Обложка В процессе обновления! – Разбег в неизвестность 2.0

В процессе обновления! – Разбег в неизвестность 2.0

Павел Дмитриев

0% прочитано
Стандартный
Павел Дмитриев

В процессе обновления! – Разбег в неизвестность 2.0

Глава 0. Море-песок

Лучший способ удержать заключенного от побега – сделать так, чтобы он никогда не узнал, что находится в тюрьме.

Ф.М. Достоевский

Кап!

Вода сочилась из соединения на боку бачка, ползла по стальному уголку и собиралась в каплю. Та неторопливо раздувалась, тяжелела и наконец падала в заботливо подставленное ведерко.

Кап!

И это в мое законное воскресенье! Слышно даже через закрытую дверь.

«Держаться нету больше сил… Держаться нету больше сил…»

Залез на табуретку, снял крышку бачка, посмотрел на идиотскую конструкцию. Клапан внутри, угольник снаружи, а между ними – чугунная стенка. Вытер угольник пальцем. Через секунду он опять заблестел. Вроде ничего сложного. Чуть довернуть клапан – может, и перестанет сочиться.

Кап!

Выкопал из инструментального ящика подернувшийся ржой газовый ключ. Ослабил контргайку, изнутри подобрался ключом к шестиграннику на корпусе клапана. Подогнал губки и осторожно нажал. Еще немного…

Крак!

Легкий хруст лопающегося пластика, и сразу за ним резкий удар ледяной воды в лицо, потом – как будто попал под душ.

– Черт! – выругался я, отфыркиваясь как собака. – Катя, дай полотенце, скорее!

– Держи! Ты что вообще сделал?!

Прижал полотенце к дыре. Вода пошла вниз по локтю. Катя уже собирала тряпкой лужу под табуреткой.

– Брось, пусть протекает, все равно внизу подвал, – сказал я, прикидывая, получится ли чем-то заткнуть трубу.

– Там у людей вещи всякие лежат, – возразила она. – Неудобно будет.

– Да плевать! Открывай везде холодную на полную, чтоб напор сбить. Я пока вырублю наш стояк.

В подвале – даже удивительно – обошлось без новых разрушений. Перекрыл воду, вернулся наверх – и следующую четверть часа мы с Катей ползали по полу с тряпками.

– Нормальные люди воду до ремонта перекрывают, – заметила жена, отжимая тряпку в ведро.

– Нормальные или советские? – огрызнулся я. – У советских вон… – Я ткнул пальцем в единственный вентиль на вводе. – Видишь, шток вместе с крутилочкой обломан прямо у корпуса? Даже ключом не ухватить… Да и ухватишь – не повернешь. Видать, приржавел намертво.

Думал, она возразит: «Сантехника бы лучше вызвал». Но… не стала. Не потому, что решила пощадить мою тонкую душевную организацию, – просто не в ее привычках по каждому пустяку «специалиста» дергать. Особенно в воскресенье: сначала найди кого-нибудь живого в недрах ЖЭКа, потом уговори, да еще и поллитру выстави. Да она бы скорее сама полезла чертов штуцер крутить.

Вот хорошо это или плохо?

Да плевать! Сейчас надо скорее бежать в магазин. Арматура для сливных бачков, слава Сатоши, товарищу Брежневу и коммунистической партии, в продаже постоянно.

– Катя, если соседи придут про воду спрашивать, объясни, что случилось, – попросил я, переодевшись в сухое. – А я в магазин, куплю эту чертову хрень.

Простой и надежный план сорвался: на дверях единственного в М-граде хозмага висела издевательская табличка «Учет». Ехать в Москву? На электричке еще полдня прокатаюсь. Брать казенную машину? Рудольфа Петровича сначала надо найти – тоже ведь человек, тоже выходной.

Стоп. А «Интел» мне на что?

У нас в каждом туалете исправные бачки. И вентили пока что новые. Один временно отключу, сниму поплавок с клапаном. Ночь до понедельника институт точно переживет, а потом штатный сантехник все восстановит. Жалко, конечно, разорять подотчетное имущество, но я же его верну.

Пока добрался до НИИ, пока нашел инструмент… – вернулся домой часа через три.

Катя уже готовила ужин. Из кухонного крана текла вода. Я заглянул в ванную. Под бачком сухо. Потрогал угольник.

– А воду кто пустил?

– Так сосед сделал, только ты убежал, – раскрыла нехитрый секрет Катя. – Без воды-то плохо сидеть.

Я перевел взгляд на зажатый в руке механизм. Поплавок послушно качнулся на длинном рычаге.

– Совместная беда – залог дружбы и коллективизма. В следующий раз сразу весь дом отключу.

Словно в ответ на том же соединении сбоку от бачка набухла капля и сорвалась на чистый пол.

Кап!

На следующий день, в понедельник, отдал ненужный поплавок институтскому сантехнику – пусть восстановит все как было. А сам отправился к Федору: пришла пора посмотреть, что у него получилось с вычислительным центром.

По сути, шел знакомиться: в монтаже «Минска» я не участвовал совсем. Во-первых, дико не хватало времени: тема калькулятора жрала его, как военный «Урал» бензин. Во-вторых, хотел дать ему почувствовать вкус самостоятельности со всеми прилагающимися удовольствиями. Бывший хиппи за полтора года здорово вырос как организатор и руководитель. Увидел бы его кто-нибудь из старых друзей – не признал бы.

Но была и третья причина, в которой я до поры не хотел признаваться даже себе: совершенно не тянуло делать этот «Минск» хоть немного своим.

Не лежит душа к этим динозаврам. Умом понимал: машина нужна и как маскировка, и как тренажер. Но думал обо всем этом металлоломе с одним желанием: скорее бы он уже вымер. Освободил помещения, людей, деньги. Дал дорогу нормальным компьютерам, ради которых не надо содержать отдельный машзал, трех ремонтников и склад запчастей.

Ведь как оно бывает? Тут подскажу, там договорюсь, здесь достану нужную железку. Потом обнаружу явную глупость и, конечно, полезу исправлять. Дальше буду ходить, следить, переживать: запустили? Почему опять стоят? План выполнили? В конце концов непременно окажется что-нибудь, за что я теперь отвечаю лично, потому что сам же все и устроил.

Вот всего этого мне совершенно не хотелось.

Другое дело – войти гостем в чистый машзал, тупо посмотреть на лампочки, послушать гул вентиляторов – почувствовать наконец этот самый «дух настоящего ВЦ», знакомый по старым фотографиям и кино. Увидеть все сразу, готовым и работающим, не зная, что при монтаже не сходилось, где чего не хватало и какими именно словами материли очередной блок наладчики. Хотя их слова я и так слышал… Весь институт слышал.

Да плевать! Главное, строил и запускал Федор. Ему и гордиться: он теперь никакой не «и. о.», а главный инженер.

Без малого двести квадратных метров, которые поначалу казались неприличной роскошью, после установки оборудования как-то потерялись среди крашеного металла. Вдоль одной стены – закрытые металлические шкафы. У противоположной, в два ряда, – ленточные накопители. Посередине – барабанный принтер и совершенно идиотский РТА-50 – рулонный телеграфный аппарат, который неведомый гений засунул в комплект вместо хоть немного похожего на нормальный инструмент «Консула». Рядом – считыватель и перфораторы.

Ну и, конечно, царь местного динопарка: центральный пульт.

На металле для него явно не экономили. Огромный, размером с два письменных стола, с высокой приборной панелью, усыпанной лампочками, как елка – гирляндой. Вместо праздничных огоньков – содержимое регистров. Хотя моргает точно так же. Ниже, на столешнице, тумблеры и кнопки. Одни выстроены длинными рядами, другие собраны в небольшие группы. Жаль, логика их расположения совершенно враждебна человеческому разуму.

Но самым неожиданным открытием для меня стали ленточные накопители. Я-то думал, будут большие бобины, а тут за стеклами узких высоких шкафов складками змеились коричневые магнитные ленты. Механизм то и дело с резким хлопком срывал ленту с места, протаскивал десяток метров через головки и отправлял их в соседний карман, где она снова укладывалась как придется. Иногда, видимо, для разнообразия направление менялось на обратное. Я задержался, наблюдая, как вся эта неприятная коричневая масса шевелится за стеклом.

К одному из шкафов прислонили длинный пруток с крючком. Я сначала принял его за позабытый монтажниками инструмент. Оказалось – штатное орудие труда. Если конец магнитной ленты уходил в карман целиком, его приходилось выуживать в самом буквальном смысле.

Как работает современная ЭВМ, я, конечно, читал много раз, но только тут прочувствовал настоящую суть: ленты лучше всего сравнивать с дорожками на жестком диске. Взял порцию чисел с одной ленты, добавил с другой, обработал – записал на третью. Потом прочитал следующую порцию. А дальше еще сортировать, сливать, снова переписывать… Не зря в обычной поставке восемь лентопротягов… и ни одного дорогого магнитного барабана, который способен их все заменить.

Эдакий «HDD для бедных» и, кстати сказать, не такой бесполезный: одна стандартная стометровая лента – около полумегабайта, если считать в человеческих единицах. Итого на весь комплект почти четыре мегабайта. Очень по-взрослому, учитывая неполные сорок килобайт ферритовой оперативки.

Но размер, размер! Кругом воинствующая гигантомания: кажется, завод получает премии с кубических метров, занятых оборудованием.

Рядом что-то начало с воем раскручиваться, будто пошел на взлет «Робинсон». Оказалось – принтер. Барабанное чудовище молотило электромагнитами сразу целые строки, да так громко, что не помешали бы наушники.

Пошел дальше, потыкал пальцем в шкафы, послушал объяснения. Покивал с видом человека, который видел подобное тысячу раз. Да и то дело: что там, в сущности, смотреть? За дверцами – память, арифметика, центральное управление. Дальше – управление теми самыми лентопротягами и «мозги» принтера. Он тут страшно умный, в отличие от «Консула»: имеет буфер на целую строку. Только успевай подбрасывать данные, чтобы молоточки трещали без передышки.

Если кратко: шок и трепет!

Федора и Андрея, недавно принятого начальника ЭВМ, я поздравил совершенно искренне. Пообещал лечь костьми, но добиться премии. И для них, и для всех причастных. Предложил сфотографировать коллектив и завести летопись ВЦ – пока все помнят, как оно было. Выставил три бутылки приличного армянского.

Ну ведь и правда молодцы ребята – вытянули такое дело… Глаза бы мои этот реликт не видели.

Неприятные последствия запуска догнали чуть позже: отвертеться от софта у меня не получилось. ВЦ у нас по воле Госкомитета – побрали бы его демоны! – не простой, а кустовой. То есть должен обслуживать еще и сторонних заказчиков. А с ними надо договариваться: что считать, по каким расценкам, в какие сроки. И это уже дело директора, так что никак от сомнительной чести не отбояриться.

Первым делом решил разобраться, какой прикладной софт нам достался вместе с «Минском». Ну как разобраться – позвонил по внутреннему Андрею, попросил зайти и заодно принести список программ.

Тот явился с папкой, явно довольный случаем рассказать о своем хозяйстве. Я усадил его напротив и начал с шутки:

– Ну-с, и что нам прислали в приданое к железу?

– К «Минскам» неплохо дают, – ответил он с улыбкой. – Систему символического кодирования, автокод «Инженер», библиотеку стандартных программ…

Он раскрыл папку, нашел нужный лист и положил передо мной. Я пробежал глазами перечень. Хотелось найти хоть что-нибудь, с чем можно идти к заказчикам: вот это уже умеем, несите ваши цифры. Но попадались какие-то вычисления стандартных функций, сортировки, ввод и вывод.

– А что-нибудь именно для заводов? Для бухгалтерии, например? – спросил я, поднимая глаза от списка.

– Смотря какая задача, – осторожно ответил Андрей.

– Допустим, завод принесет нам наряды. Захочет посчитать выработку, начислить сдельщикам зарплату.

– Взяться можно, – ответил он так буднично, словно делал это тысячу раз. – Посмотрим их бумаги, расценки. Разберемся, как у них считают, выясним, какие ведомости нужны на выходе. Потом программу напишем…

– С нуля? – опешил я.

– Кое-что у меня со старого места есть, – немного смутился Андрей. – Обработка нарядов, сводные ведомости по выработке. Но там под наше предприятие делали. Для другого все равно придется переделывать. Может, и заново написать проще окажется.

Я откинулся на спинку кресла и задумался. Рассчитывал начать с готового. Пусть кривого, неудобного, с дурацкими ограничениями. Поругаться, разобраться, приспособить к делу. А тут предлагают написать нужное самим, пользуясь, как великим одолжением, не слишком-то и ценной библиотекой стандартных функций…

Андрей помолчал, потом придвинул к себе папку и аккуратно выровнял выступавшие листы. Судя по всему, пытался понять, чего именно я от него ждал. Машину поставили, математическое обеспечение получили, программистов набираем. Все идет как положено.

– А купить или как-то получить программу у кого-нибудь можно? – наконец отмерз я.

Теперь он заметно оживился.

– Конечно, только найти бы у кого. А там уж кто просто так даст, кто за бутылку коньяка. Но лучше самому съездить, посмотреть, как у них работает. По описанию не всегда разберешься, а иной раз и описания толком нет.

Мда… Неприятные подозрения переросли в уверенность. Но выдавать весь масштаб своего невежества нельзя – я тут, со своим так и не включенным МИРом, непонятно почему слыву чуть ли не полубогом программирования.

– Ясно, – подвел я итог. – Тогда начните со знакомых. Узнайте, у кого что работает, чем готовы поделиться. Если понадобится письмо от института или командировка – подходите.

Он кивнул, потянулся за папкой.

– И список мне оставьте. Посмотрю еще. Кстати, с программистами у нас как? Есть кого брать?

Тут разговор наконец вышел на знакомую почву. Обсудили кандидатов, кому когда выходить, кого стоило бы переманить. Я пообещал помочь с переводом, выслушал жалобу на нехватку мебели и каких-то особо хитрых транзисторов, записал, что надо выяснить в Госкомитете насчет жилья. В общем, обычная директорская беседа. Поинтересовался, проверил, дал указания.

Дальнейшее расследование я продолжил со стороны заказчика. Следуя правилу «доктор, вылечи себя сам», пригласил Софью Павловну, нашего главбуха.

– Вот, большую ЭВМ запустили, – осторожно начал я. – Может, вам в бухгалтерии еще что-нибудь автоматизировать?

– Так у нас же уже все сделано.

Она посмотрела на меня с некоторым недоумением и даже опаской. Я на нее – тоже.

И тут меня накрыло понимание смысла жизни.

Дело в том, что еще год назад, когда у нас появился МИР и удалось более-менее наладить обмен данными через перфоленту, она пришла ко мне с просьбой «немного посчитать». Принесла несколько листов, объяснила, что откуда берется и куда должно попасть. Я посмотрел – классика под «Эксель». Табельные номера, фамилии, оклады, отработанные часы, какие-то коэффициенты. Формулы простенькие: тут сложить, там умножить, здесь подвести итог.

Отказывать, конечно, не стал. Часа за два сверстал табличку, тем более что импорт и экспорт цифр с ленты у меня к тому времени уже работал для нужд чекистов. Договорились, в каком формате выдавать результат на печать. Первую ведомость она проверила, попросила кое-что поправить – и осталась довольна.

Так и повелось: бухгалтерия мне перфоленточку, я ей распечатку. Потом они научились сами выводить с ленты на «Консул», и забот стало еще меньше. Принял одну, отдал другую – всего делов.

Для окружающих, разумеется, все это считал МИР. Который я так и не собрался включить.

Потом по похожему принципу подтянули склад, экономистов, нормировщиков. Где-то свести расход материалов, где-то пересчитать нормы, где-то получить итоги по отделам. Добавлял листы, подправлял формулы. «Эксель» переваривал эту возню быстрее, чем я успевал убрать палец с кнопки.

Происходящее казалось мне мелкой помощью своим. Ну что там: табличку завел, цифры загрузил, результат отдал. Детский сад же! Серьезная автоматизация бухгалтерии, ради которой ставят огромные ЭВМ и набирают целые отделы, должна же представлять собой что-нибудь посложнее? Я же прекрасно помню, как выглядела и работала «1С»! В своей фирме я из «УТешки» – «Управления торговлей» – не вылезал. Вот чего-то подобного и ожидал, пусть в здешнем, доисторическом исполнении.

Оказывается, вот это оно и было.

– Мы ведь и в Госкомитете рассказывали, – продолжила Софья Павловна. – Как вы нам все быстро сделали. Другие еще только собираются, а у нас уже работает. И ведомости на загляденье – все ровно, аккуратно.

Вечер перестал быть томным.

– Давно рассказывали?

– Еще в прошлом году. Они потом и подробнее расспрашивали: что считаем, сколько времени занимает. Я объяснила.

А вот и ложечки нашлись… Я-то думал, что с «Минском» мне Глушков «помог». Подбросил машину, а в нагрузку – автоматизацию окрестных сел и деревень. Ну какие еще тут могли быть варианты?

Оказывается, главбух просто похвасталась, как директор ловко устроил расчеты на МИРе. В Госкомитете запомнили: в «Интеле» умеют внедрять ЭВМ. Ну а дальше простая советская логика: раз умеют – надо дать машину побольше и поручить им весь М-градский куст. Что это за МИР и чего ему стоило обсчитать нашу бухгалтерию, там, похоже, особенно не вникали. Есть успешный опыт – надо распространять.

Болтливый бухгалтер – опаснее шпиона.

– Что же вы мне не сказали? – спросил я без особой надежды.

– Так я же хвалила, Петр Юрьевич.

И ведь не возразишь.

Обижать ее я не стал. Что сделано, то сделано. Хотя некоторое зло, конечно, затаил. Так, игрушечное. Бухгалтер она хороший: сколько раз выручала, сколько полезного подсказала. Ну похвасталась. Разве могла знать, чем это нам обернется?

Я вот тоже не знал.

Зато теперь стало понятно, с какого конца браться за «Минск». Если перевести с советского на человеческий, от нас для начала требовался большой и очень медленный «Эксель». Вот что у них означает «писать с нуля»: прочитать цифры, пересчитать, свести итоги. Ну и вывалить на печать правильными столбиками. Никакого суперпрограммирования. Повозиться, конечно, придется, но с этим Андрей и его люди справятся.

Ну а мне надо добиться другого: чтобы заказчики привозили подготовленные данные, а не кипу бумаг с предложением самим выяснить, где тут что. Придется сделать типовые формы техзаданий и бланки для исходных данных, приложить образцы заполнения. А еще – собрать из нашего железа демонстрационный комплект и водить делегации местных начальников. Показывать всю цепочку: вот ваши данные, вот перфолента, а вот готовая ведомость. Море-песок, море-песок, море-песок. И так до просветления.

Интересно, ставка экскурсовода для НИИ предусмотрена?

Глава 1. Выгодное дело

После восьмого марта «Интел» окончательно перешел на осадное положение. То есть все второстепенные темы приостановили, всех свободных людей бросили на одно изделие: калькулятор. Просто потому, что задача оказалась сложнее, чем я думал, а проваливать срок… Ну, в Сибирь, конечно, не пошлют, тут чуть ли не каждое первое изделие проходит через перенос сроков. Но все равно проверять на себе не хотелось.

Ну а я повадился каждое утро ходить по участкам, проверять, что сделано. Главное – маршруты выбирать разные, а то иной раз как войдешь в тему, так до вечера и пропал.

Сегодня начал с мастерской. Тут выклеивали корпуса клавиатуры – небольшую опытную партию, пять штук. На меня косились недовольно: третьего дня выдал гениальную – как мне кажется – идею. Ввести функциональную клавишу вроде шифта. Чисто на будущее – чтобы потом добавить математические функции, не обрастая новыми рядами кнопок.

Идея проста, а работы много. Переделать раскладку, шаблон отверстий, плату клавиатуры. Еще раз проверить, удобно ли всем этим пользоваться. Меня-то это не сильно пугало: корпусные работы шли с запасом по срокам. А людям обидно. Только закончили – директору-фантазеру опять какой-то блажи захотелось. Пришлось рассказать, сколько денег они сэкономят стране в далеком светлом будущем… Зря я на Шелепина тянул. У него-то таких, как я, целая страна.

Дальше соседняя мастерская, но тут тема уже куда более серьезная: вся красота идеи модульности упиралась в разъемы типа ISA. Плата входит краем в розетку, сама розетка впаяна в основную плату. Ни отдельных вилок на сменных модулях, ни жгутов между ними.

Не то чтобы это было чем-то новым, но… подобных разъемов в СССР нет. Причем нет их не физически, а ведомственно. Вон вычислитель нашего «Минска» набран из небольших логических ячеек с печатными контактами по краю. Но купить отдельно ответные колодки не удалось даже Федосею Абрамовичу. Просто в отказ – и все, ни за какие бартеры. Или на нас зло затаили, или им на самом деле самим не хватает…

Впрочем, не особо и хотелось. Как ни похожи разъемы внешне, с обратной стороны у минских колодок – идиотские лепестки под пайку проводов. Под впайку в плату они не рассчитаны. А значит, для нашего калькулятора не годятся примерно совсем.

Можем повторить? А почему нет?

Когда мы делали сверлильный станок, Федор заявил, что легко сделает подачу пистонов под установочный пресс. Тогда я отнесся к этому с большим недоверием. Но он знал, что говорил: следующая партия пистонов пришла к нам не в мешочке, а… лентой. То есть каждая маленькая трубочка висела на своем хвостике неотрезанной. Соответственно, подача под пресс из невнятной, достойной робототехники истории превратилась в совершенно тривиальную операцию.

Тут подход тот же. Пружинные контакты тоже можно штамповать и формовать, не отделяя от несущей ленты. Обратились на Московский электроламповый завод. Тонкой штамповкой там никого не удивишь: для ламп и прочих приборов делают детали и позатейливее наших пружинок. Пришлось согласовывать чертежи, заказывать штамп, подбирать толщину бронзовой ленты и тип гальванического покрытия. План? Сроки? Так волшебное письмо из Госкомитета открывает многие двери.

Зато после отладки станочек за две-три смены «наплевал» контактов на несколько тысяч разъемов. Себестоимость самих железочек – копеечная, так что мы не экономили, запаслись на две пятилетки.

Лить пластик пришлось у себя – в спешно изготовленной одноместной форме. Сборка тоже своими силами: уложить в пазы каждой половинки по гребенке контактов, свести половинки и склепать – сделать нормальную форму с защелками просто не успели. Затем отрубить маленькой гильотинкой несущие полосы.

Но это все в теории легко. А реально…

Мастер показал мне, как собирается наш замечательный разъем. Первые два контакта ровно легли в пазы, следующий пришлось впихнуть чуть наискосок. Дальше дело встало: контакты уже заметно расходились со своими гнездами.

– Пластик усел? – предположил я.

– Проверяли. Корпус по чертежу. А вот на ленте… Четыре сотки на шаге набежало. На всей гребенке больше миллиметра лишнего.

– Неужели вся партия такая? – Ударил ладонью по лицу я.

Вместо ответа мастер молча развел руками. Вынул гребенку, отрезал от ленты три контакта, уложил в пазы, затем взялся за следующий кусочек.

– Вот так и собираем.

В принципе не смертельно. Опытную партию соберут и так. А там будет время поправить. Но выкидывать столько годных деталей… Не, не. Так просто мы не сдадимся.

Предложил сделать простенький штамп, который будет прожимать ленту в мелкую гармошку между каждой парой контактов. Расстояние уменьшит на чуть, но тут много-то и не надо. Хорошо хоть ошиблись в удобную сторону… Хотя, наверное, можно и чуть-чуть раскатать? Но пусть эту идею проверяет кто-нибудь другой. Нам пока хватает первой ошибки.

Следующим ходом… Катя и обед. Тут никакие отговорки не спасают. А после, на сытый желудок, дошли руки и до Малина. Он, оказывается, еще с утра звонил, да меня не нашли. Теперь я сам набрал его номер.

– Привет, Борис. Искал меня?

– Искал. Ты микросхемы во вьетнамской корпусировке брать будешь?

Я перестал перебирать оставленные на столе бумаги.

– Уже и такая есть?

– Вот, привезли первую партию. Пока разбираемся. Подумал, тебе интересно будет.

Еще бы не интересно. Кто именно вдохновился моими рассказами о «желтой сборке» – Шелепин, Косыгин или оба вместе, – я не знал. Но нечто похожее во Вьетнаме, если верить прессе, они устроили. Начали с более-менее простого, но трудоемкого: с корпусировки.

На словах пустяк. Кристалл уже готов, осталось приделать ножки и залить черной массой. Но Борис мне как-то показал, какой это «пустяк» на самом деле.

Кристалл закрепляли, а затем под микроскопом соединяли его площадки с будущими выводами алюминиевыми волосками в двадцать пять микрон толщиной. Монтажница подводила наконечник ультразвуковой установки: прижать, приварить, протянуть дужку ко второму контакту, снова приварить. И так с каждым выводом.

Нужны адская усидчивость, точная координация движений и выносливые глаза. Чтобы часами смотреть в микроскоп, к концу смены по-прежнему различать каждую проволочку и при этом не просадить за несколько месяцев зрение до очков с толстыми линзами.

– А разварку они сами освоили? – спросил я.

– Сами, конечно, – хохотнул он. – После того как наши специалисты туда приехали, людей обучили и оборудование наладили.

Далеко, конечно. Зато возить микросхемы – одно удовольствие. Не вагоны металла, не станки с фундаментами, а несколько ящиков в самолете. На весьма скромный груз приходится уйма дорогой ручной работы.

– И как у них с браком? – вернулся я к главному.

– Для начала очень неплохо, – ответил Борис после короткой паузы. – Сильно лучше, чем ожидали. Только ты учти: первую партию собирали не спеша, под присмотром наших. Каждую операцию проверяли. Теперь надо посмотреть, как пойдет обычная работа.

Вот ни капли не удивил. Как относятся советские монтажницы к работе с микроскопом, я много раз видел своими глазами. Глаза устают, работа однообразная, тяп-ляп… На соседнем участке деньги те же, а объявления «Требуются!» висят чуть ли не на каждом заборе. Так ради чего зрение гробить?

У вьетнамок выбор работы, конечно, победнее. Но и они не железные.

– Пластмасса та же? Французская?

– Пока та же. Свою еще доводят…

Казалось бы, уж пластмассу-то сделать сумеем. А мы уже успели пострадать: попалась маленькая партия таймеров со светобоязнью. В темноте работали отлично, под лампой начинались сбои: частота уплывала, синхронизация сыпалась. Оказалось, «свой» пластик пропускал свет к кристаллу. Вот попробуй найди такой дефект.

– Ну если французская… – протянул я с деланным жеманством. – Тогда возьмем. – И добавил уже обычным голосом: – Да мы все возьмем, у нас же, кроме тебя, все равно никого нет.

Борис рассмеялся.

– Ладно, пришлю. Не пропадай.

Пока разговаривал, понемногу разбирал принесенные за утро бумаги. Кроме прочего, обнаружился долгожданный отчет химиков по паяльной маске. С приложенными образцами.

Эту тему я подкинул им еще зимой: выдал парочку распотрошенных плат-артефактов и попросил сделать такое же зеленое покрытие. Казалось бы, чего сложного? Не микросхема же. Но тянули три месяца, я уже начал переживать, что за секретные ингредиенты там замешены и где их добывать.

И вот итог. Основой стала наша любимая эпоксидная смола ЭД-5. Наполнитель – тонкодисперсный кремнезем. Для красивого зеленого цвета добавили окись хрома. И все! Наносить - шелкографией. Вполне освоенная местной промышленностью технология: сетка на рамке, трафарет, резиновый ракель. Провел – и состав остался на плате там, где положено.

Пожал плечами, черкнул записку Федосею Абрамовичу: подыскать небольшой станок для плоской трафаретной печати, сетку и ракели. Надеюсь, хоть эту чепуху не придется делать самим.

Перешел к образцам.

Один выглядел вполне прилично. На втором покрытие над дорожками пошло складками, местами приподнялось. Подцепил ногтем – отломилась зеленая чешуйка.

Полез читать выводы. Оказалось, нагрев сама маска выдержала прекрасно. А вот припой под ней расплавился. Рекомендовали наносить маску непосредственно на подготовленную медь, а лудить потом только оставшиеся открытыми площадки.

Признаться, я так и планировал и вообще думал, что маска как раз должна заменять лужение дорожек: дешевле, технологичнее и красивее. Но наши технологи панически боялись микротрещин в меди и лудили, лудили, лудили. Вместо того чтобы поставить производителя стеклотекстолита в позу пьющего оленя. Хотя тот текстолит, что попадает к нам, более-менее приличен.

Последним на сегодня пунктом обхода стали Иваны. Заходил я к ним гораздо реже, чем к другим группам. Берег на сладкое… То есть не хотел лишний раз отвлекать людей от дела, да и, честно сказать, не очень понимал, чем они на самом деле занимаются. Ну то есть знал, конечно, – бьются с ядром и микрокодом. Но что именно у них уже работает, а что пока существует только на бумаге?

Но сегодня был хороший повод – паяльную маску надо пускать в работу. А это и технологию менять, и фотошаблоны делать. Не на пять минут тема.

В крыле электронщиков, как всегда, дым стоял коромыслом. Возле макета двое инженеров возились с осциллографом. За соседним столом сверяли схему с черновиком «материнки», заодно паяльником и скальпелем правили разводку. Еще трое сдвинули столы и разложили на них листы, склеенные в длинные таблицы. Один диктовал, второй записывал, третий время от времени останавливал обоих и заставлял вернуться на несколько столбцов назад.

Чуть поодаль две молодые лаборантки азартно пластали рубелит. Под прозрачной основой лежал увеличенный чертеж; одна осторожно вела нож по красному слою, вторая подцепляла пинцетом и снимала лишнее. На пленке оставались дорожки и контактные площадки. Судя по знакомой раскладке, готовили оригинал платы для той самой обновленной клавиатуры. Всего одна дополнительная кнопочка-хотелка… а сколько хлопот для коллектива.

Сами руководители стояли у доски. Между ними с раскрытой тетрадью торчал рыжеволосый и конопатый инженер, вчерашний студент, и, судя по страданиям на лице, получал выволочку.

– Здесь исправили, – говорил один из Иванов, постукивая мелом по схеме. – А остальные примеры после исправления проверяли?

– Два прошли. Третий еще считаем.

– А до исправления сколько было проверено?

– Восемь…

Я поздоровался и кивнул на раскрытую тетрадь:

– Сколько ошибок выловили?

– Сегодня одну, – буднично ответил один из Иванов. Отложил мел, отряхнул пальцы. – Думаю, недели три на отладку и проверку всего набора у нас уйдет. Если ничего серьезного не вылезет.

– А если?

– Тогда дольше. Исправишь одно – можешь испортить другое. Приходится постоянно возвращаться к примерам, которые уже прогоняли. А их больше двух десятков: с нулевыми и отрицательными значениями, с одинаковыми числами, с переносом через несколько разрядов. Еще предельные значения проверить надо...

Он кивнул на тетрадь инженера:

– Восемь примеров уже проверили. Исправили ошибку – пришлось начинать заново. Пока повторно прошли два, третий сейчас считают.

Вот тут я всерьез забеспокоился. Существовало два варианта выхода на презентацию. Первый – с микрокодом в красивом масочном ПЗУ. Второй – с чемоданом диодных матриц и длинным объяснением: «Вот сейчас отладим до конца и закажем в кремнии». А ведь после отладки еще маски делать, кристаллы выпускать, готовые микросхемы проверять. Терпимо, но как же некрасиво… Я живо представил, как морщится Косыгин и улыбается Глушков.

Пока начальники решали, какие проверки повторить в первую очередь, за столом продолжали диктовать нули и единицы. Я оглянулся.

– А там что делают?

– Умножение проверяют. Оно попроще, но тоже времени требует.

Иван подтолкнул ко мне поближе таблицу. В каждой строке – очередной шаг будущего вычислителя. Содержимое регистров, перенос, счетчик, адрес следующей микрокоманды. Все это люди пересчитывали и записывали вручную.

Масштаб бедствия резко вырос. У Иванов десяток человек, сроки горят, а все силы разрабов уходят на то, чтобы самым идиотским образом изображать вычислительную машину карандашом.

– Погодите, а почему вы этот шит руками дебажите? – Как-то неправильно повернулись мысли у меня в голове. – Собрать виртуалку под ваше ядро, загрузить микрокод, погнать по тестам. Внесли патч – весь сет заново. Поймали баг – поставили брейкпоинт, сняли дамп регистров. Хоть миллион раз подряд. У нас «Минск» на кой черт стоит?

В зале повисла тишина.

– А можно… чуть более по-русски? – наконец попросил один из Иванов.

Я мысленно прокрутил сказанное. Мда… надо мне таблеточек попить. Успокаивающих.

– Давайте по порядку.

Я сел за стол и придвинул к себе таблицу.

– Предлагаю написать для «Минска» программу, которая будет изображать ваш калькулятор. Отвести в памяти места под его регистры, счетчики и прочее хозяйство. А сама программа станет читать ваш микрокод и выполнять указанные действия: переписать значение, сложить, сдвинуть, выбрать следующую команду. Все строго по правилам нашего вычислителя и, конечно, с его ограничениями.

– Значит, сделать моделирующую программу, – нашел понятный термин Иван. – Только ее сначала написать надо. И отладить.

– Программисты у нас есть. Скажу Андрею, чтобы ваша задача шла самой первой. Заказчики подождут. А если вдруг кому-то что-то срочно понадобится посчитать – выручу на своем МИРе.

Рыжий инженер похлопал глазами.

– А если ответ неправильный? Как узнать, где ошиблись?

– Значит, обнаружили баг. То есть ошибку. Тогда задаем, где остановиться, – это брейкпоинт – и печатаем, какие числа в этот момент хранятся в регистрах. Получаем снимок состояния – дамп. Причем никто не мешает вывести несколько шагов подряд: какую микрокоманду выполнили, что было в регистрах, что стало. По этим записям разбираетесь, где ошибка. Исправляете и снова запускаете весь сет – набор примеров.

– Нам надо подготовить описание ядра и микрокоманд, – задумчиво произнес Иван.

– Да позовите прямо сейчас Андрея и программеров – кто там у него посильнее. И все решите с ними, – оборвал я все сомнения. – Что тут думать, прыгать надо.

Анекдот тут уже знали. Не вызвали дурку, а вежливо посмеялись.

– Погодите, – подал голос один из сотрудников за столом. – А мы это все зря считали?

– И дальше считать будете, пока программа не заработает, – отрезал один из Иванов.

Ну а второй… второй как-то странно на меня посмотрел и спросил:

– А что еще можно в ЭВМ заложить?

– Платы развести, – вспомнил я P-CAD и тут же поправился: – Вернее, для начала проверить соединения. Посадите кого-нибудь из девочек за «Консул», чтобы библиотеку элементов наколотили на перфоленту. Пусть возьмут из справочника для каждого контакта, что можно и нельзя, ну там уровни, ток, напряжение. Потом введете список: какая нога с какой соединена. Машина быстро проверит, не оставили ли что нужное в воздухе, не соединили ли несовместимое.

– Всех тонкостей туда не заложишь, – осторожно заметил Иван.

– Конечно. Это не такая передовая магия, как мне бы хотелось. Но… Но! – Я обвел взглядом коллектив. – Нам нужна отдельная группа, которая будет вести цифровую эмуляцию всего, что вы делаете… Вот оцифровать бы сразу справочники…

Накатать телегу в Госкомитет однозначно стоит. Пусть обяжут производителей давать цифровую версию каталога, причем в едином формате, а не кто во что горазд. И копию – зафайлить Шелепину. Пока эти ретрограды сами раскачаются… Без смачного партийного пинка никак не обойтись.

Тут я понял, что меня опять понесло куда-то не туда.

– Мда, пока хоть с тем, что есть, справьтесь!

Про себя же подумал другое: у нас вакантна целая куча ставок техников и лаборантов. Если принять десяток девушек… Найти их в М-граде проще, чем одного толкового инженера, и дефицитная жилплощадь им не нужна. А с компом они, глядишь, высвободят нам двоих, а то и троих специалистов.

Выгодное дело – автоматизация!

Глава 2. Бесплатных дефицитов не бывает

В огромном кабинете председателя Совета Министров СССР висела вязкая тишина, изредка прерываемая тихим шелестом переворачиваемых страниц. Несмотря на неожиданную, плавящую асфальт майскую жару, собранные в складки бежевые французские шторы и шуршащие у окон заморские диковины «Daikin» исправно поддерживали комфортную температуру. На украшенном государственным гербом подносе сиротливо стояли чашки с остывающим чаем, на блюдце скучали небольшие бутерброды с бужениной.

Глушков давно поглядывал на бутерброды, но отвлекать премьера от чтения не хотелось. Виктор Михайлович терпеливо дожидался, когда товарищ Косыгин закончит изучать отчет об эффективности использования производственных мощностей на промышленных предприятиях Советского Союза.

Академика переполняло тщательно скрываемое удовлетворение. О том, что предприятия часто придерживают свои возможности, знали все – более того, этим пользовались, когда приходилось выбивать что-то сверх плана. Однако теперь появились конкретные цифры – результаты обследований и расчетов. Глушков надеялся, что после их изучения правительству будет гораздо труднее отмахнуться от предложения вернуться к ОГАС. К главному делу его жизни, из-за которого в последние годы пришлось терпеть немало неприятностей.

Одно время казалось, что проект наконец-то сдвинулся с места. Запрошенные на пятнадцатилетнюю программу двадцать миллиардов рублей вызвали в Совмине, мягко говоря, резкое неприятие. Впрочем, всю сумму сразу никто и не требовал. Начать предполагалось с десяти опорных вычислительных центров за двести-триста миллионов.

Объяснения и расчеты тонули в бесконечном болоте комиссий и согласований. Потом из ЦК вообще прозрачно намекнули на то, что пора прекратить пропаганду дорогой идеи и для начала заняться системами нижнего уровня – автоматизацией отдельных предприятий. Обидно, конечно, но об отказе не было и речи. Шел обычный в таких случаях торг, пусть и изрядно затянувшийся. Оставалось набраться терпения – альтернативы все равно нет.

Однако осенью позапрошлого года ситуация вдруг развернулась, причем резко и в неприятную сторону.

Сначала последовало неожиданное приглашение от Косыгина «сходить за грибами». Кроме премьера там присутствовал молодой журналист Петр Воронов, представленный как сын хорошего друга. Сначала он задавал странные и совсем несоветские вопросы о МИРе и готовых инженерных программах IBM, а затем переключился на ОГАС.

Вот тут беседа и перестала напоминать отдых на природе. Молодой человек с подозрительным знанием дела принялся выпытывать, как вычислительные центры будут обмениваться информацией. Что произойдет при ошибке, где хранить переданные, но еще не подтвержденные блоки, сколько придется ждать ответа из Владивостока.

Особенно неприятным оказалось сравнение необходимой аппаратуры на концах каждой линии с парой небольших ЭВМ. Глушков возражал: специализированное устройство незачем снабжать всем хозяйством универсальной машины. Но при этом отлично понимал правоту Петра: память, управление и сопряжение с каналами действительно никуда не денутся. Более того, он прекрасно осознавал, что заявленные в проекте скорости обмена между вычислительными центрами скорее фантастичны, чем реалистичны. Но начинать-то можно и на медленных каналах. А там, глядишь, и аппаратура продвинется, и связисты что-нибудь предложат.

Ну а когда наконец добрались до самого интересного – передачи блоков через промежуточные узлы, – Косыгин прекратил разговор. Журналист, по его словам, уже рассказал слишком много.

Слишком много для кого? И что еще он мог рассказать?

Хуже другое: в ноябре шестьдесят пятого строительство сети опять отложили, и, похоже, навсегда. Вместо первой очереди вычислительных центров предстояло разрабатывать очередной аванпроект. Снова собирать предложения ведомств, согласовывать замечания, устранять разногласия… Все сначала. Даже опытную сеть начинать строить не собирались. В переводе с бюрократического языка это означало: тему просто закрыли.

Академик не сомневался: без странного журналиста тут никак не обошлось.

Но как? Почему? Зачем?

За полтора года обида успела потускнеть, но стоило вспомнить, как все происходило, – и снова становилось горько. Более всего раздражало непонимание: что же случилось на самом деле? Осторожные расспросы ничего не давали. Знакомые сходились в одном: решение принято на самом верху, лично Косыгиным.

При этом нельзя сказать, что Алексей Николаевич проникся какой-то особой нелюбовью к академику. Другие темы шли хорошо, более того, некоторые были даны «с запасом», словно в качестве извинения.

А осенью прошлого года Петр Воронов обнаружился на «Интероргтехнике-66». Уже совсем не журналист, а директор НИИ «Интел», представляющий собственные разработки. И какие разработки! По отдельности все выглядело знакомым: клавиатура, печать, считыватели, перфораторы. Элементная база вся советская, никаких технических чудес. Но собрали из этого хозяйства не очередное вспомогательное устройство при ЭВМ, а продуманное рабочее место. Документ одновременно становился и бумагой для человека, и данными для машины.

Именно цельность замысла настораживала больше всего. Будто сначала кто-то разобрался, как люди будут работать, а уже потом выбрал необходимую технику. Не американский подход, не европейский – какой-то совсем другой.

В поисках разгадки Глушков снова принялся расспрашивать знакомых. Но ситуация запуталась еще более. НИИ действительно создали с нуля. За неполный год институт успел довести до передачи в серийное производство три совершенно разные темы: подвесные потолки, световые табло и набор устройств для работы с перфолентой.

Потолки и табло академик посмотрел на той же выставке. Везде обнаруживался знакомый почерк: обычные материалы, доступные технологии и непривычно тщательно продуманное применение. Вплоть до мелочей, на которые разработчик обычно обращает внимание после многократных жалоб потребителя.

Напрашивалось объяснение: институт получает идеи со стороны, а директор обеспечивает им приличную биографию. В пользу этой версии говорили тесные связи «Интела» с КГБ. По отдельным намекам выходило, что интерес к институту проявляют на уровне самого Семичастного. Но зачем для внедрения обычной разведывательной добычи понадобилась такая сложная конструкция? И где находился источник, одинаково уверенно подсказывающий решения электронщикам, прибористам и строителям?

Отдельного внимания заслуживали отношения Воронова с Борисом Малиным, начальником отдела интегральных схем НИИ «Пульсар». Не просто приятельство – устойчивое деловое сотрудничество. По крайней мере, опытные микросхемы в «Интел» поступали в первую очередь. Что получал Малин взамен, выяснить оказалось труднее. Переданная в «Пульсар» разработка контроллера температуры с выводом данных на перфоленту такой заинтересованности никак не объясняла.

Малин же добавил к загадке совершенно издевательскую подробность: за глаза называл Воронова доном Руматой. Отсылка к Стругацким понятна, но что именно он имеет в виду?

И последний слух, который, казалось бы, должен был все объяснить: Петр – родственник входящего в силу Шелепина, а точнее – сын его погибшего брата. Сам Петр долгое время жил за границей. Где? Как? Такие вопросы даже задавать не стоит.

На первый взгляд, все красиво укладывалось в схему «КГБ сливает результаты промышленного шпионажа через блатного сынка, которого пристроили к хлебному месту». Удобное объяснение. Даже слишком удобное. Настолько, что чутье гроссмейстера советской интриги кричало: за найденным третьим дном наверняка обнаружится четвертое.

Академик сам разговаривал с ним и знал точно: роль одной лишь вывески Воронову никак не подходила. Он понимает, о чем говорит, отвечает на неожиданные вопросы и неприятно часто замечает то, что собеседник предпочел бы обойти.

Тем неожиданнее оказалось новое поручение Косыгина: выяснить, насколько можно увеличить выпуск на действующих предприятиях и что мешает использовать имеющиеся мощности. Премьер обещал содействие министерств, доступ к первичным документам и потребовал докладывать ему лично. Работу увязали с подготовкой заводских систем управления. Наконец-то появилась возможность подкрепить необходимость ОГАС конкретными расчетами. И вот теперь результаты лежали перед Алексеем Николаевичем.

Косыгин перевернул последнюю страницу и вернулся к таблице в начале отчета. Глушков невольно выпрямился в кресле.

– Ну что, Виктор Михайлович. Резервы вы нашли. А как теперь их использовать?

– Начать с автоматизации управления на предприятиях, – без колебаний ответил Глушков. – Мы теперь можем уверенно обосновать, где она даст наибольший эффект. И одновременно готовить общую систему. Иначе каждый завод так и будет считать только за себя.

– А пока будем автоматизировать, эти резервы так и останутся на бумаге?

– Отдельные результаты можно использовать уже сейчас. Но полностью…

– Давай с отдельных. Вот Владимирский электромоторный. Двигателей этого типа семь тысяч в месяц выпускают, а могут десять. Я правильно понял?

– Да. Мы проверяли весь внутризаводской производственный цикл, включая сборку и испытания.

– Материалы на дополнительные три тысячи есть?

– По действующим фондам – нет. Прирост выпуска мы считали при условии полного снабжения. Но посмотрели и часть поставщиков. «Москабель» – обмоточный провод, Верх-Исетский завод – динамная сталь. У них тоже есть резервы мощностей.

– А «Москабелю» дополнительную медь кто даст?

– До конца цепочки мы пока не добрались. Поэтому и необходима именно сквозная автоматизация. Надо одновременно считать, кто сколько может добавить и что для этого потребуется. Существенный экономический эффект на отдельном заводе достигнут быть не может.

– До меди еще не добрались, а способ уже знаем, – негромко заметил Косыгин. – Ну хорошо, со снабжением понятно. А сам директор с расчетом согласился?

– Нет, упорно стоит на своем, – поморщился Глушков. – Наши расчеты не признает.

Премьер вынул из тонкой папки письмо и протянул академику.

– По вашей предварительной записке запросили министерство. При условии полного снабжения, как вы и считали. Вот ответ. Производственные возможности исчерпаны, план напряженный, увеличение задания создаст угрозу срыва поставок. Подписано заместителем министра.

Глушков протянул руку. Косыгин передал ему листок.

– Они ссылаются на действующие нормы, – заметил академик, пробежав глазами текст. – Мы же специально проверяли. Там на отдельных операциях такое…

– Я ваши расчеты прочитал. Предположим, что вы правы. Что делать дальше?

Этот вопрос Глушков обдумывал еще при подготовке отчета. Порядок действий представлялся вполне определенным.

– Добиться пересмотра норм, – быстро ответил он. – Пересчитать мощность предприятия. Тогда у министерства не останется оснований сохранять прежнее задание.

– Вот оно тебе и пишет: исправлять нечего. Главный инженер подписал расчет мощности, министерство подтвердило. Ты прислал других специалистов – они иначе посчитали. Теперь мне надо выбрать, кому верить.

– Выделить материалы и провести месячный контрольный выпуск. В обычном режиме, без сверхурочных и переноса ремонтов. Тогда будет основание пересмотреть нормы.

Косыгин устало откинулся на спинку кресла.

– Виктор Михайлович, ты ведь не первый завод в жизни видишь. Знаю, со Львовского не вылезаешь[1]. Скажи, что нам напишут на следующий день после отъезда комиссии?

Академик помедлил.

– Начнут доказывать, что выработка была достигнута в особых условиях.

– И ведь докажут. Для своего министерства – чего сложного? За счет перенапряжения коллектива, отложенного ремонта. Министерство подтвердит. Еще тебя и обвинят: участились поломки, вырос брак, увеличилась текучесть кадров, повысился травматизм. Ну кому я объясняю? Ты же все это лучше меня знаешь.

– Если проверка проведена правильно, ее результаты можно отстоять.

– Можно, – легко согласился Косыгин. – Заместителю министра взыскание объявить. Директора снять. Только следующий уже будет знать, за что сняли предшественника. Заранее подготовится к вашему приезду. Станки окажутся в ремонте, рабочие – на больничном. Уедет комиссия – опять будем знать о заводе только то, что он сам нам напишет.

– Так я про это и говорю уже много лет! – с досадой отозвался академик. – Автоматизацию предприятий надо сразу увязывать с ОГАС, создавать постоянную, каждодневную систему учета! Чтобы выпуск, простои, брак были видны сразу, а не в отчете за прошлый месяц. И меры принимать тоже сразу.

– Какие меры?

– Устанавливать причины отклонений, корректировать задания, устранять нарушения… – начал перечислять Глушков.

– И кто это будет делать?

– Система рассчитает необходимые изменения и подготовит решения.

Косыгин медленно выдохнул.

– А выполнять их будет тот самый директор. Через то самое министерство.

– Но теперь мы будем видеть, что они действительно могут сделать и что делают. Сопоставлять выпуск, расход материалов, отработанное время. Скрыть резервы станет гораздо труднее.

Вот теперь, кажется, удалось объяснить. Глушков замолчал, ожидая ответа. Но Косыгин смотрел сквозь него. Потом чуть кивнул, с таким запозданием, что академик не понял, к чему именно относился этот кивок.

– Ну хорошо. Объясни мне еще раз сам замысел. Коротко. Чтобы я мог пересказать на Политбюро, не вызывая тебя на помощь.

Глушков сдержал нетерпение. Начинать заново сейчас, когда они наконец подошли к главному… Но раз Алексей Николаевич просит, придется объяснить.

– Создать единую систему сбора и обработки экономической информации. Сведения поступают непосредственно с предприятий, используются многократно, доступны всем органам управления в пределах их полномочий…

– Погоди-погоди, – перебил Косыгин. – Так я сам могу. Говори, чтобы разобрался шестиклассник. Ну, ты в курсе[2].

– Заводы сообщают машинам, что у них есть и что они могут сделать. А машины рассчитывают, сколько продукции можно получить из всего этого вместе и как для этого распределить заказы и материалы между заводами. Получается общий план, в котором поставки одного предприятия соответствуют потребностям другого.

– А наш директор сообщит, что может сделать семь тысяч. И как сюда укладывается поиск резервов?

– Мы же с этого и начинали, – удивился Глушков. – Через ОГАС собираем подробные нормативы предприятий, постоянно обновляем. Сравниваем, сколько времени и материалов тратят на одинаковую продукцию разные заводы при сопоставимых условиях. Где обнаружим расхождения – проверяем. Если потребуется, можно ввести государственных контролеров, независимых от министерств[3].

Косыгин некоторое время смотрел на него молча.

Глушков осекся. Кажется, лучше бы Алексей Николаевич возразил. Или хотя бы снова перебил.

– Еще контролеров, – произнес наконец премьер.

– Независимых. Чтобы ведомство не могло само…

Косыгин поднял глаза к далекому потолку и застыл, глядя сквозь великолепный хрусталь люстры времен царя-освободителя. Глушков замолчал на полуслове.

– Я ведь надеялся, ты нашел, как из этого выбраться.

В голосе не было даже упрека. От этого стало особенно неприятно. Но премьер продолжил, не дав ему ответить:

– Ты вот что, Виктор Михайлович… Подумай еще раз над самой концепцией.

– Но мы ее неоднократно обсуждали…

– Знаю. И все время возвращаемся к одному месту. Ты рассчитываешь, что министерства станут пользоваться правильными цифрами. А они тебе письменно отвечают, что правильные – у них. Теперь ты предлагаешь еще одну инстанцию, которая будет с ними спорить.

– Но без достоверных нормативов система работать не сможет.

– Не сможет, – равнодушно повторил Косыгин.

Академик сжал губы. Он, что ли, виноват, что министерства без контролеров порядок на своем же производстве навести не могут? Но продолжать спор сейчас явно не стоило.

Косыгин с видимым усилием расправил плечи и снова придвинул кресло к столу.

– Теперь о другом. С первого июля вводим новые оптовые цены[4]. Скажи, Виктор Михайлович, что нам вообще делать с ценами?

– В смысле? – Академик опешил от резкой смены темы.

– Вот ты предлагаешь постоянно уточнять нормативы. Сколько требуется металла, электроэнергии, рабочего времени. Правильно?

– Совершенно верно. Без этого невозможно достоверно определить потребности производства и составить сбалансированный план.

– И себестоимость посчитать тоже без этого нельзя?

– Разумеется… – Глушков насторожился.

– Значит, вслед за нормами придется пересчитывать цены. А вслед за ценами – планы. По всей стране. И так постоянно? Прямо по Канторовичу[5]?

– Не совсем, Алексей Николаевич. Леониду Витальевичу возражают: нехватка металла не увеличивает затрат на его выплавку. Следовательно, учитывать ее в цене нельзя.

– А ты не согласен?

– Если дешевый металл расходуют где попало, а нужный стране завод стоит без него, эту дешевизну тоже надо посчитать. Для всего хозяйства[6].

Взгляд премьера чуть потеплел.

– Ну хоть тут ты верно понимаешь… Бесплатных дефицитов не бывает! А кто будет переводить твои расчеты в новые цены?

– Госкомитет цен, Госплан, Министерство финансов. Ну а мы дадим им необходимые данные…

– Как ты себе это представляешь?! – снова взорвался премьер. – Данные… Опять данные! Мне от тебя нужен ясный, реалистичный план управления экономикой страны, а не твои херовы данные!

– Это надо разрабатывать совместно с экономическими ведомствами… – автоматически ответил академик, уже понимая: ответ неверный.

– Уже разрабатываете? – В голосе звучала… нет, не злость, не яд, а усталость. – Ты ведь обещаешь нам систему управления. Значит, в проекте должно найтись место и для самого управления. Без этого никто никуда не пойдет.

В кабинете уже стемнело, но люстру никто не включал. Каждый думал о своем. За несколько часов они наговорили на небольшую революцию в управлении одной шестой частью суши. Или на расстрельную статью, если вспомнить не столь отдаленные времена.

___________________________________

[1] В 1965–1967 годах В. М. Глушков руководил автоматизацией Львовского телевизионного завода. Отчеты по итогам были красивые, но, например, по воспоминаниям сотрудника СКБ «Электрона», АСУП «Львов» «функционировала только на 20% из заявленных возможностей». Лучше всего приживались бухучет и обработка документов; задачи управления встречали технические трудности и сопротивление персонала.

[2] По описанию Ярослава Голованова, Королев требовал готовить наглядные материалы для руководства на уровне шестого класса средней школы: простые графики, понятные величины, минимум технических подробностей. См.: Голованов Я. К. Королев: факты и мифы. М.: Наука, 1994.

[3] В книге «Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС» (М.: Статистика, 1975, с. 70–72) В. М. Глушков предлагал постоянно собирать и обновлять производственные нормативы, сопоставляя их между родственными предприятиями разных ведомств. Для проверки достоверности исходных сведений он предусматривал также «специальную систему государственных контролеров на предприятиях», прежде всего крупных. Такую службу академик считал возможным создать в Госкомитете цен, прямо отмечая определяющее влияние нормативов на цены.

[4] Переход на новые оптовые цены на продукцию тяжелой промышленности и новые тарифы на энергию и грузовые перевозки с 1 июля 1967 года был предусмотрен постановлением Совета Министров СССР от 23 августа 1966 года № 680.

[5] Л. В. Канторович – советский математик и экономист, один из создателей линейного программирования. В 1965 году вместе с В. С. Немчиновым и В. В. Новожиловым получил Ленинскую премию за экономико-математические исследования. Предложенные им «объективно обусловленные оценки» учитывали ограниченность ресурсов: дополнительную тонну меди следовало оценивать по тому, насколько ее наличие улучшало оптимальный план производства. Такие оценки рассчитывались вместе с планом, а не задавались заранее.

[6] Здесь упрощенно передан один из предметов спора вокруг идей Л. В. Канторовича: допустимо ли включать ограниченность ресурсов в оценку затрат и использовать полученные расчетные оценки при установлении цен. В предисловии к его книге В. С. Немчинов признавал полезность таких оценок для распределения ресурсов, но возражал против их трактовки как производственных затрат и универсальной основы экономических расчетов.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге