Fallout:Маленький человек в большой пустоши
Глава 1 Дневник
Запись 1. Хаб. Вечер. Записываю, пока не забыл. За неделю набрал обрывков от пятерых: караванщик Дэн, старик-караванщик, торговка с рыбного тракта, молчаливый паренёк из Республиканского приёмного пункта и парень с рынка, который вечно всё перебирает. Складываю как могу — может, половина враньё. Но картина складывается. Хаб — это перекрёсток. Так и появилось название: отсюда расходятся торговые маршруты во все стороны. Люди уверены, что раньше тут стоял довоенный город, но я трижды спрашивал — никто не помнит, какой именно. Да и неважно. Важно то, что Хаб — это не просто точка на карте. Это место, где пустошь встречается с Республикой. Где заканчиваются одни правила и начинаются другие. Где можно выжить, если знаешь, кому и что предложить.Я вырос здесь. Помню Хаб, когда тут было три караванные стоянки, одна общая бочка с водой и рынок по пятницам. Помню, как старики спорили, стоит ли пускать южан на тракт — тогда они ещё называли их «южанами» и не доверяли им дальше вытянутой руки. А потом южане пришли сами. Не с оружием — с водой и патронами. И Хаб прогнулся. Не потому что хотел — потому что воды было меньше, чем гордости. Теперь Хаб — это узловая станция на границе двух миров. Здесь стоят склады, где мы копим хлам из руин. Здесь идут караваны, которые везут рыбу на север и воду на юг. Здесь по вечерам на площади горят фонари — не наши, республиканские, но свет падает и на нашу сторону. И здесь работает только одно правило: бартер. Про Республику говорят по-разному: Кто «Южная», кто просто «южане», но чаще — просто «Республика». Формально она зовёт себя Американской Республикой, но это для документов, У них своя валюта — бумажки с печатями. Внутри, говорят, ходит. А у нас её даже на растопку не берут: сегодня дала, а завтра их казна что-то перекроила — и всё, бумага. Поэтому здесь валюта не работает. Здесь работает бартер. Сегодня я сам менял, Вынес из старого склада у северной стены две платы и банку памяти — нашёл ещё в прошлом месяце, всё руки не доходили. На рынке у прилавка с железом сидел человек из каравана Республики, молодой, в чистой куртке. Он посмотрел на платы, повертел в руках, кивнул. Достал из-за спины канистру — герметичную, с крышкой на резьбе, — и налил мне воды. Чистой. Я стоял и смотрел, как она льётся, и думал: вот это и есть весь расклад. Они берут наш хлам и дают нам то, без чего мы умираем. И оба довольны. Что Республика берёт? Во-первых — железо.Не руду и не слитки, а именно хлам, который нам не нужен: платы, микросхемы, банки памяти, предохранители. То, что в пустошах валяется под ногами и стоит гроши. Разбираем руины, выкапываем из-под обвалов, вытаскиваем из старой техники — и тащим сюда,зачем они им? честно я не знаю,но за них платят, а я не спрашиваю зачем. Главное их товар — вода. Чистая, в бочках, в цистернах, в герметичных канистрах. Сначала я думал, что это шутка: вода как товар. Потом понял, что не шутка. У нас вода тоже есть — просто грязная, и за неё умирают. А у них она льётся так, что они ею расплачиваются. Второй их товар — оружие и патроны с Арсенала. Их военный узел, про него я подробнее не спрашивал, но говорят, там штампуют винтовки и пластины брони. Штука вот в чём: их оружие почти не отличается от довоенного. Тот же принцип, тот же калибр. Разница — приспособлены под тяжёлые условия: вместо пластика — бакелит и дерево. Дэн, который водил караваны на юг, говорил: «Их винтовку можно уронить в песок, в грязь, заморозить — а она стреляет». Сам не проверял, но видел у них стволы. Выглядит правдоподобно. И третья позиция — еда. Конкретно — рыба с рыбного посёлка. Это на северо-западе от Хаба, туда хожу сам, дорога знакомая, Посёлок живёт ловлей, сушит и солит, и Республика это берёт бочками. Поначалу я не понял, зачем им рыба, если у них плодородные земли и вода. Потом додумал: наверное, не всё там так гладко, как рассказывают. Может, земля истощилась, может, населения больше, чем еды. Не знаю. Но они платят за рыбу водой и патронами — значит, рыба им нужна. А они не дураки. Общий итог такой: мы им — хлам из руин и рыбу. Они нам — воду и стволы. Все довольны, никто не стреляет, Пока. Старик-караванщик сказал одну вещь, которую я записал отдельно, потому что она цепляет: «Южане строят стены и пьют чистую воду. А мы научились пить то, что есть». Не знаю, правда это или старческая горечь. Но записал. Завтра утром — тракт к рыбному посёлку. Надо самому посмотреть, сколько там вылавливают и сколько Республика забирает. Может, и о цене поговорить. Ложусь. Завтра длинная дорога.
Запись 2. Три дня спустя. Вечер. Сходил опять на рынок. От охранников республиканского каравана узнал кое-что интересное. Андерсон Это крупный город, выросший на старой военной базе. Бетон там и правда толстый — стены, бункеры, подземные коридоры. Но теперь в этих бункерах живут люди: семьи, старики, дети. В бывших казармах — комнаты, в складах — мастерские, в командном пункте — рынок по вторникам. Кто-то до сих пор зовёт его «базой», но большинство уже говорит просто «Андерсон». Это не крепость, которая кого-то прикрывает. Это дом, который оказался крепким. И в этом его сила: люди не бегут оттуда, потому что знают — если ударит буря или волна рейдеров, эти стены выдержат. И тут я наконец понял про воду. Мне рассказал тот молчаливый из приёмного пункта — первый раз за два часа раскрыл рот, и сразу на историю. Было это ещё до Республики. Тогда она называлась по-другому — «Союз уцелевших городов». В первые годы у них были инженеры и техники, которые не поленились. Взяли старые водоочистные станции и водохранилища, вычистили, перебрали, запустили. Кому-то это далось легко, кому-то нет — деталей он не рассказывал, я не стал давить. Но факт такой: теперь у них чистая питьевая вода льётся так, что они ею расплачиваются. И пока у них работают очистные, они сильнее. Если встанут — им придётся к нам. Вот и весь расклад. А ещё узнал про узлы. Это что-то вроде штаба и железнодорожного перекрёстка. Всего их четыре, и у каждого есть по три Города-фронтира в подчинении. Железный узел — северный. Он прикрывает самое ценное: Кингстон и Арсенал. И тут я наконец понял, почему про него говорят «Железный» не ради пафоса. Потому что через него идёт самый короткий путь до промышленного сектора. Если тут прорвут линию — через пару недель на фронтирах будут стрелять палками. Поэтому тут не ставят красивые парады, тут строят эшелонированную оборону: минные поля, скрытые пулемётные точки, запасные позиции, куда можно откатиться, если первую линию продавят. Никаких красивых слов — просто слои защиты, один за другим. И ещё — ближайший к Хабу фронтир у Железного узла называется Форт-Велингтон. Я сам видел на старой карте, которую мне показал один из охранников: маленькая точка, обведённая жирным, и подпись карандашом: «Велингтон». Говорят, там всегда холодно, ветер бьёт в стены так, что слышно даже в казармах. Но зато оттуда видно на десятки километров. И если по тракту идёт что-то крупное — в Велингтоне узнают первыми. Северо-западный узел держит северо-восточные границы. Три фронтира. Самый западный выходит на мёртвую пустошь — там даже кротокрысы редкость. «Там не воюют, там просто не живут», — сказал Старый каравншик,который много где был, и это самая точная фраза про тот кусок земли. Два других фронтира смотрят уже на более живые земли, но всё равно там малонаселённо. Людей не хватает, линию держат по минимуму: стены, вышки, минные поля. И главное — заранее размеченные коридоры отхода. Не потому что все трусы, а потому что там нечего защищать, кроме самих стен. Юго-западный узел — самый безжизненный и старый. Стоит уже шестнадцать лет. И не потому, что место удачное, а потому, что уходить некуда. Два фронтира отсюда выходят ровно в ту же пустошь, что и на северо-западе: радиация, мутанты, редкие банды, которые держатся только за счёт старых схронов. Третий фронтир смотрит на хоть какие-то плодородные земли, но он не для того, чтобы их осваивать. Он прикрывает южное направление от ударов по торговым и логистическим путям. Из газеты, которую я выменял, там была сухая строчка: «Юго-западный узел остаётся ключевым элементом обороны Южного сектора, несмотря на низкую плотность населения и ограниченную хозяйственную активность». На бумаге это бюрократия. А на деле — значит, что люди там держатся не ради земли, а ради того, чтобы кто-то другой мог жить спокойнее. Южный узел, он же Эдемский, стоит на плодородных землях. Сейчас это самое важное направление для Республики. Карты тут перерисовывают каждые два года — потому что местные группировки грызут друг друга за каждый кусок плодородной земли. Охранник с каравана усмехнулся: «Там каждый год карты переделывают. Сегодня один держит участок, завтра другой». И вот тут я понял: Южный узел — не про оборону от пустоши. Он про оборону от самих людей. От тех, кто хочет забрать себе кусок земли, где можно вырастить хоть что-то. Из той же газеты была ещё одна строчка, которая мне запомнилась: «В Южном секторе наблюдается высокая динамика контроля над ключевыми узлами транспортной сети, обусловленная активностью локальных фракций». То есть — война за землю, только на бумаге это звучит как отчёт. А ещё я наконец понял про фронтиры как систему. Это не отдельные крепости, которые стоят сами по себе. Это звенья. Если на юго-западном встанет эшелон, на Южном сразу почувствуют нехватку патронов. Если в Форте-Велингтон начнут экономить патроны, это заметят в Кингстоне. Всё связано рельсами и людьми. И самое главное: ни один город не живёт сам по себе. Где-то там считают и распределяют. Кингстон даёт металл. Арсенал — патроны и броню. Бостон — специалистов. Андерсон — просто дом, который оказался крепким. Фронтиры — стену. Мелкие посёлки — тыл. Если один узел проседает, тянут остальные. Так и держится Республика. Я попробовал нарисовать это на обороте какой-то накладной. Получилось криво, но я понял главное: ни один город не живёт сам по себе. И Хаб — тоже. Пока что он живёт сам. Но это пока. Завтра снова тракт к рыбному посёлку. Хочу дойти до окрестностей Форта-Велингтон и посмотреть, как там всё устроено, Может, перекинусь парой слов с дежурным. Завтра длинная дорога. Запись 3. Неделя спустя.
Сегодня на площади висел плакат. Не самодельный, не на обрывке стены — нормальный, типографский, с чёткой печатью и гербом Республики. На нём крупными буквами: «Хаб становится частью Республики. Новые возможности для каждого». И дальше список: бесплатное медобслуживание, жильё, вода, образование в Новом Бостоне — если есть талант и старание. Внизу мелким шрифтом: «Соблюдение законов и уставов Республики. Общественные работы — 12 часов в неделю». Буквы были ровные, как будто их выводила машина, а не человек. Я стоял и думал: кто-то сидел и выверял эти буквы. Значит, для них это важно. Значит, это не просто бумажка. Я не стал читать по слогам. Пошёл к рынку — там всегда знают, что на самом деле значит «новые возможности». На рынке гудели. И не как обычно, а по-другому — будто воздух стал тяжелее. Старики из Совета Хаба стояли у навеса, говорили ровно, спокойно. Один из них, которого все зовут просто Дед, сказал: «Это шанс. Мы получим защиту, припасы, инженеров. Нам починят насосную, поставят медпункт, дадут квоты на обучение. Всё, что нужно — соблюдать законы и отрабатывать двенадцать часов. Это не грабёж, это плата за стабильность». Молодёжь стояла в стороне. Кто-то сплюнул, кто-то буркнул: «Плата за стабильность — это когда у тебя забирают право решать, где ставить караул и кого пускать на тракт». Один парень, который раньше водил малые патрули, сказал громче остальных: «Они дадут нам воду и стены, а взамен заберут наш голос. И когда придёт приказ, мы будем кивать, потому что теперь мы „граждане“». Торговцы смотрели на всё это с прищуром. Для них главное — чтобы тракт не встал и караваны шли. «Если рельсы будут чинить, а патрули держать дорогу — мне всё равно, под чьим флагом стоять», — бросил один, завязывая узел на мешке. А вот те, кто живёт на окраинах, у старых складов и мастерских, вообще не верили в плакаты. «Бесплатное жильё? — хмыкнула женщина, которая держит кузницу у северной стены. — Сначала дадут, потом скажут: „Переезжай, тут нужен склад“. А где я буду ковать?» Я сам сидел на ящике у караванной стоянки и слушал. Думал: вода — это важно. Медпункт — ещё важнее. Но двенадцать часов в неделю на общественных работах — это не просто «помочь разгрузить вагон». Это значит, что у тебя есть график, который тебе спускают сверху. И если ты не вышел — будут вопросы. И ещё меня царапала эта фраза про «соблюдение законов и уставов». В Хабе свои законы — простые: не трогай чужое, не бросай в беде, плати по счетам. А у Республики — своды, уставы, инструкции. И я не знал, как эти два мира будут жить рядом. Старики говорят, что так будет надёжнее. Молодёжь ворчит: «Мы сами». Но когда на севере снова начинают свистеть ветра и по трактам идут не караваны, а патрули, даже самые упрямые начинают смотреть на юг — туда, где горит свет на станциях и где рельсы чистят даже тогда, когда не хватает еды. Я сам не знаю, что из этого выйдет. Но разговоры идут. И чем чаще их повторяют, тем реальнее они звучат. Завтра снова тракт к рыбному посёлку. Надо дойти до окрестностей Форта-Велингтон. Завтра длинная дорога.
Запись 4. Той же ночью. Пришёл Гари. Ночью, когда рынок уже закрылся. Стучал в дверь так, будто за ним гнались. Я давно его знал — из северных краёв. Он выглядел так, будто последние дни не спал: пыль въелась в складки одежды, глаза красные и уставшие, а в голосе — усталость человека, который уходил от погони. Сразу начал говорить, будто боялся, что не успеет: — С севера дурные вести. Местная банда, которая раньше держалась у старых шахт, теперь подмяла под себя все соседние группы. Сначала брали еду и патроны, потом — тракты, потом — сами стоянки. Теперь они ставят свои посты, собирают плату за проход и сжигают всё, что не могут унести. Я видел сожжённый караван — не случайный налёт, а именно зачистку: колёса сняли, груз сожгли, людей не тронули, но оставили знак — выжженный символ на бочке в виде крюка. — Кто они такие? — спросил я. Караванщик пожал плечами: — Не знаю. Говорят, у них есть система: иерархия, патрули, свои «суды». И они расширяются. Вчера они стояли в трёх днях пути от моего старого маршрута. Сегодня — уже в двух. Если так пойдёт дальше, через месяц они перекроют северный тракт. А если перекроют тракт — Хаб останется без северного подвоза. — А что делают власти? — спросил кто-то из торговцев, которые ещё не разошлись. — Власти? — Гари горько усмехнулся. — Там, откуда я пришёл, власти больше нет. Есть только эта банда. И они не спрашивают, кто тут главный. Они сами становятся главными. Он замолчал, посмотрел на плакат, который трепало ветром за окном, и добавил: — Вот и думай теперь: что лучше — жить под уставами Республики, но с защитой, или по своим правилам, но когда завтра к тебе придут те, кто не спрашивает. После его слов стало тише. Не потому что все согласились, а потому что услышали что-то настоящее. Не про «возможности», а про то, что надвигается с севера. Я записал всё это. Не для истории, а для себя — вдруг что-то случится. Завтра надо дойти до фронтира с Гари, рассказать, что он видел и слышал. Может, Республика сможет помочь . Запись 5. На следующее утро. Сегодня мы с Гари дошли до Форта-Велингтон. Дорога не длинная, но каждый километр будто тяжелее предыдущего. Чем ближе к фронтиру, тем чаще попадались следы: вытоптанная трава у обочины, где явно стояли патрули, обрывки верёвки, пустые гильзы — не старые, довоенные, а свежие, с клеймом Арсенала. И тишина. Не та, что бывает в пустоши, когда просто нет людей. А та, когда люди есть, но они прячутся. У самого периметра нас остановили. Не грубо, но твёрдо: два бойца с винтовками, каски, бронежилеты, на рукавах — нашивки узла. Один остался с оружием, второй ушёл за старшим. Через несколько минут из ворот вышел капрал — крепкий, спокойный, будто весь день только и ждал таких, как мы. Звали его Алекс. Гари заговорил первым — быстро, сбивчиво, но без воды. Про банду, про сожжённый караван, про крюк на бочке, про то, как они расширяются и через месяц перекроют северный тракт. Алекс слушал, не перебивая, только иногда кивал, будто ставил в уме галочки. Когда Гари закончил, капрал пару секунд помолчал, потом сказал ровно: — Я всё передам наверх. Это не тот случай, который можно списать на «рейдеров, которые просто прошлись и ушли». Потом он посмотрел на меня и добавил: — Если угроза такая серьёзная, есть вариант быстрее попасть под защиту. Вступить в армию Республики. Я даже не сразу понял, о чём он. — Мне не защита нужна, — сказал я. — Мне нужно, чтобы Хаб не остался один, когда эти с крюками придут. Алекс чуть наклонил голову, будто пытался меня разобрать: — Ты не понял. Служба — это не только про защиту. Это путь к гражданству. Он спросил, кто мои родители. Я сказал: мать — она лечит людей, как умеет, в нашем понимании это врач. Отец — старший охраны одного из караванов. Тогда Алекс заговорил уже не как дежурный, а как человек, который знает, как всё устроено: — Семье выделят жильё. Мать возьмут в медчасть Форта-Велингтон — там нужны руки, и её опыт пригодится. Отец может и дальше охранять караваны, только теперь по уставу и с поддержкой узла. А ты — служишь несколько лет, получаешь гражданство, и дальше уже сам выбираешь, где жить и что делать. Я только головой покачал: — А зачем мне это? У меня тут семья. Дом. Алекс на секунду замер, потом посмотрел на меня так, будто я сказал что-то невозможное: — Ты что, не знаешь, как стать гражданином Республики выходцам с пустошей? Я честно ответил: — Нет. И тогда он объяснил. Что не обязательно ждать, пока Республика придёт в твоё поселение и предложит стать её частью. Можно самому вступить в армию, отслужить несколько лет — и получить гражданство. Есть и другой вариант: если по здоровью не можешь служить — отправляют на гражданские работы во фронтир или в тыл. Это тоже путь, только другой. Я не стал сразу отказываться. Просто сказал: — Я подумаю. Мы с Гари развернулись и пошли обратно в Хаб. По дороге он всё поглядывал на меня, будто хотел что-то сказать, но не решался. А я молчал. Я заметил, что у него дрожат руки. Не спросил почему. В голове крутилось, как это всё прозвучит дома.
Запись 6. Вечер того же дня. Дома всё и началось. Слух дошёл быстрее меня — кто-то из каравана уже проболтался. Отец первым подал голос — резко, без предисловий: — Никуда ты не пойдёшь! Ты здесь нужен. Здесь твой караван, твоя охрана, твои люди. Пусть Республика сама разбирается со своими фронтирами. Мы тут как-то жили и дальше проживём. Он говорил так, будто сам в это верил. Но я видел, как у него дёргается уголок рта — он боялся. Боялся, что если я уйду, то Хаб станет чуть слабее, а банда с крюками — чуть сильнее. Мать сидела у стола, перебирала бинты — старые, штопаные, те, что она берегла на крайний случай. Она не спорила с отцом, но и не кивала. — Если там есть медчасть… — тихо сказала она. — Если там есть лекарства, оборудование, люди, у которых можно учиться… Я могла бы помогать по-настоящему, а не на ощупь. Она подняла глаза, будто извиняясь перед отцом: — Прости. Но я каждый раз, когда вижу ребёнка с лихорадкой и не могу ничего сделать, кроме как дать отвар и молиться, чувствую, что я не врач. Я просто женщина, которая пытается не дать людям умереть. Нат, моя девятилетняя сестра, сидела на краю кровати, слушала, не вмешиваясь. Но когда повисла тишина, она вдруг сказала: — Я хочу, чтобы нам не было страшно. Хочу, чтобы мама могла лечить, а папа не ходил в караваны, где в любой момент могут напасть. Хочу, чтобы у нас был дом, где не надо прятать еду и проверять, закрыта ли дверь. Отец дёрнулся, будто её слова ударили его по больному: — Дом у нас и так есть! Мы сами его держим! Нат не заплакала. Просто опустила голову и тихо сказала: — Но он всё равно кажется маленьким. И неуютным. В комнате стало тихо. Не той тяжёлой тишиной, как на рынке, а другой — когда все слышат друг друга, но никто не знает, что сказать. Я сел рядом с Нат, положил руку ей на плечо. Она прижалась ко мне, будто искала опору. И я ничего не сказал. Потому что не знал, что сказать.
Запись 7. Через два дня. Сегодня на железной дороге, ведущей в Хаб, начались ремонтные работы. Не просто подлатали пару шпал — работали всерьёз: тяжёлые инструменты, рельсы, новые стыки, люди в форме с нашивками узла. Я стоял у насыпи и смотрел, как рабочие меняют шпалы. Один из них, пожилой, с обветренным лицом, выпрямился, вытер лоб и сказал, будто отвечая на мой незаданный вопрос: — Начальство сказало — к зиме закончить. Так что работаем. Одновременно с этим пришёл крупный караван. Не с рыбой и не с мешками — с ящиками. Тяжёлое оружие, патроны, ящики с маркировкой Арсенала. Говорили, что это против тех, кого теперь все называли просто «крюки» — в честь их знака. Но не все в Хабе верили. Многие шептались, что история Гари — выдумка. — Он свой караван потерял, — говорили одни. — Пожалел денег на охрану, вот и поплатился. А теперь придумал эту банду, чтобы не выглядеть дураком. Другие кивали, будто это всё объясняло. И в их глазах было не столько недоверие, сколько облегчение: если это выдумка, значит, угрозы нет. Значит, можно дальше жить как жили. Кто-то на рынке, из молодых, нарисовал крюк на земле палкой и сплюнул. Никто не засмеялся. Но никто и не сказал ничего. А караваны шли. Один за другим. Ремонт продолжался. Рабочие ставили новые фонари вдоль рельсов — высокие, на бетонных столбах, с чистыми стёклами. Я смотрел на них и думал: это не наши фонари. Это их фонари. Но свет будет падать и на нашу сторону. И Хаб завис в этом подвешенном состоянии — между тем, что было, и тем, что надвигалось. Вечером я вернулся домой. Отец сидел на крыльце с винтовкой. Не чистил — просто держал. Я не стал спрашивать зачем, просто Прошёл мимо. Я снова сел записывать — не для истории, а чтобы самому не потерять, кто я и чего хочу. Чтобы когда придёт время выбирать, не забыть, ради кого я это делаю.
Глава 2 Тихий вечер в Хабе
Прошло полторы недели с тех пор, как Гари принёс вести с севера.
Осень в Хабе всегда пахла ржавчиной и мокрой пылью. Солнце ещё светило, но уже не грело — так, мазня по небу, от которой больше теней, чем тепла. С утра тянул ветер. Не сильный, но упрямый, он гнал по улицам сухие листья, принесённые откуда-то из мёртвых рощ, и швырял их в лица прохожим.
Марк лежал на своей койке в углу комнаты, которую делил с отцом, и слушал этот привычный шум. Скрип телег, ругань погонщиков и тяжелый, утробный рёв браминов — одноголовых, покрытых грязной шерстью тварей, от которых за версту несло кислым молоком и потом.
В голове всё ещё звучали слова Гари. Про крюки. Про сожжённые бочки.
Марк сел, потирая лицо ладонями. На столе стояла кружка с водой, оставленная матерью. Вода была мутная, отдавала металлом. Он выпил её залпом, не чувствуя вкуса, и потянулся за одеждой.
Рубаха была старой, застиранной, с чужого плеча. Когда-то она была цвета хаки, а теперь стала серой, как и всё вокруг. Он натянул её, застегнул ворот, сунул ноги в разношенные ботинки.
В соседней комнате уже возилась Нат. Марк вышел к ней. Сестра сидела за столом, поставив локти на столешницу, и ковыряла ложкой в миске с овсянкой. Овсянка была жидкой, серой, без соли и сахара — но другой не было.
Марк сел напротив, взял свою миску. Они ели молча. Нат иногда посматривала на него, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Марк делал вид, что не замечает. Он знал, что она спросит про мать. Или про отца. Или про крюков. И он не знал, что ей ответить.
Доев, Нат встала и подошла к вешалке, где висел старый отцовский брезентовый плащ. Она попыталась натянуть его на себя.— Нат, оставь, — сказал Марк, подходя и забирая плащ. — Он тяжёлый.— Я хотела помочь маме, — надула губы девочка. — В приёмном пункте.— Маме сейчас не до помощников, — сказал Марк. — И тебе туда не надо. Там караванщики с лихорадкой, как бы ты не подхватила.— Но я осторожно, — Нат посмотрела на него снизу вверх. — Я в платке буду.Марк хотел сказать, что платок от лихорадки не помогает. Но не сказал. Вместо этого он присел на корточки, поправил воротник её платья.— Сходи лучше к северной стене, — сказал он. — Там караван разгружают. Посмотришь, как брамины ревут.
Северная стена. Раньше это было просто место, где сваливали хлам из руин. Теперь — там кипела работа.
Марк вышел на улицу. Ветер тут же ударил в лицо, бросил под ноги горсть сухой листвы. Хаб дышал тяжело.
Укрепления здесь строили не по чертежам, а по нужде. По всему периметру, на равном расстоянии друг от друга, стояли старые деревянные вышки — высокие, скрипучие, с наспех сколоченными перилами. Республиканцев на них не было — только местные, из ополчения. Между вышками тянулся забор. Не бетонный, не кирпичный — собранный из того, что было под рукой. Основа — старые ржавые остовы машин, наваленные друг на друга, переплетённые колючей проволокой и залитые бетоном в тех местах, где он ещё оставался. В некоторых местах эту стену латали листами железа, в некоторых — просто досками. Она выглядела уродливо, но за ней можно было укрыться. И она держала пулю. Пока.
Марк прошёл мимо ворот, где теперь стоял не старик с дробовиком, а двое местных парней с винтовками. Они не смотрели на него. Они смотрели на тракт.
Он шёл к складам. И по дороге поймал себя на мысли, которая царапнула: с севера уже несколько дней не приходили караваны. Обычно оттуда шли телеги с браминами, везли старые платы, проволоку, иногда — механизмы из разрушенных шахт. А теперь — тишина. Даже слухов не было. Марк попытался вспомнить, когда это началось. Кажется, дня три назад. Или четыре. Никто не бил тревогу — мало ли, караван задержался, бывает. Но Гари говорил, что крюки перекрывают тракты. И вот теперь — тишина.
Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и свернул к складам.
Там было людно. Ночной караван с браминами как раз закончил разгрузку — животные стояли понуро, тяжело дыша, а погонщики снимали с них последние тюки. Но основное уже было внутри.
Марк остановился у открытых ворот склада, привалившись плечом к бетонной колонне, и заглянул внутрь. В полумраке, среди привычных ящиков с тушёнкой и мешков с солью, высились новые штабели.
Деревянные ящики с маркировкой Арсенала. Длинные, тяжёлые. Марк прищурился. В одном из них, где крышка была сдвинута, он увидел станковый пулемёт. Массивный, с толстым кожухом ствола, на треноге. Рядом стояли ещё несколько. Чуть дальше, накрытые брезентом, угадывались очертания чего-то большого — возможно, турелей. А в самом углу, у стены, стояли гудящие ящики с деталями генераторов.
И тут же, рядом с оружием, стояли картонные коробки с красным крестом. Медикаменты.
Марк смотрел на них дольше, чем на пулемёты. Он знал, что в приёмном пункте у матери нет ничего, кроме старых бинтов. Он знал, что она вчера весь вечер промывала раны одному парню и не могла дать ему даже нормального обезболивающего. А здесь стояли коробки с красным крестом.
— Не зависай, — сказал кто-то за спиной.
Марк обернулся. Это был республиканский сержант. Он стоял у входа, держа в руках планшет. Невысокий, сутуловатый. Без брони, без оружия — только фляга на ремне да кепка с потёртым козырьком. Форма на нём была цвета на несколько тонов белее хаки — выгоревшая на солнце и выстиранная до седины. Он смотрел на Марка без злобы, но и без интереса.
— Это всё для гарнизона, — сказал сержант, кивнув на склад. — Когда придут части. Оружие, медикаменты, генераторы. Пока хранится здесь.
— А когда придут части? — спросил Марк.
Сержант посмотрел на него. Долго.
— Когда будет приказ, — сказал он. — А пока — пусть лежит.
Марк кивнул и отошёл.
По дороге обратно он снова посмотрел на северный тракт. Пусто. Ни телег, ни браминов, ни пыли из-под колёс. Только ветер гонит сухие листья.
А у восточных ворот, наоборот, было оживление. Туда как раз заезжал караван с северо-запада. Телеги были тяжело гружены, брамины шли медленно, тяжело переставляя ноги. Марк знал этот маршрут. Там, на северо-западе, было поселение — несколько десятков домов, стоящих прямо на болоте. Они добывали торф. Резали его пластами, сушили на солнце, вязали в тюки и везли в Хаб и в Республику. Торф горел долго, давал много тепла, и его всегда брали.
Погонщик, пожилой мужик с обветренным лицом, спрыгнул с телеги и, увидев Марка, кивнул ему, как старому знакомому.— Здорово.— Здорово, — ответил Марк. — Как дорога?— Мокрая, — погонщик сплюнул под ноги. — Болото поднялось. Еле проехали. Зато товар хороший. Сухой.
Марк посмотрел на тюки с торфом. Они были аккуратные, плотные, перевязанные верёвкой. Республика брала их бочками. И платила — как всегда — водой и патронами.
Вечером он сидел на крыльце у мастерской, где ремонтировали старые машины, и думал.
Он снова думал про мать. Про то, как она возвращается вечером — уставшая, злая, с пустыми руками. И про то, что теперь на складе лежат медикаменты, которые ей нужны. И которые ей не дадут. Он подумал: а что, если завтра она не вернётся? Что, если её отправят к раненым на фронтир? Что, если она останется там? Он не знал, что хуже: когда она уходит и возвращается, или когда уходит и не возвращается.
Он снова думал про отца. Про то, как тот сжимает челюсти. Про то, как он молчит. Про то, что он боится не крюков, не Республики — он боится, что его сын уйдёт и не вернётся. И что тогда он останется один на один с этим домом, который уже не дом.
Он думал про Нат. Про то, как она натягивала отцовский плащ. Про то, как она верит, что платок спасёт её от лихорадки. Про то, что она ещё не знает, что в этом мире не спасают ни платки, ни стены, ни переговоры.
Он думал про крюки. Про то, как Гари говорил, что они идут с севера — неспешно, уверенно, без спешки. И про то, что с севера уже несколько дней не приходили караваны. Просто тишина.
И про то, что Хаб всё ещё не часть Республики. Ещё не под их защитой. Ещё не с их гарнизоном. Пока — только переговоры. Пока — только обещания.
Он не знал, сколько времени у них осталось. Он не знал, падёт ли Хаб. Но он знал, что этот вечер — тихий.
Ветер стих. Только где-то на северной стене скрипела старая вышка, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.
Марк встал с крыльца. Вечер ещё не перешёл в ночь, но небо уже наливалось тяжелой синевой, и воздух стал влажным, тяжелым. Пахло большой водой, но Марк не стал задумываться, будет ли дождь. Надо было заканчивать дела. Караван, который пришёл днём, ещё не был полностью разгружен. Погонщики устали, брамины — тоже, но работу надо было заканчивать до темноты. Марк знал это правило: ночью на тракте никто не работал. Ночью Хаб закрывался.
Он пошёл к складам. Там кипела работа. Ящики с водой, тяжелые, запечатанные, уже стояли в ряд вдоль стены, ожидая своей очереди. Патроны, брезентовые мешки с солью, коробки с медикаментами — всё это шло в Хаб. Всё это нужно было перенести, поднять, разложить по местам.
Марк подхватил первый ящик. Он был тяжелым, отёсанным, и от него пахло сыростью. Он понёс его к складу. Потом вернулся, взял второй. Потом третий.
Рядом с ним работали и другие. Местные парни, погонщики, кто-то из ополчения. Никто не разговаривал. Только тяжелое дыхание, скрип дерева, стук ботинок по бетону.
— Эй, Марк, — окликнул его один из погонщиков, пожилой мужик с обветренным лицом. — Ты бы передохнул.— До темноты надо закончить, — ответил Марк, ставя ящик на землю и вытирая пот со лба.— Успеем, — погонщик сплюнул под ноги. — Крюки-то, говорят, на севере. До нас не дойдут.
Марк ничего не ответил. Он снова поднял ящик и понёс его к складу.
И тут он увидел одного из республиканских солдат. Тот стоял у входа на склад, держа в руках винтовку. Он не помогал — просто наблюдал.
Марк видел такие доспехи раньше, но никогда не рассматривал вблизи. Тяжелая, упрощенная боевая броня — грубая, как будто её собирали в спешке. На ней не было наплечников, не было защиты бёдер и паха. Только толстый нагрудник, похожий на металлическую пластину, затянутую в брезент. На ногах — кожаные наколенники, протёртые и потрескавшиеся от постоянных приседаний. А поверх формы — разгрузка. Не республиканская, а совсем другая: старые, выгоревшие брезентовые ремни с множеством карманов, набитых магазинами, как у американских солдат из старых военных хроник.
Но взгляд Марка зацепился не за броню. За винтовку.
Он не знал, как она называется. В Хабе таких не было — ни на рынке, ни у караванщиков, ни у ополчения. Это было что-то другое. Корпус был не металлическим, а из какого-то плотного, тёмного материала, отдающего глубоким сливовым оттенком. Марк сначала не понял, что это, пока не вспомнил старый довоенный журнал, который он листал в детстве — там на цветной странице были фотографии мебели. Мать тогда сказала: «Это вишнёвое дерево». И этот цвет, тёмная вишня, теперь смотрел на него с корпуса винтовки. Только это было не дерево. Это был бакелит — тяжёлый, прочный, отполированный до блеска.
Приклад был стальным, рамочным — как скелет, сваренный из толстого прута. Марк видел такие на старых фотографиях оружия, которое привозили с юга. Но здесь приклад был неотъемлемой частью этой винтовки, а не приделанным куском железа. И магазин был прямой, длинный, вставленный снизу, а не изогнутый, как у привычных ему автоматов.
Солдат стоял неподвижно, сжимая винтовку. Его лицо было уставшим, серым от пыли. Он смотрел на тракт, туда, где садилось солнце.
Марк знал: такие винтовки не продают. Он никогда не видел их в ящиках, которые разгружали на складе. Он не видел их даже в руках караванщиков, которые иногда приносили республиканское оружие на рынок. Это было что-то своё. Арсенальное. Для тех, кто служит. Для тех, кто имеет право носить.
Он хотел было спросить, тяжело ли в такой броне, но передумал. Солдат не смотрел на него. Он смотрел вдаль.
Работа продолжалась. Солнце уже скрылось за горизонтом, и с севера снова потянуло холодом. Марк поднял последний ящик — тяжелый, с водой — и понес его к складу.
Поставив его в угол, Марк разогнул спину. В пояснице хрустнуло. Он вытер руки о штаны и вышел из склада.
Снаружи уже почти стемнело. Воздух стал совсем густым, липким. Тот самый запах большой воды усилился.
— Эй, Марк! — окликнули его сбоку.
Марк обернулся. У ворот стоял Тим — парень его возраста, из местного ополчения. Он держал в руках старую винтовку, которую, судя по всему, только что получил, и вертел её в руках, как незнакомый инструмент.
— Ты чего такой смурной? — спросил Тим, подходя ближе. — Тебя что, заставили всю смену ящики таскать?— А ты как думаешь? — Марк усмехнулся. — Кто-то же должен.— Ну да, — Тим кивнул, но было видно, что он не особо проникся. — Слышал, ты сегодня к сержанту ходил? Ну, к этому, который на складе сидит.— Ходил.— И что? Говорят, они нам такие винтовки привезли, которые пули сквозь стены пробивают?
Марк посмотрел на него. Тим был молодой, с наивными глазами. Он верил, что оружие делает человека сильным.
— Не знаю, — сказал Марк. — Не проверял.— А зря, — Тим похлопал свою винтовку по прикладу. — Я бы проверил. Вот бы такую, как у них. Она вон какая. — Он кивнул на винтовку, которую Марк разглядывал днём. — Я видел. Она не как наша. У неё даже цвет другой.— Цвет — это не главное, — Марк сунул руки в карманы. — Главное, чтобы стреляла.
Они пошли по улице в сторону жилых кварталов. Мимо них проходили люди — кто-то катил тележку, кто-то нес мешок. Хаб закрывался на ночь.
— А ты знаешь, что я слышал? — Тим понизил голос. — Что эти, с крюком... они не просто рейдеры. Они реально строятся в шеренги. Как солдаты.— И кто тебе это сказал?— Погонщик один. Он с севера пришёл. Говорит, видел, как они у шахт ходят. Строем. Как в довоенных фильмах.
Марк хмыкнул. В Хабе когда-то был рабочий проектор. Старый, довоенный, с плёнками, которые берегли как зеницу ока. По вечерам на стене ангара крутили кино — для тех, кто хотел отвлечься. Но несколько месяцев назад проектор «отдал богу душу» — сгорел мотор, и запчастей не было. Теперь плёнки лежали в сундуке у старика Дэна, и никто их не трогал.
— Как в довоенных фильмах, — повторил Марк. — Только в кино у плохих парней всегда проигрышный вариант. А в жизни — не факт.
Тим помолчал, переваривая.
— И что ты думаешь? — спросил он.— А что тут думать? — Тим пожал плечами. — Если они с севера придут, мы им покажем. У нас же теперь Республика.— Республика за стеной, — сказал Марк.— Ну и что? Они же нам оружие дают. И сержант их здесь. Значит, защитят.
Марк не стал с ним спорить. Он уже понял, что Тим не слышит его.
Они дошли до перекрестка, где их дороги расходились.
— Ладно, — Тим махнул рукой. — Я пошел. Мне еще на пост вставать. Ночная смена.— Удачи, — сказал Марк.— Ага. И ты не кисни. Всё будет нормально.
Тим ушел, насвистывая какую-то старую мелодию. Марк постоял на перекрестке, глядя ему вслед. Потом развернулся и пошел домой.
На улицах было тихо. Только ветер шуршал сухой листвой, и где-то на севере, за стеной, лаяла собака.
Дом встретил его запахом вареной крупы и мокрой шерсти. В прихожей было темно, только из кухни пробивалась полоска света.
Отец сидел за столом, разложив перед собой старую болтовку и тряпку, пропитанную маслом. Он чистил затвор. Медленно, методично, будто это помогало ему думать. Услышав шаги, он поднял голову.
— Разгрузился? — спросил он, не отрываясь от дела.
— Разгрузился, — Марк снял ботинки и повесил куртку на гвоздь у двери.
— Сколько ящиков?
— Не считал. Много.
Отец хмыкнул. Он всегда спрашивал точные цифры, будто от этого что-то зависело. Но Марк знал, что он просто не знает, о чем еще говорить.
— Мать вернулась? — спросил Марк, проходя на кухню.
— Нет еще. Задерживается. — Отец отложил тряпку. — Говорил с сержантом?
Марк остановился. Он не рассказывал отцу про разговор на складе, но в Хабе слухи разлетались быстро.
— Говорил.
— И что он сказал?
— Сказал, что оружие для гарнизона. Когда придут части, тогда и выставят.
Отец помолчал. Потом снова взялся за болтовку.
— Гарнизон, — пробурчал он. — Пока они соберутся, нас тут всех перережут.
— Может, и нет, — сказал Марк, хотя сам в это не верил.
— Может, и нет, — передразнил отец. — Ты в это веришь?
Марк не ответил. Он прошел на кухню, где Нат сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла тарелка с остывшей кашей. Девочка ковыряла её ложкой, но не ела.
— Ты чего не ешь? — спросил Марк, садясь напротив.
— Не хочу, — Нат подняла на него глаза. — Мамы долго нет.
— Она скоро придет. У неё работы много.
— Она всегда долго, — Нат обиженно вздохнула и демонстративно отвернулась от тарелки. — А я не хочу, чтобы она долго. Я хочу, чтобы она пришла и посидела со мной.
Марк посмотрел на неё. В свои девять лет она уже понимала, что такое одиночество. Он взял ложку и зачерпнул кашу из её тарелки.
— Смотри, — сказал он, жуя. — Если ты не будешь есть, то не вырастешь. А если не вырастешь, то не сможешь помогать маме. И тогда она будет работать еще больше.
Нат задумалась. Логика была железной, хоть и детской.
— Ладно, — она взяла ложку и начала есть. Медленно, но с явным намерением.
Отец вошел на кухню, неся болтовку. Он поставил её в угол и сел на табурет.
— Завтра надо будет сходить на рынок, — сказал он. — За керосином. Лампа гаснет.
— Денег нет, — сказал Марк.
— Я не про деньги. Я про бартер. У нас есть немного соли. Может, выменяем.
— Соль сейчас дороже керосина, — Марк покачал головой. — Лучше уж старую банку патронов отдать. У нас их три.
Отец посмотрел на него. В его глазах было что-то похожее на уважение. Или на усталость.
— Три патрона, — сказал он. — Это на случай, если крюки придут?
— Три патрона — это на случай, если кто-то полезет в дом, — ответил Марк.
Они замолчали. В комнате было тихо, только Нат скребла ложкой по тарелке.
— Я думаю, Республика нас не защитит, — вдруг сказал отец.
Марк поднял на него глаза.
— Почему?
— Потому что мы для них — «выходцы с пустошей», — презрительно ответил отец. — Думаешь, они нам будут доверять? Мы для них — перекресток. Хаб между торговыми маршрутами. Место, где можно выгодно продать товар и уехать. Они дадут нам оружие, но не дадут людей. А без людей оружие — это просто железо.
Марк хотел сказать, что Алекс предлагал ему службу. Что он мог бы стать одним из них. Но не сказал. Не сейчас.
— Может, они пришлют людей, — сказал он. — Когда поймут, что крюки — это серьезно.
— Может, — согласился отец. — Только вот беда: они поймут это только после того, как мы все умрем.
Нат отложила ложку.
— Пап, — сказала она тихо. — Не говори так.
Отец вздрогнул. Он посмотрел на дочь, и его лицо смягчилось.
— Прости, малыш, — сказал он. — Я просто устал.
Он встал, подошел к ней и погладил по голове. Нат прижалась к его руке.
— Иди спать, — сказал он. — Я подожду маму.
Нат кивнула, слезла со стула и пошла в свою комнату. У двери она обернулась.
— Марк, — позвала она. — Ты придешь пожелать мне спокойной ночи?
Марк кивнул.
— Приду. Только посуду уберу.
Она улыбнулась и скрылась за дверью.
Отец снова сел. Он смотрел на болтовку, стоящую в углу.
— Я боюсь, — сказал он вдруг, тихо.
Марк замер.
— Чего?
— Не крюков, — отец поднял на него глаза. — Я боюсь, что ты уйдешь. Что ты пойдешь к ним. К Республике. И не вернешься.
Марк молчал. Он не знал, что сказать. Потому что в глубине души он знал, что отец прав.
— Я не уйду, — сказал он.
— Пока не уйдешь, — отец отвернулся. — Ладно. Иди. Я подожду мать.
Марк вышел из кухни. Он зашел к Нат, поправил одеяло, поцеловал её в лоб. Она уже спала, свернувшись калачиком, как котенок. Он постоял над ней минуту, потом вернулся в свою комнату.
Он лег на койку, но сон не шел. В голове крутились слова отца, слова Тима, слова сержанта. И еще этот запах большой воды, который не исчезал.
Он лежал и смотрел в потолок. Где-то на улице лаяла собака. Потом она замолчала.
Марк закрыл глаза. Дыхание постепенно выровнялось, мысли стали вязкими, как болотная тина. Он проваливался в сон медленно, будто тонул. Сознание уже отпускало его, оставляя только обрывки звуков: скрип старой койки под собственным весом, далёкий вой ветра в щелях, чьи-то шаги на улице.
Шаги.
Марк не сразу понял, что его насторожило. В полудрёме мозг ещё цеплялся за остатки реальности, но тело уже напряглось. Шаги были не те. Слишком много. Слишком тяжёлые. И они шли не по улице — они шли по двору.
Потом скрипнули петли. Ржавые, несмазанные. Так скрипели ворота северной стены, которые никто не удосужился починить. И в этот скрип вплелись голоса. Громкие. Уверенные. Кто-то отдавал команды — коротко, резко, не заботясь о том, что его могут услышать.
Марк всё ещё не открывал глаз. Он лежал, уставившись в темноту под веками, и пытался убедить себя, что это сон. Что это ополчение меняет смену. Что это караванщики, которые задержались в пути.
Но подсознание уже знало ответ. И оно кричало.
— ЭЙ! ВЫ КТО ТАКИЕ?!
Голос был мужской, в возрасте, с прокуренной хрипотцой. Он сорвался на крик, но в нём слышалась не злость, а страх. Человек, который стоял на посту, понимал, что происходит что-то не то, но ещё надеялся, что ошибается.
Ответа не последовало. Только тишина. А потом —
Выстрел.
Он был сухим и резким, как удар хлыста. И в этой тишине он прозвучал так громко, что Марк подскочил на койке, распахнув глаза.
Сердце колотилось где-то в горле. Он сбросил одеяло, босиком подбежал к окну и выглянул во двор.
В темноте было трудно что-то разобрать, но он увидел их. Трое. Они бежали не по главной улице, а через переулки, дворами, перепрыгивая через старые бочки и кучи мусора. Они не кричали. Они двигались молча, быстро, и в их движениях не было паники — только холодный расчет. Они знали, куда бегут.
Марк уже понял, что это опасно. Очень опасно. Тот выстрел был не случайностью, не пьяной ссорой. Это было начало.
Он отпрянул от окна и заметался по комнате. Рубаха, ботинки, сумка. Он не думал, он просто делал. Руки тряслись, пальцы не слушались. Он натянул рубаху, сунул ноги в ботинки, схватил со стола старую сумку.
В этот момент дверь в его комнату распахнулась. На пороге стоял отец. Он был уже одет — в куртку, с болтовкой в руках. Глаза у него были красные, но взгляд — трезвый и жесткий.
— Ты чего вскочил? — спросил он, хотя сам уже всё понял.
— Там стреляют, — сказал Марк, застегивая сумку. — Я видел троих. Они бегут через дворы.
Отец шагнул к окну, выглянул, потом резко задернул занавеску.
— Плохо, — сказал он. — Если они уже внутри...
Он не договорил. В коридоре послышались шаги. Быстрые, легкие.
В дверях появилась Нат. Она была в ночной рубашке, босиком, с растрепанными волосами. Глаза у нее были круглые от страха.
— Что случилось? — спросила она тонким голосом. — Почему папа с ружьем?
Марк перехватил ее взгляд. Она смотрела на болтовку в руках отца, и в ее глазах было непонимание.
— Нат, иди в свою комнату, — сказал отец, стараясь говорить спокойно. — И закрой дверь. Пока не позову.
— Но там стреляли, — она не двигалась с места. — Я слышала. Это крюки, да?
Марк подошел к ней и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Нат, послушай меня, — сказал он тихо. — Сейчас происходит что-то непонятное. Но мы с папой разберемся. Ты должна сидеть в своей комнате и не выходить. Хорошо?
Она посмотрела на него. В ее глазах блестели слезы, но она кивнула.
— А мама? — спросила она.
Марк замер. Он не знал, что ответить. Мать была в приемном пункте, на другом конце Хаба.
— Я схожу за ней, — сказал он, поднимаясь. — Как только разберусь, что тут происходит.
Отец посмотрел на него.
— Ты не пойдешь никуда, — сказал он твердо. — Сначала надо понять, что творится на улицах.
— Но она там одна, — Марк повысил голос.
— Она не одна, — ответил отец. — Там еще есть люди. А ты здесь нужен. Иди к Нат, сидите вместе.
Марк хотел возразить, но что-то в голосе отца заставило его остановиться. Это был не приказ. Это была просьба. Просьба человека, который боялся остаться один.
Отец кивнул, будто принял решение. Он подошел к Марку, положил руку ему на плечо.
— Сиди здесь, — сказал он тихо. — Я быстро. Только выгляну, что на улице. Может, это ополчение справится.
— А если нет? — спросил Марк.
— Тогда я вернусь, — отец посмотрел на него. — И мы что-нибудь придумаем.
Он вышел из комнаты. Марк слышал, как хлопнула входная дверь, и как заскрипели половицы под его тяжелыми шагами. Потом всё стихло.
Марк стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Нат сидела на его койке, поджав ноги, и смотрела на него. Она не плакала. Она просто ждала.
А потом на улице началась стрельба.
Сначала это были одиночные выстрелы — сухие, резкие, как тот первый. Потом к ним добавились еще, и еще. Это уже был не обмен любезностями, это была перестрелка. Где-то закричали. Где-то зазвенело стекло.
Марк бросился к окну, выглянул. Двор был пуст. Но за домами, там, где начиналась главная улица, метались тени. Он не мог разобрать, кто где. Только вспышки выстрелов, как светлячки в темноте.
Стрельба стала плотнее. Она уже не прекращалась.
Марк отпрянул от окна. Он не знал, что делать. Отец ушел. Мать в приемном пункте. Нат здесь, с ним.
Он подошел к старому шкафу в углу комнаты, отодвинул его. В стене была ниша, скрытая за доской. Он вытащил доску и достал тяжелый, холодный револьвер.
Револьвер был старым, но ухоженным. Марк смазывал его каждый месяц, проверял барабан, чистил ствол. Он достал его из ниши и взвесил в руке. Тяжелый. Тяжелее, чем ему помнилось. Или это руки стали слабыми?
Он открыл барабан, проверил патроны. Шесть штук. Он закрыл барабан, взвел курок, потом осторожно спустил.
— Марк, — тихо позвала Нат. — Что это?
— Это... — Марк посмотрел на револьвер, потом на нее. — Это на всякий случай.
— А папа?
— Папа скоро вернется, — сказал он, хотя сам в это не верил.
Он посмотрел на револьвер. Шесть патронов. Шесть шансов. Он думал, как их использовать. И не находил ответа.
Стрельба на улице стала еще громче. Теперь к ней добавился грохот — что-то тяжелое свалили, может, телегу, а может, и стену.
Марк стоял с револьвером в руке, и паника, которая только что поднималась в нем, схлынула, оставив после себя пустоту. Он не знал, что делать. Он не знал, куда бежать. Он не знал, кого защищать — Нат, мать, отца.
Он просто стоял и слушал.
Внезапно входная дверь с грохотом распахнулась. Марк вскинул револьвер, но это был отец. Он ввалился в прихожую, тяжело оседая на стену.
— Папа! — Нат соскочила с койки.
Отец попытался сделать шаг вперед, но его ноги подкосились. Он рухнул на колени прямо в коридоре. Марк бросился к нему, и только тогда увидел, что рубаха отца на животе потемнела от крови. Мокрой, блестящей, густой.
Отец хрипел. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий звук. Кровь пошла горлом, заливая воротник, стекая по подбородку.
— Пап, лежи, — Марк схватил его за плечи, пытаясь удержать. — Лежи, слышишь?
Отец смотрел на него, широко открыв глаза. В них не было боли. Там был страх. Он снова попытался вдохнуть, но захлебнулся кровью. Его тело выгнулось, потом обмякло. Рука, которой он держался за плечо Марка, разжалась.
Он умер. Тихо, быстро, в темноте коридора.
Нат стояла рядом, прижав ладони ко рту. Она не кричала. Она просто смотрела на отца, и в ее глазах было что-то, чего Марк раньше не видел.
— Нам надо идти, — сказал Марк. Голос у него сорвался. Он схватил Нат за руку. — Сейчас же.
Он не знал, что делать. Он просто знал, что если они останутся здесь, то умрут так же. Он потащил Нат за собой, переступая через тело отца.
Они выбежали через черный ход. Улица была в дыму, в криках, в огне. Марк не думал, куда бежать. Он просто бежал. Дворы, переулки, какие-то ящики, заборы. Нат спотыкалась, но он тащил ее за собой.
В голове стучала одна мысль: Это не по-настоящему. Это сон. Я сейчас проснусь. Он даже ущипнул себя за руку, сильно, до боли. Но не проснулся. Запах крови, который остался на его руках, был слишком реальным. Он чувствовал его даже сквозь дым и гарь. Он чувствовал, как липнет к пальцам рубаха, как что-то теплое и мокрое остается на ладонях. Кровь отца.
Он думал об отце. О том, как тот чистил болтовку. Как ворчал про керосин. Как сказал: «Я боюсь, что ты уйдешь». И вот теперь он лежит в коридоре, захлебнувшись собственной кровью. Марк не успел ничего сказать. Не успел даже попрощаться.
Он бежал и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Что-то, что держало его на месте. Может быть, детство. Может быть, вера в то, что взрослые всегда знают, что делать. Может быть, вера в то, что если он будет хорошим сыном, хорошим братом, хорошим караванщиком, то всё как-нибудь образуется.
Образуется, — думал он, задыхаясь. Сейчас я проснусь. Мать будет дома. Отец будет чистить свою болтовку. Нат будет ворчать, что каша остыла. Всё будет как всегда.
Но он не просыпался. А реальность становилась всё хуже.
Они добежали до приемного пункта. Остановились за углом, прижавшись к стене. Марк поднял голову, чтобы заглянуть в окно.
Внутри горел свет. У стены стояли трое. Их мать. Двое крюков — в темных куртках, с винтовками. Один из них держал ее за руку, другой что-то говорил.
Марк не слышал слов, но видел, как мать рвется, как она пытается вырваться. Она ударила одного из них. Тот отшатнулся, но второй схватил ее за волосы и дернул.
А потом Марк услышал. Сквозь звон в ушах, сквозь грохот стрельбы, до него донеслись обрывки фраз. Грубый голос, с усмешкой:
— ...не дергайся, баба. Будешь жить. У нас на таких спрос...
Второй голос, с хрипотцой, перебил его:
— ...если не сдохнешь по дороге. Ладно, тащи ее.
Марк замер. Он не сразу понял, о чем они. А когда понял — внутри него что-то оборвалось окончательно.
— Нет, — прошептал он.
Он поднял револьвер. Его руки тряслись. Он смотрел в спину одного из крюков, и палец уже лежал на спусковом крючке. Он хотел выстрелить. Хотел, чтобы этот голос замолчал. Хотел, чтобы они отпустили ее.
Но в этот момент что-то ударило в стену прямо над его головой.
Кирпич разлетелся вдребезги. Осколки полетели во все стороны, ударили по лицу, по рукам. Марк отшатнулся, прикрывая Нат. Пуля ушла куда-то в темноту, оставив после себя свист и запах пыли.
А потом свист повторился. И еще один. И еще. Пули летели мимо, но их было так много, что Марк понял: если он останется здесь, то следующий выстрел будет не в стену.
Он обернулся. Со стороны главной улицы бежали люди. Много людей. Он не знал, кто это. Может, ополчение, а может, крюки.
Он посмотрел на окно, потом на Нат. Револьвер в его руке был тяжелым и бесполезным.
— Бежим, — сказал он.
Они бежали, не разбирая дороги. Марк толкал Нат вперед, закрывая ее спиной от летящих пуль. Они нырнули в узкий переулок между двумя кирпичными складами — здесь было темно, и воняло гнилой водой.
Марк прижал Нат к стене, сам привалился рядом, пытаясь отдышаться. Легкие горели, в горле стоял привкус крови. Он сжимал револьвер так, что побелели костяшки.
Слева, на главной улице, гремела стрельба. Крики, топот, звон разбитого стекла. Марк выглянул из-за угла, пытаясь понять, что там происходит.
И в этот момент справа, из глубины переулка, послышались шаги.
Марк резко обернулся, вскидывая револьвер. Нат вжалась в стену.
Из темноты вышли трое. Шаги были тяжелые, уверенные. Марк уже приготовился стрелять, но тут узнал тощую фигуру впереди.
Тим.
За ним шли трое республиканцев. Они не бежали, а шли быстрым шагом, оглядываясь по сторонам.
У Тима в руках была та же винтовка, что и днем. А вот у республиканцев Марк увидел оружие, от которого у него похолодело внутри.
У одного из них была странная винтовка. Марк даже сначала не понял, что это. Ствольная коробка была стальным квадратом, грубым, будто вырубленным из куска металла. К ней приделали ствол, сошки, деревянный приклад, пистолетную рукоять и магазин — неестественно длинный и изогнутый. Он никогда такой не видел.
У двух других были те самые винтовки, которые Марк разглядывал вчера вечером. Темно-вишневый бакелит, прямой магазин, стальной приклад. Арсенальные. Те, которые не продавали.
— Живые? — выдохнул Тим, подбегая.
Марк кивнул. Говорить он не мог.
Тим посмотрел на его револьвер, потом на Нат, которая тряслась у стены.
— Где отец? — спросил Тим.
Марк молчал. Он не мог произнести это вслух. Нат всхлипнула, и Тим всё понял. Его лицо побледнело.
Один из республиканцев — тот, что был со странной винтовкой, — шагнул вперед.
— Нам нужно уходить, — сказал он. — Радист передал в Велингтон. Но там сами не знают, что делать. Приказ — держаться.
Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась горечь. Марк посмотрел на него. У него было усталое, серое лицо и глаза человека, который видел такое не в первый раз.
Внезапно солдат со странной винтовкой — тот самый пулеметчик — обернулся. Он выглянул из-за угла переулка, приложил приклад к плечу и открыл огонь.
Грохот был оглушительным.
Эта винтовка была очень громкой. Не только выстрел — тяжелый, утробный, отдающийся в груди, — но и лязг затвора. Металлический, резкий, он бил по ушам, как удар молота по наковальне. А то, что они сидели в узком переулке, между двумя кирпичными стенами, не облегчало страдание их ушам. Звук отражался от стен, дробился, возвращался эхом, и казалось, что стреляют со всех сторон сразу.
Пулеметчик выпустил длинную очередь — семь или девять выстрелов, — и на секунду стих. Потом снова начал стрелять. На сей раз короткими, по пять-шесть выстрелов.
Марк прижал Нат к себе, закрывая ее голову руками. Она зажмурилась и вцепилась в его куртку.
И тут в этом хаосе звуков Марк уловил что-то другое. Свист. Быстрый, резкий, как щелчок хлыста. Он даже не успел моргнуть, не успел ничего сделать — просто услышал, как воздух разрывается где-то совсем рядом, — и тут же...
БАБАХ.
Рядом с пулеметчиком взорвалась граната. Марк не сразу понял, откуда она прилетела. Потом сообразил: это был выстрел из гранатомета со стороны улицы. Граната ударила в стену здания, за которой они прятались, и взорвалась, осыпав переулок кирпичной крошкой и пылью.
— У них гранатомет! — крикнул второй республиканец, прижимаясь к стене. — Однозарядный, сороковой!
Пулеметчика отбросило назад, он упал на спину, но тут же начал подниматься. Осколки его не задели — просто контузило. Он мотал головой, пытаясь прийти в себя, и хрипло кашлял.
— Уходим! — крикнул второй республиканец, хватая его за руку и помогая подняться.
Он схватил Тима за плечо и толкнул вглубь переулка.
— Бегом!
Марк поднял Нат на руки. Она была легкой, как пушинка, но от страха казалась тяжелее камня. Он побежал за солдатами, стараясь не отставать, стараясь не думать о том, что осталось позади.
Они бежали по переулку, не разбирая дороги. Впереди показался широкий перекресток — открытое место, которое нужно было пересечь. Солдаты остановились, оценивая обстановку. Слева, со стороны главной улицы, гремела стрельба.
Один из республиканцев — тот, что был с AR-18, — занял позицию у угла. Он прижался к стене, выставил винтовку и начал стрелять короткими очередями в сторону главной улицы, прикрывая перебежку.
— Давай! Быстро! — крикнул он. — Все через перекресток!
Марк, прижимая Нат к груди, рванул вперед. За ним — еще двое местных, какая-то женщина с ребенком. Они бежали, пригибаясь, петляя между старыми бочками и кучами мусора.
Тим остался сзади. Он стоял рядом с солдатом, сжимая свою болтовку. Он не стрелял — просто стоял и смотрел, как остальные перебегают. На его лице был страх, но он не бежал.
— Тим! — крикнул Марк, оборачиваясь. — Беги!
Тим посмотрел на него. И в этот момент солдат, прикрывавший перебежку, на секунду обернулся — то ли проверяя, все ли перебежали, то ли просто услышав крик Марка. Это было ошибкой. Крюки со стороны главной улицы заметили движение и открыли шквальный огонь.
Солдат вжался в стену, придавленный очередью. Пули били по кирпичу, не давая ему поднять голову.
— Тим! — снова крикнул Марк.
Тим побежал. Он рванул через перекресток, пригибаясь, сжимая болтовку. Он почти добежал до укрытия. Оставалось несколько шагов.
И тут что-то ударило его в бок. Тим споткнулся, выронил болтовку. Он сделал еще шаг, будто пытался удержаться на ногах, но ноги подкосились. Он упал на середину перекрестка, лицом вниз.
Он не кричал. Он скрипел. Из его горла вырывался странный, скрежещущий звук, будто он пытался вдохнуть, но не мог. Его пальцы скребли по асфальту, оставляя темные следы.
Через пару секунд его настигли еще несколько пуль. Его тело дернулось, выгнулось, и замерло.
Солдат у стены выругался. Он снова высунулся из-за угла и открыл огонь, уже не экономя патроны. Очередь была длинной, злой.
— Уходим! — крикнул второй республиканец, хватая Марка за руку. — Он мертв! Уходим!
Марк смотрел на Тима. На его спину, на раскинутые руки, на болтовку, которая лежала рядом. Он не мог пошевелиться.
Нат всхлипнула у него на руках.
И это вернуло его к реальности. Он отвернулся и побежал.
Они добежали до склада. Ворота были распахнуты, внутри горел тусклый свет. У входа стоял тот самый сержант. Теперь на нем была броня — та самая упрощенная, без наплечников, — но каски не было. В руках он держал длинную винтовку, которую Марк про себя назвал «самозарядкой»: деревянный приклад, длинный ствол, магазин на двадцать патронов. Рядом с ним стоял радист с тяжелой рацией на спине, прижимая к уху наушники.
Марк опустил Нат на землю. Она тут же вцепилась в его ногу, будто боялась, что он исчезнет.
— Все сюда! — крикнул сержант, махнув рукой. — Быстро!
Внутри склада было сумбурно. Ящики с оружием и медикаментами стояли штабелями, но теперь они были не сокровищем, а обузой. Вокруг них сновали люди. Республиканские солдаты, местные ополченцы, гражданские.
Капрал — тот, что бежал с Марком от переулка, — оглядел склад и выругался.
— Шесть, — сказал он. — Нас шестеро.
— А где остальные? — спросил кто-то из гражданских.
— Кто-то погиб, — ответил капрал. — Кто-то ведет бой в другой части Хаба.
Сержант кивнул, подтверждая.
— Радист связался с Велингтоном. Приказ — отходить.
Он посмотрел на Марка, потом на Нат.
— К южным воротам. Там караван. Но нам нужно время, чтобы до него дойти.
Сержант обвел взглядом солдат. Их было шестеро. Усталых, перепачканных, с пустыми глазами.
— Кто-то должен остаться и прикрыть отход, — сказал он. — Добровольно.
На секунду повисла тишина. Потом вперед шагнули трое.
Первый — пулеметчик. Он уже немного пришел в себя, но все еще мотал головой. Его странная винтовка была в руках, и он держал ее уверенно.
— Я, — сказал он. — Все равно контужен. Далеко не уйду. А здесь хоть польза будет.
Второй — солдат с перевязанной рукой. Кровь проступала сквозь грязную тряпку, но он держал винтовку здоровой рукой и смотрел прямо.
— Я останусь, — сказал он. — С одной рукой я вам там не помогу. А тут пригожусь.
Третий — незнакомый Марку республиканец. Молодой, с бледным лицом и плотно сжатыми губами. Он просто кивнул, ничего не сказав.
Сержант посмотрел на них.
— Хорошо. — Он повернулся к остальным. — Берем два ручных пулемета. И патроны. Несколько коробов — .308 и 5,56.
Он махнул рукой в сторону выхода со склада. Там уже толпились люди. Марк насчитал семерых.
Пожилая торговка с рыбного тракта — она сидела на мешке с солью, прижимая к груди какую-то сумку. Рядом с ней — двое мастеровых, братья, которые всегда чинили телеги на рынке. Подросток лет четырнадцати с испуганными глазами. И семья — мужчина с окровавленным рукавом, женщина и ребенок лет пяти, который плакал, уткнувшись в материнскую юбку.
— Они идут с нами, — сказал сержант. — Мы не можем их оставить.
Он посмотрел на пулеметчика.
— Держитесь сколько сможете. Потом отходите. Это приказ.
Пулеметчик усмехнулся.
— Я всегда возвращаюсь, сержант. Ты же знаешь.
Сержант кивнул. Он не улыбнулся. Он просто повернулся и пошел к выходу.
— Уходим! — крикнул он. — Быстро! К южным воротам!
Марк взял Нат на руки. Она была тяжелой. Или это усталость давила на плечи.
Он шагнул в темноту вслед за сержантом, оставляя позади склад, оружие и тех, кто остался прикрывать их отход.
Они бежали по узкой улице, которая вела к южным воротам. Сзади, со стороны склада, уже слышались крики и топот — крюки шли за ними.
Сержант бежал впереди, то и дело оглядываясь. Рядом с ним капрал тащил на плече тяжелый ящик с патронами. За ними — четверо республиканских солдат, усталых, перепачканных, но держащих строй. Гражданские спотыкались, но не отставали. Марк нес Нат, которая уже не плакала, а просто крепко держалась за его шею.
— Они близко! — крикнул кто-то из солдат.
Сержант резко остановился. Он посмотрел на пулеметчика, на раненого и на молчаливого парня.
— Здесь, — сказал он. — Прикройте нас. Улица узкая, они не пройдут. Мы успеем до ворот.
Пулеметчик кивнул. Он уже нашел себе позицию — за перевернутой телегой, которая лежала поперек улицы. Раненый встал у стены, держа винтовку здоровой рукой. Молчаливый парень присел за ящиком, передернув затвор.
— Идите, — сказал пулеметчик. — Мы их задержим.
Сержант задержался на секунду. Он посмотрел на пулеметчика.
— Спасибо, — сказал он.
Пулеметчик усмехнулся. Это была та самая усмешка, которую Марк видел на складе. Он уже знал, что не вернется.
— Иди, сержант. Не заставляй меня повторять.
Марк оглянулся. Он увидел, как пулеметчик сунул руку за пазуху, под броню, и что-то там поправил. Марк не придал этому значения. В тот момент ему было не до этого.
Сержант отвернулся и побежал. За ним — капрал, четверо солдат, гражданские, Марк с Нат.
Марк оглянулся. Он увидел, как из темноты переулка показались первые фигуры. Крюки. Они шли уверенно, не прячась.
И тут пулеметчик открыл огонь.
Его винтовка снова загремела, но теперь это был не тот грохот, что в переулке. Теперь это был рев. Он стрелял длинными очередями, не жалея патронов. Трассеры летели вдоль улицы, заставляя крюков прижиматься к земле.
Раненый выстрелил из винтовки, потом еще раз. Молчаливый парень тоже открыл огонь.
Крюки залегли, но их было много. Они начали отвечать. Пули застучали по перевернутой телеге, по стенам, по ящикам.
Пулеметчик не прекращал стрелять. Он отстегнул от винтовки пустой магазин — тот самый, неестественно длинный и изогнутый, — и вставил новый. Быстро, привычно. И снова открыл огонь. Он не давал им поднять голову.
Марк видел, как один из крюков попытался перебежать улицу. Пулеметчик поймал его в прицел и срезал очередью. Тот упал и больше не двигался.
Но их было слишком много.
Сначала замолчал раненый. Его винтовка выпала из руки, и он осел у стены. Потом упал молчаливый парень — пуля попала ему в голову, и он рухнул навзничь, не издав ни звука.
Пулеметчик остался один.
Он продолжал стрелять. Он уже не успевал менять магазины — патроны кончались. Он просто жал на спуск, выпуская последние очереди. Он что-то кричал, но Марк не слышал что. Слова тонули в грохоте.
А потом его винтовка замолчала.
Марк увидел, как пулеметчик схватился за грудь и повалился набок. Из-под его тела начала растекаться темная лужа.
Улица на секунду затихла. А потом крюки снова поднялись и пошли вперед.
Марк отвернулся. Он больше не мог смотреть.
— Бежим! — крикнул сержант. — Ворота близко!
Они добежали до южных ворот. Створки были приоткрыты, за ними — темнота и пыль тракта. Сержант первым проскочил в щель, за ним капрал, солдаты, гражданские. Марк, прижимая Нат, шагнул следом.
И в этот момент за спиной, в глубине Хаба, прогремел взрыв.
Не выстрел. Не очередь. Именно взрыв — глухой, тяжелый, будто кто-то уронил кусок скалы. Земля дрогнула. Марк обернулся.
Над улицей, где остался пулеметчик, поднимался столб пыли и дыма.
И тут Марк понял. Вспомнил, как пулеметчик сунул руку за пазуху, под броню. Как что-то поправил. Граната. Он засунул гранату под броню. Чтобы когда его убьют, крюки подошли ближе и...
— Он забрал их с собой, — прошептал Марк.
Никто ему не ответил. Сержант стоял, глядя на дым. Его лицо было каменным. Потом он отвернулся.
— Уходим, — сказал он. — У нас мало времени.
Дальше Марк запомнил всё обрывками. Как сквозь мутное стекло.
Он помнил, как они шли по тракту в темноте. Ноги вязли в грязи, которая после вечернего «запаха большой воды» превратилась в липкое месиво. Кто-то споткнулся и упал, и его поднимали молча, без слов. Нат спала у него на руках, уткнувшись лицом в его шею. Он помнил, как её дыхание было горячим и влажным, и как он боялся, что она заболела.
Он помнил, как сержант шёл впереди, то и дело сверяясь с компасом. У него был старый, потёртый компас на цепочке. Он смотрел на него, потом на небо, потом снова на компас. И шёл дальше.
Он помнил, как капрал тащил ящик с патронами. Ящик был тяжелым, и капрал постоянно перекладывал его с плеча на плечо. Он не жаловался. Он просто шёл.
Он помнил, как один из гражданских — тот мужчина с окровавленным рукавом — начал отставать. Он хромал. Женщина с ребенком поддерживала его. Сержант заметил это и приказал остановиться. Он подошел к мужчине и молча забрал у него сумку. Мужчина хотел что-то сказать, но сержант не слушал. Он просто пошел дальше.
Он помнил, как торговка с рыбного тракта вдруг начала плакать. Тихо, беззвучно, слезы текли по её морщинистому лицу, и она их не вытирала. Никто не подошел к ней. Все просто шли.
Он помнил, как вдалеке, за спиной, над Хабом поднималось зарево. Оно было красным, неровным, как будто там что-то горело. Может, склад. Может, дома. Он не знал. Он не хотел знать.
Он помнил, как на рассвете они вышли к развилке. Сержант остановился, посмотрел на карту, потом на дорогу.
— Налево, — сказал он. — Форт-Велингтон в двух часах пути.
Никто не ответил. Они просто повернули налево.
Он помнил, как Нат проснулась и спросила:
— Мы уже пришли?
— Почти, — соврал он.
Он помнил, как тракт стал шире, и на обочинах начали попадаться следы — вытоптанная трава, гильзы, обрывки бинтов. Кто-то уже прошел здесь до них. Или это были они сами. Он не помнил.
Он помнил, как впереди показались стены Форта. Серые, высокие, с колючей проволокой наверху. Над воротами горел прожектор. Он бил в глаза, и Марк зажмурился.
Свет был таким ярким, что на секунду ему показалось, будто он умер и попал в рай. После черноты Хаба, после дыма и крови, этот белый, чистый луч казался чем-то нереальным. Он даже прикрыл глаза рукой, чтобы не ослепнуть.
С вышек закричали. Голоса были резкими, командными:
— Стой! Кто такие?!
— Свои! — крикнул в ответ сержант. — Республика! Гарнизон Хаба!
— Сколько вас?
— Шестеро солдат! Гражданские! Женщины, дети!
Наверху на секунду замолчали. Потом прожектор чуть сдвинулся, освещая их лица. Марк услышал, как лязгнул затвор.
— Оружие на землю! — крикнули с вышки. — Медленно!
Сержант поднял руку, показывая своим, чтобы не дергались.
— Выполняем.
Они положили винтовки на землю. Марк увидел, как двое солдат с Велингтона вышли из ворот — в полной броне, с касками, с винтовками наизготовку. Они быстро подошли к отряду.
Один из них, тот, что был постарше, кивнул сержанту.
— Сержант, — сказал он. — Мы вас ждали. Радист передал.
Сержант кивнул.
— У нас раненые. И гражданские. Нужна вода и медикаменты.
— Сейчас, — сказал солдат. — Сначала оружие.
Он махнул рукой, и двое других бойцов подошли к капралу. Тот неохотно отдал им два ручных пулемета. Потом — короба с патронами. Тяжелые, металлические, они глухо стукнули о землю.
— Это все, — сказал капрал.
— Хорошо, — сказал солдат. — Проходите.
Ворота открылись шире, и их впустили внутрь.
Двор Форта был огромным. Бетонные стены, высокие, толстые, уходили вверх, к самому небу. Вдоль них стояли машины, ящики, какие-то механизмы. Горели фонари. Настоящие, электрические, не керосиновые. Их свет был ровным и белым, и Марк снова зажмурился.
Их провели в сторону, к длинному ангару, где уже суетились люди в белых халатах с красными крестами на рукавах. Медики. Они подбежали к гражданским, начали осматривать, что-то спрашивать, кому-то давать воду. Женщина с ребенком села на землю и заплакала. Мужчина с окровавленным рукавом тяжело опустился рядом.
Нат все еще держалась за шею Марка. Он попытался её опустить, но она не отпускала.
— Нат, — сказал он тихо. — Мы в безопасности. Слышишь? В безопасности.
Она подняла на него глаза. В них не было слез. Только усталость.
— А мама? — спросила она.
Марк не ответил. Он просто держал её.
За их спинами с грохотом закрылись ворота. Тяжелые, металлические, они лязгнули, как крышка гроба. И этот звук почему-то показался Марку самым громким за всю ночь.
Он обернулся. Ворота были закрыты. За ними остались тракт, темнота, Хаб. Всё, что было раньше.
Он посмотрел на Нат, на медиков, на солдат, на свет. И одними губами прошептал:
— Неужто это всё кончилось?
Никто его не услышал. И это было хорошо.
Глава 3 Фронтир.Алекс.
26 сентября, 23:40 Алекс стоял на стене Форта-Велингтон, привалившись плечом к холодному бетону. Ночь была тихой. Слишком тихой. Только ветер шуршал по камню да где-то внизу, в казармах, кто-то никак не мог угомониться — перекладывал вещи, кашлял, скрипел койкой. Рядом с ним, на ящике из-под патронов, сидел рядовой Пит — молодой, веснушчатый, с вечно всклокоченными волосами. Пит был из новобранцев, его перевели в Велингтон месяц назад. Он ещё не нюхал настоящего боя, и это было видно по тому, как он нервно теребил ремень винтовки. — Капрал, — тихо позвал Пит. — А правда, что крюки уже в трёх днях пути от Хаба? Алекс пожал плечами. — Говорят. Только я тебе так скажу, Пит: «говорят» — это не разведданные. Это бабки на рынке. Пока я своими глазами не увидел — для меня это просто слухи. — А если правда? — Пит не унимался. — Что тогда? — Тогда, — Алекс сплюнул через зубцы стены, — мы будем делать то, за что нам платят. Стоять и не пущать. — А если их много? — А если их много, — Алекс повернулся к нему, — то мы будем стоять и не пущать, но уже быстрее. Понял? Пит кивнул, но было видно, что не понял. Алекс вздохнул. Он не любил разговаривать с новобранцами. Они всегда задавали слишком много вопросов. Он посмотрел на север, в сторону Хаба. Там было темно. Только редкие огни мерцали вдалеке — это горели фонари на стенах. И тут он услышал. Сначала это было похоже на далёкий гром. Потом — на треск. Потом — на выстрелы. Алекс выпрямился, вглядываясь в темноту. Пит вскочил. — Капрал, это что? — голос у него сорвался. — Это Хаб, — сказал Алекс. — Беги к лейтенанту. Живо. Пит убежал. Алекс остался на стене, глядя на север. Стрельба не стихала. Она то вспыхивала, то затихала, но не прекращалась. Спустя минут десять на плацу появился лейтенант Стоун. Он был уже в броне, без каски, с планшетом в руках. — Всем внимание! — крикнул он, и его голос разнесся над двором. — Хаб атакован! Крюки вошли в город! Нашим приказано держаться! Мы пока не вмешиваемся, но Форт поднят по тревоге! Всем быть в готовности! Никто не спит! Повторяю: никто не спит! Алекс слышал, как за спиной, в казармах, начинается движение. Люди просыпались, хватали оружие, выбегали во двор. Форт оживал. Но пока — только готовность. Прошло еще полчаса. Стрельба в Хабе стала плотнее. Теперь это был уже не треск, а сплошной гул. Алекс стоял на стене, сжимая винтовку. Он не мог ничего сделать. Он просто смотрел в темноту и слушал. И тут лейтенант снова вышел на плац. На этот раз его лицо было мрачнее. — Внимание! — крикнул он. — Приказ из Хаба: они отходят! Гарнизон не держит город! Они идут к нам! Всем быть готовыми к приему! Медики — на позиции! Охрана — к воротам! Алекс выругался сквозь зубы. Отходят. Значит, Хаб пал. И теперь они идут сюда. Он посмотрел на юг, где темнела дорога. Оттуда должны были появиться люди. Прошло несколько часов. Алекс уже не стоял на стене — он спустился вниз, к воротам. Вместе с ним были еще несколько солдат. Они ждали. Стрельба в Хабе стала реже, а потом и вовсе стихла. И вот со стороны тракта послышался шум. Топот. Тяжелый, сбивчивый. Кто-то бежал к воротам. — Кто там? — крикнул Алекс, вскидывая винтовку. — Свои! — раздался хриплый голос. — Гарнизон Хаба! Открывайте! Алекс узнал этот голос. Сержант. Тот самый, который неделю назад привез оружие и медикаменты. — Открывай! — крикнул Алекс воротам. Створки поползли в стороны. И в проем хлынули люди. Солдаты в грязной форме, гражданские, кто-то тащил раненого, кто-то просто шел, держась за стены. Их было много. И они были измотаны. Алекс смотрел на них, и в какой-то момент его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Парень. Молодой. С девчонкой на руках. Он шел, шатаясь, но не останавливался. Лицо у него было в грязи и крови. Глаза — пустые. Марк. Тот самый парень из Хаба, который говорил, что ему не нужна защита. Который хотел, чтобы Хаб не остался один. И вот он здесь. С сестрой на руках. Без отца. Без матери. Алекс смотрел на него и думал: «Кто это у него на руках? Сестра? Или просто ребенок, которого он подобрал по дороге? И где остальные? Где его семья?» Марк прошел мимо, не поднимая глаз. Он даже не заметил Алекса. Он просто шел, прижимая к себе девчонку, и его ноги подкашивались от усталости. Алекс хотел окликнуть его. Сказать что-то. Но не смог. Он просто смотрел, как Марк скрывается в дверях казармы. Рядом с ним появился сержант. Он был весь в пыли и крови, но держался прямо. — Капрал, — сказал он. — Где лейтенант? — Вон, у командного пункта. — Надо поговорить. У нас мало времени. Алекс кивнул. Он еще раз посмотрел на дверь, за которой скрылся Марк. А потом повернулся и пошел за сержантом. Совещание в командном пункте длилось недолго. Алекс туда не ходил — его не вызывали. Он был всего лишь капралом, командиром звена. Такие, как он, ждали снаружи, у оружейной, и курили, если у кого были сигареты. Ни у кого не было. Спустя примерно сорок минут из командного пункта начали выходить офицеры. Первым вышел капитан Харрис, командир роты. Он выглядел уставшим, но спокойным. За ним — лейтенанты. Лейтенант Стоун, командир их взвода, подошел к своим. — Слушаем сюда, — сказал он, и его голос был сухим и жестким. — Хаб пал. Гарнизон отступил. Крюки не остановились, они идут дальше. Их цель — Велингтон. Алекс слушал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Хаб пал. Он знал это, но слышать подтверждение от командира было тяжелее. — В узле собирают подкрепление, — продолжил лейтенант. — Эшелон будет к утру. Наша задача — продержаться до его прибытия. Любой ценой. Он помолчал, а потом добавил: — И есть еще одна проблема. Часть турелей и пулеметов мы сняли с фронтира и отправили в Хаб. Неделю назад. По приказу сверху. Алекс почувствовал, как у него холодеет внутри. — И где они сейчас? — спросил кто-то из сержантов. — В Хабе, — ответил лейтенант. — Или у крюков. Мы не знаем. В наступившей тишине Алекс сказал вслух то, что думали все: — Значит, у них может быть наше оружие. Лейтенант Стоун посмотрел на него. — Да, капрал. Может быть. Алекс кивнул. Он не стал ничего больше говорить. Он просто стоял и думал о том, что если крюки действительно забрали турели, то у них будет преимущество. И это преимущество мы им подарили. Лейтенант Стоун продолжил: — Приказ: всем быть в готовности. Отдыхать — по очереди. Но не спать. Утром они будут здесь. Он развернулся и пошел к своим. Алекс пошел за ним. На улице было темно. Он посмотрел на север, где темнела дорога, и подумал: «Утром. Они будут здесь утром». Он вернулся к своим. Пит ждал его у ворот. — Капрал, что там? — спросил он. — Утром будет бой, — сказал Алекс. — Отдыхай, пока есть время.
27 сентября, 05:40 Алекс не спал. Он сидел на ящике из-под патронов, привалившись спиной к стене, и смотрел, как небо на востоке медленно сереет. Солнце еще не встало, но темнота уже не была той густой, непроглядной чернотой, что царила ночью. Она стала серой, вязкой, обманчивой. В такой темноте легко перепутать тень с человеком, а человека — с тенью. Пит сидел рядом, сжимая винтовку. Он не спал тоже. Никто не спал. Форт был на ногах всю ночь. — Капрал, — тихо позвал Пит. — А когда они придут? Алекс посмотрел на него. — Возможно, скоро, — сказал он. — А может, и нет. Я о них мало что знаю. Так что сиди и смотри на дорогу. Пит кивнул. Он не задавал больше вопросов. Алекс поднялся. Он прошел вдоль стены, проверяя посты. Его звено — четверо, включая его самого, — занимало позицию на левом фланге. Рядом стояли пулеметчики. Дальше — еще одно отделение. И так по всей стене. Он выглянул за парапет. Внизу, у подножия стены, тянулась полоса вытоптанной земли. А дальше — тракт. Дорога, которая вела от Хаба к Велингтону. По бокам от дороги, примерно в километре, темнели леса. Густые, старые, с переплетенными ветвями. Алекс знал, что они заминированы. Еще в прошлом году саперы натянули там растяжки и заложили мины. Чтобы никто не мог подойти к Форту с флангов. Только по дороге. Он вернулся на свое место. Он проверил винтовку, передернул затвор. Патрон в патроннике. Он проверил магазин. Полный. Он проверил еще раз. И тут он услышал. Сначала это был глухой, тяжелый звук. Как будто где-то далеко упало что-то большое. Потом — еще один. И еще. Алекс выпрямился, вглядываясь в серую мглу. — Это что? — Пит вскочил. — Это они? — Не знаю, — сказал Алекс. — Смотри. Звуки доносились со стороны леса. Сначала — взрыв. Потом — еще один. И еще. Земля дрожала. Потом наступила тишина. — Кто-то на мину наступил, — сказал кто-то из солдат. — В лесу. Алекс кивнул. Он смотрел на лес. Там было тихо. Но он знал, что это ненадолго. Прошло минут десять. Небо стало еще светлее. И вот тогда, со стороны тракта, показались они. Сначала — неясные силуэты. Потом — фигуры. Много фигур. Они шли медленно, уверенно, как хозяева. Впереди — телеги, нагруженные чем-то тяжелым. За ними — люди. Много людей. С винтовками. Крюки. — Передать по цепи, — сказал Алекс. — Крюки на подходе. Всем быть готовыми. Где-то вдалеке, на другом конце стены, раздался голос лейтенанта Стоуна: — Приготовиться! Огонь по команде! Алекс поднял винтовку. Он видел их. Они шли прямо на него. И в этот момент он подумал: «Вот и всё. Началось». — Огонь! Команда лейтенанта Стоуна утонула в грохоте. Алекс нажал на спуск, и его винтовка дернулась в плечо. Он не целился в конкретного человека — просто стрелял в массу фигур на дороге. Рядом Пит тоже открыл огонь. Его выстрелы были беспорядочными, он жал на спуск и не отпускал. — Короткими очередями! — крикнул Алекс, но его голос потонул в шуме. Крюки не остановились. Телеги, которые они толкали впереди, оказались не просто грузом. Это были передвижные укрытия. Толстые доски, обитые железом, они держали пули. За ними крюки продвигались вперед, медленно, но верно. Алекс увидел, как из-за одной телеги высунулся ствол. Выстрел. Пуля ударила в стену рядом с ним, выбив крошку из бетона. — Снайпер! — крикнул кто-то. — Не снайпер, — сказал Алекс. — Просто умный. Он пригнулся. Внизу, на уровне роста человека, в стене были омбразуры — узкие щели для стрельбы. Через них солдаты на нижнем ярусе тоже вели огонь. Но крюки знали об этом. Они целились именно в эти щели. И тут со стороны стены, чуть дальше по флангу, раздался характерный хлопок. Алекс обернулся. Один из солдат — кажется, из второго отделения — держал в руках длинную трубу с раструбом. Однозарядный гранатомет. Он прицелился и выстрелил. Граната ударила в телегу. Взрыв. Доски разлетелись, железо смялось. Один из крюков, который прятался за ней, упал и больше не поднялся. — Есть! — крикнул кто-то. Но вторая телега уже выдвигалась вперед. Крюки быстро учились. Они поняли, что телеги — это не просто укрытие, это щит. И они не собирались отказываться от этой тактики. Алекс увидел, как из-за второй телеги высунулся крюк с гранатой в руке. Он метнул ее в сторону омбразуры. Взрыв. Стена дрогнула. Пыль полетела в лицо. — Они бросают дымовые! — крикнул Пит. Дымовые гранаты, шипя, катились по земле. Серый, густой дым поднимался вверх, закрывая дорогу. Теперь крюки были не видны. Только тени в дыму. Только выстрелы, летящие из белой пелены. — Держать позиции! — крикнул лейтенант Стоун. — Не давайте им подойти к стене! Алекс стрелял в дым. Он не знал, попадает ли он. Он просто стрелял. Рядом Пит перезаряжал винтовку, его руки тряслись. — Капрал, я не вижу их! — крикнул он. — Стреляй в дым! — ответил Алекс. — Если они подойдут ближе, будет хуже! И тут из дыма вынырнула еще одна телега. Она была уже совсем близко. Алекс увидел, как за ней мелькнули фигуры. Он выстрелил. Один из крюков упал. Но остальные продолжали идти. Алекс заметил, что теперь эта телега стоит неподвижно. Крюки больше не толкали ее вперед. Они залегли за ней и вели огонь. И он понял: за этой телегой кто-то погиб. И теперь она стала не передвижным щитом, а стационарным укрытием. Мертвым укрытием. — Гранату! — крикнул Алекс. Пит бросил гранату. Она упала рядом с телегой. Взрыв. Телега качнулась, но устояла. Крюки за ней залегли. Алекс перевел дыхание. Он смотрел в дым и думал: «Сколько их там? И сколько еще будет?» И тут он заметил, что телеги больше не движутся вперед. Они застряли. Крюки, которые прятались за ними, подошли слишком близко к стене — теперь они были в мертвой зоне. С верхнего яруса их не достать, но и они не могли подойти ближе. Лейтенант Стоун, видимо, понял это первым. — Гранаты! — крикнул он. — Перекидывайте через телеги! Алекс схватил гранату с пояса. Он выдернул чеку, размахнулся и бросил. Граната перелетела через телегу и упала за ней. Взрыв. Крики. Рядом Пит сделал то же самое. Его граната упала чуть дальше. Еще один взрыв. — Есть! — крикнул Пит. — Капрал, я попал! Алекс не ответил. Он бросил еще одну гранату. И еще. Вдоль всей стены солдаты делали то же самое. Гранаты летели через телеги, падали за ними, взрывались. Крюки, которые прятались там, оказались в ловушке. Они не могли отступить — сзади была дорога, простреливаемая с верхнего яруса. Они не могли продвинуться — впереди была стена. И они не могли остаться — гранаты падали одна за другой. Алекс увидел, как из-за одной телеги выскочил крюк. Он попытался бежать назад, но пуля с верхнего яруса срезала его. Он упал.Остальные крюки начали организованно отходить кто в лес кто по дороге,те кто отступал через лес уже через пятьдесят метров начали подрываться на минах.этот бой они выиграли. Прошел час. Алекс успел спуститься вниз, выпить кружку воды, даже присесть на ящик. Пит сидел рядом, все еще бледный, но уже не трясся. И тут со стороны леса снова послышался шум. На этот раз это был не топот и не скрип телег. Это был глухой, ритмичный стук. Как будто что-то тяжелое билось о землю. Алекс вскочил. — Какого черта? — вырвалось у него. Он бросился на стену. За ним — Пит и остальные. Они выглянули за парапет, и Алекс почувствовал, как у него холодеет внутри. Из-за леса, по дороге, к Форту приближались телеги. Но не те, что были раньше. Эти были больше, тяжелее, обиты железом в несколько слоев. И они стояли на расстоянии — крюки не подходили близко. Они остановились в паре сотен метров от стены и начали разворачиваться в линию. — Они не идут на прорыв, — сказал Алекс. — Они готовятся. Лейтенант Стоун уже был на стене. Он смотрел на телеги, и его лицо было мрачным. — Приготовиться! — крикнул он. — Они будут стрелять! И тут крюки открыли огонь. Но не из винтовок. Из-за телег высунулись стволы. Длинные, толстые. Однозарядные гранатометы. Те самые, сороковые. Первый выстрел ударил в стену. Взрыв был глухим, тяжелым. Бетон дрогнул. Пыль полетела в лицо. — Это фугасные! — крикнул кто-то. — Они бьют по стене! Алекс пригнулся. Второй выстрел. Третий. Стена содрогалась. Куски бетона летели вниз. Крюки не целились в солдат — они целились в стену. Они хотели ее разрушить. И тут Алекс увидел нечто странное. Из-за одной телеги вылетело что-то, крутящееся. Оно поднялось в воздух и взорвалось. Но взрыв был не таким, как от гранаты. Он был ярким, разноцветным. Как фейерверк. Только этот фейерверк разбрасывал вокруг себя горящие искры и куски металла. — Что это? — крикнул Пит. — Самодельное, — сказал Алекс. — У них самодельные взрывные устройства. Держись подальше! Очередной «фейерверк» взорвался над стеной. Искры посыпались на солдат. Кто-то закричал. Алекс прикрыл лицо рукой. — Гранатометчики! — крикнул лейтенант Стоун. — Подавите их! Однозарядные гранатометы с их стороны открыли ответный огонь. Но телеги были далеко, и попасть в них было сложно. Крюки знали, что делают. Алекс стрелял из винтовки. Он целился в тех, кто прятался за телегами. Но пули не пробивали железо. Он видел, как один из крюков высунулся, чтобы выстрелить из гранатомета. Алекс выстрелил. Крюк упал. Но его место занял другой. — Они не кончаются, — пробормотал Алекс. И тут он услышал рядом с собой характерный, сухой щелчок. Он обернулся. Рядом с ним, на колене, стоял снайпер — сержант Родригес, командир второго отделения. У него была длинная винтовка с оптическим прицелом, которую он берег для особых случаев. И сейчас, видимо, этот случай настал. Родригес прицелился. Выстрел. Один из крюков за телегой упал, схватившись за грудь. Но пуля не просто пробила тело — она пробила железную обшивку телеги и, судя по всему, задела еще кого-то за ней. — Бронебойные, — сказал Родригес, передергивая затвор. — Двести восьмой калибр. Пробивает их щиты, как бумагу. Алекс кивнул. Он знал, что у некоторых солдат в Форте были винтовки под .308. Но он не знал, что у них есть бронебойные патроны. Это меняло дело. — Передать по цепи, — крикнул он. — У кого есть .308 — используйте бронебойные! Бейте по телегам! Родригес выстрелил еще раз. И еще. Каждый его выстрел находил цель. Крюки за телегами начали падать один за другим. Они не понимали, откуда идет огонь. Они думали, что они в безопасности за своими щитами. Но они ошибались. Алекс увидел, как из-за одной телеги выскочил крюк с гранатометом. Он попытался прицелиться, но Родригес был быстрее. Выстрел. Крюк упал. Гранатомет покатился по земле. — Есть! — крикнул кто-то. И тут же с другой стороны стены раздался еще один выстрел. Потом еще. Это были другие снайперы. Они заняли позиции на верхнем ярусе и методично выбивали крюков из-за их укрытий. Крюки начали отступать. Сначала по одному, потом группами. Они тащили своих раненых, бросали телеги, отходили назад, по дороге. Но не в лес. Наученные горьким опытом, они обходили лес стороной, держась открытого пространства. Они знали, что там мины. Они не собирались повторять ошибку. — Не прекращать огонь! — крикнул лейтенант Стоун. — Пусть уходят! Алекс стрелял им в спины. Он не думал о том, что это жестоко. Он просто стрелял. Рядом Пит тоже стрелял, и его руки уже не тряслись. И тут наступила тишина. Стрельба стихла. Дым медленно рассеивался, уносимый ветром куда-то на север. На дороге остались телеги, тела, брошенное оружие. И тишина. Такая, что звенело в ушах. Алекс опустил винтовку. Он стоял, привалившись к парапету, и смотрел вниз. Он не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только усталость. Тяжелую, свинцовую, которая навалилась на плечи. — Капрал, — позвал Пит. Его голос дрожал. — Мы... мы отбились? Алекс посмотрел на него. Мальчишка был бледный, руки тряслись. Он все еще сжимал винтовку, хотя стрелять было уже не в кого. — Отбились, — сказал Алекс. — На этот раз. Он спустился со стены. Внизу, во дворе, было тихо. Солдаты стояли группами, кто-то сидел на земле, кто-то прислонился к стене. Медики уже сновали между ранеными. Лейтенант Стоун стоял у командного пункта, что-то говоря капитану Харрису. Оба выглядели уставшими. Алекс подошел к своим. Пит все еще стоял на стене, глядя на дорогу. Алекс достал из кармана помятую пачку сигарет. Там оставалось две штуки. Он достал одну, прикурил от зажигалки, которую ему когда-то дал сержант. Сделал затяжку. Дым заполнил легкие, и на секунду стало легче. — Будешь? — спросил он Пита, протягивая вторую сигарету. Пит посмотрел на него, потом на сигарету. Он не курил. Но сейчас, кажется, был готов на все. — Давай, — сказал он. Алекс прикурил ему. Пит закашлялся, но потом сделал еще затяжку. И еще. Они стояли молча, глядя на дорогу. На тела. На телеги. На лес, который больше не был лесом, а был братской могилой для тех, кто пытался там спрятаться. — Капрал, — тихо сказал Пит. — А что теперь? Алекс сделал последнюю затяжку и затушил сигарету о парапет. — Теперь ждем, — сказал он. — Подкрепление. Возможно это не последняя атака. Он посмотрел на север. Где-то там, за лесом, за дорогой, были крюки. Они отступили. Но не ушли. Они просто ждали. И Алекс знал это. Прошло сорок минут. Алекс успел докурить, даже прикрыть глаза на пару минут. Но сон не шел. Слишком много адреналина в крови. И тут он услышал. Сначала это был не выстрел. Это был звук, который он не сразу узнал. Как будто кто-то щелкнул хлыстом. И почти сразу за этим — вскрик. Не громкий. Короткий. Оборванный. Алекс открыл глаза и обернулся. На соседней секции стены, метрах в десяти от него, один из солдат — молодой парень из третьего отделения — осел на колени, схватившись за шею. Между его пальцами толчками выходила кровь. — Снайпер! — заорал кто-то. — Ложись! Алекс упал на живот. Рядом Пит плюхнулся на бетон, прикрывая голову руками. Родригес уже лежал, вглядываясь в лес через оптический прицел. — Вижу! — сказал он. — Дерево, левее дороги! Они в лесу! На опушке! Выстрел. Пуля ударила в парапет рядом с Алексом, выбив крошку из бетона. Он вжался в стену. — Они в лесу? — переспросил Пит. — Но там же мины! — Они на опушке, — сказал Родригес. — Не заходят глубоко. Используют деревья как укрытия. И стреляют. Алекс выругался. Это было умно. Крюки не лезли вглубь заминированного леса. Они держались опушки, откуда могли вести огонь по стене. И попробуй их достань. — Родригес, ты их видишь? — спросил Алекс. — Одного вижу, — сказал Родригес. — Сейчас... Выстрел. В лесу что-то мелькнуло. Родригес выругался. — Промазал. Он двигается. Они меняют позиции. Алекс выглянул из-за парапета. Еще один выстрел. Еще один солдат на стене вскрикнул и упал. Его товарищи бросились к нему, но их тут же прижали огнем. — Они нас выбивают по одному, — сказал Алекс. — Надо что-то делать. Родригес снова выстрелил. На этот раз в лесу кто-то вскрикнул. — Есть! — сказал он. — Одного снял. Но тут же с опушки ударил еще один выстрел. Пуля пробила парапет в сантиметре от головы Родригеса. Он отшатнулся. — Их там не меньше пяти, — сказал он. — И они хорошо замаскированы. Алекс посмотрел на дорогу. Пока снайперы прижимали защитников к стене, основные силы крюков начали выдвигаться из-за леса. Телеги. Пехота. Много. — Они готовят штурм, — сказал Алекс. — Снайперы — это только начало. Он посмотрел на Родригеса. — Ты можешь их достать? Родригес покачал головой. — С такого расстояния — только если они высунутся. Они умные. Они не будут. Алекс выругался. Он не знал, что делать. Снайперы прижимали их к стене, а на дороге уже собирались основные силы крюков. И тут он услышал. Со стороны Форта, из-за стен, раздался гудок. Долгий, низкий. Паровозный гудок. Он шел откуда-то из глубины города, от железнодорожной станции. Алекс обернулся. Пит смотрел на него, широко открыв глаза. — Это что? — спросил он. — Это эшелон, — сказал Алекс. — Подкрепление. Прошло две минуты. Может, три. Алекс слышал, как в лесу снайперы снова меняют позиции. Он слышал, как на дороге крюки готовятся к штурму. Он слышал, как бьется его собственное сердце. И тут он услышал это. Сначала это был просто звук. Глухой, ритмичный. Как будто кто-то бил в большой барабан. Потом звук стал громче. И еще громче. И вот уже казалось, что земля под ногами начала вибрировать. Топот. Много топота. Тяжелые армейские ботинки били по бетону. Много ног. Они шли со стороны станции, и этот звук нарастал с каждой секундой. Пит вскочил. — Это они? — крикнул он. — Это наши? Алекс не ответил. Он смотрел в сторону станции. И вот из-за угла казармы показались они. Колонна. Длинная, широкая, организованная. Солдаты в форме, в броне, с винтовками. Они шли ровным шагом, и их топот сливался в один сплошной гул. Земля дрожала. Алекс смотрел на них и навскидку посчитал: около восьмидесяти человек. Может, чуть больше. Он не был уверен. Но их было много. Очень много. Алекс смотрел на них, и в его груди что-то сжалось. Он не знал, было ли это облегчение или страх. Может, и то, и другое. И тут он увидел. В конце колонны. Что-то огромное. Массивное. Металлическое. Оно двигалось медленно, тяжело, и каждый его шаг отдавался в земле. Силовая броня. T-51. Она блестела в предрассветных сумерках, как стальной бог. Ее шаги были самыми громкими. Самыми тяжелыми. Земля под ней вибрировала так, что Алекс чувствовал это через бетон стены. — Вот это да, — прошептал Пит. — Это что, броня? — Это T-51, — сказал Алекс. — Силовая броня. Он смотрел на нее, и в его голове крутилась одна мысль: «Если они прислали это, значит, они действительно хотят нас спасти. Или, может, они хотят спасти то, что от нас осталось». Колонна остановилась на плацу. Солдаты начали разворачиваться. Офицеры отдавали приказы. Часть солдат — те, что были в упрощенной броне, как у Алекса, — побежали к стенам, занимая позиции. Другие остались на плацу, перестраиваясь в шеренги. Но не все. Алекс заметил, что в конце колонны, рядом с силовой броней, стояли два отделения. Они выглядели иначе. На них была не та упрощенная броня, что у обычных солдат. На них была полная боевая броня — с наплечниками, с защитой бедер, с напашником. Тяжелая, массивная, она делала их похожими на маленьких ходячих роботов. И поверх этой брони висели подсумки. Много подсумков. Алекс видел, как из них выглядывали гранаты — ручные и для гранатометов. Один из этих солдат — видимо, командир отделения — подошел к капитану Харрису. Они стояли на плацу, метрах в тридцати от стены, и о чем-то говорили. Капитан что-то объяснял, тыча пальцем в сторону леса. Солдат кивал. Алекс смотрел на них и не слышал ни слова. Расстояние было слишком большим. Он видел только жесты, движения, но не звуки. — Капрал, — позвал Пит. — Это кто? Это что, элита? Алекс пожал плечами. — Не знаю. Но выглядят серьезно. Он смотрел, как капитан закончил говорить и махнул рукой. Солдат в полной броне кивнул, развернулся и пошел к своим. Он что-то сказал своим людям, и они начали проверять оружие. Один из них достал из подсумка гранату, повертел ее в руках и убрал обратно. — Они пойдут в лес, — сказал Алекс. — Снайперов выбивать. Пит посмотрел на него. — А мы? — А мы держим стену, — сказал Алекс. — Как всегда. Алекс смотрел, как штурмовой отряд — тот самый солдат в силовой броне и одно отделение в полной экипировке — двинулся в сторону леса. Они не пошли через главные ворота. Они свернули в сторону, к стене, и там, у самого основания, Алекс увидел, как один из солдат отодвигает кусок бетона. Секретный проход. Он был замаскирован так, что снаружи его не было видно. — Они что, уходят? — спросил Пит. — Куда? Алекс пожал плечами. Он не знал. Он просто смотрел, как солдаты один за другим исчезают в проеме. Последним ушел боец в силовой броне. Его шаги были тяжелыми, гулким эхом разносились по двору. И тут Алекс разглядел его оружие. В правой руке силовой брони он держал крупнокалиберный пулемет. Не тот, что обычно ставят на турели. Этот был переделан. Ствол толстый, короткий, с массивным кожухом. А на спине брони — огромный рюкзак, похожий на короб от пулемета. Только больше. Намного больше. Алекс понял: это короб с патронами. Лента шла от рюкзака к пулемету. — Это что за штука? — спросил Пит, глядя на бойца. — Двенадцать и семь, — сказал Алекс. — Крупнокалиберный. Переделанный для брони. — Это против людей? — Пит сглотнул. — Это против всего, — ответил Алекс. Боец в силовой броне скрылся в проеме. Кусок бетона встал на место. И все стихло. Прошло пятнадцать минут. Крюки на дороге снова начали выдвигаться. Снайперы в лесу снова открыли огонь. Алекс и его люди отвечали, но их было слишком мало. И тут случилось. Сначала со стороны леса раздался грохот. Не выстрел. Не очередь. Именно грохот. Такой, что земля дрогнула. Алекс обернулся. Из леса, с той стороны, где не было мин, вырвался столб дыма и пыли. А потом он увидел. Боец в силовой броне вышел из леса. Его пулемет ревел, выплевывая очереди. Он шел прямо на крюков, и те не могли его остановить. Пули отскакивали от брони, как горох от стены. Он не останавливался. Он просто шел и стрелял. За ним шло отделение в полной броне. Они стреляли короткими очередями, прикрывая друг друга. Они ударили во фланг. А с другой стороны, из глубины леса, раздались выстрелы. Это было второе отделение. Оно прошло по карте минных полей и ударило в тыл. Крюки запаниковали. Они не ожидали удара с флангов. Они не ожидали, что кто-то сможет пройти через лес. Крюки запаниковали. Алекс видел, как они заметались на дороге, пытаясь понять, откуда идет огонь. Снайперы в лесу замолчали — их либо выбили, либо они сами бросили позиции. Кто-то из крюков, видимо, сохранил голову на плечах. Из-за телеги высунулся ствол гранатомета. Выстрел. Граната ударила в силовую броню. Взрыв. Дым. Пыль. Алекс замер, вглядываясь в облако дыма. Неужели? Но когда дым рассеялся, боец в силовой броне все еще стоял. Он даже не покачнулся. Его пулемет снова заревел, и очередь прошлась по телегам, заставляя крюков прятаться. — Они из сорокового бьют, а ему хоть бы хны, — пробормотал Пит. — Это вообще законно? Алекс усмехнулся. Впервые за долгое время. Нервно, коротко. — Это T-51, — сказал он. — Попробуй ее пробей. Второй выстрел из гранатомета. Третий. Гранаты рвались вокруг брони, поднимая фонтаны земли и пыли. Но боец не останавливался. Он шел вперед, и его пулемет не замолкал. И тут крюки дрогнули. Алекс увидел, как первые из них начали отступать. Сначала по одному. Потом группами. Они бросали телеги, бросали оружие. Кто-то пытался тащить раненого, но, поняв, что не успевает, бросал и его. Паника — это заразительно. Она распространялась быстрее, чем пули. — Они бегут! — крикнул кто-то со стены. — Не прекращать огонь! — приказал лейтенант Стоун. Алекс стрелял. Он целился в спины тех, кто бежал. Он не думал о том, что это жестоко. Он просто стрелял. Боец в силовой броне вышел на дорогу. Его пулемет ревел, и трассеры летели вслед убегающим. Он не преследовал их. Он просто стоял и стрелял. Алекс смотрел на это и думал: «Вот она, война. Не красивая. Не героическая. Просто мясорубка. И мы в ней — фарш». И тут наступила тишина. Стрельба стихла. Дым рассеялся. На дороге остались телеги, тела, брошенное оружие. И тишина. Такая, что звенело в ушах. Боец в силовой броне опустил пулемет. Он постоял еще секунду, потом развернулся и пошел обратно к Форту. Его шаги были тяжелыми, гулкими. Земля дрожада. Алекс опустил винтовку. Он стоял, привалившись к парапету, и смотрел вниз. Он не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только усталость. Тяжелую, свинцовую. — Капрал, — позвал Пит. Его голос дрожал. — Мы... мы отбились? Алекс посмотрел на него. Мальчишка был бледный, руки тряслись. Он все еще сжимал винтовку, хотя стрелять было уже не в кого. — Отбились, — сказал Алекс. — На этот раз. Бой закончился. Но работы было еще много. Алекс спустился со стены и пошел к дороге. Там уже сновали солдаты — добивали раненых, собирали оружие, оттаскивали тела.
Алекс шел мимо телег, мимо брошенных винтовок, мимо луж крови, которые уже начали подсыхать на холодном утреннем воздухе. Он старался не смотреть на лица. Но не мог. И тут он услышал выстрел. Резкий, короткий. Он обернулся. Метрах в двадцати от него, у перевернутой телеги, стоял республиканский солдат. В руке у него был пистолет. У его ног лежал крюк — молодой, с простреленной ногой. Он еще дышал. Солдат выстрелил ему в голову. И пошел дальше. Алекс отвернулся. Он не стал ничего говорить. Это была война. Здесь не было места жалости. Он пошел дальше. И тут он увидел, как из-за другой телеги выскочил крюк. Он был ранен в плечо, но в руке у него была граната. Он выдернул чеку. — Ложись! — крикнул кто-то. Алекс упал. Взрыв.А когда он поднялся, от крюка осталось только темное пятно на земле. — Он сам подорвался — сказал солдат, стоявший рядом. — Не хотел в плен. Алекс кивнул. Он понимал. Он не знал, что движет этими людьми, но он понимал. Они прошли еще немного. И тут Алекс увидел, как двое солдат тащат крюка. Он был жив. Молодой, худой, с окровавленной повязкой на голове. Он не сопротивлялся. Он просто шел, опустив голову. — Этот сдался, — сказал один из солдат. — Сам вышел. Руки поднял. Алекс посмотрел на крюка. Тот поднял глаза. И на секунду их взгляды встретились. В глазах крюка не было страха. Только усталость. Такая же, как у Алекса. — Ведите в подвал, — сказал Алекс. — Осторожно. Он нам нужен живым. Солдаты повели крюка к воротам. Алекс смотрел им вслед. Он не знал, что с ним будет. Может, его допросят. Может, обменяют. Может, расстреляют. Он не знал. Но он знал, что этот человек — не просто бандит. Он солдат. Такой же, как он. Просто на другой стороне.Алекс смотрел, как крюка уводят к воротам. Он постоял еще секунду, потом развернулся и пошел к своим. Во дворе уже собирались солдаты. Кто-то смеялся, кто-то хлопал друг друга по плечам. Радость. Настоящая, пьяная, злая радость. Они выиграли этот бой. Они отбились. Но радость была не для всех. Мимо Алекса, не замечая его, прошли двое медиков. Они несли носилки. На носилках лежал солдат — молодой, с окровавленной повязкой на груди. Он был без сознания. Медики торопились. Они несли его в сторону ангара, где уже развернули полевой госпиталь. Алекс проводил их взглядом. Он знал этого парня. Кажется, из третьего отделения. Его звали Дэнни. Или Донни. Алекс не помнил. Он видел его на стене всего час назад. А теперь его несли на носилках, и было неясно, выживет ли он. Чуть дальше, у стены, на земле лежали тела. Их было пятеро. Может, шестеро. Алекс не считал. Они были накрыты брезентом. Серым, грязным, пропитанным кровью. Брезент был неровным — под ним угадывались очертания тел. Один из медиков — пожилой, с усталым лицом — стоял над ними. Он что-то записывал в планшет. Потом он наклонился, поправил брезент на одном из тел, чтобы оно было полностью закрыто. И пошел дальше. Алекс смотрел на это и чувствовал, как радость от победы куда-то уходит. Она не исчезла совсем. Но стала какой-то... неправильной. Как будто он не имел права радоваться, когда другие лежат под брезентом. Он отвернулся и пошел к лейтенанту Стоуну. Тот стоял у командного пункта, что-то обсуждая с капитаном Харрисом. Рядом с ними лежали трофеи. Много трофеев. Алекс подошел ближе и посмотрел. На земле были разложены винтовки, гранатометы, какие-то странные устройства. Алекс присел на корточки. Он взял в руки одну из винтовок. Она была тяжелой, с деревянным прикладом, с массивной ствольной коробкой. Он не знал, как она называется. Но она выглядела иначе, чем то, что он видел раньше. — Что это? — спросил он у лейтенанта. — Не знаю, — сказал Стоун. — Но это не то, что мы продавали другим поселениям, Это что-то другое. Алекс посмотрел на гранатометы. Однозарядные, сороковые. Они были сделаны грубо, но надежно. Кустарно. Но работали. — Они не просто банда, — сказал Алекс. —Раз они мастерят оружие. — Похоже на то, — согласился лейтенант. Алекс встал. Он посмотрел на силовую броню, которая стояла в конце плаца. T-51. Она была огромной, массивной, и ее броня блестела на утреннем солнце. Алекс смотрел на нее и думал: «Как это можно пробить?» Он знал, что 12,7 мм пробивает многое. Но не силовую броню. Он знал, что гранатометы не берут ее. Он знал, что даже снайперы с бронебойными не смогут ее пробить. Он не знал чем её пробить. И это его беспокоило. Он отвернулся от брони и посмотрел в сторону ворот. И тут он увидел их. Шесть человек. Они шли через ворота, в сторону Хаба. Они были в плащах. В форме, в броне, но без знаков различия. Они не разговаривали. Они просто шли. Алекс смотрел на них и не понимал, кто это. Он хотел спросить у лейтенанта, но Стоун уже смотрел в другую сторону. — Кто это? — спросил Алекс. Лейтенант обернулся. Он посмотрел на уходящих, потом на Алекса. — Не знаю, — сказал он. — сказали пропустить их. Алекс смотрел, как они исчезают за воротами. Шесть человек. В плащах. Без знаков различия. В сторону Хаба. Он не знал, кто они. Но он знал, что это не просто солдаты. Это что-то другое. И это его беспокоило. Он вернулся к своим. Пит сидел на ящике, все еще бледный, но уже улыбался. — Капрал, — сказал он. — Мы это сделали. — Сделали, — согласился Алекс. Он сел рядом с Питом. Он достал последнюю сигарету из пачки, прикурил. Сделал затяжку. Дым заполнил легкие. Он смотрел на двор, на солдат, на трофеи, на силовую броню. Он думал о том, что они выиграли этот бой. Но он знал, что это не конец. Крюки вернутся. просто так они это не оставят. И еще он думал о тех шести в плащах. Кто они? Куда они идут? И почему они уходят в сторону Хаба? Он не знал ответа. Но он знал, что это важно. Он сделал последнюю затяжку и затушил сигарету. — Ладно, — сказал он. — Отдыхаем. Пока есть время.
Глава 4 Станция назначения
27 сентября, 06:11
Марк проснулся от грохота.
На стене, прямо над его койкой, висели старые механические часы. Они показывали 6:11 утра. Марк не сразу понял, где находится. Голова была тяжелой, тело ломило. Он лежал на жесткой койке в маленькой комнате, которую им выделили в казарме Форта-Велингтон. Рядом, свернувшись калачиком, спала Нат. Она дышала тяжело, с хрипом.
За окном творилось что-то страшное. Это не были редкие выстрелы. Это был сплошной, непрекращающийся рев, Глухие удары — бум, бум, бум — от которых дрожали стены. Треск пулеметных очередей. И где-то далеко, на грани слышимости, крики.
Марк сел. Он не знал, что это. Учебные стрельбы? Но для учебных это было слишком громко и близко.
Он подошел к окну, Во дворе было пусто. Ни солдат, ни беженцев. Только бетон и серое предрассветное небо. А грохот не стихал. Он шел со стороны стены. С той стороны, где они вчера входили в Форт.
Марк вспомнил вчерашнюю ночь. Как они бежали через тракт, как сержант вел их через темноту, как они добрались до ворот Велингтона. Как их впустили внутрь. Как медики забрали раненых. Как им выделили эту комнату.
Он помнил, как увидел Алекса. Того самого капрала из Хаба, который предлагал ему службу. Алекс стоял у ворот, когда они входили. Он смотрел на Марка, но ничего не сказал. Просто кивнул. И Марк кивнул в ответ.
Марк обернулся. Нат все еще спала. Он подошел к ней, потрогал лоб. Горячий. Он нахмурился.
— Нат, — позвал он тихо.
Она не ответила. Только вздохнула во сне и прижалась к одеялу.
Грохот за окном стал еще громче. Теперь к нему добавился лязг — металлический, резкий. Как будто что-то тяжелое билось о бетон. Марк посмотрел на часы. 6:12.
И в этот момент в коридоре послышались быстрые, сбивчивые шаги. Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла медсестра — молодая женщина в белом халате, забрызганном кровью. Ее лицо было бледным, руки тряслись. Глаза были расширены от ужаса.
— Вы чего сидите? — выпалила она. — Там... там крюки! Они штурмуют Велингтон!Возможно они уже прорвались!
Марк вскочил. Он уже хотел схватить Нат, но в этот момент за спиной медсестры появился другой человек. Мужчина в форме, с планшетом в руках. Офицер, Он был спокоен. Слишком спокоен для того, что происходило за стенами.
— Спокойно, — сказал он, и его голос был ровным, без тени паники. — Никто никуда не прорывается. Стена держится.
Медсестра обернулась к нему.
— Но там... — начала она.
— Я знаю, что там, — перебил он. — Я только что оттуда. Крюки атакуют, но мы держимся. Скоро прибудет эшелон с подкреплением. Вас и местных гражданских эвакуируют. Приказ — собрать вещи и ждать на платформе.
Медсестра посмотрела на него, потом на Марка. Она все еще тряслась, но уже не так сильно.
— На платформе? — переспросила она.
— Да, — сказал офицер. — Там вас погрузят в вагоны. Все, кто не занят на стене, уезжают.
Он посмотрел на Марка.
— Ты с сестрой?
Марк кивнул.
— Тогда бери ее и иди к платформе. Сейчас же.
Марк посмотрел на Нат. Она спала, но ее лицо было бледным, а лоб — горячим. Он взял ее на руки, прижимая к груди. Она не проснулась.
Он обернулся к койке. На ней лежало тонкое одеяло. Больше ничего. У него не было ни сумки, ни вещей. Только револьвер, который он сунул за пояс, и Нат на руках. Собираться было нечего.
Медсестра уже вышла в коридор. Марк пошел за ней. В коридоре было полно людей. Беженцы из Хаба, местные, кто-то из медиков. Все они двигались в одном направлении — к выходу из казармы.
Марк шел и думал. Он думал о том, как крюки вошли в Хаб. Это было слишком быстро. Слишком легко. Они появились ночью, и почти сразу же началась стрельба. Но это была не та стрельба, что бывает при штурме. Это было что-то другое. Как будто крюки уже знали, куда идти. Как будто кто-то открыл им ворота.
Тогда, ночью, он не придал этому значения. Он был слишком измотан, слишком напуган, слишком занят Нат. Но сейчас, когда грохот боя за стенами Велингтона стал громче, эта мысль вернулась. И она не давала покоя.
«Почему они вошли так быстро?» — думал он. «Почему не было боя на подходе? Почему мы даже не успели понять, что происходит?»
Он вспомнил слова отца. «Они дадут нам оружие, но не дадут людей». И еще: «Они поймут это только после того, как мы все умрем».
Может, отец был прав. Может, Республика не собиралась их спасать. Может, их просто использовали как пушечное мясо. А теперь, когда начался бой, их вывозят. Чтобы не мешали. Чтобы не задавали вопросов.
Марк посмотрел на медсестру. Она шла впереди, все еще бледная, но уже немного успокоившаяся.
— А часто у вас тут такие бои? — спросил он тихо.
Она обернулась.
— Что?
— Бои с Крюками, Они часто атакуют?
Медсестра покачала головой.
— Впервые, Мы думали, они дальше Хаба не пойдут. Думали, их остановят там.
Марк кивнул. Он думал о том же. И теперь он думал о другом.
— А в Хабе... — начал он, но осекся. — Неважно.
Он не стал спрашивать. Он не знал, как сформулировать вопрос. И не был уверен, что хочет услышать ответ.
Платформа встретила их шумом и суетой. Это был не вокзал в привычном понимании — просто бетонная площадка под навесом, где сходились рельсы. Вдоль путей стояли вагоны — старые, товарные, с зарешеченными окнами. Возле них уже толпились люди. Беженцы, гражданские, кто-то из местных. Все они ждали.
Марк нашел свободный угол у стены и сел прямо на бетон, прижимая Нат к груди. Она все еще спала, но ее дыхание было тяжелым, с хрипом. Медсестра, которая их привела, сразу убежала к другим раненым. Марк остался один.
Он посмотрел на часы над входом в депо. 6:45. До прибытия эшелона оставалось два, а может, и три часа. Точного времени никто не называл. Просто «скоро». А «скоро» в понимании Республики могло означать что угодно.
Бой за стенами не стихал. Грохот то нарастал, то откатывался, но не прекращался ни на минуту. Иногда от стен доносились крики. Иногда — лязг металла. Марк смотрел на людей вокруг. Они тоже слышали. Но никто не говорил об этом. Все просто ждали.
И в этом ожидании Марк начал прокручивать в голове вчерашнюю ночь. Или уже сегодняшнюю. Он не знал, когда именно она началась. Все смешалось в один длинный, темный, кровавый кошмар.
Он помнил, как проснулся от скрипа петель и криков. Помнил, как выбежал на улицу и увидел троих, бегущих через дворы. Помнил, как отец ушел проверить, что происходит, и как вернулся — с дырой в животе, захлебываясь кровью.
Он помнил, как они с Нат бежали к медпункту. Помнил, как увидел мать в окне. Как она сопротивлялась, как ее держали за волосы. Как он поднял револьвер и хотел выстрелить. И как пуля ударила в стену над его головой, осыпав кирпичной крошкой.
Он помнил Тима, который остался прикрывать их отход и упал на перекрестке. Помнил пулеметчика, который остался у телеги и взорвал себя гранатой. Помнил сержанта, который вел их через темноту.
Он не знал, сколько времени это заняло. Час? Два? Может, больше. Он не помнил, как добрался до ворот Велингтона. Не помнил, как оказался в этой казарме. Все было как в тумане.
Он посмотрел на Нат. Она спала, и ее лицо было бледным. Он потрогал ее лоб. Горячий. Он прижал ее крепче.
Он думал о том, что они выжили. Но он не знал, почему. Почему крюки не убили их? Почему они не успели? Почему они выбрались?
И еще он думал о том, что будет дальше. Эшелон. Узел. Новое место. Но Хаба уже нет. И матери уже нет. И отца уже нет.
Он закрыл глаза и прислонился затылком к холодной стене. Грохот боя за стенами стал глуше. Или это он перестал его слышать.
Он открыл глаза. Платформа гудела от тихих разговоров. Люди вокруг перешептывались, оглядываясь на стены.
— Вроде стихло, — сказал кто-то рядом с надеждой в голосе.
— Может, отбились, — ответил другой, но уверенности в его голосе не было.
Марк прислушался. Действительно, выстрелы стали реже. Они еще были, но уже не сливались в сплошной рев. Где-то далеко, за стенами, еще гремели очереди, но это было уже не то. Как будто буря проходила стороной.
Люди вокруг начали шевелиться. Кто-то встал, чтобы размять ноги. Кто-то пошел к крану с водой. Медсестра вернулась и присела рядом с Марком.
— Как она? — спросила она, кивнув на Нат.
— Горит, — сказал Марк. — Ей нужны лекарства.
Медсестра потрогала лоб Нат и нахмурилась.
— Жар сильный. Но у меня ничего нет. Все, что было, ушло на раненых. Как только приедет эшелон, там будут медикаменты.
Марк кивнул. Он посмотрел на часы. 7:20. Прошло чуть больше часа с тех пор, как они пришли на платформу. И почти столько же, как стихла стрельба.
Он уже начал думать, что все закончилось. Что крюки отступили. Что худшее позади.
И тут снова началось.
Сначала это был один выстрел. Потом еще один. Потом — очередь. И еще одна. И вот уже стрельба снова стала сплошной, но на этот раз к ней добавились взрывы. Глухие, тяжелые. Как будто что-то большое падало на землю. Или взрывалось.Люди на платформе снова замерли. Кто-то вскрикнул. Кто-то бросился к стене, чтобы спрятаться.Марк прижал Нат крепче. Она проснулась от шума и смотрела на него широко открытыми глазами.
— Марк, — прошептала она. — Что это?
— Все хорошо, — сказал он, хотя сам в это не верил. — Это наши. Они держатся.
Взрывы стали громче. Теперь к ним добавился лязг металла. Как будто что-то тяжелое билось о бетон. Или о металл. Или о броню.
Марк смотрел на стену, за которой гремел бой, и думал: «А если они не удержатся? Что тогда?»
Он не знал ответа. Он просто сидел на бетонном полу, держал Нат и ждал. Ждал, когда придет поезд. Ждал, когда все это закончится. Ждал, когда он сможет выдохнуть.
Но выдохнуть пока не получалось.
Вторая волна была короче первой. Марк не знал, сколько она длилась — полчаса, может, меньше. Но она была плотнее. Жесточе. Взрывы шли один за другим, без пауз. Где-то далеко, за стенами, что-то горело — Марк чувствовал запах гари, который доносился даже сюда, на платформу.
Люди вокруг притихли. Никто не разговаривал. Все просто сидели или стояли, глядя в сторону стены, и ждали. Медсестра рядом с Марком закрыла глаза и беззвучно шевелила губами. Может, молилась. Может, просто считала.
Нат прижалась к нему и затихла. Она больше не спрашивала, что происходит. Она просто держалась за его куртку и дышала — тяжело, с хрипом.
А потом все стихло.
Тишина пришла внезапно. Как будто кто-то выключил звук. Еще секунду назад гремели взрывы, трещали очереди, а теперь — только звон в ушах и далекий вой ветра.
Марк поднял голову. Люди вокруг тоже подняли головы. Они смотрели друг на друга, не веря.
— Всё? — спросил кто-то шепотом.
Никто не ответил. Никто не знал.
Марк посмотрел на часы. 7:55. Вторая волна длилась меньше часа. Но она забрала с собой что-то важное. Может, надежду. Может, уверенность в том, что они выживут.
Он посмотрел на Нат. Она спала. Или была без сознания. Он не мог понять. Он потрогал ее лоб. Горячий. Еще горячее, чем раньше.
— Держись, — прошептал он. — Пожалуйста, держись.
Он не знал, слышит ли она его. Но он говорил.
Пауза длилась сорок минут. Марк считал их по часам над входом в депо. Каждая минута тянулась, как час. Люди на платформе немного расслабились. Кто-то даже попытался пошутить, но шутка вышла вялой, и никто не засмеялся. Все ждали. Ждали поезд. Ждали, когда всё это закончится.
А потом началась третья атака.
Она началась не с грохота. Она началась с тихого, резкого щелчка. Как будто кто-то сломал ветку. И почти сразу за этим — вскрик на стене. Потом еще один. Потом — стрельба. Но не такая, как раньше. Это была не плотная стена огня, а редкие, точные выстрелы, Снайперы.
Марк понял это сразу. Он слышал, как пули бьют в бетон, как они свистят, пролетая над головой. Люди на платформе снова пригнулись. Кто-то закричал. Медсестра рядом с Марком вжалась в стену.
И тут, сквозь этот хаос, Марк услышал другой звук. Гудок. Долгий, низкий. Паровозный гудок. Он шел со стороны путей.
— Поезд! — крикнул кто-то. — Эшелон!
Марк обернулся. Из-за поворота, тяжело пыхтя и лязгая, показался состав. Паровоз, за ним — вагоны. Много вагонов. Они были темные, закрытые, но в них горел свет. И они приближались.
Поезд замедлил ход и остановился у платформы. С шипением открылись двери. И из вагонов начали выходить солдаты.
Марк смотрел на них, и в первый момент не понял, что происходит. Их было много. Очень много. Они были в форме, в броне, с винтовками. Они выпрыгивали на платформу и сразу бежали к стенам, занимая позиции. Офицеры что-то кричали, отдавали приказы. Всё это было организованно, четко, без паники.
А потом из последнего вагона вышли они. Два отделения. Марк сразу понял, что это не обычные солдаты. На них была не та упрощенная броня, что у всех. На них была полная боевая броня — с наплечниками, с защитой бедер, с напашником. Тяжелая, массивная. И подсумки с гранатами. Много подсумков.
Но не это заставило Марка замереть.
Из вагона, тяжело ступая, вышел боец в силовой броне.
T-51.
Марк смотрел на него и не верил своим глазам. Он видел такую броню только на картинках в старых журналах. Пожелтевших, потрепанных, с выцветшими фотографиями. Там она казалась чем-то нереальным. Как из сказки. Как из довоенного мира, которого больше нет.
А теперь она стояла перед ним. Живая. Настоящая. Металлическая. Она блестела в свете прожекторов, и ее шаги отдавались в бетоне платформы тяжелым, гулкими ударами. Земля под ней вибрировала.
Марк смотрел на это и чувствовал... что? Он не знал. Это было не восхищение. И не страх. Это было что-то среднее. Как будто он увидел бога. Или демона. Что-то настолько могущественное, что оно не могло быть человеческим.
Броня была огромной. Больше, чем он представлял. Она возвышалась над всеми, и ее шлем смотрел вперед, как безглазая маска.
В правой руке боец держал пулемет. Марк никогда не видел ничего подобного. Оружие было массивным, тяжелым, с толстым коротким стволом и массивным кожухом. Черный металл, грубые сварные швы. Оно выглядело так, будто его сняли с какого-то довоенного танка или бронетранспортера. Марк не знал названия, но он понял: это не обычная винтовка. Это что-то, что стреляет огромными патронами.
На спине брони был закреплен огромный короб — тоже металлический, с толстыми стенками. От него к пулемету тянулась лента. Патроны в ней были размером с палец. Может, больше.
Марк смотрел на это и думал: «Вот она, настоящая сила Республики. Не уставы. Не бумаги. Вот это».
Боец в силовой броне прошел мимо платформы, не обращая внимания на беженцев. Он направлялся к стене. К бою. К крюкам.
И Марк понял, что теперь у них есть шанс.
Их погрузили быстро. Солдаты проходили вдоль платформы, выкрикивая номера вагонов, и заталкивали людей внутрь. Марк поднялся по железным ступеням, прижимая Нат к груди. Она все еще спала, но ее дыхание стало ровнее. Медсестра, которая шла впереди, обернулась и сунула ему в руку маленькую картонную коробочку.
— Это жаропонижающее, — сказала она быстро. — Дай ей одну таблетку. Только разжуй и водой запей, иначе не подействует.
Марк кивнул. Он взял коробочку, сунул ее в карман куртки и шагнул в вагон.
Внутри было темно и тесно. Деревянные скамьи вдоль стен, зарешеченные окна, тусклый свет от лампы под потолком. Люди уже сидели, прижавшись друг к другу. Марк нашел свободное место в углу и сел, устроив Нат на коленях. Он достал таблетку, разломил ее пополам, разжевал и осторожно вложил в рот Нат. Она поморщилась, но проглотила. Он дал ей запить из фляги, которую ему сунул кто-то из солдат.
Поезд дернулся и медленно тронулся. Колеса застучали по рельсам. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.
Марк никогда раньше не ездил на поезде. Он слышал о них, конечно. Караванщики рассказывали, что это быстро, удобно, что поезда могут перевозить тонны грузов. Но он никогда не представлял, что это так... тряско. И так громко.
Он смотрел в окно. За стеклом тянулась бесконечная серая пустошь. Ржавые остовы машин, обломки бетона, сухие деревья. Иногда мелькали столбы электропередач — кривые, покосившиеся, с оборванными проводами. Мир за окном был мертв. А они ехали сквозь него, как призраки.
Нат заворочалась у него на руках. Он посмотрел на нее. Она дышала уже не так тяжело. Лекарство начало действовать.
Марк посидел еще немного, потом осторожно переложил Нат на скамью, подложив под голову свою куртку. Она не проснулась. Он встал и пошел к выходу из вагона.
В тамбуре было холодно. Ветер задувал через щели, и пахло железом и углем. У дальней двери стоял парень. Примерно его возраста. Худой, с всклокоченными волосами и усталыми глазами. Он курил, глядя в окно.
Марк подошел ближе.
— Слышь, — сказал он тихо. — Сигареты не будет?
Парень обернулся. Он посмотрел на Марка, потом на его руку, которая все еще была в крови. Он ничего не сказал. Просто достал из кармана помятую пачку и протянул ему.
— Бери, — сказал он.
Марк взял сигарету. Парень чиркнул зажигалкой, дал прикурить. Марк сделал затяжку. Дым заполнил легкие, и на секунду стало легче.
— Я Марк, — сказал он.
— Сэм, — ответил парень.
Они помолчали. Сэм снова повернулся к окну. Марк встал рядом.
— Ты местный? — спросил Марк.
Сэм кивнул.
— Из Велингтона. Работал на складе. Ну, до того, как всё это началось.
— А сейчас?
— А сейчас, — Сэм усмехнулся, — еду в узел. Говорят, там можно устроиться. На завод или куда-нибудь еще. Лишь бы не под пули.
Марк кивнул. Он понимал.
— А ты? — спросил Сэм. — Откуда?
— Из Хаба.
Сэм помолчал. Он не сказал «слышал» или «соболезную». Просто кивнул.
— Ясно, — сказал он.
Они стояли молча, глядя на серую пустошь за окном. Поезд стучал колесами, и этот стук убаюкивал.
— Слушай, — сказал вдруг Сэм. — А ты знаешь, что в узле сейчас? Ну, там, куда мы едем?
Марк покачал головой.
— Нет.
— Я тоже точно не знаю, — Сэм сделал затяжку и выпустил дым в потолок. — Но слышал разное. Говорят, это не просто узел. Это как маленький довоенный город. Там есть электричество. Настоящее, не от генераторов. Вода в кранах. Говорят, даже школа есть. И больница. Большая, с врачами, с лекарствами.
Марк слушал и не верил. Электричество. Вода в кранах. Это звучало как сказка. Как рассказы о довоенном мире, которые он слышал в детстве.
— А еще говорят, — продолжал Сэм, — что раньше узел был фронтиром. Как Велингтон. Только его построили очень давно. Лет двадцать назад, может, больше. Тогда там были только стены и казармы. А потом вокруг стен начали селиться люди. Мастерские, рынки, дома. И постепенно он вырос. Теперь это не просто фронтир. Это город. Настоящий.
Он помолчал.
— Ну, так говорят. Я там не был. Может, все это брехня. Может, там такие же руины, как здесь.
Он посмотрел на Марка.
— Но если там правда есть электричество и вода... — он не договорил, но Марк понял.
Если там есть электричество и вода, то там можно жить. Не выживать, а жить. Как люди. А не как звери в норе.
— А ты? — спросил Сэм. — Ты куда? В узел?
Марк кивнул.
— С сестрой.
Он не стал говорить, что у него больше никого нет. Что отец погиб, а мать забрали. Что у него нет ни дома, ни денег, ни вещей. Только Нат и револьвер за поясом.
Сэм понял без слов. Он снова достал пачку, вытащил две сигареты, одну протянул Марку.
— Держись, — сказал он. — Может, там и правда будет лучше.
Марк кивнул. Он докурил сигарету, затушил ее о металлический порог и вернулся в вагон.
Нат все еще спала. Она свернулась калачиком на скамье, подложив под голову его куртку. Дыхание было ровным, но лицо оставалось бледным. Марк сел рядом, прислонился спиной к холодной стене вагона и закрыл глаза. Он не собирался спать. Он просто хотел отдохнуть. Пару минут.
Но усталость взяла свое. Он провалился в сон мгновенно, как в темную воду.
Ему снился Хаб. Не тот, разрушенный, а прежний. Рынок, караваны, крики погонщиков. Мать, которая перебирала бинты. Отец, который чистил свою болтовку. Нат, которая тянула его за рукав и просила купить ей леденец на палочке. Марк во сне улыбался. Он знал, что это сон. И он не хотел просыпаться.
Но что-то дернуло его за плечо.
— Эй. Вставай.
Марк открыл глаза. Он не сразу понял, где находится. Свет был слишком ярким. И звуки были не те. Не стук колес, а гул голосов, лязг металла, шаги.
Он сел. Поезд стоял. Двери вагонов были открыты. За ними виднелась платформа, залитая электрическим светом. Настоящим, ярким, белым. Люди выходили из вагонов, и их сразу окружали солдаты.
— Вставай, — повторил Сэм. Он стоял над Марком и выглядел напряженным. — Приехали. Это узел.
Марк посмотрел на Нат. Она уже проснулась и сидела, глядя на него испуганными глазами.
— Пойдем, — сказал он, беря ее на руки. — Держись за меня.
Они вышли из вагона. Платформа была огромной. Бетонной, чистой, с высокими фонарями. Вокруг сновали люди в форме. У выхода стояли столы, за которыми сидели офицеры с планшетами. Они записывали каждого, кто проходил мимо.
Марк встал в очередь. Она двигалась медленно. Нат прижималась к нему, и он чувствовал, как она дрожит. Она дышала тяжело, с хрипом, и её лоб был горячим.
Когда подошла их очередь, офицер за столом — немолодой мужчина с усталым лицом — поднял на него глаза.
— Имя, фамилия? — спросил он.
— Марк Кросс. Из Хаба.
— Возраст?
— Восемнадцать.
Офицер посмотрел на Нат. Она спрятала лицо у Марка на плече.
— Кто с тобой?
— Сестра. Нат Кросс.
— Возраст?
— Девять.
Офицер что-то записал. Потом посмотрел на Нат внимательнее.
— Она больна? — спросил он.
Марк замер.
— У неё жар, — сказал он. — Сильный.
Офицер кивнул. Он махнул рукой кому-то за спиной. Через секунду к ним подошли двое в белых халатах — врачи. Они забрали Нат из рук Марка.
— Подождите! — Марк шагнул за ними. — Куда вы её?
— В лазарет, — сказал один из врачей, не оборачиваясь. — Ей нужна помощь. Вы можете подождать здесь.
— Но я...
— Здесь, — повторил врач. — Мы сообщим, когда всё будет готово.
Они ушли. Марк остался стоять. Он смотрел, как Нат уносят вглубь здания, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Она была единственным, что у него осталось. И теперь её забрали.
Он обернулся к офицеру. Тот смотрел на него с пониманием.
— Присядь, — сказал он.
Марк сел на стул. Он не чувствовал ног.
— У тебя есть два варианта, — сказал офицер. — Армия или гражданские работы. Завод, стройка, мастерские. Там ты работаешь, получаешь жильё, паёк. Сестра живёт с тобой. Но через год или два, если не будет проблем, получишь гражданство. А если ты пропустишь день, то тебя могут выставить. А вместе с тобой и сестру.
Он помолчал.
— Или армия. Служба. Тогда ты получаешь гражданство через несколько лет. Но у тебя сестра. Её мы можем определить в приют для детей военнослужащих. Там её будут кормить, учить, лечить. Но ты будешь видеть её редко.
Марк молчал. Он думал о Нат. О том, что если он пойдёт на завод, то будет работать до изнеможения. А если он пойдёт в армию...
Офицер посмотрел на него. Долго.
— А если я пойду в армию? — спросил Марк. — Что будет с ней?
— Хороший вопрос, — сказал офицер. — Если ты пойдёшь в армию, твоя сестра получит всё, что положено. Жильё. Обучение. Медицинскую помощь. Она будет жить в приюте для детей военнослужащих. Там кормят, учат, лечат. Это не роскошь, но это лучше, чем барак для беженцев.
Он помолчал.
— А если ты погибнешь на службе... — он сделал паузу. — То твоя сестра автоматически получит гражданство Республики. Полное. Без всяких условий. Она будет под защитой закона. Ей дадут жильё, образование, работу. Она будет гражданкой.
Марк смотрел на него.
— Почему вы это делаете? — спросил он.
Офицер пожал плечами.
— Потому что солдат не должен думать о том, что будет с его семьёй, если он умрёт. Он должен думать о бое. Это... правильно. По-человечески.
Он помолчал, а потом добавил:
— Есть ещё третий вариант. Но он... специфический.
— Какой? — спросил Марк.
— Есть поселение на юге. Пока ещё не наше. Но они ведут переговоры о вступлении. Как Хаб. Через месяц-полтора они войдут в состав Республики. Мы отправляем туда людей. Не беженцев, а... переселенцев. Тех, кто хочет начать с нуля. Там есть работа. Есть жильё. И там вы будете сами по себе. Пока.
— А в чём подвох? — спросил Марк.
— Подвох в том, что через полтора месяца они станут частью Республики. И тогда ты будешь уже не беженцем, а жителем южного поселения. И у тебя будет выбор: либо остаться там и получить гражданство по упрощённой схеме, либо вернуться сюда и начать всё сначала.
Он посмотрел на Марка.
— Это риск. Но это шанс. Для тебя и твоей сестры.
Марк задумался. Он думал о Нат. О том, что если он пойдёт на завод, то будет работать до изнеможения. Если поедет на юг — будет копать землю и рисковать жизнью. А если пойдёт в армию...
Он вспомнил Хаб. Ночь, когда крюки вошли в город. Отца, захлебнувшегося кровью. Мать, которую уводили за волосы. Тима, упавшего на перекрёстке. Всё это было ещё свежо. И всё это требовало ответа.
Он не хотел быть хорошим. Он не хотел быть правильным. Он хотел, чтобы крюки заплатили.
Он поднял глаза на офицера.
— Я пойду в армию, — сказал он.
Офицер посмотрел на него. Долго. Он не спросил «почему». Он просто кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Но сначала тебе нужно пройти медицинскую комиссию. И твоей сестре тоже. Если она больна, её не пропустят.
Марк кивнул. Он уже знал, что Нат больна. Но он надеялся, что ей помогут.
В этот момент к столу подошёл другой беженец — паренёк лет четырнадцати, худой и бледный. Он стоял, опустив голову, и теребил рукав куртки.
Офицер поднял на него глаза.
— Имя?
— Дэвид, — сказал паренёк. — Дэвид Харрис.
— Возраст?
— Четырнадцать.
Офицер посмотрел в планшет.
— Ты сын врача? Из Хаба?
Паренёк кивнул.
— Да. Мой отец был врачом.
Офицер помолчал.
— Тогда тебе не сюда. Тебя отправят в интернат. Будешь учиться медицине, Если покажешь себя — станешь врачом. Это лучше, чем завод. Понял?
Паренёк кивнул. Он не выглядел счастливым. Но он не спорил.
Марк смотрел на него и думал: «Вот как это работает. Одних отправляют в интернат. Других — в армию. Третьих — на завод. И каждый должен сам решить, что для него лучше».
Глава 5 Запах пороха и мыла
3 октября. С момента прибытия в Железный узел прошло несколько дней. Марк уже сбился со счета — кажется, пятый или шестой. Дни слились в один сплошной серый комок из подъемов, отбоев, боли в мышцах и запаха пота. Оружие им еще не выдали. Сержант Дойл — жилистый мужик с прокуренными усами и голосом, который перекрывал любой шум — сказал прямо: «Сначала вы должны научиться таскать свое тело, а потом уже железо. Толку от вас в бою, если вы сдохнете, пробежав сто метров». Поэтому они бегали. Ползали по грязи. Лазали через ржавые остовы машин, которые специально натаскали на полигон. Таскали друг друга на плечах. Отжимались до тех пор, пока руки не начинали трястись. И только вечером, когда ноги гудели, а легкие горели, им разрешали сидеть в казарме. Казарма пахла сыростью, машинным маслом и чужим потом. Марк сидел на своей койке и подшивал форму. После сегодняшней физподготовки на рукаве появилась дырка — задел острый кусок ржавого остова машины на полигоне. Он почти закончил, когда сослуживец с соседней койки встал и посмотрел на него протяжно, будто хотел что-то спросить, но не решался. — У тебя сигареты есть? — спросил наконец худой блондин с карими глазами и стрижкой под лысину, хотя цвет волос еще можно было разобрать. — Есть, — сказал Марк. — Че, может, сходим покурим? — предложил блондин. — Сейчас, — сказал Марк и, отрезав кусок нитки, которым зашивал форму, поднялся. Они вышли в тамбур — небольшой закуток между казармой и оружейной, где была железная дверь на улицу и старая вытяжка, которая не работала. Здесь всегда стоял запах табака и сырости. Блондин первым прикурил от спички, затянулся и выдохнул дым в потолок. — Тебя как зовут, а то живем на соседних койках, а я твоего имени до сих пор не знаю, — сделав затяжку, сказал блондин. — Марк, — просто ответил он. — Барри, — протянув ему руку для знакомства, сказал блондин. Марк пожал руку. — Ты сам-то откуда? — после рукопожатия спросил Барри. — Из Хаба, — ответил Марк. — Эм... это где? — немного неуверенно спросил Барри. — Севернее Форта-Велингтона, — ответил Марк. Барри нахмурился. Он явно пытался вспомнить карту. — Ну ведь дальше Велингтона у Республики нет территорий. С пустошей что ли? — Ну да, с пустоши получается, — ответил Марк. Барри удивленно присвистнул. — Ничего себе, — сказал он. — Я думал, что это байки про то, что в армию выходцев с пустоши берут. Он посмотрел на Марка уже другими глазами. Без жалости, но с каким-то новым интересом. — И как там? Ну, в пустоши? — Жарко, — сухо ответил Марк. — И грязно. Барри усмехнулся. — Понятно. А я из Кингстона. На гражданке я перспектив не видел, и решил пойти служить. А ты почему пошел? Марк затянулся. Он не собирался вываливать на этого парня всю свою историю. Но и врать не хотелось. — У меня сестра, — сказал он. — Ей нужен дом. Барри кивнул. Он не сказал «соболезную» и не стал расспрашивать. Просто принял это к сведению. — А, ну это понятно, — сказал он. — Семья — это святое. В этот момент дверь в тамбур скрипнула. На пороге появился еще один парень. Крепкий, с короткой стрижкой и шрамом на щеке. Он стряхнул пепел с сигареты и собирался уже уйти, но Барри его окликнул: — Эй, Ворон! Здорово! Парень обернулся. Увидев Барри, он кивнул. — Здорово. — Иди сюда, покурим, — Барри махнул рукой. — Знакомься, это Марк. Ворон подошел ближе. Он посмотрел на Марка, и в его взгляде не было ни удивления, ни жалости. Только спокойное, оценивающее внимание. — Ворон, — коротко представился он, пожимая руку. — Марк. Они закурили. В тамбуре повисла тишина, нарушаемая только гудением старой лампы. — Ну и денек сегодня был, — сказал Барри, растирая плечо. — Этот Дойл совсем с ума сошел. Гонял нас до седьмого пота. — Ага, — согласился Ворон. — У меня ноги до сих пор гудят. Завтра, наверное, опять полосу препятствий заставят проходить. — Лучше бы стрелять учили, — буркнул Барри. — А то бегаем, как лошади, а винтовку в руках держали только на картинке. — Раньше сядешь — раньше выйдешь, — философски заметил Ворон. — В смысле, быстрее научат. Марк слушал их и молча курил. — А ты откуда? — спросил Ворон, повернувшись к Марку. — Из Хаба. Ворон кивнул. Он не удивился. Просто затянулся. — Слышал про Хаб, — сказал он. — Говорят, там сейчас крюки. — Говорят, — эхом отозвался Марк. Ворон посмотрел на него внимательнее. Он не стал задавать лишних вопросов. Понимал, что не время и не место. — А я с фермы, — сказал Ворон. — Сам я родом с Дрифтвуда, это южнее Нового Эдема. Родители хотели, чтобы я так же, как они, фермером был. Но в шестнадцать лет я сбежал из дома. Работал кем придется: грузчиком на складах, почтальоном — таскал почту между узлами. А в двадцать понял, что это не мое. И вот я тут. — А почему в армию? — спросил Марк. — А что еще? — Ворон усмехнулся. — Тут хоть кормят три раза в день. Пусть и дрянью, но регулярно. И форма своя. А на гражданке я мыкался по углам, ни кола ни двора. — Это точно, — согласился Барри. — Я в Кингстоне на складе работал. Там иногда жрать было нечего. А тут — хоть каша, но своя. — А завтра опять этот Дойл гонять будет, — Ворон стряхнул пепел. — Он говорил, что мы будем полосу препятствий проходить. С колючкой. — С колючкой? — Барри поморщился. — Я себе всю форму порву. — Зашьешь, — сказал Марк. — Я вон уже зашил. Он показал зашитый рукав. Ворон хмыкнул. — Молодец. Солдат должен уметь не только стрелять, но и иголку в руках держать. Марк слушал их перепалку и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на... спокойствие? Нет, не спокойствие. Скорее, привыкание. К этим людям, к этому месту, к этой жизни. К жизни, где можно просто стоять в тамбуре, курить и слушать, как двое парней ноют про завтрашнюю полосу препятствий. Он докурил сигарету и затушил ее о металлическую банку, стоявшую на полу вместо пепельницы. — Ладно, — сказал он. — Пойдемте в казарму. Завтра опять вставать ни свет ни заря. Барри вздохнул. — Не напоминай.
4–9 октября. Последующие дни были похожи один на другой, как серые камни на полигоне. Утро начиналось с крика сержанта Дойла и боли в мышцах. Физподготовка была изматывающей. Бег по пересеченной местности, где под ногами хрустело битое стекло и ржавые обломки. Они бежали с мешками с песком на плечах, и к третьему кругу Марк уже чувствовал, как ремень впивается в ключицу, а легкие горят, будто он наглотался раскаленного угля. Особенно доставалось полосе препятствий. Колючая проволока, натянутая над грязью, заставляла их ползти на локтях, вжимаясь в холодную жижу. Барри порвал форму на второй же день, зацепившись за ржавый гвоздь, и потом весь вечер шипел, зашивая дыру. После — отжимания до дрожи в руках и рукопашный бой, где их учили бить не красиво, а быстро. В пах, в горло, в колено. Днем, когда мышцы гудели от усталости, начиналась теория. Их загоняли в душный класс с деревянными столами. Молодой лейтенант, который сам, судя по всему, недавно выпустился из академии, рассказывал про оружие. Он чертил на доске мелом схемы, объяснял, как устроены винтовки Арсенала под .308, почему у них стальная ствольная коробка, как чистить затвор, чтобы он не заклинил в самый неподходящий момент. Марк слушал, но ему было скучно. Он знал это оружие наизусть. Он разбирал его в Хабе десятки раз, когда чинил караванные винтовки. А потом на кафедру выходил сержант Дойл. И вот тут сонливость сходила на нет. — В пустоши вы не будете сидеть в казарме, — говорил он, постукивая указкой по доске, где был нарисован план лагеря. — Вы будете выходить в поле. И если вы просто встанете посреди пустыни, как стадо баранов, вас перестреляют, как куропаток. Он чертил на доске квадрат. — Лагерь всегда должен быть рассчитан на круговую оборону. Всегда. Даже если вы остановились на два часа, чтобы перекусить. Первое — окопы. Полного профиля, если время есть. Если нет — хотя бы лежачие, чтобы можно было укрыться от пуль. Второе — сектора обстрела. Пулемет ставится так, чтобы простреливать мертвые зоны перед окопами. Третье — мины и растяжки по периметру. Четвертое — пути отхода. Никогда не загоняйте себя в угол. Он посмотрел на них тяжелым взглядом. В классе было тихо. Даже Барри перестал жевать свою ручку. — И самое главное, — сказал Дойл. — Если вы услышали выстрел в темноте, не палите куда попало. Стреляйте только тогда, когда видите цель. Иначе перебьете друг друга, а противник посмеется. Марк слушал и запоминал. Это было не похоже на то, как они в Хабе охраняли караваны. Там все было просто: кто-то дежурит, кто-то спит. Здесь была система. Наука. И сержант Дойл, который, судя по шрамам и манере говорить, знал, о чем говорит. На третий день теории они вышли на практику. Дойл вывел их в поле за полигоном и приказал вырыть окопы. Земля была твердой, как камень. Марк копал, вгоняя лопату в сухую корку, и чувствовал, как на ладонях снова появляются мозоли. Рядом пыхтел Барри, матерясь себе под нос. Ворон копал молча, как машина. Дойл ходил между ними и смотрел. — Глубже, — говорил он. — Ты хочешь, чтобы тебе оторвало голову? Глубже. Когда окопы были готовы, он заставил их расставить пулеметные точки. Показал, как устанавливать растяжки, как маскировать окопы ветками и дерном. И только когда все было сделано, он разрешил им сесть. Марк сидел на краю свежевырытой канавы, тяжело дыша. От него пахло землей и потом. Он посмотрел на свои руки — грязные, в мозолях, с сорванным ногтем на большом пальце. И впервые за долгое время почувствовал, что делает что-то важное. — Вот это уже похоже на лагерь, — сказал Дойл, осмотрев их работу. — Плохой, но лагерь. Завтра будем учиться его защищать. 9 октября. На следующий день их подняли затемно. Дойл вывел их за периметр, на кусок пустоши, изрезанный оврагами и заваленный ржавым металлом. — Сегодня у нас не просто практика, — сказал он, когда они выстроились. — Сегодня мы проверим, насколько вы усвоили вчерашний урок. Ваша задача: выбрать позицию, вырыть окопы, установить сектора обстрела и замаскировать лагерь. У вас два часа. Потом я приду и проверю. Они разбрелись по полю. Барри сразу же побежал к большому плоскому камню, решив, что за ним будет удобно прятаться. — Барри! — окликнул его Марк. — Не туда. За камнем тебя не видно, но и тебе ничего не видно. Тебя обойдут с фланга. Барри замер. — А куда тогда? Марк посмотрел по сторонам. Он вспомнил, что говорил Дойл про мертвые зоны и сектора обстрела. Он нашел невысокий холм, поросший сухой травой. — Вон там, — сказал он. — С него видно всё поле. И если мы заляжем на склоне, нас не будет видно с дороги. Они начали копать. Земля была сухой и твердой, как камень. Лопата отскакивала от нее, как от бетона. Марк вгонял штык в грунт, налегая всем телом, и чувствовал, как на ладонях снова набухают мозоли. Рядом пыхтел Барри, матерясь себе под нос. Ворон копал молча, как машина, и его окоп рос быстрее всех. Когда ямы стали достаточно глубокими, чтобы укрыться стоя, Марк распределил сектора. Он показал Ворону, где ставить пулемет, чтобы простреливать подступы к лагерю. Объяснил Барри, как натягивать растяжку, чтобы она не срабатывала от ветра, но срабатывала от шагов. — И не забудь про пути отхода, — сказал Марк, глядя на овраг позади них. — Если нас прижмут, мы уйдем туда. Там нас не достанут. Они закончили, когда солнце уже поднялось высоко. У Марка ныла спина, а от земли нестерпимо пахло пылью и потом. Дойл пришел ровно через два часа. Он медленно прошел вдоль их позиции, заглядывая в окопы, проверяя растяжки. Потом остановился и посмотрел на Марка. — Кто выбирал позицию? — спросил он. — Я, — сказал Марк. Дойл молчал. Он смотрел на холм, на овраг, на пулеметную точку. Потом кивнул. — Неплохо. Сектора правильные. Пути отхода есть. Маскировка — дерьмо, но для первого раза сойдет. Он повернулся к остальным. — Вот так и надо работать. Не геройствовать, а думать. Если бы вы все так делали, я бы мог спать спокойно. Он развернулся и пошел дальше. Марк выдохнул. Он даже не заметил, что все это время не дышал.
10–15 октября. Наступил новый этап. Им наконец выдали оружие. Это были не те винтовки, что они видели на складах, и не те, что носили солдаты на стенах. Это были старые, списанные винтовки Арсенала, с потертыми прикладами и поцарапанными стволами. Тяжелые. Неуклюжие. Сержант Дойл построил их на плацу. — Оружие — это не палка, — сказал он. — Это продолжение вашей руки. Если вы не научитесь с ним обращаться, оно убьет вас быстрее, чем противник. Первое, что вы должны запомнить: оружие всегда направлено в землю, пока вы не готовы стрелять. Всегда. Начались изматывающие тренировки. Первые дни они просто учились держать винтовку. Казалось бы, что тут сложного? Но Дойл заставлял их стоять с оружием наизготовку часами. — Не зажимайся, — говорил он, проходя мимо. — Дыши. Если ты зажался, ты устанешь через минуту. А бой может длиться часами. Марк быстро понял, что оружие — это тяжесть. Она оттягивает плечи, натирает ремнем шею, и через час руки начинают дрожать. Он видел, как Барри, который был не самым сильным, роняет винтовку на землю. — Барри! — рявкнул Дойл. — Если ты уронил оружие в бою, ты труп. Поднимай. Потом начались тренировки в двойках. Их разбили по парам. Марк попал в пару с Вороном. — Двойка — это основа, — объяснял Дойл. — Один прикрывает, другой двигается. Один перезаряжается, другой стреляет. Вы должны чувствовать друг друга без слов. Они учились передвигаться по пересеченной местности. Ползком. Перебежками. Короткими рывками от укрытия к укрытию. На следующий день им выдали бронежилеты. — Слушаем сюда, — сказал сержант Дойл, когда они получили тяжелые, на вид неуклюжие пластины. — Броня не спасет вас, если она болтается, как мешок. Шлем не защитит голову, если он сползает на глаза. Ваша задача — подогнать всё под себя. Он подошел к Барри и затянул ремни на его нагруднике. — Вот так. Плотно, но чтобы можно было дышать. Проверь плечи — не давит? Теперь наклонись. Пластины не должны впиваться в живот. Затем он заставил их надеть шлемы. — Шлем должен сидеть так, чтобы при беге он не ездил по голове. Но и не сдавливал виски. Иначе через час у вас начнется мигрень, и вы будете мечтать о том, чтобы вас пристрелили. Марк надел свой комплект. На вид броня казалась тяжелой и громоздкой, но на ощупь оказалась легче, чем он ожидал. Пластины были сделаны из какого-то композитного материала, а не из чистого металла. Но когда он затянул все ремни и надел шлем, тяжесть все равно дала о себе знать. Она давила на плечи, сковывала движения, и Марк почувствовал, как сразу же вспотел под слоем ткани. — В броне вы не сможете бегать так же быстро, как без нее, — говорил Дойл, проходя вдоль строя. — Вы будете потеть. Вам будет жарко. Но вы выживете. Марк вспомнил, как крюки били из винтовок по стенам Велингтона. Как пули выбивали крошку из бетона. Он понял, что эта тяжесть стоит того. Самым тяжелым было учиться действовать, когда тебя ранили. Их выводили на полигон и заставляли падать в грязь, имитируя ранение в ногу, в руку, в живот. И они должны были сами себе накладывать жгуты, бинты, шины. — Если ты ранен в руку, ты не будешь сидеть и ждать, — говорил Дойл, стоя над Барри, который пытался перевязать себе ногу, заливаясь потом. — Ты будешь работать одной рукой. Иначе ты умрешь. Они учились тащить друг друга на себе. Ворон тащил Марка. Марк тащил Ворона. Барри тащил обоих и падал, задыхаясь. — Оставь его, — сказал как-то Дойл, когда Барри уже не мог идти. — Если ты не можешь спасти товарища, ты должен спасти себя. Иначе вы умрете оба. Барри посмотрел на него. В его глазах был страх. Но он кивнул. Марк чувствовал, как его тело покрывается синяками. Колени, локти, плечи — все болело. Но он понимал, что это не просто тренировка. Это подготовка к тому, что будет там, за стенами. И он хотел быть готовым.
16 октября. Вечер. Шли дни, и Марк незаметно для себя привык к этой жизни. К подъемам ни свет ни заря, к мозолям на руках, к тяжести брони. И к этим двум парням, с которыми он делил койки, стол и перекуры в тамбуре. С Барри они сдружились быстро. Барри был болтливым, вечно недовольным, но добрым. Он постоянно ворчал на сержанта Дойла, на плохую еду, на то, что форма опять порвалась. Но при этом всегда делился сигаретами и мог рассмешить даже в самый мрачный день. Ворон же был молчаливым. Он редко говорил, но если говорил — то по делу. И он всегда прикрывал спину. Однажды вечером, когда они сидели в казарме после отбоя, Барри вдруг спросил: — Слушай, Ворон. А тебя почему так зовут? Это кличка или позывной? Ворон лежал на койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Он не сразу ответил. — Кличка, — сказал он наконец. — В Дрифтвуде у нас было принято давать прозвища. По характеру или по тому, что человек делает. — И почему ты Ворон? — не унимался Барри. — Потому что я всегда возвращался, — сказал Ворон. — В смысле? — В прямом. Куда бы я ни уходил, что бы я ни делал, я всегда возвращался домой. Родители говорили, что я как ворон — улетаю, но всегда возвращаюсь на падаль. Он усмехнулся. — Ну, или на родное гнездо. Как посмотреть. Но когда я сбежал в шестнадцать, они сказали, что я и есть падаль. Так и прилипло. Барри заржал. Даже Марк улыбнулся. — А сейчас ты вернешься? — спросил Марк. Ворон помолчал. Он смотрел в потолок, и на его лице не было ни грусти, ни злости. Просто усталость. — А смысл? — сказал он. — Там сейчас поля да грязь. И крюки. Мне тут больше нравится. Кормят, поят, форму выдают. И врагов можно стрелять. Красота. Он повернул голову и посмотрел на Марка. — А ты, караванщик? У тебя-то есть куда возвращаться? Марк ничего не ответил. Он просто покачал головой. — Вот и я о том же, — сказал Ворон. — Ни у тебя, ни у меня. Значит, будем строить новое. Марк промолчал. Он лежал на койке и краем глаза наблюдал за Полом. Пол сидел на своей кровати, поджав ноги, и читал потрепанную книгу. Это само по себе было странно. В казарме, где все либо спали, либо чистили оружие, либо играли в карты на сигареты, он читал. Причем не просто листал, а именно читал, водя пальцем по строчкам. Марк отметил и другое. Койка Пола была заправлена так аккуратно, что на ней не было ни единой складки. Ботинки стояли ровно под кроватью, начищенные до блеска, хотя остальные просто скидывали их в кучу. А еще от Пола не пахло потом и машинным маслом, как от всех остальных. От него пахло мылом. Он был другим. Не таким, как Барри, который вечно ворчал. Не таким, как Ворон, который смотрел на мир с презрительной усмешкой. Пол был... чистым. Будто он только что сошел с картинки из довоенного журнала. — Вот это правильный настрой, — сказал вдруг Пол, отрываясь от книги. — Гнездо можно построить заново. Главное — знать, куда лететь. Ворон посмотрел на него. — Философ, — сказал он без злобы. — Просто я верю в то, что мы строим, — сказал Пол. — И если у тебя нет гнезда, ты можешь его построить. Или помочь построить другим. Он отложил книгу — аккуратно, заложив страницу закладкой — и полез в нагрудный карман. Достал что-то маленькое, прямоугольное. — Смотрите, — сказал он, протягивая фотографию. — Это Новый Эдем. Я там был. Он не отдал ее только Марку. Он передал фотографию Барри, а Барри, посмотрев, отдал ее Марку. Потом она пошла по рукам — Ворон тоже взглянул на нее, и даже те, кто лежал на соседних койках, повернули головы. Марк взял фотографию. Она была старой, помятой по краям, но изображение было четким. На ней был Пол. Молодой, улыбающийся, в гражданской одежде — куртка, рубашка, никакой формы. Он стоял на фоне города. Марк смотрел и не мог поверить. На фотографии были дома. Настоящие дома, не руины. С окнами, с дверями. Вдоль улицы росли деревья. Зеленые, с листьями. А на заднем плане был трамвай. Старый, желтый, с открытыми дверями. И люди. Много людей. Они шли по улице, разговаривали, смеялись. Никто не прятался. Никто не держал оружие. — Это правда? — спросил Барри, заглядывая через плечо Марка. — Правда, — сказал Пол. — Я там был. Я это видел. — А это что? — Ворон ткнул пальцем в трамвай. — Это что за штука? — Трамвай, — сказал Пол. — Он на электричестве работает. Ездит по рельсам. Люди на нем ездят. — А почему у нас таких нет? — спросил Барри. — Потому что у нас нет электричества, — сказал Пол. — И рельсов. И заводов, которые могут их чинить. Но это все можно построить. Со временем. Марк смотрел на фотографию, и в его голове не укладывалось, что где-то может быть так. В Хабе он не видел ничего подобного. Там были только руины, грязь и страх. А здесь... здесь были деревья и трамваи. — И ты хочешь, чтобы мы это построили? — спросил Марк. — Да, — сказал Пол. — Я хочу, чтобы такие города были везде. Чтобы не было больше пустоши. Марк посмотрел на Ворона. Тот молчал. Но в его глазах что-то изменилось. Может быть, он тоже думал о том, что гнездо можно построить заново. Фотография вернулась к Полу. Он аккуратно убрал ее в карман, будто это была величайшая ценность. Марк отвернулся. Он не сказал ничего. Но он запомнил этот образ. Деревья. Трамвай. Люди, которые не боятся. И он подумал: «Может, однажды Нат будет жить в таком месте. Может, однажды она будет играть на улице, где растут деревья».
19 октября. Учебка не знала выходных. Кроме воскресенья. В этот день отменялись физподготовка, стрельбы и тактика. Разрешалось поспать на полчаса дольше, а после завтрака — свободное время до вечера. Но Марк не спал. Еще пару дней назад ему передали письмо — сложенный вчетверо листок бумаги с печатью лазарета. В письме сухим казенным языком сообщалось, что состояние пациентки Нат Кросс улучшилось, жар спал, и она переведена в общую палату. А еще там было написано, что родственникам разрешено навещать ее по воскресеньям с разрешения командира. Марк пошел к сержанту Дойлу сразу же после завтрака. Дойл выслушал его, посмотрел на часы, потом на Марка. — В город хочешь? — спросил он. — К сестре, — сказал Марк. Дойл кивнул и чиркнул что-то в своем планшете. — Иди. К отбою чтобы был в казарме. И форму не порви. Он протянул Марку пропуск. Марк взял его и вышел из казармы. Учебный лагерь находился не в самом Железном узле, а в нескольких километрах от него. За периметром тянулась выжженная пустошь, изрезанная окопами и заваленная ржавым железом, которое они использовали для тренировок. И только вдалеке, за холмом, виднелись стены города. Марк прошел через КПП, предъявил пропуск и зашагал по дороге. Он шел пешком — транспорт сюда не ходил, а попутных телег в это время не было. Дорога заняла почти час, но он не замечал времени. Он смотрел на стены, которые становились все ближе. Это был его первый выход в город. За две недели он видел только плац, полигон и стены казармы. А за воротами учебки оказался совсем другой мир. Марк остановился у городских ворот, не веря своим глазам. После Хаба, где были только руины, грязь и страх, Железный узел казался чем-то нереальным. Улицы были широкими и чистыми — их явно подметали. Вдоль тротуаров стояли фонари, и они горели. Настоящим, ровным электрическим светом. В окнах домов тоже горел свет. Работали мастерские — из открытых дверей пахло горячим металлом и свежей стружкой. Мимо проехала телега, запряженная брамином, и погонщик весело крикнул кому-то на ходу. Марк шел, оглядываясь по сторонам. Он чувствовал себя деревенщиной, впервые попавшим в большой город. В Хабе он привык к тому, что любой шум — это либо караван, либо перестрелка. Здесь же шум был другим: гул голосов, стук молотков, лязг телег, лай собак. Люди шли по своим делам. Женщины несли корзины с продуктами. Дети играли в пыли у забора. Никто не прятался. Никто не держал палец на спусковом крючке. И тут Марк вспомнил Велингтон. Ночью, когда они бежали к поезду, он не смотрел по сторонам. Он просто бежал. А потом сидел в вагоне, глядя в щель между досками. Он даже не запомнил, как выглядел город. Он был слишком напуган, слишком измотан. А теперь он видел всё это своими глазами. И понимал, что это не сон. Он нашел третий корпус. Это было длинное двухэтажное здание с зарешеченными окнами. У входа стоял охранник. — К кому? — спросил он. — К сестре. Нат Кросс. Охранник проверил список и кивнул. — Второй этаж. Палата шесть. Марк поднялся по лестнице. В коридоре пахло лекарствами, хлоркой и вареной капустой. Он нашел палату шесть и остановился у двери, не решаясь войти. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся увидеть её ещё более бледной, чем запомнил, боялся, что она снова плачет. Он толкнул дверь. Внутри, на койке у окна, сидела Нат. Она была бледной и худой, ключицы выпирали из-под больничной рубашки. Но глаза у нее были открыты, и она смотрела в окно с таким скучающим видом, что Марк едва не рассмеялся от облегчения. — Нат. Она обернулась. И на секунду её лицо не изменилось, будто она не поверила своим глазам. А потом она узнала его. Её глаза расширились, и она, отбросив тонкое одеяло, бросилась к нему. Марк поймал её, прижал к себе. Она была такой легкой, что казалась пустой внутри. От неё пахло казенным мылом и каким-то горьким лекарством. Она вцепилась в его форму так, что побелели пальцы. — Ты живой, — прошептала она ему в шею. — Я думала, ты умер. Я думала, тебя тоже... — она не смогла договорить. — Тише, — сказал Марк, чувствуя, как у него самого перехватывает горло. Он гладил её по спутанным волосам. — Я здесь. Я живой. Всё хорошо. Он сел на край койки, не отпуская её. Она отстранилась на секунду, посмотрела на него, будто проверяя, настоящий ли он. Потом шмыгнула носом и вытерла лицо рукавом. — Ты долго не приходил, — сказала она с укором, но без злости. — Меня не пускали, — сказал Марк. — Теперь я в армии. У меня служба. Но теперь я буду приходить. Каждое воскресенье, пока тебя не выпишут. — А когда меня выпишут? — спросила она. — Скоро. Врачи говорят, ты идешь на поправку. Нат вздохнула и села рядом, поджав ноги. Только сейчас Марк заметил на тумбочке рядом с её койкой металлическую миску с остатками какой-то серой каши и кусок хлеба. — Как тебя тут кормят? — спросил он, кивнув на миску. — Нормально, — сказала Нат. — Утром дают кашу. Иногда с мясом. Днем — суп. Он невкусный, но я ем. А вечером — чай и хлеб с маслом. Масло настоящее, — добавила она шёпотом, будто это был секрет. — Не то, что в Хабе. — А чем ты тут занимаешься? — спросил Марк. — Целыми днями. Нат поморщилась. — Скучно. Очень скучно. Сначала мне не разрешали вставать. Теперь разрешают ходить по коридору. Медсестра дала мне книгу. Про животных. Я уже почти всё прочитала. Там есть картинки. Она помолчала, глядя на свои руки. — Марк, а ты меня заберешь? — Заберу, — твёрдо сказал он. — Я обещаю. Мне нужно немного времени. Надо получить гражданство. И жилье. Я сейчас в учебке. Как только закончу, у нас будет свой дом. Настоящий. — А какой он будет? — спросила она с надеждой. Марк задумался. Он вспомнил фотографию Пола. Деревья. Трамвай. Людей, которые улыбаются. — У нас будет окно, — сказал он. — Большое. И мы будем его открывать. И там будет дерево. Может быть, яблоня. И когда ветер будет дуть, листья будут шуметь. И ты будешь слышать их из окна. Нат улыбнулась. Впервые за всё это время по-настоящему, светло. — Я хочу яблоню, — сказала она. Марк обнял её крепче. — Значит, будет яблоня. Он немного помолчал, а потом полез в карман куртки. — Слушай, — сказал он, немного смущаясь. — Я тут... в общем, нам на неделе выплатили денежное довольствие. Первое. Ну, я подумал... Он достал небольшой бумажный сверток. — Я зашел в лавку по пути сюда. И там столько всего было. Я даже растерялся. Никогда не видел столько сладкого в одном месте. Конфеты, какие-то батончики, печенье. Я стоял минут десять, наверное, и продавец уже начал на меня коситься. Я не знал, что выбрать. Нат смотрела на сверток широко открытыми глазами. — Я выбрал вот это, — сказал Марк, разворачивая бумагу. Внутри оказалась небольшая плитка шоколада в потрепанной обертке. — Продавец сказал, что он настоящий. Ну, насколько это возможно. И еще вот. — Он достал из другого кармана маленький бумажный пакетик с леденцами. — Тут написано «мятные». Не знаю, что это, но звучит вкусно. Нат потянулась к шоколадке, но потом одернула руку и посмотрела на Марка. — А ты? — А я не люблю сладкое, — соврал Марк. — Ты ешь. Нат взяла шоколадку, отломила кусочек и осторожно положила в рот. Она замерла, и по её лицу расплылась такая блаженная улыбка, что у Марка защемило в груди. — Это... — прошептала она с набитым ртом. — Это лучшее, что я ела в жизни. — Ешь, — сказал Марк. — Это всё твое. Она съела полплитки, а остальное аккуратно завернула в бумажку и спрятала под подушку. — На завтра, — объяснила она. Марк хотел сказать, что купит ей ещё, что теперь у него есть деньги, что она может есть это каждый день, если захочет. Но он не стал. Он просто смотрел, как она разворачивает леденец, и думал о том, что впервые за долгое время чувствует себя не просто выжившим, а человеком. Они просидели так до самого вечера. Нат рассказывала ему про медсестру, которая разрешала ей иногда помогать складывать бинты. Про мальчика из соседней палаты, который постоянно плакал по ночам. Про то, как ей снился Хаб, но не сожженный, а прежний, с рынком и караванами. Марк слушал её голос и чувствовал, как напряжение последних недель понемногу отпускает его. Когда за окном начало темнеть, Марк понял, что пора идти. Он поднялся с койки. — Мне надо в казарму, — сказал он. — К отбою. Нат вцепилась в его рукав. — Ты ещё придёшь? — Приду, — сказал он. — В следующее воскресенье. Обещаю. Она отпустила его, но в её глазах всё равно остался страх. Он поцеловал её в макушку и вышел из палаты. Обратная дорога заняла больше времени. Уже стемнело. Улицы города освещали те самые фонари, и в их свете всё казалось ещё более нереальным. Марк шёл по дороге к учебке и думал о Нат. О том, что она жива. О том, что она ест настоящий шоколад. О том, что у неё есть койка и чистая рубашка. Но потом он вспомнил, что она сказала про Новый Эдем. Вернее, не она сказала. Это он сам рассказал ей о фотографии Пола. — Я видел фотографию, — сказал он тогда, глядя на то, как она грызёт леденец. — Настоящего города. Новый Эдем. Столица Республики. Нат перестала жевать. — А какой он? — Большой, — сказал Марк. Он пытался вспомнить всё, что видел на снимке. — Там есть дома. Не руины, а нормальные дома. С окнами. В них горит свет. По улицам ездят трамваи. Это такие большие железные коробки на колёсах. Они ездят по рельсам и звенят. И там есть деревья. Много деревьев. Зелёные. С листьями. — Настоящие? — не поверила она. — Зелёные? — Настоящие, — кивнул Марк. — Я и забыл, что деревья такими бывают. В Хабе-то они все сухие да чёрные были. А здесь — с листьями. На фотографии было видно, как ветер их шевелит. Он помолчал. — И там дети играют на улице. Просто играют. Никто не прячется. Никто не боится. Нат замерла, представляя. — Я тоже хочу играть на улице, — сказала она тихо. — Будешь, — сказал Марк. — Обещаю. Он вспоминал этот разговор сейчас, шагая по тёмному тракту. Он смотрел на звезды, на тёмные силуэты деревьев вдалеке. И думал о том, что Пол был прав. Это стоило того. Стоило терпеть Дойла, мозоли, синяки и усталость. Стоило воевать. Стоило убивать. Ради того, чтобы однажды у Нат было окно с видом на яблоню, и чтобы она могла играть на улице, где растут зелёные деревья. Когда он вернулся в казарму, как раз заканчивался ужин. Пахло вареной капустой, тушенкой и горячим чаем. Марк прошел к своему месту и положил котелок. Барри, который уплетал свою порцию за обе щеки, уставился на него. — Ты где шлялся весь день? — спросил он с набитым ртом. — Мы думали, тебя в наряд отправили или того хуже. — Я не в наряде, — сказал Марк, садясь на койку и беря ложку. — Я к сестре ходил. Ворон, который молча жевал свой хлеб, поднял голову. — К сестре? — переспросил он. — Она же в лазарете для детей военнослужащих. Туда просто так не пускают. — Мне командир разрешение дал, — ответил Марк, помешивая кашу. — По воскресеньям пускают. Ей уже лучше. Барри присвистнул. — Ну нихрена себе. А я думал, ты сирота. — Я и есть сирота, — сухо сказал Марк. — Она у меня одна осталась. Барри сразу сбавил тон. — Извини, — сказал он. — Я не то имел в виду. — Да нормально, — Марк махнул рукой. — Она жива. Уже хорошо. Ворон посмотрел на него внимательнее. — А как она там? — спросил он. — В лазарете. — Нормально, — сказал Марк. — Кормят, лечат. Скучно ей, конечно. Целыми днями одна. Он помолчал, а потом добавил: — Я ей шоколад купил. У нас же довольствие выдали. Зашел в лавку по пути. И знаете... — он усмехнулся, — я там чуть не растерялся. Столько сладкого, я такого никогда не видел. Стоял, как дурак, минут десять, не знал, что выбрать. — А что купил-то? — оживился Барри. — Шоколад и леденцы мятные. — Мятные? — Барри скривился. — Не люблю мяту. Лучше бы со вкусом яблока взял. — В следующий раз возьму, — сказал Марк. Он доел кашу и отставил котелок в сторону. Почувствовал, как усталость наваливается на плечи. Но это была приятная усталость. Та, после которой хорошо спится. И тут в казарму вошел сержант Дойл. Он не кричал, просто встал у входа и посмотрел на них. — Так, — сказал он, и его голос перекрыл шум. — Ужин закончен. Через пять минут — построение на плацу. Все застонали, но начали подниматься. Марк тоже встал, поправил форму и вышел на улицу. На плацу было темно и холодно. Ветер гнал по бетону сухую пыль. Они построились в две шеренги. Дойл прошелся вдоль строя, заглядывая каждому в лицо. — Завтра, — сказал он, остановившись в центре, — у нас будут стрельбы. Настоящие. С боевыми патронами. По строю прошел шепоток. Кто-то обрадовался, кто-то напрягся. Марк почувствовал, как в животе что-то сжалось. Он знал оружие, но стрелять в тире — это одно, а стрелять в составе подразделения — совсем другое. — Слушаем сюда, — продолжил Дойл. — Я не хочу, чтобы кто-то из вас завтра случайно прострелил себе ногу или, того хуже, товарищу голову. Поэтому повторяю правила. Он поднял руку и начал загибать пальцы. — Первое. Оружие всегда направлено в сторону мишеней. Всегда. Даже если вы уверены, что оно не заряжено. Второе. Никто не подходит к мишеням, пока я не дам команду «отбой». Третье. Если у вас заклинило оружие или вы уронили магазин — не дергайтесь. Поднимите руку и ждите меня. Четвертое. Пальцы на спусковой крючок кладем только тогда, когда ствол смотрит в цель. Он прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица. — И самое главное. Если кто-то из вас выстрелит до команды, он будет чистить сортиры до конца своей службы. Я ясно выражаюсь? — Так точно, — ответили они хором. — Не слышу! — Так точно! Дойл кивнул. — Хорошо. Завтра подъем в пять утра. Получите боеприпасы на складе. И не забудьте подогнать ремни на винтовках, чтобы приклад не съезжал. Всем ясно? — Так точно. — Разойдись. Отбой через час. Они развернулись и строем пошли обратно в казарму. Марк шел в середине строя, слушая, как Барри ворчит себе под нос, что стрелять — это хорошо, но вставать в пять утра — это издевательство. Когда они вернулись, Марк снял форму, повесил ее на спинку койки и лег. Он смотрел в потолок и думал о завтрашнем дне. О том, как будет держать винтовку. О том, как будет целиться. И о том, что теперь у него есть настоящая причина стрелять метко.Он закрыл глаза и уснул.
20 октября. Их подняли за час до обычного. В казарме было темно и холодно, за окнами еще стояла ночь. Никто не ворчал. Все понимали, что сегодня особый день. Марк быстро натянул форму, зашнуровал ботинки и вышел на плац. Сержант Дойл уже ждал их. — На склад! — скомандовал он. — Получаем оружие и боеприпасы. Шевелимся, парни. Они строем пошли к оружейному складу. Там стоял запах смазки и металла. Кладовщик по списку выдавал винтовки. Когда очередь дошла до Марка, он взял тяжелый, холодный ствол и почувствовал знакомую тяжесть. Это была AR-18. Та самая, которую он видел в Велингтоне. Темно-вишневый бакелит на ствольной коробке, прямой магазин, стальной рамочный приклад. — Слушаем сюда, — сказал Дойл, когда все получили оружие. — Вы уже знаете эти винтовки наизусть. Вы разбирали их списанные макеты сотни раз. Вы чистили их, смазывали, собирали с закрытыми глазами. Вы знаете, где находится переводчик огня, где кнопка защелки магазина, как работает затвор. Сегодня вы проверите это на практике. С боевыми патронами. Марк проверил оружие. Разобрал, посмотрел, нет ли песка в стволе, собрал обратно. Он знал этот механизм наизусть. За две недели он разбирал эту винтовку столько раз, что его пальцы помнили каждый паз и каждый выступ. Они вышли на полигон. Там уже были установлены мишени — фанерные щиты с нарисованными на них фигурами. — Слушаем задачу! — крикнул Дойл. — Первое упражнение: стрельба лежа с упора. Дистанция сто метров. Шесть патронов. Ваша задача — поразить все мишени. Кто не попадет — будет бегать вокруг полигона. Марк занял позицию. Лег на живот, уперев приклад в плечо. Он чувствовал, как металл прижимается к телу, как палец лежит на спусковой скобе. Он ждал команды. — Приготовиться! — крикнул Дойл. — Огонь! Марк нажал на спуск. Выстрел был громким, и отдача толкнула его в плечо. Он передернул затвор, выбросив гильзу, и выстрелил снова. И снова. И снова. Каждый выстрел находил цель. Он не думал о том, что делает. Его руки работали сами. Это было так же естественно, как дышать. Когда он выпустил последний патрон, Дойл подошел к его мишени. Он долго смотрел на нее, потом кивнул. — Все шесть в цель, — сказал он. — Кросс, ты не потерял хватку. Марк кивнул. Он даже не улыбнулся. Он просто убрал винтовку и отошел в сторону, чтобы не мешать остальным. — Второе упражнение! — крикнул Дойл. — Стрельба с колена. Дистанция сто пятьдесят метров. Мишени — ростовые фигуры. Шесть патронов. Огонь по готовности. Марк опустился на правое колено, уперев локоть в бедро. Винтовка легла удобно, как влитая. Он выдохнул, поймал мишень на мушку и плавно потянул спуск. Выстрел. Гильза звякнула о бетон. Он передернул затвор, выстрелил снова. И снова. Все шесть пуль ушли точно в цель. Рядом послышалось бормотание. Барри стоял на колене и трясся. Его выстрелы уходили куда-то в сторону — в землю, в небо, в забор. Одна пуля вообще выбила искру из бетонного откоса в метре от мишени. — Барри! — рявкнул Дойл, подходя к нему. — Ты куда стреляешь? В соседний узел? — Я стараюсь, — пробормотал Барри, вытирая пот со лба. — У меня руки трясутся. — Руки у тебя трясутся, потому что ты зажат, как девственник на первом свидании, — сказал Дойл. — Расслабь плечи. Дыши. И не дергай спуск. Плавно тяни. Барри кивнул, сделал глубокий вдох и выстрелил. На этот раз пуля попала в край мишени. — Уже лучше, — сказал Дойл. — Но не идеально. Еще два патрона. Давай. Барри выстрелил еще два раза. Один раз — в цель, второй — в «молоко». Дойл только вздохнул. Они перешли к третьему упражнению: стрельба стоя с переносом огня. Задача была простая: двигаться вдоль линии и поражать мишени, которые появляются в разных местах. Марк двигался быстро и четко. Он не думал о том, куда ставить ногу или как поворачивать корпус. Его тело само знало, что делать. Он видел цель — и поражал ее. Ворон шел за ним, стараясь не отставать. Он стрелял хуже Марка, но лучше Барри. Его движения были более уверенными, чем у других новобранцев. Когда они закончили, Дойл собрал их у мишеней. — Итак, — сказал он, глядя на них. — Я видел, кто на что способен. Кросс, ты стреляешь хорошо. Очень хорошо. Ворон — сносно. Остальные... — он помолчал. — Скажем так, вам нужно больше практики. Он подошел к Барри. — А ты, Барри. У тебя есть глаза и руки. Но ты боишься оружия. Ты его не чувствуешь. И пока ты его не почувствуешь, ты будешь мазать. — Я стараюсь, — сказал Барри. — Я знаю, — сказал Дойл. — Но стараться мало. Ты должен научиться доверять винтовке. И себе. Он повернулся к остальным. — Завтра будем стрелять в движении. Появляющиеся мишени. И если кто-то будет мазать так же, как сегодня, — он посмотрел на Барри, — будет бегать с полной выкладкой до вечера. Барри вздохнул. Марк посмотрел на него и понял: сегодняшний день был для Барри тяжелым. Но он хотя бы не сдался.
21 октября — 15 ноября. Следующие недели слились в один бесконечный цикл. Подъем. Физподготовка. Завтрак. Стрельбы. Обед. Тактика. Ужин. Отбой. И снова подъем. Стрельбы становились сложнее. Если в первый день они стреляли по неподвижным мишеням, то теперь мишени двигались, появлялись неожиданно, требовали мгновенной реакции. Они стреляли из неудобных положений, после бега, задыхаясь и не попадая в дыхание. Они учились перезаряжаться на ходу, менять магазины в темноте, стрелять с левой руки, если правая ранена. Марк быстро стал одним из лучших в группе. Он не хвастался этим, не подчеркивал, но сержант Дойл это видел. И другие тоже. Барри смотрел на него с завистью, Ворон — с молчаливым одобрением. Но это были не только стрельбы. Каждую неделю их выводили на тактические учения. Они отрабатывали штурм зданий, зачистку окопов, оборону в условиях города. Они учились работать в парах, в тройках, в отделениях. Учились понимать друг друга без слов.
15 ноября. Был холодный вечер. Ветер гнал по плацу сухую пыль, и все кутались в воротники. Они стояли в две шеренги, уставшие после очередного тяжелого дня. Сержант Дойл вышел перед строем. Он выглядел уставшим, но довольным. — Итак, — сказал он, оглядывая их. — Вы прошли первый этап. Вы научились держать оружие. Вы научились стрелять. Вы научились работать в команде. Вы больше не гражданские. Вы — солдаты. Он помолчал. — Но это только начало. У вас впереди еще три месяца тренировок. Три месяца тактики, выживания, физической подготовки. И только после этого я смогу сказать, готовы ли вы к настоящей службе. По строю прошел ропот. Кто-то вздохнул, кто-то тихо выругался. Три месяца казались вечностью. — Я знаю, что вы устали, — сказал Дойл. — Я знаю, что вы хотите домой. Но домой вы пойдете только тогда, когда я буду уверен, что вы не погибнете в первом же бою. Понятно? — Так точно, — ответили они. — Не слышу! — Так точно! Дойл кивнул. — Разойдись. Отбой через час. Они развернулись и пошли в казарму. Марк шел и думал: три месяца. Еще три месяца он не увидит Нат так часто, как хотел бы. Еще три месяца он будет терпеть Дойла, мозоли и усталость. Но он также думал о том, что эти три месяца сделают его сильнее. И когда они закончатся, он будет готов. Готов к тому, чтобы убивать крюков. Готов к тому, чтобы защищать Нат. Он лег на койку и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новый бой. С самим собой. В голове снова всплыла фотография Пола. Зеленые деревья. Трамвай. Люди, которые не боятся. А потом — лицо Нат, когда она ела тот шоколад. Ее улыбка. Ее слова: «Я хочу яблоню». Марк перевернулся на бок, лицом к стене. Он больше не думал о том, чтобы просто выжить. Он думал о том, чтобы дойти до конца. И, может быть, однажды построить тот самый дом с окном. В казарме было тихо. Барри уже спал, тихо посапывая. Ворон лежал, отвернувшись к стене. Марк закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новый бой. Но теперь у него была цель.
Глава 6 Торговая дуга
Четыре месяца. Именно столько прошло с того момента, как Марк переступил порог учебного лагеря. Если бы кто-то сказал ему тогда, в первую ночь, когда он лежал на жесткой койке и слушал храп Барри, что он сможет это выдержать, он бы не поверил. Но время шло, и постепенно боль в мышцах стала привычной, как и запах оружейного масла, и крик сержанта Дойла по утрам. Он стал другим. Это была не просто новая форма и короткая стрижка. Изменилось само его восприятие мира. Он больше не вздрагивал от каждого громкого звука. Он научился спать в любой обстановке, есть быстро и не привередничать. И он знал, что делать, если с его винтовкой что-то пойдет не так. Но главное — изменилась его жизнь за пределами казармы. Нат перевели из лазарета в детский дом. Это было большое, казенное здание на восточной стороне Железного узла, где жили дети военнослужащих. Марк навещал ее каждое воскресенье. Он приходил с шоколадом или леденцами, и они сидели в общей комнате, разговаривая обо всем на свете. Нат окрепла. Щеки у нее порозовели, она перестала хрипеть по ночам и уже не казалась такой пугающе худой. Она даже подружилась с несколькими девочками из своей комнаты. Каждое воскресенье Марк садился рядом с ней, и она рассказывала ему о своих днях. О том, как они с девочками играли в прятки в коридоре. О том, как воспитательница читала им книгу про приключения. О том, как она хочет стать врачом, как мама. А Марк слушал и смотрел на нее. И понимал, что всё это — не зря. Все эти мозоли, синяки, бессонные ночи — это цена за то, чтобы у Нат было нормальное детство. Он сам стал другим. Если раньше он просто хотел выжить, то теперь он знал, зачем живет. Он стал частью чего-то большего. Он стал солдатом. И теперь ему предстояло официально это подтвердить. 15 февраля. Утро. Зима в Железном узле была холодной и серой. Снег выпал еще в декабре, но быстро превратился в грязную кашу, которая покрывала улицы и плац. Марк стоял в строю, кутаясь в воротник шинели, и чувствовал, как мороз пробирается под одежду. Сегодня был особый день. День присяги. Три месяца тренировок остались позади. Три месяца боли, мозолей, грязи и бесконечных стрельб. Они выжили. Они не сломались. И теперь они стояли на плацу, выстроенные в шеренги, в новой зимней форме, которая была выдана им всего неделю назад. Марк смотрел на свои ботинки. Новые, крепкие, с высокими голенищами, подбитые мехом. Поверх формы — теплая куртка с капюшоном, которую можно было застегнуть до самого носа. Это было не чета той рваной одежде, в которой он пришел в узел. Неделю назад им выдали полный комплект. Не только винтовки AR-18, но и бронежилеты — те самые, упрощенные, без наплечников, но с толстой нагрудной пластиной. И шлемы. И полевые сумки, и фляги, и даже спальные мешки. Все было новым, чистым и пахло заводской смазкой. Плац был полон народу. За ограждением стояли люди — гражданские. Женщины в теплых платках, мужчины в куртках, старики, дети. Они пришли посмотреть на своих. На сыновей, братьев, мужей, которые сегодня становились солдатами. Кто-то держал в руках свертки с едой, кто-то просто стоял и смотрел, вытирая глаза. Марк искал глазами Нат. Но ее не было. Она все еще была в детском доме, и ей пока нельзя было выходить на улицу в такую погоду. И Марк понимал это. Но все равно чувствовал себя немного одиноким, глядя на то, как другие солдаты машут рукой своим родным. — Смирно! — раздался голос сержанта Дойла. Они выпрямились. Дойл прошел вдоль строя, поправляя воротники и ремни. Он не улыбался, но в его глазах было что-то похожее на гордость. — Сегодня вы принимаете присягу, — сказал он, остановившись перед строем. — Вы клянетесь защищать Республику и ее граждан. Вы клянетесь выполнять приказы и не бросать товарищей. Это не просто слова. Это обязательство. Понятно? — Так точно. — Хорошо. Выходите по одному. Марк вышел вперед. Он положил руку на древко знамени — старое, выцветшее полотно с гербом Республики. И произнес слова клятвы. Он не запоминал их специально. Он знал их наизусть, потому что Дойл заставлял их учить. — Я, Марк Кросс, гражданин Республики, клянусь защищать ее от врагов внешних и внутренних. Клянусь выполнять приказы командиров. Клянусь не бросать товарищей в бою. Клянусь служить верно и честно. Если я нарушу эту клятву, пусть меня покарает закон и презрение товарищей. Он замолчал. Дойл кивнул. — С возвращением в строй, солдат. Марк вернулся на место. Он чувствовал, как внутри что-то изменилось. Он больше не был беженцем. Он был солдатом. После присяги они разошлись. Кто-то побежал к своим родным, кто-то остался стоять в стороне. Марк стоял и смотрел, как Барри обнимает пожилую женщину — свою мать. Она плакала и что-то говорила ему, а он кивал и улыбался. Ворон стоял рядом с Марком, засунув руки в карманы. — А ты чего? — спросил он. — Ничего, — сказал Марк. — Просто смотрю. Ворон проследил за его взглядом. — А, — сказал он. — Ну да. У меня тоже никого нет. Он помолчал. — Но знаешь, что? — сказал он вдруг. — Это даже к лучшему. Меньше народу будет плакать, если нас убьют. Марк усмехнулся. Это было мрачно, но честно. — Пойдем, — сказал он. — Нам еще форму получать.Порт теней. Прибытие. Порт-теней.Дрезина мерно стучала колесами по рельсам. Марк сидел на жесткой деревянной скамье, привалившись спиной к ящику с патронами. Вместе с ним, Барри и Вороном на платформе ехал целый взвод — человек тридцать, не меньше. Кто-то дремал, кто-то чистил оружие, кто-то травил анекдоты. Помимо них дрезина тащила груз: ящики с сигаретами, потому что «как это так — боец на посту и без сигарет, не порядок», коробки с продовольствием, патроны и канистры с оружейным маслом. Все свое снаряжение, оружие и вещмешки бойцы держали при себе. Марк с интересом разглядывал вооружение сослуживцев. Оно было разномастным. Кому-то вместо стандартной AR-18 выдали FAL — тяжелую винтовку со стальным цевьем и сошками. Марк узнал ее по характерному клейму Арсенала, которое он много раз видел на ящиках в Хабе. У других на коленях лежали старые добрые M14 — их он опознал по довоенному клейму и по пожелтевшему журналу, который листал в детстве. У третьих — десятимиллиметровые пистолеты-пулеметы. У одного парня из второго отделения за спиной висел сорокамиллиметровый гранатомет. А в самом конце платформы стояли два пулемета под патрон .308 — громоздкие, тяжелые, с лентами, заправленными в специальные короба. На весь взвод их было всего два, и Марк понял, что это оружие поддержки, которое будет решать исход боя. Дрезина замедлила ход и остановилась. — Приехали, — сказал кто-то. — Выгружайся. Они спрыгнули на бетонную платформу. Пахло сыростью, тиной и мазутом. Марк взял свой вещмешок, поправил винтовку за спиной и огляделся. Порт теней не был похож на Железный узел. Здесь не было высоких бетонных стен и ровных плацов. Это был старый речной порт, построенный еще до войны. Река, на которой он стоял, давно обмелела, превратившись в широкое, вязкое болото, заросшее камышом и ржавыми остовами барж. Их встретил командир. Старший лейтенант Вейд — сухой, жилистый мужчина с обветренным лицом и цепким взглядом. Он не стал тратить время на приветствия. — Всем сдать груз на склад, вещи в казарму. Через полчаса собираемся в штабе. Кто опоздает — будет чистить сортиры. Марк сдал свой ящик с сигаретами кладовщику и вместе с Барри и Вороном пошел в казарму. Она была большой и неуютной, но там было тепло и сухо. Порт теней. Штаб. Через полчаса они стояли в штабе — небольшом бетонном помещении, где на стене висела большая карта, нарисованная от руки. Старший лейтенант Вейд стоял у карты с указкой в руке. — Итак, — начал он, — слушаем сюда. Это Порт теней. Наша задача — не пустить сюда противника. И для этого у нас есть кое-что получше стен. Он постучал указкой по карте. — С флангов нас защищает болото. Там живут болотники и крокодилы. Мутировавшие твари. Они не подпускают к себе чужаков. Где тварей нет — заминировано. Растяжки, мины. Там даже местные не ходят. Он обвел указкой мост. — Единственный путь в город — мост. Он простреливается пулеметами и укрепленными позициями. Под мостом тоже мины. Получается, чтобы нас взять, противнику нужно идти по мосту прямо на пулеметы. Или лезть в болото, где их сожрут или взорвут. Лейтенант посмотрел на них. — Это не крепость. Это ловушка. И мы — приманка. Нас здесь немного, но мы сидим в таком месте, где можно держать оборону малыми силами. Он опустил указку и перешел к распределению. — Теперь по отделениям. Первое — сержант Коллинз. Второе — сержант Митчелл. Третье — сержант Родригес. Марк напрягся. Он стоял рядом с Барри и Вороном, и они переглянулись. — Третье отделение, — продолжил Вейд, — будет сопровождать караваны в Торфяник. Это поселение на северо-западе, оттуда мы получаем торф и платы. Первое отделение остается на охране моста. Второе — в резерве. Он помолчал, а потом снова посмотрел на строй. — Тут у вас боец из Хаба должен быть. Он здесь? Или опять штабные личные дела перепутали? Марк шагнул вперед. — Я. Марк Кросс. Вейд посмотрел на него. Внимательно. Потом кивнул. — Значит, ты. Знаешь про взрыв на складе с оружием? Марк нахмурился. — Про какой склад? — Тот самый,В Хабе который был,там еще оружие и патроны хранились для обороны города. Говорят, его взорвали Диверсионная группа, чтобы он не достался крюкам. В газетах об этом не писали. Но я знаю. Марк замер. Он вспомнил склад в Велингтоне. Те самые ящики с маркировкой Арсенала. Те самые пулеметы и турели. И то, что он видел, как их разгружали. — Я видел этот склад, — сказал он тихо. — Перед эвакуацией. Вейд кивнул. — Значит, ты понимаешь, о чем я. Это был важный объект, И его больше нет. Он снова повернулся к карте и постучал указкой по нарисованной дуге, которая огибала правую часть карты. — Раз уж мы заговорили о снабжении. Из-за падения Хаба нам пришлось изменить маршрут. Раньше караваны шли напрямую через Хаб — за день можно было сгонять туда иобратно. Теперь мы ходим в обход подуге обходя опасные участки,и из за этого он и называеться "торговой дугой". Он длиннее: полтора дня туда и полтора обратно. И опаснее. Караваны теперь стали больше, и охрана у них серьезнее — целое отделение и звено, четыре-пять человек. Потому что потерять груз мы не можем. Он обвел указкой точку на карте, обозначающую поселение. — Это Торфяник. После боев за Велингтон крюки попытались его захватить. Они хотели отрезать нас от торфа и плат. Но не смогли. — Почему? — спросил Марк. — Потому что они понесли большие потери под Велингтоном. И у них кончились патроны. А в Торфянике в тот момент стоял наш караван и вместе с тамошним ополчением дали им подсрачник. Так что теперь мы держим этот маршрут. было бы проше и быстрее по железной дороге но ее нет,так что работаем с тем что имеем. Он опустил указку. — Это все. Разойтись. Бойцы начали выходить из штаба. Марк вышел вместе со всеми. Он чувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не знал, что и думать. Порт теней. Отъезд смены. Они вышли на платформу. И тут Марк увидел их. На путях, где они недавно выгружались, стояла та же самая дрезина. Но теперь на ней грузились другие люди. Солдаты в такой же серой форме, с вещмешками и винтовками. Они выглядели уставшими, но на их лицах читалось что-то такое, чего Марк не видел у своих. Облегчение. — Это смена, — сказал Ворон, вставая рядом. — Те, кого мы заменяем. Они отслужили свой срок на фронтире. Теперь едут в узел, Отдыхать,через 4 или 6 месяцев так же поедем. Марк смотрел, как они забираются в дрезину. Кто-то шутил, кто-то просто молча садился на скамью. Один парень, молодой, с перевязанной рукой, смотрел на Порт теней с такой тоской, будто прощался с ним навсегда. — Им повезло, — сказал Барри. — Они едут домой. — Ага, — сказал Ворон. — А мы теперь на их месте. Дрезина дернулась и медленно тронулась с места. Марк смотрел ей вслед. Он видел, как солдаты машут руками, как кто-то кричит что-то про «холодное пиво» и «горячую еду». И он почувствовал странное чувство. С одной стороны, он завидовал им. Они ехали туда, где было тепло, сыто и безопасно. А он оставался здесь, в этом сыром болоте, среди мин и мутантов. С другой стороны, он понимал: теперь это его дом. На полтора года. Или на два. Или навсегда. Дрезина скрылась за поворотом. Платформа опустела. И Марк понял, что теперь они здесь надолго.
Порт теней. Два дня спустя. Прошло два дня. Марк уже более-менее обжился. Он узнал, что Порт теней — это не просто один взвод. Это целый гарнизон. Правда, людей здесь было меньше, чем в Велингтоне — примерно двести тридцать человек, не считая гражданских, которые жили в старых бараках на окраине. Они работали на складах, чинили сети, разделывали рыбу. Марк также узнал, что Порт теней связан с Торфяником телеграфной линией. Тонкий провод на столбах тянулся через болото. По нему передавали сообщения о караванах, о погоде, о нападениях. Это была единственная ниточка, связывавшая фронтир с остальным миром, кроме дрезины.
Еды здесь было вдоволь. В болоте водилась рыба — крупная, жирная, с темным мясом, еще тут охотились на болотников. Капрал объяснил Марку, что болотники — это, по сути, огромные крабы правда марк и окрабах ничего не знает, из их мясо варили похлебку и супы. А из крокодилов делали кожу — из нее шили ремни, куртки, даже обувь. Местные умельцы выделывали ее так, что она не уступала довоенной.
Так же солдаты тут не выгледят однообразно, скорее безобразно у кого то на каске маскировка в виде рыбной сетки,кто то себе к нагруднику кожаные наплечники пределал, уж о форме и снарежении и говорить не приходиться кто то в какой то куртке с капишоном ходит которую им не выдавали, кто то себе жилет как нагрудник сшил, а кто то вообше себе костюм из рыболовных сетей смастерил, вообщем разнообразия вида солдат тут хватает
Еще Марк узнал, что в Порту теней есть бордель. Самый настоящий, с вывеской и всем прочим. Он находился в старом здании речного вокзала. Капрал сказал, что на фронтирах это нормально — так уж повелось. Солдаты служат далеко от дома, и им нужно куда-то девать энергию. А вот в тылу, в узле, за такое наказывают. Там другие порядки. Вечером Марк сидел в казарме и чистил винтовку. Дверь скрипнула, и вошли Барри и Ворон. Они выглядели возбужденными. — Марк! — позвал Барри, подходя к его койке. — Ты слышал про Коллинза? — Какого Коллинза? — спросил Марк. — Сержанта из первого отделения. Он с Юга перевелся. Воевал там два года. Капрал сказал, что он настоящий ветеран. Ворон кивнул. — И он нам рассказал, что там, на Юге, настоящая война. Не то что здесь. — А что здесь? — спросил Марк. — Здесь — болото, мины и крюки, — сказал Ворон. — А там... Там три крупные фракции. И с полдюжины мелких. И между ними разница только в форме да в знаках различия. Что одни, что другие, что третьи хотят всех убить. Барри добавил: — И там маневренная война. Сегодня мы захватили кусок земли. Завтра другие отобьют. Послезавтра третьи отобьют у вторых. И так по кругу. Никто не может победить. Марк слушал и не верил. — И что, там нет бои никогда не заканчиваються — спросил он. — Ну перемирия случаються, — сказал Ворон. — но ненадолго, и потом опять все со всеми грызуться. Марк молчал. Он думал о том, что теперь у него есть не только месть. У него есть понимание того, что мир гораздо больше, чем он думал. — Ладно, — сказал он. — Спасибо, что рассказали. — Не за что, — сказал Барри. — Пойдем покурим? Они вышли в тамбур. Там уже стояла девушка. Короткая стрижка, серая форма, винтовка за спиной. Она курила, глядя в темноту. Барри сразу оживился. Он подошел к ней, прислонился к стене и сказал: — Привет. Ты из какого отделения? Девушка посмотрела на него. Без интереса. Но ответила: — Из второго. А ты? — Из первого. меня кстати Барри зовут, а тебя? — Линда, — сказала она. Марк стоял в стороне и курил. Ему было неинтересно. Он смотрел на огонек сигареты и думал о Нат. О том, как она там, в детском доме, О том, что он обещал забрать ее.Барри продолжал что-то говорить Линде, Она отвечала коротко, без энтузиазма. Ворон стоял рядом с Марком и усмехался. — Смотри, как старается, — сказал он тихо,с улыбкой на лице. — Ага, — без интереса сказал Марк. — Пусть старается. Он докурил и затушил сигарету. — Ладно, — сказал он. — Я спать. — Ну давай — сказал Ворон и сделал жест который означает "пока". Марк ушел. Он не стал дожидаться, чем закончится разговор Барри с Линдой. Ему было все равно.
Утром их построили на платформе. Марк стоял в строю рядом с другими бойцами третьего отделения. Он чувствовал, как под курткой собирается прохладный пот — не от жары, а от волнения. Это был его первый настоящий выход за пределы фронтира. Перед ними стоял командир каравана — немолодой сержант с перебитым носом и шрамом над бровью. В руках он держал планшет с картой. — Слушаем сюда, — сказал он, и его голос перекрыл шум ветра. — Задача: сопроводить караван в Торфяник. Туда везем патроны, оружие и медикаменты. Обратно — торф и платы. Маршрут — Торговая дуга. Время в пути — полтора дня. Он ткнул пальцем в карту. — По пути могут встретиться гули. Небольшие группы, обычно бродят у старых руин. Если увидите — не геройствуйте. Стреляйте с дистанции и уходите. Не давайте им подойти близко. Также возможны стаи одичавших собак. Они не опасны поодиночке, но когда их много — могут порвать на куски. Марк слушал и запоминал. Он знал, что такое гули. В Хабе он видел их несколько раз — они приходили к свалкам за едой. Но одно дело — видеть их из-за стены, и совсем другое — встретить в открытом поле. — Теперь по поводу попутчика, — продолжил командир. — На обратном пути, когда мы будем возвращаться из Торфяника, с нами пойдет один мусорщик. Он принес нам довоенную радиостанцию. Местные умельцы сказали, что она не работает, но ее можно починить. Только вот деталей к ней нет. И мусорщик хочет за нее плату. Немалую. Чтобы не тащить его обратно через болото с пустыми руками, мы берем его с собой. Он получит свою награду в узле и расскажет, где нашел эту радиостанцию. Может, там есть еще что-то полезное. Он оглядел строй. — Все всё поняли? — Так точно, — ответили бойцы.— Тогда собираемся, через час строимся у ворот, — сказал командир и махнул рукой, отпуская их. Через час караван был готов. Три тяжелые телеги, запряженные браминами, стояли у ворот. Охрана была небольшой, но серьезной: одно отделение с пулеметом, звено из пяти человек с винтовками под .308 и один снайпер с оптикой. Всего около двадцати человек. Когда они выходили за ворота, те, кто оставался на постах, махали им руками. — Удачи, парни! — Возвращайтесь! Барри и Ворон стояли у стены. Они тоже махали. Барри крикнул: — Марк! Вернись целым, слышишь? Марк обернулся и кивнул. Он ничего не сказал, но запомнил это. Торговая дуга. Первый день. Шли с самого утра и до темноты. По ночам на тракте никто не ходил. Даже вооруженные караваны не рисковали: в темноте можно было наткнуться на гулей или крюков, а то и просто сбиться с дороги и увязнуть в болоте. Дорога шла через выжженную пустошь. Марк вспоминал то, чему их учили в учебке: как двигаться в составе каравана, как осматривать сектора, где может прятаться противник. Он смотрел по сторонам, держа винтовку наготове. Через пару часов они прошли мимо старого военного блокпоста. Когда-то здесь стоял БТР — огромный, ржавый, с заклинившей башней. С него давно сняли все, что можно было снять: пулеметы, люки, даже колеса. Остался только остов, покрытый слоем пыли и птичьим пометом. — С начала войны стоит, — сказал командир, кивнув на БТР. — Его пытались вытащить, но не смогли. Теперь это просто памятник. Марк посмотрел на ржавую махину и подумал о том, сколько людей погибло здесь, пытаясь его защитить. Или захватить.
Дальше по обочинам начали попадаться машины. Сгоревшие, разбитые, вросшие в землю. В некоторых из них угадывались силуэты скелетов — тех, кто не успел укрыться, когда упали бомбы. Их кости были обглоданы местной фауной, а черепа смотрели пустыми глазницами на дорогу. Марк старался не смотреть на них. Но не мог. Он заметил, что у одного из скелетов — того, что лежал рядом с перевернутой машиной, — на поясе висела кобура. Старая, потрескавшаяся, но кобура. И в ней что-то было. Может, пистолет. Может, патроны. Марк замедлил шаг. — Не трогай, — раздался голос командира. Он шел позади и смотрел прямо на Марка. — Это не наши. И не твои. Марк остановился. — Там может быть оружие, — сказал он тихо. — Или патроны. — Может, — согласился командир. — А может, там мина-ловушка. Или граната с сорванной чекой. Ты знаешь, сколько караванов подорвалось на таких «подарках»? Марк промолчал. — Мы не мародерствуем на тракте, — сказал командир. — Это не наша земля. И не наши мертвецы. Иди. Марк кивнул и пошел дальше. Он не стал спорить. Но запомнил: на этом маршруте есть вещи, которые лучше не трогать. Потом они наткнулись на гулей. Их было двое. Они вышли из-за ржавого остова автобуса у дороги. Марк увидел их и сразу напрягся. Он знал, что такое гули. Но одно дело — видеть их из-за стены, и совсем другое — встретить в открытом поле. Они выглядели почти как люди. Почти. Их кожа была серой, обожженной, покрытой язвами и струпьями. Волосы выпали клочьями, глаза были мутными, но в них еще теплился какой-то разум. Они были одеты в лохмотья, и от них пахло гнилью и землей. — Не стрелять! — скомандовал командир. — Пропустим. Гули не нападали. Они просто стояли и смотрели на караван. Один из них что-то прохрипел, но слов было не разобрать. Марк прошел мимо, держа палец на спусковом крючке, но не стреляя. Он не сводил с них глаз, пока они не скрылись за поворотом. — Это что было? — спросил кто-то из молодых. — Это гули, — сказал командир. — Они не всегда агрессивны. Иногда просто бродят. Но если их много, или если они голодны — могут напасть. Позже они наткнулись на стаю собак. Худые, со свалявшейся шерстью, с горящими глазами. Они кружили вокруг каравана, рычали, но не подходили близко. Кто-то из пулеметчиков дал очередь поверх их голов. Собаки отступили и убежали. Когда солнце начало клониться к горизонту, командир приказал остановиться. Они вышли на холм, где уже была оборудована позиция. Окопы, вырытые еще несколько месяцев назад, были обложены мешками с песком. Кто-то даже поставил здесь пару старых ящиков под снаряды. — Тут всегда останавливаются караваны, — объяснил командир. — Маршрут налажен. Позиция готова. Только часовых выставляй. И помните: по темноте не ходим. Утром двинемся дальше. Марк и его отделение заняли места по периметру. Спали по три часа. Он лег на жесткую землю, подложив под голову вещмешок, и смотрел на звезды. Думал о Нат. О том, как она там, в детском доме. О Барри и Вороне. О крюках. О том, что где-то там, за горизонтом, они готовятся к новой войне. И о том, что он теперь часть этой войны. Он уснул, как только закрыл глаза.
Утром их разбудили до рассвета. Часовые сменились, и сержант Родригес прошел вдоль окопов, тормоша спящих. — Подъем. Через полчаса выдвигаемся. Марк сел, растирая затекшую шею. Спать на жесткой земле в окопе было неудобно, но он уже привык. Он быстро перекусил сухарями и запил водой из фляги. Рядом собирались остальные. Барри и Ворон были в другом отделении, но Марк видел их на другом конце лагеря. Когда солнце только начало подниматься над горизонтом, караван тронулся. Дорога стала шире, и по обочинам все чаще начали попадаться следы человеческой деятельности: расчищенные завалы, свежие столбы для телеграфной линии, аккуратно сложенные штабеля бревен. — Подходим, — сказал командир. Впереди показался Торфяник. Это было не похоже на Хаб или Порт теней. Торфяник стоял на краю огромного болота. Оборонительная стена вокруг него была сложена из ржавых, вытащенных из реки барж, поставленных на попа. В некоторых местах металл был пробит, но дыры заделали бетоном и досками. А внутри, за этой железной стеной, виднелись дома, сложенные из блоков спрессованного торфа — темного, почти черного. Он хорошо держал тепло, но от пуль бы не спас. Поэтому в случае опасности жители прятались за баржами. Когда они подошли к воротам, Марк увидел, что жизнь здесь кипит. У входа стояли женщины с корзинами, полными грибов и ягод, собранных в болоте. Мужики в резиновых сапогах — сделанных из крокодильей кожи — чинили сети. Дети бегали с палками, изображая солдат. А в воздухе пахло не только торфом и тиной, но и свежеиспеченным хлебом. Настоящим хлебом. Марк невольно замедлил шаг. Он так давно не чувствовал этого запаха. Караван остановился на небольшой площади перед воротами. К ним сразу подошел местный старшина — седой, с обветренным лицом и руками, покрытыми мозолями. — Республиканский караван? — спросил он. — Вовремя. У нас уже патроны кончаются. — Привезли, — сказал командир. — И медикаменты. И сигареты. — Сигареты — это хорошо, — старшина улыбнулся. — А то мужики уже мох курят. Марк спрыгнул с телеги и огляделся. Он увидел, как местные жители начали помогать разгружать ящики. Никто не ругался, не толкался. Все работали слаженно, будто делали это уже сотни раз. Рядом с ним остановилась женщина с ребенком на руках. Ребенок смотрел на Марка широко открытыми глазами и улыбался. — Ты новый? — спросила женщина. — Из Порта теней? — Да, — сказал Марк. — Спасибо, что привезли лекарства. У нас тут лихорадка была. Много людей слегло. Марк кивнул. Он не знал, что сказать. — А вы тут... — он замялся, подбирая слова. — Как вы вообще выживаете? В болоте? Женщина улыбнулась. — Торфом. Мы режем его пластами, сушим, вяжем в тюки. Он хорошо горит. Им топят и в Порту теней, и в узле. А еще платы. Электроника. — Откуда? — удивился Марк. — Тут недалеко есть старый логистический центр речной навигации. Большое здание, почти не разрушенное. Там на складах столько всякого добра было! Мы туда ходим за платами, микросхемами, банками памяти. Всё, что Республике нужно. — Она поправила ребенка на руках. — Ну и рыба, конечно. И крокодилы. Из них делают кожу. Обувь, куртки, ремни. Вон, — она кивнула на мужиков в сапогах, — почти все в крокодильих. Марк посмотрел на мужиков. Сапоги были грубыми, но крепкими. Настоящая работа. — А хлеб? — спросил он. — Я чувствую запах хлеба. — А, это наши пекари, — женщина улыбнулась. — У нас есть немного зерна. Мы его бережем. Хлеб — это роскошь. Но по воскресеньям мы печем. Чтобы люди чувствовали, что они не просто выживают, а живут. Марк молчал. Он смотрел на этот поселок и понимал: это не просто точка на карте. Это дом для сотен людей. И они выживают не только благодаря оружию, но и благодаря тому, что умеют работать вместе. И даже в этом болоте, среди мин и мутантов, они находят место для хлеба. Он отошел от женщины и подошел к командиру, который стоял у телеги с патронами и что-то записывал в планшет. — Товарищ сержант, — сказал Марк. — Можно вопрос? — Валяй, — командир не поднял глаз. — Крюки часто нападают на караваны? Ну, на этом маршруте. Командир наконец посмотрел на него. Он отложил планшет. — После падения Хаба — часто. Они разбились на мелкие мобильные группы. По пять-десять человек. Действуют быстро, бьют по флангам, уходят. Мы несем потери. Не всегда удается отбиться. Он помолчал. — Правда, последние месяцы нападения стали реже. То ли из-за холодов, то ли еще по каким-то причинам. Мы не знаем. Может, они готовятся к чему-то. Может, у них проблемы с припасами. Но расслабляться не стоит. Он затянулся. — Именно из-за этих групп мы не отбили Хаб в самом начале. Когда он только пал. Марк нахмурился. — Почему? — Потому что большая часть ресурсов была на Южном фронте. В том числе... — командир замялся, подбирая слова. — В том числе «стальной монстр». Марк не понял. — Что за стальной монстр? Командир усмехнулся. — Не твоего ума дело, солдат. Скажем так: это очень большая и очень злая машина. Но она была на Юге. И мы не могли ее снять оттуда, не оголив фронт. Он закурил. — А во-вторых, даже если бы мы собрали ресурсы и людей, эти самые мобильные группы начали бы атаку на фронтиры. Во фланги и тыл атакующим Хаб войскам. Мы бы увязли. Как в болоте. Он выдохнул дым. — Так что Хаб мы не отбили. И теперь вынуждены держать оборону здесь, в Порту теней и в Торфянике. Чтобы не потерять то, что осталось. Марк молчал. Он смотрел на командира и понимал: война — это не просто «мы против них». Это шахматы, где каждый ход имеет последствия. Командир докурил сигарету и бросил окурок под ноги. — Ладно, — сказал он. — Хватит болтать. Заканчивайте разгрузку и готовьтесь к обратному пути. Выдвигаемся через час. Марк кивнул и пошел к телегам. Остаток дня прошел в работе: они разгружали ящики с патронами и медикаментами, а потом загружали обратно тюки с торфом и тяжелые ящики с платами. Местные жители помогали им, и работа шла быстро. Марк таскал тюки вместе со всеми, и от этого на душе становилось легче. Обычная работа. Обычные люди. Никаких перестрелок. Когда все было готово, командир подошел к старшине. — Ладно, — сказал он. — Где ваш мусорщик? Тот, с радиостанцией? Старшина обернулся и крикнул кому-то в сторону ворот: — Эй! Иди сюда! Из-за угла барака вышла девушка. Марк замер. Он сразу узнал эту куртку. Оливково-зеленую, с множеством карманов, с капюшоном, который был натянут на голову. На лице у нее была темная маска, закрывающая нижнюю часть лица. Видны были только глаза — серые, внимательные, настороженные. Она шла уверенно, но при этом как-то слишком осторожно. Будто каждую секунду ждала, что из-за угла кто-то выскочит и ударит ее ножом. Или что кто-то из караванщиков попытается отобрать у нее радиостанцию. Или что командир передумает и решит не платить. Марк знал таких людей. Он видел их в Хабе. Мусорщики, караванщики, одиночки — все они были одинаковыми. Они никому не доверяли. Никогда не поворачивались спиной. Всегда держали руку на оружии. И всегда ждали обмана. Потому что иначе в пустоши было нельзя. Она подошла к командиру и остановилась на расстоянии. Не близко. Так, чтобы успеть среагировать, если что. — Радиостанция у тебя? — спросил командир. Она молча кивнула. — Покажи. Она медленно, не сводя глаз с командира, сняла с плеча сверток и развернула его. Внутри была старая, довоенная радиостанция — тяжелая, с потертым корпусом и погнутыми антеннами. Командир осмотрел ее. — Работает? — Не знаю, — сказала она. Голос был тихий, но твердый. — Местные сказали, что не работает. Но можно починить. Нужны детали. — Хорошо. Пойдешь с нами в Порт теней. Там получишь плату и расскажешь, где нашел эту штуку. Она кивнула. И снова натянула маску на лицо. Марк стоял в стороне и смотрел на нее. Он не стал ничего говорить. Не сказал, что знает ее. Не сказал, что видел ее в Хабе. Он просто запомнил. Он не был уверен до конца. Но если это была она, то она была из тех, кто приносил в Хаб электронику. И это значило, что она знала о Хабе больше, чем говорила. Торфяник. Выход. Местные жители вышли проводить их. Женщина с ребенком на руках помахала Марку. Старшина пожал руку командиру. — Возвращайтесь, — сказал он. — Мы вас ждем. Караван тронулся. Марк шел в середине колонны, рядом с телегами. Он видел, как девушка в маске идет впереди, чуть в стороне от остальных. Она не снимала маску и не поворачивалась спиной к солдатам. За ней шел боец из первого отделения — молодой парень по имени Майк. Он был новичком, как и Марк, и, видимо, не знал, как вести себя с такими, как она. Он подошел слишком близко. Слишком быстро. Девушка резко обернулась. В ее руке был пистолет. Она направила его Майку в грудь. Но Майк не растерялся. Это было видно сразу. Его винтовка уже была у плеча, и он одновременно с ней навел ее на девушку. Без паники. Без криков. Просто мгновенная реакция. Как учили. Колонна не остановилась. Командир и основные силы продолжали идти. Но те, кто шел сзади — Марк, еще пара бойцов, — остановились. Они смотрели на эту сцену. — Стой на месте, — сказала девушка тихо, но твердо. — Еще шаг, и я выстрелю. — Убери пушку, — сказал Майк. — Я ничего не делал. — Я видела, как ты ко мне подкрадывался, — сказала она. — Думаешь, я не знаю, что ты задумал? — Да ничего я не задумал! — Майк повысил голос. — Я просто шел! Марк шагнул вперед. — Стоп! — сказал он громко. — Опустите оружие. Оба. Майк посмотрел на него. — Она первая начала. — Я сказал, опустите, — повторил Марк. Он подошел ближе, встал между ними, но не так, чтобы перекрывать линии огня, а чуть в стороне. — Майк, опусти винтовку. Она не выстрелит, если ты не будешь делать резких движений. Майк медленно опустил винтовку. Марк повернулся к девушке. — А ты убери пистолет. Майк ничего не хотел сделать. Он просто шел. Он не знает тебя. И не знает, что ты не любишь, когда подходят близко. Девушка смотрела на него. Ее глаза были холодными, но в них что-то дрогнуло. — Я видела таких, как он, — сказала она. — Они всегда делают вид, что ничего не хотят. А потом... — Я знаю, — сказал Марк. — Я видел таких, как ты. И знаю, что ты не доверяешь никому. Это правильно. В пустоши иначе нельзя. Но Майк не враг. Он солдат. И он не собирался тебя трогать. Девушка помолчала. Потом медленно опустила пистолет. И Марк заметил, как у нее дрогнула рука. Всего на секунду. Она тут же спрятала пистолет в кобуру и сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь. Но он успел увидеть. И понял, что под этой маской и этими холодными глазами — обычный человек. Который до смерти боится, что его обманут. Который, наверное, уже не раз обжигался на этом. Он успел разглядеть рукоятку ее пистолета. На ней было выцарапано слово. Марк успел прочитать только несколько букв — «Кейт». Он нахмурился. Это было ее имя? Или имя того, кому принадлежал пистолет раньше? Или это было что-то другое, какой-то знак, который она хотела оставить на память? Он не знал. Но это делало ее еще более загадочной. Марк повернулся к Майку. — Поменяйся со мной местами. Иди сзади. Я пойду за ней. Майк кивнул и отошел. Марк встал за девушкой. В этот момент к ним подошел командир. Он выглядел раздраженным. — Что здесь происходит? — спросил он резко. — Мы не можем стоять посреди пустоши! Вы что, не понимаете, что мы как мишени? — Все в порядке, — сказал Марк. — Небольшое недопонимание. Мы уже идем. Командир посмотрел на девушку, потом на Марка. Он ничего не сказал, но было видно, что он недоволен. — Чтобы больше не останавливались, — сказал он. — Идем. Колонна снова тронулась. Марк шел за девушкой. Он смотрел на ее спину — напряженную, прямую, будто она ждала выстрела в любой момент. И он чувствовал странную смесь раздражения и жалости. Раздражения — потому что ее паранойя создавала проблемы на ровном месте. Из-за нее караван мог встать посреди открытого поля. Из-за нее Майк чуть не получил пулю в грудь. А жалости — потому что он понимал, что она не может иначе. Она не притворялась. Она действительно жила в мире, где каждый второй готов тебя убить. И ее пистолет был единственным, что давало ей иллюзию безопасности. Марк подумал о том, что он мог бы быть таким же. Если бы он родился не в Хабе, где у него была семья, где он знал, что за стеной есть люди, которые его прикроют. Если бы он родился в пустоши, один, без матери и отца, без сестры, без дома. Он бы тоже не доверял никому. Он бы тоже держал пистолет под рукой и ждал удара в спину. Он посмотрел на девушку. Она все еще шла молча, не оборачиваясь. — Ты не устала? — спросил он. Она не ответила. Только чуть повернула голову, но не обернулась. — Я просто спросил, — сказал Марк. — Не хочешь — не отвечай. Она помолчала. Потом сказала тихо, не поворачиваясь: — Не устала. И замолчала снова. Марк не стал больше ничего спрашивать. Он просто шел за ней. И думал о том, что, может быть, когда-нибудь она расскажет ему, что означает это имя на пистолете. А может, и нет. Но он не собирался давить. Он знал, что такие, как она, открываются только сами. И только тем, кому доверяют. Порт теней. Возвращение. Обратный путь занял полтора дня. Они шли с утра до темноты, останавливаясь на ночевку на том же холме с готовыми окопами. Ночью было тихо. Только ветер шумел в камышах да где-то далеко, в болоте, кричала какая-то птица. На второй день, когда показались стены Порта теней, Марк почувствовал, как напряжение отпускает его. Он не заметил, как все это время сжимал винтовку. На КПП их встретили те же охранники. Девушка с короткой стрижкой — та самая, которую Марк видел в первый день, — проверила документы и махнула рукой, пропуская. Караван въехал в ворота. Барри и Ворон уже ждали их на плацу. — Живые! — крикнул Барри, подбегая. — Я знал, что вы вернетесь! — Ага, — сказал Марк. — Вернулись. Он посмотрел на девушку в маске. Она стояла в стороне, все еще не снимая капюшон, и смотрела на Порт теней так, будто оценивала, стоит ли здесь оставаться. Марк не стал к ней подходить. Он просто кивнул ей. Она не ответила. Но и не отвернулась
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
