти по плану. Группа Гота бьёт по Каунасу с юга, Гудериан обходит с востока и наносит свой удар с севера. Чтобы никому не пришлось форсировать Неман под огнём противника.

Гудериан быстро понял, что в Каунасе стоит группировка, которая ему не по зубам, господство в воздухе утеряно, партнёр Гот заблокирован в лесу и сделал смелый рывок на соединение с группой «Север».

– Что говорит Берлин? – первый раз размыкает уста генерал Рудольф Шмидт.

– Сначала ругались, потом обещали помочь и приказали выходить из окружения любым способом, – коротко и ёмко Гот пересказывает многочасовые переговоры с ОКХ.

Шмидт хмурится. Каким способом? Любым из? А их сколько? Лично он не видит ни одного. Попробовали атаковать Каунас, навстречу вышли эти их жуткие Т-34. Почти неуязвимые. Чешские Т-38 горели весьма бодро на радость большевикам. Подтащили на край леса крупнокалиберную артиллерию и порадовались в ответ четырём подбитым Т-34. Но недолго. Русские обрушили на край леса дьявольски плотный огонь, и весь крупный калибр ушёл в пугающий салат из обломков древесины, раскуроченного железа и разорванных тел.

Итог прост: чтобы атаковать, надо скопить силы на краю леса и выйти. Но как только начнёшь атаку, тот край леса, откуда начинается атака, превратится в кратковременный филиал ада.

– Скрытно выйти ночью и одним марш-броском до Паневежиса? – с огромным сомнением в собственных словах говорит Шмидт.

– Возьмём за основу для рабочего плана, – вздыхает Гот.

– Только технику придётся бросить, – замечает полковник фон Хюнерсдорф. – Танки демаскировать будут, а машины не пройдут по бездорожью. Распутица началась.

Возникает пауза. Вот ещё одно обстоятельство против них. Вермахт более мобилен, а значит, более силён. Но когда автомашины не могут ездить, преимущество исчезает. Что есть они, что нет, без разницы.

– Какие у нас резервы? – Гот смотрит на полковника.

– Топлива полные баки, но запас в цистернах исчерпан. Боезапас на пару дней боёв средней интенсивности. Продуктов на неделю, если немного урезать норму.

– Понятно… – бурчит Гот. Не так уж всё и плохо. Он склонился над картой, два офицера придвинулись ближе.

Глава 2. На войне нет мелочей

19 октября, воскресенье, время 20:05.

Минская квартира генерала Павлова.

Неторопливо пьём с Яшкой чай, лениво ковыряем трофейные сардины. На душе удивительное чувство блаженного покоя. Война даже на генеральском уровне быстро учит ценить простые радости мирной жизни.

А ещё Яшка меня удивляет. Разговор с ним можно смело приравнять военному совету с моими генералами.

– Займёшься обучением корректировщиков, – извещаю его о своих комфронтовских планах. – Ближайший месяц точно летать не будем, не бездельничать же тебе.

Яшка хмыкает, но возразить нечем. Как военнослужащий, обязан выполнять приказ командира, хочешь – не хочешь. Обоснованных аргументов против не находит.

– Да и вообще… надо прекращать это генеральское патрулирование.

– Опасно? – Яков дожёвывает бутерброд.

– Нет. Тэбэшка жрёт топливо, как танковая рота. Не напасёшься. Один полёт – целая цистерна пустая.

На это тоже возражений не получаю. Они позже начинаются.

– У нас есть три немецкие трофейные «рамы» (Fw 189, самолёт-разведчик, прим. автора). Вот они и будут вести наблюдение. И по радио данные передавать.

– Три это очень мало, – выдвигает первый резон Яков. – Нужно в десять раз больше. На худой конец.

– Мало, – обдумываю аргумент. – Но воздушных КП на ТБ-7 у нас тоже немного. И подумаем, как У-2 под это дело приспособить. Наши авиазаводы быстро не слепят. Да и не стоит тупо обезьянничать.

– У ТБ обзор намного больше, он же выше. За двести камэ можно что-то разглядеть.

– Ни хрена ты за двести километров ничего не увидишь. Воздушная дымка не даcт. И никакого бинокля не хватит, в телескоп смотреть что ли?

Яшка перестаёт втягивать в себя горячий чай, заводит глаза к потолку. Это он так думает. В глазах что-то мелькает. Мощную видеонаблюдательную систему изобретает? Оказалось, нет.

– А как всё это будет устроено?

– С самолёта передают данные, диспетчер внизу распределяет цели, местные корректировщики по координатам дают прицельные установки артиллеристам.

– Цепь прохождения информации удлиняется. С самолёта – диспетчеру, первый шаг, – загибает палец парень. – От диспетчера… нет, сначала диспетчер обрабатывает полученные сведения. Определяет, для какой батареи эта цель. Это второй шаг. Затем передаёт координаты на батарею. Третий шаг. Штатный корректировщик по координатам вычисляет установки для пушек. Четвёртый шаг. И пятый – даёт эти установки орудийным расчётам…

Внимательно слушаю. Вроде всё правильно.

– А ты в один заход всё делаешь… – немного раздумываю и нахожу свои доводы. – Таких, как ты, один ты. Больше нет…

– Борис, – тут же находится Яков.

– Ну, да… только он на пике всего три однотипные батареи держал, а ты – семь-восемь разного типа. Ну, хорошо. Можно и пять корректировщиков взять на борт. Места хватит.

– Места хватит, – продолжаю мысль. – Можно даже не особо обученных. У каждого – карта с кругами обозначающие зоны действия подконтрольных батарей. Двух-трёх. Как только цель оказывается в зоне действия «его» батарей, передаёт координаты тамошнему корректировщику…

– Тогда на борт можно простых наблюдателей или даже одного, – подхватывает Яков. – Распределить цели любой сможет. Тогда цепь прохождения сигнала состоит всего из двух звеньев, наблюдатель – корректировщик. Из трёх, если командира батареи учесть.

– Вот тебе и задача вырисовывается, – мы начинаем прибирать опустошённую посуду со стола. – Если найдёшь таких же умников, как ты или Борис, будет старая схема. Если нет, учишь штатных наземных корректировщиков, а на борту только наблюдатели.

– Яволь, герр генерал, – соглашается Яков, заодно напоминая мне, что знание языка надо постоянно освежать.

20 октября, понедельник, время 08:05.

Минск, штаб Западного фронта.

Только что с улицы зашёл, но всё равно машинально кидаю взор на окно. Как там? Нелётная погода сегодня или возможна угроза с воздуха? Сегодня опять нелётная, вроде опять дождь собирается, так что можно не напрягаться и отдохнуть душой.

Мы перешли почти на довоенный режим, но заседаем на первом этаже, чтобы если что, то сразу в подвал. Минск снова стал центром шахматной, то есть, штабной мысли. В Барановичах остались кадровики, архив, трибунал и главный штаб авиации. Местный филиал кадрового отдела занимается только старшими командирами и генералами.

– Все здесь? – начальственно обвожу взглядом свой генералитет. Всех, конечно, нет. Копец возится со своими авиаторами в учебном центре, Цанава наводит порядок в Каунасе, Михайлин прочно засел в Гомеле.

Бывший начальник всея УРов Михайлин Иван Прокофьевич с головой погрузился в дела своего нового управления по вооружениям. УРы, кстати, сработали слабо. Как я и думал. Столько сил и средств ушло, а результат так себе. Немцы, как только наталкиваются на них, незатейливо их обходят. Если нет такой возможности, взламывают линию в одном месте, после чего сыпется вся линия обороны. Твёрдая скорлупка с мягкой и вкусной сердцевинкой.

Михайлин не зря ест свой генеральский хлеб. Доводит до ума поставляемую бронетехнику. Заметно снижен уровень шума двигателя. Что для этого сделано – не вникал. Сейчас по танковым войскам ездит пара бригад, модернизирует движки.

Шум не только демаскирует, но ещё сильно затрудняет коммуникацию между членами экипажа и с командиром подразделения по радиосвязи. Услышать команду могут, – танковые командиры взяли себе моду ездить на трофейных Т-IV, T-III, и даже T-II. Комфорт и удобства – не последнее дело в бою.

Сейчас совместно со специалистами с нижнетагильского завода заканчивают решать проблему вентиляции. Иначе стрельба даже при открытом люке, что в бою чревато, представляет огромную проблему.

Мельком вспоминаю, что решают её довольно остроумно. В крышу башни врезают лючок для вентиляции, как раз над наводчиком и заряжающим. По правому борту из двигателя выводят всасывающую трубку. Михайлин утверждает, что во время работы двигателя включается довольно сильная вентиляция башенного пространства. Кажется, они там подвели эту трубку из выхлопной трубы. При выбросе отработанных газов через трубку втягивается и пороховой дым из пушки. Иван Прокофьевич говорит, что запах всё равно сильный, но жить можно. Думаю, кардинально надо вопрос решать: ставить пушку с закрытым затвором. Но там ещё выброс гильзы надо предусмотреть.

Можно попробовать организовать слегка повышенное давление воздуха внутри танка. Тогда при открытии затвора для закладки следующего снаряда пороховые газы будут выдуваться через ствол. Тут же встаёт проблема герметизации, с которой в Т-34 не ах.

Мои идеи Михайлин внимательно выслушал, – ну, я ж начальник, попробуй не прояви внимание, – а как он с заводскими будет решать эту проблему, мне начхать. Лишь бы эффективно решил.

Есть под его руководством специализированные команды техников. Как стаи стервятников, – наших советских краснозвёздных и хозяйственных стервятников, – обдирают подбитую немецкую технику всех видов до последней нитки, то есть, гайки. Снимают прицелы и любую оптику, демонтируют двигатели и вооружение, прибирают к рукам инструменты и запчасти, выдирают сиденья, снимают радиостанции. Ободранное тоже не оставляют. Разделывают, как туши КРС, на части и утаскивают в жаркие плавильные печи. Стране (и моему фронту) нужен металл.

Надо их поощрить.

– Кирилл Афанасьевич! – обращаюсь к генерал-майору Мерецкову, заведующему небоевыми трофеями. – Сколько ты набрал трофеев в Каунасе?

– Пять эшелонов с продовольствием, один с амуницией, четыре состава с ГСМ, восемь составов с боеприпасами всех видов.

– Что с ГСМ делать ты знаешь, да про всё знаешь. Выдели вагон продовольствия для управления Михайлина. Владимир Ефимович (начштаба Климовских) сочини приказ с вынесением благодарности личному составу. Первым пунктом. Будут и другие. Надо поощрить наши службы обеспечения. Боевых орденов давать не можем, но хоть так.

Вспомнили про железнодорожников, инженерную службу Васильева и других интендантов. Энкавэдешников не забыли. В уличных боях и зачистке Каунаса две сотни бойцов 23-ого мотострелкого полка НКВД погибло.

Скоропортящиеся продукты частью оставили штурмовым частям, частью по уже сложившейся традиции отправляем в госпитали, школы, лётчикам и генералитету. Именно в такой последовательности. Лично мне мандарины нафиг не сдались, я на кофе подсел и морепродукты, которые, кстати, спросом не пользуются ни у населения, ни у бойцов. Поэтому после того, как забираю свою генеральскую долю, ящик-другой, всё остальное отправляем в Москву. В столице есть ценители. По ресторанам на ура расходится.

После разбрасывания трофейных вкусностей у Мерецкова остаётся почти три эшелона. Тоже, как обычно, пускаем их через военторг. Бабло должно участвовать в борьбе со злом.

Один состав с боеприпасами отправлен в Ровно еврейскому ополчению и Рокки. Остальные в запас. Часто в те закрома мои диверсанты ныряют. Опять же трофейное вооружение у нас есть, те же танки.

Тот же день, время 10:45

Центр боевой подготовки, в райне Минского УРа, между Минском и Молодечно.

– Здравия желаю, товарищ генерал армии! Вверенный нам центр боевой подготовки работает в штатном режиме. Начальник штаба майор Нечаев!

Одобрительно киваю. Майор не высок и не низок, кругловат лицом и телом, но приветственный доклад отдаёт браво. Яшку от его громового голоса аж пригибает.

– Вольно, майор. Садись. Мы к тебе по важному делу… – «важное дело», то бишь, Яшка, усаживается на стул вместе с нами. Адъютант кладёт приказ комфронта генерала армии Павлова на стол перед майором.

Приказ № 1279 от 20 октября 1941 года

Старший сержант Яков Моисеевич Эйдельман, штатный специалист воздушного командного пункта командования фронта, командируется в Центр боевой подготовки № 1 в качестве инспектора-инструктора корректировщиков артиллерийского огня.

Инспектор-инструктор Эйдельман имеет право и обязан.

1. Принимать участие в проведении обучения корректировщиков артогня для всех типов артиллерийских орудий и миномётов.

2. В случае необходимости менять систему организации обучения с целью повышения его эффективности.

3. Принимать зачёты и экзамены у прошедших обучение курсантов в качестве председателя комиссии. А также специалистов Центра в рамках переаттестации.

Командиру Центра полковнику Долгову:

1. Оказать максимально возможное содействие прикомандированному специалисту ст. сержанту Я.М.Эйдельману.

Командующий Западным фронтом___________/генерал армии Павлов

Яшка возражал против формулировки «всех типов орудий», но я отмахнулся. Сослался на то, что он держит в голове все основные типы пушек.

– С двухсотмиллиметровыми гаубицами без тебя разберутся. Я на этот стратегический резерв редко полагаюсь. Если сильно понадобится, тебя же и привлеку. Или кого-то из лучших твоих учеников.

Как бы Яшка не морщился, – очень хочется пацану реальное участие в боях принимать, – а моя генеральская воля непреклонна. Один Яшка – хорошо, а сто яшек намного лучше. Даже если его ученики будут обладать всего четвертью его возможностей. Это самый лучший вариант для него, самый эффективный метод использования его способностей.

– А ещё, мой дорогой, мне очень не хочется, чтобы ты погиб. На передовой такая вероятность всегда есть. Даже рядом со мной. Если меня убьют, замена мне есть. А если ты погибнешь, кто тебя на полную катушку заменит?

Немного подумал и откровенно добавил:

– У тебя большое будущее и я дам тебе хороший старт. К будущему учебному году вернёшься в университет… я сказал: вернёшься! Итак. Вернёшься участником войны, с воинским званием и наградами. Перед тобой, фронтовиком и орденоносцем, откроются все двери. Не станешь лет через пятнадцать доктором наук, доцентом или членкором Академии наук, голову лично оторву.

Через полчаса.

– Нравится? – вопросительно гляжу на Якова.

Мы стоим на пороге комнаты в деревянном доме для командного состава Центра. Окно, тумбочка, кроватей две, стол, пара табуреток, вешалка.

– Пойдёт, – соглашается парень.

– Лучше к нему никого не подселять, – обращаюсь к майору. – По возможности. И учтите, малейшая жалоба от старшего сержанта и я всем причастным головы поотрываю. Помните, что подчиняется старший сержант напрямую только мне. Вам – лишь в вопросах регламента. Распорядка дня и прочего.

Наконец-то майор проникается и перестаёт поглядывать на Якова с недоумением, смешанным с пренебрежением.

– Ну, вот, Яков, – мы уже стоим на крыльце дома, – вроде всё я тебе обеспечил. Устраивайся и работай.

Возвращаемся в штаб, где, наконец, появляется начальник Центра. После обеда пару часов обсуждаем план создания пересыльного лагеря для военнопленных. Он нам уже вчера нужен был. Надо посылать сюда строительный батальон. Для решения этого вопроса и притащил с собой Васильева. Его епархия.

К концу дня возвращаемся в Минск. По дороге и дома, – пригласил его к себе, скучно мне одному, – продолжаю нарезать задачи его службе.

– Товарищ генерал, у меня людей не хватит, – пробует жаловаться, с видимым удовольствием потягивая крепкий чай.

– У тебя до хрена людей. Несколько заводов и мастерских в твоём ведении. Можешь военнопленных специалистов привлекать. Кстати, это не рекомендация, а устный приказ. Из состава новобранцев, у кого есть проблемы со здоровьем, толковых спецов набирай. Сварщиков, слесарей, электриков.

– А разве таких берут в армию?

– Попадаются. Обычно их в нестроевые части отправляют. Ещё в ополчении таких много. Хронические болезни в лёгкой форме, слабое зрение, как-то так.

Жарю яишницу с салом на весело гудящей печке. Васильев заинтересованно втягивает аппетитные запахи. Холодильник «ХТЗ» у меня есть, но по старой привычке стараюсь долго свежие яйца не держать.

– Какое самое главное дело? На первом месте? – допытывается Васильев.

– Концлагерь они построят сами. Ещё и немцы помогут. Только присматривать будешь. Пристального внимания не потребуется. На первом месте – передвижные банно-прачечные комплексы. Сначала небольшие на одной железнодорожной платформе…

Мы продолжаем разговор, начатый ещё на пути к Центру. Один вагон, разовой вместимостью человек на десять-пятнадцать, это для пробы пера. Прежде чем строить большое, надо попробовать в меньшем масштабе. Весь вагон – одна большая баня, с парной, помывочной, сушилкой и раздевалкой. Снабжать такими вагонами будем всех. Санитарные поезда в первую очередь, затем всех остальных. Бронепоезда, эшелоны для перевозки личного состава. Можно даже гражданские поезда обеспечить. К ним же цепляются зенитные платформы, кроме того персонал поездов тоже нуждается в отдыхе и приведении себя в порядок. И не всегда это возможно в пунктах прибытия и отправления.

– Надо продумать вариант без платформы. Железная дорога не везде доступна.

– Полевая баня? Нужное дело, – улыбается Васильев, умыкая со сковородки аппетитный кусочек сала с прилипшим кусочком яркого желтка. Только глаз на него положил!

– Да, – провожаю взглядом уплывший в рот генерала кусок, беру другой. – Надо было мне домработницу нанять…

– Так найми.

– Поздно. Как в школах четверть кончится, мои вернутся. Минск скоро окончательно мирным городом станет.

– Слушай, а чего мы на сухую? – спохватываюсь, когда уже всё съедено. Бросаюсь к холодильнику.

– Ты не сказал, что у тебя есть, а я не такой наглый, чтобы требовать.

– Сильно не разгоняйся. По чуть-чуть, с учётом военного времени.

– Хорошее дело, – одобрительно сверкает глазами генерал на полстакана водки.

После остограммливания переходим на чай. Понимаю, что извращение, но бесконтрольно нарезаться нельзя. Боеготовность превыше всего и генералы – не исключение.

Хорошо, что я его пригласил. Вспомнил ещё одну вещь. Вспоминаю, когда мы сидим у окна и дымим папиросами.

– Пётр Михалыч, а у тебя до чёрта всяких двигателей скопилось?

Васильев подтверждает.

– Надо полевых лесопилок настрогать. По-быстрому распустить брёвна на доски, или просто наполовину дерево распилить для блиндажей и ДЗОТов – очень большое дело. Строительство временных укреплений сильно ускорится.

– Продумаю, – кивает генерал. – Ты прав, это хорошее дело.

– Хорошо бы на автомобильном шасси, – мечтательно выдуваю дым в форточку. – Подъехали – распилили, поехали дальше. В принципе, такой небольшой распиловочный станок можно и на мотоциклетном движке состряпать…

Это во мне опыт Кирилла Арсеньевича заговорил. Нагляделся в своём времени интернетов…

– Тоже дело, – соглашается мой инженерный генерал, прилаживая простынь на предоставленный диван. – Подумаем.

Я буду спать на тахте, которую вытащил из Борькиной комнаты. В одной комнате спать веселее. Нам есть о чём поговорить перед сном.

– А твой пацан, Яшка, хорошее дело предложил, – говорит Васильев уже из-под одеяла. – Про своих инженеров не скажу, но я точно не догадался бы.

Это он про яшкину идею о сушилке. Опыт Кирилла Арсеньевича, бывшего учителя физики, до слов Якова помалкивавший, затем включился и горячо всё подтвердил.

Так что контуры сушилки обозначаются. Внизу горячие, – очень горячие, градусов до девяноста, – стальные трубы. Над ними развешано выстиранное бельё и гимнастёрки красноармейцев. Температура, как в сауне.

Для форсированного сушения обмундирования снизу по всему помещению открывается щель, а лучше густой ряд мелких отверстий. Вверху у потолка то же самое. Холодный воздух, – а для сушилки даже летний воздух будет холодный, – заходит и быстро нагревается от труб. При этом его относительная влажность резко падает. Даже если снаружи летний дождь, воздух тёплый и влажный, при нагреве относительная влажность упадёт, как минимум, до двадцати процентов.

Кирилл Арсеньевич, в силу профессии, как-то отслеживал летнюю влажность климата центральной части России. Пятьдесят-шестьдесят процентов влажности воздуха обычное дело. При этом все знают, как быстро сохнет бельё летом на улице. До абсолютной сухости и очень быстро даже в тени.

Холодный воздух при нагреве резко осушается и осушает одежду. Далее выходит через верхние отверстия наружу. Там будет парить, это выкачанная влага при остывании будет конденсироваться.

– Да, – говорю Васильеву, – хорошая идея. Сделаешь такие сетчатые мешки, системы авоська, с номерами. Боец закидывает туда гимнастёрку и подштанники, запоминает номер и спокойно уходит мыться. Обслуга закидывает мешки в стиральную машину и включает её, залив кипяток…

– Надо петлицы срезать, – бормочет, уже засыпая, Васильев, – не дело, чтобы краска линяла на гимнастёрку.

– Это мелочи, – отзываюсь я. – Надо, значит, срежут и положат в свой шкафчик.

Про температуру мы не зря тему мусолим. Вши и их яйца надёжно уничтожаются кипячением. Но думаю, кипячение это мера с запасом. Всего лишь подержать одежду в горячей, градусов восемьдесят-девяносто, воде достаточно долгое время и проблема будет решена.

Как говорил почти главный персонаж повести «Гадюка» А.Н.Толстого комполка Емельянов, главный враг кавалериста – чирей на жопе. И всерьёз с этим боролся. Главным средством, кстати, считал баню. С хорошей парилкой.

А я чем хуже? Вши это тоже враг и с ними надо бороться.

11 октября, суббота, время 08:20

Каунас, городской отдел НКВД.

– Арестованный доставлен, товарищ майор, – в допросную вталкивается немного нескладный простой и литовский парень чуть выше среднего роста.

Майор Николаев своим пугающе тяжёлым взглядом упирается в арестанта. Затемобращается к старлею, приведшему задержанного.

– Он что, такая важная птица, что цельный старший лейтенант НКВД его приводит?

Подтянутого парня с беспощадно голубыми глазами насмешка абсолютно не смущает.

– По пути было. Конвоир за дверью. Или вы хотите с ним наедине посекретничать?

– Побудь тут, – машет мощной дланью майор Николаев.

– Встать! – грозный окрик старлея и строгий взгляд Феликса Эдмундовича за спиной майора заставляют арестованного вскочить. – Садиться тебе не разрешали.

Обычный молодой литовец, лет двадцати пяти, пытается изобразить независимый вид. Вот только поспешность выполнения команды его выдаёт. В кабинете следователя НКВД храбрых не бывает.

– Имя, фамилия, должность, звание, выполняемые обязанности? – бесцветным от скуки голосом обращается к нему хозяин кабинета. Перед ним уже лежит бланк протокола, и майор уже вооружился ручкой, готовясь макнуть её в чернильницу.

Всем своим лицом арестованный изображает напряжённое непонимание.

– Намэ, нахнамэ! – гаркает старлей. Товарищ майор немецким языком владел слабо.

– Кястас Мажейкис, – лепечет арестованный.

– Verstehst du Russisch? – продолжает помогать майору старлей.

– Nain, ich spreche schlecht…

Ш-ш-л-е-е-х-т! Старлей продолжает беседу оплеухой со всего размаху. Литовец летит в сторону установленных у окна пары стульев, валится с ними в одну беспорядочную кучу. Со стоном и кряхтением возится на полу.

– Это ты тоже по-немецки его спросил? – без тени улыбки интересуется майор.

– Врёт он, тащ майор, – объясняет старлей. – По глазам вижу – врёт. И команду «Встать» очень быстро выполнил.

– Прашау, панове… герр официр, дренно руски розумею… – литовец кое-как поднимается, со страхом поглядывая на старлея.

– Да ты хват! – восхищается старлей. – Литовский, польский, немецкий, белорусский… ну, прямо всё знаешь. А русский не сподобился, полиглот хренов?

– Тащ майор! Давайте я его к своим ребятам отведу? Они его за полчаса заставят русский язык вспомнить. А если не знает, то научат. За час.

Майор криво ухмыляется. Опыт не пропьёшь, он замечает мелькнувший в глазах литовца страх. Прекрасно он старлея понял.

– Посади его на стул. Беседа будет долгой.

Старлей ставит стул перед столом. Послушный его взгляду литовец садится и начинает быстро говорить, мешая слова из разных языков в один компот.

– Прошу, герр офицер…

– Я пойду, тащ майор?

Кивком «тащ майор» разрешает старлею удалиться.

Старший майор НКВД Никаноров, сейчас по документам майор Николаев, по истечении месяца службы понял, насколько благодарен генералу Павлову за то, что тот выдернул его из Москвы на фронт. Здесь нет, и не может быть сомнений, кто перед тобой. Не приходится оправдываться или отвечать за рукоприкладство. Особенно славно порезвился на эсэсовцах. Тех вообще можно не жалеть, а они ещё упорные все. Одного во время допроса даже пришлось уконтропупить.

С ними всё ясно с самого начала. Не надо никому доказывать, что он враг. Он перед тобой в форме вражеской армии сидит. Изначально виноват. Без всякого признания вины. Работа только в том, чтобы выдавить из него побольше.

До сих пор неудобно перед самим собой, что приложил Павлова во время того допроса. Любому было бы неудобно, ведь сейчас генерал его прямой начальник. Да ещё и через пару ступенек. Всё равно, что рядовой дал в морду даже не своему сержанту, а комроты. Не в наказании и не осознании вины дело, а в чувстве субординации, издавна поселившейся в душе русского человека.

Медаль «За боевые заслуги» честно заслужена. И можно надеяться, что это не последняя боевая награда.

Старший лейтенант Корнеев.

Решил пройтись по улицам города. Архитектура интересная и вообще… Взяв за компанию и в качестве подстраховки пару бойцов.

Пленные дойчи уже привели в порядок центр и распределились по окраинам. О прошедших боях уже не напоминают мёртвые тела, лужи крови и засыпанные стеклом, обломками кирпичей и прочим сопутствующим мусором улицы. Но выбитые окна, местами пострадавшие от снарядов здания, пулевые щербины на стенах, следы от танковых траков за несколько дней не исправишь. Танкисты и штурмовая пехота не церемонятся и с городским ландшафтом. Прибудет строительная часть, займётся.

Быстро образумившийся в кабинете майора литовец один из полутора десятков из состава литовской полиции, организованной немцами. Взятые на месте, не успевшие сорвать повязку с рукава, зато вовремя поднявшие руки к небу. Конечно, кто-то успел спрятаться, кого-то прибили мимоходом. Ясное дело, кто будет с врагом церемониться? Самые упорные или самые тупые воевали рядом с немцами. Надеялись с ними удрать в великую Германию? Так весь гарнизон тут и полёг. Вместе с остатками дивизии «Тоттенкопф». Майор командирован из 11-ой армии, он и рассказывал, что та дивизия частично смогла вырваться из окружения.

А что они могли сделать? Танки? Так тридцатьчетвёрки их буквально растаптывали. Только хором они могли что-то сделать с одним нашим танком. Крупнокалиберные зенитки ещё пяток на окраинах сожгли. Потом их чайки поджарили и всё. Никаких шансов. Против лома нет приёма.

Наши тоже кровушки пролили. Сам не видел, но говорят, что при штурме южной части города половина штрафного батальона полегла. Как раз они на эсэсовцев нарвались. Или эсэсовцы на них. Как посмотреть…

– О, глядите, тащ старшлейтенант, – от мыслей отвлекает возглас одного из бойцов.

Над разбитой витриной транспарантом крупная надпись «Fotoatelier». Непорядок, что по-немецки, но со временем все всё исправят.

У витрины со скорбным видом возится щуплый старикан лет за полста. Короткая седая борода, курточка на жилетке, галоши на вязаных носках.

Что-то заставляет остановиться. Настолько неясное, что назвать это идеей не могу.

– Здравствуй, отец! Что, досталось твоему заведению?

– Гутен… ох, извиняйте! Здравствуйте, молодые люди. Могло быть и хуже, но и так ничего хорошего…

Слово за слово, разговорились. Не совсем он дохлый старик, хотя с возрастом угадал. Пятьдесят четыре года ему. Звать Тимофей Илларионович Суходольский. Не поймёшь, то ли из поповских, то ли от польской шляхты род ведёт.

– Железнодорожным инженером мой отец работал, а дед, тот да, священником был, – легко раскрывает свою родословную владелец ателье.

– Витрину вашу несложно в порядок привести, – оцениваю урон. – здесь рейку потолще, отделите разбитую часть от целой. И закроете её щитом, на котором напишете «Фотоателье», часы работы… а эту фашисткую надпись снимите.

Суходольский мелко и часто кивает.

– Мы ваше ателье проверим, – в голосе нет вопроса, но Суходольский соглашается.

– Если надо, проверяйте, молодые люди.

Заходим внутрь все вместе, – обстановка соответствует: стол скомплектованный со стулом, три стула у стены, белый экран, ширма, – в углу закрытая дверь. Киваю в ту сторону.

– Под замком?

– Я сейчас открою, – Суходольский гремит связкой ключей, выбирает нужный. Забираю у него ключи, отодвигаю хозяина в сторону. Дальше действовать будем мы.

Примащиваюсь сбоку двери, чтобы корпус был за стенкой, а не дверью.

– Всем выйти с поднятыми руками, по одному. Быстро! Считаю до трёх и бросаю гранату! – команду отдаю по-немецки, в руке будто сам собой появляется ТТ.

Бойцы заученно занимают позиции по бокам, прямые выстрелы если случатся, их минуют. Удивлённо пучит глаза Суходольский.

Ясное дело, никого там нет, но точно такую же процедуру проводим с фотолабораторией. Там, где стоит на столе бандура на штативе, всякая фотографическая посуда и прочая приблуда. Тесненькая комната, битком набитая всякими принадлежностями, но без единой живой души.

– Не волнуйтесь, Тимофей Илларионович, обычная процедура. Мы весь город так перетряхиваем, – успокаиваю владельца, когда мы выходим из последнего закутка в светлую комнату. Такая единственная, с естественным освещением от разбитой витрины. Электричество пока не во всех районах города.

– Молодые люди не хотят сфотографироваться? Реактивы у меня скоро к концу подойдут, но пока есть.

Уже позабытая… не мысль, а её предчувствие засияло в голове пуще прежнего.

– Сфотографироваться?

– Да, да… – торопится не упустить потенциального клиента и торопится со словами Суходольский. Поднимаю руку: помолчи-ка! Смотрю сквозь него, мне надо эту идею поймать.

Сфотографироваться, сфотографироваться… Есть! Улыбаюсь. Я улыбаюсь, а Суходольский почему-то пугается.

– Скажи, Илларионыч, а когда здесь немцы стояли, они фотографировались?

Старик смущается. Ясно дело, боится, что коллаборационизм припишут. Измена Родине и всё такое. Оно бы и да, но тут Литва, здесь каждого четвёртого надо в Сибирь отправлять. А то и к стенке ставить. Каждого второго… Так что до старикана очередь вряд ли дойдёт. Что я ему вкратце и объясняю.

– Бывало, – вздыхает Суходольский, – но германец больше на проявку плёнку приносил. Часто потом распечатывал.

Бросился рассказывать, что расплачивались, чем попало. Сигаретами, консервами, оккупационными марками, а он уж выкручивался, как мог.

– Показывай негативы! – вот она моя главная мысль! Немецкие рожи тоже пригодятся, но больше всего меня интересуют местные полицейские подразделения. С оружием в руках рядом с немцами, повязка на рукаве – всё, ясно дело, кто ты, зачем и куда тебя надо пристроить.

Суходольский уходит в каморку и приносит стопку фотопластинок и ворох фотоплёнок.

– Иногда германцы оставляли плёнку… а вот ещё заказанные, но не востребованные.

– А чего не востребовали?

– Кто-то мог погибнуть, война же, – пожимает плечами Суходольский. – А тут вы в город вошли, кто-то не успел. Ой, только прошу, господин офицер! Не хватайтесь пальцами, я вас умоляю! Отпечатки снимок портят.

Срывается с места, убегают в съёмочную комнату, возвращается с тонкими нитяными перчатками.

– Должны вам подойти…

– Гражданин старший лейтенант, – до обращения «товарищ» он ещё не дорос.

Ещё неуклюже придерживая каждую пластину, нахожу искомое. Чего это Илларионыч пугается? А, это я улыбаюсь. Частенько замечаю такую реакцию. Показываю ему негатив.

– Скажи, Илларионыч, а это что тут происходит?

И вот тут наш фотограф, как язык зажевал. С трудом его расшевеливаю. Заикаясь и сбиваясь, объясняет.

– Так это, гражданин старший лейтенант, как вы ушли, так и началось… это… стыдно сказать, но многие литовцы побежали служить германцам. И как бы это сказать… устроили облаву на жи… евреев. Потом их увели… отдельно поселили…

– Так-так… и ты не знаешь, что дальше было?

– Нет, нет, конечно, нет… госп… гражданин старший лейтенант, – тут Суходольский понижает голос. – Но говорят, многих убили… я не видел, но говорят…

– Понятно. А это что?! – выставляю перед его лицом очередной негатив.

Суходольский бледнеет, заикание низводит его до уровня глухонемого. Вот уж не думал, не гадал, что придётся успокаивать. Обычно наоборот делаю.

– Чего ты так разволновался? Просто расскажи, что и как, и всё. Ты что, сам кого-то прижмурил?

Кое-как добился. Дойчи его пару раз привлекали для фотосъёмок. Удивительное дело! Сами себе дело оформляли!

– И что? Илларионыч, это ж хорошо! Это же улики! И ты нам их дашь!

Понятное дело, с этого момента всё и завертелось.

Кабинет майора Николаева, далеко после обеда.

– Товарищ майор, надо бы одному старорежимному элементу помочь, – заглядываю в глаза начальнику. Козырь в рукаве, то есть, в планшете придерживаю.

– А на хрена он нам? – задаёт резонный вопрос майор.

– Гляньте, товарищ майор, – вытаскиваю полусырое фото. Это и есть мой козырь.

Майор лениво всматривается.

– Местные полицаи, – про себя начинает бормотать майор, медленно и непреклонно укладывая в голове новые факты, – толпа баб каких-то…

– Еврейской наружности, – позволяю себе сделать подсказку.

– И что?

Как что? До него не дошли слухи?

– Ещё в июне тут еврейский погром был. Неизвестно пока сколько, но, наверное, несколько сотен человек еврейской национальности убили. Ходят слухи, что кого-то ломами забили прямо на улице…

Что-то шевельнулось в лице майора, насторожился он, как хороший охортничий пёс, заслышав кряканье уток.

– Так-так…

– Но я не о том хотел сказать. Присмотритесь-ка, – тычу пальцем в одного из полицаев, – никого не напоминает?

Хм-м, не узнаёт!

– Товарищ майор, это же этот, как его… Хренас Мажейкис! Я ещё утром вам его приводил!

– А ну, веди его снова! – редко улыбается товарищ майор, очень редко. Отвечаю ему такой же радостной улыбкой. И, наверное, такой же страшноватой.

– Будет сделано! Только давайте вопрос с фотографом решим. У него ещё много всякого. Ему реактивы нужны, фотобумага, жить на что-то…

Почти мгновенно товарищ майор решает вопрос и выписывает мне два требования, в финчасть и продсклад. Недельный льготный паёк и сто рублей денег. Эк его разобрало! Даже не рассчитывал на такую щедрость. Ясно почему, чует громкое дело.

Через полчаса Кястас Мажейкис, – хрена с два я эти имена буду с первого раза запоминать, – ползает по полу и воет, роняя кровавые сопли и слёзы. Его первые слова «Так это же жиды» понимания у нас не нашли. Но за признание своей вины мы его тут же засчитали.

– Не жиды, гнида фашисткая, а советские граждане, – веско ответил майор. А я подкрепил его слова руками. И немного ногами.

И вот теперь имена «соратников» по борьбе с мирными гражданами льются щедрой рекой. Вкупе с остальными признаниями, ясно дело. Глаза майора горят азартом. Ну, а как же! Оформить такое громкое дело о массовых убийствах при помощи подлых литовских националистов? Что-то ему за это прилетит на могучую грудь. Может и мне подвалит. Какой старлей не мечтает стать капитаном?

21 октября, вторник, время 09:25.

Минск, штаб Западного фронта.

Сегодня узкое совещание было. На этот раз Копец присутствовал. Передислокация войск его тоже касается. Авиадивизии смещаются на запад.

Прибалтийский фронт будет добивать фон Лееба, а мои генералы отрежут его от большой германской земли. Так что он сдуется, рано или поздно. Его, конечно, попытаются снабжать с моря. Так что будет нашим бомберам ещё один тренажёр для обучения поражения целей на большой воде.

13-ую армию на место 10-ой в Белосток. 3-я армия подопрёт и подстрахует Голубева. 24-ую ударную отправлю на юг, в помощь Рокоссовскому. Не успеет Ставка перебросить ему пару армий для удара по Украине. А надо спешить, время дорого. Опомнятся фрицы, подтянут резервы, новую технику слепят, – «Тигры» и «Пантеры» скоро появятся, разбирайся с ними, – и получится как в присказке «Эта песня хороша, начинай сначала». Потом Филатова (командующий 24-ой армией) обратно заберу. Когда Южный фронт из полусонного состояния выйдет и хотя бы Одессу разблокирует.

Но это после того, как окружённую группировку Гота ликвидируем. Вот ещё головная боль, столько пленных переварить. Одного корму сколько потребуется!

И ещё одно дело забыл поручить Васильеву. Идея из будущего времени: аэродромные стальные плиты. Укладывают на грунт и самолётам распутица не страшна. Машины тоже, думаю, пройдут, если дорогу замостить. А вот танки вряд ли. Эту осень мы прохлопали, но вот к весеннему бездорожью приготовиться сможем…

– Товарищ генерал, – в кабинет заглядывает Саша, – тут бумага из Каунаса пришла, из органов…

– Давай, – адъютанту доверяю. Рутинную текучку он мне не подсовывает, – кстати, в своё время приходилось его этому учить, – и обращается только по действительно важным делам.

Читаю заголовок на листе бумаги: «Каунасская резня. Предварительная сводка». Ого!

22 октября, среда, время 07:45.

Линия обороны восточной части Каунаса.

– Они что, с ума сошли? – удивлённый комбат глядит в бинокль, как из леса под покровом предрассветной мглы вываливается армада немецких танков. – Увязнут же…

Нет, не увязают. По полю лёгкий танк проскочит. По его следам следующий – если повезёт. А вот третий точно не пройдёт.

– Бля, а мы даже не минировали… – бормочет командир усиленной батареи.

– Товарищ старший лейтенант, – связист протягивает трубку.

Комбат берёт и после стандартного приветствия «Кедр-3, на линии» получает прямо в уши начальственный рык.

– Ты там что, уснул?! Немедленно открывай огонь!

– Есть!

На том разговор и кончается. Начальство тоже учится. В том числе и краткости разноса.

– Батарея к бою! Распределить цели! Стрельба по готовности! Огонь!

Начинается дуэль с подвижными целями и первый выстрел за обороняющимися. Батарея начинает плеваться невидимыми стрелами. Один танк останавливается и дымит, из него высыпаются танкисты, присоединяются к атакующей пехоте. Второй теряет гусеницу и тут же получает снаряд в бок.

А вот и немецкий привет. Около одного орудия распускаются грозные серо-чёрные цветы, ударив по артиллеристам стальной пыльцой.

– Кто это там такой шустрый? – бормочет старлей. Сам он командует шестой пушкой, которая пока не стреляла. И он один из лучших наводчиков батареи.

Он действительно шустрый, маневрирует, меняет скорость. Комбат, приказав соседней пушке сосредоточиться на юркой цели, ловит её в прицел. Надо угадать, куда повернёт и не забыть про упреждение… выстрел. Не его, из танка по соседней пушке. Но в момент выстрела на секунду машина останавливается и в этот краткий миг комбат влепляет снаряд в борт башни. Из неё тут же валит дым.

– Как обстановка? – вопросительный взгляд на сержанта, связиста и адъютанта в одном лице.

– Два орудия поражены. Третье ещё стреляет, там двое ещё живы, – докладывает сержант.

Бой такой интенсивности выпадает на долю их батареи впервые. Комбат смотрит на часы: едва пять минут прошло… из леса выпрыгивает следующая волна танков и в животе начинает нехорошо холодеть.

Холодок прогоняет ободряющий свист тяжёлых мин. Лес закрывает пелена дыма, и лицо комбата светлеет.

– Беглый огонь, ребята! Наугад! – самым дальним пушкам команду передаёт сержант.

– Командир! Снаряды кончаются!

– У всех?

– Да.

– Дострелять, пушки привести в негодность и уходить!

Из полосы дыма всё-таки выходит очередная партия танков. Когда же они у них кончатся? Только перед ними с десяток подбито, а бой ведёт не только их батарея.

Испортить пушку – пара пустяков, ломать – не строить. Пара ударов кувалдой и всё. Нет кувалды? Засыпь землю в казённик и в ствол, делов-то. Так даже лучше. Если пушку отбить обратно, то остаётся только тщательно вычистить и можно стрелять. И так и так не жалко. Чего эти трофейные Паки (Раk.35/36, калибр 37 мм) жалеть. Их столько уже нахапали, что артиллеристов не напасёшься…

Личный состав тем временем бодро смазывает пятки, не забыв про раненых. Комбат присоединяется. Снаряды кончились, на ручной тяге пушки далеко не уйдут, так что совесть у него чиста. Ясно сказано командованием: на трофейные пушки наплевать, личный состав прежде всего. Их линия обороны первая.

Слегка вздрагивает земля. О, крупный калибр включается, а навстречу едут, перемалывая зелёное поле в грязевое месиво, десяток Т-34.

На краю леса и в его глубине встают один за другим деревья взрывов от 152-миллиметровых гостинцев. Комбат видит, что и на их стороне расцветают гаубичные разрывы. Немцы вовсе не собираются сдаваться и затевают контрбатарейные салочки, свою любимую игру.

Бой бушует два часа с тяжелейшими потерями для немцев. В километровой полосе атаки горели или безнадёжно застряли с разбитыми гусеницами до сотни танков. Концентрация разбитой техники такова, что эти потери всего раза в четыре-пять уступали потерям пехоты. От силы два батальона усеяли поля своими телами.

22 октября, среда, время 09:05.

Линия обороны у северной оконечности Каунасского леса.

Примерно посередине между Каунасом и Ионавой.

Велика Россия, а отступать 49-ому полку 50-ой стрелковой дивизии было некуда. За спиной речка Нярис и мостов в ближайших пятнадцати километрах в обе стороны не существует даже в проектах.

Под начинающий лениво накрапывать дождик вышедшие из леса полтора десятка танков лучших на данный момент Т-III и T-IV принимаются обрабатывать позиции полка огнём из своих орудий.

Полк обустроил оборону грамотно и на провокации отвечать не стал. Ждал. Танки, поддержанные пехотой, пошли в атаку. Половина застряла и тут артиллеристы не удержались, быстро их расстреляли. Чем себя выдали, и уйти на запасные позиции никак не успевали. На них обрушился огонь сотен орудий. Группировка Гота сосредоточила на этом участке не менее половины наличной артиллерии. Другая половина погибала на подступах к Каунасу, но так и было задумано Готом.

Солдаты вермахта хлебают полной ложкой все прелести атаки по сырой земле. Но хоть и вывалянные в грязи и траве достигают уже разнесённых в хлам русских позиций. Минное поле их не останавливает. Большая часть мин сдетонировала от артналёта. Танки окончательно застревают на ближних подступах, превратившихся в зону сплошных воронок. Последняя ожившая пушка успела плюнуть в них пару раз и её накрывает сосредоточенный огонь ближайших танков.

Во главе с криво улыбающимся гауптманом солдаты смотрят на полуживого русского командира. По национальности грузина, но в таких тонкостях немцы не разбираются. Для них они все русские.

Старший лейтенант опирается спиной на полуразрушенную стенку канавы, бывшей недавно окопом. В одной руке телефонная трубка с оборванным проводом, другой он поднимает ТТ в сторону врага. Сухо трещат выстрелы, грудь русского командира зачёркивается двумя линиями в форме буквы икс. 49-ый полк погиб почти в полном составе.

Начинается исход в стиле леммингов. Ни машины, ни, тем более, танки к реке подойти не могут. Поэтому заготовленные на бортах танков брёвна снимаются, на руках в лихорадочном темпе выносятся из леса очищенные от веток стволы.

При таком количестве народа загатить километр можно очень быстро. Тяжелейший марш-бросок начинается сразу, как только инженерная часть наводит понтоны. И с великим сожалением Гот приказывает бросить танки. До Паневежиса они точно не дойдут. Ближайшие сорок километров одно бездорожье…

Окончание главы 2.

Глава 3. Волк отгрызает лапу

22 октября, среда, время 10:40.

Место прорыва обороны посередине между Каунасом и Ионавой.

Правый берег речки Нярис.

С мрачным удовлетворением генерал Гот смотрел в бинокль, как переправляются его войска. Полк за полком, дивизия за дивизией.

Взломать оборону русских задача элементарная. Что может сделать полк против нескольких дивизий? Только героически погибнуть, что, надо признать, они и сделали. Почти все лёгкие танки спалены в самоубийственной атаке на Каунас. Всё равно они слабые, – хмыкает генерал, продолжая наблюдение с невысокого лесистого пригорка в стороне от переправы. Русские их абсолютно не боятся и чуть ли не руками останавливают.

Зато атака на Каунас заставила русских сконцентрировать свои силы на другой стороне леса. План прорыва из окружения сработал. Танки не жалко, они всё равно не дойдут. А теперь и большевикам не достанутся. Целыми.

Погода. Здорово мешает продвигаться, но этот хмурое и тёмное покрывало от горизонта до горизонта их спасает. Натюрлих! Если бы не затяжные изнуряющие психику дожди, их уже смешала бы с землёй русская авиация. Генерал аж передёрнул плечами. В небе-то и в лучшие времена грызня идёт страшная, а когда враг близко, а свои далеко… даже думать об этом не хочется.

Генерал с усилием гнал подступающую тоску, время выходит. Русские уже час молчат, чего следовало ожидать. Реакция требует времени. Но что они предпримут в ответ, тут много вариантов. Вплоть до того, что они всё-таки поднимут авиацию. Что с того, что погода нелётная? Этим варварам закон не писан.

Подскакивает адъютант.

– Герр генерал-полковник! Начальник штаба докладывает, что на том берегу остались только силы прикрытия.

– Сигнал «Рубикон», – после этой команды начинается уже не самая важная, но самая жаркая фаза операции.

Через пару минут сотня пушек обрушивает шквальный огонь на правого соседа уничтоженного полка и сотня на левого. Большого эффекта от артналёта на слабо разведанные позиции ждать смешно. Но не оставлять же боеприпасы русским.

Что на нашем берегу? То, что нужно. Разворачиваются батареи будущего арьергарда, должные подстраховать силы основного прикрытия. Прикрытие для прикрытия.

– Герр генерал! С батарей докладывают, что русские нащупали их в лесу! Они подвели танки.

А вот и ответ от генерала Анисимова! В лесу грунт плотнее, танки могут пройти, если толстые деревья не слишком густо стоят.

– Передайте приказ. Отражать русскую атаку по возможности. Привести орудия в негодность и уходить к переправе.

Огонь пушек стихает, начинают различаться слабые из-за расстояния звуки боя в лесу. Через какое-то время поредевший было, поток войск резко уплотняется. Заслон начинает отход. Полевые лёгкие гаубицы артиллеристы тоже пытаются вывезти… сердце вдруг пропускает удар. Метрах в ста от переправы взрывается русская мина. Всё! Русские закрывают двери, это пристрелочный выстрел.

Солдаты переправлялись через реку организованно и быстро. Но удар миной подхлёстывает их, словно палка, брошенная на муравейник. У них остаётся буквально несколько секунд. Эти считанные секунды быстро кончаются и в зоне переправы начинают расцветать огненно-грязные цветы. К миномётам присоединяется гаубичная артиллерия. По оценке Гота огонь ведут не более четырёх-пяти батарей суммарно. Но этого хватает.

Солдаты кое-как с помощью другой машины сбрасывают с гати набок наевшийся осколков от близкого разрыва грузовик. Снаряд попадает в понтон, образуется разрыв, одну половину моста начинает сносить. Грузовик с другого берега газует, соскакивает с гати и въезжает в реку, врезавшись в борт понтона. Снос понтона прекращается. Другой валится прямо в разрыв, из воды торчит задняя часть. Всё! Технику больше не переправишь. Из застрявших в грязи танков Т-IV, до сих пор куда-то ведущих огонь, начинают выскакивать танкисты и бежать к переправе. То и дело падая на мокрый грунт от близких разрывов мин и снарядов. И не всегда вставая. Генерал Гот, стиснув зубы, стойко наблюдает начавшийся кровавый бардак. Не отпускает его визави генерал Анисимов без платы за билет на выход.

Так бывает очень часто. Кое-кто утверждает, что всегда. Гот, впрочем, предвидел такой финал. В какой-то момент ситуация всегда выходит из-под контроля. И остаётся уповать на небеса и мужество солдат.

– Уходим, – резко бросает генерал своей свите, когда из леса уже никто не выходит, на брошенном берегу живых почти не остаётся, и последние солдаты переплывают вплавь. Мост окончательно разбит.

22 октября, среда, время 13:15.

Минск, штаб Западного фронта.

– Что там у тебя? – шапочно мне уже сообщили ещё до обеда, что Гот атаковал Каунас и пошёл на прорыв. И вот звоню Никитину, главному по обороне Каунаса.

– Грыгорич, он всё-таки вырвался… – голос Никитина полон трагического надрыва.

– Кто? Гот? – получив ответ в стиле «этот стон у нас песней зовётся», отвечаю в абсолютной противофазе беззаботно и небрежно:

– Да и хрен с ним! Ты что расстраиваешься, как девица, у которой свидание сорвалось?

– …

С удовольствием выслушав невнятные междометия, продолжаю:

– Я вам сколько раз говорил? Мы учимся, дорогой мой, учимся. Что завещал нам великий Ленин? Учиться, учиться и ещё раз учиться…

На самом деле не помню и точно не знаю, говорил именно так Ленин или нет, но что-то в этом смысле точно было. А в советское детство Кирилла Арсеньевича этот лозунг в его классе висел. С указанием великого автора.

– Вот мы и учимся. Окружить и взять в плен тридцать-сорок тысяч мы можем. Полторы сотни пока нет.

Разговор кончается тем, что назначаю совещание командармов фронта в Каунасе. Там удобнее всего. Никитин, Анисимов и Филатов уже там. Кузнецов (3-я армия) где-то рядом и Голубев (10-ая армия) недалеко. Коробкову придётся далеко добираться, но он один такой. Ах, да, ещё Рокоссовский. Забавно. В мыслях своих я уже отделяю его от фронта. Пошлю за ним бронепоезд, заодно привезёт ему чего-нибудь. И вместе поедем в Каунас.

Надо встретиться, поговорить, пообщаться. С одной стороны, опасно, Каунас сейчас как бы прифронтовой город. Но авиация с обеих сторон на якоре. Вражеское подполье? Вряд ли оно успело организоваться. Оно потом начнут шевелиться, когда войска уйдут, и останется один гарнизон. Если оно вообще есть. Зато собирать не надо командующих со всех концов великого Западного фронта.

Ладненько… отвлёк меня Никитин от важного дела. Поднимаю трубку, требую генерала Васильева. Приходится ждать с четверть часа, весь в делах мужчина.

– Здорово, Пётр Михалыч! Как у тебя дела с лёгкой баней? Двигаются? С металлопокрытием?

Раз уж звоню, надо прощупать все темы. Иначе нельзя. Подчинённые не должны даже надеяться на то, что начальство может о чём-то забыть. Культура управления людьми. Как восточные люди не начнут говорить по делу, пока не поинтересуются здоровьем всех близких собеседника, всех скопом и каждого по отдельности, выразят радость по поводу счастливых событий и сочувствие по обратным причинам, так и начальник. Пока не переберёт всю текучку, заговаривать о новом деле не надо спешить.

– У меня к тебе новое дело Михалыч. Но не спеши огорчаться, оно небольшое. Мне нужны десяток бочек… нет, лучше ящиков. Стальных. Закрываться должны плотно, так чтобы даже на дне реки влага не просочилась. И не проржавели на том же дне. То есть, надо подумать о покрытии. Гудроном, например, покрыть или чем-то таким…

– Насколько срочно, Дмитрий Григорич?

– Не очень срочно. Ну… пусть будет три недели. Объём литров двести.

– Предназначение?

– Для диверсионных подразделений. Но будет намного лучше, если ты проведёшь их изготовление без бумаг.

Короче, озадачил своего генерала. Теперь нагружу другого. Пишу требование зампотылу на выделение для выполнения особых задач диверсионными группами сорока винтовок СВТ с парой сотен патронов на каждую.

Есть у меня одна задумка из разряда подстелить соломки на будущее.

Кое-какие опасливые мысли насчёт будущего страны появляются. И Хрущёв с Горбачёвым не самая главная угроза. Они – следствие чего-то, какой-то стратегической уязвимости нашей страны. Но в этих эмпиреях я пас.

За итоги войны уже не боюсь. Удалось избежать жуткой катастрофы первой фазы, когда фон Бок подошёл к Москве, семьдесят миллионов человек попали под оккупацию… подумать только! Лишиться одной трети мобилизационного потенциала! Причём некоторые оккупированные так обрадовались, что сформировали несколько дивизий «Ваффен СС». Четыре или пять, я уж не помню. И только тогда проснулись и начали даже не воевать, а учиться воевать.

Теперь этого не будет. Останется в живых и в безызвестности, как уже вспоминал, хорошая девушка Зоя Космодемьянская, не успеет закрыть дот своим телом Александр Матросов, – я, как генерал, таковую технологию боя не приветствую, – останется у нас всем на радость янтарная комната, не будет убито двадцать миллионов советских граждан… надо же! Погибло почти целиком самое первое поколение, которое родилось при советской власти!

Не будет уничтожен жилой фонд десятков областей и тысяч городов, останутся неразорёнными музеи, неразрушенными памятники архитектуры. Не будут ограблены тысячи колхозов. Не будет миллионов военнопленных и угнанных в Германию. Не будет жуткой по результатам блокады Ленинграда. Не будут репрессированы провинившиеся народы, хотя кое-кого я бы всё равно к ногтю прижал. Просто не за что будет. Судят ведь не за способность к преступлению, а за само преступление.

До коренной России, РСФСР, немцы уже не доберутся. Даже ненадолго шагнуть туда не смогут.

Не будет великой Сталинградской битвы, победы под Москвой, Орловско-Курской дуги, филигранно проведённой операции «Багратион». Не будет соответствующего культурного эпоса: «Волоколамского шоссе», «Они сражались за Родину», фильма «Освобождение». Чо там освобождать-то? Литву, да Западную Украину во второй раз?

Ну, и натворил же я делов! А тут Никитин расстраивается, что какой-то Гот сумел улепетнуть, теряя портки. Да насрать на него с высокой колокольни! В следующий раз прищучим намного серьёзнее.

– Товарищ генерал, – в двери заглядывает адъютант, – вас Москва требует.

Вот сейчас, спускаясь в подвал в пункт ВЧ-связи, чешу репу озадаченно. Москва так быстро узнаёт о нашей неудаче?

Но Сталин ничего о сорвавшейся операции не говорит.

– Добрый день, товарищ Павлов. Как у вас там дела? – и не дожидается ответа. – Ми ждём вас сегодня вечером в Ставке. Хотим вас послушать. Товарищи Жюков и Кузнецов тоже будут. Успеете прибыть в 21:00?

– Только самолётом, товарищ Сталин.

– Прилетайте…

– Не смогу, товарищ Сталин, – кое-как успеваю вклиниться, пугаясь того, что вот-вот положит трубку.

– Пачиму?

– Нелётная погода, товарищ Сталин. Самолёты уже несколько дней в воздух не поднимаются.

В трубке слышится только далёкое дыхание вождя. Озадачен вождь.

– Сколько времени будити добираться железной дорогой?

– Даже не знаю, товарищ Сталин. Последний раз ездил в мирное время. Часов десять-двенадцать.

Сталин задумывается. Ему не привыкать работать по ночам, наш вождь – ярко выраженная сова. Но назначать время начала совещания в два-три часа ночи это для него тоже чересчур.

– Харашо. Перенесём заседание на завтра, а ви прибивайте в Москву утром или не позже обеда.

– Будет исполнено, товарищ Сталин.

И-э-э-х! Поднимаюсь к себе. Снова переселился наверх, в свой кабинет мирного времени. Придётся переносить наше генеральское совещание в Каунасе на пару дней. И готовится к поездке в столицу. Сталин ничем не выдавал своего недовольства кроме акцента. Но что его раздражает, неизвестно. Может, и не моя неудача.

У себя берусь за телефон. У Мерецкова надо разжиться вагончиком с трофейным продовольствием…

– Главное, Кирилл Афанасьевич, не забудь ящик шоколада. С этим продуктом почему-то почти все наши наградные представления на ура проходят в наркомате обороны, – так заканчиваю с ним разговор. С насмешливой улыбкой. Про ящик того же продукта в распоряжение Сталина напоминать не надо. Сам знает. Наш вождь не особо жалует сладкое, но иметь в своём распоряжении трофейный заманчивый продукт не откажется. Где-то кого-то угостит, где-то детей поощрит, победителей каких-нибудь школьных конкурсов. Для передовиков производства тоже не последнее дело получить красивую плитку из рук вождя. Дети есть у всех.

Собственно, и представления наградные надо не забыть. Короче, штабной персонал немедленно встаёт на уши, готовя мою поездку. И сам перетряхиваю текущие документы, надо копии самых важных из них подготовить, ещё предупредить моих командармов о переносе совещания на пару дней.

Хм-м, но какой же Гот всё-таки сука хитрая. И везучая. Выскочил из капкана, гнида.

18 октября, суббота, время 14:10.

Семипалатинская область, п. Гусиная Пристань (близ Усть-Бухтармы).

С парохода сходит молодой человек в военной форме с петлицами артиллерийского сержанта. И ещё несколько человек, мужчина непризывного возраста и группа женщин, самая молодая из которых активно стреляет глазками в сержанта. Девушка не может осознавать, что сержант не так прост, его шинель больше похожа на комсоставскую, чем простого красноармейца. Но есть у женщин внутренний навигатор, направляющий интерес на перспективных партнёров и отсекающий никчемушных. И какая мелочь, что слегка прихрамывает. Военный, значит, ранен, ещё интереснее.

Борис.

Захолустье, вот первое впечатление. Такого в Белоруссии в самых глухих местах не найдёшь. Наверное. Всё-таки всю республику до последних уголков не облазил. Так, был в нескольких местах.

Но захолустье живописное. И непривычное. Взгляд, по привычке пытающийся опереться на леса, будто проваливается. Сразу, до горизонта. С одной стороны видны далёкие горы. Вот такого в Белоруссии точно нет. Республика – страна равнин и болот.

– А вы к кому-то приехали? – сбоку заглядывает в лицо, отставшая от остальных женщин девушка.

– К Кузнецовым. Знаете, где живут? – присматриваюсь к девушке. Сразу не определишь возраст в этих платках, ватниках, каких-то грубых ботинках, неотличимых от армейских. Вот вблизи видно, что совсем девчонка, лет шестнадцати. А то и меньше.

– Знаю. А вы им кто? – серые глазки брызжут любопытством.

– Родственник, – признаюсь машинально и прикусываю язык. Ща, как начнётся! Поправляюсь:

– Дальний. Фёдору Степанычу племянник. Двоюродный.

– А как вас зовут? – любопытство не только не утихает, но разгорается. – Меня Арина. А вы воевали, да? Были ранены? А где воевали?

После того, как девушка представилась, последние препоны сдерживающей вежливости рушатся. Только и успеваю сказать, как меня зовут. И под грудой вопросов растерянно замолкаю. Вдруг девушка останавливается.

– Вот дом Кузнецовых, – и добавляет, снова стрельнув глазками. – Я там дальше, через три дома живу.

– Аринка!!! Хватит лясы точить! Живо домой! – разносится по улице трубный глас от одной из ушедших вперёд женщин. Иду-то я медленно и хромаю всё сильнее.

Девушка подхватывается и уносится на зов, не дождавшись моих ответов. Ну, и ладненько.

Испытываю небольшое волнение, открывая калитку в сплошном заборе. Жду гавканья какого-нибудь барбоса, но охранительной животины не наблюдается.

Пока оглядываю двор, по-домашнему уютно скрипит дверь из дома. Женщина, вышедшая на крыльцо, замирает. От неожиданности даже приседает, чем слегка меня пугает. Как бы в обморок не брякнулась. Но нет, сельских женщин любого возраста скачущими конями не напугаешь. Тем более, родственниками. Она всего лишь ставит наполненное чем-то ведро на крыльцо. Ставит и всплёскивает руками.

– Бабушка, – лицо непроизвольно растягивает широчайшая улыбка.

Через полтора часа сижу в бане. Позади ахи, охи, восторженный визг Адочки, прочая радостная суета. От жара или чего-то ещё уже зажившая рана немного закровила. Дед подсуетился, кликнул бабушку, та куда-то сбегала и принесла каких-то трав. И сейчас дед мне заматывает бинтом ногу, накладывая повязку на слой запаренной горячей водой травы. Я не против, поглядим, на что способна народная медицина.

– Ну, вот и всё, солдат, – дед выпрямляется. – Давай, одевайся. Прохладно здесь. А я ещё погреюсь.

Сверкнув голым задом, исчезает за низкой дверью. Начинаю надевать чистое, не своё. Моё бабушка забрала в стирку. Хэбэшку пока не разрешил трогать. Сам позже разберусь.

Когда оделся и собрался уходить, тут и дед выскакивает. Красный и довольный.

Через четверть часа инициирую повторную радостную суетню. Охи, ахи, ух ты, ого и снова радостный визг Адочки при виде плитки трофейного шоколада. Остальные восторги про немецкие, – кстати, не только немецкие, есть и французские и голландские, – консервы.

– Трофейные, – поясняю деду, тот важно кивает. – В Минске этого добра полно. Я в Смоленске в госпитале лежал, там поменьше, но мне отец прислал в дорогу.

– Это Полинка, – только сейчас Ада сподобилась представить девочку, – моя подружка. Мы в одном классе учимся.

Роюсь в рюкзаке. Кое-что ещё есть. Конфеты. Большие, вкусные и в красивой обёртке. Одну выдаю Полинке, остальные – хозяйке дома.

– А немецкой водки не привёз? – хитренько под фальшиво осуждающий взгляд супруги интересуется дед.

Хлопаю себя рукой по лбу. Вот же ж голова, два уха! Сам не пью, вот и не подумал. Придётся оправдываться.

– Дед, я сам не очень по этому делу, но ребята шнапс не одобряют. Наша водка лучше.

– Да бог с ней! – машет рукой дед, а бабушка ставит на стол бутыль совершенно невменяемого объёма. Литра на три.

Дед искренне ржёт с моего испуганного лица.

– Это что ж, солдат? Фриц тебя не пугает, а самогонки боишься?

– Чего фрица пугаться? – бурчу про себя. – Мы их сами пугаем.

С удовольствием уминаю картошку с салом и солёными огурчиками. Это после ухи. Поездка на пароходе, прогулка до посёлка, сто грамм самогона возбудили аппетит безмерный.

И только сейчас дед, – вот где выдержка у человека, – приступает к обстоятельной беседе.

– И как там дела, внук? На фронте-то?

– Жутко, – задумываюсь и неожиданно добавляю, – и очень интересно.

– Что там может быть интересного? – бурчит мама.

– Цыть! – дед небрежно затыкает её. Но сам вопрос не аннулирует, ждёт ответа.

– Ну, представьте. Поначалу я на воздушном КП отца летал. Корректировал огонь миномётных батарей. Вижу со стороны немцев вспышки. Засекаю. Передаю данные на батарею. Через минуту немецкую батарею накрывает…

– Звиздец! – радостно продолжает дед и получает лёгкий удар полотенцем от супруги. Адочка с Полинкой хихикают.

– Залп накрывает, – поправляю деда. – Но по смыслу то же самое.

Дружно смеёмся.

– Я так радовался, когда у меня стало получаться с первого раза…

– И много ты немецких батарей медным тазом прихлопнул? – восторженно интересуется дед.

– Не считал, честно. Штук двадцать, не меньше. Потом в дивизию ополчения пошёл. Папа очень ругался…

– Я б там была, тоже бы ругалась, – вставляет мама.

– Мам, я – минчанин, мужчина. Враг пришёл в наш город. Горожане четыре дивизии сформировали. А ты предлагаешь мне за тебя спрятаться? А воевать кто будет? Адочка с Полинкой? Короче, на земле занимался тем же самым. Вот в уличных боях меня и ранило. Догадались немцы, где наш наблюдательный пункт и накрыли артиллерией. Еле ноги унесли ребята. Ну, и меня унесли.

Все вдруг замолкают. Рву тишину беззаботным тоном.

– По ранению комиссовали. Осколок кость задел. Отец уж больно радовался. Дал мне медаль «За боевые заслуги» и сказал, что хватит с меня.

– И слава богу! – хором говорят мама и бабушка.

Дед ничего не говорит, но и не спорит. Живой, хоть и раненый внук лучше мёртвого в любом виде.

– Мам, я вообще-то за вами приехал. Немца от Минска отогнали, можно возвращаться. Нет, не сразу. Адочка четверть доучится и поедем…

23 октября, четверг, время 11:45.

Москва, Белорусский вокзал.

Подход «Гекаты» к зданию вокзала вызывает у публики и персонала вокзала лёгкий переполох. Выходим плотной и вооружённой группой. На перроне оглядываюсь. Да, есть от чего прийти в восторг и даже поёжиться простым гражданским. Платформы с тяжёлыми пушками, мощная даже на вид броня, лючки на уровне пояса, откуда высовываются клювы максимов, зенитные платформы. Олицетворение мощи РККА.

К нам уже спешат из администрации вокзала. Двое, гражданский и военный, майор. Майор козыряет.

– Здравия желаю, товарищ генерал армии! О вашем прибытии в Кремль уже сообщили.

Приветствую майора и тут же озадачиваю. Нам нужны восемь грузовиков. Четыре в наркомат обороны и четыре в Кремль.

– Можно и по два. Тогда сделают два рейса.

Текучка, одним словом.

– У нас есть машины, – говорит гражданский начальник в кепке. – Четыре грузовика.

Внимательно на него смотрю. Это удобно. Ребята с бронепоезда погрузят, разгрузят и вернутся. В глазах кепчатого ожидание.

– Неучтёнка у нас же есть? – смотрю на Сашу, тот кивает и показывает блокнот.

– Ящик трофейных сигарет и ящик шнапса, – эти ребята такому будут только рады. По лицу вижу, что не хватает закуски.

– Наше сало с квашеной капустой вкуснее. Ладно, Саша, добавь ящик с говяжьими консервами.

Начальник вокзала сияет, а мне не жалко. Я бы каждому советскому гражданину по ящику с трофейными продуктами дал. О тылах тоже надо заботиться, они день и ночь работают на нас.

– Тогда сообщаю в наркомат, что сейчас прибудут грузовики от генерала Павлова, – майор получает согласие и под моим одобрительным взглядом рысцой уносится в здание.

– Через час! – кричит вдогонку начальник военному коменданту. И поясняет:

– Бронепоезд отведём на грузовую ветку, оттуда будем разгружаться. Там же он и отстоится. А для личного состава у нас гостиница небольшая есть.

Все эти хлопоты отнимают два с лишним часа. От гостиницы мы отказались, бронепоезд для бойцов – дом на колёсах, всё на месте и всё своё. Только санитарными услугами попользуются и столовой.

А генерал Павлов, то есть, я, со свитой отправились в гостиницу и ресторан. Надо отдохнуть перед совещанием. Замечаю, что есть во мне, пятизвёздном генерале (на петлицах генерала армии РККА пять звёзд, – примечание от автора) что-то от простого рядового. Если есть возможность поспать – надо добросовестно придавить подушку. Вот мы пообедали в ресторане, сгоняли в наркомат и в номер. До девяти вечера я абсолютно свободен, но в город не пойду. Прохода не будет, популярный стал, как Киркоров… какой-такой, нахрен, Киркоров?! Где-то в глубине сознания заходится от хохота старый пень Кирилл Арсеньевич.

23 октября, четверг, время 21:35.

Москва, Кремль.

До меня очередь доходит после Кузнецова и Жукова. Доклады они делают бодренькие, дела у них действительно идут на лад. Справедливости для, надо сказать, что грубо авторитарные методы Жукова тоже дают какой-то положительный эффект. По слухам подчинённые боятся его больше, чем немцев, и носятся, как ошпаренные. Если бы ещё он сам понимал больше, совсем было бы хорошо.

От субъективизма избавиться очень трудно и возможно я не прав, считая, что качественный уровень командования СевЗапфронтом выше. Ведь там моя команда работает. Чтобы убедиться, прав я или нет, надо подробный и вдумчивый анализ всех действий устраивать. Но мне лениво. Да и ни к чему.

Несмотря на бравурно оптимистический тон сообщений моих соседей сравнительно со мной дела у них идут ни шатко, ни валко. Скучновато по сравнению с моим фронтом. Как лениво пускающее пузыри варево рядом с кипящим и плюющимся во все стороны котлом.

– Чем похвастается товарищ Павлов? – вождь глядит на меня с лёгкой ехидцей.

– Да вы всё сами знаете, товарищ Сталин. И остальные товарищи тоже в курсе, я думаю.

– Ми знаем. Нам интересно, что ви скажете…

Выхожу к карте, как невыучивший урок двоечник. Надо как-то выкручиваться. Ща придумаю!

– Стратегический расчёт на то, чтобы втянуть фон Бока в изнурительные городские бои в Минске, истощить его боевой потенциал, а затем разбить, полностью оправдался, – вожу указкой по карте. – Тактически мы не всего добились, но на то есть причины.

Кто-то скептически хмыкает. Невозмутимо продолжаю.

– Нам удалось очень многое. Не всё, но многое. Во-первых, фон Бок затратил на продвижение к Минску месяц. Я повторяю, товарищи, месяц! Естественно, он нёс серьёзные потери…

– Вы тоже несли, товарищ генерал, – это Тимошенко голос подаёт. Обижается, небось, что вождь хочет подвинуть его с места наркома в мою пользу. Не, формально он давно его подвинул, нарком обороны сейчас Иосиф Виссарионович, но какие-то бразды первый зам. наркома ещё держит.

– Само собой. Примерно равные потери с обеих сторон, с небольшим перевесом в нашу пользу. Но это, не считая итогов. Не считая пленных и множества трофеев. И хочу напомнить: наш мобилизационный потенциал в два раза выше, чем у немцев со всеми их союзниками. Поэтому мы можем позволить себе соотношение потерь один к одному.

Перевожу дух и продолжаю.

– Честно признаюсь, товарищи, я понимал, что время поджимает и торопил Никитина с отступлением…

По кабинету проносятся недоумённые шёпотки. Сталин еле заметно и хитренько улыбается.

– Вот только заставить Никитина, как и его армию, торопиться с отступлением стоило больших и почти безрезультатных трудов. Поэтому мы выбились из запланированного графика.

– Какого графика, товарищ Павлов? – это вождь интересуется. Акцент полностью исчезает, что является хорошим признаком.

– Графика основных этапов стратегического плана по уничтожению танковых групп Гота и Гудериана. А заодно и всей группы армий «Центр» фон Бока.

Масштаб моего замаха производит огромное впечатление. В кабинете устанавливается звенящая тишина. А что не так? План такой, действительно, существовал. Я о нём не трепался на каждом шагу, но он существовал. По большей части в моей голове, конечно. Самый лучший способ сохранить тайну. Тишину разрушает шорох и лёгкое похрустывание табака, который Сталин принимается набивать в свою трубку.

– Ещё один промах… хотя, товарищи, не уверен, что это промах, тут думать надо. Дело в том, что как только мы взяли в кольцо 56-ой моторизованный корпус у Даугавпилса, фон Бок мгновенно всё понял. Всё поняли и Гот с Гудерианом, пытавшиеся взять Минск в клещи. Они тут же отпрыгнули к Вильнюсу. Быстроходный Гудериан быстроходно ушёл к Паневежису на соединение с группой армий «Север». Мы просто не успели поймать его за хвост…

В кабинете оживление, раздаётся пара смешков.

– Ещё успела выскочить из окружения мотодивизия СС «Мёртвая голова». Просто она ближе всех была к границе окружения. Мы потом добили её в Каунасе.

– Вильнюс это не страшно. Конфигурация наших войск позволила и его взять в полукольцо, – предупреждаю вопрос Сталина и остальных. – Там густые леса с множеством мелких речушек и болотц. Продираться сквозь них долго и трудно. Мы опять не успели…

– Что-то вы всё время не успеваете, – бурчит Тимошенко.

– Немецкая армия до сих пор мобильнее нашей. Немецкая дивизия в среднем имеет автомобилей больше в полтора-два раза, чем советская. Это сказывается. Машина ездит быстрее, чем ходит пехотинец. К тому же взятие Каунаса подстегнуло их ещё сильнее.

После паузы продолжаю.

– Надо отдать должное немецким генералам. Быстро понимают сложившуюся обстановку, принимают самые верные решения. Действия Гота были безупречны. Скрытно, ночью он перебросил войска из Вильнюсского урочища в Каунасский лес. Кроме точности его действий ему помогла погода. С началом затяжных дождей авиация с обеих сторон вышла из игры. Вот когда сказалась неторопливость Никитина. Всего на несколько дней раньше и Гот не смог бы вырваться из Каунасского леса. Да даже из Вильнюсского. А так… распутица не позволила быстро подтянуть тяжёлые вооружения, чтобы перекрыть участок Каунас – Ионава.

– Но Готу позволила, – замечает Сталин. – Он же перебрасывал танки и вооружения с одного края леса на другой.

– Перебрасывал. В лесу распутица не так сказывается и быстро загатить дорогу можно. Деревья под рукой, народу много…

– По итогу, товарищи, получилось так: Гот организовал отвлекающую атаку на Каунас, сразу после неё легко смял слабый заслон, навёл понтонную переправуи перебросил почти весь личный состав на тот берег. Филигранно точно провёл операцию, на расстоянии буквально ста метров больше максимальной дальности нашей дальнобойной артиллерии. Переправившись, рванул на всей возможной скорости. Тут бы накрыть его авиацией, но…

– Обвёл вас Гот вокруг пальца, – замечает Мехлис.

– Я бы так не сказал. Гот – умный и расчётливый генерал, это правда. Но и военное счастье было на его стороне.

О том, что я намеренно отдал инициативу Никитину, не занимаясь окружением Гота самолично, умалчиваю.

– К тому же этот прорыв им дорого обошёлся. Гот лишился всех танков, я повторяю: всех! За исключением, может быть, нескольких, совсем лёгких Т-I и T-II. Кроме того, оставил всю тяжёлую артиллерию. Переправить на тот берег он смог только лёгкие полевые пушки. По итогу можно сказать так: танковой группы больше не существует, все эти танковые и моторизованные дивизии превратились в чисто пехотные.

– А как вы, товарищ Павлов, планировали разделаться с группой Гота? – Сталин вместе с вопросом выпускает клуб пахучего дыма. Тоже захотелось курить.

– Да очень просто, товарищ Сталин, – пожимаю плечами. – Я же говорю, военное счастье повернулось лицом к Готу. Мне нужно было всего полдня ясной или частично ясной погоды. И тогда я бы сжёг всю группировку Гота вместе с Каунасским лесом. Зажигательных бомб у меня хватило бы. Я ж говорю, нам с погодой сильно не повезло.

В кабинете повисает мёртвое молчание. У всех генералов и маршалов ошарашенный вид. А что, так тоже можно? – читается на их лицах.

– Что вы так смотрите, товарищи? Я понимаю, белочек и зайчиков жалко, но… – опять пожимаю плечами.

Вдруг раздаётся смешок. За ним другой, осторожный. Сталин не даёт отмашки, просто смеётся, за ним начинают веселиться все. Завершаю свой доклад напоминанием.

– Говоря о том, что Гот провёл успешную операцию, не забывайте, товарищи, что операция эта не наступательная, а отступательная. Коротко говоря, он от нас успешно удрал.

Окончание главы 3.

Глава 4. Банный день

Принято зав. Особым сектором ВКП(б) Поскрёбышевым А.Н. - 23 октября 1941 года

Служебная записка председателю ГКО СССР от 22 октября 1941 года.

Предлагаемые вопросы к рассмотрению на ближайших заседаниях ГКО, Ставки ВГК ВС СССР.

1. Каунасская резня. Расследование (начальник следственной группы - майор НКВД Николаев) о массовых убийствах мирных жителей города ещё не закончено, но уже известно, что в первые дни немецкой оккупации гитлеровцами и литовскими националистами было убито не менее двух тысяч советских граждан еврейской национальности.

Из докладов войсковой разведки следует вывод, что массовые казни советских граждан также происходили на территории Украины и оккупированной части Латвии. При активном участии местных жителей, членов националистических профашистких организаций.

Подробная справка в Приложении 1.

2. Подготовка к зимней кампании.

Кроме перехода на зимнюю форму одежды необходимо организовать поставки маскировочных средств. Белые маскхалаты для личного состава и красящие средства белого цвета (холодостойкая краска, известь, маскировочные сети) для всех типов используемой техники (бронетанковой, авиационной, транспортной, железнодорожной и артиллерии). Необходимо решить вопрос о поставках в действующую армию лыж для разведывательно-диверсионных и других мобильных подразделений.

3. О составе военнопленных.

Около сорока процентов военнопленных, захваченных войсками Западного фронта не являются немцами по национальности. Среди них зарегистрировано заметное количество чехов, словаков, хорватов, венгров, поляков. Есть граждане стран Западной и Северной Европы: датчане, голландцы, французы, норвежцы, шведы. Австрийцы учтены совместно с германцами. Подробная справка в Приложении 2.

4. О составе трофейной техники.

От 20 до 25% стрелкового вооружения и автомобилей произведено (или захвачено) в Чехословакии. Половина танкового парка – чехословацкого производства. По сведениям от военнопленных чехословацкая военная промышленность загружена Германией полностью. О случаях саботажа, диверсий или срыва германских заказов ни один гражданин Чехословакии (ныне германский протекторат Богемия и Моравия) вспомнить не смог.

Подробный учёт трофейной техники и вооружений по месту производства ведётся только с октября. Поэтому приведены примерные данные.

Трофейная авиация. Тактический разведчик (захвачено пять штук, из них три исправных), по немецкой классификации Focke Wulf Fw.189, прозванный в РККА «рамой», производится чехословацкой фирмой «Аэро». Самолёты этого типа германского производства в руки войск Западного фронта не попадали. Ни один военнопленный из состава ВВС Германии не смог вспомнить никакого другого завода, производящего самолёты Focke Wulf Fw.189, кроме чехословацкого.

5. О создании нового фронта. Создать новый Украинский фронт, объединив с 37-ой армией 24-ую ударную армию, выведя её из состава Западного фронта. С целью усиления Украинского фронта предлагаю перебросить из Сибири или Дальнего востока одну из дислоцированных там армий.

Командующий Западным фронтом генерал армии ______________ /Павлов Д.Г./

24 октября, пятница, время 21:50

Бронепоезд «Геката» по дороге от Москвы до Минска.

Обожаю поезда. Очень здорово отдыхать в них под мерный стук стальных колёс. Единственный минус бронепоезда – отсутствие больших окон. Небольшой минус, кратно перекрываемый чувством защищённости. Нас может взять только полк с полным артвооружением при поддержке танков и авиации. И то, как сложится.

Посидели, повечеряли с Филиным (псевдоним майора Сергачёва, прим. автора). Крепкого не употребляли, если чай не считать. Порадовал его тем, что в кипе представлений на повышение званий, есть и его имя. Нам почти всегда всё утверждают. А кто в наркомате может нам завернуть документы обратно? Если я сам замнаркома. Только Героев СССР и генеральские звания утверждает Сталин. Мне могут завернуть только делопроизводители, обнаружив какую-нибуд нестыковку.

Совещание у Сталина затянулось настолько, что мы после полуночи перекусили прямо там, в Кремле. Разошлись после четырёх утра. Это уже узким составом. Только члены ГКО, Мехлис и я.

Сталин хмуро, но внимательно прочёл справку о Каунасской резне. С непроницаемым лицом опять стал набивать трубку.

– Есть предложение, товарищ Сталин, – говорил я очень осторожно, готовый в любой момент сдать назад.

– Гаварите.

Ладно. Спишем проявление акцента на разочарование в литовцах.

– Не воспользоваться ли нам моментом, чтобы лишить Литву и Латвию права на самоопределение? Не доросли ещё. Присоединим их к РСФСР или Белоруссии в качестве национальных автономных республик. Или краёв.

– Пачиму к Белоруссии?

– Литовцы относятся к белорусам чуточку лояльнее, чем к русским. Хотя не понимаю, почему. Разницы между русским и белорусом практически нет. Она, скорее, формальная.

Сталин молча, пыханьем трубки и взглядом разрешил продолжать.

– Как-то интересовался у историков. Много веков назад литовцы и белорусы жили в одном литовском княжестве. Литвинами, кстати, называли именно белорусов.

Мехлис хмыкает, но молчит. Остальные слушали с огромным интересом, и чувствую, идея им нравится.

С этим правом на самоопределение случалась стычка у Сталина с самим Лениным. Насколько понимаю, Сталину идея о праве на самоопределение никогда не нравилась. Ленин убедил его, – Владимир Ильич всегда старался действовать убеждением, а не волевым нагибанием, – в том, что это вынужденная мера. Сахарный пряник народам, с целью удержать империю в прежних, или почти прежних, границах.

При этом поведение Финляндии, как я погляжу, ничему упёртых буквоедов от марксизма не научило. А ведь это загадка из загадок. Откуда вдруг вспыхнула такая ненависть финнов к русским? Не к красным, а вообще к русским. Парадоксальная реакция на целую гору благ, полученных от России? Это как в 90-ые, – просыпается Кирилл Арсеньевич, – очень было модно взять кредит, а потом заказать кредитора. Заказать, значит, оплатить наёмных убийц. И кредит отдавать не надо.

Не совсем так, – думаю дальше. Кредитору деньги надо возвращать, а тут финнам не только счёт не предъявили, но и полностью отделиться позволили. Подарок вдогонку. Конечно, советское правительство, не будь дураком, выжало из ситуации всё, что можно. Вот видите, сказало оно остальным республикам, мы вас не обманываем. Захотите уйти – уйдёте. Но пока разруха, блокада, нищета, вместе легче будет выкарабкиваться. Пообещали помочь с местной национальной промышленностью. И помогаем. И это позволило сколотить Советский Союз. Хотя финны всё-таки ушли и теперь яростно воюют против нас. Такова финская благодарность.

Вот только надо потихоньку всё это забрать обратно и не валять дурака с этим правом. Не готовы они. Мелкоприбалты, как только представиться случай, тут же лягут под Европу. Под немцев, под шведов, им по большому счёту начхать. Вот как сейчас. Они сапог выбирают, под которым им уютнее. Так они понимают национальное самоопределение. Азиаты от байской феодальщины ещё лет сто не избавятся. Они тысячи лет так жили и за пару поколений национальный уклад жизни не вытравишь.

Про Украину пока умалчиваю. Вопрос непростой. Идеологи там крупно увязли и просто так от своих иллюзий не откажутся. Не все способны честно проигрывать, мало кто способен на это.

Про Восточную Пруссию тоже смолчал. Пока.

Политика дело сложное, многозначное и даёт широкое поле для разногласий и разномыслей. Поэтому тема Чехословакии тоже вызвала неоднозначную реакцию. Кто-то уже прикидывает, как записать её в наши верные союзники? Открыто спорить не буду, а саботаж устрою по всему фронту.

Только пункт о подготовке к зимней кампании не вызвал никаких споров. В этом деле у армии – первый голос.

– Ещё надо подумать над совершенствованием Т-34 и другой техники. Особенно авиации. Приличных транспортников для десанта у нас до сих пор нет.

– Товарищ Павлов, вас не устраивает Т-34? – влезает Мехлис.

– Т-34 в целом танк неплохой, но есть ряд недостатков, которые сильно портят картину. Мы решаем этот вопрос с нижнетагильским заводом, но надо подумать о серьёзной модернизации. Кроме избавления от детских болезней, – отсутствия вентиляции, высокого уровня шума, плохой герметичности, – надо ставить более мощную пушку, усовершенствовать мотор. Десяток-другой добавочных лошадей лишними никогда не будут.

– Вас не устраивает калибр пушки Т-34? – Сталин говорит без акцента.

– Устраивает. На данный момент. Немцы очень боятся этого танка. Но надо думать о будущем. Они обязательно придумают что-то новенькое. Начнут выпускать более мощный танк, с толстенной бронёй и крупнокалиберной пушкой. Какой-нибудь истребитель танков. И откроют охоту на наши Т-34.

– А ещё хорошо бы придумать новый боеприпас. Какой-нибудь зажигательный снаряд. Я представляю примерно так. Попадает в цель – корпус снаряда разбивается – выливается горючая жидкость – загорается и затекает во все щели. Тогда никакой танк нам не страшен. При плохой герметичности пламя просочится вовнутрь. Если нет, огонь и дым помешают пользоваться оптическими приборами. И это сможет сделать даже слабая мелкокалиберная пушка. А какая-нибудь термитная смесь и броню прожгёт.

– Придумают в ответ забортный огнетушитель ли ещё что-то, – замечает Маленков.

– Придумают. Но потом, когда мы уже сколько-то танков сожжём…

Вспоминаю, думаю и постепенно засыпаю под убаюкивающий стук колёс. Предложение о создании нового Украинского фронта под командованием Рокоссовского было принято без особых замечаний. Если уж сам генерал Павлов доверяет Рокоссовскому свою 24-ую ударную, то Ставке сам бог велел.

Всё-таки забыл кое-что сказать на ГКО. Надо увеличить призыв из среднеазиатских республик. Пусть тоже погеройствуют. У них там в семьях по восемь-десять детей, не обезлюдят республики, как наши западные области в той истории. Заодно слегка нивелируем будущий перекос в соотношении русских-нерусских. Ничего, не последний раз в Москве побывал…

18 октября, суббота, время 19:25.

Колхоз «Красный Октябрь», Вилейская область.

Карл Финк.

– Камрады! – к нам в предбанник врывается Вальтер, где мы, разморенные и светящиеся чистыми лицами, одеваемся и отдыхаем после помывки.

В руках у камрада Вальтера бутыль с тёмно-золотистой жидкостью и несколько кружек. Характерный манящий запах окончательно выдаёт тайну содержимого бутыли. И вызывает взрыв восторга. Мгновенно разбираются кружки и подставляются под струю почти забытого и такого любимого напитка.

Блаженство затапливает лица счастливцев, которые первые ухватили кружки. Камрады не трясутся над кружками, – арийцы не чета жидам, – щедро делятся с соседями. Вот и до него очередь доходит.

Напиток втягивается в рот, омывает нёбо, шибая в нос изумительным духом. Зер гут!

Счастливый от всеобщего внимания Вальтер неустанно подливает и подливает радостным камрадам. Это у нас Зигфрид Хайдеманн постарался. Знаком с пивоварением, но не решался начать, не знал всех тонкостей. Но выяснилось, что чех Густав, – у нас несколько человек из числа западных славян, – тоже пивовар. И вот тогда они пошли к оберхаупту, который обещал подумать.

Пообещал и, забыл. Так все подумали. И вдруг полтора месяца назад всё завертелось. Сбор урожая к тому времени закончился, так что пивоварню они соорудили быстро. Русские, что удивительно, без промедления привезли требуемую тару, пару десятков бочек, снабдили солодом и хмелем. Густав помял хмель в руках, понюхал, скептически скривившись, но принял.

– Густав говорит, что такого же, как у него в Вельке-Поповищь, не получается. Но пить можно, – рассказывает Вальтер. – А Зигфриду нравится. Говорит, что похоже на баварское.

– Я, я, – раздаётся со всех сторон одобрительные возгласы.

Допиваю предложенную кружку, отдаю и откидываюсь головой к стенке. Удивительно, но мне нравится в плену всё больше и больше. Хотя чему тут удивляться? Даже скудная мирная жизнь лучше войны. Но их рацион совсем не назовёшь скудным. Заработала маслобойка, которую тоже их рота поставила. Там же работает несколько камрадов, и теперь все они имеют на завтрак пятнадцать грамм свежайшего сливочного масла. Каждый день! Зер гут!

Оберхаупт к нам со всем уважением и если бы не герр майор, грозящий экзаменом по основам марксизма-ленинизма ближе к Новому году, жизнь стала бы совсем зер гут.

На крыльце закуриваю вместе с Фридрихом. Русские папиросы… как их? Каз-бек! Конвой утверждает, что наш батальон, как и всех пленных, снабжают так же, как русские части, находящиеся в тылу. Только водки не дают, консерв и чего-то по мелочи. Своих консерв у русских нет, зато наших полно. Отвратительно весёлый русский конвой радостно утверждает, что их армия частично перешла на снабжение из Дойчланда. Не хочется верить, но сам вижу, как они иногда курят наши сигареты, пользуясь нашими походными спичками.

23 октября, четверг, время 13:05.

п. Гусиная Пристань, школа.

Борис.

Добрались до меня всё-таки местные. Притащили в школу. Ну, как же! Какой-никакой, а фронтовик, с ранением и при медали. Они в своём захолустье и такого не видели. Приходится соответствовать. Гимнастёрка выстирана и отглажена, пуговицы, бляха и медаль начищены, весь такой блестящий, как новенькая монетка, стою под прицелом полутора сотен пар глаз. С взрослыми, впрочем, под двести человек набирается. Актового зала отдельного нет, спортзал его функцию на себя берёт.

Школа-семилетка, малокомплектная, сельский вариант.

Кратко рассказываю, как пробился в ополчение. Про работу воздушного КП умалчиваю. Не уточнял у отца, просто на воду дую, вдруг это секретные сведения. Яшка точно засекречен. Отец как-то упоминал, что эффективность яшкиной работы можно приравнять хорошо обученной и обстрелянной дивизии. Если так, то он лакомая цель для абвера. Одним выстрелом лишить армию целой дивизии очень соблазнительно. Поэтому про него точно ни слова. Всё остальное уместилось в несколько предложений.

– Дорогие друзья! – обращение «товарищи» к детям не подходит. – Как обстоят дела на фронте, вы из сводок Совинформбюро знаете. Там только про какие-то подробности не рассказывают. Поэтому вы задавайте вопросы. На какие-то из них я смогу ответить.

Из гула голосов выкрик:

– Почему не на все?!

– Потому что есть такое понятие, как военная тайна.

– За что вам медаль дали?! А сколько фрицев вы убили?! Как вас ранило?! – вопросы посыпались, как горох из ведра. Учителя принялись наводить порядок среди возбудившейся детворы. А я принимаюсь отвечать по порядку.

– За что медаль дали, написано на ней: «За боевые заслуги». Моя военная специальность – корректировщик артиллерийского огня. По штату на каждую батарею положен один корректировщик. Я управлял огнём трёх миномётных батарей. Часто накрывал цель с первого же залпа. Это считается у нас высшим пилотажем. Вот за это медаль и дали.

– Сколько я убил врагов, этого я знать не могу. Как считать? Кому приписывать? Мне, командиру батареи или тому парню, который стреляет или мину в миномёт закидывает? Современная война это коллективная работа. Мне только один раз удалось пострелять из личного оружия, но опять не могу сказать, попал или нет. Двое после моих выстрелов упали, но я не один стрелял. Может, не я попал, а другой красноармеец. Или немец сам залёг и никто в него не попал. Может, не убит был, а ранен. Как тут определишь?

Улавливаю некое разочарование в зале. Вроде, мы-то думали ты – герой, а ты вон, сам ничего не знаешь.

– Могу вас утешить, – улыбаюсь, – или похвастаться. Мне приходилось принимать участие в контрбатарейной борьбе. Знаете, что это такое? Это когда наши артиллеристы стараются поразить немецкие артиллерийские батареи, а они – наши. Ну, так вот, за всё время боевых действий мне удалось накрыть, – мы это так называем, – двадцать батарей противника. Это десятки пушек и миномётов и десятки убитых и раненых немецких артиллеристов.

Мгновенно настроение зала меняется, ха-ха! Теперь я снова герой. Аж неудобно.

Интересный момент наступает, когда обращается одна из учительниц.

– Борис Дмитриевич, некоторые мои ученики отказываются учить немецкий. Я – учительница немецкого языка. Что вы им можете сказать?

– Варум?

– Warum willst du die deutsche Sprache nicht wissen? (почему вы не хотите знать немецкий?), – залепляю вопрос школьникам.

– Я знаю немецкий, почти все наши командиры от взводного до командарма знают немецкий. Конечно, кто хорошо, кто не очень, но знают. Мой отец, генерал Павлов знает немецкий, все наши разведчики и диверсанты знают. Почти как русский. А как иначе? Как они будут допрашивать немцев, которых постоянно в плен берут?

– И не только язык. Я знаю, как устроены немецкие миномёты, при случае могу из них пальнуть. Любой рядовой боец знает, как устроены немецкие танки, может стрелять из немецких пулемётов или автоматов. В учебном центре для новобранцев стоит немецкая бронетехника и другие вооружения. Каждому объясняют, где уязвимые места, как можно поразить танк или САУ. Им даже внутрь позволяют забираться, чтобы они могли оценить вживую возможности немецких танкистов.

– А вы знаете, что наши лётчики учатся летать на юнкерсах и мессершмиттах? Не знали? Так вот знайте!

Зал затихает так, что слышны лёгкие скрипы скамеек, стульев и дыхание.

– Чем лучше знаешь и понимаешь врага, тем успешнее его бьёшь, – пожимаю плечами. – Такой вот закон. Только саботажники и дезертиры во время войны с немцами могут отказываться учить немецкий язык.

Мой отец вообще утверждает, что это главный русский военный секрет, который озвучили уже давным-давно русские православные иерархи. Возлюби врага своего, как самого себя. Шутит, конечно. Они вроде про ближнего говорили, а не врага.

Но отцовские откровения оставляю при себе. Мало ли.

Учительница немецкого неподдельно сияет, а некоторые мальчишки мрачно насупились. На них насмешливо смотрят девочки, про которых сходу можно сказать, что они старательные отличницы.

И откуда во мне проснулась эдакая назидательность? Следствие военного опыта? Сам не представлял, насколько много я знаю сравнительно с обычными гражданскими.

Возвращаюсь домой вместе с подпрыгивающей от гордости и восторга Адой. Рядом стеснительно улыбается Полинка. Мама с дедом идут за нами, им тоже хотелось погордиться сыном и внуком.

26 октября, воскресенье, время 19:05

Бронепоезд «Геката» на стоянке близ Каунаса.

– Не успел я этого сделать, – сокрушается генерал Анисимов. – У меня в Ионаве было только лёгкое вооружение. Тяжёлое, включая танки, застряло на подходе.

– А как ты тогда город взял? – интересуется Рокоссовский. Он везде свой нос суёт, всё ему любопытно. И смотрит на нас с завистью, мы тут таких делов понатворили, пока он в своём Полесье, как сыч, сидел. Не совсем, конечно, Житомир он лихо взял.

Анисимов фыркает презрительно.

– Ф-ф-ф, какой там нахрен город?! Одно название. И гарнизон, до батальона всякого сброда с парой лёгких танков. Для устрашения крестьян, не иначе…

– Отакую дурнинку мабуть голыми руками запросто сжучить, – гудит басом Никитин.

Почти час обсуждаем теоретические возможности не выпустить Гота из Каунасского мешка. Ничего не получается, никак не склеивается. Это реально было не кольцо окружения, а незавязанный мешок. Вот Гот в горловинку и выскочил.

– По реке спустить миномёты, усилить соседний полк, – предлагает Голубев.

– Чтобы разбить переправу, хватило и своих сил, – не возражает, а размышляет Анисимов. – К тому же это скрытно проделать невозможно. Немецкая разведка могла засечь и накрыть своей артиллерией. Прямо на реке.

Чем дальше в лес обсуждений возможных действий, тем яснее становится, что остановить Гота никак не получалось. Единственное, что могло помочь, его нерешительность. Или приказ сверху стоять до конца. Но, видимо, такого приказа не было.

К нам заглядывает Сергачёв.

– Товарищ генерал, – обращается ко мне, так-то тут все генералы, – баня готова.

Генеральский народ оживляется, все уходим из штабного вагона в банный. Уже голыми продолжаем совещание.

– Ставка одобрила идею создания нового фронта. И название «Украинский» утвердила, – сообщаю всем новость. – Ты, Филатов, переходишь под командование Константиныча, он будет новым комфронта.

Оживляются генералы, поздравляют Рокоссовского, который слегка смущается. Филатов глядит вопросительно.

– Тебя там ждут великие дела, – нагнетаю ему мотивацию. – А Западный фронт уже перенасыщен войсками, так что возникают сложности управления. Толкаться локтями начинаем. Ещё тебе, Константиныч, перебросят одну из дальневосточных армий. Японская угроза слабеет… у-у-х!

Соскакиваю вниз, за мной Голубев и Рокоссовский. Никитин, самый яростный любитель из нас попариться, плеснул на каменку чуть не полный ковш. Мы-то спрыгиваем, а наверху кроме Григорича остаётся Кузнецов. Филатов, покряхтывая, спускается за нами.

– У микадо глаза, видать, расширяются, когда он видит, что мы с их союзниками делаем, – продолжаю, сидя на полу.

У Филатова, если не считать Голубева, самая мощная армия на моём фронте. И по укомплектованности вооружениями и по гонору командного состава. Если у немцев СС считаются элитными частями, то у меня 24-ая ударная. Недаром она так и называется.

– Как тебе разделаться с Украиной, сам думай, Константиныч, – начинаю стратегический инструктаж. – Я предлагаю Львовское направление и далее до Румынии. Во-первых, перережешь большую часть коммуникаций фон Рунштедту. Во-вторых, с твоей территории можно будет легко дотянуться до Плоешти и посадить весь вермахт на голодный топливный паёк.

Никитина остальные затюкали, и когда жар слабеет, снова лезем наверх, но уже по очереди. Под ударный веник Григорича, он берёт на себя термическую обработку наших генеральских тел. Его самого затем охаживаю я. Под его критические требования поддать и поддать.

– Обожгёшься, – урезониваю без всякого результата и, покачав головой, поддаю. Никитин кряхтит от наслаждения. Цвет мощной спины приближается по спектру к цвету варёного рака. Монстр какой-то. Все остальные глядят на него с уважением.

Деловой разговор затихает сам собой. До поры. Все наслаждаются баней.

Минут через сорок, разморенные и разомлевшие, сидим в предбаннике. Из всей одежды только простыни. Поднимаюсь и выглядываю в раздевалку. Там боец Филина, у ног которого ящик с бутылками и полотняный мешочек. Сашу отпустил отдыхать.

– Заноси, боец, – и он заносит. Мои генералы глядят с огромным интересом, как он вытаскивает из мешочка каравай хлеба, кусок сала, репчатый лук и солонку. Жалко солёной рыбки нет, но и этого хватит.

– Угощайтесь, товарищи генералы, – делаю широкий жест.

– Шо це такэ? – Никитин сворачивает пробку с бутылки, принюхивается и расцветает всем лицом.

Анисимов, как и остальные, разглядывает наклейку. Она пока блёклая, со временем сменим. Пока будем считать, что содержание важнее формы.

– Пиво «Баварское», – хмыкает и читает дальше. – Произведено в Белоруссии, БССР, Вилейская область…

Через секунду нас накрывает громовой хохот Никитина. Вслед за ним начинают смеяться Анисимов и Рокоссовский. Не ошибся в этих людях. Никитин только производит впечатление станичного простака. На самом деле, быстро соображающий мужчина. Развитое чувство юмора свойственно только умным людям.

После приступа веселья, – я всего лишь гадко ухмыляюсь, – наслаждаемся напитком и закуской, которая разлетается с авиационной скоростью.

– Попозже думаю слегка изменить название, – рассуждаю вслух. – Назовём «Баварское трофейное». В трофеи мы, товарищи, будем брать не только танки и самолёты. Но ещё станки, рецепты, разные технологии, перенимать технические новинки. И окончательно догоним в этом смысле Европу. Из этой войны надо выдавить максимум пользы.

Потом возобновляю разговор с Рокоссовским.

– 60-ую авиадивизию тоже отдам тебе. Без авиации воевать невозможно. Полк ночных бомбардировщиков помогу создать. Надо тебе ещё бомбардировочный полк выделить. Это я позже подумаю…

– Слушай дальше, Константиныч, – возобновляю разговор после опорожнения бутылки. – На Западной Украине в Дрогобычах, – это недалеко от Львова, – есть НПЗ. Нефти там перерабатывается сравнительно немного, но это в масштабах всей страны. А тебе хватит. Меньше станешь зависеть от центральных поставок. Или совсем просить топливо перестанешь. Смекаешь?

Рокоссовский кивает, уносясь в размышления.

– Захватить его, как ты понимаешь, надо быстро и чисто. Чтобы немцы не успели всё взорвать. И позже защищать придётся, рассадить везде зенитки. Короче, это стратегический для тебя объект.

Потягиваюсь.

– С местными жителями не церемонься. Они гитлеровцев цветами встречали, – генералы издают глухое ворчание, как стая псов при виде мелкого шакала. – Разведка доносит, что еврейские погромы и массовые убийства там обычное дело. Ну, это Цанава разберётся. А ты сделаешь вот ещё что…

Моё предложение выглядит настолько неожиданным и издевательским, что генералы цепенеют, а затем опять начинают ржать. Ну, посмотрим, что из этого выйдет.

Окончание главы 4.

Глава 5. Немелкие мелочи

По современным данным из сети.

Какая погода была под Москвой в конце 1941 года?

4 ноября 1941 года температура под Москвой опустилась до -7 градусов. Такая погода стояла три дня, после чего наступила оттепель. В период с 11 по 13 ноября морозы усилились до 15-17 градусов, но затем температура поднялась и держалась в диапазоне от -3 до -10 градусов. А вот, например, одна из записей о погодных условиях за 30 ноября: «Потепление. Температура около 0°. В районе расположения 13 АК (армейского корпуса, — Ред.) к вечеру прошел дождь. Состояние дорог прежнее».

В первых числах декабря температура упала, доходя ночью до минус 25 градусов.

По-настоящему сильные холода, когда ночные температуры будут опускаться до -35 и ниже, ударят в конце декабря 1941 года.

30 октября, четверг, время 11:15

Смоленск, центр № 2 боевой подготовки Запфронта.

– Вроде ничего, – отвечает на мой вопрос лейтенант Нефёдов, вертя в руках СВТ в белом чехле.

Не сразу удаётся отбить щемящий укол в сердце при виде преемника старлея Никоненко. Хотя нет, капитана. Посмертное звание своей властью присвоил, а вот звезду Героя пришлось пробивать. Но ничего, работаем дальше. В конце концов, я тоже не бессмертный.

Мы в длинном строении барачного типа, но построенного на совесть. Капитально. Многофункциональное помещение. И тир и спортзал. Места хоть отбавляй. В волейбол и прочие боллы не поиграешь, низко. А всё остальное – пожалуйста. Здесь даже отопление есть на мощных стальных трубах.

Здесь мы и обосновались. Мы, это временная комиссия при штабе Запфронта. Есть люди из штаба фронта, приехал уполномоченный майор, присланный Васильевым. Его самого не стал дёргать, пусть спокойно работает. Присутствует полковник Каршин, начальник боевой подготовки фронта, вместе со своим подчинённым, начальником Центра-2 майором Ильзитиновым.

За главных экспертов у нас главдиверсанты: л-т Нефёдов и майор, – да, уже майор, растут люди, – Фурсов. Кроме командования своими ротами возложил на них обязанности инструкторов. Нефёдов – временно, Фурсов постоянно. Он на СевЗапфронте всех дрючит. Второй батальон у него на обучении, первый уже в работе. Пожалуй, пора ставить его заместителем разведки фронта и начальником войсковой разведки и диверсантов фронта. Сам с низов, специфику на своей шкуре испытал, возможности хорошо представляет. Глупых и невыполнимых задач ставить не будет. Поглядим, как дальше сложится. Лишь бы не погиб раньше срока.

– Ничего хорошего, – бурчу на замечание Нефёдова. – Вот эта часть на газовую трубку всё время будет сползать, морщиться и перекрывать мушку.

Та часть сделана в виде накидки, и с двух сторон, – перед мушкой и в начале газовой трубки, – снабжена парой завязок.

– Сделать снизу в виде шнуровки, – показывает Нефёдов, чувствуя поддержку Фурсова.

С того места и до самого приклада винтовка белым чехлом сверху не закрывается. Там прицельная линия, ствольная коробка, всё это остаётся открытым. Разумеется, магазин тоже.

– Нет, – не соглашаюсь и объясняю, почему. Ибо всякому лейтенанту, носящему в ранце маршальский жезл, полезно понимать генеральские манёвры.

– Здесь завязки, тут шнуровка, там разрезы… изделие по сложности изготовления приближается к цельному маскхалату. И чего ради? – сам понимаю, что маху дал, но не поздно включить заднюю. Для того и комиссия.

– Рядовые бойцы сами осилят оклеивание винтовок бумагой. Любой бумагой, хоть берестой. Сварят в роте или взводе клейстер из муки и оклеят. А по весне, как снег сойдёт, смоют.

– И всё остальное оклеят. Танки, пушки, пулемёты.

– Так точно, товарищ генерал, – бодро соглашается Каршин.

– Ты тут во фрунт не тянись, Николай Фёдорович, – осаживаю «соглашателя». – Мы сейчас в положении гражданских спецов. Думай, как лучше сделать, а не начальнику потрафить.

Ненадолго смутившись, полковник выходит из положения.

– Так я и говорю, товарищ генерал. Форму ведь красноармейцы оклеить не смогут, – и добавляет дельное, – самолёты тоже не оклеишь.

– А сколько в пробной партии чехлов, товарищ генерал? – снова включается Нефёдов. Смотрю вопросительно на засланного Васильевым майора.

– Двадцать штук, – немедленно докладывает майор.

Понравился Нефёдову маскхалат для винтовки. И Фурсов смотрит с интересом и лёгкой досадой на Нефёдова – опередил! Ладно, чего только для любимых диверсантов не сделаешь.

– Тогда так. Товарищ майор, передай Васильеву, чтобы изготовил чехлы для СВТ в количестве по числу личного состава разведывательно-диверсионных рот. По нашему фронту, – ловлю просящий взгляд Фурсова и добавляю:

– И вполовину меньше для СевЗапфронта. Вы всё равно к концу зимы на полный состав не выйдете.

Потом, где-то через полмесяца Фурсов дозвонился до меня по ВЧ. После доклада о состоянии дел рассказал один случая, давясь от смеха. Тоже поржал…

Начало декабря, одно из подразделений СевЗапфронта.

– Это чо за херня?! – выпучивает глаза майор Осташко, осматривая оружие вверенного ему батальона.

Невозмутимо глядя на начальство честными глазами, стоит весь батальон. Рядовые, взводные, ротные. Ох, уж эти молодые ротные! Взрослые ж люди, а всё что-то в заднем месте играет.

– Как это понимать?! – майор аж глаза прикрывает, уж больно в них рябит от беленьких загогулистых полосок на винтовке. Чисто зебра. Или тигр, если такие бывают. А вот у этого в горошек, как у весёленького женского платья. О, мать-перемать! А у этого грибы какие-то…

В полном бессилии и в затруднениях подобрать цензурные слова майор тычет пальцем в особенно весёленькие ромашки у одного из… вот, бля, ещё и сержанта. Командир же, хоть и младший!

– Товарищ майор, – выступает вперёд ротный-1, – всё по приложенной инструкции. Сказано закрыть не менее сорока процентов тела оружия белыми пятнами, можно газетной бумагой, неправильной геометрической формы. Лично я одного красноармейца заставил переделать шахматный рисунок…

– Вы точно издеваетесь… – стонет майор и щёлкает пальцами. – Инструкцию мне, бегом!

Инструкцию подают. Бегом. Не веря глазам своим, читает майор текст. Ротный процитировал с дословной точностью.

– … – майор выражает то ли несогласие, то ли оторопь. Полностью нецензурная фраза передаёт только степень экспрессии, но не её направление.

Через полчаса ему удаётся соединиться со штабом фронта. Благо, часть недалеко стоит. Осташко излагает майору Фурсову проблему.

– Как вы говорите? Полоски, грибочки, горошек? Что-что? Пулемётчик на щите максима двух зайчиков нарисовал? Ничего себе… – Фурсов засыпает майора уточняющими вопросами. – Хорошо нарисовал? Нет, я не смеюсь, товарищ майор! И прошу вас отвечать по существу! Значит, хорошо нарисовал зайчиков… так радуйтесь, товарищ майор! У вас в батальоне выявлен художник. Его и тех, чьи раскраски вам больше всего понравились, в редакцию «Боевого листка». Пусть не просто так рисуют, а поднимают настроение всего батальона. Про того, кто ромашками винтовку украсил, не забудьте. Думаю, не помешает объявить им благодарность. Пока устную, да.

По мере изложения своего видения ситуации Фурсовым майор Осташко светлеет лицом. Как же он забыл важный закон об интимных отношениях инициативы и инициативника?

– И ещё одно, – немного подумав, добавляет Фурсов. – Того, кто нарисовал горошек, заставьте приделать к каждому кружочку хвостик. Так как круг это правильная геометрическая фигура. А так, пусть будут головастики. Что, таких несколько? Вот и помогут друг другу. В наряде по кухне за неточное исполнение инструкции.

Наряды по кухне?! Осташко окончательно расцветает и в мыслях своих превозносит зама по боевой подготовке фронта до небес.

А упомянутый зам едва успевает положить трубку, прежде чем полностью отдаться приступу хохота.

Затем Фурсов передаёт эстафету веселья мне. Я – своему штабу, а потом и по всему фронту неожиданно распространяется мода не просто так пятнать белым оружие и технику, а с подвывертом.

Но это будет позже, а пока гляжу, как Фурсов с Нефёдовым показывают на примере партии командиров разного уровня СевЗапфронта, чему их научили. После того, как отпустил отсюда всех непричастных.

Здесь не поле, поэтому передвижение перебежками демонстрируют по двое. К обеду прогнали весь сводный взвод по несколько раз.

– Ну, что вам сказать… – оглядываю строй командиров самых разных званий до майора включительно и перехожу на немецкий, – на четыре с минусом. Или на три с плюсом. Общая оценка. Ты, ты и ты, – бесцеремонно тычу пальцем, – близко к пятёрке. Можете обучать личный состав, только держите в голове идеал, который вам показали товарищи лейтенант и майор.

Вглядываюсь в лица и глаза. Понимает меньшинство. Смотрю с презрительным осуждением и перевожу на русский. Затем отпускаю всех обедать. Ну, и сам иду. В ту же столовую. Это тоже неявная инспекция. Но перед этим:

– А вы, товарищи, – обращаюсь к Нефёдову и Фурсову, – помните, что у вас есть право подавать мне докладные на командиров любого уровня в случае даже не саботажа боевой подготовки, а недостаточно рьяного её проведения. А я уж приму меры. Вплоть до трибунала. И плотнее организуйте изучение немецкого языка.

Это я больше для присутствующей публики сказал. Изучение немецкой техники тоже необходимо, но знаю, оно уже идёт. Есть у них трофейные танки и прочее.

31 октября, пятница, время 13:50

Барановичи, ремонтно-монтажный цех-депо.

– Дело вот такое, – Васильев водит карандашом по простенькому рисунку чуть ли не в детском стиле. – Масштабирование одного банного вагона при невозможности объединения двух и более вагонов в один блок по-другому организовать невозможно.

Лёгкий вариант мы уже посмотрели. В металле. Мои замечания были обсуждены, приняты и тут же сварщики и прочие железных дел мастера принимаются за исправления. К примеру, отопительные трубы в раздевалке-сушилке Васильев накрыл сеткой из толстой проволоки. С этим я согласился, но уточнил:

– Бойцы или обслуживающий персонал тут же закидают мокрым бельём и гимнастёрками. Появится у них такой соблазн. Поэтому сетку надо сделать под острым углом к стенке…

– Ну, сапоги-то пусть ставят, – по размышлению решаем делать сетку в форме стула с наклонной спинкой. На обувь места хватит, на обмундирование нет.

– И сделай две перекладины, одной маловато будет.

С этим Васильев соглашается.

Вообще на бумаге выглядит всё пристойно. Если представить обычный плацкартный вагон, то за туалетом вместо купе проводников компактная котельная. Впрочем, лежанка для главного по вагону предусмотрена. Всё остальное пространство разделено вдоль. Перед двумя рядами железных пронумерованных шкафчиков деревянные скамейки. Открывай узкие двустворчатые дверки и раздевайся. Личные вещи, срезанные петлицы, награды, если таковые есть на гимнастёрке, всё складывается на верхнюю полочку.

– Полочку надо сделать с дверцей. Мало ли что, – нахожу ещё мелочь, к которой можно придраться. – Кто-то может деньги положить, другие ценности. А то и личное оружие. Штатное или трофейное.

– А трофейное оружие разве разрешено? – удивляется Васильев.

– Формально не разрешается, но лично я смотрю сквозь пальцы. Во-первых, знание немецкого вооружения поощряется. Во-вторых, диверсантов это вообще не касается. В вопросы их экипировки не вмешиваюсь и никому не позволяю. В-третьих, старших командиров и генералов кто прижучит? Я? Мне нахрен это не упало.

– Сколько всего шкафчиков в вагоне?

– Двадцать два с одной стороны, двадцать три с другой, – Васильев подсовывает другую схему.

За кирпичной стеной со стороны нескольких линий железнодорожного полотна раздаётся глухой удар. Такого железнодорожного типа, со стихающим лязгом.

– Ещё несколько платформ подогнали, – поясняет Васильев.

Рабочий кабинетик у него небольшой, но уют чувствуется, чему не мешает некая индустриальная небрежность. Тепло, есть чайник, шкаф, наполовину заполненный документами.

Схема банно-прачечного поезда блочная. В каждом блоке три вагона. Вагон-баня соединяется, пока на бумаге, утеплённым переходом с вагоном-раздевалкой. За раздевалкой-сушилкой идёт служебный вагон. Там прачечная, снабжённая дизельным мотором, и служебные помещения. Бытовые и жилые каюты, санузлы, склады и прочее. Все вагоны для людей обычно снабжаются печками, но в банном и раздевалке – довольно мощные котлы.

– Блоки надо соединять платформами с углём и дровами. И каждый блок пусть соединяется с грузовой платформой банным вагоном. Так чтобы с платформы можно было брать уголь прямо в котельную бани, – прикидываю вместе с Васильевым.

– Да. Хотя в остальные вагоны придётся вручную топливо носить, – стараюсь облегчить жизнь личному составу, но возможности не безграничны.

– Это если в дальней поездке. На станциях загрузят в каждый вагон. И воду зальют.

– Надо бы ещё систему водоснабжения продумать.

– Намного проще, чем в купейных вагонах, – говорит мой генерал. – Бак с холодной водой и бак с горячей, который на печке «сидит».

Долго размышляем, как реализовать идею Якова в сушильном вагоне. Там сразу решили сделать паровое отопление, чтобы температура труб была около ста градусов. Ряды отверстий в верхнем и нижнем ребре вагона организовать не проблема. Но их надо закрывать и открывать.

– Нижний ряд легко закрыть снаружи, – рассуждает Васильев. – Чтобы верхние закрыть, надо лезть на крышу.

– Не желательно, – эта идея мне не нравится. – Закладываем возможность травматизма. Зима, наледь, скользко, человек запросто может сорваться. Служить в такие части отправляем людей старшего возраста, женщин… не, не пойдёт.

– Изнутри? – Васильев размышляет. – Если управлять заслонкой любой конструкции с одного места, то неизбежен эффект перекоса или скручивания. Это не дело.

– Тогда из нескольких мест. Со стороны каждого шкафчика? – вопросительная интонация потому, что мне самому это не нравится. Слишком долго и нудно. Процедура должна быть простой и недолгой. Тогда можно надеяться, что она будет выполнена.

– Может сделать вращающуюся трубу? Концы закрыты, по всей длине вварим поперечные трубочки, – Васильев набрасывает схему на бумаге. – Поворачиваем так: поперечные трубки смотрят наружу, это режим «открыто», поворачиваем на девяносто градусов – труба обращается вовне сплошной стороной, режим «закрыто». Тогда скручивание не страшно, труба диаметром сантиметров десять достаточно жёсткая вещь.

– Надо организовывать скольжение, смазывать, то есть, понадобится примитивное, но техобслуживание, – раздумываю вслух. – Неизбежны щели, пусть небольшие, даже при закрытом состоянии.

– Да, – разочаровывается Васильев, – это не дело.

Но что-то в этой трубной идее есть. Надо обдумать. И как часто бывает, хорошая мысль скользит где-то по краю, не давая себя поймать.

Принимаем решение тактически и временно отступить. С налёта проблема не даётся. Организуем чаепитие, Пётр Михайлович достаёт баночку с вареньем, какие-то булочки. Кучеряво живёт мой главный по железкам!

– Местные подбрасывают, – объясняет генерал. – То где-то отопление сделаешь, то забор кому-то ребята поправят. Вот и расплачиваются, кто чем может. Дел хватает.

– Но не в ущерб основной работе, конечно! – спохватывается тут же.

– Народ и армия едины, – с удовольствием макаю булочку в малиновое варенье.

После чаепития продляем паузу после интеллектуального штурма. Идём в цех смотреть, что там придумано с металлопокрытием. Останавливаемся у верстака и его хозяина, усатого и кустистобрового жилистого деда. Может, и нет у него внуков, не знаю, но возраст пенсионный или близко.

– Показывай, Семёныч, ту хитрую железку, – командует Васильев.

– Дырокровлю? – хмыкаю на определение, данное Семёнычем. Наверняка ещё до революции на металлообработке начал работать. Руки сами, как инструменты по металлу с вьевшейся в кожу металлической пылью и окалиной.

– Чозахрень?! – на моё почти возмущённое восклицание Семёныч насмешливо щурится.

Только что с грохотом выложил на верстак «чозахрень» размером в четыре ладони примерно. И весом в килограмм или полтора. Меня от продолжения остановили слегка ехидные взгляды обоих стариканов. Моложе с лампасами и старше без.

Соображаю. Это макет. Изготовленный для испытания, не иначе. Пластина снабжена всем, чем надо. Отверстия на гребнях, ложбинки по всей длине, пазы с одной стороны и плоские Г-образные шипы с другой. Для сцепления с другими пластинами.

Очень верное решение. Знаю, что масштабирование не такая уж тривиальная задача. Грубо говоря, если паровозный двигатель пропорционально уменьшить раза в два, то он долго не проработает. Взорвётся. Но здесь примитивное изделие, трудно ожидать неприятных сюрпризов при эксплуатации увеличенной раза в четыре-пять (линейно) плиты покрытия.

– Пока морозы не ударили, сделайте несколько десятков и где-нибудь на размокшем грунте выложите дорожку. Опробуйте автомобилями. Сначала порожними. Если выдержит, тогда с грузом. Испытания актируйте. Если они будут успешными, приступайте к массовому изготовлению. Толщина должна быть не менее трёх миллиметров, общий вес не более двух пудов, – я ж не могу обойтись без ЦУ. Командующий я или хрен с горы?

– В каком количестве изготавливать? – Васильев мгновенно принимает серьёзный вид.

– Сколько ни сделаешь, будет мало. Поэтому только штамповка, – вижу, что Семёныч смастерил «дырокровлю» врукопашную. На паре тисков, что у него на верстаке, можно и не так извернуться.

Обходим территорию дальше. На рассказы Васильева реагирую кивками или угуканьем. Та, хитренько убежавшая мысль снова где-то рядом. Что там Михалыч говорил? Трубы? Точно, трубы!

– Так, Михалыч, – останавливаюсь, – заканчиваем экскурсию. Возвращаемся. Нас незаконченные дела ждут.

Придумал я, как организовать легко выключаемую вентиляцию вагонов-сушилок.

Васильев немного огорчился, когда нарисовал ему схему. Что интересно, какое-то время тупил, не понимая, как это будет работать. Хотя что там понимать-то?

Двадцатые числа октября, время 10:05.

Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

– Что скажете, джентльмены? – благожелательно обращается к Гопкинсу и Доновану президент.

Тем временем генерал Маршалл отходит от карты, закончив обзор военных действий в Европе. В фокусе внимания – сражения в Белоруссии. Его доклад средний американец выразил бы коротко: Павлов надрал задницу фон Боку.

Советники, переглянувшись, безмолвно решают, кому говорить. Высказывается Гопкинс.

– Я не военный, мне трудно судить, но представляется, что перспективы у Германии безрадостные.

– Они на пороге военной катастрофы, – уточняет генерал Маршалл.

– Как по-вашему, долго ли продержится Германия?

– Не меньше года, господин президент, – отвечает Донован. – Возможно, два.

– Вряд ли, – не соглашается Маршалл. – Я же говорю, немцы на краю пропасти. Достаточно подтолкнуть и…

– Всё правильно, генерал, – Донован, взглядом испросив у Рузвельта разрешение, берётся за сигару. Занимаясь сигарой, продолжает:

– Вы абсолютно правы, когда говорите, что достаточно подтолкнуть. Только русские пока не могут этого сделать. Они не развернули свою армию полностью. Подготовка даже младшего командира требует не менее года. Даже при форсированной программе. Многие военные специальности требуют не менее двух лет интенсивного обучения. Офицера подготовить не так-то просто. Для успешной обороны и небольших наступательных операций у русских сил достаточно. На своей территории. Для широкого стратегического наступления – нет.

Все слушают настолько внимательно, что терпеливо пережидают, пока Донован раскуривает сигару.

– Сложилось парадоксальное положение: Германия не способна защититься от русского вторжения, а у русских недостаточно сил для решительного наступления. А пока русские соберут нужные силы, Германия не будет сидеть, сложа руки, в то время, как к её горлу подносят нож. Они будут собирать свои силы. Напомню, что на восточном фронте у них около 60% от состава всей армии.

– Получается, наши островные кузены получат передышку? Давление на них ослабнет?

– Полагаю да, господин президент. О десантировании сил вермахта на британский остров уже никто в Германии помышлять не будет.

– Джентльмены, как вы думаете, будет развиваться зимняя кампания?

– Трудно представить, что предпримет Гитлер, – отвечать берётся генерал. – Он – авантюрист, не берусь предсказывать его поступки. Но примерно представляю, как будет действовать генерал Павлоув.

Все с нескрываемым интересом ждут продолжения о этом удивительном русском генерале.

– Донован уже говорил, что статус Павлоув анкл Джо сильно поднял. Он сейчас заместитель министра обороны и Северный фронт подчинён ему. Так что северную группу вермахта ждёт очень тяжёлая зима, – генерал делает паузу и жёстко рубит. – Ставлю два против одного, что Павлоув уничтожит эту группировку до весны.

Все выдыхают.

– Если генерал Павлоув уделит внимание югу, генерал-фельдмаршал фон Рунштедт тоже взвоет. Мой прогноз такой: в начале или середине лета русские выйдут на свои старые границы по всей линии фронта. Где-то могут пересечь.

– Они уже вошли в Восточную Пруссию, – замечает Рузвельт.

– Пока они только ногу туда поставили. Думаю, что это имеет больше пропагандисткое значение. Народ счастлив, что их армия воюет на чужой территории.

Президент подъезжает к окну, задумчиво смотрит на зелёную лужайку за окном. Все замолкают, затем Донован и Маршалл начинают тихо переговариваться.

– Гопкинс! – президент разворачивает кресло от окна. – На следующий танкер с топливом организуй скидку в десять процентов. За счёт федерального бюджета. Я подпишу все нужные бумаги.

Все, включая Гопкинса, недоумённо таращаться на шефа. Тот, слегка смущаясь, объясняет:

– Я заключил пари с анклом Джо, что немцы смогут взять Минск. Судя по скорости, с которой фон Бок уносил ноги, Минск им теперь не взять никогда.

– А если бы взяли? – осторожно интересуется Донован.

– Тогда продали бы русским танкер с десятипроцентной наценкой, – вздыхает Рузвельт. – Даже не знаю, джентльмены, радоваться за русских или огорчаться за себя. Мне показалось, что анкл Джо сам был не уверен, удастся ли им отстоять Минск или нет.

– Как было сформулировано пари, господин президент? – Донован замирает, как охотничий пёс, почуявший добычу. – Немцам ведь удалось завязать бои на окраинах города. О чём шла речь? О том, что немцы войдут в город? Так они вошли.

Все снова замирают, ожидая ответа Рузвельта.

– Нет, речь шла о полном захвате, – вздыхает президент. – И какой смысл в том, что они вошли в пригороды? По сообщениям нашего посольства в Москве Павлоув отсёк эти пригороды от Минска, словно ящерица, сбрасывающая хвост. Массированными бомбёжками смешал их передовые части с землёй и щебёнкой.

Невольно все притихают от такой жестокой решительности русского генерала.

31 октября, пятница, время 21:50

Барановичи, штаб фронта - 2.

Сижу на крыльце, курю. Закончен очередной полный забот день. Не всегда, далеко не всегда бывает так, что я доволен прошедшим днём. Сегодня – доволен. Огромные массы людей на всей мощной инфраструктуре, – железных дорогах, заводах, колхозах и армейских соединений, – работают, не покладая рук. Фронт, всё население Белоруссии и всей огромной страны неустанно куют будущую победу.

И я, как командующий и просто заинтересованный в деле гражданин, сегодня хорошо потрудился. Особенно мне нравится, как мы решили маленькую и незаметную на общем фоне проблемку с вентиляцией сушильного вагона.

Зачем вращать хитромудрое устройство на основе трубы? Достаточно самой трубы, разумеется, с отверстиями. Только концы надо выпустить наружу. Вот и всё решение! Тривиальное до ужаса. И не надо вагон отверстиями дырявить по всей длине. Это Яшка нам голову с отверстиями заморочил. Мы и зациклились.

Такую же трубу снизу. И персоналу достаточно закрыть отверстия снизу и сверху по обе стороны и с обоих концов. Хоть тряпками. Не, тряпками, конечно не будем. Какие-нибудь неотделяемые крышки. Ну, это-то Васильев сообразит, как сделать. Или какой-нибудь Семёныч…

Ладно, спать идти пора. Завтра на зарядку с утра. Тут есть, где побегать. Не то, что в Минске.

Окончание главы 5.

Глава 6. Каникулы

Сообщение Совинформбюро от 1 ноября 1941 года.

«На Северо-Западном и Западном фронте затишье. Зажатые в Прибалтике немецко-фашисткие войска встали в оборону. Наши войска перегруппировываются. На Южном фронте и Приморской группировке бои местного значения.

Согласно Постановлению ГКО от 28 октября создан новый Украинский фронт.

С большим подъёмом проходит предоктябрьское соревнование в колхозах Горно-Бадахшанской области (Памир). Досрочно выполнив годовой план поставок хлеба, овощей, картофеля, мяса, масла, брынзы, шерсти, кожсырья, сена, колхозы приступили к продаже государству излишков хлеба и других продуктов сельского хозяйства. Сотни тонн овощей и фуража проданы колхозами только по одному Шугпанскому району. Колхоз им. Сталина продал 120 тонн картофеля, колхоз им. Карла Маркса – 30 тонн. Многие колхозы деньги, полученные от продажи, вносят в фонд обороны страны…»

1 ноября, суббота, время 20:30.

п. Гусиная Пристань, сельский клуб.

Борис.

– Понравилось тебе кино? – щебечет Арина. – Этот Антон Иванович прям такой смешной.

«Антон Иванович сердится» мы только что посмотрели. Как будто в мирную жизнь окунулся. Во время войны вспоминаешь время до 22 июня, как райские кущи, которые возможны только в сказке. Чувствую, как нечто жёсткое внутри, незаметно появившееся во время жарких боёв в Минске, размягчается. Отбрасываю неуместное размягчение. Это не трудно сделать, достаточно вспомнить ту длинную щербину в стене от пули, которая должна была пройти сквозь мою голову.

Была ещё военная кинохроника, без неё теперь ни один сеанс не обходится. Но по устаревшим событиям. Мелькнули и кадры воздушных боёв над Минском.

– А вы когда уезжаете? – Ариша заглядывает в лицо сбоку. Симпатичная она, если зажилить слово «красивая», как редкий товар.

– В понедельник, – общению с девушкой не сопротивляюсь, хотя не время сейчас. Война идёт. Не сопротивляюсь, потому что от одного её голоска в груди теплеет.

– Прямо так быстро…

Арина тускнеет. Уже простила мне тот первый обман, когда я назвался двоюродным племянником своему деду. Отговорился тем, что родственные связи генералов – военная тайна. Пошутил так. Причём она опять поверила, пришлось себя убедить, что так оно и есть. Варум нихт?

Мы отходим от клуба с фонарём на столбе в темноту. До следующего столба метров сто, там уже наша улица, где мы можем и наощупь пройти. Дождик, неторопливо капавший весь день, прекратился, за пригорок у реки ветер не достаёт. Выглядывает луна, озаботившаяся осветить нам путь.

– Борь, а как вы 22 июня встретили?

– Гуляли по Минску ночью после выпускного вечера, – от воспоминаний слегка перехватывает дыхание, вспомнил Зосю, кутающуюся в мой пиджак.

– Говорили о том, кто и на кого пойдёт учиться… – интересно, а Зося пошла всё-таки в артистки или нет? – О войне узнали, когда на пригороды несколько бомб упало. Немецкие самолёты наши лётчики быстро прогнали. Вроде даже не погиб никто, только несколько человек ранено было. И всё. Сразу мирная жизнь кончилась.

Вздыхаю. Девушка смотрит сочувственно и начинает тараторить.

– А мы только днём. Нас собрали у конторы пристани, там репродуктор стоит. Мальчишки прямо обрадовались. Потом двое на фронт решили сбежать. Их в Семипалатинске за шкварник взяли и домой. Никто не испугался, только старики хмурились и ругались.

Слушаю. Мне не столько интересно, сколько приятно слышать её голосок.

– Мы потом стали пугаться. Немцы взяли Вильнюс, Львов, Кишинёв. Про многие города я и не слышала никогда. Прямо ужас какой-то…

– Каунас, Алитус, Клайпеда, Тернополь… – перечисляю на память несколько городов меньше калибром, чем республиканские столицы.

– Вот-вот! Нам объясняли, что нападение неожиданное, немецко-фашисткие орды огромные, Красная Армия ведёт ожесточённые бои. Только ещё страшнее становилось, – тараторит девушка. – И вдруг выясняется, что в Белоруссии фашисты не сумели захватить ни одного города. А это правда? Прям ни одного?

– Правда, – отвечаю односложно и с долей равнодушия.

– А что-то вокруг Бреста было?

Мы уже стоим у дома Арины, поодаль от светового пятна, падающего из окон.

– Да ничего особенного. Сначала они ворвались в Брест, их оттуда выпнули. Кто живой остался. Точно не помню, то ли тысячу солдат там немцы потеряли, то ли полторы…

Ариша слушает, затаив дыхание.

– Отец приготовил им встречу, бронепоезд с тяжёлыми пушками подогнал, войска как-то хитро расположил. Немцы решили Брест в окружение взять. Ударили с севера и юга от города. Как бы двумя клешнями, – хвалю себя мимоходом за найденную метафору, девушка сверкает глазами. – Северную клешню обрубили, взяли трофеями полсотни танков и шесть тыщ немецко-фашисткого народу.

– А южную?

– Южная группа успела удрать, – вздыхаем вместе с ней разочарованно. – Там один лейтенант заминировал дорогу и отправил на небеса целый батальон.

– Ух, ты! – из уст Ариши вырывается возглас восторга. Неуместного.

– Отец так ругался, – качаю головой. – Ему надо было заманить немцев в место, где им встречу приготовили. Но после такого удара немцы стали идти очень медленно и осторожно. Не дождались их, в общем. Когда северную ударную группу уничтожили, южные сразу всё поняли и смазали пятки.

– А что твой отец с тем лейтенантом сделал?

– Сильно наказывать не стал. Выговор влепил в личное дело.

Рассказываю, а сам думаю: откуда я всё это знаю? Отец мне подробных докладов, понятное дело, не даёт. Оно всё как-то само заходит. Ну, и что не секретно, то не скрывает.

– Как интересно, – вздыхает девушка. – Так хочется на фронт поехать…

– С ума сошла? Нечего на войне девчонкам делать.

– Прямо нечего? А медсанбаты?

– Так они ж не на передовой.

– Вот! – победоносным тоном говорит девушка и вдруг резко поворачивает разговор. – Зайдёшь к нам?

Ого! Так сразу? На ночь глядя? Последний вопрос вслух.

– Неудобно. Поздно уже. Твои сейчас засуетятся, заволнуются… – и есть причина завершать прогулку. Ариша слегка подрагивает от холода.

– Иди в дом, а то совсем продрогнешь…

Девушка мнётся, затем вдруг решительно бросается вперёд, целует меня куда-то в район края губ и убегает. Стою столбом, слушая последовательно скрип калитки, топот быстрых ножек, хлопанье дверей. Через пару секунд обретаю способность двигаться.

Ладно, надо домой идти, завтра хлопотливый день. Сборы в дальнюю дорогу. Поезд от Семипалатинска до Москвы три дня ползёт. Намаемся за это время.

5 ноября, среда, время 00:20.

Омск, пассажирский поезд «Новосибирск-Москва».

Борис.

Заходим в вагон после вручения верительных грамот очень вежливому проводнику в форменном мундире.

– Гляди-ка, как при царизме, – бурчит капитан Афонин, наш сопровождающий. Но как ни старается, наигранное недовольство в голосе не хочет приживаться.

Тщательно вытираем ноги сначала о резиновый пупырчатый коврик, затем о слегка влажную тряпку. Впереди коридор, в котором нас приветливо ждёт ковровая дорожка. Красная, с желтыми полосами по краям. Такую красоту даже многие горожане не откажутся в квартирах иметь.

– Ого! – капитан открывает одну из пары сдвижных дверей и замирает потрясённый.

Я тоже говорю «Ого!», но про себя. Ловлю себя на том, что строю из себя всего повидавшего и везде побывавшего, опытного и матёрого. Хорошо, что я ошибался, готовясь к долгому, изматывающему душу и тело переезду. Сюда-то я ехал в обычном плацкартном вагоне. Да ещё и жёстком. Но мне-то что, я – мужчина и солдат. По мне так уровень комфорта в обычной отапливаемой теплушке – райские условия, если сравнить с нашими лежанками на досках во время боёв в Минске. Фактически на открытом воздухе. На войне не до комфорта, комфорт демаскирует и расслабляет, а это путь к поражению. И это не отец мне сказал, сам додумался.

Со мной-то понятно, но как быть с женщинами? Мама не в том возрасте, чтобы путешествовать в спартанских условиях. Так и заболеть недолго. Адочка тем более. Детей и женщин надо беречь. Ха-ха, а она и то и другое.

Только сейчас понял, зачем мама ходила к начальнику пристани и куда-то звонила. Пару раз этот местный начальник сам к нам прискакивал, телефонограммы приносил. Генеральша же. Мне как-то не по себе при одной мысли воспользоваться своим родством с самым известным в СССР генералом. А мама ничего. Ну и пусть.

– Ох, ты ж ни хрена себе! – уже без всякого недовольства, а с восторгом, капитан оглядывает наше обиталище на ближайшие два с половиной дня. Заносим баулы на правую женскую половину. Свою поклажу – себе.

– Адочка, разуйся! – мама останавливает сестрицу, уже примеривающуюся запрыгнуть на диван. Язык не поворачивается назвать это роскошное лежбище по-другому.

– Мы, как настоящие мужчины, пойдём налево, – капитан бодро приглаживает ус. Они у него не сильно длинные, не буденовские, но пышные.

Купе разделено на две части санблоком. Каждая половинка двухместная. Ковровое покрытие на полу, мягкая обивка на диванах серо-бежевых тонов. Весёленькие атласные занавески на окнах. Гм-м, так жить можно.

– По сто грамм? – заговорщицки подмигивает капитан, когда мы устроились, а мама, пожелав нам спокойной ночи, закрыла переборку.

Отказываюсь, но увидев степень разочарования на лице сопровождающего, слегка поддаюсь.

– Вот столько, – показываю пальцами не больше пары сантиметров. Как-то незаметно в армии привык к крепким напиткам, хотя чуть ли не в первый раз в жизни алкоголь в виде шампанского употреблял на выпускном.

Капитан плещет из фляжки четверть стакана мне, три четверти себе и под тост «За Победу», высказанный дуэтом, мы принимаем водочку внутрь. Универсальное и незаменимое средство в войсках. Антисептик, согревающее, стимулирующее, а для нас сейчас – снотворное.

5 ноября, среда, время 19:30.

Пассажирский поезд «Новосибирск-Москва».

Борис.

Так-то жить можно. Едучи в генеральском вагоне. Утром проснулись, умылись, привели себя в порядок, проветрили каюту, ненадолго открыв окно. Убойный запах портянок почти исчез. Капитан не озаботился домашней обувью, ходит в обычных носках, а я в шерстяных, подбитых кожей. Практически тапочки. Бабушкин подарок.

Завтракаем у себя. Мама решила, что надо понемногу уничтожать скоропортящиеся запасы из дома. Пирожки и бутерброды с маслом под горячий чай от проводника улетают на ура. Глядя на аппетитно жующего генеральские пирожки капитана, Адочка тоже уминает больше обычного и отваливается на диване с длинным выдохом «У-ф-ф-ф!».

Адочке надо сказать отдельное спасибо за то, что у неё с собой шашки. Надо же! Взяла с собой, теперь везёт обратно. Тут же на троих устроили чемпионат по шашкам, уголкам и поддавкам. Капитан радуется, словно ребёнок, выиграв у Ады. Сестра хмурится, капитан счастлив, – «Аж дочку самого Павлова обыграл, всю жизнь гордиться буду», – я ржу, мама легонько смеётся.

На обед пошли в ресторан, наш человек без борща или хотя бы щей в обед жить не может. Так по пути говорит капитан, и все соглашаются. После обеда дёргается за кошельком, мама останавливает:

– Не гусарьте, товарищ капитан. Генеральский оклад намного выше вашего, не угонитесь.

Тут не поспоришь. И билеты стоят около двухсот рублей, – Адочка тоже по взрослому тарифу посчитана, – раза в три дороже обычной жёсткой плацкарты. И в остальном мама себя и нас не сильно ограничивает. Отец, насколько знаю, не стал связываться с оформлением аттестата, а просто снабдил маму деньгами. Не только её, все эвакуированные семьи комсостава получили подъёмные.

Вагон не просто так называю генеральским. Один генерал точно есть. Точно, потому что в форме. Несколько партработников высокого уровня, три полковника, майор госбезопасности. Ниже по званию никого нет, исключая свиту, как наш капитан.

Ближе к вечеру прогулялись по перрону свердловского вокзала. Поезд полчаса стоял. После ужина капитан убалтывает меня побороться руками. Ожидаемо одолевает. Я доволен тем, что нашёл способ сбросить энергию. Можно, конечно, поприседать, что и делаю периодически, но это однобокое упражнение. Так что теперь уговариваю я капитана, чтобы он просто держал руку, а я, пыхтя чуть ли не паром, стараюсь пригнуть её к столику.

Зрелище сие Адочку не вдохновляет, и она передислоцируется к маме.

На ужин мы с капитаном не идём. Опережаю его сегодня, не даю вытащить флягу, достаю наливку, которой разжился у деда. Мама оделяет нас куском сала, половинкой хлеба и напутствием не увлекаться.

– Если завтра война, если враг нападет,

Если темная сила нагрянет,

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет

Капитан заводит свою любимую песенку после первой стопки. Часто её напевает. После второй стопки требую сделать паузу. И, несмотря на разницу в звании и возрасте в свою пользу, капитан подчиняется. А то кто его знает? Вдруг остановиться не сможет, напьётся сверх меры и начнёт буянить.

– А скажи мне, сержант, сын генерала, – вдруг делается серьёзным капитан, – как так получилось, что в Прибалтике и Украине нашим немцы насовали от души, а Белоруссия стояла и стоит, как скала?

Я и сам об этом думал, и не первый он спрашивает, и сам к отцу приставал.

– А как бывает, что учатся в одном классе, все из семей рабочих, в одних условиях, но одни на пятёрки, а другие с двойки на тройку перебиваются?

Для осмысления капитану пришлось некоторое время поразмышлять. И только после третьей стопки, которую я пропускаю, рожает возражение.

– Одним этим не объяснишь. Расскажи подробнее, как всё было?

– Задание от органов? – хитро улыбаюсь. – Так кому надо и так всё знают.

– Не, – отмахивается капитан, – никакого задания. Мне самому понять хочется.

– Если коротко, то отец сумел за четыре месяца сделать из своих войск армию не мирного, а военного времени. Перевёл всех в режим полной боевой готовности. К июню все войска были готовы отразить нападение в любое время суток.

– Хочешь сказать, генерал Павлов – гений? – и ни грамма опьянения, ни в одном глазу.

– Хочу сказать, что генерал Павлов – профессиональный военный.

– А остальные нет?

– Кто? Кузнецов и Жуков? – получаю подтверждающий кивок. – Сейчас чему-то научились, а тогда отец страшно ругался, когда узнавал, как они воевали.

– Почему он им не помог?

– Как не помог? – удивляюсь. – Во-первых, он их о многом предупреждал. Во-вторых, принимал у себя отступающих. В-третьих, наша авиация давала немцам жару. И на севере и на юге. В-четвёртых, как было получено разрешение на удары по ту сторону границы, провёл массированную бомбёжку южнее Бреста. Там много войск скопилось, так что Жукову было облегчение.

О многом беседуем. Доходит и до опасных вопросов.

– Всё время думаю, – признаётся после четвёртой рюмки, снижая голос, – Сталин что, не знал, что Гитлер нападёт?

Спасает меня то, что я такой же вопрос отцу задавал. Мне только процитировать его остаётся.

– Понимаете, Матвей Степанович, немецкое вторжение это авантюра чистой воды. Сталин переоценил Гитлера. Считал, что он на такое не пойдёт. Не в 41-ом году. Даже если бы и наш Белорусский округ провалился бы, немцам надо было ещё до Москвы дойти и взять её. Причём до зимы.

Даю время на осмысление.

– Почему именно до зимы? – браво, капитан, додумался до правильного вопроса.

– Потому что в зимних условиях немцы воевать не могут. Зимнего обмундирования у них нет, лошади теплолюбивые, с машинами и танками надо что-то делать в сильные морозы.

– Откуда Москва знала, что у немцев нет зимнего обмундирования?

– Оттуда. Чтобы его пошить, надо купить несколько миллионов овец и другой живности. А такие массовые закупки скрыть невозможно. И Сталин знал, что их не было. В общем-то, правильно рассчитал. Вермахт сильно нарвался, их генералы сейчас думают, как бы ноги унести.

– Как думаешь, сколько война будет идти? – капитан наливает ещё.

– Это последняя, – предупреждаю и убираю бутылку со столика. После опрокидывания стакана в себя продолжаю.

– Год-полтора, не больше. Если торопиться не будем. Нажмём крепче, то летом 42-го закончим, – снова цитирую отца.

– Выходит, вовремя я, – неожиданно капитан расцветает и поясняет. – Я же с вами до Минска еду, подписали мне рапорт об отправке на фронт. Мог не успеть.

После выпитого с трудом, но соображаю. Верный расчёт у капитана, точно станет майором, опять же медаль может заработать, а то и орден. После войны в почёте будет, карьера вверх пойдёт. Не один мой отец считать вперёд умеет. К примеру, я могу в университет на льготных условиях вне конкурса пройти. Даже в МГУ.

4 ноября, вторник, время 10:15.

Центр-1 боевой подготовки, близ Молодечно.

Генерал Павлов.

Отъехали мы недалеко. И только вдвоем с лейтенантом Харитоновым. Вокруг ни души. Охрана всё проверила и ушла обратно за мост. Тут протекает речка со смешным названием Уша, рядом с которым есть несколько болотцев. Они небольшие, так что промышленного значения в смысле торфоразработок иметь не будут. Но местные отсюда торф берут. Вот около одной из ям мы останавливаемся, дальше всё равно не проедем.

– Зачем вам это, товарищ генерал? – не выдерживает напора любопытства мой лейтенант.

– Затем. Закладка на будущее, – скидываю шинель, гимнастёрку, накидываю бушлат, берёмся за лопаты. Яму надо углубить и расширить. «И тогда процесс пойдёт», – непонятно по какому поводу хихикает Кирилл Арсеньевич. Загадочное чувство юмора у моего подселенца.

Грунт мягкий, всего за полчаса получаем яму правильной формы. Из кузова грузовика ставим направляющие доски, тяжелую бочку опрокидываем набок. Спускаем на верёвках, хороший способ. По доскам, на которых лежат верёвки бочка плавно достигает дна. Концы сложенной вдвое верёвки привязаны к краям кузова, петля с нашей стороны. Потихоньку стравливаем, и бочка удерживается нашими руками. Не хочу просто сбрасывать. Деформации, трещины, влага внутрь попадёт. Пусть боеприпасы запаяны в цинках и оружие щедро смазано солидолом, но сколько ему придётся лежать, неизвестно.

Спуск или подъём на верёвках по наклонной плоскости даёт выигрыш в силе в два-три раза. Так что бочка весом килограмм сто восемьдесят превращается в нагрузку не больше семидесяти-восьмидесяти килограмм. Для двух крепких мужчин мелочь, по сорок килограмм на человека. Только в самом начале надо быть аккуратнее, в момент схода бочки, когда тяжесть резко возрастает. Тяжёлая она даже не из-за груза, а потому что сделана из стального листа толщиной в три миллиметра. И покрыта битумом с наклеенной бумагой, чтобы не прилипала. Так что даже пустая тянет пуда на четыре.

– Понимаешь, лейтенант, в органах госбезопасности, где-то в её сверхсекретных недрах есть специальная инструкция, – объясняю уже во время закидывания грунтом бочки. – Действия в особых условиях.

– Что такое «особые условия»? – лейтенант гребёт, как трактор, но спрашивать не забывает.

– Самое неприятное, что может случиться с государством. Поражение в войне и тотальная оккупация, контрреволюционный антисоветский переворот, мало ли что… п-ф-ф, – сгребаю изрядную кучку вниз. – Хоть космический катаклизм. Как ударит комета прямо по Земле…

Лейтенант аж на минуту останавливается от крайнего удивления.

– Разве такое возможно?

– До 22 июня Москва тоже считала, что война не возможна. Ты прав, пока Сталин жив, это всё невозможно. Ну, за исключением удара кометой. Но товарищ Сталин, к сожалению, не вечен. И что будет через пятнадцать-двадцать лет?

Отваливаюсь. Притомился мой генеральский организм. Но и осталось только с брезента крошки смахнуть.

– А через пятьдесят? Никто не знает…

Хоть часть правды, но рассказываю. Всяк солдат, тем более лейтенант, должен понимать свой манёвр. Харитонов рекомендован Фурсовым, вынужден опираться на его поручительство и надеяться на твёрдое молчание.

– Так что вот так, лейтенант, – переодеваюсь и сажусь в кабину, Харитонов за руль. – Только что мы осуществили сверхсекретную операцию. Поэтому приказ мой короткий – забудь. Легенда простая: я давал тебе специальные инструкции о действиях за линией фронта. Пароль на расконсервацию закладки: Рюрик-1. По этому слову вспомнишь. Я тоже не вечен, а времени может пройти много. Очень много.

Другая часть правды, о которой умалчиваю, элементарная. Для тех, кто понимает. Сила власти зависит от ресурсов, которыми владеешь. Прежде всего, это люди, конечно. Но людей надо обеспечить, поэтому нужны и материальные возможности. А что может быть лучше оружия? Есть оружие – будет всё. Вооружённая сила – основа любой власти. Пока я при должности, у меня всё это есть. Но меня могут и попереть с поста командующего и замнаркома.

Решаю подкрепить мотивацию лейтенанта.

– Перед войной я тоже много чего вытворял, о чём в Москве не знали. Узнали бы, попёрли бы с должности. Отправили бы служить на Камчатку. Или в Туркестан. Зато теперь я – легендарный и геройский герой, в белом танке впереди. Это я ещё не все свои возможности использовал…

– Какие? – любопытствует лейтенант.

– Москва не сразу дала разрешение стрелять по тому берегу. Можно было этот приказ нарушить. Потом-то стало ясно, что про него вспоминать никто не будет. И как славно можно было врезать по войскам, скопившимся за Бугом. Там такая плотность была… – мечтательно закатываю глаза.

Лукавлю немного. Под Брестом я всё-таки ударил на следующий день, а по Сувалкам не получилось, там слишком мощная противовоздушная оборона стояла. Но можно было артиллерией их сильно пощекотать. Но нет, не моги.

– Ещё я несколько эшелонов на ту сторону притормозил. Затеял ремонт путей. Якобы. Немцы тогда тоже свои сроки поставок нарушать стали, вот я им и ответил тем же. Наказать меня просто не успели, война началась.

Возвращаемся в ЦБП. Собрал в одном месте три с лишним роты диверсантов. Батальон будет усилен танками, бронемашинами и всем прочим. Снабжён автомашинами, радиостанциями, вооружениями. Всё немецкое, включая обмундирование и документы. Аусвайсы все настоящие, взяли под акт из архива, только прототипов в живых уж нет.

Долго думал, как мне всё организовать. На полную дивизию людей не наскребу, даже лишив все свои полки диверсантов. Не, наскребу, конечно, но всех надо одеть, все должны говорить по-немецки, короче, ужас. Плюс такое масштабное соединение не спрячешь. Но про отдельные полки и батальоны в составе вермахта я что-то не слышал. Все куда-то входят.

Долго разбирали с Климовских все сводки и данные о немецких потерях. Протрясли спецификации на захваченное немецкое обмундирование. И пару дней назад в своём кабинете хлопаю себя по лбу.

2 ноября, воскресенье, время 11:05.

Минск, штаб Западного фронта, кабинет комфронта.

– Ефимыч, гляди-ка! – трясу одним листом, потом из кучи достаю ещё один. Объясняю не включившемуся сразу начштаба свою эврику.

Среди трофейного обмундирования мы обнаружили запасы дивизии СС «Тоттенкопф». Плюс, она почти вся истреблена, но какие-то остатки сумели удрать из Каунаса. Несколько рот.

– Спецбатальон Фурсова станет батальоном СС, сведённым из остатков дивизии? – Климовских широко улыбается.

– Ага, – радостно и слегка глумливо улыбаюсь в ответ. Тут есть ещё один плюс. Войск СС не так много, легко будет отличать своих от чужих при столкновении с обычными частями вермахта.

– Теперь будет проблемой, как бы наши бойцы их не перестреляли, – ухмыляется начштаба. – Рефлекторно.

Мрачнею.

– Вот умеешь ты всё испоганить… придумаем что-нибудь.

В тот же день позвонил Никитину и затребовал у него трофейные танки. Средние, так вообще всю уцелевшу дюжину. Ещё с дюжину лёгких и бронемашин.

– Грыгорыч, я зараз на них экипажи собрал… – принимается ныть командарм-13.

– Молодец! Присылай вместе с экипажами, – бурно радуюсь, зато Никитин сразу затыкается. А что, сам виноват, выпустил слово, а оно не воробей.

– И давай не жадничай, куркуль! Я тебя на комфронта целю, а ты никак за весь фронт думать не хочешь. Давай-ка я заберу тебя в заместители, авось пошире мыслить будешь.

Кое-как он отбрёхивается от меня. Прикипел к своей армии, не отдерёшь. Да и то, с нуля ведь её создавал, а тут кому-то дарить?

Климовских снова ухмыляется, слушая, как ставлю на место Никитина. Ему тоже эти хитрости знакомы. А я так, с миру если не по десятку танков, то по нитке, собирал спецбатальон.

Приказ № 1302 от 2 ноября 1941 года

В составе главного резерва фронта для действий во вражеском тылу создать батальон особого назначения. Личный состав сформировать из разведывательно-диверсионных рот армий фронта.

1. Командиром батальона назначить майора Фурсова С.В., главного инструктора по диверсионной подготовке ЦБП-1.

2. Ротные командиры, лейтенанты Нефёдов В.Ф., Хоркин М.Д., Харитонов Г.Р. обязаны прибыть в место основной дислокации батальона ЦБП-1 вместе со своими ротами до 6 ноября.

До 5 ноября:

3. Генерал-лейтенанту Анисимову Н.П. обеспечить роту л-та Нефёдова В.Ф. всем полагающимся вещевым обеспечением, снять с довольствия и отправить в распоряжение штаба фронта в ЦБП-1.

4. Генерал-лейтенанту Никитину А.Г.

а) Обеспечить роту л-та Харитонова Г.Р. всем полагающимся вещевым обеспечением, снять с довольствия и отправить в распоряжение штаба фронта в ЦБП-1.

б) Привести в порядок не менее двадцать трофейных танков (не менее десятка из которых должны быть средними танками Т-III и T-IV) и отправить в распоряжение майора Фурсова на ЦБП-1. Снабдить трофейную технику боеприпасами не менее двух боекомплектов на каждую единицу бронетехники.

Примечание. В составе броневой трофейной группы должно быть не менее четырёх командирских машин, а именно: лёгких танков или бронемашин, снабжённых радиостанциями средней мощности.

5. Генерал-майору Голубеву К.Д. обеспечить роту л-та Хоркина Г.Р. всем полагающимся вещевым обеспечением, снять с довольствия и отправить в распоряжение штаба фронта в ЦБП-1.

6. Генерал-лейтенанту Мерецкову К.А.

Обеспечить создаваемый батальон полным комплектом трофейного обмундирования по запросу командира батальона майора Фурсова.

7. Генерал-майору Михайлину И.П.

Отправить в распоряжение Фурсова в ЦБП-1 не менее трёх танков Т-III и двух T-IV. Подобрать исправное трофейное вооружение, стрелковое и миномёты, не менее положенного по штату моторизованному батальону вермахта. Выделенное вооружение снабдить боеприпасами в максимально возможном объёме.

8. Начальнику Особого отдела НКВД фронта комиссару госбезопасности 3 ранга Цанаве Л.Ф.

Изыскать среди военнопленных солдат и унтер-офицеров уроженцев Берлина и пригородов в количестве десяти человек и доставить их в ЦБП-1 в распоряжение майора Фурсова. Командированные к майору Фурсову военнопленные в обязательном порядке не должны быть фанатиками фашисткой идеологии национал-социализма. Осознание того, что они работают против нацисткой клики Германии, не должно мешать их работе под командованием майора Фурсова.

9. Контроль за исполнением приказа оставляю за собой.

Командующий Западным фронтом генерал армии ________________/Павлов Д.Г./

– Ничего не забыли? – задумчиво рассматривает приказ Климовских.

– Дай сюда! – забираю бумагу, размашисто подписываю. – Хватит! У меня мозги уже вскипают от этого батальона. Если что забыли, после добавим. Сам знаешь, как это делается.

Конечно, знает. Издаётся вдогонку даже не приказ, а распоряжение, которое начинается со слов «Во исполнение приказа такого-то» и далее суть. Его же власти и хватит, а мне довольно и звонка в его сторону.

Там же. После обеда.

– Товарищ генерал, – в дверях материализуется адъютант, – вас по ВЧ Голубев вызывает.

Спускаюсь на узел связи и уже на ступеньках хлопаю себя по лбу. Совсем забыл о его просьбе. Приходится начинать разговор с покаяния.

– Константин Дмитриевич, прости, дорогой. Совсем из головы вылетело. Давай так. Прямо сейчас позвоню и тут же свяжусь с тобой. Не уходи далеко.

Требую связи с командованием Балтийского флота. Мне всё равно кто ответит. Сам Трибуц (Владимир Филиппович, адмирал, командующий Балтийским флотом), его начштаба, любой из заместителей.

Жду недолго, минут пять. Наконец младший лейтенант, связист, передаёт трубку мне. Отвечает сам адмирал Трибуц. Формулирую вопрос и слышу в ответ жизнерадостный смех.

– Дмитрий Григорич, дорогой мой, ты всё-таки мазут сухопутный! В Куршский залив ни одна подлодка не зайдёт, там пролив очень узкий, не более устья средненькой речушки. По глубине ладно кое-как, впритирку пролезет. Но там же охрана, минные заграждения, эсминцы разнокалиберные толкутся, катера и паромы. Они подлодке перископ снесут и сами не заметят, ха-ха-ха…

– А устье Немана это просто сказка, – закончив с первым приступом смеха, адмирал продолжает меня расстраивать, – детская и глупая сказка. Там в самом глубоком месте не больше пяти метров, мои «щуки» даже на брюхе по дну не проползут.

Жаль. Мне идея Голубева высадить десант у Тильзита с подводных лодок показалась интересной. Десант предполагался немногочисленным, на «щуках» много не поместится, но это ж диверсанты.

Униженный и оскорблённый поднимаюсь к себе. Напоследок пообещал адмиралу сквитаться при случае. Ужо он у меня! На что адмирал так же жизнерадостно пожелал мне успеха.

5 ноября, среда, время 08:05.

Минск, штаб Западного фронта, кабинет комфронта.

Сегодня общее совещание. Кроме Климовских с парой помощников, Каршин (отдел боевой подготовки), мой зам и начальник Минского гарнизона Курдюмов, комиссар Фоминых, бронетанковый (АБТУ) полковник Иванин, майор госбезопасности Осташко Егор Нилович – заместитель Цанавы. Ну, и другие официальные лица.

Повестка дня обширная, но приступить к ней сразу не удаётся. После стука в дверь все обернувшиеся смотрят на адъютанта Сашу. Того концентрированное внимание генералов и старших командиров не смущает. Давно его общение с генералитетом не смущает. Наоборот, от него зависит доступ к телу славного генерала армии, чем он, однако, не злоупотребляет. Но мелочи заворачивает железной рукой. Тоже, кстати, немаловажный фактор работы с подчинёнными. Помнится, Кирилл Арсеньевич удивился в своё время, обозвал сие начальственным снобизмом, но по ходу жизни сдал назад. Дело элементарное, если дать подчинённым возможность дёргать начальство по любому поводу, то они, как дети малые и начнут бегать. Каждый по три раза на дню. Никакой работой заняться будет невозможно.

Поэтому если в дверь, зная, кто и зачем за ней собрался, сунулся Саша, то это не повод, а причина. Причём железобетонная.

– Что у тебя, Саш?

– Сообщение Совинформбюро.

– Да? Ну, зачитай. Только о достижениях колхозов по госпоставкам не надо. Прочие трудовые подвиги, бесспорно, заслуживающие всеобщего внимания, тоже на потом. По боевым действиям есть что-то?

– Так точно, товарищ… э-э-э, – Саша странно мнётся и вдруг называет меня по имени, – Дмитрий Григорич. Прибалтийский фронт окончательно вскрыл оборону немцев по Даугаве и вышел к Риге с юго-востока…

Охренеть! И распутица им нипочём. Переглядываюсь. С теми, кто понимает. Осташко и Фоминых вряд ли, не в обиду для них. Первым догадываюсь я. Мне положено.

– Кажется, я понял. Они организовали сообщение по Даугаве. Молодец Богданов!

– Может, Кузнецов? – осторожно улыбается Климовских.

– Тоже молодец, – мне не жалко похвалить их всех, начиная от комфронта и заканчивая конюхом. – Что там дальше?

– Войска Южного фронта отбили атаки немцев на Белую Церковь.

– Это уже хуже, – мы – командование фронта, нам объяснять не надо, что происходит. А происходит неприятное: Жукова немцы поджимают. Раньше от линии фронта до Белой Церкви расстояние было сорок-пятьдесят километров. На такой дистанции город не атакуешь. – Ладно, что ещё?

– На Западном фронте без перемен…

– Саш, щас по голове настучу, – иногда мой адъютант позволяет себе шутить.

– Вышло постановление правительства СССР, – Саша становится серьёзным. – Заместителю наркома обороны, командующему Западным и Северным фронтом генералу армии Павлову присвоено звание маршал СССР. Так же маршалу Павлову присвоено очередное звание «Герой СССР» с вручением медали «Золотая Звезда» и ордена Ленина.

– Пришла телефонограмма, – продолжает Саша. – Вам, товарищ маршал, предлагается прибыть в Москву не позднее вечера 6 ноября. На поздравление, награждение и участие в московском параде в честь Великой Октябрьской революции в качестве принимающего парад.

У, бля! В душе короткая и бесперспективная борьба. Кирилл Арсеньевич ненавидит помпезные трубадурные, как он говорит, мероприятия. Вопли его игнорирую, хочу, не хочу, в таких случаях не учитывается. Приказано сверху.

– Хорошо, Саш! – приходится перекрывать голосом начавшееся гудение в кабинете. – Займись моим парадным кителем, хотя чего это я? Сам всё знаешь. И это… пощёлкал пальцами и выразительным взглядом дал понять адъютанту, что нужно ещё.

– К обеду, Саш, – совещание надо проводить на трезвую голову.

– Поздравляем, товарищ маршал… Дмитрий Григорич… – шумят собравшиеся.

– Товарищи, давайте о деле. Александр Яковлевич (Фоминых, корпусной комиссар, главный по политработе), что у нас по консервному заводу? Когда-нибудь мы увидим на наших кухнях их продукцию.

– Производство наращивается, товарищ маршал, – Фоминых встаёт и докладывает. – Ждём результатов испытаний. На данный момент можем гарантировать хранение до двух с половиной месяцев при положительной температуре…

– Хватит тянуть. Начинайте массовый выпуск. На банках крупными буквами пишите дату, до которой надо употребить и желательный режим хранения. Зима надвигается, с прохладными помещениями трудностей не будет. И вот ещё что… какой вес у консервов? Нетто, само собой.

– Четыреста грамм.

– Сделайте вариант в два - два с половиной килограмм и в войска. Банок четырёх хватит на обед для роты. Очень удобно, не надо мясо рубить, отваривать. Быстро, сердито и хранить проще. Сделайте официальный срок хранения в два месяца, им за глаза хватит даже месяца. Испытания продолжать. Контрольный срок исполнения даю в десять дней.

Сто пятьдесят грамм мяса и пятьдесят грамм жира полагается красноармейцу в сутки. Так что большой банки двум-трём десяткам человек на один обед точно хватит. Нам надо спешить, чтобы консервный завод от работы дымился. Масса скота, что мы пригнали с Украины, нуждается в кормах, которых на них даже в планах не было. Есть трофейные корма, включая пару эшелонов, которые мы хищнически притормозили перед войной и нагло присвоили. Но их тоже не хватит. Поэтому в колхозах идёт интенсивная отбраковка, под нож и в путь. Большая часть поставляется в армию тушами, это сейчас, в холода. До этого скотину пасли.

В технологию консервирования не лезу, во все эти стерилизации и пастеризации. Раз послушал профессионалов и отстал от них. Сами всё знают. А с приходом пленных специалистов знают ещё больше.

– Так как меня вызывают в Москву, принимать парад в Минске будешь ты, Александр Яковлевич, – скидываю аналогичные обязательства в нашем городе на главного комиссара.

Парад мы тоже готовим. Скромненько, по-домашнему, силами гарнизона и комиссаров всех уровней. Политотдел хотел вызвать самых героических ребят с передовой, но я запретил. Лишние расходы, риск, – немецкая разведка не дремлет, – множество неудобств, короче. Командовать парадом будет Курдюмов, здесь изменений нет, а принимающий парад хоть и выше статусом, но делать ему почти ничего не надо. Только покрасоваться.

Мерецков выделил три вагона трофейных продуктов в центральные магазины Минска. Выкачаем из личного состава и кошельков гражданских лишние деньги. НКВД при помощи гарнизона оцепит центр города на время парада. Короче, работа кипит, мои комиссары бегают, как ошпаренные, с горящими глазами.

И отличившихся фронтовиков из одной армии, 24-й ударной, они всё-таки привлекли на парад. В количестве сводной роты, все командного состава из 31-го моторизованного корпуса. Тут уж препятствовать им не мог. Во-первых, армия передислоцируется на юг через Минск, всё время какие-то её части здесь. Во-вторых, это политический корпус, почти все командиры набраны из политруков. Короче, свои они для них. И для политотдела огромное значение имеет показать, что коммунисты воюют лучше всех. Хм-м, как тут поспоришь, когда я сам член ЦК ВКП(б).

– Пойдём дальше, товарищи. Пётр Михайлович, вы же с чем-то прибыли в Минск? – обращаюсь к генералу Васильеву, инженерных дел мастеру.

– Да, товарищ маршал, – Васильев встаёт, а я с непривычки дёргаюсь от нового обращения, – мы сделали первый банно-прачечный поезд. Пока не снабдили его зенитно-артиллерийскими платформами, но в ближайшее время они будут.

– Хорошо. Обкатайте комплекс на гарнизоне, примите к сведению замечания. Если будут, устранить. После доформирования зенитными броневагонами – в распоряжение штаба фронта. И приступить к изготовлению следующих. Сделайте пять штук. Один поезд отправим на юг, ещё один на север, остальные у нас будут.

– Выходит, ещё четыре?

– Да.

Обрадовал он меня. Исключительно быстро выполнил приказ. Поэтому:

– Владимир Ефимович, благодарность в личное дело генералу Васильеву за оперативное исполнение важного задания. И что там с переброской 24-ой ударной?

– Чуть больше половины армии передислоцирована, товарищ маршал, – кратко излагает Климовских и тут же садится.

Кажется мне или нет, что после объявления меня маршалом мои генералы мгновенно стали относиться ко мне заметно почтительнее? Если так, то и ладно. Лишним не будет.

Совещание завершается обедом, за которым мы выпиваем за моё маршальство. Немного, по сто грамм. Остальное после Победы допьём.

5 ноября, среда, время 20:50.

Минск, вокзал.

– Встретишь моих, Саш, – инструктирую адъютанта, – вот тебе ключи от квартиры. Наверняка, позже их вернусь.

Стоим на перроне изрядной группой. На этот раз не стал выёживаться и еду в обычном пассажирском поезде. В мягком вагоне, разумеется. На выезды в Москву роль адъютанта стал исполнять Дима Самойлов, капитан и заместитель моей стражи. Так удобнее, он всё время рядом, ему сподручнее. Дома он заведует ближним кругом охраны.

Не знаю точно, когда мои прибудут. Знаю, что со дня на день. Поезд может из графика выбиться, могут решить задержаться в Москве, мало ли что.

– Ну, всё, пока, товарищи, – под гомон провожающей свиты ухожу в вагон. В руках у меня один саквояж. Диме его не отдаю, у него, как главного охранника, руки всегда должны быть свободны.

Через десять минут машинист даёт предупреждающий гудок, по составу проносится железный лязг, и сопровождающий его толчок. Поезд трогается. За окном темень, девять часов вечера в это время года – глубокая ночь. Мои провожающие уже ушли, на перроне до конца остаётся только моя охрана, основной состав которой денька три может расслабиться. Никто им бездельничать не позволит, конечно. Займутся физподготовкой и боевой учёбой. Но по распорядку, никаких выездов, оцеплений и прочих «радостей» службы.

– Примем по паре стопочек, Дим, – вытаскиваю из саквояжа бутылку трофейного коньяка.

Мой капитан смотрит с лёгким осуждением, де, нехорошо охрану прямо на боевом посту спаивать.

– Пьяным, больным, раненым или даже при смерти ты должен быть способен исполнять свою боевую задачу, – лишаю его остатков сомнений и разливаю коньяк. Капитан достаёт бутерброды и шоколад из моих запасов, которыми он и заведует.

– Можно и расслабиться хоть иногда. Поезд, считай, гражданский, войну мы отодвинули далеко, немцам сейчас не до наглых авантюр. За это и выпьем.

Пьём и закусываем.

– Как тебе служба, капитан? Нравится?

– Не знаю, товарищ маршал. Службу надо нести, а не жениться на ней…

Посмеялся. Хорошо сказано.

– А всё-таки?

– Завидую друзьям, которые на передовой. Кто-то в званиях перерос, ордена у многих, – вздыхает капитан.

Узкое место, это правда. Веду такую политику, что боевые ордена получают только те, кто бьётся с немцами лицом к лицу. Так на то они и боевые награды. Конечно, медаль за бой, медаль за труд, из одного металла льют, но всё-таки.

– Звание у тебя будет. Где-нибудь в конце года или начале следующего получишь майора. С боевыми наградами тоже что-нибудь придумаем. Но тогда тебе задание: плотно изучай и тренируй личный состав на тактику уличных боёв. Охране – самое то.

Приговариваем вторую стопку и укладываемся спать. Намерен давить подушку часов десять. Поговорку «солдат спит – служба идёт» генералы и маршалы уважают не меньше рядовых. Поспать вволю в военное время удаётся далеко не всегда.

Лежу раздетый под одеялом и размышляю. Что это значит? Что может значить факт назначения меня принимающим парад? Предположение первое: Сталин давно меня двигает на пост наркома, так что это обстоятельство очень в струю. А предположение в том, что эту идею он не оставил. Предположение второе: Сталин учитывает мою популярность в стране и армии и, как умный политик, идёт навстречу желаниям народа.

Есть только одна опасность. Уж больно крут на расправу наш вождь, если что. Вот поют песни о ком-то, глядь, а этот кто-то уже у стенки и лоб зелёнкой намазан. Но сможет ли Сталин провернуть такое дело со мной? Я-то повода не дам, не мальчик подставляться, но мало ли. Сможет или нет?

«В моей истории не мог», – вмешивается Кирилл Арсеньевич, – «Были у него претензии к Жукову, мог его в должности понизить, но репрессировать никак. Слишком популярен был в народе. Заслуженно или нет, другой разговор. Однако он Берлин взял и так вошёл в историю, что стал неприкасаемым даже для Сталина».

Хм-м. Это утешает. Но подставляться всё равно не буду. Например, мириться с Берией. Поймал я одобрительный и потаённый огонёк в глазах вождя, глядящего на то, как мы недобро косимся друг на друга. Расшифровать причину не сложно. НКВД и армия грызутся? Замечательно! НКВД будет следить за армией, армейское ГРУ за НКВД, по итогу сговориться против Верховного не смогут. А ещё надо самому взять Берлин…

Окончание главы 6.

От автора.

Яманов возобновил цикл "Кипчак"(https://author.today/work/174745): "Хан из рода Ашина". Кому интересны времена нашествия Батыя - все сюда: https://author.today/work/324645 - это вторая часть.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге