Обложка Электрический город

Электрический город

Sява Sява

0% прочитано
Стандартный
Sява Sява

Электрический город

Глава 1

Скрэнтон называли Электрическим городом, и Бобби Келли с малых лет думал, что это звучит гордо — будто его город сам светится в темноте, как лампочка на цепочке над дядиной стойкой. Правду он узнал позже, от старика Фланнери, что торчал у костёла с утра до ночи: ещё в прошлом веке здесь пустили первый в стране электрический трамвай, вот и прилипло прозвище. Трамваи давно сняли с рельсов, рельсы заасфальтировали, но имя осталось — как остаются имена у всего в этих краях, когда само дело уже умерло.

Умирало тут многое. Умирал антрацит — твёрдый, чёрный, блестящий уголь, которым Долина Вайоминга кормила полмира и за который платила своими мужчинами. Полтора года назад, в январе пятьдесят девятого, река Саскуэханна проломила кровлю шахты у Порт-Гриффита и ушла под землю, залив штреки, и дюжина горняков осталась там навсегда, под водой и камнем. После Нокса — так все звали ту беду, по имени шахты — глубокие копи, считай, закрылись одна за другой. Отцы семейств, что всю жизнь спускались в клети на милю вниз, теперь стояли у окон бирж труда или уезжали на север, в Нью-Йорк, на автомобильные заводы Детройта, а то и вовсе исчезали. Город держался за собственное имя, светился вывесками, но внутри был тёмен, как выработанный штрек.

Бобби всего этого в то утро почти не замечал. Ему было четырнадцать, стояло первое воскресенье августа тысяча девятьсот шестидесятого, и у него на уме были не уголь и не река, а Мэри-Кэтлин Доэрти.

Утро

Вставали у них рано — иначе в доме Келли и быть не могло. Мать, Хеллен, подымалась до света, и к тому часу, когда Бобби сползал с узкой кровати в комнатушке под самой крышей, на плите уже шипела чугунная сковорода. Яичница на лярде, толстые ломти хлеба, кофе такой, что ложка стояла. По воскресеньям — овсянка с патокой, потому что воскресенье был день Божий и день, когда позволяли себе сладкое.

Сперва месса. Иначе — никак. Святого Петра приход, красного кирпича костёл с высокой колокольней, видной от самого дома. Отец Куинн служил по-латыни, спиной к пастве, как служили от сотворения мира, и Бобби, прислуживавший министрантом, знал наизусть все эти «Introibo ad altare Dei» и «Kyrie eleison», хотя что они значат, толком не понимал — да никто и не понимал, в том и была святость. Мать стояла в третьем ряду слева, всегда на одном месте, в чёрной мантилье, перебирая чётки, и губы её шевелились без звука. С тех пор как умер отец, молилась она так, будто от этого зависела погода, урожай и спасение всех живых и мёртвых Келли разом.

Отца Бобби помнил плохо и мучился от этого. Патрик Келли спустился в шахту в последний раз, когда сыну было восемь, — обвал, кровля, обычное дело под землёй, никто и не удивился, только мать поседела за месяц на виске. С тех пор мужчиной в доме считался дядя Рэй, старший материн брат, хотя какой он был мужчина в доме — он и домом-то называл свой бар на Лэкаванна-авеню, где пахло пивом, опилками и сигаретами «Лаки Страйк». Рэй был официальным опекуном Бобби — так записали в бумагах, — и опекунство своё понимал просто: кормил, одевал, давал подзатыльники по надобности и работу по возможности. Бобби после уроков мыл у него полы, таскал ящики с бутылками из подвала и слушал, как мужчины за стойкой спорят про Никсона с этим молодым католиком Кеннеди, что метил в президенты.

— Ирландец. И наш, папистской веры, — говорил Рэй, протирая стакан. — Если такого выберут, значит, и для нас, может, не всё кончено.

О Кеннеди в их квартале говорили как о родне. Что один из своих — ирландец, католик — вдруг добрался до самого верха, туда, куда таким, как они, ход был всегда заказан, — это грело людей сильнее, чем они признавались. У Доэрти в окне даже висел плакат с его улыбающимся лицом.

Девчонки

Про Доэрти Бобби и думал всё утро, стоя на коленях на жёсткой скамье. Точнее — про Мэри-Кэтлин.

Она сидела через проход, двумя рядами впереди, в светлом платье с поясом, и когда наклоняла голову к молитвеннику, из-под косынки выбивалась рыжая прядь — такая рыжая, что казалось, будто в сумраке костёла горит крошечный огонёк. Бобби знал её с первого класса приходской школы, знал, что она боится собак и жуёт карандаши, но этим летом что-то сдвинулось. То ли она, то ли он, то ли сразу небо и земля. Теперь, стоило ему её увидеть, в груди делалось горячо и глупо, а латынь напрочь вылетала из головы, и отец Куинн раз даже прошипел ему: «Роберт, кадило!» — потому что он забыл качнуть кадилом в нужный момент, засмотревшись на рыжую прядь.

Осенью они оба шли в старшую школу. Бобби уже знал — хотя старался об этом не думать, — что его записали на Общий трек. Не на тот, что ведёт в колледж, с латынью, алгеброй и химией, а на серединный, ни туда ни сюда, с которого прямая дорога на завод или в шахту, если шахты ещё будут. Мэри-Кэтлин, конечно, шла на Академический — она была из тех девочек, что держат тетради в идеальном порядке. От этой мысли под ложечкой делалось нехорошо, будто его уже заранее отставили в сторону, во второй сорт, и ей это станет видно. Одно у него было, чего не отнять никаким треком, — рука. Левая, бросковая. Тренер Савицки, разглядев, как Бобби на пустыре гоняет мяч, цокнул языком и сказал: ««У тебя, парень, рука от Бога. Такую беречь надо».» Про Божий дар Бобби слушал охотнее, чем про всё остальное.

Ферма

После мессы и обеда — работа. Урожай ждать не станет, а лишние доллары в доме Келли не водились.

Старик Войтек Ковальски держал ферму к западу от города, где кончались закопчённые ряды домов и начинались по-настоящему зелёные холмы, каких в самом Скрэнтоне и не увидишь. Поляк, из тех, что приехали на шахты, да успели выкупить землю, пока уголь ещё стоил денег. Он нанимал мальчишек на уборку — помидоры, кабачки, фасоль, а из яблок — ранние, скороспелые, что наливаются уже в начале августа, кислые, но на пирог да на продажу в самый раз. Платил по-честному, долларом с небольшим в день, кормил в обед, и к нему шли охотно.

Отпуская Бобби в то воскресенье, дядя Рэй стоял в дверях бара с полотенцем через плечо и, щурясь на небо, сказал:

— Парит. К вечеру гроза будет, помяни моё слово — вон как ласточки низко. Начнёт греметь — бросай всё и лезь под крышу. В сарай, под навес, куда хочешь, только не торчи столбом в поле. Слыхал?

— Слыхал, дядя Рэй, — сказал Бобби и уже не слышал.

Потому что в тот самый миг он вспомнил, как вчера Мэри-Кэтлин у аптеки Гэллахера сказала ему — ему, не кому-нибудь, — что он «вовсе не такой зануда, как про него говорят», и улыбнулась, и дёрнула ту самую рыжую прядь, и ушла, оставив его стоять с бутылкой кока-колы, нагревшейся в руке до температуры стыда. Из распахнутых дверей аптеки тогда орал транзистор — Эверли Бразерс, их новая, про сон, — и теперь эта песня крутилась у Бобби в голове бесконечной каруселью, заглушая и дядин голос, и здравый смысл, и всё на свете.

На ферме он работал как заведённый, но думал не о яблоках. Он таскал корзины, лазал по приставной лестнице в развилки старых яблонь, срывал тугие, прохладные плоды ранних сортов — зеленовато-жёлтые, в розовых потёках, ещё по-летнему твёрдые, — и прокручивал в уме один и тот же разговор, который непременно состоится между ним и Мэри-Кэтлин в понедельник, в первый школьный день. В этом воображаемом разговоре он был остроумен, спокоен и ничуть не краснел, и Общий трек в нём не упоминался вовсе.

Воздух меж тем густел. С утра парило, а к четырём пополудни небо на западе, за холмами, набрякло, потемнело снизу — не серым даже, а каким-то свинцово-зелёным, нехорошим. Жара сделалась ватной, липкой. Смолкли птицы. Листья на яблонях вывернулись бледной изнанкой кверху, как перед дождём всегда и бывает. Другие мальчишки, что постарше, начали поглядывать на тучу и перекликаться; кто-то крикнул, что пора сворачиваться.

Старик Ковальски, выйдя на крыльцо, сложил ладони рупором:

— Хлопцы! Гроза идёт! Корзины под навес — и по домам, пока сухие!

Гроза

Все потянулись к сараю. Все, кроме Бобби.

У него на дереве, в самой верхушке, оставалось ещё с десяток отличных яблок — крупных, налитых, таких, за какие Ковальски похвалит и, может, накинет лишний цент. А ему хотелось принести домой лишний цент. Хотелось — хоть он сам себе в этом не признавался — чтобы в понедельник в кармане звякало, чтобы в аптеке Гэллахера взять не одну коку, а две, и вторую — не себе. В голове всё ещё пели Эверли Бразерс, рыжая прядь всё ещё горела перед глазами, и голос дяди Рэя — «начнёт греметь, бросай всё» — лежал где-то на самом дне, придавленный, неслышный.

Он полез выше. Налетел первый порыв ветра — резкий, холодный, пахнущий железом и мокрой пылью, — и качнул верхушку так, что лестница заскользила. Небо почернело разом, будто кто задул солнце. Вдалеке, над холмами, беззвучно вспыхнуло, и через несколько ударов сердца докатился гром — глухой, долгий, перекатывающийся. Упали первые капли, тяжёлые, как монеты.

— Бобби! — донеслось от сарая. — Да слезай ты!

— Сейчас! Одну минуту! — крикнул он, не слезая, цепляясь за ветку, срывая последние яблоки и суя их за пазуху, под рубаху, где они холодили кожу.

Молнии били уже чаще, ближе; промежуток между вспышкой и громом съёживался на глазах. Дождь хлынул стеной. Яблоня была самой высокой на краю сада, одиноко стоящей над скошенным лугом, и Бобби на её верхушке — самой высокой точкой на мили вокруг, маленьким упрямым громоотводом в мокрой рубахе. Он этого не знал. Он думал о рыжей пряди.

Воздух вдруг изменился. Волосы на руках и на затылке встали дыбом, кожу закололо тысячей иголочек, во рту сделалось кисло, как от медной монеты. На верхушке соседнего дерева затеплилось бледное голубое свечение — тихое, неживое. Где-то очень далеко, в месте, которого ещё не было, в году, до которого оставалось почти полвека, человек по имени Нейт Солтер в этот самый миг протягивал руку к удлинителю на полу.

Мир сделался белым.

Грома Бобби уже не услышал.

---

Глава 2

Сначала был звук.

Он пришёл раньше всего остального — раньше света, раньше боли, раньше даже понимания, что он, Бобби, вообще ещё где-то есть. Тонкий, пробивающийся сквозь вату голос, искажённый расстоянием и помехами, то вздымающийся, то тонущий в треске: ««…и пока в Вечном городе достраивают арены к открытию, тренеры нашей сборной уверяют, что ребята в прекрасной форме и Рим станет триумфом американского флага…»«

Голос был радийный, в нос, восторженный. Говорил про Рим, про Олимпиаду, которая вот-вот начнётся, про спортсменов, что потеют на сборах, про жару, которой боятся бегуны, про новенькие стадионы под итальянским солнцем. Где-то очень далеко — Бобби понял потом, что на сестринском посту в конце палаты, — стояло ламповое радио, и монашки, видно, не выключали его, слушая вести с той стороны океана. Голос диктора плыл по палате, мешаясь с шипением невидимых труб и с чьим-то надсадным стариковским кашлем.

Потом пришёл запах. Резкий, щиплющий — карболка, спирт, что-то йодистое, а поверх всего — крахмал и жёсткое мыло, и совсем издалека, с кухни, варёная капуста. Запах был чужой до тошноты. Дома пахло лярдом, кофе и материной геранью на подоконнике. Здесь не пахло ничем родным.

И только потом — свет. Жёлтый, мутный, он сочился сквозь веки. Бобби разлепил глаза, и первым, что он увидел, прямо над собой, впритык к лицу, было распятие.

Деревянное, тёмное, с бледным, запрокинутым Христом, оно висело на выбеленной стене в изголовье железной койки, и Бобби уставился на него, как утопающий на берег. «Я в Божьем доме», — подумал он смутно. «Я жив. Слава Богу, я жив.»

И тут в голове у него кто-то медленно, с ужасом произнёс:

«— Нет. Нет-нет-нет. Деревяшка с распятым парнем. Запах карболки. Какое-то допотопное радио. — Пауза, и в ней — нарастающая, холодная паника. — Ох, нет. Я же читал про это. Я читал ровно про это.»

Чужой

Бобби замер.

Слова прозвучали внутри — не в палате, не рядом, а именно внутри, за лбом, в том самом месте, где обычно звучали его собственные мысли. Но это были не его мысли. Он никогда так не думал. Он не знал половины этих слов, они пришли с чужим выговором, быстрым, резким, захлёбывающимся.

Сердце заколотилось так, что железная койка, кажется, задрожала. Он лежал, боясь шевельнуться, и слушал, как внутри его собственной головы незнакомец разговаривает сам с собой:

«— Так. Спокойно. Думай как профессионал. Факты. — Голос зачастил, будто диктовал самому себе колонку. — Я тянулся к удлинителю. Был разряд. Темнота. А теперь я… в сознании. Но не в своём теле. Я не чувствую своих рук. Я вообще ничего не чувствую — я просто смотрю чьими-то чужими глазами, как в кино. — Короткая, страшная пауза. — Значит, одно из двух. Либо я умер и это предсмертный фейерверк в гаснущем мозгу — тогда ладно, досмотрим кино до конца. Либо… — и тут голос почти сорвался, — либо это та самая дрянь, про которую пишут в бульварных книжонках. Попаданец. Я, чёрт возьми, попаданец.»

«Господи Иисусе, — взмолился Бобби, уже не ртом, а всем нутром, зажмурившись. — Святая Дева, заступница. Изыди, нечистый. Изыди».

«— Нечи… — голос осёкся, а потом расхохотался, дико, с надрывом, с нотой подступающей истерики. — Нечистый?! Ты меня принял за беса? Нет, ну конечно. Разумеется. Я проваливаюсь неведомо куда, и кто мне достаётся — учёный? атеист? хоть кто-нибудь, с кем можно поговорить? Нет. Мне достаётся мальчик, который крестится и ждёт экзорциста. — Он давился смехом, в котором не было ни капли веселья. — Знаешь, в этих книжках герой проваливается к рыцарям, к эльфам, к драконам, его там коронуют или дают меч. А меня — меня подсадили пассажиром в башку к набожному подростку, который принимает меня за дьявола. Вот это я удачно умер. Вот это повышение.»

Бобби не понял почти ничего. Он не знал слов «попаданец», «атеист», «экзорцист» в том смысле, в каком их бросал чужак. Но главное он понял, и от этого по спине продрал холод, несмотря на августовскую духоту: голос был «настоящий». Отдельный. Думающий. И напуган он был не меньше самого Бобби — только прятал страх за злой, суетливой насмешкой, как прячут дрожь в руках, засунув их в карманы.

Где? Когда?

— Сестра… — просипел Бобби вслух. Горло не слушалось, голос вышел чужим, царапающим. — Сестра…

От поста отделилась тень и зашуршала к нему — высокая монахиня в сером, в накрахмаленном белом нагруднике и чепце, с большим чёрным распятием на поясе и связкой чёток, которые тихо щёлкали в такт шагам. Лицо немолодое, в сетке морщин, но глаза живые, цепкие.

— Очнулся, слава Богу милосердному, — выдохнула она с мягким ирландским раскатом и быстро перекрестила ему лоб сухим прохладным пальцем. — Два дня, сынок, два дня ты от нас уплывал. Думали уж, не вернёшься. Святому Петру свечку поставим. Лежи, не вставай, я доктора позову.

Она поплыла прочь, шурша, и чужак в голове тут же ожил, забормотал жадно, цепляясь за каждое слово, как следователь за показания:

«— Так. «Святому Петру». Католичка. Говор ирландский. Монашка в полном облачении — настоящем, не в карнавальном. Радио ламповое, не декоративное, работает. — Он соображал быстро, лихорадочно, и за лихорадкой этой проступал всё тот же липкий ужас. — Ладно, Солтер, не бред. Если бред — он слишком связный, слишком логичный, детали не плывут. Во сне не бывает карболки, во сне ничем не пахнет. Значит, не бред. Значит, по-настоящему. — Пауза. — Остаётся понять две вещи. Где. И — господи помилуй, не могу поверить, что всерьёз это спрашиваю, — когда.»

«Где — в Скрэнтоне, — тупо, помимо воли подумал Бобби. Не ответить в собственной голове было невозможно, всё равно что не ответить на прямой взгляд в упор. — В Скрэнтоне, Пенсильвания. В больнице. А когда — шестидесятый. Тыща девятьсот шестидесятый. Какой же ещё».

Чужак умолк. Надолго. И когда заговорил снова, голос был уже тихий, без всякой насмешки, будто из него выпустили воздух:

«— Пенсильвания. Хорошо. Я американец, уже легче, хоть язык родной. А год… — Он сглотнул, если можно так сказать про того, у кого нет горла. — Я ложился спать в две тысячи восьмом, парень. В ноябре. Я писал про выборы. Меня зовут Нейт Солтер. А до тебя, стало быть, сорок восемь лет назад. — Горький смешок. — Сорок восемь. Знаешь, у Марка Твена был янки, которого шарахнуло ломом по голове, и он очнулся при дворе короля Артура — тыща триста лет назад, в кольчугах, с рыцарями. Так вот тому хоть размах достался. Эпоха. А мне — сорок восемь лет и мальчишка из угольного городка. Даже провалиться толком не сумел.»

«Янки при дворе короля Артура», — всплыло у Бобби само собой. Эту книжку он читал — драную, зачитанную, из приходской библиотеки. Про человека из будущего, который попал в прошлое и знал наперёд, когда будет затмение, и напугал этим целое королевство.

— Я читал, — прошептал он вслух, одними губами. — Про янки. Он знал про затмение. Знал, что будет. Наперёд.

Что-то в голове у Солтера переменилось — щёлкнуло, как переключатель.

«— Да, — медленно сказал он. — Он знал наперёд. — Пауза. — И я знаю наперёд, Бобби. В этом вся штука. В этом весь кошмар — и, может, весь смысл. Я знаю, что будет. Со всем знаю. — И тише, самому себе: — Вопрос только, захочешь ли ты это слышать.»

Доказательство

— Докажи, — выдохнул Бобби, когда сестра отошла к дальней койке. — Если ты оттуда. Из вперёд. Как твой янки с затмением. Докажи.

«— Чем? — устало отозвался Солтер. — У меня нет при себе газеты из будущего. У меня вообще ничего при себе нет, кроме твоей головы и своей памяти.» — Он помолчал, и вдруг в голосе прорезался прежний азарт, профессиональный, из той, спортивной его жизни, которая была раньше политики. «— Хотя. Ладно. Слушай радио. Про что они там трещат?»

С поста доносилось: диктор всё расписывал, как сборная США готовится везти из Рима гору золота, как ждут великих побед.

«— Игры ещё не открылись, верно? Готовятся. Открытие двадцать пятого. — Солтер усмехнулся. — Отлично. Тогда запоминай, парень, крепко запоминай, потому что проверить сможешь сам, глазами, через пару недель, когда всё это ещё даже не случилось. Будет там девчонка из Теннесси. Чёрная. Вильма Рудольф. В детстве полиомиелит, нога в скобе, врачи говорили — не пойдёт, не то что не побежит. Так вот она возьмёт три золота в беге. Три. И станет самой быстрой женщиной на земле. — Он перевёл дух. — А ещё вылезет наглый мальчишка-боксёр из Луисвилла, трещит без умолку, зовут Кассиус Клей. Возьмёт золото в полутяже. Этого запомни особо: лет через пять о нём услышит весь мир, он себе даже имя сменит. — Пауза. — Проверишь. Не сейчас — через две недели. И тогда перестанешь меня крестить.»

Бобби лежал тихо. Он не знал ни Вильмы Рудольф, ни Кассиуса Клея, и проверить ничего пока не мог. Но застряло, зацепило — не сами имена даже, а то, «как» это было сказано: спокойно, без тени сомнения, как говорят только о решённом, о том, что уже случилось и перемениться не может. Так его мать говорила про воскресную мессу: не «пойдём ли мы», а «когда пойдём».

«Девчонка с ногой в скобе, которой сказали — не пойдёшь. А она станет самой быстрой на земле.» Отчего-то именно это засело глубже всего, глубже страха, глубже молитв. Бобби ещё не знал тогда, что через неделю, в школе, ему самому объявят про Общий трек. Что ему тоже скажут: не пойдёшь.

Клеймо

Под утро — а он так и не уснул по-настоящему, всё плавал на краю — Бобби осторожно скосил глаза на собственное левое плечо, откуда сестра днём снимала бинты, чтобы помазать чем-то жёлтым и вонючим.

По коже, от плеча вниз, к рёбрам, расползался узор. Красновато-бурый, тонкий, ветвящийся, как папоротник, как иней на зимнем стекле, как молния, застывшая прямо под кожей. Красиво и жутко. Он смотрел, и к горлу подкатывал прежний холодный ужас: клеймо. Печать. Знак, что он теперь меченый.

«— Фигуры Лихтенберга, — спокойно сказал Солтер. — Не бойся. Не клеймо дьявола и не кара небесная — просто разряд прошёл по сосудам под кожей, вот и отпечаток. Через неделю-другую побледнеет и сойдёт. — Пауза. И что-то в голосе смягчилось, стало почти человеческим, против собственной воли. — Красивая, кстати, штука. Молния расписалась. Не каждому так достаётся, парень. Нас с тобой обоих ею расписали — в один и тот же миг, в разных концах времени. Меня — через розетку, тебя — через яблоню. — Тихий, невесёлый смешок. — Электрический город. Доигрался.»

И Бобби, сам не зная почему, перестал бояться узора. Он лежал, глядя в тёмный потолок, слушал, как шипят трубы, как щёлкают вдалеке чётки обходящей сестры, как бормочет затихающее к ночи радио про далёкий Рим, который ещё не начался, но для кого-то в этой палате уже закончился, — и думал одну ясную мысль, от которой некуда было деться:

«Я теперь не один в собственной голове. И, похоже, это надолго.»

А чужак в темноте его черепа думал свою — и Бобби её слышал:

«Янки при дворе короля Артура. Только двор — угольный Скрэнтон, король — четырнадцатилетний питчер, а я даже не рыцарь. Я голос. Я подножка. Я то, что осталось от Нейта Солтера после дешёвого удлинителя.» — И, уже засыпая вместе с мальчишкой, тише всего: «— Ладно, Твен. Посмотрим, что тут можно сделать с этим затмением.»

За окном, за матовым нижним стеклом, над Электрическим городом занимался серый августовский рассвет.

---

Понял, переделываю Главу 3 целиком. Ключевые перемены: мать приходит на третий день (Бобби очнулся на второй, она — назавтра), больше тревоги и любви; дядя Рэй рвётся выбить деньги из самого фермера; Роберт после подсказки Солтера решает, что правильный путь — переложить ответственность с Ковальски на страховую; тема порки для Роберта не проблема, а норма и справедливость (виноват — отвечай), и это Солтер не понимает, а не наоборот; счёта на руках ещё нет — Рэю лишь сказали, что выйдет около тысячи долларов, потому что лечение долгое.

Глава 3

На третий день после молнии настал приёмный час, и Бобби ждал его так, как не ждал ещё ничего в своей жизни, — и так же сильно боялся.

Навещать больных в Святом Петре дозволялось с четырёх до пяти пополудни, и ни минутой дольше; без четверти четыре у стеклянных дверей в конце коридора уже толпились родные с кульками и бумажными пакетами, с цветами из палисадников, завёрнутыми во влажную газету. Бобби слышал их приближение задолго — шарканье, покашливание, приглушённые голоса — и у него колотилось сердце. За сутки, что прошли с пробуждения, он успел передумать всё на свете и больше всего боялся одного: что мать посмотрит на него и «увидит». Что чужак в голове как-нибудь проступит наружу — в глазах, в словах — и она поймёт, что сын вернулся не один.

«— Молчи больше, кивай, отвечай коротко, — тихо сказал Солтер, будто почувствовал. — Я ни звука. Мне самому не улыбается, чтоб сюда позвали священника с елеем и ведром святой воды.»

«Молчи, — огрызнулся Бобби про себя. — Как будто ты умеешь».

«— Умею. Когда надо. Вот увидишь.»

И правда затих.

Мать

Хеллен вошла первой — и Бобби сразу увидел, во что обошлись ей эти три дня.

Она всегда держалась прямо, его мать, маленькая, собранная, в тёмном платье, в котором ходила к мессе. Но сейчас под глазами у неё лежали синие тени, лицо осунулось, а косынка была повязана чуть криво — она, которая никогда в жизни не вышла из дома неприбранной. Бобби понял: она не спала. Все три ночи. Стояла новену, молилась, караулила у телефона в баре у Рэя, не раздеваясь, — и вот теперь шла к нему через всю палату быстрым, слишком быстрым шагом, и глаза у неё были сухие и блестящие, как у человека, который разучился плакать от того, что боялся слишком долго.

Она не сказала ни слова. Просто дошла, опустилась на колени у койки — прямо на холодный линолеум, не думая о платье, — взяла его лицо в обе ладони и держала, вглядываясь, будто пересчитывала: лоб, глаза, нос, губы, всё на месте, всё её, живой. Руки у неё дрожали. И только тогда, убедившись, что сын цел, что это правда он, а не то, чего она боялась три ночи, — она прижалась губами к его лбу и выдохнула, долго, с хрипом, как будто все три дня держала этот вдох в себе.

— Бобби, — только и сказала она. — Бобби. Мальчик мой.

— Мам, — просипел он. — Мам, я живой. Не плачь.

— Я не плачу, — сказала она, и это была неправда, но слёзы у неё текли тихо, без всхлипов, и она их не вытирала, будто не замечала. — Я не плачу. Я Богу за тебя всё отдала, какие были молитвы. Святому Иуде Фаддею новену отстояла, все девять дней, покровителю безнадёжных. — Она коротко, криво улыбнулась сквозь слёзы. — Хотя какой же ты безнадёжный. Вот он ты.

«— Девять дней на коленях за мальчишку, который сам полез на дерево в грозу, — пробормотал Солтер, и в голосе его не было ни капли насмешки, а что-то притихшее, оторопелое. — Молчу. Молчу.»

Виноград и чётки

Выплакавшись беззвучно, Хеллен поднялась с колен и принялась за дело, потому что любовь свою она всегда выражала делом, а не словами.

Из кошёлки достала бумажный пакет и выложила на тумбочку гроздь винограда — тёмного, крупного, с восковым налётом, какой продавали в итальянской лавке у рынка и какой в доме Келли покупали только к большому празднику или к больному. Пристроила в эмалированную миску, оглядела, поправила, будто от того, как лежит виноград, что-то зависело.

— Ешь, — сказала она. — По одной ягодке, не торопись. Силы нужны. Кожуру выплёвывай.

А потом из кармана достала второе — чётки. Не свои, повседневные, деревянные; эти были хорошие, из тёмного граната, с серебряным распятием. Отцовы. Их доставали только на Страстной.

— Держи. — Она вложила их Бобби в ладонь и сомкнула его пальцы своими, холодными и дрожащими. — Это отца твоего. Пусть при тебе будут. Он там, наверху, за тебя попросит, кому ж как не отцу. — Голос у неё дрогнул. — Я как узнала… мне с бара прибежали сказать, что в тебя молния… я, Бобби, я ведь уже один раз так стояла. Когда отца принесли. И думала — не переживу второй. Не дал Господь. Вернул мне тебя. — Она сжала его руку с чётками так, что косточки хрустнули. — Ты у меня один остался. Один. Слышишь?

Бобби сжал в кулаке гранатовые бусины — гладкие, прохладные — и ему сделалось не страшно, а тихо и горько, как бывает, когда тебя любят так сильно, что страшно самому, а ты знаешь про себя что-то, чего сказать нельзя.

— Слышу, мам, — сказал он. — Слышу.

Дядя Рэй

Дядя Рэй ввалился следом — большой, грузный, прямо из бара, не переодевшись: в жилете поверх несвежей рубахи, с полотенцем, забытым на плече, и от него пахло пивом, опилками и «Лаки Страйк». В белой, пропахшей карболкой палате он смотрелся как медведь в ризнице. Сёстры косились, но Рэй Доннелли на сестёр не глядел — он глядел на племянника, и лицо у него было красное и злое той особой злостью, под которой у таких, как Рэй, прячется всё, в чём им стыдно признаться.

— Живой, — сказал он вместо «здравствуй». — Громоотвод. Я ж тебе что говорил, когда отпускал? Гроза будет — лезь под крышу. Слыхал ты меня? Слыхал. А ты полез на самую верхотуру, самое высокое дерево в округе, как будто жить надоело. — Он качнулся с пятки на носок, сунул руки в карманы. — Ну ничего. Вот выйдешь, поправишься — выпорю ремнём, как сопляка, чтоб в следующую грозу у тебя в башке звенело одно: под крышу. Понял?

— Понял, дядя Рэй, — сказал Бобби.

И правда понял, и не было в нём на это ни обиды, ни возмущения. Всё было ясно и правильно: он ослушался, он сам виноват, он чуть не вогнал семью в разорение своей дурью — значит, должен ответить. Так заведено. Виноват — отвечай. За это и порют, чтоб в другой раз думал. Он даже чувствовал что-то вроде облегчения: раз выпорют, значит, долг закрыт, значит, всё по-честному.

Но у Солтера в голове что-то дёрнулось.

«— Погоди. Он что, всерьёз? Ремнём? И ты… ты просто соглашаешься?»

«А как же, — удивился Бобби. — Виноват же».

«— Тебя чуть не убило. Ты три дня валялся в беспамятстве. А тебя за это ещё и выпорют?»

«Так за дело же, — Бобби никак не мог взять в толк, чего тут непонятного. — Я ж не послушал. Дядя Рэй сказал слезть — я не слез. Значит, виноват. Значит, получу. Чего ты? Так всех воспитывают. Меня, Пата О'Нила, всех. Отец бы выпорол — и дядя выпорет, он мне заместо отца. Это чтоб я запомнил и в другой раз не дурил. Это он правильно».

Солтер молчал. Долго.

«— Ладно, — сказал он наконец, тихо, и будто отложил что-то в сторону, себе на будущее. — Ладно. Другое время. Другие люди. Не мне тебя переучивать. — Пауза. — Просто у нас… неважно. Проехали. Чёрт, как же я далеко.»

Бобби не понял, о чём он, и забыл — потому что Рэй уже перешёл к главному, и голос у него сел от настоящей, не наигранной тревоги.

— А главное-то, Хеллен, — сказал он, повернувшись к сестре. — Я с ихней конторой говорил. Счёт пока не выписали — рано, лечить его ещё долго будут, недели три, может. Но сестра-казначейша мне намёком дала понять, к чему идёт. — Он назвал цифру, и мать поднесла руку к горлу. — Около тысячи. Тысячи долларов, Хеллен. За койку, за докторов, за уколы, за эту ихнюю карболку. У нас такой тысячи и в заводе нет. Я бар на полгода закрыть могу — и то не наскребу.

В палате стало тихо. Тысяча долларов. Бобби знал, что это за деньги в их доме, — это был новый автомобиль, это был первый взнос за дом, это были два года, которые мать отсчитывала бы по центу. И всё из-за него.

Фермер

— Ну да ничего, — сказал Рэй, и в голосе его прорезалось что-то жёсткое, нехорошее. — Платить будет Ковальски. Старый поляк. Ты у него работал, на его земле тебя и шарахнуло. Вот пусть и раскошеливается. — Он сжал кулак, большой, как кузнечный молот. — Я к нему схожу. По-доброму сперва попрошу. А не поймёт по-доброму — так и по-худому растолкую, не впервой. Выбью из него эту тысячу, до цента. Его земля, его вина.

— Рэй… — начала было мать.

— А чья ж ещё?! — Рэй повысил голос, оглянулся на подплывшую сестру, сбавил. — Нанял мальца, а грозу прозевал. Пусть платит.

И вот тут Бобби вскинулся. Потому что перед глазами у него встал старик Ковальски — как он кричал с крыльца, махал руками: ««Хлопцы, гроза! По домам!»« Как все слезли, один Бобби не слез. Старик небогатый, еле держится на тех грошах с яблок, и вины на нём никакой — он же предупреждал, он же звал слезть.

— Нет! — выдохнул Бобби. — Дядя, не трогай его. Он не виноват. Он мне кричал слезть, я сам не послушал. Он добрый. Нельзя с него.

— А с кого ж тогда? — Рэй развёл руками. — С неба? С молнии? Тысячу долларов, малый, кто-то должен платить.

И в этот самый миг Солтер заговорил — быстро, деловито, тем своим голосом профессионала, которым прежде, видно, разбирал цифры и диктовал колонки.

«— Стой. Не спорь с ним в лоб — предложи выход. Слушай меня и повторяй, только своими словами, не умничай. У фермера, который нанимает людей на работу, почти наверняка есть страховка — особая, на случай, если с работником на его земле что стрясётся. Называется страхование ответственности. Фишка в чём: платит не старик из своего кармана — платит страховая компания. Для того она и заведена. Понимаешь? Твой дядя хочет вытрясти тысячу из нищего старика. А можно по-другому: не со старика взять, а с его страховки. Старик цел, деньги есть, никто не разорён. Ответственность — на бумаге, на конторе, а не на живом человеке.»

Бобби слушал — и у него внутри будто щёлкнуло. Вот оно. Вот как можно: и мать выручить, и старика Ковальски не губить. Переложить всё с живого человека на бумажную контору, которая для того и существует.

— Дядя Рэй, — сказал он медленно, подбирая слова, чтоб вышло по-своему, не по-чужому. — А у фермеров ведь страховка бывает. Отдельная. Если на его земле с работником беда — платит не он сам, а страховая компания. Может… может, не самого Ковальски трясти, а узнать, есть ли у него такая? Тогда и он цел, и нам заплатят. Со страховой — не грех взять, она на то и есть. А со старика — грех.

Повисла тишина. Рэй уставился на племянника, нахмурясь, будто впервые его разглядел.

— Это ты откуда такое взял? — спросил он с подозрением. — Про страховку ответственности? Больно мудрёно для сопляка.

Бобби похолодел. Но мать опередила его — она смотрела на сына со странным, новым выражением, в котором смешались удивление и что-то похожее на гордость.

— В школе, верно, слыхал, — сказала она тихо. — Или в книжке. Он у меня читает много. — Она повернулась к брату. — А ведь дело говорит, Рэй. Дело. На старика руку поднять — грех и срам, нас весь приход засудит. А если у него страховка — так то другой разговор. То по закону, по-божески. Никто не в обиде.

Рэй поскрёб щетину, помолчал.

— Хм, — сказал он наконец. — Страховка, значит. — Видно было, как в его голове тяжело ворочается новая мысль, вытесняя простую и злую. — А ведь и правда у старых фермеров такое водится, у кого хозяйство. Надо узнать. — Он глянул на Бобби уже без злости, с каким-то новым, недоумённым уважением. — Ишь ты. Молнией его шарахнуло, а он поумнел. Ладно. Схожу к Ковальски — но не трясти, а поговорить. Спрошу про полис. Коли есть — через страховую пойдём. По-честному.

«— Вот так, — удовлетворённо сказал Солтер. — Видишь, парень? Не всегда надо кому-то бить морду. Иногда надо просто знать, где у системы карман. Старик цел, твоя мать спит спокойно, а платит контора, которой на это плевать. Все живы. — Пауза, и тише, с тем самым невольным уважением: — А главное — ты первым делом про старика подумал, не про деньги. Это, знаешь ли, у вас тут называется совесть. У нас в две тысячи восьмом с ней уже напряжённо.»

После

В пять сестра с ключами прошла по палате, звякая связкой, и объявила, что приёмный час окончен.

Мать снова опустилась на колени у койки, прижалась губами к Боббиному лбу, подержалась ещё секунду, будто отрывала от себя кусок, — и наконец поднялась, оправила смятое платье.

— Виноград ешь, — велела она. — И чётки отцовы не выпускай. Я завтра опять приду, в тот же час. Каждый день буду ходить, пока не выпишут, слышишь? Каждый божий день.

— Слышу, мам. Не ходи каждый день, тебе ж в бар, работать…

— Буду ходить, — отрезала она так, что спорить стало нельзя.

Рэй неуклюже потрепал его по здоровому плечу — так, что койка скрипнула.

— Поправляйся. Про страховку я разузнаю, голова. — И, уже отворачиваясь, буркнул: — И про порку не забудь, не думай, что отвертелся. Это отдельно.

— Не забуду, дядя Рэй, — сказал Бобби серьёзно, и ему от этого «отдельно» почему-то стало спокойнее: значит, всё идёт как надо, значит, мир цел и правила на месте.

Они ушли — мать прямая и маленькая, дядя большой и грузный, — и палата опять наполнилась карболкой, шипением труб и дальним бормотанием радио, которое всё готовило свой Рим.

Бобби лежал, перекатывая в пальцах гранатовые бусины, глядел на недоеденную гроздь в эмалированной миске и думал обо всём сразу: о матери, которая не спала три ночи и постарела на эти три ночи на три года; о дяде, который прячет страх под руганью; о старике Ковальски, которого он отвёл от беды; о тысяче долларов, что теперь, может, ляжет не на живых людей, а на бумажную контору.

«— Неплохо для первого дела, — сказал Солтер в тишине его головы. — Ты сегодня человека спас — старика Ковальски — и семью выручил, одним ходом. И заметь: без вранья, без подлости. Просто знание плюс совесть. — Пауза, и в голосе прорезался тот деловитый азарт. — Но страховка — это, брат, долгая песня, конторы тянут. А деньги за лечение капают уже сейчас. Так что есть у меня и вторая мысль, побыстрее. Не для чужих ушей. Вот выпишут тебя, останемся наедине — тогда и поговорим. Ты, я, и немножко знания наперёд. Как твой любимый янки при дворе короля Артура. — Усмешка. — Доедай виноград. Силы нам ещё как понадобятся.»

За окном гас августовский день над Электрическим городом, и где-то за океаном, в Вечном городе, достраивали арены для игр, которых ещё никто не видел, а один человек в этой палате уже знал наизусть.

---

Глава 4

Глава 4 Планы на будущее

Доктор пришёл наутро, во время обхода, и говорил о Бобби так, будто Бобби в палате не было.

Его звали доктор Фенстермахер — немолодой, грузный, в белом халате поверх костюма-тройки, с золотой цепочкой часов на жилете и неизменной свитой из двух сестёр, которые плыли за ним, как две серые тени, и записывали в планшет каждое его слово. Он остановился в ногах койки, снял с крючка карту температуры, оглядел её поверх очков в тонкой золотой оправе, потом оттянул Бобби веко, пощупал пульс, приложил к груди холодный раструб стетоскопа и долго слушал, хмурясь.

— Удар молнией, — сказал он наконец, обращаясь к сёстрам, а не к Бобби, — это вам не ожог от плиты. Это электричество, прошедшее сквозь человека насквозь. Снаружи — вот эти узоры на коже, они-то как раз сойдут. А что оно натворило внутри — по сердцу, по сосудам, по нервам, — того мы наверняка не знаем и знать пока не можем. Сердце может сбиться с ритма через неделю. Через две. Почки могут отказать. Бывает, что человек встаёт как ни в чём не бывало, а потом падает замертво на ровном месте. — Он захлопнул карту. — Поэтому держать будем долго. Недели три, не меньше. Полный покой, наблюдение, никаких нагрузок. Молодой, крепкий — должен выкарабкаться без последствий. Но проверять будем каждый день. Электричество, сестра, шутить не любит.

«— А вот тут он прав на все сто, — заметил Солтер негромко, пока доктор уже плыл к следующей койке. — Электричество шутить не любит. Уж я-то знаю. Со мной оно вообще шутить не стало.»

Бобби лежал тихо. Три недели. Он уже слышал это от дяди вчера, но из уст доктора, в белом халате, с золотыми часами, оно прозвучало как приговор — долгий, дорогой, на целую тысячу долларов приговор. Три недели на железной койке, когда снаружи — последние дни лета, когда бейсбольный сезон в самом разгаре, когда через неделю школа.

Он отвернулся к стене и стал ждать ночи, когда можно будет говорить, не таясь.

Планы на жизнь

Ночью, когда палата угомонилась — старик в углу перестал кашлять, дежурная сестра ушла к себе за стеклянную дверь, и только синяя лампа горела в дальнем конце да шипели трубы, — Солтер заговорил. Не сразу. Сперва помолчал, будто подбирал заход.

«— Слушай, Бобби. Нам с тобой теперь, похоже, долго вместе куковать — не три недели, а сильно дольше, я так понимаю. Застряли мы друг в друге намертво. Так что давай-ка я тебя узнаю получше. — Пауза. — Вот скажи мне. Четырнадцать лет. Угольный город, который дохнет на глазах. Отца нет. Что ты собираешься со своей жизнью делать? Какой у тебя план? Куда ты хочешь?»

«Куда-куда, — подумал Бобби, и внутри сразу стало горячо и ясно, как всегда, когда он думал про это. — Вон отсюда. Из Скрэнтона. Подальше от шахт, от бара, от копоти».

«— Хорошо. Это я понимаю. А как? Чем? С чего мальчишке из Скрэнтона вырваться?»

И тут Бобби не выдержал — всё, о чём он думал годами, лёжа без сна под крышей, покатилось разом, жарко и сбивчиво:

«Бейсболом. Я ж питчер, у меня рука — тренер Савицки говорит, рука от Бога, таких одна на тысячу. Я левша, а леворуких питчеров мало, их везде с руками рвут. Я буду тренироваться, выйду в школьной команде, меня заметят скауты — они по всем городкам ездят, смотрят. И подпишут. Контракт в высшей лиге, в настоящей, с настоящей командой. Как Мазероски, как кто угодно. И тогда — деньги, слава, большой город. Я матери дом куплю. Настоящий, с садом, не эту конуру. Чтоб она больше ни у кого ничего не просила, никогда. Вот мой план».

Солтер слушал. И молчал. А когда заговорил, голос у него был осторожный, какой бывает у человека, которому надо сказать что-то важное и неприятное, и он подбирает слова, чтоб не сломать.

Правда про деньги

«— Бобби. — Пауза. — Я ведь всю жизнь про бейсбол писал, прежде чем в политику ушёл. Я про него знаю, наверное, больше всех, кого ты встретишь. И раз уж мы застряли вместе, я тебе соврать не могу — не умею, да и незачем. Так что слушай. Мечта у тебя хорошая. Рука, может, и правда золотая. Но давай-ка я тебе расскажу, как оно устроено на самом деле. Про деньги. Про те самые деньги, ради которых ты всё это затеял.»

«Ну?» — Бобби напрягся.

«— Знаешь, сколько получает средний игрок высшей лиги? Прямо сейчас, в этом твоём шестидесятом? — Солтер не стал ждать. — Тысяч пятнадцать в год. Новичок, из тех, кого только подписали, — семь. Семь тысяч, Бобби. Это, конечно, больше, чем на заводе. Но это не дом с садом и не слава. Это приличное жалованье работяги — и всё.»

«Да ты врёшь! — вскинулся Бобби, и так громко подумал, что сам испугался, не сказал ли вслух. — Пятнадцать тысяч? А Мэнтл?! А Вилли Мэйс?! Про них в журналах пишут — сто тысяч за сезон! Сто! Все мальчишки знают. Мэнтл — сто тысяч, Мэйс — сто тысяч, вот тебе и работяга!»

Солтер хмыкнул — спокойно, без обиды, как человек, которого обвинили во вранье как раз в той области, где он знает всё.

«— Мэнтл. Мэйс. — повторил он почти ласково. — Хорошие имена назвал, парень. Самые громкие. Только мимо. Слушай сюда и запоминай, раз уж я при тебе: в этом твоём шестидесятом Мэнтл получает тысяч шестьдесят пять, Мэйс — около того. Не сто. И знаешь, когда они оба дойдут до ста тысяч? В шестьдесят третьем. Через три года. Я тебе это говорю так же точно, как про Вильму Рудольф, — потому что я видел их контракты, вернее, увижу, вернее… — он запнулся на этой путанице времён и махнул рукой. — Неважно. Через три года, Бобби. Запомни и проверь. Пока — шестьдесят пять.»

«А кто ж тогда сто тысяч? — Бобби растерялся. — Про сто тысяч ведь не врут в журналах».

«— А вот тут самое интересное. — Солтер словно читал лекцию. — Стотысячников на всю лигу — раз-два и обчёлся, по пальцам одной руки, да и те не из тех, про кого ты думаешь. Это старики. Легенды. Тед Уильямс — он года два назад подписал рекордные сто тридцать пять тысяч, да только теперь, под конец, сам взял понижение, сдал он. И Стэн Мьюзиал — первый стотысячник в Национальной, тоже уже на излёте, тоже урезали. Вот и все твои стотысячники. Два-три седых бога. И платят им, Бобби, вникни, — не за то, как они играют сейчас. Играют они уже так себе. Платят за имя. За двадцать лет славы, за то, что народ идёт на трибуны поглядеть на живую легенду. Это не зарплата игрока — это плата за афишу. — Пауза. — А тебе, мальчишке с золотой рукой, будут платить за игру. И это, пока ты не стал легендой, — семь тысяч. Потом, может, пятнадцать. А журналы пишут про тех троих — вот ты и думаешь, что в бейсболе все богачи. В бейсболе богаты единицы, а остальные вкалывают за жалованье и зимой подрабатывают в скобяной лавке, чтоб семью прокормить. Я таких видел — вагон.»

Бобби молчал, оглушённый. Сияющее слово «высшая лига» на глазах теряло позолоту, и под ней проступало что-то куда более обыкновенное и жёсткое.

«— И это ещё если повезёт, — продолжал Солтер неумолимо. — Знаешь, сколько в среднем играют? Года четыре. Четыре-пять лет — и ты стар для этого дела, тебя списывают, и ты возвращаешься в свой Скрэнтон, только теперь тебе под тридцать, образования нет, профессии нет, одна отбитая рука да вырезки из газет. И уйти к команде, что платит больше, ты не можешь — тебя держит резервная оговорка, команда владеет тобой, как лошадью. Это кабала, и отменят её ещё очень не скоро. — Он перевёл дух. — И последнее, слушай внимательно, этого тебе никакой тренер не скажет. Ты питчер. Ты весь — вот эта левая рука. Один раз порвёшь связку в локте — и всё. Знаешь, что в твоём шестидесятом делают питчеру с порванным локтём? Ничего. Чинить это научатся только лет через пятнадцать. Порвал — и ты калека в двадцать лет, посреди дороги, и мечты как не бывало.»

Бобби молчал, оглушённый. Он никогда не думал про бейсбол так. Для него высшая лига была сияющим словом, вроде рая, где всё само собой — деньги, дом, мать в кресле на веранде.

«— И это ещё если повезёт, — продолжал Солтер неумолимо. — А теперь главное, слушай внимательно, это тебе никакой тренер не скажет. Ты знаешь, что игрок в твоё время не может уйти к другой команде? Что команда владеет тобой, как лошадью, и платит сколько захочет, а ты пикнуть не смеешь? Это называется резервная оговорка, и это кабала, настоящая. Торговаться ты не можешь. Сказали семь тысяч — получи семь, и спасибо скажи. — Пауза. — И ещё одно, Бобби. Ты питчер. Ты весь — вот эта твоя левая рука. А рука — она живая. Локоть, плечо. Один неудачный бросок, один раз порвёшь связку — и всё. Знаешь, что в твоём шестидесятом году делают питчеру с порванным локтём? Ничего. Ни-че-го. Нет такой операции. Чинить это научатся только лет через пятнадцать. А пока — порвал руку, и ты калека, и мечты твоей как не бывало, в двадцать лет, посреди дороги. Я таких руин видел — вагон. Парни с золотой рукой, которые к двадцати пяти торговали автомобилями и спивались от тоски.»

«Так что же, — выдавил Бобби, и в горле у него стояло, — всё зря? И мечтать нечего?»

Другой путь

«— Да нет же, — сказал Солтер, и голос его смягчился. — Не зря. Рука у тебя золотая — это капитал, грех не пустить в дело. Только пускать его надо с умом. Не ставить на один-единственный номер всю жизнь. — Он помолчал, собираясь. — Слушай, что я тебе скажу. Рука может вывезти тебя из Скрэнтона куда вернее, чем любой контракт. Через колледж. Через университет.»

«Через университет?» — не понял Бобби.

«— Спортивная стипендия, Бобби. Университеты охотятся за хорошими игроками не хуже скаутов. За крепкую левую руку хороший колледж возьмёт тебя учиться — и платить за это не ты будешь, а они. Ты четыре года играешь за их команду, а они дают тебе образование. Бесплатно. Диплом. — Солтер говорил всё горячее. — Понимаешь, в чём фокус? Если выйдет с большой лигой — отлично, пойдёшь из колледжа ещё и в профи, только уже с головой на плечах и бумагой в кармане. А не выйдет, или руку сорвёшь, или просто окажешься не лучшим из лучших — у тебя всё равно останется диплом. Профессия. Инженер, учитель, юрист, кто угодно. Дверь из Скрэнтона, которую у тебя уже не отнимет никакая порванная связка. Вот это, парень, настоящий билет. Не лотерейный, а честный. Рука открывает дверь, а образование держит её открытой навсегда.»

Бобби лежал и чувствовал, как в голове у него что-то медленно, со скрипом поворачивается — будто Солтер взял его мечту, яркую и плоскую, как картинка с жевательной резинки, и повернул её боком, и оказалось, что у неё есть глубина, которой Бобби раньше не видел. Университет. Диплом. Он, Бобби Келли из Скрэнтона, — с университетским дипломом. Такого в их роду не было ни у кого. Отец спускался в шахту. Дядя разливает пиво. А он — в университете.

На один сияющий миг ему стало хорошо и просторно.

А потом он вспомнил.

Общий трек

«Нельзя мне в университет, — сказал он глухо. — Не выйдет».

«— Это ещё почему? — насторожился Солтер.»

«Меня на Общий трек определили. В школе. Я осенью иду в старшую, так вот меня записали на Общий. Не на тот, что в колледж готовит, — там латынь, алгебра, химия, для тех, кто поступать будет. И не ремесленный даже. А на Общий. Серединка на половинку. С него в колледж не берут — там и предметов нужных нет, и балла не наберёшь. С Общего трека дорога одна: завод. Или шахта, если шахты останутся. — Бобби сглотнул. — Так что про университет это ты зря. Мне его не видать. Это для таких, как Мэри-Кэтлин Доэрти, у неё отец при деле и фамилия на хорошем счету. А я — вдовий сын, из бара, с Общего трека. Нам не положено».

Солтер молчал так долго, что Бобби подумал — уснул, если голоса вообще спят.

А потом Солтер застонал. Длинно, с чувством, как стонут от зубной боли.

«— Да вы издеваетесь, — простонал он. — Общий трек. Эти ваши тре-ки. Ярлык на четырнадцатилетнего ребёнка — и всё, свободен, иди к станку. Самая мерзкая выдумка вашей эпохи, я про это целые статьи читал, как оно детей ломало пачками. Сортируют мальчишек в четырнадцать лет, как картошку, по тому, из какой ты семьи да как ты в тот день тест написал, — и клеймо на всю жизнь. — Он фыркнул. — И тебя, с твоей головой — ты ж не дурак, ты вон про страховку с полуслова схватил, — тебя сунули в «общий поток». К будущим вышибалам и грузчикам. За что, спрашивается?»

«За то, что я учился плохо, — честно сказал Бобби. — Я ж правда плохо учился. Мне бейсбол да всё, а на уроках скучно. Отметки так себе».

Про порку

И тут Солтер сказал такое, от чего Бобби чуть не поперхнулся в темноте:

«— Знаешь, чего я теперь жалею? Вот честно. Жалею, что дядя твой Рэй порол тебя мало. — Он хмыкнул. — Нет, ты пойми меня правильно. Я вчера чуть в обморок не упал от вашей этой порки ремнём, у нас за такое с работы снимают. Но раз уж у вас тут так принято, раз уж это у вас, оказывается, нормально и справедливо, — так лучше б он тебя тогда не за дерево в грозу порол, а за учебники. За каждую тройку. За каждый раз, когда ты вместо уроков мяч гонял. Глядишь, был бы ты сейчас на академическом треке, и горя б не знали.»

Бобби подумал — и вынужден был согласиться, по той же своей простой справедливой логике: виноват — отвечай.

«А ведь верно, — сказал он задумчиво. — Если б за учёбу порол, я б, может, и старался. За дело бы порол. Это он недоглядел, дядя Рэй. Хотя где ж ему — он с баром, с утра до ночи, а я сам себе хозяин был после школы. Некому было приглядеть, чтоб я за книжки сел. Отец бы приглядел. А дяде недосуг».

«— Вот именно, — буркнул Солтер, и злость его вдруг разом стихла, будто он услышал в этих словах то, чего Бобби сам не заметил: не оправдание, а тихую, застарелую тоску по отцу, которого некому было заменить над учебником. — Ладно. Некому было приглядеть. Теперь есть кому.»

«Это ты, что ли?» — Бобби даже привстал бы, если б доктор не велел лежать.

«— А кто ж ещё. — В голосе Солтера прорезалось что-то новое — не насмешка, не ужас, а деловитая, собранная злость, направленная уже не на Бобби, а на тот самый невидимый, тупой механизм, что заклеймил мальчишку в четырнадцать лет. — Застрял я в твоей голове, деваться некуда, так хоть делом займёмся. Слушай меня, Бобби Келли. Этот твой Общий трек — не приговор. Это бумажка. А бумажку можно переписать, если знать как. И я знаю как.»

План

И в тёмной палате, под шипение труб и дальний стариковский храп, Солтер впервые изложил План — тот самый, которому предстояло стать стержнем всех четырёх лет старшей школы.

«— Первое — и это, как выясняется, вовсе не про учебники. Это про твоего тренера.»

«При чём тут тренер?» — не понял Бобби.

«— А вот при чём. Ну-ка объясни мне ещё раз, что там с этим вашим Общим треком и командой. Ты сказал — завод, шахта. А с бейсболом-то что? Ты в школьной команде на Общем треке вообще играть сможешь?»

Бобби замялся. Про это он старался не думать — слишком было горько.

«В том и штука, — сказал он глухо. — Общий трек… нас, кто на Общем, в команду берут, но только запасными. Так заведено. Запасной — это который на скамейке сидит. Выпускают изредка, в проигранных уже матчах, для порядку. Основной состав — он с академического трека, там отличники, там отцы при деле. А мы, общие, — так, для числа. Запас. — Он сжал кулак. — Я хоть сто раз питчер от Бога — пока я на Общем, я буду сидеть на скамейке. Меня скауты и не увидят никогда. Кто ж станет смотреть на запасного?»

Солтер присвистнул — длинно, с чем-то вроде мрачного восхищения перед тупостью системы.

«— Вот теперь понятно. — Голос у него стал жёсткий, собранный. — Значит, этот ваш трек — он не только дорогу в колледж тебе рубит. Он тебе и руку связывает. Пока ты на Общем — ты вечный запасной, ты гниёшь на скамейке, тебя никакой скаут и никакой университетский вербовщик в глаза не увидит. Твоя золотая рука им без разницы, если она лежит на лавке. — Он помолчал. — Значит, задача номер один — любой ценой перескочить с Общего трека в основной состав. А это, Бобби, не оценками делается, во всяком случае не только. Это делается через одного человека. Через того, кто решает, кто играет, а кто сидит. Через тренера.»

«Через Савицки?»

«— Через Савицки. Это он тебя хвалил, это он сказал про руку от Бога. Значит, он один во всей школе на твоей стороне. У тренера есть вес, Бобби, — хорошая команда школе нужна, за неё начальство спрашивают. Если тренер пойдёт к директору и скажет: «Этот мальчишка с Общего трека — моя будущая звезда, дайте мне перевести его в основной состав, а для того помогите ему сменить трек», — к такому прислушаются. Тренер — это рычаг. Единственный рычаг, который у нас есть, чтобы сдвинуть эту глыбу. — Он заговорил быстрее, увлекаясь. — Вот с чего всё начнётся, в первый же день, как встанешь на ноги: не с учебников, не с директора, не с матери. С тренера. Ты придёшь к Савицки, покажешь руку — так, чтоб у него челюсть отвисла, — и сделаешь так, чтоб он сам захотел тебя вытащить. А дальше, когда он за тебя впряжётся, уже и трек сменим, и предметы доберём, и балл подтянем. Но первый ключ, Бобби, — тренер. Без него всё остальное мёртвому припарка.»

И Бобби, лёжа в темноте, вдруг ясно, до мурашек, увидел эту первую сцену: пыльное школьное поле, тренер Савицки с вечной зубочисткой в углу рта — и он, Бобби, разбегается и вкладывает в бросок всё, всю свою золотую, пока ещё целую левую руку, так, чтоб мяч свистнул, чтоб у тренера отвисла челюсть. С этого всё и начнётся.

«— Второе. Отметки. Тут я тебе помогу так, как никакой репетитор не поможет. Я знаю, как учиться, чтоб запоминалось, — у нас за полвека это разложили по науке. Не зубрёжкой до одури, а с умом. Будешь учиться вдвое меньше, а знать вдвое больше, вот увидишь. Для твоего шестидесятого года это будет похоже на чудо.»

«— Третье, и это главное. У тебя есть то, чего нет у отличников с академического трека, — рука. Тренер Савицки, который в тебя верит. Вот наш рычаг. Академическая подтяжка плюс сильная игра — и к выпускному у тебя на руках будет и балл, и предметы, и спортивная слава. С таким набором тебя не то что в колледж — тебя на стипендию возьмут. Понимаешь? Мы бьём по обоим фронтам сразу. Голова и рука. То, чем тебя хотели прихлопнуть, станет тем, чем ты пробьёшь стену.»

Бобби лежал и слушал, и впервые с той минуты, как в него ударила молния, ему было не страшно и не горько, а — страшно сказать — радостно. Не той слепой радостью, что от мечты про большую лигу, а другой, твёрдой, с землёй под ногами. Потому что это была уже не мечта. Это был план. С пунктами. С работой на каждый день. С кем-то, кто знает дорогу.

«Четыре года, — подумал он. — Это ж долго».

«— Долго, — согласился Солтер. — Четыре года. Но тебе четырнадцать, Бобби. У тебя этих четырёх лет — завались. А я, — он помолчал, и в голосе мелькнуло что-то, чего Бобби пока не понял, — а я, похоже, никуда отсюда не денусь. Так что времени у нас с тобой — вагон. Давай не растратим. — Пауза, и усмешка, уже прежняя, едкая. — И знаешь что? Будешь лениться — я тебя так допеку, что никакой ремень дяди Рэя не понадобится. Я ж теперь при тебе круглые сутки. Самая страшная порка — это когда некуда деться от собственной совести, а я тебе теперь вроде совести. Из две тысячи восьмого. С бейсбольной статистикой.»

Бобби тихо засмеялся в подушку — впервые за эти дни, — и смех вышел пополам с чем-то вроде слёз, и он сам не понял, чего в нём было больше. За окном, за матовым стеклом, светало над Электрическим городом. Где-то за океаном открывались Игры, которых он ещё не видел, но вот-вот увидит и проверит. А здесь, на железной койке, в голове у вдовьего сына с Общего трека, рождался план, которому предстояло переписать всю его жизнь.

Три недели лечения вдруг перестали казаться приговором. Они стали первой страницей.

Глава 5

Выписка

Двадцать пятого августа его выписали, и мир встретил Роберта так, будто ничего не случилось.

Это и было самым странным. Три недели он пролежал на спине в палате Святого Петра, глядя, как по белёному потолку ползёт квадрат света от окна, — три недели между ним и всем остальным стояло стекло, карболка, крахмальные чепцы сестёр. А теперь сестра-привратница просто отворила тяжёлую дверь, и за ней оказалась Пенн-авеню, самая обыкновенная, с горячим августовским маревом над мостовой, с рычанием автобуса на углу, с мальчишкой-газетчиком, — и всё это нахлынуло сразу, без спроса, как вода в прорванную плотину.

Он зажмурился. Свет резал глаза, отвыкшие от неба.

«Фотофобия, — сказал голос внутри, тот самый, с которым он теперь делил череп. — Три недели в полумраке, зрачки разучились. Пройдёт за день.»

— Знаю, — одними губами ответил Роберт. Он уже привык отвечать Нейту Солтеру тихо, не разжимая зубов, чтобы не приняли за полоумного. Весь город и так шептался, что в келлиевского парня ударила молния и с тех пор он сам не свой.

Отчасти так оно и было.

Мать ждала его у аптеки Магуайра. В выходном пальто, хотя стояла жара, — для неё выписка сына из больницы была событием, к которому следовало одеться прилично. Хеллен Келли смотрела на него снизу вверх, маленькая, прямая, и в руке мяла бумажный пакетик, в каких носят леденцы от кашля.

— Исхудал, — сказала она вместо приветствия. — Ну да ничего. Дома откормлю.

Домой пошли пешком — лишний пятак на автобус тратить было не на что. По дороге она и рассказала ему про счета.

Роберт три недели боялся этого разговора больше самой молнии. Он лежал и считал: отдельная койка, доктор Фенстермахер со своими обходами, снимки, лекарства — за всё это должны были выставить сумму, какой у вдовы прачки отродясь не водилось. Он уже видел, как мать закладывает отцовские часы, как влезает в долг к тому же Рэю, как город десять лет будет попрекать их этой больницей.

Вышло иначе.

— Мать Игнатия скостила половину, — говорила Хеллен буднично, глядя под ноги, на разбитый тротуар. — По благотворительной части. Для неполных семей, у кого доходу мало. Я ходила, просила. Она хорошая женщина, помолилась со мной. — Пауза. — А остаток закрыла страховая компания. От Ковальски.

Роберт едва не споткнулся.

— Войтека?

— Его. Полис у него оказался — на несчастья, что на его земле случаются. Старик сам и настоял, чтоб заявили. Говорит, мальчишку громом убило на моём поле, значит, моя забота. — Она покосилась на сына. — Это ведь ты надоумил дядю Рэя про страховую-то? Он мне проговорился.

«Вот оно, — тихо, с чем-то вроде гордости сказал Солтер. — Твой первый выигранный мяч, малыш. Ты не стал бить старика. Ты нашёл, где у системы карман. И система заплатила.»

Роберт промолчал. Он не знал слова «система» так, как знал его Солтер, но понимал одно: старик цел, мать не плачет, и десять лет попрёков не будет. Гора свалилась с плеч так неожиданно и так полно, что он ощутил почти вину — будто получил незаслуженно много.

«Хорошо отделался», — подумал он. И не знал ещё, что подумает это слово снова, уже к вечеру, совсем по другому поводу.

Выполненная угроза

Потому что дядя Рэй своего обещания не забыл.

Он сказал это ещё тогда, в палате, стоя над кроватью с лицом, похожим на кирпич: вот встанешь на ноги, поправишься — и получишь за то, что полез на поле в грозу, когда дядька Пэт тебя предупреждал. Долг есть долг. Рэй Доннелли был человек слова и в хорошем, и в дурном, а чаще в дурном, и слово держал одинаково твёрдо.

В тот же вечер, двадцать пятого, в задней комнате бара на Лаккаванна-авеню, он снял с гвоздя ремень.

Про это Роберт потом рассказывать не любил, да и рассказывать было особенно нечего. Он стал к стене, упёрся лбом в холодную штукатурку и считал про себя до нужного числа, как считал в больнице квадраты света на потолке. Солтер в его голове бесновался — беззвучно, яростно, с какими-то словами из своего далёкого года: «это насилие над ребёнком, это уголовная статья, его только из реанимации выписали, у него ещё сердце после тока сбоит, какой же это к чёрту воспитательный метод…»

— Замолчи, — сказал ему Роберт сквозь зубы, между двумя ударами. — Виноват — отвечай. Так заведено.

И странное дело: Солтер замолчал. Не потому, что согласился. А потому что понял наконец — переучить этого мальчишку образца тысяча девятьсот шестидесятого он не сможет, как ни бейся. Это был не его мир. В этом мире рубцы от отцовского (или дядиного) ремня были такой же частью взросления, как разбитые о бейсбольный мяч костяшки, и жаловаться на них считалось бабьим делом.

А самое дикое для Солтера было вот что: отходив своё, Роберт натянул штаны и подумал всё то же самое, что днём, — что он хорошо отделался.

Он ведь готовился к худшему. Чуть не помер, счёт был на сотни долларов, грозила нищета, попрёки, позор. А вышло — Бог миловал, старик цел, долги закрылись сами собой, и всей расплаты — вечер у стенки да неделя будет больно сидеть. По его, Робертовой, арифметике это был чистый прибыток.

«Боже, — только и выдохнул Солтер. — Ты правда так считаешь.»

— А как ещё, — пожал плечами Роберт и погасил свет.

Первая тренировка

Утром он начал бегать.

Это тоже была Солтерова затея, и затея, по меркам Скрэнтона, совершенно безумная. В его далёком две тысячи восьмом люди бегали по улицам стадами, в особой обуви, ради здоровья, — а здесь, в шестидесятом, мальчишка, рысью несущийся по кварталу ни с того ни с сего, мог означать только одно: либо удирает, набедокурив, либо за ним кто-то гонится.

— Общая подготовка, — втолковывал ему Солтер на рассвете, когда город ещё спал. — У тебя рука от Бога, но тренер посмотрит на тебя всего целиком. Три недели в койке, похудел, хромаешь. Выносливость, ноги, корпус — питчер работает всем телом, а не одной клешнёй. Бегай. Дыши. Доверься мне один раз, я в этом кое-что смыслю.

И Роберт бегал — по пустым улицам Электрического города, мимо тёмных витрин, мимо развозчика молока, который осаживал лошадь и провожал его круглыми глазами. Старухи, выходившие к ранней мессе, крестились ему вслед. К пятнице весь приход уже знал: келлиевский мальчишка после молнии бегает по утрам как оглашенный, будто за ним черти гонятся.

Он сам не до конца понимал зачем. Но Солтер пока ни разу его не подвёл, и Роберт бежал, стиснув зубы, разгоняя ноющую после ремня боль, глотая сырой утренний воздух, и в этом беге было что-то новое — впервые в жизни он делал со своим телом что-то не потому, что велели, а потому, что сам решил стать лучше.

Двадцать седьмого августа тренер Савицки собрал команду.

Игр осенью не бывало — бейсбол в их школе был весенним делом, — но Савицки по-хозяйски любил поглядеть в конце лета, кто в какой форме вернулся с каникул, кто вырос, кто разжирел, кого брать на заметку к весне. Собрались на школьном поле, пыльном и выгоревшем, пахнущем сухой травой и кожей старых перчаток.

Роберт пришёл последним — ещё прихрамывал, и не только от молнии.

Савицки оглядел его с ног до головы, и лицо у тренера было не то, какого ждал Роберт. Савицки хвалил его руку ещё весной — левую, редкую, золотую руку, одну на тысячу. А теперь перед ним стоял исхудавший, бледный парень и приволакивал ногу.

— Что с ногой, Келли?

— Да ничего, тренер.

— Не «ничего». Я вижу, как ты идёшь. — Савицки сдвинул кепку на затылок. — Мне из больницы развалина не нужна. Мне питчер нужен. Три недели ты провалялся, с руки небось всё слетело, ног под собой не чуешь. Я на тебя весной рассчитывал, а ты мне являешься хромой да бледный.

Роберт переступил с ноги на ногу. Хромота была не от молнии, и соврать прямо он не умел — врать в их семье полагалось не словом, а умолчанием.

— Это не от больницы, тренер, — сказал он тихо. — Это… дома получил. За дело.

Савицки смотрел на него секунду, другую. Он был из местных, из таких же кварталов, сам рос под таким же ремнём, и объяснять ему ничего не требовалось — он всё понял с полуслова: мальчишку выпороли, по-свойски, по-семейному, и мальчишка не в обиде.

Что-то дрогнуло в жёстком лице тренера — не то усмешка, не то одобрение.

— А-а, — протянул он. — Ну, это к весне заживёт. — И, уже отворачиваясь к остальным, бросил через плечо, беззлобно, почти по-отечески: — Своими синяками иди перед парнями хвастай, они оценят. А мне ногу вылечи да руку к марту верни. Понял?

И тут Роберт сделал то, чего от него никто — и меньше всех он сам — не ждал. Он не сказал «понял, тренер» и не отошёл в строй. Он шагнул следом за тренером.

— Тренер. Погодите. Одной руки мало.

Савицки обернулся.

— Чего?

Внутри Солтер зашептал быстро, подсказывая, и Роберт повторял за ним, сам удивляясь словам, что выходили из его рта, — слишком взрослым, слишком дальним для четырнадцатилетнего парня с общего трека.

— Я на общем треке, тренер. А ребята с общего трека в игры не попадают. Мы — вечный запас, скамейка. Сколько ни кидай за забором, в настоящей игре нас не выпустят. — Он сглотнул, но продолжил, глядя Савицки прямо в глаза. — А рука, которую никто не видел в деле, ничего не стоит. Скауты приезжают смотреть на тех, кто играет. На стартовый состав. Если я так и просижу все четыре года на лавке, то к выпуску я добью эту руку в пустоту за оградой — и всё. Ни колледжа. Ни стипендии. Ничего. Шахта да фабрика, как у всех.

Он перевёл дыхание.

— Мне нужно на академический трек, тренер. Не ради отметок. Чтобы меня выпускали на поле. Чтобы было кому и на что меня заметить. Без этого рука — пустое место. Помогите мне перевестись. Это единственное, что мне нужно.

Савицки молчал долго.

Он много чего слышал на своём веку от мальчишек, но такого — расчётливого, холодного, взрослого — от парня с общего трека не слышал ни разу. Генеральские дети так не говорили. Они вообще про скаутов, про стартовый состав, про «добить руку в пустоту» не думали — они думали, как бы дотянуть до шестнадцати да уйти в шахту за живым долларом. А этот стоял перед ним, хромой, с рубцами под одеждой, и выкладывал ему, тренеру, его же собственные мысли — те, что сам Савицки передумал про этого мальчишку ещё весной, да не решался.

— Кто тебя надоумил так говорить? — спросил он наконец, прищурясь.

— Никто, тренер. — Роберт выдержал взгляд. — Я в больнице три недели лежал. Было время подумать.

«Молодец, малыш, — тихо сказал Солтер. — Чистая правда, между прочим.»

Савицки долго смотрел на него, потом сплюнул в пыль и надвинул кепку.

— Общий трек, значит, — проговорил он, больше себе, чем Роберту. — Влепили клеймо в двенадцать лет и списали. Видал я таких. Рукастых, крепких — а их система ещё мальчишками распихала по тупиковым классам, и сгинули они в шахтах, не бросив ни единого настоящего мяча на настоящем поле. — Он поглядел на Роберта тяжело, по-мужски, как глядят на дело, в котором придётся идти против заведённого порядка. — С тобой так не хочу.

Он помолчал ещё.

— Ладно. Схожу-ка я к директору. Поговорю. — И ткнул в Роберта пальцем. — Но ты мне ногу вылечи и бег свой дурацкий не бросай, раз уж начал. Коли я за тебя шею подставляю, ты у меня к марту будешь как новенький. Понял?

— Понял, тренер.

И отвернулся Савицки, засвистел, погнал команду разминаться, а у Роберта под рёбрами ёкнуло — он почуял нутром, что вот только что, этими своими словами, он сам повернул тот рычаг, от которого зависело всё.

«Вот оно, малыш, — шепнул Солтер, и в голосе его дрожало что-то похожее на надежду. — Не директор, не советник, не тесты. Тренер. Единственный, у кого теперь есть причина за тебя драться, — и причину эту ты ему только что дал сам. Держись его.»

Немного отблесков славы

А потом была душевая.

Старая, кафельная, с ржавыми потёками под лейками, вечно полутёмная. Пар, гогот, щёлканье мокрых полотенец. Роберт стянул рубаху, спустил штаны — и в раздевалке на миг стало тихо.

Его разглядывали. По спине и бокам ветвился бледнеющий, но ещё отчётливый узор от молнии — тонкий, похожий на папоротник или на иней на стекле, будто кто-то изнутри прорисовал по коже красные жилки. А ниже, на заднице, шли совсем свежие, багровые, честные рубцы от дядиного ремня.

— Святые угодники, — выдохнул кто-то. — Это тебя так молнией разрисовало?

— Это молния, — Роберт показал через плечо на папоротник. И, помедлив, без всякого стыда, с какой-то даже гордостью, кивнул пониже спины: — А это дядя. За то, что в грозу на поле полез.

Пацаны столпились вокруг. Трогать не решались — только смотрели, присвистывали. А потом, как водится, у мальчишек, оторопь прошла, и посыпались подколки — беззлобные, свои.

— Эй, Келли, а правда теперь, если за лампочку возьмёшься, она сама загорится? — крикнул кто-то из пара.

— Электрический город, нашёл в кого бить — в своего же! — загоготал другой.

— Слышь, кремень, тебя теперь к столбу подключать можно — весь квартал осветишь, и на счётчике экономия!

— Девчонки за руку взять побоятся — вдруг долбанёт!

— Да ему теперь спички не нужны, он сам прикурить даёт!

Роберт только ухмылялся, стоя под струёй, и это была правильная ухмылка — не обиженная, а своя, которая говорила: валяйте, парни, мне не жалко. И они валяли, и чем больше валяли, тем яснее становилось, что это уже не над чужаком смеются, а над своим.

— Нет, вы как хотите, — сказал наконец долговязый Фланнери, кетчер, вытирая лицо, и в голосе его было уважение, какого Роберт отродясь ни от кого не слышал. — А пережить молнию, да ещё потом порку снести и прийти как ни в чём не бывало — это надо суметь. Ты, Келли, кремень.

И остальные закивали — на этот раз без смеха.

Ещё три недели назад он был «тот, в кого ударило», чудак, полоумный, которого обходят стороной. А теперь, голый, в клубах пара, с молнией на спине и ремнём пониже, он вдруг стал своим — крепким, настоящим, кремнём.

Солтер смотрел на это из глубины его черепа и не находил слов. В его мире рубцы прятали, их стыдились, из-за них водили к психологам и писали в органы опеки. А здесь, в этой кафельной полутьме тысяча девятьсот шестидесятого, они были валютой — звонкой монетой уважения, которую Роберт только что, сам того не ведая, получил сполна.

«Другой мир, — думал Нейт Салтер, бывший человек из две тысячи восьмого, запертый в теле четырнадцатилетнего питчера. — Совсем, совсем другой мир.»

А Роберт стоял под тёплой струёй, смывая с себя пыль школьного поля, слушал, как его зовут кремнём, и чувствовал то же, что днём и накануне вечером.

Что он — хорошо отделался.

Глава 6

Первая ставка

Бар дяди Рэя стоял на Лаккаванна-авеню с тех пор, как Роберт себя помнил, и пах всегда одинаково: пролитым пивом, сырыми опилками на полу, табаком и той особой кислой стариной, какой пахнут места, где мужчины десятилетиями пьют после смены. Для города это была забегаловка Доннелли. Для Роберта — второй дом, в котором он с двенадцати лет мыл стаканы, таскал ящики и подметал опилки.

В первый же день, как он вышел на работу, Рэй сунул руку в кассу и, не глядя, отсчитал ему несколько мятых бумажек.

— За те смены. До грозы, — буркнул он. — Я тебе должен был. Доннелли долгов не держат — ни в ту сторону, ни в эту.

Роберт взял деньги и ощутил их странную тяжесть. Это было не из материного кошелька, не на хлеб и не на уголь, — это были его деньги, заработанные его руками до молнии, до всей этой истории. Первые доллары, которые принадлежали ему одному.

«Начальный капитал, — тут же отметил Солтер с чем-то вроде профессионального интереса. — Немного. Но на правильной ставке и немного работает.»

— Что ещё за ставка, — пробормотал Роберт, запихивая бумажки в карман поглубже.

Он узнал — что за ставка — к вечеру.

Бар в эти августовские дни жил Олимпиадой. Радиоприёмник над стойкой хрипел репортажами из Рима, и после каждой смены работяги — шахтёры, железнодорожники, парни с фабрики — сходились спорить и ставить. Ставили на всё: кто возьмёт стометровку, кто прыжки, кто бокс. На клочках бумаги карандашом записывали имена, суммы, выставляли коэффициенты. Это было беззаконно, по-свойски и совершенно обыкновенно — такой же частью бара, как кружки и плевательницы.

Солтер при звуке этих споров оживал. Это была его стихия — он всю прошлую жизнь, ещё до политики, кормился тем, что считал спорт в цифрах, читал игру там, где другие видели только мельтешение. И теперь, слушая, как мужики спорят о боксёрских весовых категориях, он тихо, настойчиво зашептал Роберту на ухо, то есть внутрь черепа:

— Полутяжёлый вес. Запоминай имя: Кассиус Клей. Американец, молодой, из Луисвилла. Пятого сентября он возьмёт золото. Это так же верно, как Рудольф с её тремя золотыми, в которые ты пока не веришь. Поставь на Клея.

Роберт замер с тряпкой в руке.

— С ума сошёл, — шепнул он. — Это ж мои. Кровные. Я их чуть не жизнью…

— Именно поэтому и слушай. — Голос Солтера был терпелив, как у человека, который объясняет очевидное. — Ты видел газеты про Рудольф? Видел, что я говорю наперёд и не ошибаюсь? Так вот тебе случай проверить меня не на словах, а на деле, где на кону твои доллары. Один раз. Клей, полутяжёлый, золото.

Самое же сладкое — и самое опасное — было вот в чём. В баре на Лаккаванна-авеню половина завсегдатаев была из поляков: сам Войтек Ковальски, старый Збышек-железнодорожник, братья Вишневские. А в финале, который должен был состояться пятого сентября, Клею предстояло драться с поляком — Збигневом Петшиковским, матёрым, трижды битым в Европе бойцом, за которого вся польская половина Скрэнтона была готова закладывать души. Для них молодой безвестный американец был чужак, тёмная лошадка, выскочка. Потому и коэффициент на Клея давали щедрый — один к четырём: кто ж в здравом уме поставит против своего Збышека?

Роберт стоял за стойкой, слушал, как поляки заранее празднуют, и чувствовал, как внутри всё холодеет. Поставить на Клея значило поставить против всего бара. Против своих.

Он поставил.

Протиснулся к мужику, что держал карандаш и бумажки, выложил часть своих мятых долларов и назвал имя — Кассиус Клей, золото. Записчик хмыкнул, записал, и несколько голов повернулись к мальчишке с удивлением и насмешкой.

— Келли-младший за американца! — хохотнул кто-то. — Молния, видать, мозги подпалила!

Роберт пожал плечами и вернулся к стаканам. Сердце колотилось. Солтеру он верил — но доллары были настоящие, а между ставкой и пятым сентября лежали ещё долгие дни.

А потом в дело вмешался дядя Рэй, и дни эти стали пыткой.

Рэй узнал о ставке в тот же день — в баре секретов не держат. Он вышел из-за стойки, вытирая руки о фартук, и остановился перед племянником, большой, кирпичнолицый, и голос у него был негромкий, оттого ещё страшнее.

— Ты, говорят, свои деньги на негра из Луисвилла спустил. Против Петшиковского. — Он наклонился ближе. — Слушай сюда, парень. Я тебе эти деньги за работу отдал. Твоё право их хоть в реку кинуть. Но зарубить изволь: проиграешь — пороть буду не дома.

Роберт поднял глаза.

— А где, дядя?

— Здесь. — Рэй обвёл толстым пальцем бар — стойку, столы, галдящих мужиков. — Прямо тут, при всех. Чтоб весь квартал видел, как мальчишки Доннелли деньгами швыряются. Один раз на дурь поглядят — другой раз поумнеешь.

И вернулся за стойку, будто сказал что-то про погоду.

Роберт похолодел так, как не холодел даже у стенки двадцать пятого. Та порка была своя, домашняя, за закрытой дверью, и о ней знали только пацаны в душевой, которым он сам показал рубцы, как медали. А это — другое. Публичный позор, при тех же парнях, что вчера звали его кремнём, при Ковальски, при всей Лаккаванна-авеню. Из кремня — в посмешище, в одно мгновение.

«Он не станет, — тихо сказал Солтер. — Потому что ты не проиграешь.»

— А если ты ошибся? — одними губами спросил Роберт, оттирая стойку с такой силой, будто хотел протереть её насквозь. — Хоть раз в жизни?

Солтер промолчал. И это молчание было хуже всего — потому что Роберт впервые понял, что голос в его голове тоже может бояться.

А между тем, пока в баре зрела эта беда, с другой стороны пришло то, чего он ждал.

Поход к директору

Савицки своё слово сдержал — пошёл к директору. И не один, а с Робертом: заехал за ним прямо к бару, велел снять фартук и сесть в его потрёпанный «форд».

— Говорить буду я, — предупредил тренер по дороге. — Ты сиди, помалкивай и держись прямо. Начальство нюхом чует, когда перед ним мямля. А ты у меня, Келли, не мямля. Понял?

— Понял, тренер.

Кабинет директора Макхью пах мастикой и пылью, как все школьные кабинеты на свете. За столом сидел сам Макхью — грузный, усталый ирландец с седым бобриком, — а сбоку, с папкой на коленях, примостился школьный советник, тот самый сухой человек в нарукавниках, что три года назад одним росчерком определил Роберта на общий трек и забыл о нём навсегда.

Савицки говорил хорошо. Он говорил про руку — левую, золотую, одну на тысячу. Про то, что школе нужны не только отличники, но и те, кем школа будет гордиться на поле. Про то, что мальчишку рано списали. Советник возражал сухо, листая папку: оценки, «общий трек», тесты, которые Келли завалил ещё в двенадцать. Макхью молчал и смотрел на Роберта.

— А сам он что скажет? — спросил вдруг директор. — Чего ты хочешь, парень?

И Роберт, помня тренерское «держись прямо», поднялся и сказал — не громко, но твёрдо — всё то же, что говорил Савицки на поле: что рука без игры мертва, что скаутам нужен тот, кто играет, что общий трек — это скамейка на четыре года и шахта в конце, и что он просит одного — дать ему шанс доказать на деле.

Советник хотел что-то вставить про правила, но Макхью поднял ладонь.

— Вот что, — сказал он, подумав. — Насовсем переводить не стану — не положено, да и не поручусь я за тебя вслепую. Но сделаем так. — Он постучал пальцем по столу. — Временно, на один месяц, зачислю тебя на академический трек. Условно. Через месяц сдашь повторный тест — по всем предметам, честь по чести. Сдашь — останешься. Завалишь — вернёшься на общий, и больше чтоб я про это не слышал. По рукам?

У Роберта пересохло во рту.

— По рукам, сэр.

«Месяц, — тихо присвистнул Солтер, и в голосе его было что-то новое — азарт, деловой и собранный. — Один месяц на то, чтобы вытащить три года проваленной учёбы. Что ж, малыш. Вот теперь я тебе точно пригожусь. Это задача с конкретным сроком и измеримым результатом — а такие я щёлкал всю жизнь.»

Савицки на обратном пути молчал, только у самого бара хлопнул Роберта по колену.

— Месяц, Келли. Я за тебя шею подставил. Не осрами.

Бумаги надо было подписать матери — Роберт был несовершеннолетний, — и тренер не поленился, заехал к ним сам, вечером, с папкой под мышкой.

Хеллен открыла дверь в переднике, вытирая руки, и, увидев на пороге школьного тренера, испугалась — как пугаются бедные вдовы всякому казённому человеку: что натворил, за что, сколько будет стоить. Но Савицки снял кепку, неловко переступил порог тесной комнатушки и выложил всё как есть: про руку, про академический трек, про месяц и тест.

Хеллен слушала, прижав ладонь к горлу. А когда поняла, что речь не о беде, а о том, что в её мальчике, которого три года как списали в «общий трек» и забыли, кто-то вдруг разглядел будущее, — у неё задрожали губы.

— А чего ж ты, Роберт, молчал-то, — повернулась она к сыну. — Я б хоть помолилась за это.

И тут Савицки сделал странное — заступился за мальчишку, будто оправдываясь сам:

— Это я его просил покуда помалкивать, миссис Келли. — Он мял кепку в больших руках. — Он и сам-то не был уверен, что выйдет. Не хотел вас обнадёживать зря. Знаете, как оно бывает: наобещаешь, а потом не сбудется — и ещё горше. Вот он и держал при себе, пока дело не сладилось. Он у вас не хвастун. Это по нашим временам хорошая черта.

Хеллен молча взяла перо и подписала — там, где советник поставил карандашом крестик. Рука у неё дрожала. Отцовские гранатовые чётки лежали тут же, на комоде, и Роберт поймал себя на том, что отец, будь он жив, наверное, стоял бы сейчас рядом с тренером и так же мял в руках кепку.

«Хороший человек твой Савицки, — тихо сказал Солтер. — Запомни этот вечер, малыш. Таких, кто подставит за тебя шею да ещё и прикроет перед матерью, в жизни попадается двое-трое. Не больше.»

Выигрыш

А потом настало пятое сентября.

К вечеру бар на Лаккаванна-авеню был набит битком. Приёмник над стойкой выкрутили на полную, и мужики сгрудились под ним, дымя и переговариваясь по-польски. Войтек Ковальски сидел в первом ряду, старый Збышек-железнодорожник держал наготове кружку, чтобы выпить за своего земляка, братья Вишневские уже заранее победно переглядывались. Петшиковский, их Збышек, матёрый, трижды битый, — против какого-то американского мальчишки. Что тут гадать.

Роберт стоял за стойкой с тряпкой, которой не вытирал ничего, и чувствовал на себе тяжёлый взгляд дяди. Рэй стоял у кассы, скрестив руки, и ремень — Роберт мог поклясться — висел наготове где-то в задней комнате.

Радио захрипело, забормотало — пошёл финал. Голос комментатора рвался сквозь треск: раунд, второй, третий. Поляки гудели, подбадривали своего. А Солтер в голове у Роберта вдруг заговорил ровно, спокойно, по-деловому — он снова читал игру, как в прежней жизни:

— Клей моложе, быстрее, выше. Он держит дистанцию, бьёт джебом и уходит. Петшиковский старше, он будет вязать, лезть в ближний — но не достанет. Это уже решено, малыш. Просто дыши.

Третий раунд. Голос комментатора взвился. И по тому, как он произнёс имя, по тому, как разом ахнул и смолк набитый поляками бар, Роберт понял раньше всех слов.

Победа по очкам. Единогласно. Пять — ноль. Золото Олимпиады — Кассиусу Клею из Луисвилла.

На миг в баре стало тихо, как в костёле. Потом Ковальски крякнул, кто-то выругался по-польски, старый Збышек с размаху поставил непригубленную кружку. А записчик с карандашом поискал глазами и нашёл — у стойки, с тряпкой в руке, бледного мальчишку с папоротником молнии под рубахой.

— Ну, Келли, — проговорил он с кислым уважением. — Один к четырём. Твоя взяла.

И отсчитал.

Публичной порки не было. Был другой вечер — тихий, оглушительный, какого Роберт не знал ещё никогда. Дядя Рэй долго смотрел на него от кассы, потом едва заметно, одними глазами, не то усмехнулся, не то кивнул — и отвернулся, не сказав ни слова. Это было больше, чем похвала. Это было: ты оказался прав, а я ошибся, и я, Доннелли, этого не забуду.

Роберт сжимал в кулаке выигрыш — не бог весть какой, пару лишних долларов поверх своих, — но дело было не в деньгах. Дело было в том, что он поверил голосу на деле, под угрозой позора при всём квартале, и голос не подвёл.

«Вот теперь ты мне веришь, — тихо сказал Солтер. И прибавил, уже строже, чтобы мальчишка не зазнался: — Только запомни и это, малыш: один верный бой — ещё не стратегия. Ставить на спорт раз за разом — проиграешься дотла, система жадных не прощает. Это был не способ разбогатеть. Это была проверка — доверяешь ты мне или нет. Ты доверился. А теперь спрячь свои доллары и готовься. Через месяц у тебя тест. Вот там мы с тобой и будем зарабатывать по-настоящему.»

Роберт сунул деньги в карман поглубже, к первым своим долларам, и впервые за всё это безумное лето почувствовал не страх и не вину, а что-то похожее на азарт.

Завтра было шестое сентября. Завтра он впервые в жизни входил в школу не с общего трека.

Глава 7

Тренировка

Солтер поднял его в пять.

— Ноги на пол, малыш. Светает. У нас работа.

За окном комнатушки под крышей ещё висела чернильная сентябрьская темень. Всё тело после вчерашнего ныло так, будто его опять приложило током, но спорить с голосом Роберт давно отвык — себе дороже. Он натянул старые спортивные шорты, застиранные, с обтрёпанной резинкой, оставшиеся от школьной физкультуры, и парусиновые кеды на тонкой подошве — в таких бежать по щербатой мостовой было всё равно что босиком. Рубаху не надел: Солтер велел «чувствовать тело», а под утренним холодом бледнеющий папоротник молнии проступал на боках отчётливее, как иней на стекле.

На улице — ни души. Фонари, туман над рекой, где-то вдалеке гудок товарняка. И мальчишка в трусах и кедах, бегущий по пустому Электрическому городу, когда порядочные люди ещё спят.

— Темп, — чеканил Солтер, и голос был не тот терпеливый, что уговаривал поставить на Клея, а жёсткий, лающий, как у строевого инструктора. — Ты бежишь как дохлятина. Выше колено. Нос на три счёта, рот на два. Не филонь, я считаю.

Роберт задыхался, в боку кололо, пот заливал глаза. Но нутром он понимал: голос прав. Жалеть его некому и некогда. Отец в земле, мать над корытом, дядя за стойкой, весь город давно решил, что келлиевский мальчишка — пустое место. Один Солтер в него верил — так зло и требовательно, что от этого хотелось не плакать, а бежать ещё круг.

А когда круги кончились, началась зарядка — и это оказалось хуже бега.

— Упор лёжа. Отжимания. Двадцать. Считаю вслух, ты повторяй. — Солтер гонял его прямо на пустыре за домом, в мокрой от росы траве. — Спину прямо, не прогибайся, задницу не задирай. Это не красота, это рычаг. Питчер толкает мяч всем телом, от носка до пальцев, а не одной клешнёй. Корпус, пресс, ноги. Ещё десять.

Отжимания. Приседания до жжения в бёдрах. Пресс до рези под рёбрами. Никаких снарядов, никакого зала — только собственный вес, мокрая трава да лающий голос в черепе. В его далёком две тысячи восьмом, бормотал Солтер между счётом, под это были целые храмы с зеркалами и железом; а здесь, в шестидесятом, вся наука — армейская гимнастика на пустыре. Ну и ладно. Тело строится не из железа, а из упрямства.

— Хватит, — сказал он наконец. — На сегодня хватит. Умойся, поешь, и — в школу. Утром тело, вечером голова. Так и будем жить этот месяц.

Роберт лежал в траве, глядя в сереющее небо, и грудь ходила ходуном. Было жестоко. Было невыносимо. И впервые за всё утро под этой невыносимостью шевельнулось что-то новое — злая, чистая гордость за собственное измученное тело, которое его слушалось.

Мать выгладила ему единственную приличную рубашку — отцовскую, перешитую по худым плечам, — и начистила ботинки до блеска, какого они отродясь не знали. Дунгари в школу не полагались: суконные брюки, рубашка, застёгнутый ворот.

— С Богом, — сказала Хеллен у двери и перекрестила его. — Шестое сентября. Запомни этот день, Роберт. С него у тебя всё иначе пойдёт.

Школа

Было шестое сентября тысяча девятьсот шестидесятого, вторник после Дня труда, первый день учебного года. И мать не знала, насколько была права.

Школа встретила его грохотом сотен ног по лестницам, лязгом железных шкафчиков, запахом мастики и мела. Но первым делом Роберта ждало не это, а канцелярия — потому что переведённому с общего трека на академический полагалось сперва уладить бумаги.

У обитой доской конторки сидел всё тот же сухой человек в нарукавниках — школьный советник, тот самый, что три года назад одним росчерком определил Роберта на общий трек и забыл о нём навсегда. Он не поздоровался. Молча вытянул из папки старую карточку Роберта — расписание общего трека, с его арифметикой, его ремеслом, его тупиковыми тремя годами, — и, поджав губы, перечеркнул её крест-накрест. Отложил. Пододвинул новую: плотный картон, разграфлённый на дни и часы, с печатью школы в углу и совсем другими строчками.

— Академический первогодка, — проговорил он так, будто читал приговор, в который сам не верил. — Английский язык и литература. Алгебра. Общая биология. Всеобщая история. Латынь. Физкультура. — Он поднял глаза поверх очков. — На один месяц, Келли. Условно. Завалишь ретест — вернёшься вот к этой. — Он щёлкнул ногтем по перечёркнутой карточке. — И больше чтоб я о тебе не слышал. Распишись.

Роберт расписался. Старое расписание легло в папку перечёркнутым, новое осталось у него в руке — плотное, тяжёлое, как пропуск в чужую страну.

«Запомни этот листок, малыш, — тихо сказал Солтер. — Люди думают, судьба — это гром с неба. А чаще это карточка с печатью и чья-то подпись. Большие перемены делаются из маленьких бумажек. Мы с тобой теперь по этой части.»

Со звонком он успел в класс — в кабинет под портретом Вашингтона и выцветшим звёздно-полосатым флагом. И едва он сел, как весь класс разом поднялся.

Девочка у двери положила на кафедру чёрную растрёпанную Библию. Учитель раскрыл её, ровным голосом прочёл несколько стихов из псалма, и вся комната нараспев повторила за ним «Отче наш» — тридцать мальчишеских и девичьих голосов, вразнобой и всё же в лад. Потом повернулись к флагу, прижали ладони к сердцу и отбарабанили присягу: «…единой нации, под Богом, неделимой, со свободой и справедливостью для всех».

Солтер внутри примолк, а после тихо присвистнул.

«Чтение Библии и молитва в государственной школе, — пробормотал он. — И ведь по закону штата. В Пенсильвании это обязаловка. — Он что-то припоминал, что-то из своего далёкого будущего. — Через пару лет это прикроет Верховный суд, и дело будет как раз пенсильванское. Запоминать год не стану — тебе ни к чему, а мне незачем тебя путать. Садись, малыш. Урок.»

Урок литературы

Первым уроком была английская литература.

Вела её мисс Куинн — молодая ещё, востроглазая, с таким острым карандашом в пальцах и таким же острым взглядом, что весь класс при ней держался прямее. Она не стала тратить первый день на переклички и наставления. Она раздала отпечатанные на ротаторе листки — по стихотворению на каждого — и велела читать вслух по очереди. Это был Роберт Фрост, «Неизбранная дорога».

Two roads diverged in a yellow wood…

Две дороги разошлись в жёлтом лесу, и путник, не в силах пойти обеими, выбрал одну; а в конце, уже стариком, он скажет со вздохом: я выбрал ту, что реже хожена, и в этом вся разница.

— Итак, — мисс Куинн обвела класс карандашом. — О чём это стихотворение? Мистер Прайс?

Говард Прайс, сын аптекаря, опрятный мальчик в свитере машинной вязки, поднялся и ответил бойко, как по учебнику:

— О том, мэм, что надо иметь смелость идти своим путём. Не как все. Выбрать дорогу, которой другие боятся, — и тогда станешь особенным. Это про американский дух. Про то, что каждый сам кузнец своей судьбы.

Мисс Куинн кивнула — это был правильный ответ, тот самый, что печатают в методичках. По классу прошёл одобрительный шумок: все так и думали.

А потом её острый взгляд упал на новенького в заднем ряду — на келлиевского мальчишку с общего трека, того, в кого ударила молния, которого взяли на месяц, условно.

— А вы, мистер Келли? — спросила она, и в голосе была лёгкая, едва уловимая насмешка — проверка. — Вы ведь сами на днях сменили одну дорогу на другую, не так ли? Что скажете вы?

Класс обернулся. Кто-то хмыкнул. Роберт встал — и внутри тут же, быстро и ровно, заговорил Солтер.

«Осторожно, малыш. Не повторяй за Прайсом — он сказал то, что все хотят услышать, и он неправ. Фрост над таким читателем как раз и смеётся. Смотри в текст. Там есть строчки, которые всё переворачивают.»

Роберт откашлялся и, запинаясь поначалу, повёл — не своими, Солтеровыми мыслями, но своим голосом:

— Мэм… я думаю, тут всё наоборот. Прайс говорит, одна дорога была смелее другой. А у Фроста прямо сказано, что это не так. Вот: ««Had worn them really about the same»« — обе тропы были истоптаны почти одинаково. И дальше: ««both that morning equally lay»« — обе в то утро лежали ровно, под нетронутой листвой. То есть никакой «нехоженой» дороги на самом деле и не было. Они были одинаковые.

Мисс Куинн медленно опустила карандаш.

— Продолжайте.

— А вся штука вот где. — Роберт перевернул листок. — Он говорит: ««I shall be telling this with a sigh / Somewhere ages and ages hence»« — я буду рассказывать это со вздохом, годы и годы спустя. Он заранее знает, что когда-нибудь, стариком, он соврёт. Приукрасит. Скажет, будто выбрал дорогу потрудней и оттого вся жизнь так и сложилась. А на самом деле он просто свернул наугад, обе были равны. — Роберт помолчал. — Это стихотворение не про смелый выбор, мэм. Оно про то, как человек потом сам себе придумывает красивую сказку про случайный поворот. Про вздох, не про гордость.

В классе стало очень тихо.

Мисс Куинн смотрела на него так, будто у неё под партой заговорил не четырнадцатилетний мальчишка с общего трека, а кто-то вчетверо старше. Говард Прайс обернулся с открытым ртом. А Роберт вдруг понял, что сказал что-то не то — не неправильное, а слишком правильное, не по чину.

«Всё, садись, — быстро шепнул Солтер, и в голосе была досада на самого себя. — Хватит. Я увлёкся, прости. Это был ответ со второго курса, а не из девятого класса. Так нельзя, малыш. Нам с тобой велено не высовываться — а мы с тобой сейчас высунулись по самые уши. Запомни на будущее: знать больше других и показывать это — разные вещи. Второе опасно.»

— Садитесь, мистер Келли, — проговорила мисс Куинн наконец, и в голосе её было что-то новое — не насмешка, а осторожное, пристальное любопытство. — Это… очень взрослое прочтение. Где вы такое вычитали?

— Нигде, мэм, — сказал Роберт, опускаясь на место и чувствуя, как горят уши. — Просто… в больнице было много времени подумать.

Она ещё секунду задержала на нём взгляд — и Роберт понял, что эту секунду она ещё не раз вспомнит.

«Фрост, между прочим, — тихо, уже отступая, прибавил Солтер, будто про себя. — Этот самый старик через несколько месяцев будет читать стихи на ступенях Капитолия, перед новым президентом. На морозе, на ветру… Ладно. Не моего ума дело наперёд болтать. Слушай алгебру.»

Остальные уроки прошли тише. На алгебре росли уравнения с иксами и игреками, которых он отродясь не видел; историк сыпал датами, будто все их знали с пелёнок; на латыни наставник вывел «amo, amas, amat», и Роберт, с ямой в три провальных года за спиной и месяцем впереди, старательно переписывал всё в тетрадь, не высовываясь — на этот раз послушно.

Обед

А в обед его перехватили свои.

В громадной шумной столовой, пропахшей тушёной капустой и подгоревшим молоком, к нему протолкались ребята из команды — долговязый кетчер Фланнери, крепыш Дзински, рыжий Макбрайд. Все трое — общий трек, правое крыло, его прежняя жизнь. Они обступили его с подносами, и в их лицах было поровну уважения и недоумения.

— Ну ты даёшь, Келли, — начал Макбрайд, кивнув в сторону левого крыла. — Перебежал к чистеньким. Сидишь теперь с аптекаревым сынком да с докторскими дочками. Латынь долбишь. — Он прищурился. — Зазнался, что ли?

— Да брось, — буркнул Роберт.

— Нет, ты скажи, — не отставал Дзински, обиженно и всерьёз. — Мы ж свои были. А ты — хоп, и в академики. Это ж… — он подбирал слово, — это ж будто ты нас стыдишься. Будто шахта тебе не по носу стала.

Вот это и было самое больное. Роберт поставил поднос. Он чувствовал на себе их взгляды — не враждебные, но задетые, как у брошенных.

— Слушайте, — сказал он тихо и твёрдо, по-своему, без всяких Солтеровых мудрёных слов. — Я вам объясню, зачем. На общем треке нас в игры не выпускают. Мы — вечный запас, скамейка. Будем кидать за забором на тренировках хоть до посинения — а в настоящем матче, где смотрят, нас не поставят. Никогда. — Он обвёл их взглядом. — А скауты из колледжей приезжают глядеть на тех, кто играет. На стартовых. Понимаете? Если я останусь с вами на общем, я к выпуску добью руку в пустоту за оградой — и всё, прямая дорога в забой. Как у наших отцов.

Ребята молчали.

— Я не чистеньких выбрал, — сказал Роберт. — Я поле выбрал. Чтоб меня хоть кто-то увидел с мячом в руке, пока рука ещё есть. Академический трек — это не про латынь. Это чтоб меня пустили играть. Вот и вся причина.

Фланнери, тот самый, что в душевой первым назвал его кремнём, медленно кивнул.

— Логично, — сказал он. — Чёрт. Жаль, что так устроено, — но логично. — Он толкнул Дзински локтем. — Он не зазнался. Он просто первый из нас сообразил, как выбраться. — И прибавил, уже Роберту, без всякой зависти: — Пробьёшься — не забудь, с кем в душевой стоял.

— Не забуду, — сказал Роберт.

И это была чистая правда. Он уходил в левое крыло, но уходил, оглядываясь, — и ребята это видели, и потому отпустили его по-доброму, а не как перебежчика.

«Хорошо сказал, — заметил Солтер, когда они разошлись. — Вот это — твоими словами, по-настоящему, и в самый раз. Не то что про Фроста. Про жизнь ты говоришь лучше меня, малыш. Запомни разницу.»

Библиотека

Но самое тяжёлое ждало его после уроков — в библиотеке.

Учебники в школе не покупали, их выдавали на год и в конце возвращали; при переводе же полагалось сдать старый комплект и получить новый. Роберт выложил на длинную дубовую стойку свою прежнюю стопку — тощие, замусоленные книжки общего трека: «Практическую арифметику», тоненькую хрестоматию с крупным шрифтом и картинками, пособие по ремеслу. Книги для тех, от кого многого не ждут.

Библиотекарша, сухая дама в очках на цепочке, молча сверила их по списку, проставила галочки, отодвинула. Потом заглянула в записку от советника, поджала губы — она уже знала, кто перед ней и на каких условиях, — и ушла между стеллажами. Вернулась с новой стопкой.

И стопка эта была совсем другая.

Толстый том всеобщей истории — мелкий шрифт, ни единой картинки. Алгебра, страница за страницей иксов. Общая биология с диаграммами клеток. Английская грамматика — кирпич, какого Роберт в руках не держал. Хрестоматия по литературе, где была и давешняя «Неизбранная дорога». И тонкая, но от того не менее грозная латынь. Он расписался за них в большой разлинованной книге — имя, дата, шестое сентября, — и библиотекарша строго постучала пальцем по графе:

— В целости и сохранности, Келли. Углов не загибать, на полях не писать. Эти книги дороже, чем ты думаешь.

«Дороже, чем ты думаешь», — повторил он про себя, забирая стопку. Она и впрямь оказалась тяжёлой: он нёс её, прижав к груди обеими руками, и книги давили на рёбра так же, как давило всё это утро — другое расписание, перечёркнутая карточка, три провальных года и один-единственный месяц впереди.

На ступенях школы, под сентябрьским солнцем, он остановился перевести дух. Через улицу уже расходились по домам пацаны с общего трека — те, кому не надо было тащить домой этот кирпич истории и эту грозную латынь, кому впереди была шахта, а не колледж. Ещё месяц назад он был среди них.

— Тяжело, — сказал он тихо, не то книгам, не то голосу в голове.

«Тяжело, — согласился Солтер, и в кои-то веки без всякой жёсткости. — А ты думал, из той жизни в эту переходят налегке? Вес — это хорошо, малыш. Пустое ничего не весит. Теперь неси это домой. А завтра в пять — опять шорты, кеды и ещё круг. Тело утром, голова вечером. Месяц. Пошли.»

И Роберт Келли, четырнадцати лет, с бледнеющим папоротником молнии под отцовской перешитой рубахой, с чужим человеком из далёкого года в своей голове и со стопкой непосильных книг у груди, шагнул со школьных ступеней вниз.

Шестое сентября. Мать была права.

С него и правда всё пошло иначе.

Глава 8

К концу сентября жизнь Роберта улеглась в такой жёсткий и плотный ритм, какого у него отродясь не было.

В пять — на пол, шорты, кеды, круги по спящему городу под лающий счёт в голове. Потом трава пустыря: отжимания, пресс, приседания до жжения. Умыться, проглотить мамину овсянку, рубашка под горло — и в школу, таскать на груди кирпич всеобщей истории и грозную латынь. Днём — уроки, где он старательно не высовывался, помня про Фроста.

Работа

А после уроков его ждал бар дяди Рэя на Лакаванна-авеню.

Там третий мотор его жизни работал руками. Роберт перемывал за вечер горы пивных кружек и жирных тарелок в чугунной раковине, под которой вечно подтекало; выгребал окурки, оттирал заплёванный пол, таскал из подвала ящики с бутылками, отскребал стойку, выносил помои. От горячей воды и щёлока кожа на руках трескалась, спина к ночи деревенела. Рэй платил ему долларов пятнадцать в неделю — приличные деньги для мальчишки, если считать круглый год, набегало чуть меньше шести сотен. Но почти всё это Роберт, не считая, выкладывал на кухонный стол перед матерью: Хеллен брала деньги молча, только губы у неё дрожали. Себе он оставлял три, редко пять долларов — на автобус, на блокнот, на карандаш. Остальное шло в дом.

А поздно вечером, вернувшись из бара с красными от щёлока руками, он садился под голой электрической лампочкой — не керосин, в Электрическом-то городе! — и до слипающихся глаз грыз иксы и спряжения. Тело утром, руки вечером, голова ночью. Так и жили — он и голос.

Ставка

Под половицей у него лежало, завёрнутое в тряпицу, пятьдесят пять долларов. Почти всё — выигрыш с Клея, один к четырём; остальное — скопленные по доллару крохи из тех, что он оставлял себе. Для четырнадцатилетнего — целое состояние.

И вот этих-то денег Солтер лежать не давал.

«Пятьдесят пять долларов, — сказал он однажды ночью. — И они у нас гниют под доской, как картошка в погребе. Деньги должны работать, малыш. А сейчас самый момент. «Питтсбург» двадцать пятого взял Национальную лигу. Идут в Мировую серию — против «Янкиз».»

— И что?

«А то, что весь город, все умники и все букмекеры поставили на «Янкиз». «Пайрэтс» — тёмные лошадки, аутсайдеры. Коэффициент на них — сладкий. — Голос был спокоен и твёрд, как в тот день, когда он велел ставить на Клея. — А я, малыш, знаю, чем кончится. «Питтсбург» возьмёт серию. В семи играх, на последнем вздохе. Я это видел. — Он помолчал. — Ставим всё. Все пятьдесят пять. На «Пайрэтс» — в финале.»

У Роберта похолодело в животе.

— Все? А если…

«Никаких «если». Я не гадаю, я знаю. — И тише, весомее: — Запомни эту ставку, малыш. Это не выигрыш ради выигрыша. Это семя. Это основа для большой игры. То, что из этих пятидесяти пяти вырастет, — вот с этого мы и начнём строить тебя по-настоящему. Иди к Фрэнни.»

Фрэнни Куэйд принимал ставки за дальним столиком в баре — тихий человек с блокнотиком, через которого деньги Электрического города текли куда-то выше, к людям, чьих имён вслух не произносили. Когда Роберт, оглянувшись, выложил перед ним все пятьдесят пять долларов и назвал «Питтсбург», Фрэнни поднял бровь и посмотрел на мальчишку долгим, запоминающим взглядом.

— Крупно играешь, малый, — сказал он, записывая. — И против хода. Ну, твои деньги.

«Запомнил он тебя, — отметил Солтер, когда Роберт вышел. — Ничего. Пусть. В своё время это нам ещё пригодится.»

Подготовка к тесту

На той же неделе Солтер отправил его записываться в городскую библиотеку.

Публичная библиотека Скрантона — Эльбрайтовская, старая, из тёмного камня, с высокими окнами и запахом пыли и кожи — приняла его сдержанно. Сухая дама за кафедрой выписала ему читательский билет: Роберт Келли, четырнадцать лет. И Роберт поначалу не понял, зачем голосу понадобилось тащить его сюда, в этот храм тишины, когда дома и так лежал кирпич истории.

Но Солтер знал, зачем.

«Ищем, малыш. Справочный отдел, педагогика и психология. Нам нужна одна книжка. Руководство к одному тесту.»

— К какому ещё тесту?

«А ты думал, твой ретест в конце месяца — это так, пришёл да ответил наугад? — В голосе было холодное довольство профессионала. — В конце сентября тебя посадят писать не простой экзамен. Тебя посадят писать тест на способности — Differential Aptitude Tests, по-здешнему. Их тут везде гоняют. Словесное рассуждение, числа, абстрактные фигуры, пространственное мышление. Вот по нему и решат, глупый ты или умный, достоин академического трека или марш обратно к лопате. И у этого теста, — он почти улыбался, — есть руководство. С нормами. С таблицами. С тем, как переводят сырые очки в проценты и что считается «хорошо», а что — «отлично». Если я пойму, как они меряют, я пойму, как это сдать не просто сносно, а так, чтоб у твоего советника с нарукавниками челюсть отвисла. Ищи.»

Они нашли её на третьей полке справочного отдела — серая брошюра с длинным скучным названием, руководство к тестам способностей, с нормами и percentile-таблицами. Выносить её не позволялось; и Роберт просидел над ней весь вечер за библиотечным столом, а Солтер жадно читал его глазами — страницу за страницей, впитывая, как устроена эта машина, которая решала человеческие судьбы одним баллом.

«Вот теперь, — сказал он наконец, довольный, — мы знаем, во что играем. В конце месяца, малыш, мы этот тест не сдадим. Мы его обставим.»

Газета

А третий мотор — настоящий, тот, что словами, — завёлся у доски объявлений в вестибюле.

Между расписанием автобусов и афишей осеннего бала висел кривовато приколотый листок, отпечатанный на ротаторе:

ШКОЛЬНАЯ ГАЗЕТА «ИМПРЕШНЗ» ИЩЕТ ПЕРЬЯ.

Репортёры, очеркисты. Собрание — четверг, кабинет 114.

Роберт скользнул по нему взглядом и пошёл было дальше. Голос остановил его резко.

«Стой. Вернись.»

— Мне на поле надо, а не статейки кропать.

«Слушай сюда.» — И Солтер быстро, по пунктам, как привык когда-то объяснять в своей далёкой редакции, выложил ему всё. «Первое: имя. Твоё имя, напечатанное чёрным по белому, которое увидит весь город. Человек с именем под статьёй — уже не пустое место. Второе: это папка. Через год я — то есть ты — отнесёшь пачку вырезок в настоящую, городскую газету и скажу: вот, умею, платите. Деньги настоящие, не из-под половицы. Третье: прикрытие. Ты парень, который вдруг стал слишком много знать. Фрост нас чуть не выдал. А если у мальчишки слава газетчика, книгочея — никто не удивляется, что он умный. Умный газетчик — это понятно. Умный землекоп — подозрительно.» — Голос вдруг потеплел, стал тише. «И четвёртое — моё. Я всю жизнь складывал слова. Это я умел. Это я любил. Молния отняла у меня руки, стол, имя, целый год. Не отнимай ещё и это. Дай мне снова писать. Хоть под чужим пером.»

Вот этого Роберт отказать не смог.

В четверг собрание вела мисс Куинн — та самая, острая, с карандашом, Фрост, литература. Значит, газета — её. Она подняла глаза, увидела келлиевского мальчишку в дверях и в её взгляде опять мелькнуло осторожное любопытство.

— Мистер Келли. Какая неожиданность. Проходите.

Во главе стола сидел редактор — высокий самодовольный старшеклассник Чип Прескотт, галстук-бабочка, колледж на Востоке обещан с колыбели. Он вёл футбол — лакомое — и оглядел новичка как нечто занесённое с чужого двора.

— С общего трека? Пишущий? — Он даже не понизил голос. — У нас всё разобрано, Келли. Футбол мой. Выборы — Прайса. Актовый зал — девочки. Тебе… — Он побарабанил пальцами. — Тебе — девичья команда поддержки. Чирлидерши. Строк двадцать. Новые юбки, боевой дух, девушки улыбаются навстречу сезону. Сойдёт?

Это была подачка — самый дальний угол, пустячок, какой не жаль бросить чужаку. Весь стол это понимал. Роберт почувствовал, как заливает уши.

А Солтер внутри довольно рассмеялся.

«Прекрасно. Он думает, что унизил нас, а подарок сделал, болван. Соглашайся. С благодарностью.»

— Хорошо, — сказал Роберт ровно. — Напишу про команду поддержки.

На тренировку он пошёл с блокнотом и, по приказу голоса, стал считать. Он просидел на кромке поля полтора часа и ушёл с исписанными страницами: связку из восьми движений девушки повторили сорок один раз подряд; отдыхали по полминуты; одна подвернула лодыжку — и, прихрамывая, вернулась в строй, потому что уходить было нельзя. А впереди шеренги отбивала счёт капитан — Мэри-Кэтлин Доэрти, ирландка из прихода, годом старше, тёмные волосы, веснушки, пот на висках. Роберт поймал себя на том, что стоит с открытым блокнотом и ничего не пишет.

«Эй. Телёнок. Считай, а не пялься, — усмехнулся Солтер, не зло. — Работать пришли.»

Первые шаги

А вот ночью, под голой лампочкой, началось настоящее.

Роберт думал, Солтер продиктует — как складно он говорил про Фроста. Но голос вдруг отрезал:

«Нет. Диктовать не буду. Пиши сам.»

— Как — сам? Ты же умеешь, а я…

«А ты научишься. Я тебе не костыль, малыш. Костыль ломается — и калека падает. Я тебя писать научу, чтоб ты и без меня стоял. Бери карандаш. Пиши первую фразу. Про что эта заметка?»

Роберт послюнил карандаш и вывел: «В прошлый четверг девушки из команды поддержки усердно тренировались на поле, и все они выглядели очень нарядно и были полны боевого духа навстречу новому сезону».

Голос помолчал. Потом сказал тихо и страшно:

«Если бы я был рядом, а не в голове, я бы бил тебя палкой по рукам за эту строчку. Вычёркивай. Всю.»

— Да чем она плоха?! Красиво же!

«Красиво — это ругательство в нашем деле. Эта фраза ни о чём. «Усердно». «Нарядно». «Боевой дух». Это слова-пустышки, их пишут, когда не смотрели глазами и ленятся думать. Читатель не видит ничего. Нарядно — это как? Усердно — это сколько? Отвечай мне фактом, не вздохом.» — Голос чеканил. «У тебя в блокноте что записано?»

— Что… сорок один раз подряд повторяли. Что Пегги лодыжку подвернула и не ушла.

«Вот. Вот твоя первая фраза, а не твои сопли. Начни с удара. С девочки и лодыжки. Пиши.»

Роберт стёр и написал заново: «Пегги подвернула лодыжку, но не ушла с поля».

«Лучше. Уже человек, уже боль. Но вяло. Где это было, когда, сколько ей лет? Читатель должен увидеть место. И выкинь «но» — слабое слово. Ещё раз.»

Роберт переписывал в третий раз. В пятый. Голос был безжалостен, но ни разу не туманен: он не говорил «плохо» — он говорил, что именно плохо и почему. Вычёркивал каждое прилагательное, за которым не стоял факт. Требовал глагол вместо вздоха, цифру вместо восторга. Заставлял читать вслух и слышать, где фраза спотыкается.

«Короче. Ещё короче. Точку поставь, не бойся. Теперь выброси слово «очень» — его вообще забудь на год. Теперь первое предложение прочти вслух… слышишь, как хрипит? Разруби на два. Вот. Вот теперь это написал репортёр, а не телёнок с открытым ртом.»

К полуночи у Роберта ломило руку и горели уши, а на листке стояло двадцать коротких, твёрдых строк, которых он сам от себя не ждал. Начинались они с пятнадцатилетней девочки, подвернувшей ногу на дальнем краю поля, где никто не смотрит, — и дальше шли цифры, секунды, повторы: не про юбки, а про атлеток, которых весь город держал за украшение.

«Вот теперь неси, — сказал Солтер, и в голосе была усталая гордость. — И запомни эту ночь. Я не написал за тебя ни слова. Я только не дал тебе соврать. В этом вся разница между писакой и репортёром.»

Новые ощущения

Он уже гасил лампочку, собираясь в душ, когда случилось то, отчего уши у него загорелись совсем по-другому.

Горячая вода, усталость — и мысль, непрошеная, о тёмных волосах и веснушках, о поте на висках Мэри-Кэтлин. И тело четырнадцати лет откликнулось быстрее, чем он успел что-либо сообразить: его младший тёзка, Бобби, вытянулся по стойке смирно.

Роберт обомлел.

«Ну-ну, — хмыкнул Солтер с чисто мужской, беззлобной иронией. — Вольно, рядовой. Никто не объявлял боевой тревоги. — И, посмеиваясь: — Эк тебя эта команда поддержки вдохновила на подвиги. Ладно. Хочешь солдатский совет от старика? Спряжения. Латынь. Повторяй глаголы — amo, amas, amat, amamus, amatis, amant… только это, учти, «любить», так что бери что посуше. Соображай про герундий, про отложительные. Самое тоскливое, что есть на свете.»

Роберт, не веря, стиснул зубы и забормотал под нос: amo, amas, amat… cogito… третье спряжение, исключения на -io…

И, как ни странно, это помогло. Бобби, устыдившись латинской грамматики, тихо вернулся в строй. Роберт домылся, красный до ушей, под негромкий смех в собственной голове.

«Вот видишь, — заметил Солтер, уже отходя ко сну. — Мёртвый язык, а живее некуда. Макхью бы тобой гордился. Спи, Цицерон.»

Красный карандаш

Статью он отнёс в понедельник. А в среду мисс Куинн попросила его задержаться — и положила перед ним его листок, залитый красным.

Красный карандаш гулял по строчкам половодьем: что-то вычеркнуто, что-то упрощено, на полях — «проще», «разруби», «откуда у тебя такие слова?». Но вырезано было куда меньше, чем он боялся. А внизу, под правкой, её рукой стояло:

«Мысль верная. Так про них ещё никто не писал. Пойдёт в номер».

Мисс Куинн сняла очки и посмотрела на него тем же пристальным, осторожным взглядом, что и после Фроста.

— Пышности поубавилось против того, что ты говоришь вслух, — сказала она. — Хорошо. Значит, кто-то вправил тебе руку. — Она чуть прищурилась, будто этот «кто-то» её занимал. — Под всеми огрехами у тебя есть то, чего нет ни у Прескотта, ни у Прайса: ты посмотрел на пустое, как все думали, место — и увидел там спорт. Увидел людей. Этому не учат. — Она протянула листок. — Выйдет в конце месяца, с ближайшим номером. Перепиши набело.

Конец месяца. Та самая неделя, когда его посадят за тест на способности, за ту серую машину с таблицами, которую Солтер уже разбирал по винтику. И та же неделя, когда в далёком Питтсбурге аутсайдеры выйдут играть финал, на который он поставил всё, что у него было.

Три мотора — руки, перо, книги — и под ними, тёмной жилой, деньги. Всё разом набирало ход. А впереди, в последних числах сентября, их ждала чёрная черта, за которой решалось всё.

«Отдыхай, малыш, — сказал Солтер. — На той неделе будет жарко.»

---

Глава 9

Последние дни сентября Роберт почти не спал.

Чёрная черта, о которой все говорили как о пустой формальности, надвигалась на него, как товарняк из тумана. Тест. Один-единственный день — и либо академический трек, колледж, поле, скауты, вся выстроенная ими с голосом жизнь, — либо назад, под перечёркнутую карточку, к лопате и забою, как у отца. Три провальных года висели за спиной мёртвым грузом. Он ворочался на койке под крышей, кусок не лез в горло, и даже утренние круги по городу он теперь бежал не на злости, а на страхе.

«Прекрати, — сказал ему Солтер в ту последнюю ночь, и впервые — без лая, тихо, почти по-отцовски. — Ты себя грызёшь, а грызть надо тест. Слушай меня. Я эту машину разобрал по винтику ещё в библиотеке. Я знаю, что они меряют и как считают. Словесное рассуждение, числа, фигуры — это моя вотчина, тут я тебя проведу за руку. От тебя нужно одно: не трусить и не частить. Паника глупее любого двоечника. Спи.»

Тест

Тест он сдавал один.

Не было ни зала, ни рядов парт, ни сотни потных ладоней — потому что Роберт был не как все. Его перевели условно, в особом порядке, и проверять его взялись отдельно, в тесном прокуренном кабинете школьного советника. Мистер Прингл — сухой человек в нарукавниках и очках на цепочке, тот самый, что три года назад одним росчерком определил Роберта на общий трек и забыл о нём навсегда, — сам разложил перед ним серые буклеты, сам отточил два карандаша и сам сел напротив, по другую сторону стола, вынув из жилетного кармана часы на цепочке.

— Начнём, Келли, — сказал он, и в сухом голосе Роберту послышалось что-то почти довольное. — Открывай первую тетрадь по моей команде. Время засекаю я.

И тут Роберт понял: это не просто экзамен. Это поединок. По одну сторону стола сидел человек, которому до смерти хотелось оказаться правым — подтвердить свой давний приговор, увидеть, как мальчишка с общего трека проваливается, как и было записано три года назад. По другую — он сам, со всей своей злостью, со всеми бессонными ночами, с тремя потерянными годами за спиной, с одним-единственным шансом доказать: он сможет.

«Вот теперь слушай меня, малыш, — тихо сказал Солтер, и в голосе зазвенел металл. — Видишь, как он смотрит? Он уже предвкушает. Он хочет, чтоб ты поплыл. Так вот мы с тобой сейчас утрём ему нос — спокойно, без фокусов. Это дуэль. Он против нас. Дыши ровно. Начали.»

— Открывай, — скомандовал Прингл и щёлкнул крышкой часов.

Словесное рассуждение. «Ветка относится к дереву, как палец к…» Солтер повёл его ровно, спокойно, подсказывая логику, а не ответ: «смотри на связь, не на слова. Часть и целое. Дальше.» Прингл сидел напротив, следил за секундной стрелкой и за лицом мальчишки, и когда Роберт на спешке поставил галочку не в ту клетку, советник чуть заметно, уголком рта, усмехнулся — будто сказал: вот оно, началось.

И этой-то усмешки Солтер не простил.

«Стоп! — рявкнул он так, что Роберт едва не выронил карандаш. — Третий вопрос. Ты что написал? Перечитай условие. Медленно. — И тише, с злой заботой: — Ты же не тупой, правда? Ты не тупой — ты просто читаешь невнимательно, глотаешь половину от спешки. Это не ум подводит, а нервы. А он только того и ждёт. Не вздумай доставить ему удовольствие. Ещё раз, с начала фразы.»

Роберт перечитал — увидел ошибку сам — исправил. И с этой минуты читал каждое условие дважды, назло сухому человеку напротив. Усмешка с лица Прингла сползла.

Числовые ряды, пропорции, проценты. Абстрактные фигуры, которые надо было продолжить, — тут Солтер оживился, щёлкал их как орехи, и карандаш Роберта летал по клеткам так уверенно, что Прингл дважды поднял бровь и один раз что-то недовольно черкнул в своём листке.

Но были секции, где голос был бессилен. Правописание — тут ещё туда-сюда. А вот скорость и точность, где надо было тупо, механически, на время сличать колонки значков, — тут не помогало знание. Тут нужна была набитая за годы рука, беглость, которой у него, с его тремя пустыми годами и крупным шрифтом общего трека, попросту не было. Секундная стрелка летела по кругу, Прингл следил за ней с явным удовлетворением, и Роберт отставал, обливаясь потом.

«Не рви жилы на этой ерунде, — спокойно сказал Солтер. — Эти клетки меряют не голову, а скоропись писаря. Бог с ними, тут мы ему уступим — не страшно. И знаешь что, малыш? Даже там, где можешь, не выкладывайся на все сто. Нам не нужен мальчишка с общего трека, в которого ударила молния и который вдруг обставил всю школу подчистую. Это пахнет жареным, на это сбегутся глядеть. Нам нужно крепко, твёрдо, ясно выше черты — и ничем не примечательно. Умный, но не чудо. Не высовывайся. Даже в поединке.»

— Карандаш вниз, — сказал Прингл наконец и захлопнул часы. — Всё, Келли. Свободен. Результат узнаешь, когда проверю. — И, собирая буклеты, добавил сухо, не глядя: — Не обольщайся раньше времени.

Но Роберт уже видел по его лицу: сухой человек не был так уверен в своей победе, как час назад.

А на Роберта, едва он вышел за дверь кабинета, разом, как отпущенная пружина, обрушилось облегчение — такое огромное, что он чуть не рассмеялся вслух посреди пустого коридора. Будто с плеч сняли ту гору, что давила всю неделю. Он выскочил на октябрьское солнце и жадно, во всю грудь, вдохнул.

— Ну всё, — пробормотал он, шалея от свободы. — Давай по пиву?

«По пиву, — хмыкнул Солтер. — Это чтоб завершить такой день ремнём дяди Рэя?»

— Да ну тебя. Мать унюхает и ему скажет…

«Непременно унюхает. У матерей на это нюх.»

— Я взрослый парень вообще-то! — возмутился Роберт уже весело. — Что ты всё ремнём да ремнём, может, лучший день в жизни…

«Взрослый парень, — согласился голос с ехидной торжественностью. — А потому — мороженое и двадцать кругов по стадиону. Вот тебе пиво взрослого парня. Шевели ногами, Цицерон.»

И Роберт, фыркнув, купил на свой законный цент стаканчик мороженого и, облизывая его на ходу, побрёл к стадиону наматывать круги — потому что голос был прав, а главное, потому что гора была сброшена, а результат всё равно узнают только после выходных.

— А если провалил? — всё-таки спросил он вечером.

«Не провалил. Я считал. Выше черты, пусть и без большого запаса. Я тебе обещаю: всё будет хорошо. — Солтер помолчал. — Доверься один раз старику.»

Первая публикация

В ту же субботу вышел «Импрешнз».

Четыре мятых, пахнущих спиртовой краской листа. На второй странице, в дальнем нижнем углу, под сухим заголовком «Команда поддержки готовится к сезону», стояло двадцать коротких, твёрдых строк — те самые, что он выгрыз из себя ночью под лающим голосом. А под ними — впервые в жизни — чёрным по белому:

Роберт Келли.

Он принёс листок домой и положил перед матерью. Хеллен вытерла руки о фартук, взяла газету бережно, как облатку, и шевелила губами, читая, — а дочитав, подняла на сына глаза, полные таких слёз, каких он не видел у неё с похорон отца.

— Твоё имя, — только и сказала она. — Напечатанное. Роберт Келли. — И перекрестила и его, и газету.

В тот же вечер она достала из комода старый альбом с пустыми серыми листами — тот, в который когда-то думала клеить семейные карточки, да так и не собралась, — аккуратно вырезала ножницами двадцать строк и наклеила на первую страницу. Разгладила ладонью. Так начался альбом вырезок Роберта Келли, который матери суждено было вести ещё долгие годы.

А дядя Рэй, когда Роберт зашёл в бар, глянул на газету поверх стойки, прочёл заголовок, хмыкнул — «про девок, значит, пишешь» — но вырезку всё-таки прибил гвоздиком к столбу у кассы, где у него висели боксёрские афиши. И у Рэя Доннелли это значило больше любых слов.

Результат

В понедельник за Робертом пришли на второй перемене: директор Макхью велел ему явиться в кабинет.

Класс отозвался дружным сочувственным гулом.

— К Макхью? — присвистнул Фланнери. — Что натворил-то, кремень?

— Готовь пятую точку, Келли, — ухмыльнулся Макбрайд. — У старика в столе лопатка такая, с дырочками, чтоб свистела. Говорят, после неё неделю стоя обедаешь.

— Помолись перед дорогой, — поддакнул Дзински, и весь ряд загоготал.

Потому что к директору вызывали за одним — за проступок, под лопатку, как дома под ремень. Так все думали. Один Роберт знал: за той дверью сейчас решится не наказание. За той дверью решится вся его заявка на академический трек. И это было куда страшнее любой лопатки.

«Иди, — тихо сказал Солтер. — И не бледней. Мы к этому шли. Голову выше.»

В кабинете Макхью — грузного, краснолицего, с ёжиком седых волос — сидел и мистер Прингл, кислый, с казённым бланком в руках. У окна, к удивлению Роберта, стояла мисс Куинн. Директор кивнул ему на стул, но Роберт остался стоять.

— Келли, — пробасил Макхью. — Твой ретест проверен. — Он кивнул Принглу: — Читайте, читайте, не тяните.

Советник поправил очки и стал читать ровно, без выражения, но Роберт слышал в его голосе досаду — досаду человека, которого вот-вот заставят признать, что он три года ошибался:

— Словесное рассуждение — восемьдесят второй процентиль. Абстрактное — восемьдесят второй. Числовые способности — пятьдесят седьмой. — Пауза. — Правописание — семьдесят первый. Скорость и точность — сорок восьмой.

Макхью забрал у него бланк, пробежал глазами, свёл мохнатые брови.

— Школа смотрит по сумме словесного и числового, — сказал он. — У тебя выходит около семидесятого. Проходной для академического трека — шестидесятый. — Он поднял на Роберта тяжёлые глаза. — Ты прошёл, парень. Не блестяще — вон, со счётом и беглостью у тебя беда, нагоняй. Но выше черты. Заявку твою удовлетворяю.

Прингл поджал губы и отвернулся к окну. Поединок он проиграл.

— Только слушай меня внимательно, Келли, — Макхью наставил на него толстый палец. — Трек тебе дан не навечно, в подарок, а по правилам. А правила такие: поползут у тебя оценки вниз, схватишь «неуд» — или сдуется твой бейсбол, ради которого всё и затевалось, — и мы тебя по тем же правилам переведём обратно. Без разговоров. Академический трек держат успеваемостью и результатом. Удержишься — твой. Нет — пеняй на себя. Понял?

— Понял, сэр, — выговорил Роберт.

Прошёл. С условием, с ножом у горла, под вечной угрозой вылететь — но прошёл.

И вот тут-то, когда гора, которую он уже считал сброшенной, рухнула окончательно, Роберта повело. Всё, что он держал в себе неделю — страх, бессонницу, пустой желудок, поединок с Принглом, — поднялось разом к горлу, и его, не успевшего даже дойти до двери, вырвало прямо в кабинете, в директорскую латунную урну.

— Господи боже, — крякнул Макхью и отодвинулся.

Но мисс Куинн уже была рядом — сунула ему свой носовой платок, придержала за плечи.

— Тихо, тихо, Келли. Это бывает. Это нервы, а не слабость. Дыши. Ты прошёл, слышишь? Всё позади.

«Дыши, малыш, — повторил внутри Солтер, и голос его дрогнул от непривычной нежности. — Это тело выпускает неделю ужаса. Пусть. Я ведь обещал — всё будет хорошо. И видел ты рожу Прингла? Мы его сделали, Роберт. В честном поединке. Около семидесятого — ровно то, что надо: ясно выше черты, и никакого чуда, на которое сбежится весь город. Мы это сделали.»

Вечером дядя Рэй сделал то, чего не делал никогда.

Он молча снял с полки чистый стакан, нацедил из крана золотистого пива, обтёр пену ребром ладони и подвинул племяннику через стойку.

— За ретест, — буркнул он. — И за твой этот… академический. Пей, раз сумел.

Роберт обомлел. Вот оно — то самое пиво взрослого парня, о котором он мечтал в пятницу и которое Солтер разменял на мороженое и двадцать кругов. А теперь дядя сам ставил его перед ним — честно, за дело.

«Ну, это другое, — тихо хмыкнул Солтер. — Это не украдкой, это из рук старшего, за заслугу. Пей, но медленно. И не вздумай просить второй.»

Пиво было горькое и тёплое, и Роберт давился им, стараясь не кривиться, а Рэй смотрел и усмехался в усы. А когда стакан опустел, дядя вдруг перегнулся через стойку, сгрёб его за ворот — не зло, но так, что Роберт ощутил всю тяжесть этой руки, — и сказал тихо, глядя в глаза:

— А теперь слушай, писака. Трек тебе дали. Но и там, и тут условие одно. — Он кивнул на столб с вырезкой и афишами, потом ткнул большим пальцем себе за спину, где на гвозде висел ремень. — Директор твой сказал: оценки вниз — вылетишь. А я скажу так же. «C» мне не неси. «F» принесёшь — лучше сразу беги из города. У них лопатка, у меня ремень, и оба на тебя смотрят. Понял меня?

— Понял, дядя Рэй, — сказал Роберт.

— То-то. Иди домой, мать ждёт.

День рождения

А через несколько дней, в начале октября, Роберту Келли исполнилось пятнадцать.

Друзья с общего трека не забыли. Долговязый Фланнери притащил ему настоящий бейсбольный мяч — потёртый, с распоровшимся швом, но настоящий, не тряпичный; «подаёшь ты теперь по-людски, вот и держи, чем подавать». Дзински отвалил пакет лакричных конфет, Макбрайд — свой перочинный ножик с одним целым лезвием («под лопатку ты не попал, живой, обмоем»). Даже Мэри-Кэтлин, встретив его в коридоре, сунула ему открытку, вырезанную и склеенную своими руками, и, вспыхнув, быстро ушла, а Роберт потом долго вертел её в руках, и Солтер благоразумно помалкивал.

Но главное ждало его дома, вечером.

Мать убрала посуду, вытерла стол и достала из глубины комода что-то маленькое, завёрнутое в чистую полотняную тряпицу, перевязанную ниткой. Руки у неё дрожали.

— Это отцовские, — сказала она. — Я их прятала. Берегла. Думала — вырастет, отдам, когда станет мужчиной. — Она развернула тряпицу. На ладони лежали часы — простые, стальные, на потёртом кожаном ремешке, с тонкими стрелками и крохотной трещинкой на стекле. — Он их носил до самой… до забоя. Снимал только в шахту. — Голос у неё сел. — Я их завела утром. Идут. Носи, Роберт.

Она застегнула ремешок на его худом запястье — он был ему чуть велик, — и отступила, и смотрела на сына: пятнадцать лет, отцовская перешитая рубаха, отцовские часы, напечатанное в газете имя, сданный ретест. И заплакала — тихо, без всхлипов, просто вода текла по лицу, и она не вытирала её.

— Вылитый он, — прошептала она. — Боже, до чего ты на него стал похож. Он бы… он бы так тобой гордился сегодня.

Роберт не нашёл слов. Он просто обнял мать — впервые за долгое время по-настоящему, крепко, — и держал, пока она плакала, и тикали на его руке отцовские часы, отсчитывая первую минуту его пятнадцати лет.

«Хорошая женщина, — очень тихо сказал Солтер, и в голосе его было что-то, чего Роберт раньше не слышал, — будто и у голоса где-то, в далёком две тысячи восьмом, осталась своя мать, свой стол, свои невысказанные слова. — Береги её, малыш. Всё, что мы делаем, — ведь это для неё, в конце концов. Чтоб эти слёзы были только от радости.»

Ночью Роберт лежал под крышей, слушал, как тикают на запястье отцовские часы, и глядел в темноту.

Ретест сдан. Трек запущен — пусть на ноже, пусть с условием, пусть под двойным прицелом директорской лопатки и дядиного ремня, но запущен. Имя — в газете, в мамином альбоме, на столбе у дядиной кассы. Пятнадцать лет. Отцовские часы на руке. Три мотора ровно набирали ход — и каждый теперь надо было держать, не сбавляя, иначе всё рухнет назад.

А где-то под половицей, в тряпице, уже не лежало ничего — потому что все его пятьдесят пять долларов были поставлены на тёмных лошадок из Питтсбурга. И в далёком городе аутсайдеры уже вышли играть финал, по которому Солтер обещал ему большую игру. Серия шла. Дни бежали к тринадцатому октября.

И Роберт Келли, пятнадцати лет, лежал в темноте и ждал развязки своей авантюры.

«Спи, — сказал голос. — Тринадцатого всё решится. А пока — спи. Ты сегодня стал мужчиной дважды: выиграл свой первый настоящий поединок и обнял мать, когда ей было тяжело. Для одного дня более чем достаточно.»

Глава 10

Мировая серия началась пятого октября, и Роберт впервые в жизни понял, что значит, когда судьба идёт не твоими руками.

Пятьдесят пять долларов — всё, что у него было, всё, что он скопил и выиграл, — лежали теперь не под половицей, а в блокноте Фрэнни Куэйда, на билете с короткой, безумной записью: «Питтсбург, вся серия, в семи играх». Не просто «Пайрэтс выиграют» — а в семи. Солтер настоял.

«Если уж играть против хода, то играть умно, — сказал он тогда. — Просто на победу аутсайдера коэффициент сладкий, но не царский. А вот на то, что он возьмёт серию в полных семи играх, на последнем вздохе, — тут уже цифры такие, что дух захватывает. Я ведь не гадаю, малыш. Я помню. Пиши: в семи.»

Фрэнни, записывая, поднял бровь так высоко, что она чуть не слезла со лба.

Исторический финал

И вот теперь эти семь игр начали сбываться — но так, что у Роберта всю неделю обрывалось сердце.

Первую игру «Питтсбург» взял — шесть-четыре, и Роберт ходил именинником. А потом «Янкиз» будто сорвались с цепи. Вторую игру они разнесли шестнадцать-три. Третью — десять-ноль, всухую. Роберт сидел у приёмника в баре, слушал, как диктор перечисляет янкиевские хоумраны, и чувствовал, как его пятьдесят пять долларов — и отцовские, и мамины, и все на свете — утекают в песок.

— Всё, — прошептал он ночью, зелёный. — Они нас размажут. Я всё спустил. Дядя Рей меня выдерет, и будет прав. Порка ерунда, поболит и перестанет, но стыд то какой, он же в баре меня драть будет. Я от стыда умру!

«Прекрати смотреть на счёт, — спокойно, почти лениво сказал Солтер. — Смотри на серию. Запомни, малыш, раз и навсегда, это закон, который я полжизни доказывал цифрами: «Янкиз» выигрывают красиво — по шестнадцать, по десять, с фейерверком, с разгромом. А «Питтсбург» выигрывает некрасиво — на один мяч, на зубах, в тех играх, которые считаются. В серии важно не на сколько ты выиграл. Важно сколько раз. Они закидают поле трупами в трёх играх — а мы возьмём четыре тесные. Жди.»

И будто по писаному: четвёртую «Пайрэтс» вытащили три-два. Пятую — пять-два. Повели в серии три-два. Роберт воспрял. А «Янкиз» в шестой снова устроили бойню — двенадцать-ноль, Форд не дал пробежки, — и серия сравнялась, три-три. Всё повисло на седьмой игре. На той самой, что была записана на его билете.

— Завтра, — сказал Солтер в ночь на тринадцатое, и в голосе его не было и тени сомнения. — Семь игр. Ровно как я говорил. Спи, малыш. Завтра решается всё.

Тринадцатое октября было четвергом, и к последней игре весь Электрический город будто остановился.

Роберт отсидел уроки как в тумане и после занятий кинулся прямиком в бар на Лакаванна-авеню. Там уже было не протолкнуться: Рэй выставил на стойку свой новенький телевизор, и перед мерцающим серым экраном сгрудился весь квартал — литейщики, шахтёры, лавочники, забывшие про смену и про жён. Форбс-Филд в далёком Питтсбурге жил прямо здесь, в накуренном зале, под звон стаканов.

Игра была как сердечный приступ, растянутый на три часа.

«Питтсбург» повёл с ходу. Потом «Янкиз», как им и положено, попёрли назад — Берра, пробежки, перевес. В баре стонали. А в восьмом иннинге случилось то, после чего Солтер в голове у Роберта тихо, благоговейно охнул: простой мяч по земле в сторону янкиевского шортстопа вдруг взбесился, скакнул от камня или кочки и ударил Кубека прямо в горло. Тот рухнул. Отбивающий — на базе. Розыгрыш, который должен был убить питтсбургскую атаку, воскресил её.

«Вот оно, — прошептал Солтер. — Видишь, малыш? Иногда и камушек на поле играет за тех, за кого надо.»

А потом был хоумран Хэла Смита — три пробежки разом, — и бар взrevел так, что зазвенели бутылки: «Питтсбург» впереди, девять-семь, два иннинга до чуда. Роберт не дышал.

И «Янкиз», проклятые, непотопляемые «Янкиз», в начале девятого отыграли две. Девять-девять. Зал застонал в голос, кто-то выматерился, кто-то схватился за голову. Всё насмарку. Снова ничья, снова на зубах.

— Нижняя половина девятого, — сказал диктор. — К бите выходит Билл Мазероски.

«Смотри, — сказал Солтер, и голос его дрожал — у голоса, который всё знал наперёд, который видел это уже полвека как историю, — дрожал голос. — Смотри внимательно, Роберт. Сейчас ты увидишь то, что люди будут помнить, пока существует эта игра. Я родился много позже этого дня — и всё равно знал про него. А теперь гляжу живьём, твоими глазами. Спасибо тебе за это, малыш.»

Второй бросок Ральфа Терри.

Мазероски размахнулся — и мяч пошёл, высокий, через левую стену, за ограду Форбс-Филда, в питтсбургское небо. И не вернулся.

Хоумран. С ходу, первым же отбивающим в иннинге. Десять-девять. «Питтсбург Пайрэтс» — чемпионы Мировой серии. В семи играх. На последнем вздохе.

Бар взорвался. Люди вскакивали, обнимались, лили пиво, орали, кто-то плакал, кто-то колотил в стойку. А Роберт Келли стоял посреди этого рёва, пятнадцати лет от роду, и держался за край стойки, потому что у него подкашивались ноги. Потому что только он один во всём зале, он да голос в его голове, знали: он только что выиграл семьсот двадцать пять долларов. И назвал всё — победителя, и семь игр, и последний вздох — наперёд.

«Мы сделали это, — тихо сказал Солтер в оглушительном гвалте. — А теперь, малыш, спрячь радость поглубже. Потому что с этой минуты у нас проблема. Большая. Такие деньги на такой билет не остаются незамеченными.»

Проблемы

Проблема явилась через два дня.

Фрэнни Куэйд поймал Роберта у чёрного хода бара, и лицо у него было не как у человека, пришедшего отдать выигрыш.

— С тобой хотят поговорить, малый, — сказал он тихо. — Серьёзные люди. Насчёт твоего билета. — Он помолчал. — И дядю твоего зовут тоже. Ставка-то через его бар прошла.

У Роберта похолодело всё внутри. А Солтер, напротив, собрался, как собирается человек перед самым важным разговором в жизни.

«Так. Слушай меня очень внимательно, Роберт, от этого зависит больше, чем деньги. Деньги они тебе отдадут — почти наверняка. Букмекер, который зажал выигрыш, — конченый букмекер, об этом тут же узнает вся долина, и к нему перестанут нести. Платить им выгоднее, чем не платить. Так что за семьсот двадцать пять держись спокойно. Бояться надо не за деньги. Бояться надо, что они захотят понять, откуда ты всё знаешь. И вот тут ты будешь говорить ровно то, что я скажу. Ни словом больше. Понял? Это игра посерьёзнее бейсбола.»

Их привезли в задние комнаты итальянского клуба в долине — туда, где пахло крепким кофе и сигарами и где по стенам висели выцветшие фотографии каких-то свадеб. За столом, под лампой с зелёным абажуром, сидел человек, которого все называли просто мистер Марино, — немолодой, грузный, в хорошем костюме, с тяжёлыми спокойными глазами, которые не обещали ничего. Рэй стоял у стены, бледный, мял в руках кепку, и Роберт впервые в жизни видел дядю испуганным. Это было страшнее всего.

— Рей, садись, а мальчишка постоит не развалится — сказал Марино мальчику негромко. Перед ним на зелёном сукне лежали две бумажки — его билет и, Роберт узнал, старая квитанция сентябрьской ставки. — Значит, ты и есть племянник Рэя. Писатель. — Он чуть усмехнулся. — Давай-ка посчитаем вместе, сынок. В сентябре — поляк против молодого Клея. Весь город ставит на поляка, с опытом. Ты ставишь против хода — на мальчишку. И угадываешь. Один к четырём. — Он положил палец на второй билет. — А теперь — вся Серия. Аутсайдер. В семи играх. На один мяч в девятом. Весь город ставит на «Янкиз» — ты против хода, и опять в самую точку, да ещё с длиной серии. — Он поднял тяжёлые глаза. — Два раза против всех, два раза в яблочко. Это, сынок, уже не везенье. Везёт один раз. Два раза подряд против хода — это или кто-то тебе шепчет, или ты что-то знаешь. Так вот я и хочу понять: кто тебе шепчет, Роберт Келли?

Молчание в комнате стало плотным, как вода. Рэй у стены перестал дышать.

«Спокойно, — сказал Солтер. — Теперь говори за мной. Не торопись. Голос ровный. Смотри ему в галстук, не в глаза. Повторяй.»

— Никто мне не шепчет, сэр, — выговорил Роберт. — Я… я ставил за отца.

Марино чуть склонил голову.

— За отца.

— Он умер. В шахте. — Голос у Роберта дрогнул по-настоящему, без всякой подсказки, и Солтер этого не стал глушить — пусть, это была правда, и она работала. — Он болел за «Пайрэтс» всю жизнь. Говорил, «Янкиз» всегда выигрывают красиво и богато, а наши — на зубах, как рабочий человек. И про бокс он говорил: ставь не на опытного, ставь на голодного молодого, у кого злости больше. Вот я и… — Роберт сглотнул. — Я ставил, как он учил. На голодного молодого — на Клея. На рабочих — на «Питтсбург». Я не знал ничего, сэр. Я просто… хотел, чтоб вышло по-отцовски. Чтоб он будто со мной.

«Хорошо, — выдохнул Солтер. — Очень хорошо. А теперь — главное. Про семь игр и про то, что ты завязал.»

— А семь игр… — Роберт опустил глаза. — Это я сдуру. Жадность. Фрэнни сказал, за полную серию дают больше, я и ляпнул — пусть в семи, раз мой отец любил, чтоб до конца, до последнего. Повезло. — Он поднял голову. — Только, сэр, я больше не буду. Честно. Я как получил, сколько это, — у меня руки затряслись. Это ж грех, такие деньги с воздуха. Мать меня в церковь гоняет, я… я на исповеди сгорю. Я завязал. Я школьник, сэр, я в газете пишу, мне в колледж надо. Я не игрок. Больше ни цента, нигде, никогда.

Марино долго смотрел на него. Где-то тикали часы.

«Сейчас он решает, — очень тихо сказал Солтер. — Взвешивает. Либо ты фартовый дурачок с сантиментами — и тогда ты ему без пользы, только лишний шум: мальчишка, несовершеннолетний, выигрыши, которые светятся. Либо ты сокровище — и тогда он захочет тебя прибрать. Мы только что показали ему первое и убедили, что второго из тебя не выжать, потому что ты трус, богомолец и завязал. Молчи. Пусть думает.»

— Знаешь, что мне нравится, сынок, — сказал наконец Марино, и в голосе его не было тепла, была одна усталая расчётливость. — Мне нравится, что ты сам всё понял. Про грех и про то, что завязал. Потому что ты прав. — Он кивнул кому-то в угол, и перед Робертом легла на сукно толстая пачка, перехваченная резинкой. — Семьсот двадцать пять. Пересчитай, если хочешь, — у нас платят по билету, всегда, спроси кого угодно. Это чтоб ты запомнил: мы — честные люди.

Роберт пересчитывать не стал.

— А теперь запомни и второе, — Марино подался чуть вперёд, и лампа легла ему на лицо так, что глаза ушли в тень. — В этой долине ты больше не играешь. Ни через дядин бар, ни где ещё. Ни на бейсбол, ни на бокс, ни на то, какая муха первой сядет на стойку. Твои деньги у нас не принимают — считай, что тебе крупно повезло, и на том закрыли. Увижу твой билет снова — разговор будет другой, и дядю твоего я тогда тоже не похвалю. — Он откинулся назад. — Иди в свой колледж, писатель. И про эту комнату — никому. Даже на исповеди. Святой отец грехи отпускает, а я нет.

— Понял, сэр, — сказал Роберт. — Спасибо.

— Иди.

У самой двери Марино окликнул его — лениво, в спину:

— Келли.

Роберт обернулся.

— Я тебя запомнил, — сказал Марино, глядя в бумаги, а не на него. — Хорошая память — это и дар, и беда. Смотри, чтоб тебе — только дар.

На улице Роберта трясло так, что он привалился к стене. Семьсот двадцать пять долларов — больше, чем он зарабатывал в баре за весь год, — лежали у него за пазухой, и он совсем не чувствовал радости. Только дрожь.

Рэй вышел следом, нахлобучил кепку и несколько шагов шёл молча. А потом сгрёб Роберта за плечо, развернул к себе — и Роберт решил, что сейчас будет хуже, чем ремень. Но дядя не ударил. Он был белый.

— Ты понимаешь, щенок, — сказал он сдавленно, — что ты меня чуть под монастырь не подвёл? Это тебе не на поляка в баре спорить. Это люди, у которых разговор короткий. Через мой бар, под моим именем… — Он задохнулся. — Чтоб больше ни одной ставки. Никогда. Я тебе теперь не ремнём грожу, слышишь? Я тебя прошу. Христом богом прошу — завязывай с этим.

— Я завязал, дядя Рэй, — сказал Роберт тихо. — Насовсем.

Рэй посмотрел на него ещё секунду, покачал головой — то ли сердясь, то ли дивясь, — и вдруг буркнул, уже тише:

— Семьсот двадцать пять… Господи Иисусе. В пятнадцать лет. — И, отвернувшись: — Весь в деда. Тот тоже был везучий дьявол. Пойдём, довезу.

Ночью Роберт сидел под крышей и глядел на пачку денег, разложенную на одеяле, и ему было не по себе от неё, как от чего-то живого.

— И что теперь? — спросил он шёпотом. — Матери сказать нельзя — она в обморок упадёт, это ж грех, игра. Под половицу обратно? А вдруг кто…

«Нет, — сказал Солтер твёрдо. — Ни под половицу, ни матери, ни единой душе. И запомни эту ночь, малыш, как первый урок: мы с азартными играми покончили. Навсегда. Не потому, что я проиграю, — я не проиграю. А потому, что видел ты эту комнату с зелёной лампой? Деньги с воздуха всегда пахнут для таких, как Марино. Выиграешь раз — повезло, два — заметят, три — приберут или закопают. Это дорога в тупик с короткими разговорами.»

— А куда тогда? У меня семьсот долларов, которые некуда деть.

«А вот тут начинается настоящее, — и в голосе Солтера Роберт услышал ту же жадную искру, что когда-то при виде газетного листка. — Есть одно место, малыш, где человек может знать будущее — и это будет не грех, не фарт и не преступление, а почтенное, уважаемое занятие, за которое ещё и в руку жмут. Биржа. Рынок. Там я тоже кое-что помню наперёд. И там семьсот двадцать пять долларов — это не выигрыш, который светится, а капитал, который растёт тихо и законно. Нам нужен счёт. А мальчишке счёт самому не открыть — нужен взрослый. Над этим и подумаем. Это и будет не «деньги с воздуха», а твой фонд. На колледж. Чистый. Такой, что и матери показать не стыдно, и Принглу в лицо ткнуть.»

Роберт завернул деньги обратно в тряпицу, спрятал — пока, на несколько дней, — и лёг, слушая, как тикают на запястье отцовские часы.

«Спи, Цицерон, — сказал голос. — Ты сегодня выдержал разговор пострашнее любого теста. И выдержал хорошо. А деньги… деньги мы теперь научим работать по-честному. Это будет самое интересное.»

Фонд колледжа

Назавтра после уроков Роберт пришёл в бар — с деньгами за пазухой, потому что держать их дома, под той самой половицей, про которую, казалось, уже знала вся долина, было невыносимо.

Рэй, завидев его, молча снял с полки бутылку, бульнул себе шот виски и выпил махом, одним глотком, как лекарство. Поморщился. Налил второй — уже медленнее, покатал стакан в пальцах, отхлебнул. Со вчерашнего, с той комнаты под зелёной лампой, его, видно, ещё потряхивало.

— Ну, счастливчик, — сказал он наконец, облокотившись на стойку и глядя на племянника поверх стакана. — Рассказывай, на что ты потратишь эти бабки?

«Вот оно, — тихо сказал Солтер. — Твой выход, малыш. Говори спокойно и по делу. Он напуган и размяк — самое время. Только не умничай сверх меры, помни, с кем говоришь. Он работяга, не биржевик. Веди за руку.»

— Ни на что, дядя Рэй, — сказал Роберт. — Тратить не буду.

Рэй хмыкнул.

— Пятнадцать лет, семь сотен в кармане — и «тратить не буду». Складно врёшь.

— Я их вложить хочу. — Роберт помолчал, собираясь. — Хочу, чтоб они работали. Чтоб их стало больше. На колледж.

— В банк, что ли, снести? — Рэй пожал плечами. — Снеси. На сберегательный. Дело хорошее.

— В том и беда, что никакое не хорошее. — Роберт придвинулся. — Я узнавал. На сберегательном книжка даёт три процента в год. Три. С моих семисот двадцати пяти это выйдет долларов двадцать за целый год. Двадцать долларов, дядя Рэй. Я в баре за полторы недели столько намываю. Деньги будут лежать мёртвые, их инфляция сожрёт, и всё.

— А чего ж ты хочешь? — Рэй прищурился, и Роберт увидел, как в дядиных глазах зажглось нехорошее подозрение. — Куда ты их деть собрался, чтоб «больше»? А ну-ка… — Он поставил стакан. — Ты, часом, не на биржу ли нацелился? На акции?

— На акции, — сказал Роберт.

Рэй хлопнул ладонью по стойке.

— Нет. Вот это — нет. — Он даже привстал. — Я тебя только вчера от одного казино еле отмолил, у людей, которые пол-долины в кулаке держат, а ты меня в другое тянешь? Биржа — это то же самое, щенок, только для господ в цилиндрах! В двадцать девятом знаешь, что было? Знаешь, сколько народу с крыш попрыгало, когда эта твоя биржа в один день сгорела? Мой родной дядька всё до цента там оставил, до самой смерти в долг пил. Это не для нашего брата. Это обман для богатых.

«Хорошо, что он это сказал, — спокойно заметил Солтер. — Теперь ты знаешь, чего он боится. Разведи ему два понятия, малыш: игра — и владение. Это разные вещи, как ночь и день, а люди всю жизнь путают. Говори.»

— Это не одно и то же, дядя Рэй, — сказал Роберт твёрдо. — Ставка — это когда ты споришь против конторы. Против Марино. И контора всегда в выигрыше, на то она и контора, иначе б её не было. Там, чтоб ты выиграл, другой должен проиграть. А акция — это другое. Акция — это кусочек настоящей компании. Которая стоит, работает, делает вещи, которые людям нужны каждый день, и с них зарабатывает. Ты не против кого-то споришь — ты становишься её маленьким хозяином. Она растёт — и твой кусочек растёт. И она тебе ещё платит, каждые три месяца, долю с прибыли.

Рэй молчал, хмурясь, но слушал.

— Вот у тебя телефон на стене, — Роберт кивнул на аппарат. — Телефонная компания. Люди по всей стране держат её акции — вдовы, старики, кто угодно, — и она им платит, год за годом, спокойно, как часы. Это не крыши двадцать девятого года, дядя Рэй. Это самые надёжные деньги, какие есть. Так богатые и богатеют — пока бедные держат своё в чулке под три процента или спускают у Марино.

«Отлично, — шепнул Солтер. — Про телефонную — в самую точку, это он поймёт, это он каждый день видит. Теперь закрой сделку: про опекуна и про то, что ему это тоже выгодно.»

— Только мне самому счёт не откроют, — продолжал Роберт. — Пятнадцать лет. По закону нужен взрослый. Опекун. Он держит счёт на имя ребёнка, но вожжи — у него в руках, пока ребёнок не вырастет. Без его подписи я ни цента не трону. — Он посмотрел дяде в глаза. — Я прошу тебя, дядя Рэй. Будь моим опекуном. Съездим в контору — есть такая, «Меррилл Линч», они как раз для простого народа, не для цилиндров, — откроем счёт на меня, а распоряжаться будешь ты. Ты всё увидишь, всё проверишь. Я без тебя и шагу не ступлю.

— Я в этих акциях ни черта не смыслю, — буркнул Рэй, но уже не зло, а растерянно.

— А тебе и не надо смыслить. Надо только подписать и приглядывать. — И тут Роберт выложил последний козырь — тот, что Солтер приберёг на самый конец. — И вот ещё что, дядя Рэй. Эти деньги… они ведь оттуда. С той комнаты. Пока они лежат — хоть у меня под половицей, хоть у тебя в сейфе, — про них помнит Марино. А вложим в телефонную компанию — и нет никаких денег с ветра. Есть скучный школьный фонд на колледж, законный, на бумаге, с печатью. Такой и матери показать не стыдно, и если кто спросит. Деньги надо не прятать. Их надо отмыть досветла — честным делом.

Рэй долго смотрел на племянника. Потом налил себе третий, маленький, выпил, крякнул и покачал головой — то ли сердясь, то ли опять дивясь на этого чужого, не по годам, мальчишку, который со вчерашнего дня пугал его больше, чем люди в долине.

— Весь в деда, — сказал он глухо. — Тот тоже кого хочешь уболтает. — Он протянул через стойку тяжёлую руку. — Ладно. В субботу съездим в твою контору. Погляжу, что за «Меррилл». Но учти, писака: вожжи мои. И первый же твой фокус — закрою всё к чёртовой матери и снесу на сберегательную книжку, под твои три процента. Понял?

— Понял, дядя Рэй, — сказал Роберт и пожал дядину руку.

«Вот и всё, — удовлетворённо выдохнул Солтер, когда Роберт вышел на вечернюю Лакаванна-авеню. — Запомни этот день, малыш. Сегодня ты уговорил работягу, обжёгшегося в двадцать девятом, вернуться на ту самую биржу — и не ради азарта, а ради внука, которого ещё нет на свете. Четвёртый мотор завёлся — и завёлся по-честному. В субботу начнём строить то, чего в этом городе не строил никто: будущее, которое я уже видел.»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге